Широка сибирская сторонушка! Всё, что за Уралом — это Сибирь. Здесь смешалось большое количество народов, культур и до сих пор хранится множество тайн. И сказки здешние весьма различны между собой. В каждой деревне — свои. Сколько их ещё нерассказанных?

И вера была различная. В те далёкие времена люди обожествляли природу и природные явления, давали богам разные имена.

Моя бабушка, Жданова Елена Владимировна, рассказывала много сказок, но, увы, не все запомнились… Зато я помню, с какой нежностью она говорила о Матушке — так называли древнюю богиню Ладу, хранительницу семьи. Боги, в понимании наших предков, жили рядышком, только руку протяни. Они помогали, советовали, а то и наказывали тех, кто вёл недостойную жизнь.

В те времена жизнь была нелёгкая. Упорным трудом, пониманием окружающего мира вживался народ в Сибирь. Гармония — иначе это никак не назвать — существовала между людьми, животными, лесами, реками и древнейшими богами. И соблазны были, и страхи, и не все устояли перед этим. Но те, кто смогли выстоять, не убояться, передали нам из глубины веков неутомимую любовь к своему краю — Сибири, а также честность, достоинство, скромность, помощь ближнему и готовность защищать родимый край до последней капли крови.

Время разрушит многое, но останется то, что не умирает, а передаётся из поколения в поколение бережно — сказки, мифы. А вместе с ними в мире останется память о тех, кто жил давным-давно и сумел полюбить суровый край Сибири.

Все сказки, что вы прочтёте в этой книге, я услышала от моей бабули. Она родилась и долгое время жила в Сибири, но волею судьбы оказалась на Сахалине, где вынянчила меня с полугодовалого возраста. Я бесконечно благодарна ей за любовь и нежность, которую она мне подарила.

В деревнях-то кто детишек нянькает? Ну да, старшие в семье дети или старики. А не то берут бездетную женщину в годах. Недалече от нас деревушка стояла, проживала там семья большая. Большая-то большая, а за детями некому присмотреть! Вышло так, что в семье двое мальцов по четвёртому году и двойня по второму. Остальные все старше десяти лет, а стало быть, в работе нужные. По весне каждая пара рук на счету. Тут и присоветовали им взять няньку со стороны. Женщина в годах, но ещё не старая, на разговор бойкая и по дому всё спроворит.

А вот ещё сказывали, что нянюшка птицей оборачивалась.

Недалече отсюда деревня поболе нашей стояла. Мужик Трифон один тянул долю в избе. Жёнка, вишь, померла родами. Оставила ему девчоночку в утеху, Машеньку — имя успела шепнуть. Ну, мамку-кормилицу нашли, соседка мальца поднимала, согласилась и сиротинку кормить. Одному мужику плохо, потому вскорости оженился он. Взял вдовицу с сыном-двухлеткой. Новая жена, Дорофея, родила подряд двух девок и запурхалась[31] с малыми. А тут соседка и скажи:

Старики сказывали, что в старину сама Лада посылала людям в подмогу своих сподручных. Сейчас поведаю, а вы сами судите — правда это или нет.

У Терентия хозяйство крепкое было, но имелась у мужика чудинка одна — любил пробовать что-то диковинное. Поехал на ярманку как-то и прикупил двух курей. Сказывали, что те на особинку были, пёстренькие, и бормотали не обычное «ко-ко», а будто одна вопрошала: «Кто-кто?», а другая — «Как так?» Петуха они не признавали, за вожака держали Терентия и повсюду за ним бродили по двору, а потом и за ворота увязывались. Народ над мужиком похохатывал, тот отмалчивался, а куры бежали рядом и возмущались: «Кто-кто? Как так?»

Надо сказать, в избе уж трое мальчонок топали, когда супруга Елена по весне подарила Терентию дочку. Катериной нарекли. Куры заволновались и малость иначе закудахтали. Одна вопрошала: «Кто-кто?», а вторая отвечала: «Ка-тя!» Зыбка[40] в избе, знамо дело, имелась, но Терентий загодя, по осени, задумал другую изладить. В лес наладился, присмотреть деревце, а куры тут как тут, следом тащатся. Он и шикал на них, и прикрикивал, а всё одно, подружки не отстают. Плюнул мужик: «Ну и шут с вами! Пропадёте ни за что, я не ответчик!» Те, довольные, рядышком подпрыгивают.

В лес пришли, Терентий присмотрел ствол и взялся рубить. Куры в траве шебаршатся, увлеклись. Спустя-погодя чует мужик, что стало тихо, птицы замолчали, ветер пропал, и даже букашки замолкли. Голову поднял, а над ним туча чёрная раскрылилась. Мать честна, как не углядел? Вот-вот ливень припустит! И спрятаться негде. Тут куры взлетели на куст и ну верещать: «Кто-кто? Как так?» Крыльями хлопают, головками качают вверх-вниз. Мужик от их мельтешения ошалел, а туча, не пролившись, в сторону ушла. «Ух ты! — скумекал Терентий. — А ведь куры-то не просты! Ох, не просты!» Ну, ладно, приволок он заготовку на двор, топориком поработал да другим инструментом, обсушил изделие, потом зачистил, отполировал, рисуночек сделал. Да не простой! Цветочки, знамо дело, да ягодки, но с одной и второй стороны курочки стоят с распахнутыми крыльями, охраняют, стало быть, ото всяких бед.

— Посмотрите, — посмеивается Терентий, подзывает кур, — как высоко вы взлетели.

Те подошли на голос, головки набок склонили, рисунок разглядывают.

— Кто-кто? — радуется первая.

— Как так?! — вторит другая.

Елене тоже зыбка глянулась[41].

— Ишь ты! И любимиц своих приладил около! — улыбнулась, заглядевшись на резьбу мужа.

Лада власть имела не только на земле, хотя на воде, знамо дело, больше сестрица её управлялась, Мокша.

Вот ещё вспомнилось мне о случае, когда нянька необычная объявилась. На краю деревни жила женщина одинокая, Мария. Муж у неё помер в одночасье молодым, сгорел в лихоманке[48]. Деток ей не оставил, не сложилось у них с этим.

А второй раз не пошла она замуж, не схотела. Говорят, больно люб ей был муж, не смогла другого приветить.

В незапамятные времена сложился обычай в наших краях — по осени, после сбора урожая, мастерить куклу-крупеничку. Иной раз её называли зерновушка, потому как обычно набивали тело куклы разным зерном. Кто овсом, кто пшеницей, кто рожью, а кто и гречихой. Ладили хранительницу зерна из мешковины, наряжали в платье красивое, всяк на своё разумение. По высоте она тоже разнилась, но, как правило, полпуда[50] зерна в неё вкладывали. Одно было у всех одинаково — кукла делалась безликой, не рисовали ей ни глаз, ни рта, ни бровок, и ставили её в красный угол.

В одном селе, что у реки повыше стояло, проживала Марфа-вдова с тремя детками, двумя парнишечками-погодками и младшей дочкою. Про ту девчушку и пойдёт речь нынче. Имечко ей от бабки досталось, Катериной кликали. Старуха владела умением делать крупеничек на особинку. Заметили люди, что если пригласят бабку ладить куклу, то в доме достаток не выводится и крупеничка толстенькая до весны. Тут понимать надо, что в голодный год крупу из хранительницы доставали, оттого она и худела, а значит, и достаток в избе терялся, по весне меньше зерна в землю попадало. Своё умение вместе с именем бабуля передала внучке. Научила её словам нужным, что во время работы говорятся. И всяким другим тонкостям.

Катеринка на работу шустрая была! Всегда с улыбочкой на лице, да с песенкой, а то и с прибауточкой. Когда бабушка на покой ушла, народ к девчоночке потянулся с просьбами изладить в нужный час крупеничку. Та ничего, с пониманием отнеслась, редко кому отказ давала. Вот и вышел тут случай интересный.

Стучится как-то по осени в избу к Марфе мужик из села соседнего. Просит, чтобы Катя с ним поехала, крупеничку изготовила.

Марфа прикинула — заказ неплохой, меру зерна[51] дают. Однако призадумалась, почему так много? Обычная плата — четверть пуда. В чём подвох? Ну, и спросила напрямкй:

— Почто такую цену ставишь? Али хранительницу на особинку должно изладить?

Тот губами пожевал, крякнул и выдал:

— Который год бьюсь с пятью сыновьями, неплохой урожай собираем, а до весны не дотягиваем. То одна беда, то другая. Подсказали мне люди знающие, что неправильно крупеничку ладим. Помоги, Марфа, сделай милость, отпусти дочь!

Той, конечно, приятно, что мастерство дочери так высоко ценят, но и боязно. А ну как оплошает Катя? Или дело не в крупеничке, а мужик неладно хозяйство ведёт? Поворотилась она к Катюше и говорит:

— Решай сама, дочь, поедешь или нет. Как скажешь, так и будет.

А та уж давно решила.

— Поеду, матушка, — отвечает, — помочь надо!

Привёз мужик Катеньку в село, в избу завёл, за стол, как водится, перво-наперво сажает, поит-кормит. Тут один из сыновей возьми и брякни:

— А мастерица-то больно молода! Верно ли, что дело своё знает?

Отец ему затрещину влепил, перед гостьей прощения просит. Примолкли домочадцы, только взглядывают иной раз в сторону Кати. После перекуса пошла она по избе, оглядела всё со тщанием[52]. После на двор вышла, на скамеечку села и глаза прикрыла. Так до вечера и просидела недвижимо. Наутро велит Катерина хозяйке показать мешковину, из которой тело куклы будет шиться. Та на лавку кивает, вот, мол, выбирай.

— Нет, — мотает головой девушка, — это не подойдёт.

Повела её хозяйка к повети, выбирай, мастерица, что пожелаешь. Та покивала и выбрала самый, что ни на есть, старый мешок. Выстирала его на реке, замочила в травах, на ограду повесила сушиться. К хозяину обратилась с просьбой показать зерно, которым наполнять куклу будут. В амбаре клеть[53] полным-полна пшеницы отборной. А Катерина идёт туда, где рожь лежит.

— Вот, — кивает, — чем хочу воспользоваться.

Удивился мужик, но не супротивничает, соглашается, бери, мол, сколь надо. Долго ли коротко, за три дня управилась Катя. Закончила работу, куклу поставила в красном углу, заговоры сказала и велит заказчику ни в коем разе зерно из крупенички не доставать даже при нехватке.

— А тогда открой завязочку да отсыпь не жалея, когда постучится в дом с просьбой старушка-попрошайка.

На том поклоны отбила и домой отправилась.

Подивились хозяева на такой наказ, но запомнили накрепко. Всю зиму славно они прожили, все беды их стороной обходили, а к весне ближе случился пожар у них, амбар подожгли воры пришлые. Да и не только у них во дворе беда такая вышла, а у многих в селе. Часть зерна всё ж таки спасти удалось, но пояса пришлось затянуть туго-натуго. Почти до посева дотянули. На крупеничку поглядывают, есть, что сеять, и то хорошо. А тут под вечер стук в окно. Просится к ним на постой до утра старушка-побирушка. Хозяйка было отказ крикнула, а хозяин вспомнил Катерину, выбежал из избы да поклоном поясным просит гостью в дом. В красный угол сажает, просит отведать, что Бог послал. Наливает ей кружку молока да подаёт сухарик.

Старая глянула на крупеничку да и молвит:

— Зубов у меня нет, чтобы корочку жамкать. Напарь мне, хозяюшка, кашки ржаной, а я помолюсь за здравие ваше и за души родных, ушедших на покой.

Не поскупились хозяева, достали самый большой чугунок и кашу запарили. Вволю наелась гостья, сотворила молитву и спать улеглась на лавку под окном. Наутро старушка ушла не прощаясь. Вздохнул хозяин свободнее. Исполнил-де наказ мастерицы, по уму всё сделал. Ан нет! К вечеру вновь стук в двери, просится на постой ещё одна старушка. И её приветили, накормили. На другой день следующая стучится, и так десять дней подряд. Крупеничка тает и тает день ото дня. Хозяйка с лица спала, смурная[54] ходит. Скоро уж и зерна не останется. Чем поле засеивать? Да и сам хозяин думу горькую думает.

Многое забывается за давностью лет, но всё ж имеются в закромах памяти некоторые занятные истории.

Вот одну из них расскажу. Всем вам известны рушники[55].

Ну, что такого? Висят они себе и на божнице[56] в красном углу и на лавки стелятся и подаются, когда утереть лицо надобно или руки. Так-то оно так, да не всё тут просто.

В давние времена жила одна девушка, Анна. Матушка её кликала Анютой, а иной раз Нютой или Нитой, но по деревне прозывать её стали Ниточка, потому, как и шить и вышивать любила и умела. Сама из себя скромная, в меру пригожая. В общем, воспитанная матерью, как надо. Вышла она в возраст невест. Ну, знамо дело, на парней заглядываться стала, на круг ходить, песни петь и хороводы водить. А в семье этой жили мастерицы вышивать. Само собой, сарафан, сорочку, рубаху, скатёрку, плат[57] и всякое такое прочее лучше всех умели подать. Получить подарок от такой мастерицы — на всю жизнь памятка. Ну, и красота, вишь, на особинку! Потому как тайну узоров передавали из поколения в поколение. Вышивали тогда всякой ниткой, но, однако позже, предпочитали всем алую. Почто так? Слухайте дальше и узнаете.

На ту пору приехал в гости с другой стороны реки один молодец по имени Силантий. Чернобровый, видный, силушкой не обижен. На кулачках при потешках всех уложил. А стенка на стенку стали биться, так он и здесь отличился — такую карусель устроил, что ещё долго местные парни щи хлебали с осторожностью, боялись зубов не досчитать.

Ну, и приметил он Анютку. Подарки, знамо дело, стал даривать, на круг приглашать. В общем, улещал[58] девку! Он ей тоже глянулся. Братовья то приметили, отцу с матерью доложили. Ну, порядок должно блюсти, споначалу с роднёй познакомиться следует. Силантию, ясно дело, выговор — почто, мол, девку тревожишь? Если не зазря, то по-хорошему иди в избу, поклонись отцу с матушкой, спроси дозволения, чтоб ухажёром стать на полных основаниях. Тот ничего, в ответ темечко почесал, подарков накупил и на поклон отправился в роздышный день[59]. Поскольку Силантий один приехал в гости, за него ответчиком дядька Фёдор вызвался. Сели за стол, как водится, потолковали, пришли к согласию. Рассказал Фёдор, что Силантий из охотников знатных, о семье его всё доложил и попросил дозволения ухаживать за Анютой.

Родители видят, парень со всем уважением — подарки принёс не малые, не поскупился, — разрешили, по рукам вдарили. Однако ж просили, чтоб приехал и отец парня на знакомство. Уговорились на порошник, по первому снежку, мол, ждём в гости.

А пока суд да дело, Анюта с Силантием встречаются каждый денёчек, и прикипели они друг к дружке, что водой не разольёшь. Вскорости снег пал, родня Силантия приехала. Чин чинарём[60], просватали девушку. Назначили свадьбу через год. Понятное дело, подготовиться надобно! После этого Силантий засобирался, время охоты приспело. С любушкой своей простился и подарил ей напослед колечко с алым камешком.

Да так сказывал:

— Коли потемнеет камешек, то значит, нет меня в живых. Не жди тогда, не тоскуй, за другого замуж иди.

— Как так! — вскричала Анюта. — Никто мне не люб, кроме тебя! Даже слушать не хочу такие речи! А чтоб ты меня не забыл, вот возьми в подарок! — и подаёт ему расшитый кисет[61]. — Как раскрывать станешь, так и вспомянешь меня. А вот ещё тебе плат-лоскуток на память о наших встречах.

Протягивает парню полотно небольшое, а там вышиты цветы да травы и парень с девушкой обнимаются. Всё разноцветными нитками, да так, что непонятно, где изнанка, с обеих сторон рисунок ладный, только в одном разница — пара местами меняется.

Подивился Силантий на такую красоту и мастерство.

— У сердца, — говорит, — это носить буду.

На том и расстались.

Месяц пролетел, за ним другой, от жениха нет известий.

Пригорюнилась Нюта. А пока деньки тянулись, канителью[62] вышила она рубашку праздничную для милого. На ту пору редко кто использовал такую нитку для одежды домочадцев, больше на продажу делали. Анюта так задумала — вышью узор приметный, токмо нам двоим понятный. И вышла такая картинка — по вырезу, где горлышко, узор замысловатый из цветов, а соединяются они колечком с алым камешком. Красиво получилось, подруги ахали да охали — кому ж такая красота достанется! Анна сказала кому, те дивятся.

— Не дело, подружка дорогая, — говорит одна, — венок кольцом соединять, примета плохая! Потому как вы ещё не муж и жена.

— Ну, — отвечает Анюта, — за тем дело не станет! Подарю мужу!

На ту пору скупщик подъехал. Как увидел рубаху, ума лишился. Продай, говорит, мне! И цену, слышь-ка, даёт немалую — как за десять рубах. Родители помалкивают, работа дочкина, ей и знать, что продавать. Упёрлась Аня, ни в какую. Тут купчина и схитрил.

— Буду у вас, Анна, брать вышивание завсегда по высшей цене. Не сумлевайтесь[63]! Токмо продайте мне сей же час эту рубаху!

И ладонью об стол бьёт в знак того, что от слов не откажется. Тут отец закашлялся от волнения, на дочку горделиво смотрит. Вона какую цену дают! Подумала Нюта малость: она почитай одна приносила доход в дом. Матушка прибаливать стала, отец с братьями хоть и бились на пашне, а год вышел неурожайный, мокрый. Сестрёнка малая только в разум входить начала. Когда ещё мастерству научится! Повздыхала и тоже ладошкой по столу стукнула.

После этого затосковала девка не на шутку. А тут к вечеру пожаловал Фёдор. Покрутил кисет с самосадом[64] в руках, поспрашал, что да как и молвит:

— Не в добрый час я к вам пришёл, весть принёс плохую.

Аня, как услыхала, затряслась вся, поняла, что с Силантием беда случилась. А Фёдор продолжает:

— Получил я весточку от брата, пропал Силантий на охоте во время метели. Как да что, точно не скажу, а токмо не жди, девушка, понапрасну.

Поклонился и с тем из избы выскочил. Оно понятно, кому охота плохую весть в дом нести.

Закричала Анюта не своим голосом и без чувств пала. А когда прошли паморотки, на колечко глянула, а там сияет камешек алым светом, да ярко! Обвела родных взглядом и сказала:

— Не верю я, что нет в живых моего милого. Жив Силантий, чую, жив! Ждать буду, вернётся он!

Мать с отцом переглянулись — не в себе девка! Но решили погодить, само собой, мол, уладится.

А с парнем вот что приключилось. Пошёл он силки проверять, непогоду ничто не обещало. Собрал добычу, домой уж вертается, тут ему навстречу плывёт по снегу краса-девица. Обомлел Силантий. Как так? Откудова здесь девушка? Да ещё по снегу ровно по тропке идёт! Пока глазами лупал да дивился, та приблизилась. Сама высокенькая, чернобровая, а волос светлый из-под алого платка выбился и шубейка на плечах меховая. Смотрит лукаво и ножкой в нетерпении пристукивает.

— Кто така? — спрашивает Силантий. — Как здесь оказалась?

Та в смех:

— Али не признал, Силушка? — и рукой в сторонку повела. Тут же из-за кустов медведь рыкнул и волки взвыли.

«Мать честна! — Силантий аж взопрел. — Так это ж сама Хозяйка тайги, Девана[65]» Остолбенел парень, растерялся.

А она на саночки рукой указует:

— Не многовато ли добычи?

Пока Силантий в себя приходил, да глазами хлопал, Хозяйка всех животных оживила и те вкруг неё встали. Тут парень взмолился:

— Почто наказываешь, Хозяйка? Всяк своим делом занимается, а я охотник, мне надобно шкуры выделывать и продавать, али менять, чтоб прожить можно было.

— Супротивничать насмелился? — Девана бровь подняла, недобро глянула. — Укорота не ведаешь[66]? За то тебе наказ — в моих владениях жить будешь и мне подчиняться станешь!

С тем ручкой махнула и закружилась тотчас метелица. Следы все стёрлись, а Силантий очутился на поляне около терема деревянного. «Ну, — думает он, — пропал я! Одна надежда, что муж Деваны, Святобор[67], выслушает и поможет!»

Расскажу вам сегодня о лошадях, а вернее, о лошадиных башмачках. В давние времена, когда человек только-только приручил этих животных, люди поняли, что копыта у коней быстрее стачиваются от перевозки тяжёлых грузов, от долгих переходов. И тогда придумали для лошадок обувку нехитрую, сначала деревянную. Привязывали башмаки из твёрдой древесины к копыту кожаными ремешками, кои крепили чуть выше на ногах у лошадей. Позже металлической стала такая обувка, она долговечнее была. Время прошло, приладились вытачивать, вырезать подковку из дерева и прибивать деревянными гвоздиками. А уж потом придумали и выковали подковку и гвозди из меди.

Ну, это всё для понятия вам рассказала. Речь пойдёт о людях, знамо дело, но и лошадки не последнее место займут в том.

В незапамятные времена пришли сюда наши предки. Здесь обосновались и, ясно дело, животину завели всякую. Перво-наперво лошадок. Какое хозяйство без коняшек? Без них никуда! Надо сказать, что не всякому везёт в этом деле. У кого лошадь умная, сама чует, что надо хозяину, тому и удача в деле. Оно, конечно, от хозяина зависит многое, но не всё.

Вот и жил на ту пору Спиридон. Жил в однова, потому как вся родня его от всяческого лиха[68] пала, покуда добирались до этих мест. Сложил он себе избу немалую, с размахом на семейство. А где семья-то? Бобылём кручинится[69]. Конь у него имелся и кобылка под пару. Вот и вся родня!

Покрутился малость туда-сюда. Делать нечего, надо супружницу искать. А по той поре сыскать женщину в Сибири нелёгкое дело было. Мужиков пруд пруди, а женского населения нету.

Наперечёт, можно сказать. Как-то под вечер пожалился[70] он соседу о своих печалях. Тот губами пожевал да и сказывает:

— Оно, конечно, можно помочь твоему горю, но тут вот какая штука — ехать надо в село за две реки. Там, говорят, имеются на выданье женщины, вдовы. Али ты метишь на молодку?

Спиридон затылок почесал:

— Где уж мне! Сам знаешь, года немолодые. Мне бы хозяйку в дом, и с детками можно, лишь бы разумной слыла.

— Ну, тогда подсоблю[71] тебе, сосед, — отвечает мужик, — собирайся, на днях поедем!

Добрались они до села дальнего, остановились у знакомого Мирона, так соседского мужика звали. Мирон во время ужина завёл разговор. Вот, мол, есть такая закавыка, и как бы её искоренить. Знакомый, который постояльцев принял, чарочку[72] хмельного мёда опрокинул в рот и молвит:

— Есть у нас одна бабёнка. На вид приглядная и в хозяйстве поворотливая, зовут Румяна. Она и вправду всегда румяная, как ни встренешь[73] Двое деток у ней, мальчонка лет восьми и девчоночка помладше. Разумные детки, не похаю[74]!

— Ну, так что! — оживился Мирон. — Сведи знакомство!

— Не всё так просто! — крякнул хозяин избы. — С подковыркой вдова, гордая. Многие к ней на поклон ходили, а она всем от ворот поворот!

— Что ж так? — не отстаёт Мирон. А Спиридон слушает да на ус мотает.

— А то, — продолжает знакомый, — есть у неё конь вороной, жутко неспокойный, на него все пастухи жалуются. Так вот Румяна всем предлагает на нём прокатиться. Кто упадёт, над тем насмехается! Никому ещё не удалось укоротить норов этого животины! — вздохнул ещё раз и на Спиридона глянул: — Твой-то женишок оседлает ли такого?

Мирон к соседу поворотился:

— Может, другую поищем невесту?

— Нет, — отвечает тот, — эта по нраву! Видать, по всему, баба с выдумкой, не проста! На такую и в горе, коли случится, опереться можно, и в радости — никому не уступит.

— Что есть, то есть! — усмехнулся хозяин. — Она у нас первая певунья в округе и на пляски лучшая.

На том сговорились и спать легли. Не спится Спиридону, ворочается. Решил на воздух выйти, прогуляться. Вдоль ограды на задки вышел, к реке отправился. На бережку присел, к деревцу прислонился и задремал, слышь-ка. Чует мужик сквозь сон топот копыт и ржание. Тряхнул головой, отогнал сон, видит: у воды жеребёнок скачет, тонко ржёт, ровно плачет. А рядом конь здоровущий, копытом бьёт, вот-вот затопчет лошадёнка. Спиридон шумнул в голос. Поди, мол, прочь! Конь к нему поворотился. Из ноздрей огонь пышет, от шкуры пар клубами, копытом землю роет. Ну, чисто дракон! А мужик-то тоже не из пужливых.

Разбежался с горушки и взметнулся прямо на спину коняге буйному. Ухватился за гриву, пятками бока сжал, да кулаком стал ему в ухо бить, приговаривая:

— Чего разошёлся-то? Али укорота не ведал ни разу? Ишь, на малого налетаешь! Неймётся тебе?

Конь на дыбы поднялся, стряхнуть пытается наездника. Потом наземь пал, чуть не убил Спиридона. Но и самому досталось забияке — ухватил мужик камень и ну охаживать бока вороные! Вскочил тогда жеребец и помчался вдоль берега да по лесу. Спиридон токмо успевает пригибаться да уворачиваться от веток. Ну, покатал его так-то конёк норовистый, взмок весь, уставать начал. Тут и сказывает он голосом человечьим:

— Пощади, сделай милость! А за то дам я тебе вещицу одну, на всякий случай годную.

— Согласен, — ему в ответ Спиридон откликается. — Только ты отвези меня назад на тот бережок, откуда мы ускакали с тобой.

— Так вот же он! — молвил вороной.

Смотрит мужик, и впрямь, вот он бережок. С коня соскочил, травы нарвал, осушил бока ему мыльные, гриву руками расправил.

— Ступай, — говорит, — восвояси, да малых более не трогай!

Конь фыркнул, гривой потряс и исчез. А под ноги мужику упала подковка медная, слегка стоптанная. Поднял её Спиридон, за пазуху спрятал и в избу побрёл.

Наутро Мирон растолкал сотоварища, пора, мол, свататься идти. Добралась троица до избы вдовьей. Поклонились, как водится, зайдя на двор, и ждут приглашения войти. На крылечко Румяна вышла, усмехнулась, спрашивает:

— Который тут из вас жених?

Вперёд Спиридон ступил с поклоном, в глаза женщине посмотрел и тоже улыбнулся. Та видит, не робкого племени мужик. Хлев отворила, вывела жеребца крепкого да высокого.

— А ну-ка, молодец, оседлай моего работника Крутояра, покажи удаль свою.

Ну, Спиридон помолчал, к коню пригляделся, обошёл его со всех сторон и молвит:

— Однако прихрамывает, сердешный, поранен ли?

Достал подкову из-за пазухи, подошёл к животному и поднимает переднюю правую ногу.

— Подковку потерял твой красавец! — посмотрел на Румяну. — А я вот нашёл! Отвести надо к кузнецу, чтоб подковал.

Коня за гриву ухватил и повёл вон со двора. Сваты рты раскрыли, на такое глядя. Видано ли дело, чтоб ведьмак — так меж собой того коня окрестили селяне — послушно шёл вслед за чужим! И Румяна смутилась, не ожидала такого поворота. А Спиридон в кузню вошёл, договорился с кузнецом, тот было на дыбки — боязно, мол, работать, затопчет, а не то зашибёт. Но всё же взялся. Спиридон шею коню гладил, а кузнец своё дело делал.

Ну, потом вскочил жених на подкованного жеребца и стрелой промчался вдоль по улице и обратно. Во дворе у Румяны с коня спрыгнул и поклонился, лукаво глядя на неё. Та видит, как дело обернулось, губу прикусила в досаде, а сама в пояс поклонилась со словами:

— Был ты просителем, стал наречённым, войди в дом хозяином.

Свадьбу быстро сладили, избу и постройки продали, животину с собой взяли, на телегу скарб погрузили и направились в село мужнино. А хозяйство немалое — две коровы, два бычка, кур с десяток, двадцать утяток, восемь гусей да пара лошадей. Для птиц Спиридон клетки изладил, на телеги поставил, коров да бычков привязал к телегам. Ребятишек посадил повыше, сам за кучера сел, да и подались они семейством на новое место жительства. Детишки ещё и кошку с собой взяли — как бросишь родное! — а рядышком пара собачек бежала, опять же не оставишь. Хотела Румяна кошку и собак пристроить соседям, но дети в слёзы ударились, Спиридон и позволил.

— Пущай берут! — молвил. — Беды в том не будет.

До реки добрались, пришлось плот ладить. И вторая переправа нелегко досталась, но ничего, никто не пострадал, всё ладно вышло. Через три дня в село приехали. Обустроились помаленьку, пообвыкли. Румяна хорошей хозяйкой, как и сказывали, оказалась. Всё в руках у неё кипело. Только видит Спиридон, что она ходит смурная. Он и так и эдак, а она глаза отводит в сторону и молчит. Призадумался мужик. Раз на вечерней зорьке сидит возле избы, самосадом пыхает, а сам себе думу думает, что с женой делать. Видать, не ко двору пришёлся! Обидно ему, на душе горько. Могла бы и отказать, раз не глянулся!

Тут послышалось ему ржание невдалеке. Любопытно стало, он туда. Смотрит, ближе к лесу конь знакомый фыркает, головой мотает, вроде приглашает подойти. Спиридон не побоялся, приблизился, а это вороной, что катал его в ночь перед сватовством. Глазом косится на мужика, боком подталкивает, садись, мол. Ну, вскочил Спиридон из интересу. Помчались они по тропкам неведомым. Вскоре достигли опушки, здесь конь остановился, седок соскочил, оглядывается. Видит, старичок седенький трубочку курит, на пеньке сидя. Борода у него длинная, почитай до земли тянется и шляпа чудная на голове, с полями широкими, так что лица не видать. Спиридон на жеребца глянул, тот к дедку идёт. Мужик следом. Почитая старость, поклонился до земли и спрашивает:

Прабабка моя дивные хлеба выпекала! А её прабабка и того лучше! Теряет народ умение это. А почему? Всё недосуг, всё торопимся. Наши предки не так жили. Вставали вместе с солнышком и спать ложились с ним. В полнолуние капусту квасили, на новолуние грибы солили. Помощи просили у Земли-матушки, советовались с ней. Жили, понимаешь, в согласии с душой и сердцем. И жила в те давние времена одна девочка по имени Злата. Семья из беднейших была. Не потому, что ленивы были, нет, работали от зари до зари. Да преследовали их беды одна за другой. То лошади падут, то коровы молока не дают толком, то не родит пашня. Детки, что в семье нарождались один за другим на погост[77] ушли. Одна Злата и выжила. Было ей годочков восемь, когда родители померли. Сначала отец на покосе испил воды родниковой в жаркий день, а потом и мать зачахла от тоски по супругу. Взяла племянницу к себе сестра матери Дарья. Женщина добрая, Злату не обижала, но сами посудите, когда в семье ты восьмая, да ещё и старшая из девчонок, много ли тебе воли достанется?

Девчоночка обиду ни на кого не таила, крутилась по дому, успевая, где могла. А всё ж нет-нет, да и вспомянет, как матушка и батюшка её лелеяли. Всплакнёт, конечно, не без этого. А тут весточка пришла из соседней деревни, что отец Дарьи помер, и мать слегла, ухаживать некому. Куда деваться? Тесно в избе, но ещё маленько пододвинулись, бабулю на печку определили, к малым. Старушка за детками приглядывать помогала, всё облегчение для Златы.

Как-то раз присела Злата передохнуть на лавку, глаза прикрыла, мать родимую вспомнила, улыбается думкам. Тут ей бабушка Ждана, так её звали, и говорит:

— Имечко у тебя красивое, да тяжёлое!

— Почто так, бабушка? — вопрошает девочка.

— Потому что имя великое больно. Тебе имечко ближе к земле надо придумать. Ты и родилась в месяц Земли — травень[78].

Старушка подумала недолго и продолжила:

— Скоро именины земелюшки нашей будут, испеки каравай, да испроси себе новое имя.

— Ой, бабушка, — испуганно молвит Злата, — боязно мне!

— Не бойся, помогу тебе, деточка.

Ближе к празднику в доме убрались начисто. Ждана вместе с девочкой замесили опару, травок нужных бросили. Под утро встали, на реку пошли. Окунулась Злата сначала в росы луговые, потом речной водой окатилась и вновь по лугу прошлась. Очистилась, значит. Тесто стали месить. Ждана учит Злату, что да как говорить надо:

— Поклонись на четыре угла да молви следующее: то земелюшка опара, будь душе моей под пару, как ладно тесто месится, так всяк зерно в Землю вместится.

Чуть погодя стали пироги ладить, другое изрекает:

— Пироги пекутся-поднимаются пашня зерном спелым наливается! Пироги пышны да ладны, женихи удачны, складны! Помоги, мать сыра Земля, чтоб поднялась и судьбина моя!

Злата всё повторила и не по разу.

— А про имечко, когда сказать, бабушка?

— Не торопись, — отвечает та, — то на праздники испросишь.

До солнышка всё приготовили. Травой да цветами, что с лугов принесли, избу украсили. Над порогом венок повесили. В этот день надо зорко поглядывать, не упадёт ли венок, коли гость в дом входит. Упадёт, знать недоброе замыслил входящий. Потому утром все к друг дружке захаживали. То спросить чего, то просто поздороваться, порадоваться празднику. Показывали, слышь, что чисты помыслами. А избы за три от той, где Злата проживала, мужик Бедай хозяйничал на своём подворье. Дочка у него Цветая на выданье была. И пошёл по селу слух нехороший, что, мол, обещалась девка одному, а с другим гуляет. Знамо дело, девушке укор страшный и обида. Прибегала она бабке Ждане пожалиться, совета испросить. Та утешила, совет дала и теперь Цветая сильно праздника ожидала, чтоб обратиться на суд к матери-Земле.

Ну, ближе к обеду потянулись всем селом в поле. Холсты вышитые расстелили, угощение поставили. Около каждой девушки пирог именной, на желание — кто жениха просит, а кто, наоборот, будет поклоны бить, чтоб отложить свадьбу. У замужних своя заботушка — пирог выпечен, чтоб достаток попросить и здоровья в семью.

Медовуху и сбитень сперва на землю вылили, поблагодарили Землю-матушку за то, что родит хлеб и всякое протчее, потом чарки пригубили. Все в круг встали, каждый в него входил по старшинству, кланялся на четыре стороны и просил о своём, разламывая пирог и щедро посыпая вокруг. А в это время люди песню пели вполголоса:

Красота вокруг, не насмотришься! Душа радуется, и сердце млеет в благости. Человеку много ли надоть? Хлеб, вода, крыша над головой имеется, солнышко светит, рядом есть тот, кто понимает и любит. Вот и всё! Думаете, мало? Расскажу сейчас, как познавали это наши предки. Может, понятнее станет.

В незапамятные времена прижились на берегу реки люди. Избы поставили, жёнок нашли, деток народили. Само собой, землю пользовать стали, в тайгу за зверем ходить, за ягодой, грибами и протчими нужностями. Много ли мало ли, а времечко летело. Подросла в одном дворе девчоночка Красава. Вскорости в пору невест вышла. Девка видная получилась, под стать имени. Статная, высокенькая, почти вровень с отцом. Коса русая в руку толщиной по спине до земли ровной дорожкой стелется. Глаза, что два изумруда, бровки вразлёт и ресницы пушатся тенями, взор прикрывают. А носик курносый нрав весёлый выдаёт! И то сказать, первой певуньей прозывалась, заводилой в пляске числилась. На язычок, опять же, бойкая, редко смолчит перед парнем. Ну, знамо дело, побаивались женихи связываться с нею. Кто так и сказывал, страшусь, мол, отказа. А кто, слышь-ка, нашёптывал за спиной, гордячка, мол, в зазнобах никудышная. До Красавы доходили слушки эти, горилась[84] она, не без этого. Но после такие частушки складывала о сплетниках, что народ со смеху покатывался, а на шептунов косились, посмеиваясь. И случилась с девушкой однажды небывальщина.

Гадали они с подружками на праздник Коляды[85], и было ей видение — парень тёмный, косая сажень в плечах, а имечко — Видень. Но лица не разглядела, только голос звонкий услыхала. Думки затаила про себя, ни с кем не поделилась, чаще на посиделки ходить стала да вглядываться в парней. Зима-то прокатилась саночками, весна отшумела ручьями, лето в двери стукнуло. Как-то по землянику пошла Красава с парой подруг. Место недалече, за деревней прямо, не заплутаешь. Разбрелись девчата, так иной раз аукнут, а сами ягодку в корзины собирают. Оно, вишь, кто крупнее и скорее насобирает, тот за первую в этот раз числится. Игра такая у девок!

Красава, знамо дело, тоже старается обойти товарок своих. И то сказать, так и выходило — полянка попалась завидная, ягодка к ягодке. Тут позади и раздался голосок ласковый:

— Доброго денёчка, красавица, да крупной ягодки тебе!

Поворотилась девушка и обомлела. «Он! — вскричала в мыслях. — Как есть, Он! Тот самый, которого в воде увидала!» Стоит обомлевшая, а молодец ближе к ней подошёл, улыбается.

— Дозволь, — говорит, — имечко узнать твоё, красавица.

Отмерла после этих слов ягодница, молвит в ответ:

— Имя моё тобой будто угадано, Красавой меня кличут.

— Вот как! — изумлённо бровь красивую изогнул собеседник. — Верное имя тебе дадено!

— А как тебя прозывают, молодец? — Красава в себя пришла, лукавинка к ней вернулась. Приосанился парень, улыбнулся:

— Свидень — вот моё имечко. Токмо люди переиначили малость, Виднем окликают.

— Видень… — протянула Красава и смутилась немножко. Вишь, и имя совпало! Жаром щёки опалило, сердце застучало быстрее. А Видень смотрит нежно, за руку берёт её, под берёзку сажает и ласковые речи заводит.

Лето в самом разгаре, травы пойменные[91] сочны, так и просятся в стожок. Лошадок в эту пору пасти одно удовольствие! С ватагой[92] мальчишек расположился на пригорке у реки Потапыч. К вечеру пригнали они табун, самым непослушным да резвым животным спутали передние ноги, а после кликнули собак да развели костерок. Картохи испекли, чаёк заварили и, знамо дело, завели разговор о том, что было и не было.

Тут щепка влажная попала в огонь, задымила, потом треск пошёл, искра стрельнула. Один из пацанят в сторонку метнулся, ойкнул:

— Чур, меня!

Остальные засмеялись. Потапыч потянул из кружки чай, задумчиво сказал:

— А ведомо ли вам, почто говорите так — чур, меня?

Мальчишки примолкли, головами мотают, не знаем, мол. А сами устраиваются поудобнее, потому как известно им, что после такого вступления Потапыч пососёт трубочку и поведает очередную байку. Так и вышло! Старик помолчал, вспоминая, и негромко заговорил.

Давно это было, сейчас небывальщиной кажется. На заимке лесной бедовал в однова старик Иваныч. Имени его никто уж и не помнил, привыкли по отчеству — Иваныч да Иваныч. Заглянул он как-то раз в начале лета в деревню, в гости к родне дальней. Своих-то близких всех похоронил, болесть морная покосила многих. И его семью не пощадила.

Ну, как водится, подарочек принёс, медку лесного душистого. К столу присел чайком побаловаться, узнать новости. Тут ему тётка Зарина и скажи:

— У соседей, слышь-ка, мальчонка-сиротка объявился, привезли намедни. Слабенький на здоровье, говорят, после болезни выжил, что твоих-то покосила позалони лонись[93].

Пожевала губами и продолжила:

— Больно на внучка твоего похож, на Стёпушку. Глазёнки смышлёные, головёнкой во все стороны вертит, да на ножки слаб и молчит.

Иваныч молча пошвыркивал[94] чаёк с блюдца — тётка лучшую посуду на стол ставила в его приход, уважала, вишь.

После обсуждения новостей дед вышел на крыльцо, обдумать всё в тишине. За оградой в траве копошился вихрастый белёсый шустрик — мальчишка лет шести. Иваныч не спеша подошёл поближе, увидел лицо ребёнка и вздрогнул, пробормотал:

— Чисто Стёпка!

Мальчишка, качаясь, длинно провыл:

— Ы-ы-ы-ы-ы-ы!

— Чего тебе, шалопутный, надобно? — выскочила на крыльцо соседка. — Какого рожна? Ребятёнок дополз до Иваныча и, ухватившись за штанину, стал подниматься.

— Чего сама-то, Михеевна, горло не бережёшь? — улыбнулся старик и, наклонившись, взял дитя на руки. Тот обхватил его ручонками за шею, прижался и затих.

— Навроде родня! Ишь, как прижался! — улыбнулась в ответ женщина.

Дед прокашлялся и, глядя в сторону, невнятно проговорил:

— Отдай ребёнка, Михеевна, он для вас лишний рот, а мне заместо всей семьи, отогреюсь при нём хоть чуток.

Та вскинула удивлённо глаза, открыла, было, рот, но ничего не сказав, захлопнула.

Постояла на крыльце и ушла в избу. Немного погодя вынесла узелок и, подавая, сказала:

— Коли чего надоть, пошить чего, связать, приходи, отказу не будет.

Иваныч в тот же день и уехал на заимку. Лошадёнку запряг скоренько, побросал, что тётка дала, мальчонку в телеге устроил.

— Куда ты на ночь глядя? — голосила Зарина. — Хошь переночуй!

Но где там! Стеганул лошадку, та и затрусила бодренько домой. На заимке и стали они вдвоём проживать. Иваныч внучка лесным мёдом с молоком поил, мёдом намазывал в баньке, когда парил. В речушке купал, плавать малой быстро наловчился, рыбкой нырял. А вскорости и по земелюшке затопотал твёрдо. К осени окреп мальчонка, румянец на щеках заиграл. Однажды поутру будит деда:

— Деда, вставай, солнышко уже взошло!

Иваныч очумел, молчал ведь, а тут вдруг заговорил да чисто так!

— Ты почто, пострел, — спрашивает внука, — молчал до сих пор?

— Так ты, дедуля, и не просил меня говорить!

Старик брови нахмурил, потом захохотал. И верно, не просил же!

Ещё пуще сблизились старый да малый. Иваныч, вишь, не таился, всё рассказывал, что ведал о тайге без утайки. Охотник он был знатный, секретов знал немерено. И места, знамо дело, богатые на зверьё, тоже. Однако ж осень рыжей лисой проскользнула, зима белой шубой укрыла лес. Зимой-то не больно весело целый день одному ребятёнку в избе сидеть, особливо когда холод за окном хозяйничает. А Иваныч иной раз уходил с утра до вечера — то силки ставить, то поохотиться. Кобелёк Задор с ним, ясно дело, на охоте бегал, а Стёпушка скучал. Но сроду не жалился на то. Наоборот приговаривал:

— Ты, деда, иди, за меня не бойся, я уж вовсе вырос!

Задумался о том дед и решил внучку дружка вырезать из берёзовой чурочки. И вышел у него славный вихрастый мальчишка, чем-то на Стёпку похожий. Положил около внука под утро, тот проснулся и ахнул:

— Как сюда попал? Сам пришёл что ли?

— Ну, да, — посмеивается дед в усы, — это Чур прислал тебе в утеху своего внучка.

Надо сказать, что столбы, держащие крылечко, не простыми были. Мастерски вырезанные лица на них отличались серьёзностью. Это Чуры-обереги, сторожа дома, охранники от похитников и тёмной силы. Про то Стёпка знал, не раз рассматривал изображения и разговаривал с ними.

— А как же его зовут? — неймётся мальцу.

— Ну, — почесал затылок Иваныч, — Чурашка.

— Это маленькое имя, да? — не отстаёт Стёпка. — Как Ивашка! А вырастет, Иваном станет! А Чурашка станет настоящим Чуром, защитником и хранителем.

— Ну, милый, это ты у него сам всё расспроси, а я пока в хлеву управлюсь.

Сельцо стояло на реке, слышь-ка, чуть повыше нашего. И жил там дедок по прозванию Шило. Не то, чтобы он по сапожному делу мастером слыл или, скажем, по дереву ладил что-то. Просто любил он вставить словцо с усмешкой о ком-либо. Бывало, выйдет на круг девица ладная, ведёт танец павой, а Шило возьми и скажи:

— Хороша! Нет слов, как хороша, да больно росточку маловата! Ну, чисто карлица!

Девка, понятное дело, смутится и в сторонку спрячется. Или покажет мужик изделие деревянное, красоты невиданной. Все в изумлении, а дед и тут встрянет:

— Оно, конечно, красота, да только такую безделицу мой прадед ладил забавы ради! В избе вон, за печкой валяется!

Ну, знамо дело, не привечали Шило. Под разными предлогами отказывали от дома. А тому, как с гуся вода, токмо похохатывает:

— Правда глаза колет!

Как-то раз осерчал на него сосед за слова язвительные да и говорит:

— Ежели ты такой умелец, Шило, то изладил бы вещь чудную, невиданную. Вот мы бы и подивились!

— А что, я могу! Ахнете все! — бросил в сердцах и ушёл в избу. А на печи отошёл малость и призадумался, чем народ удивить-порадовать. Сам-то он больше по рыбному делу ловчил. Рыбалил, значит. Семьи у него не было. Жена в родах померла, а детки один за другим на погост ушли. Кто от болезни, а кто по шалости. Так и бедовал один. Крутится Шило ночью в однова на печи, и тут на ум пришла ему просьба ребячья. Сынок его младшенький перед смертью всё просил на саночках прокатиться. Да не на простых, а на таких, чтобы сами ехали, а где надо, так и летели. Покряхтел дед, самокруточку покурил и решил за советом сходить к ведунье. Жила одна бабушка на краю села, знахарила помаленьку, людям помогала советами.

Вот к ней и решил он сходить. У всех на виду не пошёл, а пустился задками, вдоль речки. Пришёл к избушке, почесал макушку и стукнул в двери три раза. А в ответ тишина. Шило дверку толкнул и спрашивает:

— Есть в избе кто аль нет?

К порогу токмо котище выскользнул чёрный. Стрельнул зеленющими глазами на пришлого и сел напротив. Ну, поскольку хозяйка голос не подала, устроился дед на скамеечку под окно и дожидается. Уж дело к вечеру, а ведуньи нет как нет. Собрался Шило до дому идти, а тут бабушка и показалась из лесу. Несёт котомку полную трав разных. Шило, знамо дело, подскочил, чтоб подсобить. Та его в избу пригласила, за стол усадила, накормила, напоила да и спрашивает:

— Почто на ночь глядя пришёл, любезный? Али беда какая принудила?

— Да как сказать, — пригладил дед бородку, собираясь с мыслями, и рассказал всё начистоту. И про разговор упомянул, и о похвальбе своей не смолчал. О сыновей просьбе тоже не забыл, о саночках чудных, чтоб летать могли и катиться, где надобно. Даже коль и дороги нет! Выслушала ведунья и молвит в ответ:

Много годков несёт наша речушка свои воды. Ранее, говорят, водилась в ней рыба чудная, которая умела молвить человеческим голосом. Оно, конечно, может, и придумка всё это, однако ж, слыхивал я такое от своей прабабки, а той сказывала её прабабка.

Не один век сменился, а вот остался в народе сказ о том, как один паренёк судьбу свою пытал. Прозывали его Ворон за тёмный волос и глаза чёрные. Споначалу ничем он не отличался от остальных мальчонок. Также бегал в портках[103] да рубашонке, отцу помогал по всякому делу. Но вот вышел он в пору женихов, и приглянулась ему девица, Услада. Нарекли её так потому, что когда мать на сносях была, то слышалась ей песня Лады:

Огромная благодарность моим дочерям Анастасии и Ольге! Они поддерживали меня на протяжении всей работы над сказками. Терпеливо ждали, читали, верили, что у меня всё получится. Без их помощи вряд ли бы эти сказки появились на свет.

Спасибо Григорию Гривастому и Наталье Капустюк! Именно им я прочла первую воссозданную сказку и получила одобрение. Они настоятельно советовали продолжать вспоминать и записывать сказки.

Низкий поклон и благодарности Екатерине Трубей и всему издательству! Вы обратили внимание на мои сочинения и отнеслись ко мне со всей теплотой. Благодаря вам моя первая книга «Сказки сибирских деревень» получила Евразийскую международную премию в области литературы «за отображение испокон веков свойственного Евразии духа взаимопроникновения культур». Спасибо вам, дорогие!