Антип опять же склонился в поясном поклоне. Разогнулся, а дедка, как и не было! А туесочек-то стоит. Сам сжелта[4], горит, что солнышко светит, и узор по нему цветочный да с пчёлочками. Мудрёно! Покачал головой Антип, подарок схватил да домой. Обсказал всё Марфе, а та улыбается:

— Помнит меня, однако ж, Медовая Борода! Ты, Антип, никому не сказывай про то, что было.

А среди внучат Марфы девчоночка росла на особинку. Сама не высокенькая, а волос с рыжинкой и глаза, слышь, жёлтеньким посверкивают. Чисто золото! Шустренька на ногу и к бабушке больно льнула. Да и Марфа выделяла её. То ленточку красну в косу ей подарит, то бусёшки выменяет, опять же красненькие. Ну, и прозвали Баской, а то проще, Бася[5]. По имени и не кликали уж! Бася да Бася.

Эта девчушка и услыхала разговор о Медовой Бороде, и ну к Марфе приставать: «Обскажи, баушка[6], что да как!» Та споначалу отнекивалась, а внучка и так и этак ластится. Ладно, уж, слушай!

Живёт по лесам Сибирским народец, что за тайгой-лесом присматривает. Кто, значит, за озёрами, кто за реками, а кто и за пчёлками. Медовая Борода как раз и есть пригляда за медовым богатством. Ежели сам он не покажется, то ни в жисть[7] его не углядишь средь леса. Росточку небольшого, но крепенький, а по летам завсегда в одной поре — дедушкой всем видится. Какой похитник[8] объявится на пчёлок, к примеру, мёд хапает с излишеством, он на это тут же укорот найдёт. А коли человек по-ладному себя ведёт, с почтением к лесу, то и дедко всенепременно поможет. Наведёт на дупло с таким медочком, что от одной ложки человек оклемается, если болен чем.

Ну, поговорили они. Дальше всё своим чередом пошло. Марфа по хозяйству суетится. Известное дело, когда семья большая, на месте не засидишься. То одно, то другое, а там и ночка в окно стучится. День за днём зима прокатилась, с крыш закапало, повеселел народ — дело к теплу. Да случилась беда. Мальчонка, пострел соседский, на реку побёг, надёргать рыбицы на ушицу, да под лёд-то и ушёл. Антип на ту пору из леса возвращался. Кинулся за ним, спас. Отрок быстренько оклемался, а вот Антип занедужил. Марфа и так и сяк бьётся, ничто не помогает. Ну, ясно дело, медку-то нет. Вышел весь на ребячьи болезни. Тут Бася и говорит:

— Баушка, а ну как, сходить к Медовой Бороде, попросить медку? Нешто откажет?

Та принахмурилась да и кивает:

— Придётся, видать, на поклон идти. Но сама я не дойду, ноги не те, а ты больно мала.

— Да где же мала? — вопросит Бася. — Мне уж десятая зима! Пусти, родненькая, тятя[9] не выдюжит[10]!

И чуть слышно добавила:

— Я так его и звала про себя…

Видит Марфа дело такое, пригорюнилась, а потом и говорит:

— Что ж ты, милая, отца-мать бросишь?

Та вздыхает:

— Как бросить, баушка? Ясно дело, этого не будет. Схожу за живой и вернусь.

Проговорилась в печалях!

Марфа вскинулась:

— Ты что удумала? По себе ли дело взяла? Пропадёшь ни за грош!

Но та упёрлась намертво:

— Обещалась и пойду, не держи зла, не молви горечь.

Ну, пошумела бабка малость, потом всплакнула и проводила внучку до лесу. В этот раз Бася резво дошла до кустов непроходных. Огляделась, веточку заячью наземь бросила. Тут дорожка и открылась ей ровная. А на другом конце уж и Заюша ждёт. Без улыбки, правда. За руку девушку взял и повёл ей всё показывать. И увидала тут Бася город красоты невиданной. Не избы, а терема кругом. Да изукрашены так, что любо-дорого посмотреть. Резьба затейливая, где цветы да листочки, а где и звери лесные. И до того искусно всё сделано, что почти что дышит! А в другом разе выписаны и люди, как живые. То девушка с парнем рядом стоят, то женщина с детками, то богатырь. И опять же, кажется, что вот-вот сойдут и рядом встанут. В общем, мастеровитый люд, что и говорить. Все жители добротно одеты, в сапожках да расшитых рубахах. Хмурых лиц и не видать, с улыбкой народ жил.

— Отчего ж, — спрашивает Бася, — город сей сгинул? и куда весь люд подевался?

— Как пошёл с Северу лёд, так и люди к теплу подались, туда, где солнышко грело. Разбрелись по всему свету белому. А город со временем под землю ушёл, болотом покрылся.

А вокруг городища, слышь, трава растёт всякая и цветы промеж неё невиданные. Басин провожатый легонько рукой подтолкнул её на тропку слева и подвёл в уголок. Тут травница и приметила жйву. Слыхала она от бабки, что травка эта в одиночку растёт, а тут, вишь, её сколь хошь[25]. Рви, не хочу. Бася постояла, подумала да и говорит:

— А нельзя ли, мил друг, так сделать, чтоб травка эта людям чаще показывалась?

— Нет, — говорит тот, — никак нельзя. Потому что нет мира меж людьми, жадность да зависть их душит, а жива токмо там легко в руки даётся, где царят понимание и любовь.

— Жалко мне зараз столько травы губить, — раздумывает девушка. — Опять же, когда ещё сюда попаду, кто ведает?

И к Заюше поворотилась, в глаза смотрит. Тот плечиками поводил и помалкивает. Бася насмелилась, присела и давай выкапывать, потому как в самом корне вся сила. Набрала, сколь решилась, торба полнёхонька. Пора, вроде, и до дому. Ну, пошли оба не в радостях, об одном и том же думки у них — как бы вместе быть. Идут, дороги не замечают. За руки взялись, смотрят они друг на дружку, в глазах у них тоска. А уж и прощаться пора. Напарник в руку ей камешек положил да шепнул:

— Как придёт охота повидаться, стукни об порог, на ночь глядя. Я и выйду тогда на окраину.

Камень тёмного цвету, в ладонь вмещается, но увесистый, а с виду не скажешь. Пошла по тропке к деревне травница, почти из леса вышла, а позади и грохнуло вдруг. Выстрел! Она спохватилась да назад кинулась. Смотрит, у куста Заюша лежит в крови, и наполовину в обличье заячьем. Поверху парнем остался, а ноги уж в серые лапки превратились. Рядом Пантелей со своими дружками ухмыляется:

— Вот, — говорит, — укараулил я вас! Что ж ты, девка человеческого роду, а со зверьём водишься? Али тебе парней мало?

И похаживает горделиво перед ней. Бася в сердцах-то и долбанула его камнем, что в руке был зажат, по лбу. Тот упал и дыху лишился. Дружки видят, девка на всё готовая, оробели малость. Да и то не поняли, что не рукой она вдарила, а камнем. Бася ружжо[26] схватила:

— Кто первый на тот свет?

К утру всё утихло. Прокоп в заплечный мешок положил пару камней и пошёл далее. Воротился в деревню, поживу оставил, отдохнул маленько и в кузню побёг, кузнеца пытать, что за чудо ему привиделось. Показал мастеру взятое, обсказал, как дело было. Тот в руках камни покрутил, в печь кинул, меха раздул да и ахнул — до того бойко огонь заиграл.

— Слышь-ка, Прокоп, а ведь тебе Хозяйка этого камня показалась. Как шепнули тебе на ушко?

— Огневица! — отвечает тот.

— Во как! Огневица, Хозяйка Огня, — задумчиво повторил кузнец. — Она и есть! Ты место запомнил?

— Как же! Возле реки, где поворот. Там ещё дуб вековой, молнией ударенный.

— Приметно! Надо сходить, набрать. Уж больно хорошо горит!

Ну, Прокоп наутро назад тронулся, за охотой почти позабыл о том, что приключилось. Уж позже прознал, что ходил кузнец за камнями, да взять не смог, не дала Хозяйка Огня, не время, говорит.

За делами да заботами прокатилась зимушка скорёхонько. В мае народилась дочка у молодых, Любава. Ещё годка три пробежали. Аксинья двух сыновей спроворила[31], постаралась для мужа. А Прокоп больно к дочке сердцем прикипел. В трёхлеточке своей души не чаял. И она к отцу липла, что пчёлочка к цветку. Каждый вечер шептались они у окна, Прокоп ей сказки сказывал, а она про свои заботы-радости делилась. Старшой, знамо дело, тяжко быть, на месте не засидишься. Любава уж с пяти лет за няньку была, а там и по дому работа для неё нашлась. Ну, когда-никогда, была слабинка для неё, роздых. Особливо на покосе. Тут её сильно не нагружали, так, присматривала за едой, и всё больше по перелескам бегала. Девчоночка эти дни любила и напрашивалась с родными на косьбу. В один из таких дней упросилась она остаться с ночёвкой. Благо за старшего Ерофей был, соседушко. Он тоже пособил.

— Оставь, Прокоп, девчушку. Чай, не обидим! Нехай с детворой побудет на зорьке, а то, вишь, как вяньгает[32].

Тот и согласился. Вечерком костёр развели, Ерофей сказы стал сказывать. Смотрит, все ребятишки сопят, токмо у Любавы глазёнки горят.

И давай Алёнушке всё об той Моряне выкладывать. По виду она, что девица, волосом светлая, да пряди до земли спускаются. Одета просто, да так лишь кажется! Тут Алёнка перебила:

— Про обличье мне всё известно, баушка. Расскажи, как ворожбу её победить, любимого от беды отвести.

Старушка видит, дело сурьёзное[46], враз нахмурилась.

— Али виделась с Моряной?

— Не ручковались[47], врать не стану, а видать видала. На нашем озерке, где заимка Евсея.

— Охти мнеченьки! — запричитала бабка. — Так и есть — Моряна проявилась. Теперь жди мокроту да прохладу. У этой царевны, вишь, особинка есть такая — каждые семь лет берёт она к себе человека мужеского облика.

Губами пожевала, припоминая, и далее бает:

— Далеко от наших мест, туда, где солнышко встаёт, лежит земля неведомая, отделённая, на вроде острова, и похожая, так говорят, на большую рыбу. Вот там и есть дворец Моряны, пуще сказать — любимое местечко. Люди там роду не нашенского, тёмного обличья, а ей, видать, светленькое больше по душе. Так вот, ручейков и речушек на том острове тьма-тьмущая! Когда рыба в осень идёт по этим речкам, чтоб род продолжить, то плотно стоит — голова в голову! — и перейти в тот час можно с одного берега на другой, ровно посуху.

Алёнка рот разинула, внимает дивному, головой качает.

— Ну, скушно[48]ей одной, молвить словом не с кем. Вот Моряна и обходит белый свет по озеркам да ручейкам, ищет какого белёсого паренька, а ни то мужика и уводит к себе! — ведунья завздыхала, головой завертела. — не в добрый час Евсей заимку поставил. Вишь, самого сманила и за сыном воротилась.

— Как быть-то, скажи? — очухалась Алёнка от рассказанного. — Как от милого беду отвести?

— Есть способ, — отвечает та, — сети надо плести, непростые, с наговором. Да на каждый узелок травку завязать нужную. Вот-вот зима грянет, вся вода зальдится[49]. Моряне то не по вкусу. Вряд ли приходить будет к Евсею. До весны должны поспеть мы с тобой. А по тёплышку, когда от месяца тонкий серпик останется, надо к озеру идти. На бережку развести костёр из можжевельника, сеть раскинуть, слова верные проговорить. Обскажу всё после, а пока вот тебе травка. Евсею в подарок снеси, пусть попьёт взвар, малость легче будет. Думки потаённые отступят.

Алёна так и сделала, травку Евсею отнесла, а сама, не мешкая, принялась сети плести, потому как работа не из простых, хоть и с детства известная. Их семья-то, слышь, наипервейшая по сетям была. Прадед их обучился у одного знающего человека, да и передал науку ту потомкам. В их сетях завсегда улов больший выходил. Шептались, что прародитель словечко какое-то знал и сыновьям передал, но про то не скажу, не ведаю.

Тут вскоре и ледостав подоспел, холода пошли. Алёна головы не поднимает, сети вяжет. Ей-то не просто сплести, а ещё и в каждый узелок особу травку завить. Знамо дело, тяжка работа! Ну, кое-как управилась к весне. С лица, правда, спала. И то сказать, каждый день от зари до темна у окошка сидела. Толком на улице не была. Родители поругивали, но видят, девка не в себе, отступились. Стали хлебца побольше ей класть на лавку. Она нет-нет да куснёт. Всё поживее ей было!

Вскорости месяц на спад повернул. Алёнка к ведунье сбегала, слова нужные запомнила и на озерко подалась. Утайкой, конечно! У родных отпросилась к подружке, вроде, поворожить да песни поспевать. А сама малость побыла, да вроде бы домой пошла, устала как бы. Таясь от народу, пробралась к заимке, можжевельниковые ветки готовы у неё были, заранее собрала. Сети на бережку разложила, как бабка сказывала, костерок запалила и ну, говорить-приговаривать да вокруг костра ходить. Краем глаза видит, забурлила вода неподалёку, из неё поднялась рыбина большущая — на хвосте стоит, чешуя серебром горит. Потом в девицу превратилась — платье серебристое, волос светлый до пят. По воде, как по сухоте прошлась и к костерку вышла.

Однако к огню близко нейдёт, кругами ходит рядом. Так в сеть и ступила! А как ступила, так и вскричала дурным голосом, потому как больно ей стало от заговоров и травок вплетённых. Алёна к ней с допросом тотчас. Такая, мол, рассякая, чего к моему жениху вяжешься? Мало того, что отца Евсея свела со света белого, так и за сыном приплыла? Моряна видит, девка не из робких, примолкла не надолго, потом и молвит:

— Так просто Евсея не могу отпустить. Откуп надобен. А ты, девка, думай скорее, потому как сети твои промокнут и силу потеряют.

Алёна видит, и правда под Моряной лужица образовалась. Быстрёхонько закивала:

— Согласная! Говори, что тебе надо!

А та в ответ:

— Тебя заберу заместо[50]Евсея!

Само собой, с этим браслетиком Марьяна и в тайгу пошла вместе с матерью и братовьями. Добрались они до заимки Евсеевой, печь затопили и спать легли. Снится Марьяше сон, будто браслетик с руки соскользнул и превратился в девушку в посеребрённом платье да в сапожках таких же. Незнакомка руку подаёт и улыбается. Вышли на улицу и тут же легколегко по снегу побежали. Ровно по травке летом! А девушка не просто бежит, Марьяне рассказывает, где ловчее силок поставить, где зверька укараулить. Тут Марьяна и спрашивает: «Кто ты? Как имечко твоё?», а та в ответ: «Зови сестрёнкой и ладно будет!»

Утром Марьяша пошла с матерью силки ставить да и указывает, что, мол, вот тут и тут, лучше будет. Алёна смотрит и верно так. Подивилась малость, но ни слова не сказала. Погода встала ровная, для охоты лучшая. Семейка Евсеева за две недели довольно рухляди взяла. Алёна видит, необычно всё, больно ладно складывается, но подумала, что Евсеюшка помогает. Всплакнула, как водится. Тут ей Марьяша говорит:

— Маменька, не пора ли домой? Погода сменится!

— Почто так думаешь? — откликнулась мать.

— Сон мне снился, тятенька говорил, что ступайте, мол, до дому, а то заметёт.

Алёнка кивнула, она уж и сама об этом думала. Ну, собрались быстренько и в деревню. И точно, только успели в избу зайти, как на улице и завыла пурга. Чуть позже ещё разок сходили на охоту и к тому времени, как купцу приехать, у них довольно рухляди скопилось. Да не просто там горностай, белка, а куницы да соболя. Купец увидал, глаза вытаращил:

— У кого умыкнула такое?

— Нет, — говорит Алёна, — у меня привычки чужое брать! Сама в тайгу хожу зверя бить.

Тот не поверил, но мужики подтвердили. Ну, сторговались, взял, конечно, купчина поживу. Тут Евсеевы и вздохнули маленько. А Марьяшка с той поры приловчилась по лесам-полям одна ходить. Оденется в одёжу братьев и потихоньку сбежит. Как Алёна ни ругалась, не помогало. Потом рукой махнула, смирилась. Уж больно хорошо Марьяна охотилась. Да и рыбалка удавалась ей. Бывало, сходят мужики на озерко, принесут того-сего и промеж себя говорят, что рыбы маловато стало. На другой день Марьяша туда же пойдёт, в обратно еле несёт улов.

Ну, заприметили, конечно, это, стали послеживать за ней, но только ни разу никому не удалось ничего толком увидать. То, понимаешь, заснут доглядчики[56], то перессорятся меж собой из-за ерунды, о которой потом и не припомнят, а то ещё хуже — натолкнутся на медведя али на волков.

Времечко пробежало, заневестилась Марьяна. Братья её по кузнечному делу пошли, в дом невесток привели одну за другой. На неё уж поглядывать стали, разговоры заводить:

— Когда косу вокруг головы уложишь? Хватит, однако, по лесам бегать, пора и о семье подумать, о муже и детках.

Марьяна отмалчивалась, а сама себе тоже думки имела об этом. Не глянулся ей никто. А как без тепла сердечного жить? Подружек у неё толком не было, всё одна да одна, и поделиться маятой не с кем. К матери как-то подошла, притулилась у плечика, рассказала о своей печали. Та повздыхала, понятное дело. Сама-то вон как за любовь Евсея боролась! А что подсказать дочке? Только и посоветовала, обнявши за голову дитятко:

— Сама смотри, лапушка, может и стукнет сердечко по ком-нибудь.

Малость погодя, как-то под осень, пошла Марьяша опять побродить в лес. Как обычно, заглянула на заимку озёрную, отца-батюшку вспомянула, слёзки закапали. И тут окликают её голосом мужеским:

— Заблудилась, девица, али как?

Марьяше диковинно, кто это в ней девушку признал? Она, как обычно, в мужское платье переоделась, и косу под шапочкой спрятала. Обернулась, видит парень незнакомый — в плечах широк, лукавый глазок, волосом тёмен, в поведении скромен. Спрашивает его, кто он и откуда. Ну, познакомились. Паренёк-то из дальней деревни оказался, по делу шёл к Перфилу, соседу Марьяшиному. Указала она ему дорогу короткую, а он не торопится, стоит прутиком по ноге постёгивает, да поглядывает на Марьяшу с улыбкой.

— Проводи, — шуткует, — меня девица, а то ненароком заблужусь, потеряюсь.

А у Марьяны, вишь, тоже к нему интерес проявился. Как увидала его, так сердечко-то и стукнуло, да и по телу жаром окатило. Он ей руку протянул, помог подняться с камня и тут браслетик увидал. Подивился, красота, мол, какая! Она ему про тятю и семью всё обсказала, а он ей о своей родне не утаил. Дошли до домов-то быстренько, хотя и не торопились. Марьяша указала на дом Перфила, сама в избу к своим побежала. Мать подивилась, что она без добычи сегодня, а Марьяна только улыбается, да щеками алеет. Сарафанчик достала праздничный, по горнице не ходит, а летает. Мать и смекнула, что к чему. Но не поймёт, какой сокол её горлицу словил. А тут Перфил заглянул к ним в гости, да не один, а с родственником.

— Вот, — говорит, — племянник мой, Гордей, по делу приехал. Молодой да ладный. Мне бы, Алёна, поговорить с тобой с глазу на глаз.

В горницу прошли, Перфил и говорит:

— Увидал Гордей твою Марьяну и упросил договориться с тобой о свадьбе. Сам знаю, что торопливости быть не должно в таком деле, но может, о сговоре подумаем?

— Отчего ж, — отвечает Алёна, — не подумать? Можно и сговориться, а через годик и свадебку сыграть.

На том и порешили. Гордей побыл две недельки и в свою деревню ушёл, а напослед подарил Марьяне браслетик серебряный диковинный — змей с крылышками, а в глазках камешки зелёные.

— Как увидал тебя у озера, так сердце и ухнуло, застучало в два раза живей. А как увидел браслетку на твоей руке, так и совсем уверился, что ты судьба моя. Этот браслет мне моя бабка перед смертью подарила и сказала, что через него я судьбу свою сыщу, да наказала носить, не снимая. И вправду, как я тебя увидал, змей на руке шевельнулся!

Сказал так, и на руку Марьяне надел свой браслет рядом с первым. Тут же эти змейки перекрутились и в один браслет сложились так, что хвостик к хвостику, а голова к голове. А змейка, что отцом Марьяны была сделана, открыла свой глазок второй, и вышло так, что смотрят эти змейки в глаза друг дружку.

На том расстались, уговорившись иной раз встречаться у небольшого озерца. До деревни Гордея день ходу, а озерко, вишь, на полпути было. С утра, коль выйти, как раз к обеду дойдёшь, поговорить да обратно до дому. Ну, ясно дело, не просто так по лесу гулять, а добычу какую-нибудь всё же взять. Ну, нет-нет, так и виделись они. А на ту пору объявился человек лихой, пошаливать стал нехорошо. То на избушку охотничью придёт и припасы все изымет, то на тропе ходкой самострел поставит не отмеченный. Идёт охотник, али просто человек до жилья добирается, а тут тебе и ловушка. Пару раз шибко поранились мужики. Решили уследить, ан не выходит. Тот похитник ещё пуще распоясался, грабить начал.

А Иванушка бочажок разглядывает. Смотрит, на дне камешек занятный посверкивает. Разобрало мальчонку любопытство, спустился он вниз, изловчился, камешек палкой поддел да и сковырнул. Тотчас из земли родничок забил в три струйки. Ивашка камешек наверх выбросил и сам поскорей вылез. Бочажина скоренько наполнилась и ручейком перелилась через край. Вода к озеру заструилась. Ну, парнишечка умылся, почистился, дружка за ушки потрепал, да и назад, на деляну воротился. И камешек занятный с собой прихватил. А тот не простым оказался! Пока шёл, разглядел его со вниманием. С одной стороны находка гладкая, как дивильне[66] оказалась, а с другой — ровно горочка с дырочкой посерёдке. А сам камень зелёного цвету с белыми ниточками и тяжелёхонек! Подивился Иванушка, припрятал его около заметного места. Как в деревню стали возвращаться, он тот камень и забрал тайком.

Прокатилось лето быстрым колесом, на осень повернуло. Собрались деревенские ватажкой немалой кедровую шишку бить. Ну, Ивашка тоже с ними навострился. Дошли быстрёхонько. Разбрелись, гомонят да смеются. Ну, ясно дело, молодёжь почти вся! А по молодому делу всяко слово смешным кажется, особливо, когда с девками балаболишь. Одна из них, постарше Ивашки, Миловида, на него глазками зелёными вспоглядывает, зубками посверкивает и нет-нет да и плечиком поведёт. Огонь-девка! Паренёк-то видит, зубоскалит подружка, да не верит, что он ей глянулся[67]. Сам себе работает, помалкивает. Вскорости на передых сели на полянке, у ручейка. Миловида опять же к Иванушке вяжется — то кусочек получше ему подсунет, то яблочко подаст. Остальные заприметили, начали трунить[68]. Вот, мол, тебе, добрый молодец, и невестушка. Он закраснелся, что девица, да головой поник, молча. Ближе к темну устроились на ночлег, костерок запалили, разговоры завели, песни затянули. Иванушка и не заметил, как заснул.

Снится ему сон странный. Будто камешек, что он из бочажка вытащил, разгорелся пламенем ярким, зелёным. А из дырочки, что на нём с одной стороны была, луч белый высветился и в грудь, супротив сердца, упёрся. Очнулся Ивашка, головой мотает, не поймёт со сна, где находится. Огляделся, ночка звёздная, тишина кругом, у костерка насторожник[69] придрёмывает. Попил водицы, опять прилёг, думки крутит, к чему такой сон?

Так Байка и померла. Утром вышел Матюша во двор, а она у крыльца лежит, ровно спит, а глаза на окно избы смотрят. Похоронил их Матвей рядышком, хотя народ ворчал — виданное ли дело, собак хоронить! Но в глаза никто не насмелился сказать. В ту зиму Матвей на охоту пошёл, будто голый. Вроде есть рядом собачки неплохие, а всё ж таки не то. Ну, делать нечего, надо семью кормить, рухлядь добывать. Поохотился, а как домой засобирался, тут и вышел с ним случай. В ночь последнюю перед отходом снится ему сон. Будто идёт он по лесу, а рядом Резвый и Байка. Только дружки пушистые ростом почти по грудь ему. И так хорошо на душе у Матвея, что петь хочется. Он и запел! И от голоса своего пробудился. И слышится ему, что возле избушки вроде кто топчется. Подскочил, да к двери:

— Кто там?

А сам кумекает: «Кто ж там может быть? Собаки у порога, никого не пустят!»

Ну, осторожно растворил двери, глянул, а там Резвый и Байка хвостами виляют. Матвей головой затряс — чур, меня! Потом всё ж не выдержал, стал наглаживать собак. А те радёхоньки, языками Матвея умыли, поскуливают, тычутся в руки. А после за собой позвали. Мужик-то смекнул, что не зря зовут, пошёл без опаски. Идёт по лесу, рядом пара собак любимых, а позади вся свора, молча, сопровождает. Дошли до пенька, Резвый рыкнул. Смотрит Матвей, а там лежит доха собачья и малахай. Как во сне, сгрёб он одёжу и смотрит на своих провожатых. Те назад, к избе, и охотник за ними, а потом повернулись и в лесу растворились. Тут Матюху сон сморил. Утром очухался, глядь, одёжа на месте. Стал разглядывать доху, а она из шкур похороненных собак сшита. Вот и пятнышки знакомые! в аккурат такие у Резвого на загривке были. Уверился Матвей, что доха настоящая, и понял, что это подарок ему. Но не доходит до него — для чего ему доха? Вроде, одёжа у него справная. Ну, всё одно, взял, собак кликнул и воротился домой.

И пошли у него дела на лад! За что ни возьмётся, фарт ему катит. Матвей малахай с собой везде брал, даже летом. Встанет, бывало, на сенокосе, кваску испить, глазами шапку найдёт — возле неё всегда кто-нибудь да крутился из собак — и молвит:

— Резвуша бы сейчас там лежал.

Жена на это рукой махнула. И то сказать, боялась, что у него с головой нелады!

А к тому времени, о котором сказ, Матрёнке дюжину лет стукнуло. Порода Резвого и Байки расплодилась у них на подворье. Но девчоночка первую псицу всё помнила и больно любила душегрейку и малахай тятины. Натянет, бывало, на себя шубку, с головой укроется и лежит, не шелохнётся, закрывши глаза. И мнится ей, что пара собачья рядом вертится, дышит в лицо и повизгивает, ожидая выхода в тайгу. Слёзки невольные у Матрёны и покатятся.

Годик прокатился незаметно, поехал как-то Матвей на ярманку[74]. На двух розвальнях с сыновьями старшими. И Матрёнушка с ними напросилась. Расторговались хорошо, домой возвращались довольные, с наживой. Да на беду захромал пристяжной. Припозднились, конечно, уж и темень пала. А где ночь там, знамо, и волки. Стаей наседают, в округ взяли[75]. Хлещут мужики коней, а толку мало. Тут Матрёнка и закричи:

— Тятя, скидывай доху в снег!

Матвей не разумеет, чего дочка хочет. А она пуще надрывается:

— Скидывай доху, тятя, а то худо будет!

Тот не понял, но послушался, да и стряхнул доху на снег. В тот же миг по бокам саней появились Резвый и Байка, а с ними стая собак. Все псы, как на подбор ростом чуть не с лошадей! Волки взвыли да врассыпную.

— Это что же ты нам показать можешь? — не унимается Тимоша. — Конопушки на руках? Иди себе, собирай ягоду!

— Ну, как хотите! — улыбнулась напослед и за кустами скрылась.

Качаня сидит ни живой, ни мёртвый, помалкивает.

— Деда, что с тобой? — теребит его внук.

Тут Качаня закашлялся, а потом и говорит:

— Ты что, Тимоха, не понял, кто к нам подходил? Это ж сама Золотая Баба! Вишь, при ней и собаки не тявкнули!

— Да что ты, дедуля! Какая ж она баба, обыкновенная девчонка!

— Редко кому она в таком образе выходит и, говорят, что кто её молодой увидит, фарт в жизни иметь будет. Так-то!

Тимошка помолчал, подумал.

— А и вправду, деда, девчоночка одна по лесу ходит… и дразнится ещё! — Он засуетился, поднялся с земли. — А ну как недалеко ушла? Пойти глянуть?

— Ищи ветра в поле! Станет она тебя дожидаться!

Тут из-за кустов смех донёсся, девчонка высунулась и манит Тимку к себе. Старик хотел остановить его да чует, язык во рту, будто прирос. Хозяйка на деда сердито зыркнула и повела мальчишку за собой. Долго ли коротко, вертается Тимошка весёлый, и взахлёб рассказывает Качане, какие красивые места ему Хозяйка показывала. Потом видит, что дед помалкивает, он и спрашивает:

— Деда, ты почто молчишь? И почто с нами не пошёл?

— Эх, внучок! — вздыхает старик. — Так ведь Злата Баба сделала так, что я ни с места сойти не мог, ни слово молвить. Ты вот что, никому ничего не рассказывай! А пуще того, молчи о тех местах, что она тебе показала.

Ну, воротились они в деревню, годочки дальше побежали рысью. Вот уж и десять лет прошло. Качаня шибко прибаливать стал. Ну, старость, ясно дело. На ту пору поехал Тимофей с отцом названным на ярманку и увидал там девицу-красавицу. Приехал назад сам не свой. Отца просит сватов заслать. Тихон сомневается:

— Навряд она за тебя пойдёт, Тимоша, больно девка горда да супротивна! Видел, как она всех отбривала[82] словами-то!

Ну, уговорил-таки его парень. Заслали сватов. А та девица вышла да и брякнула:

— Пойду за тебя, рыжий, замуж, если принесёшь мне золота размером с копну твоих волос!

А у Тимофея, слышь-ка, к тому времени волос кудрявый стал и цветом, что пламень. Затосковал Тимоха, только и думки, где столько золота взять? Качаня, было, сунулся к нему, чтоб урезонить, но парень и слышать ничего не хочет. Во как любовь прижала!

Малость погодя смотрит дед, Тимоха собирается. Он к внуку, куда, мол, настропаляешься. Тот молчком собрал мешок заплечный, только и сказал:

— Либо золото найду, либо не вернусь!

Вспомнил тут Качаня встречу давнюю с Хозяйкой золота, решил попросить её о помощи. Пришёл на ту поляну, поклонился на все стороны и молвил:

— Золотая Баба, Хозяйка, сделай милость, покажись! Мольба к тебе есть смертная!

Оно, вишь, ежели человек просит о «мольбе смертной», что ему редкий отказ бывает, потому как согласен он взамен на исполнение просьбы жизнь свою отдать. Ну, сказал, и ждёт-пождёт. Вышла к нему Хозяйка-то. Правда с лица смурная, бровки хмурит. А сама в этот раз в образе немолодой женщины. Посмотрела на дедка, спрашивает:

— Чего тебе надобно?

Тот в ноги кинулся:

— За внука пришёл просить! Сделай милость, помоги!

— Чего ж ему? Золота что ли дать? Говори!

— Нет, — отвечает Качаня, — не давай ему золота, Хозяйка. Вразуми его, чтобы понял он, в чём есть истинная любовь.

Та бровки подняла в удивлении. Ко мне, говорит, с такими просьбами ещё никто не ходил. Призадумалась. Повздыхала, потом повернулась и напослед бросила:

— Ступай домой, Качаня, там видно будет.

Побрёл старик домой. Нерадостно у него на душе. То ли помог Тимоше, то ли навредил? Непонятно.

А у Тимохи дело вот как обернулось. Он хоть и невелик в годах был, когда Хозяйка ему места показывала, а всё ж таки припомнил, где золото спрятано. Ну, знамо дело, отыскал скорёхонько, пыл любовный подгоняет. Стал рыть. А золота нет! Он в другое место, и там пусто! Разозлился, разбушевался, стал Хозяйку недобрым словом поминать:

— Обманщица ты! Зазря про тебя бают, что кому кажешься девчонкой, тому фарт по жизни.

Тут она и вышла молодицей к нему. Вся в золотом шитье, коса пшеничная толщиной с руку, а в лице грустинка.

— Почто, — спрашивает, — мил дружочек, хаешь меня? Али не по нраву тебе наше знакомство?

Парень-то как увидал девицу такую, оторопел малость. Помнилась ему девчонка — рыжая хохотушка, а тут стоит красавица писаная! Ну, очухался малость, молвит:

— Обещалась ты в прошлый раз, что в любое время могу я взять золота, сколько надобно. Вот я и пришёл.

— Что ж, — говорит в ответ она, — бери! — и подаёт ему на подносе золото, похожее на его кудри, также скрученное и такого же цвета.

Тимофей взял дар, а сам глаз от Хозяйки отвести не может.

— Что, — спрашивает его девица, — ожениться собрался?

Тот в ответ только кивнул.

— Хороша ли наречённая? — продолжает Хозяйка. — Красивее меня?

Тимоха глазами хлопает и молчит. Она усмехнулась и бает:

— Ну, счастья тебе, Тимоша, если вправду люба она тебе! А вот люб ли ты ей? Или золото ей больше по душе?

Поспрашала так, повернулась и растаяла среди деревьев. Вернулся Тимофей домой, не весёлый, брови хмурит. Отец-то его спрашивает:

— Где был, сынок?

А тот только головой мотает и молчит. Чуть погодя подошёл к деду и просит поговорить с ним. Ну, что ж, вышли на лужок, внучок и спрашивает:

— А как ты думаешь, дедуля, любит ли меня та красавица с ярманки?

— Дак тебе лучше знать, Тимоша! — ему в ответ Качаня, а сам смекнул, что парень засомневался.

— Надумал я вот что. Подарю ей золото, да скажу, что неволить не стану, пусть выбирает того, кто ей люб.

— Дело говоришь, Тимошенька, — одобрил дед.

Ну, парень к отцу и всё ему тоже доложил, что да как сделать хочет. Тот увидал золото, удивился:

— Где достал такое невиданное, сын?

А Тимка в ответ:

— Золотая Баба дала, да не велела более беспокоить!

Отец примолк. И то сказать, коли Хозяйка дала, то и отобрать враз может. Поехали они сызнова на сговор. Тимофей в тряпице обыкновенной подаёт подарок девушке. Та взяла, да чуть не сронила, так тяжко. Развернула, а оттуда как брызнет пламенем золото. Все и ахнули! А парень в глаза смотрит избраннице и молвит:

— Вот тебе подарок, назад не ворочай, а под венец с тем иди, кто люб. Сей же час и говори ответ!

Девка скраснела, потом золото обратно подаёт Тимохе, кланяется поясно и говорит сквозь слёзы:

— Не люб ты мне, прости. Другой во сне приходит, по нему сохну.

— А что ж не сватается он?

— Беден, — отвечает она, — сватался да отец отказал.

Тимохе горько стало, но вида не подаёт.

— Подарок сей, — хриплым голосом молвит, — в приданое себе возьми, чтоб сама себе жениха выбрала. Поди-ка хватит вам на семью новую!

Ну, годочки пролетели ветерками, подросли детишки. Любима заневестилась, Ждан завидным женихом стал. И как-то само собой решилось, что через годик-другой быть им славной парой, соединившись в семью новую.

А в ту пору, дело известное, приданое загодя готовили, и платье свадебное передавалось от матери к дочери. Однако Любима выросла на диковинку всем высокая, под стать Ждану. Почитай, одного роста с ним! Платье материно мало ей вовсе оказалось. Ну, делать нечего, надо новое справлять.

К тому времени, о котором сказ, Любима ладно выучилась вышивать. Среди прочих славилась наипервейшей мастерицей, хотя годами молода была. Пошла она как-то по воду до колодца в аккурат на Покров, а навстречу бредёт старушонка не из нашенских. Девица, знамо дело, поклонилась первой:

— По добру ли по здорову ли, бабушка!

Та в ответ:

— Спасибо на добром слове, красавица!

И спрашивает дорогу до соседнего селения. Ну, Любима растолковала, куда идти, а сама с любопытством думает: «Кто такая? За каким делом идёт?» Но помалкивает, конечно. А прохожая, будто услыхала думки девичьи. Улыбнулась и бает:

— Слух прошёл, что живёт в том селе мастерица известная по шитью. Хочу передать ей секреты своего мастерства. На старость лет осталась я одна, а помру, так и моё наследие со мной сгинет.

— Это кто ж така, эта девица? — спрашивает Любима. — Как зовут, величают?

— Запамятовала я имечко, — улыбнулась старушка, — знаю, что она единственная дочка в семье, а допреж неё восемь парней у родителей народилось.

Тут Любима скраснела малость, но не заробела.

— Не меня ли, тётенька, ищете? Вроде сказано всё о нашей семье.

— А как нарекли тебя, девица, ответь?

— Любимой матушка и батюшка кличут.

— Так и есть! — откликнулась старая женщина. — Имя той мастерицы — Любима! Проводи-ка меня, милая, к избе вашей, потолковать мне надо с твоими родителями.

— А ты не торопись, девушка. Всему своё время. Живи себе и живи, а облик того, для кого носочки вязаны, не забывай. Сам он тебя найдёт, вот увидишь!

Обговорили всё, с тем и разошлись. Времечко потихоньку идёт, дело к лету повернуло, потеплело. Травка появилась первая, птицы бойчее запели. Тут и Груня собралась в лесок. Знамо, крапивки на щи надёргать святое дело, а на салат — сныти да медуницы. Взяла она корзиночку, матери сказалась и пошла. Трава эта неподалёку от села растёт, идти недолго. Вышла на полянку, собирает, что надо. Смотрит, грибы первые появились. Обрадовалась! По весне-то хочется чего-нибудь свеженького. Она и подумала, что грибков насобирать хорошо будет. Траву платком накрыла, сверху грибы складывает. Увлеклась маленько, не заметила, как в лесную чащу углубилась. Смотрит, места неизвестные. Спужалась малость.

Вдруг видит, птичка, незнакомая с виду, чвикает на веточке. Сама вроде серенька, а по крылышкам полоска красненькая и глазок моргает лукавый. Вспорхнула легко над девицей и невдалеке села, поглядывает. Груня к ней, та далее перелетела. Так и вывела девушку на опушку, к тропочке едва заметной. Тут на сердце у Груни легко сделалось, она ленту алую с косы выплела и привязала на деревце, приметочку сделала, чтоб на следующий раз не заблукать. Песню запела да по тропочке отправилась. А того не углядела девица, что за ней не одна птичка наблюдала. За кустами да за деревьями любовался красотой девичьей парень. Проводил он её утайкой, проследил, где живёт красавица, и по своим делам отправился. А ленточку алую себе забрал на память. Заместо неё зарубку сделал на коре.

Вскоре лето жаркое подоспело, работы полно, только успевай поворачиваться. Груня про тот случай и забыла вовсе. Настал праздник Купалы. Собрались парни и девчата на вечерний костёр. Девушки венки плетут да на воду бросают, просят жениха себе. Груня тоже сплела, опустила веночек в воду и молвит:

— Плыви лодочка к суженому, славному, недюжинному. Чтобы острый был глазок, да ума кузовок. Чтоб за мной горевал да сватов засылал!

Веночек плывёт, Груня за ним по бережку идёт. Течение силу набирает, уплыл веночек далеко, не видать куда. Девушка из виду потеряла его.

Постояла на бережку, пригорюнилась. Видать, далеко суженый, не найти. Тут подружки набежали, подхватили её под руки, смеются, зовут наперебой через костёр прыгать. Ушла с ними Груня и того не увидала, как паренёк незнакомый веночек из воды выловил и на голову себе надел.

— Вы чего одни здесь ходите?

Те и скажи правду:

— Ищем колодец ханский, в котором клад!

Парень засмеялся да и молвит:

— Дак не там ищете! Правее возьмите!

И дальше поскакал.

Ребятки постояли, подумали и свернули вправо. Малость прошли, смотрят и вправду колодец, но разрушенный. Оглядели со всех сторон его.

И то верно, запамятовал паренёк, что сорвать купаву в Иванов день не к добру. Однако утешает подругу:

— А ничто! Пущай Купала не насмехается над тобою!

Ухватил деву за рукав и повёл к костру. Праздник-то отгуляли. Под утро пришла домой Любава, купавки в ручеёк положила да отговор сказала:

— Возьми, Купала, свои купавы, прости нас малых, коль мы не правы. Мне покажи на зорьке утра милого друга в любовных путах.

Тут позади шорох, оглянулась девка, а там конь тот давешний в зарослях калиновых. Вскричала она, рухнула в беспамятстве и того не узрела, как обернулся конь кареглазым черноволосым молодцом. Подошёл он к ней, наклонился и поцеловал уста алые, потом назад ступил и в луга ускакал, приняв обличье лошадиное. На крик Любавы родные выскочили, в избу её снесли, на лавку уложили, водой отпоили да и спрашивают, что, мол, такое случилось. А дева молчит да трясётся вся.

С того дня ходит Любушка невесёлая, мало говорит, больше молчит. Как-то раз подружка зовёт её на вечёрку — попеть, хоровод поводить, печаль-тоску развеять. Ну, пошла она, хошь и с неохотой. У реки костерок развели ребята, а девчата шутки шуткуют, трунят над ними. Дело молодое, зубоскалят, веселятся! Глядь, к костерку подходит парень, виду молодецкого. Карий глазок щурит, улыбается во весь рот, а волос, слышь-ка, тёмный и кудрявый. Ненашенский, сразу видно. И в пляс пустился да к Любаве набивается в пару. Та ничего, в ответ руками взмахнула, по кругу плавно пошла. И захороводились они с ним на весь вечерок. Друг дружке не уступают, припевки зачинили. Начал-то он споначалу:

С той поры мальчонка стал пропадать у этого места. Потихоньку снесёт еды, со зверем маленьким делится и волчице бросит. Он быстро смекнул, что не всё ладно с мамашей нового дружка. Углядел на правой задней лапе рану. Видать, уходила от погони и сумела спасти только одного детёныша. Ну, ходить-то ходит, да плохо. Кормёжку добывать не может. Призадумался Бойка, как помочь зверью, да и подошёл к отцу спросить. Тот сходил к бурелому, глянул и молвит:

— Плохо дело, погибнет волчица и волчонку не жить. Поздновато она завела семью.

Потом добавил:

— Беги к роднику. У дерева, где пчёлки роятся, покликай Медовую Бороду, поспрашай помощи. Тебе, может, и не откажет.

Отец-то много чего о лесных жителях сказывал, да не велел шибко о том с другими делиться. Не любит лесной народ суету попусту. Ну, побежал Бойка к роднику. Руки окунул, лицо обрызгал, поклонился в пояс и молвит:

— Дедушко, помоги, загибнет волчица почём зря и волчонок с нею.

В ответ тишина. Он опять омовение совершил, до земли поклоны отбил, просьбу высказал. Молчит Медовая Борода, не кажется мальчонке. Тут Бойка осердился, ногой топнул и в крик:

— Ты почто старик молчишь? Али вовсе тебе не жаль зверину? Неужто трудно помочь? Зазря, видать, люди говорят, что ты хранитель леса!

Позади смешок раздался и кашель. Оглянулся парнишечка, а там старичок с него росточком, на голове шляпа соломенная с полями, борода до земли, а в ней, слышь-ка, пчёлки шебаршатся. Глаза у дедка прищурены, со строгйнкой смотрит.

— Чего шумишь? — спрашивает. — Чего надобно?

Оробел малость Бойка, но не смолчал.

— На поклон пришёл к тебе, Медовая Борода. Помоги, сделай милость.

— Знаю-знаю твою печаль, Бойка, — продолжает хранитель и бороду оглаживает, — помочь помогу, но и тебе потрудиться потребно. Дам тебе лекарство, медку лесного, но его смешать надобно с твоей кровью. Выдюжишь?

— Знамо дело! — не раздумывая, выпалил мальчишка.

Дедко кивнул и поворотился к дереву. В нём дупло открылось, а там туесок с мёдом. Старик его на пенёк поставил, в бороде пошарил, кивнул парнишке. Тот руку протянул, дед осокой полоснул. Бойка ничего, токмо вздрогнул разок. Капельки крови смешались с мёдом, лекарство запузырйлось, вздыбилось и унялось.

— Вот и всё, — улыбнулся Медовая Борода. — Намажь рану волчицы, потом рукой зачерпни и дай полизать ей и волчонку.

Бойка схватил туес да бёгом назад, и поблагодарить забыл второпях. Прибежать прибежал, а как подступиться к волчице не знает. Выманил всё ж таки волчонка, дал ему облизать себя, повозился с ним, а после потихоньку стал к волчице двигаться. Та в логово, Бойка за ней, исхитрился, мазнул по ране мёдом. Взвыла мать волчья. Оно понятно, боль неминучая. Кинулась волчица на парнишечку и цапнула за руку. Тот ничего, стерпел, токмо ойкнул. Тут же рану мёдом замазал, она на глазах затянулась. Смотрит, и у зверя рана коркой подёрнулась. Он и молвит голосом негромким:

— Что ж ты супротивишься, волча? Али не видишь, с добром я к тебе.

Только вместо голоса человеческого из горла рык вышел. Помотал головой Бойка и вновь пытается говорить, но не речь человечья льётся, а рычание да поскуливание волчье. Глядь, а волчица ластится к нему. Он, не мешкая, на рану вновь наложил мёд, опосля пальцы окунул и дал слизать зверине. В попятную вылез из норы, волчонка с руки накормил лекарством, да и рухнул наземь, лишился силы напрочь. Очухался от того, что отец водой в лицо брызгает и смотрит озабоченно.

— Ты как, сынок? Получше?

— Что это со мной, тятя, случилось?

— Задохся[105] малость в норе, верно. Как ты там извернулся-то? Я уж копать приноравливался.

Ну, передых сделали и домой побрели. Звери из норы не показались, но, судя по радостному повизгиванию, всё наладилось у них. С той поры не было ни дня, чтоб мальчонка к тому месту не бегал. Сдружились они, вишь, с волчонком. И волчица присмирела, не скалилась более. На охоту стала выходить, хромота у неё пропала напрочь. Со временем Бойка так освоился, что по лазу волчьему змейкой скользил. Изучил лёжку, где волки спали, и оттуда ход в пещерку пошире сделал. Теперь он из логова легко попадал в пещеру и наоборот. Незаметно для себя постиг парнишечка волчий язык и повадки. Разумел всё, о чём перекликались звери, и сам по-ихнему, слышь-ка, мог толковать. Понял, что волчонок не волчонок, а маленькая волчица и зовёт её мать Резвушей.

Лето полиняло, осенью обернулось, а потом перекинулось в зиму. Помогал Бойка своим кровникам зимовать — еду носил, сено в логово для тепла. Морозы, знамо дело, у нас грозные. Там и весна подоспела, веселее стало жить. Резвуша подростком неуклюжим сделалась, частенько они с мальчонком вдвоём по окрестностям носились. А то возьмутся бороться друг с дружкой, рычат да повизгивают. Ближе к лету засобиралась волчица в путь. Вишь, люди стали часто видеть её, забеспокоились. Ну-ка, начнёт волк скотину резать? Настроились даже с колотушками искать логово. Пришла пора парнишечке прощаться с Резвушей. Проводил он их подалее и домой возвернулся. Но с той поры пасмурнел, нечасто улыбка на его лице появлялась.

Годочки не кочки, катились, что с горы камешки. Вышел Бойка в женихи. Всем хорош парень, токмо росточку невеликого. И хотя под стать себе подобрать мог не одну девицу, не торопился в мужья выходить. Народ тому дивился, а отец ведал печаль-думку сынову, но помалкивал. Как-то по весне и говорит Бойка:

— Невмочь мне более, хочу поискать Резвушу, тятя. Отпусти подобру-поздорову.

— Стар я уже, сынок, — вздохнул в ответ тот, — хотелось бы среди внуков дожить свой век, послушать смех детский.