Оформление обложки Анастасии Ивановой

В оформлении обложки использованы иллюстрацииBoston Sunday Post (march 1916), iStock, Rawpixel, Engraving by Pierre-Joseph Redoute (1827).

В оформлении книги использованы иллюстрации iStock,Rawpixel, Engraving by Pierre-Joseph Redoute (1827).

© Наталия Рудницкая, перевод на русский язык, 2022

© Livebook Publishing Ltd, оформление, 2023

9 февраля 1941 года в городе Чарльстон (штат Южная Каролина) скончалась Мэри Аннетт, графиня Рассел. Жители соседних домов еще в январе видели эту пожилую, но по-прежнему элегантную даму, прогуливающуюся по улицам в красивых платьях и костюмах, изысканных шляпках, в сопровождении своих родных и друзей. Она беззаветно любила жизнь, хорошие книги и сохранила даже в семидесятилетнем возрасте редкий дар любоваться окрестными полями и садами, наслаждаться дождями и ветром, туманами и солнцем. Догадывались ли жители городка, что эта невысокая приветливая женщина – знаменитая писательница? Об этом история умалчивает. И только некрологи в крупнейших газетах («Таймс», «Аргус») напомнили всем, что графиня Рассел была известна читателям во всем мире как Элизабет, автор популярного романа «Элизабет и ее немецкий сад» (1898). Некрологи содержали высокую оценку произведений, созданных на протяжении четырех десятилетий и отразивших, с незначительными вариациями, бесконечные странствия графини Рассел по странам и континентам, семейные драмы и конфликты, увлечения и разочарования.

Автор некролога в «Таймс» отмечал: «Все, что писала Элизабет, было пронизано ее необычайно живой и привлекательной натурой, бесконечным остроумием. Слова так легко лились из-под ее пера, что она могла творить практически где угодно, между делом. Безусловно, литературный успех доставлял ей удовольствие, но она была далека от славы, скорее, она избегала ее, отказывалась беседовать с репортерами и издавала все свои книги анонимно». Обозреватель Норман Лилей подчеркивал ту же особенность творческого пути графини Рассел: при жизни писательницы подлинное имя автора никогда не значилось на обложках, но фраза «от автора книги „Элизабет и ее немецкий сад“» выступала в качестве своеобразного опознавательного знака для всех почитателей ее таланта. И действительно, Элизабет фон Арним была одной из самых популярных писательниц первых десятилетий двадцатого века, ее книги продолжают переиздаваться на основных европейских языках и в наши дни.

Кто же она, таинственная Элизабет? Мэри Аннетт Бошан (так звали будущую писательницу) родилась в Сиднее, в последний летний день 1866 года, но впоследствии ее семья вернулась в Великобританию, на историческую родину отца. По его линии Мэри Аннетт приходилась кузиной Кэтрин Мэнсфилд, с которой она поддерживала дружеские отношения и чьим литературным талантом восхищалась. В 1889 году, когда Мэри совершала поездку по Европе со своим отцом, она познакомилась с немецким аристократом. Это был граф Геннинг Август фон Арним-Шлагентин. В 1891 году, после заключения брака, Мэри (которую уже тогда близкие называли Элизабет, по ее настоятельной просьбе) обосновалась на несколько лет в Германии. Она была хорошо образована, прекрасно начитана, но жизнь представительницы высшего света тяготила ее. Поворотным моментом стала поездка в загородное поместье супруга, Нассенхайд (Померания, в настоящее время – территория Польши), где Элизабет решила заняться садоводством и проводить все летние месяцы. Именно в Нассенхайде под влиянием новых впечатлений была написана первая книга «Элизабет и ее немецкий сад», вышедшая в издательстве «Макмиллан» в 1898 году. Вскоре были опубликованы «Одинокое лето» (1899), «Благодетельница» (1901) и другие произведения. Весной 1905 года в Нассенхайд пригласили писателей Э. М. Форстера и Хью Уолпола, которые выступили в роли наставников для детей фон Арним и оставили о своем пребывании в знаменитом саду и о его хозяйке довольно противоречивые, но интересные наблюдения.

После продажи Нассенхайда в 1908 году и последовавшей за этим смерти супруга, Элизабет фон Арним поселилась на несколько лет в Швейцарии, в поместье с названием «Солнечное шале». Место превратилось в центр притяжения для многочисленных друзей и родственников писательницы. Первая мировая война и смерть дочери оказали существенное воздействие на мировоззрение Элизабет, и роман в письмах «Кристина» (1917), посвященный памяти дочери и насыщенный далеко не лестными комментариями в адрес немцев, был достаточно холодно воспринят публикой. Однако это был уже не первый роман, на страницах которого писательница сталкивала два мира, две национальности, исследуя возникающие конфликты и противоречия. Здесь мы также находим отражение ее личного неприятия немецкого уклада жизни, которое постоянно выталкивало ее из Германии в другие страны. Видны в тексте и попытки забыть о том, что она сама теперь принадлежит к одному из древних немецких родов. Эта тема пронизывает романы «Приключения Элизабет на острове Рюген» (1904), «Фройляйн Шмидт и мистер Анструтер: Письма независимой женщины» (1907), «Жена пастора» (1914).

В 1916 году фон Арним вышла замуж за Джона Франсиса Стенли, графа Рассела, но брак оказался крайне неудачным. В 1919 году супруги расстались, хотя официального развода не последовало. В последующие годы Элизабет активно путешествовала по разным странам (Италия, США), длительное время жила в Швейцарии (отголоски этих впечатлений мы находим в ее произведениях «В горах» (1920), «Колдовской апрель» (1922), и затем окончательно переехала к старшей дочери в США в 1939 году. В 1940 году выходит в свет ее последний роман «Мистер Скеффингтон», получивший высокую оценку критиков.

Творческое наследие Элизабет фон Арним отличается обширной палитрой жанров: романы-дневники или романы-воспоминания («Элизабет и ее немецкий сад», «Одинокое лето», «Благодетельница», «В горах»); путевые заметки («Приключение Элизабет на острове Рюген»); эпистолярные романы («Фройляйн Шмидт и мистер Анструтер: Письма независимой женщины», «Кристина»), эскапистский роман («Колдовской апрель»), психологический триллер («Вера»). Особое место занимает «Книга мелодий для младенца Апреля» – это произведение для детей. О романах Элизабет фон Арним критики писали: «Неизменный юмор и изысканное озорство придает им особое качество „перечитываемости“ („re-readable quality“), в них присутствует глубинная, настоящая мудрость, и в них говорится о тех вечных ценностях, которые ни мода, ни время не смогут изменить».

Элизабет фон Арним была не просто энциклопедически образованным человеком, по воспоминаниям дочери, Лесли де Шарм, на протяжении всей жизни она очень много читала, вновь и вновь возвращаясь к наиболее важным для нее авторам – Г. Д. Торо, М. Монтеню, Ч. Лэму. Кроме этого, она непременно брала с собой книгу всякий раз, когда отправлялась на прогулку, – любимые томики В. Вордсворта, Дж. Китса, И. Гете были всегда под рукой. Эта автобиографическая деталь отличает героинь многих ее произведений: они непременно стремятся выйти в сад, покинуть стены унылого дома, где ничто не дает пищи уму и фантазии, чтобы под сенью цветущих кустов или во время долгих прогулок по лесам и полям обрести утраченную гармонию.

Дебютный роман «Элизабет и ее немецкий сад» (1898) открывает целую серию произведений, где прослеживается мысль о необходимости единения человека и природы, так как это позволяет почувствовать присутствие Бога. Красота пейзажей оказывает благоприятное воздействие на человека, способствует обретению внутренней гармонии, в чем и состоит цель любой прогулки. Тот же эффект дает и пребывание в саду. Цветы и деревья «принимают» человека таким, какой он есть, со всеми его слабостями и недостатками, в любом душевном состоянии, а он раскрывает в ответ свою истинную сущность.

Элизабет фон Арним называла «Колдовской апрель» (1922) своим любимым романом: в одном из писем она определила его настроение как «нежную мелодию флейты, которая звучит в тот день, когда вы одни». Сквозная для всего творчества писательницы тема бегства приобретает особое звучание: попытка найти счастье вдали от дождливой и холодной Англии, скрыться от проблем на острове в солнечной Италии объединяет четырех главных героинь романа. Истории миссис Уилкинз, миссис Арбатнот, миссис Фишер и леди Каролины Декстер – это судьбы женщин разного возраста и жизненного опыта, которые вместе проводят месяц на острове Сан-Сальваторе и пытаются осознать собственные ошибки, найти ответы на волнующие их вопросы и начать все с чистого листа. Но так ли им всем нужны перемены или это только привиделось в лондонском тумане? Совершенное героями путешествие имеет как буквальный, так и метафорический смысл, и остров, чарующий ароматом глицинии, еще удивит своих гостей.

…На могиле писательницы выбита эпитафия «Parva sed apta» – «Маленькая, но подобающая». Юмор, искренность, любовь к деталям, умение увлечь за собой как в мир цветущих садов, так и в глубины человеческих переживаний, а главное – неповторимая легкость и свежесть, – вот что делает встречи с книгами писательницы поистине незабываемыми.

Я влюблена в мой сад. Пишу эти строки в чудесный предвечерний час, меня отвлекают комары и искушение просто наслаждаться сиянием свежей листвы, омытой недавним прохладным дождиком. Где-то неподалеку примостились две совы, чей длительный диалог доставляет мне не меньшее удовольствие, чем трели соловьев. Сова-джентльмен говорит, на что сова-леди со своего дерева отвечает в несколько иной тональности, при этом интонационно завершая и дополняя ремарку своего хозяина и господина, как и полагается должным образом воспитанной немецкой сове. Они так настойчиво твердят одно и то же, что я уверена: говорят они обо мне, и говорят что-то неприятное, но я не позволю совиному сарказму меня запугать.

Это скорее не сад, а чащоба. В доме, не говоря уж о саде, в последние двадцать пять лет никто не жил, и это такое прекрасное место, что я уверена: люди, которые могли бы здесь проживать, но предпочли ужасы городской квартиры, наверняка, как и большинство населяющих этот мир, обделены зрением и слухом. Носов у них тоже нет, как бы несимпатично это ни выглядело, – ведь мое ощущение весеннего счастья в немалой степени обязано запаху влажной земли и молодой листвы.

Я неизменно счастлива (на свежем воздухе, разумеется, потому что внутри дома – слуги и мебель), но счастлива по-разному, мое весеннее счастье никак не похоже на счастье летнее или осеннее, пусть оно и не сильнее, а прошлой зимой я, вопреки годам и наличию детей, танцевала от радости в скованном морозом саду. Однако, воздавая должное приличиям, танцевала за кустами.

Сколько же здесь черемухи! Ветви огромных деревьев клонятся к траве, черемуха сейчас в самом цвету, белые кисти, нежнейшая зелень – словно у сада свадьба. Я никогда не видела столько черемухи, она повсюду. Даже за ручьем, который огибает сад с восточного края, прямо посреди поля стоит огромное дерево, такое великолепное на фоне холодной голубизны весеннего неба.

Мой сад окружен полями и лугами, за ними – обширные песчаные пустоши и сосновый лес, а после леса снова пустоши; сам лес прекрасен и просторен – величавые розоватые стволы, над ними мягчайшие серо-зеленые кроны, у их подножья ярко-зеленый черничный ковер и не нарушаемая ничьим дыханием тишина; пустоши прекрасны тоже, потому что поверх них смотришь в вечность, а когда выходишь к ним и подставляешь лицо заходящему солнцу, кажется, будто стоишь перед самим Господом.

Посреди этой равнины находится мой оазис из черемухи и всякой прочей растительности, в котором я провожу счастливые дни, а посреди оазиса стоит серый каменный дом с несколькими фронтонами, в котором я провожу беспокойные ночи. Дом очень старый, к нему много раз что-то пристраивали. До Тридцатилетней войны[1] здесь был монастырь, а теперь сводчатая часовня, чей каменный пол отполирован коленями благочестивых крестьян, служит холлом. Густав Адольф[2] со своими шведами не единожды захватывал монастырь, что должным образом зафиксировано в архивных записях, ибо нашему дому случилось стоять как раз на дороге между Швецией и несчастным Бранденбургом. Лев Севера вне всяких сомнений был персоной достойной и в своих действиях руководствовался исключительно убеждениями, кои наверняка принесли немало горестей мирным монахиням, также не лишенным убеждений, ибо он отправил монахинь в чисто поле на поиски крова и существования, способных заменить их здешнее тишайшее бытие.

Почти из всех окон дома мне видна равнина, взгляд не встречает никаких препятствий вроде холма, устремляется к синей линии дальнего леса, а на западе – к заходящему солнцу, и здесь тоже нет ничего кроме зеленой равнины, резко обрывающейся в закате. Выходящие на запад окна нравятся мне больше всех, спальню себе я выбрала на этой стороне дома, чтобы не терять времени, даже когда меня причесывают, и горничная приучена к исполнению своих обязанностей – пока ее хозяйка возлежит в повернутом к открытому окну шезлонге – молча, дабы не осквернять болтовней этот прекрасный и торжественный час. Девушка скорбит о моей привычке практически жить в саду; с тех пор, как она начала работать у меня, все ее представления о жизни, которую надлежит вести респектабельной германской даме, пошли печальным прахом. Окружающие убеждены, что я, мягко говоря, весьма эксцентрична, потому что весть о том, что я провожу все дни на улице с книгой в руках и что ни один смертный ни разу не видел, чтобы я шила или готовила, распространилась повсеместно. Но зачем кашеварить, если имеется тот, кто для вас готовит? Что до шитья, то горничные способны подшивать простыни куда ловчее и быстрее, чем я, и вообще все виды художественной работы иглой – от лукавого, они нужны лишь чтобы уберечь глупышек от попыток обрести мудрость.

Мы были женаты уже пять лет, когда до нас дошло, что мы могли бы использовать это место как жилье. Пять лет были потрачены на прозябание в городской квартире, и все эти невыносимо долгие годы я была совершенно несчастлива и совершенно здорова, из-за чего время от времени меня посещает тревожная мысль, что мое здешнее счастье обязано скорее хорошему пищеварению, нежели саду. И пока мы там впустую тратили жизнь, здесь, в этом прекрасном месте, одуванчики атаковали двери, тропинки заросли и стерлись, зимой им было ужасно одиноко, потому что их не замечали даже северные ветры, а в мае – каждом мае из этих прекрасных пяти – некому было любоваться черемухой и еще более восхитительной сиренью, разрастающимся год от года диким виноградом, пока в октябре все крыши не покрывались его кровавокрасными стеблями, совами и белками и всеми божьими птахами, а в доме не было ни единого живого существа, кроме змей, которые в эти глухие годы обрели привычку заползать по стенам в комнаты на южной стороне, когда старая экономка открывала там окна. Покой, счастье, разумная жизнь – все было здесь, а мне и в голову не приходило сюда переселиться. Оглядываясь назад, я поражаюсь и не могу найти объяснения собственной медлительности: ну почему я раньше не обнаружила, что тут, в этом дальнем углу, находится мой рай земной? Невероятно, но я даже не думала использовать это место как летний дом, вместо этого каждый год на несколько недель отправляясь к морю со всеми ужасами тамошнего обитания, пока наконец в прошлом году, приехав ранней весной на открытие деревенской школы и прогуливаясь в еще голом и совершенно пустом саду, не обнаружила, что запах сырой земли и гниющих листьев вернул меня в детство, в счастливые проведенные в саду дни. Смогу ли я когда-нибудь забыть этот день? Он стал началом моей настоящей жизни, моего обретения зрелости, днем, когда я ступила в мое царство. Начало марта, серые безмолвные небеса, бурая безмолвная земля, влажная, еще лишенная листвы тишина полна печали и одиночества, а я чувствую тот же чистый восторг первого дыхания весны, который чувствовала в детстве, и пять впустую потраченных лет спадают с меня, словно поношенное платье; мир полон надежд, я приношу клятву природе, отдаю себя ей – с тех пор я счастлива здесь.

Моя вторая половина – человек снисходительный, к тому же, вполне вероятно, он подумал, что было бы неплохо кому-то присматривать за работами по дому, в котором – по крайней мере, временно, – мы будем жить, за чем последовали шесть недель – с конца апреля по июнь – полных особенного блаженства, когда я была здесь совсем одна: предполагалось, что я будут надзирать за покраской и поклейкой обоев, но на деле я появлялась в доме только после того, как из него уходили рабочие.

Какая же я была счастливая! Я не помнила времени, полного такого совершенного покоя, с тех пор когда была еще слишком маленькой, чтобы делать уроки, и меня, выдав в одиннадцать часов кусок хлеба с маслом и сахаром, оставляли на заросшей одуванчиками и маргаритками лужайке. Хлеб с маслом и сахаром дано утратил свою привлекательность, но с тех пор я еще сильнее полюбила одуванчики и маргаритки, и никогда бы не позволила проходить по ним газонокосилкой, если б не знала, что спустя день-два они снова поднимут свои мордашки и будут выглядеть еще веселее и нахальнее, чем прежде. Все эти шесть недель я жила в мире одуванчиков и восторга. Одуванчики покрывали все три газона – точнее, это когда-то были газоны, теперь они превратились в луга, заросшие самыми разными чудесными травами, а под еще лишенными листвы дубами и буками показались голубые печеночницы, белые анемоны, фиалки и листики чистотела. Меня особенно радовала ясная, счастливая яркость чистотела: он был такой аккуратный, такой новенький, как будто над ним тоже потрудились маляры. Потом, когда сошли анемоны, появились редкие барвинки и купены, и вдруг – словно взрыв! – расцвела черемуха. А затем, когда я уже привыкла к виду соцветий черемухи на фоне неба, распустилась сирень – огромное количество сирени, она группами по несколько кустов стояла среди травы, вперемешку с другими кустами и деревьями росла вдоль дорожек, береговой линией длиной в полмили, что начиналась от западной стороны дома, торжествовала на фоне темных елей. А перед тем, как закончилось время сирени, началось время акаций, под южными окнами расцвели четыре огромных куста серебристо-розовых пионов, и я была абсолютно счастлива, и благословенна Господом, и благодарна, и признательна, и – я не могу на самом деле описать то, что я чувствовала. Мои дни проплывали в розово-лиловой мечте.

Со мною в доме жили только старая домоправительница и ее помощница, поэтому, оправдываясь тем, что я не хочу доставлять им лишних хлопот, я существовала на том, что моя вторая половина называет fantaisie déréglée[3] – то есть на пище настолько простой, чтобы ее можно было отнести на подносе к кустам сирени, так что я, насколько мне помнится, жила все это время на салате, хлебе и чае, иногда на ленч старая домоправительница все же подавала крохотного голубя, дабы спасти меня от голодной смерти. Кто, кроме женщины, может выдержать шесть недель на салате, пусть даже этот салат освящен ароматом восхитительных куп сирени? Я выдержала, и с каждым днем моя благодать возрастала, хотя с тех пор салат мне разонравился. Как часто теперь, угнетенная необходимостью трижды в день ассистировать приему пищи в столовой – при этом в двух трапезах обязательно должны наличествовать мясные блюда, ибо иначе пострадает честь семьи – как часто теперь я вспоминаю о своих салатных днях, числом сорок, и о том благословенном времени, когда была здесь совсем одна!

По вечерам, когда уходили рабочие и дом оставался в распоряжении пустоты и эха, а старая домоправительница, подготовив мою комнатушку в другом конце дома, укладывала свои замученные ревматизмом ноги в постель, я неохотно покидала своих друзей – лягушек и сов – и с замирающим сердцем запирала ведущую в сад дверь, и через длинную вереницу пустых комнат на южной стороне, в которых были только тени, эхо моих шагов, оставленные малярами стремянки и похожие на привидения груды малярного материала, намеренно медленно, напевая себе под нос, чтоб было не так страшно, шагала по каменным полам холла, поднималась по скрипучим ступенькам, шла длинным белым коридором, и, поддавшись наконец панике, проскальзывала в свою комнату и на два замка и засов запирала дверь!

Звонков в доме не было, и я завела обычай брать с собой в постель большой колокол, которым созывали к обеду, чтобы, если испугаюсь в ночи, наделать как можно больше шума, хотя какой в том был смысл – не знаю, потому что услышать меня было некому. Горничная спала в маленькой келье без двери рядом с моей спальней, и в огромном пустом западном крыле мы были единственными живыми существами. Она явно не верила в существование привидений, поскольку мне было слышно, что она засыпала сразу же, как добиралась до постели, я в привидения тоже не верю, но, как сказала одна французская дама, которая, судя по ее произведениям, была весьма здравомыслящей, «mais je les redoute»[4].

Обеденный колокол как-то утешал: мне не приходилось в него звонить, но его присутствие на стуле возле кровати успокаивало меня, хотя мои ночи вряд ли можно было бы назвать мирными – отовсюду слышались странные звуки, шорохи и все такое прочее. Я часами лежала без сна, прислушиваясь к невозмутимому храпу горничной, а если и случалось задремать, меня тут же будил скрип какой-нибудь доски. По утрам, конечно же, я была смела аки лев и сама поражалась собственным ночным страхам, а теперь даже те ночи, когда я, подобно сказочным мальчикам, слышала в каждом дуновении ветра голоса и лелеяла свои страхи, кажутся мне восхитительными. Я бы с радостью снова дрожала по ночам ради того, чтобы вернуться в прекрасную пустоту дома, без слуг и обивки.

Как прекрасно смотрелись спальни, совершенно пустые, разве только с новыми веселыми обоями! Порой я заходила в те из них, которые уже были отделаны, и строила всевозможные воздушные замки, воображала их прошлое и будущее. Узнали бы монахини свои когда-то беленые кельи в этих комнатах, оклеенных обоями с радостным цветочным рисунком, со свежей белой краской? И как удивились бы они, увидев, что келья № 14 превратилась в ванную комнату с ванной достаточно большой, чтобы обеспечить чистоту тела, равную чистоте их душ! Они бы смотрели на ванну как на ловушку искусителя, они испытали бы такой же шок, как испытала я, увидев грязь под своими ногтями в день, когда я утратила чистоту своей души – произошло это в пятнадцать лет, когда я влюбилась в нашего церковного органиста или, скорее, в промельк стихаря, римского носа и пышных усов, поскольку моему взору было доступно только это, и его черты я любила до беспамятства целых полгода, пока как-то раз, гуляя с гувернанткой, не встретила его на улице и не обнаружила, что его «неофициальное» облачение состоит из фрака, сопровождаемого отложным воротничком, и шляпы-котелка, и в тот же миг разлюбила его навсегда.

Первый этап этого благословенного времени был само совершенство, поскольку я не думала ни о чем, кроме как о царящих вокруг покое и красоте. А потом вдруг возник он, тот, который имеет право возникать когда и где ему пожелается, и выбранил меня за то, что я не писала, а когда я сказала ему, что слишком счастлива, чтобы писать, он, похоже, оскорбился мыслью о том, что я могу быть счастлива в одиночестве. Я провела его по саду, по новым протоптанным мною тропинкам, показала ему акацию и сирень в цвету, и он заявил, что это чистейший эгоизм – наслаждаться в отсутствие его и отпрысков, и что сирень следует хорошенько обрезать. Я попыталась ублажить его ужином из салата и тоста, поднос с которым уже поджидал меня на ступеньках маленькой веранды, но ничто не могло ублажить Пылающего Гневом Праведным, и он объявил, что возвращается к покинутой мною семье. И уехал, а оставшееся драгоценное время было омрачено муками совести (коим я особенно подвержена) именно в те моменты, когда я была готова скакать от радости. Каждый раз, когда ноги несли меня в сад, я заставляла себя идти смотреть, как трудятся маляры, я усердно шагала по коридорам, я за один день высказала критических замечаний, сделала предложений и отдала приказов больше, чем за всю предыдущую жизнь, я регулярно писала письма и передавала приветы, но не могла при этом сдержать досаду. Ну что поделаешь, если на самом деле и совесть чиста, и печень в порядке, и солнышко светит?

В прошлом году я ничего о садоводстве не знала, и в этом году знаю не многим больше, но кое-что уже начинаю понимать, по крайней мере, я совершила один огромный шаг – от ипомей[5] к чайным розам[6].

Сад одичал совсем. Он окружал дом, но основная его часть, совершенно очевидно, всегда располагалась на южной стороне. Южная часть дома – одноэтажная, комнаты в ней расположены анфиладой, а стены заросли диким виноградом. В центре – маленькая веранда с шаткими деревянными ступеньками, ведущими к единственному участку, за которым хоть как-то когда-то следили. Это врезанный в газон полукруг с бирючиной по краю, полукруг разделен кустами самшита на одиннадцать клумб разного размера, с солнечными часами в центре, солнечные часы почтенного возраста и покрыты мхом и мною весьма любимы. Клумбы были единственным напоминанием о чьих-то садоводческих усилиях (за исключением крокусов, которые каждую весну то тут, то там лезли из травы, причем делали это не потому, что им хотелось, а потому что просто удержаться не могли), и эти клумбы – все одиннадцать – я засеяла ипомеей, вычитав в какой-то немецкой книжке по садоводству, что ипомея в изрядных количествах – единственный способ превратить самую чудовищную пустыню в рай земной. Никакие другие рекомендации в этой книге не отличались таким же красноречием, и будучи полной невеждой относительно того, сколько требуется семян, я купила десять фунтов и засеяла ипомеей не только одиннадцать клумб, но и щедро посыпала ими землю вокруг чуть ли не каждого дерева, после чего принялась в волнении великом ожидать своего рая. Рай не получился, и это был первый усвоенный мною урок.

К счастью, я посеяла две больших грядки душистого горошка, и он радовал меня все лето, были еще подсолнухи и несколько кустов мальвы под южными окнами, среди которых росли белые лилии. Но после того как я рассадила лилии, они куда-то исчезли – откуда ж мне было знать, что у лилий обычай таков? А мальвы оказались довольно противных расцветок, так что мое первое лето было украшено исключительно душистым горошком. В данный момент мы только выдохнули после суеты с разбивкой новых цветников, устройством бордюров и прокладкой троп – спешили уложиться к началу лета. Одиннадцать клумб вокруг солнечных часов полны роз, хотя я уже сейчас вижу, что с некоторыми из них наделала ошибок. Но поскольку мне не приходится отчитываться или совещаться по этому поводу ни с одной живой душой – впрочем, как и по любому иному поводу, – доступный мне путь познания лежит через ошибки. Поначалу я задумала засадить их все анютиными глазками, но рассады не хватало, а купить еще было не у кого, так что анютины глазки были только на шести клумбах, а остальные я засеяла резедой. Теперь на двух клумбах растут розы сорта Мари Ван-Гутт, на двух – Виконтесса Фолкстоун, на двух – Лоретт Мессими, одна занята Сувениром Мальмезона, на одной – розы Адама и Девонширские, на двух – Персидские Желтые и Двуцветные, и на одной большой клумбе за солнечными часами – три сорта красных роз (всего семьдесят два куста): Герцог Текский, Чесхант Скарлет и Лимбургские. Я уверена, что эта клумба устроена неправильно, и некоторые другие тоже, но мне следует подождать и убедиться своими глазами, поскольку я совсем не знаток. Еще у меня две длинных клумбы по бокам полукруга, каждая засеяна резедой, и на одной растут розы Мари Ван-Гутт, а на другой – Жюль Фингер и Невеста; в теплом углу под окнами гостиной высажены Мадам Ламбар, Мадам де Ватвиль и Герцогиня Рица дю Парк, а дальше в саду, укрытые с севера и запада буками и сиренью, на большой клумбе растут Рубенс, Мадам Жозеф Шварц и Достопочтенная Эдит Гиффорд. Все это розы карликовые, во всем саду у меня только два куста стандартной высоты – две Мадам Жорж Бриан, и они смотрятся как метелки! Я жду не дождусь, когда наконец раскроются бутоны! Никогда в жизни я еще не ждала чего-то с такой страстью, я каждый день обхожу свои владения, восхищаясь успехами, которые за сутки добиваются эти создания, – каждым новым листиком или крохотным побегом.

Под южными окнами, узким бордюром на верхушке покрытого травой склона, по-прежнему расположились мальвы и лилии (теперь они цветут), а у подножия склона, перед розами, я посеяла два длинных бордюра душистого горошка, так что розы мои до самой осени, когда приходит пора находить место для новых розовых кустов, имеют возможность наслаждаться зрелищем столь же прекрасным, как и они сами. Дорожка, идущая от полукружья вглубь сада, обсажена Китайскими розами, белыми и розовыми, кое-где перемежаемыми Персидскими Желтыми. По-хорошему, все здесь надо было засадить чайными розами, потому что Китайские такие очаровательно мелкие, а Персидские Желтые, судя по всему, разрастутся большими кустами.

Ни одна живая душа в этой части света не в состоянии понять, с каким замиранием сердца я жду их цветения, потому что все немецкие книги по садоводству приговорили чайные розы к пожизненному заключению в оранжереях, где они лишены малейшего намека на божий свежий воздух. Несомненно, я должна благодарить собственное невежество за то, что посмела вторгнуться туда, куда тевтонские ангелы и ступить-то боятся, и заставила мои чайные розы противостоять северному ветру, но они противостояли ему, укрытые хвойным лапником и листьями, и ни одна не пострадала: сегодня они выглядят такими же счастливыми и решительными, как, я уверена, розы во всей остальной Европе.

Сегодня пишу на веранде в окружении трех детишек, более назойливых, чем вьющиеся вокруг комары, и уже некоторые из тридцати пальчиков побывали в чернильнице, и мне пришлось утешать их обладательниц, когда долг указывал не утешать, а упрекать. Но кто посмеет упрекать эти раскаявшиеся и поникшие панамки? А перед моими глазами мелькали лишь панамки, да фартучки, да шустрые грязнющие ножки.

Эта троица, их терпеливая няня, я сама, садовник и помощник садовника – вот и все, кто бывает в моем саду, зато мы отсюда практически не выходим. Садовник работает здесь уже год и в первых числах каждого месяца предупреждает об уходе, но до сих пор мне удавалось уговорить его остаться. Первого числа он, как обычно, объявил, что в июне уйдет, на лице его была написана решимость, которую ничто поколебать не в силах. Не думаю, что он так уж хорошо разбирается в садоводстве, но по крайней мере он копает и поливает, и некоторые из посеянных им семян взошли, а кое-что из высаженного принялось и растет, кроме того, он самый усердный из всех известных мне людей, и одно из его величайших достоинств состоит в том, что ему совершенно все равно, чем мы там в саду занимаемся. Так что я снова постаралась уговорить его – откуда мне знать, кто придет ему на смену? – а на вопрос, что ему не нравится и на что он жалуется, он ответил: «Ни на что». Я могу лишь предположить, что он недоволен именно мною, поскольку я предпочитаю, чтобы растения высаживались группами, а ему нравится, чтобы они росли в линию. К тому же ему, наверное, не нравится, что всякий раз, когда он сажает или сеет что-то новенькое, я зачитываю ему соответствующие отрывки из книг по садоводству. Поскольку я совершенно невежественна, то подумала, что так будет проще – объяснить-то я ничего не могу, поэтому прихожу к нему с книгами, дабы он мог припасть к первоисточнику мудрости, и, пока он работает, щедро проливаю на него эту мудрость. Допускаю, это может раздражать, и смелость мне придает лишь беспокойство по поводу того, что из-за какой-нибудь нелепой ошибки будет потерян целый год. Иногда, прикрывшись книгой, я смеюсь над его разгневанной физиономией – жаль, что никто не может сфотографировать нас в эти моменты, чтобы через двадцать лет, когда мой сад превратится в истинную обитель прекрасного, а я постигну все тонкости, вспоминать о блаженстве первых побед и провалов.

Весь апрель он пересаживал посеянные осенью многолетники, весь апрель ходил с мотком бечевки, размечая на бордюрах восхитительно прямые линии и выстраивая бедные растения ровнехонько, как солдат на плацу. Как-то раз я весь день была в отлучке, и он без меня устроил два длинных бордюра, а когда я объяснила, что хотела бы, чтобы в третьем растения были высажены группами, а не в ряд, чтобы добиться эффекта естественности, без этих неукоснительно равных промежутков, лицо его выражало еще большую тоску и безнадежность, чем прежде, и когда я потом пришла взглянуть на результат, то обнаружила, что он устроил два длинных бордюра по сторонам прямой дорожки, на которых через равные промежутки высадил группами по пять штук сначала пять гвоздик, потом пять ночных фиалок, потом снова пять гвоздик, пять ночных фиалок, и так далее – до самого конца повторялись группы по пять растений разных видов и размеров. Когда я попыталась возразить, он заявил, что всего лишь выполнял мои указания, хотя заранее знал, что это будет выглядеть плохо, так что я сдалась, и все остальные бордюры он соорудил по образцу двух первых, а я набралась терпения и принялась ждать, как они будут смотреться летом – перед тем, как снова все перекопать: неофитам пристало смирение.

Если б только я могла копать и сажать сама! Насколько бы проще, не говоря уж о том, насколько увлекательнее было бы выкапывать ямки там, где считаешь нужным, и высаживать в них то, что считаешь нужным, вместо того, чтобы отдавать указания, которые забываются в ту же минуту, когда отходишь от размеченных бечевкой линий! В первых восторгах обладания собственным садом, горя нетерпением увидеть наконец, как прежде заброшенное место расцветет пышным цветом, я в теплый воскресный денек прошлого апреля, воспользовавшись выходным у садовника и тем, что у слуг был перерыв на обед, – двойная страховка! – прокралась в сад с лопатой и граблями и лихорадочно вскопала небольшой клочок земли, разровняла его и посеяла незаконную ипомею, после чего, вспотев и терзаясь чувством вины, вернулась в дом, плюхнулась в кресло и, прикрывшись книгой, постаралась выглядеть совершенно праздной особой – еле успела, а то бы моей репутации пришел конец. Но почему, почему? Да потому, что это, видите ли, неэлегантно, от этого потеют, но это благороднейшая, Богом благословенная работа, и если бы Еве в раю дали лопату и она б знала, как с нею обращаться, нам бы не пришлось расплачиваться за эту досадную историю с яблоком.

Какая же я счастливица, что живу в саду, с моими книгами, детьми, птицами и цветами и массой свободного времени, чтобы всем этим наслаждаться! При этом мои городские знакомые смотрят на мое существование как на тюремное заключение, считают, что я себя здесь похоронила, и что-то там еще такое думают, они возопили бы от ужаса, если б их обрекли на такую жизнь. Порой я думаю, что Господь благословил меня среди всех людей, если я смогла так легко обрести счастье. Я верю, что мне всегда будет хорошо, когда светит солнце, даже в Сибири – в погожие дни. И какие радости может предложить мне городская жизнь, разве могут они сравниться с восторгом, который дарит мне любой из этих тихих вечеров, когда я сижу в одиночестве на нижней ступеньке веранды, окутанная ароматом молодой листвы, когда над буками поднимается майская луна, а тишина кажется еще более мирной и прекрасной, потому что ее нарушают лишь далекое кваканье лягушек да уханье сов? Майский жук прожужжал возле уха, и я вздрогнула – отчасти от предвкушения лета, отчасти от страха, что он запутается в прическе. Разгневанный сказал, что эти жуки – зловредные создания, и их следует уничтожать. Ну, надо так надо, но я бы предпочла отложить убийства на конец лета и не лишать их пребывания в таком замечательном мире, да еще и в самом начале веселья.

Этот день был полон событий. Моей старшей малышке, рожденной в апреле, пять лет, младшей, рожденной в июне – три, путем вычислений любой способен догадаться, сколько лет средней, которая родилась в середине мая. Пока я хлопочу над мальвами, посаженными на вершине того, что в этом саду хоть чем-то напоминает возвышенность, Апрельская детка, до того сидевшая вполне спокойно на чурбачке, вдруг вскакивает и принимается носиться кругом, вопя и в ужасе размахивая руками. Я выкатила глаза, не понимая, что такое на нее нашло, а потом увидела, что целая армия коров, пасшихся на соседнем поле, прорвалась сквозь изгородь и жует траву в опасной близости от моих роз и прочих драгоценностей. Нам с няней удалось их изгнать, но они все-таки успели жесточайшим образом вытоптать бордюр из гвоздик и лилий, учинить прорехи в клумбе с китайскими розами, и даже сжевать честь клематисов Джекмана, которые я все пыталась уговорить карабкаться по стволам деревьев. Наш мрачный садовник в этот день сказался больным, помощник его был на вечерне – так немецкие лютеране именуют послеполуденный чай или что-то в этом роде, – так что няня, как могла, сама присыпала землей прорехи в розах, прикрыв измордованные кусты, которым уже больше не восстать к летней славе, а я стояла и уныло смотрела на все это. Моя Июньская детка, от горшка два вершка и отважная не по росту и не по годам, схватила палку больше себя самой и отправилась к коровам, поскольку пастуха нигде не наблюдалось. Она встала перед коровами, потрясая своей палкой, а они выстроились в ряд и глазели на нее в великом изумлении, так она и сдерживала их, пока с фермы не прибежал один из работников с кнутом в руках и не выпорол хорошенько спавшего в тенечке пастуха. Пастух – огромный молодой увалень, куда крупнее того, кто его порол, – никоим образом не возражал против наказания, воспринимая его как часть работы. Вряд ли наказание было таким уж болезненным, ибо он был в кожаных штанах, да и, по моему мнению, он это заслужил, но все же до какой степени деморализующей должна быть эта работа – присматривать за коровами – для человека молодого и умом не блещущего. Такая работа годится лишь поэтам с их богатым воображением, всем остальным соглашаться на нее не стоит.

Остальные встретили нас с Июньской деткой такими горячими объятиями, словно мы избавили их от великих бедствий, а потом, во время чаепития под буком, я глянула наверх, в зеленую листву, и вдруг на ветке прямо у себя над головой увидела совенка. Я влезла на стул и легко его поймала, потому что он еще не умел летать; непонятно, каким образом он оказался на ветке. Шарик серого пуха с очаровательной, мудрой, серьезной мордочкой. Бедняжка! Мне следовало отпустить птенца, но искушение показать его Разгневанному, который должен был приехать и уже находился в пути, было непреодолимым, потому что Разгневанный часто говорил, что хотел бы попытаться приручить молодую сову. Так что я поместила совенка в просторную клетку и подвесила на ту ветку, на которой он сидел и которая наверняка была неподалеку от родного гнезда и мамы-совы. Только мы возобновили чаепитие, как я заметила в молодой траве еще два серых пушистых шарика, похожих на нарытые кротами кочки. Они были тотчас же помещены к своему сородичу в клетку, и я уже предвкушала появление Разгневанного – его встретит не только надлежащим образом обрадованная супруга, но и три вожделенных совенка. Но мне все же было жалко разлучать их с матерью, и я решила про себя, что когда-нибудь – возможно, в тот же день, когда Разгневанный снова отправится в поездку, – я их отпущу. Я поставила в клетку мисочку с водой, хотя вряд ли они когда-либо пили воду, разве только дождевые капли с листьев бука. Наверное, они получают всю необходимую для их телец жидкость из мышей и прочих деликатесов, которые приносят им заботливые родители. Но мысль о дождевых каплях мне симпатичнее.

Как же жестоко было с моей стороны запереть бедных совят в клетке даже на одну ночь! Не могу себе простить, и больше никогда не пойду на поводу желаний Разгневанного. Утром я встала пораньше и поспешила посмотреть, как там мои питомцы, и обнаружила, что дверца клетки открыта, а совят в ней нет. Я предположила, что кто-то их украл – может, деревенский мальчишка или наказанный пастух. Но, оглядевшись, увидела, что один совенок сидит высоко на ветке, а второй, к ужасу моему, валяется мертвый на земле. Третьего я найти не смогла – возможно, он в полной безопасности в гнезде. Родители наверняка пытались сломать прутья, пока клетка случайно не открылась, а потом отнесли малышей на дерево. Погибшего, наверное, сдуло ветром с ветки – ночью был сильный ветер, – он упал и сломал шею. Из-за моей ошибки на одну счастливую невинную жизнь в саду стало меньше, а день такой чудесный, такой теплый, погода как раз для того, чтобы растить и радовать малышей. Дети ужасно расстроены, копают могилку и плетут из одуванчиков погребальные венки.

Как раз когда я писала эти слова, послышался шум, означавший, что кое-кто приехал, я выбежала навстречу и, задыхаясь от волнения, поведала Разгневанному о совах, которыми ему так хотелось обзавестись, и как мне жаль, что ничего не получилось, и как ужасно, что один совенок умер, и все такое прочее – в типично женской сбивчивой манере.

Он терпеливо дожидался, пока я на мгновение умолкну, чтобы глотнуть воздуха, и сказал:

– Я поражен такой жестокостью. Как ты могла заставить сову-мать так страдать? Она же тебе ничего плохого не сделала.

Из-за чего я выскочила из дома в сад, еще более убежденная в правоте того, кто написал:

«Нет, не для смертных рай двойной…»[7]

Убежища и крова я ищу в саду, не в доме. В доме все подчиняется досадному долгу – я должна присматривать за слугами и отдавать распоряжения, все забота на заботе – то мебель, то еда, а здесь меня обступает блаженство – и здесь я прошу прощения за все недоброе, что во мне есть, за ужасные эгоистичные мысли; здесь мои грехи и глупости прощаются, здесь я чувствую себя под защитой, я по-настоящему дома, и каждый цветок и росток – мой друг, а каждое дерево – возлюбленный. Когда мне плохо, когда я растеряна, я удираю к ним в поисках утешения, когда меня охватывает беспричинная злость, я убегаю сюда и обретаю равновесие. Разве кто-то из женщин может похвалиться таким количеством друзей? И они всегда мне рады, готовы встретить меня и наполнить радостными мыслями. Счастливые дети нашего общего Отца, могу ли я, их сестра, быть менее смиренной и радостной, нежели они? Даже когда случается буря, ураган, когда все стремятся укрыться в доме, я выбегаю из-под крыши. Бури мне не по душе – они пугают меня, и задолго до того, как начнутся, потому что я всегда чувствую их приближение, и странно, что я ищу укрытия в саду. Но мне и правда здесь лучше, я чувствую, что обо мне заботятся, меня ласкают. Когда начинается гроза, Апрельская детка говорит: «Это Lieber Gott снова бранит своих ангелов». А когда гроза разразилась ночью, она пожаловалась: ну почему Lieber Gott не бранит ангелов днем, ей же так хочется спать! Все три говорят на восхитительной смеси немецкого и английского, нарушая чистоту своего родного языка английскими словечками, они вставляют их в немецкие фразы. Это всегда напоминает мне о Справедливости, сдерживаемой Милосердием[8]. Сегодня мы собирали калужницу в лесочке, носящем гордое имя Хиршвальд[9], потому что здесь осенними вечерами сражается бесчисленное множество оленей, они вызывают друг друга на бой ревом, который пронзает тишину и от которого у одинокого слушателя бегут по спине мурашки. Я часто гуляю здесь в сентябре и, зачарованная их грозными криками, до позднего вечера сижу на поваленном дереве.

Мы сидели на траве и делали из калужницы шары. Детки такого еще никогда не видели, они и представить себе не могли ничего и вполовину прекрасного. Хиршвальд – это небольшая березовая роща, под ногами пружинит дерн, пестреющий цветами, тут есть приветливый ручеек, берега которого в июне зарастают желтыми ирисами. Я мечтаю поставить здесь маленький домик, с маргаритками, которые подступали бы к самым дверям, и чтоб никакой тропинки – домик, вмещающий лишь меня и какую-то одну из деток, и чтобы стены были увиты лиловым клематисом. Две комнаты – спальня и кухня. Как страшно нам было бы здесь по ночам, и как счастливы были бы мы днем! Я точно знаю, где его надо поставить, фасадом на юго-восток, чтобы мы могли владеть всеми радостями утра, и поближе к ручью, чтобы мы могли мыть посуду, раздвигая ирисы. Иногда, когда мы будем в настроении насладиться обществом, мы бы приглашали на чай остальных деток и угощали бы их земляникой на тарелках из листьев конского каштана; и никто менее невинный, никто, кому не было бы так легко доставить радость, никто кроме детей не допускался бы в наш солнечный домик, чтобы не омрачить его сияние, – да на самом-то деле, полагаю, никто более разумный сюда бы и не подумал явиться. Людям разумным, чтобы только начать наслаждаться жизнью, нужно так много, рядом с ними мне вечно хочется извиниться, поскольку я способна предложить им лишь то, что сама люблю, – извиниться и устыдиться того, что меня так легко ублажить.

На днях мы были приглашены на ужин в ближайшем городке (добирались несколько часов), и после ужина дамы принялись расспрашивать меня, как мне удалось пережить зиму, когда снегопады длились неделями и я была отрезана от внешнего мира.

– Ах, эти мужья! – вздохнула полная дама, горестно покачивая головой. – Запирают жен в четырех стенах – это так для них удобно, и совершенно не думают о том, как те страдают.

И другие дамы тоже принялись вздыхать и качать головами, поскольку пухлая дама имела большой вес в обществе, а одна из дам принялась рассказывать о том, как некий ужасный муж увез молодую жену в деревню и держал там, в самой жестокой манере утаивая ее красоту и достоинства от людей, и как проведя несколько лет то в слезах, то в воспроизведении потомства, она совсем недавно сбежала с кем-то непотребным – то ли с лакеем, то ли с пекарем, в общем, с кем-то таким.

– Но я совершенно счастлива… – начала я, когда представился случай вставить слово.

– Какая примерная женушка, так и надо себя вести, – и дама с весом в обществе одобрительно похлопала меня по руке, продолжая, впрочем, горестно покачивать головой.

– Вы не можете быть счастливы зимой, в одиночестве! – объявила другая дама, супруга военного чина: она не привыкла к тому, чтобы ей возражали.

– Могу.

– Как, в ваши-то годы? Нет, не можете!

– Но я могу!

– Вашему супругу следует на зиму перевозить вас в город.

– Но я не хочу, чтобы меня перевозили в город!

– И не позволяйте хоронить себя заживо в лучшие годы!

– Но мне нравится, когда меня хоронят!

– Такое одиночество – это неправильно.

– Но я совсем не чувствую себя одинокой.

– И ни к чему хорошему не приведет! – она начала сердиться.

Последнее ее заявление сопровождалась дружным «Вот именно!» и новыми покачиваниями.

– Но я очень люблю зиму, – настаивала я, когда они немного поутихли. – Я каталась на санках, на коньках, со мной были дети, к тому же у нас много… – я хотела сказать «книг», но сдержалась. Чтение – мужское занятие, для женщин это считается непростительной тратой времени. И разве могла я им передать словами то счастье, которое охватывает меня при виде сверкающего на солнце снега, или восторг, который вызывают морозные дни?

– Мы переехали туда только потому, что этого хотелось мне, – продолжала я, – а муж согласился, лишь бы меня порадовать.

– Какая примерная женушка, – повторила дама, имеющая вес, и снова похлопала меня по руке с понимающим видом. – Действительно примерная женушка! Но не потакайте мужу всегда и во всем, дорогая моя, послушайтесь моего совета и потребуйте, чтобы он на следующую зиму перевез вас в город.

После чего они перешли к обсуждению кухарок, полностью удовлетворенные разговорами о моей тяжкой доле, которая в данный момент поджидала в холле в виде господина с моей накидкой в руках – вообще-то, медные пуговицы на его мундире выглядели вполне безобидно.

Я смеялась всю дорогу домой, а потом, когда мы достигли сада и ехали между молчаливыми деревьями к чудесному старому дому, смеялась уже от радости, а когда вошла в библиотеку, все четыре окна которой были распахнуты навстречу лунному свету и ароматам, посмотрела на знакомые книжные полки в библиотеке, в которой не было слышно никаких других звуков, кроме мирных, и осознала, что здесь я могу читать, или мечтать, или бездельничать так, как хочется, и никто не может мне помешать, я возблагодарила Судьбу за то, что она привела меня сюда и дала мне смелость понять собственное счастье и спастись от существования, свидетельницей которого я только что была, – существования среди запахов чужих ужинов, шума, производимого чужими слугами, развлечениями в виде званых обедов и бессмысленной болтовни.

Однако должна признаться, что расстроилась, когда некая влиятельная персона, пролорнировав во всех подробностях мой дом и заняв безопасную позицию возле раскрытого окна, хладнокровно раскритиковала все, чем я гордилась, и завершила свое выступление выражением сочувствия моему одиночеству, а когда я попыталась возразить, что, мол, одиночество мне по вкусу, буркнула, что я весьма anspruchslos[10]. И тогда я действительно устыдилась скромности моих желаний, но лишь на мгновенье, да и то под уничижительным взглядом через лорнет, хотя, в конечном счете, взгляды обладательницы лорнета мало чем отличаются от взглядов моих служанок – девушек, чьи представления о счастье заключаются в том, чтобы жить в городе с себе подобными и воскресными вечерами пить с ними пиво и плясать. Страсть непременно быть с кем-то, страх остаться хоть на несколько часов наедине с собой – мне это совершенно непонятно. Я способна неделями развлекать себя самостоятельно, вряд ли даже думая о том, что я одна – о нет, мне так спокойно и хорошо. Это не значит, что мне не нравится, когда рядом со мной находятся люди – по несколько дней или даже недель, но при условии, что они столь же anspruchslos, как и я, и предпочитают простые радости – у тех, кому здесь хорошо, есть что-то внутри, но если же они пусты, если у них пустая голова и душа, им здесь будет скучно. Я бы рада была, если б в доме моем толпились люди, но только для этого надо найти людей, способных самостоятельно занять себя. Я бы приветствовала – и провожала их – с одинаковой сердечностью, потому что, как бы неловко мне ни было в этом признаваться, мне нравится, когда они приезжают и – в равной степени – когда они уезжают.

В особенно божественные дни, такие, как сегодня, мне на самом деле хочется поделиться с кем-то этой красотой. Ночью прошел дождь, и кажется, что сад поет: поют не только неутомимые птицы, но сами растения, счастливая трава и деревья, кусты сирени – о, эта сирень! Сегодня все кусты уже в полном цвету, и сад купается в аромате. Я охапками тащу ее в дом – как же мне нравится ее срывать! – и все вазы, горшки, миски, тазики полны лиловыми гроздьями, слуги думают, что у нас будет вечеринка, и двигаются особенно сноровисто, а я блуждаю по комнатам, наслаждаясь этой красотой, окна открыты, чтобы ароматы сада смешивались с ароматами в доме; наконец до слуг доходит, что никакого приема не предвидится, и они недоумевают, с какой стати эта женщина уставила цветами дом только ради себя самой, а потому мне все острее хочется иметь рядом с собой родственную душу – я кажусь себе такой скупердяйкой из-за того, что наслаждаюсь этой красотой сама, но родственные души – это такая редкость, с таким же успехом я могла бы просить звезду с неба. Да, мой сад полон друзей, только все они молчаливы.

Это такой отдаленный уголок мира; чтобы добраться сюда, требуется энергия незаурядная, поэтому я избавлена от случайных посетителей, а люди, которых я люблю, или люди, которые любят меня, – что по большей части одно и то же, – не смущаются тем, что им приходится путешествовать сначала поездом, потом на лошадях. Одно из многих преимуществ моего бытия – то, что у нас только один сосед. Если уж суждено иметь соседей, то одна из милостей – их малое количество, ибо как, скажите, можно жить своей жизнью, читать, мечтать с удовольствием, если в любую минуту к вам может кто-то нагрянуть, чтобы поболтать? К тому же всегда остается вероятность, что либо вы сами, либо «забежавший на огонек» ляпнет что-нибудь, что говорить не следовало, а я испытываю поистине священный ужас перед сплетнями и оговорами. Женский язык – смертельное оружие, его труднее всего сдерживать, с него с легкостью слетают самые оскорбительные вещи, и как раз в тот момент, когда лучше было бы промолчать. В таких случаях единственное спасение – невозмутимо говорить о кухарках и детях и молиться, чтобы визит не затягивался, потому что если гостья засидится – вы погибли. Я пришла к выводу, что лучшая тема – кухарки, потому что, заслышав это слово, оживляются даже самые флегматичные: у всех нас имеется опыт по этой части, как счастливый, так и мучительный.

К счастью, наш сосед и его жена – люди занятые и приятные: они заняты целым выводком белобрысых детишек и делами большого поместья. Наши отношения строятся просто. Я раз в год наношу ей визит, через две недели она наносит мне ответный; они приглашают нас на ужин летом, мы приглашаем их на ужин зимой. Придерживаясь такого правила, мы избегаем опасностей близкой дружбы, которая на самом деле то же самое, что частые ссоры. Она – образец того, какой должна быть немецкая сельская леди, она не только мила, но энергична и практична, и такая комбинация, должна сказать, весьма эффективна. Она встает с рассветом, чтобы приглядеть, накормлена ли скотина, сбивается ли масло, отправляют ли на продажу молоко – пока другие еще крепко спят, она уже успевает переделать кучу дел, а когда лентяи еще только приступают к завтраку, она уже едет в запряженной пони коляске на дальние фермы, чтобы оценить работу «мамзелей» – так здесь называют старших женщин на ферме, заглянуть в каждый уголок, поднять крышки над всеми горшками, пересчитать все снесенные курами яйца и по необходимости надрать уши нерадивой молочнице. Закон позволяет нам применять к слугам «легкие телесные наказания», при этом суть понятия «легкие» определяется исключительно личным вкусом, и моя соседка, судя по тому, как она об этом говорит, с удовольствием пользуется этой привилегией. Я бы многое отдала за то, чтобы подглядеть, как эта неустрашимая маленькая леди, пылая праведным гневом, становится на цыпочки, чтобы надрать уши какой-нибудь рослой девице, достаточно мощной, чтобы попросту перекусить хозяйку.

Приготовление высококачественных сыра, масла и колбас требует умственных усилий и, по моему разумению, представляет собой достойную восхищения сферу деятельности, полностью зависящую от того, насколько быстр и подвижен ум того, кто ею занимается. То, что моя соседка – женщина умная, заметно сразу по тому, как блестят ее глаза, от взора которых ничто не скроется, и этот ее умный взгляд становится тем симпатичнее, что пользуется она им с благими целями. В округе она признанный авторитет по части изготовления колбас, ухода за телятами и убоя свиней, и несмотря на ее многочисленные обязанности и на то, что она каждый день долгие часы проводит вне дома, ее дети – образец здоровья и аккуратности, какими и следует быть немецким детишкам с белокурыми хвостиками, бесстрашными глазками и толстенькими ножками. Кто сказал, что такая жизнь низменна, убога и недостойна интеллектуальных усилий? Я заявляю, что по мне – это прекрасная жизнь, полная полезного труда на свежем воздухе, жизнь, в которой не остается места для бесплодного уныния и скуки, для размышлений о том, чем бы таким еще заняться, отчего вокруг красивых женских глазок появляются морщины, а от морщин не застрахованы даже самые блистательные из женщин. Но сколько бы я ни восхищалась соседкой, не думаю, что когда-либо последую ее примеру, ибо в число моих талантов не входит способность к энергичным и, последовательным действиям: скорее, таланты эти того рода, что заставляют обладателей постыдно блуждать с томиком стихов там, где лютики цветут, и сидя на поваленном дереве возле ручейка, забывать обо всем, кроме зеленых пажитей и тихих вод да ветерка, те пажити бодрящего. И я чувствую себя совершенно ни на что не годной при мысли об ушах столь непокорных, что их приходится трепать.

Порой мое уединение нарушают гости издалека, и в таких случаях я понимаю, до какой же степени одинок каждый из нас и насколько далек от своих соседей, и пока они говорят (в основном, о детях, прошлом, настоящем и о том, что грядет), я размышляю об огромном и непреодолимом расстоянии между моей душой и душой той, что сидит рядом. Я говорю не о совершенных чужаках, а о чужаках в сравнительной степени, тех, кого причуды железнодорожного расписания вынуждают задержаться на какое-то время, и в чьем присутствии я поначалу старательно ищу общие темы для разговора, а потом, не найдя ни одной, забиваюсь в свою раковину. И с каждой минутой я все больше леденею и делаюсь все молчаливее, дети чувствуют этот морозный воздух, становятся рассеянными, глазки их стекленеют, а посетители переходят к традиционному обсуждению того, кто на кого больше похож, обычно решая вопрос заявлением, что Майская детка – красавица – похожа на отца, а остальные две – более-менее обыкновенные – просто моя копия, и таковое суждение, хотя оно мне давно знакомо и я знаю, что оно непременно последует, все же расстраивает меня так, будто слышу все это впервые. Детки маленькие, безобидные, славные, и невыносимо слушать, как ими заполняют прорехи в разговоре, как разбирают по частям их черты, как отмечаются и критикуются их слабые места, пока они стоят, робко улыбаясь, перед хирургом, и сами их улыбки рождают очередные комментарии о форме ротиков, но, в конце концов, это случается не так уж часто, а они представляют собою один из немногих интересов, общих с интересами других, поскольку, похоже, дети имеются у всех. Как я обнаружила, сад – далеко не такая плодотворная тема, поразительно, сколь немногие любят собственные сады, все они делают вид, что любят, но по одному тону голоса становится понятно, что привязанность эта отнюдь не горячая. В июне она бывает теплее, подкармливаемая земляникой и розами, но, поразмыслив, я поняла, что в радиусе двадцати миль я не знаю никого, кто по-настоящему любил бы свой сад или обнаружил бы зарытое в нем сокровище счастья; наверное, отыскать такого человека можно, если искать прилежно, при необходимости – с максимумом усилий. После таких, пусть нечастых, визитов я испытываю депрессию, хотя обычно ею не страдаю, а потом злюсь на себя, вежливую, что позволила чему-то столь мне чуждому испортить драгоценный час жизни. Вот оно, самое ужасное, что может случиться с сытым, одетым, согретым, с тем, чьи все разумные желания удовлетворены: при малейшей неудаче ты чувствуешь себя неловко, расстраиваешься из-за того, что тебе не удалось найти кратчайший путь к душе ближнего своего – что, по сути своей, глупо, поскольку неизвестно, имеется ли вообще у этого ближнего душа.

Расцвели вечерницы – ночные фиалки. Садовник, не иначе как в припадке вдохновения, высадил их в первом ряду двух бордюров, и я не представляю, что он чувствует сейчас, когда все остальные цветы оказались у них за спиной, однако для меня это очередной урок: никому из будущих садовников не будет дозволено столь беспардонно обращаться с моими вечерницами. Они очаровательны, нежны и цветом, и ароматом, ваза с ними стоит на моем письменном столе, и этот божественный запах наполняет всю комнату. Прямой и единственный ряд – это ошибка: я-то посадила их кучками в траве, и они выглядят просто чудесно. Целый бордюр из вечерниц, голубых и белых – и чтобы ничего другого, – смотрелся бы замечательно, но я не знаю, как долго они цветут и как все это будет выглядеть, когда кончится их срок. Полагаю, через пару недель я это выясню. Интересно, двигался ли когда-либо претендент на звание садовода таким же путем проб и грубых ошибок? Несомненно, сад сэкономил бы немало лет, если бы я не была вынуждена учиться исключительно на собственных ошибках, если бы я имела рядом добрую душу, подсказывающую мне, что делать. Сейчас в саду цветут только вечерницы, высаженные между розовыми кустами анютины глазки, да два сорта азалий – Моллис и Понтика. Азалии были и остаются великолепными – я высадила их этой весной, и они почти мгновенно принялись цвести, и этот укромный уголок смотрится так, будто здесь царит вечный закат. Нежнейшие оттенки оранжевого, лимонного, розового – уже по первому году их существования можно представить, какими они будут через год и в последующие годы, когда кусты разрастутся. В серые угрюмые дни они производят потрясающее впечатление. Осенью я высажу их перед елями, чтобы скрасить мрачность. Мои розы все усыпаны бутонами, которые вряд ли раскроются даже через неделю, из чего я делаю вывод, что, несмотря на все разговоры, здешний климат не располагает к тому, чтобы они цвели с начала июня и до ноября.

Со дня Троицы не выпало ни капли дождя, что отчасти – но не полностью – объясняет, почему мои клумбы так меня разочаровали. Дело в том, что вскоре после Троицы наш садовник сошел с ума, и его пришлось отправить в лечебницу. Он взял манеру расхаживать с лопатой в одной руке и револьвером в другой, объясняя, что так ему спокойнее, мы относились к этому вполне терпимо – будучи людьми цивилизованными, мы уважаем чужие предрассудки, – пока в один прекрасный день я очень ласковым голосом не попросила его подвязать ползучее растение – поверьте, когда он обзавелся револьвером, я стала разговаривать с ним крайне ласково и даже перестала читать ему вслух, – он повернулся и, глядя мне прямо в лицо (впервые за все время его пребывания у нас), спросил: «Я, что, по-вашему, похож на графа Х (местную знаменитость) или на мартышку?» И нам не оставалось ничего, кроме как можно скорее отправить его в сумасшедший дом. Найти другого садовника мне не удалось – я и этого-то отыскала с трудом, так что из-за засухи, пренебрежения, безумия садовника и моих грубых ошибок сад пребывал в плачевном состоянии, но даже и в печали это было самое мое любимое место в мире, а ошибки лишь укрепили мою решимость.

Длинные бордюры с вечерницами выглядели чудовищно. Она отцвела и в свойственной, оказывается, ей манере превратилась в сухие палки; никакие другие растения на бордюрах цвести этим летом не намеревались. Гигантские маки, которые я высадила в апреле, либо погибли, либо оставались крохотными, то же и с водосборами, кое-где неохотно выросли дельфиниумы, вот и все. Полагаю, маки нельзя пересаживать, или, возможно, после пересадки их недостаточно поливали, во всяком случае, эти бордюры я завтра снова засею маками в надежде, что на следующий год они все-таки вырастут, ибо, нравится это макам или нет, но они у меня будут цвести, и трогать их я никому не позволю – разве только прореживать.

Что ж, горевать смысла не имеет, и я выхожу и сажусь под деревьями, смотрю на бегущие по небу облачка, на солнечные блики на дальнем пшеничном поле, и разочарование уходит, и кажется невозможным грустить, когда все кругом такое приветливое и доброе.

Сегодня воскресенье, в саду тишина, и, сидя здесь в этом тенистом уголке, наблюдая, как тени лениво ползут по траве, слушая, как бранятся на деревьях грачи, я почти жду перезвона английских колоколов, созывающих на послеполуденную службу. Но церковь находится от нас в трех милях, колоколов на ней нет, как нет и послеполуденной службы. Раз в две недели мы ходим на утреннюю молитву, она начинается в одиннадцать, наше место – что-то вроде частной ложи с комнатою позади, куда можно ретироваться незамеченными, если служба слишком длинная, а плоть наша слишком слаба, и слушаем, как за нас молится пастор в черном одеянии. Зимой в церкви ужасно холодно, она не обогревается, и мы сидим, закутанные в меха куда плотнее, чем для прогулок, но, конечно же, пастору, как бы холодно ни было, в меха кутаться не пристало, поэтому он поддевает под свое облачение множество сюртуков, и по мере того, как крепнут морозы, увеличивается в объеме. А по тому, как его фигура становится стройнее, мы можем судить о наступлении весны. Прихожане сидят себе спокойно, а пастор молится за них, а когда они поют длиннющие хоралы, он забирается в деревянную кафедру, такую маленькую, что он в нее едва втискивается. Я часто думаю о том, как ужасно было бы, если б ему в этой коробке стало плохо, и он не смог бы подать нам сигнал о том, что пора кончать петь. Уверена, мы не посмели бы остановиться, не будучи уполномочены на это Церковью. Как-то раз я спросила его, что он там делает, этот кощунственный вопрос его шокировал, и он отвечал мне весьма уклончиво.

Если б не сад, немецкое воскресенье было бы ужасным, но сад в этот день дарит истинное отдохновение и мир: никто не бегает с граблями, не метет, не копается в земле – вокруг только цветочки да шепот деревьев.

В последнее время меня одолели гости – не случайные визитеры, от которых можно отделаться чаем и беседой, в ходе которой непременно скажешь то, о чем будешь потом жалеть. Нет, это были гости, которые жили в доме и отделаться от которых не получалось. Так я потеряла весь июнь, самый приятный и красивый месяц с первого до последнего его дня, ведь сад, в котором ты постоянно натыкаешься на тех, кого видел за завтраком, увидишь снова за ленчем и ужином, – совсем не тот счастливый сад. Кроме того, у них обнаружился прямо-таки нюх на мои самые любимые места, и они привольно располагались там, где я сама намеревалась привольно расположиться, они брали с собой книги из нашей библиотеки, на всю ночь бросали их открытыми, обложками вверх, на скамейках, и они пропитывались росой, хотя каждый знает: что для роз – радость, то для книг – смерть, и постоянно намекали мне, что если б это они взялись за обустройство сада, таковое было бы давным-давно закончено, хотя я считаю, что закончить обустройство сада невозможно никогда. Хвала небесам, все они, кроме одного, съехали, так что у меня есть небольшая передышка перед следующей партией гостей. Похоже, наш дом им весьма интересен, это для них внове – оказаться в таком дальнем и заброшенном уголке мира, потому что они все время пребывали в легком изумлении. Ираис – так зовут ту, которая осталась. Это молодая женщина с красивым, утонченным лицом, самое привлекательное в нем – глаза и прямые, четко очерченные брови. За едой она макает хлеб в солонку, откусывает, потом повторяет процесс, хотя провидение (приняв мой облик) разложило на удобном для всех расстоянии ложечки для соли. На ленч сегодня ей подавали пиво, свиную отбивную и капустный салат с тмином, и теперь в открытом окне слышится, как она своим очаровательным воркующим голосом напевает какой-то трогательный мотив. Она тоненькая, хрупкая, умная, привлекательная – и все это при такой-то диете! Какое еще требуется доказательство величия тевтонцев, если они способны после такой трапезы создавать такую музыку? Капустный салат – изобретение чудовищное, но я не сомневаюсь в его полезности как средства побуждения к задумчивости – нет, не посмею я оспорить пользу от него, если результаты его употребления так поэтичны; ведь не усомнюсь же я в пользе навоза, если розы – заметное тому доказательство, поэтому я, чтобы послушать пение Ираис, подаю ей капустный салат каждый день. Она – самая замечательная певица из всех когда-либо слышанных мною, а еще она, прогуливаясь, умеет песни придумывать. И заслышав ее, я свешиваюсь из окна и, любуясь моими цветущими дружками, предаюсь приятной грусти. Как же сладко грустить, когда для грусти нет никаких причин…

В тот самый миг, как я написала эти слова, в комнату ворвалась запыхавшаяся Апрельская детка в сопровождении двух остальных и предъявила мне трех новорожденных котят, слепых и крошечных, только что найденных в дровяном сарае – матери их рядом не было. Котят она несла в фартучке, и мне следовало разделить ее восторг…

– Смотри! – завопила она. – Столько много!

Я была рада, что на этот раз – котята, потому что днем она нарочно – по ее словам – уселась у моих ног на траве, чтобы поговорить о Lieber Gott, ибо набожная нянюшка по случаю воскресенья провела с ней беседу о рае и ангелах.

Вопросы по поводу Lieber Gott лучше было бы не предавать бумаге, поэтому я испытала истинное облегчение, когда она переключилась на ангелов.

– А во что они одеваются? – спросила она на своем немецко-английском.

– Ну, ты же видела картинки, – ответила я. – Они носят красивые длинные платья и большие белые крылья.

– Из перьев?

– Полагаю, да. И длинные платья, белые и красивые.

– А они девочки?

– Девочки? Ну… Да-а-а…

– А разве мальчики не попадают на Himmel[11]?

– Да, конечно, попадают, если хорошо себя ведут. – И что тогда они носят?

– Ну, полагаю, то же, что и остальные ангелы. – Пватья?

И принялась хохотать, хитро поглядывая на меня – она заподозрила, что я шучу.

– Какая ты смешная, мамочка!

Ее хихиканье такое заразительное!

– Думаю, – сказала я как можно серьезнее, – тебе пора пойти поиграть с другими детками.

Она не ответила, и какое-то время сидела молча, глядя на облака. Я снова начала писать.

– Мамочка, – наконец произнесла она.

– Да?

– А где ангелы берут свои пватья?

Я слегка поколебалась, потом сказала:

– У Lieber Gott.

– А что, на Himmel есть магазины?

– Магазины? Нет.

– А где тогда Lieber Gott покупает им пватья?

– Иди теперь поиграй, как хорошая малышка.

Я занята.

– Но вчера ты сказала, когда я спросила тебя про Lieber Gott, что расскажешь мне о нем в воскресенье, сегодня воскресенье. Расскажи мне о нем.

Мне ничего не оставалось, как сдаться, так что я со вздохом положила ручку.

– Тогда позови остальных.

Она умчалась, и вскоре из кустов, одна за другой, появились все трое, и все трое попытались влезть ко мне на колени. Место на коленях заполучила Апрельская детка, но она всегда получает то, что хочет, остальные двое уселись на траву.

Я начала с Адама и Евы, предвкушая дальнейшие расспросы. Глаза Апрельской детки становились все круглее, щеки – все краснее. Она слушала, почти не дыша, так ее, к моему удивлению, захватила история, две другие были заняты тем, что выдирали траву и почти не слушали. Я едва дошла до ангелов с огненными мечами и успела заявить, что на этом – все, как она закричала:

– А теперь я расскажу тебе, как все было! Однажды жили Адам и Ева, у них было полно одежек, никакого змея не было, и Lieber Gott вовсе на них не рассердился, они ели яблоки, сколько хочется, и были счастливы вечно и всегда – вот как!

И она принялась упрямо прыгать у меня на коленях.

– Но это же не та история, – беспомощно возразила я.

– Да, да! Эта, конечно, лучше! Теперь расскажи другую!

– Но я рассказываю тебе, что было по правде, – строго заявила я. – И мне не имеет смысла рассказывать, если ты потом все переиначиваешь.

– Еще одну! Еще одну! – завопила она, подскакивая с удвоенной энергией. Ее светлые кудряшки летали над головой.

Я начала про Ноя и потоп.

– И что, такой сильный дождь был? – спросила она. На мордашке были написаны озабоченность и глубокий интерес.

– Ну да, дни и ночи напролет, и так многомного недель…

– И все сильно промокли? Тогда почему они были без зонтиков?

И в этот момент я увидела, что к нам с чайным подносом направляется нянечка.

– Это в следующий раз, – сказала я, снимая ее с коленей. – А сейчас иди к Анне, она вам чай приготовила.

– Не люблю Анну, – сказала Июньская детка, до сих пор не проронившая ни слова. – Она глупая.

Обе других замерли от ужаса, поскольку помимо того, что от природы были вежливыми и всегда опасались кого-то обидеть, их воспитали в уважении и любви к доброй нянечке.

Апрельская детка первой обрела дар речи и, воздев палец, в негодовании указала им на преступницу:

– Такой ребенок никогда не попадет на Himmel, – объявила она с авторитетным видом.

Это месяц тихих дней, багровеющего дикого винограда и ежевики, мягких послеполуденных часов в созревшем саду, чаепитий под акациями, а не под двумя тенистыми буками. Малышки собирают в кустах ежевику, три котенка, подросшие и толстенькие, вылизываются на залитых солнцем ступенях веранды, Разгневанный охотится в дальнем жнивье на куропаток, и кажется, что лето будет длиться вечно. Не верится, что через три месяца нас заметет снегом и наступят холода. Чувства, которые я испытываю в сентябре, напоминают те, что охватывают меня в конце марта – начале апреля, когда весна еще топчется на пороге и сад ждет, затаив дыхание. В воздухе та же мягкость, небеса и трава еще такие же, но листья рассказывают уже совсем другую историю, а плети опутавшего дом дикого винограда все краснее и краснее с каждым днем и скоро предстанут в своей последней роскошно-пламенной славе.

Мои розы в целом вели себя так, как от них и ожидалось, Виконтесса Фолкстоун и Лоретт Мессими – самые прекрасные; оказалось, Лоретт Мессими – лучшее, что расцвело в моем саду, каждый цветок – собрание коралловорозовых лепестков, к основанию становящихся желто-белыми. Я заказала сотню стандартных кустов, которые высажу в следующем месяце, половина из них – Виконтесса Фолкстоун, потому что когда розы карликовые, приходится, чтобы их рассмотреть и понюхать, становиться на колени – не то, чтобы я была против вставать на колени перед такой красотой, просто платье пачкается. Так что вдоль дорожки под южными окнами я собираюсь высадить стандартные и затем поклоняться им на должном уровне. Боюсь, правда, что им труднее выдержать зиму, чем карликовым, потому что их труднее укутать. Высадить Персидские Желтые и Двуцветные среди мелких роз оказалось, как я и предполагала, ошибкой: они цветут всего дважды за сезон, а все остальное время выглядят унылыми и дуются на весь белый свет, к тому же Персидские Желтые странно пахнут и в них заводится огромное количество насекомых. Я заказала Шафрановые розы, чтобы высадить вместо Персидских – их тоже доставят в следующем месяце, и я посажу их группами. Полукруг мало того что находится под окнами, так он еще и очень удачно расположен по отношению к солнцу, и в него я высажу исключительно мои сокровища. Я столкнулась с огромными разочарованиями, но, кажется, уже начинаю чему-то учиться. Скромность и терпение, наверное, так же необходимы в садоводстве, как дождь и солнечный свет, и каждая неудача должна становиться ступенькой к удаче.

На прошлой неделе у меня был гость, который очень много знает о садоводстве, у него огромный практический опыт. Когда я узнала, что он едет к нам, я испытала острейшее желание спрятать свой сад в объятиях, чтобы он его не увидел, и можете себе представить мое удивление и восторг, когда он, прогулявшись по саду, сказал: «Что ж, думаю, вы сотворили чудо». Боже мой, как же я обрадовалась! Это было так неожиданно, особенно после замечаний, которые я выслушивала все лето. Я была готова обнять этого проницательного и снисходительного критика, способного увидеть не только результат, но и замысел, и ценящего всевозможные трудности, которые стояли на пути. После этого я с открытым сердцем и ревностно выслушала все, что он говорил, оценила все его добрые и вдохновляющие советы и мечтала только об одном: чтобы он остался на год и помог мне пережить все его сезоны. Но он уехал, как покидают нас всегда те, кого мы любим. Это был единственный гость, чей отъезд вселил в меня печаль.

Люди, которых я люблю, всегда находятся где-то в другом месте и не имеют возможности приехать ко мне, при этом дом бывает полон гостями, которых я мало знаю и которыми еще меньше интересуюсь. Возможно, если б я чаще виделась с отсутствующими, я бы любила их не так горячо – по крайней мере, я так думаю, когда на улице завывает ветер, по дому гуляют сквозняки и вся природа проникнута печалью; да и на самом деле пару раз бывало, что мои самые близкие друзья приезжали погостить, и после их отъезда я только и думала, что с радостью б не видела их еще лет десять. Я хочу сказать, что ни одна дружба не в состоянии вынести испытание завтраком, а здесь, в деревне, мы считаем своим долгом выходить к завтраку. Цивилизация покончила с папильотками, но в этот час душа Hausfrau так же туго на них накручена, как когда-то волосы ее бабушки, и хотя мое тело, натренированное пунктуальными родителями, автоматически двигается, душа моя и не думает просыпаться к общению до самого ленча, а полностью приходит в себя только после того, как я проветрю ее на свежем воздухе и солнечном свете. Ну кто способен по утрам источать дружелюбие? Это время звериных инстинктов и естественных склонностей, время триумфа Сварливости и Раздражительности. Убеждена, что Музы и Грации даже помыслить не могли завтракать иначе, как в постели.

Когда наступает серый ноябрь, когда мягкие темные тучи нависают над бурой пахотой и ярко-изумрудными полосками озимых, тяжесть на сердце заставляет меня мучительно тосковать по всему чудесному, что было в детстве – по ласкам, покою, горячей вере в непогрешимую мудрость взрослых. Мною овладевают острая необходимость на что-то опереться и огромная усталость от независимости и ответственности, и поиски поддержки и утешения в этом переходном состоянии, пустота настоящего и неопределенность будущего отсылают меня в прошлое со всеми его призраками. Так почему бы мне не съездить и не посмотреть на места, где я родилась и где так долго жила, места, где была так волшебно счастлива, так восхитительно избалованна, где я была так близка к небесам и так же близка к аду, то летала в облаках, то низвергалась в пучину, и темные воды отчаяния смыкались над моей головой? Теперь там живут мои кузены, весьма дальние родственники, любимые той любовью, которая припасена для родственников, царящих там, где когда-то царили вы, для родственников, что перекопали клумбы и посадили капусту там, где росли розы, и хотя все эти годы, прошедшие со смерти отца, я старалась высоко держать голову – так, что шея болела, – и высокомерно отказывалась даже слушать их предложения посетить мой старый дом, что-то в этой печальной безжизненности ноября заставляло меня возвращаться к прошлому с настойчивостью, которую нельзя было игнорировать, и я очнулась от смутных мечтаний с поразившим меня саму острым желанием. Глупо, хоть и естественно ссориться с дальними родственниками, особенно это глупо и естественно, когда они ничего дурного тебе не сделали, просто так сложились обстоятельства. Разве их вина в том, что я родилась не мальчиком и что дом, который в таком случае унаследовала бы я, достался им? Конечно же, они в этом не виноваты, но это не заставляет меня любить их горячее. «Noch ein dummes Frauenzimmer!»[12] – возопил отец, когда я появилась на свет, потому что у него уже три имелись, я была его последней надеждой, и с тех пор я оставалась dummes Frauenzimmer; вот почему я годами не имела никаких отношений с кузенами-наследниками, и вот почему под влиянием погоды и совершенно сентиментального желания свидеться с детством я отбросила гордость и без предупреждения и приглашения отправилась в паломничество.

Меня всегда привлекала идея паломничества, живи я в Средневековье, я бы, наверное, большую часть своей жизни провела на пути в Рим. Паломники, оставив дома заботы, волнения о богатствах или долгах, жен обеспокоенных и детей заброшенных, отринув обязательства и взяв с собой лишь свои грехи, отправлялись в путь с этим единственным грузом и, наверное, с радостным сердцем. Как радостно было б у меня на сердце, если бы одним прекрасным утром, чувствуя аромат весны, вдохновленная одобрением тех, кого я оставляю, сопровождаемая благословениями семьи, я бы с каждым шагом уходила все дальше от удушающих каждодневных обязательств – уходила бы в просторный новый мир, в славный свободный мир, такая бедная, такая кающаяся, такая счастливая! Даже сейчас во мне живет мечта о пешем путешествии с каким-нибудь любимым другом, с которым мы бы блуждали без цели и без заранее проложенного маршрута, свободные идти весь день или весь день оставаться на том же месте; но проблема с багажом, незнакомая простому пилигриму, – вот обо что разбивались мои прожекты, об это, да еще о сопротивление родственников, которые, не испытывая тяги к пешим походам и вкуса к полуденной дреме под сенью кустов, заморозили бы мои планы еще до того, как они достигнут стадии созревания, выразив свой ужас восклицанием: «Как было бы неловко, если бы ты встретила в дороге кого-то из знакомых!» Родственники пятисотлетней давности наверняка бы сказали: «Ты просто святая!»

У отца была та же склонность к паломничествам – очевидно, что я переняла ее у него, он поощрял ее во мне в детстве, брал с собой в благочестивые путешествия по местам, где он жил мальчишкой. Мы часто бывали в его школе в Бранденбурге и проводили чудесные дни, гуляя по старому городу на берегу одного из озер, которые цепью пролегли по обширной зеленой равнине; также часто мы бывали в Потсдаме, где он квартировал лейтенантом, и в потсдамских паломничествах мы часами гуляли по окрестным лесам и садам Сан-Суси со вторым томом «Истории жизни Фридриха II Прусского»[13] Томаса Карлейля у отца подмышкой; а еще мы часто проводили длинные летние дни в доме в Бранденбургской марке, в самом верху той самой синей цепи озер, в этом доме провела свои юные годы его мать, по этому дому, хотя он теперь принадлежал, как и все, что имело ценность, кузенам, мы могли беспрепятственно бродить, потому что дом стоял пустой, мы сидели на подоконниках в ничем не заставленных комнатах и разглядывали потолок, расписанный Венерами и купидонами, все так же бесстрастно улыбавшимися и тщетно рассылавшими свои стрелы в пустоту. И пока мы сидели там, отец рассказывал мне, как сотни раз рассказывала ему моя бабушка, о том, что происходило в этих комнатах давным-давно, когда люди танцевали, пели и смеялись, и казалось, все навсегда останутся молодыми и не познают печали.

Неподалеку от великолепных чугунных ворот в поместье находилась гостиница, перед которой росли две очень старые липы, обычно мы по приезде сюда обедали под ними за маленьким столом, накрытым красно-синей клетчатой скатертью, липовый цвет облетал нам в суп, наверху в ароматной тени жужжали пчелы. Сейчас, когда я пишу эти строки, рядом со мной лежит картинка с видом дома со стороны озера: на переднем плане – лодка с дамами в кринолинах и пудреных париках и юношей с гитарой. Я больше всех любила именно это паломничество.

Но истории, которые отец рассказывал мне – порой довольно необычные для слуха маленькой девочки – пока мы бродили по заполненным эхом комнатам, или, свесившись с каменной балюстрады, кормили в озере рыб, или срывали с живой изгороди бледные цветы шиповника, или сидели, развалившись, в лодке в тенистой заросшей камышом заводи, и отец курил, чтобы дымом отгонять комаров, были лишь данью традиции, передававшейся мне малыми дозами, потому что его искреннее желание излагать их таким образом, какой бы приличествовал Backfi sch[14], нейтрализовалось стремлением разделить свои мысли с тем, кто мог бы посмеяться вместе с ним; однако же то место, куда намеревалась совершить паломничество я, было полно живых и личных воспоминаний волшебных лет между двумя и восемнадцатью. И чем старше я становлюсь, тем лучше понимаю, настолько волшебными были те годы. С тех пор у меня не было ничего и близко похожего, и хотя я позабыла почти все, что происходило и полгода назад, каждый маленький инцидент, чуть ли не каждый день из тех чудесных лет я помню по-прежнему отчетливо.

Но я была не по-родственному высокомерна, горда, заносчива по отношению к тем, кто сейчас владел моим старым домом. Приглашения от них давно перестали приходить. Кузены устали от отказов и оставили меня в покое. Я так давно не имела от них вестей, что даже не знала, кто живет в доме сейчас. Два дня я боролась с внезапно охватившим меня острым желанием отправиться туда, уверяла себя, что ни за что туда не поеду, это было бы абсолютно абсурдно, недостойно, сентиментально, глупо, я же их совсем не знаю, поставлю себя в глупое положение, я уже достаточно взрослая, чтобы соображать. Но кто может предвидеть, что хотя бы через час вытворит женщина? И когда это женщины вообще соображали? На третье утро я встала такой полной надежд, как будто это совершенно нормально – свалиться на голову кузенам, которыми до этого пренебрегала, и верить, что меня встретят с распростертыми объятиями.

Это было непростое путешествие, длилось оно несколько часов. На первом этапе, начавшемся еще затемно, я была полна энтузиазма, жажды приключений и восторга от того, что скоро снова увижу любимые места, удивляясь, почему позволила себе так долго там не бывать. О том, что я скажу кузенам, как им представлюсь, я совсем не думала: мною овладел дух паломничества, дух весьма непрактичный, не позволяющий ничего продумать заранее, а лишь брести наугад, поддавшись эмоциям. Стояло тихое, печальное утро, лежал густой туман. К тому времени, как я оказалась в вагоне узкоколейки, проходившей через ближайшую к моему старому дому деревню, я преодолела начальный энтузиазм и вошла в стадию критического изучения перемен, произошедших за последние десять лет. Туман был такой густой, что я едва различала проплывавшие мимо окна знакомые пейзажи, видела лишь призраки сосен, выступавших в авангарде лесов, правда, эта узкоколейка была новой, в наши времена ее еще не было, расстояние в десять миль от ближайшей тогда станции мы преодолевали по песчаным лесным дорогам, и хотя многие назвали бы эту ветку очевидным и удачным новшеством, его появление, несомненно, было обязано рвению и энергичности правящего кузена – да кто он такой, думала я, чтобы требовать больших удобств, чем считал необходимыми мой отец? Напрасно я твердила себе, что во времена моего отца эра узкоколеек еще не наступила, а если б уже наступила, то мы бы сделали все, чтобы ею обзавестись – мне претила сама мысль о кузене, занявшем мое место и постаравшемся его изменить. К тому моменту, как я поднялась от станции на холм, я преодолела и это чувство и вошла в третью стадию – мучительные раздумья о том, что теперь следует сделать. Куда подевались бесстрашие и лихость, с которыми я начала путь? На вершине первого холма я присела, чтобы подумать – дом был уже совсем близко, мне нужно было время, чтобы подготовиться. И правда, куда делась утренняя радостная смелость? Она испарилась бесследно, и я предположила, что наступило время ленча: многолетние наблюдения привели меня к открытию, что к обеду все высокие стремления и свойства испуганно улетают прочь, и ничто не улетучивается с такой прытью, как смелость. Так что я съела захваченный с собою ленч в надежде, что это именно то, что мне нужно, но он был холодным, состоящим из сэндвичей и груш, поглощала я его, сидя на поваленном дереве на краю поля, шел ноябрь, туман стал еще гуще, было ужасно сыро – трава пропиталась туманом и была мокрой, поваленное дерево было мокрым, я пропиталась туманом и была мокрой, сэндвичи тоже размокли. Ничей дух не сможет устоять в таких условиях, я жевала размокшие сэндвичи и с каждым глотком все больше сожалела об отваге, что вырвала меня из теплого, сухого дома, где меня ценили, и привела к мокрому дереву в мокром лесу, где после десерта из холодных груш намеревалась нырнуть в самую гущу не готовых к моему появлению ошарашенных кузенов. В нескольких ярдах в тумане вырисовывалось стадо овец. Неумолчно тявкала овчарка. В тумане я едва различала, где нахожусь, хотя и понимала, что наверняка в детстве играла здесь сотни раз. Как это и полагается женщине, когда ей недостаточно тепло и недостаточно удобно, я принялась размышлять о ненадежности человеческого бытия, мрачно кивая головой в такт возникавшим в ней самым пессимистичным поэтическим строчкам.

План такой: если вы хотите что-нибудь сделать, делайте это таким образом, какой уже освящен обычаем, – особенно если вы женщина. Эта истина осенила меня, когда я с дороги услышала стук колес экипажа и испугалась до такой степени, что мне стало жарко. Туман укрывал меня, а экипаж, несомненно, полный кузенами, направлялся к дому… Но в каком же невероятном положении я оказалась! А если б добряк-туман рассеялся и все бы увидели, как посреди их промокшей собственности сидит и ест их кузина, автор коротких и высокомерных отписок, та самая unangenehme[15] Элизабет! Я так и представляю, как они, прежде чем вымучить приветливые улыбки, торопливо шепчут друг другу «Die war doch immer verdreht»[16]. Близость к подобной ситуации меня встряхнула, я вскочила и, захоронив остатки ленча под гигантской кротовой кучей, рядом с которой сидела, в отчаянии спросила себя: а что мне теперь делать? Стоит ли вернуться в деревню, зайти в Gasthof[17], написать письмо, напрашиваясь на визит к кузенам, и ждать, пока они ответят? Это было бы разумно, такого образа действий и следовало бы придерживаться, а еще лучше было б написать им из дома. Но Gasthof в северной Германии – совершенно чудовищное место, во мне еще были слишком живы воспоминания об одном таком заведении, в котором как-то пришлось пережидать грозу, и все во мне восстало против такого плана. А туман тем временем становился все плотнее. Я знала здесь каждую тропинку, каждые ворота. Что, если отказаться от мысли осмотреть дом и просто проскользнуть через калитку в стене в дальнем конце сада? В такую погоду я могу бродить по саду сколько вздумается, не рискуя быть замеченной или встретить кого-то из кузенов, да к тому же здешний сад был мне дороже всего остального. До чего же замечательно было бы прокрасться в него, обойти все уголки, которые мне так хорошо помнились, и уйти без объяснений, заверений, протестов, выражения симпатий, без всего того изнуряющего, но столь дорогого для родственников общения, описываемого словом Redensarten[18]! Ах, этот туман-искуситель! Полагаю, что если б день был хороший, я бы, как полагается, отправилась бы в Gasthof и написала письмо в соответствующем заискивающем тоне, но искушение было слишком велико, противиться ему я была не в силах, и через десять минут я была у калитки, не без труда открыла ее, и вот я уже стою в саду моего детства, и сердце мое колотится.

Теперь я думаю: а смогу ли я когда-либо еще испытать трепет столь же сильный, что испытала в тот миг? Начать с того, что я явилась непрошеной, что само по себе заставляет волноваться, но насколько сильнее это волнение, когда являешься непрошеной на земли, которые могли бы быть твоими, на земли, которые когда-то и были твоими, опасаясь, что столкнешься с их законными владельцами, с которыми никогда не встречалась, но с которыми уже успела поссориться, – вот они появляются откуда-то из-за угла, и ты слышишь чудовищно вежливый вопрос: «Неужели я имею удовольствие?..» Но хотя бы само место никак не изменилось. Я стояла среди той же таинственной путаницы мокрых дорожек, которые всегда такими и были, они вились среди зарослей, и так же, как и тогда, на них были видны недавние следы. Ветви огромных кустов сирени сплетались у меня над головой. Влага все так же стекала по желобку в стене на груду гниющих листьев, как стекала во все прошедшие с тех пор ноябри. Это место, где сплелись влажные и мрачные дорожки, всегда принадлежало только мне. Никто сюда не забирался, потому что зимой здесь было слишком уныло, летом же комары одолевали так, что только совершенно равнодушная к красным пятнам Backfi sch и могла это выдержать. Но именно здесь я играла, никем не потревоженная, по этим тропинкам я бродила часами и возводила свои воздушные замки. В одном особенно темном углу была маленькая беседка, часто посещаемая большим черным слизнем, там я проводила славные полдни, строя всевозможные планы. Планы я строила всегда, и какая разница, что из них ничего не выходило? Радость была именно в том, чтобы строить. Для меня этот дальний уголок был полон таинственных чудес, здесь высились ряды моих воздушных замков, здесь я пускалась в самые восхитительные приключения, в которых встречала заколдованных героев.

Я была так счастлива, разглядывая все вокруг, что совершенно забыла о кузенах. Я была готова плакать от радости, от того, что снова оказалась здесь. Это был дом моих предков, он мог бы быть моим, если б я родилась мальчиком, дом, который все равно принадлежал мне, потому что с ним меня связывали тысячи нежных, счастливых, печальных ассоциаций, о которых люди, сейчас им владевшие, и мечтать не могли. Это был мой дом, в котором они были лишь жильцами. Я обвила руками ствол очень мокрой ели, каждую ветку которой я так хорошо помнила, потому что разве не я карабкалась на нее, падала с нее, разве не на мне эти ветки оставляли бесчисленные царапины и ссадины? Я поцеловала ее так крепко, что нос и подбородок у меня сразу же стали зелеными, но мне было все равно. Да и какая разница, ведь испачкавшись, я испытала безрассудное подростковое удовольствие быть грязнулей, восхитительное чувство, которое я не испытывала уже много лет. Алиса в Стране чудес, глотнув из волшебного пузырька, не могла бы уменьшиться быстрее, чем я, пройдя через волшебную калитку и снова став ребенком. Однако дурные привычки непобедимы, и я чисто механически вытащила носовой платок и принялась оттирать им прекрасные пятна – что мне и в голову бы не пришло сделать в славные былые деньки; искусственный запах фиалок, которым был пропитан платок, вернул меня к действительности, и вдруг с презрением, с праведным презрением любого честного подростка по отношению к духам, я скрутила платок в комочек и зашвырнула в кусты. «Прочь! – воскликнула я. – Прочь, символ условностей, рабства, желания угождать, прочь, жалкая кружевная тряпица!» И такой юной я стала за эти несколько минут, что даже не почувствовала себя глупо.

Будучи Backfi sch, я носовыми платками не пользовалась – дитя природы презирает обычай сморкаться в платочек, хотя приличия ради моя гувернантка каждое воскресенье впихивала мне в карман платок громадных размеров из толстого полотна. Он оставался нетронутым в самом дальнем углу кармана и постепенно ужимался другим этого кармана содержимым, в основном, перочинными ножиками. По воскресеньям он снова извлекался на белый свет и уступал место следующему, а поскольку оставался девственно чистым, мы пришли к соглашению, что менять платки теперь будем каждое первое и третье воскресенье месяца, при условии, что я пообещаю в другие воскресенья доставать его и переворачивать на другую сторону. Гувернантка настаивала, что складки на платке пачкаются обо все, что я таскала в кармане, и что гости могут увидеть испачканную сторону, если мне вдруг вздумается высморкаться при них, а гостей шокировать никто не вправе. «Но я никогда не сморкаюсь…» – начала было я. «Unsinn!»[19] – оборвала меня гувернантка.

Когда первый восторг от пребывания здесь немного улегся, мне вдруг стало страшновато в этой тишине, нарушаемой лишь звуком падающих с кустов капель. Было так тихо, все вокруг замерло, что я боялась двинуться; я могла слышать каждую каплю, падающую с пропитанной влагой стены, а когда задержала дыхание, чтобы вслушаться, то услыхала биение собственного сердца. Я сделала шаг по направлению к тому месту, где должна была находиться беседка, и замерла, устрашенная шорохом своего платья. Дом был всего в сотне ярдов отсюда, и любой, кто вышел из него, мог слышать и скрип отворявшейся калитки, и мою дурацкую обращенную к носовому платку речь. Что, если любопытный садовник или беспокойный кузен уже направляются ко мне сквозь туман? Что, если фройляйн Вундермахер, подкравшись неслышно в своих галошах, вдруг ударит меня сзади по плечу и разрушит мой воздушный замок привычно-триумфальным «Fetzt halte ich dich aber fest!»[20] Господи, о чем я только думаю! Фройляйн Вундермахер, такая большая и умелая, такая противница воздушных замков, такая союзница всего das Praktische, такая любительница удобств, давным-давно умерла, за ней последовал ряд других гувернанток – иные из них были немками, иные – англичанками, с вкраплениями француженок, и они в свою очередь куда-то делись, и я здесь была единственным призраком былого. «Довольно, Элизабет, – сказала я себе нетерпеливо. – Неужели ты воспылала чувствами к своим гувернанткам? Если ты считаешь себя призраком, так хоть радуйся, что ты здесь одна такая. Тебе бы понравилось, если бы потревоженные тобой призраки всех этих бедняжек вдруг возникли среди мрака? Ты что, намерена стоять здесь, пока тебя не поймают?» И таким образом побуждая себя к действиям и прекрасно понимая, как рискую, я двинулась по тропинке к беседке и к основной части сада – правда, на цыпочках, досадуя на шорох, который издавали мои нижние юбки, однако полная решимости не убояться фантомов и увидеть то, что собиралась увидеть.

С какой тоской я думала сейчас о нижних юбках моей юности, таких коротких, таких тихих, таких шерстяных! А какими удобными были полотняные туфли на каучуковой подошве, в них можно было красться совершенно беззвучно! Благодаря им я могла стремглав и неслышно укрыться в каком-нибудь из моих убежищ и слушать, как сад оглашается воплями «Элизабет! Элизабет! Сейчас же садись за уроки!» Или – в другие разы: «Ou etes-vous donc, petite sotte?»[21] Или – опять же: «Warte nur, wenn ich dich erst habe!»[22] И стоило голосам зазвучать ближе, как я, неслышная в своих одеяниях, перебегала в другое укромное местечко, и лишь фройляйн Вундермахер, особа больших талантов, поняла, что для успешного противостояния моим уловкам требуются галоши. Приобретя галоши, она даже не пыталась тратить силы на то, чтобы звать меня, а подкрадывалась, пока я, пребывая в ложной безопасности, таращилась на белочку или малиновку, и хватала меня сзади за плечо, отчего нервы у меня были изрядно расшатаны. Бредя в густом тумане, я пару раз невольно оглядывалась – таким живым было воспоминание, меня не могли разуверить даже прикосновения к искусно уложенным прядям и локонам моей «фризюр» – как называла прическу горничная, а ведь прическа воплощала собой ту пропасть, что лежала между прошлым и настоящим: пару раз, и об этом вспоминать было особенно мучительно, фройляйн Вундермахер, не давая мне ускользнуть у нее буквально между пальцами, хватала меня за косичку, к другому концу которой была приделана я и которая, как мне говорили, по-английски называлась «поросячьим хвостиком», как раз в тот миг, когда я пыталась скрыться от нее в кустах, а потом с победой вела меня домой на поводке из моих собственных волос, улыбаясь и приговаривая: «Diesmal wirst du mir aber nicht entschlupfen!»[23] Вспоминая об этом, я думаю, что фройляйн Вундермахер была, как говорится, юмористкой. И уж точно являлась женщиной умной и способной. Но в данный момент мне бы хотелось, чтобы ее дух не преследовал меня с такой настойчивостью и я бы избавилась от ощущения, что она в своих галошах вот-вот подкрадется сзади и снова меня схватит. Дойдя до беседки и заглянув в ее сырые недра, я с замирающим от ужаса сердцем отпрянула. Мне казалось, что из мрака на меня смотрят строгие глаза деда. Очевидно, от страха, что меня застигнут кузены, нервы у меня совсем разыгрались, ибо по природе своей я не склонна видеть глаза там, где глаз нет. «Не глупи, Элизабет, – слабенько пропищала мне моя душа, – зайди и убедись сама». «Но я не хочу заходить и убеждаться!» – отвечала ей я. Но, дабы продемонстрировать себе собственную смелость, все-таки зашла, и, конечно, никаких глаз там не было. Представить себе не могу, что бы я сделала, если бы они там были! Призраки – это то, над чем я смеюсь днем и чего боюсь по ночам, но если б я действительно встретилась с привидением, я бы точно умерла. Беседка совсем сгнила и пребывала в последней стадии разрушения. Ее соорудил мой дед и, как у всех других строений, у нее был свой период процветания, после которого она сдалась на милость слизней и детей; летом дед сиживал здесь каждый день, пил кофе, читал свою «Kreuzzeitung»[24], дремал, мы передвигались на цыпочках, а петь осмеливались только птицы. Даже комары, водившиеся здесь в великом множестве, испытывали перед ним трепет и не смели его жалить – они точно никогда его не кусали, из чего я сделала вполне резонный вывод, что они не трогали его, потому что он запрещал подобную фамильярность. И хотя после его смерти я играла здесь долгие годы, память почему-то эти годы вычеркнула и вернула дни, когда беседка безраздельно принадлежала деду. Стоя сейчас на том месте, где когда-то стояло его кресло, я думала о том, до какой же степени хорошо я его знаю, хотя все мои знания основаны на детских впечатлениях, о которых я в эти двадцать с лишним лет почти и не вспоминала. Мне о нем никто не рассказывал, он умер, когда мне было шесть лет, и до последнего времени, когда дети уже родились и у меня появилась возможность бывать наедине с собой, эти воспоминания, похожие на бабье лето памяти, не всплывали, но их возвращение позволило мне узнать деда достаточно хорошо. Вообще-то, для взрослых, особенно если ты уже стал родителем, это неприятная мысль, хотя и благотворного и сдерживающего характера – мысль о том, что пусть дети могут не понимать того, что при них говорится и делается, и не интересоваться этим, забыть и не вспоминать долгие годы, однако то, что они видели, слышали, но на что не обращали внимания, навсегда отпечаталось в их сознании, и когда они становятся взрослыми мужчинами и женщинами, эти воспоминания вдруг возвращаются к ним с удивительной и часто болезненной четкостью, гоня прочь столь дорогие сердцу иллюзии.

Я до ужаса почитала дедушку. Он никогда не ласкал меня, часто хмурился, а такие люди, как правило, вызывают почтение. К тому же он был, как говорили все, человеком достойным, который мог бы, если б захотел, стать человеком великим и подняться до самых высот мирской славы. А то, что он этого не пожелал, считалось убедительным доказательством его величия, поскольку он был слишком велик, чтобы быть великим в вульгарном смысле, так что набросил на себя мантию, сотканную из таких достоинств, как уединение и неиспользованные возможности. Так, по крайней мере, считали окружающие, поскольку время шло, а он все так же ничего не делал. Люди должны в кого-то верить, они верили в деда в продолжение лет этак тридцати, и удобнее было оставить эту веру нетронутой. До того, как мне исполнилось шесть, он царил в жизни нашей семьи, вследствие чего все мы должны были вести себя соответствующе, а когда он умер, все радовались, что он наверняка попал в рай. Он был хорошим немцем (а когда немцы хорошие, это значит, что они очень хорошие), который чтил заповеди, голосовал за правительство, выращивал сортовой картофель и несметное число овец, раз в год во главе повозок с шерстью ездил в Берлин, где продавал эту шерсть на ежегодной ярмарке, несколько дней умеренно бесчинствовал, затем возвращался домой с почти нетронутой выручкой, часто выезжал на охоту, помогал своим друзьям, наказывал своих детей, читал свою Библию, возносил свои молитвы и был искренне удивлен, когда его супруга позволила себе неприличную выходку – умерла от разбитого сердца. Я даже и не пытаюсь найти объяснение такому ее выверту. Конечно же, она должна была быть счастлива, обладая таким хорошим мужем, но хорошие мужья порою подавляют, и иметь такого в доме и жить с ним изо дня в день под строгим присмотром его добродетелей – занятие непростое. Родив ему семерых сыновей и трех дочерей, моя бабушка умерла вышеозначенным образом, предъявив, как говорил дед, очередное и весьма курьезное доказательство того, что с женщинами ни в чем быть уверенными нельзя. Этот инцидент быстро изгладился из его памяти, поскольку совпал с выведением нового сорта картофеля, коим он по справедливости гордился. Он назвал этот сорт «Trost in Trauer»[25], процитировал слова из Писания, где говорилось про Auge um Auge, Zabnum Zahn[26], после чего больше никогда не вспоминал о кончине жены. На склоне лет, когда бразды правления поместьем перешли к моему отцу, а дед просто жил с нами и все критиковал, он приобрел репутацию оракула. Соседи отправляли к нему своих сыновей, когда тем предстояли серьезные жизненные перемены, он принимал их в этой самой беседке и давал им красноречивые и скорые советы, произносимые глубоким, внушающим доверие голосом, голос этот раскатывался по окрестным кустам, в которых я играла, и почему-то наполнял меня смутным чувством вины. Играла я в игры тихие, потому что боялась его потревожить, и мне казалось, что он читает вслух – такими ровными и монотонными были эти волшебные раскаты. Молодые люди выходили из беседки все в поту, покусанные комарами, растерянные, и, преодолев впечатление, произведенное как самим обликом деда, так и его речами, со здоровой сноровкой забывали все, что им было сказано, и пускались в интересный и неизбежный труд по обретению собственного опыта. Однако однажды случилось нечто ужасное, что положило конец долгой и тесной дружбе между нашей семьей и ближайшим соседом. Его сын был отправлен в беседку и оставлен там на надлежащее время, но либо он попал в те критические полчаса между кофе и «Kreuzzeitung», когда дед обыкновенно дремал, либо оказался посмелее других и осмелился говорить, но вскоре, играя, как обычно, неподалеку, я услышала, как дед, возвысив голос, да так, что я перестала играть и вся затряслась, воскликнул в гневе: «Hebe dich weg von mir, Sohn des Satans!»[27] То был единственный полученный данным молодым человеком совет, который он поспешил исполнить, потому что удирал, ломясь прямо сквозь кусты, и был необычайно бледен, однако увидев, как странно были изогнуты уголки его губ, я успокоилась.

Должно быть, это случилось незадолго до конца дедушкиной жизни, потому что, как мне кажется, вскоре после этого он умер – безвременно, потому что поел раков, блюдо, которое всегда вызывало у него несварение, к тому же доктор предупреждал, что если он продолжит есть раков, то непременно умрет, а угроз дед терпеть не мог. «Что? Меня могут победить какие-то раки?» – с негодованием вопросил он доктора, потому что не только горячо любил их, но и ничему в этой жизни еще не покорялся. «Ах, сэр, битва будет слишком неравная, умоляю, не вступайте в нее снова», – ответил доктор. В тот же вечер дедушка приказал подать на ужин раков, вышел к столу с горящими глазами человека, решившего биться не на жизнь, а на смерть, раки одержали победу, и он умер. «Он был достойным человеком, – говорили соседи, кроме того ближайшего соседа, который когда-то был его лучшим другом, – и, если бы пожелал, мог бы стать человеком великим». Похоронили его с надлежащими почестями, и в наш дом ворвалось солнце, птицы запели не только потому, что были созданиями, обязанными петь, а беседка, прежде дельфийский храм, стала домом для слизней.

Размышляя о странностях бытия, о неизбежности победы незначительного и мелкого над важным и грандиозным, в данном случае проиллюстрированной захватом слизнями дедушкиной беседки, я медленно брела по извилистой дорожке и вышла к широкому проходу вдоль южной стены, отделявшей сад с цветами от огорода – здесь, в наиболее благоприятном месте, отец выращивал свои самые любимые цветы. Очевидно, кузены знали об этом теплом местечке, потому что на бордюре, на котором отец в ноябре обычно высаживал желтофиоли, чтобы весной прогуливаться в их сладком аромате, я увидела густую поросль – я даже наклонилась, чтобы получше рассмотреть, – да, густую поросль редиски. При виде этой редиски глаза мои наполнились слезами: наверное, это первый известный случай, когда человек плакал из-за редиски. Мой дорогой отец, которого я так нежно любила, в свою очередь нежно любил именно этот бордюр, и в редкие свободные минуты своей чрезвычайно занятой жизни наслаждался растущими на нем цветами. Времени для более близкого знакомства с радостями садоводства у него не было, он мог только отдавать распоряжения, какие цветы высадить, но отдыхал от дневных работ, прогуливаясь здесь, или сидел, покуривая, рядом с цветами. «Это самое чистое из всех человеческих наслаждений. Оно более всего освежает дух человека»[28], – цитировал он (потому что читал кое-что помимо «Kreuzzeitung»), радуясь тому, что наконец-то после изнурительного жаркого дня в полях оказался в этом благоуханном раю. Очевидно, мои кузены так не считали. Согласно их менее поэтическим – или более практическим, как сказали бы они, – взглядам, цветы пищей служить не могут. Их дух в питании не нуждался, в отличие от их плоти, поэтому редиска была для них более ценной, чем желтофиоли. Нельзя сказать, что юность моя прошла совсем без редиски, но она росла в пристойной безвестности по углам старого огорода и промеж старых грядок с огурцами, и уж точно ей не дозволялось возникать среди цветов. И только потому, что я не мальчик, они посмели унизить землю, которая прежде дарила красоту! О, какое ужасное невезение – не быть мальчиком! И как печально и одиноко в этом саду призраков. Редиска и то, что она собой символизировала, превратила мою первоначальную радость в скорбь. Этот проход и бордюр пробудили слишком яркие воспоминания об отце, о том, что он для меня значил. Он научил меня всему, что я знала о добре, а настоящее счастье я знала только рядом с ним. Лишь раз за всю нашу жизнь мы в чем-то были не согласны и даже рассорились, и это был тот единственный случай, когда он проявил строгость. Мне было четыре года, и как-то в воскресенье я потребовала, чтобы меня взяли в церковь. Отец сказал «нет», потому что я никогда еще в церкви не бывала, а немецкая служба длинна и утомительна. Я настаивала. Он опять сказал «нет». Я продолжала просить и выказала такое благочестие, такую твердую решимость вести себя хорошо, что он сдался, и я, счастливая, пошла с ним за ручку. «Запомни, Элизабет, – сказал он у входа. – Никакой беготни туда-сюда во время службы: раз уж настояла, чтобы тебя взяли, изволь терпеливо сидеть до самого конца». «Да, да!» – закивала я и вошла, полная священного трепета. Сатана решил погубить меня, выбрав наиболее безотказное оружие – мои коротенькие ножки, которые на протяжении двух часов болтались между сидением и полом. В немецких церквях на колени не встают, да и вообще стоят мало, а молятся и поют гимны с комфортом, сидя. Но если вам четыре года, то такое положение через какое-то время превращается в пытку. С ногами происходит что-то непонятное и ужасное – что-то там колет, чешется, зудит, ты вдруг перестаешь их чувствовать, кажется, они просто отвалились, но посмотреть боишься, а потом опять все начинает колоть и зудеть. Мне показалось, что я серьезно заболела, потому что раньше с моими ногами ничего такого не случалось. Сидевший рядом отец весь ушел в пение хорала, которому явно не было конца, каждый куплет завершался затяжным «Аллилуйя», после чего еще сто лет играл орган – по часам органиста проигрыш занимал две минуты, но у него явно часы были не в порядке, – а затем начинался новый куплет. Отец, будучи патроном местных жителей, пел, молился и слушал службу с примерным прилежанием, поскольку взоры остальных прихожан были прикованы к нашей ложе, и сначала я старалась ему подражать, однако ноги мои вели себя так пугающе, что, посмотрев на отца и увидев, что он ничего не замечает и продолжает петь, я потянула его за рукав.

– Аллилуйя, – старательно пропел отец и, не меняя выражения лица, глядя на пустившегося в сольный проигрыш органиста, который одновременно был нашим почтальоном, тихо произнес:

– Разве я не говорил тебе сидеть спокойно, Элизабет?

– Да, но…

– Тогда сиди.

– Но я хочу домой.

– Unsinn!

Тут начался следующий куплет, и отец запел еще громче. Что мне оставалось делать? Закричать? Я уже боялась, что умру здесь, на этом сидении, такие ужасные вещи происходили с моими ногами. Что отец сделает, если я крикну? Обостренные инстинкты маленького ребенка подсказали мне, что в угол он меня в церкви не поставит и не выпорет на людях, чтобы видела вся деревня, так что будет вынужден сдаться. Поэтому я снова и более настойчиво потянула его за рукав и уже готова была во весь голос потребовать, чтобы меня увели. Не прерывая пения и не меняя серьезного выражения лица, он медленно опустил руку и ущипнул меня – не слегка, не игриво, а крепко, решительно, так, как меня еще никогда не щипали, и невозмутимо перешел к следующему «Аллилуйя». И это мой всегда баловавший меня отец, мой партнер по играм, мой обожатель, мой друг? Было ужасно больно, поскольку я была крепеньким ребенком, с туго натянутой кожей, я ужасно оскорбилась и уже было открыла рот, чтобы завопить, когда моего слуха достиг шепот отца, каждое слово – хотя при этом он продолжал задумчиво смотреть вперед и губы его едва шевелились – было очень хорошо различимо и понятно:

– Элизабет, wenn du schreist, kneife ich dich bis du platzt![29]

И с невозмутимым видом закончил куплет:

Больше разногласий у нас не возникало. До того момента он подчинялся мне во всем, после этого починяться ему во всем стала я.

С улыбкой и трепетом я отвернулась от бордюра и воспоминаний и направилась к калитке в огород, в уголке которого когда-то находился мой собственный садик. Калитка была открыта, и я остановилась на мгновенье, чтобы, затаив дыхание, прислушаться. Было все так же тихо. Казалось, что здесь никто не живет, я могла бы предположить, что дом закрыт, если бы не тщательно возделанная редиска и следы на дорожке. Следы были детские. Я наклонилась, чтобы получше рассмотреть наиболее четкий след, как громкое «кар-р-р» сидевшей на стене и весьма скучающей вороны заставило меня подскочить, да так, как я еще никогда в жизни не подскакивала – ворона напомнила, что я явилась без приглашения. Совершенно очевидно, нервы мои были на пределе, потому что я подхватила юбки и промчалась через калитку к тому уголку, где когда-то был мой садик, причем на такой скорости, словно за мной гнались все кузены и призраки в придачу. «Ну что, довольна собой, Элизабет?» – ехидно спросил живущий в моей душе зловредный эльф, но я совсем выдохлась и ответить ему не могла.

Это был по-настоящему безопасный уголок. Он был отделен от основного сада и дома стеной, с северной стороны прикрыт фруктовыми деревьями, и вряд ли в этот час сюда мог кто-нибудь заглянуть. Этот клочок земли, превращенный теперь в альпийскую горку, был точкой приложения моих неустанных трудов. В этой холодной земле на северной стороне, куда никогда не заглядывало солнце, я зарыла самые светлые надежды. На нее я потратила все свои карманные деньги, а поскольку луковицы были дороги, а средства, которые мне выдавались на неделю, малы, в один недобрый час я залезла в долги у фройляйн Вундермахер, продала ей свою самостоятельность, впала в полную от нее зависимость, в результате до самого следующего моего дня рождения была вынуждена соблюдать в ее присутствии противоестественную благопристойность речи и манер, против чего яростно восставала моя душа. Но в результате ничего не получилось. Все труды по вскапыванию и поливу, все ревностное выдергивание сорняков, все разглядывание книг по садоводству, все планы, которые я строила, сидя табуреточке посреди моих владений и с восхищением и надеждой глядя на тщательно возделанную почву, которая вскоре должна была покрыться тысячами цветов, все безумное швыряние пфеннигами, все униженья, что я терпела от фройляйн Вундермахер, – все, все оказалось тщетным. Солнце сюда не заглядывало, и ничего здесь не росло. Верховный садовник тех времен предоставил мне этот довольно большой участок лишь потому, что сам не знал, что с ним делать. Он, несомненно, полагал, что эта земля сгодится для детских экспериментов, и после того, как я горячо и долго благодарила его, удалился с каменным лицом. Больше года я трудилась, и ждала, и со смешанными чувствами наблюдала за процветающей карьерой фруктовых деревьев. Деревья росли всего лишь в нескольких ярдах от моего участка, и хотя моему садику досталось и навоза, и воды, и внимания столько, сколько этим деревьям не видать было никогда, все, что он мог продемонстрировать – и продемонстрировал, – это несколько несчастных ростков, которые либо так ростками и остались, не образовав ни одного цветочка, либо скукожились и исчезли. Однажды я робко спросила садовника, может ли он объяснить мне эти знаки и чудеса, но он был человеком занятым, времени отвечать на вопросы у него не было, и он лишь коротко заявил, что садоводству за один день не научишься. Как же хорошо я помню тот день, даже форму лениво плывущих по небу облаков, весенний запах и себя, пристыжено сидевшую на шаткой табуретке посреди своих владений и в сотый раз вопрошавшую, что отличает мой клочок земли от той, на которой растут фруктовые деревья. А деревья, росшие на достаточном расстоянии от стены, чтобы не быть накрытыми ее холодной тенью, так бахвалились своими усыпанными цветом ветвями, так купались в солнечном свете, что сердце мое разрывалось от зависти. За ними начиналось поле, взбиравшееся на невысокий холм, который тоже защищал их от холода, и они стояли здесь в бесстыдной роскоши безупречных белых и розовых соцветий. Был месяц май, и сердце мое обливалось кровью при воспоминании о тюльпанах, луковицы которых я зарыла в ноябре и которые так и не увидела. Весь остальной сад был покрыт алыми тюльпанами, позади меня, на другой стороне стены, они росли рядами – ослепительно яркие, они, словно драгоценное ожерелье, окружали лужайку. Ну почему они не росли на этой стороне стены? Все кругом росло и цвело именно так, как говорилось в книгах по садоводству, прямо передо мной, в веселом фруктовом саду под деревьями цвели цветы, за которыми вообще никто не ухаживал – уже торчали из травы острые пики нарциссов, тянулись любопытные крокусы, с первыми еще пронизывающими днями весны открывали свои холодные личики подснежники. И лишь клочок земли, который я так любила, оставался безобразно пустынным. Я сидела там в этот светлый день и громко рыдала.

А потом появился ученик садовника, юноша, который не раз видел, как я копала, увидел мои непривычные слезы и, остановившись на дорожке и опершись на грабли, видимо, заметил контраст между моим садиком и вызывающим великолепием того, что его окружало, объявил, что из камня крови не выжмешь. Явная неуместность этого заявления заставила меня зарыдать еще громче – безутешными слезами оскорбленной печали, но он настаивал на своем и объяснил мне связь между северной стеной, тюльпанами, кровью и камнем, он все ораторствовал и ораторствовал, пока мои слезы не высохли и я не начала внимательно его слушать, после чего пришла к неизбежному выводу, что меня бессовестно обманул старший садовник, беспринципный тип, которому впредь доверия нет и которого следует избегать. Стоя сейчас на той самой дорожке, на которой когда-то стоял и объяснял пословицу добрый подмастерье, я видела эту сцену так, как если бы она происходила сейчас, но как по-другому все вокруг сейчас выглядело, каким маленьким оказалось! Неужели это тот же самый фруктовый сад, который простирался до горизонта, и неужели это то же самое поле, которое доходило до врат рая? Мне кажется, каждый растущий в одиночестве ребенок проходит через период, когда он ждет наступления Судного Дня, и я в свое время решила, что в этот день божественный гость войдет в мир, спустившись по этому полю в одеждах сияющих, попирая ногами нарциссы, и наполнится пеньем фруктовый сад, и агнцы будут отделены от козлищ. Естественно, я была агнцем, а моя гувернантка и старший садовник – козлищами, так что результат меня бы вполне удовлетворил. А сейчас, глядя на склон, я засмеялась: такое маленькое поле должно было вместить весь рай!

Кузены потрудились и здесь. Место моего садика занимала альпийская горка, трава под деревьями, со всеми ее сокровищами, была перекопана, все было усажено восхитительно ровными рядами смородиновых кустов и сельдерея, и больше уже никто из маленьких кузенов не увидит в мечтах небесных посланцев, шествующих к ним по нарциссам, да, наверное, это и к лучшему, потому что с годами в душу мою начали закрадываться неприятные сомнения по поводу ситуации, в которой в конце концов могли бы оказаться садовник и гувернантка: а вдруг на самом деле агнцы – это они, тогда я-то – кто? Ибо то, что мы все втроем можем быть в Судный День собраны в одну группу, в те дни казалось мне невероятным, а если б такое и произошло, мне бы это не точно понравилось.

«Но кем надо быть, – спрашивала я себя, качая головою и разглядывая произошедшие перемены, – чтобы разместить альпийскую горку среди овощей и смородины? Из всех садоводческих ухищрений альпийские горки требуют максимальной тактичности. Наделать ошибок при создании альпийской горки легче, чем при сотворении любой другой садовой конструкции. Она может быть либо великолепной, либо полным провалом, либо очаровательной, либо абсурдной. Середины между утонченным и нелепым не существует». Я стояла, погрузившись в раздумья и неодобрительно покачивая головой, перед этой альпийской горкой, как вдруг услышала быстрый топот и повернулась как раз в тот миг, когда чье-то возникшее из тумана тело на всех парах врезалось в меня.

Это была девочка лет двенадцати.

– Привет! – воскликнула девочка на великолепном английском, и мы в удивлении уставились друг на друга.

– А я решила, что вы мисс Робинсон, – сказала девочка, даже не подумав извиниться за то, что чуть не сбила меня с ног. – А вы кто такая?

– Мисс Робинсон? Мисс Робинсон? – переспросила я, глядя девочке в лицо, и вдруг во мне всколыхнулось воспоминание. – А разве она не вышла замуж за миссионера и не уехала с ним в дальние края, где его съели?

Девочка вытаращила глаза.

– Съели? Что, все это время она была замужем за кем-то, кого съели, и ни разу об этом не обмолвилась? О, вот это история!

И она, откинув голову, расхохоталась на весь сад.

– Тихо, ужасная девочка! – взмолилась я, хватая ее за руку: я безмерно испугалась. – Перестань издавать этот чудовищный шум, если не прекратишь, нас определенно поймают…

Девочка мгновенно перестала хохотать и захлопнула рот. Глаза ее, круглые, черные и блестящие, как пуговки на ботинках, казалось, вот-вот выскочат из орбит.

– Поймают? – спросила она с энтузиазмом. – Так вы тоже боитесь, что вас поймают? Вот это история!

Засунув руки в карманы пальтишка, она принялась в волнении скакать передо мной как черный барашек перед сонной мамой-овцой.

Понятно: мне пришло время как можно скорее добраться до калитки в конце сада, и я двинулась в этом направлении. Девочка мгновенно перестала скакать и твердо встала у меня на пути.

– Кто вы такая? – спросила она, с пристальным интересом разглядывая меня с ног до головы.

Я сочла такую манеру задавать вопросы дерзкой и, стараясь выглядеть горделиво, попыталась ее обойти.

Но девочка совершила быстрый маневр и снова оказалась передо мной.

– Так кто вы? – спросила она дружелюбно, но решительно.

– О, я… Я пилигрим, – ответила я в отчаянии.

– Пилигрим? – отозвалась девочка.

Она была поражена, и пока приходила в себя, я проскользнула мимо нее и устремилась к калитке.

– Пилигрим! – повторила девочка, стараясь держаться ко мне поближе и по-прежнему разглядывая меня с головы до ног.

– Не люблю пилигримов, – заявила она. – Разве это не те, кто все время ходят пешком, и у них что-то не то с ногами? У вас что-то не то с ногами?

– Все у меня в порядке, – с негодованием ответила я и ускорила шаг.

– И они никогда не моются, так мисс Робинсон говорит. Вы тоже никогда не моетесь?

– Не моюсь? О, боюсь, ты очень плохо воспитанная девочка… Оставь меня в покое, я спешу…

– Я тоже, – радостно объявила девочка, – потому что мисс Робинсон где-то близко. Она почти поймала меня перед тем, как я вас нашла.

И она пустилась бегом.

От мысли о том, что мисс Робинсон где-то рядом, у меня на ногах выросли крылья, и, забыв о достоинстве, от которого и так остались жалкие клочки, я помчалась по дорожке. Но девочку обогнать было непросто, и хотя она запыхалась и покраснела, она все равно трусила рядом и даже болтала. О, как я устала, устала телом и разумом, устала от путешествия, устала от голода, а теперь мне еще и пришлось бежать из-за этой непослушной девочки, которая решила удрать с уроков!

– Это весело, – пропыхтела она.

– Но зачем нам бежать в одно и то же место? – задыхаясь, выдавила я в надежде отделаться от нее.

– Ну да… Просто… Просто забавно… Мы убежим вместе… Вы… И я…

– Ну уж нет, – сказала я, на этот раз решительно.

– Я тоже терпеть не могу мыться… Это ужасно… Зимой… От этого цыпки…

– Но я не против мытья, – слабо запротестовала я: сил у меня уже не оставалось.

– Ну как же! – фыркнула девочка, глядя на мое лицо. Отвратительная фамильярность!

Мы благополучно проскочили калитку, обогнули угол с редиской и оказались в кустарнике. Я по опыту знала, как легко можно спрятаться в путанице тропинок, и приостановилась, чтобы оглядеться и прислушаться. Девочка открыла было рот, но я бестрепетно заткнула ее своей муфтой и держала крепко, пока вслушивалась. Мертвая тишина, если не считать пыхтенья девочки.

– Ничего не слышно, – прошептала я и выпустила девочку. – Так что ты хотела сказать? – строго спросила я.

– Я хотела сказать, – выдавила она, – что не стоит делать вид, будто моетесь, если у вас такой нос.

– Такой нос! Какой нос? – воскликнула я, оскорбившись. Очень осторожно я потрогала нос и не обнаружила в нем никаких изменений. – Боюсь, у бедной мисс Робинсон очень нелегкая жизнь, – заявила я с негодованием.

Девочка расплылась в довольной улыбке, будто я сделала ей комплимент.

– Он весь зеленый и бурый, – сказала она, показывая на мой нос. – Он всегда такой?

И тут я вспомнила о мокрой ели у ворот и моем страстном поцелуе и покраснела.

– Это ототрется? – упорствовала девочка.

– Конечно, ототрется, – нахмурившись, ответила я.

– Так почему вы не попробовали?

И тут я вспомнила о выброшенном носовом платке и снова покраснела.

– Не будешь ли ты так любезна одолжить мне свой платок? – смиренно попросила я. – Я свой потеряла…

Последовало лихорадочное рытье по шести карманам, и наконец на свет был извлечен платок, один взгляд на который напомнил мне мое детство. Я с благодарностью приняла его и начала энергично тереть нос, а девочка, весьма заинтересованная, руководила процессом:

– Вот здесь, все в порядке… Теперь правее… Здесь, да… Вот, все отошло.

– Ты уверена? Зеленого не осталось? – обеспокоенно спросила я.

– Нет, только теперь все красное, – радостно сообщила она.

«Отпусти меня, – думала я, весьма расстроенная этой информацией. – Отпусти меня домой к моим дорогим, добрым, обожающим деткам, которые принимают мой нос таким, какой он есть, и которым нравится любой его цвет».

И сунув платок девочке в руку, я поспешила по дорожке. Она быстро спрятала его, предварительно сложив в несколько раз, что заняло у нее несколько секунд, и помчалась за мной.

– Куда вы направляетесь? – удивленно спросила она, когда я свернула на ведущую к воротам дорожку.

– К воротам, – решительно ответила я.

– Но вам нельзя… Нам не разрешают выходить за ворота…

И так велика оказалась сила старых привычек, что при словах «не разрешается» рука моя соскользнула с щеколды, и в тот же миг в тумане, совсем близко, раздался голос, заставивший меня замереть.

– Элизабет! Элизабет! – звал голос. – Садись сейчас же за уроки! Элизабет! Элизабет!

– Это мисс Робинсон, – прошептала девочка, дрожа от возбуждения, а затем, увидев выражение моего лица, вновь настойчиво спросила: – Кто вы такая?

– О, я всего лишь призрак, – призналась я, прижимая руку ко лбу и в страхе оглядываясь кругом.

– Фу, – сказала девочка.

Это были ее последние слова, потому что в кустах раздался треск, послышались шаги, в панике я одним движеньем распахнула ворота, захлопнула их за собой и умчалась в бескрайнее туманное поле.

В «Готском альманахе»[31] сказано, что владеющий в данное время поместьем кузен в 1885 году женился на дочери некоего мистера Джонстона, англичанина, и в 1886 году у них родился единственный ребенок – дочь Элизабет.

Прошлой ночью было минус десять (по Фаренгейту)[32], и утром я первым делом отправилась посмотреть, как там мои розы – поверьте, они были бодры и веселы, правда, покрыты изморозью, но не почернели и не сморщились. Даже те, что росли в ящиках по обе стороны ступенек на веранду, пребывали в добром здравии и сохранили все бутоны, а одна, Золотой Букет, была вся усыпана бутонами, которые, если их слегка подбодрить, непременно раскроются. Я начинаю думать, что пресловутая нежность роз весьма преувеличена, и очень рада, что у меня хватило куража посадить их в этом северном саду. Но не следует слишком уж заноситься пред лицом Провидения, и я приказала перенести на зиму те, что росли в ящиках, в оранжерею в надежде, что Золотой Букет, почувствовав через стеклянную крышу солнечные лучи, развернет лепестки. Теплица использовалась исключительно как убежище для тех растений, которые не смогли бы перенести слишком сильные морозы, и потому температура здесь поддерживалась лишь немногим выше точки замерзания. Я ничего здесь не выращивала, потому что не люблю растения, которые способны пережить пребывание в саду в течение трех-четырех месяцев, а все остальное время их приходится холить и лелеять. Мне подавай сад, полный сильных и здоровых созданий, способных не сдаваться непогоде и холодам. Я никогда не считала хрупкость конституции привлекательной – что в растениях, что в женщинах. Несомненно, существует масса очаровательных цветов, которым требуются жара и постоянный уход, но на каждое из них приходится полсотни других, еще прекраснее, которые с успехом могут произрастать на свежем, Богом данном воздухе и постоянно возрождаться с новой силой ароматом и новой яркостью красок.

Все это время мы были заняты приведением в порядок клумб и посадкой новых роз, и я, несмотря на множество своих ошибок и неудач, с энтузиазмом предвкушала следующее лето. Жалко, что годы, необходимые для доведения моего сада до совершенства, тянутся так медленно!

Персидские Желтые переехали на новое место, а их прежнее заняли Шафрановые, все клумбы с розами были засажены анютиными глазками – мы их посеяли в июле и пересадили в октябре, у каждой клумбы был свой цвет. Лиловые наиболее привлекательные и хорошо сочетаются со всеми розами, но я высадила белые с Лоретт Мессими, желтые с Шафрановыми, а новый сорт – красные – посадила на большой центральной клумбе, на которой росли красные розы. Возле полукруга, на южной стороне невысокой изгороди из бирючины, я в два ряда посеяла дельфиниум – его деликатные оттенки очень хороши, – а позади дельфиниумов, в траве, росли розы стандартной высоты.

Перед главным входом в дом на длинных бордюрах росли однолетние и многолетние дельфиниумы, водосборы, гигантские маки, гвоздики, белые лилии, желтофиоли, многолетние флоксы, пионы, лаванда, астры, васильки, халцедонские зорьки и луковичные растения – луковицы впихивались всюду, где только можно. Вряд ли кто-то из садовников так распоряжался бордюрами. Ящики, выставлявшиеся на ступени веранды весной, были полны розовыми, белыми и желтыми тюльпанами. Из весенних цветов тюльпаны я люблю больше всего, они словно воплощение приветливости и грации, а когда они растут рядом с гиацинтами, то напоминают мне полных здоровья, только что принявших ванну юных девушек подле солидных дам, которые при каждом движении источают запах пачулей. Их легкий аромат – сама изысканность, и нет в мире ничего более прелестного, чем бойкость, с которой они поднимают к солнцу свои чашечки. Их называют решительными и гордыми, но мне они кажутся скромными и изящными, при этом они всегда готовы сполна наслаждаться жизнью и не боятся смотреть в лицо и солнцу, и всему, что сильнее и выше них. В траве у меня тоже есть две клумбы с тюльпанами, между которыми посеяны незабудки, а еще на лужайке группами растут белые и желтые нарциссы. Вдоль обсаженных кустами аллей расцветут (я надеюсь!) наперстянка и коровяк, а в одном образованном елями прохладном углу будут цвести белые лилии, белая наперстянка и водосбор.

На дальней поляне, посреди которой растет одинокий дуб, я устроила весенний сад – крокусы, нарциссы, гиацинты, тюльпаны, а также цветущий кустарник и деревья – декоративные яблони, розы – флорибунды и коронарии; черешня, магалебская вишня, банксия, трехлопастный миндаль, алыча; айва и вейгела всех оттенков, несколько видов боярышника и прочие майские прелести. Если погода будет вести себя прилично, а в нужное время пройдут легкие дожди, то этот уголок будет прекрасным – но при «Если» с большой буквы! Самый злейший наш враг – засуха, а в два последних лета случалось по пять недель подряд ужасной жары, без единого облачка, когда пересохли все дренажные канавки, а земля словно пропеклась. В такие периоды полив не по силам двум работникам: поскольку сад – это место, где хочется счастья, и никому не понравится, если за каждым твоим движением будет следить дюжина любопытных глаз, я предпочитаю иметь не более двух работников, точнее, полутора – помощник садовника, подобно аисту, по осени отбывает домой, в родную Россию, и возвращается с первым дуновением весны. Я хотела, чтобы он остался на зиму, потому что и зимой тоже дел много, и на днях сказала ему об этом. У него весьма жалкий вид – он хромает, и у него какая-то ужасная глазная болезнь, но он хороший работник и неустанно трудится от рассвета до заката.

– Молю, мой добрый аист – сказала я (или что-то в этом роде) по-немецки. – Почему бы тебе не остаться здесь вместо того, чтобы ездить домой и просаживать там все, что ты заработал?

– Я бы остался, – ответил он, – если бы не жена в России.

– Жена?! – воскликнула я, пораженная тем, что это бедное кривобокое создание нашло себе пару, хотя это глупо с моей стороны: вот уж чего в нашем мире хватает с избытком, так это возможностей найти себе кого-то в пару. – Я и не знала, что ты женат.

– Да, и у меня двое маленьких деток, и не знаю, что бы они делали, если б я не приезжал домой. Но добираться до России очень дорого, каждый раз мне приходится платить семь марок.

– Целых семь марок!

– Да, большая сумма.

Вряд ли бы я была способна потратить на дорогу до России целых семь марок, разве только испытывала бы непреодолимое желание туда попасть.

Все работники, которые трудятся здесь с марта по декабрь, – русские или поляки, или смесь тех и других. В начале года мы отряжаем человека, который может говорить на их языке, на поиски, они приезжают со своими узлами – мужчины, женщины и дети, – и, получив плату за проезд, исчезают при первой же возможности, иногда по полсотни человек сразу, чтобы поодиночке или парами работать на окрестных крестьян, которые платят им на пфенниг или два в день больше, чем мы, а питаются они вместе с семьей нанимателя. Мы им платим от полутора до двух марок в день, картошки они могут есть от пуза. Женщинам платят меньше, но не потому, что они меньше работают, а потому что они женщины и их поощрять не следует. С ними проживает надсмотрщик с револьвером в кармане и свирепым псом у ног. В первые пару недель после прибытия лесники и другие постоянные служащие выставляют охрану возле домов, в которых их поселяют. По ночам охранники тоже дремлют, потому что каждую весну происходит одно и то же: вопреки всем предосторожностям работники сбегают по пятьдесят человек сразу, и мы остаемся с разинутыми ртами и значительно опустевшими карманами. Этой весной из-за какой-то ошибки они прибыли без своего скарба, который застрял где-то в дороге, а поскольку путешествуют они в лучших одеждах, то отказались выходить на работу, пока не прибудет багаж. Так что, к отчаянию домоправителей, около недели было потеряно.

И никакими силами и уговорами их не заставишь работать в церковные праздники, единственная переполненная здесь прихожанами церковь – русская. Весной, когда жизненно важен каждый час, работы постоянно приостанавливаются, а работники спят на солнышке весь день с чистой совестью, поскольку пребывают в мире одновременно с собой и с церковью – редкий случай полного согласия. Логические доводы, лишенные подпорки в виде веры, в это драгоценное время могут действовать весьма угнетающе, и, признаюсь, в эти первые теплые дни после долгих зимних морозов, когда уже можно начинать работать на земле, я сочувствую мрачному настроению Разгневанного, вынужденного считаться с тем, что на неделе выпадает по два или три нерабочих дня, и молча выслушиваю его высказывания в адрес далеких русских святых.

Полагаю, именно моя чрезмерная цивилизованность заставила меня испытывать жалость к этим людям, когда я впервые с ними столкнулась. Они сбиваются в стадо и работают как волы, но, несмотря на вооруженных надзирателей, грязь и лохмотья, рацион из картошки, сдобренной слабеньким уксусом и водой, возвращаются они с работ на закате с пением, и я начинаю думать, что они воспротивились бы мылу и новой одежде. Они, как малые дети, совершенно неспособны думать о будущем, да и, в конце концов, если вы работаете весь день под божьим солнышком, а по вечерам возвращаетесь с приятной усталостью, готовые к отдыху, вряд ли станете роптать против своей доли. Однако я до сих пор не могу убедить себя, что их женщины так же счастливы. Они работают столько же, сколько и мужчины, но им платят меньше; они вынуждены производить потомство в любой час и в любое время года и в любых обстоятельствах, причем делать это как можно расторопнее, чтобы не отрываться от работы надолго; им никто не помогает, их никто не замечает, о них никто не заботится, и в самой малой степени их собственные мужья. Обычное дело – видеть, как они трудятся в поле утром, потом трудятся вечером, а в промежутке рожают. Младенца отдают бабке, которая присматривает за кучей детишек. Когда я ужаснулась тому, что эти бедные создания должны работать сразу после родов, как будто ничего не произошло, Разгневанный заявил, что они вовсе не страдают, потому что никогда не носили корсетов, как не носили их матери и бабушки. В это время мы как раз проезжали верхом мимо группы рабочих, мой муж приостановился переговорить с надсмотрщиком, и тут пришла одна из женщин и, широко улыбнувшись нам в качестве приветствия, взяла лопату и принялась копать, а надсмотрщик пояснил нам, что она только что отлучалась домой, чтобы родить.

– Бедная, бедная женщина! – воскликнула я, когда мы снова тронулись в путь, по какой-то непонятной причине ужасно рассердившись на Разгневанного. – А ее кошмарному мужу все равно, может, он вечером даже поколотит ее, если ему не понравится ужин. Какой смысл рассуждать о равенстве половин, если рожать приходится женщинам!

– Совершенно верно, моя дорогая, – отозвался, снисходительно улыбаясь, Разгневанный. – Ты затронула самую суть вопроса. Природа, наделив этой почетной обязанностью женщин, сделала их слабее и лишила возможности конкурировать с мужчинами всерьез. Как может персона, которая регулярно теряет по году жизни из своих самых лучших лет, конкурировать с молодым человеком, который времени вообще не теряет? К тому же он обладает грубой силой, а крепкий кулак всегда служит решающим аргументом.

Я промолчала. Был унылый, серый день в начале ноября, листья медленно и безмолвно слетали под копыта наших направлявшихся к Хиршвальду лошадей.

– Обычное дело, – продолжал Разгневанный, – среди этих русских, да, я думаю, и среди низших классов повсюду, битьем укрощать возражения и порывы своих женщин, потому что так проще. Я слыхал, что этот очевидно жестокий поступок оказывает совсем не то прискорбное воздействие, которое могут предположить люди добровоспитанные, и что объект воздействия успокаивается и удовлетворяется с быстротой и полнотой, недостижимыми другими и более вежливыми методами. Вы полагаете, – продолжал он, сбив хлыстом ветку с дерева, – что интеллигентный муж, борясь интеллигентно с хаотическими желаниями своей интеллигентной жены, когда-либо достигает желаемого результата? Он борется, пока не устанет, но никогда не сможет убедить ее в том, что она творит глупости; в то время как его собрат в лохмотьях справится со своей задачей куда быстрее, чем я сейчас об этом рассуждаю. Несомненно, эти бедные женщины выполняют свое предначертание гораздо усерднее, чем женщины нашего класса, и поскольку истинное счастье состоит в том, чтобы как можно скорее найти свою истинную склонность и заниматься ею до конца своих дней, я считаю, что им можно позавидовать, поскольку они рано познали невозможность спорить с мускулами супруга, бессилием женских стремлений, также познав благословение, которое дарит довольство судьбой.

– Продолжайте, – вежливо попросила я.

– Эти женщины принимают побои с достойной похвал простотой, и вовсе не считают себя оскорбленными, а, напротив, восхищаются силой и энергичностью мужчин, способных на такие убедительные упреки. В России мужчина не только может бить свою жену, это записано у них в катехизисе и до момента конфирмации об этом по меньшей мере раз в неделю говорится всем мальчикам, при этом неважно, совершила ли жена какой-либо проступок или нет, поскольку делается это ради ее душевного здоровья и счастья.

Мне показалось, что Разгневанный рассуждал о наказаниях с некоторым злорадством.

– Ах, дорогой мой, взгляни на этот молодой месяц, – сказала я, указывая хлыстом, – что глядит на нас сквозь дымку, окутывающую вон ту березу, и давай прекратим разговор о женщинах и о том, в чем ты ничего не понимаешь. Какой нам смысл рассуждать о кулаках, плетках, мускулах и прочих ужасных вещах, предназначенных для укрощения строптивых жен? Ты ведь сознаешь, что ты – муж цивилизованный, а цивилизованный муж перестает быть мужчиной.

– А цивилизованная жена, – спросил он, подъехав ближе и обхватив рукой мою талию, – перестает быть женщиной?

– Полагаю, что так и есть: она становится богиней, которой надлежит поклоняться и которой надо неустанно восхищаться.

– Сдается мне, – сказал он, – что разговор становится слишком личным.

Я пустила лошадь в легкий галоп по пружинящему под копытами дерну. В такие вечера, когда туман лежит низко, а изящные и уже голые ветви берез четко вырисовываются на фоне предзакатного неба, когда молодая луна ласково взирает на влажный ноябрьский мир, Хиршвальд кажется волшебным местом. Меня обступают деревья, я чувствую запах мокрой земли и гниющих листьев, разворошенных лошадиными копытами, и моя душа наполняется восторгом. Я особенно люблю этот запах, он говорит мне о благосклонности природы, бесконечно занятой превращением смерти и разложения, столь уродливых самих по себе, в средство зарождения новой жизни и славы: работая, природа дарит эти чудесные ароматы.

Побывала в Англии. Поехала туда как минимум на месяц, а пробыла неделю в сплошном тумане, домой же меня сдуло ураганом. Дважды мне удавалось убегать от туманов за город, встречаться с друзьями, у которых есть сады, но шел дождь, и кроме превосходных газонов (которых в Фатерлянде[33] не имеется) и бесконечных возможностей ничего здесь разумного иностранца – любителя садов заинтересовать не может – да и как можно разглядывать сад из-под зонта? Так что я вернулась в туманы и, прослонявшись еще несколько дней, отчаянно затосковала по Германии. А когда отправилась в путь, начался ужасный ураган, путешествие что морем, что сушею было полно всяческих ужасов, поезда в Германии были натоплены так жарко, что сидеть было невозможно: из-под сидений вырывался раскаленный воздух, сами сиденья были горячими, а несчастный путешественник – еще горячее.

Но когда я добралась до своей станции и вышла из поезда на чистейший, свежайший воздух, в тишину столь полную, что кажется, весь мир к чему-то прислушивается, под безоблачное небо, на сверкающий снег, лежащий под ногами и на ветвях деревьев, и увидела три улыбающиеся детские мордашки, я была вознаграждена за все мучения и думала только об одном: зачем я вообще уезжала?

Каждая из малышек держала в одной руке котенка, а в другой – элегантный букет из сосновых игл и вялой травы, так что встреча, объятия и поцелуи превратились в драку котят и сраженье букетов. Котят, букеты и детей каким-то образом втиснули в сани, и мы тронулись в путь под звон бубенцов и восторженные вопли. «Сразу, как приедем домой, так веселье и начнется», – объявила, прижимаясь ко мне, Майская детка. «Как снег скрипит!» – вопила Апрельская детка, глядя, как вздымается он из-под лошадиных копыт. Июньская детка распевала во весь голос «Мой Пастырь любит всех» и подчеркивала ритм, дергая за хвост своего котенка.

Наполовину утонувший в снегу дом казался обителью покоя, и я пробежала по комнатам, чтобы заново их почувствовать – мне казалось, будто я отсутствовала целую вечность. На пороге библиотеки я остановилась как вкопанная – о, самая моя любимая комната, сколько счастливых часов провела я здесь, листая книги, составляя планы сада, строя воздушные замки, делая записи, мечтая, бездельничая! В камине пылал огонь, старая домоправительница расставила всюду цветы, а на письменном столе стоял огромный букет фиалок, наполнявших ароматом всю комнату. «Ох, как же хорошо снова быть дома!» – удовлетворенно вздохнула я. Дети прильнули к моим коленям, в их обращенных ко мне глазках светилась любовь. Разгневанный библиотекой не пользуется, это нейтральная территория, на которой мы встречаемся по вечерам и проводим час, прежде чем он исчезает в своих покоях – череде насквозь прокуренных келий в юго-западном углу дома. Комната, боюсь, выглядит слишком веселенькой для идеальной библиотеки, она выдержана в желто-белых тонах и приветлива до фривольности. По стенам – белые книжные полки, огромный камин, четыре обращенных на юг окна выходят на самый мой любимый участок сада возле солнечных часов, и в такой колористике, с таким большим камином и с такими потоками солнечного света она, вопреки почтенным томам на полках, никак не кажется чинной. Я нисколько не удивлюсь, если книги вдруг поспрыгивают с полок и, подобрав страницы, пустятся в пляс.

В такой комнате я могу с завидным терпением ждать, когда Провидение сочтет приемлемым прекратить снегопады, ведь гулять по заснеженному саду – все равно что окунуться в саму чистоту. Первый глоток воздуха, который делаешь, открыв входную дверь, до того свеж, что у меня перехватывает дыхание, я кажусь себе каким-то темным и грешным пятном посреди бесконечной чистоты. Вчера я просидела возле солнечных часов весь день, столбик термометра опустился на столько градусов ниже нуля, что ему потребуются недели, чтобы снова подняться, но ветра не было, ярко светило солнце, а я была плотно закутана в меха. Мне даже чай подали сюда, к немалому изумлению челяди, и долго еще я сидела и после захода солнца, наслаждаясь морозным воздухом. Чай пришлось пить очень быстро, потому что он выказывал намерения тоже замерзнуть. После заката, громко хлопая крыльями, к своим гнездам в саду вернулись грачи, они суетились и о чем-то переругивались, пока не успокоились. Пролетели их надо мной, наверное, сотни, и когда они наконец угомонились, на сад легла полная тишина, а сам дом стал выглядеть как на рождественской открытке: покрытая снегом крыша на фоне ясного, бледно-зеленого западного края неба и огни в окнах.

В промежутках между поглядыванием вокруг и приливами счастья я читала «Жизнь Лютера», которую одолжил мне наш священник. Он как-то явился к нам с книгой и настоятельно просил меня прочитать ее, ибо обнаружил, что мой интерес к Лютеру не такой горячий, каким ему надлежит быть, так что я взяла ее с собой в сад, потому что даже самая скучная книга становится более занимательной, если читаешь на свежем воздухе, подобно тому, как хлеб с маслом, поглощаемый в гостиной, кажется чем-то обыденным, однако же, когда его вкушаешь, сидя под деревом, он превращается в пищу богов. Я весь день читала о Лютере, время от времени прерываясь, чтобы освежиться видом сада и неба, и испытывала благодарность. Его сраженья с дьяволами поражали, и я подумала: неужели в такой вот день, полный благодати и всепрощения, он все равно бы не смягчился и не преисполнился милосердия даже к дьяволам? Совершенно очевидно, он никогда не позволял себе быть счастливым. Он был выдающимся человеком, но я рада, что мне не суждено было быть его женой.

Наш священник – человек интересный, неустанно стремящийся к самосовершенствованию. Что он, что его жена все время чему-то учатся, и обычно она одной рукой помешивает пудинг, а во второй у нее – латинская грамматика, и грамматика, конечно, отбирает большую долю ее внимания. Для большинства немецких Hausfrau обеды и пудинги имеют первостепенное значение, они гордятся тем, что содержат видимые посторонним части дома в вечном и безупречном порядке, и это чрезвычайно похвально, но, осмелюсь поинтересоваться, а разве не существует чего-то более важного и значимого? Разве простая жизнь и высокие размышления не достойнее? Если усердие в приготовлении обеда и вытирании пыли требует огромного количества драгоценного времени, то… То со стыдом должна признаться, что мои симпатии на стороне пудинга с подливой из грамматики. Это неправильно – впасть в рабство богов домоводства, и я со всей ответственностью заявляю, что если моя мебель когда-либо посмеет раздражать меня требованием стереть с нее пыль в то время, когда я буду занята чем-то другим, и если не найдется никого, кто стер бы пыль вместо меня, я побросаю всю эту мебель в костер и со спокойной совестью усядусь греться у огня, предварительно продав все мои пыльные тряпки первому же старьевщику, которого уговорю их купить. Женам священников приходится самим выполнять всю работу по дому и готовить, у них нет ни кухарок, ни горничных, а если у них еще есть дети – а дети у них бывают всегда, – то они сами с ними нянчатся и сами их воспитывают, к тому же, помимо этих пустяковых обязанностей, им приходится самим ухаживать за садом и огородом, да и за курами тоже. И в таких обстоятельствах разве не трогательно встретить молодую женщину, отважно овладевающую языками, чтобы не отставать от своего мужа? Если б я была мужем, эти пудинги под соусом из латыни казались бы мне самыми сладкими на свете. Оба они очень набожны и изо всех сил стараются жить так, как сказано в молитвах, а как все мы знаем, ничего труднее этого и быть не может. Он трудится в своем приходе с благородной самоотдачей, никогда не теряет энтузиазма, хотя его усилия не раз вознаграждались отвратительными клеветническими памфлетами, которые расклеивали на углах, подбрасывали под двери и даже прикрепляли на забор его сада. Здешние крестьяне – невероятные негодяи и скоты, и чувствительный, умный священник для них – все равно что жемчуг для свиней. Уже несколько лет он бестрепетно несет службу, он полон веры, надежды и доброты, и я порой думаю: неужели жители этого прихода при нем не стали все-таки хоть немножечко лучше, чем при прежнем священнике, который курил и хлестал пиво с утра понедельника и до субботнего вечера, никогда и пальцем о палец не ударил и заставлял своих немногочисленных прихожан сидеть по воскресеньям в церкви и ждать, пока он предается послеобеденной дреме. Подобные обстоятельства заставили бы сдаться многих на его месте, покинуть паству, предоставив им самим держать путь в Царствие небесное или куда там еще им заблагорассудится, однако он никогда не теряет присутствия духа и продолжает приносить лучшую пору своей жизни в жертву этим людям, при том что все его вкусы лежат в области изящной словесности, а склонности заставляют постоянно учиться. Убеждения в любой час гонят его из дома, чтобы утешать болезных и увещевать нечестивых, эти убеждения не позволяют ему передохнуть ни на минуту и удовлетвориться тем, что сделано, и когда он, усталый, возвращается домой после целого дня борьбы за души прихожан, его на входной двери встречают подметные листки. Он никогда об этом не говорит, но как от этого можно спрятаться? Здесь все обо всем узнают мгновенно, и новости о том, что у нас сегодня было на ужин, вызывают куда больший интерес, чем самые серьезные политические потрясения. Священник с семьей живет в симпатичном просторном коттедже на примыкающем к церкви большом участке земли. Его предшественник имел обычай сушить белье на могильных камнях, но тот тип полностью утратил всякие представления о приличиях, и в конце концов его куда-то убрали – во время прощальной службы он ругательски поносил все и вся, включая Разгневанного, который сидел в своей ложе и наслаждался каждым словом. Разгневанный любит все новенькое, и такой службы он точно раньше никогда не слышал. О ней в деревне, затаив дыхание и с тайной радостью, судачат и по сей день.

До сего времени зима стояла чудесная. Ясное небо, морозец, почти безветренно, и всего лишь несколько редких по-настоящему холодных дней. На окнах у меня расставлены горшки с гиацинтами и ландышами, и хотя, как я уже говорила, по весне, когда появляется так много свежих ароматов, я не люблю запах гиацинтов, сейчас я радуюсь его тяжелой сладости. В декабре не до капризов, к тому же зимой все и во всем становятся менее разборчивыми. Морозный воздух закаляет душу и тело, они теряют чувствительность, и еда и запахи, которые раздражают летом, вполне приемлемы зимой.

Я занята предрождественскими хлопотами, но все же часто запираюсь в библиотеке, оставив все свои неоконченные дела, и изучаю цветочные каталоги, составляя на весну список семян и саженцев кустарников и деревьев. Это увлекательнейшее занятие, дополнительное очарование ему придает сознание, что ты в это время обязана делать что-то другое, что на пороге Рождество, что от тебя зависят радости детей, слуг и работников на ферме и что никто кроме тебя не присмотрит за украшением елок, дома, никто другой не закупит подарки. На просмотр каталогов уходят часы, а долг в это время скулит под закрытой дверью. Ненавижу долг – он повелевает заниматься всем тем, что меньше всего нравится. Ну почему мой долг – не составление списков и планов для любимого сада? «Это мой долг», – убеждаю я Разгневанного, когда он сетует, что я напрасно трачу время. «Ну уж нет, – отвечает он с умным видом, – сад не может быть твоим долгом, потому что он – твое удовольствие».

Как же это удобно – всегда иметь под рукой такой неисчерпаемый кладезь мудрости! Мужа может завести себе кто угодно, но лишь немногим дано счастье общения с мудрецом, а уж если у тебя есть одновременно и то, и другое – это не только большая редкость, от этого еще и большая польза имеется. Поверьте, единственное, что по практичности я могу сравнить с такой комбинацией – раскладной диван, который моя соседка купила в качестве рождественского подарка своему мужу и который показала мне, когда я в последний раз к ней заезжала: потрясающее изобретение, объяснила она, сочетающее в себе спальное место, диван и комод, внутрь которого можно положить свою одежду, поверх – самого себя, и если кто-то вдруг заявится с визитом посреди ночи, а уж так получилось, что вам пришлось спать в кабинете, вы просто сбрасываете постельные принадлежности в комод, и вот вы сидите на диване и выглядите так, будто часами сидели тут в ожидании визитеров.

– Простите, а разве ваш муж не носит пижаму? – осведомилась я.

Но, как оказалось, она никогда о пижамах и не слыхивала.

Составление весеннего списка заняло много времени. Мне захотелось, чтобы один бордюр был весь желтый, от ярко-оранжевого до почти белого, и сколько мне пришлось ради этого изучить книг по садоводству, может оценить только такой же новичок, как я. Планирование заняло несколько недель, и оно еще далеко от завершения. К тому же я хочу, чтобы все там постепенно расцветало с мая до самых холодов, так что в основном на ней будут ноготки – я их очень люблю – и настурции. Настурции бывают всех возможных сортов и оттенков, они бывают ползучими и в наилучшем виде демонстрируют свои листочки и цветы. Еще здесь будут эшшольции, георгины, подсолнухи, циннии, скабиозы, портулак, желтые анютины глазки, желтые левкои, желтый душистый горошек, желтый люпин – все изначально желтое или в желтой разновидности. Для этого я выбрала длинный широкий бордюр на солнечной стороне у подножия поросшего травой склона, увенчанного сиренью и соснами и обращенного на юго-восток. Вы проходите через небольшую сосновую рощицу и, повернув за угол, натыкаетесь на пойманное в плен утреннее солнце. Мне хочется, чтобы после темноватой, прохладной тропы сквозь рощу эти яркие краски буквально ослепляли.

Такова идея. Но когда я размышляю о возможном различии между идеей и ее реализацией, я впадаю в депрессию. Я полная невежда, но садовник, как я подозреваю, еще невежественнее меня: тюльпаны, которые он пытался вырастить, все погибли, он говорит, что и представления не имеет почему. К тому же он влюблен в кухарку и после Рождества собирается на ней жениться, поэтому выслушивает мои планы без того энтузиазма, которого они заслуживают, и целыми днями с отсутствующим видом колет дрова, чтобы поддерживать неугасимый огонь в печи его возлюбленной. Я не в силах представить, что кто-либо может предпочесть кухарок ноготкам, эти будущие ноготки, чьи семена пока еще мирно спят у торговца, освещали мне, словно золотые огоньки, все хмурые зимние дни.

От всей души мне жаль, что я не мужчина, потому что, будь я им, я бы первым делом купила лопату и отправилась в сад, где с восторгом делала все для цветов своими собственными руками и не тратила бы время на объяснения, чего именно хочу добиться. Это ужасно утомительная работа – отдавать распоряжения и пытаться описывать картины, которые существуют только у тебя в голове, кому-то, у кого нет ни воображения, ни мозгов и в чьем представлении желтый бордюр – это кальцеолярии, окруженные чем-нибудь голубеньким.

Я постаралась выбрать из желтых цветов только неприхотливые, которые легко удовлетворить и которые благодарны за самую малую заботу, потому что почва у меня не из лучших, да и климат для большинства цветов неблагоприятный. Я действительно испытываю благодарность к любому цветку, набравшемуся смелости и желания здесь расцвести. Похоже, наши места по сердцу анютиным глазкам и душистому горошку, а вот гвоздикам здесь не нравится, и несмотря на все уговоры, они прошлым летом едва распустились. Почти всем розам, несмотря на песчаную почву, сопутствовал успех, за исключением низкорослых Адам – кусты были усыпаны готовыми раскрыться бутонами, которые потом вдруг потемнели и засохли, и трех стандартных Доктор Грилл – эти стояли рядком и куксились. Доктор Грилл меня особенно волновали, потому что я была зачарована их описанием в каталоге, но, безусловно, заслужила такой щелчок по носу. «Да не впадите в восторг ни по какому поводу, дорогие мои, – так буду я напутствовать троих своих деток, когда им придет пора выйти в свет. – А ежели впадете, то никак его не выказывайте. Если ваш темперамент будет по природе своей вулканическим, то пусть он лишь слегка курится. Пусть никто не видит, что вы чем-то довольны, чем-то заинтересованы, и, самое главное, никакого энтузиазма. На ваших лицах должно быть написано спокойное равнодушие. Никогда не показывайте, что вам кто-то нравится, и вообще что-то в этом духе. Будьте холодны, апатичны и сдержанны. А если будете вести себя иначе, не так, как советует вам добрая матушка, тогда вы просто чрезмерно экзальтированные, невоздержанные юные идиотки, и уделом вашим будет пренебрежение. Но если последуете материнскому совету, тогда выйдете замуж за принцев и будете жить долго и счастливо».

Наверняка Доктор Грилл – роза немецкого происхождения. В этой части света чем больше вы рады кого-то видеть, тем меньше этот кто-то рад видеть вас, а когда вы, напротив, смотрите сурово, тем он становится любезнее, всем своим видом выражая тем большее дружелюбие, чем скованнее и угрюмее становитесь вы. Но я не была готова встретить такое отношение у роз и рассердилась на Доктора Грилла. Ему отвели в саду лучшее место – теплое, солнечное, защищенное от ветра, ему предлагалась самая изысканная смесь компоста, глинозема и навоза, на него не жалели воды в засушливые дни, когда более усердные цветы не получали ни капли, а он все равно не шел ни на какие уступки и выглядел мрачным и скукоженным. Нет, он не умер, но и живым его назвать было нельзя – он просто существовал, и к концу лета на нем не появилось ни побегом, ни листочком больше, чем в апреле, когда его посадили. Лучше бы он сразу помер, тогда бы я знала, что с ним делать, а так он по-прежнему занимает лучшее место, укутанный куда тщательнее, чем более добрые розы, и, скорее всего, следующим летом будет вести себя точно так же. Что же, человечество идет вперед путем проб и ошибок, таков и путь садоводов; во всяком случае, пусть уж лучше меня проверяют на прочность растения, а не люди: в отношениях с растениями вам понятно, что неправы вы, а в отношениях с людьми все по-другому – кто из нас не испытывал невыносимо тяжких мук оскорбленной невинности?

У нас сейчас двое гостей, хотя я ничем не провоцировала их нашествие и предвкушала тихое счастливое Рождество в компании Разгневанного и деток. Но Рок распорядился по-иному. Почему-то, когда я что-нибудь задумаю, в дело вступает Рок и распоряжается по-иному: не знаю, в чем причина, но это так. Я вовсе не приглашала этих милых дам – они снизошли на меня, как величие на благих нравом. Одна из них – Ираис, сладкоголосая летняя певица, которую я люблю всем сердцем, но которую по меньшей мере еще год видеть не рассчитывала; она написала и спросила, не может ли приехать к нам на Рождество, поскольку ее муж несколько вышел из строя, а он в этом состоянии ей не нравится. Больные мужья мне тоже не нравятся, поэтому, преисполнившись сочувствия, я ее позвала, она и приехала. А вторая – Минора.

Не знаю, почему я должна терпеть Минору, ведь еще пару недель назад я вообще не подозревала о ее существовании. Радостно выйдя к завтраку – это было на следующее утро после моего возвращения из Англии, – я обнаружила письмо от одной моей английской подруги, которая до той поры была совершенно безобидна, но теперь просила меня приголубить Минору. Я зачитала письмо вслух Разгневанному, который в этот момент ел Spickgans[34] – местный деликатес. «Дорогая моя Элизабет, – писала подруга, – удели толику внимания этой бедняжке. Она изучает в Дрездене искусство, и ей буквально некуда податься на Рождество. Она весьма амбициозна и трудолюбива…»

– Значит, – прервал меня Разгневанный, – далеко не красавица. Трудолюбием отличаются только некрасивые девушки.

«…и действительно очень умна…»

– Не люблю умных девушек, они такие глупые, – снова прервал меня Разгневанный.

«…и если чья-то добрая душа, вроде тебя, не пожалеет ее, она будет чувствовать себя очень одинокой».

– Вот пусть и чувствует себя одинокой!

«Ее мать – моя старейшая подруга, она очень расстроится, зная, что ее дочь в это время будет в чужом городе совершенно одна».

– Ничего не имею против расстроенных матерей.

– Ох, дорогой! – нетерпеливо воскликнула я. – Мне все-таки придется ее пригласить!

«Если, милая Элизабет, ты не против побыть доброй самаритянкой, – говорилось в письме, – я уверена, что ты найдешь в Миноре умную и хорошо воспитанную компаньонку…»

– Минора? – переспросил Разгневанный.

Апрельская детка, к которой в последние полтора месяца была приставлена пугающе усердная гувернантка, подняла голову от своего хлеба с молоком и задумчиво произнесла:

– Звучит как острова.

Гувернантка кашлянула.

– Майора, Минора, Олдерни и Сарк[35], – пояснило дитя.

Я строго взглянула на нее.

– Если ты, Апрель, не остережешься, то, когда вырастешь, станешь гением и опозоришь своих родителей.

Всем своим видом мисс Джонс демонстрировала, что она не любит немцев – боюсь, она недолюбливала нас, поскольку считала иностранцами, что было очень по-британски и трактовалось в ее пользу; с другой стороны – мы ведь тоже считали ее иностранкой, а это несколько запутывало ситуацию.

– Стоит ли мне приглашать эту странную девицу? – спросила я, не адресуясь ни к кому конкретно и вовсе не ожидая ответа.

– Ты совершенно не обязана ее приглашать, – рассудительно сказал Разгневанный, – но пригласишь. Сегодня же напишешь, сердечно пригласишь, а через двадцать четыре часа ее пребывания у нас с ней поссоришься. Я же тебя знаю, моя дорогая.

– Поссорюсь? Я? С какой-то студенточкой?

Мисс Джонс потупила взор. Она постоянно подозревала сцены и была наготове выставить против нас всю батарею собственной рассудительности, такта и хорошего вкуса, ведь мы дискутировали в совершенно непозволительной манере, о чем сами не подозревали бы, если бы она не опускала глаза. Мне следовало бы набраться смелости и попросить ее, потому что помимо явного неодобрения нашего поведения она и в детской была слишком уж усердной, все время поучала и никогда не играла, но, к сожалению, Апрельская детка обожала ее и была уверена, что никого прекраснее она ранее не встречала. Каждый день она докладывала мне о роскоши гардероба мисс Джонс и с восторгом описывала ее зонтики и шляпы, при этом мисс Джонс чувствовала себя обиженной и поджимала губы. По обычаю всех гувернанток, ее верхнюю губу украшали усики, и как-то раз Апрельская детка явилась к ужину тоже с усиками, появлению которых она была обязана свинцовому карандашу и безграничной любви. За такую дерзость мисс Джонс поставила ее в угол. Не понимаю, почему все гувернантки такие несимпатичные. Разгневанный считает, что это потому, что они не замужем. Не осмеливаясь спорить с рожденным опытом мнением, я бы добавила, что напряжение от постоянной необходимости подавать пример также очень велико. Куда проще, а зачастую и приятнее, быть примером отрицательным, нежели положительным, к тому же гувернантки – тоже женщины, а женщины порой бывают безрассудными, и как же обидно, когда, стремясь к безрассудству, приходится оставаться образцом мудрости.

Обе, и Минора, и Ираис прибыли вчера – вернее, Ираис вышла из экипажа одна и сообщила, что следом за ней едет на велосипеде странная девушка. Я отослала экипаж ее подобрать, потому что уже смеркалось, а дорога ужасная.

– Зачем вам вообще понадобились странные девушки? – ворчливо осведомилась Ираис, снимая перед камином в библиотеке шляпу и устраиваясь вполне по-домашнему. – Не люблю их. Не уверена, что они не хуже больных мужей. Кто она такая? Она ехала на велосипеде от самой станции, и, уверена, это первая женщина, преодолевшая подобным образом этот путь. Мальчишки кидались в нее камнями.

– Ну, дорогая, это лишь доказывает полнейшее невежество мальчишек. Но Бог с ней. Давайте выпьем чаю в тишине и покое, пока она не приехала.

– И все равно мы бы чувствовали себя куда спокойнее, если б ее не было, – упорствовала она. – Разве нам не было хорошо летом, Элизабет, когда мы были только вдвоем – вы и я?

– Конечно, было, – сердечно ответила я и обняла ее.

Огонек моей привязанности к Ираис в день ее прибытия пылал очень ярко, кроме того, на этот раз я предотвратила ее греховное обращение с солонками, приказав, чтобы ими обносили стол – как блюдом с овощами. Мы выпили чаю, и она поднялась к себе в комнату переодеться к прибытию Миноры и велосипеда. Я же поспешила встретить гостью – мне было жалко ее, ведь она вынуждена проводить Рождество, время встреч самых близких людей, в кругу совершенных незнакомцев. Но она не выказывала никаких признаков стеснительности или смущения, и, по правде говоря, я была смущена куда больше, чем она: когда я подошла, она уже была в холле и отдавала распоряжения слугам насухо вытереть цепь велосипеда, и лишь затем удостоила вниманием мои приветствия.

– Мне так и не удалось ничего втолковать вашему человеку на станции, – заявила она, наконец-то убедившись в том, что с ее машиной обойдутся надлежащим образом. – Я спросила его, сколько до вашего дома и в каком состоянии дорога, а он только улыбался в ответ. Он немец? Конечно же, немец, и странно, что он меня не понял. Вы говорите по-английски очень хорошо, очень хорошо, вы в курсе?

Я проводила ее в библиотеку, и она стояла на прикаминном коврике и грелась спиной к огню, пока я наливала ей чай.

– О, какая любопытная комната, – отметила она, оглядываясь вокруг. – Старинная, не так ли? Сколько здесь материала!

Разгневанный, который в момент ее приезда оказался в холле и потом прошел вместе с нами в библиотеку, принялся разглядывать ковер под ногами.

– Материала? – осведомился он. – Какого материала?

– О, ну как же, материала для книги. Я вкратце записываю все, что поражает меня в вашей стране, и со временем сделаю из этого книгу, – она говорила очень громко, как все англичане, когда разговаривают с иностранцами.

– Дорогая моя, – сказала я, влетев к Ираис после того, как благополучно препроводила Минору в ее комнату, – представляете, она пишет книги!

– Кто, та девица на велосипеде?

– Ну да, Минора. Только представьте!

Мы стояли и потрясенно смотрели друг на друга.

– Какой ужас! – пробормотала Ираис. – Я еще ни разу не встречала ни одной молодой девушки, которая бы занималась таким делом.

– Она сказала, что здесь полно материала.

– Полно чего?

– Материала, из которого делаются книги.

– Ой, дорогая моя, все еще хуже, чем я могла предположить! Странная девушка – всегда большая обуза для друзей, но обычно с нею можно справиться. Но девушка, которая пишет книги, – это просто неприлично! Главное, таких людей невозможно одернуть – они неодергиваемые.

– Но мы можем хотя бы попытаться! – вскричала я с такой горячностью, что мы обе расхохотались.

Больше всего поразили Минору холл и библиотека; после ужина она так долго слонялась по совершенно промерзшему холлу, что Разгневанный в качестве тонкого намека вырядился в шубу. Намеки у него всегда очень тонкие.

Она пожелала выслушать всю историю монастыря и монахинь, и Густава Адольфа, и вытащила толстую тетрадь, в которую собралась записывать мой рассказ. Я тут же умолкла.

– И что дальше? – спросила она.

– Ничего, я все рассказала.

– Ох, но вы же только начали!

– А дальше ничего и не было. Не хотите ли пройти в библиотеку?

В библиотеке она опять угнездилась перед камином, чтобы погреться, а мы сидели рядком и мерзли. Профиль у нее просто восхитительный, что порядком раздражает. Однако моя душевная буря была быстро усмирена тем фактом, что глаза у нее расположены слишком уж близко друг к другу.

Ираис закурила сигарету и, откинувшись на спинку кресла, принялась изучать Минору из-под ресниц. Наконец она осведомилась:

– Вы пишете книгу?

– Ну… Да, можно сказать, что пишу. Понимаете ли, просто мои впечатления от вашей страны. Все, что кажется мне любопытным, что удивляет – я это записываю, а потом, когда будет время, постараюсь все это переработать.

– А разве вы не живопись изучаете?

– Да, но я же не могу заниматься этим до конца дней! У нас, англичан, есть пословица: «Жизнь коротка, искусство вечно» – а вечность кажется мне слишком долгой, и когда я устаю, то отдыхаю за письмом.

– И как вы ее назовете?

– О, я думаю назвать ее «Немецкие странствия». И звучит хорошо, и отражает содержание. Или «Записки из немецких странствий» – я еще окончательно не решила.

– Можно еще написать «От автора „Блужданий по Померании“», – предложила Ираис.

– Или «Дрезденская болтовня», – сказала я.

– И «Берлинские байки» – добавила Ираис.

Минора смотрела на нас во все глаза.

– Не думаю, что два последних подойдут, – сказала она, – потому что это будут не юмористические наблюдения. Но первый заголовок мне нравится, – повернулась она к Ираис и вытащила свою тетрадь. – Я должна записать.

– Но если вы будете просто записывать все, что мы говорим, а потом это опубликуете, будет ли книга считаться целиком вашей? – осведомилась Ираис.

Но Минора так усердно записывала, что прослушала вопрос.

– А вы, Мудрейший, можете что-нибудь предложить? – спросила Ираис у Разгневанного, который сидел молча и только выпускал в воздух клубы дыма.

– О, он у вас называется Шалфеем?[36] – вскричала Минора.

Мы с Ираис переглянулись. Между собой мы называем его совсем по-другому, но не дай Господь Минора каким-то образом об этом пронюхает и запишет в свою тетрадочку. Сейчас же Разгневанному явно не понравилось, что наша новая гостья прямо у него под носом называет его «он».

– Мужья известны своей мудростью, – мрачно изрекла я.

– Хотя и не все мудрецы становятся мужьями, – столь же мрачно сказала Ираис. – Мудрецы и мужья… Шалфей и мужья, – задумчиво продолжила она. – Вам это ничего не напоминает, мисс Минора?

– О, я поняла… Какая же я глупая! – с энтузиазмом воскликнула Минора, воздев карандаш и роясь в памяти. – Шалфей и… Ой… Да… Нет… Да, ну конечно… Ох, – разочарованно вздохнула она, – но это же так по-плебейски… Я не могу это записать.

– Что по-плебейски? – не поняла я.

– Она имеет в виду, что сочетание шалфея и лука слишком уж простонародное, – с ленцой протянула Ираис. – Но это вовсе не так, это очень вкусно.

Она встала, подошла к фортепиано, пробежалась пальцами по клавишам и запела[37].

– А вы играете на фортепиано? – спросила я Минору.

– Да, но, боюсь, давно уже не практиковалась.

На это я предпочла промолчать: я хорошо знаю, что означают такие слова и какого рода музицирование за ними может последовать.

Когда настало время расходиться по спальням, Минора вдруг заговорила на каком-то незнакомом языке. Мы замерли.

– Что это с ней такое? – прошептала Ираис.

– Я тут подумала, – Минора перешла на английский, – что вы предпочитаете разговаривать по-немецки, а я в равной степени…

– О, пожалуйста, не беспокойтесь, – возразила Ираис. – Нам нравится время от времени освежать наш английский, не так ли, Элизабет?

– Мне тоже надо время от времени говорить по-немецки, – сказала Минора. – Не хотелось бы его забыть.

– О, но разве вы не знаете этой английской песни? – Ираис, которая уже поднималась по лестнице, повернулась к нам. – «Это безрассудство – помнить, это мудрость – забывать…»

– Надеюсь, вы не будете нервничать, оставшись одна на новом месте, – торопливо сказала я.

– А в какую комнату вы ее поместили? – спросила Ираис.

– В номер двенадцать.

– О! Вы верите в привидения?

Минора побледнела.

– Что за чепуха! – сказала я. – Никаких привидений здесь нет. Спокойной ночи. Если вам что-то понадобится, там есть звонок.

– А если увидите в комнате что-то необычное, – добавила Ираис, входя в свою спальню, – не забудьте записать.

Сдается мне, сейчас принято считать Рождество утомительно скучным временем, когда вас принуждают объедаться и веселиться без всякого на то повода. А на самом деле, если устраивать его должным образом, это самая красивая и поэтичная из всех традиций, когда вы, в течение года относясь более-менее недружелюбно ко всем на свете, в течение целого дня обязаны быть любезными и добрыми со всеми, и уж точно очень приятно дарить подарки и не думать при этом, что вы кого-то там балуете и портите, и не страдать от этого впоследствии. Слуги – все равно что большие дети и, как и дети, рады подарочкам и лакомствам, а детки все дни, оставшиеся до Рождества, надеялись встретить в саду Младенца Христа с кучей подарков. Они твердо уверены, что подарки им приносит именно он, и это такая прекрасная идея, что Рождество стоит праздновать хотя бы из-за нее.

Поскольку подготовка к празднику велась в большом секрете, она почти полностью легла на меня, потому что и в доме, и на фермах множество народа, и все дети – и большие, и маленькие – ждали своей доли радости. В течение нескольких дней вход в библиотеку был запрещен, потому что здесь мы установили елки и разложили подарки. Елки выстроились по одной стороне, а три других стены были заставлены столами с подарками. И когда елочки зажглись и отсвет огоньков заиграл на счастливых лицах, я забыла обо всей беготне вверх-вниз по лестницам, о головной боли, о ноющих ногах, и радовалась вместе со всеми. Сначала свои подарки получила Июньская детка, затем остальные – по старшинству, потом мы, взрослые, потом слуги, главный управляющий со своей семьей, управляющие с ферм, мамзели, счетоводы и секретари, а потом уж дети – толпы и толпы детей, те, кто постарше, вели младших за руки, совсем маленьких несли на руках, а их мамы заглядывали в отворенную дверь. Дети выстроились под елками и спели две или три рождественских песни, получили свои подарки и с торжеством покинули комнату, уступив место следующей смене. Трое моих малышек тоже с энтузиазмом подпевали, независимо оттого, знали они слова или нет. По этому случаю все трое были одеты в белое, а Июньскую детку нарядили так, как наряжают всех тевтонских малышей, невзирая на показания термометра, – в платьице с глубоким вырезом и без рукавчиков. При этом через плечико у нее была перекинута голубая лента, на манер тех, которыми награждают борцов-победителей, предмет гордости ее нянечки и ее собственных восторгов, потому что малышка все время эту ленту целовала. Если она продолжит и впредь так обращаться с лентами, мне придется отказаться от идеи вывозить ее на балы.

Когда детки пришли попрощаться с нами перед сном, все они были очень бледными и уставшими. У Апреля в руках была бумажная японская кукла, довольно тощая на вид, она собиралась взять ее с собой в кровать, но не потому, что кукла ей очень понравилась, а потому что ее было жалко. Они вяло поцеловали меня на прощанье и отправились спать, и только Апрельская детка задержалась у елок и сделала им книксен.

– Прощайте, елочки, – сказала она и заставила японскую куклу им поклониться, что кукла и проделала с изрядной ленцой. – Ты таких елочек больше не увидишь, – сказала она кукле, зловеще ее встряхнув. – Потому что сломаешься задолго до следующего раза.

Она вышла, но тут же вернулась.

– Мамочка, поблагодари Christkind[38] за все чудесные подарки. Ты ведь ему сейчас напишешь, да?

Я не считаю, что Рождество у нас было скучным, мы действительно веселились, сблизились по крайней мере на эти два дня и были друг к другу добры. Радость была такой искренней и всепоглощающей, она вселила в меня куда больше благочестия, чем испытания и печали, а единственный верный способ заставить меня преклонить колени – одарить меня неожиданной радостью. Я не верю заявлениям о том, что некоторым особым образом созданным людям испытания приносят пользу. От испытаний мы скисаем, а от счастья, напротив, становимся добрее, нежнее – то есть слаще. Неужели кто-то возьмется утверждать, что мы должны быть более благодарными за испытания, чем за подарки судьбы? Мы созданы для счастья, для того, чтобы с благодарностью принимать все выпадающие на нашу долю радости – на самом деле никто из нас в полной мере не ощутил этой благодарности, а ведь мы одарены столь многим, мы получаем этих даров куда больше, чем заслуживаем. Я знаю одну женщину – она гостила у меня прошлым летом, – которая испытывает мрачную радость, когда кто-то из ее любимых страдает. Она считает, что таков наш удел, что страдания дисциплинируют и делают нас лучше, и она ни за что не станет оберегать кого-либо от ненужной боли – будет проливать слезы вместе со страдальцем в твердой уверенности, что это к лучшему. Что ж, пусть она остается при своих унылых убеждениях, ведь у нее нет сада, чтобы научить ее прекрасному, святости счастья, да у нее и стремления к такому-то нет, ее убеждения столь же печально тусклы, как улицы и дома, среди которых она живет, – печально серые оттенки людской массы. В подчинении тому, что люди называют своим «уделом», есть что-то постыдное. Если удел заставляет вас плакать и чувствовать себя униженными, тогда избавьтесь от него и выберите себе другой удел, боритесь за себя, не слушайте воплей родни, их насмешек и упреков, не позволяйте узкому кругу близких диктовать вам, что и как делать и поступать, не бойтесь публичного мнения, которое воплощает собою ближайший сосед, ведь перед вами новый сияющий мир, где все возможно – если только вы будете достаточно энергичны и независимы и ухватите возможности за шкирку.

– Послушать вас, – говорит Ираис, – так никто и не подумает, что на самом деле вы дни напролет полеживаете с книжечкой в саду и никогда никого не хватали за шкирку. Кстати, а что такое шкирка? Надеюсь, у меня ее нет?

И она принялась крутить шеей перед зеркалом.

Они с Минорой собирались помогать мне украшать елки, но вскоре Ираис бросила это дело и уселась за фортепиано, а Минора устала и взяла книгу, так что я позвала мисс Джонс и деток – должна сообщить, что это было последнее появление мисс Джонс на публике, – и через два дня нам удалось закончить это дело; елки стали похожи на кокетливых дамочек в пышных сияющих юбках, которые они поддерживают сверкающими пальчиками. Минора посвятила их описанию целую главу своей будущей книги, озаглавленную «Рождественский гимн» – я подсмотрела, потому что она оставила тетрадь открытой на столе, а сама пошла поболтать с мисс Джонс. Они сразу же подружились, и хотя говорят, что это естественно – испытывать на чужбине симпатию к соотечественникам, я все же не в силах понять причин столь внезапной привязанности.

– И о чем только они могут разговаривать? – спросила я вчера у Ираис, когда мне не удалось дозваться Минору к чаю – так она заговорилась с мисс Джонс.

– О, дорогая моя, откуда же мне знать? О любовниках, наверное, или, поскольку они считают себя очень умными, о какой-нибудь чепухе.

– Что ж, Минора наверняка считает себя умной.

– Уверена, что это так. Впрочем, какая разница, что она там о себе думает? И почему гувернантка всегда такая мрачная? Каждый раз за ленчем мне кажется, что у нее только что кто-то умер. Но не может же она ежедневно получать такого рода известия? Что с ней такое?

– Вряд ли на самом деле она чувствует себя так, как выглядит, – сказала я неуверенно: я тоже все это время пыталась понять причины такой мрачности мисс Джонс.

– Ну тогда ей повезло, – сказала Ираис. – Ужасно было бы, если бы она и чувствовала себя так же, как выглядит.

В этот момент дверь в классную комнату тихонько отворилась, из нее вышла уставшая от игры Апрельская детка и уселась у моих ног; дверь она не закрыла, и поэтому мы услышали, как мисс Джонс говорит:

– Родители редко бывают людьми мудрыми, и напряжение, которое они испытывают, напуская на себя перед детьми и гувернанткой сознательный вид, очень велико. Подобным же образом священники не благочестивее всех остальных, но перед своей паствой вынуждены постоянно притворяться таковыми. Что же касается гувернанток, мисс Минора – а я знаю, о чем говорю, – то нет ничего невыносимее, чем быть вежливыми и даже смиренными с людьми, чьи слабости и глупости проявляются в каждом произносимом ими слове, соблюдать манеры, отнюдь не соответствующие их истинным чувствам, перед детьми и нанимателями. Серьезный отец семейства, который, вероятно, был в свое время одним из наименее респектабельных холостяков, представляет собой интересное зрелище за обеденным столом, где должен напускать на себя непогрешимый вид только потому, что на него смотрят дети. Тот факт, что он родитель, не наделяет его никакими высшими и неожиданными добродетелями; и я могу вас заверить, что среди взоров, устремленных на него, нет более критических и удивленных, чем у скромной особы, занимающей должность гувернантки.

– О, мисс Джонс, как сказано! – услышали мы восторженный голос Миноры: мы с Ираис сидели, замерев от ужаса перед этими рассуждениями. – Вы не станете возражать, если я запишу все это для моей книги? Как изящно вы это выразили!

– Разве возможно выдержать даже несколько дней подобного строгого поведения без хотя бы нескольких часов расслабления, – продолжала мисс Джонс, – тайной компенсации этих тягостных демонстрируемых на публике добродетелей? Кто способен выдержать хотя бы несколько дней такого чересчур правильного поведения? Ведь тогда не оставалось бы места для правильной реакции, лучших импульсов, раскаяния. Родители, священники и гувернантки оказались бы в положении дородной дамы, которая ни на минуту не может снять корсет и обрести покой.

– Боже мой, да она настоящий смутьян! – прошептала Ираис. Я встала и отправилась в классную. Они сидели на софе, Минора, сжав руки, в восторге взирала на мисс Джонс, которая выражением лица в данный момент совсем не походила на кислую и вынужденно пристойную особу, которую я привыкла видеть.

– Не будете ли вы так добры присоединиться к чаепитию? – обратилась я к Миноре. – И я бы хотела, чтобы вы ненадолго увели детей.

Она неохотно встала, а я ждала у дверей, пока она не выйдет и дети за ней не последуют. Все то время, пока мисс Джонс дарила свои соображения будущей книге Миноры, дети запихивали друг другу в уши кусочки газеты, которые потом придется извлекать щипцами в сопровождении их горьких рыданий. Я ничего Миноре не сказала, но постаралась удерживать ее при нас до ужина, а утром мы отправились на длительную санную прогулку. Когда мы вернулись к ленчу, мисс Джонс за столом не было.

– Мисс Джонс заболела? – спросила Минора.

– Она уехала, – сказала я.

– Уехала?

– Неужели вы никогда не слышали о таком явлении, как больные матери? – отважно осведомилась Ираис, и мы решительно перевели разговор на другую тему.

Весь день Минора хандрила. Еще бы, она нашла родственную душу, а эту душу – как обычно и поступают с родственными, – грубо вырвали из ее объятий. Этого достаточно, чтобы захандрить, и нет в том ее, бедняжки, вины, что она предпочитала общество мисс Джонс нашему с Ираис обществу.

За ужином Ираис, склонив набок голову, внимательно ее разглядывала.

– Вы сегодня бледны, – сказала Ираис. – Хорошо ли вы себя чувствуете?

Минора подняла взор с видом человека, которому нравится, когда его считают страдальцем.

– У меня слегка голова болит, – тихо ответила она.

– Надеюсь, вы не разболеетесь, – обеспокоенно сказала Ираис. – Потому что здесь есть только ветеринар, который лечит исключительно коров, и хотя я считаю, что намерения у него самые добрые, методы, однако, грубоваты.

Минора была явно шокирована.

– Но что же вы делаете, когда заболеваете?

– О, мы никогда не болеем, – ответила я. – Здоровье наше хранит одна лишь мысль о том, что лечить нас некому.

– Но если кто-то вдруг сляжет, – добавила Ираис, – Элизабет зовет коровьего доктора.

Минора сидела молча. Уверена, она решила, что попала в мир, населенный исключительно варварами, и что единственное, кроме нее, цивилизованное создание, уехало и бросило ее среди нас. Впрочем, что бы она там ни думала, симптомы ее болезни заметно ослабели.

Служба в канун Нового года – единственная в году, которая хоть как-то меня впечатляет: контраст между простотой и непритязательностью нашей маленькой церкви и самой церемонией производит куда больший эффект, чем если бы служба проходила в более красивой и хорошо освещенной церкви. Вчера вечером мы, взяв с собой Ираис и Минору, отправились в санях за три мили от дома. Тьма стояла кромешная, дул сильный ветер. Мы сидели, укутавшись в меха по самые брови, и молчали, словно на похоронах.

– Едем хоронить прошлогодние грехи, – сказала, едва мы тронулись, Ираис, настроение у всех действительно было похоронное. Сидя на своих скамьях, мы пытались при неверном свете воткнутых в деревянные подсвечники сальных свечей разглядеть слова хоралов в сборнике. Ветер бился в окна, воем заглушая орган, сквозняки грозились совсем задуть и так дрожащие огоньки. Голос священника, пытавшегося с мрачного амвона, окруженного толпой пыльных резных ангелов, перекричать ветер, приобрел угрожающие интонации. Сидя в полутьме, я чувствовала себя очень маленькой, одинокой, беззащитной в это огромном темном мире. В церкви было холодно как в могиле, несколько свечей все-таки погасли, священник в черном облачении говорил о смерти и Высшем суде, мне послышались рыдания ребенка – вряд ли то был ветер, и это показалось мне дурным предзнаменованием, вся моя вера и философия покинули меня, и я подумала, что меня ждет серьезное наказание, хотя понятия не имела, за что именно. Если бы не было так темно и ветер не выл так отчаянно, я бы почти не обратила внимания на угрозы с амвона, но в таких обстоятельствах не могла не принять серьезных решений. А это всегда плохой знак: серьезные решения принимают только те, кто не придерживается этих решений – если вы просто следуете своему курсу, который в результате приводит к хорошему результату, всякие предварительные решения относительно этого курса и его результатов излишни. Я уже несколько лет как бросила все попытки делать на Новый год какие-либо зароки, и вернуться к этой практике меня заставила лишь буря: я давно поняла, что год и решимость могут быть новыми, но я-то вовсе не обновляюсь, значит, все это еще бесполезнее, чем вливать новое вино в ветхие мехи.

– Но я же еще не ветхие мехи, – негодующе заявила Ираис, когда я несколько часов спустя под влиянием тепла и света вернулась к своему обычному философскому состоянию духа и поведала ей свои соображения, – и знаю, что на выполнении таких решений и обещаний вполне могу дотянуть до весны и даже дольше. Я пересматриваю их в конце каждого месяца и отбрасываю ненужные. К концу апреля они подвергаются такой серьезной ревизии, что от них вообще ничего не остается.

– Вот видите? Значит, я права: если бы вы были не ветхими мехами, ваше новое содержание постепенно само бы всосалось в вашу кровь и плоть, а выполнение решений перестало быть неприятной обязанностью, потому что стало бы для вас привычкой.

Она покачала головой:

– Такие вещи никогда не перестают быть неприятными, вот почему я предпочитаю отделаться от них до лета. В мае я уступаю радости, которая царит во всем мире, и слишком занята тем, чтобы быть счастливой, чтоб еще и вспоминать о чем-то, до чего додумалась, когда было холодно и темно.

«Вот за это я тебя и люблю», – подумалось мне. Она часто говорила то, что думала про себя я.

– Интересно, – сказала она, помолчав, – а мужчины тоже дают себе обещания?

– Не думаю. Только женщины позволяют себе такую роскошь. Когда заняться больше нечем, приятно предаться бесконечной скорби и раскаянию, погрузиться в покаяние до самых ушей – но это глупо. Зачем плакать о том, что уже сделано? Зачем вообще творить глупости, если потом собираешься раскаиваться? Никто не совершает никаких нелепых и гадких поступков, если ему не нравится их совершать; и никто никогда по-настоящему не раскаивается, если не боится, что его уличат.

– Под «никто» вы, конечно же, имеете в виду женщин, – заметила Ираис.

– Естественно: «никто» и «женщины» – синонимы. Кроме того, у мужчин обычно хватает смелости на собственное мнение.

– Надеюсь, вы слушаете внимательно, мисс Минора, – обратилась Ираис тем невероятно дружелюбным тоном, каким она все время разговаривает с этой юной особой.

Приближалась полночь, мы сидели у камина, ожидая пришествия Нового года, и попивали глинтвейн, приготовленный на маленьком столике Разгневанным. Он был горячим, сладким и довольно неприличным, но в эту единственную в году ночь пить его было прилично, вот мы и пили.

Миноре не нравились ни Ираис, ни я. Мы довольно быстро это поняли, и, оставшись вдвоем, посмеивались над этим. Могу понять, почему ей не нравилась Ираис, но если ей не нравилась я – положительно, она должна быть странноватым созданием. Ираис над ней потешалась, я тоже, но, надеюсь, по-доброму, однако мы обе попали в ее черный список. Также совершенно очевидно, что в Разгневанном она видела пример дурно использованного и непонятого мужа, и явно была расположена взять его под свое крыло и при малейшей возможности защищать от наших нападок. Он с ней никогда не разговаривал – он вообще немногословен, что же касается Миноры, то при ней он, казалось, вообще утрачивал дар речи и, подобно сфинксу, сидел с совершенно непроницаемым видом, пока она упрекала нас в непристойных, как ей казалось, высказываниях в его адрес. Как-то вечером, через несколько дней после приезда, она вдруг проявила легкость манер (впоследствии исчезнувшую) и попыталась с ним заигрывать, однако с таким же успехом можно пытаться заигрывать с каменным истуканом. Жена одного из слуг только что родила мальчика, первого после серии из пяти дочерей, и за ужином мы выпили за здоровье всех участников этой истории, а Разгневанный заставил счастливого отца выпить бокал залпом, щелкнув каблуками на военный манер. Минора решила, что такое поведение типично для немцев, и не только занесла отчет об этом эпизоде в свою тетрадь, но и охотно присоединилась к нашему тосту, после чего и обрела игривость.

Для начала она предложила научить нас танцевать танец, который, как мне кажется, называется «Вашингтон Пост», очень, по ее словам, популярный в Англии, и, чтобы подтолкнуть нас к занятиям, наиграла на фортепиано мотив. Мы остались равнодушными к его прелестям, рассевшись по креслам и протянув ноги к огню. Среди протянутых ног были две, принадлежавшие Разгневанному, он мирно читал книгу и курил. Минора предложила нам показать танцевальные шаги, а поскольку мы так и не сдвинулись с места, в одиночку плясала у нас за спинами. Ираис даже головы не повернула, и я была единственной, кто был достаточно дружелюбен или вежлив, чтобы смотреть. Так неужели же я заслуживаю того, чтобы быть помещенной в черный список рядом с Ираис? Конечно же, нет. Однако я в нем оказалась.

– Без музыки трудно, – запыхавшись, объявила Минора, то возникавшая между креслами, то исчезавшая, совершенно очевидно, обращаясь ко мне, но глядя при этом на Разгневанного.

Все молчали.

– Это же такой милый танец, – снова пропыхтела она, сделав несколько поворотов.

Молчание.

– Дома от него все в восторге.

Молчание.

– Позвольте мне научить вас. Почему бы вам не попытаться, герр Мудрец?

Она присела перед ним в реверансе. Она всегда так к нему обращалась, явно не понимая, что ему это неприятно, хотя это было видно всем.

– Пойдемте, отложите свою скучную книгу, – весело продолжала она, поскольку он не сдвинулся с места. – Наверняка это какая-то скучная книга о сельском хозяйстве, вы все равно носом киваете! Танцы пойдут вам на пользу!

Мы с Ираис испуганно переглянулись. И даже побледнели, когда бедняжка действительно вырвала у него из рук книгу и, игриво взвизгнув, умчалась в соседнюю комнату, прижимая книгу к груди и задорно оглядываясь на него через плечо. Наступила неловкая пауза. Мы с Ираис сидели, уставившись в пол. Разгневанный медленно поднялся, стряхнул пепел с сигары, глянул на часы и удалился в свои комнаты, откуда не выходил весь вечер. Должна сказать, что с тех пор она в игривое состояние не впадала.

– Надеюсь, вы внимательно слушаете, мисс Минора, – сказала Ираис, – потому что подобные беседы вам будут полезны.

– Я всегда прислушиваюсь к разумным разговорам, – ответила та, помешивая свой напиток.

Ираис недоверчиво приподняла брови.

– Значит, вы согласны со словами нашей хозяйки о том, что женщины – никто? – осведомилась она, немного помолчав.

– Никто? Нет, конечно, не согласна.

– Однако она права. В глазах закона нашей страны мы буквально никто. Знаете ли вы, что женщинам здесь запрещено посещать политические собрания?

– Неужели?

На свет была извлечена заветная тетрадь.

– В законе четко сказано, что женщинам, детям и идиотам запрещено посещать такого рода собрания.

– Детям и идиотам – это я понимаю, – сказала Минора. – Но женщин относят к той же категории, что детей и идиотов?

– Да, к той же категории, что детей и идиотов, – с мрачным видом кивнула Ираис. – А известно ли вам, что женщинам запрещено законом ездить на верхних этажах омнибусов и трамваев?

– Быть такого не может!

– И знаете почему?

– Даже представить себе не могу!

– Потому что, когда она поднимается или спускается по лесенке, те, кто сидят внизу, могут увидеть лодыжки в чулках.

– Но что?..

– Понимаете ли вы, что общественная мораль немцев столь неустойчива, что подобное зрелище может оказаться для нее фатальным?

– Но я не понимаю, каким образом чулки…

– Да еще полосатые, – сказала Ираис.

– А штопка обладает особенно тлетворными свойствами, – добавила я.

– «Тлетворные чулки» или «Размышления о морали нижних юбок», – сказала Ираис. – Запишите, пригодится для названия вашей следующей книги о Германии.

– Никогда не могу понять, вы всерьез или шутите, – пожаловалась Минора и уронила свою тетрадь.

– Неужели? – с милой улыбкой спросила Ираис.

– Это правда, – Минора повернулась к Разгневанному, который где-то на заднем фоне возился с лимонами, – что по вашему закону женщины приравнены к детям и идиотам?

– Совершенно верно, – с готовностью ответил он. – И это очень правильная классификация.

Мы все уставились на него. Наконец я сказала:

– А вот это уже оскорбительно.

– Истина всегда оскорбительна, – миролюбиво ответил он. – Если бы мне доверили составить новый свод законов и я бы имел честь выслушивать ваши разговоры, мои дорогие дамы, подобные тому, при которых присутствую в данный момент, я бы провел именно такую классификацию.

На это рассердилась даже Минора.

– То есть вы самым беспардонным образом называете нас идиотками? – спросила Ираис.

– Идиотками? Ну что вы, что вы, ни в коем случае. Детьми – милыми послушными детишками. Мне очень нравятся ваши беседы. В ваших убеждениях и мыслях столько молодости, свежести, и при этом они ничего не значат.

– Ничего не значат? – вскричала Минора. – Но наши убеждения очень много значат для нас!

– Вы насмехаетесь над нашими убеждениями? – сердито спросила Ираис.

– Ни в коем случае! Ни за что на свете я не стал бы оспаривать или пытаться изменить ваши милые убеждения. В том и состоит ваше очарование, что вы всегда во что-то верите. Как ужасна была бы наша жизнь, если бы юные дамы верили лишь фактам, а не чьим-то заверениям, и предпочитали бы самостоятельно во всем убеждаться! Тогда у них не оставалось бы иллюзий, а женщина без иллюзий – самая пугающая и неприятная вещь, строптивая к тому же.

– Вещь? – возмутилась Ираис.

Разгневанный, обычно молчаливый, время от времени компенсировал молчание неумеренно длинными выступлениями. Вот и сейчас он влез на трибуну – стоял, повернувшись спиной к камину со стаканом глинтвейна в руках. До этого Минора почти не слышала его голоса – так редко он что-то говорил, и замерла с воздетым карандашом, готовая записывать всю мудрость, что прольется из его уст.

– Что станет с поэзией, если женщины станут настолько разумными, что не будут больше выслушивать поэтические банальности? Надеюсь, вы понимаете, что любовь вся состоит из банальностей, – он взглянул на Ираис.

– Да, так все говорят, – признала она.

– Кто возьмется утверждать, что жертвенность прекрасна, если у слушательницы до такой степени будет отсутствовать воображение, что она разглядит в общей картине лишь одну жертву – себя саму?

Минора спешила слово в слово записать сказанное.

– У кого хватит смелости заявлять, что никогда не умрет, если будет соблюдать диету и делать упражнения на свежем воздухе? А ведь именно женщины распространяют эту ложь, потому что верят в нее. Их поразительное тщеславие заставляет их глотать лесть такую грубую, что она сродни оскорблению, и мужчины всегда готовы нагородить столько вранья, сколько женщина способна выслушать. Кто безрассуднее пускается в пылкие преувеличения, нежели влюбленный, который еще не получил того, на что надеется? Подобно соловью, он предается бесконечным модуляциям, демонстрируя весь свой талант, неустанно повторяя самые сладкие ноты, пока не получит желаемое, после чего его песня, подобно соловьиной, резко обрывается, чтобы больше никогда не зазвучать.

– Записывайте, записывайте, – прошептала Ираис, наклонившись к Миноре: совет явно излишний, потому что карандаш скрипел с невероятной скоростью.

– Женское тщеславие настолько безмерно, что даже получив девяносто девять наглядных уроков того, чем отличаются обещание и выполнение и до какой степени пусты и бессмысленны сладкие речи, она в сотый раз с той же охотой и так же зачарованно, как впервые, будет выслушивать самую неприкрытую лесть. И разве могут подействовать на такую женщину нотации ее разумной сестры, которая никогда не попадалась на подобную удочку? Но бесполезно говорить ей, что она жертва мужчины, что она его игрушка, что ее обманывают, попирают, унижают, что над ней смеются, ни в грош не ставят – бесполезно, потому что в данном случае это не так. Она – жертва собственного тщеславия, и разве можно ждать от женщины, что она вооружится против своего тщеславия, против веры в свои прелести, против всего, что придает смысл ее существованию?

– Элизабет, неужели вы настолько тщеславны, – спросила шокированная Ираис, – что с охотой претерпели те самые девяносто девять попыток обольщения, прежде чем добрались до конечного пункта своей судьбы?

– Наверное, я отношусь к числу тех самых разумных женщин, – ответила я, – потому что никто не пытался меня прельстить.

Минора вздохнула.

А он продолжал:

– Мне нравится слушать, как вы рассуждаете о положении женщин, и я все жду, когда вы поймете, что они занимают именно то положение, которое им подходит. Как только они сочтут, что им подходит другая, лучшая позиция, они ее займут, и ничто на свете не сможет их оттуда спихнуть. И все же позвольте мне заметить, что сегодня дело обстоит следующим образом: лишь передовые, эмансипированные женщины жаждут равенства с мужчинами, но эмансипированные женщины безнадежно некрасивы. Хорошенькие же предпочли бы видеть мужчин своими рабами, но никак не ровней.

– Видите ли, – сказала, нахмурившись, Ираис, – я считаю себя вполне эмансипированной.

– И потому всегда спите до ленча?

Ираис покраснела. В принципе, я не одобряю подобного образа жизни, но для меня такие ее привычки удобны: я без помех занимаюсь домашними делами, а когда она принимается меня поучать, напоминаю, что она любит поспать. Ей становится неловко, она умолкает, хотя никогда кротостью не отличалась.

– Женщина, лишенная тщеславия, защищена от всяких посягательств, – резюмировал Разгневанный. – Когда девушка ступает на наклонную плоскость, которая неминуемо приведет ее к катастрофе, она руководствуется исключительно собственным тщеславием – в наши дни, когда кругом полисмены, ни одну молодую женщину невозможно против ее воли столкнуть с пути добродетели, и жалоб на поруганную честь что-то не слышно, разве только сам злодей не решит громогласно покаяться. Если его страсть продолжает пылать и он продолжает нашептывать ей на ушко столь ценимые ею уверения, никакие соображения благочестия и нравственности не потревожат счастья его подруги, ибо печальный опыт учит нас: благочестие начинается там, где заканчивается страсть, а принципы тем тверже, чем реже искушения.

– Но какое все это имеет отношение к нам? – строго спросила я.

– Вы выразили недовольство законом, который поместил вас в определенную категорию, а я всего лишь постарался объяснить, почему это так, – ответил он. – Создания, которые по привычке говорят «да» всему, что предлагает им мужчина, хотя при этом их никто не принуждает – к тому же такой ответ часто ведет к фатальным последствиям – совершенно очевидно не могут считаться ответственными.

– Тогда, мой дорогой, я больше никогда не буду говорить вам «да», – сказала я.

– И если б дело было только в одной этой роковой слабости, – продолжал он. – Но, откровенно говоря, чем вы отличаетесь от детей? Вы старше, но не мудрее – нет, не мудрее, потому что с годами утрачиваете свойственный детям здравый смысл. Вы когда-нибудь слышали, чтобы женщины, собравшись вместе, вели сколько-нибудь серьезную беседу?

– Да, мы слышали! – дружно воскликнули мы с Ираис.

– В минуты досуга, – продолжал Разгневанный, – мне доводилось с интересом прислушиваться к женским разговорам. Мне нравились зловредные историйки, которые они рассказывали об отсутствующих лучших подругах, уколы, которыми обменивались присутствующие лучшие подруги, нравилось наблюдать за недоверием, с которым они выслушивали повествования об успехах и завоеваниях других женщин, и заразительная убежденность в своих собственных завоеваниях, мгновенная и явная скука, в которую они погружались, когда разговор почему-то переходил на так называемые общие темы…

– Вам, наверное, повезло попадать в какие-то интересные компании, – заметила Ираис.

– … А что касается политики, то я вообще никогда не слышал, чтобы женщины о ней говорили.

– Детей и идиотов подобные темы не интересуют, – сказала я.

– К тому же мы боимся попасть в тюрьму, – добавила Ираис.

– В тюрьму? – переспросила Минора.

Ираис повернулась к ней:

– Разве вы не знаете, что, говоря на подобные темы, вы рискуете оказаться в застенках?

– Но почему?

– Почему? Да потому что, говоря на эти темы, вы можете иметь в виду что-то совершенно невинное, однако ваши слова могут оказать отнюдь не невинное влияние на порочные наклонности слушателя, и тут в дело вступает закон, усматривая в ваших действиях Dolus eventualis[39], тут же все принимаются вопить от ужаса и вас отправляют в тюрьму, где вам и место.

Минора явно была озадачена.

– Однако же причина, по которой вы, женщины, не говорите о политике, совсем в другом, – сказал Разгневанный. – Она вас просто не интересует. Или же вы не считаете интересными мнения ваших товарок, потому что жадно впитываете то, что говорят о политике мужчины. Я как-то раз наблюдал за хорошенькой женщиной, лет двадцати, которая весь вечер с невероятно заинтересованным видом выслушивала сомнительные премудрости из уст пожилого господина, звезды на политическом небосклоне. Он интересовался такой темой, как биметаллизм[40], и сведений, которыми он ее засыпал, хватило бы на несколько памфлетов.

– Она могла по какой-то причине стремиться ему угодить, – заметила Ираис, – и спросила его о том, что его занимает, а он был достаточно глуп, чтобы заглотить наживку. Так кто в этой ситуации глупее?

Она откинулась в кресле и, нетерпеливо постукивая ножкой по ковру, с вызовом глянула на Разгневанного.

– Это она хотела казаться умнее. Но вот что меня удивляет, – произнес он задумчиво. – К концу вечера она выглядела такой же радостно-безмятежной, какой была в начале. Потому что объяснение принципов биметаллизма должно было бы произвести обратный эффект.

– Да она могла просто не слушать! – вскричала Ирис. – А ваш политический деятель весь вечер вел себя как последний дурачок.

И пропела:

– Совершенно очевидно, она мало что поняла из его объяснений, – произнес Разгневанный, не обратив никакого внимания на эту явную издевку.

– И так же очевидно, что почтенный джентльмен тоже ничего не понял, – с раздражением произнесла Ираис.

– Да, вы невысокого мнения о женщинах, – тихо сказала Минора. – Но не станете же вы возражать, что в уходе за больными с ними никто сравниться не может?

– Вы имеете в виду больничных сиделок? – спросила я. – Должна признаться, я убеждена, что он и женился в основном потому, чтобы в случае болезни за ним ухаживала жена, а не какая-то чужая женщина.

Иллюзии Миноры рассыпались одна за другой, однако она продолжала упорствовать:

– Комната больного – это, совершенно очевидно, то самое место, где очень важна женская нежность и тактичность.

– Нежность и тактичность? – переспросил Разгневанный. – Вот уж в ком я не замечал ни намека на эти качества, так это в профессиональных сиделках. Судя по моему опыту, сиделка – вздорная особа, находящая в уходе за больным возможность утвердить свое превосходство над повергнутым ниц бедолагой. Не знаю более унизительного положения, чем в постели, когда пот с твоего раскаленного лба стирает особа в чудовищно безупречном наряде, так и хрустящем от крахмала. Да тут отдашь половину своего содержания, предназначенного на одежду, и, может быть, вторую половину тоже, лишь бы она оставила вас в покое и исчезла навеки. Она каждой порой свой излучает превосходство, а он никогда ранее не чувствовал себя таким ничтожным, он лебезит перед нею, постыдно соглашается со всем; если его приходит навестить друг, он громко ее нахваливает, в надежде, что она там, за ширмами, подслушивает, его душа уже ему не принадлежит, и, что еще невыносимее, он не уверен, что ему принадлежит и тело, он читал и об ангелах милосердия, и о легком прикосновении женской руки, но день, когда он может наконец позвонить слуге и в блаженном одиночестве самостоятельно надеть носки, наполняет его таким диким восторгом, какой чувствует тоскующий по дому школьник в конце своего первого семестра.

Минора хранила молчание. Ираис постукивала ногой еще энергичнее. Разгневанный стоял перед нами и довольно улыбался. Спорить с человеком, до такой степени уверенным в своей непогрешимости, что он даже на вас не сердится, совершенно невозможно, так что мы просто сидели и ничего не отвечали.

– А если, – продолжал он, адресуясь Ираис, с лица которой не сходило бунтарское выражение, – вы сомневаетесь в справедливости моих утверждений и продолжаете цепляться за прежнюю поэтическую белиберду касательно полных самопожертвования женщин, чутко помогающих пациенту преодолевать препятствия на трудном пути к смерти или выздоровлению, попробуйте, когда кто-то в вашем доме заболеет, самостоятельно сравнить, до какой степени действительность соответствует живописному верованию. Ангел, который должен будет облегчить наши страдания, принимает сомнительное обличье чрезвычайно самоуверенной молодой женщины, которая мудро заботится прежде всего об обеспечении личного комфорта, часто жалуется на еду и проявляет беспомощность там, где должна быть полезной, обладает необыкновенной способностью казаться себе обделенной, уверять себя, что с нею – с тем высшим существом, каким она себя видит, – никто не считается; она болезненно беспокоится, чтобы слуги не совершили ошибку и не отнеслись бы к ней с оскорбительной приветливостью, а если пациент доставляет ей больше хлопот, чем она ожидала, она ужасно обижается, особенно если его жалкое состояние вселяет в него такое мужество, что он решается разбудить ее ночью – акт отчаяния, в котором я был однажды виноват, но только однажды. О, эти достойнейшие женщины! Какой психически здоровый мужчина захочет иметь дело с ангелами? Мы особенно возражаем против их присутствия, когда больны и куксимся, когда всеми фибрами души ощущаем, какие мы бедняжечки, и когда от нас требуется все мужество, чтобы терпеливо сносить временную ущербность, мы, помимо всего прочего, обязаны с охотой пресмыкаться перед пресловутым ангелом.

Все молчали.

Наконец Ираис сказала:

– Вот уж не знала, Мудрец, что вы способны произносить такие длинные речи.

– Но что тогда нам, женщинам, делать? – робко спросила Минора.

Ираис снова принялась стучать ногой: какая разница, что там Разгневанный от нас, женщин, хочет?

– Мужей на всех не хватает, – продолжала Минора, залившись краской. – Всем остальным ведь приходится чем-то заниматься.

– Совершенно верно, – изрек оракул. – Изучайте искусство радовать нас нарядами и манерами, пока ваш возраст позволяет быть для нас интересными, но, самое главное, все женщины, красивые и некрасивые, замужние и одинокие, должны изучать искусство кулинарии. Любая женщина, проявляющая истинное художественное чутье в кухне, всегда будет высоко ценима.

Я сидела тихо, как мышка. Все немки, даже своенравная Ираис, учатся готовить, наверное, я оказалась единственной непокорной и не стала этим заниматься.

– Однако будьте осторожны и внимательны, – продолжал он, – при овладении обоими этим искусствами, не забывайте великую истину: обед должен предшествовать льстивым речам, а не льстивые речи – обеду. Мужчину, перед тем как он станет выражать вам свою любовь, следует хорошенько ублажить, и хотя вы можете быть правы, предлагая ему выбор между копченой гусиной грудкой и поцелуями, он предпочтет и то и другое вместе, при этом непременно начнет с гусиной грудки, ведь поцелуи могут подождать.

При этих словах я поднялась, Ираис последовала моему примеру.

– Ваш цинизм отвратителен, – ледяным тоном изрекла я.

– Вы обе всегда остаетесь исключениями из всех декларируемых мною правил, – заявил он с любезнейшей улыбкой.

Он поцеловал Ираис ручку. Она непомерно гордится своими руками и говорит, что муж женился на ней именно из-за них, во что я охотно верю. Я рада, что они достались ей, а не Миноре, потому что если бы у Миноры были такие руки, меня бы это ужасно раздражало. У Миноры руки костистые, с выступающими суставами, неухоженными ногтями и широкими запястьями. Когда я смотрю на ее руки, я испытываю к ней симпатию. Сейчас она выставила одну вперед, явно надеясь, что ее тоже поцелуют.

– А вы знаете, – спросила, заметив это, Ираис, – что здесь принято целовать дамам ручки?

– Но только замужним дамам, – добавила я, чтобы Минора не чувствовала себя обделенной. – Молодым девушкам руки никогда не целуют.

Она убрала руку.

– Какой милый обычай, – сказала она, вздохнула и сделала запись в тетради.

К огда я вышла к завтраку, передо мной лежали счета за розы, луковицы и прочие прошлогодние садоводческие излишества. Они изрядно меня испугали. Садоводство – дорогое увлечение, если оплачивать его деньгами, которые выдаются вам на булавки. Разгневанному розы ни к чему, как и цветущие кустарники, всякие посадки, заново проложенные дорожки и все такое прочее, поэтому – осведомился он – с какой стати он должен все это оплачивать? Вот он и не платит, а я плачу, и вынуждена отказываться из-за этого от новых платьев, что, согласитесь, отрезвляет. Но все же, если уж я не могу позволить себе и то, и другое, я предпочитаю отказаться от платьев в пользу роз, и вообще предвижу времена, когда страсть к моему саду настолько меня поглотит, что я не только не буду покупать новых платьев, но и распродам уже имеющиеся. Сад такой обширный, что все приходится закупать возами, к тому же, боюсь, я больше не смогу управляться с ним с помощью лишь одного полноценного помощника и аиста перелетного, потому что чем больше я сажаю, тем больше во время неизбежной засухи придется поливать, а полив – серьезная проблема, если весь день приходится возить тачку с бадьей к насосу возле дома и обратно. Люди, живущие в Англии, где почти постоянная сырость, не в состоянии понять, что такое засуха. Если у них и выпадает несколько недель безоблачного неба, то этому обычно предшествуют или за этим следуют хорошие затяжные дожди, здесь же у нас – по часу дождика раз в неделю, а потом – месяц-полтора засухи. Почва такая рыхлая и высыхает так быстро, что даже после ливня можно гулять по дорожкам в легких туфельках, а чтобы хоть как-то удержать в саду влагу, необходимо как минимум по три часа приличного дождя в сутки. Единственный способ раздобыть воду – качать ее из колодца возле дома или набирать из ручья на восточной границе сада, но если нет дождей, то ручей тоже пересыхает, и даже если воды в нем достаточно, то все равно это непросто, потому что берега крутые и поросли незабудками. У меня есть один влажный, торфянистый участок, его стоит засадить березами, чтобы создать подобие Хиршвальда, а между березками посадить ярко-красные азалии. На всей же остальной площади почва песчаная, она хороша для сосен и акаций, а не для роз, но только посмотрите, что с людьми делает любовь! Роз у меня в саду больше, чем всех остальных цветов. Весной все незанятые участки будут засажены деревьями, которые я уже заказала: сосны, изящные акации, поразительные горные ясени, дубы, медные буки, клены, лиственницы, можжевельник – это, кажется, пророк Илия присел отдохнуть под можжевельником?[41] Мне, кстати, всегда было интересно, как он под него забрался. Можжевельник очень плотный, густой, высотой два-три ярда, не подлезешь. Но, может, в его краях ствол выше? К тому времени, когда детки подрастут и станут противными, здесь будет очень славно, но, возможно, они унаследуют равнодушие Разгневанного к садам, позволят саду одичать и вернуться к тому состоянию, в котором я его нашла. А может, три их мужа вообще откажутся здесь жить или приезжать сюда, и тогда, конечно, это место обречено. Единственное, что меня утешает, так это то, что мужья в пустыне не водятся, и деткам придется подождать, пока мужей наберется в достаточном для всех количестве. Другие матери рассказывали мне, какой это нелегкий труд – найти даже одного мужа, а тут их нужно целых три и практически одновременно: детки родились одна за другой с таким маленьким промежутком, что вполне могли бы быть тройняшками. Но посмотрим. Не могу представить ничего более непривлекательного, чем зять, к тому же я не думаю, что муж – это вообще хорошо для девушки. За те годы, что у меня есть в запасе, я постараюсь воспитать их в любви к саду, к жизни на природе, даже к фермерству, и тогда, если в них есть хоть что-то от их матери, им ничего больше и не надо будет. И все же мои надежды на успех очень малы, и, наверное, меня ждет ужасное время, когда мне придется по зиме каждый день выезжать в разные городки на балы – бедная старушка-мать, средь бела дня уже трясущаяся от холода в бальном наряде, вынужденная трогаться в путь сразу после ленча и не имеющая возможности вернуться домой раньше следующего завтрака. К тому же они уже демонстрируют пугающее желание ездить на «приемы», как они это называют. Апрельская детка огласила намерение начать выезжать, когда ей исполнится двенадцать лет. «Мамочка, а тебе уже есть двенадцать?» – спросила она.

Садовник собирается уйти первого апреля, и я пытаюсь найти нового. Ужасно менять их так часто – а за два года у меня перебывали три садовника, потому что при каждой смене часть моих планов и растений непременно страдает. Семена теряются, ростки вовремя не пересаживаются, участки, на которых уже что-то посеяно, засеваются поверх чем-то другим, так что в саду воцаряется путаница, а в моей душе – отчаяние. Но он собирается жениться на кухарке, а кухарка увидела привидение и сразу же уволилась, поэтому он намерен последовать за ней как можно скорее, и в настоящее время где-то витает. Увидела она вот что: со скрипом отворилась всегда запертая на ключ дверь, и на нее накинулся с проклятиями кто-то невидимый. Сие происшествие получило название «явление призрака». Она попросила разрешения немедленно уехать, поскольку ранее ей не приходилось служить в домах с привидениями. Я предложила ей попытаться привыкнуть, но она посчитала это невозможным, к тому же выглядела такой несчастной, что я ее отпустила, к немалому огорчению садовника. Не понимаю, почему у кухарок получается видеть такие интересные вещи, а у меня нет, потому что после нее у меня были еще две кухарки, и обе видели привидение. Когда наступает время расходиться по спальням, Минора делается очень молчаливой и жмется к нам с Ираис, и это после того, как при свете дня всячески выражает нам свое неодобрение. Пару раз она осведомлялась у Ираис, нравится ли ей спать в комнате одной.

– Если вдруг вам неуютно, я могла бы составить вам компанию, – сообщила Минора. – Меня это вовсе не затруднит.

Но Ираис на такой простой трюк не купишь, и она сказала мне, что лучше будет спать в комнате с полусотней призраков, чем с одной Минорой.

С тех пор, как мисс Джонс отбыла к родительскому одру, я провожу много времени с детками, и жить без гувернантки так приятно, что я вряд ли в ближайшие год-два завела бы новую, если бы не присущий каждому немцу страх перед длинной рукой закона. Скоро Апрельской детке исполнится шесть, и после этого мы в любой момент можем ждать визита школьного инспектора, который с пристрастием изучит уровень ее знаний, и если он не соответствует общепринятым стандартам, виновных родителей ждут всяческие ужасы, начиная от штрафов и кончая застенками, если мы, не желая выбирать между гувернанткой и кошмаром поисков подходящей, продолжим придерживаться выбранного нами порочного курса. Перед каждым здешним мальчиком постоянно маячит угроза тюрьмы, тюрьма поджидает истинного тевтона на каждом шагу, и чтобы не попасть в нее, ему приходится идти по жизни очень осторожно – одновременно платя налог на содержание тюрем. Культурным людям, как правило, все-таки удается научить своих отпрысков читать, писать и произносить молитвы, поэтому они в состоянии отразить вторжение инспектора, но на самом деле не это важно – смею сказать, нам на пользу поволноваться: один мой знакомый философ заявляет, что люди, не способные регулярно и должным образом волноваться, ни на что не годны. Потому что в глазах закона все мы грешники, и каждый из нас виновен, пока не будет доказано обратное.

Миноре приходится так часто видеться с детьми, что после тщетных попыток от них скрываться, она все-таки сдалась, решив превратить их в материал и посвятить им целую главу. Так что она ходила за ними по пятам, присутствовала при их пробуждении и отходе ко сну, вела с ними по мере возможностей умные разговоры, отправлялась с ними в сад, чтобы понаблюдать, как они катаются в запряженных большим псом санях – в общем, всячески отравляла их существование. Это продолжалось три дня, а потом она засела за пишущую машинку Разгневанного, которую заимствовала всякий раз, когда очередная глава достигала той степени зрелости, после которой требовалось, как она говорила, «придать ей форму». Она все, в том числе и личные письма, печатала на машинке.

– Не забудьте вставить что-нибудь про материнские колени, – напутствовала ее Ираис. – Без этого любое описание детей будет неполным.

– Я непременно об этом упомяну, – сказала Минора.

– А еще про пяточки, – добавила я. – Когда пишут про детей, обязательно пишут про пяточки, и что они обязательно розовые.

– У меня где-то это уже есть, – сказала Минора, перелистывая тетрадь.

– Но вообще-то, в немецких детях нет ничего особенного, – сказала Ираис. – Так что я не понимаю, почему вы намерены упоминать о них в книге о ваших немецких путешествиях. У детей Элизабет вполне стандартный набор ручек и ножек, такой же, как у английских детей.

– О, вы знаете, они все равно не могут быть такими же, – сказала слегка обеспокоенная Минора. – Они отличаются – живут в таком месте, едят странную еду, их никогда не показывают врачу, и они никогда не болеют. Дети, у которых не бывает кори и всякого такого, не могут не отличаться от других детей, у них наверняка какая-то другая система. И ребенок, который растет на вареной курице и рисовом пудинге, должен отличаться от ребенка, который питается копченой гусиной грудкой и ливерной колбасой. Они явно отличаются, не могу сразу сказать чем, но определенно они другие; думаю, что если я опишу их согласно тому материалу, что насобирала за эти три дня, то смогу выделить эти различия.

– Но к чему искать различия? – спросила Ираис. – Я бы просто записывала какие-то мелочи, укладывающиеся в общую картину, вроде коленей и пяточек, но только постаралась бы сделать это потрогательней.

– Боюсь, для меня это будет непросто, – жалобно протянула Минора. – У меня не такой уж большой опыт с детьми.

– Тогда зачем вообще об этом писать? – спросила эта разумная особа Элизабет.

– У меня тоже опыт небольшой, – сказала Ираис, – поскольку у меня самой детей нет. Но если вы не жаждете добиться поразительной оригинальности, то на самом деле нет ничего проще. Думаю, я могла бы написать за час дюжину соответствующих фраз.

Она уселась за письменный стол, схватила какое-то старое письмо и на обороте минут пять что-то писала.

– Вот, – сказала она, протягивая листок Миноре, – можете использовать: тут все про пяточки и остальное в комплекте.

Минора надела очки и зачитала вслух:

«Когда мой ребенок перед сном закрывает глазки и поет гимн, моя измученная душа наполняется благоговением. Во мне теснятся смутные воспоминания о моей собственной матушке и о детстве – как давно это было! Я помню свою сладкую беспомощность, когда она обнимала меня, полусонную, раздевала и осторожно, чтобы не разбудить, укладывала в колыбельку; я помню ангелов, в которых верила и представляла их малышами, спускающимися прямо с небес, а тень от их белых крыл укрывала тех деток, что хорошо себя вели, – я вспоминаю обо всех этих драгоценных поэтических мелочах, которые мой ребенок, как когда-то я, узнает, сидя на материнских коленях. Моя деточка не думает о красоте того, что ей говорят, она просто слушает, широко раскрыв свои божественные глазки, пока ее мать рассказывает о небесах, с которых она так недавно спустилась, а потом этот рассказ прерывается таким вкусным, таким утешительным теплым молочком и хлебушком. В два года она еще не понимает, кто такие ангелы, но понимает, что такое хлеб и молоко, в пять она уже имеет о них смутное представление, но предпочитает хлеб и молоко, в десять и хлеб с молоком, и ангелы остаются в детской, и ей уже кажется, что эта роскошь совершенно ей не нужна. Со временем она может отказаться внимать чужим истинам и стремиться думать самостоятельно, быть упорной в желании отринуть старые традиции, неустанно стараться жить в соответствии с высокими нравственными стандартами, и быть крепкой, и чистой, и хорошей…»

– Ну вот как чай, – пояснила Ираис.

«…и все же, при всех своих добродетелях, ей никогда не удастся добиться и тысячной доли того счастья, которое испытывала она, когда сидела с закрытыми глазами на материнских коленях и пела свои первые гимны. Я люблю на закате приходить в ее комнату и, усевшись на подоконник, наблюдать, как она отходит ко сну. Мать сама купает ее, потому что не позволяет ни одной нянечке прикасаться к своей драгоценности, она заворачивает ее в огромное банное полотенце, из-под которого виднеется только маленькая розовая пяточка, а потом ее припудрят, и причешут, и оденут в ночную рубашечку, и волосики у нее будут завиваться над прозрачными ушками, и она свернется калачиком на материнских коленях, маленький комочек благоухающей плоти, и ее личико будет таким же спокойным, как лицо ее матери, пока она будет читать вечернюю молитву о милосердии и мире».

– Как любопытно! – воскликнула Минора, дочитав. – Это именно то, что я намеревалась сказать.

– Ну, тогда я избавила вас от хлопот, если вам нравится, можете просто переписать.

– Мне кажется, что у вас очень трезвый взгляд, мисс Минора, – сказала я.

– Вы знаете, я считаю, что это придает интересный оттенок повествованию, – ответила она. – Люди могут решить, что на самом деле автор книги – мужчина. Я даже подумываю взять мужской псевдоним.

– Так я себе и представляла, – сказала Ираис. – Можете назваться Джоном Джонсом, или Джорджем Поттсом, или взять еще какое-то совершенно обычное имя, чтобы подчеркнуть ваш бескомпромиссный взгляд на женские слабости, и никто не догадается.

– Мне кажется, – сказала мне Ираис, когда мы услышали нерешительное клацанье пишущей машинки, раздававшееся из соседней комнаты, – что мы с вами, Элизабет, пишем за нее ее книгу. Она записывает все, что мы говорим. Ну с какой стати ей копировать все, что я там понаписала про детей? И вообще, почему образ материнских коленей считается таким трогательным? Я никогда ничему на них не училась, а вы? Правда, в моем случае это были колени мачехи, а их никто и никогда не воспевает.

– Моя матушка всегда была на званых вечерах, а няня заставляла меня молиться на французском.

– Что же касается ванночки и пудры, – продолжала Ираис, – то в моем детстве такие вещи еще были не в моде. Не было ни ванн, ни ванночек, нас умывали, мы мыли руки, потом нам уже в детской мыли ноги в тазике, а летом нас купали и сразу же отправляли в постель, потому что боялись, что мы простудимся. Мачеха не очень-то себя утруждала – она носила розовые платья в кружевах, и чем старше становилась, тем кокетливее были платья. А когда она уезжает?

– Кто? Минора? Я не спрашивала.

– Тогда я спрошу. Нехорошо, что она так долго пренебрегает своими занятиями искусством. Она здесь уже целую вечность – недели три.

– Ну да, она приехала в тот же день, что и вы, – любезно напомнила я.

Ираис промолчала. Надеюсь, она в этот момент размышляла, что хуже – пренебрегать уроками искусства или мужем, а ведь все это время, пока она так приятно проводила время со мной, муж ее был прикован к постели болезнью. Она как-то позабыла, что у нее есть дом и другие дела, кроме как болтать со мной, читать, петь, потешаться над смешным, целовать малышек и наносить уколы Разгневанному. Конечно же, я ее люблю – да и всякий, у кого есть глаза, не может ее не любить, но слишком много хорошего – это тоже нехорошо; в следующем месяце должны начать белить коридоры и комнаты, а всякий, кто пережил побелку в доме, знает, во что превращается существование – никаких особых ужинов для Ираис никто готовить не будет, никаких сочных салатов с тмином, которые она так любит, ей подавать не станут. Мне надо начинать осторожненько подталкивать ее к мысли о возвращении к обязанностям – стану ежедневно осведомляться у нее о здоровье супруга. Она не очень его жалует, потому что он не вскакивает и не открывает перед ней дверь каждый раз, как ей приспичит выйти из комнаты, сколько бы она его о том ни просила.

Как-то раз она гостила в доме, в котором гостил и один англичанин, и его сноровка по части открывания дверей и подвигания стульев так ее впечатлила, что с тех пор бедный муж не знал ни минуты покоя – всякий раз, когда она собиралась выйти из комнаты, ей приходилось напоминать ему о том, что он пренебрегает ее желаниями; с тех пор закрытые двери стали для нее символом неудачного брака, поводом для сомнений в том, ради чего она вообще появилась на свет – она как-то призналась мне в этом в припадке доверия. Ее муж – милый, безобидный человечек, приятный в разговоре, спокойный, забавный, но он считает себя слишком старым, чтобы учиться новым и неудобным для него трюкам, он, как и многие достойные мужчины, испытывает ужас перед попытками жены его «облагородить» – в этом он похож на Разгневанного, который за едой упорно берет бокал левой рукой (при этом я убеждена, что ему это как раз не очень-то удобно), потому что если он станет брать его правой рукой, родственники объявят, что брак благотворно на него повлиял, а это для него просто нож острый! Эта его привычка чуть не каждый день вызывает споры между кем-то из детей и мною.

– Апрель, держи стакан в правой руке.

– Но папа так не делает!

– Вот когда станешь такой же старой, как папа, тогда можешь делать, как он.

Только вчера мое требование было неожиданно подкреплено замечанием Миноры:

– Только подумать, как странно будет выглядеть, если все станут брать бокалы в левую руку.

Апрель была потрясена, представив эту картину.

Очень холодно – 15 градусов мороза, но погода чудесная: тихая, безветренная, ярко светит солнце, все веселы и энергичны и дружески настроены. Обе молодые дамы все еще здесь, но воздух такой бодрящий, что даже они меня не напрягают, к тому же обе объявили о своем скором отъезде, значит, побелка пройдет мирно, и принаряженный в чистое дом встретит весну вовремя.

Минора нарисовала мой портрет и собирается подарить его Разгневанному на день рождения, и, надеюсь, тот факт, что я не только позволила ей это, но и покорно выдержала бесконечные часы неподвижности, не зачтется как свидетельство моего тщеславия. Ираис, впервые увидев мой портрет, хохотала до слез и тут же подрядила Минору нарисовать и ее портрет, который она намерена увезти с собой и презентовать мужу на его день рождения в начале февраля. Право слово, если б не этот день рождения, она бы вообще отсюда не уезжала, но дни рождения для нас – грандиозные и торжественные празднества, они не могут пройти незамеченными и обычно отмечаются в присутствии огромной толпы родственников (родственники съезжаются из мест близкорасположенных и отдаленных специально для того, чтобы сообщить, как хорошо на вас сидит это платье – чего никто из них не ожидал – и что это замечательно), которые стоят вокруг столика, похожего на жертвенный алтарь, а на алтаре пылает священный огонь – белорозовые свечи, по одной на каждый год вашей принесенной в жертву богам жизни, свечи воткнуты в очень большой, плоский, липкий торт. Торт со свечами – главный аттракцион, вокруг него на столе разложены подарки, которые каждый из присутствующих счел себя обязанным преподнести. Поскольку у меня день рождения зимой, мне дарят митенки, бювары и рамочки для фотографий, если б мой день рождения приходился на лето, мне бы дарили рамочки для фотографий, бювары, но уже без митенок, и каким бы ни был подарок и кем был бы ни преподнесен, встречать его следует шумными изъявлениями благодарности, радостными восклицаниями и такими словами, как entzückend, reizend, herrlich, wundervoll и suss[42], повторяемыми снова и снова, пока бедная Geburtstagskind[43] не поймет, что еще один год ее жизни ушел безвозвратно, что она постарела на год, и от этого она чувствует еще большую усталость от бессмысленного веселья и бесконечных повторений одного и того же. Флаг на флагштоке поднят, утренние церемониальные поздравления завершены, торт съеден, тосты за здравие прозвучали, речи произнесены, рука, которую пожимают и трясут, почти отваливается. Приезжают пасторы из соседних приходов, их жены украдкой пересчитывают свечи на торте, хозяйка расположенного поблизости Schloss[44] находит время прислать горшок с цветами и посмотреть в «Готском альманахе», сколько мне исполнилось лет, является депутация с ферм, и главный управляющий в белых варежках призывает Господа пролить божью благодать на голову добрейшей госпожи, дети присмирели, сидят в уголке и примеряют митенки. Вечером – ужин для родственников и местных официальных лиц, снова тосты за здоровье, снова речи, а наутро, когда я спускаюсь к завтраку, счастливая, что все уже закончилось, меня встречает все еще не убранный алтарь, крошки от торта и пятна свечного воска, потому что слишком поспешное устранение следов праздника предполагает печальное отсутствие чувствительности, предосудительное в любом человеке, но особенно скандальное и отвратительное в нежной женщине. Все дни рождения празднуются по этой модели, и лишь очень редкие мудрецы отправляются на это время в поездки – на следующий год я постараюсь последовать их примеру, но путешествия куда-то в глубинку или к морю вряд ли могут доставить удовольствие, а если я отправлюсь в какой-нибудь город, то там наверняка отыщутся родственники, и плодородная почва их любви непременно прорастет грибом праздничного торта.

Надеюсь, из всего написанного мною вы уже поняли, до какой степени мы с Ираис считаем себя выше обычных человеческих слабостей; если вам требуются еще доказательства, то вот, пожалуйста: мы, вопреки традициям, презираем такие именинные церемонии. Много лет назад, когда мы с ней только познакомились – это было задолго до того, как мы обе вышли замуж, – я отправила ей на день рождения маленький медный подсвечник, а она через несколько месяцев послала мне записную книжку. Я ею не пользовалась, и на ее следующий день рождения выслала ей в качестве подарка, она поблагодарила меня в общепринятом стиле, а на мой день рождения я получила маленький медный подсвечник. С тех пор мы традиционно обмениваемся этими двумя предметами, таким образом проблема подарков раз и навсегда решена при минимальных затратах денежных средств и сил. Мы никогда не обсуждаем с ней этот наш маленький секрет, кроме как в обязательных благодарственных письмах.

Великолепная погода, когда все кругом радуется жизни, а безвольное сидение у огня невозможно, стоит больше недели. Мы катаемся на санках и коньках – чаще на коньках, потому что неширокие каналы, связанные с озером и речкой, замерзли, можно катиться все вперед и вперед, а не по кругу, что очень раздражает и даже отбивает охоту. Ираис прекрасно катается, и лишь скромность не позволяет мне сказать то же и о себе – должна отметить, что все немцы – великолепные конькобежцы по той простой причине, что три-четыре месяца из каждого года их жизни они могут тренироваться сколько угодно. Минора была неприятно поражена тем, что она от нас отстала и добралась до места, где для нас был накрыт чай, с опозданием на полчаса. Кое-где берега у каналов высокие, так что над ними, со стороны полей, видны только три женские головы, проплывающие мимо как бы сами по себе, что Минора и описала в своей тетради. А когда берега понижаются, то мы словно скользим по перепаханным полям – с ногами или без ног, в зависимости от высоты берега. Я заранее указывала место, где нас должны встречать с чаем и санями, на которых мы возвращаемся домой – кататься против ветра отвратительно, а по ветру – чудесно, и поскольку мать-природа не собиралась считаться с нашими желаниями, каждый раз приходилось выбирать другой маршрут. Вчера разнообразия ради мы отправились на пикник к Балтийскому морю, которое в это время года тоже замерзает, – ближайшее от нас место на побережье совершенно пустынно. У меня слабость к пикникам, особенно зимним, когда комары не кусаются и муравьи тоже отдыхают, и из всех моих любимых мест для пикников это, на Балтике, самое лучшее. Добираться до него три часа, и в дни, когда стоит определенного типа погода, ламентации Разгневанного становятся особенно выразительными. Снег должен быть глубоким, мороз достаточным, небо безоблачным, а ветер отсутствовать, и когда я, проснувшись, вижу, что условия соблюдены, то лишь очень серьезная причина может помешать мне приказать запрячь сани и отправиться в путь. Допускаю, что лошадям в такой день приходится тяжко, но для чего еще нужны лошади, как не доставлять нас туда, куда нам хочется, и тогда, когда нам угодно? И чем, скажите, лошади отличаются от всех остальных живых существ, что у них не должно быть неудачных дней? Разгневанный терпеть не может пикники, его не восхищают ни пейзажи, ни замерзшие моря, его утомляет долгая поездка через лес, который к тому же принадлежит не ему, – одинокая репа, выросшая на его собственном поле, радует его глаз куда больше, чем самая высокая, самая стройная сосна, чья снежная корона так четко вырисовывается на фоне заходящего солнца. А теперь заметьте, насколько превосходит его женщина, способная восхищаться сосной, а вернувшись в дом, безмятежно есть репу. Он раз, всего лишь раз съездил с нами сюда и заставил нас своим критиканством чувствовать себя такими ничтожными, что я больше никогда не предлагала ему нас сопровождать. Это прекрасное место, по берегу простирается бесконечный лес, проделав долгий путь, вы вдруг вылетаете из-под сени дерев к маслянисто поблескивающему морю, а под ярким солнцем виднеются оранжевые паруса далеких рыбацких лодок. Когда б я сюда ни приезжала, погода такая безветренная и кругом так тихо, что я слышу биение своего сердца. Летом здесь слышно жужжание насекомых да вскрики соек, зимой же царит мертвая тишина.

Но в каждом раю имеется свой змей, и летом, когда самое время для пикников, здесь столько комаров, что когда я привожу сюда своих гостей, они неизменно теряют терпение и принимаются оглашать тихие берега жалобными воплями. Этим мелким, но подлым насекомым совершенно нечем заняться, кроме как сидеть в огромном количестве на песке и терпеливо ждать жертву, которую пошлет им провидение, и как только появляется экипаж, они снимаются с места и тучей летят нас встречать, буквально выволакивают наружу и не отстают, пока мы не укатим прочь. Внезапное явление моря из-за сосен, бесконечный лес на пустынном берегу, разноцветные паруса в голубой дали, свежий воздух, солнечный свет, простор – ничто не радует приехавших на пикник, они ничего этого не замечают, потому что вынуждены безостановочно сражаться с ужасными созданиями. Конечно, это прекрасно – быть единственной, кто приезжает в это место и показывает его другим, но если бы сюда ездило больше народа, то, может быть, здешние комары не были бы такими изголодавшимися и вели себя поприветливей. И все же это очень удобное место, куда можно возить упорных гостей, которые не помышляют уезжать, или оставляют мои книги в саду на всю ночь, или еще каким-то образом делают свое пребывание труднопереносимым, поэтому в одно прекрасное утро, когда все они маются от жары, я вдруг предлагаю пикник на Балтике. Еще ни разу мое предложение не было встречено без криков восторга и удивления.

«О, Балтика! А вы никогда не говорили, что от вас до побережья недалеко! Как прекрасно было бы вдохнуть в такой день свежего морского воздуха! От одной мысли я просто оживаю! Как это восхитительно, увидеть Балтику! О, пожалуйста, отвезите нас!»

И я везу.

Но в эти блистательные зимние дни моя совесть чиста, как морозный воздух, и вчера утром мы отправились в путь в самом радостном настроении – даже Минора заливалась неумеренным смехом. Из мехов и шерстяных платков, накрученных на головы, было разрешено выглядывать лишь глазам, потому что в ином случае мы бы вернулись без носов и ушей, и на протяжении первых двух миль пути наше странное обличье служило поводом для взаимного хохота – я упоминаю об этом, чтобы продемонстрировать, какое воздействие на здоровые организмы оказывает сухой морозец и насколько лучше проводить такой день на воздухе, а не томиться в четырех стенах. Когда мы под свист кнута и звон колокольчиков проезжали через деревню, селяне смотрели на нас из окон, и единственным живым существом, которое встретилось на пути, был меланхоличный индюк – он глядел на нас с упреком: ну какой смысл мчаться с такой лихостью по хрустящему снежному насту?

– Глупая птица! – крикнула ему Ираис. – Шевелись, а то совсем замерзнешь! В такой день тебя следует подавать горяченьким!

И мы снова расхохотались, словно это была самая остроумная из шуток, и через мгновенье выехали из деревни и оказались в чистом поле – позади еще можно было видеть мой дом и сад, сверкающий под зимним солнцем, а впереди нас ждал лес с соснами, уходящими в бесконечность, и четырнадцать миль пути сквозь него до самого моря. В этот день все было покрыто инеем, лес стоял, будто зачарованный, как в сказке, и хотя мы с Ираис уже не раз здесь бывали, все равно, вырвавшись из-под сени деревьев, молчали, пораженные красотой этого места. У берега море было покрыто льдом, лед заканчивался темно-синей линией, усеянной неподвижными оранжевыми парусами, у наших ног лежала узкая полоса желтого песка, а направо и налево простирался сверкающий лес – мы очутились в центре мира, сотканного ледяными узорами. Это был мир покоя, мир вечного воскресенья, тишина разливалась над этим местом, как благословение.

Минора прервала молчание, заявив, что хотя Дрезден и очень красив, но это место, пожалуй, красивее.

– Не понимаю, – сказала Ираис вполголоса, словно в храме, – как это можно сравнивать.

– Вы правы, Дрезден, конечно же, удобнее, – ответила Минора.

После чего мы, не сговариваясь, вернулись к саням – лучше уж занять ее рот едой. Лошадей распрягли, накрыли попонами, и они разбрелись по берегу, а мы уселись в сани и приступили к трапезе. Для лошадей это непростое испытание – туда и обратно почти тридцать миль, и без передышки в конюшне где-нибудь посередине пути, но они такие сытые и такие избалованные, что вкусить горечи бытия им только на пользу. Я разогрела на маленьком аппарате, предназначенном именно для таких целей, суп, что помогло нам перенести холод сэндвичей – единственная неприятная часть зимних пикников, что приходится есть холодное, хотя хочется как раз чего-то очень горячего. Минора высовывалась из платков, откусывала кусок и снова зарывалась в накидки. Она все боялась отморозить нос – любовь к истине заставляет меня признать, что нос у нее был совсем неплохой и мило смотрелся бы на ком-то другом, но она не знала, как его носить, а угол, под которым носишь нос, – такое же искусство, как любое иное, ведь носы предназначены не только для того, чтобы сморкаться.

Самое трудное на свете дело – есть сэндвичи, будучи закутанной в меха и держа их руками в вязаных перчатках, полагаю, в процессе мы наглотались достаточно меха и шерсти и все время кашляли. Минору это ужасно раздражало, в какой-то момент она сняла перчатку, но сразу же натянула обратно.

– Как это неприятно! – заметила она, проглотив особенно большой клочок меха.

– Зато он окутает вам кишки, и им будет тепло, – сказала Ираис.

– Кишки! – повторила Минора, выразив отвращение к такой вульгарности.

– Боюсь, ничем не могу вам помочь, – сказала я, пока она кашляла и отплевывалась. – Все мы в одинаковом положении, и я не представляю, как его исправить, – сказала я.

– Полагаю, существует такая вещь, как вилки, – саркастически заметила Минора.

– Вы совершенно правы, – ответила я, потрясенная простотой такого решения, но какая польза от вилок, если они находятся на расстоянии пятнадцати миль отсюда? Так что Миноре пришлось продолжать жевать перчатки.

К тому моменту, как мы закончили, солнце уже опустилось за деревья, и края облаков порозовели. Старику кучеру тоже достались и сэндвичи, и суп, он вываживал лошадей, держа уздечку в одной руке, а свой обед – в другой, а мы начали упаковываться – вернее, упаковывала я, а двое других смотрели и давали ценные советы.

Кучер – его звали Петер – родился в этих местах и пятьдесят из своих семидесяти лет возил здешних обитателей, я любила его почти так же, как мои солнечные часы, и вообще не знаю, что бы без него делала – до такой степени он, похоже, понимает и разделяет мои вкусы. Никакая поездка не представляет трудностей для его лошадей, если эту поездку задумала я, он всегда готов ехать, куда я только ни пожелаю, при любой погоде и по любой дороге, он с готовностью отвечает на все мои предложения и устраняет все возражения со стороны Разгневанного, который в отместку разговаривает с ним, как с настоящим Esel[45]. В хорошие летние вечера мне особенно нравится ездить в одиночку в лес и, выйдя из экипажа, сидеть и слушать соловьев, снова и снова выводящих один и тот же мотив, а когда соловьев нет, то внимать восхитительной тишине, снисходящей на мою душу словно благословение. Соловьи в здешних местах поют одну и ту же песню и в одной и той же тональности – в ми-бемоль.

Не знаю, все ли соловьи поют именно так, или только местные. Пропев разочек, они с тихим клекотом прочищают горлышко, вроде как раздумывают, стоит ли продолжать, и заводят снова, и это самая чудесная песенка на свете. И как без Петера я могла бы предаваться этой своей страсти? Он настолько привык к моим поездкам, что без всяких указаний с моей стороны останавливается именно там, где нужно, и тогда, когда нужно, он готов возить меня хоть всю ночь, и на его чудесной морщинистой физиономии всегда написано добродушие и приветливость. Разгневанному не нравятся мои, как он считает, эксцентричные вкусы, но он ничего не может с ними поделать, потому что пока он выражает недовольство в одной части дома, я выскальзываю из двери в другой его части и прежде, чем он успевает понять, что я сбежала, и поймать меня, уже оказываюсь в лесу.

Однако и Петер не совершенен – из-за возраста он не всегда может удержать лошадей, а также порой засыпает, сидя на облучке, особенно когда ему приходится везти меня куда-то сразу после ленча. В прошлом году он дважды меня переворачивал – один раз зимой я вывалилась из саней, а один раз летом, когда лошади испугались велосипеда и экипаж влетел в канаву на одной стороне шоссе (так немцы называют столбовую дорогу), а велосипедист, испугавшись лошадей, упал в канаву на другой стороне; экипаж разбился, все мы были очень расстроены – кроме Петера, который продолжал улыбаться и выглядел так безмятежно, что у меня язык не повернулся его выбранить.

– Но вам следовало его примерно наказать! – заявила Минора, которой я, пока мы гуляли по песочку, а Петер запрягал лошадей, рассказала эту историю. Она нервно оглянулась на Петера, чья добрая физиономия виднелась над кустами, и спросила:

– А мы дотемна доберемся домой?

Солнце уже совсем скрылось за соснами, и только на самых высоких облачках еще играли розовые отсветы, с моря наползал туман, паруса рыболовных баркасов стали темно-коричневыми, стая диких гусей с громким гоготом пролетела на фоне лунного диска.

– Дотемна? – переспросила Ираис. – Вряд ли. В лесу уже почти стемнело, нам предстоит восхитительная поездка при луне.

– Это же очень опасно – позволять возить себя человеку, который может уснуть в любую минуту, – боязливо промолвила Минора.

– Но он такой милый старик, – сказала я.

– В чем я нисколько не сомневаюсь, – ответила она с издевкой в голосе, – и все же лучше, чтобы экипажами правили бодрствующие милые старички.

Ираис засмеялась:

– А вы начинаете острить, мисс Минора!

– Сегодня он не сидит на облучке, – сказала я, – и он еще никогда не засыпал стоя, а ведь в санях он стоит позади нас.

Но Минору было не успокоить, она пробормотала что-то о том, что не видит ничего забавного в безрассудстве, что доказывало, как она была встревожена, потому что это прозвучало довольно грубо.

Но Петер прекрасно себя проявил, и по крайней мере мы с Ираис получили огромное удовольствие: мы мчались по прямой дороге, на западе, между деревьями, мелькал закат, а когда мы вылетели на открытое пространство, все небо уже было усыпано мириадами звезд. Было очень холодно, и Минора сидела молча, отнюдь не склонная к веселью, какое выказывала шестью часами ранее.

– Вы довольны, мисс Минора? – спросила Ираис, когда мы из леса выехали на шоссе и впереди забрезжили огоньки деревни.

– Как вы думаете, сколько сейчас градусов? – ответила Минора вопросом на вопрос.

– Градусов? Мороза? Ой, дорогая, вы замерзли – вскричала Ираис.

– Сейчас не очень-то тепло, – угрюмо ответила Минора, и Ираис слегка пихнула меня.

– Но только представьте, насколько холоднее было бы вам без всего того меха, которого вы наглотались за ленчем, – сказала она.

– А какую замечательную главу о Балтике вы напишете в своей книге! – добавила я. – Совершенно определенно, вы – первый человек из Англии, кто здесь побывал.

– Как говорится в одной английской поэме, – сказала Ираис, – «Вошли мы первыми в простор…»

– «…Тех молчаливых вод»[46], – торопливо продолжила Минора. – Но, знаете ли, вряд ли можно вырывать цитату из контекста.

– А я и не собиралась, – покорно возразила Ираис. – Я просто взяла паузу для вдоха. Видите ли, мне необходимо дышать, иначе я умру.

На нас упал свет из стоявшего на вершине холма Schloss моей энергичной соседки: она очень гордится этим холмом, причем по праву, поскольку это единственный холм в округе.

– А вы никогда туда не ездите? – спросила Минора, кивнув в сторону замка.

– Изредка. Она очень занятая женщина, не хочу ей мешать.

– Мне было бы очень интересно осмотреть еще какой-нибудь северогерманский дом, – сказала Минора. – Буду вам очень обязана, если вы меня к ней отвезете.

– Но я не могу просто так свалиться ей на голову вместе с совершенно незнакомой девушкой, – запротестовала я. – Мы далеко не в таких близких отношениях, чтобы я могла запросто заезжать к ней со своими гостями.

– И зачем вам осматривать еще один дом? – спросила Ираис. – Я могу рассказать вам, на что это похоже, а если вы вдруг приедете, с вами никто разговаривать не станет, и если начнете задавать вопросы и записывать ответы, добрая хозяйка уставится на вас в полном изумлении и решит, что Элизабет привезла к ней сумасшедшую, которую отпустили из лечебницы. Далеко не все отличаются таким терпением, как Элизабет, – добавила Ираис, решив расплатиться по счетам.

– Для вас, мисс Минора, я готова на многое, – сказала я, – но этого я сделать не могу.

– Если же мы все-таки отправимся к ней в гости, – принялась пояснять Ираис, – то нас с Элизабет с превеликими церемониями усадят на диван перед огромным полированным овальным столом с вязаной крючком салфеткой посередине – там есть салфетка? – обратилась ко мне Ираис, и я кивнула. – А вы будете сидеть по другую сторону стола на одном из обитых красным стульев с декоративными пуговицами и кистями. Обивка же красная, да, Элизабет? – Я снова кивнула. – Пол выкрашен желтой краской, ковров нет, только коврик перед диваном. Обои темно-шоколадные, почти черные, это практично, потому что на них не видно грязи и их не приходится переклеивать. Видите ли, мисс Минора, грязь подобна греховности, есть она или нет – никого не волнует, мы стыдимся ее, только когда она становится всем заметна. По стенам через равные интервалы расставлены стулья, между ними – комоды с лампами, а в углу – высокая беленая печь. Или с изразцами? – повернулась она ко мне.

– Нет, просто беленая.

– Там чудесные большие окна, летом все было бы залито солнцем, но нет – путь ему перекрыт коричневыми кружевными гардинами и тяжелыми шторами, они всегда задернуты, как если бы напротив выстроился целый ряд домов, из которых за вами круглыми сутками следили бы любопытные глаза, хотя за этими окнами – лишь поля, деревья и птицы. Ни открытого огня, ни солнечного света, ни книг, ни цветов, лишь умиротворяющий аромат тушеной красной капусты, струящийся из-под двери, смешанный – в зависимости от времени года – с запахом мыла.

– А когда вы там побывали? – спросила Минора.

– Когда я там бывала? Лучше спросите, когда я там не бывала. Я бываю там всю мою жизнь.

Глаза Миноры из-под всех ее накидок и платков сначала недоверчиво уставились на меня, потом на Ираис – глаза большие, с длинными темными ресницами, и кто я такая, чтобы усомниться в их красоте – каждым по отдельности, потому что вместе они производили не лучшее впечатление.

– Единственная тонкость, которую вы могли бы там почерпнуть, – продолжала Ираис, – это значение, которое придается в Германии углам дивана. Если бы мы приехали все втроем, то меня посадили бы в правый угол, это почетное место, а я – главная незнакомка, Элизабет пригласили бы сесть в левом углу, поскольку ее уже знают, и она вторая по значимости гостья, хозяйка уселась бы поближе к нам в кресло, а вам, как персоне совершенно незначительной, пришлось бы самостоятельно выбирать себе место, либо вас усадили бы на стул лицом к нам, чтобы нас разделял стол: таким образом обозначается социальная пропасть, разделяющая замужнюю женщину от обыкновенной незамужней. Ничто так элегантно не символизирует различия, как углы дивана. Если бы вы, мисс Минора, каким-то образом заняли правый угол дивана, то наступил бы конец света, по крайней мере, вам бы удалось произвести не меньшую сенсацию. То, что вас усадили бы на стул на другой стороне стола, сразу же указало бы и на ваше место на шкале предпочтений и определило бы ваш социальный статус или отсутствие такового, – и Ираис слегка задрала нос.

– Поместите это в заголовок своей следующей главы, – добавила она.

– Что поместить? – раздраженно спросила Минора.

– Как, что? «Диванные тонкости», конечно же. А если, – продолжала Ираис, поскольку Минора никак не отреагировала на ее предложение, – вы все-таки решите нанести визит, да еще, по доброй традиции, которая преследует всех невинных, в неудачное время, а именно в день большой стирки, то тогда чрезвычайно занятая хозяйка дома заставит вас ждать в холодной комнате, пока она переодевается, и вы уже начнете подозревать, что погибнете от нужды и голода; а когда она наконец явится, то ее натянутая улыбка четко даст вам понять, какая злоба кипит у нее в душе.

– Но какое отношение хозяйка дома имеет к большой стирке?

– Какое она имеет отношение к стирке? О, святая невинность – простите мне мою фамильярность, но подобное неведение относительно сельских обычаев даже трогательно в человеке, который вознамерился об этих обычаях писать.

– Не сомневаюсь, что я весьма невежественна во всем, что касается сельской жизни, – высокомерно ответила Минора.

– Время большой стирки, – пояснила Ираис, – это для каждой Hausfrau святое время, расписание соблюдается неукоснительно. Большая стирка случается каждые два или три месяца, и в это время все остальное в доме замирает, все приносится в жертву большой стирке, мужья и дети пребывают в забвении, и никто не рискует приближаться или мешать хозяйке дома в эти дни полного очищения.

– Вы действительно хотите сказать, – с ужасом осведомилась Минора, – что стираете вещи лишь четыре раза в году?

– Да, именно это я и имела в виду, – отозвалась Ираис.

– Но это отвратительно! – воскликнула Минора.

Ираис приподняла свои хорошенькие бровки:

– Тогда вам следует поостеречься и ни за что не выходить замуж за немца.

– Но какова цель всего этого? – настаивала Минора.

– Ну, полагаю, выстирать постельное белье.

– Но почему с такими большими интервалами?

– Это служит явным и прямым доказательством того, что вы владеете большим запасом белья. Если бы вам требовалось стирать каждую неделю, как принято у вас в Англии, на вас смотрели бы свысока как на персону, у которой белья хватает лишь на столь короткий период, и вас бы тогда дружно презирали.

– Да, но тогда бы в моем доме не скапливалась грязь, в нем все время было бы чисто!

На это мы ничего не сказали – сказать было нечего.

– Какая, должно быть, счастливая страна эта ваша Англия, – помолчав, со вздохом произнесла Ираис – наверняка перед ее мысленным взором предстал восхитительный вид земли, полной прачек и проворных джентльменов, бросающихся к дверным ручкам.

– Во всяком случае, чистая, – ответила Минора.

– И все же мне бы не хотелось там жить, – резюмировала я, поскольку мы уже подъезжали к дому, и я вспомнила и туман, и зонтики. Я с любовью смотрела на старый западный фасад дома и думала, что жить и умереть я хочу здесь и что не было здесь женщины счастливее Элизабет.

Я была так занята после отъезда Ираис и Миноры, что почти не заметила наступление весны, а между тем сад поспешил надеть свою зеленую в цветах нижнюю юбку – пока лишь нижнюю юбку, потому что волшебные нежные зеленые листочки появились только на подлеске, а деревья над ним еще стояли голые.

Февраль закончился до того, как я поняла, что он наступил, потому что я была занята подготовкой теплиц, сеяла в них петунии, вербену и душистый табак, при этом не менее тридцати грядок было отведено под овощи – недавно меня осенило, что выращивать овощи может быть так же интересно, к тому же некоторые считают, что пользы от них больше, чем от цветов, и вообще решила взять под свое крыло и фруктовый сад, и огород. Так что я ринулась в это дело со всем рвением новообращенного, и мои февральские вечера были заняты изучением садоводческой литературы, дни – применением обретенной мудрости. Кто сказал, что в сельской местности февраль – скучный, печальный, медленный месяц? Это был замечательный месяц, пролетевший мгновенно, погода стояла мягкая, позволявшая и копать, и удобрять, а во всех комнатах были расставлены подснежники. Чем дольше живу, с тем большим решпектом отношусь к навозу во всех его воплощениях, и хотя год только начался, изрядная часть денег, выделенных на булавки, уже потрачена на синтетические удобрения. Разгневанный говорит, что он еще никогда не встречал молодую женщину, которая тратила бы свои деньги подобным образом, на это я заметила, что, наверное, приятно иметь оригинальную жену, а он возразил, что слово «оригинальная» вряд ли подходит, скорее, следовало бы употреблять слово «эксцентричная». Но и хорошо: значит, я действительно эксцентричная, если даже муж считает меня таковой; но мои причуды носят весьма практический характер, и когда у меня вырастет самая большая цветная капуста и самый нежный салат во всей Пруссии, он должен будет самым первым встать и восславить меня.

Я заказала в Англии семена кабачков, поскольку здесь их не выращивают – местные пытаются заменить их вареными огурцами, но вареные огурцы – отвратительная вещь, и я не понимаю, почему бы кабачкам не произрастать и здесь. Кабачки и примулы, или первоцветы, – таков английский вклад в мой сад. Я привезла корешки первоцветов в жестяной банке из Англии, и волновалась, приживутся ли они. Поскольку в Фатерлянде я их не встречала, то была уверена, что здешние зимы не для них, потому что если бы они здесь росли, я бы их точно не проглядела. Ираис весьма заинтересовалась экспериментом – она прочитала столько английских книг и так много слышала о примулах, что они в ее сознании сплелись с роялистами, прекрасными дамами, всякими Дизраэли, она мечтает увидеть наконец таинственный политический цветок[47] и сорвала с меня обещание: как только он расцветет, тут же ей телеграфировать – она немедленно примчится. Но они пока что никоим образом не намерены проявить себя, я лишь надеюсь, что холода не отправили их в цветочный рай. Боюсь, первое впечатление первоцвета от Германии оказалось довольно прохладным.

Ираис пишет мне раз в неделю, расспрашивает о саде и детях и объявляет о намерении приехать, как только от нее съедут многочисленные родственники. «А они не собираются, – написала она на днях, – пока их не прихватит первым морозцем, тогда они исчезнут, как поздние георгины – махровые, естественно, потому что не махровые слишком милы, чтобы сравнивать с ними родственников. У меня здесь полный набор кузенов и кузин, дядюшек и тетушек, они застряли еще со дня рождения мужа, но это не значит, что все они живут постоянно – они сменяют друг друга, и я совершенно запуталась, никак не могу понять, где кончаются одни и начинаются другие. Муж сразу после завтрака уезжает, как он это называет, присматривать за хлебами, а я остаюсь в их распоряжении. Я бы тоже присматривала за хлебами – даже за одним-единственным колоском, так бы и присматривала за ним с утра до ночи сочувственно-сочувственно, пока родственники сидели бы дома и таинственные тетушки готовились бы в очередной раз высказать мне всю правду. Знаете ли вы мою тетю Берту? Она в особенности любит ошарашивать меня непонятными вопросами. Я невероятно устала от попыток угадать правильный ответ, потому что как бы я ни ответила, мне тут же для моей пользы говорится вся правда. „Почему ты прикрываешь волосами лоб?“ – спрашивает она, и я пытаюсь сообразить, почему все-таки я прикрываю волосами лоб и зачем ей это нужно знать, или, может, она и так знает и пытается подловить меня на неправильном ответе. „Я не знаю, тетя, – отвечаю я покорно, так и не придумав ответа. – Может, моя горничная знает? Мне позвать ее и спросить?“ И тогда она сообщает, что я ношу волосы таким манером, чтобы скрыть морщины на лбу, которые говорят о вялом и вечно недовольном нраве. Если она и так знает, то какой смысл спрашивать меня? Они постоянно загадывают мне такие загадки, у меня поистине кошмарная жизнь. О, дорогая моя, родственники подобны лекарствам – порой полезны, иногда даже приятны, но только если принимать их в малых количествах и редко, а в целом бывают вредны и даже губительны, так что лучше их вообще не принимать».

От Миноры за это время я получила лишь одно послание, в котором она благодарила меня за гостеприимство и сообщала, что высылает мне английскую мазь, чтобы я лечила ею ссадины после катания на коньках, – это чудесное средство, она уверена, что мне понравится, отправка посылки обошлась ей в две марки, не буду ли я так любезна вернуть их мне почтовыми марками. Я долго размышляла над этим. Было ли это намеренное оскорбление, реванш за то, что мы над ней смеялись? Или, может, она лично заинтересована в продаже этого притирания? Или это искреннее представление Миноры о благодарности за мое гостеприимство? Что же касается ссадин, то всякий сколько-нибудь пристойный конькобежец знает, что на определенном уровне этот вид спорта совершенно не опасен, и если синяки и ссадины все-таки были, то все они сосредоточились на Миноре. А потом вспомнила, что в тот первый и единственный раз, когда я упала, Минора как раз повернулась, и ее явный восторг был лишь слегка прикрыт напускным сочувствием. Я отослала марки, получила примочку и решила позволить ей исчезнуть из моей жизни – по просьбе моей подруги я выступила в роли доброй самаритянки, но даже лучшие из самаритян могут возмутиться, когда им навязывают целебные масла «для их же пользы». Но зачем тратить время на размышления о Миноре, когда наступила Пасха, истинное – вопреки календарю – начало года? Минора принадлежит зиме, которая прошла, тьме, которая закончилась, и не имеет никакого отношения к той жизни, которой я буду жить в следующие полгода. Весна пришла! Я готова танцевать и петь от радости. В моем саду возрождается красота, в моем сердце – надежда! Весь этот светлый пасхальный день я провела вне дома: сидела сначала среди анемонов и чистотела, потом с детками отправилась на прогулку в Хиршвальд – глянуть, что там уже натворила весна; день был такой теплый, что мы улеглись на землю и сквозь еще голые кроны берез смотрели на пухлые белые облака, неподвижно висевшие в голубом небе. Чай мы тоже пили на улице, в траве, и когда день подошел к концу и детки ушли спать, а мелкие анемоны закрылись на ночь, я все еще бродила по дорожкам, и сердце мое было преисполнено благодарности. Когда ты окружен таким богатством, таким совершенством, дарованным тебе просто так, ни за что, то понимаешь, насколько бесконечно ничтожна вся людская благотворительность, до какой степени она жадная, если мы обижаемся, когда наши дары не оцениваются сразу же и по достоинству. Я искренне верю, что благословение, которое дарует мне сад, надо заслужить, работая непрестанно над тем, чтобы становиться милосерднее, терпеливее и жизнерадостнее, подобно счастливым цветам, которые я так люблю.

Тридцатилетняя война – условное название ряда военных конфликтов в Священной Римской империи германской нации и Европе вообще, продолжавшихся с 1618 года по 1648 год и затронувших в той или иной степени практически все европейские страны. Война началась с религиозных столкновений между протестантами и католиками.

Густав II Адольф – король Швеции (1611–1632), прозванный Львом Севера и Снежным королем.

Fantaisie déréglée (фр.) – здесь: необузданные фантазии.

«Mais je les redoute» (фр.) – «Я их боюсь».

Ипомея – род цветковых растений семейства вьюнковые.

Чайные или чайно-гибридные розы – вид сортов роз. Точных данных о происхождении вида не существует, в Европу растения были завезены из Китая в конце XVIII или в начале XIX века. Современные ученые считают, что это были экземпляры культурных гибридных сортов, выведенных на основе китайской розы (Rosa chinensis) в Восточной и Юго-Восточной Азии. Окраска различная, от чисто белой до желтой и красной с разными оттенками.

Строка из стихотворения «Сад» английского поэта Эндрю Марвелла (1621–1678) в переводе Г. Кружкова.

Намек на строки из поэмы Джона Мильтона «Потерянный рай»: «Так справедливость вместе с милосердьем Да будут вечной славою Моей». Перевод Николая Холодковского.

Hirschwald (нем.) – Олений лес.

Anspruchslos (нем.) – невзыкательна.

Himmel (нем.) – небеса.

Noch ein dummes Frauenzimmer! (нем.) – Еще одна глупая женщина!

Фридрих II или Фридрих Великий – король Пруссии с 1740 по 1786 годы. Яркий представитель просвещенного абсолютизма, основоположник прусско-германской государственности.

Backfi sch (нем.) – девочка-подросток.

Unangenehme (нем.) – неприятная.

Die war doch immer verdreht (нем.) – Она всегда была со странностями.

Gasthof (нем.) – постоялый двор, небольшая гостиница в сельской местности.

Redensarten (нем.) – банальности, общие фразы.

Unsinn (нем.) – глупости.

Fetzt halte ich dich aber fest! (нем.) – Попалась!

Ou etes-vous donc, petite sotte? (фр.) – Где ты, глупышка?

Warte nur, wenn ich dich erst habe! (нем.) – Ну подожди, вот уж у меня!

Diesmal wirst du mir aber nicht entschlupfen! (нем.) – На этот раз не ускользнешь!

«Kreuzzeitung» (нем.) – ежедневная газета, выходившая в Прусском королевстве.

«Trost in Trauer» (нем.) – «Утешение в скорби».

Auge um Auge, Zabnum Zahn (нем.) – око за око, зуб за зуб.

Hebe dich weg von mir, Sohn des Satans! (нем.) – Изыди, сын Сатаны!

«Всемогущий Бог первым насадил сад. И действительно, это самое чистое из всех человеческих наслаждений. Оно более всего освежает дух человека…» – отрывок из эссе Фрэнсиса Бэкона «О садах».

Wenn du schreist, kneife ich dich bis du platzt! (нем.) – Если крикнешь, буду щипать тебя, пока кожа не лопнет!

Will Satan mich verschlingen, So lass die Engel singen Hallelujah! (нем.) – Сатана сожрет меня, так пусть ангелы поют Аллилуйя!

«Готский альманах» – самый авторитетный справочник по генеалогии европейской аристократии, ежегодно издававшийся на немецком и французском языках в 1763–1944 гг. в городе Гота (герцогство Саксен-Кобург-Гота).

– 10° по Фаренгейту равно –23° по Цельсию.

От нем. Vaterland – Отечество.

Spickgans (нем.) – копченая гусиная грудка.

Олдерни и Сарк входят в число Нормандских островов в акватории Ла-Манша.

У слова sage по-английски несколько значений. Здесь и «мудрец», и «шалфей» – это омонимы.

О шалфее и луке говорится в одной из рождественских песенок: хлебные крошки с пряностями, шалфеем и луком – традиционная английская начинка для рождественского гуся.

Christkind (нем.) – Младенец Христос.

Dolus eventualis (лат.) – косвенный умысел.

Биметаллизм – денежная система, при которой роль всеобщего эквивалента закрепляется за двумя благородными металлами (обычно золотом и серебром). В конце XIX века в большинстве стран биметаллизм был заменен золотым монометаллизмом.

Пророк Илия, убегая от нечестивой царицы Иезавели и проблуждав день по пустыне, прилег отдохнуть под можжевельником, и там ему во сне явился ангел Господень.

Entzückend, reizend, herrlich, wundervoll, suss (нем.) – восхитительный, прекрасный, славный, чудесный, милый.

Geburtstagskind (нем.) – именинница.

Schloss (нем.) – замок.

Esel (нем.) – осел, глупец.

Из «Поэмы о старом моряке» Сэмюэля Тэйлора Кольриджа, перевод Н. Гумилева.

В 1905 году баронесса Орци опубликовала роман «Алый Первоцвет» – это прозвище носит британский шпион, который во время французской революции помогает аристократам спасаться от гильотины. На похороны Дизраэли, премьер-министра Великобритании, королева Виктория прислала венок из первоцветов.