За четыре дня до того, как страусы перестали класть яйца, бабушка Хелен погибла в аварии, которую объявили несчастным случаем, хотя меня такое заключение не убедило. Трагедия произошла в воскресенье, когда почти все местные жители были в церкви и только тяжелые грузовики с ревом неслись навстречу бабушкиному пикапу по шоссе, пролетали мимо один за другим, пока прицеп с помидорами из Сакраменто не оказался слишком притягательным.

У бабушки не было никаких назначенных встреч или других планов, требующих поездки жарким июльским днем по пустыне Мохаве. Перед выходом из дома она не кричала мне с первого этажа, не нужно ли купить что-нибудь в городе. Последнее, что я слышала, — звон ключей, когда она забирала их со столика, и стук закрывшейся за ней входной двери. А через несколько часов мне позвонили.

— Таллула? — нерешительно прозвучал в трубке низкий голос. — Это шериф Моррис. Извини, что приходится сообщать тебе об этом по телефону, но я хотел, чтобы ты узнала о случившемся от меня.

И я все поняла. Сразу. В воображении представилась сцена: бабушка Хелен выворачивает полными руками руль, пикап вылетает через двойную сплошную на встречную полосу узкого шоссе, и, прежде чем все превращается в груду покореженного металла, кабину наполняет гробовая тишина и время замедляется.

— Ты меня слышишь?

Дневной свет просачивался в дом через выцветшие желтые занавески. Коричневые плитки столешниц поблескивали.

— Да, — ответила я. — Спасибо, что позвонили. — И повесила трубку.

Стены маленькой кухни стали давить на меня. В груди что-то болезненно сжалось.

Я с трудом протиснулась через входную дверь и тяжело опустилась на ступени крыльца, глядя на холмистый простор пустыни. Знойный сухой воздух обжигал мне горло и опалял губы. В загоне, грациозно вышагивая длинными мясистыми ногами, расхаживали друг мимо друга страусы. Наша старая овчарка, пес Хенли, семенила по направлению к своему любимому прохладному уголку в амбаре. Листва орехового дерева шуршала от легкого жаркого ветерка. А бабушка умерла.

Как странно, что один телефонный звонок от едва знакомого мне человека может стереть бабушку из моей жизни. Казалось, вот-вот она выйдет из амбара, потирая костяшкой пальца складку между бровями и ворча по поводу мышей, снова посягнувших на запасы еды. Но она не появлялась.

Солнце подкрадывалось к фиолетовым скалам хребта Сан-Гейбриел на западе. Свет теперь падал косо, тени удлинились. Наконец в конце почти километровой гравийной подъездной дорожки показался минивэн тети Кристины и, приблизившись к дому, остановился в тени орехового дерева.

Тетя, на восьмом месяце беременности, выплыла с водительского сиденья так же медленно, как мед сползает с ложки. Она опиралась на автомобиль, пока крепко не встала на ноги, затем с широко расставленными руками повернулась ко мне:

— Таллула, дорогая!

Свободного покроя платье в бледно-розовый цветочек плотно обтягивало ее живот.

Я позволила заключить себя в объятия. По щекам текли слезы. Тетя похлопала меня по спине и проговорила:

— Все хорошо, — хотя мы обе знали, что в смерти человека ничего хорошего нет.

Затем она обняла меня за талию и повела в кухню, где наполнила водой чайник. Жара не располагала к чаепитию, но прохлада, которую давал кондиционер, кажется, позволяла пренебречь обыкновением. В качестве успокоительного тетя добавила в заварку ромашку. Тетя Кристина двигалась с полнейшей уверенностью, как будто вместе с новостью о гибели главы семьи получила список инструкций.

Потягивая чай за кухонным столом, мы с ней могли бы сойти за сестер. Она всего на шесть лет старше меня: младшую дочь бабушка неожиданно родила, когда уже считала, что ее детородный возраст миновал. Я же, зачатая матерью-школьницей, стала менее желанным сюрпризом. Волосы у меня длиннее, чем у тети Кристины, и светлее, поскольку выгорели на солнце, а кожа по той же причине темнее, но овал лица, тонкие губы, изогнутые, почти незаметные брови у нас с ней почти одинаковые.

Тетя вынула из своей кружки чайный пакетик, бросила его в мусорное ведро и, перегнувшись через огромный живот, убедилась, что пакетик попал куда надо. Все так же деловито двигаясь, она перебрала лежавшие на столах предметы, пока не нашла бабушкину телефонную книгу — старинный блокнот с золотыми буквами-закладками на черном фоне. Тетя открыла страницу на нужной букве, провела наманикюренным ногтем по списку, пока не нашла нужное имя, и набрала номер.

— Лиззи, — сказала она в трубку, — это Кристина, дочь Хелен. Боюсь, у меня плохие новости. Случилось несчастье. — Когда она повторяла все то, что сообщил мне шериф, голос у нее немного дрожал.

Чувствуя, как холодеют руки, я неотрывно смотрела на свою нетронутую кружку и слушала, как тетя обзванивает десяток людей, снова и снова объясняя им обстоятельства несчастного случая. И каждый раз, слыша это выражение, я испытывала все большие сомнения.

Когда я окончила среднюю школу в Викторвилле, бабушка Хелен уговорила меня не поступать в колледж, как мои друзья. Она даже немного повысила мне плату за работу на ранчо, и поначалу я торжествовала: вот я зарабатываю деньги, а мои товарищи вязнут в долгах, — но со временем, просматривая их страницы в соцсетях, поняла, что они развиваются, тогда как я годами занимаюсь одним и тем же, и стала нервничать.

В конце концов я нашла вакансию в Службе охраны лесов и послала туда резюме, но бабушке ничего не сказала, пока меня не пригласили на собеседование. Когда же я ошарашила ее этой новостью, она бросила вилку, не доев свой ужин, и вышла из комнаты. Мы даже не спорили. Я спокойно вымыла тарелки. Я была готова к тому, что она расстроится. Ничего, это пройдет.

Я сдала экзамен на профпригодность, и тут ее возражения полились рекой. Бабушка упорно настаивала на том, что я необходима ей на ранчо, но я понимала: дело не столько в объеме работы, сколько в самом факте моего отъезда. Бабушка могла нанять кого-то на мое место, причем за меньшие деньги, но она надулась и несколько дней не разговаривала со мной.

Только когда я получила письмо, сообщающее, что меня временно прикомандировали к пожарной команде в Монтане, бабушкин гнев вырвался на поверхность и мы поругались. А уже на следующий день я сидела на кухне, потягивая чай и слушая, как тетя Кристина обзванивает родных и близких и сообщает об аварии, унесшей жизнь бабушки Хелен. Черт бы побрал эту аварию.

Мою скорбь оскверняло негодование. Я отказалась остаться, и тогда она просто устранилась и спихнула все хозяйство мне на руки, зная, что только я могу управлять ранчо в ее отсутствие. Грязный прием.

Три дня прошло в хлопотах. Я не поднимала головы и держала свое мнение при себе. Состоялись встречи с сотрудником похоронного бюро и с бабушкиным юристом. Никто особенно не удивлялся, что она оставила ранчо мне. Никого из ее троих детей это наследство ничуть не интересовало. И все же требовалось соблюсти необходимые процедуры: подписать документы и сообщить место и время поминальной службы, словно такие мероприятия проводятся по расписанию.

Пока тетя Кристина занималась организацией поминок, я в одиночестве надрывалась на ферме. В жаркие летние месяцы, в пик сезона, страусы каждый день кладут десятки яиц. Их нужно собрать, вымыть, отполировать и поместить в холодильную камеру, а затем разослать по специализированным продуктовым магазинам по всей стране. Осилить эту работу без бабушки было очень трудно.

Раньше мы следовали заведенному порядку. Бабушка Хелен выманивала самку страуса с гнезда пригоршней зерен, я быстро забирала яйца и складывала их в тачку, а затем мы вместе готовили их к отправке. Теперь мне приходилось крутиться одной, что оказалось даже сложнее, чем я ожидала.

На третье утро после предполагаемого несчастного случая я остановила тачку около одного гнезда и зачерпнула немного зерен из висящей на поясе сумочки. Пощелкала языком, как всегда делала бабушка, и покрытая пылью самка страуса подняла и повернула ко мне голову, сосредоточив взгляд больших глаз на моей ладони, дотянулась до нее своей извилистой шеей, и я отошла назад. Гнезда страусов не похожи на свитые из травы и веточек гнезда маленьких птиц, например вьюрков, — они представляют собой простое углубление в песке с высокими краями, чтобы яйца не выкатывались.

Потом самка страуса покачалась из стороны в сторону, вставая на ноги, и подняла свое похожее на вытянутый перистый шар тело, под которым обнаружились три яйца, каждое размером с футбольный мяч. Мягкая пыль прилипла к кремовобелой скорлупе. Птица шагнула ко мне, и я отступила. Когда она отошла от гнезда, я насыпала зерна на землю и бросилась собирать яйца, но успела схватить лишь одно — самка кинулась назад, больно ущипнула меня за руку и уселась на два оставшихся яйца. Я выругалась, тряся пораненной рукой, и начала сначала. На сбор всех яиц мне пришлось потратить восемь муторных часов, хотя с бабушкой Хелен мы справлялись за два.

В конце дня я влетела в дом с покрытыми красными пятнами руками и шлепнулась на стул у кухонного стола, измученная и раздраженная. Глупо было надеяться управлять фермой в одиночку.

Тетя Кристина заняла кухню, готовясь к завтрашним поминкам. Она протирала поверхности и складывала аккуратными стопками на каждом конце стола бумажные салфетки.

— Ничего не трогай, — предупредила она. — Сейчас найду тебе что-нибудь поесть.

Тетя чуть приоткрыла холодильник и придержала обеими руками сделанные из фольги формы с лазаньей и спагетти, угрожавшие выпасть наружу. Как только в новостях сообщили об аварии, на пороге дома то и дело стали появляться незнакомые мне люди с различными запеканками — в основном это были подруги тети Кристины по церкви.

Она передвинула по столу в мою сторону тарелку с макаронами лингуине в темно-зеленом соусе песто. Я и не подозревала, как проголодалась, пока не положила в рот первую ложку соленой стряпни. Когда желудок стал наполняться едой, я немного воспряла духом, но раны на руках продолжали пульсировать болью.

Тетя Кристина доставала из посудного шкафа кружки и составляла их около кофеварки, а я притянула к себе телефонную книгу, пролистала ее до буквы «Д» и уставилась на первую запись черными чернилами — «Джо Джаред, страусиная ферма Джей-Джея, Юма», сделанную бабушкиным изящным высоким почерком с наклоном вправо. Джо Джаред десятилетиями спал и видел, как бы заполучить наше ранчо: с этими землями он мог бы повысить продуктивность своей фермы на пятьдесят процентов, снизив стоимость доставки товара на основной рынок в Лас-Вегасе. Раз в несколько лет он присылал предложения о покупке, однако бабушка Хелен выбрасывала их, даже не читая. Но, что бы она там ни думала, я не собиралась застревать в пустыне на всю жизнь. У меня был запасной выход.

Однако мысль о том, чтобы продать ранчо, вызывала чувство вины. Если бы бабушка хотела, чтобы ферму продали, а деньги поровну разделили между ее детьми и внуками, она бы упомянула об этом в завещании. Тем не менее она оставила ранчо мне, поскольку я была в состоянии справиться с работой: знала, как обращаться с птицами, и успела достаточно ознакомиться с оформлением счетов, чтобы разобраться в бухгалтерии. Бабушка верила, что я сумею вести семейный бизнес.

Тетя Кристина продолжала суетиться на кухне, расставляя букетиками пластиковые вилки и ложки по кружкам. Одноразовые столовые приборы при этом терлись друг о друга и шуршали.

Я провела пальцем по списку телефонов на странице. Имя Джо Джареда в самом верху выделялось своей аккуратностью. Остальная часть страницы представляла собой размазанные каракули, посвященные моей маме. Первая запись с контактами Лоры Джонс — адрес какой-то дрянной квартирки в Голливуде — была сделана в три строчки синими чернилами; на полях значилось мое имя, а под ним крошечными буквами отчетливо выведен день моего рождения.

Дальше шли карандашные записи, стертые и переписанные столько раз, что в листе образовалась небольшая дырка, и следующий адрес моей матери был указан уже ниже. Здесь пометки тоже несколько раз стирались и обновлялись, так что бумага под ними совсем истончилась. Я даже не знала, не устарел ли еще адрес в Окленде. Обычно мать звонила нам, чтобы сообщить, куда переехала, но порой делала это не сразу. Самым надежным средством связи с ней давно уже был ее мобильный телефон.

— Ты ведь позвонила ей по поводу завтрашнего дня? — спросила тетя, незаметно подойдя сзади.

Я вздрогнула и захлопнула телефонную книгу.

— Да, — ответила я.

Услышав о смерти бабушки, мама погрустнела, но не выразила особого огорчения. Если точнее, то она произнесла: «Вот блин». Потом прилежно записала адрес церкви, где будет проходить поминальная служба, и пообещала приехать. С таким же равнодушием — «ну что ж, все там будем» — относились к случившемуся и остальные, и мне хотелось на всех наорать. Конечно, бабушка Хелен прожила насыщенную событиями жизнь, но ей еще рано было отправляться на тот свет. Она ушла в мир иной, бросив нас всех, но никто, кроме меня, этого не понимал.

Тетя Кристина схватила с кухонного стола свою огромную сумку и перекинула ремень через плечо.

— Я заеду за тобой в десять. Пожалуйста, будь готова к этому времени.

— Ага, — рассеянно ответила я и, как только тетя протиснулась через входную дверь, снова открыла телефонную книгу. Услышав, как заревел мотор машины, я набрала номер Джо Джареда.

— Хелен Джонс, — произнес он, видимо прочитав имя на определителе номера. Голос его прозвучал так резко, что я отдернула трубку и тряхнула головой, словно ухо мне буравило что-то острое.

— Нет, — проговорила я, снова поднося трубку к губам. — Это ее внучка, Таллула. — Мы с Джо никогда не встречались. Я почувствовала озноб, но рука, державшая телефон, вспотела. — Вы все еще хотите купить наше ранчо?

Я не собиралась отказываться от работы в Монтане.

Следующим утром я встала рано, чтобы до начала траурной церемонии собрать как можно больше яиц. Джо Джаред принял мое предложение с энтузиазмом, но, пока не улажены все детали сделки, я должна была выполнять свои обычные ежедневные обязанности на ферме.

Темное небо тяжело нависало над землей и обещало разразиться грозой. Дождь в пустыне — явление редкое и всегда желанное. Скоро тучи разверзнутся, словно им распороли брюхо. Ливень будет извергаться с неба час или два, пропитывая водой пересохшую землю, и все вокруг засияет. Я любила ненастные дни, как и все жители этих мест: резвые дети плясали на улицах, запрокидывая головы, да и взрослые сразу оживлялись, сбивались в кучки, благодарно кивая и соглашаясь, что природа истомилась по дождю. Зонтов ни у кого не было.

С трудом выкатив тачку из амбара, я протолкала ее по песку в середину загона. Металлическая решетка в основании высокого элеватора со щелчком открылась, и все страусы повернули к ней головы. Корм посыпался по желобу в кормушку, и страусы устремились на завтрак.

Я увильнула с их пути, мечтая о Монтане, где меня не будут целый день клевать агрессивные птицы весом в три раза больше, чем я сама. На моих руках уже не было живого места от синяков всех мыслимых оттенков. Я намеревалась собрать яйца, пока страусы будут заняты трапезой, чтобы по возможности избежать новых щипков, но, когда они поднялись на ноги, оказалось, что все гнезда пустые. Все, за исключением единственного, где покоилось одинокое яйцо.

Я в растерянности подняла его. Оно было теплым и довольно тяжелым. Я оглядела землю в поисках других белых шаров, но яиц больше не было. Бережно прижимая к себе яйцо, я обошла весь загон, заглядывая в пустые гнезда. Песчаные ямки казались маленькими воронками, оставшимися после бескровной битвы.

У кормушки страусы, плотно сбившись в стаю, тянули длинные шеи и быстрыми, нарочитыми движениями — так моя тетя иной раз проверяла температуру кастрюли — клевали зерна. На первый взгляд все было как обычно.

С дальнего конца загона я наблюдала, как птицы закончили завтрак и стали расходиться от опустевшей кормушки, разбредаясь в разные стороны. Под темным небом коричневые, словно песок пустыни, самки размашистым шагом поспешили к гнездам и уселись на них точно так же, как делали это каждый день. Никаких странностей в их поведении не замечалось. Когда они закрыли собой пустые лунки, я даже засомневалась, уж не померещилось ли мне все это, но единственное яйцо, которое я держала в руках, убедило меня, что все происходит наяву.

Я тут же вспомнила о вчерашнем разговоре с Джо Джаредом. Он выразил горячее желание приобрести ранчо, но не приходилось сомневаться, что покупатель даст задний ход, если узнает о странностях в поведении птиц. Сами по себе яйца его не волновали: он поставлял на продажу мясо и кожу страусов, а потому занимался выведением и выращиванием птенцов на замену тем птицам, которых отправлял на бойню. То есть яйца ему все-таки были нужны — что за страусиная ферма без страусиных яиц?

Так и держа на сгибе локтя яйцо, я в поисках симптомов болезни обхватила другой рукой клюв ближайшей самки. Она, запротестовав, распушила перья и стала ерзать на гнезде, но я держала ее крепко, и потому страусиха наконец позволила мне приблизить к себе ее голову и проверить, нет ли во влажных глазах выделений и не видно ли каких-то других изменений. Ничего не обнаружив, я осмотрела также одного из самцов, но по всем внешним признакам птицы были совершенно здоровы.

Тогда я предположила, что отсутствие яиц может быть связано с порчей корма, забралась по лестнице элеватора и заглянула в резервуар, но зерна были сухие и без гнили. Я даже отхлебнула воды из поилки, подозревая горький привкус или несвежий запах, но вода оказалась прохладной и чистой. Разумеется, я понимала, что не все могу определить: прежде чем вред становится очевидным, не уловимые ни глазом, ни вкусовыми рецепторами, ни обонянием токсины некоторое время накапливаются в организме. Как объяснить, что страусы вдруг ни с того ни с сего перестали нестись? Что могло произойти за одну ночь? Ерунда какая-то. По видимости, все было в порядке. Все, кроме отсутствия яиц.

Из-за низких туч, заслонивших солнце, я потеряла счет времени и, когда заметила приближение тетиного минивэна, все еще пребывала в размышлениях. Положив единственное яйцо в холодильную камеру, я поспешила в дом переодеваться.

Когда тетя Кристина просигналила у дверей, я вышла из дома в недавно купленном черном хлопковом платье, которое жало в плечах, но, к счастью, закрывало синяки на руках, и забралась на переднее сиденье машины. Тетя была в элегантном черном платье для беременных с атласным V-образным воротником. Она неодобрительно покосилась на мои грязные сапоги, но промолчала.

Мои притихшие двоюродные сестры сидели в два ряда позади меня, одетые в одинаковые черные наряды. Когда я приехала жить на ферму, Габби, старшая из кузин, была еще младенцем и в любом месте сразу становилась центром внимания. Лишь только она сделала свои первые шаги, как у тети появилась вторая дочь, затем третья, четвертая, пятая, и семейное восхищение последовательно делилось между всеми поровну, пока они не лишились индивидуальности и не стали просто «девочками». Мне казалось, что пятеро детей — больше чем достаточно, но потом, после перерыва в несколько лет, тетя Кристина объявила, что Бог счел целесообразным снова благословить их семью. И опять девочкой.

Сейчас тетя, отягощенная грузом шестой беременности, решительно налегала на руль. Чудо, что она вообще дотягивалась до педалей, учитывая, насколько ей пришлось отодвинуть кресло, чтобы разместить свой гигантский живот. Она завела машину и сказала:

— После службы забери фотографию бабушки, для которой я заказала рамку. — Машина загрохотала по гравию. — А я возьму цветы и урну.

Ее энергичность в приготовлениях к поминкам впечатляла, но такова уж была тетя Кристина: неизменно о чем-то хлопотала, и дело в ее руках всегда спорилось.

Когда мы выезжали с ранчо, я тревожно обернулась на птиц, снова задумавшись об отсутствии яиц и лелея надежду, что пустые гнезда — всего лишь случайность. Вдалеке вершины гор скребли по серому небу. Над мчащимся минивэном нависали темные тучи. Минут через десять мы прибыли в крошечный городок Сомбра, беспечно проехали на красный сигнал единственного светофора и продолжили движение по обширной пустыне, отделявшей нас от пригородов Викторвилла.

Тетя Кристина перечисляла людей, которых хотела видеть на поминках на ранчо, группируя их по семьям.

— Всего получается девять машин, — подытожила она. — Я сказала им припарковаться вдоль загона, чтобы никого не запереть. Надеюсь, дождь подождет, пока все соберутся в доме. — Тетя наклонилась вперед над своим животом и взглянула на небо через ветровое стекло. — Я приготовила для заварки кофе и договорилась, чтобы две женщины из церкви разносили гостям еду. — Она глянула на меня. — Тебе нужно только улыбаться и быть вежливой.

— Я умею быть вежливой, — заметила я.

Слева от нас вырастал из-под земли цементный завод с пятью производственными элеваторами и тремя гигантскими полукруглыми ангарами. Массивное сооружение из изогнутых труб в три раза выше, чем элеваторы, окружали строительные леса, которые никогда не снимались, но каким-то образом казались временными. На этом заводе работал мой бойфренд, но сегодня он взял в счет отпуска выходной, чтобы поддержать меня.

— Девон приедет? — словно прочтя мои мысли, поинтересовалась тетя Кристина.

Я кивнула. Девон приятно уравновешивал деловитую сосредоточенность моей тети. Мысль о том, что он тоже будет в церкви, утешала.

Пустынные холмы, поросшие островками чахлого кустарника, наконец сменились типовыми домами и одноэтажными торговыми центрами Викторвилла. Когда мы прибыли к евангелистской церкви в Хай-Дезет-Оазис, небо еще удерживало воду, но в воздухе уже чувствовалась влага, да и атмосферное давление явно упало.

Приближаясь по парковке к тяжеловесному бетонному зданию, я увидела скопище автомобилей и подумала, есть ли среди них мамина машина. Раньше она ездила на черной развалюхе «интегра», но это было одиннадцать лет назад, и я не имела представления, на чем она передвигается сейчас. Мы проплыли мимо «субару» с наклейкой из национального парка Редвуд. Я попыталась представить маму в туристическом лагере около Уиллитса или Юкайи[1]. Это казалось маловероятным, так же как и предположение, будто она владеет стоящим радом пикапом «форд», каждый день является на работу в респектабельную фирму и имеет стабильный заработок.

Дело в том, что я не имела понятия, что за человек теперь моя мама. Откуда мне знать, когда я одиннадцать лет ее не видела? Скорее всего, она мало изменилась: наверняка по ночам разливает пиво в баре, а весь день спит. А может, наконец выучилась на онлайн-курсах, на которые все время собиралась записаться, и служит каким-нибудь администратором в офисном здании в центре Окленда. Не исключено, что стала помощником юриста. Мы проехали мимо «мерседеса», и я попыталась представить мать за рулем, с убранными в пучок на затылке светлыми дредами, но невольно улыбнулась этой мысли. С другой стороны, никто из бабушкиных знакомых не водит таких хороших машин. Я перестала фантазировать и приготовилась встретить в церкви кого угодно.

Двойные двери, выходящие на парковку, стояли распахнутыми, несмотря на неприветливую погоду. Мы с тетей Кристиной и девочками прошли по центральному проходу и появились из-под низкого балкона. Уродливая церковь походила на пещеру. Я присутствовала там на крестинах всех своих двоюродных сестер и каждый раз замечала безнадежное отсутствие красоты и резкий, неистребимый запах промышленных чистящих средств. Все поверхности — пол, стены, потолок — были затянуты тканью цвета овсяной каши. Естественный свет проникал только через одно большое круглое окно над грубым металлическим крестом. Ни витражей, ни архитектурных излишеств. Я поймала себя на мысли, как потом мы с бабушкой посмеемся над безвкусием этого места, и вдруг осознала, что ничего такого не будет.

Около тридцати посетителей, отпросившихся на утро с работы, чтобы отдать покойной последний долг, не занимали первые ряды скамей. Огромный помост легко вмещал человек триста, и я могла представить гигантский хор, поющий с поднятыми вверх руками, но в тот день на сцене находился только маленький столик, накрытый белым кружевом. На нем между вазой с лилиями и бабушкиной фотографией в рамке стояла деревянная урна.

Я топталась около тети Кристины, пока она шепотом здоровалась с друзьями. Круглая, как пышка, женщина с короткими курчавыми волосами и в очках взяла меня за руку и произнесла:

— Соболезную твоей утрате.

Я узнала ее: она привезла нам домой гигантскую, человек на пятнадцать, лазанью.

— Спасибо, — ответила я и с облегчением заметила, что приближается другой сочувствующий — мужчина среднего возраста с жесткой бородой; женщине пришлось отойти, давая мне возможность поговорить с ним.

— Соболезную, — сказал бородач.

Я оглядела лица гостей в зале за его спиной. Матери не было.

Я подумала, стану ли скучать по кому-нибудь из этих людей, когда уеду в Монтану. Тетя была милой, но слишком настойчиво пыталась сделать все по-своему. По сравнению с остальными она существовала на более высокой частоте, суетясь вокруг всего, что требовало ее внимания. Такая активность невероятно утомляла. Остальных же собравшихся я вообще толком не знала: все они были знакомыми бабушки и друзьями тети.

Муж тети Кристины, Ной, прижав к уху мобильный телефон, шагал по боковому проходу — светлые волосы, стильная стрижка и самоуверенная улыбка человека, привыкшего ко всеобщему обожанию. Свободной рукой он сделал пренебрежительный жест, словно отметая плохую идею, и над скамьями поплыли обрывки спора: «Это неприемлемо, позвони ему».

Мои двоюродные сестры заметили учительницу из воскресной школы, миссис Майклс, и, подбежав, обняли ее за нижнюю часть тела, мешая двигаться дальше. В полусумраке огненно-рыжие волосы женщины напомнили мне петушиный гребень. Хотя с прыгающими вокруг девочками в черных платьях она больше смахивала на жирную курицу породы минорка, а заостренный нос и крошечные глазки только подчеркивали это сходство. Поверх девичьих голов учительница неловко пожала руку тете Кристине:

— Соболезную вашей утрате.

— Спасибо, — ответила тетя и разрешила дочерям сесть на второй скамье рядом с куроподобной учительницей.

В самом конце церкви, под огромным нависающим балконом, я едва различила темную фигуру дяди Стива. Он выглядел на удивление здоровым, был чисто выбрит, обычно косматые темные волосы коротко пострижены.

Дядя Стив и тетя Кристина не разговаривали, так что сообщать ему о смерти его матери выпало мне. Когда я позвонила, он вдруг виноватым голосом сказал, что завязал пять месяцев назад. Это хорошо — если только он не соврал. С тех пор как дядя начал принимать метамфетамин, мы общались формально и сдержанно, хотя мне ужасно хотелось обнять его и вернуть наши прежние отношения, когда он постоянно шутил, а я много смеялась. Но он просто стал другим человеком.

Мужчина рядом с ним, в плохо сидящем костюме и с завязанными в пучок на затылке волосами, был Мэтт, лучший друг дяди Стива и куратор группы анонимных наркоманов. Он что-то искал в телефоне, экран которого освещал ледяным светом его козлиную бородку. Хипстерское жеманство Мэтта раздражало, потому что на самом деле подобные изыски не для нашей глубинки, но под кайфом дядя Стив старался избегать друга, так что само его присутствие было хорошим знаком.

Тетя Кристина напряглась. Она тоже их заметила.

— Тебе не кажется, что нам следует…

— Нет. — Тетя села и сложила руки на коленях.

Было несправедливо, что родной сын усопшей сидел в последнем ряду, как чужой человек, но спасибо, что тетя Кристина хотя бы не устроила скандал и не выгнала брата из церкви. Я решила не давить на нее.

Я едва заметно помахала дяде, надеясь, что тетя Кристина не увидит. Он ответил мне тем же, но выражения его лица я издалека не разглядела. Тетя Кристина нетерпеливо посмотрела на меня, и я села рядом с ней.

На другом конце скамьи появился Девон. За три года, что мы встречались, я никогда не видела его в костюме. Гладкая серая ткань подчеркивала коренастую фигуру и скрывала небольшое пивное брюшко. Когда наши глаза встретились, он улыбнулся, пробрался ко мне и опустился на место рядом, поцеловав в щеку. Вокруг него витал мыльный запах крема для бритья.

— Извини, что опоздал, — проговорил он.

— Еще нет.

Он переплел свои пальцы с моими. У Девона были сильные, надежные руки, шершавые от работы на заводе, с неистребимой белой каймой цементной пыли под ногтями.

— Спасибо, что пришел, — прошептала я.

— А как же иначе. — Он поднес к губам мою руку, и рукав платья соскользнул к локтю, обнажая радужные синяки. Девон поморщился.

— Глупые птицы. — Я одернула рукав.

— Тебе нужно взять кого-то в помощь, — прошептал он.

— Знаю, — ответила я.

Я так и собиралась поступить. Когда я была еще ребенком, бабушка Хелен нанимала на лето работника — жилистого латиноамериканца с суровым лицом; кажется, его звали Карлос, — но, пролистывая бабушкину телефонную книгу, я не нашла там никого с таким именем. Тогда я решила поехать в Викторвилл и поговорить с парнями, которые стоят на углах, надеясь получить работу, и даже посмотрела в англо-испанском словаре слово «страус», чтобы улучшить свои скромные навыки общения на иностранном языке. Avestruz. Но это было до того, как я предложила Джо Джареду купить ранчо, а теперь уже не имело никакого смысла беспокоиться о поисках помощника.

Я не сказала Девону, что продаю ферму. Он, конечно, знал, что меня приняли на работу в Службу охраны лесов, я это не скрывала. Он поддержал мою идею послать туда резюме, и мы договорились сохранять отношения даже на расстоянии. Его не очень радовало, что я стану уезжать на несколько месяцев, и мы решили посмотреть, что из этого выйдет. Но теперь, когда бабушка Хелен умерла, я не могла бросить птиц на произвол судьбы. Девон, видимо, как и все остальные, считал, что я откажусь от предложенной работы и останусь на ранчо, а я, замотавшись в последние несколько дней, не нашла случая сообщить ему, что не передумала уезжать.

— Девон, я…

Но я не успела ничего сказать — пастор Филлипс, грузный седой человек в черном костюме и галстуке сливового цвета, вышел на сцену и медленно подошел к кафедре. Он пригласил всех садиться, но небольшая горстка пришедших уже расселась и дружно устремила на него глаза, словно ожидающие начала урока школьники.

— Ладно, потом расскажу, — прошептала я Девону.

Пастор Филлипс заговорил о том, что в тяжелые времена нужно уповать на милость Божью. Он простер руку в сторону урны с прахом и сказал нам, что покойная находится в лучшем мире. Бабушка не одобрила бы этот ритуал — она никогда не одобряла увлечения тети Кристины религией.

Вера и материнство затейливо переплелись в натуре моей тети, словно акушерки, заворачивая в полосатое больничное одеяльце ее перворожденного ребенка, положили рядом с младенцем Бога. В тот день Отец Небесный приехал вместе с ними домой, и религия стала частью их жизни, так же как бессонные ночи и грязные подгузники. С годами, по мере того как в доме появлялись новые дети и собрание полосатых одеялец росло, тетя Кристина становилась все более и более набожной.

Бабушке Хелен это было непонятно. Когда у нее спрашивали о вере, она объясняла, что пустыня — ее церковь, безупречные ритмы природы — религиозные гимны, а изысканная мудрость и гармония мироздания — библия. Она доверяла окружавшим ее изменчивым пескам и говорила, что если Бог есть, то он растворен в ветре, луне и непревзойденной желтизне байлейи[2].

После совершения всех полагающихся обрядов я собиралась развеять прах бабушки над пустыней. Уговорить тетю Кристину оказалось просто. Много лет назад бабушка Хелен точно так же проводила в последний путь своего мужа. Я не знала дедушку, но было приятно думать, что теперь они снова воссоединятся и их частички станут кружиться вместе с ветром над огромным песчаным пространством. Пастор Филлипс продолжал приводить подходящие случаю цитаты и объяснять, что Бог любит нас, но мои мысли были на ранчо: я беспокоилась об отсутствии страусиных яиц.

Ерзая на скамье, я с нетерпением ожидала, когда же служба закончится и я смогу вернуться домой и проверить, не появились ли новые яйца. Если нет, то о продаже фермы можно забыть: бесплодная земля, на которой она построена, большой ценности не представляет.

Когда поминальная служба наконец завершилась, я поехала домой с Девоном на его раздолбанном внедорожнике. На полпути на лобовое стекло шлепнулась крупная капля дождя, принесенная ветром оттуда, где начиналась гроза.

Глядя в зеркало заднего обзора, я видела девять машин, которые следовали за нами печальной процессией от церкви к ранчо. Они ехали по шоссе цепочкой на одинаковом расстоянии друг от друга, как вереница муравьев, вьющаяся по бледной пустыне Мохаве.

На лобовом стекле расплющилась еще одна капля, потом еще. Вот если бы дождь прошел неделю назад, я бы поверила, что смерть бабушки Хелен стала случайностью. Во время ливня дорога скользкая, а отражения фар в мокром асфальте мешают четко видеть. Но тот день, когда бабушка погибла, был ясным и солнечным от рассвета до самых сумерек.

Я посмотрела на фотографию в рамке, лежавшую у меня на коленях. Этот снимок я сделала несколько лет назад, когда окончила школу и бабушка начала платить мне за работу на ранчо.

На первую получку я купила себе телефон. Поездка в город заняла весь день, и, когда я вернулась, бабушка Хелен сидела, откинувшись в плетеном кресле, на крыльце, держа в руках запотевшую бутылку пива и прислонив голову к стене дома. Я села рядом, достала из коробки новый аппарат и, коснувшись девственного экрана, оставила на нем отчетливый отпечаток пальца.

Бабушка не видела особого смысла в том, чтобы обзаводиться мобильным телефоном в пустыне. Сеть здесь вечно пропадает, а приносить что-то блестящее в загон к страусам крайне неразумно — птицы быстро подбегают и с любопытством хватают любые неизвестные предметы.

Увлеченная гаджетом, я экспериментировала с рингтонами, нарушая гудками и неестественными трелями умиротворенную тишину вечера. Чтобы подчеркнуть свое мнение по поводу покупки, бабушка давала названия звукам, которые я перебирала: «куриный пук», «сточная канава», «издыхающий пес». Я не обращала на эти замечания внимания, но она продолжала дурачиться, лопаясь от смеха. И я сделала снимок: бабушка Хелен хохочет над собственными шутками. Низкие лучи закатного солнца еще пробивались над горами на западе, и в бледно-голубых глазах бабушки отразился их свет, а морщины углубились из-за добродушной улыбки. Такой я и хотела запомнить ее: рука перекинута через спинку кресла, волосы небрежно обрамляют лицо. Мило, что тетя Кристина для траурной церемонии поместила фотографию в рамку — я бы никогда не догадалась сделать это.

Я чуть приоткрыла окно и подняла голову, наслаждаясь ощутимым запахом влаги в ветре. Девон включил дворники, поскольку начался уже настоящий дождь. Слева от нас показался знак «Ранчо, Уишбон» — высокие черные буквы на фоне беленых деревянных досок. Девон замедлил машину.

Мы свернули с асфальтированной дороги, и колеса зашуршали по гравию. Подъездная дорожка шла вдоль южной границы загона, и я старалась разглядеть, не появились ли яйца, но самки с коричневым опереньем сидели на гнездах, сливаясь с ландшафтом пустыни. И снова я задумалась, что же произошло сегодня утром.

Более темные самцы медленно расхаживали кругами, высоко вытягивая шеи и ероша перья. Из живущих на ферме ста сорока двух страусов большинство не обращали внимания на проезжающие мимо машины, но одна птица всегда выслеживала посетителей.

Бабушка Хелен звала любопытного Тео, уж не знаю почему. Высотой около двух с половиной метров, черные крылья с белыми кончиками и такой же хвост, шея с пепельной кожей, покрытой редким жестким пушком, — типичный самец страуса. Он ничем не выделялся бы из стаи, если бы мог противиться побуждению изучать любой автомобиль, появившийся на нашей подъездной дорожке.

Буквально через несколько секунд после того, как мы свернули с шоссе, Тео уже вышагивал рядом, отделенный от машины только забором из толстой проволоки. Обычно он сопровождал нас до самого орехового дерева, но сейчас его внимание привлекла машина, следовавшая за нами.

Оставив нас, страус помчался назад, и в зеркало я видела, как он бегал от одной машины траурной процессии к другой. Словно няня, которой доверили слишком много детей, он носился кругами, пытаясь быть в девяти местах одновременно. Остальные птицы бессмысленными взглядами наблюдали за его потугами.

Когда мы подъехали к дому, дождь разошелся уже не на шутку. «Дворники» не успевали справляться с крупными каплями, покрывавшими ветровое стекло, а потому я не сразу заметила припаркованный около амбара пикап с огромными колесами, фарами на крыше и кронштейном для ружья. Носом автомобиль был повернут к подъездной дорожке, и на номерной пластине значилось: «СТРАУС». Приехал Джо Джаред.

Я выпрыгнула из машины Девона с фотографией бабушки под мышкой — дождь посыпался мне на руки, как непрестанные вопросы, — и поспешила к пикапу.

Огромные ботинки Джо заскрипели по металлическим ступенькам, ведущим в кабину. Он оказался невероятным верзилой: телосложение как у вола, широченные плечи, рост под два метра и туловище, казалось состоявшее из двух сросшихся гигантских стволов.

— Таллула, прими мои соболезнования. — Голос Джо Джареда заполнил двор, будто слон протрубил.

— Сейчас неудобно разговаривать о продаже, — сказала я, горбясь под дождем и оглядываясь через плечо на прибывающих гостей. Куда бы спрятать этого Джо с глаз долой? Худшего момента для обсуждения сделки и не придумаешь. Я никому не говорила о своих планах, а поминки по бабушке Хелен вовсе не место для подобных бесед.

Машины, следовавшие за внедорожником Девона от церкви, одна за другой парковались у ограды загона. Водители выходили и открывали для пассажиров дверцы. Все поднимали воротники и, спасаясь от дождя, бежали по неровному гравию к дому. Из «мерседеса», который я заметила на стоянке у церкви, выбралась незнакомая мне пожилая пара.

Дядя Стив появился из белого седана Мэтта. Его наставник направился прямиком к крыльцу, а дядя приставил козырьком ладонь к глазам и стал внимательно осматривать ранчо. Он не приезжал сюда полтора года, но ранчо, как и окружающая его пустыня, существовало в геологической временной шкале, и уловить тут какие-либо изменения было почти невозможно. Он окинул взглядом меня и Джо. Мы встретились глазами.

— Я ждал этого двадцать лет, — мучительно громким голосом произнес Джо, показывая конверт из коричневой бумаги. Тяжелые капли упали на бумагу, образуя неровные темные пятна.

— Постойте, — сказала я предостерегающим шепотом, указывая на конверт. — Пойдемте в амбар.

Я слышала, как за моей спиной тетя Кристина приглашает всех в дом, и понадеялась, что она слишком занята и не пойдет искать меня. Я толкнула дверь амбара, и Хенли приветственно лизнул мне пальцы. Я загнала виляющего хвостом пса-артритника назад, чтобы Джо Джаред мог пройти следом за мной. Хенли обнюхал штанину гостя, и тот оттолкнул его носком ботинка. Поставив фотографию бабушки на верстак, я попыталась вытереть со стекла капли дождя, но только размазала их.

Джо снял свою широкополую шляпу, стряхнул с нее воду и оценивающе оглядел помещение. Места в деревянном амбаре площадью сто десять квадратных метров нам было больше чем достаточно. Его построили, когда мой дед занимался продажей мяса и кожи страусов, конкурируя с Джо Джаредом.

Когда я приехала жить сюда, ранчо «Уишбон» уже специализировалось исключительно на страусиных яйцах, но бабушка объяснила мне процесс выведения и выращивания птенцов. Первый год жизни долговязые птенцы проводили в амбаре и, пока не достигали роста взрослой птицы, жили в индивидуальных загончиках, расположенных вдоль южной стены строения. Затем их переводили в большой загон, где они ждали, когда их отправят на бойню. Это было в восьмидесятые, еще до моего рождения. Птенцов на нашей ферме не разводили уже не одно десятилетие, но Джо Джаред возобновит этот цикл: инкубатор, амбар, загон, бойня.

— Там у вас протечка, — произнес Джо, указывая шляпой в северо-восточный угол амбара. От его громоподобного голоса две привязанные неподалеку козы застыли, прекратив даже жевать, и ошалело уставились на великана.

Я и сама знала, что амбар требует ремонта. Погода в пустыне быстро разрушает постройки. Каждое лето от беспощадной жары дерево распухает, а потом зимние ветра замораживают его, отчего столбы рассыхаются и трескаются. Я услышала звук капель — дождь просачивался через небольшую прореху в крыше и падал на цементный пол.

Под самой щелью стояли два громоздких инкубатора для яиц, размером примерно с двухъярусную кровать. Сквозь широкие стеклянные дверцы виднелись полки с пустыми поддонами, где могли разместиться сотни яиц. В рабочем состоянии температура, влажность воздуха и положение яиц менялись каждые двадцать минут, чтобы имитировать условия гнезда. Но этими устройствами уже давненько не пользовались.

Как рассказывала бабушка, тягостная обязанность посылать птиц на смерть всегда ложилась на нее. Она говорила, что успевала привязаться к питомцам. Страусы живут около сорока лет, иногда и дольше, и она терпеть не могла отправлять их на мясо в самом расцвете сил.

Двадцать лет она игнорировала грызущую ее мысль об ответственности за такое количество смертей, но в конце концов заявила дедушке, что пора менять профиль фермы. Продажа яиц была гораздо менее прибыльной, но бабушка Хелен гордилась своим решением, и за годы нашей совместной жизни жалость к птицам передалась и мне. Не то чтобы я очень любила страусов, но соглашалась, что выращивание живых существ ради мяса и кожи оказывает на человека дурное влияние.

Джо Джаред присвистнул и, внезапно забыв про бумаги, подошел к верстаку и снял с панели для инструментов ружье «Ситори».

— Я заплачу тебе штуку баксов сверх, если ты оставишь его здесь, — произнес он, поднимая оружие, чтобы полюбоваться гравировкой на стволе.

— Не продается, — ответила я.

Ружье подарил бабушке ее отец, когда она переехала в пустыню, а она в свою очередь преподнесла его мне на восемнадцатый день рождения. Бабушка любила в качестве медитации пострелять по мишеням, хотя бы даже просто по пустым банкам из-под пива, и меня натаскивала: глубоко вдохнуть, сосредоточиться, немного выдохнуть и замереть, фокусируясь на цели, потом нажать на спусковой крючок. Она даже показала мне, как разбирать и чистить ружье. Бабушка так многому меня научила, а взамен хотела только, чтобы я осталась здесь и продолжала вести дело, которому она отдала всю жизнь.

— Две штуки, — сказал Джо Джаред.

— Давайте уже закроем эту тему! — рявкнула я, беря конверт оттуда, где он его бросил, и передавая ему.

Джо неохотно положил ружье и достал тонкую стопку бумаг. Сняв зубами колпачок с ручки, он положил договор на верстак, чтобы мы могли взглянуть на него вместе.

— Здесь описаны основные условия, — не вынимая колпачка изо рта, промямлил он. — Рыночная цена за каждую птицу… — Он не успел раскрыть свои условия подробнее: из одной выгородки в дальней части амбара появился страус, самка по имени Абигейл, от которой можно было ждать неприятностей. Она прихрамывала — в прошлом Абигейл перенесла тяжелую травму лодыжки, и кость так и не срослась правильно. Из-за этого сородичи клевали ее, поэтому бабушка разрешала страусихе свободно гулять по ферме. Птица никогда не уходила далеко. Мы относились к ней практически так же, как к овчарке, и, так же как собака, Абигейл ходила за нами хвостом по ранчо, пока мы выполняли ежедневные обязанности, но незнакомцам она спуску не давала. Тетя Кристина волновалась, что любопытная птица испугает гостей, и по ее просьбе накануне я полчаса заманивала хромоножку в амбар, чтобы запереть там до конца поминок. Я и забыла о ее присутствии.

Абигейл подошла к Джо Джареду и клюнула его в большую серебряную пряжку ремня. Сосед усмехнулся и огромной лапищей отпихнул птицу.

— Извините. — Я влезла между ним и страусом, стараясь оттеснить Абигейл в ближайшую выгородку, но та отбежала подальше, скребя когтями по цементному полу. Я суетливо последовала за ней.

— Да ничего страшного, — с ухмылкой ответил Джо Джаред.

Мне вовсе не понравилось его веселье. Бороться с птицами тяжело. Он знал это, и к тому же был на добрых полсотни килограммов тяжелее меня, имел почти двухметровый рост и соответствующий размах рук. Может, он никогда в жизни и не бегал за птицами. Пришлось мне компенсировать свои маленькие размеры проворством.

Я схватила Абигейл за клюв и низко опустила ее голову, увлекая страусиху к выгородке. Заперев засов и отряхнув руки, я вернулась к верстаку, где со снисходительным терпением ждал меня Джо Джаред.

— Так вот, как я говорил… — он снова усмехнулся и поправил ремень, — стая по рыночной стоимости, плюс справедливая цена за землю…

Дождь с грохотом забарабанил по крыше, заглушая даже громоподобный голос Джо.

Я представила, как с крыши амбара стеной стекает вода, переполняющая ливнеотводные желоба, сверкает в тусклом свете и разглаживает песок. Вся пустыня превращается в один огромный бассейн, и хотя на ранчо вода будет собираться в углублениях, большая часть потопа придется на низину, находящуюся к востоку от нас.

Я рисовала в воображении дорожку, которую ливень проложит на дне речного русла, остающегося сухим триста шестьдесят три дня в году. Назавтра на его месте появится озеро, а послезавтра все снова пересохнет, дождевая вода впитается в измученную жаждой землю и пополнит подземное водохранилище, снабжающее наш городок скромными запасами питьевой воды.

А в Монтане будут часто идти дожди. И снег. Хотя я вычислила, что к зиме получу новое назначение куда-нибудь в другое место. В работе лесного пожарного меня привлекало в том числе и это обстоятельство: командировки туда, где я нужна. Зарплата небольшая, но за аренду квартиры платить не придется, а в банке на моем счету будут лежать деньги от продажи ранчо.

Эта мысль вернула меня в амбар, где Джо Джаред постукивал ручкой по разложенным перед ним на верстаке бумагам и ставил на полях крошечные галочки. Когда речь зашла о стоимости сделки, оказалось, что он норовит занизить цену, предлагая достойную сумму за землю и амбар, но ни цента за дом.

— Там четыре спальни, — возразила я.

— Мне это не нужно. — Джо вздохнул, неохотно объясняя свою позицию. — Послушай, у тебя два варианта: либо ты тратишь целый год, чтобы переправить птиц на бойню, наладить связи с покупателями и разобраться с дебетовской задолженностью, а параллельно пытаешься продать дом, принимая на себя все расходы, которые сопровождают закрытие подобного бизнеса; либо соглашаешься на мое предложение и забываешь о хлопотах.

У меня не было времени распродавать ранчо по частям: через пять недель меня ждали в Монтане.

— Ладно, — сказала я.

Он добавил стоимость земли к остальной сумме и написал итоговые цифры внизу страницы. В целом после совершения сделки у меня на руках оказалось бы почти сто пятьдесят тысяч долларов — огромные деньги, хотя я старалась не зацикливаться на этом. Я собиралась положить их на сберегательный счет и однажды купить свой дом.

— Оставь это у себя, — сказал Джо, вкладывая страницы с заметками в конверт и передавая его мне. — Ради должного порядка я пришлю своего человека сделать опись амбара и остальной инфраструктуры, — продолжил он, рассматривая трещину в крыше. — Проведем официальную инспекцию. Как насчет вторника?

— Хорошо. Чем раньше, тем лучше. В конце месяца я уезжаю, — сообщила я, довольная, что мы договорились о цене прежде, чем он узнал, что я тороплюсь. — К тому времени нужно закончить сделку.

— Не вижу причин для промедления. — Джо наклонил голову, чтобы поймать мой взгляд. Я старательно избегала встречаться с ним глазами — не хотелось обсуждать с этим человеком свои планы, тем паче что ему все равно не было до них дела. Не стоило притворяться, будто все иначе. Мы с ним партнеры по бизнесу, не более того.

Когда Джо Джаред открывал дверь амбара, я взяла пса за ошейник. На улице бушевала буря, и бодрящий прохладный воздух ворвался внутрь, чистый запах определенно говорил об отсутствии пыли. Со стороны дома раздавалось тоненькое хихиканье, и я увидела сквозь стену дождя своих двоюродных сестер, которые, качая бедрами и кружась, танцевали на подъездной дорожке.

Джо Даред поколебался.

— И я попрошу тебя к приезду инспектора запустить инкубатор и сложить туда яйца, — сказал он. — Иначе они мне ни к чему.

— Конечно, — невозмутимо ответила я.

Джо ведь не знал, что утром я нашла только одно яйцо. Чистая случайность, убеждала я сама себя. Наверно, это произошло из-за перемены давления перед грозой, а может, птиц испугали доброхоты, которые то и дело приносили судки с пастой. Все наладится и будет по-прежнему. Нет повода беспокоить Джо Джареда и подвергать опасности сделку.

— Ты идешь туда? — Он указал на дом.

Через окна, уютно освещенные на фоне темного неба, я увидела собравшуюся там небольшую толпу людей.

— Мне нужно здесь кое-что сделать.

— Ага, — произнес Джо, низко натягивая шляпу. — Я и сам терпеть не могу похороны. Еще раз прими мои соболезнования. Твоя бабушка была хорошей женщиной. — И с этими словами он вынырнул на улицу под хлещущий дождь и направился к огромному пикапу; капли отскакивали от полей его шляпы. Проезжая мимо прыгающих по лужам девочек, он игриво посигналил им и скрылся за стеной дождя.

Я посмотрела на фотографию бабушки Хелен. Она была частью задуманного тетей Кристиной сценария поминок, но я сомневалась, стоит ли заносить портрет в дом. Бабушка ненавидела толпу.

В такой ситуации она бы под любым предлогом осталась здесь, в амбаре, со мной и собакой.

Хенли, звеня жетонами, пошел за мной к верстаку. Там я нашла гвоздь и забила его молотком в стену, оставив торчать шляпку, чтобы повесить снимок. Здесь бабушка будет в безопасности. Мы с собакой стояли бок о бок, разглядывая изображение женщины, сыгравшей такую большую роль в наших жизнях.

Пес заскулил и бросил на меня обвиняющий взгляд.

— Не смотри на меня так, — сказала я. — Я не виновата в том, что случилось. — И указала на портрет бабушки. — Она сама приняла решение.

При мысли о том, что бабушка оставила меня одну на ранчо, в моей душе поднялось негодование, за которым сразу последовало чувство вины. Доказательств, что она покончила с собой, у меня не было. Насколько я знала, произошел несчастный случай. Впервые после аварии меня стали грызть сомнения. Если она умышленно вывернула на встречную полосу в последней отчаянной попытке вынудить внучку остаться, то продажа ранчо была простым способом выиграть спор, а в противном случае — ужасным предательством.

Сквозь шум дождя я услышала из загона, где была заперта Абигейл, низкие недовольные звуки, напоминающие карканье. Птица подняла голову к потолку — ее лишили редкого удовольствия вымокнуть под ливнем.

Больше всего на свете она любила, когда бабушка Хелен окатывала ее водой из шланга: Абигейл носилась вокруг, уворачиваясь от струи и пытаясь схватить ее клювом. В пустыне люди тщательно берегут воду, но иногда бабушка все же баловала птицу. А во время дождя можно было подольше насладиться живительной влагой. К завтрашнему дню гроза угомонится, и осадков потом не будет несколько месяцев.

— Я не могу тебя выпустить, — сказала я, представив, как отреагируют набожные друзья тети Кристины, обнаружив в своей машине любопытную, мокрую насквозь птицу. — Извини.

Абигейл раздраженно опустила на меня взгляд. Маленькое перышко на голове торчало, как вопросительный знак.

На самом деле у страусов нет средства для выражения настроения — ни пасти, которую можно оскалить в гневе, ни ушей, которые другие животные прижимают к голове от страха или недовольства. Эти птицы передают эмоции позой и движениями. Дружественное любопытство проявляется в ритмичном мотании головой вверх-вниз, а еще лучше — втихаря подкрасться к ничего не подозревающему человеку и стащить что-нибудь у него из кармана. Не заметить агрессию трудно: страус, готовый напасть, вытягивает крылья вперед, внезапно вдвое увеличиваясь в размерах, и оглашает всю округу низким кликом.

Я схватила Абигейл за клюв и мягко потянула к себе — я много раз видела, как бабушка таким образом приглашала птицу поиграть, та отвечала ей, отводя голову и пытаясь клюнуть хозяйку в руку, и они устраивали шутливую борьбу. Но мое приглашение хромоножка не приняла и просто уставилась на меня.

— Ну и ладно, — пробормотала я. Нечего время зря тратить. Нужно было узнать, не появились ли яйца. — Давай проведаем остальных, — сказала я собаке.

В углу амбара я нашла редко используемый плащ, который мы, однако, держали под рукой, и накинула его поверх черного платья, засунув для верности конверт из коричневой бумаги в карман. Мысль о том, что можно выйти под ливень и не промокнуть, доставляла странное удовольствие.

Капли зарядившего надолго дождя с глухим звуком падали на капюшон. Мои сапоги с каждым шагом поднимали фонтан брызг. Пес бежал за мной следом до входа в загон, затем свернул и принялся изучать ближайший куст полыни. На территорию загона он предусмотрительно не заходил. Обычно птицы настроены добродушно, но все же это сильные и глупые существа. Случайный пинок от испуганного страуса может убить взрослого мужчину, не говоря уже о собаке, и у Хенли хватало соображения не путаться у них под ногами.

Бабушка Хелен пустила меня в загон только через четыре года жизни на ранчо. К тому времени я уже была семнадцатилетней девушкой и могла в случае чего защитить себя, но я так и не обрела полной свободы в соседстве с птицами — всегда вздрагивала, когда страусы клевались, и уворачивалась с их пути.

Хотя для обеда было еще рано, я дала птицам зерно. Когда они собрались у кормушки, я протолкалась мимо них, чтобы проверить гнезда, но увидела, что с утра ничего не изменилось — пустые ямы на песке потемнели от дождя. Я растерянно посмотрела на кормящихся страусов. Непонятно. Больными они не выглядели: если не считать прилипших к щекам мокрых перьев, птицы олицетворяли собой завидное здоровье.

Одна из самок по пути к кормушке клюнула желтый винил моего плаща, сверкающего под дождем. Широкий клюв, слегка загибающийся в углах, придавал ей недовольный вид, что подчеркивалось обвисшими мокрыми перьями. Я потянула ее за клюв вниз, чтобы внимательно рассмотреть, нет ли у нее признаков респираторных заболеваний. Ноздри были чистыми, а вокруг глаз не было и намека на припухлость. Страусиха моргнула.

— Что за черт? — пробормотала я, отпуская ее.

Птица ленивой поступью обогнула меня и протолкалась сквозь стаю соплеменников к еде.

Сто сорок два страуса — и ни единого яйца. Очень странно. Те же самые особи регулярно клали яйца на протяжении многих лет. С точки зрения биологии они должны были продолжать в том же духе еще лет тридцать.

Когда Джо завладеет фермой, их всех, конечно, отправят на бойню. Может, и не сразу — ведь новому хозяину нужно вывести и вырастить птенцов, чтобы обеспечить непрерывное производство, — но в течение ближайших года-двух все стоящие сейчас передо мной птицы будут убиты. Меня одолел приступ ностальгии. Жизнь менялась. Почти пятьдесят лет существование нашей семьи вращалось вокруг ранчо «Уишбон», и вот этому наступал конец.

Те мои двоюродные сестры, что постарше, может, и запомнят ферму, но самой младшей кузине всего шесть лет — это место для нее станет в лучшем случае туманным воспоминанием. Она забудет, как каждую неделю приезжала сюда на семейный ужин или как протягивала птицам через забор корм на ладошке, как они клевали его, а девочка визжала от восторга, радуясь общению с такими огромными существами.

Я потрясла головой, отгоняя задумчивость. Мне давно уже пора быть в доме. Я обещала тете Кристине придерживаться ее плана, а значит, нужно присоединиться к гостям.

В тамбуре дома дядя Стив склонился над деревянным ящиком со стопкой из двадцати восьми оригинальных номерных знаков со ржавыми неровными краями. Когда я быстро вошла с шумящей дождем улицы, он вздрогнул, но быстро оправился. Повесив на крючок около двери плащ, с которого текла вода, я присоединилась к дяде, подавляя желание обнять его. С некоторых пор мы больше не обнимались, а потому я сосредоточила внимание на табличках. Это было материнское наследство. В ожидании приезда мамы я накануне принесла ящик из амбара и теперь, когда оказалось, что она не явилась, чувствовала себя очень наивной.

Темные волосы дяди Стива были заложены за уши. Вблизи признаки здоровья, замеченные мною в церкви, подтвердились: спокойные, хотя и печальные глаза, чистая кожа. Я ощутила знакомый проблеск надежды, что он не врет о своем отказе от наркотиков. Из-под рукава рубашки выглядывали золотые часы его отца — все, что оставила сыну бабушка Хелен. Немного, однако эта вещь была очень дорога ему как память.

— От твоей мамы нет вестей? — спросил дядя Стив.

— Нет. — К моему лицу прилипли мокрые кончики волос, а щеки усеяли, как холодные веснушки, капли дождя. Мне захотелось немедленно сбежать из душного дома и спрятаться, пока не разъедутся гости.

Дядя был в черных кроссовках, отвороты брюк промокли, одежду пропитал запах «Мальборо». Он, видимо, только что выходил покурить.

— Живи и дай жить другим, так?

Это был один из его излюбленных афоризмов, но мне показалось, что он совсем не подходит к ситуации.

— Ну да.

Я была рада, что дядя приехал. Не откажись он от дури, мы бы не смогли найти его и он бы много месяцев не знал о смерти матери.

Я дотронулась до стопки табличек и провела пальцами по неровным краям. Перебирать коллекцию было все равно что путешествовать во времени: цвета менялись от солидного синего до светоотражающего белого, так же как и манера написания слова «Калифорния» наверху: от практичного шрифта семидесятых к чрезмерно вычурному ар-деко восьмидесятых и до изящного красного курсива, ставшего обычным с девяностых.

Дядя Стив взял в руки одну табличку — синюю, с высокими желтыми буквами «ДЖЕДАИ». На обороте бабушка Хелен написала: «Хонда CVCC, которую мы преследовали от Сомбры до Бейкера, 1982».

— Эту я помню, — сказал дядя.

Тогда он был еще ребенком. Я представила, как он сидел рядом с бабушкой в пикапе, пока она преследовала ту машину, терпеливо ожидая, когда владелец надолго оставит автомобиль без внимания и она сможет стырить номерную пластину, видимо ради сына, поскольку сама никогда не фанатела от «Звездных войн».

— Джо Джаред предлагает продать ему ранчо? — вдруг удивил меня вопросом дядя Стив.

Сложенный коричневый конверт все еще лежал в кармане плаща и казался грязной тайной. Но дядя знал, что Джо много лет хотел завладеть фермой, и лгать смысла не было.

— Да.

Он с преувеличенным вниманием стал рассматривать синюю табличку. Я заволновалась. Это был дом его детства. Но пагубная страсть разделила жизнь дяди Стива на «до» и «после». Я не представляла, значит ли для него что-то еще ранчо.

— Каков мерзавец, — хриплым голосом проговорил он. — Обязательно было делать это сегодня?

— А тетя Кристина знает, что ты здесь? — Я заглянула через открытую дверь в гостиную, где тетя стоя с кем-то разговаривала, прижав большие пальцы к пояснице и перенося вес своего распухшего тела с одной ноги на другую. Девон отошел в угол комнаты, где несколько мужчин, потягивая пиво, тихо беседовали. Тусклый свет создавал торжественное сияние. Звук дождя сопровождал гул приглушенных голосов, и я почувствовала запах кофе.

— Она разрешила мне прийти, если я возьму с собой Мэтта в качестве няньки.

Мэтт, с его дурацким пучком, держался в сторонке от остальных. У него были узкое лицо и квадратный лоб, из-под рукавов выглядывали татуировки, и я знала, что он носит на запястье кожаный браслет с вырезанным на нем словом «Свобода». В руке он держал салфетку с угощением.

Мэтт бросил в рот кубик сыра и оглядел комнату. Он дико не вписывался в круг религиозных тетиных подруг в скучных блузках и с идеально заколотыми волосами, но вел себя непринужденно, как ворона на усиженной птицами ветке, на удивление раскованно для человека с такой мрачной предысторией. В Сомбре ходили легенды о его подростковых выходках, но он завязал еще пятнадцать лет назад и уже десять жил в Викторвилле, а Сомбры старался избегать. Я знала Мэтта только как дядиного лучшего друга, человека, который неоднократно вытаскивал его из мерзости, связанной с зависимостью, но все равно не любила за надменность; правда, в отличие от остальных знакомых Стива, он ничем не злоупотреблял. Наши взгляды встретились, я быстро отвела глаза и почти шепотом проговорила:

— Дядя Стив, я продаю ранчо. — Хорошо, что я стояла поодаль от толпы гостей: ни к чему раньше времени делиться новостью со всем городом. — Официально пока об этом не объявила, но вот почему приезжал Джо Джаред: я сама его пригласила.

Дядя уставился на меня, на лице его сменялись недоумение и гнев. Он открыл рот, но так ничего и не сказал.

— Что случилось? — поинтересовался Мэтт, выходя к нам в тамбур. Я втиснулась между стиральной машиной и стеной: места на троих в тесном помещении не хватало. Лучше бы Мэтт не вмешивался в наши дела.

Я попыталась сунуть руки в карманы, однако в черном платье их не было. Тогда я приставила к бедрам кулаки, но показалась сама себе слишком агрессивной, а потому опустила руки и так и стояла, ощущая неловкость.

— Я просто говорила дяде Стиву, что продаю ранчо.

Мэтт удивленно поднял брови и повернулся к Стиву, пытаясь по выражению лица и позе друга оценить его реакцию.

— Таллула, — произнес наконец дядя. — Ты не можешь этого сделать.

— Вообще-то могу. — Гордиться тут было нечем, но я уже приняла решение. Если я не согласилась остаться ради бабушки Хелен, то уж точно не передумаю ради него. Я снова заглянула через открытую дверь в гостиную, чтобы убедиться, что нас никто не подслушал. Гости продолжали негромко разговаривать, забыв о нашей троице, сгрудившейся в тамбуре.

— Но бабушка никогда бы не оставила тебе ранчо, если бы знала о твоих намерениях.

— Она знала. В конце августа мне надо быть в Монтане. — Пришлось сказать дяде Стиву о работе в пожарной команде. — Бабушка была в курсе. Я должна уехать. Я хочу уехать.

Дядя Стив склонил голову набок, словно не понимал, в чем именно я пытаюсь его убедить.

Тут в разговор встрял Мэтт:

— Таллула, а что, если…

— А тебя это с какого бока касается?

— Бабушка посвятила этим птицам всю свою жизнь, — произнес дядя Стив.

— Что ж, она тоже их бросила, не так ли? — Ужаснувшись, как резко прозвучали мои слова, я тут же пожалела о сказанном и прикрыла рот ладонью. — Не хочу говорить об этом.

Я протолкалась мимо двоих друзей в гостиную и прошла сквозь небольшую группу бабушкиных приятельниц и знакомых тети Кристины по церкви. Я ни с кем не хотела разговаривать. Несмотря на обещание присутствовать на поминках и вести себя вежливо, я не могла собраться с силами. Лучше подняться в свою комнату и переждать там, пока все закончится. Опустив глаза, чтобы не вызвать у кого-нибудь желания побеседовать со мной, я подошла к лестнице, но тут попала в мягкие розовые ручки Энни Шмидт.

Ее полиэстеровое платье воняло терпким цветочным парфюмом. Она потрепала меня по волосам.

— Соболезную твоей утрате. Я всегда переживала за тебя, — сказала она. — Если вдруг что-нибудь понадобится, что угодно, обязательно позвони. — Энни отстранила меня на расстояние вытянутой руки. Ее седые волосы были убраны в мягкую кичку. — Когда у Мэри умерла мама, я почти каждый вечер приезжала к ней.

Стоявшая рядом женщина с короткой стрижкой закивала:

— Это правда.

Дядя Стив взял меня под локоть и утащил из объятий Энни.

— Извините, — пробормотал он, не глядя на нее. Энни и ее друзья выглядели так, словно им надавали пощечин. Наклонившись ближе ко мне, дядя прошептал: — Это нечестно, что ты получаешь все наследство.

Он был прав, нечестно — но я не ожидала, что придется отстаивать решение бабушки Хелен. Я заскрипела зубами и постаралась высвободиться, но дядя Стив ухватил меня крепче и рывком притянул так близко к себе, что я почувствовала его влажное дыхание. Пахло сигаретами.

— Что здесь происходит? — раздраженным шепотом спросила тетя Кристина. Она глянула на стоявших поблизости гостей и вымучила неубедительную улыбку.

— Почему Таллула получила все наследство? — повторил свой вопрос дядя Стив.

— Это ее дом.

— Но это несправедливо, — проговорил он, наконец отпуская мою руку.

Рядом возник Мэтт. Наша маленькая семейная сцена привлекала все больше внимания.

— Ты похож на балованного ребенка, — тихо произнесла тетя. — Хватит жаловаться, лучше начни уже относиться к своей жизни ответственно.

— Я ничего не принимал пять месяцев.

— Выдать тебе медаль?

— Тетя Кристина, — вклинилась я. — Это большой срок.

Она встала между мной и своим братом.

— Хочешь поговорить о справедливости? — прошипела она. — Изволь. Посмотри на себя — совершенно никчемное существо, ожидающее от нас восторга по поводу своего возвращения на праведную стезю. Надо же, какой герой. Мы боремся с трудностями каждый божий день. Жизнь трудна, Стив, но мы справляемся, а не пытаемся сбежать от реальности в наркотический бред.

— Не надо так, — остановила я ее, сама не понимая, почему вдруг защищаю дядю, с которым минуту назад ругалась.

— Чувак, нам пора, — заметил Мэтт.

Но все в комнате уже так примолкли, что стали слышны стук дождя в окна и мелодичные голоса моих кузин, прыгающих во дворе по лужам.

— А что досталось тебе? — спросил дядя Стив сестру, поднимая руку, чтобы показать свою часть наследства. — Лично мне перепали часы.

— Перестань, Стив, — одернул приятеля Мэтт, прижимаясь своим плечом к его плечу.

— Поезжай домой. — Тетя Кристина встретила взгляд брата не мигая.

Мэтт бросил попытки увести друга деликатно и потащил его через комнату. Гости, на чьих лицах были написаны презрение и жалость, давали им дорогу.

— Она получила вот это все, — дядя Стив повел руками. Мэтт уже с силой толкал его к двери. — Сколько, по-твоему, это стоит?

— Ты не имеешь понятия о приличиях, — бросила ему тетя Кристина. — Все собрались не ради тебя, мы здесь прощаемся с нашей матерью.

Дядя Стив выпрямился, поднял подбородок и обвел строптивым взглядом всех присутствующих.

— Давай-давай, — поторопила его тетя Кристина. — Проваливай.

Дядя Стив развернулся и вышел из дома, Мэтт шел за ним по пятам. Мы с тетей Кристиной проводили их до двери и посмотрели, как они идут сквозь дождь к машине. Мэтт склонил голову перед ненастьем, но дядя гневно топал по подъездной дорожке, непокорный даже погоде.

Девочки, ловившие языками капли дождя, понаблюдали, как дядя Стив побрел к автомобилю Мэтта. Насквозь промокшие черные платья висели на угловатых плечах моих кузин как на вешалке, светлые волосы слиплись в похожие на веревки пряди.

Садясь в машину, дядя Стив бросил на меня злобный взгляд, от которого я чуть не вздрогнула, но усилием воли взяла себя в руки. Он забрался на пассажирское сиденье, и его лицо заслонило покрытое дождевыми струями стекло. Я увидела вспышку зажигалки и красный огонек зажженной сигареты.

— Девочки, — строгим голосом произнесла тетя Кристина, — идите в дом.

Ее дочери быстро сообразили, что пререкаться не стоит, и гуськом вошли внутрь, а я последовала за ними.

Внешне тетя Кристина сохраняла спокойствие, но, когда она придерживала дверь, пропуская девочек, я заметила, что руки у нее дрожали. Она повернулась ко мне и, слабо улыбнувшись, сказала:

— Не расстраивайся. — А потом так крепко и твердо стиснула мои плечи, что любые намеки на дрожь тут же исчезли.

Она отправила дочерей переодеваться в сухую одежду. Деревянные половицы заскрипели под их ногами, когда они обогнули верхнюю площадку лестницы и вереницей прошли мимо комнаты бабушки Хелен в дальнем конце дома и смежной, когда-то принадлежавшей дяде Стиву. Посередине коридора была моя спальня. В передней части дома находилась комната, выходящая окнами на ореховое дерево; там жила тетя Кристина до того, как вышла замуж и покинула семейное гнездо. Будучи хорошей мамой, сегодня тетя захватила с собой перемену одежды для девочек, зная, что они быстро устанут от официальных черных платьев. Возможно, она даже предвидела, что дочери будут резвиться под дождем, — подобная предусмотрительность была вполне в характере тети.

Я позавидовала тому, что у нее есть какое-то дело, задача, на которой нужно сосредоточиться, отвлекающая ее от пришедших выразить соболезнования людей в гостиной. Несколько женщин из церкви предложили присутствующим чаю. Я взяла кружку и устроилась в углу дивана, радуясь, что никто не счел своим долгом подсесть ко мне.

Позже вечером, когда мы проводили последних гостей, тетя Кристина забегала по кухне, собирая использованные бумажные стаканчики и составляя их в высокую башню. Миссис Майклс, женщина-курица, предложила дяде Ною помочь отвезти девочек домой и уложить их спать, и тот с энтузиазмом согласился. Я была довольна, что тетя Кристина осталась на ранчо после того, как все уехали. Я редко видела ее без дочерей. Выглядела тетя немного потерянной.

Дождь закончился, но темное небо все еще нависало над землей. Я знала, что к утру все следы грозы пропадут начисто, словно ее и не было. Температура снова подскочит, и пустынные животные станут прятаться от зноя в своих подземных норах.

Мы с Девоном сидели за столом и по очереди пили виски из одной кружки с изображением страуса. Ручка напоминала шею птицы, опускающей голову в песок. Виски оставлял во рту приятный сладковатый привкус. Я утащила из стоящей на столе банки сдобное печенье и запила его очередным глотком спиртного. Из-за дивана высунул нос серый кот Гриффит и осмотрел комнату. Он был трехлапый, с такой короткой шерстью, что казался почти лысым, и не терпел незнакомцев в доме. Кот оценивающе оглядел тетю Кристину и стал озираться в поисках девочек, которых чурался.

— Ну ладно. — Тетя Кристина прервала уборку, чтобы поесть лазаньи. — Все прошло так, как и следовало ожидать. — Она села и несколько раз изящно приложилась к кушанью. — Можно было догадаться, что Стив устроит скандал.

— Мы все скорбим, — возразила я. Меня не радовало, что дядя при всех начал обсуждать мои финансы, но он прав: мне достались семейное гнездо и бизнес, а ему — часы. Его гнев можно было понять. Оставалось надеяться, что он остынет.

— Наверно, ему нужны деньги. Твоя бабушка многие годы одалживала ему немалые суммы, но ты в этом не виновата.

— Ты беспокоишься о нем?

— Каждый вечер поминаю его в своих молитвах.

Кто бы мог подумать. Интересно, пришло мне в голову, возникло ли у тети при встрече с братом желание обнять его или она приучила себя душить такие побуждения в зародыше? Мы все выработали защитную реакцию в отношении дяди Стива, просто вынуждены были сделать это, поскольку никогда не знали, где он врет, а где нет. Но я с болью осознавала, что стены, которыми мы отгородились, изолировали его от нас. Даже когда умерла его мать, он не остался на поминках, а с негодованием покинул семейное сборище. Хорошо хотя бы, что у него есть Мэтт.

Тетя Кристина похлопала меня по руке:

— Не позволяй ему цепляться к тебе. Это твой дом. Я бы пришла в ужас, напиши мама другое завещание.

Я не знала, как она расценила визит Джо Джареда и заметила ли его вообще, но очевидно, что появление этого человека ни о чем ей не сказало. В отличие от своего брата, тетя Кристина не беспокоилась о деньгах. Ее муж работал в сфере коммерческой недвижимости, вел процветающий бизнес, который получил в наследство от отца десять лет назад. Они не всегда были богатыми, но последние несколько лет тете Кристине уже не приходилось вырезать из журналов скидочные купоны. Семья жила в особняке с шестью спальнями на окраине Викторвилла, и все свое время тетя посвящала детям и мужу: собирала обеды в школу и в офис, вклеивала фотографии в альбомы и раз в неделю привозила дочерей на семейный ужин, который готовила на нашей кухне. Я предполагала, что из-за продажи ранчо расстроится именно она, и не подозревала, что дядю Стива это как-то затронет, а он просто взбесился. Нужно было найти способ мягко сообщить о своих планах тете Кристине, дать ей время упаковать семейные фотографии и прочие дорогие сердцу вещи. И все же, пока еще имелся шанс, что сделка сорвется, я не хотела понапрасну расстраивать ее. Меня беспокоило отсутствие яиц.

Если Джо Джаред передумает покупать ферму, то организация отправки на бойню и последующей продажи на мясо ста сорока двух птиц займет у меня много месяцев, а то и не один год. В этом бизнесе у меня не было никаких знакомств. И лишь свернув все дела на ферме, я смогу приступать к попыткам продать дом с сорока акрами земли. В Монтане меня, конечно же, так долго ждать не будут.

Нет, продажа состоится, я об этом позабочусь. А тете Кристине расскажу обо всем, когда юристы Джо Джареда привезут окончательный вариант договора и дело примет официальный оборот. Не нужно огорчать ее без необходимости, у нее и так забот полон рот. Я сделала еще один глоток виски и передала кружку Девону.

На разделочном столе около вазы с белыми лилиями из церкви стояла урна с прахом. Темное дерево было отполировано и пропитано маслом, так что поверхность напоминала топографическую карту. Сосуд казался слишком маленьким, чтобы вместить останки женщины, сыгравшей такую огромную роль в моей жизни.

Я отхлебнула еще виски.

Тетя Кристина доела лазанью и, вздыхая, с помощью рук поднялась со стула. Лежавший на диване кот дернулся и вскочил на свою единственную переднюю лапу.

— Мне пора, — сказала тетя, бросая в помойное ведро бумажную тарелку.

Гриффит, решив, что причин для беспокойства нет, снова улегся. Перед уходом тетя Кристина приложила руку к урне, закрыла глаза, и я увидела, как ее губы шевелятся, произнося то ли молитву, то ли прощальные слова — я не смогла разобрать.

Я проводила ее до минивэна. Ни одна из нас не сказала ни слова. Над гравиевой подъездной дорожкой, на которой хрустели наши шаги, висели низкие тучи. Тете потребовалось некоторое время, чтобы забраться в машину и натянуть на огромный живот ремень безопасности. Потом она опустила окно.

— «Надейся на Господа всем сердцем твоим, — наставительным тоном произнесла она, — и не полагайся на разум твой».

Я терпеть не могла, когда она фонтанировала цитатами из Писания. Из-за чужих слов между нами пролегла пропасть, словно я уже разговаривала с кем-то посторонним. И что вообще означала эта фраза? Неужели тетя Кристина в самом деле считала, что я должна пренебрегать собственным пониманием вещей и ждать, когда Бог спустится с небес и скажет мне, что делать, словно какому-нибудь Ною?

Тетя, кажется, почувствовала мое раздражение и бросила проповедовать.

— Все будет хорошо, — проговорила она и протянула из окна руки, чтобы подержать в них мою. — Береги себя, Таллула. Увидимся за ужином в среду, как обычно.

Меня удивило, с каким облегчением я услышала эти слова.

— До свидания, тетя Кристина.

— Спокойной ночи, Таллула, — ответила она и завела мотор. Головные фары прорезали в ночи туннель. Я посмотрела, как тетя уезжает и за ней смыкается темнота.

Еще долго после того, как машина тети Кристины исчезла во мраке, я смотрела на дорогу. Я была рада тому, что на ранчо вернулась тишина, но назойливое чувство, будто чего-то не хватает, не покидало меня. Я действительно ждала маминого приезда. Я бранила себя за такую доверчивость, но в то же время самым глупым образом лелеяла надежду, что она появится, с пахнущими сигаретным дымом волосами и десятком приготовленных оправданий, почему пропустила похороны собственной матери.

Пришлось напомнить себе, что мама не сентиментальна: она не шлет открыток на праздники, не хранит старые фотографии и определенно не наносит визитов. Неразумно было рассчитывать, что смерть бабушки Хелен приведет ее домой, что бы она ни обещала по телефону. Мамина нога не ступала на ранчо с того вечера, как на шестом месяце беременности мною она запрыгнула на сиденье мотоцикла к своему бойфренду и укатила в Лос-Анджелес.

Мама никогда не интересовалась семейным бизнесом. В детстве она рассказывала мне, что выросла на страусиной ферме в пустыне, но умалчивала о многих подробностях — так же как и о том, что у меня есть тетя и дядя. Только во втором классе, когда в школе нам дали задание нарисовать семейное древо, мне в голову пришел вопрос о более дальних родственниках.

На уроке я написала оранжевым карандашом на отсканированном изображении большого ствола дерева свое имя и затем, как велела учительница, нарисовала две ветви в виде буквы «У». В конце одной ветви я поставила имя матери — Лора Джонс, но, пока остальные дети продолжали работать, добавляя отцов, дедушек, двоюродных братьев и сестер, я скучала. Учительница предложила мне закончить дома.

Когда я показала схему маме, она вырвала из блокнота лист и велела мне нарисовать дерево заново. Я объяснила, что линованная бумага не подходит — мы должны использовать тот листок, который выдала нам учительница.

Мать в раздражении выхватила у меня линованный лист и, приложив к тому, что я получила в школе, обвела контуры дерева.

— Зацени, — сказала она. — Вышло супер.

Получилось вовсе не супер. Полоски выглядели лишними, а рваный край смотрелся неопрятно.

Я колебалась, и тогда мама закатила глаза и написала поперек ствола мое имя. Букву «У» она поместила над моим именем с единственной линией, ведущей к ее имени, а выше добавила штангу, на концах которой написала «Бабушка Хелен» и «Дедушка Хэнк».

Я наморщила нос и скептически спросила:

— И это всё?

Тогда мама сдалась и присовокупила еще два имени: «Стив» и «Кристина», растолковав мне, что это ее брат и сестра. Она упомянула их в первый раз. Когда я поинтересовалась подробностями, мама сказала, что Стив старше ее, а тетя Кристина моложе, но на мои дальнейшие вопросы только небрежно махнула рукой и произнесла:

— Много будешь знать — скоро состаришься, кукла. — Затем налила себе очередной бокал вина и вышла из комнаты, что очень ясно означало: разговор окончен. Но я поплелась за ней в спальню.

— Кем был мой отец? — требовательно вопросила я.

Мама поставила стакан на комод и сняла блузку.

— Неважно, — ответила она, стоя в одном бюстгальтере и перебирая одежду в шкафу. Потом сдернула с вешалки черный топ с глубоким вырезом и надела его. — Важны только ты, — она коснулась моего подбородка, — и я.

Я хлопнулась на кровать.

— Но я хочу знать!

— Нечего тут знать. — В ее голосе появились металлические нотки, тончайшее предупреждение. Она взяла свой бокал, на меня пахнуло знакомым сильным запахом вина, и одним движением опрокинула в рот половину содержимого. Затем из кучи на полу она выудила пояс с шипами и сменила тапки на туфли с восьмисантиметровыми каблуками.

Я поняла намек: не приставать. Настойчивость показалась бы ей принуждением, а мама не выносила, когда ее заставляют что-то делать или пытаются разговорить против ее воли. Дело не в том, что мне угрожало физическое наказание. Собственно, когда я была маленькой, то иной раз даже хотела, чтобы она ударила меня. С распухшей ногой или синяком на щеке я могла бы пойти к школьной медсестре и сполна насладиться сочувствием, но мама предпочитала дистанцироваться от источника неприятных эмоций. Когда мы ругались и мне не удавалось смягчить ее, она пропадала, и я не видела ее по нескольку дней. Она исчезала из дома до моего прихода из школы и возвращалась, когда я уже спала. По утрам я слышала щелчок двери ванной комнаты, улавливала шаги в коридоре, но она была как призрак, и я отчаянно ждала, когда мама снова обретет отчетливую форму.

Я оценила ее почти пустой бокал, пытаясь предугадать, сколько еще вопросов она потерпит. Потому что хоть я и училась всего лишь во втором классе, но знала, что дети рождаются от секса и этот загадочный секс происходит между людьми, которые друг другу нравятся. Значит, когда-то она была неравнодушна к моему отцу, и ее нежелание что-либо рассказывать мне о нем казалось несправедливостью.

— Я хочу только знать его имя.

— Забудь, Таллула. Нет его — и вся любовь.

Она схватила бокал, звякнув по стеклу кольцами, и скрылась в ванной. Я застыла на кровати и стала ждать, что будет дальше: поговорит она со мной, когда выйдет, или посмотрит насквозь, словно меня здесь и нет. И вообще было интересно, насколько мое любопытство ее разозлит.

Через полчаса мама появилась и повела себя так, будто ничего не случилось. Ее дреды были убраны в большой пучок на затылке, в ушах болтались крупные золотые серьги. Несмотря на розовые румяна, из-за ярко-красной губной помады лицо казалось бледным. Она собрала свои вещи и поцеловала меня. Я ощутила на лбу отпечаток помады и почувствовала волну облегчения.

— Что будешь смотреть? — спросила мама.

— «Гриффинов». — Я солгала. Каждый вечер я коротала с сериалом «Неразгаданные тайны». Из-за этого мне снились кошмары, но сопротивляться искушению я не могла.

— Допоздна не засиживайся, — как ни в чем не бывало произнесла она. — И никому не открывай.

Как только мама ушла, я побежала в ее спальню и стала копаться в ящиках, надеясь найти хоть какие-то подсказки, кто был моим отцом, но не обнаружила никаких намеков: ни снимка, ни любовного письма — ничего. Если и были доказательства его существования, то мама давно от них избавилась. Для нее все, кто принадлежал к прошлому, просто умирали. Она не боялась потерять кого-то, поскольку все люди, включая друзей и любовников, были полностью заменимы.

Каждый раз после переезда на новую квартиру — а это случалось довольно часто — мама курила возле дома, пока кто-нибудь не стрелял у нее сигарету или не спрашивал: «Вы новая жиличка?» В течение дня она заводила очередную компанию лучших друзей. Обычно первыми к ней тянулись другие одинокие матери, но и мужчины слетались, как мотыльки на огонь. По ночам в доме гремела музыка, дым стоял столбом, и каждый вечер я засыпала под пьяный хохот. Потом однажды, обычно ни с того ни с сего, мама просто объявляла, что пора переезжать.

Как-то раз ее подруга, которую я запомнила только как женщину с черными шелковистыми волосами и цепочкой с золотым крестом, спросила, кто сидит со мной, когда мама уходит на ночную смену в баре. Вопрос привлек мое внимание, хотя я смотрела телевизор и притворялась, что не слушаю разговор взрослых. Мама ответила, что я без проблем ночую одна. «Но ведь Таллуле всего семь лет», — возразила подруга. Больше я ее не видела. Через неделю мама нашла нового бойфренда, и мы переехали в его квартиру с ковром ржавого цвета, где я спала на футоне в комнатушке возле кухни.

Переезд всегда означал для мамы начало новой жизни, и благодаря ее искренней надежде на лучшее, которое ждет впереди, перемены всегда воспринимались как приключение. Любой человек из прошлой жизни был препятствием к этому, а потому его оставляли позади и забывали.

Стоя теперь на подъездной дорожке, я заставила себя оторвать взгляд от темноты лежащего впереди шоссе. Уловив мое движение, над амбаром зажглась лампочка, и вспышка белого света озарила идеально ровный полукруг около двери. Абигейл оказалась снисходительна и не стала клевать меня, когда я отперла выгородку и отпустила птицу гулять в ночи. Потом я накормила коз и налила воды в собачью в миску.

В доме Девон заканчивал мытье посуды, вытирая блюдо ветхим полотенцем.

— Хватит, — сказала я, закрывая за собой дверь. — Честное слово, достаточно уже наводить блеск.

Он бросил полотенце на стол, и я приникла к его телу, прижав лицо к прохладной ткани деловой рубашки. Моя макушка упиралась как раз ему в подбородок. С удовольствием внимая свежий запах кожи любовника, я поцеловала его шею, потом скулу, где уже начала пробиваться короткая щетина, затем нашла губами его губы, пахнущие виски и лимоном.

Я расстегнула верхнюю пуговицу на его рубашке, улыбаясь, потому что раньше никогда этого не делала — Девон всегда носил футболки. В воротнике с пуговицами на углах было что-то милое, но поддавался он медленно. Я отступила назад, чтобы расстегнуть остальные пуговицы, и Девон поцеловал меня в шею.

Одним быстрым движением стащив с меня платье через голову, он прижал меня к разделочному столу и посадил на столешницу. Я ощутила сквозь белье холод плитки, контрастирующий с жаром от соприкосновения наших тел. Чувствуя его сильные руки на своих бедрах, я закрыла глаза от наслаждения. Какая ужасная выдалась неделя! Даже не неделя, а последние четыре дня. Не хотелось обо всем этом думать. Я обхватила Девона ногами и ближе привлекла к себе, нащупала пряжку его ремня и расстегнула ее.

— Ты продаешь ранчо, — сказал он между поцелуями. Его слова обожгли мне шею. Это был не вопрос, но он искал подтверждения. — Вот почему приезжал тот верзила, и вот почему вспылил Стив.

Я спустила с плеч Девона расстегнутую рубашку и, прижавшись к нему грудью, пощекотала ему спину, как он любил.

— Пока только прикидываю варианты. — Это была правда: еще ничего не подписано. Я поцеловала Девона в губы, стараясь избежать нежелательного разговора.

— Почему ты не сказала мне? — Он отклонился и освободился от рубашки. — Ты никогда мне ничего не рассказываешь.

— Неправда, — произнесла я и попыталась вовлечь его в очередной поцелуй, но он застыл. Я откинулась назад и оперлась головой о дверцу шкафа. — Ты же знаешь, в конце месяца я должна быть в Монтане.

— Ты говорила, это работа по контракту. — Его расслабленные руки сползли по моему телу и легли на стол с обеих сторон от меня. — Максимум на два месяца. Но продажа ранчо означает, что ты уезжаешь насовсем.

Я опустила ноги и соскользнула со стола.

— Обстоятельства изменились. — Я подняла с пола платье и пошла вверх по лестнице.

Девон последовал за мной. Я слышала, как позади меня бренчала пряжка его ремня.

— И когда ты собиралась сообщить об этом мне?

— Я сообщаю тебе сейчас, — бросила я через плечо.

— Потому что я спросил. — Мы уже много раз спорили на эту тему. Он всегда настаивал, что я скрываю от него свои намерения, хотя я просто не считала нужным делиться каждой пришедшей в голову мыслью, а ничего существенного пока не происходило.

Я помедлила на верхней площадке.

— Что ты хочешь от меня услышать, Девон? — Но я и сама знала что.

Он поднял вверх руки точно так же, как делала я, приближаясь к раздраженному страусу в загоне:

— Не психуй.

Я издала тяжкий вздох и пошла в свою комнату.

Девон не отставал от меня.

— Моей маме было двадцать четыре года, когда она вышла замуж за моего отца. Ты уже не юная девочка.

— Но и не старуха. — Я бросила платье в угол комнаты, расстегнула бюстгальтер и натянула футболку огромного размера, которую использовала как ночную рубашку.

— Я имею в виду, что будет вполне естественно, если мы поженимся. — Его голос смягчился. — Рано или поздно это почти со всеми случается.

Я не придавала браку большого значения. В лучшем случае это деловое соглашение, как у тети Кристины, когда ты сидишь дома одна с толпой детей. В худшем — жалкое существование, ограниченное компромиссами, и в один прекрасный день, выжатая как лимон, ты с горечью понимаешь, что тебе навязали образ жизни, к которому ты никогда не стремилась.

Девон сел на край кровати, потянулся за моей рукой и поцеловал ее.

— Я хочу только знать, что происходит у тебя в голове, — сказал он. — Потому что у меня такое впечатление, будто ты надумала свалить от меня.

— Вовсе не собираюсь тебя бросать, — заверила я, садясь рядом. Но я и сама знала, что говорю неправду. За работу в пожарной команде я ухватилась в том числе потому, что это был беспроигрышный способ избежать замужества и материнства, а именно такие планы на мой счет вынашивал Девон. Для него брак был естественным следующим шагом в наших отношениях.

— Необязательно принимать решение сегодня, — произнес он и снова поцеловал мою руку. — Только постарайся, пожалуйста, держать меня в курсе. Должен же я знать, что происходит. — Девон стал целовать мою руку с внутренней стороны, стараясь избегать ран, нанесенных страусами, отодвинул безразмерный рукав футболки, чтобы прикоснуться губами к плечу. Что ж, просьба была справедливой. Но я ведь не нарочно держала его в неведении, так вышло случайно.

— Извини, что ничего тебе не рассказала, — проговорила я.

Мы снова поцеловались. Я помогла ему снять брюки, и мы бросили их в кучу на полу. Я перекатилась к Девону и прижалась лицом к его лицу. Он провел пальцем по моему лбу, собрал волосы у меня на затылке и произнес:

— Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю. — Сказав эти слова, я ощутила ужасное чувство вины. Я так много таила от него, но как я могла объяснить, что мне нужно уехать? Выйти в большой мир и заняться делом по своему личному выбору. Девону этого не понять. Он выбрал работу на цементном заводе. У него была своя квартира. Он строил жизнь по своему усмотрению. Я тоже хотела принимать решения за себя, прокладывать собственную дорогу.

Девон потеребил зубами мой сосок, и я откинулась назад. Происходило черт знает что, но сейчас я ничего не могла поделать. Я пробежала пальцами по его волосам, чтобы раствориться в нем и забыться хотя бы ненадолго.

— А ты не меняла их распорядок дня? — спросил Боб, наш ветеринар.

Я позвонила ему на следующее утро, когда снова обнаружила пустые гнезда. Разразившаяся накануне гроза постепенно забывалась.

Боб был низкорослым мужчиной с зачесом на лысине, не спасавшим его блестящую кожу от палящего солнца.

— Может, корм другой или что-нибудь еще? — Он стоял посреди загона с чрезвычайно уверенным видом, несмотря на то что ростом едва достигал крыла страуса. Большинство людей пугаются птиц весом больше ста тридцати килограммов, возвышающихся чуть ли не на два с половиной метра, и только безрассудно храбрый человек не испытывает уважения к их мощным ногам. Оснащенные когтями, напоминающими о доисторических существах, страусы легко могут выпотрошить взрослого мужчину.

— Из-за поминок у нас сбилось расписание, — засомневалась я. — К тому же теперь за птицами ухаживаю только я. — Похоже, я сама не могла приспособиться к новым обстоятельствам. Я подцепила заусенец, и нежную кожу около ногтя защипало. Я еще не свыклась с отсутствием бабушки. Пусть мы часто ругались, но я жила с ней с тринадцатилетнего возраста, когда она забрала меня из провонявшей алкоголем квартиры в Окленде и привезла на ранчо.

Надо скорее продать ферму и уехать отсюда, подальше от многочисленных воспоминаний. Здесь каждый дверной проем хранил следы бабушкиного присутствия. Каждый фрагмент проволочного забора был натянут ее руками. Каждая птица в загоне была выращена под ее присмотром. Меня одолевало чувство утраты, вины и сожаления. Даже прогулка вокруг ранчо приносила боль. По нескольку раз в день меня оглушала мысль, что бабушки больше нет.

— Соболезную, — произнес Боб. Его дикие лохматые брови совершенно не сочетались с лысеющим черепом. — Твоя бабушка была хорошей женщиной.

Я кивнула и, когда ветеринар занялся птицами, немного расслабилась.

Он провел рукой по спине ближайшей самки и, притянув вниз клюв, внимательно осмотрел его и осторожно сунул ее голову в свою мясистую подмышку. Страусиха затрепетала крыльями, подалась вперед, но из-за низко склоненной головы пнуть Боба не смогла. Ветеринар пропустил оба крыла между пальцами, затем плотно прижал руку к грудной клетке птицы. Обследовав пациентку с головы до ног, он попросил меня подержать ее, чтобы он мог взять кровь на анализ.

На рубашке Боба выступили пятна пота. Я прошла за ним к кормушке, где он, присев, поднял с земли упавшее зерно, затем вытащил из кармана брюк пустую пробирку и взял пробы воды. Жидкость выглядела чистой и прозрачной, но проверить ее не мешало.

— Есть какие-нибудь мысли? — поинтересовалась я.

Боб поднял голову и охватил взглядом все наши владения. Расположенный примерно в ста шестидесяти километрах от хребта Сан-Гейбриел небольшой клочок земли, ограниченный с востока Шестьдесят шестым шоссе, представлял собой плешь среди серо-зеленого низкорослого кустарника пустыни Мохаве. Гравиевая подъездная дорожка поднималась от шоссе по невысокому склону к дому и амбару, стоящим по разные стороны от орехового дерева, осенью отягощенного зелеными плодами. Зрелые орехи всегда опадали в сентябре; в это же время страусы начинали класть меньше яиц и сезон активных работ на ранчо заканчивался. Бабушка Хелен собирала орехи в коричневые бумажные пакеты. Когда, слушая по радио новости, она очищала плоды от зеленой кожуры и раскладывала их на полки для сушки, на кухне стоял крепкий лекарственный запах.

Как только выдавалось несколько праздных часов, я с удовольствием удалялась в свою комнату и зависала в соцсетях, но бабушка Хелен со свободным временем не дружила. Если мы не занимались во дворе делами, отложенными на потом во время хлопотных летних месяцев, она находилась в доме и колола орехи, выуживая из скорлупы мясистые сморщенные ядра. После того как каждый ненадежный фрагмент забора был укреплен, пол в амбаре вымыт из шланга, элеваторы загружены, масло в обоих пикапах заменено, шары перекати-поля выметены из загона и все орехи очищены, упакованы и убраны в морозильник, бабушка Хелен беспокойно расхаживала по ранчо, с волнением ожидая новой кладки яиц, словно за те сорок шесть лет, что она выращивала страусов, этот цикл когда-то нарушался. Но, возможно, у нее были причины для беспокойства. Потому что вот ведь я стояла в окружении птиц в середине июля и ни одного яйца не наблюдалось.

— Я проведу анализы, чтобы исключить заболевания, — сказал Боб, — но бьюсь об заклад, что это последствия стресса.

— Правда? — Трудно было вообразить, по какому поводу может распереживаться стая страусов.

Ветеринар почесал шею.

— Перемена владельца. С птицами такое часто случается, — чтобы вывести их из равновесия, много не надо.

Я подумала о незнакомых машинах, разъезжавших туда-сюда в последние дни. У страусов не особенно развит интеллект. Они полагаются на инстинкты и предпочитают неизменный порядок вещей.

— Как можно их заставить снова класть яйца?

Боб достал из кармана блокнот и начал быстро что-то писать.

— Попробуй эти добавки. Нужно подкормить их фолиевой кислотой и холином. Просто насыпай в корм. — Он передал мне листок. — Надеюсь, это поможет птицам успокоиться.

Я стала изучать неразборчивые записи Боба. Мы с бабушкой часто делали закупки продовольствия в большом фермерском магазине к северу от Викторвилла. Там имелся отдел с товарами по уходу за птицей, где обычно продавалось все необходимое. Я обрадовалась столь простому решению, хотя и подосадовала, что придется так далеко ехать. Сунув список в карман, я помогла Бобу собрать все нужные образцы.

— Береги себя, — произнес он, садясь в машину.

Стоя в тени орехового дерева, я смотрела, как он удаляется в сторону шоссе.

«Береги себя… Если тебе что-то понадобится, обращайся…» Зачем люди говорят эти глупости? Я всю жизнь заботилась о себе без чьих-либо напоминаний, а просить о помощи, по моим наблюдениям, пустая трата времени. Надеяться на чужую поддержку все равно что напрашиваться на разочарования.

Я еще раз просмотрела данный Бобом список. Перспектива полуторачасовой поездки в магазин не вдохновляла, но чем быстрее птицы снова начнут класть яйца, тем лучше. Если проверяющий от Джо Джареда обнаружит, что страусы загадочным образом сделались бесплодными и сделка сорвется, я останусь без источника дохода со ста сорока двумя страусами на содержании.

Жаль, нельзя спросить совета у бабушки Хелен. Конечно, она бы не обрадовалась продаже ранчо Джо Джареду, но, по крайней мере, объяснила бы, что стряслось с птицами. Она всегда знала, что делать.

Помню, как впервые увидела ее в глазок двери в маминой оклендской квартире: стройная женщина с убранными в низкий хвост седыми волосами. Узкое лицо, искаженное линзой, было неестественно вытянуто и разрезано тонкими губами, похожими на темную линию над квадратным подбородком. Избороздившие лоб отчетливые морщины сбегали вниз, окружая глубоко посаженные голубые глаза. Она была в белой рубашке, заправленной в джинсы с большой серебряной пряжкой на ремне. Я сразу поняла, что эта женщина не из Окленда.

Бабушка беспокойно бросила взгляд на коридор слева, потом снова уставилась на дверь. Тогда она показалась мне совсем старой, но в тринадцать лет все, кто старше двадцати, представляются пожилыми людьми. Когда я открыла дверь, она явно удивилась, но быстро оправилась и, протянув мне руку, сказала:

— Ты, наверно, Таллула? А я твоя бабушка Хелен. — Рука у нее была сильная, а кожа, как ни странно, гладкая. Уголки тонких губ поднялись в искренней улыбке. — Приятно познакомиться.

Она попросила попить, и я пригласила ее зайти и налила воды из-под крана. На кухонном столе мокли в молоке мои хлопья. Я предложила гостье поесть, но тут со скрипом распахнулась дверь маминой комнаты, и сама мама появилась на пороге с торчащими во все стороны дредами и в безразмерной, почти до коленей, черной футболке с логотипом футбольного клуба «Рэйдерс». Вокруг глаз, осоловелых со сна, неопрятно размазалась тушь.

— Здравствуй, Лора, — сказала бабушка Хелен.

Мать уперла руку в стену. Она пришла домой поздно и не одна — я слышала, как около четырех они с приятелем завалились в квартиру.

— Какого черта ты явилась? — рявкнула мама.

— Давай присядем, — ответила бабушка, показывая в сторону стола, где мой завтрак уже окончательно раскис.

Мама вытерла оборотной стороной ладони нос и застыла.

— Мне надо в тубзик, — бросила она и выскользнула из кухни.

Я забыла про завтрак и стала молча ждать вместе с бабушкой Хелен. Она сидела, выпрямив спину и расправив плечи, и рассматривала царивший в нашей квартире бедлам.

Оплатить жилье с двумя спальнями мы не могли, поэтому гостиная служила одновременно и моей комнатой. На диване лежали подушка и одеяло, моя одежда грудой валялась в углу, а учебники громоздились на низком столике у телевизора. Принесенные с помойки стулья без мягких сидений были накрыты сложенными банными полотенцами.

Мы с мамой не особенно старались содержать квартиру в чистоте, а шкафов у нас было мало, так что вещи просто лежали повсюду стопками. Теперь я посмотрела на комнату бабушкиными глазами, и мне стало стыдно. Я покрутила колечко на среднем пальце — дешевый блестящий кусочек металла, подаренный мамой на последний день рождения. Кожа под ним приобрела бледно-зеленый оттенок.

Наконец мама вернулась, умытая и с завязанными резинкой дредами.

Бабушка Хелен встала.

— Я знаю, что по утрам ты не в кондиции, и зашла бы попозже, но надеюсь добраться домой до темноты.

Мама бухнулась на стул около меня, подняв одно колено под гигантской футболкой.

— Плевать, — произнесла она, потирая лоб и искоса поглядывая на мать. — Чего приехала?

Бабушка Хелен снова села и приняла свою безупречную позу.

— Это не так просто сказать, но вот что, Лора, — она прочистила горло. — Я забираю девочку к себе на ранчо. Если хочешь, можешь поехать с нами.

— Не говори ерунды, — ответила мама, взъерошив мне волосы. — Так я ее тебе и отдала.

Бабушка Хелен оставила без внимания ее замечание и обратилась ко мне:

— У нас там рядом, в Викторвилле, есть хорошая средняя школа. Будешь жить на свежем воздухе, а если захочешь немного подзаработать, я могу научить тебя ухаживать за страусами. С тех пор как умер твой дедушка, мне нужна помощь на ферме.

Она подождала моего ответа, но слова не шли у меня с языка. Я никогда не видела ни одного страуса, не говоря уже о целой стае. А теперь эта женщина, которую я не знала, предлагала мне тем же утром уехать вместе с ней из Окленда и поселиться на страусиной ферме.

— Серьезно, я не врубаюсь, — уже громче произнесла мама, — о чем ты говоришь? — Она схватила со стола пачку сигарет и закурила.

Бабушка спокойным голосом продолжала:

— О том, что я не одобряю, как ты воспитываешь ребенка. — Над столом в ее сторону поплыли кольца дыма. — И, откровенно говоря, я сомневаюсь, что деньги, которые я присылала тебе последние месяцы якобы на частную школу, использованы по назначению.

Что еще за частная школа? Я даже не знала, что в Окленде такие есть.

Позади нас раздался шум, и из маминой комнаты вышел бледный мужчина с черными кудрявыми волосами. Он был в мамином драном сиреневом платье с неправильно застегнутым воротником.

— Чегой-то тут? — поинтересовался он.

Бабушка протянула руку и представилась:

— Хелен Джонс. А вы, должно быть…

Мужчина некоторое время тупо поморгал, затем дернулся вперед, прижимая руку ко рту, и рванул в туалет. С кухни было слышно, как его рвет.

— Тебе понравится на ранчо, Таллула, — сказала бабушка.

— Что за херня? — спросила я маму.

— Выбирай выражения! — прикрикнула она, туша сигарету о край желтой стеклянной пепельницы.

Что значит «выбирай выражения»? Мама никогда еще мне такого не говорила. Когда я была поменьше, она и ее друзья часто бросали мне двадцатипятицентовые монетки, чтобы я исполнила песенки со словами, которые большинство родителей не позволяют своим детям произносить. Глянув искоса на бабушку Хелен, я усмехнулась. Это все из-за нее. Она выглядела как такие женщины, которые не разрешают детям материться.

— Никуда Таллула не поедет, — снова произнесла мама усталым голосом. — Она тебя даже не знает.

Чертовски верно, подумала я.

Бабушка помедлила с ответом, но когда снова встретилась взглядом с мамой, в ее тоне не было и следа сомнения.

— Я больше не буду присылать тебе деньги, Лора. — В последовавшей тишине мы все слышали, как маминого приятеля рвет в туалете. — Но эта девочка — моя внучка, и я беспокоюсь о ее благополучии. Я буду о ней заботиться. — Она сохраняла дистанцию, но снова обратилась напрямую ко мне и пообещала: — Таллула, если тебе не понравится, я сама привезу тебя назад. Прошу тебя всего лишь пожить у меня три месяца, до окончания учебного года.

Я ожидала, что мама опять будет возражать, но она молча поплелась через кухню и с грохотом выхватила пустой кофейник с базы кофеварки.

— Мама?

Из крана с громким плеском полилась вода.

— Мама! — повторила я.

Мать заговорила с бабушкой:

— Может, стоит попробовать несколько месяцев.

Не веря своим ушам, я уставилась на нее.

— Ты чокнулась? — Я не собиралась переезжать в пустыню к страусам. В Окленде вся моя жизнь — школа, друзья, бойфренд. Да пошло оно, это ранчо!

— Ой, только не смотри на меня так, кукла! — рявкнула мать со своей обычной яростью. Она сунула в рот сигарету и перевязала пучок дредов на затылке. — Если ты останешься здесь, то к концу года залетишь. Не думай, что я не знаю про того пацана, который является, когда меня нет дома. Тебе всего тринадцать, потаскуха малолетняя.

Я наклонила голову, чтобы скрыть удивление. Мама работала барменшей и после восьми почти никогда не бывала дома, поэтому мой бойфренд постоянно наведывался в гости. Я и не предполагала, что она в курсе.

— Мама, — умоляюще проговорила я, — не отправляй меня туда.

— Ты же не в интернат едешь. Ты будешь жить в семье.

— Но я ее не знаю! — воскликнула я, указывая на бабушку Хелен, которая терпеливо ждала окончания нашего спора.

Мама вздохнула.

— Зато я знаю, — возразила она. — Она упрямая и старомодная, но о тебе позаботится.

— Конечно, — заявила я, — ведь с твоим воспитанием она справилась охренеть как здорово!

Дым от сигареты стелился идеально ровно, непрерывной линией.

— Ты меня достала, — ответила мать. — Марш собирать вещи.

— Нет! — крикнула я и стукнула по столу.

Могу поклясться, что мама выросла сантиметров на десять.

— Иди. Складывай. Свои. Гребаные. Вещи. С меня хватит. — И она продолжила варить кофе.

Я готова была разреветься и спрятала лицо, чтобы она этого не заметила. Подавив слезы, я собрала весь свой гнев и взглянула на нее:

— Ненавижу тебя.

Через два часа я сложила все свои пожитки в три огромных черных мешка для мусора. Бабушка Хелен помогла мне погрузить их в кузов ее пикапа. Я вспомнила о новых сапогах, которые мама купила себе в прошлом месяце, и о дорогой бутылке ликера, которую она понесла своей подруге на вечеринку в честь дня рождения, — и все это приобретено на деньги, которые предназначались для меня. Чем больше я думала над этим, тем сильнее злилась.

Мама хотела попрощаться со мной, но я хлопнула тяжелой металлической дверью машины и притворилась, что не слышу ее слов, но, перед тем как мы завернули за угол на Четырнадцатую авеню, я украдкой глянула назад и увидела, как она вытирает рукавом лицо. Так ей и надо, подумала я, пусть помучается.

Мы направились в сторону скоростной магистрали, и я гадала, что подумают друзья о моем исчезновении. Особенно бойфренд. Придет, когда мамы не будет дома, постучит в дверь — никто не откроет. Не имея мобильного телефона, я никак не могла сообщить ему, что случилось. Я прикидывала, не выскочить ли из машины, когда она остановится у светофора, но быстро отказалась от этой мысли. В Окленде не было никого, кто мог бы приютить меня, позволить себе кормить еще один рот, а значит, придется ночевать под автомобильным мостом, без защиты, тепла и еды.

Оставив позади прохладную бухту, бабушка Хелен свернула на восток. Мы проехали по сухим холмам и спустились к яркому открытому пространству плоской Калифорнийской долины. Новости по радио стали прерываться, и бабушка подкрутила ручку настройки. Репортеры наперебой жужжали о крушении самолета в Нью-Йорке, в результате чего погибли пятьдесят человек. Через несколько минут мне показалось, что вся информация исчерпана, но новостные службы продолжали говорить о происшествии, брали интервью у различных специалистов и интересовались мнениями экспертов. Примерно каждый час прием начинал теряться, радио потрескивало, и бабушка Хелен находила местную станцию, которая повторяла все снова и снова.

Через три сотни километров пути на юг по Пятому шоссе мы снова устремились на восток через Бейкерсфилд и двинулись дальше в пустыню, через городишко Мохаве и углубились в иссушенное солнцем пространство.

Я втайне бросила взгляд на бабушку Хелен. Просто в голове не укладывалось, что придется жить с ней — в доме, который я никогда не видела, в городе, о котором ничего не знала. Она не отрывала глаз от дороги. Я хотела что-нибудь сказать, но единственным звуком в машине так и оставалось бормотание радио.

Я все ждала, когда появятся кактусы, или пальмы, или еще какие-нибудь виды, напоминающие изображения пустыни в книжках, но вокруг не было ничего, кроме бесконечных зарослей кустарника с жесткими ветвями и темно-зелеными листьями. Песок по сторонам дороги создавал рельефный бордюр, окаймляющий обширную долину с низкорослой упругой растительностью, которая вдали медленно подбиралась к горам. Сильные порывы ветра трепали ветви кустов. Картина производила впечатление красивого одиночества. Мы, вероятно, проехали мимо Сомбры, но для меня это был просто еще один пустынный город у черта на рогах.

На ранчо мы прибыли за час до заката, и страус, которого, как я потом узнала, звали Тео, бежал с другой стороны забора, провожая нас к дому. Бабушка Хелен поставила машину на тормоз.

— Позволь мне представить тебя здешним жителям, — сказала она. Голос ее звучал мягче, чем раньше, даже с заговорщическими нотками, словно она собиралась поведать мне страшную тайну.

Был февраль, и дул холодный ветер. Волоски у меня на руках встали дыбом. Я оглядела ореховое дерево, простой двухэтажный фермерский дом, выкрашенный в бледно-голубой цвет, красный амбар, но бабушка Хелен повела меня к загону. Я обрадовалась, когда она не открыла калитку, а осталась со мной по эту сторону забора, поскольку нас приветствовала оперенная башня высотой два с половиной метра.

— Это Леди Лил, — сказала бабушка, протянув руку через проволоку забора и осторожно взяв птицу за клюв.

— Откуда ты знаешь? — спросила я. Оглядев загон, я увидела, что некоторые птицы черные, а другие коричневые, но не понимала, как еще можно отличать их друг от друга.

— У нее есть проплешина на левом бедре, — объяснила бабушка, улыбаясь, поскольку страусиха отстранилась, покрутила изящной шеей и клюнула воздух, приглашая хозяйку снова взять ее за клюв. Роскошные коричневые перья самки топорщились, когда она двигалась, но на верху левой ноги и впрямь была круглая лысинка, испещренная темными крапинками.

— Это твоя мама дала ей имя. Она читала тебе «Ветер на Луне»[3]?

Я не помнила, чтобы мама когда-нибудь держала в руках книгу, не говоря уже о том, чтобы читать мне вслух.

— В детстве это была ее любимая книжка.

Я не нашлась что ответить, но бабушка не рассердилась. Суровая женщина с плотно сжатыми губами, которая разговаривала с мамой утром, пропала, и моя вновь обретенная родственница выглядела простой и доброй старушкой.

— Хочешь поздороваться? — спросила она, поскольку с полдюжины птиц подошли к нам вслед за Леди Лил.

Я робко протянула руку, и один страус клюнул через забор мое кольцо. Больно не было, но я резко отскочила, прижимая руку к телу.

— О боже, — вздохнула бабушка. — Они любят блестящие предметы. Надо было тебя предупредить.

Я сняла кольцо, спрятала его в карман и снова попробовала погладить птицу. Провела рукой по сильной шее, почувствовала мягкий пушок под крыльями. Другой страус просунул голову через забор и дружелюбно ткнул меня в плечо. Мама всегда сопровождала слово «страусы» эпитетами «тупые» или «чертовы», но я рассмотрела в их огромных глазах что-то милое. Птицы показались мне очаровательными, и, глядя на слегка загнутые по краям клювы, я невольно заулыбалась.

Познакомив меня со своими питомцами, бабушка Хелен помогла мне затащить пакеты с вещами в дом. Неловкость нашего путешествия испарилась. Чересчур разговорчивой она никогда не была, но мы научились вместе молчать, чувствуя себя при этом комфортно.

Прошла неделя, и бабушка записала меня в среднюю школу Викторвилла. Забирая меня в конце каждого учебного дня, она осведомлялась, завела ли я новых друзей, нравится ли мне школа. Поначалу я воспринимала это как допрос, но быстро поняла, что она просто беспокоится, как я провела день. Я не привыкла к подобной заботе.

Через некоторое время я стала все сильнее волноваться, что скоро окажусь для мамы человеком из прошлого, попаду в ту все возрастающую категорию людей, до которых ей больше нет дела. Я жалела, что в утро отъезда поддалась гневу и не обняла ее на прощание или не попросила навестить меня, не протянула хоть какую-то ниточку между нами. Вообще я не верила, что она меня забудет. Матери не забывают своих детей, но недели шли за неделями, а мама мною не интересовалась.

Примерно через месяц я заключила: она не звонит, думая, что я все еще злюсь на нее. Я, конечно, злилась и не могла забыть, как грубо мама меня сплавила, но в то же время ужасно по ней скучала. И тогда я решила написать ей по электронной почте.

В письме я могла тщательно подбирать слова, без риска, что эмоции, затаившиеся, как тараканы в темноте, подведут меня. Потихоньку пробравшись к старенькому компьютеру бабушки Хелен, я начала печатать послание. Я сознательно не стала упоминать про наше расставание и свою обиду, а рассказала ей о новой жизни на ранчо.

Поведала, что сплю в ее бывшей комнате с бумажными обоями в крупный розовый цветочек, под фланелевым покрывалом салатного цвета. Описала двух девочек из школы, с которыми вместе обедаю, и поделилась забавным наблюдением: у учителя геометрии брови изогнуты так сильно, что напоминают сломанные треугольники. Сообщила, что познакомилась с ее братом и сестрой, дядей Стивом и тетей Кристиной, и поведала, какая милашка моя крошечная кузина Габби. А еще рассказала о том, что учусь работать на ранчо: бабушка Хелен просит меня засыпать корм для птиц и окатывать из шланга пол в амбаре, я забочусь о козах и ухаживаю за собакой. Написав обо всем, что пришло в голову, я перечитала послание вслух три раза, чтобы убедиться, что в нем нет и следа враждебности, и нажала кнопку «Отправить».

Ночью я спала плохо, а наутро первым делом кинулась проверять почту. Но ответа не было. Я уверяла себя, что вечером мама, должно быть, уже ушла на смену в баре, а после работы почту не открывала, хотя и знала: по утрам, попивая кофе, она всегда просматривает свой телефон, а значит, должна была увидеть и мое письмо.

Я уехала в школу и целый день нетерпеливо ждала, когда смогу вернуться домой и прочитать весточку от мамы, но в тот вечер ответ так и не пришел. Я убеждала себя, что она занята, — может, взяла дополнительную смену или приболела. Я ждала несколько дней, отказываясь верить, что она отвергла мое предложение о примирении.

Через шесть дней ее имя всплыло у меня в папке «Входящие». Я почувствовала огромное облегчение, и все придуманные мною оправдания запоздалого ответа сразу приобрели законную силу. Я сползла на краешек стула, наклонилась вперед и с колотящимся от радости сердцем кликнула на сообщение.

Я пролистала свои многостраничные прочувствованные излияния и вернулась к ее отписке из двух слов с этим несчастным тире. Даже не «Люблю, мама» или хотя бы «С наилучшими пожеланиями». Мне захотелось плюнуть в экран компьютера.

— Что случилось? — спросила бабушка. Она смотрела телевизор, но видела, что происходит в комнатушке, которую переделали в офис ранчо «Уишбон» из кухонной кладовки, заменив стеллажи с припасами шкафами для документов.

— Ничего. — Я закрыла почту, но бабушка все же хотела знать подробности. — Я послала маме письмо, а она на него наплевала.

— Ах вот что. — Бабушка изучала стакан с виски, который держала в руках. — Боюсь, Лора унаследовала это качество от меня — мы не умеем правильно выражать свои чувства. — Бабушка впервые упомянула о матери с того дня, как месяц назад я прибыла на ранчо. — Скажу тебе только одно, — продолжала она, — не думай, будто ты ее потеряла. Ты навсегда останешься ее дочерью, так же как и она всегда будет моей. Данного обстоятельства ничто не изменит. Сейчас ты можешь чувствовать себя оторванной от мамы, но обещаю тебе с полной уверенностью: пресечь вашу связь нельзя.

Я припрятала эту идею подальше, как драгоценный слиток золота. Ранчо стало моим домом. Мама звонила иногда в мой день рождения или чтобы сообщить о перемене адреса, что случалось довольно часто, но я никогда ее больше не видела. Однажды, за неделю до моего шестнадцатилетия, она позвонила и сказала, что шестнадцать бывает только раз в жизни, что это особое торжество, а потому она хочет приехать. Предложила мне помочь в подготовке к экзамену на получение водительских прав. Я не призналась ей, что бабушка Хелен научила меня управлять машиной еще год назад и позволяла ездить на пикапе, чтобы забирать почту на другом конце улицы. Чтобы побыть рядом с мамой, хотя бы даже на время урока по вождению, я бы с радостью симулировала неведение относительно педали сцепления и переключателя скоростей.

Но в тот день, когда мы ее ждали, она позвонила и сказала, что должна выйти на работу. Чтобы отвлечь меня, бабушка Хелен повела нас с друзьями в кино, но глубокое разочарование отравило мне весь праздник.

Когда я окончила среднюю школу, бабушка настояла на том, что надо разослать сообщение об этом событии десяткам людей, по большей части совершенно мне незнакомых. Она пригласила меня в кафе в Викторвилле и бесконечно провозглашала тосты за мои заслуги, поднимая шоты с виски «Джеймсон»; в итоге на обратном пути за рулем сидела я.

В числе прочих открытку отправили и маме, но она не ответила. А потом вдруг через несколько месяцев позвонила. Услышав, как бабушка произносит ее имя, я сбежала вниз по лестнице и стала ждать, когда мне передадут трубку. Меня не задевало, что на дворе середина лета, что мой выпускной давно прошел, а мама не прислала даже записки, в то время как родители моих друзей устроили для них вечеринки и вручили отпрыскам дорогие подарки. Достаточно было того, что мама наконец-то позвонила поздравить меня.

Бабушка потянулась за своей маленькой черной записной книжкой, стерла мамин последний адрес и написала новый, повторив его вслух.

— Таллула тоже здесь, — сообщила она, — переда… Ладно, — упавшим голосом произнесла она. — Я ей скажу. — Но последние слова бабушка прошептала, опуская трубку. Мама уже отключилась. — Опаздывает на работу. Просила передать, что она любит тебя.

Выходит, мама звонила вовсе не для того, чтобы поговорить со мной.

— Плевать, — бросила я, очень стараясь действительно оставаться равнодушной, и удалилась в свою комнату. Больше я никогда не бегала к телефону.

Порой я мечтала, что мама приедет на ранчо, раздавленная обстоятельствами, рыдая от наплыва чувств и умоляя меня о прощении. В зависимости от настроения я воображала, что либо брошусь ей в объятия и позволю снова быть моей мамой, либо с презрением молча отвернусь от нее — пусть почувствует, каково это, когда тебя отталкивают. Но теперь время для любого воссоединения прошло. Через пару недель я уеду, а ранчо перейдет в собственность Джо Джареда.

— Таллула! — услышала я голос Девона. Я стояла под ореховым деревом, погрузившись в свои мысли.

— Я здесь, — откликнулась я, засовывая листок со списком витаминов в задний карман.

На выцветшей футболке Девона угадывался призрак логотипа его любимого пива «Пабст Блю Риббон», а джинсы были мятые. Он собирался на завод, который работал круглосуточно в три смены. Девон редко выходил в первую смену, но, чтобы попасть в церковь и на поминки, ему пришлось поменяться с парой товарищей.

— Ты тут справишься одна? — спросил он, подходя ко мне.

В местности, где ты можешь пойти в любом направлении и не встретить ни души в радиусе нескольких километров, слово «одна» имеет особое значение. Я не хотела, чтобы Девон уезжал. Без него дом совсем опустеет. Но жизнь продолжалась, и я не имела права заставлять его рисковать работой, чтобы составить мне компанию.

— Справлюсь, — улыбнулась я.

— Я приеду после смены.

— Совсем не обязательно. Со мной все будет хорошо, правда. — Оставаться одной на ранчо было беспокойно, но это ведь временно.

— Я вернусь, — повторил он, наклоняясь, чтобы поцеловать меня.

Я прижалась к его губам, но думала совсем о другом. Девон сел в свой побитый внедорожник и удалился.

Нужно продержаться всего месяц. Как только будут подписаны документы и ранчо перейдет к Джо Джареду, я соберусь и укачу на север.

Я никогда не бывала за пределами Калифорнии, но, чтобы попасть в Бозмен в Монтане, надо ехать через Неваду, Юту и Айдахо. Я проложила маршрут онлайн. В случае необходимости я могу сидеть за рулем хоть шестнадцать часов подряд, направляясь сразу к цели, но, если получится закончить дела пораньше, я бы хотела выехать с запасом, чтобы посмотреть виды и остановиться на ночь в настоящем отеле с обслуживанием номеров. Закажу тогда блинчики прямо в постель.

Но пока нужно отправляться в магазин за пищевыми добавками для страусов.

Прежде чем ехать в магазин за подкормкой для страусов из данного Бобом списка, я закончила другие дела по хозяйству, трудясь под беспощадным солнцем с особенным усердием человека, которого вот-вот должны навсегда освободить от надоевших обязанностей. Наполнила водой кормушки, попутно заметив, что металл кое-где проржавел; но пусть ремонтом занимается Джо Джаред. Привязала коз на участке земли, где нужно было подкоротить кусты полыни; скоро их ненасытный аппетит будет уже не моей заботой. Выставила в загон миску с кошачьим кормом, чтобы поощрить бродячих котов за уничтожение мышей; больше мне никогда не придется бороться с грызунами в кормушке для страусов. Словом, я сосредоточилась лишь на жизненно важных задачах, а все остальные попросту проигнорировала.

Уже собираясь уезжать, я увидела, как с шоссе к дому тяжело сворачивает знакомый коричневый пикап. Была пятница, а в этот день недели перевозчики забирали яйца. Выругавшись про себя, я поспешила к примыкающему к амбару холодильному блоку размером с небольшой сарай, где мы хранили яйца до передачи их продавцам.

Обычно бабушка Хелен заранее складывала заказы в коробку и тщательно вела учет, какому клиенту сколько яиц отправить. Она ушла, но жизнь продолжалась, время не остановилось, и покупатели ожидали доставки. Я могла сказать водителю, что у меня ничего для него нет, могла прямо сейчас войти в дом и обзвонить всех из бабушкиного списка, сообщая, что закрываю продажу, но каждый заказ означал получение чека, а значит, деньги на моем счете в банке. Да и вообще, что еще мне делать с несколькими сотнями страусиных яиц?

Водитель, мускулистый нервозный мужчина, работал по расписанию и, узнав, что товар не готов к отправке, рассердился. Я толкнула ногой дверь и подперла ее шваброй, чтобы он видел, как я тороплюсь: складываю по восемь яиц в коробки с мягкими стенками, обматываю коробки клейкой лентой, сверяюсь со списком заказов и размашисто приклеиваю транспортные этикетки. В пропитанной потом футболке я замерзла в прохладном помещении. Водитель смотрел на меня волком.

— Извините за задержку! — крикнула я. — Одну минуту!

Я хотела рассказать ему, что бабушка умерла, а я осталась на хозяйстве одна. Я чуть было не извинилась за то, что не подготовилась к его приезду, что плохо веду дела, не могу быть более расторопной, но потом подумала: не все ли ему равно, какие у меня сложности? Этот человек должен выполнить свою работу, а я причина промедления. Я прикусила язык и продолжила укладывать яйца.

Водитель закурил и стал расхаживать в тени орехового дерева, время от времени поглядывая на меня. Позади него по подъездной дорожке неслась Абигейл. Приблизившись, она взъерошила свои и без того топорщащиеся перья, потом выхватила у мужчины сигарету, сломала ее пополам и бросила на землю. Он мигом развернулся и с выпученными глазами побежал в свой пикап. Я подавила смех. Абигейл последовала за ним, не особенно торопясь, и клюнула висящие у него на поясе ключи. Водитель резко крутанулся, уворачиваясь от очередного ленивого нападения, и пулей влетел в безопасную кабину своего пикапа.

Я размышляла, не нужно ли вмешаться, но птица ничего не портила, просто проявляла любопытство, поэтому я притворилась, будто не замечаю ее шалостей. Абигейл сунула свою гибкую шею в кабину, намереваясь клюнуть приборы и рычаги. Отчаянно пытаясь закрыть дверцу, не прищемив страусу шею, водитель оттолкнул голову птицы, но она увернулась и упрямо продолжала попытки дотянуться до блестящих предметов. Наконец мужчине удалось закрыть и запереть дверцу, он чуть опустил стекло и зажег другую сигарету. Мотор громко затарахтел из-за включенного кондиционера.

Чтобы уложить все заказы, мне потребовалось еще полчаса. К тому времени Абигейл потеряла интерес к машине и скрылась за дальним углом дома. Я постучала в стекло пикапа. Водитель, не сказав ни слова, стал загружать коробки, постоянно крутя головой, чтобы убедиться, что поблизости нет гигантских птиц.

После того как он уехал, я вернулась в холодильную камеру и упаковала заказы на следующую неделю, составив обмотанные лентой и маркированные коробки около пустых полок, чтобы в понедельник, когда перевозчик снова приедет за товаром, они были наготове. Интересно, сколько еще раз мне придется проделать эти манипуляции?

Я провела руками по чистым прохладным яйцам, лежащим на стеллажах. Когда мы принесли их сюда с улицы, они были теплыми и покрытыми тонким слоем пыли. Каждое мы окунали в ведро с водой, вытирали насухо, полировали до блеска и клали на полку рядом с остальными, где яйца переставали быть частью природы и становились продуктом. Разложенные в ряд на фоне металлического интерьера, они завораживали своими плавными изгибами.

Жаль, конечно, что из них никогда не вырастут огромные страусы, но, позволь мы хотя бы некоторым пройти естественный путь, вскоре уже не смогли бы ухаживать за такой многочисленной стаей. Лучше поддерживать баланс. Заказами мы были обеспечены круглый год. Территория позволяла увеличить количество птиц, но бабушка Хелен всегда возражала, что в результате объем работ в офисе и в загоне возрастет, кроме того, потребуется нанимать помощника, а значит, расширение производства не принесет большой прибыли. Имея сто сорок два страуса, мы получали выручку, позволяющую покрыть затраты и немного отложить на сберегательный счет, и этого было достаточно.

Я задержала ладонь на одном яйце. Джо Джаред не будет довольствоваться понятием «достаточно». Он напичкает загон птицами, пока не добьется стабильного производства птенцов, предназначенных для отправки на бойню. Ранчо изменится до неузнаваемости.

Я забралась в свою «такому» и некоторое время не закрывала дверцу, чтобы первые дуновения затхлого горячего воздуха из кондиционера рассеяли застоявшуюся в кабине жару. Вскоре в машине стало прохладно, и я двинулась в дорогу.

Проехав несколько минут по шоссе, я миновала первый признак цивилизации — широкий трейлер с покореженными стенками. Я никогда не видела около него ни одного человека, но рядом порой стоял обшарпанный «форд», из чего я сделала вывод, что там все-таки кто-то живет. Людям, которые забрались так далеко в пустыню, не стоит надоедать. Дома разделены многими километрами свободной земли, и их обитатели склонны ценить свое уединение. Здесь имелись дома вроде нашего, построенные в лучшие времена, еще до экономического кризиса восьмидесятых и до того, как пустыня заработала сомнительную славу метамфетаминовой столицы миры, но более поздние строения в основе своей представляли собой жилые автофургоны. Они появлялись, казалось, за одну ночь, с брезентом, свешивающимся с незаконченных пристроек, и торчащими из земли скелетами из досок.

Примерно через шестнадцать километров я пронеслась мимо цементного завода. Где-то там, за рулем погрузчика гравия, находился Девон. На предприятии, одном из немногих законных в городе, работало большинство из девяти сотен жителей Сомбры. Тех, кто не получал зарплату на заводе и все-таки имел деньги, все считали торговцами метамфетамина, но были и исключения.

В восьми километрах от завода я подъехала к светофору на пересечении шоссе и улицы города. Если можно так выразиться, это был центр Сомбры. На северо-восточном углу находился бар «У Пэта», квадратное здание без окон с неоновой рекламой «Будвайзера» над дверью. Заведение встречало поток посетителей после каждой смены, а с тех пор как цементный завод стал работать круглосуточно, Пэт принимал первых клиентов в восемь часов утра, когда заканчивалась ночная смена. У барной стойки всегда сидели в ряд сутулые усталые мужчины, покрытые цементной пылью, и коротали за выпивкой свои однообразные дни.

Бабушка Хелен водила меня к Пэту, когда мне исполнился двадцать один год. Сама она почти никогда туда не заходила, а предпочитала пить в тишине ночи на крыльце, но все мои друзья к тому времени разъехались, поэтому бабушка пригласила меня развеяться. С тех пор я стала там постоянным посетителем. Пэт умел приветить каждого. Морской пехотинец в отставке, он гордился тем, что находился в отличной физической форме и в полной боевой готовности. Он часто подтягивался на притолоке двери и мог в одиночку приговорить целый бочонок пива.

По диагонали от бара находилась бензозаправочная станция Энни Шмидт — приземистая постройка с облупившимися серыми стенами. Сияющая новенькая вывеска над зданием напоминала, что много лет назад заведение купила компания «Эксон», но за прилавком стояла Энни, так что, по мнению всех и каждого в Сомбре, заправка принадлежала ей.

Когда я подъехала к колонке, в животе у меня заурчало. Через грязное стекло я увидела Энни: крепкое телосложение немки, бледное лицо усыпано темными веснушками, каре прямых седых волос. Она понюхала полупустой кофейник и снова поставила его на базу, вероятно заключив, что кофе достаточно свежий. Я поколебалась, стоит ли заходить, вспоминая о том, как Стив накануне на поминках выдернул меня из ее объятий и она ненароком оказалась посвящена в наши семейные дрязги, однако понадеялась, что Энни проявит такт и не станет упоминать об этом неприятном эпизоде.

Когда я переступила через порог, раздался громкий гудок. Энни вышла ко мне, раскинув руки в приветственном жесте.

— Здравствуй, Таллула, — сказала она, обнимая меня. — Как ты держишься?

— Хорошо, — ответила я через ее плечо, осознавая, что на самом деле держусь на честном слове. Слишком уж много всего на меня сразу свалилось: беспокойство из-за отсутствия яиц, гнев Стива да плюс еще уговоры Девона остаться — все вместе это просто выбивало почву из-под ног. Но Энни это знать необязательно. Я ждала, когда она от меня отцепится и я смогу купить еды.

— Ах, бедняжка, — вздохнула Энни. Заметив у светофора незнакомый красный седан, она наконец отпустила меня.

В Сомбре имелись прихожане, пьянчуги, наркоманы и маньяки здорового образа жизни. Единственным общим знаменателем было то, что всем нужно заправлять машину, так что Энни лучше всех остальных в городе знала о планах его жителей. Поэтому неизвестный автомобиль невольно привлекал внимание моей собеседницы.

— Слышала, что у нас поселилась молодая пара? — спросила Энни. Стоя у стеклянной двери и выглядывая наружу, она напомнила мне страусов, которых легко отвлекало что-нибудь блестящее. — Они купили дом Николсона. Я пока с ними не встречалась, но говорят, она какая-то артистка.

Ехать до магазина было еще далеко, поэтому я схватила два пакета с чипсами и холодный чай. Энни не заметила, как я принесла покупки к прилавку. Как только загорелся зеленый свет и незнакомая машина укатила, хозяйка бензоколонки вернулась за прилавок и возобновила разговор:

— Как ты справляешься одна на ранчо? — И, не дав мне ни единого шанса ответить, она продолжила: — Когда я потеряла своего Гарри, то не смогла оплачивать ипотеку. Не то что Эдит, которая получила по страховке просто заоблачную выплату. Ты слышала? Вот повезло-то. Ну так вот, к чему это я говорю: уж мне-то известно, как это тяжело — продать дом, переехать в другой город после такой утраты. У тебя в жизни сейчас нелегкий период.

— Откуда вы… — Я никому не говорила о своих планах продать ранчо. Хотя нет, говорила. Дяде Стиву. И Джо Джареду. А может, Девон заходил перед сменой выпить кофе и проболтался, хотя должен был держать рот на замке. Или кто-то из гостей, приезжавших на поминки, увидел Джо Джареда и догадался. В маленьких городках от людей ничего не утаишь.

— Что такое, дорогая?

— Ничего. — Надо поскорее рассказать о продаже ранчо тете Кристине. Она живет в Викторвилле, где сплошные гипермаркеты, а потому сплетни из Сомбры до нее доходят не всегда, но в любом случае лучше, чтобы тетя услышала новость от меня.

— Лично я считаю, что ты приняла разумное решение, — сказала Энни. Она закончила выравнивать товары на полках позади прилавка и начала сканировать мои покупки.

Я выудила из бумажника пятидолларовую купюру и протянула ей.

— Если честно, — Энни заговорщически перегнулась через прилавок, хотя в зале никого не было, — этот город превратился в помойку. И все из-за наркотиков. — Она начала отсчитывать мне сдачу и снова заговорила нормальным голосом: — Я уже стара, чтобы переезжать, но ты — мне ужасно жаль, что ты нас покидаешь, однако я прекрасно тебя понимаю. Ну какие тут у нас перспективы? Ты ведь думаешь о будущем, правда?

Не улавливая, что она имеет в виду, я открыла пакетик с чипсами и вынула ярко-оранжевый треугольник. Пикантный вкус, мало напоминавший сыр, мне понравился, и сразу же захотелось еще.

А Энни продолжала:

— Извини, что я так прямолинейна, но могу я дать тебе совет? Тебе пора подумать о себе.

— Угу, — кивнула я, размышляя, куда это она клонит. Вытерев руки о джинсы, я потянулась за следующим треугольником с фальшивым сыром.

— Тебе нужно обеспечить тылы.

— Что вы имеете в виду?

— Твоего мужчину, — ответила она так, словно это было совершенно очевидно. — Девона. Он хороший парень. Достойная работа, не принимает наркотиков. Он никогда… — Собеседница оценивающе посмотрела на меня и задержала взгляд на бледнеющих синяках на предплечьях. — Он тебя не обижает?

— Нет, — сказала я, прикрывая рот рукой, чтобы не вываливались куски чипсов.

— Стоит его удержать. Я бы посоветовала расставить точки над «i» — заставь его жениться на себе. Назначь день свадьбы, и тогда, чтобы ни случилось, о тебе будет кому позаботиться.

— Энни, мне двадцать четыре года, и я…

— Знаю, ты думаешь, будто у вашего поколения все иначе, но кое-что никогда не меняется. Так что послушай меня внимательно. — Она снова перегнулась через прилавок. — Если сказать ему, что ты залетела, вам больше не понадобится презерватив, и настоящая беременность не заставит себя ждать.

— Энни!

— А как, ты думаешь, я заполучила своего первого мужа? — Она выпрямилась и высоко подняла голову. — Он был замечательным человеком. Мы вырастили трех прекрасных детей. Мужчины никогда не готовы стать отцами, Таллула, но, поверь мне, лучшие из них отлично справляются.

— Я не собираюсь под венец, Энни, — проговорила я, понимая, почему они с бабушкой Хелен не были дружны: бабушка не придавала особого значения замужеству и вообще была о мужчинах невысокого мнения. Хотя и женщинам тоже не особенно доверяла. Она считала хорошими людьми тех, кто не навязывался ей и держал свое мнение при себе.

Энни тихо фыркнула, видимо сожалея о том, что я не отнеслась к ее совету с должным вниманием.

— Я только хочу, чтобы ты хорошенько все обдумала, — произнесла она. — Каждому человеку нужен спутник жизни, Таллула. Помни об этом.

Я поблагодарила Энни, в основном для того, чтобы заставить замолчать, схватила свой холодный чай и вышла. Муж мне ни к чему. Мне нужно, чтобы птицы начали класть гребаные яйца, после чего я смогу продать ранчо и свалить из города к чертовой матери.

Пересекая раскаленную асфальтированную площадку, я слышала клацанье металла, которое доносилось из прилегающего к заправке шиномонтажа. Из стоявшего на подставке облезлого «шевроле» появился мужчина в комбинезоне. Это был Рубен Мартинес, пожилой человек, живший примерно в восьми километрах от нас, если ехать по тому же шоссе. Он поднял палец, прося меня подождать, но стоять под открытым небом в такое время дня было слишком жарко, и я поспешила к колонке автозаправки под навес.

Рубен направился ко мне, наклоняя голову, чтобы солнце не светило в глаза, — держал меня в поле зрения, но смотрел исподлобья. На левом рукаве комбинезона было вышито его имя. Издалека никто бы не догадался, что ему шел уже восьмой десяток. Коротко постриженные черные волосы лоснились, шагал он походкой молодого человека, но заметные вблизи глубокие морщины говорили о том, что он прожил нелегкую жизнь. В усах блестела седина, глаза постоянно щурились, а смуглую кожу лица испещряли маленькие круглые шрамы. Такое лицо притягивало взгляд. Мне всегда казалось, что, если остановить время, подкрасться поближе и рассмотреть его, я смогу лучше понять соседа.

— Таллула, — сказал он, пытаясь стереть масло с рук тряпкой, покрытой жирными пятнами. — Я очень расстроился, услышав о смерти твоей бабушки. — Рубен был мексиканцем, но уже не один десяток лет жил в Сомбре. Он говорил с едва заметным акцентом, делая небольшие паузы перед некоторыми словами, отчего к ним присоединялись дополнительные звуки. — Я очень хотел прийти в церковь и на поминки, — добавил он, качая головой. — Честное слово.

Поскольку Рубен был нашим ближайшим соседом, мы звонили ему, чтобы одолжить какие-то инструменты или когда требовалась третья пара рук. Раза два или три он даже оставался на традиционный ужин по средам, вместе с тетей Кристиной и девочками. Я заметила его отсутствие на поминках, но только теперь поняла, почему он не приехал.

Сколько помню, он изо всех сил старался избегать встреч со своим сыном Мэттом, наставником дяди Стива. Сплетники в баре «У Пэта» поговаривали, что когда-то обдолбанный Мэтт похитил все сбережения Рубена и за неделю проиграл их в Лас-Вегасе. Немало зная о наркотической зависимости, я сомневалась, что Мэтт провинился перед родителем только в краже денег, но по городу ходило именно такое объяснение их вражды, и я никогда не видела отца и сына в одном месте в одно время, а потому полагала, что доля правды в таких пересудах есть.

— Не волнуйтесь об этом, — ответила я, вовсе не уверенная, что следовало сказать именно такие слова.

— Слышал, ты продаешь ранчо?

Ну конечно же, до него тоже дошла новость. Чертова сплетница Энни. Я живо представила, как она часами стоит, прислонившись к двери гаража, и перемывает кости всем в городе, тогда как Рубен молча работает и лишь иногда вставляет угрюмое «ага», — он был хорошо воспитан и, даже если не желал слушать бабью болтовню, считал нужным соблюдать правила вежливости.

— Да, — произнесла я, молча ругая себя за то, что не учла, как быстро распространяются новости по маленькому городку. Нужно было позвонить тете Кристине. Я хотела рассказать ей обо всем при личной встрече после того, как подпишу документы, но теперь выбора не оставалось: или я сообщу ей о своем решении по телефону, или она узнает о нем от малознакомых людей.

— Жаль это слышать, — сказал Рубен. — Без семьи Джонсов город будет уже не тот.

Возникло неловкое молчание. В середине дня, когда даже птицы и мыши прячутся от зноя, пустыня бывает пугающе спокойной. Я не знала, что сказать. Раскаленный тротуар внушал опасения, что подошвы моих ботинок могут расплавиться.

— Позвони мне, пожалуйста, если тебе понадобится помощь. — Рубен сунул тряпку в карман. — Подозреваю, что за последние дни ты слышала это много раз, но я живу совсем рядом.

Это было первое предложение о помощи, прозвучавшее искренне. Сосед понимал, что значит жить одной в пустыне.

— Буду иметь в виду, — ответила я. — Спасибо.

Снова повисла неловкая пауза, и я ожидала, что он обнимет меня, но Рубен только слабо кивнул и пошел назад в гараж.

Сев в пикап, я набрала номер тети Кристины. Из-за громкого шума кондиционера было не слышно гудков, поэтому я убавила подачу воздуха, но температура в салоне тут же подскочила на десять градусов. Я снова включила кондиционер на полную мощность и крепко прижала мобильник к уху. Услышав вместо голоса автоответчик, я нажала на отбой. Хватит и того, что приходится сообщать тете о продаже ее родного дома по телефону. Сделать это через автоответчик я не могла.

Я проехала на запад еще сорок восемь километров по шоссе к Викторвиллу, где автострада выплеснула меня на магистраль, ведущую на север, позади «хонды-цивик» с номерным знаком ПМС247. Такую табличку бабушка сочла бы безвкусной. Порой она была не в меру стыдлива.

Когда я разогналась до ста километров в час, кондиционер в машине отказал, поэтому я держалась правой стороны, позволяя более быстрым автомобилям, большинство из которых, без сомнения, мчались в Лос-Анджелес, проноситься мимо меня. Той же дорогой в конце месяца я поеду в Бозмен. Останавливаться в Вегасе я не собиралась, а планировала продолжить путь на северо-восток, углубляясь в пустыню, пока не доберусь до Солт-Лейк-Сити, а затем двинуться к северу. Этой части путешествия я ждала больше всего — представляла себе, как поднимусь в гору и окажусь в лесистой местности, как все вокруг постепенно станет зеленее, заблестит влагой от частых дождей, как свет будет просачиваться сквозь белые кучевые облака.

У Барстоу я съехала со скоростной магистрали и двинулась к югу. Пикап задрожал. Свернув на перекресток, я услышала ужасный скрип, и мои мечтания тут же сменились беспокойством. Руль в моих руках дико задергался. Нужно было попросить Рубена посмотреть машину.

Я припарковалась и направилась к магазину. Покупка трех упаковок биодобавок, рекомендованных Бобом, и погрузка десятикилограммовых мешков в кузов пикапа заняли пятнадцать минут. Я отправилась назад той же дорогой, думая о предстоящей мне работе. Просто посыпать витаминами страусиный корм не получится. Вмешиваться в процесс питания — все равно что просить птиц заклевать тебя. Если же положить смесь из добавок на дно кормушек перед трапезой, то не факт, что они употребят все питательные вещества. Надо как-то хитро преподнести им полезное угощение. Никуда не денешься — придется затащить тяжелые мешки по лестнице, высыпать содержимое в элеватор и все хорошенько перемешать лопатой. Задача не из легких, но зато страусы сразу станут нести яйца.

Проезжая через Викторвилл, я обдумывала, что еще мне нужно, но так ничего и не пришло в голову. Учитывая, сколько еды нанесли друзья тети Кристины, не было необходимости даже заезжать в продуктовый магазин. И все же скучно проделать такой большой путь с единственной остановкой. Минуя «Старбакс», я почти ощутила сладкий запах кофе со сливками. Можно подкрепиться кофеином — он поможет мне с работой, которая ждет меня на ранчо.

Признайся я кому-нибудь в Сомбре, что потратила больше полутора долларов на кофе, меня бы задразнили, да еще и припечатали бы каким-нибудь остроумным прозвищем типа мисс Старбакс. В Сомбре кофейни не было, только Энни на автозаправке наливала свой застоявшийся напиток с жидкими сливками из пластиковых капсул. Качество кофе оценивалось строго по содержанию кофеина.

«Старбакс» во всех смыслах представляет собой полную противоположность забегаловке Энни. Полки тут всегда заставлены бесполезными товарами с логотипом кофейни. На черных ценниках мелом написаны цифры без малейшей вычурности. Стулья и диванчики удобные, никто не пристает с разговорами, да и вообще, кроме официанта, принимающего заказ, никому до тебя нет дела. Народ в «Старбаксе» не знает, что я продаю ранчо своей бабушки, и мне не нужно будет объясняться или волноваться о распространяющихся со скоростью лесного пожара сплетнях.

Я съехала с шоссе и с удовольствием увидела через большие стекла, что в очереди стоят два человека — а значит, легко сохранить анонимность, слившись с небольшой группой незнакомцев. Пройдя сквозь стеклянную дверь с рекламой замороженных напитков, я очутилась в помещении, где меня окутали живительные ароматы кофе и сластей.

Я заняла очередь за женщиной в узкой бежевой юбке и блузке лавандового цвета. Ее духи заглушали остальные запахи в кафе. Волосы у нее были зачесаны в аккуратную кичку, а ноги в блестящих, под тон кожи туфлях на высоком каблуке так тесно прижимались одна к другой, словно она старалась занимать как можно меньше места. Все свое внимание посетительница сосредоточила на телефоне, где с невероятной скоростью что-то печатала. Перед ней в очереди стоял мужчина средних лет в рубашке поло с вышитым на груди логотипом компании. Он прочитал свой заказ, записанный на обороте старого чека, и молодая круглолицая женщина за прилавком быстро начирикала условные знаки на белом стикере. Долговязый блондин, управлявший кофемашиной, принялся с головокружительной быстротой готовить напитки.

Я попыталась представить себя на месте одного из этих людей. Издалека ли они ездят на работу? Ждет ли их вечером дома семья? Или кошка? Как они проводят свободное время? Может, посещают занятия сальсой или играют на гитаре? Или всю ночь смотрят реалити-шоу?

Я поднялась на цыпочки, вообразив себя в блестящих туфлях на высоком каблуке, но чуть не потеряла равновесие. Интересно, каково это — иметь шестерых сотрудников, которые ждут, когда ты принесешь им кофе, или, например, что чувствуешь, если целый день готовишь людям эспрессо?

Мне хотелось спросить всех вокруг, счастливы ли они, осмыслена ли их жизнь. Я желала заниматься важным делом, способным изменить мир к лучшему. Наверняка мало кто мечтает о работе в «Старбаксе», но почем я знаю — может, тощий светловолосый парень за кофемашиной находится как раз на своем месте, радуя клиентов вкусными напитками. Конечно, найти свое предназначение трудно, но лучше вечный поиск, чем бесполезная и бесцельная деятельность.

Служба в пожарной команде в Монтане представлялась мне ответственной работой. В конце каждой смены я стану анализировать прожитый день и отмечать, как мои усилия изменили мир, обезопасили жизни людей. Вырубка сухого кустарника и рытье канав, чтобы замедлить распространение лесного пожара, спасет не один дом, может быть, предотвратит чью-то смерть, и тогда я буду чувствовать удовлетворение от своего труда.

— Что для вас? — с подстегнутым кофеином энтузиазмом спросила круглолицая женщина за кассой.

— Тройной венти мокко-фраппучино со взбитыми сливками, — сказала я. Парни в баре «У Пэта» выпали бы в осадок от такого заказа.

— Отличный выбор, — ответила кассирша, улыбаясь и беря мои деньги.

Мужчина в рубашке поло отошел от стойки с двумя картонными подносами с напитками и направился к выходу. Женщина в туфлях на каблуках позвонила кому-то, высыпая в свой кофе два пакетика сахара, и тоже ушла. Мне мгновенно приготовили кофе. Не успела я дойти до пикапа, как на пластиковом стакане выступил конденсат.

Когда я покинула магистраль и стала выбираться из кольца пригородов, окружающего Виктор-вилл, солнце уже садилось за хребет Сан-Гейбриел. Домой я доберусь уже в темноте. Мы с бабушкой Хелен обычно старались не работать в загоне после заката — свет фонариков неодолимо влечет страусов, — но мне нужно, чтобы приобретенные мною витаминные добавки попали в животы птиц как можно скорее.

Прерывистая желтая линия бежала посередине пустого шоссе в завораживающем равномерном ритме. Я заехала на нее колесом, чтобы услышать ритмичный глухой стук шин. Мчась со скоростью сто километров в час, я оторвала руки от руля и опустила их, сжав кулаки. Почти немедленно пикап выехал на встречную полосу, но я сдержала порыв вернуться на правильную сторону дороги. Сердце бешено заколотилось, все чувства обострились. Каждый креозотовый куст, пролетающий мимо окна, виделся до мельчайших деталей. Обоняние различило слабый запах скунса, донесшийся откуда-то издалека. Ладони, ощущавшие пластиковые швы руля, вспотели.

Дорога впереди оставалась пустой, но не пройдет и нескольких секунд, как я окажусь на гравиевой обочине. На такой скорости маленькую «такому» моментально закружит. Инерции будет достаточно, даже чтобы перевернуть ее. Тонкая колючая проволока, ограждающая края шоссе, порвется, как паутина. Я представила, как разбивается ветровое стекло и ремень безопасности врезается в мои ключицы.

Думала ли бабушка Хелен обо мне в последний момент своей жизни? Захотелось ли ей в ту последнюю долю секунды перед крушением все же избежать столкновения с грузовиком, везущим помидоры, или ее нога еще сильнее вдавила педаль газа?

Куски гравия ударялись в дно пикапа, шины скользили через белую линию на краю дороги. Руль задергался. Я схватила его и вывернула, чтобы машина вернулась на нужную полосу. Мое тело гудело от адреналина. В отдалении я увидела фары встречного автомобиля. Чувствуя потребность в воздухе, я чуть приоткрыла окно, хотя на улице было все еще жарко. Запах пустыни успокоил меня, и сердце перестало выпрыгивать из груди.

Вскоре впереди показалось небольшое скопление огней — это была Сомбра. Когда я проезжала мимо автозаправки Энни, на светофоре горел зеленый свет. Интересуясь, кто сегодня отдыхает у Пэта, я скользнула взглядом по машинам, стоящим около бара, и с удивлением увидела внедорожник Девона. А ведь он обещал вернуться после работы на ранчо. Я ударила по тормозам. Машина с визгом остановилась на обочине.

Я решительно вошла через серую металлическую дверь и увидела завсегдатаев заведения, закончивших дневную смену на цементном заводе. С десяток мужчин устроились у барной стойки, обхватив руками кружки с пивом. Третьим с конца сидел Уолтер, столь же слившийся с интерьером, как голова рогатого зайца, висящая на стене над кассой.

Музыкальный автомат в углу светился оранжевым сиянием и тихо играл «When Doves Cry»[4]. Окон в помещении не было. Низко над бильярдным столом висела лампа, ряды зеленых и коричневых бутылок на полках были красиво подсвечены сзади. В полумраке я разглядела Пэта, который, склонившись над раковиной, мыл стаканы.

У края барной стойки, на своем обычном месте, расположился Девон, поставив один локоть на прилавок и обратившись лицом к сидящей рядом женщине. Он почти полностью заслонял свою собеседницу, но, заметив светлые волосы, я поняла, что это Стелла, дочь шерифа Морриса. Она была худенькой, миниатюрной, около ста пятидесяти семи сантиметров, и потому всегда ходила на невероятно высоких каблуках. Походка ее напоминала мне о бумажной кукле, которая не может ни поднять руки в стороны, ни сделать широкий шаг, а только наклоняется вперед-назад. Девушка оперлась на прилавок, изогнув туловище чуть выше талии, словно ребенок с пухлыми пальчиками посадил ее в такой позе. Ровно подрезанные прямые блестящие волосы спадали бледной массой.

Стелле было девятнадцать лет, и она флиртовала напропалую. Когда год назад она окончила школу в Викторвилле, ее отец воспользовался своими связями, чтобы устроить дочку на работу секретарем в приемную завода, подальше от тяжелых машин и неистребимой цементной пыли. Она знала, как ценятся в маленьком городке сплетни, а благодаря близкому родству с шерифом обладала самыми свежими сведениями о том, кто и почему попал в переплет. Стелла часто захаживала к Пэту, ярко вырядившись и пытаясь продать слухи за стаканчик безалкогольного напитка.

У хозяина заведения не хватало духу выставить ее. Он угощал девушку диетической колой и присматривал за ней, чтобы не ввязалась в неприятную историю. Шериф с претензиями не появлялся, и, хотя никто мне об этом не говорил, я заключила, что он догадывается, где Стелла проводит время. В большинстве городов местный бар — не особенно целомудренное место, но и шериф, и Пэт оба знали, что подростки в Сомбре, за неимением других занятий, обычно начинали баловаться метамфетамином, а потому, пока дочь приходила домой в трезвом уме, между владельцем бара и представителем власти сохранялся хрупкий мир.

Когда мои глаза привыкли к полумраку, я разглядела, что Стелла стучит пальцем с угрожающе красным ногтем по экрану мобильника Девона. Потом она чуть отодвинулась и игриво хлопнула его по плечу. Он наклонился ближе к ней, на чем-то настаивая.

— Таллула, — поприветствовал меня Пэт, улыбаясь своей зубастой улыбкой из-за стойки бара. — С возвращением. — Я не была здесь чуть больше недели, а казалось, что целый год.

Девон, услышав мой голос, выпрямился.

— Привет, — произнесла я как можно более оптимистично.

— Привет, Лу, — ответил он, виновато переводя взгляд с меня на Стеллу, однако быстро оправился от неожиданности и смахнул свой телефон в карман. — Как дела?

— Таллула? — в своей гнусавой манере протянула Стелла, снова опираясь на прилавок и выглядывая из-за Девона. — Мне очень жаль твою бабушку? — Она повышала интонацию в конце каждого предложения, превращая его в вопрос.

— Спасибо, — ровно произнесла я, желая, чтобы эта девица скрылась с глаз моих.

— Рад тебя видеть, Лу, — сказал Пэт, наполняя запотевший стакан «Будвайзером».

Я забралась на табурет рядом с Девоном, надеясь, что он отвернется от Стеллы, чтобы посмотреть на меня, но он выбрал среднее, навалившись обоими локтями на прилавок между нами.

Пэт придвинул ко мне стакан. Пена переливалась через край и текла по внешней стенке. Я отхлебнула пиво, чей вкус напоминал о конце длинного дня.

— Я запишу это на счет Девона, — насмешливо прошептал хозяин заведения и подмигнул мне.

Стелла похихикала над своим почти пустым стаканом.

— И мое тоже, ладно, Пэт?

Пэт налил ей еще диетической колы.

В неловком молчании я сидела, соприкоснувшись локтями с Девоном, и смотрела в зеркало за баром. Мне хотелось знать, почему после смены он поехал к Пэту, а не на ранчо, как обещал, но я не знала, как задать вопрос, чтобы это не прозвучало как обида. Да и все равно я сама не на ранчо, так что мои жалобы были бы пустыми. Я изучила свой стакан и стерла большим пальцем конденсат.

Почувствовав между нами напряжение, Стелла сползла с табурета.

— Пойду-ка я? — С колой в руках она направилась к музыкальному автомату.

Я отхлебнула пиво.

— Она на тебя запала.

— Да нет, — ответил Девон. В зеркале позади бутылок я увидела смущенную улыбку, расползшуюся по его лицу.

— Да перестань.

— О чем ты? — Улыбка исчезла.

— Я думала, ты после работы поедешь на ранчо. Почему ты не написал мне, не позвонил, чтобы сообщить, где ты?

— Я должен был спросить разрешения? — Беззаботный парень, с которым сидела Стелла, куда-то делся.

— При чем здесь разрешение? — возразила я. — Просто… Я не знала, почему так расстроилась, увидев его в компании Стеллы. Поискала ответ в пиве, но не нашла.

Мы посидели молча, плечом к плечу. Парни за столом позади нас засмеялись над чем-то, и Пэт налил еще пива сотрудникам Девона, сидевшим на другом конце прилавка.

— Слушай. — По тону Девона было понятно, что он мучительно хочет сменить тему. — Я сегодня поспрашивал на заводе — вроде бы в бухгалтерии открывается вакансия.

— В бухгалтерии?

— Да, и я подумал, ты можешь поступить на должность помощницы менеджера по обслуживанию клиентов. Там не надо знать налоговое законодательство и тому подобное.

— О чем ты говоришь? — Я была искренне озадачена.

— О работе, — ответил Девон. — О настоящей работе, а не о контракте у черта на рогах в Монтане. Ты можешь остаться в Сомбре.

— Не могу же я вкалывать на заводе, — сказала я и замерла, услышав отвращение в своем голосе: я была окружена заводскими рабочими. Разговоры вокруг нас затихли.

— А что в этом плохого?

— Я имела в виду, что не могу сидеть в офисе. Ты знаешь меня — я люблю быть под открытым небом.

Парни вокруг нас, по-видимому удовлетворенные ответом, вернулись к своим беседам.

— Тогда зачем ты продаешь ранчо?

— Потому что… — Но я не могла ответить. Не могла заявить, что хочу только одного: принимать решения, делать свой выбор, а не просто хватать то, что ближе лежит. Я не выбирала себе судьбу фермера-птицевода, но предполагалось, что я продолжу семейный бизнес. Так же как от меня ожидали, что я выйду замуж за Девона, поскольку по воле обстоятельств мы были вместе.

Мы с Девоном познакомились через пару недель после его переезда в наш город. В течение полутора лет он жил в цокольном этаже родительского дома в Викторвилле и катался на работу на цементный завод за шестьдесят километров, и за это время мы ни разу не встречались. Но как только Девон перебрался в съемную квартиру над прачечной в Сомбре, он присоединился к местным парням и пошел после смены выпить пива. В тот же вечер мы заметили друг друга. У него было доброе лицо и искренняя улыбка. Месяц мы флиртовали за дешевым пивом, а потом однажды он проводил меня до моей машины и поцеловал. И мы поехали к нему.

Ребята в баре, сотрудники Девона, любили шутить, что наш роман был неизбежен, поскольку мы остались единственными во всем городе несемейными людьми моложе пятидесяти; но у нас на первый взгляд было много общего. Нам обоим нравились пиво «Пабст Блю Риббон» и острые куриные крылышки, мы вместе играли в бильярд и смотрели бейсбол, так что наше сближение не казалось вынужденным.

Быстро пролетели три года, и я невольно задумывалась, что, возможно, товарищи Девона не так уж и ошибались. Проводить вместе время было приятно, но, знай я, что мой партнер настроен на серьезные отношения, возможно, воздержалась бы от этой связи. Потому что «приятно» — подходящее слово, однако не более того. Девон не имел никаких стремлений увлечений. Как любовнику ему недоставало спонтанности или фантазии. Он так долго возился с застежкой моего бюстгальтера, что я в конце концов стала сама расстегивать его.

Он всегда выбирал путь наименьшего сопротивления. Я часто шутила, что, если кто-то положит на табурет рядом с ним сто долларов, а в другом конце бара — тысячу, он возьмет сотню и будет счастлив. Он отвечал, что сто баксов тоже на дороге не валяются и почему бы не забрать деньги, когда они сами плывут в руки. Таков был Девон. В его обществе я отчетливо поняла, что мне таких отношений мало. Мне нужны большая страсть, большая уверенность в партнере, больше, чем просто барный табурет, на котором я так и просижу до самой старости. Я никогда не собиралась связывать с Девоном всю жизнь.

В работе в пожарной команде меня привлекла, кроме прочего, возможность находиться подальше от бойфренда. Сообщая ему об отъезде, я смягчила удар, заверив, что между командировками буду приезжать в город и мы сможем поддерживать отношения, даже если станем видеться лишь время от времени. Но если честно, то уже тогда я надеялась, что мы постепенно расстанемся и окончательный разрыв окажется менее болезненным. Или один из нас найдет другого партнера, и все закончится быстро, словно с раны сорвали пластырь. Не исключено, что без слез не обойдется, зато потом я начну жизнь заново где-нибудь в Монтане. Может, я продавала ранчо, чтобы порвать с Девоном? Он сидел на барном табурете, глядя на меня своими большими голубыми глазами, и ждал ответа.

— Мне надо ехать, — сказала я и, одним длинным глотком осушив стакан, со стуком опустила его на прилавок и поспешила к выходу.

Девон, однако, не оставил меня в покое. Я выскочила из бара, преследуемая им по пятам. Луна еще не была полной, но так ярко освещала вечернее небо, что только несколько самых крупных звезд сияли над головой. Я резко повернулась к нему, теряя равновесие на гравии:

— Чего ты добиваешься, Девон?

— Тебя, — ответил он без колебаний. — Почему тебе так трудно принять мое предложение?

— Ой, ну я не знаю, — саркастически произнесла я. — Может, потому, что я не та девушка, с которой ты сидишь после работы в баре. Не заметь я твою машину, я бы вообще тебя сегодня не увидела, да?

Он опустил плечи и сказал:

— Извини. Я собирался заехать на ранчо, просто… Наверно, мне нужно было отдохнуть. У тебя дома жуткий напряг.

— Да, Девон! — закричала я, в ожесточении вскидывая руки. — Именно напряг! А тебе не приходило в голову, что мне тоже требуется отдых? Может быть, я хочу сидеть с тобой рядом в баре и… — Я презирала свой истеричный тон: не хотелось выглядеть ревнивицей, которая устраивает бойфренду сцену на парковке у бара.

— Не злись, — сказал он, — и не уезжай в Монтану.

— Я должна ехать, — ответила я, шаря в кармане в поисках ключей от машины.

— Почему? — поинтересовался он. — Ты устроена лучше всех, кого я знаю, Таллула. У тебя есть все необходимое — работа, люди, которые о тебе заботятся. Что такого особенного ты хочешь найти в Монтане?

— Тебе не понять, — отмахнулась я.

— Так объясни мне.

Объяснить Девону, что он скучный любовник? Что отсутствие устремлений делает его дружелюбным, но туповатым собутыльником? Что я хочу от жизни большего, чем он способен предложить? Нет. Правда слишком жестока. Я просто развернулась и убежала. Слезы застилали мне глаза, когда я села в пикап и рванула по шоссе, оставив Девона около бара.

В пути я кипела от злости. Если он так сильно меня любит, то почему сидит в баре со Стеллой? Я была обижена и растеряна, но больше всего по дороге в темный дом, где никто меня не ждал, страдала от одиночества и пожалела, что перед отъездом не включила на крыльце свет. Хотя в последние годы мы с бабушкой отдалились друг от друга и разговаривали все меньше и меньше, однако, когда я возвращалась домой, свет на крыльце горел всегда. Вечерами, когда мы ругались, лампочка сияла, как маленький белый флаг. Меня всегда ждали на ранчо, и на следующее утро разногласия предыдущего вечера не упоминались. Мы просто жили дальше. Такой была моя бабушка — столь же надежная и далекая, как пустынное солнце.

Я подумала о последних годах, когда мы работали вместе. Решив не подавать документы в колледж и остаться с ней в пустыне, я предполагала, что она сделает меня партнером. Бабушка всегда проявляла большой интерес к моим школьным занятиям, и я почему-то ожидала, что он распространится и на мою роль на ранчо. Я надеялась, что она научит меня вести бухгалтерию, может быть, доверит мне нескольких клиентов — как минимум будет рада иметь помощницу. Но повернулось все иначе.

Вместо этого я брала на себя все больше и больше обязанностей в загоне, в то время как бабушка оставалась в доме и выходила только помочь мне с тяжелой работой. Она утверждала, что ведет счета и платит налоги, но чаще всего, когда я возвращалась со двора в конце дня, то находила ее сидящей за столом, в заботе в основном не о документах, на которые бабушка лишь бессмысленно смотрела, а о стакане виски. Я спрашивала, что случилось, она отвечала: все в порядке, — но бизнес шел как обычно, так что делами она, видимо, все-таки занималась.

За несколько месяцев до смерти бабушка Хелен стала рано ложиться спать и поздно просыпаться. Когда тетя Кристина с девочками приезжали на ужин, бабушка аккуратно причесывалась и садилась со всеми за стол, но всегда витала мыслями в облаках, отрешенно потягивала свой виски и, несмотря на веселый переполох, который устраивали мои двоюродные сестры, находилась с нами только телом.

В тот период бабушка выглядела довольной, только когда выходила по утрам здороваться с птицами. При ее появлении Леди Лил высоко вскидывала свои огромные крылья и торопилась поприветствовать хозяйку, и бабушка Хелен, улыбаясь, подходила к загону, чтобы повидаться со старой подругой.

Эта искра давала мне надежду. Я думала, что мой отъезд заставит ее снова работать в загоне с птицами, поможет ей выйти из состояния апатии, но возможности осуществить мое намерение так и не представилось.

Я все еще думала о бабушке Хелен, когда пикап накренился. Раздался громкий хлопок, и передний бампер справа внезапно рухнул на землю. Уши резанул ужасный скрежет металла по дороге, и в боковое стекло я увидела фонтан искр. Схватившись за руль обеими руками, я сильно дернула его, вывернув машину на обочину. Она затормозила и остановилась.

Я сидела, застыв, за рулем, глядя, как в свете фар вокруг пикапа поднимается пыль. В голове снова всплыло слово «авария». Автомобили на дороге ломаются сплошь и рядом.

Живот свело, я почувствовала желчь во рту и открыла дверцу, ожидая, что меня вырвет, но тошнота отступила. Пошатываясь, я вылезла из пикапа и положила руки на капот, чтобы унять головокружение и сориентироваться. Метрах в четырехстах впереди светился в темноте, как маяк, белый знак с надписью «Ранчо „Уишбон“». По крайней мере, я застряла недалеко от дома.

Я достала из бардачка маленький фонарик и, направив луч на колесо, увидела, что колесо с лысой покрышкой сорвало с оси и вмяло в колесную арку. Со спущенной шиной я бы справилась, но это повреждение было мне не по зубам. Огладывая горизонт, я вздохнула. Совсем близко от меня, сверкнув бледными крыльями, с неба упал филин, схватил с земли какое-то маленькое несчастное существо и улетел прочь.

Мне не очень хотелось оставлять пикап на шоссе на ночь. Угона я не боялась, но недавно у нескольких сотрудников Девона украли с припаркованных у завода машин задние борта кузовов, и еще я знала, что некоторые запчасти автомобиля представляют для воров ценность.

Мне требовался буксир. К счастью, у Рубена Мартинеса имелся эвакуатор. К тому же сосед настаивал, чтобы я ему позвонила, если понадобится помощь. Обрадованная этой мыслью, я достала телефон, но приема не было: я находилась далеко от города. Придется звонить с фермы.

Заперев машину, я помедлила, подумав о мешках с витаминными добавками в кузове. На каждом было изображено по три яйца, напомнившие мне о цели моей сегодняшней вылазки. Досадно, что я застряла так близко к дому.

Не желая провалить свою миссию, я попыталась поднять сразу три мешка, но не смогла их удержать, и они выскользнули из моих ладоней. Решив сменить тактику, я стиснула жесткий пластик в кулаках и потянула мешки. Мышцы свело от непосильного веса, и я бросила груз, не успев даже вытащить его из кузова. Тогда я подняла один мешок на руки, как носила своих сестер, и попыталась взять другой точно так же, но тут первый мешок выскользнул из рук, а за ним упал и второй. От злости я пнула тот, что лежал ближе ко мне. Некоторое время я смотрела на мешки, стараясь изобрести способ доставить их на ранчо, но ничего не придумала. В расстройстве я затащила их на прежнее место и захлопнула борт кузова. Придется все-таки оставить биодобавки здесь.

Я двинулась по обочине дороги, где темный асфальт встречался с бледным песком. Днем в июле даже короткая прогулка по пустыне без воды грозит тепловым ударом, но ночная прохлада милосерднее к человеку, чем полуденное солнце. Я выключила фонарик и сунула его в карман, любуясь освещенным луной пейзажем.

Было уже поздно. Добравшись до ранчо, первым делом надо накормить птиц, пусть даже и без добавления витаминов, иначе они начнут бесноваться. До приезда проверяющего от Джо Джареда оставалось три дня. Я надеялась, что, если отложить подкормку страусов до утра, это особой роли не сыграет: главное, чтобы во вторник в инкубаторе оказались свежие яйца. Нужно потерпеть еще совсем немного: мне предстоит самостоятельно управлять фермой всего пару недель, а в конце месяца, завершив сделку, я отправлюсь в путь.

Звезды мерцали, их сияние размывалось оставшимся от дневной жары маревом, словно посылая лучи обратно в космос. Вдалеке уже виднелся силуэт амбара. Я проверила почтовый ящик. Металлические петли скрипнули. Среди обычной рекламы и счетов в пачке писем обнаружились конверты чуть большего размера с соболезнованиями. Очевидно, весть о смерти бабушки Хелен достигла ее родного города Элк-Гроув — четыре открытки, пришедшие за последние несколько дней, были проштампованы почтовым отделением этого небольшого населенного пункта, расположенного севернее, в Калифорнийской долине.

Читать на дороге под луной было темно, а потому я сунула пачку писем под мышку и двинулась к дому по узкой полоске земли между подъездной дорогой и ограждением загона. Бдительный Тео подбежал со своей стороны забора и пошел рядом, но я шагала так медленно, что он потерял ко мне интерес и вернулся к своему гнезду.

Самцы, имеющие темную окраску, заботились о яйцах по ночам, подсовывая белые кончики крыльев под свои тела, так что оперенье сливалось с ландшафтом и птицы становились почти незаметными; с рассветом их сменяли самки, маскируя гнезда своими перьями цвета песка. Такое распределение обязанностей поровну всегда меня восхищало.

Я подлезла под перекладины забора, подошла к элеватору и открыла заслонку. Зерно зашуршало по желобу. Самки повернули головы и медленно, даже грациозно направились к кормушке. Самцы словно соткались из воздуха, поднявшись с гнезд и обнаружив белые кончики крыльев.

Я воспользовалась возможностью потихоньку обследовать лунки, не особенно рассчитывая найти там яйца, но все равно была разочарована их отсутствием.

— Зачем вы сидите на пустых гнездах? — спросила я у одного страуса, когда он приблизился, притянула его к себе за клюв и прижалась лбом к его голове. — Это не имеет никакого смысла. — Он высвободил клюв и, обогнув меня, отправился ужинать.

После смерти бабушки Хелен все на ранчо пошло вкривь и вкось. Самостоятельно я не справлялась. Мне не нравилось жить одной в пустыне, а теперь я еще и поссорилась с Девоном, единственным человеком, который хотел быть здесь вместе со мной.

Одна из самок последовала за мной к воротам, с любопытством ткнувшись мне сначала в правое, а потом в левое плечо. Ее внимание ко мне привлекло других птиц. В этом смысле страусы как дети. Даже во время приема пищи они легко отвлекаются, и как только один чем-то заинтересуется, остальные тут же присоединяются к нему.

Когда я дошла до угла загона, примыкающего к ореховому дереву и находящемуся за ним дому, меня сопровождали уже не меньше пятнадцати самок. Шугнув их, я приоткрыла калитку настолько, чтобы протиснуться в щель. Остановленные забором, птицы продолжали качать головами и соперничали за место, дающее хороший обзор, создавая впечатление многоголового чудовища.

Поскребывание когтей о песок, казавшееся таким громким, когда они преследовали меня по загону, стихло. По пустыне разнесся шорох крыльев, поднимающихся и ищущих удобное положение. Я протянула руку, и одна самка, с необычным кольцом темной кожи посередине шеи, перегнулась через забор. Бабушка Хелен звала ее Упанова в честь героини мультфильма «Фантазия» — страуса-балерины, носившей галстук-бабочку. Упанова обнюхала мою ладонь, и короткие пушистые волоски пощекотали мне запястье.

Бабушка и дедушка стали давать страусам имена после того, как перешли с производства мяса на продажу яиц, — тогда они начали понимать, что у каждой птицы есть свои индивидуальные особенности. Я знала только некоторые из имен.

— Спокойной ночи, Упанова, — прошептала я, дружески пожав клюв страусихи, и пошла в дом.

Вспыхнувший на кухне яркий свет резанул мне глаза. Я бросила почту на разделочный стол и разложила веером по плитке, сунув туда же коричневый конверт, который Джо Джаред оставил в день поминок. Две буквы «Д», напечатанные в углу изысканным курсивом, намекали на респектабельность фирмы. Джо Джаред продавал большую часть мяса и кожи в помпезные казино, позиционируя свой продукт как экзотический, дорогой и эксклюзивный товар. «Эффективный брендинг», — называла это бабушка Хелен. Логотип ранчо «Уишбон» не был столь претенциозным — простое «У» внутри круга соответствовало бабушкиным идеалам — безопасности и добротности, лежавшим в основе нашей маркетинговой политики, а сбывали мы товар на рынках органической продукции и в кооперативах.

Давным-давно, когда конкуренция за клиентов затрагивала оба ранчо, бабушка с дедушкой рассматривали возможность стать партнерами Джо Джареда, но визит на его ферму положил конец этим замыслам. Кормил Джо свою стаю хорошо, чтобы птицы быстро росли, но загон был переполненным и грязным. Птицы стояли крыло к крылу по щиколотку в помете, никогда полностью не высыхавшем. Поскольку в природе страусы живут в засушливых районах, постоянная влажность вызывала кожные заболевания и инфекции, которые лечили интенсивными курсами антибиотиков, приводившими, в свою очередь, к нарушению пищеварения, что только усугубляло проблему. Входя в загон, Джо прокладывал себе дорогу шваброй, разгоняя птиц.

Я села за стол, открыла конверт и вытащила бумаги, на которых потенциальный покупатель изложил свои условия. Размышляя, как скоро после продажи наше безмятежное ранчо превратится в такой же, как у него в Юме, конвейер по производству мяса, я стала читать написанные аккуратным квадратным почерком комментарии на полях.

Урна с прахом бабушки Хелен все еще стояла на кухонном столе рядом с лилиями. Потемневшие, увядшие цветы засыхали, бросая на стол густую пыльцу, и урна рядом с ними выглядела сиротливо. Я отложила документы и выкинула лилии в мусорное ведро.

Вытерев урну подолом рубашки, я поставила ее на книжную полку в гостиной. Потом начисто вытерла стол, где она стояла, стараясь не думать о том, как бы ужаснулась бабушка, узнай она о моей сделке с Джо Джаредом. Она всегда с такой добротой относилась к птицам.

Наверно, это выглядело как предательство, но других покупателей не предвиделось: в наших краях было немного страусиных ферм. Если бы бабушка дала себе труд задуматься о последствиях своих действий, она бы поняла, что я продам ранчо, и, учитывая обстоятельства, немудрено догадаться, кому именно. Ей следовало остаться здесь, чтобы ухаживать за птицами самой.

Голодная как волк, я съела остатки лазаньи перед телевизором. Шла передача о том, как приемные дети ищут своих настоящих родителей, — довольно скучная, однако я продолжала смотреть один выпуск за другим. Через несколько часов я было собралась ложиться спать, но тревога приковала меня к креслу. По вечерам бабушка Хелен часто оставляла меня одну в гостиной, но, даже когда мы находились в разных комнатах, я чувствовала ее присутствие в доме и не испытывала такого одиночества.

Теперь я по привычке ждала, что услышу ее шаги наверху или журчание воды в трубах, когда она умывается. Мой слух напряженно пытался различить звуки, а их все не было.

Я не могла собраться с силами и подняться наверх, пройти мимо ее комнаты. Гриффит свернулся калачиком на диване, положив серую голову на переднюю лапу.

— Мы с тобой вдвоем, котик, — произнесла я, беря его на руки. Он взглянул на меня скептически. — Давай посидим здесь немножко, — сказала я, чувствуя себя дурочкой из-за того, что разговариваю с животным, но, с другой стороны, хорошо еще, что не сама с собой.

Тепло его тела меня немного успокоило. Я почесала ему за ухом, и кот заурчал. Он положил переднюю лапу мне на подбородок, и, почувствовав прикосновение крошечных подушечек, я крепче прижала к себе Гриффита коленями и стала гладить ему макушку.

На экране девочка-подросток впервые набирала номер телефона родной матери. Она отвернулась от камеры и сгорбилась, волнистые каштановые волосы закрыли ее лицо. Потом она заговорила таким тихим голосом, что авторы программы добавили субтитры: «Я ищу свою маму» — и ответ: «К сожалению, она умерла в прошлом году. Рак груди». После чего бедная девочка одиноко опустилась на стул с телефоном в руке и заплакала.

Я проснулась, когда рассвет едва забрезжил сквозь занавески, а по телевизору шло утреннее ток-шоу. Спала я крепко и не сразу поняла, что нахожусь в огромном кресле в гостиной. Шея ныла, и, когда в голове прояснилось, у меня возникло свербящее чувство, что я о чем-то забыла.

— Черт. — Я выпрямилась. Мой пикап до сих пор стоял на шоссе.

Гриффит взглянул на меня через щелочки глаз. Я столкнула его на пол и посмотрела на часы — половина шестого. Выскочив на крыльцо, я стала напряженно смотреть в сторону шоссе. Солнце еще не встало, но на горизонте уже занялась заря, и я смогла различить свою машину — далекую точку в пустыне. Я подумывала обратиться к Рубену прямо сейчас, чтобы он помог отбуксировать мой пикап домой, но мне показалось невежливым звонить в столь ранний час с просьбой об услуге. Кроме того, раз уже занимался рассвет, то риск кражи, скорее всего, миновал.

Леди Лил вскинула крылья в изящном приветствии, как всегда делала по утрам при появлении бабушки Хелен, и бросилась ко мне через загон, высоко подняв голову.

— Это всего лишь я, — пробормотала я, садясь и кладя подбородок на руки.

Радость Леди Лил погасла, и страусиха перешла на шаг. Крапчатые перья ровно легли вдоль тела, создавая впечатление, что она разочарована. Сверкнув проплешиной, птица важно удалилась от дома и постепенно превратилась в силуэт на фоне забора.

Утренний воздух был приятно теплым. Аметистовое небо тянулось на сотни километров над бесконечным пространством пустыни. Высокие дымчатые облака походили на стаю голубей, летящих на север, оставляя позади след из бледных перьев.

Абигейл медленно прихромала из-за дома и села у моих ног. Рассвет озарил долину и окрасил оранжевым вершины гор на западе. Краски дня ленивым каскадом стали спускаться в пустыню. Верхние листья орехового дерева улавливали маленькие рыжеватые пятна света. Где-то совсем рядом защебетала птичка. В отдалении дважды прозвучал такой же призыв, и над кустами на фоне бледного неба невысоко вспорхнул вьюрок. Послышалось еще больше птичьих голосов. Четкие тени протянулись по песку, и показалась бледная зелень пустынного кустарника, составляющего безбрежный дневной ландшафт.

Наконец под лучами солнца горизонт прояснился, и все вокруг заиграло своими самыми яркими красками. В Монтане таких рассветов не будет. Я не могла представить, что где-то еще в мире есть такие же захватывающие восходы, как в Мохаве. Тепло омывало мне лицо и руки. Я вдыхала запах полыни и креозотовых кустов. Скоро жара станет невыносимой, но эти первые минуты нового дня были настоящим подарком.

Из амбара вышел пес и сел между Абигейл и мной. Как только свет пролился на загон, самцы и самки страусов начали сменять друг друга на посту. Мне не терпелось увидеть, не появились ли в гнездах яйца. Они пропали так внезапно, что я не теряла надежды на столь же неожиданное, как по волшебству, возобновление кладки. Уже примерно в тысячный раз я пожалела, что не могу спросить мнения бабушки Хелен по этому поводу. Она-то знала ответы на все вопросы, связанные с уходом за птицами.

Я пошла вдоль ограды загона. Земля к востоку была покрыта гладкой коркой песка, разглаженного потоком ливневой воды в день, когда мы прощались с бабушкой, но мои отчетливые следы быстро затаптывал пес, который прыгал рядом, кидался в кусты полыни за ящерицами, потом бежал назад, что-то вынюхивая. Абигейл хромала в нескольких шагах позади нас. Невдалеке от ограды загона самец страуса поерзал в гнезде, и я остановилась, чтобы заглянуть в лунку. Выпрямляя ноги, он наклонился влево, затем вправо, медленно поднялся… Ничего.

— Черт возьми, — пробормотала я.

Я увидела еще одну птицу, собирающуюся вставать, и с любопытством вытянула шею. Самец поднялся и отошел. Пусто. То есть за двое суток я не собрала ни одного яйца.

Я обходила загон, проверяя гнезда одно за другим и не находя ничего, а жара усиливалась. С каждой минутой моя досада росла. Вчера нужно было все-таки не поддаваться усталости и жалости к себе, а постараться притащить добавки на ранчо и найти способ насыпать витамины в корм. Я взглянула на часы, но было еще только полседьмого. К тому же сегодня суббота. Совершенно ни к чему злить Рубена ранним звонком в выходной день, но я не могла накормить птиц завтраком, пока не подмешаю им в корм витамины. Время идет, и мне нужно заполнить инкубатор яйцами до приезда инспектора от Джо Джареда.

Если бы Девон поехал после работы на ранчо, как обещал, я бы не увидела его машину у бара, не остановилась бы, и мой пикап благополучно довез бы меня до дома. Я представила, как они со Стеллой, словно два голубка, сидели вдвоем за стойкой, как рука наглой девицы лежала на его плече, пока они не заметили, что я наблюдаю за ними.

В эту минуту в конце подъездной дорожки появилось облако пыли. При мысли, что явился проверяющий от Джо, я запаниковала, но быстро отмела такое предположение, вспомнив, что сегодня выходной, и стала вглядываться. Знойное марево искажало вид даже столь ранним утром. Вскоре я рассмотрела, что это не легковая машина, а грузовик. Я даже машинально подумала, что бабушка Хелен везет прицеп с клеткой для птиц, но быстро вернулась в реальность.

Абигейл тоже заметила приближение гостя. Все ранчо застыло, заинтригованное, кто бы это мог быть, — обычно посетителей у нас негусто. От стаи, сгорая от любопытства, отделился Тео. Он находился метрах в тридцати, когда я узнала эвакуатор Рубена Мартинеса, который тащил мой пикап, и вышла на подъездную дорожку. Абигейл последовала за мной.

Земля вылетала из-под колес тяжелой машины, заехавшей в длинную тень орехового дерева. Окно со стороны водительского сиденья было опущено. Увидев меня, Рубен слабо кивнул и опустил подбородок, приняв столь характерный для него настороженный вид. Темные волосы, как всегда, были зачесаны со лба. Он сощурился от утреннего солнца, отчего шрамы на лице изменили форму, блестящая кожа собралась складками к переносице и морщины вокруг глаз углубились. Рубен поставил машину на ручной тормоз и открыл дверцу. Он был в том же выцветшем комбинезоне с вышитым именем, что и накануне.

— Откуда вы узнали, что мне нужен буксир? — изумилась я, с облегчением увидев, что задний борт моего пикапа цел.

Но у Рубена было кислое лицо.

— Почему не позвонила? — спросил он, отодвинул большой металлический засов и нажал на маленький рычаг. Что-то загудело, и буксировочный кронштейн опустился. Я осмотрела арку переднего колеса справа. Колесо отвалилось полностью и лежало в кузове в полном одиночестве.

— Твою мать, — выругалась я, ударив по борту пикапа. — Там было три мешка с витаминами для страусов, — объяснила я удивленно поднявшему голову Рубену.

Я представила ворюгу, поднявшегося ни свет ни заря, и недоумевала, на кой черт ему могло понадобиться столько подкормки для птиц.

— Конвертер тоже украли. — Сосед низко наклонился и помахал мне, чтобы я посмотрела.

Я тоже наклонилась и увидела зияющий конец металлической трубы, висящий под дном пикапа. Что там было раньше, я не знала, но, без сомнения, какая-то деталь отсутствовала.

— Вот черт.

— Прошли те времена, когда можно было оставлять машину на обочине. — Рубен подошел сзади к площадке своего эвакуатора и нажал на рычаг. Мотор заурчал, и буксировочная цепь ослабла. — Нынче люди тащат все, что можно продать за пару баксов. — Мне показалось, что он хотел сказать «А я тебя предупреждал», но, по доброте своей, промолчал.

Абигейл подошла к машине полюбопытствовать, заинтересованная рычагами и кнопками на приборной панели. Рубен мягко отпугнул ее, но страусиха все равно топталась поблизости, ожидая, когда он отойдет и оставит кабину без внимания.

— Вот черт, — снова сказала я. — А я ведь хотела позвонить вам вчера вечером.

Сосед выключил лебедку и смотал лязгающую тяжелую цепь.

Я дико разозлилась на себя за то, что не позвонила Рубену накануне. И что, спрашивается, я буду теперь делать с бесплодными птицами? Я даже не могла снова поехать в магазин, пока не отремонтируют мой пикап. Металлический бампер был весь разодран от трения о шоссе. При свете дня казалось чудом, что машина не перевернулась.

— Вы можете починить пикап?

— Могу, — ответил Рубен, — но это обойдется недешево. Один только шариковый шарнир будет стоить тебе около четырехсот долларов вместе с работой. И еще примерно пятьсот конвертер. — Я, видимо, сморщилась, поскольку он поспешил добавить: — Я вообще удивлен, что шарнир протянул так долго. Разве ты не замечала, что машина трясется во время езды?

Замечала. Она громыхала как черт знает что каждый раз, когда я тормозила, но в моем списке приоритетов этот вопрос стоял далеко не на первом месте. Если честно, я ждала, когда бабушке Хелен надоест ее «Такома-2014». Обычно она меняла машину каждые пять лет, и я надеялась, что она передаст старую мне. К сожалению, в аварии ее пикапу повезло не больше, чем самой бабушке.

Рубен провел ногтем большого пальца под ногтем указательного пальца другой руки.

— Позаботься ты о техосмотре при первых тревожных признаках, ремонт вышел бы гораздо дешевле. А теперь нужно менять весь механизм.

— Вы можете сделать это прямо сейчас?

— Я могу начать работу сегодня, — ответил он, раздраженный моим нетерпением, — но мне нужны запчасти. Давай я подниму машину, оценю масштаб бедствия и тогда смотаюсь в магазин.

Рубен подвел стальную платформу под передний бампер и закрепил домкрат. Свет, струившийся сквозь крону орехового дерева, бросал пятна на его комбинезон. Я не знала, чем заняться, а потому стала бесцельно расхаживать по подъездной дорожке. Яиц страусы не снесли, никуда поехать без машины я не могла, чистить орехи тоже было не нужно. Конечно, на ранчо всегда что-то требовало ремонта, но мы с Джо Джаредом уже договорились о цене, и я не собиралась избавлять его от лишних забот.

Рубен накачивал домкрат, и машина стала медленно подниматься. Мне пришло в голову спросить его, что он думает о смерти бабушки Хелен, ведь они дружили не один десяток лет. Вообще бабушка не заводила слишком близких друзей, но сосед знал ее достаточно хорошо и мог иметь собственное мнение о происшедшем. А больше всего мне хотелось сказать — хоть кому-нибудь — о своих сомнениях в том, что это был несчастный случай, только бы найти человека, который меня успокоит. Может быть, если я произнесу свои подозрения вслух, они прозвучат смехотворно и я сразу пойму, что ошибаюсь. А может, и нет.

Рубен почувствовал, что я хочу что-то спросить, и поднял на меня глаза:

— Что?

Но когда я попыталась ответить, слова застряли у меня в горле. «Самоубийство» — такое страшное слово. Вероятно, мне и не надо знать правду. Наверно, лучше согласиться с тем, что это была случайная авария, и позволить подозрениям со временем рассеяться. Потому что, если мои опасения все-таки окажутся справедливыми, я буду вечно прокручивать в памяти разговор на повышенных тонах, состоявшийся у нас накануне бабушкиной гибели, обвиняя себя в том, что стала причиной ее сознательного ухода.

— Большое спасибо за помощь, — сказала я, и возможность задать мучивший меня вопрос была упущена.

— Ага, — ответил Рубен, наклоняясь, чтобы изучить колесную арку.

Позади него в загоне пронесся пушистый вихрь. Это Тео рванул встречать белый седан, свернувший на подъездную дорогу с шоссе. Я не узнала машину, но Рубен, по-видимому, узнал. Он потоптался на месте и собрал инструменты. Когда автомобиль приблизился, я поняла причину его смятения: приехал его сын Мэтт.

Мэтт припарковался около ограды загона, метрах в тридцати от дома, почти там же, где останавливался, когда приезжал вместе с дядей Стивом на поминки. Он опустил окно и высунул наружу руку. Я пошла встречать гостя.

Его борода заметно отросла за пару прошедших после поминок дней, и он сменил плохо сидящий на нем костюм на застиранную синюю футболку. Волосы висели вдоль лица, татуировки свободно струились по рукам разноцветным узором, — подойдя ближе, я различила змеиную чешую и череп с розами в глазницах, мексиканский символ Дня мертвых. Вокруг предплечья было причудливым петельчатым почерком написано имя Кармен. Наколки прекращались у запястий, словно только потертая кожа браслетов препятствовала чернилам перелиться через костяшки пальцев.

Всегда любознательные птицы направились к забору в том месте, у которого припарковалась новая машина. Вскоре страусы уже толкали друг друга, чтобы получить лучшее место обзора.

Я не представляла, что привело Мэтта на ранчо одного. Он скользнул взглядом мимо меня туда, где возился с мотором его отец, и рассеянно почесал бородку. Я заметила татуировку на бицепсе: подробный ацтекский календарь с аббревиатурой общества Анонимных наркоманов в двойном кругу посередине — интересное смешение символов.

Со своей стороны, Рубен приложил все усилия, чтобы притвориться, что его изгнанного сына здесь не было, — он сосредоточенно разглядывал ящик с инструментами.

— Таллула… Я… — Мэтт поколебался, так же обескураженный присутствием отца, как и я его приездом. — Извини за вторжение. Я хотел заскочить до работы. — Он бросил взгляд на дом. — Я ищу Стива. Он не отвечает на звонки, а я знаю, что здесь у вас плохой прием. Ты его не видела?

— С тех пор как вы оба уехали в тот день, нет, — сказала я.

Бабушка Хелен обычно беспокоилась, когда дядя Стив не брал трубку. Когда она несколько дней не могла до него дозвониться, то буквально места себе не находила. Посреди ночи я слышала ее шаги вниз по лестнице и тяжелый стук бутылки виски по полке серванта. Сердце у меня екнуло.

— Ты волнуешься о нем? — поинтересовалась я.

— Да. — Мэтт снова глянул на отца.

Если слухи верны, то их дороги не пересекались уже много лет. Когда Рубен окончательно выгнал сына из дома, Мэтт перебрался в Викторвилл. Встав на путь исправления, он остался в городе и занялся ремонтом автомобилей, как и его отец; и у него под ногтями тоже всегда был неистребимый слой машинного масла. Он был очень похож на Рубена: те же блестящие черные волосы, пронзительные глаза, только лицо гладкое, без морщин.

В воздухе ощущалось растущее напряжение между отцом и сыном. Рубен продолжал греметь инструментами, но, раз он до сих пор не нашел затерявшийся предмет, его в ящике наверняка и не было.

Мэтт зацепил взглядом мой пикап и вытянул шею, чтобы лучше рассмотреть его.

— Шариковый шарнир полетел?

— Похоже на то.

— Тебе нужна помощь? — спросил Мэтт. Он задал этот вопрос мне, но произнес его чуть громче, чем требовалось. — Я мог бы достать некоторые запчасти.

Рубен крякнул и пробурчал, стоя к нам спиной:

— Все под контролем.

Мэтт немного проехал вперед, медленно обогнув ореховое дерево, и высунулся из окна, чтобы лучше рассмотреть обнаженную ось.

— Дай догадаюсь, — крикнул он. — Он назначил цену триста пятьдесят?

— Четыреста за шарнир, — ответила я неохотно. Меня против моей воли втягивали в конфликт.

— Ни хрена себе, — присвистнул Мэтт, качая головой и махая рукой отцу. Он включил мотор и, брызжа гравием из-под колес, развернул машину носом к шоссе. — Вот почему никто не доверяет автослесарям, — заявил он, но явно не мне. Затем, повысив голос, добавил: — Ничего себе услуга по-соседски.

— Перестань, — сказала я.

Рубен сорвался с места и побросал инструменты через открытое окно пассажирского сиденья в кабину эвакуатора.

— Если тебе не нужна моя помощь… — Он обогнул кабину и сел за руль.

— Нет, Рубен, очень нужна. Пожалуйста, не уезжайте, — взмолилась я.

— Запчасти не могут стоить дороже девяноста баксов, — произнес Мэтт раздражающе спокойным и ровным голосом позади меня.

Рубен завел мотор и взялся за рычаг коробки передач.

— Вот он шибко умный, — процедил сосед, указывая подбородком в сторону Мэтта, — пусть все и починит.

— Может, и починю, — заявил Мэтт, в первый раз напрямую обращаясь к отцу.

— Изволь. — И, не сказав больше ни слова, Рубен проехал мимо машины Мэтта и направился к шоссе, поднимая за собой фонтан гравия.

Абигейл убежала с дороги, тряся хвостовым оперением.

— Ну и ладно! — крикнул Мэтт вслед отцу, но тот вряд ли его услышал.

Я накинулась на Мэтта:

— Какого черта? — Даже не выходя из автомобиля, он умудрился все испортить.

— Он же тебя чуть не надул!

— Так что, ты починишь мне машину? — Я указала на свой пикап, стоящий без колеса на домкрате.

Мэтт рассеянно оглядел пустыню:

— Мне надо найти Стива.

— Дьявол тебя подери, Мэтт! Ты не можешь оставить меня здесь с разобранной машиной. Мне еще нужен конвертер, его украли.

Он взял телефон, но, вспомнив, что на ранчо нет приема, бросил его на пассажирское сиденье.

— Мэтт!

— Извини, — ответил он. — Я остановлюсь у магазина, чтобы купить запчасти. Вернусь, как только смогу. — Он снова взглянул на свой телефон. — Не знаешь, где искать Стива?

— Не имею ни малейшего представления. — У меня создалось впечатление, что мои проблемы никого не интересуют. — Мэтт, я застряла здесь без машины.

— Я вернусь, — сказал он. — Не суетись.

И с этими словами он поднял стекло и укатил, оставив меня одну под ореховым деревом около разбитого пикапа.

— Твою мать, — снова выругалась я, глядя ему вслед.

У меня не было сил брать в голову чужие неприятности. Хреново, если дядя Стив опять сорвался, но я-то что могла поделать? И уж точно я не в состоянии заставить Мэтта и его отца наладить отношения. Единственной моей заботой было добиться от страусов кладки яиц. Но у меня связаны руки: пока не починят пикап, я не смогу снова поехать за витаминами на склад. От злости я затопала ногами. Мне нужны страусиные яйца.

И вдруг в моем мозгу пронеслась, как перекати-поле, мысль: в холодильнике лежали сотни яиц, собранных до середины сезона. Я ворвалась через огромную дверь в холодильную камеру и осмотрела ряды кремовых мячиков. Разумеется, они давно уже нежизнеспособны. Любой инспектор, знающий толк в птицеводстве, легко определит, что из них никогда не выведутся птенцы, но у меня созрел план.

Если получить хоть немного свежих яиц, их можно поставить в первый ряд инкубатора, а непродуктивные положить сзади. Вряд ли инспектор станет проверять каждое яйцо. Наверняка он удовлетворится осмотром нескольких выбранных наугад с первого ряда. Инкубационный период длится долго, так что к тому моменту, когда Джо Джаред обнаружит массу бесплодных яиц, я уже буду далеко в лесах Монтаны. По сравнению с общей ценностью ранчо убыток для Джо будет небольшой. Нужно только найти способ заполнить инкубатор. Иначе сделка провалится и никто не захочет приобретать ферму.

Я достала с полки несколько холодных яиц и, сложив их в подол рубашки, перенесла в амбар, где они легко соскользнули на поднос инкубатора. Потом включила механизм и стала смотреть сквозь стеклянную дверцу, как оживает красный огонек.

Конечно, я знала, что поступаю непорядочно, но какой еще у меня был выбор? Я схватила тачку и подсчитала, сколько яиц могла бы собрать за последние два дня, прибавила еще некоторое количество, поскольку сегодня я точно не смогу поехать на склад, то есть потерян как минимум еще один день. В целом я перенесла в инкубатор сотню яиц, но, поскольку круглое число явно свидетельствует об обмане, парочку убрала. Нужно соблюдать правдоподобие — зачем мне лишние вопросы? Я никогда не умела убедительно врать. Если проверяющий заметит неладное и потребует разъяснений, не уверена, что смогу сохранить невозмутимое лицо.

Я подумала о дяде Стиве. Пристрастившись к наркотикам, он здорово поднаторел во вранье. И не сосчитать, сколько раз он вешал нам лапшу на уши. В его машину вломились грабители. Его уволили за опоздание на смену на пять минут. Друзья тети Кристины по церкви настраивают сестру против него. Похоже, он всегда верил в то, что говорит, как бы невероятно это ни звучало. В том-то и фокус: чтобы казаться убедительным, обманщик должен сам верить в свою ложь.

Я закрыла глаза и представила, что взяла все девяносто восемь яиц из гнезд. В воображении я толкала тачку по песку в амбар и складывала теплые рыжеватые яйца в инкубатор. Затем я поморгала и попыталась представить лежащие сейчас под красной лампой яйца свежими, но ничего не получилось. Я знала, что на ощупь они холодные, что я принесла их из холодильника, а не из загона. У меня просто не было опыта содержания яиц в инкубаторе, а потому моим фантазиям не на что было опереться в памяти и убедить себя в правдивости выдуманной мной истории я не могла.

Единственной моей надеждой было починить пикап, купить очередную порцию витаминов и, заставив птиц снова нестись, положить свежие яйца в первый ряд, а потом молиться, чтобы никто не задавал мне вопросов, потому что, так или иначе, я все-таки поеду в Монтану.

Я прошагала к холодильнику и схватила штабель ящиков, в которые мы упаковывали яйца для транспортировки. Они прекрасно подходили для складывания любых домашних вещей. Все, что имеет сентиментальную ценность, я отдам тете Кристине, остальное отправлю в благотворительные фонды.

Сама по себе упаковка вещей казалась незамысловатым занятием, но, когда я пошла в дом с ящиками, мне пришлось остановиться и подумать. Кухню имело смысл оставить на потом, поскольку утварь понадобится мне до самого отъезда.

Начать я решила с самых пугающих помещений, чтобы сразу покончить со сложными задачами. Поднявшись по лестнице, я помедлила у двери бабушкиной комнаты. Нельзя сказать, что мне запрещалось входить туда, но мы с бабушкой Хелен уважали личное пространство друг друга, а повод заглянуть в ее спальню у меня появлялся редко. Стоя на пороге, я напомнила себе, что это больше не ее комната. Она ей больше не нужна. И все же я невольно искала себе оправдание за вторжение. Я бросила ящики на идеально убранную бабушкину кровать, застеленную потертым покрывалом цвета нарцисса, и принялась за работу.

Простая, без излишеств, комната была чисто убрана. На белых стенах не висело ничего, кроме небольшой картины с оранжевыми холмами на фоне красного неба. За кроватью находился стенной шкаф со скользящими дверцами. Слева от меня располагались два высоких окна, выходящих на восток, обрамленные тонкими занавесками медового цвета.

Посередине в раме красного дерева стояла свадебная фотография бабушки и дедушки, выходивших из похожего на суд здания с бетонными колоннами с обеих сторон. Молодожены были такими юными. На переднем плане виднелись крошечные белые крапинки — как я догадывалась, рис, которым по традиции осыпали новоиспеченных мужа и жену.

Бабушка, в венке из белых цветочков и кружевном платье с высокой талией, махала рукой. Дедушка, привлекательный мужчина с волевым подбородком, был в бежевом костюме-тройке и красном галстуке и опирался на деревянную трость. Они поженились вскоре после того, как дедушка вернулся из Вьетнама с пулей в ноге. Бабушка Хелен рассказывала, что несколько лет потом он ходил с палочкой, а хромал до конца жизни. Красивая пара с улыбкой встречала свое будущее. В нижнем углу значился оттиск: «1969».

Здесь имелись и другие фотографии: тетя Кристина в старших классах, через ее белокурые волосы просвечивает солнце; такой же снимок дяди Стива, явно не столь свободно позирующего для официального портрета; фото моей мамы, сделанное, вероятно, перед тем, как она бросила школу. В металлической рамке было и мое младенческое изображение. Я вынула карточку и перевернула ее. На обороте бабушка написала мое имя и дату рождения.

Бабушка Хелен не одобрила поступка матери, когда та, будучи еще подростком, забеременела и сбежала в Лос-Анджелес, но и ничего не предприняла, чтобы воспрепятствовать ей. Она ожидала, что дочь вернется на ранчо, когда парень бросит ее с ребенком на руках, что было довольно предсказуемо, но мама оказалась слишком горда.

Рядом с моей фотографией стоял детский портрет старшей дочери тети Кристины, моей кузины Габби, но изображений других внучек не было. Вскоре после рождения Габби дедушка умер от рака, и, судя по тому, что бабушка Хелен больше не собирала снимки родных, в тот год она потеряла не только мужа.

Без дедушки Хэнка она не имела воли в полном объеме выполнять работу на ранчо. Она старела, живя и трудясь в одиночестве. Меньше чем через год после смерти дедушки она забрала меня из Окленда. Я понимала, что бабушке нужна была помощь по хозяйству, но, глядя на подборку фотографий, подумала: может быть, дело не только в этом; возможно, несмотря на весь свой стоицизм, она чувствовала себя ужасно одинокой.

Я завернула каждую фотографию в наволочку и аккуратно сложила их в ящик, написав на боку «Тетя Кристина», чтобы не перепутать с вещами, которые я собиралась отправить в благотворительную организацию «Добрая воля».

С содержимым комода было проще — я сложила все в ящики, особенно не разглядывая, и перешла к стенному шкафу. У бабушки было мало поводов наряжаться, а потому гардероб составляли лишь несколько простых платьев да ковбойские сапоги.

Сняв с перекладины вешалки, я обнаружила старомодный мужской костюм и белое кружевное платье — те самые свадебные наряды дедушки и бабушки. Я провела рукой по лацкану пиджака, проследила пальцем кружевной узор на платье. Ужасно романтично, что после стольких лет наряды, в которых молодые были в тот счастливый день, все еще висели вместе. Я вынула их из шкафа и аккуратно упаковала в коробку, на которой тоже написала тетино имя, радуясь, что могу оставить эти реликвии на хранение надежному человеку.

Бабушка и дедушка были женаты больше тридцати лет, до самой смерти деда. Они переехали в пустыню и вместе переносили немилосердно жаркое лето и суровые зимы, построили с нуля бизнес и вырастили троих детей. Я жалела, что не видела их вдвоем и не имела представления, что это значит — полностью делить свою жизнь с другим человеком. Я не знала примеров долговременных и прочных супружеских отношений. Всех моих друзей растили одинокие матери. Собственно, тетя Кристина и Ной были единственными известными мне лично женатыми людьми, но их связь больше напоминала деловое соглашение, чем романтическую привязанность.

А вот родители Девона сумели сохранить свой брак. Они жили в Викторвилле, и однажды я была у них на ужине. Его мама собирала дурацкие кружки с воодушевляющими надписями и выращивала базилик в горшочке около кухонной раковины. Она пыталась посадить маленький садик на крошечном квадратике земли около их одноэтажного дома, но пустынное солнце беспощадно к растениям — даже кусты помидоров увядали, лишенные тени.

Отец Девона занимался установкой домашней сигнализации, работал по обычному расписанию, а по выходным смотрел футбол. Эти добрые и приветливые люди искренне интересовались жизнью сына — посещали все школьные матчи по бейсболу, в которых он принимал участие, а по всему дому были развешены его фотографии в рамках. Родители все еще настаивали, чтобы раз в месяц отпрыск приезжал к ним на ужин. Так что Девон, в отличие от меня, знал, что такое иметь семью.

Я переживала, что во мне есть какой-то изъян и я не способна любить по-настоящему. Меня вырастили женщины, которые, кажется, никогда не испытывали никаких чувств, — сначала мама, потом бабушка Хелен. Возможно, это наследственное. Между нами не было близости, а потому я не понимала той степени интимности, которую предполагает брак. Однако вот ведь тете Кристине удалось найти подходящего спутника жизни, а значит, делать выводы о моих врожденных недостатках еще рано. Но одно я знала точно: я пока не готова остепениться и завести собственную семью.

Когда я закончила паковать вещи из бабушкиной комнаты, день уже клонился к вечеру. Сняв со стены картину, я положила ее к ящикам, предназначенным для отправки в благотворительную организацию. Как только мне починят пикап, я сделаю несколько наездов в город, чтобы отвезти вещи для раздачи нуждающимся. Со сложенными в ящики пожитками комната, покинутая бабушкой Хелен, — бесформенная черная пещера, которую я обычно на цыпочках обходила стороной, — наполнилась совсем другим содержанием: это было уже не жилище бабушки, а просто спальня, ничем не отличающаяся от остальных.

Я сделала перерыв, чтобы перекусить остатками поминальной трапезы, запивая холодную запеканку пивом. Затем, ободренная своими успехами, я занялась офисом.

Бабушка Хелен вела дела очень тщательно. Стоявшие в ряд на верхней полке коробки были помечены датами, начиная с того года, когда они с дедушкой Хэнком купили ранчо, и вплоть до 2017-го, когда я уговорила ее перейти на электронный учет.

Целых три месяца у меня ушло на то, чтобы убедить бабушку в целесообразности покупки компьютера. Затем, получив в руки деньги, я сама поехала в ближайший магазин электроники в Викторвилле и приобрела ноутбук с тринадцатидюймовым экраном и цветной принтер. Вышло все прекрасно. Бабушка немного поворчала по поводу расходов, но терпеливо сидела рядом со мной, пока я скачивала программу для ведения животноводческого хозяйства, вводила в нее список наших клиентов и связывала базу данных с нашими банковскими счетами. Как только она поняла, насколько это удобно — держать всю информацию в одном месте, — инстинкты деловой женщины взяли верх. Через несколько недель она уже пользовалась программой, чтобы анализировать динамику расходов и делать финансовые прогнозы. Подумав об этом, я вдруг ужаснулась: после смерти бабушки Хелен никто не вел счета и документацию. Я совершенно упустила из виду эту сторону бизнеса.

В бывшей кладовке, ставшей теперь офисом, я включила компьютер и вошла в рабочую программу, чтобы проверить, какую отчетность следует составить и какие счета оплатить. Вполне предсказуемо, всплывающее окно предупредило меня, что на нашем счете недостаточно средств, чтобы покрыть предстоящие расходы. Борясь с нарастающей паникой, я прокрутила страницу вниз, просмотрела недавние траты и остолбенела: оказалось, незадолго до смерти, за неделю до предполагаемого несчастного случая, бабушка Хелен выписала чек на пять тысяч долларов. Это было тем более странно, что мы больше не пользовались бумажными чеками. Я кликнула на изображение обналиченного чека и увидела, что предъявитель, Стив Джонс, забрал деньги на следующий день после поминок.

Я никак не могла понять, почему бабушка вообще выписала кому-то чек, не говоря уже о такой внушительной сумме. Также казалось маловероятным, что предъявитель стал бы тянуть с обналичиванием такой кучи денег. Я изучила подпись, затем перешла на другую страницу и посмотрела образец старого бумажного чека. Петля буквы «Д» в фамилии «Джонс» опускалась чуть ниже, а хвостик буквы «с» поднимался чуть выше, хотя в глаза эти различия и не бросались.

Мэтт волновался не зря. Дядя Стив явно умел подделывать подпись матери.

Затем, так же как все, кто любит человека, страдающего пагубной зависимостью, я попыталась найти объяснение его поведению, убедить себя, что все это чистое недоразумение. Дядя Стив катастрофически не умел обращаться с деньгами. Он был по уши в долгах по кредитным картам и каждый раз терял задаток, снимая квартиру. Бабушка Хелен всегда по возможности помогала ему. Не исключено, что ее смерть была предумышленной еще в большей степени, чем я предполагала. Может быть, она чувствовала вину за то, что вычеркнула сына из завещания, и перед своим так называемым несчастным случаем послала ему чек — это легче и быстрее, чем менять завещание. Однако в душе я понимала, что обманываю сама себя, — все это никак не согласовывалось с тем, что я знала о дяде Стиве и о наркотической зависимости. Его воздержание было таким хрупким состоянием.

Я представила, как после поминок они с Мэттом разъехались в разные стороны. Возможно, Мэтт пытался убедить друга выпить с ним кофе, а дядя Стив настаивал, что он в полном порядке и просто хочет спать. Может, он даже сам в это верил, но до дома так и не добрался — нашел какое-нибудь злачное место и обдолбался еще прежде, чем закончился ливень, а очухавшись на следующее утро, стал недоумевать, зачем вообще завязал, подделал чек на пять тысяч и исчез.

Страшно было подумать, какой вред он может нанести себе с такими деньжищами в кармане. Хоть бы Мэтт поскорее его нашел. Отвергнутый сын Рубена единственный из всех нас умел вразумить дядю Стива. Если Мэтту удастся убедить его покинуть притон, в котором он осел, и пойти на встречу анонимных наркоманов, дядя преодолеет очередной срыв. По крайней мере, в прошлом происходило именно так.

Тем временем я заморозила счет, на котором осталось восемьсот тридцать шесть долларов. Эта сумма не покроет даже ремонт пикапа, не говоря уже о стоимости витаминных добавок. Я перешла на свой личный счет, где копила деньги на поездку в Монтану. К счастью, он был нетронут, — как и прежде, там лежало чуть меньше двух тысяч долларов. На эти деньги я могу протянуть до продажи ранчо, а затем Джо Джаред переведет мне оговоренный платеж. Мысли о бесплодных яйцах в инкубаторе бередили мою совесть, но я отбросила их. Нужно придерживаться плана.

Я взяла пустой ящик и стала думать, как сложить папки с документами, но охота паковать вещи испарилась. Кроме того, причин хранить старые бумаги не было — нужно отвезти все это на помойку. Или нет. Оставить их здесь, и пусть Джо Джаред сам с ними разбирается. Я положила голову на стол и, видимо, задремала, потому что следующее, что я помню, — как кто-то зовет меня по имени.

— Таллула!

Голос прозвучал издалека, с повышением интонации на втором слоге, как обычно произносила бабушка Хелен: «Тал-ЛУ-ла». Я приподняла голову. Какая-то бумага прилипла к моей щеке, я смахнула ее и села. Я находилась в офисе. Было темно.

— Таллула! — позвал тот же голос.

Я вышла в освещенную кухню.

На пороге дома стояла, придерживая за собой дверь, худая женщина в сапогах на высоком каблуке, черных леггинсах и футболке с принтом «Металлика». Белокурые дреды дикой гривой спадали на ключицы.

— Мама?

— Таллула, куколка! — Она вскинула руки и бросилась ко мне. Дреды у нее были длиннее, морщины вокруг глаз углубились, лицо утончилось. Она обвила меня руками, и я почувствовала запах сигарет. «Кэмел лайт». Мама отстранила меня на расстояние вытянутых рук и стала рассматривать. Ворот футболки сполз на одно плечо, обнажая лямку красного кружевного бюстгальтера. — Какая ты красотка! — И она снова привлекла меня к себе. — Совсем взрослая.

Мы расстались с мамой, когда я была бледным подростком тринадцати лет, маленьким и пухлым. Но, начав работать на ферме, я быстро изменилась: подросла, окрепла и загорела от частого пребывания на солнце.

Через ее плечо я увидела, как Девон вошел в дом и закрыл за собой дверь. Мне показалось, что я сплю, — с чего это отвергнутый бойфренд и блудная мамаша вместе заявились в дом посреди ночи?

— Что ты здесь делаешь? — спросила я, сама не зная, к кому из них обращаюсь.

— Ах, кукла, — ответила мама, отпуская меня. — Извини, что я так долго ехала.

— Заупокойная служба и поминки были два дня назад.

— Знаю. У тебя, наверно, выдалась еще та неделька. — Стуча каблуками по линолеуму, мама вошла в кухню и отправилась медленно осматривать дом, который оставила двадцать четыре года назад. — Тут ничегошеньки не изменилось, — сказала она.

— Что ты здесь делаешь? — снова спросила я, окончательно проснувшись.

— Я же обещала тебе приехать. — Мама открыла холодильник и отступила назад, видимо удивляясь количеству еды. Склонила голову влево, потом вправо. — Ага, нашла, — проговорила она, доставая стоявшие в глубине полки бутылки пива.

— Это было неделю назад.

— Ну вот я и приехала, — ответила мама. — Будешь, пупсик? — Она протянула пиво Девону.

Он отказался, махнув рукой.

Взглянув на часы, я увидела, что время — половина третьего ночи, и сразу все встало на свои места.

— Вы пили вместе, что ли?

Мама отвинтила крышку с бутылки.

— О, это офигенно забавная история.

Лично я в этом сомневалась.

— Понимаешь, моя машина екнулась, не успела я выехать из Окленда. Вот непруха, да? — Она сделала глоток и взглянула на этикетку. — Ну и вот, пришлось ее ремонтировать, а потом оказалось, что у меня нет бабосов заплатить за работу, и я попыталась занять их у Тэмми — это моя подруга, — но она тоже, знаешь ли, не миллионерша, вечно сидит на мели. Короче говоря, мне удалось поймать попутку, потом я так же автостопом дотелепалась до Сомбры, но не тащиться же сюда на ранчо на своих двоих. Ну и вот, я завернула в бар, чтобы уломать кого-нибудь подвезти меня, и в итоге классно оторвалась. — Она дружески пихнула Девона в плечо. — Старый бар — лучшее место завести новых друзей, — заключила мама, садясь напротив него. — Наткнулась там на одного парня, Уолтера, — мы вместе учились в старших классах. Он ни фига не изменился, ну, может, чуток оплыл. Знаешь его?

— А ты как думаешь? — с возмущением ответила я. Похоже, она не соображает, где находится. Я, вообще-то, здесь живу! Кто в Сомбре не знает Уолтера?

— Ну да, — кивнула мама. — Так вот, мы с Уолтером потрепались о старых временах, я свела знакомство с новыми людьми, и тут Пэт представляет мне бойфренда моей дочери. — Она растянула слово «бойфренд» и указала простертой рукой на Девона.

Глаза у Девона были мутные, а кончик носа покраснел. Мне ясно представилось, как они сидят вместе в баре и квасят.

— Почему ты не позвонил мне?

— Ой, не лезь в бутылку, — отмахнулась мама. Мне показалось, что раньше ее голос не был таким скрипучим. — Это я настояла! Хотела сделать тебе сюрприз.

— Что ж, миссия выполнена.

— Но сначала надо было пропустить по стаканчику, а тут вдруг оказалось, что Пэт закрывает бар. — Она была в дымину пьяная, и, по моему разумению, одним стаканчиком здесь не обошлось.

Мама продолжала трещать:

— Девон рассказал мне, что ты намылилась продать ранчо и свалить на работу в лес. — Выражение ее лица изменилось, словно ей не терпелось поделиться со мной каким-то секретом. — А еще как он пытался уломать тебя остаться.

— Черт возьми, Девон, ты всем подряд рассказываешь о наших личных отношениях?

Но мама не дала ему возможности оправдаться:

— Не будь такой стервой. Я практически его теща, он должен был ввести меня в курс дела. Но, Таллула, я в шоке, что ты продаешь ферму. Она принадлежит нашей семье уже лет пятьдесят.

— Если точнее, сорок шесть. — Это было уже слишком. Не знаю, то ли потому, что моя мама появилась, как чертов призрак, из ниоткуда, то ли потому, что Девон разболтал всему городу о нашей ссоре, то ли потому, что все это происходило посреди ночи, — но у меня внезапно закончилось терпение. Нужно было поговорить с Девоном наедине.

— Можно тебя на минутку? — Не дожидаясь ответа, я вылетела на улицу и стала расхаживать туда-сюда по крыльцу, пока он не вышел.

— Не сердись, — сразу сказал Девон. — Я подумал: может, если ты поговоришь с матерью… — Он замолчал, не закончив, и прижал большой палец к щербине на перилах, где облупился кусочек краски.

— То она найдет способ уговорить меня остаться? — По крыльцу гулял теплый ветер. В загоне расхаживали страусы.

— Да, — подтвердил Девон, — я хочу, чтобы ты осталась, Лу. Разве это преступление? — Это было продолжение вчерашнего спора.

— Ты пытаешься заставить меня делать то, чего я не хочу, превратить в человека, которым я быть не желаю.

— Таллула, — произнес он, опершись спиной о столб, на который падал свет из кухни. — Я не пытаюсь тебя ни к чему принуждать, поверь. Я просто не хочу отпускать тебя в Монтану.

Я ему не верила. Девон мечтал, чтобы я стала женой и матерью и вписалась в тот маленький кусочек пространства, который он определил для меня в будущем. Я сложила руки на груди.

— Я хочу, чтобы ты оставалась здесь, где я могу дотронуться до тебя. — Он улыбнулся застенчивой полуулыбкой и протянул руку, подзывая меня подойти поближе.

Я не двигалась с места.

— Я не прощу тебе, что ты не оставил мою маму в баре.

Девон оживился и ткнул большим пальцем в сторону подъездной дороги:

— Могу отвезти ее назад. — Он схватил меня за ремень, притянул к себе и поцеловал в шею. Я почувствовала в его дыхании запах пива. — Извини, — прошептал он, — надо было предупредить тебя, даже если она и просила этого не делать.

— Вот именно, — согласилась я и шлепнула его по плечу, но он не отодвинулся. Я не могла противиться его поцелуям, заставлявшим все мое тело трепетать. Девон уткнулся носом мне в шею, и я закрыла глаза.

В доме что-то загремело.

— Нужно посмотреть, что там такое.

— Нет, — прошептал он и обвил руками мою талию. — Останься. — Я попыталась высвободиться, но Девон крепко держал меня. — Останься рядом, — повторил он.

— Я тебе не собака.

Он отпустил меня.

— Пойдем в дом.

— Нет. Мне на работу… — он посмотрел на воображаемые часы на запястье, — через шесть часов. Нужно поспать. Кроме того, твоя мама очень утомляет. — Он указал на входную дверь, словно боялся, что та может распахнуться, и медленно попятился.

— Уверен, что сможешь вести машину? — По поведению Девона никогда нельзя было точно определить степень опьянения.

— Справлюсь, — ответил он. — Таллула, извини меня. За все.

— Позвони мне завтра.

Он снова подошел ко мне, чтобы поцеловать, и направился к машине. На полпути он обернулся и сказал:

— Я забыл про сумки твоей мамы. Сейчас принесу.

Я вошла в дом. Мама, качаясь, перегнулась через диван, рассматривая фотографию тети Кристины и ее семьи. Она пьяно покрутила вокруг снимка пальцем:

— Слышала, у нее на подходе шестой птенец.

Девон вошел следом за мной с двумя дорожными сумками в руках и поставил их у стены около лестницы.

— Девон, да ты просто находка, — с ленивой улыбкой проговорила мама. Дреды спутанной массой свешивались по обеим сторонам лица.

— Господи, мама, не мало ли вещей ты взяла с собой?

Девон быстро выскочил за дверь, и я тихо хихикнула при мысли, что он боится моей матери.

— Ты же знаешь меня, — поведя рукой, ответила она. — Я не путешествую налегке.

Нет, я не знала. Я вообще ее не знала. Но вот она была здесь, в гостиной, которая принадлежала ей еще до того, как стала принадлежать мне.

Мама побежала в кухню и выудила из холодильника очередную бутылку пива, оставив дверцу открытой.

— Мы с тобой так похожи. — Она отвинтила крышку и от души хлебнула.

Я закрыла холодильник.

— На каком основании ты сделала такой вывод?

— Вот на этом, — указала она горлышком бутылки на дверь. — Ты подцепила хорошего мужика: симпатяшка, обалденно веселый и даже работает. — Мама выдернула из-под кухонного стола стул, развернула его и оседлала, опершись руками на спинку. — А ты еще раздумываешь, хочешь ли ты его. Я тебя понимаю: хорошие парни не так возбуждают, как плохие, да?

Я села напротив нее, думая о бесконечной веренице ее бойфрендов, проходившей перед моими глазами, пока я была маленькой. Никто из них не оставался дольше чем на месяц, и типы, которые я вспоминала, вовсе не льстили маминому вкусу. Волосы, коротко стриженные спереди и по бокам и длинные сзади, неопрятные бороды, грязные джинсы и костяшки пальцев с запекшейся кровью, стикеры на машине с надписью: «От сисек и от шин одни проблемы».

— Когда это ты встречалась с хорошими парнями?

— Было пару раз. — Мама вздохнула. — Один даже замуж звал.

Этого я не знала.

— Тебе было тогда три года, — продолжила она. — Ты его, наверно, не помнишь. Я несколько месяцев носила кольцо, но мы так и не выбрали дату. Я облажалась. — Вытянув руку, она положила ладонь на стол, словно хотела взять меня за руку, но не могла.

Я слушала ее с недоверием и даже беспокойством.

— Так что, по-твоему, я отказываюсь от своего счастья?

— Ну, — сказала она, — у меня глаз-алмаз, кукла.

Я заподозрила, что этот разговор был подстроен Девоном. Ясно как день, что он попросил маму помочь, настаивая, что она, как моя родительница, может уломать меня остаться с ним в Сомбре. И она согласилась, хотя не встречалась с ним до вчерашнего вечера, а меня не видела со времен моего детства.

Кухонные часы громко тикали. Мама стала озираться по сторонам так, словно оказалась в какой-то странной временóй петле, — со дня ее побега здесь ничего не изменилось. Занавески с желтыми цветочками висели тут десятилетиями, оранжевый ворсистый ковер был протерт ногами вокруг мебели, старомодный пластиковый телефон висел на стене, спутанный шнур струился от трубки к корпусу. Дом представлял собой памятник семидесятым годам. Мама приподняла лист бумаги, лежащий поверх стопки писем на краю разделочного стола. Я увидела логотип «ДД».

— Бабушка никогда бы не продала ранчо, — произнесла она почти с ностальгией.

— Она — нет.

— Так в чем дело? — спросила мама, опираясь о разделочный стол. — С чего тебе взбрело в голову стать лесничим?

Из-за ее пренебрежительного тона я тут же начала защищаться:

— Членом группы по тушению пожаров.

— Это что еще за фигня?

Я ощетинилась. Я и забыла, какой грубой может быть мама, как она презрительно относится к любому мнению, не совпадающему с ее собственным. Она не выносила работу, тем более тяжелую. Для нее это было только неизбежное неудобство, способ перебиться до тех пор, пока не подвернется что-то получше, например тип с пивным животом и сексистским чувством юмора.

— Работа по договору. Я буду выезжать в командировки, тушить пожары, помогать в исследованиях. А тебе-то что за дело?

— Эй, полегче, кукла. Я просто спросила.

— С каких пор тебе это интересно?

— Ты несправедлива. — Она подковырнула край этикетки на бутылке пива.

— За одиннадцать лет ты ни разу не приехала посмотреть, как мы тут живем и…

— Я звонила, — возмущенно возразила она.

— Да, чтобы сообщить свое новое место жительства. А о нас ты когда-нибудь спрашивала? А теперь являешься и делаешь вид, что тебя заботит мое будущее.

— Прости, что опоздала. Моя машина сломалась. Что ты хочешь от меня услышать?

Что еще она могла сказать?

Мама заметила урну на стеллаже.

— Это…

Я кивнула.

Она поставила бутылку, взяла с полки урну и подержала ее на вытянутых руках.

— Такая маленькая.

Зачем только я хотела, чтобы мама приехала? Разумеется, на ее любовь я не рассчитывала, но, видимо, надеялась, что за столько лет она изменилась. Вот ведь дура.

Я вздохнула и встала.

— Пойду спать.

Она вернула урну на полку.

— Брось, я ведь только приехала. — Но возбуждение от возвращения домой уже явно выветрилось, и из-за беспечного фасада показался усталый пьяница. — Давай дерябнем, — предложила она, размахивая полупустой бутылкой.

— Уже три часа ночи, — сказала я, — а мне утром рано вставать.

— Ну не ломайся, ты же продаешь ранчо. Забей на все хоть на один день.

— Так дела не делаются, мама.

Управлять ранчо — не то же самое, что разливать напитки в баре, — я не могла просто не выйти на работу. Живые существа зависели от меня, а подменить меня было некому.

— Ну и черт с тобой, — ответила она, одним махом приканчивая бутылку. — Поможешь мне устроиться? — Она поплелась к своим сумкам, оставленным Девоном у лестницы.

— Можешь лечь в старой комнате тети Кристины. — Тетя много лет назад забрала свои вещи и на всякий случай аккуратно застелила односпальную кровать свежим бельем. Теперь эту комнату можно было считать гостевой, но я не помню, чтобы мы когда-нибудь принимали гостей с ночевкой.

— Идет. Почему бы нет? — Мама взглянула на стоявшие у ее ног огромные дорожные сумки. — Поможешь?

Я подумывала предложить ей самой тащить свои баулы наверх, но побоялась, что она в таком пьяном виде может упасть с лестницы, а потому схватила одну сумку. Мама взяла другую и пошла за мной вверх по ступеням, а затем по площадке. Проходя мимо открытой двери своей комнаты, я посмотрела через плечо — заглянет ли она туда, интересно ли ей, как изменилась ее детская? — но мама плелась за мной, не озираясь по сторонам.

В тетиной спальне я поставила сумку в угол около окна. Мама свою бросила прямо посреди комнаты, и она приземлилась с тяжелым стуком. Мама шлепнулась на кровать лицом вниз и перекатилась, чтобы послать мне пьяную улыбку.

— Порядок, — сказала она. — Мерси, куколка. — Она закрыла глаза, и я подумала, что мама отрубилась, но она вдруг снова улыбнулась, борясь с опьянением и усталостью. — Ах, куколка, ты действительно выросла.

Да, я выросла. Она пропустила все годы моего взросления, и я не знала, какие теперь между нами должны быть отношения. Не верилось, что после стольких лет она сейчас лежала на этой кровати. Странно, что человек полжизни может находиться вдали от тебя и все-таки быть настолько тебе знакомым.

Мама пробормотала что-то несвязное и натянула на себя покрывало. Присев, чтобы расстегнуть ей сапоги, я снова почувствовала себя тринадцатилетней девочкой.

— Спокойной ночи, — произнесла я и ушла, закрыв за собой дверь.

Через несколько часов я проснулась от трезвона будильника. Бледный свет окрасил мое окно в сине-алюминиевый оттенок. Заплетаясь ногами, я спустилась в кухню сварить кофе и нашла на столе пустую бутылку из-под пива. Если память мне не изменяет, спать мама будет как минимум до полудня, но я не знала, чего ожидать, когда она проснется. Если она думает, что я буду перекраивать свою жизнь, чтобы развлекать блудную мать, то ее ждет горькое разочарование. Мне нужно починить пикап и поехать в магазин за пищевыми добавками. Все еще не верилось, что какому-то придурку пришло в голову их умыкнуть. Конвертер я еще могла понять — это хотя бы полезная вещь, — но кража мешков с птичьими витаминами представлялась откровенной глупостью.

Если Мэтт не появится, чтобы заменить шариковый шарнир, придется звонить Рубену и умолять его о помощи. Мне было все равно, какую он назначил цену, — машина мне необходима, чтобы отправиться в магазин. Я очень переживала из-за того, что задумала мошенничество, но знала, что тревога ослабнет, как только я положу в инкубатор свежие яйца.

Стрелка круглого термометра на стене амбара добралась до вершины циферблата и постепенно сползала вниз справа, показывая уже чуть больше тридцати двух градусов. Когда сетчатая дверь захлопнулась, я ожидала увидеть, как Леди Лил, высоко вскинув крылья, с радостью спешит ко мне, приглядываясь, не пришла ли со мной ее любимая хозяйка. Со дня смерти бабушки она каждое утро бежала навстречу, трепеща крыльями, и всякий раз я замечала, как птица сникала, увидев меня одну. Сегодня я испытала разочарование оттого, что страусиха сдалась, но могла это понять: даже я стала привыкать к отсутствию бабушки. Я допила кофе, наслаждаясь предутренним светом и нежным запахом креозотовых кустов.

Открывая калитку, чтобы войти в загон и накормить птиц завтраком, я увидела следы, уходящие от ограды по проторенной дорожке. Присмотревшись, я легко различила отпечатки страусиных ног с двумя пальцами, а рядом с ними более отчетливые следы тяжелых ковбойских сапог, примерно в три раза больше моих. Дождь, прошедший в день поминок по бабушке Хелен, сделал песок гладким, как казарменное одеяло, и протоптанные мной во время ежедневных обходов ранчо тропинки между домом, амбаром и загоном выделялись очень явно. Но эти следы уходили в пустыню и имели четкие края — они были проложены недавно.

Я осмотрела все ранчо в поисках Абигейл. Птичьи следы могли принадлежать ей, но она устроилась у восточной стенки амбара, нежась в лучах солнца. И даже если она ходила мимо амбара в пустыню, это не объясняло отпечатков незнакомых сапог.

Я поспешила на крыльцо, чтобы получить выгодную точку обзора, и быстро пересчитала страусов по головам. Сто сорок один. Думая, что ошиблась, я еще раз произвела подсчет, но одной птицы по-прежнему не хватало. Внезапно я вспомнила, что Леди Лил не вышла встречать меня утром, и, сопоставив факты, забеспокоилась. Подбежав к забору, я начала осматривать всех самок с опереньем пыльного цвета в поисках проплешины на левом бедре, но Леди Лил среди них не было. Она пропала.

Ерунда какая-то. Зачем кому-то похищать взрослого страуса? Это ведь не курица, которую можно ощипать и сварить на ужин. Такая птица весит почти сто сорок килограммов. Гнездящуюся пару можно продать в зоопарк или на ранчо за десять тысяч долларов, но поодиночке страусов не покупают. Кражи были настолько нетипичны для будней страусовой фермы, что мы никогда не принимали никаких мер предосторожности против воров — не ставили ни замков на воротах загона, ни высокого забора по периметру. Удаленное местоположение ранчо и непокладистый характер птиц в достаточной мере гарантировали безопасность. И все же следы ясно свидетельствовали об обратном: Леди Лил похитили.

Нужно ее вернуть. Помчавшись в дом за флягой с водой, я думала только об этом. Следы довольно четкие. Я могу догнать по ним свою птицу и привести ее домой. Только на границе ранчо мне пришло в голову, что в конце пути я найду не только Леди Лил. Неизвестно, как поведет себя вор, увидев меня.

Я сделала крюк, чтобы на всякий случай прихватить из амбара ружье «Ситори». Голос бабушки Хелен напомнил мне проверить предохранитель. У меня был опыт стрельбы только по мишеням, и я не знала, смогу ли пальнуть в живого человека. Хотя я и надеялась, что достаточно будет припугнуть злоумышленника оружием, но понимала, что глупо размахивать незаряженным ружьем, а потому сунула в каждый ствол по патрону.

Разобрать путь вора по отчетливым и размеренным шагам было нетрудно, но мои сапоги глубоко утопали в песке, и я очень быстро выбилась из сил. Солнце стояло еще низко, однако пыльный горячий воздух обжигал ноздри. Выставив ружье вперед, я чувствовала себя готовой к любому возможному столкновению, но шагать по мягкому песку, когда заняты обе руки, было тяжело. Поэтому я взяла его в одну руку, идти стало легче, но затем тропинка спустилась в ложбину, и, не имея возможности видеть дальше чем на пять метров вперед, я забеспокоилась, что, взойдя на гребень следующей дюны, окажусь лицом к лицу с похитителем, и снова стиснула оружие обеими руками.

Пот высыхал у меня на лице и струйкой стекал по спине. Пустыня раскинулась во все стороны — волнистое море песка с разбросанными по нему тут и там выносливыми растениями, от которых в раннем утреннем свете тянулись длинные тени. Желанный ветерок шуршал в кустарнике, и солнце взбиралось выше на небо, из-за чего вокруг становилось все жарче и жарче. Все, что я могла сделать, — это переставлять ноги одну за другой. Чем дальше от ранчо я уходила, тем более уязвимой себя ощущала.

Под лучами высокого солнца пейзаж обесцветился. Зная, что каждый шаг мне придется повторить на обратном пути, когда зной станет еще безжалостнее, а дюны еще белее от слепящего света, я ругала себя за то, что не надела шляпу. Здравый смысл кричал мне, что ради одной птицы не стоит подвергаться риску получить солнечный удар, но другая часть мозга рисовала картинку, как бабушка Хелен улыбается, когда Леди Лил приветствует ее, и я продолжала путь.

Я брела под палящим солнцем, казалось, несколько часов, когда очутилась в неглубокой ложбине и наконец заметила Леди Лил с белой веревкой на шее около черного «сильверадо». В кузове пикапа стоял человек и, натягивая веревку, пытался заставить страуса забраться наверх. Похититель согнулся от усилий и находился спиной ко мне, но я сразу же узнала машину, а затем и злоумышленника — это был дядя Стив.

Меня посетила дикая мысль, что он хочет завести свое ранчо. Гнездящиеся пары страусов стоят дорого, но, чтобы начать бизнес, нужны только две птицы и много терпения. Возможно, он планировал вернуться за самцом в надежде, что я не замечу исчезновения двух птиц в большой стае. Но это предположение я быстро отбросила. Дядя Стив никогда не проявлял интереса к фермерству, а если бы имел намерение перевозить птицу живой, то использовал бы для этого прицеп.

Не собирался он обустраивать свое ранчо. Зато на крыше кабины лежал пистолет тридцать восьмого калибра. Дядя, видимо, рассчитывал затащить страуса в кузов и пристрелить там. Это казалось полным абсурдом — мертвую птицу на бойню не продашь, с ней вообще ничего невозможно сделать, если только не собираешься накормить ее мясом пятьсот человек. Дядя Стив явно был под кайфом.

Однако, что бы он ни замышлял в отношении Леди Лил, страусиха отказывалась сотрудничать. Собственно, она доставляла ему достаточно хлопот, поскольку дядя не заметил моего приближения. Я наблюдала за его бесплодными усилиями. Мышцы на его руках напряглись, и он снова стал тянуть за веревку. Леди Лил выгнула шею вперед, ноги ее скользили, и пестрые перья протестующе распушились. Птица пронзительно закричала на похитителя. Дядя Стив злобно выругался себе под нос, затем замахнулся и хватил ее кулаком в глаз. Голова страуса откинулась назад от удара.

— Что ты вытворяешь, гад? — Я заскользила к ним по склону холма, покрытому сыпучим песком.

Дядя Стив дернулся от неожиданности.

— О господи, Таллула, — сказал он, — нельзя так подкрадываться. — Он посмотрел на ружье.

— Уж кто бы говорил! Вообще-то это не я подкрадываюсь.

Дядя был в коричневых свободных брюках с большими карманами и грязной белой майке с пятнами пота и грязи под мышками. Отцовских золотых часов на руке уже не было.

Леди Лил захлопала глазами. Я с облегчением увидела, что удар не расколол ей череп.

— Ты что это задумал?

Дядя Стив злобно зыркнул на меня исподлобья.

— Тебя это не касается, — рявкнул он, дергая веревку, и провел свободной рукой по волосам.

— Черта с два.

Лицо его потемнело, и мне захотелось попятиться. Птица рядом с дядей стала метаться, он вздрогнул и снова поднял готовый к удару кулак. С тех пор как дядя Стив начал употреблять наркотики, мы с бабушкой Хелен видели его, только когда он, промотав все деньги, приходил выпрашивать очередную подачку. Получив желаемое, он сразу становился беспокойным и ерзал, вероятно в предвкушении следующей дозы. Я ни разу не общалась с дядей, когда он был под кайфом, а потому прежде не видела его таким агрессивным и дерганым. Мне это не понравилось.

— Отпусти ее. — Я взяла ружье на изготовку.

Он немного наклонил голову, потом тело: так змея, наверно, приближается к мыши.

— А если не отпущу, то что? — насмешливо спросил он с отвратительной улыбкой. — Пристрелишь меня?

Я сняла ружье с предохранителя и направила его на переднее колесо пикапа. Руки у меня дрожали, но мне необязательно было прицеливаться, чтобы попасть в шину со столь близкого расстояния. Не просто же так я столько времени тащила это проклятое оружие. Дядя Стив перевел взгляд на горизонт и, видимо, стал прикидывать варианты. С каждой минутой становилось все жарче, и, даже в наркотическом дурмане, он сообразил, что прогулка по пустыне без воды — очень рискованное предприятие. Не факт, что ему удастся выйти на шоссе. Когда по его лицу стало видно, что он сдается, нервы мои немного успокоились: дядя был не настолько обдолбанным, чтобы игнорировать мою угрозу пробить ему шины.

— Садись в пикап и уезжай, — повелительно произнесла я, вовсе не уверенная в собственном преимуществе. Оставалось надеяться, что он не заметит дрожи в моем голосе.

Дядя Стив глянул на меня. С птицей на поводу он протопал несколько шагов по направлению к холму, возле которого я стояла. Я могла поклясться, что температура мгновенно взлетела на несколько градусов. Пришлось нацелить ружье прямо ему в грудь. Он резко приблизился, так что дуло уперлось в его замызганную майку. Я буквально ощущала исходящий от него запах гнева — так воняет птичье дерьмо, засохшее на солнце.

Дядя Стив попытался схватить оружие, но рука соскользнула и только щелкнула по стволу. Я вцепилась в ружье мертвой хваткой и сумела удержать его, но пошатнулась.

Он притиснулся ко мне, сгибом локтя грубо прижал мою голову к себе и схватил за волосы. От вони его тела меня чуть не вырвало, и я ударила коленом ему в пах.

Раздался выстрел, ружье дало отдачу в бедро, кровь забрызгала мне лицо и шею. Дядя Стив отпустил меня.

Леди Лил кинулась прочь.

В воздухе повис металлический запах. Глубоко из груди дяди Стива вырвался сдавленный вздох, который превратился в прерывистый крик, а затем в пронзительный вой. По правой руке у него текла кровь, и с нее пропали безымянный палец и мизинец, остались лишь окровавленные изуродованные обрубки.

— О господи, — ахнула я. — Я не хотела. — Я застыла на месте, разрываясь между желанием помочь и ужасом от содеянного.

Дядя Стив медленно выпустил воздух через стиснутые челюсти и достал из кармана бандану, чтобы перевязать рану, но она тотчас же промокла. Шатаясь, он пошел к пикапу и упал в кузов. Под его весом корпус покачнулся, и лежавший на крыше кабины пистолет блеснул на солнце.

Мое замешательство переросло в панику, и я стала судорожно карабкаться на четвереньках по склону дюны, таща за собой ружье. Песок прилипал к пятнам крови на моем теле. Позади я слышала скрежет металла — дядя Стив пытался управиться с пистолетом левой рукой. Я рванулась к вершине холма и легла плашмя с другой стороны гребня. Прозвучал выстрел, и слева от меня взлетел вверх песок.

Я кинулась бежать, но ноги не слушались, и я запиналась, как пьяная. Я приготовилась к еще одному выстрелу, но вместо него раздался скрип амортизатора — дядя Стив спрыгнул с кузова. Потом заревел мотор. Пытаться преследовать меня по песку на пикапе было бы глупо, но кто знает, что взбредет в голову разъяренному наркоману.

К счастью, рокот машины стал удаляться. Вероятно, здравый смысл — по крайней мере, на время — взял верх над жаждой мести: дядя сообразил, что ему необходима медицинская помощь. Я забралась на гребень следующей дюны и осмотрела окрестности. Оседающий хвост пыли показывал, в каком направлении удалялся пикап. Ноги у меня подкосились, и я упала на склон песчаного холма.

Я подстрелила дядю Стива. Случайно. Все произошло так быстро. Мне хотелось повернуть время вспять и все исправить, объяснить, что я не хотела причинить ему вред. Его искаженное криком лицо так и стояло у меня перед глазами.

Потом я заметила следы Леди Лил и опрокинула себе в рот воду из помятой фляги, чтобы прогнать панику. Ручейки крови высыхали на моей одежде и коже. Что могла, я вытерла руками, но от ворота футболки к правой стороне тела тянулось темное пятно, уже превратившееся в жесткую корку. Я попыталась сосредоточиться, наклонив голову и прислушавшись к шуму ветра. Хотя я сомневалась, что дядя Стив вернется, однако никогда не чувствовала себя такой беззащитной.

Некоторое время я двигалась по следам Леди Лил, идущим параллельно границе нашего ранчо, а затем отклонившимся на восток в пустыню. Страусы бегают быстро, но только на короткие расстояния, и вот шаги уже стали ближе друг к другу — Леди Лил замедляла ход. На гребне я отдохнула и выпила еще немного воды. Солнце жарило нестерпимо. В такой пустыне нет тенистых оазисов. К креозотовому кусту просеменила ящерица, остановилась, замерев на месте, и исчезла в маленьком отверстии в песке.

Вспомнив, что невольно покалечила дядю Стива, я прибавила скорость. Издалека невысокие дюны однообразного бледного цвета кажутся плоским ландшафтом, но один километр на карте приравнивается к трем, когда идешь по ним пешком, постоянно поднимаясь и спускаясь. Колеи, оставленные внедорожниками, пересекали местность во всех направлениях.

Использованные ружейные патроны и пустые пивные банки, обесцвеченные солнцем до серого оттенка, говорили о том, что подростки из неблагополучных семей проводили буйные ночи в единственном месте, где шериф не мог взять их на цугундер. Возможно, те же самые негодяи похитили из моего пикапа конвертер и витаминные добавки.

Еще одна ящерица шмыгнула у меня под ногами, и я вздрогнула. В висках застучало — явственный признак обезвоживания. Я сделала маленький глоток из почти пустой фляги. Не хотелось оставлять в пустыне Леди Лил, но ничего не попишешь: запасы воды иссякают, да и необходимо позвонить шерифу: если этого не сделать, я отдам себя на милость дяди Стива. По поводу огнестрельной раны будет проводиться официальное разбирательство, и нельзя допустить, чтобы дядя Стив распространял наглое вранье о том, как я на него напала.

К счастью, я нашла Леди Лил за следующим гребнем, неподвижную и неотрывно глядящую на далекие горы. Привязанная к ее шее веревка болталась в песке.

— Ладно, девочка, — тихо пробормотала я, не желая снова напугать страусиху, а то, чего доброго, она опять сбежит, — утро выдалось тяжелое, я знаю. — Я протянула руку и погладила ее по шее так же, как всегда делала бабушка Хелен. Леди Лил дважды моргнула. — Пойдем домой.

Она склонила голову и понюхала мою ладонь. Я осторожно осмотрела то место, куда дядя Стив ударил ее: кожа распухла и покраснела. Я положила руку ей на спину и бережно повела птицу в направлении ранчо. Несмотря на жару, мы шли размеренным шагом. Я допила последние капли воды и потерла виски. Крик дяди Стива эхом отражался в моей голове. Такой страшный вопль я слышала только однажды, в десять лет.

Когда мы с мамой жили у ее бойфренда в Восточном Окленде, там произошел случай со стрельбой из проезжающей машины. Помню, как возле соседского дома собралась толпа и мы все смотрели на отчетливые, похожие на паутину следы пуль на оконном стекле и слушали шепот: «мальчик», «пуля в голове». Женщина в доме беспрестанно кричала, совсем как дядя Стив. Этот вопль как ножом резал по сердцу.

Вечером я не могла заснуть и пошла искать маму. Она курила на лестничной площадке, уставившись на пути скоростной железнодорожной магистрали, подходившей так близко к жилому кварталу, что можно было разглядеть лица людей в пролетающих мимо поездах. На дреды, тогда еще совсем короткие, падал из окна кухни позади нее свет, а лицо находилось в тени. Я пожаловалась, что не спится, она прижала меня к себе, и я ощутила острый запах белого вина из коробки, которое мама пила каждый вечер. «Не боись, куколка, — невнятно произнесла она. — Снаряд дважды в одну воронку не падает».

Хотелось ей верить, но даже в десять лет я понимала, что никакие космические правила не ограничивают количество несчастий на земле. Мне даже казалось, что беды приносят новые беды.

По мере моего взросления эти подозрения подтверждались. Случаи с погибшими маленькими мальчиками приводили к новым эпизодам со стрельбой, оставлявшим еще больше дырок в окнах. Мамы слишком много пили и теряли работу, отчего пьянствовали уже совсем по-черному. Трагедии и драмы разыгрывались постоянно, и чем ближе ты находился к эпицентру, тем больше убеждался, что еще худшие напасти движутся в твою сторону.

Бредя домой после стычки с дядей Стивом, я не особенно ждала встречи с мамой. У меня не было сил заботиться о том, как она себя чувствует и что помнит о вчерашнем вечере. Я перепачкалась в крови, смертельно устала и мучилась от чудовищной жажды. Пока главное — добраться до ранчо.

Шла я, однако, все медленнее. Солнце нещадно пекло спину через тонкую ткань футболки, язык распух. Чтобы сохранить в организме как можно больше влаги, я сосредоточилась на дыхании через нос. С птицей в поводу я пробиралась через кусты шалфея, пока наконец вдали не показались мои владения.

С такого расстояния я не различала проволоки, натянутой между деревянными столбами ограды загона, и создавалось впечатление, что птицы собрались там по своей воле, например привлеченные тенистым оазисом под ореховым деревом. Большой красный амбар приветливо манил к себе. Выцветший бледно-голубой дом представлялся маленьким кусочком неба, упавшим в пустыню. Я мысленно сделала фотографию, засунула ее в дальний уголок памяти и ускорила шаг, мечтая об огромном стакане воды.

Когда мы подошли к загону, я проводила Леди Лил к сородичам. Она прошагала прямо к элеватору и в ожидании еды клюнула пустую кормушку. Утром в суматохе я забыла покормить птиц.

Превозмогая вызванную обезвоживанием головную боль, которая глодала мой череп, я поспешила отодвинуть заслонку элеватора. Звук сыплющихся в кормушку зерен стал пилить мне мозг. Мне не терпелось войти в дом, напиться воды и позвонить шерифу, но, наблюдая, как стая поглощает запоздалый завтрак, я в первый раз задумалась, что именно буду говорить.

Конечно, произошел несчастный случай. Я не собиралась стрелять в дядю. Ружье с собой я взяла только для устрашения злоумышленника, но, когда он приблизился ко мне, все совершилось как-то само собой. Я потерла голову там, где он схватил меня за волосы. Это была самооборона. Можно ли одновременно утверждать, что это несчастный случай и самооборона? Однако я понимала: что бы я ни сказала, меня наверняка арестуют. И что тогда?

Кто будет заботиться о страусах? Они не переживут и двух дней в загоне без еды и питья, тем более в середине июля. Если птиц не кормить, они станут вести себя агрессивно, и тогда у меня на руках окажется целый ворох других проблем.

Вдруг в глазах у меня все покосилось и потемнело, и мне пришлось ухватиться за крепкую деревянную ножку элеватора. Я заморгала, чтобы зрение прояснилось, и побрела из загона в дом. Даже в полуслепом состоянии я заметила, что гнезда оставались пустыми.

Когда я стремительно вошла в дом и, наклонившись вперед, проследовала на кухню, мама сидела на диване и читала журнал светской хроники. Она сменила дорожную одежду на рваные джинсы и черную майку, плотно обтягивающую чашки увеличивающего объем бюстгальтера. Голые ступни были засунуты между диванными подушками.

— А ты ранняя пташка, — сказала мама. — Наверно, нам нужно поговорить о… — Тут она увидела мое лицо и с искренней тревогой спросила: — Это что, кровь?

— Нет, — не думая, ответила я. — Вернее, да, но не моя.

Я сунула голову под кран на кухне. Прохладная вода потекла по лицу. Я поймала струю ртом и стала жадно пить.

Боль в горле быстро утихла, и я увидела, как у стока фарфоровой раковины кружит красноватая жидкость. Я провела рукой по лицу, стирая последние брызги крови. Не вытирая лица, я сняла футболку, оставшись в старомодном лифчике с широкими бретельками, который обычно никому не показываю и уж тем более никогда не стала бы демонстрировать маме, воплощавшей собой безвкусицу; но он, к счастью, не был испачкан кровью, а это все, что меня сейчас интересовало.

— Кто-нибудь звонил? — спросила я.

Нужно было выяснить, ищет ли меня шериф Моррис: дядя Стив вполне успел бы добраться до него и обвинить во всем меня, наговорив с три короба вранья. Я взглянула на часы: почти два. Поиски птицы и обратный путь на ранчо заняли гораздо больше времени, чем я предполагала.

Дядя Стив определенно уже доехал до больницы, так почему же шериф не караулит меня у дверей с ордером на арест? А если дядя не поехал в больницу, а вместо этого решил снова забалдеть? Сколько крови может потерять человек из-за такой раны? Беспокойство смешалось со злостью и растерянностью, так что меня даже затошнило, и я наклонилась над раковиной, уронив на пол заляпанную кровью футболку.

Мама отложила журнал и вошла на кухню.

— Что это с тобой?

Я не хотела вдаваться в подробности. Слишком многое нужно было объяснять, слишком многого она бы не поняла. Мама не знала о борьбе дяди Стива с зависимостью, не имела представления, как он ведет себя, когда употребляет наркотики, а я не особо жаждала вводить ее в курс дела, к тому же в таком нервозном состоянии мне не хватило бы терпения для подобной беседы.

— Столкнулась с койотом, — ответила я, наклонилась и снова стала пить не отрываясь. Тошнота наконец прошла. Я схватила со стола полотенце и вытерла жесткой тканью лицо. — Они иногда сюда захаживают, — солгала я.

Койоты никогда не станут связываться со страусами — им нечего противопоставить сильным птичьим ногам. За все проведенные на ранчо годы я никогда не видела, чтобы койоты забредали в загон, и даже от бабушки Хелен не слышала о таких случаях, но маме об этом вряд ли было известно.

— Охренеть, — пробормотала она.

— Пойду в душ, — сказала я и, не дожидаясь ответа, стала подниматься по лестнице. Нужно было выиграть хоть немного времени. Я не знала, как объяснить дядину зависимость. Она медленно прогрессировала, и срывы случались один другого хуже. Я все расскажу, как только успокоюсь. И тете Кристине тоже. Как ни странно, я подозревала, что из двух сестер тетя Кристина, несмотря на свое отвращение к насилию, проявит большее понимание, учитывая ее сложные отношения с дядей Стивом.

А что, если я убила его? Было так много крови. Если он не поехал в больницу, то куда же подевался? Не исключено, что вызванная метамфетамином паранойя погнала его бог знает куда или, того хуже, какой-нибудь другой безмозглый наркоша убедил приятеля, будто врач ему не нужен и они могут сами справиться с раной в своем грязном притоне.

Я все-таки надеялась, что у дяди хватило ума обратиться в больницу, пусть это и означает проблемы для меня. Я никогда не видела его таким. Эта гримаса на лице, кровавые обрубки пальцев. Случившееся казалось нереальным. Да нет, такого просто не могло быть. И все же моя залитая кровью футболка подтверждала, что все правда: я отстрелила дяде два пальца. Он больше никогда не будет прежним. О чем, черт возьми, он думал? Хотя ответ очевиден: он не думал вовсе.

На площадке второго этажа я подошла к бывшей комнате дяди Стива. Мы всегда держали дверь в нее закрытой, и много лет она выполняла роль ненавязчивой декорации. Но теперь, когда я вся была перепачкана дядиной кровью, невозможно было спокойно пройти мимо. Как нищий, занимающий весь тротуар, дверь словно требовала моего внимания. Я не могла проигнорировать этот призыв, а потому открыла ее.

В то время как тетя Кристина оставила свою комнату чисто убранной и готовой принять следующего жильца, дядя Стив просто покидал в сумку нужные ему вещи и укатил. Когда я переехала к бабушке, то заглянула сюда. Тогда дядя еще жил здесь, однако, будучи взрослым мужчиной тридцати одного года от роду, не гордился этим и в основном обретался у своей девушки. В комнате всегда царил беспорядок, и с тех пор ничего не изменилось.

Пахло тухлым майонезом. На окне в дальнем конце помещения висели выцветшие серые занавески, в стоявшем рядом низком книжном шкафу не было ни единой книги, зато имелись теплая фуфайка, пара совершенно новых походных ботинок, упаковка ибупрофена, несколько пустых бутылок из-под спортивных напитков и лежащий на боку бачок для мусора. Прислоненная к полке алюминиевая бейсбольная бита поблескивала в скудном свете.

Я взяла ее, взвесила в руке и осмотрела комнату. По полу разбросана одежда, кровать не заправлена, под окном пара раздолбанных колонок, джойстик для видеоигр свешивается на шнуре со спинки кровати, стены обклеены постерами с изображением полуобнаженных женщин и мчащихся машин. Кончиком биты я приподняла крышку коробки из-под пиццы, приготовившись увидеть отвратительные остатки засохшей лепешки, но коробка оказалась пуста.

Жаль, что бабушка Хелен потакала сыну. Если бы она заставила его раньше обратиться за помощью, возможно, ему удалось бы излечиться. По меньшей мере она могла бы не выписывать ему чеки, но бабушка долго предпочитала не замечать проблему и таким образом потворствовала пагубной привычке дяди Стива. Именно поэтому я сейчас была испачкана его кровью. Он никогда не сумеет стать хозяином своих поступков, и я ненавидела его за это.

Я подтолкнула пару составленных одна на другую банок из-под колы и посмотрела, как они со звоном падают на пол. Потом пнула кучу одежды под ногами. Замахнулась битой и послала одну из бутылок из-под спортивного напитка в полет; она со стуком пронеслась по комнате, отскакивая от попадавшихся на пути предметов. Я почувствовала удовлетворение: ага, так тебе!

Представляю, как рассвирепел бы дядя Стив, узнай он, что я отрабатывала подачу в его комнате, подбрасывая битой его вещи. Хотя, если подумать, это ведь больше не его комната. Все здесь теперь принадлежит мне: дом, эта берлога, сваленное в ней барахло, — и я вправе делать со своим имуществом что пожелаю.

Я со злостью замахнулась на книжные полки, расколов дерево. Верхняя полка сломалась, половинки провалились, и все лежавшие на ней вещи сползли в середину. Потом я хряснула битой по коробке из-под пиццы и содрала со стен постеры, порвав их пополам. Весь мой гнев на дядю Стива наконец нашел выход. Снова и снова остервенело опуская биту, я слышала собственное кряхтение. Мне хотелось увидеть эту комнату в руинах. Я взбесилась из-за того, что он, раздолбай несчастный, изгадил свою жизнь и наплевал на своих родных и теперь уже ничего не исправить.

Я шарахнула битой по пустой коробке из-под крекеров; раздался гулкий хлопок, и я услышала позади удивленный вздох. Выпрямившись, я увидела свою младшую кузину Джулию, в ужасе прижавшую руку ко рту. Она топталась в дверном проеме вместе с четырьмя старшими сестрами. Потом за ними появилась тетя Кристина, медленно поднявшаяся по лестнице со своим тяжелым грузом в животе.

— Лула, — чуть слышным шепотом произнесла Джулия, — что ты делаешь?

Я увидела себя их глазами: в одном бюстгальтере, перемазанная кровью, с битой в руках — разъяренная фурия. А потом вспомнила, что сегодня воскресенье. Тетя Кристина никогда не приезжала по выходным — семейные ужины устраивались по средам.

— Девочки, идите вниз, — велела тетя дочерям. Голос ее был, как всегда, твердым, но глаза красные и умоляющие. Что-то случилось, и она не хочет, чтобы малышки слышали об этом.

Меня охватила паника. Дядя Стив обратился к сестре за помощью, а может, ей позвонили из больницы. Я бросила биту.

Девочки не двигались с места, и тетя Кристина строго добавила:

— Вы слышали меня?

С одним и тем же изумленным выражением на маленьких личиках, не глядя на маму, мои двоюродные сестры стали гуськом спускаться по ступеням. Тетя Кристина закрыла дверь, и я проглотила вставший в горле ком.

— Я ушла от него, — прерывисто произнесла она и зарыдала. Я не сразу поняла, что речь идет о ее муже. — Помоги мне боже, я застукала его с Меган. — Слезы потекли у нее по щекам. Она бросила взгляд через плечо на дверь, чтобы убедиться, что дочери ушли.

— С миссис Майклс? — спросила я, вспоминая куроподобную женщину, преподающую в воскресной школе, которая так любезно предложила Ною помочь отвезти девочек из церкви домой в день траурной церемонии.

— Она не первая. — Тетя Кристина вытерла нос смятым платком. — Скорее всего, у него и раньше были женщины, — усмехнулась она и совсем расклеилась. — Но мы с Ноем всегда мирились с помощью церкви. Это было единственное место… — Слезы снова потекли ручьем. — Что мне теперь делать?

Если девочки поразились, увидев, как я громлю комнату их дяди, то меня изумило, что тетя Кристина ушла от мужа. Она никогда даже не намекала на какие-то семейные неурядицы. Она вообще почти не говорила про Ноя, а если и упоминала его, то неизменно представляла с лучшей стороны. Я откинула ногой с пути сдувшийся баскетбольный мяч и обняла тетю.

Она наклонилась через свой огромный живот и положила голову мне на плечо.

— Извини, что приходится тебя обременять, — сказала тетя и содрогнулась от безмолвных рыданий. Она самозабвенно плакала и все же умудрялась при этом не издавать ни звука. Я подумала, как долго она оттачивала это искусство дома, чтобы не напугать девочек.

— Ты меня ничуть не обременяешь, — заверила я, крепче обнимая ее. Мне еще никогда не доводилось утешать тетю. Подобно бабушке Хелен, она всегда неколебимо стояла в центре любого хаоса, прочная, словно опорный столб цирка шапито. Тревожно было видеть, как она дала слабину.

— Что мне теперь делать? — повторила она. — Может, снять номер в гостинице?

Я позволила ей выплакаться в разгромленной комнате дяди Стива.

— Нельзя везти девочек в отель. — Я так и не сообщила тете о продаже ранчо, и сейчас язык не поворачивался заикнуться, что переезд ко мне был временным решением. — Оставайся пока здесь, а девочкам можем сказать, что вы приехали погостить.

— Нет, — ответила она, сдерживая слезы, и, шмыгнув носом, выпрямилась и вытерла ладонью глаза. — Нас слишком много. — Она смотрела на ковер.

— В самом деле, тетя Кристина, прекрати. — Я взяла ее руки в свои. — Бабушка Хелен убила бы меня, узнай она, что я выставила вас сегодня на улицу. Ты же сама понимаешь, что я права.

Тетя подняла на меня глаза, и я догадалась, что она надеется на мою настойчивость.

— Ну, если ты и правда не против…

— В доме полно места.

Она вытерла большим пальцем пятно с моей щеки. С лица я кровь смыла, но на руках остались бледные пятна. Тетя Кристина оглядела раскуроченную комнату:

— Что здесь случилось?

— Я просто… — Как же ей объяснить? — Дядя Стив украл деньги с бабушкиного счета, подделав чек. Я уверена, что он снова взялся за старое. — Мне показалось, что это оправдывает мое поведение.

Тетя Кристина тяжело вздохнула:

— Неутешительная новость.

— Я тут немного дала волю гневу.

Конечно, я должна была признаться в том, что стреляла в дядю Стива, но не могла набраться храбрости. Тете сейчас и так нелегко. Расскажу ей позже.

Снизу донеслись детские вопли.

— Что ты сказала девочкам про Ноя?

— Пока ничего. — Она пробралась по заваленному вещами полу и села на край кровати. — Они знают, что я зла на папу, и все. — Тетя положила руки на живот и далеко отвела плечи. — Скоро придется им объяснить, но сначала нужно обговорить детали с Ноем, чтобы я могла ответить на их вопросы.

Видимо, это была семейная черта — мы предпочитали сначала расставить все точки над «i», а уж потом сообщать окружающим о своих намерениях. Снизу донесся пронзительный крик. Мы обе посмотрели на дверь.

— Это мама, — пояснила я.

Тетя Кристина удивленно раскрыла рот:

— Лора здесь?

Планировка дома позволяла от входной двери сразу подняться по лестнице, поэтому тетя Кристина не встретилась со своей сестрой.

— Приехала на попутках и заявилась вчера посреди ночи, вдрызг пьяная.

— Боже милосердный, — произнесла тетя Кристина. Она чуть было не выругалась. В глазах, все еще красных от слез, загорелось любопытство. — Когда ты видела ее последний раз?

— Одиннадцать лет назад, — ответила я, — когда уехала от нее сюда.

Сама тетя Кристина не видела мою маму с тех пор, как та беременная уехала из дома.

— А тут еще я расплакалась у тебя на плече. Тебе, наверно, неловко в ее присутствии?

— Да нет, — сказала я, размышляя об этом. — Мы особо и не разговаривали. Она провела больше времени с Девоном, чем со мной.

Мы услышали снизу очередной окрик, на этот раз сердитый. Одна из девочек воскликнула:

— Перестаньте!

Тетя Кристина встала и направилась к двери.

— Пойду-ка я лучше вниз. Спасибо, что позволила нам остаться. Это не навсегда, обещаю.

— Я тоже скоро спущусь, — ответила я.

И потащилась в душ. Вода с меня лилась грязная, местами ржавого цвета. Глядя, как она течет по кремовой эмали ванны, я удивлялась, как дядя Стив дошел до жизни такой. Хотелось надеяться, что он оправится после ранения, но затем беспокойство сменилось негодованием. Он ведет себя как ребенок — закатывает истерику, когда не получает желаемое. Все, что произошло, — исключительно его вина. А теперь он где-то шатается, истекая кровью. Это чередование озабоченности и раздражения было хорошо мне знакомо: я одновременно волновалась о дяде и желала поколотить его, чтобы вправить мозги.

Я понежилась в струях воды, и мои мысли переключились на тетю Кристину.

Какой же Ной мерзавец! Невероятно. Я была рада, что тетя не задумываясь приехала прямиком на ранчо. Бабушка Хелен наверняка стала бы ее уговаривать поселиться с девочками здесь. Я почти слышала ее тяжелый вздох: «Мужики все такие». В целом бабушка считала, что представители сильного пола не заслуживают доверия, и не видела особого смысла в их присутствии в нашей жизни. Мужа, как я знала, она любила, потому что он вел себя самым разумным образом — не мешал ей. Я всегда думала, что у тети Кристины образцовый брак, доказывающий, что есть мужчины, на которых можно положиться, но оказалось, что Ной ничем не лучше остальных.

Проведя в душе непозволительно много времени, я завернулась в полотенце и направилась в свою комнату, по пути миновав открытую дверь в логово дяди Стива. Каково ему было расти в семье, где мать относится к мужчинам как к явлению необходимому, но обременительному?

Несомненно, бабушка Хелен любила его: она страшно переживала, когда он принимался за старое, и никогда не отказывала ему в деньгах. Но я ни разу не видела, чтобы она обнимала дядю Стива. В последние годы объяснить ее прохладное отношение к сыну было нетрудно. Если человек столько лжет и даже ворует, стремление держаться от него на расстоянии вполне понятно. Но и до того, как он увлекся метамфетамином, бабушка никак не проявляла своих чувств к нему, хотя с тетей Кристиной и внучками всегда была ласкова. Я не помню даже символических объятий и поцелуев между матерью и сыном.

Мне вспомнилось, как бабушка Хелен, со сцепленными перед собой руками, коротко одобрительно кивает, — вот и все, что доставалось дяде Стиву от родительской любви.

Всегда ли она была так холодна с ним? Я попыталась представить его ребенком. Я видела, как дочери тети Кристины бросаются к ней в поисках утешения всякий раз, когда споткнутся, ударятся или кто-то их обидит. Что, если бы вместо ласки мать отправляла их прочь, справляться с неприятностями самостоятельно? Стали бы они ждать от нее нежности? И к чему бы обратились, чтобы возместить недостающую любовь?

Когда я приехала на ранчо, то была уже достаточно большой, чтобы ухаживать за собой, и бабушка Хелен уважала мою независимость, но, думаю, ей хотелось заботиться обо мне и по-матерински меня опекать, хоть она и не умела выражать свои чувства. В тот первый день она помогла мне занести вещи в бывшую мамину комнату и, прежде чем оставить меня разбирать сумки, неловко обняла и сказала: «Считай, что это твой дом».

Я обняла ее в ответ. Тогда я доходила бабушке только до плеча, а ее талия оказалась такой тонкой, что я смогла схватить у нее за спиной свой локоть другой рукой. Однако тело ее было гибким и сильным. Я не знала, что сказать. Я еще не чувствовала себя как дома, страдала от разлуки с мамой, но было приятно, что бабушка мне рада.

Наша совместная жизнь быстро вошла в ритм. Бабушка предоставляла мне свободу, и мне это нравилось. Ей не нужно было подтыкать мне на ночь одеяло или готовить завтрак, я сама стирала свои вещи. Но когда я получила водительские права и начала сама ездить в школу, то скучала по нашим совместным поездкам в машине. Именно в этот период мы стали отдаляться друг от друга.

К тому времени, когда я стала трудиться на ферме полный день, мы уже едва разговаривали. Каждое утро мы вместе собирали яйца — этот ежедневный, доведенный до автоматизма ритуал не требовал слов, — а потом бабушка шла в дом заниматься счетами, а я выполняла всю необходимую работу в амбаре и в загоне.

Обнимала она меня крайне редко. Больше всего мне запомнилось, как мы вернулись домой после ужина в честь окончания школы и она помедлила на крыльце, обхватила меня сильными руками и сказала: «Я так горжусь тобой».

Теперь, добравшись до своей комнаты, я легла на кровать, чтобы дать отдых изможденному телу, и утонула в пуховом одеяле, как в зыбучих песках. Каждым мускулом я чувствовала облегчение оттого, что нахожусь в безопасности в своей постели. Бороться с усталостью не было сил, и сон постепенно одолел меня.

Я проснулась от холода и в растерянности обнаружила, что лежу завернутая во влажное полотенце. В сознании проплыли события сегодняшнего дня, и перед глазами снова встал дядя Стив с текущей по руке кровью, а в ушах раздался его вопль. Я взглянула на часы: почти шесть. Как же я надеялась, что с ним все хорошо. Можно позвонить в больницу в Барстоу, но что спросить? Я не знала, что делать. Однако я была голодна, а с кухни доносился запах еды.

Спускаясь по лестнице, я услышала мамин голос.

— Ладно, ладно, уяснила, — говорила она. В голосе ее звучала игривость, а значит, она весело проводила время. Мама обвела пальцем комнату. — Габби, Паркер, Эмма, Натали и… Мэделин. — Задержав палец на маленькой Джулии, она улыбнулась — ее имя она явно запомнила, просто дразнила девочку.

— Я Джу-у-улия.

— Точно? — спросила мама, наклоняясь к малышке и дотрагиваясь до ее носа. — Ты уверена?

Другие дочери тети Кристины рисовали или читали книги, кроме Натали, которая была чуть старше Джулии и пыталась вытащить Гриффина из-за дивана. Джулия наслаждалась безраздельным вниманием моей мамы.

— Уведена, — захихикала шестилетняя девочка, очень трогательно картавя.

— Боже ж ты мой, какая милашка! — воскликнула мама, сжимая лицо племянницы в ладонях.

Джулия ахнула от неожиданности, и тетя Кристина высунулась из кухни с деревянной ложкой в руках.

— Что такое? — спросила мама, искренне растерявшись.

— «Не поминай имя Господа всуе», — процитировала старшая из сестер с дивана, отвлекшись от чтения.

Удовлетворенная тем, что оплошность не осталась без внимания, тетя Кристина вернулась к стряпне.

— Ах вот что, — расслабившись, произнесла мама. — Ну, у нас с этим парнем полное взаимопонимание.

— Ваше взаимопонимание предполагает перспективу провести вечность в преисподней? — бросила тетя Кристина через плечо.

Мама презрительно фыркнула:

— Испугала бабу хе…

— Давайте накрывать на стол, — подала я голос, пока она не успела закончить.

Тетя Кристина, которая уже напряглась, с облегчением вздохнула.

Девочки были приучены к порядку; хоть и не слишком охотно, они отложили свои дела и последовали за мной на кухню. Я раздала им тарелки, чашки и столовые приборы, потом схватила стопку салфеток и стала помогать расставлять посуду на столе. За столом помещалось шестеро человек, но, поскольку выводок тети Кристины с годами разрастался, мы привыкли тесниться.

Мама даже не пошевелилась, чтобы помочь, а лишь спросила:

— Не рановато ли для ужина?

— Уже шесть часов, — сказала тетя категоричным тоном, утверждавшим, что сейчас как раз самое время.

Мама встала и открыла бар. Бабушка всегда питала слабость к виски «Джеймсон». На полке стояла полупустая бутылка, а за ней еще одна, непочатая.

— Бр-р, — произнесла мама. — Любимый виски Хелен. — Она отодвинула бутылки, надеясь найти что-то еще. — А где «Гордонс»[5]?

— Мама выбросила его, когда отец бросил пить, — объяснила тетя Кристина, раскладывая спагетти по тарелкам.

— Серьезно? — Мама взяла «Джеймсон» и открутила крышку. Понюхав виски, она пожала плечами.

— В доме около десяти лет не было ни капли спиртного, — сказала тетя Кристина. — Но, когда отцу поставили диагноз, мама взялась за старое.

— Будешь? — Мама повела бутылкой в сторону сестры.

Тетя Кристина обеими руками указала на свой живот.

— Понятно, — согласилась мама. — А ты, Таллула? Сдается мне, выпить тебе не помешает.

Я дрожащими руками раскладывала по столу салфетки. Десять моих нетронутых пальцев напоминали мне об исковерканной руке дяди Стива и его выпученных от боли глазах. Прошло уже почти двенадцать часов с тех пор, как я в него выстрелила. Где он сейчас?

— Ну так как? — поторопила меня с ответом мама.

— Что? — спросила я, пытаясь понять, о чем речь.

Ошибочно приняв мою задумчивость за сомнения, она решила поднажать:

— Когда мы с тобой еще выпивали вдвоем?

— Последний раз мы виделись, когда мне было тринадцать лет. — Я выдернула из холодильника пластмассовый кувшин с молоком и водрузила его на стол.

— Вот именно, — ответила мама, протянув руку, чтобы игриво ткнуть меня в плечо.

— Эй, полегче, — предупредила я.

Мама вынула из посудного шкафа два стакана и пошла в холодильник за льдом. Она полдня проспала, потом несколько часов читала светские сплетни, а теперь сервирует нам выпивку. Такое впечатление, что она в отпуске.

— Ты надолго приехала, мама?

Она пожала плечами:

— Не знаю. На сколько я могу остаться? — Она передала мне стакан.

По тому, как мама подчеркнула слово «могу», я поняла, что она имеет в виду продажу ранчо. Я не желала об этом говорить. Сегодня был слишком тяжелый день.

— Кстати, — сказала я, придумав, как отвлечь ее, — у меня для тебя кое-что есть. Пойдем.

Я привела ее в тамбур. Дымно-ванильный запах виски в стакане, который я несла в руке, смешался с запахом моющего средства.

Ящик с номерными знаками стоял на стиральной машине, там же, где я оставила его после поминок. Я обнаружила его в амбаре, когда училась в старших классах, и бабушка Хелен поведала мне, как они с дедушкой, переехав в семидесятые жить в пустыню, начали собирать таблички. Говорила она таинственным полушепотом, словно рассказывала о своем криминальном прошлом. Насколько я поняла, мама в свое время с энтузиазмом примкнула к этому не вполне законному семейному увлечению, и со временем они с бабушкой стали свинчивать автономера вдвоем.

Я наугад вытащила один из середины стопки. Вверху справа была приклеена бирюзовая пластинка с маленькими цифрами 95 в углу, означавшими год. Маме тогда исполнилось пятнадцать, а я родилась в следующем году. В девяностые в штате выпускали номерные знаки без изысков. Этот был чисто белым с черными надписями и со словом «Калифорния», выведенным наверху тем же практичным шрифтом, но красным цветом.

— Обалдеть, — удивилась мама. На табличке было всего три буквы: «ТФУ», но бывший владелец приписал после «Т» мягкий знак. — Неужели бабушка все это сохранила? — Мама перевернула пластину. Стикер на обороте гласил просто: «Форд-торес». — Я помню ту машину, — тихо произнесла она, положила этот знак к остальным и, сдвинув стопку, достала другой — с надписью «ПРДРК».

Историю этой таблички я знала: один парень чуть не столкнул бабушку с дороги, а потом они оказались на одной заправке, и бабушка, забавы ради, стащила с его машины номерной знак. Я так и слышала, как она смеется: «Ну не придурок ли?»

Я отхлебнула виски и стала наблюдать, как мама перебирает ворованные пластины, словно желая таким образом узнать о своих отношениях с собственной матерью, определить для себя, как она вписывалась в семью.

Поставив стакан виски на стиральную машину, мама с улыбкой рассматривала коллекцию. Я увидела на ее лице незнакомое мне выражение ностальгии, но так и не разгадала характер ее связей с семьей.

— Бабушка Хелен хотела, чтобы ты забрала таблички, — объяснила я на случай, если это вдруг неясно. — Извини, что больше она тебе ничего не оставила.

— Нет, это классно.

Не очень-то я ей поверила. Я чувствовала, что на горизонте маячил вопрос о деньгах, но мамина сентиментальность меня удивила. Мне так хотелось, чтобы она стала задавать вопросы, поинтересовалась, как я провела эти одиннадцать лет без нее. Я ожидала, что она пожелает хоть что-нибудь узнать о последних годах жизни своей матери.

— За стол! — крикнула нам тетя Кристина.

Мама взяла в руки еще одну табличку, единственную, которую добавила к коллекции я.

На шестьдесят пятый день рождения я подарила бабушке Хелен пластину с надписью «ИГЛЗ». Тогда я только получила права и, заметив такой номерной знак на стареньком «фольксвагене», не могла противиться искушению и стибрила его — Eagles были бабушкиной любимой группой. Развернув упаковочную бумагу, она сказала, что это самый лучший подарок в ее жизни, и просияла от гордости, но через несколько минут вдруг помрачнела. На мой вопрос, что случилось, бабушка ответила не сразу. Мне пришлось долго ее упрашивать, и наконец она объяснила, что волнуется из-за кражи автознака: жизнь в Сомбре изменилась.

Когда моя мама была ребенком, воровство автомобильных номеров было просто забавой. Шериф знал их семью. Все тогда знали друг друга, и Хелен Джонс с дочерью снимали таблички только с машин туристов, проезжающих через город. Но ко времени моего приезда на ранчо проблемы с метамфетамином поставили весь город на грань нервного срыва, и полицейские стали серьезно относиться даже к незначительным правонарушениям.

Бабушка Хелен обняла меня и повторила, что ей очень понравился подарок, но она боится, что из-за нее я попаду в неприятную историю, а потому попросила больше не пополнять коллекцию. Пристыженная и разочарованная, я пообещала ей остановиться.

— Пора ужинать, — снова раздался из столовой голос тети.

Мои двоюродные сестры сидели за столом и выжидающе смотрели в сторону тамбура. Я знала, что тетя Кристина не позволит дочерям приступить к еде, пока они не произнесут благодарственную молитву, а это произойдет, только когда все соберутся за столом.

Мама направилась к ним, а я снова вытащила последнюю табличку и, открыв шкаф над стиральной машиной, потихоньку спрятала ее за коробку с порошком. Пускай мама забирает остальные двадцать семь, а эта останется у меня.

Тетя Кристина села на бабушкино место во главе стола. Не ожидая указания, девочки подвинулись к ней ближе, освободив на другом конце место для моей мамы. Нас было столько же, сколько на последнем семейном ужине, но восьмой вместо бабушки была моя мама.

Тетя Кристина и дети соединили руки и склонили головы. Я по привычке взяла руку Натали, сидящей слева, и Паркер справа. Мы с бабушкой Хелен никогда не читали молитву, если ели вдвоем, но тете Кристине, когда она приезжала, подыгрывали.

Мама неохотно отставила стакан, чтобы взять племянниц за руки. Тетя Кристина произнесла молитву об освящении еды, все девочки повторили за ней: «Аминь», и приборы застучали о тарелки.

— Как тебе виски? — спросила меня мама через стол.

— По вкусу напоминает «Джеймсон».

— Если бы твоя бабушка припасла где-нибудь джин, я бы сделала чертовы коктейли.

— Лора, — упрекнула ее тетя Кристина, поводя в воздухе ложкой с соусом. — Здесь дети.

Мама пожала плечами, не столько пристыженная, сколько раздраженная.

— Джин обычно пил дедушка Хэнк? — Я никогда не задумывалась, чем баловал себя дед, видимо полагая, что, так же как и бабушка Хелен, он предпочитал виски.

Тетя Кристина издала короткое «ха», а мама усмехнулась.

— Папа хлестал все подряд, — сказала она, — но к джину действительно питал особую слабость.

— Он наливал себе стаканчик, как только возвращался в дом из амбара, — добавила тетя Кристина.

— Не так, — поправила сестру мама, указывая на нее пальцем руки, державшей стакан, — он принимал душ, пока мама смешивала напитки. Для себя «Джеймсон» со льдом, для него «Гордонс». Она вручала папе стакан, когда он спускался.

— Точно, — согласилась тетя Кристина, припоминая подробности. — Надо же какая забота.

— Думаю, они от нас очень уставали.

— Да, бедные, — саркастическим тоном произнесла тетя Кристина. — Аж трое детей.

— Ну, знаешь, не всем дано быть идеальными родителями.

Комнату наполнил стук вилок по тарелкам. Обычно девочки устраивали веселую трескотню, даже во время ужина, но, подобно мне, они почувствовали, что появление их тети давало возможность услышать то, о чем обычно не говорят.

Я намотала спагетти на вилку и отправила в рот довольно большое количество пасты с пикантным сладким соусом.

— Мне было плохо, когда ты уехала, — сказала тетя Кристина. — Стив тогда уже работал, так что я все время была одна.

— Ага, — кивнула мама. — Неудивительно, что мы обе поскорее залетели и свалили отсюда на хрен.

Тетя Кристина бросила вилку. Пропустив мимо ушей выражение «на хрен», которое было в списке запрещенных, она взглянула на Габби, свою старшую дочь, и затем снова на маму.

— Я не залетала, — проговорила она.

Зазвонил телефон, и я пошла на кухню, чтобы ответить.

— А куда мамочка не залетала? — услышала я позади голосок Джулии.

— Алло, — прохрипела я в трубку, стараясь отвлечься от разговора за столом.

— Мы с Ноем любили друг друга и поженились перед лицом Господа, — уже громче произнесла тетя Кристина.

— Ну да. — Я услышала в мамином тоне насмешку. — А как насчет «жили долго и счастливо»? Выгорело?

— Таллула, — прозвучал в трубке знакомый голос, и я заткнула другое ухо пальцем. — Это шериф Моррис. Боюсь, у меня плохие новости.

Я приросла к полу, прижав телефон к голове. Почти те же слова он произнес, когда звонил сообщить о смерти бабушки Хелен.

— Что случилось? — спросила я, хотя и знала ответ.

— В твоего дядю стреляли.

В животе у меня потяжелело.

— Его нашли в Барстоу без сознания за рулем пикапа прямо посередине перекрестка. Он потерял два пальца на правой руке и много крови, но жить будет. Извини, что не мог позвонить раньше. При нем не было документов. В больнице его оформили как неизвестного, пока мои ребята не пробили номер машины. Я позвонил сразу же, как только мне сообщили личность пострадавшего.

А позади меня тетя Кристина закипала:

— В самом деле, у тебя совесть есть? Приезжаешь сюда после того, как всю жизнь прожила во грехе, и думаешь, что тебе никто слова не скажет?

Я не ответила шерифу, и он продолжал:

— Я знаю, что последнее время у вас были неважные отношения, но семья есть семья. Я подумал, ты должна об этом знать.

Нужно было произнести какие-то слова, подобающие обеспокоенной племяннице. Тетя Кристина и моя мама пререкались, как маленькие, забыв обо всем на свете.

Я наконец смогла выговорить:

— Он…

— Таллула, — в то же время обратился ко мне шериф Моррис.

И мы оба замолчали, уступая друг другу, а потом одновременно произнесли:

— Я слушаю.

После очередной неловкой паузы он сказал:

— Продолжай, пожалуйста.

— Он пришел в сознание? — Если дядя Стив в отключке, тогда понятно, почему шериф так любезен со мной, но если он очнулся и ничего не сообщил, то я не знала, что и думать.

— Нет еще. — Я услышала, как шериф Моррис вздохнул. — Твой дядя связался с очень плохой компанией, но сейчас он в больнице в безопасности, это я тебе гарантирую. Разберемся, что случилось, завтра, когда он придет в себя.

— Большое спасибо, что позвонили, шериф. — Мы распрощались, стараясь не перебивать друг друга, и я вернулась за стол.

Мама развязно откинулась на стуле, крутя в руках стакан. Они с тетей взирали друг на друга с негодованием.

— Кто звонил? — спросила меня тетя Кристина. — Ты выглядишь расстроенной.

Врать было глупо. Они все равно скоро узнают, и мое притворство вызовет только больше вопросов.

— Дядя Стив, — произнесла я.

— Стив! — воскликнула мама, обрадованная упоминанием о брате, и глянула на телефон. — Как он там, чертяка?

— В него стреляли, — сказала я. Возможность поделиться новостью, к моему удивлению, принесла облегчение. Я слышала монотонный гул кондиционера. — Все хорошо, — добавила я, желая приободрить родственниц. — Вернее, не совсем хорошо, но он жив. Потерял два пальца.

Первой заговорила тетя:

— Стив сам звонил? — Она бросила вилку и оттолкнула тарелку.

— Нет, — ответила я. — Шериф Моррис.

— Вот дерьмо, — наклонившись вперед, изрекла мама.

— А что случилось? Где он сейчас? — Тетя Кристина тоже наклонилась вперед, забыв о ссоре с сестрой.

— В больнице в Барстоу. — Я изложила все, что сообщил мне шериф, тщательно стараясь не проговориться. Я собиралась все им объяснить. Скрывать свою причастность к этому случаю было нечестно, к тому же я не надеялась, что дядя Стив оставит мои действия без последствий. Как только он очухается, то изложит историю по-своему, представив себя жертвой. Тогда меня арестуют.

Я еще могла поторопить заключение сделки с Джо Джаредом, но для чего? Я не смогу приступить к выполнению своих обязанностей в Монтане, если окажусь в тюрьме, да и Служба охраны лесов наверняка отзовет предложение о работе, когда узнает, что я стреляла в человека. Лучше признаться и первой рассказать, как было дело.

Я уже хотела попросить маму и тетю выйти со мной на крыльцо, чтобы не впутывать сюда девочек, но тут тетя Кристина встала и сказала:

— Нужно ехать к нему. — Она схватила с кухонного стола свою сумку и стала искать в ней ключи. — Девочки!

— Можем мы… — попыталась я остановить тетю, но инерция решительности уже несла ее к двери, и я сдалась.

— Я с тобой. — Мама одним глотком осушила стакан и последовала за сестрой.

Я тоже вскочила, однако ехать в больницу, смотреть в глаза дяде Стиву не могла. Я была просто раздавлена тем, что сотворила. Даже дышать было трудно.

Девочки с обалдевшими лицами уставились на мать, держа в руках вилки. Тетя Кристина взглянула на часы. Скоро дочерей пора укладывать спать, по крайней мере Джулию.

— Вы поезжайте, — сказала я с огромным облегчением, поскольку нашла вескую причину остаться. — Мы в любом случае не влезем все в одну машину. Так что лучше я останусь с девочками.

Тетя Кристина почувствовала неуверенность в моем голосе и засомневалась.

— Мы справимся, правда, — успокоила я ее, чуть опуская плечи, чтобы казаться невозмутимой и собранной.

— Проследи, чтобы они почистили зубы и прочитали перед сном молитву. — Продолжая материнские наставления, тетя Кристина поцеловала каждую девочку в щеку.

Мама ждала на крыльце, стоя на фоне заката.

— Кристина! — нетерпеливо крикнула она.

Тетя суетливо собрала свои вещи, потом еще раз потрепала дочерей по волосам.

— Я присмотрю за ними, — пообещала я, придав голосу безмятежный и размеренный тон, чтобы она поверила мне. — Поезжайте спокойно.

Я закрыла за мамой и тетей Кристиной дверь, прислонилась к ней и сползла вниз. Я страшно разозлилась на себя. Ну почему я им не призналась? Вполне возможно, что дядя Стив очнется в присутствии сестер и все им расскажет. Более того, шериф тоже рано или поздно узнает о моем выстреле. Смешно надеяться на то, что дядя Стив не заикнется о моей роли в его ранении. У него нет причин прикрывать племянницу, и он представит события самым неблагоприятным для меня образом.

— Дядя Стив поправится? — спросила Габби. Она была старшей из девочек и, так же как ее мать, сосредотачивалась на практических вопросах.

Интересно, что она помнит о своем дяде? В восемь лет моя кузина случайно увидела, как он шарит в столе ее отца. Одуревший от метамфетамина, он выдернул нож, и в такой мизансцене застала их тетя Кристина: дочь, описавшись от страха, смотрит на Стива, который размахивает пятнадцатисантиметровым ножом, а в другой руке держит семейную чековую книжку. Тот вечер положил конец христианскому сочувствию тети Кристины брату. Она полностью стерла Стива из жизни своей семьи, так что младшие девочки, встретив его на улице, и не догадались бы, что этот человек их дядя.

— Наверняка, — ответила я. — Дядя Стив обладает редкой способностью притягивать неприятности, но всегда выходит сухим из воды. — Я усиленно изображала оптимизм, но сама ни на секунду не сомневалась, что на сей раз все закончится плохо. Сделанного мною уже не вернуть. — Давайте уберем со стола, а потом я позволю вам доесть печенье.

Внимание детей отвлечь очень легко, и, вымыв посуду, мы уселись за стол и стали опустошать жестяную коробку со сдобным печеньем, оставшимся после поминок. Мне нравилось баловать сестер угощением — слава богу, я им не мать.

— Ладно, — сказала я, когда коробка опустела, — а теперь все наверх чистить зубы. Я сейчас приду.

Девочки суетливо собрали свои сумки и потащили их по лестнице.

Я подошла к телефону и взяла трубку, чтобы позвонить шерифу. Нужно сделать чистосердечное признание. Просто позвонить и разделаться с этим. Но я даже не знала, какой номер набирать. Не Службы же спасения. Срочная помощь мне не требовалась. Сверху донесся голосок Джулии:

— Лула!

Я повесила трубку.

В любом случае, шериф попросит меня приехать в участок, а я не могу оставить девочек одних. Надо подождать до утра. Тетя Кристина вернется, и я отправлюсь в полицию поговорить с шерифом лично. Так будет лучше.

— Лула! — снова позвала Джулия.

— Уже иду! — крикнула я в ответ и начала лениво подниматься по ступеням — от виски мои мышцы расслабились, и я стала медлительной. Я отвела девочек в комнату бабушки Хелен и разобрала кровать, в то время как две старшие сделали на полу гнездо из одеял и уселись читать книжки при свете ночника. Три младшие уютно устроились в большой постели и с ожиданием смотрели на меня. Я знала, что тетя Кристина обычно читает им на ночь сказки, но у меня детских книжек не было.

— Мы теперь будем жить здесь? — спросила Джулия.

— Сегодня вы тут переночуете, — ответила я, заправила ей прядь волос за ухо и укрыла всех трех одеялом. — Постарайтесь заснуть. Спокойной ночи.

Девочки маленьким хором тоже пожелали мне спокойной ночи. От этой картины — мои кузины в постели бабушки Хелен — у меня защемило сердце. Жаль, что они потеряли бабушку так рано, не успев узнать ее получше.

С другой стороны, с ними она тоже всегда держалась на расстоянии — никогда не дарила внучкам нежные объятия и не произносила слов, которые со временем теряют смысл, но остаются в памяти. Ее любовь проявлялась в том, что она была нашим якорем, надежным фундаментом, никогда не осуждала и всегда с готовностью утешала. Я закрыла за собой дверь и пошла вниз.

Из-под дивана появился Гриффит, прижав к голове уши, и взглянул на меня. Единственной передней лапой он потрогал диванные подушки, запрыгнул и свернулся клубочком.

Я стерла со стола и прибралась на кухне. Каждый раз, когда я пыталась сесть или подняться в свою комнату, перед глазами у меня вставал дядя Стив, лежащий на больничной койке с перевязанной рукой. Я была как на иголках: пришел ли он уже в себя, рассказал ли сестрам о случившемся? В каком-то смысле это стало бы облегчением. Похоже, я не могла произнести вслух, что изуродовала его руку. Когда мама и тетя оправятся от первого потрясения, говорить об этом будет легче, но пока я не находила себе места от беспокойства. Все-таки зря я промолчала.

Я подняла трубку, чтобы позвонить тете на мобильный, но потом подумала, что лучше поговорить с глазу на глаз, чтобы видеть ее реакцию — разочарование, ярость или блаженное неведение. Возможно, она и встанет на мою сторону, но только если я изложу свою версию событий. Что касается мамы, то я понятия не имею, чего от нее ожидать, — она совершенно непредсказуема.

Я положила трубку. Нельзя позволить, чтобы отношение тети повлияло на мое решение признаться шерифу. Утром я первым делом пойду в полицию с повинной. Но затем я вспомнила, что мой пикап так и стоит без колеса на домкрате под ореховым деревом и я не могу купить витамины взамен украденных, а мне позарез нужно заставить птиц снова класть яйца, пока инспектор от Джо Джареда не разоблачил мой обман.

Нужно разбираться с проблемами по очереди, сказала я сама себе и стала мерить шагами кухню, стараясь определить, за что приниматься в первую голову. В итоге я пришла к выводу, что утром сразу попрошу у тети Кристины разрешения взять ее минивэн и поеду в участок к шерифу. Как только узнаю, какое наказание мне грозит, займусь всем остальным. Таков был план — не блестящий, конечно, но другого я не придумала.

Тут я заметила, что урна с прахом бабушки Хелен стоит на самом краю полки — мама накануне поставила ее как попало. Учитывая степень ее опьянения, чудо, что она вообще не разбила сосуд.

Я воспользовалась случаем стереть следы жирных пальцев с поверхности и для надежности раздвинула несколько потрепанных книжек в мягких обложках и переместила урну подальше от края.

В надежде унять волнение я решила еще выпить и случайно плеснула себе слишком много виски. Когда я добавила лед, золотистая жидкость наполнила весь стакан. Я заметила про себя, что необязательно допивать все до конца, но прекрасно знала, что все равно допью. С виски в руках я уселась в плетеное кресло на крыльце, намереваясь успокоиться.

Над горизонтом поднялась полная луна, залив пустыню нежным светом. Я видела, как Абигейл, хромая, расхаживает около дальнего конца загона, поблескивая при каждом шаге перьями.

Пес, звеня жетонами, взбежал на крыльцо и сел возле меня. Я обрадовалась компании, почесала его за ухом и отпила виски. Вечер воскресенья. Миновала лишь неделя со дня смерти бабушки Хелен, а все уже пошло кувырком. Дядя Стив в больнице, тетя Кристина ушла от мужа. Если на общем фоне самой стабильной вдруг показалась жизнь моей мамы, то дело плохо. Да еще и птицы перестали класть яйца.

Проверяющий от Джо Джареда приедет меньше чем через двое суток. Я еще лелеяла надежду положить в инкубатор свежие яйца, но теперь это уже представлялось маловероятным. Нужно перенести из холодильника больше яиц. Звякнув льдом, я поставила стакан на балюстраду крыльца и затопала вниз по ступеням. Пес вскочил и побежал за мной.

Я переместила в инкубатор сорок два яйца, оставив передний ряд на каждой полке свободным и упрямо веря, что до приезда инспектора птицы возобновят кладку. Освещенные красной лампой яйца напоминали окровавленные зубы. Я уставилась на них, вспоминая, как дядя Стив взвыл, подняв голову в небо и прижимая к груди изуродованную руку. Раздался щелчок, я вздрогнула и стала наблюдать, как поддоны меняют наклон в тщетных усилиях согреть яйца, из которых никогда не вылупятся птенцы.

С востока подул теплый ветер. Стебли полыни хрустнули, и я почувствовала едкий запах цементного производства, который иногда приносило на ранчо. Интересно, работает ли сейчас Девон. Он обещал позвонить.

Подняв засов на воротах загона, я скользнула внутрь полюбопытствовать, не появились ли каким-то чудом яйца, несмотря на очевидный недостаток витаминов в рационе птиц. Самцы уже заступили на ночной пост. Я приблизилась к одному из них, копаясь в кармане, чтобы создать впечатление, будто у меня там угощение, и выманить страуса с гнезда, но тут меня кто-то легонько подтолкнул сзади. Самка с высоким хохолком на голове выгнула ко мне шею, протягивая что-то в клюве. Другие страусы слегка отступили, что было неожиданно — обычно птицы собираются в толпу вокруг мало-мальски интересного предмета.

Самка снова подтолкнула меня и бросила к моим ногам предмет, оклеенный скотчем. Я никогда не видела, чтобы птица добровольно отдавала свою находку, зато однажды наблюдала, как страус упорно пытался проглотить гаечный ключ, пока тот наконец не вывалился у него из клюва.

Наклонившись, чтобы поднять подарок, я нашла потертый, покрытый песком бумажник, сделанный из клейкой ленты. Внутри было несколько отделений. Из одного кармашка торчало водительское удостоверение, и, вынув его, я увидела фотографию молодого круглощекого дяди Стива, который прищурившись смотрел на меня. Я вздрогнула, словно он внезапно появился передо мной во плоти.

Я испуганно огляделась по сторонам, но потом вспомнила, что, по словам шерифа, документов при дяде не было. Вероятно, он уронил бумажник, когда проник в загон, чтобы украсть Леди Лил.

Я сунула удостоверение назад. Не особенно рассчитывая, что содержимое бумажника может пролить свет на жизнь дяди Стива, я все же заглянула и в другие карманы. Просроченная членская карта Американской ассоциации автомобилистов, кредитка и две визитки: из стриптиз-бара и табачного магазина в Моронго-Валли. Денег в отделениях не было, но я нашла фишку для игры в покер из дешевого красного пластика с утолщенными краями. Я поднесла ее к свету и увидела на одной стороне треугольник с цифрой пять посередине, а по краям надпись «Будь верен самому себе»[6]. Это так называемый жетон воздержания.

Я провела по нему пальцем, задумавшись, как тяжело было дяде Стиву избегать приема наркотиков все эти пять месяцев и как потом вдруг наступил срыв. Я положила фишку в бумажник и сунула его в карман. Оставалось надеяться, что дядя Стив, какие бы демоны его ни терзали, последует примеру Мэтта и однажды пять месяцев покажутся совсем коротким сроком по сравнению, например, с пятнадцатью годами.

Я вышла из загона и, ожидая возвращения минивэна, стала вглядываться вдаль в направлении шоссе. На границе ранчо, там, где начиналось необжитое пространство пустыни, я заметила Абигейл, смотревшую на видневшиеся на востоке горы, в тусклом вечернем свете похожие на мятый бархат, и подошла выяснить, что привлекло ее внимание, но ничего не обнаружила. На горизонте появился свет фар — так далеко, что два фонаря слились в один. Абигейл вытянула шею и стала нетерпеливо переступать с ноги на ногу, но машина, не снижая скорости, проехала мимо ранчо.

Я подняла с песка камень и принялась рассматривать его в лунном свете. Он был темным, но не совсем черным. Осмотрев землю под ногами, я нашла камень еще темнее, подержала оба на ладони, сравнивая, затем смахнула более светлый на землю.

Потом принялась ходить кругами за домом — собирала камни по два и, положив их рядом на ладонь, выбирала тот, что больше напоминает ночное небо. Абигейл шла радом со мной широкими, в три раз длиннее моих, шагами. Когда наконец знакомый минивэн прорезал темноту подъездной дорожки, я положила в карман отобранные камни и поспешила узнать от мамы и тети Кристины новости.

— Ну как он? — спросила я, как только тетя открыла дверцу.

— Слава богу, жить будет, — ответила она, быстро глянув на небо. Было заметно, что она очень устала.

Пассажирская дверца открылась, в кабине загорелся свет, и Абигейл тут же подскочила и клюнула блеснувшие на запястье у мамы браслеты. Мама от неожиданности взвизгнула и нырнула назад.

— Глупая птица, — пробормотала она, шлепнув Абигейл. — В самом деле, Таллула, нужно запирать эту тварь в амбаре.

Несмотря на прохладный ветер, подмышки у меня промокли, а виски в животе угрожал вырваться наружу. Мне не терпелось услышать подробности, но я не знала, о чем спрашивать.

— Как девочки? — Тетя Кристина с тихим стоном опустилась в плетеное кресло на крыльце.

— Спят. — Я взяла свой стакан с виски, села на край кресла рядом с ней и сделала глоток. Лед растаял, и напиток стал водянистым, но все равно успокаивал.

— Мне тоже нужно выпить, — сказала мама и вошла в дом.

Будь что будет, решила я и спросила тетю Кристину:

— Как там, плохо дело?

— Ничего хорошего. — Она вздохнула и прижала основания ладоней к животу, вероятно чтобы передвинуть пяточку или локоток, толкающие ее под ребра. — Стив потерял много крови. Пока мы были в палате, он пришел в себя всего на несколько минут, но, думаю, он нас даже не узнал.

Я сама не заметила, как задержала дыхание, пока не пришлось хватать ртом воздух. Они ничего не знают. Дядя Стив не заговорил.

— Каждый раз, когда мне кажется, что братец опустился на самое дно, он умудряется пасть еще ниже. — Убрав с лица волосы, тетя с саркастической усмешкой пояснила, что дядя Стив забалдел от болеутоляющих. Медсестра сообщила ей, что он почти добрался до больницы благодаря лошадиной дозе метамфетамина в организме, но потерял сознание в луже крови, сидя в своем пикапе на перекрестке. К счастью, водитель из другой машины вызвал скорую. — Боже, дай мне силы, — вздохнула тетя Кристина. — Такие переживания вовсе не для глубоко беременной женщины.

Она откинулась в кресле и водрузила ноги на балюстраду. Щиколотки выглядели неправдоподобно опухшими, словно она проглотила два страусиных яйца и они каким-то образом опустились прямо к ее ступням; на месте голеностопного сустава теперь собирались складки отечной кожи.

Мама вышла на крыльцо с двумя стаканами в руках и передала мне один из них, со свежим льдом:

— Я налила тебе еще.

— Я больше не буду, — сказала я, но стакан взяла.

Она оперлась о балюстраду около распухших ног сестры и вынула из кармана джинсов пачку сигарет.

Тетя Кристина сердито уставилась на нее. Мама закатила глаза, но отошла в дальний угол крыльца.

— Так лучше? — раздраженно спросила она оттуда.

Тетя не ответила, и мама, приняв это как разрешение, закурила. Она старалась выдыхать в сторону от крыльца, но запах дыма все равно ощущался. Я вспомнила тесные квартиры и туманные утра, почувствовала спиной продавленный и грязный серый диван, вообразила красно-оранжевую шашечку маминого одеяла, по краям которой водила пальцем, когда она собиралась на работу. Каждая квартира, куда мы въезжали, сразу же пропитывалась дымом «Кэмел лайт».

Тетя Кристина вздохнула.

— Ужасный запах. — У нее явно тоже пробудились воспоминания, хотя она никогда не навещала нас в Северной Калифорнии. — Виски и сигареты. Ты совсем как мама, — сказала она сестре.

На другой стороне крыльца лунный свет плясал в дредах моей матери.

— Это вряд ли.

— Правда. Я закрываю глаза, и мне кажется, что она сидит рядом.

Интересно, что ей представлялось. Я никогда не видела, чтобы бабушка курила. Когда я приехала на ранчо, она уже бросила. Хотя дедушка умер от рака кишечника, а не легких, бабушка Хелен рассказывала, что его предсмертные страдания подтолкнули ее отказаться от пагубной привычки навсегда.

Она неизменно говорила о дедушке с грустью. Я знала, что она скучает по нему. Именно из-за одиночества она и забрала меня из Окленда. Она бы никогда не призналась в этом вслух, но с годами я также поняла, что для нее невыносимо оставаться на ранчо наедине с воспоминаниями о дедушке.

— Сколько он украл? — спросила тетя Кристина, нарушая тишину, опустившуюся на крыльцо.

Я все еще думала о дедушке, и вопрос застал меня врасплох.

— Ты говорила, что Стив украл деньги с маминого счета. Сколько?

— А… — я помедлила, — пять тысяч.

Мама присвистнула.

— Он стал так похож на папу, — сказала тетя Кристина. — Тот тоже транжирил деньги направо и налево. У мамы были сотни поводов выгнать его.

В углу крыльца на фоне темной ночи разгорался огонек маминой сигареты.

— Папа был хорошим человеком, — произнесла она. — Он просто…

Но тетя Кристина резко перебила ее:

— Он был лживым пьяницей и игроком. Совершенно никчемный мужик.

— Не слишком ли ты строга? — Мама уселась на перила лицом к нам и стала болтать ногами.

— Ну, маме жизнь он явно не облегчал, — возразила тетя Кристина. — Она из сил выбивалась. Бог знает, как это тяжело — пытаться сохранить брак и растить детей.

Мама, глядя на меня, подняла стакан.

— И неважно, что дети рано или поздно взрослеют, — добавила тетя Кристина, сжимая мою коленку, — они все равно остаются твоими детьми.

— Ты точно не хочешь выпить? — спросила ее мама.

— Подожди уезжать, пока не родится твоя очередная племянница, и я выпью с тобой.

— Сколько тебе еще осталось?

— Три недели.

Мама небрежно махнула рукой:

— Уже практически все. Теперь можно хлебнуть пару глоточков.

— Перестань.

— Ты выглядишь так, что тебе просто необходимо выпить.

— Конечно, я хочу выпить! — Самообладание тети Кристины наконец дало трещину, и она уронила голову на руки. — Я только что бросила мужа, с которым прожила тринадцать лет. Мой брат в больнице. У меня пять малолетних дочерей и еще одна на подходе. Я не пила со школьных времен, даже на собственной свадьбе.

— Потому что была беременна, — сказала мама, чуть наклоняясь вперед.

— Именно, — признала тетя Кристина.

— Ха! — усмехнулась мама. — Выходит, я угадала!

— Купи себе медаль, — ответила тетя Кристина, морщась и устраиваясь в кресле так, чтобы потереть поясницу. — Ты ясновидящая.

— Тебе плохо? — спросила я.

— Это просто стресс.

Неподалеку Абигейл направлялась к амбару, время от времени клюя что-то на земле. Сидящие на гнездах черноперые самцы в загоне слились с ночью. Только самки виднелись в лунном свете, как парящий в темноте пух одуванчиков.

Тетя Кристина положила руки на живот, переплетя пальцы, и кивнула. Бабушка Хелен тоже так часто делала. Не беря во внимание огромный живот, я видела очень много сходства между бабушкой и тетей, от сильных рук до маленькой вертикальной складки между бровями. Мама имела такое же крепкое телосложение, с мясистыми руками и широкими бедрами. Тетя Кристина была ниже ростом, но вовсе не миниатюрная.

Семейное сходство нас троих бросалось в глаза, и со стороны могло показаться, что мы всю жизнь прожили одной семьей и каждое воскресенье, уложив детей спать, сидели на крыльце и сплетничали. У меня защемило сердце. Возможно, мы никогда больше не соберемся вот так теплым вечером, каждым жестом отдавая должное бабушке Хелен.

— Я тебе не говорила, — обратилась я к тете, с трудом выдавливая из себя слова, но не в силах ждать дольше, — я получила предложение от Джо Джареда продать ранчо.

— Твоя мама мне рассказала, — ответила она.

— Мама!

Она пожала плечами:

— Я не знала, что это секрет.

— Это не секрет, — произнесла я, — просто… Я искала подходящий момент. Нужно было сказать тебе раньше. Прости.

Тетя посмотрела на птиц в загоне, и я попыталась определить выражение ее лица, но оно было непроницаемо. А может быть, она просто смиренно восприняла тот факт, что я покидаю ранчо.

Я продолжала:

— Понимаешь… На службе в лесничестве… я буду выполнять работу, действительно имеющую значение… бороться с пожарами. Я хочу заниматься серьезным делом.

— Ранчо… — Тетя Кристина снова пересела, пытаясь найти удобную позу. — Сколько здесь страусов — сто пятьдесят?

— Сто сорок два.

— И Джо Джаред отправит их всех на бойню?

— Рано или поздно.

— Тогда я бы сказала, что для них твоя забота имеет огромное значение. Я не говорю, что тушить пожары дело неблагородное, это важно, Таллула, кто спорит, но даже не думай о том, что уход за птицами занятие бессмысленное. Очень даже осмысленное.

— В любом случае, — ответила я, — выяснилось, что я не очень-то способна ухаживать за ними в одиночку. Несколько дней назад они перестали класть яйца.

— Странно, — удивилась мама. — Разве сейчас не сезон?

Я стала смотреть в загон, держа стакан под подбородком.

— Может, они скучают по прежней хозяйке? — предположила тетя Кристина.

Я засмеялась.

— Ты слишком многого ждешь от страусов. Да у них глазные яблоки больше, чем мозг.

Тетя Кристина пожала плечами:

— В последнее время здесь многое изменилось.

По большому счету только одно, подумала я. Птицы в загоне двигались так медленно, что казалось, они плывут по незримому озеру. Мягкий ветерок беззвучно овевал нас. Чувствуя, как кровь стучит в висках, я снова заговорила:

— А вы… вам не кажется, что это происшествие с бабушкой Хелен — вовсе не несчастный случай?

— Таллула, что ты говоришь? — низким от беспокойства голосом произнесла тетя Кристина.

— Чушь! Она никогда бы такого не сделала, — не задавая вопросов, сказала мама.

Я уставилась на сетчатую дверь, куда падал конус света от голой лампочки у нас над головой.

— Мы поругались, и она была очень расстроена.

— Даже не думай об этом, кукла, — произнесла мама легкомысленным небрежным голосом, давя сигарету.

— Но ты ее не знала.

Тетя Кристина молчала. Я ожидала, что она рассердится на меня, но она уперлась взглядом куда-то далеко вперед. Видимо, ей в душу тоже закрались подозрения.

— Что за наезды? Я, черт возьми, ее дочь! — воскликнула мама, словно после двадцатичетырехлетней отлучки это еще имело какое-то практическое значение. Она даже не заметила отсутствия бабушки Хелен на ранчо. Для нее все было так же, как в день ее отъезда: простирающиеся до самых гор волнистые пески пустыни, выкрашенный в бледно-бирюзовый цвет дом, громко хлопающая входная дверь. — Люди не меняются, — добавила она.

— А вот бабушка Хелен изменилась.

— Это правда, — подтвердила тетя Кристина.

Мама не стала спорить. Что она об этом знала? Тетя поерзала в кресле, приподнимая огромный живот, чтобы сесть поудобнее.

— В последнее время она была в плохом настроении. Только, Таллула, я не могу представить, чтобы она могла… — Тетя застыла. Ее что-то напугало, и меня осенило, что в мировоззрении тети Кристины самоубийство было большим, чем просто бегство от жизни, — оно было страшным грехом.

— Неважно, — быстро проговорила я. — Я просто… Думаю, я чувствую себя виноватой из-за того скандала накануне бабушкиной смерти. Зря я об этом упомянула. Забудьте, пожалуйста.

Тетя Кристина открыла было рот, но ничего не сказала.

— Наверно, я все надумала, — продолжала я, — не могу вынести мысли, что наш последний разговор обернулся ссорой. — Я и не подозревала, насколько это правда, пока не произнесла эти слова вслух. — Я хотела объяснить бабушке Хелен, что для меня значит новая работа, хотела, чтобы она порадовалась за меня.

Тетя похлопала меня по коленке.

— Мама не любила показывать своих чувств, но уверена, что она тебя поняла. И, что бы ты ни думала, твой отъезд не имеет никакого отношения к несчастному случаю.

Итак, мы снова называли произошедшее несчастным случаем. И хотя при этом выражении у меня по спине поползли мурашки, охватившая меня паника сошла на нет, когда снова прозвучала общепризнанная версия событий. Не стоило соваться со своими предположениями. Я взглянула на пустой стакан. Я просто пьяна.

— Я думаю, свалить отсюда — разумное решение, — сказала мама. — Только не понимаю, почему ты выбрала охрану лесов. Зверская скукотища. — Она закурила новую сигарету.

— Девон хочет, чтобы я осталась в Сомбре, — с благодарностью ухватилась я за другую тему, — устроилась работать на завод и съехалась с ним.

Тетя Кристина оживилась:

— О, Таллула, это так романтично.

Мама подняла брови, молча намекая: «А я тебе что говорю?», и отвернулась, притворяясь, что не участвует в разговоре.

— Правда? — Я представила, как мы живем с Девоном вдвоем в его тесной квартирке над прачечной.

— Конечно. — Тетя Кристина на мгновение замялась, кажется размышляя, стоит ли ей вмешиваться, но потом все же спросила: — А ты не беременна?

Мама дернулась в мою сторону.

— Нет, — категорично произнесла я. — Как тебе такое в голову пришло?

— Просто спросила, — сказала тетя, поднимая руки вверх. — Дети — это способ, которым Всевышний наставляет нас на путь истинный. Я покинула ранчо в положении, и твоя мама тоже.

— Ну а я не беременна.

Разговор увял, но тетя Кристина, большая мастерица поддерживать светскую беседу, спросила маму:

— Что ты делала после того, как уехала?

Мама никогда не отправляла родным открыток. Интересно, что думала тетя Кристина в детстве и юности, зная, что у нее есть сестра и племянница, но не имея представления, как они живут.

Мама оперлась о столб и, приняв позу человека, который рассказывает об увлекательном приключении, поведала тете Кристине, как я появилась на свет в больнице Святого Антония в Голливуде после тридцатичасовых родов. Потом она стала перечислять одного бойфренда за другим, иногда упоминая меня. Мне эта история была известна слишком хорошо, а потому я ушла в свои мысли, наблюдая, как непринужденно болтают мама и тетя.

К тому моменту мама уже достаточно напилась, чтобы снять оборону. Нетрудно было представить их детьми, хотя при разнице в возрасте в десять лет они, скорее всего, прежде вряд ли так общались. Мама, как всегда, очень быстро все переводила в шутку, но тетю Кристину я никогда не видела в таком расслабленном состоянии.

По правде сказать, я никогда не видела ее без девочек. Мне она напоминала центр маленькой солнечной системы: ведомые гравитацией, дочери притягивались к ней, чтобы их обняли, помазали коленку йодом или наложили пластырь, а потом снова возвращались на орбиту вокруг матери. Как ни странно, Ной никогда не был частью этого круговорота.

Разговаривая, тетя Кристина теребила обручальное кольцо бабушки Хелен, висящее на тонкой цепочке вокруг шеи. Все украшения бабушка оставила младшей дочери. Их было немного: кроме обручальных колец, несколько пар сережек, нить жемчуга и пара браслетов. Бабушка надевала украшения только в особых случаях. При работе в загоне они приносили много неудобств — птицы склонны клевать все блестящее. Когда я отдала тете Кристине обручальное кольцо ее матери, она сперва хотела надеть его на палец, но на распухшую руку украшение не налезло, поэтому пока она повесила его на цепочку. При каждом резком движении кольцо с тонким звоном стукалось о висящий там же золотой крестик.

Длинный перечень разнообразных маминых бойфрендов навел меня на мысли о Девоне. Я снова удивилась, что он не позвонил. Казалось, мы не закончили какой-то важный разговор, поскольку нас постоянно перебивали. Возможно, это объяснялось действием виски, но я не могла вспомнить, за что разозлилась на него, и мне захотелось услышать его голос.

Пока мама и тетя квохтали, как две старые курицы, я извинилась и вошла в дом, чтобы позвонить ему. Я знала, что его смена на заводе уже закончилась и Девон либо дома, либо у Пэта. Набрав номер его мобильного, я заулыбалась в трубку.

— Алло? — Женский голос на фоне гула голосов, временами сопровождаемого стуком бильярдных шаров. — Таллула? — снова прозвучал голос, на этот раз со знакомым смешком. Это была Стелла, дочь шерифа.

Я положила трубку, налила себе стакан воды и выпила его, стоя около раковины. Вот так. Девон сидел в баре со Стеллой. Снова.

Когда я вышла на крыльцо, мама и тетя Кристина смеялись.

— Что с тобой? — спросила тетя.

Я пожала плечами:

— Пойду спать.

Они ждали, что я скажу больше, но меня вдруг страшно потянуло в сон. Я поднялась по лестнице, на цыпочках прошла мимо комнаты бабушки Хелен, где спали девочки, и повалилась на свою неразобранную кровать прямо в сапогах и в одежде.

Голос Стеллы мутировал в моем мозгу, превратившись в крик дяди Стива. Пытаясь заснуть, я видела кровь, текущую по его руке, стиснутые от боли зубы. Комната слегка пошатнулась. Я сползла на край кровати и поставила одну ногу на пол — когда-то я слышала, как мама, шутя, рассказывала об этой уловке друзьям. Сработало. Комната перестала крутиться.

Уже в полусне я вспомнила о камнях, которые собрала на подъездной дорожке, нашарила их в кармане и включила лампу. На подоконнике лежали в ряд похожие камни, от самого светлого до самого темного.

Слева с краю был осколок белого кварца, бледный, как летнее облако. Рядом с ним шероховатый розовый камень, а дальше — большой кусок песчаника неопределенного красно-оранжевого цвета, напоминавшего неуловимый оттенок заката. Далее шли один за другим еще несколько экземпляров, от оранжевого до желтого, а затем другие куски породы, включая серо-зеленый и ярко-синий. Здесь было около шести оттенков коричневого, каждый темнее предыдущего, и наконец завершал ряд кусок обсидиана, черный и блестящий, как разлитое масло. Все эти камни я нашла в радиусе ста метров от дома.

Камень, который я достала из кармана, имел серые вкрапления, и, подвигав его вдоль цепочки на окне, я нашла ему место — третьим с конца.

Коллекцию горных пород я собирала больше года и поражалась, что пока нашла только два камня одинакового цвета. Прежде чем на моем окне появилась эта радуга, я считала, что пустыня имеет цвет кофе с молоком, но, подобрав под ногами двадцать совершенно разных камней, поняла, что она может быть и сиреневой, и розовой, и оранжевой, и зеленой, стоит только присмотреться внимательно. Я оглядела радужную цепочку еще раз, потом рухнула на кровать и провалилась в сон.

— Таллула!

Я пробудилась от глубокого сна. Стоявшая на пороге фигура, подсвеченная яркой лампой из коридора, снова выкрикнула мое имя. Это была Габби с лохматыми со сна светлыми волосами.

— Маме плохо! — прозвучал взволнованный голос, и девочка исчезла. Я услышала, как она зовет с лестницы: — Таллула, помоги!

Я вскочила с кровати, еще не совсем протрезвевшая, и бросила взгляд на часы: было четыре утра. Выйдя из комнаты, я увидела, что тетя Кристина застыла на третьей сверху ступеньке лестницы, согнувшись и положив руки на перила. У нее начались схватки. Тетя тяжело стонала, зажмурив глаза. Розовая ночная рубашка висела на ней, как палатка. Габби и ее сестры топтались около комнаты бабушки Хелен. Маленькая Джулия судорожно обнимала тряпичную куклу.

— Ты же говорила, тебе носить еще несколько недель, — сказала я, подбегая к тете и беря ее за плечо.

Тело ее немного расслабилось, и она чуть разжала лежащие на перилах руки.

— Видно, я ошиблась. — В перерыве между схватками она стала спускаться по лестнице. Мы с Габби поддерживали ее. — Меня нужно отвезти в больницу. — На последнем слове она повысила голос, и тело ее опять напряглось.

Тетя Кристина снова схватилась за перила двумя руками и навалилась на них, страдая от очередного приступа боли. Мы преодолели всего четыре ступени. Я мало знала о родах, но схватки с таким коротким промежутком, кажется, говорили о том, что времени осталось немного, — а больница находилась в пятидесяти километрах. Не хотелось застрять на обочине дороги с рожающей тетей. Габби беспокойно запрыгала, и я догадалась, что она очень напугана. В конце концов, ей всего двенадцать лет.

— Габби, — ровным голосом сказала я. — Беги скорее позвони девять один один.

Девочка бросилась вниз по лестнице.

— Нет, — застонала тетя.

Габби остановилась на полпути.

— Я хочу, чтобы ты меня отвезла, — произнесла тетя Кристина. — Еще есть время.

— Ты уверена?

— Нет, — выдохнула она.

— Лучше, если приедет скорая. — Я махнула Габби, и она помчалась в кухню.

Тетя Кристина открыла было рот, чтобы возразить, но не смогла проговорить ни слова. Она просто стояла в передышке между схватками.

Снизу послышался голос Габби, которая объясняла диспетчеру, что у ее мамы начались роды.

— Поскорее, пожалуйста, — сказала она и повесила трубку. — Они уже едут. Просили подготовить полотенца.

Остальные девочки спустились по лестнице.

— Медики сейчас приедут, — проговорила я, стараясь всех успокоить.

Когда схватки возобновились, тетя Кристина села на корточки, а затем отпустила мои руки и встала на четвереньки. Тело ее напряглось, и она начала тужиться, словно хотела вылезти из кожи. Из груди вырвался вопль боли. Я встала на колени рядом с ней и положила руку ей на поясницу, чувствуя свою полную бесполезность.

— Что, блинский еж, здесь происходит? — раздался голос. Это мама вышла из комнаты, растерянно хлопая глазами.

Тетя Кристина часто дышала. Мокрые от пота волосы прилипли к лицу.

— Нет-нет-нет, — пробормотала она.

— Что нам делать? — спросила я.

Тетя скорчилась от очередных схваток.

— Я должна быть в больнице! — закричала она с пола, и я услышала в ее голосе страх. — Мне нужен врач и анестезия! — Последнее слово поглотил животный вопль. Морщась от боли, тетя скрипела зубами, снова пытаясь тужиться, и низко протяжно стонала, пока схватки не утихли. Тогда, пыхтя, она взглянула на меня.

— Ты хочешь встать с пола? — спросила я.

Но она не успела ответить: мышцы снова стали сокращаться.

На этот раз тетя Кристина с пронзительным стоном протянула руку к промежности, часто дыша; слезы текли по ее лицу. Когда спазм отпустил, она, скуля, повалилась на спину, задирая ночную рубашку. Потрясение от зрелища распластавшейся на полу тети сменилось осознанием того, что я вижу бледное темечко детской головки.

Это происходило прямо сейчас на полу в гостиной. Я села между коленями тети и с напускной уверенностью произнесла:

— Хорошо.

Тетя Кристина слегка качнула головой, как будто и хотела услышать именно эти слова, и сразу же подступили следующие схватки, отчего верхняя часть туловища роженицы подалась вперед. Она неловко дотянулась до коленей.

— Девочки, — сказала я, — помогите нам. Габби, сядь позади мамы.

Мои малолетние сестры уселись по бокам от матери и взяли ее за руки.

Только мама осталась в стороне, маяча где-то на периферии моего зрения.

Я была в ужасе, но остановить роды было нельзя, и я настроилась помочь тете Кристине. Поймав ее взгляд, я как можно спокойнее проговорила:

— У тебя уже есть опыт, ты делала это пять раз. Не нужна тебе никакая мудацкая больница. — Впервые в жизни она проигнорировала мою брань.

Тетя Кристина стала тужиться. Габби держала ее за плечи. Сердце у меня бешено колотилось, но я верила в то, что сказала, и знала, что тетя справится.

Лицо у нее покраснело, вены на шее вздулись. Пятнышко выглянувшего из утробы темечка увеличилось, но затем, когда тетя Кристина начала часто дышать, снова уменьшилось. С каждым ее усилием головка выходила все дальше, но всякий раз втягивалась назад.

Когда головка выглянула почти полностью, а потом снова скрылась, одна из девочек ахнула. Роженица вся сжалась, лицо у нее сморщилось до неузнаваемости, и пронзительный вопль прорезал комнату. Она натужилась всем телом, силясь явить миру новое существо, и наконец головка полностью вышла.

Крошечное личико было повернуто к ковру, так что я видела только маленький затылок с мокрыми пушистыми волосиками. Тетя Кристина откинулась на руки Габби. Худшее, казалось, миновало, но ребенок все еще больше чем наполовину находился в материнской утробе. Разве он должен лежать лицом вниз? И разве он не должен заплакать? Меня охватила паника. Я уже хотела спросить у тети, что делать дальше, но она приподнялась, схватилась за колени и с низким ревом натужилась снова.

Сначала вылезли плечики младенца, а затем вместе с потоком жидкости и все худенькое тельце. Удивившись, как быстро все произошло, я робко взяла головку большим и указательным пальцем правой руки, а тельце подхватила левой. Новорожденная девочка была мокрой, пуповина пульсировала. Не обращая внимания на кровь и слизь, я крепко прижала крошку к себе. Никогда в жизни я не видела ничего настолько отвратительного и одновременно восхитительного.

Ребенок издал первый крик, и тетя Кристина, удовлетворенная этим звуком, упала на руки дочерей. Те, с облегчением вздохнув и захихикав, столпились вокруг меня, чтобы рассмотреть младшую сестричку.

— Это девочка, — провозгласила я, хотя мы знали об этом уже несколько месяцев, и заплакала.

Тетя Кристина расстегнула пуговицы ночной рубашки и взяла малышку на руки, даже не замечая крови.

— Мама, можешь принести полотенца? — попросила я.

Моя мама очнулась от транса, побежала вверх по лестнице и принесла стопку чистых полотенец. Одно из них я передала тете Кристине, чтобы она вытерла младенцу личико.

Тетя глядела на крошку и улыбалась остальным дочерям. Они все изучали новорожденную, которая недовольно скуксилась. С несколькими завитками волос, прилипших к головке, и насупленными крошечными бровками она напоминала ворчливую старушку. Собственно, она была похожа на бабушку Хелен. Тетя Кристина покачала ее на руках и тихо запела. Личико у девочки разгладилось.

Да, нелегкое это дело — появление на свет. Ковер уже не отчистить. Да и бог с ним, я потом все уберу. Ребенок здоров, семья собралась вокруг, и пока все благополучно. С улицы послышался вой сирены. Никогда еще я так не радовалась никакому звуку. Через пару минут два человека в медицинской униформе с оранжевыми пластиковыми чемоданчиками в руках вбежали в дом и стали что-то говорить о плаценте и о перерезании пуповины. Какое счастье, что они наконец приехали.

Через сетчатую дверь я видела мягкий румянец зари. В загоне Леди Лил бегала кругами, трепеща крыльями, видимо напуганная прибытием скорой помощи. Я умылась и вышла на крыльцо, ожидая, когда медики закончат свою работу. Запах полыни и креозотовых кустов успокоил меня. Потом Леди Лил угомонилась, а я ощутила упадок сил и скребущую головную боль в затылке.

Мама вышла следом за мной.

— Охренеть, — пробормотала она, падая в кресло и закуривая сигарету.

Я вынуждена была согласиться — лучше не скажешь. Я чувствовала себя выжатой как лимон, но спать не хотелось. Из-за сочетания выпитого накануне виски и утреннего прилива адреналина живот у меня свело. Нужно было что-то поесть.

На крыше машины скорой помощи крутился маячок, но когда солнце выглянуло на горизонте, сверкающий красный огонек растворился в слепящей яркости нового дня. По подъездной дорожке с грохотом приближался эвакуатор Рубена. Я встретила его кивком около своего пикапа, так и стоявшего на домкрате.

— Что случилось? — спросил сосед, глядя на скорую.

— Тетя Кристина родила.

— Все благополучно?

Я сообразила, что скорая помощь обычно является дурным признаком.

— Да, все хорошо, ребенок здоров. Просто все случилось очень быстро, мы даже не успели выйти из дома. Девочка родилась в гостиной прямо на ковре. А бригада медиков приехала уже позже.

На лице Рубена появилась довольная улыбка, какой я никогда раньше не видела.

— Ты приняла роды?

— Нет, — отмахнулась я, — я просто поймала малышку, когда она вылезла. А все остальное проделала тетя Кристина. — Это прозвучало как шутка, но я вовсе не шутила.

— Похоже, у вас выдалось хлопотное утро.

— Точно.

Повернувшись к пикапу, Рубен сказал:

— Я вижу, мы никак не продвинулись с шарниром. — В голосе его прозвучало самодовольство, и он напомнил мне сына, только без пучка на затылке. Я подозревала, что старик явился проверить, починил ли Мэтт машину. Возможно, он намеревался удовлетворить свое любопытство, пока я не проснулась.

— Мэтт обещал вернуться.

Рубен хмыкнул.

— Как обычно, — пробормотал он, открывая ящик с инструментами. — Я привез запчасти.

— Спасибо, — поблагодарила я, вспоминая, что утром собиралась поехать к шерифу и сделать признание. У восточной стороны загона я видела взрытый песок на том месте, где Стив тащил Леди Лил в пустыню. Пришла пора расплачиваться за свои поступки, и мне необходимо было явиться в участок самой. — Спасибо, что приехали.

Рубен снова хмыкнул. Он уже начал работать, и мне показалось, сосед не хочет, чтобы я стояла у него над душой, а потому я его оставила. Как только он закончит, сразу поеду в полицию и все расскажу. Хорошо, что не придется брать минивэн тети Кристины.

Я вошла в загон и нажала на рычаг, чтобы зерно из элеватора посыпалось в кормушку. Самцы поднялись с гнезд и присоединились к самкам, плавно двигавшимся на завтрак. Я пробралась между птицами и прошла по загону. На всем его протяжении, от одного конца до другого, гнезда были пустые.

Стояло утро понедельника. Оставался один день до приезда от Джо Джареда инспектора, который будет фиксировать все недостатки ранчо. Двадцать четыре часа на то, чтобы страусы снесли несколько свежих яиц.

Птицы, не замечая происходящего вокруг, продолжали клевать свой корм.

— Почему же вы не кладете яйца? — спросила я их и погладила спину ближайшей самки, утопив пальцы в рыжевато-коричневых перьях. Я подумала о предположении тети Кристины, что они скучают по бабушке. Вряд ли у страусов достаточно интеллекта, чтобы скорбеть, но ранчо без бабушки Хелен действительно во многих смыслах изменилось.

Я не хотела, чтобы она умирала. Я хотела, чтобы она оставалась на ранчо с птицами, чтобы пожелала мне удачи и отпустила меня в Монтану. Я хотела увидеть, как она обрадуется новой внучке. Я хотела услышать, как она станет ругаться с моей мамой.

Она всех нас бросила. Плач младенца донесся из дома и улетел в пустыню. Бабушка Хелен никогда не подержит на руках этого ребенка. А жизнь продолжается.

Леди Лил отошла от кормушки и направилась ко мне, остановилась рядом и опустила голову, приблизив ее к моей. Еще немного, и мы бы соприкоснулись лбами.

— Бабушки больше нет, — сказала я. На глаза навернулись слезы, но я не отвела взгляд. — Нам нужно отпустить ее.

Несколько мгновений птица не шевелилась, наконец заморгала и зашагала в дальний угол загона.

Я вытерла глаза. Вот дура — затеяла разговор со стаей глупых страусов. У меня полно работы. Не зная, что еще делать, я перенесла некоторое количество яиц из холодильника в инкубатор. Я уже почти закончила свое жульническое занятие, когда дверь в дом хлопнула и мама крикнула:

— Таллула! К телефону!

— Кто там? — спросила я.

— Какой-то Боб. — И дверь за ней захлопнулась.

Понятно. Ветеринар хочет сообщить результаты анализов. Я поспешила в дом. Если Боб нашел в крови птиц признаки какой-нибудь инфекции, витаминные добавки им могут и не понадобиться.

Врачи скорой помощи были еще в доме, но суета уже сошла на нет. Тетя Кристина и малышка очень утомились, но их здоровью ничто не угрожало.

— Они заберут ее в больницу? — спросила я маму, когда она передавала мне трубку. Мама пожала плечами.

Один из врачей достал из сумки пачку документов и подошел ко мне.

— Одну минуту, Боб, извините, — сказала я в трубку и прижала ее к ключице.

Врач протянул мне стопку бумаг:

— Вот вам памятка по уходу за новорожденным.

— Она не впервые замужем, — усмехнулась я, указывая на тетю в окружении пяти старших девочек, которые ворковали с малышкой.

— Я понял, — ответил врач. — Но все равно: если роженица останется дома, нужно, чтобы вы взяли вот это и расписались вот здесь.

Я взяла бумаги и расписалась.

— Мама, — попросила я, — подержи, пожалуйста, трубку, пока я поднимусь наверх. — Здесь столько всего происходило, что спокойно выслушать Боба не получится. Я вручила трубку маме, быстро взлетела в комнату бабушки Хелен и крикнула: — Можно класть. Боб! — Я услышала щелчок — мама положила трубку на кухне.

— Здравствуй, Таллула. Похоже, у тебя там полна коробочка. Я не отниму много времени. — Именно по этой причине бабушка всегда приглашала для консультации Боба: он избегал светских разговоров. — По результатам анализов птицы совершенно здоровы. Пробы воды тоже чистые. — Я услышала, как он шуршит бумагами. — Никаких вирусных инфекций или возрастных изменений. Ты купила витаминные добавки?

— Да, но…

— Они должны подействовать.

— Их украли.

— Яйца?

— Добавки.

На другом конце линии повисло молчание.

— Долгая история, — сказала я. На первом этаже происходила какая-то суета. Я вышла с телефоном на площадку, насколько позволял провод, и увидела, как один из врачей помогает тете подняться по лестнице.

— Что ж, — продолжал Боб, — все признаки указывают на стресс. Подкорми их витаминами, и через несколько дней страусы снова будут класть яйца. — Он пообещал прислать копию своего заключения, и мы распрощались.

Тетя Кристина к этому моменту как раз добралась до верхней ступени.

— Эта комната подойдет. — Согнувшись пополам и широко расставив ноги, тетя переступила порог бабушкиной спальни. Она приблизилась к кровати, вытянув вперед обе руки, и забралась в постель, опершись спиной об изголовье.

Мама с новорожденной девочкой на руках шла за ними. Она передала ребенка тете Кристине и следом за врачом направилась вниз. Мы услышали, как медики собирают свои инструменты. Я проследила за взглядом тети, смотревшей на улицу, где уже стоял знойный день.

— Яиц так и нет? — спросила она.

— Птицы здоровы, — ответила я, удивившись, что у нее еще были силы интересоваться внешним миром. — Не знаю, что я делаю неправильно. — Я придвинулась к ней, чтобы заглянуть в маленький сверток, и, несмотря на все свои тревоги, улыбнулась: очаровательное дитя! — Ты уже выбрала имя?

— Я думаю назвать ее Грейс.

Девочка высунула крошечную ручку из пеленки и маленькими пальчиками, белыми как лепестки маргаритки, сжала край одеяльца под подбородком.

— Грейс, — произнесла я, — мне нравится.

Тетя Кристина, растрепанная как ведьма, тоже улыбнулась дочке; счастливое выражение лица контрастировало с опухлостью и темными кругами под глазами.

— Тебе надо поспать, — сказала я.

— Нужно позвонить Ною. — Слезы потекли у нее по щекам. — О, какая же я истеричка, — проговорила тетя, вытирая рукой лицо. — Каждый раз забываю, что гормоны лишают меня разума. — Она засмеялась сквозь слезы. — Ты, наверно, думаешь, что мне пора к этому привыкнуть. — Голос ее дрогнул, и она снова вытерла лицо. — Жаль, твоей бабушки нет рядом, хотя, я думаю, в некотором смысле именно ее смерть в конце концов подтолкнула меня уйти от мужа. Жизнь слишком коротка, знаешь ли. — Она дала волю слезам. — Но теперь мне кажется, что весь мир встал с ног на голову.

Я взяла с тумбочки упаковку салфеток и передала ей.

— Ты собираешься вернуться к нему?

— Нет, — с решимостью ответила тетя Кристина, качая головой. — Ной никогда не был верен мне, даже сразу после свадьбы. И я уже в самом деле привыкла. Но мы прежде не выносили сор из избы. А с Меган… Я больше не могу ходить в ту церковь. Я испытываю больше чем унижение — он как будто отобрал у меня приход.

Грейс зашевелилась, и тетя Кристина положила руку на живот малышки, чтобы успокоить ее.

— Какой пример я подам дочерям, — прошептала она, — если продолжу так жить? Габби в декабре исполнится тринадцать. И вот теперь еще одна девочка, — она провела пальцем по ушку младенца. — Что мне делать?

— Не хочешь купить страусиную ферму?

Тетя Кристина снова засмеялась.

— Тебе нужно отдохнуть, — сказала я. — Мы еще обо всем поговорим. Я уложу девочек в бывшей комнате Стива. — Затем, сообразив, что двух комнат для нее вместе с выводком недостаточно, добавила: — А маму мы выгоним на диван, если она вдруг намерена тут задержаться.

Тетя Кристина шмыгнула носом.

— Лора сказала, на сколько приехала?

— Думаю, она смоется, как только закончится спиртное. — Я хотела пошутить, но получилось не смешно.

— Сочувствую тебе, Таллула.

— Нечему тут сочувствовать.

Склонившись над маленькой Грейс, тетя Кристина выглядела как раненое животное.

— Не звони пока Ною, — посоветовала я. — Сначала поспи. Позаботься о себе. Еще будет достаточно времени выяснить отношения.

Тетя Кристина закрыла глаза и кивнула.

— Пойду проверю, как там другие девочки, — проговорила я, — а то моя мама, чего доброго, научит их азартным играм.

Когда я выходила из комнаты, тетя легла, положив рядом новорожденную дочку, и свернулась вокруг нее клубочком.

Я зашла в свою комнату переодеться и, спускаясь по лестнице, услышала звук работающего телевизора. Мама нашла чем занять детей, пока тетя Кристина спала, и сперва я даже удивилась, что она отыскала способ быть полезной, но потом увидела растерянные лица кузин. Мама не придумала ничего лучше, как включить мыльную оперу. На экране мускулистый мужчина целовал декольте накрашенной, как кукла, женщины, которая с нарочитым стоном ухватилась за кавалера.

— Мама!

— А что? Это познавательно, — ответила она.

То, что моя мама считала уроками жизни, тетя Кристина назвала бы порнографией.

— Как можно… — Я схватила пульт и вручила его Габби. — Найди что-нибудь подобающее для маленьких детей, ладно?

Польщенная, что ее назначили ответственной, Габби оживилась и немедленно начала щелкать кнопками, переключая каналы.

В дверь постучали. На пороге, вытирая руки о замасленную тряпку, стоял Рубен.

— Все готово, — доложил он, — и конвертер тоже.

У меня нашелся бэушный.

— Спасибо, — поблагодарила я, хотя радости не чувствовала. Живот подвело от страха. Пикап починили, а значит, надо ехать к шерифу. Больше оправдывать промедление нечем. — Сколько я вам обязана?

За моей спиной девочки препирались, что смотреть. Паркер пыталась выхватить пульт, но Габби держала его крепко.

— Сотни будет достаточно, — ответил Рубен, переступив с ноги на ногу.

Я нашла свою чековую книжку.

— За все? Включая конвертер?

Рубен переминался с ноги на ногу, явно чувствуя неловкость из-за разговора об оплате. Столь существенное снижение суммы навело меня на мысль, что Мэтт был прав, обвиняя отца в завышении цены. Я выписала чек, снова поблагодарила соседа, и он быстро уехал.

Девочки наконец успокоились, выбрав мультсериал, который, по моему мнению, их мама одобрила бы. Ладно, одной проблемой меньше. Я помедлила на пороге, теребя в руках ключ. Пора. Выходя из дома, я придержала дверь, чтобы хлопком не привлекать внимания к своему отъезду.

Ободряющий звук мотора успокоил меня, и я посидела в кабине пикапа, подставив лицо воздуху из кондиционера. Я не тяну время, а просто жду, когда охладится салон, убеждала я себя, но это была ложь. Внезапно меня одолело желание сбежать в Мексику или в Канаду. Что, если слинять и забыть про все проблемы, оставив маму и тетю Кристину разбираться с ними? Но подводить родных я тоже не хотела.

Я тронула пикап и направилась к шоссе. Что сказать? С чего начать? Я решила настаивать на самообороне. Дядя Стив похищал мое имущество, я поймала его, он на меня напал, и я защищалась. Все это правда. Так почему же я так нервничаю?

Выехав на шоссе, я свернула на юг. Солнце стояло высоко, песок блестел под его лучами, и даже малейшей тени нигде не наблюдалось. Я чуть приоткрыла окно и стала прислушиваться к свисту ветра. Пахло запекающейся на солнце глиной, жара была в самом разгаре. Полдень в Мохаве, наверно, напоминал дно океана: ни малейшего движения, жесткие кусты посреди выжженного зноем ландшафта похожи на кораллы. Невыносимое пекло прибивает к земле все живое, не выпускает из нор ни ящериц, ни мышей. Нет даже намека на ветерок. Только машины шныряют по шоссе, как акулы в поисках добычи.

Примерно через двадцать минут я добралась до зоны охвата сотовой вышки. Мой телефон загудел, наконец извещая меня о полученных эсэмэсках. Взяв аппарат в руки, я увидела, что все они от Мэтта. Последняя — От Стива так и нет вестей. Сообщи, если что-нибудь узнаешь. Я волнуюсь — была отправлена вчера вечером, когда мама и тетя Кристина находились в больнице. Нужно было позвонить Мэтту и все ему рассказать.

Я подъехала к светофору в центре города. Других машин на перекрестке не было, а потому я напечатала ответ, не съезжая с дороги и игнорируя зеленый сигнал. Он в больнице в Барстоу. Скажи ему, что Кристина родила. Я не знала, что еще написать. Перечислить все обстоятельства в сообщении не получится, а звонить я не хотела — боялась, что голос меня выдаст.

Проезжая мимо бара «У Пэта», я подумала, что не помешает выпить. Алкоголь придаст мне смелости признаться вслух, что я стреляла в своего дядю, но потом я вспомнила о маме, которая пила виски до полудня, и от этого меня затошнило. Кроме того, если я стану произносить свою покаянную речь заплетающимся языком, будет только хуже.

По привычке я осмотрела парковку в поисках машины Девона. Ее не было, но предыдущий вечер он провел здесь. Я вспомнила, как Стелла со своим идиотским смешком ответила на мой звонок. Насколько я понимала, этому есть два объяснения.

Первое: она взяла телефон, потому что Девон вышел в туалет, или играл в бильярд, или куда-то еще отлучился. Второе: он с ней спал и позволил ей ответить, поскольку был пьян и, будучи слюнтяем, надеялся, что я все пойму и ему не придется со мной объясняться. Я буквально слышала, как они глумятся надо мной, когда Стелла в конце вечера забирается к Девону в машину и едет с ним в его квартиру над прачечной.

Когда снова загорелся зеленый свет, я двинулась дальше, проехала около полутора километров и затормозила на парковке возле его дома. Внедорожник Девона стоял на месте.

Я не хотела верить, что Девон спал со Стеллой — она еще совсем ребенок, — и все же мои подозрения казались основательными. Металлические перила лестницы, ведущей к его квартире, обжигали мне пальцы, шаги звучали как звон колокола. Поднявшись на площадку, я постояла в нерешительности под крошечным навесом. Стыдясь своего поведения, я все же наклонилась к двери и прислушалась, а ничего не услышав, постучала.

Раздался приглушенный шорох, и Девон открыл дверь. Поморгав от яркого света, он провел рукой по волосам.

— Таллула? Что случилось?

— Ничего, — машинально ответила я, но на моем лице наверняка отразились переживания двух последних дней. — Я просто хотела тебя увидеть. — Я не солгала. В его поведении я не заметила ничего подозрительного. Он всегда был готов прийти на помощь, и я не понимала, почему вообще сомневалась в нем.

Девон распахнул дверь. В его квартире-студии было божественно прохладно. Одну стену занимал большой стеллаж со старыми пластинками посередине и книгами в мягких обложках по бокам. На краю оранжевого дивана лежал пестрый афганский плед. Кровать была не убрана, но пуста. Пахло чем-то жаренным на сливочном масле.

— Что с тобой?

Я хотела рассказать ему, что с дядей Стивом случилось несчастье, тетя Кристина внезапно родила раньше времени, а птицы перестали класть яйца, но в голове у меня все перемешалось, и я не знала, с чего начать. Я стала вспоминать, когда видела Девона последний раз.

— Я так и не поблагодарила тебя за то, что ты привез мою маму на ранчо. Извини, что была невежлива с тобой. — Я плюхнулась на стул за маленьким столом и оперлась на локти. Кухня располагалась в углу комнаты, где стены выложили желтой плиткой и встроили разделочный стол. В маленьком холодильнике не уместились бы и несколько бутылок молока и упаковка пива, но тут же имелись плита с двумя горелками и шкаф для посуды. Маленькое окошко над раковиной было закрыто подушкой, приклеенной к стене, чтобы солнце не светило в глаза.

— Не ожидал, что у тебя такая колоритная мама, — сказал Девон. Он вытряхнул из фильтра крошечной кофемашины мокрую кашицу и насыпал свежий кофе. — Она совсем не похожа на мою.

Его мама никогда бы на свете не поехала на попутке пятьсот километров, чтобы потом напиваться в баре до двух часов ночи. Мы происходили из совершенно разных семей.

— Тетя Кристина переехала ко мне с девочками. — У меня было слишком много новостей. — Она ушла от Ноя. И у нее родилась еще одна дочка. Прямо на полу в гостиной сегодня утром.

— Правда?

Я кивнула.

— И еще. — Надо рассказать ему о дяде Стиве. Хоть с кем-нибудь поделиться. — Это очень плохая новость. — Я уронила голову на руки.

— Что такое?

— Ничего хорошего, — проговорила я, не поднимая головы, и пластиковая столешница запотела от моего дыхания. — Моего дядю Стива покалечили. — Легче было начать с этого. Я ожидала, что Девон изумится, но выражение его лица не изменилось.

— Я слышал, — произнес он. — Мне жаль.

— Что? Но как? Ведь шериф Моррис сам узнал об этом только вчера вечером.

— Стелла проболталась.

— Ну конечно. — Она же дочь шерифа. Не то чтобы это позволяет ей совать нос в чужие дела, но она любопытна и умеет вынюхивать. — Я смотрю, вы очень подружились в последнее время.

— Не надо так говорить, — ответил Девон, направляясь к шкафу за хлопьями. Он зачерпнул из коробки пригоршню и бросил ее в рот. — Она очень милое дитя.

— Да, только впредь посоветуй этому ребенку не брать твой телефон, когда тебе звонят посреди ночи.

— Что? — Он схватил со стола мобильник, постучал пальцем по экрану и, без сомнения, увидел уведомление о моем звонке. — Какого черта?

— А то твоя девушка может неправильно это истолковать.

— Лу, — ровным голосом произнес он, откладывая телефон. — Я был у Пэта. Ты же знаешь, что между нами ничего нет. Подожди. Ты потому приехала?

— Нет, — покачала я головой. — Просто… — Просто тяну время. — Я проезжала мимо. Мне надо поговорить с шерифом насчет дяди.

— Зачем? — Девон бросил в рот еще одну пригоршню хлопьев. — Стелла сказала…

— Бр-р. — Если он произнесет ее имя еще раз, я закричу. Скорчившись, я заставила себя выговорить следующую фразу: — Это я стреляла в Стива.

— Что? — Мой бойфренд чуть не подавился хлопьями.

Я насладилась удивлением на его лице, но немедленно пожалела о том, что сказала. Сначала нужно было признаться шерифу.

— Как это случилось?

Я выложила ему все. Девон сидел напротив меня и слушал, не перебивая. Наконец-то рассказать о произошедшем вслух было большим облегчением. Нет, я правильно сделала, что поделилась с Девоном, жалеть тут не о чем. Теперь будет проще повторить признание в полиции.

— Ты должна рассказать об этом шерифу.

— А я о чем толкую? Я еду в участок.

— Нет, ты не едешь. Ты сидишь здесь. Прошли уже целые сутки, Лу. Чего ты ждала? Нельзя просто махнуть рукой на такие вещи.

Я открыла рот, чтобы возразить, но он был прав. Я не сообщила о случившемся шерифу, не поехала в больницу, даже родным ни о чем не заикнулась. Собственно, я живу так, словно ничего из ряда вон выходящего не произошло. Сама не пойму, как так получилось, что двадцать четыре часа пролетели словно мгновение. Я вдруг с головокружительной ясностью поняла, как бабушка сумела просмотреть очевидно неизбежные проблемы — наркоманию сына и беременность дочери-подростка. Я поступала точно так же. Ошарашенная столкновением с дядей Стивом, я притворялась, будто все в порядке, — наверно, так делала и она. Эта упрямая слепота была следствием порожденного страхом паралича. Я до ужаса боялась посмотреть правде в глаза и надеялась таким образом избежать последствий. Но время не повернуть вспять — что было, то было: я стреляла в дядю Стива и не позвонила шерифу. Я не могла даже вернуть слов, сказанных Девону, и теперь он убеждал меня поступить правильно, и я сама знала, что это необходимо, но, честно говоря, ни в какую не хотела этого делать. На какой-то миг я пожалела, что вместо визита к Девону не решила завернуть в бар к Пэту и прикинуться, будто ничего страшного не стряслось, — но тут же отбросила эту мысль. Как долго можно притворяться? В глубине души я понимала, что рано или поздно придется разгребать этот бардак. Я не хотела быть такой женщиной, которая предпочитает не замечать серьезных проблем, не хотела быть похожей в этом на бабушку Хелен и мысленно похвалила себя за то, что, по крайней мере, двигаюсь в правильном направлении. И все же я до сих пор так и не добралась до полицейского участка, а прохлаждалась дома у Девона, ища способы избежать совершенно необходимых поступков. Девон не отрываясь смотрел на меня, ожидая ответа.

— Наверно, я надеялась на твою поддержку, — произнесла я слабым голосом. Это была неправда, но не могла же я признаться, что рассчитывала застукать его в постели со Стеллой.

Девон резко повысил голос:

— В чем именно? В том, чтобы решать семейные проблемы с помощью ружья?

— Нет. В намерении прийти с повинной в полицию. — Хотя на самом деле я использовала его как очередной повод отложить визит к шерифу. Даже ссора из-за Стеллы лучше, чем признание в том, что я стреляла в дядю Стива.

— Ты уже должна быть там! — Девон направился к двери и, подпрыгивая на одной ноге, стал надевать ботинки.

— Не ори на меня.

Он тихо и очень серьезно проговорил:

— Таллула, тебе надо ехать. Теперь ты втянула в эту историю меня. Если ты сама не расскажешь шерифу, это сделаю я. Медлить больше нельзя. — Я не двинулась с места, и тогда Девон взял меня за руку и потянул со стула. — Я тебя отвезу.

Я не могла пошевелиться.

— Сейчас. — Я поеду к шерифу. Обязательно. Но мне не нравится, что он меня подталкивает. — Подожди, Девон.

— Нельзя ждать, Лу. Ты и так уже затянула дальше некуда. Даже если это была самооборона…

— Так и есть, — перебила его я.

— Промедление наводит на мысль о твоей виновности. — Он дернул меня за руку. Я и не подумала встать, но в такой маленькой квартире он сумел шагнуть к двери, не отпуская меня. Повернув ручку, открыл дверь, и мы оба с изумлением увидели шерифа Морриса, как раз собиравшегося постучать.

— Шериф, — произнес Девон, наконец отпуская мою руку.

— Простите за вторжение, — извинился представитель закона, — но я направлялся на ранчо Джонсов, чтобы поговорить с Таллулой, и по пути увидел здесь ее пикап. — Я ничего не сказала, и он продолжил: — Сегодня я заходил к твоему дяде взять показания о произошедшем.

Я была оглушена, как птица, врезавшаяся в зеркальное стекло.

— Но… похоже, что твой дядя отказался от дальнейшего медицинского наблюдения и покинул больницу. — Шериф достал из кармана рубашки блокнот и раскрыл его. — Ты не знаешь, где он может быть?

— Отказался от дальнейшего наблюдения? Как это? — спросил Девон.

Да очень просто, подумала я. Такое уже случалось. И пояснила:

— Это значит, что дядя Стив помчался за очередной порцией наркоты.

— Похоже, что это справедливое предположение, — кивнул шериф. — Медсестры сказали, что в бессознательном состоянии дядя несколько раз произносил твое имя. Ты не получала от него вестей?

— Нет, — ответила я.

Через открытую дверь в квартиру проникал дневной зной.

— Заходите, — предложил шерифу Девон. Квартира едва вмещала троих, но разговаривать на пороге было слишком жарко, поэтому Моррис вошел.

— Не возражаешь, если я… — он положил руку на спинку стоящего у стола стула.

— Пожалуйста, — кивнул Девон.

Полицейский сел на край стула, слегка наклонившись вперед, и скрестил лодыжки. Его дочь Стелла часто принимала такую же позу на барном табурете. Я присмотрелась к шерифу в поисках родственного сходства. У Стеллы были беззащитные карие глаза персонажа аниме и идеально чистая кожа, а у шерифа — тонкие щелочки глаз под кустистыми бровями и испещренные красными пятнами щеки. А вот нос, прямой и узкий, и светлые волосы она унаследовала от отца. Интересно, знает ли он, что его дочь проводит столько времени в компании Девона.

— Когда ты последний раз видела своего дядю? — спросил шериф.

— На прошлой неделе на поминках по бабушке Хелен. Мы поругались. — Я подождала привычного выражения соболезнований, но шериф смотрел на меня с ожиданием. — Он расстроился, что я продаю ранчо, — добавила я.

— Ты продаешь ранчо? — Шериф расплел ноги и откинулся на спинку стула.

— Да, мне предложили работу в…

— Очень жаль, — перебил меня шериф. — Ваши птицы стали местной достопримечательностью.

— Ну, птицы-то никуда не уезжают, — сказала я. Я собиралась поговорить с ним вовсе не о страусах.

— А бабушка одобряла твое решение?

— Нет, она… — Я не хотела снова слышать о том, что бабушка никогда бы не продала ранчо.

— Как она любила птиц! — Шериф улыбнулся сам себе, и из-за этого мне было на удивление трудно сознаться ему в преступлении.

Девон побудил меня к откровенности выразительным взглядом.

— Так вот, как я и сказала, дядя Стив уехал с поминок в дурном настроении и… — Я взяла себя в руки. — Он был явно под кайфом, когда я поймала его за кражей одной из моих птиц.

Шериф Моррис бросил взгляд в свой блокнот.

— Когда это было?

— Вчера утром. — Он нахмурился, стуча ручкой по бумаге.

Девон прочистил горло:

— Таллула выстрелила в него.

Я резко повернулась на стуле.

— Черт тебя возьми, Девон. — Я вдруг запаниковала, торопясь изложить свою версию событий, и умоляюще обратилась к шерифу: — Все вышло случайно. Он пытался похитить мою птицу, завязалась драка. Это была самооборона. — И я злобно зыркнула на Девона.

Он дернул плечом:

— Извини, ты ходила вокруг да около, словно и не собиралась рассказывать, как было дело.

— Твою мать! Я уже подходила к сути. Почему тебе всегда надо меня подталкивать?

Шериф Моррис поднял руку:

— Погодите минутку.

Мы оба замолчали, но у меня внутри все клокотало: это так характерно для Девона — заниматься моими проблемами.

Шериф пощипал переносицу.

— Ты должна была сразу прийти ко мне.

— Понимаю и прошу прощения, но, если я выдвину обвинения против дяди, вы его арестуете?

— Ты хочешь выдвинуть обвинения против человека, в которого стреляла?

— Я могу предъявить ему попытку кражи и хищение денег со счета. Он стащил бабушкину чековую книжку. Я могу доказать как минимум одну подделку.

— Мы можем объявить его в розыск, но давай вернемся к твоему признанию. Боюсь, ты не понимаешь всей серьезности положения. С целью самозащиты или нет, но ты стреляла в человека.

Не зная, что сказать, я кусала губу.

— Я понимаю все обстоятельства, Таллула, но должен задержать тебя. Надеюсь, мы разыщем твоего дядю и услышим его версию событий тоже. — Шериф поднялся, одергивая форменную рубашку.

Я не вставала.

— Шериф, мне нельзя в тюрьму. Без бабушки ухаживать за птицами больше некому. — Мне стало жарко, и шея зачесалась. — Пожалуйста. Должен быть какой-то другой выход… — Но я знала, что избежать последствий моего поступка не удастся.

— Давай не будем забегать вперед, — проговорил шериф. — Сейчас ты должна поехать со мной в участок. Мы оформим все необходимые документы и подумаем, как ускорить судебное разбирательство относительно тебя.

Я в беспомощности поколебалась, пытаясь осмыслить то, что меня посадят в тюрьму: ничего себе перспектива. Но делать было нечего.

Шериф распахнул дверь:

— Прошу.

Я встала, но ноги не двигались.

— Чем я могу помочь? — спросил Девон.

«Ты уже помог», — промелькнуло у меня в голове, но тут я передумала:

— Съезди, пожалуйста, на ранчо и расскажи маме и тете Кристине, что случилось.

— А они до сих пор не в курсе? — изумился Девон.

— И еще птицы. — Я засомневалась, стоит ли просить его о помощи. Если не знаешь, как себя вести, входить в загон опасно. — Кто-то должен их кормить.

Шериф терпеливо ждал, пока я давала Девону краткие инструкции.

— Только покорми их и уходи оттуда, — закончила я, опасаясь, как бы не произошел несчастный случай.

— Я все сделаю, — пообещал Девон, ободряюще стискивая мою руку.

Я следом за шерифом спустилась по лестнице. Моррис придержал для меня дверь полицейской машины, и я забралась внутрь, благодарная ему за то, что он хотя бы не счел нужным надеть на меня наручники. Горячий винил обжег мне тело. Я подвинулась в затененную часть салона, но все равно было очень душно.

Резкий свет, отраженный от стен здания, окружал Девона, запирающего дверь квартиры. Я уже собиралась признаться сама. То, что он влез и рассказал все вместо меня, казалось предательством. Шериф завел мотор. Мы с Девоном смотрели друг на друга, пока машина не обогнула здание и мой бойфренд не скрылся из виду.

В участке шериф передал меня грузной женщине в отглаженной коричневой униформе. Ее темные волосы были убраны в тугой узел на затылке, макияж на лице отсутствовал, и на одной щеке выделялась алая сосудистая сеточка. Женщина попросила меня вывернуть карманы. Я передала ей ключи и мобильный телефон. Она сняла отпечатки пальцев и сделала мои фотографии.

Закончив с формальностями, она отвела меня по коридору в пустую камеру. Когда за мной закрылась решетка, я осмотрела пахнущее хлоркой пространство: две койки одна над другой; фарфоровый унитаз в углу и такая же раковина на соседней стене — и то и другое неопределенного цвета, с оранжевыми полосами от текущей воды; стены унылого бежевого цвета с проступающими под краской швами между шлакобетонными блоками; окон нет, единственная флуоресцентная лампа бросает безжалостный свет.

— Через пару часов принесут ужин, — сказала женщина, похлопав по прутьям решетки, и ушла.

Я села на нижнюю койку, наклонившись вперед, чтобы не удариться головой о верхнюю, и стала слушать скрип удаляющихся шагов по линолеуму.

Я все еще злилась на Девона за вмешательство. Как это на него похоже — всегда думает, что знает, как лучше. Он не имел права ввязываться. Я решила признаться не потому, что он настаивал, я и сама уже ехала к шерифу. И мне вовсе не нужно было его содействие. Девон пытается задержать меня здесь, потому что ему это выгодно. В раздражении я расхаживала туда-сюда по камере.

Не собиралась я становиться какой-то тупой бухгалтершей на цементном заводе только потому, что Девон хочет жениться. Я давно знала, что он терпеливо ждет, пока я остепенюсь, но я вообще не имела намерения выходить за него замуж. Никогда. В этом смысле очень показательна шутка про сто долларов: для Девона это пустые слова, а мне она говорит о многом. Выходить замуж за парня, не желающего дойти до конца бара ради тысячи долларов, значит признать, что ты как те сто баксов, которые, по словам Девона, сами плывут в руки. Я не хотела быть спутницей человека, выбравшего меня только потому, что я просто оказалась поблизости. Я мечтала провести жизнь с тем, кто ради меня будет из кожи вон лезть, кто сочтет меня достойной лишних усилий.

Но когда мы переспали в первый раз, я об этом не думала. С Девоном было весело. Мы напились, смотрели бейсбол и болели за «Доджерс», а когда те проиграли, бросали в экран телевизора жареную кукурузу. Секс оказался не бог весть каким, но даже посредственный секс лучше, чем его отсутствие, к тому же после акта Девон всегда был очень благодарен. Он так и продолжал говорить мне спасибо каждый раз, пока я не попросила его прекратить.

Но по большей части общение с Девоном было предлогом не возвращаться вечером домой. Когда мне исполнился двадцать один год, я уже три года имела полноценную работу на ранчо, а бабушка Хелен сделалась призраком. Она много пила, и разговаривали мы редко. После окончания трудового дня развлечений у меня было негусто: разогреть в микроволновке бурито и съесть его в одиночестве в своей комнате или поехать перехватить бургер в компании Девона и его товарищей с завода в баре у Пэта, откуда меня естественным образом уносило в квартиру бойфренда.

Мне нравилось ночевать у него, а по утрам, по пути на ранчо, я чувствовала себя независимой, как будто уход за фермой — просто работа, и у меня в жизни есть что-то еще, пусть даже всего лишь распитие пива и секс с Девоном — по отдельности эти занятия не очень-то меня увлекали, но вместе были вполне сносным способом провести время.

Однажды я пыталась снять собственную квартиру в городе, но смогла найти только комнату в доме многочисленной латиноамериканской семьи, что показалось мне небольшой разницей по сравнению с моим обиталищем на ранчо, за которое не надо платить. Какое-то время я вынашивала фантазии, что Девон найдет работу в другом городе и после отъезда бойфренда я поселюсь в его квартире, но Девона вполне удовлетворяло существование в переделах цементного завода, бара «У Пэта» и съемной каморки над прачечной, и он никуда не собирался.

Я оперлась спиной на бетонную стенку, представила, как навсегда покидаю Сомбру, и испытала такое сильное облегчение, словно уже уехала отсюда и направляюсь к бесконечным северным лесам. Я жаждала тяжелой осмысленной работы, которая не требует много рассуждений. Я хотела трудиться плечом к плечу с единомышленниками и крепко спать каждую ночь, потому что усталость не оставляет времени для бодрствования и переживаний. Я мечтала даже о холодном климате, о непривычных перчатках и шарфах, о том, чтобы нос мерз от стужи, а не обгорал на солнце.

Мышцы челюсти расслабились. Я стала сжимать и разжимать кулаки, чтобы уменьшить напряжение в руках, потом наклонилась вперед и опустила голову на руки. Нужно отдавать себе отчет, что в Монтану я, вероятно, не попаду. Денег, чтобы выйти под залог, нет, а если меня признают виновной в покушении на жизнь дяди Стива, то и вовсе посадят в тюрьму. Я оглядывала крошечную камеру, и по спине у меня ползли мурашки. Мне нужны открытое пространство, ветер, дующий в спину, и солнечные лучи, обжигающие кожу. Я снова закрыла глаза и постаралась сохранять спокойствие. Это была самооборона, и я, слава богу, никого не убила. Я легла на бок и попыталась вообще не думать.

Принесли ужин вместе с новостью о том, что мое дело будет рассматриваться завтра утром. Я с благодарностью приняла пластиковый контейнер с супом, булочку и стакан воды, молча все съела и снова легла. Хотелось спать, но глаза не закрывались. Глядя в дно расположенной надо мной кровати, я представляла, как Девон кормит птиц. Отправлять его в загон было рискованно, но другого выхода я не видела.

Проверяющий от Джо Джареда прибудет на ранчо завтра утром. В то время как меня будут судить, он станет шнырять по ферме, составляя свой отчет. Я поежилась, вообразив, как он проверяет на свет свежесть яиц из инкубатора, хотя в наше время никто больше не пользуется овоскопом. Он будет вращать яйцо у отверстия прибора с сильным светом, высматривая сетку здоровых кровеносных сосудов внутри скорлупы. Вот только яйца в инкубаторе неоплодотворенные, и в луче овоскопа покажется лишь гладкий оранжевый круг желтка без всяких признаков жизни, похожий на гигантский рождественский фонарик. Джо Джаред отзовет свое предложение, и, чтобы покрыть судебные издержки, мне придется распродавать ранчо по частям, и я останусь ни с чем.

Следующим утром, позавтракав злаковым батончиком и маленьким пакетом молока, я переоделась в чистую одежду, которую собрала тетя Кристина, привез в участок Девон и передала мне охранница, — пару джинсов и белую рубашку с короткими рукавами.

Меня отвели по коридору в помещение с высоким потолком и большими окнами. Раньше я никогда не бывала в зале суда, но он напоминал те, что показывают по телевизору, — два стола для адвоката и обвинителя, развернутые к возвышенной платформе, где сидит судья. Позади низкой балюстрады находились три ряда скамей, пустых, если не считать мамы и Девона, оживившихся при моем появлении. Когда я увидела лицо бойфренда с его ободряющей улыбкой, в голове у меня отчетливо прозвучало: «Я не люблю тебя».

Сколько раз мы обменивались признаниями: «Я люблю тебя» — «Я тоже тебя люблю». Механическое подтверждение того, что мы друг другу не безразличны. Я не лгала, но внезапно мне стало ясно несоответствие между тем, что каждый из нас вкладывал в эти слова. Девон действительно меня любил, а я относилась к нему всего лишь как к способу весело провести время. Возможно даже, что его квартира нравилась мне больше, чем он сам. Я почувствовала себя ужасно виноватой.

Судья был угрюмым седеющим мужчиной с лохматыми белыми бровями и в черной мантии. Позади него на деревянных панелях висела голова толсторогого барана. При виде судьи я занервничала, но адвокат, которого мне назначили, — усталая темноволосая женщина в коричневом брючном костюме — наклонилась ко мне и попросила не волноваться. Заседание началось без церемоний, и, когда адвокату дали слово, она просто сказала: «Невиновна». Встал вопрос о залоге, и она выступила в пользу какого-то личного обязательства, ссылаясь на мои связи с местным сообществом, отсутствие приводов и тот факт, что я нужна на ранчо. Судья обратился к лежащим у него на столе документам, велел мне явиться в суд через девять дней и стукнул молоточком в знак того, что с моим делом он покончил.

Мама захлопала и встала. Звук гулко отозвался в пустом зале. Адвокат вручила мне стопку бумаг и сказала, что мы поговорим позже.

— Что такое личное обязательство? — спросила я ее. Я не услышала суммы залога — все произошло очень быстро.

— Это значит, вам доверяют, что вы придете на следующее заседание. Залога нет. — Она схватила свой портфель и оставила меня.

Я подписала какие-то документы, забрала свои вещи, и меня отпустили.

Вот так и получилось, что, все еще пребывая в растерянности, приятным июльским утром я вышла на свободу вместе с мамой и Девоном. Я провела ночь в тюремной камере с чрезмерно охлажденным кондиционером воздухом, и тепло словно приняло меня в приветливые объятия. Всматриваясь в далекий горизонт, я была безумно счастлива оказаться на улице. Мы направились по парковке к машине Девона. Мимо прогромыхал дизельный грузовик, испуская густые выхлопные газы, и я сморщила нос. Мама забралась на заднее сиденье, а я на пассажирское спереди.

— Это дело нужно обмыть, — сказала мама, чуть подпрыгивая на месте. Она распространяла вокруг себя кислый душок — остатки вчерашних коктейлей выделялись через поры. В зеркало заднего вида я рассматривала, как дреды обрамляют ее лицо. — Давайте завалимся к Пэту.

Было половина одиннадцатого утра. Бар уже открыт, но меньше всего мне хотелось выпивать с мамой и Девоном с утра пораньше.

— Вообще-то я стреляла в твоего брата, — напомнила я, глядя в окно, за которым проплывало почтовое отделение с выцветшим флагом. Я не гордилась своим поступком, но не собиралась квасить, притворяясь, что ничего не случилось.

— Вот зануда, — ответила мама и уныло откинулась на сиденье.

— Мой пикап у твоего дома, — сказала я Девону.

Он смотрел то на меня, то на дорогу. Я нашла в подоле рубашки свободную нитку и крепко намотала ее на мизинец, глядя, как багровеет кончик пальца, и думая о судебном заседании. Признаться в том, что я ранила дядю Стива, было все равно что встать перед расстрельной командой. Но я осталась жива. Через несколько дней я явлюсь в суд и буду настаивать, что это была самооборона. Повернувшись лицом к проблеме, я ощутила, что могу влиять на события.

Осмелев, я подняла голову.

— Девон… — Я должна была это сделать. Это почти то же самое, что и признаться шерифу. Самое трудное — начать. — Девон, мы должны расстаться. — Я смотрела вперед на песчаные просторы и ограждение из проволочной сетки, обрамляющее главную улицу города.

— Лу, извини меня за вчерашнее. Я думал…

— Это здесь ни при чем.

— А что тогда? — с нетерпением проговорил он.

Я не могла собраться с силами, чтобы сказать, что не люблю его: это прозвучало бы слишком жестоко. Но, взглянув на Девона, я почувствовала себя в ловушке.

— Я больше не хочу быть твоей девушкой.

— Вот так просто? С каких пор? — Он снизил скорость, чтобы не сбить шелудивого пса, перебегавшего дорогу.

— Что еще тут можно добавить?

Мама, к счастью, не встревала, но, без сомнения, следила за разговором.

— Почему? — Нетерпение перешло в настойчивость. — Скажи мне почему.

— Я не хочу замуж, а ты хочешь жениться. И, продолжая встречаться с тобой, я вожу тебя за нос. Это несправедливо.

Он покровительственно улыбнулся:

— Может, я сам решу, что справедливо, а что нет?

— Нет, — ответила я. Потому что он выберет самый легкий и наименее болезненный путь, то есть остаться вместе. Даже притом, что я не люблю его и Девон наверняка видит, как я его сторонюсь, но не отпустит меня, чтобы избежать неприятных эмоций, связанных с разрывом.

— Что конкретно тебя беспокоит?

— Меня ничто не беспокоит… — Я повернулась к нему и увидела в его глазах мольбу. «Пожалуйста, — словно бы говорил он, — прошу тебя, оставь все как есть, забудь все плохое и притворись, что мы любим друг друга, ведь это гораздо проще, чем разбить друг другу сердца».

Но я не могла больше притворяться.

— Я не люблю тебя. — Я сразу поняла, какую боль причинила ему. Думаю, само по себе отсутствие любви с моей стороны Девон бы пережил, но, сказав это вслух, я разрушила фантазию о нашей будущей совместной жизни, которую мы могли бы подпитывать и дальше. — Прости. — Я искренне сожалела, что ранила его.

— Таллула. — Он очень расстроился. Если бы я разозлилась из-за его дружбы со Стеллой или вчерашней несдержанности в разговоре с шерифом, мы могли бы найти способ примириться. Но, увы, Девон просто мне опостылел, и симулировать пылкие чувства я не собиралась.

Мы проехали в молчании несколько кварталов. Девон остановил машину позади прачечной. Мама, не говоря ни слова, выскочила с заднего сиденья и направилась к моему пикапу. Она огляделась в поисках места, где можно спрятаться от жары, но тени нигде не было.

Девон взял мои руки в свои:

— Лу, пожалуйста, не спеши, мы все преодолеем.

— Нет. — Я осторожно высвободилась. — Я не хочу. — Не поднимая глаз, я пыталась сосредоточиться, поскольку опасалась из сочувствия к его боли изменить свое решение. — Прости, — снова произнесла я.

Я вышла из его машины и поспешила к своему пикапу. Мама тоже села, и мы неловко поелозили на горячих креслах. Я включила кондиционер и настроила его.

— Ну ты даешь, Таллула, — сказала мама. — Это жестоко.

Я ничего не могла ей ответить. В мыслях у меня было ясно как никогда. Я сожалела о том, что обидела Девона, но не сомневалась, что он оправится. Найдет какую-нибудь девчонку, которая захочет выйти за него замуж, и будет счастлив. С чувством выполненного долга я вырулила на шоссе. Больше я не буду внушать Девону напрасные надежды, так же как не стану делать вид, будто у меня и не было никакой стычки с дядей Стивом. Он на меня напал, и я защищалась. Впредь я не собираюсь прятаться от неприятностей. Я сидела на водительском кресле прямо, словно одна только моя поза могла оградить меня от маминого осуждения.

Когда мы приехали на ранчо, у орехового дерева стоял ослепительно-белый внедорожник с надписью «Юго-западная региональная инспекция» на борту. Легкость, с которой я проделала весь путь домой, тут же улетучилась, и где-то за пупком завязался крепкий узел.

Через открытую дверь амбара в тусклом свете я увидела долговязого мужчину с фонариком на голове и в наколенниках. Держа в руках планшет, он смотрел туда, где Джо Джаред обнаружил прореху в крыше.

Мама, которая, к моему изумлению, не проронила ни слова в дороге, не нарушая молчания, вошла в дом. Я чуть помедлила, сидя в пикапе и готовясь смело встретить обвинения в подлоге.

Но я не успела подойти к инспектору — из дома вышла тетя Кристина с полотенцем в руках и с выражением беспокойства на лице. Передний подол сиреневого платья для беременных свисал почти до земли, но в остальном она выглядела на удивление хорошо для женщины, которая только вчера родила.

Я выпрыгнула из машины и пошла навстречу, не имея, однако, представления, что ей сказать теперь, когда она знала, что я стреляла в ее брата. В голове моей проносились мысли: «Мне жаль, это получилось случайно. Я так испугалась», но сами собой вылетели слова:

— Прости меня, пожалуйста.

— Дорогая моя, я так волновалась. — Она с явным трудом стала спускаться по ступеням, держась за перила. — Извини, что не смогла приехать утром. Я хотела…

Я бросилась к ней.

— Ты должна лежать в кровати. Зачем ты встала?

Тетя остановилась у перил.

— Ничего, я потихоньку, — сказала она. — Габби мне помогает. Я только сейчас оделась и чувствую себя ужасно. Я правда очень хотела поддержать тебя, но у меня не хватило сил всех одеть и посадить в машину.

— Ну и ладно, — ответила я. — Я рада, что ты не привезла девочек.

Моим кузинам незачем знать, что произошло. Мы не будем рассказывать эту историю на семейных праздниках. Огнестрельное ранение никогда не станет поводом для шуток, даже со временем, сколько бы виски ни выставили на стол в качестве угощения.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — поинтересовалась тетя, и я испытала приступ вины за то, что это она у меня спрашивает, а не наоборот.

— Стив сбежал из больницы.

Девон сказал нам.

— И еще я порвала с Девоном.

— Что? Когда ты успела?

Глядя за спину тети Кристины, я видела через открытую дверь амбара, как нанятый Джо Джаредом инспектор возится в инкубаторах. Луч головного фонаря плясал в полумраке.

— Так получилось, — задумчиво произнесла я. — Пойдем, я отведу тебя в дом. — Придерживая тетю за локоть, я помогла ей подняться на крыльцо.

— Но почему ты с ним рассталась?

Инспектор, мужчина с аккуратными усиками и в очках в тонкой оправе, вышел из амбара и помахал нам. Приближаясь, он выключил фонарь и сверился с планшетом.

— Так почему же? — спросила тетя Кристина.

— Что?

— Почему ты порвала с Девоном?

Инспектор подошел к нам.

— Мисс Джонс? — Он переводил взгляд с меня на тетю, не зная, к кому обращаться.

— Таллула, — представилась я и пожала ему руку.

— Я пойду в дом, — проговорила тетя Кристина, складывая по пути к двери полотенце.

— Извините, что начал осмотр без вас, но мистер Джаред сказал, что вы торопитесь.

Я кивнула. Зная, что он уже был в амбаре, я с трудом могла сосредоточиться на его словах. Не услышав ответа, инспектор продолжал:

— Боюсь, инкубатор поврежден. — Он поправил очки и жестом пригласил меня следовать за ним.

Я уже готова была признаться, что перенесла яйца из холодильника, облегчить душу и покончить с этим, когда заметила, что в инкубаторе не горит свет. Я подбежала, выключила и снова включила электричество. Никакого эффекта.

Инспектор терпеливо ждал, наблюдая, как я кладу руку на стекло, открываю дверцу, чтобы убедиться, что полки холодные, потом заглядываю за шкаф, чтобы проверить, подключены ли провода. Они были на месте.

— Видимо, это из-за выключенного автомата.

Я вышла из-за аппарата, и проверяющий указал ручкой на металлическую панель в углу амбара.

— Я взял на себя смелость проверить несколько яиц овоскопом. Не знаю, как давно неисправен инкубатор, но, боюсь, яйца испорчены.

Озадаченная, я открыла электрощит и увидела, что два маленьких рычажка с написанным рядом словом «Инкубатор» опущены. Электрическая система в амбаре была очень старой и не использовалась для запуска инкубаторов десятилетиями. Возможно, она просто не выдержала их мощности.

— Теперь вот эта щель. — Проверяющий включил фонарик и направил его на трещину в потолочных балках. — Этот дефект потребует основательного ремонта в течение ближайшего года. И, я полагаю, вы знаете о разрыве в трубе?

— В какой трубе? — Я все еще не могла взять в толк, каким образом автомат оказался выключенным.

— Пойдемте, — пригласил меня инспектор.

Я последовала за ним на улицу в загон, где он повернул водопроводный кран. Обычно вода лилась в поилку, но сейчас вместо этого я услышала шипение, и ноги мне обдало брызгами. Наклонившись, я увидела, что выходящая из земли труба не соединена с краном, — тяжелая гайка, связывавшая две части, пропала. Вода брызгала во всех направлениях, и песок вокруг поилки стал темнеть.

Инспектор выключил кран.

— Видите, как труба чуть покривилась здесь? — спросил он. Действительно, в месте выхода из земли труба поворачивалась под небольшим углом. — Я предполагаю, что гайка расшаталась и одна из птиц случайно пнула нижнюю часть и выбила ее. — Он стал медленно оглядывать землю. — Гайки я не нашел. Подозреваю, что она сейчас в животе у какого-нибудь страуса.

Каким бы странным ни казалось это объяснение, выглядело оно вполне правдоподобным.

— Я могу это починить, — сказала я. Однако у меня не было гайки нужной величины. Придется пока обойтись изолентой. Страусы приспособлены для существования в засушливом климате, но даже они не смогут выжить без воды в такую жару. — Может, вы не будете включать это в отчет?

— Боюсь, я обязан отмечать все неполадки сразу же по обнаружении, но я сделаю отметку, что вы планируете отремонтировать трубу. — Он что-то нацарапал в своем планшете. — Автомат тоже довольно легко починить, но вот щель в потолке требует серьезного ремонта.

Я выдохнула. Никто не собирается призвать меня к ответу за обман. Инспектора ничуть не насторожило, что яйца в инкубаторе испорчены. Раз налицо проблемы с электричеством, причин сомневаться в качестве яиц не было. Даже не верилось в такую удачу.

Проверяющий продолжал перечислять то, что он включил в отчет: проржавевший засов на двери амбара, трещина в бетонной плите фундамента.

— Мистер Джаред предупредил меня, что дом осматривать не надо, — сказал он.

— Правда?

— Он пойдет на снос, — ответил мужчина, пожав плечами.

Моя семья прожила в этом доме сорок шесть лет. Младшая кузина родилась на полу гостиной всего тридцать часов назад. Это было не просто здание, это было наше родовое гнездо. Джо Джаред не упоминал о планах сровнять его с землей.

— Итак, остаются птицы, — продолжал инспектор, не замечая, как я начала закипать. — Здесь в основном все вроде бы в порядке, но некоторые страусы явно больны.

— Что? О чем это вы?

— Наверняка вы в курсе, — пояснил он, — что у нескольких птиц глаза покраснели и припухли.

— Не может быть. Их только что осматривали — я имею в виду, что, готовясь к продаже, я приглашала ветеринара. Буквально вчера разговаривала с ним. Они совершенно здоровы, я могу переслать мистеру Джареду результаты анализов.

Инспектор пожевал кончик ручки и что-то набросал в планшете.

— Что ж, мистеру Джареду потребуется подтверждение. Не возражаете, если я возьму материал для анализов?

Я помогла ему удержать одну птицу и тоже заметила красный ободок вокруг глаз. Пока проверяющий брал кровь, я увидела, как одна самка в дальнем конце загона споткнулась и беспомощно захлопала крыльями, но к тому времени, когда проверяющий взглянул в ту сторону, успела крепко встать на ноги.

Я проводила инспектора до машины, где он поставил пробирки с кровью в маленький холодильник.

— Этого должно хватить, — сказал он, взял планшет и стал перелистывать страницы.

Позади него в загоне пошатнулась еще одна птица, на этот раз самец. Ноги у страуса подкосились, но он не упал, только расправил, пытаясь сохранить равновесие, крылья.

— Это вам, — произнес инспектор, протягивая мне копию своего заключения на розовом листке. Я постаралась ничем не выдать своего смятения — в загоне за его спиной птицы одна за другой продолжали спотыкаться. — Я, разумеется, пришлю вам копию окончательного отчета, как только он будет готов. Напишите, пожалуйста, вот здесь адрес своей электронной почты. — Он передал мне планшет, и я торопливо нацарапала свой имейл.

— Когда ждать? — спросила я, силясь отвлечь его внимание от того, что происходило в загоне.

— Через несколько дней, — ответил инспектор, забирая у меня планшет.

Краем глаза я видела, что птицы шатаются, как пьяные, и пыталась сообразить, как бы поскорее спровадить проверяющего, но в голову ничего не приходило.

Балансируя на одной ноге, он снял сначала правый наколенник, потом левый. Затем с большой осторожностью поставил холодильник с образцами на пол внедорожника около планшета, сел в машину и наконец укатил.

Я заставила себя дождаться, пока он совсем скроется из виду, и только тогда ринулась в загон. Птицы к этому времени уже пришли в себя, и я не могла понять, кто из них пару минут назад нетвердо стоял на ногах. Я искала страусов с неустойчивой походкой или в необычных позах, но все они выглядели одинаково обалдевшими. Честно говоря, это было их нормальное состояние, но что-то все же настораживало.

Я быстро пересчитала своих питомцев по головам, чтобы убедиться, что дядя Стив не совершил очередной набег на птичник, пока я сидела в тюрьме. Насчитала сто сорок два страуса, включая Абигейл, которая что-то клевала около куста полыни позади амбара. Значит, все страусы имелись в наличии, но что-то все-таки определенно было не так. Продолжая осматривать загон, я нажала на рычаг элеватора, и зерно с характерным шелестом посыпалось в кормушку. Страусы пришли в движение.

Я равнодушно оглядела землю, уже не удивляясь отсутствию яиц. Это больше не имеет значения. Инспектор сбросил со счетов чертовы яйца одним росчерком ручки, и потому они уже не представляли проблемы. Сделка состоится, и пусть Джо Джаред сам разбирается, почему птицы не несутся.

Но одну починку надо было сделать немедленно. Я схватила в амбаре моток изоленты и принялась заматывать разрыв в трубе, на который обратил мое внимание инспектор. Получилось неаккуратно, и вода все-таки сочилась из-под ленты, но достаточное ее количество побежало в поилку. Несколько стоявших поблизости птиц опустили головы и стали пить.

Я выключила кран, и вдруг в нескольких метрах справа от меня один самец споткнулся и упал. Не сел, согнув ноги, как обычно делают страусы, а просто рухнул как подкошенный, подняв вокруг своего темного тела облако пыли. Я подбежала и присела рядом. Голова его на длинной шее завалилась на сторону. Он сонно моргал, и я заметила, что белки местами окрасились красным цветом. Он положил голову мне на колени и издал скорбный крик. Я подумала, что надо бежать в дом и звонить ветеринару, но у меня на глазах бедная птица прерывисто задышала и обмякла, и все ее пушистое тело застыло.

— Нет, — произнесла я.

У восточного края загона упала самка. Я вскочила и побежала к ней, и умирающий страус снова зашевелился, слабо крича мне вслед. Самка страдала от тех же симптомов.

— Нет-нет-нет-нет-нет, — повторяла я, беря ее голову в руки, но она не открывала глаз. Я осмотрела ее тело от клюва до хвоста, однако не нашла никаких травм или следов нападения.

Тогда я стала лихорадочно обыскивать загон, пытаясь найти объяснение тому, что сразу две птицы одновременно заболели таким странным недугом. Чутье подсказывало мне, что к этому как-то причастен дядя Стив, но в то же время мне хотелось надеяться, что я ошибаюсь и причина в чем-то другом.

Однако когда я обнаружила знакомые отпечатки ковбойских сапог гигантского размера, мои подозрения подтвердились. Двинувшись по следу в сторону небольшой дюны, я раздумывала, не прихватить ли с собой из амбара ружье. В ложбине между двумя песчаными холмами, довольно мелкой, чтобы человек мог включить здесь фонарь и остался незамеченным из дома, неизвестный потоптался около кучки мусора и направился к шоссе. Я оглядела пустыню, убедилась, что никого нет, и подошла ближе, чтобы изучить мусор.

Пять окурков, две раздавленные банки пива, наволочка и пустая банка из-под яда против грызунов. Я вывернула наволочку, и несколько гранул из люцерны полетели по ветру. Он отравил корм.

— Только не это!

Я бросилась к загону и протолкалась мимо птиц, собравшихся вокруг кормушки. Одной рукой защищаясь от страусов, которые норовили меня клюнуть, я присела рядом с большой емкостью и свободной рукой стала просеивать зерна между пальцами, избегая сердитых голодных клювов и высматривая маленькие зеленые гранулы, но ничего не находилось. Одна самка, возмущенная тем, что я мешаю ей завтракать, толкнула меня. Я пошатнулась и встала, чтобы не упасть. Птицы начали теснить меня, я бочком протиснулась сквозь толпу и оставила их насыщаться.

Стараясь успокоиться и мыслить логически, я заключила, что одной банки яда недостаточно, чтобы отравить всю стаю. Дядя Стив, видимо, накормил часть моих питомцев отдельно. Они любят люцерну. Он мог просто высыпать содержимое наволочки через забор и таким образом преподнести нескольким страусам отравленное угощение.

Я обошла стаю. Большинство птиц клевали зерна, но один самец и одна самка стояли как ошарашенные. Я подошла ближе и внимательно их рассмотрела. Когда закончилась еда, остальные страусы разошлись, но эти двое шатались, с трудом держась на ногах. Я приблизилась к самке и погладила ее по шее.

— Как ты себя чувствуешь, девочка?

Она заморгала, глядя на меня.

В этот миг самец тяжело рухнул на землю. Я подбежала к нему, подняла его голову с песка и положила себе на колени.

— Прости меня, — рыдая, произнесла я, страдая от своей беспомощности.

Самка, приросшая к месту около элеватора, не отрывала глаз от горизонта. Я сидела на земле рядом с упавшим самцом и наблюдала за ней.

— Нельзя было оставлять вас без присмотра, — сказала я. — Простите меня.

Наконец заторможенная самка повела крыльями и направилась к поилке. Она двигалась медленно, но крепко держалась на ногах. Когда она присоединилась к группе своих товарок около забора, из груди у меня вырвался вздох облегчения, но к этому времени самец рядом со мной уже испустил дух.

Я упала на землю, оплакивая погибших птиц, ненавидя дядю Стива и чувствуя свою безмерную вину. Обратись я к шерифу раньше, Стива бы арестовали и он бы не смог вернуться на ранчо. В смерти страусов виноват не кто иной, как я.

Я задержала руку на теле бездыханного самца. Он был все еще теплый, но напрасно я ждала, чтобы его грудная клетка стала вновь подниматься и опускаться. Он умер.

Тут мое внимание привлекло облако пыли в конце подъездной дороги. Я вскочила, испугавшись, что инспектор по какой-то причине вернулся, но это был белый седан Мэтта. Я рванулась к воротам загона. Если он знает, где дядя Стив, пусть скажет мне. На сей раз я обязательно позвоню шерифу и добавлю к списку обвинений еще одно, и преступника наконец арестуют.

Я со злостью толкнула засов, он легко подался, соскочил с петель и с глухим звуком упал на землю. Движимая силой инерции, я споткнулась и перенесла ногу через проем ворот, и в это время калитка повалилась. Поймав согнутой рукой одну перекладину, я попыталась восстановить равновесие, и изо рта у меня вырвалось трехэтажное ругательство. Привлеченные суматохой страусы приближались ко мне со всех сторон.

Мне удалось худо-бедно пристроить ворота на место, но их нечем было подпереть, чтобы они стояли прямо. В этот миг одна из птиц толкнула меня в спину, и я снова пошатнулась.

— Мэтт! — закричала я, услышав, как заглох мотор. — Твою мать!

Птицы клевали мне руки, теснили меня, и я не могла крепко встать на ноги. Там, где калитка была прикреплена к забору, образовалась брешь.

Мэтт поспешил помочь мне. Мы поставили ворота на место, но не смогли найти шурупы, чтобы приладить петли.

— Можешь подержать? — спросила я.

Мэтт навалился всем весом на металлическую раму:

— Только недолго.

Я пролезла через забор и побежала к амбару. В качестве временного решения подойдет проволока. Схватив моток, я помчалась туда, где Мэтт с трудом удерживал ворота. Один страус клевал его шипастый ремень, другой зажал в клюве пучок волос. Мэтт отмахивался от них, и ворота заваливались на сторону.

Я пропустила проволоку через петли, закрутила ее и закрыла засов, наконец освобождая Мэтта. Темные пряди волос висели у него по сторонам лица, пучок съехал к уху.

— Таллула…

Я в ярости толкнула его.

— Это все дядя Стив! — Мэтт не сопротивлялся, и я снова толкнула его, на этот раз сильнее. — Он убил моих птиц!

— Знаю, — ответил Мэтт, стоически выдерживая мой гнев.

— Знаешь? И ты не остановил его?

— Я только… — Он поймал мою руку, замахнувшуюся на него. — Я сразу приехал сюда.

— Отпусти! — крикнула я, вырываясь. — Он убил моих птиц! — От мысли, что Мэтт увидит навернувшиеся мне на глаза слезы, я злилась еще больше.

— Извини, что не смог остановить его. Я искал Стива всю ночь. — Он снял резинку с растрепанных волос и надел ее на запястье, приглаживая пышную гриву. — Нашел его только утром около Медоубрук. Он стоял у ручья и произносил какую-то тираду. Я никогда его таким не видел. Он сказал…

Мэтт быстро пошел к моему пикапу; я последовала за ним, думая, что он упомянет о ремонте, который так и не сделал, но у него на уме было что-то другое.

— Открой капот, — попросил Мэтт, нетерпеливо постучав по металлу.

О шариковом шарнире, который обещал починить, он, видимо, забыл. Спасибо Рубену, а то мой автомобиль так и стоял бы на домкрате.

Я просунула руку в кабину, потянула за рычаг, и Мэтт поднял крышку капота. Я ожидала, что он спросит, закончил ли его отец работу, но он склонился над мотором.

— Стив сказал, что перерезал тормозные шланги, но они целы.

— Ночью меня здесь не было. Мой пикап стоял у дома Девона.

Мэтт поспешил к минивэну тети. Тормозные шланги были совершенно очевидно перерезаны, концы их болтались. Я представила, как тетя Кристина и мои двоюродные сестры утром садятся в машину, чтобы ехать в суд, как тетя Кристина жмет на тормоза в конце подъездной дороги, но автомобиль не слушается. Они могли пропахать шоссе поперек и приземлиться в пустыне с другой стороны с ушибами и переломами, а могли столкнуться с грузовиком, пролетающим по шоссе со скоростью сто километров в час. Я лишилась дара речи.

Мэтт потянул за какие-то провода.

— Я отсоединил аккумуляторные кабели, чтобы машина не заводилась. — Он вытер руки о джинсы. — Клянусь, я все починю.

— Зачем он это сделал? — Меня потрясло, что дядя Стив оказался таким злодеем.

— Наверняка он не понимал, что это машина Кристины.

— Это его не оправдывает, — заметила я.

— Черт возьми, Таллула, ты стреляла в него! — Мэтт оперся о минивэн, щурясь от солнца.

— Он сам виноват, я защищалась. Я понимаю, что дядя Стив взбеленился из-за наследства, но это не я писала завещание, а бабушка. Почему он ополчился на меня?

Мэтт вздохнул и глянул на дом.

— Если честно, я думаю, что ты вообще ни при чем. Подозреваю, что Стива бесят птицы.

Я сдержала злые слезы.

— О чем ты?

— Ну, не знаю, просто… Ладно, слушай, это может показаться безумием, но, по-моему, он завидует птицам.

— Ты прав, это действительно безумие.

— Не то чтобы он хочет жить в загоне. Просто им уделяется столько внимания, сколько Стиву никогда не перепадало, — объяснил Мэтт.

— Он так сказал? — Как бы дико это ни звучало, в душе я понимала, что разумное зерно тут есть.

— Не именно так, но мы дружим уже давно и много дерьма вместе съели. У меня возникло впечатление, что, говоря о твоей бабушке, Стив с трудом сдерживает гнев. А уж когда ты объявила, что продаешь ранчо, он совсем сорвался с катушек.

— Ты так думаешь?

— А метамфетамин только усугубил его состояние. Мне не надо было упускать его из виду после поминок. Он был не в себе.

Я подумала, что дядя Стив совсем неслучайно хотел убить именно Леди Лил. Она всегда была бабушкиной любимицей и каждое утро радостно приветствовала хозяйку. Меня она так не встречала. С тех пор как я получила водительские права и стала сама ездить в школу, бабушка выходила в загон еще до моего пробуждения. Вероятно, дядя Стив ревновал ее к птицам. Бабушка Хелен добрее относилась к страусам, чем к близким.

— Что еще он рассказал о прошлой ночи, когда ты нашел его?

— Какую-то невнятицу. Твердил что-то про водопровод, про электрощит. Не знаю. Он бредил.

Ну конечно, это дядя Стив выключил автомат. Однако это открытие ничуть не утешало. Без высоких оград ранчо казалось слишком уязвимым. Трупы трех умерших птиц лежали в загоне как предостережение.

— Где он сейчас?

— Говорил про Фресно, у него там подруга, что ли.

Ну и скатертью дорога. Я повернулась лицом к Мэтту и заметила его беспокойство. Они с дядей Стивом были лучшими друзьями почти два года.

— Должна сообщить тебе, что собираюсь выдвинуть против него обвинения. — Нехорошо, конечно, натравливать власти на родного дядю, но, по трезвом размышлении, для него, может, и к лучшему, если полиция запрет его в камере, пока он не совершил новых преступлений. — Я не хочу, чтобы его сажали в тюрьму, но…

— Неважно, — ответил Мэтт. — Он, видимо, уже на полпути во Фресно и здесь покажется не скоро.

Нас обоих не радовал такой поворот событий, и мы были одинаково расстроены невозможностью на них повлиять.

Я вздохнула, подавленная необходимостью похоронить трех гигантских птиц. Я думала подождать до захода солнца, чтобы не работать в самое жаркое время дня, но опасалась, что другие страусы будут клевать умерших, а я не вынесу этого зрелища.

— Что такое? — поинтересовался Мэтт.

Я объяснила.

— Давай я помогу.

— Не надо.

— Почему? — Он выудил из своей машины шляпу с широкими полями и натянул ее поверх пучка. Такие парусиновые шляпы часто носят фермеры, но на Мэтте, с его татуировками и шипастым ремнем, она смотрелась неуместно — он выглядел как хипстер, прикидывающийся наемным рабочим на ранчо. — Что ты так смотришь?

— Ничего, — ответила я.

— Думаешь, я белоручка? Пойдем, мне нужно немного отвлечься.

Я привыкла работать одна, и мне совсем не хотелось поддерживать разговор или беспокоиться о том, как напарник переносит жару, но отказываться от помощи было глупо.

— Ладно, — сказала я и повела Мэтта в амбар, где мы оба взяли по лопате.

Снова выйдя на улицу, я замялась. Мне еще не приходилось хоронить страусов. Не возникало такой необходимости. К нам подошла Абигейл, словно тоже размышляла над предстоящей задачей. Мэтт взглянул на нее, она рассматривала его. Наши тени сливались воедино у ног, как лужи. Вдалеке появился шар перекати-поля, и Абигейл направилась туда, чтобы изучить новый предмет.

Я выбрала для захоронения северный конец ранчо. Мэтт молча пошел за мной. Могилы должны быть недлинные, но глубокие, чтобы их не раскопали падальщики. Я нарисовала на песке квадрат со стороной около метра, и мы приступили к работе. Грунт был сыпучим и тяжелым, но поддавался легко, и звон наших лопат приобрел определенный ритм. Я поймала себя на том, что проигрываю в уме события предыдущей ночи — как дядя Стив откручивает гайку с трубы для подачи воды в поилку и ослабляет шурупы на петлях, держащих ворота загона. Он, видимо, заранее подготовился и чем-то заглушил стук, иначе его бы услышали в доме.

Больше всего меня расстраивало, что он наперед обдумал свои намерения, особенно в отношении птиц. У нас на ранчо даже нет гранул из люцерны, а значит, дядя Стив специально поехал в магазин, чтобы купить их. И пиво захватил, как будто отправлялся на пикник. Чем больше я об этом размышляла, тем больше злилась, и наконец внутри у меня все закипело.

Пока я работала лопатой, пот высыхал на моем теле, щекотал сгибы локтей и натягивал кожу на лице. Вырыв яму глубиной сантиметров сорок, мы оба спустились в нее, но быстро стало ясно, что так ничего не получится: наши локти постоянно стучали друг о друга.

— Я начну следующую, — сказал Мэтт. Он прошел около полутора метров к востоку и вонзил лопату в верхний слой песка.

Яма постепенно углублялась, и влажная прохлада земли показалась мне освежающей. Из могилы уже высовывалась только моя макушка, а мне не хотелось выбираться на жаркую поверхность. Спрятаться бы здесь от мира навсегда. Зной там не ощущался, а когда я присела, свет солнца, высоко стоящего над горизонтом, вообще не достигал меня.

Вдруг надо мной на краю могилы возникла тень.

— Перерыв, — объявил Мэтт. Он протянул руку и вытащил меня наверх.

Мы долго пили из шланга около амбара, а потом некоторое время посидели в тени.

— Почему ты дружишь с моим дядей? — спросила я.

Мэтт подергал высохший куст полыни.

— Странный вопрос.

— Нисколько. — Я чувствовала запах пропитавшего мою футболку пота и ощущала на губах вкус соли.

— Почему люди вообще дружат? — Он вытащил сухой куст из земли и ударил его о стенку амбара, глядя, как осыпается с корней земля. — Мы хорошо ладим. Стив меня веселит.

Я попыталась вспомнить, когда последний раз смеялась вместе с дядей Стивом. К сожалению, много лет мои отношения с ним сводились к догадкам, врет он или нет, и ожиданию его нового срыва.

— Трудно, наверно, дружить с таким… непредсказуемым человеком?

— Я был на его месте, и не мне его судить.

Сложно было представить Мэтта в наркотическом дурмане, разъяренным и не сознающим своих действий, как дядя Стив. Я снова вспомнила искаженное от боли лицо.

— Когда увидишь его, даже если я отсюда уеду и он меня возненавидит, можешь сказать ему, что я жалею о случившемся?

Мэтт кивнул:

— Конечно.

Мы сидели, глядя на дюны и погрузившись каждый в свои мысли. Я была рада, что он приехал. Я еще злилась, но разговор с Мэттом помог мне лучше понять причины произошедшего. Дядя Стив страдал, и, похоже, довольно долгое время.

Вставая, Мэтт застонал. Он снова включил кран, приложился к нему губами, потом окатил голову и передал шланг мне. Я ополоснула лицо и позволила струям стечь по шее. Затем мы вернулись к рытью могил. Я начала копать третью яму, а Мэтт закончил вторую и взялся помогать мне, но, как и раньше, места на дне для двоих было мало, а потому я вылезла из ямы и села на краю, подставив солнцу спину.

Одна самка в загоне не отрываясь смотрела на меня, и я встретила ее отчаянный взгляд. Я не смогла защитить страусов, к тому же собиралась передать их Джо Джареду, который одного за другим пошлет всех на убой. Исходя из этого, смерти трех птиц не стоило придавать значения. В сердце мне закралась глубокая скорбь. Как бы я хотела, чтобы был другой путь, чтобы нашелся фермер, который сможет принять ранчо и вести хозяйство с той же любовью и жалостью к птицам, что и бабушка Хелен. Но таких, увы, не наблюдалось.

— Простите меня, — прошептала я, надеясь, что ветер отнесет мои слова к питомцам, и обратилась к напарнику: — Мэтт! Моя очередь.

Он выбрался из ямы, и я заняла его место, скрывшись с птичьих глаз.

Закончив рыть могилы, мы с Мэттом вытащили убитых птиц из загона. Это оказалась мудреная задача. Поднять тяжелые тела было невозможно, а когда мы волочили их за ноги, крылья расправлялись и сгребали по пути песок, отчего перемещать мертвых страусов становилось еще труднее. Если же мы брали их за плечи, шеи волочились по песку, стучали о камни, и сердце у меня просто разрывалось. Я проклинала дядю Стива на каждом шагу.

Хорошо, что заполнять могилы землей оказалось легче, чем копать их, и здесь дело пошло быстро. Солнце уже опускалось. Из дома доносился сладкий запах перца чили.

Когда могилы превратились в три клочка перекопанной земли, мы с Мэттом немного постояли рядом.

— Не нужно как-то отметить эти места? — спросил он.

— Нет, — ответила я, подумав, что скажет Джо Джаред, увидев на территории ранчо свежие могилы. — Лучше не надо.

Мы отнесли лопаты в амбар.

— Зайди в дом. Я хотя бы покормлю тебя в благодарность за помощь.

— Нет, спасибо, — отказался он, направляясь к своей машине. — Надо ехать домой.

Садящееся солнце окрасило высокие облака на горизонте в оранжевый цвет, но жара не отступала.

— Я всю ночь не спал, пытаясь найти Стива, и буквально валюсь с ног. Но я приеду завтра, чтобы починить минивэн Кристины.

— Обещаешь? — недоверчиво спросила я.

— Обещаю. Завтра. — Он старомодным жестом попрощался, приложив пальцы к краям шляпы, сел в машину и уехал.

В доме мама и кузины сидели за столом и ели мексиканские лепешки с начинкой. Это запах острого соуса я почувствовала на улице. Тетя Кристина готовила вкуснейшие энчилада. Все уставились на меня.

— Садись поешь, — пригласила тетя Кристина. — Ты, наверно, помираешь с голоду. Целый день на такой жаре.

Я без слов села на свободный стул. Интересно, они и до моего прихода ели молча или дружно закрыли рты при моем появлении? Несомненно, все думали о дяде Стиве. Они еще только вникали в суть произошедшего, но мои мысли были сосредоточены на продаже ранчо.

Инспектора не встревожили непродуктивные яйца. В этом смысле диверсия дяди Стива сработала в мою пользу, предоставив оправдание, которое не могло даже прийти мне в голову. Наличие яиц в инкубаторе убедило проверяющего, что птицы несутся, а отсутствие нескольких десятков мало что значит в общей картине.

Мне было любопытно, что покажут анализы, которые инспектор взял у птиц с признаками заболевания. Обнаружится ли яд для грызунов в крови страусов? Если да, то Джо Джаред, скорее всего, решит, что я беспечно отношусь к хранению зерна в амбаре. Ну и что с того? Если он сочтет это незначительной проблемой, то сделка состоится.

— Как там в тюрьме?

— Паркер, замолчи! — прикрикнула тетя на свою вторую дочь.

Так вот почему все разом примолкли — за столом кипело любопытство, я видела это на лицах сестер. Даже у мамы и тети на языке явно крутились вопросы, которые они не решались задать.

— Там тихо, — сказала я, откусывая лепешку.

— Тебе придется вернуться туда? — спросила Габби.

— Не знаю, — честно ответила я. — Надеюсь, что нет. На следующей неделе я расскажу судье, как все было, и он примет решение. — Я не знала, что можно, а чего нельзя говорить сестренкам о дяде Стиве.

— Отстаньте от нее, девочки, — строго велела тетя.

Мои кузины вернулись к еде, но время от времени украдкой поглядывали на меня.

Моя кожа чесалась от высохшего пота, одежда задубела от грязи, и, без сомнения, от меня отвратительно воняло. Мне хотелось только принять душ и остаться одной. Я умяла лепешку и, извинившись, встала из-за стола, провожаемая взглядами сотрапезников.

Я не могла выбросить из головы, как та птица смотрела на меня, когда мы с Мэттом копали могилы, словно знала, что и ее смерть скоро придет. Даже когда я вымылась и расчесала спутанные волосы, этот образ так и стоял перед глазами. Я не хотела, чтобы все страусы умерли.

Завернутая в полотенце, я прошлепала по коридору к своей комнате. Там меня ждала мама, утонув в угловом кресле и глядя в окно справа. Лампа у кровати горела, и ее свет отражался в оконном стекле. Мама не услышала, как я вошла, и я исподтишка рассматривала ее. Губы плотно сжаты, взгляд устремлен куда-то вдаль. Заметно, что в молодости она была красива, но возраст не только прорезал ей лицо морщинами, а погнал ее по течению жизни, сделал неприкаянной. Интересно, о чем она думает.

Она увидела меня в стекле и оживилась.

— Таллула. — Оторвавшись от окна, мама схватила бутылку «Джеймсона», стоявшую между двумя стаканами на ковре. — Давай тяпнем.

— Мама, я устала. С ног валюсь. — Я влезла в ночную рубашку и сбросила полотенце.

Она не обратила внимания на мой отказ, налила два стакана виски и поставила бутылку на подоконник, нарушив цепочку из камней, которую я так тщательно составляла от самого светлого к самому темному. Несколько штук упали на пол, и я кинулась поднимать их.

— Черт подери, мама! — воскликнула я, отодвигая бутылку и снова раскладывая камни по порядку. В самый конец я положила черный обсидиан, но от усталости не смогла правильно выстроить всю линию. Ничего, это может подождать. Оставшуюся кучку я высыпала на комод.

— Ты слишком чувствительна, девочка моя. — Мама сгорбилась в кресле.

— Я не твоя девочка, — огрызнулась я.

— Как бы не так. — Она сунула мне в руку стакан с виски, чокнулась со мной своим и залпом осушила его.

Потом, пошатываясь, нагнулась за бутылкой и налила себе еще. Только повернувшись ко мне, чтобы добавить виски и в мой стакан, она заметила, что я не сделала ни глотка.

— В чем дело?

— Я не хочу пить. — Я пихнула стакан ей в руки, и она с трудом удержала два напитка и бутылку. — Мне надо поспать. — Я подняла с пола полотенце и повесила его на дверную ручку.

— Но я собираюсь рассказать тебе о теории стакана виски, — настаивала мама, а если ты не выпьешь, то ничего не получится. — Она снова протянула мне стакан.

Я его не взяла, и мама понизила голос до шепота:

— Знаю, ты страдаешь. И я плохая мать, но если я и могу дать тебе совет, то вот он: выбрось все из головы и живи дальше. — Она еще приблизила ко мне стеклянную емкость. — Возьми, пожалуйста.

Я закатила глаза, показывая, что она меня бесит, но взяла стакан и села на край кровати.

С довольной улыбкой мама расположилась на стуле напротив меня, достала из кармана сигареты и вынула одну из пачки.

— Здесь нельзя курить.

— Я здесь курила еще до твоего рождения, — ответила она.

— Это не твоя комната. Говори, что хотела, и уходи. Я смертельно устала.

— Ладно. — Она со вздохом убрала сигарету и покрутила стакан так, чтобы виски расплескался по стенкам внутри. — Короче, понимаешь, жизнь иногда кажется сумасшедшей, верно?

Я с раздражением и нетерпением смотрела на нее.

— Верно, — продолжала она, нарочито наклонившись. — Но если сконцентрироваться только на одном предмете, скажем на стакане с виски, — она подняла свой, — ты обнаружишь единственное, что необходимо, чтобы преодолеть все превратности судьбы.

— И что же это?

— Доверие.

— Доверие к виски? Господи, мама.

— Погоди, дай мне объяснить, — сказала она заплетающимся языком, так что последнее слово прозвучало как «обесить». — Смотри. Представь, что ты инопланетянка и тебе нужно узнать как можно больше о роде человеческом и о планете Земля, а единственный способ сделать это — стакан виски. Начни с самого стакана. Откуда он взялся? Из чего сделан? Как сделан? Сколько человек понадобилось, чтобы изготовить его к данному времени и доставить в данное место, и зачем они вообще этим занимаются? Что значит — иметь работу? А потом спроси себя: почему я использую стеклянный стакан, а не пластиковый? Конкретно этот я нашла в серванте в доме в пустыне. Как был построен дом? Какие животные живут в пустыне? Почему там так адски жарко? Понимаешь, к чему я клоню?

Мама произносила все это с большим выражением, и я не перебивала ее.

— Теперь виски. Как он был произведен? Когда люди узнали, как его приготовить? Кто был тот счастливый сукин сын, который первым обнаружил, что человеку от него кайфово? Как алкоголь влияет на наши отношения? На общество? И даже не проси меня начинать про лед.

— И как же страусы связаны с твоим стаканом виски? — спросила я, пытаясь нарушить ее логику упоминанием о совершенно постороннем предмете, но мама не попалась на удочку. Она села на самый край потертого стула и наклонилась вперед.

— Откуда взялись деньги, чтобы купить эту конкретную бутылку? Страусовая ферма. И что такое вообще деньги?

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я хочу сказать, что неважно, где ты находишься, — нет такого места, куда ты не могла бы отправиться. Это теория стакана виски. Нужно просто быть уверенной в том, что одно вытекает из другого и, стало быть, ты туда непременно попадешь. Тебе только нужна следующая цель, по направлению к которой двигаться.

Мама прочитала на моем лице сомнение.

— Это не обязательно должен быть виски, — сказала она. — Можно использовать праздничный торт, или кроссовки, или панду — все равно что. Все взаимосвязано. Тебе нужно обрести веру, особенно в тяжелый период.

— Веру во что? У меня такое впечатление, что я слушаю тетю Кристину.

— Вот этого не надо. — Мама нахмурилась.

— Чего?

— Я не говорю о слепой вере — когда ты веришь во что-то, потому что тебе так сказали. Я имею в виду уверенность — когда ты не сомневаешься в чем-либо, поскольку уже испытала это раньше и логика подсказывает, что это произойдет снова. — Мама подняла стакан и коснулась им моего. — И когда все остальное тебя подвело, выпей.

В ее словах я услышала логику бабушки Хелен. Вера тети Кристины в Бога бабушке никогда не подходила, но доверие к жизни — совсем другое дело. Вот что она имела в виду, когда говорила, что ее религия — цикличность природных процессов. Она знала, что за солнечной погодой придет дождь, что козы не дадут сорнякам разрастись и что раз в месяц на небо выйдет полная луна. Она была уверена в неизменности этих явлений, поскольку доверяла природе.

— Знаешь, сейчас у тебя все хреново, — продолжала мама, — и мне жаль, что я не приехала раньше поддержать тебя. Серьезно. Но ты сильная, ты с детства такой была. И у тебя есть следующая цель. Ты продашь ранчо и продолжишь свою жизнь, оставив все это позади. Пусть все идет как идет. Одно цепляется за другое, и рано или поздно ты оказываешься там, где все хорошо.

Я отхлебнула из стакана и поморщилась — виски обжег мне язык. Мне хотелось ей верить, что можно просто взять и укатить от всех проблем. Это был бы самый легкий путь.

— Ты потому столько раз переезжала, когда я была маленькой?

Мама снова подняла стакан.

— Именно. Если ни хрена не выходит, надо двигаться дальше. И не оглядываться. Найти очередную цель, которая приведет тебя к следующей, и не успеешь оглянуться, как настоящее становится прошлым и больше не приносит тебе боли.

— И когда же ты нашла то место, в котором все хорошо? — Я подумала о проведенных вместе с ней тринадцати годах. У меня никогда не возникало впечатления, что мы меняем жизнь к лучшему. Мы всегда бежали от чего-то плохого. — Не тогда ли, когда мы жили в машине, потому что тот парень украл у нас деньги на аренду квартиры? Как там его звали? Или нет, наверно, это когда жена одного мужика засандалила нам в окно камень, я поранила ногу и залила весь ковер кровью, а мы не могли получить деньги со счета. Это и было то самое место, где все хорошо?

— Так нечестно. — Она опустила голову, как надувшийся ребенок.

— Да неужели? Что нечестно, так это притворяться, будто наша жизнь не была сплошным кошмаром, мама. Теория стакана виски, офигеть. Ты просто оправдываешь свою беспутную жизнь. Бросаешь работу, переезжаешь из города в город, меняешь мужчин. И еще меня таскала с собой.

— А что же ты сегодня утром отшила Девона? — По лицу ее пробежала злорадная усмешка. — Хороший парень, хотел жить с тобой.

— Это другое, — ответила я.

— Ну конечно! Думаешь, ты лучше меня? — Мама в возбуждении встала с места и прошлась по комнате. — Думаешь, ты умеешь решать свои проблемы? Поэтому торопишься спихнуть ранчо первому попавшемуся покупателю, даже зная, что твоя бабушка в гробу перевернется! Ты моя дочь и поступаешь точно так же, как я. Только я чуть постарше и пытаюсь поделиться опытом, чтобы ты хотя бы понимала, что делаешь. У меня ушло много времени, чтобы примириться с порядком вещей.

— Ага, блин, — усмехнулась я, — Будда ты наш.

Мама насупилась, рассеянно вынула из кармана сигареты, покрутила в руках пачку и снова убрала.

— Зачем ты вообще приехала?

— У меня умерла мать, — ответила она, откидывая за спину дреды.

— Но ты пропустила и траурную службу в церкви, и поминки. Ты вообще все пропустила. Даже мое взросление. Так зачем ты здесь?

— Наверно, подумала, что тебе нужна помощь.

— Только не уверяй меня, что ты рвешься работать на ранчо. Со времени приезда ты хотя бы раз выходила на улицу днем?

— А как же? Кто приезжал в суд сегодня утром?

— Признайся, что тебе просто нужны деньги. — Я хотела этой фразой подтолкнуть мать к откровенности, и она не моргнув глазом заглотила наживку:

— Кстати о деньгах.

— Ну разумеется, — вздохнула я, собираясь с силами. Я знала, что этот разговор состоится, с той минуты, когда она перешагнула через порог.

Мама вернулась к креслу у окна и села ко мне лицом, словно на деловом совещании.

— После продажи ранчо у тебя будет хренова туча денег, Таллула. — Она понизила голос до заговорщического шепота, словно мы с ней только что успешно ограбили банк.

— Бабушка оставила ранчо мне, — ровным голосом произнесла я и сосредоточила взгляд на ее отражении в стекле. Я отказывалась обсуждать бабушкино завещание.

— Но ведь Стив получил пять штук баксов, — словно оправдываясь, сказала она.

Она это серьезно? Да уж, аргумент хоть куда.

— Дядя Стив украл эти деньги, и потому шериф объявил его в розыск.

— Несправедливо, что мне не досталось ничего, кроме ящика старых номерных знаков.

Я поставила стакан на ляжку. Он был холодным.

— Здесь не бесплатная столовая, мама. Ты не можешь просто протянуть руку и получить то же, что и все остальные.

Прежде чем ответить, она обдумала свои слова.

— Я не собиралась об этом упоминать, но если уж на то пошло, то имей в виду: я всегда могу нанять адвоката. Ты сама говорила, что бабушка была не в своем уме.

— Даже не думай. — Я начала терять терпение. — Не надо притворяться, будто ты знаешь что-нибудь о том, как бабушка провела последние годы. У тебя нет на это права.

— У меня есть все права. — Голос ее принял тот пренебрежительный тон, который бесил меня. — Она была моей матерью.

— Убирайся, — сказала я.

— Таллула… — Она некоторое время выдержала мой взгляд, затем снова потянулась к бутылке. — Я этого так не оставлю. — И налила себе еще.

— Убирайся из моей комнаты!

Она не пошевелилась, и я набросилась на нее. Мы были примерно одного роста, но я благодаря многолетней работе на ранчо была сильнее. Выдернув мать с кресла, я потащила ее к двери.

Как я устала от ее наглости. Эта женщина не смеет вваливаться в мой дом со своей кретинской философией и предъявлять мне какие-то требования. Я ничего ей не должна. Бутылка в ее руках звенела о стакан, но она, защищаясь, подняла плечи.

— Таллула, прекрати!

Но я не могла прекратить. Вытолкав мать за порог, я захлопнула дверь. В висках стучала кровь. Я зарычала на закрытую дверь, и этот звук превратился в бессловесный крик. Я согнулась пополам, споткнулась и упала на ковер.

Из-за двери донесся ее голос:

— Мы еще не закончили этот разговор. — И я услышала, как она удаляется по коридору.

Я забралась в кровать и, рыдая, натянула на голову одеяло. Смотрела на его потрепанный край и наблюдала, как от моего дыхания ходит туда-сюда вылезшая из шва нитка.

Она не имеет права. Никто не имеет права. Это моя жизнь, и я буду поступать по собственному усмотрению. Я не собираюсь бегать от проблем, как она постоянно делает. Я приняла решение стать хозяйкой своей судьбы. И вот тут мы совершенно не похожи.

Постепенно рыдания утихли, и утомление взяло надо мной верх. Внизу мама, наверно, наливала себе еще выпить. Скоро она уедет, поскольку я на нее наорала. Обопрется о свою идиотскую теорию стакана виски и поместит меня в зеркало заднего вида. «Пусть все идет как идет». Она прожила неблагополучную жизнь, просто убегая от того, что ей не нравится.

Может, она и права — в том, чтобы идти дальше, есть логика. Но потом я вспомнила об унынии на ее лице, когда она не знает, что на нее смотрят, и решила, что мама все-таки несчастлива.

Я подумала о бабушке Хелен, и в первый раз мне пришло в голову, что, возможно, она привезла меня на ранчо не только чтобы спастись от одиночества. Вероятно, она даже издалека видела, что мама не справляется с жизнью. Взяв меня к себе, она рассчитывала снова сыграть роль матери, исправить те ошибки, которые допустила в воспитании собственных детей. Но когда она забрала меня, реальность снова вступила в свои права.

Для человека, презирающего потребность в эмоциональной поддержке, это, должно быть, стало кошмаром. Я замечала, как нуждаются в заботе мои двоюродные сестры. Вовсе не потому, что они отличались от других детей, совсем наоборот — детям всегда требуется много внимания. Их надо кормить, одевать и возить к врачам. А больше всего им необходима любовь.

Бабушка же Хелен никогда не умела показывать свои чувства. Она была хорошим кормильцем, но задушевность и ласка были не в ее характере. И так же, как до меня моя мама, я искала их в других местах.

Я нашла друзей в баре «У Пэта» и ласку в объятиях Девона, но больше всего я нуждалась в уверенности, что не впустую трачу свою жизнь. Бабушке Хелен, кажется, было все равно, дома я или нет, если только я не уезжаю далеко от ранчо. Вместо того чтобы посвятить меня в тонкости ведения бизнеса, она относилась ко мне как к наемному работнику, и я вела себя соответствующим образом. В результате бабушка была еще более одинокой, чем прежде.

Разумеется, отослать меня назад в Окленд значило бы признать поражение, и она просто самоустранилась — закопалась в бумажной работе, бесконечно колола орехи или сидела на крыльце с виски, — а я брала ноутбук в свою комнату и часами не вылезала из интернета.

Отчуждение между нами только увеличилось, когда я окончила школу и все время стала проводить дома. Мы отталкивались, как магниты с одинаковыми полюсами, выдавливая друг друга из комнаты, словно для нас двоих не хватало места. Наверно, бабушке было больно видеть, что ее родительские ошибки со временем волшебным образом не исправились. С годами ее недостатки усугублялись, и, при всех благих намерениях, она воспитывала меня так же, как мою маму, — с безопасного расстояния.

Я задумалась, хотели ли ее дети, подобно мне, работать на ранчо. Моя мама, скорее всего, нет, да и у тети Кристины другие наклонности, но вот дядя Стив мог бы. Будучи старшим ребенком, он, вероятно, видел себя главой семьи, особенно если учесть, что его отец выпивал. Дядя Стив сделал бы для матери что угодно, в лепешку бы расшибся, чтобы она была счастлива. Но бабушка — я знала это — не оценила бы его усилий. Я поразмыслила над предположением Мэтта, будто дядя Стив ненавидел птиц, поскольку бабушка уделяла им огромное внимание, совершенно не замечая своих близких.

Если бы я не увидела объявление о вакансии в Службе охраны лесов, то, вероятно, закончила бы так же, как дядя, — меняла бы одну низкооплачиваемую работу в Викторвилле на другую, жила бы с бабушкой и периодически ночевала у своего бойфренда, не догадываясь о собственной инфантильности. Не исключено, что я даже стала бы баловаться наркотиками, стараясь заглушить разочарование от бесперспективной жизни, и в конце концов пристрастилась бы к ним. Выходит, мы с дядей Стивом не такие уж и разные. Только я нашла место, куда можно сбежать. Я мечтала, как в Монтане с головой окунусь в работу и буду выполнять ее хорошо. Возможно, меня даже станут хвалить: «Отлично потрудились, Джонс».

Но бабушка Хелен своей смертью перевернула все вверх дном, отдав мне то, с чего я некогда хотела начать. Она дождалась, когда я, потеряв надежду стать на ферме полноправным партнером, решила выбрать в жизни иную дорогу, а потом — раз! — и преподнесла мне желаемое на тарелочке. Теперь ранчо было мое, каждый квадратный метр. И отчаяние, которое я испытала из-за гибели птиц, оказалось неожиданным.

Я положила на лицо подушку и стала ждать, когда меня смотрит сон.

Во сне я убегала от чего-то невидимого, шлепала по луже, становившейся все глубже и глубже, и вскоре уже в панике пробиралась по колено в воде, озираясь с каждым шагом. Брызги на губах имели вкус виски. Потом я погрузилась уже по пояс, и от терпкого запаха глаза стали слезиться. Дальше идти не хотелось, но за мной все еще гнались. Наконец мне пришлось плыть по озеру из виски, и намокшая одежда тянула меня вниз. В темноте я заметила спасательный круг и с облегчением поплыла к нему, но как только его коснулась, он превратился в песчаное кольцо, формой и размером напоминающее страусиное гнездо, и потонул.

Я в ужасе проснулась. Красные цифры на часах показывали, что еще нет и трех. Глаза чесались от слез, а в носу щипало. Я прислушалась — не бодрствует ли кто-то еще, но в доме стояла тишина.

Я на цыпочках спустилась в гостиную. Мама вырубилась на диване с модным журналом на груди, не выключив свет. На полу рядом стоял стакан из-под виски, на журнальном столике пустовала бутылка. В душе у меня снова забурлил гнев. Я не собираюсь бегать от своих проблем. Я на нее не похожа.

Стараясь не шуметь, я отперла входную дверь и выскользнула на улицу. Ландшафт был окрашен сепией, и я отошла от дома посмотреть на невероятно большую луну, словно могла забраться на нее и уплыть в ночи.

Я наслаждалась красотой пейзажа. От теплого настойчивого ветерка ночная рубашка облепила мое тело. Он гулко и однообразно свистел над песками, разнося на большие расстояния голоса пустыни. Я услышала шелест полыни, потом сильный порыв взвихрил песок и бросил его о стенку амбара со звуком, напоминающим скрежет когтей.

Я почти никогда не выходила на улицу босиком. Жесткий гравий приятно массировал ступни. Порыв ветра задул в лицо волосы, напомнив, как мама часто трепала мне челку, когда я была маленькой. Я улыбнулась и обеими руками стала приглаживать их, чувствуя, как теплый воздух щекочет подмышки, влетая в рукава ночной рубашки.

Самки страусов бродили по загону, а самцы сидели на гнездах. В толпе птиц я выделила тех, кого знала по именам: Тео, Упанова, Леди Лил. Я все еще не могла забыть, как та самка смотрела на меня вчера, когда мы с Мэттом копали могилы для трех ее умерших сородичей.

Я протянула руку через ограду и, взяв одну птицу за клюв, игриво потянула его на себя. Страусиха отступила, затем развернулась, чтобы клюнуть меня в руку, а я снова попыталась поймать ее, как всегда делала бабушка Хелен. Наша возня привлекла внимание двух других самок, и они приблизились. Потом подошли и самцы, и их черные перья смешались с бледно-коричневым оперением самок. Я протягивала к ним руку, желая дотронуться до всех страусов в загоне и стараясь оделить вниманием каждого, и чувствовала себя при этом рок-звездой на концерте, которая касается ошалевших от восторга фанатов. Наконец руки у меня устали, и птицы разбрелись по загону. Самки сбились в стайки, а самцы вернулись к своим гнездам.

Когда один из них опускался на землю, я заметила под ним что-то белое и круглое. Придерживая подол ночной рубашки, чтобы ветер не задирал его к талии, я пролезла через забор и поспешила к гнезду. При моем приближении самец наклонил голову в сторону.

Я выставила вперед руку, словно предлагала ему угощение. Он потянулся к ней, тяжело поднялся, и я увидела идеальное белое яйцо, чуть ли не сияющее в лунном свете. Уведя птицу чуть дальше, я притворилась, что бросила воображаемое подношение. Этого было достаточно, чтобы отвлечь самца. Я кинулась к гнезду.

Наконец-то! Я схватила яйцо и взвесила его в руках, потом подняла повыше и стала рассматривать изящный изгиб в лунном свете. Подолом рубашки я вытерла с кремово-белой скорлупы пыль и снова подняла яйцо. Оно было безукоризненно.

Вдруг ночную тьму прорезали яркие лучи, промелькнувшие по загону. Ко мне приближались включенные фары. Я крепко прижала к себе яйцо, удивляясь, как быстро движется машина — она неслась по подъездной дороге на безумной скорости.

Свет фар дико вилял, выхватывая из темноты силуэты страусов. Когда пикап пропорол забор в противоположном конце загона, я невольно попятилась; металлическая ограда заскрипела, порвалась, и покореженные звенья отскочили в стороны. Страусы отбежали с пути машины, махая в ночи крыльями. Из-под колес поднялся фонтан песка, подхваченного ветром. Я прикрыла рукой глаза, защищая их. Встревоженные птицы забегали в разных направлениях, распушая перья. Это был черный «сильверадо» дяди Стива.

Я села на корточки и чуть не уронила яйцо, но, зная, что перепуганные страусы затопчут этот драгоценный дар природы, крепче прижала его к себе, отходя все дальше в глубь загона. Суетящаяся стая прикрывала меня, но эта защита истончалась с каждым мигом, поскольку птицы нашли брешь в заборе и сиганули в пустыню.

На втором этаже в доме зажглось окно. Дядя Стив вывалился из пикапа.

— Таллула! — заорал он, увидев свет. Он стоял спиной ко мне. — Выходи, стерва! — Перевязанная рука упала вдоль тела.

Я не хотела сталкиваться с ним одна, босая, в ночной рубашке, с хрупким яйцом в руках, но нельзя было пускать его в дом, где находились тетя Кристина и девочки, включая беззащитную малышку Грейс.

— Я здесь, — произнесла я.

Он крутанулся на месте, как флюгер во время торнадо, но не заметил меня и снова повернулся к дому, как будто решил, что мои слова ему послышались.

— Я здесь, — повторила я.

В доме зажглось еще одно окно на втором этаже.

Дядя Стив, качаясь, направился ко мне и, заслонив собой свет фар, превратился в силуэт с красным огоньком сигареты, болтающейся в углу рта. Ее тлеющий кончик перемещался из стороны в сторону и остановился, когда дядины глаза привыкли к темноте и он увидел меня.

— Что это ты тут делаешь ночью? — прорвался сквозь ветер его голос.

— Извини, что я ранила тебя.

— Поздновато раскаиваться, — ответил он.

— Понимаю. Но мне правда очень жаль, — сказала я. — Однако ты должен остановиться, — с мольбой в голосе произнесла я. — Ты убил моих птиц и мог убить тетю Кристину и девочек, перерезав тормозные шланги в их машине. Ты сходишь с ума.

— Ничего подобного, — возразил он и здоровой рукой достал что-то из кармана джинсов. Металлические лезвия сверкнули, поймав свет фар из-за его спины. Это был секатор. — Я прекрасно отдаю себе отчет, что делаю.

— Дядя Стив, — взмолилась я. Глупо было пытаться его образумить. Я попятилась. Он направился ко мне. Огонек сигареты перемещался в темноте. Нас разделяло метров сорок.

Я кинулась в амбар, где висело ружье. Я могла попасть туда на несколько секунд раньше дяди Стива и успеть зарядить его. Я рассчитывала, что предупредительного выстрела будет достаточно, чтобы вернуть его в чувство. По крайней мере, тетя Кристина будет знать, что нужно сидеть в доме и оберегать девочек.

Я добежала до дальнего конца загона, и над амбаром загорелся свет. Пролезая через забор, я уронила яйцо, и, хотя оно укатилось недалеко, поднимать его времени не было. Оставалось только надеяться, что с ним ничего не случится. Выпрямляясь, я почувствовала, как дядя Стив схватил меня за лодыжку, и споткнулась.

Приземлившись в песок, я увидела в резком белом свете его лицо: бледная кожа, темная щетина на щеках, черные впалые глаза, зловеще насупленные брови — и изо всех сил пнула преследователя. Моя нога скользнула по его подбородку и ударила дядю в шею. Он ослабил хватку, я вырвалась, вскочила и снова побежала. Влетев в амбар, я сорвала со стены ружье и потянулась к ящику, где лежали патроны.

Тут дядя Стив ударил меня изо всей силы, и мы оба рухнули на тюк сена. Ружье выпало у меня из рук, и я услышала, как патроны рассыпались по цементному полу. Он навалился на меня всем телом. Я попыталась высвободиться и двинула его локтем в челюсть, но он даже не заметил. Я билась под ним, без толку скребя босыми ногами по полу. Раненая рука немного затрудняла его движения, но он вдавил колено мне в грудь и стиснул мою правую руку.

Над моим лицом появился секатор. Я заорала и стала извиваться, но дядя был сильнее меня и действовал с предельной сосредоточенностью. Сигарета, казалось волшебным образом прилипшая к его губе, в конце концов упала и обожгла мне щеку.

Острые лезвия секатора врезались в мизинец. Все тело пронзила боль, и в глазах потемнело. Но дядя Стив не закончил — ему нужен был еще один палец. Он придавил меня сильнее и удобнее схватил секатор.

— Нет-нет-нет! — вырвалось у меня, слезы ручьями текли по лицу. — Пожалуйста, не надо! — умоляла я, но он меня не слышал.

Я стала сопротивляться изо всей силы, в попытке укусить его вытянула шею, но все мои потуги ни к чему не привели. Он обхватил лезвиями мой безымянный палец, и я приготовилась к новому приступу боли, но вдруг услышала тупой звук. Тело дяди Стива обмякло и упало на бок.

Над нами стояла мама с высоко поднятой лопатой.

— Таллула.

В панике я вытащила руку из-под дядиного тела и вскочила на ноги. Здоровой рукой я прижимала обрубок мизинца к груди. Кровь текла по запястью, и темное пятно расплывалось по цементному полу между мной и лежавшим без сознания дядей Стивом. Попавшие в лужу соломинки сложились в узор, напоминавший слово на каком-то незнакомом языке. В кровавом месиве я заметила свой отсеченный мизинец и подняла его.

— О господи, — ахнула мама. — Я думала… — Она бросила лопату, и та со звоном упала на пол.

Я представила, как это выглядело со стороны, когда она вбежала: мои голые ноги, бьющиеся из-под мужчины, прижавшего меня к полу.

Мимо амбара в свете фонаря пронесся ураган коричневых перьев. Ветер свистел в деревянном каркасе строения.

— Мои птицы.

Шатаясь, я пошла к двери, удивляясь, что ноги меня совсем не держат. В загоне осталась только горстка страусов, которые, распушив перья, тревожно расхаживали по углам, не находя брешь в заборе. Остальные сбежали, рассеявшись по пустыне, как призраки в лунном свете.

— Дерьмово, — заключила мама, присоединившись ко мне около двери и осмотрев загон.

— Нужно вернуть их. — Я была не в том состоянии, чтобы бороться со страусами, но не могла же я просто смотреть, как они разбредаются по пустыне.

— Плевать на птиц. Я звоню в скорую, — сказала мама, решительно направляясь к дому.

Рука пульсировала болью, обожженная сигаретой щека пылала. Я оторопело посмотрела вслед маме, но какой-то треск в амбаре привлек мое внимание.

— Мама! Помоги мне! — закричала я.

В темноте в нескольких шагах от того места, где лежал в отключке дядя Стив, плясали языки пламени. Мы быстро схватили его за ноги и вытащили из амбара. В ярком свете я увидела неестественную вмятину в его черепе и задрожала.

Пламя в амбаре разгоралось, раздуваемое ветром, влетающим через открытую дверь, и с каждой секундой пожирало все большее пространство.

Сдерживая приступ тошноты, я ввалилась в амбар, прорвалась через адскую жару и схватила с дальней стены огнетушитель. Кровь сочилась из обрубка мизинца и стекала по руке. Мне удалось сорвать пломбу, но когда я нажала на рычаг, ничего не произошло.

— Твою мать! — заорала я, бросая бесполезную вещь на пол, в то время как огонь поднимался выше.

Из угла амбара послышалось блеяние. Козы. Я ощупью добралась до них и отвязала. Животные посеменили к выходу и, так же как сбежавшие птицы, растворились в ночи. Я попятилась из амбара туда, где мама склонилась над своим братом, приложив к щекам руки.

Колени у меня подогнулись, и я опустилась на гравий, прижимая к себе искалеченную руку. Через открытую дверь амбара я видела, как пламя разгорается, наполняя темноту оранжевым сиянием.

Тетя Кристина вышла на крыльцо в пижаме, держа наготове чугунную сковороду. Личики моих сестер прилипли к оконному стеклу.

— Звони в Службу спасения! — крикнула я, и тетя скрылась в доме.

Горизонт на востоке слегка просветлел — наступал новый день, и на фоне неба цвета джинсовой ткани я видела силуэты моих птиц, рассеявшихся по пустыне. Некоторые еще бежали, но остальные уже неторопливо прогуливались, а кое-кто даже застыл на месте. В загоне я насчитала десять страусов. То есть, если вычесть троих убитых дядей Стивом, значит, сто двадцать девять разбрелись по дюнам. И как я заставлю их вернуться на ранчо?

Мама нависала над бесчувственным телом дяди Стива.

— Мне надо…

Она, видимо, осознала все случившееся только сейчас: переполох среди птиц, пожар, ее брат на земле без признаков жизни. И, не говоря больше ни слова, мама бросилась в дом.

Я побежала за ней, но запуталась в полах ночной рубашки. В глазах потемнело, и я упала ничком на подъездную дорогу. Услышав шорох гравия, я заставила себя открыть глаза.

Мама присела рядом со мной и что-то тревожно зашептала, затем уставилась куда-то на горизонт. Позади нее амбар расцветал в ночи как гигантский мак, пламенея оранжевыми и красными языками. Огонь прорвался через крышу и плясал на ветру. Передо мной, словно во сне, медленной, размеренной походкой проплыл страус.

Мама наклонилась надо мной и поцеловала в лоб, как в детстве, и ее дреды пощекотали мне лицо.

— Я люблю тебя, — услышала я ее голос, а потом все померкло.

Я очнулась на носилках в карете скорой помощи, флуоресцентный свет слепил меня. Мамы не было. Сначала я подумала, что лежу в своей кровати, и не сразу поняла, что происходит. Рука перевязана, на бинтах на месте мизинца расплывается темное пятно. С металлического крючка свисает мешочек с жидкостью, соединенный с иглой у меня в руке. Меня, наверно, чем-то накололи, потому что я чувствовала не боль, но скорее смутное неудобство во всем теле, сильнее всего ощущаемое в руке.

Дверь скорой была открыта, и я видела пожарную машину, стоящую около орехового дерева. Вокруг нее суетились пожарные, откидывали крышки и ловко вытягивали шланги, не натыкаясь друг на друга.

Огонь полыхал сквозь крышу в северной части амбара, но южный конец стоял прочно. Безудержное пламя завивалось столбами из-под обугленных деревянных балок, убывало и поднималось снова в ритме, заданном работой пожарных. Люди и стихия словно бы исполняли совместный танец.

Северная сторона амбара с громким треском обвалилась. Языки пламени сбились с ритма и отправили в ночное небо фонтан искр. Пожарные навалились на свои шланги, и непонятно откуда потекла вода.

Сколько я здесь пролежала? Почему меня не везут в больницу? Мне нужно пришить палец. Я захихикала, хотя это было вовсе не смешно.

В пределы моего окна в мир въехал автомобиль шерифа. Одну сторону белой машины освещали оранжевые отблески огня, а другая казалась в раннем утреннем свете кристально-голубой.

Под ореховым деревом лежал дядя Стив, и около него не суетился врач, никто его не перевязывал и не ставил ему капельницу. Только в песке рядом с ним сидела по-турецки одинокая фигура, и это была не моя мама. Это был Мэтт.

Я вспомнила, как мама поцеловала меня и сказала, что любит. Где она?

Два медика подвезли каталку, и Мэтт встал. К нему медленно приблизился еще один человек, такого же телосложения: подбородок чуть повернут вправо, а глаза опущены на гравий дороги. Я узнала Рубена.

Один из мужчин с каталкой накрыл дядю Стива белой простыней.

Мэтт повесил голову. Он плакал. Рубен помялся, затем положил руку сыну на плечо.

Они постояли так несколько мгновений, пока Мэтт не сделал робкий шаг к отцу. Я видела обоих в профиль — как же они были похожи. Рубен привлек к себе Мэтта и обнял его. Мэтт положил сжатые кулаки на спину отцу, и плечи его затряслись.

Врач скорой забрался в салон, отчего машина недовольно зашаталась, и захлопнул за собой дверцу. Я закрыла глаза, и меня повезли в больницу.

Я проснулась от резкого запаха дезинфицирующего средства. Аккуратное больничное одеяло было тщательно подоткнуто вокруг ног, а рука перевязана белоснежным бинтом. Из-за синей занавески, висящей прямо у моей кровати на металлическом карнизе, доносился шум лечебного учреждения. Потом занавеска отодвинулась, и появился Рубен. От чашки в его руке исходил запах кофе. Увидев, что я проснулась, он улыбнулся.

Я попыталась сесть. Воспоминание о страусах, разбежавшихся по пустыне, ужаснуло меня, как страшный сон.

— Мои птицы. Яйцо.

Рубен спешно поставил чашку на низкий столик около кровати и помог мне сесть.

— Не волнуйся, — сказал он.

— Но они все сбежали в пустыню и разбрелись.

— Этим занимается Мэтт, — ответил Рубен. — Он пригласил двух товарищей помочь починить забор, и они весь день загоняли птиц назад.

— Невозможно, — произнесла я. Страусы пинаются, если неправильно к ним подойти, и могут пришибить насмерть. Я не могу допустить новых жертв. Мне нужно быть там. Я поерзала в кровати, но ко мне были присоединены многочисленные трубки и провода. Я попыталась освободиться, однако простая задача вытащить трубку из тела поставила меня в тупик: видать, здорово накачали болеутоляющими. Внезапно навалилась смертельная усталость. — Товарищей, — повторила я слово, прозвучавшее как будто на иностранном языке. Я вспомнила, как Мэтт стоял над телом моего дяди, сотрясаясь от рыданий. — Дядя Стив умер.

— Да, — мрачно произнес Рубен. — Соболезную.

Я знала это уже накануне, наблюдая за происходящим у дерева через дверь машины скорой помощи, но, только когда произнесла эти слова вслух, событие показалось реальным. Здоровую руку я приложила к щеке, обожженной дядиной сигаретой. Мне больше не нужно о нем беспокоиться. Больше он никогда не нападет на меня на ранчо, никогда не будет наводить страх на нашу семью или стараться отрезать мне палец. Я задрожала. Облегчение от осознания его смерти пришло вместе с глубокими сожалениями. Все повернулось самым ужасным образом. Я была благодарна маме за спасение, но дядя Стив не заслужил смерти, а она не намеревалась убивать его.

— А где моя мама?

— Никто не знает. — Рубен подробно рассказал, как услышал сирены проносящихся мимо его дома машин, поехал на ранчо и увидел вдалеке пожар. Огонь удалось потушить. Еще там была карета скорой помощи. Когда меня уже увозили, появился шериф Моррис. Маму нигде не смогли найти — в суматохе ночи она просто исчезла.

— Твой пикап тоже пропал, — доложил Рубен. — Но сегодня днем шериф Моррис нашел его в Викторвилле, у въезда на автомагистраль.

Я представила, как мама голосует на шоссе. Скорее всего, она поедет на север. Самым логичным вариантом была бы Мексика, но мама не выносит жару и ни бельмеса не понимает по-испански. Ей будет гораздо легче спрятаться от правосудия в лесах Северной Калифорнии, затерявшись среди коммун недовольных действительностью хиппи. Я вспомнила, как она поцеловала меня, когда я лежала на подъездной дороге, истекая кровью. «Я люблю тебя», — произнесла она и исчезла.

Из-за занавески появился темноволосый мужчина в белом халате, за спиной его маячила дородная медсестра в розовой униформе. На бейдже у врача значилось: «Аллан Ставрос». Он носил невероятно густые усы. Рубен вышел, чтобы освободить для медиков место.

— Таллула Джонс, — сказал доктор Ставрос, переворачивая страницу на планшете. Коричневая шкурка усов прыгала, когда он говорил, и отвлекала меня. Он стал что-то объяснять про кровеносные сосуды и сухожилия, и я постепенно поняла, что они не пришили, как я предполагала, мой отрезанный палец на место.

— Как это так? Почему? — Я услышала в своем голосе гнев и возмущение. — Как вы посмели? — требовательно воскликнула я. Черт подери, это же их работа. Теперь я останусь уродом на всю жизнь.

Доктор Ставрос сохранял полнейшее спокойствие перед лицом моего негодования.

— Давайте взглянем, что у нас тут.

Я не хотела смотреть на свою беспалую руку. Это отвратительно. Но когда врач осторожно размотал бинт, любопытство взяло верх. От мизинца остался лишь крошечный обрубок со сшитой наверху кожей.

Доктор осмотрел швы.

— Отек скоро пройдет, — сказал он. — Очень жаль, что мы не смогли пришить палец.

Мне явственно представилось, как дядя Стив придавил меня своим телом к полу и отрезал секатором мизинец.

— Завяжите это, — произнесла я. Как бы ни был любезен доктор Ставрос, я не хотела, чтобы он крутил мою руку в своей и пытался утешить меня бесплодными сожалениями. — Пожалуйста.

Когда он достал из ящика чистый бинт, я отвернулась и почувствовала, как повязку закрепляют вокруг ладони. На глаза навернулись слезы. Теперь придется до конца дней своих жить с маленькой культей вместо пальца. Любопытно, как бы мама применила в данном случае свою теорию стакана виски. Не замечать недостающего пальца нельзя, притвориться, что все совсем не так, тоже, да и переезд в данном случае не поможет. Фиговая, выходит, теория. Единственный способ справиться с проблемой — это повернуться к ней лицом.

— Подождите.

Доктор Ставрос остановился, и бинт стал разматываться. Я подняла руку и принудила себя внимательно изучить ее. Вот что осталось от моего мизинца: уродство. Я прикоснулась к обрубку, провела по единственному уцелевшему суставу и потыкала кожу над ним, стараясь не задевать швы: это смотрелось дико и непривычно.

Если подумать, то выглядит не так уж страшно. Возможно, это произошло под влиянием лекарств, но я вдруг почувствовала благодарность за то, что хотя бы жива. Потеря мизинца не повлияет на мою повседневную жизнь. Со временем я, вероятно, даже забуду, что потеряла крошечную часть тела. Чем дольше я смотрела на палец, тем больше ослабевал мой ужас перед приобретенным изъяном. Наконец врач настоял, что надо все-таки сделать повязку, чтобы не занести инфекцию.

Ближе к вечеру я ехала домой на пассажирском сиденье эвакуатора Рубена. От обезболивающих, которые прописал мне доктор Ставрос, меня клонило в сон. Сильный запах солярки, пропитавший салон, раздражал ноздри. Забинтованная рука висела на перевязи. Я боялась увидеть разоренное ранчо, но игнорировать действительность не собиралась. Мой дядя умер, амбар сгорел до основания, а птицы рассеялись по пустыне, словно бабочки, унесенные ураганом, — и никакая теория стакана виски этого, увы, не изменит. От такой реальности не сбежишь.

Но когда мы подъезжали к дому, моим глазам в первую очередь открылся загон, полный страусов. Забор находился в идеальном состоянии. Если бы не пикап дяди Стива, вывезенный оттуда и поставленный носом к натянутой заново ограде, я бы подумала, что события вчерашней ночи мне приснились.

Около дома Мэтт с раскинутыми руками приближался к одинокой самке. Три других человека окружали ее со всех сторон, преграждая пути к побегу, а Мэтт тем временем подошел вплотную и попытался схватить птицу за клюв. Она высоко вытянула шею и захлопала крыльями. Мужская компания ей не понравилась. Когда мы подъехали ближе, я узнала Абигейл.

Едва Рубен притормозил, я выскочила из машины и побежала к Мэтту с криком:

— Подождите!

Абигейл воспользовалась случаем и сиганула за дом.

— Блин! — выругался Мэтт, опуская руки. Он вместе с тремя товарищами встретил меня на подъездной дороге. — Эта не птица, а просто черт какой-то, — сказал он, указывая на дом.

— Неужели вы отловили всех страусов?

— Всех, кроме одного. Он никак не дается в руки.

Я осмотрела загон и подумала о яйце, которое нашла ночью. Оглядев песок около того места, где уронила его, я заметила, что яйцо по-прежнему лежит у одного из столбов. Выходит, ему удалось благополучно пережить вчерашний хаос. Не обращая внимания больше ни на кого и ни на что, я пролезла через ограду, подняла яйцо и сунула в свою перевязь, поближе к себе. Затем нажала на рычаг элеватора, наклонилась и сквозь ноги направившихся к кормушке страусов стала изучать песок. Почти во всех гнездах лежало по яйцу.

— Молодцы, — сказала я одной самке, подошедшей поесть. Первой моей мыслью было: как гордилась бы мной бабушка Хелен! Но я тут же поправила себя: это теперь мои страусы, и они кладут яйца на моем ранчо и для меня.

Я вышла из загона и стала осматривать обугленные остатки своего амбара, прекрасно понимая, что Рубен, Мэтт и его друзья наблюдают за мной. Южной части повезло больше, чем северной. Обгорелые столбы выходили из цементного пола, и несколько опаленных досок остались на месте, но северный край исчез вовсе.

— Извини, тут есть и моя вина, — произнес Мэтт, подходя ко мне по бетонной плите фундамента. Он явно мучился угрызениями совести. — Я сказал тебе, что Стив уехал, но ошибся. Если бы не… Если бы я приехал скорее…

— Ты не виноват.

Кусок угля сломался у меня под ногами, и я стала пробираться между обгорелыми обломками по фундаменту. В мусоре я нашла металлическую раму от фотографии бабушки Хелен. Стекло было разбито, снимок исчез. Потолочная балка упала на инкубатор, погнув каркас и расколотив стекла. Яйца внутри полностью сгорели. Все превратилось в кучу хлама. Но в загоне расхаживали как ни в чем не бывало мои птицы. Я подошла туда, где стоял, стискивая руки, Мэтт.

— Ты вернулся, — сказала я. — Это было необязательно, но ты вернулся. И привел друзей, вы всё починили.

— Не всё, — возразил он, пнув обгорелый кусок дерева.

— Ты позаботился о моих птицах.

Мэтт открыл было рот, чтобы ответить, но тут послышался голос тети Кристины:

— Таллула! — Она выбежала из дома, напрямик пронеслась через группу друзей Мэтта и заключила меня в материнские объятия. Я едва успела поднять травмированную руку, чтобы она ее не раздавила.

— У меня все хорошо, — успокоила я тетю, похлопывая по спине здоровой рукой.

— Я так волновалась, — проговорила она, стискивая меня, словно я была одной из ее дочерей.

Обнимая тетю Кристину, я увидела, как на дороге в мерцающем знойном мареве материализуется красный «додж-рэм». Появление Джо Джареда меня не удивило: он наверняка слышал о пожаре и приехал лично оценить ущерб.

Тетя Кристина сильнее обхватила меня, будто опасалась, что, освободившись от ее объятий, я потеряю еще один палец.

— Правда, все хорошо, — повторила я. Но она разжала руки, только когда услышала звук приближающегося пикапа. — Мне надо поговорить с Джо Джаредом, — сказала я, еще раз обнимая тетю здоровой рукой.

— Таллула, — зычным голосом поздоровался Джо Джаред, вылезая из своего танка. — Ну и разруха! — Он оглядел остатки амбара и присвистнул. — Надеюсь, ты не пострадала?

И тут мне впервые пришло в голову, что бабушка наверняка застраховала ранчо. Я еще не успела просрочить очередной взнос. Как могло столько всего произойти буквально за несколько дней? Я поправила свою перевязь и стала ждать торопливых объяснений Джо Джареда, почему сделка отменяется. За спиной у меня тетя Кристина приглашала Мэтта и его друзей на ужин, настаивая, что это совсем ее не затруднит, что она уже достала из морозилки подносы с едой и разогревает ее. Толпа мужчин двинулась за тетей в дом.

Джо Джаред подошел к пепелищу, которое еще недавно было амбаром.

— Я выписал подрядчика из Вегаса, — прогремел он. — Уже веду с ним переговоры по поводу сноса дома. Эта ситуация мне только на руку в плане реконструкции территории. — Он медленно обошел закопченный бетонный фундамент и вернулся туда, где стояла я. — Боюсь, нам придется обсудить новую цену. — Он протянул руку в кабину своей машины и взял с сиденья коричневый конверт. — Я попросил своего юриста изменить контракт.

— Хотите сказать, что вас все еще интересует покупка ранчо? — с изумлением спросила я.

— Да, черт возьми. Мы ведь договорились. У тебя здесь сто сорок два куска отменного мяса. — Он указал на страусов.

Я вздрогнула, когда Джо Джаред назвал птиц мясом, — словно это были безжизненные туши, приготовленные на разделку.

— Теперь уже сто тридцать девять. — Учитывая обстоятельства, можно было подумать, словно я потеряла трех страусов во время пожара, но я не видела необходимости вдаваться в подробности.

— Да? — Джо Джаред, видимо, размышлял, не следует ли снова пересмотреть контракт из-за сокращения стаи на три птицы. — Ну ладно, я бы хотел завершить сделку. — Он передал мне конверт. — Понимаю, что тебе пришлось туго, но прошу прочитать договор как можно скорее. Похоже, что упаковать вещи тебе помогут. — Он осекся. — Позвони мне, как только подпишешь документы, и покончим с этим.

Я взяла конверт, потрясенная тем, что Джо Джаред не расторгает сделку. Но ведь для него это всего лишь бизнес. На него не нападали, его не калечили, у него не было матери, которая растворилась в ночи. Моя жизнь разлетелась на куски, но для этого человека ущерб сводился только к трем птицам и амбару, который он, скорее всего, и так собирался перестраивать. Жизнь продолжалась. Я пообещала прочитать новый контракт, и мы распрощались.

В доме девочки сидели на полу по-турецки и играли в карты, а рядом тетя Кристина, для приличия накинув на плечи детское одеяльце, кормила малышку Грейс. Дом наполнял запах томатного соуса. В кухне Рубен открыл духовку, чуть вытащил оловянную форму с едой и, убедившись, что блюдо еще не готово, толкнул ее назад и помешал содержимое стоящей на плите кастрюли.

— Таллула, садись, — пригласил меня Мэтт, сидевший вместе с друзьями за столом. На всех четверых было столько татуировок, что их хватило бы покрыть кита. Но, несмотря на брутальный вид, мужчины приветливо улыбались. А еще каждый из них держал в руке стакан воды, хотя я знала, что в холодильнике полно пива. Все четверо были завязавшими наркоманами и вели трезвый образ жизни. Интересно, считал ли кто-то еще из них дядю Стива своим другом? Один из них выдвинул для меня стул. — Объясни нам, почему та птица не желает идти в загон.

Я бросила обновленный контракт Джо Джареда на стол и стала рассказывать, что Абигейл скорее домашний питомец, чем часть стаи.

Тут одна из девочек пересела на полу, и маленькая Джулия завыла, стискивая палец в кулаке:

— Она наступила на меня!

— Ничего подобного! — закричала ее сестра.

Тетя Кристина хотела было встать, но передумала: скромность не позволила ей в присутствии мужчин подойти с обнаженной грудью к дочерям, чтобы разобраться.

— Дай посмотрю, — поманила я к себе Джулию.

Маленькая кузина подбежала и сунула мне в лицо ручку, демонстрируя травму. В глазах стояли слезы, и нижняя губа была опущена. Девочка шмыгнула носом. Я осторожно взяла ее кисть и осмотрела. Не наблюдалось никаких признаков, что палец отдавили, но такой мордашке грех было не подыграть.

— Налепить тебе лейкопластырь?

Джулия захныкала. Я взяла ее на руки и понесла в тамбур, там посадила на сушилку около ящика с номерными знаками.

— Давай-ка посмотрим, — сказала я, доставая упаковку пластыря из шкафа и заклеивая предполагаемую рану.

— Так лучше?

— Угу, — ответила девочка с улыбкой, спрыгнула с сушилки и побежала к сестрам.

Я села на диван рядом с тетей Кристиной и доложила, что все в порядке.

— Спасибо тебе, — ответила она.

Младенец стал кукситься, и тетя поменяла положение. Я позволила событиям в доме завертеться своим чередом, без моего участия. Девочки заспорили, и кот драпанул за диван. Мужчины в кухне смеялись, продолжая дискутировать о достоинствах растительности на лице. Меня захлестнуло теплое умиротворяющее чувство. Я находилась среди своих людей — членов семьи и друзей, неравнодушных к моим трудностям, хотя некоторых из них я даже не знала. Я подумала о маме, которая всегда стремилась обрести именно это чувство, но так и оставалась одинокой в большом мире. Как мне повезло, что я смогла найти его прямо здесь, в своем доме, на ранчо. Конверт, который я оставила на столе, казался бомбой, способной разнести едва обретенную гармонию на мелкие кусочки.

— Ной съезжается с Меган, — напряженным голосом сказала тетя Кристина, — и отдает мне дом.

Я слышала равномерное, ритмичное причмокивание сосущей грудь Грейс. Одна из девочек отобрала у сестры несколько карт. Рубен достал из буфета тарелки, Мэтт и его друзья накрыли на стол.

— А что, если тебе продать дом, — предложила я, — и переехать с девочками сюда навсегда. Будем жить тут все вместе.

— А как же Монтана? — с недоверием поинтересовалась тетя Кристина.

За последние несколько дней столько всего произошло, что я не могла сказать, когда именно изменила свое решение. В мозгу вспыхивали только отдельные сцены и образы: стычка с дядей Стивом, мамин побег, облегчение из-за разрыва с Девоном, радость каждый раз, входя в дом, видеть сестер, скорбь из-за гибели птиц и ответственность за их безопасность, которую я теперь ощущала. Отъезд в Монтану был способом пойти своим путем, следовать собственным желаниям, но правда состояла в том, что теперь мне хотелось остаться.

— Я передумала, — ответила я.

Тетя Кристина прикрыла грудь и положила Грейс на плечо, звучно похлопывая ее по спинке.

— Если ты не шутишь, то я могу продать дом в Викторвилле, а на вырученные деньги мы пристроим здесь несколько новых комнат.

— Я только за, — сказала я.

Подобно тому как самка страуса выкапывает в песке гнездо, тетя Кристина гораздо лучше меня создаст в доме уют — обустроит современную кухню и повесит новые занавески. Я с удовольствием поручу дом ее заботам и сосредоточусь на работе на ранчо. Мне предстоит немало хлопот с перестройкой амбара. В каком-то смысле это возможность начать жизнь заново, оставаясь на месте. Мы можем изменить нашу судьбу как угодно и собрать всю семью под одной крышей… ну, или почти всю.

— Мама сказала тебе, что уезжает? Попрощалась хотя бы? — спросила я тетю.

— Нет. Думаю, Лора пошла за мной в дом, но я звонила в Службу спасения, а потом утешала девочек — они были очень напуганы. Я занялась ими и ничего не заметила, пока не увидела, что ее вещи пропали.

Я вспомнила, как пикап дяди Стива врезался в забор, вспомнила свой крик и суматоху, которая поднялась, когда страусы стали разбегаться. Должно быть, матери с шестью малолетними дочерьми и самой было до жути страшно. Повисла пауза, и я поняла, что тетя думает о своем брате.

— Мы будем устраивать поминки? — спросила я. Тетя Кристина вздохнула.

— Конечно. Необязательно прямо сейчас, но рано или поздно нужно обозначить его уход и попросить Бога принять Стива. Я все устрою, когда придет время.

Рубен объявил, что ужин готов. Все вместе мы не умещались за столом, а потому Мэтт и его друзья взяли тарелки и устроились в плетеных креслах на крыльце, оставив дверь открытой. Солнце село, и дневная жара стала спадать. Дом наполнился дружелюбными голосами. Я отложила вилку и просто наслаждалась осознанием того, что все эти люди собрались здесь из-за меня. Я остаюсь. Хотя я была выжата как лимон, а рука на перевязи уже начинала пульсировать болью, я пребывала в полном восторге и чувствовала, что сделала правильный выбор.

Чуть поклевав пищу, я приняла таблетку и откланялась с извинениями, настаивая, чтобы никто не расходился из-за меня. Потом обняла всех по очереди одной рукой, даже прижалась щекой к щечке младенца и поцеловала девочку в крошечный носик.

Поднимаясь по лестнице, я думала о маме. Представляла, как она голосует на дороге, ведущей на север. Все у нее будет хорошо; у нее всегда все хорошо, ведь она верит, что одно событие влечет за собой другое и приводит ее туда, где лучше. Теория стакана виски в действии. Похоже, для нее она работает. Не стоило обращаться с ней так сурово.

Взрослея в семье с отцом-алкоголиком и неласковой матерью, тетя Кристина потянулась к Богу, дядя Стив к наркотикам, а мама поверила, что спасение в вечном движении. Один шаг приводит к другому. Одна идея связана с другой. С такой философией она, конечно, далеко не уедет, и, если когда-нибудь решит вернуться, я буду ждать ее на ранчо.

Я снова испытала восторг, когда с затуманенным лекарством сознанием чистила зубы. Я остаюсь. Бабушка Хелен добилась своего, и я больше не испытываю от этого досады. Я сделала выбор. Ранчо принадлежит мне. Как только появятся деньги, перекрашу дом в желтый цвет, яркий и веселый, ведь голубая краска давно облезла и выцвела. Придется сообщить Джо Джареду, что сделка отменяется, и позвонить в Службу охраны лесов, чтобы отказаться от предложенной работы. И еще надо будет нанять помощника, хотя бы на летнее время, и время от времени приглашать его остаться на ужин.

Засыпая, я слышала доносящиеся снизу звуки: скрежет стульев по кухонному полу, журчание текущей из крана воды, звон тарелок и приглушенные голоса людей, которым я небезразлична. Затем тихие голоса сплелись в мягкое одеяло, накрыли меня, и я погрузилась в сон.

На рассвете меня разбудила болезненная пульсация в руке — действие таблеток закончилось. Сев в кровати, я увидела, что один из номерных знаков из коллекции бабушки Хелен прислонен к стене около двери. В полутьме я подошла ближе, но в утреннем свете трудно было не прочитать желтые буквы на голубом фоне: «СТОБОЙ». Я перевернула металлическую табличку, но на обороте не имелось никаких намеков, как она попала в мою комнату.

Я поставила пластину на комод и спустилась в кухню. Таблетки я нашла там же, где оставила их, — на холодильнике. Я потрясла баночку с криво закрученной крышкой, пилюли загремели, и я вынула одну из них. Хотя в доме было тихо, он казался полным жизни. С тетей Кристиной и девочками ранчо приобретет новый ритм. Мне все больше нравилась эта идея. Если по утрам мне удастся выкраивать немного времени для себя, то в самом деле приятно будет поселиться здесь большой семьей, принимать участие в воспитании двоюродных сестер, любить их и заботиться о них. Хорошие перемены. Я знала, что бабушка Хелен была бы им рада.

«СТОБОЙ». Я с тобой. Эта фраза внушала немалый оптимизм. Желтые буквы — послание от моей мамы — снова вспыхнули у меня перед глазами. Таким образом она попрощалась. Я с тобой. Я не особенно рассчитываю на ее возвращение, но если вдруг однажды мама появится на пороге, буду ей рада. Ранчо, страусы, тетя Кристина и девочки — мы все будем здесь и всегда с готовностью примем ее.

Я подошла к стеллажу, где стояла деревянная урна с прахом. Таблетка еще не подействовала, и правая рука болезненно пульсировала. Надо было повесить ее на перевязь, чтобы от кисти отливала кровь, но сначала я хотела кое-что сделать.

Тем утром свет был каким-то особенным. Я почувствовала это еще до того, как увидела источник перемены: в пустыне буйно зацвела байлейя. После дождя, случившегося в день прощания с бабушкой Хелен, в почве проросли тысячи невидимых семян, давших жизнь несметному количеству крошечных желтых цветочков. Живое золото заполняло пространства между холмами и текло в широкую долину тем же путем, что неслись потоки воды во время ливня. Казалось, засияла сама Земля.

Я вышла за границы наших владений в пустыню, прижимая к себе урну с прахом бабушки Хелен. Огибая кустарники, я прокладывала извилистую тропинку и чувствовала, как цветы щекочут мне лодыжки. Солнце стояло еще низко и освещало растения наискосок, отбрасывая длинные темно-серые тени, отчего цветки по контрасту казались еще ярче. От легкого ветерка трепетали лепестки. Мои ноги ступали по цветочному ковру, солнце согревало тело. Вот в чем я могла быть уверена на сто процентов. Солнце встает каждое утро, а после ненастных дней, какими бы хмурыми они ни были, пустыня изукрасится байлейей.

На лицо мне легла прохладная тень. Это подошла Абигейл.

— Здравствуй, девочка, — сказала я, положив свободную руку на ее пушистое плечо, и мы бок о бок направились к загону. Хруст наших шагов разносился над песками.

Засов звякнул. Обычно при этом звуке Абигейл уходила гулять куда-то в другое место, но на сей раз она осталась и последовала за мной в загон. Птицы, непривычно спокойные, уставились на нас. Я прошла мимо одного гнезда с яйцом, мимо другого. Оглядевшись, я увидела, что во всех гнездах лежат круглые яйца, ярко выделяющиеся на фоне песка.

Прижимая урну к телу забинтованной рукой, я сняла крышку и наклонила емкость. Серая пыль просыпалась на землю и рассеялась по песку. Одна из птиц из любопытства подошла ближе и приложила голову туда, куда упал прах. Я отошла чуть в сторону и высыпала еще.

Когда страусы друг за другом подошли и сбились в толпу, я потеряла из виду Абигейл. Я рассыпала то, что осталось от бабушки Хелен, обходя птиц, и они опускали головы и обнюхивали почти неразличимый след.

— Прощай, бабушка Хелен, — прошептала я, глядя в чистую голубизну, и сердце у меня заныло.

Я никогда не узнаю, что на самом деле произошло в тот день на шоссе — сама ли она приняла решение покинуть нас, или это и правда был несчастный случай. Но бабушка ушла — вот единственное, что я знала наверняка.

— Я скучаю по тебе.

Когда мои слова уносил ветер, высокий самец, стоявший справа от меня, испустил низкий вопль. Другой поддержал его, и целый хор страусиных голосов поднялся в небо. Он становился все громче и громче, пока наконец я не ощутила, как он прокатывается по пескам пустыни.

Солнце встало, и я уже чувствовала на щеке его бархатистые лучи. Мои птицы подняли головы. Мы сидели все вместе и смотрели, как начинается новый день.

Города в Калифорнии.

Байлейя многолучевая (Baileya multiradiata) — растение семейства астровые.

Роман Эрика Линклэйтера для детей в жанре фэнтези, вышедший в 1944 году.

«Когда голуби плачут» — песня Принса 1984 года.

Английский джин.

«То thine own self be true» — цитата из «Гамлета».