Жесткие пальцы сжались на моем подбородке. Грубые, шероховатые. Чужие.

Этой ночью я впервые увидела его. Услышала имя своего палача.

— Дава, смотри за девчонкой! Сейчас убежит!

Давид.

Так звали моего палача.

Углы его рта хищно приподнялись. Я увидела белые зубы, а следом — черные, как кромешный ад, глаза.

— От меня не убежит.

В его хриплом голосе — ни капли сомнения.

В моем теле — ни капли сил на борьбу.

Я знала: моя судьба предрешена.

Ночью они прокрались в наш дом. Они убили моего отца, и я не знаю, что они сделали с мамой.

— Помогите, — взмолилась я, — не трогайте нас. Мы не сделали ничего плохого.

Я глотала гордость и страх, а он едва ли слышал меня. Головорезы звали его Давидом, а я добавляла: Давид Жестокий.

Потому что черные глаза стали вконец беспросветными, а хватка — сильнее.

Убийцы переговаривались между собой и одновременно грабили наш дом. Они пришли сюда не за золотом, но берут его бонусом. Я сразу поняла: за мою семью им заплатили слишком мало.

В их руках сверкали мамины украшения.

Но только не в руках Давида — в них была только я. Он держал меня крепко, будто свою собственность.

А сзади то и дело отпускали грязные шуточки. И Давид смеялся над ними. Смотрел на меня и смеялся.

— Я отомщу, — прошелестели мои губы.

Давид Жестокий не слышал меня.

Все происходило стремительно. Я звала на помощь, но в какой-то момент мой голос охрип.

Раздался выстрел. Не один. Я поняла, что они убили и ее. В доме остались только мы — я и мой единственный палач. Он избавился от своих сообщников тоже.

Осталась только я.

— Малая, иди ко мне.

Давид Жестокий. Я прозвала его так. Он не спас мою семью, но избавился от своих друзей.

Зачем?

Почему оставил меня в живых?

Для чего я ему нужна?

— Никто тебя не тронет. Не бойся.

Они напали на мою семью. Они уничтожили нас. Давид не спас никого, хотя я молила его о помощи.

В глазах окончательно потемнело.

А в голове билось только одно: его зовут Давид. И я буду мстить.

Я запомнила все: у него были демонические глаза и рот, из которого вырывался дьявольский смех.

Он оставил меня сиротой и заставил жить дальше.

— Тебя никто не обидит, — обещал он, вытаскивая меня из родительского дома.

Никто.

Кроме него самого.

Давид

Жасмин

— Хочешь, чтобы я развязал тебя?

Он усмехнулся, мол я наивная. А я такой никогда не была. Я другая, и он таких ни разу не встречал.

На его счастье.

— Так будет даже лучше, — прошелестел он губами.

И принялся сдирать с меня веревки. Сильные руки неоднократно задевали мое тело, обтянутое тугим и чересчур облегающим бельем. Его грубые прикосновения порождали болезненные воспоминания.

Прошли годы. Давид Басманов меня не помнит.

«Оденься красиво, затми его глаза тряпками и своей покорностью, и он тебя не вспомнит».

Он так сказал. Мой спаситель. Тот, благодаря кому я здесь.

Когда мой палач стянул с меня последнюю веревку, я испугалась саму себя. И крепче вжалась в стену, впиваясь глазами в пистолет на его поясе. Он манил и притягивал. Я любила держать этот металл в своих руках. Басманов еще не знает, как хорошо я стреляю. Как я опасна для него.

Стало жарко. Я задышала чаще и подняла взгляд.

Мое состояние убийца воспринял как попытку к бегству. Он недобро прищурился, и оскал появился на его полных губах. Но я знала, какими тонкими могут быть эти губы, когда он зол.

— Куда собралась?

Я смело улыбнулась, а его пятерня обхватила мою шею — чуть ниже затылка. Невольно шагнув вперед, я впечаталась в жесткую грудь и охнула. Его язык с силой вторгся в мой рот.

Он хочет открыть свой подарок.

Прямо сейчас.

— Мм… — простонала я, прокручивая план событий.

От его поцелуя во рту оставалась лишь горечь.

Я ненавидела его.

Но позволяла себя целовать. Мои губы казались ему сладкими, отрываться от них он был не намерен.

Он был голоден.

Грудь пронзила боль: первый поцелуй — это так важно. У меня он состоялся с убийцей и был далек от романтики. Сильные пальцы на моей шее сжимались все крепче и крепче.

— На хрена тебя нарядили в белье? — выдохнул он прямо в губы.

— Я тоже не знаю, — шепотом ответила я.

Я боялась, он искусает меня до крови.

Говорят, что язык — это самая сильная мышца. Я в этом убедилась. Он этим языком весь мой рот обследовал — так жадно, ненасытно. А еще мое дыхание его возбуждало. Испуганное. Храброе.

Когда он отпустил меня, я закашлялась.

И увидела на его руках красные следы от наручников, а на своих — от веревок. Туго перевязанных, накрепко. Следы пройдут нескоро, как и губы.

— Ты мне нравишься. Тебя ждут дома?

— Дома? — я с трудом дышала.

— У тебя кто-то есть? Ты свободна? — недовольно повторил он.

Его глаза давно повязли во тьме. Он хочет меня. У него давно не было женщины.

Я понимаю, что мне не уйти от него невинной.

— У меня никого нет. Я свободна.

Это была правдой. Из-за него у меня никого нет.

Ответ Давиду понравился, ведь он хочет оставить меня себе.

— Это хорошо. Возможно, ты сегодня задержишься.

Возможно, ты ошибаешься.

Сегодня все будет иначе.

Последующий треск ткани отрезвил меня. Бюстгальтер треснул и полетел прочь — он стал уродливым и не нужным. В чем мне теперь уходить от него — я не знала, а убийцу это мало заботило.

— Красивая…

Груди коснулись чужие руки.

Грубо, жестко. Я охнула.

Услышав скрежет зубов, я старалась не смотреть на его искривившийся в голоде рот. Я облизала опухшие губы и уставилась на пряжку ремня. Снова. Рядом с ремнем торчал ствол. Вот, что манило меня.

Давид отошел на шаг и впился в мое тело голодным взглядом.

Если он возьмет меня — я не переживу. Как не пережила бы, если бы ему удалось поставить меня на колени.

— Подойди. Ко мне, — отчеканил зверь.

Я встрепенулась. И сделала шаг, смотря только на рукоять. Он думает, что я возбуждена, и это его убьет. Убьет надменность, самолюбие, спесь и гордыня.

Но когда я приблизилась — обнаженная по пояс — он схватился за рукоять и бросил пушку на пол. С диким грохотом.

И начал меня ласкать.

— У тебя красивая грудь, — он задаривал меня комплиментами, — ты хорошая девочка. Нравишься мне.

Как же я ненавижу тебя, Басманов Давид.

Я думала, сердце выпрыгнет из моей груди.

Быть рядом с ним и не сойти с ума — мне многого стоило.

И поэтому, когда в квартиру ворвались неизвестные, я осторожно выдохнула. Это мое спасение.

Еще бы немного, и он бы он сломал меня. Взял бы прямо здесь, надломив мою волю.

Когда в дверь застучали, он уже раздвинул мне бедра и почти трахнул меня пальцем.

— Запомни, где мы остановились, — прохрипел голодный зверь.

Давид нехотя отпустил меня, а я нашла взглядом пистолет — он укатился в самый угол. Поправив штаны, Басманов первым делом схватил его.

— Кто это? — спросила я.

Давид бросил на меня хмурый взгляд, словно уже забыл о моем существовании. Он устало потер лицо ладонью и быстро проверил магазин.

— Я разберусь. Спрячься. И не выходи, пока я не скажу, — велел он.

Я оглянулась. Подхватив с пола платье, я спряталась за шкафом и натянула на себя порванную одежду. Лучше, чем ничего.

Последнее, что я увидела, это как лицо Давида исказилось в гримасе ярости. Кажется, друзей он не ждал. У него их попросту не было.

Я притаилась за шкафом, а в коридоре послышались звуки борьбы. Удар за ударом заставляли стены дрожать.

Я спокойно отсчитывала до трех. Пыталась понять, кто лидирует, а кого сейчас методично избивают.

Судя по тому, что Давид один, сила не на его стороне.

— Ну что, сукин сын, будешь еще бросать тех, кто тебе добро сделал?!

Чужой бас пробрал до дрожи. Он лидировал.

Кто-то рядом засмеялся — их было двое.

— Смотря что ты зовешь добром, — сплюнул Давид.

Звуки борьбы возобновились. От досады я прикрыла глаза и дождалась, пока прозвучит первый выстрел.

Всего их будет два.

Дальше последовал мат и непрерывная борьба. Я выглянула и увидела, что Давида ранили, но он продолжал удерживать позиции.

Один из нападавших тоже был ранен, и он полз за пушкой. Другой с перекосившимся от ярости лицом сжимал крепкую шею Басманова. Его люто ненавидели, и, как оказалось, не только я.

Время шло на секунды. Один душил, другой пытался доползти до пистолета. Итог мог быть печальным.

Давид скинул руку бандита и заломил ее ему за спину. Бандит взревел. Между ними снова началась схватка, и я вышла из укрытия.

Это могло кончиться плохо.

— Жасмин! — заорал Давид, увидев меня.

Я видела цель и не видела препятствий. По пути ко второму раненому я перебирала подходящие приемы. Знания и хорошая практика в карате дали мне многое.

У меня было еще десять секунд, пока он не дополз до пушки. Противника, не чувствующего угрозы, было несложно устранить. Тем более, раненого. Я сделала выпад, и бритоголовый взревел, затрепыхался, а затем замолк. Этого хватило, чтобы добраться до пистолета первой.

Он был ликвидирован.

Я тяжело дышала.

А Давид расправился со своим обидчиком и медленно приближался ко мне. Я крепко сцепила пальцы на металле.

— Ты что с ним сделала? — оскалился он.

— Отключила ненадолго, — процедила сквозь зубы, — скажи спасибо.

— Ты кто такая?

Прищурившись, Давид сделал выпад. Прижал меня к стене и, будто предчувствуя, выбил пистолет из рук.

Так сильно и резко, словно он совсем не был ранен.

— Я тебя спасла, — нашла оправдание.

— Я и сам бы его опрокинул.

Не спорю. Но рисковать боялась.

Давид смотрел на меня недолго. Обвел задумчивым взглядом, меня осмотрел и спрятал пистолет себе за пояс. У меня отнял, так надежнее.

Когда мы оба отдышались, он смягчился.

— Жасмин, Жасмин… интересная ты. Что за приемчик был? Карате? — прицелился он взглядом.

— Разве нам не нужно убираться отсюда? — соскальзываю с острой темы.

Он ухмыльнулся и повел меня за собой. Оставаться здесь было опасно, поняла я. На улице холодный ветер опалил наши разгоряченные тела.

Я думала, он отпустит меня у подъезда. Перегорит, не захочет больше, но вместо этого он повел меня к своему автомобилю.

— Ты ранен. Тебе нужно в госпиталь.

— Куда намылилась, красивая? — интересуется грубо, — ты со мной теперь поедешь. Карате владеешь, значит, и пулю вытащишь.

Пулю?

Я буду вытаскивать пулю из убийцы своих родителей?

— К тому же, мы еще не закончили.

Стояла глубокая ночь. В разодранном платье я села в машину того, кто по мне, похоже, ненасытно голоден.

Как же я ошибалась.

В мертвой тишине прозвучал щелчок. Двери спорткара заблокировались, а в бедро — там, где было разорвано платье — уперлось холодное дуло.

Я не смотрела в черные глаза, но уже знала его вопрос.

— Без глупостей, девочка. Ответишь честно и будешь жить.

Тем временем дуло сместилось ниже. Оно коснулось внутренней стороны бедра, заставляя грудь подниматься все чаще.

— Ты одна знала, что я буду трахаться этой ночью. Я был нехило уязвим, поэтому спрошу один раз. Как ты связана с этими ублюдками? И кто ты такая?

Давид

Следующие полчаса мы молчали. Я — тяжело дыша, она — испуганно. Жасмин говорила, что уже вытаскивала пулю, только сейчас ей было очень хреново. Но главное, что справляется.

От кого ты бежала из Новосибирска, Жасмин? Или к кому?

Ты меня охренеть как интересуешь, девочка.

— Больно? Сейчас зашивать буду.

— Не больно. Давай быстрее, — подгоняю торопливо.

— У тебя лоб мокрый. Тебе плохо?

Заметила ведь. Внимательная.

— Ты долго возишься, — недовольно выдохнул.

— Нельзя спешить. Шов некрасивый будет.

Бросаю взгляд исподлобья — Жасмин осторожничает, медлит. Словно нарочно мне боль растягивает.

Я же потом ответ возьму. Не боишься, Жасмин?

— Ты мое тело еще не разглядела? Я весь как один сплошной шов. А этот хоть о тебе напоминать будет, так что давай, двигай пальцами скорее.

Я сцепил челюсти, приготовился.

В ответ на грубость Жасмин начала действовать быстрее. И больнее. Я впился взглядом в стол, измазанный в крови.

Другая бы на ее месте в истерике билась.

Например, Диана.

— Она тоже была из Новосибирска, — выпалил, почувствовав первый шов. Лишь бы не отключиться здесь и сейчас.

— Кто? Ты ее любил? — глаза Жасмин пытливо впились в мое лицо.

— Тебе разрешали задавать вопросы?

Грубо.

Жестко.

Зато без лишних вопросов.

— Я закончила, — прошелестела Жасмин через десять долбаных минут.

— Не закончила.

Я достал из кармана ампулу и шприц в упаковке.

— Вколи вот это, и спать пойдем.

— Это сильный препарат, — недовольно поджимает губы, изучив название, — могут начаться галлюцинации. Я знаю, я медик.

Я посмотрел на нее в упор.

И больше слов не потребовалось — Жасмин послушно набрала в шприц лекарство и сделала, как я сказал.

— Идем. Я устал.

— Мы будем спать вместе? — ее голос дрогнул.

Я забрел в одну из спален, где была двуспальная кровать. Выбросил окровавленную рубашку на пол и оглядел чистый бинт на плече. Ювелирная работа. Грех не иметь такую девочку рядом с собой.

Я тяжело опустился на кровать и хлопнул пятерней рядом с собой.

— Снимай платье и ложись. И советую тебе проделать манипуляции именно в таком порядке. Хочу тебя голую. Рядом с собой.

Слова дались мне тяжело.

Вытягиваю из-за пояса пистолет, бросаю на тумбу. Лекарство начинало действовать. Надо уснуть, пока не вернулась боль.

Жасмин затравленно глянула на тумбу. Аргумент принят.

В добровольно-принудительном порядке она стянула платье и тут же забралась под одеяло. На самый край легла, будто я не достану.

А я взял и достал. Здоровой рукой схватил ее за талию и притянул к себе. Жасмин охнула от рывка, а я с наслаждением уткнулся в ее волосы. Она мной пропахла, и это был охренительно приятный запах.

— Не трону, спи. Сегодня не трону.

Жасмин напряглась, но промолчала. И покорно к моей груди прильнула.

Теплая. Нежная. Без нее бы не уснул. Валялся бы в тишине, пялился бы в одну точку, но не уснул.

Мое обезболивающее. Моя Жасмин.

Я провалился в сон моментально.

А ночью проснулся от криков. Душу раздирающих криков. Жасмин плакала во сне и надсадно звала на помощь.

Я рывком схватил пистолет. Сонными глазами уставился во тьму и рефлекторно загородил собой Жасмин.

Рефлекс защищать кого-то — это нечто новое. Ранее неведомое мне.

Дома кто-то был, подумал я, услышав ее истошные крики сквозь сон.

Но во тьме зияла пустота. В квартире было тихо, если не учитывать вопли Жасмин. Она никак не успокаивалась. Ей снился сон.

— Твою мать, этого еще мне не хватало, — чертыхнулся сквозь зубы.

Я включил ночник.

Женское тело металось на постели подобно раненому зверю.

Бледное лицо Жасмин было влажным. Губы ее искусаны — не мной. Голос уже хрипел, скоро просядет вовсе.

Пора было тормозить. Так дело не пойдет.

Я перехватил тонкое запястье и насильно перевернул девчонку на спину. Позже понял, что это было зря — от моей хватки она закричала еще сильнее.

Зато распахнула глаза. Проснулась.

— Не ори! — велел я.

Но Жасмин будто не слышала меня. Глазами здесь, разумом — не со мной. Кричала без перебоя, хоть пощечину влепляй.

Пришлось рывком закрыть ей рот. Пусть грубо, зато действенно. Не хватало мне соседей, что сбегутся на ее ор, и последующих нарядов по мою душу.

Девчонка продолжала метаться по постели.

В темноте ее глаза нашли меня, и я подумал: все, сейчас успокоится.

Но эта ночь, как и сама Жасмин, была полна сюрпризов.

Я получил удар в живот.

Нехилый такой, блд, удар.

Я согнулся пополам. Здоровый крепкий мужик — согнулся. Пополам.

— Ах ты… — прохрипел через силу.

Не теряя позиции, я рывком переместил руку на ее горло. Самая комфортная зона для того, чтобы обездвижить.

На ее тонкой шейке быстро билась жилка. Я надавил на нее. Чтобы заглушить ее крики, пришлось действовать грубо.

Жасмин сразу притихла. Пришла в себя и поняла размах своих выкрутасов. Пока я пытался справиться с болью в солнечном сплетении, наступила блаженная тишина.

Пиздец. Какая-то девчонка уделала.

Но сил у нее все равно мало — меня скинуть до сих пор не может. Трепыхается, стонет, но подо мной. Ни хрена у тебя не получится, Жасмин. Я уже готов к любой твоей выходке.

— Ты охренела, девочка? — процедил я.

Разом схватил ее запястья и резко задрал их над головой. Жасмин вскрикнула.

Ноги ее безвольные тоже коленом развел. Удар больше не собирался получать.

Обездвижил. До крайности.

До неприличного положения. Плоть к плоти, от одежды я мысленно нас уже избавил.

В глазах затуманилось на миг. Пока не увидел ее мокрое лицо.

— Пришла в себя? — выдавил мрачно.

Жасмин молчала.

Хорошо, что вместе с ее руками и волосы к подушке прижал, чтобы взгляд отвести не смела.

Она и не отводила. Лежала подо мной и больше не рыпалась.

— Что с тобой, твою мать?

Молчим.

Глаза в глаза пялимся. В ее бездне уже давно минусовая температура. Рот в рот дыханием друг друга убиваем.

Опустил взгляд ниже. А вот губы у нее наверняка горячие. И сладкие.

Жасмин дышала тяжело, и это было красиво. Грудь подо мной вздымалась прекрасно.

В паху моментально стало напряженно.

Что снилось? Не скажет. Партизанка.

Склоняюсь ниже, не сводя взгляда с ее губ. Жасмин глазами противится, телом в статую давно превратилась.

— Раз говорить не хочешь, будешь целовать, — заключил мрачно.

Но Жасмин будто не здесь. Проживает где-то жизнь, что ей снилась. Но не здесь.

Даже не дергается, когда я толкаюсь меж ее бедер, показывая, как сильно я хочу ее.

Бешено.

До одури.

И плевать я хотел на ее состояние — она добровольно ко мне пришла. Я предупреждал.

— Ты можешь рассказать мне, — даю ей последний шанс, — что снилось? Или кто?

Не рассказывает. Молчит горделиво.

Я рывком врываюсь в ее рот.

О ране я вспоминаю в последнюю очередь. Когда она начинает кровоточить, а от сладких губ уже не оторваться.

Хватаю Жас за подбородок, на свой риск выпуская одну руку.

Врываюсь в ее рот глубже, сильнее.

Приди в себя, девочка.

Я хочу тебя.

— Мм… — простонала слабо.

Подала признаки жизни.

Наконец.

Сильнее раздвигаю коленом ее ноги.

Я давно готов. И плевать хотел на рану. Я скорее сдохну от того, что ее сейчас не возьму. Если не овладею телом той, что так глубоко засела в голове.

А если сбежать вздумает?

А она ведь такая интересная. Нетронутая, недоступная.

Если сделать своей, не сбежит. Мне все равно, на сколько ночей Рустам прислал ее.

Надо будет, пожизненно буду трахать ее одну.

— Ну все, — прошелестел я, — ночь предстоит бессонная.

Втянул в себя воздух сквозь стиснутые зубы.

Тяжелый воздух. Сплошной сгусток напряжения и предстоящего наслаждения.

В глазах давно рябит серый туман. Это мое безумие и наваждение.

— Грех мой, почему ты такая красивая?

Молчит.

Пытаюсь поймать ее взгляд.

Вытираю влагу с ее щек.

Жасмин не сопротивляется моим ласкам, позволяет трогать себя. Телом здесь, душой — далеко.

— Что тебе снилось?

— Ты, — шепчет тихо-тихо.

Интересно. Хочу узнать больше, но она закрывается. Дальше прознать не дает.

Под тихий писк я раздеваю ее. Белье здесь явно лишнее.

Оголив молочного цвета кожу, я накрыл ее податливое тело собой и впился в ее губы.

Член в напряжении дернулся. Я пристроился между разведенных бедер и стиснул от жажды челюсти. Жасмин что-то прошептала и размякла.

Блд, это какой-то дурман.

Слабость.

Грех.

Красивый и безоружный грех.

Взгляд Жасмин проясняется. Мой — уже тяжелеет. С каждой секундой все больше.

Я опустился ниже, облизав тонкую жилку на ее шее. Жасмин дернулась. Издала что-то невнятное.

Дыхание ее стало частым.

Свое я перестал считать.

Прижался к податливому телу и потерся раскаленным членом между ее ног.

Красивая девочка.

Покорная, нежная.

Моя. Скоро моя.

— Смотри на меня, — прохрипел я.

Жасмин сделала ровно наоборот. Закрыла глаза. Непослушная.

Я обхватил ее грудь. Красивая, упругая. Девочка давно готова стать женщиной. От этого ее отделяло одно движение. Я выдохнул сквозь зубы и дернулся. Членом углубил напор.

Я готов. А она? Да, влажная. Тело давно готово, но глаза… в них можно было потонуть.

Кровь прилила, едва я представил, как окажусь в ней.

Едва представил, какая она влажная.

Какая тесная. Горячая.

Подумал, как в ней мог оказаться кто-то другой, и это стало последней каплей.

В глазах потемнело от разъедающего чувства ревности.

— Смотри на меня, Жасмин. Смотри, кто овладеет тобой.

Я приказал посмотреть, и она посмотрела.

Так, что меня торкнуло. Я тяжело задышал, вглядываясь в ее глаза.

Они незнакомые, еще чужие. Но взгляд ее какой-то… это не взгляд юной девушки.

— Сколько ночей ты согласилась быть со мной? — прошелестел я, глотая буквы.

Вопрос идиотский. Тем более, когда я почти в ней. Одно движение — и необычный экземпляр в моих руках.

Конечно, она не захочет оставаться со мной больше, чем ей заплатил Рустам. Она хорошая девочка, которой нужны деньги, я плохой мужик, который этим пользуется.

Надо будет разузнать, для чего ей нужны деньги. Возможно, помогу. Не безвозмездно, разумеется.

— Почему ты спрашиваешь? — прошептала Жасмин.

Я склонился ниже. К ее щеке.

— Хочу растянуть удовольствие.

Вдохнул цветочный аромат и скользнул губами к ее виску. Она вкусно пахла — мной. Телом она здесь, только душой с другим. Не врет, говоря о невинности. Тело ее никому не принадлежало раньше, она как цветок — раскрывается осторожно.

Но в ее душе я далеко не первый.

— Ты кого-нибудь любишь?

Меня терзало это. Владеть ее телом — вопрос времени, а вот душой — вопрос принципа.

— У меня никого нет.

— Я говорю о твоем сердце. Кто в нем?

Жасмин тяжело задышала. Я закрыл глаза, чтобы не сойти с ума.

Я просто псих. Давно мог взять ее и выдохнуть. Но уверен, что если возьму — она исчезнет.

— Я хочу, чтобы ты думала обо мне, Жасмин.

Здесь я. Ты со мной и ни с кем больше.

Скольжу рукой ниже. Раздвигаю бедра, они горячие. Ее тело мелко подрагивает.

В ее бессознательном взгляде притаилась бездна. Давай, девочка, расслабься. Иначе меня заклинит. Окончательно.

— У нас ничего не будет.

— Поясни, — уточнил недобро.

— У тебя рана, которая кровоточит. А тело сейчас хоть и занято мной, но в эту же минуту ты мысленно убиваешь всех тех, кто посмел напасть тебя в твоей же квартире.

— Поверь, оттого мое желание не меньше, миссис наблюдательность, — процедил я.

— Ты хочешь, чтобы было иначе. Ты хочешь разгадывать меня медленно.

Я недовольно сдвинул брови. И резко подался вперед, усилив напор. Ее глаза широко распахнулись, а из губ вырвался сдавленный стон.

Испугалась.

Испугалась, когда член протаранил ее нежные складки и уперся в тугую плоть. Когда до боли остались сантиметры, а в глазах потемнело от наваждения.

Жасмин подо мной тяжело дышала.

— Ты права: я успею взять тебя. Мы поиграем в другую игру, Жасмин.

Я задвигался. Медленно, методично. Ее тело дернулась в такт моим движениям.

— Что ты?..

Я все равно сделаю тебя своей. Сегодня. Просто другим путем.

Ее губы приоткрылись от шока.

Происходящее уже не вывозит реальность, в голове творится полный дурман. Я трахаю ее глазами, и для нее это шок.

Что так можно.

Что такое существует.

— Кайфуй, красивая. В следующий раз будет больно.

В моих глазах обещание.

В ее — что-то сродни мести, жару, непринятию. Полнейшая смесь ранее неведомых ей эмоций.

Оказывается, можно любить иначе. Не проникая в ее нутро трахать, лишь по поверхности скользя.

Забиваю на рану, опираюсь руками на матрас рядом с ее лицом. Чуть захватываю волосы, возможно, делаю больно, но еще помню, какие сладкие у нее губы, и рывком целую до одури. Приятно. Ее дыхание, хрипы, охрененность происходящего — все приятно.

Красивая девочка. Чувственная.

— Я буду брать тебя постепенно, Жас. Сначала так…

Вминаю ее в постель, ловлю сдавленный хрип.

Скольжу выше, задевая чувствительные точки. Красивые глаза закатываются — это самый лучший комплимент. Наглядный.

— Затем так.

Углубляю напор. Представляю, как там тесно, и что для толчка придется приложить немало усилий.

Я приложу. Чуть позже.

А пока ловлю ее безумный взгляд.

Глупо полагаю, что влюбляется. На деле — борется с новыми ощущениями.

— Это новый вид секса, — чувствую, как меня вместе с ней уносит, — но завтра он окажется в тебе. Сегодня тренировка. Подготовительная.

С виду кажется — легко.

На деле, чтобы затормозить и остановиться, я прикладываю охренительно много усилий. Дальше не иду, потому что для нее это край.

Я задвигался сильнее. Вжимая свою плоть в ее — там, где сильно чувственно. В ответ Жасмин дергается. По постели разметались темные волосы, я уткнулся губами в ее макушку. Маленькая, беззащитная. Но не слабая.

Разрешает мне ее терзать. Дает скользить ниже.

Там, где горячо и давно ждут.

До рези в зубах не позволяю себе двинуться дальше. Только немного — в эту глубину, никем не тронутую. Затем обратно, через силу.

Я сделаю это позже.

Сперва покажу рай.

— Сделай это сейчас или убей, — ее лицо покрылось потом, губы напряглись, — хватит нежности!

Закрываю ее рот собой. Действую грубо, рывками показываю, как можно, и заканчиваю вместе с ней.

Опускаюсь на измученное тело, накрывая Жасмин собой.

Она что-то бормочет, пытается выпутаться из моих оков. Приходится крепче сжать, чтобы никуда не делась.

Позже понимаю причину ее сопротивления.

Ее живот покрылся влагой. Не помню, как кончил на нее. Потерял контроль после длительной тоски.

— Не смей меня пачкать, — взмолилась она.

Она отчаянно забилась подо мной.

— Я уже посмел. Это чтобы не забывала, чей ты подарок.

От моих слов она затрепыхалась еще сильнее, пытаясь выползти из-под меня. Успокаиваться Жасмин не собиралась. Забилась трепетно кулачками, словно забыла все свои приемы.

Точно от эмоций забыла. Иначе бы оглушила давно.

Рывком я обхватил ее шею, взглядом прибивая к кровати.

— Ты разозлила меня, Жасмин. Ты снова это сделала. Чего ты хочешь?!

В ее глазах настоящий демон. Если бы не держал ее — точно бы вцепилась в мое лицо.

Непокорная. Огненная. Идеальная кондиция, черт возьми.

— Хочу, чтобы ты взял мою невинность. Хочу поскорее отмучиться.

— Что ты сказала? — я недобро ухмыльнулся, — отмучиться? Так ты зовешь секс со мной?

— Я не это имела в виду…

— Отмучишься, когда я решу, — процедил хлестко, — а теперь пошла в душ. И только попробуй не вернуться через пятнадцать минут.

Жасмин

На рассвете мы покинули убежище.

— Ты поедешь со мной, — заявил Давид.

— Куда?

Он сидел на кухне — сгорбленный и с сигаретой в руках. Его уставший вид говорил о бессонной ночи. За горизонтом едва всходило солнце, а на мне ничего, кроме рваного платья не было.

— Заедем к моему старому другу. Мне нужно у него кое-что достать.

Я сразу поняла, что речь шла об оружии. После тюрьмы Давид был гол как сокол: ему нужны были деньги, а для денег — оружие. В общем, достать для него роскошь было делом времени.

— Хорошо, — я кивнула, — но у меня нет одежды.

— По пути найдем. У тебя две минуты на сборы.

Собирать было нечего. Разве что себя. После сборов Давид молча взял меня за руку и с осторожностью вывел в подъезд. У него была привычка — постоянно оглядываться. У таких, как он, боковое зрение было основным источником безопасности.

На улице я вспомнила, что мы бросили его спорткар в двух кварталах отсюда. Пришлось передвигаться быстро, по пути мы заехали за одеждой. Из серой многоэтажки Давид вышел с женским комплектом — это были джинсы, свитер и куртка. Великоватые, но все лучше, чем разгуливать в платье в ноябре.

Спрашивать, откуда он достал вещи, я не решилась.

— Натягивай по пути. Нужно успеть в клуб до закрытия.

— Что за клуб?

— Мой. Был когда-то. Сейчас он принадлежит Алероеву, может быть слышала о нем.

— Откуда? Мы ведь из разных миров, — я беспечно улыбнулась.

Я знала Алероева. В списке тех, кого мне надо было остерегаться, он значился вторым.

— Кто может тебя преследовать? Что ты натворил?

— Меньше знаешь, крепче спишь, — отрезал мой убийца, — не хочу тебя в грязь окунать, красивая. Сиди молча, люби меня нежно. Ладно?

Давид улыбнулся мне. Коротко, быстро. От его улыбки меня бросило в холод.

Монарх предупреждал меня о возможных проблемах и бегах. Как напророчил. А еще он сказал, что мне нельзя светиться. Перед его врагами и его семьей.

Но из машины уже не выпрыгнешь, а если выпрыгнешь — Давид назад посадит и нежно пристегнет. Я для него как эксклюзивный экземпляр, который только у него должен быть.

Мы приехали к клубу под названием Аргентум. Внутри него было ожидаемо темно — ночь отыграна, прибыль подсчитана. Давида впустили сразу, обращались с ним крайне уважительно, а на меня старались не смотреть. В их кругах запрещено рассматривать чужих женщин.

Я была чем-то вроде личного трофея — дополнением, не более.

— Давид? Какими судьбами?

— Дело есть, Вадим.

Со второго этажа на нас смотрел седовласый мужчина. Лет ему было не так много, просто жизнь потрепала.

— Поднимайся ко мне. И что за девчонка рядом с тобой?

— Моя девчонка. От тебя мне нужен телефон и нормальный ствол, — заявил Давид, когда мы поднялись, — и твоя поддержка. Нужно пробить двух уродов — кто прислал и зачем им нужна моя голова.

— А ты не меняешься, — хмыкнул Вадим, — я помогу. Но сперва убери свою бабу на время. Ее здесь не тронут, а лишние разговоры ей слушать ни к чему.

Давид перевел на меня тяжелый взгляд и кивнул.

Меня отвели в одну из комнат, Давид лично завел меня внутрь.

— Жди меня здесь, Жасмин.

— Не запирай меня, — попросила я, — пожалуйста.

— Я не собирался. Мы теперь повязаны с тобой, красивая. Решишь сбежать — сильно пожалеешь. Поняла?

Басманов угрожал мне без утайки. Вся его нежность улетучилась, когда он застегнул ремень на своих брюках, а меня одел.

— Я поняла.

Он ушел. Когда тяжелые шаги стихли, я выбралась следом за ним. Клуб был пуст за исключением камер, но я шла ва-банк. Монарх сказал, я должна достать информацию любым путем.

— Ты подставил меня под удар, приехав сюда.

— Чего ты боишься? — было слышно, как Давид разозлился, — достань мне оружие и деньги. В долгу не останусь. Пару дел возьму, быстро заработаю.

— То убийство, за которое ты попался…

— Шах меня подставил. Мстил за свою жену.

— Я знаю, Давид. Но многие откажутся с тобой работать.

Послышался раздраженный вздох. Я почти пристала к двери, когда Алероев согласился:

— Хорошо. Будет тебе оружие. Еще пробью твоих типов. Были какие-то метки?

За дверью раздался шорох.

— Были. Пушка и эта пуля. Прямиком из меня. Если я узнаю, что заказчик из тюрьмы, то оттуда он уже не выберется.

Давид холодно рассмеялся. Убить для него — раз плюнуть. Работа и не более.

Моя семья тоже была его работой.

Когда они закончили обсуждать свои дела, Давид заговорил обо мне. Я почти перестала дышать.

— По поводу девчонки. Пробей мне ее.

— Много просишь.

— Я хорошо заплачу, — заверил Давид.

— Что, так хорошо ноги раздвигает?

Алероев рассмеялся, а затем — замолк.

Давид разозлился:

— Потише на поворотах, Вадим. Пробей ее фамилию, имя. Что с семьей — тоже выясни. Зовут Жасмин, родом из Новосибирска. Я хочу знать все.

— Хорошо. Но это займет время. Ты готов ждать?

— Время есть. Один хрен — отпускать не собираюсь.

Из-за двери доносился запах никотина.

Они говорили об оружии, о делах, а еще — обо мне. Монарх обещал, что у меня будет время, что он позаботится об этом.

Похоже, что он ошибался.

Действовать придется в разы быстрее.

— Что вы здесь забыли? — мрачный голос сзади застал меня врасплох.

Я повернулась. Это был охранник.

— Я заблудилась. Где здесь туалет?

— Следуйте за мной, — прищурится бритоголовый.

Я кивнула и ускорила шаг, но в свою комнату я больше не вернулась. Последние слова Давида заставили меня бежать.

Я услышала то, о чем не должна была знать:

— Я достану на нее досье, — пообещал Вадим, — но что будешь делать, если она подосланная? Была у меня одна такая по молодости.

— Подосланная? Типа шпионка?

Давид громко рассмеялся, а затем…

— …это даже возбуждает. Буду трахать, пока не надоест. Потом покончу с ней.

— Она сбежала, господин.

— Как она могла сбежать?! — Давид был взбешен.

Я по голосу его слышала. У него проблем выше крыши, а теперь еще и я сбежала — его невскрытый подарок.

— Тихо, Давид. Найдем твою девчонку. Обыщем клуб, посмотрим камеры. С территории все равно не выберется.

Я ускорила шаг. Чем больше свирепствовал Басманов, тем больше мне могло достаться.

Нельзя было, чтобы они добрались до камер. По крайней мере сейчас.

— Не нужно меня искать, Давид. Я здесь.

Я вышла из-за угла и остановилась возле кабинета. Здесь я подслушала их разговор, а после — своровала оружие. Они казнят меня за это. Если узнают.

— Куда ты ходила? — вцепился в меня Давид, — я велел тебе ждать меня. Что из этого ты не поняла, девочка?

Он схватил меня за локоть и впечатал в свою грудь.

Грубый. Жестокий.

Давид славился этими качествами и поэтому его боялись.

— Отпусти… Я ходила в туалет. Это было запрещено?

Хозяин Аргентума дал отбой. Сегодня камеры смотреть на будут — беглянка нашлась.

Я спокойно выдохнула, поблагодарив небеса за то, что хозяин клуба явно куда-то спешил. Вероятно, Алероев хотел поскорее убраться отсюда после визита Басманова.

Вмешался охранник:

— Господин, она подслушивала вас. Я нашел ее у вашего кабинета и сам отвел в туалет, откуда она сбежала.

— Это неправда! — выпалила я.

Сердце сделало кульбит. Он все испортит.

— Господин, она лжет, — прищурился бритоголовый.

Я посмотрела на Давида, но тот уже принял для себя решение. Он прижал меня к своей груди и ледяным голос заявил:

— Вадим, какого хрена твоя охрана заявляет, что моя женщина — лжет?

Я тихонько выдохнула: Давид меня защитил.

Защитил.

Алероев отослал охрану, потому что боялся связываться с Давидом. Но я знала, что позже он обязательно посмотрит камеры и поймет, что его головорез не врал.

А пока я выиграла себе время.

И оружие из его арсенала.

Я пошла ва-банк, потому что у меня не было нескольких недель, которые мне обещал Монарх. Давид сказал, что как только он меня возьмет, тут же от меня избавится.

Но он не учел одного.

Я избавлюсь от него первая.

— Вадим, как будут новости, найди меня, — велел Давид.

— Береги себя, Дава, — кивнул он.

Мы сели по машинам. По напряженному лицу Басманова я поняла, что масштаб проблем был куда больше, чем я себе представляла. Вместе с Давидом попала и я, и вот парадокс: остаться с убийцей теперь казалось куда более безопасным решением, чем остаться без него.

Мое внимание привлекла дорожная сумка. Давид бросил ее назад, и металлический звук сильно ударил по мне. Оружие, поняла я. Небольшая доля. Давид собирался на задание — деньги зарабатывать.

Мы резко тронулись с места, покидая Аргентум.

— Куда дальше? Как ты собираешься возвращать ему долг?

— Мои заботы, — коротко ответил Басманов.

Я замолчала. Его долги — мои долги тоже. Надо подумать, как быть дальше, а для этого надо попасть домой.

— Куда ты везешь меня? Домой?

— В лес, — невозмутимо ответил Басманов, — ты же не думаешь, что я поверил тебе там, в клубе?

Я тяжело сглотнула и отвернулась. Показывать свой страх было нельзя. Я старалась себя успокоить: ему нет смысла убивать меня сейчас.

— Я просто защищал тебя. Но я не слепой.

— Почему ты защищал меня?

— Скоро узнаешь.

Мою руку грел металл. Я поглаживала его в кармане, а палец то и дело ложился на спусковой крючок — я представляла, как сделаю выстрел.

В него.

Я все так же сильно ненавижу тебя, Давид Басманов.

Каждая частица моего тела пропитана этой ненавистью, а ты же в упор не видишь.

Ослеп от желания.

От проблем.

От собственного величия ослеп.

— Ты слышишь меня, девочка? — угрожающий тон навис надо мной.

Я распахнула глаза. Мы уже не ехали — стояли у обочины в смертельной тишине. Вокруг был только лес, как он и обещал.

Сколько мы ехали сюда? Сколько я сидела вот так — задумавшись о прошлом? Я слышала, как он кому-то звонил, но была в абсолютной прострации.

К счастью, Давид принял мое состояние за другое:

— Влюбленная дурочка, — усмехнулся он.

И погладил меня по щеке. Так нежно, что я ее даже не ощутила. Нежность не ощутила. Только прилив ненависти и… боли.

Каждое его касание переплеталось с картинками прошлого.

— Сними розовые очки, малая. И не вздумай влюбляться в такого, как я.

— Иначе что?

— Иначе убью.

Черные глаза не отпускали меня — они все терзали душу ненавистью и не отпускали.

Если бы он только знал!

Какой смерти я ему желаю. Безысходной, страшной, мучительной.

И кого на самом деле я любила.

Если бы он знал — он бы непременно захотел убить меня.

— Ты чем вообще занимаешься?

Давид взялся за пачку сигарет, схватил несколькими пальцами и ловко вытащил одну. Затянулся с удовольствием и посмотрел на меня. Его глаза заволокла опасная дымка, но Давид Басманов был не из тех мужчин, которых устраивал обычный секс для удовлетворения первобытных потребностей.

Я это уже уяснила.

Он хотел растянуть удовольствие, потому что был уверен — ему удастся поиметь меня, и много раз. В его диких глазах читалось, сколько раз и в каких позах он это сделает.

Но это завтра.

А сегодня дела.

— Я фигуристка. Была когда-то.

— Ни хрена себе, — прищурился зверь, — а чего бросила?

Я облизала губы, задыхаясь от дыма. И отвернулась.

— Фигуристка и каратистка, значит? — подытожил он.

Одной рукой он повернул меня к себе. И смотреть заставил. Жесткие пальцы сжались на моем подбородке. Глаза вмиг заслезились — то ли от едкого дыма, то ли от той боли, что доставляли его прикосновения.

Если секс с ним будет таким же, как его касания, я умру. После первого раза. Едва только он окажется во мне.

— Первое хотели мои родители, вторым я увлеклась после их смерти, — пояснила я.

— Кто родители?

— Они были врачами, — зачем-то сказала я.

В этом не было тайны.

Он меня все равно не помнит, как сказал Монарх.

— Что с ними стало? Ты сирота? Живешь тоже одна?

Это был допрос. Он задавал вопросы так просто и бездушно, будто для него отсутствие родителей — обычное дело.

— Я одна.

— У тебя кто-то есть? Или был? Хочу знать, могут ли быть проблемы.

— Нет, нет и нет, — ответила, глотая гордость.

— И тебя совсем никто не ждет?

— Никто.

Углы его рта хищно дернулись.

А я едва не задохнулась, и на этот раз — уже не от дыма.

А от холода в его голосе.

— Это хорошо. Ты мне нравишься, девочка.

Он сказал это так отстраненно, будто бросил купюры мне под ноги. Будто уже купил меня, а сейчас — ставил финальную подпись.

По коже побежали мурашки. Я содрогнулась.

— Теперь ты не одна. Со мной будешь, — вердикт, не иначе.

Он потушил окурок и даже разрешил открыть окно. Едкий дым распирал легкие. Мне было плохо. Я почти не дышала. До меня дошло, с кем я связалась.

— Веди себя хорошо, Жасмин. И тогда ты будешь под моей защитой. Тебя никто не тронет, я так сказал.

— Я буду вроде игрушки? — уточнила сипло.

— Нет. Ты будешь моей женщиной.

Я кивнула.

— От меня требуется лишь вовремя раздвигать ноги?

Я усмехнулась холодно. Басманов сделал то же самое, а после — потрепал меня по щеке. Мол понятливая, поэтому и в жизни повезло. Стать женщиной Жестокого Давида — почти невиданная роскошь.

Ненавижу.

Неужели ты не видишь, как сильно я ненавижу тебя, Басманов? Я слышала, как ты сказал, что избавишься от меня. А когда ты узнаешь правду, ты захочешь избавиться.

Ведь предательниц не щадят.

— Мне раздвинуть прямо здесь? Или для чего ты привез меня сюда?

Я осмотрелась. На трассе отсутствует трафик. Ни души. Даже птицы в худых лесах — и те молчат, будто его боятся. Басманова.

Давид отклонился от меня и бросил взгляд в зеркало. Снова. Он осторожен — то ли за себя дергается, то ли… за меня. За нами могут следить, я это знала.

— Здесь просматриваемая трасса. Голые деревья. Возможность слежки нулевая. Я вызвал тебе машину, ты пересядешь в нее и поедешь домой. Так на тебя не выйдут. Все поняла?

Я закивала головой.

— Когда мы снова увидимся? — выдохнула я.

Вопрос не от большой любви. Я должна подготовиться к следующей встрече.

Например: заправить магазин сладкими пулями и положить пушку в сумочку.

Или спрятать нож под нижнее белье, которое он сорвет с меня.

— Скоро.

— Но ты не знаешь моего адреса.

Я была далеко не наивной.

Но уверенно играла ее — ту наивную девочку, которая однажды умоляла его о помощи.

Машина уже подъехала за мной, и тогда взгляд Давида полыхнул:

— Я найду тебя, Жасмин, — пообещал Давид и добавил с угрозой, — я найду то, что отныне принадлежит мне.

Я убрала палец со спускового крючка и нежно улыбнулась ему. Скоро — это звучало так сладко.

— В девять вечера за тобой приедет машина. Водитель доставит тебя до пункта назначения. Я заберу тебя там, будь готова.

Басманов настроен решительно — на обратной стороне записки было дополнение:

— Отказ — карается.

Я смяла записку, а перед глазами появилась его ухмылка. Шутки у моего убийцы были жестокие, я это сразу уяснила.

Я задышала чаще, потому что знала: этой ночью все свершится.

В семь вечера за окном окончательно стемнело, и я начала собираться. Сперва приняла душ, затем — уложила волосы. Мои волосы вились от природы, и ему… ему это нравилось.

Я поняла это по тому, как он поглаживает их, как перебирает пальцами. С особой нежностью, с особой болью. Возможно, я напоминала ему кого-то… но на его боль мне было все равно.

К девяти часам я послушно вышла из квартиры. Ноябрьский ветер ударил в пальто. Под черным платьем кожу приятно холодил безжизненный металл, а губы грел прозрачный блеск.

Он любит естественность.

— Жасмин, верно? — ко мне подошел неизвестный.

— Она самая, — я кивнула.

В предложенной машине было тепло. Я прижала к себе сумочку — она была идеального размера: в нее всегда помещались оружие и блеск для губ. Стандартный арсенал.

Я затаила дыхание. Направление было мне неизвестным, город быстро сменился одноэтажными домами, а после — одичалой трассой.

Это томительное ожидание и дорога напомнили мне о вчерашнем вечере, когда Давид приехал за мной и привез на новоселье к своему брату. Там были все, даже глава семьи Эльдар Басманов. Правда, мы пробыли там совсем немного — Давид показал меня, словно хвастаясь своей игрушкой, и мы быстро уехали.

Наверное, у Давида были свои мотивы взять меня с собой. Он сделал это против моего желания, но я воспользовалась возможностью и попыталась подслушать разговор Давида с отцом.

Только жена его брата, Полина, сразу поняла, что к чему. Я не выцепила из разговора ничего важного.

Вечер выдался неуспешным. Слава Богу, мы быстро уехали оттуда.

Я вернулась к трассе. Мы тормозили, я поняла, что мы почти приехали. Оглянувшись, я увидела сзади автомобиль Давида. Он догнал нас и вывел меня из машины.

— Привет, красавица, — он крепко взял меня за руку.

Давид молча расплатился с водителем и заставил меня пересесть в свой спорткар.

— Что за сюрпризы? Почему мы всегда прощаемся и встречаемся в лесу?

— Потому что ты связалась со мной. Остальное тебя не касается, Жасмин.

Он затянулся сигаретой, и мы поехали. На его губах гуляла довольная ухмылка.

— Однако можешь спросить, где я буду трахать тебя.

— Не стану, — я скосила взгляд.

Давид выглядел уставшим. В салоне пахло потом, сигаретами и чем-то еще.

Кровью и деньгами.

Я этот запах хорошо помню — Давид ехал с задания. Он устал, но хорошо заработал.

— Твой день прошел успешно? — поняла я.

— Более чем.

Я спросила, совершил ли он сегодня грех, а он — и не скрывал.

Я стиснула зубы и огляделась. Мы свернули с трассы в лес, проехали вглубь и затормозили у заброшенного дома.

Вокруг — одни деревья и ни души.

Внутри что-то болезненно сжалось.

— Посиди в машине. Я осмотрюсь и прогрею дом. Запри двери изнутри и жди меня.

Давид говорил отрывисто, будто ему воздуха не хватало. Хлопнул дверью и пошел в деревянный дом, вероятно предназначенный для страстной ночи.

— Романтично, — шепнула в пустоту, — если бы ты не был Басмановым.

Когда он зашел в дом, я включила подсветку и открыла бардачок. Здесь ожидаемо хранились документы. Он скиталец, и все важное — у него с собой. Не доверял даже банкам.

Я шарила руками в поиске чего-то важного. Открывала папки, вчитывалась в каждую строчку, попутно следя за домом. Внутри загорелся свет, из дымохода завалил дым.

Времени оставалось немного.

Счета, страховки и деньги не интересовали меня. А вот сделки, где фигурировали чужие имена — пригодились. Я смяла несколько бумаг вдвое и ледяными пальцами запихнула их в сумочку.

Хлопнула дверь. Сердце забилось бешено, Давид шел за мной. Для достоверности я нащупала пистолет под нижним бельем.

Когда он открыл мне дверь, я улыбнулась:

— Дома уже тепло?

— Скоро будет, красавица.

Я кивнула. Первым делом Давид вытащил папки из бардачка. Я задрожала от страха, а он просто брал их с собой. С собой надежнее. С заднего сидения он схватил два мешка, один из них шуршал деньгами.

Боже.

Как же я ненавидела его!

— Иди ко мне.

Он потянул меня за собой, через несколько минут мы были в доме. Я быстро огляделась, не зная куда спрятать трясущиеся руки.

Я в западне. В самом центре зверского логова.

— Здесь уютно. Это твое второе убежище?

— Вроде того.

Он снял с меня пальто и бросил его на кровать. Сама галантность в зверином обличии…

— Красивое платье, — оценил Давид.

Он прижал меня к себе, запустив руки в волосы. Склонился ниже, а между шеей и ключицей втянул в ноздри воздух. Жадно. Порывисто. Страшно.

— Я приму душ, — выдавил он.

— Хорошо.

— А ты жди меня. Я хочу тебя, Жасмин.

Я перестала дышать — я полностью в его цепких руках.

— Да…

— Я возьму тебя.

Я боялась смотреть на него — слишком жадным был его голос. Слишком голодным. Сегодня он овладеет мной, и я ничего не смогу с этим сделать.

— Как скажешь.

— Еще скажу, что ты здесь первая. Я никогда не приводил сюда женщин.

Давид взглянул мне в глаза, будто оценивая реакцию, а я думала лишь о том, как больно мне сегодня будет. И телу, и душе.

— Я рада.

Через несколько минут зашумела вода, я осталась одна. Я отсчитывала время, разглядывая избу. Она была милой: здесь расположилась одна комната с большой кроватью и стенами из твердого дерева, рядом была ванная и поодаль — небольшая кухня.

После сегодняшнего задания он мог позволить себе особняк, но вместо этого привез меня сюда. Здесь нас никто не найдет.

Я открыла сумочку и вытянула смятые бумаги, пробегая по ним взглядом. Миллионный контракт. Только вчера заключили, а сегодня — привели в исполнение. На этих документах имена были мне не знакомы.

А третья бумага имела другое значение.

— Басманов Эльдар и Басманов Рустам.

Я усмехнулась: Давид боялся, что собственный отец может пойти против него, и эти бумаги — его перестраховка. И сильный компромат. Я предполагала, что его отец был могущественным, а Давид знал это наверняка и потому — держал того под своим контролем.

Когда вода затихла, я стянула с себя платье и лиф, а следом надела мужскую рубашку, которую Давид привез для себя.

Он вышел ко мне почти голым. Боксеры обтянули мощные бедра и внушительных размеров член. Я опустила взгляд, руки задрожали.

— Почему на тебе моя рубашка?

Он спросил меня, а сам едва не облизнулся. Так сильно загорелись черные глаза. Его рубашка сидела на мне сексуально.

— Я подумала… рубашку быстрее снять с меня.

Я никогда не соблазняла мужчин, но училась этому на вебинарах и онлайн уроках. Монарх заставил меня стать раскрепощеннее, говорил, Давиду понравится.

И он не ошибся.

— Я собирался надеть ее утром, — прохрипел он, — но не уверен, что она доживет до утра.

Я сидела на краю кровати, когда он подошел близко. Мои глаза остановились на его обнаженном влажном торсе. Под боксерами образовался внушительный бугор.

Боже.

— Ты никогда не видела член?

Он смеялся надо мной. Хрипло, по-звериному.

Я зажмурилась.

— Никогда не брала в рот?

Он возбуждался от моей невинности. Чертовски. Бешено.

Резинка боксеров опустилась вниз, являя моим глазам внушительный член. Три сантиметра до моего рта. Один толчок, и он во мне. Он растянет мои губы, причинит боль.

Я распахнула рот, но больше от страха.

Мужской аромат тут же проник в рот, затем — в легкие. На макушку легла тяжелая пятерня.

— Я трахну тебя нежно, — пообещал он, — а теперь оближи его. Сейчас же.

— Я верю тебе, — пробормотала невнятно.

По глазам его вижу, что лжет: он не будет нежен. Свое обещание он не сдержит.

Я облизала губы — они вмиг пересохли.

И пальцами коснулась его торса. Он был горячим, влажным.

«Месть терпит все», — вторила мысленно, оттягивая нежеланное.

Я медленно приблизилась, и мои губы оставили след на смуглой коже, покрытой темными волосками.

Его пресс был напряжен, Давид жаждал другого:

— Ты не поняла, девочка, — он рвано задышал и крепче обхватил мою голову, — не поняла, что нужно целовать.

— Ты слишком торопишься.

— О, девочка, поверь, — он хищно улыбнулся, — я еще слишком терпелив.

Но терпение зверя лопнуло. Прямо сейчас.

Его пятерня не позволила вырваться, когда он склонился и впился в мои губы жестоким поцелуем. Я тихо вскрикнула, а затем — поддалась. И почти без чувств ответила ему невзаимной взаимностью.

Месть стала моим смыслом жизни: я открыла рот, а его язык вторгся внутрь.

Месть стала моим смыслом жизни: я откинула голову назад, а он подобно дикарю начал исследовать мою шею.

Поцелуи, укусы, жадное дыхание — все было в его стиле. В грубом и жестоком.

— Ты вкусно пахнешь, Жасмин.

Он не говорил, он глотал буквы. Когда мы встретились взглядом, его рот распахнулся в жажде.

— Ты в моей рубашке…

Треск ткани. Он порвал верхнюю пуговицу, и груди коснулся прохладный воздух.

— …такая охуительная.

Какой же он был горячий, мамочка. Его тело горело — так сильно оно хотело женщину. Хотело меня.

Чужие руки впервые коснулись моей груди. Я отвернулась, позволяя ему целовать самое сокровенное.

И вспомнила…

Пять лет назад я повернула не туда: я выбрала оружие, криминальный мир и отказалась от нормальной жизни. Если бы та девочка не решилась мстить, она бы стала совершенно другой.

А теперь я такая, какая есть: грязная и опороченная… своим же убийцей.

Зверь прикусил мою нежную плоть, и я вскрикнула. Моя реакция возбуждала его. Он облизнул сосок, жадно втянул его в рот и отпустил. Ненадолго.

А в следующий миг он накинулся на мой рот. Но уже не языком.

— Опустись на колени…

Он не говорил. Голодный зверь будто выплевывал слова. Не дождавшись ответной реакции, он сбросил меня с кровати.

Колени прожгла боль.

— Открой рот, Жасмин. Я пиздец как хочу тебя, — полухрип-полурык.

Зря я соблазняла его, зря надевала рубашку. Он бы меня и такую, в мешке взял. Давид бесцеремонно поставил меня на колени.

Я верила: скоро все закончится.

— Ничего сложного, Жасмин, — он рассмеялся надо мной, — от тебя требуется лишь открыть рот. И впустить меня.

Давид поцеловал меня вновь, а затем отпустил и сменил язык на свои пальцы. Он приучал меня делать это:

— Оближи.

Я послушно облизала его палец. И подняла взгляд, чтобы увидеть его глаза.

Зря.

Очень зря.

Там не глаза, а черный туман. Беспощадный, безжалостный. Как и он сам.

— Хорошая девочка. Продолжай. Возьми его глубже.

Я проделывала это снова и снова, будто облизывала конфету, но в этот раз — с закрытыми глазами. Ибо взгляд его связывал без веревок и резал без ножа.

— Моя Жасмин… — он похвалил меня.

Я хотела отдышаться, но один палец сменился двумя. Толчок, второй, третий…

В глазах потемнело от нереальности происходящего, а в один миг…

Все резко изменилось.

Вместо пальца в рот проникло нечто большое, горячее. И нещадно твердое.

Я распахнула глаза, но было поздно: он уже во мне.

— Мм…

Он насаживал меня мягко. Терпеливо. Пятерня управляла моим затылком, он входил в мой рот, терся о губы и надсадно хрипел.

— Да, девочка. Какая ты охуенная…

«Месть терпит все», — вторила я, пока его член растягивал мои губы.

Давид тихо стонал, скрипели его зубы, с каждой секундой его рука насаживала меня интенсивнее.

Он терял контроль, а я старалась делать, как он говорил.

Облизывала, целовала, брала глубже. Как могла, но ему было этого недостаточно. Он входил глубже и глубже. Так, что глаза слезились.

И тогда я хваталась за его бедра.

Давид отпускал.

Позволял отдышаться.

А затем открывал мой рот, чтобы ворваться в него снова.

— Черт!

Давид вдруг заругался.

Ему позвонили. Одной рукой он трахал мой рот, другой — схватился за телефон.

— Слушаю.

Давид хрипло матерился, слушая собеседника.

А я думала о том, какой он был большой. Безумно. До слез. Его головка скользила в моем рту, я чувствовала солоноватый вкус и почти ненавидела себя.

За то, что позволила.

И за то, что еще позволю.

— Что ты сказал?! — Басманов напрягся.

Ему сказали неприятную новость. Я ее не слышала, но его рука до боли натянула мои волосы и заставила остановиться.

Но зверь не отпустил. Он вогнал член мне в рот и не отпускал. Мои губы ныли от напряжения, ощущения были новые, внутри что-то сильно сжалось.

Зверю мало этого. Мало скользить между моих губ, сейчас он захочет бросить меня на кровать, раздвинуть бедра и…

Захочет овладеть мной.

Захочет насытиться сполна. Моей невинностью и преданностью.

— Это точная информация?

— …

— Понял. Я верну тебе пушку. Не кипятись, Вадим.

Я сразу поняла, в чем дело.

Уперевшись в его бедра, я вырвалась на свободу. Давид не ожидал. И только поэтому отпустил.

Его глаза опасно сузились, а я — схватилась за пушку. За ту самую, о пропаже которой ему сообщили. Я поняла, что Алероев посмотрел камеры и обнаружил кражу. Ублюдок. В следующий раз он научится закрывать хранилище как следует.

— Не это ли ищешь? — я ухмыльнулась, копируя Басманова.

Исход этой ночи ясен. У меня больше не было времени.

— Ты потеряла страх, Жасмин? — его ярости не было предела, — ты чье оружие украла, моя глупая девочка?

Он пошел на меня.

— Я тебя за такое всю ночь из кровати не выпущу. Понимаешь это, Жасми-ин? — протянул он, наступая мне на носки.

— Если сможешь туда затащить! — я подняла ствол.

Зверь остановился.

Мое настроение ему не понравилось. У меня в руках заряженное оружие, а у него из инструментов только то, чем он собирался трахать меня.

— Тебе понравился мой рот? — я навела прицел.

— Понравился. Я еще не раз трахну его.

Давид обнажен и самоуверен. И дико возбужден. Он даже пушку в моих руках не видит — так хочет овладеть моим телом. Своим подарком.

Я сделала шаг назад. Шутливо покрутила оружием, а он дернулся. И вмиг разозлился.

Я довела Басманова до последней кондиции. Он возбужден и невероятно взбешен.

— Все, девочка. Доигралась ты. Я сегодня не только твой рот девственности лишу, но и твое тело. На этой кровати. Забудь о нежности, моя глупая.

Давид прищурился.

И сделал шаг вперед.

— Я бы не была так уверена.

Я сняла ствол с предохранителя.

— Ты чего творишь? — зарычал он.

— Попрощайся с жизнью, господин Басманов.

Я с ненавистью вытерла рот. Отошла на пару шагов.

И выстрелила.

— Я бы не выстрелила в тебя.

После выстрела в избе повисло гробовое молчание. Оно было настолько несладким, что я пожала плечами и еще раз повторила:

— Я пошутила. Можешь дышать спокойно, Давид.

Пуля прошла в нескольких сантиметрах от его уха и разбила зеркало позади него. Грохот стоял на весь лес.

После такого Давид навряд ли сможет дышать спокойно.

Зверь стоял неподвижно, его стеклянный взгляд остановился на мне. Он ждал пули от своих врагов, но никак не от девчонки, предназначенной ублажать его.

Его Жасмин на такое не способна. Она и оружие в руках держать не умела.

Так полагал Давид Басманов.

— Вот, возьми. Только не обожгись.

Я приблизилась к зверю и вложила металл в его напряженные пальцы.

— Видишь? Мне не нужна твоя смерть. Мне нужен ты.

Я красиво лгала.

А Давид не моргал. Впился в меня взглядом и не моргал.

Я сперва улыбнулась, а затем рассмеялась ему в лицо. Я просто не могла остановиться — смеялась, смеялась…

Все громче, заливистее. Как сумасшедшая.

Пока мою шею не обхватила крепкая рука. Из-под ног ушла земля — зверь рывком поднял меня в воздух.

И тогда смех сменился криком.

— Я убью тебя. Убью.

Он смотрел на меня как ошалелый.

Как на призрака. Как на чуму.

Словно я и в самом деле убила его.

— Растопчу как пыль под ногами. Я поотрываю тебе крылья, Жасмин.

Если бы он только знал, что они уже оторваны.

Я вскрикнула: зверь бросил меня на кровать. В два счета он оказался рядом. Металлом, из которого я стреляла, он сдавил мне шею.

Он очнулся. Пришел в себя. Вернулся бешеный зверь.

— У тебя шестьдесят секунд. Зачем украла пушку?

Он отпустил меня, но лишь затем, чтобы проверить магазин.

И приставить дуло к моему виску.

— Чтобы доказать тебе свою верность.

— Ты ж моя верная… — процедил он с издевкой, — я тебя за такую верность выпорю. Задница твоя гореть будет от верности… если выживешь.

Оставалось секунд тридцать. Металл продавливал кожу у виска. Было больно и холодно.

— Подумай сам, Давид. Я могла бы убить тебя, но не сделала этого.

Я тяжело задышала.

Пусть думает, что я боюсь его.

— Я бы не промахнулась. Я умею не промахиваться, поверь мне.

Он долгое время молчал.

Но ярость его не утихала, а будто только росла. Басманов сжимал меня все крепче, думая о своем.

И я вдруг поняла: сегодня будет очень больно. Даже если не выстрелит — он сделает мне больно.

— Все было шуткой. Розыгрышем, — добавила я, когда он меня отпустил.

Я слишком расслабилась.

Подумала, что хуже не будет, поэтому рассмеялась. Прямо ему в лицо рассмеялась. Так, как когда-то это сделал он.

Еще я погладила его по щеке, утешая.

А он показал мне целый ад.

— Шутка, говоришь? — спросил он обманчиво нежно.

Он положил пистолет на тумбочку.

И на этом нежность зверя закончилась.

Давид снова поставил меня на колени. Он сбросил меня с кровати. Грубо, равнодушно. Так, что из глаз искры посыпались, а изо рта вырвался гортанный крик.

— Ты забыла, с кем рядом смеешься, — процедил он, — забыла, с кем рядом шутишь.

Я посмотрела на него снизу вверх. А когда попыталась встать, он помог мне. Поднял, заботливо пригладил волосы и вжал меня в свое тело.

Возбужденное.

Стальное.

Боже, он даже сейчас хочет меня. Безумец.

— Чувствуешь его, Жас?

— Да.

Чувствовала.

Член упирался мне в живот, а я все еще помнила его на вкус. Анатомию помнила. Эта ночь на всю жизнь в память мне врезалась.

— Только представь: он окажется внутри тебя, — прошептал он вкрадчиво, — поверь, мой член не лучший инструмент для первого раза.

Он толкнул меня обратно на кровать. Будто я игрушка, будто кукла, которой можно управлять вот так жестоко и грубо.

Матрас прогнулся под тяжелым весом, Давид тяжело задышал.

— Ты не поняла, с кем связалась, маленькая девочка Жасмин.

Перед глазами появились родители. Их лица. Мертвые и безжизненные.

Разве я не поняла, с кем связалась?

Не поняла, с кем я рядом смеюсь?

Разве я не поняла, с кем рядом — шучу?

Мое молчание зверь расценил иначе:

— Что такое, красавица? Испугалась? Хочешь уйти?

Он схватил меня за щеки и повернул к себе. Боковым зрением я увидела его свирепый взгляд. Бешеный, бешеный взгляд!

— Я не собираюсь уходить. Будешь прогонять — не уйду.

— Вот это и странно, Жасмин. Так сильно нужны деньги?

Я промолчала.

А затем он отпустил меня. Ушло давление между бедер, я перестала бояться вторжения.

— Я не отберу то, что тебе заплатили за ночь со мной. За деньги можешь не переживать. А теперь пошла вон, Жасмин. Ты не готова ко взрослым играм.

В противовес своим словам он все еще гладил меня — ягодицы, бедра. Сильные пальцы скользили по мне, оставляя свои следы.

Он будто метил и мстил.

Любил и ненавидел.

Он проверял меня, а мне так нужно было остаться. Я назад не вернусь. После того, как стояла перед ним на коленях — не вернусь.

— Я знала, на что шла. И я… отработаю эти деньги, — процедила сквозь зубы.

«Я уйду лишь тогда, когда заставлю тебя встать передо мной на колени, Давид Басманов», — пообещала я.

— Это твой выбор, — жестко припечатал он, — но обратного пути не будет. Имей в виду.

Я не успела почувствовать, как он снял с меня белье. Или попросту порвал его — наверное поэтому так сильно горели бедра. Порвал, обжигая нежную кожу. Безжалостно и отнюдь не нежно.

Он обезумел.

Я чувствовала его руки повсюду. На ягодицах, на груди, они были везде.

Он стянул с меня свою рубашку, оставил без всего и сказал:

— Ты должна ощутить границы дозволенного. Запомнить, с кем ты ведешь опасную игру, Жасмин.

Он двигался к самому сокровенному. Уверенно и непоколебимо. Я замерла, когда бедер коснулось что-то горячее. Замерла, боясь пошевелиться.

И поняла: одно движение, и он во мне.

Давид был обнаженным, он навис надо мной, желая овладеть. Шутки закончились. Мама, они закончились.

— Ты просто девчонка, посланная мне в качестве подарка. Просто тело. Ты — просто моя женщина.

— Замолчи…

— Таких берут в свое удовольствие, Жасмин.

— Замолчи… — взмолилась дважды.

Его руки надавили на поясницу, он приставил член ко входу. Я охнула.

В глазах потемнело от давления.

— Мне тебя подарили, Жасмин. А тебе заплатили, чтобы понравиться мне. Хорошо заплатили, учитывая твою невинность.

— Замолчи!

Я простонала, кусая подушку.

Готовясь к вторжению.

Я увидела, как изогнулись черты красивого мужского лица, как заострились его четко очерченные скулы. Давид Басманов был красивым мужчиной со своим грубым шармом, и каждая хотела бы оказаться на моем месте.

Каждая, но не я.

Я ненавидела его всем сердцем, но умело играла в любовь.

— Кстати, о твоей невинности, — он жестоко ухмыльнулся, — пистолет ты держала не как девственница, а как профессиональная убийца. Так что это нужно проверить.

Дыхание его обжигало, жарило кожу. Одно его дыхание приносило мне боль. Он мог войти в меня, мог ворваться.

Сделать больно мог, но медлил.

— Есть только одна проблема, Жасмин. Мне мало твоего тела.

— Почему? — я не понимала.

Я должна была стать женщиной Давида Басманова, чтобы проникнуть глубже. В его сознание, в его тайны. Я хочу уничтожить его изнутри, и если цена этому — невинность, то так тому и быть.

— Твое тело при любом раскладе мое. Оно мне предназначено. Оно — мой подарок. Тебе заплатили, чтобы оно было моим. А вот твоя душа — это черный ящик Пандоры.

Он говорил рваными фразами.

И не делал мне больно. Я ждала от него чего угодно, но только не нежности.

— Особый кайф уже не в том, чтобы просто взять тебя. Кайф в воздержании с тобой, Жасмин. Ты мне интересна.

Все закончилось в один миг. Тяжесть его тела исчезла.

Когда на постели я осталась одна, Давид продолжил:

— Тебе заплатили, и ты пришла. Добровольно и никак иначе. Так будь добра держать в своих руках мой член, а не пистолет.

Он начал одеваться. Застегнул ширинку, после — зазвенела пряжка ремня.

У меня не было сил накрыться, и он рассматривал меня сзади. Черный взгляд шарил по бедрам, ягодицам и талии.

— Будь добра не шутить своими губами, а сосать. Когда я скажу это делать. Ведь тебе заплатили, верно?

Он надевал рубашку. Ту самую, что снял с меня. Пуговицы щелкали одна за другой.

— Не слышу ответа, — Давид помрачнел.

— Заплатили, — я согласилась.

Я нашла в себе силы перевернуться, но ощущение его власти надо мной никуда не ушло.

Я накрылась теплым одеялом и поняла, как сильно замерзла. Холод и одиночество проникли внутрь. Я осознала, насколько я одинока.

Когда я жила местью, я жила, а сейчас… будто выгорела.

— Все остальное меня не интересует. Маникюр твой не интересует. Шутки твои глупые — не интересуют. Мне все равно, кто тебя стрелять учил и карате обучал. У меня есть проблемы поважнее, девочка.

Он не говорил.

Припечатывал.

Возбуждение спало, Давид ожесточился.

За годы в неволе он стал очень жестоким человеком — тюрьма научила.

— Надеюсь, ты усвоила урок, моя маленькая глупая девочка.

Маленькая.

Глупая.

Девочка.

Я обняла подушку, чтобы на нее стекала влага с уголков глаз. Давиду все равно. Монарху все равно. А больше в моей жизни никого нет.

Я пять лет положила на этих мужчин. У одного я училась, чтобы погубить другого.

Но что будет со мной, когда все закончится?

Матрас прогнулся, и я вздрогнула. Давид был жесток ко мне, потому что хотел проучить.

— Ты все поняла, Жасмин?

— Я все поняла.

Я отвела взгляд, а он потрепал меня по щеке, заправил непослушные волосы за ухо и сказал:

— Ты слаба, чтобы бороться со мной. Ты плачешь, хотя я не бил тебя. Не насиловал. Причина в другом. И вероятно, когда я узнаю, что ты скрываешь от меня, я буду очень зол.

Он вытер мои влажные щеки. На его лице не дрогнул ни мускул, он продолжил собираться.

— Ты уезжаешь? — я подняла взгляд.

Он поднял с пола то самое оружие. Я замерла.

— Я должен это вернуть. Ты оскорбила моего друга.

— Ты оставишь меня в лесу?

— У тебя два варианта, Жас, — прищурился он, — первый: ты ждешь меня.

— А второй?

— Через полчаса сюда приедет водитель. Он отвезет тебя куда ты скажешь. Ты провалишь из моей жизни на все четыре стороны. Забудешь все, что у нас было. Пока у тебя есть такая возможность.

Он накинул пальто и смерил меня внимательным взглядом.

— Потом пощады не будет. Не того ты парня себе нашла, Жасмин.

Давид уехал. Его спорткар взревел, затем все затихло.

Он запер меня снаружи. Я бы не смогла встать, и он это понимал, поэтому оставил второй ключ на тумбочке. Там, где недавно лежал пистолет.

Через полчаса я нашла в себе силы подняться. Отыскала свои вещи, умыла соленые щеки и заправила кровать, а когда снаружи посигналили, я уже была готова.

Я вытерла слезы поражения. Этот бой я проиграла, Монарх будет недоволен.

Схватив ключ и сумочку, я направилась к двери.

А когда распахнула ее, то не увидела никакой машины. За мной никто не приехал, зато на крыльце маячила отчетливая тень.

— Кто здесь?!

Я скинула сумку, чтобы освободить руки.

— Давид, ты вернулся?

Мне никто не ответил. Первой мыслью было: он передумал. Басманов решил не отпускать меня, чтобы оставить себе.

А в следующий миг тень стала реальностью. В проеме двери возник высокий силуэт.

Он заставил меня отступить, зашел следом и захлопнул дверь изнутри.

Давид

Жасмин

Тяжелое дыхание. Мое. Его. И полная тишина.

После выступления горела грудная клетка, и я едва стояла на ногах.

Тогда и зазвучали аплодисменты.

— Браво! — крикнул Давид.

Давид Басманов был в своем безумии.

Я это поняла по тому, как он смотрел на меня.

Как не сводил с меня своего сумасшедшего взгляда.

О, да. Безумие Давида Басманова зародилось этой ночью, когда я исполняла спираль смерти на холодном безжизненном льду.

— Браво! — повторил он.

Он аплодировал мне. Будто гордился своей девочкой.

Я стиснула зубы и улыбнулась ему — даже искренне.

Когда я смогла сесть и отдышаться, Веретянов сказал:

— Вы сумасшедшая, Жасмин.

— Да, вашей ученицей мне не стать, — согласилась я.

— Вы бы могли стать лучшей из моих учениц! — воскликнул он.

Я подняла взгляд и усмехнулась:

— Извините, мне это больше не интересно.

Я обошла Давида, игнорируя его восхищенный взгляд, и ушла переодеваться.

Но в один миг замерла.

Они говорили обо мне:

— Не слушайте ее, — велел Давид, — она будет заниматься и дальше. Слово даю.

Я поежилась. На улице было холодно, а жар тела после тодеса не спадал. Адреналин бурлил в крови по сей час.

Когда мы шли к машине, Давид неожиданно прижал меня к себе. Я тихо вскрикнула.

— Девочка, ты просто охрененная находка. Такая интересная.

Я покорно приняла его поцелуй в щеку, чуть отклонившись.

— Поедем домой? Я замерзла.

Он подержал меня еще немного и кивнул.

Всю дорогу до машины Давид крепко держал мою ладонь и о чем-то думал. А когда наконец усадил на пассажирское, то склонился ко мне и сказал:

— Ты должна вернуться на лед.

— Поздно, Давид, — я улыбнулась, — планы на жизнь изменились.

— Поздно, когда человека нет. А ты есть. Не перечь мне, Жас.

Он захлопнул дверь, блокируя меня внутри.

Я вздрогнула и перечить не стала. Всю дорогу молчаливо разглядывала ночную Москву.

Интересно, где находятся его апартаменты? В прошлый раз меня привезли к нему в мешке, обратно пришлось бежать, и мне не удалось запомнить, где он живет.

А когда мы свернули к Кутузовскому проспекту, я сказала:

— Моя квартира на другой стороне, — зачем-то сказала я.

— Твоя квартира?

Давид недоверчиво поднял бровь.

А я поняла, что совершила дикую глупость.

— Досталась в наследство… от тетушки.

— Должно быть, твоя тетка была очень богатой?

Я лихорадочно думала, что ответить.

Не говорить же ему, что многомиллионную квартиру в Москве мне купил Монарх, когда я согласилась стать его орудием мести.

Но Давид сам спас меня:

— Ладно. Ты сказала, твои родители погибли?

— Авиакатастрофа, — лгу, не глядя, — они летели из Абу-Даби в Джакарту. Не долетели.

— На отдых?

Я кивнула.

— Одиннадцатое марта. Я тот день как сегодня помню. Почему ты спрашиваешь?

Я скосила взгляд в сторону. Руки Давида уверенно держали руль, а его лицо было таким напряженным, будто он что-то складывал в уме или прикидывал.

— Хотел помочь. Я бы отомстил за них, — он резко посмотрел на меня, — ради тебя.

Я улыбнулась и заверила:

— Поверь, это дело времени.

— Ну а подруги? Есть у тебя?

— Была. Пока она не предала меня.

Я вздохнула с облегчением: Давид больше ни о чем не спрашивал.

Я хотела задремать, но в мыслях всплыл тот вечер. Лес и брошенный дом, в котором мы с Давидом должны были провести страстную ночь.

Когда Давид уехал, на пороге появился Монарх.

— Я ухожу, — сказала я.

— Что ты сказала?

— Я хочу выйти из игры, Монарх.

Он недобро прищурился.

Монарх заставил меня отступить, зашел следом и захлопнул дверь изнутри.

И напомнил:

— Я вложил в тебя годы. У тебя есть все, о чем только можно мечтать. Жилье, тачка, деньги, возможности.

— Только жизни нормальной нет! Что будет после его смерти? Что будет со мной?

Губы Монарха сжались в тонкую линию. Недобрый знак.

Я зябко поежилась. Он в ярости.

— Покончишь с ним и предашь свою жизнь мечтам. Будешь путешествовать по миру или станешь известным врачом. О чем ты там еще мечтала? — пренебрежительно поинтересовался он.

— В том и дело, — я горько усмехнулась, — какой из меня врач, если я человека готова убить?

В тот вечер Монарх разозлился.

Все шло не по плану. Он выследил меня и приехал в тот дом, чтобы напомнить о моей жизненной цели.

Чтобы я не забыла о главном:

— Давид Басманов не человек. Он убийца твоих родителей. Ты не ослушаешься меня, Жасмин. Иначе я и мокрого следа от тебя не оставлю.

Мы долго спорили. В любой момент Давид мог вернуться, но Монарху впервые не удавалось убедить меня.

— Убийца, убийца… ты твердишь это много лет! Пусть будет так. Он убийца, но я — нет!

— А кто ты?

Вдруг его губы растянула жестокая усмешка.

Мой учитель наступал. Мне ничего не оставалось, как подавлять в себе панику.

— Ты даже не Жасмин. Ты сменила имя, взяла в руки оружие и попросила меня изготовить яд. Так кто же ты, Жасмин, если не убийца?

Он приблизился вплотную.

— Помнишь, как ты перебирала варианты его смерти?

Я покачала головой.

Помнила.

— Помнишь, как загорелись твои глаза, когда я предложил тебе изготовить яд? Я подумал тогда, что ты славная девочка.

— Пожалуйста, хватит. За что ты так со мной?

Его глаза смотрели на меня с укором и той нежностью, с которой смотрят на щенков. Не на женщину.

Из нас двоих любила я.

А он меня воспитывал.

И когда Монарх подошел ко мне, я вспомнила, как сильно я его любила. До сих пор.

Я хотела прикоснуться к нему, но знала — он не позволит. Он меня никогда не касался.

Верный.

Однолюб.

Не мой.

— Шестьсот секунд мучений, — он продолжал, — шестьсот секунд невыносимой, ломающей боли. Этого хватит, чтобы рассказать Давиду о том, за что ты опоила его этой болью.

— Хватит! — я разозлилась, — я не смогу. Я не такая.

— Еще скажи, что ты святая, Жасмин.

Он рассмеялся, и тогда я заметила:

— Я не хуже, чем твоя жена, Монарх.

Я поздно поняла свою ошибку.

Лишь когда щеку прожгла невыносимая боль. У него была тяжелая рука. Удар сбил меня с ног, коленки тут же стерлись в кровь.

Он ударил меня.

Впервые.

— Ты знаешь о моей любви к ней. Проявляй уважение, Жасмин.

Я заставила себя подняться. Во рту появился металлический привкус, я опустила взгляд.

— У нас был уговор, а он — дороже денег. Цена уговору — жизнь.

Когда Монарх понял, что я сдаюсь, он перешел к угрозам.

И мы оба знали, на что он был способен.

— Сделай так, чтобы я гордился тобой, девочка, — Монарх извлек из кармана стеклянную посуду.

— Что это?

— То, о чем ты просила все годы, — он улыбнулся.

Внутри ампулы протекала желтая жидкость. Он взял мою руку и насильно вложил ампулу в ладонь. А затем крепко ее сжал.

Я проглотила слюну. Она была с металлическим привкусом, и я вспомнила о пощечине.

— Внутри ампулы — достойная месть за твоих родителей, Жасмин. Ты горела этим много лет. Ты хотела уничтожить его. Ты просила меня, и я все достал. Я все для тебя сделал. Отплати мне достойно.

Я погладила холодное стекло и содрогнулась.

Жидкость. Мощная. Сильная.

Шестьсот секунд в ней.

— Я обещал, что подстрахую тебя, когда ты сделаешь свое дело. Ты все подстроишь так, чтобы это выглядело как самоубийство. Это черное пятно ляжет на всю их династию. Им в жизни не отмыться.

Я кивнула. У каждого из нас была своя выгода.

Монарх мстил своему врагу. Между ним и семьей Басмановых когда-то пролегла черная полоса, и я выгодно вписывалась в его план по их устранению.

— Только теперь я не хочу быть похожим на него, — я покрутила ампулу.

Я поняла это слишком поздно.

— Девочка, — Монарх разозлился, — либо ты будешь сильной и отомстишь за своих родителей, либо…

— Либо?

Мое сердце гулко забилось.

— Если Давид не умрет, тогда умрешь ты.

— Ты угрожаешь мне?

Мой учитель жестоко улыбнулся:

— Не я. Из вас двоих выживет лишь один. Либо ты убьешь его первой, либо он тебя. Предательниц не щадят, Жасмин.

А потом добавил:

— Когда Давид узнает о том, что ты хотела его отравить, я тебе не помогу. Даже не проси.

Руку грело прохладное стекло. Монарх уехал, спустя время уехала и я.

Вместе с ампулой.

— Жасмин, я жду. Выходи, — велел Давид.

Я очнулась в его ванне. Сколько я так стояла — не знаю. Крохотное стекло в моих руках нагрелось и стало почти горячим.

Осталось дело за малым — дождаться нужного момента. Когда Давид будет в эйфории, он выпьет абсолютно все, что я ему преподнесу.

— Я просто урод, — прошелестела губами.

Я крутила ампулу в разные стороны и представляла, как Давид будет корчиться в агонии.

Раньше — с наслаждением.

Теперь — затравленно, с болью.

— Сколько можно мыть руки? В конце концов, я тебя и с грязными руками хочу.

Я хрипло отозвалась:

— Я выхожу, Давид. Я выхожу…

Монарх был прав: в этом мире нам обоим не место. Выживет лишь один, и на этот раз это буду я.

Я забросила ампулу в сумочку и, наконец, помыла руки.

А когда вышла, Давид сразу набросился на меня. Я едва успела откинуть сумку подальше. Лопатки прожгла боль — он вжал меня в стену, запрокинул голову и грубо поцеловал.

— Подожди, Давид…

Я попыталась его оттолкнуть.

Но он лишь крепче сжал меня в своих руках. Я охнула, треск ткани оглушил обоих.

— Молю же, подожди!

Его затуманенный взгляд остановился на моих губах.

— Давай закажем выпить? — попросила я, задыхаясь.

— Выпить?

Давид был голоден, но совсем не по еде. Мой вопрос поставил его в тупик.

— Я хочу, чтобы, когда мы закончили, на столе стояла еда. И вино. Пожалуйста, давай закажем?

Давид нахмурился, но отпустил меня. Пока он делал заказ в ресторане, я раздевалась.

Платье я повесила на стул, туда же сложила и все белье. Так я смогу одеться быстрее.

Когда я опустилась на постель — совсем обнаженная — я бросила взгляд в коридор. На полу была брошена сумочка, в которой таились последние вздохи Давида Басманова.

— Еду и полусухое привезут через…

Давид обернулся и охрип.

Он медленно приблизился, не сводя с меня взгляда. Голодного, дикого.

Я улыбнулась, отклонившись назад, и уточнила:

— Через сколько?

— Через полтора часа, — прохрипел он.

Он не сводил с меня восхищенного взгляда.

Я раздета и в его власти. Груди коснулся прохладный воздух, бедра чуть разведены.

Откинувшись локтями на кровать, я учащенно задышала.

— С нетерпением буду ждать…

Давид потушил свет. Краски исчезли, на тело опустились тени.

Томный свет луны освещал постель, на которой вскоре двое займутся любовью.

— Моя девочка…

Давид подошел очень близко и погладил меня по щеке. Ему нравилась моя податливость, пластичность тела. Я встретила довольный взгляд и прильнула к широкой грубой ладони, будто я и в самом деле боготворила этого мужчину.

Наверное, Давид Басманов был мужчиной мечты.

Сильный, смелый, невероятно опасный. С таким мужчиной не построишь семью, но этот факт был его единственным недостатком.

Кроме того, что он убил всю мою семью.

— Хватит, Жасмин. Умоляю тебя.

— О чем ты?

Давид тяжело дышал.

Его шершавый палец спустился к моим губам, он погладил их едва уловимо, и я ощутила на себе, как дрожали его пальцы. Вот, как сильно он хотел меня.

С затуманенным взглядом Давид очертил контур, погладил щеку. Он потихоньку сходил с ума, желая обладать мною безраздельно.

Он смотрел на мои губы и вспоминал, как я ублажала его той ночью в лесу, стоя на коленях. Давид возбуждался от воспоминаний.

— Думать. Хватит думать, Жасмин, — хриплая просьба.

Я кивнула.

А он повалил меня на кровать.

Давид навис надо мной и расставил руки по сторонам, чтобы удобнее было рассматривать меня. Его трофей, его эксклюзивный экспонат.

— О чем ты думаешь?

Его горячее дыхание обжигало мои губы. Он любовался мной без скрытого подтекста.

— О тебе.

Зверь просчитывал, в какой позе хочет взять меня и в каком положении сможет войти глубже.

Безумец.

Когда он склонился ниже, то его выпуклая ширинка коснулась моего обнаженного бедра. Едва ощутимый ток пробрал нижнюю часть тела.

Он поцеловал меня. Жадно, страстно.

И так медленно, будто мы располагали целой вечностью — не торопясь и растягивая удовольствие. А когда он меня отпускал, то дышал так тяжело, что горячее дыхание обветривало мои мокрые от поцелуев губы.

Давид лег иначе, распределяя вес на руки, и лунный свет на миг захватил его напряженное лицо.

С его лба катилась капелька пота.

— Ты красивый, — сказала я.

Сейчас он живой.

Он потеет, целует меня, чувствует желание.

Это временно.

— Нравлюсь?

Я не ответила, а он и не ждал. Накинулся на мои губы как изголодавшийся зверь и перешел к активным действиям, не желая растягивать прелюдию.

Его ладонь накрыла левую грудь и слегка помяла ее. Я распахнула рот, задыхаясь от новых чувств. Неизведанных. Неопробованных ранее.

Давид отпустил мои губы и склонился ниже. Жадным, пожирающим взглядом он рассматривал мои затвердевшие соски, затем склонился и жадно захватил ртом один.

Я выгнулась ему навстречу, издав шумный вдох.

В глазах все померкло.

Наверное, я бы смогла полюбить его. И даже подарить ему детей… когда-нибудь в зрелости, когда жизнь рядом с Давидом стала бы чуточку безопаснее.

Но не в этой жизни.

Когда он ласкал мою грудь, я схватилась за его напряженные плечи. Неуверенными движениями я медленно расстегнула сорочку и нащупала шрам под мелкими темными волосами. У него их было много, я трогала каждый и изучала.

Каждый из них — это история его жизни, которую мне знать опасно.

Давид жадно разминал мою грудь ладонью, а другую осыпал поцелуями — каждый сантиметр. И этот резкий контраст между болью и нежностью заставил меня впиться в его волосы.

Так на его голове я почувствовала неровность кожи — его очередную историю.

— Откуда он у тебя? — прошептала я.

Давид взялся за ремень. Он резко сбросил мои руки со своего тела, запрещая трогать свои шрамы.

Давид расстегнул ширинку и обнажился, но не спешил овладевать мною. Он навис над моим распластанным телом и почти нежно убрал мокрые пряди со лба. Оказывается, я тоже вспотела.

— Я спрячу тебя ото всех, если понадобится.

Я с наслаждением потрогала его крепкую грудь. Он был большим и сильным. Страшно сильным. И голос его был таким низким, будто он едва сдерживается, чтобы не взять меня.

— Я буду тебя защищать, моя девочка…

Я улыбнулась и погладила его напряженные руки. Предательниц не защищают. Только не тех, в чьих сумочках спрятан яд.

Я молчала, и Давид с удовлетворением смотрел на мое податливое и покорное тело. Он погладил бедро, и его ладонь немного заползла внутрь. Распахнутый в жажде рот твердил о диком намерении.

Взять меня.

Сейчас.

В его руках появился глянцевый квадратик с ребристыми краями. Я опустила взгляд, когда он порвал его и молниеносно натянул резинку на свой твердый член.

Давид заметил это и усмехнулся:

— Ты сексуально краснеешь.

Я тихо вскрикнула, когда он забросил мое правое колено себе на сгиб локтя и жадно стащил меня к изножью кровати. Я тихо уткнулась в его грудь. Давид так часто дышал, что за дыханием я не сразу услышала, как бьется дьявольское сердце.

Когда он решительно развел мои бедра, между ног я ощутила прилив жара.

Все тело давно горело, и он чувствовал это.

— Моя Жасмин…

Давид шептал мне на ухо всякие приятности, от которых тело становилось буквально ватным. Он уговаривал меня покориться, развести бедра шире и позволить войти.

Будто я была против.

Будто не за этим я пришла к нему.

Когда он шептал, я теряла связь с реальностью. Становилась совсем безропотной, чтобы ему было удобнее подстроить мое тело под удобную позу. Чтобы овладеть мной было еще приятнее.

— Я возьму тебя так…

Я распахнула глаза, напоровшись на черный взгляд зверя. Давид подложил ладонь под поясницу, заставил меня сладко прогнуться в выбранной им позе.

И все еще удерживая мое правое колено на весу, опустился на меня.

Все случилось страшно быстро. Я уткнулась открытым ртом в его крепкую шею и простонала. Он крепче сжал меня в своих объятиях, и из стона вышло лишь сдавленное мычание.

— Тихо, тихо…

Давид вошел в меня.

Его член ворвался в горячее нутро жадно, тесно, ритмично. Давид сжал меня в своих тисках на случай, если я захочу вырваться из его сетей, которые он ставил так невыносимо долго.

Еще он гладил меня: заботливо убирал мокрые пряди со лба, вытирал пот. Но когда я распахнула глаза, то не увидела в его бездне ни грамма сожаления. Так и должно быть. Это первый раз, все женщины через это проходили.

— Все пройдет, — сказал он и поцеловал меня.

А когда он отпустил меня, мои губы горели.

Давид задвигался во мне.

Капли пота стекали с его лба на виски — туда, где страшно выступали вены. Так сильно он держался, чтобы не трахать меня в полную силу.

Я отвернулась, кусая израненные губы. Его хватка все еще не утихала, я тихо постанывала и иногда терялась в реальности. С каждым движением его бедер я срывалась в черную пропасть.

Я падала, когда он был во мне.

Я возвращалась, и он все еще скользил внутри.

Так тяжело, натужно. Мое тело с трудом принимало его член, но это ничего не меняло: Давид давно решил, что мое тело принадлежит ему.

Я открыла глаза, тихо простонав. Кровать скрипела в такт движениям его бедер. Он входил в меня сперва нежно, затем настойчиво, и почти все время целовал меня, заглушая мои стоны.

— Моя девочка… — вторил он в который раз.

Я вернулась в реальность, когда на голову упали первые капли воды. Он мыл меня. Ночью.

Давид заботливо обтер меня полотенцем и собственнически прижал к себе.

— Ты в порядке?

— Да…

Когда мы вернулись в спальню, в свете луны на простыне я увидела темное пятно. Давид тоже. Он сдернул простынь и уложил меня на одеяло.

И вновь ласкал мое тело до исступления.

Вновь подхватил меня под колено, отвел его в сторону и опустился на меня.

Я раскинула руки и простонала.

В этот раз тише.

Слаще.

Покорнее.

Этой ночью Давид не терпел инициативы и управлял моим телом, как ему заблагорассудится.

Я пришла в себя лежа на животе. Под моими бедрами была подушка, а его крепкие ладони сжимали мою кожу. Он брал меня сзади, а я кричала.

Это был не иначе чем дурман наслаждения. Возможно, всю дальнейшую жизнь этим я и буду оправдывать свой первый оргазм, вспоминая секс с тем, кого так жадно собиралась убить.

Давид сделал последние движения, я издала последний стон и упала лицом в подушку. Она была влажная от наших тел.

— Сладкая девочка, — он похвалил меня.

Когда Давид окончательно вышел из меня, я отползла от него на пару сантиметров. Подальше от твердого члена, который упирался в мое бедро.

Заметив мои телодвижения, Давид порочно улыбнулся и стянул презерватив. Я стыдливо опустила взгляд, ведь между ног сохранялось ощущение, будто его член все еще во мне.

— Можно мне в душ? — попросила я.

— Я тебя отнесу.

Я не успела охнуть — Давид поднял меня с влажной постели и вынес из спальни. У самой ванной он прижал меня к холодной стене и крепко поцеловал.

От его жадности давно саднило губы, но я не сопротивлялась.

И даже немного наслаждалась… последними часами.

— Запрись изнутри, — велел он хрипло, — иначе за себя не ручаюсь, моя девочка…

— Да…

Но перед тем, как я закрылась в ванне, привезли заказ. Еду и… вино, в который я должна была подлить яд.

— Я напою тебя вином… — прошептал Давид на ухо.

— Напоим друг друга…

— И я возьму тебя еще раз, — он заскрипел зубами от желания.

— Может быть…

Я отмывала себя по крайней мере полчаса. И с ужасом представляла, как мы будем пить вино.

Но вскоре вода была выключена, а на тело я надела чистую сорочку.

Я делала это механически, лишь бы не думать о смерти.

О его смерти.

А когда я подошла к зеркалу, то совсем не узнала эту женщину напротив. В отражении была уже не девочка Жасмин. Из глаз ее ушла наивность, легкость движений — тоже.

У нее есть деньги, машина, дорогая квартира — все, да только сердца нет.

Я отвернулась, а чуть позже вышла из ванной. В квартире оказалось темно и тихо.

— Давид?

Мне никто не ответил, и я осторожно прошла вглубь. Из кухни доносился запах никотина.

Здесь было так темно, что я видела лишь как тлела сигарета между его крепко сведенными пальцами. Луна посветила, и я заметила вскрытую пачку.

Он дымит не первые полчаса. Недобрый знак.

— Я почти поверил, что нравлюсь тебе.

Я схватилась за дверной косяк. Смутная тревога захватила сердце, и я осталась стоять в дверном проеме. Никотин травил легкие, но я стояла.

— Иди ко мне, Жасмин.

Давид стукнул по коленке два раза. Он звал меня.

Я подошла еще, но не более.

— Ближе.

Ближе было страшно.

Я придумывала пути к отступлению, но поняла, что их нет. Ужасной битве быть.

— Смелее. Ну же… ко мне! — хрипло велел он.

Я моргнула несколько раз. Луна сместилась, и я увидела его тело. Давид был одет — свободные джинсы и белая рубашка обтягивали его мощное напряженное тело. Давид застегнул все пуговицы.

Так даже лучше. У полиции могли возникнуть вопросы, если бы они нашли его голым.

— Опустись на колени. Вот сюда.

Давид указал между своих широко разведенных ног.

Я посмотрела на вино, разлитое по бокалам, сделала, как он сказал и заглянула в его глаза. Я ждала, что он уйдет принять душ — за это время я могла бы наполнить его бокал вина содержимым ампулы и освободиться ото всего.

— Что-то случилось, Давид?

Давид открыл рот, и я почувствовала запах вина. Он уже выпил свое.

— В тебе идеально все: тело, мордашка, грудь, — Давид неласково потрепал меня по щеке, — это отвлекает.

— Отвлекает от чего?

— Например, от пропавших документов.

Я дернулась.

А он не позволил.

Опустил правую ладонь на мою макушку и зафиксировал меня в унизительном положении. Я глянула на него исподлобья и тяжело задышала.

Конечно, все не могло быть просто.

И я была к этому готова.

— Документов у меня нет, — прошелестела губами, — больше нет.

Давид нахмурился. Свет луны сделал его лицо совсем дьявольским, порочным. Он опешил от моей дерзости и сразу понял: у меня в кармане козырь.

Поэтому сжал мою голову крепче.

— Я это знаю. Уже обыскал твою сумку, но не нашел.

Я тяжело задышала.

И перевела взгляд на то, что он держал в своих руках, по видимости, уже очень долго.

— Зато нашел вот это.

Яд.

Давид нашел его.

Он разжал левый кулак и опасно прищурился.

— Если бы я бил женщин, я бы тебя ударил.

Давид ожесточился. Он больше не был возбужден, и брать он меня не собирался, как обещал это стоя у ванной.

Его разум трезв, а мои дела плохи.

— Но сперва я бы дал тебе объясниться.

Я покачала головой, мол, объясняться не стану. Все как есть.

Давид печально усмехнулся, встал и навис надо мной сзади. Лопатками я почувствовала его ребристую ширинку. Резким движением Давид вскрыл ампулу и вылил содержимое в бокал вина.

В мой бокал.

А половину оставил в ампуле на всякий случай. Давид взял ложечку со стола и перемешал красное с желтым. Я не видела, но, наверное, цвет вина не поменялся. Остался таким же смертельно бордовым.

Сердце гулко застучало.

— Тогда выпей со мной, — предложил Давид.

Зверь сладко обнял пальцами ножку своего бокала, а мне он подвинул мою порцию, пророчащую смерть.

— Я обещал тебя напоить. Помнишь, моя девочка?

Мои ладони вспотели, я незаметно вытерла их о сорочку. Я не стану пить, и он это знает. Но вопрос с исчезнувшими бумагами не закрыт.

Для Давида все происходящее как ком в горле: он хотел трахать меня, а не мучить. Но по тяжелому дыханию за своей спиной я понимаю, что он будет делать второе.

— Пей! — гаркнул он.

Давид ударил кулаком в стену и задел ампулу. Она перевернулась, и содержимое вылилось на пол.

Черт!

— Что ты наделал?!

Я оттолкнула Давида и с ненавистью уставилась на его лицо. Его руки были в крови — он поранился. Капли крови стекали с его пальцев и падали на ламинат.

— Либо выпиваешь до дна, либо выкладываешь все, — пригрозил Давид.

Я не сразу заметила, что торчало под его сорочкой. Это был пистолет.

Давид сунулся за пояс, но хватиться за рукоять не спешил. Был уверен, что справится со мной и без пистолета.

— Кому ты отдала документы? Имена, Жасмин. Говори.

Его сорочка натянулась до предела. Мышцы рук напряжены, а глаза… его глаза пророчили мне муки.

— Кто тебя подослал? — Давид недобро прищурился.

Мне показалось, он потянулся к оружию. И я вспомнила, что предательство не прощают.

Я схватила бокал, наполненный ядом, и бросила его в стену.

А после…

После началась борьба.

Та, к которой меня готовили много лет. Я училась бороться на выживание, пока Давид сидел в тюрьме. Мы не в равных позициях.

Иногда дыхание спирало, а мышцы горели от боли, но в итоге Давид допустил одну единственную ошибку: он так и не смог ударить меня.

А я смогла.

Это была битва не на жизнь, а на смерть. Я не помнила, как мы оказались в спальне — я едва успевала дышать. Легкие горели, и я с ужасом смотрела, как после моего удара Давид отлетел к стене.

Незаметно для себя я сжала пистолет в руках. Он стал моим, это было легко.

— Не трогай меня, — мой голос дрогнул.

Давид рассмеялся. То ли вино ударило в голову, то ли безумство — он оттолкнулся от стены и снова двинулся на меня.

— Ты не выстрелишь. Ты слабая, моя девочка.

— Просто не трогай меня… больше.

Я не знала, чего хотела.

Уйти или остаться, сделав свое дело.

Пистолет принадлежал ему, все могло выглядеть как самоубийство. Да, Монарх хотел другой смерти, но ампула разбита. И я даже немного этому рада.

А потом я вспомнила, ради чего это все.

Перед глазами проносились лица родителей и последние пять лет моей жизни.

Это было горькое воспоминание. Я целилась в мишень, а Монарх твердил в самое ухо:

— Стреляй, стреляй!

— У тебя будет возможность отомстить за них.

— Всему свое время. А сейчас меться в сердце, Жасмин.

— У тебя не будет шанса на ошибку.

— Сейчас!

И вот раздался выстрел.

Я замерла, оглушенная им.

Давид тоже. Эмоции сменялись в его глазах с бешеной силой.

Неясность. Неверие. Шок.

Принятие.

И, наконец, боль.

А я не дышала, вдруг вспомнив, что именно Давид стал моим первым мужчиной. Я не могла думать ни о чем другом, кроме этого.

И кроме пятна на его кристально белой рубашке. В томном свете луны оно выделялось так ярко… и расползалось так быстро.

Я отвернулась…

А когда тяжелое тело Давида упало на пол, я содрогнулась.

— Боже.

Я проглотила ком в горле и стала лихорадочно вспоминать, сколько минут после остановки сердца живет головной мозг.

Пять минут. Точно.

Я много читала об этом: сердце перестает работать, а вот мозг еще живет.

Это безумство.

Шестьсот секунд на прокрутку своей жизни… буду ли я в его воспоминаниях? Вспомнит ли Давид меня как свою последнюю женщину в жизни?

Я схватилась за телефон, звонок сняли моментально.

— Надеюсь, у тебя хорошие новости?

— Он мертв, — я тяжело задышала, — ты обещал прислать людей для очистки… здесь мои следы.

— Я все сделаю. Уходи оттуда.

Я оделась, бросила в сумку телефон и позаботилась, чтобы в квартире Давида не осталось моих вещей.

Вино из бокалов вылила в раковину. Не став разбираться, какое из них было с ядом, вымыла с мылом оба. Я стерла с пола остатки пролитого и бережно убрала в сумку ампулу.

Я заботилась о себе на автоматизме. В голове было перекати поле, а внутри нещадно пекло как от боли.

Прошло ровно шестьсот секунд, когда я вернулась в спальню. Когда я подошла, Давид не дышал, и огромное бордовое пятно определяло его сердце…

— Прости.

Я коснулась его холодной руки и тут же бросила ее.

Это кощунство.

Ровно, как и пытаться оправдаться перед трупом, который никогда тебя не услышит.

— Из нас двоих мог выжить только один.

Я захлопнула дверь его квартиры и кое-как добралась до своей — той, что на другой стороне.

Первым делом я разломила симку надвое, бросила ее в мусорку и вытащила из-под кровати подготовленную дорожную сумку.

Вот и все.

Старые вещи сбросила по дороге в аэропорт, там же нацепила на лицо черные очки — чтобы вдруг кто не увидел смерть в моих глазах.

Вот и все.

Этой ночью сердце Давида истекало кровью, а в моем, кажется, погас всякий свет.

Начало нового дня я встречала в самолете Москва-Новосибирск и искренне верила, что все самое ужасное — позади.

— Давида больше нет.

Несколько дней назад самый жестокий из мужчин стал моим первым. Первым мужчиной, любовником. Он обещал меня защищать и хотел мне понравиться.

У нас была ночь, полная страсти и огня. Давид смеялся надо мной, когда я смущалась, и шептал на ухо всякие нежности, когда мне было больно. Я тяжело дышала, но сладко принимала его.

— А затем я выстрелила.

Я тихо застонала — от отчаяния, от жалости к самой себе.

Но позже вспомнила, что кладбище не терпит сожалений. Никогда.

Сбоку безжизненно стояла надгробная плита, которой я изливала душу. Она была серая и пыльная.

Пять лет назад Давид Басманов принимал участие в убийстве моих родителей. Мне чудом удалось спастись, а позже я получила предложение отомстить.

Его звали Монарх. Он обещал обучить меня азам мести: борьбе, стрельбе и другим премудростям. Еще он обещал снабдить меня оружием.

Я отказалась сразу.

Но ненависть и ярое желание наказать виновных в смерти самых дорогих мне людей не отпустили даже спустя время. Я все больше сходила с ума, прокручивая в голове тот день и смех Давида. Он смеялся надо мной, когда уничтожал мою семью.

Каждый день был прожит как в тумане.

Так не могло больше продолжаться. На годовщину их смерти я согласилась на предложение Монарха.

И вот — отомстила.

— Если ты хочешь знать, мне не стало легче. Не стало!

Я закричала.

И посмотрела в глаза человеку, изображенному на плите. Мне показалось, что в этот миг он смотрел на меня с укором.

— Не смотри на меня так. Умоляю, не смотри.

В глазах собрались слезы. Я не убийца.

Я не хотела ею быть.

— Я защищалась! Защищалась… защищалась…

Глупое оправдание.

Я закрыла лицо руками и поджала от боли губы. Я ненавидела Давида, но смерти ему не желала. После нашей ночи… я не представляла его мертвым.

Давид взял мое тело, а через час его не стало. О такому не расскажешь никому — будешь хранить в тайне всю жизнь.

На кладбище гулял свободный ветер, он разбрасывал сухие листья по могилам — от одной к другой, и тихо завывал. Мне казалось, все нарисованные лица здесь смотрели на меня с укором.

Убрать руки от лица было стыдно, ведь я чувствовала этот взгляд на себе. Эти эмоции.

Укор. Ярость. Жестокость. Обещание поквитаться со мной.

Страшно представить, если бы Давид стоял передо мной.

Что бы он сделал?

Я позволяла ему себя целовать и трахать, а затем… просто выстрелила.

Давид не верил до последнего, пока пуля не вошла в его плоть.

— Не сиди на сырой земле.

Голос.

Он был не в голове.

На макушку опустилась тяжелая ладонь, и я услышала щелчок. Такой же, как в ту ночь, когда я снимала пистолет с предохранителя.

— Не то простудишься… моя девочка.

Я убрала холодные пальцы от лица и в немом шоке открыла рот. Взгляд мой уткнулся в джинсы, они были посажены на крепкие бедра и затянуты ремнем с металлической бляшкой.

Я помнила этот ремень еще с той ночи в лесу, когда впервые делала ему минет.

Давид был здесь по мою душу.

Я с ужасом представила, как он сделает еще один шаг вперед и увидит, кто изображен на надгробии.

Там были мама, папа и…я.

Если он узнает ту девочку на надгробии — его маленькую девочку Жасмин — то мне конец. В таком случае это надгробие станет моей настоящей могилой.

— Смотри на меня.

И я смотрела.

Но отчаянно не понимала, как такое возможно: моя семья была мертва, а он жив.

— Только попробуй отвести взгляд… убью.

Он не говорил — хрипел. Давид был в ярости, оно и ясно…

Когда я подняла взгляд, зверь схватил меня за щеки и несильно сжал. В другой его руке расслабленно болтался пистолет.

— Я умоляю, давай не здесь.

Я стала чуточку покорнее, лишь бы Давид не злился.

Я считала его мертвым, а он был просто в бешенстве.

— Молчи. Молчи, — процедил он.

Я почувствовала, как мои колени соскочили с надгробия и утонули в сырой ноябрьской земле. Но не сопротивлялась. Смотрела на него снизу вверх и ждала, ждала…

— Ты был мертв. Это невозможно.

Я тяжело сглотнула, все больше утопая в земле, и вдруг поняла.

Давид не спустит мне это с рук. Он в дикой ярости, а я хотела знать, как он выжил. Я видела боль в его глазах, когда прозвучал выстрел и он упал. Я видела, как расползается кровь по его белоснежной рубашке и не слышала дыхания из распахнутого в агонии рта.

Я ничего не понимала.

Но видела, что Давид едва сдерживает ярость — он также открыл рот и тяжело дышал.

— Вот сюда.

Мое сердце рухнуло, когда он замахнулся рукой с пистолетом и указал им на свою грудь. Слева было сердце, я точно помню, что не промахнулась.

— Вот сюда ты выстрелила, сука. И на твое несчастье, — он недобро сощурился, — я выжил.

— Руки.

— Что?

Давид тяжело дышал — каждое слово давалось ему с трудом.

Зверь готов был убить меня прямо здесь и сейчас, но держался… Возможно, я еще была нужна ему.

— Вытяни руки перед собой.

Я сделала как он велел.

Пока мои колени тонули в тягучей земле, Давид застегивал на моих руках наручники. Когда он обездвижил меня, то ловко подхватил и поднял меня с колен. Я неуклюже ударилась в его грудь… Она была стальная.

— Ты сдашь меня властям?

— Хуже, — выдох сквозь зубы, — поедешь со мной.

Я мысленно попрощалась с родительской могилой и поблагодарила небеса за то, что Давид так и не решил узнать, у чьей могилы я выплакивала свои слезы.

Либо он уже все знал, либо эмоции приглушили его разум.

Одно хуже другого.

У выхода с кладбищ выделялся один внедорожник — его бросили у самых ворот. Давид надавил на лопатки и подтолкнул меня к нему.

Навстречу нам шли люди, и Давид предусмотрительно набросил пиджак на мои скованные руки.

— Стоять.

Давид не церемонился: прижал меня грудью к двери, пока искал ключи, а когда снял сигнализацию, то грубо затолкал меня внутрь.

— Я для тебя особо опасная преступница?

— Ты застрелила меня. Я с тобой еще слишком нежен.

Я отвернулась, а Давид пристегнул мои руки к поручню на потолке. Ни единого шанса на бегство и самозащиту.

В нем кипела ярость — оно и ясно, но я боялась представить, что будет, когда мы останемся наедине.

Давид привез меня в гостиницу на окраине города. Она была приличная, но лес неподалеку наталкивал меня на несладкие мысли.

— Ты будешь меня мучить?

Я говорила тихо, почти шепотом. Мне казалось, что если стать почти невидимой, то зверь не станет срывать на мне свою ярость.

Но я ошибалась.

Давид миновал ресепшен — у него здесь все схвачено, и завел меня в темный номер. Большая кровать и полумрак напомнили мне о нашей ночи в Москве.

Посмотрев в глаза Давида, я прочитала в них то же самое.

В отблеске луны что-то заблестело — в его руках были ножницы.

— Что ты собираешься делать со мной?

Я подергала руками, но сделала только хуже. Металл зазвенел, выдавая мои тщетные попытки выбраться из неволи.

Жестокие губы исказила усмешка.

Давид сделал несколько размашистых шагов и в считанные секунды оказался рядом. От него пахло сигаретами, мятой и потом. Стало ясно, что он прилетел сегодня и, уставший с дороги, примчался сразу ко мне. На кладбище.

Как он узнал, где меня искать?

И как он выжил?

Я хотела понять, но спрашивать Давида я боялась. Не сейчас. Не в таком положении.

Я не верила, что Монарх предал меня, хотя и к нему остались вопросы. Он не сделал попытку предупредить меня, что Давид жив и что надо бы залечь на дно.

— Не молчи, — попросила я, — если собираешься убить меня, так и скажи.

Давид сощурился.

Мол, вот же наивная девчонка.

— Не убить. Раздеть. Я собираюсь раздеть тебя.

Его пальцы сомкнулись на моей водолазке, Давид потянул на себя края и сделал первый надрез.

Я тяжело задышала.

Давид не пугал меня, нет. Он даже не касался меня острием — просто резал одежду, потому что иначе ее не снять.

Наручники бились в такт моему дыханию.

Давид перестраховывался. На моей одежде могли быть жучки, и он просто избавлялся от нее, а это значило, что гостиница — лишь перевалочный пункт.

Куда он повезет меня дальше — оставалось тайной.

Я задрала голову высоко, когда он освобождал мое горло. Водолазка была снята, живота коснулась его ладонь.

— Холодно?

— Да…

Холодно.

И страшно.

Но самый ужас был в том, что Давид слышал, как я его боюсь. При каждом моем вдохе дергались руки и звенел металл.

Это было унизительно.

Следом за водолазкой Давид таким же способом снял с меня куртку. Ни одной вещи не пожалел — все в утиль.

— Кто тебя подослал?

Давид закончил с лифчиком одним махом — просто порезал его косточку посередине. Ножницы были остро заточены.

Груди коснулся горячий воздух, это было его дыхание. Давид склонился ниже и поцеловал нежную плоть, будто я все еще оставалась его женщиной.

— Кому ты отдала документы?

Я молчала, едва успевая дышать. Давид оставил мою грудь в покое и стянул с меня джинсы. Они спали вниз вместе с бельем.

В спальне было совсем темно, когда я осталась голой.

Вместе с этим шок накрыл меня с головой — я смотрела на Давида, но не верила, что он жив.

Все, что было после кладбища — стало дурманом, нереальностью.

Из-за мокрых коленей ноги быстро замерзли, но его взгляд… взгляд зверя обещал отогреть меня этой ночью.

И я вдруг поняла: Давид собирается заняться со мной любовью. Сегодня. Сейчас.

Я его застрелила, а он собирается трахать меня.

В низу живота несладко заныло.

— Расскажи мне все, Жасмин.

Давид погладил меня обманчиво ласково, обещая взамен быть нежным в эту ночь.

— Будь хорошей девочкой, и скоро для тебя все закончится.

Я приняла для себя решение, что все это глупый сон.

Что я скоро проснусь, а когда сяду в свою машину и включу радио, то услышу там имя Давида Басманова в списке покинувших этот мир.

Все так и будет, а пока…

Я смотрела в лицо напротив и шептала всякие глупости. Шептала, что на самом деле он мертв. Что у меня галлюцинации. Что я схожу с ума, и Давид не реален.

Я тронула его жесткий подбородок. Щетина тут же кольнула кончик пальца, и я одернула руку.

— Это невозможно.

Эти морщинки на его лице от постылой жизни… за несколько дней они стерлись из моей памяти. Я даже верила, что со временем смогу забыть, сколько их, этих морщинок у него в уголках глаз или возле рта, например.

— Из нас двоих мог выжить только один, — процитировал Давид, — так ты сказала, пока я истекал кровью?

— Я не понимаю… — прошелестела губами.

— Чего ты не понимаешь? — Давид разозлился.

— Как ты смог выжить. Я не понимаю.

— Я расскажу тебе эту забавную историю, когда мы вернемся в Москву.

Давид был зол и еще немного возбужден. Это просто безумие. Он хочет увезти меня обратно? Для чего?

— Здесь мой дом. Я не вернусь в Москву.

— Отныне твой дом там, где я.

Я не сопротивлялась. Сейчас не лучшее время, чтобы перечить мужчине, в которого я стреляла.

Давид стоял близко-близко и напряженно перебирал мои пряди — одну за другой. Позже я поняла, что это был не нежности жест, а обычный обыск. Давид сбросил мою одежду, а теперь искал жучки в моих волосах.

А когда не нашел, то с удовольствием впился в мои губы несладким поцелуем.

Ожесточенно.

Дико.

Жадно.

Как он это умел.

Меня откинуло к стене, и я тихо простонала. Затылок прожгла адская боль, и губы… губы горели огнем.

— Мм…

Давид этим поцелуем будто не наказать меня хотел, а убить. Он вроде и рад прикончить меня, но в то же время Давид нуждался во мне.

В моем теле, в моих ласках… в моей ненависти к нему.

Давид подсел на опасность, которую я излучала для него.

— Жасмин, Жасмин… ты же моя чувственная.

Запах никотина разъедал легкие. Давид много курил, как и в ту ночь, когда мы собирались опоить друг друга вином и заняться любовью еще раз.

Я задыхалась, но поцелуй не прерывала. Напротив: зарылась пальцами в его жесткие волосы и очертила тот самый шрам на его затылке.

Шрам настоящий.

Давид настоящий.

Я боялась в это верить, потому что уже успела измучиться муками совести. Я нахлебалась этим сполна и не представляла, как жить дальше после совершенного деяния.

А теперь Давид берет меня у стены в номере какой-то захудалой гостиницы и обещает устроить ад.

Какой же может быть ад, если он живой, а я не убийца?

Хуже ада совести нет. Наивный…

— Жарко… очень жарко, — я захныкала и, будучи в дурмане, откинула голову назад.

— Скоро, — пообещал он.

Давид пообещал скоро трахнуть меня.

Он спустился к шее и поцеловал каждый сантиметр кожи. Его ладонь неласково легла на левую грудь и помяла ее. Голова закружилась, когда он прижался к моему животу выпуклой ширинкой.

Давид томил меня, мучил, нарочно распалял на страсть и что-то выпрашивал про ту ночь убийства…

Но я была без сил и желала только одного: не изнывать от жажды и получить свою разрядку. Я едва стояла на ногах, когда поняла: это и была его цель. Давид хотел сломить меня, сделать зависимой от порока.

И он это сделал.

В ту московскую ночь Давид слепил из меня идеальную женщину, он показал, от каких ласк можно возбуждаться, но самое страшное то, что он знал все эти ласки.

И пользовался ими в момент моей слабости.

Я простонала ему в губы что-то нечленораздельное, и Давид хрипло, низко рассмеялся. Он считал, что победил, хотя не вытащил из меня ни единой информации.

— Ты мне снишься. Приходишь во снах, чтобы помучить меня. Правда?

Я искала зацепку, чтобы отключиться от реальности.

И когда я полностью убедилась в своей правде, Давид взял меня в излюбленной позе.

Он подхватил правую ногу под колено, распахнул меня для себя и прижался ко мне бедрами. Горячее дыхание ворвалось внутрь моего рта.

Когда его член проскользнул внутрь, я не выдержала.

Вскрикнула, царапая его плечи ногтями, и повисла на его бедрах, лишаясь опоры под ногами.

— Боже, боже…

Голова закружилась. От его поцелуев, от ласк. От положения, в котором Давид мог войти в меня глубже. Я помогала ему сделать это…

Я извивалась у стены, постанывала и даже плакала в надежде получить больше, чем просто секс. Я хотела немного любви…

Но Давид врывался в меня жадно.

Каждым движением бедер он вколачивал меня в холодный бетон, и я вспомнила, что прикована. Наручники за спиной бились об стену, издавая двусмысленные звуки, но в этот миг нам было все равно, что подумают другие.

Все закончилось слишком быстро.

Наваждение сменилось разочарованием, низ живота болезненно заныл, не получив удовлетворения.

Давид напомнил мне, кто мы друг другу. Он уткнулся ртом мне в шею, сделал несколько финальных движений и кончил.

Без нежности.

Без любви.

Без обещаний в защите. Я их не заслуживала больше.

В холодных глазах Давида еще оставался огонь, желание, но он решил проучить меня.

Я прикусила губу, не выказывая своего разочарования. А когда Давид отпустил меня, я рухнула на колени без сил. Между бедрами было очень влажно.

— Когда придешь в себя, приготовь ответ на каждый мой вопрос. Поняла?

Я незаметно вытерла мокрые щеки. Я плакала, извиваясь в его объятиях… Вот, как сильно это тело привыкло к своему жестокому первому мужчине.

Ненавижу.

Это была ежесекундная прихоть. Утирая слезы, я пообещала себе, что этого больше не повторится.

В конце концов, Давид не единственный мужчина на Земле. У меня будет другой… Он полюбит меня и на нем не будет клейма убийцы моих родителей.

Я подняла глаза. Давид закурил и небрежно глянул на меня сверху вниз. Удерживая сигарету между плотно сведенных губ, он застегнул ширинку и натянул ремень на бедра.

— Вставай, моя. Будет еще любовь, — сказал Давид, поднимая меня с пола.

Сердце билось гулко.

Давид расстегнул с меня наручники и даже помог переодеться в сухую одежду — это была бежевая рубаха и такие же хлопковые штаны. Белье было не предусмотрено.

Когда Давид переодел мое ослабевшее тело, в номер вошли двое в черной форме. Один из них остался стоять на входе, а другой встал охранять дверь, которую я здесь не заметила.

— За той дверью моя комната. Ты не можешь туда входить. Поняла, Жасмин?

Давид говорил со мной как с маленькой девочкой. Я заторможенно кивнула, обнимая себя за плечи — низ живота все еще неприятно изнывал.

Я поняла, что охраняли здесь не столько меня, сколько Давида от меня. Ужас был в том, что все это время эти двое находились за стеной и слышали, как его хозяин трахал меня.

— Ты предала меня, Жасмин. Я такое не прощаю. Вспомни об этом завтра, когда придет время.

Давид не угрожал.

Он констатировал факт.

Под тремя парами взглядов я легла в свою постель и накрылась одеялом. Внутри все пекло — от неудовлетворенности и страха перед неясным будущим.

— Завтра утром с тобой будут говорить по-другому.

Давид ушел к себе, оставив меня под конвоем.

А я вдруг поняла, что сегодня была только прелюдия. Поистине несладко мне придется завтра.

Утром, как я и думала, меня перевезли в другое место.

Давид уехал намного раньше, я его даже не видела — все делала его охрана. Меня разбудили, усадили в машину и доставили до нового перевалочного пункта. На этот раз моим временным жилищем стал двухэтажный ветхий дом.

Моя комната выглядела типично для заброшенной: деревянная дверь с замком снаружи, стол возле окна был выкрашен в голубой, узкая кровать в углу и старая антресоль на таком же ветхом шкафу.

— Все будет хорошо, — я повторяла это как мантру, — а пока думай, Жасмин. Думай.

Я подошла к окну, отсюда было хорошо видно, как всходит солнце. Во дворе по-прежнему было пусто.

А внутри грудь огнем горела: он меня предал.

Монарх не выдал, кто я такая, но оставил на произвол судьбы. Я не смогла отравить Давида. Не оправдала его надежд.

Выбираться из заваренной каши придется самой.

— Думай, Жасмин, — велела я себе.

Сперва я услышала автомобильный гул, затем черный седан сбросил скорость и резко затормозил у дома. Из него выбрался высокий седой мужчина.

— Интересно, — я прикусила губу и обняла себя за плечи.

Через полчаса трое мужчин зашли в мою комнату. Двоих я узнала сразу — это были вчерашние амбалы в черной форме, а вот третий представился Романом и выглядел вполне доброжелательно. Он назвался главным по службе безопасности.

Но я не расслаблялась: Монарх тоже был добр ко мне до поры до времени. Даже сумел ненароком влюбить меня в себя, а затем ударил.

— Присаживайтесь, Жасмин. Есть разговор.

— Вы хотели сказать: есть допрос? — я уточнила, — и когда приедет Давид?

Роман промолчал, и я присела за голубой столик. Передо мной возникла увесистая черная папка. Роман бросил ее мне, и я все поняла.

Сейчас меня будут закапывать.

— Напомню, что около недели назад вы произвели выстрел в моего клиента господина Басманова.

Я огляделась, но в комнате мы были вдвоем. Я не видела Давида со вчерашней ночи…

Неужели он оставил меня на растерзание этому мужчине со взглядом волка?

— Чего вы хотите от меня? — я настороженно присмотрелась к папке.

— Правду.

— А если ее нет?

— Она есть, — Роман снисходительно улыбнулся и достал структурированные материалы, — вот здесь.

Еще ночью, когда мне не спалось, я приняла для себя решение меньше говорить и больше слушать. Я не верила, что мужчина, который взял меня прошлой ночью в гостиничном номере, отпустит меня за решетку вот так просто.

Только легче от этого не становилось…

Я ведь пыталась убить Давида Басманова. Такое не забывают.

— Как вы познакомились с Давидом Басмановым?

— Меня отправили к нему в качестве подарка.

— Кто?

Я замешкалась.

Ночью произошло еще кое-что. Я решила для себя, что буду идти ва-банк.

— Рустам Басманов.

— Это ложь, — безапелляционно заявил Роман, — и мы с вами оба это понимаем. Перейдем к правде?

Я выпрямила спину, но не подала эмоций. Совсем.

— Жасмин, вы должны понимать, что у господина Басманова есть много врагов. Давид ждал пулю ото всех, но не от хрупкой девушки, призванной лишь ублажать мужчину.

Я сцепила челюсти.

Вот и закончилась его лживая доброжелательность.

— Давайте я коротко расскажу факты, которые играют против вас.

Главный по службе безопасности не спрашивал.

Он раскладывал бумаги, выстраивая хронологию. И еще кое-что.

— Узнаете кого-нибудь на фото?

Роман показал мне четыре фотографии. Среди них я знала одного, но…

— Нет.

— Бумаги, которые вы выкрали и передали одному из этих людей, — он положил ладонь на его фотографию, — были выгодны ему.

Сердце дрогнуло.

— Также я узнал, что это вы подослали людей, которые напали на господина Басманова в день, когда вас прислали к нему.

Я не шелохнулась.

Но внутри…

Что творилось внутри — одному дьяволу было известно.

— Вы повернули эту ситуацию в свою сторону и втерлись в доверие господина Басманова.

Между седых бровей пролегла складка.

Он зашел в тупик, и я знала, в каком месте.

— Одного только не понимаю: вы могли достать бумаги и убить его намного раньше. Но не сделали этого. У вас были свои мотивы, но какие?

— Не пытайтесь.

— Что? — Роман доброжелательно сощурился.

— Не пытайтесь понять мои мотивы. Ваша лопата застряла в мокрой глине. Дальше не копнете.

Роман издал короткую усмешку, но я заметила, как его это задело. Он действительно не копнет.

— Не хотите по-хорошему, Жасмин?

Я погладила свои руки и бросила тревожный взгляд в окно.

Неужели Давид не приедет?

Почему он не рядом?

— Вчера ваш автомобиль остановился у кладбища, и вы пробыли там несколько часов. Чью могилу вы навещали? Не в этой ли могиле лежат ваши мотивы?

Роман делал вид, что изучал бумагу, а в перерыве поглядывал на меня.

Пазл вдруг сложился: Давид нашел меня, потому что всю неделю они следили за мной. Изучали, собирали материал, поднимали мою подноготную.

Я не выдержала:

— Это не имеет значения!

— Судя по вашей реакции, имеет. Я профессионал своего дела, Жасмин. Все камеры Новосибирска — это мои глаза. Я знаю о каждом вашем шаге. Знаю о каждом передвижении на автомобиле, аренда которого оформлена на ваше имя. Кстати, оно настоящее? Вас зовут Жасмин?

Роман снисходительно улыбнулся.

Действительно профессионал.

Я вскочила из-за стола, Роман медленно поднялся следом.

— Укажите на человека, который пытался убить Давида вашими руками. И я не поеду на кладбище. Не буду копать, — мужик скривился, цитируя меня, — мокрую глину.

Роман подвинул фотографии ко мне. Я мазнула по ним взглядом, не задерживаясь ни на одной.

Но сердце задержалось…

На той, где был Монарх, оно дрогнуло.

Указать на него — значило подставить нас обоих. Не сказать ничего означало мою верную гибель. Когда Давид узнает, что я и есть та самая выжившая с его задания, все пойдет крахом.

Моя месть.

Моя утерянная невинность.

Секс с тем, кого ненавидишь — его не стереть из памяти просто так. Неужели все было зря?

Я села на место, и Роман удовлетворительно кивнул.

Я тихо спросила:

— Какие у меня гарантии?

— Никаких. У вас нет выбора, Жасмин.

Я посмотрела на худощавое лицо главного по службе безопасности. Железная хватка и напряженная работа быстро состарили его.

А холодный расчетливый взгляд так и кричал: детей нет, не женат, но готов рыть землю зубами, чтобы докопаться до прошлого несчастной девчонки.

— Все, что у вас осталось — это имя того, кто вас прикрывает. Когда я раскопаю ту самую мокрую глину, у вас не останется даже прошлого. Той причины, по которой вы легли в постель Давида Басманова.

Я приподнялась.

— Идите к черту.

— И я пойду, — выплюнул он зло, — прямо сейчас я поеду на то кладбище и найду могилу, за которой скрывается ваше прошлое.

Я судорожно выдохнула и опустилась обратно. Руки задрожали, это конец.

Давид все ему позволил: копаться в моем белье и рыться в прошлом. Отслеживать каждый мой шаг и вдох — все. У этого мерзкого мужчины я была как на ладони.

— Жасмин, я обещаю, что я забуду обо всем и не буду искать могилу. Я перестану рыть глину.

Я закрыла лицо ладонями.

А он подвинул фотографии.

— Мне нужно имя, Жасмин.

Прошлое еще можно было спасти.

Если довериться безо всяких гарантий.

— Это он.

Я отбросила пальцем одну фотографию.

Если Монарх не прикрыл мою спину, я буду прикрываться им.

— Вы уверены, Жасмин?

Я все продумала: я скажу Давиду, что у меня действительно были свои мотивы.

Я любила другого мужчину.

И за чувствами к Монарху я уберегу свое прошлое, чтобы однажды заставить Давида ответить за смерть моих родителей.

Это будет месть похуже смерти.

Я все решила.

— Я сказала: это он. Он заплатил мне. Я должна была втереться в доверие, передать нужные бумаги и убить Давида Басманова. А про личные мотивы я скажу Давиду сама.

Роман озадаченно потер подбородок и быстро собрал документы в свою черную папку, а папку — в чемоданчик.

После чего набрал Давида:

— Жасмин призналась. У меня плохие новости, приезжайте.

Я покачала головой: это не просто плохие новости.

Давид будет в ярости, когда узнает, что я любила другого и ради этой любви пошла на отчаянный шаг.

— Вы уже решили, что делать с ней дальше?

Речь шла обо мне.

Я задержала дыхание, прислушиваясь к мужскому разговору. Давид примчался сразу, как только Роман позвонил ему.

— Можете отдать ее нам. Мы позаботимся… — хладнокровно предложил Роман и добавил уже тише, — чтобы не было проблем.

Моя спина начала ныть — так сильно я пыталась выпрямиться, чтобы не казаться сломленной. Пытаясь избавиться от дрожи, я обхватила себя руками.

И начала придумывать план.

Если Давид отдаст меня Роману и его псам, я должна буду достать телефон — даже ценой своей жизни. После я попробую связаться с Монархом, послушаю, что он скажет, но в любом случае ринусь за границу. Потеряюсь в толпах Китая или залягу на дно в глухом Убуде… Я хочу жить.

— Будем считать, я этого не слышал, — процедил Давид, — я разберусь с ней сам.

Я тихо выдохнула: меня отпустило. Ненадолго.

— Я должен предупредить, что Жасмин не остыла. В покушении на вас у нее есть свои мотивы, о которых мне пока неизвестно.

Конечно, Роман все расскажет. Он не станет выгораживать меня — неизвестную девчонку. Все гарантии, о которых он мне втирал, равнялись к нулю.

Паршивец.

— Оставь нас наедине, — велел Давид.

— Мы можем встретиться через два дня? У меня будет для вас информация.

Давид кивнул, и за Романом захлопнулась дверь. Я осталась наедине со зверем, и все пространство комнаты неожиданно сузилось до микрочастиц.

Мы были так близко… что стало не по себе.

— Какой твой личный мотив? Хочу знать.

Давид тяжело выговаривал слова. С трудом — с непосильным, разрывающим на части трудом. Его буквально штормило.

И я поняла: Давид обо всем догадался, поэтому его так трясло.

— Это он научил тебя стрелять?

— Да.

— Борьба — тоже он?

— У меня была учитель-женщина. Он… не прикасался ко мне.

Я прикусила язык: в моих словах было четко слышно разочарование.

Боже.

Давид тяжело вздохнул. Это было дыхание смерти. Моей смерти.

— Ты спала со мной, чтобы…

— Чтобы он был доволен, — я вколачивала гвозди в собственный гроб.

Господи.

Давид склонился надо мной, уперев кулаки в выкрашенный стол. Он стал задыхаться и расстегнул несколько пуговиц на рубашке. Стало легче… Давид смог сделать глубокий вдох.

— Ты его любишь?

— Да.

— Так, что отдала мне свою невинность?

— Да.

— И готова была прыгать в мою постель еще много раз…

— Я любила его!

Давид мог убить меня одним махом.

И причин у него — предостаточно.

За то, что спала с ним ради другого мужчины.

За то, что посмела улыбаться ему, а любить другого.

Давид ведь думал, что он мой первый во всем — в постели, в чувствах, в опеке. Безумец!

— Я ведь человек, Жасмин…

Но голос твой — совсем не человеческий.

Я и за век не забуду, как ты смеялся надо мной в ту ночь пять лет назад… перед тем, как жестоко поквитаться с моей семьей.

— Разве? — я горько усмехнулась.

У нас могла быть другая жизнь — без мести, без слез. И Давиду не пришлось бы выбирать, что делать с той, что без раздумий пустила в него пулю.

Давид нависал надо мной, тяжело дыша. Пугая меня до дрожи. Обстановка в моей «тюремной комнате» была столь напряженной, что будь в комнате хрусталь, он бы непременно разбился.

Мне стало страшно.

— Я мог догадаться. У меня на такие вещи чуйка, — Давид скривил губы.

Я отвела взгляд нарочито равнодушно, а у самой внутри все от тревоги билось.

Любовь к другому — это неприятно.

Давид уже обжигался, поняла я.

— Я его убью, — он помрачнел.

Я вскрикнула: стол, за которым я сидела, перевернулся и с диким грохотом шарахнулся об стену.

Так, что пол под ногами пошатнулся.

И сердце затрепыхалось в груди от смутного ощущения опасности.

Я боялась, что дом не выдержит агрессии Давида.

И немного я боялась его. Я знала, что он не убьет меня — точно не сейчас. Знала, что не изнасилует, но Давид мог взять меня грубо.

Когда Давид повернулся ко мне, у меня подкосились ноги. Я упала на кровать, одиноко стоящую в углу.

— Ты даже не представляешь, что я хочу с тобой сделать, Жасмин.

Представляла. И в какой позе — тоже представляла.

В Давида вселился дьявол: взгляд его потемнел, костяшки кулаков побелели. И грудь… грудь его вздымалась так, что я была уверена: он разберет этот дом по щепкам, и на меня силы останутся.

— Пожалуйста, не сейчас.

Я покачала головой: только не после моего признания в любви к другому.

Давид ведь не любил меня, как свою девочку. В его крови взыграло чувство собственности, и это его зацепило.

Давиду и любовь моя, может быть, не нужна, но он так сильно ненавидит Монарха, что готов убить его. У них и раньше были междоусобицы, а теперь между ними я.

Я — толчок к новой войне.

К кровопролитной битве с давним врагом.

— Значит, трахаешься со мной, а любишь другого?

Я встретила бешеный взгляд и поежилась: Давид собирается овладеть мной сейчас, чтобы показать, кому принадлежит это тело. Не сердце, но хотя бы тело.

Вены на его лбу вздулись, а рот был широко открыт — он тяжело, прерывисто дышал. Конечно, его никогда не предавали так сильно.

Я закрыла лицо руками, сердце билось бешено… мой ад только начинался.

— Из всех моих врагов ты выбрала самого заклятого, Жасмин.

— Я не выбирала, он сам меня нашел.

Я оправдывалась, будто это могло спасти меня от гнева Давида.

— Он назвался Монархом… Я просто влюбилась. Понимаешь?

Давид не понимал.

А я забыла, что тема любви между нами была под запретом.

Но я вновь напомнила Давиду о своем выборе.

О выборе в пользу его врага.

— Умоляю, — простонала я, — хватит мучить меня. Либо убей, либо отпусти!

Давид надвигался на меня как буря надвигается на город. Широкие плечи, часто вздымающаяся грудь и звериный оскал — не внушали доверия.

Я бросила взгляд в сторону и увидела, что дверь была не заперта. Я вскочила с кровати и из последних сил ринулась к двери, но Давид был сильнее, быстрее и выносливее меня.

Он настиг меня у двери.

Быстро, молниеносно. Без шанса на спасение.

Я дернула ручку, и там меня ожидало поражение — сквозь охрану мне не пробраться, даже если уложу Давида.

— Куда собралась?

Я охнула от той силы, с которой он приложил меня к стене. Давид навалился на меня всем своим весом, прижимая к стене.

И захлопнул дверь.

Также безжалостно, как застегивал наручники вчера на моих запястьях.

— Убей или отпусти! — процедила сквозь зубы, — нас ничего с тобой не связывает. Ничего, кроме ненависти!

Сердце затрепыхалось в груди — оно забилось так сильно, аж до боли, когда Давид замахнулся.

Я видела перстень на его пальце — он тяжелый, увесистый. Если Давид ударит, мне несдобровать.

Я зажмурилась и приготовилась к пощечине… одну ведь уже получала. Немного знаю уровень боли, немного готова.

Секунда, две, три.

Я долго ждала.

Но боли не последовало. Давид не обидел меня… не оскорбил.

— Сука… — выдохнул тяжело, прерывисто.

Я открыла глаза и напоролась на его взгляд — в нем была ярость и немного горечи. Давид тяжело дышал, его ладонь впечаталась в стену над моей головой…

Он думал о страшном.

— Он тебя бил?

— Один раз, — я не стала скрывать.

— У вас что-то было? Если он тебя трогал, я все равно узнаю, — пригрозил Давид, — говори правду.

— Конечно, нет…

Зверя это не успокоило.

Давид сжал меня за талию и предупредил:

— Он урод, Жасмин. Во всем мире есть только два человека, которые способны на черную жесть. И я знаю обоих.

— А ты… чем ты лучше?

Я не заметила. Не заметила, как Давид помрачнел.

Как мелкая дрожь пробила его пальцы рук, которыми он касался меня.

— Не смей сравнивать нас.

Я кивнула и подчинилась.

Если жить хочу — больше не посмею. Признаться в любви другому, а затем сравнить их обоих — это почти самоубийство.

— Что между вами произошло? Почему Монарх хочет тебя убить?

Я прильнула к груди Давида, затаив дыхание, ненароком задела жесткие пуговицы на его сорочке и почувствовала, как провалилось его дыхание.

Давид все еще сладко реагировал на мои ласки.

Ненавидел, но хотел.

— Монарх — это даже не прозвище, Жасмин, — зверь дышал прерывисто, — он лгал тебе. Этот ублюдок имеет другое прозвище.

— Имя тоже? Расскажи мне, кто он такой.

Я нырнула пальчиками под лацканы пиджака, пригладив приятную ткань. А затем подняла глаза и медленно провела ладонями по напряженной груди.

Мне хотелось успокоить зверя, приласкать…

Мне хотелось узнать больше о моем Монархе.

И когда Давид это понял, он с силой опустил моего руки, запрещая касаться его.

— Довольно, девочка. Ты больше никогда его не увидишь. Я сотру память о нем из твоего сердца.

— Значит, все-таки убьешь меня? — я иронично усмехнулась.

И тихо вскрикнула. Давид обхватил мои запястья и дернул на себя.

Оказавшись вблизи, я посмотрела на его губы — они умели иронично изгибаться, насмешливо смеяться и искажаться в зверином оскале. Но при каждой эмоции они оставались чувственными.

С таким мужчиной каждая хочет целоваться… почему Давид выбрал меня?

Я выстрелила в его сердце, обосновала это любовью к другому, но Давид по-прежнему выбирает меня. Хочет меня. Забирает с собой в Москву и даже не отдал меня псам Романа.

— За что ты мне далась?

В его словах — горечь.

Я прильнула к стальной груди, уткнулась носом в жесткую шею и вдохнула его запах.

Я других мужчин не знала.

Не знала, как пахнут другие… я только Давидом дышала.

— В чем проблема быть обычной женщиной, Жасмин?

Я поцеловала его в шею — туда, где лихо билась жилка. Давид тяжело сглотнул, кадык дернулся, а глаза повязли во тьме.

В ответ на мои поцелуи Давид крепче вжал меня в стену.

Он наказывал меня за лживые ласки.

— Даже в эту гребаную минуту ты лезешь в мои штаны, чтобы выцепить пушку! Я бы дал тебе все, сука. Дал бы больше, чем мог дать он.

— Проблема в том, — я облизнула враз пересохшие губы, — что нормальная тебя бы не заинтересовала.

Меня спас звонок.

Давиду позвонили сообщить, что Роман разбился на машине. Фура превратила его седан в груду металла. Скорость была огромная, шансы на выживание — заведомо стремились к нулю.

Это произошло на трассе, ведущей к кладбищу.

От многочисленных повреждений Роман скончался на месте.

Я похолодела: кто мог подстроить аварию?

— Для меня это тоже новость. Поверь мне, Давид, — попросила я.

Он покачал головой — в стечение обстоятельств никто из нас не верил. За нами явно наблюдали.

— Ты потеряла мое доверие, Жасмин.

Я кивнула: это было ясно по охране, караулившей меня за дверью. Я теперь под присмотром, и все события — на моей совести.

— Почему ты не сдашь меня властям? Больше нечего скрывать: я не буду с тобой. Для чего я нужна тебе?

— Со мной ты будешь, Жасмин. И ни с кем больше. И уж тем более, — Давид скривился, — ты не будешь с ним.

— Ты не посмеешь…

— Что именно? Не посмею отдать тебя чужому женатому мужику?

Он толкнул меня в сторону кровати. Перечить было страшно, поэтому я не сопротивлялась и послушно села. Вокруг кровати были только щепки от старой мебели.

— У меня месячные. Первый день…

— Я не собираюсь тебя трогать.

Давид подошел близко и обхватил пальцами мое лицо. Я дернулась, и челюсть свело болью. Пальцы держали крепко.

На глаза навернулись слезы: я стала пленницей.

— Так, что я не посмею, Жасмин? Не посмею оставить тебя себе? И главное: кто за тебя вступится?

— Ты же понимаешь, что я не по любви спала с тобой?

— Вполне.

— Каждый раз трахая меня, ты будешь ждать удара в спину.

— Как сладко ты произносишь пошлые словечки, — Давид хрипло рассмеялся, — это возбуждает.

Давид отпустил меня, сунул руку в карман и вытащил оттуда небольшую коробку. Он бросил мне на кровать упаковку лекарств.

Я даже не читала название — так сильно пылала чувствами…

А зря.

Давид перевел на меня тяжелый взгляд. Наваждение спало… он снова ожесточился.

— Пока я не закончил с тобой, ты принадлежишь мне. Любишь другого? Люби. Мне по хрену. Но трахать тебя я один буду.

— К чему ты это? — я до боли прикусила губу.

— Я прочитал, первую таблетку пьют в первый день месячных, — он кивнул на коробку, — значит, начнешь сегодня.

Я опустила взгляд.

Три блистера — с 21 таблеткой каждый.

Сердце пропустило удар. Уши заложило.

Я отшатнулась от лекарства как от огня.

— Это противозачаточные, — объяснил Давид, — пока на три месяца.

— Я не буду их пить. И с тобой я больше не буду.

Давид неласково улыбнулся и потрепал меня по щеке, мол, наивная глупая девочка.

Боже…

Сердце билось так бешено, что я с трудом дышала. Когда он склонился и поцеловал меня, я не противилась.

Давид отодвинул бесшовный край и без труда зашел в меня пальцем. Задыхаясь от жажды, я открыла рот и едва услышала, как он сказал:

— Я собираюсь трахать тебя каждый день. Без защиты. До тех пор, пока ты не надоешь мне.

Я тихо застонала, испугавшись, что никогда не надоем ему.

Давид ушел, но вернулся со стаканом воды. Он нежно вытащил один блистер и достал из него первую таблетку.

— Не пить таблетки — твое право. Но если залетишь, тебе придется выносить и родить этого ребенка. А теперь открывай рот.

Я распахнула губы и высунула язык, а Давид положил на него маленькую круглую таблетку.

Так будет лучше для нас. Для меня.

Иметь детей от нелюбимого мужчины было страшно.

— Моя девочка, — похвалил Давид, — собирай вещи, мы вылетаем домой.

Давид

— Не ошибаешься.

Я разочарованно вздохнул, когда ее взгляд стал стеклянным.

Жасмин молчит. Таит в себе обиды за наручники, за грубость… за что-то еще.

Но молчит.

— Тогда иди за вещами, Жасмин, — велел я.

Она кивнула.

И глаза ее ожили, только внутри что-то потухло. Жасмин смирилась со своей участью. Это хорошо.

Потому что сам я не знал, что с ней делать.

Отпустить.

Любить.

Или уничтожить от греха подальше, чтобы спать спокойно и не ждать удара в спину.

Я освободил тонкие руки от металла. Жасмин болезненно поморщилась, растирая запястья… Приятного мало, сам знаю.

— Имей в виду, Жасмин: если ты не выйдешь через пять минут, я этот дом в щепки разнесу.

Жасмин ушла, и я закурил.

Она не переносила запах никотина, но все терпела. Теперь было ясно, для кого она терпела.

Когда мы вернемся в Москву, придется держать ее на коротком поводке. Если Жасмин встречалась с этим ублюдком, значит, он подобрался ко мне слишком близко.

— Не сходится. Ни хрена не сходится.

Я достал вторую сигарету. Затянулся. Стал думать дальше.

В этом замысле была одна несостыковка: если он так жаждал моей смерти, почему не избавился от меня в тюрьме? У него было пять лет на попытки. Почти две тысячи дней.

Для чего он ждал моего высвобождения?

Для чего тратил время и превращал обычную девчонку — бывшую фигуристку — в убийцу?

Одно успокаивало, что он не трогал ее. Жасмин досталась мне невинной.

Ей сказали залезть в постель — она залезла.

Выкрасть бумаги — выкрала. Только эти бумажки не имели никакой цены, если не знать, как их использовать. Все было сделано для галочки, как будто Жасмин хотели просто подставить.

И ее подставили. Сначала затащили ко мне в постель, а потом подставили.

И если имя главного ублюдка я знал, то второй, кто пригнал курьера и фактически спас мне жизнь, оставался в тени. И пока себя не выдавал.

Я набрал Алероева:

— Проблемы, Давид?

— Он дал о себе знать.

Пару слов.

А сколько смысла.

— Блд! — Вадим смачно выругался.

Я выслушал его мат, стенания и дикий рев, после чего продолжил:

— У меня есть то, что дорого ему, — я бросил взгляд на дом, — он обучил под меня девчонку и так просто от нее не отвяжется.

— Ты о той бабе, которую притащил в мой клуб?

— Она уже пыталась меня убить. Я в Новосибирске, и пару часов назад грохнули моего доверенного по службе безопасности. Влетела фура, но сам понимаешь…

— Сука, так и знал, что дело дрянь!

— Узнай, в какой точке мира он сейчас. У нас мало времени, он начнет ее искать.

— Понял, брат.

Я глянул на часы. Таймер истек, но Жасмин так и не вышла из дома.

— Не заставляй меня идти за тобой, девочка.

Я знал этот дом изнутри. Помнил эти картинки в мельчайших подробностях.

Слева кухня, справа гостиная с большим столом для семейных ужинов. А прямо лестница, ведущая на второй этаж.

На втором этаже две комнаты: спальня родителей, чуть дальше — комната их ребенка. Так было в ту ночь.

Следующая картинка: уже всходило солнце, когда к дому прибыл наряд полицейских. Еще через пару часов из дома вынесли три трупа.

Промежутка между ночью и утром не было. Память избавилась от промежутка.

Если я буду помнить, как исполнял каждый свой заказ — то просто свихнусь. Забывал, стирал и никогда — вспоминал.

— Я вернулась! — голос Жасмин проник внутрь, под кожу.

— Тебе повезло.

Когда она села, я бросил ее сумку с вещами назад, а руки вернул на исходную позицию. Отпустить Жасмин полностью не мог — рядом с ней было не по себе. Так и веяло тайнами, писанными кровью.

А когда схватился за руль, вдалеке увидел одинокую фигурку. Она стояла в метрах пяти.

Диана. Жена Шаха.

Это был удар под дых.

Мы не виделись пять лет. С тех пор, как я сел из-за нее в тюрьму.

— Сиди тихо, — я глянул на Жасмин, — скоро вернусь.

Тонкая рука сжалась на моем запястье. Я обернулся.

— Не ходи, — попросила она.

— Что?

— Ты сидел из-за нее. Не ходи.

Жасмин знала непозволительно много.

«Монарх» научил ее многому. Подготовил профессионально.

— Вижу, что моя жизнь у тебя на ладони. Что я любил ее — ты тоже знаешь?

Жасмин отшатнулась. Выражение ее лица сменила горечь.

Не ревность.

Просто горечь.

Жасмин, конечно, не умела ревновать.

Я выбрался из машины и кивнул Диане в знак приветствия.

— Ты здесь одна? Совсем не изменилась.

Диана до сих пор чувствует себя виновной в моем заключении, я понял это по разговору. Хотя это были наши с Шахом разборки, и ее они не касались.

Скоро подъехал и сам Эмин. Я пробовал понять, замешан ли он в делах с Жасмин, но держался он нейтрально. Эмин, ревнивый идиот, быстро увел Диану, но превосходства в его глазах я не заметил.

Я задумчиво потер подбородок.

Шаху море по колено: он же и против мира пойдет, если это заденет его интересы, но опускаться до девчонки Эмин не станет. Жасмин — не его рук дело, как я и предполагал.

Я вернулся к машине и открыл пассажирскую дверь.

Хотел убедиться, что Жасмин не сбежала. Что она ждет меня, наблюдает… возможно, ненавидит.

— Заждалась, красавица?

Я улыбнулся.

Она — нет. Видно, что ее мучали вопросы.

— Тебе смешно? — Жасмин вскинула брови, — я сижу в наручниках как преступница и жду, пока ты наболтаешься с ней! И как, приятно?

Я бросил взгляд в сторону: Шах с женой уходили прочь. Мне здесь больше делать нечего.

— Что — приятно? — я не понял.

— Болтать с той, которая усадила тебя за решетку! На пять лет!

Жасмин вспыхнула.

Моя тюрьма не давала ей покоя, и я понимал, в чем дело.

— Так бесишься, потому что не терпелось убить меня раньше? — я сощурился.

Ее губы безмолвно распахнулись — Жасмин хотела заметить, какой я ублюдок, но в последний момент передумала.

Я хлопнул дверью.

Выводить из себя — способность, данная этой девчонке от природы.

Когда я вернулся в машину, Жасмин набросилась на меня с расспросами. Она у меня любопытной была…

— Кто этот мужчина? Это ее муж?

— Да, Эмин Шах. Враг номер два.

— Я слышала о нем, просто раньше не встречала, — задумалась Жасмин, наблюдая за ними сквозь лобовое.

— Встречать Шаха нельзя, Жасмин. Тебе — нельзя. Сукин сын может отыграться, а мне уже хватает одной проблемы.

Я посмотрел на нее внимательно. Я был бы чертовски рад, если бы сегодня утром Жасмин указала на фотографию Эмина Шаха.

Завязывать войну нам не впервые… в войне за Жасмин я бы победил.

А как сложится здесь — одному Богу известно… Жасмин полюбила не того.

— Нам пора, — я утопил педаль газа.

Увидев, каким настороженным взглядом Жасмин провожает Эмина, я добавил:

— Тебе нечего бояться. Пока ты со мной, тебя никто не обидит. Ни Эмин, ни Доменико.

Жасмин дернулась… Взгляд ее потеплел. Имя этого ублюдка всколыхнуло ее сердце.

Жасмин указала на его фотографию и не солгала. Доменико я встретил впервые задолго до тюрьмы. Мне сообщили, что он хочет познакомиться со мной. Я не смог отказать известному бизнесмену в итальянских кругах.

С него начался мой путь здесь, в России. Мы шли с ним нога в ногу до тех пор, пока кое-что не произошло.

— Я звала его Доменик, — сбивает Жасмин.

— В Италии говорят: «ДомЕнико». Ударение на второй слог.

— Откуда ты знаешь?

Я затормозил на светофоре и прикоснулся к щеке Жасмин — она была бархатная, нежная.

— Расскажешь мне свои тайны, а я свои, идет?

Жасмин отвернулась, сбрасывая мою ладонь. Она выстрелила в меня лишь раз, но уже тысячу — воткнула нож в сердце. А гордо отворачиваясь, крутила им в разные стороны.

— Возможно, когда-нибудь ты порадуешь меня. Осчастливишь.

«Или полюбишь».

Я тронулся, срываясь в аэропорт. Перед глазами стояла улыбка Жасмин, когда она говорила о Доменико. Это не я, а он — заставил ее улыбаться.

Я сжал руль крепче, прибавил газу, включил музыку.

Я знал: скоро Жасмин возненавидит меня еще больше. Когда я доберусь до Доменико, его смерть разобьет ее сердце.

И я единственный буду рядом.

Жасмин

В комнате было темно. Когда дверь приоткрылась, свет снаружи осветил высокую фигуру.

Давид изголодался по мне и поэтому — пришел.

— Жасмин?

Не то шепот, не то хрип.

Я видела, как его пальцы дрогнули и тут же — сжались в кулаки. Зрелище было пугающим… я облизала пересохшие от жара губы.

— Что за игры, Жасмин? — он был возбужден и… зол.

Доменик был прав: Давид зависим. И мое тело — его наркотик.

Мощные челюсти плотно сжаты, руки напряженно согнуты в локтях. Когда Давид подошел — порывисто, резко — я сразу же потянулась к его ремню, потому что знала, чего он хочет.

Тяжелая бляшка холодила пальцы… на этот раз я справилась с ней быстрее. Расстегнув ширинку, я тяжело задышала и немного замешкалась.

Давид тяжело вздохнул, поторапливая. Я послушно открыла рот и подалась вперед. Он был горячим и перевозбужденным… все должно закончиться быстро.

Давид тихо простонал. Ему было приятно все: моя покорность, моя инициатива. Моя нагота — доступная лишь ему. Мой рот ублажал его прихоти и желания.

Я подняла взгляд. Глаза зверя неотрывно следили за моими движениями… от его пристального взгляда внутри что-то отчаянно дернулось.

Моя жизнь катилась в пропасть такого же цвета, как его глаза.

— Жасмин, — глухой звук вырвался из его рта, — глубже… соси глубже.

Я старалась.

До слез в глазах старалась — отчаянно, жадно вылизывая каждый сантиметр, но ему все было мало.

Давид опустил тяжелую ладонь на мою голову и подтолкнул… Я задыхалась, но делала ему приятно… Я гладила его крепкие бедра и рельефный живот, а он хрипло стонал и закатывал глаза.

Я все делала правильно.

Давиду понравилось.

— Иди ко мне… Иди, моя девочка.

Давид говорил урывками, тяжело дыша. Его глаза наполнились дымкой — он хотел взять меня, грубо и ненасытно.

Его пресс стал почти каменным, когда Давид намотал мои волосы на кулак и мягко заставил подняться.

Я вытерла губы и поднялась с колен.

— Сегодня было хорошо, — жадно пробормотал Давид.

Я прильнула к напряженной груди, а Давид перехватил меня за подбородок и впился зубами в мою шею. Не нежно. Не щадя.

Я тихо вскрикнула, откидывая голову назад.

А он зализал место укуса, втягивая ноздрями запах моей кожи.

Точно зверь.

— Тебя уже можно трахать?

Давид спрашивал, закончились ли месячные.

В глазах Давида — жуткий голод, лучше бы я не смотрела в них…

— Можно.

Я не успела пикнуть: Давид перехватил меня за талию, приподнял над полом и унес из комнаты.

В свою обитель.

Я закрыла глаза, не решаясь смотреть на постель или этот пол, где еще недавно он истекал кровью… а Давиду было все равно, о чем я думала.

Он крутил мною в разные стороны и все никак не мог налюбоваться. Ласкал поясницу, трогал шею, сминал грудь и всюду оставлял свои следы.

Давид будто в отместку за мое проклятое сердце показывал, что мое тело принадлежит ему. Пусть не сердце… зато тело.

— Повернись.

Я послушно легла на живот, дрожа от неизвестности. Я боялась его звериной сущности — Давид лепил из моего тела фигуру, как из пластилина… Это было ненормально.

Его ладони опустились на поясницу и придавили — Давид распластал меня на кровати.

— Прогнись. Вот так… — затылок опалило жаром.

Сегодня он хотел глубже, ярче, острее.

Давид задрал мою голову, а когда его пальцы накрыли мои полуоткрытые губы — я случайно облизала их.

Распаляя зверя.

Накаляя обстановку.

— Жасми-ин… — протягивает свирепо.

Давид дышит открытым ртом.

Ладонью сжимает талию, безжалостно оставляя следы. По коже бегали мурашки — он может делать со мной все, что угодно.

Знакомая луна освещала эту спальню, когда Давид вошел в меня.

Я глухо вскрикнула и отчаянно прикусила его пальцы. Он водил ими по моим губам, а я посасывала их в надежде, что Давид немного успокоится и возьмет меня нежнее.

— Давид, — я тихо простонала.

— Прости, моя кайфовая.

Давид замедлил темп, давая привыкнуть к себе.

Я тихо задрожала, чувствуя во рту солоноватый привкус — это была кровь его пальцев.

Это было началом безумной ночи, кончившейся лишь к утру…

Луна сменилась неярким рассветом.

Давид лежал на спине, по его лбу и вискам катились капельки пота. Я робко свернулась калачиком рядом и даже гладила его грудь в надежде, что он уснет и больше не захочет меня.

Давид испробовал меня в десятках разных поз и будто почти не выдохнулся. Я устало вытерла лоб и щеки — на них налипли влажные волосы, и привстала на постели.

— Куда? — Давид дернулся следом.

— Я хочу в туалет.

— Иди.

Давид отпустил меня в ванную. Я закрылась на щеколду, опустилась на кафель и тихонько заплакала.

Вот, сколько стоит моя свобода от заточения в железной комнате. Я надеялась туда не вернуться — мне кажется, я заслужила это после сегодняшней ночи.

Когда я умылась, Давид постучал в дверь.

— Я выхожу…

Давид взял меня у двери.

Когда-то на этом месте он обещал опоить меня вином, а теперь с легкостью подхватил ногу под коленку, отвел ее в сторону и прижался ко мне бедрами.

Давид навалился на стену и проник в меня. Где нашел, там и овладел…

Я отвернулась, пряча красные глаза, но было уже поздно.

Давид заметил.

— Ты плакала?

Я обняла широкие плечи — они были влажными от пота. Давид всю ночь занимался сексом и ужасно вспотел… мы оба были мокрые.

— Почему ты плакала?

Давид толкнулся во мне и замер. Его сильные пальцы тронули щеки, убрали влажные пряди со лба. Давид понял, что я устала.

— Это последний раз, обещаю, — Давид вздохнул.

Я кивнула и обхватила его за крепкую шею. Давид поцеловал меня в последний раз — на этот раз нежно, щадя мои израненные губы.

А затем отвел мою ногу сильнее и проник в меня глубже, сильнее. Я закричала.

В глазах закружились звезды. Луна, рассвет, ночь и день — все смешалось.

— Давид!

Я кричала, впиваясь ногтями ему под кожу.

А он вдруг стал нежнее.

Нежнее входить.

Нежнее двигаться.

Зверь, наконец, насытился, и я обмякла в его ласковых тисках.

— Боже… — я тихо застонала и откинула голову назад, — пожалуйста, Давид!

Я не знала, о чем молила.

Чтобы отпустил.

Или чтобы продолжал трахать меня у этой стены.

Или чтобы даровал чуточку свободы.

— Ах! — я закричала, срывая связки.

Но ничего не вышло. Ни в эту ночь, ни в последующие.

Каждую ночь, когда Давид укладывал меня в свою постель, я умоляла его позволить мне остаться с ним.

Чтобы он не оставлял меня одну в той комнате.

Но Давид лишь гладил меня по голове, шептал, какая я у него красивая и чувственная, а потом уходил на поиски моего сердца.

Давид искал Доменика, чтобы убить его и присвоить меня себе навсегда. Некоторыми ночами он приходил в ранах и кровоподтеках — это значило, что он вернулся с задания. Давид зарабатывал деньги для нас. Приносил еду, кормил, потом брал меня — в поту и крови, затем он долго отмывал нас в ванной.

Я эти ночи никогда не забуду.

Ночи секса с наемником не искоренить из памяти.

Все дни смешались в моей голове. Я лишь помнила номера таблеток. Десятая, четырнадцатая, двадцатая…

Блистер противозачаточных заканчивался.

Сегодня должна была быть двадцать первая. Последняя.

Но Давид вернулся раньше, заставив меня обо всем позабыть.

В квартире хлопнула дверь — очень сильно. Я сразу же напряглась, из рук выпала не выпитая таблетка. Когда дверь отперли, я вышла и встретила Давида на кухне.

Сигарета тлела в крепких руках, обжигая ему пальцы. Квартира вновь пропахла никотином… новости были плохие. Для меня.

— Я нашел его.

Я ступила ближе и робко села у мужских ног.

Давид нашел Доменика… я скоро смогу его увидеть.

— Хочу, чтобы ты знала, — Давид опустил на меня тяжелый взгляд, — я собираюсь его убить. Завтра.

Мое сердце дрогнуло, обливаясь кровью.

Если Давид убьет Доменика, я навсегда останусь в этом плену. Не будет никого, кто вытащит меня отсюда даже из самых плохих побуждений.

Давид только одного жаждет — обладать мной безраздельно.

И не знает о том, как сильно я его ненавижу… Давид трахает меня каждую ночь, но даже не догадывается, ради какой мести я послушно раздвигаю перед ним ноги.

А когда не станет Доменика, он сразу докопается до моей настоящей биографии.

И завершит дело, которое не закончил пять лет назад. Давид захочет избавиться от меня.

— Ты возьмешь меня с собой? Я хочу убедиться, — я тяжело сглотнула, — что его не станет.

Давид жестоко улыбнулся: он, конечно же, мне не верил.

Завтра предстояла схватка между заклятыми врагами, и мне там делать нечего.

— Иди сюда, Жасмин.

Давид притянул меня к своей груди и сладко поцеловал в губы. Другой рукой он стянул с меня кофту и с силой опустил лиф вниз. Его руки безжалостно разминали грудь.

Давид хотел видеть свой товар.

Хотел знать, за что он мог погибнуть завтра.

И по его мнению — мое тело того стоило.

— Моя Жасмин… — его тембр был страшно низким.

Я тихо застонала, готовясь к соитию с самым жестоким человеком.

Слава Богу, что эта ночь будет недолгой. Давид возьмет меня всего несколько раз, чтобы отдохнуть перед завтрашней встречей с Домеником.

Давид уложил меня в кровать и широко раздвинул ноги, а перед тем, как овладеть мною, с улыбкой победителя сказал:

— Запомни эту ночь, Жасмин. Завтра ты станешь моей.

И я запомню. Я запомню эту двадцать первую ночь.

Только совсем по другой причине…

— Что ты делаешь, красивая?

Я улыбнулась, а Давид открыл глаза, окончательно просыпаясь. Сонный, уставший, но с тем же жестоким взглядом.

Таких мужчин больше не было в мире — которые только проснулись, но уже готовы к схватке.

Наша бессонная ночь сказалась на нем.

— Рисую…

Давид потянулся, и одеяло соскользнуло с его обнаженного тела, приоткрывая все интимные детали.

Я отвернулась, пряча лицо.

И внесла последние штрихи в свою картину.

— Что рисуешь, Жасмин? — Давид сощурился, — не меня, случаем?

Я сидела за мольбертом после секса и до рассвета… мне не спалось. Сердце стучало так сильно, не давая покоя, и лишь здесь — за мольбертом — я нашла успокоение.

Сегодняшний день будет невероятно страшным. Я чувствовала это.

Давид купил мне этот мольберт на четырнадцатый день моего заключения. Я тогда рассказала ему о том, как безумно люблю рисовать, а он на следующий вечер привез мне мольберт, карандаши, краски и все, чего только можно пожелать.

Помню, как я благодарила его всю ту ночь…

А добралась до рисования только сегодня.

— Что для тебя значит этот перстень? — спросила я.

Я присмотрелась внимательно.

На картине его рука выделялась благодаря этому перстню — его я тоже нарисовала. Подумала, что он важен для общей картины. Черный, крупный камень внушал опасность.

— Это часть моей жизни, — отрезал Давид, — я с ним все пережил, с ним и сдохну.

Он поднялся с кровати — голый, ничем не прикрытый, и подошел ко мне. В затылок ударило тяжелое дыхание.

— Мне нравится, красивая, — Давид похвалил меня.

На полотне черты мужского лица казались расслабленными, даже морщинок было меньше. Я изобразила Давида обычным мужчиной — без клише убийцы, без нашего прошлого.

Карандаш изящно обрисовал вытянутую поза спящего хищника, одеяло, накинутое на бедра, сильную руку за головой…

Мужчина, с которым я спала, был хорош.

Только одной детали не хватало.

— Позволишь?

Я взяла его ладонь и всмотрелась в черный камень. Внутри была окантовка пламени. Я внесла последние штрихи на полотно, закончив работу над перстнем. Он интересовал меня больше всего.

— Оставишь рисунок мне, — тихо велел Давид.

Оставлю.

И себе оставлю его маленькую копию. На будущее — неясное, размытое… одинокое.

Сегодня наши пути разойдутся.

Я разжала руку, взглянув на спрятанный в ней клочок бумаги. Этот маленький рисунок спящего Давида останется у меня.

В память о том, как я спала со своим убийцей, чтобы однажды воздать ему по заслугам.

— Сделай мне кофе.

— Кофе? — переспросила я, — разве ты не запрешь меня в комнате?

Давид подошел близко и потрепал меня по щеке.

Он торопился. Днем у него легальная работа, вечером сделка с самим дьяволом Домеником, а ночью — заказы и секс со мной.

Давид был очень занятым мужчиной.

— Сегодня все кончится, Жасмин. Выживет либо я, либо он. Тебе больше не для кого будет мстить.

— Кто я такая, чтобы умирать за меня? — я искренне не понимала.

Я отвернулась, а Давид даже не ответил. Усмехнулся только, будто я глупые вещи спрашиваю, и сказал низко:

— Знаешь, как бы я назвал дочь от тебя?

— Не знаю…

— Жасмин.

Я ушла на кухню и сделала ему кофе… без сахара, как он любит.

А потом Давид уехал.

Поцеловал меня на прощанье, будто между нами была сильная любовь, и уехал.

— Ты не убьешь его. Ты не убьешь Доменика.

Я отнесла чашку в раковину.

Теплая вода смыла свежие следы его губ с краев фарфора. Квартира Давида и все в ней пахло богатой жизнью. Давид любил роскошь и роскошных женщин, но еще почему-то полюбил меня.

На время.

Когда-нибудь я бы надоела Давиду. Не зря же он купил мне таблетки на определенный срок…

Таблетки.

Боже!

Раздался грохот.

Это безумно дорогой фарфор упал в раковину и разбился к чертям.

Как и моя жизнь, чашка разлетелась на мелкие осколки. Я стала их собирать, а когда руки затряслись, оставила это гиблое дело.

И бросилась в свою комнату.

В ту, с железным замком.

На полке лежал пустой блистер, а рядом — круглая маленькая таблетка. Двадцать первая. Про нее еще говорят, что счастливая. Если пропустить — шансы забеременеть повышаются в разы.

Остается надеяться, что я ни черта не счастливая.

Дрожащими руками я достала чертову инструкцию.

— Если опоздание в приеме препарата составило более 12 часов, контрацептивная защита может быть снижена.

Я зажмурилась.

Прошло более 12 часов. Уже наступило утро. Почти день.

Прошли почти сутки после двадцатой таблетки.

— В таком случае необходимо применение дополнительного метода контрацепции.

О чем вы говорите?

Этой ночью мы не думали ни о чем таком.

Я же пила таблетки и всегда делала это в срок. Давид предупреждал, что от него лучше не иметь детей и просил заботиться о приеме таблеток.

— …тогда прежде, чем приступить ко второй упаковке, следует исключить наличие беременности.

Я изучала инструкцию, но в глазах все буквы сливались воедино. От паники я не могла вернуть себе хладнокровие. И время… время поджимало.

Сегодня Давид не запер меня за железной дверью.

Мне кажется, я это заслужила. За все ночи, проведенные под ним, заслужила.

И этот шанс я использую для своего побега.

Я решительно проглотила последнюю таблетку в надежде, что все сделала правильно.

Сегодня со всем будет покончено. И беременность от убийцы уж точно не входит в мои планы.

— С вами все в порядке?

Я обернулась. Это охрана заподозрила неладное, услышав грохот на кухне. Кажется, его звали Иваном.

— Нет, со мной не все в порядке, Иван.

Я улыбнулась и быстро «нащупала» взглядом, где у него пистолет. Есть, нашла.

— Сегодня мы с господином Басмановым всю ночь занимались любовью. Мы не предохранялись, и теперь мне нужно в аптеку. Сами понимаете, для чего.

Иван смутился:

— Я уверен, это подождет возвращения господина Басманова.

— Конечно, — я кивнула, — но если я не выпью нужную таблетку, то наверняка забеременею, и у вас возникнут проблемы.

Смущаясь от столь откровенных подробностей, охранник отвернулся и нервно почесал затылок.

Я понимала, что с двоими мне не справиться, а вот с Иваном можно попробовать.

Я попросила отправить его напарника в аптеку.

Я шла ва-банк.

— Иван, я не сбегу. Даже если вы останетесь один, мне с вами не справиться. Прошу вас… Давид будет разгневан, если после сегодняшней ночи я вдруг забеременею.

Жасмин

Перед тем, как я покинула роддом, меня еще раз осмотрел врач. Наталья Александровна Панина была профессионалом своего дела. Я не знала наверняка, но, если Эмин договорился с ней о моих родах, значит, доверять было можно. В меру.

Когда я услышала, как во мне бьются еще два сердца, то немного успокоилась. Значит, мамины нервы не сильно сказались на малышах. Немного напугали нас с врачом, заставив меня полежать на сохранении.

— Все хорошо?

— Да. Спокойно, — вымученно улыбнулась доктор, — но ты позвонила ночью, и я изрядно испугалась. Я настаиваю, чтобы ты осталась у меня под присмотром. До родов — всего ничего.

Я поднялась с кушетки.

— Мне нужно забрать из дома кое-какие вещи. Скоро я вернусь. Сама, — заверила я доктора.

— Я не могу тебя заставлять, а Эмину все равно! — донеслось в спину, — но ты должна помнить про свой порок.

Я замерла. Панина тяжело вздохнула и предупредила еще раз:

— С твоей болезнью есть только один шанс родить и выжить — кесарево. И ты это знаешь. Но если вдруг начнутся преждевременные роды, и мы опоздаем, то твои шансы выжить будут равняться нулю. Я тебя предупредила, Кристина!

Наталья Александровна была недовольна, даже зла. У меня было мало шансов родить и при этом выжить. Узнав о моей болезни, она не собиралась за меня браться и даже — настаивала на аборте. Но Панину заставили взять на себя эту ответственность. Эмин прижал ее.

— Все будет хорошо, — неуверенно сказала я.

Мне только нужно забрать одну вещь из дома, и я вернусь. Не будет никаких «поздно».

Я вернулась в палату, окрыленная мыслями о скорой встрече с ними…

Я могу стать мамой. Когда Панина сказала, что у меня будет мальчик и девочка, я немного улыбнулась. В моем шатком положении пол был не столь важен. Главное, чтобы они появились на свет. Семья Давида позаботится о них, а если все закончится хорошо — они будут моими и только моими.

За последнее я и была благодарна Эмину. Он понимал, что в случае чего глава Басмановых отнимет у меня детей и глазом не моргнет, ведь он считает меня убийцей своего сына.

Пока я под крылом Эмина, мне ничего подобного не грозит.

Пока я стояла у окна, ощущение было такое, будто на тебя не просто смотрят, а целятся. Либо я заболела паранойей, либо…

Я резко бросила взгляд за парк, в новостройки: может быть, кто-то спрятался на крыше?

Будто прикованная к подоконнику, я затаила дыхание. Так я пыталась сохранить тишину — она внушала безопасность. Одно лишь сердце колотилось бешено, но я все смотрела, смотрела…

Черт.

Из-за палатной лампы, отражавшейся в окне, я не увидела ничего. От напряжения вспотели ладони, и я попятилась назад.

Хотела отключить свет, найти причину моих чувств.

Но когда вернулась — наваждение уже спало.

— Паранойя. Не больше, — заверяла я себя.

После жизни с Давидом, паранойя — самый лучший исход, на который я могла рассчитывать.

Я отошла прочь, вытерла вспотевшие ладони об одежду и залпом осушила стакан с водой, стоявший на тумбочке.

А когда мне позвонил Эмин, я, наконец, почувствовала слабость в ногах и подкатывающую к горлу тошноту — издержки короткого стресса.

— Ты готова?

— Да.

— Я у черного входа.

Я сжала телефон в руке и еще раз вгляделась в луну.

Она напоминала мне о ноябрьских ночах, проведенных в объятиях того, кому я, кажется, была нужна.

Сейчас я отчетливо понимала: нужна.

Но это не меняло нашего прошлого.

Я взяла сумку, вышла из палаты и покинула здание. Июльский ветерок ударил в лицо… приятный, сладкий. И с примесью горечи.

— Ты долго, — недовольно заметил Эмин.

Я сухо извинилась, все понимая: его ждут жена, дети. Сегодня суббота, и они наверняка разожгут костер во дворе и сделают шашлыки. Их мучения закончились много лет назад, мои же — только продолжались.

Но я все равно была благодарна Эмину.

Мы приехали быстро. Эмин помог мне донести сумку, хоть она и была легкая, но главное, что он проводил меня до квартиры. Даже в подъезде и лифте не оставлял одну… от его заботы хотелось расплакаться. Только не при нем.

— Почему ты помогаешь мне? — спросила я.

— Это лишние вопросы, — сдержанно, но холодно.

Конечно же.

— Никуда не выходи. Холодильник полный, аптечка тоже. Никому не открывай. Никто не знает об этой квартире, ты в полной безопасности.

Эмин говорил коротко, отрывисто.

И почти не смотрел на меня — только поигрывал автомобильными ключами и пристально осматривал квартиру, словно здесь мог быть кто-то еще.

Предусмотрительный.

— В любых ситуациях сразу звони мне. Не соседям, а мне.

— Я не глупая.

Эмин перебросил свой взгляд на меня. Тяжелый, недовольный. Ему даже смотреть на меня в тягость, будто я напоминала ему о самых плохих временах его юности.

Вот же глупости.

— По твоему животу так и не скажешь.

Я открыла рот и тут же закрыла.

Задохнулась немного от обиды, но я не в том положении, чтобы перечить. Все обиды и слезы оставлю на потом.

— Забеременеть двойней от мужика с криминальным прошлым, который, к тому же, вроде мертв — разве не глупость?

— Хватит, — взмолилась я и застыла, — и почему ты сказал, что он «вроде мертв»? Ты что-то знаешь?

— Думай о своих детях, Жасмин, а не о том, что я могу знать.

Я сощурилась. Шах что-то знал, но молчал.

— Что тебе известно о нем, Эмин?

— Довольно!

Я вздрогнула от резкости и тут же пожалела, что рассказала Эмину все.

О том, как стала марионеткой в руках Доменика, которого любила.

О том, как он использовал меня в своих целях и все-таки сделал убийцей Давида.

Это Доменик подложил меня под Давида. Мама не успела рассказать мне о тонкостях взрослой жизни, о безопасности рядом с мужчиной, как итог — я забеременела. Все это сыграло на руку Доменику, который вместе с Басмановыми ищет меня, чтобы впоследствии отобрать у меня детей.

Я в глубокой яме.

Будто наравне с Давидом погребена.

— Много лет ты училась держать пушку в руках, но так и не перестала быть наивным ребенком, — продолжил Эмин.

— Не нужно так со мной.

Эмин отвернулся, осматривая квартиру.

За что он ненавидел меня? За то, что я — женщина его врага?

— Я знаю, вы враждовали. Но я не участвовала в вашей войне.

Он тяжело вздохнул, мотнул ключами несколько раз и сказал мягче:

— Ладно… Я поехал.

Я кивнула сквозь ком в горле.

Сейчас Эмин напомнил мне, что моя жизнь скатилась в самую пропасть, из которой даже рассвета не видно. Еще Эмин сказал звонить ему в случае чего, но мне и взгляда его хватило, чтобы понять: он надеялся, что звонить я буду как можно реже, и что справлюсь со всем сама.

— Иди сюда.

— Что?

Эмин вытянул руку. Я тут же представила, как положу голову ему на плечо и тихонько так, тихо зарыдаю.

Это даже выглядело жалко. Эмин Шах, враг моего бывшего любовника предлагал поплакаться ему в жилетку, вроде ему не все равно.

— Эмин, я благодарна тебе за все. Однако жалость мне не нужна, — тихо, но отчетливо.

Максимум, с кем вместе я буду плакать, так это с одиночеством.

Шах опустил протянутую руку, но посмотрел на меня иначе, под другим углом. Будто он ожидал совсем другого, например: слабости, слез, жалкости.

Эмин привык к Диане. В детстве по дружбе она часто плакала, не удивлюсь, если и сейчас она не изменилась.

— Просто плачь больше. Не держи в себе — сделаешь только хуже. Выноси детей здоровыми, хотя бы одного.

Эмин умел поддерживать.

Я кивнула, а когда мужчина пошел на выход, то крикнула в спину:

— Давид убил мою семью.

— Поэтому ты с ним разделалась?

— Я не хотела его смерти. Все вышло случайно.

Эмин внимательно оглядел меня, сухо кивнул и ушел.

Я успокаивающе погладила живот, оставшись в квартире совсем одна. Одна с двумя напоминаниями о Давиде.

Давид

Жасмин

Проходит, кажется, вечность, прежде чем Давид опускается на корточки и забирает себе МОЙ телефон.

На экране, конечно, номер Эмина.

Я не успела сделать вызов, и мой будущий мучитель это понимает: Давид убирает телефон к себе в карман.

— Минус один.

Тихо, с надрывом. Эмин не поможет мне этой ночью.

— Давид, — выдыхаю немногословно, больше мне сказать нечего.

Я готовилась ко всему, но только не ко встрече с отцом моих детей.

Я ведь видела, как его хоронили, но теперь понимаю: это все жестокая игра сильных мира сего.

Сознание даже не изощряется подумать, что это сон.

Сердце чувствует: Давид здесь. И точка.

И дети — они не спят. Бунтуют, делают больно. Мне тяжело стоять и колени подгибаются. Я хватаюсь за край шкафа и медленно пячусь за него.

Не себя хотела защитить. Их.

— Еще помнишь мое имя?

Его голос. Тихий. С хрипотцой.

Давид будто вечность не говорил. Хрипел, стонал… но вечность молчал. И много курил. От него пахло никотином и горечью — дурной знак в совокупности.

Я разжимаю пальцы. Пистолет с грохотом падает на паркет.

Сегодня я не готова сражаться. Только не с ними в животе. Моя защита — у меня внутри.

— Похвально, Кристина.

Давид изгибает бровь, вроде удивлен. Я сдалась.

Скользит по мне темным взглядом, пропитанным яростью. Я поднимаю руку, задергиваю полы кардигана и шумно сглатываю.

Хотела бы я сохранить свой секрет в тайне. Я могла бы даже дать Давиду клятву, что он больше никогда от меня не пострадает. Больше никогда не увидит.

— Я клянусь…

— В чем ты клянешься, Кристина?

На его лице будто брезгливость. Ко мне ли, или к моему новому имени — большой вопрос.

— Клянусь, что если ты меня отпустишь, то я больше не потревожу тебя. Я исчезну.

— На хрена мне такие условия, красивая? — пренебрежительный ответ.

Я тревожно погладила живот — почти незаметно, осторожно. Давид в ярости, а я ведь беременна. И он об этом, конечно, не знает…

Иначе бы Давид смотрел на меня с еще большей ненавистью.

К счастью, в темноте не виден мой живот. Но если он сделает еще один шаг… никакой сделки не будет.

— Твоя выгода в том, что ты больше не будешь ждать от меня удара в спину. Я уеду. У меня даже куплен билет.

— Куда собралась?

Я вскинула удивленный взгляд. Мои слова не понравились ему: Давид сощурился, задышал тяжелее, его ноздри опасно раздувались. Я рассчитывала на сделку, которая ему подойдет.

Но получила обратное. Я разозлила зверя.

— За границу, — я была честна, — я больше не с Домеником. Каждый сам за себя.

— Да что ты говоришь? — Давид ухмыльнулся.

Он не был удивлен. Значит, следил за нами и понял, что я в бегах. Но следил только последние дни, на которые я ушла из роддома, иначе бы он знал, что я беременна.

Значит, Эмин хорошо нас прятал.

Я закашлялась: Давид вытянул сигарету из пачки и спустя несколько секунд затянулся.

Нельзя. Вредно. Опасно.

Но Давид ни о чем не знает, ему все можно.

— Послушай, оставь меня в живых. За мной ведь Эмин стоит, и если ты убьешь меня в его городе…

— Заткнись.

Давид сделал шаг, и я перестала дышать.

Угрожать было глупо, но я шла ва-банк.

— Не угрожай мне другим мужиком. Не делай этого… Жасмин. Не то пожалеешь.

Он выдохнул это мне в лицо вместе с едким дымом. Я поморщилась и отвернулась, максимально вжимаясь в стену. Еще немного, и он все узнает: я едва не плачу от сильных толчков.

И что-то еще происходило внутри, но от страха я не могла понять, что меня тревожило. Мне бы не родить сегодня, а остальное переживу. Правда? Но они так толкаются… Божечки.

— Ты искал меня и нашел, чтобы убить меня? — спрашиваю тихо как подытоживаю.

— Свидетели долго не живут.

Я кивнула.

Я лучше Давида знала, сколько они живут.

— Мы можем договориться, Давид. Я клянусь, что исчезну. Мне больше от тебя ничего не нужно.

Щелчок. Предохранитель снят.

Я поздно понимаю, что такие, как он, на клятвы не рассчитывают.

— Ты так ни хрена не поняла, Жасмин. Или Кристина? Как к тебе обращаться?

Давид раздражается: больше курит, чаще матерится. Поджимает губы.

Свет луны заливает спальню едва. Если бы Давид узнал о моем положении, конечно, он бы не причинил мне боль.

Моя беременность — мое спасение. Я не позволю этому зверю совершить ошибку.

— Что я должна была понять, Давид?

— Что ты была мне нужна.

Была.

Это ключевое слово.

Давид спускает с меня взгляд и смотрит на часы. Догадка озарила меня: он кого-то ждал.

— Скоро сюда заявится Доменик? Ты ждал, пока он выйдет на меня, чтобы убить нас обоих?

Я все поняла. За секунду поняла.

Я поймала блик в его глазах, а в блике этом — оттенок горечи и немного сожаления. Не о прошлом, — о будущем.

Давид пришел сюда, чтобы убить меня. Он считает, что мы с Домеником представляем для него опасность, и вот, наконец, он может от нас избавиться.

Давид протянул ко мне руку и почти ласково потрепал по щеке. Он любил так делать. В этот раз я положила руку поверх его ладони и навсегда поверила, что он жив.

— Мне жаль. Я бы мир к твоим ногам положил. Я бы все для тебя, Жас.

Я верила.

Он бы сделал все ради меня. Я так сильно ему нравилась, что Давид боготворил меня несмотря на все законы жестокого мира.

— Я бы бился за тебя до последнего и дышал бы ради тебя.

Давид горько улыбнулся.

— …если бы мне это было нужно, — закончила я за него.

Давид не отвечает. У него мало времени, скоро сюда явится Доменик — за мной. И по версии Давида я должна быть мертва, чтобы не мешать ему расправиться со следующим врагом.

Он отходит на шаг.

Давид, который бы все к моим ногам…

Который бился бы за меня до последнего…

Давид прицелился. Легко, профессионально — у него рука набита. Только в глазах горечь, которая дает мне пару секунд форы.

Лишает выбора.

Толкает на безумную ошибку — ведь она единственная может нас спасти.

— Я беременна, Давид.

Три слова, а из легких весь кислород ушел.

Я сделала осторожный шаг и вышла из-за угла, в который он меня загнал. Свет луны лег на мое тело, открывая взору зверя мой живот.

— Я беременна, — повторила громче.

И тихо вскрикнула от внезапной боли.

Давид не понял, почему мне больно. А когда взглянул на мой живот, то обо всем догадался. Он сильно напугал меня.

Боль прошла через мгновение.

Но страх — никуда не делся.

— Что с тобой?

Я сказала зверю, что беременна. Чтобы меня пощадили.

А зверь едва выдавил свой вопрос: буквы скомкались в невнятные слоги, его рот стал безвольным, а глаза расширились от удивления.

— Я…

— Молчи.

Пять букв — Давид их проглотил. Из его рта вырвалось что-то невнятное, и только чудом я решила, что молчать, и правда, хорошая идея.

Давид убрал пистолет.

И отвернулся.

Открытый словно в ужасе рот закрылся. Давид отступил от меня как от прокаженной и стал в профиль. Расфокусированный взгляд, руки в кулаках, на скулах бегают желваки.

Зрелище страшное.

Когда ты в его власти.

Он же не контролирует себя. Последний раз Давид видел меня под собой в постели, когда мы занимались любовью. Я тогда была с плоским животом и уж точно не собиралась рожать.

— Что это? — кивает на живот.

Давид был обескуражен, но речь медленно восстанавливалась. Эмоциональное отупение проходило.

Давид опустил взгляд, и я следом за ним. Тревожно погладив живот, ответила:

— Видимо то, что способно меня спасти.

— Чей?

— Что — чей? — повторяю в недоумении.

И вдруг понимаю: Давид ничего не знает. Совсем. Моя беременность довела его до фрустрации.

А ведь еще куча информации: под сердцем не один, а сразу двое. И Давид являлся их отцом. Последний факт ему неизвестен.

Страшно, опасно, рискованно. Но если идти ва-банк, то до конца:

— Их двое. Не от тебя.

Как сказать убийце своей семьи, что скоро у него появятся дети? Я ведь считала его мертвым. Готовилась к статусу матери-одиночки. Да и какой из него отец? Жестокий, безжалостный.

Давид Басманов — хладнокровный убийца моих родителей.

У нас с ним нет будущего.

Ему нет места в моем будущем.

— С кем?

— Что — с кем? — я задрала голову выше.

Давид сократил между нами расстояние — за секунды. Я бы так не смогла. В моем положении удается только спрятаться за шкаф и снова вжаться в стену.

Я не скрывала: я боялась Давида. Будучи беременной, я была максимально беззащитной.

— С кем же ты еще спала после меня? Чьи это дети? — снова кивает на живот.

Я смотрела в мрачные глаза напротив и понимала, что, если правда вскроется, он убьет меня. Я начала смертельную игру.

Давиду я нравилась за это. За отчаянность и за смертельные игры, которые дозволялись только мне. Давид сам так сказал после очередной ночи страсти.

— Давид, пощади их. Большего не прошу. Потом можешь делать со мной все, что угодно.

Он коснулся моих волос и убрал влажные пряди со лба — почти нежно. И встал так близко, почти касаясь живота. Малыши ненадолго притихли, я взволнованно опустила взгляд.

— Ты наплети мне сказку, Жас. Что спала с другим. Что беременна не от меня.

— Я не понимаю тебя, — я распахнула рот в отчаянии.

— Я тебе не верю, — холодная ухмылка.

Я вздрогнула: Давид положил ладонь на мой живот.

И я почувствовала толчок.

И Давид почувствовал. Выражение мужского лица стало каменным. Ни одной эмоции. Конечно, это не растрогало убийцу — ничуть.

— Придется поверить.

— Я не чувствую на тебе запах других мужиков. Не было у тебя никого. Кроме меня.

— Ты хочешь в это верить.

В его глазах читался гнев. Если бы мог, ударил в стену. Или меня бы подпер и начал мучить, чтобы правду сказала.

— Будешь отрицать, что беременна от меня?

Я задыхаюсь. Его рука собственнически гладит мой живот.

Давид нашел меня. Нас. Этой ночью все мои надежды на светлое будущее рухнули.

Еще и Эмину достанется, что тот укрывал меня и мешал Давиду отыскать беглянку. По взгляду Басманова вижу, что всем достанется.

И мне — когда рожу — тоже.

— Буду.

Нагло вру.

Мы оба знаем: он один касался меня.

— Я бы никогда не забеременела от убийцы.

Зверь на грани. Его глаза темнеют. Крепкие руки впиваются в мое тело и тянут за собой.

— Я не люблю тебя! И он не твой! — кричу из последних сил.

— Ты моя. Поэтому молись, чтобы и он был моим…

Давид хочет вывести меня из квартиры.

Но Доменик где-то рядом, и я вспоминаю об этом лишь когда вижу его прямо перед собой. Он давно проник в эту квартиру и двигался по коридору в сторону моей спальни.

Доменик шел убивать меня, но Давид пробрался раньше. Никто бы не узнал об этой квартире, если бы Давид не привел ко мне своего врага, чтобы избавиться здесь от нас обоих.

— Доменик, — выдохнула я.

Сильная хватка обожгла пальцы. Давид не дал мне рассмотреть Доменика — он потащил меня обратно, к спальне. Закрыл собой даже не будучи уверенным, что я ношу его детей…

Наверное, это что-то значило.

Но из-за страха за малышей я не могла рационально думать. Закрывала ладонями живот и с надеждой смотрела на Давида. Мы в западне — моя беременность сильно подкосила его планы.

— Давидо, куда ты ее прячешь? Думаешь, я пришел за ней? Мне нужен ты, сукин сын.

Доменик приближался.

Давид закрыл нас в спальне на недолговечный замок и вытащил у себя еще один пистолет. Погрел в руках, проверил магазин… Он все проделывал хладнокровно, но по его напряженному рту я понимала, что дела плохи. Он один за четверых будет биться.

— Оставайся здесь. Ты все поняла?

Убийца готовился защищать меня и моих детей. Давид хорошо стрелял, я в нем не сомневалась.

Но внезапная вспышка натолкнула меня на мысль.

Я вцепилась в крепкую руку Давида и с отчаянием зашептала:

— Давид, он пришел не за мной. Он пришел за тобой, слышишь?

— Замолчи, — он не поверил.

Я знала, что Доменик мог убить меня раньше, но он этого не сделал. Он отпустил меня. И сейчас не станет, потому что у него была другая цель.

Давид сцепил челюсти, оттащил меня ближе к балкону и велел спрятаться за мебелью.

— Сиди тихо. Я разберусь со своим братом и вернусь за тобой.

— Братом?

Я читала, что Давид был приемным в семье Басмановых, но о родной семье своего убийцы я ничего не знала.

— Мое настоящее имя — Давидо.

Давид снял оружие с предохранителя и огорошил:

— ДомЕнико — мой брат. Кровный. И настал час покончить с этим.

Когда Давид ушел, спрятав меня между мебелью и балконом, я притихла. Я старалась ухватить каждое подобие голоса, каждый шорох, но в коридоре не происходило ничего.

Это был молчаливый диалог между братьями.

Заминка между боем — кровавым и страшным. Неужели кто-то из них способен погубить другого? Это был жуткий мир, в который я попала по своему желанию.

‒ И как она тебе? Хороша?

Доменико заговорил первым. Обо мне.

‒ Замолкни, ‒ пригрозил Давид.

‒ Я спросил, нормально она ноги раздвигает? Моему брату, — выплюнул с отвращением, — понравился подарок?

Доменико смеялся, потешался над нами ‒ заложниками ситуации. Наше счастье, что Дом не знает о моей беременности. Давид собирался биться до последнего, лишь бы скрыть нашу общую тайну. Теперь она у нас есть — в двойном размере…

— Отвали от нее. Она моя женщина. Тронешь, и я в порошок тебя сотру. Клянусь, ДомЕнико.

Я нахмурилась: Давид произнес имя брата с акцентом. Я сразу его уловила, потому что учила итальянский в школе и могла говорить на нем. Это точно был итальянский.

Я подобралась к двери. Мое оружие, которое я уронила возле шкафа, Давид забрал себе. Использовать не станет, чтобы не вплетать меня в братскую войну, но все равно забрал.

Я была беззащитна, Давид вдруг стал этой опорой, за которую мне приходилось держаться.

— Так хороша сучка?

— Закрой рот, Доменико. Ты всегда проигрывал, и сегодня сдохнешь, — уверенно, непоколебимо.

Давид говорил с тихим бешенством. По коже пробежали мурашки — если Доменико не остановится, Давид выйдет из себя.

И тогда быть беде.

Два брата. Что случилось между ними раньше?

Я осторожно выглянула через дверную щель. Давид стоял спиной в тесном коридоре. Для маневров здесь было мало места, и если битве быть — то порушатся стены. Его крепкие пальцы побелели — так сильно они сжимали рукоятку. Доменико тоже был в ярости, у него есть причины.

О которых мне неизвестно.

— Чистые кровью, не дохнут, — ухмыльнулся Доменико.

Я отшатнулась: в коридоре загрохотало. Они набросились друг на друга, и Давид отчаянно врезал Доменико в челюсть. Что-то хрустнуло, когда рукоятка пистолета соприкоснулась с челюстью моего обидчика.

В этой борьбе было больше, чем месть за себя. Давид мстил и за меня, за нас — так отчаянно он боролся со своим братом.

— Давид, не надо! — закричала я.

Я боялась выйти и почти ненавидела себя за беспомощность. Я бы многое могла сделать. Я все умела.

Я бы их остановила!

Все это напоминало тихий ужас. Я закрыла лицо руками, не в силах смотреть, как они уродуют друг друга. Буквально рвут на части, как звери, которые долго ждали повода и вот теперь, наконец, дорвались друг до друга.

Рядом раздался грохот. Ребристый металл проскочил в зазор между дверью и полом и уперся. Не прошел дальше из-за толщины.

Я осторожно нагнулась и схватила его. Чужое. Оружие Доменико.

— Давид! — я распахнула дверь и закричала.

Когда Давид выбил из рук Доменико оружие, тот замахнулся на него. В темноте, покрытой мраком, что-то блеснуло. Это был нож.

Я задрожала от страха. Доменико знал, куда целиться. Я видела все наперед, он сам учил меня бить в сонную артерию, чтобы без шансов.

— Нет! — заорала я.

И прицелилась.

Как Доменико меня учил, когда нужно отвлечь, но не убить.

Целиться надо на несколько сантиментов выше, чтобы коснуться волосков. Чтобы противник не только услышал, но и почувствовал. Шикарный отвлекающий маневр.

Выстрел оглушил и заодно сбил траекторию ножа. Доменико промахнулся, а я спасла жизнь своему убийце…

— Давид, оставь его, — взмолилась я, — он твой брат!

Давид замахнулся. Его нога отбросила Доменико назад, и он отлетел в стену. Доменико глухо вскрикнул. От мощи удара, в который Давид вложил всю свою ярость, Доменико разбил зеркало. Оно было почти во всю стену.

Крупные осколки разбились об его лицо. Доменико был изуродован.

Но остался жив.

— Нагулянное отродье, — сплюнул Доменико.

Я шумно сглотнула и без сил оперлась на дверной косяк. Давид оглянулся. Будто почувствовал, что я рядом, а я услышала то, о чем не должна была знать.

Нагулянное отродье? О чем говорит Доменико?

— Давид.

Его лицо было распорото в нескольких местах. Нож не успел вонзиться в сонную артерию, но задел нос и бровь.

— Убью, — сказал он, глядя на меня, — прикончу тебя, Доменико, как собаку.

— Нет! — я едва стояла на ногах.

Давид собирался закончить начатое. Схватив за шкирку своего брата, Давид приставил пистолет к его кровавому виску.

— Давид, умоляю!

Мне кажется, я захныкала. Доменико весь был в крови и в осколках. Еще немного, и Давид бы стал братоубийцей.

Но я помешала.

Отвлекла, нагрузив своими проблемами.

— Жасмин, иди в комнату, — прорычал Давид.

— Не могу.

— Закрыла дверь с той стороны! — он был в ярости.

Давид срывался на меня, потому что заботился. Он не хотел, чтобы я видела смерть Доменико.

А я не могла уйти.

— Кажется, я рожаю, Давид.

Я стиснула трясущиеся губы. Я перечитала много книг и даже была не подготовительных, но к этому невозможно подготовиться. Это страшно, и все. Особенно, когда твой мужчина — монстр во плоти и вот-вот убьет человека. Пусть и такого же монстра.

Я схватилась за живот, не в силах сдержать стон. А когда открыла глаза, Доменико уже смотрел на мой живот. В крови, в поту, он был поражен увиденным.

В его налитых кровью глазах читалось превосходство. Будущая месть. Доменико что-то задумал и перестал сражаться, хотя мог…

— Твою мать!

Давид матерился страшно. Я покачала головой.

Я ведь не хотела рожать сегодня. Это не моя вина. Срок ставили через две недели.

— Я не виновата, — я тихо заплакала.

Зарычав от безысходности, Давид протащил своего брата к выходу. Я закрыла лицо руками и услышала, как он спустил Доменико с лестницы.

Тот сперва вскрикнул, а пролетом ниже — закряхтел. Жалко, стыдливо.

Если он выживет, он будет мстить.

— Спасибо, — прошептала я.

— За что? — процедил Давид, приближаясь.

Он был в ярости. Хотел избавиться от своего врага, а здесь я — со своими родами.

Невовремя — вот, что читалось на его лице.

— За то, что не убил его.

Я протянула ему телефон и попросила:

— Набери номер. В телефоне она записана как Панина.

Я говорила урывками и дышала все чаще. Замедлиться никак не получалось, я рожала раньше срока.

— Это мой доктор. В телефоне адрес роддома. Отвези меня туда.

Надо было оставаться под присмотром, как говорила Наталья Александровна. Давид вышел на эту квартиру, но не знал о роддоме, там было безопасно. И Доменико не притащился бы следом как животное на кусок мяса.

Но мне нужен был перстень Давида. Я за ним сюда вернулась. Это было важно для меня.

Давид сделал как я попросила, хотя все еще злился на меня за Доменико. Хотелось закричать: «Прости, что я помешала вам», но на это элементарно не было сил. С каждой секундой говорить становилось все тяжелее.

Вспомнились слова Эмина, когда он просил сохранить хотя бы одного ребенка. А я хотела двух. Сохранить. Сейчас даже не посмеешься над его грубостью, кажется, он знал, о чем говорит.

В его мире беременность — это не то, о чем говорят с нежностью. Здесь просчитывают, выносит ли женщина и не убьют ли их раньше срока. Меня сегодня не убили, но Доменико выжил, чтобы вернуться уже за детьми.

— Давид, — я тихо простонала. В салоне авто было до ужаса тесно. Надо было вызвать скорую из роддома, но я боялась ее не дождаться несмотря на то, что за все было уплачено и даже сверх.

— Тихо, моя красивая.

Давид погладил меня по мокрому лицу.

Мне кажется, я теряла сознание, а Давид был до ужаса бледным. Бледным и в крови. Конечно, он переживал… я признала, что дети его.

— Когда они родятся… — я тяжело задышала, — не отнимай их у меня.

— Чем ты думала, когда решила оставить их?

Давид цедил сквозь зубы. Наверное, его можно было понять. Он скрывался от Доменико много месяцев, чтобы выжить, и чтобы выжила я, а когда объявился, узнал, что скоро станет отцом. Без права выбора.

— Ты видела, кто я. Чужое отродье. Приемыш. Убийца. Мои руки в крови по локоть. Чем ты думала, девочка?

Давид яростно замолчал и ускорился.

— Скоро приедем, потерпи немного. Поговорим потом.

Давид

Я решил спуститься на улицу, а позже отыскать Панину. Не нравилась она мне. И ночь эта — тихая, безветренная — не нравилась.

Я хотел увидеть Жасмин.

— Жена…

Интересное слово на вкус. Не думал, что обзаведусь ею и детьми так скоро. Вопрос о том, что мы распишемся, не стоял вовсе. Отец будет в ярости, если дети будут числиться рожденными вне брака. Это знатно подпортит репутацию семьи, за которую брат и отец стояли горой.

Выбравшись на воздух, с наслаждением вставил сигарету в зубы. Поджег, затянулся под местным фонарем роддома и осмотрелся. Место для Жасмин неплохое, наверное. Шах подсуетился для моих детей.

Я не знал, благодарить его или морду бить за то, что я так долго не мог найти Жасмин.

Нашел бы раньше, месяце на втором — много чего исправить можно было. Я бы объяснил Жасмин, что дети от такого, как я — совсем не подарок.

Может, она бы передумала. Плюнула бы мне в лицо, но передумала.

А теперь только рожать. И не дай Бог, что случится. Не хочу я ношу такую нести и Жасмин не пожелаю.

— Давид!

Игорь подъехал оперативно. Я кивнул в знак приветствия.

— Давай, не рви душу. Выкладывай.

Мы были ровесниками, но однажды Игорь сошел с общего пути. Остался за спиной, но я сильно ценил его в качестве добытчика информации. И лишних вопросов он не задавал вроде тех, что я забыл ночью в Волгограде.

— Где ты только откопал эту девчонку?

— Где откопал, там больше нет, — улыбаюсь коротко.

Моя она. И ведь нет таких больше, Жасмин была особенной девушкой.

— У нее интересная история, жуткая. Причем, с тобой в главной роли, — продолжил Игорь.

— В каком смысле?

— Когда по дате не совпало, я решил копнуть в другом направлении. Твоя Жасмин на самом деле никакая не Жасмин. Ее зовут Литейникова Кристина Олеговна. Родилась в Новосибирске и с рождения жила в этом доме.

Протягивает мне фото.

— Не с рождения, — отрицаю тихо, завидев знакомые окрестности, — она сказала, что купила этот дом два года назад.

— Ты мне верь, Давид, — Игорь посерьезнел, — два года назад она его перекупила, чтобы по докам чисто было, понимаешь? В общей сложности Кристина жила там с рождения. А в марте шесть лет назад она умерла. Вместе со своими родителями.

Я прищурился, разглядывая зеленые глаза друга.

Если слова товарища были правдой, получается, что я убил ее родителей. И ее саму.

— Игорь, ты под наркотой что ли? Бросай эту дрянь.

Товарищ был серьезным, он в таких вещах шуток не допускал. Нельзя здесь было шутить.

— Ты говорил, что нанимал человека, который начал копать под твою Жасмин. Но он не успел — мол, въехала фура. Я все сложил. Твой сыщик ехал на кладбище, где Кристина якобы похоронена со своими родителями, но на самом деле там только имя на надгробной плите. Если раскопать могилу, тела не найдешь.

— Я не буду этим заниматься. Ты городишь херню, этой семьи давно нет в живых! — я сжал кулаки.

— Твоему сыщику попросту не дали доехать, потому что Литейникова Кристина на самом деле жива. Я был на той могиле.

Я умерил свой пыл. Если после моей «смерти» Доменико перестал заботиться о ее безопасности, то прошлое девочки вполне могло всплыть. Он стоял за спиной Жасмин, пока ему это было нужно. Поэтому ее история всегда была кристально чистой.

Все сходится.

— У твоей Кристины есть могила, — закончил Игорь и протянул снимок.

Фотография на руках — это какой-то пиздец.

Видеть изображение девушки, которую трахал, на надгробной плите — та еще жесть.

— Игорь, ты несешь херню.

— И не такое слышал после хорошо проделанной работы, — усмехнулся товарищ, уверенный в своем деле.

Я был там, это та могила. Только на лицевую сторону камня не смотрел, потому что было все равно, над кем Жасмин там страдает. Мне хотелось забрать ее оттуда и побыстрее, чтобы отшлепать и трахнуть как следует за то, что предала.

Я все так и сделал.

И упустил самое важное.

— Спасибо, Игорь.

Я тяжело сглотнул. Свет от здания роддома хорошо освещал снимок надгробной плиты. Отец, мать, дочь. Литейниковы.

Шесть лет назад я приехал в Новосибирск, ее отец был моим заказом. Тогда все пошло не по плану.

Кристина, дочь Олега, стала спускаться со второго этажа и звать отца. Я схватил ее, помню. Протащил к себе, сделал больно. С силой сжал в своих объятиях, чтобы она перестала орать.

Напугал. Испортил жизнь. Травмировал психику.

И оставил сиротой.

— Значит, она знала Диану. Но Жасмин промолчала, даже когда увидела ее в Новосибирске, — пробормотал себе.

— Все хорошо, Давид?

Я с силой потер лицо.

— С этого дня больше ничего не будет хорошо.

Доменико знал, кого искать, чтобы уничтожить меня. У той девочки, которую я обидел, были весьма веские причины.

— Это не история. Это жесть, — заключил я.

— Я поеду, Давид, — хлопок по плечу, — тебе надо прийти в себя, а у меня скоро вылет. Увидимся в Москве.

Я кивнул с благодарностью, но даже слова вымолвить не смог. Мной овладевала тихая ярость. Бросив третью сигарету на землю, я потушил ее ботинком и вернулся в здание. Надел бахилы, халат, охрана пропустила без вопросов.

Поднявшись на четвертый этаж, остервенело ищу нужный кабинет. Напрочь забываю о том, что она рожает. Что она рожает моих детей. От меня. Мне.

Я был зол. За ее молчание, за ее тайны.

Я жаждал объяснений, почему она била исподтишка. Почему не выплюнула мне в лицо, мол я убийца и ублюдок. Спала со мной, чтобы ударить в спину. Не потому, что Доменико любила.

Она меня грохнуть хотела.

Отомстить хотела. Без объяснений. Трусливая девчонка! Очень сильная трусливая девчонка.

Я хотел получить правду сейчас, но зайдя в нужную палату, не обнаружил никого. Здесь было пусто. Я разъяренно хлопнул дверью и начал обходить каждую палату, распугивая пациенток и медперсонал.

— Мужчина, что вы делаете? Время позднее! — выскочила медсестра с поста. Уже не та, что вколола мне снотворное.

— Где моя жена? — рявкнул на нее, — Кристина. Она сейчас рожает двоих.

— Вообще роженицы находятся не здесь, а в другом блоке. Я сейчас уточню. Как фамилия вашей жены?

— Откуда я должен знать?

Я имя-то ее только сегодня узнал.

Медсестра моргнула пару раз, но убежала на пост, пообещав все выяснить.

— Давид! Басманов Давид, это вы?

Я вгляделся в темный, плохо освещенный коридор. Навстречу мне шла девушка — запыхавшаяся, испуганная. Не беременная. Значит, кто-то из персонала.

Ее взгляд упал на мой пояс, я держал оружие наготове. Плохо с Жасмин, я чувствовал это. Придется идти на крайности.

— Я хочу помочь. Меня зовут Маша.

Девушка подняла руки вверх и с позволения подошла ближе. Тусклый свет осветил ее лицо: плюс-минус ровесница Жас, чем-то даже похожи, но совсем разные.

— Вы ищите Кристину, которая Жасмин?

— Да.

— Она всегда о вас в новостях слушала. Я еще тогда поняла, что тот мужчина с телевизора — муж ее погибший. То есть вы.

Я скривился: прекрасная у моей девочки легенда обо мне.

С поста вернулась медсестра. Мол, не числится никакой Кристины в этом учреждении. Нет ее, и все. Маша махнула рукой:

— Ира, ты иди. Я сама отведу его, куда нужно. Никому не сообщай, Панина о нем знает. Поняла?

— Ладно, Маш, — облегченно вздохнула медсестра и проводила меня напряженным взглядом.

Маша оказалась не из робких — схватила меня за запястье и повела к лестнице.

— Я здесь акушеркой работаю. Я смену еще не закончила, как Панина вдруг отправила меня домой. Я пошла переодеваться и случайно услышала, что Кристинка уже рожает и что дела плохи. Вашу жену увели. Специально спрятали от вас.

Мы спускались на второй этаж. Я без стеснения вытащил оружие из-за пояса, сразу оба, и предупредил:

— Если ты с ними заодно, тебе будет плохо, Маша.

Девчонка сразу смекнула, что к чему, и кивнула, почти бегом спускаясь по лестнице. Я — за ней.

— Мы сблизились с вашей женой, пока она здесь лежала. Она о вас не говорила, но всегда грустила.

Грустила, твою мать. Сначала пустила мне пулю в сердце, потом забеременела и попыталась убить второй раз. Я еще доберусь до последних событий.

— Что происходит в этом роддоме? Что они собираются с ней сделать? — сцепил челюсти.

Мы спустились на второй этаж, впереди — длинный коридор. Я ускорил шаг, девчонке пришлось догонять. От быстрого шага она задыхалась.

— Я никогда не знала, что здесь может твориться такое, понимаете? Меня иногда отсылали домой в смену, но я и предположить не могла, какой ужас творится в этих стенах. Это страшные люди. Панина и те люди, чьи поручения она выполняет. Вот здесь направо!

— Какое поручение было по поводу моей жены?

— У Паниной была договоренность с важным человеком. Если встанет вопрос, кого спасать — Кристину или детей, Панина должна выбрать детей. Причем дети должны выжить. Поэтому Кристина не числится в базе. Ее просто нет. В таких случаях есть только договоренности.

Я же в Волгограде. Здесь любая организация под Эмином. Сукин сын.

Я с ним разберусь.

Не пощажу чувства Дианы. Если с Жасмин что-то случится, со всеми расквитаюсь.

За окном рассветало, а я уже знал, что не все увидят сегодняшнее солнце. Я это обещал себе за нее — всем худо придется.

Сунув одну пушку под пояс, хватаюсь за телефон. Игорь отвечает быстро, я приступаю сразу к делу:

— Ты еще не улетел?

— Нет. Что случилось?

— Игорь, мне нужен врач, который примет роды. К тому роддому, где сегодня встречались.

— Есть проверенный контакт, я пришлю.

— Быстрее, Игорь. Шах дал приказ убить Жасмин, и я не знаю, в каком она сейчас состоянии. Еще дети. Двое. Плачу огромные бабки, если этой ночью твой врач сохранит три жизни.

Игорь смачно сматерился, но обещал сам доставить доктора в рекордные сроки. Уверен, он приедет с людьми и вопросов на посту не возникнет. Надо будет, он за меня горой встанет и всех к стенке прижмет.

Когда его женщина была в беде, я именно так и поступил.

— Ее увезли сюда!

Маша кивнула на белую дверь в самом конце коридора. Она едва поспевала за мной. Отчаянность и страх были написаны на лице девушки, но под прицелом я ее все равно держал — слишком высока цена доверия.

— Иди вниз, — велю Маше, — встретишь доктора и приведешь сюда. Будете на пару роды принимать. Поняла, Маша?

Она кивнула и побежала назад, к лестнице.

Я будто не в роддоме находился, а к самому дьяволу спустился. За Жасмин.

Дверь была ожидаемо заперта. Все решает один выстрел, после которого замок приходит в негодность. За дверью послышались крики, когда я вошел, увидел двоих в белых халатах. Панина и еще одна.

— Кто вас сюда пустил?! Немедленно покиньте бокс, идут роды!

— Завали, — прорычал тихо, минуя Панину.

Оружие действует волшебным образом — заставляет всех оставаться на своих местах. Наступила гробовая тишина.

Когда я подошел к Жасмин — к бледной Жасмин с влажными волосами и синими губами, то немного поплыл. От огня в груди — болючего, сжигающего.

Ей было плохо.

Если так можно описать состояние умирающей женщины. Моя девочка. Бледная, почти серая. Оставил на несколько часов, а ты здесь без меня умереть решила?

Не выйдет у тебя ни черта.

— Жасмин? — я тяжело сглотнул, смотря на нее такую. Почти неживую.

— Поздравляю, господин Басманов. Вы стали отцом.

Я бросил взгляд на Панину. Она улыбалась, когда перед ней умирала женщина. Я был далеко не ангелом, и делал вещи похуже. Но люди в моих заказах не были безвинными в отличие от Жас.

— Нам удалось сохранить жизнь детей. Они в соседнем боксе, но будьте уверены: их жизни уже ничего не угрожает.

Я повернулся к Жасмин.

Ее лицо было неестественно бледным. Еще дышала, но будто ничего не видела и не слышала. С ней рядом были не врачи — гиены. Мрази, ожидающие, когда прервется жизнь только что родившей женщины. Я видел в их глазах деньги, деньги, деньги.

Я бы даже запихнул им бабки в рот и заставил бы их жрать.

Если бы у Жасмин было лишнее время.

— Какого хрена ты стоишь, док? Спасай ее, — процедил я.

Взгляд Паниной забегал. Я встречал гнилых людей, но гнилых врачей — еще не доводилось. Она поняла, что у нее проблемы — либо делать как я говорю, либо пулю в лоб.

Я кивнул и недвусмысленно вытащил оружие. Два шага, и дуло упирается в ее блондинистую голову. Вторая девчонка вскрикнула от испуга, с ней разберусь позже.

— Ты вернешь ее к жизни. По-хорошему или по-плохому.

— Я спасла ваших детей!

Я недобро прищурился:

— Ты еще не поняла? За нее, — я ткнул в Жасмин пальцем, — я пристрелю здесь каждого. И не сяду ни на один сраный год. Тебе известно, кто я.

— Господин Басманов, у Жасмин случились преждевременные роды двойни. Из-за тяжелых родов у нее открылось кровотечение, потеря составила более одного литра крови. Мы имеем низкое артериальное давление, учащенное сердцебиение, вскоре она может впасть в…

— Мне похер.

Я задышал неладно. Мы теряли время. Я хотел орать и стонать одновременно, раскидываться деньгами, лишь бы вернуть время вспять.

Но их рты достаточно набиты баблом. Больше не влезет. Здесь помогут только угрозы. Где там Игорь с врачом?

— Делай что-нибудь! — я заорал.

Панина примирительно подняла руки. Худая, с трясущимися от страха поджилками, она стала белее мела. Затряслась как перед казнью.

— Спасать поздно. Мне очень жаль, — выдавила сквозь зубы хладнокровно.

— Ни хрена тебе не жаль.

Жасмин умирала на моих глазах. А я не хотел ее отпускать. Я такую не найду больше.

— Конечно, когда встает выбор — спасать женщину или детей, мы обязаны выбрать женщину.

Хладнокровная гиена.

Я хотел нажать на спусковой крючок. Что меня сдерживало — одному Богу известно. Наверное, вера в то, что Жасмин еще можно спасти. Вот, что.

— Но если бы мы бросились ее спасать, то могли бы потерять детей. К счастью, детки живы. Жасмин держалась молодцом до последнего.

Я качнул головой, смещая дуло на ее лицо. Другой рукой мягко обхватил ее шею и процедил:

— Хватит мне втирать. Замолкни и уясни: жизнь женщины первостепенна. Для меня. Если бы встал выбор, я бы выбрал ее.

— Я не собиралась ее убивать…

Врет как дышит.

Паниной больше всего дали за молчание. Оно и видно по пустым, равнодушным глазам. Трясется за свою жизнь, будто в ней есть что-то ценное. Пустышка.

Я сжал челюсти, усиливая захват.

— То, о чем вы по-черному договаривались с Шахом, аннулировано. Пошла. Спасать. Жизнь. Моей жены.

Я толкнул ее к креслу, на котором Жасмин еще дышала.

— Если она умрет, ты уйдешь следом за ней. Твоя медсестричка тоже.

Панина затыкала пальцами в датчик. Нервничала, сучка, и пыталась спасти свою задницу всяким путем.

— Посмотрите на показатели: шансы у вашей жены крайне минимальны. Ее сердце слишком слабо. Оно просто не выдержало такой нагрузки.

— Кто велел тебе спасать детей, а не женщину? — спрашиваю тихо.

— Распоряжение Эмина Шаха. Мы заключили контракт на роды в январе.

Я потер лицо, нервно постукивая пистолетом. Врачом быть не надо: литр крови не за секунду ушел. Она даже не пыталась ее спасти.

— Мне жаль, но девушку уже не спасти. Слишком поздно.

Один выстрел.

Блондинистая голова дернулась, тело упало на пол. Я прищуриваюсь, рассматривая ее орущую напарницу. Эта сучка ввела мне снотворное. Если бы не Игорь, я бы не проснулся. Убили бы Жасмин и глазом не моргнули.

Но пока она дышит, шанс еще есть.

— Давид! Давид, мы здесь!

Машка. Вот молодец, девчонка. Не подвела: за ней следом заходит врач в сопровождении Игоря.

— Здесь небольшой труп, — оповестил его.

— Доку можно доверять, — кивнул Игорь.

Я отступил. Врачом была немолодая женщина, она без разговоров приступила к делу и заслужила этим мое доверие.

— Какая потеря крови?

— Сказали, литр.

Маша застыла у входа, с ужасом посмотрев на Панину. Надеюсь, проблем не возникнет. Я дал ей поручение запереть медсестричку за отдельной дверью… не решил пока, что с ней делать.

— Я могу помочь, я акушером здесь работаю, — Маша встала рядом со мной.

— Ты иди к новорожденным и доложи мне об их состоянии, — сухо отозвалась доктор, — Игорь, ступай за девчонкой и проследи. Я ей не верю. Такое не пускают на самотек, сам понимаешь.

Мы остались наедине. Я напряженно сжал кулаки и не знал, куда себя деть. Датчики пищали, нервируя до жути. Лицо доверенного врача было непроницаемым — она без слов спасала чужую жизнь.

Шло время и клокотало сердце.

Вернулась Маша. Сообщила новости. У меня родились сын и дочь.

Оба стабильны, а я убирал мокрые пряди с бледного лица Жасмин, вытирал кровь с ее искусанных в мучениях губ и не понимал, что мне делать с этой информацией, если ее не станет.

До полного восхода солнца на подмогу приехали еще два врача. Их всех провела Маша, мы закрылись в совмещенном боксе как в бункере. За стенкой доносился детский плач, а здесь — напрягали чертовы датчики.

Пилик, пилик. До костей пробирало.

Я не отходил от Жасмин, но никто из врачей не давал прогнозов — возможно ли привести ее жизненные показатели в норму или все зря. Говорили только, что дети стабильны. Удивлялись, но оказывали всю необходимую помощь. Слава Богу, в этом боксе было все, что нужно для Жасмин и новорожденных. А все, чего не было, приносила Маша.

Я ссутулился и глянул на врачей: молчаливые, бесстрастные лица не выражали ничего. Я схватился за телефон.

— Я звоню Эльдару.

Не хотел этого делать, но не мог я тягаться с Эмином сейчас, когда жизни Жасмин угрожает опасность.

— Да, сынок?

Сонный голос из трубки. Отец. Не родной, но воспитавший.

— Отец, я в Волгограде. И мне нужна помощь.

— Волгоград?! Какой черт тебя туда привел?

— Обсудим потом. Мне надо доставить человека в Москву. Она в тяжелом состоянии.

— Она?

Я мрачно улыбнулся. Эльдар еще о внуках не знал.

Будет сюрприз…

Я стоял у окна, когда солнце поднялось из-за горизонта. Не мог я больше смотреть на нее такую. От бессилия сводило челюсти. Отец без вопросов выслал вертолет… оставалось только ждать.

Утром Игорь помог с медсестрой и Паниной. Не сам — вызвал своих ребят. У него в каждом городе были свои люди, даже в Волгограде. Не человек, а золото.

Спустя часы кропотливой работы я услышал усталый вздох. Обернулся, встретив такой же усталый взгляд одного из врачей. Маша замерла рядом.

— Показатели приходят в норму. Девушка будет жить.

Я вернулся к Жасмин. Ее щеки приобрели розовый оттенок, а губы — все такие же искусанные в боли — стали понемногу наливаться кровью.

Ну вот, моя девочка. А ты сбежать от меня хотела. Не вышло. Будешь жить.

— Давид, здесь больше оставаться нельзя. Заступила смена. Вызовут копов, — напомнил Игорь.

Я повернулся к Маше.

— Нам нужно попасть на крышу. Отправим Жасмин и детей в Москву.

— Я помогу.

Там будет ждать отец, надежная медицина и безопасность. И нет Шаха. Жасмин и дети будут в Москве через несколько часов, я прилечу позже.

Я обвел взглядом всех присутствующих. Они кивнули, понимая: каждый из них проделал тяжелую работу.

Этой ночью я спустился в самый ад.

И встретился с самим дьяволом.

И еще, кажется, обрел семью. Осталось дождаться возвращения в Москву и когда Жасмин придет в себя. Уверен, с этой строптивицей и дальше будет нелегко.

Жасмин

— Где мои дети?

Я оперлась на дверной косяк, потому что ноги стали ватными.

Давид тут же двинулся на меня с нехорошим настроем — его глаза вмиг потемнели. Рустам еле заметно мне кивнул, но не более. Не будь я женщиной Давида, он бы даже не взглянул на меня. Теперь еще и наследники, да. Я была чем-то вроде важного объекта для их династии.

— Вернись в палату, — велел Давид.

— Где они? — я упрямо сцепила челюсти.

— Я сказал, зайди в палату. Или я собственноручно привяжу тебя к койке.

Я сразу поняла: я больше не в Волгограде. И Рустам явно кого-то здесь ждал. Неужели тут соберется вся семейка?

— Мы в Москве?

Давид схватил меня за локоть и затащил внутрь, захлопывая за нами дверь.

— Именно. Поэтому не время проявлять характер.

Я отошла от Давида на безопасное расстояние. Почти сразу в палату пришла медсестра, она вернула меня в горизонтальное положение и отчитала за то, что я поднялась. Это было запрещено.

— А где мои дети? — спросила я у нее, — я хочу их увидеть.

Медсестра, конечно же, мне не ответила. Давид вскинул руку, одним жестом отсылая ее прочь.

Давид сидел на кресле напротив и сверлил меня тяжелым взглядом. От этого мужчины хотелось прятаться. Всегда. Я не хотела его внимания — я его периодически боялась. Басманов будто был бессмертным. Каждый раз выбирался из огня нетронутым!

А еще Давид знал, что происходило в последние дни, пока я была в отключке. Последним я помнила лишь детский плач и свой облегченный вздох, когда я все-таки смогла родить. Пусть даже ценой своей жизни.

— Панина мертва.

— Что? — я не поняла.

— Это к сведению. С нашими детьми все хорошо. Меня интересует, как себя чувствуешь ты?

— Не знаю, с чем сравнивать. Я мало, что помню, — призналась заторможенно.

Давид кивнул. Он помнил. Он знал, что было со мной.

— Ты почти умерла. Твою жизнь поставили выше жизни детей.

Давид не сводил с меня пристального взгляда. Этот мужчина отслеживал мою реакцию — каждую мою эмоцию.

Я поняла, что Давид ждал благодарности. Значит, благодаря ему я выжила после родов, даже когда мои настоящие шансы близились к нулю.

Давид ждал удивления, но его не было:

— И что?

— Не понял.

— Я все знаю. Спасать детей, а не меня было моим решением.

Давид подскочил с кресла… разъяренный.

Правда медленно доходила до него. Реалии жизни, с которыми он был не согласен.

— Таков был уговор с Эмином. Мы заключили сделку. Эмин договорился с Паниной. Я не числилась ни как клиент, ни как пациент, чтобы ни у кого не было проблем.

Я сжалась от грохота.

Давид опрокинул столик — единственную преграду между ним и мной.

Его глаза были темны как безлунная ночь, а челюсти крепко сжаты.

— Значит, — Давид недобро прищурился, — когда ты уходила с ней, ты фактически прощалась со мной?

— Я приняла такое решение еще тогда, когда согласилась рожать и думала, что ты мертв.

— Почему? — процедил сквозь зубы, — почему ты решила сдохнуть, выбрав еще не родившихся детей? Каковы шансы, что они бы родились? Выжили?

— Но они выжили.

Я замолчала.

Давид подошел близко и сжал пальцами мой подбородок. Больно. Давид редко бывал нежным — только в постели, когда овладевал мною. В остальное время я боялась его.

— Они могли умереть. Внутри тебя или после родов. Или через год. В таких случаях выбирают женщину. Даже я, блд, выбрал тебя. Ты понимаешь это, сука?

Свой вопрос он проорал. В ярости.

В безысходности.

В отчаянии.

Больше, чем моя отключка после родов, его добило мое нежелание жить. Я так сама решила.

— Их было двое, а я одна.

— Что это значит?

Я опустила взгляд, когда Давид позволил. Но руки с моего лица он не убрал — держал, трогал, не отпускал.

— Шансов выжить у них было больше, чем у меня в процессе родов.

— Откуда, блд, ты знала это? Я поседел. Поседел, ты это видишь? Смотри сюда.

Я было отвернулась, только он не позволил. Вернул в исходное положение и заставил смотреть на висок, который, и правда отсвечивал блестяще-серым.

— Это за одну проклятую ночь, когда тебя буквально вытащили с того света. Поэтому Панина мертва. А ты жива, — процедил тихо.

— Убивать — твой конек.

Я прикусила язык. Острый, смертельный.

Давид был на грани, его подбородок стал почти квадратным. Если бы я не знала, что Давид не бьет женщин, я бы непременно этого ждала. Доменико бил… я помнила, как это больно.

— Спасибо, — выдавила тихо, — спасибо, Давид.

— Мне не надо спасибо. Я хочу знать, кто позволил тебе выбирать жизнь детей, а не свою?

— Порок.

Давид не понял. Перехватил меня за волосы — мягко, не больно, и заставил смотреть на него.

Я повторила:

— Я благодарна тебе за спасение, только все это бессмысленно. У меня порок сердца, Давид. Я узнала об этом спустя три года после смерти родителей.

— Это не смертельно, — добавила я поспешно.

Давид замер, пораженный новой информацией. Он отпустил мое лицо, растер красные следы, которые оставил своими же пальцами и шумно выдохнул. Наверное, ему бы все равно сообщили эту информацию врачи местной больницы в ходе проведения обследования, но я хотела, чтобы Давид узнал это от меня.

— Я бросила спорт из-за смерти родителей, это так. Но через три года мне поставили этот диагноз, и стало понятно, что на лед я больше точно не вернусь.

— Какого черта ты молчала?

— Ты заставил. Выйти на лед. Станцевать ради тебя.

Я сцепила челюсти. Разве ему было бы не все равно?

Бесчувственный к страданиям другим, Давид бы не услышал меня.

— Ты занялась карате после их смерти.

— Я же сказала, диагноз поставили только через три года. Чему-то я уже успела научиться, но потом карате тоже пришлось бросить.

Доменико тогда мне сильно помог — заставил меня пройти обследование и получить должное лечение. Без последнего я бы не смогла жить полноценно, но я решила не упоминать в разговоре с Давидом его родного брата.

Это бы разозлило Басманова.

Он и без того смотрел на меня как зверь.

— Почему я об этом не знал?

— Ты не мог об этом знать, потому что я создала себе другое, чистое имя. На нем не числилось болезней, медицинская карта была идеальной.

— Почему ты согласилась рожать?

Давид сдерживал эмоции — я видела это по побелевшим костяшкам на его кулаках. Он уже знал ответ на свой вопрос. Я выносила его детей не от большой любви к их отцу…

У меня просто не было выбора.

— Риск, что сердце не выдержит, был в обоих вариантах. Как и роды, я могла не перенести… аборт.

— Но? — напряженно выдавил Давид.

— Но я просто подумала, — я осторожно прикусила губу, — что раз мне дано подарить жизнь ребенку, почему бы не рискнуть? Более бессмысленно было умереть после аборта, не находишь?

Давид не разделял моих чувств. Он почему-то был взбешен… словно моя жизнь для него что-то значила.

Предательница и убийца.

Вот, кто я для него. Не более.

— А потом я узнала, что их двое. Это стало моим приговором, но отступать было уже поздно. У меня был план, и я ему следовала.

— Какой еще план, девочка?

— Если бы я выжила, мы бы уехали за границу. Если нет, детей отдали бы твоей семье.

— Эмин так сказал, и ты поверила? — Давид ухмыльнулся.

— Я ему верила. Ты был мертв, а твоя семья была настроена против меня. Они бы отобрали у меня детей. А ты? Ты тоже собираешься отобрать их у меня?

— Об этом позже, — отрезал Давид.

Я опустила взгляд и спрятала большие пальцы в кулаках. Всегда так делала для успокоения, когда жизнь катилась по наклонной. Наверное, Давид нанял профессиональных врачей, раз меня смогли спасти. Это было за гранью фантастики или просто чудо, но я жива.

И он тоже.

Что будет дальше? Семья из нас, по правде говоря, никакая, но и детей так просто мне не отдадут.

Неужели придется все годы жить насильно с человеком, которого я ненавидела столько лет?

Боже. Хотела бы я сейчас оказаться на месте Дианы — чтобы любить и быть любимой, как она.

— Опиши болезнь. Я не понимаю, — глухо выдавил он.

— Если очень коротко, то все началось с того, что пораженный клапан начал образовывать препятствие прохождению крови. Неправильное функционирование клапана привело к гипертрофированности миокарда, как итог — развилась сердечная недостаточность. В моем случае была противопоказана беременность, потому что сердце не должно было выдержать такой нагрузки.

— Как тебе разрешили рожать?

— Мне не разрешили, Эмин предлагал сделать аборт. Панина тоже была против. Мы сошлись на полной анонимности. Еще должны были сделать кесарево — это единственное, что могло повысить мои шансы на выживание. Только из-за потасовки с Доменико мы не успели приехать в роддом вовремя.

Белые стены палаты еще больше подтверждали: я больна. Я и этих детей не должна была выносить.

Меня захватила горечь.

— Когда стало понятно, что кесарево делать поздно, Панина выбрала детей. Потому что их еще можно было спасти, а я — сплошной риск. Без шансов. И я выбрала детей, потому что знала: больше я не смогу выносить. Ни одного. Повтора сердце не выдержит.

Давид повернулся ко мне. Тяжелый взгляд коснулся груди как сканер. Будто он хотел увидеть мое сердце. Я коснулась больничной одежды в том месте, куда он смотрел.

— Что еще я должен знать, Жасмин? Говори.

Я подняла растерянный взгляд.

Мне кажется, Давид прочитал в моих глазах весь ужас от грядущих перспектив. В его же глазах я прочитала предвкушение, будто он все давно решил и ждал…

Ждал, когда сможет насладиться своим призом.

В данной ситуации я — и есть его приз, за который он боролся всю ночь в Волгограде.

— Возможно, придется делать операцию, но искусственный клапан имеет ограниченный срок выживаемости, — огорошила я.

— Сколько?

— Около двенадцати лет. Если повезет — пятнадцать. Дальше потребуется повторная операция, каждая несет в себе риски.

Давид отвернулся. Без его дикого взгляда я не догадывалась, о чем он думает.

— Мне кажется, я заслужила. Я безумно хочу их увидеть. Умоляю, Давид.

Давид заставил меня.

Заставил умолять его, стать слабой и беззащитной.

Когда он повернулся, уголки его губ снова дернулись. В глазах Давида я увидела то самое сладкое предвкушение, которое заставляло меня дрожать.

— Ты увидишь наших детей, Жасмин. Позже. Сначала ты выслушаешь мое предложение и согласишься на него. Взамен я помогу тебе с лечением. Найду для тебя самых лучших врачей, мы снизим все твои риски до минимума. Я все могу тебе дать, Жасмин, и ты это знаешь.

— Что ты хочешь взамен?

С улыбкой, пусть даже ироничной, Давид казался моложе своих лет. Сейчас ему было не больше тридцати, но в любом состоянии он все равно оставался мечтой многих женщин.

Младший наследник династии, красивый, сильный, влиятельный. Многие хотели бы иметь от него детей, чтобы жить сытой жизнью и называться госпожой Басмановой.

— Ты станешь моей женой, Жасмин. Официально. По-настоящему.

— Нет.

— Нет? — уточнил Давид.

Я еще раз покачала головой для убедительности.

Стать женой Давида Басманова?

Я не хотела так жестоко.

Из разговора с Рустамом я поняла, что он не убивал моего отца, но мама? Он был заодно с теми, кто пришел нас убить, а спрашивать напрямую — я уже не решалась.

Слишком высока цена вопроса.

У них мои дети, и есть риск, что после вскрытия черного ящика я так и не увижу их. Я не могу просто спросить: «Давид, ты все-таки убивал моих родителей или нет?», или: «Объяснишь, прежде чем я выйду за тебя замуж?».

Этот вопрос — табу.

Я хотела жить.

Хотела видеть своих детей так долго, как смогу. Иметь право любить их.

Задать вопрос о той мартовской ночи и назваться погибшей девочкой в Сибири — значило потерять детей.

— Будем считать, я не слышал твоего ответа, — решил Давид, — вечером я вернусь и спрошу еще раз.

— Давид. Мой ответ не изменится.

Его глаза потемнели.

Мой отказ ему не понравился, а я волком выть хотела — не пойду за него замуж, и все. Слишком свежи воспоминания.

Между нами нет любви, зачем он хочет взять меня в жены?

— Подумай лучше. Здесь не только мои интересы, Жасмин. Здесь затронуты интересы моей семьи.

Давид развернулся на пятках, оставил мне пакет с продуктами и стремительно вышел из палаты. Боже, как темны были его глаза — один дьявол знает, о чем сейчас думает Давид.

Конечно, его не устроил мой ответ.

Я тихо застонала.

Как он представляет нашу жизнь? Нашу спальню? Мы и спать должны будем вместе? Глупо, конечно, задавать подобные вопросы сейчас, когда я родила ему двоих детей. Не от святого духа они ведь появились, но…

То было делом мести.

Теперь, когда я выгорела, все происходит иначе. Мне не нужна ни месть, ни сам Доменико.

Пошли они все к черту!

В пакете среди килограммов фруктов я нашла плитку шоколада. Она не заменила мое желание увидеть двойняшек, но я понимала, что пока это невозможно. Роды были тяжелыми. Им нужно время, чтобы окрепнуть, но скоро я увижу их, прижму к себе… и никому не отдам.

Солнце быстро клонилось к закату.

Несколько раз ко мне приходил лечащий врач и много — медсестры. Они справлялись о здоровье, но умалчивали о моих детях. Утверждали лишь, что сейчас малыши изолированы, потому что имеют небольшой недобор веса, но все намного лучше, чем у многих других детей с похожей ситуацией.

Завтра меня уже могут пустить к ним, но всего на несколько часов. И по согласованию с Басмановыми.

Я внутренне простонала, и если до этого времени я не хотела, чтобы Давид приезжал, то теперь с нетерпением ждала его.

Он приехал после семи. Переодетый, но такой же уставший. Давид много работал.

— Как тебя пустили так поздно?

— Назвал свою фамилию.

Самоуверенности ему не отнимать. Взглянув на Давида, я заметила, как сильно он изменился. Снова помолодел, будто улыбался много часов подряд.

Я поняла, что он видел их. Сына и дочь.

Прищурившись, я спросила:

— Ты уже видел их? Двойняшек?

— Да.

Давид подошел ко мне и внезапно поцеловал. Я увернулась, но щеку все равно царапнула его щетина.

От внезапности его порыва перехватило дыхание.

— Что ты делаешь? — недовольно, тихо.

— Они прекрасны.

Если бы только Давид был другим мужчиной, я бы обрадовалась. Посчитала бы его идеальным отцом и с радостью разделила с ним его чувства.

— Мне сказали согласовать с Басмановыми, — я поджала губы, — итак, когда я смогу увидеть своих детей? Я здорова и имею право.

Я подняла подбородок и встретила пристальный взгляд Давида. В этот раз он был одет в черную футболку и джинсы. Было видно, что здесь, в больнице он находится не первый час — уже устал, но доволен как слон.

Молодой, красивый, не мой. Прошлое отняло у нас шансы стать кем-то большим, чем просто родителями совместных детей.

Словно прочитав мои мысли, Давид сказал:

— Завтра ты сможешь увидеть наших детей.

— Ты тоже будешь там?

— Да. Ты пойдешь со мной.

Израненное сердце бешено заколотилось.

Смогу.

Увижу.

Уже завтра.

— А что насчет имен? — я робко улыбнулась, — я много думала и у меня есть несколько вариантов.

Я только заикнулась о чем-то привычном, о нормальном, о важном. Проявила участие и пошла на контакт…

Он ведь так долго этого ждал.

Но Давид не оценил мое воодушевление. Он сразу понял, что этой темой я ушла от вопроса нашего брака, и разрушил все в одночасье:

— Вопрос имен не обсуждается.

— Я не понимаю.

— Жасмин, имена для сына и дочери давно выбраны. Все решено.

Давид внимательно посмотрел на меня. Я нахмурилась.

Рушь все. Рушь полностью, Давид Басманов.

Возьми насильно в жены.

Лиши выбора.

Запрети все, о чем я мечтала.

— Кем решено? — я обреченно прикусила губу, заведомо зная ответ.

— Мной. Многое в нашей жизни будет решено мной, моя девочка. В том числе то, что ты все равно станешь моей женой. Советую смириться и облегчить жизнь нам обоим прямо сейчас.

Давид давно все решил.

Решил, что я стану его женой.

Решил, как назовет наших детей.

Мое мнение — так, формальность. Я кивнула, набираясь самыми лестными словами, которые я хочу бросить ему в лицо. Пусть взбесится, пусть разозлится.

Давид все равно мне больше ничего не сделает. Все, что он мог отнять, уже отнял.

Я открыла рот, собираясь сказать ему все, что вознамерилась, когда в палату зашел Эльдар.

Еще один Басманов на мою голову.

— Давид, позволишь поговорить с Жасмин?

Не вопрос — утверждение.

Давид кивнул:

— У тебя есть десять минут, отец. Не больше. И только попробуй ей угрожать.

Бросив на меня пристальный взгляд, Давид вышел из палаты, оставив меня наедине со своим отцом.

— Добрый вечер, Жасмин. Рад снова видеть тебя.

Темные глаза зрелого мужчины остановились на мне.

Я похолодела.

Я знала Эльдара в лицо, мы встречались с ним раньше почти сразу после того, как Давид вышел из тюрьмы. Давид привел меня в дом своей семьи ненадолго, мы быстро уехали. Я смутно помнила тот вечер, это было новоселье Рустама и его жены.

— Здравствуйте.

Смотреть Эльдару в глаза было стыдно — он ведь все еще считает, что это я покушалась на его сына. Да и детей собиралась увезти — фактически его внуков.

— У тебя с моим сыном есть некие разногласия, так? Ты его не любишь.

Эльдар не спрашивал об очевидных вещах. Люблю ли я Давида? Я не задавала себе подобные вопросы никогда.

— Это взаимно, — поправила я.

На мой ответ глава семьи улыбнулся уголками губ — так же иронично, как умел это делать Давид. Но я знала, что улыбка столь влиятельного человека ничего не значит. Сейчас он улыбнется, а потом припрет к стенке и глазом не моргнет.

Я была с ним осторожна.

— Мне все равно. Я пришел сюда, чтобы услышать, что ты готова к браку. Я считаю, что после рождения детей этот вопрос даже не обсуждается, но твой характер и твой настрой я уже изучил.

Эльдар подошел и уверенно сел в кресло рядом со мной. От его близости хотелось сжаться, энергетика у этого человека была подавляющая. С трудом я подняла подбородок и посмотрела прямо ему в глаза.

— Я могу растить детей, не выходя замуж.

— Не можешь.

Безапелляционно. Тихо. Властно.

— Если вы отберете моих детей, это будет незаконно…

— Сделаем все по закону, — перебил Эльдар.

Он не говорил, а прямо в глаза обещал.

Я упрямо сцепила челюсти.

— Давай по порядку, девочка. Что ты имеешь? Вся недвижимость продана. Деньги на твоих счетах, кстати говоря, тоже заблокированы.

— Что?

— Я в курсе, что ты жила по другим документам, поэтому решил восстановить твои настоящие данные. Все твои счета на имя Жасмин теперь неактуальны. Если ты откажешься от брака, тебе и моим внукам не на что будет жить. Соответственно, я заберу их по закону.

— Я… Вы…

Боже.

Передо мной был страшный человек. Статный, серьезный, спокойный мужчина зрелых лет. Но со звериной сущностью.

— Довольно, девочка. Не делай себе проблемы в жизни, их и так предостаточно. Верно?

И снова не спрашивал. Его не интересовала я — как личность.

Эльдар видел во мне мать своих внуков, безликое существо, родившее будущее династии. Как его жена смирилась с подобной участью? Я не верила, что такой человек способен любить женщину. Хотела бы я на нее посмотреть.

— Я долгие годы положил на свое имя не для того, чтобы позволить какой-то девчонке его разрушить.

Я увидела, как крепки были его стиснутые челюсти. Эльдар тоже умел злиться, но делал это как-то возвышенно: неявно, умело.

— Не нарушай правила мои семьи. Забеременела от моего сына — будь добра и выйти замуж, чтобы не очернять мое глубокоуважаемое имя. И мне все равно, что вас двоих связало. О наследнике и девочке уже знают все СМИ. Осталось объявить мать, и здесь все должно быть чисто и красиво. По закону и официально.

Я упрямо сцепила челюсти.

Наверное, сильные люди такие. Им некогда думать о чувствах других, когда они десятки лет угробили на то, чтобы казаться чистым и красивым перед СМИ.

— Прими правильное решение, Жасмин.

Я отвернулась, не желая смотреть ему в лицо.

Ненавижу их всех.

Они отнимут у меня детей. Я знала это наперед, когда просилась к Эмину в Волгоград.

— Послушай меня. У Полины с Рустамом тоже было несладко. О том, что Полина стала женой, она узнала не сразу. Диану дважды пытались выдать замуж насильно, и только Эмину это удалось. Не ты первая и не ты последняя вступаешь в брак не по собственному желанию, дорогая.

— Уходите, — попросила вежливо.

Рядом раздался тяжелый вздох. От меня ждали согласия, пусть и недобровольного.

— Если ты хотела ваниль и любовь, не нужно было прыгать в постель к Давиду. Это твоя ошибка.

— Я не хочу вас слышать. Уходите.

Басманов-старший поднялся с кресла. Еще один тяжелый, пугающий вздох служил мне напоминанием, что долго терпеть он не намерен.

— Я уйду. Однако если ты не склонишь голову, как все женщины до тебя, детей ты не увидишь, — жестко отчеканил мужчина.

Я резко обернулась, крикнув в его спину:

— Я буду бороться, слышите?!

— Ты так и не поняла, девочка? — Эльдар обернулся и опасно сощурился, — Давид тебе не поможет. Давид и дети, которых ты от него родила — это все моя династия. Твои дети — принадлежат мне. Хочешь стать им матерью, выйдешь замуж. Кстати, за них тебе спасибо. Благодаря им ты еще жива. Чудные мальчик и девочка.

— Я вас ненавижу.

Процедила.

Тихо.

Сквозь зубы.

— Ненавидь молча. В белом платье. С фальшивой улыбкой. Договорились или нет?

Я быстро вытерла слезы и отвернулась. Не позволю увидеть им свою слабость.

Я думала, Эльдар ушел. Пять минут подходили к концу, но кто остановит главу династии? Давид многим ему обязан, уж точно не он.

— Хорошо, — вдруг сказал Эльдар, — давай заключим сделку, Жасмин. Через некоторое время после официальной свадьбы я помогу тебе развестись. Мне самому не прельщает мысль пустить в свой дом девушку, которая ненавидит моего сына. Проблем у меня хватает.

— Через некоторое время?

— Мне нужно полгода для формальности. Чтобы общественность успокоилась. Чтобы все тихо и мирно. Сейчас мы договорились?

Я кивнула.

Выбора они мне не оставили. Оба. А уж полгода в качестве собственности Басмановых я переживу. Главное, что у меня не отберут детей и, наконец, позволят их увидеть.

— Есть еще условие, — сказал Эльдар тихо и подошел.

— Говорите.

— Давид не должен знать о нашей сделке. Все сделаем быстро. Он будет в ярости, но я попробую сдержать его пыл.

Эльдар развернулся на пятках. Только что мы заключили сделку, выгодную нам обоим. Эльдар сказал, что я смогу видеть детей и после развода только с условием, что жить мы будем в его особняке.

Как же все запутанно — совсем не так, как я мечтала все эти месяцы. От семьи Басмановых мне теперь век не отделаться.

— Мы поговорили, — донеслось из коридора.

Эльдар прикрыл за собой дверь. Неплотно — так, что я все слышала.

— Я говорил с лечащим врачом, завтра ее выпишут.

— Хорошо.

— Перевези ее вещи в наш особняк. Свадьбу организуем в начале сентября, остальным скажем, что расписались давно и ждали родов.

— Что это значит?

— Согласие есть, — объявил Эльдар, — через две недели возьмешь ее в жены. А пока детям нужна мать, отведи ее к моим внукам. Чтобы не передумала соглашаться.

Давид приезжает следующим утром. Еще из окна своей палаты я вижу, как резко тормозит его автомобиль. Он всегда вел машину агрессивно, но сейчас он буквально ворвался на территорию учреждения.

Хлопнул дверью, направился ко входу.

Я отсчитывала минуты до этой встречи.

Вещи были давно собраны, рекомендации даны врачом. Меня отпустили сегодня. Осталось увидеть малышей и прижать их к груди. У меня не было возможности сделать это раньше.

Дверь за спиной резко открылась.

— Давид?

Я обернулась. Лицо у него было более чем взволнованным.

— Ты готова? — уточнил он.

Я кивнула. Давид взял мою сумку с вещами и позвал за собой.

— Идем, моя девочка.

Моя девочка…

Интересно, где сейчас Маша? Пока мы шли в неизвестном мне направлении, я вспомнила о ней. Я ведь даже не попрощалась с этой девушкой. Давид говорил, что она спасла мне жизнь. Как именно — я не знала, но мне хотелось поблагодарить ее.

— Сюда, к лестнице, — велел Давид.

Я повернула за ним.

Руки задрожали, окутанные волнением. Чем ближе мы подходили к детскому отделению, тем быстрее билось мое сердце в предвкушении. Мне нельзя было нервничать, знаю, вот я и пыталась занять себя разными мыслями: о Маше, о скором браке с нелюбимым мужчиной…

Этажом ниже, в детском отделении плач был повсюду. Я так не привыкла к этому, что не знала, куда мне смотреть и что думать. Если бы не спина Давида, за которой я неизменно шла, я бы точно потерялась.

Давид резко обернулся — словно почувствовал мое состояние. Я пригляделась к нему и встретила такой же растерянный взгляд. Он тоже блуждал в своих мыслях.

— Ты как? — спросил внезапно.

И взял меня за руку.

Крепко так.

Обхватив мою ладонь своей сильной рукой, он повел меня дальше. Через несколько минут мы подошли к заветной двери. Детский бокс.

— Заходи, как будешь готова, — глухо выдавил Давид.

— Мне кажется, я никогда не буду готова…

Я подняла взгляд, пытаясь прочитать его мысли.

Нет.

Там звенящая тишина и жесткая сосредоточенность. Я не знала, о чем думает Давид, а так хотела.

Рад ли он, что стал отцом?

Как бы сильно я не хотела отрицать очевидное, но я подарила ему детей. И навеки привязала себя к нему.

— Я тоже думал, что не готов, — глухой ответ.

Тем не менее Давид первым толкнул дверь. Его сильная ладонь уперлась в мои лопатки и легонько подтолкнула внутрь. Здесь было тихо. Я сразу поняла, что дети спали, а я так хотела их услышать.

— Давид Эльдарович, добрый день, — кивнул доктор и отошел в сторону.

Дочь и сын лежали в прозрачных кювезах*. Одни. Рядом были врачи, но без мамы и папы — они были одиноки, никому больше не нужными.

На глаза навернулись слезы. Я сделала несколько торопливых шагов и оказалась рядом, вглядываясь в их крохотные лица.

Кого взять на руки первым? И кто из них — кто? Где сын, а где дочь? Взгляд заметался, руки вспотели, за несколько секунд я передумала тысячу вопросов и так и не пришла к точному ответу.

А смогу ли?

А как правильно?

Можно ли сейчас взять их на руки?

Давид стоял чуть поодаль и, кажется, даже не дышал. Смотрел, как доктор проделывает манипуляции и молчал. Внешне — камень, но внутри Давид слишком слаб, чтобы помочь мне с первыми шагами.

— Хотите взять сына на руки?

— Конечно, — не раздумывая.

И дочь тоже. Но не двоих сразу. Я и одного не знала, как держать. На мое счастье, доктор помог: все объяснил и показал…

Когда сын оказался на моих руках, я случайно забыла, что изредка нужно дышать. Сделала вдох, и так и застыла. Когда детские глаза сонно распахнулись, я слабо улыбнулась. И не сразу, но все же задышала… тихо, медленно, чтобы не напугать.

Обычно спрашивают, на кого похоже дитя.

Но в первые минуты нашего с сыном знакомства я даже думать ни о чем не могла. Отметила лишь темные глаза и то, какие дети, оказывается, крохотные.

— Мальчик оказался более сильным, — в сознание проник голос доктора, — он быстро добрал недостающий вес в отличие от своей сестры.

Врач говорил, что-то еще. Называл параметры — вес, рост.

Но я ничего не запомнила.

Благо, что я сразу решила сесть, потому что ноги не держали. Пусть Давид слушает, а потом мне все расскажет…

А пока я понежусь в объятиях этого мальчугана и совсем немного размякну. Он такой сладкий. Маленький. Мой.

Ко мне кто-то подошел, и я осторожно прижала сына к себе. Не отдам.

Я упрямо сцепила челюсти и посмотрела наверх. Это был Давид.

— Дочь ждет, — медленно усмехнулся Давид.

Он будто и сам был в прострации. Как и я. Белый халат смотрелся на нем более чем неуместно, если знать, чем занимается этот мужчина. Ради этих детей я должна буду стать ему женой.

— Мы их заберем, — решила я, — сегодня. Вы больше не оставите их здесь.

Я не спрашивала, а утверждала. Я была готова бороться за то, чтобы мои дети больше не были брошенными здесь.

Головой я понимала, что их выхаживали, пока я приходила в себя. Эльдар сам боролся за их жизнь, пусть и со своей выгодой. Никто не хотел причинить им вред, но сердце изливалось кровью. Без матери и отца они были здесь брошены.

— Жасмин, приди в себя. Так было нужно. Они родились раньше срока.

— Из-за тебя, — напомнила я ему.

Я начала рожать в ту ночь, когда он взломал замок в моей квартире и сцепился с Доменико.

Давид тяжело вздохнул и отвел взгляд. Я прикусила язык и опустила голову, понимая, что нельзя было так говорить.

— В любом случае отцу сказали, что исход мог быть хуже. Когда выживает один ребенок или…

Давид замолчал.

— Впрочем, ты умница.

Я пропустила его слова мимо ушей. Из головы исчезали все звуки, когда темные глазки безотрывно смотрели на меня. И я, боясь разорвать этот контакт — смотрела, смотрела…

— Эмиль.

— Что? — прошептала я.

— Нашего сына зовут Эмиль.

Я покачала головой. Не понимаю, почему Эмиль?

Давид сел на корточки и внимательно посмотрел на меня. На миг мне показалось, что он хочет сказать мне что-то плохое. Что-то ужасное.

Руки вновь задрожали, идиллия была нарушена.

Эмиль начал громко плакать.

— Жасмин, я приемный сын своего отца. Формально я отношусь к династии Басмановых, поэтому сына будут звать Эмиль. Но моя настоящая семья находится не в России.

— Кто ты?

— Моя кровь живет на Сицилии. Мы с Доменико оттуда родом.

— Почему Эмиль? — все равно не понимала я.

— В будущем это имя обеспечит ему выбор семьи и крови. Как было у меня. Либо он останется Эмилем и в России, либо станет Эмилиано и последует за зовом крови.

Я покачала головой.

И отвернулась.

Сын все еще плакал — чувствовал, как сильно колотится сердце его матери.

Эмиль.

Наследник человека, который имеет две могущественные семьи в нескольких уголках Земли.

Когда мне дали познакомиться с дочерью, я не могла прийти в себя. Правда обрушилась на голову как снежная лавина. Я потеряла дар речи и только и могла, что размышлять о своем несладком будущем.

— Значит, ты собираешься ехать туда? — прошептала я, смотря в темно-карие глаза дочери.

— В ту ночь Доменико узнал, что ты беременна. Скорее всего, эта новость уже дошла до Сицилии. Либо я вернусь, либо они убьют меня и наших детей.

— Они?

— Моя семья. Все эти месяцы я был там. Мне дали время принять решение, и я вернулся в Россию.

— Ты вернулся за мной? — догадалась я.

Давид кивнул и назвал свою итальянскую фамилию, но я ее не запомнила.

Я боялась, что сейчас дочь вот-вот заплачет, и больше ничего не слушала. Давид рассказывал про свою семью, про остров, на котором они жили…

А я думала о своем.

Например, какие красивые волосы были у моей дочери. Какие крохотные у нее были пальчики и красивые губы, которые пока не улыбались. Давид замолчал, когда понял, что я его не слушаю.

Доменико мне солгал. Он ничего не говорил о корнях Давида. Если бы я знала, кто этот мужчина…

Впрочем, я бы все равно легла в его постель. Месть — все, что управляло мной. Я оказалась отличных оружием.

— Сегодня мы поедем домой, — сказал Давид, поговорив с врачом.

Я еще раз посмотрела на дочь прежде, чем передать ее доктору. Нужно было собираться домой.

На помощь к нам приехала вся семья Басмановых, и не зря. В машине по пути в особняк я не могла думать ни о чем, кроме жестокой правды.

Эти дети были не просто наследниками Басмановых. Давиду еще предстояла борьба с Доменико и решение, которое он должен принять: на всю жизнь остаться вторым наследником Эльдара или уехать на родину, чтобы стать во главе своей настоящей семьи.

Ведь если Давид дал нашему сыну двойное имя, значит, решение еще не было принято.

Я была благодарна Давиду за то, что в машине кроме нас и детей больше никто не ехал. Головой я понимала, что его родные не сделали мне ничего плохого, но сердце сторонилось этой семьи.

Я сидела рядом, дети сладко спали — Давид заранее приобрел детские автокресла для новорожденных, это было безопасно и удобно. И водить Давид стал куда спокойнее.

Мы ехали в связке. Несколько машин с охраной и Эльдар возглавляли колонну, а завершали Полина с Рустамом.

По правде говоря, мне никого не хотелось видеть. Я желала запереться в своей комнате и все время проводить с детьми, но я знала, что большая семья лишит меня такой привилегии.

Когда мы свернули с дороги в сторону загородных домов, к нам присоединилась еще одна машина.

— Это моя сестра Карина с мужем, — пояснил Давид.

— Не родная, — уточнила я.

— Я жил с ними много лет. Эта семья многое для меня значит, Жасмин. Спрячь иголки, — приказал Давид.

Это его семья. Он за нее горой.

Я притихла, чувствуя себя в окружении стаи львов. Здесь никто не встанет на мою сторону — это я должна склонить голову и перейти в их семью.

Последней надеждой для меня был Эмин, но то было в Волгограде.

Мы остановились перед высокими черными воротами. Они автоматические распахнулись, открывая обзор на большую зеленую территорию и высокий особняк. Давид заехал внутрь и встал максимально близко ко входу.

Здесь было красиво. В больших панорамных окнах чувствовалось могущество и запреты.

Прямо золотая клетка. Настоящая крепость, откуда матери с двумя детьми ни за что не выбраться.

— Эльдар сказал, что мы будем жить здесь. Как долго? И зачем?

— Только первое время. Отец хочет быть уверенным, что дети в безопасности. Здесь круглосуточно будут находиться врачи, няня и вся квалифицированная помощь, которая может понадобиться.

Я недоверчиво посмотрела на особняк.

— Жасмин, успокойся, — предупредил Давид, повернувшись ко мне, — тебе здесь понравится. Никто тебя не обидит, запомни.

Эльдар уже сделал это.

И ультиматум Давида.

Больше, действительно, некому.

Словно прочитав мои мысли, Давид тяжело вздохнул. Я не смотрела на него, но чувствовала, что мужчина злится. За мое молчание и нелюбовь.

Давид вышел из машины и открыл заднюю дверь. Он осторожно отстегнул ремни, взял люльку с дочерью в руки и понес ее в дом. Я повернулась к сыну, но взять его не успела — брат Давида уже все сделал и собирался взять Эмиля на руки.

— Я сама!

— Кресло тяжелое. Я помогу.

Рустам вопросительно посмотрел на меня, словно спрашивал — можно или нет. Я кивнула, взволнованно кусая губы. Чего скрывать, я не доверяла им. Никому. Разве что чуть-чуть Давиду, потому что ближе него у меня здесь никого не было.

Внутри особняк был огромным и величественным. Я остановилась посередине холла — большого, пустующего, и не понимала, куда мне идти дальше. Все куда-то внезапно подевались.

Позже появился Давид, он подхватил меня за руку и подвел к лестнице. Она была длинная, мы поднялись на второй этаж. Здесь пространства было не так много — только продолговатые коридоры и встречающиеся изящные, но прочные двери.

— Проходи направо. Наша спальня самая дальняя.

Пока я неуверенно шла в том направлении, куда меня отправили, Давид успел спуститься вниз несколько раз и перенести все мои и детские сумки в будущую комнату.

К слову, она была больших размеров, и высокие потолки не внушали уюта. Мне нужно было куда меньше, даже учитывая двух детей.

Или мы будем жить вместе?

— Кто здесь жил раньше? Почему здесь столько дверей? — осторожно спросила я.

Я прошла к одной из дверей и распахнула ее. За ней таилась ванная комната, отделанная в темных тонах. Я почти что с удовольствием посмотрела на широкую ванну — мне сразу захотелось снять с себя напряжение и отмокнуть в ней.

— Отец построил дом не так давно, поэтому они ничьи. Но здесь жил я, когда приезжал погостить к родителям, а в другой комнате жили Рустам с женой. Они здесь частые гости. Раньше комнаты были раздельными, отец потрудился к твоему приезду.

Я подошла к другой двери — там гардеробная. Никогда бы не подумала, что буду жить здесь. Моя судьба… она не должна была стать связанной с этой семьей.

Не должна была.

Я повернулась к Давиду.

— Ну, а та комната для тебя? Так?

— Нет. Для детей и няни.

Я вспыхнула.

— Ты выходишь за меня замуж. У нас дети. Я не вижу здесь ничего, что могло тебя смутить, — заявил Давид.

Я отвернулась и перевела тему на более волнующую меня:

— Какое имя ты дал нашей дочери?

Давид улыбнулся краем губ, заставив меня изрядно понервничать.

— Ясмин. В переводе оно означает — «цветок жасмина».

— Красивое…

— Нравится?

Давид подошел ближе, склонился надо мной и посмотрел в упор в мои глаза. Его такие темные — одному Богу было известно, о чем он думает.

— Нравится. У него тоже есть интерпретация на итальянском?

— Не совсем. Но есть приближенное к Эмилю. Если будет нужно, она будет зваться по брату.

Тяжело.

Горько.

Неожиданно.

Давид ждал от меня смирения, но его не было.

— Это лучше, чем если бы ты назвал ее Жасмин, — сказала я искренне.

— Я решил, что это имя принадлежит тебе.

Я осторожно выдохнула, опустив взгляд на его грудь. Она наверняка горячая, раньше я прикасалась к ней в порыве страсти, а теперь боялась.

Боялась стать женой жестокого человека.

И ночей с ним до дрожи боялась. Взгляд Давида — голодный, жадный, ревнивый — обещал бессонные ночи.

— Жасмин.

— Да?

Я подняла глаза, шумно сглатывая.

— Если ты когда-нибудь захочешь рассказать о той Кристине, я выслушаю.

Я отшатнулась от Давида, распахнув глаза.

Ни за что.

Не будет той истории. Давид никогда не узнает о ней. О Новосибирске. О моих родителях.

Это останется моей тайной.

— Нет. Мне нечего тебе рассказать.

Давид кивнул, пристально посмотрев мне в глаза. Ощущение, будто он знает больше, чем должен, не покидало меня.

Но это невозможно. Если я буду молчать, Давид ничего не вспомнит и ничего не узнает.

— Хорошо. Я дам тебе время, чтобы привыкнуть к новому статусу. До нашего брака я буду спать в другой комнате. Готовься к свадьбе, Кристина.

— Жасмин, — поправила я.

— Конечно. Жасмин.

Давид ушел в детскую. Сколько он там пробыл — я не помнила. Мне тоже безумно хотелось побыть с детьми, тем более, что они проснулись, но пока с ними был Давид — я не подходила.

Только когда он совсем покинул комнату, я бросилась к кроваткам. Няня оказалась понимающей и вышла из детской, ожидая, когда можно будет снова вернуться к своим обязанностям.

Я позвала ее совсем скоро с нестандартным вопросом:

— Они проснулись. Мне нужно их покормить, правильно?

Женщина лет сорока ласково улыбнулась и все мне объяснила. Даже не порицала за то, что я ничего не умею. Больше всего я боялась осуждения, но няня всему меня научила.

Если бы не эта женщина, я бы не справилась. К семье Басмановых я обращаться не желала. Видимо, Эльдар ожидал чего-то подобного вроде моей гордости, поэтому и пригласил в дом другую сторону.

Две недели пролетели незаметно. Мама Давида — тетя Лиана забросала меня советами, а Полина передала много модных свадебных журналов. К счастью, мне никто не навязывал свое общение. Полина с Кариной пытались несколько раз, но я вежливо закрывалась в своей комнате и выходила из нее только под вечер, когда все разъезжались и в доме оставались лишь старшие и Давид.

Я долго выбирала свадебный образ, потому что совсем не представляла себя невестой.

Волосы я сразу решила собрать в высокий пучок в европейском стиле. Мне оставалось было выбрать фасон свадебного платья и туфли к нему.

Я еще не знала границы дозволенного, но уже уяснила, что Давид был ревнивым мужчиной. Значит, свадебное платье не должно было сильно облегать, хотя после родов мое тело быстро восстановилось и стало почти прежним, кроме увеличившейся груди.

Без особой страсти я выбрала белое платье-миди. Оно было с длинными рукавами и достаточно закрытое, чтобы Давид одобрил его. Я передала свой выбор, и платье пошили за неделю.

Оно село идеально.

До свадьбы оставалось всего ничего.

Уже завтра я возьму фамилию Басманова и после ночи стану целиком принадлежать мужчине, от которого у меня имелась кровавая тайна.

Давид

Жасмин была красивой невестой.

Я убедился в этом на следующий день, когда зашел к ней, чтобы увести на церемонию. Нас уже ждали, в четыре часа состоится роспись в кабинете отца.

— Здравствуй, — выдавил глухо.

Красивая.

В белом платье.

Окончательно моя.

Моя жизнь кажется идеальной, несмотря на все дерьмо, что было и будет. Однако, на лице Жасмин ни единой улыбки. Румянец — и то искусственный, наложенный косметикой и рукой профессионала. Ее бледная кожа почти светилась. Я слышал, как она отдавала приказы, чтобы ее накрасили естественно и по минимуму.

Густые ресницы взметнулись вверх — Жасмин стала разглядывать меня из-под полураскрытого взгляда. Стеснялась всего, что происходило вокруг ради нее одной. Но выбора не было.

— Привет, — тихий выдох.

Жасмин обняла себя за плечи, скользя тонкими пальчиками по белому шелку. Я уже окольцевал ее, сегодня осталось обручальное.

Внутри все ликовало.

Но только не у нее.

Я медленно вытащил из кармана продолговатую коробку и подошел к Жасмин, она почти не дышала.

— Что это?

— Свадебный подарок.

Всякий раз, когда я делал подарки девушкам, они смотрели на камни не менее чем восторженно. И скорее торопились нацепить побрякушки на себя.

В который раз убеждаюсь, что Жасмин другая.

На украшение с драгоценными камнями она смотрела как на кусок бесполезного камня.

— Это ни к чему.

— Я сам буду решать, — отчеканил строго.

Я разозлился.

Жасмин делала это по щелчку пальцев — поднимала во мне тихую ярость и заставляла быть грубым.

— Повернись. Я надену.

Она выполнила приказ и дернулась как от ожога, когда я поднял фату. Отвел тяжелые волосы в сторону, и прохладные камни упали на ее белоснежную шею.

Ей непривычно.

Я во всем был первый. Даже в подарках.

Это приятно.

Расправляю ее черные волны и разрешаю повернуться ко мне. Губы Жасмин не дернулись в подобие улыбки. Остались такими же строгими, но чертовски привлекательными.

Вернув фату на место, приказал:

— Идем. Нас ждут.

Я подставил руку, предлагая ей локоть. Белый шелк сплелся с обычным черным костюмом.

Церемония брака состоится в отцовском кабинете. Я не хотел, чтобы на Жасмин глазела толпа народа, когда она будет выдавливать свое недобровольное «да».

Двери кабинета были распахнуты, внутри нас ждали отец и матерью и регистратор. Снаружи, улыбаясь, стояли Рустам с Полиной и сестра с мужем.

Их дети бегали внизу, под лестницей, но вели себя тихо.

Жасмин опустила голову, но я слышал ее прерывистое дыхание. Представлял, как сильно бьется ее сердце и желал, чтобы мы поскорее остались одни.

Тишина здесь напрягала.

Я повел Жасмин быстрее. Наконец, мы остановились перед регистратором.

— Приветствую…

Женщина осеклась, посмотрев на Жасмин. Счастливой невестой ее было трудно назвать.

— Приступайте да побыстрее, — велел Эльдар.

Отец с матерью были наряжены. Такое событие — младший сын женится, в честь этого полгорода сгустилось на территории особняка. Осталось соблюсти формальности.

Я отпустил руку Жасмин осторожно, чтобы запонки не зацепились за ее платье, и решительно посмотрел на регистратора.

Она медлила. Такие браки для нее редкость, но она знала, с какой семьей имеет дело.

Все было оговорено заранее.

Никаких долгих и нудных речей. Сразу к делу и покороче.

— Давид, вы согласны взять в жены Жасмин?

— Да.

— Жасмин, вы согласны взять в мужья Давида?

Я перевел взгляд на отца. Мы оба понимали, что с нее станется ответить отказом.

С Жасмин ведь все ровно наоборот.

— Да… — тихий выдох.

— Простите, не услышала, — заволновалась регистратор, — вы согласны?

— Согласна.

Я подтолкнул Жас к столу, там нужно было расписаться. Когда формальности были соблюдены, регистратор закончила:

— Давид, можете поцеловать свою жену.

Я повернул Жасмин к себе, поднял фату и оставил поцелуй на ее щеке. Ее грудь взволнованно поднималась, пробуждая желание, а взгляд торкал на все двести двадцать.

Не зацеловать ее до смерти было тем еще испытанием, но я не стал трогать ее алые губы. Оставил самое сладкое на десерт…

Брат с отцом поздравили прямо здесь.

— Брат человеком стал, поздравляю, — Рустам хлопнул по плечу.

Я криво усмехнулся.

— Поздравляю, сын.

Я крепко обнял отца и обернулся в поисках Жасмин. Ее уже успели от меня увести, Полина, как всегда, щебетала без умолку. Выдернув жену из женских объятий, повел ее к лестнице.

Жена.

В связке с Жасмин звучит возбуждающе.

— Когда это все закончится? — спросила Жасмин.

Я и сам этого жду.

Ты не представляешь, как сильно я хочу остаться с тобой наедине.

— Скоро, — ответил хрипло. В глазах стояла ночь и Жасмин. Много ночей теперь впереди.

— Стойте! Стоять!

Я обернулся: Эльдар махал рукой, подзывая обратно в кабинет.

— Семейный снимок! Ты забыл, Давид?

Для отца это было важно. Сын женился, нужно запечатлеть. Снимок придавал большую значимость семье.

Вернувшись, я усадил Жасмин на стул. Мы заняли передний фон, семья разместилась на втором ряду. Несколько вспышек ослепили глаза, готово.

Отцовская память.

Красиво, статно. Осталось создать семейное древо.

На территории особняка нас ждал фуршет и тысяча поздравлений. Гости, которых я не знал и подарки, которые бы на хрен мне не сдались. Это Рустам крутился в высоких кругах, а я не прочь свалить отсюда прямо сейчас, чтобы не принимать участие в этом блефе.

Роль отыграна. В качестве приза мне достаточно Жасмин, а остального не надо.

Начало сентября обошлось без дождей. Я был рад — не хотел, чтобы платье Жасмин запачкалось от мокрой травы.

— Как ты? — ловлю ее тусклый взгляд.

— Было бы лучше без этого маскарада, — выдыхает недовольно.

— Почему маскарад? Я вполне серьезен в своих намерениях.

Жасмин промолчала и в очередной раз осторожно прижалась ко мне. Она делала это всякий раз, когда к нам подходили незнакомые люди, и в этом случае я был благодарен им.

Принимаю поздравления от друга отца и сухо интересуюсь, как идут его дела в бизнесе. Это типичные вопросы, когда примерно знаешь, чем занимается человек.

Осматриваю территорию особняка: здесь человек двести без обслуги. Не меньше. И Жасмин рядом — жмется, ластится, не отходит от меня ни на шаг. Потеряется ведь, маленькая.

Я едва скрыл ухмылку.

Это было приятно.

Кайфовать от того, что я — и есть тот человек, к которому она ластится. Пусть и из своей выгоды. Из дурацких побуждений.

В день нашей свадьбы она искала у меня поддержку. И находила ее.

Когда на улице стемнело, и гости поостыли, я завел Жасмин в укромный угол. Спрятаться от чужих глаз вместе с ней. Я этого сильно хотел.

— Как ты? Устала?

— Немного.

Я перевел взгляд на ее алые губы. Представил, как поцелую их, и они станут еще краснее. Цвета спелой ягоды.

Охренительно вкусной ягоды.

— Ты у меня такая красивая.

У меня.

— У тебя, — повторяет одними губами.

Жас вроде соглашается, но вроде — противится. К счастью, роспись и ее согласие все уже решили.

Да, эта девочка у меня.

— Хочу тебя поцеловать.

— Что?

Целую.

Сладко.

Горько.

Делаю шаг на нее, вынуждая Жас упереться в стену дома. Она тихо стонет в губы, платье испачкается теперь. Или испортится вовсе.

Упираюсь руками в камень рядом с ее охренительно красивыми волосами, проталкиваюсь языком глубже в ее рот.

Не целовал я ничего слаще и горечнее.

Это факт.

— Не надо, — бормочет тихо.

Упирается в мою грудь ладошками. Не отталкивает — принимает как данность, но этого поцелуя ой как не хочет.

А я хочу.

И не только поцелуя. Но о глубоком мечтать пока рано. Она же детей мне подарила. Пусть придет в себя, успеется еще.

— Просто поцелуй. Ладно? Подари мне его.

Дарит.

Вкусный поцелуй.

Дурманящий.

Я отклоняюсь, не сводя глаз с ее влажных губ. Блеск стерся. Зато на лице появился румянец. Живой, настоящий.

Красавица.

— Жасмин, — называю и целую еще раз.

Это вымышленное имя.

Ненастоящее.

Но теперь ее навечно. Я так решил.

— Чего тебе, Давид Басманов? — отзывается глухо, с болью, когда я отпускаю ее опухшие губы.

Жасмин упирается губами мне в шею и тяжело дышит. Ей поцелуи со мной напоминают о нашем кровавом прошлом.

Девочка из прошлого.

Кристина Литейникова.

Ей было восемнадцать или около того, когда убили всю ее семью.

Я вспомнил ее. К сожалению, не сразу. Вспомнил, как она попалась мне в руки и как я не спас ее мать. Да и Кристину особо тоже не уберег, Доменико сделал из невинной девочки с шансами на потрясающее будущее — монстра с пистолетом в руках.

Если говорить правду, то сейчас.

Сегодня Жасмин стала моей женой. У нас двое детей. Она никуда не денется, выслушает меня — покорно и смиренно.

— Кристин, я не убивал их. Олега убили люди Эмина.

Жасмин побелела. Краски с лица исчезли, глаза широко распахнулись, а рот приоткрылся в ужасе.

Да, я все знаю.

— Ты все знал.

Я кивнул.

— И молчал.

Жасмин вспыхнула как факел. Она взметнула руку — хотела влепить мне пощечину.

Не выйдет, девочка. Все, что угодно от тебя терпеть готов, но только не пощечины.

Я перехватил ее за запястье. Жасмин вскрикнула — не ожидала крепкий перехват.

Второй рукой хватаю ее за талию, рывком нагибаю ее лицом вниз и фиксирую обе руки за спиной.

— Ненавижу тебя!

В этот момент слышу выстрел. Пуля, пересекая большое расстояние, врезается в плоть дома.

Сука.

На том уровне, где до этого было лицо Жасмин.

Отец нервно расхаживал по кабинету из стороны в сторону. Подумать только: на свадьбе его сына стреляли в его новоиспеченную жену.

Заголовки уже пестрели.

Пятно легло на только что отстиранную репутацию отца. Хватило ему, что я отсидел в тюрьме. Отец свое имя заново поднимал, и вот теперь.

То, что целились в мою жену, его мало волновало. Главное, что сын и внуки целы.

Меня же злило другое.

Жасмин и дети. С ними все в порядке, но, если бы я не скрутил Жасмин вовремя, вместо стены дома пуля бы пробила тело Жасмин.

Я переключил мысли.

Иначе ручаться за себя было тяжко. Хотелось сразу сорваться и полететь на родину. Показать, чем завершаются покушения на чужих жен.

Этого они и ждали. Моего возвращения.

— Стреляла твоя семья, — утвердительно говорит отец.

— Я знаю, — сцепил челюсти.

Я хотел крушить и убивать.

После выстрела я спрятал Жасмин в подвале, возле которого и прижимал ее в жажде поцелуя. Представив, что целились в Жасмин, я озверел. Открыл дверь в подвал, запихал туда новоиспеченную жену и закрыл дверь на замок.

А сам примерно оценил, откуда могли стрелять, и двинулся в ту сторону. Снаружи стрелять не могли, вокруг особняка все защищено и везде охрана. В итоге я поймал официанта, тот в спешке покидал территорию.

— Это мог быть Доменико, а мог быть кто повыше. Например, твой отец. Давид, ты слышишь меня?

Люди отца раскололи официанта. Они забрали пацана из моих рук — ему же на благо, я помню, как хотел лично поквитаться с ним. Помню, как глаза налились кровью.

Я мог потерять ее. А мне и ночи в Волгограде хватило. Сполна.

Сука.

Эльдар подошел и тронул меня за плечо:

— Я ведь даже не успел тебя толком поздравить, муж и новоиспеченный отец, — Эльдар холодно улыбнулся.

— Только не заводи старую шарманку, пап. Я еще не переварил, — попросил сквозь зубы.

— И не переваришь. А дети есть, и тебе пора браться за ум. Я не хочу знать, как ты нашел эту девушку. Больше всего меня беспокоит, не принесет ли она нам проблем.

— Эта девушка — уже моя жена. Все под контролем.

Идея о браке была моя.

Всегда.

Дети послужили лишь толчком к этому. Я и детей не хотел сперва. Выбирая между жизнью Жасмин и детьми — я бы выбрал ее. Да простят меня небеса, но я бы выбрал ее.

Сначала я считал Жасмин призом — красивое тело, острый язык. Потом подсел на адреналин, который она мне давала.

Но теперь все сильнее. И серьезнее.

— Покушение на нее было последним предупреждением, Давид, — недовольно заметил отец, — следующий выстрел будет в твою голову. Тебе придется вернуться на родину. Это не обсуждается.

— Не смей. Не вернусь.

Отец замолчал. Тяжело задышал, скрипя зубами, но замолчал.

Ненадолго.

В этот раз он настроено решительно. Эльдар вышлет меня из страны.

— Давид, мальчик мой, вчера за тобой пришел Доменико. Сегодня пришли другие. Завтра они приедут сюда сами. И убьют всю твою семью. Тебя все равно вернут домой, и только тебе решать, кем — главой влиятельной семьи или трупом.

Я закатил глаза:

— Поэтому я не хотел говорить тебе о Доменико…

— Как ты посмел!

Эльдар резко ударил кулаком по столу. Я подавил в себе эмоции и упрямо посмотрел ему в глаза.

Я не говорил отцу о приезде Доменико в Россию и о покушениях на меня. Знал, что отец сразу же будет настаивать на возвращении в семью, которую я ненавидел.

Конечно, все эти месяцы, что я пропадал, они с матерью знали, что я жив. Подвергать мать такому стрессу я не смел — не в том она возрасте, чтобы переживать ложную смерть сына. Пусть даже приемного.

Эльдар сам отослал меня на Сицилию, об этом знали самые близкие. Я не должен был, но вернулся обратно.

— Отец, успокойся. Ты покраснел.

— Твоими усилиями, — процедил Эльдар и сел обратно за свой стол, — а я еще должен дожить до зрелости своего внука Руслана. Только попробуйте уложить меня в могилу раньше времени.

— Да, за сына Рустама ты взялся основательно. Но меня не трогай, отец. Я благодарен тебе за то, что воспитал. Я уже говорил тебе перед отъездом и скажу еще раз: Сицилия не моя, — предупредил тихо.

— Я не собираюсь хоронить тебя! — взбесился моей твердолобости отец, — ты вернешься на Сицилию, если хочешь жить, и станешь полноправным членом своей семьи, Давидо Романо!

Я склонился над столом и предупредил:

— Не произноси эту фамилию вслух. Слышать не хочу эту фамилию. Чтоб он сдох.

— Это твой отец.

— Ты — мой отец. А не тот ублюдок, изувечивший мою мать.

Эльдар растер свое морщинистое лицо руками. Нет, отец у меня был еще мужиком что надо, вот только годы брали свое. Он все еще тешил себя надеждами, что я вернусь на Сицилию и возглавлю свою семью. И ему польза, и из меня человека сделает. Так он считал.

Но если я и вернусь на Сицилию, то только для того, чтобы воздать ублюдку по заслугам.

Я резко поднялся с места.

— Разговор окончен, отец. А теперь извини, меня ждет моя жена. Она напугана, и я должен ее успокоить.

— Постой, Давид. Не думаешь о себе, подумай о детях. Или о Жасмин. Стреляли в нее.

— Я смогу ее защитить.

Эльдар метнул в меня яростный взгляд. Я дал ему время успокоиться, сердце немолодое у него. Я за отца боялся, потому что любил.

— Хорошо. Присядь, Давид, давай поговорим о твоей молодой жене. Я кое-что узнал относительно нее.

— Валяй.

За окном давно стемнело, Жасмин сейчас с детьми. Мне хотелось к ней — поцеловать ее сладкие губы и еще раз избежать пощечины.

Она у меня бойкая.

— Ее настоящее имя — Кристина Литейникова. Родители погибли шесть лет назад. По официальной версии — в авиакатастрофе, но версия шаткая. Доменико не удосужился сделать ей железное алиби, почему — пока неясно. В действительности ее мать и отца застрелили в их собственном доме.

Отец важно зачитывал биографию Жасмин. Пора прерывать этот цирк.

— Теряешь сноровку, отец. Раньше ты узнавал о моих подружках еще до того, как они попадали в мою постель.

— Эта девочка в курсе, что ты замешан в ее драматичной истории?

Я кивнул.

— Шесть лет назад мне поступил заказ на одного человека. Это было в Новосибирске. Еще тогда я встретил Эмина и отнял у него пушку, грохнул нескольких ребят и тебе улики отдал. Эмин на крючке у тебя повис, помнишь?

— Конечно.

— Это был заказ на ее отца. Но не я его убил, а головорезы Шаха. Я просто не успел. Матери тоже не стало, а девчонка выжила и попала в руки Доменико, который как раз искал эффективное оружие против меня. Жасмин — и есть это оружие.

— Хочешь сказать, Доменико столько лет ее программировал, чтобы просто убить тебя?

Я настороженно кивнул.

— Здесь нечисто, Давид.

— Я тоже так думал, но он же чокнутый.

— Исключено! — отец повысил голос, — у Доменико семья. Он пытается взять власть в свои руки. Дел невпроворот.

— Тоже думаешь, что глупо тратить на меня столько лет?

— Именно.

Эльдар напряженно откинулся на стул.

— Если мотивы твоей жены ясны, то мотивы Доменико остаются тайной. Возможно, Доменико свихнулся после того, что сделали с его женой.

— Что с его женой?

— Друзья Доменико нарушили одну из заповедей, которым обязан следовать каждый член семьи. Она теперь шлюха.

— Они трахают его жену? — я присвистнул.

— Доменико сам виноват. Он не умеет управлять. В тебе же, сын мой, есть все задатки. Если ты решишься на крупный лот, Жасмин с детьми останутся в России под моей защитой, пока ты будешь брать власть в свои руки.

Меня не устраивало.

Все, что было без Жасмин — не устраивало.

Отец прочитал это на моем лице и усмехнулся:

— Заберешь ее позже с собой. О детях позабочусь я. Вырастил тебя, выращу и твоих детей. Подумай над моим предложением, Давид.

Подумать я не успел.

Когда я вышел из кабинета, Жасмин уже ждала меня, хитро подслушивая.

— Все услышала? — я прищурился.

По ее взгляду вижу, что да. Все знает теперь.

Хитрая, маленькая девочка. Услышала то, что слышать была не должна.

— Я же сказал тебе не выходить из спальни, Жасмин.

Пощечина.

В этот раз она влепила мне ее.

— И я тебе не подружка! — выпалила она гневно.

С трудом повернув голову, отыскал испуганные глаза своей новоиспеченной жены.

Правильно, девочка. Бойся меня.

Теперь точно можно.

Схватив Жасмин за талию, прижимаю к себе. Из ее горла вырывается тихий вскрик, в белую рубашку впиваются ее пальчики и яростно сминают ткань.

В постели Жасмин тоже была дикой.

Судя по всему, такой же и осталась. Хочу проверить это. Бешено хочу.

— Пусти меня, Басманов! — шипит яростно в губы.

— Куда же я тебя пущу, Басманова? С моей фамилией. С моими детьми. Ты моя, Жасмин.

— О последнем… даже не мечтай.

Сука.

Умеет надавить на больное. Вывести из себя. Разозлить. Раззадорить.

Дернув рукой выше, поднимаю и перебрасываю ее тело себе на плечо. Жасмин кричит громче.

Уверен, отец все слышит, но не мешает нам. Мысленно благодарю его и тащу Жасмин к себе в спальню, потому что не хочу разбудить детей ее воплями и стонами, когда буду целовать ее жадно.

— Давид! Давид, у вас все нормально?

Навстречу мне идет обеспокоенная Полина. После завершения банкета они остались в особняке.

— Брачные игры. Возвращайся к себе, невестка.

— Посмотреть за детьми? С ними няня, но вы надолго, судя по всему.

Полина скрывает улыбку — сама проходила через войну с Рустамом.

— Буду благодарен, невестка.

Толкнув дверь ногой, затаскиваю Жасмин в свою спальню. Запираю дверь и бросаю Жас на кровать.

Она тут же отползает на другую сторону кровати. В самый угол. Руками одергивает свое белое платье и затравленно смотрит на меня.

«Без боя не дамся», — кричит ее взгляд.

— Жди здесь, я вернусь, — велю тихо.

Жасмин надо было расслабить. Я вылил в ванну половину бутылки пены, настроил воду потеплее и выключил свет, оставив лишь подсветку в самой ванне.

Ночь предстояла бессонная.

Я вернулся в комнату спустя пару минут. Жасмин была на месте — обнимала себя за плечи и тоскливо смотрела на луну.

— Идем.

Жасмин слушалась.

Скорее от безысходности или от страха ослушаться.

В ванне уже набралось достаточно воды. Я подошел к Жасмин со спины и расстегнул ее платье. Оно задерживается на округлых ягодицах и затем падает на ковер.

Когда Жасмин погружается в воду с пеной, я сажусь рядом. Возле бортов. Подсветка освещает белое лицо жены и ее алые губы.

Зацелую их.

Сегодня.

Немного позже.

— Поговорим, красивая?

— Можешь говорить что угодно. Я тебе не поверю, — процедила Жасмин.

Я стиснул зубы.

— Ты поверишь, — обещаю хрипло.

Ночь с ее слезами.

С истериками.

И обязательно с поцелуями.

Разговор я начинаю сразу, пока Жасмин не пришла в себя. Ее сопротивление только навредит ей.

— Однажды мне поступил заказ. Я уже забыл о нем и не вспомнил бы.

Я смотрю прямо ей в глаза.

— Признаюсь честно. Я забыл о тебе и о том дне, потому что научился стирать память о таких событиях.

— Я не хочу тебя слышать, — процедила Жасмин.

— Я продолжаю, ясно? Такой заказ мне поступил впервые. Заказчиком и наказуемым было одно лицо. Твой отец.

— Замолчи. Я не хочу, слышишь?! Ты лжешь, чтобы получить меня!

— Да я уже получил тебя. Ты сама прыгнула ко мне в постель. Я еще тогда получил тебя, когда впервые трахнул. Вспомнила, девочка?

Блядь.

Не хотел быть грубым.

Не хотел видеть ее слезы.

Я откровенно вспылил и сразу вскочил с места, лишь бы ей не навредить. Не заставить слушать силой. Не дать отрезвляющую пощечину, в конце концов.

Жасмин этого не заслужила.

Провожу ладонью по лицу и продолжаю уже спокойнее:

— Твой отец обратился ко мне. Сам. Он был болен и пожелал умереть быстро.

— Ты лжешь. Давид, прекрати это делать. Будь честен со мной и скажи, что тебе заплатили за мою семью. И за меня.

На лице Жасмин — непроницаемая маска.

Не достучаться.

Не поверит.

Тогда я запираю дверь, чтобы нас никто не побеспокоил, и просто начинаю рассказывать.

Жасмин начинает плакать — украдкой. Но я вижу, как слезы падают в воду. Надеюсь, в воде ей тепло и хоть немного комфортно, несмотря на мое присутствие.

Знаю, что ей страшно, но подхожу к ней из-за спины и растираю напряженные плечи. Если не поверит, я ей это внушу. Я заставлю ее поверить.

Жасмин не двигается. Только плечи изредка дергаются.

— У него обнаружили рак, Жасмин. Слушай, — я тяжело вздохнул, — я уже не вспомню подробности. Олег сказал, что на его стадии рак уже не излечить. Говорить семье он не желал, как и мучить вас, когда придут сильные боли.

— Я тебе не верю. Не верю. Ты лжешь.

Жасмин вторит это как мантру и тяжело дышит.

Ей больно. Я откладывал правду до последнего. Хотел дождаться, когда найду для нее лучшего врача, чтобы не перекладывать это на ее больное сердце.

Видит Бог, я долго ждал.

— У него был один из самых хреновых прогнозов, Жас. Его сжирал самый мучительный рак. Если надо — я подниму документы с клиники, в которой Олег проходил обследование.

Жасмин шептала себе под нос всякий бред. На нее было невыносимо смотреть.

— Послушай, детка. Твой папа был религиозен в таких вопросах и не хотел уходить из жизни методом самоубийства, но еще больше он берег вас. В особенности тебя.

Я сел рядом, приложившись спиной к стенке ванны, и рассказал Жасмин, как было на самом деле:

— Здравствуйте, Давид. Вы подумали над моим предложением?

В нашу встречу Олег был настроен решительно, он все давно продумал. Олег — боец, но его война проиграна. И на войне такие бойцы застреливались, когда понимали, что за пленом неизбежно последует смерть.

Я восхищался его мужественностью.

— Я хочу, чтобы вы сделали это быстро. Я не дам раку убить меня. Вы беретесь за это дело, Давид?

Я долго вчитывался в бумажки с медицинским заключением. Ну не хотел я брать такой заказ. В невинного не хотел стрелять. Жизнь его отбирать.

— Я прошу вас, Давид. Я долго искал контакт, к кому могу обратиться. Я потратил слишком много времени и чувствую, что эта адская боль, которую мне обещает моя болезнь, уже на подходе.

— Олег, мне нужно время подумать, — я вздохнул, — но скрывать не стану. Думаю, я не смогу. Вы будете знать и ожидать выстрела. Я не возьмусь за такое.

Немолодой мужчина накрыл мою руку. Я отложил бумаги и взглянул на него. Мы встречались с Олегом в Новосибирске две недели назад, и я сказал то же самое. Кормил обещаниями того, кто старел на глазах.

Еще немного, и его жена все поймет. Его вид будет оставлять лучшего, скоро Олег не сможет передвигаться как прежде, а на закате своей жизни наверняка не сможет вспомнить жену и дочь.

Страшная штука — рак. Людей превращает в овощ.

— У меня уже нет времени, Давид. Я чувствую, как эта дрянь пожирает меня.

Я пожал плечами и отвернулся, кусая зубами костяшки своих пальцев. Мне было паршиво. Одно дело избавляться от виновных, совсем другое — от замечательных отцов. В том, что Олег Литейников был именно таким, я ни капли не сомневался.

Черт меня дернул разрешить товарищу дать мой контакт. Не надо было соглашаться на встречу.

Твою мать.

— У меня еще дочь, — настаивал Олег, — не дай Бог она увидит, во что будет превращаться ее отец. Ее защитник.

— Прекратите, Олег. Я сказал, нет.

— Я не хочу, чтобы дочь убирала за мной, когда я превращусь в полного овоща.

— Олег!

— Я хочу остаться для нее отцом! — он повысил тон.

Я вскочил с места, а когда повернулся к нему лицом, то не нашелся, что ответить умирающему мужчине. Я не сумел отказать ему.

— Я согласился. Это все, за что ты можешь меня ненавидеть, — я закончил говорить.

Жасмин тоскливо обнимала себя за плечи. Вода остыла, я заметил это по мурашкам на ее обнаженном теле.

Поднявшись на ноги, я включил для нее горячую воду. Зашумела вода.

А когда решительно заглянул Жасмин в глаза, то снова понял, какая она у меня все-таки красивая.

Даже зареванная.

Слабая и безумно красивая.

— Все еще не веришь мне?

— Верю.

— Я не убивал его.

— Я же сказала, что верю, — усмехается.

— А я сомневаюсь, что веришь, — смотрю на нее безотрывно.

Жасмин уже ничего не шептала.

Не рыдала.

Тихо поскуливала, а когда становилось невмоготу — опускалась под воду с головой. Я контролировал. Если ей так легче принимать информацию, то пусть.

Когда Жас закашлялась, я вытер ее лицо.

— Достаточно на сегодня.

— Нет! Говори. Говори про мою маму, ее убил ты?

Блядь.

Так и думал, что не верит.

— Жасмин, ваша семья стала свидетелями. Но я к этому никак не причастен. Ты подала заявление в полицию, когда пропала твоя подруга Диана. Отец Эмина забеспокоился и отослал его убрать проблему. Что такое? Ты удивляешься причастию Эмина к твоей истории?

Я склонился над Жасмин. По ее взгляду я понял, что она проживала тот день. О причастии Эмина она не знала.

— Доменико врал тебе. Все годы.

— А ты… честный мальчик, — бросила она с издевкой.

Жасмин сжирали ее тайны, которые всплыли этой ночью.

Они бы сожрали ее полностью, но она бы так и не признала — в погоне за местью она проиграла.

Зато у меня есть дети. От нее.

Наши дети.

Так будет правильнее, но ни черта не привычнее.

У Жасмин было восемь месяцев, чтобы свыкнуться мыслью о материнстве, а я за день стал отцом. Еще и двоих.

Красивые дети от нее получились. Замечательные.

— Когда я прибыл выполнять заказ, я встретил Эмина возле твоего дома. Пока я решал с ним вопрос, прозвучал выстрел. Ты помнишь его, Жасмин. Помнишь, как проснулась от выстрела и спешно выбежала из спальни.

— Я все помню. На твоих руках была кровь. Я попала в твои руки. Испачкалась той кровью.

— Я нашел его уже мертвым. В этот момент ты спускалась вниз, и я перехватил тебя, чтобы защитить.

На лестнице послышались шаги.

Со второго этажа донесся звонкий голос:

— Папа? Папа, что случилось? Папа, где ты?!

Меня бросило в пот. Девчонка. Его ребенок.

Она спускалась вниз.

Я схватил ее в свои руки, когда она почти кубарем скатилась с лестницы. Я прижал ее к себе, чтобы псы Эмина не грохнули. Спрятал собой, защитил.

Для псов я уверенно играл роль ублюдка. Поддерживал их мысли, пока они копались в шкатулках в поиске украшений подороже.

— Они закончили шарить по дому и сказали, что пора заканчивать с тобой и твоей матерью. Я напрягся. Перехватил тебя крепче, чтобы достать пистолет. Вспоминай каждую деталь, Жасмин. Ты все это помнишь, — я прищурился, — я бесшумно положил одного из них, но с той минуты все пошло наперекосяк.

Жасмин просила о помощи. Кажется. Я не помнил ту ночь так гладко как она. Помнил лишь, что не я убил ее отца. Мне было это важно.

— Ты раскрыл себя, — вздохнула Жас.

Она сожалела. Я тоже.

Корил себя дико.

Сейчас у моей девочки была бы хотя бы мать.

— Да. Я должен был отрубить второго, пока он не понял, в чем дело. Но я держал тебя и не успел. Он начал бежать. Я своими руками загнал его к спальню к твоей матери. Она спала, не просыпаясь. Этот урод дважды выстрелил в нее от страха и попытался сбежать.

— Поэтому той ночью папа лег отдельно?

— Да. Мы все оговорили заранее, Жасмин. Я бы выстрелил бесшумно.

Я пригладил ее мокрые темные волосы. Они запутались от ее ныряний.

Девочка столько лет была сильной — жила местью.

А теперь сломалась.

Я не мог на нее смотреть.

— Если тебе станет легче, тот ублюдок не выжил. Никто с той ночи не выжил, кроме Эмина. И тебя.

— Мама… она умерла сразу?

— Нет.

Жасмин вскинула взгляд — внутри была мольба.

— Расскажи. Я хочу знать ее последние минуты.

Я мазнул взглядом по ее искусанным губам. Расскажу, хуже уже не будет.

— Я помогу, Светлана. Постарайтесь дышать. Я отвезу вас в больницу, ясно?

Женщина истекала кровью на моих руках, пульс сходил на нет. Умом я понимал, что здесь шансов нет. Два ранения, одно в живот. Картина была более чем мерзкой, я был рад, что оставил девчонку внизу.

Я нащупал пульс перед тем, как взять женщину на руки. Не довезу. Но перед лицом встало лицо Олега, и совесть заставила бороться.

Светлана схватила меня за запястье и сказала из последних сил:

— Моя дочь… дочь…

Я стиснул зубы и, не желая того, пообещал:

— Я позабочусь о ней.

— Да. Наша доченька…

Женщина сделала свой последний вдох.

Я опустил ее обратно на пол и стиснул зубы. Теперь придется заботиться. Пообещал же.

Жасмин быстро вытерла слезы и отвернулась.

— После этого я спустился за тобой. Я обещал, что тебя никто не тронет. Не обидит. Для этого я затащил тебя в машину. Запер. Был грубым. Чтобы позаботиться, ясно?

— Меня сразу нашел Доменико, перепрятал и вызвал полицию. Он подстроил мою смерть, так что, — усмехается, — позаботиться у тебя не получилось. Ты меня упустил.

Я поднялся. Стиснув зубы, заставил Жасмин выбираться из ванной. Я дождался, пока она оденется в банный халат и придет в комнату.

Сломанного человека нельзя оставлять одного. Я и не планировал. Думал, что после правды смогу выдохнуть спокойно. Что она поцелует меня добровольно. Или хотя бы прильнет, обнимет всем телом.

Думал, что все наладилось.

Но она пришла, и в спину ударил надломленный голос. С упреком.

У нее, оказывается, еще остались причины для упреков.

— Твоя история превосходна. Ты выиграл. Поздравляю, Давид. Только знаешь, чего в ней не хватает?

Я обернулся, удивленно поднимая брови.

— Я все тебе сказал, — отвечаю честно.

— Не все. Ты не сказал, как ты бегал за ней. За этой… — улыбается со слезами на глазах, — за Дианой вашей.

В горле появился ком. Конечно же, Доменико сказал ей и об этом.

— Мне нечего тебе ответить, Жасмин.

Я ушел в два счета и закрыл дверь, из-за которой всю ночь раздавались рыдания. Навряд ли она плакала из-за попыток убить меня. Ее сломало другое.

Я вернулся в спальню и сменил Полину. Невестка ничего не спрашивала — все было ясно по моему лицу.

В детской осталась няня и двое детей. Я сел на постель.

— Боже, — я с силой потер лицо.

Как же я устал.

Сотни раз я пытался сломать Жасмин, но сейчас, когда мне это удалось, я не испытал ни грамма удовлетворения.

Жасмин

Давид готов ради меня на все.

Что является еще большим подтверждением его искренности? Только смерть Эмина, которой я не хотела.

— Ну, давай, — скривился Эмин, — грохни меня здесь, Басмановский сынок, и тебя сразу повяжут.

— Умолкни, — процедил Давид, — тебя, падла, только на вечеринках можно было выцепить. В остальное время за тобой толпа охраны.

— Поэтому придется здесь, — Эмин кровожадно ухмыльнулся, — давай, чтобы при всех. И сразу за решетку сядешь.

— Один раз уже отсидел.

Давид снова посмотрел на меня.

Я едва качнула головой и губами прошелестела:

— Не надо, Давид.

Надо, Жасмин, — ответил его взгляд.

Я мысленно взмолилась.

Не делай этого. У нас дети.

Все присутствующие в зале видели, как Давид избил Шаха. Давид уже сейчас шел на срок. Учитывая прежнее дело, сейчас ему дадут пожизненно. Ни связи, ни двое детей не помогут.

Я не хотела мести. Такой жестокой участи. Кристина хотела, но я — нет.

Я посмотрела на Виктора, но охрана слушалась только своего хозяина. В их мире другие законы, и мне придется все делать самой.

— Прошлого не изменить, Давид, — сказала я, — а здесь ты нужен нашим детям. Эмилю и Ясмин нужен отец. В жизни. Не в тюрьме.

При имени наших детей его пальцы на рукояти ослабли. Я уберегла его. Надолго ли? Он по-прежнему крепко фиксировал своего врага лезвием, и даже в таком положении они с Эмином умудрялись разговаривать — цедить сквозь зубы. Тихо, чтобы мы с Дианой не услышали.

Диана повернулась ко мне. В ее глазах стоял страх. И еще кое-что.

Борьба.

Она всегда боролась за Эмина, поэтому они вместе столько лет. О них пишут в газетах и их обсуждают. Великая пара. И как бы сильно Диана не обвиняла мужа в не человечности, она его любит.

Я не знаю, что это за любовь такая.

Безумная. Дикая. Сложная.

— Останови своего мужа, Жасмин, — процедила Диана, — ты не понимаешь? Вам не выбраться из Волгограда живыми, если вы убьете Эмина. Даже из этого зала вам не выбраться. Я обещаю.

— Ты угрожаешь?

— Констатирую. Люди Эмина повсюду. Поиски — лишь дело времени, а у вас двое детей. У нас тоже сын. Мы обе матери. Останови его.

Я стиснула челюсти и подошла к Давиду. Его можно было понять, но еще больше я понимала Диану. Я не святая, но такой участи для нее не желала даже я.

Я прикоснулась к его кулаку. Костяшки побелели — так сильно он сжимал рукоять ножа.

Я не хочу новых смертей.

— Давид, я тебе верю. Оставь его. Они не стоят нашего счастья.

— А я обещал тебе, Жасмин. В начале нашего знакомства я сказал, что могу отомстить за твоих родителей.

Столько лет я ненавидела Давида без вины. В нем бушевали эмоции, он хотел доказать мне, что невиновен.

Глаза Давида налились кровью.

Я не верила в любовь. Но что тогда это?

— Если все так и было, то главный зачинщик уже мертв. Давид, наши дети родились благодаря Эмину и тому врачу. Достаточно ошибок.

Я посмотрела мужу в глаза и подумала, что не прощу его, если он оставит наших детей без отца.

Шорох. Треск ткани. Резкий толчок.

Давид толкает Эмина в спину. Диана сразу кидается к мужу и судорожно вытирает кровь с его шеи, чтобы рассмотреть, цела ли она. Еще не понимая, жив Эмин или нет.

Он жив.

Я с облегчением выдыхаю.

Диана не отходит от Эмина ни на шаг. Закрывает его собой, поит водой и вытирает с его кожи кровь, пытаясь ее остановить. Порез не глубокий, все будет хорошо.

Давид с омерзением скалится, вытирает нож о свой пиджак и резко прижимает меня к себе. Он такой сильный. Целый и в безопасности. Когда можешь чего-то лишиться, начинаешь сильнее это ценить.

Я вдыхаю запах пота и крови и с благодарностью жмусь к нему.

Все позади.

Месть — позади.

— Пошли отсюда, — рычит Давид.

Муж дает Виктору приказ — вывести нас отсюда тихо. Он хватает меня за руку и насильно тащит на выход. Я оборачиваюсь в последний раз: Диана прижимает к себе Эмина и целует его, всего в крови, в губы.

Таковы наши судьбы — теперь навеки разлученные.

Я вглядывалась в ее лицо, раньше мне так хотелось, чтобы она увидела меня.

Чтобы она узнала, что я жива.

Что из-за нее в наш дом послали убийц. Все эти годы Диана знала правду, но свято навещала мою могилу и даже иногда — плакала.

Давид останавливается перед самым выходом и дает обещание:

— Передай своему мужу, что, если он когда-нибудь приблизится к Жасмин, я его убью. Настанет момент, и я не помогу. Ни ему, ни вашим детям.

Давид переводит на меня тяжелый взгляд, от которого хочется сжаться. Муж тяжело дышит — так сильно он устал бороться за меня.

— Это же касается и тебя, Жасмин. Нет здесь подруг. Нет прошлого. Надеюсь, ты это уяснила. Басмановы не дружат с семьей Шаха.

Я все уяснила.

После того, как он разбил Эмину лицо и приставил нож к его горлу — точно все.

Через несколько минут мы сидим в салоне автомобиля и мчимся по ночному Волгограду. Я забыла, как пахнут сигареты, пока Давид вновь не закурил. Едкий дым забрался в легкие.

— Можно было обойтись без… — я замолкаю, напоровшись на звериный взгляд Давида.

Без кровопролития, хотела сказать.

— С тобой-то? — кривит избитые губы, — с тобой иначе нельзя. До греха доведешь.

Я складываю руки на коленях и нервно сминаю край своей одежды.

Весь оставшийся путь мы проводим в молчании. Я стараюсь не думать о том, что Давида могли посадить. Только избитое лицо и сигареты, которые Давид выкуривает одну за другой, напоминают о произошедшем.

Виктор привозит нас к гостинице. Я понимаю, что эту ночь мы проведем в Волгограде, и мне становится не по себе. По телу расползается дрожь — гостиница, и мы вдвоем. У нас ведь даже брачной ночи после свадьбы не было, а теперь можно. Месяцы прошли. Давид может требовать.

— Пошли.

Муж выходит первым, потом протягивает мне руку. Я хватаюсь за нее, несмотря на засохшую кровь на его костяшках.

Поднявшись на третий этаж, мы оказываемся в номере. Это был аккуратный номер с двумя комнатами. Из панорамного окна открывался красивый вид на Волгоград. Чужой город, холодный. Но в нем родились мои дети. Это что-то да значило.

Я без сил опустилась на кровать и на время даже забыла о том, что Давид рядом, пока не раздался его тягучий голос:

— Мне надо отмыться. Поможешь?

— Помочь? Отмыться?

Я поймала на себе изучающий взгляд. Его торс был обнаженным, я не успела заметить, как он стянул с себя грязную рубашку. Я все еще сидела в несвежей водолазке и брюках.

— Ну да. Ты же моя жена.

Давид оглянулся, будто кого-то искал, а после насмешливо заметил:

— Больше жен не вижу. Так что, поможешь?

Я медленно кивнула.

— Хорошо.

— Отлично. Жду тебя в ванной. Пока разденусь.

Давид подхватил рубашку с пола и оставил дверь в ванную открытой. Зашумела вода. В голове хаотично мелькали картинки, я помнила, что тело у Давида было красивым.

Как и он сам.

Я сжала руки в кулаки, кончики пальцев стало покалывать от волнения. Нужно просто отмыть его. От крови. Отсутствие близости почти в год никак не влияет на жар, что расползается по моему телу.

Интересно, за год разлуки у Давида кто-то был? Он же ездил на Сицилию, там наверняка было много горячих женщин. Как и он сам.

— Прочь. Какая тебе разница, Жасмин? — прошептала одними губами.

Я решительно зашла в ванную, но Давид уже мылся в душевой кабине. Я опоздала?

— Проходи. У меня руки ломит, до спины не дотянусь.

Давид стоит ко мне спиной, он оглядывается и протягивает мне одноразовую мочалку. Я не смотрю на него, только чувствую взгляд.

Мочалка теплая, с гелем для душа. А его спина вся в крови и порезах — судя по всему, Эмину удалось перехватить нож, и он изрядно потрепал Давида. Давиду дорогого стоило взять Эмина почти голыми руками, не прибегая к пистолету.

— Щиплет? — уточняю тихо.

— Не бойся, красивая. Три сильнее, кровь засохла уже.

Я и терла. А в перерывах касалась пальцами его спины. Мне было интересно, насколько его кожа горячая…

Очень горячая.

И напряженная.

Я не заметила, как увлеклась, и мочалка упала на дно душевой кабины.

— Достаточно, Жасмин, — хриплый приказ.

Я вскользь прошлась по его крепким мышцам и послушно опустила руки. Нужно было бежать отсюда — и чем быстрее, тем лучше.

Жаль только, что я поздно это поняла.

— Тогда я закончила.

— А я не закончил, — Давид с шумом вобрал в себя воздух.

Я подняла глаза и встретилась с темным, пылающим взглядом.

Давид

— Поцелуешь меня? — спрашивает Красивая.

Смотрит с вызовом, но при этом жутко боится. Последний раз мы трахались почти год назад — ничего друг о друге не зная.

Почти что чужими.

Ничего не поменялось — только с той разницей, что теперь Жасмин начинает привыкать ко мне. Я заставляю.

— Впрочем, — набирается смелости, — я сама.

Мысленно усмехаюсь.

Самостоятельная она у меня.

Поднимается на носки, льнет к груди и прижимается губами к моим. Осторожно, почти робко целует, а меня током прошибает. Приятно, когда она сама. Когда вот так ластится, грудью трется. Возбуждает непроизвольно.

Но долго так не могу — ее медлительность выводит на крайности. Перехватываю инициативу в свои руки. Целую глубже, агрессивнее. С ней иначе сложно. Слишком она горячая, слишком желанная для меня.

— Мм… — стонет Жасмин в губы.

Я не мог не заметить, как сильно изменилась Жасмин. Она стала женственнее и сексуальнее. Уверен, что секс с ней сейчас будет еще более охрененным, чем год назад.

Жасмин стала лучше спать по ночам — это заметно по ее ярким глазам. Ни разу не пожалел, что мы взяли няню. Если я хочу, чтобы моя женщина цвела, а не увядала, пусть будет так. Учитывая ее проблему со здоровьем, ее жизнь должна стать более комфортной. И я ей этот комфорт обеспечу.

Я хотел, чтобы Жасмин была и для меня тоже. Не хочу, чтобы она полностью погрязла в заботах и быте.

Чтобы для меня было ее тело.

Для меня ее время.

Эгоистично? Да. Я собственник.

Положив ладонь на ее затылок, притягиваю Жасмин к себе ближе. Она стонет в губы — я целую жадно, врываюсь в ее сочные податливые губы и прижимаю ее сладкое тело к стене.

Фактически в угол загоняю.

Не хочу спугнуть. Делаю это мягко, незаметно. И только потом позволяю себе вольности. Ласкаю шею, скольжу пальцами к груди. Опускаюсь ниже и краду тихий вскрик, когда сжимаю ее ягодицы и подхватываю ее выше.

— Тихо. Так удобнее.

— Угум… — мычит в губы, не отрываясь от меня.

Целует, тянет время до того, как я войду в нее.

Возможно, боится.

Не девственница давно, но боится снова принадлежать мне.

Едва сдерживаюсь, чтобы не стиснуть челюсти. До ломоты хочется в нее. Тем более, когда между нами не остается преград. Полотенце внизу. Член упирается между ее бедер.

Я представляю, как в ней горячо, и скулы сводит.

Впечатываю ее в свое тело, показывая свою потребность. И каждый раз Жасмин вздрагивает. Но крепче обхватывает меня ногами.

Вот так, да.

Очень крепко.

Держись за меня всегда, я же на все ради тебя.

— Я всегда для тебя, Жас.

Я оторвался, чтобы посмотреть в ее глаза. Все серьезно. Вместо этих слов должны были быть другие — которые все девушки ждут.

Но Жасмин они спугнут, да и взаимности я не услышу. Рано еще.

Поцелуй от нее — уже маленькая победа.

— Я поняла, — прошептала истерзанными губами.

Я кивнул.

Хорошо, что поняла.

— Здесь или на кровати? — предоставляю выбор.

— Хочу на кровати.

Жасмин обнимает меня крепче, хватается за шею. Сильнее обхватывает мои бедра и тем самым сильно дразнит. До скрежета зубов. Трется своим сладким телом о мой член и думает, что ей ничего за это не будет.

Будет. Еще как будет.

В номере — полумрак. Он напоминает о тех ночах, когда она трахалась со мной из-за мести. Это не на шутку злит, вспарывает старые раны.

Укладываю Жасмин на кровать, не переставая пробовать на вкус ее губы. Терзать без остановки. В перерывах целую шею — она покрывается мурашками.

— Так хорошо, — тихо всхлипывает.

Тогда целую еще.

Жасмин изгибается, непроизвольно трется промежностью о член. Заводит случайно. Страстная, пылкая девочка. Досталась мне за грехи, и я этому безмерно рад.

Оказавшись на ней сверху, я развожу ее бедра. Пока не передумала. Пока не надумала себе невесть чего. Чтобы все мои грехи не начала вспоминать.

Это же Жасмин. Она может.

Ласкаю ее между ног и убеждаюсь, что пора. Хочу ее, что не сил.

А потом чертыхаюсь.

— Твою мать.

— Что? Что такое? — Жасмин учащенно дышит.

— Презервативы.

Хватает меня за запястье, смущенно улыбается:

— Я… не надо. Я же просто так. Задеть хотела.

— Про задеть я понял, — медленно мрачнею, — а вот про твое сердце я был серьезен. Я не допущу повтора.

Велю Жасмин оставаться на месте.

Из карманов пальто вытаскиваю упаковку. Купил их по пути в гостиницу. Чего лгать, я уже тогда имел планы на Жасмин.

Опустившись коленями на матрас, открываю квадрат и не свожу взгляда с обнаженного тела Жасмин. Она не прикрывается. Смотрит с пылающими щеками, но с любопытством.

А я смотрю на ее грудь.

На округлые бедра.

На истерзанные мной губы.

Не представляю, как ее целовал бы другой.

Представлять такое чертовски хреново. И для здоровья опасно. Костяшки у меня и так вдребезги, как и мое лицо.

— Болит? — тихо спрашивает Красивая, словно мысли читает.

— Сейчас пройдет.

— Пройдет?

— Ага. Когда приму нужную позу…

Жасмин не отвечает.

Даже не улыбается.

Я вхожу в нее, наблюдая за расширенными зрачками Жасмин. Припухшие губы распахиваются в попытке вобрать воздух.

Сексуальное зрелище.

Нереальное.

Ничего более охрененного не видел.

Уперевшись руками в матрас, проталкиваюсь глубже. Чувствую, как под кожей вздымаются жилы — трахать ее медленно становится невыносимо. Хочу все и сразу. Но жду, пока Жасмин привыкнет. Очнется, придет в себя.

Когда ее взгляд яснеет, вхожу в нее до упора. Не сразу. Хреново медленно. Тихий вскрик служит благодарностью. Кайф. В светлых глазах — туман удовольствия.

Внутри нее горячо.

Пожалуй, ни с кем больше секс не приносил такого удовольствия. Стоило перепробовать многих, чтобы понять это сейчас.

Жасмин прикрывает глаза и вцепляется в мои запястья. С силой. Тихо постанывает, я начинаю двигаться. Мои объятия становятся более собственническими. Сжимаю ее в своих руках, двигаюсь резче.

Краду ее крики.

Внутри — эйфория. Полная. Бессознательная.

Жасмин обхватывает спину ногами, прижимается ближе. Плотно обхватывает мой член и ластится для поцелуя. Выгибается всем телом. Дает проникнуть глубже — и я с трудом, сквозь зубы толкаюсь дальше. Слишком резко — Жасмин вскрикивает, царапает спину.

А я заполняю ее собой.

Основательно.

До конца.

Так приятно, что в ушах стоит грохот. Толкаюсь сильнее, чтобы расслышать ее стоны. Жасмин обвивает меня ногами крепче. С каждой секундой. Глаза закатываются от удовольствия. Она на грани, и я, черт возьми, тоже.

— Боже… Боже, Давид…

Жасмин зажмуривается, дышит часто-часто. Пытается контролировать ситуацию, но я сбиваю ее финальными толчками.

Жасмин кончает.

Красиво. Откровенно. Сексуально.

Распахивает губы, глотает воздух, в глазах — полный дурман.

Утыкаюсь губами ей в шею и вдыхаю аромат. Охрененный. Пахнет мной.

Когда Жасмин начинает дрожать, позволяю себе расслабиться. Вслед за ней отыскиваю удовольствие. Которое до судорог. До того, что мышцы сводит.

Нахожу ее глаза. Ловлю взгляд. Впиваюсь в губы — алые от моих поцелуев. Жасмин медленно приходит в себя. Она все еще не здесь — витает в облаках.

А когда возвращается, то сразу же пытается выползти из-под меня. С сожалением выхожу из нее и откатываюсь, позволяя ей вдохнуть полной грудью.

— Я не могу подняться, — шепчет хрипло. Голос потеряла. На время.

— Я никуда и не отпускал. Лежи, я скоро вернусь.

Жасмин провожает меня осторожным взглядом. Я иду в ванную, а когда возвращаюсь, то Жасмин уже спит. Я понимаю это по дыханию.

Отвертелась.

На сегодня.

Я лег рядом и притянул к себе ее тонкое тело. Обвил руками, как паук свою жертву, и так и уснул.

Нет.

Не отпущу. Даже мечтать об этом ей, блд, не дам.

Я свой кусок счастья получил, почти зубами вгрызся, чтобы удержать. После такого не отпускают.

Жасмин

Когда боль в затылке немного отпустила, я смогла повернуться, чтобы взглянуть в его лицо. Вместе с пониманием случившегося пришло озарение. И неужели я любила этого подонка?

Затем появилось стойкое желание плюнуть ему в лицо.

Что я успешно и сделала.

— Катись к дьяволу, подонок! — выплюнула я.

Лицо Доменико исказилось в гримасе ярости.

Чтобы какая-то девчонка, его воспитанница, унизила Доменико? Я поплатилась за это моментально.

Доменико поднял меня с пола — за волосы, и резко ударил в живот. Закричав от боли, я вдруг поняла, что его пощечины были ничто по сравнению с этим ударом.

— Да ты, я смотрю, осмелела. Кем ты себя возомнила, шлюха? Думаешь, родила двух недоносков и госпожой стала?

Его голос напоминал змеиный шепот. Омерзительный, внушающий отвращение. Он перешел на крик, крепко удерживая меня за волосы.

А я и звука не могла выдавить.

Хотя хотелось. Отомстить за своих детей — в том числе. Никто не смеет называть их так.

Я открывала и закрывала рот как рыба, выброшенная на берег. И молчала.

Молилась только, что Виктора кто-нибудь увидит. Что позовут на помощь. Что чудом меня найдут.

Но такого не случится. Я видела, как люди Доменико затащили Виктора в другой номер. Наверное, он уже мертв. В любом случае меня ждет та же участь — либо от рук Доменико, либо сердце, наконец, не выдержит.

Я давно не практиковалась в борьбе, один удар враз лишил меня всех сил.

— Иди ты… к черту, — процедила сквозь зубы, когда только смогла.

Моя выдержка дала трещину, когда раздался треск. На мне была футболка Давида — я накинула ее, чтобы выйти в ресторан. Теперь она порвана, Доменико толкнул меня на ковер и принялся стягивать с меня брюки.

Понятно, для чего.

— Ты перепутала слово. Раньше ты говорила мне: «Я тебя люблю».

Я плюнула ему в лицо.

— Придет время, и я тебя трахну. Ты еще будешь молить о пощаде, шлюха.

От удара живот болезненно ныл. Я молилась, чтобы все обошлось. Я не думала, что люди на такое способны. Особенно те, кого я раньше мысленно возводила до идеала.

И правда — дурочка.

Давид был прав. Я полюбила не того. Подонка и мерзавца.

— Я сделаю с тобой то же самое, что дружки Давида сделали с моей женой. Те, кто затеял войну против меня на Сицилии. Во всем виноват только мой ублюдочный братец.

Доменико говорил без умолку — его вдруг прорвало. Гнев и отчаянное желание высказаться были написаны на его сером возбужденном лице, когда он остервенело стягивал с меня брюки.

— А мне кажется, — заметила хрипло, — что ублюдочный из братьев — это ты.

Когда он снял с меня брюки, я упала на правое плечо и свернулась калачиком. Я свернулась в попытке защититься, если он примется наносить удары. Самое главное — защитить живот, чтобы не открылось кровотечение.

На удивление, Доменико не посмел меня больше бить. Он залился хохотом, словно почувствовал свое господство и даже — хотел чем-то поделиться.

Я притаилась, воспользовавшись этим моментом:

— Можешь хотя бы рассказать, для чего ты учил меня? Если не собирался убивать Давида, то для чего опекал меня все эти годы и натравливал на него?

Неужели все мои попытки убить Давида заранее сводились к нулю? И кем — самим Доменико?

— Яд, оружие, — перечисляла я, — для чего это все? Неужели для того, чтобы просто выстрелить в меня на нашей свадьбе? Тогда для чего была вся эта красивая обертка, в которой ты вручил меня ему год назад?

У Доменико было столько возможностей, чтобы воспользоваться мной. Одного только не было — нас с Давидом.

Вероятно, это и был ответ.

— На вашей свадьбе меня не было. Я не для того тебя растил, чтобы убить одним жалким выстрелом.

Я шумно сглотнула.

Сколько же еще людей пытается избавить Давида от меня?

— Мой план был выверен до идеала, — щедро продолжил Доменико, — я подарил тебя ему, потому что знал, что рано или поздно я его растопчу. Моим оружием станет то дорогое, что у него появится.

— Ты не знал, что он меня полюбит.

Я обняла себя за плечи и бегло оглядела места, где обычно Доменико прячет пистолет.

Там не было.

Но рукоять торчала из кармана. Глупец, кто же держит оружие так неуклюже?

— Ты красива и умна. Я знал, что ты зацепишь его. Мы ведь все для этого делали, помнишь, Жасмин?

Помнила.

И красивое личико.

И невинность.

И еще события, которые были подстроены нами. Например, когда в квартиру Давида ворвались, и я защитила его. В нашу первую встречу.

Доменико сделал все, чтобы я зацепила Басманова. Чтобы потом растоптать — и его, и меня.

— Ты — идеальное и стопроцентное попадание, Жасмин.

Доменико хотел уничтожить своего врага, когда тот обретет желанную женщину. Ею стала я.

Избавиться от меня — означало добить Давида, унизить, сломать его.

Все это время Давид оберегал меня от себя, чтобы случайно не зацепило. Ведь мы считали, что Доменико гонится за своим братом — сицилийским наследником.

Однако, план Доменико — пятилетний, долгий — был куда размашистее. Он желал уничтожить сердце Давида, когда тот, наконец, сумеет полюбить.

— Ты просто подонок, — процедила я ему в лицо, — ты сам себя проклял, Доменико! В погоне за местью ты потерял свою жену.

— Умолкни, шлюха, — разозлился мой палач.

Доменико резко схватил меня за горло, полностью обездвижив. Он всегда так учил. Он же мой учитель, а ученик редко превосходит своего учителя.

Но когда Доменико захотел большего — опустился коленями на ковер и стал расстегивать ширинку, я закричала из последних сил и ударила ногой его в пах.

Все-таки ученик превзошел своего учителя.

Доменико побагровел.

— Ты не любил свою жену. Никогда, — вспомнила я его слова, — подонки не любят своих жен. А ты именно такой: омерзительный подонок, который соврал о моих родителях!

— Вот же сучка! — заорал Доменико и снова набросился на меня.

От его веса я ударилась головой об пол. Тяжелая рука на шее стала постепенно сдавливаться. Кислород переставал поступать в легкие.

Я стала задыхаться.

Еще барахтаться, но невероятно быстро — задыхаться.

Я вцепилась в его толстое запястье двумя руками и завертела головой в разные стороны, но не увидела ничего, кроме белого ковра. Ни одного тяжелого предмета в стиле лучшего кино. Зато видела, с каким омерзительным выражением лица он расстегивал свои брюки и доставал член.

В этот момент из его кармана выпал пистолет.

Он хотел трахнуть жену Давида Басманова.

Какая гордость.

Какое превосходство.

Трахнуть, а потом убить. Сильнейшее унижение для любого мужчины. Похоть ослепила подонка настолько, что он не заметил оружие, выпавшее прямо мне в руки.

Почти.

Еще чуть-чуть, и я до него дотянусь. Если выстрелить ему прямо в руку, которой он расстегивает свою ширинку, это решит проблему.

Убить его — слишком легко. Отдать Давиду — вот, чего Доменико боится больше всего. Я потянулась за оружием, удерживая в легких последний кусочек кислорода.

Все выглядело так, будто я трепыхаюсь в нехватке воздуха.

Я сделала незаметный рывок и мысленно усмехнулась: Доменико забыл, чему учил меня.

Он забыл, кого он, черт возьми, вырастил.

— Учитель ты превосходный, а вот противник — так себе, — прохрипела я.

В моих руках оказалась тяжелая рукоять. Доменико ослеп от скорой расплаты со своим врагом. Он планировал поиметь меня своим членом прямо здесь.

Черта с два.

— Ты… сдохнешь, — выдохнула последнее, что у меня осталось.

— Только после тебя.

Доменико ухмыльнулся, а я почти нажала на курок.

Как раздался выстрел. Лицо подонка исказилось в гримасе боли. Я уже не слышала, но на подсознании понимала, что он орет. От боли.

Рядом стоял муж, а я так и не выстрелила. Доменико погубила не я.

Я все для тебя, — говорили бешеные глаза Давида.

Пистолет мужа был направлен на пах Доменико.

Боже.

Хватка на моей шее резко ослабла, но горло горело огнем. Перед глазами стояла страшная картина. Такое не скоро забудется.

— Чтоб чужих жен больше не трогал, — услышала я до боли знакомый звериный рык.

Давид пришел за мной. Он нашел меня.

Я тихо всхлипнула — сегодня все закончится.

Я прикрыла глаза, еще не веря — все закончилось. Рядом был муж. Это знак, что все будет хорошо.

— Это тебе не понадобится, Жасмин, — почти ласково сказал Давид.

И забрал оружие из моих рук.

А я и забыла о нем, когда прозвучал выстрел. Я без сопротивления выпустила рукоять из пальцев. Так будет лучше.

Я бы не пережила изнасилование.

Я бы не справилась с этим.

Сильная да не сильная.

— Моя девочка.

Я сильно закашлялась. Горло будто в огне было.

Муж был рядом, пока я приходила в себя. Шептал мне что-то ласковое, успокаивающее, а у самого лицо было — злющее, разъяренное.

Он осторожно перенес меня на кровать.

— Я скоро приду. Добью ублюдка и приду к тебе, моя девочка.

— Не… не надо, — я хрипела.

Но Давид меня не услышал. Не захотел услышать.

Набросившись на раненого Доменико, муж стал его душить. Я почти не видела их тела, но зато все слышала.

А позже я поняла, как Давид нашел меня. Игорь был здесь рядом. Они вошли, когда Давид расправлялся с Доменико.

— Виктор будет жить, — кивнул Игорь.

Но Давид ему не ответил — он был увлечен другим. Он жаждал смерти.

— Сдохни, падла, — заорал муж.

Я крепко зажмурилась от страха. Звериный голос. Не людской.

Маша заперла дверь номера изнутри и бросилась ко мне.

— Ты как, подруга? Ну и мерзость. Твой муж выстрелил ему в… ну, ты понимаешь. Слава Богу, что Игорь еще в ресторане приметил этого подонка! Он понял, что за тобой следят и решил «проводить» вас с Виктором.

Я поморщилась.

Маша невовремя стала чересчур болтливой. Она напугана, но не отходит от меня ни на шаг.

— Переверни меня к ним… Я хочу видеть, — попросила я.

— Хорошо. Раз хочешь, пожалуйста. Я бы не стала, конечно…

Я вцепилась взглядом в мужа. Выражение его лица было не человеческим — звериным.

Оценив ситуацию, Игорь хлопнул Давида по плечу:

— Ну, хватит. Не бери грех на душу, Давид. Пусть ублюдок, но твоя кровь! Эй, ты слышишь, Басманов?

Я покачала головой: муж не послушает никого. Игорь попробовал оторвать Давида от тела брата, но ни в какую.

Давид желал расправиться с моим обидчиком лично.

Я тихо заплакала. Не хотела, чтобы Давид брал на себя такой грех. Белый ковер был весь в крови Доменико. Я слышала, как он задыхался и понимала, что он испытывает сейчас. Адскую боль и жжение, которые испытала я минутами ранее.

— Скоро к тебе присоединится твой папаша. Жди его в аду, Доменико, — пообещал Давид.

Руки мужа побелели от той силы, с которой он сжимал толстую шею Доменико. Глаза подонка медленно закатывались, но еще видели. Все видели.

А затем раздался выстрел.

Это Игорь. Он избавил Доменико от мучений. Беспомощные ноги дернулись в конвульсии и тут же рухнули обратно на алого цвета ковер.

— Какого черта?! — зарычал Давид, схватив Игоря за грудки.

Маша напряглась. Она вообще как-то обмякла, когда увидела, что сделал ее возлюбленный.

Такова жизнь, Маша.

Ты тоже привыкнешь, если решишь остаться с этим мужчиной.

— Остынь. Потом спасибо скажешь.

— За что, блядь?! — сплюнул Давид.

— За то, что не дал тебе грех совершить. Брата своего убить.

Тяжело дыша, он отпустил Игоря.

— Спасибо.

Давид расправил рубашку Игоря, которую смял, когда схватил того за грудки.

А затем повернулся ко мне.

Я вздрогнула от мрачного взгляда мужа.

По пути ко мне Давид стянул с себя рубашку, обнажив загорелую грудь, и накрыл меня ею. А я и забыла, что лежала почти голой. Доменико порвал мою одежду.

— Красивая моя. Жасмин.

Муж прижал меня к себе крепко, пригладил волосы и посмотрел в глаза. Взгляд у него был бешеный. Его женщину, мать его детей чуть не обесчестили и не задушили. Я не знала, что из этого было хуже для Давида.

— Как ты? Да ты вся красная. Надо к врачу.

— Не надо, — просипела тихо, — жить буду.

Игорь чертыхнулся. Я слышала, как он один ворочал тяжелое тело Доменико.

— Черт, сколько крови. Надо бы прибраться, пока горничная не пришла.

— Полежи пока здесь, ладно? — попросил Давид.

Куда же я денусь?

Хотела бы я ответить ему, но не смогла. Решила поберечь себя и просто перевернулась на спину. Маша оказалась рядом. Давид с благодарностью посмотрел на нее и ушел помогать Игорю. Слава Богу, что за ширмой только раздавались звуки.

Я больше не видела тело Доменико.

Никогда.

Мне было не жаль Доменико и его жену. Они выбрали свою судьбу. Свою участь.

Перед выездом из гостиницы, когда все следы были ликвидированы, мы попрощались с Игорем и Машей. Я знала, что ненадолго, и это грело душу. Благодаря им остались живы я и Виктор — его не успели убить. Он отделался лишь ранением.

— Доменико сказал, что на свадьбе стрелял не он, — вспомнила я, оказавшись на улице.

— Плохо.

Осенний ветер приятно холодил горло. Оно выглядело ужасно, пришлось спрятать следы удушья под шарфом. Но я осталась жива.

— Думаешь, ему стоит верить? — с сожалением спросила я.

Если бы оказалось, что на свадьбе в меня стрелял Доменико, это бы решило многие проблемы. А теперь безопасностью в нашей жизни даже не пахнет.

— Ему не было смысла врать. Значит, родственнички.

Давид усадил меня в машину, забрался следом и задумчиво потер щетину. За последние дни муж сильно оброс, а седина на голове и вовсе придавала ему возраст.

Жизнь его сильно потрепала.

В особенности — я.

Когда мы покидали Волгоград, на пальце мужа был перстень. Значит, он увидел его утром и надел. Я задумчиво погладила черный камень, на борту самолета было тепло и уютно, я не могла есть, но пила много теплой воды. Перед вылетом Давид купил в аптеке что-то смягчающее для горла.

Я бы не хотела возвращаться в Москву, но в особняке нам предстояло жить еще долгое время. Или не очень долгое.

— Перстень — принадлежность к сицилийскому роду? — догадалась я.

— Именно.

— Ты сказал Доменико, что скоро к нему присоединится отец. Ты собираешься на Сицилию?

Давид не ответил мне. Промолчал.

Я знала, что Давид не бросает слов на ветер. Но сейчас меня это особенно пугало. Неужели он собирается уезжать?

— Почему они все хотят убить меня? — я сменила тему.

— Потому что ты мой якорь, Жасмин.

— В смысле?

Муж посмотрел крепко мне в глаза.

— Я без тебя не уеду.

Боже.

Я с болью сглотнула и опустила взгляд.

Давид сказал, что я — единственное, что держит его в Москве, в России. И он ждал от меня ответа: поеду ли я за ним или нет.

Я, конечно, не ответила.

Положила голову на его плечо и крепко задумалась. Я не хотела оставаться в Москве и тем более — возвращаться домой в Новосибирск. В сердце было так пусто от ощущения, что у меня нет дома. Нет места, где я бы хотела остаться навсегда.

И Давид это знал, поэтому предложил мне поехать с ним на Сицилию. Подумать только — бросить все и оставить наших детей здесь, в безопасности, чтобы уехать туда, где зародилась его кровь.

Я без тебя не уеду, — сказал он.

Но Давид еще не знал о сделке, которую я заключила с Эльдаром. По условиям той сделки нас должны развести чуть больше, чем через несколько месяцев.

И я боялась, безумно боялась того дня, когда Давид об этом узнает.

Декабрь оказался на удивление снежистым, но в этом году я смотрела на него только из окна своей золотой клетки, изредка выбираясь во двор погулять с детьми. Иногда ко мне присоединялся Давид, обычно вечером.

Я смотрела на высокий забор и часто спрашивала его:

— Когда можно будет просто поехать туда, куда хочется?

— Обещаю, что скоро.

Пока ситуация с семьей Давида не улажена, я в опасности. А для мужа это самое главное — он даже готов держать меня взаперти, лишь бы пуля ненароком не зацепила меня.

Ведь охоту устроили на меня, а не на Давида. Он — ценный наследник.

Даже няня теперь жила в особняке, чтобы минимизировать возможность подкупа. Утешало приближение Нового года и хоть каких-нибудь праздников.

Тридцатого декабря я помогала свекрови с приготовлением ужина и подготовкой к празднику. Мужчин дома не было, они вернулись поздно и не в настроении.

Особенно Давид. По пути наверх он разругался с Эльдаром в пух и прах. Мы поужинали с мамой Лианой вдвоем, затем я быстро ушла к себе.

Утешать мужа. В руках был еще не остывший ужин.

Все это время я жила в неведении относительно того, кем был мой муж. Судя по его настроению, близилось что-то плохое.

Я должна была все узнать.

— Расскажи мне о себе, — попросила я его.

— С чего начинать?

— С начала. Как оказалось так, что ты принадлежишь другой семье? Почему Эльдар усыновил тебя?

Давид поморщился: прошлое вспоминать не хотелось. Он стянул с себя рубашку, снял джинсы и с удовольствием съел приготовленное.

Я взяла на руки Ясмин — она проснулась и норовилась вот-вот расплакаться. Поужинав, Давид взял на руки Эмиля. У них был такой сильный контраст — гладкая чистая кожа сына на фоне израненных рук Давида. Они еще заживали после схватки с Эмином, да и после проблем не убавилось.

Давид тогда мог умереть из-за меня. За нас. За собственное дитя.

У нас было выстраданное счастье, не иначе.

Хоть и до счастья нам пока далеко.

— Ну, расскажи. Жизнь в неведении не для меня, ты же знаешь. Я могу помочь, Давид.

Это был тихий уютный вечер. Горела настенная лампа над широкой двуспальной кроватью, в которой мы с мужем проводили много времени. Выход на свой балкон был чуть приоткрытым, пропуская свежий воздух. В воздухе четко улавливалась зима.

Если бы дети были чуть постарше, они бы лепили под окнами снеговик. Или ходили бы к соседским детям, чтобы лепить снеговики у них на территории.

Мечты, мечты.

Прекрасное время.

— Я бы хотела знать, за кем я замужем.

Давид внимательно посмотрел на нас с Ясмин. Его взгляд вызвал табун мурашек — как в прежние яркие времена. Когда время летело, а не замедлилось, как сейчас.

— Дочь красивая у нас. Как ты, — сказал муж.

Смотрю в ее глазки и понимаю, что да — красивая. Целое комбо, смесь, результат прекрасного порока.

— А Эмиль моя копия. Всегда хотел сына. И чтобы у него отец был нормальный. Не ублюдок.

Последнее Давид почти прошептал. Его взгляд застекленел — муж смотрел в стену, за которой была детская.

— Мой биологический папаша изнасиловал мою мать. Когда та была беременна от другого.

Я застыла изваянием.

Что?

Как это понять?

Вопросов было миллион — только задать их было страшно: Давид держал на руках подросшего сына и одновременно таил в себе огромную черную бездну. Я не хотела в нее попасть, поэтому молчала.

Этим вечером мы поужинали и вернулись в свою спальню, занялись детьми. Вместе. Жаль, но сегодня я еще не знала, что это были наши последние совместные вечера. Вчетвером.

— Моя мать вышла замуж наперекор воле семьи. За того, кого любила. Но важно знать, что она была обещана другому. Это сыграет с ней злую шутку.

— Что с ними случилось?

— Они сбежали, вскоре мать забеременела. Срок был маленький, когда этот ублюдок их настиг.

Это была страшная ночь: Давид открывал безумную тайну. Я слушала с замиранием дыхания.

— Он… он так отомстил ей? — спросила шепотом.

— Да. За то, что отказала ему. Пошла против семьи и заветов времен Сицилии. За то, что сбежала и вышла за другого. Он изнасиловал ее, заставил сделать аборт. Через некоторое время появился я.

По телу побежала дрожь.

Голос мужа был глухим. Не живым. Вообще никаким.

— Как ты с этим живешь? — я не понимала.

— Я не святой. Не мне толкать проповеди, Жасмин. Но то, что он сделал с моей матерью, я ему не прощу. Всю сознательную жизнь я хочу только одного — отомстить.

— Давид, я знаю, что такое месть.

— У тебя другое, — жестко отчеканил Давид, — ты заблуждалась. А я уверен.

Перечить мужу было страшно. Я покачала Ясмин на руках, поцеловала ее в щечки и вдохнула молочный аромат. Такая крошка на моих руках, последние месяцы я уделяла детям максимум времени.

Словно чувствовала, что наступит тот день, когда я больше не смогу быть рядом.

Наконец, дети уснули. Это стоило нам немало усилий и времени. Мы молча уложили детей в кроватки, время было позднее.

Я стянула с себя халат и забралась в постель к Давиду. Его грудь была горячей, я прижалась к ней щекой.

— Как ты оказался в России?

— Здесь нет ничего особенного, — прищурился Давид, — много лет назад Эльдар был проездом на Сицилии и остановился у моей семьи. Моя мать, зная, что гость живет далеко в России, побежала к нему, когда тот уже собирался покидать Сицилию. И отдала ему меня. Крохотного. Рассказала, как я появился на свет и кто мой биологический отец и слезно умоляла меня спасти.

— Почему он согласился? Эльдар знал, кто твой отец и что тебя непременно будут искать.

— Эльдар видел, как растут мои братья. Ублюдок избивал их. Пытал. Заставлял выполнять грязную работу с детства. Меня ждала та же участь, едва я встану на ноги.

Под грязной работой Давид явно имел в виду жестокости.

— Эльдар спас тебя, — поняла я.

— Ненадолго. Как видишь, старый ублюдок, называющий себя моим отцом, заставил Доменико найти меня. Доменико и другие братья ненавидели меня за то, что у меня было счастливое детство, и захотели отомстить. Выслужиться перед отцом. Они будут продолжать это делать, пока я не вернусь и не расплачусь перед ними за все годы своей благой жизни.

— Ну а мама? — осторожно спросила я.

— Я ничего о ней не знаю кроме того, что она не раз подвергалась изнасилованиям и после меня родилось еще несколько детей. Раз она не стала его женой добровольно, то должна была стать его шлюхой. Он так пояснил. В семье мою мать и всех ее детей не считали за людей. Меня тоже, как ты поняла по словам Доменико. Дальше я не углублялся. Давай спать, Жасмин.

Уснуть было трудно.

После этой истории — почти невозможно.

— Ты хочешь отомстить ему?

— Либо я сделаю это, либо старый ублюдок убьет меня и мою семью. Он жаждет моего возвращения, чтобы поквитаться за все годы, что я не был его сыном.

— Это ужасно. Не надо уезжать.

— Он стрелял в тебя, Жасмин. На нашей свадьбе это был он. За это я обязан стереть его с лица Земли. Эльдар хочет, чтобы я вернулся туда, где моя кровь. Он дал мне счастливое детство, и я благодарен ему за это. Я вырос здоровым мужчиной, который готов вернуться и навести там свои порядки. Я его уничтожу. Я всех уничтожу и создам новый мир на чистой земле. Я мечтаю об этом, Жасмин.

В муже горела ненависть. Ярость. Огромная, всепоглощающая.

Казалось бы, прижмись к Давиду и почувствуешь все эмоции. Страшные, безумные.

Я поняла, что он готов сорваться на Сицилию. В любой момент. Его держала здесь только я. Не ехала вместе с ним и в тот же момент — не отпускала.

За окном мело. Послезавтра наступит Новый год, а за ним — полная неизвестность. Я закрыла глаза, крепко прижавшись к мужу. Я ценила эти спокойные дни, потому что боялась, что однажды тихое счастье сменится безжалостным ураганом.

— Я люблю тебя, Жасмин.

Я прикусила губу и сделала вид, что сплю.

Если отвечу ему взаимностью, он никуда не уедет. Но все равно будет грезить о мести.

А если уедет? Как я буду без него?

Я закрыла глаза. По щекам потекли горячие слезы, а внутри огнем горела грудь. Похоже, я тоже тебя люблю.

Отовсюду лились шум, веселье. Кажется, в воздухе бурлило ощущение праздника. Я нарядилась в платье — впервые за долгое время.

Давиду я понравилась — его глаза горели весь вечер, а сильные руки не выпускали из своих объятий. Только сейчас мне удалось сбежать, чтобы проведать детей. Все было хорошо, но я не спешила возвращаться к остальным — встала у подножья лестницы и смотрела на веселье сверху вниз.

Муж подарил мне духи запаха жасмина и бархатную коробочку. В нем было кольцо, браслет на запястье и серьги. Давид нарядил меня в свой подарок и горячо поцеловал.

Кольцо было изящным — один бриллиант цепляли изящные ножки, а я подарила ему часы. Долго искала в интернет-магазине, тщательно подбирая фасон к его смуглому запястью.

Давиду понравился подарок. Он был удивлен и сразу их надел.

— Под бой курантов я загадаю, чтобы эти часы никогда не останавливались, — пообещала я.

— Спасибо, маленькая.

До боя курантов оставалось пятнадцать минут.

А у меня создалось такое ощущение, что это счастье было не для нас.

С высоты второго этажа я мечтательно засмотрелась на Полину — она танцевала с Рустамом и сладко улыбалась ему. Классная пара. Их дочка Лейла нянчила младшего брата.

Карина с Максом тоже нежились в самом низу возле лестницы и думали, что их никто не видит. Я отвернулась, не став подглядывать.

И посмотрела на мужа. Давид стоял в стороне и задумчиво смотрел на суету. Замедлился. Недавно у него не было ничего. Ни жены, ни детей. Он не стремился, потому что планировал покинуть Россию буквально сегодня-завтра.

А тут я.

Девочка, пылающая лютой ненавистью. Ему пришлось обложить меня любовью, чтобы потушить мои черные чувства, но на этом история не заканчивается.

Наша история с Давидом еще пишется. Где-то изредка маячит хэппи энд, но в то же время до завершения было еще так долго.

И страшно.

— Знаешь, что отличает нас с тобой, Жасмин?

Сердце неприятно сжалось.

Рядом встал Эльдар. С бокалом спиртного в руках он появился на втором этаже незаметно.

Нужно было спуститься к остальным да поскорее, подумалось мне.

— Эльдар? Почему вы не со всеми? — я изобразила удивление.

Отец Давида ловко раскусил мою ложь. Подхватив меня под локоть, он прогулочным шагом повел меня в свой кабинет.

— Мы отличаемся тем, что ты много думаешь о будущем. А я это будущее делаю.

— Куда вы ведете меня?

Я оглянулась, бросив последний взгляд вниз, но муж не видел меня — он был занят. К нему подошел человек Эльдара, я его часто видела в особняке — он был приближенным к Басманову-старшему.

Он протянул мужу какую-то бумагу и маленький квадрат. Флешка, поняла я.

По телу пробежала легкая дрожь, но она быстро сменилась на страх, когда Эльдар завел меня в кабинет.

— Скоро будут бить куранты! — пытаюсь мягко сопротивляться.

— Мы успеем вернуться. Наверное.

Эльдар открыл дверь и подтолкнул меня внутрь. Здесь было темно и серьезно. Ни грамма намека на праздник. Если дом был вовсю украшен, а смех детей и внуков добавлял веселье, то здесь же праздник не ощущался вовсе.

Не нравилось мне все это.

— Сядь. Будет разговор.

Эльдар указал на кресло рядом с его столом. Я села и напряженно вытянула спину. Мужчина предложил мне алкоголь, а когда я отказалась, то обвел меня пристальным взглядом и чему-то кивнул.

— Точно. Ты же мама.

— Я не кормлю грудью, — решила зачем-то уточнить, — не сложилось. Но пить не хочется.

Молчание неприятно затянулось. Я нервно облизала губы. Зачем он привел меня сюда в разгар праздника? Едва Давид очнется, как будет меня искать. И найдет здесь, со своим отцом. Не хватало еще, чтобы он узнал о сделке… о которой теперь я жалею.

— Давид сказал свое окончательно слово. Он никуда не поедет.

Я осторожно выдохнула. Хорошая новость, пусть даже Давид не рад своему принятому решению. Зато он будет рядом с нами.

— Но я не сказал свое окончательное слово, — прищурился Эльдар.

— Вы не заставите его ехать на верную смерть. Не для этого вы забирали его младенцем!

— А ты многое знаешь, — недовольный вердикт, — но в таком случае вашим детям грозит опасность. Да и тебе тоже. Мое слово будет таким: Давид улетит, а ты не станешь его отговаривать и препятствовать этому. Иначе я обещаю, Жасмин. Ты пожалеешь об этом.

— Стану. Я скажу Давиду, что прошлое не имеет смысла. Мы уедем отсюда. Если нужно, будем бежать всю жизнь. Но я не хочу, чтобы там он… умер.

Крепко сцепив челюсти, Эльдар встал со своего места. Он обошел стол — медленно, вальяжно, и встал за моей спиной. Я не боялась этого мужчину. Я жена его сына, мать его внуков. И здесь я точно в безопасности.

Но заставить меня дрожать от неизвестности — да, это идеальный способ.

— Я расскажу твое будущее, девочка. Будущее, которое я приготовил для тебя. Оно будет в точности таким, каким я тебе его расскажу. Послушаешь?

Я сцепила зубы.

Ненавидела надменных людей. Лишь одно уважение держало меня здесь. Уважение к человеку, воспитавшего моего мужа.

— Я могу недолго послушать, — согласилась сквозь зубы.

Я услышала за спиной тяжелый вздох. С Эльдаром у нас была взаимная неприязнь. Он любил податливых женщин — таких, как его жена Лиана и как некогда смирившаяся со своей участью Полина.

А я не терпела давления.

Плеч коснулись тяжелые руки. Эльдар подавлял. Внушал страх. Это максимум, что он мог сделать с женой своего сына.

— Когда Давид узнает о том, на каких условиях ты вышла за него замуж, Давид уедет. Соберет вещи, поцелует сына и дочь, а тебя даже взглядом не удостоит. Ты предала его, гордая и холодная женщина.

— Не называйте меня так, — процедила тихо.

— А когда он уедет, ты останешься одна. Одиночество поумерит твой пыл и научит смирению. Потому что мои внуки останутся здесь, в особняке. Ты, соответсвенно, тоже. Я ведь не изверг, чтобы лишать детей матери.

— Вы бы с удовольствием так поступили, но вы понимаете, что Давид не позволит вам этого сделать.

— Умная девочка. Даже чересчур. Ты мне сразу не понравилась, Жасмин.

Я промолчала. Сцепила пальцы в замок и с облегчением вздохнула, когда Эльдар отошел от меня.

Давид не уедет. Конечно же, он не оставит нас с детьми здесь. Мы семья, он отец.

Я резко встала со своего места и открыто посмотрела Эльдару в глаза. Он отпил жидкость из бокала, не сводя с меня взгляда. Такие люди даже спят с открытыми глазами — все время ожидают подвоха.

— Сейчас я спущусь вниз и расскажу Давиду правду. О нашей сделке. О том, что я не хочу его терять. Что вы сделаете на этот раз, Эльдар?

— Ты опоздала, красавица. Я уже сделал.

Что?

Я нахмурилась, продолжая исподлобья смотреть на главу семейства. Тот улыбнулся холодной демонической улыбкой и повернул ко мне экран ноутбука, который до этого я не замечала.

— Эту видеозапись мой человек передал твоему мужу пятью минутами ранее. Я посчитал, что не имею права скрывать от сына, кого он взял в жены. Лицемерную маленькую девочку, которая сначала хотела его убить, а теперь не может понять, нужен он ей или нет. Но теперь все понятно. Давид тебе не нужен.

Это ложь!

Нужен. Очень нужен! Я просто еще не успела сказать ему об этом…

Я с ужасом взглянула на экран. На экране том — палата, в которой я лежала после родов. Эльдар говорит о сделке, а я на нее соглашаюсь. Все ровно и понятно — безо лжи и тайного смысла. Я соглашаюсь выйти замуж за Давида в том случае, если Эльдар пообещает нас развести.

Видеозапись.

Нас снимали.

Все было куплено, а я была так неосторожна.

Эльдар бросил мне на колени копию свидетельства о расторжении брака. Это стало последней каплей.

— Это подло. Вы поступаете подло, Эльдар.

— Здесь нет такого слова. Это называется взрослая жизнь. Шах и мат, девочка.

Я качаю головой. Нет, я все расскажу Давиду, и он поверит мне. Мне!

Меня начинает трясти. Свидетельство в моих руках мнется, я хочу его порвать, но понимаю — это не изменит ничего.

— СМИ успокоились. Мне понадобилось меньше шести месяцев, чтобы вас развести. Поздравляю, Жасмин. Наша сделка прошла успешна, ты свободна.

За спиной хлопнула дверь. Я резко обернулась, задыхаясь от страха.

Сердце сжалось до боли, из глаз готовы были брызнуть слезы.

А на языке!.. на языке было столько оправдывающих меня слов, которые исчезли в ту же секунду, когда я увидела потемневшие от ярости глаза мужа. В его кулаках — смятый оригинал свидетельства.

Нас развели.

Это факт.

Давид узнал это.

Не от меня.

Это мой конец.

Давид

Жасмин

— У вас двое детей? — спросил Андрей Слуцкий.

Мой будущий директор, вероятно. Я не запомнила его отчество, потому что жутко переживала перед собеседованием.

На предложение о моем трудоустройстве Эльдар прореагировал моментально, но не отказал, потому что не посмел бы запереть меня в своем особняке насовсем.

Иначе, клянусь, между нами бы случилась война. Открытая. Настоящая.

Я нервно поправила новую блузку, которую застегнула почти до горла. Несколько дней назад мы выехали с Полиной по магазинам.

Впервые.

Впервые за всю жизнь я ходила по магазинам с девушкой — пусть даже не с близкой подругой. У меня все равно такого никогда не было. Мы накупили столько всего, что это едва влезло в машину.

В мою машину.

Да, Эльдар вернул все мои счета, которые он заблокировал, пока я не согласилась на сделку о разводе.

На часть средств я купила себе надежный поддержанный автомобиль для поездок с работы и на работу, а другую часть сберегла, но диверсифицировала и разбросала их по разным счетам. На будущее. Уловки Эльдара многому меня научили, я должна позаботиться о себе.

Я пока слабо представляла, как половину своего дня я буду без детей, но меня успокаивала мысль, что все это — было для них. Давид может не вернуться. Никогда.

Я тяжело сглотнула, внутри затаилась горечь. Сердце снова сжалось — оно болело каждую ночь, проведенную в слезах.

— Жасмин? Вы слышите меня?

Пристальный взгляд директора осаживает меня. Возвращает из воспоминаний. Из боли.

Мне приходится посмотреть на него.

На вид мужчина был немного старше Давида, только глаза другого цвета и волосы светлее. Внешность у него была приятная, не отталкивающая, что прибавляло комфорта во время собеседования.

— Простите. Да, у меня двое детей.

— Сами рожали?

— Д-да, — смущаюсь, — какое это имеет отношение к моей работе?

— Совершенно необычное. В вашей карточке указано, что вам необходимо ежегодно проходить продолжительный курс лечения. У вас порок сердца, — утверждает Слуцкий.

— Да, но я буду усердно трудиться. Мне даже не нужен дополнительный отпуск, я буду проходить лечение в свои выходные.

Я знала, что Рустам замолвил за меня слово, и оттого стало вдвойне неудобно. Меня точно возьмут на эту работу, но за что? Я должна доказать, что я смогу.

— Я не об этом. С вашей особенностью очень тяжело родить самой. Я поражен.

— Спасибо. Так получилось.

— Что ж, — вздохнул Слуцкий, — поскольку медицинский осмотр вы прошли, и с вашим делом я ознакомлен, то завтра можете приступать к работе.

— Спасибо большое. Однако, у меня будет просьба, Андрей… Владимирович. Я бы хотела начать с ассистирования доктору. Могу быть медсестрой.

Встретив удивление в глазах Слуцкого, добавляю:

— Я не возьмусь самостоятельно лечить людей, поскольку не имею опыта. Мы должны лечить, а не калечить.

— Я позаботился об этом.

Я кивнула и поднялась со своего места, собираясь уходить.

— Благодарю. До свидания, Андрей Владимирович.

— Я бы хотел заметить, что я не согласен с методом лечения кардиолога, который ведет ваше заболевание.

Я обернулась, вопросительно посмотрев на Слуцкого.

— А вы?..

— Я кардиолог. Если понадобится моя консультация, я всегда иду навстречу своим работникам.

Я кивнула и, наконец, покинула клинику. Сев в автомобиль, я с удовольствием поехала обратно — в особняк. В первые поездки мне было тяжело ориентироваться на дороге, поэтому я включила навигатор и через полтора часа была дома.

Заехав на территорию, я немного улыбнулась.

Я словно новый воздух вдохнула, когда выбралась на улицу. В город. В мир.

Появилась надежда, что все будет хорошо. О Давиде при этом я старалась не думать — за дорогой слезы чреваты аварией.

Мой первый рабочий день прошел как в тумане. Меня приставили к хорошему терапевту, женщина была терпеливой с пациентами и ко мне отнеслась как к дочери.

Я быстро влилась в рабочие будни, только пока не привыкла ко вторым сменам. Ездить по вечерам становилось тяжелее — дороги заметало снегом, которые не успевали чистить. Снежные заторы, аварии — все это приводило к тому, что я оказывалась дома в десятом часу вечера и старалась сразу сменить няню или Полину.

Все шло нормально. Я училась дышать полной грудью и водить. Почти не плакала ночами, когда Эльдар в очередной раз отказывал мне в связи с Давидом.

Еще он нагло врал, что Давид сам так велел. Что он сам не готов говорить со мной по телефону.

— Достаточно того, что я говорю тебе, — неуклонно отвечал Эльдар, — мой сын жив. У него все хорошо.

— У него? А у нас будет хорошо? — сдерживая слезы, смотрю прямо ему в глаза.

Взрослый мужчина, но такой жестокий. Седые волосы, выгоревшие глаза и ни капли добра к окружающим. Не мужчина, а зверь. Беспощадный невероятно.

— А ты уже определилась, зачем тебе нужен Давид? — пренебрежительно спросил Эльдар, — если у вас любовь, то все образуется. Если судьба, то сложится. Займись детьми, Жасмин. Слезами меня не проймешь, ты уяснила?

Вытерев слезы, уяснила. И выбежала из его кабинета.

Это был последний раз, когда я просила (нет, умоляла) Эльдара связать меня с Давидом.

В тот вечер мне хотелось послать Эльдара к черту и сильно поругаться с ним, но с утра нужно было вставать и ехать на работу.

Работа меня спасала.

Приводила в чувства.

Глаза почти не болели от слез, а руки все реже писали письма, которые мне некуда было отправить. В свое время я не поинтересовалась у мужа, где именно находилось его родовое гнездо, и писать мне было некуда.

Будучи одной, я поняла, что почти ничего не знаю о своем муже. Только рисунки с его изображением хранились на полке возле вечно пустой кровати.

Я даже не ревновала его. Я просто хотела, чтобы он вернулся.

Чтобы сказать, что я все поняла — я люблю его.

А женщины… о них я бы спросила потом. Главное о любви сказать, чтобы он поверил.

Это же болезнь — я ведь, и правда, с другими не смогу.

И однажды муж вернулся.

Письмом. Сообщением.

Я прогревала автомобиль возле медицинского корпуса, усиленно работали дворники. Ну и метет же сегодня вечером.

Я достала телефон, чтобы позвонить Полине и сказать, что задержусь, когда увидела на экране неизвестный номер.

Открыв файл, увидела фотографию. Красивую.

Боже!

На фотографии были огромные поля. Виноградники, а еще там тепло и солнечно. Кадр зацепил крепкую загорелую руку, на запястье верно сидели часы. Которые я ему подарила.

Под сообщением была подпись. Одна единственная:

— Я все для тебя.

Я все для тебя.

— Девиз нашего романа, — прошептала себе под нос, — бурного, страстного, скоропалительного.

Бросив телефон на заднее сидение — с силой, с негодованием — я посмотрела по сторонам рабочей парковки и утопила педаль газа. Получилось слишком агрессивно, и меня немного заносит.

В попытке справиться с управлением я вспоминаю слова Слуцкого — мы пересеклись с ним в холле перед закрытием клиники, и он предложил меня подвезти.

— Сегодня опасно садиться за руль, Жасмин, — предупредил Андрей Владимирович, кивая на улицу, — снега невпроворот. Я могу подвезти тебя.

— Извините, Андрей Владимирович, но разве мы перешли на ты? — удивилась я, и на предложение Слуцкого ответила четким отказом.

Давид был такой же в начале нашего знакомства. Бескомпромиссный, не терпящий слова «нет», а я решила избегать таких мужчин. Я вообще всех мужчин решила избегать — не в моей ситуации заводить романы. Даже если бы я хотела, мне не позволит семья Давида. Эльдар воспользуется любым шансом, чтобы отравить мою жизнь.

К черту!

К черту все, что связано с отношениями и с Давидом Басмановым. Что он хотел сказать мне этим сообщением?

Может, так и спросить у него?

Или никак не реагировать?

А если он вернется и потребует ответ? Тогда мне не поздоровится. Давид каждое мое действие запоминает и с особой любовью за него наказывает.

За невзаимность — тоже.

Резко торможу при выезде с парковки, потому что сердце клокочет так, что только дай ему волю.

Хочется высказать Давиду многое.

За отсутствие.

За молчание.

За тихий, молчаливый отъезд.

Внутри многое затаилось, что так долго ждало выхода. Почти год. Одиннадцать месяцев. Одиноких, бездумных.

Остановив автомобиль прямо на проезжей части, я быстро отстегиваю ремень безопасности и встаю коленями на сидение — отсюда тянусь до телефона, который разрывается от вибрации. В рабочее время приходится ставить режим на беззвучный.

На экране — незнакомый номер.

Палец нажимает сам, не реагируя на другие сигналы. Только инстинкт. Голый, сумасшедший.

Я отвечаю без раздумий.

— …

Молчу. Тяжело дышу. Вслушиваюсь в то, что происходит на далеком острове, который забрал у меня мужа.

А у детей — отца.

Я знаю: Давид бы сказал что-нибудь. Спросил, как я. Как живу и чем дышу.

Наверное, ему сообщили, что я стала работать, вот и позвонил узнать, как справляюсь.

Давид бы непременно спросил, но в окно автомобиля постучали. Я коротко выдохнула и метнула взгляд назад, в лобовое. При свете лампы я разглядела лицо Слуцкого.

Боже. Я же закрыла выезд с парковки на дорогу!

Еще и в таком положении стояла все это время. На коленках.

Судорожно открыв окно, вдыхаю зимний воздух. И, конечно, поворачиваюсь в более уклюжее положение.

— Жасмин, у тебя все в порядке? — Слуцкий улыбнулся.

Все это время я держу телефон в руках в надежде услышать голос Давида, а не своего директора. Все ли у меня в порядке? Конечно, нет!

Но приходится дежурно улыбнуться и сказать, что все отлично.

— Я просто растерялась. Извините, сейчас уеду.

— А я предлагал подвезти, — ненавязчиво напомнил Слуцкий.

Возникла неловкая пауза.

И мысль, ударом молота бьющая по голове: Давид все слышит. Все. Особенно — чужой мужской голос рядом со своей женой.

Но ведь мы бывшие.

И с большой долей вероятности Давиду будет все равно. Он просто решил позвонить и узнать, как я здесь. Для галочки. Из уважения к тому, что я подарила ему двоих детей.

Если бы любил — забрал с собой. Наверное…

Эльдар считает, что Давид мне не нужен. Как доказать обратное, если у меня отобрали его? Вырвали. Украли. Тем утром первого января украли.

И только сейчас дали возможность поговорить.

И если это наш последний разговор, то я должна сделать все, что в моих силах.

— Ладно, — вздохнул Слуцкий и щелкнул пальцами в воздухе, — поезжай осторожно.

Я кивнула на автомате, с удовольствием закрыла окно и тут же прислонила телефон к уху:

— Давид, я люблю тебя. Слышишь? Люблю…

В глазах защипало, а горло будто насильно сжали.

Не слышит.

Уже нет.

Ответом мне послужили гудки.

Давид услышал не то. Не мое признание в любви, а Слуцкого.

— Жасмин, что ты решила? Мне нужен ответ сегодня.

Алиса, она же секретарь нашего директора Слуцкого, собирала список тех, кто желает пойти на корпоратив. Хорошая женщина, второй раз замужем и тоже есть дети, но больше всего меня восхищала сталь в ее голосе.

В моем голосе стали давно нет. Выломали, забрали, сломали.

Особенно за год, что я один на один провела с Эльдаром на поле битвы.

— Я не пойду на корпоратив, Алис.

— А почему? Не сочти за наглость, но ты у нас новенький доктор. Надо вливаться в коллектив. Все наши доктора очень дружны между собой, это почти наш устав, — заявила секретарь.

— У меня дети, Алис. И я должна помочь украсить особняк родителям мужа. Я обещала.

— Поможешь обязательно, корпоратив же не сегодня. Успеется. А дети у меня тоже есть, но я иду поднимать дружеский дух. У нас все прилично, даже алкоголя не будет, потому что Андрей Владимирович считает это недопустимым в среде медицинского персонала.

Непоколебимость этой женщины поражала.

И умение влезать в свои дела — тоже.

Я вежливо отказалась второй раз, но она настойчиво вывела меня из кабинета и продолжила:

— Ты знаешь, когда первый муж от меня ушел, я тоже его ждала. Долго. И до сих пор бы ждала, если бы не встретила другого мужчину. А дети, когда подрастут, спасибо тебе не скажут за твои страдания. И уж точно не захотят слушать твои упреки, когда ты лет эдак в сорок начнешь припоминать им, как сидела у кроватки и караулила их сон вместо заслуженного отдыха.

Подумав несколько секунд, я кивнула.

— Хорошо, записывай меня.

Поставив галочку в своем списке — с такой улыбкой, словно за меня ей дадут премию, довольная Алиса ушла к себе.

Вернувшись в кабинет, я не сразу смогла приступить к работе — я автоматически писала карточки и почти не слушала, на что пациент жалуется доктору. К счастью, я не работала с пациентами напрямую — еще слишком боялась ответственности и считала себя недостойной должности врача.

Алиса попала в самую точку. Чтобы хоть как-нибудь наверстать время, упущенное на работе, я проводила с детьми все свободное время. Чувство вины достигло своего пика, я только и успевала его компенсировать, возмещать.

Но так неправильно. В кого я превращусь через двадцать лет? Смогу ли быть доброй мамой для Ясмин и Эмиля?

А что, если я всю жизнь так проведу? И не встречу никого, как многие женщины. И не дождусь.

Я ожидала, что Давид приедет. Думала, что после того, как он услышит мужской голос рядом со мной — примчится. Сразу. Моментально.

Наивная и глупая девочка.

Давид, кажется, так и говорил.

Я ждала его весь декабрь, весь год. Звонила по тому номеру, набирала сотни!.. нет, тысячи раз.

Он не брал.

Никогда.

Я думала — он разозлился. Возможно, приревновал. Давид ведь таким был — ревнивым до одури, я это недавно узнала. Он ведь меня к Доменико до самой его смерти ревновал.

Злился на мою любовь к другому.

Кулаками в стену бил. До крови.

Внутри метался как звери мечутся.

А теперь как отшибло, получается?

Закончив смену, я сразу примчалась домой. Как и всегда — ни шагу в сторону, чтобы не провоцировать Эльдара и побыстрее вернуться к детям. Чувство вины ведь.

Следом за мной на территорию заехал Эльдар. С неба сильно мело, но мне пришлось дождаться, когда он выйдет из автомобиля. Мы зашли в особняк вместе.

— Как прошел день, Жасмин?

— Ничего нового. Принимаем пациентов, заполняем карточки, — дежурно ответила я.

— Надеюсь, что тебе сильно нравится эта неблагодарная работенка, иначе я не знаю, как объяснять моим внукам в будущем, где была их мать.

Я едва не спотыкнулась.

Остановившись на пороге, я смотрела в спину Эльдара и не могла ровно дышать. Дыхание сбилось, в груди потяжелело, а он спокойно разулся и последовал на кухню — к своей жене.

Я вдруг поняла, кто ежедневно вбивал в меня чувство вины.

Так было за каждым ужином:

— Жасмин, сегодня у моей внучки поднялась температура. Сейчас ей лучше? — поинтересовался Эльдар, поглощая ужин.

Я сняла верхнюю одежду и крикнула из коридора:

— Что? Температура? Я не знала, я ведь только с работы вернулась. Почему мне никто не позвонил?

— Позвонили мне. А ты должна была быть рядом.

Так было за каждым завтраком:

— Ты снова едешь в эту клинику?

— Эта клиника платит мне зарплату. Я там работаю.

— Даже я провожу с твоими детьми больше времени, Жасмин. Думай об этом, когда получаешь свои копейки.

Эльдар всегда бил по больному. Даже его жена Лиана не могла повлиять на мужа, только изредка смотрела на него с укором. И все.

А я слишком хотела остаться матерью для своих детей, поэтому терпела все. Дать повод для агрессии я не могла.

Сегодня я должна сообщить Эльдару про корпоратив, и чем ближе становился этот момент, тем сильнее билось сердце.

Но если бы я только знала, к чему приведет этот ужин — я бы никогда!.. никогда не завела этот разговор…

За ужином собрались все. Я выбрала подходящий момент и с поддержкой Полины сообщила:

— Администрация директора приглашает всех на новогодний корпоратив. Это необходимо для поддержки дружеской атмосферы, директор очень следит за обстановкой в коллективе.

— Нет.

Он отказал.

Не думая ни секунды.

И продолжая невозмутимо поглощать пасту.

— Почему?

— Ты никуда не пойдешь. Есть заботы поважнее гулянок.

— Это не гулянка. В ресторане не будут подавать даже шампанское.

Встретив взгляд Эльдара, я замерла. За столом повисла тяжелая атмосфера — так было всегда, когда мы сталкивались с Эльдаром.

— А я думаю, что в невинном корпоративе нет ничего плохого, — улыбнулась Полина и добавила, — меня Рустам отпускал.

— Полиночка, здесь авторитет Рустама не поможет. К тому же, Давид — это не Рустам. Давид не одобрит корпоратив.

— Откуда вы знаете решение Давида? Это он так сказал? Он скоро приедет? — я заволновалась.

— Нет, он не приедет. Это я запрещаю ехать тебе на корпоратив. Жасмин, если ты хочешь поспорить о том, какое есть дело занятой женщине до корпоратива, то дерзай.

Важно вытерев рот салфеткой, Эльдар с вызовом посмотрел мне в глаза.

— Я… не занятая женщина.

— Пока ты находишься в моем доме, ты женщина моего сына.

— Даже если ваш сын никогда не вернется?

Я испугалась своего вопроса.

Затронув свою личную жизнь, я подставила себя под удар. Выказала свой интерес относительно будущего без Давида.

— Хорошо, — вкрадчиво произнес Эльдар и прищурился, — ты можешь поехать на корпоратив. Он будет последним местом, куда ты сможешь выехать из моего дома.

— Что вы имеете в виду?

Я бросила салфетку на стол. Сердце бешено забилось, а руки неприятно вспотели.

— Раз ты завела отношения на работе, ты уволишься. Сразу же после корпоратива.

— Эльдар остановись. Ты говоришь немыслимые вещи… — прошептала Лиана, трогая мужа за локоть.

— Это не может быть правдой, — вступилась Полина, — Жасмин не завела никакие отношения! На работе она только работает.

Эльдар резко поднялся со своего места — так, что задетая им тарелка падает на пол и переворачивается. Паста разлетается по ковру, как и соус с мясом.

Я до боли прикусила губу, встретив на себе разъяренный взгляд.

Некому больше заступиться. Ни Рустама, ни Давида нет рядом.

В особняке царил патриархат.

Полный.

Неподконтрольный.

— Я здесь мужчина. И я решаю, кто работает, кто заводит отношения, и кто воспитывает детей. Если ты собралась позорить моего сына, можешь сегодня же собрать свои вещи и покинуть особняк. Без детей, разумеется.

Язык прилип к небу. Я многое бы хотела сказать. Даже прокричать.

Но как только представила, что он позовет сюда охрану и меня вышвырнут из дома — сразу язык проглотила.

И ведь Давид не вернется. Не выйдет на связь. А даже если приедет, то сразу вспомнит голос Слуцкого в моем телефоне…

И я никогда не увижу детей. Их улыбку. Как они растут.

— Это необоснованно. Вы не справедливы ко мне, — хриплый голос, чужой, не мой, — я не работаю врачом и не контактирую с пациентами. Я только заполняю карточки. Возвращаюсь домой не позднее девяти. Никуда не хожу. Вы не имеете права так говорить обо мне, и я…

Эльдар побагровел и резко взмахнул рукой:

— Разговор со Слуцким на парковке во вне рабочее время. Мне попросить начальника охраны оцифровать фотографии с вашей встречи?

— Это была не встреча! — воскликнула я, краснея.

— Мне озвучить ваш разговор? Разговор мужчины, которому понравилась «не занятая» и свободолюбивая женщина.

Я тяжело сглотнула, внутри крича: «Прекратите! Прекратите обвинять меня в том, чего не было!».

Резко опустив подбородок, я прерывисто задышала. Эльдар меня прослушивал. Все телефонные звонки и, наверное, сообщения. Все это время я была под жесткой слежкой.

Эльдар хотел взять меня по горячему следу и вот, откопал.

Там нет ничего такого. Абсолютно. Но для Эльдара мой разговор с мужчиной как красная тряпка для быка.

Лиана и Полина смотрели все это время на меня. Я чувствовала.

Я жалко вытерла слезы внешней стороной ладони.

— После корпоратива ты напишешь заявление на увольнение, — подытожил Эльдар, — я не допущу никаких интрижек за моей спиной. Ты поняла меня?

Я слабо кивнула. Это удовлетворило Эльдара, я слышала по его голосу.

— На корпоратив ты поедешь. Но учти: если вернешься завтра позже, чем в одиннадцать вечера, можешь попрощаться с детьми. Навсегда.

— Я ни в чем не виновата! Слуцкий предложил меня подвезти, а я отказала ему!.. — процедила сквозь зубы.

— Хочешь доказывать, доказывай за воротами.

Эльдар вышел из кухни. Позже я заперлась в своей комнате и думала, думала…

Побег — это не выход. Эльдар уничтожит меня, растопчет.

И Давид не звонит больше. Он может даже не узнать, что меня разлучили с детьми.

Я вытерла слезы и решила, что пойду на корпоратив. Я обязательно найду выход из этой ситуации.

Корпоратив проводился в ресторане, который располагался в самом центре города. Я оставила машину на парковке и с удовольствием спряталась от снежных хлопьев внутри заведения.

Здесь было очень уютно — официанты заполняли столы, а коллеги медленно, но подтягивались.

Я сняла верхнюю одежду, оставшись в темно-зеленой водолазке и свободного кроя джинсах. Неловко оглядевшись, я заметила, что все женщины были в нарядных платьях или хотя бы в белых блузах.

А я под взглядом Эльдара не решилась даже привычные джинсы надеть.

Лишь бы на агрессию не нарваться еще больше.

— Жасмин, ты вовремя. Пойдем к нам, дорогая!

Это была Людмила. Мы с ней работали в одном кабинете.

За столами было весело — все такие свободные, со своими мечтами и целями на грядущий год. Людмила, например, собиралась за границу с детьми лететь. Алиса со своим мужем тоже планировали отпуск, даже с датами определились.

А где буду завтра я? Какая погода завтра будет в особняке?

Покачав головой, я выбросила все мысли из головы и поискала глазами Слуцкого. Директор задерживался, но уже вскоре приехал с большущим тортом, которым обещал накормить всех без исключения.

Мы встретились взглядом, когда он сел напротив. Я отвела взгляд и постаралась погрузиться в атмосферу приближающегося праздника.

Не получилось. В середине мероприятия я в очередной раз тронула зону декольте, вспоминая о подарке Давида на прошлый Новый год. Я сняла все. Кольца, серьги. Давно положила драгоценности в шкатулку и оставила в детской, чтобы ни к чему не прикасаться.

Ближе к концу вечера я не понимаю, для чего я сюда приехала. Я смотрела на празднующих коллег сквозь призму того, что происходило в особняке.

Сквозь ухмылку Эльдара.

Сквозь его прессинг и неприязнь ко мне. Я единственная не прогибалась под ним. До последнего. Пока в его кулаке не появился козырь в виде Ясмин и Эмиля.

К черту.

Мне здесь делать нечего. Отпив немного апельсинового сока, я посмотрела на часы и резко спохватилась.

Десять. Ровно.

У меня есть час, чтобы добраться до дома. Я оглянулась в поисках Людмилы, но не нашла ее. Мероприятие планировалось до полуночи, коллеги в разгаре веселья.

Схватив сумку и зимнюю одежду, я выскользнула из ресторана на морозный свежий воздух. Я одевалась по пути к машине и так же судорожно искала брелок с ключами.

Щелкнула сигнализация. Наконец.

И вместе с тем за спиной прозвучал мужской голос.

— Жасмин!

Боже, нет. Только не сейчас. Не здесь. Не Слуцкий.

Оглянувшись, я ускорила шаг. Слуцкий приближался ко мне. Неумолимо.

— Извините, я очень спешу!

— Не совсем. Машина должна прогреться.

Он все-таки подошел. Я нервно вставила ключ в замок зажигания и повернула. Раздался щелчок, и все.

Машина не завелась.

Ни с первого, ни с десятого раза.

— Черт! — воскликнула я.

— Эй, успокойся. Ладно? Дай посмотрю, выйди из машины, — предложил Слуцкий.

— Андрей… Андрей Владимирович, вам лучше уйти.

Но Слуцкий не уходил, и машина не заводилась.

Сдавшись, я выбралась из салона. Я нервно огляделась, сердце колотилось бешено.

За нами следят.

Я чувствовала, знала.

И машина не заводилась — я почти верила, что это дело рук Эльдара.

— Я покопаюсь под капотом, это займет немного времени, — сообщил Слуцкий, — в детстве с отцом только так машины разбирали.

— Нет, не нужно. У меня нет времени. Я оставлю машину здесь и вызову такси.

Время близилось к половине одиннадцатого, когда очередное такси отказалось ехать по моему адресу. Спрос большой, свободных машин поблизости нет. И под капотом не удалось обнаружить проблему, нужна диагностика.

Щелкнула сигнализация — Слуцкий пригласил меня в свой внедорожник.

— Назови адрес, куда ехать.

Я назвала улицу и дом. И попросила высадить меня на въезде в наш поселок.

— Как скажешь, — миролюбиво ответил Слуцкий.

Сесть в автомобиль чужого мужчины или опоздать и остаться за воротами особняка?

Что хуже?

Я выбрала первое. На глаза наворачивались слезы, но я упрямо стискивала челюсти.

Слуцкий, чувствуя напряжение, заговорил первым:

— Перейдем на ты. Ладно? Для тебя я просто Андрей.

С этими словами просто Андрей протянул мне свою визитку. Пока мы стоим на светофоре, я внимательно ее изучаю. Здесь есть все необходимые контакты — и почта, и номер телефона, ссылки на социальные сети клиники.

— Зачем? — спрашиваю тихо.

— Чтобы жить дальше. Я могу помочь, Жасмин, потому что ты нравишься мне. Очень серьезно.

Андрей сказал это так открыто и безо лжи, что у меня рука дрогнула. Я ложь сразу чувствую, с Эльдаром научилась. Здесь все по-настоящему.

— Мне жаль, что тебе пришлось уехать из ресторана, — я резко перевожу тему.

— Да, торт не попробуем. Так даже интереснее, — Слуцкий мельком повернулся ко мне.

В голове проносятся кадры. Один за другим.

Сын. Дочь. Работа и дом. Чувство вины.

И в каждом кадре — лицо Эльдара. Его гнет. Жесткие рамки, в которую он вогнал непокорную жену сына.

— Андрей, тебе лучше не помогать мне, — говорю честно, без прикрас.

— Я знаю Эльдара и догадываюсь, какая у него позиция относительно тебя.

— Откуда?

Андрей улыбнулся краем губ. Мы стремительно отдалялись от ресторана, с такой скоростью мы приедем быстро.

— Вижу твои потухшие глаза. А при первой встрече они светились.

Я сминаю в руках визитку. Она жесткая, не гнется. Надежно прячу ее в своем кармане и благодарю кивком.

Я же говорила, что найду выход. Пусть даже радикальный… я хотела жить. А не существовать.

Ты не оставил мне шанса, Давид.

— Не обещаю, что воспользуюсь, но спасибо. Останови здесь!

— Точно.

Слуцкий плавно останавливает внедорожник у въезда в поселок. Я не прощаюсь.

Потому что, оказывается, и слова выдавить не могу.

Потому что вижу перед собой автомобиль Давида, который с самого его отъезда пылился в гараже. Я иногда приходила посмотреть на него. Вспомнить наши редкие поездки. В самом начале знакомства.

А теперь он здесь. Как призрак.

Я моргнула несколько раз, затаив дыхание. Это точно его автомобиль. Те же цифры и буквы.

Я вышла из внедорожника Слуцкого и оторопела — у водительской двери стояла мужская фигура.

Большая, опасная. Незнакомая. Я хорошо помнила, каким уезжал Давид год назад.

Не таким. Точно не таким пугающим.

Ты вернулся? Не верю, — билось в голове.

Все было так просто, что становилось жутко.

Я стояла в оцепенении. В распахнутом настежь пальто, потому что в салоне Слуцкого было жарко. Из полураскрытых губ выходил пар.

Тяжело дышать.

Тяжело.

Мой самый частый сон делает шаг вперед. Выходит из-за тени и попадает под жуткий свет желтого фонаря.

Между его пальцев тлел окурок. Курить не бросил, поняла я.

И Слуцкий не уезжает. Он еще не знает, кто только что вернулся домой. Не знает, насколько здесь становится опасно.

А Давид изменился. Сильно. Мощные плечи, внушающее телосложение. Только глаза такие же — уставшие.

Он смотрел на меня долго, и ничего нельзя было прочитать в его глазах. Я тихонько выдохнула, и черный пристальный взгляд уловил этот выдох.

Давид приблизился к внедорожнику Слуцкого и несколько раз постучал по крыше.

Я напряглась. Выдохнув сигаретным дымом, Давид приказал:

— Можешь ехать отсюда.

Тихо. Емко. Но страшно.

Я незаметно кивнула Слуцкому в подтверждение. Так будет лучше — я не хочу войны. Я против кровопролития. Против боли и несправедливости. Давид ведь на все способен.

Тем более сейчас.

Я экстренно просчитывала пути отступления. Думала, что делать дальше. Я так скучала.

Когда он подошел, я втянула носом запах сигаретного дыма и морозную свежесть. Дым породил воспоминания. Заставил память усиленно работать.

Наши ночи. Горячие, ревнивые. До одури безумный роман, переросший из ненависти в нечто непонятное, но невероятно большое.

— Ну, привет, — раздалось в полной тишине. Рядом стояли чужие дома и высокие заборы. Слева лес, но он был не так страшен.

Как улыбка Давида.

Она вышла отталкивающей. Немного чужой. Беспечной и циничной.

Давид огрубел. Рядом с ним холодно, темно. Мрачно. Давид ждал объяснений.

Я не поприветствовала его в ответ, хотя и тосковала дико. Я дернула подбородком. Объясняться не буду, и Давид прекрасно об этом знает.

— Не рада мне? — он подошел ко мне близко и выбросил окурок в снег.

Рада. Безумно.

Хочется прикоснуться к нему — к его отросшей щетине, и легонько погладить. Хочется провести пальцами по его шероховатым губам и вспомнить его бесцеремонные поцелуи.

Хочу зарыться пальцами в его жесткие волосы и прижаться к нему близко-близко.

Сцепив зубы сквозь слезы, я усмехнулась и, сама не знаю как, ударила Давида. По грубой щетине и шероховатым губам.

Я дала пощечину.

И вспомнила, какими темными бывают глаза зверя. Невероятно темными — я такие ни разу не видела.

— Почувствуй, как я рада! — процедила тихо.

Нарочно задев его плечом, я понеслась в сторону особняка.

К черту Давида.

К черту его тачку.

К черту все чувства!

— Стоять! — гаркнул в спину.

— К черту! — заорала я, оглянувшись, — к черту!

— Я сказал, стоять!

Давид думает, что я остановлюсь. Он даже с места не шелохнулся.

Это было ошибкой, потому что я бежала все дальше и быстрее. Спотыкаясь, я убегала от зверя.

Давид отвык от меня. От нас. Он привык к другим женщинам — у него их вагон и маленькая тележка была. Наверняка. Я так думаю.

Со злостью вытерев слезы, я ускорила шаг и почти сорвалась на бег.

Здесь было открыто. И вещей моих у ворот не было.

Нелюдь! Эльдар знал о возвращении Давида. Отправил меня на корпоратив, подкрутил машину и… просто невероятно! Он планировал уничтожить меня, но я стала лишь сильнее. Ему назло.

Я оглянулась: Давид ехал в мою сторону. Значит, не уедет. Не исчезнет. Он за мной вернулся. За нами.

Я отвернулась, пряча улыбку, и спокойно шагнула на территорию особняка. Давид не исчезнет больше.

— Ты опоздала, — слышу рядом. Эльдар.

— Можете выбросить мои вещи. Если смелости теперь наберетесь, — отвечаю резонно.

Даже не смотрю в его сторону — ураганом врываюсь в особняк и несусь на второй этаж.

— Следи за языком, девочка, — пригрозил Эльдар, смотря на меня с первого этажа.

— Довольно! — Давид ворвался в особняк как бешеный.

Голос у него был жутковатый. И тело еще опаснее стало, словно он там борьбой круглосуточно занимался. Или в постели с кем-то. Тоже вариант.

От собственных мыслей голова разрывается. Внутри все рвется — так плохо становится и тоскливо. В разы хуже, когда он был далеко. В разы страшнее.

Я забежала в спальню и вытащила из-под кровати чемодан, с которым переезжала в особняк. Пока за дверью раздавались шаги, я сгребала туда все вещи — свои и детские. Вперемешку.

Больше не позволю.

Издеваться, принуждать, эмоционально подавлять.

Никому не позволю.

— Эй, ты слышишь меня?

Нет. Я собираю вещи и не слышу. В ушах звон, все остальное — как сон.

Давид насильно поднимает меня с колен, заставляет выбросить вещи на кровать и тормошит. Приводит в чувство — совсем не нежно.

— Я здесь не останусь. Больше никогда. И только посмей угрожать детьми!

— Не собирался, — серьезно отвечает Давид.

Мне сложно ему поверить. Я все еще не думаю, что это Давид говорит со мной. Что Давид рядом.

Я поднимаю глаза и пытаюсь услышать, что он говорит. Сквозь звон.

— Я увижу детей, а потом заберу тебя отсюда.

— Заберешь? — повторяю хрипло.

— Да, — кивнул Давид, — есть серьезный разговор, Жасмин.

— Значит, больше не любишь меня? Приехал сказать, что нашел другую? — я сделала вывод.

Мой голос дрогнул, а Давид сощурился. Жесткие губы искривились в подобии улыбки, сердце рухнуло.

Я отшатнулась.

— Что ж, поздравляю тебя. Будь счастлив. Только я должна предупредить: ты не убьешь меня больше. Я умерла еще тем утром, когда ты улетел.

— Все сказала?

— Нет. Пусть я умерла, но моя жизнь продолжается. Просто чтобы ты знал.

— Еще что-нибудь? — уточнил Давид с темнеющим взглядом.

— На этом все, — важно сообщила я, — теперь можешь говорить о своих любовницах.

— Прекрасно. Обязательно скажу. Собирайся, прокатимся в уединенное место.

— Почти год, — задумчиво произнес Давид.

Муж. Или бывший муж. Или незнакомый и безумно опасный для меня мужчина.

Я не знала этого Давида — к нему нужно было привыкать. Заново.

Когда он направится к детям, я не сводила с него взгляда. Он побыл с ними немного, потому что явно разрывался, чтобы сказать мне нечто важное. Но больше его поразило, что Эмиль и Ясмин научились ходить.

Я с теплотой помнила каждое событие: и как ползать стали, и первый шаг каждого малыша. Давид все пропустил — ради нашего спасения.

А потом пришла мама Лиана, она плакала и целовала Давида. Просила больше не уезжать. Я оставила их наедине, посчитав это важным.

— Мам, нам с Жас надо отъехать.

— Конечно, езжайте. Я побуду с детьми. Не переживайте!

— Спасибо, мам, — коротко поблагодарил Давид и нашел меня взглядом.

Он сделал несколько размашистых шагов, взял меня за руку и повел за собой.

В голове всякое крутилось. Давид правда хочет сказать мне, что больше не любит меня?

Но ради такого не хотят уединиться. Он бы прямо здесь сказал. При детях, чтобы далеко не ходить.

На нашем пути появился Эльдар.

— Нам нужно поговорить, сын.

— Я в курсе про Слуцкого, — процедил Давид, — поэтому и забираю Жасмин. Я сам разберусь. Кто ее муж, в конце концов?

— А дети? Всю жизнь на нянек оставлять будете? Ты еще в Италию Жасмин увези.

Давид сжал мою руку крепче. До боли, но мне было все равно. Я прикусила губу, с вызовом посмотрев на Эльдара.

Он побагровел даже. От вседозволенности своего второго сына.

— Отец, при всем уважении, — сквозь зубы, — я тебе не Эмин и не Рустам. От твоих слов не завишу.

Мы спешно покинули особняк, но я на всю жизнь запомнила ощущение своей глупой улыбки на губах.

Эльдар проиграл. Давид все еще меня любит.

Но в автомобиле было все иначе. Не ласково и не нежно. Давид вцепился в руль и вез меня в неизвестном направлении. История повторялась. Давид все такой же бешеный и непредсказуемый, только теперь за плечами — брак и дети.

— Где кольцо, что я тебе дарил? Почему сняла?

— Я все сняла, — призналась честно, — захотела.

— Захотела, значит?

Прикусываю губу, тревожно глядя на темную дорогу. Только снег освещал края и уличные фонари.

— Ты не соизволил ответить мне ни на один мой звонок. Так, какая тебе разница — ношу я твои подарки или нет?!

— Мне достаточно было услышать, что ты не одна. Я отдавать тебя не собираюсь, Жасмин. Никому.

— Я…

— Лучше молчи. Информация дана, чтоб ты знала.

Давид вспылил, эмоции на лице. Желваки на скулах, тяжелое дыхание. Костяшки побелели, как он Слуцкого живым отпустил — неизвестно.

Давид привез меня в целый комплекс, на лифте мы поднялись высоко-высоко и оказались в номере. В просторном и невероятно теплом. Я с удовольствием скинула с себя верхнюю одежду и стала греться… рядом с Давидом стало холодно. Страшно.

Я не знала, чего от него ожидать.

Внезапно раздался звук. Щелчок камеры будто.

Справа была большая кровать, а слева я увидела видеопроектор. На нем была девушка. Молодая, красивая. С темными волнистыми волосами. С его земель.

— Это она? — резко спросила я.

— Жасмин, успокойся.

— Зачем мне выступление твоей любовницы? Зачем ты привез меня сюда? Зачем?!

Я оттолкнула Давида.

Порываясь пощечину дать.

Снова.

Но последнее, что я увидела — как недобро загорелись темные глаза. Давид перехватил меня, развернул к экрану и заставил смотреть.

Внутри нестерпимо жгло. В уголках глаз тоже.

Я отвернулась, а он все равно смотреть заставил. Пятерней ухватил за подбородок и лицом повернул. Насильно.

Девушка заговорила.

Она выглядела робкой. На лице ее были шрамы — я только сейчас заметила.

— Я ничего не понимаю. Она говорит не на русском, — пробормотала с трудом, пальцы Давида сжимали челюсть.

— Субтитры читай, — велел Давид грубо.

Сквозь зубы начала читать. И слушать ее звонкий голос.

— Привет, Жасмин. Давид говорил мне, какая ты ревнивая, поэтому эта запись для тебя. Меня зовут Лаура, и я сестра Давида по линии отца. Единственная, к сожалению. Мы живем вдвоем в нашем новом доме. Целые годы я прожила в браке с человеком, которому меня продал отец. Муж избивал меня и… много, что делал со мной. Ты видишь по моему обезображенному лицу.

На самом деле на ее лице было лишь несколько шрамов, но было видно, как девушка не принимала себя. Она обняла себя за плечи тонкими запястьями — на них шрамы были глубже и шире.

Давид отпустил меня, когда я успокоилась. Я была поражена.

— Сначала, когда Давид только приехал сюда, он воздавал по заслугам нашему отцу и всем моим братьям, которые не подчинились новому укладу жизни. Укладу, где нет насилия и убийств. Или почти нет.

Лаура печально улыбнулась.

— Потом он пришел за мной, чтобы спасти. Это было долго и страшно. Давид также нашел свою маму, но несколько месяцев назад она умерла. Она была тяжело больна. Если до этого у тебя были вопросы, чем занимался Давид весь год, то теперь ты знаешь, что он побывал в настоящем аду. А еще он безумно тебя любит. В нашем доме много фотографий — твоих и ваших детей.

Меня охватила мелкая дрожь.

Лаура натянуто улыбнулась, будто ее заставили или словно она не умела этого делать. Эта девочка всю жизнь жила в насилии и боли.

— Надеюсь, что когда-нибудь я увижу тебя, очаровательная Жасмин. Я не мыслю жизни без своей новой семьи, в которую Давид пустил меня.

Запись закончилась. Экран потух.

Я молчала, пытаясь прийти в себя. Подошла к большому панорамному окну и едва не задохнулась от вида. После тучного особняка я оказалась в цивилизации. Здесь и воздух был другой — свободный.

Но после всего, что рассказала Лаура — мне стало жутко. Давид отомстил отцу и братьям, спас мать и потерял ее, а еще нашел сестру. И все это для того, чтобы обезопасить меня и детей.

— Лаура немного не в себе. Врачи работают с ней, возвращают к нормальной жизни. Ее психика была подвержена сильному влиянию. Первое время она была даже настроена против меня, пока я не вытащил ее из того дерьма.

— Не представляю, что она пережила. Очевидно, она нуждается в тебе, — заметила я, — мне жаль твою маму. Прими мои соболезнования, Давид.

— Ничего. Когда я приехал, она уже была больна. Мы хотя бы увиделись.

Я кивнула, почувствовав приближение Давида.

— Ты вернулся. Только из-за Слуцкого? Подумал, что я… могу с ним?

Послышался тяжелый вздох за спиной.

— Жасмин, я не хочу превращать твою жизнь в ад.

— Что?

Я задохнулась.

Давид был ближе, чем я думала. Он оперся на стекла, спиной я почувствовала напряженную сильную грудь.

От слабости у меня подкосились ноги, и только крепкая рука, опустившаяся на талию, не позволила мне упасть. Когда он заговорил, его язык стал заплетаться.

— Не будет Слуцкого. Не будет никого, — пробормотал невнятно.

— А что будет? — голос дрожит, в глазах темнеет.

Давид перемещает руку выше, на грудь поверх лифчика. Из меня вырывается выдох. Резкий, тягучий.

Давид наваливается на меня, прижимает к прочному стеклу. Я чувствую холод стекла и жар мышц сзади меня.

— Я. Только я буду. Прости, Жас, но я ни хрена не хороший герой. Я плохой. Даже при условии, что ты будешь счастлива с другим, ты не будешь.

— Наврешь с три короба и снова уедешь. А мне вечность ждать…

— Я больше не хочу ждать. Хочу трахнуть тебя прямо сейчас, — хриплый, пугающий, голос до дрожи.

С этими словами Давид развернул меня к себе, большие руки залезли под водолазку и задрали ее вверх…

Давид готов был сожрать меня прямо здесь. Сказал, что есть серьезный разговор, а сам меня жадными глазами раздевает.

И не только глазами.

— Я просто не понимаю, ты всегда таким был?! — я вспыхнула.

— Каким?

Давид обвел меня туманным взглядом, остановившись на груди. Я тяжело дышала… столько вопросов!

И ни одного ответа.

— Я после других, — я скривилась, — не буду. Не трогай. Пожалуйста.

Давид сматерился, шумно втянув воздух ноздрями. Я отошла на безопасное расстояние. Судя по загребущим рукам, Давид был голоден. И отнюдь не по еде.

— Не было других, — процедил тихо, — ты еще не поняла, что я был охрененно занят?

— Это не показатель!

— Я тебя встряхну как следует. Чтобы язык свой острый прикусила, — пригрозил Давид.

Я сделала еще полшага назад и уперлась в стекло. Внизу было страшно. Потому что высоко.

— Жасмин, — он сощурился, — даже если бы я хотел кого-то трахнуть помимо тебя, не смог бы.

— Что так? Появились проблемы? — замечаю ехидно.

Я вскрикнула: Давид сделал рывок, захватывая меня своими ручищами. И ни шанса на бегство. Вокруг талии крепко сжались пальцы.

Аж дыхание перехватило.

— Прости! Прости! — закричала я.

— Поздно! — прорычал Давид, — надо проверить, нет ли проблем! Ты идеально подходишь, жена.

Резкий бросок, и я оказываюсь на кровати. На большой такой. Словно для этих целей предназначенной — для наказания с плашкой восемнадцать плюс.

— Не жена я тебе! А свободная девушка, между прочим.

Глаза Давида в край почернели.

Мамочки.

Когда же я научусь молчать там, где говорить — чересчур опасно?

Я отползла на безопасное расстояние, не сводя взгляда с моего зверя. Совсем не ручного. Вот совсем.

Если раньше он ласку дарил, то сейчас в край огрубел. Меня своей собственностью до сих пор считает, хотя от него — и весточку ждать не приходилось.

— Ты занята. Мной, — отчеканил Давид, — в последний раз повторяю. Слушай и запоминай. Я никого не трахал. Даже если бы хотел, не сделал бы этого. Нож в спину не хотел получить. Достаточно мне одной психованной.

Я скрыла улыбку, отвернувшись.

У нас всякое бывало. Я винила Давида в смерти своих родителей, мечтала наказать его — жестоко, страшно. Беспощадно.

А теперь у нас двое детей, и я научилась жить без родителей. Тяжело, но научилась.

Прогнулся матрас, и я вздрогнула. Вспомнила о своей участи.

Когда я повернулась, Давид уже рядом был. Коленями матрас прогибал и приближался подобно хищнику. Я таким его никогда не видела. Разве что после тюрьмы — тогда он тоже был голоден по женской ласке.

Вены вздулись. И на лбу, и на руках. Взгляд тяжелый, многое переживший. Наверняка пульс зашкаливал, на лбу появилась капелька пота.

— Я тебя совсем не знаю, — признаюсь честно, — ты вернулся другим.

Давид тянется ко мне руками.

Ему все равно, знаю я его или нет.

Ему надо взять.

Удовлетворить.

А я для него до сих пор жена, несмотря на бумаги и махинации Эльдара.

Жена по природе.

— А кого ты знаешь? Слуцкого? — интересуется опасно.

Мне страшно смотреть на Давида.

Взгляд расфокусирован — в тумане все наверняка. Но жесткие пальцы уверенно снимают с меня водолазку, оставляя на мне только молочного цвета лифчик.

Взгляд дикий, животный. Но его руки умело расстегивают пуговицу на моих джинсах. Обтягивающих. Я видела, как он смотрел на меня весь вечер. Жадно и тяжело.

— Чего молчишь, Жасмин?

Мне нечего ответить.

За окнами очень темно. Я хочу попросить закрыть шторы, потому что рядом много высоток, а в номере горит свет.

Давид делает это сам, потому что ревнивый. Не хочет, чтобы кто-то увидел, как он будет трахать меня. И раздевать.

— Почему ты говоришь о Слуцком? — шепчу безвольно, когда он возвращается на кровать и продолжает раздевать меня.

Понимаю, что не смогу помешать. Даже если накрою его руки своими и попробую остановить, он все равно снимет с меня чертовы штаны, раздвинет ноги и…

— Ты изменяла мне?

Давид рванул мои джинсы в разные стороны. Ширинка затрещала и, поддавшись силе, сломалась. Он стянул с меня джинсы, заставив откинуться на спину. Грудь колыхалась от тяжелого дыхания. Я прикрылась — мне не нравился его вопрос.

— Разве тебе не все равно? — говорю на свой страх и риск, — тебя не было год, и я…

— Он тебя трахал?! — рычит, повышая тон.

Я вздрогнула. Хотела отодвинуться, но тяжелые руки в бедра вцепились и не позволили. Я поморщилась, наверняка останутся следы.

— Это все, что волнует тебя? Даже вопрос звучит эгоистично! Не трахал ли кто-то твою женщину?!

— Я задал вопрос, — недобрый хрип.

Я тихо вскрикнула. Давид порвал трусы, приподнял меня как пушинку и сдернул оставшееся белье.

И в губы впился нещадно, желая наказать меня за опасную игру, которую я со зверем вела.

— Презерватив нужен? — хрипит, жадно лаская мое тело. Грудь, шею, ягодицы.

— Я пью таблетки. Для здоровья. В этот раз не забываю…

— Охрененно.

Я думала, Давид будет раздеваться. Думала, у меня будет время. Переосмыслить, принять, покориться.

Но все произошло в считанные секунды. Звук расстегиваемой ширинки, грубые руки понуждают широко раздвинуть ноги, пальцы ласкают между ног, чтобы убедиться в моей готовности принять его.

Физической готовности, но не моральной. Это был животный секс, не более.

Давид усмехается мне в ухо. Я слышу, как изгибаются его губы.

Я хочу его. Противиться глупо.

Но еще я боюсь. И совершенно не готова. Морально.

Но Давид не слушает. Приспускает брюки и входит в меня. Собственнически, жадно, в порыве. И безумно тяжело.

Я охаю, сжимая его бедра своими. В глазах темнеет от мощного заполнения. От остроты чувств. От шока.

Я всхлипываю от эмоций.

Их много.

Неразличимых, новых.

Долгая разлука, это была безумно долгая разлука.

— Никто… никого у меня не было, — выдыхаю, как только могу снова глотать воздух.

— Я знаю, — сквозь зубы, тяжело, надсадно. Ему приходится замедлиться, потому что иначе не выходит. Ему приходится обуздывать свою жажду, чтобы не было больно.

Давид больше ничего не говорит. Он не здесь словно. В глазах нет ясности, до него не достучаться.

Он внутри меня. Автоматически трахает меня. Автоматически овладевает. Делает движения, в которых нет ласки. Не до нее сейчас, как бы я не молила о нежности.

Все заканчивается быстро. Давид кусает мои губы, шею и кончает в меня. Не спрашивая. Не прося разрешения. Это не тот мужчина, что спрашивает. Для него нет запретов.

Я смотрю в потолок, тяжело дышу и знаю наверняка, что ночь не закончилась. Это только ее начало. Быстрое удовлетворение, чтобы не разорвать меня в клочья от желания. Чтобы потом снова быть ласковым зверем.

Когда Давид выходит из меня, мы встречаемся взглядом. Мой — сумасшедший, испуганный, его — дикий, обузданный. Давид возвращался. Ненадолго.

— Ты хотел поговорить… — напоминаю осторожно.

Давид встает, заправляется. В руках появляется пачка сигарет.

Он жадно закурил и смерил меня пристальным взглядом. Я натянула одеяло до подбородка.

— Я уеду, Жасмин.

Сердце застучало сильнее. Я незаметно вытерла влагу в уголках глаз.

— Хорошо. Уезжай.

— Ты не поняла, — Давид помрачнел, — я тебя всяким Слуцким отдавать не собираюсь. Ты больше не будешь без меня.

Давид

Пять лет спустя