— Эй, пацан! Ты, с девчонкой! Сюда иди!

— Они мне не нравятся…

— Не обращай внимания, не они наша проблема.

Уличные хулиганы. Не подростковая банда, но очень стараются выглядеть, как она. Немного скучают, немного под кайфом, немного туповаты и умеренно — для компании «с низов» — агрессивны.

— Я кому сказал? Сюда бегом, пацан! Проблем ищешь?

— Мне страшно! Мне кажется, они злые.

— Просто не очень умные. Давай ещё там посмотрим, с заднего хода — может, какие-то следы остались? Не могли же они просто исчезнуть? Нам пригодится любая подсказка.

От компании отделился вертлявый худой подросток и разболтанной походкой направился к нам. В моём первом детстве таких называли «шнырями». Правый подползающий к левой пятке атамана. Осторожное щупальце, выдвинутое безмозглым социальным простейшим вида «дворовая компания». Малозначимая ложноножка, которая будет провоцировать casus belli, и которую, если что, не очень жалко.

— Ты чо, чужак, глухой? Тебя Пупер зовёт!

— Не глухой, — ответил я равнодушно, внимательно осматривая стену под окном дома, который ещё вчера был нашим.

Ага, это уже интересно. Характерные следы. Если это то, о чём я думаю, то дело скверное.

— Так чего не идёшь?

— На хрена?

— Так Пупер зовёт!

— У него что, ножек нет? Или жопка к забору прилипла?

— Чо?

— Через плечо! Если твоему Пупырю чего-то надо, пусть оторвёт жопку и идёт ножками.

— Это Пупер тебе оторвёт жопу! И не только!

Я игнорирую.

Шнырь мухой метнулся обратно и начал что-то эмоционально втирать главному — высокому крепкому парню постарше других. Докладывает, что того назвали жёлтым земляным червяком?

— Смотри, видишь вон те царапины? — показал я.

— Я вижу, что сейчас у нас будут неприятности.

— У нас уже неприятности такие, что дальше некуда. Ах, да, не забудь, я твой брат.

— Да, братец Док!

— И ничего не бойся.

— Не буду, братец Док.

— Умничка, Нагма.

Пока я рассматривал следы на стене и окнах, Пупер решает восстановить свой авторитет, который, разумеется, не допускает оскорбительного игнорирования со стороны чужаков, особенно если они ниже ростом, младше и вообще не выглядят серьёзными противниками.

Отлепился от низкой оградки, кою попирал седалищем, и вразвалочку направился к нам, на полшага опережая соратников по ничегонеделанию.

Осмотрев стену, я перешёл к дорожке и забору.

— Вот здесь он спрыгнул, — показал я Нагме след на газоне.

— Кто? — она продолжает тайком коситься на приближающихся подростков и не очень внимательно меня слушает.

— Неважно кто, важно — в чём!

— И в чём же?

— Сестрёнка, не тупи.

Она наконец смотрит туда, куда я показываю.

— Ой!

— Вот именно, что «ой».

Пупер с компанией неторопливо, каждым шагом подчёркивая свою значимость, дошагал до нас, встал, уперев руки в бока, и уже открыл рот, чтобы выразить своё недовольство недостатком уважения к его персоне. Сказать ничего не успел, я повернулся, молча ударил его под ложечку и развернулся обратно к Нагме, не обращая больше внимания на собравшихся.

— Зато мы знаем, кто их увёл, — сказал я ей. — А значит, несложно догадаться, куда.

— И это плохо?

— Хуже некуда.

Пупер лежит на замусоренной дорожке и пытается вспомнить, как дышать. Ему немножко не до личного авторитета сейчас. Остальные стоят над ним и тупо смотрят вниз.

— Эй, Пуп, ты как? — спрашивает один из ближников павшего атамана.

Как-как… Погано он сейчас. От таланта моего осталось хрен да ни хрена, но сходиться со мной врукопашную по-прежнему не стоит.

— Жить будет, — поясняю я. — Ещё вопросы есть?

— Вы же из этого дома, да? — спрашивает один из них, на вид посообразительней остальных.

— Как звать? — перебил я его сержантским тоном.

— Кого, меня? — растерялся он.

— Как меня — я знаю!

— Зоником называют.

— Так, Зоник, все разговоры потом. Если не хотите действительно серьёзных неприятностей, хватайте этого недоумка и быстро тащите.

— Куда?

— Это ты у меня спрашиваешь? Кто тут местный? Есть у вас какая-то нора, куда вы забиваетесь, когда не подпираете жопами заборы?

— У нас есть штаб… — смущённо сказал парень.

Штаб у них. Детский сад, штаны на лямках. Вон, даже Нагма хихикнула в кулачок.

— Ноги в руки и бегом марш, штабисты! Да не свои! Его ноги! Он ещё минут двадцать ходить не сможет, тащите!

Я подхватил Пупера за плечи, натужившись, поднял, и только тогда мне, наконец, помогли остальные. Мы подхватили парня в восемь рук, за руки — за ноги, и скрылись в лабиринте проулков. Как говорил Дмитрий, «ушли в низы».

***

— Ха, Пупер-то обоссался! — презрительно сообщил давешний шнырь.

Зовут его Ойпер, прозвище «Пегля», что означает мелкого местного грызуна. Прозвище так себе, потому что пегли эти — сущее наказание. Всё грызут, везде гадят. Если в каком кондоминиуме связь пропала — будь уверен, пегли кабель зажевали.

— Если б я тебе врезал, — одёргиваю я его, — ты бы ещё и обосрался. И ёжика поперёк шерсти родил.

— Кого? — удивляется Пегля.

— Тебе лучше не знать, — напускаю я многозначительного тумана.

Действительно, откуда ему слышать про ёжиков, низовой шпане? Если в этом мире и водятся ёжики, то определённо не в центре мегаполиса. А образованием молодёжь здесь не отягощают. Некоторые даже читают с трудом. А зачем напрягаться? И так всё понятно.

Мы с Нагмой явочным порядком отжали комнату в «штабе» — занятом уличной компанией пустующем кондоминиуме. Обычный жилой модуль. Пошарпанный, зато весь в неоне. Тут обожают неон. Он везде. Главное украшение любого помещения – неоновая подсветка. Сначала этот повсеместный неон бесит, потом привыкаешь.

Занимать пустующие помещения незаконно, но всем плевать. Пока дети низов не достигают заветных семнадцати, на них вообще всем плевать — их родители в кибераренде, сами они получают гарантированный паёк «социального аванса» и по большей части предоставлены сами себе. Бесплатное базовое образование им положено и даже обеспечивается, но не является обязательным, и никто за его получением не следит. Хочешь — ходи на уроки, не хочешь — не ходи. Большая часть не ходит, потому что не понимает, зачем. Один хрен дальнейшая судьба от этого не зависит почти никак, а в школе скучно и надо напрягать мозг.

Типичная компания никому не нужных подростков без особых занятий. Почти не криминальная, потому что для криминала требуется чуть больше ума и мотивации. Им не надо воровать — простая синтетическая еда и простая синтетическая одежда для них бесплатны в пределах «соцаванса». Так же как лёгкий аэрозольный наркотик — «дышка». Так же как доступ к массовым видеоиграм. Максимум дерзости — мелкое уличное хулиганство. Просто юные бестолочи в количестве нескольких десятков и возрасте от четырнадцати до семнадцати. Дети. Как, к сожалению, и я.

То, что они не просто балбесы, а «бунтари» и «некаквсешники», выдаёт отсутствие масок на лицах. По местным меркам это почти как выйти на улицу топлес, хотя в последний год обычаи стали менее строги. Ходить без маски — косвенно отрицать общественный договор, по которому единственное стремление индивидуума с низов — получить выгодный договор кибераренды, то есть продать свою индивидуальность. Разумеется, подростки не анализируют социальные тренды и не выражают осмысленный протест. Это просто эмоции. Декларация «Нам не нравится построенное вами общество, глупые взрослые!». Подросткам оно никогда не нравится, но в данном конкретном случае я с ними согласен. Мне оно не нравится тоже.

— Почему вы без масок? — спрашиваю Дженадин по прозвищу «Колбочка».

Прозвище связано с особенностью фигуры этой симпатичной, в целом, девицы — при тонкой талии и крошечной груди у неё широкие бёдра. Выглядит вполне секси, но ей, конечно, не нравится. Ну кто себе нравится в шестнадцать, я вас умоляю!

— Маски — это кибство!

Вот вам и весь ответ. Категоричный и бессмысленный, как большинство ответов. «Кибство» — это «быть как киберы». В расширительном смысле — «быть как взрослые». Быть как все.

— Ты же из верхних? — спрашивает в свою очередь Колбочка.

— В некотором роде, — соглашаюсь я.

***

Это не совсем так, точнее, совсем не так, но ещё недавно мы с Нагмой жили в шикарном доме и не нуждались в деньгах. Для нижних мы были «верхние», хотя и не принадлежали к промышленным или наследным элитам города.

— Предки попали под зачистку, а вы свалили, — уверенно предположила девушка.

— Мы жили у старшего брата, Дмитрия, — рассказал я. — И не знаем, что случилось. Ушли гулять, вернулись, а дом пуст, двери опечатаны, внутри бардак. Ни брата, ни его девушки.

— Это гвардия, — заявила Колбочка. — Я в инфоре такое видела. Гвардия часто выносит богатеньких. С низовых-то взять нечего.

— Я тоже так думаю, — согласился я. — Видел следы.

— Я знаю, у кого спросить, хочешь? Есть один интик…

Этимология слова «интик» мне точно неизвестна. Может быть, производная от «интеллекта». Среди подростков употребляется как аналог нашего «ботан», только, пожалуй, с большим процентом негатива. Никто и нигде не любит умников, но здесь их не любят особенно. В бытовом смысле «интик» — тот, кто ходит в школу. Образование не обязательное, пренебрегают им почти все, поэтому «интик» — ещё и тот, кому «больше всех надо». Жалкая, ничтожная личность, которая пытается из себя что-то строить. Такому грех морду не набить, отловив возле школы.

— Что за интик? — поинтересовался я.

— Ну, интик как интик, — загадочно отвела глаза Колбочка. — Норм так. Ну, для интика. Он вас пас.

— Пас?

— Ну, наблюдал, типа, за вашим домом. Говорил, вы странные и чота замышляете.

— А не мог он, например, гвардию навести?

— Ты чо, дро? Я же говорю, он норм, хоть и интик.

«Дро» — друг, приятель. Неформальное обращение к своему, вроде «братан» или «сеструха», гендерно-универсальное. Колбочка закидывает удочки насчёт моего возможного покровительства? После того, как я вырубил Пупера, который к тому же позорно обоссался, в воздухе повис вопрос — претендую ли я на преемственность лидерства? Обоссанцу восстановить авторитет будет непросто. По законам этологии стайных приматов, кто вломил атаману, тот и главный. То, что я не спешу подхватить упавшие вожжи, вызывает брожение умов. Пегля, здешний шнырь, только ждёт команды «Фас», чтобы дотоптать поверженного, пока он не оклемался. Унизить того, кто унижал его, и дальше унижаться перед новым лидером. Передо мной. Но я не подаю сигнала «Я тут теперь главный», и он теряется. Заискивает, но оставляя путь отступления на случай, если Пупер вернётся.

Вот и Колбочка глазками хлопает. Похоже, проверяет, не стоит ли напроситься в свиту, если я, к примеру, буду новый главарь. А если, к примеру, не буду — то она ничего такого и не сказала, подумаешь. А может, я ей просто нравлюсь. Я симпатичный пацан – глазки умненькие.

С одной стороны, на кой чёрт мне банда туповатых подростков? С другой — идти нам с Нагмой особо некуда. Это чужой мир, мы тут никто. Дмитрий, который считал, что держит город за его информационные яйца, явно переоценил свои возможности. Не забыть сказать ему «А я тебе говорил!». Потому что я ему говорил. Обязательно скажу. Только найду их сначала. Его и Альку. А то у меня очень, очень мрачные предположения на их счёт.

— Так чо, дро, поговорить с тем интиком? Может, он видал чо? — спросила Колбочка.

— Я сам с ним поговорю. Где он?

— Так в учильне ихней. Он же интик. Ещё… — она скосила глаз на виртуальный экран. — Ещё три часа там будет. А потом можно и заболтать с ним.

— Зайди заранее, проводишь.

— Нивапрос, дро! Я завсегда, дро! — привычный командный тон, которым я это сказал, произвёл на Колбочку волшебно-бодрящее действие.

Простая логическая связка: «Раз командует, значит, право имеет!» ― сработала.

— Па… братец Док, мы останемся тут? — спросила Нагма, когда девушка вышла.

— Как вариант, — подтвердил я. — Мы недалеко от дома, но при этом не болтаемся на виду. Если нас ищут, то найдут не сразу. Кроме того, надо где-то жить и что-то есть. С нашими айдишками лучше не светиться.

— Ты теперь маленький, но они слушают тебя, как большого, — сказала Нагма. — Почему так?

— Потому что внутри я взрослый, — ответил я со вздохом. — Веду себя как взрослый, говорю, как взрослый. Они это чувствуют. Это важнее, чем то, как я выгляжу.

***

Нельзя сказать, что меня не предупреждали. Тот же Слон говорил, что за ихор меня запросто грохнут. Я и сам прекрасно понимал, что универсальный метаболический агент, сбрасывающий предел Хейфлика, — ценность почти абсолютная. Головы людям без колебаний откручивали за призы куда более скромные. Но Слон куда-то канул, нам нужны были деньги, и у меня был надёжный, как скала, контакт. Я был уверен, что надёжный. Чёрт, да я и сейчас не верю, что он меня сдал. Очень может быть, что всё случившееся вообще со сделкой не связано. Но факт — когда я отправился продать небольшую часть ихора, меня застрелили.

Я сидел и ждал свой контакт в кафе, когда кто-то вошёл и выстрелил мне в грудь. Я не разглядел стрелявшего, он стоял против света. Я просто упал лицом на стол и умер. Официантка лишилась своих чаевых, а я — жизни и, заодно, ихора. Стрелявший его не забрал, но пуля вбила ёмкость в грудную клетку, заколотив смятый контейнер прямо в левый желудочек. И я умер, потому что с инородными предметами в сердце не живут. И я не умер. Не знаю, почему. То ли потому, что очень хотел жить, а мои желания кое-что в Мультиверсуме значили. То ли потому, что получил дозу ихора прямо в сердечную мышцу — кажется, такой оригинальный способ доставки препарата в организм не практиковал никто. Но, когда меня привезли в морг, огрызок сердца ещё подёргивался, врач принял это за пульс и поволок в реанимацию. Там меня ухитрились не дорезать, и бешеная регенерация ихора сработала быстрее, чем наступила смерть мозга. Дмитрий потом не раз сказал: «То, чего нет, умереть не может», ― но в тот момент всё сделал правильно, притащил к моему одру Нагму с карандашами и блокнотом. Я был скорее мёртв, чем жив, и не знаю, как ему удалось протащить двенадцатилетнюю девчонку в палату интенсивной терапии. Впрочем, он парень упорный и сообразительный, не отнять.

Моя приёмная дочь испортила слезами кучу набросков, но её странный талант сработал. «Аллах посмотрел моими глазами», и всё тут. Слава ей или Аллаху, но я выжил.

Потрясённая своим внезапным успехом медицина не верила глазам и не хотела меня отпускать. Полиция была с ней солидарна, поскольку имела ко мне много вопросов. Полицейские не любят, когда кому-то пускают пулю в сердце прямо в кафе. Это вредит репутации курорта и отпугивает туристов. Я же имел небезосновательные подозрения, что стрелявший вернётся, и не сильно надеялся на защиту полиции. Люди, которые не стесняются палить в людном месте среди бела дня, обычно хорошо мотивированы довести своё дело до конца, а толстый полусонный сержант на стуле у дверей моей палаты не заметил даже, как меня выкрали через окно. Дмитрий выкрал. Первый этаж, решётка символическая, ему надо было только поймать меня снаружи, вывалился я сам.

Дмитрий с Алианой тогда гостили у нас, они к тому времени стали вполне себе прочной парочкой и уже подумывали оформить отношения. Я даже считал, что созрел для внуков, а тут такой пердимонокль. Решили, что он заберёт нас с Нагмой к себе, по крайней мере, пока у неё каникулы. Закрыли дом, поставили на охрану, я закинул деньги на счёт, с которого оплачивается домовладение, Дмитрий тем временем вызвал своего проводника, и мы свалили. Сюда.

***

Димка, мой взрослый сын, выбрал для постоянного проживания этот мир неспроста. Будучи талантливым специалистом по компьютерной безопасности, он контролировал немалую часть здешних сетей, что в насквозь цифровом мегаполисе приносит ощутимые бонусы. Здешний городской конгломерат, единственное на планете город-государство под названием Мегаград, полностью цифровизирован во всех областях быта и экономики. Это имеет хорошие и плохие стороны, но мы долгое время были с хорошей. Дмитрий не афишировал своё существование, предпочитая держать руку на пульсе инкогнито, поэтому жил не в одной из башен «верхнего» города, а в одной из квартир нижнего. Имея чит «бесконечные деньги», выкупил небольшой засранный кондоминиум в непрестижном районе и, сохранив непритязательный внешний вид, переделал его внутри в роскошную трёхэтажную квартиру. С высокими потолками, продуманными интерьерами, навороченными ванными комнатами и автоматической доставкой всего. Там человек десять могли бы жить, не встречаясь неделями, так что отец и младшая сестрёнка его не стеснили.

Проблема оказалась в другом. Я начал стремительно молодеть. Возможно, это стало следствием такой оригинальной инъекции ихора, возможно — Нагма перестаралась, меня спасая, возможно — Мультиверсум так странно отреагировал на мой панический сигнал «Жить хочу!», а скорее всего, все факторы совпали в идиотской синергии.

Когда меня незамысловато застрелили в кафе, мне было за полтинник, выглядел я на сорок, чувствовал себя на тридцать пять. Ихор — отличная штука, если не пытаться запихать его себе в аорту вместе с упаковкой. Я был вдовец, военный врач в длительном отпуске, имеющий двадцатилетнего сына, с которым у нас выстроились сложные, но неплохие отношения, и двенадцатилетнюю приёмную дочь — совершенно очаровательное существо, полное таланта, позитива и обаяния. Меня всё устраивало, кроме разве что того, что любая женщина, с которой я вступал в ни к чему не обязывающую интимную связь, вскоре непременно приходила к решению меня на себе женить. Будучи отцом-одиночкой, ежедневно возящим ребёнка в школу и честно посещающим родительские собрания, я считался лицензированным объектом охоты для всех разведёнок средних лет и не слишком почтенных возрастом вдов. Даже в небольшом приморском городишке, оказывается, до чёрта одиноких женщин. Войны порождают гендерный дисбаланс. Моложавый военный пенсионер, которым я там числился, не бедный, любящий детей, имеющий собственный дом и не имеющий при этом жены представлялся дамам идеальной партией. Но это мелкая неприятность по сравнению с тем, чтобы за пару месяцев потерять лет двадцать-двадцать пять физического возраста.

Многие хотели бы помолодеть. Было время, когда я и сам был готов что угодно отдать за это. Но уменьшаться, теряя мышечную массу и объём мозга, взамен получая гормональный шторм и прыщи — паршивое удовольствие. Клянусь мудями шайтана, у меня появились прыщи! И я ничего не мог с ними поделать, потому что мой талант сжимался вместе со мной, пока не превратился в ничто. Наверное, Мироздание перестало узнавать меня в этом прыщавом пацане и дарить мне свои референсы. Или, как говорит Нагма: «Аллах не хочет смотреть твоими глазами».

Какое-то время я всерьёз боялся, что сначала помолодею до памперсов, а потом распадусь на яйцеклетку и сперматозоид, но где-то годах на пятнадцати-шестнадцати процесс прекратился. Что дальше? Понятия не имею. Может быть, я буду взрослеть естественным путём. Может быть, однажды постарею так же бурно и стремительно, как помолодел. А может быть, упаси Ктулху, останусь подростком навсегда. Вот это был бы настоящий кошмар.

Подростком быть отвратительно, даже если он настоящий, «естественного созревания». Растущий организм таращит от гормонов, психика (вторичное проявление гормональных реакций) пускается во все тяжкие, скача мячиком от эйфории к депрессии и обратно, от тела хрен поймёшь, чего ожидать — не то усов, не то ночных поллюций, да и социальный статус самый говённый, который только может быть. Уже не ребёнок, вызывающий умиление и желание защитить, и ещё не взрослый, с которым надо считаться. Ах, да. Либидо. Не забудьте про либидо. Яйца пухнут от желания, член встаёт даже на тень гитары на стене, но сверстницам не до секса, их таращит пубертатными психозами, а к женщинам постарше ты не знаешь, как подойти. Кроме того, никак не можешь решить, что сильнее — желание секса или страх опозориться.

Оказывается, иметь при этом взрослый жизненный опыт ничуть не лучше. Хуже. Потому что гормоны сильнее разума. Будучи подростком в первый раз, я был обычный дурак. Не понимал, что творю. Не осознавал стыд и позор происходящего. Не замечал, каким идиотом выгляжу. Питал дурацкие надежды невесть на что. Верил в простые решения. Мечтал о светлом будущем.

Сейчас я одновременно думаю яйцами, понимаю, что думаю яйцами, и с ужасом осознаю, что яйца безнадёжно доминируют. В первый раз я хотя бы не знал, что бывает по-другому.

Теперь знаю.

А толку чуть.

Я бродил по квартире Дмитрия и с отвращением понимал, что он и Алька чем дальше, тем чаще воспринимают меня, как шестнадцатилетку. Выслушивают снисходительно, кивают — и забывают. И я их отчасти понимаю. Сложно воспринимать всерьёз того, кто выглядит как подросток и ведёт себя как подросток. То есть, например, не может оторвать глаз от выходящей из душа Алианы, откровенно пренебрегающей в такие моменты бельём. Я видел её голой не раз, в конце концов, я врач. Но раньше мне никогда не приходилась при этом срочно опускать полы рубашки пониже.

Если бы не это, может быть, ничего бы и не случилось. Может быть, мой сын меня бы послушал. Внял аргументам о том, что неуязвимых не бывает. Что он зря считает себя всемогущим невидимкой. Что какой бы он ни был крутой хакер, кончается это всегда одним и тем же — стучать будут не в порты сервера, а сначала в дверь, потом в морду.

— Что ты понимаешь в портах! — смеялся Дмитрий.

Идиотизм — он одновременно воспринимал меня слишком старым, чтобы разбираться в сетях, и слишком молодым чтобы ко мне прислушаться.

— Я ни черта не понимаю в сетях, если речь не идёт о ловле рыбы, — соглашался я. — Но я понимаю в спецслужбах. Они не такие тупые, как ты думаешь. А ты насрал в суп сразу двум: нашей Конторе и здешней, которая не знаю, как называется.

— Никак, — отмахивается Дмитрий. — Тут есть гвардия и есть полиция, остальное решают алгоритмы, а значит, я!

— Если ты не знаешь, как она называется, это не значит, что её нет. Это значит, что она очень хороша.

— Я контролирую сеть, я бы её давно засек!

— Если бы знал, что именно искать. В нашем мире о Конторе знают очень не многие, но она существует.

— Здесь все оцифровано, — убеждал он. — Если захочу, я могу отследить всё. Я уже давно подкапываюсь под основы, я раскачиваю здешнее болото, я втыкаю иголки в жопы элитариям, но они лишь делают глупые лица. В этом мире нет спецслужб! Они слишком полагаются на компьютеры!

— То есть ты не просто сидишь и хихикаешь подземным смехом, какой ты хитрый? Ты тут, оказывается, Че Гевару косплеишь, партизан хулев? — разозлился я. — И ничего мне не сказал?

— Этот мир устроен крайне погано, сам знаешь. Но у него огромный потенциал. Чуть-чуть сдвинуть каменную жопу верхних элит, эту Верховную Владетельницу, и ты его не узнаешь!

— Точно. Сложно будет что-то узнать в оставшихся руинах, — мрачно ответил я. — А что касается Верховной Владетельницы… Ты уже забыл, что увёл у неё девушку? Единственного человека, которого она любила, или думала, что любила?

— Два года уже прошло!

— Если она пошла в папу (а она таки пошла в папу, и даже дальше), то она ничего не забыла, ничего не простила и два года точила на вас острейший зуб.

— Заодно его и обломает! — смеялся Дмитрий.

Мне хотелось назвать его самоуверенным молодым болваном, но в моём состоянии это выглядело глупо.

Тогда я напомнил, как его, такого умного и прогрессивного, Контора без труда повращала, на чём хотела, причём именно в тот момент, когда он был уверен, что вращает её. Возможно, это сработало бы, если бы мы были одни, но яйца заслоняли мне глаза, и я рисанулся с этой речью перед Алькой. Разумеется, добился лишь того, что Дмитрий разозлился и мы поругались. После этого поднять эту тему было уже невозможно, и всё кончилось тем, чем кончилось.

Просто чтобы понять, как это работает: я, будучи взрослым неглупым мужиком с большим опытом в психологических манипуляциях, взял да и выставил сына дураком перед его девушкой просто потому, что у меня на неё встаёт. Отчётливо понимая мозгом, что испорчу отношения, но яйцами пытаясь привлечь к себе её внимание. Это было фантастически тупо и абсолютно неэтично, но яйца доминируют. Я вижу мир сквозь них, как любой подросток. Алька мне в дочери годится, она девушка моего сына, — но, засыпая, я мечтаю остаться с ней в душе вдвоём. И не скажу, что делаю при этом.

Чёртов сраный возраст.

— Премом стать хочешь, вершок? — в коридоре стоит, упрямо наклонив голову, Пупер. — Вы, верхние, нас всегда за мусор держите.

— Что, штаны высохли, осмелел? — ответил я спокойно.

Мне не особо нужен конфликт. В принципе, всё, чего я хочу, — чтобы к нам с Нагмой не лезли. Но мне шестнадцать физических, и яйца быстрее мозгов. Яйца требуют унижать и доминировать тестостерон-стайл. Стать альфой, чтобы девочки давали. В шестнадцать всё пронизано этим суперстимулом. Вообще всё.

— Это было нечестно! — зло кричит Пупер. — Ты напал неожиданно!

Правильная стратегия — позволить сохранить лицо, перевести конфликт в сотрудничество, дать остаться… Как там он это назвал? «Премом», да. Раз он тут рулит, то не совсем дурак, обладает некими организационными навыками и уж точно всяко лучше меня разбирается в обстановке.

Сейчас я скажу что-нибудь примирительное вроде: «Вот так вышло, дро, не парься. Никто не побеждает всегда». Как бы признаю, что в честном бою ещё неизвестно кто кого. Дам возможность спустить на тормозах, поддержу авторитет. Глядишь, и подружимся. Встану за его плечом серым кардиналом, поставлю между собой и остальными, буду аккуратно манипулировать — это несложно, если знаешь, куда давить. А я знаю. Пуперу тоже нет смысла лезть в залупу, ему почти семнадцать, то есть вот-вот местное совершеннолетие. Пацану, по-хорошему, уже не до этой гоп-компании, ему надо киберконтракт получше выбирать.

И я уже открыл рот, чтобы сказать правильные слова, но яйца сделали «бздынь» и успели раньше.

— Ах, да, я же должен был заявку подать! «Прошу разрешить мне отмудохать Пупера. Имя, подпись». В трёх экземплярах, — бросил я тоном настолько ехидным и презрительным, что выбора у здешнего према не осталось.

Это его «нечестно» — полнейший детский сад, факт. Но дело не в этом. Дело в девочке, которая вышла на шум вместе с остальными.

Полуазиатский метисированый тип лица. В Японии таких называют «хафу». До сих пор не встречал здесь людей азиатской внешности. Темнокожих и мулатов тоже. Не зная истории этого мира, не могу сказать, как так вышло. Впрочем, увидев девочку, я задумался отнюдь не об истории или генетике. Я вообще ни о чём не задумался. Просто внутри что-то ёкнуло. И это даже не яйца, это хуже. Она не красотка, просто в ней что-то есть. Что-то такое, от чего мой взрослый циничный мозг безнадёжно упустил руль.

— Ах ты, сраный вершок! — Пупера аж трясёт. — Пошли во двор! Я изуродую тебя так, что на контракт возьмут только мусорщиком!

Раз уж я просрал возможность разрулить ситуацию без конфликта, то дуэли устраивать глупо. Надо врезать ему прямо сейчас, когда он не ожидает, задействовать остатки таланта и вырубить с одного удара. Я не обязан играть в детские игры и соблюдать дворовые ритуалы. Но…

— Утибоземой, какие мы страшные! — ответил я вместо этого. — Не обкакайся от натуги, а то штанов не напасёшься.

На нас с интересом смотрят раскосые глаза удивительной девочки, и я не могу ответить иначе.

***

С тех пор, как мне снова не надо бриться, я как бы раздвоен внутри. Взрослый я и я-подросток периодически настолько не совпадают в мотивациях, что смотрят друг на друга с недоумением: «Ты что, с ума сошёл, пацан? — Отвали, дедуля, меня прёт!»

Меня-пацана пёрло.

— Она прямо как из аниме, да? — проницательно спрашивает Нагма, пока мы спускаемся во двор.

Лестница изрисована граффити, на площадках валяются мешки с мусором, судя по запаху, кто-то на них ещё и нассал. Но я ничего не замечаю, я кошу глазом — спускается ли за нами та девочка.

— Кто «она»? — краснею я.

— Такое интересное лицо. Необычное, да? — отвечает Нагма.

— Просто ты мало видела азиаток.

— Ага, — засмеялась моя названая сестричка, — так ты понял, о ком я, братец Док! Не крути головой, она идёт сзади.

— Да я…

Но Нагма меня уже не слушает, она отстала. Наверное, подбирается к той девочке, чтобы со всей детской непосредственностью что-нибудь ляпнуть. Типа «Привет, я Нагма, мой брат на тебя залип». С неё станется.

Квадратный двор-колодец, как в нашем Питере. Засран так, как у нас было разве что в девяностых. Вообще муниципальные службы худо-бедно работают даже на низах, город не тонет в говне, но ребятки перекрыли проезд для мусорщиков, а сами убирать не торопятся. У тех же алгоритм простой: не вижу ― не убираю. Мусорщик — самый паршивый вариант аренды. Муниципалы набирают тех, кто больше ни на что не годен — слабых, больных, калек, тупых и вообще убогих. Дешёвый контракт, тяжёлая вредная работа, импланты разряда «чего не жалко». Отпашет арендник лет десять, выключится — а на счету чуть больше чем ничего и здоровье ни к чёрту. В мусоре какой только ядовитой дряни не попадается…

Такую судьбу мне прочил Пупер, обещая изуродовать. Но меня прёт, я думаю яйцами, и, выйдя во двор, смотрю не столько на према, сколько на дверь — жду, когда выйдет та девочка.

Поэтому по морде мне прилетает внезапно и жёстко.

Пупер не дурак и пренебрегает обрядом ритуальной перебранки — обмена оскорблениями и угрозами, которой должен, по пацанячим понятиям, предварять любую драку. Бац — и в рыло. Мне.

Он крупнее и сильнее, удар хороший, аж в башке зазвенело и звёздочки замерцали. Если бы он хоть чуть-чуть умел драться, вырубил бы как нефиг делать. Но в этом мире нет системной рукопашки — ни бокса, ни единоборств. Не сложилось. Думаю, это из-за киберов. Никакой боксёр им не противник, и смысл?

Я тоже не рукопашник, но последние двадцать лет провёл на войне. Не в штурмовом подразделении, но ведь у контрактников все немножко универсалы, потому что никто не отзовёт потрёпанный отряд на переформирование, никто не пришлёт подкрепление, никакая кавалерия не прискачет. Каждый должен уметь заменить каждого.

Лоб у меня рассажен, левый глаз заливает кровь, но и Пупер болезненно морщится, сбив костяшку. Глупо лупить противника по лбу, лоб — крепкая штука, а что кровь с него льёт обильно — так вся не вытечет. Я-взрослый спокоен, зная, что рана не опасная, я-подросток не столько напуган, сколько в ярости.

Второй удар уходит в воздух, и я понимаю, что Пупер сильный, но медленный. Я быстрее и знаю, как и куда бить. Неловкая попытка ударить ногой в промежность — делаю полшага в сторону и даю встречный в нос. Пусть тоже кровью похлюпает.

От боли Пупер на секунду застывает, выпучив глаза, и я успеваю дать ему ещё и в ухо с левой. Не очень сильно, но оглушительно. Парень здоровый, сил вырубить в один удар без использования таланта у меня не хватает, да я и не хочу. Меня прёт, я чувствую спиной взгляд раскосых глаз, мозг выпустил вожжи, всем правят яйца. Они хотят показательной победы, они хотят заслужить восхищение.

Пупер бьёт в грудь, я подставляю плечо, меня разворачивает. Красиво, как в кино, отрабатываю маваши-гери. В этом мире нет Гонконга, здесь не родился Брюс Ли, нет фильмов про карате, и Пупер пропускает ногой в башку. Слышу за спиной хоровой восхищенный вздох и добавляю поплывшему противнику в челюсть. Ему бы упасть, но во мне слишком мало веса, и нокаута не выходит. Прем закрывается, я молочу его как грушу, но он настолько меня крупнее, что вырубить никак не выходит. Размер, сука, имеет значение. Разошедшись, я забываю об осторожности и, в конце концов, он достаёт меня пинком в бедро. Целился он не туда, но выходит всё равно очень больно, и я начинаю хромать. Зато отвлечённый болью я-подросток уступает штурвал мне-взрослому, позволяя стукнуть не сильно и не красиво, но в нужное место и с нужным эффектом. Пупер застывает, пронзённый парализующей болью, глаза его закатываются, и он рушится на грязный бетон двора. Да, я сжульничал, использовав талант. Да, ни разу не по-пацански. Да, совсем не честно.

Я бы и так его побил, но парадокс — из-за нехватки сил на нокаут для убедительной победы его пришлось бы покалечить. Я-подросток в адреналиново-тестостероновом угаре готов порвать врага в клочья, а я-взрослый вижу перед собой просто ребёнка, делающего глупости. Пацана, которого надо остановить, чтобы он не навредил себе и другим, но жизнь ему портить не стоит. Ему ещё киберконтракт искать.

— Ну?! — сказал я-подросток звенящим от торжества голосом и обтёр кровь с лица подолом футболки. — Ещё желающие есть?

Желающих не нашлось. Но восхищённого взгляда девочки я не дождался, только мелькнула в дверях её спина.

«Вот, сука, обидно щас было», — не подумал, а ощутил яйцами я-подросток.

***

— Её зовут Лирания, — сказала Нагма, промывая мне рассечение на лбу.

— Уже познакомилась? — я шиплю от боли.

В пылу драки не чувствовал, но вообще-то Пупер прилично мне насовал. Ничего серьёзного, а синяков и ссадин хватает. К счастью, моя очаровательная сестродочь, принимавшая роды у коз и умеющая правильно зарезать барана, не боится крови.

— А то! — кивает она, и добавляет задумчиво. — Вот тут на лбу зашить бы.

— Нечем, — вздыхаю я. — Моя аптечка осталась дома у Димы.

— И мой планшет! — Нагма вздыхает ещё трагичнее. — И кедики! И платьюшки! И ночнушка с иблисом! И учебники с заданием на лето! И скетчбук! И лайнеры! И краски! И…

— Понял, понял, не тараторь. У местных есть такая штука — клей-пластырь. Может, у кого-то из ребят завалялась?

— Я сбегаю, спрошу!

— Так, говоришь, Лирания?

— Да, — крикнула она убегая. — Я хочу её рисовать! Она интересная!

И смылась, егоза.

Мы прожили вместе два года. Вдвоём — её мама так ни разу и не объявилась. Каждое утро я вёз Нагму в город в школу, а после уроков — обратно. Пока она училась, я работал. Впервые в жизни по специальности, педиатром в поликлинике. На половину ставки. Двадцать часов в неделю, по четыре часа с понедельника по пятницу. Два с половиной часа приём, полтора часа — вызовы. Благодаря таланту я очень точный, практически безошибочный диагност, с остальным традиционная медицина худо-бедно справляется сама. Большая часть моей практики — элементарные простуды и ОРВИ, самая востребованная квалификация — выписать справку для школы ребёнку и больничный по уходу для матери. Несколько случаев своевременного выявления действительно опасной, но пока ещё бессимптомной фигни, которую без меня бы прохлопали, придавали этой деятельности некоторый смысл. Не за деньги же я там работал? Полставки педиатра — это не про деньги вообще. Мы проедали мои «боевые» и, в общем, не бедствовали. Нагма получала всё, что ей было нужно, — благо она не балованная, — а мне много не надо.

Трижды использовал свой талант в полную силу — один случай острого лимфоцитарного лейкоза у мальчика двенадцати лет, один — персистирующего неонатального сахарного диабета у младенца, и один — последствия криминального аборта у дурной семнадцатилетки.

Мы с дочкой жили дружно, не поссорились, кажется, ни разу. Она прекрасно училась, став круглой отличницей и гордостью учительницы. С энтузиазмом ходила в художественный класс, осваивая академическую живопись. Возвращалась перемазанная маслом, углем и пастелью, но совершенно счастливая. Рисовать она обожает. Училась делать мультики, по уши нырнула в аниме-сериалы, глотала залпом книжки про приключения, быстро росла, заставляя дважды за год покупать школьную форму. Когда школьные бюрократы напоминали мне, что она приёмная, я каждый раз совершенно искренне удивлялся — этот факт категорически не держался в моей голове. Счастливые два года.

Жаль, что меня убили.

***

Нагма вернулась с Колбочкой.

— Прем, ты просил клей-локер? — спросила та, неприлично глазея на мою пострадавшую физиономию.

К вечеру гематомы отекут, и рожу разнесёт так, что боже ж мой. Но ко мне уже обращаются «прем». Интересно, это новый общественный консенсус или Колбочка забегает вперёд?

— Надо на лбу зафиксировать кожу. Свести края…

— Спокойно, прем, я умею. Я тут всех латаю, как могу, — отмахнулась Колбочка. — Не бойся, у меня рука лёгкая.

Я фыркнул, демонстрируя абсурдность предположения, что я, такой крутой, только что отметеливший самого Пупера, могу чего-то там бояться.

— И много практики? — спросил я новоявленную коллегу, которая одной рукой стягивает края раны, а другой аккуратно, короткими нажатиями, прыскает на неё приятно холодящей субстанцией из баллончика.

— Не болтай, — одёргивает она меня, — кожа шевелится. А вообще бывает. Кто коленку расшибёт, кто башку, кто вены вскроет, да и Пупер руки часто распускал. Мальчишки!

Колбочка интонацией выразила мнение о гендерно-неравномерном распределении чувства самосохранения в популяции.

Я-взрослый с ней согласен, мальчиковое тестикулярно-зависимое мышление провоцирует пренебрежение техникой безопасности. Я-подросток слишком сосредоточен на почти касающейся моего носа груди. Того богатства там два прыща, но мне хватает, чтобы стало неудобно сидеть. По возможности незаметно поправляю майку, натягивая подол на шорты. Майка драная, грязная, вся в кровавых пятнах, а Колбочка, сосредоточившись на моём лбу, тепло дышит мне в волосы и чуть ли не водит сосками по носу. В моей крови не до конца перегорел адреналин и другие катехоламины, выброшенные в кровь возбуждением битвы. Коварные нейротрансмиттеры могут вызывать прилив крови не только к мышцам во время драки, но и в другие места после неё. И вызывают. Очень хочется поднять лежащие на коленях руки и обхватить ими ту часть фигуры, за которую девушка получила своё прозвище. И Нагма, как назло, куда-то свалила, оставив меня наедине с соблазном.

— Вот, теперь хорошо заживёт, — с удовлетворением сказала Колбочка. — Минут десять ничему не удивляйся.

— В смысле? — я-подростку фраза показалась на что-то намекающей, и прилив крови резко вырос.

— В смысле брови не поднимай, пока клей не схватится.

— А, понятно… — сказал я, старательно нейтральным тоном.

— Майку сними.

— Что?

— Майку. Сними, — терпеливо повторила Колбочка.

— Э… Зачем?

Когда кровь куда-то приливает, то она откуда-то отливает. В моём случае — от мозга. Наверное, я сейчас произвожу впечатление довольно туповатого парня.

— Ссадины обработаю. Пупер тебя неплохо отделал. Да снимай уже, а то присохнет! — она нагнулась ко мне и потянула майку вверх.

Левый сосок коснулся моего лица, и я утратил волю к сопротивлению, лишь густо покраснел, когда она попросила меня встать.

Степень моего воодушевления её медицинскими манипуляциями заметно превосходит маскировочные возможности шорт, но Колбочка сей конфуз то ли не замечает, то ли невозмутимо игнорирует.

— Руки подними, — командует она, осматривая ссадины на рёбрах. — Так больно? А так?

— Не больно, — смущённо отвечаю я.

Уровень гормонов в крови такой, что мне ногу отпили — не больно будет.

— Рёбра целы, — руки у неё очень мягкие, тёплые и приятные. — А на ноге что?

Она касается бедра ниже шорт.

— Ерунда, синяк, — наверное, я сейчас красный, как китайский флаг.

— Вам, мальчишкам, всё ерунда! — заявляет Колбочка, невозмутимо расстёгивая ремень шортов.

Чтобы их стянуть, ей пришлось коснуться того, что мешало, но и это девушку ничуть не смутило. И только осмотрев здоровенный кровоподтёк на большой бедренной мышце, и убедившись, что это действительно всего лишь синяк, ничего страшного, она решительно взялась за резинку трусов.

То, что Колбочка оказалась отнюдь не девственницей, а, наоборот, девушкой вполне опытной, отчасти успокоило меня-взрослого. Я-подросток был сосредоточен на том, чтобы не слишком опозориться. Слава таланту, мне это удалось.

***

— Не парься, — сказала Колбочка, одеваясь. — Это ничего не значит.

— Ты красивая, — сказал я, чтобы что-то сказать.

— У меня рожа тупая, коровья жопа и сисек нет, — фыркнула девушка. — Не надо этой фигни, мы просто трахнулись.

— Неправда! — протестую я.

Хотя грудью её природа и правда обделила, Колбочка симпатичная. Не красавица, но довольно мила.

— Отмотаю аренду, появятся денежки — первым делом сиськи вставлю, — делится она со мной планами. — Лишь бы контракт был не совсем говно. С такой фигурой мне секс-аренда не светит, разве что в официантки идти. А то и в посудомойки…

— А ты хотела бы? Ну, в секс-аренду?

— А почему нет? — она присела на край кровати рядом, откровенно рассматривая меня.

Мне стало неловко, и я прикрылся простынкой.

— Я люблю трахаться, это раз. Я ничего потом не вспомню, это два. Платят лучше, чем за посуду, это три. Правда, говорят, что если арендоваться в бордель — то потом и думать о трахе не захочется. Химическая стимуляция выбьет все гормоны. Но я думаю, брешут. Всё равно в служанки-плюс я рожей не вышла.

— Нормальная у тебя рожа! — протестую я. — Вполне симпатичная. Но идти в секс-куклы дурная идея. Ты способна на большее.

— Вот и Кери так говорит, — вздохнула она.

— Это кто?

— Так интик же, про которого я тебе рассказывала. Ну, который за вашей хатой пас. Говорит, что мне надо учиться и стать врачом. Дурачок, хоть и интик. Пойдёшь с ним говорить? Или ещё хочешь?

Простыня выдала, что хочу, но потом мы всё равно пошли.

***

— Минут десять ещё, — говорит Колбочка. — Хочешь пока посмотреть на гнездо интиков?

— Хочу, — соглашаюсь я. — А нас туда пустят?

Здешняя школа — совсем небольшое двухэтажное здание. Стены давно не крашены, но внизу это маскируется многослойными граффити, поднимающимися причудливым узором до высоты, на которую может допрыгнуть подросток с баллончиком. Большинство из них эксплуатирует один и тот же графический образ — худого тонкорукого-тонконогого гоминида, страдающего макроцефалией. Надписи типа «Интики — позорное говнючьё» не оставляют сомнений, кого имели в виду авторы.

— А как нас могут не пустить? — удивилась Колбочка. — Это ж не тюряга. Да и там проблема не войти, а выйти.

Вход действительно свободный, никакой привычной мне по моему миру вахты с охраной. Похоже, от внешнего буллинга здешних учеников никто не защищает. В остальном школа похожа на наши — коридор, по одной стороне которого окна, по другой — двери классов. Идёт урок, в коридоре тихо. Есть и отличия — классы меньше, двери в них прозрачные. Видно, что учеников не много — даже небольшие здешние аудитории наполовину пусты, человек десять-пятнадцать максимум, а в некоторых и пять-шесть. Дети собраны без разделения по возрастам, по неизвестному мне принципу. Спрашивать у Колбочки, наверное, бесполезно, подожду интика.

— Вон он, Кери, — показывает она.

В этом классе учеников семеро, примерно одного возраста, на вид — от четырнадцати до шестнадцати. Кери — довольно приличный на вид паренёк, с лицом неглупым, но каким-то зашуганным. Виктимненьким. Мой внутренний хулиган немедленно записал его в категорию «жертвы». Типичный «ботан с первой парты», хотя парт тут нет. Вместо них свободно расставлены по помещению стулья с подставками для письма.

Преподаватель, к моему удивлению, обычный человек. Отчего-то я ждал арендного кибера. Средних лет, потасканный, одетый чисто, но дёшево — уж настолько-то я в местных шмотках разбираться научился. Яркая одноразовая синтетика без швов, напечатанная на принтере — вариант для полных нищебродов. Подросткам на соцавансе её вообще выдают бесплатно, по детским айди. Почти все ребята в такой. А вот моя хэбэшная майка и джинсовые шорты — это как пиджак от Армани или кроссовки от… Не знаю, от кого там за бешеные деньги бывают, не разбираюсь. Колбочка, когда я собрался было мою драную и окровавленную футболку выбросить, чуть меня по башке не треснула. Бережно замочила её в тазике, сказала:

— Не трогай, испортишь! Я вечером отстираю, высушу и зашью!

Сейчас я тоже в дешёвой синтетике, и как по мне — разница невелика.

Что преподают, не слышно, а дверь, похоже, прозрачная в одну сторону — ученики нас не видят. На электронной доске пусто, учитель что-то рассказывает, оживлённо жестикулируя, дети его на удивление внимательно слушают. Полная добровольность образования имеет и свои плюсы. Кому не интересно, просто сюда не ходят.

— Зря ты не учишься, Дженадин, — говорю я. — Кери прав, из тебя бы отличный врач вышел. Поверь, я в этом разбираюсь.

— Зови просто «Колбочкой», я привыкла, — вздыхает она. — Ни хрена-то ты, вершок, в жизни не понимаешь!

— И чего именно я сейчас не понял?

— Вот представь, пошла бы я в интики. Сидела бы тут, по пять часов в день всякую нудоту слушала. Потом-то что? Допустим, закончила я школу. Даже, допустим, сдала выпускные тесты. Что дальше?

— Учиться на врача. У тебя отличная эмпатия и рука лёгкая.

— Учиться — значит не брать киберконтракт, а брать, наоборот, кредит. Учёба кучу токов стоит. Дают кредит не всем, но даже представим, что мне дали. Затем я ещё шесть или семь лет зубрю всякую нудоту, пока мозги не закипят, жру только бесплатную бурду, ношу только бесплатные шмотки, никакой дышки, никакого веселья, никакого траха, кроме как мозгов, и никаких, заметь, красивых сисек. Потому что денег нет. И вот я доучилась, мне под тридцатник, я старая, страшная заучка с красными глазами, всего капитала — невыплаченный кредит с накапавшими процентами. При этом на работу меня возьмут только на самую отстойную, потому что везде киберы. Кибера учить не надо, ему весь курс медицины в башку закачивают. А ещё у него импланты — острое зрение, точные руки, он сто операций проведёт, не устанет и не ошибётся. А меня задвинут в какую-нибудь жопу, на самые простые имплантации, куда киберов жалко поставить. Там я опять буду жрать бесплатную бурду и носить бесплатные тряпки, потому что кредит с такой заплаты выплачивать до конца жизни. А когда я его, наконец, выплатила, я уже стрёмная старуха под полтос, и деньги мне не нужны. А с контрактом я отпашу десять лет и даже не вспомню, перезагружусь — а у меня на счету денежки, в тушке импланты, вся жизнь впереди. Сиськи себе сделаю — и заживу весело! С деньгами и сиськами можно и замуж сходить, родить кого-то. Я бы хотела однажды родить. Небось не была бы такой же жопой, как мои родители, получше бы справилась…

— А где твои?

— В аренде, — ответила Колобочка коротко.

— А что же они не зажили весело, отработав аренду и тебя родив, а снова арендовались?

— Просрали все денежки, вот что, — сплюнула на чистый пол девушка.

— А ты не просрёшь?

— Нет! Я ж не дура.

— Знаешь, Дженадин, что-то у меня не сходится, — сказал я задумчиво. — Все ждут семнадцати, чтобы пораньше уйти в кибераренду, так?

— Раньше арендуешься — раньше перезагрузишься, — подтвердила она. — Сначала на десятку идут, это стандартный контракт. Отработал, тебе двадцать семь, ещё не старый, и, если контракт был не сильно говённый, то и здоровье в порядке. Киберов хорошо обслуживают. А ещё импланты — выносливость или сила, зрение, точность, ну или с чем там тебе повезёт. Даже мусорщики миоусилители получают, усиленный плечевой, ноги и таз. За свои токи их охренеешь купить, а так всё арендатор оплатит.

— То есть отпахал десятку, перезагрузился, а дальше живи да радуйся?

— Натурально так, — удивилась тому, что я не знаю элементарных вещей, Колбочка.

— Тогда где они?

— Кто?

— Ну, все эти тридцатилетние рантье?

— Тридцатилетние кто?

—Люди, которым не надо работать, и они живут в своё удовольствие? В нормальном распределении населения в возрасте от тридцати и выше должно быть процентов семьдесят навскидку. То есть заметное большинство. Огромная толпа счастливых бездельников. Где они все? Почему я их не вижу?

— Да я понятия не имею! — отмахнулась Колбочка.

— Слишком большой процент кадрового балласта для экономики любого типа, — продолжил я задумчиво. — А город и так не особо процветает. Вот ты лично знаешь людей, которые бы отработали аренду и теперь в потолок плюют?

— Нет, вроде не помню таких, — рассеянно ответила девушка, глядя мне через плечо.

— У ребят, которые с нами, родители в аренде, так?

— Конечно.

— То есть тоже не болтаются без дела, отработав десятку. Почему?

— Вот ты нудный, — сказала Колбочка, — прямо как интик. Вон, у Кери спроси, он такой же зануда. Эй, Кери, вали сюда, разговор есть!

***

По тому, как Кери посмотрел на Колбочку и на меня, я-взрослый сразу понял несколько вещей. Первое — он влюблён в Дженадин. Второе — у них было, но воспринимают они это по-разному. Колбочке просто по приколу потрахаться с интиком, а у Кери всё очень серьёзно. Третье — он сразу понял, что у нас с ней было тоже, люто ревнует, но будет терпеть, как терпел всегда, потому что у Колбочки много с кем было, а он неуверенный в себе слабак.

Я-подросток с удовлетворением отметил, что Кери меня очень боится. С разбитой рожей вид у меня самый что ни на есть криминальный, это факт. Похож на того, кто может вломить ботану просто за то, что тот слишком много о себе думает.

— Это наш новый прем, — радостно сообщила Колбочка. — Не смотри на его рожу, это фигня! Видел бы ты, как он размазал Пупера!

На лице паренька отразились сложные чувства — с одной стороны, он явно испытывает злорадство, что кто-то вломил Пуперу, от которого ему, возможно, не раз доставалось. С другой, это усилило его опасения по моему поводу — если я Пуперу вломил, то ему тем более не постесняюсь. С третьей, его шансы как парня Колбочки, против према выглядят совсем кисло. Но есть, кроме этого, что-то ещё, чего я пока уловить не могу. Какой-то скрытый фактор, заставляющий его бояться меня сильнее, чем просто главаря шайки уличных хулиганов.

Когда мы вышли из школы и свернули в подворотню, он огляделся с безнадёжным видом, вздохнул и спросил:

— Ты меня сейчас убьёшь, да?

— Эй, Кери, ты чо! — всплеснула руками Колбочка. — Совсем от учёбы башкой поехал? Это ж наш прем, нафига ему тебя мочить?

— Никакой он не прем, Дженадин, — упрямо ответил пацан. — Он чужак из того дома.

— Ну и что? — удивилась девушка. — Да, он из вершков, но его родня попала под раздачу, и теперь он как мы.

— Нифига он не как мы! — запальчиво сказал Кери. — И родня его не вершки, а внешники! Я за ними год следил! Камеру поставил!

— Откуда у тебя токи на камеру? — спросила подозрительно Колбочка. — Брешешь поди.

— Скрутил в переулке, она нерабочая была, а я починил. Её до сих пор не хватились.

— Воу, да ты настоящий крайм! — засмеялась Дженадин. — Крутой тырщик! Я тебя умоляю, Кери, что за фигню ты несёшь?

— А как ты её подключил? — спросил я. — В сетке тебя бы спалили махом.

— Кинул прямой шнурок к ноту.

— У тебя и нот есть? — удивилась Колбочка. — Ты что, тайный пром?

— Это совсем старый нот, — признался парень. — Я его у старьёвщика на дышку сменял. Он думал, что нот дохлый, отдал дёшево, но там только батарею надо было поменять и питалку починить.

— А откуда у тебя дышка на обмен? — продолжила его допрашивать девушка.

— Накопил. Я её не нюхаю, мозги киснут.

— И ничего не киснут, глупости всё это, — буркнула Колбочка. — Зато жить не так говённо.

— Дженадин права, — сказал я. — Никто тебя убивать не собирается. С чего ты взял, что я чужак?

— А кто ещё мог появиться в доме внешников?

— А почему ты решил, что они внешники? И что это вообще, по-твоему, значит?

— Это значит, что они из другого мира, — Кери почувствовал, что ни бить, ни тем более убивать его не станут, и теперь говорит зло и раздражённо, а не заискивающе. — Что к ним таскается проводник. Что у них в доме появляются и исчезают странные люди. Что они занимаются странными делами. Что у них полно всяких странных штук. Что они живут в низах, а сами одеты, как промы.

Парень ткнул пальцем в мои джинсовые шорты, торчащие из-под дешёвой майки.

— Кери! — Колбочка страдальчески закатила глаза. — Опять ты понёс этот тухлый скам про другие миры! Стыдно слушать!

— Погоди, Дженадин, — остановил я её. — Пусть говорит.

— Ещё ты, прем, скажи, что они существуют! Что не везде на свете такое говно, как тут! — сказала девушка с досадой и презрением. — Кажется, вы нашли друг друга! Я пойду к автомату, возьму дышки, у меня ещё две дозы в лимите, и всажу обе! Пусть у меня мозги лучше скиснут, чем завернутся от ваших фантазий! Мальчишки!

И она пошла к автомату в конце квартала.

Мы оба молча смотрели ей вслед, и оба — ниже пояса. Попа у неё действительно большая, и двигает она ей весьма качественно. Глаз не отвести от коротких обтягивающих шортов.

Кери перехватил мой взгляд и насупился, но ничего не сказал. А что тут скажешь? «Отстань от моей девушки?» Так она не считает себя его девушкой, а просто наехать на меня он яиц не отрастил. Мне-взрослому немножко неловко, ведь у него чувства, но я понимаю, что именно так работает внутривидовая конкуренция за самок, которая постарше не только нас, пацанов, но и человечества как вида. Мне-подростку вообще пофиг, я просто наблюдаю, как красиво движутся ягодицы. Смотрел бы и смотрел, но есть дела поважнее.

— Ты видел, что случилось? — спросил я. — Кто вломился в дом?

— Только самый конец, — признался он. — Когда двери опечатывали. Это была муниципальная кибер-полиция. Но они, скорее всего, прибыли последними, они всегда так делают.

— Толку от тебя, сталкер хулев… — расстроился я. — Наблюдал-наблюдал, и всё пронаблюдал.

— Должна быть запись с камеры на ноте. Там циклическая ячейка на сутки.

— Тогда надо поспешить, пока не затёрлось!

— А с чего я должен тебе помогать? — возмутился вдруг Кери.

— Потому, что я тебя прошу, — сказал я твёрдо.

Я-взрослый сказал это с утвердительной, обязывающей интонацией старшего по социальному статусу. Я-подросток добавил к ней тонкий намёк альфа-самца: «А то врежу».

Разумеется, он вздохнул — и сдался.

— Ты правда внешник? — спросил он, глядя на возвращающуюся Колбочку.

Спереди это не такое волнующее зрелище, хотя бёдра тоже ничего.

— Правда, — не стал отпираться я.

— И ты не убьёшь меня, за то, что я тебя раскрыл?

— А кто тебе поверит? — логично ответил я.

Не рассказывать же парню, что все, кому положено знать про Мультиверсум, и так про него знают. Практически в любом мире есть проводники, контрабандисты, чёрные рынки, а также спецслужбы, которые за всем этим с большим или меньшим успехом надзирают.

— Да, Дженадин так и не поверила, — вздохнул он.

Глаза его (и, если честно, мои тоже) прилипли к шортам, которые настолько тонкие и обтягивающие, что видна форма интимной причёски. У нас такие называют «велосипедными», но я пока не видел тут велосипедов.

— А ты-то откуда узнал?

— Мой… учитель физики повёрнут на этой теме. Множественность миров, Великий Фрактал, вот это всё. Ребята считают, что он просто сказки рассказывает, чтобы уроки не скучные были. Но когда ваши поселились чуть ли не напротив моих окон, то я понял — вот оно!

— Ну что, мальчишки, не подрались ещё? — весело сказала Колбочка. — Вас же только оставь, тут же начинаете пиписьками мериться! А я вот дышку всадила — и мне ништяк. Ещё одна есть, хотите?

Девушка протянула нам аэрозольный баллончик, похожий на те, что у нас таскают с собой астматики.

Дышка — лёгкий доступный наркотик. Тем, кто на соцавансе, в том числе детям старше тринадцати, его выдают бесплатно, хотя и с ограничениями. Платно — без ограничений, да он и недорогой. Считается, что он безвреден, не вызывает привыкания, помогает расслабиться и снимает последствия стресса. Когда-то у нас так же писали про сигареты. Дмитрий говорил, что дышка снижает агрессию и немного тормозит мышечные рефлексы. Поэтому подростковые банды тут такие унылые, а крутого према без проблем отметелил пацан на два года младше и на десять кило легче. Возможно, это часть политики контроля, которая не позволяет разгуляться серьёзному криминалу в низах. А ещё ходят слухи, что дышка облегчает кибернетизацию, повышая приживаемость имплантов, но насколько это правда, а насколько маркетинговая стратегия производителя — я понятия не имею. На мой медицинский взгляд звучит крайне сомнительно, но результат есть — дышку в низах принимают почти все.

— Воздержусь, пожалуй, — вежливо отказался я.

— Я не принимаю, ты же знаешь, — ответил Кери.

— Ну и дурачки, — улыбнулась Колбочка. — Мне больше достанется.

***

Кери привёл нас к многоэтажному кондоминиуму, пребывающему в весьма запущенном состоянии. Действительно, в двух шагах от того, что купил себе Дмитрий.

Лифт не работает, и мы пошли вверх по лестнице, минуя площадку за площадкой, пока парень не сказал:

— Вот здесь я живу.

Потускневшая и обшарпанная пластиковая дверь чуть сдвинута в пазах, из щели пахнет какой-то дрянью.

— Похоже, отец дома, — вздохнул Кери. — Пошли дальше. Нот у меня на чердаке.

— У тебя отец не на контракте? — удивился я.

— Нет, он не арендовался вообще.

— И чем занимается?

— В школе преподаёт.

— Дай угадаю… — сказал я задумчиво. — Физику?

— Ну да.

— То-то ты поверил в Мультиверсум, — кивнул я.

— Он когда-то был знаком типа с проводником, и тот ему наговорил всякого. С тех пор он залип.

Я не стал комментировать. Подъём по длинной замусоренной лестнице не способствует продолжительным беседам — всё-таки мне сильно досталось сегодня, нога очень болит, хромаю из последних сил.

Логово Кери оказалось в технической будке на крыше — здесь стоят пыльные и неживые механизмы лифтового привода. Судя по их виду, лифт не работает давно, и чинить его никто не собирается. Парень выгородил себе в углу нечто вроде мастерской, совмещённой с жилищем. Старая косая кровать, застеленная не очень чистым бельём, небольшой верстачок, заваленный проводами, и несколько ящиков, набитых электронным хламом.

Колбочка тут же завалилась на кровать и задрала ноги кверху.

— Задалбывает таскаться по твоей лестнице! Не мог пониже устроиться!

То, как привычно она разлеглась, показывает, что девушка тут частый гость, и на кровати этой случалось всякое. Поднятые к потолку ноги открывают вид, от которого трудно оторваться, но я сделал над собой усилие.

— Где твой нот?

— Снаружи, ответил Кери. — Пойдёшь, Дженадин?

— Не, тут поваляюсь, — помахала нам ногой Колбочка. — Чот растащило от дышки.

***

Вечереет, город затягивает туманом, неоновые огни ещё не зажглись. Вид с крыши мрачноватый, но дымка маскирует детали: потасканность и неуют улиц «низов» не бросается в глаза.

— Сюда, — Кери влез по нагромождению труб и вентканалов, расположившись, как на насесте, на стальном коробе.

Из-под другого он извлёк довольно обычный на вид ноутбук. Открыл крышку, экран засветился.

— Это старый тухлый нот, — сказал он извиняющимся тоном. — Зато он может работать сам, без сети. На нём есть программы, а не только облачный интерфейс. Ты понимаешь, о чём я?

— Более-менее. Локальная система, а не тонкий клиент.

Я не особо разбираюсь в сетевых технологиях, но в одном пространстве с Дмитрием невозможно не нахвататься хотя бы по верхам.

— Именно! — обрадовался Кери. — Поэтому подключён не через сеть, а прямо к камере. Вот, смотри, сейчас найду…

Камера смотрит на наш дом сбоку и немного сверху. План довольно общий, деталей не разглядеть. Действие начинается с того, что две чёрные фигуры стремительно оказываются у двери, дверь открывается, они влетают внутрь. Некоторое время не происходит ничего, затем появляется чёрный закрытый фургон, заворачивает за дом, туда, где чёрный ход. Ещё пауза в событиях, потом фургон выезжает и удаляется.

Кери проматывает, в кадре появляются полицейские киберы — мощные ребята, в серьёзном обвесе, не уличный патруль. В полицию арендуют крупных людей в хорошей физической форме, у того же Пупера неплохой шанс. Но эти прям шкафы, и все в имплантах. Видимо, спецподразделение. Муниципалы такую дорогую аренду не тянут. Да и не нужны в обычном патруле супермены, чтобы наркодилеров да серых сутенёров гонять.

Киберы взломали дверь, зашли. Минут через пять вышли, опечатали дверь, сели в машину, уехали.

— На этом всё, — сказал Кери. — Видишь, их замела гвардия Владетельницы.

— Почему ты так уверен?

— Они же в оболочках были! С тех пор, как Дома разогнали, оболочки только у гвардейцев.

— Больше ни у кого? Уверен?

— Ну, ходят слухи, что самые крутые промы могут купить для своих, но я думаю — врут. Будь я, к примеру, Владетель — хрен бы я кому оболочки продал!

***

Пром — от «промышленника». Когда Калидия, ставшая Верховной Владетельницей, недрогнувшей рукой пустила под нож старую аристократию, возник запрос на новые элиты. Ими стали владельцы крупнейших промышленных консорциумов, «промы». Производственная сфера города жёстко разделена на сектора: производство пищи, производство одежды, производство транспорта, производство техники и оборудования, строительство и так далее. В каждом секторе рулит свой консорциум, управляемый группой акционеров. Именно их Калидия привлекла к формированию нового управленческого аппарата, проведя стремительные реформы. По Домам, кажется, никто не скучал, но для низов ничего и не изменилось.

Я не знаю, как назвать здешний строй. Это не капитализм — потому что нет свободной конкуренции. Это не социализм, потому что люди ― просто сырье для киберов. Это не олигархия, потому что промы не командуют Владетельницей. Это и не монархия, потому что Владетельница – не королева. Социальные лифты отсутствуют в принципе, но никого это, похоже, не парит. Верхи сами по себе, низы тоже. Перейти из низов в верхи нельзя, кажется, никак. Упасть вниз наверняка можно – вот, хоть меня, например, взять. Но некий жизненный минимум — еда, одежда, жильё, дышка — гарантирован каждому. Называется «социальный аванс» — предполагается, что индивидуум отработает его через кибераренду, но если он не хочет, может сидеть на минималке просто так, никто не заставляет. Здесь при, казалось бы, жесточайшем социальном расслоении, крайне мало принуждения к чему-нибудь. Хочешь иметь что-то выше минимума — сдай себя на десять лет в аренду. Личную память отключают, вставляют импланты в соответствии с требованиями договора, прошивают программу по профилю — и вперёд. Отработал — перезагрузка, и свободен. На счету арендная выплата за вычетом стоимости имплантов и обслуживания, а сам арендодатель ничего не помнит. Заснул нищим подростком-соцавансником, проснулся молодым рантье. Можно заводить семью, рожать детей и всё такое. Во всяком случае, так декларируется. Навскидку по факту всё не так радостно.

— Кери, а почему не видно отработавших арендников? Я вообще ни одного не встречал.

— Почти все арендуются повторно, — ответил он.

— А почему?

— Я не знаю. Токов, наверное, не хватает. Побалдеют, спустят всё, а на соцаванс падать уже не хочется, привыкли к платным фишкам. Повторная аренда ещё и выгоднее — имплы-то уже есть, платить за них не надо. Заарендился лет на пяток — и снова веселись. У меня мамка из таких. Я её видел за всю жизнь три раза по три месяца. Но эти месяцы мы с ней отрывались по полной! — Кери вздохнул. — Ну что, увидел, что хотел? Могу удалять? А то на ноте памяти мало.

— Нет, — покачал головой я. — Нот я у тебя заберу. Не бойся, не насовсем. Хочу посмотреть тщательно, а не в быстрой перемотке. Что-то есть там неправильное, цепляет глаз, а понять не могу.

— Эй, нот мне нужен!

— Я же говорю, отдам.

— Все так говорят, — буркнул Кери. — И никто ничего не отдаёт.

— Я не все, — ответил я внушительно. — Давай, показывай управление и пароль дать не забудь.

— Э… Ладно, сейчас я лишнее поудаляю… — он потянулся к клавиатуре, но я шлёпнул его по худой руке.

— Я сам решу, что тут лишнее. Ну-ка, что ты там удалять собрался?

В директории россыпь небольших видеофайлов. Я открыл один из них просто чтобы освоиться с интерфейсом плеера, и только присвистнул.

— Ну, ты даёшь!

Снято через окно, с большим увеличением, качество посредственное, но голая Алиана, выходящая из душа, вполне узнаваема.

— Интересно, как это понравится Дженадин? — спросил я нейтральным тоном.

— Не смей! — вцепился в мой локоть Кери. — Дай удалить!

— Чёрта с два, — я стряхнул его руку и закрыл нот. — Мало ли что там ещё интересного найдётся?

— Ну почему вы все такие сволочи? — парень весь сжался, губы задрожали. — Всё отбираете, издеваетесь… Одна Джен нормальная, но она меня не уважает, жалеет только…

— Мы-то, конечно, сволочи, — согласился я. — А ты, значит, Дартаньян?

— Кто?

— А, чёрт, забыл… Неважно кто. Тот, кто снимает через окно голых девушек. Прости, я чужак, не знаю, как тут у вас таких называют. Но догадываюсь, как с такими поступают. Думаю, как везде — пинают по яйцам, пока желаниу смотреть на баб не пропадает навсегда.

— Я не хотел! Я наблюдал, потому что вы внешники! Думал, однажды покажу отцу, он сумеет с вами договориться, и мы свалим отсюда в другой мир!

— А чего не показал?

— Ждал каких-нибудь доказательств. Мало ли, что вы странные. Может, и не внешники, а просто вершки, которые от гвардии прячутся.

— На сиськах девушки моего брата искал доказательства?

— Ну, это так… Попутно…

— Ишь, попутчик какой выискался!

— Только не показывай Дженадин! — взмолился Кери. — Хочешь, ну, пни по яйцам! Я выдержу! Я заслужил!

— Так, ладно, — сказал я, забирая нот. — Я Колбочке ничего не покажу. Она девушка добрая, не хочу её расстраивать. Просмотрю, если ничего важного нет, удалю. Но ты мне будешь должен!

— Спасибо, — сказал он тихо. — Что угодно.

— Давай питалово к ноту и пошли отсюда.

На площадке возле той двери, что показал нам Кери, стоит неопрятный мужчина в одних трусах. Лицо его носит следы злоупотребления алкоголем, но всё ещё выглядит относительно прилично. Видно, что человек неглупый, просто опустившийся, переставший следить за собой и на что-то надеяться. Живущий по инерции.

— Кери, ты где шляешься? — спросил он укоризненно. — А готовиться к завтрашним занятиям кто будет?

Дверь за его спиной сдвинута и открывает типичный жилой модуль-«минималку» с крошечным санузлом, кроватью в маленькой выгородке, видеопанелью и дверцей доставщика. Размером всё это жильё с два купейных отсека в поезде примерно. Пол и стол усыпаны смятыми упаковками от бесплатной еды и платных напитков. Неудивительно, что Кери завёл себе берлогу на крыше.

— Па, отстань, — парень густо краснеет и не знает, куда себя деть.

Похоже этот домашний вариант отца он вовсе не стремится показать знакомым. Наверное, в ипостаси школьного учителя тот выглядит презентабельнее. Как минимум одет не только в несвежие трусы под свисающим бледным животиком. Сам мужчина ничуть своим видом не смущён. Глаза его блестят, запах алкоголя перебивает даже вонь мусора на лестнице. Алкоголь в соцавансовый минимум не входит, только дышка — будущие киберы должны беречь печень, ей ещё метаболиты имплантов перерабатывать. Так что, думаю, немалая часть учительского заработка валяется сейчас на полу в виде смятых бутылок из яркого пластика, содержавших отнюдь не воду.

— Это твои друзья? — радушно улыбается учитель. Затем, приглядевшись к моей набитой роже, добавляет. — Ты же не связался с плохой компанией, сынок?

— Нет, пап, всё нормально, — морщится тот.

— Не хотите зайти в гости? — мужчина делает жест в сторону открытой двери.

— Нет, пап, они уже уходят! — торопливо отвечает Кери.

— Да-да, мы лучше пойдём, — отводя глаза, говорит Колбочка. — Приятно было познакомиться.

— Но мы же не знакомились, — удивляется отец Кери. — Как тебя зовут, девочка?

Но мы с Колбочкой уже пробежали два пролёта вниз, и отвечать ему никто не собирается.

— Фу, какая срань, — сказала девушка, когда мы вышли на улицу. — Нет уж, не уговаривайте меня в интики! Лучше уж в бордель арендоваться, чем такие родители.

— Зато он своего отца хотя бы видит. А ты?

— И я вижу. Ну, мать, то есть.

— И где?

— Хочешь, покажу, тут не сильно далеко?

Колбочка спросила это так, что я-взрослый понял — для неё это почему-то важно. А для меня-подростка достаточно анатомической обтянутости эластичных шорт.

— Покажи, — согласился я.

***

В прошлый визит в город — времени прошло всего ничего, а кажется, что это было миллион лет назад и не со мной — я пользовался такси, но это развлечение для отработавших аренду и весело прогуливающих денежки. Соцавансники пользуются «воздушкой» — транспортными линиями, проложенными на среднем уровне — выше крыш низов, но ниже башен «верхов». Тогда же мне объяснили, что некогда это был верхний уровень смога, разделявший город на «низ» и «верх». С тех пор экология улучшилась, смог пропал, и теперь линией раздела стали сами «воздушки». Что выше них — «верхи», что ниже — «низы», а сам средний ярус — нечто вроде линии прибоя, где происходит временное смешение сред. Тут размещается большая часть сферы услуг: недорогих ресторанов, демократичных баров, досуговых заведений разного рода (включая бордели), игровых салонов, магазинов того, что не входит в предметы первой необходимости и так далее. Ниже, в «низах», — фастфуд класса «рыгаловка» и вендинговые автоматы, выше, в «верхах» — рестораны высокой кухни, а здесь самая что ни на есть середина, куда и низовому прийти не перебор, и «вершку» спуститься не зазорно. Средний ярус — средоточие неона и центр ночной жизни, начинающейся как раз сейчас, когда стемнело, поднялся туман и стало красиво.

Колбочка прошла в вагон «воздушки» по своему айди «соцавансника» — по нему есть лимит бесплатных поездок, но его мало кто выбирает, потому что ехать таким, как она, некуда. «Авансники» не работают, значит, на работу им добираться не надо, а за развлечения нечем платить. На среднем ярусе нет ничего бесплатного.

Я просто перепрыгнул турникет. «Это незаконно, но всем плевать» — норма жизни низов.

«Средка» — огромный, широкий, висящий в воздухе променад среднего яруса. Впечатляет. Море рекламного неона, проекционные голограммы над заведениями, сияющие рекламные стены на окружающих башнях, светящиеся, как самоходные ёлки, машины — такси для нижников и собственные «вершков». Множество мотоциклов и скутеров — ярких, как новогодние игрушки, и бесшумных, как привидения, — и повальная мода на подсвеченную одежду. Светятся швы на куртках, моргают в такт шагам подошвы кроссовок, светятся изнутри, демонстрируя формы ног, юбки на девушках, мигают и переливаются огоньками головные уборы и лицевые маски, призрачным светом подсвечены очки-экраны. Всё это размыто в единый переливчатый фон туманом.

— Красота, да? — касается моего локтя Колбочка.

— Да, красиво, — признаю я.

Кажется, я начинаю понимать, чем этот мир нравится Дмитрию. «Средка» — его лицо, оно привлекательно и бесконечно разнообразно в выражениях. Пока мы стоим у посадочного павильона «воздушки», мимо нас прошли, наверное, сотни человек и проехали десятки транспортных средств — и все они яркие, позитивные и совершенно разные. На фоне унитарности и тусклости низов это особенно заметно.

— Отмотаю аренду, — мечтательно вздыхает девушка, — и сразу сюда! Ну, может быть, сиськи сначала сделаю, а потом — на Средку! Ох, оттянусь!

— А кто говорил, что не просрёт денежки? — скептически поинтересовался я.

— Разок-другой всяко можно оторваться, — ответила она смущённо. — А потом начну экономить.

Глядя на сияющие огни и буйство рекламы, я-взрослый вижу насос, который возвращает в оборот деньги, не давая арендникам повиснуть на городской экономике мёртвым грузом бездельников-рантье. В низах рекламы почти нет, потому что там нет денег. Серо, пусто, уныло, функционально и скучно. На арендные выплаты можно прожить долго — но не хочется. Решивший «разок оттянуться за непрожитые годы» арендник вылезает на Средку — и он обречён.

Я-взрослый смотрю на сияющие глаза Колбочки и понимаю, что она из тех, кто окупает этот бесконечный карнавал. На сколько ей хватит выплаты? Полгода? При хорошем контракте — год? Вернуться отсюда туда, где юбки не светятся, как торшеры, она не сможет. Решит, как все: «Однова живём!» ― и отдаст ещё пять лет жизни за несколько месяцев веселья.

Я-подросток в это время провожаю взглядом очередное светящееся мини над длинными ногами и в мыслительной деятельности не участвую, поэтому слегка вздрагиваю, когда Колбочка берёт меня за руку и говорит: «Пойдём».

Мы неторопливо идём по Средке, незаметные и ненужные в этой световой кутерьме. На нас не светится одежда, нас обтекают взгляды, мы тут никто, посторонний элемент. Мы не прошли через аренду, не заработали право быть здесь, у нас даже имплантов нет.

Большая часть фланирующих вокруг в хороводе огней прохожих заметно кибернетизированы. Искусственные конечности индустриального дизайна, оптические блоки вместо глаз, неестественно широкий плечевой пояс, служащий опорой мощным стальным рукам. Этого не стесняются, это подчёркивают. Девушка перед нами явно надела платье с открытой спиной, чтобы показать холодный металлический отлив искусственного хребта, верхний конец которого врастает в серую затылочную пластину под ёжиком радикально-красных волос, а нижний скрывается под поясом юбки. Женщина постарше, явно отмотавшая не одну аренду, широко шагает в крошечных шортах, открывающих как можно выше белые с золотом пластины отлично сдизайненных искусственных ног. Мне-взрослому хочется заглянуть ей под шорты, чтобы увидеть, как они сопрягаются с тазовыми костями, мне-подростку это тоже было бы интересно, но по другой причине.

Импланты — внешний признак успешности и платёжеспособности. Человек с имплантами прошёл через аренду, у него есть деньги («токи», токены), он состоявшийся гражданин с возможностями. В низах те, кто не нашёл контракта или не захотел арендоваться, часто имитируют импланты — татуировками или декоративными накладками. Потому что имплы — это статус.

— Сюда, — тянет меня в сторону Колбочка. — Только пообещай мне одну вещь, ладно?

— Какую?

— Никогда об этом не рассказывать. Я никому не показывала, даже Кери.

— А почему мне решила показать?

— Так хочу. Только обещай.

— Да.

— Верю, — вздохнула она. — Тебе — верю. Вот, смотри.

Небольшой павильон на обочине Средки, явно не самое престижное и центровое место, здесь меньше огней, мало гуляющих, тихий закуток.

Колбочка, явно нервничая, подтаскивает меня к стеклу. За ним небольшое помещение, где, подсвеченная со всех сторон, танцует на подиуме женщина. Лицо её, как и лица большинства тут, закрыто вычурной маской, но фигура показывает, в кого пошла дочь. Правда, грудь всем на зависть, большая, и одновременно высокая, так не бывает. Наверное, сделала по максимуму, потешила подростковые комплексы. Одетая в символическое кружевное бельё, она танцует, не останавливаясь, — немного механически, но точно и легко.

— Это твоя мать, — сказал я.

— Да. Хочешь, зайдём?

— А можно?

— Конечно. Пока не заплатишь, она просто не включится.

Я толкнул стеклянную дверь, и мы вошли. В помещении пахнет не то пряностями, не то благовониями, не то средством для дезинфекции. Сильный, приторный, цветочный и немного химический запах. Женщина танцует, не обращая на нас внимания.

— И что она делает? — спросил я тихо.

— Угадай.

Угадывать не пришлось, на стене зажглась голографическая надпись: «Индивидуальное обслуживание высшего уровня. Мануально — 10Т. Орально — 75Т. Полный пакет – 100Т. Премиум-алгоритмы, импланты высшего класса, гарантированное удовлетворение!».

— Индивидуальное обслуживание, это… — догадался я.

— Ну да, за десятку она подрочит. За семьдесят пять — отсосёт. За сотню — ну, всё остальное. Если бы у тебя были токи, ты мог бы трахнуть мою мамашу, прикинь?

— Тьфу на тебя, Дженадин! Что ты несёшь!

— Клиентов мало, потому что ценник крутой. Я, чтобы дождаться, по несколько часов иной раз сидела.

— Зачем?

— Хотела посмотреть, как её трахают.

— Посмотрела?

— Ага. Я тихо, никто не заметил ни разу.

— Но почему? Нафига тебе это?

— Интересно. У кого ещё научишься всяким штучкам? А у неё премиум-алгоритмы, она такое вытворяет! Но желающих всё равно мало, на Средке конкуренция зверская.

— За что ты её так ненавидишь? — спросил я-взрослый.

— С чего ты взял! — быстро сказала Колбочка. — Вот ещё глупости! Аренда есть аренда. В этом нет ничего такого, она же не вспомнит.

Но я-взрослый знаю, что прав. И знаю, за что. И мне этот мир нравится всё меньше.

— Иди, чего покажу, — зовёт меня девушка.

За подиумом ещё одна небольшая комната, она скрыта сливающейся со стеной занавеской. В ней тусклый красный свет и широкая низкая кровать, плотно обтянутая одноразовым гигиеническим бельём. Это от него пахнет цветами и дезинфекцией.

— Вот здесь её трахают, — спокойным деловым тоном говорит Колбочка.

— Дженадин, это всё какая-то странная нездоровая хрень, — говорю я.

— Смотри, — девушка меня не слушает, — смотри, как она жопой двигает! Жопы у нас одинаковые, но у меня так не получается, я пробовала. Может, там тоже импланты, как ты думаешь?

— Не знаю, — ошарашенно отвечаю я.

— Нравится?

— Ну, такое… Впечатляет.

— Иди сюда.

Обернувшись, я увидел, что она встала коленями на кровать и стягивает шорты.

— Дженадин, зачем?

— Я так хочу! И не ври, что ты не хочешь! Ты мне чуть дырку на шортах не просмотрел! Были б у меня токены, заставила бы трахнуть её. Но трахнуть меня тут — это почти то же самое.

Шорты сползают вниз, и Я-подросток решительно задвигает меня-взрослого подальше. Яйца сильнее мозгов.

Нагма на меня дуется.

— Ты ушёл и пропал! — обиженно стукает маленьким кулачком по плечу. — Уже ночь, а я одна, а тебя нету.

— Прости, колбаса, были важные дела.

— Правда важные?

— Сомневаешься?

— Ты иногда как настоящий мальчишка, знаешь? Так странно, — вздыхает она.

— Знаю, солнышко. То, какой ты, влияет на то, как ты думаешь.

— Это прикольно — иметь тебя-брата. Ты крутецкий брат, мне нравится. Но тебя-папы мне иногда не хватает.

— Прости, мне тоже того себя не хватает.

— Кстати, Лирания про тебя спрашивала!

— Правда? — обрадовался я. — И что именно?

— Ну, куда ты делся. Наверное, что-то узнать хотела.

— А ты что сказала?

— Что ты с Колбочкой ушёл. Она такая сразу: «Ах, с Колбочкой…» — и всё.

— Что всё?

— Отвернулась такая и ушла.

— Ты специально, что ли?

— А вот не надо меня бросать на целый день одну! О сестре надо заботиться! А если бы я была голодная?

— А ты была?

— Нет, меня Лирания покормила. Еда тут, кстати, вообще невкусная, даже которая сладкая. А которая несладкая — та вообще бараний навоз в красивых бумажках.

— Ты была у Лирании?

— Ну да, я же говорю, она меня кормила. Этими, типа батончиками. На них как будто шоколад, только не шоколад, просто какая-то сладкая ерунда.

— На вот, ешь. Эти вкусные, — я протянул Нагме упаковку со сладостями.

Лакомства мы с Колбочкой спёрли на Средке. Точнее, спёр я, она только объяснила, как это делается. Одно из популярных развлечений шпаны из низов — выбраться на Средку и спереть что-то по мелочи. Что-то из платного, а значит, вкусного, красивого или просто прикольного. Можно огрести проблем, да — но, если сразу не попался, искать не будут. «Это незаконно, но всем насрать».

Я-взрослый думаю, что это специально. Не так уж и сложно отловить малолетнего несуна, учитывая, что везде камеры, а у него в кармане дистанционно считываемая айдишка. Но гораздо интереснее дать ему распробовать вкус настоящей платной жизни, позволить сравнить с дармовыми суррогатами низов. Ведь он вырастет, отмотает аренду и прибежит тратить деньги. Думаю, бесплатную еду специально делают не слишком вкусной. Вкусовые добавки фигню стоят, но должна быть разница, стимул платить. В общем, если не наглеть и не хапать много, то мелкому тырщику почти ничего не грозит.

Я-пацан при этом думал только о том, как весело хапнуть пачку сладостей с прилавка и свалить так шустро, чтобы киберпродавец не схватил. Они быстрые и резкие, но у них, оказывается, есть предельное расстояние, дальше которого они не отойдут от прилавка, и предельная стоимость украденного, до которой они не вызывают полицию. В общем, немножко адреналинчика, ничего такого. Главное, не думать, что будет, если тебя поймают и сдадут полицейским. Потому что обычному нижнику просто выпишут авансовый штраф, который оплатит его будущий арендатор. Теоретически это может повлиять на возможность выбрать контракт получше, но чтобы реально напрячь арендатора, надо нахватать дофига штрафов. По сравнению со стоимостью имплов любой штраф — копейки, а склонность к антиобщественному поведению никого не парит, всё личное потом выключат. Но это обычному. А меня-то, скорее всего, ищут. Так что я всерьёз рисковал собой и, что самое противное, — Нагмой. Но я-подросток не мог сказать девчонке: «Нет, я не буду, слишком опасно». Особенно девчонке, с которой только что имел сумасшедший секс при очень странных, но, несомненно, возбуждающих обстоятельствах.

— Спасибо, братец Док! — поблагодарила Нагма. — Ты самый лучший брат на свете! У-у-у, эти, и правда, вкусные!

И захрустела конфетами. Я смотрю на неё, сглатывая слюну. Сам голодный. Без айди не могу получить бесплатный паёк, а Колбочку просить было как-то неловко.

— Поделиться с тобой? — спросила проницательная Нагма.

— Нет, егоза, лопай сама, это всё тебе.

— Спасибо, братик. У меня тут есть пара невкусных, Лирания дала. Я не стала отказываться, ничего? Решила, что будет невежливо.

— Умница, что не стала. Вежливость — наше всё. Давай их сюда скорее!

***

Утром Нагма меня разбудила:

— Там Колбочка пришла. Я сказала, что ты спишь, но она говорит — важно!

Я почти весь остаток ночи гонял видео на ноте Кери, уснул только под утро, не выспался зверски. Но какого чёрта, мне пятнадцать! У этого возраста есть и свои преимущества.

— Сейчас встану, впусти её.

Жилые модули в низах маленькие, в занятом нами одна кровать, один столик, один санузел, где, чтобы принять душ, надо встать на площадку рядом с унитазом. Но всё не так уж плохо — кровать широкая, мы с Нагмой худые, пинается она не слишком часто, в санузле есть горячая вода, бесплатные зубные щётки, а также диспенсер с пастой и универсальным гелем для мытья. Жить можно. Вот только тазик с замоченной майкой мешает, забыли про неё. Выставил наружу, быстро принял душ, вышел.

— Блин, обещала и замоталась! — с досадой сказала Колбочка, глядя в таз. — Сейчас, две минуты, подожди, простирну.

— Ты меня разбудила, чтобы майку постирать?

— Не, там народ тебя видеть хочет.

— Народ?

— Ну, наши. Типа, новый прем и всё такое. Пупер, как оклемался, сразу свалил. Сказал, некогда ему с детьми возиться, пора контракт на аренду ловить. Целуйтесь, мол, со своим Доком, раз он вам так нравится. Кстати, ты отлично целуешься. И не только.

— Спасибо, надеюсь, это не придётся демонстрировать каждому.

— Я за тебя поручусь, если что, — фыркнула Колбочка, водружая тазик на унитаз, потому что больше некуда.

— А чего они хотят-то? В целом? — спросил я несколько озадаченно.

— Сами не знают, — вздохнула девушка, намыливая майку универсальным гелем. — С Пупером было скучно. Никакой движухи, кроме как сходить к школе интиков напугать да выбраться на Средку спереть чего-нибудь. И то редко. Он ссыкливый так-то был, Пупер. И ленивый. Ему только дышку садить да до девчонок домогаться. Ну, и в морду, чуть что. А на что-то серьёзное сразу: «Нет, нафиг надо, мне хороший контракт будет нужен, без штрафов». Так себе прем. Народ думает, вдруг ты лучше будешь.

— Лучше в чём? — озадачился я.

— Ну, меньше руки распускать, например. Во всех смыслах.

— Это я могу.

— Придумаешь что-то прикольное.

— Типа чего?

— А я знаю? Подними крышку, я воду солью.

Я протиснулся в тесный санузел и поднял крышку унитаза, Колбочка вылила мыльную воду и шлёпнула мокрую майку обратно в таз.

— Закрывай, сейчас прополощу ещё. Мы, когда все вместе стусовались, думали, что будем крутой корпой. Ну, знаешь, как кланы окраин. Замутим чо-нить мощное, полный суперкрайм, будем в токах купаться, на аренду забьём. Станем самой молодой и отвязной тусовкой Средки и всё такое.

— Что-то пошло не так?

— Да вообще ничего никуда не пошло, — сказала Колбочка, выполаскивая гель. — Трындели-трындели, так ни до чего и не договорились. Даже название не придумали, только пересрались все. Пупер обещал всякое, врал, что у него в кланах связи, но так и слился постепенно. Ему Лирка как-то раз при всех припомнила за тот трындёж, так он ей сразу в морду. Она ему в обратку, он её отметелил, хотя и сам тоже огрёб. На том всё и затихло, больше желающих подтащить према за базар не нашлось.

— Лирка?

— Лирания, есть тут такая девчонка. Пупер к ней клеился, но обломался, с тех пор так и норовил уесть. Но она на всю башку отмороженная, дерётся, как загнанная в угол пегля, и на язык злющая. Из неё бы и прем получше Пупера вышел, я думаю. Только он был сильнее. Помоги выжать.

Я выкрутил майку, отжимая воду.

— Дай сюда, на окно повешу. На ветерке быстро высохнет, — отобрала её Колбочка. — Потом зашью. Так что, сказать народу, чтобы собирались?

— Да, хоть посмотрю на них. А то я пока прем хуже Пупера, вообще ни с кем не знаком.

— Ты знаком со мной, это главное, — важно заметила Колбочка, расправляя мокрую майку на створке окна. — Спускайся во двор минут через десять, я всех соберу.

***

Я сосчитал собравшихся во дворе подростков — насчитал двадцать семь. Но это ещё не все, например, Лирания, которую я надеялся увидеть, пока не спустилась. Игнорирует или не торопится? Девчонок меньше, чем парней, но ненамного. Большинство в возрасте примерно тринадцать-пятнадцать, Пупер был самый старший. Одна раскосая девчонка совсем мелкая, лет семи — как её-то в эту компанию занесло?

— Это сестра Лирании, — шепнула мне стоящая рядом Нагма. — Она о ней заботится.

В центре двора со мной встала Колбочка и в некотором отдалении — Ойпер, который «Пегля», бывший шнырь Пупера. «Бывший Пупера», а не «бывший шнырь». Шнырь — это судьба.

— Привет, народ, — сказал я не громко и не тихо, ровно так, чтобы все заткнулись и прислушались.

Сработало — воцарилась тишина. Тут важно сразу взять верный тон, уверенный, но без давления. Я-взрослый это умею. Я-пацан неохотно уступил штурвал, слегка балдея от направленного на меня почтительного внимания сверстников. Особенно тех, кто женского пола.

— Меня зовут Док. Я, походу, новый прем. Если кто-то почему-то против, лучше скажите это сейчас.

— …и получите в харю, как Пупер! — ехидно продолжил кто-то с заднего ряда.

— В харю ещё нужно заслужить, — ответил я веско. — Я не Пупер, мне это всё на хрен не впёрлось. Кто там такой умный? Выйди вперёд и скажи!

Из второго ряда протолкался худой черноглазый паренёк лет пятнадцати, с косой чёлкой и такой же ухмылочкой.

— А и скажу! — заявил он. — На кой чёрт нам прем из вершков?

— А вам есть что терять? — картинно удивился я.

— В смысле? — насупился парень. — Мы нормально живём, да, народ?

Народ не проявил какой-то внятной реакции, бурча и пожимая плечами.

— И что же вы делаете? Когда нормально живёте? Ничего, кроме как нихрена, насколько я вижу. Валяетесь по комнатам, пыритесь в видео, гоняете тупые бесплатные игрушки и лысого в кулачок. Так?

Народ зафыркал утвердительно.

— Всем этим вы могли бы где угодно заниматься. И в чём тогда смысл этой движухи? Зачем вы тут? Зачем вместе? — я шагнул вперёд и ткнул нахального пацана пальцем в грудь так, что тот отступил. — Вот ты, скажи мне!

— Ну, мы, типа крайм-корпа, — ответил он не очень уверенно. — Почти клан.

— Ну, хвастайся тогда, чего накраймил.

— Ну, я чо… — сдулся парень. — Я как все…

— Представься, боец! — рявкнул я своим лучшим командным тоном.

— Лендик.

— Скажи мне, Лендик, чем промышляет ваша — теперь наша — крайм-корпа? Какая у неё специализация? Толкаете наркоту? Угоняете тачки? Грабите караваны? — я лихорадочно соображаю, что вообще криминального можно учинить на низах, где почти ни у кого нет ни денег, ни имущества, но ничего толкового в голову не приходит.

— Ну… Мы как-то подломили автомат и натырили дышки! — воспрял он.

— Много?

— Дофига! Тридцать доз! Всё выгребли — в автоматах больше не бывает, а доставка сразу вырубилась.

— То есть примерно столько, сколько вы могли получить, просто подойдя толпой и приложив по очереди айдишки?

— Ну… Типа того, да. Но это было круто!

— И как давно был этот охренительный крайм-подход?

— Ну… Месяц? Полтора назад? — он заоглядывался в поисках поддержки.

— Три с лишним, — заявила уверенно Колбочка. — И ещё месяц об этом трындели, не затыкаясь. Повторить зассали, потому что полиса стали пасти квартал.

— Да вы, я смотрю, реально крутая крайм-корпа. Кланы, небось, сосут от зависти, — хмыкнул я.

У кого бы спросить, что за кланы такие? Эх, невнимательно я Дмитрия слушал. Не вникал в подробности местной жизни. Кто знал, что понадобится?

— Не, а что делать-то? — развёл руками Лендик. — Пупер вон обещал крутые подгоны от кланов, типа, мы будем для них всяким палевом банчить, токи с двух рук загребать, но только, сдаётся мне, он просто щёки надувал. Не было у него никаких связей. А у тебя есть? Или ты, как он, только брехать и морды бить умеешь?

— Чего у меня есть и чего у меня нет, это мы обсудим позже, — сказал я строго. — Потому что это средства. Средства нужны для достижения цели. Какая у вас цель, народ? Чего вы хотите от жизни?

Я-взрослый всё ещё не понимаю, на кой чёрт мне вообще это сборище никчёмышей. Любая уличная гоп-компания из моего первого детства нагнула бы таких лузеров, не напрягаясь, на одних понтах и распальцовках.

Я-пацан вижу, что во двор спустилась Лирания. Она встала возле сестры, положила руку ей на голову и ерошит чёрные волосы. Но смотрит при этом на меня. Внимательно смотрит. И меня-пацана от этого конкретно штырит.

Народ к целеполаганию не готов. Как ни вглядываюсь в лица подростков, вижу там только непонимание, растерянность, проблемы с самооценкой, неумение анализировать и неспособность планировать. Если они пошли за таким унылым говном, как Пупер, то активной жизненной позицией тут не пахнет.

— Молчите? — спросил я, выдержав паузу. — Молчите. Ладно, я скажу за вас.

Я плавно прошёлся туда-сюда, потом резко встал и обвёл строгим взглядом собравшихся, как будто заглядывая каждому в глаза. Так, что ребята дружно вздрогнули. Слон так делает, если надо, чтобы бойцов до жопы пробрало. Его бы сюда — они бы уже строем ходили и по команде оправлялись. Прямо в строю.

— Так вот, никаких целей у вас нет, и от жизни вы не хотите примерно ни хрена, — я поднял руку, останавливая тех немногих, кто уже раскрыл рот возразить. — Не спорьте. Хотеть — значит делать. Ничего не делаете — значит, ничего не хотите. Никакая вы не крайм-корпа, и сами это отлично понимаете. Хуже того — никакие вы не «вы». Вас нет. Вы даже название себе не придумали. Вы не сообщество, потому что сообщество невозможно без общей цели, а у вас её нет. Я вижу перед собой просто ребят, живущих в соседних комнатах. Сначала вам было прикольно играть в банду, слушать Пупера, не веря тому, что он обещает, и побаиваясь того, что он вдруг исполнит обещанное, но потом и это надоело. Даже надрачивать, — простите девочки, — на то, что вы якобы крутые, — и то больше не выходит. Сами себе не верите. Вы просто ждёте, пока стукнет семнадцать, и можно будет уйти на аренду. Отдать свою жизнь ни за хрен, потому что она ни хрена и не стоит. Я прав или я прав?

Утверждающее молчание было мне ответом. Все опустили глаза, переминаются с ноги на ногу, не знают, куда деть руки, ковыряют носком кеда мусор и так далее. И только Лирания продолжает смотреть на меня, сильно смущая «я-подростка». Я-взрослый, пользуясь тем, что руль у меня, твёрдо и прямо посмотрел в ответ. В её раскосые глаза. В очередной раз удивившись, что она вовсе не красавица, но меня к ней неудержимо тянет.

— Что ты предлагаешь, вершок? — спросила она, не отведя взгляд.

Я-пацан обмер, как напуганный опоссум, и рухнул во внутренний обморок. Она со мной заговорила!

Я-взрослый ответил.

— Не дать этому миру нас сожрать.

Правильно было бы сказать: «Гребитесь веслом, неудачники, а я пошёл. На хрена мне такой балласт?» ― но я смотрю на девочку и не могу.

— И как ты думаешь это сделать? — голос её полон скепсиса, а рука нервно прижала к себе растрёпанную головёнку сестры.

Та раздражённо вывернулась и с недоумением посмотрела снизу верх, — наверное, Лирания сделала ей больно.

— Я точно знаю, как это сделать, — ответил я небрежным тоном. — И у меня есть всё, что для этого нужно. Вопрос в другом — нужно ли это вам? Или вы собираетесь слить в сортир десять лет жизни, за ними спустить токи на Средке и повторять этот трюк до тех пор, пока не сдохнете? Сколько лет вы на самом деле проживёте, народ? Полгода веселья на пять лет аренды? Тогда вам стоит задуматься о том, что большая часть вашей жизни уже прошла.

— Как это большая? — спросила растерянно Колбочка.

— Ну да, считать вас не научили. Допустим, ты доживёшь до восьмидесяти. Минусуем семнадцать — шестьдесят три года жизни. Минусуем первую аренду — тебе двадцать семь, осталось пятьдесят три. В режиме «пять лет на полгода» это девять-десять арендных сроков, то есть максимум пять лет жизни, которую ты запомнишь. Ты уже прожила большую половину жизни и умрёшь в восемьдесят лет двадцатилетней, так и не повзрослев. Как тебе такая арифметика, Дженадин? Вы все умрёте молодыми, детишки.

— Не обязательно же повторно арендоваться, — сказал неуверенно Пегля.

— А ты много знаешь тех, кто не пошёл на второй круг? — спросила Лирания.

— Я — нет…

— И я нет, — подтвердила ошарашенная моим подсчётом Колбочка. — Но я вообще мало взрослых знаю.

— Дженадин, — сказал я устало. — Ты не поняла. Нет никаких взрослых. Твоя мать родила тебя не в двадцать семь, а в семнадцать. И ей всё ещё семнадцать. Все низы — один большой детский сад, радостно меняющий себя на конфеты. У вас украли жизнь. Но я знаю, как это исправить.

***

Я оставил их осмыслять сказанное. Вернулся в комнату. Ребятам надо переварить эту арифметику. Они задумались, что система аренды — это пожизненная эксплуатация детей, которым не оставили шанса вырасти. Они никогда не повзрослеют, а значит, и не поймут, в чём обман. Кажется, Дмитрий говорил, что соотношение численности верх/низ примерно один к ста. Один взрослый вершок съедает за свою жизнь сто детей. Счастливых детей, проживающих пять лет непрерывного веселья на Средке и ничего, кроме этого. Я-взрослый поражаюсь людоедской продуманности этого мира. Я-подросток думаю о Лирании. О Колбочке, которую только что жёстко ткнул носом в то, что её смертельная обида на мать — это обида на ровесницу, я-подросток не думаю. Подростки не ценят того, что уже получили, они жаждут того, чего у них нет.

Хреново быть подростком.

— Хорошо выступил, — дверь открыта, в проёме стоит Лирания.

За ней маячат любопытствующая мордочка её сестры и хитрющая физиономия моей.

Я-пацан потерянно мну в руках высохшую на окне футболку, краснею, бледнею и застываю в неловком молчании.

Я-взрослый невозмутимо говорю:

— Привет, заходи.

— Я Лирания, — сообщает девушка.

— Я знаю, сестра про тебя рассказала.

Нагма в коридоре что-то шепчет на ухо малышке, та делает удивлённое лицо, но кивает и они исчезают вдвоём. Дверь тихо закрывается за спиной вошедшей Лирании.

— Можно? — она протягивает руку, и я автоматически отдаю ей футболку.

Девушка пробует наощупь ткань, смотрит швы, выворачивает ворот и внимательно читает ярлычок. Зачем-то нюхает, просовывает палец в продранную в драке дырку, показывает мне. Я-пацан всё ещё в полуобмороке, я-взрослый вспоминаю, что эту футболку купил себе Дмитрий в маленьком магазинчике нашего приморского городка. Мне она великовата, но куда в меньшей степени, чем моя собственная взрослая одежда. Обычная чёрная хлопчатобумажная майка с белым принтом «витрувианский рок» — там изображён «витрувианский человек» с электрогитарой.

— Порвалась, — констатирую я-взрослый.

Лирания возвращает майку, я-подросток судорожно в неё вцепляюсь, не зная, куда деть руки, а я-взрослый обращаю внимание, что девушка и сама одета нетипично для низов. Не похоже на бесплатную синтетику из автоматов.

— У меня есть гитара, — сказала она, ткнув пальцем в картинку. — Почти такая же.

— Круто, — ответил я. — Играешь?

— Да, но нет усилителя, почти неслышно. Поэтому только для себя.

— Я, возможно, знаю, где взять усилитель, — сказал я, подумав о ящиках с электронным хламом в берлоге Кери.

— Я почему-то так и подумала, — кивнула Лирания. — Если уж ты знаешь, как избежать аренды, то всё остальное для тебя вообще ерунда.

Я-пацан смутился ещё больше, решив, что она надо мной издевается, я-взрослый спросил прямо:

— Ты из верхних?

— Я из внешних, — ответила она. — Как и ты. Только я, в отличие от тебя, знаю, что в этом мире нет гитар. Мои родители привезли её сюда, чтобы я не забросила музыку.

— Не забросила?

— Ноты потеряла, — вздохнула она. — И комбик. Приходится импровизировать.

— Сыграешь? — спросил с замиранием в голосе я-подросток.

— Может быть, однажды, — неопределённо ответила девушка. — Всё равно без комбаря тихо, хоть ухо к деке прикладывай.

Я-подросток согласен приложить ухо куда угодно, но я-взрослый спрашиваю:

— Что случилось с твоими родителями?

— Думаю, то же, что с твоим братом. Однажды вернулась с сестрой — квартира опечатана полицией. Я сорвала печать, схватила сумку, гитару, и мы смылись. Родители так и не вернулись. Я тут почти год тусуюсь. Уже хотела свалить из-за Пупера, но ты ему навалял, и я осталась.

— А как твои родители сюда попали?

— В командировку приехали, на три года. Разве твой брат не так же?

— Не совсем, — не стал уточнять я. — А чем они занимались?

— Что-то компьютерное, я не разбираюсь. В башне, где мы жили, было много командировочных из других миров. Некоторые приехали с детьми, мы тусовались вместе. Года полтора назад люди начали пропадать, родители часто шептались об этом, но по условиям контракта надо было обязательно доработать, иначе не заплатят. Родителям говорили, что те просто уехали. Ага, бросив все вещи…

***

Межмировое хэдхантерство — относительно развитой бизнес для Мультиверсума. Десятки, может, сотни людей в год находят себе работу таким образом. Немного, но иногда и один человек может здорово подтолкнуть местную науку и производство просто благодаря свежему взгляду и локальным ноу-хау. Патенты-то между мирами не работают.

— Из какого вы мира? — спросил я.

— Из нашего, — пожала худыми плечами Лирания. — Я не знаю, как ещё сказать. Да и какая теперь разница?

— Никакой, — согласился я.

— Сколько твоей сестре?

— Оньке? Восемь. Уже тут исполнилось.

— Скучает по родителям?

— А кто не скучает? Я так да. А твои где?

— Мои умерли.

— Прости.

— Ничего, — я не стал уточнять, что было это до того, как она на свет родилась.

— Ты тут с братом был?

— Братом и его девушкой. Они пропали вместе.

— Соболезную.

— Рано. Я их найду.

Лирания посмотрела на меня очень внимательно и строго.

— Звучит как мальчишеский трёп.

— Верь мне! — сказал уверенно я-подросток, понятия не имеющий, как это сделать. — Может, заодно и твоих родителей найду.

— Не смей так говорить! — лицо Лирании застыло злой маской.

— Почему?

— Нельзя давать надежду. Это жестоко. Прошёл почти год, даже Ония не верит, что они ещё живы. Если ты снова заставишь меня по ним плакать, я тебя никогда не прощу, понял?

— Принято, — ответил я коротко, девушка дёрнулась, как от удара.

— Что опять не так?

— Ничего, — ответила она мрачно. — Отец так говорил. Когда мама ему что-нибудь объясняла, а он был не согласен, то не спорил, а говорил «Принято». То есть услышал, но поступит по-своему. Чёрт, я всё-таки сейчас заплачу. Скотина ты. Все вы.

— Кто «мы»? — спросил я растерянно в спину, но она уже ушла.

Я-пацан готов догонять и оправдываться, но я-взрослый знаю, что девочкам иногда надо поплакать.

***

— Здорово ты народ перебаламутил, — сказала Колбочка. — Дай сюда майку, я зашью.

Я отдал ей футболку, она присела на кровати рядом. Достала из кармана куртки маленький швейный набор, саму куртку бросила на пол, оставшись в коротком топике.

— Я никогда не думала про это говно с арендой. Все же так живут, чего такого? Конечно, просрать всё за месяц, как моя мамка, глупо, можно растянуть. Но ты прав, все потом уходят на второй круг. Иначе мы бы тут не сидели. В лучшем случае после первой десятки выдерживают пару лет, успевают завести ребёнка, но потом всё равно сдают его в интернат, а сами арендуются. Думают, что второй раз-то будут умнее — но хрен там. Или берут короткую аренду, на год, но тогда и денег мало, мамке на неделю хватает. И знаешь, что она эту неделю делает?

— Что?

— Трахается как ненормальная. Выбирает на Средке бордель для баб и спускает там деньги на кибермужиков с киберчленами. И упарывается так, что ничего потом не помнит. И смысл? Её и так весь год трахают, и она не помнит. Я её ненавидела, ты прав. Но ты сегодня сказал, что ей так и осталось семнадцать, и я врубилась — это же я себя ненавижу, а не её. Себя будущую, которая будет вот так же. Зачем ты мне это сказал?

— Потому, что так всё и есть.

— Это-то и погано, — вздохнула Колбочка.

Она завязала и откусила нитку, показала мне футболку.

— Глянь, как новая! А ты выбросить хотел.

— Спасибо, — поблагодарил я.

На мой взгляд, зашито очень средне, шов грубый, ткань перекосило. Но вряд ли у неё много практики.

— Ты на Лирку запал, да? — спросила она, глядя в сторону.

Я промолчал.

— На неё многие западали, только она никому не дала. И тебе не даст. Злая она какая-то, ни с кем не общается. И некрасивая совсем — худая, ни сисек, ни жопы, глаза странные. Но всё равно на неё парни западают. Не знаю, почему.

Я снова промолчал.

— Может, мне не делать сиськи? – она подняла руками грудь нулевого размера, пытаясь добавить объёма. — Мамка сделала, и толку? Может, чёрт с ними, что выросло — то выросло? Как думаешь?

Я протянул руку и осторожно коснулся её соска через ткань топика.

— А мне нравится. Как раз в ладонь ложится.

— Врёшь, — вздохнула она. — Но я не против насчёт ладони. Клади.

— Что ты там смотришь вторую ночь? — сонно спрашивает Нагма.

— Мешаю спать?

— Немножко, — зевает она. — Мультиков нет?

— Нет, колбаса, — смеюсь я, закрывая нот Кери, — никаких мультиков. Спи лучше.

— Жалко. Здесь совсем нечего посмотреть, всё скучное и глупое.

В комнате большой экран, но на нём показывают какую-то чушь: говорящие головы, болтающие о бессмысленной ерунде, нечто вроде стриминга запредельно тупых игрушек, неритмичная странная музыка с фоном из цветных фракталов и, конечно, реклама Cредки, похожая на визуально-акустический молоток. Вспышка цвета, взвизг восторга, вылетающая в глаза истерически-яркая картинка с упаковкой чего-то. Что это, зачем, где купить — хрен поймёшь. На сетчатке остаётся смутный образ того, ради чего зритель должен немедля рвануть на Cредку.

Нагма прижимается ко мне, обнимает, закидывает на меня ногу и засыпает, сопя в ухо. Я перебил сон, да и утро скоро — лежу тихо, думаю. Видео я просмотрел уже раз сто. И с нормальной скоростью, и покадрово, и на ускоренной. Несколько отдельных файлов, снятых с увеличением через окно, вызвали желание набить Кери морду, но это не конструктивно. Чёрт с ним. Если найду Диму и Альку, скажу, чтобы задёргивали шторы, когда занимаются сексом. Когда найду.

Визит гвардии вроде бы означает, что они попали в руки Калидии — это паршивый исход. У неё ещё два года назад кукуха уехала и вряд ли вернулась. На видеоэкране она появляется всегда в оболочке, и снимает ли она её вообще – бог весть. Я знаю, что бывает, если подолгу таскать на себе эту дрянь.

И всё же меня гложут сомнения. Множество мелких деталей не укладывается в стройную картину «Калидия добралась до бывшей и её парня». Во-первых, по такому случаю она бы заявилась сама — Кали обожает драматические моменты. Во-вторых, оболочки личной гвардии Владетельницы имеют знак Дома Креона, а у тех, кто вломился к нам, их нет. Нет знаков Дома и на машине, в которой они потом уехали, увезя Дмитрия с Алианой. Калидии нет смысла скрываться, она тут главная. Кроме того, непонятно, зачем прибыл тяжёлый полицейский спецназ, — с кем они там воевать собирались? И почему они прибыли, когда всё закончилось? В общем, много непонятного, а значит, есть некая вероятность, что они не у Калидии.

Я не знаю, как поступит Калидия, если ей удалось заполучить Альку с Димкой. Вряд ли убьёт. Точно не сразу. Но как их выцарапать из резиденции — ни одной идеи. Это крепость, которую всего раз взяли штурмом, и тот раз их многому научил. Да и нет у меня штурмовой группы. Ничего у меня нет. Только три десятка малолетних обормотов, да и сам я ненамного лучше.

А если не Калидия — то кто? У кого ещё есть оболочки? Без понятия. Теоретически, у владетельницы на них монополия, на ней-то всё тут и держится. Практически — не бывает правила без исключений.

Мало, мало я знаю про этот мир. Придётся узнавать на ходу.

***

— Побудешь сегодня одна? — спросил я Нагму, когда она, наконец, проснулась. — Надо кое-кого навестить.

— А мне с тобой нельзя?

— Не в этот раз, колбаса. Возможны всякие неожиданности.

— Опасные?

— Да фиг их знает. Надеюсь, что нет, но вообще — как пойдёт.

— Ты же не бросишь меня, братец Док? Мне тут совсем не нравится. Я хочу домой. И я не про здешний домой, а про домой-домой. В наш домик у моря. В школу хочу! Рисовать хочу! Мультики хочу! Еду нормальную, а не козий помёт с сахаром!

Нагма надулась и зашмыгала носом.

— Ни в коем случае не брошу, солнце. Я тебя люблю, помнишь? Но Диму с Алькой тоже бросать не годится.

— Я тоже тебя люблю, братец Док. Ты пойдёшь их спасать?

— Пока просто на разведку. Прежде, чем спасать, надо понять, от кого и откуда.

— Узнаешь — и спасёшь?

— Непременно, глазастик. Даже не сомневайся. А сейчас потусуйся пару часиков без меня.

— Хорошо. Я к Лирании пойду, ладно? С Онькой поиграю. Она маленькая, конечно, но не вредная. А Лирания меня кормит! А ещё она мне заказала по доставке новые трусики и фубольки.

— Футболки, — автоматически поправил я. Нагма знает, как произносится «футболка». Но ей нравится так. — Это здорово, передай ей от меня спасибо. Боюсь, я не очень заботливый брат…

— Я пока не буду передавать.

— Почему?

— Она из-за тебя плакала вчера. И теперь, по-моему, злится. Я подожду, пока перестанет, тогда передам.

— Прям из-за меня? — спросил я растерянно.

— Агась. Так и сказала: «Потому что все сволочи». Я такая: «А мой брат классный!»

— А она?

— А она сказала, что я маленькая и ничего не понимаю. А я, может, и не понимаю, но вижу. Потому что Аллах смотрит моими глазами, вот так!

— Видит она, ишь! — улыбнулся я. — А у кого на носу зубная паста, тоже видишь? Иди, умойся нормально, ватрушка! На Аллаха надейся, а в зеркало посмотри.

***

Кери отловил по дороге в школу. Когда я, отлипнув от расписанной примитивными граффити стены, шагнул ему навстречу, он привычно сжался и заозирался, куда бы сбежать.

— Стопэ, пацанчик! Ты с какова раёна? Сиги есть? А если найду? — не удержался я.

— Чего? — всерьёз перепугался парень. — О чёрт, это ты. Напугал.

— Не сцы, я тебе нот принёс.

— Серьёзно? — он смотрит на меня удивлённо и недоверчиво. Видимо, уже распрощался с имуществом.

— Я же обещал, что отдам, — отвечаю я укоризненно. — Людям надо верить. То есть, людям, конечно, не надо. Надо верить мне.

Я протянул ему нот, он быстро убрал его в сумку.

— Любительское порно я поудалял, подрочишь на кого-нибудь другого. Дать бы тебе за него по башке, но на первый раз прощаю.

— Спасибо, — буркнул он, нервно оглядываясь. — Я пойду тогда? Мне в школу пора…

— А вот школу сегодня придётся прогулять. Дельце до тебя есть срочное.

— Отец меня убьёт!

— Да не бреши, — отмахнулся я, — какой из него, нафиг, убивец! Спорю, он тебя даже ни разу не выпорол.

— Ну, не убьёт, — признал Кери. — Но занудит насмерть. «Образование — единственное, что важно в этом мире!» — передразнил он отца неприятным голосом.

— Потерпишь. Ты мне должен, помнишь? Я не сдал Дженадин, что ты наяриваешь на видео с девушкой моего брата.

— Помню, — мрачно ответил он.

— Кстати, про образование твой предок совершенно прав. Но школа денёк подождёт. Пойдём в твою конуру на крыше, Карлсон хулев…

— Кто?

— Да пофиг, забей. Пошли.

***

В лифтовой жарко, будка нагрелась на солнце, но Кери, повозившись с проводами, включил компактный кондиционер. Потёртый и помятый железный ящик заскрипел, застонал убитым подшипником, но постепенно вошёл в режим и загудел ровно.

— Сам собрал? — спросил я.

— Блок купил у старьёвщика, остальное — сам. Это от рефрижератора, автомобильный, сложнее всего было понижайку спаять. На дышку много не наменяешь, только совсем хлам, а кроме неё… Ну, в общем, сложно. Токи у отца не выпросишь, в школе мало платят…

— Да и то он пропивает, — добавил я.

— Ну да, — подтвердил Кери. — Но он не так чтобы совсем запойный. Просто иногда перебирает.

— А если бы были токи — есть что купить?

— А то! — воодушевился парень. — Знаешь, сколько у старьёвщиков всего прикольного! Я только облизываюсь…

— А откуда у них? — поинтересовался я.

— Как откуда? — удивился Кери. — Кланы привозят. Что получше уходит наверх, конечно, но мне и старья ломаного хватило бы. Почти всё можно починить!

Опять кланы, да что такое.

— Слушай, Кери, а что такое «кланы»?

Он аж глаза выпучил:

— Так ты реально внешник, да?

— Ты же сам меня вычислил, ну!

— Я вычислил, но сам себе не поверил. Но не знать про кланы…

— Представь себе. Не знаю. Факт. Расскажи, только коротенько, времени мало. Пойдём в твоё гнездо на крыше, подключишь нот на место, заодно расскажешь.

— Я думал, ты не хочешь, чтобы я следил.

— Я не хочу, чтобы ты следил за нами. Это совсем другое дело.

Кери разматывает провод, подключает его к ноту и рассказывает.

— Кланы — это крайм. Они вне системы. У некоторых даже нет айдишек. Мотаются по окраинам, зачищают брошенку.

— Брошенку?

— Ну, Мегаград сейчас уже не такой «мега», как раньше. Отец говорит, население сократилось только за последние десять лет на треть, а когда он был как я — город чуть не в два раза больше был. Кроме воздушки была подземка, в ней, говорят, было столько народу, что аж давились. Потом ездить стало некому, её закрыли, с окраин люди съехались в центр, а там никто не живёт. Брошенка. И кланы её чистят — снимают всякое оборудование. Кондеи те же, оптику, коммутаторы, движки лифтов, да мало ли ещё что. Когда город был больше, то было много всякой электроники, которую сейчас уже не делают. Как этот нот.

Кери открыл нот, запустил программу видеозахвата. В окошке появилось изображение с камеры.

Наш дом выглядит так же, как выглядел. Дмитрий его специально снаружи не ремонтировал, чтобы не выделялся, так что пыль на окнах, мусор на крыльце и облезлые разрисованные понизу стены ничуть не изменились.

— Приблизь дверь, как можно крупнее, — попросил я.

Изображение начало скачками расти.

— А почему сейчас не делают?

— А я почём знаю? — пожал плечами Кери. — Не нужно, наверное. Раньше комп в каждом модуле был, а то и не один, а сейчас ни одного. Никто пользоваться не умеет. Дай вашим нот — и что они с ним делать будут? По голове друг друга бить?

— А раньше умели, значит? — спросил я, разглядывая через камеру печати на дверях. На вид целы, никто внутрь не заходил. — Давай, на окна наведи.

— Умели, видать, — согласился он, двигая пальцами по тачпаду. — Раньше, папа говорит, кибераренды меньше было, люди просто работали. Ехали каждое утро с окраин в центр, вечером обратно — потому и подземка нужна была. А сейчас киберы фигачат круглые сутки, ездить некому. А киберу комп не нужен, у него прошивка есть.

— А из кланов, значит, не арендуются?

Окна закрыты, внутри днём видно плохо из-за пыльных стёкол, но, похоже, никого. Движения, во всяком случае, нет.

— Я точно не знаю, — вздохнул Кери, — я клановых почти не видел. Но у некоторых есть импы, это точно. Значит, одну аренду отмотали.

— Ясно, — кивнул я, хотя ничего пока не ясно. — Скажи мне, нет ли у тебя каких-нибудь ходиболтаек?

— Чего?

— Переговорных устройств. Без сети, по радиоканалу.

— А зачем тебе?

— Хочу навестить наш дом. Я схожу, а ты тут посидишь, в камеру посмотришь. Если вдруг увидишь, что сюда кто-то нацелился — полиция или ещё какая неприятность, — просигналишь мне, и я свалю через чёрный ход.

— А зачем тебе туда?

— Тебе токи нужны?

— Ещё как!

— И мне нужны. А там, может быть, есть. Была у брата заначка, вдруг не нашли. Если поможешь — не обижу.

— Серьёзно? Ты мне дашь токи? А как? Нас же спалят по айди сразу.

— Есть такая штука — предоплаченные карты.

— Серьёзно? Не, я знаю, что есть, просто это же чисто для вершков штука! Никогда не видел, и даже не видел того, кто видел!

— Не, ты уже видел того, кто видел. Потому что я их видел. И даже пользовался.

— Круто! И мне дашь?

— Если они там ещё есть, — сказал я честно. — Потому что фиг его знает, может, обыскали и всё выгребли. Но я так не думаю, тайник хороший.

— Блин, у меня никогда в жизни не было своих токов!

— Сколько той жизни, дро! Так что, есть?

— Я сделаю! Есть, из чего, и знаю, как. Мне просто незачем было.

— А как ты натаскался электронику чинить?

— Сначала отец показал, он умеет. А потом по книжкам. У отца на компе старые справочники и мануалы для техников. Сейчас такие уже не найти.

— А в сетевых протоколах тоже разбираешься?

— Не, что ты. По ним книг не бывает. Этому нигде не учат, а начнёшь сам ковыряться — огребёшь моментально. Любая информация по сетевым протоколам — жуткий крайм. Отец говорил, его приятель как-то купил у старьёвщика флешку со старыми учебниками по сетевой безопасности, просто хотел почитать. Но, как только он одну на компе открыл — через пять минут полиса его мордой в пол уложили. Больше отец его не видел.

— Страсти какие, — покачал я головой скептически.

— Хочешь верь, хочешь — нет…

— Долго тебе говорилки делать?

— К вечеру управлюсь.

— Тогда я к вечеру и вернусь. А то твой кондей скрипит так, что мне как будто сверло в ухо заворачивают.

— Да? — спросил он рассеянно, перебирая электронный хлам в ящике. — А я привык, не слышу.

***

В комнате, к своему удивлению, обнаружил, кроме Нагмы, Лиранию и её сестру, Онию, или просто Оньку. Девчонки азартно визжат, скачут на нашей кровати, бесятся. Лирания сидит на краю, лицо преисполнено смирения, но детей не затыкает. Я бы и получаса не выдержал, башка же лопнет.

— Привет, —сказал я громко, перекрикивая детский визг.

— Братик-братик-братик! Уи-и-и-и! Ы-ы-ы-ы! А-а-а-а! — взвыла пикирующим бомбардировщиком Нагма и прыгнула с кровати мне на грудь.

Папа Док в таких случаях ловил её на лету и раскручивал, но братец Док оплошал — слишком мало веса. «Произведение массы и скорости», то есть импульс, он же «количество движения», победили мою способность к прямохождению, и я позорно грянулся задницей об пол на глазах девушки, которая мне нравится. Отлично, в общем, выступил.

— Ну, Нагма, блин! — сказал я с чувством.

— Прости, братик! Я думала, ты поймаешь.

— Ну, некоторым образом поймал, да… — вздохнул я. — Не ушиблась, колбаса?

— Нет, я же на тебя упала! — радостно заявила Нагма.

— А что такое кабаса? — спросила Онька.

— Еда! — сообщила громко Нагма. — Вкусная! Эх, сейчас бы бутербродик! На батончике! С маянезиком! М-м-м-м-м…

— Я принесла тебе еды, — сказала Лирания. — Прости, не эту вашу кабасу.

— Э… Спасибо, но…

— Твоя сестра сказала, что у вас нет айдишек. А Онька всё равно не съедает лимит, у нас накопилось.

— А у вас, значит, есть? — я встал с пола, отряхнулся и сделал вид, что ничего не случилось.

— Да, мы же дети командировочных. Нам выдали. На моей даже немного токов, но я их не трачу. Берегу, не знаю, зачем.

— Круто, — сказал я, не зная, как это комментировать. — А не боитесь, что вас по ним найдут?

— Сначала боялась, — призналась Лирания, — но потом надоело. Не помирать же с голоду? До сих пор никто не нашёл. Я думаю, мы просто никому не нужны. Куда мы денемся с низов?

— Спасибо, — сказал я ещё раз, и развернул питательный батончик, из тех, что несладкие.

Сладкие я оставляю Нагме, она их, пусть кривясь, но ест.

— Я пойду с тобой, — внезапно сказала Лирания.

— Нипонял, — я чуть не подавился батончиком.

— Твоя сестра сказала, что ты пойдёшь искать брата. Я пойду с тобой.

— Зачем?

— Я подумала, ты прав. Пропажа твоего брата связана с пропажей моих родителей. Тогда есть шанс, что они ещё живы.

— Это может быть опасно, — сказал я с неохотой, косясь на Нагму.

К счастью, она как раз отвлеклась — натягивает Оньке на голову наволочку. Процесс, кажется, идёт ко взаимному удовольствию, ржут, во всяком случае, обе.

— Плевать, — решительно заявила Лирания. — Я не хочу провести тут остаток жизни. Лучше сдохну, пытаясь выбраться. Мои родители знают проводника, надо только их найти.

— Послушай, — сказал я осторожно, — я всё понимаю, но не надо идти со мной сегодня. Это задача для одного человека. Тихо войти, тихо выйти. Просто разведка. Просто посмотреть. Я расскажу тебе, если что-то найду, правда!

— Я обижусь, — сказала она тихо, но упрямо, и я-пацан застонал внутри.

Но я-взрослый не сдался:

— Послушай, это не потому, что я тебе не доверяю. Наоборот!

— Наоборот? — скептически спросила девушка.

— Я доверяю тебе самое ценное, что у меня есть, — я незаметно кивнул головой в сторону кровати, где катаются, вцепившись друг в друга, как разыгравшиеся котята, Нагма и Онька. — Если со мной что-то случится, сестра не должна остаться совсем одна. А представь, если мы пойдём вместе и влипнем? Что с ними будет?

— Наверное, ты прав, — сказала она, после длинной тяжёлой паузы.

— Именно! — сказал я-взрослый с облечением.

Я-подросток разочарован тем, что Лирания не пойдёт. Все равно куда и зачем, лишь бы вместе.

— Тогда я тебя тоже попрошу. Если что-то случится со мной — присмотри за Онькой. Она вредная, приставучая и бестолковая, но я за неё отвечаю.

— Клянусь! — я-подросток польщён доверием и полон неопределённых, но бурных чувств по этому поводу.

Я-взрослый мысленно пожимаю плечами — что будет, то будет.

— Никогда бы не доверилась мальчишке, — говорит Лирания с досадой. — Но выбора нет. Ты хотя бы не такой, как местные.

— Тебя кто-то обидел? — спросил я-взрослый, не раз слышавший такие интонации в женских голосах.

— Да. Не спрашивай. И очень прошу, никогда не пытайся за мной ухаживать. Поссоримся насмерть, ясно?

Я-подросток рушится в бездну отчаяния, я-взрослый отвечаю спокойно:

— Принято.

Получаю за это злобный взгляд, но без комментариев.

***

— Держи, — Кери суёт мне устройство, похожее на приёмопередатчик «радионяни», только ещё более нелепое, громоздкое и не внушающее доверия.

Да уж, это не тактический трансивер со скрэмблером, гарнитурой в шлем и голосовой активацией.

— Хочешь что-то сказать, дави сюда, — поясняет пацан. — Но лучше просто слушай. Не уверен, что передатчик добьёт из помещения. Но приёмник должен, у меня тут антенна больше.

— Надеюсь, не понадобится, — сказал я. — Димка у них, кто бы они ни были, уже несколько дней, следить за домом смысла нет.

— Полицейские печати передадут сигнал в сеть, если их вскрыть.

— Я не собираюсь их трогать, влезу в окно.

— Ладно, буду на связи, но учти, удрать от полисов сложно, это тебе не охранник на Средке.

— Догадываюсь, — ответил я. — Всё, пошёл.

Окно даже не пришлось разбивать — на нём блокирована защёлка. Это я сделал. Частенько вылезал через него ночью на балкон, посидеть, подумать, посмотреть на неоновый туман над городом. Запихал в механизм сложенную бумажку, и она не подвела — до сих пор на месте.

В доме нет следов тщательного обыска, отсутствуют только компьютеры — у Дмитрия их было несколько, как местных, так и наших, из дома. Куча мониторов, паутина проводов, стопка ноутбуков, ящики системников — всё это вывезено. Остальное вроде на месте.

Дмитрий не верил, что местные смогут его вычислить, но совсем беззаботным тоже не был. В доме есть несколько тайников и спрятанных помещений, которые не найти, не просветив чем-нибудь стены. Скорее всего, их больше, чем знаю я, — не то чтобы от меня их кто-то скрывал, я сам не удосужился поинтересоваться. Я и про те, что знаю, узнал случайно.

В первом тайнике Дмитрий хранил резервное оборудование, и он пуст. Потайная дверь закрыта, нет следов взлома, но внутри валяются на полу сиротливые провода. Когда я сюда заглядывал в прошлый раз, то обалдел от мигания огней и шума вентиляторов, чуланчик был заполнен работающим железом.

Те, кто его нашёл, знали, где искать и как открыть. Или заставили открыть Дмитрия, что ещё проще. В этом случае он мог открыть им и остальное.

Следующий тайник подтвердил моё предположение — это помещение размером со стенной шкаф, и тут хранились «тревожные чемоданчики» — набор вещей на случай срочной эвакуации. Именно тут я рассчитывал поживиться предоплаченными картами. Облом. Пусто.

Остался последний вариант — убежище. Большая потайная комната, точнее — целый жилой модуль, оставшийся от старой планировки кондоминиума. При перестройке его обошли и скрыли, причудливыми углами стен замаскировав сам факт существования. Я видел его один раз, и, на мой взгляд, тут ничего не изменилось. Ниша с кроватью, ложное окно (на самом деле — экран, показывающий синтезированные пейзажи), санузел, диванчик, ноутбук (у Дмитрия даже в сортире был отдельный ноутбук), шкафы, содержимое которых мне неизвестно. В прошлый раз я сюда только заглянул, не заходил даже. В этот раз зайду.

— …Ххррр… …ги! — сказала убогая рация.

Я нажал кнопку и сказал:

— На приёме, повтори!

— …Хррр…. …шшшш…

Я подошёл ближе к окну, снова жал кнопку.

— Нет приёма, повтори!

— …Хррр… беги, беги скорее! — просралась вдруг рация паническим голосом Кери.

Внизу грохнула дверь, за спиной в коридоре осыпалось битым стеклом окно. Ого, а ведь окна тут бронированы.

Я метнулся в убежище и аккуратно закрыл за собой дверь. К счастью, никакого пароля для этого не надо — просто рычаг с механическим запором. Дверь стальная, толстая. Конечно, сломать можно что угодно, но для этого надо знать, что она есть.

На стене возле двери смонтированы несколько планшетов с логотипом известного земного производителя и недвусмысленный выключатель. Его щелчок зажёг свет, породил гудение вентиляции, а ещё засветились экраны. На них появились тусклые картинки тёмных комнат, снятых с ракурса верхнего угла.

По помещениям стремительно перемещаются чёрные хищные силуэты с круглыми глазастыми бошками. Гвардия Владетельницы в оболочках Ушедших. Бойцы они страшные, особенно в рукопашной, но всё-таки не совсем неуязвимы. При штурме резиденции Креона неслабо проредили наш отряд, но и мы в долгу не остались. На всякую хитрую задницу всегда что-то да найдётся. Жаль, что не у меня.

К счастью, оказалось, что гвардейцы об убежище не знают. Не все тайники, значит, из Дмитрия вытряхнули. Они вихрем промелись по апартаментам ещё недавно нашего дома, заглянули во все углы, и собрались в центре холла.

Я заметил в углу экрана значок динамика и дотронулся до него.

― …Никого нет, — сказал синтезированным голосом оболочки один из них.

Понять, который именно говорит, невозможно.

— Датчик исправен, — ответил другой.

— Подождём, — сказал третий.

— Скоро тут будет полиция, — сказал кто-то из них.

Голоса одинаковые, ртов нет. Жуткие вообще-то штуки, оболочки эти.

— Тогда уйдём. Пока ждём.

Они рассредоточились по квартире, встав в тёмные углы и застыв. Если бы я сбежал и решил вернуться — был бы мне сюрприз. Но, поскольку я не сбежал, то всяко их пересижу.

В шкафах обнаружился запас еды — тоже сухомятка, но не в пример лучше здешней. Я поел сам и напихал в карманы лакомства Нагме. Есть даже её любимый белый шоколад «с пузыриками», она будет счастлива.

Потом нашёл в шкафу сумку с одеждой — к сожалению, Алькиной. Вытряхнул одежду, выложил туда сладости из карманов. Подумал, сгрёб остальные из заначки. Все унесу!

Подумал ещё — положил обратно и одежду. Мне она ни к чему, а вот Колбочка от «вершковых» тряпочек будет счастлива. А может, и не только Колбочка. Может, и Лирания не побрезгует. Хотя она и запретила за собой ухаживать. Ну так я и не ухаживаю — просто подарю. Братский подгон. Мы же практически породнились сёстрами!

Полиция всё не едет, гвардейцы стоят неподвижно, так что я продолжил обыск. Нашёл ещё одну сумку — свою собственную. Большой военный баул, длинный и зелёный, тут моё тактическое тряпье. Жаль, всё безнадёжно велико. Но я не удержался, надел камуфляжную куртку — висит как на вешалке, полы до колен, пояс на заднице, но всё равно возьму. Закатал рукава — ничего, можно носить. Как пальто. Вытряхнул из баула остальное, чтобы переложить туда вещи из неудобной и маленькой Алькиной сумки, и обнаружил на дне мой наградной пистолет. Большая коробка патронов, два снаряженных магазина, набор для чистки. То-то сумарь такой тяжёлый был.

Я вставил магазин, убрал пистолет во внутренний карман куртки, от чего её перекосило на левый бок. Гвардейцев в оболочках пистолетной пулей не возьмёшь, но вообще штука хорошая. Пригодится. Надо же, пока в руки не взял, и не знал, что скучаю по оружию. А ведь скучаю.

Последний, самый маленький шкафчик оправдал ожидания. Здесь висит одежда Дмитрия. Её немного, она мне велика и совершенно не в моём стиле, но я всё-таки выбрал пару самых узких джинсов (можно затянуть ремнём и подвернуть штанины), несколько футболок с дурацкими (на мой взрослый, но не на пацанский взгляд) принтами (широкие, но подростки так и носят), совсем новые фирменные кеды (нога у Димки маленькая, в мать, мне совсем немного на вырост), а самое главное — пиджак. Сам пиджак, не будь речь о моём сыне, я бы смело назвал «пидорским». Но Димка гетеросексуален, Алиана не даст соврать, а молодёжная мода моего мира не менее дурацкая, чем этого. Хотя бы без лампочек — уже хорошо. Но самое хорошее, что в его кармане я нашёл тонкую стопку предоплаченных карт, какие-то яркие купоны магазинов Средки, несколько флешек, ключ-карту неизвестно от чего и, внезапно, пачку земных презервативов. Забрал всё, включая презервативы. Чёрт его знает, зачем. Пусть будут.

Упаковал находки в баул. Открыл ноутбук — он затребовал пароль. Пароля я не знаю, закрыл, сунул к остальному. Не оставлять же.

Да где же эта полиция, наконец? Я начинаю скучать!

Полиции не видно, но на одном экране появилось движение. Я присмотрелся, и с досадой выругался. В окно, выходящее на балкон, лезет Лирания. Я выругался ещё раз, позамысловатее. Какого хрена её сюда понесло? Договорились же! О, женщины и их непостоянство! И что мне делать?

Лирания крадётся вдоль стены, её пока не видят. Но ещё два поворота, и она окажется в секторе обзора одного из гвардейцев. Чёрт, как плохо!

Я-взрослый ещё раздумываю, колеблясь между плохими вариантами, но я-подросток уже открываю дверь. Есть узкий непросматриваемый сектор у стены, и если я буду адски осторожен, и мне демонически повезёт, то я доберусь до Лирании раньше, чем она спалится.

Баул пришлось оставить, трофеев только карточки и пистолет, но выбирать не приходится, тут бы ноги унести.

У меня почти получилось — я ни за что не запнулся, нигде не зацепился, ничем не нашумел, прошагал на корточках там, где меня прикрывает только стол. Но внизу что-то заскрипело и стукнуло, гвардейцы двинулись к лестнице, и предсказать, где наши траектории пересекутся, стало невозможно. Я сделал героический рывок вперёд, чуть не навернулся, поскользнувшись на коврике, напрыгнул на Лиранию сзади, закрыл ей рот одной рукой, другой открывая шкаф-тайник.

— Цыц! Это я! — прошептал я в ухо ошарашенной девушке, запихивая её в узкое пространство и втискиваясь следом. — Молчи, а то спалят.

— Убери руки, подонок! — змеёй зашипела она в ответ. — Не смей меня трогать, никогда! Я тебе не Колбочка!

— Да заткнись ты, дура! — прошипел я в ответ. — Здесь гвардия, у них в оболочках слух кошачий!

— Какой? А, неважно, прекрати ко мне прижиматься! Это отвратительно!

— Отвратительно будет, если нас найдут! Я бы рад не прижиматься, но тут нет места! — я возмущённо шепчу прямо ей в ухо, и всё равно кажется, что слишком громко.

— О господи, у тебя что, встал? Какая мерзость! Меня сейчас стошнит!

— Это пистолет, дура! Заткнись уже!

— Правда пистолет?

— Можешь его пощупать.

— Ещё чего! Не дождёшься! — сказала она и замолчала наконец.

В тишине я услышал пронзительно истерический голос Колбочки.

— Дяденьки полиса, отпустите! Это не я сломала дверь! Я просто девчонка с низов! Иду, вижу — дверь сломана! Я и заглянула — вдруг надо полицию вызвать? А вы уже сами вызвались, оказывается! Я даже ничего спереть не успела… То есть и не собиралась! У меня нет ничего, можете обыскать! Ах, не хотите? Тогда отпустите меня! Я ни за что больше в чужую дверь не войду, правда-правда! Я даже в свою не войду на всякий случай!

Колбочка тараторила плаксивым детским голоском, подвывая и всхлипывая, и её в конце концов отпустили даже без штрафа. Ну что же, значит гвардейцев уже нет. Никому нет дела до подростков нижнего города, потому что аренда всё спишет.

Полицейские пытались вернуть на место сломанную дверь, потом заматывали её лентами и вешали печати, а мы с Лиранией всё это время стояли, притиснутые друг к другу, я ловил щекой её дыхание и слушал, как у неё бьётся сердце.

Когда полицейские наконец ушли, мы вывалились из шкафа и уставились друг на друга.

— Не смей. Никогда. Ко мне. Прикасаться, — тихо и зло сказала Лирания.

— Принято, — сказал я спокойно, чем взбесил её ещё больше.

— Мы можем, наконец, отсюда свалить? — спросила она, перестав шипеть от ярости, как проколотая шина.

— Сейчас, только сумочку прихвачу, — покорно ответил я.

— На, глазастик, это твоё! — я торжественно достал из баула свёрток с планшетом и рисовальными принадлежностями.

В Димкином доме зашёл в комнату Нагмы и сгрёб её барахло в пакет. Рисовалки и любимую «фубольку» с «Металликой».

— Братик Док! — торжественно заявила она, встав на кровати по стойке смирно. — Я официяльно утверждаю, что ты лучший брат на свете!

Запрыгала, рухнула на колени над пакетом, раскрыла его и прижала к себе планшет.

— Уи-и-и-и! Ы-ы-ы-ы! А-а-а-а! Аллах снова будет смотреть моими глазами!

Онька, Лирания и Колбочка смотрят на этот цирк с удивлением, друг на друга — косо, а на меня не смотрят вовсе.

— Это всякие вкусные штуки, делите на всех, — я вывалил на кровать кучку лакомств.

Онька схватила шоколадку стремительно, как мангуст, и немедленно зашуршала фольгой.

— Мммм! Фкуфно! Ошень фкуфно! — сообщила она. — Как в детстве!

Лирания фыркнула над её словами, подняла обёртку и, разгладив, стала внимательно читать мелкий шрифт.

Колбочка осторожно развернула конфету, понюхала, лизнула, откусила, застыла с задумчивым лицом.

— Ого, — сказала она наконец. — Я такого даже на Средке не тырила. Откуда это?

— Из братовой заначки, — не стал я уточнять.

— Так вот чем питаются вершки в своих башнях… — произнесла она задумчиво.

Читать надписи на упаковке она не стала. Ни разу не видел её читающей.

— Это женская одежда, — я достал из баула вещи Алианы. — Может, вам что-то подойдёт, не пропадать же?

Колбочка подняла двумя пальцами оказавшийся сверху бюстгалтер, осторожно погладила кружево, покрутила и со вздохом положила обратно.

— Моих в такой четыре комплекта сложить можно. Но остальное я примерю, ладно?

Лирания не ответила ни слова и даже не посмотрела на одежду. Я понял, что создал неловкую ситуацию, но не вполне понял, какую именно. Что-то женское.

Колбочка подхватила свёрток тряпок и удалилась в санузел. Вскоре оттуда донеслось кряхтение, тихая ругань и удары локтей и коленей в стены. Уж очень там места мало.

— Какого чёрта вас туда принесло? — тихо, чтобы не отвлекать детей от делёжки сладостей, спросил я. — Мы же договорились!

— Прибежал какой-то интик, Колбочка его знает, и разорался, что тебя замела гвардия, и надо спасать.

— И как вы собирались это делать? Затрындеть гвардейцев насмерть, как Дженадин полицейских?

— Не знаю, — Лирания пожала плечами. — Решили, разберёмся на месте. Прибежали, а там тихо, никого, дверь выбита. Как-то глупо было уйти, даже не заглянув. Я полезла в окно, Колбочка пошла в дверь. Дальше ты видел.

— Да уж… Чудо, что вас не замели. Знаешь, это было чертовски безответственно по отношению к ним, — я качнул головой в сторону девчонок, всё ещё решающих проблему «поровну, по справедливости или так, как хочется», толкаясь, хлопая друг друга по рукам и перекладывая лакомства между четырьмя кучками.

Кучки неровные, с явным приоритетом младших над старшими. Интересно, кого они исключили из раздачи, ведь нас пятеро? Подозреваю, что меня.

— Я знаю, — коротко ответила Лирания. — Так вышло. Сидеть и не знать, что случилось, было невыносимо. Я не собиралась лезть внутрь, это был порыв.

— Ты сильно рисковала, — вздохнул я. — Дженадин местная, она бы, скорее всего, отбрехалась. Максимум схлопотала бы штраф, но ты — другое дело. Ты внешняя.

— Мы из разных миров, — сказала она, показав обёртку. — У нас всё не так.

— Я так и думал. У тебя необычное имя, я таких раньше не встречал. И внешность…

— Не вздумай ляпнуть, что я красивая! — неожиданно ощетинилась девушка. — Ненавижу тупые подкаты!

— Принято, — повторил я снова.

— Ты меня специально бесишь? — разозлилась она.

— Нет, ты сама прекрасно справляешься. Но спасибо.

— За что ещё?

— За то, что полезла за мной.

— Плевать мне на тебя, не воображай! Я хотела… Неважно, отстань. Не твоё дело.

Хорошо, что во мне есть я-взрослый, а не только я-подросток. Этот мелкий дурачок так расстроился.

***

— Обидно, — сообщила Колбочка, выбравшись из санитарного отсека с кучей тряпочек в руках. — То, что сверху, мне велико, а то, что снизу — не лезет на жопу. Вот это только натянула, чисто из жадности. Гляньте.

— Очень… Э… обтягивающе, — сказал я осторожно, рассматривая Алькины леггинсы, каким-то чудом не лопнувшие на Колбочковых ягодицах.

— Хреново выглядит, да? — расстроилась она.

— Слишком… анатомически.

— Я так и думала, — вздохнула девушка, — но уж больно ткань хороша. Раз в жизни достались верхушечные тряпки, и такой облом. Эй, Лирка, будешь мерить?

Колбочка принялась стаскивать с себя леггинсы, не смущаясь тем, что под ними только узенькие трусики.

— После тебя? — мрачно спросила Лирания. — Обойдусь.

— Не выпендривайся, дро, — ответила Дженадин. — Я-то не обидчивая, а вот ты выглядишь надутой дурой.

— А ты — шалавой! — злобно бросила ей в лицо девушка.

— Так я и есть шалава, — спокойно согласилась Колбочка. — Мне целку из себя строить незачем. Кто есть, тем и выгляжу. А ты-то зачем такая стерва? Подумай об этом, дро.

— Я тебе сейчас… — начала вставать с кровати Лирания, но я решительно встал между ними.

— Стоп, девочки. Нет причин для ссоры.

— Ах, нет? — зашипела Лирания. — Ну да, конечно, тебе нет! У тебя всё прекрасно! А, к чёрту вас, целуйтесь тут друг с другом! Пошли отсюда, Ония!

— Но Лииир… — заныла девочка, глядя на недоделенные сладости.

— Пошли, я сказала! — Лирания схватила сестру за руку и потащила к двери. — Не нужны нам подачки!

— Тебе не нужны, ты и уходи! — протестует она, оглядываясь назад полными слёз глазами. — Пусти, мне больно! Ты злюка, злюка!

— Заткнись! Ты ещё не знаешь, что такое больно! — рявкнула девушка и вытащила разрыдавшуюся сестру в коридор.

***

— Па… то есть братец, чего это она? — растерянно спросила Нагма. — Мы уже почти поделили! Это мне, это Оньке, это Лирке, это, поменьше, тебе, Колбочка.

— А чего это мне поменьше? — спросила Дженадин.

— Потому что у тебя и так попа большая!

Колбочка только глаза закатила.

— А почему мне вообще не досталось? — уточнил я.

— А разве ты ешь сладкое? — удивилась Нагма. — Ты же мне всегда отдаёшь! Это что, теперь переделивать, что ли?

— Не переделивай, — сказал я. — Знаешь, возьми долю Лиры и Оньки и отнеси им.

— Точно? — переспросила сестра. — А то я, если что, могу и сама всё слопать!

— Слипнется. Иди-иди, им сейчас явно не помешает побольше сладкого. От нервов.

— Я же говорю, Лирка наглухо шибанутая, — сказала Колбочка, стоя в трусах и с сожалением разглядывая леггинсы. — Изображает из себя невесть что, прынцесса типа. Можно подумать, я не знаю, что…

— Не надо, Дженадин, — перебил я девушку. — Если хочешь сказать про неё гадость, лучше помолчи.

— Ты всё-таки залип, — грустно констатировала Колбочка. — Я так и знала. На неё все залипают.

— Дело не в этом, — покачал головой я. — Просто хреново за спиной такие вещи обсуждать. Не надо так.

— Залип-залип. Я-то вижу. Но ничего тебе не обломится, не надейся. Лирка-недоторога, на всю башку ушибленная, с тех пор как… Ах да, ты ведь не хочешь знать, да?

— Если бы мне было нужно это знать, она бы мне рассказала, верно?

— Да пофиг, подумаешь, — Колбочка с досадой бросила леггинсы на кровать и принялась натягивать штаны.

— А вот с одёжкой она зря. Сиськи у неё, положим, тоже маловаты, у девушки твоего брата побогаче хозяйство, но штаны, может, и подошли бы. Хотя… Не, Лирка худая слишком, только утягивать.

— Никому, в общем, не угодил, — прокомментировал я с досадой. — Только пересрались на ровном месте.

— Ну, хоть приятными тряпочками по себе повозила, — хмыкнула Колбочка. — Правду говорят, натуральная ткань — тактильный оргазм. Не то что синтетика из автоматов. Ладно, не жила хорошо — и нефиг привыкать.

— Погоди убиваться, — сказал я. — Будут тебе ещё тряпочки. Ты забыла — у вас новый прем, теперь всё по-другому.

***

— Лирания плачет и злится на тебя, Онька плачет и злится на Лиранию, на меня никто не злится, но меня выгнали, — сообщила Нагма. — Я оставила им конфеты.

— Правильно, глазастик, так и надо.

Колбочка уже ушла, я укладываю Нагму спать, время совсем позднее.

— А почему Лира на тебя злится? — сестра прижимается ко мне, упираясь в бок острыми коленками.

— Не знаю, колбаса. Думаю, кто-то её обидел.

— Но ведь не ты? Чего же она на тебя злится?

— Так бывает, спи.

— Это неправильно, ты хороший.

— Никто не бывает хорошим для всех.

— Кроме тебя, — убеждённо ответила Нагма. — Потому что ты самый лучший брат на свете!

— Как скажешь, солнышко. Но ты спи, время к полуночи.

— Скажи, братик Док, — спрашивает она уже совсем сонным голосом. — А ты теперь всегда будешь брат, или потом снова станешь папа?

— Не знаю. А ты бы как хотела?

— И я не знаю, — вздыхает она. — Я тебя и так и так люблю.

— И я тебя, ватрушка. А представь, если я теперь вообще расти не буду? Останусь навсегда мальчишкой?

— Ой, а так бывает? — тут же распахнула зелёные глаза Нагма. — Ты серьёзно?

— Вообще, не бывает, но и помолодеть так, как я, не бывает тоже. Так что я серьёзно. И такое может быть.

Теперь сна ни в одном глазу — выпросталась из-под одеяла, села, натянув на голые коленки «фубольку» с «Металликой».

— Тогда, получается, я однажды до тебя дорасту?

— Получается, так.

— Круто! — возбуждённо сказала Нагма. — А потом стану старше?

— Прикинь — да.

— Агась… — задумалась она.

Хмурит лоб, бровями двигает, щёки надувает, чешет нос — картина «Нагма мыслит».

— О чём думаешь, колбаса?

— Тогда, когда я до тебя дорасту, я с тобой женюсь! — сказала она решительно.

— Правильно «выйду замуж», — поправил я. — Женятся мальчики.

— Неважно, значит, выйду.

— Допустим, — улыбнулся я. — Но ты ведь будешь взрослеть дальше, а я так и останусь подростком. Тебя скоро начнут спрашивать: «Эй, дама, как это вы женились на ребёнке? Вам не стыдно?»

— Пфуй, подумаешь! — отмахнулась Нагма. — Совру, что ты мой сын. А потом тебя усыню, как ты меня удочил!

— Правильно «усыновлю». А я тебя удочерил.

— А потом стану старая, и увнучу! Тогда ты всегда-всегда будешь со мной, да?

— Обязательно буду, козявка. А теперь спи.

— Ладно, — она успокоилась и залезла обратно под одеяло. — Но ты лучше не оставайся таким навсегда. Подожди меня, и будем расти вместе, хорошо?

— Договорились, — согласился я. — Если получится — так и сделаю.

***

На этот раз Кери, увидев меня, не испугался, а обрадовался.

— Ты цел! Я как гвардию увидел, думал всё, хана тебе.

— Не на того напали, — картинно пожал плечами я. — А ты чего к девчонкам побежал?

— Я решил Дженадин рассказать, что их према гвардия прихватила. А она подружку позвала, и понеслись… Я только окно показал, в которое ты влез, дальше они сами…

— А ты чего?

— Мне к полисам нельзя, отец не переживёт.

— А им, значит, можно?

— Я их отговаривал, честно! Но эта, с глазами — вообще бешеная.

— Ладно, не о том речь. Смотри сюда, — я достал из кармана нераспечатанную карту оплаты.

— Это то, что я думаю? — спросил он замирающим голосом.

— Оно самое.

— И сколько там?

— Не знаю, она же не активирована.

— Давай активируем, ты что! Блин, в первый раз своими глазами вижу!

— А вот тут вопрос — если я её активирую, это где-то отображается? Можно узнать, что это именно я?

— Нет, в этом и прикол. Ты активируешь пальцем, она тебя запоминает, но отпечаток даёт доступ только к внутренней памяти, где токены. Кто активировал, того и карта. А радиомодуля, как в айдишках, в ней нет.

— А при оплате?

— Ну, в памяти становится меньше токов.

— И всё?

— Ну да, а что ещё? Самая краймовая штука. Блин, сам себе не верю!

— Давай сюда палец! — я содрал защитную плёнку с карточки.

— Это что, мне? — голос пацана задрожал.

— Палец клади, говорю.

Активированная карта дрогнула, на белой поверхности проступили чёрные цифры.

— Ого, — шёпотом вздохнул Кери.

— Это много?

— Не знаю, с чем сравнить. Наверное, как вся дышка за всю мою жизнь. Или больше.

— Ладно, разберёмся, — я забрал у него карту, и убрал в карман, не без удовольствия оценив тоскливый взгляд, которым он её проводил.

— А ты думал, в сказку попал? — усмехнулся. я. — Не напрягайся, своё получишь. Это чтобы ты глупостей не наделал. А теперь главное — к старьёвщикам идём вместе. Ты будешь платить, но я буду рядом, понял? Купишь, что я скажу.

— Конечно! Когда идём? А то если я ещё раз школу прогуляю, отец мне жизни не даст.

— А когда там часы работы?

— Всегда. Но вечером торговцев больше.

— Тогда до вечера. Иди, учись, интик.

***

— Я с тобой! — сказала Колбочка.

— С чего бы?

— Всегда хотела посмотреть на рынок! И даже не пытайся меня отговорить!

Мы стоим на крыше, опираясь на ограждение, смотрим на вечерние огни проходящей над нами Средки и огромную луну над городом. Тут какая-то совершенно чумовая луна, чуть не в полнеба. То ли оптический эффект, то ли правда в этом мире она больше. Я заметил, что нижники любят торчать на крышах своих кондоминиумов, как будто их скромная высота приближает к роскоши вершков. Но башни всегда выше.

— Дженадин, я не уверен, что там безопасно.

— Брось, туда даже Кери таскается, а он патентованное ссыкло. Если бы там было небезопасно, рынок давно бы прогорел. Ну Док, ну пожалуйста!

— Послушай, я не хочу отвлекаться на присмотр за тобой.

— Ты говоришь так, как будто тебе лет сто! — возмутилась Колбочка, и я сдался.

— Ладно, пошли. Хотя я предчувствую, что пожалею об этом.

— И я пойду, — я обернулся и увидел Лиранию.

Она стоит на самом краю крыши, на узеньком бордюре за ограждением. Седьмой этаж, кстати.

— Ты же нас ненавидишь, — напомнила Колбочка.

— Ненавижу я его. Тебя просто презираю, — уточнила девушка.

— И за это мы должны водить тебя на прогулки?

— Я вообще не с тобой разговариваю. И не с тобой иду. Так что будь любезна, просто заткнись.

Она наклонилась всем телом вперёд, удерживаясь за ограждение только кончиками пальцев заведённых назад рук.

— А с чего ты взяла, что вообще куда-то идёшь? — разозлилась Колбочка. — Я тебя сейчас по пальцам пну, а утром мусорщики утилизуют тело. Знакомая картина? Что-то напоминает, дро?

— Ах ты сука толстожопая, — сказала Лирания тихо. — Рассказала-таки, да? Плюнула говном в спину? Да насрать мне, думай что хочешь, говори что хочешь и кому хочешь. Никто не докажет. Всем насрать.

— И ничего я никому не рассказала, — буркнула Колбочка. — Очень надо. Мир не крутится вокруг тебя, Лирка.

Лирания на секунду отпустила руки, зависла над пропастью так, что падение казалось неизбежным, а потом одним лёгким плавным движением развернулась на носке, перенося длинную стройную ногу за парапет. Раз — и она уже тут.

— Я. Иду. С вами, — сказала она жёстко, глядя мне в глаза.

«Хорошо движется, — подумал я-взрослый. — Танцы или единоборства?»

«Офигеть какая!» — завис я-подросток.

— Да пусть идёт, — сказала неожиданно спокойно Колбочка. — Может, повезёт, и там будут клановые. Продадим в походный бордель. Говорят, у них там любят, чтобы не в аренде. За такую тощую и злую много не дадут, но токи есть токи.

— Хватит её шпынять, Дженадин. Если вы будете сраться, я просто один пойду.

— Молчу, молчу.

— Зачем тебе с нами? — спросил я Лиранию.

— Не с вами. На рынок. Сама я не знаю дороги.

— Зачем тебе на рынок? — повторил я терпеливо.

— А тебе не всё равно?

— Нет. Я должен быть уверен, что ты не доставишь неприятностей.

— Хочу купить кое-что. Токи у меня свои. Проблем со мной не будет.

— Хочется верить… — ответил я, испытывая большие внутренние сомнения.

Я-взрослый послал бы их лесом. Я-пацан не могу.

Яйца быстрее мозгов, и я соглашаюсь.

***

— Это бывший вход в подземку, — сообщает нам Кери. — Точнее, в бывшую подземку, вход-то не бывший. Да и подземка, в общем, цела — только не работает…

Присутствие молчаливой и загадочной Лирании выбило его из колеи, и он заметно нервничает, то и дело косясь на девушку.

— Это эскалатор, такая лестница…

— Кэри, все знают, что такое эскалатор. Заткнись, — раздражённо отвечает Колбочка.

Она тоже дёргается и нервно оглядывается. Под землёй ей неуютно. Я её понимаю — место выглядит негостеприимно. Неработающий эскалатор привёл нас в большой нижний вестибюль, где темно, пыльно и плохо пахнет. В основном из-за валяющихся на путях мешков с мусором. Похоже, зародившаяся там жизнь скоро изобретёт колесо. Или сразу колёсную пару, для уходящих в темноту тоннеля ржавых рельсов.

— Нам сюда, — Кери спрыгивает с платформы на пути и достаёт из рюкзака фонарик. — Недалеко, один перегон.

— Тут опасно? — спрашивает осторожно Колбочка.

— Нет, просто темно, — успокаивает её парень. — Никого крупнее пегли тут не водится, а люди ходят редко.

— Ненавижу пеглей, — бурчит девушка, но послушно идёт за проводником.

Я замыкаю наш маленький отряд, придерживая пистолет в кармане куртки. Я тоже не любитель заброшенных подземелий.

Идти по шпалам неудобно, но ещё неудобнее обходить по стеночке стоящий на путях поезд. Состав похож на наши, отличия только в дизайне вагонов, ничего интересного. Поезд населён, там горят любимые неоновые фонари, тёмными силуэтами на окнах передвигаются люди, изнутри на нас смотрят прилипшие к грязным стёклам лица. Масок тут почти никто не носит. Задние вагоны торчат на станцию, и дойдя до последнего, мы поднимаемся на платформу по корявой деревянной лесенке.

Здесь горит свет, хотя и не так ярко, как стоило бы. И здесь рынок. Станция огромная, видимо узловая, несколько параллельных путей расходятся в пучок тоннелей. Они перекрыты дощатыми щитами, образуя большую подземную площадь, на которой плотными рядами расставлены торговые точки.

Неоновые вывески, но под ними столы, разделённые листами пластика, ржавого металла или просто занавесками. Ящики с непонятным содержимым. Тряпки прямо на полу, по которым вперемешку разбросаны предметы быта, упаковки еды, детали одежды и части механизмов. У нас такие рынки традиционно называют «птичьими», или просто «барахолками». Сейчас их мало где встретишь, люди живут недостаточно плохо, чтобы переходить к таким формам торговли. Но здесь, я смотрю, процветает. Засёк небольшой ларёчек с лекарствами, отметил про себя, что надо будет оценить ассортимент, а то у меня очень резвая младшая сестра и нет даже пластыря.

— Эй, пацан, — окликает Кери один из торговцев, — чота принёс? У меня есть на что меняться.

— Нет, Грон, не сегодня, — отмахивается парень.

Надо же, он тут завсегдатай.

Мы проходим дальше, к самому крупному развалу. По местным масштабам — почти супермаркет. Стены, сваренные из металлических листов, прилавки, составленные из пластиковых контейнеров, полки, сколоченные из непонятного хлама, трое очень низкорослых, похожих друг на друга продавцов. Один из них оказывается татуированной по самое некуда женщиной в странной одежде с кучей карманов.

— Привет, Кери, — здоровается она с нашим проводником, одновременно пристально рассматривая нас. — Ты ходишь ко мне как в музей. Может, хоть раз купишь что-нибудь?

— В этот раз куплю, Ëнти! — гордо заявляет пацан. — Если найду на твоей свалке что-нибудь ценное, конечно.

— Ого, ты что, наследство получил? Или опять спёр что-нибудь? У меня лучший грём на этом рынке!

— Ты знаешь, что мне нужно.

— Конечно. Учебники, инструкции, технические пособия, инструменты, — кивает женщина. — Уважаю твой интерес, пацан, хотела бы я, чтобы мой сын был таким же упёртым. Но я не меняюсь на дышку, ты знаешь. Это дурной грём.

— У меня есть токи, Ëнти! — Кери гордо достал из кармана карточку, которую я ему отдал перед выходом.

— Только не говори мне, где ты это взял! — смеётся женщина. — Не хочу быть соучастницей. Кройчек, покажи парню инструменты. Особенно тот тестер новый, ну ты знаешь. И книжки ещё.

— Иду, иду, Ëнти, — недовольно откликнулся один из продавцов, — тоже мне, вип-клиента нашла… Сам бы покопался, подумаешь…

Однако отложил железяку, которую протирал замасленной ветошью, вытер об эту же ветошь руки — чище они от этой процедуры не стали, — и бухтя: «Чуть что — сразу Кройчек! Больше, конечно, некому!», ― повёл Кери куда-то в дальний угол.

— А почему ты ему карту отдал? — спросила Колбочка.

— Не хочу сам активировать. Не верю, что эти штуки совсем не отслеживаются, что бы там Кери ни рассказывал. Ты хотела что-то тут купить?

— Тут — нет, — ответила Дженадин. — Зачем мне эти железки? А вот на тряпочки я бы посмотрела. Будь у меня токи, конечно. Но у меня их нет.

— Думаю, за погляд денег не возьмут. Присмотри себе чего-нибудь, а Кери заплатит.

— Правда? Мне можно что-то себе купить? Но это же твои токи…

— Эй, мы же корпа, забыла? Поищи себе чего-нибудь для души, дро!

— Спасибо! — Колбочка чмокнула меня в щёку, выскочила из павильона и канула среди рыночных рядов. Надеюсь, не потеряется.

— Эй, детишки, а вам что-нибудь нужно? Или вы так, за компанию?

— Если уважаемая Ëнти не против, — вежливо ответила Лирания. — Я бы хотела кое-что приобрести.

— У меня нет тряпья и кукол, девочка, — улыбнулась продавщица.

— Думаю, то, что мне нужно, у вас найдётся. Только если можно, давайте отойдём в сторонку…

— Заинтриговала, — хмыкнула Ëнти. — Пошли в мою контору.

Она показала на выгородку размером чуть больше деревенского сортира, видимо конфиденциальные сделки заключаются там.

— Вам что-то показать, молодой человек? — спросил меня третий продавец.

— Не надо, спасибо, — отказался я. — Посмотрю пока сам, если можно.

— Товар перед вами! — он обвёл широким жестом прилавки. — Если что-то заинтересует, зовите!

В ассортименте этой торговой точки преобладают детали различных механизмов и части электронных устройств, хотя есть и цельные изделия. Большая часть из них мне неизвестна, хотя о предназначении можно догадаться. Портативные компьютеры разных систем, детали транспорта, средства связи, электроинструменты, целая пачка тонких настенных телевизоров, бытовые приборы — и не только бытовые. С интересом обнаружил на прилавке несколько ПНВ, причём один из них точно из нашего мира.

Ничего из этого мне не нужно, я не технарь. Меня здесь интересуют совсем другие вопросы.

— И учти, я тебе этого не продавала, — доносится до меня. — Даже не вздумай меня приплести, я отопрусь.

Лирания и Ëнти вышли из «конторы», девушка что-то поспешно убирает в рюкзак. Мне не видно, что, но предмет небольшой.

— Конечно, уважаемая Ëнти, — отвечает Лирания, — вы здесь абсолютно ни причём. Благодарю вас за сделку, которой не было.

— Умная девочка, — говорит мне продавщица, когда Лирания удаляется, направляясь вслед за Колбочкой вглубь рынка. — Далеко пойдёт. Или плохо кончит. Одно из двух. Нашёл что-то для себя, пацан?

— Я ищу скорее услугу, чем товар.

— Надо же… — усмехнулась женщина. — Кто бы мог подумать! У Кери, оказывается, такие необычные приятели! С такими оригинальными запросами… И что же тебе нужно, парнишка?

— Мне нужен проводник.

— Изолированный? Сечение? Сколько метров?

— Уважаемая Ëнти, — говорю я спокойно, — вы прекрасно поняли, о чём я.

Я вытаскиваю из пачки местных нотов ноутбук хорошо знакомого производителя и стучу согнутым пальцем по логотипу.

— У вас очень широкий ассортимент. Фрактальный, я бы сказал.

— Знаешь, парень, иди-ка ты отсюда, — сердито сказала женщина. — Не знаю я, о чём ты. Мне несут всякий хлам, я его продаю, покупаю другой хлам. Маленький скромный бизнес.

— Я готов заплатить за информацию.

— А я не готова, чтобы мои кишки выпустила своими пырялами гвардия этой суки Калидии. И ценю свою жизнь больше, чем твои деньги.

— С чего такие ужасы, уважаемая? В городе всегда были проводники и кросс-локусы, караванщики и контрабандисты. Везде жизнь, везде бизнес. Есть спрос, есть предложение, есть услуга и есть ценник на неё.

— Парень, я не знаю, в каком чулане ты просидел два года, но сейчас за одно упоминание того, на что ты тут намекаешь, — кстати, понятия не имею, на что именно! — люди исчезают навсегда.

— И что же, нет способа найти человека на букву «п»?

— Найдёшь только неприятности. Поэтому ищи их на свою жопу, на мою не надо. Но лучше не ищи вовсе. И тут жить можно, поверь.

— Принято, — ответил я задумчиво, — спасибо, что просветили, уважаемая.

— На здоровье. А теперь идите-ка отсюда, ребятки. Вот просто всей задницей ощущаю, что от вас будут проблемы. Эй, Кери, — крикнула она парню, — набрал чего хотел?

— Да, пожалуй… — ответил он неуверенно. — Док, тут вышло почти на сотню токов… Я могу откинуть кое-что, если дорого…

Голос у него при этом такой жалобный, что видно, как ему не хочется ничего «откидывать».

— Надеюсь, вы не слишком нагрели наивного интика? — спросил я у Ëнти.

— Что же у меня, совсем совести нет, что ли? — возмутилась она.

— А что, есть?

— Есть. Кройчек, скинь ему восемь процентов с суммы, — распорядилась она.

— Ну, Ëнти! — возмутился продавец. — А как же мои комиссионные?

— Заткнись и сделай. А вы идите уже отсюда, не дразните мою интуицию.

Кери расплатился, коснувшись картой терминала, мы вышли в проход между рядами, и я сказал продавщице на прощание:

— Вот видите, никаких неприятностей!

В этот момент над рынком разнёсся пронзительный голос Колбочки:

— Отстань от неё, козел! Прекрати! На помощь, Док! Скорее!

— Никаких, значит? — улыбнулась Ëнти.

Лиранию держит за ворот куртки здоровенный мужичара. Плечи у него раза в три шире, чем задница повисшей на его локте и истошно голосящей Колбочки. Судя по всему, неплохо нашпигован силовыми имплантами — Лирания, поднятая за скрученную под подбородком куртку, еле касается пола ногами, Дженадин повисла на руке всем весом, а он даже не дрогнул. И на крики «Караул, убивают!» тоже не реагирует.

— Да мы корпа! Да ты знаешь, кто наш прем? — разоряется Колбочка. — Отпусти её сейчас же!

Она внезапно впивается в руку зубами, но громила только досадливо морщится, и стряхивает её с локтя одним движением. Движением, от которого у Лирании голова мотнулась так, что, кажется, вот-вот отлетит.

— Отставить! — рявкаю я как могу.

Голос у меня тонковат, выходит не очень убедительно, но интонация верная — мужик ставит Лиранию на пол и поворачивается ко мне.

— А ты что ещё за чёрт? — спрашивает он мрачно.

— Это наш прем! — верещит Колбочка. — Он крутой, он тебе наваляет.

— Заткнись, Дженадин, — прошу я её. — Не лезь. В чём проблема, уважаемый?

— Эта худая шлюха обвинила меня в воровстве! — заявляет полукиборг.

Теперь я вижу, что у него стальной плечевой пояс, а обтянувшая торс майка выдаёт мощные миоусилители. Арендовался в грузчики, или где там требуется навык «бери-тащи».

— Это. Мой. Комбарь! — зло и отрывисто говорит Лирания. — Я его не продавала, значит, его спёрли. А значит, он, если и не вор, то торгует краденым!

— Заткнись, Лирка! — говорю я ей. — Я разберусь!

— За такие слова отвечают! — раздаётся хриплый голос сзади. — Это серьёзное обвинение, ущерб репутации. Ты можешь доказать, что это твоя вещь, девка?

Невзрачный, худой, весь какой-то перекрученный мужичок с мутноватыми глазами на фоне амбала-продавца не смотрится, но я-взрослый мысленно застонал. Я таких мутноглазых ещё с 90-х помню, от них одно время спасу не было. Лирка очень конкретно влипла, а значит, и я тоже. Но она этого, увы, пока не поняла и изо всех сил усугубляет ситуацию.

— Это моя вещь! А он вор и торговец краденым! Пусть немедленно отдаст комбарь! А ты…

— Заткнись сейчас же, идиотка! — прошипел я, незаметно ткнув её пальцем в солнечное сплетение.

Девушка разинула рот, выпучила глаза и переключилась на более актуальный вопрос — как вдохнуть при неработающей диафрагме.

— Извините, что встреваю, уважаемые, — обратился я к мутноглазому, — но девочка не в себе. Травма головы, истерические приступы, болезненный бред. Сами от неё настрадались, вы удивитесь, как. Ждём-не дождёмся, когда в аренду заберут. Вижу, у неё опять обострение, приношу глубочайшие извинения за невольно причинённые ею неудобства.

— А вон та ещё и кусается! — пожаловался басом продавец. — Хорошо, что у меня имплы, а то вдруг ядовитая?

Колбочка уже открывает рот, чтобы возмутиться, но я прожигаю её взглядом, и она послушно закрывает его обратно.

— Ещё раз приношу свои извинения, — искренним тоном добавляю я, — сейчас я их уведу, они не доставят больше никаких проблем. Душевные болезни — такая трагедия! Вы не представляете, сколько хлопот…

Я аккуратно но решительно беру девчонок под руки и шаг за шагом отступаю с места действия. Лирания явно против, но она сейчас дышит только верхушками лёгких и не может ни протестовать, ни сопротивляться.

— А ну-ка стой, пацанчик!

Ну, вот, я так и думал.

— Мы пока не решили вопрос, — продолжает мутноглазый. — Девка обидела честного торговца, нанесла ущерб его деловой репутации. Кто за это ответит?

— С кем имею честь, уважаемый? — я лихорадочно сгребаю в кучку полузабытый опыт первой юности. — Простите моё невежество…

— Я Копень, здешний смотрящий.

— Крайне раз знакомству. Я Док, прем нашей корпы.

— И что у вас за корпа?

—Так, знаете, по мелочи, ничего серьёзного… Шустрим, как можем, выживаем, как умеем.

— Зовётесь вы как, шустрилы?

— О, я польщён, что вы про нас слышали! — я выразил лицом максимум возможного восторга, больно сжав локоть Колбочки, которая снова попыталась что-то сказать. — Шустрилы мы и есть! Корпа начинающая, но у нас большие перспективы!

— Работа у меня такая, всё слышать, — задумчиво сказал Копень, рассматривая меня своими мутными, но острыми глазками. — Так ты, значит, прем?

— Так случилось, — развёл я руками. — Доком называют.

— Так вот, Док, проблема у тебя. Или ты за неё не подпишешься? — он показал кривым тонким пальцем на Лиранию.

— Подпишусь, — вздохнул я, — иначе какой я буду прем?

— Верно, верно… — удовлетворённо кивнул Копень. — Это ты правильный пацан, значит, хоть и молодой.

Я стараюсь не оглядываться и держать зрительный контакт, но краем глаза вижу, что вокруг собирается народ. Видимо, торговля идёт не очень, а тут бесплатный цирк — наглого молодого према будут жизни учить.

— Если бы ты за неё не подписался, — с удовольствием сообщает Копень, — мы бы с неё просто штраф взяли. Тем, чего с девок берут. Заодно, глядишь, и истерики бы прошли. Говорят, это от них лучшее лекарство.

Люди вокруг одобрительно заржали, Лирания дёрнулась, но я продолжаю фиксировать её локоть, а она ещё недостаточно продышалась, чтобы вырваться.

— Но раз ты вписался, то расклад уже другой. Это к твоей корпе конкретная предъява. Как решать будем, прем?

— Готов выслушать ваши предложения, уважаемый. Вы, я вижу, человек опытный, в авторитете, кого, как не вас, в таких делах слушать.

— Молодой, а соображаешь! — довольно кивнул Копень. — Так вот, ты всё ещё можешь расплатиться девкой. Думаю, пострадавший примет такую компенсацию. Что скажешь, Тягло?

— Худая она какая-то, — засомневался продавец, — не порвалась бы.

Вокруг снова заржали, Лирания ещё сильнее задёргалась. Приходится сжимать ей локоть изо всех сил. Наверняка ей больно, но я боюсь отпустить, потому что не знаю, что она ещё учинит. Ситуация и так на волоске.

— Но я не против проверить её на прочность! — продолжает улыбающийся Тягло. — Порвётся спереди, продолжу сзади!

Ржание вокруг нарастает, Лирания выдирает руку изо всех сил, одновременно пытаясь второй залезть в рюкзак. Я мысленно прошу у неё прощения и, на секунду сосредоточившись, использую талант. Девушка оседает на подгибающихся ногах, я пихаю её в руки Колбочке и делаю шаг вперёд.

— Это не очень хороший вариант, уважаемый Копень, — говорю я твёрдо. — Я за неё вписался.

— Тебя тоже могу проверить на прочность! — заявляет продавец. — Мне без разницы!

Народ вокруг откровенно веселится за мой счёт. Я игнорирую, пристально глядя на мутноглазого.

— Так предложи сам, прем! — оскалился в кривой улыбке Копень.

— Деньги смывают обиды, — ответно щерюсь я. — Готов выкупить предмет конфликта за двойную цену. И, разумеется, принести свои извинения за полоумную девку. Она, вон, уже сомлела, значит, приступ прошёл…

Лирания обвисла на руках присевшей на корточки Колбочки и выглядит чуть бодрее трупа. Но если бы она могла проткнуть меня взглядом, то я бы сейчас превратился в дуршлаг.

— Устроит тебя две цены, Тягло? — спрашивает Копень.

— Ну… — чешет продавец своими огромными граблями узенький лобик. — Я даже не знаю, что это за херня и на кой чёрт она сдалась, я за неё всего пять токов и просил…

Я опять мысленно застонал — всего пять токенов! И из-за такой суммы мы ввязались в этот блудняк?

— Не, две цены мало! — решает Тягло. — Пусть даст три!

— Сделка! — выпаливаю я торопливо. — Пятнадцать токов, и я прошу извинить глупую девчонку, наговорившую невесть что!

— Да я что, — вздыхает продавец, — я так… Забирай, чо уж.

— Кери, — зову я. — Тащи сюда свою задницу и мою карту!

Но тщетно — его и след простыл. «Ссыкло позорное», — думаю я.

— Так прем готов заплатить? — неприятно ухмыляется Копень. — Или вернёмся к обсуждению натуры?

— Готов, — говорю я с досадой и достаю из кармана нераспечатанную карту.

Колбочка держит Лиранию, та почти парализована, поэтому я срываю упаковку и прикладываю палец сам. Карта вздрагивает и высвечивает баланс.

— Вижу, ваша корпа неплохо… Как ты выразился? Шустрит? — сказал задумчиво Копень. — Надо к вам присмотреться получше.

Да уж, та карта, с которой свалил Кери, была так, мелочь на сигареты.

***

— Эх, а я там такое платьюшко себе присмотрела! — убивается Колбочка.

— Извини, в другой раз, — мрачно отвечаю я. — Не до платьев сейчас.

Мы тащим еле перебирающую ногами Лиранию, закинув её руки себе на плечи так, что девушка повисла между нами. Я поддерживаю её за талию, и в другой момент это ощущение полностью поглотило бы меня-подростка, но сейчас я думаю лишь о том, как бы свалить побыстрее.

— Ну, Кери, — говорю я зло, — вот же тварь ссыкливая! Выберемся — разобью ему харю!

— Не надо, Док, — натужно вздыхает Колбочка. — Он ничего не может с собой поделать. Такой человек.

— Тупой отмаз, — злюсь я. — Все мы не без недостатков, но других подставлять-то зачем?

— Он просто испугался. Блин, да что же она такая тяжёлая, ведь худая же, как доска!

— Это так кажется, потому что частичный паралич, — поясняю я. — Потерпи, скоро её отпустит, сама пойдёт. Я бы дождался, да нельзя.

— Как ты с ней это сделал?

— Пришлось. Я так умею. Прости, Лирка, но ты сама нас втравила в эту историю. Дать тебе нас угробить я не мог. Знаю, ты злишься, но я был вынужден. Зато комбарь твой выручили.

Комбик — треугольный в плане ящик с динамиком и усилителем к гитаре ― занял весь мой рюкзак и упирается углом в спину. Продавец отдал его со всеми проводами, педалью, микрофоном и ещё какой-то ерундой. Мне показалось, что не все детали именно от него, но я не стал привередничать.

— Блин, а как мы её наверх-то вытащим? — спросила Колбочка, когда мы вышли из тоннеля к платформе.

Здесь никакой лесенки нет, платформа высокая, почти в мой рост.

— Подержи её, я влезу. Потом я тяну, ты толкаешь.

Я подтянулся и залез на платформу, свесился, подхватил Лиранию под мышки и потащил наверх. Тащить тяжело, поднимаю из очень неудобной позиции, да ещё и рюкзак её мешается. Колбочка пыхтит, старается, а толку чуть.

— Не так, — говорю я ей, — ты присядь, обхвати её за бёдра, и вставай, ногами выталкивай.

— Какие там бёдра, — зло сопит она, — я тебя умоляю. Две палки, а не ноги. Только что длинные…

Дело пошло успешнее, я стал на колени, обхватил Лиранию, соединил руки под грудью, разогнулся, потом, встал и потащил безвольное тело, стараясь не ободрать ей спину о край перрона. Рубашка задралась, открывая живот, но я успешно усадил её на край, подтащил к себе и опрокинул на платформу.

— Давай быстрей! — помог влезть Колбочке.

Может, мне показалось, но вроде бы где-то в тоннеле мелькнул свет.

— Что у неё на животе? — спросила девушка — Ты видел?

— Дженадин, если она не может говорить, это не значит, что не слышит. Прекрати. Её жизни это не угрожает, а состояние её психики нас не касается.

— Так это она сама себя так? Я видела тех, кто руки себе режет, но живот?

— Ещё раз — это не наше дело. Хватай и тащи.

— Куда ты, выход же там!

— Мы не убежим с ней на руках, а искать нас будут именно в той стороне. Подавай её мне!

— Господи, мы её только что подняли, и я думала, что усрусь от натуги! А ты предлагаешь спустить обратно?

— Не обратно, а на встречный путь. Давай, давай, пройдём немного по тоннелю и затаимся. Пропустим погоню. Лирка как раз оклемается, своими ногами сможет.

— Смотри, второй раз я её не подниму, у меня до сих пор живот болит!

Мы успели скрыться в темноте тоннеля, когда на платформу вылезли какие-то люди. Мы их не видим из-за изгиба пути, только слышим.

— Давайте, давайте, живее наверх! — командует кто-то. — Они не могли далеко уйти! Вы двое, остаётесь здесь. Вы — встаньте наверху…

— Зачем?

— На случай, если они не дураки, вот зачем. И не маячьте на виду! В тоннеле, вон, что ли, спрячьтесь.

Мы с Колбочкой подхватили Лиранию и заковыляли вглубь тоннеля. Наощупь, нащупывая ногами рельсы, стараясь не шуметь и не переломать ноги на бетонных шпалах.

— Идём до следующей станции, — сказал я тихо, когда мы отошли подальше. — Попробуем вылезти там.

— А если не получится?

— Тогда придумаем что-нибудь ещё. Тащи давай.

Тоннель закончился не станцией, а мостом. Он когда-то был крытым, но сейчас арочный тонкий свод состоит в основном из дыр, через которые льётся на ржавые рельсы дождь.

— Надо же, влило! — удивляется Колбочка. — Что будем делать?

— На мосту мы как на ладони, — сказал я недовольно. — Давайте поищем, где отсидеться.

В небе полыхнуло, гром грянул так, что мост содрогнулся, ливень зашумел с новой силой.

— Смотри, можно подняться наверх! — дёрнула меня за рукав Колбочка, показывая на лестницу. — Там кусок крыши цел.

— Бегом, — согласился я.

В небе снова сверкнуло, ударил гром. Пока мы протащили Лиранию два длинных пролёта вверх, выбравшись на второй пешеходный ярус моста, промокли до нитки. Правда, здесь действительно цела кровля и не льёт. Вымотались так, что с облегчением уложили Лиранию на пыльную пластиковую скамейку и рухнули на неё сами. Я пристроил голову девушки у себя на коленях, мы с Дженадин прижались друг к другу, постепенно пригрелись и под шум дождя уснули сидя.

***

Пробуждение не было приятным. Мало приятного в том, чтобы проснуться от пинка по щиколотке.

— Блин, Лирка, больно же! — возмутился я, осторожно высвобождая намертво затёкшее плечо от отлежавшей его Колбочки.

— О, уже утро? — забормотала она, протирая глаза.

Дождь закончился, мост заливают розовые рассветные лучи встающего из-за башен верхнего города солнышка.

— Ты! — Лирания пнула меня снова, но я успел убрать ногу. — Подонок!

— И тебе доброе утро, — ответил я, потягиваясь.

Всё тело затекло, но мне, слава ихору, шестнадцать. В пятьдесят после такой ночки меня было бы дешевле пристрелить, а тут гляньте — почти ничего не болит. Жопу только на твёрдой лавке отсидел.

— Апчхи! — присоединилась к утренним приветствиям Колбочка и шумно втянула сопли. — Апчхи! О, чёрт..

Кажется, сон в мокрой одежде не пошёл ей на пользу.

— Ты меня ударил! Сделал беспомощной! Всю облапал! Почти раздел!

— Он тебе жизнь спас, дура! Апчхи! — заявила Дженадин.

— Я не нуждаюсь в вашей помощи! Ни сейчас, ни тогда!

— Ну да, — Колбочка вытерла текущие потоком сопли рукавом, — ты бы справилась. Спереди, может, порвалась бы, но сзади-то точно справилась!

— Я. Вас. Ненавижу. — сказала Лирания. — А ты такая же тварь, как все. Насильник и урод.

Я встал, и примирительно коснулся её плеча:

— Прости, так вышло…

Она выбросила в мою строну руку с зажатой в ней коробочкой, и меня скрутило от непереносимой боли. В глазах полыхнул белый свет, и я повалился на грязный пол.

— НИКТО! НЕ СМЕЕТ! МЕНЯ! ТРОГАТЬ! — закричала она и пнула меня ногой.

— НИКТО! НИКТО! НИКТО! — она пинала меня от души, но я почти не чувствовал, меня крутило от более сильной, ослепительной боли, которая выкручивала моё тело, как тряпку, не оставив ни единого нерва, который не заходился бы в агонии.

— Прекрати, сука! — врезавшаяся в неё с разгона Колбочка чуть не сбила девушку с ног, но та ловко восстановила равновесие, секунду раздумывала, а не врезать ли и ей, но не стала.

Развернулась и ушла. Сначала вниз, а потом по мосту вдаль.

То, что она сумела пробить мне по яйцам, как заправская футболистка, я понял уже позже, когда меня отпустило. Одно отпустило, другое накатило. Сука, больно-то как!

— Эй, не рыдай, жить буду, — сказал я плачущей надо мной Колбочке. — Хотя насчёт качества жизни теперь не уверен.

— Она тебя искалечила? Что болит? — задёргалась, перемежая сопли чиханием девушка.

— Что болит, того у тебя нет, — сказал я, пытаясь встать.

— Ох, бедный… Давай, помогу. Обопрись на меня, вот так…

— Блин, Дженадин, у тебя температура! — сказал я, обняв девушку.

— Ничего, пойдём, пойдём, тут не очень далеко.

Я сначала ковылял, расставив ноги, но потом расходился. Может быть, в моей жизни и останутся некоторые радости. Сообразил, что всё ещё тащу в рюкзаке тяжёлый и неудобный комбик. Некоторое время боролся с соблазном мстительно скинуть его вниз с моста, но потом передумал — всё-таки пятнадцать токов. Кери сделает из него мегафон для массовой агитации в корпе «Шустрилы». После того, как я этому Кери морду разобью, конечно.

Одарил я нас названием, блин.

***

На моей кровати спят, раскинувшись, как две морские звезды, Нагма и Онька. Мне места не осталось, но я спать не хочу. Взбодрила меня Лирания с утра. Проводил Колбочку до её комнаты, но внутрь она меня не пустила — смутилась, сказала, что не убрано. У неё начался кашель, температура явно повышена. Жаль, померить нечем.

— Как ты себя чувствуешь, Дженадин?

— Не волнуйся, отлежусь… — сказала она слабым голосом.

— Не нравится мне это. Где тут у вас ближайшая аптека?

— Ближайшая что?

— Аптека. Место, где берут лекарства.

— Какие ещё лекарства?

— Что вы делаете, если кто-то заболеет?

— Лежим и выздоравливаем. Дышкой ещё можно вмазаться, если что-то болит.

— А если болезнь тяжёлая?

— Тогда в клинический пункт надо. Но это если уже совсем край, потому что там и разобрать могут.

— Разобрать?

— Ну, для пересадки. Вершки не любят имплы.

— Дичь какая-то, — поразился я. — Ты уверена?

— Так говорят. Если, мол, в клинику попал, то либо выйдешь с таким долгом, что аренда вырастет лет на пять, либо вообще не выйдешь. Может, брешут, конечно, но я бы не стала проверять. Да не бойся ты, это просто простуда. Посплю и всё пройдёт. Сам-то как? Не отшибла тебе Лирка хозяйство?

— Выздоравливай, проверим.

Колбочка приоткрыла дверь своей комнаты, ловко просочилась в щель, не давая мне возможности заглянуть, и закрыла перед моим носом. Нашла чего стесняться, можно подумать, я подросткового бардака не видал.

Вернувшись, застал Нагму уже одну, проснувшуюся, но ещё не умытую.

— Братец, ты вернулся! — зевнула она. — Мы вас ждали-ждали, а потом уснули. Онька пошла к себе. А вы ходили на рынок? А что видели? А что там интересного? А карандаши там есть? А заколочки? У меня совсем мало заколочек теперь…

— Так себе сходили, — признался я. — Из интересного нашли кучу неприятностей. В основном, правда, я. И ещё Дженадин простудилась, под дождь попали.

— Да, так громыхало… Представляешь, Онька грозы боится! Спряталась под одеяло и заплакала. Я к ней туда залезла с фонариком, и говорю: давай играть, что мы в пещере? В пещеру молния никак не попадёт! Она сначала боялась, а потом перестала.

— Умничка, ватрушка. Так и надо.

— Агась. Хорошо, что ты вернулся, — сказала Нагма. — Грозы я не боюсь, а вот остаться без тебя — очень!

Она запрыгнула мне на колени, и так неудачно попала по больному месту, что я непроизвольно дёрнулся.

— Я сделала тебе больно? Прости, я случайно…

— Нет, не ты, не волнуйся. Иди умываться, чисти зубы, и подумаем, чем тебя покормить…

— Я чувствую, тебе больно, — упрямо сказала девочка. — Тебя побили? Где болит?

— Да, немного досталось, ерунда. Пройдёт.

— Знаешь, братец, почему-то Аллах не хочет тут смотреть моими глазами, — пожаловалась она. — Я пробовала, ничего не получается. Рисунки остаются просто рисунками.

— Возможно, в этом мире нет Аллаха, козявка, — сказал я почти серьёзно.

— Аллаха нет только в аду, — покачала головой Нагма. — Потому что там Шайтан. Разве тут ад?

— Знаешь, колбаса, этот мир ближе к нему, чем кажется…

***

Пока Нагма умывалась, вернулась расстроенная Онька. Глаза опять на мокром месте — я заметил, что девочка часто плачет и вообще довольно нервная. Ничего удивительного: остаться в семь лет в чужом мире без родителей — не лучший опыт.

— Лира не вернулась! — пожаловалась она, шмыгая носом. — Комната закрыта. Я боюсь! Вдруг она пропала!

— Я её видел недавно, она чувствовала себя хорошо, — утешил я ребёнка. — Определённо лучше, чем я. Может быть, она просто решила прогуляться. Проветрить тараканов.

— Каких тараканов?

— Неважно. Всё с ней нормально будет, я думаю.

— Я кушать хочу! — сказала Онька. — А дверь закрыта! И айдишка внутри!

— Ничего. Сейчас Нагма умоется, и пойдём кормиться. Тебе бы тоже не помешало умыться и причесаться, кстати.

— Мне Лира волосы всегда заплетает…

— Я не умею плести косички, извини. Но умыться всё равно стоит. У тебя такой вид, как будто ты много плакала.

— Это потому, что я много плакала!

— А, ну тогда всё в порядке, разумеется. Всё, санитарный отсек свободен, иди умываться…

***

Здоровенный вендинговый автомат в вестибюле кондоминиума я посещаю впервые. Без айди тут не получить даже бесплатное пластмассовое хрючево для соцавансников, но наличие активированной токен-карты всё меняет. Все автоматы низов помимо урезанного бесплатного ассортимента имеют и возможность заказа за деньги. В списке не так много, как на Средке, но всё познаётся в сравнении. Платная еда, по крайней мере, меньше похожа на политый сиропом пенопласт.

— Выбирайте что хотите, мелочь! — сделал я щедрый жест.

— Всё-всё? — переспросила Нагма.

— С одним условием — поешьте нормально, сладости на десерт. А не наоборот.

Девчонки заметались перед терминалом заказа — выбирая, отменяя выбор, выбирая снова, увлечённо споря о вкусах и меряясь предпочтениями.

Я заказал себе стакан горячей острой лапши и одноразовую термокружку с кофе.

Проходивший мимо Ойпер — который Пегля, оставшийся не при делах шнырь, — повёл носом.

— О, пахнет, как на Средке!

— Хочешь?

— Спрашиваешь, прем!

— Выбирай, я угощаю.

Пегля выбрал быстро — просто ткнул пальцем в несколько пунктов, отсортировав список по цене. И нет, не с того конца, где дешевле.

Я без возражений оплатил, и на его лице отразилась досада, что взял так мало.

— Собери народ через часик во дворе, — сказал я ему. — Скажи, прем говорить будет!

— Так, мелочь, кто там хотел заколочек? — обратился я к детям, когда Пегля ушёл. — За деньги тут не только еда!

— Уи-и-и-и! Братик Док, а можно Оньке браслетик? Она очень хочет!

— Можно. А ещё набери себе трусиков и носочков.

— И фубольку?

— И футболку. И знаешь, Оньке тоже возьми, а то у неё только то, что на ней. Вдруг Лирания ещё задержится?

Нагма посмотрела на меня серьёзным вдумчивым взглядом, покосилась на девочку и ничего не спросила. Она удивительно чувствительна к людям и обстоятельствам. Даже если Аллах сейчас не хочет смотреть её глазами.

Кстати, это он зря. Чьими же ещё?

***

Подростки, собравшиеся во дворе, выглядят рассеянными и скептичными. Наверное, уже решили, что новый прем такой же пустой трындёжник, как старый, только морды не бьёт. А раз не бьёт, то можно и внимания на него не обращать.

В этот раз даже меньше народу, чем в прошлый. Так и не вернулась Лирания, нет Колбочки — наверное, отсыпается, — не хватает ещё человек пяти-шести, но я их не знаю. Я тут никого почти не знаю, кроме как в лицо. Некогда мне было ими заниматься и незачем. Но придётся.

— Итак, всем слушать сюда, — сказал я внушительно. — Это, возможно, самое важное, что вы услышите в своей жизни. Это ваш единственный шанс. Вы можете свободно его просрать, и многие из вас так и сделают. Но другого шанса у вас не будет.

Внимания я добился. Шушуканья прекратились, воцарилась тишина, все на меня смотрят.

— Сегодня, вот прямо сейчас, всё решится. Я никого не удерживаю и ни за кого не сделаю выбор. Но те, кто останется со мной, навсегда выпадут из системы. Они не сдадут себя в аренду, не станут чужим имуществом, их не будут драть во все дыры в борделях, они не станут подъёмными механизмами на складах, манипуляторами у станков, устройствами для убийства и так далее. Если вы остаётесь — аренды для вас не будет.

— А что будет? — спросила красивая девушка с огненными волосами.

— Будет разное, — сказал я честно. — Иногда будет страшно, иногда — опасно, иногда будет пусто, иногда — густо. Вы начнёте делать вещи, о которых сейчас даже боитесь подумать, и пожалеете о многом из сделанного. Но лучше сделать и пожалеть, чем не сделать. Может быть, жизнь для кого-то из вас превратится в кошмар. Но эта жизнь у вас по крайней мере будет. Целая ваша жизнь, а не пунктир аренды.

— Не, нахрен, — сказал незнакомый мне парень. — Я на это говно не куплюсь. Мне нравится тут тусоваться, но не настолько, чтобы от аренды отказываться. Эта ваша «настоящая жизнь» — та ещё дрянь.

— Посмотрите на интиков. Всё равно вкалывают, но за гроши и сами, — поддержала его темноволосая девушка. Я лучше в аренду. Закрыла глаза нищей девчонкой, открыла — уже взрослая, токов полный счёт и крутые имплы. Да хрен с ними, с годами.

— Ну вот, сейчас мы не в аренде, и что? — добавил ещё один парень. — Скука. Тупим в бесплатные игры, смотрим бесплатную дрянь, жрём бесплатное говно, носим бесплатное убожество. Да я жду не дождусь, когда уже стукнет семнадцать! А ты предлагаешь так всю жизнь? Не, я не подпишусь.

— Аренда — она как-то надёжнее, — рассудительно сказала полная блондинка с глазами навыкате. — Там контракт. Точно знаешь, что с тобой будет всё в порядке. Гарантированное будущее. А за крайм и замести могут. Будешь так же вкалывать в аренде, только на самой паршивой работе и даром, пока не отмотаешь штрафной срок. А потом сразу заново арендоваться, потому что ничего не заработала. Нет, это без меня. Вы как хотите, а я пошла. Поживу пока в родительском модуле, они всё равно опять арендовались.

— Я тоже!

— И я!

— Я с вами!

— Народ, а давайте новую тусовку забацаем? В жопу эту корпу!

— Да, к чёрту крайм, давайте просто тусоваться!

— Мы уходим, прем!

Подростки один за другим направляются к лестнице. Ну что, все уйдут? Или кто-то всё же останется?

— Слабаки! — фыркнула рыжая. — Тоже мне, корпа! Но тебе, прем, придётся меня убедить, что это не пустой трындёж.

— И меня, — ответил смуглый решительный парень.

— А я и так с тобой, прем! — тут же заявил Пегля. — Я в тебя верю!

Конечно, он же видел, что у меня есть токи. Пупер этим похвастаться не мог.

— Аренда — то ещё говнище, — сообщает девица, крашеная в два цвета поперёк башки. — Но что вместо? На соцавансе сидеть не хочу.

— У тебя есть идеи, прем? Доказать можешь? — спрашивают другие.

Разошлись не все. Человек десять осталось. Они не выглядят уверенно, но они ещё тут.

— Балласт мы сбросили, — говорю я уверенно и немного снисходительно, кивая в спины уходящим.

Оставшиеся переглядываются. Ещё немного, и они пожалеют, что не разделили выбор большинства.

— Поскольку вы настоящая корпа, а не это ссыкливое мясо для аренды, — одобрительно сказал я, оглядев подростков, — то вам и выглядеть надо соответствующе. Отныне — никаких убогих бесплатных шмоток! Ну, кто со мной на Средку? Пора вас приодеть, покормить и вообще выгулять!

— Ура нашему прему! — верноподанно выкрикнул Пегля.

Обидно, что Колбочка опять в пролёте. Она так мечтала о Средке! Но когда я тихо поскрёбся в дверь её комнаты, то ответа не получил. Спит. Ну ничего, авось не последний раз. Пусть отсыпается и выздоравливает.

Лирания так и не явилась, хотя время к вечеру. Кондоминиум опустел: большая часть бывшей «корпы Пупера» просто разбрелась, меньшая возбуждённо толчётся в вестибюле, полная смутных ожиданий и таких же опасений. Что затеял новый прем? Чем это для нас обернётся?

Я не питаю иллюзий — городской банды из них не выйдет. Но они не хотят того, что им предлагает общество. Следующий шаг — захотеть чего-то другого. Это не просто, но у меня есть идеи. Как говорилось в одном старом фильме: «Детей надо баловать. Вот тогда из них вырастают настоящие разбойники».

Бросить Нагму вдвоём с Онькой в пустом здании страшновато, да и как-то нечестно. Пришлось тащить с собой. На меня косятся — с двумя виснущими на мне девчонками я не выгляжу крутым атаманом. Надеюсь, выгляжу хотя бы атаманом, которому плевать на условности. Хочется верить, что на Средке кроме борделей, баров, игровых салонов и прочего разврата найдётся хотя бы одно кафе-мороженое. Нагма их обожает, Онька — не знаю. Понятия не имею, есть ли в их родном мире кафе.

— Итак, народ, — инструктирую я нашу небольшую и совсем не грозную шайку в пустом вагоне воздушки. — Поскольку мы корпа, то должны выглядеть, как корпа. То есть круто. Предлагаю всем поискать себе что-то в этом роде. Чтобы каждый сразу видел — это крутые ребята из крутой корпы, а не свалившие от нас ссыкуны. И чтобы они, увидев вас, заплакали и запросились назад.

— Но мы же их не возьмём? — спросила рыжая.

— Ни в коем случае! Они сами отказались от своего счастья! Кстати, — добавил я как бы между прочим, — у нас уже есть название. «Шустрилы».

— Говно, а не название, — тут же ответила девушка.

— Да, вообще не круто, — поддержали её остальные.

Я и сам не в восторге от этого спонтанного нейминга, но я его уже заявил где не надо, а на ребрендинг нет времени.

— Ну, извините, пришлось выдумывать на ходу. Что в башку пришло, то и ляпнул. Долго объяснять почему, но просто так переиграть не получится.

— Слушай… — сказала задумчиво рыжая. — А можем мы немного поменять окончание?

— Ну… В принципе…

— Давайте будем «Шуздры»!

— Точно, шуздры мелкие, но кусаются, как крозы! — порадовал меня знаниями местной биологии один из ребят.

— И умные!

— Хитрые! Прикидываются дохлыми, а потом — цап!

— И бегают быстро, то есть те ещё шустрилы!

— Можно майки с ними всем сделать!

— Почему бы и нет? — согласился я.

Будут майки — хоть увижу, как эти шуздры выглядят.

— Так мы теперь «Шуздры»? — уточнила рыжая.

— Не вижу препятствий, — ответил я. — Кстати, как тебя зовут-то?

— Шоня.

— «Поганка» её зовут, прем, — тут же наябедничал Пегля. — Потому что она та ещё поганка.

— А вот не надо меня обижать, — бойко ответила рыжая, — и не будете потом обижаться.

— Приехали! — торжественно объявил я. — Средка, встречай корпу Шуздров!

***

Шоню я назначил ответственной за финансы, активировав её пальцем новую карту. Карта мелкая, я уже научился различать их по цветовому коду на обороте. С такой картой в кармане можно неплохо погулять, но не станешь объектом охоты серьёзного крайма, что умудрился вчера проделать я.

Подростки восторженной стайкой умелись вдаль по Средке, озираясь выпученными глазами и ловя мух разинутыми ртами. Надеюсь, не в бордель. Хотя даже если и туда — чёрт с ними.

— Ну что, мелочь, — сказал я с облечением, — пойдём искать детскую программу?

Развлечений уровня «0+» на Средке практически нет. Но девчонкам интересно всё, включая рекламу. Они восторженно крутят головами, толкая друг друга локтями и тыкая пальцами в особо выдающиеся объекты. Некоторые из них, к сожалению, рекламируют весьма специфические услуги, причём предельно откровенно, но тут уже ничего не поделаешь. Нагма смущается и хихикает, Онька, мне кажется, не очень понимает, что видит. Для счастья им оказалось достаточно сахарной ваты, совершенно такой же, как в нашем мире, хотя машина, её делающая, выглядит абсолютно иначе.

Прогулялись, сели за столик в уличном кафе. Здесь подают мороженое — оказывается, я его снова люблю. Вот что значит шестнадцать лет, я-взрослый его не жалую, но я-подросток наворачиваю с удовольствием, хотя оно тут даже вполовину не такое вкусное, как у нас.

— Какое-то оно не такое, — жалуется Нагма. — Вкусно, конечно, но не то…

— Вряд ли здесь есть натуральные сливки, — отвечаю я. — Здесь вообще мало что натуральное.

Онька, впрочем, наворачивает с энтузиазмом, не балованная.

Пока дети заняты, я потягиваю слишком сладкий синтетический лимонад и наблюдаю за Средкой. Требуется время, чтобы мелькание ярких пятен перестало отвлекать, но время у нас есть. Мои новые питомцы, то есть члены корпы «Шуздры», вряд ли нагуляются быстро.

Я ищу крайм. Небольшую, но важную прослойку, которая просто обязана быть в таком месте. Смотрящие, крышующие, мелкое жульё, карманники, дилеры незаконного товара, каким бы он ни был. Для опытного взгляда они всегда отличаются от своей кормовой базы — обывателей. Но мой взгляд на местные реалии не намётан, и мне сложно. Слишком много людей, они слишком разные, одеты непривычно, ведут себя странно. На подземном рынке было проще, барахолки все одинаковы, а здесь — чёртов бесконечный карнавал. Остаётся надеяться, что мы выглядим достаточно виктимно, чтобы зверь бежал на ловца.

— Эй, парнишка! — без спроса подсаживается к нам парень лет двадцати пяти на вид. — Не молод ты для Средки?

У него странного серого цвета волосы, зачёсанные назад острыми, похожими на перья локонами, куртка с металлическими вставками и высоким воротником, большие оптические импланты… Нет, не импланты. Очки, их имитирующие. Парень просто на стиле. Лицо худое и какое-то острое, с тонкими губами и узким носом, производит несколько неприятное впечатление.

— Никто не молод для Средки, если у него есть токи, — отвечаю я небрежно.

— А у тебя, типа, есть?

— А это похоже на бесплатную жратву для авансников? — салютую я бокалом с опалесцирующим содержимым.

— Это почти ничем от неё не отличается! — презрительно бросает визитёр. — Вижу, на настоящий отрыв у тебя денег нет…

Пацан, которым я выгляжу, должен сейчас повестись, и я, разумеется, ведусь:

— Ты хочешь что-то предложить, дро? Или просто поболтать подошёл?

— Вижу, ты паренёк шустрый…

— Даже не представляешь, насколько, — хмыкнул я, припомнив наше самоназвание.

— Отойдём на пару слов? Не люблю на виду трепаться.

— Не видишь, я не один, — я показал на лениво доедающих вторую порцию мороженого девочек.

— Они даже доесть не успеют, дро! Тут два шага! Или подссываешь?

— Сам ты подссываешь, — заявляю я. — Пошли!

Мы отходим действительно буквально на два шага — в переулок. Дальше я не захожу, чтобы видеть столик, за которым сидят девочки.

— Ну, что тебе надо?

— Дети эти тебе кто?

— Не твоё дело. Говори, какое твоё.

— Видишь ли, дро, кое у кого есть до таких интерес.

— Пусть этот кто-то спустится в низы и наловит себе. Там такого добра навалом.

— Нет, дро, ты не понял. На низах полно мелких, но они недостаточно мелкие, если ты понимаешь, о чём я.

— Поясни.

— Арендники, когда рожают своих выпердышей, сдают их в ясли-интернаты. До четырнадцати их оттуда не выпускают. Дальше как хочешь — можешь сидеть на авансе там или сидеть на авансе, где хочешь. Подрощенных, и правда, на улицах, как говна, это товар дешёвый, а вот такие малые — редкость. За них неплохую цену можно взять. У тебя товар, а я знаю, куда пристроить. Токи пополам.

— Не интересует. Всё?

— Да насрать, что там тебя интересует! — заржал парень. — Ты, правда, решил, что с тобой делиться будут?

Я повернулся и увидел, как к столику, где сидят Нагма и Онька, подлетает, давя колёсами цветочные клумбы, автомобиль. Вид у него для Средки довольно непраздничный — никакого неона под днищем. И те, кто из него выскочили, тоже не выглядят праздными гуляками: одеты в кожаные байкерские куртки. Я кидаюсь к столику, но парень вцепляется мне в плечо неожиданно железной — в буквальном смысле — хваткой. Похоже, перчатки маскируют настоящие, не бутафорские импланты.

— Куда! — смеётся он. — Стоять!

Я поворачиваюсь и коротко бью его в лицо, вкладывая в талант всю свою злость. Тот моментально вырубается и падает, но время упущено — девчонок уже запихивают в машину. Та резво стартует, и я, понимая, что не успеваю, начинаю стрелять, сам не заметив, как в моей руке оказался пистолет.

Я целюсь в переднее колесо, но пистолет для меня стал непривычно тяжёл, и первая пуля уходит выше, пробивая кабину. Корректирую прицел, двумя следующими попадаю в ступицу, которая внезапно разражается фонтаном оранжевых искр. Автомобиль резко останавливается, а когда я подбегаю, из передней двери вываливается, заливаясь кровью, один из похитителей. Ранен или убит — не смотрю, плевать. Рву на себя ручку задней, и наставляю ствол выше девичьих голов в лицо второму. Второй — это девушка. В машине она откинула капюшон, я вижу электронные очки и тёмный макияж .

— Девчонки, на выход, бегом, — говорю я, держа девушку на прицеле.

— Ты Хваталу завалил, — говорит она неверяще. — Мы тебя найдём. Тебе не жить.

Если бы не дети — Нагма деловито вытаскивает за руку парализованную страхом Онию, — я бы её застрелил. Если кто-то обещает тебя найти и сделать так, чтобы ты не жил, не надо давать ему шанса. Но забрызгать девчонок её мозгами в этот момент кажется мне непедагогичным, я дожидаюсь, пока они вылезут, и захлопываю дверь, не выстрелив. Хватаю Оньку одной рукой, во вторую вцепляется Нагма — и мы бежим. Надеюсь, девушка не разглядела моего лица. Когда наставляют ствол, это отвлекает.

***

Кондоминиум пуст. Лирания, похоже, не вернулась. Дверь закрыта, Ония стучала и звала, ответа нет. Поскрёбся к Колбочке — спит.

Уложил перепуганных девчонок в свою кровать, успокоил, посидел рядом, дождался, пока заснут. Никогда больше не возьму их с собой, чудом вытащил.

Спать ещё рано, да и негде — два небольших ребёнка, оказывается, занимают всю предоставленную им площадь. Пошёл к автомату взять ещё острой лапши.

Проходя по коридору, увидел, что дверь в комнату Лирании приоткрыта. Постучал. Не ответила. Я вошёл.

Девушка опасно сидит за раскрытым окном, в наушниках, на узком карнизе, свесив ноги вниз. Светится экранчик коммуникатора, но она на него не смотрит. Смотрит на город. Я залезаю на подоконник, перешагиваю раму и сажусь рядом. Отсюда кажется, что внизу бездна. Впрочем, в практическом смысле это так и есть — если грохнуться, костей не соберёшь. Если она повторит тот же фокус, что на мосту, мне конец.

— Прости, — говорит Лирания, не повернув головы. — Я была не в себе.

— А сейчас?

— И сейчас. Я уже давно не в себе.

— Драться не будешь?

— Не в этот раз.

— Точно?

— Да.

— Даже если я до тебя дотронусь?

— Даже если ты меня сбросишь вниз.

Я пододвинулся к ней и обнял за плечи. Они окаменели под моей рукой.

— Лучше уходи, — сказала она.

Но не отодвинулась и руку не сбросила.

— Онька у меня. Девчонки спят уже.

— Я догадалась. Спасибо. Я паршивая сестра. И не только сестра. Я вообще дрянь. Грязная, мерзкая, злая сука. Зря ты пришёл.

— Чем ты меня приложила?

— Нейрошокером. Они под запретом, но на чёрном рынке можно найти. Все токи на него слила, а потом увидела свой комбарь, и крышу сорвало. Поняла, что нашу квартиру вынесли, а я там оставила весточку для родителей… Я, конечно, давно уже не жду, что они вернутся, но когда увидела комбик… Замкнуло. Прости.

— Проехали, — сказал я. — Выкрутились, и ладно. Комбик у меня в комнате, можешь забрать.

— Ты его не выкинул? — спросила она. — Я бы на твоём месте разбила об стену, растоптала ногами и обоссала обломки.

— Ссать не хотелось, пришлось нести.

— Ты же за него заплатил тому уроду? Мне нечем тебе отдать.

— Неважно.

— Важно, ненавижу быть должна.

— Запиши куда-нибудь, однажды разбогатеешь и вернёшь. Я никуда не спешу, похоже, мы тут надолго.

— Ты искал проводника?

— Да, но оказалось, что они в немилости, и найти их теперь непросто. Если ещё есть кого искать. Миры, где им не рады, они просто обходят стороной.

— Плохо, — вздохнула она. Плечи дрогнули под моей рукой и слегка расслабились. — И что ты собираешься сделать?

— Раз удрать из этого мира не получается, придётся устраиваться в нём.

— Это говённый мир.

— Я заметил. Придётся менять.

— Ты серьёзно? — она так и смотрит в ночной город, не поворачиваясь ко мне.

— У меня просто нет выбора, — признался я. — Я вечно встреваю в чужие неприятности.

— Я заметила, — сказала Лирания. — Но мои тебе не нужны. Я не шучу и не рисуюсь, я очень плохой человек. Я заслужила всё это. Если бы не Онька, прямо сейчас бы прыгнула вниз. Может, ещё прыгну. Уходи, а то утяну с собой.

— Я посижу, — ответил я, и обнял её чуть крепче, прижимая к себе. Она не отстранилась, хотя слегка вздрогнула. — Тут вид хороший.

— В этом городе нет ничего хорошего, — не согласилась Лирания. — И никого.

— А Онька?

— Ты её просто не знаешь. Вредина и капризюка, — ответила девушка, но по голосу я понял, что она улыбнулась.

— А ещё занимает много места, — наябедничал я. — Мне теперь спать негде, вся постель в детишках.

— Да, она такая, — снова улыбнулась в темноту Лирания. — И пинается во сне, как кенгуру. У вас в мире есть кенгуру?

— Есть, в Австралии, это такой континент.

— И у нас. В Гарании. Это страна и полуостров. Никогда там не была.

— Я в Австралии тоже.

— Теперь уже и не побываем, — вздохнула она и прислонилась спиной к моему боку.

— Чего это? Как только выберемся отсюда, сразу рвану в Австралию и поглажу первого же кенгуру. Из принципа.

— Мы не выберемся, проводников нет.

— Я сделаю так, что они вернутся.

— И что тебе для этого нужно? Миллиард токов, импланты суперкибера, оболочку Владетельницы и орбитальную пушку? Или я чего-то пропустила?

— Пропустила. Моего… Старшего брата. Если я найду его, всё остальное будет не нужно.

— Он такой крутой?

— Скажем так, — вздохнул я. — У него есть нужные навыки и инструменты.

— Если он ещё жив, — мрачно сказала девушка.

— Жив, — уверенно ответил я. — И я его найду.

Мы сидим и молчим. Лирания откинула голову назад и положила мне на плечо, её затылок упирается в моё ухо. Моя рука обхватывает её за талию и лежит на бедре. Я боюсь нарушить этот контакт, она — не знаю.

— Ты ведь не уйдёшь? — спросила она неожиданно.

— Если ты не выгонишь.

— Зря, — сказала девушка, но гнать не стала.

Она подтянула к себе колени, повернулась, перебрасывая ноги через окно в комнату и встала на пол. Я последовал её примеру, потому что задница на жёстком холодном и опасно узком карнизе уже изрядно затекла. Теперь мы стоим в тёмной комнате, друг напротив друга, между нами полшага, и я эти полшага делаю. Она меня не отталкивает, но её губы не отвечают. Я с неохотой прекращаю этот односторонний полупоцелуй.

— Я не могу, прости, — говорит Лирания. — Дело не в тебе, просто не могу.

— Кто это с тобой сделал?

— Тонк. Подручный Пупера. Я делала всё, что он скажет, потому что Ония была заложницей. Иначе её бы продали клану. Он делал со мной… Очень мерзкие вещи, и я ему позволяла. Я грязная шлюха с тех пор, он меня так и называл. Странно, что Колбочка тебе не растрепала.

— Я ей запретил. Не хотел слушать.

— Однажды он вывел меня на крышу. Не знаю зачем, наверное, чтобы весь город увидел, что он со мной делает. Ему было мало, что я в его власти, он хотел, чтобы все об этом знали. Он сказал, что всё равно продаст мою сестру, и ничего я не сделаю, потому что принадлежу ему. Тогда я ударила его ногой в живот и сбросила вниз. И забрала Оньку, и никто мне ни слова не посмел сказать. Я грязная шлюха и убийца. Теперь ты знаешь, уходи.

Я не стал ей говорить, что застрелил человека, напавшего на мою сестру. Это совсем другое. Я просто поймал её губы своими. Они снова не ответили, тогда я прижал девушку к себе. Она стояла как каменная статуя, потом вдруг задрожала и обмякла у меня в руках, разрыдавшись. Я осторожно довёл её до кровати, уложил, лёг рядом и обнял. Мы так и уснули — не раздеваясь, поверх покрывала, прижавшись друг к другу, как ложки в посудном ящике.

***

Проснулся с первыми лучами солнца. Лирания лежит головой на моём плече, отлежав руку. Я осторожно освобождаюсь, стараясь не разбудить, и долго смотрю на спящую девушку. На неё падает свет из окна, и я вижу небольшие пятна крови на одежде — на животе майки и на штанинах спереди. Она режет себя. Режет живот и бёдра, нанося болезненные, но неглубокие порезы. Скрытый крик о помощи, самоистязание, жертва жестокому Мирозданию: «Смотри, мир, я уже наказала себя сама, не наказывай меня больше!» Жаль, это не работает.

Не очень красивая, особенно сейчас, когда её магнетические глаза закрыты. Худая, с небольшой грудью, узкими бёдрами, торчащими ключицами, выпирающими тазовыми костями, длинными нервными пальцами рук с неровно обстриженными до мяса ногтями. Мне-подростку плевать, я борюсь с желанием поцеловать её спящую, но боюсь разбудить.

Я-взрослый знаю, почему меня к ней тянет. В Лирании глубокий надлом, а я всегда выбираю сломанных. Моя умершая жена была переломана жизнью об колено и не оправилась от этого до конца своих дней. Мать Нагмы ― человек глубоко пострадавший. Змеямба выжжена внутри до пепла. Почему я всегда выбираю травмированных? Или они выбирают меня? Я им нужен, чтобы быть повязкой на ране, или они мне зачем-то нужны? Может быть, поэтому я стал врачом. Может быть, за это Мультиверсум давал мне референсы. Не знаю.

Тихонько встал и осторожно вышел из комнаты, аккуратно задвинув за собой дверь. Спустился в вестибюль к вендинговому автомату, где с удивлением обнаружил спящих вповалку на скамейках ребят. Не всех, тут трое. На фоне стены контрастно пламенеет красно-рыжая растрёпанная причёска Шони, она просыпается, когда автомат начинает шипеть мне в стакан утренним кофе.

— Прем? — спрашивает она, потягиваясь и протирая глаза. — Круто. А мы решили тебя дождаться, а потом так и уснули. Можно мне тоже кофе?

Я протянул ей свой стакан и повторил заказ.

— О, классный, не то что авансовая бурда, — она впилась полными яркими губами в клапан на крышке.

Объективно говоря, Шоня гораздо красивее Лирании. Прекрасная фигура с длинными ногами, тонкой талией и крупной высокой грудью, правильные черты лица, большие серые глаза со скачущими в них задорными бесенятами. Я-подросток был бы не прочь. Я-подросток не прочь с кем угодно. Но тянет меня не к ней.

— А где остальные? — спросил я Шоню.

— Свалили, прем, — вздохнула она.

— Чего так? — удивился я.

Я ожидал некоторого процента кадровых потерь, но не на этом этапе. Наоборот, получив возможность оторваться на Средке, ребята должны быть полны энтузиазма. То, что за всё придётся платить, они осознают позже.

— Скажи, прем… — отвела глаза Шоня. — А правда, что ты грохнул двух клановых на Средке?

— Двух? — удивился я.

— Одного пристрелил, другому сломал шею.

Значит, наводчик огрёб больше, чем я планировал. Вроде и несильно стукнул, но нервы, нервы… Нервы и талант. Взрослым я себя лучше контролировал. Впрочем, ничуть не жалко. Я не упаду в яму суицидных рефлексий и самотравмирования от того, что прибил какого-то подонка.

— А с чего все взяли, что это я?

— Ну, тебя пока не опознали, но по описанию догадаться было несложно. Парень с двумя мелкими девчонками, кафе-мороженое, куртка у тебя опять же очень приметная… Я сразу допёрла и говорю такая: «Вау, народ, это же наш прем!»

— И что народ?

— Кто как. Одно дело погулять на халяву на Средке, другое — встрять в разборки с кланом и попасть под каток полисов за то, что в одной корпе с тобой. В общем, тех, кто вернулся, ты видишь тут. Остальные свалили.

— Тебя, значит, это не смущает?

— Я не хочу в аренду, прем, — сказала Шоня откровенно. — Меня от этой идеи с детства тошнит до судорог. Так что я ставлю на тебя.

В её глазах я прочитал недосказанное: «Ты уж не подведи». Увы, я не тот человек, который может давать гарантии.

— Кому ещё кофе, народ? — спросил я проснувшихся ребят. — Денежки-то, небось, прогудели?

— До последнего тока, прем! — улыбнулся Зоник, забавный паренёк лет пятнадцати с зачёсанными на бок обесцвеченными до белизны волосами. — Но оно того стоило.

— Не думала, что однажды буду платить за парня в борделе! — фыркнула Шоня.

— Я не виноват, что карта у тебя! — ничуть не смутившись, отмахнулся тот. — Видела бы ты, какие девки там в аренде! И что они вытворяют!

— Тьфу на тебя! Слышать об этом не хочу!

— Бордели — гадость. Покупать бессмысленное тело… — убеждённо заявил Лендик, влюблённый в Шоню чернявый худой подросток.

— Это твоё тело бессмысленно, — парировал Зоник, — потому что ты девственник, которому никто не даёт. И не даст. Так и будешь дрочить на фотки Шони, которые ты делаешь тайком, пока она не видит.

— Ах ты гад! — вскинулся парень.

— Заткнитесь оба, — сказала Шоня. — Во-первых, я вижу. Во-вторых, мне не жалко, пусть дрочит. В-третьих, с чего вы взяли, что према интересуют ваши половые трудности?

Лендик покраснел, как помидор, Зоник обратился ко мне:

— Извини, прем. Кстати, мы тут тебе курточку прикупили, потому что твоя уж больно круто засветилась.

— И майки же всем сделали! — всплеснула руками девушка. — С шуздрами! Глянь!

Она распахнула куртку и выпятила скульптурно обрисованную тонкой майкой грудь. Соски натянули ткань так, что Лендик шумно сглотнул.

— Знатные у тебя сисяндры, — уважительно прокомментировал Зоник. — Но в борделе была одна…

— Заткнись, озабоченный, — отмахнулась она. — Тебе нравится, прем?

— Ты про майку или…

На майке расположилось изрядно деформированное Шонькиными формами, но вполне узнаваемое изображение оскалившегося на весь мир опоссума, с его характерной агрессивно-охреневшей мимикой. Так вот ты какой, Шуздр!

— Про майку, но комплименты меня не смущают.

— Шикарная грудь, факт, — не стал её разочаровывать я. — Майка тоже отличная, молодцы.

— На, это тебе, прем, — Зоник протянул мне свёрток. — У нас их теперь дофига, народ-то свалил…

— Один свалил, другой привалит, — сказал я с уверенностью, которую не испытываю.

Я стянул с себя куртку, выгрузив на скамейку пистолет. Ребята уставились на него в тяжёлом молчании. Оно дело хорохориться заочно, другое — когда перед тобой орудие убийства, ещё пахнущее сгоревшим порохом. Надо, кстати, почистить.

— Колбочка не появлялась? — спросил я, чтобы отвлечь их от мрачных мыслей.

— Не видели, прем, — сказал Ленди.

— Надо сходить, проверить, как она.

Я снял майку и развернул новую, с шуздром.

— Кто это тебя? — спросила Шоня, разглядывая свежие синяки на моих рёбрах. У меня только-только после Пупера стало заживать, и тут Лирания освежила.

— Неважно. Он больше не будет, — ответил я честно, но туманно.

Ребята переглянулись со значением, но я не стал опровергать то, что они там себе надумали. Натянул куртку — немного похожую на наши косухи, только с кучей пластиковых вставок, носящих декоративно-защитный характер. Нарочито спокойно убрал во внутренний карман пистолет. В старой он лежал удобнее, но они правы — в ней я слишком хорошо засветился.

— Найдите пару маечек поменьше, — попросил я. — Мелким дам. Они теперь тоже Шуздры.

Нагма и Онька уже проснулись, но ещё валяются. Я загнал их в душ, проследил, чтобы почистили зубы, потом выдал принесённый снизу завтрак и маечки.

Самый маленький размер Оньке как платьице, а Нагме просто велик — она здорово подросла за год.

— Спасибо, братец, — сказала она. — Мне нравится. Как ты сказал, его зовут?

— Опоссум у нас, и шуздр здесь. Смешное, но довольно опасное существо.

— Как мы?

— Примерно.

— Мы теперь шуздры? — спросила Онька. — Все?

— По желанию, — уточнил я. — Шуздрить — дело добровольное. Твоя сестра ещё не выбрала. Кстати, она вернулась. Но ты не спеши, дай ей выспа…

Куда там. Новоиспечённая мелкая шуздра чуть дверь не снесла, убегая. Любит сестру, похоже.

А я пошёл проведать Колбочку. Постучал в дверь — не открыла. Постучал сильнее — тишина. Выдал несколько мощных пинков, от которых из комнаты напротив высунулась заспанная Шонька.

— Я думала, нас штурмует спецназ, а это, оказывается, прем по бабам пошёл… — зевнула она. — Что, так приспичило?

— Дженадин уже сутки не выходит и не отзывается. Это нехорошо. Она была простужена, ничего серьёзного, но мало ли. Можно это как-то открыть снаружи?

— Мастер-ключом кондоминиума, — сообщила рыжая, — но у нас его нет. Или электронной отмычкой. Тут замки плёвые, даже самая паршивая справится. Но у нас никакой нет.

— Ясно, — ответил я. — Иди досыпай, я, кажется, знаю, у кого спросить. И не только про отмычку. Накопилось вопросов…

Кери я нашёл наверху. То есть сначала я думал встретить его по дороге в школу, но, не дождавшись там, обнаружил тут. Прогуливает, засранец.

— Люди бывают двух типов, — сказал я внушительно. — Одни сидят на трубах, другим нужны деньги.

Парень чуть не навернулся со своего насеста, испортив мне цитату.

— Док! Ты…

— Я. Не ждал?

— Ждал, — вздохнул он печально. — Особенно когда это увидел.

Он развернул ко мне нот и запустил плеер. Камера снимала со спины, видимо, от кафе, так что лица не видно, но куртка — да, куртка характерная.

Бац, бац, водитель выпал. С этого ракурса видно — да, не жилец. Дверь, девчонки выскакивают, я хватаю Оньку, закидываю на плечо, она закрывает моё лицо с этой стороны. Но вряд ли там была одна камера.

— И что ты понял из увиденного? — спросил я тоном учителя литературы.

— Что ты настоящий крайм, а не понты колотишь, как Пупер. Завалил кланового бойца с одного выстрела сквозь дверь, выбил движок у их лайбы, вытащил детей и всё тебе норм. Я бы неделю в обмороке лежал. Права Дженадин, я ссыкло.

Я не стал говорить, что в водителя попал случайно, и вовсе не собирался никого убивать.

— Кстати, о Дженадин…

— Понял, понял, она твоя, я отвалил, всё такое… — уныло сказал Кери. — Да мне теперь ей в глаза смотреть стыдно после того, как я так на рынке слился.

— Стыдно, а придётся, — сказал я твёрдо. — Мне нужна твоя отмычка. И ты вместе с ней, потому что учиться пользоваться мне некогда.

— Откуда ты знаешь…

— Что у тебя есть отмычка? Сложил два и два. На рынке ты пасёшься регулярно, тебя там знают, ты знаешь ассортимент и цены, в твоём чулане полно хлама. На одной дышке так не поднимешься. Я сразу предположил, что ты краймишь по мелочи, а когда посмотрел на цены, то убедился окончательно. Для дилера ты мелковат, для грабежей трусоват, в хакинг не умеешь, значит, работаешь по железу. Обносишь кондоминиумы?

— Только нежилые! — признался Кери. — Те, которые закрыты. На окраинах рулят кланы, там все кварталы поделены, и чужаку сразу башку отшибут. Но в центре тоже хватает пустующего жилья. Как правило, там ничего интересного, но иногда мне везёт.

— Хватай отмычку и погнали, форточник хулев.

— Кто?

— Неважно. Бегом марш!

***

— Вообще не проблема, — сказал Кери гордо. — Моя приблуда может вскрыть двери даже… Неважно где. А тут вообще ниочём.

Он ткнул плоской коробочкой в косяк сдвижной двери. Коробочка пискнула, дверь щёлкнула. Я нетерпеливо открыл и вошёл.

Игрушки. Огромное количество мягких игрушек. Они самодельные — сшитые из одноразового постельного белья, бесплатных маек, набитые наполнителем из подушек. Вот откуда у Дженадин навыки шитья! Большие и маленькие, симпатичные и корявые, удачные и не очень, они заполнили все свободные поверхности маленького жилого отсека, и я не сразу разглядел среди них саму девушку. А когда разглядел…

— Так, бегом все отсюда, — рявкнул я на заглядывающих в дверь ребят. — Нашли, блин, зрелище.

Они отпрянули, но, конечно, тайное хобби Колбочки перестало быть тайным. То-то она меня пускать не хотела. Стесняется.

— Шоня! — крикнул я вдогонку.

— Да, прем? — красно-рыжая причёска снова засунулась в дверь.

— Сбегай за моей сестрой, пожалуйста. Скажи, надо порисовать.

— Порисовать?

— Не спрашивай, просто сделай.

— Есть, мой прем! Слушаюсь, мой прем! Уже бегу, мой прем! Уже убежала, мой прем!

Вот язва.

Дженадин без сознания, дышит еле-еле, но пульс колотит и температура фебрильная. Приложил ухо к груди — крепитация и влажные мелкопузырчатые хрипы. Незалеченная простуда переросла в пневмонию. Кожные покровы гиперемированы, носогубный треугольник цианозный, дыхание поверхностное, учащённое. Скорее всего, сильно снижено давление, но померить мне нечем.

— Всё плохо, Док? — спросил заглянувший в дверь Кери.

— Паршиво, — признал я.

— Она может умереть?

— Если не лечить, да. Где там Нагма?

— Я тут, братик!

— Заходи. И закрой дверь.

Через час мы были вынуждены признать, что Аллах не хочет смотреть нашими глазами. Ни вместе, ни по отдельности мы не ловим референс. Только бумагу извели.

— У меня без тебя ничего не выходит, — признаёт Нагма. — Мне кажется, что пока ты не можешь, не смогу и я. Ты слишком важная часть меня, братец.

— Почему мне так плохо? — почти неслышно спросила Дженадин.

— Ты сильно заболела. Выпей вот это.

— Что это?

— Просто горячая сладкая вода. Тебе нужна жидкость и энергия. Нагма, проследи, чтобы она регулярно пила. Если сможет есть — принеси ей чего-нибудь горячего и жидкого, обратись к Шоньке, она поможет. Побудешь с ней, сестричка?

— Она не умрёт, братик? Я испугаюсь, если умрёт.

— Не умрёт. Немного времени у нас есть, я постараюсь успеть.

Дженадин глухо тяжело закашляла, сплюнула ржавую мокроту в подставленный стакан.

***

Пойти одному мне не дали — Шоня решительно заявила, что, раз мы корпа, то и действовать должны, как корпа. То есть вместе. Я не нашёл, что возразить. Одному мне проще, но раз уж я это затеял, придётся соответствовать.

За Шоней немедленно прилип Лендик, а Зоник пошёл уже за компанию. Кери, что характерно, не вызвался, только потупился и глазки отвёл. Я и не ожидал. Да оно, пожалуй, и к лучшему — его знакомства на рынке не стоит связывать с нами.

Рынок встретил полупустыми рядами — ещё слишком рано для полноценной торговли, продавцы соберутся ближе к вечеру. Однако нужный мне ларёчек не закрыт, продавец — пожилой татуированный дядька с оптическими имплантами — перебирает свой товар, не ожидая покупателей.

— Приветствую, уважаемый…

— Зовите меня просто Фарма.

— Раз знакомству, Фарма.

— Какой вежливый юноша! — улыбнулся он идеальными, слишком белыми для настоящих зубами. — Но, боюсь, буду вынужден вас разочаровать, я не торгую препаратами наркотического ряда, даже дышкой. За ними обращайтесь к химдилерам.

— Мне они и не требуются, — заверил я.

— А что же вы ищете?

— Мне нужны антибиотики. Любые из ряда бета-лактамных: пенициллины, цефалоспорины. Респираторные фторхинолоны. Желательно парентерального введения, плюс шприцы к ним. Возможно, потребуются глюкокортикоиды. Очень нужны жаропонижающие и муколитики, отхаркивающие препараты. Не помешает тонометр. Чёрт, даже элементарный термометр меня бы здорово поправил.

— Юноша, вы меня ошарашили, — после долгой паузы признался Фарма. — Обычно ко мне приходят попросить «таблетки от башки» или с диагнозом «что-то брюхо крутит».

— У вас есть то, что мне нужно?

— Некоторые термины мне незнакомы, но я понял о препаратах какого рода идёт речь. Предположу, что дело в воспалении лёгких. И, судя по всему, не у вас — вы слишком бодро выглядите для такого сильного набора лекарств.

— Вы правильно поняли, — кивнул я.

— К сожалению, как вам наверняка известно, медицина общей практики в городе не приветствуется. Жители, имеющие проблемы со здоровьем, должны обращаться в клиники для установки коррекционных имплантов. Поэтому фармакологические препараты в свободном обороте отсутствуют…

— Я не в «свободный оборот» пришёл, а к вам, уважаемый Фарма, — нетерпеливо сказал я.

— Они поставляются из мест… Весьма далёких, весьма. И сейчас, как назло, имеется проблемы с поставками…

— Послушайте, — ответил я. — Если бы у вас их не было, вы бы так и сказали, верно? Я уже понял, что будет дорого. Назовите цену.

Аптекарь нервно оглянулся, наклонился ко мне и тихо сказал:

— Есть препараты из Альтериона. Эффективность — ураган. Но очень, очень дорогие. Даже когда были эти, ну, вы знаете, о ком я…

— Проводники? Контрабандисты?

— Тихо! Тихо! Не надо вслух. Так вот, даже тогда я почти не брал эти лекарства. За них мало кто готов платить, потому что люди не разбираются. Здесь вообще дешевле сдохнуть, знаете ли. Но вы, я вижу, несмотря на свою юность, знаток медицины. Только поэтому предлагаю вам…

— Давайте не будем торговаться слишком долго, Фарма, — сказал я устало. — Мой пациент не может ждать.

Фарма объяснил мне, что из инъекционных инжекторов является антибиотиком, что иммуностимулятором, что обезболивающим, а что антиреспираторными препаратами. В результате я выкупил всю аптечку — прочный модерновый кейс, плотно набитый лекарствами и снабжённый диагностическим модулем. Поверх содержимого в него засунута стопка листов — бледная распечатка кустарного перевода инструкций.

Вышло действительно дорого. По меркам низов — сумасшедше, несообразно дорого. Сдаваясь в аренду всю жизнь, Колбочка заработала бы меньше. Но я слышал про Альтерион. Это мир, из которого Змеямба, и он действительно славится своей медициной. Судя по довольному лицу продавца, он себя на этой сделке не обидел.

Шоня и ребята, услышав конечную сумму, выпучили глаза и потеряли дар речи. На карточке после этого остались сущие гроши. Но для низов и это приличные деньги.

— Подержи, — передал я сумку девушке. — Береги, как свою девственность.

— А с чего ты взял… — вскинулась она, но тут же заткнулась, увидев, что к нам приближается делегация.

Она и ребята переместились за мою спину, но, надо отдать им должное, не сбежали.

— Здравствуйте, уважаемый Копень, — поприветствовал я рыночного смотрящего.

За моей спиной — трое детей. За его — четверо набитых силовыми имплами громил. Поэтому я — сама вежливость.

— Вижу, вы становитесь нашими постоянными покупателями.

— У вас есть бонусная программа?

— Знаешь, паренёк, — продолжил он, игнорируя мою реплику, — я поспрашивал про корпу «Шустрилы». Никто про неё не слышал.

— Наверное, я просто невнятно произнёс. Извините, был на нервах. Не «Шустрилы», а просто «Шуздры», — распахнул куртку, демонстрируя майку с оскалившимся опоссумом на пузе.

— Сути не меняет, — ответил Копень. — Неважно. Каждый может называться, как хочет, и менять названия хоть каждый день.

Я только плечами пожал.

— Вижу, с токами у вас неплохо, — он кивнул на сумку. — Фарма улыбается, как будто у него день рождения. Сколько они заплатили тебе, Фарма?

Аптекарь уже не улыбается, будто у него день рождения, а мрачный, будто он на похоронах. Причём собственных. Послушно назвал сумму. Копень присвистнул, громилы переглянулись.

— Кажется, это самая крупная сделка на рынке в этом году, да, Фарма? — сказал он.

Аптекарь помрачнел ещё сильнее.

— Куда заносить долю, ты знаешь, — добавил смотрящий и переключился на меня.

— Грабить нас бесполезно, — напомнил я. — Я отдал все токи в аптеку. А препаратами вы не знаете, как пользоваться.

— Во-первых, мы могли бы их просто продать обратно Фарме, — усмехнулся Копень, — Во-вторых, мы честные краймы. Так на рынке дела не делаются.

— Ну да, сначала дают уйти с рынка…

— В прошлый раз это была частная инициатива. Я, разумеется, в курсе, но за пределами рынка не моя юрисдикция. Рад, что вы не дали себя в обиду.

— Уважаемый Копень, — сказал я осторожно. — Крайне польщён нашей беседой, но, к сожалению, весьма тороплюсь. К нам есть какие-то вопросы? Мы честно оплатили товар и хотели бы его забрать без конфликтов.

— По поводу товара вопросов нет, — кивнул смотрящий. — Однако есть два момента.

— Внимательно слушаю.

— Первый, у вас много токов, но вы ни с кем не делитесь. Это неправильно.

Он выдерживает паузу, но я молчу, глядя в его мутноватые неприятные глазки. Это ещё не предъява, он ждёт, что я сдуюсь сам. Не дождётся.

— И второй, — недовольно говорит Копень, не дождавшись реакции. — Тут один клан очень интересуется неким пацаном в необычной зелёной куртке при двух мелких девчонках.

— Моя куртка не зелёная, девчонок, как видите, тоже нет.

— В прошлый раз была зелёная.

— На улицах полно зелёных курток, — невозмутимо парирую я.

— Этот парнишка привалил двух человек прямо на Средке. За наводчика они не в претензии, он левый. Но второй — их прем. За это придётся ответить.

— Кто привалил, тот пусть и отвечает, — сказал я уверенно. — Ко мне вопросы есть?

— Один, последний. Ты действительно умеешь этим пользоваться? — Копень показал на сумку.

— Там есть инструкция.

— Фарма? — повернулся смотрящий к аптекарю.

— Он реально в теме, Копень, — торопливо ответил тот. — Не будь совсем пацан, я бы сказал, что натуральный лечила. Я половину слов не понял.

— Мы уходим, — сказал я. — Было приятно поболтать, но нам пора.

— Идите, шуздры. Думаю, ещё увидимся.

***

— Я думала, что обоссусь с перепугу, — призналась Шонька, когда мы ушли далеко в тоннель. — И это не фигура речи. Отвернитесь и заткните уши!

Мы послушно отвернулись. Я уши не заткнул, поэтому шорох одежды, журчание и облегчённый вздох услышал отчётливо. Остальные — не знаю, в тоннеле темно.

— Можно включать фонарь?

— Да, я всё. Пошли отсюда, — ответила она.

На этот раз нас никто не преследовал, поэтому тоннель и станцию мы прошли без проблем. А вот выйдя на поверхность, я повернул в противоположную от нашей сторону и скомандовал:

— Бегом марш!

Мы побежали изо всех сил, хаотично сворачивая и проскакивая через подворотни, потом я сказал:

— Стоп! Стоим, молчим, всем тихо!

Топот послышался почти сразу. В узкий замусоренный двор из тёмной арки с разгона влетел совсем молодой парнишка. Споткнулся о подставленную мной ногу, полетел кувырком, затормозил носом в мусорные мешки.

— Куда торопимся, дро? — спросил я вкрадчиво, поставив ему ногу между лопаток.

Он пару раз дёрнулся, но понял, что я прижал надёжно, и затих.

— Не слышу ответа, — напомнил я.

— Вы чего? На маленьких, да? Думаете, за меня вписаться некому?

— Бежал куда?

— Бежал и бежал, а чо, нельзя? Спортом увлекаюсь, типа. Имею право.

— Имеешь, — согласился я. — Передай Копню, что не надо искать Шуздр. Шуздры, если надо, найдут его сами.

— Какому ещё Копню? Не знаю я никакого Копня… — заныл пацан, но я его уже не слушаю.

Присел, заломил ему руки за спину и связал вынутым из куртки поясным ремешком. Зафиксировал, пропустив через арматуру подъездной лестницы, так что, пока не развяжется, за нами не пойдёт. Ремешок паршивый, тянется, хватит его ненадолго, но след уже остынет. Я надеюсь.

— Уф, я боялась, ты его грохнешь, прем, — призналась по дороге Шоня.

— Не надо делать из меня монстра, Шонь. На Средке просто не было выбора.

— Прем, ты отвалил адовы деньжищи на рынке, — сказал Зоник. — У тебя что, токов немеряно?

— Нет, теперь почти не осталось.

Я лукавлю, у меня есть ещё пара карт. Но им об этом знать ни к чему.

— Но почему, блин?

— Потому что мы корпа.

— Э… Круто, — задумчиво сказал Зоник и замолк.

В комнате Дженадин пахнет потом и болезнью. Нагма обтирает ей лоб и плечи мокрой футболкой, Ония стоит со стаканом воды, готовая напоить.

— Как она, сестричка?

— Плохо, братец, — вздыхает девочка. — Очень страшно кашляет, от этого ей больно, и она кашляет ещё сильнее…

Я вытащил из аптечки шайбу цифрового термометра, приложил ко лбу. Пролистал инструкцию, перевёл результат по таблице в градусы Цельсия. Тридцать восемь и пять. Девушка в сознании, но глаза потухшие, ни на что не реагирует. Посмотрим, на что способна медицина альтери.

Змеямба, рекламировавшая своих соотечественников, не преувеличила — температура упала практически моментально. После курса инъекций Дженадин задышала свободнее, кашель не пропал, но стал продуктивным и менее мучительным, в глаза вернулся разум.

— Спасибо, — сказала она тихо.

— Не за что. Отдыхай. Я побуду с тобой, присмотрю. Кстати, отличные игрушки, ты молодец, — я поправил пристроенного вместо подушки набивного зайца. Или не зайца. Может, это рога, а не уши? Тогда козла. Неважно.

— Я… никому…

— Не показывала, я понял. Теперь все увидели, прости. Так вышло. Не надо стесняться того, что ты делаешь от души.

— Смеяться… будут…

— Не будут. Тех, кто мог бы тебя дразнить, с нами больше нет. А оставшиеся точно не станут. Ах, да, ты же кучу событий пропустила! Лежи-лежи, я тебе сейчас всё расскажу.

Я ложусь на кровать рядом и художественно, преуменьшая проблемы и подчёркивая забавные моменты, рассказываю ей о том, что случилось за прошедшие сутки. Говорю, пока она не засыпает. Невооружённым глазом видно, что лекарства подействовали, пошла на поправку. Удивительно быстро, эта химия действительно стоит своих денег, даже если аптекарь меня прилично нагрел.

В коридоре меня ждёт мрачная Лирания.

— Можем поговорить?

— Поем сначала, ладно? Очень жрать хочется.

Мы спускаемся вниз, к автомату. Девушка молча ждёт, пока я съем порцию полюбившейся мне острой лапши. Сама отказывается. Сидит и смотрит так, что я чуть не подавился.

Поднялись в её комнату.

— Онь, оставь нас, — велит сестре.

— Ну, Ли-и-ира… — уныло начинает та.

— Сбегай, помоги Нагме, — прошу я. — Она у Дженадин. Только не шумите там, пусть спит.

— Да, Док! — убежала.

— Моя сестра слушается тебя лучше, чем меня, — отмечает недовольно девушка.

— Умненькая девчушка, — соглашаюсь я.

— Я поболтала с Шоней. Она мне наговорила всякого… Это правда?

— Откуда мне знать? Я без понятия, что она тебе сказала.

— Что ты якобы убил двух клановых на Средке за то, что они напали на Оньку.

— Они напали на обеих девчонок, — уточнил я.

— Так это правда?

— У меня не было выбора. Их похитили.

— Боже, какая я идиотка… — Лирания опустилась на кровать, сгорбилась и закрыла лицо руками. — Заходилась тут в пиздостраданиях, а у тебя тогда ещё пистолет не остыл. Представляю, какой тупой истеричкой выгляжу. Я тебя подставляю, исхожу на говно, бью шокером, пинаю ногами, обзываю, а ты спасаешь мою сестру и не говоришь ни слова, когда я заливаю тебя слезами и гружу истерикой. Зачем ты опять пришёл?

— Ты меня позвала, — напомнил я.

— Я позвала тебя сказать, что мы с Онькой уходим.

— Куда?

— Не знаю. Отсюда.

— Нагма расстроится, — покачал я головой. — А почему?

— Из-за тебя. Я не могу выносить твоего присутствия. Я…

— Заткнись, пожалуйста.

— Что?

— Заткнись. Прямо сейчас закрой рот, пока не ляпнула ничего такого, что нельзя будет отыграть назад. Тебе сейчас до боли стыдно, но это происходит в твоей голове. Не в моей. Не между нами. Хватит себя наказывать. От этого пострадают те, кому ты дорога. Твоя сестра. Я, в конце концов. Так что никуда ты не уходишь.

— Ты не можешь мне запретить!

— Ещё как могу.

Меня не шокирует её история, меня не пугает её истерика. Я подвизался криминальным врачом в борделе, я слышал истории страшнее и видел истерики хуже. Лирания из тех, кто подчиняется. Психолог рассказал бы, какие травмы детства к этому приводят, но я не он. Она исполняла всё, что хотел тот подонок, и ненавидела не его, а себя. Сорвалась, когда речь зашла о жизни сестры, и с тех пор наказывает себя за это. Она сделает всё, что я скажу. Может быть, потом спрыгнет с крыши, но сделает.

— Снимай штаны, — сказал я спокойно.

— Что? — вскочила она с кровати.

— Что слышала. Снимай, ну.

Она, глядя в пол, расстегнула ремень и спустила штаны.

— Хватит, повернись к свету, — я взял остолбеневшую девушку за бедро, развернул к окну, присел перед ней на кровать. — Да уж, исполосовала ты себя…

Достал из кармана альтерионский спрей, купленный специально для этого. Стоит он страшно сказать сколько. Щедро брызнул на одно бедро, потом на второе.

— Оу!

— Больно?

— Холодно. Уже прошло.

— Не надевай пока штаны, пусть впитается. Майку подними.

Подняла нижний край футболки, обнажив живот. Он весь в поперечных мелких порезах — заживших до белых ниточек, схватившихся бурой корочкой и совсем свежих, алеющих повреждённой кожей и отмокающих сукровицей. Она, я смотрю, времени не теряет.

Полил заживляющим спреем в три слоя. Если продавец не соврал, то через сутки даже шрамов не останется.

— Подожди, дай высохнуть. Майку потом наденешь эту, — протянул ей футболку с опоссумом.

Она послушно взяла.

— Шоня сказала, ты какую-то чудовищную сумму потратил на лекарства для Колбочки…

— Не для неё. Для всех. Это аптечка нашей корпы. Ты с нами?

Она вдохнула, отвернулась, стянула через голову майку и надела новую, с опоссумом.

— Учти, если порежешь себя снова, будешь должна за переведённый впустую регенератор. Не скажу, сколько он стоит, у тебя всё равно столько нет, так что будь любезна воздержаться.

— Зачем я тебе? — спросила она внезапно.

Формулировка расплывчатая, но я понимаю, что она имеет в виду. Отвечаю честно, хотя и не в порядке важности.

— Тебе нужна помощь. Я своих не бросаю. Ты мне нравишься.

— А я своя? — спросила она, не став обсуждать остальные пункты.

— На тебе правильная майка, — улыбнулся я. — Ну-ка… Не болит?

Я осторожно пропальпировал бедра.

— Нет, ни капельки. Разве что онемело чуть-чуть.

— Прекрасно, можешь надевать штаны.

— Я могу их и снять. Ведь ты этого ждёшь?

Тело реагирует, но я-взрослый качаю головой.

— Не жду. Не буду врать, что не хочу, но если это случится сейчас, то ты потом будешь презирать себя и ненавидеть меня. Так что надевай.

— Ну и проваливай! — зло сказала она, судорожно натягивая штаны и застёгивая ремень. — Видеть тебя не могу!

***

Проверил Дженадин. Она спит, температуры нет, дыхание хрипловатое, но уже гораздо лучше. Рядом уснули Нагма с Онькой. У кровати — стопка бумаги с набросками, Нагма не перестаёт пытаться.

Поднялся на крышу продышаться, проветриться, успокоиться. Я-подросток переживаю об упущенной возможности. Перед глазами узкие бёдра, худой исцарапанный живот и тонкие трусики между ними. Я-взрослый знаю, что это был бы неловкий стыдный секс с зажатой девчонкой, которая «позволяет делать это с собой», и он был бы первый и последний. Плохая идея.

На крыше с удивлением понял, что уже вечереет — день настолько спрессовался в кучу событий и переживаний, что я выпал из времени. Над головой разгораются огни Средки, снизу поднимается и наливается тусклым неоном туман. Он размывает детали, и город начинает выглядеть привлекательно. Дмитрий что-то в нём увидел однажды, может быть, в своё время увижу и я. Если это время у меня будет.

По улице, озираясь и внимательно вглядываясь, идёт давешний пацан. Периодически достаёт коммуникатор, освещая лицо экранчиком, что-то туда пишет. Не то чтобы я сомневался, что он развяжется, там дурак бы развязался, но хорошо, что я в этом убедился. Если бы его связанного сожрали пегли, вышло бы нехорошо. Почти так же нехорошо, как то, что он явно что-то ищет. Точнее, кого-то, и я знаю кого именно.

Меня ему снизу не разглядеть, он проходит мимо, потом возвращается, заглядывает в мусорный бак, отмечает на экранчике, идёт дальше. Если что-то и вызвало его подозрение, вида он не подал. Буду надеяться, время у нас ещё есть.

— Не помешаю, прем?

— Нет, Шоня. Тому, кто ничего не делает, нельзя помешать.

— Знаешь, я за последние сутки пережила, кажется, больше, чем за всю предыдущую жизнь.

— Жалеешь?

— Наоборот. Это было нечеловечески круто. Меня до сих пор тащит.

— Вы сами выбрали. Никто вам не мешал свалить, как остальным.

— Это я выбрала, — хихикнула Шоня. — Лендик за мной таскается хвостиком, а Зонику всё пофиг, он за компанию со Средки спрыгнет.

— И почему ты решила остаться?

— Я видела, что случилось на Средке. Буквально метрах в двадцати была. Ты выскочил из переулка, выхватил пистолет, три раза выстрелил, выдернул девчонок и свалил, даже не оглянувшись. Я видела твоё лицо — спокойное, сосредоточенное, деловое такое. Ты это сделал не из азарта, не на истерике, не для понтов. Сделал потому, что было надо.

— И что?

— Я посмотрела на это и сказала себе: «Шоня, если кто-то и сможет выдернуть тебя из говна, то ты его видишь прямо сейчас».

Она подошла ко мне и встала рядом, коснувшись плечом.

— Я ничего не обещаю.

— Я рискну, — ответила девушка уверенно.

Нашли нас утром. Я успел позавтракать сам и покормить Нагму, проверить Дженадин и убедиться, что ей намного лучше — она даже спустилась к автомату и поела, хотя ещё слаба. Хотел уже идти ловить Кери, на чей счёт у меня появились кое-какие идеи, но не успел.

Ну, как «нашли» — их привёл Пегля, который Ойпер и бывший пуперовский шнырь. Судя по довольному виду, он сдал меня не задаром, хотя я бы не поручился, что его не кинут. Никто не любит крыс.

Две машины весьма пожёванного вида, четыре мотоцикла. Вокруг стоит восемь человек, одетых небрежно и агрессивно. Некоторые из них с видимыми имплантами, некоторые — нет. Вооружены короткими непривычного вида ружьями, у всех на лицах маски. Рядом ещё одна группа, и это Копень со товарищи. Этим-то что надо?

— Это он? — спросил мужчина из низовых.

Один из приехавших поднял маску, и я узнал девушку из машины.

— Это он.

Чёрт, надо было её всё-таки пристрелить тогда.

— Вы на территории корпы Шуздры, — обозначил я внушительно, хотя никакой территории у нас, конечно, нет. У нас вообще ничего нет, кроме голых понтов и одного пистолета.

— Насрать нам на территории! — заявил один из клановых, но на него неожиданно зашикали свои же.

— Не говорите таких слов, — укоризненно сказал Копень. — Вы не в пустошах.

— Он ошибся, молодой ещё, — ответил другой клановый. В маске не понять, но голос у него старше. — Мы соблюдаем договор. Здесь ваши порядки, потому мы и позвали вас.

— Я же говорил, что мы скоро встретимся, — обратился ко мне Копень. — У клана Синей улицы есть претензия к вашей корпе. Мы здесь как посредники, потому что никому не нужна бойня.

Насчёт бойни он, конечно, загнул. Много я с одним пистолетом не навоюю. Скорее, ему важно, чтобы кланы знали своё место и не лезли со своими делишками на его делянку. А то не успеешь оглянуться, а они уже как дома хозяйничают — по всему видно, ребята резкие.

— Внимательно слушаю.

— Обозначься, пацан! — потребовал клановый постарше.

— Я Док, прем корпы «Шуздры».

— Клан Синей улицы предъявляет, что ты завалил их према и наёмного наводчика, — сообщил Копень.

— За наводчика клан не предъявит, — уточнил клановый. — Он просто мудак со Средки, хер с ним.

— Как скажете, — кивнул Копень, — значит, претензия по прему. Эта девушка, его заместитель и временно исполняющая обязанности према, утверждает, что ты завалил её старшего брата, Хваталу, который был на тот момент премом клана. Это так?

— Какого-то козла я пристрелил, факт, — не стал отрицать я. — А был он хватала, катала или дрочила, это я не в курсе. Он не представился.

Клановые задёргались, лапая ружья, но в результате те так и остались висеть стволами вниз на плечах. Видимо, Копень тут в большом авторитете.

— И по какой причине, позвольте поинтересоваться? — спросил Копень.

Надо же, на рынке он ко мне на «ты» и «пацан», а тут прямо политес развёл. Как будто я реальный прем реальной корпы. Ох, не во мне тут дело! Похоже, этот конфликт для него только повод обозначить какие-то границы, мне неизвестные.

— Потому что он похитил мою сестру и сестру моей помощницы.

— Мою сестру, — добавила Лирания.

Я не заметил, как она вышла и встала рядом, и не то, чтобы рад. Рука её что-то сжимает в кармане, и я готов спорить, что это шокер. Толку-то от него сейчас…

— А, девушка с приступами безумия? Так она ещё и ваша помощница? — иронично спросил Копень.

— Мы здесь кадровую политику собрались обсудить? — ответил вопросом на вопрос я. — Этот извращенец напал на детей. Я его убил. Было бы побольше времени, он бы так легко не отделался.

Из дверей кондоминиума вышла Шоня. Огляделась, тряхнула пламенеющей башкой, подошла поближе и заняла позицию у другого плеча. За ней, нога за ногу и с видимой неохотой, но всё же притащился Лендик, встал рядом. Зоник выглянул, сказал громко: «О, чуть всё интересное не пропустил», ― и пристроился рядом с Лиранией. Последней из дверей выбрела бледная и пошатывающаяся Дженадин. Её с двух сторон держат за руки Нагма и Онька, но она успела нацепить майку с опоссумом. Ну всё, все в сборе. Корпа «Шуздры», великая и ужасная. Надеюсь, клановые подумают, что в здании засела рота пулемётчиков, которая нас прикрывает.

Вру, не надеюсь. Не могут они быть настолько тупыми.

— Это те самые дети? — спросил Копень.

— Да, — ответила опознавшая меня девушка, как выяснилось, сестра покойного. Вечно я страдаю из-за своего сомнительного гуманизма. Отмыл бы потом девчонок от её мозгов, делов-то. — Дети на Средке, прикиньте! Они сидели одни.

— Они сидели одни, потому что их наводчик выманил меня из-за стола, — признался неохотно в своей ошибке.

— Это твои слова! — сказал кто-то из клановых.

— И что же он вам сказал? — спросил Копень.

— Попросил отойти недалеко, потому что хочет предложить интересное дело. Дети оставались в прямой видимости. Потом сказал, что хочет продать девочек каким-то извращенцам, я его послал, он напал. Пользуясь этим, извращенцы их похитили, я отбил.

— В кланах нет извращенцев! — крикнул клановый помоложе. — Нам просто нужны дети!

— А я ведь говорила, не связываться с этим мудаком! — с досадой сказала девушка. — Нашёл, что сказать…

— Вы всегда носите с собой пистолет? — спросил меня Копень.

— Всегда, — отрезал я.

— Покажете?

— Нет.

— Почему?

— Если я достаю пистолет, то стреляю. Сейчас я не делаю этого только из уважения к вам.

Клановые опять принялись демонстративно лапать ружья, и снова ничего не предприняли. Видимо, несмотря на огневой перевес, чувствуют себя тут неуверенно.

— Что скажет клан? — спросил смотрящий.

— Мы действительно прихватили детишек, — признала и. о. према. — Не для гадостей каких-нибудь, конечно, а как всегда. Но формально они были одни. А что там ляпнул тот мудень, за то мы не в ответе. Тем более, что он всё равно сдох.

— Ну, что же, — сказал Копень, выдержав паузу. — Разногласий по ситуации, я вижу, нет. Клан похитил детей у корпы, корпа отбила своих. Обе стороны действовали в своём праве.

— У нас есть покойник, у вас нет, — сказала девушка уже напрямую мне. — Мы не разошлись в ровную.

— Вы начали первыми, — возразил я. — Мы защищались.

— Как разводящий объявляю, — сказал громко Копень, — что нарушений нет. Претензии клана и корпы взаимно аннулируются. Право на личную месть остаётся. Теперь это дело вас двоих, — он показал на меня и девушку из клана. Попытки устроить тут разборку будут пресекаться. Всем понятно?

Клановые недовольно переминаются, мацают стволы, но возражать не спешат. Сплёвывают из-под масок, ругаются, лезут на свою технику и сваливают. Остаётся девушка и один мотоцикл. Она подходит ко мне вплотную, смотрит сверху вниз — только сейчас я понял, что она высокая, на голову выше. Но я ещё вырасту. Может быть. Надеюсь на это.

— Меня зовут Костлявая, — сообщила она.

— А с виду не скажешь, — ответил я.

— Отожралась, когда выросла. Я найду тебя, Док. Теперь это между нами.

— Спасибо, что предупредила, — пожал я плечами. — Буду готов.

«Сельские понты», называет это Слон. Решил кого-то валить – вали молча, не разводи драму. Чёрт, не думал, что буду по нему скучать.

Клановая отвернулась, дошла до мотоцикла, запрыгнула на него и умчалась, взвизгнув резиной на старте. Мотоцикл на удивление тихий, электрический, наверное. Надо будет ходить с оглядкой.

— Ещё вопросы к нам есть? — спросил я у смотрящего.

— Вопрос простой, пацан, — ответил тот, глядя на меня неприятно-пронзительно. — Под кем ходишь?

— Под синим небом, — сказал я твёрдо. — Не люблю, когда крыша на голову давит.

— Больно ты борзый для детского сада, — покачал головой смотрящий. — Не хочешь говорить, кто за тобой стоит? Не говори. Я сам узнаю. Просто жаль будет, когда клановая тебя на колесо намотает.

— Это между нами, — повторил я её слова.

— А скажи-ка, прем корпы Шуздры, — неожиданно спросил Копень, — вон та бледная девчуля, не ей ли ты у Фармы химию затарил?

— Врачебная тайна, — отрезал я. — А что?

— А то, что она неплохо выглядит для умирающей. Похоже, ты правда разбираешься.

Я молча пожал плечами. Не нравятся мне его подкаты. Криминальным лепилой при ОПГ я уже бывал, и это весьма паршивая карьера.

— Для такой мелкой корпы у тебя слишком много понтов, пацан. Понты не всегда вывозят.

На этой ноте Копень закончил меня стращать и удалился.

***

— У тебя стальные яйца, прем, — сказала Шонька. — Который раз удивляюсь.

— Дзыньк-дзыньк, — ответил я мрачно. — Иначе нельзя. Сожрут.

— Всё равно сожрут, — прокомментировала Лирания.

— Так не сожрали же! — оптимистично заявил Зоник. — Прем отбрехался.

— Лира права, — покачал головой я. — Они просто не торопятся. Думают, что мы тут не сами по себе, а кем-то для чего-то поставлены. Опасаются, что за нас им чего-нибудь будет.

— А это точно не так? — спросила Шоня. — Ты, и правда, ведёшь себя так, как будто за тобой сила.

— За мной только вы, ребятки. Извините. Ещё не поздно свалить.

— Сейчас, когда пошёл такой движняк? — засмеялся Зоник. — Да ни за что!

— Я уже выбрала, — коротко напомнила Шоня.

— В общем, народ, — подытожил я. — Я очень тронут, что вы встали рядом, но в следующий раз так не делайте. Тревожный протокол мы ещё разработаем, но в первом приближении он выглядит так: «Хватать под мышку мелких и быть готовыми драпать».

— А ты, прем? — спросила Шоня.

— А мне не надо будет думать, куда полетят рикошеты.

— Ты всерьёз собирался палить? — удивился Лендик. — Их же до чёрта было!

— Как дело пошло бы, — уклончиво ответил я. — Никто не обещал, что крайм — это безопасно.

— Как ты? — присел я на ступеньку рядом с Колбочкой.

— Почти хорошо, — ответила она. Хотя я вижу, что это не совсем так. — Слабость только ужасная.

— Это нормально. Твой организм сжёг кучу ресурсов на восстановление. Теперь тебе надо много есть и много пить. Восстанавливать силы и выводить токсины. Лекарства помогли, через пару дней будешь как новая.

— Мне Шонька сказала, сколько они стоили.

— Не дороже денег, Дженадин. Забей.

— Я никогда не смогу тебе вернуть…

— Ты ничего не должна. Это средства корпы, это аптечка корпы, это инвестиция.

— Во что?

— В кадры. Денег мы ещё заработаем, а новую Дженадин взять негде. Нагма, Онька! Помогите ей добраться до комнаты, принесите поесть горячего и жидкого. Супа какого-нибудь, что ли. Шонь, заплати.

— У меня пусто, прем!

— Держи карту.

Я отдал ей ещё одну карту мелкого номинала.

— Активируй и плати за всех. Будешь казначеем корпы, пока не проворуешься. Тогда мы тебя торжественно расстреляем и назначим следующего.

— Прем! Мне обидно! Я буду плакать! Громко!

— Шучу. Иди сюда.

Притянул девушку к себе и чмокнул в щёку.

— Будь умницей, а то превратишься в Джаббу.

— В кого? — удивилась Шоня.

Но я уже ушёл. Дела.

***

Кери я выловил прямо в школе, благо вход у них свободный. Зашёл прямо на урок и сказал грустной пожилой учительнице:

— У Кери чрезвычайная ситуация, ему срочно надо домой.

— Что случилось? — всполошилась она.

— Рожает.

— Кто?

— Ручная шуздра. Без любимого Кери процесс не идёт. Нужны ласковые руки хозяина.

— Кери, ты никогда не говорил… — укоризненно начала она, но я уже вытащил нашего интика в коридор.

— Что ты творишь? — шипит он вполголоса, пока я тяну его на улицу. — Отец меня со свету сживёт!

— Кери, дро, ты не поверишь, но твоему отцу придётся вставать в очередь.

— Что ты имеешь в виду? — напрягся он.

Я пересказал ему вкратце сюжет утренней «стрелки» и добавил:

— Если ты думаешь, что тебя это не коснётся…

— Не думаю, — расстроенно замотал головой пацан. — Копень видел меня с вами, он знает, где меня найти, у него точно будут вопросы.

— Вот именно, дро. Придержать для тебя маечку? — я показал опоссума на футболке.

— Что ты от меня хочешь?

— Нам нужно новое место для нашей корпы. Раз ты шакалишь по брошенным кондоминиумам, то наверняка знаешь, куда можно свалить так, чтобы не сразу нашли или не искали вовсе.

— Ну… Есть кое-какие варианты… Давай вечером поговорим? Мне надо вернуться в класс.

— Скажешь, что шуздра уже родила? Мои поздравления, кстати.

— Назову самого противного в твою честь и утоплю в унитазе, — сказал Кери, уходя. Специально так, чтобы услышал.

Да и чёрт с ним.

***

По возвращении объявил ребятам, что настало время готовиться к переезду. Вещами, к счастью, на низах не обрастают. Одежда практически одноразовая, бельё и посуда тоже, книг не держат. У Колбочки её игрушки, у Лирании — гитара и комбик, у Нагмы — рисовальные принадлежности, у Оньки — пара кукол, у остальных и того нет. Нам собраться — только подпоясаться.

— Сбегаем, прем? — прямо спросила Шоня.

— Передислоцируемся, — ответил я обтекаемо, запихивая вещи в свой военный баул.

— И куда? В ещё более мерзкий клоповник, чем этот? — она обвела рукой жилой модуль с потёртыми стенами и мутными окнами.

— Ты уже перестала верить в своего према? — улыбнулся я.

— Нет, но…

— Поверь, я знаю, что делаю. У меня большие планы.

— И мне есть в них место?

— Разумеется. Так что иди и собирай вещи.

— У меня их нет, — отмахнулась Шоня. — То, что на мне, и всё. Не хотела прирастать имуществом, лелеяла глупую надежду свалить. Только не так, из одной помойки в другую, а…

— Как?

— Не знаю. На самом деле с низов нет пути наверх. Наверное, я бы однажды призналась себе в этом и пошла сдаваться в аренду, как все. Просто чтобы отключиться и забыть эту безнадёгу.

— Шоня, тебе не идёт быть унылой депрессивной жопой. Оставь это амплуа Лирании. Нет вещей — поможешь нести тем, у кого есть.

— Я все ещё верю тебе, прем, — вздохнула она. — Не окажись, как все.

***

Вечером сижу на крыльце, жду Кери, а он никак не идёт. Настроение так себе. Шонька права, я взял на себя ответственность, которую не знаю, как нести. Для ребят, выросших без родителей, не имевших перед глазами взрослой ролевой модели, высок риск вцепиться в меня просто за неимением лучшего. Готов ли я это тащить? Даже не так — куда я собрался это тащить? Сначала я просто хотел найти проводника и свалить с Нагмой. Отыскать Слона, организовать спасательную команду, вернуться, вытащить Дмитрия с Алианой и отряхнуть прах этого сраного мира с наших ног. Проводников нет. Точнее, я не знаю, как их найти. А раз кавалерия не прискачет, надо собирать ополчение. Если я хочу что-то сделать, то мне нужна помощь. Я втягиваю этих ребят в историю, которая может и не иметь счастливой развязки. Пожалуй, единственное, что меня утешает — им и так ничего хорошего не светило.

***

— Бум! Ты убит, — сказала Костлявая, выходя на свет из тумана. — Не так уж сложно было бы отомстить тебе за брата.

— Так что же не отомстила?

— Он был тупым козлом, ещё немного, и я бы сама его грохнула.

— Я оказал тебе услугу?

— Это не помешало бы мне тебя пристрелить, пацан.

— А что помешало?

— Решила сначала спросить.

— Спрашивай.

Костлявая присела рядом на ступеньку, сняла маску и откинулась спиной на парапет.

— Почему ты не выстрелил? В машине. Ты был готов, я видела смерть в твоих глазах. Сказала себе: «Всё, на этот раз Хватала подставил тебя окончательно».

— Из-за девчонок, — сказал я честно. — Не хотел при них.

— Я так и подумала, — кивнула она удовлетворённо.

— Это всё, что ты хотела узнать? Переходим к этапу «кто раньше выстрелит»?

— Не в этот раз. Я оставила ружьё на мотоцикле.

— А если я тебя сейчас пристрелю? Детей тут нет.

— Не пристрелишь. Я уже пять лет рулю кланом, Хватала был хорош только в драке и в борделе. Я разбираюсь в людях. Если бы я на тебя напала, ты бы не сомневался, но первым не начнёшь. Кроме того, у меня есть ещё один вопрос.

— Задавай.

— Как ты вылечил твою девку? Как там её… Колбочку.

— Ты как-то многовато знаешь, Костлявая.

— Я рулю кланом, Док. Знал бы ты, какой это геморрой. И всё же — как?

— Раз этот разговор зашёл, ты сама знаешь. Я купил лекарства.

— Ты знал, что покупать. Фарма до сих пор в шоке.

— Кое-что, — не стал отпираться я.

— Мне показалось, что ты не в курсе, зачем кланы забирают детей. Иначе бы ты не повёлся на слова того идиота и не начал бы сразу стрелять. Это так?

— Так.

— Мы растим из них клановых. Меня в детстве забрали, брата тоже. Он не кровный брат, мы росли в одной семье. Да почти всех.

— Понятно.

— Мне кажется, ещё не понятно. Мы занимаемся этим не потому, что нам делать нечего, а потому, что наши дети умирают. Мало кто доживает до десяти, почти никто — до семнадцати, а большая часть умирает до трёх. Но если привезти ребёнка с низов — он почти наверняка выживет. Не знаю, что не так с нашими детьми, но забирать здешних — единственный способ сохранить клан. Детей мало, почти все в интернатах, которые далеко от окраин и хорошо охраняются. Поэтому Хватала не удержался.

— В четырнадцать их выпускают, почему вы не берёте подростков? Меньше мороки…

— Они же стерильны, — удивилась Костлявая. — Им ставят управляемый имплант, который отключают после первой аренды.

— Не знал, — признался я.

— Ты умеешь лечить, но не знаешь элементарных вещей, — задумчиво сказала девушка. — Ты совсем пацан, но ведёшь себя как настоящий прем. Всё сходится. Думаю, парень, ты внешник. Застрял тут, когда Владетельница начала хватать проводников?

— Без комментариев.

— Кто же признается… Сейчас на внешников настоящая охота. Тот же Копень, как только сообразит, кто ты… А он сообразит, если ещё не.

— Без комментариев.

— Послушай, — она задумчиво покусывает губы. — Ты не выживешь тут. Может, ты и крутой, и много знаешь… Про внешников всякие сказки рассказывают. Но ты один.

— Я не один.

— Детишки? Они милые. Волнуются за тебя, смотрят, вон, из коридора. Но толку от них, признай, никакого. Когда сюда придёт Копень со своей корпой, они в лучшем случае станут заложниками твоей лояльности. Это если Копень решит оставить тебя себе. А если захочет продать, то им не позавидуешь. В лучшем случае нелегальный бордель для извращенцев, которым неинтересно трахать арендников. Ведь те не кричат, когда им делают больно…

— Ты хочешь мне что-то предложить, Костлявая?

— Идите в мой клан.

— После того, как я грохнул према?

— Будут недовольные, — признала она, — но я разрулю.

— И зачем мы вам?

— Не вы. Ты. Мы знаем, где достать лекарства, а ты знаешь, что с ними делать. Мне надоело смотреть, как умирают дети. Я приглашаю твоих, потому что ты без них не пойдёшь.

— Интересное предложение, — признал я. — Я ценю.

— Но ты его не примешь, — утвердительно сказала она.

— Зарекаться не буду. Если альтернативой будет Копень, может быть, и прибегу к тебе. Лучше твой клан, чем его корпа. Но в общем случае нет, это хреновый вариант.

— Почему?

Кажется, клановая слегка обиделась.

— При всём уважении, это тупик. Допустим, мы уходим к вам, я становлюсь клановым лекарем, остальные занимаются… Тем, чем там принято заниматься в кланах. Это лучше аренды и определённо лучше нелегального борделя, но это очень низкий и непробиваемый потолок. Предел роста — прем клана, то есть то же самое, плюс геморрой. Потом окажется, что Владетельнице Калидии мешают не только проводники и внешники, но и кланы. И вас снесут в один день. Или вы вымрете сами, потому что ваши дети умирают, а наворовать столько, сколько надо, не получается. Рискну предположить, что кланов становятся всё меньше, а сами они слабеют. Я прав?

Она промолчала, но это было очень красноречивое молчание.

— Если бы вы были сильны, то утром бы вели себя иначе, — понимающе кивнул я.

— Иди к нам, лечи детей, они не будут умирать.

— Вряд ли я смогу серьёзно изменить ситуацию. Судя по всему, какой-то системный фактор. Что-то в воде, воздухе, пище… Я мало знаю о вашей жизни.

— Без вариантов?

— Измените город. Тогда вам не нужно будет заниматься тем, чем вы занимаетесь, ваши дети перестанут умирать, низовые освободятся от аренды, Владетельница пойдёт к чёрту в зад, проводники вернутся, и я свалю отсюда уже нафиг.

— Знаешь, как многие хотели изменить город? И где они сейчас?

— Сидят рядом со мной на ступенях?

— Угадал, пацан, — засмеялась Костлявая. — Я даже клан поменять не одолела. А в твоём возрасте была уверена, что переверну тут всё.

— Всё не надо, — помотал головой я. — Всё менять усрёшься. Надо найти точку напряжения и аккуратно стукнуть. Тогда само посыплется.

— И ты знаешь, где она?

— Начинаю догадываться.

— Почему бы тебе не продолжить догадываться в клане?

— Снизу паршивый обзор, Костлявая. Мне надо забраться повыше.

— Вижу, я тебя не уговорила, — она встала со ступенек и надела маску. — Дело твоё. Но помни, между нами всё ещё кровь, и этот разговор не закончен.

— Заходи, — согласился я в свою очередь, вставая. — Я открыт для предложений. А ещё я бы на твоём месте сменил прозвище.

Тёмная одежда обтягивает фигуру, и там есть на что посмотреть. Костлявая ловит мой взгляд, смеётся, машет куда-то вдаль. В тумане зажигается фара, выскакивает мотоцикл. Его водитель небрежно сбрасывает на тротуар большой тюк, девушка запрыгивает на освободившееся место, мотоцикл уезжает.

Вот и поговорили.

— Что ей было надо? — первой выскочила Шоня.

— Ты утром сказал, чтобы мы, если что, не высовывались, — добавила Дженадин. — Но мы были готовы. У Лирки, вон, шокер включён.

— Держите его от меня подальше, — сморщился я. — Не переживайте, всё было под контролем.

— Точно? — уточнила Шоня.

— Ну, почти. Всегда есть вероятность сюрприза. Например, нам предложили вступить в клан Синей улицы.

— Ничего себе! — поразился Зоник. — Это же зверски круто! Ты согласился?

— Нет.

— Но почему! Кланы живут весело. Мародёрят окраины, грабят промов, никому не подчиняются, никогда не арендуются…

— Откуда же у них тогда имплы? — усомнился Лендик.

— Ну… Не знаю. Может, специально ради имплов. В любом случае, клановым быть отлично!

— Не наш уровень, народ, — сказал я строго. — Мы претендуем на большее. Пойдёмте, глянем, чем нас одарил клан.

Тюк, сброшенный на тротуар с мотоцикла, зашевелился и застонал.

— Здравствуй, Кери, — поприветствовал я его, стягивая с головы мешок. — Как прокатился?

***

— Я всё им рассказал, — признался Кери, когда мы поднялись приватно поболтать на крышу. — Я ссыкло. Меня даже не били, но я всё выложил.

— Я не ждал от тебя подвига, дро.

— Хотя нет, не всё! — просиял он внезапно. — Я не сказал, что ты внешник! Но не потому, что я стойкий. Они просто не догадались спросить.

— Ничего, я сам признался.

— Правда? Зачем?

— Их главная догадалась. Я слишком многого тут не знаю.

— Слушай, у тебя ещё есть лишняя футболка?

— О, ты решился?

— Клановые меня нашли без проблем, значит, найдут и остальные. Если вы свалите, а я буду знать, куда, то из меня это без проблем вытрясут. Я очень боюсь боли. Хочу уйти с вами, возьмёшь меня, прем?

— Футболка твоя.

— Тогда давайте свалим прямо сейчас. Я знаю, куда. Только надо зайти ко мне в логово, не хочу бросать инструменты.

***

— Народ! — сказал я, спустившись в вестибюль. — Пора! Хватайте вещички, мы выдвигаемся.

Ребята сообразительные, и все уже готовы. Даже моя сумка внизу, рядом с ней хозяйственно восседает Нагма. У Дженадин объёмный, но лёгкий свёрток с игрушками, у Лирании на одном плече гитара в чехле, на другом — рюкзак, комбик тащит Шоня.

— Ты мне за это просто обязана сыграть! — бурчит она. — Не отвертишься!

Мы выглядим, как пропившая шатёр труппа бродячего цирка-шапито, а не как крутая крайм-корпа, но это ничего. Все начинают с малого.

— Стоп! — осадил я Кери, когда мы свернули к его дому. — Все назад!

— Что случилось? — спросил он.

— У двери. Видишь?

— Какой-то мужик.

— Это один из громил, с которыми таскается Копень.

— Там же отец! Мне надо туда!

— Не надо тебе туда. Я схожу сам.

— Но…

— Шоня, если он ломанётся за мной, разрешаю его стукнуть.

— Больно? — уточнила девушка деловито.

— Больно.

— С удовольствием! Узнает, почему меня зовут Поганкой! — хищно улыбнулась она.

Стоящий у дверей — типичный «бык». Рядовой боец, от имплантов поперёк себя шире, с головой, растущей прямо из плеч. Смешно, но у нас такие же были. Без всякой технологии, на одних «качалках». Ума они небольшого, что данный экземпляр с успехом демонстрирует. Его тут охранять поставили, а он дышку дует и вдаль смотрит. Совсем заскучал. Думаю, раз мы всё равно сваливаем, церемониться с ним незачем. Я тихо подошёл сзади и ударил его в основание черепа. Просто кулаком. Как показал инцидент на Средке, я так могу убить. Но не убил. Громила обрушился на землю, как шкаф, но и только. Оклемается.

Выше по лестнице иду с пистолетом в руке. Не стоит изображать из себя ниндзю.

— Где он, старый ты хер? Где твой сраный пацан?

Звук удара.

О, чёрт. Кери это не понравится.

— Уймись, ты его убьёшь!

— Хера он молчит, когда я спрашиваю?

— Потому что ты его вырубил, долбоёб железный!

— А хера он врал, что не знает? Он же интик, они всё знают!

Я поднимаюсь быстро, но стараюсь не шуметь.

— О боже, за что ты посылаешь мне таких идиотов! Ты знаешь, что сделает Копень, если мы вернёмся без парня?

— Не знаю. Что?

— Тебе не понравится.

— Тогда я ещё раз спрошу! Эй, старый хер, где твой пацан! Н-на!

— Блядь, ты совсем охренел в атаке? Ну всё, он сдох. И что мы теперь скажем прему?

Им не пришлось решать этот вопрос, потому что я уже поднялся.

Костлявая сказала, что я не из тех, кто стреляет первым? Чёрта с два. Я даже в спину стреляю. Вот как сейчас. На этот раз я был готов к отдаче и не промахнулся. Увы, отец Кери уже минут пять как мёртв. Они пинали труп.

Топот по лестнице, я торопливо меняю магазин на полный, но топот снизу. Это Кери.

— Док, они… О боже…

— Не смотри туда, дро, мы опоздали.

— Я должен…

— Ничего ты не должен. Уже всё закончилось. Ему не поможешь.

Сверху по лестнице шаги.

— Алё, народ, кто-то стрелял или вас пучит?

Бодрое ржание нескольких человек.

— Наверху его нет! Сейчас проверим ещё этаж и спустимся.

И это местный крайм? Центровая корпа? Фантастические долбоёбы.

— Пошли, нам надо валить, — я жёстко беру Кери за плечо и веду вниз.

Перестрелку устраивать глупо. Ничего уже не исправишь, а пуля ― дура. Особенно на лестнице, где будет полно рикошетов.

— Я его пнула! — извиняется Шоня. — Ну, попыталась. Он, когда услышал выстрелы, так рванул… Что там случилось?

— Ничего хорошего. Кери, я понимаю, что ты в шоке, но сделай последнее усилие, отведи нас туда, куда собирался. Оплакивать потери будем потом.

— Сюда, — говорит Кери.

Голос его слаб, но парень держится. Время осознания настанет позже, а сейчас он ведёт нас тёмными переулками, где туману не хватило неона и он просто туман. Задворки задворок, трущобы трущоб, изнанка изнанки этого странного города.

— Сюда, только тихо. Тут живут.

Затрапезный кондоминиум, засранные коридоры с разрисованными стенами, пахнет мусором, мочой и горелой изоляцией.

— Нам в лифт. Верхний этаж.

Кери проводит нас узким техническим коридором, открывает неприметную дверь своей электронной отмычкой. За ней короткая пыльная лесенка, и мы оказываемся на крыше.

— Это очень старый дом, мы почти в самом центре, — поясняет он. — Раньше не было разделения на низы и верхи, поэтому первые кондоминиумы выше уровня Средки. Их ещё до Чёрного Тумана строили. Так отец говорил…

Он резко замолчал, потемнел лицом и пошёл вперёд. С края крыши открывается вид на Средку, она действительно чуть ниже, метров на десять, и чуть в стороне.

— Дальше надо аккуратно, навернуться как нефиг делать.

Я беру Нагму за руку, и мы идём по неограждённому переходу между домами. Это какой-то технический мостик, набитый кабелями, трубами и вентканалами, достаточно широкий, чтобы по нему мог пройти человек, не страдающий акрофобией.

Оньку мне пришлось перенести на руках, а затем вернуться за Колбочкой. Она боится высоты и стоит бледная, стараясь не смотреть вниз. Внизу темно и неоновый туман, лететь туда далеко.

— Верь мне, — говорю я ей тихо на ухо, ведя перед собой.

Обхватил руками за плечи, девушка переставляет ноги зажмурившись. Медленно, шаг за шагом, остальные терпеливо ждут, почти невидимые в тумане.

— Верь мне, я держу тебя, я рядом, я тебя не отпущу.

Дженадин дрожит, но идёт. На трясущихся и подгибающихся ногах.

— Не бойся, я с тобой, чувствуешь мои руки?

— Чувствую, — скорее угадываю, чем слышу я.

— А если бы я прижался сильнее, ты бы почувствовала не только руки… — шепчу я ей на ухо.

Девушка начинает хихикать и немного расслабляется.

— Да уж, ты бы меня и без рук удержал!

— Это в следующий раз, мы уже пришли. Можешь открывать глаза.

Мы пролезаем в низкий технический лаз и оказываемся внутри здания, стена которого уходит вверх, исчезая в тумане. Внутри узко, пыльно и очень жарко.

— Это шахта обслуживания вентиляции, — сообщает Кери. — По ней можно пересечь башню поперёк, не выходя в общие коридоры. Потерпите, здесь недалеко.

Вылезаем, мокрые от пота и грязные как черти.

— Теперь вверх по лестнице, — сообщает парень.

Лестница не парадная, стены без отделки, но тут хотя бы чисто и не так жарко.

— Как ты нашёл этот путь? — спрашиваю я Кери, чтобы отвлечь от мрачных мыслей.

— Меня попросили кое-что спереть в одной башне. Туда меня провели, я взял, что просили, и передал дрону, который они подогнали на балкон. Меня обещали вывести, но бросили. Я очень испугался, искал выход через технические этажи. Бродил двое суток, голодный, почти не спал, но зато теперь знаю тропинку.

— Заплатили хоть?

— Не-а.

— Я так и думал.

Лестница всё идёт и идёт вверх. Вскоре мне пришлось тащить Оньку, усадив её на плечи, потому что с её ножками она по ступенькам не ходок. Следующей выдохлась Нагма, а за ней и все остальные. Я и сам уже еле иду, ноги просто воют от усталости.

Сели, сидим на площадке.

— Долго ещё? — жалобно спрашивает Шоня.

Кери смотрит на цифры на стене, что-то прикидывает.

— Ещё одиннадцать этажей, то есть двадцать два пролёта.

— О, мои бедные ноженьки! — стонет девушка.

Когда мы поднимаемся, куда нужно, сил нет даже дышать.

— Последнее усилие, — обещает Кери.

Он колдует над дверью, та открывается.

— Ого! — говорит Шоня. — Даже, пожалуй, ого-го! Это просто офигеть совсем.

Коридор с роскошной отделкой и стильным дизайном после наших блужданий в технических зонах на контрасте просто ослепляет. Освещение выключено, но дежурных светильников по углам и неона, сияющего за панорамными окнами, достаточно, чтобы насладиться этим великолепием.

— Тут живут вершки? — спрашивает Дженадин.

— Тут никто не живёт, — отвечает Кери. — Башня пуста уже почти год. Не знаю, почему.

— Я знаю, — говорит Лирания. — Тут жили приглашённые внешники. Значит, в конце концов не осталось никого…

— Неужели вершки ещё круче живут? — удивилась Шоня.

— Практически так же, — заверил я её, осматриваясь. — Разве что объёмы помасштабнее. Здесь квартиры, хоть и здоровенные, а какой-нибудь Дом имел всю башню в собственности, а то и не одну. Но выглядит, в целом, похоже.

— Ты что, бывал в башнях Домов? — изумилась девушка.

— Довелось однажды. Не спрашивай.

— Я хренею с тебя, прем.

— Двери квартир не заперты, — сказал Кери. — Занимайте кто какую хочет. Места полно.

Мы с Нагмой толкнули первую попавшуюся дверь. У Дмитрия, пожалуй, дизайн был лучше. Здесь многовато пошлой роскоши. Но после кондоминиумов нижнего города даже как-то радует. Символизирует некий условный шаг вверх, даже если это элементарный сквоттинг.

— Я займу эту комнату! — говорит Нагма. — Нет, эту. А может, эту? Братик, тебе какая больше нравится?

— Выбери сама, колбаса. Мне всё равно где спать, займу одну из оставшихся.

— А ты разве не будешь спать со мной?

— Зачем? Тут полно кроватей.

— Мне больше нравится, когда вместе. Одна я просыпаюсь и боюсь, что ты пропал, а вместе — могу тебя потрогать и успокоиться.

— Попинать, ты имеешь в виду? — рассмеялся я.

— Я не буду пинаться! Честно!

— Эй, глазастик, ты уже большая девочка. Я буду сидеть с тобой, пока ты не уснёшь, но спать всё-таки пойду к себе.

—Ладно, — вздохнула она. — Но если я испугаюсь, то к тебе прибегу, так и знай!

— Прибегай, что тут поделаешь.

— Тогда эта комната! Ты знаешь, здесь была детская.

Девочка принялась раскладывать на столе рисовальные наборы — самую большую свою ценность.

— Почему ты так решила? — на мой взгляд, комната совершенно обезличена, от предыдущих владельцев никаких вещей не осталось, постельное бельё новое, пахнет стерильностью.

— Просто знаю. Девочка, маленькая, как Онька. Она любила музыку и тайком лопала конфеты, хотя мама ей не разрешала. Фантики совала вот сюда… — Нагма запустила тонкие пальчики за матрас, пошарила там и извлекла бумажный шарик.

Развернула, показала мне яркий рисунок и надписи на незнакомом языке. Понюхала.

— Корица и немного яблоко. Вкусно пахнет. Это были её самые любимые, она их могла налопаться до диатеза, поэтому родители их прятали. Но она находила. Хитрая! Думаю, ей теперь очень их не хватает. Здесь таких не делают.

— А что с ней сейчас?

— Не знаю. Её забрали отсюда. Сначала родителей, она сидела одна, очень много плакала и лопала конфеты, а потом и её. Она очень испугалась, но пошла, потому что конфеты кончились, и она проголодалась. Дальше я её не вижу.

— И часто ты так?

— Иногда, — поняла меня Нагма. — Не всё время. Просто раз — и вижу. Всякие глупости, обычно. Мне кажется, Аллах хочет смотреть моим глазами, просто он далеко, и связь прерывается.

— Может быть, — согласился я.

У меня такое же впечатление. То немногое, что я могу делать за счёт внутренних резервов: контактное воздействие в драке или, например, в постели, — у меня ещё кое-как получается, а пытаюсь вызвать референс — действительно, как будто связи нет. Дурацкий мир.

— Когда я вижу, ты всегда рядом. Без тебя не могу. Аллах не видит нас отдельно, так что ты меня не оставляй.

— Не оставлю.

— Жалко, планшет не работает, — вздыхает Нагма, перекладывая карандаши на столе.

— А что с ним?

— Разрядился, наверное. Я мультики смотрела-смотрела, потом решила порисовать — а он не включился. Обидно.

— А зарядить?

— А где?

Я озадачился — и правда, не вижу тут розеток. По крайней мере, нашего формата. А если бы и были — пойди угадай, какое там напряжение. Надо будет у Кери спросить. Только не сейчас, сейчас ему не до того.

***

— Ты как, дро?

— Не знаю, прем. Мне кажется, что я убил отца.

— Ты не убивал отца. Его убил тупой бык из корпы Копня. И я его уже пристрелил.

— Но это всё из-за меня.

— Скорее, из-за меня тогда. Ведь ты, сам по себе, им не нужен. Им нужен я.

— Да, ты прав.

— Причина в том, что этот город полон говна, Кери. Твой отец был интиком, презираемым меньшинством, назначенной жертвой. Ему — и тебе тоже — в принципе ничего не светило.

— Как-то это не утешает.

— И не должно. Это мотивирует, дро. Поменять тут всё нахрен, чтобы больше так не было.

— Ну да, — уныло сказал Кери, — мы же суперкорпа. Заняли брошенную башню и радуемся.

— А ты много знаешь тех, кто сделал бы то же самое? Нет, я серьёзно? Много ли низовых корп имеют достаточно крепкие яйца, чтобы посмотреть на Средку сверху?

— Никогда о таком не слышал, — признался парень. — Считается, что низам на верхи не подняться. Может быть, мы действительно первые.

— Единственные, Кери, единственные! И это только начало.

— Я остался почти без инструментов и без моей лабы, — пригорюнился он. — Даже нота больше нет. Какой от меня теперь прок?

— Выждем немного и заберём. Краймам твои железки ни к чему, попинают и бросят. А пока — вот тебе.

Я подал Кери ноутбук Дмитрия, унесённый из убежища.

— Он под паролем, но вдруг ты сможешь разобраться? В крайнем случае, железо есть железо.

— О, крутейший нот, из самых свежих, — восхитился парень. — Кучу токов стоит.

— Не сомневаюсь. Займись, я в тебя верю!

На самом деле, нет. Ни секунды не верю, что пацан-самоучка вскроет ноут спеца по сетевой безопасности. Но это займёт Кери на какое-то время, отвлечёт от мыслей об отце.

***

Как заботливый прем, проверил, как разместилась моя корпа. Зоник торчит у панорамного окна.

— Прем, я вижу Средку сверху! Я могу выйти на балкон и плюнуть на неё!

— Можешь даже помочиться. Смотри только, чтобы ветра не было.

— Может быть, я так и сделаю. Это стоит вообще всего, чего угодно! Права была Шонька, ты крутой!

— Наслаждайся. Но когда будешь ссать на Средку, не забудь посмотреть верх.

— Это ты к чему прем?

— Это не самая высокая башня. Нам есть куда стремиться.

— Ха, я знал, что ты этим не ограничишься, прем! Не забудь меня позвать, когда начнётся веселье!

***

Ледик валяется на широченной кровати и пялится на встроенный в стену спального модуля экран.

— Как настроение, дро? — спрашиваю я.

— Ну… Такое. Видео тут, правда, в разы круче, чем у нас. Даже порнуха как-то интереснее. И картинка отпад, объёмная.

— Доволен?

— Да не особо, — признался он. — Это же не наше. За это же спросят.

— Спросят — ответим, — сказал я твёрдо. — А может, и сами спросим, есть о чём.

— Так-то оно так, но…

— В чем твоя проблема, боец?

— Ну, прем, не обижайся, но я ведь из-за Шоньки с тобой пошёл. Не то, чтобы жалею, но она теперь только о тебе и говорит.

— А раньше — о тебе?

— Не, она и раньше на меня внимания не обращала, — признал Ледик.

— Значит, ты ничего не потерял. А приобрёл. Посмотри: одет как пижон со Средки, валяешься на кровати размером с твой старый модуль, смотришь видео в крутейшем качестве с голопроекцией. Раз порно тут отличное, придумаешь, как себя утешить. А когда выйдем из подполья, то парню из такой крутой корпы девки будут сами на член прыгать, вот увидишь.

— Правда?

— Я тебя уверяю. Будешь отгонять ещё: «Кыш, кыш, проклятые! Сил моих больше нет!»

— Брешешь, прем, — засмеялся он, — но как завлекательно! Ладно, убедил, всё не так уж и плохо.

— Все просто зашибись, Ледик, — сказал я проникновенно, — а будет ещё лучше!

***

Дженадин раскладывает своих шитых зайцев, или что там у неё. Если в модуле кондоминиума они занимали почти всю кровать, то на здешнем ложе просто теряются.

— Как самочувствие?

— Хорошо, прем. Я совсем здорова, спасибо тебе.

Теперь у меня есть фонендоскоп, и я слушаю лёгкие, поворачивая перед собой её небогатый топлес.

— Дыши! Глубже! А теперь вдохни и задержи дыхание…

Она послушно делает, что я говорю.

— Поздравляю, никаких хрипов. Но в следующий раз, как только простудишься, бегом ко мне, не доводи до пневмонии.

— К Лирке пойдёшь? — спрашивает она неожиданно.

— Не понял вопроса, — озадачился я.

— Я перед тобой стою чуть не голышом, а ты на мою грудь даже глаз не скосил. Там, конечно, не то чтобы есть чему удивиться, но раньше тебе хватало. Значит, слушаешь ты меня, а думаешь — про неё.

— Дженадин…

— Не надо. Я всё понимаю, запал ― значит, запал. Но зря ты, ей-богу. Она не плохая, Лирка-то, даже хорошая. Но не умеет быть счастливой. Себе не разрешит, и тебя заодно обломает. Ты ей нравишься, но от этого только хуже. Она… Не знаю, как сказать. Настроена на боль, что ли?

— Это как?

— Ну вот, ты ей нравишься, она тебе нравится. Ты нормальный парень, не обидишь, всегда поддержишь, за сестрой присмотришь. Будешь терпеть её истерики, оберегать и изо всех сил стараться не сделать ей больно. Так?

— Допустим, — согласился я. — И что?

— Казалось бы, самое то вам сойтись. Но вот засада, она так не может. Если бы ты её оскорбил, избил, унизил, издевался, она бы за тобой таскалась хвостиком, в глазки заглядывала, делала всё, что ты скажешь, и даже больше. Ненавидела бы тебя и себя, презирала, мучилась, резалась, но снова и снова возвращалась, чтобы было, за что презирать себя дальше.

— Мне кажется, Дженадин, ты преувеличиваешь.

— Нет, я это видела уже. Ей отношения нужны только для того, чтобы себе больно делать. Не знаю, за что она так себя невзлюбила, но ведь и тебе от неё достанется. Вымотает все нервы, но толку не будет, потому что ты не такой, какой ей надо.

— А какого ей надо?

— Ты не обижайся, я по-простому скажу. Если ты на неё рявкнешь: «А ну, штаны сняла бегом!» — она тут же снимет. А если будешь целовать и по головке гладить — нет, никогда. Но ты не рявкнешь, не твой стиль.

— Мда, — мрачно сказал я, — ну и психоз ты нарисовала.

— Иди уже к ней, — грустно сказала Дженадин, надевая майку. — Но лучше бы ты на Шоньку запал, честное слово. Она тоже сильно себе на уме, но хотя бы красивая.

***

— Оставь нас, Онь, — говорит Лирания сестре.

— Сходи к Нагме, посмотри, как она устроилась, — предлагаю я, и Онька уходит.

— Покажи живот, пожалуйста.

— Зажило, не волнуйся.

— Хочу убедиться. Препарат для меня новый, надо знать действие.

Лирания вздыхает, неохотно задирает майку с опоссумом.

— Повернись к свету…

Живот совершено гладкий, только если присмотреться, можно разглядеть тонкие белые чёрточки. Скорее всего, скоро и их не будет. Отличный регенератор, понятно, почему такой дорогой.

— Теперь ноги.

— Там то же самое.

— Тебе сложно?

— Просто не хочу.

— В чем проблема, Лира?

— В том, что я тебе нравлюсь.

— Это не значит, что я, увидев твоё бедро, озверею и накинусь с рычанием.

— Я не о том.

— Тогда объясни.

— Не хочу.

— Ну, не объясняй. Просто покажи ногу, я даже касаться её не буду.

— Чёрт с тобой.

Спустила штаны до колен, покрутила бёдрами:

— Доволен?

— Да, — кивнул я. — Зажило прекрасно. Как новенькая. Не будешь больше резаться?

— Не твоё дело. Могу одеваться или ты ещё на что-нибудь хочешь посмотреть?

— Перестань, Лирания. Я не давал тебе повода мне грубить.

— Да, прости, — успокоилась она внезапно. — Я не права. Меня иногда заносит.

— Я заметил.

— Слушай, а хочешь, я тебе сыграю?

— Хочу конечно. Не зря же я за твой комбик пострадал.

Лирания взяла с кровати гитару, щёлкнула выключателем на усилителе, потрогала струны. Гитара отозвалась. Взяла пару простых аккордов, прошлась перебором, а потом заиграла — негромко, без экспрессии, так обычно играют на акустике. Мелодия несложная, незнакомая, играет девушка технично. Запела хрипловатым негромким голосом:

У меня во ртуКровь становится пресной.Я знаю,Что мы все там будем,Пускай тебеЭто неинтересно.Но я видела,Как умирают люди.

Убей меня —Нет, это не истерика.Поверь,Я все хорошо продумала.Убей –Я это приму с облегчением,Безумие? – Да,Но что сейчас не безумие?

Когда моя жизньРазбитым носом дышитКогда онаТечёт кровью по бёдрам,Убей меня –Это отличный выходУдарь меняХолодным ножом под рёбра…

Она оборвала песню резко. Мне показалось, что в ней должно быть что-то ещё.

— Что скажешь? — спросила она после паузы.

— Не дождёшься.

— Чего?

— Не буду я тебя убивать. Говно идея. Хотя текст сильный, ты молодец.

— С чего ты взял, что это мой?

— Чужие так не поют.

— Ты прав, мой. Всё-то ты видишь, всё-то ты чувствуешь, весь такой умный… Так какого чёрта ты тут?

— Я уже говорил.

— Да. Я тебе нравлюсь. Я помню.

— Это проблема?

— Ещё какая. Если бы ты просто хотел меня трахнуть, я бы тебе дала и разбежались бы. Пять минут потерпеть и свободна. Дольше терпела. Но тебе же не этого надо, да?

— Не этого.

— А больше у меня ничего нет.

— У тебя есть ты.

— Нет меня! — Лирания бросила гитару и вскочила с кровати. — Нет никакой чёртовой меня! Я мёртвая!

— Не вижу медицинских оснований констатировать смерть, — пошутил я неловко. — Я в этом разбираюсь, поверь.

— Знаешь, что, — сказала она решительно, — уходи. Ты хороший парень и крутой прем, но уходи.

— Почему?

— Я бы сказала, что ты мне не нравишься, добавила бы ещё каких-нибудь гадостей, но это будет нечестно. Ты мне нравишься. Но никаких отношений у нас не будет.

— Принято, — пожал плечами я, но с места не сдвинулся.

— Вот ты упрямый… Зачем ты так?

— Если бы я делал только то, что мне разрешают, я бы не был премом.

— Хорошо, — сказала Лирания. — Ты можешь остаться. Меня к тебе тянет, я перед тобой в долгу, я с тобой пересплю. Начнутся очередные мучительные, дико токсичные отношения, которых у меня хватало. Я буду презирать тебя, за то что ты такой добрый, презирать себя, за то, что тебя не достойна, мучить тебя истериками, мучить себя угрызениям совести, потом начну резаться, и все это будет набирать обороты до тех пор, пока ты не выдержишь и не пошлёшь меня ко всем чертям. После этого мы уже никогда не сможем смотреть друг на друга. Сейчас тебе кажется, что это не так, но поверь — результат гарантирован. Так что, остаёшься? Мне раздеваться?

— Нет, если ты так настроена, — отказался я. — Я уйду.

— И не пытайся больше за мной ухаживать, понял?

— Принято, — бросил я через плечо, выходя из комнаты.

Почему меня так тянет к надломленным?

***

— Можно войти? Это я.

— Заходи! — Шоня валяется на кровати в халате, волосы ещё влажные.

— У вершков офигенные бритвы, знаешь? — она задрала к потолку ногу и придирчиво её рассматривает.

— Мне, кажется, пока не нужно.

Я потрогал подбородок.

Девушка проводит по голени пальцем, проверяя качество эпиляции, халат сползает вниз, обнажая бедро так, что я отвожу взгляд.

— Скажи, прем, почему ты решил, что я девственница?

— Просто предположил. Угадал?

— Ага. В точку. А знаешь, почему?

— Рискну предположить, потому, что у тебя не было секса.

— Не, почему у меня секса не было? Все же после установки импланта начинают, чего тянуть-то.

— Почему?

— Смеяться не будешь?

— Постараюсь удержаться.

— Когда я доросла до мыслей о сексе, то решила, что мой первый раз будет роскошным. Не торопливый перепих с озабоченным прыщавым девственником в драном модуле, а настоящий романтический трах с опытным нежным любовником на роскошной кровати в шикарной комнате. И чтобы в окне Средка, которая далеко внизу. Понимаешь?

— Понимаю, — кивнул я.

Я стою у окна и смотрю на Средку, точнее, на отражение девушки в стекле.

— Меня даже «Поганкой» прозвали, потому что я никому не давала, и отшивать приходилось иногда жёстко. Но ты точно не девственник, кровать — лучше не придумаешь, комната — отпад, окно есть, Средка внизу. Сможешь быть достаточно нежным, чтобы не обломать мне мечту?

— Приложу все усилия.

Отражение в окне избавляется от халата, и когда я поворачиваюсь, то вижу, что её натуральный цвет — рыжий.

— Только не спеши, я немного нервничаю…

Я не спешу, я предельно нежен, и всё происходит наилучшим образом.

***

Ночью не могу уснуть, стою на балконе своей комнаты и смотрю на город. Это далеко не самая высокая башня, но видно достаточно, чтобы задуматься — а что, я, собственно, собираюсь со всем этим делать дальше?

Туман и неон сияют внизу, облака и луна вверху, посередине мерцают огни башен. Дмитрий прав — это красиво. Если смотреть из башен, а не с низов. Может быть, поэтому он поселился внизу — чтобы не терять из виду детали. А может быть, это было его ошибкой, потому что не видна перспектива. Не знаю. Я мало уделял внимания своему внезапному сыну, которого встретил уже взрослым и с которым мы так и не стали близкими людьми. Слишком разный жизненный опыт и слишком большой напряг. А теперь мне его чертовски не хватает.

Я никогда не собирался жить в этом мире. Всего лишь очередная командировка. Когда Дмитрий выбрал его для себя, я и не подумал поинтересоваться деталями. А когда меня занесло сюда снова, мне стало пятнадцать или шестнадцать, в общем — не до того. Гормоны и всё такое. В этом главная проблема. Не в гормонах, это, я надеюсь, пройдёт. В том, что мне категорически не хватает информации. Я вижу куски картины, но не вижу целого. Вот, к примеру, кланы. Представительница одного из них сначала хотела меня убить, потом пригласила к себе, а теперь, может быть, хочет убить снова. Но какова их функция в городе? Падальщики? Черви, выедающие отмершие части мегаполиса и возвращающие материалы во вторичный оборот? Я могу сходу придумать полдесятка более рациональных методов. И что с их детьми? Этот вопрос меня до сих пор гложет — я, пусть и в сложной ситуации, отказал им в помощи. Это грузит мою и так много чем отягощённую совесть.

— Братик Док? Ты тут?

Нагма стоит в дверях балкона и таращит на меня заспанные гляделки.

— Ты чего не спишь, колбаса?

— Проснулась, всё не так, не поняла где я, испугалась. Пошла тебя искать, а тебя нет.

— Вышел подышать, не спится.

— Я лягу у тебя?

— Ложись. Посидеть с тобой?

— Пожалуйста.

Нагма ввинтилась ногами вперёд под одеяло, я полуприлёг рядом, опираясь спиной на мягкую стену. Спальная ячейка тут очень комфортная, не то что в низах. Девочка пристроилась поближе, закинула, как она любит, на меня руку и ногу, засопела уютно.

— Хорошо, когда ты рядом, — сказала она тихо. — Сразу спокойно так.

Я погладил её по растрёпанной головёнке.

— Спи, егоза. Я с тобой.

— И всегда-всегда будешь?

— Конечно.

— Ты меня любишь?

— Очень. А чего ты вдруг?

— От тебя пахнет Шонькой.

— Я был у неё.

— Шонька красивая. Особенно волосы. Я тоже хочу покрасить. Только в синий.

— Давай не сейчас? У тебя ещё детские волосы, тонкие. Испортишь. Подожди ещё годиков несколько, ладно?

— Ладно, — вздыхает она. — Мне надоело быть маленькой.

— Это пройдёт, ватрушка.

— Скорее бы.

— Куда ты спешишь?

— Я боюсь, что, пока я вырасту, тебя у меня кто-нибудь заберёт. Шоня, Дженадин, Лирка… Да мало ли кто.

— Эй, глазастик, это не так работает, — тихо смеюсь я. — Подумай, ведь ты разом моя дочь и сестра. Поэтому я тебя люблю в два раза больше, чем вообще у людей бывает. Ты мой самый родной человек на свете.

— Ну ладно, — вздыхает она, прижимаясь плотнее. — Но помни, ты мой. И если кто-то захочет тебя забрать, я его покусаю. Вот так — р-р-р!

Она прихватила меня зубами за плечо и захихикала.

— Ах ты кусака! — взъерошил ей волосы я. — Ишь, разбесилась. Спи давай.

— Интересно, как там мама? — зевает она, успокаиваясь.

— Скучаешь?

— Агась. Но не очень сильно. Мне даже немножко стыдно от этого. В книжках дети всегда так страдают, если остаются без мамы. Рыдают без перерыва. А я чота нет. Я думаю, ей хорошо.

— Она тебя любит.

— Я знаю. Я вовсе не думаю, что она меня бросила, что разлюбила, потому что я плохая девочка и прочие книжные глупости.

— Конечно, нет, ерунда какая. Ты самая лучшая на свете девочка!

— Лучше Оньки?

— Раза в полтора, минимум. По крайне мере по росту.

— То-то же! А то уйдёшь к Лирке, усестришь Оньку, а меня забудешь! Вот тогда я точно буду все время рыдать, как в книжке.

— Если все время рыдать, то будет нечем писать.

— Ты всегда шутишь. А я серьёзно.

— Извини, козявица. И нет, не уйду я к Лирке.

— Это хорошо. Она вся как надколотый стакан. Если из такого пить, то губы порежешь, а если взять в руки, то лопнет и кипятком ошпарит.

Удивительно, как она верно всё понимает в свои примерно двенадцать. Я и сам это вижу, но толку с этого видения…

— Знаешь, пап, — Нагма повернула голову, прижалась подбородком к моему плечу и щекотно шепчет в самое ухо, — когда мама уехала, мне было грустно. И всё равно это были обалденнейшие два года. Ты, я, море, школа, рисунки, мультики, мороженое… Аллах смотрел моими глазами и радовался.

— Мне тоже понравилось, колбаса. Ты думаешь, она вернётся?

— Агась. Не сейчас, но однажды. Ты её не прогонишь?

— Знаешь, стрекоза, давай обсудим тогда, когда это случится. А сейчас спи, потому что скоро утро уже.

— Ладно. Но когда она вернётся, помни, ты мой!

— Твой, твой. Спи уже.

Нагма довольно муркнула, потёрлась о моё плечо щекой и вскоре засопела ровно и спокойно. Уснула.

Когда через годик-другой она достигнет возраста отделения, мне будет не хватать этого безграничного доверия и любви.

— Как дела, Кери?

— Не очень, прем, — вздыхает тот. — Пока отец был жив, я всё время на него злился: бубнит, пилит, заставляет учиться, постоянно читает нотации, а сам пьёт и запустил себя. А теперь понимаю, что он обо мне заботился, как умел, и ему единственному было не наплевать. Начинаю осознавать, что остался совсем один.

— Ты не один, дро. У тебя теперь есть корпа. И нам на тебя не плевать.

— Ну да, — ответил он уныло. — Но чувствую себя таким говном…

— Нормальное состояние хорошего человека, — кивнул я. — Слушай, дельце к тебе есть небольшое. Можешь моей сестрёнке зарядку для планшета придумать? Штатную я не знаю, куда всунуть.

— А какое у него питание?

— Двести двадцать вольт, переменка, пятьдесят герц.

— Знать бы ещё, что эти герцы с вольтами значат…

— Ну, переменный ток — синусоида, так? Герцы — её частота. Пятьдесят раз в секунду плюс на минус и обратно.

— А, понял.

— С вольтами хуже. Это напряжение, то есть её амплитуда, но как её выразить в абсолютных величинах, у меня идей нет.

— Ладно, я подумаю. Можно было бы какой-то преобразователь собрать, но у меня не из чего и нечем.

— Не горит. Вернёмся ещё в твою лабу, всё заберём. А с этим что? — Кери как раз возится с ноутбуком Дмитрия.

— Пока ничего. Это нашенский нот, но он закрыт хорошо, я прямо не знаю, как подобраться. Всегда можно разобрать и заменить модуль памяти, тогда он будет как новый, пароль не понадобится. Но модуля у меня нет, так что поковыряюсь пока. Попробую воткнуться в местную сеть и через коммуникатор потыкаться в порты. Я не очень много об этом знаю, к сожалению.

— В любом случае, это больше, чем знаю я. Кстати, у меня к тебе ещё несколько вопросов общего характера. Есть время?

— Чего у меня теперь дофига, так это времени, — вздохнул Кери. — В школу я в ближайшее время вряд ли вернусь… Спрашивай.

— Вот, к примеру, кланы. Они тащат всякий технический шмурдяк с окраин, допустим. Но кому?

— В смысле? — удивился Кери. — На рынок же. Ты же был на рынке.

— Именно что был. Шмурдяк видел. Но знаешь, чего я там не видел?

— Чего?

— Покупателей. Бродит десяток нищих самодельщиков типа тебя. И это логично — откуда у низовых деньги? Разве что тоже что-то сопрут или на дышку сменяют. Это не тот объём, на который можно прокормить клан. На это даже пеглю не прокормишь. А у этих ребят машины и мотоциклы, голодающими они тоже не выглядят. Значит, есть сбыт. И куда он идёт?

— Э… — озадачился Кери. — А не знаю. Не думал об этом.

— Идём дальше. Тебя нанимали выносить из пустующих кондоминиумов электронику. На рынке её почти нет, и это, опять же, логично, кому она нужна, кроме таких же фанатов? Игры на видеостенах, кино и новости там же, программированием тут никто не балуется. Куда пошла твоя добыча?

— Меня нанимала корпа, ей и сдавал.

— И что она делала с ней дальше?

— Э… Без понятия. У этих ребят лучше не спрашивать.

— Следующий момент как раз корпы. Для чего они?

— В смысле? Ну, всякий крайм…

— Какой? Вот смотри, я теперь прем. У меня есть корпа. Маленькая, но дружная. Я хочу заняться, как ты выразился, «всяким краймом». Что ты мне посоветуешь?

— Ну… Э…

— Грабить? Некого. У низовых нет токов и нет того, что можно отжать и обменять на них. У отмотавших арендников есть счета, но они личные, эти деньги невозможно забрать. Они и так прогуляют всё на Средке, и тамошнему бизнесу не нужны конкуренты снизу. Может быть, есть какие-то способы с них что-то поиметь, но это слёзы, ни о чём. Не так уж много, на самом деле, приносит та аренда. У вершков ничего не отожмёшь, они сидят в башне под охраной.

— Ну, когда ты так говоришь…— сомневается Кери.

— Идём дальше. Воровать? Опять же нечего, по вышеизложенной причине. Обносить кондоминиумы на встроенную технику — возвращает нас к вопросу сбыта. Торговать нелегальным товаром? С кем? Денег же ни у кого нет! Кроме того, все потребности закрывает Средка.

— Не все, — помотал головой Кери. — Есть то, что там запрещено.

— И что это?

— Тяжёлая наркота, вызывающая зависимость и ухудшающая физическое здоровье. Бордели, где работают не арендные. Ринги, где бьются не арендные. Бои насмерть. Видео всего этого. Медицинские препараты и инструменты очень строго. Медицинская практика — самоубийственно. Вычислительная электроника больше определённой производительности (например, этот нот разогнанный, он уже немного крайм). Обучающие материалы и инструкции, не входящие в школьную и институтскую программу тоже очень строго.

— Ага, значит, теневая экономика таки есть, — сделал вывод я. — И как ты оцениваешь объём этого рынка?

— Не знаю, — сказал Кери. — Но вряд ли большой. Извращенцев, которым надо мучить неарендных, или тех, кому нравится смотреть на смертельные бои, не так чтобы много, я думаю. Большинство устраивают легальные бордели и ринги. Там, говорят, отличная имитация. Наркота… Ну, не знаю. От нелегалки быстро дохнут, какой доход с покойника?

— Не скажи, — припомнил я свой родной мир, — этот бизнес не создаёт постоянных клиентов, факт, зато у него большая проходимость. Что-то ещё?

— Средства нелегального сетевого доступа, люто строго. Хаки для имплов, непростительно. Про хаки аренды смертельно даже думать.

— Стоп, — сказал я. — Вот тут подробнее. Есть такие хаки?

— Ну, для имплов точно. Когда арендник отматывает контракт, его имплы программно урезают. Ведь если он, к примеру, железо грузил и толкает в рывке полтонны, на кой черт ему это дома? Только поломает всё вокруг, ведь программы, которые им управляли на производстве, больше не действуют. Вот прикинь, он пришёл в себя после контракта, для него прошла секунда. Закрыл глаза семнадцатилетним задохликом, очнулся, а плечи в дверь не проходят. Но рефлексы-то те же остались. Захочет подрочить и оторвёт себе член!

— Логично, — согласился я.

— Поэтому им драйвера железа меняют на урезанные. Бывший грузчик с имплами всё равно будет сильнее, чем бывший вычислитель, но уже себя не покалечит и дверь модуля не вывернет. Но в самых крутых крайм-корпах якобы есть умельцы, которые базовые драйвера разблокируют. Делают себе супербойцов. Если за ними поначалу присматривать, то они постепенно учатся управляться с неурезанным железом. А если кто и покалечится — значит, не повезло. Найдут нового.

— А хаки аренды?

— Это больше по разряду сказок, — признался Кери. — Болтают, что кланы специально сдают своих в аренду, чтобы им поставили имплы. Но не ждут, пока те отмотают контракт, а похищают и разблокируют обратно. Правда это или трындёж, я не знаю. Про кланы вообще мало что известно. Можешь у подружки своей клановой спросить.

— Какая она мне подружка…

— Не убила ведь. Для клановых это уже много. Узнал, что хотел? — спросил Кери, возвращаясь к ноутбуку.

— Не всё, но есть над чем подумать. Знаешь, дро, в этой картине не хватает, на мой взгляд, огроменного куска. Но я не могу понять, чего именно. Не сходятся в ней концы с концами. Всё, что ты перечислил, очень познавательно, но объёмы такого специфического крайма не могут быть достаточными для обеспечения сколько-нибудь большой корпы. Я просто не понимаю, откуда во всём этом берутся деньги, а ведь они, очевидно, есть. Крайма без денег не бывает.

— Прости, дро, — пожимает плечами пацан, — в школе это почему-то не преподают.

— А что преподают?

— Общую экономику. Промы владеют заводами, которые производят всё, от трусов до машин. Они живут в высоких башнях, у них всё ништяк. Даже Средка для них дешёвка. Менжи рулят процессами: организуют работу заводов, решают, сколько и каких арендных туда взять, какого товара сколько надо, какую цену за него назначить и всё такое. Они живут в башнях пониже, но у них тоже всё зашибись. На Средку они иногда спускаются, но только в самое дорогое и по приколу. У них свои кабаки, бордели и тусовки. Техны придумывают всякие шутки для заводов, иногда новые товары. Следят, чтобы всё работало, программируют рендов, то есть арендников. Но и сами они чуть выше рендов. Живут в невысоких башнях типа этой, но не владеют ими, а в казённых квартирах, как мы сейчас. Отец говорил, что раньше технов нанимали среди внешников, потому что те знают много всяких штук, а наши совсем деградировали из-за того, что никто учиться не хочет. Техны — это единственный способ выкарабкаться с низов, но надо всю жизнь учиться, и всё равно вылезает один из тысячи, наверное. Я надеялся, что смогу, но теперь…

Кери опять загрустил.

— Но-но, — подбодрил я его. — Не депрессуй, дро. Ты уже в башне технов. Но раньше это был твой потолок, а теперь только первая ступень! Что там ещё про них?

— Ну, техны короли Средки, если так можно сказать. У них много токов, они не арендуются, так что есть когда и на что погулять. Правда, они взрослеют и стареют, а ещё кучу времени торчат на работе, так что на самом деле им мало кто завидует. Низовые не любят сушить себе мозги. Ниже технов — уже ренд. Те, кто арендуется. На Средке их больше всего, потому что они отмотали аренду и отрываются. Вот и вся схема. Ну, и конечно, есть ещё Владетельница и её Совет. Раньше были Дома, но потом они куда-то делись, и теперь всем рулит Калидия со своей гвардией. Но это только промов касается, до остальных ей дела нет.

— Слушай, — задумался я. — а врачи где? Тоже к технам относятся, или куда?

— Лечилы, ты имеешь в виду? Что-то между технами и рендами, пожалуй. Я по них не вспомнил, потому что их совсем мало. Они работают только на низах, ставят временные имплы тем, кто ещё не дорос до семнадцати, и чинят тех, кто после аренды поломался.

— Вот тут не понял, — удивился я.

— Ну, смотри. Если кто-то заболел, как Дженадин, то он либо сам выздоравливает, либо попадает в клинику. Там его осматривают и оценивают, стоит ли восстанавливать функционал. Если у него хорошие перспективы по аренде, типа он сильный и крепкий, или имеет высокую реакцию нервной системы, или большой объём мозга, или красавчик-красавица, которых можно арендовать в бордель без пластики, то им делают временные имплы, которые уберут болезнь. Потом арендатор это оплатит, частично компенсировав за счёт снижения арендной выплаты. Потому что нефиг было болеть. Этим как раз занимаются лечилы на низах. Временные имплы ставятся просто, чаще всего их прямо снаружи лепят, всё равно снимать потом. С этим и некиберы справляются. Платят за это мало, так что лечилы живут на низах, и на Средке появляются редко. Не на что им гулять, у них кредиты за учёбу не выплачены.

— А если болезнь тяжёлая? Или данные для аренды слабоваты?

— Утилизуют.

— То есть, убивают?

— Ну, что-то типа. Органы доращивают на пересадку, родители, если они есть, получают за них компенсацию. Говорят, мозги используют для биопроцессинга, на этот счёт куча страшилок, типа: «Один мальчик заболел и пошёл в клинику, там его усыпили, а когда проснулся — его голова на полке, к ней подключены провода, он оглядывается — а таких голов там тысячи и тысячи…» Но это хрень, я думаю. Под биопроцессингом уже не проснёшься. Но в клинику самому сдаваться дураков нет.

— Очаровательный городишко, — меня трудно шокировать, но сейчас я в шоке. — Милые нравы. Странно, что их на мясо не пускают.

— На мясо нет, но на белок для пищевых фабрик…

— Кери, скажи, что ты прикалываешься. Так не бывает. Это каннибализм.

— Так говорят. Это не точно. А ещё говорят, что в крематориях на самом деле никого не жгут, а перерабатывают тела в удобрения для пищевых культур. А если кто хочет развеять пепел со Средки, то ему какой-нибудь левый насыпают в контейнер. Но это тоже может быть брехня.

— Меня впечатлила простота местных нравов, — признался я. — Но слушай, в твоей картине не хватает творческой интеллигенции.

— Это что такое?

— Вот на видеостенах показывают клипы, сериалы, мультики, рекламу, — я показал на мелькающие по включённому экрану картинки. — Оно всё дико тупое и предельно стрёмное, но кто-то же должен это делать? Писать тексты, рисовать картинки, сочинять музыку… Где место этих людей в твоей иерархии?

— С чего ты взял, что это люди? — удивился Кери. — Это сеть делает. Получше для Средки и технов, попроще — для низов. Что там у промов, никто не знает. Как раз биопроцессинг в том числе для этого.

— Это где бошки отрезанные на полках?

— Про бошки брехня, скорее всего. На самом деле, это вид аренды, и не самый плохой. Если у тебя хорошие мозги — скорость мышления, нервных реакций, не знаю, что именно, — можно, если повезёт, арендоваться в вычислители. Плюс — тело почти не изнашивается, потому что десять лет пролежишь в специальной кровати, которая тебе будет массаж жопы делать. Минус — никаких имплов, только круглая такая штучка в голове.

— Вот здесь? — я показал на ямку выше затылочного выступа.

— Именно. Жить не мешает, но и пользы никакой. Правда, арендная плата одна из самых высоких, почти как у боевых киберов. Но те жизнями рискуют, а эти просто валяются. Аренда мечты, но берут далеко не всех, причём никто не знает, как их выбирают. Я знал одного пацана, на два года меня старше — он головоломки всё время решал. Хвастался, что разовьёт мозг и его возьмут, достал этим всех. Но ни фига — видел его потом в мусорщиках. Я даже спросил: «Ну что, развивал-развивал, а оказалось, что развивать было нечего?» Но он в аренде же, ничего не понял, конечно.

— И что они делают, вычислители эти?

— Не знаю. Это уже относится к сетям, а про сети даже спрашивать крайм. Кстати, не знаешь, чего эта штука от меня хочет?

Кери повернул ко мне экран ноутбука. В его нижней части виртуальная клавиатура и какие-то цифровые индикаторы, а в верхней портрет Дмитрия в одежде джедая, надпись: «I’m Luke Skywalker. And who are you?», и окно ввода, где приглашающее мигает курсор. Хороший ход, английского тут точно никто не знает, хотя некоторый намёк на присутствие англицизмов в языке есть. Может быть, когда-то в этом мире тоже было многоязычие, почём мне знать?

Перебрав несколько стандартных сочетаний клавиш, успешно переключил виртуальную клавиатуру на латиницу, чем страшно удивил Кери. Ткнул пальцем в сенсорный экран, активировав окно ввода, и набрал: «I am your father, Luke!»

Экран мигнул, погас, зажёгся снова, разворачиваясь видеоокном.

— Ты, блин, не торопился, папаша! — недовольно сказал Дмитрий.

***

— Эй, прем, почему он называет тебя «папашей»? — ошарашенно спросил Кери.

— Семейная шутка, — отмахнулся я.

— Эпически смешная, ага, — поддержал меня Дмитрий, — но только для своих.

— Кери, это мой брат, Дима.

— Привет! — сказал тот.

— Э… Привет, — откликнулся Кери.

— А теперь ты не мог бы оставить меня, дро? — попросил я. — У нас, вижу, есть что обсудить в семейном кругу.

Кери озадаченно почесал грязную и взъерошенную голову, кивнул и удалился. Кажется, он так и не помылся после лазанья по вентиляции.

— Это что за пацан? — спросил Дмитрий. — И почему он называет тебя «прем»?

— Технарь моей корпы. И про према тоже типа шутка. Для своих и не смешная.

— О, у тебя уже своя корпа? И, судя по интерьеру, не на низах? Ты, однако, чоткий пацанчик, братишка!

— Дима, сынок, давай без тупых приколов. Я, между прочим, всё это затеял в первую очередь, чтобы найти тебя.

— Очень тронут, — кивнул он. — Но если бы ты не спёр мой ноут, я бы и не терялся! Зачем ты уволок его из убежища, папаша? Тебе он как дураку стеклянный имплант, а я остался без единственного способа связи!

— Почём мне знать? Мог бы и предупредить!

— Мог бы и сам, как взрослый ответственный человек, поинтересоваться мерами безопасности! Но нет, ты скакал, как накачанный гормонами подросток, и раздевал глазами мою девушку!

— Я и есть подросток! Да, у меня гомоны аж из ушей капают, и что я с этим сделаю? А твою девушку и раздевать не надо, она и так голой по дому таскается. Кстати, где Алиана? Что с ней?

— Где я и что со мной, ты, заметь, не спросил! — укоризненно сказал Дмитрий. — Алька, скажи тестю «здрасьте».

— Привет, Михл! — девушка всунула лицо в камеру, отодвинув сына на второй план. — А мы тут с Димкой решили пожениться, представляете!

Изображение сменилось рукой во весь кадр — не в фокусе, но с кольцом на пальце.

— Он сделал мне предложение, и я согласилась!

— Поздравляю, Алиана, рад за вас. Особенно рад, что вы живы и, раз у вас нашлось время на матримонии, то, видимо, не в плену. Можете начинать делать мне внуков, благословляю.

— Спасибо, Михл! Я знала, что вы хороший! Мы не в плену, мы…

— Пусти, Аль, — Дмитрий отодвинул её от камеры. — Иди на ту сторону, дай нам поболтать с папашей.

— Так куда вы делись, новобрачные? Свалили в медовый месяц, забыв предупредить меня?

— Технически мы пока жених и невеста, — уточнил он. — Тут нет ЗАГСа или священника. Тут даже какого-нибудь завалящего шамана, и то нет. Тут вообще ни хрена нет, если честно.

— Да где это твоё «тут»? — заорал я. — Какого хрена вообще происходит!

— Спокойней, спокойней, папаша. Ты уже без восьми месяцев дедушка, тебе волноваться вредно!

— Так я запоздал с благословением? Ладно, тогда меняю его на поздравление. Вопрос «Чего это вы вдруг решили жениться?» снят. Остался вопрос про «Какого хрена».

— На нас напали какие-то уроды в оболочках. Как назло, ровно в тот момент, когда Алиана призналась мне, что беременна, и я сделал ей предложение. Испортили, твари, всю романтику и застали врасплох, факт. Важно, что это не гвардия Калидии была!

— Я уже догадался. У них не было мечей, ну и кой-какие другие детали не сошлись. Но у кого ещё есть оболочки?

— Да у кого угодно. Дома зачищены, но это не значит, что не осталось каких-нибудь боковых линий или шустрых бастардов. Что же насчёт оболочек, наверняка не один Креон был такой умный, что держал автономный запасец. Подозреваю, у каждого Дома был где-нибудь заветный тупичок на всякий случай.

— Думаешь, это аристократическая контрреволюция?

— Да ни хрена я не думаю! — опять разозлился Дмитрий. — Потому что кое-кто за каким-то хером утащил мой ноутбук, который был единственным сетевым шлюзом!

— Могу оттащить обратно!

— Слишком опасно, после твоего триумфального визита дом под постоянным контролем. Только убежище спалишь. Хорошо хоть догадался подключить его в общую сеть. Но почему так долго?

— Это не я догадался, — признался я, — а мой технарь. Я только к вайфаю дома подключаться умею, да и то если пароль на роутере написан.

— Ладно, проехали, — вздохнул Дмитрий. — Просто смотрю на тебя и забываю, какой ты на самом деле старый трухлявый пень. В общем, защитные системы отработали, задержали вторжение достаточно, чтобы мы прихватили кое-что из тайников и заперлись в убежище.

— И куда вы делись потом? Почему, когда выбрались, не нашли нас с Нагмой?

— Потому что мы не выбрались, блин! Мы всё ещё там!

— Вас там не было, когда я заходил.

— Потому что ты никогда не слушал, что я говорю! В убежище кросс-локус! — злится Дмитрий.

— Хрена с два ты это говорил! — парирую я. — Уж такую новость я бы запомнил!

— Может, и не говорил, — сбавил тон парень, — может, и забыл. Ты в последнее время был не лучшим собеседником. Но то, что у меня есть свой проводник, я точно сообщал.

— Было такое.

— А на кой черт мне был бы нужен проводник без кросс-локуса? В общем, очень удачно, что он научил меня его открывать.

— Этому можно научиться? Я думал, это врождённое.

— Один конкретный кросс-локус, который на тебя настроил его создатель, можно даже обезьяну, наверное. Да что там, даже тебя.

— Так ты теперь проводник?

— В одну узкую щель, в одно конкретное место, очень ненадолго и не каждый раз. Не знаю, от чего это зависит, может, от фазы луны или направления ветра, но она то открывается, то нет. Иногда неделями не высунуться. Нет, тут довольно мило — домик, садик, море неподалёку. Почти как дома. Но никого нет, и это тупик. Вылезти из него я могу только обратно в убежище, а сетевой шлюз ты спёр. Без него я любуюсь на экраны, показывающие охрану в доме. В моём собственном личном доме, что особенно обидно. Жратвы у нас хватит на годы, но я не хотел бы принимать роды у Альки. Так что поспеши, пожалуйста.

— Поспешить что? — спросил я.

— Вытащить нас отсюда! — удивился Дмитрий.

— И как я это, по-твоему, должен сделать?

— Придумай что-нибудь! Если ты за неделю из потерявшегося на низах ребёнка стал премом корпы и сидишь в апартаментах в башне, то через восемь месяцев наверняка будешь Владетелем, — заржал он.

— А ты не офигел там часом, сынуля?

— Всё-всё, моя персональная дырка в Мироздании закрывается, мне пора туда, а то застряну в убежище, а тут нет моря и Альки. Хрен его знает, когда ещё получится открыть. До связи, пока-пока. Держи ноут в сети и помни — восемь месяцев! Это, в конце концов, твой внук или внучка, а я ни хрена не понимаю в акушерстве.

Экран ноута моргнул и засветился заставкой с окном пароля. В этот момент я понял, что отчего-то ожидал, что с возвращением Димки всё закончится. Как будто он действительно старший брат, который должен за мной присматривать.

Но, разумеется, решать все проблемы должен я.

Кто же ещё, на самом-то деле?

Дурацкий возраст.

_____

Конец первой части