Старуха теперь лишь хрипела. Ничего не говорила и не бранилась. Даже бред, последняя капля искаженного сознания, окончательно иссяк в ее пересохшем горле. Старуха лежала, зарывшись в одеяла и платки на горячей, хорошо натопленной печи, но ее все равно колотил озноб.

Девочка вытащила из жаркого жерла тяжелый чугунок и налила кипяток в глиняную чашку.

– Бабушка, возьмите чайку. Горячий… Обогреетесь, – предложила Фрося, встав на скамейку и заглянув на печь.

Старуха не ответила.

– Бабушка, я сейчас за дядей Игнатом сбегаю. Потерпите, я мигом… – испуганно прошептала девочка, увидев ее черное морщинистое лицо, искаженное то ли судорогой, то ли невысказанной злобой.

Фрося торопливо соскочила на пол и, прикрыв за собой дверь, выбежала на улицу. «Дядя Игнат все может! Он все умеет. Он ничего не боится. И нам поможет… – твердила она на бегу. – Бабушка скоро умрет, а я сиротой останусь? Совсем одна…»

Перед глазами мелькали низкорослые васильки и ромашки, заполонившие давно не езженную дорогу. Попадались под ноги, кланялись, но девочка не обращала на них внимания.

Игнат жил на хуторе у самого леса. В небольшой избе, возле которой заканчивалась деревенская дорога.

Он не растил огород и не засеивал поля, весь участок возле дома зарос полевыми душистыми травами, вместо сада шелестели осины и клены. В этой запущенности было что-то дикое, буйное, свободное.

Фрося любила бывать в гостях у дяди Игната, пить чай с диким медом, слушать длинные сказочные истории, которые он рассказывал умело и с удовольствием. Игнату нравилось, что возле него всегда вьется деревенская детвора, и никогда не жалел для ребят ни времени, ни чаю.

Единственное, что всегда пугало – это голова медведя, насаженная на высокий кол, вкопанный возле крыльца его дома. Фросе было так страшно на нее смотреть, что даже руки начинали дрожать и отниматься.

Это была здоровенная голова, покрытая рубцами и струпьями. Шерсть висела клоками, пасть была ощерена, по зубам ползали мелкие жучки и черви. Один глаз у медведя был выбит и зарос корявым уродливым шрамом, место второго занимал мутный стеклянный шар.

Игнат тоже был пришлым, как и Фросины родители. Откуда он пришел – не знал никто, даже он сам. Голова медведя была единственной вехой его прошлого, поэтому он хранил и берег ее. Тем более это была славная веха.

…Медведь-людоед много месяцев держал всех в страхе. Он подкарауливал людей, терпеливо выжидая добычу. Темными ночами приходил в деревню, бродил по улицам, кидался на заборы, убивал собак. С первыми лучами солнца он, хромая, возвращался в чащу. Но страх у людей не проходил. Казалось, в любую минуту медведь может появиться снова. Он вселял в деревенских жителей такой ужас, что никто не решался выйти с ним на бой. Медведя-убийцу не брали пули, он не боялся огня. Казалось, что это не зверь, а настоящее проклятие.

Люди не смели и близко подойти к лесу. Никто не ходил за ягодами и грибами, не заготавливал дров и сена на зиму. При этом все понимали, что впереди смерть – чудовищно быстрая от лап медведя или долгая и мучительная в цепких когтях голода и лютых морозов.

И тогда трое деревенских мальчишек решили всех спасти. Их ослепила жажда подвига. Ребятам казалось, что они хорошо подготовились к смертельно опасной встрече. В их арсенале была и отрава, завернутая в куски мяса, и самодельные бомбы, и сложный план действий, который они держали в тайне.

Ночью накануне их похода медведь-людоед буйствовал в деревне, сломал клеть, задрал коз, пытался вломиться в дом.

Мальчишки пошли в лес днем, когда ярко светило солнце и сосны плавились от августовского зноя. Ребята понадеялись, что им удастся обнаружить логово медведя, оставшись незамеченными, подбросить «гостинцы» и сразу вернуться домой.

Они осторожно пробирались между деревьями, пытаясь найти следы людоеда и приметы его жилья. Шаг за шагом мальчики погружались все глубже в сумеречную чащу, где даже днем было темно, как ночью. Никто и не заметил, что медведь бесшумно следует за ними, провожая их к своему логову. Единственный глаз сверкал от предвкушения: скоро, скоро ненависть его должна была насытиться. Хотя бы на время…

– Это он! – истошно завопил Макар, самый младший в компании. – Медведь! Бежим!

– На дерево! – скомандовал Славка и стал подсаживать Макара, помогая взобраться на старую березу, возле которой они оказались.

Лазить по деревьям для мальчишек было не в новинку. Они ловко вскарабкались по корявому ветвистому стволу, оказавшись высоко над землей. Их подгонял страх, жарко дыша в спину.

Серега, самый старший из ребят, не раскис и не растерялся, а стал торопливо выкидывать из котомки куски отравленного мяса. Но медведь лишь повел носом и подскочил к дереву. Ему были не нужны подачки! Наслаждаясь ужасом мальчишек, он медленно сдирал огромными когтями березовую кору, рычал и мотал из стороны в сторону исполосованной шрамами головой.

– Он сейчас эту березу с корнем вырвет! – закричал Макар, вцепившись в ствол руками и ногами.

– А мы ему вот так!

– И так!..

Славка и Серега бросали в медведя самодельные бомбы. Одна за другой они взрывались рядом с убийцей, но не пугали, а лишь подзадоривали его. Медведь яростно ревел и бесился, из пасти хлопьями падала розовая пена. Не желая сдаваться, он обхватил дерево и начал подниматься.

– Братцы, конец нам! – охнул Славка.

– Меня мамка дома ждет, – заплакал Макар. – Она сказала, чтобы я недолго сегодня… чтобы возвращался скорее…

Дерево дрожало и трещало под весом медведя. Зверь приближался. Береза оказалась не спасением, а ловушкой.

– Так, все! Прыгайте и сразу бегите! А я попытаюсь его задержать. Прыгаем на счет три! – выкрикнул Сергей. – Три!

Ребята спрыгнули, но тут же, не сделав ни шагу, увязли. Они старались выбраться из зыбкого мха, суетились, теряли время… Медведь спускался не спеша, ему не нужно было торопиться. Кора из-под его когтей лоскутами летела во все стороны.

– Скорее! Не успеете! – отчаянно кричал Серега, помогая товарищам, бросаясь то к одному, то к другому. Он уже понимал, что поздно, время упущено. Теперь никто не успеет спастись…

Перед глазами все померкло от ужаса, будто на землю вдруг упала ночь – тяжелая, дурманящая и скользкая. Жизнь уже растворялась в этом мраке. Казалось, ребята уже чувствовали настоящую боль, хотя зверь медлил и не наносил ударов, упиваясь их страхом.

В самое последнее мгновение, которое у них оставалось, мальчики увидели рядом с собой взрослого мужчину. Он появился внезапно, будто вышел из-под земли.

– Бегите домой, птенчики, – спокойно сказал он, не глядя на ребят.

Его внимание было приковано к медведю, мужчина уже примеривался к нему, рассчитывал силы, готовился к нападению. В руках у него не было ни ножа, ни топора.

Мальчишки отбежали в сторону, забились в валежник и, захлебываясь, вдыхали свежий пронзительно ароматный лесной дух. Это был воздух, выкупленный для них незнакомым человеком.

…Огромный зверь, распаленный ненавистью, раз за разом набрасывался на мужчину. Человек не сводил с него напряженного взгляда, угадывал удары и уклонялся, отступая, уводя медведя от детей, выигрывая для них время жизни.

Каждая минута этой схватки, казалось, длилась целый год. Буквально на глазах у ребят мужчина стал седым.

Удар… Еще удар… Человек повержен. Лежит на земле. Седина его окрасилась кровью и заполыхала среди серебристых мхов.

Запрокинув голову, медведь издал торжествующий рык. Теперь ему ничего не стоило прикончить добычу.

– Нельзя! Так нельзя! – Сергей с криком выбежал из укрытия, перед глазами все потемнело от внезапной решимости умереть, но спасти других.

Зверь перевел на мальчика пьяный мутный взгляд, решая его судьбу. Это продолжалось лишь долю секунды, но человек успел ею воспользоваться. Рывок, когда все силы брошены вперед… Мужчина вскочил на ноги, обхватил медведя за шею и задушил его.

В тот день время, как во сне, то растягивалось до бесконечности, то мгновенно складывалось, как пружина, скрывая, сплющивая события. Никто из ребят не успел понять, как это произошло. У всех в памяти запечатлелась картина: медведь в агонии ползет к логову, вырывая когтями куски мха, а человек сидит на земле, обхватив руками окровавленную голову…

Когда мальчишки помогали спасителю подняться на ноги, то впервые рассмотрели его мертвенно-бледное лицо с горящими карими глазами.

– Не бойтесь, все позади… – рассмеялся он, оскалив ровные крепкие зубы, и потерял сознание.

Мальчики соорудили носилки из еловых лап и притащили мужчину в деревню. С тех пор он остался жить среди них, в заброшенном доме на опушке леса. После схватки с медведем он потерял свое прошлое, не помнил ни имени, ни фамилии, ни места, откуда пришел.

– Называйте меня Игнатом, – сказал он однажды. – Мне нравится это имя. Переводится оно знатно – огненный, воспламененный… Хорошо ведь?

– Медведь лишил этого человека родного дома и племени, но подарил ему нечеловеческую мудрость, – говорили об Игнате старики.

В деревне он быстро снискал уважение своей рассудительностью, добротой и внимательностью.

Родители спасенных ребят собрали все необходимое для обустройства на новом месте и принесли к дому на опушке леса.

– Спасибо, мил человек! Не доглядели мы, а ты спас и наших ребятишек, и нас всех от чудища, себя не пожалел! Что могли собрали тебе на первое время… Не побрезгуй…

Игнат поблагодарил их и сказал, чтобы все принесенное положили рядом с шестом, на котором болталась отрубленная голова одноглазого медведя-людоеда.

Так и повелось: если кто приносил Игнату гостинец, то оставлял рядом с шестом, под головой медведя.

– Дядя Игнат, дядя Игнат! – Фрося с криком вбежала в незапертую калитку и, испуганно оглядываясь на медвежью голову, постучала в дверь.

– Кто это пожаловал? – распахивая дверь, спросил Игнат. – А-а-а, это ты, Ефросинья. Я думал, мышка полевая или птичка небесная ко мне скребется. Так поглядишь, в чем душа только держится, да? А как присмотришься – кремень, а не ребенок… В чем же твоя сила? Никак понять не могу… – тихо добавил он и задумчиво улыбнулся. – Что-то случилось?

– Дядя Игнат, бабушке совсем плохо! Помогите! Пожалуйста! – всхлипывала Фрося.

– Не удивила ты меня… – горько усмехнулся Игнат. – Давно умирает твоя старуха, да только умереть никак не может…

Жжет ее изнутри огонь – и не гаснет, и не сожжет дотла.

– Не поможете? – Девочка подняла мокрые от слез огромные глаза.

Игнат был ее последней надеждой.

– Ну, пойдем посмотрим, что можно сделать… Есть у меня одно верное средство, чтобы ей полегчало, – задумчиво проговорил мужчина. – Подожди здесь, я соберу все необходимое…

Боясь оставаться один на один с медвежьей головой, Фрося побрела к калитке. «Умрет… точно умрет… раз даже дядя Игнат сказал…» – думала она и тихо плакала.

– Не вешай нос раньше времени! – Бодро догнал ее Игнат. – Жизнь – самая бесценная штука в этом мире, от нее просто так не отказываются. Зубами за нее цепляются. Когтями друг у друга вырывают. Не все это, конечно, понимают, но бабушка твоя прекрасно знает цену человеческой жизни. Поверь, она сделает все, чтобы пожить как можно дольше. А когда такой настрой у пациента, и доктору легче, верно? Глядишь, вдвоем мы и одолеем хворь, – подмигнул Фросе Игнат и быстро зашагал в деревню, не замечая, что девочка едва за ним поспевает.

Старуха лежала в прежней позе и хрипела.

– Что-то, мать, ты совсем раскисла! – посмотрев на нее, сказал Игнат и покачал головой. – Неси, Ефросинья, кипяток, будем травы запаривать, отвар живительный готовить для твоей бабушки.

Пока Фрося хлопотала у печки, Игнат развязал узелок из красной материи и разложил коренья, травы, блестящие камушки и большие медные монеты.

Ближайший доктор в белом халате со шприцами и стетоскопом находился за сотни километров, поэтому все здесь давно привыкли лечиться народными средствами и умирать, когда пробьет час. Их деревню, потонувшую в лесах и болотах, цивилизация давно бросила вымирать естественной смертью как ненужный пережиток прошлого. Никакие новшества здесь не приживались. Многие дома стояли пустыми, ветшали и уходили в землю вслед за хозяевами.

С появлением Игната жизнь стала легче. Он обладал даром заговаривать болезни и ослаблять боль, знал полезные свойства растений и грибов. «Либо он мудрец и провидец, либо до встречи с медведем был врачом или травником», – говорили люди, поражаясь тому, как ловко Игнат излечивал их от разных болезней.

«Мне нужно, чтобы все вы были здоровее здоровых», – любил, посмеиваясь, приговаривать тот, когда навещал больных.

Отвар Игнат готовил не торопясь, вдумчиво. Сначала положил на дно большой глиняной плошки камни и коренья, затем стал выкладывать травы, но не без разбору, не все подряд, а в какой-то ему одному известной последовательности.

«Круг замкнись и запрись», – бубнил он, сворачивая травы кольцами и раскладывая по дну плошки. В получившиеся углубления он вложил монеты и залил все это дымящимся кипятком.

– Неси рушник! – крикнул он Фросе, застывшей в ожидании чуда.

Когда девочка принесла большое расшитое полотенце, Игнат выложил на него прогретые монеты и закутал их, чтобы тепло не развеялось раньше времени.

Напоив больную отваром, он подозвал девочку и велел положить монеты, одну за другой, на виски, лоб и горло больной.

Когда Фрося, послушно выполняя поручение, прикладывала последнюю монету, старуха вдруг закричала громким надтреснутым голосом: «Она здесь! Здесь!»

От неожиданности у девочки потемнело в глазах, и она чуть не упала со скамьи, на которой стояла. Игнат поймал ее и помог сесть.

– Видишь, сработал отварчик, сработал! А скоро еще лучше ей станет. Смотри, какой голос прорезался! Небось и с печи теперь поднимется.

Страх еще пульсировал в висках, раздувая вены, стучал в ушах, мешая понимать то, о чем громко и отрывисто кричала старуха. Девочку трясло так, что стучали зубы.

– Она вышла наружу! Я не хочу! Не хочу! Не слушай голоса мертвецов! Жалейка вышла на волю… Не зарыта… Не утоплена… Не ищи… Не смотри… Не слушай мертвецов!

Истошно прокричав последние слова, старуха замолчала и впала в дрему.

– Пусть поспит, сон завсегда лучший друг больного, – торопливо проговорил Игнат, но было видно, что мысли его уже заняты чем-то другим. – Хм, жалейка… Это уже не одуванчик с корнем…

– Дядя Игнат, о чем говорила бабушка?

– Она бредит. Мало ли что ей там привиделось… Не вникай, здоровее будешь.

Игнат поднялся, собираясь уходить.

– Ну, будет тебе! – улыбнулся он, положив руку Фросе на голову. – Успокойся. А то принесу орехи, и будешь колоть. А то зря, что ли, зубы стучат?

Девочка попыталась улыбнуться, но улыбка не изменила грустного испуганного выражения лица.

– Спасибо вам! – тихо сказала она.

– Ну чего ты? Всегда рад помочь другу. Давай ей оставшийся отвар до вечера. Ну, и поменьше беспокой бабушку. Если станет хуже, зови меня…

Игнат подошел к двери и взялся за ручку, но остановился, скрытые мысли не давали ему перешагнуть порог…

– Это бред. Понимаешь? Бред, – сказал он, повернувшись к Фросе, но в голосе слышались сомнения. Помолчав немного, он добавил: – Да, интересно… однажды я уже слышал о жалейке…

– А что это такое? Жалейка… – испуганно спросила девочка.

– Пастушья дудка. Музыкальный инструмент… – Игнат еще помолчал, окинул тревожным взглядом комнату, потом торопливо добавил: – Но старуха твоя говорила о другой жалейке. С помощью той жалейки можно ночью, при свете луны, передать один вздох мертвецу, и, пока у него есть этот воздух, поговорить с ним. Но это бред! Выдумка! Не обращай внимания… – Игнат махнул большой белой рукой и, не прощаясь, вышел из избы.

Фрося, подобрав под себя ноги, сидела на лавке. Ее лихорадило от страха, руки тряслись. Но несмотря на смятение и непонятный ужас, который сковывал тело, в голове пульсировала мысль: «Я должна найти жалейку! Это ведь так просто – отдать всего один вздох, чтобы поговорить с мамой!»

Фрося не знала, сколько просидела в оцепенении. Время в ее жизни не имело никакого значения. Она всегда поднималась с первыми петухами, а ложилась лишь когда заканчивалась вся работа.

Большие часы, висящие на стене, остановились очень давно и так и остались в далеком прошлом. Они выглядели как молчаливое напоминание о чем-то, что уже окончательно стерлось из памяти.

Стряхнув оцепенение, Фрося обошла сначала комнату, потом кухоньку, заглянула на полки, окинула взглядом те немногие вещи, которые хранились в буфете, но ничего нового не нашла.

«Какая ты, жалейка?» – шепотом спросила девочка.

Круг за кругом она обходила и просматривала каждый закуток дома. И вдруг заметила, что сердце бьется неровно, страх сменяется трепетом, руки леденеют и не слушаются, когда она проходит мимо печи. Заглянув внутрь, в самое жерло, где, как самоцветные камни, еще сверкали догорающие угли, девочка наконец увидела ее. Сомнений не оставалось. Мерцая красноватыми сполохами, среди золы лежала жалейка – простая небольшая дудочка, сделанная из тростника и бересты.

Преодолевая страх, Фрося протянула дрожащую руку и взяла жалейку. Желание узнать правду и хотя бы на мгновение услышать голос мамы было сильнее страха.

Осторожно вытерев с жалейки золу и пепел, девочка приложила к губам пищик, но дунуть не решилась. Воздух, который в этот момент был в ее легких, казалось, стал плотным и тяжелым от страха.

«Какая же ты, жалейка?» – снова подумала девочка и спрятала дудочку за пазуху.

Как и сказал Игнат, старухе стало легче. Она проснулась и крикнула:

– Фроська, дай пить! Где ты ходишь?!

До позднего вечера жалейка жгла грудь, ни на минуту не давая о себе забыть, заполняла все мысли, сковывала чувства. Время то летело быстро, то тянулось невозможно долго. Иногда казалось, что только недавно небо порозовело от утренней зари, но воспоминания об Игнате, о криках старухи и о жалейке прилетали как будто из далекого прошлого.

Нахлынувшая на деревню ночь и пугала, и радовала.

Напоив бабушку остатками отвара и дождавшись, когда она уснет, Фрося тихо вышла из дома и через серебристые поля по знакомой тропинке побежала на кладбище.

Кладбище находилось сразу за деревней. Это был невысокий холм, покрытый со всех сторон, как чешуей, разномастными надгробиями. Кое-где виднелись покосившиеся, почти истлевшие от времени кресты. Здесь столетиями хоронили умерших, каждую пядь земли занимали чьи-нибудь кости и сгнившие остатки гробов.

На вершине холма стояла полуразрушенная заросшая терновником церковь. Дороги к ней уже давно не было, ее захватил чертополох, буйный и густой, как колючая проволока.

Ночью кладбище казалось более живым, чем днем. При солнечном свете оно было спокойным и застывшим, как фотография. Сейчас же, впотьмах, мелькали чьи-то неразличимые тени, тишину разрывали резкие, пронзительные звуки.

Сжавшись, не глядя по сторонам, вздрагивая от ужаса и не до конца веря, что происходящее – правда, а не сон, не пустой бред старухи, Фрося бежала к знакомой могилке.

– Мамочка! Мамочка! Надеюсь, ты меня слышишь, мамочка! Я так хочу услышать твой голос! Хоть на секундочку, хоть на одно мгновение, – сквозь слезы шептала она. – Папа, спаси меня! Папочка, милый, пожалуйста, помоги мне вас найти. Я так истосковалась! Я больше не могу без вас…

Девочка встала на колени рядом с могильным холмиком. В ночной прохладе, словно в благодарность за заботу, сладко благоухали цветы.

Дрожащими руками Фрося вытащила из-за пазухи жалейку. Обмирая от страха и одиночества, она приложила трубочку к губам и выдохнула всю накопившуюся боль и надежду.

Раздался резкий, гнусавый, приторный звук. Он вплелся в звуки ночи и в одно мгновение разлетелся по ощеренному ночному кладбищу, поднимая в черное небо сонных ворон.

Сознание девочки помутилось от ужаса, перед глазами поплыли красные пятна.

– Мамочка! Папочка! – в голос зарыдала девочка, припав к могиле родителей, уткнувшись в заросли цветов, как в материнское платье.

И тут холодная костлявая рука вцепилась ей в плечо.

– Это она… Жалейка… Я так ждала тебя!!! – не то прорыдал, не то прорычал чей-то хриплый голос за спиной у Фроси. – Отдай мне жалейку! Отдай! Она должна была прийти ко мне! Ко мне! Слышишь?! Отдай!

Рука трясла Ефросинью, сжимала до боли ее плечо. Кто-то скрипел, а не дышал ей в затылок. Требовал отдать ее последнюю надежду. А Фросе было страшно шелохнуться, страшно обернуться и посмотреть на существо, которое стояло рядом с ней.

– Умоляю! Идем со мной! Умоляю, помоги мне! Потуши огонь в моем сердце! Он полыхает! Он страшно жжет меня… – Рука ослабела и отпустила девочку. – Умоляю, помоги!.. Она пришла к тебе…

Спрятав жалейку на груди, превозмогая ужас, леденея от предчувствий, Фрося обернулась. Рядом с ней на коленях стояла женщина, похожая на скелет, обтянутый сизой кожей. Одежда истлела и висела лоскутами, длинные волосы, когда-то убранные в косу, сбились в колтуны, сцепленные чертополохом и репейником. Глаза ввалились, и из черной глубины выступали и лились по проторенным бороздкам слезы.

– Подари мне, убийце, всего один вздох! Мне больше ничего не нужно! Только один вздох, чтобы я услышала их голоса… Одно мгновение… один вздох…

Женщина поднялась. Даже в темноте было видно, как жутко сверкают ее глаза.

– Не бойся меня, Ефросинья. Ты любишь маму и папу, а значит, можешь меня понять. Пойдем со мной…

– Кто вы? – с трудом вымолвила девочка, давясь страхом и невыплаканными слезами.

– Никто… – горько ответила женщина и понуро побрела между надгробий. – Теперь никто.

«Это не мама… Откуда она появилась? Что ей нужно?!»

Слезы заливали лицо, Фрося кусала губы, чтобы не оборонить на ночное кладбище даже тихий звук.

Запинаясь о могилы, о выбравшиеся из-под земли узловатые, кривые корни, девочка обреченно следовала за женщиной. Она понимала, что та не оставит ее в покое. «Нужен только один мой вздох… А потом я буду свободна. Она меня отпустит…» – пыталась успокоить себя Фрося.

Скелет женщины рухнул как подкошенный на одну из могил. Девочке даже на мгновение показалось, что прямо сейчас на ее глазах он превратится в прах.

– Родные мои, простите меня! Простите! Я так виновата перед вами! Я так люблю вас, так тоскую! Моя жизнь тоже закончилась, когда я оставила вас, всех трех моих деточек, здесь, в этой страшной могиле… Если бы я только могла вас вернуть! Отзовитесь, родненькие… Отзовитесь, мои бесценные… Простите свою мать, которая ушла в тот вечер, оставив вас без помощи, без защиты. Не спасла, не вытащила… Не сберегла… – Женщина то с нежностью гладила холм, то била себя в грудь.

Фрося с содроганием наблюдала за бурей материнского горя. В этот момент девочка могла убежать, но стояла как прикованная. В ее собственном сердце тоже было слишком много любви и тоски. Невысказанной, невыплаканной, беспомощной…

Жалейка нагрелась и обжигала грудь, будто тоже сочувствовала горю матери, потерявшей детей. Будто жалела ее и стремилась скорее помочь.

Фрося достала дудочку и прошептала:

– Я готова…

Потом приложила ее к губам и выдохнула воздух.

Из-под земли послышался детский плач и крик:

– Уходи!

– Ловушка!

– Из нее сам не выберешься!

– Простите меня, дуру! А-а-а-а! Вы не смогли сами выбраться! А я не помогла! Не сберегла! Не спасла вас! Простите, любимые мои! Простите!!! Душа моя рвется от боли!

– Не так…

– Мы стали сви…

Голоса стихли. Остались только рыдания матери, страшные, как рык смертельно раненого животного.

Фрося задыхалась от ужаса. Он сжимал голову, сдавливал грудь, вытягивал силы. Девочка упала на землю рядом с обезумевшей женщиной, не чувствуя тела.

Потом она увидела, как сквозь могильную землю просачиваются призраки. Хотелось кричать, забиться куда-то, спрятаться, но Ефросинья продолжала безвольно, как кукла, лежать на земле. Она не могла пошевелиться.

Как ночная дымка, подсвеченная луной, из-под земли стали появляться сначала руки, потом головы. Над могилой поднялись трое детей. Старший казался ровесником Фроси. Он прижимал к груди малыша. Рядом стояла маленькая девочка, которая как будто пряталась от матери за спиной брата. Призрачные силуэты их были изорваны, огромные дыры и пустые глазницы наполняла тревожная промозглая темнота.

– Любимые мои! Деточки! – охнула женщина и бросилась вперед, желая обнять детей за ноги, целовать их и вымаливать прощения. Но руки лишь проходили сквозь них и вцеплялись в холодную, сырую землю. – Деточки! – завыла она и стала царапать руками могилу и корчиться от боли. – Простите! Простите! Простите меня!

– Уходи! – холодно проговорил старший сын и свободной рукой приобнял сестру. – Ты нас бросила. Ты закрыла дверь на ключ и ушла. И мы горели в огненной ловушке и не могли выбраться. Зачем ты теперь нас беспокоишь?! Опомнилась? Поздно! Иди, куда хочешь, теперь ты свободна. Иди туда, куда ушла в тот вечер. Мы больше тебе не помешаем…

– Теперь ты гори! – сказала девочка и уткнулась лицом в руку брата.

– Уходи! – повторил мальчик.

– Деточки, простите! Я так люблю вас! Я тоже уже давно не живу! Я с вами! Здесь, рядышком… Деточки! Деточки мои!

– Среди нас тебя нет. А от жизни ты отказалась сама, у тебя ее никто не забирал. А мы сгорели, потому что ты нас бросила. Уходи! И больше никогда не приходи.

– Простите! Простите! – обезумев от горя, выла женщина и рвала на себе волосы.

– Мы стали святыми, – сказала девочка. – Нам без тебя хорошо.

– Скоро настанет ночь примирения, – нехотя, через силу, проговорил мальчик. – Когда на небе встанет большая красная луна, наша луна, приходи сюда. Если придешь, простим. Если нет, гори огнем…

И они исчезли. Призраки побледнели и, подобно туману, рассеялись над могилой.

Фросину грудь пронзила резкая боль – будто от удара. Последнее, что девочка успела увидеть, – черные и глубокие – как могилы, впалые глаза женщины-скелета.

Очнулась Ефросинья перед самой зарей. Она лежала на подстилке из сена и ветоши в каком-то облезлом углу. Рядом с ней сидела женщина с кладбища и тихо, чтобы не побеспокоить ее забытья, плакала, хороня в себе вопль душевной боли.

– Кто вы? – спросила Фрося, вглядываясь в ее почти исчезнувший с этого света силуэт.

– Я их мать… Это я ушла сплетничать и пить чай к подружке, когда они уснули. Это я, вот этой рукой, закрыла дверь на замок. Это я ушла, когда из печи вылетели искры и подпалили избу. Я убийца! Нет мне прощения… Когда же взойдет красная луна! Я так жду! Я так долго жду ее… – Женщина зарыдала и ритмично, как в набат, била кулаками себя по коленям.

– Это ведь произошло случайно… – попыталась успокоить ее девочка. – Вы же не хотели этого…

– Не хотела?! Это кошмар, который сжег меня изнутри! Это огонь, который полыхает во мне с тех самых пор. Не хотела… Я должна была находиться рядом с детьми и спасти их! Или погибнуть вместе с ними.

– Как вас зовут? Я почему-то никогда не видела вас прежде…

– Ты называла меня тетей, когда я была еще жива, – сквозь слезы улыбнулась она. – А теперь я никто. Могильный червь, ползающий по кладбищу на коленях и вымаливающий прощение.

– Тетя, вы знали моих родителей? – с надеждой спросила Фрося.

Женщина молчала, обхватив голову руками, и раскачивалась из стороны в сторону, как будто получала по щекам хлесткие удары горя.

– Тогда они были живы… мои детки… Они еще не сгорели… Не возненавидели меня…

Из деревни послышался крик первого петуха.

– Тетя, мне пора… – Девочка поднялась, услышав его протяжный, приглушенный полями оклик. – Можно я буду к вам приходить?

Но та ничего не ответила. На заре мать, пережившая своих детей, выглядела еще ужаснее, чем в мертвенном свете луны.

– Я приду к вам… Скоро… – пообещала девочка и стала пробираться домой по разбитым камням, через заросли колючего терна и обветшалые надгробия.

Выйдя с кладбища, Ефросинья поняла, что провела ночь в разрушенном храме.

– Где тебя черти носили? – закричала старуха с печи, едва Фрося переступила порог родного дома. – Ты что, хочешь уморить нас голодом?! В поле пора выходить, а тебя нет!

– Простите… – прошептала девочка.

Зачерпнув ковш воды, она сделала несколько глотков, торопливо повязала на голову косынку и вышла на улицу.

Бабушка была настолько чужой и холодной, что за всю жизнь Фрося ни разу не смогла обратиться к ней на «ты».

Ефросинья едва держалась на ногах, словно отдала не вздох, а всю жизнь, оставив себе лишь крошечную капельку, которая, как росинка, дрожала в груди, готовая вот-вот сорваться и упасть в землю. Каждый шаг давался девочке с большим трудом. Дороге до пастбища не было конца.

– Ты чего, Фроська, качаешься-то? – удивилась баба Клава. – Совсем тебя, похоже, старуха твоя уморила.

– Болеет она, плохо ей совсем… – ответила Фрося.

– Ага, плохо ей. А тебе зато вон как хорошо! Вот язва-то на твою голову свалилась… – Баба Клава выругалась и зло тряхнула стриженной огненно-красной крашеной головой. – Погоди, дойдем, а там ужо я тебя накормлю, горемычную.

Баба Клава даже отдаленно не напоминала пастушек, которых изображают на пасторальных картинах – тонких, изящных и нарядных, в красивых платьях и шляпках. Это была жилистая грубая старуха, которая много ругалась и курила. Казалось, что лицо бабы Клавы покрывали не морщины, а глубокие трещины.

От прежней жизни, в которой у нее были дети и муж, остались только груды разнообразного хлама и старый беззубый кот. Муж давно умер, а дети выросли и уехали отыскивать счастье среди цивилизации, за тысячи и тысячи километров от дома и матери…

Стадо медленно брело по вытоптанным полям к дальнему пастбищу, на котором еще оставалась густая и сочная трава. Фрося спотыкалась на кочках и ухабах.

– Давай держись за меня, что ли… – Баба Клава протянула девочке свою сухую, черную от загара и работы руку.

Так дальше и пошли, держась за руки.

– Шевели окороками! Что, в консерву торопишься?! – так старуха изредка окликала отстающих коров.

А Фрося думала, что роднее бабы Клавы на этом свете у нее нет никого. Или есть? Почему родители не ответили ей из могилы? Погибшие дети ведь ответили своей матери… Страшно, жутко, но ответили. «Пусть мама и папа тоже уже призраки, тени, пусть они ужасные мертвецы, пусть ругают меня… Только бы одним глазком их увидеть…» А потом девочка вспомнила, что скоро настанет ночь примирения, когда живые смогут встретиться с мертвыми.

«Я тоже приду! Все равно приду!» Чтобы увидеть родителей, Фрося готова была пойти куда угодно, даже в пропасть, даже в могилу. В этом мире ее ничего не держало.

– Ну чего дрожишь-то? Сама не хвораешь ли? – Баба Клава оценивающе, искоса посмотрела на девочку и спросила: – Уж не собралась ли ты часом, душечка, отправиться за родителями?

Фрося вздрогнула и во все глаза уставилась на старуху. Случайно ли она бросила эти слова или что-то знает?

– Рано тебе туда, успеешь… – Баба Клава отвела глаза и сплюнула. – Прежде чем в землю лечь, нужно зачерстветь получше, чтобы продержаться в родной землице подольше, а то черви быстро растащат, и ни духа, ни памяти не останется. Живи! И назад не оглядывайся. Иди-иди! Вперед! – старуха выкрикнула последние слова так, будто приказывала. – Не оглядывайся… Никогда не оглядывайся на прошлое, – добавила она уже тихо, с болью и хрипом.

– Я на кладбище сегодня ночью была, в храме. С тетей там ночевала, – сказала девочка.

– С кладбищенской сумасшедшей?! Вот уж тебя, душечка, угораздило! С полоумной старухой кукуешь, так еще теперь и задружилась со Стаськой-сумасшедшей. Вот и сама кукукнешься! Брось ты это, пока не поздно. Слышишь меня? Брось!

– Мне тетю жалко, она как будто сама умерла. Места себе на земле не находит, по детям тоскует…

– Дура она! Сама во всем виновата. Мы ж, когда дом ее погорел, всей деревней помочь хотели, дом снарядить собирались, хозяйство какое-никакое приготовили. Все ж понятно, не нужно сто лет на свете жить, чтобы горя хлебнуть. Вот ты, от горшка два вершка, а сколько уже успела горечи напробоваться? То-то и оно. Главное, не оглядываться. Дальше нужно жить, дальше. Что случилось, то случилось. Нас не спросило: надо оно нам было или нет? Готовы али не готовы мы были это принять? Все! Ничего не воротишь, правильно говорят: «Что упало, то пропало». А вот что осталось тебе на счастье, то неси дальше и береги! Другого-то не будет. А Настасья взяла да и последнее выбросила – саму себя. Совсем помешалась, в могилу к ребятишкам своим бросилась, когда мы их закапывали. Тело ее мы оттудова, конечно, достали, а вот умишко и сердце, видать, там так и остались…

Коровы свернули на заросшее поле и остановились, привлеченные сочными ароматными пучками травы.

– Подремли-ка под березками, горемычная, небось и без тебя справлюсь, – усмехнулась баба Клава. – Только сначала чаю сладкого выпей да хлебцем закуси. Глядишь, и полегче станет.

Старуха достала из котомки обед и протянула девочке. А сама не торопясь заковыляла разнимать двух повздоривших коров.

Фрося прислонилась спиной к березе и отщипнула кусочек хлеба. Недавно поднявшееся солнце начало пригревать, лениво разбредались по полю коровы, мирно шелестела листва, убаюкивая, отгоняя далеко прочь ночной кошмар.

Фрося начала задремывать, как вдруг на ее груди словно вспыхнул костер. Это без огня полыхала жалейка. Она напомнила о себе грубо и внезапно. Есть кошмар, от которого невозможно так просто отмахнуться. Он будет неотступно следовать за тобой, куда бы ты ни пошел. Будет стоять за спиной, а однажды столкнет в бездну, которая уже приготовлена.

От неожиданности девочка вскочила на ноги и поскорее вытащила берестяную дудочку из-за пазухи. Она оставалась точно такой же, какой была прежде, но жгла руки и вселяла в душу тревогу. Фрося еще не догадывалась, в какую игру она ввязалась и что ждет ее дальше.

На старой замшелой березе, возле которой девочка хотела отдохнуть, виднелся длинный прямоугольный срез. Когда-то очень давно кто-то вырезал ножом кусок коры. Засечки затянулись, но шрам, почерневший от времени, остался.

Эта береза до самой своей гибели будет молчаливым и безучастным свидетелем события, которое стало началом, истоком большой бездонной беды.

Преодолевая усталость и отвращение, Фрося открыла дверь своего дома и зашла в горницу. За работу на пастбище девочка получила крынку молока и кусочек сливочного масла.

– Пришла? Не запылилась?! – выкрикнула старуха, заслышав ее возвращение.

– Налить вам молока? Еще теплое. Парное молочко… – спросила Ефросинья, привычно пропуская мимо ушей ворчание старухи.

– А что? Я с голоду, что ли, помереть должна? Давай, умори бабушку голодом! Отплати за все мое добро.

Девочка глубоко вздохнула, пытаясь освободиться от накопившейся обиды на этого странного, озлобленного на весь мир человека. Она подала старухе кружку молока с ароматной кружевной пенкой и торопливо вышла на улицу. Тяжело и неприютно ей было в стенах некогда родного дома.

Больно было видеть свет в чужих окнах – там, где теплилась жизнь и люди собирались за общим столом у натопленного очага. Куда легче было бродить по полям – там, где все, как она, были сиротами, озябшими на ветру.

Девочка шла опустошенная, не разбирая дороги: ни мыслей в голове, ни чувств в душе, только тоска – пронзительная непроглядная. Ноги цеплялись за пряди пожухлой травы, но Фрося почти этого не чувствовала. Она видела перед собой только могильную яму и черную тень, которая тянулась к ней, хватала за ноги и затягивала к себе.

Когда мрак этого странного забытья рассеялся, девочка обнаружила себя на кладбище возле могилы родителей. Низкое солнце уже растаяло и разлилось где-то за холмом, чуть подсвечивая небо оранжевыми и малиновыми бликами.

– Мама, мамочка, здесь ли ты? Папа, где же вы? – тихо спрашивала Фрося, склоняясь над могилой. – Почему вы не отвечаете? Где вы? Среди живых или среди мертвых? Где вас искать?

Солнечный свет иссяк, почернели деревья, заросли чертополоха стали гуще и как будто оскалились. Девочка застыла и ждала восхода луны, когда можно будет снова попытаться поговорить с родителями, отдав им свой вздох.

Время сгустилось, почернело и начало медленно подниматься из земли. Сначала оно заполнило низины, потом всю округу и потянулось к небу. Небо померкло последним. Лишь тонкий серп луны, прореха в черноте, продолжал светиться потусторонним чистым светом.

В зарослях терновника прошуршали чьи-то торопливые шаги. Они звучали ровно и уверенно. Человек шел привычной для себя дорогой, не искал, не плутал, не запутывался в колючих ветвях.

– Стаська! Жива? Или померла? – как карканье вороны по кладбищу разлетелся хриплый оклик бабы Клавы. – Вот тебе молоко и хлеб. Живи, дуреха, пока дышится…

Не ожидая ответа, старуха пошла домой. Уже совсем скоро на рассвете должен был начаться новый трудовой день.

Выждав время, чтобы соседка успела уйти достаточно далеко, Фрося приложила к дрожащим помертвевшим губам дудочку. Казалось, не вздох, а само сердце вылилось наружу с заунывным плачем жалейки.

Но этот звук пропал мгновенно, едва появившись, – как вопль в подушку. И вновь настала гробовая тишина. Только сердце стучало гулко и испуганно. Ничто не потревожило могильного покоя. Родители не проснулись от последнего сна, не заговорили…

Окутанная мраком, Ефросинья побрела домой. С каждым шагом она понимала, что родители отдаляются, расстояние между ней и ими становится таким огромным, что преодолеть его не хватит ни сил, ни времени.

…Не раздеваясь, Фрося легла на лавку. Тишина и темнота делали ее слепой и глухой. Надежда, умирая, все больше тускнела и наконец совсем погасла.

Когда землю осветила заря и из каждого живого двора закричали наперебой петухи, девочка поднялась, будто и не спала, и вышла во двор. После этой ночи она стала другой. Отчаявшись и потеряв надежду, человек превращается в механическую игрушку.

На пороге Фрося столкнулась с Игнатом.

– Ну как дела-то у вас? Жива старушка? – спросил он, внимательно всматриваясь в белесое окаменевшее лицо девочки.

– Жива, – кивнула она.

– Ей стало лучше, да? Я правильно понял? – улыбнулся Игнат. – Средство-то было верное. Гарантированный результат…

– Дядя Игнат, спасибо вам за все, – прошептала Фрося.

– Ну уж так и за все! – расхохотался Игнат, сверкнув белоснежными зубами. – Ладно, не бери в голову, ступай по своим делам, а я все-таки зайду, проведаю пациентку, побалакаю с ней, чтоб не скучала.

День был бескрайним и однообразным, как поле. Но далеко-далеко впереди мерцала на солнце черная кромка леса. Фрося всматривалась в даль, стараясь разглядеть черноту, которая притаилась в ожидании. Теперь девочка знала наверняка, что уже обречена – как и ее родители.

Солнце медленно плыло по небу и уходило все дальше. Когда оно наконец соскользнуло в лес, на землю легли острые черные тени с лохматыми лапами.

Наступил вечер. Сытые коровы торопились домой, им не терпелось избавиться от накопленного за день молока. Они устали и хотели скорее вернуться в хлев.

– Совсем ты квелая, – покачала головой баба Клава, когда они вернулись в деревню. – Пойдем-ка ко мне, я тебя и покормлю, и спать положу, и дергать не стану, как твоя кровопийца. И так она все соки из тебя выудила, смотреть страшно… А ежели понравится, так и вообще оставайся у меня жить. Я тебя не обижу.

– Спасибо, баба Клава, вы очень добрая… Но мне пора, простите… – прошептала Фрося, взяла заработанные припасы и побрела домой.

– Как знаешь, душечка. Но если надумаешь, приходи. С тобой-то вдвоем мы хорошо заживем, не скорбно, – добавила она, глядя, как удаляется поникшая фигурка девочки.

А Фрося подошла к дому, взялась за холодную ржавую дверную ручку и поняла, что не может переступить порог. Боль и отвращение мешали сделать небольшое усилие, чтобы открыть рассохшуюся дверь и зайти домой.

Молча постояв под дверью отцовского дома, Ефросинья развернулась и побрела на кладбище.

– О! За один день дважды встретились. – Догнал ее Игнат. – Ну что ж, поздравляю, наша пациентка встала на ноги. И это не чудо, учти, чудес не бывает, это другая сила, другая наука!

Фрося смотрела под ноги и не отвечала. Все ее существо заполнилось безразличием и тусклой пустотой.

Когда дорога расщепилась и девочка свернула на тропинку, ведущую к кладбищу, Игнат остановился, проводил ее взглядом и вдруг выкрикнул:

– Жалейку сделал твой отец! Это его рук дело. Ты должна это знать…

Дальше их пути разошлись, Игнат отправился к себе домой, а Ефросинья – к отцу и матери. «Так это папа сделал», – думала девочка и всматривалась в дудочку, стараясь разглядеть какой-то знак, оставленный родной рукой, изо всех сил пытаясь почувствовать тепло отца. Это была первая за долгие годы весточка от родителей…

Но почему дудочка, которую сделал отец, вызывает мертвецов?!

Могила, как всегда, была тиха и безразлична. Фрося возвращалась и возвращалась сюда с надеждой получить ответ или хотя бы какой-то знак, что мама с папой любили ее, что и сейчас, находясь в каком-то другом мире, помнят ее и жалеют. Но находила здесь только полнейшее равнодушие и тишину. И даже теперь, когда появилась папина жалейка, родители молчали.

Опустившись на колени возле могилы, девочка вдруг поняла, что держит в руке узелок с едой, которую сегодня заработала в поле.

Вечер становился густым и сумрачным. До полуночи оставалось несколько часов, и Фрося решила навестить Настасью. В сумерки одиночество всегда ощущается острее и больнее, чем днем.

В разрушенном храме было темнее и тише, чем на кладбище. На полу лежали груды битого кирпича, которые во мраке казались свежими могилами. Сквозь старые стены проросли кусты терновника.

– Тетя! – позвала девочка.

Детский голос пронзительно зазвенел посреди развалин.

– Кто здесь? – взволнованно вскрикнула Настасья.

Глаза начали уже привыкать к темноте, и Фрося смогла разглядеть тонкий силуэт. Настасья отделилась от черной стены и начала пробираться навстречу девочке.

– Кто ты? Зачем ты пришла ко мне? – испуганно спрашивала она.

– Тетя, я – Фрося. Помните? Я обещала прийти снова. Я пришла…

Сумасшедшая, обронившая свой ум в могилу детей, вовсе не потеряла сердце, как считала баба Клава. Оно осталось с ней и стало проклятьем, источником вечной муки.

Подойдя к девочке, Настасья обняла ее и горячо зашептала:

– Фросенька, милая, да как же я могу тебя забыть?! Ты подарила мне такое сокровище! Я же с ребятишками своими поговорила. Я теперь счастливая! Да, совсем счастливая! Я теперь к празднику готовлюсь, к встрече с ними. Я ведь снова смогу их увидеть и прижать к себе, приголубить. И они меня простят. Простят! Они ведь святые. Помнишь, Фросенька? Они у меня святые…

Настасья прижимала девочку к себе и гладила ее по голове. Объятие было страшным – будто обнимал не живой человек, а восставший мертвец, лишившийся плоти и тепла. От женщины веяло могильной сыростью и холодом.

Фрося пыталась унять дрожь и отогнать ужас – находиться рядом и разговаривать с Настасьей было невыносимо. Хотелось скорее уйти, спастись, пока не поздно отойти подальше от края пропасти, по которому бродила обезумевшая мать.

Но Фросю удерживали на месте не костлявые руки, а сочувствие, жалость и собственная боль.

– Спасибо, что пришла ко мне, Фросенька. Ты такая живая, от тебя тепло исходит. А знаешь, я уже и забыла, что живые люди такие теплые. Это так хорошо, что ты теплая. Удивительно! – по-детски радовалась сумасшедшая.

«Пока теплая», – с горечью подумала Фрося и обреченно проследовала за Настасьей в угол, который та обжила и отмыла своими слезами.

Они устроились в гнезде из старого тряпья. Ефросинья достала из котомки молоко и хлеб, чтобы разделить ужин с женщиной, которая когда-то, в другой жизни, знала ее родителей.

– Тетя, скажите, кем были мои мама и папа?

– Людьми, – охотно откликнулась Настасья. – Хорошими людьми, сердечными. Знаешь, такие люди очень дорого ценятся. В них много тепла. А во мне уже ничего не осталось, за меня и грошик взять дорого, все равно никто не даст…

– А кем они были? Что делали? Что говорили? – спрашивала девочка, хотя понимала, что ответа не получит. Вытащить правду из безумия труднее и безнадежнее, чем из могилы.

– Помню, они говорили так: «Давай, Настенька, детки наши, когда вырастут, дружить будут. Твоя младшая доченька с нашей Фросюшкой ровесницы…» А мама твоя еще обещала из ситцевого обреза вам платьишки одинаковые сшить. Только не успела… А хорошие бы получились платья, жаль… Весь ситец, как поле, мелкими незабудками устлан был. Я прежде даже и не видела такого красивого отреза.

Фрося тихо заплакала, не в силах терпеть эту муку.

– А давай, Фросенька, сейчас этот кусочек хлеба моим деткам отнесем? В могилку. Ты ведь не против, верно? Тебе ведь не жалко? Там, в могилке, твоя названная подружка лежит… Я вот все думаю, вдруг им на том свете не хватает чего? Они же маленькие все, вдруг их кто-то большой обделяет? Пойдем, прикопаем в землицу этот кусочек – может, и на душе у меня поуспокоится, может, поутихнет как-то. Я так часто делаю…

Пока Настасья хлопотливо искала в груде ветоши самый лучший и чистый лоскут, чтобы завернуть в него кусок хлеба для детей, Фрося выбралась из развалин и побрела по кладбищу. Уже смеркалось. Вот-вот должны были засиять звезды и луна.

– Фроська, что ты тут делаешь? – окликнула девочку крупная горластая баба.

Варвара была самой шумной в их деревне. Она всегда первая лезла в драки и устраивала скандалы, когда кто-нибудь ущемлял ее права. «Вся седая, а ума так и не нажила. Вот бедовая баба!» – осуждали ее соседи.

Даже Варварина корова, Сатанка, была взбалмошной и бодливой и доставляла пастухам больше хлопот, чем все остальное стадо.

– Поди сюды. Сюды. Я тебе конфетку дам, – покрикивала Варвара, подзывая девочку.

На ее вопрос Фрося отвечать не стала, но покорно подошла.

– Держи, раз обещала, – протянула Варвара большую, чуть сплющенную шоколадную конфету. – Ты знаешь, это ведь я его убила, – мотнула она головой в сторону покосившегося бетонного креста. – Давно это было, да и случайно. По молодости. То честная драка была, самым дорогим клянусь! Это он виноват, сам неудачно упал, ну и помер. Меня за это никто не осудил. Непонятно было со стороны, кто в этой горячке кому двинул. Да и у меня самой совесть чиста. Так и знай! Но вот в чем штука, – понимаешь? – чем дольше живу на белом-то свете, тем больше мне хочется узнать, сильно ли он там на меня обижен – или уже отлегло у него? На том-то свете, говорят, уже ничего не тяготит. А ты как думаешь?

– Не знаю, – прошептала Фрося. – Надеюсь, не тяготит…

– Чего тут надеяться?! Доставай свою дудку, и узнаем наверняка. Тяготит или не тяготит? Это ведь и тебе тоже надо знать: почему вдруг твои мамка да папка тебя бросили, чем это ты успела им насолить? Всего за год жизни-то… Загадка. Верно?

Это был точный и хорошо рассчитанный удар в самое сердце. От слов Варвары Фрося окаменела. Не почувствовала обжигающей боли, хотя жалейка вновь начала прожигать ей грудь.

Варвара схватила девочку за плечи, резко встряхнула, а потом без труда подняла от земли и заглянула в лицо.

– Ну чего ты, дуреха? Дуди в свою дудку, и все станет на свои места.

Фрося вынула из-за пазухи жалейку не потому, что хотела помочь Варваре, а потому что боль стала настолько сильной, что ее уже невозможно было терпеть.

– Так бы сразу, – холодно прокомментировала Варвара и опустила девочку на землю.

Чтобы поскорее избавиться от женщины, которая скорее задушит, чем выпустит из своих рук, Ефросинья зажмурила глаза от страха, приложила к губам пищик и выдохнула…

На этот раз жалейка прозвучала слабо и будто бы испуганно.

– Уходи! Забыла и правильно… – послышался из могилы сиплый, будто простуженный голос.

– Да и забуду! Не проблема. Ты только скажи, обижен ты на меня? Или простил?

Если бы разверзлась могила и оттуда всколыхнулось адское пламя, Варвара и тогда бы не дрогнула.

– Чего умолк? – раздраженно выкрикнула она. – Давай отвечай! Простил или нет?

Фрося отошла в сторонку, села на скользкую, замшелую скамью и обхватила голову руками, стараясь укрыться от того, что должно было последовать дальше. Призраки, которых она увидела в ту первую ночь на кладбище, продолжали преследовать ее, занимали ее мысли, появлялись рядом, когда мир охватывала темнота, скользили мимо, стоило прикрыть глаза.

Она не видела, как из земли появился призрак убитого Варварой человека, только слышала его жуткий треснутый голос, втыкающийся острыми осколками и в мозг, и в кожу.

– Убийца! Ты еще смеешь приходить ко мне на могилу и чего-то от меня требовать?! – взревел он. – Вон! Вон! Вон отсюда!

Этот крик выворачивал душу, сдирал с тела кожу. Фрося бросилась бежать, спотыкаясь об оградки и надгробия, падала на твердую, как камень, землю, спрессованную временем и дождями. Девочка расшиблась, ее одежда изорвалась о кусты и болталась клочьями.

Когда Фрося упала в последний раз, то уже не смогла подняться. Сильнее, чем тело, пострадала ее душа. Ефросинья лежала на земле, даже не пытаясь пошевелиться, чтобы встать и идти дальше. Черное небо слилось воедино с черным кладбищем. Зачем пытаться себя преодолеть, если некуда идти?..

– Ефросиньюшка! Ты ли это? – вкрадчиво заговорил знакомый голос. – Деточка, солнышко мое ясное, ты мне очень нужна. Слышишь, родная моя? Поднимайся, голубушка, скорее. Здесь рядом… Рядышком все… даже идти никуда не нужно будет. Давай сама потихоньку вставай, мне-то с тобой не сдюжить, старая я стала, слабенькая… – причитала еще одна Фросина соседка, стараясь поднять девочку с земли или хотя бы повернуть ее к себе лицом, чтобы просьба точно дошла до адресата.

Сделав усилие, Фрося села и посмотрела на старушку. «Неужели и она кого-то убила?» – безразлично подумала девочка.

Старушка, баба Тиша, всегда опрятная и румяная, жила особняком от прочих. При встрече приветливо улыбалась, раскланивалась и осыпала всех бисером красивых и ласковых слов. Никогда никого не обидела, правда, и не облагодетельствовала. Все знали, что обращаться к Кристине Андреевне за помощью совершенно бесполезно.

– Вот и молодец! Вот и умница! – радовалась баба Тиша, что девочка начала подавать признаки жизни. – Фросюшка, в деревне поговаривают, что ты помогаешь разговаривать с мертвецами. Поговоришь еще разок? Тебе ведь не жалко всего одного вздоха для старушки? Ты вон какая молоденькая, у тебя еще вся жизнь впереди, еще надышишься, а я уже старушка, помирать скоро… Понимаешь?

И тут на старушку навалилась Варвара – сначала огромной черной тенью, а потом и всей своей тучной фигурой.

– Ой, это ты, Варварушка?! – испугалась баба Тиша и привычно запричитала: – Ты ж моя золотенькая, что ты делаешь на кладбище в такой поздний час? Тут и зашибиться насмерть можно, коли так бежать-то. Варварушка, ты бы поосторожнее…

Но та не отвечала. Она неслась вниз с холма, не обращая внимания на преграды. Казалось, она не спускается, а падает в пропасть. На лице ее застыл ужас.

– Что это с ней? – удивленно проговорила баба Тиша, провожая взглядом летящую вниз фигуру.

Но быстро оправившись от этой внезапной встречи, старушка начала вновь изо всех сил тянуть Фросю за руки, а когда девочка поднялась, потащила ее за собой.

Шли они действительно недолго. Баба Тиша остановилась у одной из могил и зажала руками рот, будто сдерживая вопль скорби. Молчание затягивалось, давило своей бессмысленностью и пустотой. «Зачем это все?!» – с тоской подумала Фрося.

– Вот здесь нужно подудеть чуточку в твою жалейку и все. Мне же много-то не нужно! Я и просить бы не отважилась чего-то особенного. Дунь один разочек и беги, куда собиралась. А я век тебе благодарной останусь!

Чтобы не упасть, Фрося привалилась к надгробию, вытащила жалейку и выдохнула еще глоток воздуха.

– Можно было и не так громко! – испуганно зачастила баба Тиша, потом присела к могильному холмику и проговорила: – Солнышко ты мое ясное, душенька моя раненная, в мире, где нет скорби и болезней, нашла ли ты покой?

– Нашла, – простонав, тяжело откликнулась мертвая земля, покрытая редкими пожухлыми сорняками.

Услышав этот голос, баба Тиша вскочила на ноги и отпрянула в сторону. На лице ее проступил неподдельный ужас.

– Ну и хорошо! И хорошо! Рада я за тебя, драгоценная моя. Значит, все правильно было сделано. Значит, так и надо было, понимаешь? Все на пользу. На твою пользу. Здесь-то уж как ты хворала, как страдала! А там, видишь, успокоилась. Ну и хорошо! Хорошо…

– А чего хорошего?! – Из земли сверкающим вихрем вырвался призрак совсем юной девушки и накинулся на старушку. – Хорошо, что я на твоем пороге померла?! Потому что тебе стало жалко для меня воды! Потому что тебе не захотелось возиться с больной! – Девушка взмахнула руками, будто собиралась обрушить на бабу Тишу обиду и гнев. – Я жить хотела! На земле хотела жить!

Старушка затряслась, схватила Фросю и, укрываясь ею, забормотала:

– Ну что ты? Что ты? Я-то причем… Ты уже пришла больной… Совсем больной… Я просто не успела тебе помочь… И все! Я не виновата. Понимаешь, просто не успела…

Призрак в ярости бился над своей могилой. С каждой минутой он темнел и становился все злее. Наконец остался только черный силуэт. Эта метущаяся чернота, сверкающая ненавистью, была страшнее самой смерти. Та косила свои жертвы бесстрастно, а призрак готов был броситься и растерзать и старушку, и девочку, потому что те жили, дышали, грелись на солнце, а скелет этой девушки, изуродованный разложением, уже очень давно томился в тяжелой сырой земле.

Девушка яростно рассмеялась, а когда ее жуткий смех затих, с издевкой проговорила:

– Все, Кристина Андревна, последние песчинки в твоих часах сыплются. Хорошо тебе? Вот и получается, что ты всю жизнь прожила, а так и не успела никому помочь. И не надейся, слышишь, не надейся это сделать! Жизнь, прожитую для себя, на тот свет не перетащишь, она на земле сгниет, а ты под землей. А в нашем мире ты покоя не найдешь!

– Сделай что-нибудь, не бросай меня, – давясь горячими слезами, прошептала баба Тиша Фросе в затылок.

– А ночь примирения? – холодея от ужаса, девочка обратилась к призраку.

– Есть такое дело… Ночь примирения… А ты-то, дурочка, зачем ей помогаешь? Присосавшемуся клещу не служат, жизни своей не отдают. Травят клеща, травят! Хотя… пусть и она приходит. Свидимся…

Проговорив это, призрак растаял в сыром ночном воздухе. Холодно и безразлично посверкивали звезды. Они были очень далеко. На самом дне черного неба.

– Да-да, ночь примирения… Игнат, замечательный рассудительный мужчина, уже про нее говорил. Придется идти… Делать-то нечего. Не гнить же целую вечность? Ужас… Вот ужас-то какой со мной приключился… Другой кто – и ладно бы, а я ведь не должна… Гнить…

Обдумывая, как лучше обустроить свою судьбу на том свете, баба Тиша облизывала пересохшие губы. Фрося смотрела на нее с отвращением. Из милой старушки она прямо на глазах превращалась в змею, противную, холодную и гадкую.

Покачиваясь от изнеможения души и тела, девочка побрела дальше по кладбищенскому холму, полному мертвецов, переломанных судеб и непрощенных обид. С каждым шагом ей становилось все хуже. В какой-то момент она окончательно потеряла связь с реальностью, ее сознание шагнуло в пропасть сумрачного мира. Движение продолжилось, но теперь девочка летела. Вокруг был безграничный мрак и холод. Один за другим проносились серебристые, расплывчатые призраки, они обижались на кого-то, укоряли, им было больно… Пустые глазницы, дыры вместо сердец, злые, как рык, выкрики… Призраки вихрем налетали на девочку и увлекали ее за собой, вниз, на самое дно мира мертвецов.

Фрося не понимала, где находится и что происходит. Не думала о том, что вскоре окажется там, откуда нет выхода. Она смотрела на все отстраненно, издалека, будто это происходило не с ней, а с кем-то другим, далеким и совершенно незнакомым.

Перед тем как окончательно провалиться во тьму, Фрося увидела, что призраки – это лишь тени, летучие и легкие тени тех, кто бесформенной черной массой шевелится на дне пропасти.

Утром в деревне вместо петухов закричали вороны. Солнце встало в положенный час, но было таким бледным и безжизненным, что ему не хватило сил осветить мир.

Впервые никто не вывел коров в поле. Не доенные и не кормленные они жалобно мычали в хлевах. Горько выли цепные собаки. Деревня опустела, нигде не видно было людей.

Игнат шел по пустынной улице, заглядывая в заброшенные дворы. Многие калитки были распахнуты настежь.

– Эй, хозяева! – окликал он. – Это что же, конец света настал?! Эй! Есть кто живой?

Никто не отвечал. Только в доме, где жила Фрося, горел огонек. По горнице, шаркая, ходила старуха.

– Пропала девчонка! – не здороваясь, сказала она. – Все! Бросила меня, бесстыжая!

– Может, с ней что-то случилось? – спросил Игнат. – Погляди-ка на себя, ты вроде помолодела даже, – усмехнулся он и добавил: – Да за тобой не ухаживать надо – замуж пора выдавать!

– Она мне по гроб жизни должна! Пусть служит, отдает все до последнего, – огрызнулась старуха. – А потом… может, и правда замуж выйду, – уже спокойнее добавила она.

Что случилось в деревне и куда все подевались, она тоже не знала. Много лет старуха не выходила дальше своего крыльца.

Игнат, проведав ее, не стал засиживаться и пошел дальше. Ему не терпелось разобраться в том, что произошло в деревне.

Односельчан он нашел на кладбище. Все собрались у подножия кладбищенского холма, сбившись в шумную и взбудораженную толпу.

– Люди добрые, что происходит-то? Конец света? – крикнул Игнат, стараясь привлечь к себе внимание.

– Ночь примирения! Только так все получится…

– И я пойду.

– А как иначе? Я с вами.

– У меня до сих пор душа не на месте, я куда угодно пойду, чтобы только помириться.

– Тут же языческое капище было, куда идти-то? В капище?! Жутковато все это…

– Не хочешь, не иди. Чай, на поводке не потащим. А мне позарез надо хоть на минуточку. Как там Олька моя? Простила ли, что за всю жизнь слова доброго из себя не выдавил? Али все обижается…

– Капище здесь, значится, было, а церквы нашей будто никогда и не стояло, да?! Верное это место. Здесь они все зарыты, наши родные, сюда и приходить нужно, как повелели.

– Так ведь не в церкву же предлагают идти, а куда-то внутрь… Стало быть, туда, где капище пряталось!

– Да что у вас тут происходит?! – Игнат растолкал односельчан и протиснулся в середину толпы.

Из сбивчивых испуганных слов, вырывающихся то криком, то шепотом, Игнат узнал, что в эту ночь несколько человек побывали на кладбище и с помощью Фросиной жалейки смогли увидеть умерших родных и близких. Потревоженные призраки говорили об одном, звали на кладбище в ночь примирения, когда взойдет красная луна и откроется вход.

– А вы хоть знаете, что это за ночь такая? Знаете, куда собираетесь входить? Честное слово, вы как дети малые! Расходитесь по домам и займитесь делом, у вас коровы уже как медведи орут! – рассмеялся Игнат и стал выбираться из толпы, но теперь его не выпускали.

– А ты, значит, все знал, да?

– Так что за вход? Куда мы должны войти? Говори, не томи!

– Тебе хорошо, ты никого не помнишь. Жизнь твоя с тебя началась, тобой и закончится. А нам-то как быть?!

– Я хочу пойти! Мне надо! Обязательно надо…

– Всем надо…

Игнат долго молчал. Когда все умолкли в ожидании разъяснений, он задумчиво проговорил:

– Дело, конечно, ваше. Хотите – идите. Если уже решено, то отговаривать не стану. Порыв-то, вроде как, благородный: очистить совесть, примириться с близкими.

– А луна?

– Что это за луна такая – красная?

– Луна восходит на небо каждую ночь, – неспешно начал Игнат. – Иногда она почти скрыта тенью земли, иногда прячется от наших глаз за облаками. Но все же она сияет каждую ночь. И очень редко луна на небе становится красной, огненной. Это светило преисподней, мира мертвых. Только такая луна может на краткий миг открыть вход в могильный холм. Огненная луна дает живым возможность оказаться по ту сторону жизни и повидаться со своими близкими. С теми, кто однажды уже перешагнул порог и не имеет сил вернуться обратно.

– Так это же наш шанс! Когда еще дождешься такого случая?

– И то верно, нельзя такой случай упускать!

– Ага, сейчас не решишься, профукаешь, а потом мучайся! Ну уж нет!

– Я понимаю, что каждому из вас не хватило десяти-пятнадцати минут, а то и секунд жизни, чтобы успеть что-то сказать или сделать для своих близких. Да, для многих ночь примирения – единственная возможность наверстать упущенное. Некоторым из вас я уже говорил это. Но подумайте, готовы ли вы бросить свои дела и вернуться сюда, на кладбище, поздней ночью, чтобы сойти в могилу в кроваво-красном свете луны? Это путешествие только для сильных духом, уверяю вас.

Баба Тиша робко спросила: «А вернуться-то мы оттудова сможем?» Но он не услышал ее слабого дрожащего голоса.

– Пойдем и спустимся куда угодно! – гаркнула Варвара, заглушив вопрос старушки.

– Пока мы вместе, ничего не страшно, верно? Мы ведь почти что одна семья!

– Я лично и один готов пойти…

– Я тоже…

Все были полны решимости. Волновал только один вопрос: когда все случится? Когда можно будет наконец сбросить тяжелый груз, которым каждого наделила совесть. Со временем этот груз не усыхал, не растрачивался, а становился только больше и тяжелее.

Игнат обещал помочь и рассчитать, когда наступит ночь примирения.

Толпа рассеялась, всех ждали домашние дела: покормить скот, прибраться в доме, приготовить обед, привести в порядок хозяйство и огород. Сидеть сложа руки и ждать, когда взойдет кровавая луна, – непозволительная роскошь. Пока жизнь продолжается, все должно идти своим чередом.

Фрося не приходила в себя, лежала мертвенно-бледная и ко всему безучастная. На девочку было больно и страшно смотреть: бледность, подсвеченная изнутри блеклым огоньком, делала ее похожей на призрака.

Сумасшедшая Настасья нашла Ефросинью той же ночью. Забрав по глотку все ее дыхание, односельчане, которые один за другим приходили на кладбище и молили девочку о помощи, даже когда она была уже почти без сознания, прошли мимо, не заметив ее хрупкого тела, лежащего между могилами. Каждый был слишком потрясен своим собственным переживанием и своим страхом от встречи с призраком.

Настасья принесла девочку в разрушенную церковь, приютила ее в своем углу, растирала ее ледяные руки и плакала, плакала…

– Мои детушки сгорели, а ты, голубка, замерзла. А я где была? Где была? Где? – задыхалась женщина и била себя кулаком в грудь, словно выколачивала из сердца нестерпимую боль.

– Стаська! Выходи! Я тебе поесть принесла.

Когда наступили сумерки, на кладбище появилась баба Клава. Она остановилась у пролома в стене, ожидая Настасью, но та не выходила. Слышался только ее отчаянный крик, который бился между осколками купола.

– Что ж ты с собой делаешь? – буркнула сочувственно баба Клава, поставила узелок на камни и собралась уходить, но не ушла…

Все в ней закалил и задубил ветер, но не тронул сердце. Оно не стало сухим, не скукожилось, несмотря ни на какие испытания и бури.

Когда баба Клава нашла впотьмах Настасью, то увидела рядом с ней бездыханную Фросю. Старуха бросилась на колени, обхватила девочку и прижалась ухом к ее груди, пытаясь уловить хотя бы слабое биение ее детского сердца.

– Жива! – выдохнула наконец баба Клава. – Жива, слышишь?! – громко выкрикнула она, чтобы вернуть Настасью из морока, в котором та пребывала. – Все! Хватит себя жалеть! Сколько можно?! Поднимайся! Давай скорее отнесем Фроську в деревню. Ей нужна помощь.

Вдвоем они бережно перенесли девочку с кладбища в тесный, забитый старьем домик пастуха.

– Не стой, Стаська, не стой! Беги скорей к Игнату. Сейчас тебе нельзя сплоховать, поняла? Беги! Ты можешь ее спасти… А я тут рядышком побуду, компресс какой-нибудь сооружу пока, грелку…

У Настасьи от истощения не было сил не только бежать, но и просто идти. Она брела, покачиваясь, по деревне, в которой родилась и выросла, как чужая, как привидение. Завидев ее, люди шарахались в стороны и прятались по углам.

Женщина их не замечала, все в этой жизни ей давно стало безразлично. Но в ее голове колотилась единственная мысль, которая заставляла двигаться вперед: «Могу спасти. Я могу ее спасти. Я должна… ее… спасти!»

Шаги безумной Настасьи были такими же невесомыми и призрачными, как и она сама. Легкой тенью женщина вошла во двор Игната. Проходя мимо кола с головой медведя, она погрозила пальцем и прошептала:

– Ты – зверь! Убийца! Людоед! Я знаю, кто ты такой…

Настасья поднялась по ступеням крыльца и постучала, но стук не нарушил сумрачной тишины – так слабы и беспомощны оказались эти удары. Взявшись за кольцо, женщина потянула дверь на себя, та оказалась не заперта и легко поддалась.

В просторной горнице стоял длинный стол, заваленный полевыми травами, но поначалу казалось, что на нем лежит покойник, накрытый простыней. Кроме стола, в комнате были стулья, печь и узкая кровать, доски которой едва прикрывало протертое одеяло. Час был не поздний, но Игнат, вытянувшись во весь рост, спал.

Настасья подошла и начала всматриваться в его лицо, казавшееся мертвым. Застывшие черты, лишенные мимики и привычной доброжелательности, заострились, стали жесткими и неузнаваемыми.

– Игнат… Игнат…

Едва женщина коснулась его плеча, Игнат проснулся. Увидев рядом с собой сумасшедшую, он в испуге отпрянул.

– Ты пришла мстить? Но у тебя ничего не получится! Ты не заберешь мою жизнь! Не заберешь! – крикнул он.

– Да, что ты, Игнат, бог с тобой! Я пришла попросить о помощи… пожалуйста… Наша Фрося в большой беде… Но не сгорела – заледенела вся.

Игнат молча смотрел на незваную гостью, будто с трудом возвращался из мира ночных кошмаров. Он никак не мог понять, о чем говорит эта женщина, которая, как призрак, вдруг из неоткуда появилась у него дома.

– Вот так-так… Хоронили-хоронили старуху, а закапывать, похоже, будем девочку. – Тяжело вздохнув, Игнат поднялся и отошел от кровати, на которой лежала Фрося. – Не знаю, чем здесь можно помочь. Она уже отдала свою жизнь, разбросала по вздоху направо и налево, а теперь от нее осталась только оболочка… Тлен… Увы, я ничего уже не могу сделать…

– Не уходи, Игнат! – Баба Клава преградила ему выход. – Наверняка можно что-то придумать! Игнат, ты же всю деревню смог на ноги поднять! Помоги и сейчас. Дай ей отвар какой, сердечко ее поддержи! Ну хоть что-то сделай…

– Прости, Клава… – отодвигая ее в сторону от выхода, сказал Игнат. А потом, уже на пороге добавил: – Я знахарь, лекарь. Воскрешать мертвых не по моей части.

Сойдя с крыльца, мужчина сразу исчез в черноте неба и земли. А баба Клава приникла к груди девочки и вновь услышала тихий стук ее сердца.

– А вот я не сдамся! Это где такое видано, ребенка хоронить раньше времени?! Успеем еще… похоронить… Давай, Стаська, растирай Фросе руки и ступни, а я вспомнила! Есть у меня лекарство, есть самое главное целебное средство!

Баба Клава подбежала к шкафу и одним махом выкинула все содержимое на пол. Не найдя того, что искала, она продолжила громить дом: раскидывала вещи, вытаскивала и выворачивала ящики и бесчисленные коробки, которыми была завалена половина комнаты.

– Живи, живи, живи… – приговаривала Настасья, согревая ладони девочки своим дыханием.

Ледяные руки получеловека-полупризрака уже не давали тепла.

– Вот оно! Это лекарство не подведет!

Баба Клава подбежала к Фросе. Отодвинув одеяло, она накинула на грудь девочки большой, легкий и белый, как облако, пуховый платок. По углам полотно было украшено вышивкой. Кто-то старательно и искусно вышил на нем полевые цветы.

Сначала на щеках Фроси появился едва заметный румянец, отогнав подошедшую совсем близко смерть, а потом девочка вдруг улыбнулась и прошептала:

– Мама…

– Да, Фросенька, это мамки твоей подарок, это она такую красоту своими руками золотыми сделала! – Баба Клава стояла на коленях рядом с кроватью, и по глубоким морщинам текли редкие, сухие слезы. – Представляешь, связала, разукрасила, а затем мне, бабке старой, подарила по случаю знакомства. А куда же я в такой красотище-то пойду? Только народ смешить. Глядите, пастушка наша вырядилась! Ха-ха-ха…

Фрося оживала медленно, то и дело впадая в забытье и кошмары. Баба Клава и Настасья ни на минуту не оставляли девочку одну, дежуря по очереди возле ее кровати. Поскольку большую часть дня баба Клава проводила в полях, то в сиделках чаще оставалась Настасья. Ей помогал старый облезлый кот бабы Клавы: как только в доме появилась больная девочка, он переселился к ней, обнимал, согревая ноги, и тихо мурчал, убаюкивая ее страхи.

– Поглядите на него! – дивилась баба Клава. – Такая любовь на старости лет! Всю жизнь такой дикий был, смурной, и вдруг – нате вам!

Жизнь потихоньку начала побеждать, высвобождая из когтей смерти не только Фросю, но и Настасью. Сейчас, когда она была занята заботой о больной девочке, мысли и воспоминания отступили на второй план. И хоть душа горела и болела по-прежнему, постепенно к кладбищенской сумасшедшей начал возвращаться почти утраченный человеческий облик.

…Фрося была еще слаба и не могла самостоятельно ходить. Во двор, на завалинку ее принесла баба Клава, чтобы девочка наконец подышала свежим воздухом и погрелась на солнце.

Утро было теплым и ласковым. Девочка с радостью вглядывалась в глубокое-преглубокое синее небо и медленно плывущие, легкие, словно перья райских птиц, облака. Удивительно яркими казались Фросе цветы, растущие во дворе, и маленькие жучки, которые продолжали свою обычную суету. Наблюдая за ними, Фрося вдруг поверила, что все, что произошло в ту черную ночь на кладбище, было всего лишь кошмаром, фантазией болезни. В мире, где все остается на своих местах, просто не могло произойти того, что осталось обрывками сумрачных воспоминаний в ее горящей голове.

Но вскоре оказалось, что покой пришел ненадолго… Едва баба Клава, взяв хлыст и узелок с обедом, вышла со двора, а Ефросинья осталась одна, к ней на колени камнем упала мертвая ласточка. На лапке ее болтался лоскут ткани. «Ведьма, и ты умри!» – было написано на нем кривыми угольно-черными буквами.

Как только девочка увидела эти слова, прекрасный мир ускользнул прочь, уступив место черноте. Она заливала глаза, и Фросино сознание снова начинало тонуть в бездонной пропасти, на дне которой ворочалась черная масса.

Фрося лежала среди цветов. Кругом все так же сновали насекомые и светило солнце, но девочка видела только черноту. Жуткую непроглядную черноту, отбрасывающую живые летучие тени. Призраки вновь накинулись на Ефросинью, и каждый из них кричал о своей ненависти и непрощенной обиде. Вглядываясь в эти пепельно-серые, рваные, почти бесформенные силуэты, девочка пыталась понять, нет ли среди них ее родителей, которые тоже сердятся, ненавидят и не могут простить…

Беспамятство и сильный жар едва вновь не забрали хрупкую, едва держащуюся в теле жизнь. И снова девочку спасли только любовь и терпеливая забота баба Клавы и сумасшедшей Настасьи.

Но тот, кто объявил девочке войну, не собирался сдаваться. Кто-то сумрачный и жуткий теперь не спускал с Фроси глаз, смеялся над всеми попытками ее защитить и выкидывал один за другим страшные фокусы. Как кошка, которая уже загнала мышь, уже свела ее с ума страхом, но медлит, упивается этой игрой на грани жизни и смерти…

С той поры Ефросинья не могла найти покоя, кошмары стали преследовать ее не только во снах, но и наяву.

Когда девочка выходила со двора, в нее летели камни с нацарапанными рожами, на заборе то появлялась, то пропадала надпись: «Ведьма, умри!»

Однажды Ефросинья проснулась среди ночи от резкой жгучей боли в груди. Открыв глаза, она увидела, что за стеклом пляшут языки пламени.

Под самым окном полыхало соломенное чучело, наряженное в пропавшую накануне Фросину одежду. Солома трещала, мелкие, как рисовые зернышки, искры летели и разбивались о стену дома, черный дым извивался в адской пляске над чучелом.

Боль в груди стала утихать, только когда ветер смел с травы последний пепел. В ту ночь Ефросинья больше не смогла уснуть, боялась даже ненадолго закрыть глаза. Она чувствовала, что черная тень притаилась в углу комнаты и наблюдает, наслаждается страхом, запертым во Фросиной груди.

Не спал в ту ночь и кот. До утра он смотрел в одну точку, подслеповато моргая. Когда нечто, что видел только он, приближалось к Фросиной кровати, кот начинал шипеть и кидаться на пустоту, защищая девочку от невидимой угрозы.

Идти на кладбище даже при свете дня было невыносимо страшно. Если бы не тайна, спрятанная в сердце, Фрося ни за что на свете не переступила бы снова границу между живыми и мертвыми и не перешла бы черту, отмеченную полусгнившим покосившимся частоколом.

Из дома бабы Клавы девочка выскользнула тайно, когда хозяйка погнала коров на пастбище, а тетя Настя забылась сном. Только с рассветом она обретала несколько часов покоя.

Баба Клава не одобряла поисков Ефросиньи. Когда девочка заговорила о том, что должна еще раз сходить на кладбище и попытаться поговорить с родителями, Клава гаркнула:

– Лучше на цепь посажу, но не пущу! Понятно? – Но, успокоившись, добавила: – Ходила, бродила ты по кладбищу, а правду нашла? Что едва не померла, это я видела, а чтобы тебе все отгадки на блюдечке выдали, такого не припомню. Не пущу – и точка! Настоящая правда может открыться только впереди, когда время ее придет. Учись жить с тем, что имеешь. Смотри вперед и все узнаешь, когда надо будет. А так и сама сгинешь, и никому от того пользы не прибавиться. Поняла? Вины твоей ни в чем нет, замаливать тебе нечего. И обиды в душе не тащишь – такой, чтобы под ее тяжестью сил идти не оставалось. А если любишь и скучаешь, лети вперед! От любви крылья вырастают, она такая! Даже из простого человека может сделать героя.

Пораскинь умом, и сама поймешь, вся эта история с кладбищем – чьи-то происки! Злой умысел. Те, кто умер, не сидят по могилам и не ждут, когда с ними кто-то поговорить надумает. У каждого своя судьба и свое место, ничто земное их уже не трогает, судьба-то решена. Мост на ту сторону они перешли, точки поставили. А если так, зачем им твоя жалейка? Сама-то подумай хорошенько, и сразу станет ясно. Происки это чьи-то. Силок это – и ничего больше!

Разговоры про смерть, кладбище и жалейку при сумасшедшей Стаське обычно не вели. Баба Клава и Фрося старались ее беречь и не напоминать о детях. Сама она тоже ничего о них не говорила и даже перестала кричать во сне. Только слезы бежали проторенным путем. Чтобы пересохла река материнского горя – заботы, тепла и крыши над головой было мало. Нужно было что-то иное. Примирение… Ей необходима была жалейка. И ночь, когда откроется ход в преисподнюю. И Фросе это тоже было по-прежнему нужно…

Конечно, девочка понимала, что баба Клава по-своему права и все, что она говорит – справедливо. Но папина жалейка обжигала за пазухой грудь, не давала душе покоя, мешала все забыть и жить дальше, не позволяла отступить.

«Папа, я знаю, ты тоже хочешь поговорить со мной. Я приду… Все равно приду… Я чувствую, что очень нужна вам с мамой!»

Окрепнув настолько, чтобы самостоятельно дойти до кладбища, хотя бы в один конец, девочка выскользнула за ворота и оказалась одна во враждебном чужом мире. Сегодня она почувствовала эту враждебность особенно остро. Здесь, в родной деревне, и раньше не было ни одного человека, который бы беспокоился о ее судьбе. Теперь же ее мир сократился до тесного двора и старенькой избушки бабы Клавы. Кроме безразличия, Фросю теперь окружала враждебность. Она не имела формы и цвета, ее нельзя было разглядеть, но присутствие злой силы чувствовалось во всем.

– Я ведьма, я ведьма, я ведьма… – в ужасе шептала девочка.

Каждый шаг давался с трудом. Привычный путь казался во много раз длиннее, ноги запутывались в траве. Если бы не папина жалейка, отчаяние давно взяло бы верх. Но дудочка была теплой, она будто молила собрать последние силы, но дойти.

Помня обрывки своего кошмара, Ефросинья ожидала увидеть кладбище испепеленным, почерневшим, но оно было тихим и заросшим, как прежде. Разве что птицы молчали, да тревожно шелестела листва.

На тропинке кто-то начертил: «Ведьма, твоя могила готова!» Острая стрелка указывала вперед – туда, где покоился прах Фросиных родителей.

Оглядываясь по сторонам, обмирая от ужаса, девочка пошла туда, куда направляла ее эта стрелка. По тропинке были раскиданы увядшие цветы, которые Фрося растила и за которыми ухаживала все лето. Уже предчувствуя то, что увидит, девочка заплакала и подошла к родной оградке.

Могила родителей была разрыта. В рыхлой земле виднелись обломки креста, рядом белела табличка. Когда Фрося присела, чтобы подобрать ее, послышалось дикое улюлюканье, и кто-то столкнул девочку прямо в могильную яму.

У края замелькали черные тени, вниз летели комья земли, сыпались на плечи и голову. Фрося прижимала к груди табличку, которую, подобно бледной и холодной щеке, целовала каждый раз, когда приходила навестить родителей. Девочка плакала и даже не пыталась защититься. Она покорно склонила голову и ждала смерти.

– Хватит! Это уже слишком! Вы соображаете, что творите?! – Вдруг, сбросив с себя черную холстину, в яму соскочил высокий парень, Илья. Закрывая собой девочку, он закричал: – Остановитесь! Это уже не шутки. Стойте! Это плохо кончится!

Но комья продолжали лететь вниз, смеясь и подначивая друг друга, деревенская ребятня продолжала начатое.

– Вы что, сдурели? Остановитесь! Хватит! – Девочка, ровесница Фроси, тоже попыталась остановить товарищей.

– Хватит? А вот и не хватит! – загоготали те и сбросили ее вниз.

– Катись к своему братцу!

– Смерть ведьме!

– И ее приспешникам!

Парень укрывал собой обеих девочек, земля сыпалась ему на спину.

– Ну и шуточки! Озверели они все, что ли? – удивленно, словно только сейчас очнувшись от общего морока, пробормотал Илья.

Фрося перестала понимать, что происходит. Она смотрела на черные пляшущие и гогочущие фигуры и не узнавала тех, кто скрывался под накидками, хотя знала всех ребят с самого детства. Ее пугала не скорая смерть от их рук, а огромный черный неподвижный силуэт, который возвышался за их спинами.

То ли деревенской ребятне наскучило это развлечение и их пыл угас, то ли они вовремя одумались. Сначала исчезли их фигуры, а потом и голоса утихли вдали.

– Вы в порядке? – спросил Илья у девочек и помог им выбраться из ямы. Убедившись, что серьезных травм ни у кого нет, он помолчал, а потом взял Фросю за руку и сказал: – Прости, если сможешь… Это мы все устроили. Я правда не понимаю, как мы вообще до такого додумались… Это ужас какой-то. Прости!

– Конечно… Ведь вы меня и спасли… – прошептала Фрося дрожащими губами. – А когда вы копали… могилу… Вы видели их? Моих родителей?..

Илья задумался и, глядя на сестру, сказал:

– Как странно, правда? Могила есть, крест тоже… был… А останки мы не нашли. Ни гробов, ни людей…

Лида промолчала. Она только сейчас поняла, что они натворили, над чем смеялись и что планировали делать дальше…

Когда брат и сестра проводили замученную Фросю домой, Лида тихо спросила:

– Илюш, а помнишь про костер? Как думаешь, они сделают это?..

Ефросинья больше не выходила со двора бабы Клавы. Зачем? Единственное дорогое место, родительская могила, было разорено и осквернено.

– Где же вы?! – плакала Фрося, сидя на завалинке возле старого дома и сиротливо кутаясь в материнский платок.

Силы не возвращались. Выздоровление продвигалось медленно и до этого происшествия, а теперь остановилось совсем. Слабость и безразличие ко всему практически обездвижили Фросю.

– Что-то ты у меня совсем раскисла! – однажды, вернувшись с поля, сказала баба Клава. – Давай-ка поднимайся да отнеси гостинец бабушке. Она у тебя, конечно, не сахар, да какая есть – все-таки родственница. Подумай, вдруг она там одна голодает? Сходи, проведай, благо есть чем с ней поделиться. И, глядишь, развеешься чуток. А как вернешься, поужинаем.

Фрося не стала возражать. Она покорно поднялась, взяла узелок с припасами и, покачиваясь, вышла за ворота. Пройдя по пыльной дороге до соседнего двора, девочка подошла к дому, где прожила всю свою жизнь.

Голова у Фроси кружилась, руки дрожали. Чтобы не упасть, она привалилась к стене рядом с окном. Нужно было отдохнуть, прежде чем сделать последнее усилие и открыть тяжелую, разбухшую от старости дверь.

– Она все равно нам больше не нужна. Помрет – и пусть. Только легче станет, – не то каркала, не то хохотала с печи старуха.

Игнат сидел спиной к окну и не замечал Фросю. У него, как всегда, было прекрасное настроение, и его голос весело разлетался по дому и просачивался через щели в рамах.

– Уж не ядом ли ты пообедала сегодня, подруга? – смеялся он. – Смотрю на тебя и любуюсь – это ж надо, как ловко с того света выскочила!

Девочка стояла и тряслась. Теперь не только руки, но и все ее тело сводила судорога. Ефросинья не поняла, о чем говорила старуха, но в душе ее поднялось такое отвращение к этой старой безобразной женщине, которая называла себя ее бабушкой и при этом отравляла изо дня в день ее детство, что она вновь не смогла заставить себя войти в дом. Оставив узелок на крыльце, Фрося побрела обратно – туда, где неожиданно нашла понимание и любовь.

Но не успела девочка выйти со двора на дорогу, как на нее налетела стая черных силуэтов, замотанных в холстины. Они кричали и улюлюкали, как тогда на кладбище. Голоса были хорошо знакомы, но звучали дико и чуждо – будто в деревенских ребят вселились какие-то иные существа, злые и безжалостные.

– Попалась, ведьма?!

– Ага! Попалась!

– Ура! Попалась!

– Ты должна гореть на костре!

– Ух, мы тебя поджарим!..

Ворот давно не было, забор тоже частично сгнил и обвалился. Все здесь приходило в упадок без хозяина. Бабушка не заботилась о доме, ей все было безразлично.

Чтобы не упасть, Фрося обхватила руками уцелевший столб, на котором когда-то висела калитка. В этот миг в глазах у нее потемнело, и сознание со страшной немыслимой скоростью понеслось вниз, на дно, туда, где ворочалась и стенала от своей вечной, неизбывной злобы чернота.

– Вяжите!

– Держите!

– Тащите скорее хворост!

Детей в деревне было немного, в основном здесь доживали свой век старики и старухи. Все, кто был в силах, старались уехать как можно дальше. Деревня ветшала и вымирала. Ключ жизни бил где-то далеко, за непроходимыми лесами и болотами. К нему стремились все, кто хотел жить и надеялся на будущее. Никто из уехавших не вернулся обратно, поэтому слухи о цивилизации и больших городах со временем превращались в легенды, щедро сдобренные выдумкой. Рассказы о чудесах, которые научились творить человек и техника, постепенно совсем теряли правдоподобие.

Фрося никогда не дружила с деревенскими ребятами, но не из гордости, как считалось, и вовсе не потому, что не хотела веселиться и бегать вместе с другими детьми от рассвета до заката. У Ефросиньи не было детства и не было времени на игры – все это было украдено из ее жизни. В школу-интернат за триста километров от дома, где деревенские дети проводили большую часть года, вставая плечом к плечу, чтобы выжить, Ефросинья никогда не ездила. Старуха ни на минуту не хотела выпускать ее из виду.

Всем чужая, она казалась тенью – незаметной и никому не нужной. Единственное место, где старуха разрешала ей отдохнуть от работы и немного отвлечься от скорбей – гостеприимный дом Игната. Когда она приходила вместе с другими детьми послушать истории и подремать в теплом углу у натопленной печки, на Фросю не обращали внимания и, скорее всего, даже не замечали ее присутствия.

Да и сейчас ее никто не жалел.

Войдя в раж, мальчишки соорудили огромный костер вокруг столба, к которому привязали Фросю, а девочки подожгли бересту, чтобы огонь занялся быстрее и горел ярче. Они напевали: «Гори, гори ясно, чтобы не погасло…» Отблески огня плясали на их лицах. Это было похоже на веселую игру. Ребята как будто не понимали, что цена веселья – человеческая жизнь. И никому не пришло в голову, что цена эта слишком высока.

Фрося не звала на помощь. Рядом с собой она видела только черноту, возле которой плясали жуткие невесомые тени.

– А ну хватит! Вы сдурели?! – закричал вдруг Илья.

Юноша подбежал к толпе. Срывая с ребят холщовые накидки, он заглядывал всем по очереди в глаза.

– Что вы делаете?! Она же просто девчонка! Мелкая девчонка!

Но в их взглядах была лишь бездонная пропасть.

– Да что ж с вами такое?!

– А тебе-то чего надо? Проваливай, ведьмин прихвостень, пока и тебя не подпалили!

– Не позволю! – прорычал Илья.

Загородив спиной Фросю, он приготовился к бою.

– Лидка, беги за помощью! Найди дядю Игната! – крикнул он сестре.

– Они тебя убьют! Не пойду! – твердо сказала девочка и, преодолев страх, встала рядом со старшим братом.

– Вяжите их тоже! – гаркнул предводитель дикой стаи.

Словно сорвавшись с цепи, ребятня набросилась на Илью и Лиду. Никого не смущало, что они дружили с самого раннего детства. С каждым ударом стая дичала все больше, кричала, выла и бесновалась.

– Отвязывай и уводи Фроську. У нас перед ней долг… – шепнул сестре Илья.

Юноша понимал, что вряд ли сможет долго сдерживать этот поток злобы, а уж остановить его Илье было вообще не под силу. Отчаянно бросившись в атаку, он оттеснил нападающих от столба. Лида тоже не растерялась и, подскочив к Фросе, быстро развязала веревки. Освободив пленницу, она обняла ее и, прижав к себе, потащила прочь со двора.

По дороге уже бежала баба Клава.

– Что такое?! – с тревогой глядя на девочек, спросила она. – Фросе опять стало плохо? А там что происходит?!

Баба Клава подхватила Фросю на руки и понесла в дом. Лида так и не успела ей ничего объяснить.

– Ребята, вы что устроили?! – перекрывая шум, закричал с Фросиного крыльца Игнат. – Это что еще за драка?! Здесь живет больной человек! Столько шума, столько гама. Где совесть-то?!

Увидев Игната, стая присмирела и спешно рассеялась. Остался только Илья. Он подполз к столбу и сел, опершись на него спиной. Юноша тяжело дышал, руки его безвольно упали на землю. Он даже не пытался стереть кровь, которая заливала лицо. На это просто не осталось сил.

– Крепко они тебя отходили, – подошел к нему Игнат и осмотрел раны. – Что, дал повод?

Илья не ответил.

– Сиди пока здесь. Сейчас поищу что-нибудь для перевязки.

Возвращаясь в дом, Игнат резко обернулся на Илью и Лиду и буквально прожег их острым горячим взглядом. Он будто говорил: «Эх вы! Я думал о вас лучше. Я думал, вы со мной…»

– Не побоялся встать против всех, крепись, солдат, и сейчас. Будет горячо… – бодро проговорил он, когда вернулся.

В руках Игната были какие-то тряпки, таз с водой и бинты. Он бережно промывал и прижигал раны, освобождал глаза и уши Ильи от сгустков крови.

– Дядя Игнат, – стараясь не тревожить разбитые губы, прошептал Илья, – ведь это вы сказали, что Фрося – ведьма. Зачем?..

– Да, крепко тебя, Илюша, по голове приложили, – усмехнулся Игнат. – Может, и бил тебя тоже я? И костерок запалил от нечего делать? Лидок, смотри за ним хорошенько, если будет тошнить – сразу зовите меня. Все может быть серьезнее, чем кажется. Похоже на сотрясение мозга… Я завтра вас проведаю… Дойдете? Или проводить?

– Справимся… – сказал Илья и с помощью сестры поднялся с земли.

Они вышли на улицу и медленно пошли к дому.

– Это он все устроил. Только зачем ему это? – тихо спросил юноша.

– Илюш, может, ты придумываешь? Дядя Игнат хороший. Помнишь, он от медведя всю деревню спас? Да и сейчас постоянно всем помогает, и вообще он очень добрый. Не придумывай того, чего нет. Мы скоро придем домой, ты полежишь немножко, и тебе станет лучше.

– Почему он не вышел раньше?! Он все слышал… все знал с самого начала… – упрямо возразил Илья.

Шло время, и люди все реже говорили вслух про ночь примирения. Казалось, вся эта история постепенно начала забываться. Но на самом деле ожидание опустилось в глубины душ, превратилось в тайную надежду, о которой не будешь трезвонить на каждом углу. Каждый вечер люди следили за луной – одни со страхом, другие с нетерпением. Но луна, как всегда, была бледной и равнодушной.

Тем временем жизнь вошла в привычное русло. Подростки, устроившие нападение на Фросю и Илью, были наказаны. Игнат провел с каждым воспитательную беседу и прекратил «охоту на ведьму» – чудовищную, жестокую игру, которая едва не забрала настоящие человеческие жизни.

Ефросинья стала еще молчаливее и призрачнее, чем прежде, но силы постепенно к ней возвращались. Теперь она, как прежде, каждый день на заре выходила вместе с бабой Клавой в поле. Большой поддержкой для девочки стали ее друзья – Илья и Лида. Они часто присоединялись к пастухам.

Существование Фроси на земле стало хотя бы отчасти напоминать нормальную человеческую жизнь. Рядом с девочкой всегда была бабушка, хоть не родная и не очень ласковая, но близкая по духу и заботливая. С приходом друзей будничная работа превращалась в увлекательный поход с играми, кострами и душистой печеной картошкой.

Когда сидели у огня, вспоминая и рассказывая невероятные истории и поджаривая на прутиках до хрустящей корочки большие ломти хлеба, Фрося тихо улыбалась и не сводила глаз с людей, которые были к ней добры и внимательны. Она все время боялась, что они вот-вот растают как сон, как видение и их место займут черные зловещие силуэты. Девочка не могла поверить, что все происходящее реально. Она привыкла к другой реальности: грустной и несправедливой.

– Сходила бы в гости, чего тебе с нами вечер коротать? – сказала однажды баба Клава. – Жизнь может стать прекрасной, только если мы сами ее такой сделаем.

А кислому да унылому – только кислота и уныние. Давай-давай, руки в ноги – и вперед! Я же вижу, что ты по своим друзьям весь день скучала.

Илья и Лида жили на другом конце деревни. Уже был вечер, сумрачно темнели деревья и осиротевшие дома. У одних стекла были выбиты и окна напоминали ввалившиеся, наполненные скорбью глазницы, а стекла других домов, как бельма, покрывала толстым слоем липкая плотная пыль. Давно заросшие бурьяном дворы были похожи на осажденные, вымершие крепости. Изо всей деревни, некогда многолюдной, осталось тринадцать жилых дворов. И те немногие остатки жизни терялись на этой вековой свалке, в которую превратило время их деревню. Свалка из мертвых людей и мертвых домов посреди бесконечных, непроходимых и жутких лесов…

Тоскливо кричала ночная птица. Фрося шла по улице, под ногами шуршали мелкие камешки и песок. Девочка была совершенно одна, но чем дальше она отходила от дома, тем сильнее ощущала на себе уже знакомый горячий внимательный взгляд. За ней кто-то следил. Фрося ускорила шаг, начала боязливо озираться по сторонам, но никого рядом с собой не увидела.

Огромного лохматого медведя, который бесшумно двигался следом, Фрося заметила, лишь поравнявшись с черным остовом сгоревшего дома Стаськи-сумасшедшей.

Медведь шел вальяжно и уверенно, никуда не спешил и ничего не боялся. Он с наслаждением вдыхал воздух, пропитанный страхом, и не стремился поскорее догнать жертву и сократить небольшую дистанцию, которая их разделяла.

Фрося узнала его сразу. Девочка слишком хорошо помнила эту здоровенную морду со шрамом вместо одного глаза и стеклянным шаром вместо второго. Ее преследовал оживший кошмар, медведь-людоед, призрак, вернувший себе плоть.

Сдерживая крик ужаса, Ефросинья бросилась в Настасьин двор и забилась в развалины, оставшиеся от кирпичной печи. Медведь жадно, с шумом втянул воздух и подошел к дому. Он повернул свою ослепленную громадную голову к девочке и остановился. В мутном шаре отражалась бледная луна.

От страха у Фроси захватило дух, боль тяжелыми ударами пульсировала в голове и горле. Фрося поняла, что ей пришел конец. На этот раз ждать помощи было неоткуда.

Медведь зарычал и стал медленно обходить дома, по линии, где когда-то стояли бревенчатые, крашенные зеленой краской стены. Земля, на которую он ступал, загоралась алым огнем. Когда кольцо пламени сомкнулось, медведь исчез.

Фросю трясло от ужаса. Собрав оставшиеся силы, девочка попыталась вырваться из огненной ловушки, но не смогла. Она оказалась запертой в горящем доме, восставшем из прошлого. Едкий дым заползал через щели и отравлял воздух. Девочка бросалась от одного окна к другому, но все они были заперты, двойные рамы стояли крепко, дверь тоже не поддавалась, потому что была закрыта снаружи на большой амбарный замок.

Задыхаясь от дыма, пытаясь найти хоть какой-то выход из огненного ада, девочка забежала в маленькую комнатку за печкой. Там в кроватках тихо спали дети.

– Вставайте! Пожар! Пожар! – кричала Фрося, стараясь их разбудить. Она трясла спящих за плечи, но те не двигались и не откликались.

Настасьины дети уже были мертвы. Они не увидели той смерти, которая забрала их из родного дома. Они уснули, а потом проснулись. Но уже в другом, вечном и прекрасном мире.

Фрося закашлялась, теряя последний воздух, который оставался в легких, и упала на пол.

«Тетя ни в чем не виновата!..»

Огромная ощеренная в ухмылке морда медведя, покрытая шрамами и струпьями, – последнее, что увидела Фрося. Потом все исчезло, потонуло в черных клубах дыма.

Когда Ефросинья очнулась, то долго не могла понять, где находится, не узнавала угла, в котором ютилась у бабы Клавы все последнее время. У нее сильно болело и саднило горло, будто девочка долго кашляла или кричала. Казалось, тело было туго набито ватой, оно не слушалось и отказывалось шевелиться. Руки и ноги сковывала слабость.

Чтобы не сойти с ума, Фрося не задавала вопросов. Она не хотела знать, был ли этот кошмар дикой выходкой ее собственного сознания, или все произошло на самом деле. Правда навсегда лишила бы ее покоя и рассудка. С этой правдой она уже никогда бы не смогла остаться наедине и выйти на улицу.

– Мне опять приснился кошмар! Это был сон! Какой страшный сон! – твердила Фрося, стараясь успокоить себя и унять дрожь, которая сводила до боли ее руки.

– Где это ты, милая, так перепачкалась? – спросила тетя Настя, когда заметила, что девочка проснулась. Голос сумасшедшей звенел от напряжения. – Вечером мы едва отмыли тебя от золы. Это где же такая едкая зола? – с тревогой повторяла она. – Я будто бы уже видела где-то точно такую же жирную золу, от которой трудно избавиться…

– Не знаю. – Фрося вздрогнула от этого вопроса.

Перед ее глазами яростным пламенем вновь вспыхнула изба Анастасии. Мимо, ухмыляясь, прошел прошел медведь, который ее поджег.

– Тетя, я же спала! Я ничего не помню!

Когда вся жизнь проходит на грани между кошмаром и явью, эта грань постепенно стаптывается, граница исчезает.

Баба Клава давно ушла в поле. Оставаться вдвоем с тетей Настей, которая старалась прятать и свою тоску, и свое безумие за заботой, Фросе было тяжело. Тем более она чувствовала вину перед этой несчастной женщиной – была в ее полыхающем доме и не спасла детей!

Невозможно изменить прошлое, давно сгинувшее в огне и пепле. Время, скользя по часам, разматывается только в одну сторону. Страшная трагедия произошла много лет назад, ничего уже невозможно изменить. Но, увы, девочка запомнила мертвенный холод рук и ясную доверчивую улыбку, навечно застывшую на личике погибшего во сне младенца. Фросе казалось, что на ее долю выпала не страшная роль беспомощного свидетеля, а шанс все исправить… Вот только воспользоваться им она не смогла…

Постепенно оцепенение проходило, по рукам и ногам, покалывая, побежала горячая жизнь. Стараясь выбросить из головы ужасное видение, Ефросинья вышла во двор.

Приближалась осень, на березах появились золотые пряди, ветви яблонь от созревших плодов клонились до земли и даже трава, пока еще зеленая и густая, как прежде, уже пахла скорым увяданием.

Фросины тяжелые раздумья не развеял по-осеннему прохладный ветер. Они преследовали девочку все время и погнались вслед за ней, когда она вышла со двора и пошла в поле искать бабу Клаву и деревенское стадо.

«Это было не видение, не сон. Это последнее предупреждение… Дальше будет хуже…».

Бабу Клаву Фрося увидела в тени, у кромки леса. Девочка хотела окликнуть ее, предупредить о своем приближении, но вдруг поняла, что та делает, и замерла от удивления и ужаса.

Баба Клава острым ножом вырезала прямоугольник бересты, оставив на стволе березы точно такой же след, какой Фрося уже однажды видела, а потом довольно ловко стала скручивать бересту в рожок. В этот миг внутри у Фроси все оборвалось, а земля разверзлась под ногами – баба Клава делала новую жалейку! В этом не было никаких сомнений.

Легкой бесшумной тенью Фрося скользнула к деревьям и, прячась за ними, побежала прочь. Слезы полились из глаз, в этот момент все рухнуло: и возрождающаяся надежда, и доверие. В голове начала складываться страшная картина. С каждым шагом подозрения становились все страшнее.

Баба Клава отправила девочку отнести бабушке гостинец именно в тот момент, когда Фросю уже ждали и все было готово для кострища, на котором ее собирались сжечь.

И вчера вечером, когда уже смеркалось и жизнь видимая стала уступать свои права иному измерению, баба Клава отправила ее на другой край деревни – мимо сгоревшего дома, в ловушку медведя-убийцы.

Последнее, что помнила девочка – его жуткий оскал. Потом – чернота… Но это была не смерть… Забытье. А потом Фрося вновь оказалась в доме бабы Клавы, будто ничего не произошло. Но как она смогла вернуться?

Страшные догадки роились в голове, связывались в единую линию. Вся цепочка событий, казалось, была сшита одной ниточкой. В этом не оставалось никаких сомнений.

– Фроська, стой! – послышался знакомый голос. – Мы нигде не можем тебя найти. Пойдем, Илья остался там, у бабы Клавы. И знаешь, у нас плохие новости, – прокричала Лида.

– Нет, я не пойду! Не пойду! – прошептала Фрося, отстраняясь от подруги.

– Ты чего? – удивилась Лида. – Странная ты сегодня какая-то… Хотя, если честно, ты всегда какая-то странная. Ладно, посиди здесь… Только никуда не пропадай, ладно? А я приведу Илью. Нам есть, что тебе рассказать.

– Пожалуйста, умоляю, только не говори бабе Клаве, что видела меня здесь! – попросила Фрося.

– Хорошо, не скажу… Значит, ты тут дезертируешь? Понятненько… Ладно, не мое дело. Только прошу – не убегай!

Ефросинья села, прижавшись спиной к дереву и уткнувшись лицом в колени. Девочка старалась не смотреть по сторонам и не издавать никаких звуков, чтобы не привлекать к себе внимания. Сейчас ей хотелось полностью слиться с природой, перестать существовать на время или навсегда.

Страх и подозрения усиливались, ширились, затапливали привычный мир. Казалось, из тени вот-вот появится медведь или из-за деревьев выскочат бесформенные черные силуэты и вновь нападут, смеясь и улюлюкая.

А что если Лида вместо Ильи приведет бабу Клаву, и та отправит ее в самое пекло? Почему баба Клава всегда так протестует против того, чтобы Фрося наконец поговорила с мамой и папой? Что она скрывает?

Девочка была уверена, что баба Клава знает о ее родителях гораздо больше, чем рассказывает. Чью тайну она хранит? Ради чьей тайны становится такой беспощадной?

– Фуф, ты все еще здесь! Я уж думала, ты все-таки сбежала…

– Привет, Фрося. Что-то произошло? – спросил Илья, увидев сжавшуюся неподвижную фигурку девочки.

Фрося подняла бледное уставшее лицо, но ничего не сказала. Она не знала, как рассказать о своих подозрениях. Ей самой уже начало казаться, что она сходит с ума. Кроме того, она боялась доверять неожиданно появившимся друзьям. Почему они так резко приняли ее сторону? Может, это был спектакль, в котором они должны были сначала сыграть благородных спасителей, а потом подготовить заключительный удар?

Фрося молчала.

– Да-а-а, – сочувственно глядя на нее, протянул Илья, покачал головой и сел рядом. – Мы с Лидкой думаем, что травлю устроил дядя Игнат. Вот так…

– Не надо! Не мы с Лидкой. Это ты так думаешь. Я не помню, чтобы дядя Игнат хоть как-то настраивал нас против Фроси.

– А ты помнишь, с чего все началось? – спросил Илья у сестры.

Та подумала и неуверенно проговорила:

– Может, это Витька хромой первым начал? Кажется, это он сказал, что Фрося ведьма и по ночам разговаривает с мертвецами. Да вообще, об этом вся деревня говорила! Какая разница, кто начал? Ты тоже, кстати, одним из первых предложил… – Тут Лида запнулась, покраснела и замолчала.

Обсуждать при Фросе, как возникла идея устроить на нее охоту, было неловко.

– А почему вы решили меня защитить? Там… на кладбище? – тихо спросила девочка.

– Прости нас, ладно?.. Когда я увидел тебя в могиле, у меня будто бы пелена с глаз упала. Вы с Лидкой ровесницы, а я – старший брат, понимаешь? Я же защищать должен, а не нападать! Я очнулся от этого морока и понял, какой ужас мы затеяли и чуть было не воплотили…

– А я за братом хоть в пекло! – громко рассмеялась Лида, скрывая и раскаянье, и неловкость.

Хотя им обоим было нечего стыдиться: вину они искупили уже дважды, причем рискуя собственными жизнями.

В мистику Илья не верил. Он считал так: все, что в последнее время происходит вокруг Ефросиньи – чей-то коварный план. Поскольку очевидной причины травить сироту ни у кого не было, то главным объяснением происходящего для Ильи оставалась гнетущая скука. Одних она заставляла уходить из деревни, не оглядываясь, и очертя голову бросаться в неизвестность, чтобы найти свое место и свое счастье. Другие, наоборот, начинали кидаться на стены и друг на друга. Хоронили в их деревне чаще не стариков, а молодых, погибших в драках, утопленников и самоубийц.

– Я уверен, это дело рук Игната. На самом деле никто не знает, кто он такой. Кем Игнат был раньше? Откуда пришел? Может, надоело ему тут торчать и всем сопли утирать, вот он и придумал себе развлечение. Почему нет? Может, он и не хотел, чтобы все зашло так далеко. Ребята сами заигрались и стали проявлять инициативу. Но началось все точно из-за него.

– Это не дядя Игнат! – сказала Фрося. – Я согласна с Лидой, он всем помогает, скучать ему некогда. Он и мне много раз помогал… И про жалейку все объяснил, и про ночь примирения…

– Да что за чушь?! – рассмеялся Илья. – Сказки! Чего тут объяснять?! Покойники не разговаривают. Со страху может привидеться все что угодно, но это ничего не значит.

– Я видела призраков, слышала их голоса… – содрогнувшись от воспоминаний, прошептала Фрося.

– И что? Родители с тобой поговорили? – строго глядя на девочку, спросил Илья.

– Нет, – поникла она.

– Перетрухнула ты просто одна ночью на кладбище, вот и привиделось незнамо что. Если бы все было так просто: наворотил делов, потом пришел на могилу, дунул в дудку – и прощен на веки вечные! Какой тогда смысл жить по-человечески? Можно делать все что хочешь.

– Но это так! Я своими глазами видела! Если хотите, могу доказать. – Ефросинья достала из-за пазухи жалейку и проговорила: – Пойдемте сегодня вместе на кладбище, и вы сами все увидите.

Других доказательств, кроме жалейки, у Фроси не было. Попытки рассказать об увиденном больше походили на бред, чем на правду.

– Жалейка твоя – ерунда! Чье-то вранье, в которое ты просто захотела поверить. Ну не может дудка воскрешать мертвых. Это же чушь полная! Посмотри на себя – и так уже едва дышишь… Забудь все это поскорее и живи как жила… – пробормотал юноша.

Фросе показалось, что и слова, и даже интонация, с какой Илья проговорил последнюю фразу, были продиктованы бабой Клавой. «Сообщники? Или совпадение?» – напряженно думала девочка, всматриваясь в лицо юноши и пытаясь отгадать, друг он или враг.

– А что? Пойдемте! – радостно подхватила идею Лида. – Интересно же посмотреть, а вдруг все правда?.. Ты такой умный: «живи как жила», «забудь». А как вообще такое можно забыть? Научи! Надо сначала разобраться во всем как следует, а потом уже и забывать, и жить дальше.

Решено было встретиться на закате и вместе сходить на кладбище, чтобы получить исчерпывающие доказательства магической силы жалейки и близости потустороннего мира.

– Я видела, как баба Клава сегодня срезала полоску бересты – чтобы сделать еще одну жалейку… – сказала Фрося, когда друзья проводили ее до дома. – Я думаю, это не Игнат, а она все устроила… Даже уверена в этом… – горько добавила девочка. – Именно баба Клава уже дважды отправила меня в ловушку…

– Так зачем же ты тогда к ней идешь? – удивилась Лида. – Пошли с нами! Мы уж точно никому тебя в обиду не дадим!

– Правда, поживи у нас, пока все не прояснится, – предложил Илья. – Я поговорю с родителями. Они не будут против.

«Наверное, все-таки друзья…» – подумала Фрося и громко сказала:

– Спасибо. Но куда же я такая пойду? Еще и вам жизнь испорчу… Ничего, я теперь буду очень осторожной! – Закрыв за собой калитку, она тихо добавила: – И больше никому не буду доверять…

– Фросенька, девочка моя, ты пришла? – накинулась на нее тетя Настя. – Кушать хочешь? Не устала? А чувствуешь себя как? А где Клава? Не нашла ее, да?

– Не нашла… Спасибо вам, тетя, все хорошо…

– Фросенька, скажи, как дождаться ночи примирения? Ты не знаешь? Меня ведь детки ждут. А я все сижу тут и не иду никуда! А они ждут… Опять… ждут меня… а я все не иду.

– Не знаю, тетя, не знаю… Наверное, уже скоро. Мне кажется, скоро все закончится.

Фрося, не раздеваясь, легла на свою постельку и сразу провалилась в глубокий, как колодец, сон. На нее вдруг навалилась вся скопившаяся за последнее время усталость и тела, и души.

Очнулась Ефросинья только вечером, когда баба Клава склонилась над ней и погладила ее руку своей шершавой ладонью.

– Фрося! Фросенька, ты как? Пойдешь гулять с ребятами или все хвораешь? Они тебя во дворе ждут, говорят, вы будто бы сговорились…

Сон был такой глубокий и плотный, что девочка не сразу пришла в себя и вспомнила, что вечером за ней должны были зайти Илья и Лида. Фрося в ужасе отшатнулась от бабы Клавы: девочка подумала, что во дворе ее ждет толпа хихикающих, готовых напасть и растерзать оборванных силуэтов в черных накидках.

– Да что с тобой, Фросенька? – задумчиво проговорила баба Клава. – Что ж ты смотришь на меня как на врага? Приснилось что-то? – Не получив ответа, она добавила: – Иди хоть поешь, а потом пойдешь со своими товарищами, куда собирались…

Ефросинья налила в чашку свежего парного молока с пышной, будто взбитой пеной, но пить не стала – лишь пригубила и выскочила во двор.

Темное холодное небо нависло над землей, забирая все ее тепло. На улице было пустынно, тревожно и сыро. До кладбища ребята шли молча, разговаривать не хотелось. Каждый переживал свои воспоминания, связанные с этим местом. Илья и Лида думали об одном – о том, как весело и дружно копали для Фроси могилу вместе с другими ребятами.

Перед Ефросиньей черной бурей проносились призраки пережитого – мертвые дети, пропасть с заточенной на дне чернотой, люди и демоны, которые желали ей смерти. Но главная боль, которая с каждым шагом, приближающим ее к кладбищу, становилась все сильнее и явственнее – это разоренная родительская могила. Фрося чувствовала страдания своей души, такой же разоренной и брошенной, страшно одинокой и никому не нужной. Девочка слышала собственный внутренний крик. От этого пронзительного внутреннего крика дрожь пробирала до костей, сознание мутилось. Не в силах терпеть эту пытку дальше, Фрося мечтала, чтобы поскорее наступило забытье без видений и переживаний.

…Медведь выходил с кладбища, как хозяин. Едва вдохнув воздух, наполненный Фросиным ужасом, он, будто ухмыляясь, ощерил пасть, свернул с дорожки и исчез в темноте.

– Ты видел?! – взволнованно зашептала Лида, стукнув брата локтем. – Это что, медведь?!

– Не знаю… Я никакого медведя не видел. Да и что здесь мог забыть медведь?

Фрося ничего не сказала, хотя сразу признала его. Теперь, едва не сгорев в доме Настасьи, который он поджег, девочка была уверена, что медведь-людоед причастен ко всем смертям и пропажам, случающимся в деревне. Возможно, и мама с папой исчезли именно из-за него. Это был не дикий зверь, а само исчадье ада.

Голова медведя-убийцы, который долгое время держал в страхе всю деревню, болталась на шесте у дома Игната, но медвежья злоба продолжала существовать. Дух медведя бродил по улицам, поднимал из прошлого ужасы, которые сотворил, и помогал миражам и призракам вновь обрести плоть.

– Ну что, идем? Или ты уже передумала? – Илья потряс Фросю за плечо, чтобы привести в чувство.

– Да, конечно… Идем… – торопливо ответила девочка.

Стараясь не смотреть туда, где была могила родителей, куда она протоптала глубокую, хорошо различимую, белеющую в темноте тропинку, Фрося стала подниматься на печальный холм.

Кладбищенские тропинки – широкие и едва заметные – напоминали переплетенье вен, по которым от живых бежало тепло любви и памяти к ушедшим родственникам.

Сегодня песчаные тропинки казались особенно белыми и разбухшими. Они будто пульсировали под ногами.

– Куда пойдем? – спросил Илья, остановившись и оглядывая кладбище.

– О! Давай бабушку навестим. Можно будет с ней поговорить, это ведь здорово? Хоть узнаем, как у нее там дела…

Илье с самого начала не нравилась эта затея, он воспринимал ее как чью-то глупую шутку. Сейчас, когда вокруг была ночь, когда шаг за шагом все сильнее бледнела Фрося, юноше не хотелось играть ничьими чувствами и воспоминаниями.

– Бабушку навестим завтра, – строго ответил он. – Ни ей, ни нам вот этого всего не надо! Пошли, Лидка, проводим Фросю – и домой!

– Так не пойдет! – возмутилась его сестра. – Зачем ты тогда нас сюда приволок?! Фроська вообще уже спала… Давай, Фрося, доставай свою дудочку и делай что нужно. Вот могила. Заодно узнаем, кто здесь похоронен. Если, конечно, все сработает.

Фрося достала из-за пазухи жалейку и, набрав полную грудь сырого кладбищенского воздуха, выдохнула. Над могилами пролетел сиплый шершавый звук. Ударяясь о кресты и надгробия, он разбивался на тысячи песчинок и смешивался с ночным воздухом.

Больше ничто не нарушило мертвой тишины.

– Пойдемте! – Решительно взяв девочек за руки, Илья потянул их к выходу. – Хватит! Все! Пора по домам! – бубнил он себе под нос.

Вернувшись домой, Фрося вновь достала из-за пазухи свою дудочку. Это был сверток из свежей бересты и камышовой трубочки – неумелое подобие той жалейки, которую она все последнее время хранила на груди.

– Баба Клава, что вы сделали? Где моя жалейка?! Верните ее, пожалуйста! Я умоляю вас, верните мою жалейку! Зачем вы так поступаете?! – Фрося плакала, в ее руках была подделка.

– Что сделано, то сделано, – тяжело вздохнув, сказала баба Клава и попыталась обнять девочку, но та отстранилась. – Мне больно смотреть на то, как ты гробишь свою жизнь. Понимаешь?..

– Вы украли у меня надежду! – закричала девочка. – Как вы могли?!

– Это не надежда, а мираж! Что ты получила взамен?! Фрося, ты ходишь едва живая, вот и все. А где правда? Где была, там и осталась, ни на шажочек не приблизилась к тебе. Хватит уже изводить себя, пора смириться и жить дальше.

– Куда вы дели мою жалейку? – дрожащим голосом спросила Фрося.

– В печку! И сожгла дотла! И не жалею об этом. Вот так вот! И думай обо мне что хочешь…

Девочка подбежала к печи и открыла заслонку: в жерле тепло и безмятежно мерцали угли. Все сгорело…

Девочка бросилась на свою кровать и горько, громко всхлипывая, зарыдала. Теперь у нее отняли последнее – могилу родителей и жалейку. Оставалась только одна надежда – ночь примирения.

В эту ночь Фрося не смогла уснуть от горя.

Когда в деревне закричали первые петухи, над ней склонилась баба Клава и тихо, чтобы не разбудить Настасью, прошептала:

– Пойдем! Пора выходить в поле…

Фрося поднялась, утерла от слез опухшее лицо и, не говоря ни слова, вышла во двор. Она шла за стадом, едва волоча ноги от усталости и тоски. «Зачем жить дальше?» – думала она.

– Я должна была это сделать, пойми меня – баба Клава первой нарушила долгое молчание. – Я должна была уничтожить эту проклятую дудку, которая ночь за ночью высасывала из тебя последние силенки! Не смотреть же сложа руки на то, что уже второй раз происходит на моих глазах! Тогда я не знала, чем это обернется, но теперь-то знаю! И все равно терпеть?!

Фрося подняла заплаканные покрасневшие глаза. Стараясь понять, о чем говорит баба Клава, она всматривалась в ее суровое обветренное лицо.

– Да! Я не в первый раз вижу, как твоя жалейка уничтожает людей.

После этого признания старуха пошла дальше, бормоча что-то себе под нос, примериваясь к словам, перекладывая их в голове с места на место, чтобы рассказать девочке тайну, которая мучила и не давала покоя.

Когда они с Фросей привели стадо на пастбище и сели в тени могучего старого дуба, баба Клава снова заговорила:

– В тот день я долго плутала со стадом в поисках хорошего пастбища. Вернулись мы позже, чем обычно. Потом дела закрутили. Я очень устала, но почему-то долго не могла уснуть. А потом в окошко постучал Павел, твой отец. Тихо, деликатно, чтобы не разбудить, если вдруг я уже сплю. А оно, стекло это поганющее, едва в раме держалось – задребезжало так, что я испугалась, аж на ноги сразу подскочила. Эх, если бы я только спала! Глядишь, все бы и обошлось…

Я впервые видела, чтобы Паша был таким нервным, заговаривался, будто слова сами собой путались – я даже не сразу смогла разобрать, зачем он пришел. Паша сказал, что Люба, мамка твоя, покормила тебя и убаюкивает… Вот-вот ты снова крепко заснешь, а им очень надо ненадолго отлучиться. Паша просил, буквально умолял, чтобы я пока побыла с тобой, покараулила младенческий зыбкий сон.

Фрося старалась не дышать, чтобы не пропустить ни одного слова. Она впервые услышала имена своих родителей! Оказывается, их звали Люба и Павел. До сих пор они были бесценными и любимыми, но безымянными.

– Я, понятное дело, согласилась, но при одном условии: Павел должен был рассказать, куда это они собрались идти на ночь глядя. Я не из любопытства расспрашивала, уж очень мне его волнение не понравилось! Мало ли что он удумал? Мало ли во что мог вляпаться?.. Всегда такой спокойный, доброжелательный, а тут вдруг руки трясутся и бледный как смерть… – Баба Клава остановилась, посмотрела на бледные впалые щеки Фроси и тяжело вздохнула. – Тогда он мне и рассказал про жалейку и даже показал ее.

…В жаркий день, когда в воздухе витали ароматы разогретых на солнце трав и цветов, старшая сестра отвела четырехлетнего Павлушу поплескаться на реку. Это был хороший, веселый и очень яркий день, который врезался в память как образ абсолютного счастья. Но все внезапно изменилось. Будто небо вмиг померкло, и взорвалась гроза.

Павлуша видел, как сестру стремительно уносит и топит течение, слышал ее крики о помощи. Он бежал по берегу, плакал и просил: «Сестренка, Леночка, не уплывай от меня!» Но так и не смог ее спасти. Река унесла Лену так далеко, что он потерял ее навсегда.

Похорон не было. Река забрала тело девочки себе. Много лет Павел искал сестру и не находил ни среди живых, ни среди мертвых. Он верил и надеялся, что Лена жива, просто забыла дорогу домой и свою семью. Иногда ему казалось, что она заколдована и стоит на берегу тонкой красавицей-березкой. Но он не знал, как расколдовать ее и вернуть к жизни.

Годы проходили один за другим и постепенно уносили самое ценное – надежду. Павел повзрослел и перестал верить в сказки, но боль от того, что на его глазах погибла любимая сестра, не утихала. Он должен был ее спасти! Но не сделал этого.

Однажды во сне ему привиделось старое кладбище на холме, посередине которого стояла разрушенная церковь. Сестра звала его туда, молила, чтобы он пришел и поделился с ней всего одним своим вздохом. «Я задыхаюсь, Павлуша! Я тону… Помоги мне…»

Из этого же сна Павел узнал о жалейке, с помощью которой сможет поделиться воздухом с сестрой и воскресить ее хотя бы на миг.

– Твой папа нашел кладбище из своего сна в нашей деревне, сделал берестяную дудочку и, дождавшись низкой полной луны, пошел искать могилу своей сестры. В его душе горела такая сильная боль, что я не смогла отговорить его от этого поступка. Тем более мы думали, что избавление близко. Понимаешь? Мы тогда действительно поверили, что это возможно. Эх, кто ж тогда знал, чем все это обернется! Любушка очень любила твоего отца, поэтому не раздумывая пошла за ним. Я уверена, она бы и в преисподнюю с ним спустилась… Так вот, они ушли вместе, а я осталась с тобой.

Ты была совсем крошкой, но будто чувствовала неладное, все время просыпалась, плакала во сне, затыкая рот кулачком. Я баюкала и качала тебя на руках до самого утра. Паша с Любой так и не вернулись. В ту ночь остановились ваши часы. Я еще думала, вот-вот придет Павел, так я ему скажу, что часы встали… Наверное, их потом можно было как-то починить, но уже некому было это сделать…

Под утро открылась дверь, и на пороге появилась твоя бабушка. Как она узнала о случившемся и как успела так быстро найти ваш дом, я не знаю. При ней не было никаких вещей. Она как будто спохватилась и сразу, в чем была, сорвалась к тебе.

Старуха сказала, что твои родители больше не вернутся и воспитывать тебя теперь будет она. Меня сразу выставила за порог. С тех пор она не подпускала к тебе ни одного человека и не принимала никакой помощи. А я слышала, как ты подолгу надрывно плачешь в своей люльке, но ничего поделать не могла. В чужой дом просто так не сунешься.

Фроська, я не знаю, что тогда произошло на кладбище, меня там не было. Но виновата в этом жалейка! Поверь мне, это какая-то ловушка. Сунуться туда можно и по доброй воле, а вот уйти оттуда, видать, нельзя. Я это поняла, когда увидела, что эта дудка сотворила с тобой. Пойми, я должна была ее сжечь, я должна была защитить тебя.

Фрося замотала головой и, плача, вскрикнула:

– Нет! Это неправда! Жалейка хорошая! Ее сделал папа!

– Ладно, Фроська, придет время, и ты меня простишь. Я подожду… Перед Любой и Пашей за тебя в ответе именно я, а не та язва, которая подмяла под себя ваш дом.

Это был самый длинный и тоскливый день, который помнила Ефросинья. Казалось, он никогда не закончится.

Больше всего девочке хотелось сейчас пуститься бегом по полю, сшибая ромашки и васильки, и как можно скорее оказаться на кладбище. Там, где развеялся последний живой вздох ее отца.

Когда в положенное время пастухи пригнали коров в деревню, их никто не встречал. Сбившись в плотную толпу, люди что-то взволнованно обсуждали. На лицах застыл ужас.

– Да! Сегодня! Откуда же мне было знать заранее? Я что вам, колдун какой?! – огрызался Игнат на вопросы и претензии. – Значит так, вы просили, я вам говорю: сегодня ночью на небо взойдет большая, полная, багряно-красная луна. А что вы будете делать дальше, то уже ваше личное, добровольное, так сказать, дело. В конце концов, что хотите, то и делайте! – И, отмахнувшись ото всех, он вырвался из толпы и быстро зашагал, не оглядываясь, в сторону своего дома.

Люди были шокированы и растеряны. Новость прозвучала как гром среди ясного неба: сегодня должна была взойти та самая красная луна! И тогда на кладбище среди могил откроется вход в подземелье. Вот-вот должно было произойти то, чего многие ждали и чего все боялись – встреча живых с мертвецами, да и с собственной совестью. Каждая минута неотвратимо приближала ночь примирения.

Она пришла в тот самый момент, когда все уже успокоились и решимость начала угасать, когда по ночам людям перестало являться в кошмарах то, что они видели ночью на кладбище, когда призраки наконец полностью растворились и слились с темнотой.

Времени на сомнения и раздумья не осталось, и люди оказались застигнуты врасплох. Сейчас или никогда! Даже самые ветхие старики не могли припомнить, чтобы хоть раз в своей жизни видели на небе багровую луну…

Фрося бросилась домой. Настасью она застала за домашними хлопотами, тетя варила к их возвращению свежую картошку. На столе уже были расставлены тарелки и чашки с молоком.

– Сегодня! – задыхаясь, выкрикнула девочка и опустилась на лавку.

Настасья поняла все сразу, медленно вытерла руки о передник, поправила волосы перед зеркалом и вышла из избы, прикрыв за собой дверь. На ее лице впервые за долгое время показалась робкая улыбка. С этой улыбкой сумасшедшая пошла через поля, срезая путь к кладбищу.

– Наконец-то! – счастливо выдохнула Настасья, легла рядом с могилой детей и обняла ее. – Дождалась…

– Ты ей сказала? Зачем?.. – спросила баба Клава, когда вошла в избу и устало села на лавку рядом с девочкой.

Фрося сидела, не шевелясь и не меняя позы, и старалась совладать с дрожью и неистовым биением сердца.

– Стася и так не в себе, у нее и так душа болит, к чему ей новая пытка?! Это уже слишком… Она этого не перенесет…

Я знаю, что ты сейчас не слушаешь меня, но ты уже большая девочка, ты должна понимать, что примирение происходит не под землей, не с жалейкой, а только в душе. Только покаявшись, можно избавить душу от груза, только смирившись, можно освободиться от всего, что навалилось. Фросенька, милая ты моя, это ловушка! Взаправду такого не бывает! Не надо было говорить Настасье. И сама не ходи! Умоляю тебя, не ходи!

– Я обязана была ей сказать, – холодно возразила Ефросинья. – Тетя Настя улыбалась, а не плакала. Она выглядела такой счастливой, когда узнала, что скоро увидит своих детей и сможет с ними помириться! И я… Я тоже обязательно пойду, что бы вы сейчас не говорили!

– Фрося, Фросенька, это безумие! Не лезь ты туда! Не глупи! Мы не знаем, что там будет вас всех ждать. Это какая-то западня. Понимаешь? Это просто не может быть правдой… – повторила баба Клава.

– Там мои родители! Вы не сможете меня удержать! – закричала Фрося, но тут слабый свет погас, и избу заволокла непроглядная черная пелена. Хрупкое Фросино тело не смогло выстоять под напором внутренней бури – девочка потеряла сознание.

Когда Ефросинья опомнилась, за окном было совсем темно. Она лежала в своей кровати, баба Клава дремала рядом, прикорнув на сундуке. На столе стоял нетронутый ужин.

Фрося окинула прощальным взглядом избу, которая стала ей родным домом, посмотрела, как Настасья, на свое бледное измученное отражение в зеркале, поправила волосы и так же тихо выскользнула из дома, прикрыв за собой дверь.

Оказавшись на улице среди холодного мрака, девочка вдруг почувствовала, как сильно полюбила бабу Клаву. Захотелось вернуться и обнять ее на прощание, но этого она сделать не могла. Понятно, что, проснувшись, баба Клава ни за что бы ее не отпустила, а скорее навечно заперла бы в доме. Сердце уколола пронзительная грусть, девочка поняла, что уже не успеет извиниться за пустые подозрения и сказать этой старой женщине такие простые слова: «спасибо за все» и «я вас люблю». На них у людей почему-то никогда не хватает времени…

На небе, окруженная багряными всполохами, стояла жуткая, но величественная кровавая луна. Где-то там, в сердце кладбищенского холма, Фросю ждали родители. Девочка боялась только одного – что уже опоздала на эту встречу…

– Фрося, стой! Мы тебя одну не отпустим! Кто знает, что там за передряга может произойти?.. – тревожно зашептал Илья, поймав Фросю за руку.

Они с Лидой уже давно поджидали Ефросинью у кладбищенской ограды.

– Я надеялась, что ты не придешь… – честно созналась Лида.

Вид у нее был взъерошенный и хмурый. Лезть ночью в кровавом свете луны куда-то в самую середину могильного холма, где лежат покойники и полусгнившие гробы, Лиде не хотелось.

– А вам-то это зачем? – удивилась Фрося. – Уходите скорее домой. Вас же не звала жалейка!

– Если по домам, то идем все вместе. Если идем дальше, значит, тоже вместе. Это не обсуждается! – твердо проговорил Илья.

Юноша чувствовал серьезную опасность, сгущающуюся вокруг холма, и не мог допустить, чтобы Фрося осталась одна.

В эту ночь на кладбище собрались почти все жители деревни. Они мало разговаривали между собой, лишь изредка перебрасываясь вопросами. Все были напуганы и скованы ожиданием и полной неизвестностью. Никто не знал, что произойдет дальше, как, когда и где появится вход, куда нужно идти, а главное – что будет ждать впереди.

– А Игнат не пришел?

– Нет, не видать его…

– Жаль… Он всегда все знает…

– И проводил бы.

– Может, сходить за ним?

– Ты пойдешь?

– Нет, вдруг опоздаю…

– И мы не пойдем…

Прошуршали в темноте несколько испуганных голосов, но потом все снова стихло, и были слышны только чьи-то взволнованные шаги и шорохи.

Одни ждали, что разверзнется холм, пропуская их внутрь, другие думали, что вспыхнет зарево и явится некто, кто проводит их на условленное место. Время шло, но ничего не происходило. Ожидание выматывало и лишало людей воли.

Фрося первой услышала далекий погребальный плач дудочки.

– Это моя жалейка! – встрепенулась девочка и побежала туда, откуда лился скорбный звук.

Жалейка звучала со дна могилы Фросиных родителей. Она звала, манила к себе.

Красный свет луны освещал земляные ступени, уходящие глубоко под землю.

– Вот он… вход… – тяжело выдохнул кто-то.

Фрося, не раздумывая, первой стала спускаться вниз. За ней последовали Илья и Лида, затем все остальные.

Спуск оказался долгим и трудным. Ноги то и дело цеплялись за корни деревьев. Чтобы не упасть, приходилось держаться за стены. Иногда руки касались чего-то влажного и скользкого, но скрытого темнотой. Становилось все темнее, и все меньше поступало с поверхности свежего воздуха.

У подножия ступеней начинался тесный тоннель, земля давила со всех сторон, воздуха не хватало. Идти можно было только по одному, растянувшись долгой вереницей. Шли в полном молчании. Никто не смел роптать. Чем глубже они погружались под землю, тем меньше оставалось шансов вернуться назад. Люди сами запирали друг друга в подземелье. Оказавшись здесь, все лишились зрения, характера и воли.

Всё громче и резче звучала жалейка.

Воздух заканчивался. Внутри кладбищенского холма никто прежде не дышал – до сих пор здесь находились только мертвецы, призраки и демоны.

Грудь сдавливала боль, каждый вдох и выдох застревал в пересохшем горле. Мысли тоже пересыхали и путались, и к концу пути уже никто не мог вспомнить, зачем и по чьей воле сюда пришел.

Жалейка оглушала. Ее громкий гнусавый звук полностью заполнял тесное, лишенное света пространство и вселял в людей животный страх.

Проход сужался, но впереди наконец забрезжили красноватые всполохи. Там кто-то был…

В пещеру с огромным истуканом Фросю втолкнули те, кто шел следом.

Здесь было просторно, но почти так же душно, как в подземном коридоре. Все было покрыто толстым слоем пепла и праха. В большом круге мерцающих красных углей стояла фигура, грубо вырубленная из черного мрамора. Огромная голова с вытаращенными глазами и распахнутой пастью практически упиралась в земляной свод. Идол стоял неподвижно, по нему медленно ползали красные отблески огня. Из-за этого слабого движения казалось, что он дышит.

По правую руку от него из земли торчал кол с головой медведя, по левую – жалейка, привязанная к узловатой палке, похожей на посох древних волхвов.

Жалейка пела, хотя никто не вдыхал в нее воздух. Пронзительная, невыносимо скорбная песня продолжалась до тех пор, пока все люди не собрались в пещере. Потом голос смолк, и воцарилась непроницаемая, плотная, давящая на уши тишина.

Люди жались друг к другу. От страха и этой внезапно обрушившейся, гнетущей тишины они боялись издать даже малейший звук, громкий вздох или возглас. Все чувствовали, что оказались не просто под землей, но в ином, подземном мире.

При видимой неподвижности и покое каждый подвергался страшной пытке: чувства находились в смятении, а тела были скованы оцепенением. Хотелось бежать прочь, но невозможно было шевельнуться. Не хватало воздуха, будто неведомая сила, медленно душа, зажимала рот и нос, оставаясь совершенно безразличной и к боли, и к страху.

– Люди, как вы ничтожны… Обладаете неисчислимым богатством, но даже не понимаете этого… Размениваете. Бросаете. Тяготитесь… – Мертвенный, холодный голос обвивал, как змея или невидимые щупальца, каждого пленника, проползая по шее и оставляя на коже ледяной скользкий след.

Этот голос, вызывающий одновременно отвращение и содрогание, принадлежал истукану. Он завораживал и гипнотизировал, рисовал в сознании страшные картины, выворачивая наизнанку человеческую жизнь и выставляя напоказ другую, черную сторону, называя ее истиной.

Истукан говорил о том, что любовь – лишь пустой звук, случайный набор букв. Так же пусты и надуманны другие слова: «дружба», «совесть», «стыд», «сочувствие», «жалость». Но люди готовы заплатить за них такую высокую цену, что развеивают по ветру свое богатство, а то и просто отдают его без остатка.

Каждое слово идола просачивалось сквозь тело, вцеплялось в сердце и в то же мгновение прорастало.

Люди стояли у подножия абсолютного зла и не могли вырваться и убежать, потому что застряли в ловушке.

– Вы останетесь здесь навечно… Это – ваша могила. Вы пришли сюда сами. Вас привела не жалейка, а ваши сожаления, заблуждения и нелепые слова, за которые вы теперь заплатите своей жизнью.

В этот момент земля содрогнулась, и прах, давно потерявший свой вес и прежние очертания, взвился и закружился над головами пленников. Медленно оседая, он погребал их заживо.

– А могли быть всесильными, – холодно и зловеще продолжал истукан. – Человеку подвластен и день, и ночь, он может достичь всего, чего только пожелает. Но не делает этого, потому что сам поселяет в свою душу червей, которые потом точат его изнутри и ослабляют. Люди хотят любить и быть любимыми. Уступают. Сочувствуют. Переживают. Вы недостойны обладать сокровищем, которое получаете даром. Ваши жизни я заберу себе и использую гораздо лучше, чем вы сами. Потому что во мне нет слабости…

– Что происходит?! – сдавлено вскрикнула Варвара, преодолевая онемение ужаса. – Мы пришли сюда, потому что сегодня ночь примирения…

– Примирения не существует. Как только охладевают тела, иллюзии умирают. Они превращаются в тлен куда быстрее, чем плоть.

– Не может быть! Что ты такое говоришь?! Это все ложь! Ложь! – вдруг изо всех сил закричала сумасшедшая Стаська. – Этого не может быть! Я люблю своих детей, я всегда их любила и буду любить! И даже смерть не вырвет эту любовь из моей души! Понял?! Не вырвать тебе из меня любовь! А детки все поймут… они хорошие… они святые! Они меня простят… – шептала она, прижав ладони к груди, оберегая тепло своей негасимой любви.

Пронзительный живой крик материнского сердца будто пробудил всех от окаменения, и в толпе поднялся глухой ропот протеста.

Истукан остался безучастен и недвижим, но из углей вырвалось не то черное пламя, не то дым. Он превращался в разные силуэты, копируя тех, ради кого эти люди спустились к границе с самой преисподней.

Первыми к идолу взметнулись тени детей. Они держались за руки, слышались их ледяные, бесчувственные голоса: «Ты нам больше не мать! Не мать! Умри и ты!» Эхо подхватило эти слова и стало множить, заполняя пещеру.

Настасья упала как подкошенная. Она рыдала и корчилась от внутренней боли среди пепла и праха, которые устилали землю.

Вместо детей уже взмыли вверх и плясали другие сполохи, другие призраки. Они сменяли друг друга, исчезали и появлялись снова. Но повторяемые эхом проклятия продолжали звучать, смешиваясь друг с другом, превращаясь в неистовый гул, гимн ненависти.

– Пришли и сразу прощены? Как легко вы решили от нас отделаться!

– Даже смертью не откупитесь!

– Горите огнем!

– Вечные муки! Вечный позор!

Слышать это было невыносимо, гул угроз и ненависти сводил с ума. Пещера оказалась ловушкой, любая надежда в ней задыхалась и умирала. Ни прощения, ни примирения здесь произойти не могло.

Фрося, не отрываясь, смотрела на метущиеся тени, надеясь разглядеть среди них маму и папу. Но все было тщетно. Родителей она не нашла и здесь…

Отрывисто и грубо заиграла на этот раз жалейка, но никто не обратил на нее внимания, все были ошеломлены происходящим и с ужасом ждали развязки.

– Скоро все закончится… Скоро всему конец… – вкрадчиво повторял идол. И слова эти падали как комья земли на крышку гроба.

Постепенно все стихло, кроме этих двух фраз. Люди, словно статуи, стояли неподвижно и безразлично смотрели в пустоту.

Ужас происходящего захлестнул и Лиду, и Илью. Но сердца и души их остались свободными, так что они единственные оставались непричастны к происходящему и видели все со стороны. Брат и сестра спустились сюда, только чтобы поддержать подругу, совесть их была абсолютно чиста и спокойна. У жалейки не было над ними власти.

Лида первой увидела тонкие серебристые нити, которые потянулись от застывших омертвевших людей к жалейке. Она словно вытягивала жизни, насыщалась ими и набухала, становясь все больше и больше…

– Смотри, что это?.. – помертвелыми губами прошептала Лида. – У всех! И у Фроськи нашей тоже…

– Не знаю… Но похоже на что-то очень плохое… Надо срочно прекратить это, пока не поздно…

Мысли, тяжелые и громоздкие, приторными звуками и страхом от увиденного, едва ворочались в голове, не слушались, не рождали идей и решений. Илья успел сделать лишь несколько шагов к жалейке, и в тот же миг чернота завертелась вокруг него, сплетая плотный, непроглядный кокон. Но зло еще не обрело плоти и не могло остановить юношу. Даже окруженный чернотой, Илья упрямо продвигался туда, откуда слышался звук жалейки.

Оставалось сделать всего пару шагов, когда чудовищный рык вдруг сотряс пещеру. И в тот же миг юноша услышал испуганный крик Лиды:

– Медведь! Он ожил!!!

Тени расступились и уползли в круг, открывая страшную картину: рядом с юношей стоял огромный медведь со стеклянным шаром вместо глаза! Голова его, все время торчавшая на шесте, теперь обрела туловище, сотканное из призраков и теней. Медведь, распаленный яростью, поднялся на задние лапы, выпрямился во весь рост и прорычал: «Смерть!»

Не стараясь защититься от чудовища и не тратя зря последних минут своей жизни, Илья бросился вперед, схватил жалейку и начал ее ломать, ничего другого он все равно не успел бы предпринять. Как оказалось, справиться с дудочкой было не так просто: берестяная жалейка даже не сгорела в огне, когда ее пыталась сжечь баба Клава! Времени на размышления не было. Надо было срочно остановить ее. Прямо сейчас. Пока она не успела поглотить жизни людей.

Едва Илье удалось отломать пищик и размотать берестяной лоскут, сверкающие ниточки освободились и упорхнули обратно в сердца, но не оживили их. Люди продолжали стоять на своих местах недвижимые, закаменевшие.

Только одна ниточка оставалась привязанной к жалейке. Это была жизнь Фроси. Девочка не хотела жить дальше, не узнав правды и не увидев родителей. Она не хотела расставаться со своей призрачной мечтой.

Медведь опомнился, встряхнул головой и начал вновь наступать на юношу.

– Лидка, держи! – крикнул Илья и бросил сестре берестяной сверток с драгоценной нитью.

Юноша отступал под натиском огромного, лохматого чудовища, но вскоре уперся спиной в сырую земляную стену.

Лида плакала, не зная, как помочь брату и подруге, жизнь которой трепетала в ее руках.

– Фроська, очнись! Помоги мне! Помоги! – плакала Лида и трясла Ефросинью.

И вдруг в пещере вспыхнул яркий свет, будто в это самое мгновение разверзлись земля и небо и само солнце встало посреди окаменевших людей.

Лида отпрянула от подруги, ослепленная этим светом. Теплое, но пронзительное сияние исходило от любящего и чистого сердца Ефросиньи.

Свет заполнил пещеру, вытесняя тьму, укрыл людей, делая их недосягаемыми для сил зла. И все вокруг начало меняться. Люди стали приходить в себя и, словно очнувшись от глубокого сна, озирались по сторонам, стараясь вспомнить, где находятся и как здесь очутились. Идол оставался на месте, но молчал, и на него беспрепятственно сыпались белесые хлопья пепла. Угли погасли, тени рассеялись. Лоскут бересты превратился в прах и неслышно упал под ноги Фросе.

Но самые невероятные метаморфозы происходили с медведем. Он поднялся во весь свой исполинский рост и начал, словно освобождаясь от плена, когтями сдирать с себя шкуру, будто она горела и сжигала его, причиняла жгучую, нестерпимую боль. Отчаявшись освободиться от нее, медведь дико заревел, вцепился лапами в пасть и… разорвал себя надвое.

Отбросив шкуру в сторону, перед толпой стоял Игнат. Его волосы были всклокочены, взгляд блуждал, бледное лицо кривила и уродовала ненависть.

– Игнатушка, мил человек, что происходит? – бросилась к нему баба Тиша. Но увидев вблизи его жуткие, полыхающие злобой глаза, отступила и умолкла.

– Вот тебе раз. Он же спас нас от медведя-людоеда, а как же теперь это?..

– Хорош помощничек…

– Еще и лечил…

– Вот кошмар-то…

Пещера начала медленно проседать, но люди не замечали этого. Все взгляды были прикованы к Игнату. Картина была настолько ужасна, что никто не мог поверить своим глазам. Игнат всем был другом и советником… Улыбался, подбадривал, отпаивал снадобьями. В дикой чаще, спасая ребят, не пожалел себя и бросился с голыми руками на медведя. Что же тогда происходило на самом деле?

– Ненавижу вас! – прорычал Игнат.

Не в силах и дальше удерживать украденную человеческую жизнь, он предстал в своем истинном облике. Это был не человек, а демон, безобразный и бесформенный дух подземного царства.

Он метнулся к Фросе, но свет остановил его. Тогда Игнат в бессильной ярости проскрежетал:

– В чем же твоя сила?! Почему ты до сих пор не сломалась?!

Огонь, полыхающий в его взгляде, вырвался наружу и начал пожирать его самого. То, что осталось от Игната, сгорало в огне его собственной злобы.

Точно так же полыхала в избе, испепеляя все вокруг себя, старуха, названная Фросина бабушка. Никого не было рядом с ней. Лишь баба Клава, которая бегала по кладбищу, рвала на себе волосы, звала Фросю домой и не могла дозваться, увидела далекое зарево.

Земля вздрогнула, почернела и хлынула в пещеру, в которой были заточены пленники.

Никто не знал, где выход и есть ли он вообще. Или это конец, и ловушка, несмотря ни на что, захлопнулась…

Свет Фросиной любви пронизал тесное подземелье, распахивая врата между двумя мирами, видимым и невидимым, разрушая границу между живыми и мертвыми. Любовь, которая столько вытерпела, стала могущественной силой. Именно в любви, которую отрицал идол, была главная сила девочки, с которой зло так и не смогло справиться.

Когда земля поддалась и стала обрушиваться со всех сторон, в пещере началась настоящая паника.

– Мы все погибнем! – кричали напуганные люди, стараясь найти выход или убежище, толкались, сшибая друг друга с ног, падали.

Ефросинья смотрела на происходящее со стороны. Она больше ничего не боялась. Если все ее усилия оказались напрасными, значит, только смерть могла приблизить ее встречу с родителями.

Лида стояла рядом с Фросей и оберегала ее, чтобы в начавшейся давке никто случайно не причинил девочке вреда. Илья искал выход. Он первым увидел, как в земляной стене открылась неглубокая глухая ниша, где были замурованы два человека.

Как только они освободились из тесного страшного плена, женщина бросилась к Фросе, подхватила ее слабое, почти невесомое тельце на руки и, плача, стала целовать девочку и прижимать ее к своей груди.

– Мамочка! – радостно прошептала Фрося.

– Спасайтесь! Все сюда, сюда! – закричал мужчина, указывая путь, который мог вывести людей на поверхность земли. – Бегите сюда! Скорее!

Сердце Фроси едва не взорвалось от счастья и боли. Девочка сразу поняла, что это ее родители. Мама и папа, которых она так долго искала!

Мама, большая, теплая, родная держала ее на руках и крепко прижимала к груди. И торопливо, словно боялась не успеть, гладила ее по голове, целовала и все повторяла: «Родная моя! Дочушка, прости! Прости! Я тебя очень-очень люблю! Какая же ты красавица… Какая же ты уже взрослая…»

– Мамочка, я так тебя люблю! Мамочка, я очень скучала!.. Я так долго вас искала! – плакала Фрося, прижавшись щекой к маминому плечу.

Фросин отец помогал замученным ослабевшим людям покинуть ловушку. Потом он крепко обнял Илью и сказал: «Ты – настоящий герой! Твое преданное сердце спасло нас всех!»

Едва все зашли в узкий тоннель, своды пещеры треснули, комья земли смели идола и доверху заполнили сердце кладбищенского холма.

– Здесь настоящий лабиринт, но мы поможем выбраться. Теперь все позади… Вы в безопасности, – сказал Фросин папа и начал пробираться вперед – туда, где были его жена и дочь.

– Паша?!

– Не может быть!

– И вы с Любой попались?!

– Вот оно, значит, что с вами сталось…

Односельчане узнавали Павла, приветствовали его, обнимали. Но он торопился вперед.

– Фросенька! Девочка моя! – Папа разом обнял и жену, и дочь и прошептал: – Простите, что я вас подвел, лишил хорошей радостной жизни, которая у нас была… Земляки! – повысил он голос. – Я должен покаяться перед вами. Это я сделал жалейку! Это я открыл вход в ловушку. Это я лишил тебя, доченька, и мамы, и папы. Простите, если сможете…

– Как ты мог так поступить?! – выкрикнула баба Тиша. – Из-за тебя мы такого страху натерпелись!

– Молчи лучше, пока я тебя не прибила! – угрожающе рявкнула Варвара. – Ты, Кристина Андревна, не человек, а чудовище!

– Страху натерпелись, но никто нас сюда не гнал, сами пришли. Небось и тебя, Андревна, силком не тащили. Значит, сами и виноваты, – проговорил дед, который искал встречи со своей старухой, потому что за полвека так и не успел сказать, что любил ее больше жизни.

– Не надо, Павлуша, оговаривать себя… Просто мы с тобой первыми попались в эту ловушку, – горько плача, сказала Люба. – Но подготовили ее не мы, а для нас. Для всех нас… Нет здесь твоей вины! Только горе, потеря и любовь. Кто же мог знать, что сети расставлены там, где у человека главная боль и главная надежда?.. Даже от дьявола не ожидаешь такой подлости…

Фрося переводила сияющие от счастья глаза с мамы на папу и не могла налюбоваться ими. Они были самыми красивыми и самыми лучшими на свете!

– Папочка, если бы не жалейка, я бы вас не нашла… – прошептала девочка.

– Если бы не жалейка, мы бы и не потеряли друг друга… – печально проговорил отец и погладил Фросю по голове. – Жалейка оказалась не помощницей, а инструментом зла. Она поймала тебя и заманила в ту же ловушку, что и нас. Из этой ловушки не выбраться, потому что на крючок попадаешься самим сердцем. Если бы не твои друзья, которые пришли по дружбе и по любви к тебе, мы все навечно остались бы здесь, не живые и не мертвые, между царством подземным и небесным. Вашими жизнями тоже завладел бы демон, множа свою власть на земле. Когда мы с Любонькой оказались здесь, из-под земли вместо нас вышли двое. Они жили среди вас, изображая людей, ходили под солнцем и ничего не боялись. Они отдали вам жалейку и загнали сюда, чтобы захватить ваши жизни, чтобы и дальше множить зло, населять землю людьми без сердец и без чувств.

– Павлушенька, драгоценный, а как же обещанное примирение? – смиренно спросила баба Тиша, с опаской поглядывая на Варвару.

– Чудовище!.. – брезгливо пророкотала та, но останавливать старушку не стала.

Вопрос этот волновал всех. Как же тогда облегчить боль и утишить муки совести?

Время от времени тоннель расщеплялся на более узкие и более широкие проходы, менял направление, то опускался, то поднимался.

– Здесь нет тех, ради кого все мы сюда спустились, – горько проговорил Павел. – Участь их давно решена, души их обрели покой. Бьются, страдают и каются только наши души. Впереди у нас долгий путь, отсюда не так просто выйти. Каждому из вас придется пройти рядом с дорогой могилой, поравняться с ней и оказаться лицом к лицу со своей совестью. Только после этого мы сможем выйти на свет. Не жалейка, а Фросина любовь, без обиды и вины, с которой спустилась сюда ради нас наша доченька, подарила нам то, о чем мы мечтали и на что почти не оставалось надежды.

В туннелях не было абсолютного мрака, какой обычно царит под землей. Процессию сопровождало серебристое свечение потусторонней жизни.

Идущие растянулись длинной вереницей, каждому хотелось побыть наедине со своим переживанием и услышать ответ на вопрос своей души.

Илья и Лида шли позади всех, держась за руки. Они не думали, что совершили подвиг ради дружбы, они просто радовались за Фросю, что она наконец смогла найти своих родителей, а значит, все было не зря… И с нетерпением ждали момента, когда смогут выйти из этого странного запутанного мира, захлебнуться порывом ледяного ветра и по мокрым от росы полям бежать домой – туда, где давно ждет семья.

Настасья отстала, она не хотела выходить из-под земли. Безутешная мать надеялась на встречу и тихо плакала: «Деточки, милые мои, даже если я вас не увижу, то все равно останусь здесь, рядышком. Я больше не брошу вас, не оставлю! Хватит вам одним страдать… все… Мамка ваша теперь рядом…»

Непонятно откуда в тоннель залетели три крошечные переливчатые птички. Они с радостным щебетом подлетели к Настасье, садились ей то на плечи, то на голову, насвистывали веселую песенку ей на ухо, перепархивали с места на место.

– Вы прилетели ко мне?! – встрепенулась женщина и, задыхаясь от переживаний и боясь вспугнуть свое счастье, прошептала: – Детки мои?! Детки!..

Птички не улетали. Они едва заметно светились в полумраке подземелья и пели, были веселы и безмятежны. Песенка их рассказывала о чем-то светлом, воздушном и бескрайнем. Она проникала в самое сердце несчастной Настасьи и наполняла его покоем и радостью. Буря, терзающая женщину многие годы, затихла, огонь угас. Выжженная, иссохшая и потрескавшаяся душа начала оживать.

Настасья целовала птичек, трепетно обнимая их дрожащими ладонями.

– Я люблю вас! Больше жизни люблю! Простите меня…

Соединившись с детьми, она забыла, где находится. Анастасии казалось, что земля раздвинулась и она, крепко держа своих детей за руки, бежит по залитому солнцем небу. Детки смеются, переглядываются и озорничают, малыш, привязанный к ее груди цветастым платком, сладко улыбается и гулит.

Где-то далеко внизу, под их ногами проплывают темные плоские тучи. Сначала Настасья не видит их, но при их приближении сердце екает. Тучи проносятся мимо, не ранят, не заслоняют солнца, но несут ужасную правду, которую хочется забыть, несут осколки их сломанной жизни.

– Мама сказала, чтобы мы не ждали ее и ложились. Мелкий спит и нам пора! Ложись скорее, – серьезно, совсем по-взрослому, говорит Настасьин сын младшей сестре.

– Как же?! – возражает она. – Обязательно нужно дождаться! Надо рассказать мамочке, что Игнат на самом деле жуткий, что он и не человек даже!

Девочка откладывает рисунок, над которым трудилась весь вечер. Она старательно и подробно нарисовала огромного медведя-оборотня с лицом Игната.

– Ложись, – повторяет мальчик, тяжело вздыхая, – завтра расскажем… Мама попросила, чтобы мы засыпали и не дожидались ее…

…В избе гаснет свет. Дети крепко и безмятежно, не чувствуя опасности, засыпают в своих кроватках.

К дому подходит медведь, жадно принюхивается и заглядывает в окно. Обходит дом по кругу. Его следы загораются безудержным, алчным пламенем. Оно бросается на стены врывается в дом… Первое, что сгорает – листок с рисунком.

Дети стали первыми жертвами Игната потому, что в этот день прибежали к нему в неурочный час и стали свидетелями того, чего не стоило видеть ни одному человеку, который хотел жить.

…Когда дети очнулись от своего сна – их маленького старого дома больше не было. Вокруг расстилался неведомый, но прекрасный, многоцветный и летучий мир, окутанный покоем и бескрайней маминой любовью. Правда, самой мамы не было рядом, но там, где не существует времени, и разлука не тяготит. В этом мире счастью не приходит конец.

Это было долгое и странное путешествие под землей. Путь в ловушку был короче и прямее, но с каждым шагом он все больше отбирал у людей: волю, надежду, воздух.

Теперь же, чем дольше они шли, тем легче становилось на душе, исчезала усталость, забывался пережитый ужас. Тесное пространство подземного лабиринта расширялось, и узкий ход то взлетал, то обрушивался в пропасть, светился или тонул во мраке.

Каждый человек остался один на один с вечностью и пережил этот момент, прочувствовал его отдельно от остальных, будто никого вокруг не существовало. Этот священный путь между прошлым и будущим каждый прошел по-своему.

Люди даже не подозревали, что у их душ, не смотря на долгую, трудную, изломанную жизнь, еще сохранились детские крылья. Когда удалось освободиться от тягот и боли, эти крылышки смогли расправиться. Полет, устремленный к бесконечному свету, продолжался до тех пор, пока души не начинали трепетать от счастья долгожданной встречи с тем, по кому тосковали и перед кем винились.

Не было слов, не было образов и видений, только яркая вспышка счастья, покаяние и прощение, тихий настоящий мир.

Фрося ликовала. Она никогда прежде не была так счастлива! Мама и папа были рядом, девочке казалось, что наконец она проснулась от кошмара и теперь уже ничто не омрачит ее прекрасную, наполненную любовью жизнь.

Ефросинье так много хотелось рассказать родителям, так о многом хотелось расспросить их, но почему-то теперь, когда они были рядом, не находилось слов. Девочка лишь раз за разом повторяла самое главное:

– Мамочка, папочка, я так вас люблю!

– И мы тебя любим! Мы теперь всегда-всегда будем рядом с тобой!

– Фросенька, я хочу, чтобы ты знала – настоящая любовь не боится смерти, – с улыбкой проговорил отец. – Твоя живая любовь, не омраченная обидой, спасла нас с мамой из самой страшной ловушки, которая только может быть. У нас отобрали наши жизни, а души вечно бы томились, заключенные в подземелье. Не живые и не мертвые, бесприютные. И не было никакой надежды, лишь вечный мрак и тоска. А ты освободила нас, потому что никогда не сдавалась и всегда, несмотря ни на что, продолжала любить нас. Жаль, что ничего нельзя изменить… Жаль, не получится вернуть и исправить прошлое.

Мама заплакала и еще ближе прижала к себе дочку, которую все это время не выпускала из объятий. Поцеловала и отпустила.

– Любовь всесильна. Она соединяет, несмотря на расстояние. Человеку кажется, что рядом огромная и непреодолимая пропасть, – продолжал отец, – но это не так, и ты это знаешь. Любовь может все! Даже после смерти она может дать новую жизнь.

В этот момент Фрося увидела, что силуэты ее родителей бледнеют.

Впереди, сквозь их раскопанную могилу, уже мерцало сумрачное небо. Ветер носился над кладбищем, срывая и разбрасывая еще зеленые листья. До свободы из подземного плена оставалось всего несколько шагов.

– Я не хочу выходить! Я хочу остаться здесь! С вами! – зарыдала Фрося, цепляясь за маму и папу, но теперь ее руки проскальзывали сквозь них.

Люди, наполненные новым миром, как во сне проходили последние метры тоннеля, поднимались по ступеням из могилы и, не прощаясь, расходились по домам.

– Ты молодец, Фрося! – сказала Лида, проходя мимо подруги.

– Если что, мы с тобой… – устало добавил Илья.

– Спасибо вам! Вы настоящие друзья и очень хорошие люди, – с чувством проговорил Фросин папа и обнял юношу.

Не почувствовав его прикосновения, Илья вскинул удивленный взгляд на Павла, потом на Фросю и все сразу понял.

– Наши жизни уже прожиты… Мы сами их отдали… Надеясь утолить свою боль, мы взяли на себя еще большую вину…

– Фросенька, милая, мы так виноваты перед тобой! Если бы я знала наперед, что будет, то никогда бы тебя не оставила! Нет и не было в моей жизни никого дороже тебя. Но знай, теперь я смогу всегда быть рядом с тобой. Страшной пропасти между нами больше не существует.

– Нет! – закричала Фрося в отчаянии, предчувствуя скорое расставание.

– Пойдем, Фрося, так надо. – Илья приобнял девочку за плечи и стал выводить ее на поверхность земли.

– Нет! Нет! Я не уйду отсюда! Никогда не уйду! – продолжала кричать Фрося и, стараясь удержаться, цеплялась за маму.

Мама тянула к ней руки и тоже плакала, но удержать друг друга они были не в силах.

Птички, сопровождая Анастасию, вылетели из туннеля и сели на плечи Фросиной маме. Они пели и радовались жизни.

– Вот все мы и встретились, – блаженно улыбаясь, сказала Настасья. – Как хорошо-то! Вот так, всем вместе очень даже хорошо…

Люба взяла в руки птичек и сказала:

– Настенька, позаботься, пожалуйста, о Фросе, а я присмотрю за твоими детками там…

Распахивая хмурое небо, на землю опустился нежный теплый луч света. Его сияние заполнило сначала церквушку и кладбище, потом полетело дальше, румяня поля и лес новой зарей.

Когда глаза привыкли к этому живому радостному свету, Фрося увидела, что родителей нет, они поднялись на небо вместе с птичками.

Земля сомкнулась. На могиле, будто танцуя под песенку неведомых птиц, покачивались ромашки и васильки.

– Мамочка! Папочка! – всхлипывала Фрося, прижавшись к тете Насте.

– Прощайте, детки. Свидимся! – плакала та.

Но это были уже слезы облегчения. Вся боль осталась под землей.

– Держись, Фроська! – сочувственно проговорила Лида и тоже обняла девочку. – Ты теперь всегда под нашей защитой. Так и знай, если что… Мы за тебя кому угодно зададим!

– Фрося! Фросенька ты моя! – радостно закричала баба Клава, наконец найдя своего приемыша. – Я уж тут все волосы себе выдрала, пока ночью по кладбищу бегала и вас со Стаськой искала. Думала уже, вы без меня под землю провалились! Иди сюда, радость ты моя! Не плачь… Не плачь… Все будет хорошо…

– Если ты помогла родителям подняться с самого дна земли, – задумчиво проговорил Илья, – то небо вам уж точно помехой не станет… Посмотри, Фроська, какое оно прозрачное и невесомое.

– Знаешь, душечка, если лечь на землю, то оказываешься на краю земли, и тогда небо начинается прямо над тобой, – добавила баба Клава, задумчиво посмотрев ввысь.

С того дня Фрося знала, где находятся ее родители.

– Я люблю вас! – говорила она, когда лежала, раскинув руки, в поле среди цветов.

И чувствовала легкое, как дуновение, прикосновение, и знала, что мама и папа рядом, что они слышат ее. И девочке казалось, что она летит вместе с ними, взявшись крепко за руки, над пушистыми медленными облаками.