Пролог

С трудом затащив чемодан внутрь, плюхаюсь на диван. Даже раздеться и разуться не хватает сил. По снегу прошла, кажется, тысячу километров. К предоставленному мне дому не подъехать, пришлось идти пешком. Поэтому, добравшись, я закрываю глаза и дышу. Отдыхаю.

Но резко открывшаяся дверь заставляет вздрогнуть. Как это? Божечки! Здесь никого не должно быть!

— Ты кто такая?! — В двери появляется здоровый мужик в дубленке на голое тело.

Я вскрикиваю от ужаса. Пугаюсь. Я должна быть одна! Но тем не менее есть незнакомый мужик, от него валит пар, будто он только вышел из бани, волосы же его припорошены снегом. Откуда он взялся? Кажется, к дому что-то пристроено. Дым. Валил дым, а я, дура, так устала, что не сообразила, что это ненормально. Услышав шум, произведённый моим появлением, этот человек — хозяин? я же не могла перепутать адрес? да и ключ подошёл... — поспешил в дом, набросив куртку из дублёной овчины на плечи. И всё. Никакой другой одежды. Прикрыл достоинство рукой и смотрит на меня, как злобный хищник. В свободной руке медная кочерга. Кто он? Беглый уголовник? Мама дорогая.

— Кто я?! — поднимаюсь с дивана.

У меня аж дух захватывает от возмущения. И до меня вдруг доходит. Мне говорили, что он живет где-то в деревне. Присматриваюсь. Вроде бы похож. Но я даже представить не могла, что его жена отправит меня в один с ним дом.

— Да! Ты?! Кто ты такая и зачем вломилась ко мне?

— Вломилась? У меня ключи! Мне сказали, что я могу здесь остановиться.

— В моём доме?!

— Мне тоже не нравится сложившаяся ситуация, и прекратите мне тыкать. Мы с вами даже незнакомы. Меня отправила сюда ваша жена. Я лишь выполняю свою работу. Поэтому относитесь ко мне с уважением.

— Влезла в мой дом. Натоптала, испачкала диван, и я должен к тебе с уважением? Бежала бы ты отсюда, девочка! Домушница! Лет вроде много, должна понимать, что один на один с незнакомым мужиком опасно.

Он назвал меня старой и глупой?! Отлично. Но главное — дело.

Пытаюсь собрать в кучу мозги. Действительно, наедине с мужчиной страшно. Особенно с таким, как этот. Настоящий дикарь. С рельефным сильным торсом и мускулистыми ногами. Быстроногий породистый жеребец. Судя по цвету загара на мощной груди, летом он работает на свежем воздухе без майки. А ещё лучше бы он положил кочергу и прикрылся двумя ладонями, а то в одной руке эта его штуковина едва умещается. Дискомфортно.

Заметив мой взгляд, дикарь зло ухмыляется.

Отворачиваюсь. Позор какой.

— Чемодан бери и на выход. Мне домыться нужно. Ни на что не рассчитывай. Даже если очень хочется, ты не в моём вкусе. Я не люблю наглых и отчаянных баб, лезущих в окно.

— Даниил Александрович Михайлов?! Это ведь вы? Я доверенное лицо вашей жены Елизаветы. Она сказала, что я могу здесь остановиться, —

рычу с обидой, встав вполоборота к этому эксгибиционисту. И смотреть на него неприятно, и работу выполнить нужно.

— Не знаю такую.

Меня предупредили, что он настоящий дикарь. Грубый и бездушный. Я видела его фото. Свадебные. Там он был гладко выбрит и полностью одет. Естественно, я его не узнала. А сейчас лицо заросшее, его украшает густая длинная борода, волосы давно не стрижены.

— Мне нужен ваш паспорт. После того как подтвердится ваша личность, вы должны будете отказаться от доли в праве собственности на жилое помещение по улице…

— Дай-ка мне сюда эту бумажку, — тянет руку, кочергу при этом не отпускает.

Значит, это другая рука. Резко отворачиваюсь и смотрю в стену. На ощупь отыскиваю документ в папке.

Его конечность сильная и загорелая, покрыта тёмными волосами и туго переплетена венами.

Но тело… Закрываю глаза и вижу его без одежды. Стукните меня кто-нибудь. Я же на работе.

Не смотрю на него, но кожей чувствую его злобную ауру. Он читает вслух бумагу, затем рвёт и отдаёт мне.

— Вы что наделали?!

— Вали обратно в город! Дверь за собой закрой. И не пускай больше холодный воздух.

Исчезает в какой-то комнате за дощатой дверью.

Вздыхаю! Медленно, но очень решительно подхожу к этой самой двери и стучу в неё кулаком, разозлившись. У меня нервы ни к черту. Поэтому, когда меня что-то выводит из себя, я не могу остановиться.

— Даниил Александрович, я так понимаю, произошла какая-то путаница и ваша жена поселила меня не в тот дом. Или вы не должны были жить здесь, но это не меняет того факта, что вы не можете просто выставить меня среди ночи на улицу! Вы понимаете, что там света нет? Уже поздно. Я сюда еле добралась. Там темно, хоть глаз выколи!

— Посвети фонариком телефона. В любом случае я ничего не подпишу. Позвони друзьям. Пусть заберут.

Глава 1

— Я взрослая, независимая женщина и не боюсь шататься по ночному лесу в одиночестве! Я сильная! Я смогу! — стучу зубами, пру через снег, тащу чемодан. — Я не дам себя испугать как-то мужику в дублёнке. Смотри-ка, возомнил себя пупком земли! Скотина двухметровая! А-а-а! — ору, прибавляя сил!

Закашлявшись, перестаю орать, понимая, что тут же сипну. Делаю шаг и теряю сапог. Снова кричу, хочу зарыдать, но не смею. Холодно. Всё заледенело. Я ранимая натура. Но когда меня садят на коня, я вначале страдаю, а потом иду к цели напролом. Он у меня всё подпишет и получит!

Хорошо, что много снега. С ним не так темно. И вообще красиво. Надо думать только о хорошем, искать положительные стороны. Паскуда бородатая! Хорошее. Думать о хорошем. Лес зимою словно околдован. Вокруг под светом луны сверкают ели, сосны, искрятся берёзки. Шикарно.

Тишина. Покой. Кажется, всё замерло вокруг. Но нет, жизнь продолжается. Куча следов. Наверняка это хищные звери расчертили снег вдоль и поперёк, оставив свои следы. Упс!

— Мама! — Буквально подпрыгиваю, несусь как угорелая.

Вот эти следы в центре мне не нравятся. В отпечаток передней лапы встает задняя, очень похоже на метки собаки, но крепче сжаты пальцы и подушечки как будто продолговатей, твёрже, словно крупнее когти, два средних пальца длиннее крайних.

— В-в-вол… Не буду это говорить вслух. Мамочки. Дружбан моего муженька всегда говорил, что мысли материализуются, а если не произносить вслух, то этого не будет! Не будет! Не сбудется! Боже мой! — оборачиваюсь и четко вижу, как из-за ствола дерева выглядывает лобастая голова, уши торчком. — Мама! Подхватываю чемодан и бегу трусцой. Сил нет вообще, на последнем издыхании я вываливаюсь на дорогу.

— Д-д-дорога! Д-д, — зуб на зуб не попадает, ног я уже не чувствую

Дышу рвано. Подёргиваясь, хватаю ртом воздух. Лёгкие обжигает холодом. Я сейчас просто упаду лицом в снег и замёрзну насмерть. Но ноющие от холода и ветра глаза вычленяют в темноте полоски света. Они приближаются. Надежда окутывает невидимым теплом, и я черпаю откуда-то силы.

— Эй! — Бросаю чемодан, начинаю скакать, размахиваю руками.

Выбегаю на центр дороги, дабы не дать машине проехать мимо. Едва держусь на ногах.

— Глянь, Пятро, снягурка! Ты откуда тута?

— Уважаемые мужчины! — улыбаюсь замёрзшим ртом.

На меня пялятся сразу шесть глаз. Все трое молоды и, очевидно, под завязку наполнены мужским семенем. По идее, если выбирать из двух зол, то изнасилование всё равно лучше, чем смерть от холода. Они хватают мой чемодан, забрасывают в багажник. Запихивают меня на заднее сиденье, где уже гостеприимно распахивает для меня объятия один из моих случайных попутчиков. Второй за рулем, а тот, что был на переднем, зачем-то тоже садится рядом со мной. На заднее. Ко мне. Мамочки. Опять страшно.

— Вы не могли бы меня подбросить до некоего гостевого дома?

— Не боись, краля, обещаем не приставать! — ржач.

— Ага, — кривое объятие за плечи, снова смех. — Погреем. У нас настойка есть. Димас, поройся в бардачке.

Суют мне мутную бутылку. И фляжку толкают, накидывают засаленное дырявое покрывало на плечи. Колочусь.

Чувствую запах нестираной одежды, пота и земли. Перегара.

Толкаю рукой неопознанную жидкость.

— Спасибо.

Коллективный смех.

А ещё ёлочка. Зелёная, гадкая. Вонючая. Ненавижу эти чёртовы освежители воздуха! Интересно, если меня вывернет, они на меня не позарятся?

Красная «нива» трясётся по разбитой дороге, и если учитывать, что меня в принципе всегда укачивает, а ещё я давно не ела и боюсь, то к горлу подкатывает тошнота.

— А ты откуда такая чистая, красивая? — опять гогот.

— Замёрзшая. Аки, блль, снеговик, — еще гогот.

— Снежная баба.

Гомерический хохот.

Мне очень холодно. Печка работает, но всё равно. Рот почти не слушается. Еле-еле получается выговорить:

— Ненавижу Даниила Александровича Михайлова.

— Шо?

— А я смекнул, — лыбится тот, что за рулём. — Она от Дикаря ползёт. Только он мог такую снежную бабу взашей вытолкать.

— Дыа-а, — ещё одно объятие.

— Долго ещё? — Покачиваюсь в ритм прыгающей «нивы».

Все, как и я, зовут его Дикарем. Надо ж. Похож, значит.

— А ты как платить за проезд собираешься? — интересуется тот, что слева.

Самый наглый и дерзкий. Это он всё время пытается обнять меня. Понятно, на что именно он намекает.

— У меня сифилис, — поворачиваюсь к соискателю платы, отвечаю совершенно спокойно. Немыми губами. Он хмурит косматые брови.

— Да ну.

— Ну да, год уже как. — Губы пересохли, но немного оттаяли.

— Гонишь! — гыкает тот, что за рулём.

— Ай, пацаны, везем её к Степановне, у них, у городских, какой только дряни нет, ну её на фиг. Меня потом Дунька кокнет. Они там сигары какие-то электрические курят, может, и болезни заморские есть. Я бы не рисковал. Да и не согласится она со всеми сразу.

Услышав последнее, я хватаю чью-то кепку из кармана сиденья. Меня выворачивает. От холода, голода, стресса и злости. А ещё от ёлочки. Будь она неладна.

Мужики выкидывают меня у какого-то дома, орут вслед, чтобы я заплатила за кепку, и ещё долго вспоминают мою мать и всех ближайших родственников.

Умываюсь снегом. Полощу рот и плетусь к калитке первого попавшегося дома. Стучу. Громко лает собака. Меня аж передёргивает от того, что может ждать внутри. Но дверь на крыльце скрипит, зажигается свет. Судя по голосу — пожилая женщина. И она спрашивает о том, кто я. Объясняю. И, привалившись к забору, с радостью узнаю, что это тот самый гостиный дом. Не обманули. Привезли.

Слава богу, у меня есть деньги. А предложенная мной сумма для Степановны целое состояние. У неё тепло, топится печь, есть еда и где помыться. Вымыв руки, с жадностью грызу хлеб и, упав на кровать с косым десятком подушек, благодарю всевышнего за то, что всё ещё жива.

Не могу пошевелиться. Я выпью молока и просплю до утра. Надо закрыться в выделенной мне комнате. Рада, что Степановна сама готовит еду и ванну, потому что я не могу даже пальцем пошевелить. Всё тело горит после мороза.

Слышу, как скрипит дверь. Стук, тяжелые шаги. Степановна кого-то приветствует, а дальше... Дальше я хочу схватить кочергу и выбежать в сени.

— Чужачка здесь?

— Ага, — слышится скрип, будто кто-то давит на стол. — Доползла.

Как быстро добрался, сволочь. Он говорит что-то ещё. Степановна хохочет. Такое чувство, что она замешивает тесто. Пахнет дрожжами. А значит, утром будет свежая выпечка.

Но главное, что я слышу его голос. Один раз общалась, а запомню паскуду на всю оставшуюся жизнь. Ползу к двери. Оглядевшись, тянусь за ручкой от швабры, как же удачно её здесь оставили. Видимо, предыдущие гости подпирали ею дверь. Замка-то нет.

— Убью! — Кидаюсь на дикаря.

— Смотри-ка, живая, думал, не дойдешь, — усмехается.

На этот раз одетый. Ненавижу, а ещё почему-то хорошо помню, как эта дубленка смотрится на нем без ничего.

— Это хорошо, Барби. Опыт — это всегда хорошо! Ты смогла!

— Я тебе сейчас покажу опыт! Да я тебя! Меня чуть не сожрали волки! А ещё мужики местные надругаться, поиметь хотели в грубой форме! Да я колени до сих пор разогнуть не могу! Они как каменные! Тварь!

— Если бы ты встретила волков, тебя бы здесь не было.

Кидаюсь на него по новой. Степановна бросает тесто и ловит меня за руки. Обзывает окаянной и болезной, просит остановиться. Перемазывает в муке. А я смотрю на него и снова дёргаюсь. Глаза в глаза, зубы сводит аж до оскомины.

Дикарь, вошедший в комнату, занимает собой половину помещения. Ровно такого же объёма моя к нему ненависть. Но биться с ним не смогу. Не сейчас. Надо поднакопить силы. Потом мстить.

— Скотина! — отпихнув Степановну, ползу обратно, к своей комнате.

Сил хватает только для того, чтобы схватиться за косяк. Буравлю этого гада взглядом полным вражды и презрения. На хрена он сюда припёрся? Что ему нужно? Валил бы в свою баню! Домываться! Не-на-ви-жу!

Взглянув на меня ещё раз, дикарь спокойно прощается с хозяйкой.

— Доброй ночи, Степановна. Дрова привезу завтра. Как обещал.

Зло смотрю на захлопнувшуюся дверь. Вернуться в свою комнату не могу. Аж голова кружится. И качает. И пальцы. Пальцы ног… Я их не чувствую. Надо растереть, но я не в состоянии.

А Степановна смеётся.

— Что вас, — пауза на передых, — так развеселило?! — выталкиваю слова, как будто ножом ковыряю застрявшую в бутылке пробку.

— Надо же. Притащился проверить. Видать, понравилась.

— Кому? Кто? — истошно пищу, съезжаю по косяку на пол и, плюхнувшись на попу, широко расставляю ноги.

Ко мне подбегает пушистый кот, начинает тереться, задрав хвост. Перепрыгивает мои ноги туда-сюда.

— Дикарю нашему. Михайлову.

— Чего?!

— Да он сроду сюда не приезжал просто так.

— Боится, что в тюрьму его посадят за убийство моё, вот и прискакал. Он меня на мороз выкинул. — Оборачиваюсь, печалясь, что хлеб и молоко остались в комнате, а кот тем временем трётся активнее.

Хорошо, что у меня нет аллергии.

— Ну-ну! — смеётся хозяйка и зовет кота, качает головой, продолжая возиться с тестом. — Он ничего не боится!

Глава 2

Под утро я успокоилась. Разобралась в себе и пришла к выводу, что самое главное — это выполнить свою работу. Я сюда не отдыхать приехала. И пусть всё пошло не по плану. Но я должна утихомириться и вернуться к тому то, что обязана сделать.

— Доброе утро! — Выползаю из комнаты, усаживаюсь за широкий, покрытый белой клеёнкой с выбитыми цветочками стол.

Степановна ставит передо мной тарелку со свежими булочками и большую кружку тёмного дымящегося напитка.

Пробую на вкус. Эх, не кофе.

— Это что?

— Цикорий.

— Ой, — морщусь, — я такое не пью.

— Ты давай не привередничай, цикорий так-то для организма гораздо полезнее, чем ваш кофе, он нормализует микрофлору кишечника, укрепляет иммунитет, чтоб никакая соплюха к тебе не прицепилась.

Смеюсь. Степановна напоминает мне давно умершую бабушку. У неё в хате было так же уютно и тихо.

— Значит, кофе не будет?

— Не. — Хлопочет у мойки хозяйка. — Он тебе только кальций из костей вымоет. Будешь падать и ломаться.

Снова улыбаюсь. Как же всё-таки хорошо, когда не холодно. Ко мне на колени запрыгивает кот. Тот самый, что тёрся вчера весь вечер. Я не фанат разного рода живности, но если уж выбирать между кошками и собаками, то я предпочитаю первых. Кот Васька вроде милый. Глажу по спине. Он прогибается, начинает урчать. Можно сказать, даже ластится.

— Любят тебя мужики, не успела приехать, а уже шестеро на твоём счету, — смеётся хозяйка, а я даже думать не хочу, о ком речь. — А в глушь нашу зачем забралась? Чай не курорт!

— Я доверенное лицо Елизаветы Михайловны.

Степановна оборачивается. Замолкает. Хмурит морщинистое лицо и отбирает у меня тарелку с булочками.

— Знала бы, не пустила бы.

— Зря вы так. Она просто хочет окончательно разорвать отношения с бывшим мужем. Её право. Он вон какой агрессивный, небось лупил её.

Степановна бесится от моих слов. С грохотом переставляет кастрюли.

Вспомнив дикаря, я аж вздрагиваю от гнева. Внутри всё закипает. Не знаю, как буду заставлять его что-то там подписывать, когда я хочу его прибить. Ну или воткнуть ручку в красивый глаз.

— Если бы я могла, я бы её в смоле выкупала. Шмара она третьесортная, твоя Елизавета.

— Только не говорите, что дикарь застукал её с его лучшим другом и сбежал в лес, опечалившись.

— Хуже, — гневно размахивает поварёшкой Степановна, продолжая крутиться на кухне.

И не рассказывает, а жаль. Несмотря на ненависть к нему, я бы послушала.

— А кто он, дикарь ваш, по профессии? Судя по Елизавете, у него должно быть какое-то образование.

— Слушай, — останавливается Степановна, опершись о стол, — я чужие секреты ковырять не хочу. Спроси у своей Елизаветы, как у них всё было, мне прям интересно, что она расскажет.

Вздыхаю, подтягиваю обратно хрустящие булочки. Жую. Конечно, ничего такого спрашивать у своей начальницы я не собираюсь.

— Ну не знаю. Мы, естественно, едва знакомы, но она мой работодатель. Предложила хорошие деньги. Так что…

— А ты, как я посмотрю, расхитительница мужских сердец? Я утром на почте была, там Петро с приятелями только о тебе и говорят. Просят у меня ключи от хаты и ржут аки припадошные.

— Да никакая я не соблазнительница. Обычная совершенно. Более того, я обиженная жизнью дура.

— Чё мужик какой нагадил?

— Как вы догадались?

— Да это обычная история. Да и орала ты вчера уж больно душераздирающе. Как будто за всё сразу. Будто накопилось.

Махнув рукой, демонстрирую полное отсутствие желания говорить об этом.

— Да ладно. Вы там в городе психологам специально платите за разговоры по душам. А тут бесплатно, — смеётся хозяйка, кряхтя и ковыряясь в печке.

Кот спрыгивает с колен, начинает ходить кругами, ласкаясь о мои ноги. Не знаю почему, но всё же решаю поделиться. Может, и вправду накипело.

— В общем, был у меня муж, гражданский к счастью, и теперь уже бывший. Жили мы с ним вместе в съёмной квартире, оплачивал её он, а я покупала продукты, готовила и убиралась. Работала. Мы жили и планировали, что поженимся по-настоящему, он регулярно повторял, — рассказываю, а у самой аж слёзы накатывают от обиды, — трындел, что мечтает познакомить меня со своими родителями. Когда он с лучшим другом решил открыть общее дело, то попросил помощи. Ради него, как любая влюбленная дура, я была готова на всё. Ну и, естественно, помогла взять кредит на крупную сумму. Муженёк уверял, что бизнес выгорит, дела быстро наладятся и всё у нас будет хорошо. Я верила. Взяла в банке для него деньги.

— Ох, — разгребая золу, вздыхает Степановна

— И вот мне понадобилось поехать навестить родителей в другой город. Мама плохо себя чувствовала, и я решила пожить у них неделю. Мы созванивались, всё было замечательно, а когда я приехала домой, то не обнаружила ни любимого, ни большей части своих вещей. Пропал ноутбук, колонки, золотые украшения, деньги, которые были отложены на жизнь и погашение кредита. Я кинулась звонить ему, но телефон он не брал, а потом и вовсе оказался вне зоны доступа. Позвонила другу, с которым у него был бизнес, и тот меня просто шокировал. Сообщил, что не знает, где мой товарищ. Они уже полгода как не общаются и ни о каком таком совместном бизнесе он и не слыхал. Я, как полная дура, надеялась, что «любимый» появится, объяснит всё. Ждала его. Но через пару недель в квартиру пришла хозяйка и сказала, что я должна за квартиру, за несколько месяцев. Оказалось, он и её не оплачивал. В тот день я резко поумнела. И повзрослела лет эдак на двадцать, — вздыхаю, покачивая цикорий в чашке и разглядывая пузырчатую пенку. — Так что на мне кредит, у меня нет жилья и впереди смутное будущее. Поэтому мне очень нужна эта работа, даже если ради неё придётся общаться с вашим дикарём. Будь он неладен!

Поёжившись, делаю глоток.

— Не повезло, но мы, бабы, частенько страдаем из-за мужиков. Звать-то тебя как, несчастная? — Моет руки Степановна.

Ответить я не успеваю, так как Степановна бросается к окну. К дому подъезжает большой грузовик с чёрной кабиной. Кузов доверху набит дровами. В крови снова закипает ярость.

Явился. Смотри-ка, какой обязательный.

За ночь я, конечно, основательно перебесилась, но отголоски ненависти никуда не делись. Он. Выкинул. Меня. На мороз! Зубы скрипят от негодования.

Из-за него я познакомилась с Петькой и друзьями. И благодаря ему я всё ещё не чувствую мизинец на правой ноге. Что не есть хорошо, возможно, придется его ампутировать. Но мне нужна эта работа.

Хотя, надо быть с собой честной, если бы ко мне в дом ввалилась какая-то странная женщина, думаю, я бы тоже её выгнала. Правда, наверное, не так жестоко.

— Данила! Приехал! — Разулыбавшись, хозяйка хватает вещи с гвоздя на стене и кидается в сени, совсем по-молодецки, явно забыв о своём почтенном возрасте.

Встаю. Надеваю куртку. Не могу заставить себя выйти на улицу. Наблюдаю за происходящим во дворе через окошко на крыльце. Степановна, набросив на голову пуховый платок и накинув меховой тулуп, крутится вокруг дикаря. Наверняка предлагает ему еду, разного рода услуги, в том числе связать тёплые носки из овечьей шерсти.

А он открыл кузов, надел перчатки и легко перебрасывает чурки на землю. Как будто они вообще ничего не весят.

Терпеть не могу этого негодяя, но он такой сильный и ловкий, даже в приступе ненависти завораживает. Дальше хуже. Дикарь, очевидно, вспотев от работы, скидывает свою дублёнку. Остаётся в чёрной шерстяной шапке и такого же цвета свитере, который туго обтягивает мускулистый торс. Начинает колоть дрова, дабы сложить их Степановне под навес. И, конечно, зрелище ужасно неприятное. И совсем даже не залипательное. Но как бы там ни было, придётся выполнить свою работу.

Выхожу на крыльцо. Смотрю на него искоса. Жду. Он меня словно вообще не замечает. Можно подумать, он не догадывается, что я всё ещё здесь.

— Заболеть не боитесь? — спрашиваю как можно более равнодушным тоном.

— О, чужачка, я думал ты уже покинула нас! Даже не мечтай убить меня. В руках топор, так что я за себя не отвечаю.

Закатываю глаза. Немного совестно за свою истерику. Он ведь мне ничем не обязан.

— И всё же замерзнуть не боитесь, господин Михайлов? Я бы вам посоветовала одеться. Слышали такую аббревиатуру ИВЛ?

— Искусственная вентиляция легких? Ну куда уж мне, городская дама с бумагами.

Стук, поленья разлетаются в разные стороны. Почему мужики так любят колоть дрова? Наверное, это что-то из древности. Истинная природа прорывается наружу. Периодически.

— Вчера ты хотела меня убить, чужачка, что же изменилось?

— Я и сейчас не против жестоко отомстить, однако, как это ни прискорбно, мне всё ещё нужна ваша подпись.

Усмехается, вытерев потный лоб, закатывает рукава, демонстрируя крепкие, сильные руки, и продолжает колоть.

Закутавшись, спускаюсь с крыльца. Опираюсь о ствол обсыпанной снегом берёзы. Мне нужна эта работа, мне необходимы эти деньги. Как бы он ни был мне неприятен. Он должен всё подписать. И поехать со мной к нотариусу.

В тот момент, стоя у дерева, я даже не подозревала, что дальше всё станет только хуже.

Глава 3

— Уходи! — Перестает работать дикарь, отбрасывает топор в сторону.

Смотрит на меня, как на поехавшую головой. Холодно и совсем не дружелюбно. Степановна о чём-то болтает. А меня так злит вся эта ситуация. Вот что я ему сделала, что он так мрачно глазеет? Не я его на мороз к волкам выкинула. Кутаюсь в расстёгнутую куртку и нервно отираюсь о ствол берёзы. Не могу успокоиться. То отлипаю от коры дерева, то снова к ней.

— Никуда я не пойду! Я не у вас дома и не обязана вам подчиняться! Это гостевой дом, и если хозяйка…

— Уйди, кому сказал! — грубо рычит.

Достал, сил нет. Впрочем, ответить на очередное хамство я не успеваю, дикарь пугает меня. Рванув с места, толкает на снег и валится сверху. Лицом к лицу. И я смотрю на него, полуприкрыв глаза, едва сдерживая рвущее глотку дыхание.

А он грубым движением огромных лап заставляет меня повернуть голову, чтобы я успела увидеть, как с веток одна за одной, будто мы на полосе препятствий с частоколом и лезвиями, падают сосульки. Обледеневшая жидкость в виде заострённой палочки со свистом втыкается в сугроб возле моего бока.

— Надо было дать им воткнуться в тебя.

Опасливо вздрогнув, возвращаюсь к его лицу. Мы продолжаем друг на друга смотреть. И это совершенно неправильно, потому что нельзя ненавидеть и впитывать чей-то образ так тщательно. Это несопоставимые вещи. Однако тяжесть его тела неожиданно трогает тайные струны, пробуждая животные инстинкты.

Это как некоторым женщинам доставляет удовольствие, когда их таскают за волосы, так и тут... Мне неосознанно нравится быть придавленной этим грубым скотиной. Но я скорее отгрызу себе руку, чем он узнает о том, как от его веса неожиданно сильно ноет грудь и по немыслимой причине опаляет жаром низ живота. Становится влажно между бёдер. С ума сойти. Убила бы. Он сильный зверь, а я беззащитная крошка. И я не выношу его близости. Немыслимо грязные ассоциации и нехватка кислорода делают своё дело, я позорно завожусь с полуоборота, лёжа под ним. Тем не менее эта мерзкая тайна уйдёт со мной в могилу! Ни за что и никогда!

— Слезьте с меня, Даниил Александрович. — Стараюсь отодвинуть лицо как можно дальше, чтобы оказаться от него на расстоянии.

Он медленно повинуется. Продолжая цеплять меня тёмным, беспощадным взглядом.

— У тебя глаза блестят, чужачка, как у течной кошки. Держи себя в руках. Говорил же уже — даже не рассчитывай.

Сжимая зубы, мечтаю послать его на хрен. Но тогда он точно ничего не подпишет.

Дикарь возвращается к своим чуркам и топору, периодически окидывая меня взглядом, и усмехается, будто прочёл мысли и разгадал самую сокровенную тайну.

Даже встать не помог, руки не подал, приходится самой из сугроба выкарабкиваться. Сижу в снегу и язык не поворачивается этого гада за спасение благодарить. Вот другому бы сказала «спасибо», ещё и пожелала бы здоровья. А дикарю в самый раз фак показать за то, что выводит меня из равновесия во всех смыслах сразу.

— Тебе нужно поторопиться, чужачка. Автобус у нас приезжает раз в неделю. Вот сегодня в четыре тот самый рейс. — Удар, щелчок, и поленья разлетаются, тяжёлое мужское дыхание — и новый удар.

Степановна охает и качает головой, словно я такую глупость совершила, когда под деревом стояла, почти как перед идущим на скорости поездом рельсы перебегала. Откуда я знала, что у них березы-убийцы кругом растут?

Собираясь встать, пытаюсь собраться с мыслями, но в этот момент во дворе появляется незнакомый молодой мужчина, он перепрыгивает забор. Здоровается с дикарем за руку, отдает Степановне пакет и спешит ко мне.

Открыв рот, продолжаю греть свой сугроб. Я как рожь, высеваемая и прорастающая осенью, но при этом зимующая под снегом.

— Здравствуйте. Меня Семён зовут, — любезно. — Что же вы в снегу-то сидите? Вставайте скорее, опять замёрзнете. Я вчера вас видел ночью. У нас со Степановной дома соседние, — подаёт руку, помогает, улыбается. — Но подумал, неловко это, решил через забор перемахнуть к себе. Дабы вас не стеснять.

Дикарь молчит, только смотрит на всё это искоса. Рубит дальше.

— Познакомьтесь, это Семён — главный человек в деревне. Он наш староста. Вот почему я говорила про шестерых покорённых тобой мужчин, он тебя как в окно увидел, так строго-настрого мне приказал приютить, вот у меня выбора-то и не осталось, — смеётся Степановна. — Про таких, как наш Семён, говорят: человек на своём месте. Он в должности старосты уже четвёртый год. Мужики отсюда бегут, а он наоборот — старается.

— Ну полно, Степановна, не шутите так, нашей гостье неудобно, — добродушно улыбается мне розовощёкий блондин, судя по выбивающимся из-под шерстяной шапки светлым прядям.

Он тоже крупный, тоже высокий, широкоплечий. Местный староста напоминает Кристофа из детского забугорного мультфильма про холодное сердце.

— Мы нашего Семёна очень уважаем и кандидатуру активного и инициативного молодого мужчины на роль местного управленца выдвинули без долгих раздумий. Оно и понятно, ведь Семён местный. Он здесь родился и работает.

— Ну захвалила прям, Степановна. Свою главную задачу вижу в решении житейских проблем сельчан, — отмечает староста, глядя на меня добрыми, открытыми голубыми глазами.

Стук топора продолжается. А Степановна всё хвалит Семёна. Оно и понятно почему. С виду хороший человек, не то что некоторые.

— Под его чутким руководством местные жители обустроили Дом культуры. Совместными усилиями отремонтировали крышу, приобрели и установили новый электросчётчик. Так сказать, для создания уюта. Причём все расходы покрываем сами, благодаря работе учреждения. У Семёна нашего можно провести любой праздник. Все условия для этого созданы: просторное помещение, столы, печь. Так что если день рождения на носу, то можно. А ещё за плечами Семёна ремонт дороги, ведущей на местное кладбище, организация совместного досуга для сельчан и многое другое. Любое дело доводит до конца и готов лично помочь каждому. Если нужно, то и лекарство купит в аптеке, и денег на телефон положит, даже давление мне измерит, ну и просто побеседует по душам. Семён он такой.

— Ай, — машет руками, подходит к Степановне и крепко её обнимает, — мы же как семья.

Жмёт к себе, хохочет.

И, пока Степановна нахваливает старосту, её слова перебивает уникальный голос топора, который очень трудно спутать с чем-то другим. Брутальный, но при этом простой и незатейливый — треск щепок с ветками.

— Да хватит уже, Степановна, всё обо мне да обо мне. Звать-то вас как, прекрасная гостья? — добродушно улыбается Семён.

— Забава, — отвечаю я.

— Вот это да! Забава, надо же! Ух как красиво, — делает моему имени комплимент староста поселения.

Степановна и Семён удивляются. Переглядываются. Ну потому что они воспитанные, добрые люди.

А дикарь, услышав моё имя, усмехается. Кто бы сомневался. Он уже складывает расколотые дрова под навес. И спустя какое-то время сбрасывает перчатки.

— Всё. На сегодня закончил, Степановна. Поехал. Дел полно, остальное на неделе понемногу расколю, — ещё раз ухмыляется, обернувшись. — Семён и Забава, совет да любовь.

Открывает ворота. Забирается в кабину. Как заворожённая смотрю за его грубыми, хищными движениями. Нет в них ни капли приветливости. Ещё и над именем моим поиздевался. Дикарь. Отмираю только тогда, когда он закрывает дверь авто, пытаясь выехать со двора.

— Стойте, мне же подпись ваша нужна, Михайлов! Давайте поговорим как взрослые люди. Ну погодите же вы!

Но он не обращает внимания. Ну не кидаться же под грузовик в самом деле. Переедет же. С него станется.

Глава 4

Я пожалела, что выбежала ловить Михайлова без шапки. Уши мерзнут и лоб. А ещё хочется орать матом. До сих пор не могу успокоиться и принять тот факт, что он просто уехал. У меня тоже есть гордость, поэтому мне вся эта ситуация ужасно не нравится. Не облапошь меня бывший и не нуждайся я так остро в деньгах, я бы уже послала дикаря в пешее эротическое.

Задумавшись, неосознанно разглядываю Семёна. На его тёмную вязаную шапку медленно опускается снег. Интересно, что белый снег белым почти не бывает, он то пепельный, то слегка розовый, то почти синий. Сейчас вот голубенький. Всё зависит от того, какое в этот момент небо.

Но головной убор старосты может подождать. Сейчас другое. Сердце колотится от злости и бешенства, не знаю, что делать дальше. Бежать за его машиной, петляющей между деревьями, тупо и недальновидно. Опять замерзну и нарвусь на неприятности. Надо ехать. Но на чём?

— Не обижайтесь на него. Он мужик неплохой, просто резкий, — привлекает моё внимание Кристоф местного разлива.

Смотрю ему в глаза. Какие же они всё-таки у них с дикарем разные. У этого даже лучики морщинок вокруг добродушные и славные. А глаза дикаря будто чёрная ночь. Бездна, в которую смотришь и забываешь своё имя. От таких лучше держаться подальше, и кто-то там наверху явно проклял меня, раз доверил мне эту работу, вынудив общаться с ним.

— Да я не обижаюсь, просто мне нужна его подпись.

Семён простодушно улыбается. Хочет что-то сказать, но хватает ртом ледяной воздух и делает паузу, во время которой с интересом меня разглядывает. Я отвожу глаза первой.

Не люблю, когда так откровенно рассматривают. Мне неловко.

— Хотите, я устрою вам экскурсию по нашим чудесным местам?

Честно говоря, не хочу. Я вообще предпочла бы вернуться домой и забыть всё, что тут произошло, как страшный сон. Но работу надо сделать. И затягивать нельзя. Елизавета может попросить кого-то другого. Потому у меня не так уж много времени, и совершенно неинтересно тратить его на прогулки. Мне нужно получить деньги и погасить часть долгов. Но идти пешком до дома дикаря я не хочу. И где гарантия, что он поехал домой? Теперь понятно, почему бывшая жена предложила круглую сумму, чтобы уговорить его. Он же невыносимый.

— Семён, давайте выясним сразу. Я здесь исключительно по работе. Но машины у меня нет, поэтому я бы очень хотела, чтобы вы помогли мне добраться и у нас сложились дружеские отношения. Моя тётка работает в администрации города, я бы могла замолвить словечко за ваше место. Возможно, удастся выбить для вас турник или качели.

Семён моментально соглашается. Рада, что он принимает мои условия. Я сыта по горло мужиками и меньше всего хочу бухаться в новые отношения, поэтому не надо на меня так пялиться. Я понимаю, что из невест тут, скорей всего, только Степановна и её подружки, но всё же не стоит.

— Ой, Забавушка, вы мне лучше скажите, как вам у нас?

— Отлично, только холодно. Всё время хочется кашлять, — подношу кулак к лицу.

— Это от мороза. Он трескучий, обжигает. Мне кажется, это дело привычки, да и сапоги у вас на тонкой подошве. Вы мне скажите, куда вас отвезти?

— К Михайлову.

Смеётся.

— Так он же только что здесь был.

Отчаянно развожу руками.

— Посоветуйте, пожалуйста, как найти к нему подход.

— Да никак, собственно. Он ни с кем не общается. Дикарь — он и есть дикарь.

Обернувшись, обнаруживаю, что Степановны и след простыл. Мы со старостой один на один. Страха рядом с незнакомым Семёном я не испытываю, однако его желание познакомиться поближе немного напрягает. Топчусь на месте. Снег под ногами трещит совсем не радостно, а зло и скрипуче, будто пугается меня и ситуации в целом.

Староста Семён никуда не уходит. А я приоткрываю рот, пытаясь придумать фразу как можно умнее, а не кричать сходу: «Эй, чё ты стоишь, гони за ним!»

Накидываю капюшон, шмыгнув носом. Со стороны я выгляжу немного ненормальной со своим желанием бежать за дикарем, но чем быстрее я получу его автограф, тем раньше вернусь в город. К тому же Елизавета обещала премию за скорость выполнения задачи.

— Понимаете, Семён, — начинаю как можно деликатнее, а тот приветливо хлопает пушистыми светлыми ресницами, — я доверенное лицо его бывшей жены, Елизаветы. Будучи замужем, она купила на свои средства огромную квартиру в центре, но, так как имущество приобретено в браке, а детей у них нет, ди... Михайлов имеет право на половину. Но это ведь несправедливо! Не должен он претендовать. Не его это деньги.

Услышав это, Кристоф-Семён по-простецки хлопает меня по плечу и улыбается ещё шире.

— Это она вам рассказала? Вот эту вот версию?

— Ну да.

Семён грохочет, надрывая живот. Что такого смешного я сейчас произнесла?

— Вы знаете, куда именно он поехал? — спрашивает у меня.

— Домой, наверное, заниматься собирательством, искать еду, ковырять в земле червей. Что там ещё делают демоны в свободное от поедания младенцев время?

Семён аж краснеет, заливаясь хохотом. Был бы тут стол, он бы уже валялся под ним от смеха.

— Кто? Данила?! Да вы что? Скорей всего, он умчался в «Лошадиный остров».

— Куда? — Устав натягивать на уши капюшон, поворачиваюсь к дому и иду за шапкой.

Не хватало ещё, чтобы у меня появился насморк. Или на губе либо глазах вскочила какая-нибудь простудная гадость. Захожу в дом, поднявшись по ступенькам крыльца. Староста идёт за мной. Беру перчатки, шапку, обматываю вокруг шеи шарф.

— Вы бегаете за дикарем и не знаете, что такое «Лошадиный остров»?

Тут же на кухне крутится Степанова. Теперь они смеются вместе. А меня коробит слово «бегаете». Уткнувшись в зеркало, несколько раз поправляю головной убор.

— Ну говорите уже. — Раздражённо оборачиваюсь.

— Это агроусадьба в двадцати минутах от деревни. Раскидистые дубы, заливные луга вдоль реки.

— Он там конский навоз убирает?

— Он там командует. Идёмте, я вас подвезу.

Открыв рот, иду за старостой.

— Машину не водите? — спрашивает, качаю головой, а Семён помогает усесться на переднее сиденье. Сразу видно, воспитанный, хороший человек, не то что некоторые.

С таким мужиком не пропадёшь. И не надо будет выискивать деньги для погашения долгов.

— У этих «рено» замечательные возможности, — имеет в виду свою машину, — вы, Забава, не смотрите, что краска облупилась, эти внедорожники самое то для наших дорог: неубиваемая подвеска, большие багажники.

— Ага, — киваю в ответ, а думаю о своём.

В машине Семён старается мне угодить: то отодвигает кресло, то придвигает, от приоткрывает окно, то закрывает, то предлагает воду, то сует какое-то печенье. А я уже вообще ничего не понимаю. Елизавета преподнесла мне дикаря как альфонса, который не отдаёт ей бедной вероломно захваченную половину квартиры, а оказывается, у него есть лошади. Настоящие? Штук пять, не меньше?! Агроусадьба?! Это как так?!

Ещё какую-то бабу вокруг пальца обвел?

Семён высаживает меня у входа на территорию. Сообщает, что ему нужно в город и что на обратном пути он меня завезёт к Степановне. Желает удачи в скорейшем свершении моих планов. Выдохнув, выбираюсь наружу. Под деревом, чуть вдалеке, стоит машина дикаря. Сердце ускоряет бег. Скорее всего, это от ненависти к нему. Так сильно его не выношу, что аж задыхаюсь от предвкушения очередной встречи.

Я вижу целое поле, покрытое снегом, загоны и между ними извилистые, протоптанные людьми тропинки. Нигде никого нет. Завывает ветер, то и дело поднимая комья снега. Из школьной программы я помню, что зимой вроде бы, как и летом, занимаются верховой ездой, только когда нет сильного ветра. И, кажется, избегают прогулок в снегопад или дождь, катаются, пока на улице светло. И, как маленьких детей, лошадок выгуливают по времени, до часа в день. Но это то, что я помню. А как там на самом деле, я не знаю.

— Это работа. Это работа! Всего лишь работа! Я буду сильной! Я не буду с ним ругаться! Я попрошу по-человечески! Зачем ему квартира, когда у него есть лошади, дом, стойла и загоны? А вон там ещё какой-то сарай. — Направляюсь к конюшне.

Внутри довольно тепло, пахнет сеном. Просунув голову между рейками ограждения, довольно фыркнув, на меня смотрит красивая коричневая лошадка. С блестящей шкурой, мускулистым ухоженным телом. У неё великолепная крупная голова, большой нос и шоколадного цвета глаза. Забыв обо всём, быстро сдёргиваю перчатку и прикасаюсь к красивой морде. Улыбаюсь, наслаждаясь моментом. Этим чудесным единением с природой.

— Зачем пришла?!

Вздрагиваю, прерванная злым глубоким голосом дикаря. И сердце опять пускается галопом. Поворачиваюсь к нему, пытаюсь придать лицу как можно более деловой вид. Но, рассмотрев его, тут же теряю нить разговора.

Он может хоть раз предстать передо мной в нормальном виде? Чтобы я, глядя на него, не вспоминала, что у меня сто лет не было секса?

На дикаре вымазанные на коленях синие джинсы с подтяжками, последние спущены и свободно болтаются на мускулистых бёдрах. Выше — серая футболка-поло с V-образным вырезом и короткими рукавами, подчёркивающая рельефную грудь и сильные руки. На ладонях рабочие перчатки, кажется, он таскал сено. Вспотел, разделся. У меня пар валит изо рта, а он опять полуголый. Ну что за горячий мужик? Ему что, вообще не бывает холодно?

— Я повторяю вопрос. Это частная территория. Зачем ты сюда пришла?!

Неподвижные чёрные глаза смотрят на меня в упор, гипнотизируя беспощадной жестокостью.

Глава 5

Дикарь меня не испугает. Пусть хоть дырку во мне своим жёстким взглядом проделает. Главное — результат. И я планирую биться до победного конца.

— Даниил Александрович, — начинаю спокойнее, — наше знакомство было не очень удачным, хочу извиниться. И прошу вас поставить подпись.

— Не поставлю. Иди, — смеряет меня мрачной чернотой своих глаз и возвращается к работе.

Сжимаю зубы. Выдыхаю носом. Ужасно, что он даже разговаривать со мной не желает. А я вынуждена с ним общаться, уговаривать. Не могу. Я просто не могу с этим смириться.

— Не уйду, Даниил Александрович! Пока не выполню свою работу.

— Уйдёшь!

Оценивающий взгляд прогуливается по мне от кончиков торчащих из-под шапки волос до самой подошвы сапог. Внимательно. Жёстко. Пронзительно. Двусмысленно. От этого взгляда мне становится не по себе. Меня аж передергивает от страха перед едва знакомым мужиком. Пусть и привлекательным внешне. Чем он лучше Петра и его дружков? Только что красивее. И кажется более образованным. А на деле смотрит так же — как на доступную и безнравственную.

Вцепившись в очередной тюк сена, дикарь перетаскивает его от входа в угол, где уже сложено несколько таких же. При этом его руки напрягаются, превращаясь в сплошные мускулы.

Смотрю на него. Хочется сунуть ему бумагу, получить заветную закорючку и бежать отсюда как можно скорее. Я лучше пешком пойду до дома Степановны, чем буду испытывать неконтролируемое странно-постыдное женское любопытство к этому дикому самцу, который меня ни во что не ставит. Но отчего-то манит своей животной аурой. Гормоны, гормоны, гормоны! Они всему виной. Сколько они сгубили судеб. Подошло время рожать, и несчастный организм цепляется взглядом за любое более-менее пригодное для этого существо мужского пола.

Постельная шизофрения. Просто возмутительно и неправильно, что я не могу перестать смотреть, как какой-то потный мужик таскает сено. Не надо мне ничего. Я хочу лишь выполнить свою работу.

Кусаю губы, набираясь смелости. Он мне очень сильно не нравится. Больше того — он меня пугает.

— Вот смотрите, Даниил Александрович, вы хотите, чтобы я уехала?

— Мечтаю, — хрипит и, грозно прищурившись, продолжает работать.

От этих его многозначительных взглядов все слова застревают в горле. Дальше продолжать сложно. Мне неловко. Со старостой Семёном я просто говорю, что хочу. А здесь не получается. Мешает кровь, что шумит и пульсирует в ушах. Это точно страх, по-другому не может быть. Он снова сделает со мной что-то плохое. Точно. Я просто боюсь его. Хоть и уговариваю себя, что не страшно, на самом деле опасаюсь за свою жизнь. Трясусь до чёртиков.

Фразы сами собой теряются. Чур меня чур от подобных типов. Елизавета правильно сделала, что выгнала его в шею. У него тайна есть какая-то. Мучит женщин на расстоянии. Причём бабы понимают, насколько он гнусный, жестокий, отвратительный тип, но в груди странно горит, и дыхание успокоить не получается. Бывшая жена даже квартиру по глупости в браке купила. И документы как следует не оформила. Всё теперь пополам. Ничего же не докажешь. Демон, не иначе. И я её понимаю. Прям кожей чувствую.

— Даниил Александрович, — нельзя смотреть ему в глаза, надо куда-то между или выше, — я с большим удовольствием уйду, когда вы подпишете бумаги. Это просто. — Он приостанавливает свою деятельность и смотрит на меня с нескрываемым высокомерием, как на дурочку, а я продолжаю: — Очень просто, если вы, конечно, умеете писать. Если нет, то поставьте крестик, я покажу, где именно.

Дикарь прищуривается. Мрачнеет. Выходит из себя. На кой чёрт я это сказала? Не сдержалась, не могу. Он меня просто бесит! И теперь если забросит на сосну, то я буду сама виновата. И не смогу слезть, останусь сидеть, пока зима не закончится.

— Неужели, Даниил Александрович, вы не понимаете, что, не отдавая Елизавете квартиру, поступаете некрасиво? Девушка на последние деньги купила жилплощадь, доверяла вам настолько, что не потребовала отказ от доли, но вы ей изменили с её лучшей подругой. И теперь не хотите отдать то, что по праву принадлежит ей? Одумайтесь, Михайлов!

Мне ли не знать, как коварны бывают мужчины.

Дикарь резко бросает сено. Останавливается, смотрит исподлобья. Наши глаза встречаются. Я вообще уже не помню, как дышать. Столбенею. Всё тело загорается непонятным жаром. Может, это температура? Может, я воспаление лёгких заработала, пока по лесу ползла?

Но обдумать причину слабости я не успеваю. Дикарь зло ухмыляется. Видно, что злится. Его явно выводят из себя мои слова. Он делает резкий рывок, зажимая меня между обитой досками стеной и ограждением. Шокирует. Пугает. Парализует.

И, не дав сориентироваться, кладет руку на шею, заставляя задрать подбородок и трястись, как заяц в лапах волка.

— Ай, что вы делаете?! Что?! Нет!

Он не просто держит, он водит по шее пальцами, словно проверяет эластичность шкуры новой кобылы. Дикарь пугает своей силой. Он доводит меня до белого каления. Зачем я сюда притащилась?

Дура! А если задушит? Он дикий. Бешеный. Больной! Впадаю в истерику!

— Пустите!

— Это она тебе сказала? Моя жена? Так, по-твоему, всё было?

Думаю, остановится, но он идёт дальше. Глядя в глаза, второй рукой дергает вниз молнию моей куртки. А потом вдруг вытаскивает шарф и растягивает горловину свитера, вероломно засовывая руку в лифчик. Я охаю! Даже крикнуть не могу оттого, что нахожусь в совершенно шоковом состоянии.

Его здоровенная лапа ползает внутри моего белья, и, сощурив голодные, горящие огнём глаза, он мнёт мою правую грудь, с увлечением натирая сосок.

Как будто я уличная девка! Словно со мной так можно!

Отойдя от первого шока, хватаюсь за крупное запястье, густо покрытое волосами, и начинаю сопротивляться. Бьюсь как рыба об лёд. Пытаюсь оттолкнуть, стараюсь показать, как мне неприятно.

У него мозолистые, шершавые ладони. Он очень сильный. И мне это совершенно точно не нравится, потому что подобное насилие не может нравиться. Но моя грудь… Мой каменный сосок…

По телу сыплются искры ненормального возбуждения. Дикарь сжимает грудь так сильно, что я уверена — останутся следы. Наблюдаю за его волосатой рукой, пытаюсь её вытащить, но его резкость пробуждает во мне низменные желания, и я ненавижу себя за это. Пальцы сгребают всю грудь, пропускают сосок между ними, задевают. Теребят. Мучают. Я уже не понимаю: ему нравится меня трогать или он просто хочет меня напугать, чтобы я наконец-то свалила отсюда?

— Отпусти меня, дикарь! — хриплю что есть мочи.

Одна чужая мужская рука гладит шею. Он контролирует силу, не дает мне задохнуться, лишь демонстрирует власть. А другая тискает грудь. Но, кажется, он слишком увлёкся. И, перестав удерживать, ненасытно трогает всё тело, лапает всю. Куда может добраться. В безумном порыве припадает губами к шее. И то ли лижет как дикий зверь, то ли кусает. Как будто моя кожа — это источник, который ему необходим, дабы не умереть от жажды.

Улучив момент, я бью его коленом в пах. Со всей силы.

Дикарь отстраняется, сгибаясь. И я убегаю. Не застегнув куртку и потеряв шапку, я вылетаю на улицу и несусь сквозь снег и сугробы. Ветер лупит в лицо. Как можно дальше отсюда.

Покинув территорию, повисаю на заборе и дышу. Глубоко, истерично, обжигая глотку морозным воздухом.

Закрываю глаза и вместо страха и отвращения чувствую палящий зной по всему телу. Ненавижу и себя, и его. Будь он проклят, озабоченный придурок!

Вцепившись в деревянную жердь, трясу её изо всех сил. Как я получу подпись? КАК? Он показал, что сделает со мной, если я приду ещё раз! Дёргаю жерди, с них сыплется снег. Отчаянно рычу, как зверь, отгрызший себе лапу при попадании в капкан.

Дикарь поставил меня в безвыходное положение.

Глава 6

Глава 7

— Ну и каково это — мёрзнуть без одежды, Даниил Александрович? Нравится?

— Я ещё два шага за тобой иду, потом обратно в машину. Я за бабами бегать не приучен. Уж извини.

— Только имущество их красть наловчились, господин Михайлов? — усмехаюсь, качая головой и сосредоточенно пру по протоптанной тропинке дальше.

После этой моей фразы снег за спиной скрипеть перестаёт. Вот умная женщина действовала бы хитростью. Но я скорее варежки свои сожру насухую, без кетчупа и майонеза, чем буду с ним флиртовать и сюсюкаться.

Но тишина позади немного напрягает. Оборачиваюсь, сердце тут же уходит в пятки. Тёмная лесная дорога, вокруг никого. Ну вот теперь меня точно разорвут волки.

Бросил, гад. Ничего нового. В своем репертуаре.

Вокруг пахнет свежим морозным воздухом и ёлками. Кто-то страшно завывает вдали. Кутаюсь в чужую дублёнку, жму голову в плечи.

И куда делся староста? В последний раз я его видела, когда он мутузил одного из Петиных дружков. Причём так самозабвенно, по-местному, что я аж обалдела. Не ожидала от него подобного. Правильно говорят: можно вывезти старосту из деревни, но деревню из старосты — никогда.

Делаю ещё несколько шагов. А дальше вижу свет, он будто проходит сквозь меня. И белый снег становится золотым. Вздрагиваю от оглушающего шума мотора. Обернувшись, бегу по снегу шустрее. Вперёд. Переодически смотрю назад, но фары слепят. Не могу понять, чья это машина. Меня отлично видно на белом снегу, поэтому я понимаю, что водитель остановится. Он обязан затормозить! Но он продолжает движение. И в последний момент я вынуждена прыгнуть вбок и завалиться в снег.

Сейчас, когда машина полностью остановилась, я поворачиваю голову и прекрасно вижу, кому она принадлежит. Сукин сын!

— Немудрено, что ты старая дева, Барби. — Выходит из тачки дикарь и, скрипя ботинками, останавливается возле моей головы. Наклоняется. А я дёргаюсь от него подальше. Вытираю снег с лица.

— У меня уже даже слов нет, чтобы в красках описать мое отношение к вам, Михайлов. Они сплошь нецензурные.

— Ты не слушаешься. Сказал же — пошли в машину, сказал, что замерзнешь, но тебе важнее гордыня и поза. — Протягивает руку. — А ещё ты правильно делаешь, что держишься рядом с Семёном. Инфантильный староста — как раз твой вариант. Самое то. Будешь на нём сверху сидеть и погонять.

— Смешно, — скалюсь с ненавистью. — Эксперт в области отношений по кличке Дикарь вынес свой вердикт насчет городской приезжей. Старая дева, надо же, — откашлявшись, сплевываю попавший в рот снег и толкаю предложенную лапу в сторону. — С чего ты вообще взял, что я старая дева, умник? — Снова сижу в сугробе.

Перехожу на ты, задолбал.

— Кольца нет. Никто за тобой не едет. На почту звонить не бегаешь, а значит, ни детей, ни мужа у тебя нет. Да и потом, — усмехается, и глаза тут же вспыхивают маслянистым огнем. — У тебя грудь как у девочки: мягкая, упругая, соски аккуратные, розовые. Ты явно нерожавшая.

У меня от такого описания в горле комок застревает, а он продолжает:

— Но и оно и понятно. Женщина слушаться должна, быть под мужиком. За мужиком! Тогда это правильная женщина. А такие, как ты, до старости мучаются в одиночку. Пойдём, — опять подаёт руку. — Замёрзнешь. В третий раз твой организм не выдержит.

— Да я лучше сдохну. И я не старая дева, у меня был муж, гражданский правда, но был. Такой же козёл, как ты, Михайлов. Так что лучше я от мороза окоченею, чем твой костыль трогать.

Цепляемся взглядами, как на арене. Вздохнув, дикарь, сгребает меня в кучу. И совершенно бесцеремонно вытаскивает из сугроба. С меня падает куртка, и этот неандерталец, продолжая держать меня одной рукой, второй спокойно её поднимает. Как он это делает? Двужильный, что ли, не пойму? Бык здоровенный.

Очнувшись, сопротивляюсь. Ору и бью его по ногам и спине. От души! За всё, что накопилось. Дикарь не обращает внимания и запихивает меня вперёд ногами на заднее сиденье. Сверху швыряет свою куртку. Типа укрыл. Садится за руль.

Баран! Осёл! Дегенерат! Он вообще без куртки и даже не морщится, а я стучу зубами от ненависти и холода.

— Что-то я очень сомневаюсь, что Елизавета под тобой ходила. Она женщина самодостаточная. А вот ты, Михайлов, когда имуществом чужим запахло, все принципы послал лесом. Вот как было, я уверена.

Нарочно поворачиваю голову, чтобы встретиться с ним глазами в зеркале заднего вида.

— Всё же выброшу тебя в лесу, Барби, ты меня раздражаешь своим трёпом. Зачем мне самому себе жизнь портить? Но ты знай, что холод убивает не сразу. Вначале жидкость в клетках тела замёрзнет, а потом с твоим организмом начнут происходить очень странные вещи. Ты будешь дрожать, да не просто дрожать — тебя ждут настоящие конвульсии. Дальше спутанность мыслей, галлюцинации, глухота, будет… жарко. Помутнённый рассудок даст команду раздеться, ну а что потом и так ясно. Глупые городские девочки вроде тебя погибают быстрее.

Ничего не отвечаю. Опять устала. То ли кривая дорога и кочки с сугробами, то ли его хриплый голос такой убаюкивающий, но, немного согревшись, я засыпаю. Сон затягивает меня в свои лапы. Вообще сонная лощина какая-то, а не деревня. Ничего с собой не могу поделать, просто вырубаюсь, и всё. Еще и выпила на дискотеке, наверное, поэтому разморило так быстро.

Открываю глаза в незнакомом месте. В комнате почти темно, но очень тепло. Приятно потрескивает камин. На стенах играют оранжевые отблески огня. Я лежу на полу, но подо мной нечто мягкое и пушистое, приятное на ощупь. А ещё я укрыта большим теплым утолщённым одеялом из овечьей шкуры. Приподнимаю краешек и вскрикиваю от ужаса. Из одежды на мне только трусики. И всё. Куда делось всё остальное? Испуганно верчу башкой в поисках хозяина этого места. Здесь красиво и уютно, но кровь стынет в жилах от мысли, что я не понимаю, где нахожусь. И кто меня раздел?

Потом вспоминаю про дискотеку и всё, что было после, и с грохотом падаю на пол обратно. Дикарь!

Дверь со скрипом приоткрывается. Я вижу голые мужские ступни, спортивные штаны чёрного цвета на резинке и дальше много голого мужского тела: рельефный пресс, выпуклые косые, каменную грудь. И поднос с дымящимися чашками.

Зыркнув на него, сажусь, подтягиваю к себе колени, забиваюсь в угол, ближе к камину. Смотрю на него волком.

— Решил меня отравить? — указываю на чашки в его руках, натягивая одеяло по самое горлышко.

Дикарь смотрит на меня своими насыщенными, тёмными, полными тайн глазами и медленно опускает поднос на пол.

— Не скрою, такая мысль у меня была. Но я решил, что ты мне ещё пригодишься, — произносит он тихим, хриплым голосом.

И в этом столько недвусмысленного грязного обещания, что я отползаю ещё дальше. И одеяло подтягиваю до самого носа. Оставляю лишь глаза, чтобы видеть его и успеть отреагировать на нападение.

Глава 8

Дикарь сидит передо мной на корточках. Его чёрные глаза и потрескивающий камин, а также золотистое жилистое тело в отблеске огня наводят на вполне себе конкретные мысли. Мне за них стыдно. И они настраивают на запретно-горячий лад. Я даже капельку хмелею, непроизвольно прощая ему его хамство.

— Что у тебя там? В плане еды, — киваю в сторону подноса, чтобы как-то разрядить обстановку и выкинуть из дурной головы эти его слова «пригодишься».

Даже думать не хочу, о чём он.

— Бутерброды с жареным мясом, — хрипит.

— Отлично, я буду, — высовываю руку из-под пледа и тут же получаю лёгкий шлепок.

Дикарь прищуривается.

— Еду нужно заслужить, — алчно разглядывает моё оголившееся плечо.

Заметив, куда именно направлен его взгляд, натягиваю покрывало обратно. Остро смотрю на него исподлобья. Хотя к чему эта скромность, когда он собственноручно раздел меня? Неприятный тип. Внешне притягательный, но,

честно говоря, несмотря на естественную реакцию тела на красивых и сильных мужчин, мне не особо нравилось заниматься «этим» с бывшим гражданским мужем. Иногда было терпимо, но порой просто бесило, особенно, когда он начинал активно и нагло приставать. Он был моим первым мужчиной, единственной любовью, но вот в кровати у нас не задалось. Ну то есть я как бы понимала, что хотела близости, но это не то «вау», о котором пишут в книжках и показывают по телевизору. И, чтобы получить разрядку, мне приходилось обманывать, бежать в ванную и доделывать всё самой. Муж винил меня, психовал, орал, что не могу расслабиться, поэтому зажимаюсь и всё порчу.

Частенько предъявлял претензии, что я его не люблю, раз не хочу и не умираю от оргазма. А я любила и не понимала: неужели дефицит страстного секса — это отсутствие чувств? Я старалась, но вот мысли о том, что надо в постель, серьёзно напрягали. Он устраивал скандалы, придирался, говорил, что ему надо. А мне тоже надо было, но у меня не получалось быть такой, как он хотел.

А уж мысль продемонстрировать свои неумения перед этим ретивым жеребцом — смерти подобна. Ещё не хватало. Поэтому его проницательный взгляд лишь пугает. А ещё меня вводит в замешательство какая-то совершенно неуместная химия между нами.

Откуда она взялась, если он только и делает, что бросает меня попой в снег?

— Ладно, — замигав, отвожу взгляд, — давай мне одежду, я пойду к Степановне.

— Здесь далеко, ты в прошлый раз чуть до смерти не замерзла, — сиплым голосом поизносит дикарь, поднимает руку, касается подбородка, поворачивает моё лицо обратно.

Давит мозолистым пальцем на губы, заставляя их приоткрыть. Осознание этого факта ввергает меня в шок.

— Открой рот, — командует.

Стараюсь отстраниться. Но дикарь близко. Между нами повисает томительная пауза. Тело мужчины пышет жаром, от вязкого воздуха трудно дышать, пересыхают нос, горло, рот.

— Высунь язык, — ещё один приказ.

Я почему-то слушаюсь.

— Хорошая девочка.

Его зрачки расширяются, заворожённо наблюдаю за тем, как дергается мужской кадык.

— Обхвати губами, — имеет в виду свой палец.

Подчиняюсь. Делаю лёгкое движение губами и языком, вперёд и назад. Загипнотизированная его властным голосом и чёрными глазами, словно пьяная, не понимаю, что делаю. Чувствую, как мокнут трусики между бёдер.

Я и Михайлов? Серьёзно?! Человек, выбросивший меня на мороз? Едва не переехавший машиной? Обманувший свою жену с лучшей подругой и несправедливо зажавший половину её имущества? Боже мой. Я сошла с ума.

Моргнув, прихожу в себя.

— Я же не в твоём вкусе, — огрызаюсь и смыкаю зубы на его пальце.

Клац, и дикарь, оскорбившись, убирает руку, мрачнеет. Надеюсь, ему больно.

Попрекаю, вспоминая его же слова:

— И я не должна даже рассчитывать на твою благосклонность.

Встаёт, отходит в сторону. Скрещивает руки на груди, как будто решает, что со мной делать. А потом, словно что-то слышит, оборачивается и, глядя на дверь в другую комнату, уходит, оставляя меня в полнейшей растерянности. В состояниии душевного разлада, колебания между желаниями, чувствами, мыслями. Что я творю?

Подхватив с пола покрывало, обматываю его вокруг груди. Наклоняюсь к чашке, пью, закусывая бутербродом. Жую, толком не соображая, что делаю. Дикарь не обманул, в бутербродах действительно жареное мясо. Очень вкусное, в меру солёное и сочное.

Но это не решает моей проблемы. От него мне нужна подпись, а не физический контакт. В полнейшем недоумении оглядываюсь по сторонам. В ту дверь, за которой исчез дикарь, я соваться не хочу. Я голая, а там, кажется, кто-то пришёл.

Есть ещё одна. И это ванная. Забегаю туда и с радостью обнаруживаю свои штаны и кофту, лифчик и колготки, аккуратно развешанные на змеевике. Одежда немного подсохла, и я с радостью её натягиваю.

Но, несмотря на то что я поела и выпила чаю, не могу забыть его вкус. Сую ноги в штанины, а перед собой вижу его лицо, глаза, наполненные страстью, и сильные руки, способные растопить даже ледяную глыбу. В голову некстати приходит мысль: а было бы мне с дикарём так же скучно в постели, как с гражданским мужем? Смог бы он заставить меня…

Всё горит. Живот, руки, грудь и даже губы. Пальцы ног и рук словно от гриппа выкручивает. Какая невероятная реакция на совершенно пошлый манёвр. Да не должна нормальная женщина дышать так часто от подобных вещей. Мне бы ведро воды на голову или лёд под мышки.

Мотнув башкой, выхожу обратно в комнату с камином. Забыть. Просто выкинуть из головы и настаивать на подписи. Главное, получить документы.

Думаю, бояться мне нечего. Михайлов слишком гордый, чтобы брать меня силой, поэтому надо начать с себя. Не реагировать.

Успокаиваю нервы. Жду. И смотрю на другую дверь. Ту, за которой он скрылся. Слышны разговоры.

Выхожу и, оторопев, едва не падаю.

— Где она, Даниил? — вытирая кровь под носом, стоит у входной двери староста. — Люди видели, что именно ты её увёл.

— Я здесь, Семён. Сейчас господин Михайлов подпишет бумаги, и мы поедем.

Дикарь оборачивается, усмехаясь:

— Мне искренне интересно, куда ты их спрятала, у тебя же даже сумки нет.

Точно. Сумка осталась в клубе.

— Твои вещи у Петьки в машине, поехали ко мне.

Дикарь снова скрещивает руки. При этом его голая мускулистая грудь кажется ещё более крепкой и рельефной. Он приподнимает бровь и как бы произносит: «А ты не промах, Барби».

— Надо же, какая ты популярная. Прям всколыхнула местное болото.

— Так, во-первых, — обращаюсь к старосте, игнорируя дикаря, — вы с глубокоуважаемым Петром пили. И садиться с вами в машину опасно.

— А во-вторых? — помогает мне дикарь и явно стебётся при этом.

— А во-вторых, я буду ночевать у Степановны.

— Ой, да ладно, здесь гибэдэдэшников нет. К тому же до Степановны нужно добраться, — настаивает Семён, явно настроенный крайне решительно после драки. Прям оперился, не надо было с ним танцевать. — Это не близко. Дорога знакомая. Вчера вечером мы это уже проходили.

— Меня подвезёт Даниил Александрович.

Дикарь смотрит то на Семёна, то на меня и снова приподнимает бровь, смерив меня глубокими тёмными глазами. Удивляясь моей наглости.

— Ты ещё даже на еду не заработала, не то что на извоз.

Мои щёки покрываются красными пятнами. У меня ощущение, будто все знают, что мы только что делали. Бумаг у меня нет. Подписывать нечего. И получается, если я останусь, то дикарь победит. Я как бы признаю, что лучше быть в одном доме с ним, чем поехать со старостой. А после всех тех гадостей, что мы друг другу наговорили и наделали, — это недопустимо.

И между гордостью и риском для жизни я, дурочка с переулочка, выбираю первое.

— Хорошо, Семён, ты прав. Не стоит беспокоить Даниила Александровича.

Машина ждёт. К тому же там мои вещи.

Прохожу мимо дикаря, сверлящего меня своими чёрными глазами. Наши взгляды встречаются с жёсткостью лобового столкновения. В груди пожар. Сердце даёт сбой сердечного ритма под названием аритмия, и я покидаю его дом.

Глава 9

Выхожу со двора, тут же мёрзну без верхней одежды, тело пробирает таким холодом, что аж зубы сводит. Зимний ветер дует навстречу настолько сильно, словно желает смести меня, дом дикаря и всю деревушку с лица земли. Плохое предчувствие. У дома Михайлова стоит уже знакомая мне «нива». Все двери распахнуты, орёт музыка. На подножке водительского места стоит Пётр. Из соседней двери выглядывает его друг, имя которого я благополучно забыла. Семён бежит к заднему, быстро достаёт куртку, набрасывает мне на плечи. Причём при этом касается моей шеи.

Мне неприятно. Хочу скинуть его руки. Отодвигаюсь. Разворачиваюсь и выхватываю у него сумку, роюсь внутри, нахожу пластиковую папочку, в которую сложены документы Михайлова. Поднимаю лицо к Семёну. Почувствовав, что я желаю с ним побеседовать, он кладёт руки мне на плечи, и я как будто оказываюсь в его объятиях. Не хочу. Я так устала от всего этого. Еле сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза и не заорать на него.

Удовольствие ниже среднего. Его руки на моём теле действуют раздражающе. Я его вообще практически не знаю, а он так себя ведёт, будто имеет на меня какие-то права. Терпеть не могу подобную наглость. Возможно, алкоголь придал Семёну смелости. Странно, однако раздражать он меня стал только сейчас, после посещения дома дикаря. До этого было как-то терпимее.

Глаза старосты блестят огнём, не сулящим ничего хорошего. Стараюсь не смотреть в них. Меня аж передергивает от ситуации, в которую я сама себя загнала. Все из-за гордости и упрямства. Дабы не уступить Михайлову. Дура, дура, дура…

Окидываю взглядом забор и дом. Цепляюсь за окна прямо напротив и вижу в одном из них дикаря. Михайлов стоит и смотрит на нас с Семёном. Уже не голый по пояс — надел свитер. И убивает взглядом: решительно и твердо, холодно и надменно. Так, что становится ещё более стыдно, чем до этого.

Поперлась с тремя мужиками в ночь. Идиотка!

И, как напоминание об этом, Петро в этот миг особенно громко подпевает популярной песне. Заставляет вздрогнуть и испугаться ещё сильнее. Оглядываюсь. Его закадычный друг трясет какую-то бутылку, словно взбалтывая содержимое. Меньше всего на свете я хочу в эту их машину. Пытаюсь сделать хоть что-то.

— Послушай меня, Семён, ты же сам говорил, что главный здесь и можешь достать для меня подпись Михайлова.

— Могу, но, честно, я очень устал, Забавушка, поехали ко мне? — смеётся.

Он какой-то неестественно веселый. Замечаю, что раньше он обращался ко мне на вы, а после дискотеки старосте уже море по колено.

— Семён, я здесь по работе. Я не могу поехать к тебе, я в любом случае буду ночевать у Степановны.

— Ты уже один раз спала на моем диване. Думаю, ничего страшного не произойдёт, если поспишь там ещё раз.

Мне стыдно за эти его слова и за гогот парней за моей спиной.

Непроизвольно снова поднимаю глаза на дом дикаря. Но его больше нет в окне. Это означает: ему всё равно, что будет со мной дальше. Он посчитал меня шалавой, которая спокойно уезжает с пьяными мужиками, предварительно пососав его палец.

Кровь стынет в жилах, становится ещё ужаснее.

— Семён, послушай, мне нужна его подпись в короткие сроки. Если я не сделаю свою работу, то меня уволят и ничего не заплатят, а мне очень нужны деньги…

Не успеваю договорить. У старосты случается какой-то необъяснимый страстный порыв, он, умудрившись нащупать мою талию через толстую пуховую крутку, забористо хватает и кружит. Несуразно, по-медвежьи. Будто мы старые знакомые и увиделись на вечере встречи выпускников спустя двадцать лет. Это просто немыслимо.

Пытаюсь высвободится, но чем больше я сопротивляюсь, тем громче гоготание за спиной.

Боже, во что я ввязалась?

— Сделаешь свою работу, не волнуйся. Сделаешь! Забавушка! Отдыхать тоже нужно! Всё успеем: и то и это! — не может успокоить свой гомерический хохот староста.

— Семён, достаточно! Поиграли — и хватит! Слышишь, меня? Поставь на место! Отвяжись!

Бью его по плечам руками и пытаюсь задеть ногами, которые сейчас оказываются где-то на уровне его бёдер. Семёну пить вообще нельзя. Пьяный Семён совсем дурак.

— Деньги в жизни не главное. Всех не заработаешь! А знаешь, что главное?

— Пусти! — уже просто визжу. — Я хочу идти сама!

— Любовь! Забава, какая же ты забавная!

Второй раз за сегодняшний вечер меня запихивают в машину вперёд ногами.

Я пытаюсь выскочить, но друг Петра как-то очень ловко заскакивает на заднее с другой стороны. Перекрывая пути отхода. И я оказываюсь зажатой между двумя мужиками.

Это уже не смешно!

— Я передумала! Не хочу никуда! Я лучше пешком.

Приятель передаёт Семёну свою фляжку. И любимый всеми, глубокоуважаемый хозяин местного царства откручивает крышку и пьёт. Сосёт непонятно что из непонятно чего. Отвратительно.

Петро делает ещё громче. Разрывается сердце и перепонки. Мои вопли уже не слышны, сплошные бугагашечки.

Но это не самое страшное. Наш водитель заводит мотор. Машина, транслирующая невыносимо громкую музыку, трогается с места. И сердце моё замирает от ужаса. Ибо Семён пьёт снова и снова. И, громко причмокнув, через меня передает фляжку обратно.

Машину страшно трясёт. Я, зажмурившись, молюсь. Сёма только и делает, что объясняет мне, как важно поехать к нему домой. И как ему нужна любовь. И Петька уговаривает меня поехать к нему, сюда же подключается безымянный друг.

О да, не хватало ещё и его навестить. Стону в голос.

Хочется плакать. Машина петляет по лесной дороге. Я уже согласна ехать к Семёну, лишь бы не ехать к кому-то другому. Всё же Семён не такой агрессивный, и захваты у него сплошь неловкие и никудышные.

Меня укачивает. Снова подкатывает тошнота, как и в тот раз, я опять ненавижу местную ароматическую елочку. Но тут случается непредвиденное.

Сёма, который до этого без умолку болтал, вырубается. И начинает громко и выразительно храпеть. Тем самым оставляя меня со своими озабоченными друзьями.

И до меня тут же доходит весь кошмар ситуации.

— Эй, Петька, забросим старосту домой спать — и дальше гулять! У меня хата свободная.

Его слова увеличивают мой ужас до бесконечных размеров. Объятая паническим страхом, я дёргаюсь, пытаясь пуститься в бегство. Но это невозможно. Куда я денусь, зажатая между двумя мужиками? Даже если один из них вырубился?

Голова Семёна падает ему на грудь, и тот, что сидит слева от меня, кладёт руки мне на бедро и на грудь, начиная беспощадно лапать. Отвратительно!

Кошмар сменятся уже просто животным страхом: лязгают зубы, немеют ноги, отказывают окоченевшие колени. Я не знаю, как Семён может спать, когда я ору как резаная? Одной рукой отпихиваю нападающего, другой трясу Семена, но он не реагирует!

Чем эти сволочи его напоили? Невыносимый кошмар, какого я никогда ещё до этой поры не испытывала, охватывает меня полностью. Уже даже сопротивляться не могу. Просто цепенею. Кровь стынет в жилах.

В глазах мутнеет, появляется дикая слабость…

Как вдруг слышится громкий треск и удар. Петро перестаёт ржать. Мрачнеет, матерится. Его друг отрывает от меня лапы, подскакивает и хватается за впередистоящее сиденье. Оба пялятся в темноту леса. Какое-то время мы просто стоим на месте. Мужики боятся, орут друг на друга. Обвиняют. Машина глохнет, из-под капота валит дым. Из-за паники и страха я не сразу понимаю, что происходит. Мужики далеко не сразу выпрыгивают наружу. Чего-то выжидают, основательно навалив в штаны.

А дальше орут про берёзу, упавшую на капот. А я из-за переизбытка эмоций смеюсь. На меня нападает приступ истерического хохота, потому что между деревьями гарцует на лошади Михайлов. Обалдеть. Сделал своё дело, испугал шваль как следует и запрыгнул обратно в седло.

— Какого хрена?! — визжит Петро, бегая вокруг своей «нивы», размахивая руками, проваливаясь в снегу и проклиная всех и вся.

Переживая, что тачила взорвётся к чёртовой матери.

— Ты не мог просто сказать, что ты против?! Больной, что ли?

А я не могу успокоиться. После стресса у меня просто припадок. Смеюсь как ненормальная гиена.

Просыпается Семён и, нахмурившись, оценивает обстановку. Он тоже вылезает наружу.

— Даниил, ты что, дурак?! — присоединяется к визгу староста. — Нельзя было по-человечески порешать?

Чувствую, как лицо покрывается пятнами, и с широко раскрытым ртом хлопаю себя по бёдрам руками, заходясь в истеричном смехе:

— Он не дурак, он дикарь!

Глава 10

Аккуратно выскальзываю из машины. От пережитого стресса едва держусь на ногах. Прижимаю к себе сумку, оступаюсь, проваливаюсь в сугроб. Поднимаюсь. Стряхиваю снег. Даже не верю, что выбралась. Голова кружится. Тяжело дышу и смотрю только на Михайлова.

На общем фоне катастрофы моё последнее падение такая малость.

Не знаю, куда себя деть. Даже бежать нет возможности.

А мой спаситель выглядит великолепно. Я такого ещё не видела. Сильный мужик на крепком коне. Мечта любой женщины. Влажные фантазии и всё такое. Кошмар для меня и моего задания.

Недаром Елизавета ему квартиру почти отписала, он же посадил меня на поводок. Отпустил с ними, чтобы спасти.

Деревенский дурак на такое не способен.

Ну почему я веду себя как идиотка? Вот в чём вопрос. Отчего не могу сделать что-то в этой деревне нормально? Всё изначально пошло не так. Сама не понимаю, что творю. Прям тупею на глазах. А у меня, между прочим, есть золотая медаль за успешное окончание школы и в дипломе всего одна четверка. Откуда подобные «искромётные» решения? Что со мной происходит? Что за кренделя я выделываю?

Знаю этого типа всего ничего, но позволяю ему действовать на себя удушающе, словно затягивая на шее ремешок.

— Где я возьму деньги на ремонт этого корыта?! Меня же жена придушит! — визжит Петька, напоминая о себе.

С силой заставляю себя оторвать взгляд от дикаря. Пётр, вместо того чтобы открыть капот, накручивает круги вокруг «нивы», будто не знает, что делать и куда себя деть.

Чуть вдалеке Семён, согнувшись пополам, причитает. Кажется, он начал трезветь, и теперь ему стыдно. Раскаивается человек. Сразу видно, что переживает. Зовёт меня по имени, а потом загребает в ладони снег и умывает лицо.

Петькин приятель и вовсе удивляет: скрывается из виду, убегая куда-то в темноту леса. Не понимаю… Куда он? Видимо, не боится, что его сожрут волки. Но я рада, что больше не интересую его как объект страсти. Вообще, в этой деревне очень хочется побрить голову налысо и перетянуть грудь. Меня аж трясет от страха.

Внутри «нивы» что-то шипит. Не думаю, что находиться сейчас рядом с машиной достаточно безопасно, поэтому отхожу в сторону, бреду по снегу, подальше от Петиной красавицы.

Я в полной растерянности, просто не знаю, куда податься.

Снова ищу глазами дикаря. Михайлов, немного потоптавшись, обещает рыдающему Петру какие-то деньги и разворачивает лошадь, приближаясь ко мне.

Ясно же как белый день, что он ничего не подпишет. Не согласится, хоть на рельсы ложись! Смысл за ним таскаться? Но поблагодарить надо. Поэтому я говорю как можно громче:

— Спасибо, Даниил! Обязана жизнью!

Выходит наигранно.

— Ты, Барби, давай лучше деньги собирай, — удерживает на месте лошадь.

И смотрит холодно. Без улыбки и радости. У него всегда такой взгляд, будто он видит меня насквозь. Сейчас глаза практически чёрного цвета. Мне не по себе. Я всё время чувствую себя в чем-то виноватой.

Вздрагиваю. Конь фыркает, поднимает снег с земли. Встаёт на дыбы, демонстрируя величие и силу. Ржёт. А дикарь уверенно держится в седле и даже не морщится, полностью контролируя ситуацию.

Кутаюсь в куртку. Смотрю на него и не знаю, как с ним себя вести.

— Деньги?! — вдруг доходит до меня смысл его фразы. — Но у меня нет денег. Не надо было меня спасать.

— Ты издеваешься, Барби?!

Я не проявляю пренебрежение, просто выгляжу глупо. И делаю это в одна тысяча сто семьдесят пятый раз.

Дикарь добивает:

— Кажется, это ты, а не я полез в машину к пьяным мужикам.

— Да лучше бы я её не брал! Дура! Мы же думали, ты сама хочешь! — орёт Петька.

— Да всё было отлично, — кашляет Семён, — пока ты, Даниил, не появился!

Зажмурившись, качаю головой. Я так испугалась, что ничего не соображаю. А ещё лошадь подходит чересчур близко. Я боюсь, что Михайлов и его Призрак затопчут меня копытами насмерть.

— Ну тогда с тебя…

Называет сумму. Не понимаю и не хочу понимать. По новой кутаюсь в пуховик. Жму голову в плечи и стою на месте. Кажется, в ту сторону был дом Степановны. Верчу головой. А может, в другую сторону. Я потом придумаю, что делать дальше и где найти ЕЩЁ денег. Но сейчас бы добраться до гостевого дома.

— В такую сумму Пётр оценил ущерб, нанесенный его автомобилю.

— Отлично, — развожу руками, хлопая себя по бокам. — Одним долгом больше, одним меньше.

Решаюсь всё-таки пойти налево.

— У тебя долги?

Кивнув и передумав, держу путь прямо! Все тропинки, дороги и деревья здесь совершенно одинаковые. Надо же было уронить березу на развилке.

— А что так? Перебрала с заказами в онлайн-магазине?

— Нет, Даниил, слишком много потратила денег на туры по местным деревням.

— Шутница, — комментирует дикарь.

А я задираю голову, дабы взглянуть на него, дикарь не смеётся. Суров, красив и властен, как бог Олимпа. Прищуривается. Взгляд становится хищным. Движения быстрыми и хладнокровными.

— Хватит, и так много времени потратил на всякую дичь.

Чуть прибавляет скорости и, всё ещё сидя на лошади, наклоняется, ловко подхватывая меня одной рукой. Затем перебрасывает перед собой через седло. Кидает на Призрака невнятным кулем, как сраный мешок картошки. Одной рукой крепко придерживает за зад, чтобы я не свалилась, другой ведёт коня по дороге. Сердце останавливается от ужаса. Вишу вниз головой и ору как резаная. Снова потеряв шапку, чувствую, как рассыпаются волосы, падая мне на лицо. Пытаюсь хоть за что-то ухватится, но конь — это не рейсовый автобус, у него нет поручней. И руки безжизненно виснут вниз. Я сейчас получу инфаркт миокарда.

— Не ори, испугаешь животное. Лошади не любят крика.

Бьёт меня по заду для профилактики.

— Я боюсь!

— Это хорошо. Страх — это двигатель развития!

Ненормальный дикарь. Сумасшедший, бешеный. Как только мне кажется, что я сама виновата, веду себя как-то не так, глупая и недалекая и могла бы быть умнее, дикарь устраивает для меня очередную задницу.

Ну почему с ним вечно какой-то дурдом? Неужели нельзя было посадить меня в седло, как делают все нормальные люди?

— Понятное дело, что страшно, Забава. Но это всё равно лучше, чем ночью к пьяным мужикам в машину садиться. Считай это процедурой просвещения. Ты плохо себя ведешь, а неуправляемый нрав — результат плохого воспитания.

И ещё один сочный шлепок по заду.

Глава 11

Вздохнув, замолкаю. И Михайлов, не говоря ни слова и придерживая меня, спокойно ведёт лошадь, умудряясь сохранять достаточно ровный темп. Потеряв всякую надежду добраться до тёплого помещения в вертикальном положении, послушно еду вниз головой. Иногда приподнимаясь, чтобы кровь отлила от мозга. Наверное, он везёт меня к себе домой. Сейчас устроит мне варфоломеевскую ночь.

Но это ещё не всё. Приключения продолжаются. Судя по участившемуся скрипу снега, нас кто-то догоняет.

— Дань! А Дань? — кто-то зовёт дикаря.

Поворачиваю голову, рядом, с моей стороны от лошади, плетётся перепачканный и взъерошенный Петро.

Дикарь не реагирует. А Петька никакой. Машину бросил, бредёт параллельно нашему движению. Выглядит совершенно потерянным.

— Зря ты из-за какой-то городской шмары с друзьями отношения портишь. Мы её когда на дороге подобрали, она честно призналась, что у неё сифилис.

Михайлов молчит. Призрак идёт спокойным шагом, хотя, когда я, вывернув шею, смотрю наверх, вижу его настороженные уши торчком и раздутые ноздри. Но это явно не от усталости, а оттого, что Михайлов сдерживает его, не давая воли, туго натягивая поводья.

Но важно не это. Как только слышу слова Петра про сифилис, мне аж дурно становится. Глаза из орбит вываливаются. И уже непонятно, то ли это от поездки вниз головой, то ли от того, что сейчас этот мужик подумает, что я и вправду больна этим жутким заболеванием.

Ужас! Какой позор! Поднимаю руки и закрываю ими лицо. Тихонько постанываю от ситуации, в которую попала. Эта дивная фантасмагория длится вторые сутки. Мне просто нужна подпись. Но всё никак не закончится, и я должна бы уже привыкнуть всё время садиться в лужу, но всё равно стыдно. А насчёт болезни — да, что-то такое я им с приятелями сболтнула, чтобы они от меня отстали. Но, судя по тому, что после дискотеки они снова захотели «дружить», их это не слишком смутило.

А вот перед Михайловым зазорно. У меня аж сердце останавливается. Я сказала так специально, чтобы добраться до гостевого дома целой и невредимой, но вдруг дикарь поверит?

Хотя меня, наоборот, должно это радовать. Ведь если он решит, что это правда, то больше не будет совать мне пальцы в рот и проверять грудь на упругость.

И всё равно мне очень-очень стыдно.

— Правда, что ли, Барби? — снова ударяет меня по заду. — Ты где умудрилась-то? Неужто бывший муж, который не муж, постарался?

Ох как меня это оскорбляет. Настроение тут же меняется. Мне больше не стыдно, теперь его хамский тон просто бесит. Пусть думает, что у меня сифилис. Мне всё равно!

— Останови коня! Сейчас же.

Дикарь наигранно и очень громко зевает. А ещё кладет ладонь на мою пятую точку, как будто это нормально — просто так кого-то там трогать. А ведь это не нормально. Люди так не делают.

А дикарь снова шлёпает. Да ещё при Петьке. Как будто он мой хозяин. Они все больные в этой деревне.

— Ещё раз так сделаешь, Михайлов, и я… — имею в виду его бессовестные шлепки.

— И что ты? — опять хлопает меня по заду.

Чуть потянувшись, со всей дури втыкаю свои длинные ногти ему в ногу.

Сильно-сильно! Насколько получается. Хотелось бы вцепиться зубами, но дотянуться не получается.

Михайлов даже не морщится, совсем никакой реакции. Голову поворачиваю, задействовав все мышцы сразу, а этот гад, как ехал с каменным лицом, так и едет. Бесит. У него что, икры из камня?

Вообще ни одной эмоции.

— Ты начинаешь мне нравиться, чужачка. Столько страсти! В хозяйстве пригодится.

Закатываю глаза и снова безвольно повисаю. Опять он говорит это слово — «пригодится». Кусаю губы от несправедливости. Стараюсь выпрямиться.

Петро, глядя на мои червеобразные кручения на лошади, вяло смеётся. К нам присоединяется ещё один голос. Кажется, очухался Семён.

— Не говорите глупостей, пацаны, Забава не такая. Она приличная девушка. Видно же. Просто решила так от вас, балбесов, отвязаться.

— Пацаны? — смеюсь, подвывая. — Они пацанами лет двадцать назад были, а то и больше. Старые, побитые жизнью мужики.

Хоть как-то им отомстить. Но никто не обижается и, похоже, вообще не обращает внимания на мои слова.

Свежевыпавший снег скрипит и хрустит под нашими шагами.

— Слушайте, в любом случае, давайте вести себя как цивилизованные люди!

— Сказал староста, немного протрезвев, — комментирует Михайлов и снова зевает.

— Ладно тебе, Михайлов, виноват, немного увлёкся. Такая весёлая вышла дискотека. Степановне только не рассказывайте, расстроится. Давление поднимется.

Михайлов усмехается. И мы продолжаем двигаться. Он везёт меня к себе, я уверена. Сейчас буду спасение отрабатывать. Нет, ну это, конечно, лучше, чем Петро или Семён, но все равно не по себе. Закрываю глаза. Не хочу я спать с кем-то ради выживания и чего-то там отрабатывания. Я вообще только подпись хочу получить, и всё.

Какая-то смесь из волнения и страха. Я не привыкла на первом свидании заниматься «этим», не говоря уже о том, что это вообще не свидание. Мы чужие люди. А я не настолько раскрепощённая, чтобы просто развлечься.

Как я вообще до этого дошла?! Ведь должна была просто оформить документы. Хоть реви, настолько я расстроена и измотана.

Глава 12

Всё ещё еду на лошади. Покрутив головой, замечаю, что впереди жилые дома, а это значит, скоро я окажусь в его доме. В его постели… У огня, под тёплыми толстыми меховыми шкурами. Какая-то из этих построек принадлежит дикарю. Я не помню, где точно. Плохо ориентируюсь. Из-за стресса и холода память будто отшибло. Собрав в кулак всю силу воли, закрываю глаза и пытаюсь представить, как это у нас будет. Несмотря на внутреннее сопротивление и неприятие ситуации, при которой я сплю с практически незнакомым мужчиной, я не могу не признать, что Михайлов хорош. У него сильное тело, мощные ноги, крепкие руки. И, когда он трогал меня, я не чувствовала неприязни.

Жмурюсь сильнее, подёргиваясь от неровности дороги. В любой проблеме главное — найти положительные стороны. Смириться. Можно, конечно, устроить скандал, начать орать. Но тогда он точно ничего не подпишет. Наши отношения и без того далеки от идеальных.

Так и не открыв глаз, решаю сменить тактику, притворившись лисой из сказки про колобка. Она оказалась хитрее волка и медведя, изобразив глухоту и сожрав главного героя, лишив тем самым историю продолжения. Вот и мне надо так же. Тем более, скорей всего, сегодня мы станем совсем близки. Это для меня дико. Я в этом плане зануда. Но конфликтовать тоже не выход, поэтому я пытаюсь что-то придумать.

Сильная ладонь дикаря по-хозяйски лежит на моих бёдрах, между делом сдавливая ягодицы. Пытаюсь поменять позу, хоть как-то отдалиться. Но это невозможно. И, сколько я себя ни уговариваю, что всё это отвратительно и недопустимо, что Михайлов тиран и монстр, периодически по телу волнами прокатывается запретный жар.

Улучив момент, когда Семён и Пётр, судя по звукам голосов, увлекаются беседой между собой, я аккуратно интересуюсь:

— Даниил, скажи, пожалуйста, а отчего вы расстались с женой?

— Ты же всё знаешь лучше меня, Забава, зачем спрашиваешь?

Его тон не выглядит враждебным. Это хорошо. Может, мне всё же удастся отмотать наши отношения назад. Дикарь тем временем начинает шевелить пальцами, будто перехватывает поудобнее. От этих его манипуляций я ощущаю покалывание во всем теле. Я не хочу этого. Но его руки такие тяжёлые, по-мужски сильные. Жмурюсь сильнее, прогоняя грязные мысли.

— Я хотела бы узнать твою версию.

— Моя версия уйдёт со мной в могилу.

Это не тот ответ, который мне нужен. Я хочу спросить ещё что-нибудь, но Михайлов заставляет меня задохнуться, переходя на лёгкий массаж. Я аж вздрагиваю. Ошарашенно оборачиваюсь. Но всё без толку, слишком сильно держит.

С ужасом жмурюсь, придумывая, как остановить это. Вспоминаю автокатастрофы и землетрясения, жертв всяких страшных событий. Лишь бы не наслаждаться процессом.

Но тело само по себе плавится от того, что Михайлов делает со мной.

Как у него так получается? С лёгкостью заводит меня, как давно заглохший старый, проржавевший до основания автомобиль.

Дурное сравнение, но ничего умнее я придумать не в состоянии. Я не могу унять сердцебиение и глупо открываю рот, задыхаясь.

У Михайлова талант. Его массаж делает меня недоразвитой.

Он весь делает меня ограниченной беспомощной дурой!

Грудь наливается жаром. Мне уже не холодно. И даже подпись становится не так уж важна. Хочу попросить его остановиться, но все мысли заплетаются в тугую косу, и я не могу собрать их в кучу. Я не помню, как произносится слово «нет».

Похоже, не только Семёна опоили. Это что-то в воздухе. Спасите-помогите! Эта деревня — страшное, гиблое место. Здесь женщины превращаются в податливых секс-рабынь.

Дикарь чуть сдвигает руку, перемещая пальцы на внутреннюю часть бедра. В опасной близости от моего чувственного центра.

Уговариваю себя продолжить беседу, пусть не думает, что моё тело реагирует.

— А может, она собралась выставить тебя в плохом свете? Твоя Елизавета?

— О, ты начинаешь думать, Забава. Приятно удивлён. И что же на тебя так действует? Запах хвои?

Стискиваю зубы. Сжимаю веки сильнее. Дрыгаюсь. А его руки всё так же умело разминают мои бёдра. Низ живота сладко сводит. Я должна говорить, обязана действовать, а ещё попросить его остановиться, но я будто пьяная… Слабовольная кукла. Совсем туго соображаю.

Это мороз. Именно он испортил мою мозговую деятельность. На холоде все процессы замедляются.

— На меня действует желание выполнить свою работу. Я профессионал.

— Вау, — произносит дикарь и массирует активнее.

— Ты не мог бы остановиться?!

— Что? Больше не делать так? — Действует ещё более чувственно. — Тебе не нравится?

— Конечно нет, — прочищаю горло, пытаясь вернуть себе нормальный голос, — если Елизавета тебя обидела и обманула, то история приобретает совсем иные очертания. Расскажи мне правду. Поделись. Я смогу помочь. Найду выход из сложив… сложившейся ситуации.

Облизываю губы, и они мигом покрываются сухой коркой.

— Ого, какие сложные слова. Молодец, Барби! — И гладит сильнее. Чувственно, страстно, разжигая пламя. Между ног уже полыхает. Хотя он ещё даже не прикасался там.

Ещё?! Он и не должен там трогать. Это работа. Всего лишь важное поручение.

— Учитывая сильное возбуждение, ты отлично держишься, — усмехнувшись, переходит на хриплый шёпот.

— Чего? — вру сама себе. — Не выдумывай, Даниил. Лучше расскажи: как все было? Она купила квартиру или ты? На чьи деньги? С какой целью? Если я не получу подпись, она пришлёт кого-то другого.

— Значит, ты не испытываешь возбуждения? Правда? Ну же, Барби. — Кажется, он наклоняется, не могу открыть глаз — боюсь. — Неужели ты не хочешь меня? Жаль, я не могу проверить твою грудь, уверен, соски уже каменные.

Я задыхаюсь. Я не могу понять, где я. Не открываю глаз и только борюсь сама с собой. С закрытыми глазами легче собирать мозги в кучу. Я не могу продолжать беседу, когда его сильные руки такие умелые. Всё пропало. И лес, и мороз, и конь. И Петра с Семёном давно не слышно. Всё сконцентрировалось на руке дикаря.

— Приехали!

Резко убирает ладонь. Спрыгивает. Стягивает меня с лошади. Ставит прямо и неожиданно громко кричит:

— Степановна, привёз постояльца! Открывай ворота. Чужачка натанцевалась. Чаю бы, отогреться.

У меня аж рот открывается от удивления. Он смотрит мне в глаза. И я хочу его стукнуть, но понимаю, какой ничтожной себя выставлю.

Господи, он так меня скрутил, что я даже не заметила, когда Семён и Пётр ушли от нас. В какой момент мы остались наедине? Чёрные глаза горят жаром. Дикарь усмехается и запрыгивает на Призрака. А я хватаюсь за забор, будто нахожусь в состоянии крайней степени опьянения. Но, понимая, что он может увидеть мою растерянность, становлюсь ровно. Кричу ему вдогонку «спасибо», резко хватаюсь за ручку калитки. Пытаюсь открыть. Но голова кружится. И в глазах двоится.

Это всё из-за поездки вниз головой! Я уверена. Нельзя человеку долго в таком положении. Просто противопоказано.

Глава 13

Не могу отдышаться. И сердце никак не успокоится. В дом Степановны вошла, к двери привалилась, а внутри настоящий водоворот. От чувственной пытки кружится голова, и горит, и колотится сердце.

— Во что ты опять вляпалась? Даром что Забава, вид у тебя, как у нас говорят, «на Мадрид», — смеётся Степановна, при этом возится с трёхлитровой банкой. — Хорошая жена, Забавушка, всегда знает, как правильно заливать чайный гриб, запомни, главное условие полезного напитка — чистота. Грязные руки, немытая посуда или сырая вода могут погубить гриб.

Очень увлекательно, но мне сейчас не до напитков. Я после рук дикаря отойти не могу, потрясена и, наверно, схожу с ума. Регулярно делаю глупости. И сейчас не соображаю, где я. И стыдно и сладко одновременно. В глазах аж двоится от перевозбуждения.

Прохожу через тамбур, словно в забытьи, в потьмах натыкаюсь на кота. Он взвизгивает, но когти не выпускает, просто шарахается. В хате хоть глаз выколи. Степановна экономит.

Когда я получила задание от Елизаветы, я думала, это будет лёгкая работа. А в итоге не могу очухаться и включить голову.

Я всё ещё чувствую его руки. Хотя он в очередной раз поступил как хам и дикарь, но не могу не признать, что реагирую.

— Скажите, пожалуйста, — стараясь остыть. — Степановна, вот вы знали Елизавету, жену Михайлова, а за что вы её так не любите?

Старушка прерывает свои занятия и, сжав марлю, которой до этого тщательно протирала крышку банки, становится неподвижной.

— Она такое, Забавушка, сделала, что ни в аду, ни в раю не прощают.

— Изменила ему? — выскакивает из меня само собой.

Первое время я думала, что это Лиза несчастная жертва дикаря, уж очень грубыми и жестоким показался мне этот мужлан. И ввиду того, что гордость и дискомфорт по отношению к красивому мужику не позволяли думать трезво, я никак не хотела раскрыть глаз. Я приняла женскую сторону, и всё. А ведь в жизни не всегда всё так однозначно. К тому же дикарь прибавил сюда постыдное влечение к нему. И я творю чёрт знает что.

Даниил спас меня несколько раз подряд, и я начала задумываться. Такой ли он плохой, каким я его нарисовала?

Неожиданно поменяла своё мнение. И дело даже не в безнравственном желании, которое он во мне пробуждает, а в том, что если хорошенько подумать, то, похоже, что-то недоговаривает именно Елизавета.

А может, это потому, что тело горит огнём после его жарких прикосновений, и я его оправдываю? Ох! Сейчас бы хорошо снова в снег. Желательно вниз головой. Может быть, тогда вулкан потухнет и мысли успокоятся? Рядом с дикарем волнительно, страстно и очень-очень страшно. И он ужасно меня нервирует. Однако это так не похоже на мою обычную жизнь, где всё сравнительно скучно и однообразно, поэтому я сама не своя.

В общем, это задание я запомню надолго.

Хозяйка думает, что бы ответить на заданный мной вопрос. Её лицо меняется, и, судя по всему, нахмурившись, она что-то вспоминает. Жду, затаив дыхание. Эта тема отвлекает меня от плотских мыслей о дикаре.

Кот Васька снова кружит у моих ног, а Степановна опускает голову, явно не желая вдаваться в подробности.

— Есть вещи пострашнее измены, Забава, — впивается в меня взглядом.

И я каменею. Даже представить не могу, о чём она.

Хозяйка темнит. А меня уже не остановить.

— Скажите, — повторяюсь, усаживаясь за стол. — Знаю, что уже спрашивала, но всё ещё надеюсь на ответ, — делаю лицо рыжего кота из мультика про Шрека, складываю руки в молитвенном жесте. — А кем Михайлов работал до того, как сюда приехал? Судя по разговорам, он далеко не дурак. И есть у него какое-то образование. Во многих вопросах он очень хорошо разбирается.

— Конечно, — смеётся, — совсем не дурак, медицину закончил. Лечебное дело. Мужик толковый и работящий. Этого не отнять. Характер не сахар, так жизнь заставила. Ой, опять лишнего сболтнула.

— Он врач? — удивляюсь.

Так и сижу в куртке, не сообразив, что её надо снять. Хорошо хоть обувь у входа оставила, а то Степановна убила бы. У неё полы от чистоты аж скрипят.

— Не совсем. Он этот. Как его. Судмедэксперт. Вот прибьют тебя завтра, не дай боже, и такого, как наш Михайлов позовут волоски снимать. Раны мерять. Как говорится, искать следы, определять причину.

Я прям шокирована. Сладко-горькое возбуждение во всём теле никуда не делось, но приобрело новые очертания. По разговорам с дикарем я поняла, что он не просто деревенский мачо. Думала, может, что-то связанное с сельским хозяйством. Аграрный институт или колледж, но медицина — это же очень сложно. Я впечатлена.

— Ого! А как он здесь оказался? Уж явно поблизости такой работы нет. Непохоже, что он в отпуске лошадьми и дровами занимается. Выглядит, будто сбежал и остался здесь навсегда.

— Шубу сними, Забава, а то заживо сгоришь. Помрёшь. Нельзя перегреваться.

— Если продолжу посещать деревенские мероприятия и кататься на машинах местных жителей, точно помру. — Слушаюсь хозяйку, стягиваю куртку и шарф, кладу на соседний стул и вспоминаю свою глупость.

Стыдно.

— Да ладно, ребята у нас неплохие, просто ты их с ума свела своей красотой, вот они немного и растерялась.

Удивлена, что Степановна уже в курсе. Вроде только что приехали.

— Откуда вы знаете?

— Так Сёма мне всё рассказал. Раньше вашего прискакал. Тебя Данила аккуратно на Призраке вёз, медленно, боясь угробить, а они с Петькой по дороге на колхозную телегу запрыгнули. Вот как вернулся, так в щель забора мне и давай жаловаться. Он к Михайлову тебя очень ревнует. Просил сообщить, если тот вдруг тебя ко мне не притащит, а домой потянет.

Закатываю глаза, ну этот Семён даёт. Просил не рассказывать Степановне и сам же всё ей растрепал.

— А насчёт вашего Данилы — да, очень аккуратно он меня вёз. Просто с комфортом, — говорю с нескрываемым сарказмом. — Вниз головой.

Степановна смеётся и, поднявшись на деревянную табуретку, ставит банку на тёмную полку.

— С Данилой тебе вряд ли что-то светит, он одинокий волк, обжёгся — и всё, лучше к Семену присмотрись. Он хлопец замечательный и заинтересован.

Слушаю, анализируя слова хозяйки, и никак не могу поверить в то, что сказала Степановна. Чёрт с ним, с Семёном. Вспоминаю, что судмедэксперт — это самый настоящий врач, который изучает травмы, даёт заключения о тяжести и способе их нанесения, участвует в проведении ДНК-тестов, ищет причину смерти. Важный и грамотный человек. Выходит, что дикарь не такой уж и дикарь.

— Значит, он работу бросил? Михайлов ваш.

Степановна тянется к окнам, поправляя белоснежные шторки.

— Вот неугомонная. Говорю же, не для тебя он. Уволился, уехал, потому что хороший. — Поправляет платок, завязывая туже, затем идёт к следующему окну.

Приподнимаю брови в удивлении.

— Это как? Расскажите, расскажите. Очень прошу.

Степановне, как любой бабе, неймётся поделиться.

— Но обещай, Забава, что ты могила.

Поднимаю с пола Ваську прижимаю к себе. Киваю несколько раз подряд.

Степановна ставит чайник на плиту, достаёт печенье.

— Работа у него такая, что порой играет решающую роль при приговоре. Сама понимаешь, он может судьбу человека поменять. И этим многие пользовались. Или по невнимательности, или намеренно, увы, это не редкость.

Глажу Ваську, приоткрыв рот. Слушаю.

— Михайлову, ясно дело, это не нравилось. И лез он куда не следует. Знаю два случая, про них в газете писали. Первый про одного парня, он на производстве работал. Зимой с приятелем-ровесником гуляли на улице, выпили. А к ним подошёл мужик, тоже нетрезвый. — Степановна открывает шкафчик, достаёт заварку, продолжая: — Завязалась драка. В результате мужик остался сидеть на земле, а парень с приятелем ушли восвояси. Не помню, как их фамилии. Но незнакомец не вернулся домой, его нашли во дворе, недалеко от того места. Мёртвого.

Охаю, продолжая гладить кота и внимать каждому слову.

— Следователи быстро всё вычислили, экспертизу, ясно дело, провели, мол, смерть наступила в результате черепно-мозговой травмы. Ребят сразу в СИЗО. Там они провели год, пока суд шёл.

Степановна достаёт чашки и сахарницу, ставит передо мной.

— Наш Даня этим делом заинтересовался, и выяснилось, что мужика вообще никто не убивал: он умер от переохлаждения. Потому что несколько часов пролежал на улице в снегу пьяный. А черепно-мозговой травмы вовсе не было. Был перелом руки. Если бы не повторное изучение, им обоим несправедливо по пятнадцать лет впаяли бы.

— Ого! Ничего себе.

— Так-то, а ты говоришь: плохой, ненавижу, хам! Жизнь всех меняет и учит. И это не один раз так было. За несколько лет его экспертиза спасла от верной тюрьмы восемь человек. Им грозили большие сроки за тяжкие преступления, которых они не совершали, — чаще всего за убийства, понятно дело. Михайлову нравилось в этом копаться, замечал нестыковки и сразу же начинал изучать. Вот ещё один случай. Семейный скандал между мужем и женой. В пылу ссоры муж ударился о косяк. Вначале ничего не происходило. Потом обратился в больницу. Ему становилось всё хуже, а затем он и вовсе помер, предварительно сбежав из больницы. Но счас же камеры кругом, и на записях было видно, что он вел себя как дурак: то пытался залезть на высокий забор, то в собачью будку. А затем и вовсе лёг на землю. Ну и повесили всё на жену, мол, это она его так о косяк. А оказалось, что у него опухоль была, она медленно развивалась в голове, пока в конце концов не привела к такому. И косяк совсем ни при чём.

— Выходит, дикарь спас женщину.

— Точно, её бы упекли в тюрьму ни за что. — Наливает чай, к потолку подымается дымок, пахнет земляникой и мятой. — Но ты же понимаешь, часто бывает, что подобные писульки, подделанные, кому-то не просто так нужны. В общем, Михайлова в очень строгой форме попросили уволиться. Дабы не рылся там, где не нужно. С тех пор он людей сторонится. Держится сам по себе. А что про лошадей, так это ещё его родители держали, теперь сюда городские отдыхать ездят и кататься, а Даниил за всем тут следит.

Не могу прийти в себя. На автомате вожу рукой по кошачьей шерсти и глажу Ваську ещё активнее. А он урчит. Кажется, ему нравится.

Вот это да. Вот тебе и дикарь.

Глава 14

— Что-то разболталась я с тобой, Забавушка. Много лишнего наговорила. Давай лучше спать пойдём.

Убирает со стола. Моет чашки, вытирает их вафельным полотенцем.

А мне так хочется узнать побольше. Особенно про сделанное Елизаветой, но Степановна даже говорить о ней не хочет, так сильно злится.

Иду в закреплённую за мной комнату, сажусь на кровать. Думаю о том, что произошло. Начинаю зевать и не замечаю, как укладываюсь на бок. Прямо в одежде, в которой проходила целый день. Проваливаюсь в сон и вижу совершенно голого дикаря и кучу бумаг, которые он без перерыва подписывает. Он красивый, крепкий, мускулистый, а я будто бы голодная, но нуждаюсь совсем не в пище.

Дальше я вижу себя верхом на Призраке. А ведь ещё моя мама говорила, что скакать на лошади во сне, как правило, сулит успех в запланированных делах. Только вот это не мой случай. Если дикарь действительно настолько целеустремленный, то, скорей всего, он слов на ветер не бросает. И ничего не подпишет.

Продрав глаза, выползаю в кухню, где уже вовсю хозяйничает Степановна. Солнце едва поднялось, а она как будто и не ложилась. Бегает из сеней в комнату, что-то таскает.

— Доброго и бодрого утра тебе, Забавушка. Я воды нагрела, можешь ополоснуться. И Ваську с собой прихвати, а то твой кавалер всю кровянку перетаскал. А потом я каши тебе дам, она у меня всю ночь в печи томилась. Очень вкусная.

— Ваське, значит, кровянку, а мне кашу?

— Так он мужик, — хохочет хозяйка. — Ему силы нужны, чтобы дом от мышей чистить.

Позавтракав и выполнив несколько поручений Степановны, решаюсь отправиться на почту. Телефон в этой глуши почти не работает, поэтому решаю позвонить Елизавете с автомата. Это лучше, чем пропустить половину слов собеседника и с трудом понимать, что вообще ему надо.

Мне необходимо отчитаться перед боссом, хотя, честно говоря, я не знаю, что ей сообщить.

У меня ничего для неё нет. Поэтому, едва дотащившись до небольшой избы в центре деревни — так называемого узла связи, я захожу внутрь, покупаю жетоны и начинаю нещадно врать о том, что ещё чуть-чуть — и я всё сделаю.

Хотя на самом деле подвижек никаких. Ну кроме того, что дикарь активно издевается, пытаясь забраться ко мне в трусики. И вот, размышляя над тем, что начальница дала мне всего два дня до того, как она найдет кого-то получше, спускаюсь с хлипкого крыльца.

И в этот момент на меня набрасывается какая-то женщина, хватает, с воем принявшись таскать меня за волосы.

По закону жанра в этот момент поблизости должен был оказаться дикарь и спасти меня.

Но это в кино, а не в жизни. Да и слишком много уже было этих самых спасений. В реальности же незнакомка визжит, что она жена Петра, и изо всех сил старается снять с меня скальп.

Мне никто не помогает, все просто таращатся. Пока она не останавливается, угомонившись.

Она грозит мне убийством. А я просто несусь обратно в гостевой дом. Боясь, испытывая дичайший стресс, опасаясь, что из-за угла выпрыгнет какая-нибудь бывшая возлюбленная Семёна и изобьет меня.

Но за мной никто не бежит.

А Степановны дома не оказывается. Благо у меня ключи. Я снова стою у двери и не могу отдышаться. Совершенно не зная, что мне делать. Я скидываю куртку и сползаю по стене в сенях и сижу так, кажется, целую вечность. Не знаю, сколько проходит времени, но на пороге, стряхивая снег, появляется мой лучший враг.

— Если ты к Степановне, то её нет. Дрова можешь поколоть, хозяйка будет рада.

В глаза чёрные смотрю и теряюсь. Вроде бы всё тот же дикарь, но теперь уже ощущается иначе. Взгляд кажется умнее и глубже.

— Ты просто притягиваешь к себе неприятности, Барби. Наслышан о твоих новых приключениях на почте.

— С ума сойти, у вас тут интернета нет, а информация разносится быстрее, чем на новостных каналах.

Я жду ответа, а он скидывает дубленку и шагает ко мне, задирает мой свитер вместе с лифчиком и оголяет мигом затвердевшие соски. Сжимает их пальцами и неожиданно резко наклонившись начинает лизать, кусать, дёргать и сосать.

И страх, стресс и переживания мигом превращаются в огненное желание. Потому что он очень хорош в этом. Правый лижет, а левый теребит ногтем. Тело наливается жаром, сердце беснуется, между ног всё течет и плавится. А дикарь переходит к другой груди и точно так же кусает, а вторую ласкает рукой.

Я закрываю глаза от удовольствия, дикарь толкает меня в какую-то бездну. Не могу остановить его. Не подозревала, что бывает так классно. И эти его движения руками, губами буквально взрывают. Не предполагала даже, что так умею. Только от груди.

Но, сжав бёдра, понимаю, что кончаю.

Смотрю в его чёрные глаза и не могу понять, что с моим телом. Таращусь. Не веря тому, что происходит. Чувственная дымка затягивает мой разум и не даёт думать.

Судорожно свожу бёдра снова и снова, но не могу остановить пульсацию.

Одуреть. Как же хорошо.

Я же считала себя какой-то не такой. Но его руки на моём теле, язык и губы на моей груди. Властные пальцы, сдавливание и контроль… Краска заливает лицо, и я понимаю, что не принадлежу себе. Я как глина, из которой он лепит.

Дикарь отпускает. И начинает возиться с ремнём, расстёгивая брюки. В темноте его глаз бьётся нечто звериное. Он хочет самку. Он желает получить меня. И я, кажется, не против. Вот прямо сейчас я разомлевшая и тупая как пробка.

Но во дворе скрипит калитка, поскуливает от радости собака. И становится понятно, что откуда-то вернулась Степановна.

Искривлённое желанием лицо дикаря приобретает оттенки злости.

— Уезжай, чужачка, ты только доводишь меня. Проваливай!

И уходит сам. Отлично. Я ещё и виновата.

Глава 15

Не торопясь подхожу к окну, отодвигаю шторку. Никак не могу прийти в себя. Не думая о правильности и рациональности своих поступков, слежу за ним. Странно, но он никуда не ушёл.

Я всё ещё вижу его. Михайлов набросил дубленку и, не застегнув её, разбирает дрова под навесом. И, будто почувствовав мой взгляд, оборачивается, замирая с топором. От тёмных мужских глаз всё внутри переворачивается и дрожит. Я хочу отвернуться. Но не могу с собой справиться. Лучше бы он исчез. Лучше бы уехал. Не могу унять сердцебиение.

Безумие какое-то. Сглатываю подступивший к горлу ком. Сама себя не понимаю. Ведь он ужасен, он груб…

— Зачастил ко мне Данила, — хохочет Степановна, отвлекая меня.

Она снова возится на кухне.

— Так помогает вам. Вы пожилая. Это правильно, — едва отдираю язык от нёба, с трудом собираю слова в предложения.

Щёки пылают, голова шальная. Сейчас Степановна поймет, что он со мной сделал. И осудит. Высмеет. Расскажет остальным, как тут у них принято.

Но хозяйка вдруг останавливается. И, всплеснув руками, начинает причитать:

— Забыла. Как же так? Ведь специально за этим ходила и забыла Ивановне отдать деньги за комбикорм. Теперь бежать через всю деревню. Правильно говорят, что у дураков ноги страдают. Но ничего не попишешь, до пенсии она не дотянет.

И начинает одеваться. Суёт ноги в валенки, набрасывает тулуп.

Смотрю на неё с ужасом. Но в то же время сердце ускоряет бег. Оно не моё, оно как будто само по себе.

С одной стороны, она сейчас уйдёт. И мы останемся наедине. А с другой…

Он же хотел, чтобы я уехала! Значит, не желает меня видеть. Только зачем тогда так отчаянно рубит дрова? Почему не ушёл? Все так запутано!

Он вполне мог порубить их потом.

Степановна тем временем бежит через двор, кутаясь в свой пуховый платок. Я снова липну к окну и вижу, как дикарь, кивнув хозяйке, опять смотрит в сторону дома.

Калитка закрывается, и Михайлов отшвыривает топор в снег. Решительно и жёстко!

Отлипаю от окна как ошпаренная. Мечусь по комнате. Не нахожу себе места. Думаю, куда бы спрятаться. Но потом понимаю, что это глупо. Данила же знает, что я всё ещё тут! Не могу же я испариться!

Он пытался меня прогнать, значит, сейчас вытащит за шкирку и оттянет к станции, а может вообще отвезёт в город. Точно! Он засунет меня в кузов грузовика и выкинет где-нибудь в лесу. Тогда я несомненно перестану его раздражать и маячить перед носом. Мужики успокоятся, и бабы тоже. Вся деревня выдохнет.

Машинально пытаюсь найти укрытие, но топот совсем близко. Он усиливается!

У меня сдают нервы. Захныкав, замираю посреди комнаты.

Слишком остро ощущаю его присутствие. Казалось бы, такая большая хата у Степановны, но сейчас она кажется тесной.

Он грубо вышвырнет меня на снег! Я уверена. Его глаза уже не просто тёмные! Они чёрные! И он ударит! Замучает! Обзовёт! Убьёт! Бросит волкам на растерзание! Возможен любой из вариантов! С ним никогда не понятно, чего же ждать дальше. Да, он сделал со мной что-то невообразимое, но потом как будто проклял, зарычав, что есть мочи, заорав, чтобы я убиралась! Я не знаю, куда себя деть.

Он здоровый и сильный… А я дура, что не уехала сразу.

Но Даниил мигом настигает меня и, обдав холодным морозным воздухом, скользит рукой на затылок, обхватывая основание шеи. Он даже дверь не закрывает, слышно по звуку, что она плавно захлопывается сама.

Дикарь впивается в мои губы, мучая настойчивым, глубоким и очень порочным поцелуем.

Непроизвольно приподнимаюсь на носочки. Ахаю и жмурюсь, потому что, несмотря на то что я боюсь его до чертиков, он меня порабощает.

Ненормальная… Надо бы вырваться, только вместо этого я цепляюсь за его крепкие плечи.

А он, не останавливаясь, сжимает мои пряди и жадно ласкает губы.

Постыдно постанывая, я пытаюсь себя контролировать, но у него надо мной какая-то власть, потому что с тех пор, как приехала в это место, я только и делаю, что плавлюсь, дрожу и веду себя как неадекватная.

Дикарь не останавливается, втягивает в рот мой язык и яростно толкается своим. И это волшебное ощущение делает мои ноги ватными. Все тело как желе.

Сильные руки сжимают волосы на затылке крепче. И вдруг он останавливается и буквально отдирает меня от своего рта.

Тяжело дышит, почти рычит, смотрит в глаза. Всего миг, а потом тянет вниз.

Я даже не сразу соображаю, чего он хочет. Но его свободная от моих волос рука действует быстрее, чем работает моя голова. Звякающий звук. Вжик молнии…

Чёртов дикарь! Перебирая волосы, он заставляет меня плюхнуться перед ним на колени. И всё это требовательно и жадно! Почти жестоко и яростно!

Не понимая, что творю, я подчиняюсь ему. Приоткрываю губы и, почувствовав солоноватый, немного терпкий вкус его возбуждения, послушно открываю рот шире. Покорно смотрю ему в глаза и радуюсь тому, как сильно он меня хочет. Просто до предела.

Но дикарю мало лёгких поцелуев. Ему не нужны мои ласковые кружения языком. И он давит мне на голову, заставляя принять его полностью.

Ещё никогда я не была настолько страстной. Ни разу в жизни ни отдавалась этому на миллион тысяч процентов.

Мне доставляет дикое удовольствие наблюдать за тем, как он превращается в зверя: раненого, рычащего, ненасытного.

Мы не переставая смотрим друг на друга, и в загнанном блестящем взгляде столько всего, что я хочу угодить ему ещё сильнее и добавляю руку.

Кажется, я и сама одичала. Ибо делаю это всё активнее и сильнее, срывая нас обоих в бездну.

Я ласкаю его ртом, и мне не то что не стыдно — мне это нравится… И я не останавливаюсь, пока не слышу рёв удовольствия. Тот самый, о котором мечтает любая из женщин.

Его плоть пульсирует у меня во рту, ладонь до боли дёргает волосы, а я будто ненормальная никак не могу перестать шевелить языком и губами. Собираю всё до капли. Не торможу до тех пор, пока он сам не отстраняет меня от себя и, приподняв за подмышки, не впивается в мой рот.

И это необъяснимо сильно меня впечатляет. Потому что он не брезгует, сейчас мы как единое целое. Грязное, порочное и совершенно счастливое. Его наслаждение — моё наслаждение, его экстаз — мой экстаз.

Наши языки отчаянно переплетаются. Наши вкусы и запахи сливаются, и, поцеловав меня ещё глубже и жёстче, чем до этого, дикарь резко отшвыривает меня от себя, заставляя кулём плюхнуться на стул.

Безумие! Шизофриния!

Ничего не соображаю. Руки повисают вдоль тела словно плети. Голова пустая и тёмная. Я дышу медленно и заторможенно. В каком-то бессознательном состоянии бесцельно глядя на захлопнувшуюся дверь.

Глава 16

Эйфория медленно отпускает, и я понимаю, какую глупость совершила. От стыда сводит каждую клеточку тела. Моментом чувствую себя больной и одинокой. Я могла бы списать всё это на дикую страсть, и она, конечно, была, но на деле я позволила дикарю то, чего раньше никому не разрешала. Ни один представитель сильного пола не ставил меня на колени.

Михайлов не мой мужчина. Мы друг другу никто. И он просто воспользовался мной. Вот так, без связи, использовал как уличную девку. Понятно, что отношения бывают разными и кто-то предаётся утехам и без особого знакомства. Но тогда и относиться нужно к этому иначе. А не так, что руки колотятся и голова будто дурная.

Слышу своё дыхание. Оно громкое и болезненное. То, что я допустила, — это полный абзац.

Меня накрывает сильным откатом.

Испытывая слабость и дрожь в руках и ногах, медленно подхожу к мойке и, подсунувшись под кран, набираю в рот воды. Капитально прополоскав рот, сплевываю. Смотрю на себя в старое, мутное, раскрашенное пятнами зеркало. Тру лицо, будто пытаюсь размазать своё отражение.

— Шлюха, — обзываю сама себя и, держась за стены, бреду в комнату.

Даже когда я села в машину Петра, я не ощущала себя настолько паршиво. То я совершила назло дикарю, из гордости. А сейчас…

Худшего унижения для женщины и придумать сложно.

Где сейчас была моя гордость?

Беру со дна шкафа чемодан и начинаю собирать вещи.

Чёрт с ней с подписью. Теперь даже разговаривать с ним стыдно, а зная его способность подкалывать и ёрничать, высмеивать мою слабость, развитие событий даже предсказать страшно. Михайлов способен на многое.

И то, что мне понравилось, ничего не значит. Я совершила ошибку, поддавшись его силе и привлекательности, и мне придётся отказаться от этих денег.

Будто понимая, что я сбегаю, на кровать запрыгивает кот Васька, он мяучит, привлекая моё внимание.

— Что? — спрашиваю его, понимая, что с моей стороны это трусость.

Кот мяукает активнее и даже урчит, подняв хвост, словно уговаривает остаться. Отступать от своей цели плохо, но как я буду смотреть Михайлову в глаза?

— Как я буду с ним разговаривать, Василий?

Кот снова мяучит, сверкая жёлтыми глазищами и выгибая спину, царапая покрывало. Интересно, как это Степановна такое разрешает? Кот очень привлекательный, но совершенно невоспитанный. Совсем как дикарь.

Запихнув все вещи, присаживаюсь на край кровати, и кот тут же прыгает ко мне на колени. Ласково глажу, он выгибается.

Я буду по нему скучать. Имею в виду Ваську.

Вытягиваю чемодан в сени, надеваю куртку, заматываю шарф. Закрываю дом.

Я всё правильно делаю. После такого — только исчезнуть.

Думаю, где бы мне разыскать хозяйку, чтобы отдать ключи, но практически сразу натыкаюсь на Степановну.

— Эй, ты что это? Куда собралась? Это из-за Дуни, что ли, Петькиной жены? За то, что она тебя за волосы? — Все всё знают, внутри аж свербит и про меня с Михайловым тоже узнают. — Да Дуня эта, она ходячая истерика. Не обращай внимания. Она его даже к корове колхозной ревнует, а тут такой повод. Мы все привыкли.

— Да нет, просто я теряю время. Он всё равно ничего не подпишет.

— Сдаешься, значит?

Смотрю, как на седые брови Степановны падает снег. И понимаю, что в чём-то она права. Но мне ужасно стыдно.

— У меня тут не получается, я не выполню задачу, а долги сами себя не отдадут. Буду искать другую работу.

Степановна поправляет платок.

Я сую ей деньги в карман тулупа. Она берёт, но как будто нехотя. Я спрашиваю, как мне можно добраться до города, если автобус ещё не скоро. В ответ она интересуется, как я приехала. Рассказываю ей, что меня привёз человек Елизаветы, какой-то её близкий знакомый, но я не планирую звонить своей начальнице. Объясню, что у меня не вышло, при личной встрече.

— К Семёну иди, он микроавтобус в город переодически гоняет. По делам, как говорится. Сама знаешь, он парень что надо! Так ты сядь ему на хвост. — Вертит головой, смотрит на брошенные дрова и топор. — А Данила ушёл уже, что ли? Что-то он всё покидал. На него совсем не похоже. Может, срочное что-то?

Кивнув, прощаюсь. И, обняв старушку, тащу чемодан на улицу. Идти к Семёну не хочу, но и попутку ловить нет никакого желания.

Может, его и дома нет. Он человек занятой. Староста. Не то что я. Только шатаюсь туда-сюда да неприятности на попу зарабатываю. Приготовившись стучать в калитку, я чуть не получаю ей по лбу.

— Забавушка, ты ко мне пришла.

Прочищаю горло.

— Здравствуй, Семён. Я хочу, чтобы ты отвез меня в город. Если это возможно, конечно.

Он выходит. Мне приходится отступить. Нарочно не смотрю ему в глаза. После того, что было между мной и Михайловым, я вообще не хочу общаться с мужчинами. В голове каша. Чувства в полном хаосе.

— Если тебе нужны средства гигиены, то я всё привезу. Не нужно уезжать.

Он снова напирает. Кладёт руки на мои плечи. Подслушивал, что ли, нас со Степановной? Отстраняюсь, подбираю чемодан.

Да что ж такое-то, господи? Это, видимо, что-то в воздухе, что у них прям половое обострение.

— Я бы хотела попасть в город, а автобус не скоро.

— Если тебе не нравится дом Степановны, поживи у меня.

Смотрю на него и просто ушам своим не верю. Он сейчас это серьёзно?

Дикарю пришлось разбить машину его друга, чтобы остановить их амурные поползновения, а он вдруг решил, что теперь я пойду к нему ночевать.

— У меня есть вкусный кофе.

— Семён, пожалуйста, скажи мне: можешь ли ты доставить меня до города?

Он вздыхает, тряхнув светлой чёлкой. Только сейчас я замечаю, что он без шапки. Я вообще стараюсь его не разглядывать, дабы не давать лишнего повода думать, будто он мне симпатичен.

Семён молчит. Старается заглянуть мне в лицо.

Может, проще на попутке? Хотя Семён нападать не станет, а кто встретится мне по пути — неизвестно. Имея горький опыт, не хочу испытывать судьбу.

— Ладно, мне как раз нужно в город. Провезу тебя по нашим красивым местам. Может, ещё передумаешь.

Кивнув, жду, пока он сходит в дом, возьмёт какие-то коробки, несколько раз посетит гараж и привяжет собаку.

— Давай помогу. — Забирает мой чемодан, пытается подать руку и помочь сесть, я ловко избегаю контакта.

Это другая машина. Такой я еще не видела. Она, видимо, принадлежит местной администрации, а не Семёну лично.

Всю дорогу староста рассказывает об окружающих нас достопримечательностях. Камнях и деревьях, полях и надоях. О том, что как-то видел на небе огромную радугу. А ещё старейшины утверждают, что на озере здесь есть свое лох-несское чудовище. Но я слушаю его вполуха, прижимая к себе сумочку и пытаясь поскорее забыть это место.

— Сдался всё же Михайлов? — Вздрагиваю, услышав имя дикаря.

— Нет. Я не смогла его уговорить подписать необходимые бумаги.

— Кто бы сомневался. Разве же он уступит?

Ничего не отвечаю. Отворачиваюсь к окну. Про себя считаю оставшиеся километры. Не очень хочу, чтобы Семён знал, где я живу. Поэтому, когда мы с ним доезжаем до моего района, прошу остановить не у дома, а у ближайшей остановки. Благодарю старосту. Желаю ему всего хорошего. Он просит телефон, я нарочно путаю последнюю цифру. Попрощавшись, иду к своему жилищу.

Расстроенная, потерянная и грустная поднимаюсь на нужный мне этаж, захожу в квартиру и ставлю чемодан на место.

Задание я провалила. Денег не получила. Время потеряла. Закончилось моё приключение. И я больше никогда не встречусь с дикарем.

Глава 17

Несколько дней спустя я протираю пыль, усаживаясь за свой рабочий стол. Кроме меня в кабинете находятся ещё две девушки: Алла и Света.

— Сочувствую, — смеётся жгучая брюнетка Алла, разглядывая себя в маленькое потертое зеркальце и прокрашивая губы в убийственно алый цвет.

Покончив с губами, смотрит прямо на меня.

— Послушай меня, Забава. Если бы не кредит и отец-алкаш, я бы ни за что на свете не устроилась на эту работу. Как бы тебе объяснить. Уж лучше на кассе в «Пятерочке». Но там надо очень следить за тем, что делаешь, во время работы говорить только с клиентами и вежливо, опять же деньги — в общем, это не для меня. Здесь я чувствую себя свободнее, хотя это не значит, что тебе тут понравится. Потому что теперь ты будешь целый день общаться со стариками и старухами с деменцией, которые не дружат с головой и ходят под себя. А ещё они очень любят выносить мозг, вечно на что-то жалуются, постоянно придумывают, в общем, контингент наших клиентов в преклонном возрасте в основном совершенно неадекватный. Если любишь себя и ценишь, беги отсюда.

Вздохнув, складываю документы стопочкой. Да уж. У меня была возможность заработать приличную сумму, но я всё профукала, потому что выданный мне объект для работы использовал меня как последнюю…

Ладно, сама виновата. Как говорится, иногда полезно вовремя закрыть рот. Во всех, чёрт меня дери, смыслах.

— Слушай, дорогая, — вклинивается в наш разговор высокая Светлана с короткими белоснежными волосами, — я работаю социальным работником с девятнадцати лет. Мамка меня сюда устроила сразу после училища. Не слушай Алку. Она просто переживает, что мечтала стать президентом, но в итоге, естественно по ошибке, залетела в Центр социального обслуживания населения Центрального района.

— Ой, да заткнись ты.

— Я никогда не дорабатываю до пяти. Кого-то бабушки отпускают ещё раньше или вообще говорят, что не надо приходить. Короче говоря, иногда получается работать до четырех часов, если ты, конечно, не нарвёшься на гнев руководства и тебе не подкинут тяжёлых. Ну первое время, может, год-два, конечно, именно ты будешь обслуживать лежачих и тяжёлых, от которых мы с Алкой хотим избавиться. Тут уж извини, как в армии. Мы деды, а ты новобранец. Будешь, Забава, пока что перерабатывать. Сама понимаешь, об этом начальству желательно помалкивать. Так я в своё время ухаживала за лежачим мужиком, который при встрече мне показывал свой половой орган. Постепенно мы нашли общий язык. Деньги с него не брала, мужик аж плакал, когда меня перевели на другой участок. Первое время непривычно, противно, но потом берёшь себя в руки и делаешь свою работу. Кто-то же должен им помогать. Верно? Почему не мы? Вот так насмотришься на одиноких и начинаешь жалеть их. Семей нет. А если и есть, то они от них отказались. Меня этот мужик внучкой звал. До сих пор его помню.

Спокойно сажусь на место. Стараюсь не дёргаться. Пытаюсь отвлечься от дурных мыслей. Директор на собеседовании говорил, что меня ждёт бумажная работа. Что я буду с архивом работать, в компьютер данные вносить. Порядки наводить.

Похоже, понимая, что мне некуда деться, он слегка приукрасил мои должностные обязанности.

А Светлана продолжает рассказывать, при этом складывает несколько листов бумаги и с грохотом проделывает в них отверстия дыроколом:

— Клиенты есть разные: противные и не очень. Но дело даже не в этом. Многие девочки, имея маленьких детей, работают из-за удобного графика. Опять же есть приятные бонусы. Это ведь бюджетная организация. Каждый год положены подарки, нередко предоставляют путёвки на турбазы и в санатории. У тебя есть дети, муж?

Мотаю головой, опустив глаза.

— А что так? Вроде не страшная, — смеётся Алочка.

— Ты, как всегда, за языком не следишь, — смотрит на сослуживицу искоса и снова бьёт дыроколом, отчего я ещё раз вздрагиваю. — Не обращай на неё внимания, Забава, у неё в голове только мужики и брак. Алла считает, что прилепиться к какому-то мужику — это главное в жизни.

— Ну если ты планируешь здесь всю жизнь провести, то я нет.

По всему видно, что у женщин натянутые отношения.

— Алла уже и роман с директором завела, — смеётся Светлана, — у секретарши его отбила. Только он уже давно женат и Алкой только пользуется.

От последних слов мне становится не по себе. Я начинаю копаться в ящиках стола. Не потому что мне очень нужно оттуда что-то достать, просто я вспоминаю, как совсем недавно попользовались мной.

На следующий день после возвращения в город я отправилась к Елизавете. Я смотрела на её длинные острые малиновые ногти и пыталась не принимать на свой счёт её оскорбления. Она никак не могла смириться, что у меня ничего не вышло. Как оказалось, бывшая жена дикаря только грозилась кого-то прислать на моё место в деревню. На самом деле она до последнего надеялась, что я получу подпись Михайлова.

А потом вдруг откинулась в большое кресло и, покрутившись в нём, мечтательно отбросила волосы и сообщила, что поедет за подписью сама.

Мне почему-то это не понравилось. Все знают, что бывших жен не бывает. И я ни капли не сомневаюсь, что у дикаря с этой очень красивой, ухоженной женщиной снова всё вспыхнет. Мне ли не знать, какой он там в лесу голодный сидит. Только если меня он сразу выкинул, то с ней…

И то, что там Степановна говорила: мол, сделала Елизавета нечто ужасное, — так мужики, они красавицам всё прощают. Перед лицом в тот момент тут же встал сам Михайлов: тёмный хищный взгляд, смуглая шея, мощная грудь. Почему-то всплыли картинки того, как он рубил дрова.

Прогнав воспоминания, я послала сама себя на хер! Отругала за то, что вообще об этом думала… Мне за съемную квартиру долг отдавать, а я о мужике мечтаю, который ни во что меня не ставил и вообще использовал.

Но это было пару дней назад. А сегодня я устроилась в соцслужбу. Зажмуриваюсь и, отмерев, возвращаюсь в рабочую атмосферу, в реальность, где Светлана как раз продолжает свой рассказ.

— Из-за нехватки людей и в связи с нововведениями начальство требует всё больше. А кто пойдёт к нам, кому этот геморрой нужен? Если пенсионеры боятся давать данные о своих счетах. О деньгах. Как будто мы воровки. И я всё чаще задумываюсь над увольнением. Не так клиенты достают, как начальство и их новые правила. Нововведения такие сейчас, кошмар: каждый год мы должны предоставлять информацию о депозитах и счетах наших бабушек. Если они есть, то надо брать в банках расписку. Дурдом, Забава, просто дурдом. А если пенсионер говорит, что депозита нет, а в итоге в налоговой его обнаруживают, то винят — кого, ты думаешь? Правильно! Социального работника. Нас тут ни во что не ставят. Если есть какой-то участок, то надо, чтобы документы были о земле, сколько соток там... И так далее. Опять же, если есть дети, которые работают за границей, и если они прописаны там, то надо, чтобы они выслали документы с места работы. И за всё это отвечаем снова мы.

Ну и работу я нашла. Можно только позавидовать.

В этот момент у меня срабатывает мобильный. Узнаю номер бывшего работодателя. Без особого удовольствия поднимаю трубку.

— Забава, здравствуй. Это Елизавета. Ты не знаешь, агроусадьба этого гнусного типа ещё существует? Дома его нет, — смеётся. — Могу поспорить, её уже и в помине нет, скорей всего, он уже все похерил, как обычно.

Не могу себя заставить ответить. Она уже там. И сумела дозвониться. Ничего удивительного. У меня-то самый дешёвый оператор связи и аппарат старый, а у Елизаветы явно премиум-класса, да и сам телефон новый, даже в деревне справляется.

Глава 18

— Спасибо тебе, Забавушка! — Открывает передо мной дверь, выпуская из квартиры, моя «первая бабушка». — И картошки начистила, и посуду помыла, и продуктов купила.

— До свидания. Не забывайте измерять давление.

— Спасибо тебе, Забавушка. Доброго дня.

Возвращаясь в здание соцслужбы, чувствую приятное удовлетворение. Есть в этой работе что-то правильное. Захожу в туалет, мою руки и там, возле зеркала, сталкиваюсь со Светланой, которая, похоже, сегодня решила рассказать мне абсолютно всё и обо всем.

— Ну как тебе наши монстры?

— Не знаю, — смеюсь, — мне попалась вполне себе милая, миролюбивая старушка. — Стряхнув влагу, сушу руки, поднося их под струи горячего воздуха.

— Ну это пока. — Провожает меня по коридору Светлана, периодически здороваясь с сослуживцами. — Каждые три месяца у нас происходят жутчайшие проверки. Поэтому не забывай вести дневник и писать, какие именно услуги ты оказываешь подопечным. Проверяющие ходят по нашим пенсионерам, просят их на чистом листе поставить подпись, потом сравнивают с дневником или мучают дебильными вопросами, вроде того: сколько рулонов туалетной бумаги они потратили в месяц? Если проверяющим покажется, что подпись не совпадает с дневником, то стоимость твоих псевдоуслуг могут вычесть из твоей заработной платы, — Светлана останавливается и разводит руками. — А на деле бабушка может просто забыть, что было неделю назад. А ещё у неё может быть давление. И вообще, подпись — это для стариков всегда подозрительно. Вдруг ты решила квартиру у неё забарть?

Вздыхаю, выдавливая улыбку. Мы уже дошли до нашего кабинета. Светлана столько всего наговорила, что голова кругом и вся информация перепуталась. Но она продолжает «помогать»:

— Ну и самое главное, Забава, не забывай отмечаться по утрам на работе. Иначе получат все. Особенно я, как твой непосредственный начальник. И помни, многие родственники платят соцработникам дополнительно, это желание родных. Если не поймают, то можно до шестидесяти тысяч в месяц сверху иметь. Очень выгодно.

На этих словах Светлана открывает дверь. Я вспоминаю, что должна делать — оформить бумаги по проделанной сегодня работе. Но в кабинете довольно душно, и, вместо того чтобы идти за стол, я прохожу к кулеру. Беру пластиковый стаканчик, наполняю и, зажмурившись, делаю первый глоток. Слышу, что дверь в кабинет вновь открывается. Думаю, что пришла Алла.

Оборачиваюсь и давлюсь водой.

Сделав четыре широких шага и взяв меня за руку, дикарь, он же Михайлов, грубиян и хам, разворачивает мою свободную от стакана ладонь и кладёт туда пару моих серёжек. А я всё кашляю и кашляю.

— Ты забыла у Степановны. Она велела передать.

Точно. Думала, потеряла, а на деле сняла их перед сном, положила на раковину, а когда собиралась впопыхах, даже не вспомнила.

Появление дикаря повергает меня в шок. Мы с Михайловым переплетаемся взглядами. Его тёмные глаза погружают меня в состояние гипноза. Смотрю на него не отрываясь и, словно недоразвитая, автоматически опускаю стаканчик вниз. На пол льётся вода.

— Забава, ты чего творишь?! — ругает меня Светлана.

Опомнившись, переворачиваю стаканчик, кидаю его в урну. Стараясь не смотреть на дикаря, возвращаюсь на своё место.

— Ты как здесь оказался?

Сердце колотится так, что, кажется, готово выскочить наружу. Да что со мной такое? Под его непрерывным взглядом сажусь на своё место так неуклюже, что едва не промазываю мимо стула. Вовремя хватаюсь за стол, больно уколовшись сережками.

— Степановна небось разболтала тебе, кем я работал. Связи остались, — отвечает он хриплым голосом.

А я трижды перекладываю папки с бумагами. И, прицепившись к перекидному календарю, несколько раз меняю его местоположение на столе.

— Спасибо. Это хорошие серёжки. Золотые. Проба качественная.

Зажмурившись, мотаю головой. Господи, что я такое несу? Дикарь молчит. Чувствую — смотрит.

А у меня почему-то дрожат руки. Что я должна ему сказать? Спросить, как дела в «Лошадином острове»? Поинтересоваться, не нашёл ли себе невесту Призрак? Узнать, не развелись ли из-за меня Дуня с Петром? А самое главное — виделся ли сам Михайлов со своей Елизаветой? Целовал ли он её груди?

Схватив шматок воздуха, поднимаю глаза и снова встречаюсь с тёмно-шоколадным взглядом. Точно такого же цвета шерсть у его коня. Призрак шикарен. Жаль, что я больше никогда не смогу его увидеть.

Чего ждёт Михайлов? Почему не уходит и в то же время молчит?

Мне от него ничего уже не нужно. Дело кончено. Пусть не подписывает бумаги, пусть живет дальше. Мне-то какое дело? Теперь уже всё в прошлом. Сейчас нужно освободиться от роя в голове, который не даёт мне спокойно жить. Дикарь молчит. И я тоже. А если даже заговорить, то о чём? Не о погоде же мне его спрашивать?

Моргнув, снова натыкаюсь на тёмный, подчиняющий себе взгляд. И, не переставая на меня смотреть, дикарь делает шаг назад, отступает от моего стола.

Сердце взрывается ещё более жёстким ритмом. Я сжимаю зубы. Изо всех сил стараясь промолчать и не остановить его. Мне и так стыдно. Неуютно, неудобно вспоминать нашу последнюю встречу.

Михайлов разворачивается и идёт к двери.

Правильно. Так и надо. Пусть идёт! Мне-то это зачем? Мне деньги нужны, а не проблемы. Город большой. Найдёт ещё кого-то, кто сможет, как я, перед ним на коленях… Кошмар. Нет. Это просто кошмар. Пусть лучше уходит.

Утыкаюсь взглядом в стол. Подперев рукой голову, делаю вид, что читаю. Листаю бумаги. Заполняю дневник корявым, кривым почерком.

Ещё секунда, и он навсегда исчезнет из моей жизни. Ну и отлично, если уж такая, как Елизавета, не смогла с ним справиться, что уж тогда говорить обо мне? Обыкновенной простой девушке.

Да и куда он мне? У меня для него потолки на съёмной квартире слишком низкие.

Судя по звукам, Михайлов дёргает ручку двери и в проёме натыкается на Аллочку.

Нашу красивую, яркую, умелую, опытную сотрудницу, которая только и ждёт, чтобы захомутать какого-нибудь мужчину.

— Ох! Здравствуйте, — томно вздыхает и не даёт ему пройти.

Не пропускает.

Глава 19

— Пройти дай! — грубит Алке Михайлов.

А она плечиком хрупким ведёт, и глазами своими, идеально накрашенными, так искусно стреляет, что даже у меня на ней взгляд зависает. Что уж говорить про Михайлова. Мне кажется, Алка моложе меня. И определенно худее. Мне с моей круглой тяжёлой попой только в снегу сидеть. Удивительно, что дикарю удалось меня так легко на лошадь закинуть.

— Ну что же вы так дерзите, молодой человек? Я всё понимаю, проявляете крутость. Вон вы какой большой и сильный выросли, но маленьких пугать нехорошо.

Зависаю над дневником с ручкой в руке, смотрю на них искоса и исподлобья, да так упорно, что глаза начинают болеть. Мне он тоже грубил и хамил, а в итоге вон чем закончилось. Чувствую, как лицо покрывается пятнами. И с ней так же будет, сейчас погрубит, потом засосёт.

— Выйдем поговорим? — произносит он строгим голосом.

Зачем-то оглядывается на меня, стреляя тёмными взглядом. Я резко опускаю глаза вниз. Как будто и не смотрела на них. Имитирую активную рабочую деятельность.

Дикарь и Алка покидают кабинет. Шариковая ручка сама собой выпадает из моей ладони. Спохватившись, беру её обратно в руку. Пишу.

Ушли вдвоём. Причём он позвал её сам. Заметил, как жарко она на него смотрит и сколько ответного желания у неё в глазах. Ну всё! Сейчас эта Алка покажет ему горячую, страстную женщину.

Ладно. Это не моё дело, чем они там в коридоре планируют заниматься.

Третий раз пишу словосочетание «туалетная бумага». Он был работой, и я не смогла её выполнить. Но всё уже хорошо. Улыбаюсь флакончику канцелярского корректора, которым активно замазываю неудачную «туалетную бумагу». Всё уже просто отлично. И ничего, что щёки уже просто пунцовые.

— А говорила, что мужа нет, — подаёт голос Светлана, явно желая прощупать почву.

— Так его и нет.

— А кто это тогда? Парень?!

Усмехнувшись, с трудом представляю отношения с дикарём. И никак не комментирую, снова ищу место для перекидного календаря.

— Женат? — суровым голосом спрашивает Светлана, заочно осуждая мою несуществующую связь с несвободным мужчиной.

— Кто?

— Он, — кивает на дверь.

Обожаю женский коллектив. Всегда найдётся, о чём поговорить.

— Да нет. Он просто грубый и неотёсанный мужлан, которому никто не нужен, кроме его коня.

Светлана начинает хохотать, а я, чтобы хоть как-то остудить щёки, прижимаю руки к лицу тыльной стороной ладоней.

— Судя по тому, как он тут на тебя сейчас смотрел, Забава, ему нужен не только конь. Оно и понятно, ты девка аппетитная.

— Обычная я, — раздражаюсь.

— Поверь мне, Забава, ты пухленькая в нужных местах, мужики это ценят. Груди вон рубашку рвут. Губы большие, глаза огромные. Он на тебя так смотрел, будто хотел разложить прямо тут, а потом…

— А потом свалить, громко хлопнув дверью.

Светлана опять смеётся, а я в тысячный раз беру ручку и пытаюсь писать дневник. Вот на кой он сюда припёрся? Только разбередил.

— Это не мое дело, Забавушка, — никак не займётся работой Светлана, — но смотри, а то Алла сейчас быстро его в оборот возьмёт, она девка ушлая. С мужиками умеет. Упустишь. А она уведёт. Гены отличные. От такого только детей рожать.

Вздыхаю.

— Вот и прекрасно. Я желаю им счастья. И детей. Пригласят на свадьбу — приду. Подарю утюг.

— Ага, только руки при этом спрячь под стол, а то колотятся сильно, когда ты о нём говоришь.

Стараюсь не обращать внимания. Креплюсь. Держусь.

Какое-то время молчим. Потом у Светланы звонит внутренний телефон, и она сообщает, что мне нужно пойти в приёмную, к начальству.

Мне это совсем не нравится. Сейчас Михайлов подумает, что я специально за ними в коридор побежала. Беру дневник и ручку. И, разминувшись в дверях с Аллой, не смотрю на неё, уверенно иду к лестнице.

Увидев меня, дикарь усмехается. Закатываю глаза и, прижав к себе тетрадь, обхожу его стороной.

К моему удивлению, он идёт за мной.

— А почему домой не принёс серёжки? Какая необходимость была тащить их ко мне на работу? Раз уж ты такой весь со связями. Принёс бы домой.

Оборачиваюсь, натыкаясь на тяжелый тёмный взгляд.

— Задача была вернуть тебе серёжки, а не наносить дружественный визит. Куда было ближе от въезда в город, туда и явился.

— О как! — согласно киваю. — Понятно! Тоже верно.

Останавливаюсь и, повернувшись к нему лицом, скрещиваю руки, прижимая тетрадь к груди.

Он на неё смотрит. Надеюсь, на тетрадь, а не на грудь.

— Скажи-ка, Михайлов, а откуда Степановна так много знает о тебе и Елизавете? — прищуриваюсь.

Он осматривает мою тетрадь, поднимается взглядом выше. По шее в разрезе офисной блузки к лицу. Я ещё, дура волосы заколола, так бы хоть прикрылась ими, как шторкой. В ответ зачем-то смотрю на его рот. Дурные у него губы, какие-то идеальные, прям как с картинки. Одёрнув себя, перевожу взгляд на тёмную макушку.

— Степановна — бабка Елизаветы.

— Чего? — удивлённо приоткрываю рот. — Вы из одной местности родом? А почему Степановна так негативно о своей внучке отзывается, и отчего тогда Елизавета у неё не спросила, где ты? А позвонила мне?

— Бывшая сейчас в деревне?

— Ну была вчера. Может, всё ещё ищет тебя под пнями и деревьями, — усмехаюсь и, ещё раз встретившись с ним глазами, отвожу свои в сторону. Он когда на меня так смотрит, меня аж дрожь пробивает.

А дикарь размышляет и тоже усмехается:

— Вот почему меня Степановна так скоренько в город снарядила. Мол, отдать надо твои сокровища. Нехорошо. Дорогая вещь. Вот же зараза.

Нахмурившись, думаю о том, что услышала. Как же она может быть её внучкой?

— Я скорее поверю в то, что ты внук Степановны, чем Елизавета её близкая родственница.

— Есть кое-что, чего Степановна никогда не простит Елизавете.

Дикарь мрачнеет. Как будто меняется в лице. А затем ощетинивается и начинает действовать.

— Ладно, хватит болтать.

Грубо хватает под локоть и, осмотревшись, тянет под лестницу, в закуток, толкает на стену.

— Мы не поздоровались, — выкатывает претензию Михайлов.

Кладет руку на мою шею. Присасывается к губам, затем свободную ладонь тянет к груди и тискает через рубашку. Предварительно куда-то отшвырнув мою тетрадку. Сумасшедший, дикий, бешеный. Вообще головой не думает. И разрешения моего не спрашивает.

И я рядом с ним становлюсь такая же.

Целует и при каждом движении губ напирает и трётся об меня всем телом, так, что я чувствую, как сильно у него стоит. И вдруг очень хочется, чтобы он задрал на мне чёрную офисную юбку, порвал простые капроновые колготки и, сдвинув трусики в сторону, засунул в меня член. Уверена, что это будет хорошо, потому что он у него большой, и ощущаться будет просто сказочно.

По коже снова ползут мурашки. От удовольствия перестаёт соображать голова. Дикарь отпускает мою грудь и, не прекращая сосать губы, кладет обе руки на попу. Гладит, сгребает ткань и, добравшись до ягодиц, периодически проводит пальцами между половинок. От собственных желаний и фантазий я совершенно выживаю из ума.

Дикарь убирает руку с моей задницы и нахально засовывает между нами. А я уже вся мокрая и даже капронки не позволяют это скрыть.

Грязно выругавшись, Михайлов впечатывает меня в стенку сильнее и начинает настырно тереть ладонью между ног, пуская жаркие импульсы сквозь колготки и трусики. Местами это даже больно. Но всё равно в кайф. И я как вулкан. Невозможно страстная. Ещё, учитывая, что ему удается нащупать тот самый бугорок, пара движений загребущими лапами и бессовестным ртом, и мой вулкан взрывается горячей лавой. Застонав, я кончаю. От стыда жмурюсь и едва дышу, потому что знаю — дикарь всё понял.

У этого примитивного гада много недостатков, но неумение довести меня до оргазма среди них явно не значится.

Как и тогда, в доме Степановны, реальность сваливается на меня невыносимой тяжестью стыда и позора.

Твою мать! Мы же в здании социальной службы.

Я отталкиваю его, совсем как он меня в гостином доме.

— Ты меня второй работы лишишь, Михайлов. Правда, что дикарь, — взглянув на него искоса, нахожу тетрадь и ручку, одёргиваю юбку, поправляю блузку.

И ухожу. К начальству. Куда меня, собственно, и вызвали.

Глава 20

Уважаемые читатели, прошу прощения за задержку прод! Лежала с ребенком в инфекционке! Будьте здоровы!

Начальник пригласил меня в кабинет, чтобы познакомиться и объяснить что к чему. А вечером мы с девочками пошли выпить за знакомство.

— Ну что, Забавушка, за тебя, — поднимает бокал Светлана, салютуя мне. — Желаю занять достойное и постоянное место в нашем коллективе.

Алка и Светка позвали меня в бар — отметить мой первый рабочий день. Несмотря на довольно скромное материальное положение, я согласилась. Нужно же как-то отвлекаться.

В заведении с незатейливым названием «Корчма» шумно. Звенят бокалы, посетители стучат о тарелки столовыми приборами, жужжат смех и разговоры. Царит полумрак, по залу разносится народная и очень задорная музыка. Мы заказали жареных колбасок, лепёшек, сырную нарезку и по коктейлю. Название напитка я не запомнила, что-то про «балет». А вот состав вполне узнаваемый: водка, ликёр, лимонный сок.

Отлично даёт по мозгам, но довольно вкусно и позволяет расслабиться.

— Спасибо вам, девочки, буду стараться.

Мы чокаемся. Я стараюсь ни о чём не думать и получать от момента удовольствие. Ем сыр, закусываю колбаской, Светлана тоже ест, а вот Алла только пьёт, аргументировав это тем, что, в отличие от нас, она следит за фигурой.

Я начинаю привыкать к её колкостям и стараюсь не обращать на девушку внимания. Она постоянно вертит головой и вслух обсуждает зашедших в заведение мужчин. По её словам, все они смотрят только на наш стол и, естественно, на неё.

На что мы со Светланой лишь переглядываемся, улыбаясь друг другу. Алла такая, какая она есть, её не переделаешь. Ну любит человек мужское внимание. О чём буквально кричат её полупрозрачная блузка с глубоким декольте, яркий макияж и короткая кожаная юбка. Что тут поделаешь?

Отламываю ещё кусочек лепёшки и отправляю в рот. Алла особенно сильно оживляется. Её глаза вспыхивают охотничьим азартом. Она расправляет воланы на кофточке и спрашивает нас, не размазалась ли у неё помада.

— А вот и он, — указывает на дверь.

Алла сияет как расплавленное золото, а я давлюсь коктейлем.

— Он спрашивал до скольких мы работаем. А потом я сказала, что сегодня домой не иду, а планирую отдохнуть в «Корчме». — Алка поворачивается ко мне. — Как же удачно ты забыла серёжки!

— А тебя не смущает, что это её мужик? — смеётся Светлана, присасываясь к коктейлю.

А я глянула один раз на дикаря и больше не смотрю. Сердце аж выпрыгивает из груди. Красивый, высокий, весь в тёмном. И дублёнка знакомая. Вот что он в деревню свою не возвращается? Там Елизавета его уже заждалась.

— Он не мой мужик, — отвечаю быстрее, чем успеваю подумать.

Алкоголь разжижает мозги. А Алка аж крутится на месте.

— Он не её мужик, — расцветая румянцем, хихикает она и без конца оборачивается. — Сел за столик. К нам не идёт. Но смотрит. Вот как бывает. Любовь с первого взгляда. Боже! Сто лет со мной такого не было. Аж голова кружится. — Поправляет волосы, раскидывая по плечам.

— Голова кружится, потому что ты уже три коктейля выжрала.

— Я таких красивых мужиков сроду не видела. Он как сказал «выйдем поговорим», я аж прибалдела. Вот верите, — наклоняется к нам Алка, — если он попросит, я ему прям здесь дам, настолько меня распирает.

Светлана смеётся. А я чувствую себя полной дурой. Вот что Михайлов творит с женщинами. Они становятся рядом с ним полными идиотками.

Беру бокал и, пригубив ещё один коктейль, оборачиваться не планирую. Если он назначил свидание Алке, то пусть с ней и зажимается. Вдруг он такой любвеобильный, что ему всё равно с кем. В деревне, кроме меня, других молодых свободных женщин с фонарем было не сыскать. Естественно, он ко мне полез. А тут такая яркая Алла.

В конце концов, он мог и у меня спросить, когда я заканчиваю? А он спросил у неё. Значит, теперь там интереснее. А со мной и так всё ясно, я себя своими «фейрверками» от его рук и губ выдаю с головой. И сплошные проблемы.

Накручиваю, придумываю, сочиняю и пьянею.

— Идёт! Идёт! Идёт! — визжит Алка. — Прямо к нашему столику. А зовут его хоть как?

— Люцифер, — хмыкнув, пью ещё.

По обе стороны от нашего столика уже топчутся охмелевшие пары. И тяжёлые шаги дикаря заглушает музыка.

А вот хриплый голос я слышу очень чётко. Он как будто выделяется на фоне всего остального. Но я по-прежнему не оборачиваюсь. Упорно грызу лепёшку.

— Вставай, поговорить нужно!

— Да-да! Конечно! — подрывается Алка.

Дикарь смеётся.

— Да не ты. Барби.

— А мне с вами, господин Михайлов, разговаривать не о чём. У нас общих дел больше нет. Работу вы мою угробили. Денег лишили.

Девочки смотрят то на него, то снова на меня. Приоткрыв рот и следя за подачей, как на игре в пинг-понг.

— Может, хоть попу свою поднимешь и в глаза мне взглянешь? Я с затылком общаться не привык.

— А зачем?

Дикарь резко наклоняется к плечу. Несмотря на духоту и миллион чужих запахов, я тут же улавливаю его аромат: знакомый, мужской, тяжёлый, терпкий.

— Затем, что мы ещё не договорили, — рычит на ухо.

Играя с колбаской на тарелке, округляю глаза.

О как! Приперло значит. «Договорить!»

— Ладно. — Кладу вилку на тарелку и поднимаюсь, поворачиваясь к нему.

Смотрю в тёмные глаза, и аж ноги подкашиваются. Это всё «балет» с ликёром.

— Так-то лучше.

Он такой высокий и широкий, что мне приходится задрать голову, стоя к нему вплотную.

— А если я не хочу «договаривать»? — приподнимаю правую бровь.

Дикарь усмехается.

— Верится с трудом.

Сверлим друг друга глазами. Что этот дикий мужик себе возомнил? Ну подумаешь, пару раз порадовалась в его руках. Жалко только, что, несмотря на отчаянно сопротивляющийся пьяный мозг, размякшее тело на него реагирует. Взглянув на него ещё раз, отворачиваюсь и сажусь на место. Поджилки трясутся. Нетрезвые губы хотят его губы, но я держусь. Я ему не резиновая кукла.

— Достаточно, Барби. Ты меня в сотый раз утомила. Пойдём, — это уже не мне.

Алка аж подпрыгивает. Услышав очередные визги счастья, закатываю глаза. Вот это я понимаю. Совершенно беспроблемная женщина. Светлана только смеётся и смотрит на меня с укоризной. А эти двое, плотно прижавшись, начинают переступать по кругу возле нашего столика.

Глава 21

— Уведут, ох уведут! — капает на нервы Светлана, поглядывая на двигающихся у стола Алку и дикаря.

Вообще, если бы мне кто-то сказал, что он будет танцевать, я бы покрутила у виска. Это же не коня кормить и не сено ворочать, размахивая топором. Это искусство пластических и ритмических движений. Хотя я один раз на них глянула и поняла: то, что они делают, танцем назвать сложно. Ворочаются по кругу, как две неваляшки, и при этом Алка из трусов лезет, чтобы ему понравиться. И как бы между делом наглаживает мужские плечи и спину. Смотреть противно.

А я занимаюсь «балетом» и, захмелев, думаю о том, что дикарь волен делать всё что ему вздумается. Он не женат, вполне себе свободный человек.

Он мне даже не нравится. Михайлов, может, и умный, в какой-то степени правильный, если, конечно, Степановна сказала мне правду о его работе, но хам и грубиян.

И то, что моё тело на него слабовольно отзывается, не говорит о том, что он каким-то образом должен иметь место в моей жизни. Да и какое место?! Смех!

Поэтому я улыбаюсь своему стакану и слегка откидываюсь на стуле. Всё капельку съезжает вправо. И столики, и гости заведения. А я не смотрю на них, я плыву на волнах моей женской гордости. Ещё немного колбасок, лепёшки, сыра. В конце концов, у нас сегодня праздник. Новая работа. Новые горизонты. Уговариваю себя, одёргиваю. Подальше запихиваю ногами обиду.

— Неужели ты, Забава, совсем ничего не сделаешь? — продолжает колупать меня Светлана. — Алка, она ненасытная. Директора ей мало, ей молодого красавца подавай. Терпеть не могу таких. «Вижу цель, не вижу препятствий». Такие потом и мужей из семьи уводят, не глядя, что у жены грудная лялька на руках. И ты думаешь, им совестно? Нет, совершенно. Они скажут, что жена сама виновата — не падала перед ним на колени по первому требованию.

Подавившись «балетом», никак не могу перестать кашлять.

Света поднимется, бьёт кулаком по спине, ей неймётся больше моего. Она, похоже, просто не хочет, чтобы дикарь достался Алке. А я считаю, мужик — не переходящий вымпел. И таскать его туда-сюда бессмысленно.

— Ты слышала, что Алла сказала? — пьяно прищуриваюсь, наклоняясь к коллеге.

— Что он пытался узнать, до скольких мы работаем? Значит, о тебе думал. Потом, после Алки, противно будет, лучше предотвратить это половое недоразумение, пока не поздно! — настаивает не менее пьяная Светлана и даже стучит кулаком по столу.

— Нет! — машу руками. — Не так всё было. Алка сказала, что домой не пойдёт и будет здесь. Про нас речи не было! Выходит, к кому он пришёл? Правильно, к Алке! Может, и вправду с первого взгляда у них. Бывает же!

Икнув, Светлана закидывает в рот кусочек сыра.

— Да кому ты веришь? То, что Алка сказала, — это надо трижды проверить, может, она ему как раз и сообщила, что мы будем в «Корчме» праздновать твой первый день. После трёх «балетов» уже не разобрать. Он с тобой хотел поговорить. И с ней сейчас фокстротит только потому, что ты не захотела «разговаривать», и он пошёл по пути наименьшего сопротивления. А может, злит тебя, мужики, они такие.

— Свет, ты сама-то себя слышишь? — мотнув головой, стараюсь держаться ровно. — Мужики, они как раз не такие! Это бабы всё делают специально. Интриги, скандалы, расследования! А мужчины — они наоборот. Нет, так нет. Пошёл другую хороводить?! Скатертью дорога! — Подношу к губам остатки коктейля. — Он со мной так разговаривает, как будто я портовая шлюха. Ты вообще считаешь это нормальным — так разговаривать с женщиной? Вставай! Садись! Пфу!

Светлана как-то неестественно облизывает губы, как будто они ей мешают. Косится на Михайлова.

— Ну вообще, он грубоват, конечно. Но это придаёт ему некоего мужского шарма. Брутальности. Да и потом, я думала, тебе нравится. Ну ты ж ему оставила серёжки, где вы там вместе были?

— На конюшне! — Глаза Светланы округляются, а смеюсь. — Да шучу я! Пора собираться. Спасибо за чудесный вечер.

— Держи, это тебе! Скрасишь дорогу домой. — Суёт мне Светлана бутылочку «Мартини», совсем крохотную, миниатюрную, почти сувенирную.

Благодарю и, подмигнув, пихаю сокровище в карман юбки. У Светланы, оказывается, сестра стюардесса, поэтому у них таких много. Ну и хорошо.

Поднимаюсь с места, снимаю со спинки стула сумочку, достаю кошелёк.

Он немного расплывается, но я уверенно отсчитываю наличные и кладу на стол.

— Пойду-ка я лучше спать.

Это даже хорошо, что «балет» пропитал мою кровь, так меньше чувствуется присутствие дикаря. Я вообще не понимаю, что ему надо. Ну, вернее, понимаю, что ему только одно и надо. Но можно было как-то поухаживать, что ли. Цветы купить, вручив вместе с серёжками.

Ай, ну его. Спасительный «балет» действует как обезболивающее. Обычно я пью совсем мало, но столько всего навалилось в последнее время: переживания, сексуальные страсти и материальный крах.

Каюсь. Перебрала. Зато легко и весело.

Ни разу не обернувшись, направляюсь домой, думаю заказать такси, но по дороге решаюсь заглянуть в туалет.

Внутри просторного санузла, где на подоконнике сидят какие-то размалёванные девицы, я, не обращая на них внимания, разговариваю сама с собой:

— Если на проблему не смотреть, то её как бы нет! Будем считать, что он не приезжал! — Держась за стенки кабинки, вешаю сумку на крючок на двери.

Делаю свои дела, пытаясь не свалиться в унитаз.

На моей пьяной душе по-прежнему неспокойно, как будто я не должна просто уходить, обязана что-то сделать, иначе будет поздно. Но даже пьяная я понимаю, что драться за мужиков — это последнее дело.

Поэтому — к черту!

— Нет, так нет! Пошёл он в жопу!

— Правильно! — аплодируют мне «подружки» с подоконника. — Все мужики козлы!

— Точно! — Даю пять одной из них.

Надо будет не забыть помыть руки. Но, опустив ладонь, я совершенно случайно нащупываю бутылочку в кармане. Это хорошо. Меня как раз замучила жажда. Откупориваю и пью. Всю! До дна!

И, пошатнувшись, вываливаюсь из туалета.

Заглядываюсь на бармена, жонглирующего бутылками. Очень надеюсь, что это по-настоящему. И мне не кажется!

Душно. Тошнит. Всё кружится. Постепенно становится неважно, кто я и где, я уже даже не понимаю, что кто-то меня обнимает и что-то спрашивает.

Иду прямо. По крайней мере, мне кажется, что я иду прямо.

Дальше всё как в тумане. Я уже не сильно соображаю, на улице я или в помещении. Судя по тому, что музыки стало меньше, наверное, я вышла, а может, вошла куда-то не туда.

Но самое главное, что я не хочу иметь ничего общего с этим козлом! Пусть подавится своей Алкой! Пусть любит её! Мне всё равно! Меня от него не прёт! Почти совсем не прёт! Ничем не отличающий от других мужик с карими глазами. Обычный! Да тут в баре все такие. Особенно сейчас. Вообще все красавцы.

Расстегиваю сумку. Снова и снова перерываю её. Правда, всё время забываю, что ищу. Привалившись к вертикальной поверхности нащупываю телефон. Сейчас самое важное — вызвать такси.

Но я не помню свой адрес. Улицу не знаю. Помню, в детстве я гостила у бабушки в Казахстане, тогда я жила на Кирова, а сейчас? Где я сейчас живу? Чем больше я сосредотачиваюсь на кнопках, тем сильнее понимаю, что меня тошнит.

— Эй, красотка, тебя явно штормит! — наклоняется ко мне некто мужского пола.

При этом его голос звучит как-то странно, он как будто компьютерный, искусственно-сделанный.

Бутылочка Светланы явно была лишней. Обнимаю то ли дерево, то ли столб.

— Я не красотка. Я переделанный мужик.

— А ты с юмором. Горячая, смешная, пьяная — мой любимый тип девушек.

Супер. Хочу ответить, но сбоку происходит какая-то возня и парень с непонятным голосом исчезает. Ну и хрен с ним!

Я теперь с мужчинами ничего общего иметь не собираюсь!

Судя по холоду у щеки, я обнимаю фонарный столб. Даже приятно. Немного подышу, и всё пройдет. Втянув свежий воздух, пытаюсь восстановить равновесие. В любой ситуации главное — не демонстрировать обществу содержимое своего желудка.

— Держи.

Неожиданно перед глазами возникает бутылка воды. Толкаю её рукой.

— Больше никаких напитков. До свидания!

— Не спорь с мужчиной, Барби! Пей и дыши.

Этого ещё не хватало. А как же танцевальный марафон?

— Даниил, она тебя приревновала и нажралась! Обычная ситуация. Жаль нашу Забавушку. Не выдержала конкуренции. Давай вернёмся в бар.

Так! Эти голоса я знаю. Женский принадлежит Алке, мужской — дикарю, поэтому я медленно поднимаю руку и показываю им обоим средний палец. Фак офф, мои хорошие.

— Не мешайте мне вызывать такси! Я уже почти справилась. И ещё — любительские чемпионаты мира по бальным танцам проходят по осени, — перевожу дыхание, — если хотите, я, когда протрезвею, обязательно для вас прогуглю. Запишу вас обоих. А теперь чао-какао! Мне нужно вызвать такси.

— Барби, ты вызываешь такси по калькулятору! — суровый мужской голос.

— Не неси чушь! Зачем ты вообще выперся на улицу?

— Пей и дыши! — Снова суёт мне бутылку.

Толкаю. Присмотревшись, понимаю, что коннозаводчик прав.

Охренеть! И вправду калькулятор.

Хватаю воздух ртом. Ещё один вдох и происходящий вслед за ним выдох. Несмотря на состояние, я всё ещё гордая и независимая. Закрываю глаза. Чуть отхожу, упав на бетонный бортик, усаживаюсь поудобнее. Холод делает своё дело. Постепенно возвращается реальность. Правда, она всё равно мутная.

— Куртку застегни. Воспаление лёгких получишь.

Ух ты, я в куртке! Уже хорошо! Прижав сумку к себе, продолжаю демонстрировать дыхательное выражение полного безразличия.

— Я думал, у моей жены был ужасный характер. Но ты — это нечто. Пей воду! Плохо будет. Если не умеешь пить, зачем этим заниматься в людных местах? Опять хочешь оказаться в чужой машине? Среди голодных мужиков?

Игнорирую.

— Даниил, я предлагаю вызвать ей такси и продолжить наш вечер, — «заботится» обо мне Аллочка.

Медленно киваю, улыбаясь.

— Дама дело говорит, Даниил. Поддерживаю! Идите уже. В сад! Все в сад! То есть в бар!

Глава 22

Зевнув, чувствую, что всё вокруг становится намного чётче. Нащупываю нужную кнопку. Открываю окно, впуская в салон холодный свежий воздух. Ещё немного трезвею.

Думаю, что я в такси, но, во-первых, я никогда не сажусь на переднее сиденье. А во-вторых, почему тогда за рулем дикарь? Ладно, всё не совсем так. Я помню, что он не пил и затолкал меня в свою машину.

— Ты устроился водителем такси, Михайлов? Правильно. Свободный график, и в большинстве случаев ты сам сможешь решать, когда заступить на смену, распределишь продолжительность рабочего времени. Новые знакомства опять же. Молодец!

— И часто с тобой такое? — имеет в виду моё состояние.

Моргнув, опускаю зеркальце, вытираю тушь под глазами.

— Так, чтобы звонить по калькулятору? В первый раз.

— Нужно себя контролировать, Барби!

— А если я тебе скажу, что у меня низкая выработка печёночного фермента? И его небольшое количество, — ещё раз зеваю, — не способно ней… нейтрализовать поступивший алкоголь?

— Это правда? — прищуривается.

— Нет, — смеюсь.

А он не веселится, поворачивает голову и смотрит на меня мрачно и осуждающе.

— Я и не говорю, Михайлов, что мне есть чем гордиться. Это же только ты у нас абсолютно безгрешен. И никогда не ошибаешься. Извини, сама не знаю, как это вышло. Нервы, стрессы, усталость, радость от нашедшейся пары серёжек. Умиление вашей с Алкой парой, опять же. Всё как-то сразу навалилось.

— Я тоже ошибаюсь, — ещё один суровый тёмный взгляд. — Моя первая жена тому подтверждение.

— Ты сказал первая? Была вторая?!

Мотнув головой, он тянется к бардачку и бросает мне на колени мятные леденцы и бутылку воды.

— Я оговорился! — Не поворачиваясь ко мне, ведёт машину одной рукой.

— Вот это оговорка по Фрейду, Михайлов. Смотри, не накаркай, Алка вон всеми руками и ногами за! Кстати, где она? — Оборачиваюсь, будто она может быть на заднем сиденье. — Неужели она так легко отпустила тебя со мной? Где моё расцарапанное лицо? — Чуть приподнимаю подол юбки. — Надо же. Даже колготки целые. И куда ты меня везёшь?

— Куда надо! — вздыхает Михайлов.

Пью воду, едва сдерживая раздражение. Нашла у кого спросить.

— Я не хочу в подвал, и на холодный металл у меня аллергия, так что от наручников руки покраснеют и покроются прыщами.

— Ни в какой подвал я тебя не везу, Забава. И даже не хочу знать, как ты узнала про эту свою аллергию, — опять сурово и монотонно. — Я везу тебя мыться и спать.

— И откуда, интересно, тебе известен мой адрес? Опять связи? Ты прям Джеймс Бонд. Не спрятаться от тебя и не скрыться.

Дикарь медленно поворачивается:

— Рассмотрел квитанцию услуг ЖКХ из твоей сумки. Она выпала, пока ты запихивала калькулятор.

Нахмурившись, напрягаю полупротрезвевшие мозги. Точно. Достала её из ящика и сунула в сумку, когда спешила на работу.

— Не тошнит?

Отрицательно киваю и запрокидываю голову. Какое-то время мы едем молча. Становится прохладно. Я всё больше трезвею. К тому же начинается мокрый снег, и он неприятно бьёт по лицу. Поэтому закрываю окно. Зачем-то вожу пальцами по стеклу и рассматриваю улицу.

— Притормози на остановке, пожалуйста, дальше сама дойду. Спасибо, что подвёз.

Так же я просила старосту Семёна. Не хочу, чтобы дикарь подвозил меня к дому и потом возникла какая-то двусмысленная ситуация, при которой он потащится провожать меня на этаж. Не надо!

Но Михайлов не обращает внимания на мои слова и заворачивает на дорогу, ведущую во двор.

Закатываю глаза — кто бы сомневался! Хоть бы раз в жизни он меня послушался.

— Не мешай мужчине делать так, как нужно.

Пью ещё немного воды.

— Знал бы, чем вечер кончится, выволок бы тебя из бара силой.

— И в сугроб.

— Можно и в сугроб, для профилактики.

Меня это раздражает. Реагирую на его глубокий голос, поворачиваюсь и рассматриваю красивые мужские руки и крупное тело за рулём. То, как из-за высокого роста он почти задевает потолок машины, как из-за ширины фигуры занимает удушающе много места в салоне.

Но с меня на сегодня хватит приключений.

От таких, как он, таким впечатлительным девушкам вроде меня лучше держаться подальше. Я рядом с ним творю дичь. Сажусь в чужие машины, бегаю по лесу полуголая, напиваюсь в баре. Пора заканчивать.

И сейчас самым верным решением будет сбежать. Насколько позволяет состояние, конечно.

— Спасибо! — Не дав машине остановиться полностью, открываю дверь.

Ставлю ногу на асфальт. Ещё качает, но уже гораздо меньше.

— Я провожу тебя до квартиры, чтобы ты опять куда-нибудь не вляпалась, — слышу грозный мужской голос за спиной.

Не вляпалась?! Всё это началось с появлением тебя в моей жизни!

Не оборачиваюсь. Кажется, даже не закрываю дверь.

— Не надо меня провожать! Я справлюсь! Тут никого нет и осталось всего два шага.

Он ожидаемо не слушается. Идет за мной.

— Данила, я тебя прошу. Просто уезжай. Ты плохо на меня влияешь. — Резко развернувшись, натыкаюсь на тёмные суровые глаза. — Мой ответ нет!

Он останавливается. Гордый. Не терпит, когда его гонят. И слово «нет» понимает. Оно его, очевидно, унижает. Вроде и хочет помочь, но желваки нервно дёргаются.

— Возвращайся в бар. Спасибо! Я в порядке.

Он сводит на переносице тёмные брови и практически убивает меня тяжёлым, осуждающим взглядом.

— Когда мне твоя подружка сказала, что вечером вы пойдёте праздновать твой первый рабочий день в бар, я так и знал, что с тобой опять что-нибудь случится, Барби. Хорошо, навязываться не привык, — сурово играет скулами. — Прими холодный душ, затем выпей активированный уголь и аспирин. И ложись спать.

Услышав последние слова, перестаю двигаться, замираю. Смотрю, как статная мужская фигура в дублёнке обходит автомобиль и, не глядя на меня, садится за руль. Уезжает. Алкоголь моментально испаряется. Как же всё сложно.

Смотрю ему вслед.

Алка соврала! Вот же дрянь! Выходит, она сказала, что мы все будем в баре. Значит, он знал про меня. А она подумала, что если меня не будет, то Михайлов вообще не придёт. Перестраховалась, стерва! И нам со Светой соврала, что сообщила только про себя. Запутав меня, вызвав к нему ревность и негатив. А я-то решила… Почему я поверила? Почему не включила голову? Всё как в тумане. Неважно, что там у них с Аллой. Нельзя мне с ним… Он слишком сильно на меня влияет. Я окончательно потеряюсь. Хорошо, что самого главного так и не было. Пусть едет. Пусть.

Я ведь отталкиваю его не из-за Алки. Она только причина. Просто у меня руки тряслись, когда я его увидела в кабинете. Зачем мне такие сильные эмоции? Он хам и сам себе на уме. Просто хочет «договорить», а потом сразу же вернётся в свой «Лошадиный остров». Только вот мне надо деньги зарабатывать, чтобы долги закрыть. Чтобы не получить сверху пени и штрафы. Не о мужчинах сейчас мне надо думать.

После дикаря моя жизнь превратится в муку, я прокляну всё на свете и ничего не смогу делать, сутками жалея себя. Слишком он крутой на поворотах. Вон как легко пошёл танцевать с другой, а мог бы взять стул и сесть рядом со мной.

Нет. Разворачиваюсь и иду к подъезду. Мне надо домой. Хватит уже глупостей.

Глава 23

Стою под душем. Включила себе звуки леса и стараюсь не думать о дикаре. Почему именно они звучат на полную громкость на телефоне, лежащем на полу в ванной комнате? Да потому что повышают умственную деятельность и замечательно влияют на моё эмоциональное состояние. А шелест листьев, между прочим, ещё и снимает стресс. Пение лесных птиц помогает бороться с накатившей депрессией и сучьим одиночеством. Звуки огня настраивают на положительный лад, а потрескивание дров… Дрова прогоняют обиды. То, что нужно!

И всё бы было хорошо, если бы при этом релаксирующая мелодия не напоминала мне про Михайлова и мои лесные приключения в деревне.

Надо было трезветь под звуки моря. На фиг я включила лес?

Закрыв глаза, вижу перед собой его загорелый торс. Чувствую на себе его грубые руки. Непроизвольно обнимаю сама себя. Сжимаю себя как можно сильнее и как можно менее нежно.

Губы тут же вспыхивают жаром. Грудь наливается огнём. В памяти всплывает то, как он зажимал меня в коридоре социальной службы. Как его неистовый рот жадными поцелуями практически высасывал из меня жизнь.

Задохнувшись, откидываюсь на мокрую стену. Под холодной водой отпускает алкоголь, зато моим телом овладевает другое чувство.

Я жалею, что он уехал. Мне нужны его хамство и грубость, особенно сейчас, когда тело мякнет под водой.

Ещё больше птиц, ещё больше треска дров… Руки скользят по груди, оттягивают соски, затем кружат по талии и ниже – между бёдер. Но всё это не то, совсем не то. Даже близко нет тех ощущений, что дарил мне дикарь.

Тяжело вздохнув, плюхаю себе на голову шампуня и начинаю растирать по коже.

А во рту его вкус. Откуда он взялся? Почему так явственно встал в моей памяти?

Отчаянно мою голову, прислонившись к холодному кафелю. Но не могу перестать думать о том, как бы было хорошо, если бы дикарь оказался со мной в ванной. И я бы повернулась к нему спиной, я бы прогнулась в пояснице… А он схватил бы меня за волосы, лишая возможности двигать головой, и толкался бы так неистово и дико, что я ломала бы ногти о кафель.

Но я сама его не пустила, поэтому, зажмурившись, продолжаю пенить шампунь на голове. А ещё давить из тюбика бальзам. Самостоятельно намыливать гель на тело.

Разочарование, сплошное разочарование. Кому нужна эта гордость, когда так хочется почувствовать его внутри себя?

Опять меня бросает то в одну, то в другую сторону.

Чёртов дикарь. Он испортил мне жизнь своим терпким вкусом. Хочу его снова попробовать. А ещё, чтобы он прикусил зубами мои соски и мучил грудь, как он это любит. И, скользкий, блестящий от воды, держал бы моё тело мускулистыми руками и таранил с такой силой, что его крупные яйца бились бы о бёдра, а меня так штормило бы в его цепких звериных лапах, что грудь мотылялась бы из стороны в сторону.

Но это фантазии. Всего лишь моё грязное воображение. Помогите!

Резко выключив душ и обругав саму себя, решаюсь пойти спать. Дурота какая-то. Нельзя об этом думать! Плохо это! Если так хотела, чтобы он поднялся, надо было звать на чай. А теперь это просто какое-то извращение. Представлять его во всех красках, если его рядом нет и не будет.

После душа мигом становится холодно. Кутаюсь в большой банный халат. Всё немного кружится, но уже совсем ненавязчиво. На меня нападает очередной виток депрессии. Резко отключив лесные звуки, которые теперь только раздражают, ступаю влажными ступнями по полу.

По совету Михайлова решаю выпить лекарство. Но, покрутившись на кухне, понимаю, что таблетки остались в косметичке, в сумке. Возвращаюсь в коридор, зацепив с собой кружку воды, и, скрутив мокрые волосы полотенцем, присаживаюсь на корточки. Едва не свалившись на попу, даю себе зарок:

— Больше никакого алкоголя и диких красавцев! Обычная серая жизнь, рутина. После работы домой — пересчитывать деньги и искать возможность заработать ещё.

Копаюсь в вещах, перекладывая с места на место злосчастный калькулятор, бумажные платочки, влажные салфетки, крем для рук. Расстегнув косметичку, обнаруживаю аспирин и уголь, но рука натыкается на незнакомый предмет. Сбоку. Что-то странно выпирает. За подкладкой сумки. Здесь есть маленькая дырочка. И я, нахмурившись, достаю незнакомую вещь.

Моргаю. Верчу в пальцах. Опасаюсь, что всё ещё не протрезвела.

Вдруг мне это чудится? Хлопаю ресницами, несколько раз моргнув.

Но нет, в моих руках совершенно незнакомая мне флешка.

Откуда она взялась? В замешательстве, не глядя выпиваю таблетки.

Поднявшись с пола и придерживаясь за стену, иду в комнату, включаю свет и компьютер. Жду, пока загрузится операционная система. Чувствую, что начинает очень сильно болеть голова. Словно кто-то постепенно сжимает её в тиски.

Мне уже не нужен мужик в душе, я только хочу, чтобы проглоченная мной таблетка поскорее подействовала. Но флешка смущает. И пугает.

Наверное, прихватила её с работы. Случайно…

Открываю файловый менеджер и пытаюсь прочитать, что на ней. Если это какие-то каталоги наших подопечных, то я верну её Светке. Наверное, смела вместе с вещами, когда второпях собиралась. Всё же появление дикаря внесло смуту, и я особо не помню, что делала.

Но флешка не открывается. Данные на ней зашифрованы.

Я с таким сталкиваюсь впервые. Зачем в социальной службе кодировать что-то?

Держусь за голову. А она гудит всё сильнее и сильнее. Я нарочно стараюсь особо не вертеть шеей, чтобы внутри не отдавались удары молота по металлическому тазу.

— Света, ты не спишь?

— О, привет, Забава! Какой там спать, покой нам только снится. Глажу мужу рубашку на завтра, а ещё собираю вещи малому в садик. Даже пьяная мама должна выполнять свои обязанности. А ты как? Алка скулила, что он увёз тебя. Чего звонишь? Возвращайся в постель к жеребцу с чёрными глазами. Как же я тебе завидую!

Да уж, было бы чему завидовать. Вздохнув, свободной рукой продолжаю удерживать голову.

— Слушай, у нас нет на работе такой серенькой флешки с надписью «Кингстон»?

— Флешки? Да у нас одна была на весь отдел, для печати цветной, если вдруг на почту надо. Цветного-то принтера в конторе нет. Но я не помню, что там написано на ней. Да и цвет вроде белый. А что?

— Да я думала случайно взяла. Но ней данные закодированы. Невозможно прочитать.

— Да ну. Закодированы? — смеётся Света. — Скорей всего, вирус какой цепанула, вот и не открывается. Прям уж закодированы. Ты, Забава, фильмов пересмотрела детективных. Скажешь тоже. Неси её на работу. Программисты восстановят и глянем, что там.

Мы прощаемся. А я напрягаю свои несчастные извилины. Ну странно это. Я хоть и пьяная, но понимаю: не так выглядят заражённые вирусами документы. Да и к программистам я не ходила. И вот клянусь, вижу этот носитель информации впервые.

И тут до меня доходит кое-что. Несмотря на больную голову, я вспоминаю слова дикаря:

«Степановна небось разболтала тебе, кем я работал. Связи остались».

Он трогал мои вещи. Трогал мою сумку!

«Рассмотрел квитанцию услуг ЖКХ из твоей сумки. Она выпала, пока ты запихивала калькулятор».

Перед глазами вырисовывается лицо хозяйки гостиничного дома, и вспоминаются её слова: «Но ты же понимаешь, часто бывает, что подобные писульки, подделанные, кому-то не просто так нужны. В общем, Михайлова в очень строгой форме попросили уволиться. Дабы не рылся там, где не нужно. С тех пор он людей сторонится. Держится сам по себе».

В голове начинает уже не просто звенеть, там с бешено пульсирующей силой взрывается бомба. К горлу подкатывает тошнота, и я бегу в туалет, где меня благополучно выворачивает наизнанку.

— Вот почему всё зашифровано. Вот зачем он приехал. Козёл на коне! Совсем не серёжки он привёз мне. Он подбросил мне компромат на кого-то, понимая, что у меня это говнище искать не будут. Наверное, к нему уже приходили! А мы с ним никто друг другу. Ко мне не приедут. И флешка сохранится! Информация не пропадёт!

Перебираюсь на стул, закрываю глаза:

— А я, дура, подумала, что так сильно понравилась ему, поэтому он нашёл повод приехать ко мне. Ревную его к Алке, выкаблучиваюсь, представляю всякое. Фантазирую. Думаю, он серёжки притащил, ради того чтобы увидеть меня. А он мне подбросил какие-то важные данные, дабы они не пропали. В лесу бы лучше закопал, в пакетике, паскуда чернобровая! — делаю передышку, хватая воздух ртом. — Я его убью. Протрезвею окончательно и убью!

Глава 24

С моего первого рабочего дня прошла почти неделя. А я никак не решу, что мне делать с флешкой, найденной в сумке. Аккуратно спросила про неё у программистов, но они ожидаемо никогда такой не видели. Отдать им на расшифровку я боюсь. Очевидно, там что-то архиважное. Не хочу подставлять людей.

Я была очень смелой, пока не протрезвела. И ехать выяснять, действительно ли эта флешка принадлежит Михайлову, я не могу и не хочу. Не собираюсь я за ним бегать. Он как ушёл ночью, так и всё. След его простыл. Поэтому я спрятала странный предмет под отклеивающийся кусок плитки в ванной и работаю дальше. Надеюсь, никто не придёт меня за неё убивать.

Сейчас я у своей «первой бабушки», она мне нравится больше остальных. Очень душевная женщина.

— Ой, что-то высокое у вас давление. Может, скорую вызовем? — волнуюсь за свою подопечную, снимаю с руки манжету тонометра.

Бабулька откидывается в кресле и закрывает глаза.

— Нет, пока не нужно, Забавушка, таблеточку розовую дай мне с полочки.

— Хорошо, — поднимаюсь с корточек и иду на кухню налить стакан воды.

Сегодня мне ещё нужно сходить за молочными продуктами для старушки, живущей в соседнем подъезде, но она такая скупая и дотошная, что нужно будет найти именно то молоко в пакете, которое она хочет и при этом не потратить ни копейки лишней. Старушка ведёт строгий учёт денег.

А я бегаю по всем магазинам в округе и ищу «правильное» молоко. Но моя работа в этом и заключается. Помогать и угождать своим подопечным. Слава богу, пока совсем ненормальные мне не ещё попадались.

Попрощавшись, аккуратно закрываю за собой дверь. Обещаю позвонить.

Выполняю работу дальше. И ближе к обеду возвращаюсь в кабинет.

С Алкой мы почти не общаемся. Она всерьёз думает, что я увела у неё мужчину. Хотя, если хорошо подумать, так это она пыталась отбить у меня дикаря. Доказывать, что Михайлов уехал и ничего у него со мной не было, мне лень. Легче совсем не разговаривать. Оно даже и к лучшему, что, заполняя дневники, мы сидим молча.

Ем бутерброд. Периодически откусываю кусочек и прячу остаток в стол. Жду первую получку, чтобы хоть что-то отложить. Вечерами в интернете ищу подработку. Ем овсяную кашу на завтрак и ужин. Вот этот бутерброд — моё главное пиршество на сегодня. Стараюсь думать о хорошем. Верю в светлое будущее.

— Забава, нужно в банк сходить. Я сейчас дам тебе документы, — просит Светлана, и я с грустью смотрю на только что заваренный чай.

Но, несмотря на желание выпить горяченького, я понимаю, что со Светланой надо дружить. От неё зависит моя премия. Молча выслушиваю, что именно нужно сделать. Подхожу к шкафу, открываю дверцу, надеваю верхнюю одежду и, взяв в руки бумаги, спускаюсь вниз. Выхожу на улицу.

Банк, обслуживающий нашу богадельню, находится всего в двух шагах. Нужно всего лишь перейти улицу по пешеходному переходу.

Внутри помещения организации, основным видом деятельности которой является размещение денежных средств, а также проведение расчетов, сегодня особенно много народу.

Я подхожу к терминалу, выбираю необходимую операцию и, получив талончик с номером очереди — сорок семь, сажусь на диванчик для ожидания.

Люди меняются. Кто-то приходит, кто-то уходит. В какой-то момент рядом со мной садится девушка, и я вижу длинные женские ноги в шикарных высоких сапогах.

Мне становится интересно посмотреть на их обладательницу и, повернувшись, я утыкаюсь взглядом в смотрящую на меня Елизавету, жену дикаря.

Только этого мне ещё и не хватало. Еле сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза.

— Забава, какая встреча!

— Здравствуйте. Действительно, неожиданно.

— Вот так судьба свела. Дела твои как? Нашла работу?

— Да, всё хорошо.

— Замечательно!

Документы по работе лежат у меня на коленях. Жалею, что не спрятала их в папку, ибо Елизавета суёт в них нос, читая название.

— Социальная служба? Правда? Ну и работу ты себе нашла, Забава.

Скривив хорошенький носик, она брезгливо отворачивается, какое-то время загадочно смотрит вдаль.

На ней тонкая белоснежная шубка, она без головного убора, по плечам рассыпаны длинные волосы. Я в шапке, натянутой до носа, и в чёрном, немарком пуховике.

— Впрочем, я всё равно за тебя рада. Главное, что работа есть. А я так и не получила подпись. Представляешь?

— Сочувствую.

Я не хочу говорить с ней о Михайлове. Я бы вообще предпочла забыть его. Единственное, что меня вводит в ступор, — это флешка. Не хочу я к нему ехать, как будто навязываться и спрашивать насчёт подброшенного мне информационного носителя.

А Елизавета царственно вздыхает.

— Я уже и сама туда каталась и ещё одну девушку послала, толку нет.

У дикаря была ещё одна гостья? От этого неожиданно горько во рту. Мне не нравится сама мысль, что он кого-то так же, как меня, хватал, лапал, обнимал, возил вверх ногами на лошади, кидал попой в снег. Дикарь был в городе, когда в деревне была бывшая, но что же случилось с приездом новенькой соискательницы подписи?

Не моё дело, но я непроизвольно ревную.

Начинаю сгибать и разгибать уголок документов. Как же ужасно, наверное, встречаться с подобным мужчиной, только и успевай баб от него отгонять.

— И у новенькой ничего не вышло? — прочищаю горло.

— Нет. Она переночевала у него в доме, а утром он проводил её на автобус.

Переночевала? Она ему отдалась, или как? Он, естественно, согласился. У них всё было так же страстно! Там же нет женщин свободных. Конечно, всё было! Просто она нормальная, а не такая, как я. Не должна я его ревновать. Не имею права!

Молчу, но внутри буря! Значит, меня он жопой в снег, на съедение волкам, а ей постелил в лучшей спальне для гостей. Может, ещё чаем поил? С плюшками?

Приду домой и утоплю флешку в унитазе. Но предварительно расшифрую всё то, что там сохранено. Как-то же люди становятся хакерами? И я стану! Наверняка есть какие-то пособия для взлома информационных систем, вымогательства, кражи данных… Научусь! Всё прочту и буду дикаря заставлять голышом по снегу бегать, чтобы я не выдавала его тайны.

— Знаешь, как мы расстались? — неожиданно резко тянет на откровения Елизавету.

— Нет.

И, честно говоря, не хочу знать. Но бывшую уже не остановить:

— Мне его любовница позвонила и попросила Даниила ей отдать.

Нахмурившись, стараюсь не выдавать своего удивления.

Это что-то новенькое.

В любом случае это их дела. Мне-то что?

— И я такая, — продолжает Елизавета. — Да-да. Конечно! Забирай. Без проблем. Только я предварительно упомянула все его болячки и что после результатов анализов нам с Михайловым в больнице даже в ЭКО отказали! Бесполезно, говорили нам врачи, размножать его живчиков, дохлые они. Я сообщила его любовнице, что красавец проживает на моей территории, а «Лошадиный остров», которым он так гордится, и дом в лесу — всё это давно отдано под залог. Что он обычный работяга, который взял кредит, чтобы купить себе айфон. А квартира в центре куплена на мои деньги. И его доходов едва хватает, чтобы погасить эти займы и кредиты. И после всего рассказанного девушка как-то сникла, затихла, извинилась передо мной и положила трубку. Я собрала мешок с его поношенными трусами и джинсами и вручила ему, выпроводив в деревню. Обратно, откуда он родом. И ты знаешь, Забавушка, у меня будто бы второе дыхание открылось. И так легко стало на душе, спокойно. Только вот жаль, что потратила я на него столько лет и думала, что смогу изменить человека. А люди, они не меняются, по сути. Вот я ему сегодня звонила в очередной раз насчёт подписи, просила: отдай то, что тебе не принадлежит. А он выслушал и трубку повесил. Ну если ты не хотел разговаривать, зачем отвечал на звонок? Дурак!

— Ваша очередь, — в ступоре киваю на талончик в её руке.

— Будь здорова, Забава, удачи на работе, только сильно не переусердствуй.

Встает, отходит. А я смотрю на блестящий, переливающийся мех на её спине и понимаю, что всё это время не дышала и хлопала ресницами как дура.

Врёт Елизавета, что ли, не пойму? Или он врёт? Или Степановна? Или обманывают все сразу?

Я в этой истории так запуталась, что вообще ничего не понимаю уже. Случайно столкнулись с его бывшей в банке, а она такое на меня вывалила.

Степановна же её бабушка и не выносит Елизавету за что-то. Но если это дикарь загулял, то почему Степановна тогда не любит именно Елизавету? По уму она должна не любить Даниила. И, если он загулял, почему бы ему не подписать документы?

Ой, ну их всех к чёрту! Кредиты, залоги, займы… Не похож Михайлов на человека, сильно нуждающегося в деньгах.

Ладно, в любом случае меня это всё не касается. И пусть он снится мне ночами. Пусть перед глазами стоит его образ с топором в руке. Всё равно надо как можно скорее забыть это всё. Как страшный сон.

Глава 25

В день встречи с женой дикаря я после работы сижу дома и, достав из тайного места флешку, верчу её в руках, разглядывая.

Может, отдать её в полицию? Пусть разберутся. В конце концов, я же не знаю точно, чья она.

А если его за это прибьют? Нет, этого я тоже не хочу.

Я вообще не хочу, чтобы кого-то убивали. А ещё мне не даёт покоя Елизавета. Какое-то странное совпадение. Подсела ко мне в банке и давай поливать бывшего мужа. Странно всё это.

И пока я об этом думаю, раздаётся громкий стук в дверь моей квартиры. Кулаком. Кто-то не умеет пользоваться звонком? Варварство какое-то. Подпрыгиваю на месте. Тут же начинаю метаться.

Это точно за флешкой. Боже, я не хочу умирать такой молодой, я ещё кредит не отдала. Прячу носитель в своё тайное место и медленно иду в прихожую.

Может, надо сразу же звонить в полицию? Посмотрю, потом решу.

Приподнявшись на носочки, загладываю в глазок. Сердце так сильно стучит, что я чувствую его в ушах. Ужас, мне кажется, я даже глохну от волнения. А если они с оружием?

Но в маленьком круглом окошке — он!

Дикарь! Почему только от этой мысли низ живота обдаёт жаром? Кошмар какой-то! Ну и позорище! Озабоченная Забава в городе. Встречайте!

Моментально задыхаюсь. От ужаса, страха, вожделения, злости, ревности… Страсти.

Он меня подставил, кинул мне бомбу замедленного действия и скрылся. Такое не прощают! А я ещё и млею.

Решительно распахиваю дверь.

Он смотрит на меня исподлобья своими тёмными глазами и… Прям раздевает, как и прежде. Ничего не изменилось. Взгляд всё такой же горячий и жаждущий. Вспоминаю, что на мне длинная белая бабушкина ночнушка в пол. Она удобная, тёплая, но под ней нет ни лифчика, ни трусиков, и от холода подъезда под тканью тут же скручиваются соски. Михайлов даже не старается скрыть интереса к моей груди. Смотрит в упор. Хорошо хоть не облизывается.

Вот же зараза. И я тут же плавлюсь. Может, у меня болезнь какая? Дикарский грипп или дикаровирус? Ну должна же я хоть когда-то мыслить логически?

Но нет. Смотрит на меня, и я уже готова. И всё во мне болит, и сердце рвётся на части.

Не поздоровавшись, Михйлов суёт мне в руки кота.

Ваську! Это кот Степановны. Я даже не заметила, что дикарь держал его.

— Это что? Это как? Почему? Какого чёрта?

И уходит, спускаясь по ступеням. Задолбал бередить мою душу и портить мне жизнь! Вот куда он теперь попёрся?!

И что, я должна кричать ему: «Стой!»?

Это что значит?!

— Степановну забрали в больницу. — Оборачивается на площадке. — Давление высокое. Капельницы надо поделать. За скотом и собакой присматривает Семён. А Василия велено отдать тебе. Она сказала, что пучок шерсти тебя любит.

Ну хоть кто-то меня любит! Вот если бы не Степановна, он бы не припёрся. И что? Надо иметь гордость и делать вид, что мне всё равно. Хотя какой там! Я сейчас кончусь от радости, что снова его увидела. Добавляю голосу строгости и безразличия:

— Кота нельзя перевозить в другой город. Он же сбежит, он же привык к свободе! И мне надо на работу ходить. Он тут с ума сойдет в четырёх стенах!

— Ну, значит, ты езжай в деревню и поживи с ним, пока она не вернётся. Коту нужна ласка.

И скрывается из виду. У меня аж рот распахивается от такой наглости.

— Как у тебя всё просто, дикарь! — ору ему вдогонку. — Я вообще-то работаю в государственной организации! Я не могу кататься туда-сюда. Меня уволят!

В это время Васька меня узнаёт. Котик начинает урчать и выгибать спинку в моих руках. Ластится. Это подкупает.

Василий далеко не первый кот в моей жизни, были ещё два в детстве. Но один из них кидался из-за угла, царапался, а второй не давал себя даже погладить.

— Завтра суббота! — кричит снизу Михайлов.

Вообще офигел.

— Василий, ты мне скажи, ты когда-нибудь встречал подобных типов?

Наглаживаю киску. Возвращаюсь в квартиру в полном замешательстве. Подхожу к окну. Под домом стоит машина дикаря. Он сел за руль и смотрит на меня. Ждёт. Никуда не едет.

Он что, вправду думает, что я, спасая Василия от страданий и одиночества, ринусь вниз, и он меня подвезёт до своей деревни?

Я не скрываюсь. За штору не прячусь. Продолжаю гладить кота. Дикарь взгляд не отводит. Он неделю где-то шлялся, а я поеду с ним. Побегу!

Счас же!

Он давит на клаксон, поторапливая меня, и тишину двора разрывает громким звуком. Ещё раз и ещё! Больной что ли, не пойму?!

Распахиваю окно.

— Ну-ка, прекрати сейчас же!

В ответ мне ещё один громкий гудок и свирепый, пронизывающий взгляд. Тёмных, жадных, горячих глаз.

Это в какой такой прошлой жизни я так нагрешила, интересно, что мне досталось вот это? Ненормальный осёл!

— Утихомирь своего мужика, соседка, а то я сейчас выйду и успокою его сам! — Выглядывает из соседнего окна подвыпивший сосед, внешне напоминающий десантника в отпуске.

Только драки мне ещё не хватало.

Чёрт! Чёрт! Чёрт!

Спускаю Василия на пол и быстро натягиваю лифчик, трусы, свитер и джинсы. Нарочно всё высыпаю из той сумки, куда дикарь запихал флешку, и беру рюкзак. Саму флешку оставляю под плиткой.

Подхватываю Василия, предварительно надев пуховик.

Когда я выхожу из подъезда, дикарь расплывается в циничной улыбке.

— Это только ради Степановны! Она золотая женщина, а Ваське здесь будет плохо.

Дикарь перегибается через сиденье и толкает дверь, открывая её для меня. Я снимаю рюкзак, придерживая Василия. Сажусь вперёд.

Михайлов моментально мрачнеет. А я, сощурившись, слежу за его взглядом.

— Что-то не так?

— А куда делась твоя сумка?

— Я её выкинула, она мне надоела, да и потрескалась. Я спустилась и швырнула её в мусорный бак за домом. Тут же приехала мусороуборочная машина и увезла мою сумочку на полигон.

Теперь прищуривается дикарь. И даже машину не заводит. Так и сидит. Молча. В ступоре!

— На какой полигон? Адрес?

— Самый дальний! — не прекращаю сверлить его взглядом. Как можно одновременно испытывать ненависть и возбуждение? — Хочешь доносить её за меня? Тебе бежевый не пойдёт. Лучше ярко-коричневый! Можем выбрать тебе сумку вдвоём. У меня скидка в универмаге.

Он молчит и сжимает руль. Злится.

И я дышу как бешеная. Я сейчас будто царь горы. За этот мечущийся взгляд можно всё отдать.

— Призрак заболел пневмоний. Неделю с ним мучился. Думал, сдохнет. К счастью, местный ветеринар вытащил. Сейчас лучше ситуация.

Не знаю, к чему он это говорит. Но теперь ясно, что он был занят, сразу как уехал от меня пьяной. Допустим. Но ситуация с флешкой всё равно непонятная.

Продолжаю гладить кота. Активно, быстро. И по-прежнему смотрю на дикаря.

— Я хочу знать, что на ней. На твоей флешке! Не скажешь — и вправду выкину в мусор!

Дикарь резко поворачивается. Понимает, что я её спрятала. Что не выкинула сумку. Что обманула его, но в итоге всё сделала правильно. И, ничего не ответив, он заводит мотор.

Кот запрыгивает мне на плечо и перебирается на заднее сиденье. Я пытаюсь обернуться, чтобы проверить, всё ли с ним в порядке, но в этот момент Михайлов варварски запускает руку мне в волосы. Сжимает затылок и дёргает к себе, с силой впиваясь в губы.

Всё, как он любит. Грубо, резко, без возражений. Всё, как оказывается, люблю я.

Его поцелуй похож на нападение, тело сковывает привычной готовностью сдаться и получить от него всё, что он даст.

Но я уже не та дурочка, что была раньше.

Поэтому я кусаю его за нижнюю губу. Не отвечаю на поцелуй и страстные ласки его наглого языка. Ни за что!

Хотя очень-очень хочется.

Дикарь, усмехнувшись, вытирает с нижней губы выступившую капельку крови. А я, размахнувшись, бью его по лицу.

— Это за то, что подсунул мне её без моего ведома.

Он даже не морщится, смотрит на меня ещё горячее, чем раньше, и выезжает со двора.

Везёт нас в деревню.

Глава 26

Васька никак не может найти себе место и умудряется с заднего сиденья снова запрыгнуть мне на плечи, кубарем свалиться на колени и, удобно устроившись, урчанием потребовать ласки.

— Котов надо перевозить в переноске. Как ты вообще довёз его до меня? Он метался по салону и кричал: «Мама!»?

— Не поверишь, — спустя промежуток молчания отвечает дикарь, — он спокойно спал на твоём месте.

Удивлённо приподнимаю брови, а Михайлов будто не замечает, что сказал. Оказывается, у меня в его машине есть место.

Разглядываю его суровый профиль и ласково чешу Васька за ухом. Даже не знаю радоваться или просить остановиться у обочины.

— Мы не закончили разговор о флешке. Расскажи мне, что на ней? Если уж я за ней присматриваю, то должна понимать, насколько сильно рискую.

— Открыла бы да посмотрела.

— Очень смешно. Прям очень.

Михайлов, не прерываясь, ведёт машину и ухмыляется при этом. Красивый, сильный, властный. Брутальный дикарь нервирует своей горячей внешностью. Внутри от него что-то вибрирует. Рядом с ним всегда всё по максимуму. Он слишком близко. Стоит лишь протянуть руку. И, несмотря на то что я его укусила, у меня всё ещё горят губы от его прикосновений.

— Расскажи мне, как ты умудрился жениться на Елизавете?

Услышав имя бывшей, дикарь перестаёт скалиться. Ну хоть какая-то радость в жизни.

— Я тебя позвал за котом присматривать, а не психологом подработать.

Злится. Надо же, как интересно. Опираюсь спиной о дверь, сажусь вполоборота, смотрю на него, ласкаю кота.

— А я думала, ты меня позвал, чтобы было с кем перепихнуться. В деревне сплошь чужие жёны да женщины в возрасте.

— Забава, — быстрый горячий взгляд, — Степановна попала в больницу. За Василием некому смотреть. Что непонятного? Не разочаровывай меня.

— А ты очарован? — никак не успокоюсь я.

— Ты здесь ради кота и из уважения к Степановне.

Проглатываю комок негодования и сажусь прямо. Скорей бы мы доехали, и я смогла спрятаться в гостевой дом, а то у меня от этого упёртого товарища сплошное напряжение.

— Я в банке встретила твою бывшую жену. Случайно.

Дикарь прищуривается, насторожившись.

— Причём я встретила её совершенно неожиданно. Прямо в отделении возле работы, но суть не в этом. Она рассказала мне о твоей любовнице, которая хотела тебя у неё забрать.

— Давай я вас с котом буду везти молча.

И при этом кладёт руку мне на колено, как раз возле Васькиной морды. Сжимает, да так многозначительно, что я аж ёрзаю. Вот это особенно раздражает. Умом я понимаю, что точно «нет», а коленом — просто сразу «да». У него такие руки: грубые и цепкие, жилистые и сильные. Загрубевшие. Я прям мысль теряю. Гад ползучий.

Хотя, конечно, делаю вид, что меня заботит только Васька. Глажу активнее. Руку игнорирую.

— Я не верю в такие совпадения, Даниил Александрович. Ну как она могла оказаться в одном со мной банке? Причём это такое вполне себе социальное отделение, не для женщин в натуральных шубах. Там пенсионеры держат вклады. Это не коммерческий банк, где подают кофе клиентам.

Продолжает массировать моё колено, пуская волны дрожи по телу, это ощущается даже через ткань джинсов. Эти его физические штучки мешают думать и вести диалог. Не выдержав, скидываю мужскую ладонь.

— Когда я прошу ехать молча, Забава, это надо выполнять.

Закатываю глаза. Наглаживаю задремавшего Василия активнее. Снимаю стресс.

— А что Василий ест? Коты в городе едят кошачий корм. А в деревне вроде не так. Степановна оставила чёткую инструкцию?

Михайлов поворачивается и грозно смотрит. Сжимает зубы.

— Нет, я не заткнусь, Михайлов, — опережаю его, — и не рассчитывай.

— Это ещё почему?

— Потому что ехать долго, а мне скучно. А слушаться тебя не вижу смысла, ты мне никто. Я здесь только из уважения к Степановне и любви к Василию. — повторяю слова дикаря. — Уж очень у нас с ним сложилось. Михайлов смотрит на меня жадно и требовательно.

— Никто, говоришь? Хм, даже так.

— Ну да. Знакомый танцор.

— У кого-то неконтролируемое чувство юмора, как я посмотрю.

Дикарь делает резкий финт и съезжает с трассы. Я ойкаю от неожиданности. Васька пугается, но снова опускает морду и засыпает. Михайлов останавливает автомобиль между деревьев.

Всё внутри взрывается горячим предвкушением. Болтаю, чтобы спасти себя:

— До сих пор не могу поверить, что дикий лесной житель вроде тебя пригласил на танец женщину. Это не вяжется с твоим свирепым и харизматичным образом.

— Я умею удивлять. — Положив руку на моё сиденье, придвигается, нависает и, оторвавшись от руля, довольно грубо ведёт пальцами по моим губам.

Почти размазывая их по лицу. Это ужасно и сексуально одновременно.

Чувствую кипяток в нижней части тела. Стараюсь не показывать глубину дыхания. Но внутри жалит, бьёт, тянет. Сдерживает лишь одно…

— Ваську раздавишь.

Дикарь не слушается. Припадает к моему рту. Медленно ведёт языком по губам и тут же запихивает его внутрь, лижет мой. Грязно, пошло, нагло.

Похоже, ни мой укус, ни моя пощёчина его совершенно не впечатлили.

Он хочет мой рот и берёт его. А я держу Ваську и обречённо подчиняюсь. Потому что не могу это прекратить. Его движения: то вдруг нежные, то неожиданно яростные — вызывают во мне ступор. Как будто дикарю очень важно прямо сейчас знать, что я всё ещё в его власти, несмотря на предыдущее сопротивление. И, втягивая в свой рот мой язык, он играет с его кончиком, демонстрируя мне мою же беспомощность.

Нас прерывает Василий, который рычит, зажатый между человеческими телами.

Задохнувшись, теряю все ориентиры. Пьянею, потом трезвею и, распереживавшись, что стала слишком влажной и что, когда я встану, это будет заметно, снова ёрзаю. Чёртов дикарь выкручивает меня как на центрифуге. Но, получив доказательство того, что я всё ещё слаба перед ним, он успокаивается, берётся за руль и заводит мотор.

Обернувшись, сдаёт задом, и мы снова выезжаем на трассу.

Снова спасаю себя болтовнёй. Надо что-то говорить, а то совсем раскисла.

— Может, включим радио? Я понимаю, что музыка тебя раздражает, но есть такие каналы с юмором. Они хорошо отвлекают. Посмеёмся.

Да уж, кому я это предлагаю? Дикарь смеряет меня тёмным взглядом, смотрит как на дуру.

Притихнув, отворачиваюсь к окну, сажусь ровно.

— Слушай, Михайлов, у меня идея. Может, всё же подпишешь бумаги, и я получу кучу денег? Говорят, к тебе приходила другая кандидатка, и ты выгнал её в шею. Может, всё же сделаешь исключение и подпишешь?

— Ира оказалась очень милой и хорошей девушкой, мы спокойно поговорили, я постелил ей в гостевой, и утром она уехала.

Я аж слюной давлюсь. Смешно. Я думала, Елизавета врёт, а выходит, правда.

— Ты постелил ей у себя в доме?

— Ну да. Говорю же, Ира оказалась воспитанной милой девушкой. Мы отлично поговорили.

Истома, разлившаяся по телу минуту назад, мигом пересыхает, как река в пустыне. Столько намеков на отсутствие всего этого у меня, что хоть половником черпай. Как он умудряется доводить меня до блаженства за минуту и до бешенства — за тридцать секунд?

— Ты молодец, Даниил Александрович. С другими ты танцуешь, другим ты гостеприимно стелешь постель, а смертоносная флешка и попа в снег достаются только мне.

— Ну Ира не набрасывалась на меня с претензиями. Просто попросила подписать. А твоя подруга Алла сказала, что я потрясающий.

— И ты поверил? — смеюсь, надо же, все имена позапоминал, говнюк первобытный. — Пожалуй, лучше действительно ехать молча.

Мы больше не разговариваем, пока Михайлов не заезжает в родную деревню и не останавливается у знакомой калитки. Я беру Василия и рюкзак. Дикарь ловко выпрыгивает из машины, продолжает смотреть на меня, примерно как Василий на колечко ливерной колбасы.

А я делаю вид, что не замечаю. С меня хватит. Есть Ирина. Есть Алла. Есть фильмы для взрослых, в конце концов!

Михайлов же зачем-то ставит меня в известность, хотя мне вообще неинтересно, куда он там сейчас поедет:

— Мне надо к Призраку смотаться, проведать, как он.

Ничего не ответив, отбираю у него ключи и захлопываю калитку перед носом. Через металлическую дверь желаю ему спокойной ночи. Уже довольно поздно. Всем нам пора отдохнуть.

Васька так счастлив возвращению домой, что буквально выпрыгивает из моих рук на землю. Пёс спит в будке и, узнав меня, лениво приподнимает морду. Затем снова отключается.

Вхожу в гостиный дом и тут же жалею, что не собралась по-нормальному и не взяла одежду для сна и работы.

Дом холодный, поэтому, скинув куртку, я присаживаюсь возле печки. Помню всё, что мне рассказывала Степановна про свет, печь и воду. Мне удаётся настроить отопление. Довольно быстро становится жарко.

Ходить в джинсах неудобно, и я стягиваю штаны и свитер, остаюсь в белой маечке, что едва достает до середины бедра, и толстых носках.

Васька требует еды и, порывшись в шкафчиках, я обнаруживаю консервы.

Переваливаю содержимое в миску и, пока кот с аппетитом ест, останавливаюсь у окна. Любуюсь на полную луну. Она сегодня просто огромная. И, пересчитывая звёзды на небе, с ужасом вижу, как медленно открывается калитка.

Не поняла? Как так? Я же закрылась на все засовы!

Глава 27

Калитка медленно приоткрывается, а я, схватив Ваську на руки, смотрю на неё. И конкретно так туплю.

— Это он! — Снова наглаживаю кота. — Вернулся, чтобы наговорить нам с тобой новую порцию гадостей. Вот бы ему рот заклеить или язык отрезать, и будет идеальный мужчина.

Краснею. Тут же вспыхивают щёки.

— Нет, язык, пожалуй, пусть останется. У него, видимо, есть ещё одна связка ключей. Это мог бы быть Семён, он же присматривает за скотом, — объясняю я Василию, как будто он может меня понять, — но Семён лазит к Степановне через забор.

Не успеваю договорить. По тропинке к дому действительно идёт староста.

С содроганием понимаю, что практически голая, начинаю метаться по дому в поисках штанов. Отпускаю кота, который хотел поспать на моих руках после еды, а вынужден тащиться на кресло.

— Ужас! Я какая-то ку-ку! Когда я думала, что это дикарь, я не переживала, что в майке и трусах? Надо было переживать! Совсем он мне голову задурил! Тиранище! — ругаю сама себя и поднимаю покрывала, куртку, подушки. — Да куда же я дела свои джинсы?!

— Хозяйка! — тарабанит Семён в дверь.

А я кидаюсь к шкафу, потом в ванную. Потом понимаю, что в замке проворачивается ключ. Схватив накидку с кресла, обматываю её вокруг пояса.

— Ох, я подумал, что с тобой что-то случилось, испугался! — смотрит на меня Семён и улыбается.

Сразу видно, очень рад меня видеть.

А у меня майка плюс ко всему на бретельках, не то чтобы очень для чужих мужских глаз.

— Степановна всей деревне раздала ключи?

— Нет, — смеётся Семён и смотрит на меня, будто мы близкие люди и по друг другу жутко истосковались. — А я тебе звонил, но мне сказали, что номер не существует. Дала неправильный? — наклоняет голову к плечу.

Семён, ну ты же сам всё понял, к чему эти риторические вопросы? Я бы вместо этой пустой болтовни лучше выяснила, кому ещё Степановна дала ключи и как много народу в курсе, что я буду присматривать за Василием. Не хотелось бы оказаться в ванной голой на глазах у целой деревни. Но Семён ловко уходит от ответа, мне же некогда пытать его взглядом: я верчу головой, ищу джинсы.

— Я думала, ты через забор сюда ходишь? Что вдруг через калитку?

— Через забор я хожу, когда из двора в двор, а я сейчас на улице был, поэтому через калитку.

— Ах вот как это работает, — киваю, избегая встречаться с ним глазами и надеясь, что он уйдёт.

А он так смотрит…

— Я распереживался, что ты с печкой не разобралась. Стучу, стучу, а ты не отвечаешь.

Снимает ботинки и куртку как у себя дома.

— Э-э-э! — у меня даже немножечко дар речи пропадает. — Искала штаны! — поясняю и опять оглядываюсь.

А Семён не уходит. А лучше бы ушёл. Стаскивает свитер. Я даже боюсь подумать, зачем он это делает. Но он раскрасневшийся и запыхавшийся, надеюсь, что здесь просто жарко от моих манипуляций с отоплением.

— Сильно рад видеть тебя, Забава, мне даже кажется, что я соскучился! — смущаясь признается Семён, а Васька отчего-то выгибает спину.

Недовольно фыркает.

Мне не нравится Семён и его романтическое настроение. Сжимаю покрывало и про себя думаю, во что я опять вляпалась. Но, пока я соображаю, как мне спастись от глазеющего на меня Семёна, мнусь, переступая с ноги на ногу и растираю в руках покрывало, которым обмотан мой голый зад, дверь в дом Степановны снова распахивается.

Я аж вздрагиваю.

Тяжёлые шаги. Становится понятно: в доме теперь ещё один мужчина.

— Что здесь происходит?! — грозно рычит дикарь, глядя то на меня, то на старосту.

Медленно передвигаюсь за кресло, но Михайлов успевает заметить, что я без штанов.

Капец! А если он подумает, что я, что мы… О май гад!

— Ты натоптал, вот что здесь происходит.

— Привет, — подаёт руку Семён, дикарь смотрит на его ноги в носках, потом снова на меня.

Нет, ну честное слово, как будто я его разула.

У него глаза такие чёрные, будто он из фильма ужасов выбрался. Я уже даже немного боюсь.

— Ты — в комнату, — кивает мне. — Семён — на выход.

— Прощу прощения, — смеётся староста. — Но я должностное лицо при исполнении, и я могу позаботиться о нашей гостье, к тому же я звонил Степановне, и она попросила меня присма…

Дальше я не могу разобрать, потому что Михайлов берёт Семёна за шкирку и выставляет из дома прямо в носках и майке.

— Твоё? — Швыряет в открытую дверь ботинки, свитер, куртку.

Закрывает дверь на замок и на увесистый засов.

— Вот так нормальные люди закрываются изнутри!

И снова тяжёлый тёмный взгляд, полный злости. Да что я ему сделала?!

Мотнув головой, выхожу из транса.

— Так! Ты, во-первых, мне тут не командуй! Я тебя в гости не приглашала. Мы с Семёном…

Но дикарь смотрит на меня исподлобья и, не помогая себе руками, небрежно скидывает тяжёлые ботинки. Потом точно так же дубленку. Идёт на меня.

Я, опомнившись, пытаюсь скрыться, мечусь по комнате, стараясь найти укрытие, но поздно.

Дикарь подхватывает меня двумя руками и, закинув на плечо, тащит в отведённую мне спальню.

— Ты! Ты! Нет! Не вздумай! Я своего согласия не давала!

Я начинаю заикаться и не очень понятно: от злости или возбуждения. Он швыряет меня на кровать. И, встав в изножье, стягивает свитер вместе с майкой, медленно расстёгивает ремень. Я беспомощно отползаю к изголовью, но, залюбовавшись его блестящим крепким торсом, теряю драгоценные минуты.

— Я не хочу! — гордо объявляю я.

А Михайлов, цинично заржав, раскидывает моё покрывало и тут же кладёт руку на трусики. А те, естественно, как бывает в одном с ним помещении, уже полностью мокрые.

— Чёртов дикарь! — рычу ему, сопротивляясь.

А он подтягивает меня к краю кровати.

— Ты зачем перед старостой разделась? А?!

Наваливается всем телом. Тяжёлый. Пытаюсь дрыгаться, но не могу толком сопротивляться. Жёсткий ремень впивается в живот. Противно трётся грубая ткань его джинсов. Не дождавшись ответа, он напористо целует меня в губы и при этом, опустив руку вниз, трёт там и кружит. Теребит, щиплет, ласкает!

Я стараюсь поговорить, но не могу. Всё тело простреливает молниями. Его руки грубые и ласковые одновременно. Меня тут же сотрясает в конвульсиях. Буквально за минуту! Какой позор!

— Почему не выгнала старосту? Зачем дала раздеться? — повышает голос, тяжело дышит и целует, кусая, облизывая, сминая всё на своем пути.

Мы боремся в кровати, я пытаюсь хоть как-то укрыться, бью его подушкой, но на деле его левая рука и тяжёлая туша прибили меня к кровати, а правая настырно теребит и ласкает между ног, отчего я лечу в бездну.

— Да не пускала я его! — ору ему в губы. — Вы сами прётесь сюда как на демонстрацию! Друг за другом! Откуда я знала, что и у него есть ключи?!

Дикарь одержимо целует мой рот, шею, щёки. Снова рот. Я стараюсь отодрать его руку и как-то неаккуратно, очень неосмотрительно, совершенно случайно кончаю. Вот же гад!

Хрипло рассмеявшись, он поднимается с меня и, пользуясь заминкой, звенит ремнём, вжикает молнией.

— Ещё раз увижу его возле тебя — убью обоих! Всё понятно?!

— Ничего мне не понятно! Ты не имеешь права! — вскрикиваю от недоумения, когда вижу, что он, надорвав уголок неизвестно откуда взявшейся в руках серебристой упаковки презерватива, раскатывает латекс по члену.

— Поймёшь! Когда отхожу ремнем по заду! Удумала перед мужиком в трусах и лифчике разгуливать!

— Это майка! — я аж задыхаюсь от возмущения, а может, и вовсе не от него.

А оттого, что тяжёлое тело валится на меня сверху, его горячий орган упирается между моих ног. И Михайлов бесцеремонно и жёстко всаживает в меня член, будто мощный поршень.

Охаю! Ахаю! Задыхаюсь! Бессознательно закатываю глаза!

Я ведь давно не девочка и в принципе знаю, что такое секс, но острота ощущений настолько сильная, что, забыв обо всем на свете, я хватаюсь за его плечи и, широко открыв рот, позволяю себя трахать.

Приятно, приятно, приятно…

Вонзившись до упора, он начинает ритмично и крайне профессионально двигать бёдрами, и я теряюсь в сладостных ощущениях. Я просто пропадаю, из глаз брызжут слёзы, из них же сыплются звезды. От сладкого и горячего трения, спазмов и толчков у меня едет крыша и течёт потолок. Всего несколько острых фрикций, и я сама обхватываю его ногами, застонав, цепляюсь и несусь куда-то вдаль.

Удовольствия столько, что меня буквально подбрасывает на волнах.

Я уже не стесняюсь своих криков, я вообще ничего не понимаю.

Тело наполняется сахарной истомой и по позвоночнику ползёт знакомый огонь. Я кусаю свои губы, его плечи, я царапаю его спину и, сконцентрировавшись на точках нашего соприкосновения, буквально взрываюсь новой порцией экстаза.

Три раза за последние десять минут? А что, так можно было? Без труда считав мой огненный, бешеный финиш, дикарь выходит из моего тела и, фамильярно перевернув, в буквальном смысле ставит раком.

Затем снова врывается и, взяв в ладони обе груди, пропускает соски между пальцев, сжимает их, продолжая свой марафон. Замечательный. Задорный. Только сзади.

Это слишком! Всё это чересчур!

Но меня никто не спрашивает. Он берёт меня по-собачьи, и, очевидно, ему это нравится.

И мне почему-то хорошо и вкусно, несмотря на наглость и грубость. В какой-то момент он ускоряется, как будто даже рычит, становится сумасшедшим и, завибрировав всем телом, постепенно замедляется.

Затихает. Заставляет меня лечь на живот и валится сверху.

Глава 28

Близость случилась ещё пару раз, прежде чем мы оба отключились. Хотя нет, вру, это неправильное определение. Скорее дикарь поимел меня всласть, сколько ему хотелось, и потом уснул. Сытый и довольный.

Утром я прихожу в себя первой. Приподнимаюсь на локтях. Он спит рядом. Спокойно дышит, без каких-либо неприятных звуков и храпа. Всё такой же красивый и сильный. Непринуждённо развалившись на матрасе как у себя дома. Совершенно не напрягаясь тем фактом, что находится в доме Степановны. Полностью голый. Такой весь мускулистый и покрытый золотистым загаром. В первые секунды после пробуждения мне хочется прижаться к нему, почувствовать жар крепкого мужского тела, горячо обнять. Уж очень радостные по всему организму ощущения. Вроде бы и усталость, смешанная с легкой болью, но вместе с тем какое-то непередаваемое физическое счастье. Как будто я сожрала радугу и теперь свечусь изнутри. Хочется коснуться его гладкой кожи. Михайлов прямо идеальный, и это единственное, что мне в нём нравится. Так-то он скотина, конечно. И тот ещё грубый козёл. Но я заворожённо разглядываю его рельефное, жилистое тело и наслаждаюсь ощущениями.

Но всему хорошему приходит конец — и нашему совместному сну тоже.

Пора вставать. Поэтому я бесцеремонно толкаю здоровенного мужика в плечо.

— Эй, пассажир, конечная станция! Доброе утро и всего хорошего!

Дикарь приоткрывает один глаз и смотрит на меня в недоумении. Я и так позволила ему выше крыши, при том, что он даже слова доброго мне не сказал.

— Хорошо, но мало, — комментирует он, очевидно, наши ночные приключения.

Приподнимается, осматривается, скидывает с себя кусочек одеяла, прикрывающего гору ниже пояса.

Мы как-то одновременно, не сговариваясь, смотрим туда, и мой сосед по койке нехорошо ухмыляется.

— Даже не рассчитывай! Ты и предыдущие-то два раза не заслужил, дикарь.

— Четыре, — поправляет.

Я хмурюсь, потянув на себя покрывало и прикрыв грудь, а то он так жадно на неё смотрит, будто планирует сожрать на завтрак.

— Что, правда четыре раза? — интересуюсь я с нескрываемым удивлением.

В ответ Михайлов широко зевает и практически в прыжке покидает кровать. Когда он разворачивается, его крупное достоинство смотрит прямо на меня.

— Здравствуйте, — нелепо приветствую его эрекцию и, резко отвернувшись, тянусь за майкой, натягиваю её на голое тело.

Спешу на кухню. Хочу скрыться от голодных глаз и заодно убедиться, что с доверенным мне Василием всё в порядке.

Глава 29

— Получается, человека осудили незаконно? — Присаживаюсь на край стула.

Пятой точке прохладно на голом сиденье, приподнимаюсь и двумя руками тяну майку вниз, чтобы приземлиться на неё. Услышанное шокирует, и сложно анализировать. Меня прям очень впечатляют эти новости. Не хочется верить, что наша жизнь настолько несправедлива. Обдумывая полученные сведения, я торможу, будто меня сняли в слоумо. Настроили замедление и начали запись, нажав на красную кнопку.

— То есть на невиновного человека повесили преступление, которого даже не было?

Несмотря на тему разговора, мы с Михайловым сталкиваемся непристойными взглядами. Между нами происходит немой диалог.

И по телу прокатывается возбуждающая чувственность. Стараюсь от неё откреститься, но выходит так себе.

— Кофе сделаю. — Возвращается к плите дикарь.

При этом все мускулы верхней половины тела играют и работают в движении, красиво напрягаются, перекатываясь под кожей.

Сроду не видела настолько привлекательного мужского торса.

— А если я хочу чай? — Встаю, быстренько семеню в спальню, поднимаю с пола мужскую майку и, вернувшись, торжественно ему её вручаю.

Сурово взглянув на меня, Михайлов выливает в раковину воду из турки, в которой планировал варить кофе, и берётся за заварной чайник.

Ухмыльнувшись, натягивает выданный мной предмет одежды на тело и возвращается к готовке.

— Боишься не совладать с собой? — Насыпав заварку и залив её кипятком, дикарь скидывает со сковороды на тарелки яичницу.

Выглядит аппетитно. Данила отрезает хлеб, намазывает его маслом, находит у Степановны сыр и колбасу домашнего приготовления. И всю эту красоту ставит передо мной, приказывая угощаться.

— Я принесла тебе майку, ибо опасаюсь, что ты замёрзнешь и некому будет меня кормить.

— Вообще-то я рассчитывал, что нас всех будешь кормить ты. — Садится Михайлов напротив меня.

И посылает мне ещё один пылающий страстью взгляд.

Мне опять неловко и горячо. Понятное дело, что у нас уже всё было. Но всё же как-то неправильно спать с мужиком только потому, что тут больше никого из женщин нет. Нужны отношения, цветы, шоколадки.

— Ирочка тебе в помощь, — вылетает само собой.

Жую, потом понимаю насколько глупо выгляжу. Как будто ревную. Но уже поздно. Дикарь смеётся.

— Она мне не нравится, Барби. Не волнуйся. Я её не хочу.

И в тысячный раз неловко. Не знаю даже почему. Вроде бы только что про флешку говорили, а в итоге моё лицо покрывается красными пятнами от смущения. Какой конфуз.

Опять поднимаю на него глаза и промазав мимо рта, пачкаюсь едой. Кусочки попадают прямо на грудь. Начинаю тереть. Дикарь внимательно наблюдает за тем, что я делаю. Решаю забить на жирное пятно в районе соска, стоически пью чай. Он как-то очень быстро остыл, можно было бы даже подогреть. Михайлов упорно наблюдает за каждым моим движением. Сладострастно впитывая то, как я не знаю куда себя деть.

Между нами такая химия, что потолок и стены буквально давят. Жую свою яичницу, пью чай. А у самой всё горит, как будто меня в печку, прямо в топку засунули.

Глава 30

— Там твоя жена, староста и какая-то женщина.

Случайно взглянув в окно, отталкиваю от себя Михайлова и спрыгиваю со стола. Всё болит, как будто по мне трактор проехал.

— Что? — поправляет штаны дикарь, нахмурившись, смотрит в указанную сторону.

— Идут по тропинке прямо к дому Степановны. Надо что-то делать со всеми теми ключами от этого дома, что розданы людям по всей деревне. Это же ненормально!

Дикарь лениво натягивает майку. И, в отличие от меня, спокойно осматривается. Я же ношусь по дому как оголтелая. Подбираю трусы. Снимаю майку, натягиваю лифчик, потом опять майку.

— Выгоню их, — зевнув. — Что им понадобилось в субботу утром в доме Степановны? Подождут до понедельника.

Пытаюсь навести порядок. Собираю разбросанные в порыве нашей страсти вещи. Заправляю кровать. Но времени катастрофически мало. Подхватываю брошенную на пол пачку презервативов, и тут меня осеняет.

— Ты его не вымыл! — сердито наезжаю на дикаря.

Выхожу из спальни, прижимая к груди золотистую коробку с сердечками.

— Кого?

Опять зевает, ставит в раковину тарелки, принимается натирать их губкой. Да так невозмутимо, что у меня просто слов нет.

— Кого? Кого! — передразниваю. — Прибор ночного видения, конечно же. И теперь он плохо работает средь бела дня.

— Ничего не понимаю, — принимает Михайлов суровый вид.

— Надо запомнить, что утренний секс делает тебя совершенно неторопливым в интеллектуальном смысле.

Помотав головой, дикарь смотрит за окно. Гости уже на крыльце.

— Всё же надо начинать бить тебя ремнем, — беспощадно приподнимает правую бровь, разглядывая меня с порицанием.

Закатываю глаза прямо под самый лоб.

— Мы не помылись, Даниил, с вечера, а потом ты снова его поместил в меня. Понимаешь?! — перехожу на громкий, истеричный шёпот. — Они могли выжить!

— Кто? Динозавры? — смеётся Михайлов, а мне вот совсем не смешно.

В дверь стучат.

— Я обязательно тебя искупаю, когда гости уйдут, — подмигивает и, оставив тарелки, неспешно идёт к двери.

— Добрый день! — торжественно объявляет Семён через порог.

И осматривается вокруг, как будто муж, заставший жену с любовником. Нагло шарит глазами по дому Степановны. Что-то вынюхивает.

— Открыли бы своими ключами, откуда такая скромность? — язвлю я.

Опомнившись, прячу за спину пачку с резинками. Первым заходит Семён. Сейчас он выглядит совсем иначе. На нём костюм, и он смотрит на меня с пренебрежением. Что я ему сделала, не пойму?

— Здравствуйте, — присоединяется какая-то женщина.

Бывшие переглядываются, кивнув друг другу.

Староста начинает:

— Как ты знаешь, Даниил, Наталья Ивановна главный бухгалтер нашего сельсовета. Она составляет первичные и годовые отчеты об исполнении смет расходов по бюджетным средствам и обязательные записи к квартальным годовым отчётам. И, так как беседка на территории «Лошадиного острова» принадлежит государству, мы решили проверить, всё ли законно в твоём хозяйстве.

— В субботу утром решили проверить? — совсем не приветливо отвечает дикарь. — С вами всё ясно, а ты зачем пришла? — тычет подбородком в бывшую.

— Мне по-прежнему нужна твоя подпись. — Красиво мотнув волосами, отодвигает сама себе стул Елизавета и садится за стол, на котором мы только что…

Сжимаю губы, чтобы не заржать.

— И не забывай, Даня, что это дом моей бабушки.

— Если она узнает, что ты здесь была, она вызовет службу дезинсекции. Ну слышала такое? Уничтожаем тараканов, клопов, муравьёв, блох и других вредителей.

На этот раз не заржать не получается. Рассмеявшись, прикрываю рот рукой. Чувствую на себе взгляд. Оглядываюсь и тут же отворачиваюсь. На меня в упор смотрит Семён.

Какой-то любовный многоугольник получается.

— А ты что здесь делаешь, Забава? Я тебя сюда не отправляла.

— А это не твоё дело Елизавета, — не даёт мне ответить Михайлов. — Она моя гостья.

— В чужом доме?

— Степановна в больнице, и она попросила меня присмотреть за Василием. Он полюбил меня, и поэтому я здесь.

Елизавета на меня даже не смотрит. Только сверлит взглядом мужа. Кажется, я нажила врага.

— Знаю! — непривычно грубо. — Безусловно, я в курсе, где моя бабушка. Это ведь моя бабушка. Евдокия позвонила мне и сообщила, что дом нуждается в присмотре и что Данила один не справится со своим домом, с агроусадьбой и этим хозяйством.

О! Евдокия — это, кажется, жена Петра, того самого, что приставал ко мне, а она таскала меня за волосы у почты. Но мне думается, что Дуняшка сообщила бывшей жене дикаря совсем не это. А что он притащил сюда бабу и остался на ночь. Машина-то у ворот. Но, как бы там ни было, меня впечатляет другое. Елизавета отправляла сюда меня и Иру, чтобы уговорили Михайлова, но уровень её ЧСВ настолько высок, что она даже не могла себе представить, будто кто-то вроде меня сможет заинтересовать её мужа. Не спорю, моя попа гораздо больше, чем у неё, и я ни разу не была у косметолога, не делала ботокс волос и бровей, но всё же…

Королева, не меньше.

— Я ничего не подпишу, выметайся! — отвечает дикарь бывшей и, зевнув, возвращается к посуде. — Семён, делами займёмся в понедельник. Наталья Ивановна, не обижайтесь и возвращайтесь к детям. Наш глубокоуважаемый староста просто влюбился в Забаву, поэтому устроил весь этот цирк. С вами мы тоже поговорим послезавтра.

И намыливает, намыливает. Невозмутимо так, даже не моргнув глазом. Семён аж пыхтит от возмущения.

— А ты какого фига в неё влюбился? — Подскакивает Елизавета. — Раньше у тебя был вкус получше. Хотя чему удивляться, дикарь есть дикарь.

Ужас. Мне за всех стыдно. Аж щёки пылают. Я подбираю Ваську и ухожу в спальню. Слышу хлопок дверей. Это покидают дом Семён и Наталья. Так неудобно вышло. Мне даже капельку жаль старосту. Дикарь неправ. Мало ли кто кому понравился. Зачем же так, напрямик. Они, конечно, тоже молодцы, припёрлись с утреца, но всё же…

Надеюсь, что уйдёт и бывшая жена. Но она остаётся.

— Уходи, нам не о чём разговаривать.

Дверь закрыта, но мне всё равно их слышно. Ни берушей нет, ни наушников.

— Подпиши бумаги, и я уеду.

— Что ты вообще так рано подорвалась? Обычно спишь до двенадцати.

— Я собралась замуж, Данила, и в этот раз хочу оформить всё как полагается. Не хочу, чтобы меня снова обманули.

Слышу, как звенят тарелки. Кажется, дикарь бросил посуду в раковину.

— Если ты сейчас не уйдёшь, я выкину тебя под зад ногой.

— Не смей так со мной разговаривать! Это была ошибка! Я хотела как лучше! Ну как ты не понимаешь? Я сделала это для тебя! Я хотела исполнить твою мечту.

— Убирайся! — рычит.

Дальше Елизавета, кажется, всё же уходит. Слышен громкий хлопок двери и лай собаки на улице.

А я в растерянности прижимаю к себе Василия. Что же такого между ними произошло, что родная бабушка ненавидит собственную внучку? И что значит «исполнить твою мечту»?! Я думала, она банально загуляла, но вряд ли об этом мечтал Михайлов.

Терпеть не могу тайны. А их всё больше вокруг.

Глава 31

— На чём мы там остановились? — Распахивает дверь дикарь и шагает ко мне.

Бывшая ушла, а настрой у Михайлова ничуть не изменился. Всё такой же боевой. Смотрит на меня как на жареные оладушки с яблоком. Вот клянусь, у меня точно такие же глаза бывают, когда они на сковородке покрываются корочкой.

А я сижу на постели, свирепо поглаживаю Василия. Размышляю об услышанном.

— Что у вас с Елизаветой произошло? И что у тебя за мечты такие, что она хотела осуществить, а тебе не понравилось?

Дикарь ухмыляется. Таранит взглядом так проникновенно, будто не было утра на столе и ночи в постели.

— Я мечтал, чтобы жена провалилась сквозь землю, а она даже разводиться не пожелала.

Недовольно поджимаю губы. И смотрю на него исподлобья.

— Тебе бы всё шуточки шутить.

Встаю, выпускаю Василия, который просится на пол.

— Ну почему же только шуточки? — Подхватывает меня за ноги дикарь и, закинув на плечо, несёт в ванную комнату. Здесь ни разу не романтично. Под потолком на веревках висят разного размера тряпочки, в углу забытые панталоны Степановны.

Старая чугунная ванна наполнена водой и пеной. Когда только успел, непонятно. Неужели я так долго тупила в стенку после их разговора с женой?

— Даже не думай, Михайлов, что я разденусь и устрою для тебя показательные купания с натираниями себя мочалкой. Я здесь для того, чтобы кормить кота! Именно Василий здесь самый главный.

Болтаюсь вниз головой.

— Даже не рассчитывал. — Равнодушно зевнув и взяв под бёдра, дикарь переворачивает меня и сразу же погружает в ванну, совсем как в сугроб когда-то.

Прямо в одежде.

Обалдев от произошедшего, пытаюсь вылезти, визжу, плещусь и говорю такие слова, что сама себе поражаюсь. А наглый Михайлов быстро раздевается и ловко забирается ко мне, правда ему приходится согнуться в три погибели и запихнуть меня между своих длинных мускулистых ног.

— Ой, Забава, у тебя одежда вымокла. Нехорошо. Заболеешь.

Стягивает с меня майку вместе с лифчиком, при этом не забывает наглаживать грудь и соски.

Рывком расстёгивает джинсы.

Я пытаюсь повернуться, но он так крепко держит меня ногами и руками, что в итоге, нахлебавшись, я получаю руку между бедер и укус куда-то в область плеча.

— Ты сказала, что мы не помылись, — хрипит дикарь и, сжав мои бёдра под водой, умудряется елозить моим телом по своему.

— Ты… ты понимаешь, что моя одежда намокла? Как я пойду за консервами для Василия? В чём? В панталонах Степановны?

— А тебе и не нужно. — Присасывается к моей шее дикарь и, тяжело дыша, продолжает возить моими бёдрами по своему огромному, снова возбуждённому прибору.

— Наглость — второе счастье, да, Даниил Александрович?

— Ты высушишь волосы и ляжешь отдыхать. Выспишься! А я пока схожу проведаю коня и заодно куплю всё, что нам необходимо.

— Даже боюсь представить, о чём ты.

— У тебя голос стал тише.

— Неправда, мне всё ещё ужасно отвратительна вся эта ситуация. — Закрываю глаза, а он гладит моё тело.

Ведёт руками по груди, талии животу и снова по груди.

— Ты хотела мытья. Вот тебе мытьё.

— Я имела в виду не это, — перехожу на туманный шёпот, когда он снова скользит руками между бёдер, ласкает сердцевинку.

— Ты думала, мы будем мыться в тазике?

— Нет, я имела в виду, что ты помоешь своего друга с хозяйственным мылом в рукомойнике.

— Очень смешно, красавица, а теперь сядь вот так и нагнись вперёд. Мне нужно кое-что сделать.

И, не дожидаясь, пока я выполню, заставляет принять нужное ему положение.

— Что именно тебе нужно, ох-х-х…

Не успеваю договорить, как внутри меня снова оказывается его крупный член.

— Мы так не договаривались, Михайлов! — Кусаю губы, потому что я очень возмущена, но ощущение его каменного сильного тела подо мной и его не терпящих возращений рук, просто сводит с ума.

Он вынуждает меня приподниматься и опускаться. Хватаюсь за край ванны. Вода плещется наружу. Катастрофически мало места. Ступни жёстко упираются в чугунное дно. Но всё это уходит на задний план, особенно когда он заставляет меня подняться, развернуться и сесть на него верхом. И вот он снова внутри меня, только теперь мы лицом к лицу.

И целует жадно в губы, схватив за мокрые волосы и грубо притянув мою голову к себе.

Ненормальный. Неадекватный безумец.

— Ты снова не надел…

— Разберёмся…

И приподнимает, жёстко таранит, бьёт. Входит в сумасшедший ритм.

А я кричу. Стоны получаются протяжными, громкими, рваными.

— А если опять кто-то… Кто-то придёт, — говорю неразборчиво, как будто давно нуждаюсь в услугах логопеда.

Всё потому, что он резко толкается в меня бёдрами, больно тянет кожу головы и при всём при этом запихивает язык мне глубоко в глотку.

— Пусть завидуют.

Даже его глубокий хриплый голос вызывает во мне всплески возбуждения. Эти его жестокость и бесстыдство, которые должны пугать, почему-то порождают обратную реакцию. Я начинаю дрожать. Всем телом. Дыша часто-часто, я почти ощущаю накатывающие волны пульсации, но дикарь не даёт мне кончить.

Я хочу возмутиться. Но мне не позволяют.

Отодрав меня от себя, он заставляет встать, нагнуться, схватиться руками за край ванны. Мокрому телу тут же становится прохладно. Теперь вода покрывает только наши ноги. Но мне сейчас не до этого.

Потому что грубый засранец, вцепившись в мои бока, с силой бьётся о мой зад, вколачиваясь до самого основания. Мне приходится держаться очень крепко, чтобы не перекувыркнуться и не упасть головой вниз.

Но и это заводит!

Ноги скручивает судорогой, по телу начинает катиться огромный огненный шар оргазма. Я не могу его остановить. Он вообще мне не принадлежит. Как и всё остальное.

Я даже немного пугаюсь того, насколько сильно взрываюсь изнутри. Дикарь соревнуется со мной в громкости стонов. И я вдруг понимаю, что мы опять не предохранялись. К счастью, он об этом помнит, потому что вовремя покидает моё тело и финалит наружу. А я даже сказать ничего не могу, настолько размякшей себя ощущаю. Интересно, он всегда такой ненасытный? Или это только со мной?

Глава 32

— Ладно, пока хватит! — Вылезает из ванны дикарь, ступает босиком на пол.

С него течёт вода, он даже не пытается одеться или хотя бы вытереться. И, ни о чём не задумываясь, он прямо так идёт на кухню, берёт чайник с плиты и хлещет воду из носика.

Едва удерживая себя на плаву, изнурённая и разбитая, я внимательно за ним наблюдаю. В какой-то момент ухожу под воду, потом снова хватаюсь за края ванны, я настолько обессилена, что боюсь утонуть. Я будто выжатый лимон.

Измученная, в изнеможении широко зеваю. И, откинув голову на бортик, прикрываю глаза.

— Может, ещё разочек? — звучит как угроза посреди почти обретённой мной нирваны.

Разлепляю веки. Надо мной стоит Михайлов. Ухмыляется, почёсывая голое пузо.

Резко подорвавшись, я поскальзываюсь на дне, но встаю. Хватаю с верёвки полотенце Степановны. И, обмотавшись им, спешу в спальню. Грозно топаю мимо сексуального маньяка, чем вызываю у него приступ смеха.

— Укутайся хорошенько, замёрзнешь!

— Хватит командовать! — Захлопываю перед его носом дверь и тут же забираюсь под одеяло.

Полы ледяные. Мокрое тело мёрзнет. Греюсь под одеялом. Заметивший меня Василий, довольно заурчав, тут же прыгает ко мне.

— Что тебя так злит? — Заваливается следом в спальню Михайлов.

— Я бы хотела прийти в себя. Ну знаешь, немного личного пространства. Побыть одной. Осмыслить случившееся.

— Зачем?

Осматриваю крепкого, жилистого, здорового, мускулистого, совершенно голого мужика посреди комнаты и даже не знаю, как бы ему это объяснить.

— Я так не привыкла! — Подтягиваю одеяло, прихватив с собой Василия.

Он у меня прям ходячий антистресс с шерстью. В любой непонятной ситуации я его наглаживаю.

— Ты имеешь в виду позы? Больно, что ли, было?

Вздохнув, закатываю глаза. Чурбан бесчувственный.

Васька трётся о меня влажным носом.

— Я имею в виду отношения. Ты меня не спрашиваешь.

— Понимаю, — нахмурившись, Михайлов скрещивает руки на груди и смотрит в упор, при этом с его прибора всё ещё капает вода, не могу перестать смотреть туда. А он продолжает разглагольствовать: — Тебя привлекают недотёпы вроде Семёна, такие, что будут просить разрешения, прежде чем присунуть.

Отрываю взгляд от нижней половины его мокрого тела и нахожу глаза.

— Меня не привлекает Семён.

— Уже хорошо.

— Но я хотела бы сама распоряжаться своим телом.

Дикарь сжимает челюсть, смотрит на потолок, на стену, потом на пол и, наконец, на меня.

— Тебе было хорошо. И ты хотела. Ты орала так громко, что медведи в берлогах у опушки раньше времени повыходили из зимней спячки.

— Что за глупости?! — Ёрзаю на месте, тормошу Василия, ещё сильнее натягиваю одеяло.

— Да-а-а, — кивает Даниил. — Причём, знаешь, что я заметил за тобой, Забава? — покусывает нижнюю губу, размышляя. — Бывает так, что я к тебе ещё даже не прикоснулся, а ты уже стонешь во всё горло. Как бы от предвкушения. Улетаешь только от мысли, что сейчас я тебя везде как следует потрогаю.

У меня аж челюсть отпадает от подобной наглости.

— Не было такого! Не сочиняй!

Дикарь пожимает плечами и начинает собираться, как и планировал, к коню. Ищет штаны. А у меня щёки горят. Мне не нравятся эти разговоры. Как будто он меня подловил.

Плюнув на усталость и условности, я оставляю Васеньку и уверенно шагаю к шкафу. Буквально выпрыгнув из постели, распахиваю дверцы и начинаю рыться в одежде Степановны. Мою-то он испортил. Гигансткие платья, несуразные треники, огромные свитера в ромбики… Для деревни пойдёт.

— Что делаешь? — Плечом опирается на дверцу.

— Кажется, ты спешил к своему больному коню.

— Подождёт. Ему уже стало лучше. Так что ты делаешь?

— Ищу, во что бы нарядиться, чтобы тебе понравиться, — поворачиваюсь к нему и отвечаю с жутчайщим сарказмом в голосе.

— Ты мне нравишься голой! — Подобрав момент, когда я, нагнувшись, залезаю внутрь шкафа почти наполовину, он со всей дури хлопает меня по заду.

Дёргаюсь. Ударяюсь башкой о полку.

Возмутительно! Пятая точка горит! От злости аж трясёт.

— Ты что творишь?! Совсем офигел?! Я тебе не какая-то там!

— А что такого я творю? — подмигивает.

И, пока я рычу, отбиваясь, он хватает меня за руки и жмёт к своему голому туловищу. Лапает и поглаживает то место, которое ударил.

— Из дома не выпущу — и не рассчитывай.

Наши тела соприкасаются. Начинается потасовка. Я стараюсь выкрутиться и одеться, он смеётся. Сжав, периодически целует. То в шею, то в губы, то в щёки, то в плечи, оставляет засосы и укусы.

— Я к тебе в рабыни не записывалась! — Бью кулачками в грудь.

Толкаю.

— Хватит брыкаться, Забава! Так только хуже. Ну вот, ты меня опять возбудила! Сама виновата, я планировал дать тебе отдых, — смеётся.

Поглаживания становятся более горячими и чувственными.

— Скажи, что произошло между тобой и Елизаветой. Иначе я не дамся! Больше ни разу! Запиши себе на лбу!

— Ха-ха-ха. Бизнесвумен ты моя доморощенная. Не надо мне давать, Забава, я сам возьму.

И, выкрутив руки, толкает на кровать, грудью на матрас, так что мой зад оказывается оттопыренным. Приподнятым.

— Блд, Забава, что ты со мной творишь!

И бьёт ещё раз — другую половинку.

А я хоть и взвизгиваю, кричу, возмущаюсь, но на самом деле аж горю от этого. Это какое-то новое удовольствие. Убила бы сволочь, но мне нравится… Прожигает насквозь, увлажняя.

— Ты идеальная женщина для секса. У меня просто едет крыша.

— Сомнительный комплимент, Михайлов, очень сомнительный! — пытаюсь высвободиться.

Но куда там! Он же как из стали. Одной рукой держит так, что невозможно даже пошевелиться. Бьюсь как рыба об лёд.

— Эти твои пышные груди, мягкие бёдра. Я не могу остановиться! — И тискает названные участки тела, пристраиваясь сзади.

А у меня опять кружится голова, и дыхание сбивается. Со мной тоже что-то не то. Нельзя же столько раз подряд хотеть этим заниматься? Это ненормально, может, я заболела бешенством матки? Тогда мне лучше держаться от мужчин подальше. Говорят, в таком положении женщин возбуждает даже шелест бумаги. Это что же, я буду на работе во время планёрки под истеричные крики начальника заводиться?

Но, пока я об этом думаю, внутри меня снова оказывается стоящий колом член. Вот так просто. Как будто так и надо.

— Михайлов, стой! Это перебор!

— Я не спорю, Забава. Мне самому происходящее кажется странным, — хрипит он на ухо, ласкает мочку и толкается так усердно, что спинка кровати Степановны с грохотом впечатывается в стену.

— Надо с этим что-то делать, — простанываю я. И хотя сил нет и всё болит, но по-прежнему, ёлки-моталки, приятно. — Я очень надеюсь, что ты в презервативе.

— Надейся, моя радость, надейся. Я не люблю эту резину. С чужими бабами опасно. А тут можно.

— Это ещё что значит?! Где тут? Как это? — Пытаюсь приподняться, но меня лишь сильнее распластывает по кровати.

Оргазм уже не такой сильный. Ну потому что сколько можно? Но он всё равно есть.

Михайлов скатывается с меня и падает рядом.

— Рассказывай давай про бывшую, пока я на тебя заявление не накатала. Лежу на боку, прямо как рухнула, и не могу даже пальцем ноги шелохнуть, задыхаюсь.

Дикарь какое-то время молчит, затем начинает:

— Я мечтал купить свою атомную станцию. Я уже накопил денег, даже частично взял кредит. Но Елизавета всё потратила на эту, как её... Восковую эпиляцию, — тяжело дышит Михайлов, смотрит в потолок, закинув руку за голову. — Конечно, я ей не простил. Да и Степановна расстроилась. Обиделась! Прокляла родную внучку и до сих пор с ней не разговаривает! Ну а кто бы это забыл? Была бы у нас своя атомная станция, за электричество платить не надо было бы. И для «Лошадиного острова» это супервложение.

Собравшись с последними силами, я поднимаю руку и, взяв подушку, со всей дури бью его по лицу. Ожесточённо, истерично, от души!

Дикарь ржёт, а я бью, и бью, и бью... Пока он не отбирает её и, схватив меня руками и ногами, не притягивает к себе, присасываясь к губам в жадном поцелуе.

Глава 33

— Я не могу пошевелить ни ногой, ни рукой. И нижняя часть тела полностью онемела. Может, я заболела? Как думаешь, Михайлов?

Кровать Степановны словно бы всосала меня. Постель-монстр, не иначе. Одно движение — и конечности снова тянет в чрево простыни и одеяла с подушками.

— Сонный паралич, Забава. Несколько секунд или минут на грани сна и бодрствования ты ещё будешь в сознании, но уже неспособна пошевелиться. Сейчас вырубишься. — Сладко потягивается дикарь, он выглядит совершенно бодрым, это даже бесит немного.

Крепкий орешек.

Недобро покосившись, пытаюсь свести ноги. Спина вся во вмятинах, как будто меня валяли по голым деревянным доскам.

— Это что-то из судмедэкспертизы? А может, кто-то просто заездил меня?

— Надо найти этого человека, — смотрит сурово и даже как будто с пониманием, на самом деле опять шутит.

При этом подрывается с кровати так легко и активно, будто не он устроил эту бешеную гонку, измучив меня до полуобморочного состояния. Двужильный кареглазый мерзавец!

На полу орёт голодный Васька. Залюбовавшись соседом по спальне, напоминаю сама себе, что я здесь ради кота. А вот этот страстный обнажённый товарищ в моей жизни, как говорится, проездом. Поэтому, перевернувшись на бок, стараюсь сползти с кровати и заняться делом. Помню, что в холодильнике ещё есть колбаса, но опять зависаю на Михайлове.

— Спокойно, Василий, — разглагольствует он. — Я понимаю, что всё, что ты здесь увидел, нанесло травму твоей неокрепшей кошачьей психике, но ты должен понять. Когда ты найдёшь свою женщину, ты будешь вести себя точно так же.

Он снова голый. Посреди комнаты. Подобрал моего подопечного и, прижав кота к мускулистой груди, начесывает ему за ухом. Не могу. Перестать. Пялиться! Стукните меня кто-нибудь по лицу!

— Ты нашёл свою женщину? — говорю не я, а мой рот.

Он сейчас мне не подчиняется и несёт всякие глупости.

Дикарь же в своём репертуаре. Он оборачивается и, ничего не ответив, многозначительно хмурится. И уходит на кухню, оставив меня с этим позорным, красноречивым вопросом. Как я могла произнести это вслух?

Вот кто меня тянул за язык? Выглядит так, будто мне важно ему понравиться. Оно и так понятно, что мне это необходимо, ведь я каждые пять минут раздвигаю перед ним ноги, но лучше бы он об этом не знал. Пусть бы себе думал, что я делаю всё это исключительно ради Василия и у меня совершенно нет выбора.

Ну и суббота у меня выдалась.

Снова еле плету ноги к шкафу. Болят не только мышцы. Ноют мочки ушей и кончик носа. А ещё ощущение полной стёртости между бёдер. Не знаю, как это может быть приятно, но факт остаётся фактом. Всё моё тело тянет сладкой, чувственной болью. Но больше я уже точно не могу! Поэтому надо спасаться.

На этот раз я не затягиваю с одеванием. И молниеносно натягиваю на себя первые попавшиеся шмотки Степановны.

— Тебе идёт! — Оглядывается на меня Михайлов. Покормив вместо меня нашего несчастного кота, хозяйничает.

Вешает на верёвку мои мокрые вещи, предварительно хорошенько отжав.

Разбирается с постелью.

Аккуратно присаживаюсь на край стула. Потом, опомнившись, начинаю надевать верхнюю одежду.

— Куда собралась без моего разрешения?

Куда я иду без его ведома? Нет, ну это прсото ни в какие ворота. Почему он не может разговаривать нормально, а не так, словно я его вещь или девка для утех?

— Ты, ты… — я даже заикаюсь от шока. — Ты просто нечто! Я вот честно не представляю, чтобы ты так же обращался с Елизаветой. Она бы такое точно не потерпела.

Дикарь приподнимает правую бровь и, отыскав в одном из шкафчиков Степановны арахис со вкусом сыра и специй, молча вскрывает пакетик. Закидывает в рот орешки. Ест. Смотрит на меня. Отношения с Елизаветой никак не комментирует. Про мечту тоже не распространяется. В тот бред, что он мне рассказал про атомную станцию, я, естественно, не верю.

Но и что с ним делать, тоже не понимаю.

— Ясно. Пойду искать приключения на свою измученную пятую точку. Мне нужно приобрести всё необходимое для Василия.

— Спрятаться решила от меня, трусишка? Собралась на поиски личного пространства? Ну что же, удачи!

Развожу руками и выхожу во двор. Вот к чему он это сказал? Обиделся он, похоже? Не пойму. Я вообще не понимаю, что он от меня хочет. Два шага вперёд, четыре назад.

Оглядываюсь на окна. Дикаря нигде нет. Даже немного обидно. Мог бы романтично провожать меня у окна.

— Здравствуй, Забава, ещё раз здравствуй, — звучит справа от меня, как только я покидаю двор.

Сторожил он меня, что ли? Аж вздрагиваю, перепугавшись.

— Привет, Семён.

— Куда-то спешишь?

— Купить консервы для Василия.

— Это тогда тебе в магазин надо, — грустно советует староста.

Так и хочется сказать: «Да ты что! А я думала, в Дом культуры». Но мне его жалко. Сама не знаю почему. Хороший же парень. Старательный. А я другого в область гениталий пускаю. Жизнь всегда полна вот этих маленьких жутких несправедливостей.

— Слушай, Сёма. — Всё равно ведь будет идти со мной до самого магазина. — Что случилось между Михайловым и его Елизаветой?

— А ты не знаешь?

Мотаю головой. Семён крутится, будто осматривается на предмет наличия свидетелей нашей беседы. А я превращаюсь в одно большое ухо.

— Здесь раньше мост был, а потом река совсем обмельчала и устье пересохло. Теперь вот ездят жители деревни по реке на телегах, вместо лодок. Забавно, правда, Забава?

Смотрю на него, как на дятла, что зачем-то долбит башкой одно и то же место. Очень забавно, прям обхохочешься.

Идём дальше.

— И на этом мосту Елизвета… — как бы подсказываю, о чём надо говорить.

— Он всё равно будет жить сам по себе. Он же дикарь. Елизавету он с детства любил, а с другими бабами лишь веселится. Так что особо на него не рассчитывай. Будь умнее. Уйди первой.

Глава 34

Семён со мной в магазин не идёт. Специально отстаёт, приостанавливаясь. До этого неотступно таскался и показывал достопримечательности, а тут прям закрутился вокруг своей оси да так и остался у двери. Обернувшись, решаю оставить его и поднимаюсь на крыльцо маленького деревенского магазина, который, судя по надписям, работает три раза в неделю. Семён прячет глаза, увлечённо разглядывая фасад здания. Выглядит при этом очень странно.

Впрочем, мне своих проблем хватает и нет никакого дела до того, что в голове у старосты. Мои мысли полны дикарём и нашими отношениями. Я волнуюсь, что не смогу забыть всё то, что здесь произошло. Потому что, несмотря на понимание временности этих событий, я переживаю. Сердце странно гудит. Я ведь не из тех, у кого в каждом населенном пункте по жениху живёт. Для меня наши непонятные страстные отношения — сенсация. Опять-таки впереди всего один день, и мне придется вернуться на работу. Михайлов останется здесь со своим «Лошадиным островом». Сытый и угомонившийся. Вздыхаю. Стукнуть бы его за то, что взбудоражил и переполошил.

Захожу внутрь помещения. Обычный магазин с закрытой прилавочной зоной. Товар покупателям по старинке подаёт продавщица. Но сейчас за кассой пусто. Облокотившись на подоконник, женщина лет пятидесяти в синем синтетическом фартуке с крупными карманами и такого же цвета колпаке смотрит в окно. Туда, где бродит староста.

— Здравствуйте. Скажите, пожалуйста, есть ли у вас питание для котов?

— Надо ждать, — равнодушно, не поворачиваясь, отвечает продавщица и пристально смотрит на управляющего их маленьким царством, прям следит за каждым его движением. — Ох и красавчик наш Семён. Жаль уже годы не те, да и муж мешает, а то я бы приударила за ним. Как на нём эта куртка хорошо сидит. А брюки? А шапка... Белые волосы прям как пшеница из неё торчат. Аж фантазия разыгралась.

Прочищаю горло, мне неудобно всё это слушать, как будто я подсматриваю за кем-то в замочную скважину. Её горячее влечение к Семёну, естественно, очень интересно, но я бы предпочла просто купить то, за чем пришла.

А она медленно поворачивается и теперь стоит ко мне вполоборота, опираясь о стену бедром.

— Наслышана о тебе. Ты хотела у Дуньки мужа отбить. А в итоге на Михайлова залезла. Обе жены сюда приходили. Коньяк брали дорогой, плакались.

«Обе жены». Интересно, какая такая жена у Михайлова? Елизавета очень хитрая женщина, прям хамелеон. Со мной она надменная городская фифа, а с Дуняшей прям местная. Любопытно, знают ли Дуня и продавщица про то, что произошло между ней и Михайловым? Вот Семён точно что-то скрывает.

Мне тут не нравится. Я как будто вовровка, хотя на всех этих мужиков вообще не претендую. Разве что на Михайлова… Немножко. Совсем капельку.

Надо же, только приехала, и все в курсе, кто я и что. Подхожу ближе к обшарпанному, потрескавшемуся прилавку на котором в один ряд лежат сыр, колбаса и мясные рулеты с сардельками. Продавщица говорит что-то ещё, и у неё такой голос, будто и она планирует оттаскать меня за волосы. Даже страшно. Чего ещё ждать от местных женщин? Я тут, можно сказать, «звезда» поселения. А ударница сельской торговли и ценительница прелестей молодых старост женщина крупная. После такой можно и в травмпункт загреметь.

— Я тебя понимаю, Пётр так-то вариант понадежнее, чем этот самодовольный индюк Михайлов, но семья для него главное, поэтому, конечно же, тебе не удалось его утащить. Тут ясно всё. Ну хоть о Михайлова потрёшься.

И разворачивается обратно, к окну лицом. Я так понимаю, они тут все заодно.

— А как насчёт кошачьих консервов? — интересуюсь как можно тише и аккуратнее, но, насколько я знаю, с такими лучше, наоборот, погрубее.

— Говорю же: надо ждать. — Наклоняет она голову, наблюдая за старостой ещё внимательнее, аж впитывая его светлый образ, машет ему, когда тот кидает взгляд на окно. — Надеюсь, его ты не трогала?

Аж ладошки потеют, когда эта большая женщина, уставившись, выжидает.

— Нет! — быстро-быстро качаю головой, не хватало только, чтобы она и другие подумали, будто у меня ещё и с ним что-то было. — Мы с Семёном друзья.

— Смотри мне! — Поднимает кулак. — Семёна не тронь, я в обиду его не дам, у него хоть жены нет, но мы тут все заодно. — И смотрит так, что я голову вдавливаю в плечи, а затем продолжает: — Консерву твою надо ждать.

— Почему? Не привезли?

— Нет, на складе что-то было. Надо идти. А мне некогда.

Ага, она очень и очень занята, разглядывая Семёна.

— А тут нет? — Хоть и боюсь очередного нападения, но раздражаюсь.

— Кот должен ловить мышей, а не консервы есть, чай не в столице. Мой Барсик огурцы грызёт от безысходности, а тут смотри — консервы ему подавай, людЯм-то консервов не хватает! — Наконец-то медленно разворачивается и плывёт в сторону подсобки.

— Мы не знаем, что он ест, поэтому, чтобы он не похудел или, не дай бог, не умер, мы кормим его тем, что он точно будет.

— Кто это мы?

Вот же чёрт дернул меня за язык.

— Я вообще-то хотела сказать — я, просто оговорилась.

— Понятно. — Продолжает плыть. — Это ты кота Степановны сторожишь. Тогда тебе точно нужны консервы, Васька очень разборчивый, она у меня из индейки даже брала. Этот что попало есть не будет. За что она его только так любит, не пойму? Я б такого давно прибила. Терпеть не могу, когда выкаблучиваются. Жди.

И скрывается за шторкой в крупный цветок. Выдыхаю. Может, мне удастся уйти от сюда без повреждений, избежав рукоприкладства?

Меня не любит Дуня, меня теперь не выносит Елизавета, и вот ещё безымянная продавщица в синем также узрела во мне соперницу.

Её долго нет. Заскучав, смотрю в окно. Магазин стоит на пустыре, тут всё как на ладони. К тому же ни штор, ни жалюзи. Через большие окна я вижу крутящегося на улице старосту, а ещё дальше чёрную иномарку. Из неё выползает Елизавета и двое хорошо одетых мужчин.

Вот что ей надо? Почему она никак не вернётся в город? Сколько раз Михайлову нужно её послать, чтобы она забыла сюда дорогу? Сама же сказала, что замуж выходит за другого. Так и ехала бы к жениху. Наверняка это кто-то обеспеченный, с её то внешностью и шмотками. Он ей купит другую квартиру. Отстала бы поскорее.

Смотрю не отрываясь. А мужики какие-то странные, на охранников не похожи. Постарше Елизаветы, с животами, ведут себя словно важные птицы.

Что им всем надо в субботу в этой деревне?

Глава 35

Я устаю ждать. Подозрительные мужчины с Елизаветой обратно в машину не садятся и уходят в ту сторону, откуда мы с Семёном пришли.

Смотрю в окно и провожаю их взглядом. Немного боялась, что они придут в магазин. А теперь переживаю, что они пойдут в дом Степановны. Кто это? Зачем они здесь? История с флешкой добавляет момент ужаса.

Даниил безусловно прав, что помогает людям, которых незаконно посадили в тюрьму. Или обвинили в преступлениях, которых они не совершали.

Но я за него боюсь. Вот сейчас, глядя в окно, чётко понимаю, что мне хочется выбежать на улицу, обогнать эту делегацию и крикнуть Михайлову, предупредить, чтобы он был в курсе. Очень надеюсь, что он пошел на агроферму и занимается своей лошадью.

Глава 36

Это голос Михайлова, это точно он. Дверь на крыльце приоткрыта. Мне не показалось. Пытаясь защитить меня, он крикнул уходить. Пока я ждала свои консервы, те два подозрительных субъекта в компании с Елизаветой притащились сюда и обидели его. Они его ранили, покалечили. Кидаю Васькину еду на землю. Сердце уходит в пятки. Мне становится очень-очень страшно за Данилу.

А если эти двое хотят его убить за ту информацию, что он мне передал? Стереть дикаря с лица земли за молчание и их собственную безопасность? Уничтожить, угробить… Убить! Моего! Михайлова! В смысле — мотаю головой — не моего, конечно же, а общего Михайлова.

Задохнувшись от ужаса, вовозвращаюсь на улицу и бегу в калитку Семёна, стучу как на пожар и, не размусоливая, приказываю ему брать вилы и лопату. Спасать дикаря.

— А ты точно уверена, что это безопасно? — нехотя натягивает куртку.

— Я его не брошу!

— А если нас прибьют? Ты Елизавету не знаешь, она дама упёртая и с богатой фантазией. Если ей что-то надо, — а ей точно надо! — она до конца пойдёт.

— Это то, что я думаю, Сёма? Расскажи! Некий поступок, то, из-за чего они развелись и её ненавидит собственная бабушка? Ты знаешь, что у них случилось? Ну-ка расскажи мне! Немедленно! — на эмоциях выдаю приказным тоном и топаю ножкой.

Семён резко отворачивается. Опять молчит. Прикусывает себе язык. Он явно пообещал хранить чужую тайну.

Смотрю на него со злостью и негодованием, даже его же вилами угрожаю. Но этот партизан прям рот себе зашил и ни слова.

Ладно! Потом! Сейчас главное не это.

Гуськом, пригнувшись к земле, пролезаем через дыру в заборе и по стеночке добираемся до крыльца Степановны. Держим наши орудия, надеемся на удачу и отсутствие у напавших огнестрельного оружия.

Вваливаемся в дом, а там… Дикарь спокойно вяжет бывшую жену Елизавету к стулу. Она аж малиновая от злости, даже с закрытым скотчем ртом понятны те слова, что она мычит, мотая головой и глядя на Михайлова с ненавистью. Мужики тоже тут. Лежат на полу. Спина к спине. Крепко-накрепко связанные между собой бельевыми верёвками.

А я заворожённо наблюдаю за тем, как работают мышцы на руках дикаря, как ловко он чуть приседает, как вяжет узлы, как даже не напрягается при этом. Майка облепила торс, взмокла от пота, джинсы туго обтянули бёдра. Это так красиво, что даже страшно.

Но вернёмся к нашим баранам. Моргаю, стараясь проанализировать ситуацию. То есть я переживаю за него, волнуюсь, а он всех победил?

— Просил же не ходить сюда, — командным тоном рычит на меня Михайлов и недовольно поглядывает искоса.

— Я думала, тебя убивают. Я хотела помочь!

— Хм, — усмехается, — фитильки у них не отрасли Данилу Михайлова убить. Просто это не для глаз кукол вроде тебя. Зачем тебе этот стресс? А это что?

Кивает на мои вилы. Смеётся. Издевается.

Тут же бросаю их на пол. То же самое делает Семён со своими граблями. Выходит громко. Михайлов недовольно хмурится. А я развожу руками. Ещё, блин, переживала за этого чурбана неблагодарного!

— Откуда я знала, что ты не судмедэксперт, а Брюс Ли?

— Брюс Ли?! — кривится дикарь и приподнимает правую бровь. — Ты так не говори, Барби, а то сразу понятно, что ты не так уж и молода и гораздо старше, чем выглядишь. Сейчас никто не знает, кто такой Брюс Ли.

— Ну знаешь ли! — Ставлю руки на пояс, после этих насмешек и уничижительных намёков я сама хочу его прибить.

— Молодёжь, Забавушка, говорит сейчас Капитан Америка, ну или, на худой конец, Человек-паук.

Закатываю глаза. Но всё равно внутри будто отпускает. Разжимается пружина, прорывает плотину, становится легче оттого, что он не пострадал.

Переглянувшись с ним ещё раз, перевожу взгляд на мычащую Елизавету и, пожалев женщину, отклеиваю ей пластырь. Она начинает истошно орать, причём с употреблением дичайшей нецензурной лексики. Я и не знала, что она так может:

— Ах ты паскуда, Михайлов! Ну ты и ***! Я твой *** засуну в ***! Ты пожалеешь, что на свет родился, мне теперь подпись твоя не нужна, мне твоя жизнь нужна. В особо жестокой манере…

Дикарь снова заклеивает ей рот.

— Я что тебе говорил, Забава? Всегда слушай мужчину! Не надо ей давать говорить, она сошла с ума. Такое бывает от переизбытка дорогого тонального крема.

Обалдев от реплик Елизаветы, послушно киваю и отхожу от неё подальше.

— Допустим! А кто эти ребята, что крутятся на полу как червячки для наживки на крючок? Мой дед любил таких плотненьких. Ну я не в смысле, что вы полные, не обижайтесь, просто ассоциация, извините. — Наклоняюсь к ним.

Они тоже смотрят крайне недоброжелательно. Думаю, если отклеить их пластыри, будет то же, что с его бывшей.

— Ой, как же неловко, я вас не представил. Ну Елизавету ты знаешь. А это мои коллеги. Пришли рассказать, что со мной будет, если я вдруг перестану молчать о том, что они немного ошиблись, выполняя свою работу. Ну я всё понимаю: подумаешь, засадили невиновного в тюрьму, с кем не бывает.

— О! Это про то, что я знаю?

— Ага!

Пугаюсь. Начинаю метаться по дому, заглядываю в окна. За мной бегает Семён. Он, кажется, даже за локоть меня держит. Ему тоже не по себе.

— А если они приведут подмогу, Михайлов? — задёрнув шторы, перехожу на шёпот.

— Да, Данила, ты бы поосторожнее, мало ли на кого они работают, — поддакивает Семён.

— Это вряд ли, ребята, да и потом, и так понятно, на кого они работают. Кого отмазали, тот и виноват. Вот пройдёт нормальная экспертиза, ларчик-то и откроется, правда? — подмигивает, отвечая шёпотом дикарь, а потом на нас смотрит. — А чё это вы опять вместе-то ходите? Ты и Семён? Я не понял, Забава? Я думал, мы со старостой решили.

Отворачиваюсь, машу рукой на дикаря. Надоел с этой темой, честное слово.

А Михайлов продолжает, осматриваясь и о чём-то размышляя:

— Хотя ты, Забава, знаешь, я ведь случайно им пальцы сломал, они теперь точно меня не забудут. И не простят. Ты бы слышала, как они угрожали. Такие вещи планировали. От пожара до потопа. Сказали, что у меня дома уже побывали. Разнесли там всё. Но меня больше всего моя бывшая жена впечатлила. Пока мы тут с тобой «общались», — Михайлов рассказывает, я краснею, опустив глаза, а Елизавета мычит что есть силы и дёргает ногами, — она их надоумила не только у меня порыться, так ещё и сюда наведаться. И они думали, что я их боюсь. И всё сам отдам. Вот такая у меня сообразительная и ревнивая бывшая жена. И надо же, как всё совпало. И гости, и Степановна в больнице, и Елизавета сюда как к себе домой катается то за подписью, то за флешкой!

— Данила... — Я прям аж теряюсь. — Но пальцы-то зачем?

— Самооборона! Я как Брюс Ли, кошечка, не забывай.

Охаю! Ахаю! Слишком много всего. Голова кругом.

Но тут оживает староста.

— Подай мне вилы, Забава, — указывает он на названный предмет, — я домой пошёл. Мне всё это не нужно. Я человек на должности. Строю карьеру. Короче, я ничего не видел.

И хлопает дверью.

— А что мы теперь с ними будем делать? — имею в виду мужиков на полу.

— Будем ускорять процесс установления справедливости в геометрической прогрессии. Они могли бы просто признаться, но напали первыми. Поэтому придётся работать с тем, что имеем.

— Это как?

— Сдадим их как стеклотару, вместе с потрохами. Мы ждём участкового и отряд ему на подмогу. Они уже выехали. Это же ни в какие ворота. На дом глубокоуважаемой Степановны напасть! До такого додуматься надо! — Швыряет один стул, потом валит другой, вытаскивает ящики, вытряхивая из них содержимое. — К счастью, мы успели вовремя. Мой дом тоже перевернули, потом вот сюда пришли. У нас тут серийные домушники нарисовались, Забава. Надо этот преступный элемент давить на корню.

Идёт в спальню и оттуда приносит шкатулку. Высыпав горсть старомодных побрякушек и золотые коронки на пол, пихает одному из мужиков в карманы. Тот, естественно, недоволен, мычит активнее.

— А почему ты сразу не отдал информацию?

— Так повода не было. Думал, что и как лучше сделать. А теперь, Забавушка, когда они уже не просто разговаривать пришли, а напали, сам бог велел. Выбора-то уже и нет.

Дикарь подходит к одному из пленных и пихает его ногой. Приседает возле его башки.

— Когда тебе, милый, статью за грабёж пришьют, очень вовремя всплывёт моя информация. И всё будет хорошо! Не переживай. Тебе уже никто не поверит. Это же надо! Додумался! Старушек обворовывать! Вам там мало платят, что ли? В вашей районной судмедэкспертизе? Вначале заключения за бабки подделываем, а потом по домам чужим шатаемся. Ай-ай! Нехорошо! Пошли мужики по наклонной!

Тот мычит так сильно, что аж багровеет. А я, взявшись за голову, присаживаюсь на стул. Вздыхаю.

— Я собиралась просто кормить кота.

Глава 37

Я сижу на краешке табурета и поглаживаю Василия. Слава богу, я вспомнила, куда выкинула его консервы. И вовремя его покормила, до того как дом заполонили мужчины в форме.

Восседаю на своем деревянном седалище ровно, не двигаюсь, будто кол проглотила. И боюсь шевелиться, только лишь снова и снова вожу ладонью по шерсти кота. Васька почему-то терпит, хотя даже меня бы уже взбесило, если бы меня так долго натирали по загривку. Мне страшно, мне кажется, я сейчас просто умру от разрыва сердца.

— Значит, вы подтверждаете, что эти два гражданина э-э-э, — обращается ко мне участковый, читая фамилии связанных Михайловым мужчин, — забрались в дом с целью ограбления, а Даниил Александрович остановил преступление. И, соответственно, нанёс им травмы с целью самообороны?

Он сидит за столом и пишет. Меня раздражает скрип его шариковой ручки, ползающей по белому листу протокола. А ещё отчего-то нервирует, что участковый не снял головной убор. Интересно, ему не жарко в этой цигейковой серой шапке? Дом натоплен, толпа надышала. Мне в свитере душно. А он даже не расстегнулся.

Перевожу взгляд на дикаря, который, ни капли ни сомневаясь в моей ему преданности, стоит молча, опершись о косяк двери. И спокойно за мной наблюдает. Он вообще не волнуется. Как будто всё, что происходит, – это вполне обычное дело. И сейчас я должна подтвердить его сказочную историю с ограблением. Фактически соврать правоохранительным органам. Практически подвести саму себя под монастырь.

Отлично! Он потом другую позовёт кота кормить, а я преступлю черту закона и дам ложные показания! Это совершенно точно неправильно, да и Елизавета, которой уже трижды делали замечание, орёт своим красиво накрашенным ртом, что все наши слова неправда. Что мужчины пришли с Михайловым поговорить. И якобы они хотели, чтобы Данила отдал принадлежащую им вещь, а он вместо этого накинулся и давай им пальцы ломать.

Встретившись с тёмными глазами дикаря, ощущаю приятное покалывание во всём теле. Оно затмевает опасность. Оно дурманит и соблазняет.

Но если включить логику, то очевидно, что нельзя в это соваться. И безопаснее всего поступить как Семён. Занять позицию «моя хата с краю». Это безвредно и никак не отразится на мне физически, в случае если план дикаря не сработает.

Но когда женщины, глядя на красивого мужика, поступали умно? Это же со времён классики так было. Вот он – красивый легкомысленный бабник в шляпе с белым теплоходом, а рядом серенький, но надежный жених. И мы выбираем кого? Правильно! Того, кто нас кинет следующим утром, одарив своей бесценной любовью и нефритовым жезлом.

— Да, — отвечаю как можно увереннее. — Всё так и было. Где мне расписаться?

Дура! Дура! Дура! Мало у тебя техники и драгоценностей бывший из дома вынес. Мало ты за квартиру должна. Мало у тебя в принципе проблем. Надо было ещё вот в это влипнуть по самые яичники.

— А в курсе ли вы, о какой такой вещи говорят подозреваемые?

У меня аж рот сводит оскоминой. Конечно же, я не видела никакой флешки. И это совсем не она у меня под плиточкой дома спрятана.

— Нет, — с видом невинного волка, у которого из зубов торчит мех и который вааЩе ни разу не видел никакого кролика, я мотаю головой, всё отрицая. — Ничего такого я не видела. Я так поняла, что Елизавета, имея зуб на бывшего мужа — он же не подписал бумаги об отказе на имущество после развода, навела этих домушников вначале на его собственный дом. А потом, зная, что у Степановны в гостевом доме точно водятся деньги и золото, привела их вот сюда. — Сажусь ещё ровнее и полирую кота гораздо активнее.

Я сгорю в аду. И будут меня мучить огнём, который во много раз горячее земного. Но вначале меня удушит Елизавета, потому что она так на меня смотрит своими и до этого большими, а теперь просто вылезающими из орбит глазами, что у меня ангина на пустом месте начинается. Прям чувствую, как маленький язычок распухает и ложится на основной язык.

По идее, откуда им знать, что флешка у меня? Михайлов потом всплывёт с ней, как потерянный кем-то круг в форме уточки в центре моря. И не скажет, что я ему помогала. Я надеюсь — не скажет.

О боже. Куда я полезла?!

Участковый прекращает писать и смотрит на бывшую моего — то есть не моего, а нашего — дикаря с презрением.

— Учитывая твои прошлые заслуги, Елизавета, это тянет на срок.

И, закрыв папку, завязывает верёвочки. Ручку суёт в карман. Встаёт.

А я, продолжая утюжить Василия, цепенею и жду. Вот даже участковый в цигейке знает, что произошло между Михайловым и Елизаветой. А я не в курсе.

Ну скажи ты! Осуди вслух! Вспомни, как тогда всё было. Как это не понравилось Степановне, как расстроился дикарь, что аж развёлся.

— Ну ничего. Суд разберётся.

Эх! Да что же это за тайна такая мирового масштаба? Мне же интересно!

— Уводите всех, — командует представитель закона.

Ребята заканчивают работать, участковый пожимает руку Михайлову с просьбой позже явиться в участок. Туда же должна прийти и я. Отчего мне, скажем так, совсем не сладко. Но только когда от ворот Степановны отъзжает последняя машина, я отпускаю Ваську и начинаю потихоньку убираться в доме. Лучше прибираться, чем бояться. Прям стихи, не иначе.

Я беру совок и метлу и сгребаю мусор, поднимаю с пола вилки и ложки.

А Михайлов почему-то всё так же стоит у двери.

— Надо гардину обратно повесить, — указываю я на сползшую по стене золотистую палку и раскисшую лужицей на полу штору.

— Метлу брось и сюда иди, — глухо и почти бесшумно, но в привычно жёстком приказном тоне, произносит дикарь.

Убивать, что ли, собрался? Не пойму. Я же вроде на его стороне.

Глава 38

— Зачем мне идти к тебе? — вопрос глупый, но по делу. — Я, конечно, не думаю, что смогу справиться с гардиной сама, Михайлов, но если ты не хочешь, её вешать, то я пойму. Мужики вообще не любят возиться со шторами. Я сейчас залезу на табуретку и попробую вернуть всё на место. А то, увидев бардак, который мы развели, Степановна снова попадет в больницу.

Взглянув на меня как-то уж очень плотоядно, по-хищному, манит пальцем. И я иду, ну потому что он здоровый мужик, а я всего лишь девушка. Всё равно отбиться не удастся. Да и убираться одной совсем не хочется.

— Зачем?! — спрашивает то ли себя, то ли меня. — Наказывать тебя буду за враньё.

— Но…

Нахмурившись, ничего не понимаю. Я думала, он хотел, чтобы я соврала. А дикарь резко хватает меня за запястья, разворачивает спиной, заводит обе руки назад и, нагнув, расстёгивает штаны. И стягивает трусы.

— Врождённый романтизм у тебя не отнять, Михайлов.

Со штанами приходится повозиться, и тут он не церемонится. Дёргает так, что ткань больно впивается в кожу и давит. Вся процедура выглядит словно острастка и порицание. Добравшись до голой кожи, дикарь шлёпает меня по заднице, а дальше, просунув руку между бёдер, радуется тому, что хоть я и стараюсь вырваться, но тело не обманешь… Особенно его женскую сущность. Всё уже горит желанием.

— Хоть бы цветов подарил или конфеты! — Выкручиваюсь, сопротивляясь.

Казалось бы, сколько можно? Ан нет. Ещё есть порох в пороховницах и жидкости в железах. С ума сойти. Мало того, что руки зафиксированы, так и спущенные по ногам штаны мешают сбежать от этого грубияна и деспота. Его тело твёрдое и напряжённое, я чувствую мужскую силу, хочу возмутиться, но закатываю глаза от удовольствия.

Когда он меня лапает, я будто на каруселях.

— Разве можно врать представителям власти, Барби? Это нехорошо!

Он отвешивает звонкий шлепок и, задрав на моей спине свитер и майку, проводит влажным языком по позвоночнику. Как же это остро и приятно.

Вмиг опьяневшая толпа мурашек, натыкаясь друг на друга, бредёт по телу, заставляя меня выгнуть зад и получить ещё.

Уверена, кожа уже красная.

— Я никого не обманывала, — произношу заплетающимся языком, а он отпускает руки и перехватывает меня поудобнее.

Став за моей спиной, скользит руками по грудям.

— Признайся, Забава, ты сделала это ради меня?

— Ещё чего! Размечтался. Просто назад уже дороги не было. Пусть лучше их посадят, чем Елизавета выколет мне глаза.

Дикарь ухмыляется и разворачивает меня к себе, впивается в губы. Неудобно из-за штанов, которые будто связали меня по ногам. Слегка пошатнувшись, словно тонкая берёзка на ветру, я мычу ему в рот. Пытаюсь облагородить ситуацию, нагнуться и поднять джинсы, но он наклоняется вместе со мной, силой заставляя выйти ногами из тряпок. Дальше резко подхватывает за талию и сажает на стол. Уже ставший нам родным за это время. Сидеть неудобно. Задница горит. История повторяется. Кухонный стол и внимательно наблюдающий за нами Василий.

Бедная Степановна. Ей придется делать ремонт и вызывать санэпидемстанцию.

Тяжело дыша и сверкая чёрными глазами, Михайлов вклинивает свою широченную ладонь между моих ног и тут же вводит внутрь палец. Охаю, обалдев от неожиданности. Уверенно задвигавшись, он пускает искры вожделения по телу. Разговор не клеится.

— Не дам, пока не скажешь, что произошло между тобой и Елизаветой! Никакого секса! Участковый сказал, что ей светит срок. О чём речь? — последнее выходит совсем хрипло.

Сказав всё это, откидываюсь назад, опершись на стол руками позади спины. Так дикарю даже удобнее.

— Не дашь?! — смеётся. — Я же уже говорил, что ты принадлежишь мне.

Глава 39

— Надо навести порядок! — Как ни в чём не бывало поднимается с пола дикарь.

Лежу враскорячку. Несмотря на то, что мне некомфортно и я чувствую перечницу, попавшую под спину, и соломенную хлебницу, впившуюся в ногу, не могу перестать смотреть на него: как задралась майка на рельефном смуглом животе и как живописно сползли трусы до середины бедра. Великолепно, красиво, горячо… Дикарь настолько хорош, что я просто зависаю. Я как маньяк, который только что сгубил одну жертву, получил дозу, вроде бы разжился удовольствием, но этого мало. Хочу ещё и ещё. Трогать, ласкать, сжимать вот эти вот его бицепсы, трицепсы, кубики-шмубики. И пусть весь мир подождет!

Плохо это. Похоже на влюбленность. Привязанность, несмотря на его тяжёлый характер и неопределённость в наших отношениях. Он очень грубый, но при этом справедливый. И мне понравилось, как он всех связал. И вот в этот момент, когда я его так пристально рассматриваю, вспоминая всё, что было, сердце сжимается от невероятно сильной тоски. Хочется, чтобы он что-то чувствовал ко мне. Но разве это возможно?

В себя прихожу, только услышав, как под ногами Михайлова хрустит мусор. Он обут, но я всё равно переживаю, что этот здоровый спортивный, красивый, дикий, ненасытный и умный мужик порежется.

И снова в груди странно тянет. Может, зря я пью чай из его рук? Бывает же женская виагра? Что, если он опаивает меня каким-нибудь собранным и засушенным Степановной зельем? И я ничего не хочу, кроме как отдаваться ему двадцать четыре на семь и смотреть в чёрные как ночь глаза. Они бездонные.

А ещё Семен говорил, что он по-прежнему любит бывшую…

— Ты так и будешь пол греть? — грубо прерывает мои фантазии Михайлов.

Протягивает руку, ловко помогая подняться. А я отвожу глаза и стыжусь того, что веду себя как одержимая. Мозги словно слиплись. А ведь завтра всё закончится. Мы расстанемся. Я вернусь на работу. Но важно ещё и другое. То, что меня сбивает с толку и, если честно, пугает. Он не остановился! Скорей всего, Михайлов просто не подумал выйти из меня вовремя. Нельзя даже предполагать, что он совершил это действо специально. Уж слишком романтичной тогда становится наша история. А это вряд ли. Не про него.

Дикарь поворачивает меня вокруг своей оси и, осмотрев со всех сторон, стряхивает прилипший мусор. Технично натянув штаны, как и обещал, принимается за уборку. Вот правду говорят, что для некоторых людей заняться этим — как в туалет сходить. Это прям про дикаря. Вообще ничего особенного. Он уже и забыл, чем мы тут занимались.

А я хочу нежности. Ласки. Заботы. Глаза в глаза, и чтобы мне говорили, как со мной было хорошо. Целовали и обнимали, нашептывая, какая я особенная. Но разве от него дождёшься?

— Данила, я хотела бы обсудить то, что только что между нами произошло. — Поправляю лифчик, заведя руки за спину.

Волнуюсь. А что, если я понесу? Что тогда я буду делать?

Михайлов кидает на меня удивлённый взгляд, смотрит как на дуру, мол, не первый раз же перепихнулись, что тут такого? Что тут обсуждать?

И складывает ножки от стола в кучу.

— Михайлов! — Щёлкаю пальцами, привлекая его внимание. — Ты знаешь, откуда берутся дети?

— Аист приносит? — ухмыляется и снова жарит чёрными глазами в самое сердце.

А оно реагирует. Мамочки! Оно правда дёргается. Только не это. Нельзя!

Дальше дикарь присаживается на корточки и собирает в клеёнку всё то, что было на столе, уносит в угол, подметает сор и осколки и идёт за инструментами.

Намёков он явно не понимает. Разговор заходит в тупик.

— Я ни разу не была беременна, Михайлов.

Он снова присаживается возле распластанной на полу столешницы.

— Набери воды в таз, Барби.

— А первый аборт, он, как ты сам понимаешь…

— Мешает набрать тебе воды в таз?

Покачав головой и снова посмеявшись, приступает к работе. Всплеснув руками, закатываю глаза. Как он мог жениться на ком-то? Как это вообще случилось с ним? Он же как будто неандерталец. Вот есть такие фильмы, где люди из каменного века попадают в наше время и не знают, как пользоваться унитазом. Они работящие и смелые, у них большое доброе сердце, но, что делать с женщиной, они совершенно не в курсе. Вернее, только по одному вопросу у них всё замечательно, а как доходит до отношений — просто ноль.

— Как бы тебе объяснить? Ты не можешь распоряжаться чужим телом, Михайлов. Если кто-то не хочет беременеть, надо предохраняться!

— Всё равно не понимаю: при чём тут таз? — Берёт шуруповерт и раскручивает шурупы.

Раздаётся вжикающий звук. Он напрягается, с силой давит. Деревянные ножки трещат.

— Таз тут действительно ни при чём. Я не хочу сейчас забеременеть.

— Почему? — Откладывает шуруповерт, берёт молоток.

Продолжает работать.

— Потому что я не замужем и у меня куча долгов!

— А-а-а-а! Понятно. — Оборачивается, указывая на одну из ножек. — Помоги мне, подержи вот тут.

— И всё? — Иду и делаю то, что он сказал.

Становлюсь на колени, придерживаю ножку, пока он прилаживает её к столешнице.

— Как всё? Посмотри какой срач кругом! Степановне не понравится. Надо всё убрать. И воду в таз ты так и не набрала.

— Я сейчас тебя в таз запихну, если ты не поговоришь со мной нормально. Ты слышишь, что я тебе говорю? Я не хочу делать аборт! Я не люблю все эти медицинские мероприятия. Для меня на УЗИ сходить — целая история!

Мы сидим лицом к лицу. Совсем впритирку, рядышком. И, услышав мои слова, Дикарь, ухмыльнувшись, прерывает ремонт стола. Жёстко схватив меня за шею, грубо тянет к себе, целует и кусает за нижнюю губу. После, когда я начинаю задыхаться и опять ничего не соображаю, отпускает и продолжает работать.

— Силёнок не хватит со мной справиться. Ишь что удумала. Михайлова в таз.

И всё? Это что значит? Как вообще понять, что дальше-то? Я кормлю кота и уезжаю? Так, что ли? Врагов мы победили. Елизавете рот заклеили.

— И?

— И подержи ещё вторую ножку. Только ровно держи. Вроде не пила, а всё трясётся у тебя, Барби. Сейчас я буду гардину вешать, а ты полы мыть. И клеёнку с порошком помой, а потом в ванной на верёвку повесь.

Глава 40

Вначале мы долго убирали, потом, устав, мы с Васькой уснули, а когда проснулись, по идеально чистому дому уже разносился приятный аромат свежей еды.

— Кушай! — Наваливает мне дымящейся варёной картошки дикарь. — И сейчас ещё мясо порежу.

— Я уже дышать не могу. — Глажу себя по пузу. — И Васька под завязку. Можно мы пойдём?

— Нет! — Пригвоздив меня тяжёлым взглядом к стулу, Михайлов встаёт из-за стола, который он сам же отремонтировал. А до этого сам же и сломал. — У Степановны ещё где-то был очень полезный сок из смеси красной и чёрной смородины. Будешь пить!

По привычке натираю Василия, задремавшего на моих коленях. Теперь это мой личный антистресс. За эти два дня я так к нему привыкла, что не представляю, что буду делать, когда вернусь домой. К обычной жизни. Он поднимает мордочку, и мы с ним переглядываемся. Наклоняюсь. Трёмся носами, кот мурлычет.

Я буду очень скучать, но самое ужасное не это. Привязалась я не только к коту. Кошусь на деспота, что расхаживает по дому. Отодвинув самотканый коврик, дикарь за колечко поднимает крышку погреба. Запрыгивает внутрь. А я кручу кисточку ткани на скатерти. Порванную клеёнку мы выкинули, нашли в шкафу и расстелили яркую скатерть с бахромой. У Степановны много подобной красоты, я давно заметила, что в доме основной фокус идёт на текстиль: русские рушники, шторы в яркий мелкий цветочек, толстые клетчатые пледы. Навели порядок, и дом засиял новыми красками. И пусть во всём заметна лёгкая состаренность, потёртые детали даже намекают на модный винтаж, но живой огонь в печи делает дом уютнее.

И, пока я об этом размышляю, Михайлов достаёт из погреба трёхлитровую банку, наполненную густой алой жидкостью. Под крышкой плавают ягодки. Вскрыв, наливает тёмный напиток в стаканы.

— Пей! — Сурово толкает мне емкость.

— А если я не хочу это пить?

— Надо, — мрачно смотрит и пододвигает ближе. — Там фруктоза, органические кислоты, эфирное масло, полезный пектин, очень важные дубильные вещества, соли калия, железо и масса минеральных веществ. Но самым большим достоинством чёрной смородины, Барби, считают высокое содержание витаминов. В ней содержатся...

— Хватит! Это ты мне как судмедэксперт советуешь? Или как кто? С какой целью мне нужны все эти вещества? Поговори со мной! Объясни!

Мы обмениваемся долгими взглядами. И дикарь, ничего не ответив, требует, чтобы я ела и пила.

Нет, так не пойдёт. Нарочно не пью. Толкаю стакан. Откинувшись на спинку стула, испытываю его терпение. Его чёрный взгляд приковывает меня к месту, и я затаиваю дыхание, продолжаю свою «позу». Из-под чёрных ресниц сверкают тёмно-карие глаза, и по тонким бледным губам расплывается ленивая усмешка.

— Пей — или получишь по жопе!

Нет уж. Я больше не поведусь.

— Что у тебя случилось с Елизаветой?

Он делает театральную паузу, как будто собирается рассказать. И моё сердце замирает. Я почти не дышу, мне так интересно, что аж тошно. И дело даже не только в интересе. Мне просто физически нужно знать. Потому что нужно. Я хочу, чтобы мы поговорили.

Но он не отвечает. Не спешит объясниться, как будто мы чужие.

— Ты рассказал мне о содержимом флешки, за которую тебя могут просто убить, но не хочешь поделиться тем, что случилось с женой. Что с тобой не так, Михайлов?

Всплеснув руками, я до такой степени злюсь, что мне хочется рвать на себе волосы. О том, что случилось, знают Семён, Степановна, участковый и ещё полдеревни.

Дикарь ничего не хочет объяснять, только командует. Как будто он купил меня в магазине, недаром зовёт Барби!

— Я думаю, что Елизавета просто устала от твоего отвратительного характера, командного тона, скрытности и грубости, совершила попытку тебя убить, но вы, местные, выгородили её, потому что она тоже родом отсюда. А ты, естественно, обиделся и развёлся? Так было? Михайлов? Поэтому Степановна ненавидит собственную внучку? — не замечаю, что встаю и, спустив Василия на пол, почти кричу.

— Не смей повышать на меня голос! Просто пей! Делай, что я говорю, как положено правильной женщине, — садится, не мигая окидывает меня колючим, чёрным, цвета гуталина взглядом.

— Ясно! Ты можешь трахать меня без защиты, но не можешь нормально поговорить!

Дальше, так и не отыскав отклика, я собираю вещи.

— Не смей уезжать! — Чуть разворачивается, широко расставляя ноги. — Ты под защитой! У тебя есть кров и еда. Что тебе ещё надо?

— Ещё как посмею! И Василия заберу.

— Сама говорила, он может убежать в городе! — выходит из себя.

То, что происходит сейчас, — это битва характеров. Алка и Елизавета, глядя на то, как я сейчас собираю свои пожитки, покрутили бы у виска.

Да много кто сказал бы, что я не в своём уме — ухожу от такого мужика!

Но мне не нужны такие отношения. Или недоотношения. Я не понимаю, что ему надо. Злость затмевает разум, но я не могу. Он не доверяет мне, а я пошла против закона ради него.

В общем, всё! Наверное, я как курица из анекдота: убегаю, чтобы петух за мной побежал. Но дикарь скорее сожрет коврик Степановны, любовно сплетённый из кусочков старых простыней, чем поднимет свой зад и остановит меня. Правильная женщина должна молча пить компот.

— На чём поедешь? — со злым выражением лица, вскипая, почти шипит.

Не отвечаю. Он не рассказывает. Почему я должна?

— Пойдёшь к старосте — и мы больше никогда не увидимся!

Фактически он ставит ультиматум. Хватает меня за горло, не даёт дышать. В дверях оглядываюсь. Дикарь сидит. Не шевелится, уперев в меня злой взгляд.

Хлопнув дверью, иду по тропинке к забору, прочь от этих тайн Мадридского двора. В сердце разброд, под мышкой Василий.

На улице стучу в соседнюю калитку. Семён не откажет. Отвезёт. Он не такой, как этот злой, неразговорчивый, чёрствый тип.

Глава 41

Дикарь

— Ничему тебя жизнь не учит, староста.

— Даня, можно я пойду?

— Для тебя, — зевнув, — Даниил Александрович. Нет нельзя.

Рыпается! Под зад ногой толкаю его обратно в стойло.

— Чистка денника, Семён, занятие не из приятных, но так как ты у нас любитель помогать людям, особенно чужим бабам, то тебе будет проще смириться с тяготами уборки. К тому же, учитывая, что ты ослушался меня и таки повёз её домой, необходимость данного процесса трудно переоценить.

— Михайлов, ты перегибаешь. Я самый главный человек в нашей деревне.

— А я самый сильный, поэтому и заставил тебя надеть старьё, которое годится только для этой работы. — Веду носом, облокотившись на изгородь. — Запахи лошадиных экскрементов привлекают насекомых всех мастей, Сёма. А ещё меня беспокоят нечистоты, скопившиеся в подстилке, не дай бог, заболевания копыт будут. Я бы на твоем месте надел резиновые перчатки — не стоит голыми руками браться за чужое говно.

Топаю ногой. Сёма дёргается. Из его рук едва не выскальзывает лопата для уборки навоза. Он тут же дёргано её подхватывает.

— Не я виновник ваших бед. Ты сам ведёшь себя с ней неправильно. Всю дорогу домой она наглаживала Василия и называла тебя бесчувственным чурбаном.

— Может, и не ты. — Кидаю я ему резиновые сапоги. — Но сорвать зло я решил на тебе.

— Просто расскажи ей, что было, и всё. Я понимаю, что история грязная.

— Натягивай сапоги, снимай свои туфельки, Золушка. Лучше убираться именно в такой обуви, потом ты их легко почистишь, к тому же пары аммиака никак не влияют на резину, в отличие от твоей нежной кожи.

— Вот ты вечно сам всё портишь. Не умеешь с женщинами, так не берись. Ты, кстати, Петру машину так и не починил.

— Там у меня вилы — более удобного инструмента для уборки сена человечество ещё не придумало.

— У нас бы с ней всё сложилось, а ты влез. И, спрашивается, зачем? Сам не гам и другому не дам!

Накрывает злостью. Сложилось бы у них! Протягиваю руку и бросаю в старосту метлой. Он едва уворачивается.

— Сёма, а вот и метла для окончательной очистки, снимешь мне тут паутину, выметешь остатки сена, стружки. В этом смысле метла незаменима.

— В общем, я тебе так скажу, дикарь, раз уж ты не хочешь ворошить прошлое и предпочитаешь пользоваться женщиной и не общаться с ней, то я, пожалуй, её заберу. Сейчас немного очухается, и можно в кино приглашать, раз уж ты ртом разговаривать не умеешь.

Впервые вижу старосту-камикадзе.

Поднимаю с пола бутылку и прочую необходимую ерунду. Со всей силы поочерёдно швыряю в Семёна.

— Вот тебе дезинфицирующий раствор! Ведро! И тряпка! — Он снова пытается увернуться, но я меткий.

Староста поскуливает, когда ведро попадает ему в живот. Так-то он нормальный мужик. Очень даже надёжный. Но губу не на ту женщину раскатал. И то, что мы с ней поссорились, не должно ему включать зелёный свет. Обойдется. Теперь, когда он в полной амуниции, я вывожу Призрака из стойла на пастбище. Так как для качественной уборки денник должен быть пустым.

Пока Призрак прогуливается, наблюдаю за Семёном, стоя в дверях. Он нехотя старается. Подносит инструменты к деннику, ставит тачку колёсами в направлении выхода. Догадался, скотина, что маневрировать пустой тачкой значительно легче, чем полной.

— Куда ты её отвез?

— Домой, — косится на меня Семён. — Только вот знаешь, что она мне сказала?

— Не халтурь!

Наблюдаю за тем, как он удаляет вилами подстилку, так как она сильно загрязнена, и, скривишись, старательно перекладывает лопатой навоз в тачку. Знает, что в случае чего я его жопой в эту самую тачку.

— Не перегружай тачку! Если она перевернется, тебе, староста, придётся делать двойную работу. Лучше не ленись и сделай две-три ходки. И что она тебе сказала?

— Что решила для себя: лучше встречаться с кем-то добрым, заботливым, с кем-то, кто умеет разговаривать.

Не понимаю я этих женщин. Ведь старался же. Нет, надо языком чесать и прошлое рыть. Чужие могилы раскапывать и мусолить, что там было и как. Зачем?

— Проверь подстилку! Не намокла ли? — Опираюсь плечом о ворота. — И в целях экономии убери только грязные области и засыпь там свежей стружкой, но, перед тем как засыпать новый материал, староста, убедись, что остальной абсолютно сухой и чистый. А то я тебя заставлю ртом это провеять. И хорошенько обработай пол, стены и углы дезинфицирующим раствором, только высохнуть дай! Добрый, хороший парень.

— Не буду я ничего такого делать! — Швыряет тачку.

Нахмурившись, закатываю рукава.

— Ладно. — Подбирает, ставит на место.

— И распуши вилами получше.

Недовольно покосившись, вывозит навоз и использованную подстилку в специально отведенное место, находящееся в отдалении.

— Если она тебе нужна, Михайлов, надо было сразу же за ней ехать. Я посоветовал ей к врачу сходить, чтобы избавиться после тебя от ненужных последствий. Всё равно ты её не любишь.

Точно камикадзе! Иду на него, разминая кулаки.

Семён мечется по конюшне.

— Её никто не выгонял. Сама уехала.

Заметив моё приближение, староста кидается вычищать поилку. Засыпает новый корм и наливает свежей воды.

Чистит тачку от явных загрязнений, отшкрябывая прилипший навоз.

— Она выбрала свалить. Значит, так ей больше по сердцу.

— Ну и отлично. С тяжёлым сердцем я сообщаю тебе, что ты ей больше не нужен. Вот сейчас немного успокоится, я её и себе заберу.

Поднимаю с пола грязный сапог и кидаю ему в голову. На этот раз реакция старосту подводит. Кусок навоза прилипает к лицу.

— Не забудь вымыть.

Выхожу на улицу, ловлю поводья Призрака. Конь гарцует, фыркает, приподнимается на дыбы. Гордость не позволяет снова бежать за Барби. На этот раз она устроила скандал на пустом месте. Думал, сложилось у нас. Неужели непонятно, чего я от неё жду? Очевидно без слов. Убрались бы у Степановны, потом бы в дом ко мне поехали, но нет, всё равно начала выяснять. Ставить ультиматумы. Скандал учинила, всё испортила, старосте надежду дала. Почему нельзя просто жить и по возможности не нервировать?

Хватит с меня того, что два раза за ней ездил. Байку про кота сочинял. В этот раз не дождётся. Одумается, сама прибежит. А если нет — так на нет и суда нет. Только как забрать у неё флешку? Придумаю что-нибудь. Другие у меня были планы. Совсем другие, но нет же, выбесила. Покоя нет. В глотке колотится сердце. Забеременеет — ребёнка не брошу, но бегать не стану. Характер не тот.

Глажу любимого коня по морде, он подставляется.

— Жили же мы как-то до этого. Справимся.

Глава 42

— Почему он такой? — Вздохнув, ставлю переноску с Васькой на тумбочку Степановны.

Она всё ещё в больнице. Проходит курс лечения капельницами и уколами.

— Какой такой? Василий очень хороший кот. Он, конечно, капризный в еде, но зато какой ласковый. — Приподнявшись на постели, насколько позволяет трубка капельницы, Степановна просовывает палец между прутьями пластиковой решётки и гладит Василия по носу.

Умиляется родному питомцу. Сюсюкает.

Ревную и как бы случайно отодвигаю переноску с котом чуть дальше.

— Да не Василий, а Михайлов.

— И он хороший, просто с характером.

— Дикий. Никого не слушает, только командует. Заставил Семёна денник свой чистить. На каком основании спрашивается? Зла не хватает!

— А ты откуда знаешь?

— Семён мне звонит, в отличие от Михайлова.

— Соскучилась уже, — смеётся. — Аж горишь вся, изголодалась, жалеешь, что сбежала, — делает неправильные выводы Степановна. — Посмотри-ка лучше, как там капельница моя — не кончилась?

Ничего я не истосковалась. Вот ещё. Наоборот. Живу полной жизнью: с работы домой и обратно. Вру себе как могу.

— Неправда это. Не выдумывайте, — поморщившись. — А вы откуда всё знаете? У вас тут что? Собрание было на наш с дикарем счёт?

— Они оба приезжали. Вначале Семён, потом Данила. Один балаболил без умолку. Другой то рычал, то сидел молча, как изваяние. Контузила ты его своим побегом.

Я его ещё и обидела. Тут же колет в области сердца. Значит, он был в городе, а ко мне даже не заехал.

— Зацепила ты его, иначе бы он на Семёне не оторвался. Обычно он сух на эмоции. Но ты должна понять, что это мужик, у которого в прошлом травма была, не может он всем душу открывать. Особенно бабам. Время ему нужно. — Сползает вниз, поправляет руку с капельницей, кладёт поудобнее. — Да не такой уж он и дикий. Жаль, ты летом к нам не приезжала, он в это время с мальчишками в футбол гоняет. Очень любит деток. У нас пацан есть, он под трактор в детстве попал, прогнозы были очень неутешительные. Операция за операцией, реабилитация. Так дикарь его ходить буквально заставил, таскал везде, — усмехается, — издевался, вынуждая смотреть, как они играют. В общем, мальчик потихоньку ползать начал. Собственные родители его списали, а Михайлов вот нет. Хороший он, просто привыкнуть, притереться нужно.

— Как он с вашей внучкой-то умудрился связаться? Не пара они совсем.

Услышав про Елизавету, Степановна резко мрачнеет. Как будто даже морщин становится больше.

— Детская любовь это была. Глупая. Она ему принцессой казалось. У пацанов это частое явление. Лизка вечно ходила голову задрав. Мужиков это цепляло. Это сейчас в нашей деревне все понимают, что с такой лучше не связываться. Но тогда она была самой красивой. И он самым видным. На том и сошлись. Да и не жили они толком. Ругались больше. Она хотела, чтобы он по карьерной лестнице рос, чтобы под руку её водил по всяким симпозиумам. А у него командировки в опасные места, где такие специалисты нужны. Везде же есть эти, как их, показания свидетелей и итоги судмедэкспертизы. Да и сюда его тянуло, в родные пенаты, а ей в светское общество, в город надо было. Вот и натворила делОв, теперь бегает за ним. Пусть радуется, что дикарь её не прибил. Всякое придумывает: то квартиру эту делит, то замуж выходит, то вон натравила на него этих мужиков ужасных. Надеюсь, обойдётся и отстанут от него. Никак она его не забудет. Оно и понятно. Таких мужиков с днём с огнём не сыщешь. Только поезд-то ушел. Тебе надо было похитрее. Лаской брать. А ты всё по разговорам страдаешь.

Вздыхаю. Опять ничего непонятно. Сердце ноет. Душа на разрыв.

Но нужно привыкнуть. Кроме Васьки, мне никто больше не нужен.

— Возможно, ваша внучка в тюрьме окажется.

— Знаю, — сухо. — Сёма мне всё рассказал, ещё и Дунька приезжала. Бочку на тебя гнала, ныли тут по очереди.

Поболтав ещё немного, встаю.

— Вижу, привязалась ты к нему, не отодрать! — прищуривается Степановна.

— Нет. Мне не нужен человек, который не может даже разговаривать нормально. Я хочу обычные, стабильные отношения! — Меня аж трясет от возмущения. — Я хочу, чтобы теплота, нежность, чтобы душа в душу. А это что? Пей! Ешь! Сиди! Стой! Никуда не ходи, пока я полку не прилажу. Да кто это выдержит? Это же самодурство самое настоящее. Я, конечно, испытываю к нему некоторые чувства, те, что вспыхнули сами по себе, и не могу пока успокоиться. Не в состоянии контролировать! Но это скорее что-то физическое. Мужчина-то он ладный. Красивый, сильный, большой. Но всё остальное — ужас. Меня это не устраивает. Он баран!

— Я про кота, — смеётся Степановна, закашлявшись. — Ты его назад в деревню свези.

Кивнув, чувствую, что щёки покрываются красным. Ну вот… Когда эта толпа приятелей снова к ней приедет, Степановна расскажет, что я неравнодушна к Михайлову. Зачем я только пришла сюда? Надо было сразу же идти туда, куда задумала. Но навестить старушку нужно было. Нехорошо это. Я же не такая, как некоторые, не чёрствая и холодная.

Глава 43

В подвале своего дома, чтобы держать себя в форме, я оборудовал тренажёрный зал. Так, ничего особенного: гантели, штанги, утяжелители, эспандеры и блоки.

Здесь думается легче, а ещё злость на одну красавицу пускается в мирное русло. Ибо сейчас я просто в центре самой сильной в моей жизни саморазрушительной ярости.

Жарко! Раздевшись до коротких старых спортивных шорт со шнуровкой, потею как в последний раз. Поднимаю и опускаю, снова поднимаю и снова опускаю, рычу и злюсь.

Мало того, что уехала, хотя ей никто не разрешал, продолжает жить своей жизнью, так ещё и с Семёном созванивается.

Я этому Ромео телефон в толчке утопил. Так он симку восстановил и старый аппарат где-то выкопал. Ну не убивать же мне его, в самом деле? Правда, откровенно говоря, руки чешутся.

С первого взгляда понял, что с ней будет много неприятностей. Я как увидел её у себя дома, незаконно пробравшуюся, всю такую уставшую и припорошённую снегом, так сразу потерял контроль над собой и своим телом. Знал ведь, что от бывшей она явилась, и всё равно аж растёкся весь. Ртом ругался, а внутри пожарище. И раздражает, и дразнит одновременно. И красивая какая, надо же. Во всех местах. Смотрел и наглазеться не мог.

А уж как потрогал, так вообще. Смелая, забавная, упрямая. Сильная.

Но в любых отношениях должен быть кто-то главный, иначе начинается неразбериха и хаос. И меня не устраивает её прыть. Пока не научится уступать, ничего у нас не будет. И ведь нутром чувствую, что моя это пассажирка. Подходим мы друг другу. Но нет. Уехала — и с концами. И вернуться не подумала!

Мои гордость и упрямство не дают мне прогнуться. Было бы совсем хорошо, если бы я ещё при этом мог нормально жить, а не скулить по ней двадцать четыре на семь. Если бы она не приходила ко мне ночами во сне, без одежды. Если бы её голос не грезился мне, как шизоидная галлюцинация. Если бы да кабы…

И главное, как она перед этими козлами связанными и бывшей, ментами, Семёном за меня горой стала. Идеально! Я аж обомлел от гордости за свою девочку. Практически втрескался. И тут на тебе… заартачилась как молодая ослица. И всё!

Но бегать за ней не буду. У меня мозги не под это заточены. Я дважды придумывал причину, чтобы вместе быть. Её очередь.

Всё же было супер, нет ей приспичило о прошлом. Ну не могу я… Не могу я это вспоминать. Не хочу, чтобы она об этом знала. Не красит это ни мою бывшую, никого.

Ложусь на скамью, пододвигаюсь так, чтобы гриф располагался на уровне моих глаз. Опускаю и свожу лопатки, как будто хочу зажать между ними карандаш. Прогибаюсь в грудном отделе и направляю грудь вверх настолько высоко, насколько могу. После чего снимаю штангу с держателя. Занимаю исходное положение и… слышу стук в дверь наверху.

Кто-то припёрся. Кто-то пришёл?!

Быстро соображаю, что это может быть ОНА!

Практически бросаю штангу. Последняя с грохотом приземляется на пол. И я, как есть — мокрый, потный, практический голый — бегу по ступеням вверх. Сердце лупит под сто двадцать.

Но это не она. Это не моя Забава, одумавшись, вернулась. Разочарование буквально бьёт под дых.

Это почтальон Инга притащила мне какую-то «суперважную» новость, но, уставившись на мой вспотевший торс, никак не может сформулировать мысль.

Да, выгляжу я, скажем прямо, вызывающе-откровенно. Осмотревшись, тянусь за брошенным на диване кухонным полотенцем, утираюсь им. Думаю прикрыться пледом с кресла.

Ингу будто припечатали. Стоит и тупит.

Плохо. Она и раньше сюда без причины бегала, а теперь и вовсе проходу не даст.

И почему я так зол тем фактом, что это не Забава?! А могла бы быть она. Я ей все шансы дал. Да я нас породнил практически, нет, она с Семёном общается. Не могу, аж мозг выносит.

— Данила, привет.

— Газету «Сельский вестник» надо кому-нибудь выписать?

— Нет, — улыбается, — спасибо тебе, не нужно, всё хорошо, просто, — мнётся девушка и то поднимает глаза, то опускает.

Она безоговорочно миленькая, но я знаю девицу куда красивее. Вот была бы она такой же сговорчивой, как Инга, сейчас бы чай пили с пирожками и спортом занимались без штанги. А так даже жрать не хочется. Аппетита нет. А раньше был. Просто зверский.

Снова накатывает злость.

— Тогда что ты хотела, Инга?

Инга тоже бесит. И в первую очередь тем, что она не Забава.

Она снова столбенеет, уставившись куда-то между моим пупком и резинкой шорт, затем, очухавшись, роется в своей большой сумке.

— Ты просто такой большой. В одежде ты тоже большой, но без... Прям огромный, широкий. Ой, прости, я растерялась, — хихикает, протягивая мне какой-то пакет. — Несу всякую чушь. Я решила сама передать, вдруг что-то важное.

А я уже ничего не слышу и не вижу. У меня в прямом смысле из ушей начинает валить пар. Потому что я, во-первых, вижу имя отправителя, а во-вторых, по размерам почтового отправления догадываюсь, что это.

Она отправила жизненно важные доказательства по почте, чтобы… Чтобы больше не видеть мою рожу! Забава отправила мне флешку.

Немыслимо!

— А если бы она потерялась?! — грубо и глухо рычу, как сторожевая собака. — Додумалась же!

Инга вздрагивает, пугаясь, а я дышу как загнанная лошадь.

Хотя нет, какая я к чёрту лошадь?! Я осёл, которого Забава этой вот посылкой практически послала на х…

Глава 44

Раскрыв упаковку готового теста, раскатываю на расстеленном пергаменте. Готовка меня успокаивает.

Василий сидит на тумбочке возле стола и смотрит на меня с упрёком.

— Не надо так глазеть. Всё с флешкой будет хорошо. Да, поступок слегка импульсивный, но я уверена, что она дойдёт, не потеряется. Я верю в «Почту России». Ничего такого не случится.

Говорю это, а сама переживаю, что сотворила фигню.

— Мяу, — произносит Васька.

Улыбаюсь ему.

— Миллионы посылок доходят, и наша дойдёт. Всё будет хорошо.

Тесто должно вылежаться, а я тем временем беру доску и режу тонкими длинными полосками ветчину.

— Мур-мяу! — Снова обращает на себя внимание Васька, ещё и лапой по столу бьёт, к совести моей призывает.

— И не надо меня осуждать. Я могла бы вообще эту флешку выкинуть. Пусть скажет спасибо, что в полиции я подтвердила его сказки. А не выдала, как всё было на самом деле. И мне, между прочим, страшно. Отпустил. За мной не поехал. Вон Семён. Ему если надо, то надо. Он каждый день звонит. Вот возьму и пойду за Семёна дикарю назло. Вот что он сделал? Ничего. Как динозавров без скафандра пускать, так всегда готов, а как нормально поговорить, ухаживать за женщиной, так где он? Ау! Нет его. Он мне знаешь сколько раз звонил? — Размахиваю ножом перед мордой кота. — Он мне звонил ноль раз! Ноль целых, ноль десятых раз. И приезжал столько же! Так что правильно сделала, что отослала ему его вещь. Пусть теперь с ней сам разбирается. Мне чужого не нужно, — смотрю на красивого пушистого кота. — Ну кроме тебя, мой сладенький.

Глава 45

Ушёл. Сдался. Ну ничего удивительного. Я опять его не послушалась, и он взбесился. Васька недовольно ворочается на стуле, утыкаясь мордой в лапы. Ещё немного подождав, я снижаю громкость телевизора. В дверь больше никто не стучит.

— Ну а что ты хотел, Василий? Люди не меняются. Дикарь — он и есть дикарь.

Ещё раз мяукнув, Василий отворачивается. Обиделся.

— Что значит, ты хочешь обратно в деревню? Какие такие родные и душевные места? У нас здесь тоже красиво, Василий, даже не начинай!

Кот мяучит активнее. Игнорирую. Ну вот что за мужики пошли, неспособные на подвиг ради женщины? Даже такой милипиздрический, как сказать, в чём причина развода с бывшей женой.

Всю ночь я плачу. Потому что жалею, что не открыла. Переживаю, что упустила свой шанс на женское счастье. Он же мне понравился своей грубостью, брутальностью, жестокостью, мачизмом, в конце концов! Какая разница, что он молчит? Зато как хорош во всём остальном.

От этой мысли низ живота просто сводит. А ещё он меня спас триста шестьдесят пять раз подряд.

Но с другой стороны, важно разговаривать друг с другом. Только тогда можно быть счастливой. Ну вот как его понять? Про свои рабочие ужасы он мне сообщил, флешку доверил, а про то, что влюбился, признаться не может. Хотя с чего я взяла, что у него есть чувства? У него же вообще ничего не понять. Так и хожу по кругу. Верчусь в постели, мучаю Ваську, то прижимая к себе, то отпуская. Собственные чувства грызут изнутри.

Глава 46

Расстроенная и глубоко несчастная бреду с работы домой. Ну я и дура. Это же надо додуматься: позволить мужику выкинуть букет роз в урну! Что со мной в самом деле не так? То никакого мужика не было, то двухметровым разбрасываюсь направо и налево. А что, если сейчас, назло мне, Михайлов пойдёт в нашу контору и соблазнит Алку прямо на рабочем столе? И что я буду делать? Можно, конечно, отрегулировать ей длину волос кухонными ножницами для разделки курицы, а ему дать коленом в пах. Но разве это избавит меня от страданий? Я же с ума сойду от ревности. Закрываю глаза и вижу Алку с дикарем у алтаря, причём он в своей дублёнке на голое тело, а у неё изо рта течёт слюна от предвкушения.

Страдаю. Грудь аж саднит от боли. Ничего не хочу. И домой не желаю, и на работу тошно, и в магазин мне уже не надо. Буду умирать с голоду. Это хотя бы избавит меня от боли в сердце. И лишних килограммов.

Одна радость — Василий. С ним я забываюсь. Мой пушистый антистресс. Не знаю, что я буду делать, когда Степановна вернётся из больницы. Наверное, сбегу с котом за границу. Никому его не отдам. Он мой, и точка!

В сумке звонит телефон. Нахмуриваюсь, узнав номер хозяйки квартиры, которой я должна деньги, которые не выплатил мой бывший. Я очень боюсь, что она попросит всю сумму сразу, поэтому поднимаю трубку с дрожащим сердцем. Аж подташнивает от страха. Но хозяйка меня поражает.

— Как ничего больше не должна? — в шоке отвечаю, а затем повторяю её же слова, но в вопросительной форме: — Пришёл здоровый чернявый мужик и всё оплатил? Ещё и компенсацию морального ущерба прибавил? О! — широко открываю варежку, искренне удивляясь.

Хозяйка отключается, а я, находясь в состоянии шока, чуть не попадаю под машину.

Водитель гудит клаксоном и матерится, а боль в сердце сменяется горячим теплом. Он сделал это для меня, он постарался, он… Ох. Мой дикарь, ну в смысле не мой, конечно, но всё равно это так приятно, когда о тебе заботятся.

Интересно, он это сделал до того, как выкинул розы, или после? А если до, а я его цветы не приняла? С ума сойти.

Незаметно дохожу до дома, поднимаюсь на свой этаж и снова удивляюсь. На лестничной площадке меня ждёт новое потрясение. Вначале я думаю, что сосед-армянин вместо фруктового ларька решил открыть цветочный. Потому что у моей двери стоит целая куча букетов в белых пластиковых вазах из магазина. Но почему он не отнёс это в дом? Что-то не так. Здесь и розы, и хризантемы, и гвоздики, и ещё какие-то колокольчики с травой. Причём роз вариантов десять. Разных оттенков. А какой стоит аромат! Но это ещё не всё. Возле моей двери стоит пакет с едой. Аккуратно сложенные коробочки с логотипом из доставки.

С этажа выше кто-то спускается. Узнаю тяжёлый шаг и хриплое, злое дыхание. Меня охватывают такие сильные чувства, что ноги слегка подкашиваются.

— Дарю цветы, приглашаю на ужин, соскучился, — вздохнув, скороговоркой выдаёт дикарь и, привалившись к стене, скрещивает руки на груди.

Меня разбирает смех. Вот это он напрягся. Обалдеть!

— Нравится, Барби? Если сейчас снова скажешь про похороны, то я... — Опять тяжелый грудной хрип.

— Ну ничего-ничего, Данила, — сжимаю губы, едва сдерживаясь, — симпатично, — игриво смотрю этому хмурому типу в глаза, а сама хочу прыгать от счастья.

Он пришёл ко мне. Он помог мне с оплатой. Он подарил мне миллион алых роз. Он приглашает меня на ужин!

— Симпатично?! — грозно приподнимает чернявую бровь и смотрит так, будто я у него последний кусок мяса стащила, а он голоден как волк. — То есть этого тоже мало, Забава, чтобы получить твою благосклонность?

— Ага, маловато будет, нужна ещё серенада! И стихи собственного сочинения. И мог бы быть ресторан!

Чёрные глаза прожигают меня насквозь.

— Дверь открывай, помогу цветы занести. Надеюсь, у тебя нет аллергии.

Ясно, петь он не планирует. Ну и ладно. Послушно вставляю ключ в замок. Открываю дверь. Он тут же берётся за работу и методично расставляет вазы в моём коридоре. Теперь моя квартира похожа на гримёрку оперной певицы.

Снимаю пальто, вешаю в шкаф, прохожу чуть вперёд. Планирую тему разговора. Думаю о том, что будет дальше. А затем вскрикиваю, почувствовав, как дикарь своей массивной жёсткой ладонью сгребает мою плотную юбку и жмёт мой зад. Безо всяких там сю-сю, ля-ля этот гад просто нагло массирует ягодицы!

Я даже не разулась!

— Данила! Ты что творишь?

Шлепок по заду. Рывок — и по ногам расползаются порванные им колготки.

— Я скучал по ней, — шипит голосом голодного маньяка Михайлов, признаваясь в любви моей пухлой пятой точке.

А я не знаю: то ли плакать, то ли смеяться. И, пока я размышляю над тем, что мне делать, дикаря уже не остановить. Он подталкивает меня на кухню. В привычно грубой форме заставляя упереться руками в обеденный стол. Какая-то ненормальнаая страсть у него к кухонной мебели.

Тут же находит трусики и гладит меня там. Бормочу что-то о том, что мы ещё не помирились и вообще непонятно, что у нас и как, даже не поговорили, но тело мгновенно отвечает, ибо тоже скучало.

Я пытаюсь вступить в диалог, но Данила, заметивший влажность, уже достаёт член. Я трепыхаюсь, выступаю, спорю, а он уже приспустил трусики и водит головкой по моим нижним губам. Сильные, грубые руки держат меня за талию. Продолжаю сопротивление. Но у Михайлова своя программа и, схватив меня за волосы, Данила врывается в моё, чего уж там, вполне себе жаждущее его тело, по самые яйца.

Кошмар какой, я тряпка! Я слабохарактерная озабоченная давалка, но… О да! Твою мать, да и ещё раз да! Боже, как же мне так этого не хватало!

Мой бешеный, грубый дикарь трахает меня сзади, а я не могу себя остановить, достигаю какого-то молниеносно быстрого оргазма.

Это просто жу-у-ух — и всё! А он понимает, ржёт и не щадит меня ни капельки. Продолжает таранить, дёргая на себя!

Как и стол Степановны, мой ходит ходуном. А ещё меня беспокоят звенящие на подставке чашки. Этот чайный сервиз мне подарила мама, и, если дикарь его грохнет, я его прибью. Ну как прибью? Ещё пару раз кончу и тогда уже точно.

Пьяную и разомлевшую, он сгребает меня со стола и поворачивает к себе лицом. Целует в губы. Смотрит так, будто к чему-то готовится. Я даже волнуюсь за него, потому что скулы ходят ходуном и на лбу дуется венка.

— Я тебя, — глоток воздуха, осмотр комнаты, и снова глаза в глаза, — люблю, Барби!

Открываю рот, чтобы поругаться. Высказать колкое замечание — не каждый день слышишь такое от человека, от которого двух слов не допросишься, но получается нечто другое. Оно само вылетает, я не виновата и стараюсь поймать слова обратно, но, конечно же, ничего у меня не выходит.

— Я и тебя, Данила, тоже люблю!

— Мне без тебя плохо, — перебивает меня дикарь, и мои брови сами собой лезут на лоб.

— И мне! — опять рот, я не планировала.

— Тогда на хрена мы это делаем? Вот это всё?! Мы должны быть вместе!

— Просто ты не хочешь нормально…

Затыкает рот поцелуем. А у меня внутри аж взрывы петард, фейерверки, ламбада и маскарад в Венеции. А ещё мне бы вернуть назад то, что он из меня вытащил, потому что, пока мы разговариваем, он так сладко тычет своим инструментом мне между ног. Но хочется больше, хочется внутрь… Точно озабоченная.

— Переедешь ко мне? — поддаёт ещё сильнее парку Данила, и я практически теряю сознание.

Опять хотела поругаться, рассказать, что вообще-то у меня свои планы и долги, и социальная служба, но, когда он такой болтливый, огромный, сильный и без штанов на моей кухне, я могу только облизывать губы, таять и соглашаться на всё подряд:

— Да!

Деревня — так деревня! Лошади — так лошади! Картошка, сено, колорадские жуки… Опять же насчёт Василия можно будет договориться.

— Тогда запрыгивай, я отнесу тебя в спальню. — Подхватывает под зад и идёт со мной на руках в названную комнату.

— Признайся, ты просто хочешь регулярно трахаться?

— Да, я хочу регулярно трахаться, но только с тобой, Забава. А ещё меня никто, никогда, — зло выдыхает, — не выводил из себя настолько сильно! — Швыряет на кровать. — Я буду жестоко мстить.

— Хоть ботинки дай снять, деспот!

Какой там… Уже навалился сверху и не даёт даже слово сказать.

Глава 47

— Мне кажется, мы сломали кровать, — смеюсь, пытаясь встать с пола.

Она хрустнула, наклонилась на один бок, и мы скатились на пол, не отлипая друг от друга. Мой ненасытный дикарь продолжает меня целовать, а я пытаюсь выкарабкаться из-под его сильного мощного тела.

— У нас в доме хорошая, дубовая кровать, не чета твоей опилочной!

У нас дома! Звучит-то как! Балдею.

— Мне жарко в сапогах! — Болтаю ногами, как подбитый таракан.

И продолжаю ржать! Ну почему так смешно? Никак не пойму! Вроде ничего весёлого не происходит, ну кроме развалившейся под нами койки.

— Предупреждаю сразу: у меня хреново с ранними подъёмами. То есть если ты привык вставать в пять утра и доить корову, то я пас.

Дикарь тоже смеётся и продолжает меня трогать. Он тяжело дышит и гладит моё тело. Мне очень нравится его ненасытность, такое ощущение, что он ждал этого всю жизнь.

Мне не хватает воздуха, тело лежит в неудобной скрюченной позе, и от сапог отекают ноги, но мне всё равно очень хорошо. Радостно на душе. Я счастлива.

В открытой двери спальни видно коридор, где между цветов, подняв хвост, блуждает Васька.

Дикарь тянется к моим ногам и аккуратно расстёгивает молнии. Стягивает сапоги, отбрасывает в сторону, дорывает колготки, выкидывает их туда же и, глядя в глаза, целует икры. Массирует, гладит, ласкает.

По телу снова ползут мурашки.

Уже не хочется смеяться. Так сладко и волнительно. Дышу как неопытный пловец, который совершенно не умеет рассчитывать силы и может просто не дотянуть до борта. Сдохнуть от вожделения.

Закрыв глаза, наслаждаюсь массажем.

А Михайлов молчит. Затем как будто стартует. Между нами возрастает напряжение. Распахнув ресницы, ловлю его сосредоточенный взгляд.

— Я помню, из-за чего ты ушла от меня, Забава!

Ну вот, момент испорчен. Вздыхаю. Всё волшебство как рукой сняло. Я тоже помню, из-за чего ушла.

Но если начну эту тему, то мы снова поссоримся. А я не хочу этого. Он ведь всё равно не скажет, только расстроюсь, что он мне не доверяет и по-прежнему скрывает причину их с Елизаветой развода.

Не могу с собой совладать. Меня резко охватывает печаль, как будто скрылось солнце и всё стало серым. Дикарь не прекращает движений руками, его взгляд неподвижен.

Он чувствует, что я скисла.

Сейчас или никогда. Не скажет — не поеду к нему. Опять я завожусь на эту тему. Дышу через нос, кошусь в его сторону. Это ведь вопрос доверия. Если он меня любит, разве я не должна знать, что случилось с их парой?

Ведь Елизавету он тоже любил. Они были женаты. В крови разгорается костёр ревности. Понимаю, что плавно всё порчу, но уже села на коня и не могу остановиться.

Михайлов всё чувствует.

— Я очень люблю детей, Забава. Всегда хотел малого пацана. Не знаю. Обычно мужики боятся отцовства, а мне вот хотелось. Младенца, похожего на меня, чтобы положить его на руку от локтя до ладони и угукать как ненормальный.

Просто не дышу. Слежу за каждым его словом, впитываю как губка. Уже и не замечаю, что лежу на полу враскорячку между стенкой и кроватью.

— Елизавета бесплодна? — опережаю события, заглядывая в чёрные глаза.

Он снова улыбается, но как-то трагично, даже грустно, теперь его глаза вспыхивают как у хищника, почуявшего добычу. Ему неприятно об этом говорить, но он старается ради меня.

Гладит мои ноги. Я протягиваю руку и кладу свою ладонь на его.

— Нет. Она совершенно здорова. Вначале она просто тянула резину. Мне казалось, что она действительно не готова. Некоторые женщины не сразу могут решится стать матерью.

— А потом? — Проталкиваю накопившуюся слюну.

В горле саднит, как бывает от сильного крика.

— Что было потом?

— Она забеременела, — загадочно улыбнулся дикарь, а меня задушило ревностью.

А что, если у него есть ребёнок? Тогда почему Елизавета вызывает у него оскомину? И почему Степановна так к ней относится?

— Я был безумно счастлив, — втягивает воздух, отворачивается.

Нет, нет, нет. Я не хочу, чтобы он отдалялся. Мне физически нужно, чтобы Данила, рассказывая это, смотрел мне в глаза.

Прикасаюсь к его лицу, нежно глажу подбородок, лаская жёсткую щетину.

Хотя всё равно ревную. Очень. Даже не могу передать, насколько сильно. Он хотел от неё детей.

— А что было потом? Она родила?

— О да, она родила! — усмехается.

Всё-таки есть ребёнок? Что она натворила? Куда он делся? Если бы он был, Михайлов заботился бы о нём.

— Мы только узнали. Меня отправили в длительную командировку. Потом началась пандемия. В общем, я застрял на другом конце света и всё время жутко переживал, что моя жена ходит без меня беременная.

Он снова отводит взгляд. Не даю. Если мы вместе, значит мы вместе.

— А потом, когда я смог вернуться, родился ребёнок, шестимесячный.

Мне становится страшно. Господи, он, наверное, погиб. Малыш погиб.

Непонимающе свожу брови на переносице. Усаживаюсь поудобнее, обнимаю его двумя руками.

— Я приехал, спешил его увидеть. И мне выдали. — Он начинает смеяться. — Мне выдали крупного орущего младенца. А я всю дорогу рассматривал недоношенных. Собирался ехать в больницу, там же должны были его выхаживать. А моя тупица жёнушка преподнесла мне вполне здорового, хорошо выношенного младенца с большими розовыми щеками. — Он качает головой и не может перестать грустно смеяться. — Она присылала мне свои беременные фото и фотографии УЗИ, она рассказывала, как он толкается. И как только я смог вернуться, он тут же родился.

— Ничего не понимаю.

— У нас в доме жила совсем ещё юная девушка, она договорилась с моей женой.

— О боже мой! — Отлипаю я от дикаря и прижимаю руки к своему рту. В ужасе, испытывая состояние настоящего шока.

— Ей не нужен был этот ребёнок.

— И она забеременела на три месяца раньше, чем якобы забеременела Елизавета? Девчушка залетела от кого-то, кому её ребёнок был совсем не нужен. И ей самой он тоже в тот момент только мешал бы. Она где-то училась и не хотела делать первый аборт?

— Точно. Елизавета воспользовалась ситуацией и просто подсунула мне чужого ребёнка, чтобы я отстал от неё. Я сразу не поверил, слишком он был крупный и здоровый. Но даже представить не мог, что она на такое способна.

— Какой кошмар?! — Резко начинает болеть голова, пульсирует в висках.

— Командировка планировалась загодя, Елизавета знала, что моё отсутствие будет длительным, как часто бывает у самоотверженных врачей, а ещё ей подфартило с пандемией.

Снова и снова качаю головой.

— Через несколько дней юная мать одумалась?

— Верно, Барби, ты снова попала в точку. — Касается он моей щеки, гладит.

С нежностью подставляюсь его рукам.

— Но ты не простил, пошёл в полицию.

— Опять в яблочко. Этой аферистке повезло, что она дружила с нашим бывшим участковым, он сейчас в городе служит. Она так-то со всеми дружила и дружит, к тому же обросла важными знакомствами. Ну и мать малыша претензий не имела, а никакие документы Елизавета оформить не успела. В общем, ребёнка безболезненно вернули матери, и на этом всё.

Глава 48

— Это ужасно! Просто кошмар! Как Елизавета собиралась скрыть то, что подсунула тебе чужого ребёнка? Я даже не могу себе представить. А врачи? А беременность? А документы? Почему нельзя было просто родить тебе ребёнка? Хотя нет! Пошла она в тюрьму! Не надо нам от неё детей!

Дикарь грустно улыбается. Меняю позу, сажусь на колени. Заглядываю в его печальное сейчас лицо и целую. Целую всё подряд: щёки, губы, глаза. Жмусь, потом опять целую. Не представляю, каково ему было. Это так отвратительно и подло, что душу рвёт на части.

Поэтому он не заботился о предохранении. Это психологическое. Ему хотелось стереть этот ужас и сделать всё как надо.

В животе расползаются сладость и тепло. Он выбрал меня, ему хочется от меня детей.

Я снова его целую, а он довольно жмурится. Постепенно начинает заводиться, и вот уже трагическое признание и жуткая тайна превращаются в ненормальную, но очень жаркую прелюдию.

И я на полу, и мы впиваемся друг другу в губы, кусая, лаская, стискивая до боли.

Он стягивает с меня остатки одежды, нас переполняют сумасшедшие чувства. И я не могу думать ни о чём другом, кроме того, что мечтаю отдать ему совершенно всё.

Лопатки касаются холодного пола. Позвоночник неприятно трётся о деревянные половицы, но мне всё равно. Я схожу с ума от переизбытка ощущений. Меня аж выкручивает наизнанку. Вцепившись в него руками и ногами, впиваюсь в его губы, приподнимаюсь, повисаю и трусь всем телом. Страсть делает нас обоих безумными.

— Я рожу тебе мальчика, который будет помещаться на руке.

— От локтя до ладони? — Жадно сжимает мои ягодицы и больно бьёт по заду, но эта боль, она только заводит.

— Да, а могу даже двух. Пару пацанов, которых ты научишь сидеть в седле и рубить дрова.

— О да! Мне нравится, Барби. Только нужна ещё принцесса. Маленькая белокурая девочка, похожая на маму, чтобы мы с пацанами могли охранять её. И бить морду всем, кто на неё позарится.

— Трое детей? — пугаюсь. — Я не умею рожать.

— Надо, любимая! Надо.

— Ладно, я постараюсь. Только страшно.

Вместо ответа он впивается в мою шею, как сексуально озабоченный Дракула. Жёсткие толчки в сочетании со страстными засосами в шею дурманят, окончательно запутав мои мысли. Мне ничего уже не нужно, только бы отдаваться ему. Обхватывать, сжимать...

Мой дикарь. Самый странный, грубый и лучший мужчина на свете.

— Все рожают, и ты родишь.

Жмёт меня к полу, приносит боль и радость. Такой неудобный и тяжёлый, но мускулистый и твёрдый. Я готова гладить и трогать его целыми сутками. От каждого его выпада мозги работают всё медленнее. Я взрываюсь, рычу, надрывно признаюсь в любви.

— Хорошо, — сухо и без особых нежностей отвечает дикарь, и, проходя через пульсирующую агонию, я не могу перестать смеяться.

Люблю его таким, какой он есть. Несносным чурбаном, сухарём, тискающим меня до боли тупицей!

Треснувшись головой, застываю на полу. Замечаю на плече у Михайлова свой укус. Дикость какая-то. Самые настоящие следы зубов, хоть к протезисту неси и коронки заказывай. Но я в восторге и никогда не была настолько озабоченной, как сейчас.

Он сгребает меня с пола и лёгким движением бросает на кровать. Раньше меня бы это возмутило, теперь жутко заводит, возбуждая по новой. Отползаю по накренившемуся ложу к спинке. А Михайлов, голый, вспотевший и по-прежнему «готовый», улыбнувшись, уходит на кухню. Через пару минут возвращается с пакетом из доставки и двумя вилками.

Ему лень развязать узел, поэтому он просто разрывает его и достаёт коробки. Это совершено неэстетично, но ужасно подходит ему, к тому же я жутко голодная. И мне по фиг. Лишь бы с ним. В коробках мясо, запечённый картофель, салат. Я вгрызаюсь в кусок отбивной и соус капает мне на грудь. Дикарь наклоняется и тут же слизывает его языком, при этом не забывает втянуть в рот сосок, прикусить его, помучить зубами.

Меня обдаёт очередным приступом страсти. Не могу сдержаться. Наклоняюсь и ловлю его причиндал ртом. Он такой большой и твёрдый. Я ласкаю и целую, помогаю себе рукой, облизываю и насаживаюсь до самого горла.

Дикарь удивлённо стонет и откладывает еду в сторону. Дальше он легко и непринужденно закидывает мою задницу себе на лицо. Горячий язык творит чудеса, пишет музыку. Он действует быстро и настойчиво. Я стараюсь так же. Его орган просто великолепен, про такой нужно слагать поэму, его нужно снимать в кино. Я любуюсь им и люблю не меньше, чем его обладателя. Мы доводим друг друга до счастливой агонии. Мне нравится его распущенность и готовность к экспериментам в постели.

Дикарь доволен моей инициативой. И лукаво поглядывая, возвращается к еде.

— Ешь, хулиганка, — приказывает. — Смотри мне, всё до капельки. Соус вымакай хлебом.

Меня это веселит. Раньше раздражало, а теперь я понимаю, что это не грубость. Просто за ним как за каменной стеной. Дура Елизавета, дура и ещё раз дура, упустила своё счастье.

На следующий день на работу я иду враскорячку. Счастливая и радостная, но немного разбитая и кривая. Светка что-то говорит, а я не слышу, более того, у меня в голове полнейший бардак. Ошибаюсь по работе, путаю адреса и несу покупки не тем, кому они предназначены. Но меня ничего не волнует. Я уже положила на стол заявление, объявив, что увольняюсь.

Мой дикарь возвращается в деревню и очень недоволен тем, что я вынуждена отрабатывать две недели, прежде чем переехать к нему. У Данилы появились заказы. В агроусадьбе проводятся юбилеи и свадьбы, он целыми днями занят, но ночью приезжает ко мне.

И я без преувеличения могу сказать, что я самая счастливая женщина на свете.

Глава 49

Душа поёт, а рот сам по себе растягивается в широкой улыбке, когда, глянув за плечо Данилы, на окно соцслужбы, замечаю прилипшую к нему Алку. Она подсматривает за нами. Он страстно целует меня в губы на прощание, и Алка от переполняющей её злости непроизвольно стучится в стекло лбом. Этот «тюк» слышно даже на улице.

— Мне пора на работу, а тебе — возвращаться в свой «Лошадиный остров». Призрак соскучился.

— А ты, Барби, будешь скучать? — Сгребает мой зад, и даже через куртку я чувствую, насколько страстное это прикосновение. — Вечером заберу.

Мне неловко за его наглые лапища на глазах у коллег. Но в то же время распирает от гордости, что этот мужчина мой, теперь уже точно.

Алка сейчас волосы на себе начнёт рвать и пучками засовывать в рот от негодования.

— Я уже скучаю, — сюсюкаюсь с дикарем, и сама в это не верю.

Михайлов, положив руку на талию, дерзко наклоняет меня к земле. Припечатывается ко рту, и от бешеного, полыхающего, глубокого поцелуя по телу волной катится жар. Нехотя отпускает. Голова идёт кругом.

Я влюблена как кошка.

— Заберу вечером. Из здания выходи вовремя. Поедем в деревню. Василию нужен кислород. Он устал от пропитанного выхлопными газами воздуха. И ещё. — Он спускается по ступеням, потом возвращается, грозно нахмурив брови. — Я отдал флешку. Её добавили к материалам дела. Следователь постарается довести дело до суда.

— Уи-и-и! — Подпрыгиваю на месте, хлопаю в ладоши как пятилетняя дурочка. — Неужели у нас получилось? А Елизавета?

— Ей предъявили обвинение!

— Данила! — Висну на его шее. — Я так рада. Я очень рада!

Встаю на носочки и снова целую его в губы. Он не остаётся в стороне. Засасывает как положено. Знай я несколько месяцев назад, что у нас так будет, согласилась бы быть матерью его детей ещё при знакомстве. Он мне: «Ты кто такая? Зачем пришла?» А я ему: «Рожать тебе детей!» Стойка смирно! И под козырёк.

Это ещё Михайлов не знает, что у меня уже задержка. Целых три дня! Для меня это очень-очень много. Обычно мои дни как часы. Да и нет никаких предпосылок к тому, что критические начнутся. Верю, что это оно. ОНО! Наше общее счастье! Чувствую его и безумно рада этому.

Сегодня на обеде куплю тест, получу две полоски, а вечером сообщу Даниле.

Не терпится увидеть его лицо.

А ещё, заходя в наш с девочками кабинет, мечтаю увидеть физиономию Алки. Она взорвётся от злости. Это, конечно, нехорошо, так думать о людях, но она злюка.

Так и есть: как только открываю дверь, Алка начинает швырять всё на стол и вздыхать, аки прибитая матрасом из плацкартного вагона старая дева. Таким толстым и пыльным, в длинную полосочку.

— И что же? Вы теперь вместе? — разрезает взглядом на куски.

— Они и были вместе, Алла. Странно, что ты так долго разувала глаза, — отвечает вместо меня Светлана.

— Не знаю. Выглядело так, будто они не подходят друг другу. Они совершенно разные: он двухметровый красавец, она ничем не примечательная простушка с лишним весом. Думаю, это временное явление. Данила наиграется и бросит её, а потом…

— Полюбит тебя.

— Чем чёрт не шутит. — Достаёт из сумочки зеркальце.

— У него не настолько тупое чувство юмора, — прикалывается Света. — Вангую, меньше чем через месяц Забава выйдет за него замуж.

— Сплюнь! — смеётся Алка. — Забава не может выйти замуж раньше меня. Не каркай!

Даже слушать не хочу ту дичь, что несёт Алла. Я на седьмом небе от счастья. Я глаза закрываю, а там он. Шикарный, голый и весь мой.

В течение рабочего дня дикарь шлёт мне грозные сообщения:

«Без шапки не ходи! Ветер!»

«Плотно поешь. Чтобы голодной мне не ходила!»

«Делай перерывы каждые два часа. Нельзя за ящиком без перерыва!»

«Не вздумай перетруждаться».

А я ему отвечаю:

«Папочка, ты ошибся адресом!»

И тут же ловлю угрозу:

«Ты мне поговори, попа будет битая».

Ничего не отвечаю. Она и так будет такой. Краснею. На Алку внимания не обращаю, она просто завидует.

Дождавшись обеда, бегу в аптеку, а затем, скинув пальто, сразу же в туалет.

Руки трясутся, глаза наполняются слезами радости.

От переизбытка чувств в груди танцует сердце. Сделав всё как написано в инструкции, жду заветные минуты. И, когда на тесте прорисовываются две полоски, буквально кричу от счастья.

Зашедшая в туалет кадровичка смотрит на меня как на придурочную.

Глава 50

— Может быть, заедем куда-нибудь покушать? — подмигивает мне Данила, сидя за рулем.

Сейчас Михайлов, несмотря на привычную расстёгнутую дублёнку и тяжёлый взгляд чёрных глаз, сам на себя не похож, такой весёлый и игривый. Мне даже кажется, что у него свалилась гора с плеч и теперь он свободен. И не надо быть бешеным дикарём. Можно командовать, но с какой-то медвежьей нежностью.

— Я не против.

А уж я так совсем раскисла. Чувствую, если он скажет стоять — я буду стоять, скажет лежать — я тут же лягу.

Ну потому что я никогда не была настолько счастливой. Всю дорогу до кафе кавказской кухни я только и делаю, что смотрю на него. Любуюсь своим дикарём.

Мне даже кажется, что моя нынешняя покладистость для него — как сметана для кота. Кстати, как там интересно мой Васька? Не терпится рассказать ему моём положении.

А как представлю радость Данилы, аж сердце заходится.

Мы с ним садимся за столик у окна, долго читаем меню. Я выбираю осетинский пирог с мясом и поверить не могу в то, что это не сон.

Вот он, мой самый непослушный в мире дикарь, теперь выбирает мне напиток. Сидит напротив. Предлагает красное вино, а я его останавливаю.

Он смотрит с удивлением. Суёт официантке меню вдогонку, практически выпроваживая, когда последняя хочет спросить что-то ещё.

— Ты не хочешь вино? — прибивает тёмным взглядом к стулу.

— Нет, — кусаю нижнюю губу и смеюсь как ненормальная.

— Ты точно не хочешь?

Мотаю головой.

— Ты не хочешь, или тебе нельзя? — неожиданно громко хрипит Михайлов и подскакивает на ноги, завалив стол на пол.

Все на нас смотрят. А ему по фигу. Он, отодрав меня от стула, хватает за подмышки и начинает кружить. В этом движении столько чувства и огня, что я не могу унять волнения. Данила при всех рычит о том, что у него будет ребёнок, я даже не успеваю показать ему тест. Он верит на слово.

И, поставив меня на пол, делает рывок вправо, достаёт бумажник, перекупая букет роз у какой-то девушки. Это мило и в то же время совершенно ужасно. У неё день рождения!

Закрываю лицо руками, покрываюсь румянцем. Смущаюсь, смотрю исключительно в пол. Это невероятное счастье. Но так неловко. Мой сухарь сейчас вообще никого не стесняется. Какой-то дедушка справа хлопает в ладоши и спрашивает, как давно мы женаты. Михайлов объявляет, что разберётся с этим вопросом. Щёки краснеют ещё сильнее. Даже представить себе не могла угрюмого дикаря вот таким, радующимся прилюдно.

Это просто фантастика. Кто-то за соседним столом смеётся, мол, ты вначале сделай, потом радуйся. Но я-то знаю Михайлова, он слов на ветер не бросает. В общем, народ за нас счастлив.

Узнав о моей беременности Данила, совсем с цепи сорвался. Стал настоящим владельцем меня и моего тела. Запретил абсолютно всё и раскомандовался до такой степени, что уже и не знал, от чего ещё меня можно отстранить и чем полезным накормить.

Натравил на соцслужбу комиссию по труду, которая расставила компьютеры так, чтобы нас с моим ещё зернышком не облучал Светкин монитор.

Так прошла ещё одна неделя. Я успела сходить к гинекологу, слазить на кресло и записалась на УЗИ.

А Михайлов стал ездить ко мне домой в два раза чаще, без пропусков оставался на ночь и обнимал во сне.

Но было и кое-что печальное. Он вспомнил о своём медицинском образовании и до определённого срока решил ограничить нашу половую жизнь. Бесил этим безмерно, особенно учитывая тот факт, что, оказывается, беременная я ещё более голодная, чем до этого.

Михайлов завалил мой дом гранатовым соком и принялся варить для меня морскую рыбу. Много разной рыбы. На все возражения просил помолчать, объясняя это тем, что рост и развитие плода поддерживают жирные кислоты омега-3. А ещё приобрел льняное масло, грецкие орехи и яйца. Много яиц. Как будто птицефабрику ограбил. Но это ладно, когда он притащил мне таз, доверху наполненный мороженой брокколи, я напряглась и устало закатила глаза.

Больше всех досталось Василию, его Михайлов отвёз в ветеринарную клинику проверять на все болезни сразу, и, сколько я ни доказывала, что это глупо, всё равно я всё время была с ним в контакте, моего дикаря было не остановить. В итоге он собственноручно помыл его несколькими шампунями и подстриг когти.

Моей квартире тоже «повезло». В ней Михайлов устроил генеральную уборку. Выкинув всё, что ему показалось накопителем пыли или возможным источником аллергии. И, так как спорить с дикарём бесполезно, мы с Василием только переглядывались.

Подошел день икс. День, когда мы с Михайловым должны пойти на первое УЗИ.

Мне казалось, что ещё слишком рано, но Михайлов утверждал, что надо исключить внематочную, убедиться, что всё прикрепилось правильно, да и вообще, поскорей увидеть нашу «фасолинку».

Я естественно волнуюсь. Но всё равно это приятное волнение.

Мне дадут маленькую фотографию, где будет ничего не понятно, но которую я буду разглядывать с замиранием сердца. Я положу её в альбом для фотографий и, когда ребёнок родится и подрастёт, буду её показывать вместе с тем самым тестом, который показал две полоски.

Как бы Михайлов ни рвался внутрь, мы с узистом входим в кабинет вдвоём. Он говорит мне раздеваться. Просит лечь на простынку. В кабинете темно и холодно. Но всё это неважно. Главное, мой будущий малыш.

Специалист дежурно сообщает о размерах, подтверждает, что беременность есть, что плод прикрепился к задней стенке, спрашивает про последний день месячных. А потом…

— Судя по размерам плода — это шесть с лишним недель, по вашим срокам — конец пятой. Сердце уже должно биться, но сердцебиения нет. Подозрение на замершую, думаю, это она и есть, — совершенно безразличным тоном говорит доктор. Убирает датчик и садится за стол, начинает писать заключение.

А я ничего не понимаю. Я ничего не вижу. Меня словно ударили в солнечное сплетение. Мне так резко становится больно и страшно, что даже не хочется что-то ещё спрашивать. Даже не то что не хочется… Я не могу! Как я выйду и скажу Даниле, что внутри меня не бьётся сердце его ребёнка?! В глазах застывают слёзы. Это он виноват! Этот чёртов доктор с его равнодушным лицом, побитым глубокими морщинами.

_____________________________________

ПРИГЛАШАЮ В СВОЮ НОВИНКУ "МОЙ ЛИЧНЫЙ ДОКТОР"

— Раздевайтесь, — хрипло произносит доктор.

Его невозможно ослушаться. Кидаюсь расстёгивать пуговицы на блузе. Он наблюдает.

— Зачем?! — До меня доходит. — Проблема с пальцем руки!

— Я пошутил. — Пауза. — Успокойтесь, сядьте в удобное положение.

Вот уже год у меня болят кисти. Подруга утверждает, что кандидат медицинских наук и бог своего дела обязательно поможет. Но пару минут назад этот самый бог так удачно выпустил из перевязочной медсестру, что дал мне по руке дверью.

— Добивать будете? Я требую снимок! Консилиум! МРТ и КТ! Барокамеру!

— Предлагаю пускание крови. — Садится напротив, лицом к лицу.

Умело берётся за вывихнутый палец.

— Что? Ай! — вскрикиваю, но боль проходит.

— Ну вот и всё. Держите мой номер, если будет снова болеть.

Демонстративно бросаю визитку в мусор.

Глава 51

— Что значит сердце не бьётся? — Михайлов, взяв доктора за грудки и оторвав от пола, трясёт его и ревёт как огромный, разбуженный от спячки раньше положенного времени медведь. — У моего пацана сердце не фурычит? Типа мой пацан больной, по-твоему? Или совсем того? Не жилец? Ты вообще охренел, доктор?

— Поставьте меня, пожалуйста, на место, — пищит узист, беспомощно болтая ногами и кашляя. — Я всего лишь говорю то, что вижу. По всей видимости, у вашей жены замершая беременность. Такое бывает. И довольно часто. Я здесь ни при чём.

— То, что она моя жена, это ты правильно говоришь, но очки всё равно протри и ещё раз посмотри. Может, тебе самому к врачу надо? Может, у тебя эта, как её, катаракта?! — рычит громче.

— Охрана, позовите охрану! — скулит, умоляет, просит врач, глядя на меня с таким несчастным видом, что мне его даже жалко.

Даниле наши переглядки не нравятся, хотя мне вообще не до того. Мне плохо.

— Ты чё это, к моей женщине таким образом подкатываешь? Какого чёрта она должна для тебя охрану выискивать? Ты же мужик, защищайся, раз виноват. Я так-то сам доктор. Только ко мне пациенты после смерти попадают. Ой, не дай бог нам с тобой снова встретиться, узист. Ой, не дай бог!

— Данила, поставь человека на место и пошли отсюда.

Михайлов смотрит на меня непонимающе. Но доктора отпускает. Замечает, что на меня нападает отчаяние. Я реву и выбегаю из кабинета.

В коридоре сажусь на стул и закрываю лицо руками.

Ну почему мы? Почему у нас так? За что?! Немного поплакав, убираю руки и смотрю на Данилу.

Он забывает про врача. Идёт ко мне. Садится рядом и кладёт свою огромную лапищу на плечо, до хруста прижимает к себе. Увидев физиономию доктора в проёме, Данила поднимается, топает ногой, припугнув. Потом снова плюхается на сиденье. Обнимает ещё крепче, а доктор берёт перерыв.

— Забава, ты мне эти сопли-слюни брось! — Гладит. — Петру Даниловичу вредны все эти стрессы.

— Кому? — Шмыгаю носом и подлезаю под его руку, обнимаю в ответ.

— Как кому? Мой дед, Пётр Михайлов до Берлина дошёл, на рейхстаге расписался, естественно, что своего первого сына я назову в честь него.

— А меня не надо спрашивать? — смеюсь сквозь слёзы.

— Забавушка, когда я тебя о чём-то спрашивал? И ты, пожалуйста, не спорь. Ты же знаешь, я этого не люблю.

Прижимаюсь к нему ещё сильнее. Всё ещё больно и страшно, но с Данилой как-то легче.

Всю ночь мы спим в обнимку. Я обхватываю своего дикаря руками и ногами. И впервые мы в одной постели так долго и просто спим при этом. Ничем таким не занимаясь. Плакать он мне не даёт, как только начинаю подвывать — тут же отвлекает и рассказывает что-то смешное.

Наутро я страдаю еще сильнее. Есть не хочу, но Михайлов заставляет. Данила спокоен, как удав. Он вообще не сомневается, что доктор дурак и у него не все дома.

— У меня друг есть. Костя Ткаченко, мы с ним в одно время учились. Пару раз были в общей компании. Так-то он травматолог и сейчас кандидат наук, но, сама понимаешь, связи имеются. Сейчас мы к нему в больницу поедем и всё решим. Он нам нормального узиста найдет, аппарат поновее, и всё будет хорошо. У него как раз дежурство.

Эпилог

— Горько! — кричат гости, и я с удовольствием засасываю свою жену в очередном неандертальском поцелуе.

Её круглый животик только придаёт ей очарования. А сам факт того, что внутри мой пацан, делает её самой желанной для меня женщиной в мире.

— Салатик не передадите? — кричит мне через стол её коллега Алла.

Сую ей миску.

— Это ты её пригласила? Она сейчас в холле нашей столовой уселась передо мной в короткой юбке и давай ноги перебрасывать. Тоже мне Шэрон Стоун. Вам, говорит, от беременной жены сейчас наверняка внимания мало. Прибил бы.

Смотрю на шальную девку волком.

— Не приглашала я её, — смеётся Забава. — Света — моя свидетельница, а эта сама пришла. Не выгонять же её в шею. Пусть ест, может, подобреет.

— Прийти без приглашения на свадьбу — это сильно.

— А ты сам виноват, не надо было с ней танцевать.

— Я тебя ревновать заставлял. Ты ж меня игнорировать взялась.

— Ну вот теперь отвечай за того, кого приручил. А Сёма где?

Морщусь от громкой музыки. Боюсь танцев. Приступаю к еде.

— У него дела, — отвечаю жене с набитым ртом. — Скоро явится. Степановна сказала, он очень переживает, что ты выбрала меня, а не его, — перехожу на рычащий шёпот и при этом ожесточённо режу мясо.

— У меня уже пузо подбородок подпирает, а Сёма всё переживает.

— А вот и он, — комментирую появление старосты.

Семён входит в нашу столовую при клубе в таком шикарном костюме, что даже моя жена перестаёт есть и зависает с вилкой у рта, хотя на ней платье невесты. И она могла бы вообще смотреть только на меня.

— Я, конечно, слышал, что женщина во время беременности особенно голодная в этом плане. Но тебе есть с кем утолить этот голод. — Помогаю ей донести зачерпнутый оливье по назначению. Ладонью аккуратно возвращаю челюсть в верхнее положение.

— Ну не злись. Посмотри, какой он хорошенький сегодня. Прям не узнать. Молодец. Подготовился, — высказывается она, дожевав.

Все гости смотрят только на Сёму. Все с ним здороваются. Но я недоволен, что моя жена занимается тем же.

— Я сейчас тебя украду вместе со столом, и будет позор.

— Ладно-ладно не буду больше ни на кого смотреть, кроме тебя, мой дикарь.

И обнимает двумя руками, насколько позволяет беременность.

— Так-то лучше. — Хлопаю её по руке.

Тем временем, пока наши гости угощаются и поднимают тосты за счастье молодой семьи, происходит настоящая драма. Слегка подвыпившая Алла идёт в сад, плакать о своём одиночестве. Там она делится с Забавой и Светой тем, что никому на самом деле она не нужна. Девчонки её жалеют. Но она расстраивается окончательно и уходит в лес. Куда глаза гледят. Заблудившись, Алла не возвращается.

Искать её вызывается Семён. Как самый главный в нашем посёлке. Алка, перепугавшись за свою жизнь в ночной чаще, уже не хочет никаких мужиков. В отличие от моей храброй Забавушки, она не пытается найти дорогу и выйти на трассу, она садится под дерево — умирать!

Но Семён её находит и спасает.

Он рассказывает ей, как найти дорогу обратно по особым приметам, что указывает нам сама природа. А она за это благодарит его единственным известным ей способом.

И тут происходит нечто невероятное. Алка, которая, казалось бы, мечтала выйти за богатого и вообще понятия не имела, что бывают браки по любви, всей душой прикипает к нашему старосте. Она меняется на глазах. Перестаёт носить чёрное и обтягивающее. Переодевается в светлые свободные хлопковое платья и переезжает в деревню, отрастив свой натуральный русый цвет волос.

Семён тоже меняется. Он обретает рядом с ней уверенность и теперь совсем не похож на того Сёму, что давал моей Забавушке вилы для самозащиты. Он превращается в мужика и даже перестаёт бриться, что, кстати, подходит ему гораздо больше. Начинает активно работать физически, увлекается спортом. Часто зависает у меня в тренажёрке.