Никита

— В тему твои родители решили в Австралии почилиться, — Анвар разваливается на пассажирском сиденье нового «Лэнд Ровер Дискавери» и с завистью проводит рукой по торпеде. — Красавчик!

Красавчик, правда. Две недели как из салона.

— Не боишься? Твоего отца инфаркт схватит, если он узнает, что ты его новьё взял, — беспокойно ерзает Мамаев.

— Не узнает, — поворачиваю ключ и кайфую от того как тихо урчит двигатель, — он вечером звонил из Мельбурна. Спать собирался, у них почти двенадцать ночи было. Я только с тренировки пришел.

— С Австралией разница во времени семь часов? — уточняет друг. Киваю. Он морщит лоб. — Значит там пять утра.

Да. А у нас десять вечера, как раз начинается самый движ. Мы с Анваром едем в «Кактус», там очередная тусня. У Дыма сегодня день рождения.

— А охрана не спалит? — не унимается Мамаев. — Чего ты свой «Форд» не взял?

Выруливаю со двора, и меня прет как плавно у «Дискавери» вращается руль.

— В «Кактус» на «Форде»? Это днище, Анвар! — пренебрежительно щурюсь. На приборной панели загорается предупреждающий индикатор, звучит прерывистый сигнал. Киваю в сторону зудящей панели: — Пристегнись!

— Нормальная тачка как по мне, — не соглашается Мамаев, защелкивая ремень безопасности.

— Четыре года машине, Анвар, это ископаемое, а не автомобиль. Отец хочет его мне отдать, когда я получу права.

— А ты?

— А я надеюсь, что он все-таки купит себе новый «Кайен» и отдаст мне Красавчика, — лениво рулю одной рукой. Реально, он сам едет, я почти не прикладываю усилий.

— Думаешь купит?

— Отец считает, машина должна быть новой и дорогой. Я тоже так считаю. Это у нас общее. Три года тачке — уже ископаемое.

— Мне б такое ископаемое, — друг откидывается на спинку сиденья. — Мне до совершеннолетия светит максимум гироскутер.

У Анвара двое старших братьев, один младший и еще младшая сестра. С таким строгим отцом как у них Мамаеву до совершеннолетия точно ничего не светит.

— Меня мать прикрывает, она считает, что Топольские не должны ездить на дровах. Так что, можно сказать, я наполовину под родительским благословением, — небрежно бросаю, и Анвар понимающе хмыкает.

С Мамаевым мы знакомы с первого дня, как пришли в лицей. «Сотый», самый крутой в городе. Как бы Анвар ни жаловался, у Мамаевых нормальная семья, в отличие от нашей.

У нас каждый сам по себе. Мать еле упросила отца взять ее с собой в Мельбурн, и он сделал это через силу.

В «Кактус» едем в объезд — без прав лучше не попадаться на глаза патрульной полиции. Опаздываем. Разговор с отцом занял время, и по закону подлости попадаем в нехилую пробку.

— Надо было рискнуть и ехать через центр, — Анвар высовывается в окно и присвистывает. — Там авария, Ник, пробка не рассосется, пока полиция не приедет.

Переглядываемся. Ничего не отвечаю и въезжаю на бордюр. Как раз осталось дождаться патрульных, чтобы меня поимели по полной.

Выруливаю с проспекта и смотрю на навигатор. Дворами до ночного клуба, где Дым отмечает день рождения, вдвое короче. Надо только не гнать, чтобы в темноте не собрать всех «лежачих полицейских».

— Тормози, Ник! — кричит Анвар.

Я уже сам вижу нахохлившегося котяру, которого выхватывают из темноты ксеноновые лучи «Дискавери».

Черный, гаденыш, поэтому поздно его заметил. Вдавливаю педаль тормоза в пол чуть ли не двумя ногами.

Я успел, ну успел же? Но откуда-то справа выныривает дрыщ в толстовке с капюшоном, и раздается глухой стук об капот.

Толчок, пацана бросает вперед. Он падает на четвереньки и неловко валится на бок. Ну все, приехали на тусу…

Анвар рядом глухо ругается, сползая по спинке сиденья.

— Что за чел? — говорю равнодушно, а у самого спина покрывается потом. Я правда человека сбил?

— Сдавай назад и крути влево, Ник, отваливаем! — вытирает мокрый лоб Анвар.

На автомате выворачиваю руль, сам смотрю не вперед, а направо, мимо Мамаева. А потом в зеркало заднего вида.

— Ник, шевелись быстрее, — Анвар не догоняет, почему я торможу.

Не в смысле педалью, в смысле мозгами. А я торможу. Потому что вижу, как сбитый мною парень садится на подвернутую ногу, и у него сползает капюшон.

Волосы рассыпаются по плечам. Длинные, волнистые. Красивые…

У нее. Это она, а не он.

Я это сказал или подумал?

— Ауч, какая девочка! — выглядывает из окна Анвар. Значит, подумал.

Девушка сидит, не шевелится, и меня бросает в холодный пот. Может, у нее болевой шок? Анвар рядом дергается, а я продохнуть не могу. Будто я там сижу на асфальте на согнутой ноге.

— Тебя родители убьют, и меня заодно, — Мамаев бесится, но я его осаживаю.

— Заткнись, Анвар.

Рывком открываю дверцу и выпрыгиваю из машины.

— Куда ты, она же тебя узнает потом, и номер машины запомнит… Дебил! — Не успокаивается Мамаев, но я его не слушаю.

Подхожу к девушке, опускаюсь рядом на корточки. С освещением во дворе явный напряг, приходится подсвечивать фонариком с телефона.

— Ты как? — спрашиваю и не узнаю свой голос. Сиплый, будто прокуренный. Прокашливаюсь и повторяю: — Эй, малышка, ты цела?

Она поднимает голову, и я отшатываюсь, шокированный. У нее большие, темные как расплавленный шоколад, глаза. Не глаза, глазищи. На пол-лица точно.

Только смотрит она не на меня, а будто сквозь, будто я прозрачный. Даже оборачиваюсь назад — может, и правда запоминает номер машины? Так темно же, и «Дискавери» на приличном расстоянии. Разве что она хорошо видит в темноте.

Конечно, отец меня не убьет. Поорет, снова обнулит карту, но ненадолго. И все же, не хочется лишний раз подставляться. Ни прав, ни доверенности на машину, у меня, естественно, нет.

Разглядываю сидящую передо мной девушку. Я думал, она старше, а она может, даже младше нас с Анваром. Это меня одежда с толку сбила, болтается на ней, как на вешалке.

— Очки, — говорит, и я залипаю на том, как она быстро облизывает верхнюю губу, — я потеряла очки. И не говорите на меня «малышка». Пожалуйста…

— Хорошо, не буду, — отвечаю подозрительно покладисто, и тут меня осеняет: — Ты что, меня не видишь?

Она протягивает руку, и я замечаю, какие у нее длинные пальцы. Тонкие, особенно по сравнению с рукавом толстовки. Зачем она надела этот мешок?

Трогает щеку, подбородок. Меня же будто оголенным проводом торкает, простреливает насквозь. Перехватываю ее руку, а она вдруг улыбается.

— Вижу. Просто нечетко. У меня близорукость, а очки слетели, когда меня те уроды ударили.

— Так ты их не рассмотрела? — доходит, что девчонка приняла меня за участливого прохожего. И не подозревает, что я и есть один из «уродов».

Озираюсь по сторонам, и хоть удар был небольшой, нахожу очки метрах в трех. Да, неслабо они слетели…

Рассматриваю и офигеваю — вот это линзы! Толщиной, наверное, с мой мизинец. Одно стекло безнадежно испорчено паутиной трещин. Второе почти целое, только несколько крупных сколов посередине.

Протягиваю очки, девушка берет их и снова начинает озираться.

— Котенок… Вы не заметили случайно, здесь где-то был котенок.

— Слушай, — говорю убедительно, — с ним все хорошо, он убежал. Я видел.

Вру, конечно, нафига он мне сдался, этот котяра. Она не торопится надеть очки, аккуратно протирает их краем толстовки.

— Ты где живешь?

— Во второй «башне», хотела по дворам срезать, — она морщится. Видно, что больно.

Башнями называют жилой комплекс из трех высоток. Зачетные там квартиры, двухуровневые. Я просил отца туда меня отселить, но он уперся, что только после восемнадцати.

Наверное, правильно было бы помочь ей встать, довезти до дома. Но Мамаев уже в который раз машет из машины, и это почему-то раздражает. Достал…

— Ладно, раз с тобой все хорошо, я пойду, — встаю, хоть ехать к Дыму в клуб уже не хочется.

Но Дымов нас ждет, к тому же, Анвар прав. Если девчонка запомнит номер машины, у меня будут проблемы. Так что надо отваливать, пока она не нацепила свои очки и не навела резкость.

— Спасибо, — девушка снова поднимает глаза, и у меня внутри екает. Что за хрень, я обычно таким не страдаю.

— Тебе точно не нужна помощь? — вдруг хочется услышать, чтобы она сказала, что нужна.

— Вы же торопитесь, — пожимает неуверенно плечами, — не надо, все хорошо. Еще раз спасибо, что не прошли мимо.

Ну и ладно. Иду к Красавчику, сажусь за руль и, уже выезжая со двора, вижу, что она сидит на асфальте и смотрит нам вслед. Длинные волосы рассыпаны по плечам, глаза прищурены.

Смотрит без очков, значит, номер не видит. Отлично, значит не сольет. Жму на газ и переключаю внимание на навигатор.

***

До клуба два квартала, доезжаем за три минуты. Хороший крюк срезали по дворам, надо запомнить.

Паркуемся, Анвар первым выпрыгивает из машины. А мне даже выходить не хочется, из головы не идет расплавленный шоколад, а еще волосы. Длинные и волнистые. На ощупь они, наверное, гладкие и шелковые.

Пересиливаю себя и вырубаю двигатель. У входа в клуб замечаю знакомые лица, многие из наших уже на месте.

— Ник, привет! — Милена тоже здесь, встречает на входе и сразу же повисает на мне.

— Привет, — чмокаю воздух возле ее щеки и расцепляю пальцы на своей шее. — Где Дым?

— Там, где все, — она делает вид, что не обиделась, а мы с Анваром пробираемся сквозь толпу танцующих в наш «вип».

Дымов нам рад. Дежурные приветствия, поздравления, и я падаю в угол на диван. Милена садится рядом.

Вообще она Мила, но просит называть ее Миленой, мне же глубоко параллельно, как кого называть. Вспоминаю, что не спросил имя девочки с шоколадными глазами, и настроение резко портится.

Милена шепчет на ухо, что ей, наконец, родители отдали ключи. Отец купил ей квартиру, там как раз закончен ремонт.

— Ты можешь у меня остаться ночевать, Ник, — мурлычет Милена, а мне сегодня это вообще не вставляет.

Смотрю на часы. Прошло уже десять минут, смогла ли моя незнакомка встать на ногу? Не надо было уезжать, теперь все мысли забиты этой девчонкой. Внутри неспокойно зудит.

— Ник, ты что сегодня странный такой? — спрашивает Глеб, но я лишь отмахиваюсь.

Проходит еще минут пять. Все ржут, Дым что-то рассказывает, музыка грохочет, а у меня внутри уже воют самые настоящие сирены. Наконец, не выдерживаю, отвожу руки Милены и поднимаюсь.

— Ладно, Дым, с днем рождения, мне надо уехать.

— Ты чего, Ник? — непонимающе моргает Анвар. — Хватит флексить.

Остальные тоже возмущаются.

— Ник, ты что, меня бросаешь? — обиженно дует губки Милена, но мне пофигу.

Дымов выходит со мной, несу полную хрень про отцовскую машину, отбиваю поднятую ладонь и сажусь в «Дискавери».

Лечу на максимальной скорости. Сколько всего времени прошло? Десять минут, пятнадцать? Она уже ушла домой или где-то еще хромает?

Еду по дворам, специально объезжаю каждый по периметру, вглядываясь в темноту. И наконец вижу знакомую фигурку, медленно бредущую вдоль дорожки. Девушка прихрамывает, и я облегчено выдыхаю.

Нашел!

Она снова набросила капюшон, и мне жаль, что она спрятала свои волосы. Слетаю с сиденья и бегу. Сердце бешено колотится, чуть не выпрыгивает из груди.

— Привет, малы… Эй, глазастая!

Она оборачивается, и я на секунду отшатываюсь от ее дикого вида. Потрескавшиеся очки добавляют трэша, теперь она больше похожа на персонаж из фильмов-антиутопий. Руки прижаты к груди, и я не сразу замечаю, что она держит черного котенка.

Кот черный и сливается с тканью. Тот самый гаденыш, из-за которого она бросилась под колеса «Дискавери».

— Вы? Откуда вы взялись?

У меня чешутся руки снять с нее очки и капюшон, так что сую их поглубже в карманы.

— Не вы, а ты. Меня зовут Никита, и я тот самый урод, который ударил тебя машиной. Вернулся, потому что тебя нужно отвезти домой.

Она смотрит на меня, разбитые очки зловеще поблескивают в свете фонарей. А потом вдруг улыбается, и я только сейчас замечаю, что у нее на губе ранка. Ясно, почему она ее все время облизывает.

Вот опять! Внутри будто бензином облили и спичку бросили.

— Я еще и губу тебе разбил, — подношу руку к ее лицу и тут же убираю. Чувствую себя полным отстоем.

— Я Маша, — отвечает она, — можно Мария.

Протягивает руку, ее ладошка вся в мелких царапинах. Правильно, она когда упала, в асфальт ими уперлась. В машине есть салфетки с антисептиком, надо обработать.

— Садись в машину, я тебя отвезу.

— Спасибо, я дойду сама. Осталось недалеко.

Да, если не хромать, наверное, недалеко.

— Садись, говорю.

— Я дольше буду к машине идти, — продолжает упрямо протестовать.

И правда, дольше. Препираться мы будем дольше. Подхватываю Машу на руки, она негромко вскрикивает: «Никита!» — и у меня по спине пробегает дрожь, когда я слышу свое имя. Как же кайфово у нее получается!

Несу Машу к машине. Она молчит, у меня сердце где-то в спине прыгает.

Осторожно усаживаю ее на сиденье, падаю за руль и все-таки решаюсь.

— Маш, можно тебя попросить? Сними капюшон. И очки…

Она медлит, явно раздумывая, а потом тянет капюшон вниз. Шелковый водопад рассыпался по плечам, и у меня захватывает дух. Сам снимаю с нее очки — осторожно, чтобы они не треснули в моих руках. И замираю.

Два месяца спустя

Маша

Яркое солнце слепит глаза, и они быстро слезятся. Снимаю очки, протираю бумажным платком и глаза, и стекла.

— Что, мажоры сильно достают? — спрашиваю стоящую позади Алину. Шепотом. Не хочется, чтобы нас дергали за болтовню.

— Ну как достают... — отвечает моя новая подруга. — У нас же борьба с буллингом, так что открыто никто не прессует. Но… В общем, все сложно.

Пожимаю плечами. У меня с мажорами все просто. Я их ненавижу.

Те три ублюдка, которые надругались над моей мамой, тоже были мажорами. Избалованными сынками богатых родителей.

«Золотая» молодежь.

Набирается полный рот слюны, хочется сплюнуть, но вокруг слишком много народу.

Мой новый «11-Б» стоит на противоположной стороне как раз спиной к солнцу. Можно перейти и встать возле них, все равно после линейки придется тащиться в класс. Но я, как могу, оттягиваю знакомство с будущими одноклассниками.

Стою на месте. Мне его отсюда хорошо видно, и от этого сердце колотится в груди как ненормальное. Он выделяется среди остальных, потому что это самый красивый парень, которого я когда-нибудь встречала.

Никита Топольский. Он учится здесь, в этом лицее, в «11-Б» классе.

Мы с Никитой не должны были встретиться, никогда. Но два месяца назад он чуть не сбил меня на своей машине, когда я решила срезать круг и пошла через дворы.

Теперь не проходит и дня, чтобы я не вспомнила Никиту Топольского. Только мне нельзя о нем думать. Он сын чудовища. Монстра.

Его отец, Андрей Топольский — один из тех подонков, которые сломали жизнь моей матери. И мне.

Идет торжественная линейка, классы выстроены по периметру перед зданием лицея. «Сотого», самого престижного в столице. Как здесь любят говорить, элитного.

— Дорогие лицеисты, дорогие родители, дорогие коллеги! Сегодня не просто первый день нового учебного года. Сегодня настоящий праздник большой и дружной семьи. Из года в год наш лицей открывает двери для самых достойных и одаренных детей. Будущей интеллектуальной элиты нашей страны! — директор лицея, высокая тетка с идеально уложенной прической, искренне верит в то, что говорит.

Никита с серьезным видом слушает директрису или делает вид, что слушает. Сбоку к нему прилипла девушка — похоже, они вместе. Меня он не видит, я прячусь за головами и смотрю на него. Крепко сцепляю пальцы, облизываю пересохшую губу.

Отсюда вообще всех хорошо видно. Всю мою новую «семью».

— Ага! Точно, она самая. Семейка, — шепчет из-за плеча Алька. — Симпсоны, блин...

— А если их игнорить? — шепчу ей, не оборачиваясь. — Не вестись на провокации. Ты пробовала?

— Конечно, пробовала, — хмыкает Алина. — Рили, это бесполезно. Если элитные захотят, найдут любой повод придолбаться. Но это все фигня, главное, не попасть в Игру.

— В игру? — переспрашиваю с интересом. — Какую еще игру?

— Да никакую, забей, — спохватившись, машет рукой. В голосе беспокойство.

— Уже забила, — киваю.

С семьей и правда перебор. Я как раз насмотрелась перед линейкой и уже успела проникнуться. Достойных и одаренных детей в лицей привезли водители с охраной. От машин они шли как боги.

В этом семействе наследных принцев и принцесс я тяну максимум на незаконнорожденную дочь конюха и поломойки. Как и остальные ауты*.

Ауты — это мы с Алькой. Так «элитные» называют тех, кто учится по льготе. Могли бы сразу назвать дном, но, видимо, не позволяют остатки совести.

Мама Альки работает в бухгалтерии, для детей сотрудников в лицее действует льгота. Полная стоимость обучения зашкаливает, поэтому моя мама тоже вцепилась в эту льготу.

— Вон там, видишь, двое с краю стоят? Это Макс Каменский и Севка Голик, тоже ауты, — сбивчиво шепчет в самое ухо Алька.

Всего нас, аутов, в «11-Б» классе четверо. Я, Алька, Макс и Сева. Макс спортсмен, Севка задрот**. Макс — чемпион среди юниоров по вольной борьбе, его взяли по государственной квоте. Севка — сын профессора, друга владельцев лицея. Все это я узнаю от Алины.

С ней меня познакомила мама, и на линейке мы остались стоять возле трибуны. Алька, как и я, не спешит встречаться с одноклассниками, хоть учится с ними с восьмого класса.

— Сто раз говорила матери, переведи меня в обычную школу, — снова шепчет Алина на ухо, — а она мне: «Ты не понимаешь! Тут такоо-ой уровень!»

То же самое я слышала от мамы, когда она начинала уговаривать меня на «сотку». И каждый раз это заканчивалось ссорой. Пока один разговор все не изменил.

— Ты неправа, Мышка, они такие же дети как все. Как все люди. Есть хорошие, есть плохие, — попыталась доказать мама. — Независимо от толщины кошелька их родителей.

— Да? Серьезно? — я не могла успокоиться. — Ты забыла, что такие вот люди с тобой сделали?

— Нет, не забыла, — мама побледнела, и мне стало стыдно. — Только дело не в том, что они были из влиятельных семей, Машунь. Они сами по себе оказались мерзавцами. И я тоже во многом виновата.

— Ты? Что ты такое говоришь, мама!

— Да, виновата, — упрямо повторила она, — мне не следовало соглашаться на продолжение вечеринки, как Катя меня ни уговаривала. Даже твой папа сказал, что дело развалят в суде, если я признаюсь, что пошла с ними добровольно. Меня могли обвинить, что я их сама спровоцировала.

— Так почему же пошла?

— Я… — она запнулась, — я была влюблена. Просто до звездочек в глазах.

— В кого, мам? — теперь уже я побледнела и запнулась, потому что знала ответ. — В одного из них? В моего возможного…

И замолчала. Не могу назвать отцом никого из тех троих, не поворачивается язык.

Мама беспомощно кивнула и закрыла руками лицо.

— Меня тогда многие поддержали. И из, как ты их называешь, мажоров тоже. Если бы я не уступила, не поддалась на уговоры родителей и не забрала заявление, все могло сложиться по-другому.

— Ты жалеешь? — подняла я голову. — Жалеешь, что уехала и вышла замуж за папу? Разве тебе было с ним плохо?

— Не поэтому, — покачала она головой, — а потому что без нас он был бы счастливее.

Мы помирились, я согласилась поступить в одиннадцатый класс и закончить лицей, в который ее пригласили преподавать английский язык. И где учатся дети всей столичной элиты от депутатов и чиновников до звезд шоу-бизнеса.

Самый престижный. Элитный. «Сотый».

Но я сделаю все, чтобы не дать повода ни одному высокомерному ублюдку. И к встрече с новым классом сегодня полностью готова.

На мне очки с толстыми стеклами, я специально перестала носить контактные линзы. Обожаю свой диагноз — миопия высокой степени надежно прячет меня за очками.

Волосы затянуты в хвост, одежду даже парадную я ношу только оверсайз, и она висит на мне мешком. Самое то для элитного лицея.

Мама сначала ругалась, потом плакала. Ей очень хотелось, чтобы я пришла в лицей красивой и нарядной.

— Машка, на кого ты похожа? Мы же купили и платье, и юбку, зачем ты надела эти уродливые штаны? Ты же девочка, а не андрогин!

— Зато никто не посмеет сказать, что я в таком виде могу кого-то спровоцировать, мам.

— Маш… Это крайность, разве можно так буквально все воспринимать? — растерянно прошептала она.

Но я отмолчалась, и маме пришлось уступить.

— В нашем лицее работают прекрасные высококвалифицированные учителя… — голос директрисы звучит торжественно-победно.

Это правда, мама три раза ходила на собеседование, потом ее проверила служба безопасности. И после всего с ней еще лично встречались владельцы лицея Волынские.

Как будто ее не учителем английского языка брали, а готовили в секретные агенты.

Линейка скоро закончится, у меня от страха потеют ладони. Вытираю об широкие штанины, но они снова становятся влажными. Я не трусливая курица, но я боюсь.

Не боюсь быть аутом. Не боюсь мажоров. Не боюсь требовательных учителей и сумасшедшей нагрузки, которую тут обещают на каждом шагу.

Я боюсь встретиться с ним. С тем, кто уже два месяца прочно засел в голове. Боюсь и одновременно жду нашу встречу.

Голос директрисы вдруг становится вполне человеческим, там даже сквозят плаксивые нотки:

— Пусть знания, полученные в нашем лицее, станут прочной основой для дальнейшего образования, а умения и навыки помогут вам во взрослой и самостоятельной жизни!

Хлопаем в ладоши. Наконец-то закончились нудные пустые речи. Над площадкой поднимаются гроздья из желтых воздушных шаров — их уже давно не выпускают в небо. Школы и лицеи страны борются за экологию.

Шары красиво колышутся колоннами вокруг входа в лицей. Звучит музыка, все живо переговариваются, разбиваются по группкам и направляются в здание. Внезапно становится тихо.

Над желтыми колоннами всплывают два больших шара — фиолетовый и красный. Алька меняется в лице. Лицеисты переглядываются, в направленных на шары взглядах замечаю интерес, волнение и, кажется, зависть?

— Игра, — шепчет Алька, прижимая ладони к щекам, и беспомощно оглядывается вокруг.

У нас у обоих одновременно пиликают телефоны. Достаю свой, свайпаю. Вокруг меня парни и девушки лезут в карманы и сумки. Почти весь лицей пялится в телефоны.

Залипаю на экран. В мессенджере висит сообщение от безымянного пользователя.

«Открыть».

На фиолетово-красном фоне всего два слова:

«Игра начинается».

***

— Ребята, в нашем классе новенькая. Маша Заречная, прошу любить и жаловать! — кураторша Елена Игоревна подталкивает меня за плечи, и я оказываюсь в центре класса.

Ощущение, будто стою голая. Чувствую на себе оценивающие взгляды под шепотки одноклассниц. Так и подмывает поднять руки и покружиться, чтобы им было лучше видно.

Алька смотрит сочувствующе, лица двух остальных аутов ничего не выражают. Спортсмен Каменский, явный пофигист, равнодушно отворачивается к окну. Севка в очках, как и я, за ними ничего не поймешь.

Похоже, ауты «сотого» лицея предпочитают выживать в одиночку.

Остальные молча смотрят, но мне достаточно одного взгляда, от которого хочется закрыться руками, спрятаться под парту. А лучше, выскочить в коридор и бежать пока хватит сил.

Никита подается вперед и ввинчивается в меня шокированным взглядом. Его губы беззвучно произносят мое имя, а у меня ладони снова покрываются липким потом.

Я готовилась к этой встрече, как только узнала, что Топольский учится в «11-Б». Но не думала, что сердце будет так бешено стучать, а пол под ногами превратится в палубу корабля, попавшего в десятибалльный шторм.

Никита смотрит, я стою и не могу сдвинуться с места.

— Маша, я же сказала, садись, — слышу, как сквозь вату, голос куратора.

— Она еще и глухая, — смешок со стороны. Ну да, у нас же семья.

— Это она Топольского увидела, — говорит насмешливо девица у окна и поворачивается к девушке, с которой сидит Никита. — Смотри, Милена, уведет глазастик твоего Ника!

Кое-кто из девочек прыскает, видимо, всеобщей любовью Милена не пользуется. Она стреляет в говорившую неприязненным взглядом, но молчит.

Никита тоже молчит, и у меня начинают гореть щеки.

Пробираюсь на свое место. Кураторша указала на стул рядом с Севой. Элитных не садят с аутами?

Сердце пропускает удар за ударом с таким трудом, будто каждый раз — последний. Все-таки, мне не показалось. Все-таки, они вместе, и Милена — девушка Топольского.

Не могу не признать, что смотрятся они идеально. Милена очень красивая, а еще и ухоженная, как будто каждое утро начинает с салона. Хотя, может и начинает, откуда мне знать.

Для такого, как Никита, это важно, потому что теперь в его глазах я явно вижу разочарование.

Он, наверное, думал, что это наша с мамой квартира, когда привел меня домой.

— Ты дочка нашей новой англичанки? — снисходит Милена и одаривает меня выжидательным взглядом.

— Маша — дочь Заречной Дарьи Сергеевны, вашей новой учительницы английского языка, — отвечает за меня кураторша. — Мила, а ты опять пересела?

— Мне там плохо видно, Елена Игоревна.

— Ну тогда ты садись к Голику, поближе к доске, а Маша пусть сядет к Никите.

— Нет, — испуганно вскидываюсь, и вижу, как меняется в лице Топольский, — пожалуйста, можно мне на первую парту? Я правда плохо вижу.

— Ладно, Маша, сиди с Севой, — сочувственно кивает кураторша. — А ты, Мила, марш на свое место. И чтобы я тебя не видела возле Топольского. Алиса, поменяйся с ней.

Милена — она, выходит, Мила? — меняется местами с такой же ухоженной блондинкой. Никита не обращает на них никакого внимания и продолжает сверлить меня взглядом. Сажусь за стол и чувствую затылком этот взгляд.

Да, Топольский, я аут. Я не живу в элитной «башне» престижного жилого комплекса. Я одета в одежду, купленную на распродаже. И я очень, очень стараюсь забыть, как ты поцеловал меня в лифте.

Два месяца назад

Никита

Она такая красивая, просто отвал башки. Не могу удержаться, рукой касаюсь волос — мягкие, шелковые. Все как я себе представлял.

Отвожу их назад, у нее очень нежная шея. Кожа на руках зудит, так дотронуться хочется. Но не хочется пугать Машу, она и так смотрит настороженно.

Разве что совсем немного, чуть-чуть, я только попробую…

Беру за подбородок, меня уже кроет нехило. Прижимаюсь губами к ее губам, и тут же в грудь упирается рука, а затем раздается отчаянный визг.

Одновременно вздрагиваем и отлипаем друг от друга. Это орет кошак, которого я нечаянно придавил. Машка опускает глаза, ее щеки горят, и я готов спорить на будущий отцовский «Кайен», что она еще ни с кем не целовалась.

Вот это мне повезло! Такая девочка, и ни с кем еще… Мне нравится, как она неловко отворачивается, как краснеет. Я уже забыл, когда такое видел в последний раз. А нет, вру, видел. Сестра Анвара, ей тринадцать лет, всегда краснеет, когда здоровается со мной, очень стеснительная девочка…

Я бы всю ночь сидел в машине и целовался с Машей, но она смущенно бормочет, что ее ждет мама, ждет и волнуется. Как в доказательство громко звонит телефон, и я замечаю, что экран тоже покрыт трещинами.

— Да, мамочка, я уже возле дома, — Маша прижимает его к уху, а я завожу двигатель.

— Я должен тебе новый телефон, — говорю, — и очки.

— У меня дома есть запасные очки. У этих оправа целая, я закажу новые линзы.

Еду медленно как только могу, но два дома мы проезжаем за минуту. Помогаю Маше выйти, она доверчиво хватается за мой локоть. И я снова беру ее на руки.

— Никита, не надо, я сама дойду, — Маша шепчет в ухо, а у меня бомбит в висках и затылке.

Хорошее «не надо», когда рука за шею обнимает, а нежное личико прямо возле моего лица. Мы даже касаемся кожей друг друга. Ну да, вот так взял и отпустил.

Маша дышит прерывисто, будто всхлипывает. Кот, которого она второй рукой прижимает к груди, начинает недовольно мяукать.

— Мне надо домой, — шепчет на моих руках Машка таким тоном, будто просит утащить ее на необитаемый остров.

— Сейчас, еще немного, пожалуйста… — бормочу, потираясь щекой об ее скулу, потом об висок.

С трудом заставляю себя отлипнуть. Несу Машу в подъезд, захожу в лифт и осторожно ставлю на пол.

— Какой этаж?

— Седьмой.

Это «башня», в ней двадцать этажей. Нажимаю на кнопку верхнего и прижимаюсь лбом ко лбу девушки. — Маш… Давай еще раз, ммм? Пока доедем…

Она нерешительно моргает, а потом вдруг сама ко мне тянется. И я чуть ли не стону, когда ловлю ее губы.

Это охренительно просто. Они такие податливые, пухлые, вкусные. Запускаю руку в волосы и помогаю себе, придерживая ее за затылок.

Боюсь сорваться и начать целоваться по-взрослому. Но и сдержаться тяжело, я просто улетаю от нее. От того, как тонко и нежно она пахнет. Как сначала несмело трогает пальчиками мое плечо, а потом уже смелее берется за рукав футболки, подаваясь навстречу. Как прерывисто дышит, когда я отодвигаюсь, чтобы перевести дыхание.

Даже кот затыкается у нее на руках.

И когда нас отбрасывает друг от друга требовательным звонком телефона, я всерьез жалею, что мы сейчас не в лифте Бурдж-Халифы. Там сто шестьдесят три этажа. Хотя, наверное, мне и этого было бы мало.

***

— Мам, я уже в лифте, — Маша отключает вызов и щурится на панель. — Никита, почему мы так долго едем?

— Разве долго? — загораживаю спиной панель, а сам нажимаю на «семерку». Лифт останавливается, потом едет вверх.

Хм, это сколько раз мы спускались и поднимались?

Седьмой этаж, дверь в квартиру открыта, на пороге нас ждет женщина. Одного взгляда на нее достаточно, чтобы понять, кому дочка обязана шоколадными глазами и густыми волосами.

Красивая, ухоженная. Сколько ей лет? На вид больше на старшую сестру похожа, чем на маму.

Смотрит на меня, потом на Машку, во взгляде одни вопросы, а еще неприкрытая тревога.

— Это моя мама, Дарья Сергеевна, — Маша поспешно разрывает неловкую паузу. — Мам, это Никита. Мы недавно познакомились. Он мне помог дойти домой, я опять разбила очки. И еще вот… — она отрывает от толстовки перепуганного кота.

Шоколадные глаза Дарьи Сергеевны скользят по моему лицу. Что ж я так волнуюсь-то?

— Здравствуйте! Очень приятно, — хорошо, хоть нужные слова в памяти всплывают.

Легкая улыбка касается губ, Машкина мама приветливо кивает.

— Добрый вечер, Никита. Проходите.

Как будто для них в норме дела поздние гости. Маша входит первой, плетусь за ней на ватных ногах. Чувствую себя примерно, как этот блохастый кошак, которого мы притащили с улицы.

— Мышонок, где ты взяла котенка?

Мышонок? Мышка, значит, Мышь… А ей подходит!

— На улице. Его чуть машина не сбила, он там пропадет, можно его оставить, мам? Пожалуйста…

Дарья Сергеевна смотрит на меня с таким видом, будто хочет спросить: «А этого чела ты оттуда же притащила?»

Нет, так не годится, нужно сказать правду. Даже если она ни о чем не догадывается, пусть лучше узнает от меня, чем от дочки. Нужно только выбрать момент.

— Давай его сюда, — Дарья Сергеевна вздыхает и забирает котенка, тот сразу начинает громко урчать. А у нас только орал и мяукал. — Мышка, переодевайся. Никита, мойте руки и идите в кухню. Вы будете чай или кофе?

Когда выхожу из ванной, Маша-Мышь уже на кухне. Сидит возле котенка и смотрит, как тот лакает из пластикового судочка молоко.

При ярком свете лучше видно, сажусь и украдкой ее рассматриваю. У Маши очень красивые руки с длинными, как у пианистки, пальцами. И зачем она одевается как пацан? Сейчас на ней футболка с шортами, и я залипаю на стройные ножки.

Она вся такая аккуратненькая, ладная. Жаль только, что снова в очках. Толстые линзы уродуют глаза, они кажутся маленькими и злыми.

Быстрым взглядом обвожу кухню. Уютно. Может, не так круто, как у нас или у Мамаевых, но на уровне. Все светлое — от мебели до жалюзи на окнах. Много цветов.

Маша садится за стол напротив меня и поглядывает на мать. Пока та разливает чай по кружкам, глазами указываю Мышке на очки. Ее щеки розовеют, а у меня по венам бегут огни.

Она вспомнила лифт, клянусь, потому что я тоже его вспомнил. Моя Мышь снимает очки, кладет рядом на стол и поднимает на меня глаза. Они большие и влажные, как у лани, и у меня снова частит пульс вместе с сердцем.

Пахнет лимоном и выпечкой, на столе появляются булочки с изюмом и маком. Дарья Сергеевна садится рядом с нами и складывает ладони домиком.

— Никита, расскажите, как вы с Машей познакомились? Ваши родители не волнуются? Уже достаточно поздно.

Слышу только первый вопрос. Маша смотрит на меня настороженно. Понятно, не хочет испортить первое впечатление. Рассказать, как есть, или сочинить что-нибудь? Давай, Ник, решайся. Не будь законченным козлом.

— На самом деле, — говорю севшим голосом, — на самом деле это было не совсем знакомство.

Приходится прокашляться.

— Да? — красивые брови взметаются вверх, — это как?

— Я сбил вашу дочь, — выпаливаю, кровь предательски бросается в лицо. Во рту мгновенно пересыхает, но я героически удерживаюсь от глотка чая.

— Что значит, сбил? – все еще не понимая, переспрашивает мама Маши.

— Очень просто. Ударил машиной. Прав нет, мне еще нет восемнадцати, так что…

— Мам, — Машка притрагивается к руке матери, сжимающей чашку.

Но меня уже несет. Даже не думаю останавливаться. Впервые в жизни чувствую драйв от того, что говорю правду. Пересказываю случившееся от начала до конца, ничего не приукрашиваю и не останавливаюсь даже тогда, когда не мешало бы и притормозить.

— Я не из благородства вернулся, мне ваша дочь понравилась. Очень понравилась, — выпаливаю.

Стараюсь не смотреть на Машу, слишком обжигает взгляд распахнутых потемневших глаз.

Дарья Сергеевна недоверчиво смотрит на меня. Уверен, ей сложно переварить такую инфу.

— Мы можем вызвать полицию, если хотите. Можем набрать отца, он в Австралии, там как раз день. Я готов, — ну, тут я, конечно, загнул. Не готов. Не хочется остаться без денег и без машины. Но выбора я себе не оставил.

В воздухе повисает тишина. Гнетущая и неопределенная. Отхлебываю чай.

— Положим, полицию мы вмешивать не будем, — Дарья Сергеевна берет в руки чашку, — а с вашим отцом я бы поговорила. Дайте мне его номер. Как его зовут?

Разве я себя не назвал? А, это она про отца, не про меня.

— Андрей. Топольский Андрей Григорьевич.

Смотрю на ее руки. У мамы Маши такие же длинные пальцы, как у ее дочки, у них это семейное. Словно в замедленной съемке вижу, как они разжимаются, чашка падает на пол. От звона разбитого стекла спящий котенок подрывается и в страхе распушивает хвост.

Ну да, мой отец — депутат облсовета, но он не ест людей. Странно, что она так реагирует. Даже то, что я сбил Машу, походу, вставило меньше.

Женщина резко встает, прижимает ладонь к губам и отходит к окну.

— Мам? — Маша привычным жестом надевает очки и удивленно смотрит на мать. Подходит, трогает за локоть. — Мамочка, ты чего?

Непонимающе моргаю, мечусь взглядом от Мышки к ее матери и обратно. Что вообще здесь происходит?

— Тебе лучше уйти, Ник, — тревожным голосом говорит Маша.

— Да, Никита, — эхом отзывается Дарья Сергеевна, — вы идите. Спасибо, что привели Марию.

— Ладно, — ничего не понимаю, понимаю только, что действительно лучше свалить. Хотел еще спросить, напишет ли она на меня заявление, но передумал. Потом у Мышки спрошу.

— Не волнуйтесь, я не стану беспокоить вашего… ваших родителей, — как будто читает мои мысли Дарья Сергеевна.

С трудом вспоминаю положенные при прощании вежливые фразы и медленно иду к выходу. Уходить не хочется. Маша идет за мной. Молчит, расстроенная. Поворачиваюсь и протягиваю руку.

— Дай, плиз, свой телефон. Только сними блок.

В очках она, конечно, совсем другая. Но мне все равно нравится, надо потом спросить, почему она не носит линзы. Потом, сейчас не время.

Мышка протягивает телефон, вбиваю свой номер, пишу «Ник Топольский».

— Позвони, когда мать успокоится. Я не буду спать, пока ты не позвонишь или не напишешь, ок?

Вкладываю телефон обратно в руку, а потом быстро снимаю с нее очки и прижимаюсь к губам. Внутри гулко ухает, в животе холодеет. Будто я впервые с девочкой целуюсь, офигительные ощущения!

Она отшатывается испуганно, но я уже иду к лифту. Не оборачиваюсь, хоть знаю, что она смотрит на мою спину. Инстинктивно расправляю плечи.

Смотри, Мышка, тут есть на что посмотреть. Спасибо отцу, что с горшка меня с собой по тренажерным залам и бассейнам таскает.

Плавание, футбол, тренажеры. Благодаря им с шириной плеч, прессом и рельефом у меня порядок.

Веса маловато, но отец говорит, что точно таким же в семнадцать был. А теперь в тридцать девять его спокойно можно снимать в рекламном ролике любого фитнес-центра.

***

Всю дорогу домой думаю о них. Странные они обе, конечно. Мышка красивая такая, а как будто прячется за очками и отстойным шмотом. Хотя раз они живут в таком районе, то и одежду нормальную могут себе позволить. Значит, она нарочно это делает?

Время от времени поглядываю на телефон. Позвонит, не позвонит? И сам себе поражаюсь. Это я, Никита Топольский, за которым по кивку головы пойдет любая?

Никогда в себе не сомневался, знаю, что нравлюсь девушкам. Мне и делать ничего не нужно. Милена уже в который раз прямым текстом говорит, без намеков, а мне так неинтересно. Приелось. Интересно с такой, как Маша.

Подъезжаю к дому, у ворот торможу. Домой не хочется. Хочется обратно вернуться, встать у подъезда, написать, чтобы вышла. Может, Дарья Сергеевна уже спит, и у Мышки получится сбежать?

Мы бы целовались в машине, я бы волосы ее гладил, к щеке ладошку прижимал. Она бы глазюками своими блестящими смотрела и улыбалась. И как это мне такая девочка хорошая попалась?

Пишу в мессенджере: «Сможешь выйти, если я приеду?»

Получено. Просмотрено. Ничего.

Наверное, не может ответить. Или я матери чем-то не понравился?

Может, Дарья Сергеевна все-таки решила сконтачиться с моими родителями? Тогда мне не только «Дискавери» не видать, а и гироскутера. О плохом думать не хочется.

Загоняю машину в гараж, сам иду в дом. Сейчас схожу в душ и вырублюсь.

Но через время ловлю себя на том, что кружу по дому с телефоном в руке. Пью воду. Страдаю фигней.

Уже два часа прошло, а Маша не звонит. Плюю на все, набираю — не отвечает.

Напишу ей еще раз, спрошу, как там мать. Прочитает — ответит. А если нет? Что-то я реально нервничать начинаю.

Всю ночь то сплю, то просыпаюсь и сразу хватаю телефон — ничего. Ноль реакции. Только под утро проваливаюсь в глубокий сон, и мне вообще ничего не снится.

Не забываем про лайки, если вам нравится книга! Высокий рейтинг - это как раз признак интереса читателей и не может не радовать автора))) И не забудьте подписаться, кто еще не подписан, чтобы узнавать новости первыми!

Два месяца назад

Маша

За Никитой закрывается дверь, а я еще продолжаю стоять в прихожей, хочу хоть немного успокоиться. Прислонилась к стенке, руки дрожат, колени подгибаются.

Губы горят от поцелуя Никиты, сердце прыгает как ненормальное. Смотрю в зеркало — на скулах два ярких пятна, на лбу надпись: «Я только что целовалась с Никитой».

Хлопаю себя по щекам и возвращаюсь в кухню. Мама стоит у окна, сцепив пальцы. Мне не по себе, подхожу к ней и обнимаю со спины.

— Мам, ты чего?

Она вздрагивает, и я понимаю, что она плачет. Заглядываю в глаза.

— Тебе не понравился Никита?

Мама порывисто меня обнимает, и становится немножко легче. Хуже всего, когда она вот так замыкается в себе. Пускай лучше меня утешает.

— Да нет, Мышонок, дело не в этом, мне кажется, он хороший мальчик.

— Так почему ты плачешь?

— Потому что он тебе понравился, доченька, я же вижу. А ты ему.

Понравился — это ничего не сказать. Я его еще даже не увидела, мне голоса хватило. И запаха. Такой ненавязчивый и волнующий, у меня голова закружилась. Я правда думала, что это из-за того, что ударилась. Но в коридоре, когда он меня поцеловал, я чуть на пол не села, так поплыло перед глазами.

А когда я рассмотрела его дома, не только расплывчатый силуэт, а каждую черточку, чуть сознание не потеряла. Он очень красивый, таких я только в кино и в журналах видела. Как я могла такому понравиться?

— Это… это плохо, мам? — переспрашиваю осторожно и снова в глаза заглядываю. И сердце от страха сжимается, столько там отчаяния.

— Да, Мышка, это ужасно. Потому что он Топольский.

И я уже знаю, что она дальше скажет. Хочется заткнуть уши, чтобы этого не слышать, но я все равно услышу. Каждое слово падает будто холодные капли на раскаленный металл.

— Андрей Топольский — один из тех трех парней, Маша. Это его отец дал деньги моим родителям, чтобы они уговорили меня забрать заявление. Топольский может быть твоим… биологическим отцом.

Она преодолевает мучительную паузу, а мне хочется кричать. От обиды и боли.

— Нет, — мотаю головой, — я не верю, мама. Может, это какой-то другой Топольский? Может, они просто однофамильцы?

— Никита похож на своего отца, — глухим шепотом отвечает мама, — я сразу не могла понять, кого он мне напоминает. Но главное то, что он может быть твоим братом, Мышка, понимаешь? Тебе придется тогда ему рассказать…

— Рассказать? Никите? Не уверена, что теперь смогу на него даже смотреть.

— Дети не отвечают за своих родителей, — мертвым голосом говорит мама. — Если вы захотите узнать точно, сможете сделать тест… Если его родители будут не против…

Чтобы снова поднялась со дна вся та грязь, что успела осесть за эти годы? Заставить маму заново пережить все то, что она так старалась забыть? И правда ли я этого хочу?

Снова упрямо мотаю головой.

— Нет, мам. У меня нет ни малейшего желания знать, кто из тех троих подонков мой отец. У меня есть отец. Был. Настоящий. А они просто… доноры. И даже если Никита не мой брат, я все равно не смогу спокойно общаться с ним, зная, кто такой Топольский. Просто… — тут мне изменяет выдержка, губы дрожат и кривятся, — просто так жаль, что именно Никита его сын!

— Мне тоже жаль, Мышонок, — шепчет мама, глотая слезы, — очень, очень жаль. Прости меня, доченька.

Не хочу, чтобы она просила у меня прощения. Они ни в чем не виновата, ей тогда было всего восемнадцать лет, это на год больше, чем мне. Если бы я не родилась, забыть о той ночи ей было бы намного легче.

Пиликает мессенджер. Читаю.

— Это Никита? — поднимает голову мама.

— Да. Хочет приехать. Спрашивает, выйду я или нет.

Никита знает, где я живу. Знает мой номер телефона. Значит, я сменю номер и удалюсь из мессенджера. Как я уже удалилась из всех соцсетей, когда узнала правду.

— Мам, мы собирались съезжать к концу недели. Давай завтра съедем, а?

— Я тоже думаю, что так будет лучше, — соглашается мама. — Я сейчас позвоню Ларисе.

До ночи пакуем вещи. Лариса — мамина подруга, у которой мы остановились на время, чтобы найти подходящее жилье. Это она перетащила нас в столицу и устроила маму в лицей. Она сердится и хочет, чтобы мы тут остались. Это ее квартира, но сама Лариса живет за городом у своего мужчины и здесь не появляется.

Но это слишком дорогой район для нас, мама сразу сказала, что будет искать квартиру попроще. Хоть мне здесь очень нравится. Мы готовы были переезжать, и теперь просто сделаем это раньше, чем планировали.

Я должна выбросить из головы Никиту Топольского. Нам нельзя с ним видеться, и не только потому, что у нас может быть один отец. А еще потому, что рядом с таким как Никита должна быть совсем другая девушка. Красивая и уверенная в себе, а не такая как я.

Даже если сейчас он повел себя благородно, все равно в конце концов он станет таким же, как его отец — избалованным мажором. И самое лучшее для меня — это держаться от него подальше.

Маша

Мы сидим на диване. В комнате темно, свет включать не хочется. Маминого лица не видно, и мне кажется, так ей легче говорить.

Я никогда раньше не спрашивала о подробностях той ночи. Думала, не смогу пережить, если услышу. Те трое, которые ее… в общем, из-за которых я родилась, казались мне монстрами. Бездушными и отвратительными существами, а не людьми.

Но Никита… Он такой живой, настоящий, и мне не верится, что он может быть таким как отец. Так тогда какой он, его отец?

— Я поступила в университет на иняз, — звучит ровный мамин голос. — Там мне все нравилось — новые друзья, хорошие преподаватели, интересные предметы. Но, главное, мне нравился он, Топольский. В него было трудно не влюбиться. Высокий, с умопомрачительной фигурой, модной стрижкой и улыбкой, от которой умирали все девчонки. Сейчас его бы назвали самым популярным парнем университета, а для меня тогда он был лучшим на свете. Топольский учился на четвертом курсе, но его знал весь университет.

Представляю себя на месте мамы, а Никиту на месте его отца, и меня бросает в дрожь. А мама продолжает говорить:

— Конечно же, он не обращал на меня никакого внимания. Вообще не замечал. Он был сыном обеспеченных родителей. Ездил на дорогой машине, одевался по последней моде. Конечно, такой парень привык к вниманию самых красивых девушек. А что я? Стеснительная первокурсница с самой обычной внешностью.

— Ты что, мам! — поднимаю голову. — Ты у меня такая красавица!

Она улыбается в темноте, гладит меня по голове и снова прижимает к груди.

— Я всегда оценивала себя трезво, Мышонок. За мной ухаживали мальчики, но им было далеко до Топольского. И я прекрасно понимала, мне до него как до луны. Я не хотела идти на вечеринку во дворец студентов, но Катя так упрашивала! Я решилась прийти не потому, что хотелось повеселиться, а потому, что знала: он там будет. Они приехали позже, старшекурсники. Развязные, наглые. Топольский был в компании двух парней, все трое резко выделялись из толпы. Они вели себя очень сдержанно и прилично. Я следила за ним, как зачарованная. Я была влюблена по уши, ничего вокруг не видела. Только его глаза и улыбку.

Мы молчим. Я так ясно все это представляю, как будто речь идет обо мне. И о Никите. Хочется плакать, но маме и так тяжело дается рассказ. А если я начну реветь, она тоже расклеится.

— Катя знала, что я влюбилась в Топольского до чертиков, я с ней всем делилась. Она подговаривала меня подойти к Андрею, заговорить с ним первой. Но я даже представить себе этого не могла. Он такой, а я… И друзья такие же с ним. Нет, я знала, что не смогу! Но парни сами подошли поздороваться с Катей. Оказывается, они учились в одном классе с ее старшей сестрой. Один из них спросил, нравится ли нам вечеринка, а сам все время смотрел на меня. Катя ответила, что мне стало скучно, и я хочу уйти.

«Впервые встречаю девушку, которая не любит танцевать», — сказал Андрей и так на меня посмотрел, что у меня чуть из груди не выпрыгнуло сердце.

«Я люблю танцевать, — ответила я, — но не люблю, когда так громко стучит в ушах и когда вокруг столько пьяных».

«Ты еще скажи, что не пьешь!» — он смотрел на меня все более заинтересованно. Это теперь я понимаю, что была для него чем-то вроде экзотического зверька, а я, влюбленная дурочка, приняла все за неподдельный интерес.

«Мне тоже не нравится этот гадюшник, — сказал один из парней. — Андрюха, может махнем к тебе? Пригласим девочек. Катюня, ты уговоришь свою неприступную подружку?»

Я сразу отказалась, но Катя начала меня уговаривать:

«Поехали, не бросай меня одну, ну что тебе стоит? Там не будет никого лишнего, вы сможете пообщаться с Андреем. Мне кажется, ты ему понравилась!»

И я согласилась. Поначалу было весело, парни шутили, Андрей так странно на меня смотрел. Я была на десятом небе от счастья — ведь я могу быть с ним рядом! Видеть его, смеяться его шуткам, ловить его взгляды.

А потом мне стало плохо. Катя отвела меня в спальню. Это потом я узнала, что мне в сок подмешали какую-то гадость, от которой я совсем перестала соображать. Как только подруга вышла, вошел друг Андрея и стал объяснять, что от меня нужно. Я была как в тумане, слышала его будто через слой ваты. Попыталась оттолкнуть, но он начал говорить что-то мерзкое, вроде, чтобы я не ломалась. Дальше плохо помню, Мышонок, — мама с горечью качает головой, — помню, что один меня держал, я ведь пробовала сопротивляться. Наверное, его друзья услышали возню в спальне и вошли следом. А потом как в пропасть провалилась, помню отрывками. Утром пришла в себя на троллейбусной остановке и сразу пошла в милицию. Там мы и встретились с твоим папой.

— А Катя? Почему она не позвала на помощь, или они ее тоже?..

— Катя всем сказала, что я напилась на вечеринке, вела себя развязно, сама вызвалась уехать с ними, и что все было по моему согласию, — теперь ее голос звучит глухо, но твердо. — Больше я с ней не виделась.

— Мама, а почему ты… Ты ведь могла сделать аборт, — выпаливаю одним духом и замираю.

— Ты что! — она даже разворачивается. — Что ты такое говоришь, Мышка? У меня в мыслях такого не было! Это же ты, моя девочка, мой ребенок.

— Но ведь я… Я живое напоминание о нем. О них… — говорю сбивчиво и всхлипываю, и снова меня сдавливают в объятиях.

— Никогда, слышишь, никогда я не думала о тебе как об их ребенке. Кого-то из них, — сразу поправляется. — Ты только моя. Моя и папина. Знаешь, как он тебя любил? Когда я была беременная, все время говорила себе, что ты Лешина дочка. И когда ты родилась, ты была вылитый папа, он сам не мог поверить, что так бывает. И все это замечали, никто не знал, что ты ему неродная. Даже его мать признавала. Ты лучшее, что со мной случилось в жизни, ты и Леша. Я очень тебя люблю, Мышка.

Утыкаюсь носом ей в шею, как в детстве, цепляюсь за ткань ночной сорочки. Она тихонько меня покачивает, как в детстве.

— И я тебя люблю, мама, и я тебя…

***

Никита

Я как вырубился под утро, так и проспал до обеда. Открываю глаза — на часах половина второго. Хватаю телефон — Маша молчит. Звоню — вне зоны.

Иду в душ, заталкиваю в себя еду, а она из мыслей у меня не выходит. Надо ехать к ним, мало ли, что случилось? Или мне больше увидеть ее хочется? Что там на самом деле случиться может…

Хоть тут недалеко, еду на «Дискавери». Вообще плевать, остановят или нет. Волнение зашкаливает.

Из машины выхожу чуть ли не на ходу. Влетаю в подъезд, но меня окликает в вахтер.

— Добрый день, вы к кому? — смотрит поверх очков.

— К Дарье Сергеевне, седьмой этаж.

— Нет их, съехали с утра.

Меня будто кипятком ошпаривает. Что за фигня?

— Как съехали? Почему?

— Да кто их знает? Не сказали.

— А новый адрес оставили?

— Мне что ли? — ухмыляется вахтер. — Я ж им не секретарь. Они квартиру снимали, теперь вот съехали. А куда — понятия не имею.

Но это я слышу в спину, потому что уже выхожу на улицу. Часа два катаюсь по городу, сам не знаю, что дальше делать. Как их искать? В башке не укладывается.

Почему уехали? Как будто сбежали. Вся моя логика летит к чертям. Они должны были заявить в полицию, на крайняк, сконтачиться с моими родителями. Но не уезжать.

Возвращаюсь домой, вечером никуда идти не хочется. На душе паршиво. Телефон из рук не выпускаю даже когда в душ иду. Должна же Маша в сети появиться?

Но она не появляется. Я всю голову себе сломал, но так и не могу понять, зачем Маша сменила номер. А она его сменила, факт. Телефон ее, конечно, пострадал, но перенести в другой аппарат всю инфу сейчас может даже детсадовец. Мать ее говорила, что у них есть старый.

На несколько дней зависаю дома, забиваю на зал и на тренировки. Пока Анвару это не надоедает. Он силой вытягивает меня в суши-бар, и там я сам не замечаю, как рассказываю ему про Машу.

— А может, он тебя обманул этот дед? — предполагает друг, и я охреневаю от того, что такая простая мысль самому не пришла в голову.

Три дня мы сидим в засаде возле «башни», но ни Мышка, ни ее мать там так и не появляются. И Анвар тянет меня в клуб.

— Знаешь, Ник, — старается перекричать он музыку, — думаю, ты ей вообще не впал, этой твоей Маше.

— Чего ты так решил? — кошусь недовольно.

— Да потому что найти тебя — раз плюнуть, ты у нас везде, даже в инсте лицея. Капитан футбольной команды, на секундочку. И на городских сайтах тебя много. А с учетом того, что она имя и фамилию твои знает…

Мрачно пялюсь в стенку. И сам прекрасно понимаю, что меня никто не ищет. Надо был бы — давно нашла. Значит не нужен. И тошно, и муторно.

— Никита… — Милена подсаживается ко мне на диван, — ты куда пропал? И чего грустный такой?

А и в самом деле? Какого я на себя траур надел? Ну прокатила меня девочка, так что теперь, страдать по ней? Дануна…

Поворачиваюсь и смотрю на Милу. Она не просто красивая, она звездец какая красивая. Ее еще осенью пригласили в модельное агентство, и, если бы ее отец не уперся, она уже была бы лицом какого-нибудь дома.

Беру за подбородок, запрокидываю голову. Целую. Не так как Машу, а по-взрослому. Она с готовностью отвечает, и меня с головой захлестывает.

Все, хватит. Никаких Маш. Нас с Милкой бомбит обоих.

— Го ко мне, Ник… — шепчет она, когда я прерываюсь.

Не отвечаю, встаю и резко дергаю ее на себя. Милена снова обвивает шею, прижимается, и у меня из головы улетают все до единой мысли.

— Го, — хриплю ей в ухо, и мы уходим.

Маша

Куратор говорит, а одноклассники продолжают меня рассматривать. Кто украдкой, кто в открытую. В затылок будто вбиваются раскаленные гвозди — Топольский, я это чувствую. Как я не умерла от его взгляда?

Ненавижу быть в центре внимания, ненавижу, когда все смотрят. Особенно когда свысока.

Пытаюсь сосредоточиться на том, что говорит куратор, и не могу. Мой мозг занят, он прокручивает в голове все возможные варианты разговора с Никитой.

Надо подготовиться.

«Привет. Ты куда пропала?» — «А разве я тебе что-то обещала?»

«Почему ты сменила номер телефона? — Не захотела, чтобы ты звонил».

«Тебя нет ни в одной соцсети. — Там зависают бездельники и ущербные люди».

И так до конца урока. Еле досиживаю до перемены. Поднимаюсь из-за стола, достаю рюкзак, сама бросаю быстрый взгляд в сторону.

Топольский продолжает сидеть, к нему наклоняется Милена. Она что-то говорит Никите на ухо, он удивленно вскидывает брови, а потом вдруг переводит взгляд на меня.

Меня бросает в жар, отворачиваюсь и прячу рюкзак. Надо было не упираться и надеть ту красивую юбку, о которой говорила мама…

Так, стоп, это что же, я хочу понравиться Топольскому? Нет, такого не может быть.

Никита встает, кивает Милене на дверь и идет по проходу мимо. У меня от напряжения, кажется, сейчас полетят предохранители.

Подходит, я выпрямляюсь и вскидываю голову. Роюсь в голове в поисках подходящих фраз. Ожидаю всего, что угодно, а он молча проходит мимо. Не глядя.

Как так? В последний момент удерживаюсь, чтобы не смотреть ему вслед.

— Аль, где туалет, покажешь?

— Идем, конечно. Только давай быстрее, эта перемена короткая, на следующей идем в кафетерий.

Выходим и быстро идем по коридору.

— Кафетерий? Не столовка?

— Ты что! Это же элита! Куда им по столовкам! — фыркает Алька. — Они все в печали, что не ресторан. Я своими ушами слышала, как один упакованный фазер возмущался, что его дитятко питается только в ресторане.

Доходим до конца коридора, и я слышу смешок. Поворачиваю голову и даже останавливаюсь от неожиданности. У дальнего окна стоит Никита, на подоконнике сидит Милена. Он стоит так близко к ней, что ей приходится развести ноги.

Милена обнимает его за шею, и я вспыхиваю как факел. Никита оборачивается, и я спешу юркнуть за белоснежную дверь. Зато туалеты здесь чистые, этого у лицея не отнять…

— Лижутся! — недовольно бурчит Алька. — И плевать, видит их кто-то или нет.

— Они встречаются? — старательно делаю вид, что мне тоже плевать. Хотя в груди как будто положили камень. Здоровый такой булыжник.

— А разве не видно? Причем по полной программе.

— Это как?

— Как, как… По-взрослому! — Алька зло выплескивает, и меня озаряет.

— Он тебе нравится?

Алина смотрит как на ненормальную.

— А кому такой не понравится? Одни глаза чего стоят. И задница накачанная, просто отпад! Да ты будто сама не видела, — хмыкает язвительно.

— Я не рассмотрела, — бормочу, отворачиваясь, и сую руки под струю воды.

Алька на миг зависает, чтобы сообразить, а потом хлопает себя по лбу.

— Слушай, прости, я такая бестактная… Вообще не подумала, что плохо видишь.

Жаль, что я не могла сказать моей новой подруге правду. Что я его не только рассмотрела. Я с ним еще и целовалась.

А ведь Топольский тогда наверняка уже встречался с Миленой.

— Они давно встречаются?

— Не знаю, на каникулах начали, весной у Милки какой-то папик был.

— Так она Мила?

— Ага, только упаси Бог тебе ее так называть. Со свету сживет!

— И как Топольский с ней такой встречается? — вырывается непроизвольно, хоть рот руками закрывай.

— А что ему, — пожимает плечами Алька. — Милка сама от него девок отгоняет, да и красивая она. С ней какой-то модельный дом хочет договор заключить, забыла какой.

— Она модель?

— С пятнадцати лет. Но у нее отец строгий, строит ее не по-детски, так что ехать и работать за границу она не может.

Когда выходим из туалета, Никиты с Миленой в коридоре уже нет. Возвращаемся обратно в класс вместе со звонком, Никита сидит на своем месте, тупит в телефон.

Поднимает голову, и, когда видит меня, в глазах что-то мелькает неопределенное. Сажусь за свою парту и медленно прихожу в себя.

Я заготовила не меньше десяти разных сценариев развития событий. Сочиняла достойные ответы, даже возле зеркала иногда тренировалась. А, оказалось, ничего не нужно.

Никиту Топольского я не интересую, у него нет проблем с девушками.

И вместо того, чтобы обрадоваться, я понимаю, что ни капельки не рада.

Весь следующий урок сижу, будто подо мной раскаленная сковородка. Чувствую, что Никита не сводит с глаз с моего затылка, и мысленно подгоняю время. А оно, как назло, тянется липкой тянучкой.

Наконец перемена. Спешу выйти из класса первой, и мы с Алькой идем в кафетерий. С интересом осматриваюсь по сторонам.

И правда, на школьную столовку мало похоже. Отдельные столики на четыре человека расставлены по достаточно просторному залу. На столиках скатерти, на стульях чехлы. Шторы подобраны подхватами. Мило и довольно уютно.

Выглядит как вполне приличное кафе, по крайней мере, мы с мамой, когда отмечали ее прием на работу, ходили именно в такое. И там было недешево.

— Вон туда пойдем, — тянет меня Алина к столику под стенкой.

— Давай сядем возле окна, — предлагаю, — там красивый вид на клумбу.

— Это не наш стол, — мотает она головой.

— А разве столы как-то закреплены? — недоумеваю. — Тут рассаживают по списку?

Наверное да, потому что классы обедают раздельно. На первой перемене восьмиклассники, они едят первыми как самые младшие. А мы, одиннадцатиклассники, последние. Но Алька лишь хмыкает.

— Сама догадайся.

Идем к раздаточной стойке. Там тоже не как в столовке, можно выбрать. Два мясных блюда, два гарнира, салаты и выпечка. Даже кофемашина есть!

С подносами садимся за тот дальний столик, на который показывала Аля, к нам подсаживаются Макс с Севой, и я догадываюсь.

— В нашем полку прибыло, — говорит Севка и улыбается. Губы тянутся в ответной улыбке.

— Давай знакомиться, дочка англичанки, — Макс поднимает бумажный стакан с кофе. — Я Максим, он — Сева.

— Очень приятно, — мне и правда приятно. Есть же в этом зоопарке нормальные люди.

Открывается дверь, и сердце мячиком подпрыгивает вверх.

В кафе входят Никита с Миленой, его рука у нее на талии. Так и идут, обнявшись. Конечно, я сама хотела уехать, но… В глубине души понимаю: я надеялась, что он тоскует, ищет. А ему, оказывается, все равно.

Почему так тяжело? Почему невыносимо видеть его с этой безупречной красоткой? Парочка проходит мимо меня и садится за столик у окна, из которого видна цветочная клумба.

Кровь отливает от головы и где-то в солнечном сплетении застывает ледяной комок. Все правильно, все так и должно быть. Это нормально, что они вместе — Никита и Милена идеально подходят друг другу.

Он сногсшибательный парень и она умопомрачительная красавица. А я? Я правильно сделала, нам нельзя вместе... Но не могу отвести взгляд и смотрю, как Никита ее обнимает.

— Ты почему на звонки не отвечаешь? — над нами нависает высокий парень и смотрит на Севку. Руки с бугрящимися под рукавами рубашки мышцами упираются в стол. Бедный Сева, у него даже очки запотели.

— Где мой проект? — мажор смотрит на него, прищурившись, голос недовольный и немного скучающий.

— Так я… это… — запинаясь, оправдывается Сева, — завтра будет, обещаю!

— Смотри, чтоб с утра на мейл скинул.

Мажор отталкивается от стола, сок выплескивается из стакана и проливается в салат. Севка молча отставляет тарелку и пьет сок. Макс продолжает есть, как будто это его не касается.

У меня внутри все закипает.

— Почему ты позволяешь ему так с собой разговаривать? — тихо спрашиваю Севку. Тот поправляет очки и молчит. — Как можно позволять так себя унижать? А ты почему не вмешался?

Макс поначалу даже не понимает, что я обращаюсь к нему.

— Макс, ты же спортсмен, чемпион. Почему ты не заступился за Севку?

Он смотрит на меня внимательным взглядом, потом обращается к Альке:

— Объясни ей, — кивает на меня, поднимается и уносит свой поднос. Севка тоже подхватывается и идет следом за Максимом.

Мы провожаем парней взглядами, а потом Алька наклоняется ко мне поближе.

— Не думай, что сможешь что-то здесь изменить, Маша. Или ты прогибаешься и принимаешь эти законы, или ни тебе, ни твоей маме тут задержаться не дадут. От администрации зависит далеко не все, так что Макс правильно сделал, что не вмешался.

— Значит, вы тут сами по себе? Каждый?

— Выходит, что так.

Зашибись расклад. Отношу поднос с грязной посудой к стойке, забираю недопитый латте. По дороге допью.

Не понимаю, откуда они взялись, но, когда делаю шаг к выходу, натыкаюсь на Никиту с Милой. От неожиданности вздрагиваю, пальцы разжимаются, и стаканчик с кофе падает прямо под ноги Милены.

Представляю, сколько стоят ее туфли, залитые кофейным напитком. Милена опускает глаза, обрамленные длинными ресницами, на свои испачканные туфли. Ее брови удивленно ползут вверх.

Честно хочу извиниться, но не могу выдавить ни единого слова. Кажется, она сейчас испепелит меня взглядом. А потом досада на лице Милены сменяется брезгливостью. Похоже, это ее привычное выражение. Только так она смотрит на таких, как я.

— Я не хотела, прости, — выдавливаю, наконец. Сама себя не узнаю, я действительно виновата, для меня никогда не было проблемой извиниться.

Взгляд Милены перемещается с меня на Никиту. Он пожимает плечами и кладет руку ей на плечо.

— Пойдем, у меня в рюкзаке есть влажные салфетки.

— Она мне их вылижет, Ник, — цедит Милена сквозь зубы, а Никита смотрит на меня в упор.

Меня как холодной водой окатывает. Какая же я дура! Теперь он будет думать, что я пытаюсь привлечь его внимание? Что я нарочно выронила стакан?

Внутри сжимается комок, к горлу подкатывает ком. Я правда не специально, но что же, мне теперь оправдываться?

— Пойдем, — перехватывает Никита злую как кобра Милку и уводит из кафетерия.

Они уходят, но Милена быстро оборачивается на меня через плечо. И этот взгляд не обещает мне ничего хорошего.

Маша

Я медленно иду по аллее, ведущей к дому, в котором мы снимаем квартиру. Только закончились занятия с репетитором по математике, у меня с ней совсем плохо, приходится заниматься дополнительно.

Весь день не идет из головы сцена в кафе. И дело вовсе не в Милене, я ее не боюсь, хоть Алька и прошептала мне в ухо, что я теперь заимела себе врага. Дело в Никите.

Все это время я не представляла, как с ним встречусь. Когда мама узнала, что Никита Топольский учится в этом лице, она хотела уволиться. И даже попросила у меня прощения, что уговаривала здесь учиться. Но когда об этом услышала Лариса, мамина подруга, сразу принеслась ее уговаривать.

Я делала вид, что спала, а сама прижималась ухом к тонкой стенке между спальней и кухней и слушала.

— Подумаешь, Топольский! — возмущалась Лариса, и я представляла, как она взмахивает руками перед маминым носом. — Восемнадцать лет прошло, Дашка, думаешь, они помнят эту историю? Откупились и живут себе припеваючи. Чем тебе навредит его сын? Ты вон какой красавицей стала, кто узнает в тебе ту девчонку зашуганную?

— Не знаю, Лар, — мамин голос звучал глухо и устало, — не хочу я, чтобы моя девочка с ним в одном классе училась. А этот класс как раз с языковым уклоном, математический Машка не потянет. Ты же понимаешь, что они могут быть братом и сестрой.

— Да наплюй и разотри! — гневно возражала Лариса. — Не нужны нам такие родственники. Но ты сама видишь, что в стране с образованием творится! Как Машка в обычной школе приживется, где полкласса — ушлепки, которые живут рядом и учиться не хотят ни в какую? Еще травить начнут как пришлую. Учителя опять же, пока к ней присмотрятся, уже и внешнее тестирование придется сдавать. А тут ты в коллективе будешь, сама понимаешь, преподаватели к ней намного лояльнее отнесутся. И лицей — это не школа, тут дети по-другому к учебе относятся. Да, планка выше, но разве это хоть кому-то не пошло на пользу?

— Я думала… — голос мамы дрогнул. — Не надо мне туда идти, Лара…

— Ты должна понимать, Дашка, — Лариса заговорила совсем тихо, и для меня это прозвучало зловещим полушепотом, — тебя приняли на работу сами Волынские. Не с каждым они лично проводят собеседование. И если ты махнешь хвостом и уйдешь, с мечтой о работе в столице можешь попрощаться. Тебя не возьмут даже в детсад. Нет, кассиром в супермаркете ты, конечно, устроишься без проблем, но о преподавательской работе можешь забыть.

— Тогда… нам что, снова уезжать? — голос мамы казался таким потерянным, что я еле сдержалась, чтобы не вмешаться. — Я уже записала Мышку в глазной центр…

— Вот и не дергайся, подруга. Почему ты должна снова ломать свою жизнь? У тебя шикарные перспективы, в лицее такие заработки, которые тебе и не снились! Представляешь, сколько сможешь заработать, если родители станут приглашать тебя репетитором? Плюс классное руководство, если захочешь. А не захочешь, дополнительно сможешь взять часы в любом из вузов, даже частном. Волынские — это как знак качества, пропуск в достойную жизнь. Оставь прошлое в прошлом, живи здесь и сейчас. Считай, что они все умерли, строй свою жизнь без оглядки на кого-то. Ты молодая, красивая, ты и так сколько времени потеряла в этой глухомани! Держалась за Лешку…

— Перестань!

— И почему он так уперся, Лешка твой, переехали бы раньше, глядишь, был бы жив.

— Лара, оставь Лешу в покое.

— Не могу, Дашка. Не могу успокоиться, что ты свой талант в той глуши закопала!

Мама встала, и я метнулась в постель. Дверь приоткрылась, они обе заглянули в комнату.

— Мы там так орали, я боялась, что мы ее разбудили…

— Машка так тяжело все воспринимает, может, ей к психологу походить?

— Может…

Я долго не могла уснуть, лежала и пялилась в потолок. Мама сказала Ларисе правду, дело было не в том, что она боялась Топольского. Она боялась за меня, что я влюбилась в Никиту, и я не могла допустить, чтобы она снова чем-то жертвовала.

Она очень талантливая, у нее уникальная способность к языкам, она знает их четыре, и сейчас у нее мечта выучить китайский и японский. Но на это нужны деньги. А у нас остались только те сбережения, которые лежали на карте. Остальное выгребла эта грымза, мамина свекровь.

Мама их перепрятала, но у нас в квартире было не так много места. Однажды, когда мы пришли домой, мама хотела достать деньги, которые родители откладывали мне на операцию. Денег на месте не оказалось, ключ был только у этой ведьмы.

Если мама из-за меня потеряет работу в лицее, я себе этого не прощу. Волынские — его владельцы, очень влиятельные люди. Лариса права, мама не должна отказываться от работы только из-за моих чувств…

Поднимаю голову, и взгляд натыкается на знакомый внедорожник, который тормозит прямо передо мной. Открывается дверь, и с переднего сиденья на асфальт спрыгивает Никита.

— Ну что, Мышь, попалась?

Первая мысль — бежать, но он словно ее читает. Цепко берет за запястье и сдавливает. И тогда я высоко поднимаю подбородок.

— Как ты меня нашел? Ты за мной следил?

Он усмехается, а потом выворачивает руку и прижимает к корпусу внедорожника.

— Пришлось немного покататься. Так что, рассказывай, Маша…

Никита

Смотрю на Мышку, и с головой накрывает. Не знаю сам, чего больше хочется — наорать на нее или зацеловать.

Она смотрит исподлобья, глазюками зыркает, мне и очки снимать не надо. И так все вижу.

Повезло, что отец в отъезде и мать разрешила взять машину — не пришлось за Мышью на такси кататься. Если не нарушать, патрульные не трогают.

По всему городу гонял за ней. Хорошо, что она не на метро ехала, а на троллейбусе. Но не успел из машины выйти, как она уже в подъезд вбежала. Быстрая такая, и правда на мышь похожа — не поймаешь…

Два часа торчал под старой пятиэтажкой, думал, она там живет. А как узнать? Можно, конечно, было пойти по этажам и звонить в каждую дверь, пока не пошлют. Но решил дождаться Дарью Сергеевну и прямо спросить, почему она от меня Машу увезла.

В том, что она так решила, я уверен на все сто. Я же помню, как Мышка в лифте к моим губам своими прижималась, после такого не сбегают.

И сейчас разрывает, стоит только вспомнить. Почему с Милкой такого нет? У нас с ней давно все по-взрослому, и посерьезнее, чем просто поцелуи.

Даже в лифте раз было. Тогда меня понесло, я потом Милену оттолкнул и ушел, она охренела. И обиделась, конечно.

Я понимал, что виноват, что нельзя так с девушкой, а ничего не мог поделать — перед глазами Маша стояла. Ее личико. И глаза большие шоколадные. Было чувство, будто изменил ей.

Я неделю с Милкой не виделся, не хотелось. Потом пересеклись на вечеринке, снова к ней поехали, но больше в лифте я не целуюсь…

Она сразу что-то почувствовала, Милена, когда Мышка в классе появилась. Откуда девушки это секут, не знаю. Я никак себя не выдал, просто смотрел на Машу. Потому что нельзя.

Потому что она аут, а я элитный. Потому что она дочка учительницы, а не заместителя генерального прокурора, как отец Милки. Мне на это плевать, если Мышка захочет быть со мной. Но если нет, я не должен подставлять ее перед Миленой.

Мышь моя из дома выбежала, я за ней следом вырулил. Она шла быстро, по сторонам не смотрела, иначе давно бы меня заметила.

Снова в троллейбус прыгнула и доехала в самый тупик. Что они тут забыли, Заречные? Почему сначала в «башнях» жилье снимали, а теперь в какой-то глуши?

Может, у них что-то случилось, раз съехали из элитного района на эту помойку, и я тут совсем ни при чем?

Даже настроение поднимается, и когда Мышка поворачивает на аллею, что ведет в сторону панельных многоэтажек, перекрываю ей выход и выхожу из «Дискавери».

А теперь просто охреневаю от испепеляющего взгляда.

— Отпусти!

— Маша, стой.

— Отпусти, я сказала, — тянется зубками к руке, приходится захватить шею.

— Почему ты сбежала от меня?

— Никто не сбегал! — она выворачивается и все-таки умудряется цапнуть меня за кисть.

Вжимаю ее в корпус машины, закрывая рот ладонью.

— Да успокойся ты, бешеная! Я поговорить хочу. В лицее не выйдет.

— Что, Милку свою боишься? — отрывает ладонь и смотрит обижено, а внутри меня взрывается салют. Ревнует! Значит не пофиг ей!

— Не боюсь, — отвечаю спокойно, — но она моя девушка. И я не хочу причинять ей боль.

— Вот и иди к своей девушке, зачем приехал?

— Ты не ответила, почему исчезла, почему сменила телефон. У вас что-то случилось? Почему вы переехали в этот район?

— А что, Ник, тебе такое не подходит? — она взмахивает рукой, указывая на многоэтажки. — Самому популярному парню лицея крипово приезжать в эту дыру?

— Приехал же, значит не крипово, — перехватываю руки и снова вдавливаю в корпус. Мне даже нравится, пусть подольше вырывается.

У нее раскраснелись щеки, волосы выбились из стянутого на затылке хвоста. И я «плыву», наклоняюсь ниже и слышу ее запах, такой тонкий, нежный, что хочется…

— Маш… — шепчу, почти касаясь губами лица, — давай в машину сядем, на нас уже все смотрят.

— Нет, — мотает головой, а я уверен, что она тоже «плывет», как и я, — не могу, мне надо домой. Отпусти меня, Никита…

— Садись в машину!

Она разворачивается так резко, что лупит хвостом по лицу. Но распахивает дверцу и гневно оборачивается, хлопая глазками.

Обхожу корпус и сажусь с другой стороны, сразу блокируя дверь, чтобы Мышь моя не сбежала. Она часто дышит — сердитая! — а я протягиваю руку и снимаю очки.

— Так давай разговаривать.

— Я тебя не вижу!

— Но ты же помнишь? Вот и представляй…

Продолжает пыхтеть, а я в ее глазах стараюсь не утонуть. Почему они на меня так действуют?..

— Что ты хотел сказать? Говори и отваливай.

— Ты будешь со мной?

Я никогда не видел, чтобы при мне теряли дар речи. Вот, увидел впервые.

— Это… Это как? Что это значит?

— Маша, ты будешь моей девушкой?

Клянусь, у нее глазищи вдвое больше становятся, она даже рот приоткрывает. Как же удержаться и не поцеловать?

— Нет! — она шепчет, и я с изумлением вижу, как глаза блестят и наливаются слезами. — Нет, Никита. Не буду. Нельзя…

— Я знаю, что нельзя. Ты аут. Тебя начнут прессовать элитные, когда меня не будет рядом. Из-за меня. Девушки-ауты могут быть только как…

— Как что? Или кто? — шепчет она, и я не хочу произносить это вслух. Поэтому немного смягчаю.

— Сама догадайся. Элитный может взять в пару аута для проектов, для домашки, для… для разных поручений…

— Как прислугу, — закусывает она губу, и я еле сдерживаюсь, чтобы не провести по ней пальцами. — Значит, ты предлагаешь мне стать такой парой?

— Нет, эти отношения предполагают… — не могу ей такое говорить, язык не стоит, — …разное. А я хочу, чтобы ты была моей девушкой.

— А как же Милена?

— Мы с ней разбежимся. Но тогда, — набираю в грудь воздуха, — будет лучше, если ты уйдешь из лицея.

— Я никуда не уйду, — глаза и без очков становятся как две колючки, — что за бред? И вообще, Топольский, я не собираюсь иметь с тобой никаких отношений.

Она меняется на глазах. Дергает за ручки дверцы, поворачивает ко мне раскрасневшееся лицо.

— Выпусти меня, Никита.

— Это твой ответ?

— Да, Топольский. Ты мажор, я аут, на этом и расходимся. Выпусти, иначе я буду кричать.

Ничего не понимаю, отчего ее так клемануло? Но снимаю блок, она выскакивает из машины и несется к многоэтажкам, стоящим буквой «П».

Еду следом, вижу подъезд, в который вбегает. Ударяю руками по рулю, упираюсь локтями и кладу на ладони подбородок.

Все. Круто. Поговорили…

Маша

Утром встаю невыспавшаяся, долго поливаю лицо холодной водой, чтобы проснуться. Не завтракаю, совсем нет аппетита, зато он всегда есть у Кошмарика — котенка, которого я вытащила из-под колес автомобиля Никиты.

Он черный, и в темноте его совсем не видно, только глаза горят желтым как фары. Мама первое время пугалась и говорила: «Какой кошмар!» А потом мы заметили, что кот стал откликаться, и назвали его Кошмариком.

Кормлю котенка, стягиваю волосы в тугой хвост и плетусь в лицей. Мама уехала раньше, у нее с утра «нулевки». Консультации, как это называется в лицее.

Когда вхожу в класс, Никита уже здесь. Сидит вполоборота, разговаривает с темноволосым парнем. Это Анвар Мамаев, его друг. Он смотрит на меня с интересом, ничего не говорит, но я чувствую, как напрягается Топольский.

Милена тоже на месте, окидывает презрительным взглядом, но я поворачиваюсь спиной и сажусь за парту. Пускай теперь пялится, сколько влезет.

Пропущенный завтрак дает о себе знать, и в кафетерий я иду голодная как волк. Беру блинчики с творогом и с вишней и какао, но как только поворачиваюсь, чтобы идти к столу, на меня налетает Милена.

У нее в руках стакан с горячей водой из кулера. Секундная задержка, Милена смотрит на меня со злорадным превосходством и выплескивает горячую, почти как кипяток воду, мне на руку.

Вскрикиваю и роняю поднос. Все поворачивают головы в нашу сторону.

— Извини, Заречная, я не хотела, — с ангельской улыбкой говорит Милена. — Быстро поднятое не считается упавшим. Так что приятного аппетита.

Разворачивается и идет к их столику с Никитой. А я стою, сцепив зубы, и ловлю сочувствующие взгляды аутов.

Рука покраснела и жжет. Я могу купить дополнительную порцию, но мне уже ничего не хочется. Недовольная уборщица сметает на совок осколки посуды и блины, я бормочу извинения и иду за стол.

Макс, Сева и Алька встречают меня молчанием, Сева подсовывает кофе. Так же молча мотаю головой.

— Не стоило тебе сцепляться с Милкой, — негромко говорит Макс, — она теперь от тебя не отстанет.

— Я нечаянно облила ее кофе, а она специально.

— Тебе надо было извиниться, — шепчет Алька.

— Я извинилась. Или надо было встать на колени?

Они снова замолкают, и я чувствую чье-то присутствие. Перевожу взгляд на пол и вижу ноги в узких черных джинсах, ниже стилевые лоферы. Но я бы и по запаху узнала, мне не всегда нужно видеть.

Моргаю, чтобы не разреветься. Зачем он пришел? Но передо мной на столе появляется поднос с едой, и кажется, не только я задерживаю дыхание. А весь кафетерий.

На подносе слишком много еды, как раз для здорового, проголодавшегося парня. Никита отдал мне свой обед?

Снова мотаю головой.

— Ешь, — слышу отрывистое.

— Нет, — говорю осипшим голосом, — я столько не съем. Мне много.

— Я сказал, ешь, — теперь он говорит приказным тоном. Сглатываю и послушно беру вилку. А он добавляет: — Извини, Маша.

И выходит из кафетерия вместе с Мамаевым.

— Ник! — Милка бежит следом, и все снова пялятся на меня.

Медленно жую салат, не чувствуя вкуса. Мне жаль, что Никита остался голоден из-за этой высокомерной стервы. Все равно я не съем всю порцию.

— А ты боец, — вдруг говорит Макс с уважением и тоже принимается за еду.

Интерес ко мне потихоньку угасает, и у меня получается сплавить Севке отбивную и часть гречки. Как тут открывается дверь, и в кафетерий входит парень. Я бы и внимание на него не обратила, но в глаза бросается странный выбор цветов одежды.

Он в темно-фиолетовых штанах с накладными карманами, ничего особенного, если бы не красная толстовка. Самое неуместное сочетание, которое только можно придумать.

С учетом того, что в лицее строгий дресс-код — одежда должна быть приближенная к деловой. Никаких протертых джинсов и спортивных худи со свитшотами.

Но судя по выражениям лиц окружающих, дело вовсе не в этом. На парня смотрят с интересом, у некоторых в глазах читается азарт, а кое-кто опускает глаза, и на их лицах явно читается страх. Как у Альки.

Севка не проявляет никакого интереса, зато Макс удивляет. В его глазах появляется настоящая ненависть. Он сжимает в кулаке салфетку, и я вижу, как напряжены мышцы его руки.

— Макс, — осторожно трогаю его за локоть, — что с тобой?

Он молчит и провожает взглядом парня в красно-фиолетовых шмотках.

— Макс, — повторяю, — кто это такой?

— Игрок, — цедит он сквозь зубы.

— Игрок?

— Максим, — с упреком говорит Алька, — не надо!

— Она все равно узнает, — Макс отводит мою руку и смотрит в упор. — Это цвета Игры. Он — аут, который хочет сыграть.

— Сыграть? — оглядываюсь на Альку, на Севу. — Это как? И зачем?

Алина кусает губы, Севка хмурится. Лицо Макса просто каменное.

— Потому что ему очень нужны деньги. И Учредители это знают. Узнали откуда-то.

Звонок застает врасплох, мы подхватываемся и бежим в класс.

— После уроков го пить кофе, — предлагает Макс, и я как завороженная киваю.

Войдя в класс первое, что вижу — Никита сидит у окна рядом с Анваром, а Милена смотрит на меня взглядом, в котором сквозит неприкрытая ненависть.

Дорогие мои читатели! Поздравляю всех с наступившим 2022-м годом! Будьте здоровы, будьте счастливы, будьте любимы и любите, пускай сбываются мечты и желания. всех люблю! Ваша Дина.

— А Алина не с нами? — оглядываюсь на подружку, но Макс с Севкой оттесняют меня к выходу.

— Она ненадежная, — говорит Сева, и я удивленно озираюсь на одноклассников.

— Пойдем, — подталкивает в спину Макс, и я послушно иду вперед.

Уроки закончены, у меня репетитор по физике только в пять, у Макса тренировка тоже вечером, и мы идем в кофейню на площади.

Проходим к самому дальнему столику, падаем на мягкие диваны. Я заказываю арахисовый латте, парни обычный. Севка снимает очки, кладет их на стол и трет уголки глаз, а потом смотрит на меня чуть виновато. Наверное, мой ступор слишком заметен.

— Я в линзах, Маша. Очки имиджевые, у меня отец такие носит. Прости, если ввел тебя в заблуждение. Так легче сойти за ботана.

Он сидит ровно, не сутулится, взгляд прямой, и я понимаю, что ничего не понимаю.

— Макс, — жалобно смотрю на парня, и тот переглядывается с Севой.

— Мы с Севкой расскажем тебе, Маш, — говорит после их своеобразного молчаливого диалога, — но, если ты пообещаешь, что не проболтаешься. Ни Альке, ни матери.

— Обещаю, — киваю завороженно.

— Игра — это тотализатор, — начинает Макс. — В ней есть учредители, есть беты. И есть игроки.

— Беты? Это что такое?

— Не что, а кто. Бет — тот, кто ставит ставки на игрока.

— А учредители тогда кто?

— Организаторы. Они выбирают игроков и скидываются на выплаты. Учредители бетят тоже, но их ставки никто не видит, там суммы гуляют будь здоров.

— И где эти ставки делаются?

— В чате Игры. Общем, который в свободном доступе, — отвечает Севка, и я снова внутренне поражаюсь, куда делся тот неловкий испуганный очкарик. — Но, конечно, там не пишут открыто о деньгах. Считаются баллы. Сто баллов — сотка баксов. Тысяча баллов — косарь.

Я сама понимаю, что ставки в отечественной валюте даже не рассматриваются, и проглатываю вертящийся на языке вопрос.

— У учредителей есть свой чат, — продолжает Макс, — там они общаются с игроком. И там он получает задания.

— Значит, Игра — это задания?

— Да, — Макс сжимает и разжимает кулак, на скулах играют желваки. Приглаживает волосы. С учетом, что у него короткий «ежик», ясно, что он так пытается успокоится. — Игрок получает задания, а участники делают ставки, справится он или нет. Если справился, получает свои деньги.

— А если нет?

— Тогда возвращает все полученные выплаты, — кладет Севка на стол руки и переплетает пальцы. — Здесь очень жесткие условия, Маша. Жесткие и несправедливые.

— Но если игроков принуждают, то почему никто до сих пор не обратился в полицию? — возмущенно восклицаю и осекаюсь, видя мрачные лица сидящих рядом парней.

— Ну, во-первых, участие в Игре — только добровольное, — отвечает Макс. — Ты видела сегодня парня в красно фиолетовом шмоте? Это заявка в Игру. Чтобы дать понять учредителям, что хочешь сыграть, надеваешь цвета Игры. И ждешь, когда с тобой свяжутся. Если решат, что ты годный, — добавляет сквозь зубы.

— А, во-вторых, есть условие — никакого криминала, — вставляет Сева, — поэтому никто не заявит, ни игрок, ни беты. К тому же, никто не знает учредителей, они не появляются в общем чате, и даже в тайном они все под никами.

— И что, никто ни разу не попытался их остановить?

Ответом служат два внимательных взгляда, скрещивающихся на мне, и я беспомощно хлопаю ресницами.

— Мой друг, Сергей, в прошлом году пришел в Игру. Он хотел попасть на чемпионат юниоров, но не хватало денег на сборы. Ты знаешь, сколько это все стоит — билеты, проживание, форма. У него нет отца, а мать одна не тянула. Я предлагал найти спонсоров или одолжить. Я был уверен в победе, денежный приз был бы его. Но Серега не послушал, — Макс говорит отстраненно, холодно, и только сцепленные пальцы выдают сумасшедшее напряжение.

— Его взяли?

— Да, взяли. Он выполнил все задания. Последним было селфи на стройке, рядом с лицеем, тот жилой комплекс, что уже достраивается. Сергей ночью пробрался в здание, сделал селфи, но не удержался и сорвался, когда спускался вниз.

— Разбился? — спрашиваю чуть ли не шепотом.

— Нет, — качает головой Макс, — живой и даже не инвалид. Но были повреждены сухожилия, частично нарушена подвижность. И в спорт теперь ему дорога закрыта. Навсегда.

— А деньги…

— Деньги заплатили. Он купил себе телефон, игровую приставку. Ушел из лицея в строительное училище, отказался общаться с нами, у него теперь другая компания и другие интересы…

За столом повисает молчание. Тягостное, затяжное. Мне до слез жаль незнакомого Сергея, и в то же время понимаю, что он виноват сам. А потом меня озаряет:

— Вы хотите вмешаться?

Парни опять переглядываются, Севка утвердительно кивает.

— Мы хотим сломать Игру. Для начала выявить учредителей. Но для этого нужно туда попасть.

— Я собираюсь сыграть, Маша, — поддерживает его Макс. — Меня включат в чат, и Севас сможет взломать их аккаунты.

— Ты хакер? — вскидываю голову и смотрю на Севку с неподдельным восхищением.

— Громко сказано, — смущается он, — но кое-что я могу.

— Правильно, — я даже в ладоши хлопаю, — можно будет писать стримы и выкладывать в интернет. Или сторизы в инсте.

И натыкаюсь на холодный взгляд Севы.

— Нет. Ты обещала, Маша. Никакой публичности.

— Но почему? — лепечу расстерянно. — Это было бы так действенно…

— Мои родители дружат с Волынскими, владельцами лицея. Если об Игре узнают, будет скандал, пострадает репутация лицея, — Сева наклоняется ближе. — «Сотка» — годный лицей, Маша, и преподы здесь работают годные, Волынские очень ими гордятся. Но у учредителей серьезная крыша, если об Игре станет известно раньше, их выведут из-под ответственности.

— Родители отмажут, — хмуро «переводит» Макс.

— У нас в классе есть учредители? — вопросительно смотрю на парней. Они синхронно кивают.

— Сначала мы думали, что это Ляшко, ну тот здоровый бугай, которому я делаю проект, — отвечает Сева, — он подходил ко мне в кафешке. Я сам напросился к нему в напарники.

— Напарники, это пара мажор-аут?  — вспоминаю слова Никиты.

— Да, — кивает Макс, — но Ляшко оказался просто тупым мажором, мы с Севасом ошиблись. Он один раз отбетилcя и все.

— А я теперь отдуваюсь, за этого дебила всю домашку делаю, — смеется Севка. Смотрю на него во все глаза.

— А тебе с него какая польза?

— Да никакой. Зато никто не лезет с проектами, Ляшко отобьет. Он безобидный на самом деле, просто ну очень тупой, — Севка откидывается на спинку дивана.

— Вообще я Севаса уже второй год тренирую, — кивает на него Макс, — он Ляшко сам вполне навалять может.

— Но лучше им этого не знать, — подытоживает Сева и смотрит на меня. — Машка, не смотри на нас как на заговорщиков.

— А кто же вы? — я тоже снимаю очки и протираю салфеткой. Парни замолкают и переглядываются. Надеваю очки обратно и обвожу одноклассников пытливым взглядом. — Ладно, об Игре я поняла. Но что требуется от меня?

— Ты с нами? — в свою очередь спрашивает Макс. Утвердительно киваю.

— С тебя Топольский глаз не сводит, — говорит Сева, — не зря Милка бесится. И теперь ясно, почему. Сможешь подыграть и закинуть ему в телефон прогу?

Под ложечкой неприятно холодеет.

— Топольскому? Но зачем? — тяну слабеющим голосом.

— Мы уверены, что он один из учредителей, — говорит Макс, и я будто проваливаюсь в бездну.

Никита

— Ник, ты серьёзно? Агришься из-за этой очкастой лошицы? — Милена сверкает молниями из-под ресниц, и меня накрывает.

— Да, я серьёзно, — стараюсь сдержаться, чтобы не дать ей повод поистерить.

Думал, в стол ее впечатаю, когда увидел покрасневшую руку моей Мышки. Злой был как черт. Зачем она пришла в этот лицей? Если честно, сначала подумал, что из-за меня. А после нашего разговора вообще не знаю, что думать.

Отдал ей свою порцию, самому есть не хотелось. Взял кофе и ушёл из кафешки, Анвар со мной. А там и эта истеричка увязалась. Не понимает, что меня сейчас лучше не трогать.

Мы с Мамаевым сидим на подоконнике, Мила подходит ко мне. Нарочно скрещиваю ноги, но она всовывается между мной и Анваром.

— Ник, ну не надо агриться, — обнимает за талию.

— Ты правда не понимаешь, Мил? Заречная — дочка нашей новой англичанки, — влезает Анвар. — Я слышал, эту Дарью на работу Волынские лично принимали. А вдруг там какая-то паль, тебе оно надо нарываться?

— Она все равно аут, Ник, я не позволю меня рофлить, — покусывает губки Милка, но сейчас мне вообще не вставляет.

— Не уверен, что она тебя рофлит. Не уверен, что она в принципе на такое способна, в отличие от тебя.

— Хочешь сказать, я не имею права поставить ее на место?

Сбрасываю руки и поворачиваюсь к Мамаеву.

— Го в класс, Анвар.

— Го, — спрыгивает он с подоконника, а я всовываю в руку Милены пустой стакан из-под кофе. — Выбрось.

И отворачиваюсь, чтобы не видеть, как ее передергивает.

***

Самые бесполезные пары в лицее — это физкультура. Кому надо, тот после уроков спортом занимается, а дрыщей два-три часа в неделю не спасут.

Теперь у меня новый гемор — Машка. Физру ведут два учителя, девочки занимаются отдельно от нас. Раньше меня это не парило, а теперь голова сама собой крутится в сторону девочек.

Маша в фирменной лицейской спортивной форме, а не в своих отстойных шмотках, и я чувствую, что мне наоборот, не помешали бы штаны посвободнее.

У нее футболка слишком облегающая, вырез притягивает взгляд как магнитом. А когда Мышка поворачивается спиной, я просто залипаю.

Ауч, какая. Пальцами впиваюсь в ладони, чтобы хоть немного просветлело перед глазами.

— Топольский, ты оглох? — слышу, как сквозь вату. Черт, физрук. И он же мой тренер. — Пятьдесят отжиманий на кулаках.

Наверное, я впервые рад штрафу. Понимаю, как хайпово это выглядит, но не могу удержаться. Хлопаю ладонями и падаю, упираюсь пальцами в пол. Сжимаю ладони в кулак и становлюсь на костяшки среднего и указательного пальцев.

Она смотрит на меня, точно знаю, что смотрит. И от этого в позвоночнике горячо, в затылке искрит.

Начинаю отжиматься, опускаюсь поглубже, чтобы было видно, как напрягается грудь и трицепс. И ритм держу, конечно.

— Ник как отбойный молоток, — слышу ядовитый голос. Это Алиса, лучшая Милкина подружка. — Повезло Милене!

— Не завидуй, — поднимаюсь, спокойно отряхиваю руки. И все-таки смотрю на Мышку.

Она быстро отворачивается, поправляет очки. Но на щеках видны красные пятна, и внутри меня взметается горячая волна.

— Хорошо, Топольский, — одобрительно кивает физрук, — садись на место. Только не спи.

Физра последняя. Не люблю ее еще и потому, что местными душевыми принципиально не пользуюсь, а потным не очень приятно в машину садиться.

Отец вернулся, так что накрылись мои поездки на Красавчике. С водителем ездить не хочу, лучше на такси.

Выходим с Анваром из раздевалки, за нами следуют Милена с подругами. Явно нас поджидали с Мамаевым.

Внезапно дорогу перегораживает Маша. Снимает очки и смотрит в упор.

— Топольский, — глазюки сверкают, подбородок вздернут, — мне нужна пара. Возьмешь?

У меня во рту пересыхает, дыхалка сбивается.

— Ты что, Заречная, совсем охренела? — грозно надвигается сзади Милка. Останавливаю ее, подняв руку.

— Мне не нужна пара, Заречная.

— Тогда ты, Анвар, — радостно поворачивается зловредная Мышь к Мамаеву, — возьмешь меня парой? Я буду за тебя домашку делать и кофе носить. А ты меня от всяких элитных… жучек защищать. Или как тут у вас принято?

Приятель тормозит и пялится, а я готов ему в челюсть дать. За то, что на Машку пялится. И улыбается вдруг по-тупому. Если кивнет, точно дам.

Забираю из рук Маши очки, надеваю на нее. А потом беру за локоть и тащу к воротам.

— Эй, Топольский, ты не ответил, — она вырывает локоть.

— Хорошо. Я согласен, — снова беру за локоть и веду. Она сразу поджимает хвост.

— Тогда… Куда мы идем?

— Ко мне, — говорю спокойно. — Будешь делать за меня домашку. А мне надо еще на тренировку успеть.

Маша

Андрей

Она была похожа на цыпленка, эта девочка, которая чуть не сбила его с ног. Хотя, чуть не сбила — громко сказано, скорее, это он ее чуть не сбил.

Заехал домой наскоро принять душ и сменить рубашку. Первое сентября, а как будто разгар лета. Асфальт плавится, воздух раскален. Казалось бы, везде кондиционеры — и в машине, и в помещении, а к обеду рубашка уже похожа на смятую, пропахшую по́том тряпку.

Вечером переговоры, он тогда не успеет переодеться. Это днем Андрей Топольский — депутат областного совета, а вечером и в выходные — успешный бизнесмен. И банкир, и производитель, и строитель, и даже перевозчик.

Конечно, весь бизнес оформлен через подставных лиц, а какая разница, если конечный бенефициар — он сам?

Но как только открыл дверь, в его грудь впечаталась тоненькая фигурка. Такая хрупкая, что сожми Топольский руки посильнее, пополам переломил бы.

Подружка Никиты? Не похоже, вкусы сына Андрей знает. А этот цыпленок никак ему не соответствует. Очки, одежда как с чужого плеча, туго стянутый на затылке хвост. Откуда она взялась в их доме?

Девочка судорожно дернулась, пытаясь освободиться от почти профессионального захвата, но тут с лестницы в холл вылетел взъерошенный Никитос, и Андрей еще сильнее сжал руки.

— Что случилось, детка? Тебя кто-то обидел? — спросил Цыпленка и явно ощутил, как та вздрогнула, будто ее разрядом в двести двадцать вольт садануло.

А потом разрядом садануло самого Топольского.

— Никита, — у него даже голос сел, — ты что-то позволил себе в отношении… — поднял тяжелый взгляд на сына.

— Маши, — вскинул тот голову. — Ее зовут Маша, папа.

— Маши, — повторил Топольский и посмотрел на втиснутую носом в свою грудную клетку девочку. — Мария, Никита тебя обидел?

Цыпленок Маша продолжала дрожать. Андрей взял ее за плечи и отодвинул, заглянув в лицо. Она сняла очки, быстро протерла узкими ладошками глаза, и Топольский невольно отметил, что во вкусах сына явно наметились улучшения.

Глазищи на пол-лица. Личико не обезображено силиконовыми уколами красоты, на которых повально помешались вот такие юные девочки.

Впервые Андрею понравилась девочка Никиты. Не понравился ее испуг, да что там, настоящий ужас, с которым она смотрела на Топольского. Он вообще-то не Годзилла и не Франкенштейн. Впрочем, девчонка вряд ли видела эти фильмы.

— Почему Маша убегала от тебя? — спросил Андрей, глядя на хмурого Никиту. А потом перевел взгляд на Машу. — Что он сделал, Мария?

— Я ее поцеловал, — ответил сын и с вызовом посмотрел на отца.

— А ты ее разрешения спросил? Он тебя спрашивал, Маша? — строго взглянул Топольский на Цыпленка.

Та бросила быстрый взгляд на Никитоса, а потом отрицательно качнула головой.

— Нет.

— И все? Больше он ничего себе не позволял? Говори, Мария, не бойся.

— Пожалуйста, — очень тихо сказала Маша, — пожалуйста, отпустите меня. Я хочу домой.

— Пойдем, я тебя отвезу, — Топольский развернул Цыпленка к выходу, продолжая крепко держать за плечо. Но она больше не пыталась вырваться. — А с сыном я потом сам поговорю.

— Ничего… — прошептала та еле слышно, Андрею даже пришлось наклониться. — Он больше ничего не сделал...

Топольский повел девочку к машине, мысленно прощаясь с прохладным душем и свежей рубашкой. Может, получится перед переговорами мотнуться домой?

Усадил на заднее сиденье машины — в его танке она еще меньше казалась. Топольский любил большие автомобили, у каждого своя слабость.

Маша снова протерла ладошками глаза под очками, и Андрея неожиданно пробило. Такой беспомощный, трогательный жест. Да что с ним такое? Растекся как лужа.

Не успел пристегнуть ремень, как дверь распахнулась, и рядом на сиденье прыгнул Никита.

— Я с тобой. Покажу, куда ехать.

Андрей вопросительно поднял брови.

— Ты уже был у нее дома?

— Я знаю, где она живет. Мама Маши — наша новая англичанка, Дарья Сергеевна.

— Уверен, что тебе там будут рады?

— Это мой трабл, пап.

— Слушай, я сколько просил, избавь меня от этих словечек.

— «Трабл» — английское слово.

— Чем тебя не устраивают русские?

Топольский поддразнивал сына, а сам бросал любопытные взгляды то на него, то на вжавшуюся в сиденье Машку. Какие же отношения их связывают? Встречаются? Не похоже. Что тогда она делала у них в доме? Уроки? Смешно. Даже для такого древнего мамонта как Топольский.

Андрей уже и забыл, когда был в этом районе города. Странно, преподаватели английского языка хорошо зарабатывают. Она что, квартиру не может сменить, эта Машкина мама?

Припарковался у подъезда, разблокировал двери. Маша резво выбралась из машины, но Андрей уже стоял у задней дверцы. Крепко взял за локоть и повел в подъезд. Никита шел рядом, не переставая хмуриться.

— Дома кто-то есть? — спросил Андрей девочку.

— Мама должна уже вернуться с работы.

Маша открыла дверь своим ключом.

— Мышка, ты где была? И трубку не берешь, я уже начала волноваться, — в прихожую вышла молодая женщина.

Девочка бросилась к матери, Топольский протиснулся следом, поднял глаза и обомлел. Так вот в кого пошла такая Машка. Он глаз отвести не мог. Что ж Мария не предупредила, что ее мама настоящая красавица?

Значит, Дарья. Внутри шевельнулось смутное, неясное ощущение. Андрей попытался определить, откуда оно и что означает, но чувство уже исчезло. Ушло, как вода в песок.

— Мы с вами нигде раньше не встречались? — само собой вырвалось, и Дарья вздрогнула.

Совсем как ее дочка недавно. Ничего не ответила, покачала головой и отвернулась.

Андрей молча рассматривал Дарью. Ясно теперь, в кого Мария такая хрупкая. Они как две тростинки с Дарьей. Та обнимала жмущуюся к ней дочь, а Андрей тайно любовался изящными кистями и длинными пальцами хозяйки дома.

Это была еще одна его слабость. В женщинах ему нравилось все изящное.

— Здравствуй, Никита. Что ты здесь делаешь? — спросила Дарья, и Андрей вспомнил, зачем они приехали.

— Добрый вечер, Дарья, — не дал он открыть рот сыну. — Я отец Никиты, Андрей Топольский. Мой сын хочет извиниться перед вашей дочерью. И я тоже.

Обещанный словарик для бумеров))) Есть еще  миллениалы (рожденные до 2000 года) и зумеры — поколение, рожденное после 2000 года. Я не собираюсь использовать все эти словечки, но писать про подростков без их сленга, это как писать про уголовников без мата, а про взрослую любовь без секса. Можно, но неубедительно)

Агриться — проявлять агрессию, злиться.

Анриал — нереально.

Бомбит — раздражает, вызывает негативные эмоции.

Бумер — насмешливое обозначение представителя старшего поколения.

Варик — сокращенная форма слова «вариант».

Вписка  — вечеринка с ночевкой или проживание несколько дней у незнакомого человека.

Го — давай, пойдём (от английского глагола go).

Годнота — нечто хорошего качества.

Дноклы — сокращение от слова «одноклассники».

Душнила — скучный и нудный человек в компании.

Жиза — жизненная ситуация.

Зашквар — что либо неактуальное, неинтересное или же позорное.

Краш — объект влюбленности или обожания.

Кринж — нечто, вызывающее отвращение.

Крипово - страшно.

Лайтово — то же, что и «изи». Легко, просто и непринужденно.

Лакшери — богато, роскошно (от англ. Luxury).

Ливать — уходить.

ЛОЛ, азаза — сильная ирония или смех, неожиданность.

Лузер — неудачник.

Няшный, няшка — нечто/некто, вызывающие умиление, что-то очень милое.

Нуб — новичок.

Олдовый — старый, не новый, не стильный.

Орать — смеяться над чем-то.

Паль — грубая подделка.

Рил, рили — правда, действительно.

Рофлить — насмехаться.

Сасный — классный, крутой и немного дерзкий.

Свайпить — скользить пальцем по экрану.

Скилл — навык, умение.

Слиться — отойти в сторону, выйти из спора, признать свое поражение и откатиться подальше.

Слоупок — тормоз.

Сникерхеад — коллекционер кроссовок, преимущественно одного бренда.

Сорян — извини (от английского слова sorry).

Токсик — человек, в присутствии, которого чувствуешь себя некомфортно.

Трабл — проблема.

Троллинг — откровенное издевательство, чаще всего вызывающее смех.

Туса — сборище, гулянка.

Хайп — ажиотаж и шумиха вокруг какого-либо явления, а чаще — конкретного человека. Хайпить — создавать хайп и пользоваться выгодой от повышенной популярности.

Хейтить — ненавидеть или оскорблять кого-либо.

Фейк — подделка, неправда, обман.

Фича — полезная функция/фишка.

Флексить — выделываться (раньше было танцевать)

Чилиться — расслабляться, отдыхать.

Читер — мошенник.

Шипперить — заниматься сводничеством.

Шмот — одежда.

Юзать — использовать что-либо.

— Никита, мы все ждем, — повторил Андрей и прямо посмотрел на сына. Тот сверкнул исподлобья упрямым взглядом и процедил:

— Мне не за что извиняться, я ничего не делал. Я поцеловал девушку, которая мне нравится. И с которой мне запрещают встречаться из-за тебя.

А вот это была новость. Даже обнимающиеся девочки ошалели, что уж говорить о Топольском.

— Никита, о чем ты? — быстро проговорила Дарья, и он безошибочно понял, что сын говорит правду. — Кто запрещает?

— Вы, — Никитос вздернул подбородок и перевел взгляд на отца. — Я познакомился с Машей два месяца назад.

— Да? — хмыкнул Андрей, чтобы подержать разговор, а сам с удовольствием разглядывал маму с дочкой.

Маша хоть и старательно отворачивалась, но украдкой посматривала на Никиту с такой тоской, что Топольский с полпинка понял, что у сына шансы очень и очень неплохие. В отличие от его отца.

Что же тут произошло, интересно?

— Я взял твою машину, новую, — начал Никитос, и Андрей с трудом подавил желание ругнуться.

«Засранец. Ну не засранец, а?»

— У Дыма была днюха в «Пигмалионе». Мы с Анваром поехали дворами, и я сбил Машу.

— Что? — Топольский закашлялся.

— Я сбил Машу, — повторил засранец сын, буравя глазами девочку.

— Продолжай, — Андрей сунул руки в карманы брюк.

Внезапно стало неловко перед Дарьей за мятую рубашку. Ну хоть брюки не выглядят мятыми, как же жаль, что он не успел принять душ и переодеться…

— Я сначала уехал, потом вернулся. Нашел Машу, она кота подобрала, вот этого, — Никита махнул рукой, и Андрей заметил черного котенка-подростка, выглядывающего из-за кресла.

— Это Кошмарик, — прорезался голос у Цыпленка Маши, и Топольский понял, что послание адресовалось Никите.

— Я отвез Машу домой, она познакомила меня с Дарьей Сергеевной. Мы пили чай, пока я не сказал, чей я сын, — Никита вперил горящий взгляд в бедную Дарью Сергеевну, и Андрею стало ее жаль.

Какая там Дарья Сергеевна! Она от дочки недалеко ушла, такими же глазищами хлопает. Волосы закручены в узел, и Топольский физически ощутил, как подходит, щелкает заколкой, и шелковые, густые локоны струятся по плечам ему в ладони…

— Так что, ты думаешь, дело во мне? — с трудом вырвался он из собственных мыслей. Посмотрел на Дарью. Дашу. — Вам не понравилось мое имя?

— Дело не в имени. Я действительно считаю, что Маше не следует встречаться с Никитой, — она твердо выдержала взгляд.

— Из-за того, что мой папа депутат? — взглянул на нее исподлобья Никита.

— И из-за этого тоже, — спокойно ответила Дарья. Даша.

— Давайте так, — Андрей обвел всю компанию примиряющим взглядом. — Предлагаю обсудить все не в такой напряженной обстановке. Мы успокоимся, встретимся этим же составом, скажем, в ресторане, и поговорим.

— Нет, — и снова Андрею показалось, что обе девочки посмотрели на него с испугом. — Нечего обсуждать. И… всего хорошего.

Топольский знал, когда надо прекращать давить, точнее, когда давить бесполезно. И еще он знал, что Дарьины блестящие шоколадные глаза забыть будет сложно. А поэтому, продолжение следует.

— И все же мы не прощаемся, — кивнул он Даше и вышел, увлекая за собой упирающегося Никиту.

— Не смей брать машину, пока нет прав, — сказал, когда оба уселись в автомобиль.

Сын только хмыкнул.

— И еще, — Андрей уперся руками в руль. — Тебе сколько повторять, если девочка говорит «нет», то даже если ты уже стоишь без штанов, штаны надел, ширинку застегнул, девочку в лобик поцеловал и ушел?

— Она не была против, пап. Мы тогда целовались и в машине, и в лифте. Потом я уходил, и мы тоже поцеловались. А когда приехал на следующий день, Машка номер заблочила, меня в черный список кинула, они вообще из квартиры съехали. Я ее два месяца найти не мог, пока в лицее не встретил, — Никита стукнул по торпеде кулаком. — А про насилие я и сам знаю, что это кринжово.

Буркнул и отвернулся. Андрей не стал наседать, потом уже, когда вернулся в кабинет, полез в интернет. Чтобы общаться с собственным сыном, надо заглядывать в словарик — самому смешно стало. Но заглянул.

«Кринжовый — мерзкий, стыдный, отвратительный. Наши дети намного умнее нас, оказывается…»

Андрей подошел к окну. Да, это лучшее определение — мерзкий, стыдный, отвратительный… Столько лет прошло, а он помнит все чувства, которые испытал к себе в то кошмарное утро, расколовшее его жизнь на две части.

Сдавил голову руками. До сих пор все казалось сплошным туманом. Эту девочку толком не помнил, да он вообще ничего не помнил из той ночи. И зачем он согласился поехать на ту проклятую вечеринку?

Катька прицепилась как пиявка, мол на него подружка запала. Подружка стояла перепуганная, глазки в пол. Разворачивайся и уезжай!

А они зачем-то все к нему поехали. До определенного момента что-то помнилось, а потом все, как зашторило. Никакого просвета, пока он глаза не открыл у себя в кровати, полностью раздетый. И мужики рассказали, что было.

Муторно, мерзко. Кринжово…

Андрей рванул воротник, с треском оторвались две пуговицы. Улетели на пол. Отец смотрел с презрением, мать с болью. Он хотел экспертизу, хотел даже, чтобы посадили, чтобы все было по закону.

Но парни не хотели в тюрьму, и отцу пришлось отмазывать всех. Андрей хотел увидеться с той девочкой, повиниться. Если надо, на колени бы встал. Но ее родители — мерзкие, гнилые люди, кринжовые… — не позволили. Деньги взяли и исчезли вместе с ней.

Андрей тогда даже жениться был готов, на все готов, лишь бы не точило изнутри, не разъедало. Но старший Топольский решил по-другому. Андрей женился на дочке Ермоловых, чтобы поддержать семейный бизнес, который шатался и мог рухнуть в любой момент. В наказание.

И все-таки, лучше бы он хоть что-то вспомнил. Тогда не снились бы эти сны, или тогда бы он знал, где сон, а где игра подсознания.

Ни дома, ни семьи Топольский не заслужил, зато сын есть. О жене вспоминал изредка, она как раз все заслужила. Любовницы сменялись стабильно, как чистые рубашки. И от этого тоже было муторно.

Дашу вспомнил. Кисти изящные, узкие плечи. Шоколадные глаза. Такая если бы ждала, он бы домой только и рвался…

Андрей посмотрел на часы. Душ и чистая рубашка все-таки нужны, надо попытаться успеть. И уже когда садился в машину, подумал, что даже если бы она ждала в той убогой квартирке на краю географии, он бы туда все равно рвался…

Никита

Отцу пришлось пообещать, что я больше не притронусь к Маше без ее согласия. Я и сам жалею, что сорвался, но как было удержаться?

Мы вдвоем, в моей комнате. Да я вообще соображать перестал, особенно когда у нее верхняя пуговица на блузке расстегнулась. Даже сейчас сидеть больно, как вспомню.

Зато меня бесит Дарья. Я уверен, это она дочь запугала и запретила со мной общаться. Когда я поцеловал Машу, Мышка сначала ответила мне. Ей понравилось, она бы не оттолкнула меня.

И еще мне показалось, что отец на Дарью запал. Уже несколько раз спрашивал о ней, потом спрашивал, сколько раз у нас в неделю английский. Сказал, что надо в ресторан их сводить. Лучше бы он матерью так интересовался.

Она у нас, конечно, своеобразная. Вот сейчас уехала в Тибет чего-то постигать. Собралась обойти гору, я забыл ее название. Отца звала, но он не поехал, денег ей дал и все. И он никогда не смотрел так на мать, как смотрел на эту Дарью.

Чувствую, скоро ее возненавижу. Из принципа не встаю, когда она приходит на урок. Бесит. Делает вид, будто ничего не замечает, а сама все сечет.

Вызвала недавно, я сказал, что не выучил. Вчера снова не стал отвечать, так заявила, что хочет с моей матерью поговорить. Скоро родительское собрание, но туда отец всегда ходит. А мать если бы не уехала, все равно бы не пришла.

Мной, сколько себя помню, отец занимается. Даже в садики на утренники он сам приходил, мать говорила, что это слишком рано, она не может встать раньше часа дня.

Но все равно меня бесят его вопросы о Дарье.

А еще бесят качок Каменский и задрот Голик, теперь они от Мышки моей не отходят. Особенно Каменский. Таскает за нее подносы с едой, а она ему улыбается.

Вчера домой вместе ушли. Они что, встречаются?

Представляю, как она с ним целуется, а он пуговичку ей на блузке расстегивает. Я же убью его, пускай только попробует к ней дотронуться.

Я так и сижу с Анваром, Милена тоже бесит. Никакой гордости. Вчера уже спать лег, прислала фотку. Себя в постели.

Самое противное, я чуть не сорвался и не поехал. Даже в приложение такси зашел. Но потом Машу вспомнил и телефон выключил. Чуть не проспал утром, хорошо, отец разбудил.

— Что ты как в воду опущенный ходишь? — спрашивает за завтраком.

— Ой, пап, ну хватит с этими твоими бумерскими выражениями… — бубню в ответ.

— А твои лучше? Язык сломаешь, — наинает он заводиться, но я уже встаю из-за стола.

— Я опаздываю.

— А завтрак? Никита, сядь!

— Не голодный…

Теперь жалею, что не позавтракал. Вхожу в класс, настроение на нуле. И первым, кого вижу — Каменского с Голиком, и Маша с ними. Стоят у окна, Макс в красной футболке. Ну, ему дресс-код нарушать можно, если сразу на тренировку после уроков. Хотя можно и переодеться.

Он что-то говорит, и Мышка улыбается. Меня кроет, падаю на свой стул и откидываюсь на спинку.

— Заречная, — выходит сипло, прокашливаюсь. Класс замолкает. Повторяю громче. — Заречная, принеси кофе. Мне и Мамаеву.

Протягиваю ей карту. У меня пай-пас* в телефоне, но и пластик на всякий случай таскаю с собой.

Через очки вижу, как Мышь хлопает ресницами. Получаю мстительное удовольствие от ее растерянного личика. И от того, что она отходит от Каменского.

Подходит и с опаской берет карту.

— А разве кафетерий уже открыт? Он же после девяти открывается.

— Да. Но я хочу кофе. Тут кофейня через квартал, оттуда принеси.

— Но… — беспомощно оборачивается, — Никит… Я же опоздаю.

У нас сейчас английский, мамочка не заругает.

— А ты шевели булками, Заречная, — отзывается со своего места Милена, и у Машки на щеках вспыхивают пятна. — Сама Никите навязалась.

Была б парнем, я бы уже с ноги зарядил, а так держусь.

— Рот закрой, — бросаю, не глядя в ее сторону. — А ты быстрее давай, Заречная, очень кофе хочется. Я сегодня не завтракал.

— Милка, это с кем Ник всю ночь зажигал? — хихикает ее подружка Алиса. Стерва еще та. — Вроде как не с тобой.

— Главное, что не с тобой точно, — отвечаю за Милену. Она хоть и такая же стерва, но рофлить ее я не позволю. Тем более этой овце Алисе.

Маша выхватывает у меня из рук карту и выбегает из класса. Сжимаю под столом кулаки. Себе бы с удовольствием теперь с ноги бы зарядил. А Каменский как мудак последний, промолчал и на место сел.

Разве что у Голика мелькает во взгляде что-то похожее на презрение, но я в виду его имею.

Входит Дарья, сразу видит, что Мышки нет на месте.

— А где Заречная? — спрашивает.

— Сейчас придет, — отвечаю, и наши взгляды скрещиваются.

— Хорошо, — кивает и начинает урок.

Через пять минут вбегает запыхавшаяся Маша. Раскрасневшаяся, губки прикушены, и я тоже краснею, потому что чувствую себя полным дном.

Мышка ставит перед нами с Анваром картонный держатель с двумя бумажными стаканами.

— Подавись, — шепчет она и все еще тяжело дышит.

А я представляю ее такую раскрасневшуюся, судорожно дышащую у себя в комнате… Кровь бьет сначала в голову, а потом несется вниз, разжигая внутри целый костер.

— Заречная, Топольский, Мамаев, — звенит возмущенный голос Дарьи, — что происходит?

Маша стоит возле стола и молча смотрит в пол.

— Заречная, я тебя спрашиваю.

— Я захотел кофе, — отвечаю по-английски. Продолжаю сидеть. — Заречная оказала любезность, принесла кофе мне и заодно моему другу.

Анвар рядом весь красный. Он нормально воспитан и в жизни не позволит хамить женщине, тем более учительнице. Но у него не отобрали девушку, которая нравится.

— Извините, Дарья Сергеевна, — бормочет он.

— Тогда выйдите из класса и выпейте свой кофе в коридоре, — она тоже говорит по-английски, но спокойно, не истерит. Как будто все в норме. — Если встретите директора или куратора, не забудьте их угостить.

— Окей, — выбираюсь из-за стола. Мамаев идет за мной.

— Ты зачем ее хейтишь? — спрашивает он, как только выходим в коридор.

— Извини, Анвар, больше тебя впутывать не буду, — делаю пару глотков, открываю окно и выливаю кофе.

Возвращаемся на урок, и Дарья больше не вспоминает обо мне. На большое перемене идем в кафетерий, и я не смотрю по сторонам, потому что голодный. Анвар присвистывает и толкает в бок.

— Смотри.

Каменский идет по проходу, на его голове фиолетовая бейсболка. Дебил.

— Мало им Грачева? — цежу сквозь зубы.

Я уже знаю, что предыдущего аута не взяли в Игру. Но Каменского возьмут, куда денутся, это еще то шоу будет. Даже возникает желание поставить против него.

Только ставки на людей — тоже кринжово, даже если это Каменский.

Маша не смотрит на меня, настроение еще хуже, чем было с утра. И я решаю поговорить с Дарьей.

Ищу график консультаций, как раз завтра перед уроками консультация по английскому языку. Ставлю на телефоне будильник и надеюсь, что не просплю.

Дарья

Даша смотрела на стоявшего перед ней мальчишку и не испытывала ничего кроме жалости. Так странно. А ведь она должна бы его ненавидеть, так же, как и его отца.

Странность была еще и в том, что у нее не получалось ненавидеть и самого Топольского.

Она сначала испугалась, ужасно испугалась, когда увидела Андрея на пороге своей квартиры. А потом поняла, что ничего к нему не чувствует. Ни ненависти, ни страха, ни отвращения. Как будто он пустое место.

Только до боли было жаль дочку, которая испуганно жалась к ней. А еще Никиту, не сводящего глаз с Маши.

Она узнала этот взгляд, столько лет работы с детьми — конечно узнала. Влюбленность ни с чем не спутаешь. Что же она натворила, когда согласилась на уговоры Ларки переехать в столицу?

Дарья, несмотря на шок, сумела оценить, как Топольский ведет себя с сыном, а потом и вовсе смогла спокойно его рассмотреть.

Он изменился, теперь это не тот двадцатилетний парень, в которого она влюбилась без памяти восемнадцать лет назад. Он возмужал, раздался в плечах, черты лица стали резче и мужественнее. Вот только глаза те же, как и у его сына.

Дарья поймала себя на том, что пытается найти в нем схожесть с Машкой. Хоть какую-то. Дочь похожа на нее, да, но где-то все равно должны быть гены одного из тех…

Она давно спрашивала себя, почему сейчас может так спокойно думать и говорить о событиях той ночи. Наверное, потому что плохо их помнит.

Гораздо страшнее было потом прийти в себя на грязной скамейке троллейбусной остановки. Отвечать на вопросы следователя, слушать о себе мерзкую ложь бывшей подруги и пережить предательство самых близких людей — родителей.

А еще узнать о беременности…

Она не лгала дочери, у нее и в мыслях не было избавиться от ребенка. Конечно, во многом благодаря Леше, его поддержке и любви. Но теперь Дарья осознавала, как тяжело было ее девочке узнать правду.

Узнать, что она появилась на свет в результате грязных, отвратительных действий. Что ее тело — плоть и кровь от мерзавца, которого у них обеих не поворачивается язык назвать отцом.

У Даши никогда бы не хватило духу рассказать такое Мышке. Своей такой ранимой и чувствительной девочке. У нее поэтому и зрение начало так сильно падать, на нервной почве.

«Лешка, Лешка, ну почему ты не поехал домой на такси? Зачем ты нас бросил одних?»

Для Маши правда оказалась тяжелой и неподъемной. А после визита Топольских Дарья не могла не думать, какой страшной эта правда может стать для Никиты.

Он любит отца и гордится им, это видно. Андрей для сына непререкаемый авторитет. И получится ли все это не разрушить, если сказать Никите, что они с Мышкой могут быть братом и сестрой?

Нет, нельзя. Не получится.

«Как жаль, что нельзя вернуться в прошлое и все изменить».

Сейчас Никита стоял напротив и сверлил ее злым взглядом. Ощетинившийся, как волчонок, приготовившийся к прыжку.

— Почему вы запрещаете Маше со мной встречаться?

Дарья беспомощно развела руками.

— Никита, я не запрещаю. Но я считаю, что Маше рано думать о свиданиях. Она много занимается с репетиторами, а у нее слабое зрение, и ей противопоказаны такие нагрузки… — поднялась из-за стола и встала за спиной у молодого Топольского. — Ей не стоит сейчас забивать голову глупостями.

— Я — не глупость, — он даже кулаки сжал. — И мои чувства тоже. Наши.

А младший Топольский зубастый. Его отец был другой, или это Дарье, влюбленной дурочке, так казалось? Она сложила руки на груди и повернулась к парню.

— Да? А как ты тогда объяснишь вчерашнюю выходку с кофе? Маша наплела мне, что проспорила на желание, но как ты это допустил, Никита? В чем тогда выражаются твои чувства? Или я права, и из-за того, что твой отец депутат, ты позволяешь себе многое? Тогда я тем более не позволю вам видеться.

Топольский глубоко задышал и снова сжал кулаки.

— Пусть Маша перейдет в другую школу. Послушайте меня, так будет правильно.

— Это мы с ней будем решать, где ей учиться. Я правильно понимаю, что ты пришел не на консультацию? Если да, то можешь быть свободен.

— Ну тогда вы отсюда уйдете, — Никита развернулся и выскочил из кабинета.

И снова у нее не было на него злости. Зато еще больше захотелось познакомиться с мадам Топольской.

Дарья опустилась на стул у учительского стола. Как бы она ни отрицала, Никита прав, им лучше всего было бы уйти.

Но если Ларка сказала правду, и Даша больше никуда не сможет устроиться преподавать… Репетиторство хорошее дело, когда у тебя достаточно широкий круг общения. А для чего еще нужны филологи, даже знающие четыре языка?

Она уже записала Машу в лучшую клинику на консультацию. Весной надеялась сделать операцию, затягивать нельзя, а нужной суммы нет. Работая здесь, Дарья ее бы собрала без труда. Или взяла кредит, зная, что отдаст в короткие сроки.

А может… Может, ну ее, эту столицу? Нет, в другой город они, конечно, не поедут. Зато Даша может поехать в любую европейскую страну на работу. К примеру, сиделкой. Или разнорабочей на завод, там неплохо платят. Правда, приходится работать по двенадцать часов и часто в ночную смену. Но она бы работала, другие работают, и она бы смогла.

А куда деть Мышку? Оставить одну, исключается. С родителями Дарья давно не общается. У Ларки бурная личная жизнь, ей не до чужого ребенка.

Как же так вышло, что, прожив восемнадцать лет в браке, работая и зарабатывая, к тридцати шести она пришла без дома и без любых, даже самых мизерных накоплений?

Даша вздохнула. Надо попытаться еще раз выведать у Мышки, что означал ее вчерашний поход в соседнюю кофейню. Дочь категорически отрицала, что ее заставили, и утверждала, что вызвалась сама.

А пока следует подумать, о чем говорить с матерью Топольского.

Всех поздравляю с Праздником Крещения! Желаю в этот день, чтобы все горести и печали утекли как вода, а в жизни остались счастье, здоровье и любовь! А от вас буду рада увидеть самый верный признак того, что вам нравится эта история - лайк)))

Никита

Выхожу из здания лицея и вижу отцовский внедорожник. Удивленно останавливаюсь. Что он тут забыл?

Делаю шаг в его сторону, и сразу простреливает — Дарья! Он к ней приехал.

Не знаю, почему так подумал. Просто подумал и все. И тут же вижу отца. Стоит, привалился боком к капоту. Переоделся, не в привычном костюме, а в джинсах и рубашке.

В ушах стучать начинает. Дышу глубже.

— Кого ждем? — подхожу, а самого реально бомбит.

— Тебя, — отец не выглядит растерянным.

— Меня?

— Ну да. А кого?

— Не знаю, — теперь теряюсь я, — ты никогда за мной не приезжал.

— Ехал мимо из салона, вспомнил, что у тебя тренировка, решил забрать. Вот, подстригся, — он проводит рукой по волосам. — Как тебе? Нормально?

— Круто, — согласно киваю. — Можно прямо сейчас на кастинг.

И правда круто. Волосы уложены с воском, он так кажется моложе.

— Скажешь тоже, кастинг, — ворчит отец, но выглядит довольным, даже не скрывает.

— Ты что, влюбился? — смотрю в упор.

— Что за глупости? — отец морщится, и я понимаю, что попал в точку. — Поехали, поужинаем.

Поднимает глаза, и я вижу, что он смотрит мимо меня. Слежу за его взглядом — на ступеньках показывается Дарья. Хочется стукнуть кулаком о корпус внедорожника.

Я прав! Прав! Прав! Он запал на нее.

Дарья замечает нас, притормаживает. Потом будто спохватывается, здоровается с отцом и ускоряет шаг. На меня не смотрит. Со двора лицея реально выбегает и дальше несется как угорелая.

Слежу за ней исподлобья. На языке вертится десяток вопросов, но отец уже поворачивается ко мне.

— Ты не ответил, Никита. Ты не очень устал?

Я после тренировки и без душа, но домой не хочется, и мы едем в ресторан. Я, как и отец, люблю итальянскую кухню, поэтому едем в «Палермо». Заказываем пасту. Отец выбирает болоньезе, я — карбонару.

— Как дела? — интересуется отец. — Как твой английский?

— Не все так плохо, пап. С биологией и географией намного хуже.

— То все фигня, — машет он рукой, — языки важнее.

Хмыкаю. Ну конечно, биологичке под шестьдесят, географичка страшная. Так что отца биологичка с географичкой не интересуют.

— Ходил сегодня на консультацию, — пожимаю плечами.

— Может, тебе нанять репетитора? — отец реально не понимает, как палевно это выглядит. — Как думаешь, может попросить вашу англичанку, пусть с тобой позанимается?

— Она не согласится, — безнадежно качаю головой.

— А как у тебя с этой девочкой, Машей?

Отец решил меня добить. Ну как еще у нас может быть? Плохо у нас. Все плохо.

Мышка на меня не смотрит, а мне до сих пор кринжово из-за кофе.

— Хочешь, я поговорю с Дарьей Сергеевной? Я мог бы тебя привозить к ним домой, чтобы ей не пришлось к нам ходить. В лицее вряд ли ей позволят зарабатывать.

Я чуть карбонарой не давлюсь.

— Ты серьезно, пап? Я смогу ездить к ним домой и видеть Машу?

— Я буду тебя возить, — с нажимом повторяет отец, и я понимаю, на что он рассчитывает.

Чувствую себя предателем по отношению к матери. Но… как отказаться?

— А если Дарья не согласится?

— Я попробую уговорить. И ты там поизображай идиота, — отец не шутит, и я не выдерживаю.

— Она тебе нравится, папа? Дарья?

— Да, — отец смотрит прямо в глаза, — нравится.

— А как же мама?

Он на время замолкает, потом откладывает вилку.

— Мы не обсуждали это, Никита, ты все для меня был маленьким… Я не любил свою жену, никогда. И не люблю. Это был договорной брак, удобный для бизнеса. У нас давно нет никаких отношений, да ты и сам видишь, не слепой. Я бы развелся, но ты меня сдерживал. Я жду твоего совершеннолетия. Твоя мать в курсе, мы давно обо всем договорились. И мы давно чужие люди.

Я догадывался об этом, а все равно внутри все сжимается. У нас никогда не было семьи, и все же… Она моя мама.

— Ты от нас уйдешь? — тоже откладываю вилку. Аппетит пропал. — Будешь ухаживать за этой Дарьей?

— Нет, Никита, — отец отвечает прямым взглядом, — от тебя я никуда не уйду. Ты мой сын. Ты закончишь школу. Если захочешь уехать учиться за границу, я тебе помогу. Во всем. А потом мы с мамой будем решать свои проблемы, тебя я в них впутывать не собираюсь.

— Но почему? — вырывается у меня. — Почему ты раньше не ушел? Если ты не любил маму?

— Мне незачем было уходить. И не за кем. Я люблю тебя, Никита. Этого достаточно, — он смотрит в глаза, и мне хочется ему верить.

— А как же Дарья? — спрашиваю и добавляю. — Сергеевна…

— А что Дарья? Я ее один раз видел, Никита! — отец меняет тон и говорит предельно серьезно. — Я пока что собираюсь помочь тебе наладить отношения с девочкой, которая тебе нравится. Да, мне зашла, как ты выражаешься, твоя Дарья Сергеевна, только я не собираюсь делать ничего, что будет неприятно твоей матери. Если я за столько лет не дал повода, то и сейчас не дам. Обещаю.

— Но если не с мамой… У тебя были любовницы? — спрашиваю, хотя знаю ответ.

— Женщины были, любовницы нет, — он впервые говорит так откровенно, и мне сложно злиться на него. — Любовница предполагает длительные отношения, что в свою очередь означает время. А я никогда не крал его у тебя, Никита.

Это правда, но мне все равно не легче.

— Давай есть, — отец улыбается, к нему явно возвращается хорошее настроение. — У меня на случай нашего провала есть план. Если нас бортанут с репетиторством, есть кое-какие соображения.

— Например?

— Осенний бал. Я на родительском собрании предложу хореографа, мы недавно обсуждали на совете это мероприятие. Так вот, я подгоню хореографа с условием, что ты будешь участвовать.

Я знаю про бал. Осенью в городе проходят балы, отбираются лучшие пары, которые потом соревнуются на уровне города, области, и победители в феврале едут в Вену. В нашем лицее осенний бал проводится каждый год, но я там ни разу не участвовал. Я занимался танцами до четвертого класса, мать хотела сделать из меня танцора. А потом мне надоело, и я выбрал футбол.

— Кого ты им хочешь подогнать, пап?

— Коваля.

— Круто! — офигеваю я. Это правда очень круто. Только… — Зачем мне бал, пап?

— Потому что в пару мы тебе поставим Машу. А дальше уже сам, — хитро подмигивает отец, и я ошалело замолкаю.

Не забывайте добавлять книгу в библиотеку, чтобы не пропустить новые главы!

Дарья

Дарья посмотрела на часы. Десять минут седьмого, собрание на шесть, как она так засиделась? Взялась проверять словарные диктанты и увлеклась.

Вскочила, начала лихорадочно собираться. Смахнула в сумку непроверенные работы, побросала ключи, мобильник и бегом понеслась по лестнице. Класс химии на втором этаже, там уже, наверное, все собрались.

Перед дверью опомнилась — она учительница английского языка, а не опоздавшая школярка. Поправила воротничок на блузке, огладила на бедрах юбку и шагнула в класс.

— Здравствуйте, — кивнула присутствующим и виновато взглянула на куратора класса. Перед коллегой было жутко неудобно. Это как тот, кто ближе всех живет к школе, приходит всегда с опозданием. Так и она. — Извините, Елена Игоревна.

Высмотрела пустую парту, самую последнюю, в ряду у окна. Интересно, как меняются бывшие ученики, когда становятся родителями. Школьники предпочитают последние парты, родители на собраниях стараются занять первые.

Быстро прошла и села ближе к окну. Украдкой окинула взглядом класс. Пришла ли мама Никиты? Надо будет спросить у Елены, или может в процессе выяснится.

Ей передали лист с подписями присутствующих родителей. Дарья, пока вписывала себя, глазами пробежалась по списку — были почти все и даже парами. А вот Топольская в списке отсутствовала.

Пока передавала лист обратно, хлопнула дверь. Дарья подняла голову и вздрогнула — на пороге стоял Топольский.

— Прошу прощения, — пробормотал мужчина и выхватил ее глазами. А затем быстро прошел по проходу и отодвинул рядом стул. — Не возражаете?

Ее только и хватило, чтобы беспомощно мотнуть головой. Топольский уселся, положив перед собой руки, а она даже глаза закрыла.

Нет, к этому Дарья точно была не готова. Видеть, говорить с ним на расстоянии — это одно, но вот так, когда он совсем рядом, было за гранью.

Она сама себя не понимала. Впервые в жизни Дарья жалела, что не может вспомнить ничего определенного с той ночи. Да хоть бы и самого Андрея. Тогда было бы проще испытывать к нему отвращение или брезгливость.

А так приходилось себе говорить, что это тот, из-за которого она и согласилась поехать на квартиру с чужими парнями. Который, возможно, зажимал ей рот и держал за руки. И который может быть отцом ее ребенка.

Дыхание сперло, Даша попыталась успокоиться. Возможно, это и к лучшему. Если она воспринимает его как обычного постороннего мужчину, пусть так и будет.

Вот только не как совсем обычного, а довольно привлекательного. Против воли Даша заметила, что он сменил прическу. А ему идет. Он так стал больше похож на своего сына. И еще ему идет его парфюм. Очень мужской, чуть агрессивный, он долго держался в их съемной двушке после ухода отца и сына Топольских…

— Даша, можно у вас попросить ручку? — раздался с боку громкий шепот.

— Что? — она от неожиданности подскочила.

— Ручку дайте, пожалуйста, — крепкая мужская рука протянулась через стол, и она с ужасом уставилась на перетянутые венами мышцы.

Топольский был в футболке, и эти самые мышцы были хорошо видны. Он как будто даже нарочно их демонстрировал, ведь на родительское собрание депутат облсовета уж точно мог прийти в рубашке и брюках. Или костюме. Ну и что, что жарко, не сварился бы.

Пальцы ослабели, и авторучка разве что не свалилась в протянутую широкую ладонь. Топольский написал свою фамилию в списке, поставил подпись и положил ручку на стол перед Дарьей.

— Спасибо, Даша, — и при этом как бы нечаянно коснулся ее руки.

Ее будто током ударило. И отрезвило.

«Совсем с ума сошла? О чем ты вообще думаешь? Собрание идет, надо слушать, а не Топольского разглядывать. Не хватало еще поплыть… Стокгольмский синдром*, не, не слышала?» — ругала себя Дарья.

Схватила злосчастную ручку, принялась крутить в руках. Поняла, что сейчас сломает, и положила в сумку. А потом почувствовала, как ее бедра коснулось обтянутое тканью бедро мужской ноги.

Внутренности облизало жаром. Что делать? Вскочить, оттолкнуть, возмутиться? Стукнуть сумкой и окончательно сойти за сумасшедшую? Осторожно отодвинулась и покосилась.

Топольский сидел, опершись на локти, широко расставив ноги под столом, и внимательно слушал куратора. В отличие от Дарьи. Она вот ни одного слова не понимала. А он, казалось, и не заметил ничего.

Еле досидела до конца собрания, в ушах стоял сплошной гул. Елена Игоревна представила ее родителям и дала слово. Дарья худо-бедно собралась с мыслями и выдала:

— Мне пока сложно что-то говорить, мы с ребятами знакомимся. Уровень у них достаточно неплохой, но более конкретно можно будет говорить ближе к концу четверти. Я обязательно донесу всю информацию через куратора.

И поспешно оставила класс. Закрылась в туалете и долго держала руки под струей воды, а потом плескала на лицо.

Все ненормально. И так реагировать на этого мужчину тоже ненормально. Прошлая влюбленность прошла и забылась, сейчас он воспринимается как другой. Посторонний, чужой. Так к чему эти вздрагивания и бросания то в жар, то в холод?

Дарья пообещала себе выбросить из головы недостойные мысли, вышла на крыльцо и уперлась в грудь Топольского.

— А я вас жду, Даша.

— Зачем? — пробормотала она и попыталась обогнуть мощную фигуру, выставив перед собой руки, но снова уперлась в твердый торс.

Надо признать, Топольский работал над собой. И если Лешка к сорока годам уже имел небольшой животик, оправдываясь вкусной Дашкиной готовкой, то у этого в тридцать девять нигде не просматривалось ни грамма жира.

Но это никак не являлось поводом его ощупывать, и Дарья отдернула руку.

— Я хочу вас подвезти.

— Не надо меня подвозить, я прекрасно доберусь сама. Можно пройти? — пробормотала она, не поднимая глаз.

— Нет, — спокойно ответил мужчина, и Дарья удивленно вскинула голову. — Вы сейчас сядете в машину, и я отвезу вас домой. Уже поздно, сама вы будете еще час добираться. А по дороге мы поговорим.

— Андрей, не знаю, как вас по отчеству, — устало отозвалась Дарья, — я не сяду в вашу машину и никуда с вами не поеду.

Она все-таки обошла его и направилась к воротам. Вышла из калитки и повернула в сторону остановки. Может, стоило вызвать такси? Топольский прав, дома она будет только через час.

Внезапно за спиной послышались шаги, ее крепко захватили за локти и повели к уже знакомому огромному внедорожнику. Дарья видела, на чем Топольский приезжал за сыном.

— Отпустите, я буду кричать, — возмущенно зашипела она, но тот невозмутимо распахнул перед ней дверцу.

— Кричите. И погромче, если вам безразлична собственная дочь. А мне на сына не наплевать, так что я все равно заставлю вас поговорить.

Сильные руки приподняли за талию и усадили на переднее сиденье. Топольский захлопнул дверцу, обошел автомобиль и сел на место водителя. Заблокировал замки, уперся руками в руль, а потом повернулся всем корпусом к Дарье.

— Даша, скажите, мне не показалось? Вы меня боитесь?

*Стокгольмский синдром — термин в психологии, означающий симпатию жертвы к насильнику.

Андрей

— Нет. Я вас не боюсь, — Дарья дерзко вздернула подбородок, чем напомнила Андрею Никиту.

А ведь и правда не боится. Точнее не так, она не боится Топольского, но Андрея не покидало ощущение, что от его присутствия ее… ломает.

Да. Он нашел подходящее слово, ее именно ломает. Подрагивают ресницы, губы, пальцы. Ее как будто выворачивает наизнанку. Почему? Он настолько ей неприятен? Осознавать это оказалось неожиданно досадно.

— Так почему вы трясетесь как осиновый лист?

— Я не трясусь, с чего вы взяли? — она возмущенно отвернулась, и тогда он поймал ее руку и крепко сжал.

Дарья вздрогнула, будто ее зажали раскаленными железными тисками. А он так разозлился, что не отпускал. Пускай попылает.

— Так в чем же дело?

— Вы, — выдохнула она, — вы считаете, что, если пробились в депутаты, так вам теперь все можно?

— Нет, Даша, я так не считаю, — Топольский обычно умел себя контролировать, но сейчас еле сдерживался. Отпустил ее руку и с силой сжал руль.

При чем здесь то, что он депутат? Или все-таки, это играет роль?

— Вы поэтому запрещаете Маше видеться с Никитой?

— И поэтому тоже. И вообще, — Дарья подергала дверь, но безрезультатно, — моей дочери не до ухаживаний и свиданий. Выпускной класс, она не успевает по многим предметам, у нее репетиторы. Это такая сумасшедшая нагрузка!

— Вы что, никогда не были влюблены? — негромко перебил ее Андрей и готов был поставить на «Дискавери», что в огромных шоколадных глазах блеснули слезы.

— Я не желаю, — сдавленным голосом сказала Даша, — не желаю с вами это обсуждать. Выпустите меня.

Вместо ответа Андрей выпрямился, повернул ключ зажигания и надавил на газ. Всю дорогу от лицея до дома мамы и дочки Заречных они ехали молча. И только когда автомобиль остановился, Дарья тихо сказала, не поворачивая головы.

— У моей дочери очень плохое зрение, оно начало резко ухудшаться, возможно, потому что она слишком эмоционально реагирует на вашего сына. Если ее сейчас прооперировать, она потеряет год, реабилитация может занять время. И у меня сейчас нет возможности это сделать. Пожалуйста, я прошу вас, — у нее задрожал голос, — у вас тоже есть сын. Оставьте мою девочку в покое, пускай закончит школу. Я не верю в любовь в семнадцать лет. Поверьте, я знаю, что говорю.

Дарья посмотрела на Топольского, и тот был совершенно сбит с толку, увидев, какой яростный огонь горит в глубине впившихся в него глаз. Он снова развернулся к ней и не сдержался, чтобы не забрать ее руки в свои.

— Даша, — Андрей сам не узнавал свой голос, — простите меня, я не знал, что у Марии такие проблемы. Я хочу помочь вам, пожалуйста, не отказывайтесь. Давайте я помогу оплатить операцию, есть хорошие европейские клиники. Для меня это важно.

— Почему? — она с явным усилием не стала отбирать у него руки. — Зачем вам нам помогать?

— Потому что вы мне нравитесь, — серьезно сказал Андрей, — очень. И дочка ваша нравится. Мой сын унаследовал мой вкус, и, похоже, мою везучесть. Или скорее, невезучесть, — он невесело усмехнулся. — Нас обоих отшили и мама, и дочка.

— Если мне не изменяет память, вы женаты, — голос у Даши теперь звучал очень холодно. Можно даже сказать, льдисто.

— Женат, — не стал спорить Топольский, — но мой брак себя изжил, мы с женой чужие люди, она много путешествует, занимается собой, нас держит только Никита. А с сыном я уже поговорил, и он в курсе, что я подаю на развод.

— Только не говорите, что это из-за меня, — Дашу как будто знобило, и она обхватила себя руками за плечи.

— Нет, не из-за вас, — снова согласился Топольский, — а для того, чтобы начать за вами ухаживать. Возможно, тогда нам с Никитосом повезет?

— Я потеряла мужа, я его любила, — теперь ее голос звучал безжизненно, — и, если у вас есть хоть капля совести, вы оставите меня в покое.

Топольский с силой ударил ладонями по рулю.

— Ну почему вы не даете мне шанса, Даша? Я вас не тороплю, просто я когда увидел вас, то… влюбился. Как мальчишка, как мой Никита в Машу. Почему вы меня отталкиваете, даже не распробовав?

Теперь она смотрела с какой-то затаенной грустью.

— Вы взрослый мужчина, а вполне серьезно говорите, что влюбились с первого взгляда. Вы правда считаете меня такой наивной?

— Нет, не считаю. Как раз наоборот, вы умная женщина. И очень красивая.

— Пожалуйста, я же попросила…

— Что попросили? Не делать комплиментов женщине, которая нравится до одури, до сумасшествия? — в горле пересохло, и получилось хрипло, как в дешевой мелодраме.

— Мы с вами ходим по кругу, Андрей. А суть одна — мы из разных миров. Вы — депутат облсовета и очень обеспеченный человек. Я — простая учительница. Между нами просто ничего не может быть, — она как будто успокоилась и говорила уже без того надрыва. — Кроме того, что я пока педагог вашего сына.

— Тогда у меня будет к вам предложение, — Андрей продолжал сидеть, глядя в упор в лобовое стекло. — Займитесь с Никитой английским языком, он конкретно просел за лето. Я буду вам хорошо платить, вы соберете деньги на операцию за пару месяцев. А если не хватит, я добавлю.

— Я не буду успевать, — мотнула головой Дарья, — к вам, потом домой.

— Не надо к нам, — быстро сказал Топольский. — Я буду привозить Никиту сюда, к вам.

Маша

— Они мне отказали, — говорит Макс, глядя в невидимую точку перед собой, как только мы рассаживаемся за столиком.

Мы сидим в кофейне, парни написали мне в нашем чате на троих, что надо встретиться. Мне пришлось наплести Алине, что я остаюсь после уроков ждать маму, а самой прятаться за зданием лицея, пока подружка свернет к остановке.

— Как отказали? — переспрашиваю удивленно. Я была уверена, что Макса возьмут в Игру.

— Сегодня пришел отказ, — он демонстрирует нам сообщение с неизвестного номера.

— Знаешь, я подозревал это, — осторожно замечает Сева. — Слишком долго они обсуждали твою кандидатуру.

— И что же делать? — спрашиваю, испытывая чувство вины за то, что так и не смогла залить на телефон Топольского следящую прогу.

Парням объяснила, что вмешался отец Никиты. Да и сам Топольский теперь как будто меня сторонится.

— Я пойду, — решительно кладет ладони на стол Севка.

— Нет, — мотает головой Макс, — тебя тем более не возьмут. Палевно. Ты же можешь Волынским инфу слить, они ж не самоубийцы.

Мы сидим, потерянно уткнувшись в пустые чашки.

— Ладно, — встает из-за столика Макс, — расходимся. Жаль, не вышло. Понятия не имею, чем я их не устроил.

— Они в курсе, что ты дружил с Грачевым? — спрашиваю, поднимаясь следом.

— Конечно, — кивает Макс, — думаешь, они догадались?

— Не знаю, — качаю головой, — здесь что угодно может быть.

— А я считаю, что ты изначально для них не варик, — возражает Сева. — Вспомни, как лайтово Сергей прошел все задания. Ему просто не повезло на стройке. Ты тоже годный игрок, предсказуемый, понимаешь?

— Я не понимаю, объясни, — дергаю Севку за локоть.

Мы выходим на улицу, и парни идут со мной на остановку. Это уже сложившийся ритуал.

— Они ставят ставки, — поясняет Сева, поправляя очки, — предполагая, сможет или не сможет игрок выполнить задание. Максу сложно придумать задание, с которым бы он не справился. В Игре строгий запрет на криминал и интим, они не могут потребовать ничего подобного. А с остальным наш терминатор справится. Поэтому им нужен лузер. Темная лошадка. От которого неизвестно чего можно ждать. На такого игрока интересно ставить ставки как раз потому, что он непредсказуем.

— Почему запрет? — слегка краснею, представляя, что они могут вообразить. Но мне важно знать.

— Учредители чтут уголовный кодекс, — усмехается Макс.

— И очень хорошо его знают, — добавляет Севка.

Больше мы не разговариваем, каждый думает о своем. Подходит троллейбус, я прощаюсь с ребятами и еду на физику.

На уроке путаюсь и забываюсь, репетитор все время поправляет и делает замечания. Мне стыдно, что я завалила урок, но из головы не идет сегодняшний разговор.

Лузер. Им нужен лузер.

По дороге домой захожу в супермаркет, мама просила кое-что купить к ужину. Дома сажусь за домашку, и когда поднимаю голову, на часах семь.

Вскакиваю и бегу на кухню, ставлю воду на спагетти и режу салат. Сегодня родительское собрание, мама будет позже, но я все равно засиделась.

Когда мне говорили, что в лицее большая нагрузка, то явно преуменьшили. По сравнению с моей старой школой нас просто заваливают уроками. К обычному реферату требования как к научному докладу.

Наконец щелкает замок, и я бегу встречать маму.

— Давай сумку, пойдем ужинать, я уже проголодалась, — говорю и вижу, что мама взволнована и взвинчена. Заглядываю в глаза. — Мам?..

— Меня привез Топольский, — отвечает она и нервно стягивает с шеи платок. Я застываю столбом. Мама вздыхает с легким упреком. — Мышь, я не садилась к нему в машину сама, если ты об этом. Он вынудил меня сесть, чтобы обсудить ваши с Никитой отношения.

— У нас с Никитой нет отношений, — еле шевелю губами, получается какой-то сиплый звук.

— Мышка, — порывисто меня обнимает, — скажи, тебе нравится этот мальчик? Его отец утверждает, что ему надо дать шанс. Он не понимает, почему ты его отталкиваешь, и я чуть не сказала ему правду. Может, все-таки стоит сказать? Сделать тест ДНК, выяснить…

— И что дальше? — отодвигаюсь и смотрю в упор. — Если мы не брат с сестрой, я должна забыть, что его отец тоже там был и общаться как ни в чем ни бывало? А потом и те двое появятся. Ты уверена, что они не общаются, мам? А если они тоже захотят выяснить? Как ты себе это представляешь? Давай тогда всех соберем на вечернее чаепитие, поболтаем, обсудим, вспомним, как все было…

Мама бледнеет, и мне становится так стыдно, что слезы брызжут из глаз.

— Мамочка, прости, я не хотела… — бросаюсь к ней на шею, и чувствую, как ее трясет. Меня тоже трясет. — Мам, ну пожалуйста…

Она отводит с лица упавшую прядь и неловко мне улыбается.

— Ты права, Мышка, права. Не получится сказать одному, не подняв со дна остальную муть. Топольский попросил позаниматься с Никитой английским, я отказалась. Он по-своему пытается помочь своему сыну…

— Откуда ты знаешь, что надо его сыну? — горько спрашиваю, стараясь не вспоминать глаза Никиты и ту боль, с которой он на меня смотрел. — Возможно то же самое, что им нужно было от тебя. Я не верю в чувства таких как Топольские, мама.

И попадаю в точку. Она смотрит на меня грустным взглядом и согласно кивает. А я понимаю, что мои подозрения оправдались.

Он ей до сих пор нравится. Не хочется думать, что мама способна предать память папы Леши и что она все это время любила Топольского. Но ей не все равно, это точно.

— Пойдем ужинать, — говорит мама, и я плетусь на кухню в полном раздрае.

***

Вечером долго лежу в постели, уставившись в потолок.

Лузер. Им нужен лузер.

Можно отморозиться и остаться в стороне. Пускай все продолжается, пускай избалованные элитные делают ставки на тех, кому нужны деньги и кто готов стать подопытным животным.

Поднимаюсь и выглядываю в зал — мама спит, отвернувшись к спинке дивана. Плотно закрываю дверь и включаю настольную лампу. Достаю шкатулку со всякой мелочью — заколки, брошки, резиночки. Долго роюсь, не могу найти. Неужели ее здесь нет?

Нашла. Красивая заколка в виде красного цветка. Примеряю перед зеркалом — не то, не бросается в глаза.

Беру ножницы и отковыриваю цветок от зажима. Нахожу подходящую брошь и клеевым пистолетом приклеиваю цветок к броши.

Теперь совсем другое дело. Пускай сохнет. Из шкафа достаю платье, которое мама купила мне по совету Ларисы. А та разбирается в одежде.

Платье очень красивое, глубокого оттенка цвета спелого баклажана. Отделка — нежный кремовый воротничок. Несколько минут любуюсь нарядом, со вздохом беру ножницы и… не поднимается рука. Не могу просто отрезать.

Выворачиваю воротник и вспарываю стежок за стежком. У меня впереди длинная ночь, успею. И пока руки делают монотонную работу, мысли медленно кружат вокруг одного-единственного человека — Никиты Топольского.

Никита

Вчера отец сказал, что Дарья отказалась заниматься со мной английским. Я и не сомневался, теперь я точно знаю, что это она во всем виновата.

В лицей собираюсь через силу. Анвар заезжает на такси, он тоже не любит кататься с водителем. Едем молча. Годный у меня друг, никогда не пристает с расспросами. Знает — захочу, сам расскажу.

Поднимаемся на второй этаж, ко мне подходит Алиса, подруга Милены.

— Ник, го поговорим.

— О чем? — не двигаюсь с места. Знаю ведь, о чем. Или, скорее, о ком.

— Хватит флексить, — морщится она, — идем.

Иду за ней в соседний коридор и ничуть не удивляюсь, когда вижу там Милену.

— Ник, — подбегает она, обнимает за шею и прижимается всем телом, — не агрись, Ник! Я скучаю! Тебе не надоело? Давай мириться, Никита…

Алиска стоит у окна, как будто не слышит нас и не видит. Но я даже при ней не хочу унижать Милену.

Аккуратно расцепляю ее руки и убираю с шеи.

— Мил, перестань унижаться. Я серьезно. Между нами уже ничего…

— Вау! — перебивает меня Алискин изумленный голос. — Ничего себе, Заречная жжет! А у нее неплохая фигура, оказывается…

Отбрасываю руки Милки, подлетаю к окну и покрываюсь ледяной испариной. Маша. Нет. Только не это.

Фиолетовое платье и красный цветок на груди слева. Идет к центральному входу, и все во дворе оборачиваются ей вслед.

Офигительно тоненькая и соблазнительная. На какое-то время даже залипаю, забыв, что вообще происходит, а потом отталкиваюсь от окна и выскакиваю из коридора.

Срываюсь на бег, хоть в стенах лицея это запрещено. Плевать.

На лестничной клетке сталкиваюсь с Максом, он тоже бежит к двери. Внезапно в голове всплывают разрозненные кадры. Тайные переглядывания, совместные обеды, которые я посчитал ухаживаниями за Машей. Несколько раз видел, как Мышь с ним и Голиком уходили вместе из лицея.

Знаю, что ему отказали учредители, буквально вчера. Мозг простреливает — это они, они ее подговорили. Разворачиваюсь и с силой бью прямой в челюсть, а потом догоняю в солнечное сплетение.

— Это ты ее туда отправил…

Макс не зря чемпион по борьбе — я тут же улетаю в ближайшую перегородку, и осколки стеклянного витража с грохотом сыплются прямо мне на голову. Инстинктивно закрываюсь руками.

— Поднимайся, Ник, — слышу как через вату. Осторожно открываю глаза. И вижу перед собой протянутую руку.

Оглядываюсь. Я сижу посреди осколков, окрашенных красным. Ладони и запястья иссечены мелкими порезами. А надо мной стоит Каменский с разбитой губой и протягивает руку.

— Да пошел ты… — пытаюсь встать сам, и он приседает рядом на корточки.

— Это не я, Никита, — смотрит на меня с безысходностью в глазах, — клянусь, я бы ни за что…

— Топольский, Каменский, в медпункт. А потом к директору, — слышим грозное над головами. Попали.

— Заткнись, — говорю Максу.

— Это ты заткнись, — отвечает зло, вытирая рукавом кровь.

В медпункте меня долго поливают перекисью и заклеивают ссадины пластырем. Каменский ждет снаружи, привалившись к стене. По другую сторону двери ждет Мамаев.

— Мы огребать идем, Анвар, ты иди в класс, — отправляю друга, — а то прогул влепят.

— Ты в порядке, Ник? — вглядывается он в меня с тревогой.

— В порядке, — киваю.

Незачем мне создавать ему проблемы с отцом и братьями. За успеваемостью Анвара следит его старший брат, он же ходит на собрания и состоит в родительском чате. А Умар Мамаев — это настоящая ходячая реклама боев без правил. Так что лучше не рисковать.

Каменский отлипает от стены и идет за мной, я молча шагаю к лестнице.

— Ты иди в отказ, я сам отмазывать буду, — предупреждает он из-за спины.

Посылаю сквозь зубы, но в кабинете директора Макс начинает говорить первым, не давая мне возможности вклиниться.

— Топольский ударил меня, потому что я его спровоцировал, — стоит прямо и смотрит в глаза директрисе. — Назвал его вонючим мажором.

— Это так, Никита? — Атаманша сверлит меня пронзительным взглядом.

Атаманша — потому что Атаманова. Светлана Артемовна Атаманова.

— Нет, я ударил Каменского, потому что он меня просто раздражает, — отвечаю, морщась от того, как щиплет перекись.

Скотина этот Каменский. Можно было меня на стенку толкнуть?

— Ты понимаешь, что, если бы Никите осколки попали в глаза, он бы остался слепым? — голос директрисы звенит от возмущения.

— Да, понимаю. И я сожалею, что так получилось, — Каменский делает такой вид, что даже я ему верю.

— Вы оба спортсмены, лицо лицея, какой пример вы подаете младшим классам, — заводит Атаманша старую песню, и мы потихоньку расслабляемся.

То, что нам особо ничего не грозит, я понимаю. Иначе придется Светлане Артемовне самой возглавить футбольную команду лицея, а потом еще и сгонять на чемпионат юниоров по вольной борьбе.

Но мы молча выслушиваем все, что она нам высказывает, и признаем, что были неправы. Каменский даже извиняется передо мной. Я тоже сквозь зубы цежу извинение. Атаманша на прощание сообщает, что ждет в лицее наших родителей, и наконец-то мы свободны.

Мне все равно, мне нужно скорее в класс. Я сорву красную брошь с Мышки, уведу из лицея, в такси увезу, может, еще не поздно. Если учредители не увидели, то все еще можно откатать обратно.

Нас промурыжили до большой перемены. Бегу в кафетерий, но на входе мне на шею бросается Мила.

— Ник, — она начинает целовать меня при всех со слезами на глазах, — милый, с тобой все хорошо? Я так переволновалась.

— Да отцепись ты, — чуть ли не отталкиваю ее и разворачиваюсь к стоящей рядом Алисе.

— А ты прекращай шипперить, ясно?

— Ты ее краш, Топольский, — пожимает Алиска плечами, — смирись.

А я уже выхватываю глазами Машу. Она по-прежнему с этим чертовым красным цветком, и румянец на скулах тоже горит красным. Голик и Белова сидят за столиком рядом с потерянными лицами.

Подхожу к ней и протягиваю руку к броши.

— Сними, слышишь? Сама сними.

Вместо ответа Маша легонько качает головой и указывает глазами на телефон, лежащий на столе. Вижу на экране выведенное сообщение.

«Поздравляем. Вы в игре».

И мне хочется кого-то убить.

Никита

Уроки проходят мимо меня, еле досиживаю до классного часа. У нас сегодня тема — «колумбайн».* Елена, наша кураторша, рассказывает как это неправильно, а я от нетерпения ерзаю и стучу ногой по полу.

Не хочу слушать про придурков, которые приносят в школу оружие и стреляют по одноклассникам и учителям. Это больные люди, я сам знаю, что это неправильно. Кринжово. У нас вообще ни одного такого случая не было по всей стране, так зачем об этом говорить, еще и целый час?

Меня больше пугает, что теперь будет с Машкой. Кажется, она сама испугалась, когда поняла, во что влезла. Смотрит на меня совсем по-другому, не так как раньше. Раньше было дерзко и с вызовом, а теперь даже виновато. Или это потому, что я с Максом подрался?

Не знаю, но напряжение внутри зашкаливает. Я не знаю, как принимают решение учредители Игры, но никого еще не принимали так быстро. А тут чуть больше часа прошло, и ей пришел ответ.

Смотрю на Мышку со спины, и в груди замирает. Я и сам не знал, какая она в платье. Такая уязвимая и беззащитная, и даже очки с хвостом ее не портят.

Глеб Ляшко тот уже шею свернул на нее пялиться. И Елена поглядывает недовольно — точно скажет Дарье, чтобы Маша больше так не приходила. Хотя платье закрытое и приличное, но так ее облегает, что…

Черт, Анвар тоже, кажется, пялится. Она ему тогда еще понравилась. И Артем Краснов подозрительно смотрит. Хочется снять футболку и надеть на Мышку, чтобы никто на нее на смотрел. Представляю, что было бы, если бы она распустила свой хвост и сняла очки. Точно пришлось бы через черный ход уводить.

Ловлю себя на том, что даже мысли не допускаю, что я не буду с ней. Мне бы только к ней самой пробиться, понять, почему она так ведет себя. Зачем колючки выставляет, и кто ее против меня настраивает.

Кураторша продолжает втирать про подростковый максимализм, депрессии и буллинг. А я думаю, как вытащить Машку из Игры. Не знаю, какую она указала мотивацию — это главное, из-за чего идут в Игру. Причем мотивация должна быть серьезной. Просто «хочу бабла» не пройдет.

Кручу на столе телефон, внезапно экран загорается. В общем чате Игры начинают делать ставки, и меня накрывает. Листаю сообщения — баллы, причем сотнями. На Машу ставят неслабо, а против нее еще больше.

Руки дрожат от злости. Роюсь в информации о чате и вижу знакомую двухцветную аватарку. Кажется, отсюда мне приходило приглашение в учредители. Сообщение я удалил, но аватарку запомнил. Похоже, это бот.

Нажимаю, так и есть, без номера. Выпадает запрос, вношу имя и фамилию. Несколько минут, и появляется допуск в меню. Пробегаю глаза предлагаемый перечень и выхватываю нужный пункт.

«Стать учредителем».

Нажимаю.

Появляется сообщение: «Внести учредительский взнос пять тысяч долларов. Если согласны, нажмите ОК».

Приплыли. Деньги у меня есть всегда на кармане, и отец в расходах не отказывает. Но пять тысяч долларов взять мне негде.

Нажимаю ОК и прячу телефон в карман. Классный час закончен.

***

Маша

Не могу смотреть Никите в глаза, чувствую себя предательницей. Я прекрасно понимаю, почему он подрался с Каменским — решил, что это Макс уговорил меня пойти в Игру.

Их уводят к директору, а Севка весь урок бросает на меня сердитые взгляды. Но я не смотрю на него, я смотрю на экран. Как только начинается урок, мне приходит сообщение от безымянного номера с двухцветной аватаркой.

Спросили, зачем я иду в Игру. Честно ответила, что нужны деньги на операцию. Отправляю фото медицинского заключения — у меня есть в галерее, мама как-то просила переслать, и я не удалила.

Потом спрашивают, знаю ли я условия. И когда я читаю размеры неустойки, которые я должна буду заплатить, если передумаю или не справлюсь с заданиями, мне становится плохо. В самом прямом смысле. И страшно.

И еще я подписываю соглашение о конфиденциальности. Там тоже платится неустойка. На миг появляется предательская мысль отказаться, но потом я представляю, сколько еще таких как я попадется в их сети. А тут я никак не подставляюсь. Севка хакернет канал, через который учредители будут держать со мной связь, и моей вины тут не будет.

Нажимаю ОК и как будто делаю шаг с крыши высотки. Будь что будет. Но их нужно остановить.

А потом возвращается Никита, и мне больно смотреть на его посеченные руки. И на скулах тоже порезы. Но Топольскому идет. Он с ними еще красивее кажется.

Он идет ко мне по проходу кафетерия, и я так засматриваюсь, что не сразу замечаю вспыхнувший экран. А когда вижу надпись «Поздравляем! Вы в Игре», к столику подходит Никита.

Мне так хочется обнять его, так как Милка только что повесилась ему на шею. И я бы повесилась, он не оттолкнул бы, я знаю. Но я сижу как истукан, Никита молча читает сообщение и уходит.

Уроки проходят как калейдоскоп. Я чувствую на себе взгляд Никиты, но теперь мне самой хочется, чтобы он смотрел. С ним мне не так страшно.

Алька все время прижимает руки к щекам и закатывает глаза. Мне неловко ее обманывать, все-таки, она моя единственная подруга. Но на правду я не имею права. Говорю ей то, что написала учредителям — мне нужны деньги. И мне кажется, она даже немного завидует.

Макс с Севкой ничего мне не говорят. Голик написал в общем чате, что надо встретиться, но теперь мы не можем собираться в кофейне открыто. За каждым моим шагом будут следить, и не стоит палить, что мы контачим.

Классный час слушаю вполуха, и когда он заканчивается, только собираюсь встать, как тут Елена с загадочным видом всех усаживает на места.

— У меня для вас сюрприз! Вы все знаете про осенний бал. Так вот, папа нашего Никиты сделал всем нам подарок и пригласил для вас хореографа. Он будет готовить лучшие пары. Угадайте, кто это? — она прищуривает глаза и отходит в сторону.

Открывается дверь и в класс входит мужчина. Я всматриваюсь и не удерживаюсь от восторженного «Вау!»

Мой возглас сливается аплодисментами и такими же радостными выкриками, потому что перед нами стоит Влад Коваль — победитель и судья самого популярного танцевального шоу.

Никита

Отец сдержал слово, договорился с Ковалем, чтоб тот поработал нашим хореографом. Я видел, с каким восторгом на него смотрела Мышка, и хоть это немного цепляло, но ревновать к Владу совсем трэшово. Главное, что, когда он будет отбирать пары, нас с ней поставит вместе. Остальное я переживу.

Мне надо срочно найти пять косарей, но сначала я хочу поговорить с Машей. Домой меня подвозит старший брат Мамаева, он сегодня забрал Анвара. Мелькает даже шальная мысль одолжить деньги у него.

Но стоит взглянуть на Умара, желание просить деньги сразу улетучивается. Не потому, что боюсь не отдать. А потому что после этого в «сотом» лицее не останется никаких тайн. И кто знает, как это отразится на Машке.

Отец улетел на сутки, а с охраной я договариваться привык. Забираю Красавчика и топлю к той пятиэтажке, куда Маша ходит к репетитору-математичке.

Я уже за это время выучил все ее расписание. Смотрю на часы — ждать еще долго. Открываю чат Игры и просматриваю ставки.

Играют крупно и большинство против нее. В мою Мышь никто не верит. Выхожу из машины, щелкаю брелком и иду к лавочке перед подъездом. Пока тут пусто, ближе к вечеру ее оккупируют местные бабушки.

Сажусь и утыкаюсь лбом в согнутые в локтях руки. Прикидываю примерно сумму, которую можно будет поднять, если Мышка справится с первым заданием. Мне тоже надо поставить. Только много. Косарь или даже два. И выиграть.

Тогда я сразу смогу вернуть деньги, которые отдам за учредительство. Значит, искать надо не пять, а шесть тысяч. Нет, семь.

Сознание расплывается, земля под ногами становится мягкой и как будто тоже уплывает. Чувствую легкое касание к волосам, прохладные пальчики гладят затылок. Поднимаю голову.

— Маша? Я что, уснул?

Резко встаю и тут же спохватываюсь. Сейчас убежит.

Но она подходит ближе и вглядывается в мое лицо. А потом вдруг поднимает руку и несмело трогает скулу. Там самая большая ссадина, насколько я помню.

— Ауч… — отшатываюсь, и она расстроенно прижимает пальцы к губам.

— Больно, Никит?..

Ругаю себя и беру ее за руку.

— Нет, Мышка. Не больно. Правда.

Она хлопает ресницами, и я осторожно снимаю с нее очки. Прячу в карман и любуюсь.

Какая она красивая! В том же обтекаемом фиолетовом платье. Хорошо, жуткий красный цветок сняла. И еще резинку сняла, которая волосы стягивала.

Она такая тоненькая и ладная, что у меня начинает шуметь в голове. Или это от ее запаха, проникающего в ноздри и заползающего в подкорку?

Ее прохладные пальчики пробегают по лицу, гладят плечи, руки. А я стою как дурак и улыбаюсь.

— Никита, мне очень жаль… — она так жалобно смотрит, что я готов еще об какую-нибудь витрину долбануться.

Кладу руку ей на талию — осторожно, чтобы не спугнуть — и тяну на себя.

— Маша… Машка, зачем ты это сделала? Зачем туда влезла?

Она испуганно моргает.

— Мне нужны деньги. На операцию. На глаза. Нам сказали, лучше сделать за границей. Мама искала клинику, в Турции есть хорошие предложения. Но у нее нет денег. Когда папа умер, его мать все у нас забрала.

— Его мать? — удивленно переспрашиваю. — Твоя бабушка, что ли?

Маша отводит глаза, хоть я уверен, вместо меня она видит только большое цветное пятно. Я читал о ее диагнозе в интернете.

— Она не моя бабушка. Папа мне не родной, — отвечает расстроенно, как будто проговорилась. А потом вдруг порывисто обнимает меня за талию, прижимается к груди щекой, и я замираю совсем ошалевший. — Никита, что мне делать? Я боюсь…

Хватаю ее в охапку, обвиваю руками и буквально впечатываю в себе. И снова замираю, прижавшись губами к ее макушке.

— Почему ты не сказала мне? Я бы попросил деньги у отца. Он бы дал, я точно знаю.

— Нет, — она торопливо вытирает глаза, — мы ни за что не возьмем. Ни я, ни мама.

Сдерживаю себя и подавляю глухую волну раздражения, поднимающуюся изнутри. Опять эта Дарья. Конечно, не возьмет, она же гордая. Из-за тупой гордости матери дочь влезла в такое дерьмо, из которого попробуй теперь выберись.

— Маш, — беру мокрое личико в руки и заглядываю в огромные блестящие глаза. Пусть она меня не видит, зато она меня слышит, — я с тобой, ты мне веришь? Ничего не бойся, я тебе помогу. Только верь мне. Пожалуйста…

Она поспешно кивает и обхватывает меня за плечи.

— Можно?.. — спрашиваю негромко.

Она закрывает глаза. Едва различимо кивает.

И я обхватываю губами ее губы, ощущая, как внутри закручивается в спираль настоящий торнадо. Хочу схватить ее, забросить в машину, привезти домой — родителей сегодня не будет, нам никто не помешает. И отнести в свою комнату.

Но я не могу предать ее доверие. Я могу только целовать ее вот так, нежно и осторожно. Посреди отстойного дворика такой же отстойной пятиэтажки.

И мне глубоко наплевать, что на нас сейчас все смотрят.

Главное, что Маша обнимает меня, доверчиво прижимается. И я буду последним ублюдком, если предам ее доверие.

Маша

Мы с Никитой сидим в очень уютном итальянском кафе. Он сначала предложил ресторан, но я отказалась, и Ник привез меня сюда.

Подозреваю, что здесь тоже недешево, но я не собираюсь ничего заказывать. Разве что кофе или сок.

Когда Никита вошел в класс весь в ссадинах и порезах, внутри все перевернулось. Особенно, когда увидела витрину, которую они с Максом разбили. Столько осколков, у меня даже руки затряслись.

И мне все равно стало — кто мы с Никитой, чей он сын. Я поняла, что он мне очень дорог, очень. И я не переживу, если с ним что-то случится.

Я не посмела подойти к нему в лицее. Он на меня вообще не смотрел. Злился за Игру, я же видела. А потом приехал за мной к репетитору по математике.

Мне хотелось его обнять, так хотелось, что кожа на ладонях горела. Он смотрел на меня с тревогой, с ожиданием. И я все-таки его обняла.

Вдруг стало спокойно. Я почувствовала, что со мной ничего плохого не случится, если рядом будет Никита.

Сейчас мы просто сидим за столиком друг напротив друга и молчим. Он держит меня за руки, и я бы сидела так до утра. А потом еще до вечера. И еще…

Слова лишние. Мои очки лежат на столе — Никите нравится, когда я без них. И впервые за столько времени мне хочется обходиться без них.

Мама мечтает об операции, но для меня мой диагноз давно стал привычной ширмой. А сейчас все летит вверх тормашками. И мои обещания себе, и мои настройки.

— Маш, — Никита гладит мои запястья большими пальцами, — давай уедем? Бросим все и уедем?

— Как, Никит? — шепчу в ответ. — Куда же мы уедем? А школа? А родители?

— Да ну, — мотает он головой, — как-то проживем. Я буду работать, на доставку можно пойти.

Усмехаюсь невесело. Он сам понимает, что никуда мы не уедем. Мы несовершеннолетние, нас сразу же найдут. И я не представляю, что я так поступлю с мамой.

Макс написал, на меня уже начали ставить ставки. И ставят по-крупному. Точнее, они ставят на мой проигрыш. В меня никто не верит.

Наверное, поэтому меня так быстро взяли. Чтобы было интереснее. Им был нужен лузер, они его получили. Я знала, на что шла. Почему же мне тогда так страшно?

Непроизвольно цепляюсь за пальцы Никиты, и он подносит мои руки к губам.

— Поехали ко мне, — говорит, и его голос звучит непривычно сипло. — Дома никого. Мать еще не вернулась, отец улетел по делам.

Я вскидываю голову, и кровь приливает к щекам. Никита это замечает, наклоняется ко мне через стол.

— Я не трону, Маш, обещаю. Мы просто с тобой будем вместе.

— Что я скажу маме? — вырывается непроизвольное, потому что я не собираюсь ехать с ним ни при каких обстоятельствах.

— Давай что-то придумаем, — воодушевляется Никита, — эта твоя подружка, Белова. Ты можешь сказать, что ночевала у нее?

Щеки вспыхивают, внутри становится горячо. Никита не просто зовет к себе, он зовет провести с ним ночь. Он говорит, что ничего не будет, если я не захочу, и я ему верю. Зато я не верю себе.

— Извините, это ваша машина? — подходит к нам официант. — Черный «Дискавери».

— Моя, — поднимает голову Никита.

— Вы не могли бы его переставить? Пожалуйста, — парень просительно улыбается, и Никита встает из-за стола.

Телефон в его руке оживает.

— Да, пап, привет. Все хорошо. Заехал поужинать, а ты как?

Я отворачиваюсь, чтобы Никита не увидел моего лица. Старший Топольский — не Никита, я по-прежнему считаю его исчадием. А от того, что мама, кажется, уже так не думает, ненавижу его еще сильнее.

— Маш, подержи, — Никита протягивает мне свой телефон, — я сейчас перегоню Красавчика и вернусь.

У меня в руке разблокированный телефон Никиты. Я до сих пор таскаю с собой мини флешку с прогой, которую дал мне Севка.

«Просто вставь ее и нажми ОК, когда тебя спросит, установить или нет, — объяснил Голик, — там ничего сложного».

Колеблюсь буквально доли секунды. Я должна знать. Просто знать. И сразу же даю себе обещание. Если Никита не учредитель, я больше не стану его отталкивать. Не знаю, как, но решу нашу проблему. Может даже все ему расскажу…

Надеваю очки. Миг, и флешка в разъеме телефона.

Установить

ОК

Секунды кажутся часами, тянутся медленно, я вижу в окно, что Ник уже выходит из машины и щелкает брелком сигнализации.

Открыть

Готово

Достаю флешку, опускаю в карман рюкзака. Одновременно выключаю телефон и стягиваю очки, бросаю их на стол.

Никита идет по проходу между столиками, и мне вдруг становится очень стыдно. Чувствую себя предательницей.

— Ты не проголодалась, Мышка? — упирается он руками об стол. — Здесь очень вкусная пицца. Может, поедим?

— Мне пора домой, Никита, — бормочу, старательно избегая его взгляда. Но Никита не оставляет мне шанса.

— Поедим, и я тебя отвезу, — Ник садится напротив и берет мои руки в свои.

Я снова горю, но на этот раз не от волнения. От стыда.

Я не шутил, когда предложил Маше сбежать. Прекрасно понимал, что нас будут искать, да и никто не даст нам уйти из школы и жить вместе. По крайней мере, до восемнадцати лет.

Мне было важно увидеть ее реакцию. Она не возмущалась, не отталкивала. Она бы поехала со мной, я знаю. Увидел по глазам. Тонул в этих глазах и просто кайфовал.

Она была собой, настоящей. Без своих обычных загонов и страхов. Она и ко мне была готова ехать — я бы что-то придумал, клянусь.

Но стоило выйти переставить Красавчика, когда я вернулся, это уже была совсем другая Маша. Дерганая, взвинченная. Она нервничала и прятала глаза.

Отвез Мышку домой, и она даже не дала себя поцеловать. Вернулся к себе и теперь жду, когда все улягутся спать. Часть персонала живет в доме, а мне надо попасть в отцовскую спальню, поэтому тупо сижу в своей комнате.

Кажется, даже засыпаю ненадолго.

Наконец, дом затихает, и я спускаюсь на этаж ниже. Спальня отца в конце коридора, стараюсь ступать бесшумно, даже если на этаже никого.

В кабинете отца сейф, но кода я не знаю. И не знаю, есть ли там деньги. Зато знаю точно, что деньги есть во встроенном сейфе в его спальне. В коде не уверен, но кое-какие догадки есть. Попробую, в любом случае, у меня только две попытки. На третьей сработает сигнализация, и через пять минут здесь будет наряд.

Я однажды спросил отца, как он все помнит. Коды, пароли. Я ничего не запоминаю, у меня все в заметках записано в телефоне.

— Есть такие дни, сынок, которые и хотел бы забыть, а не можешь, — ответил он. — Код сейфа — дата, которую я буду помнить до конца своих дней. Это самый черный день в моей жизни.

А потом была их ссора с матерью. Он тогда много выпил, я не специально подслушивал, они слишком громко ругались.

— Ты забыла, что было семнадцать лет назад? Забыла? — орал отец. — А я помню. Надираюсь до чертиков и все равно помню.

— Ты так не пил даже когда умерла моя сестра, — плакала мама.

— Уйди…

Грохнула дверь, я побежал вниз. Отец никогда не поднимал руку на мать, как бы они ни ругались. Но тогда я испугался.

Оказалось, это мама ушла в свою спальню. Закрылась и плакала, а отец отправил меня к себе и тоже закрылся. Я хорошо запомнил этот день. Шестнадцатое сентября.

Сейф прикрыт картиной. Снимаю ее со стены, стараюсь унять дрожь в руках. Никогда не думал, что стану красть деньги у собственных родителей.

Уговариваю себя, что я не ворую, а беру на время. Я верну, как только выиграю. И я выиграю, мы с Мышкой выиграем, я все для этого сделаю.

Но днищем и свиньей все равно себя чувствую.

Набираю один-шесть-ноль-девять, шестнадцатое сентября. Отсчитываю семнадцать лет назад…

Мимо. Холодею, и тут же в пот бросает. Идиот. Это в прошлом году было, значит, теперь уже восемнадцать лет назад.

Вторая попытка. Теперь дрожат не только руки.

Щелчок. Проворачиваю ручку, дверца открывается. Есть.

Сползаю по стене на пол. Взломщик из меня никакой.

Сижу, стараюсь отдышаться. Глаза жжет. Делаю усилие и встаю.

В сейфе ровными рядами сложены пачки долларовых купюр. Он не забит под завязку, примерно на две трети заполнен.

Тянусь к самому крайнему ряду возле дальней стенки и беру снизу пачку. За ней тянется сложенный вдвое обрывок листа из тетради в клетку — старый, на нем дата и сумма. Почерк отца. Обрывок падает на пол.

В пачке десять косарей. Отбираю тридцать купюр, оглядываюсь. Поднимаю обрывок, чтобы вложить туда купюры. С обратной стороны что-то написано. Почерк деда, отца мамы. Он нам на каждый праздник подписывает открытки, и я хорошо знаю его почерк. Мне он на дни рождения еще и конверты с деньгами подписывает.

«…об усыновлении советовал бы тебе уничтожить, зачем расстраивать мальчика? Или лучше принеси их мне…»

Несколько раз перечитываю фразу и не могу понять ни слова. Строчки прыгают перед глазами, буквы разбегаются. Но постепенно до меня доходит.

Дед пишет отцу — или маме? — о документах об усыновлении. Мальчик… я? Я им что, неродной?..

Чуть не забываю закрыть сейф и повесить картину на место. Иду к себе, ноги не несут, заплетаются.

Меня усыновили? Но почему все говорят, что мы с отцом одно лицо, особенно глаза? И я тоже всегда так считал.

В своей комнате включаю везде свет, подхожу к зеркалу. Вывожу на экран снимок отца и до боли в глазах вглядываюсь в отражение.

Теперь мне кажется, что мы совсем не похожи. Вообще ничего общего. Волосы, глаза, все другое. Или похожи?

Мне даже сказать некому. Разве что Анвару. Но он мне ничем не поможет, а я точно знаю, что надо делать.

Раз родители не посчитали нужным мне сказать, значит так захотели. Я не стану у них спрашивать, и у деда не стану. Они все равно мои родители.

Я сделаю тест ДНК, только надо подумать, как. Легально, так чтобы они не знали, не выйдет. Значит, надо искать возможность сделать его нелегально.

Захожу в чат с ботом Игры и пишу:

«Деньги есть»

Ответ приходит незамедлительно:

«Утром пришлем метку геолокации, где вы должны их оставить».

Отсчитываю пять пачек и складываю в рюкзак, остальные две пачки заталкиваю в тумбочку. Прямо одетым падаю на кровать и засыпаю.

Маша

С утра встаю разбитая, мне всю ночь снился Никита. Он ничего не говорил, просто смотрел с брезгливостью, и я чувствовала себя противной скользкой медузой.

— Мышь, чего такая вялая, ты не заболела? — мама заботливо трогает лоб, но я знаю, что здорова. — У тебя ничего не болит?

Болит. Мне больно, но я не скажу об этом маме, поэтому отрицательно мотаю головой.

В лицей едем вместе, сегодня у нас первая пара — английский. Иду в класс, надеясь, что Топольский еще не приехал. Алька допытывается у меня про Игру. Просит показать переписку, но я по соглашению обязана все удалять и сохранять конфиденциальность. За утечку или скрины — штраф.

Здесь такие драконовские штрафы за все, что, если бы я знала, точно не стала лезть. Но уже поздно, я под всем подписалась, и теперь остается только дождаться первого задания.

Никита опаздывает. Урок начинается, а его нет, я уже начинаю дергаться и гипнотизировать взглядом дверь.

Проходит полчаса, прежде чем она распахивается, и в класс влетает Никита.

— Извините, Дарья Сергеевна, — бросает на ходу и идет к своему столу.

— Топольский, — одергивает его мама, — будь добр, сходи к директору, получи допуск к занятиям.

Она смотрит расширенными от удивления глазами. Да, мама же не видела, как его разукрасил вчера Макс. Каменский, кстати, сегодня выглядит не лучше. Губа распухла, на челюсти там, где его приложил Никита, приличная гематома.

— Я попал в пробку, Дарья Сергеевна, — цедит Никита сквозь зубы, — и я извинился.

— Хорошо, иди к доске, мы послушаем, как ты готов к сегодняшнему уроку.

— Я не готов.

Растерянно смотрю то на Никиту, то на маму. Он глядит исподлобья, и я не понимаю, что происходит. Что с ними? Что за противостояние?

— Тогда к директору. Я не допускаю тебя к уроку.

Топольский выходит и раздраженно хлопает дверью. На урок он так и не возвращается, и я не нахожу себе места.

— Что это твоя мать так на него взъелась? — шепчет Алина, а я только пожимаю плечами. Я и правда не знаю.

Он приходит только ко второй паре, хмурый, задумчивый, и бросает на меня странный, тревожный взгляд. Одновременно на телефон приходит сообщение от бота.

Боюсь открыть мессенджер, да и Алька все время поглядывает с любопытством. Она уже раз десять спросила, не получала ли я еще задание.

Еле доживаю до перемены, прячусь в туалете и открываю сообщение.

«Ваше задание: дать пощечину мажору при как можно большем количестве свидетелей».

Прислоняюсь к двери кабинки и закрываю глаза. Так, в принципе, ничего сложного. Подойти к любому мажору и ударить его по лицу. Разве это большая проблема?

Я ненавижу мажоров, это вообще не проблема. То, что мне вполне может прилететь ответка, это ясно, но задание я выполню. Ну не убьют же меня за пощечину!

Запускаю руки в волосы и упираюсь в дверцу лбом. Проблема. Это проблема. Я могу сколько угодно ненавидеть мажоров, но я не способна ударить человека.

Теперь я понимаю, что, когда говорила о своей ненависти, представляла не конкретного человека, а абстрактную личность. Но ударить придется парня, который не сделал мне ничего плохого. Который меня в принципе не замечает. Я молчу о том, как это будет выглядеть со стороны.

А потом представляю, что станут говорить о маме. Что у нее неадекватная дочь. Возможно, ее даже пропесочат на педсовете, если мне не повезет с мажором. Кто знает, какие у него попадутся родители.

В голове настойчиво крутится мысль, от которой я усердно отбиваюсь.

Топольский. Единственный мажор, которого можно ударить безнаказанно. Он ничего мне не сделает, Никита. Но разве я имею право так его использовать?

Представляю, как его лицо изумленно вытягивается, а потом на нем появляется то выражение брезгливости, которое я видела во сне. И мне становится физически плохо.

Они были правы, когда выбрали меня. Я лузер. Самый настоящий лузер.

Я ни на что не способна. У меня коленки трясутся, когда я представляю, как бью того же Анвара. И снова понимаю, что не смогу. Я так не умею, они ничего мне плохого не сделали.

Звенит звонок. Выхожу из кабинки, умываюсь холодной водой и иду в класс. Как тут прямо передо мной вырастает Никита.

Я смотрю в его глаза, он как будто чего-то ждет. И пройти не дает, и молчит.

Нас огибают лицеисты, спешащие на урок, а Никита все смотрит и молчит. И я молчу. Руки как будто наливаются свинцом и становятся неподъемными.

Даже если бы я решилась его ударить, не смогла бы.

— Ник, ты чего стоишь, пойдем, — зовет его Анвар, а ко мне подбегает Алька.

— Куда ты пропала? — принимается трещать. — Я тебя обыскалась. Идем!

Позволяю ей увести себя, и мне кажется, что в глазах у Никиты мелькает отчаяние. У него что-то случилось? Или он так обиделся, что я вчера отказалась поехать к нему?

А может, он обнаружил шпионскую прогу?

Кстати, у Севки было достаточно времени, чтобы выяснить, учредитель Никита или нет. Снова мучаюсь целый урок в ожидании большой перемены, а потом первой бегу в кафетерий.

Кричу Альке, что бегу занимать очередь, а сама быстро набираю сообщение в наш с Максом и Севкой чат. Узнали ли они что-то о Топольском или нет?

Есть не хочется, поэтому беру один сэндвич с кофе и сажусь за наш стол. В зал входят Топольский с Мамаевым, за ними идут Сева и Макс. Пиликает телефон, и я открываю чат.

— Ну что, тебе так ничего и не присылали? — Алька толкает меня под локоть, а у меня нет сил терпеть.

Открываю чат, отвернувшись от нее вместе с телефоном, и цепенею.

Скрин первый.

«Поздравляем. Вы в составе учредителей».

Скрин второй.

«Ваша ставка в размере двух тысяч баллов принята».

Скрин третий.

«Вам начислены дополнительные баллы за активность в обсуждении».

Голова идет кругом. Значит, Сева и Макс его правильно подозревали, он учредитель. И он поставил на меня. Две тысячи баллов — это две тысячи долларов. Никита верит, что я выиграю.

В груди нестерпимо жжет, мне кажется, если я сейчас не выплесну этот жар, то просто взорвусь. Вскакиваю, подлетаю к Топольскому и со всего размаху бью его по щеке.

— Заречная, ты что, совсем сбрендила? — вопит Милка. В кафетерии зависает тишина, в которой кажется, слышно только как стучит мое сердце.

И еще Никиты.

Я стою перед ним и тяжело дышу, опустив руки. На его щеке горит красное пятно, а из ранки на скуле начинает сочиться кровь.

С ужасом понимаю, что ударила по самой большой ссадине. Глаза наливаются слезами, и я непроизвольно тянусь к Никите.

— Отойди, — шипит Мамаев. — У тебя с головой все в порядке?

Мотаю головой, отчего на очках появляются капли. Не в порядке. Я давно не в порядке.

— Ник, идем умоешься, у тебя кровь течет, — тянет Анвар Никиту за локоть. Тот на миг поднимает на меня глаза, и я снова застываю столбом.

Я не вижу ни тревоги, ни злости. Я бы сказала, что в его взгляде сквозит облегчение, но тогда выходит, что я окончательно сбрендила.

Разворачиваюсь и вылетаю из кафетерия. В кармане гудит мобильник. Забегаю в пустой класс и читаю сообщение от бота:

«Поздравляем. Задание выполнено».

Никита

Она это сделала. Я уже не верил, что она отважится. Бомбило от того, что Маша решит выбрать своей целью кого-то другого. Да хоть того же Анвара.

Но Мышь оказалась на высоте. Не просто по роже мне съездила, а еще и расцарапала вчерашнюю ссадину. Вышло впечатляюще, и, надеюсь, кому надо, тот все увидел.

Мышка не вылетела из Игры, а я выиграл столько денег, что может быть, даже получится вернуть в сейф всю сумму.

Я оставил пять косарей в указанном месте, правда, не сориентировался сразу, потому опоздал на пару. Зато очень быстро от бота пришло сообщение, что я теперь в учредителях, а следом и ссылка-приглашение в чат.

Там не было имен, только никнеймы. Даже без аватарок, просто цветные круги. Я как раз попал на обсуждение задания и успел в нем поучаствовать.

Попробовал изменить пощечину на что-то другое, но не вышло. Вот только моя Машка неспособна никого ударить, поэтому я сразу начал думать, как ее спровоцировать.

Смываю кровь, промакиваю ссадину салфеткой, пока Мамаев раздражающе зудит над ухом.

— Так вы поругались или нет, Ник? Чего она на тебя набросилась?

— Отстань, Анвар, — поворачиваюсь к другу, прижимая к скуле салфетку, — ударила и ударила. Не убила же.

Но тот продолжает сканудить.

— Нет, а все-таки, скажи, это из-за Милены?

— Уйди, душнила, — отпихиваю его с дороги и направляюсь к выходу. Мамаев плетется за мной.

Заходим в класс, Мышка сидит за партой, опустив голову. Рядом эта крыса Алина. Не люблю ее, сам не знаю, почему. Не потому, что аут. Просто не люблю.

Атмосфера натянутая и напряженная, все ждут как я отреагирую. Те, кто бетят Игру, наверняка поняли, что это было задание. Остальные считают, что аут не смеет поднимать руку на мажора. Тем более на пару.

Иду на свое место и падаю у окна. Вижу, как вздрагивают узкие плечики Мышки, и внутри затапливает непривычная нежность.

Хочется подойти, закрыть собой, спрятать ее от всех. А лучше усадить в машину и увезти подальше. Но я лишь смотрю на ее спину, упираясь локтями в столешницу, и молчу.

— Ник, — зовет Милена. Нехотя оборачиваюсь. — Почему ты молчишь?

— Разве что-то случилось? — спрашиваю. Милка возмущенно встряхивает головой.

Отстраненно подмечаю, как красиво взлетают при этом ее гладкие блестящие волосы и как безукоризненно они ложатся обратно. Раньше мне это нравилось, но сейчас не торкает.

— Ты что, Ник! Так просто спустишь Заречной этот зашквар?

Мышка делает вид, что не слышит, но я вижу, как ее рука сжимает край стола. Еле сдерживаюсь, чтобы усидеть на месте. Взять бы сейчас эту ладонь и поцеловать каждый пальчик…

Отвечаю Милене, продолжая смотреть на Машу:

— А тебя чего так бомбит? Она — моя пара, я с ней сам разберусь.

Напряжение вокруг спадает, народ теряет интерес ко мне и к Мышке. Мажор сам разберется со своим аутом, это никого больше не касается.

Представляю, как бы мне хотелось разобраться с Машкой, и дух захватывает. Тем временем она распрямляет плечи, садится ровно и перестает цепляться за столешницу.

Она не смотрит на меня, но я на сто процентов уверен, что она думает о том же. И представляет то же самое.

Такое чувство, будто мы сейчас только вдвоем. Больше никого нет, вокруг вместо лиц — размытые пятна. Есть я и она, нас будто выдернуло из этой реальности и перенесло в другую, параллельную. И мы находимся в одном пространственно-временном поле. Вязком и плотном.

Все, что она чувствует, чувствую и я. Я слышу, как она дышит, и подстраиваю под нее свое дыхание. Я даже знаю, о чем она думает. Обо мне.

Закрываю глаза — так все ощущается тоньше, острее. Я даже запах ее ощущаю на расстоянии. С каких пор я стал так от этого зависеть? С каких пор мне этого достаточно? И почему? С Миленой я даже не парился на этот счет.

Ответ приходит сам собой. Потому что я никогда не любил Милену. А Машку люблю.

От этого открытия распирает грудь, воздуха не хватает. Открываю глаза. И вижу перед собой ехидную физиономию Виктора Владимировича, преподавателя зарубежной литеретуры.

— Что, Топольский, выспался? С добрым утром! Иди-ка, расскажи нам о поэтической мозаике авангардизма и модернизма.

Анвар виновато хмыкает. Бросаю уничижительный взгляд. Мог бы и толкнуть ногой под столом, друг называется.

Делаю вдох, выдох. Выбираюсь из-за парты и иду к доске. Само собой, о мозаике авангардизма и модернизма я имею самые примитивные представления.

Зато у меня теперь есть все шансы начать писать стихи. Потому что у меня есть мой краш.

Дорогие друзья, я вернулась. Теперь проды снова будут регулярными, а еще я поменяла обложку. И название. Почему, расскажу чуть позже. Но здесь наши ребята намного живее на мой взгляд. В общем, добро пожаловать!

Маша

Никита так ничего мне и не сказал. Мажоры смотрели волками, Милка та вообще в волосы вцепиться была готова. Но Никита ответил ей, что сам со мной разберется, и когда я это услышала, чуть не умерла.

Его голос. Он такой… Я даже глаза закрываю, когда Ник говорит. Очень хочется повернуться и посмотреть на него. Я знаю, что он на меня смотрит, и от этого кровь несется по венам втрое быстрее.

Голова кружится, я сразу понимаю, что он имеет в виду. Представляю, что он меня целует, как целовал у себя дома, и все перестает иметь значение. Словно все вокруг исчезают, расплываются размытыми пятнами, а мы остаемся только вдвоем.

Но повернуться не решаюсь, а тут еще приходит учитель по зарубежке, Виктор Владимирович, и вызывает Ника к доске.

Я боюсь поднять голову, боюсь посмотреть на Никиту. Кажется, он тогда сразу все поймет, прочтет все мои мысли. Никаких тайн больше не останется.

Смотрю на его ноги в стилевых «конверсах» и слушаю, как Ник отвечает на вопросы учителя. Что именно, я не понимаю. Не получается сосредоточиться. Только смотрю на «конверсы» и думаю, почему у меня не выходит его ненавидеть. Отца его выходит, а Никиту — нет.

Ник наговорил на «семь» — так надо уметь, я бы и двух слов сейчас связать не смогла, хоть и готовилась к уроку. А он явно плавает, и при этом рассказывает спокойно и уверенно.

На перемене Алька пытается меня разговорить, но я только рассеянно киваю, незаметно выискивая взглядом Никиту. Вот он стоит среди парней, потом куда-то уходит с Мамаевым. А когда возвращается, за его руку цепляется Милена.

Они что, снова вместе?

Ник ловит мой взгляд и отдергивает руку, а я поспешно отворачиваюсь. Не хватало, чтобы он думал, будто мне не все равно.

После уроков должен быть классный час, но наша Елена выглядит слишком загадочной и торжественной.

— Дети, сегодня классного часа не будет, потому что к нам пришел… — она делает паузу, как в детском саду, когда воспитатели просят позвать Деда Мороза.

Дверь открывается, и в класс входит Влад Коваль.

— Вау! — вырывается у девчонок, и я тоже вместе со всеми восторженно аплодирую Владу.

Он мне так нравится! Не так, конечно, как Никита, но все равно. Когда Коваль танцует, сердце стучит в такт музыке, будто из груди сейчас выпрыгнет.

— Ну что, мальчики и девочки, велкам на кастинг? — улыбается Влад.

Мы идем в спортзал, там как раз закончился урок. Влад говорит всем разбиться на пары.

— Вы уже люди опытные, вам вальсировать не в первый раз. Танцуем кто как может, а я посмотрю.

У меня нет пары, да и кто станет танцевать с аутом? Голик не танцор, Каменский тоже. Так что в пару мы становимся с Алькой.

Коваль удивленно выгибает брови, но ничего не говорит. Никита бросает на меня быстрый взгляд, но к нему подходит Милка и нарочно становится так, чтобы закрыть меня от него.

Начинает играть музыка, и пары по очереди проходят круг, а Влад делает пометки в блокноте. Елена стоит рядом и подсказывает. Наверное, фамилии.

Подходит наша с Алькой очередь вальсировать, у нас даже что-то получается. Я ходила на танцы, правда, на латинос, но вальс мы тоже разучивали, чтобы танцевать в школе на линейках. Алька приноравливается, и мы довольно прилично проходим круг.

Когда танцуют Милена с Никитой, я стараюсь не смотреть. Они очень красивая пара, это даже я признаю, как бы меня не бесила Милка. За остальными слежу с интересом, особенно интересно, кого Влад выберет для бала.

Наконец все проходят «кастинг», и Коваль просит несколько минут для раздумий. Он морщит лоб, вглядывается в список, скользит взглядом по нам и что-то черкает в блокноте.

— Я готов, — объявляет он спустя несколько минут. — Прошу прощения, если неправильно назову фамилии. Итак, первая пара…

Влад называет четыре пары, которых будет тренировать, и я озадаченно смотрю на Никиту с Миленой. Он их не выбрал?

— Пятая пара — Заречная и Топольский, — громко говорит Влад.

Алька тихонько ахает, а я ловлю прищуренный и немного торжествующий взгляд Никиты.

Хочу похвастаться обложкой для второй части нашей истории. Она будет 18+, потому что наши детки чуть подрастут))) Название не говорю, потому что в нём жирный-жирный спойлер!

— Как это? — возмущенно восклицает Милка. — Почему Топольский с Заречной? А как же я?

— А вы у нас… — Коваль заглядывает в блокнот. — Уварова, верно?

— Да, — отбрасывает волосы за спину Милка, — и мы с Никитой пара. Почему вы поставили его с Заречной?

— Вы слишком хорошо танцуете, — спокойно отвечает Коваль, — на вашем фоне этот молодой человек будет смотреться не слишком выигрышно.

Он отворачивается от разозленной Милены и улыбается мне. А я ничего больше не вижу кроме Никиты, который подходит и становится рядом.

Влад просит тех, кого он отобрал, остаться в зале, остальных — на выход. И это у него получается совсем необидно — он всех подбадривает, сыплет шутками. С девочками делает селфи и раздает автографы, так что даже надувшаяся поначалу Алька по итогу уходит счастливая и довольная.

— Ну что, — Коваль окидывает прищуренным взглядом оставшиеся пары и потирает руки, — начнем?

Все это время я ощущаю на себе взгляд Топольского. Он поворачивается ко мне и протягивает руку, другой рукой обвивает талию, и я замираю.

Мне кажется, все вокруг замирают, даже Коваль. Или это просто остановилось время? Не знаю, я как будто во сне. Начинаю двигаться, дышать, пытаюсь прислушиваться к Владу. И при этом упорно избегаю смотреть в глаза Никиты.

А он, напротив, глаз с меня не сводит. Я не вижу, чувствую, потому стараюсь слушать музыку и представлять, что я сама, что никакого Топольского здесь нет.

— Мария, отлично, — хвалит меня наш тренер, — а вот партнер твой не дорабатывает. Придется тебе его подтянуть до следующей тренировки.

Он хлопает в ладоши, и я поспешно отхожу от Никиты, пряча руки за спину. Так и не решаюсь посмотреть Топольскому в глаза, тороплюсь поскорее пробраться к выходу. Но он не идет за мной, я чувствую его взгляд, просверливающий спину, и выбегаю из зала.

Дома поменьше мелькаю у мамы перед глазами, почти весь вечер сижу над уроками. В голову ничего не лезет, приходится перечитывать одно предложение по нескольку раз. И когда пиликает телефон, хватаю его, даже не глядя на абонента. А вдруг Никита?

«Ваше задание: в среду вы будете просить деньги у прохожих на центральном проспекте. Предлог любой, сумма должна выйти не меньше, чем…»

Удаляю сообщение и кладу телефон обратно на стол. Ну хоть никого не придется бить, уже хорошо. В худшем случае меня сдадут в полицию, в лучшем, просто пошлют.

Начинаю раздумывать, под каким предлогом просить деньги. Возможность надеть на себя лохмотья и побираться отметаю сразу. Может, попробовать петь или читать стихи? Жаль, я не играю на скрипке или на гитаре, можно было бы сыграть. Или если бы умела рисовать, то рисовала бы портреты за деньги.

Но никакими особыми талантами я не обладаю. Ладно, до среды время есть, что-нибудь да придумаю.

За размышлениями время незаметно проходит, и когда мама заглядывает в комнату, чтобы узнать, почему я не ложусь, выясняется, что уже почти одиннадцать вечера.

— Быстро мыться и спать! Завтра снова будешь как зомби, — сердито выговаривает она, а я с удивлением обнаруживаю, что уже почти три часа не думаю о Топольском.

Маша

Весь вечер и утро у меня не шел из головы этот странный «Джеймс Бонд». Вроде чужой незнакомый мужчина в дорогом автомобиле, ничего особенного. Но что-то будто царапает изнутри, не дает выбросить его из головы, вселяет тревогу.

Правда, стоит в лицее увидеть Никиту, вмиг все, что не касается нас с Топольским, улетучивается из головы без следа.

Сегодня последняя пара — физкультура, наш класс сдает нормативы по плаванию. Я в спецгруппе, нас три человека, и я в очередной раз тихо радуюсь своему диагнозу. Потому что вообще не умею плавать.

Спецгруппа — я, Севка и еще одна девочка. Мы с Голиком очкарики, а почему освобождена Мальцева, я не спрашивала. Мне все равно, если честно.

Занятия в спецгруппе означают, что мы должны переодеться в спортивную форму и сидеть на скамейке возле бассейна. Не понимаю, почему нас просто нельзя отпустить домой. Смысл сидеть два часа и пялиться на одноклассников?

С другой стороны, Никита будет со всеми сдавать норматив, и я понимаю, чего боюсь. Я боюсь увидеть его без одежды, сама мысль об этом заставляет задыхаться и бросает в жар.

Алька уходит в душевую, а я переодеваюсь в шорты и футболку и жду ее в раздевалке. Из соседней раздевалки показываются Милка с Алисой.

Невольно окидываю взглядом Милену. Та ведет себя так, будто она на Мальдивах, а не в плавательном бассейне. У Милки настолько сногсшибательный вид, что мне сразу хочется забиться в самый дальний угол, и чтобы меня никто не видел.

Она знает, как выглядит. Улетная фигура, свежий загар — наверное, не вылезает из солярия, вряд ли до октября сохранился бы летний. У нее очень красивый купальник, правда, ощущения, что как будто его на ней и нет.

Даже Алиска рядом меркнет, а она тоже очень годно смотрится. Я смотрю на Милену и понимаю, что Никита видел ее совсем без… что они…

Становится совсем плохо, даже очки запотевают. Милка смотрит в упор, и по ее губам ползет змеиная улыбка.

— Чего уставилась, Заречная? — говорит с насмешкой. — Ты еще не поняла, что тебе надо отвалить от Никиты?

Облизываю пересохшие губы, хотя в раздевалке достаточно влажно.

— Я не…

— До тебя не дошло, что он просто развлекается, Заречная? Поиграется и надоест. Посмотри на себя, ты правда на что-то надеешься? — перебивает она меня.

Я хочу ответить, но только шумно сглатываю, а Милена уже разворачивается и идет в душевую, покачивая бедрами.

Не поднимая глаз на Альку, прохожу через душевые в бассейн. Настроение падает до нуля. Наши поцелуи с Никитой теперь кажутся чем-то нереальным. Может, они мне приснились? Как он мог повестись на меня после роскошной Милки?

Стараюсь не вертеть головой по сторонам, но глаза сами выискивают в толпе знакомую фигуру, и в висках начинает пульсировать кровь.

Все еще хуже, чем я думала. Никита не просто лучший, он идеальный. По нему легко можно изучать анатомию. И хоть качок Ляшко тоже рельефный, рядом с Топольским он выглядит как трактор рядом с люксовым автомобилем. Таким, к примеру, в котором ехал вчерашний «Бонд»…

Опять он некстати вспомнился. Я даже головой мотнула и постаралась забиться на самую дальнюю скамейку.

— Заречная! — кричит физрук. — Иди сюда, будешь мне помогать.

Иду к бортику, а сама мысленно умираю, представляя Никиту с Миленой. Спотыкаюсь и чуть не падаю, меня вовремя подхватывает физрук.

— Смотри под ноги, Заречная! — ворчит он, а я не могу дышать, потому что Милена походит к Топольскому и с улыбкой с ним заговаривает.

Не только заговаривает. Проводит рукой по резинке шорт, касается живота. И меня будто молнией пронзает. Зачем я это увидела?

Никита ловит ее за запястье, отводит руку в сторону и бросает быстрый взгляд в мою сторону. Торопливо отвожу глаза, но поздно. Топольский хмурится, а мне хочется исчезнуть.

— Бери журнал и карандаш, будешь записывать результаты, — говорит физрук, и я заставляю себя собраться.

Ничего не происходит такого, к чему я не была готова. Милена с Никитой были парой, когда я пришла в лицей. У них было все «по-взрослому». Они оба элитные, на что я рассчитывала?

На автомате записываю цифры, которые диктует физрук. Когда плывет Никита, не могу отвести взгляд, а когда он выходит из бассейна, вообще забываю обо всем.

Струйки воды стекают по телу вниз. Никита набрасывает полотенце на плечи и идет в нашу сторону. Я стараюсь не смотреть на его мокрые шорты, но как нарочно ничего не получается. В конце концов даже физрук не выдерживает.

— Заречная, ты записала результат Топольского? Чего тогда ворон считаешь? Пиши давай, а не смотри туда, куда смотреть не обязательно.

Я краснею и быстро записываю время, за которое проплыл Никита. Конечно, он уложился в норматив. В нижний порог.

Топольский разговаривает с физруком, а потом подходит к мне и как будто заглядывает в журнал. У меня начинают дрожать руки, я чувствую, что сейчас упаду, когда слышу на своем затылке горячее дыхание.

— Покажи мне мой результат, Мышка, — говорит он негромко, пока физрук свистит в свой свисток. Берет у меня журнал, и наши руки на миг соприкасаются.

— Иди переодевайся, Топольский, — отбирает у Никиты журнал физрук. — А ты, Заречная, не спи, записывай.

Никита отдает журнал и снова прикасается к моим рукам. В ушах стучит, в груди бухает, кажется, что у меня вместо крови электрический ток.

Парни уже все проплыли, теперь плывут девушки. Милена тоже легко укладывается в норматив, и меня снова начинает грызть зависть.

— Давай сюда, — физрук забирает у меня журнал и объявляет пять минут перерыва.

— А ты не хочешь поплавать, Заречная? — слышу язвительный голос.

Поднимаю голову — Милка. Стоит и сверлит взглядом. Решаю не отвечать, отворачиваюсь и вижу, что меня зовет Алька.

— Маш, подержи, пожалуйста, — протягивает она заколку. — Все равно волосы уже намокли.

Я наклоняюсь за заколкой, и тут в спину прилетает сильны толчок.

— Иди и ты сдай норматив, чертова выскочка, — слышу злобное шипение, но уже через секунду не слышу ничего, потому что надо мной смыкается толща воды, и я понимаю, что тону.

Дорогие читатели! На портале были некоторые сложности, из-за которых я приостановила выкладку, поскольку не понимала, какая дальнейшая судьба моих книг. Теперь все определилось, я остаюсь здесь, и мы продолжаем следить за историей Маши и Никиты в прежнем режиме, 3-4 раза в неделю. Возможно и чаще. Я рада, что снова с вами! Ваша Дина.

Маша

Вода заливает уши, глаза. Боюсь вдохнуть, сцепляю зубы и начинаю отчаянно двигать всеми конечностями. В тот же миг рядом раздается всплеск, и меня с силой выталкивают из воды на поверхность.

— Дыши, Маша, дыши, — слышу глухой голос, как будто я все еще под водой.

Но все равно задыхаюсь, и меня лупят по спине ладонью. Наклоняюсь вперед, начинаю дышать, хватая ртом воздух. Из ушей выливается вода, открываю глаза, но ничего не вижу.

Очки мои утонули, а без них я совсем слепая. Мертвой хваткой цепляюсь за своего спасителя и жду, пока немного восстановится зрение. Мне бы хоть людей от предметов начать отличать.

Возле бассейна толпится народ. Лиц не видно, да и очертания силуэтов слишком размытые. Глаза снова затягивает влагой — мне и обидно, и стыдно, что я свалилась в бассейн на глазах у половины класса.

— Макс, давай ее сюда, я помогу, — слышу чей-то голос, кажется Ляшко. Он звучит глухо, как будто я еще под водой. Значит, за мной прыгнул Каменский?

Вяло шевелю руками и позволяю дотянуть себя до бортика, а потом сама цепляюсь за поручни. Меня хватают за плечи и без особых усилий выдергивают из воды. Каменский выбирается следом, подставляет руку.

— Машка, ты как туда упала? — спрашивает он, но я молчу. Макс не видел, как меня толкнула Милена, он первый сдал норматив и ушел в раздевалку следом за Топольским.

Радуюсь про себя, что Никита не видел моего позора, не хочу, чтобы он видел меня такой жалкой и мокрой.

— Все нормально? Стоять можешь? — спрашивает голос с другой стороны. Все-таки я не ошиблась, это Дима Ляшко. Вода вылилась из ушей, и я хотя бы различаю голоса.

Киваю головой и бормочу «Спасибо». Я бессовестно вру, потому что ничего не нормально. Не может быть нормально, если ты не умеешь плавать, а тебя толкают в бассейн, еще и у всех на глазах.

Дрожь бьет не только от холода, а и от стыда. Кожа покрывается мурашками, обхватываю себя за плечи. Руки тоже дрожат, ноги подгибаются. Я должна идти, бежать в раздевалку. Снять мокрую одежду, встать под горячий душ. И может тогда я согреюсь.

Не вижу, а чувствую, что все на меня смотрят. Смотрят и молчат. Почему они не смеются? Почему не насмехаются и не хейтят меня вместе с Милкой?

Представляю себя — мокрую, в прилипшей к телу одежде, без очков. Резинка сползла, я механически стягиваю ее с хвоста, и теперь по волосам на плечи стекают струйки воды.

Представляю, какой у меня сейчас жалкий вид и чувствую, что сейчас разревусь. Внезапно на плечи кто-то набрасывает полотенце, замечаю на руке татуировку. Дима?

Поднимаю невидящие глаза, изумленно хлопаю мокрыми ресницами и инстинктивно хватаюсь за края полотенца, плотнее их стягивая. Справа Диму от меня оттесняет Каменский.

— Машка, пойдем, я отведу тебя в раздевалку.

Хочу сказать, что не могу идти, но вдруг все куда-то исчезают, и надо мной нависает хорошо прокачанный торс. Такие же прокачанные руки хватают за плечи и встряхивают.

— Маша, Мышка, как же так? Я в душе был, меня ребята позвали.

Протягиваю руку и касаюсь лица Никиты. Я сразу узнала его по голосу, по запаху, по дыханию. Это скорее по привычке, все так делают, кто плохо видит.

— Маш, ты чего? — он ловит мою руку и задерживает у щеки. Его дыхание щекочет мне ладошку.

— Я тебя не вижу, Никита, — шепчу ему, — я же слепая…

Рваный вдох-выдох, и я оказываюсь прижата к крепкой груди. Топольский без футболки, его кожа влажная, пахнет гелем для душа. Мне хочется поцеловать его, но я сгорю от стыда, если позволю себе сделать это при всех.

Никита запускает руку в мои волосы, я замираю, вслушиваясь в его дыхание. Он кладет подбородок мне на макушку и стягивает сильнее края полотенца.

— Ник, держи, — сбоку появляется рука с моими очками, и я узнаю голос Мамаева.

— Спасибо, Анвар, — Никита берет очки и протирает их полотенцем.

— Спасибо, — бормочу, перехватываю у Топольского очки и дрожащими руками надвигаю на переносицу.

И чуть заново не падаю в бассейн. Здесь почти весь класс, они все обратно из раздевалок выбежали, чтобы посмотреть на опозорившуюся Заречную.

Милена с Алисой стоят здесь же, смотрят пренебрежительно, Милка та даже с вызовом. Правильно, я не побегу на нее жаловаться, и вряд ли кто-то рискнет связываться с ней из аутов. Да я и сама не хочу, чтобы у ребят из-за меня были проблемы.

Никита делает знак Анвару, тот подходит ближе. Наверное, на случай, если мне опять вздумается грохнуться в бассейн. Сам Никита направляется к Милке, и я съеживаюсь от неприятного предчувствия.

— Что такое, Топольский? — насмешливо спрашивает Милена. — Не бойся, не утонула твоя Заречная, вон у нее сколько поклонников оказывается. Она всех вас по очереди обслуживает или ты, как главный, вне очереди?

— Ну и стерва же ты, Милена, — говорит громко Лена Светлая, и я хлопаю глазами полностью шокированная.

Сначала Ляшко, теперь Светлая. Элита заступается за аута? Разве такое возможно?

Топольский подходит, некоторое время пристально смотрит на Милену, потом резко срывает с нее цепочку с кулоном и бросает в бассейн. Она от неожиданности ойкает и хватается за горло.

— Я не бью девушек, — цедит сквозь зубы Никита, — но, если тронешь Машу, пожалеешь. Поняла?

Милкин взгляд сверкает молниями, но ответить она не успевает, раздается громкий окрик физрука:

— Заречная! Ты что, правда в бассейн свалилась? Говорил же, смотри под ноги! До инфаркта меня довести хочешь? Или до тюрьмы?

Он подбегает очень испуганный, хватается за сердце, и мне его даже жалко. Конечно, если бы я утонула, его бы посадили в тюрьму. Но мне не хочется ябедничать на Милку, пусть он считает, что я бестолковая и неуклюжая.

— Чего смотрите? Идите переодевайтесь, — машет руками физрук.

У самой раздевалки стягиваю полотенце и ищу глазами Ляшко. Он стоит у входа в мужскую раздевалку и смотрит на меня странным, задумчивым взглядом. Замечаю, что многие парни из класса смотрят так же непонятно.

— Дима, спасибо тебе, — протягиваю ему полотенце.

— Не за что, — качает головой Ляшко и неожиданно добавляет: — Ты очень красивая, Маша.

На миг теряю дар речи. Я? Красивая? Я не ослышалась? Со своим большим ртом и толстыми губами? Еще и в очках. Ну, может у него такой вкус…

— Я жду тебя на улице, — говорит Топольский резким тоном, оттягивая меня от Ляшко и подталкивая ко входу в женскую раздевалку.

— Хорошо, — покорно отвечаю и иду переодеваться.

Когда сушу волосы, ко мне подходит Лена.

— Почему ты не носишь линзы? — спрашивает она, и я чуть не роняю фен. Выключаю его и поворачиваюсь к однокласснице.

— Не могу, слезятся глаза. После операции, если зрение не восстановится, можно будет попробовать.

— У меня линзы. И я давно их ношу, ты попробуй, Маш. Может, попробуй другого производителя? Я тоже очкарик, но про очки уже и не вспоминаю, а коррекцию буду делать после выпускного.

— Спасибо, Лена, — благодарно улыбаюсь, и она улыбается в ответ.

— Забей на эту курицу, они с Алиской — две душнилы.

Настроение сразу поднимается. Одеваюсь, достаю телефон и вижу непрочитанное сообщение в мессенджере. Игровой бот. Сердце дергается и замирает.

«Вы водите машину?»

Набиваю «Нет», а у самой от нехорошего предчувствия сдавливает легкие.

«Для вас есть новое задание».

И от того, что я вижу, мне становится плохо.

— Там не механика, Севас, — говорит хмуро Макс, — на крутых тачках на всех коробки автомат.

— Значит, тем более она справится, — Севка трет подбородок. — Нам главное, чтобы она рулить научилась, ей даже на первой передаче катиться можно будет. В любом случае другого раза может не быть, я сегодня еле стащил эти ключи. Повезло, отец рано уснул. Так что придется тебе Машку учить.

— А почему именно «Пастораль»? — спрашиваю я, хотя на самом деле особого значения для меня это не имеет.

Каменский молча пожимает плечами. Он, как и я, мало разбирается в местных ресторанах.

— Наверное, потому что «Пастораль» выходит в переулок, — предполагает Голик, — и когда у них аншлаг, машины ставят вдоль дороги за парковкой.

Мы сидим в гараже Севкиного отца. На улице темно, я наплела маме, что пошла к Альке в гости, а сама приехала сюда. Мальчики спорят, а я потерянно смотрю в стену. Задание, которое мне пришло, даже Каменского с Голиком вогнало в ступор, что про меня говорить!

Я должна перегнать любую машину от ресторана «Пастораль» в соседний переулок и запустить стрим прямо в чат игры. Прогу-декодер для снятия машины с сигнализации нужно качнуть с облака, куда мне будет открыт временный доступ.

Я поначалу даже не поняла, что от меня требуется.

— Ты кому-то явно дорогу перешла, Машка, — Каменский мрачнеет все больше и больше. Он чувствует себя виноватым и считает, что это он меня втянул в Игру. — За все время в Игре не было ни одного задания, связанного с уголовщиной.

— Взлом и угон, — подтверждает Севка. — Может, все-таки пойдем в полицию?

— Ты правда веришь, что у учредителей там нет крыши? — смотрит исподлобья Макс. — Нельзя в полицию, Севас. Я вместо Машки машину перегоню.

— Ну, теоретически, — Севка привычным жестом тянется к переносице, чтобы поправить очки, хотя сейчас он без них, — это угоном не считается. Если просто машину переставить. Это больше тянет на хулиганство. А взлом… Можно топить на то, что машина была открыта. Ноута ведь при тебе не будет. Надо пробовать.

— А стрим? — поднимаю я голову. — Стримить ты как вместо меня будешь?

— Могу надеть толстовку с капюшоном.

Макс становится рядом, и Голик скептически хмыкает. Я ниже не полголовы, про ширину плеч Каменского вообще молчу. Надо быть безглазым, чтобы принять его за меня даже в полной темноте.

Каменский закусывает губу, Севка морщит лоб. А я понимаю, что попала, но я сама влезла в Игру, меня никто не заставлял туда идти. И я не стану подставлять маму.

— Я все сделаю сама, — поднимаюсь с низкой скамейки, — вы мне только покажите, как завести машину.

— Маша, ты никуда не пойдешь, — поднимается вслед за мной Макс. — Я не пущу.

— А долги ты за меня будешь выплачивать? — спрашиваю, и он опускает глаза. — Ты штрафы видел? У мамы нет таких денег.

Обвожу замолчавших парней испытывающим взглядом.

— У меня отец работал в полиции, он был честным полицейским. И его друзья тоже. Но там работают разные люди. Если мне не повезет, и я попаду к тем, кому платят учредители, мы с мамой до конца дней будем выплачивать учредителям долг. Так что я не могу отступить.

— Ты права, — Севка тоже встает, — но одну мы тебя не пустим. Я качну эту прогу и отключу сигнализацию. Поставим так камеру, чтобы я не попал в кадр. А Макс научит тебя водить. Я просто сам не умею, Маш…

Севка смотрит виновато, и я его порывисто обнимаю.

— Мы будем все записывать и документировать, — говорит Каменский и странно зыркает на Голика, — и когда соберем больше доказательств, я сам пойду к Волынским.

— Вместе пойдем, — кивает Севка, и у меня даже поднимается настроение.

— Выходите из гаража, я сейчас выведу машину, — Макс садится за руль. Мы с Севой поворачиваемся к выходу.

Внезапно тяжелая дверь распахивается, и на пороге показывается Никита. Он злой и взъерошенный, но мне все равно хочется броситься ему на шею. Пока я не вспоминаю, что он тоже в учредителях, и внутри звенит сотня тревожных колокольчиков. Зачем он приехал?

— Наконец я вас нашел, — бросает он хмуро, входит в гараж и обводит нас тяжелым взглядом. — Скажите честно, вы совсем охренели?

Никита

Маша

Мы сидим в машине Топольского и ждем. Мы — это я, Макс и Севка. Севка с ноутбуком, на который скачана программа-декодер, я с планшетом и телефоном. Зачем приехал Макс, я не знаю, мы с ним об этом не говорим.

Он просто пришел к «Пасторали» в назначенное время, поздоровался с парнями и сел в машину. Мне показалось, Топольский глянул на него не слишком приветливо, но я слишком взвинчена, чтобы концентрировать на этом внимание.

Я так в жизни еще не боялась. Все время кажется, обязательно где-то протуплю, не сумею сориентироваться и все испорчу. Если бы не Никита, я бы от паники точно начала еще больше волноваться, и точно бы все завалила.

— Я здесь, Маша, с тобой, — Никита как чувствует, берет мою руку, сжимает в ладони и кладет себе на колено.

В меня будто вливается его спокойствие. В самом деле, что со мной может случиться плохого, если рядом Никита?

— Мы уже все по несколько раз проговорили, — звучит сзади хмурый голос Макса, — не стоит слишком затягивать.

— Маша, ты готова? — Никита заглядывает в глаза. — Если да, то начинаем.

Каменский прав, тянуть дальше нет смысла. Киваю, не разрывая зрительный контакт с Топольским. Он порывисто на мгновенье прижимается к моим губам, машет рукой Голику и открывает дверцу машины.

— Я погнал. Давай, Севас.

Голик в ответ поднимает ладонь и вглядывается в экран. Я поворачиваюсь к нему, чтобы посмотреть, как работает прога. Мне надо будет повторить все это на камеру.

Машина Топольского припаркована между домами рядом с «Пасторалью», отсюда хорошо просматривается переулок и автомобиль, который мне нужно перегнать. На нем парни остановили выбор потому, что владелец оставил его достаточно далеко от парковки ресторана, а значит есть шанс, что охрана нас не заметит.

На улице темно, я снова наплела маме, что готовлю с Алькой презентацию. В последнее время я стала часто ей врать, а ведь она этого совсем не заслуживает. Кто угодно, только не мама.

Испытываю острое желание очутиться сейчас на нашей кухне. Чтобы мама рассказывала мне про своих восьмиклассников, а я слушала и чесала за ушком Кошмарика, свернувшегося клубком у меня на коленях.

Нам бы только разоблачить учредителей, и все. Больше я никогда не солгу маме, обещаю.

— Маш, не спи, — слышу над ухом голос Севки, — Топольский уже в машине.

Я снова все проворонила. Пока я терзалась муками совести, Сева отключил в автомобиле сигнализацию, и со стороны домов туда занырнул Никита.

Парни долго спорили, будет ли установлено за нами внешнее наблюдение и пришли к выводу, что нет. Иначе с меня бы не стали требовать стрим. Но все равно Никита решил соблюдать осторожность и лишний раз не мелькать.

В руке вибрирует телефон — это Топольский дает отмашку. Выбираюсь из машины, становлюсь так, чтобы не было видно ни ее, ни ребят. И запускаю стрим.

Не говорю ничего, двигаюсь молча, механически выполняя нужные действия, будто я запрограммированная машина-автомат. Стараюсь, чтобы в кадр не попал страхующий меня Севка, сама включаю планшет. Экран в кадр тоже не попадает, но я не заморачиваюсь. Обойдутся. Сигнализация снята, какие ко мне могут быть вопросы?

Кладу планшет в рюкзак и иду в переулок, держа телефон в вытянутой руке. Теперь надо зайти так, как и Топольский — со стороны домов. Забраться на переднее сидение и переползти на место водителя. Дальше уже нестрашно, там я буду не одна, со мной будет Никита.

Ощущение такое, что я наблюдаю за собой со стороны. Будто я робот — никаких эмоций, будто это и не я пять минут назад умирала от страха.

Подхожу к машине, открываю переднюю дверцу. Появляется странное, необъяснимое чувство, но я не могу сейчас позволить себе рефлексировать. Потом.

Влезаю на пассажирское сиденье и свободно перебираюсь за руль. Салон автомобиля очень вместительный, я никогда не ездила в таких дорогих машинах. Держу телефон, чтобы было видно только меня, пристегиваюсь. И рядом на сиденье бесшумно опускается Никита.

Его рука ложится на мое колено, и будто лопаются металлические дуги, сжимающие грудную клетку и не дающие дышать. Тревога и страх улетучиваются. Все. Теперь я точно справлюсь.

Никита прав, водить машину-автомат совсем несложно. Закрепляю телефон на торпеде автомобиля и начинаю движение. Здесь недалеко, я справилась. Почти, почти справилась…

Заворачиваю в соседний переулок и торможу у бордюра. Топольский наклоняет голову, чтобы его не было видно, я выхожу из машины. Навожу камеру на закрытую дверцу и заканчиваю стрим.

Никита выпрыгивает из машины, улыбается и идет ко мне, расставив руки. Я чувствую огромное облегчение, делаю шаг навстречу и… Вдруг откуда ни возьмись появляются люди и окружают нас со всех сторон.

Никиту хватают за руки двое, меня крепко держат за локти.

— Попались, — слышу над ухом злобное, — чертово ворье!

Тот, кто держит Никиту, кричит куда-то в сторону.

— Сергей Дементьевич, мы их поймали.

Второй открывает дверцу машины и включает свет. Понимаю, что это охранники — все трое крепкие здоровые мужчины, одетые в куртки и джинсы.

— Никита? — удивленный голос из темноты заставляет вздрогнуть. — Ты что здесь делаешь?

В освещенный круг ступает мужчина, и я мысленно проваливаюсь сквозь землю, пробивая все слои земной коры. Потому что прямо в меня впивается пристальный взгляд моего недавнего знакомого. «Бонда».

Несколько минут он молча рассматривает, будто препарирует своими глазами-скальпелями, а потом спрашивает насмешливо:

— Не это ли счастье ты обещала мне, девочка? Сомнительное удовольствие, скажу честно.

Вспыхиваю как пучок сухой травы, но ответить не успеваю, меня опережает Топольский:

— Сергей Дементьевич, отпустите ее, она здесь ни при чем. Это все я один. С меня и спрашивайте.

Никита

Я думал, охранники нас разорвут, хорошо, что пришел Шведов. А я просто прифигел, когда понял, чья машина нам попалась.

Сергей Дементьевич — знакомый отца. Они не друзья, но знают друг друга очень давно, кажется, вместе учились. Отец Шведова избегает, я сам слышал, как он говорил матери, что не хочет иметь с ним никаких дел, а почему, не знаю. Меня это не особо и интересует.

Я хорошо понимаю, как подставил отца. Но палить Каменского с Голиком не могу, меня ничего не должно связывать с аутами. И вообще, если эта история получит огласку, я не просто огребу от отца. Я влечу на деньги, как учредитель, вступивший в сговор с игроком.

Но и это меня не так беспокоит. Главное — Маша. Она не должна нигде засветиться, вообще. А Шведов повел себя очень странно, когда ее увидел. Как будто они знакомы. Надо потом будет спросить Мышку, где она могла с ним пересечься.

Она очень испугалась. Я боюсь, что она сломается и начнет говорить лишнее, поэтому стараюсь ответить первым.

— И как тебя зовут, девочка? — спрашивает Шведов.

— Маша. Заречная, — отвечаю за нее.

— Я не тебя спрашиваю, Никита, — неласково смотрит на меня Шведов и снова поворачивается к оцепеневшей от страха Мышке. — Значит, Мария?

Она кивает, я дергаюсь из рук охранников. Шведов делает им знак, и меня отпускают.

— Отпустите ее, Сергей Дементьевич. Она здесь ни при чем, это я угнал вашу машину. На спор.

— И о чем спорили? — язвительно интересуется Шведов. — Как скоро тебя загребет полиция или каким дерьмом будут поливать твоего отца в СМИ?

Пропускаю мимо ушей эту справедливую колкость. Дерьмом отца польют. Еще и каким. Конечно, если история получит огласку.

— Маша — моя девушка. Она просто со мной, она ничего не знает.

— Она не знает, в чьей машине ее катает ухажор? — издевательский тон Шведова вгоняет Машку в еще больший ступор, а меня бесит это его олдовое «ухажор».

С другой стороны, они не видели, что Маша была за рулем, а значит у меня есть шанс ее отмазать.

— Я сказал, что это машина моего отца. И что он попросил меня ее переставить, — отвечаю твердо, глядя Шведову в глаза.

— Это правда Маша? — впивается в нее взглядом Сергей Дементьевич.

Я тоже впиваюсь в нее взглядом. Мышка часто моргает, открывает рот и закрывает. И я понимаю — сольется. Сейчас она сольется и во всем признается. Проявит никому не нужный героизм, сдаст себя, Каменского с Голиком, а дальше ее легко раскрутят на признание про Игру.

Этого нельзя допустить. Подхожу к Маше и обнимаю ее, закрывая от Шведова.

— Перестаньте ее пугать, Сергей Дементьевич. Так нельзя.

— А гонять чужие машины можно? — зло продолжает Шведов. — Отойди от нее. Где твои родители, Мария Заречная? Я хочу встретиться с твоим отцом.

— Не можете, — тихо отвечает Маша, отстраняясь от меня, — его убили. Есть мама. Дарья Сергеевна Заречная. Вот телефон, можете ей позвонить, — она протягивает телефон Шведову, и я перехватываю ее руку.

— Не надо никому звонить, — оборачиваюсь к Шведову. — Дарья Сергеевна — наша учительница английского. Ее могут уволить из лицея, если станет известно, что Маша была здесь со мной.

— И ты, понимая это, так подставил свою девочку? — Шведов смотрит, не мигая, и я не нахожусь, что ответить. Но продолжаю смотреть прямо ему в глаза.

— Ладно, — неожиданно сдается тот, — раз так, пускай твоя девочка идет домой. А мы подождем Топольского.

— Иди, Маша, — говорю ей и толкаю в сторону освещенной улицы. Она хлопает глазами, а я почти ору: — Быстро. Кому говорю? Ну, иди же!

Лучше бы вызвать такси, но боюсь, что Шведов передумает. Маша делает несколько шагов назад, растерянно оглядывается, но все же разворачивается и уходит.

— Ромео недоделанный… — ворчливо цедит Шведов, сплевывая сквозь зубы.

Отец приезжает через несколько минут, но надеюсь, что Маша уже успела уйти. Он избегает смотреть на меня, упорно отводит взгляд, и от этого я чувствую себя так кринжово, как еще никогда не чувствовал.

— Ну что, Андрей, дожились, — начинает изгаляться Шведов, — твой сын у меня машину угнал!

— Никита, это правда? — спрашивает отец, все так же не глядя.

— Нет, папа, это неправда, — отвечаю твердо. Но и про спор ничего не говорю, врать отцу я не умею и не могу это сделать даже ради Маши. За меня отвечает Шведов.

— Они поспорили. Может, мне тоже поспорить, Андрей, на то, как быстро ты вытянешь сына из полицейского участка, а? Ну как, Ромео, спорим?

— Сергей, — отец говорит негромко, но я-то хорошо знаю, что это означает скрытую ярость, — дай мне самому разобраться с сыном. Уверен, тут какое-то недоразумение. У Никиты нет необходимости гонять машины, он не гопник. Ты можешь вызвать полицию, это твое право. Но ты как никто знаешь, какие ошибки иногда совершают молодые идиоты. И не все из них заканчивают тюрьмой, даже те, которые ее заслуживают.

Они сверлят друг друга взглядами. Зная о Шведове то, что о нем говорят в городе, я бы поставил семьдесят против тридцати, что он сейчас вызовет полицейский патруль. Может, даже восемьдесят против двадцати.

Но Шведов удивляет.

— Ладно, Топольский, — медленно говорит он, — забирай своего Ромео. Но если увижу его возле моей машины еще раз, ни слова не скажу, если моя охрана переломает ему ноги.

— Договорились, — цедит в ответ отец.

Он кивает мне в сторону своего автомобиля, не сводя тяжелого взгляда со Шведова, и я молча следую за ним. Со Шведовым мы оба не прощаемся.

Андрей

Маша

— Трабл, Мыша, — не двигая губами говорит Никита, когда в зал входят наши родители.

Неизвестно, кто больше шокирован, мы или они. Топольский смущен, хоть и старается это скрыть, а у мамы такой вид… такой вид…

— У них такой вид, будто мы их в школьном туалете застукали, — цедит Никита, и мне нечего ему возразить, хоть и неприятно, что он так говорит о маме. Потому что он прав, и мне это тоже неприятно.

Ну хоть за руки не держатся, и то хорошо. Подходят ближе, я незаметно вытираю потные ладони о штаны. И вовремя.

Никита находит мою руку и демонстративно накрывает ее, переплетая пальцы, прямо на глазах у родителей. Как хорошо, что я успела ее вытереть! Мне немного страшновато, но я все равно не могу удержаться и незаметно глажу тыльную сторону его ладони большим пальцем.

Я знаю, если бы мы были одни, он бы сейчас его поцеловал. А потом бы меня поцеловал. А потом…

— Чилитесь? — старший Топольский первым берет себя в руки. Отодвигает стул и жестом приглашает маму сесть.

— Пап, — Никита кривится с недовольным видом. Его отец вопросительно приподнимает бровь.

— Что-то не так? Я специально скачал словарик подросткового сленга, полезная фича. Вот, — он демонстративно достает телефон и выводит на экран блокнот с заметками. — Дарья Сергеевна, а вы знали, что мы с вами бумеры?

Он поворачивается к маме, и она выходит из ступора.

— Кто, простите?

— Бумеры. Старшее поколение. Нас молодежь так называет.

— Вас это удивляет, Андрей Григорьевич? — мама уже вполне владеет собой и теперь в свою очередь выгибает бровь. — Или вы надеетесь, что, если наденете джинсы и смените стрижку, вам в супермаркете не продадут выпивку?

Старший Топольский смотрит на нее с неприкрытым интересом, а у меня отнимается речь. Она что, с ним флиртует? Мне не показалось?

— А мама знает, что ты здесь? — вдруг спрашивает Никита, и моя мама растерянно умолкает. Старший Топольский суживает глаза.

— И к чему ты это сказал?

Воздух становится густым и тягучим, заворачиваясь вокруг нас коконом. Я не решаюсь посмотреть на маму, смотрю на Никиту. Тот исподлобья сверлит взглядом отца, который отвечает ему таким же твердым неотрывным взглядом.

У меня плечи покрываются мурашками. Вообще-то… Вообще-то, глядя на них, сложно сказать, что Никита ему неродной. Даже если не брать во внимание внешность.

Этот взгляд. Одинаково подчиняющий. И как бы я ни ненавидела Топольского, начинаю понимать, почему мама в него влюбилась восемнадцать лет назад. А я, получается, в Никиту?

От этой мысли снова покрываюсь мурашками. Неужели Никита меня обманул? Или сам ошибся? Может нам с ним сделать тест ДНК? Но тогда мне придется все рассказать, а я не могу. Не представляю, как это скажу, глядя ему в глаза.

Понимаю, что молчать дальше — это как прятать голову в песок. Но также знаю, что пересилить себя точно не смогу. По крайней мере не сейчас, может, потом, позже…

— Никита — ваша копия, Андрей Григорьевич. Возможно, если вы тщательнее покопаетесь в себе, найдете ответы на все вопросы, — отзеркаливает мои мысли мама и садится на стул, который Топольский все еще держит отодвинутым.

Сам он садится на соседний стул, напротив сына, и я невольно отмечаю, что позы у них с Никитой тоже одинаковые. Они оба наклоняются вперед, опершись на локти, только Ник при этом держит меня за руку. Топольский просто кладет ладони на стол, и я замечаю, как мама на них смотрит.

Быстро. Стремительно бросает взгляд и отводит, чтобы никто не заметил. И зачем я только увидела? Лучше бы послушала Никиту и сняла очки, иногда они только мешают.

— Это не то, что ты подумал, Никита, — мягко говорит мама, — Андрей Григорьевич приехал в лицей поговорить. У меня как раз закончился рабочий день, но это не тот случай, когда можно разговаривать, стоя под кабинетом. Поэтому мы решили куда-то пойти, чтобы никто не мешал. Большая удача, что мы вас встретили, потому что Андрей Григорьевич хочет поговорить о тебе, Никита.

Они переглядываются с Топольским, а Никита смотрит на меня. И наши родители тоже смотрят на меня, отчего я непроизвольно дергаюсь. И только рука Никиты удерживает на месте.

— Андрей Григорьевич беспокоится, что ты скатился в учебе, забросил спорт, и он считает, что в этом виновата моя дочь, — мама переводит на меня взгляд, ее голос звучит по-прежнему мягко и нейтрально. — Не знаю, как ты можешь влиять на Никиту, но успеваемость у тебя тоже не лучшая, Маша.

— Я тебе говорила, что я не потяну лицей, — бормочу, пряча глаза. Отчего-то мне стыдно перед старшим Топольским, что я такая тупая. А вдруг…

Нет, нет, это не он. И это ему должно быть стыдно передо мной!

— Выход у нас один, — теперь мама смотрит в упор на старшего Топольского, он тоже не сводит с нее глаз, и в ее голосе мне слышится вызов, — они больше не будут общаться, Андрей Григорьевич, и вы обязуетесь со своей стороны это проконтролировать. Ты, Маша, пообещай, что не будешь мешать учиться Никите. А ты, Никита, должен оставить Машу в покое. Или мы обе уедем из города.

Смотрю на маму во все глаза. Она серьезно? Она же так держалась за свою работу! Я не хотела учиться в этом лицее, это правда. Раньше не хотела. Но сейчас все изменилось, я готова зубрить уроки часами, я готова обещать, что подтяну все предметы, вот только…

Они с Топольским продолжают смотреть друг на друга, и я внезапно понимаю, что они правы. Это я ввязалась в Игру и втянула туда Никиту, я подставила его со Шведовым, из-за меня его чуть не забрала полиция.

Его отец прав, что винит во всем меня. Я сама себя виню.

— Хорошо, мама, — говорю подавлено, — я согласна.

И закрываю лицо руками.

Друзья, у меня на аккаунте временно ограничена возможность отвечать на комментарии. Причём давно. Это не бан, это баг. Я комментарии вижу, а вы нет. Такое есть у некоторых авторов, я написала в техподдержку, но когда починят, не знаю. Если что, буду отвечать с читательского аккаунта Тоцкой)

Никита

Никита

Я ожидал услышать все, что угодно, только не это. Моя настоящая мама — тетя Яна, о которой в семье не принято вспоминать. О ней я знал лишь, что это старшая сестра матери и что она умерла. Давно. Семнадцать лет назад.

Когда я родился…

— Почему... — спотыкаюсь на каждом слове, глубоко вдыхая и выдыхая, — почему вы мне не рассказали, что тетя Яна… Яна… что она моя мама? Кому нужна была эта ложь? Что это изменило?

— Мы с твоим дедом думали, что так будет лучше, — глухо говорит отец. Он снова отворачивается к окну и упирается в подоконник. Ловлю себя на том, что мне тоже легче говорить правду, когда не смотрю в глаза. — Для нас всех это оказалось шоком. У Янки было слабое сердце, но беременность протекала нормально, и никто не предполагал, что оно не выдержит нагрузки. Катя поначалу носилась и нянчилась с тобой, и я поверил, что она сумеет заменить тебе маму. Но ее, как ты уже знаешь, хватило ненадолго.

— Ты правда такой идиот, Топольский? — с искренним недоумением смотрит на него моя тетя.

А мне, когда все встало на свои места, вдруг становится легче. Я сам не знал, как на меня давило то, что я не нужен собственной матери.

— Я любила твоего отца, Никита, наверное с детства, — обращается она теперь ко мне. — Наши родители были партнерами по бизнесу и часто обсуждали, что хорошо бы нас поженить. Янке нашли выгодную партию, а мне отец пообещал, что я выйду замуж за Топольского. Но твой отец меня в упор не замечал. Я была для него младшей дочерью родительских друзей, младшей сестрой одноклассницы. И все. Девки на нем гроздьями висели, он их менял каждую неделю. Но только я для него была будто в шапке-невидимке.

Она говорит как в пустоту, глядя перед собой, и так, словно отца здесь нет.

— И ты решила меня подставить, — продолжает отец, уперевшись лбом о стекло. — Устроила ловушку.

— Я слишком любила тебя, Андрей, — ровным голосом говорит тетя. По ней и не скажешь, что речь идет о каких-то чувствах. — Мне надоело ждать, пока ты нагуляешься.

— Зато я тебя не любил, Катя, — устало отвечает отец, — никогда. Может и хотел бы полюбить. Ради Никиты. Но не смог.

— Да ты и не пытался, — наконец-то сквозь безразличную маску прорываются живые эмоции. Я в полном шоке, потому что впервые в жизни вижу на ее лице неприкрытое страдание. — Если бы ты меня хоть немного любил, я бы все для тебя сделала. Я бы родила тебе ещё хоть десять детей, но ты меня никогда не хотел. Всех, кого угодно, только не меня. Ты даже женился на этой глупой курице Янке, только чтобы не на мне! Ты упирался до последнего.

— Да, — отец яростно трет ладонями лицо, — так и есть, я женился на Яне, чтобы не жениться на тебе. Вот только не смей ее оскорблять, тебе до нее как до Луны. Она была добрая девушка с золотым сердцем, а ты эгоистичная и злобная. Никогда не понимал, как в такой семье как ваша, могло родиться такое чудовище.

— Ой ли? — прищуривается тетка, смутить ее, как всегда, невозможно. — Это я чудовище? Кто бы говорил! Тогда расскажи Никите правду, только всю, как она есть! Расскажи, ну?

Отец закрывает руками лицо, застывает, а потом качает головой.

— Правду о тебе Янка говорила, что ее младшую сестру унес злобный тролль, а вместо нее принес тебя.

Тетя еще некоторое время сидит, вперившись в одну точку, а потом резко поднимается с кресла.

— Пойду я, Топольские, соберу вещи. Заявление на развод подпишу. Тебе, Никита, нечего на меня обижаться. Матерью я тебе стать не смогла, но теткой была вполне себе приличной. Согласен?

Киваю на автомате. Здесь не поспоришь, она часто меня прикрывала перед отцом. Она доходит до двери и оборачивается.

— Знаешь поговорку: «Кому Бог не дал детей, тому черт послал племянников»? Так это про меня. И это не про наказание, если ты меня понимаешь.

Удивительно, но да. Я ее понимаю.

— Тебе лучше было мне все рассказать, ма… тетя Катя. Я бы не жил столько лет с уверенностью, что меня не любит собственная мать.

Неожиданно она соглашается.

— Ты прав, прости меня. Мы с твоим отцом заигрались в дочки-матери. Когда все уляжется, думаю, мы с тобой сможем подружиться. Заново.

И уходит.

Мы оба смотрим ей вслед, а когда за ней закрывается дверь, я поворачиваюсь к отцу.

— Как так получилось, папа? Почему она назвала тебя чудовищем?

Андрей

Всё, я вернулась))) Готова получить порцию заслуженных люлей, отгребти по полной от любимых читателей и дописывать эту историю. Самой обидно, что осталось реально немного, но там самая кульминация, а её надо писать не в том цейтноте, в котором я находилась. Было слишком много работы над текстами. Теперь я полностью здесь. Продолжаем!

Никита

Сижу как прибитый, все ещё проецирую то, что произошло с отцом на себя. Смог бы я жениться из протеста? И как бы я себя вел, если бы у меня родился ребёнок?

Не знаю. На Мышке бы женился, хоть сейчас. Если бы это нам как-то помогло. А на другой девушке? От которой меня вставляет, но не больше, смог бы? На Милене. Нет, точно не смог.

— Пап, а ты когда-то любил? По-настоящему? — спрашиваю. Он задумчиво трет подбородок.

— Ну, влюблялся, конечно. Особенно по молодости.

— Не влюблялся, пап, а любил. Как я Машу.

Лицо отца принимает серьезное выражение.

— Как ты Машу? Тогда да. Вот как раз сейчас люблю.

— Ты? — даже привстаю в кресле. — Сейчас? И кого же?

Он не отвечает, но мне и не надо. Я уже понял. Настроение и так дно а при упоминании ее еще хуже делается.

— Я понял, Дарью, — не спрашиваю, утверждаю.

Отец кивает, отвернувшись.

— Ясно, — говорю, хотя мне не ясно ничего. — Зачем ты тогда нас с Машкой прессуешь? Потому что она тебе не дает?

— Никита! — одергивает отец. — Это другое совсем. У вас выпускной класс, а ты оценки свои видел? И Даша со мной согласна.

Даша, Даша… Бесит. Встаю и поправляю ремень на джинсах.

— Ладно, мне пора.

Отец делает движение, чтобы меня удержать, но на полпути останавливается.

— Ты куда, Никита?

— Пойду попрощаюсь с… тетей, — выметаюсь из комнаты и почти бегу по коридору.

Черт, как же мне теперь отвыкнуть от этого «мама»? Нет у меня ее, и не было никогда. Никто не виноват, никто…

Меня не брали их детдома, не похищали у настоящих родителей, не находили на улице в коробке. Никакого такого трэша. И деды с бабками у меня настоящие, родные. Обе пары. Отчего же тогда так триггерит?

Оттого что меня обманывали. Отняли право знать правду. Вот от этого бомбит.

Дверь в спальню тетки приоткрыта, но я все равно стучу. Так было всегда, она же сама меня научила. И ловлю себя на мысли, что это правильно. Они с отцом тоже ко мне стучаться.

— Заходи, Никита, — окликает меня тетка, и мне внезапно становится легче.

Она меня не видит, но знает, что это я. Она все равно чувствует меня, потому что хорошо знает. И она родная сестра моей мамы.

Рывком открываю дверь.

— Ты что-то хотел? — она спокойная и уравновешенная. Как всегда. Как все это время. И это тоже странно успокаивает.

— Да… тетя, — пауза в этот раз выходит совсем короткой. Как же она годно вписывается в роль сестры моей мамы! — Я хотел сказать, что мне не надо время. Я даже рад, что ты моя тетя.

Она понимающе кивает и, кажется, тоже вздыхает с облегчением.

— Но я хочу знать, что такое сделал отец, от чего его чуть не посадили? — говорю с напором, и в ее глазах как будто мелькает страх.

— Андрей тебе не сказал?

Отрицательно качаю головой. Она поджимает губы и тоже качает головой.

— Прости, Ник. Не могу. Он должен сам рассказать.

— Ладно, проехали, — соглашаюсь, — ты если не уедешь, приходи на осенний бал в лицей. Я тебя со своей девушкой познакомлю.

— Приду. Обязательно, — она явно тронута. Подходит и обнимает меня с намного большим теплом, чем раньше. — Я специально задержусь в городе.

Черт, как круто было бы, будь она моей теткой все это время! Обнимаю в ответ, мы прощаемся, и я выхожу во двор. Машина мне не светит, значит еду на такси.

Набираю Мышь. Она отвечает сразу.

— Маш, поехали тебе платье выбирать.

— Ну, Никит, — в голосе упрек, — мама же сказала, что…

— Забей, Мышка, — прошу вкрадчиво, — это же наши деньги. Я их как учредитель выиграл, когда на тебя поставил.

— Так отложи, тебе самому понадобятся!

— Я заеду через полчаса, Маша, — даже слушать не хочу.

— Только не к подъезду, — сдается она, — я скажу маме, что иду к Альке.

— Ок, — говорю и отбиваюсь.

Мышка не готова как я забить на родительские запреты. Пока жду такси, думаю, стоит ли говорить ей, что я узнал о родителях.

Она так обрадовалась, когда узнала, что я не мажор, что меня усыновили. Я ведь не обманывал ее, я сам так думал. Почему-то для нее мажоры реал кринж.

С досадой пинаю ступеньку. Черт, наши отношения и начались только после того, как я рассказал ей про письмо, которое нашел у отца в сейфе. Выходит, если я скажу, как есть, то она снова меня пошлет?

Я на такое не подписывался.

Решения приходит сразу. Пока не буду говорить про результаты теста. Голик отдал мне запечатанный конверт, он сам сказал, что не видел заключение. И я ему верю, Севка хоть и аут, нормальный. Многие элитные те еще душнилы, а и он, и Каменский норм.

Значит, Севка не сдаст, а больше Маше знать правду не от кого.

Приложение сигналит, что такси на месте. Иду к воротам, а у самого ощущение, что в затылке высверливают дыру. Оборачиваюсь.

Отец стоит у окна и смотрит мне вслед. Что такого произошло восемнадцать лет назад, о чем молчит тетка и не хочет признаваться он сам?

Неужели он… неужели он кого-то убил?

Нет, не может быть. Отец на это не способен.

Или это вышло случайно? Вспоминаю, как сам сбил Машу — я ведь тоже думал, что все. Что я убил человека.

Даже сейчас мороз по коже идет, как вспомню. А если он не виноват, то представляю, как ему было с этим жить.

Непроизвольно делаю короткий взмах рукой и быстро иду к машине.

Маша

Маша

Такси тормозит у одного из магазинов на центральном проспекте. Выхожу из машины и узнаю один из тех дорогущих бутиков, мимо которых я даже ходить не решаюсь. В нашем городке таких не было, а здесь в столице у меня и мысли не возникало зайти хотя бы в один из них. Достаточно один раз увидеть, какие возле них останавливаются автомобили. И какие оттуда выходят люди.

Цены там я могу себе только представить. Нам с мамой в этих магазинах точно делать нечего, они для таких как Милена и ее родители.

Топольский открывает дверь и пропускает меня вперёд.

— Здравствуйте, Никита! — навстречу выходит женщина маминого возраста. Это или директор, или управляющая. За ее спиной девушки-консультанты сияют улыбками. — Очень рады вас видеть! У нас как раз пришла новая коллекция.

Никиту здесь явно хорошо знают, и у меня внутри поселяется неприятное чувство. Как когда я видела его с Миленой. Муторное и навязчивое. Но к Милене я его ревновала, а здесь к кому ревновать? К продавцам? Скорее, к его образу жизни…

Никита сжимает мою руку и сдержанно здоровается.

— Подберите красивое платье для моей девушки, — говорит он, указывая на меня кивком головы. — Нам нужно, чтобы в нем можно было танцевать.

— Конечно, сейчас девочки все принесут. Вы пока проходите к примерочным и присаживайтесь. Чай, кофе, сок? — управляющая провожает нас в соседний зал с мягким диваном и столиком.

— Маш, ты что-то будешь? — Никита не выпускает мою ладонь из рук, и я чувствую себя увереннее. Правда, не представляю, что здесь можно спокойно сидеть и пить кофе, поэтому поспешно мотаю головой.

Ник расценивает мой отказ по-своему.

— Девушке апельсиновый фреш, — говорит он, — а мне кофе.

Нам приносят напитки, а следом целый ворох платьев.

— Проходите в примерочную, — приглашает одна из них. — Вам нужна моя помощь?

— Спасибо, мы сами.

Бросаю взгляд на ценник платья, которое лежит сверху, и зависаю в полном шоке.

— Маш, проходи, — подходит Топольский, а я пячусь обратно и врезаюсь ему в грудь.

— Никит, — дергаю парня за локоть, — пойдем отсюда. Здесь так дорого, просто ужас!

Никита обнимает меня за плечи и подталкивает к примерочной.

— Нормальные цены, Мышка. Мы с папой здесь давно одеваемся. С той стороны мужской отдел, шмот у них всегда годный. И это наши общие деньги, Маш, я их набетил.

— Хорошо, — сдаюсь, — только я сама буду выбирать.

— После того, как покажешь мне, — невозмутимо отвечает Топольский.

— Вот эти два слишком яркие…

— Это бал, Мышка, ты должна быть красивой!

Вздыхаю и молча захожу за штору. Разве это примерочная? Это же целая комната, почти как моя в нашей съемной квартире. Здесь тоже есть диванчик, столик с нераспечатанной бутылочкой воды, крекерами и леденцами в прозрачной упаковке.

Продавец заносит платья и развешивает их на отдельной стойке.

— Если понадобится помощь, вот кнопка вызова. Зовите, мы поможем, — уходя, девушка бросает на Никиту любопытный взгляд, и только теперь до меня доходит, что они о нас подумали.

— Никит, давай уйдем отсюда, — умоляюще смотрю на Топольского, но тот усаживается на диван перед примерочной.

— Мы только пришли, Мышка. Я буду пить кофе, а ты переодевайся. Обещаю, что не буду подсматривать! — он прищуривается, и я бросаю в него конфету.

Пока переодеваюсь, думаю, почему Ник упомянул отца и ни слова не сказал о матери. Пока папа был жив, мы все вместе ходили по магазинам, даже если надо было купить свитер для папы или шапку для меня. Странные у них отношения в семье, очень странные.

Первое платье не нравится мне, следующее отметает Топольский. Два я даже надевать отказываюсь, три вроде неплохие, но и я не в восторге, и Никита качает головой. Дальше по новой.

Теперь я понимаю, зачем в примерочной диван, вода и еда. Тут и полдня можно провести, если мерить все, что приносят продавцы. Я уже потеряла счет и платьям, и времени.

Последним надеваю белое…

Смотрю на себя в зеркало и замираю. Оно идеально облегает фигуру, длина до колена, сбоку есть разрез. Как раз для танца. Но дело не только в этом.

Я в нем совсем на себя непохожа — кажусь выше и стройнее. И совсем взрослая, почти как Милена… Может, у них зеркало такое?

— Машка, выходи, — слышу голос Никиты. Распускаю хвост, поправляю волосы и выхожу из примерочной.

Топольский, который до этого времени сидел, развалившись на диване, вскакивает и подходит ко мне.

— Маша… — говорит сипло и снимает очки. Теперь я его не вижу, только слышу. — Какая же ты красивая, Машка…

Дарья

Маша

Сижу в кухне, прислушиваюсь к сдавленным всхлипам и мучаюсь.

Я сразу поняла, что мама встречалась с Топольским. Она вернулась недавно, сунула мне судочки с едой и закрылась в ванной. По содержимому судочков ясно, что Топольский водил ее в ресторан, но разве из-за этого плачут?

Ковыряю вилкой паштет, выложенный на листьях салата и украшенный бусинами клюквы. В ресторанах даже в судочки еду пакуют красиво.

Подцепляю ягоду и отправляю в рот. Затем решительно встаю и иду к ванной.

— Мам, мама, — стучу в дверь. Всхлипы прекращаются. — Открой!

— Мышонок, я сейчас выйду, — слышится из-за двери сдавленное. Шумит вода, но она не заглушает продолжающиеся всхлипы, и я плашмя луплю в дверь.

— Мама!

Дверь распахивается, из ванной выходит мама с красными зареванными глазами и лихорадочными пятнами на скулах. Я бросаюсь ей на шею.

— Мамочка, ты виделась с Топольским? Ты из-за него плачешь, да?

Она в ответ меня обнимает и кивает, пряча глаза.

— Да, Мышка. Он изменил свое решение и больше не хочет мешать вам с Никитой.

Я не верю своим ушам.

— А ты? — спрашиваю осторожно. — Ты тоже передумала?

Мама смотрит на меня сочувственным взглядом.

— Доченька, ты же знаешь, что мне нравится Никита. И если бы я была уверена, что он не твой брат…

— Мам, — перебиваю ее и тяну на диван в гостиную, — он не может быть моим братом. Сядь! Я тебе сейчас все расскажу.

И я рассказываю. Про письмо, которое Никита нашел в сейфе. Про то, что его усыновили, и он точно не сын Топольского.

Но вместо того, чтобы обрадоваться, мама смотрит на меня все с тем же сочувствием. А когда я заканчиваю, притягивает к себе и откидывается на спинку дивана.

— Мышка, поверь, я все понимаю. И понимаю, зачем Никита сочинил эту историю. Но только поверь мне, он сын Андрея. Чужие люди не могут быть так похожи, а Никита его копия. Я помню Топольского именно таким.

Я растерянно моргаю. Неужели Никита меня обманул? Не верю, не хочу верить. И не знаю, как мне теперь от него отказаться. Как?

— Все слишком запуталось, Мышка, — тихо говорит мама над моей головой, — и мы с тобой обе запутались. Мне нужно либо решиться и все ему рассказать, либо…

— Ему, это отцу Никиты? — поднимаю на нее глаза.

— Да, Андрею. Иначе дальше будет только хуже, — она отворачивается и смахивает слезу.

— Но, мам… Подожди, — до меня начинает доходить, — он что-то тебе предложил, да?

— Да, Маша. Андрей предложил мне с ним встречаться. И если я хоть немного разбираюсь в людях, он говорит о серьезных отношениях.

Потрясенно смотрю на маму, даже отодвигаюсь, чтобы лучше видеть.

— И что ты ему сказала? Ты согласилась? Мам!

— Ничего, — мама закрывает лицо руками, — ничего не сказала, хотя должна была сказать, кто я. И кто для меня он. Но я не смогла. Не повернулся язык.

Она всхлипывает, а у меня отнимается речь. К такому повороту я точно не готова.

— Мам, — помолчав, спрашиваю, — скажи, ты что, влюбилась?

И по сдавленному рыданию вижу, что права. Но осуждать ее не хватает никаких сил.

— Если бы ты знала, как я себя за это ненавижу, доченька, — глухо говорит мама, не отнимая от лица ладоней. — Я чувствую себя грязной и лживой предательницей. Что сказал бы папа, если бы был жив? Я сама себе омерзительна.

— Если бы папа был жив, мы никогда бы не встретили Топольских, — отвечаю ей и тяну за руки. — Мам, пожалуйста, ну не плачь!

— Маша, — она порывисто поднимает голову, — я приняла решение. Ты доучишься до конца четверти, и мы уезжаем. В Польшу или Чехию, я уже сейчас начну искать там работу. Кем угодно, хоть посудомойкой. Тебя заберу на домашнее обучение, твой диагноз это позволяет. Весной приедем для внешнего тестирования. Поступать в вуз будешь там. Зато нас никто не найдет. Если ты потом захочешь общаться с Никитой, ты сможешь ему все рассказать. Вы сделаете ДНК-тест, но уже сами, без наших с Андреем разрешений. Ты согласна, Маша?

Я молчу, оглушенная, потому что понимаю: мама права. Что Никита вполне мог придумать ту историю с письмом, чтобы думала, будто он не Топольский. Не мажор. Он же не знает, почему я упиралась.

Но при одной только мысли, что мы уедем и я больше его не увижу, становится плохо. Невозможно. Это невозможно. Я это не вывезу.

— Андрей сказал, Никита купил тебе платье для бала, — говорит мама и гладит меня по голове. — Ты побоялась мне сказать, да?

Безнадежно киваю. Сейчас мне абсолютно все равно.

— Не надо от меня прятаться, Мышонок, — она грустно вздыхает. — Я хочу, чтобы мы уехали, и все стало как раньше. До…

Она не договаривает, но я мысленно договариваю за нее.

До Топольских. Только так больше не будет. Мы не сможем выбросить их из нашей жизни. Ни она, ни я. И от этого мне еще горше.

***

Утром я приезжаю в лицей раньше всех. Я ночью почти не спала, лежала и представляла свою жизнь без Никиты. А в соседней комнате точно так же ворочалась и не спала мама.

Под утро я приняла решение ничего не говорить Никите, чтобы не портить себе настроение перед балом. Я потом его спрошу, соврал он о письме или нет.

Постепенно кабинет заполняется одноклассниками. Я ни на кого не смотрю, делаю вид, что повторяю домашку, а сама бездумно пялюсь в учебник.

Внезапно в кабинете повисает тишина, и я поднимаю глаза. В дверях стоит Алька и с вызовом смотрит на умолкнувший класс.

Она в темных брюках и фиолетовой водолазке, поверх которой повязан тонкий шарфик.

— Нет, — вырывается у меня непроизвольно. — Нет, Аля…

Алина окидывает меня безразличным взглядом и идет дальше по проходу. Садится за последнюю парту, а меня охватывает полное отчаяние.

Потому что этот шарфик красного цвета.

На перемене пробую поговорить с Алькой, но она принимает мои попытки в штыки.

— Тебя это не касается, — холодно отвечает бывшая подруга.

— Послушай, — не оставляю надежды ее переубедить, — не надо, Аля, не лезь к ним. Это может быть опасно.

— Ну ты же справилась! — вскидывается она. — У тебя все получилось! Или ты хочешь сказать, что я хуже? Что я отстой, а ты крутая?

— Да нет же, нет... — бессильно опускаю руки.

Я не могу ей сказать о том, что мне помогали парни, правилами это запрещено. Не могу рассказать, что меня чуть не втянули в криминальную историю с угоном. И если бы Шведов не оказался знакомым Топольских, я бы так просто не отделалась. Не могу рассказать про Никиту, который ради меня стал учредителем.

Но и молчать не могу. Разве можно допустить, чтобы Алька стала очередной жертвой Игры?

— Аль, — хватаю ее за руку, — ты можешь мне поверить? Мы же были подругами, просто поверь. Туда нельзя соваться, если ты...

Но Алина выдергивает руку.

— Так и скажи, что ты не хочешь, чтобы я хоть в чем-то с тобой сравнялась. Боишься, что я окажусь лучше?

У нас у обеих одновременно пиликают телефоны. Открываю сообщения и читаю:

«Вы прошли все уровни. Игра окончена».

Поднимаю глаза на Алину, которая смотрит на экран своего телефона, и вижу на ее лице торжествующую улыбку.

— Аля... — потерянно шепчу. Потерянно и с безысходностью, потому что понимаю: все бесполезно. Алина в Игре.

— Маша, — окликает меня Голик, — урок начинается, ты идешь?

— Иди, — подталкивает меня Алька, — я без твоих проповедей обойдусь.

Иду за Севкой, но все равно несколько раз оборачиваюсь. В груди ворочается что-то тяжелое и громоздкое, мешает нормально дышать.

Никита не сводит с меня тревожного взгляда, и я тоже без конца верчусь, чтобы его видеть. Мне так спокойнее. Зато учитель зарубежной литературы не выдерживает.

— Заречная, ты смотри, а то голова так и останется развернутой на сто восемьдесят градусов. Будешь к доске спиной вперед выходить.

Но наверное моя тревожность витает в воздухе, потому что над шуткой никто не смеется.

Маша

— Мамочка, какая же ты красивая, — шепчу, с восхищением глядя на маму. — Я тебя никогда такой не видела!

Это правда, я в полном шоке. Мама смущенно улыбается, но я вижу, что ей самой нравится, как она выглядит.

— Спасибо, Мышонок, — она крепко меня обнимает, я прижимаюсь к ней, и мы так и стоим, обнявшись, перед зеркалом. — Теперь мы с тобой обе готовы к балу.

От нас только что ушли визажист и парикмахер. Мама вызвала их на дом, так дешевле чем в салоне. Прическу и макияж делали и мне, и ей.

Но дело не только в прическе и макияже, и даже не в ее новом платье, хоть сидит оно просто шикарно. За платьем они ездили с Ларисой, а та точно не позволила бы маме на себе сэкономить.

Дело во взгляде. Ее глаза блестят, она сама вся сияет, и мне сейчас даже не верится, что это моя мама. Она больше похожа на старшую сестру.

— Ты же сегодня будешь победительницей, а я надеюсь напроситься на селфи. Вот и готовлюсь, — пробует она отшутиться, но мы с ней обе знаем настоящую причину.

Топольский. Отец Никиты тоже будет на балу. Это для него она хочет быть красивой, хоть и боится признаться. Думает, что я стану ее осуждать.

Но у меня даже в мыслях такого нет. У нас у каждой свой краш.

— Я так рада, что ты отказалась от этих бесформенных балахонов, — говорит мама и осторожно, чтобы не растрепать прическу, прижимается щекой к моей макушке. — У тебя такое потрясающее платье! И рада, что ты начала носить линзы.

Мы купили те линзы, которые посоветовала мне Лена Светлая, я каждый вечер старалась их надевать. От них не так сильно слезятся глаза, и на полдня меня сегодня точно должно хватить.

— У тебя тоже красивое платье, мам!

— У этого мальчика хороший вкус, — говорит она, стараясь скрыть за улыбкой горечь. Но я все равно ее чувствую, потому что в моем сердце этой горечи целый океан.

«Как у его отца», — чуть не вырывается у меня, но я вовремя заталкиваю слова обратно. Зачем делать ей еще больнее?

— Почему все так сложно, мам? — говорю, утыкаясь в родное плечо.

— Потому что детство уходит и ты взрослеешь, — она гладит меня по распущенным и завитым волосам, — а взрослая жизнь это сложно, Мышка.

На миг ужасно хочется снова стать маленькой. Чтобы папа был жив. Чтобы мы снова счастливо жили втроем в своем городке. И чтобы в нашей жизни никогда не было Топольских.

Но холодным душем обрушивается осознание, что один из Топольских был в жизни мамы еще до моего рождения. И возможно стал его причиной.

— Нам пора, Мышонок, — мама осторожно отстраняет меня за плечи. — Собирайся, я вызову такси.

***

Мы выходим из машины, у ворот лицея замечаю Каменского с Голиком. Они о чем-то ожесточенно спорят, Севка выглядит сердитым, Макс мрачным.

— Я подойду к ребятам, — говорю маме.

— Только недолго, Маша, — кричит она вслед, — простудишься.

Киваю и направляюсь к одноклассникам, плотнее запахивая пальто. Я не стала его надевать, просто набросила, чтобы не измять платье. Улыбаюсь и машу рукой.

— Привет.

При виде меня парни замолкают, их лица вытягиваются.

— Вы чего? — спрашиваю. — Что вы так смотрите?

Но они не отвечают, продолжают пялиться. Первым отмирает Сева.

— Машка, это ты? Я тебя сначала не узнал.

— Что-то случилось? — делаю вид, будто не замечаю восторга в его глазах.

Немного неловко принимать это от друзей. Мне намного важнее, что я увижу в глазах Никиты.

— Топольского исключили из учредителей, — мрачно отвечает Макс.

— Как это? — сиплю потрясенно. — Почему?

Голик пожимает плечами, Макс молчит.

— А как же Алька? — растерянно спрашиваю. Севка сует руки в карманы и сплевывает.

— Пойдем, — Каменский берет меня за локоть и подталкивает к лицею, стараясь незаметно оттеснить Голика, — Дарья Сергеевна будет ругаться.

Мы уже поднимаемся по ступенькам, когда Макса окликает высокий худой й парень. Мы все втроем останавливаемся и оборачиваемся.

Лица парня почти не видно из-за надвинутого на самый лоб капюшона объемного худи. Поверх худи надета куртка, такая же объемная. Вся одежда на парне сидит мешковато, отчего создается общий не очень опрятный вид, и я вспоминаю мамины слова про бесформенные балахоны. Наверное, я со стороны выглядела не лучше этого парня.

— Серега? Привет! — Макс спускается к нему навстречу, а я вопросительно смотрю на Севку.

— Это Сергей Грачев, друг Макса, — понимающе отвечает Голик. — Давно я его не видел в лицее, наверное, хочет посмотреть бал.

— Это тот, который... — начинаю я и замолкаю, когда Севка торопливо кивает. Не дает договорить.

Но я и сама вспомнила, что это тот парень, который получил от учредителей задание сделать селфи на стройке.

Макс разговаривает с Грачевым, но о чем, нам не слышно. Сева тянет меня внутрь, я сама спешу потому что замерзла. И сразу в вестибюле натыкаюсь на колючий взгляд Альки.

Смотрит исподлобья, губы сжаты — у нее совсем плохо получается скрывать зависть.

— Хорошо выглядишь, Заречная, — цедит сквозь зубы бывшая подруга, — твой мажор постарался?

В который раз осознаю, что совсем не разбираюсь в людях. Как я могла с ней дружить? С такой мелочной и двуличной?

— Мама с папой, — отвечаю, стягивая пальто.

Макс бросает на Альку взгляды, в которых явно читается раздражение. Он хмурится, но не вмешивается. Севка помогает снять пальто и относит вместе со своим в гардероб.

— Пойдем, Маша, — подталкивает меня под локоть Каменский, а сам все время оглядывается.

— Ты чего такой дерганый? — спрашиваю приятеля.

— Не пойму, куда Серега делся, — он снова оглядывается.

Идем к лестнице, навстречу спускаются Милена с Алисой.

— Ничего себе, Заречная, ты шмот отхватила! — насмешливо говорит Алиска. — Вы что, квартиру продали в своем Зажопинске, чтобы такое платье купить?

— Это подарок, — оглаживаю подол и в упор смотрю на Милену.

Жду от нее дежурную порцию яда, но неожиданно она мне улыбается. Ясно, что ее улыбка не предвещает ничего хорошего. Но главное, она молчит.

Это что-то новое и неожиданное. Кто угодно тут смолчал бы, только не Милена.

— Какие-то проблемы? — слышу сзади знакомый голос, и сердце начинает биться сильнее.

Топольский старший. Оборачиваюсь — он стоит у входа на лестницу с сунутыми в карманы брюк руками. Как Никита. С нахмуренным лицом и со сведенными к переносице бровями. Как у Никиты.

В этот момент он так напоминает своего сына, что у меня внутри все сжимается от тоски.

Как я могла поверить, что Никита ему не родной? Мама права, сын и отец Топольские слишком похожи, чтобы у меня еще оставались иллюзии.

— Маша, Никита уже в зале, — говорит Топольский, обращаясь ко мне. Он так же знакомо прищуривается и добавляет с улыбкой: — Ты потрясающе выглядишь. Уверен, первое место ваше.

Его голос звучит тепло и мягко, я совсем теряюсь.

С каждым днем мне все сложнее его ненавидеть. И если измерять мою ненависть в системе координат, то что будет, когда ее значение преодолеет нулевую отметку?

— Да, Маша, иди, Никита уже ждет, — наконец обращается ко мне Милена. С ангельской улыбочкой, которую она тут же переадресовывает отцу Никиты.

Я молча ее обхожу, но не могу отделаться от странного ощущения, которое вызывает ее взгляд. Взгляд, полный ожидания. Я бы даже сказала, предвкушения. Вот только чего?

Но когда мы входим в распахнутую дверь, я напрочь забываю о Милене.

Сегодня спортивный зал сам на себя не похож, он красиво украшен шарами, драпировкой и цветными постерами. Большой монитор крупным планом показывает взволнованные лица участников и Влада Коваля, который эмоционально жестикулирует и не менее эмоционально говорит, только без звука. Наверное, дает последние наставления, а я, как всегда, все пропустила.

Только сейчас замечаю, что в зале стоит непривычная тишина. На монитор никто не смотрит, все смотрят на меня. Смотрят с недоумением, оборачиваются, переглядываются.

— Ты произвела впечатление, — шепчет Севка с довольным видом.

— У наших челюсти отпали, — хмуро бубнит Каменский, а я натыкаюсь на горящий взгляд.

Никита делает шаг навстречу, буквально отталкивает Макса и хватает меня за локти.

— Маша, ты такая...

Он больше ничего не говорит, жадно меня разглядывает, а я жалею только о том, что слишком много зрителей вокруг. Я не могу обнять Никиту, а он не может меня поцеловать. В этот миг я особенно остро осознаю, что чувства к Никите в моей системе координат уже давно улетели в бесконечность.

Начинается официальная часть, директриса произносит речь — как же наша директриса и без речи? Затем она передает микрофон Ковалю.

Влад представляет пары участников, а я тяну шею, выискивая среди зрителей маму. Нахожу сразу, она стоит в первом ряду, переплетя пальцы — мама всегда так делает, когда переживает. С противоположной стороны замечаю старшего Топольского, который не сводит с нее глаз. Готова спорить, она тоже это видит.

Внезапно среди зрителей мелькает знакомое лицо, по позвоночнику пробегает холодная струйка. Что здесь делает Шведов? Он тоже смотрит на маму, и я ощущаю укол совести. Надо было ей все рассказать самой, а не ждать, когда это сделает Шведов. Ясно же, что он пришел не просто так.

Но тут звучит музыка, первая пара кружится в танце, и все тревожные мысли разом вылетают из головы. Я думаю только о нашем выступлении.

— Перестань трястись, Мышка, — шепчет Никита, придвинувшись так близко, что я чувствую тепло его кожи через ткань. И теперь уже горячая струйка бежит по позвоночнику.

— Я боюсь, Никита, — шепчу в ответ, едва шевеля губами.

— Не бойся, Маша, ты самая красивая. И я с тобой, тебе нечего бояться.

Мне передается его уверенность, и когда Влад объявляет наш выход, я почти не трясусь. Ну разве совсем немножко. Мы вальсируем, глядя друг другу в глаза, сливаемся в одно целое, и мне хочется, чтобы этот танец длился вечно.

Музыка утихает, нам аплодируют, и я глазами ищу маму. Она сияет, ее глаза влажные и блестящие. Отец Никиты уже в нескольких метрах от нее. Когда он успел подобраться так близко?

Шведова не видно, может он ушел? А нет, там же где и был. Не аплодирует, смотрит на меня с угрюмым видом. Наверное злится за те доллары, которые дал мне на светофоре. Они лежат у меня в сумочке, но как их отдать, чтобы не видела мама? Наверное лучше попросить Никиту.

Мы смотрим как танцуют остальные пары, при этом рука Никиты лежит на моей талии. Я думаю как это круто, и когда жюри объявляют нашу пару победителями, я даже не сразу это осознаю.

— Мы победили, Мышка! — Никита поднимает меня на руки и бежит по кругу со мной на руках. — Мы победили!

Нас награждают под шквал аплодисментов, особенно старается наш «11-Б», что меня шокирует не меньше, чем наша с Никитой победа.

Ник разворачивает меня к себе, обхватывает лицо руками и целует.

— А теперь попрошу минуту внимания, — неожиданно раздается громкий голос из динамика. — У меня важное сообщение.

Зал замолкает, все оборачиваются и с удивлением смотрят на Алину, которая держит в руках микрофон. Она заметно взволнована, хоть и старается казаться спокойной. Но все же подавить дрожь в голосе до конца не получается.

— Алина, в чем дело? Что за самодеятельность? — возмущенно спрашивает наша классная, но та не реагирует.

— Выключите микрофон, — кричит Коваль, но Алина быстро продолжает:

— Я хочу напомнить об одном событии, которое случилось в нашем городе восемнадцать лет назад. Это особенно интересно узнать Никите, потому что главными участниками были его отец, Андрей Топольский и Дарья Сергеевна Заречная. Смотрите на экран...

Она еще что-то говорит, но микрофон успевают отключить. Зато на мониторе появляется заставка из красных и фиолетовых сердечек, а я впиваюсь ногтями в ладони.

И закрываю глаза.

Никита

Хорошо, что этой облезлой токсичке выключили микрофон. Еще бы монитор кто вырубил.

Она явно выполняет задание Игры, вон как руки трясутся. Ясно теперь, почему меня из учредителей исключили. Сейчас начнут отца и Дарью хейтить.

Точняк кто-то спалил, как отец за ней в лицей заезжал. Может, они уже и спят, он в последнее время весь на позитиве. Не могли подождать, пока мы с Машей выпустимся?

Мышка в моих руках с ужасом смотрит на монитор, вздрагивает и отодвигается.

На экране появляются фото старых пожелтевших газет, а из динамиков раздается голос, измененный с помощью проги. И когда до меня доходит смысл сказанного, внутри буквально все леденеет.

— Шестнадцатого сентября ... года на вечеринке посвящения в студенты трое старшекурсников изнасиловали студентку первого курса Дарью Нестер. Одним из насильников был Андрей Топольский. Дело не дошло до суда, родители пострадавшей получили денежное вознаграждение и убедили дочь забрать заявление из отделения милиции.

На экране транслируется допотопный ролик с репортажем такого же древнего телевизионного канала. И фото. Сначала молодого отца, затем девушки, и я непроизвольно вздрагиваю.

Дарья. Она, конечно, изменилась, но узнать можно. А еще она до боли похожа на Мышку.

Теперь внутренности опаляет жаром.

Это ложь. Этого не может быть, потому что мой отец на такое не способен. Он не мог. Или...

Ищу глазами отца, и руки сами сжимаются в кулаки.

Его помертвевшее лицо больше напоминает белую гипсовую маску. Он смотрит на Дарью со смесью ужаса и боли, потом переводит взгляд на меня.

И тут меня пробивает.

Она это имела в виду, моя тетя, когда назвала отца чудовищем? Так это она его щадила. Если это правда, то он хуже, чем чудовище.

Дарья словно в прострации. Стоит и смотрит в одну точку невидящим взглядом.

— Дело вел следователь Алексей Заречный. Нестер скрыла, что забеременела от одного из насильников, она выходит замуж за Заречного и берет его фамилию, — продолжает закадровый голос. — Ее мужа убивают в пьяной драке, и Дарья Сергеевна возвращается в столицу. Заводит роман с Топольским, а свою дочь подсовывает его сыну, не заботясь, что они могут быть братом и сестрой. Самого Топольского, похоже, это тоже мало волнует. Как вам такой облик педагогического коллектива нашего лицея? А заодно областного совета?

Отец скользит невидящим взглядом мимо меня, спотыкается о Машу.

И с силой сдавливает руками виски.

Меня трясет как в лихорадке. Он знал? Он правда знал? Они оба знали с Дарьей?

Оборачиваюсь на Машу, и стены зала как будто схлопываются. Она смотрит на меня с нечитаемым выражением, и я хочу спросить, но ничего не выходит. Лишь беззвучно шевелю губами.

— Ты... Знала?

Она отвечает так же беззвучно.

— Да...

Ее лицо белое как мел, отчего темные распахнутые глаза кажутся огромными. В глазах горит лихорадочный блеск, и мне кажется, это в ее зрачках отражается мой пылающий мозг.

Хочу сделать шаг ей навстречу, но не могу, ноги будто приросли к полу. Динамик еще что-то бормочет, а мы просто смотрим друг на друга и летим в пропасть.

Маша моргает несколько раз, разрывает зрительный контакт и бежит к выходу. Отец отнимает руки от лица и бросается за ней, расталкивая зрителей. Одновременно с ним через толпу пробирается Шведов.

— Маша, стой! — кричит отец, но она уже выбегает из зала.

— Быстрее, — его догоняет Шведов, они вдвоем исчезают за дверью. И тогда меня простреливает.

Мой отец подонок, это не обсуждается. Но он не один такой, их было трое. И если Шведов здесь, то...

Я наконец-то отрываюсь от пола, у меня даже получается бежать. Но ощущения такие, будто к ногам привязаны гири.

Выскакиваю из зала — никого. Сбегаю по лестнице и этажом ниже застываю как вкопанный.

Они здесь, все трое. Точнее, четверо.

Отец, Шведов и Маша, которую локтем за шею удерживает неизвестный чел с надвинутым на лоб капюшоном. Маша беспомощно моргает, вцепившись в его локоть, явно надеясь высвободиться.

А как она высвободится, если это почти профессиональный захват? В другой руке у чела винтовка с коротким обрезанным стволом.

Чел поворачивается ко мне, и я его узнаю. Сергей Грачев, бывший спортсмен, который по заданию игры делал селфи на стройке.

— О, мажор, и ты здесь, — говорит он скрипучим голосом. — Слушайте, мне сегодня везет.

И я набираю в легкие воздух.

Маша

Он поймал меня как только я выбежала из зала. Я не успела ничего сообразить, да я на него даже внимания не обратила. Стоит на лестнице парень в капюшоне...

Сама не знаю, зачем побежала. Смалодушничала. Не могла видеть полные отчаяния глаза Никиты, какими он на меня смотрел. И только когда парень в капюшоне хватает меня за локоть, я узнаю Сергея Грачева, которого привел Каменский.

— Куда бежишь, мажорка? — спрашивает он сипло.

— Не твое дело, — пробую вывернуться, но он оказывается сильнее. Захватывает за шею локтем, и только тогда вижу в другой руке винтовку с отпиленным стволом.

— Мое, — выдыхает он мне в ухо, — я ненавижу вас, мажоров. Убивать вас хочу. Мстить.

Меня сковывает липкий животный страх. Сразу вспоминаются парни, которые устроили бойню в школе «Колумбайн».* Они тоже мстили. Нам совсем недавно рассказывали об этом на классном часе. Почему я не слушала? Как мне теперь себя вести с этим сумасшедшим?

— Сергей, я не мажорка. Я аут, — мой голос дрожит и срывается.

Так не годится. Неимоверными усилиями беру себя в руки.

Не надо показывать, что я боюсь. Нельзя скатываться в истерику. Он пришел убивать, я физически ощущаю флюиды ненависти, исходящие от Грачева. Ими пропитан вокруг весь воздух. И любое мое движение может сработать спусковым механизмом.

Нельзя этого допустить, пролетом выше полный зал людей.

— Я аут, Сережа, — повторяю, но он двигает локтем, сильнее сдавливая шею.

— Ты с Топольским путаешься, он мажор. Значит и ты как они. Ты Максу нравишься, но ты его не выбрала. Почему?

Причем тут Каменский? Воздуха не хватает, и я вцепляюсь в его локоть, чтобы хоть немного ослабить хватку.

— Мне нечем дышать, — хриплю. Вверху хлопает дверь, со ступенек доносится топот ног — по лестнице идут люди. Не идут, бегут.

На площадку влетает Никита, за ним его отец и Шведов.

Страшно так, что коленки мелко трясутся, не переставая. А Никита кажется спокойным, будто мы на прогулке.

— Серега, давай меняться, — говорит он Грачеву, — ты ее отпускаешь, а берешь в заложники меня.

— Мне плевать, я вас всех положу, мажоры драные, — бормочет Сергей, и у меня сердце снова проваливается ниже позвоночника.

Он больной. Разве здоровый человек придет в школу с оружием?

— Так она не мажорка, — Никита делает шаг, и Грачев вскидывает винтовку. Внезапно раздается голос Шведова. Тоже спокойный и ровный.

Я что, тут одна близка к истерике?

— Слышь, тезка. А давай договоримся. Ты отпускаешь девочку, даешь мне карабин, я тебя отмазываю от тюрьмы. Ты же понимаешь, что это срок, — он шагает вперед, и Грачев дергается всем телом.

— Не подходи, — угрожающе взмахивает винтовкой, опиленный ствол зависает прямо перед глазами, — я с ублюдками не договариваюсь.

Отец и сын Топольские обмениваются быстрыми взглядами. Шведов останавливается и выставляет вперед руки.

— Тихо, тихо, парень, не истери. Скажи, чего ты хочешь. У тебя же есть какие-то требования?

Грачев молчит, а потом отвечает, сплевывая сквозь зубы:

— Я хочу, чтобы они все сдохли. Все в этом лицее.

Лицо Шведова каменеет, зрачки сужаются. Он смотрит на меня в упор.

— Маша, — говорит быстро и сглатывает, — Никита тебе никто. И Андрей тоже. Я твой отец. Или я, или... Нет, я.

У меня все плывет перед глазами. Может этот сумасшедший придурок Грачев передавил мне трахею, и я теперь теряю сознание? И у меня предсмертные галлюцинации?

Сергей ослабляет захват, в его голосе слышится удивление.

— Эй, дядя, ты бредишь? Ты вообще о чем?

Пока он отвлекается на Шведова, Топольский ударом ноги выбивает карабин и рывком выдергивает меня из рук Грачева. Я с размаху влетаю в широкую грудь, больно ударившись носом. Шведов поднимает с пола оружие.

— Сдулся, тезка? — он бросается на Грачева, но тот уворачивается и впечатывается спиной в стену.

— Не дождешься, — его рука выныривает из-под толстовки, в ней зажат круглый предмет.

— Гребись, Серега, у него граната, — кричит Топольский. Шведов толкает Никиту в сторону лестницы и орет.

— Падай, Андрей! Я парня прикрою.

Они катятся по ступенькам вниз. Топольский сбивает меня с ног и падает сверху, закрывая своим телом. Пространство вокруг сотрясается от взрывной волны, нас обоих отбрасывает в сторону.

Последнее, о чем успеваю подумать, это сто долларов «Бонда», которые по-прежнему лежат у меня в сумочке. Я так и не успела отдать их Шведову...

*Массовое убийство в школе «Колумбайн», штат Колорадо, совершенное учениками старших классов 20 апреля 1999 года.

Дарья

Лучше бы она осталась в больнице.

Дарья сама не знала, сколько времени там провела. Но пока Маша была в операционной, о том, чтобы ехать домой и речи не было.

И Маша, и Андрей.

К ним никого не пускали. Она сидела в коридоре, ждала и бесконечное число раз прокручивала в голове события этого ужасного дня. Перед глазами проносились кадры смонтированного видео, в ушах звучал бесстрастный голос. И Дарья снова оказывалась в спортивном зале лицея.

Она не видела ничего вокруг, все лица слились в один сплошной калейдоскоп. Видела только потерянное, убитое лицо дочери. Даша знала, что Мышка сейчас чувствует, и сердце заходилось от боли.

Кому понадобилось ворошить прошлое? Выволакивать на всеобщее обозрение всю ту грязь, которую Дарья так старалась забыть, затолкать подальше все эти восемнадцать лет. И ведь у нее почти получилось...

Она не смогла посмотреть на Топольского, не смогла заставить себя обернуться, хоть и знала, что он рядом. Андрей сразу бросился вдогонку за Машей, когда девочка выбежала из зала. Он и Сергей Шведов. Ее второй кошмар.

Дарья его сразу узнала, хоть он изменился и возмужал. Только что Шведов делал в лицее?

Она стала пробираться к выходу сквозь толпу. Было совершенно наплевать, что о ней думают и как на нее смотрят. Абсолютно. Ей будто ввели анестезию и обезболили органы, которые отвечали за стыдливость.

Даша знала, что больше не работает в этом лицее. Не надо было сюда идти. Как только узнала, что здесь учится сын Топольского, следовало хватать в охапку дочь и бежать на край света.

Она была возле самой двери, когда раздался взрыв. Крики, визг, слезы, и у нее внутри все заледенело. Прорвалась сквозь повалившую обратно толпу, выскочила на лестничную клетку и первое, что увидела — Андрея, который лежал на полу, закрывая своим телом Машу.

Слишком много крови, слишком много...

Было странно, почему она не сошла с ума. Наверное, потому что подбежавший к ним Шведов крикнул ей, что они живы. Сам он тоже был перемазан кровью, но двигался довольно резво.

А затем все исчезло, очнулась Даша уже в карете скорой помощи, которая везла их с дочкой в больницу.

Их обоих прооперировали, Мышку и Топольского. Андрей пострадал больше, если бы не он, жизнь Маши была бы под вопросом. Теперь под вопросом только ее глаза. Операцию придется отложить, а может и вовсе отказаться. Двадцать процентов зрения, которые останутся у ее девочки — самый оптимистичный прогноз.

Наверное, это ужасно непедагогично и бесчеловечно, но Дарье было так же наплевать, кем был этот парень, притащивший в лицей карабин и взрывное устройство. До нее доносились обрывки фраз, но она особо не вслушивалась. Как будто он учился в этом лицее по спортивной квоте, но после серьезной травмы был вынужден уйти.

И разве это повод прийти в школу и начать убивать?

Его тоже увезли на скорой, но за него переживать сил не было. Достаточно Маши и Андрея. С ним прогнозы неважные, единственное, чего смогла добиться Дарья, ответа «состояние стабилизировалось». Да и то с неохотой.

Ясно, почему, она ему никто. Но разве от этого сердце разрывается меньше?

Их обоих прооперировали и перевели в реанимацию. В больнице Дарью убедили поехать домой, все равно к Мышке сразу не пустят. А к Андрею не пустят вообще.

Она согласилась только чтобы принять душ и немного поспать. Если уснет. А потом обратно в больницу.

Принять душ заняло десять минут. Еще столько же просушить волосы. Сделала кофе, но чуть не стошнило от одного запаха. Заварила чай.

Как раз наливала его в чашку, когда в дверь позвонили. Не в домофон, а в дверной звонок. Даша вышла в тамбур и заглянула в глазок.

На площадке стояли двое мужчин. Одного она узнала сразу, кто второй — догадалась. Сердце рванулось вверх, рухнуло вниз и замерло, не смея пошевелиться.

Дарья тоже не могла пошевелиться, привалилась к двери спиной и хватала ртом воздух.

— Даша, открой, — раздался из-за двери голос Шведова. Он звучал глухо, но ей все равно захотелось заткнуть уши, — мы видим, что ты здесь.

— Нет, — с трудом просипела, горло сдавила невидимая рука, — уходите. Убирайтесь вон. Оба.

— Даша, мы никуда не уйдем, — он подошел очень близко к двери, теперь она могла слышать его прерывистое дыхание. Точно как тогда... — Нам все равно придется поговорить. И чем раньше, тем лучше. Не для нас. Для Маши.

— Не смей, — она продолжала сипеть, — не смей произносить ее имя. Это не твоя дочь.

— Перестань, — теперь он тоже навалился на дверь с той стороны, — ты же знаешь, что это не так. Она или моя, или Ильи. Я уверен, что моя, но я хочу знать точно. Пожалуйста, открой.

Что она сказал. Или его, или... А... А как же Андрей?

Дарья сглотнула и схватилась за дверную ручку.

— Сергей. Почему только ты и Илья?

— Открой, Даша. Открой и узнаешь. Ради Маши. И ради себя.

Где же ее набраться этой смелости, если ее не было никогда? Дарья сделала глубокий вдох и рывком распахнула дверь.

— Хорошо. Входите.

Она держалась, когда увидела обоих мужчин на площадке в полный рост, а не в глазок. Держалась, пока те проходили через тамбур. Но когда оказалась с ними один на один в тесной прихожей, выдержка ей изменила.

Воспоминания нахлынули как цунами, восставший из мрака памяти кошмар ожил и схватил за горло костлявыми пальцами страха.

Они подошли совсем близко, словно брали в клещи. Перед ней снова возникла темная душная комната, в которую входили двое парней, точно так же надвигаясь и загоняя ее в угол.

Дарья зажмурилась и привалилась к стене. Пальцы судорожно сжали воротник блузки, запах мужского парфюма ударил по рецепторам.

Кровь застучала в ушах, сердце готово было выскочить из груди. Тело било крупная дрожь, от виска вниз поползла капелька пота.

Дарья ругала себя, ругала и уговаривала. Все не так, все давно изменилось. Здесь все взрослые люди, этот кошмар больше не повторится.

Она взрослая женщина, она преподаватель престижного лицея. У нее взрослая дочь.

Но с ужасом понимала, что никакие уговоры не действуют, и что испуганная девочка в ней никуда не делась. Она все так же прячется внутри и съеживается от страха, стоит мужчинам хоть немного приблизиться.

Приподняла ресницы и увидела, как Шведов остановился и выбросил вперед руку, задерживая своего спутника. И все равно ничего не могла с собой поделать.

— Все, Даша, все. Мы стоим на месте, мы никуда не идем, — заговорил Шведов. — Посмотри на меня, Даша. Хочешь, отходи в комнату, мы будем разговаривать отсюда.

Негромкий хриплый голос подействовал на нее отрезвляюще, и она распахнула глаза. Сергей смотрел с таким напряжением, что ей впервые подумалось, чего ему стоило сюда прийти. Илья тот стоял с вежливым и немного скучающим видом.

Наваждение испарилось, исчезла темная комната, удушающий мужской запах и прерывистое рваное дыхание.

Она снова была у себя дома, в съемной квартире, где есть комната ее дочери. Уже совсем большой девочки, которая нуждается в ней как никогда. Это придало силы.

— Я в порядке, проходите, — сиплым голосом сказала Дарья и направилась к двери. У проема покачнулась и схватилась за откос.

— Может нам лучше остаться здесь? — несмело предложил Илья. Даша никак не могла вспомнить его фамилию. Повернулась и сказала строгим, почти учительским тоном:

— Я же сказала, я в порядке.

— Иди, — подтолкнул его плечом Шведов и двинулся за Дарьей.

Мужчины прошли в гостиную, сели на диван, сама она опустилась в кресло.

— Я слушаю, — удивилась, почему ее голос прозвучал так спокойно и ровно.

— Мы хотели... — Шведов прокашлялся, — я хотел бы сначала...

— Меня не интересуют ваши хотелки, — оборвала его Дарья, — ты обещал рассказать об Андрее. Почему он не может?..

Она не смогла произнести «быть отцом моей дочери». Не повернулся язык. Но Шведов и так понял.

— Мы хотели попросить у тебя прощения, — упрямо продолжил он. — Поверь, мы не насильники. Ни я, ни Илюха. Просто слушай и не перебивай. В тот вечер мы приехали на вечеринку, к нам подошла Катя Ермолова. Она хотела Топольского к себе затянуть. А у него на нее как аллергия была, хоть их родители спали и видели, чтобы их поженить.

— Что? — Дарья даже привстала в кресле. — Катя должна была выйти замуж за Андрея?

— Не то, чтобы должна. Старший Ермолов с Топольскими так хотели, а Андрюха упирался. И Катька нас попросила его позвать, сказала, что будет с подружкой. Нам все равно было, хотелось дальше потусить, на вечеринке было скучно.

— Если бы мы знали, ни за что бы не поехали. Поверьте, Дарья, — неожиданно сказал Илья, он говорил с заметным акцентом. Так обычно бывает у тех, кто долгое время живет за границей. — Катерина знала, что так будет. Она все это спровоцировала.

— Она подмешала нам какой-то дряни. Всем, и тебе тоже, — хмуро продолжил Шведов. — Андрею вообще ударную дозу вкатила, он почти сразу отрубился. Его не было с нами когда мы... когда мы с Ильей тебя...

— И вы знали? — перебила Дарья, не в силах это слышать. Голос дрожал, слезы подступили к самому краю. — Вы все это время знали?

— Поймите, Дарья, она все заранее спланировала, — вновь вмешался Илья, он был взволнован не меньше Дарьи.

— Да, эта стерва очень точно рассчитала, — кивком поддержал его Сергей. — Когда мы пришли в себя, вообще не помнили, что было ночью. Ермолова тебя уже увела. А когда вспомнили, у нас был полный шок. Мы же понимали, что это тюрьма. И тогда она предложила все обыграть так, будто Андрей тоже участвовал. Мы с Илюхой были так напуганы, что согласились, не раздумывая.

— Но зачем? — потрясенно спросила Дарья.

— Чтобы ему тоже грозил срок. Мои родители были далеко не такими влиятельными как отец Топольского. Родители Ильи хоть и профессора, но профессор не прокурор. И Ермолова оказалась права, Топольский нас отмазал.

— А Кате это зачем было? — не могла поверить Дарья.

— Она считала, что родители надавят на Андрея, и он женится на ней. Топольские надавили, только Андрей женился не на Катьке, а на Янке, ее старшей сестре.

— А Никита?..

— Никита их с Янкой сын. Яна умерла после родов, и Топольский по итогу женился на Катьке. Она все-таки добилась своего.

— Но как же Андрей... — не могла прийти в себя потрясенная Дарья. — Как он поверил? Если он спал?

— Ермолова попросила помочь его раздеть, ну а дальше она уже сама... Слушай, не заставляй меня вслух произносить то, о чем ты вполне можешь догадаться, — неожиданно отвел глаза Шведов.

В гостиной повисла липкая, удушающая тишина. Дарье снова стало не хватать воздуха, она часто задышала ртом. Шведов внимательно на нее посмотрел, но промолчал.

Тишину нарушил Илья.

— Дарья, я очень сожалею, что так получилось. Если окажется, что ваша дочь от меня, я готов ее поддерживать...

— Она моя дочь, — перебил его Шведов, — я просто уверен.

Он обернулся к Дарье, и та даже отпрянула. Ее как вживую опалило огнем, которым пылали его глаза.

— Мы с Машей случайно встретились. Я ехал в машине, а она на светофоре стояла. С картонкой. «Продам счастье. Дорого», представляешь? — Сергей провел ладонью по лицу, будто смахнул что-то. Дарья сидела, не дыша, и не смела пошевелиться. — Сам не знал, почему окно открыл. Никогда по дороге не открываю, а тут как будто изнутри что-то толкнуло. Это я теперь понимаю, почему, а тогда не знал. Торкнуло меня, понимаешь? Купил я у нее это счастье, а она забавная такая, год гарантии мне пообещала. Выходит, не обманула...

Он закрыл руками лицо, Дарья продолжала непонимающе таращиться. Он вообще о чем? Какой светофор, какая картонка? Что ее девочка делала на перекрестке среди машин?

— Я потом часто ее вспоминал, эту девчонку со счастьем. Пока они с малым Топольским мою машину не угнали.

У Дарьи было ощущение, что она сейчас потеряет сознание.

— Как... как... что значит... Как это, угнали? — едва сумела выдавить.

— Вот так, — отнял руки от лица Шведов, — вскрыли машину, сели за руль и перегнали на соседнюю улицу от ресторана, в котором я ужинал. Хорошо, моя охрана быстро среагировала. Я сразу Никиту Андрюхиного узнал, смотрю — с ним девчонка знакомая. А потом спросил ее, как зовут маму.

— У нас другая фамилия... — слабо запротестовала Дарья.

— Я следил за тобой, Даша, — жестко прервал ее Шведов. — Фамилию следователя, который вел дело, знал. Потом узнал, что ты вышла за него замуж.

— Зачем? — тихо спросила она.

— Не знаю. Наверное, замаливал грехи. Тебя я тоже сразу узнал, как только в лицее увидел. Сначала думал самому поговорить, но потом решил дождаться Илью. А ему, чтобы из Канады добраться, нужно было время...

— Чего вы от меня хотите? — теперь пришла ее очередь перебивать.

— Я хочу, чтобы у меня была дочь, — выдохнул Сергей. — И чтобы она носила мое имя.

— А не пойти ли тебе... — попробовала она снова перебить, но внезапно Шведов рухнул перед ней на колени.

— Я знаю, что виноват. Знаю. Не бойся, я уже за все заплатил, — он попытался схватить Дашу за руку, но она в ужасе ее одернула. Смотреть на Сергея было страшно. — Моя семья, жена и дети, двое сыновей, близнецы. Они погибли, когда мы ехали с отдыха. Я был за рулем, надо было остановиться поспать. Надя говорила, но я хотел поскорей доехать. Даже не уснул, отключился на пару секунд. И все... В лобовую. Дети сразу умерли, Надя через три дня в реанимации. А я остался жить. Знал, почему. И за что выгребаю. Не представляешь, что со мной было, когда я узнал, что у меня есть дочь.

Дарья чувствовала, что уже на грани. Голова кружилась, в висках пульсировала кровь. Хлопнула ладонями по подлокотникам и встала с кресла. Мужчины синхронно поднялись за ней.

— Я сожалею, что ты потерял семью, Сергей. Я тоже потеряла мужа и знаю, что это такое. Но мне не нужны ни ваши извинения, ни ваше раскаяние, — решительно заговорила она. — Сказали правду, спасибо. Идите с Богом.

— Я хочу, чтобы моя дочь носила мое имя, — упрямо проговорил Шведов, подходя ближе. — Я требую ДНК-тест.

Дарья покачала головой.

— Извини, но это как она захочет. Ей до совершеннолетия осталось совсем немного. Здесь я тебе помогать не буду, моя дочь не индульгенция.

— Я тоже не против пройти тест на ДНК, — вежливо кивнул головой Илья, — и если подтвердится, что Мария моя дочь...

— Не подтвердится, — качнула головой Дарья и стойко выдержала огонь, которым обожгли ее глаза стоящего рядом мужчины. Слишком чужие и в то же время до боли знакомые.

Точно такие, как у ее дочери.

Андрей

Сколько он так лежит, Андрей не знал. Сначала казалось, он лежит в коконе, связанный по рукам и ногам. Потом — на дне глубокого колодца, под толстым пластом воды. Он ее даже видел, эту воду. Сквозь нее время от времени пробивались голоса, а иногда появлялись проблески света.

Вот и сейчас между склеенных ресниц прорезалась светлая полоска. Попробовал сильнее открыть веки, и туда будто сыпанули песка.

На глаза легла прохладная ладонь, и он замер, почувствовав знакомый запах. Он ни с чем не мог его спутать, ни за что.

— Андрей, Андрюша, — услышал совсем рядом тихий, взволнованный голос, — это я, Даша. Я здесь, с тобой.

И весь его ад снова вернулся, накрывая душной волной.

Даша. Столько лет он жил, заморозив свои чувства вместе с сердцем, оставляя там место только для сына. И когда встретил ту, с которым снова почувствовал себя живым, оказалось, что это именно она.

Та девушка, чью жизнь он сломал. Перед которой все это время испытывал душераздирающее чувство вины. И все восемнадцать лет искупал эту вину, не позволяя себе быть счастливым.

А еще Машка. Его дочь. У него есть дочь, и это совсем раздавит Никиту, потому что он влюблен в эту девочку. В собственную сестру...

Дернулся всем телом, пробуя встать, и услышал испуганное:

— Что ты делаешь? Тебе нельзя вставать, любимый!

Что? Он ослышался?

Любимый?

Снова дернулся, и она обняла его, сцепив на спине пальцы.

— Лежи. Лежи, пожалуйста.

— Даша, — прохрипел через силу, каждый звук вызывал в горле спазм, — Дашка, убей меня. Выдерни эти чертовы трубки. Я не хочу...

Она плакала, и ее соленые слезы капали ему на губы.

— Нет, Андрюша. Нет.

— Я не должен... не смогу... жить, зная, что я тебя... — он опять попытался встать, и тогда она заговорила. Быстро, как будто боялась, что не успеет.

— Тебя там не было, Андрей. Они приходили ко мне, Сергей и Илья, и все рассказали. Катя, твоя жена, она всем нам подмешала в напиток какую-то дрянь. Она нарочно это подстроила, чтобы вас всех подставить. Ты спал в соседней комнате, она подсыпала тебе самую большую дозу.

— Катя? — Топольский упал на подушки. — Но... как?

Он слушал торопливый, сбивчивый рассказ, и как наяву вспоминал то ужасное утро. Грязную одежду, собственную бессильную ярость.

И когда она закончила говорить, схватил за руку, не обращая внимание на воткнутые в вену иглы.

— Значит, Маша... Скажи, только правду. Маша не моя?

Внезапно в воспаленном сознании всплывает каменное лицо Шведова, с которым он говорит Маше, что Никита ей никто. И Андрей тоже.

— Нет, Андрюша, нет, — Дашка заплакала, вытирая слезы и с его лица тоже. — Она вам с Никитой не родная. Я пообещала Сергею и Илье, что мы сделаем тест ДНК. Если, конечно, Маша захочет.

— Что с ними? С ней и с Никитой? — Топольский чувствовал, как его отпускает. Если он выжил, то девочка точно должна пострадать меньше. Он ее фактически накрыл собой. А Никиту Шведов вытолкал за пределы эпицентра взрыва.

Даша не сидела бы здесь, если бы ее дочери что-то угрожало. И он оказался прав.

— Уже лучше. Вы оба долго были без сознания, она пришла в себя раньше. Ее уже перевели из реанимации в обычную палату. Ты спас ей жизнь, Андрюша, — перешла Дарья на шепот. — Если бы не ты...

Он перебил ее, сильнее сжав пальцы.

— Даша. Дашка. Я тебя люблю. Выходи за меня замуж.

***

Дарья

У Андрея Дарья пробыла недолго. Перебралась в палату к дочери, но пришел дежурный врач и выпроводил не только из палаты, а из отделения.

— Ну не можете вы здесь ночевать, поймите. Поезжайте домой, — уговаривал он Дарью. — Девочка ваша спит, чем вы ей поможете?

— Поймите, мне рядом с ней легче, — попробовала уговорить доктора, но тот был непреклонен. Пришлось подчиниться.

В коридоре столкнулась с Никитой. Даша знала, что он почти не пострадал благодаря Шведову, ушибы и ссадины не считаются.

Мальчишка увидел ее, и его лицо стало каменным.

— Никита, — тихо позвала она, — ты к отцу?

— Да, но меня не пускают, — ответил тот и добавил хмуро: — К Маше тоже.

— И меня выгнали, — попыталась подбодрить его Дарья. — Пойдем?

Они вышли из клиники.

— Вас подвести? — спросил младший Топольский.

— Ты же без прав, — покачала головой Дарья. Никита пожал плечами.

— Нет, я лучше на такси. И тебе не советую, — она спохватилась и смягчила слишком сухой педагогический тон. — Ладно, поехали. Если что, штраф буду платить я.

Уже сидя в машине, обратила внимание, как похожи движения отца и сына Топольских.

— Пристегнитесь, — буркнул Никита, и она поспешно потянула за ремень безопасности.

Дарья понимала, чувствовала, что он хочет поговорить, но вообще не представляла, как пойдет разговор.

— Значит, вы все это время знали, что мой папа... — он сглотнул невидимый ком, и она внутренне вся сжалась. — Что мы с Машей можем быть братом и сестрой?

— Вы не... — попыталась она ответить, но он перебил.

— Знали и молчали?

Юлить смысла не было. Она молча кивнула.

Никита так же молча завел двигатель, автомобиль тронулся с места. За всю дорогу они не проронили ни слова. Дарья и хотела что-то сказать, но понимала, что парень прав.

Она тоже виновата. Перед Никитой, и выходит перед Андреем тоже. Стоило признаться, поговорить. Предложить сделать тест.

Если бы, если бы... Столько всяких если.

Никита довез ее до самого подъезда. Дарья открыла дверцу и повернулась к парню.

— Теперь я знаю, что можно было поступить по-другому, Ник. Но Маша тоже была против. Я не могла переступить через нее и рассказать Андрею, кто я такая. Если ты вообще хоть немного можешь представить себя на моем месте. Я тебя сразу узнала, когда ты привел вечером Машу. И мы сразу съехали с квартиры. Но я подумать не могла, что ты учишься в «сотом» лицее. А потом было поздно, мне нужны были деньги ей на операцию.

Профиль Никиты оставался таким де каменным, и она поняла, что ее слова остались неуслышанными. И что дальше говорить бесполезно.

— Спасибо, что подвез, — сказала на прощание, вышла из машины и захлопнула дверцу.

Уже поднималась на этаж, когда на экране обозначился незнакомый номер.

— Дарья Заречная? — спросил в трубке женский голос. — Это Инна Волынская. Я хотела бы с вами встретиться.

Она с трудом, но вспомнила, что Инна Волынская одна из учредителей лицея, в котором Дарья пока еще работает. И в котором ей предстоит отработать как минимум положенные две недели с момента, как она напишет заявление на увольнение.

***

Дарья долго стояла перед зданием лицея, не решаясь войти. Если бы можно было, она бы никогда сюда не возвращалась. Но Волынская уже ждала ее, а затем предстоял урок в «11-Б», о котором Дарья думала с ужасом.

Теперь, когда прошло время, она не представляла, как посмотрит в глаза детям. Она казалась себе грязной, мерзкой. И если они поднимут ее на смех, то как она сможет продолжать урок?

Но все же заставила себя открыть дверь и войти внутрь. Все было как прежде, ничего не изменилось, но Дарья шла как по оголенным лезвиям — каждый шаг причинял мучительную боль.

Поднялась наверх в кабинет директрисы — Волынская сказала, что будет ждать ее там. В кабинете за директорским столом сидела невысокая женщина с короткой стрижкой, слишком ухоженная, чтобы выглядеть на возраст Дашиной мамы. Но без всяких попыток продлить молодость с помощью инъекций.

— Даша, здравствуйте, — она поднялась навстречу, — спасибо, что пришли.

— Я пока еще на вас работаю, — напомнила Дарья, — и мы договорились.

Она села напротив Волынской и заметила, как та волнуется, только не могла понять почему.

— Ты меня не помнишь, Даша? — вдруг спросила та, наклонившись совсем близко. Дарья недоуменно качнула головой.

— Нет... Мы разве с вами встречались?

Волынская помолчала, опустив голову, а затем заговорила быстро, продолжая разглядывать свои руки.

— Я Волынская по второму мужу. Я вышла замуж, когда моему старшему сыну было семнадцать, поэтому Владик не стал его усыновлять. Мой первый муж Одинцов, и наш сын тоже Одинцов. Ты тогда мало с кем общалась, в основном от твоего имени выступали твои родители. Прости меня, прости меня, девочка. Ты только скажи, Машенька может быть моей внучкой?

Дарью будто током ударило.

Одинцов. Это была фамилия Ильи.

— Ты наверное меня презираешь, — Инна Евгеньевна качнула головой, — и правильно. Я заслужила. Да, я тогда струсила, Даша. А как иначе? Любые деньги готова была заплатить. Николай был недоволен, конечно, но я его упросила. Илья хороший мальчик, я уверена, это все Топольский со Шведовым. Это они его с толку сбили.

Дарья не могла смотреть ей в глаза. Куда угодно смотрела — на стенку, на учебный план, красиво расчерченный аккуратными прямоугольниками. Только не на Волынскую.

Тошно было. А та как будто и не замечала ничего.

— Мы договорились с твоими родителями, а я отправила Илюшу к сестре в Канаду. Николай помог, хоть и ворчал... Ты когда к нам работать пришла, я тебя сразу и не узнала. Ты так изменилась, стала такой красавицей. Это Николай вспомнил. Говорит, того следователя, что дело Даши вел, была фамилия Заречный. Мы тогда тебя сразу взяли, без конкурса. И тебя, и твою девочку. Я по срокам посчитала, что она почти сразу родилась. Я сама себя уговорила, что это его дочка, мужа твоего. Разве он стал бы удочерять после такого...

— Стал, — Дарья задыхалась от слепой ярости, — и удочерил, и имя свое дал. А вы, наверное, удивляетесь, почему я у вас больше денег не запросила, да? Так потому что мне не нужны были ваши деньги. И сейчас не нужны. Если бы я знала, что это ваш лицей, ни за что бы сюда не пришла.

Внутри все клокотало. Она думала, что прошла по конкурсу, с ней тогда они оба собеседование проводили, и Инна, и Николай. Если бы она знала...

— Ты злишься, имеешь право, — кивнула Волынская, — только если бы я знала про Марию, давно бы тест ДНК сделала. Втихую, ты бы и не знала. А теперь тебя прошу, если она наша внучка, разреши ей помочь. У нее проблемы со зрением я слышала...

— Да, Маше нужна операция, — попыталась успокоиться Дарья. Инна все равно не поймет, они давно живут в разных измерениях. — Я поэтому и пришла работать в лицей.

— Я не могла дать тебе выше ставку, сама понимаешь. Но я следила, чтобы у тебя были постоянные доплаты и премии. И скидка у тебя для Марии самая большая. Если бы я могла, она бы и вовсе бесплатно училась. Но у тебя у первой бы тогда возникли вопросы, Даша. А я не готова была... Но сейчас, когда скрывать больше нечего, я хочу помочь твоей дочери.

— Не нужно, — мотнула Дарья головой, — правда, нам ничего не нужно. И тест делать не нужно, она Шведова дочь, они глазами похожи. От вас у моей дочери ничего.

— А Топольский... — начала Волынская, но Дарья ее перебила.

— Не было там Топольского. Ваш Илья и Сергей его подставили. Спросите сына, он вам расскажет. А я доработаю до конца месяца и увольняюсь, заявление уже подписано директрисой.

— Зачем, Даша? — Инна Евгеньевна посмотрела с укоризной. — Ты можешь работать здесь столько, сколько посчитаешь нужным. Мы все равно перед тобой в долгу, даже если Машенька не наша...

— Нет, вы мне ничего не должны, — твердо сказала Даша, вставая. — А я ничего не должна вам. До свидания.

И вылетела из кабинета.

***

Долго собиралась с духом прежде чем войти в класс. Вряд ли обойдется без колкостей и насмешек. Но разве слова могут сделать хуже того, что уже случилось с Машей?

А она выдержит. В конце концов, это всего лишь дети. Жестокие, избалованные, но дети.

Вдохнула и вошла в класс. Прошла к столу, не глядя по сторонам, а затем все же заставила себя поднять голову и посмотреть им в глаза.

— Good morning, sit down, please*, — сказала на автомате. Но класс продолжал стоять.

— В чем дело? — обвела взглядом, внутренне сжавшись.

— Дарья Сергеевна, можно сказать... — заговорил, запинаясь, Анвар Мамаев, и она с удивлением посмотрела на парня.

— Конечно, Анвар. Говори.

— Мы хотели... Вы можете...

— Вы не думайте ничего такого, Дарья Сергеевна, — перебила его Лена Светлая. — Анвар хотел сказать, что мы не считаем, что вам нужно уходить.

— Ничего такого в той истории нет, — хмуро сказал татуированный качок Дима Ляшко. — Они подонки, это им стыдиться надо, а не вам.

— Дарья Сергеевна, не уходите, — всхлипнул кто-то из девчонок, девчачья половина класса как по команде захлюпала носами.

— Вы что, ребята, девочки, не надо, — растерянно оглядываясь пробормотала Дарья, а Анвар подошел и положил на стол пластиковую карту.

— Вот возьмите, — старательно насупливая брови, сказал он, — для Маши. Передайте, что это от нас. От всех.

— Что это? — кивнула она на карту.

— Деньги, — ответил за всех Дима. — Мы должны были в Италию поехать на зимних каникулах. Не надо нам Италия, мы у родителей попросили разрешения. Пусть эти деньги будут Маше на операцию. От нас.

— Что вы, ребята, не надо, — Дарья хотела, чтобы вышло строго. Но голос дрогнул, и она тоже всхлипнула. — Зачем?

Не выдержала, опустилась на стул и спрятала лицо в ладонях.

Девочки с передних парт с плачем бросились ее обнимать. Парни отворачивались и громко сопели.

— Дарья Сергеевна, не уходите. Маша поправится, вот увидите.

— Спасибо, девочки, спасибо милые. Спасибо, ребята... — она не успевала отвечать.

Мажоры... Да какие они мажоры? Обычные дети. Как все. Как всегда. Как все люди. И от этого на душе становилось теплее. Легче.

*Доброе утро, садитесь, пожалуйста (англ)

Маша

С тех пор, как я пришла в себя, окружающий мир погружен в темноту. На моих глазах плотная повязка, которую нельзя снимать. Мне все время это повторяют, а зря, даже если бы я и хотела это сделать, у меня не хватит сил.

Врач говорит, она для того, чтобы не нагружать глаза, а мне кажется, он обманывает. Они все мне лгут, даже мама.

— Доченька, все будет хорошо, поверь, — твердит она, — ты обязательно будешь видеть. Тебе сделают операцию, мы вместе полетим в Гамбург. Твой па... Сергей Дементьевич уже выбрал клинику. Она лучшая! Главное, чтобы ты поправилась, окрепла и набралась сил.

Я не верю, но ничего не говорю. Мама меня утешает, пусть думает, что я поверила.

Все равно. Мне все равно, что со мной будет, потому что Никита не хочет со мной говорить.

Я ничего не вижу, зато все чувствую. Он приходит каждый день, но я не слышу, как он открывает и закрывает дверь, не слышу звука его шагов. Когда идут медсестры или врачи, их слышно еще из коридора. И маму тоже.

А Никита по палате передвигается практически бесшумно, вот только его присутствие я ощущаю всем телом.

Узнавание проникает в каждую клеточку, забивает собой легкие, заполняет мои рецепторы. Восприятие обостряется, я как будто взлетаю над кроватью. Мое тело становится невесомым и парит.

И тогда я его вижу, вижу даже сквозь тугую повязку, плотно прилегающую к глазам.

Никита похудел, осунулся. Между бровями на переносице залегла глубокая складка. Его красивые изогнутые губы сухие и потрескавшиеся. Он поджимает их, сцепив зубы, и смотрит. Смотрит, смотрит, не сводя с меня потухшего взгляда.

И ничего не говорит, а я ничего не понимаю.

«Ник, почему ты молчишь?» — хочется сказать, но я не могу. Не выходит.

Губы не слушаются, не разлипаются, словно они склеенные. Во рту тоже вязко и липко. Может, и у Никиты не выходит?

Тогда ладно, тогда не надо, разве мне нужны слова? Я хочу почувствовать его рядом, ощутить тепло его кожи. Пусть возьмет меня за руку и молчит, больше мне ничего не нужно.

...Выныриваю из бездонного омута и какое-то время пытаюсь понять, где я и что со мной. Воздух в легких густой и тягучий, они будто забиты ватой. Рвано выдыхаю, проталкивая вязкую жижу, и воздух с хрипами вырывается наружу.

— Тихо, Мышка, — слышу внутри себя шепот, — ты просто спала. Все хорошо.

— Ник... — с трудом разлепляю горячие сухие губы, — Ник... ты... ты...

Я знаю, что это Никита, чувствую, что он здесь. Но звенящая тишина в палате пугает.

— Ник, — зову, сминая простыню непослушными пальцами. Я стараюсь, изо всех сил стараюсь, чтобы вышло громко. Только сама себя еле слышу. — Никит... где... ты...

Он молчит. Не говорит со мной, но и не уходит.

— Ник... — повязка увлажняется, из-под нее по скуле вниз стекают обжигающие соленые дорожки.

Шероховатые пальцы касаются мокрых щек, ползут вверх, собирая влагу. Я хочу податься к ним ближе, запрокинуть голову, но ничего не получается. Рука исчезает, в палате становится тихо, и я чувствую, что Никиты здесь больше нет.

А следом откуда-то приходит понимание, что он больше не придет. И я снова плачу, пока повязка не становится совсем мокрой.

***

— Маша, Машуня, — хриплый голос выводит из оцепенения. Или это я так просыпаюсь?

Голос узнаю сразу. Шведов.

Я уже могу кое-как говорить, пусть не очень связно, но это лучше чем ничего. Мама сказала, что у меня ожог дыхательных путей, потому мне больно разговаривать. Но когда все полностью восстановится, речь вернется.

— Родная моя, доченька, — шепчет он с надрывом. Я протестующе поворачиваю голову, но он упрямо повторяет: — Да, моя. Теперь уже точно. Прости, малышка, я не дождался твоего разрешения и сделал тест. Не сердись, это не для меня. Для себя я сразу все понял, как только тебя разглядел. А чтобы отвалил тот, другой. Я твой отец, Машка, только я.

— Не надо было, — отвечаю, с трудом шевеля языком, — мне не нужен отец. Зачем я вам...

— У меня кроме тебя никого нет. Никого, Маша. Прости меня, детка, прости. Я у тебя и у твоей мамы каждый день прощения прошу и просить буду, до смерти.

Хочу возразить, но мою руку берут в захват крепкие шершавые ладони. Шведов упирается лбом мне в локоть, и я понимаю, что он стоит перед кроватью на коленях.

Зачем-то думаю о том, что он вымажет свои брюки. Хоть в палате каждый день моют пол, но у Шведова такие дорогие костюмы, что ими точно не стоит вытирать в больницах полы.

— Я ей предложил замуж выйти, Машуня. Даже если это будет фиктивный брак, все равно.

— Маме? Замуж за вас? Но зачем?

— Чтобы тебя удочерить. Чтобы все, что у меня есть, осталось вам. Ей и тебе.

— Вы собрались умирать? — стараюсь, чтобы это не звучало как насмешка. Я действительно не понимаю.

— Если бы это помогло, помогло хоть как-то исправить... — глухо говорит он, и мне хочется отнять руку. Но на это нет сил. — Но Даша мне отказала.

Я знаю, почему. Потому что ей сделал предложение отец Никиты. Может, из-за этого Никита на меня злится? Что мы отнимаем у него отца?

— Вы мне нравились, Сергей Дементьевич, — говорю, задрав подбородок, — как Джеймс Бонд.

— Кто? — он даже привстает, отпуская руку. — Почему он?

— Не знаю, — мотаю головой, — так получилось. Понимаете, у меня был папа. Леша. Я его очень любила. И сейчас люблю. Он очень хороший, и мне не нужен другой. Фамилию я его менять не буду, и отчество тоже. Не надо меня удочерять.

— Да, я тебя понимаю, детка, — все так же глухо говорит Шведов, утыкаясь лбом в мой бок. — Но можно хотя бы рядом с тобой быть? Помогать тебе? Ладно, не как отец. Как... дядя, наконец. Ты можешь представить, что я твой дядя?

— Дядя Сережа? — переспрашиваю вполне серьезно.

— Пусть. Пусть дядя Сережа, — снова хрипло шепчет. — Даже Джеймс Бонд можно. Только не Сергей Дементьевич.

— Хорошо, — киваю и замолкаю. Устала говорить. И сопротивляться устала.

Сама не понимаю, почему, но мне больше не хочется видеть в нем врага. Может, потому что он спас Никиту?

Моего лба несмело касается рука и гладит макушку.

— Называй как хочешь, плевать. Ты все равно моя дочка. Что мне сделать для тебя, Машуня? Что?

И меня как пробивает.

— Сделайте, Сергей Де... дядя Сережа. Вы сможете.

— Говори, — рука напрягается, и я выдыхаю:

— Никита. Он приходил, он здесь все время был, я точно знаю. А теперь не приходит. Я хочу знать...

— Не приходит? — голос Шведова звучит подозрительно журчаще. — Надо же... Значит придет, детка. Я тебе обещаю.

Никита

Выбегаю на крыльцо больницы и с шумом втягиваю в легкие холодный воздух. Может хоть так получится охладить голову?

Потому что меня бомбит. Бомбит от новости, которую сообщил отец, а еще больше от вида, с которым он мне это говорил.

Празднично-идиотским.

Он женится. Женится на Дарье. Этой лгунье и лицемерке.

У меня чувство, что мой мир рушится и летит в ад. В чертову бездну. Будто с тем взрывом на лестничной клетке разорвало в клочья всю мою жизнь.

Девушка, которую я люблю, оказалась обманщицей. Отец, которого я боготворил — грязным насильником. Даже Дарья, которая во всей этой истории рили жертва, вызывает отвращение.

Но больше всего меня бомбит из-за Мышки. Легкие распирает, кажется грудная клетка сейчас разорвется от боли.

Меня некоторое время продержали в той же больнице, куда отвезли отца с Машей. Маша раньше пришла в себя, ее перевели из реанимации в палату, и я каждый день приходил на нее смотреть. Молча. Не хотел, чтобы она знала, что я здесь. Просто смотрел и молчал.

А когда меня выписали, больше не приходил.

Знаю, что у нее может совсем пропасть зрение, случайно услышал, как говорили медики. И от этого тоже бомбит.

У нее такие красивые глаза, у моей Мышки. Не представляю, что они навсегда ослепнут. Мне от этого так крипово, что лучше бы меня разорвало гранатой вместо того ублюдка Грачева, который притащил оружие в лицей.

Но вперемешку с болью меня дико кроет от ее притворства.

Как можно было так долго молчать? Делать вид, что меня это не касается? Ведь она ненавидела моего отца, Маша. Так Дарья сказала. Значит, она и меня ненавидела?

Зачем тогда все это? Меня к себе зачем так близко подпустила?

Все, что было между нами, теперь кажется фальшивым, картонным. А сам я кажусь себе гребанным клоуном.

Где-то в глубине души часть меня сопротивляется, говорит, что Мышка долго не сдавалась. Упиралась как могла. Но я давил и напирал, так, может, она просто не устояла?

Когда смотрел на нее в палате, беспомощную и беззащитную, сам начинал в это верить. А потом шел домой, и меня снова крыло.

Отец не приходил в себя дольше всех, прогнозы были сухие и сдержанные. И в этом тоже прямая вина Дарьи. Если бы она не молчала, та душная токсичка, Мышкина подруга, не смогла бы захейтить их с Машей. Мышка не выбежала бы из зала. Ублюдок Грачев не взял бы ее в заложницы. Отцу не пришлось бы закрывать ее от взрыва гранаты.

Если бы, если бы... Одни «если бы».

Наверное, тогда бы мы с Мышкой не танцевали вместе. Вряд ли Дарья осталась бы преподавать в лицее. Зато ни Маша, ни отец точно не оказались бы в эпицентре взрыва.

Но они обе предпочли ложь. Дарья трусливо спрятала в песок голову, как страус, и Маша молча ее поддержала.

И теперь они обе украли у меня отца, теперь он будет Мышкиным папочкой. Как только отец пришел в себя, сразу сделал Дарье предложение. И преподнес мне эту новость с таким сияющим видом, как будто я должен уссаться от счастья.

Ну и пусть женится. Скатертью дорога...

— Топольский! — слышу окрик и сразу узнаю голос.

Шведов. Он, оказывается, тоже из той троицы. Такой же ублюдок, как мой отец. Они все трое ублюдки, откупились от Дарьи, спасали свои задницы.

Шведов рассказал Дарье, что отец не участвовал, потому что первым отрубился и проспал всю ночь. Они решили его подставить, чтобы мой дед помог им откупиться. Потому и говорил Маше там, на лестничной клетке, что мы с отцом ей никто.

Только это не отменяет всего остального, поэтому не хочется ни видеть Шведова, ни говорить с ним. Но затем вспоминаю, что он Маше родной, и нехотя оборачиваюсь.

— Ты был у отца? — спрашивает он, подходя ближе. Киваю. — А у Маши?

Смотрю в небо, потом на забор. Поднимаю воротник куртки и повыше застегиваю молнию. Холодно.

— Ясно, — кивает Шведов, — можно узнать, почему?

— Мне пора домой, — вместо ответа разворачиваюсь и направляюсь к «Красавчику». Шведов меня тормозит.

— Постой, Никита. Она просит тебя прийти. Маша хочет тебя видеть.

— Я не приду, Сергей Дементьевич. Почему, объяснять не собираюсь.

— А мне на фиг не нужны твои объяснения, — мерит он меня недовольным взглядом. — Ты главное Маше объясни.

— Это она вас попросила? — смотрю исподлобья.

— Да, она. И не советую тебе говорить, что это не мое дело.

— Ваше, конечно, — соглашаюсь, — наверное. Только ваши дела, как и вы, мне глубоко побоку. Насчет Маши... Ей Дарья сразу сказала, кто я и кто мой отец, я помню, она чуть сознание не потеряла, когда я назвал свою фамилию. Маша все знала. И тоже меня обманула.

— А что она должна была тебе рассказать, интересно? Что твой отец подонок, ее мать жертва, а ты ее горячо любимый потерянный брат? Как ты себе это представляешь? Ты вообще в курсе, почему они из того городка уехали, где Машка родилась и выросла? Их там травить начали после того, как Заречного пьяные утырки ножом пырнули. Бабка Заречная, соседи — все начали разгонять старую шнягу про то, что Дарья дочку нагуляла. Как будто за окном не двадцать первый век, а средневековье. Вот они и сбежали сюда, в столицу, а тут ты вместе с Топольским.

Такая выкладка звучит настолько кринжово, что я начинаю сомневаться. Но все равно упираюсь.

— Она должна была сказать хотя бы мне. Я имел право знать.

— Да ладно, ну узнал ты сейчас, и что? — насмешливо переспрашивает Шведов. — Что изменилось? Теперь ты никогда не станешь прежним? Ты у нас такая нежная фиалка?

Очень хочется его послать, но я сдерживаюсь, а вот он не отстает.

— Ты так злишься на Дарью потому, что отец ей предложения сделал? — вдруг спрашивает он. Психолог нашелся... Делаю равнодушное лицо.

— Мне все равно.

— Так я тебе и поверил. Только напрасно ты так. Я Андрея понимаю, сам Дашке предложение сделал, — наверное, у меня глаза как фары, потому что он поясняет: — В первую очередь ради дочери, конечно, но ты знаешь, если бы она согласилась...

Во мне тлеет и разгорается надежда.

— Так, может, она лучше за вас?..

И тут же испаряется.

— Нет, Никита, у них с твоим отцом правда любовь. Кто я такой, чтобы ей мешать?

— Она же лезет в нашу семью, — вырывается у меня непроизвольно, — и ее нигде не щемит, что она мешает.

— Семью? — неподдельно изумляется Шведов. — У Андрея с Катькой разве была семья? Постой, так он не сказал тебе, что это она всех подставила, чтобы Андрея на себе женить?

И глядя на мое напряженное лицо медленно кивает.

— Похоже, не сказал. Что ж, могу я тебя просветить, если не возражаешь. Твоя тетушка та еще сучка, хоть с нас с Илюхой это никакой ответственности не снимает. И с отца твоего, кстати, тоже. Садись в машину, — кивает он, — холодно. Как там у вас говорят, го?

Не отвечаю. Мне не холодно, наоборот. Так горячо внутри, будто кипятком облили. Но внешний холод не спасает, внутренний жар продолжает сжигать, поэтому я молча двигаю за Шведовым.

Никита

Маша

— Маш, прости меня, Машка, — Каменский прижимает мою ладонь к губам. Это так шокирует, что я не сразу ее отнимаю. — Это я во всем виноват.

— Перестань, Макс, при чем здесь ты? Разве ты притащил в лицей гранату?

Все-таки отбираю ладонь, но он снова хватает и просто держит обеими руками.

— Это я провел Грачева. Я попросил, чтобы его пропустили. Если бы я знал, если бы я только знал...

У меня сухо во рту, но я стесняюсь попросить Макса подать мне воду. Я все еще с повязкой на глазах, и мне не хочется выглядеть беспомощной. Облизываю губы.

— Макс, успокойся, конечно ты не знал. И не мог знать. Он использовал тебя.

— Я виноват, Машка, ты просто не понимаешь...

Понимаю. Я все понимаю. Каменский винит себя в том, что упустил приятеля. Что позволил Грачеву скатиться в депрессию после того, как его вышвырнули из спорта. И теперь считает виноватым в его смерти.

Сергей Грачев получил травмы несовместимые с жизнью. Так было написано в сводке, которую зачитала мне мама. И мне его жаль, как и Макса.

Но наверное я законченная эгоистка, потому что намного больше мне жалко себя и Никиту. Кажется, этот взрыв разорвал все, что связывало нас с Топольским. Разрушил все, что у меня было. И теперь меня мучит вопрос — а было что рушить и разрывать?

Связывало ли нас с ним вообще что-то, или это было наваждение?

Когда ко мне разрешили пускать посетителей, первым пришел Каменский. Я понимала, что это не Никита, и все равно когда открылась дверь, сердце подпрыгнуло.

Макс стал приходить часто, сам или с Севкой. Сева мне рассказал, что Волынские были в полном шоке, когда узнали про Игру. Широкой огласки удалось избежать, но внутреннее расследование проводилось жестко с привлечением государственных силовых структур и прокураторы.

Учредителей Игры вычислили быстро, и когда Севка с Максом назвали главного организатора, шок был у меня.

— Это Милена. У нее папа прокурор, потому она и чувствовала безнаказанность. Это была полностью ее идея, остальные учредители давно выпустились из лицея, их всех арестовали. Там такие бабки крутились, Маш, ты представить себе не можешь.

— А Милку? Ее тоже арестовали?

— Нет, всю вину взял на себя ее напарник. Он заместитель отца Милены, их обоих сняли с должности, его и папу-прокурора. С этим парнем Милена еще раньше снюхалась, он самым первым учредителем стал. Сама бы она конечно не смогла бы такое провернуть. Потому я и не мог их хакернуть, там очень серьезная защита стояла.

Я не стала уточнять, что Севка вкладывал в понятие «снюхалась». Сама догадалась, а мама потом рассказала, что к Милкиному отцу прислали замом одного из сыновей их общих знакомых. Этот парень Милену знал, они сблизились.

— О том, что Милка была не только с Топольским, знали все. Она все время с кем-то встречалась, — добавил Севка.

— Почему она тогда так меня ненавидела, Сев?

— Не знаю, — пожал плечами друг, — возможно, не могла простить, что Ник бросил ее ради тебя.

А теперь Никита бросил меня ради... кого? У меня нет ответа на этот вопрос.

— Маша, я тебя люблю, — выпаливает Макс, снова прижимаясь губами к руке, и я в страхе ее выдергиваю.

— Нет, не надо, Макс, пожалуйста. Ты мой друг. Останься моим другом.

— Но я не хочу. Я люблю тебя. Если бы ты знала, как я ревновал тебя к Топольскому! Я его убить был готов. Теперь, когда Топольский отвалил, у меня есть шанс.

— Он... Он сам тебе сказал? — преодолеваю мучительную смущенность. Мои щеки наверное сейчас пылают ярко-ярко. — Что отвалил...

— Его мать документы забрала из лицея. Они в Лондон уезжают, Ник дистанционно доучиваться будет. Летом только приедет, внешнее тестирование сдаст и обратно...

Я прошу Макса уйти. Он уходит, а моя черная повязка опять промокает насквозь.

Никита не придет. Он не хочет прощать мне обман, об этом мне рассказал Шведов.

— Чертов сопливый чистоплюй, — выругался он сердито. — Так и чесались руки надавать ему подзатыльников.

Мама была более осторожна в выражениях.

— Ты не сердись на Никиту, доченька, — сказала она, — он не столько на тебя злится, сколько на отца. И на меня. Понимаешь, я теперь в глазах Никиты не просто коварная разлучница, а еще и охотница за состоянием Топольских.

— Но это же не так, мама! Разве тебе нужны их деньги?

— Нет, конечно. Я просила Андрея не спешить, наладить отношения с сыном, подождать, пока все уляжется. Но он уперся и ждать не хочет. Хочет скорее развестись. Они с отцом договорились, чтобы бизнес Топольских-Ермоловых не пострадал, Андрей откажется от наследства в пользу Никиты.

Я знаю с мамины слов, сколько проблем сейчас у старшего Топольского. Его лишили депутатского мандата, раздули скандал в прессе в связи с тем старым делом, а жена задалась целью разорить его при разводе.

Еще от мамы я узнала, что жена Топольского оказалась той маминой бывшей подругой, Катей. Она тогда все специально подстроила, чтобы женить Топольского на себе. И еще выяснилось, что она не мать Никите, а его тетка. Настоящий мексиканский сериал.

Поэтому Никита и не приходит. Слишком много всего на него свалилось, и мне хотелось бы его поддержать, помочь. Но какая из меня поддержка? Я теперь для него тоже враг, как и мама. И раз он считает, что мама с его отцом из-за денег, то наверняка я в его глазах такая же.

Меркантильная тварь.

И Шведов это подтвердил. Прямо не говорил, но из его слов я поняла, что это так и есть.

Что ж, его право. Пусть думает как хочет. Я знаю, что мама любит Топольского не за деньги. И если они будут счастливы вместе, у меня не повернется язык их упрекнуть.

— Маша, детка, там к тебе подружка пришла, — слышу голос медсестрички. — Впускать?

— Лена? — спрашиваю.

У меня нет подруг, которые могут меня навещать. Один раз приходила Лена Светлая с двумя одноклассницами, но мы с ней не подруги.

— Нет, Маш, это не Лена. Это я, — слышу тихий голос и пальцами комкаю простыню.

Маша

— Это я, Маш... — шепчет голос, и я узнаю его обладательницу. Только она мне больше не подруга.

— Зачем пришла, Алина? — спрашиваю равнодушно.

— Я... Я хотела... — она всхлипывает, ее голос дрожит, — я хочу извиниться, Маша. Мне так плохо... И стыдно...

— Тебе точно нужно мое прощение? Разве ты не понимала, что делаешь?

— Я не знала... Не понимала...

— Перестань, — обрываю бывшую подругу, — или ты не догадывалась, за что тебе платят?

— О чем ты, Маш? — спрашивает непонимающе. Или делает вид, что не понимает.

— Какое задание ты получила, Алина? — терпеливо уточняю. Вот здесь мне действительно интересно, насколько извращенная фантазия у Милки. Алька молчит, это молчание слишком гнетущее для нас обеих.

— Или говори, или уходи, — не выдерживаю я. Аля шумно сглатывает.

— Задание было... — скорее догадываюсь чем слышу, — предать...

— Меня?

— Да...

— Примерно что-то такое я и ожидала услышать, — киваю, зачем-то поправляя повязку. — У тебя все вышло просто отлично, я тобой горжусь.

— Маша, пожалуйста, — она горько всхлипывает. Чересчур горько как на мой взгляд. — Я осознаю и раскаиваюсь.

— Ты могла не приходить. Мне не нужны твои извинения, — говорю честно.

— Зачем ты так? — она уже рыдает навзрыд. — Я ведь искренняя с тобой.

— А может ты просто надеешься, что я вытяну тебя из дерьма, в которое ты сама себя загнала? — спрашиваю прямо.

Севка рассказывал, что Алина стала изгоем не только в классе, а и во всем лицее. Ее демонстративно игнорируют, с ней никто не общается, даже ауты.

— Ты не можешь меня бросить, Маша, — шепчет Алина, давясь слезами.

— Я уже это сделала, — отвечаю бывшей подруге. — Можешь не верить, но я на тебя не злюсь. Ты просто сыграла свою роль. Откажись ты, Милена нашла бы кого-то другого. У нее была цель разлучить нас с Никитой, и у нее все получилось. Но если бы ты отказалась, я бы могла продолжать считать тебя своей подругой.

— Прости меня, прости, — Алина рыдает в голос, но меня это совсем не трогает.

Я не играю. Мне в самом деле все равно. Милена в любом случае нашла бы способ вынести на общий суд историю моей мамы. И наш финал с Никитой все равно был бы именно такой.

— Уходи, Алин, я устала, — прошу, но она вдруг хватает меня за руку.

— Ладно, я уйду. Только отдай его мне, — и добавляет вымученно: — Пожалуйста.

— Кого? — отдергиваю руку и удивленно поворачиваю голову.

— Макса. Каменского.

— Как я могу его отдать? Он же не вещь. И он мне не принадлежит.

— Ты привязала его к себе, он в тебя влюблен без памяти.

А вот здесь мне стыдно. Знаю, что Алька права, Макс сам это сказал. И даже чувствую себя виноватой, как будто силой его удерживаю.

— Но я его не держу, Аля.

— Держишь. Скажи, что ты с ними такое делаешь со всеми? С Максом, Севкой, Лешкой. С Никитой...

При упоминании Топольского сердце отзывается тупой болью. Отворачиваюсь от бывшей подруги, словно могу ее видеть через повязку.

— Я ни с кем ничего не делаю, Алина. И никого не держу. Если Макс тебя не любит, его никто не заставит быть с тобой. Перестань везде искать виноватых, посмотри на себя со стороны.

— Это именно тот совет, который я хотела от тебя услышать, — холодно произносит Аля, и я слышу скрип отодвигаемого стула.

— А ты у меня никаких советов не просила, — отвечаю ей после небольшой паузы и понимаю, что говорю в пустоту. Алины в палате уже нет.

***

Через две недели мне разрешают ненадолго снять повязку, и я даже вижу себя в зеркале. Правда, вместо лица у меня расплывчатое пятно, но мой лечащий врач уверяет, что все идет хорошо. Если так пойдет дальше, я снова смогу носить очки или линзы пока полностью не восстановлюсь для операции.

Встаю с кровати, надеваю халат и выхожу в коридор. Думала, придется идти наощупь, но очертания предметов позволяют более-менее ориентироваться. Единственное, приходится спрашивать номер палаты, цифры я тоже не различаю.

Он лежит в отдельной палате, как и я, поэтому здесь перепутать я не боюсь. Мне и не дают. Только открываю дверь, сразу слышу взволнованное:

— Машенька! Тебе уже разрешили вставать? — Топольский отставляет в сторону ноутбук.

Мама говорила, что Андрей начал работать как только смог сидеть в кровати. Это мне не светят ни ноут, ни смартфон в ближайшее время.

— Да, мне можно даже гулять, — подхожу ближе, он подсовывает мне стул.

— Я так рад тебя видеть!

И я рада. А еще я рада, что не вижу его лица, иначе мое сердце точно не выдержало бы смотреть в глаза мужчины, на которого похож Никита. Уж лучше так.

Ему тоже тяжело смотреть мне в глаза. Мама говорила.

Мнусь от того, что не могу решить, как к нему обращаться. По имени неловко, отчества его я не знаю. Но Топольский ловит мои руки и крепко сжимает.

— Не знаешь, как меня называть?

Молча качаю головой.

— Тогда пусть будет Андрей. Я не жду, что ты будешь говорить мне «папа», — в его голосе сквозит горечь, но не я этому причиной. Топольский тяжело переживает разлуку с сыном. И я полностью разделяю его чувства.

— Я рада, что вы не мой папа, Андрей, — отвечаю честно.

— И я, Маша, — он сдавливает руки так, что я охаю. Спохватывается. — Прости, детка! Маш, я... Представляю, что ты обо мне думаешь. Но клянусь, твоя мама не пожалеет, что согласилась выйти за меня замуж.

Я все знаю, все. И что Топольский ради брака с мамой пошел против семьи. И что развод его фактически разорил, но при этом Андрей упорно требует позволить ему оплатить мою операцию. Поэтому мама и согласилась на помощь Шведова, слишком дорого стоит реабилитация.

— Андрей, — зову его тихо, — вы слышали что-нибудь о Никите?

— Они уже улетели, Маша. В Лондон.

— Он больше не приходил?

— Нет. Ник считает, что я его предал, — голос Андрея звучит хрипло, ему тяжело справится с эмоциями. — Твоя мама считает, мне сейчас не стоило заводиться с разводом. Может, она права, но я устал. Я так долго считал себя мерзавцем и ублюдком, жил только для Никиты. Ради него, ради семьи. Больше не хочу. Никита хороший парень, он остынет и поймет. А потерять твою маму я не могу, я ее люблю.

И это я знаю. А еще, что Катя, бывшая жена Топольского, уехала потому что боится его гнева.

— Никита меня тоже считает виноватой, — говорю негромко, стараясь не выпускать наружу ту боль, которая живет у меня внутри. Топольскому хватает своей.

— Не знаю, где я его упустил, — качает головой Андрей. — Мне казалось, я все делаю правильно, а он все равно вырос эгоистом. Черт вас разберет, как вас нужно растить. Думал, вернее всего личным примером.

Он так делится со мной, как будто я взрослая и знаю, как правильно воспитывать детей.

— Я так ждал, когда ты придешь, Маша, — голос Топольского снова срывается, — столько речей заготовил. А ты пришла, и у меня все разом из головы вылетело.

Хочу возразить, но он не дает, снова сильно сдавливает руки.

— Прости меня, детка. За все прости. Я должен был их остановить. Должен был вмешаться.

Очень странно это обсуждать с мужчиной, которого я почти не знаю.

— Вы не у меня должны просить прощения, Андрей, — неловко пытаюсь высвободить руки и улыбнуться. — Если бы вы вмешались, я бы не родилась.

— Я рад, что ты родилась, Машенька, — серьезно говорит Топольский. — Правда.

Шесть месяцев спустя

Никита

Я уже три недели как прилетел из Лондона, а только сегодня впервые сел за руль. Не хотелось. И необходимости не было. Сначала готовился к внешнему тестированию, потом сдавал сами тесты.

Видеться тоже ни с кем не хотелось кроме Анвара. С ним и еще с несколькими одноклассниками мы пересеклись на тестировании, остальных я так и не увидел.

Тестирование проводилось в разных школах по разным предметам. В «сотку» я не смог заставить себя прийти.

Потом. Когда буду забирать документы. И с одноклассниками договорился встретиться, когда буду улетать. Потусим в ночном клубе, в том же «Пигмалионе».

Парни предлагают остаться на выпускной, но не думаю, что это хорошая идея. Катя сказала, что если я хочу, то мы останемся. Она прилетела поддержать меня и заодно увидеться с родителями.

Деда и бабку Топольских я навестил сам, без Кати. От них узнал, что отец месяц назад уехал в город Хевиз, в Венгрию. У него затянулся процесс восстановления, и врачи посоветовали термальные воды.

Конечно, с ним поехала Дарья. Она уволилась с лицея почти сразу, даже до конца четверти не доработала. Отец женился на ней как только их с теткой развели.

И никто ничего не знает о Маше. В лицей она не вернулась. Анвар сказал, что зрение у нее восстановилось, но до операции не рекомендовали ей возвращаться к занятиям чтобы избежать нагрузок перед операцией.

В лицее она не появлялась и внешнее тестирование не сдавала. Скорее всего, ее в и городе нет, Дарья ее с собой увезла в Хевиз.

Первое время мне в Лондоне было тяжело, дико хотелось домой. Я даже пару раз собирался обратно, вещи паковал. Но потом остывал и оставался. Спасали тренировки, я в зале неделями пропадал, я бы там и ночевал.

Сам себе признаваться не хочу, но по отцу я тоже дико скучаю. Катя она какой была, такой и осталась, разве что относиться ко мне чуть теплее стала. Но в основном я предоставлен сам себе.

Меня это не трогает, так всегда было. Мною занимался отец, и только когда его не стало в моей жизни, я понял, сколько места он в ней занимал.

Он и Маша.

Мне ее так не хватает, что иногда выть хочется от бессилия. Несколько раз порывался ей написать, останавливало лишь то, что сама она мое сообщение не прочитает. Прочитает Дарья. А перед этой стервой обнажать душу вообще не хочется.

Когда решился набрать, равнодушный автоматический голос сообщил, что номер не обслуживается. То ли сменила, то ли отключила на время. Больше не звонил, решил, что при встрече все скажу.

Плохо мне без нее. Как будто вся моя жизнь вместе с ней на паузу встала. Я вроде как хожу, разговариваю, даже смеюсь. А сам как в анабиозе.

Ни на одну девчонку не глянул за все это время. Они все для меня блеклые, бесцветные, в моем в сердце одна девочка засела. Глубоко забралась, все собой заполнила, ни миллиметра свободного не оставила.

Я думал, что другой город, другая страна, тысячи километров между нами помогут ее забыть, а ничего не помогло. Я сам себе проиграл в этом противостоянии.

Сегодня весь день кружу по городу. Ловлю себя на мысли, что подсознательно вглядываюсь в проходящих девушек, выискиваю Мышку.

Мелкий дождь переходит в ливень. Паркуюсь у торгового центра и иду за кофе. По дороге обратно слышу радостное:

— Никита! Топольский!

Оборачиваюсь и мрачнею. Та крыса, бывшая Машина подруга, которая сдала ее после Осеннего бала. Но она то ли не замечает моего недовольного взгляда, то ли делает вид. А я даже имени ее не помню.

— Смотрю, ты или не ты, — она подходит, томно отводит волосы от лица.

«Алька», — всплывает в памяти. Точно, Алина.

Она болтает, делает вид, что мы с ней друзья, а мне хочется ее послать. Но вовремя соображаю, что она может знать о Маше, и затыкаюсь.

— Ты случайно не на машине? Меня не подбросишь? Такой дождь... — просительно заглядывает в глаза Алина.

— Пойдем, — киваю в сторону парковки. И уже когда захлопываю дверцу, спрашиваю.

— Ты что-то знаешь о Маше?

— Заречной? А разве вы теперь не сводные? — Алина кажется искренне удивленной. — Разве вы не общаетесь?

— Сводные, — отвечаю сквозь зубы. — Но мы не общаемся.

— Значит, ты не знаешь, что она... — крыса спохватывается и замолкает. Хочется схватить ее за шею и трясти, но я держусь.

— Говори, — сворачиваю с дороги и останавливаюсь посреди огромной лужи, — или выходи. Прямо здесь.

Алина недоверчиво смотрит то на лужу, то на меня, и до нее видимо доходит, что я не шучу.

— Маша сейчас... — она запинается и замолкает. Перегибаюсь через нее и открываю дверцу.

— Выходи.

— Ты уверен, что тебе надо знать?

Вместо ответа беру ее за локоть.

— Я уверен, что я сильнее.

— Ну все, — она сбрасывает мою руку и захлопывает дверь. Оборачивается ко мне и договаривает почти злобно: — С Каменским сейчас твоя Маша. Они пара. В прямом смысле, он ее давно шпилит. Не такой уж недотрогой твоя Машенька оказалась. Каменский сейчас один живет, родители на заработки уехали. Заречная у него часто ночует. Матери теперь не до нее, у нее своя любовь.

Меня размазывает по салону, хочется орать, бить по рулю. Сдерживает только присутствие этой недоподруги. Дышу глубоко, заговорить получается не с первого раза.

— Это правда?

— А какой смысл мне врать? Да они недавно здесь были, я их видела. Сели к Максу в машину и уехали. Говорю тебе, точно к нему поехали тра...

— Адрес Каменского знаешь? — перебиваю, а сам чувствую, что теряю над собой контроль.

— Знаю, — кивает Алина.

— Говори. Говори и проваливай.

Высаживаю Алину возле троллейбусной остановки, а сам выжимаю педаль до упора и лечу в сторону спального района, где живет Каменский. Пешком поднимаюсь на пятый этаж убитой многоэтажки, сердце изнутри бьет по ребрам.

Давлю на кнопку звонка пока дверь не распахивается. На пороге стоит Каменский с голым торсом в одних штанах и смотрит на меня с недоумением.

— Топольский? Ты откуда взялся?

Вваливаюсь в узкую неудобную прихожую, оттесняя его плечом, и первое что вижу на полу — мокрые женские босоножки.

— Где она? — поднимаю глаза на Каменского. В голове шумит, я с трудом себя контролирую.

— Кто? — ублюдок нагло ухмыляется, давая понять, что открыто меня стебет. Он не ожидал, что я буду сразу бить, поэтому первый удар пропускает. Ответка догоняет меня в челюсть.

— Маша где? — сплевываю, упираюсь рукой в стену.

— А тебя это гребет? — он сипит, я хорошо достал его в солнечное сплетение.

— Максим, что здесь происходит? — слышу испуганный голос, который пробирает до самого нутра. Хочется закрыть глаза, чтобы не видеть, того что вижу.

Лучше бы Каменский меня убил.

Сжимаю кулаки с такой силой, что ногти вонзаются в ладони, и с разворота бью в голову Каменского.

Маша

Иду по городу, и меня не покидает ощущение, что я здесь впервые. Все кажется чужим и незнакомым, и я уже жалею, что приехала.

Или этот город никогда и не был для меня родным?

Я не была здесь всего месяц. Мама с Андреем забрали меня с собой в Хевиз на термальные воды. Андрей снял там целый дом, где у меня была своя комната. Я не мешала им, они не мешали мне.

Но когда позвонил отец Андрея и сказал, что Никита будет сдавать внешнее тестирование офлайн, я не могла оставаться там ни одного дня. Мама созвонилась с Ларисой, чтобы та меня встретила, и я вернулась домой.

Когда мама с Топольским расписались, Андрей снял квартиру в новой высотке. Мама уволилась из лицея, сменила фамилию, и теперь она тоже Топольская. Андрей предлагал удочерить меня, чтобы я была с мамой на одной фамилии, но я отказалась.

Во-первых, не хочу предавать память папы Леши. Он для меня всегда будет отцом. А во-вторых...

Я не могу быть Топольской. Не могу носить одну фамилию с Никитой, оставаясь при этом его врагом. И не только для него, а и для родителей Андрея.

Они приняли нас с мамой в штыки и даже этого не скрывали. Андрей хотел познакомить нас с родителями, пригласил их в ресторан, но встреча вышла неловкой и скомканной. Мы с мамой не ушли только потому, что ей было жаль Андрея, а мне маму.

Старшие Топольские ясно дали понять, что не одобряют его развод, и тем более его новый брак. В конце вечера Андрей даже поругался с отцом, когда тот прямо заявил, что Андрей бросил сына ради чужого ребенка. То есть меня.

Андрей какое-то время с ними не общался, но потом снова начал созваниваться с матерью.

— Он у них один сын, Мышка, никто не готов рвать отношения, — со вздохом объяснила мне мама. — И я не хочу, чтобы Андрей из-за меня разругался с родителями.

— Но почему они делают тебя крайней? — возмутилась я.

— Такая у людей потребность. Кто-то должен остаться виноватым, — мама невесело улыбнулась. — Топольские недовольны тем, что создалась напряженная ситуация с Ермоловыми. Плюс страдает бизнес. Андрей умыл руки, Никита еще молод. Катя никогда бизнесом не интересовалась. Так что там все сложно. Может, они ждут, что Андрей придет просить помощи, но ты видишь какой он упертый. Ему теперь самому принципиально поднять новый бизнес с нуля. А еще они до сих пор считают, что я специально охотилась за их сыном ради денег. И как только денег не станет, я Андрея брошу.

— Но вы же прекрасно обходитесь тем что есть.

— Наверное Топольских это больше всего и раздражает, — усмехнулась мама. — У Андрея все получится, ему бы только поправить здоровье.

Мою операцию пришлось отложить, пока организм не восстановится. Но учиться я не могу, категорически нельзя перегружать глаза. Мы приняли решение, что я вернусь к учебе после операции и полного восстановления. На этом больше всего настаивает Шведов.

У меня с ним по-прежнему сложные отношения, и у Андрея тоже. Он не выносит даже упоминания о Шведове. Топольский после того как вышел из больницы, с ним подрался. Я сама не видела, видела как он пришел к нам с разбитой губой, они с мамой тогда еще были не расписаны. И слышала, как мама тихо выговаривала ему в кухне, пока обрабатывала рану.

— Что ты как мальчишка, Андрюша? Зачем тебе понадобилось выяснять отношения спустя столько времени?

— Ты не понимаешь, Даша. Эти два ублюдка использовали меня втемную. А то, что они сделали с тобой... Я себя все эти годы подонком чувствовал. Не надо у него брать деньги для Машки, Даш, сами обойдемся. Я найду, возьму в долг.

— Он отец Маши, милый, и он хочет заслужить ее прощение. Из кожи вон лезет. Я его давно простила, и не потому что все забылось, а ради Маши. Не хочу дальше размазывать по ее жизни эту грязь, пусть наладят отношения с Сергеем. Мне кажется, он ее любит.

Мама говорила совсем тихо, я не дышала, чтобы слышать. Мне не было стыдно подслушивать, это действительно было важно для меня.

— Меня бесит, как он на тебя смотрит, — проворчал Андрей уже не так сердито, из чего я сделала вывод, что мама его поцеловала.

— Ты ревнуешь, Топольский? — она тихо засмеялась, и я на цыпочках сбежала в свою комнату.

Мне нравится отношение Андрея к маме, а она светится от счастья. Я искренне рада за них, пусть хоть у них все будет хорошо. Мне такие отношения точно не светят, и я с этим смирилась.

Я ни с кем не общаюсь кроме Севки и Макса. Но у Голика недавно появилась девушка, и он с головой окунулся в свою любовь. Я за него тоже рада, и если бы Максим в кого-нибудь влюбился, порадовалась бы. Но он не отказывается от роли друга, а сам упрямо ждет, когда я разлюблю Топольского.

Странный. Разве можно разлюбить по щелчку пальцев? Или по желанию? Я бы и хотела, но не получается. Не выходит выбросить его ни из головы, ни из сердца И город мне сегодня кажется чужим только потому, что здесь нет Никиты.

Тучи набегают внезапно, и так же внезапно на город обрушиваются тонны воды. Я как всегда без зонтика. Пока добегаю до ближайшего торгового центра, успеваю промокнуть до нитки. Стою под навесом, а с меня вода течет ручьями.

Пробую вызвать такси, но во всех приложениях сразу появляется отметка «повышенный спрос».

— Машка! — слышу голос Каменского. Удивленно оборачиваюсь:

— Макс? Откуда ты взялся?

— С приятелем виделся, кофе пили. Ты давно приехала? Почему не позвонила?

Он пытается меня обнять, но я не хочу, чтобы он тоже намок. А еще не хочу давать Максу ни единого повода думать, что я готова переступить границу, где заканчивается дружба.

— Меня мамина подруга встретила. Затащила к себе, накормила и уехала за город, а меня в центре высадила. Захотелось прогуляться. Рада тебе видеть, Макс! — тянусь к нему и целую в щеку.

Как всегда. Нейтрально. Как друга.

— Так ты домой? — он сжимает мою руку. Утвердительно киваю. — Поехали, я тебя отвезу.

Уже стоя перед дверью, лихорадочно роюсь в сумке, но ключей не нахожу. И только потом вспоминаю, что они остались в кармане ветровки, которую я сняла в доме Ларисы. Она и сейчас там благополучно висит на спинке стула. А сама Лариса за городом...

— Мне надо вызвать такси, — бормочу расстроенно. Ну почему я такая рассеянная? — Придется ехать за ключами...

— Никуда ты сейчас не поедешь, — решительно говорит Макс и берет меня за руку, — ты простудишься. Тебе нужно переодеться.

— Но как я попаду в квартиру?

— Поехали ко мне. Высушишь волосы, платье повесим на сушилку. А потом поедем к твоей Ларисе.

— Спасибо, Макс! — с искренней благодарностью обнимаю друга и чувствую как напрягаются его мышцы.

Торопливо отстраняюсь. Каменский тоже помнит о черте, которую не стоит переходить.

Мы приезжаем к нему домой, и я сразу бегу в ванную. Ныряю под душ и сквозь шум воды слышу в коридоре возню и голоса, звучащие на повышенных тонах. Похоже, я схожу с ума, потому что в одном из них мне чудится голос Никиты.

Удар, потом еще один, и громкая ругань.

Срываю с вешалки полотенце, обматываю вокруг себя и выбегаю в коридор.

Дальнейшее кажется мне плохим сном, настоящим кошмаром, потому что я вижу стоящих друг напротив друга Макса и Никиту. У Никиты разбита губа, Макс хрипло дышит, упираясь в стенку.

Слышу себя будто со стороны и ненавижу за это дурацкое «Максим, что здесь происходит?»

Я прекрасно вижу, что происходит — эти двое готовы убить друг друга. И еще вижу происходящее глазами Никиты.

Я в квартире Макса, завернутая в полотенце. Что он должен думать? На лице Никиты отчетливо видны все его мысли. И меня передергивает от этого презрительного и брезгливого выражения, которым он окидывает меня с ног до головы.

А мое сердце стонет и рвется к нему, стучится о ребра, пытаясь пробиться и вырваться наружу. Только чтобы с ним. Чтобы рядом.

— Все, я понял, — Никита отбивает руку Макса и распахивает дверь. — Я просто хотел сам увидеть.

Вновь стреляет брезгливым взглядом, вытирает рукавом кровь и выходит на площадку, с силой захлопывая за собой дверь.

От обиды на несколько минут слепну и глохну. Погружаюсь в полную темноту, где нет ни света, ни звуков. Ничего. Только боль изнутри выкручивает так, что хочется выть как раненое животное.

Все равно, как это будет выглядеть со стороны. И наплевать, что подумает Макс.

Никита не захотел со мной встретиться, не посчитал нужным увидеться и поговорить. И через полгода появляется, чтобы обвинить меня... в чем? В предательстве?

Но я и так в его глазах бессовестная лгунья. Для меня это мало что меняет.

И все равно больно.

В себя прихожу от того, что Макс испуганно трясет за плечи. Я сижу на полу в прихожей, привалившись спиной к стене.

— Маша, Машенька, что с тобой?

— Что ты сказал ему, Максим? — спрашиваю и не узнаю собственного голоса. Глухой, сиплый, утробный. — Ты сказал, что я теперь с тобой?

— Он сам так подумал, — хмуро отвечает Макс. Садится рядом и тоже приваливается спиной. — Я просто не стал отрицать.

— Зачем? — не то, что бы мне интересно. Само спрашивается, на автомате. Я прекрасно знаю, зачем.

— Потому что я хочу этого, Маша. Ты знаешь, как хочу.

— Я не люблю тебя, Макс, — говорю, закрывая глаза и пытаясь унять рой цветных точек, — только как друга.

— А его значит любишь? — сквозь зубы шипит Каменский. — Он тебе хоть раз позвонил за полгода? И вдруг вспомнил.

Вместо ответа пожимаю плечами. Ползу по стенке вверх.

— Я пойду, Макс.

Он ловит мою ладонь и дышит шумно.

— Извини, Маш. Меня просто накрыло, когда Топольский вломился, — встает с пола и тянет меня за руку. — Подожди, я умоюсь и тебя отвезу.

Самым правильным сейчас было бы уйти, но я не хочу ссориться с другом из-за Никиты. Макс прав, если бы Топольский хотел, он легко мог бы меня найти. Достаточно позвонить отцу и взять мой номер телефона.

Мы больше не говорим о Никите. Пьем чай, я надеваю еще влажное платье, и Макс везет меня к Ларисе в ее загородный дом. Та охает и причитает, дает мне ключи, и когда я вхожу в свою квартиру, за окнами уже начинает темнеть.

Может, было бы правильно пригласить Каменского в гости, он явно этого ждет, но общения с меня на сегодня достаточно. Хочу остаться одна.

Закрываю дверь, и внутри словно отключается источник питания. Сил хватает только чтобы принять душ, засыпаю на неразобранной кровати в мамином махровом халате.

Просыпаюсь поздно, еле заставляю себя одеться и выйти в магазин купить еды. Завтракаю, не чувствуя вкуса, хотя по времени у нормальных людей обед. И уже ближе к вечеру укрепляюсь в мысли, что я должна это сделать.

Я не могу уехать, оставив все вот так, не поговорив и не выяснив. Зачем-то Никита искал меня, если добрался даже до Макса? У отца спрашивать не захотел, решил найти через друзей.

Еще вчера меня останавливала глупая гордость. Сегодня не осталось ничего кроме осознания, что все это время мы с Никитой успешно соревнуемся в умении причинить друг другу как можно больше боли.

Забиваю в приложение адрес Топольских и вызываю такси. Чем бы ни закончился сегодняшний вечер, я буду знать, что сделала все что могла.

Прошу таксиста подождать на случай, если мы с Никитой уложимся в одну-две фразы. Подхожу к дому с колотящимся сердцем, звоню в домофон.

— Ты все-таки пришла, Маша? — говорит женский голос. — Что ж, входи.

Дверь открывается, и я вижу на пороге дома невысокую женщину. Догадываюсь, что это тетка Никиты и та самая тварь, которую мама считала подругой.

— Я пришла к Никите, — смотрю исподлобья, не трогаясь с места, — позовите его.

— Никиты нет, у него прощальная вечеринка. Мы завтра улетаем. Проходи, нечего торчать на пороге, — сухо говорит Ермолова. Мама говорила, что она вернула себе девичью фамилию. — И хватит уже ломаться, разве тебе не любопытно вживую посмотреть на злодейку?

Краска бросается в лицо, потому что она права. Это недостойное, болезненное любопытство, но мне действительно интересно на нее посмотреть. Вхожу в калитку и делаю еще несколько шагов. Ермолова сама спускается с крыльца мне навстречу.

Вглядывается в лицо и кивает.

— Вылитая Дашка, а глаза Шведова. Теперь ясно, почему он тебя узнал.

Меня начинает трясти.

— Как вы могли? — голос предательски срывается и дрожит. — Она ведь считала вас подругой, а вы...

— А я обеспечила твое появление на свет, деточка, — холодно обрывает меня гадина. — И отца тебе нормального подогнала. Если не будешь дурой, станешь богатой наследницей.

— Мне не нужны его деньги.

— Тогда, дура, если не нужны. Никита тебе, я так понимаю, тоже не больно нужен.

Звуки застревают в горле, я беспомощно открываю и закрываю рот, а Ермолова продолжает жестко хлестать словами:

— Ты меня обвиняешь, а я всего лишь боролась за свою любовь. Мне плевать было на остальных и на то, что обо мне скажут или подумают. Дашка с годами смотрю тоже этому научилась. Лихо так пошла по головам.

— Где он? — прорывается отрывистое, от Ермоловой начинает банально мутить.

— Ты уверена, что тебе стоит туда ехать? Кто знает, что ты можешь там увидеть. Или кого.

— Где он? — повторяю сцепив зубы.

— «Пигмалион». Ночной клуб.

Молча разворачиваюсь и направляюсь к такси. Ермолова окликает.

— Маша! — не оборачиваюсь. Она все равно кричит. — Маша! Подумай хорошенько, прежде чем заглядывать по вип-кабинетам.

По дороге в «Пигмалион» меня продолжает трясти. Как мама могла общаться с этой холеной стервой? Ведь Ермолова и тогда была мажоркой, она намеренно использовала маму. Наивную дурочку, которая поверила в их дружбу.

Возле «Пигмалиона» отпускаю такси. Отсюда недалеко до дома, Андрей снял квартиру в центральном районе. Но в клуб меня не пускают — мне еще нет восемнадцати.

Вряд ли в компании Топольского все совершеннолетние, но правила устанавливаются не для того, чтобы их соблюдали мажоры.

Внезапно меня осеняет. Я ведь могу попросить охранников позвать Никиту. Пусть он выйдет, мне только нужно сказать ему, что это неправда. Что между мной и Максом ничего нет.

Я только скажу и уйду. Сразу становится легко.

Восприятие мира понемногу улучшается. От одной мысли, что я сейчас увижу Никиту, внутренности обдает жаром.

Но охранников просить не приходится. Из дверей клуба выходят несколько парней, и в одном из них я узнаю Диму Ляшко. Кажется, у него стало еще больше татуировок.

— Дим, — кричу ему и для верности взмахиваю рукой, — Дима! Это я, Маша.

Ляшко отделяется от компании и подходит ко мне. Удивительно, но он рад меня видеть намного сильнее, чем я ожидала. Озвучиваю свою просьбу, и Дима сразу мрачнеет.

— Зачем тебе его видеть, Маша? — спрашивает бывший одноклассник, и мне не очень нравится его тон.

— Мне очень нужно, Дим, — отвечаю твердо и просительно заглядываю в глаза. — Пожалуйста...

Ляшко молча берет меня за локоть и ведет мимо охранников в «Пигмалион». Волшебным образом мой возраст сразу перестает их интересовать.

Проходим просторный холл и попадаем в зал. Я никогда еще не была в подобных заведениях, здесь громко и много людей. В другое время я бы с любопытством поглазела по сторонам, но сейчас не могу ни о чем думать кроме Никиты.

Мы с Димой поднимаемся на второй этаж, и он указывает на небольшой коридор.

— Пятый вип, Ник там. На твоем месте я бы туда не шел, Маша.

Зря он это сказал. Дотрагиваюсь до его рукава.

— Спасибо, Дим.

И иду к двери с надписью «№ 5». В последний момент одергиваю себя, чтобы не постучаться. Я не к врачу пришла, и не к директору. Просто распахиваю дверь.

За дверью довольно просторная комната. Мягкие диваны, стол и большие экраны, на которых транслируется все что происходит на танцполе.

Здесь много народу, но Никиту выхватываю взглядом мгновенно. Он сидит на диване, откинувшись на спинку и положив на нее руку, а рядом сидит и не сводит с него глаз незнакомая девушка. Красивая.

Ник замечает меня сразу, но никак не реагирует. Просто смотрит. И я стою и смотрю. Глаза в глаза. Они у него сейчас темно-синие. И очень-очень холодные.

Арктический холод. Он сковывает меня от макушки до кончиков пальцев. Даже если бы я хотела уйти, не могла бы сделать ни шагу. Ноги словно приросли к полу.

Никита вскидывает голову, не разрывая зрительного контакта берет за руку девушку и тянет к себе на колени. В его взгляде мне чудится превосходство, а может это в моем восприятии слишком размыта картинка.

Стою, бессильно свесив руки, пока мир вокруг разлетается на осколки. Взрывается яркими вспышками, внутри меня тоже все объято пламенем, и каждое движение отдает пикирующей болью прямо в сердце.

«Уходи, Маша», — кричат осколки.

«Уходи, Маша», — слышу сквозь треск хохочущих искр.

«Маша, уходи», — бесшумно двигаются его губы.

— Пойдем, Маш, — передо мной захлопывается дверь, и твердая рука перехватывает запястье. Поднимаю глаза и натыкаюсь на такой же твердый взгляд

— Макс, — еле шевелю языком, который совсем не слушается, — что ты здесь делаешь?

— Мне Ляшко позвонил, я приехал тебя забрать. Тебе не стоило сюда приходить.

— Да, конечно...

Я позволяю Каменскому увести свою пустую оболочку и усадить в машину. Прислоняюсь виском к обшивке салона и когда хлопает дверца, отчетливо понимаю, что это захлопнулась дверь в прошлое.

Наши герои расстались, потому что пришло время кое-кому повзрослеть. А взрослые играют совсем в другие игры. Если интересно, как дальше сложатся отношения Маши и Никиты, добро пожаловать в книгу «Игры мажоров. Хочу играть в тебя»:

https:// /ru/book/igry-mazhorov-xochu-igrat-v-tebya-b438183##

Не забудьте поставить лайк этой огненной парочке!