Москва. Март 1985 года.

Апрель 1985 года. Петровка 38, кабинет руководителя межведомственной следственно-оперативной группы Н.Е. Горохова.

Мы прошли «козьими» тропами еще метров сто и оказались в сырой ложбине, склоны которой поросли коряжистым лесом с живой изгородью из кустов. Лучи солнца пытались пробиться сквозь деревья, но увязли в раскидистых кронах.

— Будто сумерки наступили, — Погодин тревожно огляделся. — Гиблое местечко.

— И зябко, — добавила Света, поежившись.

— Весна нынче ранняя у нас, — ответил Огурцов. — Тепло. А здесь всегда прохладно, даже летом.

Он снял пиджак и хотел протянуть его Свете. Шустрый малый! Только я его опередил и накинул на плечи девушки свою «шкурку» от «Большевички».

Костюмчик на мне не такой мешковатый, как на колобке. Почти франтовый, ведь купил я его уже после того, когда фабрика заключила контракт с буржуинами и стала использовать западные лекала, заточенные не под телеса камрадов, а под мусьё более благородных. И ярлычок на пиджаке соответствующий имелся: «МПТШО Большевичка. Сделано в СССР по лицензии фирмы Вестра Юнион СА, Франция».

Протопали по дну ложбины и свернули за поворот. Картина маслом. На земле распростерто тело подростка. Вокруг загорают милиционеры, человек в гражданке с фотокамерой и громоздкой фотовспышкой (явно местный криминалист), пожилой сухонький мужичок в вязаной «бабушкиной» жилетке (похож на судмеда) и прокурорский работник в синей «летной» форме с петлицами советника юстиции.

Вся братия давно скучала. Жевала травинки, сшибала щелчками жучков и смолила сигареты. Оно и понятно. Время к вечеру, а оперативно-следственная группа с утра нас тут дожидается. Ну, сами виноваты, нечего было дергать спецгруппу на рядовое убийство, да еще в качестве непонятных консультантов, самостоятельно не вникнув еще в суть.

Нас так быстро сюда запульнули, что Горохов даже не успел разобраться, в качестве кого мы были направлены. Естественно, официальный приказ об откомандировании еще только рождался в недрах ГУУР МВД, а мы прибыли загодя, так сказать, по команде «фас». Такое часто бывает, когда дело не терпит отлагательств. Если бы мы еще официальную бумажку ждали, то бедолагам впору было бы разбивать палатки рядом с телом.

Завидев нашу делегацию, присутствующие оживились и перестали мять мох и пеньки пятыми точками.

Первым к нам подоспел «летчик» и представился:

— Здравствуйте, товарищи, рад видеть. Прокурор города Цыпинска Семен Афанасьевич Звягинцев.

Пожал всем руки. Остальные из его команды на рукопожатия не осмелились, разглядывали нас с нескрываемым интересом и некоторым благоговением. Виданое ли дело, прибыла знаменитая группа Горохова с Курсантом и Психологиней. Даже Федя и Алеша приосанились и повесили на свои довольные морды снисходительные улыбки.

— Здравствуйте, товарищи, — Горохов кивнул присутствующим и, выдернув руку из ладони прокурора, поспешил к трупу.

— Подождите, Никита Егорович, — я деликатно ухватил его за рукав и кивнул на почву возле тела. — Там след обуви.

Никому нельзя топтать улики, даже если это твой шеф.

Горохов остановился и многозначительно покачал головой, будто увидел след раньше меня и совсем не собирался его топтать.

— Слепок почему не сделали? — бросил он вопросительный взгляд на местных.

— Земля сырая и рыхлая, — начал оправдываться криминалист, который как братец напоминал Каткова (такой же солидный в талии и с щеками, которые видно даже со спины), — рельеф рисунка подошвы не отобразился. Я размеры снял, в протоколе осмотра зафиксировали, и сфотографировал его в масштабе.

— Все равно слепок сделайте, — наш шеф так и не примирился с ролью таинственного «консультанта» и по старинке отдавал распоряжения, на что и никто и не думал возражать.

Молоток! Так и надо.

— Есть! — криминалист наклонился и стал ковыряться в недрах потертого и исцарапанного тяготами службы пластикового чемодана, который больше напоминал разбухший дипломат-переросток.

Подросток лежал будто по стойке смирно. Обычный пацан в трикотажном синем спортивном костюме. Кожа подернута трупной синевой с розовым оттенком.

Сутуловатый мужичок в вязаной жилетке, как я и предполагал, оказался судмедом. На огромном носу крепко сидели круглые очки.

— Штольц Карл Генрихович, — представился он и, пользуясь случаем, скромно пожал руку мне и Горохову.

— Рассказывайте, — снисходительно кивнул Горохов, вынимая из недр пиджака блокнот.

— Видимых телесных повреждений нет. Трупное окоченение отсутствует, — бойко начал вещать судмедэксперт. — Значит, время смерти не менее двух суток. А характер, выраженность и окрас трупных пятен, состояние кожных покровов позволяет утверждать, что время смерти не более трех суток.

— Вижу, что свежий совсем, — Горохов обошел тело. — И что же вас смущает? — Никита Егорович явно уловил в голосе судмеда неуверенность.

— Данные измерения внутрипеченочной температуры. Я проколол под правым нижним ребром брюшную стенку и ввел щуп. Температура печени гораздо ниже окружающей среды.

— И что это значит? — Горохов оторвался от блокнота и вскинул на собеседника кустистую бровь.

— Что время смерти — больше чем три дня.

— Хм-м, — Никита Егорович погрыз кончик авторучки. — Нестыковочка, однако…

— А еще меня смущает розовый оттенок трупных пятен. Будто мальчик переохладился.

— Ночью в лесу холодно, ведь так?

— Не совсем… Последнюю неделю температура не опускалась ниже двенадцати градусов. А днем и больше двадцати иногда бывало. Вот как сейчас. В тени это, конечно, не чувствуется. И потом, если смерть наступает в результате переохлаждения, то человек, пытаясь согреться, погибает, принимая характерную позу эмбриона. Лежит на боку, подтянув колени к животу и прижав руки к груди. Этому невозможно противостоять. Я поэтому, собственно говоря, прямо здесь прокол и сделал.

— А тут поза нехарактерная совсем, — кивнул, соглашаясь, Горохов. — И вообще странная. Я бы сказал, постановочная. А розовый оттенок — может, реакция на отравление?

Мы с начальником переглянулись.

— Возможно, убили его не здесь, — согласился Штольц, — Я проведу вскрытие, возьму образцы на биохимию и гистологию. Тогда станет ясно. Вот только никак не могу объяснить, почему антропометрические показатели потерпевшего совсем не изменились за три года, будто он сохранил биологический возраст тринадцатилетнего подростка. Это прямо загадка.

Да, на такое ответа не дашь, и даже версии пока выдвигать затруднительно. Под впечатлением от таких странных обстоятельств мы, кажется, все разом забыли о недавней стычке и сосредоточенно думали.

— А родители что говорят?

— Они были здесь, — вмешался Огурцов, — пережили шок от увиденного. Подтвердили, что Витя совсем не изменился с момента исчезновения в 82-м. Даже прическа такая же осталась. Будто пропал всего лишь вчера.

Светлана зябко повела плечами. И вряд ли только от прохлады в тенистом лесу.

— Подногтевое содержимое изъяли?

— Соскобы сделали, но ногти чистые. Ни крови, ни фрагментов посторонних тканей на первый взгляд нет.

— След обуви соответствует сорок третьему размеру, — вмешался Катков, ползая с линейкой возле нечетких вдавленных отпечатков, один из которых уже заливал белой кашицей гипса местный криминалист.

— Справочку черкани про это, — одобрительно проговорил Горохов.

Алексей кивнул и переключился на криминалиста:

— Ну кто так гипс льет? Воды набухал, что до завтра сохнуть будет! Арматуру поставил?

— Какую арматуру? — сник эксперт.

— Деревня, — фыркнул Катков и сломал несколько тонких веточек, — Вот смотри, ставим палочки в гипсовую массу и сверху еще заливаем, чтобы армировать слепок, и он не сломался у тебя в руках. Понял?

Видно было, что провинциальному эксперту нечасто приходилось работать с гипсом. Скорее всего, и преступлений у них особо серьезных не было. А если и были, то в большинстве своем совершались на бытовой почве и раскрывались в дежурные сутки по горячим следам.

— Местность прилегающую исследовали? — спросил я Огурцова.

— Прочесали все вокруг с собакой, — кивнул тот. — Ничего подозрительного. Несколько туристических стоянок с прошлогодними размытыми кострищами. Следов транспортных средств тоже не обнаружено.

— Если его убили не здесь, — Горохов делал пометки в потрепанном с махровыми краями блокноте. — то, стало быть, притащили сюда на горбу. До дороги тут не так близко. Значит, либо убийц было двое, либо злоумышленник невероятно физически развит и вынослив.

— Скорее всего, один человек был, — уверенно заявил Катков. — Дорожка следов только из отпечатков сорок третьего размера обуви.

— А если у них размер ноги одинаковый? — скептически заметил Горохов.

— Нет. Хоть детальных признаков в следах и не отобразилось, но могу утверждать, что оставлены все они одной парой обуви. Задний срез подметки обувки необычный — скошенный.

— Молодец, Алексей, фиксируй там себе, пожалуйста, детально, а то нас до протокола осмотра не допускают, — последние слова Горохов проговорил язвительно, с хитринкой поглядывая то на Огурцова, то на Звягинцева.

— Извините, Никита Егорович, — пожал плечами последний. — Мы никак не хотели перекладывать на вас это дело. Понимаем, что ваш профиль — серии. Просто случай крайне необычный.

— Что-то вы, Семен Афанасьевич, недоговариваете, — Горохов был стреляный воробей и не поверил словам прокурора. — Мало ли по Союзу диковинного происходит. А тут — срочный вызов.

— Да, вы правы, — понизил голос тот и тихо добавил, чтобы не слышали присутствующие, кроме меня. — Мальчик этот просто уже не первый.

— Как так! И вы молчали? — слишком громко удивился Никита Егорович.

— Прошу вас, тише, — прокурор потянул следователя за локоток в сторону, подальше от посторонних.

Я навострил уши и подошел к ним поближе, вклинившись в их тет-а-тет.

— Месяц назад нашли еще одного подростка. В лесу, недалеко от этого места, — Семен Афанасьевич коротко махнул рукой в сторону чащи. — Тот пропал не так давно. Полгода назад. Труп обнаружили также без телесных повреждений. Пацану двенадцать было. Мы думали, замерз в лесу. Тогда еще прохладнее гораздо было. Но одежда на нем чистая. Не бродил он долго по чащобам. Март у нас ненастный был, хотя до минусовой и не опускалась температура. Думали, заблудился и замерз. Вот только он тоже за полгода не изменился. Но мы тогда на это внимания не обратили. Списали все на шок родителей. Сами понимаете, что полгода — срок не такой большой, чтобы поверить в такой казус.

Я нахмурился. Вроде бы, все так. Но это если говорить о взрослом. Вот у этого Семена Афанасьевича, наверное, тоже дети есть. Меня так и подмывало спросить его, неужели его сын или дочь за последние полгода совсем не изменились? Впрочем, я воды не баламутил и помалкивал.

—Почему дела не объединяете? — возмутился Горохов.

— Так не было дела, отказной материал. Ложкин, погибший мальчик, часто убегал из дома. Скитался по вокзалам, дачам. У каких-то сомнительных друзей ночевал. Родители даже не сразу заявили, когда он исчез. А когда труп нашли, он также лежал по стойке смирно. Штольц вскрытие проводил, сказал, что смерть наступила от переохлаждения. Уснул в лесу на земле и все. В крови никаких ядов и препаратов не обнаружено. Рутинный, можно сказать, был случай, хоть и не рядовой. А тут второй труп. И разница с момента исчезновения до обнаружения — целых три года. И возраст почти одинаковый с Ложкиным.

— Так у вас тут что? Серия намечается? — Горохов потирал руки, будто попал, наконец, в свое царство.

Прокурор помолчал, сжав губы, но только несколько секунд.

— Похоже на то… Но мы пока тот отказной отменять не будем. Пускай пока одно дело возбуждено. Чтобы раньше времени народ не будоражить. Представляете, что может начаться? Как мы людям объясним, что дети пропадают и загадочным образом умирают спустя много месяцев? Такая ерунда вмиг мистикой обрастет. Слухи поползут ненужные, у нас и так в области про чертовщину любят поговорить. Еще с партизанских времен остались поверья, что по лесам бродят духи нацистов.

— Скверное дело, — согласился Горохов, закуривая «Мальборо». — Значит так, Семен Афанасьевич… Дело все-таки я у вас заберу, и мы задержимся с группой в ваших краях. Соответствующие документы я подготовлю, а вы со своей стороны не ставьте палки в колеса.

Звягинцев поднял брови и повел плечами.

— Да мы и не думали, Никита Егорович. Просто не хотели вас обременять бумажной волокитой. Думали привлечь в качестве консультантов.

— Консультанты за вознаграждение работают, а мы на бюджете, — скривился в улыбке Горохов. — Вот и договорились. И материал мне отказной этот из архива добудьте. Мне нужна полная картина.

— Сделаем, Никита Егорович… Машину служебную вам выделим с водителем.

— Водитель не нужен, сами справимся. А вот кабинет не помешает.

— Это само собой.

Кабинет нам выделили просторный, на первом этаже городской прокуратуры, временно выселив из него четверых местных следователей. Одного из них Звягинцев отправил в отпуск, а остальных рассовал по соседним кабинетам, потеснив коллег. Хороший прокурор. Гостеприимный.

Самолюбие Горохова было полностью удовлетворено. Да и мое тоже. Обычно в командировках со служебной жилплощадью вечно приключался напряг. Где нам только не приходилось ютиться — в актовых залах, в ленинских комнатах и прочих «чуланах».

— Какие мысли будут, товарищи? — Горохов пыхал сигаретой и как всегда мерил шагами простор нового рабочего места.

Когда он размышлял, не мог усидеть на месте. Подгонял кровь к голове, смоля излюбленный «Мальборо».

Учитывая мой собственный перенос во времени, на ум приходил фантастический вариант развития событий в Цыпинске. На первый взгляд подростки будто тоже перескочили через пространственно-временной континуум, или как там его по-научному обзывают. Что-то вроде попаданцев, в которых, честно говоря, я уже сам почти перестал верить. Еще лет пять, и я буду считать, что прошлая жизнь мне приснилась, а я всегда был Андреем Петровым. Но сразу двое в одном месте и почти в одно время — в такие совпадения я не поверил бы даже тогда, когда только пришел в себя в теле выпускника советской школы.

— Факт убийства еще не подтвержден, — заметил Катков. — Штольц с шести утра на ногах, проводит вскрытие. Я с ним созванивался, как что-то прояснится, он сразу сообщит.

— В таком возрасте, Алексей, мальчики просто так не умирают, — скривился Никита Егорович. — Голову даю на отсечение — их убили. Что думаете, Светлана Валерьевна? — повернулся он к Психологине.

Света сидела в дальнем углу за столом (у каждого был отдельный стол — красота), погруженная в какие-то грустные мысли. Услышав свое имя, будто очнулась. Я не сводил с неё глаз. Надеюсь, она думала про меня и вчерашний поцелуй. Но почему на лице тень тоски? Совесть мучает, что замужняя женщина позволила себе немного лишнего? Сапожник без сапог, разбирается в потемках душ посторонних людей, а в себе никак разобраться не может.

Вчера после ресторана я проводил ее до номера и на прощанье чмокнул в щечку, пока остальная наша команда весело горланила «Черного ворона», чуть отстав в коридоре гостиницы.

Хотел, конечно, просочиться к ней в номер. На чай, например, но Света захлопнула дверь перед моим носом, одарив напоследок лучезарной улыбкой. Вот блин… Честная. Мужу не изменяет. А вообще есть ли он у нее? Насколько я знаю, формально — имеется. Вот только ни одного слова о семье, очаге и прочих супругах она никогда не высказывала. Может, скрытная, а может, там все не так хорошо… За много лет я так и не раскусил Свету. Нашей взаимной симпатии вечно что-то или кто-то мешал. И вот сейчас она окольцована.

— Что вы сказали, Никита Егорович? — встрепенулась Светлана, придав взгляду осмысленность и распрямив спину.

— Соберитесь, товарищи, — прокряхтел Горохов, ловко сбивая пепел в фарфоровую кружку с зайчиком. — Я говорю, какой психотип убийцы вы видите, Светлана Валерьевна? Поделитесь с коллегами?

Света наморщила носик и забарабанила отточенными коготками по столешнице:

— Пока рано об этом говорить. Причина смерти, способ лишения жизни не ясны. Соответственно, мотив не прослеживается.

— Что же мы будем ждать, когда кого-то еще убьют? — фыркнул следователь.

— Формально их уже убили давно, — пришел я на помощь Светлане. — Если и будут еще трупы, тьфу-тьфу, то подозреваю, что из числа ранее пропавших людей.

— Как это? — Горохов остановился и внимательно на меня уставился.

— Почему мальчики не изменились внешне? — начал рассуждать я. — Скорее всего, их убили примерно в то время, когда они и пропали. А потом тела заморозили. Вот они и сохранились без изменений.

— Интересная версия, — Горохов одобрительно закивал. — Продолжай, Андрей Григорьевич.

— Убийца разморозил тела спустя время и подбросил их в лес. Туда, где они изначально потерялись. Возможно, хотел навести на свои действия некую мистическую составляющую.

— Но почему медэкспертиза не определила факт заморозки трупа? Ложкина нашли месяц назад. Исследовали по полной.

— Я беседовал со с судмедом Штольцем, — взял слово Погодин. — Он сказал, что на момент обнаружения трупа Ложкина в нем наблюдались выраженные гнилостные изменения. В лесу тело пролежало не меньше недели. Его не сразу нашли, как Тетеркина. При таком раскладе признаки замораживания тела могли необратимо утратиться. Гусиная кожа, уровень гликогена в мышцах и другие косвенные признаки — просто стало невозможно проследить.

— Хм-м… — Горохов, потирал руки. — Это подтверждает версию Андрея Григорьевича. Стало быть, вся надежда на результаты вскрытия Тетеркина. Что ж... Подождем.

Не успел шеф закончить фразу, как зазвонил телефон. Мы все смотрели на трубку, как загипнотизированные.

— Слушаю, Горохов. А-а… Карл Генрихович! Только что вас вспоминали. Рассказывайте, дорогой, чем обрадуете? Так… Ага. Секунду, я записываю. Хм-м… Это точно? Ясно. Спасибо, что оперативно сообщили. Готовьте официальное заключение. Но не торопитесь. Информации нам пока устной хватит. Если вскроется что-то новое, прошу немедленно позвонить. Спасибо, до свидания.

Никита Егорович положил трубку и обвел нас интригующим взглядом.

— Ну, что он сказал? — первым не выдержал Погодин, ерзая на стуле и шмыгая носом.

— Андрей Григорьевич был брав, — завил Горохов. — Причина смерти Тетеркина — переохлаждение.

Шеф придвинул блокнот и стал зачитывать все, что наговорил ему Штольц:

— Трупные пятна розоватым оттенком, присутствует эффект «гусиной кожи», переполнение левой половины сердца красной кровью со свертками, наличие пятен Вишневского, точечные кровоизлияния в слизистую лоханок почек, отсутствие гликогена в печени…

— А гликоген тоже Штольц замерял? — скептически спросил Катков.

— Химики быстро анализ провели. Молодцы, просьбу Звягинцева выполнили как надо. Также есть повреждения трупа на клеточном уровне, связанные с кристаллизацией жидкости в организме.

— А сами они замерзнуть не могли? — спросил Погодин.

— В случае с Тетеркиным — это исключено, — замотал головой шеф. — Он пропал три года назад в конце апреля. В этих краях морозов и так почти не бывает, уж тем более — в такой месяц.

— Получается, у нас серийный убийца? — включилась в работу Света. — Возможно, жертв уже гораздо больше. А мы ничего не знаем.

Меня слегка передернуло от мысли, что где-то могут храниться до времени другие тела.

— Совершенно верно, — Горохов сел за стол. — Нужно поднять все материалы по без вести пропавшим подросткам за последние пять лет. Не думаю, что их много наберется. Я позвоню Звягинцеву, он организует. Прошерстим список, отработаем родственников. Наша задача — найти связующее звено между жертвами. Проверить все предприятия, где имеются габаритные морозильные установки. Мясокомбинат, торговые склады.

— Морг еще, — кинул веское слово Погодин.

Горохов на миг задумался, но Катков вмиг рассеял его сомнения, блеснув экспертными знаниями, хотя и не совсем по профилю (судебная медицина хоть и пресекается с традиционной криминалистикой, все же стоит особняком и специализируется на исследовании не следов, а людей, живых и мертвых):

— Температура в холодильной камере морга — примерно плюс два градуса, такой режим препятствует развитию гнилостных изменений, но к обледенению не приводит.

— А может, здесь какая-то секретная лаборатория в городе? — предположил Погодин. — Ставит опыты над людьми?

— Федор, — поморщился Горохов. — Не собирай ерунды.

— А что? — не сдавался тот. — Я в журнале «Наука и жизнь» читал, что для полетов к дальним планетам космонавтов хотят погружать в криосон. Ну это заморозка такая. Обменные процессы прекращаются, и люди не стареют. Совсем как наши потерпевшие.

— Федя, — фыркнул Никита Егорович, — Где космос и где Цыпинск? Чувствуешь разницу?

— А может, тогда кто-то проводит эксперименты по оживлению замерзших людей? — не унимался Погодин. — Какой-нибудь безумный ученый.

— Беляева поменьше читай, — язвительно бросил Горохов. — У того вообще голова разговаривает.

— Сорок третий размерчик, — ответил Юрченко. — А что?

Я встал и взял один из его башмаков. Осмотрел подметку. Точнее, ее задний срез. Вроде похож на тот, который в лесу отобразился. Но много таких обуток по СССР гуляет. И размер один из самых распространенных.

Дверь в дом распахнулась, и на пороге появилась женщина неопределенного потасканного возраста в штопанном платье. Поверх платья на плечи накинута истерзанная козья шаль, на ногах калоши с порванными задниками.

— Ну, наконец! — прогремел хозяин. — Тебя только за смертью посылать.

Тетя стояла на пороге и прижимала к груди, словно ребенка, бутылку «Столичной», хлопала на нас испуганными глазенками, под одним из которых сиял свежий фингал цвета грозовой тучи.

Что ж, вот и хозяйка. В магазин бегала за опохмелом. Сухой закон-то Миша Меченый только через пару месяцев замутит. Проблем с горячительным в магазинах пока нет.

— Проходите, — кивнул я ей, будто сам был хозяин. — Мы из милиции.

Та, не снимая калош, протопала к столу и водрузила на него бутылку. Глянула на мужа взглядом побитой собачонки и скрылась в комнате.

— Гражданочка, — окликнул я ее. — Мы с вами тоже хотели побеседовать. Это касается вашего сына.

— Вадика? — испуганно выдохнула она, чуть высунувшись из комнаты.

Глаза ее заблестели от влаги, она всплеснула руками и сжала тонкие потрескавшиеся губы.

— А что с ней разговаривать? — буркнул Леня. — Баба ничего не знает. На шее у меня сидит.

— Это нам решать, знает она или нет, — осадил я его.

— Меня Антониной зовут… Я все скажу, — вдруг еле слышно пробормотала женщина.

— Скройся, курва! — хлопнул кулаком по столу Юрченко.

Бутылка водки покачнулась, но устояла. Антонина исчезла в комнате.

— Это ты ее так воспитываешь? — кивнул я на дверной проем, где скрылась женщина. — Я про синяк.

Воздух в комнате как будто бы потяжелел. Хозяин, и до этого не проявлявший приветливости, теперь глядел диким лесным зверем.

— А это не ваше дело, гражданин начальник, — оскалился Юрченко. — Как говорится, чужая семья — потемки. С бабой своей я сам как-нибудь разберусь.

— А если мы заявление на побои от нее примем? Посмотрим, кто в потемках тогда будет.

— Пусть только попробует на меня что-то накатать, — громко проговорил Леня, повернувшись к комнате, будто отвечал не мне. — Прибью гадину.

Я многозначительно кивнул Свете. Та поняла меня без слов и направилась в комнату вслед за хозяйкой.

— Э-э… Куда? — Леня встал, преграждая ей дорогу. — сказал же, без толку с ней разговаривать. Не в себе она, даже на работу не берут.

Я дернул его за руку так резко, что Леня бухнулся обратно на табурет:

— Жопу прижал, я сказал! Без тебя разберемся…

Света все же прошмыгнула в комнату, а Юрченко уже не отрываясь смотрел на меня налившимися кровью глазами. Диалог у нас явно не заладился, ну так и хрен с ним. Сейчас мне гораздо интереснее было узнать, что скажет Антонина. Уж Света умеет разговорить людей. Самое главное — не дать ее супругу помешать в этом. Уж больно она забитой выглядит. Куда только местный участковый смотрит. Даже если заяв нет, такую семейку профилактировать надо. Пока Юрченко здесь бурчит, Антонина чувствует угрозу. Надо как-то разрядить обстановочку.

В моей голове созрел план, как изолировать дебошира.

— Уймись, Леня, — уже миролюбивей проговорил я. — Мы же помочь хотим, а ты ерепенишься.

— Знаю я вашу помощь, — капнул ядом тот, скребя ногтями по корявому носу в красную прожилку. — Сколько лет прошло, а Вадьку не нашли. Что толку от вашей помощи?

— А как же мы его найдем, если ты нам не рад и ничего не говоришь? Давай, лучше-ка подлечись маленько. Может, вспомнишь чего…

Я взял бутылку и откупорил ее. Плеснул водки в замызганный граненый стакан с присохшими на дне чаинками примерно до трети объема.

— Один не пью, — насупился Леня. — Жену подожду.

— Давай тогда со мной, — предложил я и взял с полки стакан почище.

Брезгливо поморщился, дунул в него и вздохнул.

— Я думал, менты на службе не употребляют, — вскинул на меня мохнатые брови хозяин.

— А что мы, не люди, что ли? — я налил себе раза в два поменьше, поднял стакан и потянул руку для чоканья.

От такого жеста Леня, естественно, не удержался. Взял свою тару. Дзинь. Стаканы соприкоснулись и жалобно звякнули.

— Никогда не пил с ментом, — выдохнул Леня и умело заглотил жидкость.

Я в это время незаметным жестом выплеснул содержимое стакана под стол. Водка исчезла в частоколе пустых бутылок и грязи.

Тут же поднес пустой стакан к губам, сделал вид, что пью. Покряхтел, поморщился.

— Хреновая водка, — выдохнул я, занюхивая рукавом.

— Сам ты хреновый, — будто обиделся Леня.

— Ну, давай еще, — кивнул я. — Может, не распробовал.

Разлил. Дзинь. Трюк с выплеском под стол повторил вновь. А вот Юрченко уже засандалил полстакана зараз (я специально больше ему налил). Взгляд у него поплыл. Пока все по плану.

— Пошли покурим, — предложил я, глядя как расправляются морщины на массивном лбу неохотного собеседника.

— А сигареты-то хоть есть? Чем дымить-то будем?

— Найдем, — кивнул я, хотя последних у меня и в помине не было.

— Давай здесь посмолим, — махнул рукой хозяин и подвинул на середину стола консервную банку из-под кильки, которая напоминала обожжёного ежика, только вместо иголок во все стороны топорщились пожелтевшие бычки.

— В доме не курю. Ни в своем, ни в чужом, — отрезал я и встал, направившись к выходу, при этом громко проговорил. — Светлана Валерьевна, мы выйдем подышим.

Юрченко обеспокоенно глянул на комнату, откуда доносились приглушенные женские голоса.

— Ты идешь? — махнул я ему. — Или без курева останешься.

Тот, уже изрядно захмелев на старые дрожжи, немного раздобрел, а мысль о халявном куреве сделала свое дело. Он неловко переступил через порог:

— Иду, начальник.

Мы вышли во двор. Я похлопал себя по карманам и недоуменно проговорил:

— Черт! Сигареты в кабинете оставил.

— Ну ты растяпа, начальник, — пробубнил Юрченко и хотел тут же зайти обратно в дом.

Но я преградил ему путь:

— Пусть женщины посекретничают. Подыши воздухом.

— Э… Пропусти! — Юрченко попытался меня отодвинуть.

Я схватил его за правую кисть и вывернул рычагом наружу. Тот охнул и присел на колени:

— Пусти, начальник! Больно!

Я ослабил хватку. Детина высвободился и бросился на меня, пытаясь зарядить в глаз кулаком. Я полушагом ушел в сторону и толкнул его обеими руками. Тот с грохотом впечатался в дверь.

Развернулся и кинулся на меня снова. Я отступил, подождал, пока туша почти поравняется со мной, снова ушел в сторону, поставив подножку.

Леня кубарем скатился с крыльца, сломав еще одну доску. Кухонный боец громко матюгался и проклинал меня последними словами.

Из-за забора высунулись любопытные соседи. Отлично. Вот и свидетели есть.

— Обратите внимание, граждане, — махнул я рукой пожилой паре, что глазела на нас с изумлением. — Гражданин Юрченко, будучи в нетрезвом состоянии, напал на сотрудника милиции при исполнении.

Соседи, почувствовав, что пахнет жаренным (видно, тоже побаивались Юрченко), мигом скрылись за досками забора.

Но мне их кратковременного присутствия было вполне достаточно. Главное, чтобы Юрченко проникся ситуацией. А он, как бы громко ни пыхтел, мои слова отлично расслышал.

Я придавил коленом его к земле, завернул руки за спину и застегнул на запястьях наручники.

— За что? — вопил тот. — В собственном доме менты крутят!

— Было бы за что, вообще пристрелил бы, — процедил я. — А так посидишь сутки в обезьяннике. Для профилактики, так сказать.

— Не имеете право! — он вдруг снова стал называть меня на «вы». — Я буду жаловаться в прокуратуру!

— Могу адрес подсказать, — хмыкнул я. — И телефон.

Я выволок его на улицу и посадил в машину. Лишившись родных стен, да в оковах, Юрченко вдруг присмирел. Сопел, вздыхал и бубнил под нос что-то про беспредел милиции.

Честно сказать, он меня здорово раздражал. Сам напросился. Увезу в отдел. Там сдам участковым, те мигом нарисуют какой-нибудь левый протокольчик, например, за нахождение в пьяном виде в общественном месте.

Чую, что-то Леня недоговаривает. Надо будет с ним в «казематах» более детально поработать. Но это утром.

Минут через двадцать вышла Света. Лицо озабоченное, морщит лоб.

Мы отошли в сторонку:

— Чем обрадуешь?

— Антонина боится мужа, — ответила она.

— Это и без психологии ясно, — улыбнулся я.

— Я так и не смогла ее разговорить. Но она переживает по поводу сына. Это ее прямо гложет. И видно, что винит в чем-то мужа…

— А вот это уже интересно. Что еще рассказывала?

— Что Юрченко частенько ее покалачивает. Заявление, конечно, она на него наотрез отказалась писать, но обмолвилась, что раньше сын за нее заступался. А теперь некому. Даже расплакалась.

— Хм-м… Сколько Вадиму было? Пятнадцать? И как он с таким боровом справлялся?

— Похоже, что никак. Тоже получал от отца.

— Ясненько. Щас этого ублюдка отвезем в милицию. Там с ним побеседуем. Есть у меня мыслишка. Ты в театральном кружке когда-нибудь занималась?

— Отлично сработали, Андрей Григорьевич и Светлана Валерьевна, — Горохов довольно пыхтел сигаретой на утренней планерке. — Раскрыли старое убийство подростка. Подозреваемый уже дал признательные показания. На следственном эксперименте поведал, как все произошло. Указал на место захоронения своего сына. Заброшенный погреб в его же дворе. Останки направили на экспертизу. Но, как вы уже догадались, товарищи, это совсем не наш Холодильщик. Почерк и мотив не те. Так что дело я оставил расследовать местным. А нам надо думать о своем и разработать план дальнейших следственно-оперативных мероприятий.

— Разрешите, Никита Егорович? — Погодин, будто в школе, поднял руку.

— Говори, Федор.

— Я проверил мясокомбинат и продовольственные склады. Прошерстил все морозильные камеры там. Выяснил, что доступ к ним имеют сразу несколько сотрудников. Маловероятно, что Холодильщик хранил трупы где-то на производстве или в подобных учреждениях. Опасно это. Скорее всего, у него дома есть подобная морозильная установка.

— Согласен, — кивнул Горохов. — Столько лет продержать тела у всех на виду — невозможно. Не то, что даже проверка найдёт, а свои же коллеги, что называется, наткнутся. Тогда слушай новую боевую задачу. Проверь все списанные за последние пять лет крупногабаритные морозильные установки. Подними акты, переговори с членами комиссии по списанию. Узнай судьбу всех подобных агрегатов, может, кто-то из работников их к рукам прибрал, или их реализовали населению.

Я чуть не присвистнул вслух. Легко начальству задачи раздавать.

— Такое трудно проверить, — опустил голову Федя. — Столько времени прошло. И если аппараты “налево” ушли, правды ни от кого не добьешься. Молчать будут, как партизаны.

— А ты надави на них, — проворчал Горохов. — Ты милиционер или комбайнер? Прояви твердость.

Никита Егорович даже по столу ладонью прихлопнул, как будто демонстрируя, как надо твердость проявлять с народом.

— Да я как-то не умею запугивать, — растерянно пожал плечами Федя.

— Ничего сложного, — фыркнул Горохов. — Все просто. Пугать надо как можно раньше и как можно чаще. У Андрея Григорьевича уроки возьми.

— Все равно, боюсь, один не справлюсь, — Погодин покосился на меня, будто ища поддержки и ожидая, что я, наконец, выскажу свое желание ему помочь в таком деле.

Но я деликатно молчал. Такие «бегательные» мероприятия не по мне. Мы их обычно перекладывали на плечи местных. А, собственно, почему бы не поступить так и в этот раз?

— Никита Егорович, — предложил я. — Давайте местный ОБХСС еще подключим. Нагрянут на предприятия с проверкой финансового движения материальных ценностей. Приемка, списание. Упор сделают на морозильники, но для вида еще что-нибудь прошерстят. Жути нагонят, как они умеют — их точно учить не надо. А когда выяснится, что морозильники списаны законно, думаю, что на радостях никто не будет скрывать их дальнейшую судьбу. Всё нам выложат.

Горохов громко хмыкнул. Кажется, моя доморощенная смекалка пришлась кстати.

— Отличная мысль, Андрей Григорьевич, — одобрительно закивал следователь и повернулся к Погодину. — Будет тебе, Федор, целая гвардия помощников. С местным начальником милиции я договорюсь насчет подспорья. Если диалог не завяжется — Звягинцев поможет. Так и быть, выделим тебе пару-тройку ОБХСС-ников. Ты за старшего будешь, так что — рули, капитан.

Федя кивнул, но все равно как-то удрученно. Не привык он руководить. Под моим непосредственным началом ему всегда работать комфортнее было. Но если Горохов не прикрепил меня с ним в пару, значит, на мой счет у него другие соображения. Подождем, что скажет. Хотя свой план в голове у меня уже, как всегда, имелся.

— Вот отказной материал по факту обнаружения трупа Ложкина, — шеф кивнул Каткову. — Изучи, Алексей, внимательно осмотр места происшествия и фототаблицу к нему. Может, что-то местные упустили. С уликами там негусто. Следов обуви нет, непогодой все смыло. Если что-то накопаешь, немедленно доложи и оформи справкой. Приложим к делу. Будем в бумажках копаться, а что делать! Экспертизы уже не назначишь. Повторно искать доказательства нет возможности. Тело захоронили, одежду уничтожили. И вот еще… Сгоняй в морг, изыми образцы одежды Тетеркина. В конце концов, волокна его синего спортивного костюма могли остаться в морозильной установке, или в машине Холодильщика. Не приволок же он тело на горбу из самого города?

— Да как же я один это изыму? — теперь уже трухнул Катков. — Я же, как эксперт-криминалист, не имею полномочий самостоятельно доказательства и объекты исследования собирать. Вы же знаете. Только в качестве специалиста могу присутствовать, под протокол, в паре со следователем.

— Ой, Алексей, — поморщился Никита Егорович. — Не нуди. Будет тебе протокол, но позже. Задним числом там дадим понятым расписаться, делов-то. Ты главное образцы отбери, пока они не похерились.

Горохов определённо прогрессировал, перенимая мои методы работы из начала двухтысячных, когда к процессуальным заморочкам относились гораздо проще (во благо общего дела, конечно, правда, не всегда).

— А если преступник не из города вовсе? — вставил я веское слово. — А из окрестных поселков или деревень, например.

— Возможно, — Горохов пощелкал костяшками пальцев и задумался. — Но маловероятно. В деревнях ведь все на виду. Машина не успела к дому подъехать, а на нее уже из-за штор с обеих сторон улицы таращится несколько пар любопытных глаз. В сельской местности у пенсионеров и детей самое интересное занятие — это за прохожими и соседями наблюдать, в окошко там или с крыльца. В городе легче затеряться и такие дела с трупами проворачивать. Но, ясное дело, в квартиру такой холодильник не поставишь. Значит, приоритетно искать надо в частном секторе. Я запрошу данные на всех ранее судимых за убийства и насильственные преступления, кто освободился за последние пять лет. Тебе, Андрей Григорьевич, самая сложная задача. Проверить их всех по месту жительства. Светлана Валерьевна тебе в помощь. Я так понял, вы с ней отлично сработались.

Горохов сказал это вроде бы и без сарказма, а Света украдкой бросила на меня взгляд и улыбнулась уголком рта. Катков и Погодин лишь вздохнули. Один из них явно хотел работать в паре со Светой, а второй — со мной. Но в этот раз им не повезло. Конкуренция в отдельно взятом коллективе, так сказать.

А мне повезло? Фиг знает. Обхаживать недотрогу — так себе перспектива. Чувствую себя пионером. Хотя мне ведь это нравится. Наверное…

— Есть проверить всех по месту жительства, — я картинно приложил правую ладонь к виску. — Просеем всю шушеру, склонную к подобным преступлениям.

— Только, боюсь, что это ничего не даст, — вмешалась Света. — как показывает практика, маньяк всегда маскируется под обычного человека. А зачастую даже под примерного семьянина и прилежного работника. Может в партии состоять. Он умен и способен манипулировать людьми. Но криминальный контингент, конечно, проверить надо.

— По крайней мере, в этом случае мы отметем часть подозреваемых, — кивнул Горохов. — Ты, Светлана Валерьевна, извини за сравнение, будто ходячий детектор лжи. Поможешь Андрею Григорьевичу разобраться, кто из откинувшихся «Фантомас», а кто нет.

Света дежурно улыбнулась. Что ж, все при своих задачах, можно браться за дела. Я оглядел своих коллег — всем как будто хотелось немножечко “дозреть”, сидя в благоустроенном кабинете. Обсудить, поспорить, посомневаться.

Вот и Погодину было что сказать.

— Одного не пойму, — почесал затылок Федя. — Если Холодильщик похищает и убивает детей, зачем он их тела подбрасывает в лес? Если бы трупы не обнаружили, никто бы его не искал. Он же, фактически, запустил на себя охоту.

Вопрос действительно интересный. Я повернулся к Психологине.

— Скорее всего, он и правда желает привлечь внимание к своей персоне, — ответила Света. — Может, в детстве был обделен должным вниманием, и сейчас испытывает некий реваншизм. Он нашел способ выделиться и, вполне возможно, вовсе не причисляет себя к преступникам. Может, даже считает, что действует во благо общества.

— Какое же тут благое дело может быть? — удивился Федя.

— Нам пока не понять. Маньяк — всегда психически нездоровый человек. А если он убивает не только ради «великой» цели, но еще и ради удовольствия, то вдвойне больной…

— Так, может, нам тогда всех душевнобольных еще проверить? — предложил Федя.

— Такие люди на учете не стоят, — скептически заметила Света. — Иначе все было бы предельно просто… Они скрытны и умеют притворяться нормальными. Как и говорила, иногда просто мастерски.

— А мне вот Огурцов каким-то странным кажется, — не унимался Федор. — Вроде улыбается всегда, а глазки холодные. Как у змеи. Он может быть маньяком. Ну так? Чисто теоретически.

— Чисто теоретически, Федор, — фыркнул Никита Егорович, — Каждый из нас может быть маньяком. Ну, разве что кроме Алексея.

— Почему это я маньяком не могу быть, Никита Егорович? — будто обидевшись, пробурчал Катков, ловя на себе насмешливые взгляды товарищей.

— Нет в тебе стержня убийцы, Алеша. А вот в Андрее есть.

Я не знал, то ли радоваться, то ли расстраиваться такому комплименту. Но Алексей явно слегка поник, узнав, что карьера Потрошителя ему не светит.

— В семидесятом дело было, я тогда только Новозыбковский пединститут закончил. — Сапожников начал рассказ неохотно, но после первой фразы будто погрузился в воспоминания и даже будто немного кайфанул.

Нечасто ему такое приходилось рассказывать, а может, и вовсе никогда. Мне показалось, что даже монстрам требуется иногда излить душу.

— Отработал в школе пару лет, — продолжал он. — А авторитета не снискал. Ни у коллег, ни у подопечных. Телом был неказист, не больше среднего старшеклассника, а душой слишком мягок. В общем, не мужик, а кусок поролона — хоть никто такого прямо не говорил, а понятно. Молодой был, неопытный. Верил в справедливость. Вот и сели мне на голову ученички. Десятый класс — лбы выросли, что некоторые выше меня на целую голову. С дисциплиной на уроках совсем беда стала. Будто учитель математики для них — пустое место. Не смог я себя сразу поставить, а потом поздно уже было что-то менять. И коллеги надо мной посмеивались.

Сапожников вздохнул, переживая былое.

— А с мальцами, наоборот, все как по маслу шло. Любили меня третьеклашки. Я у октябрят шахматный кружок вел. Вот только мой десятый «Б» совсем обнаглел. Стал меня не только на уроках цеплять, но и в коридорах школы подзуживать. Однажды, когда я вел своих мальцов в кабинет, нам навстречу попалась отъявленная троица из злополучного класса. Лидер у них был Лешка Назаров — сынок директора городской овощебазы. Мерзкий мальчик. Он мне подножку и поставил. Конечно, обиду бы я стерпел, но не на глазах своих октябрят, которые души во мне не чаяли. Я встал, отряхнулся. Вытащил из кармана складишок. Подошел к гогочущему Назарову и чиркнул по горлу лезвием. Знаете, иногда на старые фигуры шахматные снизу грязь налипает, когда уже подкладка тряпичная износилась. Вот и приходится их ножичком чистить. Поэтому складишок всегда у меня с собой был.

Мы со Светой раскрыли рты. Повисла пауза. Даже для бывалых ментов слышать такое было дико.

— Запросто так чиркнул по горлу ребенка? — гневно спросила Света.

— Сам не пойму, — без капли сожаления ответил Сапожников. — Как так получилось. Будто щелкнуло внутри что-то. Помню, как кровь вырывалась у него из артерии. Толчками. Алая такая, как знамя. А я стоял и любовался… Все разбежались, кричат. А мне будто все равно. Это как в стае — чтобы занять место вожака, нужно его сначала убить.

— Только вожаком в школе ты не стал, — скривился я. — А загремел за решетку.

— Там тоже стая, — пожал плечами математик. — еще хлеще, конечно. Но вожака я там не достал… Отчего и прожил эти десять лет, как в аду. Чего только не натерпелся. Не в почете на зоне такие как я, которые детишек убивают… Вот и дом мне кто-то сжег. Соседи, наверное, за справедливость постарались.

От такого рассказа Света поежилась, а я сглотнул. Парочка мурашек пробежала по спине. Самое удивительное, что Сапожников говорил об этом так спокойно и умиротворенно, будто рассказывал о случае на рыбалке. Впрочем, для него это, может, и рядовой случай. Хрен знает, что в голове у этого тихони творится. За таким понаблюдать надо будет. Переговорю с его участковым, пусть на коротком поводке его держит.

— А вы по какому вопросу, товарищи, пришли? — спросил неожиданно он. — Не слушать же мои рассказы о былом?

— На соседней улице пару коров украли, — с деловым видом сообщил я. — Не видели в околотке своем их случайно? Рыжая и черная. Ни у кого из соседей скота не прибавилось?

— Не замечал, — пожал плечами шахматист.

— Ясно. Нам нужно осмотреть ваш двор. Сами понимаете, формальность.

— Да, конечно… Ищите ваших коров.

— А где вы работаете? — спросил я напоследок.

— Водителем на мясокомбинате, — ответил Сапожников.

— Это что за картинки Малевича? — озадаченно пробормотал Погодин, раскрыв рот.

— Ну уж явно не квадрат, — ответил я, разглядывая нарисованных углем или сажей человечков с оторванными или отрезанными головами. Тела некоторых из них их были будто бы нанизаны на копья или какие-то шпажки. Каракули схематичны, будто рисовал ребенок, но по содержанию вовсе не похоже на детские. Будто поле битвы маньяка-расчленителя с толпой безоружных людей.

— Мать вашу за ногу! — подошел Горохов. — Вот так художества!

Мой начальник был так поражен, что даже не подумал извиниться за свой “французский”, как обычно это делал. И правда, в рисунках было что-то такое, от чего хотелось отвернуться. Что-то ненормальное и пугающее.

— Похоже, наш подопечный — творческая личность, — проговорил я, разглядывая «побоище». — Вон сколько способов людей убить придумал.

Горохов кивнул одному из сержантов:

— Бегом за Светланой Валерьевной. Зови сюда ее. Это дама в гражданке, на улице ждёт, ни с кем не спутаешь, высокая и красивая.

Через минуту Света была в доме и внимательно изучала «постмодернизм» Сапожникова, а Катков пытался фотать картинки на почти игрушечную «Смену», которой был так недоволен перед нашей поездкой. Надо бы криминалиста местного подтянуть, с нормальной камерой и вспышкой. Не доверяю я отношениям Алексея со «Сменой».

— Что скажешь? — Горохов озадаченно повернулся к Психологине. — Насколько он опасен и сколько он людей уже пришил? Может, не только замораживал, но и головы отрезал? Ты погляди, что, падлюка, намалевал!

— Не похоже, что он резал головы, — озадаченно пробормотала Света, сканируя взглядом каждый сантиметр стены. — У оторванных голов глаза закрашены.

— Или выколоты, — вмешался я. — И посмотрите на эти странные поперечные линии. Там, где должен быть рот.

— Ага, — Горохов морщил лоб, впившись взглядом в стену. — Похоже, будто рот зашит, а линии эти — швы.

— Все так и есть, — уверенно кивнула Света. — Сначала, я подумала, что это рисунки больного шизофренией. По причине расщеплённости сознания, они часто изображают изначально цельные объекты в виде раздельных элементов.

— Как это? — поинтересовался Никита Егорович.

— Ну, например, если рисуют дом, то крыша отдельно, фасад тоже. Крыльцо чуть поодаль. Совершенно взрослые, естественно, люди, но изобразить иначе будто не могут.

— Как вот тут головы и конечности у человечков?

— Да, — кивнула Психологиня. — Но тут другой случай. Головы не нарисованы отдельно. Они, как бы сказать, отделены от туловищ намерено. И расположены хаотично по отношению к телам. Совсем не так, как бы изобразил шизофреник.

— Не понял? — наморщил лоб Горохов. — Поясни, пожалуйста.

Мне тоже было интересно, я слушал Свету, затаив дыхание.

— Ну, то есть, будто голова откатилась. Или ее отшвырнули в сторону. Видите?

Она аккуратно показывала пальчиком, держа его на некотором расстоянии от стены.

— И ноги оторванные тоже, — закивал Горохов. — Валяются, как у пойманной ребятишками косиножки. По разным сторонам. Так-с… И что это значит? Мы имеем дело с психопатом-убийцей, который мечтает воплотить в жизнь свои каракули? Или уже воплотил, а мы просто не знаем…

— Нет, — неожиданно замотала головой Света. — Он, конечно, психопат. Но эти рисунки не несут явной угрозы.

Я нахмурился. Как-то не тянуло меня сейчас с ней соглашаться.

— Вот те раз, — присвистнул шеф. — С чего бы это?

— Здесь не прослеживается его личность как таковая.

— Как это? Имеется в виду, что он себя, что ли, не нарисовал? — недоумевал шеф.

— Он изобразил каких-то посторонних людей. Мертвых с зашитыми ртами и вырезанными глазами. Но нет центральной фигуры, которая бы символизировала самого убийцу как некоего хозяина их жизни и смерти. Будто кто-то другой убил этих людей, а не он сам.

Света говорила не быстро, явно делая выводы прямо по ходу речи, но все-таки очень уверенно.

— Ерунда какая-то, — озадаченно пробормотал Горохов, ослабив галстук. — Зачем тогда такие страсти рисовать?

— Таким способом он как бы отгораживается от мира. У него явные проблемы с коммуникацией в социуме.

— Мне он показался при встрече, — вмешался я, — очень даже разговорчивым.

Моя коллега с готовностью кивнула.

— Это с отдельными людьми он может вступать в контакт, а общество в целом его не принимает. То есть, он считает так. Поэтому Сапожников изобразил это самое общество в виде груды мертвых тел. Растерзанных, с зашитыми ртами и без глаз. Такое мертвое общество не сможет причинить ему вред или само отвергнуть его.

— Погоди, Светлана Валерьевна, — теперь замотал головой Горохов. — Ты хочешь сказать, что он нарисовал это из страха?

— Да, он боится людей. Некая социофобия прослеживается. Судя по характеру рисунков, Сапожников готов защищаться всеми способами. Вплоть до убийства. Но — защищаться. Это значит, что первым убивать он не намерен. Но если зажать его в угол, он будет очень опасен. И вполне может убить напавшего на него человека.

Такое можно было бы сказать про очень многих. Но я мысленно сделал поправку на такой интересный вопрос — что именно он сочтет нападением, достойной угрозой?

— Хм-м… — следователь не очень был доволен таким раскладом, гораздо проще было бы думать, что Сапожников — извращенный садюга, который расчленяет людей и замораживет ребятишек. — Ну, а подростков тогда зачем он убивал?

— Это нам предстоит еще выяснить, — пожала плечами Света. — Возможно, это некая сублимация мести, за то, что с ним сделали его ученики в прошлом. Но есть нестыковка. Его сильно в молодости обидел десятый класс. Это возраст 16-17-и лет. А потерпевшим Ложкину и Тетеркину — 12 и 13 лет. Да и выглядят они, как мы знаем, не старше.

— Значит, это не месть получается? — спросил я.

— Возможно, — задумчиво пробормотала Светлана. — Это мы сможем определить, когда я с ним поговорю. И потом… Пока прямых доказательств его вины в замораживании подростков, как я понимаю, нет.

— Ну как же нет? — шеф аж руками замахал, будто взлететь хотел. — Морозилка у него подходящая в погребе для чего спрятана? И электричество левое подведено. Тырил он энергию, чтобы не спалиться. И вообще-то зверски убил мальчика в семьдесят втором. Сама говоришь, судя по художествам, явно — социопат. И наконец, самое главное — если он не виноват, то тогда какого хрена сбежал от нас? Он это, точно. Это я тебе как бывалый следак говорю… Чуйка у меня на таких.

Света лишь улыбнулась в ответ и пожала плечами. Психология — наука тонкая. Вот так давать заключения лишь по рисункам без исследования самого человека, дело хлопотное и неблагодарное. Ошибиться можно на раз-два. Наверное, поэтому она не стала настаивать на своем.

В тот же день Сапожникова объявили в розыск. На вокзалы были отправлены сотрудники милиции, переодетые в штатское. Улицы патрулировали дружинники, но без значков и традиционных красных повязок. Со стороны выглядели они, конечно, странно — по городу группами гуляли взрослые мужики. Абсолютно трезвые, неулыбчивые, и по сторонам всё зыркали.

Проходящие стайки девушек (если дружинники были ладные да складные) пытались им строить глазки, улыбались, но те никак не реагировали. Сегодня первым делом у них были явно самолеты.

Выезды из города перекрыли машинами ГАИ. Останавливали и досматривали весь транспорт. В общественных местах развесили фотографии Сапожникова с описанием примет. Хотя по приметам (рост, телосложение и прочий вес) ещё никто никогда никого не нашел. Все и так на фотке видно. Но порядок такой, положено, чтобы ориентировка содержала подробное словесное описание.

Помню, один мой напарник в девяностые создал шедевр такого описания, выдав ориентировку (их писали сами опера, как могли) такого содержания: «За совершение мошенничества разыскивается гражданин: на вид 30-35 лет, среднего роста, плотного телосложения, волосы черные вьющиеся, лоб низкий, нос широкий, губы толстые. Особая примета — негр".

Возле храма мы очутились лишь через час. Пришлось ждать подкрепление из числа местных оперативников. У тех, естественно, привычки таскать с собой табельное (за исключением дежурных суток) не было. Пока они вооружились, пока выдвинулись на место вместе с нами, время уже близилось к вечеру. Казалось, что священник относится к нашим не очень оперативным сборам даже терпеливее, чем мы.

К храму подлетели на трех машинах. Два УАЗа и наша «Волга». Я по дороге расспросил батюшку об устройстве здания и уже примерно знал, как действовать. Но, как оказалось, не все предусмотрел.

— Приехали, — махнул рукой поп, но из машины вылезать не спешил, очевидно, решил нас внутри подождать.

— Как — приехали? — у нас с Погодиным отвисла челюсть, когда мы разглядели здание. — Это и есть храм?

— Ну, да… А что не так с моим храмом?

— Не обижайтесь, отец Арсений, — пробормотал Федя. — Но это больше на развалины какие-то похоже. Или на гигантский полуразрушенный склеп.

Перед нами раскинулось монументальное строение с обветшалыми стенами, с единственным позеленевшим и облезлым куполом (вместо остальных торчали огрызки башенок). А правая стена одного из корпусов вообще завалилась, устав стоять за долгие десятилетия.

— Так это и были развалины, — ответил священнослужитель. — Восстанавливаю потихоньку. Я здесь один. Из областной епархии никто не сподобился сюда перебраться. Потому как боязно им на развалинах службу нести, и телеса их нежные не привычны к бренности такого проживания.

Повествовал он ровно, даже подкол в сторону не особенно ретивых коллег казался не проявлением эмоций, а какой-то необходимостью. От всего этого веяло каким-то сюрреализмом — действительно ли тут кто-то прячется? Может, поп, устав от одиночества, решил таким хитрым образом привлечь всеобщее внимание?

Как ни крути, а ситуацию нужно отработать.

— А вас-то как сюда занесло? — спросил я.

— Так это город мой родной. Здание во время войны еще разрушили. Много лет пустовало. Я поднимал вопрос о ремонте, но никто меня не слушал. Осерчал я и здесь поселился, чтоб самому все сделать. Да и привык к своей пастве уже. Они ж как дети малые, им всегда совет нужен. Кого-то поддержать, душу обогреть. А стены — лишь оболочка, настоящий-то храм божий внутри каждого из нас имеется. И красота его зависит от самого человека. А здание я, с божьей помощью, отреставрирую. Пожертвования люди несут на восстановление.

— Мда… — брать развалины штурмом я не рассчитывал совсем. — План нужно срочно менять, на ходу.

Сколько там закоулков неведомых, где из-за угла напасть можно, одному Богу известно. И ещё отцу Арсению. Особенно если он сам планирует реконструкцию.

— Батюшка, а вы нас проводить можете внутрь? — аккуратно, но решительно спросил я. — Чую, не найдем мы беглеца без вашей помощи. Помещений много. Есть где спрятаться.

— Не проси, и так грех на душу взял, — тот аж перекрестился, хотя им, вроде бы, всуе не положено. — Отдал вам на растерзание страждущего. А он, между прочим, сам ко мне пришел, защиты у Господа искал. Спаси нас, Господи, и наставь.

— Так вы же сами говорили, что он так и не исповедался, стало быть, совесть ваша чиста.

Горохов вставил свое веское слово:

— Помимо того, что вы религиозный работник, вы еще и советский гражданин, и ваш долг помогать органам.

— Не искушайте, служивые. Не пойду я. Я же первым под горячую руку Евгению попаду. Он лишь меня увидит — сразу поймет все.

— Жалко, что за трусость у нас уголовная ответственность не предусмотрена, — тихо процедил Горохов.

Пора бросать эти уговоры-разговоры, нужно действовать.

Лишь вылезли из машин, я расставил вокруг храма шестерых сотрудников. Коротко проинструктировал насчет Сапожникова. Если выйдет на них — стрелять на поражение, но после первого предупредительного. Если он вырвется из храма, значит, кого-то из нас уже нет в живых. Света ясно дала понять, что психопат будет биться до последнего. Еще и вспомнились слова батюшки о том, как Сапожников грозился прихватить на тот свет своих преследователей, сколько сможет.

За свои полторы жизни я немало поучаствовал в задержаниях. Самыми опасными обычно оказывались те люди, от кого никак этого не ждешь. Усвоил золотое правило: противник сильнее тебя на столько, насколько ты его недооцениваешь. Главное, чтобы у шахматиста нашего оружия не оказалось огнестрельного. А то, может, уже обрез раздобыл и или наган довоенный. В этих местах во времена ВОВ бои шли плотно. По городу до сих пор ходило немало незаконных стволов от черных копателей.

Никита Егорович остался за старшего на периметре. Погодин, я и молодой оперативник (он вызвался сам, хотел лично взять маньяка) вошли внутрь храма через главное крыльцо.

Массивные двустворчатые, обитые железом двери, проглотили нашу троицу залпом, и мы очутились в полумраке просторного зала. Узкие окна-бойницы под куполом пропускали жидкие лучики света, в которых поблескивали подсвечники из потемневшей бронзы и небогатый иконостас у дальней стены.

Пахло пылью и ладаном. Тишина. Но в голове мерещатся унылые завывания, будто отпевают кого-то. Причудится же…

— Не разделяемся, — прошептал я. — Идем веером, прикрываем друг друга. В узких местах первым иду я, пригнувшись. Вы стволы поверх направляйте. И внимательно приглядывайтесь к закоулкам. Ты слева, ты справа. Ясно?

— А если мы его увидим? — голос Феди чуть дрогнул, он сглотнул. — Что делать? Стрелять?

— Как обычно, — проговорил я. — Командуем, чтобы мордой в пол лег. Если дернется, стреляйте по ногам, без предупреждения. Вы же видели его рисунки. Церемониться с таким чревато.

— Никогда в человека не стрелял, — ответил молодой летеха, вытирая капли со лба.

— Это не человек, это зверь, — настраивал я ребят на боевой лад. — Представь, что ты на охоте на хищника-людоеда. Или ты его, или он тебя… Другого не дано. Все, пошли.

И мы двинулись вперед, стараясь не шуметь. Но под ногами предательски щелкали камешки от осыпавшейся штукатурки. Звук в мертвой тишине казался оглушительным. Прошли в ответвление. Полумрак лег на плечи тяжелым сгустком. Пришлось подождать, пока глаза окончательно привыкнут. Двинулись дальше.

Помещение, которое батюшка называл кельей, оказалось слепым закутком с заскорузлым оконцем, лежанкой, сбитой из досок, и перевернутой бочкой вместо стола. Внутри никого нет. Только консервная банка, полная окурков. Сигаретный дым, кажется, тут ещё витал.

Я подошел к «пепельнице» и пощупал один из бычков, что лежал сверху.

— Теплый, — прошептал я. — Сапожников где-то здесь. Недавно ушел, все-таки заметил нас, падла…

Мои напарники вертели головами, как филины на охоте, озираясь в поисках «зверя».

Прошли еще какими-то витиеватыми коридорами — я в который раз пожалел, что “хозяин” не показал нам путь. Миновали залы поменьше. Кое-где даже окон не было целых. Много же придется собирать пожертвований.

— Стоп… Здесь мы уже были, — тихо приговорил Погодин. — Смотри, Андрюха, вот тут пятно на стене, будто привидение нарисовано. Я запомнил его сразу.

— Бл*ха! — я поскреб подбородок.

Тут сам черт ногу сломит. Недаром раньше Капище было на этом месте. И кто додумался строить храмы на месте поклонения языческим богам?

— Слышите? — летеха замер. — Там шаги.

— Слышу, — кивнул я, стараясь отвечать как можно тише, чтоб не множить звуки. — Только хрен разберешь, откуда звук. Эхо как в колодце. Еще и ветер гуляет. Похоже, мы так долго его будем ловить. Он тут не первый раз. Каждый закуток и норку выучил. А мы — как в чертовом лабиринте.

— Что же делать, командир? — Федя водил стволом по сторонам. — Может, остальных внутрь позовем?

— Нельзя, — замотал я головой. — Он их срисовал и остается внутри лишь потому, что рискует напороться на наших. А тут он как в гигантской мышеловке.

— Ага, и мы тоже, — хмыкнул Федя. — Что предлагаешь?

Я еще раз огляделся и посмотрел на приметное пятно. И почему я сам на него не обратил внимания?

— Надо разделиться, — скрепя сердце проговорил я.

Знаю, что все неприятности в фильмах и книгах начинаются именно с этой фразы. Но то фильмы, а это жизнь. Иначе мы его не возьмем, и он, в конце концов, может улизнуть под шумок, когда стемнеет. Времени осталось не так уж и много. Через оконца протискивались красные лучи заката.

— План такой, — стал инструктировать я. — Спрячусь здесь, — я ткнул пальцем в темную нишу в стене. — А вы гоните его на меня.

— Как кабана? — спросил летеха.

— Да хоть, как крысу. Идите, не таясь. Пока добыча не убегает, она не добыча. Пошумите маленько. Пусть думает, что мы не разделились, а продолжаем круги нарезать. А я его здесь подожду и возьму. Все, вперед!

Я нырнул в углубление и затаился. План, конечно, не идеальный, но вполне рабочий. Да и другого в запасе не имелось. Кто же знал, что мы будем блуждать по развалинам с тенями и щелями?

Напарники повздыхали и двинулись дальше, громко топая и шаркая ногами. Но через минуту я их уже не слышал. Черт! Не думал, что храм такой большой окажется. Сжимал в руках пистолет, а в голове крутилась мысль: «Только бы Федя не наделал глупостей». Как оперативник-то он хорош. Заметно вырос в профессиональном плане. Но бандитов брать — это спецназ нужен на подхвате, а до девяностых милиции приходилось обходиться своими силами.

Прошло несколько минут. Показалось, что целый час. В голове крутились нехорошие мысли. Бл*ха, зря их одних отпустил… Только об этом подумал, как эхо вдруг донесло раскатистые звуки выстрелов. Бах! Бах! Бах!

Твою мать! Я выскочил из укрытия и ринулся вперед. Стреляли с западной стороны здания. Скорее туда!

Пролетел пару коридоров и комнату. Куда-то свернул и очутился в просторном зале. Увидел со спины Погодина, который куда-то целился — но почему-то всё ещё не стрелял. Я неслышно подскочил к нему и увидел, что метрах в пяти стоит лейтенант с поднятыми руками. А вот Сапожникова не сразу разглядел. Ублюдок спрятался за пухлым опером, приставив тому нож к горлу.

— Волыны на землю! — заорал он. — Или башку ему отрежу!

— Спокойно, Женя! — я поднял руки, но пистолета не выпустил. — Давай поговорим…

— Ствол, я сказал, на землю, сука! Ну?! — Сапожников надавил на нож.

Лезвие впилось в кожу опера и окрасилось в красный цвет. Летеха вскрикнул и замахал руками:

— Не стреляйте, не стреляйте! Делайте, как он говорит!

Я без резких движений, положил пистолет на пол и кивнул Феде. Тот сделал то же самое.

— Толкните мне стволы, — истово прошипел Сапожников.

— Женя… Ты немного не в себе, — я старался говорить ровно, чтобы не провоцировать психопата. — Тебе нужно в больницу. Убери нож. Я обещаю, что добьюсь для тебя лечения. Все еще можно исправить. У нас таких в тюрьмы не отправляют.

— Заткнись, мент! — голос Сапожникова был совсем другим, будто он переродился в беса.

Он теперь не напоминал забитого тихоню-шахматиста, в расширенных глазах горел нездоровый блеск. Лицо перекосило. Света был права. Он будет биться до последнего, значит, ему есть, что терять.

— Толкни ногой мне ствол! — приказал ещё раз Сапожников.

Черт… Этого делать нельзя. Шкурой чую, что нельзя. Гад пришьет нас не задумываясь, как только у него в руках окажется пистолет.

— Что застыли? — гаркнул шахматист. — Ну!

Терпение у злодея явно кончалось. Он снова надавил на нож, летеха охал и морщился от боли, еще немного и лезвие прорежет артерию. Тогда молодому и правда хана.

Придется пробовать принимать правила шахматиста.

Я пихнул валявшийся на полу пистолет носком ботинка. Сделал это, будто неуклюже, время тянул. А сам в это время лихорадочно соображал.

Ствол, скребя по полу, проехал вперед и замер в паре метров от Сапожникова. Тот яростно плюнул и прохрипел, глядя на Погодина:

— Теперь ты давай! Только сильнее ногой толкай. Иначе ему п*здец!

Погодин, не опуская рук, пнул свой пистолет. Слишком сильно. Перестарался со страху? Я даже не стал смотреть на Федю — быстро понял, что ошибаюсь. ПМ с грохотом укатился к дальней стене за спиной психопата. Тот на секунду обернулся, будто примериваясь, какой из стволов ему проще достать.

В это время Федя сделал невозможное. Схватил откуда-то с пола другой пистолет (его я даже и не заметил) и, почти не целясь, выстрелил.

Бах! — выстрел гулко ударил по перепонкам. Сапожников в это время открылся и выдвинул свой корпус из-за летехи.

На груди психопата появилась маленькая дырочка. Одежда вокруг нее вмиг пропиталась кровью.

Молодой отшвырнул его руку с ножом от своего горла, но этого уже можно было и не делать. Шахматист упал навзничь, даже не успев вскрикнуть. Хороший выстрел.

Федя тяжело дышал. Лицо побелело, ствол прыгал в руках и норовил выскочить.

Я подбежал к нему и опустил его руки с пистолетом:

— Все нормально, ты молодец!

— Я — его убил? — Погодин таращился на неподвижное тело и мотал головой, будто не хотел верить в произошедшее.

— Такие не подыхают просто так, — пытался я его успокоить. — Он еще нас с тобой переживет.

— Нет! Я его убил! — Федя сглотнул. — Никогда не убивал людей…

Кадык у него нервно дернулся.

— Отставить сопли, капитан! Ты нас спас. Другого выхода не было, и точка! И где ты взял пистолет?

— Это его, — кивнул Федя на летеху, который на удивление быстро оправился и уже осматривал тело. — Сапожников… Он выскочил из ниоткуда. Схватил молодого и выбил пистолет. Приставил нож к его горлу. Я с перепугу выстрелил несколько раз, но он прикрылся телом лейтенанта. Больше я стрелять не стал, боялся попасть в своего. А дальше ты сам все видел.

— Молодец, Федор, поздравляю тебя с первым убитым гадом.

— Он жив! — неожиданно окликнул нас летеха. — Дышит!

Охренеть! Я-то был уверен, что шахматист отдал душу Богу, вернее, дьяволу. Просто не хотел масла подливать к стрессу Погодина, а вообще-то с такой дырой в груди обычно не живут.

— Вызывай скорую! — приказал я и подбежал к телу.

Сапожников лежал без сознания. Из раны сочилась кровь. Нужно чем-то прижать. Я попытался оторвать край от его рубахи, но крепкая ткань не поддавалась. Подобрал нож и стал резать одежду, чтобы скрутить тампон, которым можно заткнуть пробоину. Рассек ткань до нагрудного кармана и почувствовал, что в нем есть что плотное. Вытащил оттуда окровавленный конверт. Твердый, внутри явно что-то вложено. Клапан прилип от крови. И разорвал конверт, и в руках у меня оказались черно-белые снимки. Я глянул на них и похолодел. На фотокарточках застыли схваченные смертью скрюченные тела подростков, покрытые инеем. Они лежали в полумраке какого-то грязного помещения.

Наверное, подвал. Три трупа. Но почему они, черт подери, голые?!

— Что там? — Федя, наконец, немного пришел в себя и сделал пару шагов к телу.

Заглянул мне через плечо, косясь при этом на Сапожникова. Я протянул ему фотки, на миг забыв об истекающим кровью психопате. В душе все кипело. Теперь очень хотелось, чтобы беглец сдох прямо здесь, но ментовская логика требовала его спасти. Нам очень нужно его обстоятельно допросить и узнать, сколько еще этот гад загубил детских душ.

— Полюбуйся, — я протянул Погодину фотоснимки, заляпанные какими-то желтыми пятнами.

— Это трупы детей? — Федя внимательно разглядывал снимки. — Но ведь было найдено всего два тела. Тетеркин и Ложкин, а кто третий? Ведь мы всех проверили. Не было без вести пропавших такого же возраста…

— В том и вопрос! Нужно сохранить Сапожникову жизнь и все разузнать. Возможно, на фото запечатлены вовсе не Тетеркин и Ложкин, — я протянул Погодину отрезанный кусок рубахи. — Прижми тряпку к ране и надави. Вот так… Да не морщись. Это всего лишь дырка в груди. Не дай ему истечь кровью, а я приведу остальных.

Я оставил Федора наедине с раненым и поспешил на улицу. Скорая приехала на удивление быстро. К этому времени мы общими усилиями уже вынесли Сапожникова из храма. Люди в белых халатах положили его на носилки и погрузили в рафик, врубили сирену и умчались в сторону центра города.

— Ну, Андрей Григорьевич, — пыхал сигаретой Горохов. — Как же вы так его подстрелили? Он нам живым вообще-то нужен был. Ну, хоть сами целы… Слава Богу.

— А это вы у Федора спросите, — улыбнулся я. — Он у нас ворошиловский стрелок. Герой.

— Опять что-то не так сделал? — нахмурился шеф.

— Это не сарказм, Никита Егорович, — замотал я головой. — Он реально отличился. Можно сказать, спас всех нас.

— Кто? Федя? — брови Горохова встали домиком, он смотрел на меня и ждал, что я рассмеюсь и скажу, что это была шутка, но я перевел разговор на более важную тему.

— Вы лучше вот на что взгляните, — я показал злополучные снимки.

— Откуда это? — он выхватил их у меня из рук, впившись взглядом в изображения. — Лиц не видно? Как думаешь? Это наши Ложкин и Тетеркин?

— Надеюсь, они, — кивнул я. — Не хочется думать, что мы еще троих не нашли. Фотокарточки были в кармане Сапожникова, когда мы его взяли. Похоже, он всегда их с собой носил. Как ценность какую-то. Но зачем? Сам пока не пойму.

— Отлично сработали, Андрей Григорьевич, — шеф похлопал меня по плечу, а на подошедшую к нам Светлану посмотрел с укоризной, мол, что ты там говорила про рисунки психопата? Что он первым нападать не будет, а только защищаться?

До места происшествия добрались за полчаса. Собрались здесь почти тем же составом, что и в день нашего приезда, когда обнаружили труп Тетеркина.

От местной прокуратуры — Звягинцев и его подчиненный Огурцов. От бюро судмедэкспертизы — Штольц. Даже дежурный криминалист тот же. Впридачу местные оперативники из убойного отдела, но их я не различал пока.

Картина открылась безрадостная. К трупам я давно привык, еще в прошлой жизни, но с детскими никогда не смирюсь.

Подросток, на вид лет двенадцати-тринадцати, лежал по стойке смирно, как солдатик, под раскидистой сосной. Выглядел как живой. Даже трупные пятна еще только начали проступать на лице. В тени деревьев их не особенно-то и было видно. Будто жертву убили всего несколько часов назад. Мальчик одет в стандартную школьную форму темно-синего цвета, на шее пионерский галстук.

На лице застыло спокойствие и безмятежность манекена. Кожа бледная, будто давно не видела солнечного света.

Потеснив цепочку оцепления, первым к трупу приблизился Катков. Внимательно осмотрел прилегающие к телу участки почвы.

— Есть следы! — сообщил он. — Рисунок нечеткий, будто подошва плоская, но размерчик похож на сорок третий. Я позже точно скажу, замеры сделаю. И задний срез подметки скошен. По общим признакам — следы как на месте убийства Тетеркина.

Алексей кивнул местному криминалисту:

— Щелкни на свою камеру следы.

Тот снял с шеи «Зенит». Сделал общий снимок, узловой и детальные — отдельно каждый объект с масштабной линейкой. После чего Катков выбрал наиболее четкие следы, обозначил их колышками, воткнув по обе стороны от каждого отпечатка, и распорядился:

— Можно подходить, аккуратнее только с этими следами, где палочки воткнуты, — затем повернулся к криминалисту. — Сделай гипсовые слепки. Как я учил. Помнишь?

Местный кивнул и бросился выполнять указание. А мы приблизились к телу. Штольц в резиновых перчатках начал ощупывать труп, расстегнул одежду.

— Видимых повреждений нет, — заявил он через некоторое время. — Но на ощупь как ледышка, холодный. Сейчас измерю внутрипечёночную температуру.

Достал специальный прибор со щупом. Сначала замерил температуру окружающей среды, прибор показал 20 градусов по Цельсию. Сделал прокол под правым нижним ребром. Но дальше кожи щуп не пошел.

— Внутренности твердые, похоже, не оттаяли еще.

Что ни говори, а звучало это жутко.

— Это получается, его совсем недавно сюда принесли? — озадаченно спросил Горохов.

— Как максимум, вчера поздно вечером.

Шеф отвел меня в сторонку:

— Получается, что наш Сапожников никак не мог его сюда доставить?

— Похоже, что да, — поморщился я от досады. — Он уже в восемь вечера с дыркой в груди лежал в храме.

— А если судмед ошибся? — размышлял Никита Егорович, понизив голос до шёпота.

— Маловероятно. Обувь-то тоже не совпадает по размеру. Алексей обращал на это внимание.

— Ну тогда два варианта… — Горохов энергично растирал виски, будто пытался через них активизировать и мысли. — Либо наш подопечный ни при чем — но тогда откуда у него снимки? Либо…

— Либо он работал не один, — продолжил я за него.

— Скорее всего, — кивнул следователь, — у него есть напарник. Твою дивизию… А я уже производство по делу настроился заканчивать.

Нехорошая мысль вдруг пронзила мозг, я даже замер на секунду, пытаясь все взвесить.

— Ты что, Андрей Григорьевич? — шеф уставился на меня, заметив перемены на моем лице.

— Вы охрану выставили? — обеспокоено спросил я. — В больнице.

— Ну да, после нашего разговора об этом. Пока ждали выезда сюда, я позвонил местному начальнику милиции. Тот сказал, что постовой дежурит у палаты Сапожникова круглосуточно, еще со вчерашнего дня. Без нас догадались так сделать, молодцы.

— Один?

— Кто один?

— Постовой.

— А хрен его знает, я не уточнял. По мне, так одного вполне хватит, что ему тяжелораненый сможет сделать? Разве что матом покрыть — и то если очнется.

— Он-то ничего не сможет, а вот подельник?

— Бляха муха, — Горохов обхватил голову руками. — Об этом я как-то не подумал. Считаешь, что тот его выручать придет?

— Нет. Такого тяжелого транспортировать, все равно что убить.

— А что тогда? — следователь непонимающе на меня уставился.

— А если Холодильщик его убрать захочет? Сами подумайте. Чтобы Сапожников его нам не смог сдать.

— Логично. Тогда выходит, что это педофил в опасности?

Я резко кивнул.

— Да. Нужно усилить охрану. Проинструктировать, чтобы никого в палату не пускали, кроме лечащего врача и дежурной медсестры. Пускай их в лицо запомнят.

— Согласен, — кивнул Горохов. — Ты вот что, Андрей Григорьевич. Дуй-ка обратно. Поговори с местной милицией, чтобы второго человека немедленно выставили. С табельным, как положено.

— Я лучше сразу в больничку смотаюсь. Проверю, как там участковый бдит. Проконтролирую. Подожду там вашего возвращения. А вы, как вернетесь, распорядитесь, чтобы второго постового выделили. Я их там на месте проинструктирую как надо.

— Возьми нашу машину, а мы с прокурорскими назад вернемся, потеснятся, никуда не денутся, — одобрительно кивнул Горохов. — Труп еще долго описывать будем. Лесок близлежащий еще прочешем. Может, пока он тело волок, останавливался где-то передохнуть. Окурки поищем или еще что-нибудь подобное. Следы транспорта, опять же, на подходе к лесу. Сам понимаешь.

Я кивнул и, развернувшись, направился по тропинке к месту, где мы оставили машины.

Здание Цыпинской больницы расположилось в глубине проспекта им. Ленина. Трехэтажный корпус хирургии был окружен подобными же бетонными коробками, промежутки между которыми пестрели аллеями и пятнами начинающих зеленеть газонов.

Прошел через приемный покой. Светанув корками, выбил себе шлепки из задубевшего кожзама с намазюканным сверху инвентарным номером и накидку на завязочках из ткани в выцветшую полоску. Как я ни торопился, но амуницию пришлось тут же напялить на глазах грозной и ворчливой старушки в сером халате.

Вот и третий этаж. Над створками дверей со стеклянными вставками выведенная через трафарет надпись: «Хирургическое отделение. Посторонним вход строго воспрещен».

Распахнул двери и очутился в просторном, но сумеречном коридоре с запахом хлорки, капельниц и прочего йода.

— Молодой человек, вы куда? — дорогу мне преградила упитанная тетя, отважно выставив вперед футбольные мячи, выпирающие из-под белого халата в районе груди. Верхняя пуговица еле сдерживала «створки» выреза и, казалось, вот-вот оторвется и выстрелит в меня.

— Милиция, — торопливо бросил, я обходя буйки. — Где лежит Сапожников?

— Кто?

— С огнестрелом поступил.

— А-а… Вон, милицонерика видите в конце коридора? — медсестру махнула пухлой рукой. — Он как раз возле его двери и толчется.

— Спасибо, — я поспешил в указанном направлении и вскоре очутился возле молоденького лейтенанта, скучающего на банкетке в коридоре.

— Как задержанный? — спросил я его командирским тоном.

Летеха сразу понял, что перед ним человек из органов, и даже не соизволил спросить документов.

— Жив пока, — пожал плечами он, раздумывая, встать ему или остаться сидеть.

Я открыл дверь палаты, обернулся через плечо и сказал. — Лейтенант, а вот так впускать никого ты не должен, как меня сейчас. Почему удостоверение не проверил?

— Так вы же свой, — пролепетал милиционер. — Вроде…

— Откуда ты знаешь? Позже с тобой поговорю еще, — проворчал я и шагнул в палату.

В просторном помещении четыре кровати, но занята только одна. На ней лежит тело, голова накрыта подушкой. Что?! Бл*ть!

Я бросился к койке, опутанной трубками и проводками. Сорвал подушку и отшвырнул на пол. Лицо Сапожникова уже чуть посинело. Явно коньки отбросил, даже проверять не надо. Наша ниточка к Холодильщику оборвалась, не приходя в себя. Кто-то задушил педофила. Гребанный компот!

Я выскочил из палаты и сходу рявкнул на постового:

— Кто сюда входил?!

— Никто, — пролепетал тот, встав и прижавшись спиной к стене.

— Под суд захотел? Смотри! — я затолкал летёху в палату. — Его задушили подушкой!

— Как — задушили? — парень часто заморгал, будто собирался заплакать.

— Окончательно! Мертвый он, бл*ть! Вспоминай, кто здесь был?

— Да говорю же… Никого, кроме врача.

— Какого врача? Запомнил его?

— Нет.

— Так, может, это ты его прихлопнул? — зло прошипел я.

— Я даже внутрь не заглядывал, сижу здесь со вчерашнего дня.

— Как врач выглядел? Опиши.

— Да не запомнил я его, все они одинаковые. Халат белый, колпак, очки.

— Лицо разглядел?

— Мельком, но не вспомню, — голос парня дрогнул. — Сколько за сегодня их передо мной мелькало. Кто из них заходил, уже не смогу понять.

— Сиди здесь и никого не впускай. Даже врачей. Это место преступления. Понял?

— Ага.

— Не ага, а «так точно».

— Так точно. Простите, а вы кто?

На шум уже вышла тетя с «бидонами». Я поспешил к ней, так и не ответив летёхе. Не до него сейчас.

После коротких объяснений та раскудахталась, схватилась за сердце и кинулась кому-то звонить. Потом метнулась в ординаторскую, но время — обед, никого не нашла. После бесполезных метаний я снова остановил ее и спросил:

— Кто из посторонних сегодня был здесь?

— Только вы… — хлопала она глазищами. — Это же хирургия! У нас строго.

— Точно никого не было? — я сверлил ее испытующим взглядом. — Может, из другого отделения кто-то приходил?

— Ну, заходил один. Врач. Сказал, что Сапожников — его родственник близкий. Хотел сам удостовериться, как он.

— И вы его пропустили?

— Ну так он свой же, — медсестра сникла.

— Почему свой? Вы его знаете?

Теперь она уже не казалась этаким стражем ворот и непроходимым заслоном. Самая обыкновенная женщина, да еще и здорово растерянная.

— Нет, просто в белом халате был. Я подумала, из соседнего корпуса, из терапии пришел. Там у них текучка всегда, всех не упомнишь. Я хотела его к лечащему врачу проводить, он отказался, сказал, что просто глянет на родственника одним глазком. Я еще удивилась, но значения не придала.

— Как он выглядел?

— Да обычно выглядел, — пожала плечами медичка.

— Вспоминайте, — я еле сдерживал себя, чтобы не рявкнуть на медсестру, но сейчас ей и так не по себе, главное, чтобы она все вспомнила по горячим следам. — Послушайте… Возможно, это и был убийца. Это очень важно.

— Ой, божечки! Что теперь будет-то? — на глазах тети блеснули слезки. — Обычный такой мужчина. С вас ростом. Или ниже. Не помню точно. Ни худой, ни толстый. Интеллигентного вида такой.

— Почему интеллигентного?

— Ну, в очках. Под халатом рубашка и галстук.

— Особые приметы? Цвет волос, цвет глаз?

— Глаза за очками не разглядела, — пышка держала руку на сердце, будто давала клятву говорить только правду и ничего кроме правды. — А волосы не видела. Колпак же на голове. Он, может, вообще лысый был. Не разглядела я, простите…

— Ну, хоть какая-то деталь вам в нем запомнилась? Сможете описать для составления субъективного портрета?

— Для чего?

— Рисунка по словесному описанию.

— Не знаю, — растерянно пробормотала медсестра. — Наверное, нет… Но, если надо, попробую.

— Вспомните хоть что-нибудь. Я вас очень прошу.

Та на минуту задумалась — наклонила голову, смолкла.

— Вот что! — выдохнула, наконец, медсестра. — Голос его мне запомнился. Странный немного.

— Что с голосом не так? — с надеждой спросил я.

— Спокойный такой. Холодный. Грудной, как у диктора. Вроде вежливо разговаривал, а эмоций ноль. Не улыбнулся, не поморщился ни разу. Будто маска.

— Так, может, это и была маска?

— Да нет же. Что я, маску от живого лица не отличу?

— Однако вы лицо совсем не запомнили.

— Извините, а оно мне надо было, товарищ милиционер? Я же не знала, что так выйдет. Ох, мать моя родненькая! Как он меня еще не убил?

— А вас-то за что?

— А родственника за что придушил?

— Не родственник он ему. Зовите главврача. Будем опознание проводить. Пусть соберет персонал всех отделений. Посмотрите каждого, может, опознаете.

Опешив от того, что ей предстояло проделать, она еще немного покивала, а потом спешно ретировалась в сторону кабинета начальства.

— Да, конечно…

Хотя в душе я понимал, что толку от такого мероприятия не будет. Скорее всего, за жизнью Сапожникова приходил сам Холодильщик, а не работник больницы. Но и это еще нужно установить — порой приходится поохотиться как раз за ожидаемыми результатами.

Я подошел к столу, где рядом с корявой пустой вазой и потертым телефонным справочником стоял телефонный аппарат. Набрал «02»:

— Это капитан милиции Петров из межведомственной спецгруппы Горохова. У нас убийство в городской хирургии.

— Остолопы! — негодовал Горохов, брызгая слюной в телефонную трубку. — Главного фигуранта убили под носом вашего сотрудника! Да я на вас такое представление накатаю! На гражданку все пойдете! В хозяйство народное, коровам хвосты крутить!

Трубка жалобно оправдывалась голосом начальника местной милиции, но Никита Егорович не стал дослушивать, бухнул ее об телефонный аппарат с чувством и силой, как он это умел. От удара аж стол покачнулся, но корпус прибора выдержал. Такое ощущение, что в СССР телефонные аппарата делали из «бронированного» пластика, по крайней мере, для милиции.

— Бардак! — следователь чиркнул зажигалкой и шумно втянул дозу никотина, чтобы успокоиться, встал и принялся прохаживаться взад-вперед, раздувая щеки.

— Никита Егорович, местные, конечно, накосячили, — вступился я за них, — но не настолько, чтобы их увольнять. Он были не в курсе, что у Сапожникова подельник есть. Как и мы, впрочем, тоже.

— Да, знаю... — отмахнулся Горохов, щелкая пальцем по сигарете, за несколько сильных затяжек он уже успел обуглить ее на четверть. — Это я так... Для профилактики их продернул. Чтобы жизнь малиной не казалась и впредь начеку были. А то привыкли, понимаешь, лапшу на уши вешать. Между прочим, область трубит о снижении преступности. Все у них хорошо, бляха-муха. Вчера на заседании обкома руководство милиции било себя в грудь, что решения пленума ЦК КПСС конструктивно претворяются в жизнь в полной мере. А у самих под носом маньяк действует. А они про кражи куриц рапортуют, что, мол, все раскрыли и виновные наказаны. Нельзя так работать! Перестраиваться надо. Время сейчас другое.

Эх... Знал бы Никита Егорович, насколько он близок к веяниям ближайшего будущего. Уже буквально меньше, чем через два года, перестройка по инициативе человека с пятном будет объявлена новым государственным курсом. Приведет к распаду самой могучей державы и, фактически, превращению Страны Советов из единого государства в исторический регион.

Спасать Союз я не собирался. Это не в моих силах, я не тешил себя иллюзиями, что обрел вторую жизнь для таких вот великих дел. А вот пережить бардак девяностых и стать, например, министром МВД, чтобы попытаться не похерить все лучшее, что есть в системе, и не дать ей переименоваться в полицию — это перспектива вполне себе рабочая. Много реформ переживет милиция, и почти все они не пойдут на пользу. Много отличных и опытных кадров останутся за бортом службы, а ни их место придут безмозглые карьеристы.

Но Никита Егорович о подобном даже и не помышлял, а костерил местных и раздумывал над дальнейшими планами данного конкретного расследования.

С одной стороны, хорошая тактика — сделать местных виноватыми. Ведь потом использовать их на подхвате будет намного легче. Чтобы не родилось пресловутое представление от руководителя межведомственной спецгруппы — начальник милиции теперь на все пойдет и в помощи нам не откажет. Все, лишь бы загладить вину свою и своих подчиненных.

— Итак, что мы имеем? — начал размышлять вслух Горохов. — Человек, придушивший Сапожникова, в больнице не работает. Это факт. Медсестра и постовой милиционер никого из персонала так и не опознали. Получается, это был маскарад с очками, халатом и белым колпаком.

— Если Холодильщик способен перевоплощаться, — заметила Света, — то, возможно, стоит проверить актеров местного драмтеатра.

В театрах мы оказывались уже не раз, в местных и больших, и я знал, что там может быть своя атмосфера и свой «зоопарк». Но чтобы хладнокровный Холодильщик? Кто знает...

— Согласен, — кивнул шеф. — Шапито, блин... У нас, товарищи, не маньяк получается, а перевертыш какой-то.

— Возможно, у него есть еще и милицейская форма, — добавила Света.

— Это почему? — вопросительно уставился на нее следователь. — С чего такие мысли?

— Как-то ведь он всегда оказывается на шаг впереди нас. Откуда он узнал, что Сапожников в больнице? Мы это не афишировали.

— Возможно, он был с нами у церкви, когда брали педофила, — задумчиво проговорил Горохов. — Но там были все свои, вроде. Или нет? Так... Андрей Григорьевич, сгоняй в храм, поговори обстоятельно с попом. Раз он такой бдительный — может, он видел кого-то подозрительного рядом. А ты, Федор, проверь всех оперативников, кто с нами на задержание выезжал. Аккуратно только. Собери инфу, кто чем дышит. Особое внимание обрати на неженатых и разведенных, если есть таковые.

— Вы думаете, Холодильщик работает в милиции? — спросил Федя.

Наверное, Федя, как и я, удивился, как быстро теперь Горохов принимал в работу чуть ли не любые Светины предположения. Впрочем, не только Светины — просто Никита Егорович за время работы нашего отдела, конечно, понял, что возможно буквально всё, и надо обращать внимание на любые мелочи, кажущиеся подозрительными — без проверки-то поди угадай, какая из них окажется ниточкой к преступнику.

— Маловероятно, но надо проверить все возможные источники утечки информации.

— Тогда врачей скорой помощи тоже тряхнуть не мешает.

— Вот и займись этим, Федор. А ты, Алексей, дуй в морг, сиди над душой у них, пока заключение по неопознанному подростку вчерашнему не родят.

— Да, — кивнул Катков. — Но вскрывать завтра будут, тело еще до конца не оттаяло. А следы обуви я проверил. Провел трасологию, сегодня оформлю экспертизу к вечеру. Вывод в заключении такой будет, что следы, обнаруженные на месте происшествия по факту убийства Тетеркина, и на месте обнаружения неопознанного трупа подростка, вероятно, оставлены одним экземпляром обуви.

— Почему это — вероятно? — недовольно зыркнул на него Горохов.

— Категоричный вывод не могу дать, — развел руками Алексей. — Детали не отобразились. По общим признакам, размеру, форме подметки и каблучной части они совпадают. Но этого недостаточно для установления полного тождества.

— Еще что можешь сказать про преступника? Может, он хромой или косолапый? Ты же следопыт опытный. Досконально все проверил? Ничего не упустил?

— Как таковой дорожки следов не было, где такие особенности можно было бы вывести, — замотал головой Катков. — Следы отобразились хаотично, многие вообще в виде наложений. Будто он топтался возле трупов, а не просто так подошел и их бросил.

— Скорее всего, — вмешался я. — Он топтался, потому что укладывал тела. По особенному. По стойке смирно. Но знать бы еще зачем, и что это вообще значит...

— А это вопрос к Светлане Валерьевне, — Горохов посмотрел на Психологиню.

Та сидела и отрешенно грызла кончик карандаша, о чем-то размышляя. Услышав свое имя, отложила карандаш и выпрямилась, высказав свои соображения голосом авторитетной училки:

— Это похоже на некий ритуал. Но других каких-то знаковых элементов при этом нет. Ни символов, ни знаков на теле, ни каких-то посторонних предметов. Все выглядит, будто Холодильщик хочет что-то нам показать. Донести какую-то информацию.

— Какую информацию?

— Пока не знаю. Но подростки все были похищены в разное время, а из морозилки он стал их вытаскивать только сейчас. За последний месяц — три тела подбросил в лес. Это тоже что-то значит.

— Может, ублюдок с нами играет? — предположил я. — Чтобы показать, какой он неуязвимый. Вот и сыпет мертвыми телами, как тучка дождиком.

— Возможно, — кивнула Света, — Но тут нестыковка. Как он может с нами играть, если первые два тела нашли, когда нас и в помине не было еще в Цыпинске? Скорее всего, тут какая-то другая подоплека. К сожалению, материала для психологического анализа происходящего крайне мало, недостаточно. Хотя у меня есть кое-какие соображения, но я их сначала проверю.

— Ясно, — одобрительно кивнул Горохов. — Ну что ж, сообщите по готовности. Планерка закончена, работайте, товарищи.

— Бог в помощь, отец Арсений, — поздоровался я с попом, который усердно штукатурил стену храма вокруг центрального входа. Делал он это, не снимая рясы, измазав подол в глине и песке.

— Доброго дня, Андрей Григорьевич, — обернулся тот, не прекращая ловко орудовать мастерком.

— Что же вы один решили такое здание отреставрировать? Это же сколько лет уйдет?

— Вечером и на выходных прихожане мне помогают, — ответил священник. — А сейчас белый день, на работе люди. Так что, с божьей помощью, пока сам батрачу. Как могу.

— Вы тут подозрительного никого не видели в последнее время? Может, кто-то приходил к Сапожникову?

— Я уже рассказывал, что никто не приходил.

— Уверены?

— Я ведь каждого в лицо знаю. Тут чужие не шастают. Место особенное, для узкого круга.

Я еще постоял, наблюдая за его усилиями — и священника, кажется, это нисколько не напрягало.

— А Сапожников разговаривал с кем-нибудь из прихожан?

— Ни с кем, только со мной. Все переживал, что его найдут. Боялся слишком. Затуманили его душу бесы, угрозы высказывал, в каждом человеке врага видел, вот я сдуру и сдал его вам. Старый дурак, прости господи.

— Ну, почему сдуру? — пожал я плечами. — Вы все правильно сделали. Сапожников — преступник.

Высказался я, а про себя подумал, что пока единственно доказанным преступлением педофила является кража социалистической собственности с мясокомбината, а с причастностью к убийствам подростков — все очень мутно. Больше вопросов, чем ответов.

— Потому что не уберегли вы раба божьего Евгения. Сгубили его душу без права на покаяние. Но в том и моя вина тоже есть, — батюшка вздохнул и вытер рукавом лоб.

— А откуда вы знаете, что его убили? — насторожился я.

— Я все знаю. Много о чем люди говорят. От меня у них тайн нет. Уж так повелось.

— Можно я еще раз осмотрю комнату, где жил Сапожников?

— Так обыскивали же ваши уже ее?

— Может, что-то пропустили, — настаивал я. — Проверю свежим взглядом, так сказать.

— Смотрите, конечно. У меня секретов от служивых нет. Только я там уже прибрался малость. Выкинул все лишнее. Думал, после осмотра-то можно.

— Ничего, я все-таки проверю комнату еще раз, — я потянул массивную дверь и вошел внутрь.

Келью беглеца нашел не сразу. Пришлось опять поплутать темными коридорами. Чувствовал, что несколько раз прошел мимо. Но, наконец, повезло. Вот и комната. Самодельного топчана и бочки уже нет. Пусто. Сквозь серое, будто слюдяное оконце лучик солнца высветил на стене что-то черное. Я подошел ближе и охренел. Облезлая штукатурка на небольшом участке зачищена чем-то острым, будто подготовлена для чего-то. На относительно ровном и гладком пятачке размером с футбольный мяч начертан рисунок, выполненный, опять же, углем или сажей. Изображен человек размером с пивную кружку. В халате, в колпаке и очках, а в руках у него что-то массивное, чуть смятое. Твою мать! Да это же подушка!

Я стоял и хлопал глазами на пророческое художество. Кто-то нарисовал Холодильщика. Рисунок схематичный, корявый, но даже в таком угадывался медицинский халат на человечке. Стало немного не по себе. Расстегнул кобуру и, щелкнув предохранителем, поспешил на улицу.

— Отец Арсений, — спросил я попа, который так и продолжал возиться со стеной. — А когда вы там прибрались? В келье?

— Да вчерась еще, — ответил тот, спокойно, деловито размешивая раствор.

— Ничего в комнате странного не заметили?

— Нет, а что?

Ладно, не будем долго ходить вокруг да около.

— Рисунок на стене. Откуда он там взялся?

— Какой такой рисунок? — батюшка отставил инструмент, отряхнул руки, и мы вместе прошли внутрь храма.

— Вот, — махнул я рукой на зловещее художество, повествующее о последних минутах жизни Сапожникова.

— Бесовщина какая-то, прости Господи, — пробормотал поп и перекрестился. — Это повар, что ли, накалякан? Колпак, как у повара, и халат имеется.

Было заметно, что он здорово удивлен и совершенно точно никогда этого рисунка не видел. И был бы удивлен вдвое больше, если б знал всё то, что знал по делу я.

— Это врач, — заявил я. — Так вы говорите, что никто сюда не заходил? Из посторонних?

— Из чужих я никого не видел, — очень серьезно ответил тот.

— А из своих? — я смотрел на священника пытливым взглядом, ловя каждую его малейшую реакцию, вглядываясь в блеск лукавых глаз.

— Да мало ли кто мог сюда проникнуть? Тут запоров нет.

— А как мне найти ваших прихожан? Много ли к вам народу наведывается?

— Да, почитай, сотни две постоянных, остальные — как придется.

— Есть список или что-то подобное? Ничего такого не ведете? Может, журнал какой? — спросил я, уже понимая, что ничего такого тут нет и быть не может.

— Да бог с вами, это же не контора какая-нибудь, где тетрадь посетителей ведется, а храм божий, — поморщился батюшка.

— Ну тогда сами их фамилии мне назовите. Сможете? А я запишу.

— Я их только по именам знаю. Вот что. Приходите-ка лучше на воскресную службу. Сами с ними и поговорите. Только не пугайте народ. Дайте им сначала помолиться, свечки поставить, а потом, на выходе, и опрашивайте.

Я подошел к батюшке и дернул его за бороду.

Тот ойкнул, и на миг забыв про свой статус, ругнулся:

— Ты что творишь, ирод?

— Простите, у вас глина к бороде прилипла, — соврал я.

Священник недоуменно погладил черные космы:

— Ничего там нет.

— До свидания, отец Арсений, только рисунок не стирайте. Это вещественное доказательство. Отправлю криминалиста, он сфотографирует.

Я пошел к машине, размышляя о случившемся. Борода у попа настоящая. Хоть и отличается немного от волос. Те с проседью, а она иссиня черная, как воронье крыло. Может, на голове парик? Ладно, в следующий раз его ещё и за волосы подергаю. Надо бы пробить этого попика. Откуда он вообще здесь взялся? Говорит, что местный. Посмотрим, что за фрукт.

— Холодильщик всё-таки явно с нами играет, — задумчиво проговорила Света, рассматривая фотоснимки с новым рисунком из кельи, которые экстренно напечатал местный эксперт-криминалист.

— Такое ощущение, что он знал, что я пойду осматривать убежище Сапожникова повторно, — кивнул я. — И специально оставил нам послание.

Горохов осмотрел всех озабоченным взглядом, прищурившись от табачного едкого дыма, который лизнул его лицо:

— Думайте, товарищи, думайте. Откуда он мог про это знать? Такое ощущение, что это кто-то из своих.

Мы озадаченно переглянулись, даже немного обидно стало, что Горохов готов подозревать наш сплоченный коллектив.

Но он быстро поправился.

— Да я не про вас, а про местную милицию. Ну, или прокуратуру.

— А я вам сразу сказал, — кинул свои пять копеек Федя, — что Огурцов на маньяка похож. Ходит такой, всегда улыбается, а глазки холодные. Будто высматривает чего-то.

— Дался тебе этот Огурцов, — нахмурился Горохов. — Иван Петрович, конечно, себе на уме, но по параметрам своих габаритов никак нам не подходит. Как пояснила медичка, в больницу наведывался врач стандартной комплекции, без живота, щек и прочих излишков. А Огурцов напоминает колобка. Ноги короткие, такого ни с кем не спутаешь.

— Так он, может, живот втянул и под брюками ходули спрятал, — упорствовал Погодин.

— Какие ходули? — вскинул бровь следователь.

— Ну я в кино видел, как подростки во взрослых переодевались и на ходулях ходили.

— Федя, — цокнул языком Никита Егорович, — скажи еще, что Огурцов инопланетянин и может внешность менять, как Весельчак У.

— А вы тоже это кино смотрели? — обрадовался Погодин.

— Его все смотрели, а ты чушь несешь, — отрезал Горохов, но, на секунду задумавшись, повернулся ко мне и добавил. — Ладно, Андрей Григорьевич, проверь по-тихому Огурцова. Кем раньше был, круг общения, чем в свободное время занимается. Женат он или нет.

Я кивнул, а про себя подумал, что вряд ли это наш контингент, ведь Огурцов, как любой нормальный мужик, постоянно пялится на Светины коленки и пасет свой бесстыжий взгляд в вырезе ее блузки. Сразу видно — не извращенец. Хотя... Возможно, Холодильщик тоже не извращенец. Следов сексуального насилия на трупах не обнаружено, а Сапожников со своими пристрастиями тут может быть и ни при чем. Но почему тогда он убивает именно детей схожего возраста — и только мальчиков? Вот вопрос. Если разгадать эту загадку, тогда мотив станет ясен, и мы хотя бы сможем составить его примерный психологический портрет. А пока все наши поползновения напоминают потуги Сизифа. нам это не подходит — у нас бесконечности в запасе нет.

— Что с неопознанным трупом? — спросил Горохов.

— Пальцы я ему откатал, — ответил Катков, — дактоформулу составил, разослал запросы в информационные центры в область и в Москву. Ждем результата. Но вряд ли стоит надеяться, что они выстрелят. Если бы он ранее судимым был, тогда другое дело, а так — мальчишка ведь.

— Мы все возможности должны использовать, — кивнул следователь.

— А если нам его портрет по городу развесить? — предложил я. — Попросить помощь общественности в опознании.

— Ты что, Андрей Григорьевич? — Горохов аж руками замахал, противясь такой идее. — Как ты себе это представляешь? По всему советскому городу фотокарточку трупа ребенка на столбах клеить. Да нас за такие художества и с работы попереть могут.

— Сделаем его как бы живым, — настаивал я. — Пусть художник его портрет нарисует. Приукрасит чуть-чуть, будто он при жизни запечатлен. Мы портрет переснимем, размножим и распространим. А внизу текст, мол, если кому-то что-то известно о личности данного подростка, просьба сообщить в милицию. И наш телефон напишем. А то, что он мёртвый — об этом ни слова не будет. Никто же не знает, что он погиб. Личность-то не установлена.

— Гениально, Андрей Григорьевич, — потирал довольно руки Горохов. — Всякий раз удивляюсь твоей смекалке.

— Рад стараться, — улыбнулся я, а про себя подумал, что если бы был сейчас фотошоп, то я и сам бы мог лицо подправить, без всякого художника. Бывало, в прошлой жизни баловался занимательной программкой. Один раз взяли мы двоих гоп-стопников. Они, паразиты, в полный отказ пошли. Тогда я тому, кто послабже духом был, легенду задвинул, что, дескать не того вы, граждане грабители, человека бомбанули. Ведь потерпевший в криминальных кругах личность известная, и подельника твоего уже грохнул. И сунул ему фотокарточку его другана, только обработанную в фотошопе. Морда в крови и с трупными пятнами, как и положено покойнику. Тот чуть стул не обгадил и сразу весь расклад дал. Ну, а второго расколоть оказалось еще проще. Просто дал почитать ему признательные показания его трусливого подельника.

— Никита Егорович, — решил все-таки я добавить. — Что-то священник мне не очень нравится.

— Оно и понятно, — ухмыльнулся шеф,— мне он тоже не по душе. Мы люди партийные, а на опиум этот только народ ведется. А мы с вами, товарищи, атеисты.

— Да я не про это. Разрешите, я его в разработку возьму? Проверю кое-что...

— Есть веские основания?

— Пока нет, только интуиция.

— Лукавишь, Андрей Григорьевич, интуиция у женщин развита, а у тебя оперская чуйка. Разрешаю. Если что накопаешь, сразу мне докладывай.

— Это само собой, — кивнул я.

— Алексей, — я отвел криминалиста в сторонку. — Сгоняй в храм и сфоткай мне морду попа.

— Зачем это? — Катко выпучил на меня глаза.

— Надо. Потом скажу. Только фотай, как на паспорт. В анфас чтобы. Сможешь?

— Ты что, Андрей? Как я это сделаю? Скажу, чтоб замер, а то мне секретное фото сделать надо?

— Придумай что-нибудь, мол, приехал еще раз отснять рисунок в комнате Сапожникова. Скажи, что местные плохо отсняли, или пленку засветили.

— Это я могу, — закивал Алеша, — но как я батюшку-то щелкну? Он же не дастся.

— Так ты общий вид храма еще отсними, но чтобы он в кадр попал. Потом увеличишь, когда печатать будешь.

— Я попробую, — неуверенно пробормотал Катков, покрывшись испариной. — А Никита Егорович в курсе, что ты мне такие задачи нарезаешь?

— В курсе, в курсе, ты главное не оплошай. И постарайся сделать снимок так, чтобы отец Арсений вообще не догадался, что в кадр попал.

— Так для чего? — недоумевал криминалист.

— Мутный он какой-то, проверить его хочу...

— Думаешь, это он и есть — подельник Сапожникова? Тот самый Холодильщик? — от такой фразы Алексей даже рот рукой прикрыл, будто боялся, что его услышат.

— Хрен знает, — поморщился я. — Вроде не выходит. В больницу приходил человек в белом халате и без бороды совсем, а у этого она настоящая.

— Это ты откуда знаешь? — искренне подивился Алексей.

— Проверил.

— Как? Тоже незаметно?

Кажется, он начал думать, что я маг-иллюзионист, на людей морок навожу одним своим присутствием.

— Нет, конечно! Как можно за бороду незаметно дернуть?

— Слушай, Андрей, — Катков теребил пуговку на рубашке, застегнутую под самое горлышко. — Может, ты со мной поедешь? Отвлечешь его, а я вас и щелкну.

Я помотал головой.

— Поп хитрый, сразу поймет, что я не зря приехал — ведь я только что там был. Второй раз «дернуть за бороду» его не получится. Давай как-нибудь один. Про меня ни слова. Скажешь, что Горохов отправил. Делай больше снимков, на какой-нибудь он и попадет.

— Так и всю пленку извести можно. А почему его нельзя вызвать повесткой и сфотать официально? Пальчики откатать.

Очень уж не нравилось Каткову это задание, кажется, он готов был придумать что угодно, лишь бы за него не браться. Пришлось разъяснять, как малому дитяти, то, что он и сам бы понял, если б не дулся.

— Как ты себе это представляешь? — ответил я. — Уважаемого человека как урку на учет ставить? Тут основания веские нужны. И самое главное, говорю же, незаметно это надо провернуть. Чтобы он не догадался.

— А что будет, если он догадается? — в голосе собеседника сквозил страх.

Эх... Прав был Горохов, когда шутил — не получилось бы из Алешки маньяка, при любом раскладе.

— Много вопросов задаешь, Алексей. Бери свою «Смену», вперед и с песней. Только помни — незаметно надо. Чтобы объект как бы невзначай в кадр попал.

— Я лучше у местных «Зенит» возьму с широкоугольным объективом. Так его проще в кадр будет поймать.

Услышав команду Горохова, шоферюги кинулись вслед за попом. Мы с шефом вскочили в машину и рванули в объезд, чтобы встретить беглеца на выходе из леса. Если он в город собрался, то там, насколько мы разузнали за это время, только одна дорога проходит.

Но, естественно, мы никого не нашли. Батюшки, или кто он там на самом деле, и след простыл.

— Нужно ориентировать личный состав, — Горохов, не откладывая, нажал на гашетку автомобильной рации и связался с дежурной частью.

Дал им указания и словесное описание попа. Приказал немедленно бросить все наружные наряды в район города, где он примыкал к нашему лесу.

— Да без толку все это, Никита Егорович, — удрученно проговорил я, подруливая обратно к храму. — Не будет ведь Арсений по городу в рясе бродить. Скорее всего, он в леса подался. Возможно, у него там и шалашик на такой случай имеется. Подстрижется, побреется — и приметы эти псу под хвост, только путать будут.

— По горячим его возьмем, — пыхтел Горохов. — Это же обычный поп, а не диверсант.

Я промолчал, не стал спорить, но понимал, что попик совсем не прост и все предусмотрел. Возможно, он уже был настороже, когда Алеша заявился к нему вчера с широкоугольным объективом на «Зените». Таким объективом пейзажи снимают и панорамы разные, а не «наскальные рисунки». Ушлый богомолец мог уже тогда смыться, но выжидал. Хотел убедиться — придем или не придем. Но наверняка все продумал и просчитал заранее. Блин, чуял я, что человек он непростой, надо было его в воронок затолкать и наручниками пристегнуть, когда обыск делали. Но кто же знал, что мы подвал так удачно найдем! Такое даже я не мог предположить в самых смелых своих надеждах. А ведь мы так и не добрались разузнать, что там внутри!

От нетерпения я готов был выскочить из машины на ходу и броситься к подвалу. Но сначала пришлось остановить «Волгу», припарковав её поближе к крыльцу.

Тормознул резко, Горохов даже носом клюнул, но ворчать не стал. Самому, видно, не терпелось поскорее очутиться в храме.

Мы вылезли и торопливо зашлепали по ступенькам. Навстречу к нам вприпрыжку выскочил Катков, летел как растолстевшая лань:

— Никита Егорович! Вы куда пропали? Там такое!

— Что там? — пропыхтел шеф.

Собственно, мы не ждали от этого подвала ничего хорошего. Но, чтоб так удивить Каткова, особенно после сапожниковского погреба, там должно было обнаружиться что-то совсем особенное.

— Там подвал с оружием, — чуть дыша от бега, выдал Алексей.

— С каким оружием? — в голос воскликнули мы с шефом.

— Еще не смотрели без вас досконально, ждем. Ящики с ППШ, маузерами, ТТ, Парабеллум, вроде, имеется. Еще много всякого добра военных времен.

— А трупы? — непонимающе уставился на Каткова шеф.

— Какие трупы?

— Замороженные…

— Да нет там никаких трупов, и морозилок нет. Я же говорю, целый оружейный склад под храмом окопался. Будто не церковь это, а лагерь партизан.

— Нам только партизан не хватало, — Горохов глянул на меня с некоторым укором, мол, кто там недавно про наган в церкви заикался?

Мы поспешили внутрь. Вокруг лаза в подземелье собралась толпа людей в форме. Светили фонариками. Кто-то уже копошился внизу. Это были Звягинцев и Огурцов.

Мы с Гороховым спустились по приставной ржавой лестнице и очутились в комнатке с низким потолком. Стены залиты из бетона, видно, что не с военных времен, пол — простая земля. Запахло склепом и оружейным маслом.

— Аккуратнее, товарищи, — Горохов спустился с лестницы и направился к лежащим на земле деревянным ящикам с откинутыми крышками. — Пальчики свои не оставляйте на объектах.

Но прокурорских учить не надо было. Ящики они открыли аккуратно, потянув крышки через ткань носовых платков.

— Смотри, Никита Егорович, — призывно махнул рукой прокурор. — А наш отец Арсений, похоже, на войну собирался, ну или в крестовый поход. Тут стволов на целый полк.

В трех ящиках зловеще поблескивали тусклым воронением пистолеты всех мастей. Часть из них тронула ржавчина. Риски на рукоятках у многих стерты от частого использования. Было и несколько советских пистолет-пулеметов Шпагина.

— Старые стволы, — за нами протиснулся Катков в перчатках и взял из груды оружия «Вальтер». — Маркировка пистолета 1939-м годом датирована.

Он ещё покопался в груде оружия и заключил:

— Все произведены либо в военное время, либо незадолго до начала Великой Отечественной.

— Вижу, что раритет, — кивнул Горохов, борясь с желанием взять в руки и хорошенько рассмотреть какой-нибудь ствол, но без перчаток не рискнул.

— Может, здесь во время войны схрон был? — предположил следователь Огурцов. — То есть, это не обязательно отец Арсений причастен…

— Не было здесь раньше ничего, — уверенно заявил Алексей. — Стены подвала из современного бетона. Ящики тоже — не труха. Видно, что недавно сколочены, а вот оружие старое, но, судя по внешнему виду, оно вполне себе пригодное. Точнее смогу сказать в ходе проведения баллистической экспертизы. Без экспериментальной стрельбы окончательный вывод об исправности и пригодности оружия не смогу сделать.

— А может, склад был в другом месте? — продолжал выдвигать версии колобок, уж очень ему хотелось не впустую воздух сотрясать, а умные мысли высказывать, — а сюда позже перенесли.

— Нет, — снова оборвал его потуги отличиться Алексей, — вооружение разношерстное. Советского и германского производства. Сборная солянка. Скорее всего по отдельности стволы собирались. Знать бы еще, зачем они здесь…

— Ясно зачем, чтобы перепродать, — не унимался Иван Петрович.

— Не похоже, — вмешался Горохов, так и бродивший вокруг ящиков. — Реализовать такой нелегальный опт очень проблематично. Тогда зачем его складировать? Проще-то штучно торговать, но, судя по количеству оружия, оно тут давненько уже копится.

— Значит, все-таки крестовый поход, — ухмыльнулся Звягинцев. — Ну или государственный переворот. А вы не хмыкайте, товарищи. Понимаю, что со стороны звучит абсурдно, но нужно принять во внимание, что в наших местах полно таких «активистов», которые с головой не дружат и мечтают существующий строй изменить. Еще со времен войны недобитки окопались. Не всех их НКВД повязал.

Мы вразнобой покачали головами, силясь такое себе представить без всяких шуток и гипербол.

— Что делать с оружием будем? — Катков вопросительно уставился на шефа.

— Известно, что. Пальчики проверь. Посчитаем все. Опись составим, в протокол внесем.

— Это я и так знаю… А вот потом что? В Москву спецсообщением если доложим, у нас сразу стволы эти КГБ-шники заберут. Похоже, их стезя.

Кажется, “лекция” Звягинцева здорово его впечатлила.

— Баба с возу — кобыле легче, — проворчал Горохов. — Нам и своих дел по горло хватает. Холодильщика ловить надо.

Шеф сказал это, как отрезал — мол, снова всё начинать с нуля. Вот уже второй раз мы словно та баба у разбитого корыта, возвращаемся ровно к тому, с чего начали. Но я понял, к чему клонит Алексей, и вмешался в разговор:

— Никита Егорович, мне кажется — странное совпадение, что в одном здании прятался подельник Холодильщика и обнаружен подпольный склад оружия. Не верю я в такие совпадения.

— Что ты хочешь сказать? — шеф с интересом на меня уставился, почесывая лысинку.

— Мне кажется, тут все завязано. И поп, и Сапожников, и трупы подростков. Пока общей картины я не вижу. Но чую, что все это звенья одной цепочки.

— Паутина какая-то, — отреагировал шеф, но даже это звучало уже бодрее.

— Согласен с Андреем Григорьевичем, — поддакнул Звягинцев. — Сначала поп сдает Сапожникова, потом Холодильщик рисует послание в его келье, а потом мы находим вот это. Одно к одному.

Само собой повисло молчание.

— Мда… — задумчиво пробормотал Никита Егорович, прохаживаясь по подвалу. — Вы правы, товарищи. Возможно, это батюшка сам накалякал тот рисунок с врачом. Только не вижу логики. Опять ребусы, мать их за ногу. Что еще скажешь, Андрей Григорьевич?

Горохов смотрел на меня с надеждой, ждал, что я выдам приемлемую, удобоваримую версию происходящего, которая всех вполне устроит и восстановит логическую последовательность последних событий. Но чудес не бывает, и я развеял его ожидания, замотав головой:

— Вообще пока ничего предположить дельного не могу. Похоже, что это самое запутанное наше дело в карьере. Но одно могу сказать точно. Если шуму со стволами не поднимать, то, возможно, за ними кто-то придет.

— Как это? — развел руками Огурцов. — Поздно. Все уже видели, что за находка здесь.

Он кивнул по направлению к лазу, где мелькали лучики фонариков.

— Гражданских здесь нет, — продолжил я. — Понятые на улице толкутся. Стволы они не видели. Со всеми сотрудниками нужно провести обстоятельную беседу, чтобы держали язык за зубами. Информацию об обнаружении схрона — засекретить и оставить все как есть. Поп не знает, нашли мы тайник или нет. Он сбежал раньше.

— Если здесь не спрятано никаких трупов, зачем же он сбежал? — недоумевал Огурцов.

— Потому что далеко не дурак. Вчера к нему еще наш сотрудник приходил сфотографировать по-тихому его, чтобы габитоскопию провести. Уверен, что батюшка просек, что его для чего-то особенного щелкнули. И сегодня, когда мы нагрянули, он смотрел на наш кортеж, как на адовы колесницы. Совсем не обрадовался гостям. Вот и не выдержал, дал деру.

Огурцов задумчиво похмыкал.

— Что предлагаешь, Андрей Григорьевич? — Горохов уже догадался о ходе моих мыслей, но перебивать не стал.

— Стволы изъять по-тихому, вывезти незаметно, но чтобы ни одна душа больше об этом не знала. А здесь засаду выставим.

— Дельное предложение, — кивнул шеф.

— Не получится по-тихому вывезти, — замотал головой Звягинцев. — Экий объем! Куда мы их денем? Такой арсенал только в оружейной комнате милиции можно хранить, под семью замками. А там много глаз лишних. Начиная от инспектора по вооружению и заканчивая дежурной сменой. Боюсь, просочится информация.

Он еще раз покачал головой, настаивая — никак в тайне не удержим.

— Тогда здесь ящики оставим, — предложил я, понимая, что прокурор прав. Три ящика огнестрельного оружия — не пара ножичков.

— Рискованно все это, — задумчиво проговорил Звягинцев, — но пожалуй, вы правы. Другого выхода нет. Лучше оставить все как есть. Будто мы ничего не нашли. Ну, конечно, опись-то составим. Оформим все как положено, задокументируем.

— Убедили, — кивнул Горохов. — Тогда засаду будем выставлять из числа сотрудников, которые здесь присутствуют, чтобы уж лишних никого не привлекать.

— Об этом я с начальником милиции договорюсь, — заверил прокурор.

— Да я и сам могу с ним обсудить, — улыбнулся Горохов. — За ним должок числится.

Шаги приближались. В ночной тишине они казались особенно громкими, но в то же время вкрадчивыми. Кто-то протопал совсем рядом, по соседнему коридору.

— Куда это он? — прошептал Федя, навострив уши.

— Хрен знает, — тихо ответил я. — Судя по звуку, вроде, шарахается примерно в том месте, где комната Арсения была.

— Может, это он и есть?

— Тс-с, сюда идет.

Мы замолкли и затаили дыхание. Теперь была явственно слышна осторожная поступь, будто незнакомец двигался на ощупь или чего-то опасался. Он прошел мимо места, где спрятан схрон, даже не задержавшись возле него. Блин... Это плохо. Значит, про тайник он ничего не знает. Кто же ты, воин? Какого хрена тебя занесло глубокой ночью в полузаброшенный храм?

Темнота надежно укрыла наш закуток от посторонних глаз. Зато нам был виден прилегающий участок коридора. Смутно, конечно, в черно-серых тонах, но разглядеть человеческий силуэт, который прошел мимо, мы смогли. Он шагал неспешно, будто прогуливался или что-то разглядывал, выискивал. Рук, к сожалению, не видно. Есть там у него что-то из оружия или нет, не разберешь.

Звук шагов постепенно стихал.

— Щас уйдет, — шепнул с нетерпением Федя. — Уйдет ведь, гад... Брать его надо, Андрюха. Ну?

— Погоди, — осадил я его. — Там нет выхода, по-любому вернется. Скорее всего, осматривается.

— Осматривается он, без фонарика. Темно же вокруг, что там можно разглядеть?

— Значит, ищет что-то... — размышлял я вслух.

Если б знать, чего он хочет, что рыщет!

— Может, он забыл, где схрон распложен? — предположил Федя. — Вот и шастает?

— Одно ясно. Это точно не батюшка. Тот каждый уголок знает. Интересно, что за перец к нам пожаловал?

— Я же говорю, брать его надо, — ерзал на месте Федя.

— Тише, стволом не маши, а то пальнешь ненароком. И на меня его не направляй. Щас обратно пойдет, вот и будем брать его.

Я не ошибся, незнакомец вскоре побрел в нашу сторону. Силуэт снова проплыл неясным пятном мимо нашей каморки. Все... Работаем.

Я выскочил, едва силуэт исчез за проемом, и, включив фонарик, резанул вспыхнувшим лучом по спине.

— Стоять! Милиция! — гаркнул я, направив на незнакомца еще и ствол.

Тот от неожиданности подскочил на месте и обернулся. Я ослепил его фонариком:

— Руки поднял! Или стреляю! Ну!

— Не надо стрелять! — испуганно пролепетал мужской голос. — Я ничего не сделал!

Перед нами стоял мужик в штормовке и кирзовых сапогах, больше похожий на колхозника, чем на мафиози. Сложением неказист и сутул. Морда небритая и немного помятая, как у алкаша или геолога. Он поднял руки и даже для пущей убедительности пальцы растопырил, чтобы показать, что у него ничего нет. Но хрен его знает, что у него там под штормовкой. Нужно досконально досмотреть, с мерами предосторожности.

— Мордой к стене! — скомандовал я.

— Чего? — не понял тот.

— Я сказал, к стене подошел! Вот так... На колени встал! Руки на стену. Ноги скрестить.

Незнакомец неуклюже повиновался и принял неудобную для себя позу «зю», из которой он не сможет резко встать или выкинуть еще что-нибудь.

Я приблизился к задержанному и ткнул стволом между лопаток:

— Дернешься — пристрелю, чихнешь — пристрелю. Замри!

— Пожалуйста, не стреляйте! — нудел мужик. — Это какая-то ошибка...

— Заткнись, — шикнул я и кивнул Федору. — Обыщи его.

Напарник убрал свой пистолет в кобуру и подошел к нам. Обшарил карманы задержанного, похлопал по местам, где можно спрятать нож или другое оружие, выудил из штормовки пачку «Беломора», несколько рублевых купюр, мелочь и перочинный ножик. Замызганный складишок с логотипом Горьковского завода на оружие совсем не тянул.

После досмотра Федя завернул ему руки за спину и щелкнул на запястьях наручниками. Теперь можно и поговорить. Я поднял мужика за ворот и развернул к себе. На его обветренном лице читался страх.

— Да вы что, мужики? В чем дело? Я не вор...

— Кто такой? — холодно проговорил я.

— Гришка я, Ладошкин.

— Что ты здесь забыл, Гриша?

— К другу пришел.

— К какому другу?

— Известно к какому. К отцу Арсению, — пожал тот плечами, поморщившись, видно, Федя немного перестарался, и наручники передавливали запястья, причиняя боль при любом движении.

Ничего, потерпит. Смирнее будет.

— Ночью, по темноте? — я сверлил Гришу взглядом, полным подозрений.

— Ну, так не запрещено же к друзьям по ночам наведываться. Я как после смены освободился, так и пришел. Я тут на пивзаводе работаю.

— Зачем пришел?

— А зачем к друзьям ходят? Чтобы поговорить по душам. Выпить немножко.

— А водка где?

— Так у батюшки всегда стратегический запас имеется, ему прихожане подносят и самогон, и хлеб домашний. А что случилось-то, мужики. И вообще, где Арсений?

— В командировке, — буркнул я.

— В какой командировке? — вскинул не по-мужицки узкие брови Гриша. — Он же поп.

— А что, попы в командировку не могут выехать? Сбор у них какой-то в епархии приключился по административным вопросам.

— Странно, — сквасил недоуменную физиономию задержанный. — Меня он не предупреждал, что в отъезде будет. А можно мне наручники расстегнуть, пожалуйста? Уж слишком в кожу врезаются.

— Обойдешься, — отрезал я. — Стой здесь.

Я отвел Погодина в сторонку и прошептал:

— Ну, что думаешь?

— Хрен его знает, — пожал руками Федя. — Похоже, что правду говорит. Отпускать его будем?

— Отпускать никак нельзя, — замотал я головой. — Даже если он не врет, то сможет предупредить попа, что здесь засада его ждет.

— И что делать?

— Доставим в отдел, пробьем по базе, посмотрим, что за фрукт. Если чист, то составим какой-нибудь левый протокольчик по административке, свозим в суд, с судьей договоримся, чтобы суток пять ему хотя бы прописала. Пусть на казенных харчах немного посидит на всякий пожарный.

Сказать честно, думать про каждого я тоже не очень успевал. Но, может быть, и Ладошкину этому такое пойдет на пользу. Хоть под ноги убийце не попадется.

— Жестоко, — кивнул Федя, — но справедливо. Не фиг было по ночам шастать там, где не надо.

— И я про тоже.

Мы вернулись к задержанному.

— Ну, что, Ладошкин, поедешь в отделение.

— За что?

— За все хорошее. Признавайся, ты убил Кеннеди?

— Кого?

Я вызвал по рации группу прикрытия и приказал им забрать задержанного. Вывели его по-тихому к дороге и усадили в «Москвич». Гриша тихо стенал и сетовал на произвол милицейских органов. Но слова все-таки подбирал.

— Пусть Горохов с ним побеседует, — давал я наставления оперативникам. — Мужик вроде не при делах, но черт его знает.

После «этапирования» пленника мы с Федей вернулись в свою нору и продолжили нести боевое дежурство. Но до утра больше ничего не произошло.

Так пролетело два дня. Никто к храму, за исключением редких прихожан, не подходил. Паства наведывалась в дневное время, утыкалась в табличку на дверях, тихо крестилась, что-то бормотала под нос и возвращалась восвояси.

После двух суток дежурства мы с Федей, наконец, сменились, и я смог встретиться с нашей группой.

— Ты почему не отдыхаешь? — удивленно спросил меня Горохов, когда утром я вошел в кабинет, который выделили нам в прокуратуре. — Иди в гостиницу, отоспись.

Видно, синие круги под глазами и моя небритость вызвали жалость у шефа. Света поздоровалась и улыбнулась мне, но тоже как-то сочувственно. Я был рад ее видеть, даже больше, чем шефа и Каткова вместе взятых.

— На пенсии отосплюсь, — бросил я в ответ свою излюбленную фразу. — А сейчас работать надо. Что с Ладошкиным? Удалось что-нибудь выяснить?

— Да ничего, — стал отчитываться Горохов. — Заладил одно, дескать, не виноват я, просто мимо шел. Проверили его по месту жительства. Семьи нет. Живет с матерью. На пивзаводе характеризуется посредственно. Вроде не нарушитель трудовой дисциплины, но и особым рвением к социалистическим подвигам и выполнению плана пятилетки не горит. Соседей опросили, в быту нареканий особых не имеет. Иногда матом по пьянке старушек кроет, которые лавочку у его подъезда оккупировали, но ничего преступного в этом нет. Часто ездит на мотоцикле на рыбалку. Только рыбой, как принято у нас, никогда ни с кем не делится.

— Просто жадный, наверное, — предположил я. — Такой себе бирюк.

— Настоящий рыбак вылавливает больше, чем может потребить, — заметил Горохов. — Тогда куда он рыбу девает?

Света озадаченно подняла глаза на шефа — таких деталей, наверное, она не знала.

— Тоже верно, а мать что говорит?

— Ничего, кудахчет, чтобы сына ее отпустили, а рассказывать что-то про него отказалась.

Я постучал пальцами по столу.

— Странно, — я задумчиво поскреб отросшую щетину, не сиделось спокойно. — Будто покрывает. Значит, есть за что.

— Вот и я про то же. В общем, упекли мы его на всякий случай на десять суток, до лучших времен. Мутно пока со всей этой историей. Может, к тому времени что-то и прояснится.

Я задумался. Неоформленная тревожная мысль терзала мозг. Казалось, что-то я упустил. В сотый раз я прокручивал нашу встречу с Ладошкиным. Вроде ничего необычного, но где-то есть деталь, которая не бросилась в глаза сразу, и теперь колет сознание, как камешек — ногу в ботинке посреди дороги.

Стал размышлять и вспоминать все странности. Во-первых, он пришел к другу якобы бухать. Сам был трезвый (и не с похмела) и без водки. Допустим, у батюшки и вправду самогон припрятан — но никакого пойла мы в храме еще тогда, при проведении обыска, не нашли. Во-вторых, в его штормовке мне показалось что-то странным. Она в земле испачкана. Будто он валялся пьяный или яму копал. В-третьих — его ногти. Грязь под ними — чернее ночи, в контрастном свете фонарика я это четко заметил. Может, конечно, мужик неряха, но для работника пивзавода уж слишком «мазутные» пальцы, прямо как у слесаря-моториста. В-четвертых, когда мы его брали, Гриша сильно струхнул. Конечно, может, любой так испугается, когда на тебя в темноте два здоровых лба с пистолетами нападают. Но я же дал сразу ясно понять, что мы не грабители, а представители правильных органов. Каждая такая подмеченная мелочь в отдельности ничего не значит, но в совокупности рождает большой знак вопроса. Что за фрукт этот Григорий Ладошкин. И какого черта он делал ночью в храме?

Дверь распахнулась, и на пороге появился помятый Федя.

— О, — воскликнул Горохов. — И тебе не отдыхается?

— На пенсии отдохну, — небрежно бросил Федя уже знакомую всем фразу.

Шеф хохотнул в кулак, а Света с Катковым прыснули от смеха.

— А что смешного? — недоумевал Федор. Он своего от меня заимствования даже не заметил.

— Не обращай внимания, — улыбнулся я. — Ты лучше скажи, когда Ладошкина обыскивал, тебе в нем ничего странным не показалось?

— Да нет, вроде... — задумчиво пробормотал напарник, почесывая кончик носа. — А что?

— Вот так сразу и не скажу. Но мутный он какой-то.

— Да обычный мужик, вот штормовка у него странная.

— В каком это смысле? — насторожился я.

— Она вроде обычная, но карманы у нее внутренние огромные. Как будто он хлеб в магазине тырит и туда складывает.

— Почему хлеб? — заинтересовалась Света. — Крошки там были?

— Да это я так, пример привел просто, — отмахнулся Погодин. — Вы же просили странность вспомнить, вот я и говорю, что на фига такие огромные карманы иметь? Ясно-понятно, чтобы тырить продукты или пиво. Он же на пивзаводе работает? Ну, вот и подшил для этих дел.

— Или ничего не тырить, — задумчиво пробормотал я, — а скрытно что-то проносить.

Кажется, разрозненные детали «заговорили», складываясь в некую, пусть не совсем четкую пока, картинку.

— Что? — в один голос воскликнули шеф и Погодин. — Зачем проносить?

То-то и оно, что несут всегда в одном, всем известном направлении. Но не в этот раз.

— Так, товарищи, — начал я вещать в Гороховском стиле. — Есть у меня одна догадочка. Нужна розыскная собака и штормовка Ладошкина.

— Ну, штормовку мы хоть сейчас из КПЗ принесем, — кивнул следователь, — а вот насчет собаки договориться надо будет.

— Нам, Никита Егорович, не просто собака, а лучшая в городе ищейка нужна, — заверил я.

— Будет тебе лучшая, — кивнул шеф и потянулся к телефонной трубке. — Сейчас с начальником милиции переговорю.

Покрутил диск аппарата, послушал гудки:

— Алло, Василич! Горохов беспокоит. Привет! Да, пока все так же... Слушай, у тебя кинолог толковый есть? Ага, розыскная собака нужна. Лучшая! Есть такая? Ого... Отлично. Отправь кинолога в прокуратуру. С собакой, конечно, на черта он нам один? Все, спасибо, ждем...

Никита Егорович положил трубку и удовлетворенно потер руки:

— Обещался какую-то диковинную породу новую прислать. Сказал, что такая только в Москве и вот у них в Цыпинске есть. Наша новая отечественная разработка, так сказать.

Я скептически поморщился:

— Нам бы обычная овчарка сошла, ну, или терьер какой-нибудь. Лишь бы не пудель.

— Да какой тебе пудель, Андрей Григорьевич? — замахал руками шеф. — Я же говорю, советская разработка. Буржуи скоро от зависти умрут.

— А как порода-то называется?

— Не спросил я. Какая разница? — шеф поднял указательный палец в потолок. — Главное — нюх.

Через полчаса в кабинет робко постучали.

— Открыто, — крикнул Горохов.

Дверь распахнулась, и вошел старший сержант в полевой форме и изрядно потертых хромовых сапогах. От него пахло псиной и пылью. Сразу видно, настоящий кинолог, не отсиживается в кабинете, такой нам и нужен. Я даже разулыбался — но улыбка быстро сошла с лица.

За милиционером семенила колченогая собачуля откровенно не княжеского вида. Мелкая (мы ее даже не сразу заметили), не больше того самого пуделя, но вся какая-то кривенькая и несуразная. Ноги короткие, грудь узкая, хвост висит саблей, как у шакала. Морда чуть заострена, а глазки трусоваты. Ну точно шакал, блин.

— Это что за недоразумение? — у Горохова отвисла челюсть.

— Старший сержант Деревянко по вашему распоряжению прибыл, — вытянулся в струнку милиционер, а собачонка спряталась у него за ногой.

— Да не ты, — Горохов ткнул пухлым пальцем в шавку. — Что это за барбосье отродье? Где обещанная гордость нации?

— Виноват, не понял? — еще больше вытянулся старший сержант.

— Я говорю, где порода розыскная, которая передовыми советскими биологами выведена.

— Так вот же она, — Деревянко осторожно отодвинул ногу и подтолкнул вперед питомца.

— Ты издеваешься? Да это же шакал вылитый.

— Так и есть, советский гибрид шакала и ненецкой лайки.

— И как же это порода называется?

— Шалайка.

— Как-как?.. — брови Горохова встали домиком.

— Ну, гибрид шакала и лайки, сокращенно — шалайка.

— А нюх-то у этой шушлайки имеется?

— Не шушлайка это, — поморщился кинолог, — а шалайка. Легко запомнить, созвучно с «балалайка». Наше, русское все.

— Да что мне название, как в работе она?

— Это новейшая отечественная разработка. Шалайки обладают экстраординарным нюхом, а еще они неприхотливы и выносливы. Все это наряду с хорошей управляемостью позволяет их успешно использовать как поисково-розыскных собак. Их специально выводили для использования в СССР.

— Оно и видно, — ехидно бросил Горохов.

— Да вы не смотрите на ее внешний вид, — защищался кинолог. — Собака устойчива к любому климату. Как лайка, она способна работать при температуре до минус семидесяти, а как шакал — при температуре до плюс пятьдесят.

Я ехидно, правда, по себя, принялся размышлять, где у нее там тумблер с одной породы на другую переключается.

— Не думал, что шакалы работают, — снова вполне себе вслух капнул ядом Никита Егорович. — Ну что ж... Поглядим в деле на твою балалайку. Смотри, чтобы не подвела...

На поисковое мероприятие выехали не всем составом нашей группы. Кинолог оказался безлошадный, и его вместе с «балалайкой» пришлось разместить в служебной «Волге». Я сел за руль, Горохов на переднее сиденье, сзади Погодин и Деревянко с собакой. Салон вмиг наполнился запахом псины, репейника и вольного ветра. Пришлось сразу опустить стекла, но это не слишком помогло.

— Что будем искать? — поинтересовался кинолог.

— Пока сам не знаю, — задумчиво ответил я. — Все, что подозреваемый мог принести к храму. Нужно обыскать окрестности. Справитесь?

— Конечно, — самоуверенно кивнул Деревянко. — Мухтар гвоздь за километр найти может.

— Прямо уж за километр? — скептически бросил Горохов.

Его, видно, сильно задело, что ему какой-то неликвид для работы подснули. Выглядела, конечно, собачка не бравой овчаркой голубых кровей, ну а с другой стороны — нам ее не на конкурс красоты везти.

— Это порода на самом деле была выведена для проведения судебных одорологических экспертиз как собака-детектор, — ответил старший сержант.

У него как раз голос был ровный, без всякого раздражения и ехидцы. Настолько ровный, что хотелось ему позавидовать по части выдержки.

— Каких экспертиз? — фыркнул шеф. — Нет таких судебных экспертиз. Я бы знал. Мы как-то в семьдесят восьмом году с Андреем Григорьевичем применяли метод одорологии для изобличения преступника, но в рамках отдельно взятого следственного эксперимента.

Шеф глянул на меня с некоторым уважением, что, мол додумался Петров раньше них такое применять. Будто будущее криминалистики предсказал.

— Уже есть такой вид экспертизы, — торжественно заявил кинолог. — В этом году товарищ Сулимов, это кстати он шалайку и вывел, во ВНИИ МВД СССР совместно с химиком Старовойтовым впервые применил идентификационное исследование по запаховым следам. Скоро такие экспертизы на поток встанут.

— Хм-м, — шеф удивленно развернулся и глянул на собеседника через плечо. — А как же суд такие результаты принимает? В процессуальном плане?

Лед недоверия, кажется был сломлен. Деревянко все так же ровно, с готовностью отвечал:

— В экспертном заключении все научно обосновано, и расчеты соответствующие представлены, которые получены в ходе обработки результатов. Там всё серьезно. На этапе экспериментального исследования выборку делают минимум три собаки-детектора. Исходный образец подозреваемого сравнивают с запаховыми следами, изъятыми на месте преступления. И суд в этом году принял результат экспертизы в качестве доказательства. Я просто стажировался в Москве по своей линии и немого участвовал в подготовке таких собак.

Слушая рассказ кинолога, я вспомнил, что в середине 1990-х по методике Сулимова был изобличён особо опасный рецидивист Михаил Устинович, совершивший двадцать одно разбойное нападение и четыре убийства. Но расцвет эпохи запаховых следов продлится недолго и немного подзагнется в двухтысячных в связи с появлением прогрессивных криминалистических методов ДНК-исследований. Сама одорология превратится в придаток биологических судебных экспертиз и так и не получит широкого распространения в регионах (как планировалось изначально), а будет, в основном, базироваться в головном экспертном учреждении, в Москве.

В общем, так и останется методом не для всех. Ну, сейчас нам от экспериментальности этого самого метода было только хорошо — вон с какой готовностью нам передовую собаку предоставили, а всё потому, что им надо случаи нарабатывать.

— Приехали, — я остановил машину возле храма.

Тишина и благодать. Только птички чирикают да где-то вдалеке собака брешет. Но я знал, что за нами наблюдают и внутри дежурят два человека из моей группы, задействованной в операции «Арсенал».

Выбрались из машины. Деревянко дал собачонке штормовку Ладошкина. Та воротила нос, будто ей мерзость какую-то предлагали. Но кинолог настойчиво пихал в морду тряпье и приговаривал:

— Нюхай, Мухтар, нюхай.

Собака тряхнула мордой, чихнула и нехотя шмыгнула носом вскользь по штормовке.

Кинолог удовлетворенно отложил штормовку в сторону и подтолкнул Мухтара вперед:

— Ищи, ищи...

Мы стояли возле машины и наблюдали. Сначала человек и собака обошли вокруг храма. Ничего. Затем увеличили радиус поиска. Бродили по окрестностям, постепенно отдаляясь от здания. Попутно Мухтар пометил пару кустиков? cожрал кузнечика и сорвал зубами травинку. В общем, радовался жизни в рабочее время.

— Мне одному кажется, — спросил Горохов, — что четверо взрослых мужиков просто приехали выгулять одного барбоса?

— Может, я ошибся, Никита Егорович, и ничего Ладошкин к храму не приносил, — попытался я защитить наши приданные собачьи силы.

— Только— похоже, мы об этом не узнаем. Даже если ты был прав, — скривился Горохов. — Смотри, Бобик наслаждается прогулкой. Надоело в вольере торчать. Вон, гляньте, сейчас за бабочкой рванет.

Мухтар действительно потянул кинолога в сторону, но не за чешуекрылым, а к зарослям шиповника. Я наблюдал, затаив дыхание, как будто спугнуть эту псинку новоиспеченного племени боялся.

— Здесь что-то есть! — крикнул Деревянко.

— Ну так посмотри, — буркнул в ответ Горохов, поведя лишь бровью, но оставшись стоять на месте и делая вид, что ему все как бы равно.

Временная оттепель между московским следователем и передовой кинологией, кажется, быстро закончилась.

— Не могу, там колючки, — ответил эксперт. И прежде, чем кто-то успел фыркнкуть в ответ, добавил, — в них собака не сможет работать.

— Что за шакал такой, — ухмыльнулся шеф, — который колючек боится.

— Не боится, просто нос — инструмент тонкий. Никак нельзя его повреждать и колоть.

В отличие от шефа, нам с Погодиным было очень интересно узнать, что в кустах. Мы на своих двоих поспешили к зарослям шиповника. В гуще колючек и правда виднелся неприметный сверток из мешковины. Сердце радостно ёкнуло. Бинго!

— Доставай, — скомандовал я Феде.

Тот самоотверженно стал продираться сквозь кусты, ойкая и тихо матюгаясь от царапающих руки шипов.

Вытащил находку и развернул на земле тряпицу. Перед нами очутились два пистолета ТТ. Массивные и угловатые, со звёздочками на щечках рукоятки.

— Что там? — выдохнул подскочивший к нам Горохов. — Отлично! Ну, Шарик, ну молодец!

Шеф прихлопнул в ладоши и потянулся погладить Мухтара. Но тот поджал хвост и, ощерившись, лязгнул зубами. Следователь еле успел отдернуть руку:

— Ух! Шельма кусачая. Сгинь!

— Извините, Никита Егорович, — оправдывался Деревянко, оттягивая поводок. — Это собака служебная, к ласкам от посторонних не приучена. Нельзя ее гладить, не положено.

— Да понял уже, — пробурчал Горохов. — Но за находку спасибо. Получается, что не зря товарищ Сулимов шакалов на собаках женил. При случае в Москве ему лично руку пожму.

Следователь повернулся к Феде:

— Организуй понятых, будем изымать находку, как положено.

Мерцание робких звезд чуть пробивалось сквозь ветки, наваленные на лобовое стекло замаскированного уазика. Сегодня мы с Федором заступили на дежурство по «Арсеналу», но в этот раз сменили свою дислокацию. Перебазировались в пост-машину, что была спрятана в леске, откуда открывался обзор на дорогу, ведущую к храму.

Было около двух часов ночи, но спать совсем не хотелось. Рваный режим работы в последнее время совсем смешал в моих биологических часах день и ночь.

— И долго мы так караулить будем? — ворчал Федя, кутаясь в ветровку. — Бр-р. Что-то я задубел.

Ночью сегодня прохладно, авто по понятным причинам мы не заводили и печку не включали.

— Еще пару дней подождем, и снимем, наверное, посты, а оружие из схрона заберем, — ответил я, вглядываясь в уныло-серую полоску грунтовки, что отсвечивала впереди, метрах в пятидесяти.

— Вот и я говорю, никто за стволами не придет уже. Только время зря теряем. Ждем кого-то.

Ждали мы, конечно, по долгу своей службы часто. Но в этот раз я разделял Федину тоску.

— Я думаю, что наша тайная операция уже вовсе не тайная, особенно в узких кругах. Наверняка кто-нибудь из сотрудников проболтался. Тот же самый Валера Шубин, например, мог.

— Запросто, — закивал Погодин. — Я служебную проверку читал по нему. Его, значит, с браконьерским уловом застукал рыбнадзор. Стали оформлять, а он, нет чтобы договориться по-человечески, мол, мужики свой я, в погонах, стал корочками махать и права качать. Представь такую картину маслом. Естественно, инспекторы на принцип пошли. Стали протокол по административке составлять на него, как положено, а он завелся, пистолет вытащил и пальнул в воздух. Но в итоге они его все равно оформили и по месту работы об инциденте сообщили.

Да уж, то еще дельце.

— Странный этот лейтенант, — я постучал ногтем по металлу приборной доски. — Вроде с виду деятельный такой, вперед всегда рвется, а замашки гопника... Как его еще с ментовки не поперли после такого?

— Я узнавал, — заговорщически проговорил Федя. — У той кадровички, которая все знает. Ну, которая тортики трескает. Она сказала, что кто-то за Шубина попросил очень настойчиво, чтобы его в органах оставили.

— Кто?

— А вот этого не знает, — Федя пожал плечами. — Она рассказывала, что начальник милиции сначала категорично был настроен на его счет, на партсобрании его прочихвостил даже, поднял вопрос об увольнении, а потом, через некоторое время, сам же свое решение и отменил.

— Странно, — я поерзал, ища удобные точки опоры на врезавшемся в спину сиденье уазика, уже сам скоро как сидушка автомобильная буду — такой же формы. — Кто бы это мог быть?

Федя тоже занимался всякой ерундой от вынужденной неподвижности — то рукой в потолок упрется, то пятку задумает почесать. Но руки из окна высовывать я запретил — нечего отсвечивать.

Хорошо, что у нас ещё не все разговоры переговорены были.

— Я Никите Егоровичу об этом доложил. Тот с начальником милиции поговорил уже, но ничего не узнал. Получил в ответ что-то в духе, мол, парень молодой, горячий, не стоит ему жизнь на корню губить и карьеру закапывать, якобы дали ему второй шанс с испытательным сроком. Может, поэтому он так в бой всегда рвется? Реабилитироваться хочет? А?

— Хрен его знает. Он, кстати, сейчас где?

— Так с участковым в храме дежурит.

— Приглядывать за ним надо, Федя, что-то он мне не нравится.

— Да с виду, вроде, нормальный парень. Не отлынивает никогда от дежурств, может, и правда сгоряча дров наломал? А мы про него уж выводы делаем.

Слишком долго помолчать мы не успели. На дороге показалась машина. Желтые лучи фар покачивались на кочках. Уже слышно урчание мотора.

— Смотри! Кажется, у нас гости, — Федя расстегнул куртку, лениво нащупывая кобуру. — Уазик вроде. Ага, точно... Бобик едет гражданский.

Я же схватился за рацию и утопил кнопку передатчика:

— Гнездо, это Василиск, к вам приближается автомобиль марки «УАЗ», как поняли? Прием.

Щелчок. Шипение, и через некоторое время послышался голос того самого Валеры Шубина.

— Принял, Василиск, к нам приближается машина.

— Внимание всем группам, — вещал я. — Готовность номер раз. Как слышали?

— Росомаха готов, — проскрежетала рация.

— Дрозд готов, принял, — повторил прибор уже другим голосом.

Я снова нажал на кнопку передачи:

— Дрозд, слушай приказ. Ноги в руки и мухой к храму. Встаньте пока на дороге метрах в трехстах на повороте.. Перекройте ее на всякий случай. Слишком не отсвечивайте и ждите дальнейших указаний. Как понял. Прием?

— Понял, блокировать дорогу и не приближаться к объекту.

— Зачем ты группу прикрытия к нам вызвал? — насторожился Федя. — Что мы, вчетвером, что ли, не справимся?

Я покачал головой, не отрывая глаз от дороги.

— Что-то на сердце у меня неспокойно, Федор. Лучше перестраховаться. Какого хрена они на уазике поперли сюда? Такое ощущение, что за ящиками. Багажник вместительный, да и удирать, если что, сподручнее по бездорожью, напрямки.

— Думаешь, это бандиты? — Федя стиснул рукоятку пистолета, который уже успел достать из кобуры и вертел в руках.

— Посмотрим сейчас...

— Кш-ш-ш! — громко захрипела рация. Раздались щелчки, треск, и сбивчивый голос торопливо заговорил:

— Василиск! Это Дрозд! Василиск, слышишь меня?!

— На связи Василиск! Говори! — рявкнул я, чуя неладное.

— У нас машина с проколотыми колесами. Мы не сможем к вам приехать! Как поняли?

Неприятный холодок пробежал по затылку, а оттуда мурашки забрались за шиворот. Твою мать! Началось!

— Ловите попутку и мигом сюда! — я так вдавил кнопку передатчика, что та хрустнула.

— Какие попутки? Ночь же!

— По х*р! Заберите машину у гражданских! Есть там подходящие?

— Нет, двор почти пустой, и машины пустые.

— Бл*дь! Свяжись с дежуркой. Срочно! Пусть высылают подкрепление. Все наряды бегом сюда. ГАИ, ППС, охрана. Прием!

— Понял, Василиск!

— Росомаха! — позвал я. — Росомаха, ответь Василиску! Прием!

В ответ тишина. Нехорошее предчувствие еще больше усилилось. Я отшвырнул переговорное устройство. То жалобно звякнуло о приборную доску и повисло на витом шнуре. Тем временем уазик погасил фары и уже подкатил к храму.

— Что сидишь? — крикнул я на Федора, вытаскивая пистолет. — Пошли!

— Так там их много, Андрюх... — пролепетал он, тыча стволом в сторону храма, где из черневшего уазика повысыпала толпа людей в неприметной темной одежде. Я пригляделся. Толком не разглядеть, сколько их, но точно не меньше пяти-шести человек. И как только они в одну машину поместились?

— Не ссы, прорвемся, — я распахнул дверь и тут же наткнулся на ствол обреза.

Дуло уперлось мне в грудь, я даже почувствовал сквозь одежду мертвенный холод металла.

— Спокойно, Курсант, не дури. Руки в гору, — пробурчал силуэт из рук которого торчало оружие.

Я замер, прокручивая в голове варианты событий. Но расклад один, только дернусь — и грудь разворотит заряд нехилого калибра.

Соседняя дверь распахнулась, и с той стороны машины уже двое взяли на мушку Погодина, наставив на него похожие обрезы. Федя пикнуть не успел, как его выволокли из машины. Судя по сдавленным крикам, напарника впечатали мордой в землю.

Меня хватать не торопились. Видно, опасались, что я что-нибудь выкину.

— Выходи из машины, — буркнул силуэт.

Голос знакомый, но лица не видно. Грубый рыбацкий плащ с капюшоном толстыми складками скрывал и фигуру, и голову. Вместо лица — черная яма будто. Дохлый полумесяц светит ему в спину, и ничего не разглядеть. Но откуда я знаю этот голос? Черт! И откуда «голос» знает, что я Курсант? Так меня здесь никто, вроде, не называл. Старых знакомых в Цыпинске не имею. А может, я что-то забыл? Просто не обратил внимание...

— Руки держи, чтобы я видел, — продолжал приказывать силуэт. — Вот так... Пистолет брось на пол машины.

Скрежетнув зубами, я отпустил ПМ, и тот брякнулся на продавленную резину коврика.

Выбрался из машины под прицелом обреза. Если сейчас двинуть по стволу сбоку, отвести его и убраться с линии огня, то можно попытаться обезвредить ублюдка. Но мои планы рухнули, когда подошли еще двое. Такие же плащи, морд не разглядеть. Либо сдохнуть, либо повиноваться.

Пока примеривался и кубатурил, неожиданно получил тычок стволом в живот. Желудок свернулся в трубочку, резанув острой болью, а в глазах сверкнули звездочки.

—С-сука, — процедил я и сполз на землю.

Чья-то нога припечатала меня тяжелой подошвой к земле, а в затылок уперлась холодная сталь.

— Замри! — скомандовал все тот же голос. — Или без башки останешься.

Бл*ть! Почему я не могу узнать этот голос? Где я его слышал?

Чьи-то руки скрутили меня и стянули за спиной запястья веревкой так, что кожа горела. Я лежал на земле, уткнувшись мордой в колючую прошлогоднюю траву. Боковым зрением увидел, как один из нападавших забрался в машину и перерезал провод рации. Вытащил ключ из замка зажигания.

—Пш-ш, — что-то со с глухим свистом зашипело совсем рядом.

Я чуть повернул голову и увидел, как другой нападавший пропорол колеса ножом. Вот суки! Грамотно сработали. Взяли нас тепленьких. Явно в деле сразу несколько групп. Жаль, что до Росомахи не докричался. Хотя, наверное, их тоже нахлобучили. Не зря же они с радаров пропали.

Бах! Бах! — со стороны храма бухнули два выстрела. Это же наших либо пришили, либо повязали. Судя по звукам — стреляли из табельного Макарова.

Все стихло. Кто-то связал мне еще и ноги. Через некоторое время со стороны храма послышался гул мотора. К нам подкатил «УАЗ». Скрипнул тормозами и встал.

— Бывай, Курсант, — выдал на прощание голос, и все трое погрузились в машину.

Я проводил их злобным взглядом, насколько мог. Как они туда поместились? Если уже было внутри, как минимум, пять человек. В багажнике ящики с оружием, наверное, уже лежат. Но уазик ещё и не столько вместить может. Знаю, сам проверял на себе.

Двери хлопнули, и машина тронулась. Я приподнялся из позы раненой змеи и посмотрел им вслед, пытаясь разглядеть номер. Хрен там! Номера скручены. Сама машина неприметного крысиного цвета быстро растворилась в ночной темноте.

Я с замиранием следил, куда она поедет. Если в город, то наткнется на Росомаху. Нашим тогда не поздоровится, неизвестно, что там еще в храме произошло. Живы ли ребята?

Но железяка свернула на заросшую дорогу и, ломая кусты, поперла куда-то через лес. Фух... Я выдохнул. Лучше пусть смоются, чем еще и нашу группу блокирования положат.

— Андрюха! Ты как? — сбоку послышалась возня.

Я повернул голову и увидел, как ко мне ползет, словно безногая ящерка, Погодин. Отплевываясь от травы, он наконец, добрался до меня.

— Жить буду, — требуху после удара в живот, наконец, отпустило. — Ты как?

— Да я в порядке, сам не понял, как меня так скрутили ловко. Я даже ничего сделать не успел.

— И не надо было ничего делать, — сказал я, уловив в голосе Феди оправдания и чувство вины. — Ты на мушке у них был, так же, как и я.

— Я не понял, Андрей... Это что сейчас было?

— Бандиты... Причем умело сработали. Все рассчитали.

— Получается, они ящики забрали?

— Не сомневаюсь. Давай-ка попробуй развязать меня. Ползи ближе.

— Как я тебя развяжу, когда у меня у самого за спиной руки стянуты?

Я извернулся и сел на земле:

— Ну, не лежать же нам просто так до утра. Спиной ко мне прислонись и попытайся достать до пут. А я тебя попробую развязать. Посмотрим, у кого узел слабже, того первым освободим.

Погодин, словно окуклившаяся гусеница, пытался изгибаться. Но со связанными ногами сесть ему удалось не сразу. Попыхтел, поплевался, но все же сел и привалился на меня.

— Черт, — прошептал он, вцепившись в мою веревку. — Узлы тугие, аж пальцы ломит. Сейчас прямо ногти сорву. Попробуй ты.

Я нащупал веревку на запястьях напарника, потрогал узлы. Вязка оказалась непростая, совсем не обывательская. Такие узлы либо рыбаки вяжут, либо... А хрен его знает кто. Не спец я по узлам, просто могу отличить профессиональную работу от «макраме».

После получаса потений, сопений и проклятий в адрес «рыбаков», мне, наконец, удалось развязать Погодина, сорвав ноготь и несколько раз ссадив ему кожу.

Федя стойко вытерпел, лишь иногда сдавленно охая. Освободившись, он развязал себе ноги, потом нырнул в машину:

— Андрюха, прикинь! Они пистолеты наши не забрали.

— Как не забрали? Ты меня развязывать будешь или так оставишь?

— Да щас. Погоди, я ищу что-нибудь острое.

— Ничего у нас такого нет.

— Вот, — Федя приблизился ко мне с пистолетом.

— Ты что, дурень? Стрелять по веревке вздумал?

— Нет, конечно! — надулся Погодин и вытащил магазин. — Вот этим зацепом я попытаюсь веревку растянуть.

План Феди удался, и вскоре я вздохнул полной грудью.

Подобрал свой пистолет и скомандовал:

— Погнали в храм. Надеюсь, наши там живы.

Пренебрегая осторожностью (вряд ли нападавшие вернутся), мы ломанулись в сторону здания. Вошли внутрь, гулко топая по каменному полу.

— Мы здесь, — коридор эхом донес приглушенный голос.

Мы поспешили в «дежурный закуток». Знакомая комнатка с раскладушками и перевернутым ящиком. На полу лежат два стреноженных тела, похожих на связанных тюленей. Связанных тюленей я никогда не видел, но уверен, что они выглядят именно так.

— Живы? — с облегчением выдохнул я, ища фонарик.

— Вроде! — в голос ответили «тюлени». — Только нас жестко связали. Все руки передавили. Развязывайте скорее, без пальцев останемся.

Я, наконец, нашел фонарик. Включил его и поудобней поставил на ящике.

— Там нож в сумке у меня, — сказал Шубин. — Для колбасы брал.

Я перерезал путы и освободил пленников:

— Где пистолеты?

— Они их в коридор отшвырнули.

— Здесь они, — крикнул Погодин, уже шаря за пределами закутка.

— Странно, — пробормотал я, потирая собственные покрасневшие запястья, — и у вас стволы не забрали... Рассказывайте, как дело было.

— Да что рассказывать, — беспомощно развел руками Валера. — Мы их ждали. Ты же предупредил. Со стволами притаились. А они будто знали, где мы спрятались. Подошли так, не таясь, и из-за стены чеку от гранаты нам в закуток закинули. Сказали, если стволы не выбросим к ним, то следующая будет не чека, а сама граната. Что нам оставалось делать? Мы и сдались. Для виду я пальнул, конечно, два раза. Но потом подумал, что жизнь дороже, чем орден посмертно.

— Не осуждаю, — кивнул я. — Ушлые ребята, все грамотно обстряпали. Брали нас всех одновременно.

— Они и ящики с оружием забрали, — проговорил Федя, подходя. — Я проверил уже. Пусто в схроне.

— Кто бы сомневался. А голоса вы их не узнали?

— Нет вроде, а что?

— Да мне один очень знакомым показался. Только твердый, как камень, а раньше был... Точно, бляха! Я вспомнил голос. Если добавить в речь богословия и убрать дерзость, то это голос Арсения.

— Попа? — воскликнули напарники.

— Точно, Андрюха, — Погодин аж подпрыгнул на месте. — Я же тоже его слышал. Если убрать приказной тон, то вылитый поп получается. И как я сразу не допёр?

— Нас что, епархия нагрела? — вытаращился Шубин.

— Нет конечно, это... — в последний момент я осекся, — не стал выдавать оперативные наработки группы Горохова. — Это были ребята посерьезнее. Явно не монахи.

— Да нет у нас в области таких группировок, — уверено заявил Валера. — я бы знал.

— Тут до Украины рукой подать, — сказал Федя. — Может, пришлые?

— Мда-а... Приехали Холодильщика ловить, — я с досады пнул обломок штукатурки, — а теперь еще бандитов вычислять надо. Что за город такой у вас странный? А, Валер?

Я пристально посмотрел на него.

— Нормальный город, — пожал плечами Шубин. — Обычный. По крайней мере, до вашего приезда точно таким был.

— Скверное дело, товарищи, — Горохов пыхал очередной сигаретой и качался на стуле. — Увели целый арсенал оружия из-под носа. Как вы такое допустили?

Я прокашлялся:

— Никита Егорович, нападавшие явно знали дислокацию постов и численность личного состава в группах. Думаю, что у нас крот. Поэтому оказать им должного сопротивления не удалось. Все было спланировано грамотно.

— Крот? — Никита Егорович хотел обласкать насекомоядное по линии его предков, но, взглянув на присутствующую Светлану Валерьевну, лишь фыркнул. — Кротов нам только не хватало. Так... С этого момента все операции планируем только узким кругом, с минимальным привлечением местной милиции.

— Согласен, — кивнул я. — Но крота бы тоже не мешало вычислить и его связи отработать. Он нас вывел бы на похитителей оружия.

— Получается, что в области работает банда с большой дороги? — шеф с силой вмял бычок в многострадальную пепельницу. — Что дальше будет? Масоны по деревням объявятся?

— Пока неясно, что за люди на нас напали. Но среди них точно был человек, который выдавал себя за батюшку в здешнем храме. Я не видел лица. Но голос узнал.

— Нда-а... Не получилось гада на живца взять. Дичь перехитрила охотника. Знать бы, что за дичь это такая и с чем ее едят, — Никита Егорович задумчиво мешал чай карандашом, тот глухо стукал о край кружки.

Шеф опомнился. Облизнул карандаш и схватился за чайную ложечку с потемневшим орнаментом на ручке.

— В общем, расклад такой... В Москву об инциденте пришлось сообщить, сами понимаете, пулемет в мешке не утаишь. Дело по обнаружению оружия в храме у нас местный КГБ забрал. Я все ждал, что из столицы прилетит разгромный приказ с требованием наказать всех причастных, но что-то его нет. Удивительно, будто они в наше положение вошли. Но такого обычно не бывает.

— Может, дали нам время реабилитироваться? — спросил Погодин. — Найти оружие?

— В том-то и дело, — Горохов отхлебнул чай, поморщился и добавил еще пару кусков рафинада. — Не было оттуда подобных указаний. Сказали только, мол, опростоволосились и хрен с ним, ловите маньяка, а этим конторские займутся.

— Нам же проще, — хмыкнул я. — Но лично я уверен, что Холодильщик как-то связан с псевдо-батюшкой. Найдем серийника, выйдем и на оружие.

— Или выйдем на оружие, — поддакнул Горохов, — найдем и убийцу. Будем работать в двух направлениях. Никогда еще наша межведомственная группа впросак не попадала. Казус этот надо срочно поправить, иначе нам карьеру, понимаете ли, поправят. Предлагаю не обольщаться этой вот добротой с верхов. Чую, это лишь затишье перед бурей. Огребем еще по полной. Итак, какие будут предложения?

Только мы нахмурились, думая над ответом, как в дверь постучали, и в кабинет закатился Огурцов:

— Доброе утро, товарищи, что-то вы будто приуныли?

Он хитро щурился и улыбался одним уголком рта, будто злорадствовал над нашими неудачами. Уж он-то точно всё прекрасно знал.

— И тебе не хворать, Иван Петрович, — буркнул Горохов. — Ты по делу или работать с утра не хочешь?

Колобок пропустил колкость мимо ушей:

— Я, между прочим, к вам с хорошими новостями.

— Оружие нашли? — насторожился Горохов и перестал качаться на стуле, оставив кружку.

— Нет. Не с такими, конечно, хорошими, но все же... Опознали труп подростка последнего. Это Кочкин Дима, 1972 года рождения. Тринадцать лет пацану на данный момент было бы. Сегодня из Москвы, из информационно-вычислительного центра МВД, ответ на ваш запрос пришел. Пальчики совпали по дактоучету.

— Ребенок был в базе данных МВД? — удивился Горохов.

— Он часто сбегал из московской спецшколы-интерната. Стоял на учете в детской комнате милиции. Родители погибли в автомобильной аварии пять лет назад. Поэтому его особо никто не хватился, но как без вести пропавший — числился. Но в Москве, конечно. Вот выдержки из розыскного дела, — Огурцов положил на стол Горохову подшивку листочков. — А тут он вообще, получается, не местный.

— А что же он делал в Цыпинске?

-— Да, далековато от Москвы, сложно случайно здесь очутиться.

— А вот этого никто не знает, как здесь очутился. Ведь родители в Москве жили. Но родом они из Цыпинска.

— Интересно... — Никита Егорович. — У него здесь другие родственники есть?

— Бабушка. Адрес в справке имеется.

— Отлично, — Горохов даже встал и похлопал по плечу колобка, на миг забыв о взаимной неприязни. От богатырских похлопываний Огурцов затряс брылями. На секунду скривился, но стойко принял знак уважения от нашего шефа.

— Андрей Григорьевич, — Горохов протянул мне листочек, все ещё вглядываясь в строчки текста. — Сгоняй, навести старушку. Так-с... Она 1906-го, это ей почти восемьдесят. Давай аккуратнее с ней. Береги ее психику. Она не знает, что внук погиб. Как бы сама от такой новости не загнулась. Вот что. Возьми с собой Светлану Валерьевну. Для надежности. Поговорите обстоятельно, скорее всего, Кочкин к ней и приезжал, иначе зачем бы он на дальней родине родителей оказался? Вот только почему она не сообщила, куда следует? Ее внук сбежал из спецшколы еще год назад. Странно.

— Постараюсь сохранить старушке жизнь, — кивнул я поглядывая на Свету, та уже складывала блокнот и ручку в сумку и косилась на меня.

Я тоже по ней соскучился. Столько времени пересекались практически только на планерках, а в гостинице — каждый по своим норкам.

— Садись за стол, — кивнула гадалка на потемневший табурет, плетеный из каких-то сомнительных прутьев, срезанных, наверное, с куста волчьей ягоды.

Я переминался с ноги на ногу, а в руках демонстративно сжимал блокнот и ручку.

— Как-то не верю я во все эти предсказания, — ухмыльнулся я, а про себя подумал, что все-таки теперь немного начинаю верить.

Чудес, как известно, не бывает. Но тогда каким хреном меня закинуло в прошлое? Об этом я в последнее время стал забывать и воспринимал уже как данность. Просто жил вторую жизнь.

Но ведь...

— Или боишься чего? — прищурилась на один глаз старушка.

Я уловил на себе недоумевающий взгляд Светы, она будто молчаливо вопрошала, почему я отказываюсь, ведь ясно, что контакт с гадалкой проще наладить будет именно так. Если дать понять, что согласились играть по ее правилам — да ещё и с энтузиазмом бы.

Я нехотя сел за стол. Хрен с ним, посмотрим, может, бабка и впрямь ясновидящая, и тогда ее можно будет использовать для поиска Холодильщика. Хотя советский милиционер так явно думать не должен. Но чем черт не шутит?

Ведунья, наконец, расположилась напротив и протянула через круглую столешницу мне высохшие скрюченные руки.

Я поморщился.

— Ну что застыл? Бери за руки, — приказала она.

Я осторожно сжал ее пальцы, но та перехватилась повыше и вцепилась в мои ладони, как коршун в цыпленка.

Я вдруг почувствовал неприятное тепло. Оно разлилось от кончиков пальцев по всему телу. Это еще что такое? Да ну на фиг, не может быть! Это просто кажется. Мне внушили, что-то должно произойти, и настроили на нужный лад. Как в том психологическом эксперименте с раскаленной монетой, которую нагрели автогеном на глазах у добровольца и приложили к его спине. Тот закричал от боли, хотя приложили-то ему другую, обычную монету комнатной температуры. Но одного не пойму, как на такое повелся я? Ведь всегда слыл человеком, который практически не поддается внушению.

Бабуля тем временем закатила глаза, смотрела вникуда белками. Что-то неразборчиво бормотала. Готов поклясться — изъяснялась далеко не на русском. Да и вообще языка такого я не припомню. Что-то гортанное и грудное слетало с ее кривых губ.

Глаза тоже захотелось закрыть, но я держался.

Тепло вдруг сменилось на озноб. Я почувствовал, как волоски на моей коже приподнялись, как шерсть оборотня. Перед глазами грязно-серая пелена. Я тряхнул головой, сбрасывая наваждение. Блин, это что, такой мощный гипноз, мать его?

Тряси головой, не тряси, а голос бабки теперь я слышал будто сквозь сон. Врешь. Не возьмешь! Никому не дозволено гипнотизировать майора Нагорного. Это я что, вслух сказал? Отчетливо услышал свою последнюю фразу, будто проговорил во всеуслышание. Так, надо заканчивать этот цирк. Я выдернул руки, но оказалось, что меня никто давно уже не держит.

В голове вмиг прояснилось. Надо мной нависла карга:

— Очнулся?

— Я всегда был в себе, — попробовал я поспорить.

— Ты двадцать минут как в трансе сидел, — обеспокоенно проговорила Света.

Быть такого не может! Я глянул на часы. Вот блин, точно отключился. Как так?

— Все нормально, — успокоила гадалка Свету. — Его нельзя было трогать, он сам должен был выйти оттуда.

— Как все прошло? — я попытался натянуть дежурную улыбку. — Как там моя линия жизни, или что там?

— Ты проживаешь вторую жизнь, — вдруг заявила бабка, снова пыхая трубкой.

Оставлять такое просто так было нельзя.

— Ну, это всем известно, — хмыкнул я, — что в прошлом каждый из нас кем-то был еще. Кто камешком, кто собачкой. Как там у индусов заведено? Реинкарнацией, вроде, кличется. Еще Высоцкий про это пел.

Я даже проговорил вслух незатейливые строчки из его песни о переселении душ:

«Быть может, тот облезлый кот был раньше негодяем,

А этот милый человек был раньше добрым псом».

Сколько длился поцелуй, целую вечность или лишь миг, я так и не понял. Я даже не заметил, как что-то задел на столе. Мы очнулись лишь когда о мраморный пол хрястнула пустая бутылка из-под вина, которую я нечаянно сбил. Брызги стекла отрезвляюще ударили по ногам.

Только тогда мы отпрянули друг от друга, будто школьники, которых застукал физрук в темном углу школьной дискотеки.

К нам подоспел официант сразу в учтивой позе с полупоклоном и поспешил заверить:

— Ничего страшного, я все уберу. Желаете еще вина?

— Нам хватит, — улыбнулась Света, в этот раз она не выглядела смущенной.

Серые глаза светились бездной, в которой сейчас хотелось утонуть. Она кокетливо улыбалась, поджав ножки, чтобы по полу свободно прошелся веник.

Чертова бутылка, такой кайф обломала... Как же не вовремя она брякнулась. Разбилась, как моя прошлая жизнь. Нет... В этой жизни ничего такого я не допущу. Если что-то и разобьется, то это будет просто бутылка. Как говорится, на счастье...

Мы еще сидели и болтали ни о чем. После поцелуя Света будто бы напрочь забыла меня расспрашивать. Мысли, что я не тот, за кого себя выдаю, сами собой улетучились.

К тому же Света, как человек науки, пусть и науки о людях, она никогда не сможет поверить, что я не из этого времени. Наверняка, как и принято у женщин, уже сама придумала мне оправдание и в него поверила. Пусть лучше думает, что я уникальный. Хотя, если и придется кому-то открыться о своей сущности, то я бы хотел, чтобы это была именно она. Но пока всё равно не готов признаться. В конце концов, гадалка сказала, что мне просто больше лет, чем выгляжу. Но не уточнила, что я из другого времени. Скорее всего, это тоже было за гранью ее понимания. Да и про вторую жизнь... Несложно поверить, что я как-то чуть не умер, вот вам и второе рождение.

Мы потанцевали под парочку медяков. Днем, кроме нас, этого никто не делал, но нам было все равно. Покачиваясь под неспешную музыку, Света уткнулась мне в плечо, я слышал, как она вздыхала о чем-то своем, но не спрашивал. Догадывался, что ее гложет. Слишком уж она правильная. Но это хорошо, хотя я не всегда так считал...

Разошлись лишь под вечер. Я проводил Свету до номера, хотел напроситься на чай, но сдержался. Знал, что в этот раз она может не отказать, а на утро будет сожалеть и корить себя — так только хуже. Все-таки замужем. Сапожник без сапог. Крутой психолог, а в себе разобраться не может. Впрочем, это дано далеко не каждому. В прошлой моей жизни, в двадцать первом веке, многие знакомые стали психологами лишь для того, чтобы разобраться в себе. Но у них так ничего и не вышло. Будучи даже успешными практикующими специалистами, они продолжали загоняться от личных проблем. Вот и Света. Пока не стоит на нее давить. Сама расставит ценности. Благо, лед уже тронулся, и в ее взгляде читалась некоторая растерянность, радость и еле уловимые огоньки подавляемой страсти одновременно.

Я шел по почти бесконечной ковровой дорожке и вспоминал то, что было лишь час назад. Что там она про свой брак говорила? Не клеится у них что-то? Кто бы сомневался? Со мной (хоть и по работе, конечно) она проводит времени больше, чем с законным супругом. Если трещина пошла, дальше будет больше. Что ж, подождем. А ждать я умею...

От таких мыслей захотелось затянуть душевную песню. Но горланить в коридоре гостиницы — это уже слишком. Если только, так и быть, намычать себе под нос мелодию про сердце, которому никак не хочется покоя.

— Коровин Михаил Пантелеевич, сорок третьего года рождения, — вслух читал Горохов предоставленные мной данные на потенциального подозреваемого. — Место работы — мясокомбинат. Забойщик скота. Очень интересно... Сапожников тоже оттуда. Такое ощущение, что на этом пресловутом предприятии сконцентрировались все извращенцы и маньяки области.

— То, что он маньяк, еще не доказано, — пожал я плечами, — но, думаю, стоит проверить. Это, как мы знаем, одноклассник Тетеркина, Ложкина и Кочкина. Единственный из класса, кто огребал от них на протяжении нескольких лет. Вполне мог слететь с катушек и впоследствии начать мстить.

— Ну так и мстил бы своим обидчикам, — Горохов покрутил пальцем у виска. — Зачем на детей переключаться?

— Судя по всему, — вмешалась Света, — у него цель — заставить их страдать. А не убить. Вот и отыгрался на их детях. Потому что это самое больное.

Горохов посмотрел на часы:

— Дуйте к нему на адрес и привезите сюда. Посмотрим, что за фрукт этот Коровин. Только аккуратно. Если он и есть Холодильщик, то так просто не дастся.

Исполнять приказ мы не спешили, нужно было еще подумать.

— Доставим его под видом проверки по хищению мяса. ОБХСС-ники ведь недавно выявили цепочку. Скажем, что к нему вопросы есть, — предложил я.

Горохов с одобрением кивнул.

— Вот это правильно, не спугните раньше времени, чтобы в окно не выбросился, как в семьдесят восьмом новоульяновский душитель.

Шеф открыл сейф и выдал нам с Федей пистолеты. Посмотрел на Каткова и приказал:

— С ними пойдешь.

— А я там зачем? — тот растерянно развел руками. — У меня и оружия нет.

— За руль сядешь. Так надежнее будет.

Катков облегченно выдохнул, узнав, что ему удостоена роль водителя и не придется участвовать в захвате потенциального маньяка.

Мы погрузились в служебную «Волгу» и выдвинулись по нужному адресу. Коровин проживал в общаге от мясокомбината. Это была старая панельная пятиэтажка почти без балконов. То есть, они были, но только общего пользования, с выходом в коридор. Почему-то в СССР общежития любили строить без балконов. Поэтому коридоры оказались загромождены велосипедами, бельем на веревках и полками с растоптанной обувью (видно, нормальную обувь жильцы все-таки опасались оставлять в коридоре).

Нужная комната оказалась на втором этаже, отчего я немного напрягся. Не очень люблю такой этаж при задержаниях, в случае чего, из окна можно сигануть и сбежать. А если еще и дерево под окном растет, то, считай, как черный ход в жилище имеется.

Я постучал в крашенную в цвет стен грязно-синюю дверь. Прислушался. Тишина.

Только ребятишки пробежали стайкой мимо, ловко ныряя под развешанными полотенцами и халатами и размахивая фанерными «пистолетами».

— Я первый тебя убил! — кричал один из них.

— Нет, я! Ты мертвый.

— Так не честно! Фашист!

— Сам фашист!

Играть в войнушки было принято, конечно, только за русских и за красных. Фашистами нарекали проигравшую команду. Потому что русские — не проигрывают.

— Вы к Мишке? — из-за мокрой простыни на верёвке материализовалась пухлобокая женщина в косынке и бесформенном ситцевом халате.

— Да, — спокойно улыбнулся я, притворяясь другом Мишки.

Не хотелось раньше времени палить свое ментовское происхождение.

— Так нет его, — тетя уперла руки в бока.

— А где он?

— А кто его знает. Уже два дня как нет. Сами можете проверить.

Тетя подошла и бесцеремонно толкнула дверь в комнату Коровина, та оказалась не заперта.

— У него и замок-то не работает, — пояснила соседка. — Уже полгода.

Перед нами оказалась стандартная комнатенка примерно в девять квадратов, с убогим убранством. У стены — панцирная кровать, застеленная тоскливо-зеленым покрывалом, уже изрядно размахрившимся по краям. В углу тусклый шифоньер с покосившейся дверцей, у окна непонятного вида стол, который изначально был письменным, но судя по резаным «ранам» на полированной столешнице, использовался как кухонный. Пара стульев, на полу вместо ковра потертый плед.

Что мне сразу бросилось в глаза, так это детская ветровка бежевого цвета, что висела на стуле. Скроена ладно, и материал, сразу видно, качественный. Явно заграничного пошива.

Я сразу представил, как из рукавов, должно быть, выглядывали длинные кисти щуплого, израставшего подростка. Как наяву.

Прочистил горло и недоуменно, но будто бы легко спросил:

— А что, разве у Михаила дети есть? Он мне как-то не говорил такого... — кивнул я на ветровку.

Тетя с любопытством толстой кошки занырнула в комнату и по-хозяйски схватила ветровку, осматривая ее с некоторым благоговением.

— Нет у него никого. Как сыч, один. А куртёшка добрая, Веньке бы моему такую. И размерчик что-надо.

Сказав это, соседка попыталась наглым образом смыться из комнаты с трофеем.

— Стоять, гражданочка, — я преградил ей дорогу. — Одёжку на место положите.

— Да на кой ляд она ему сдалась? — продавливала грудью дорогу соседка. — Я же говорю, нет у него ни детей, ни племянников. Чего добру пропадать? Похоже, что заграничная крутка. Явно где-то украл. Таких у нас не продают.

— Милиция, — пришлось вытащить ксиву, — куртку на место, а сами понятой побудете. И позовите еще одного человека.

— Ой! — соседка мигом повесила трофей обратно на стул. — Простите, я не воровка. Просто у нас так принято в общежитии — со всеми делиться. Мы по-простому живем. Я вот месяц назад Мишке трехлитровую банку капусты отдала. Так он банку, скотина такая, до сих пор не вернул.

— Ваши баночные дела решите потом без нас, а сейчас зовите второго понятого, мы обыск в комнате проводить будем.

— Обыск? — всплеснула руками тетя. — У Мишки? Давно пора. Мутный он какой-то. Себе на уме.

— А что в нем мутного? — насторожился я.

— Как — что? — Махала руками тетя. — Говорю же! Банку не вернул!

— Это понятно, а что еще странного в вашем соседе?

— Бирюк он, — не задумываясь, выпалила соседка.

— Это как?

— Да сыч, говорю же. Нелюдимый, на восьмое марта даже никого из женщин на нашем этаже не поздравил. Сидит себе в комнате после работы и не выходит почти. Ладно бы пил, так ведь не пьет. Мой Ванька сколько раз к нему заходил, опохмелиться просил, ни разу ему не налил. Я думаю, он шпион вообще...

— Почему шпион?

— Известно почему! Шпионы водку на дух не переносят. Они шнапс глыкают. Я в кино видела. Но нет в Цыпинске шнапса, вот он и насухую сидит один вечерами напролет.

И посмотрела на меня этак с вызовом — мол, вот, вы милиция, так мне же вам еще и объяснять приходится.

— Ясно, — вздохнул я, — идите уже за понятым, будем шпиона на чистую воду выводить.

— Я Машку позову, — тетя не по годам (и не по размерам своей увесистой тушки) бодро ускакала с радостным криком. — Маха, ты где? Мишка шпион оказался, как мы и думали!

Я поморщился. Вот блин, плохая была идея привлекать ее в качестве понятой. Но без них никак. Надо еще Горохову сообщить, чтобы сюда поспешил. Постановление на обыск комнаты Коровина у него уже заготовлено было на всякий пожарный, и Звягинцевым санкция, наверное, уже подписана. Благо прокурор всегда у нас под рукой и обитает всего на этаж выше.

Я еще раз оглядел комнату. Если Коровина уже два дня как нет, то он вряд ли вернется в общагу. Наверное, уже чухнул, что мы на след его вышли. Если он и есть Холодильщик, то просчитать наши действия легко смог. Ведь в больнице он нас ловко обставил. Так что, строго говоря, шум, который подняла соседка, уже ни на что не влияет. А если Коровин не маньяк, то тем более не влияет. Разве что на его репутацию.

Горохов прибыл через двадцать минут. Еще и Блинов за ним увязался. Местный прокурорский следак всегда интересовался ходом расследования, хоть мы и старались держать его на некоторой дистанции, но он твердил, что болеет за родной город душой, и поимка Холодильщика для него — дело чести.

К этому времени в комнату Коровина набилось слишком много понятых. Уже вечер, и праздные жильцы, кто вернулся с работы и не успел еще засесть за телевизор, карты и прочие домино с воблой, высыпали на шум в коридор, вытягивали шеи и пытались заглянуть в комнату Коровина. Полгода она стояла чуть ли неоткрытая нараспашку, и никому дела не было, а тут вдруг всем стало жутко любопытно, где проклятый шпион рацию хранит, шифровки и немецкую форму. Хотя все понимали, что форма должна быть американской, но это штука такая — как она выглядит, никто не знал, а вот немецкую из фильмов каждый представить себе мог. Правда, не возят с собой шпионы никакой формы, но советские граждане об этом далеко не все знали.

— Граждане любопытствующие! — выпихивал я с порога комнаты галдящих соседей, обсуждающих, что бок о бок столько лет жили с Мишкой и не знали, что он, паскуда такая, Родину продал за доллары (некоторые — с завистью). — Покиньте помещение и не мешайте следственному действию! Коровин никакой не шпион, проверка проводится в связи с хищением колбасной продукции с мясокомбината. Здесь нет ничего интересного.

Я захлопнул дверь, чуть не прищемив сразу два носа, и поставил часовым Погодина:

— Держи, Федя, ручку, чтобы открыть не смогли. Прямо орда какая-то.

А тем временем Катков уже отснял на «Смену» странную куртку, да ещё нашел под кроватью интересные ботинки сорок третьего размера. Подошвы истертые и без рисунка. С присохшей по краям землей слишком черного цвета. Такой грязи в городе нет, сами мы тащили на ботинках серую пыль и мелкий песок. Разве что в лесу.

— Опа! — Катков радостно извлек ботинки и помахал ими перед лицом Горохова и Огурцова.

От вида таких говнодавов те поморщились и отступили назад, а криминалист готов был расцеловать найденные чёботы.

— Это они! Точно они! — тараторил он. — Следы от таких же на месте обнаружения трупа Тетеркина и Кочергина были. Я же их сам замерял, это точно они

— Отлично, Алексей, — Горохов даже передумал закуривать и убрал пачку «Мальборо» обратно в карман пиджака. — Сделаешь экспертизу срочно, и прижмем гада. Теперь не отвертится.

— Но только на бумаге оно не так — там вывод будет вероятный, — немного удрученно пробормотал Катков.

— Ты же только что сказал, что точно они? — нахмурился Никита Егорович.

— Да... Но я же раньше уже рассказывал, что деталей в следах нет. Только общие признаки. Вот, как и здесь, подмётка скошена. И форма такая же. Я те следы уже наизусть помню, они мне сниться скоро будут.

— Мало доказательств, — задумчиво пробормотал следователь. — совпадение обутки по общим признакам — это не чистосердечное вовсе.

— Еще можно будет назначить в Москву почвоведческую экспертизу, — предложил криминалист. — Частицы почвы на ботинках налипли интересные. На месте преступления, вроде, такого же типа грунт.

— Изымай, Алеша, как положено. А потом подскажешь, какие вопросы ставить почвоведению или еще куда, — одобрительно закивал Горохов. — Экспертиза эта новая, еще не приходилось назначать.

— С семьдесят седьмого года ее проводят, — назидательно покачал головой Катков. — Нужно, Никита Егорович, использовать по полной все методы криминалистики. Что же вы так упустили?

— Не умничай, — по-хозяйски махнул на него рукой Горохов. И куртку упакуй детскую. Сдается мне, что курточка может принадлежать одной из жертв. Нужно будет вызвать родителей погибших подростков на опознание.

Горохов повернулся к понятым:

— Обратите внимание, товарищи, на обнаруженные улики. Распишитесь на бирках и в протоколе.

Тетки стояли, раскрыв рты и держались за сердце.

— Это что получается? — выдохнула одна из них. — Мишка не шпион, а убивец?

Конечно, весь наш разговор они слышали, хотя мы, конечно, и старались сильно не разглагольствовать, приглушать голоса. Как-то уже само собой при понятых так выходило.

— Не беспокойтесь, следствие разберется. А вас попрошу не распространять данную информацию.

— Да мы что? — пожали они враз плечами. — Мы ни-ни... Могила.

Горохов только ухмыльнулся в ответ, зная, что стоит нам только выйти за порог, как вся общага вмиг узнает, что Мишка Коровин не только американский шпион, но еще по совместительству душегуб.

Все-таки удивительно. Одна смерть — и порождает столько разных реакций и действий. Ведь сплетни или даже молчание — это тоже действие.

Ну, а мы здесь имели дело с несколькими смертями — и никто нам не гарантировал, что жутких находок больше не будет.

Я подошел к Каткову и взял у него детскую ветровку:

— Ты карманы обыскивал?

— Зачем?

— Всегда обыскивай, — я пошарил по куртке.

Во внутреннем кармане и вправду обнаружил что-то твердое. Извлек самодельную подвеску (или брелок) в виде сердечка, выточенную из какой-то коричневой массы, напоминавшей по структуре сосновую кору. В детстве я тоже часто изгалялся и вырезал из кусочков коры разные фигурки, так и сяк, шоркая их об асфальт. Кроме сердечка таким способом ничего не выточишь. Зато потом такие поделки можно девчонкам было дарить. На сердечке виднелась надпись, выполненная белой краской: «Витя».

— Смотрите, — я показал находку Горохову. — Витя — так звали Тетеркина. В первую очередь нужно показать куртку его родителям.

— Говори, — Горохов кивнул Погодину.

Мы буквально замерли. Федя приосанился и прокашлялся в кулак:

— Нужно искать морозилку.

— Это и так понятно, — поморщился Никита Егорович.

— Смотрите, — Погодин принялся растолковывать свою мысль. — Очевидно, у Коровина есть убежище, где он хранил трупы много лет. И оно должно быть в городе, не в лесу. Электричество ведь даже на многих дачах не проведено. По аномальному потреблению электричества мы и найдем его логово. То есть, нужно поднять в ЖЭКе все платежные документы и данные на прописанных. Там, где большая семья, понятно, что потребление большое. А там, где прописан один человек или вовсе никто не прописан, а за свет набегает кругленькая сумма, вот такие места и надо вычислять.

— Дельное предложение, — Горохов одобрительно закивал. — Вот только что, если он это электричество ворует? Ведь так ему гораздо легче замести следы.

— А! Да, бывает. Тогда дадим объявление в газету от имени ЖЭКа, что мол, уважаемые граждане. Если вы знаете, что ваши соседи воруют электричество, сообщите по этому телефону и получите вознаграждение.

Тут мы со Светой как-то хором покачали головами, а Горохов продолжал оппонировать Погодину:

— Нет... Не пойдет. У нас много кто у государства ворует. Страна такая, если не украл, значит, день прожит зря. Где мы столько вознаграждений наберемся? Знаешь, сколько найдётся «честных» граждан, которые захотят настучать по-соседски, да еще и за денежку? Нам зарплат своих не хватит, каждому платить.

— Запросим деньги на оперативные расходы, — не унимался Федя.

— Такие расходы нам не подпишут. А вот проверить аномальное потребление электроэнергии — все-таки нужно, мысль хорошая. Правда, идея, как бы это сказать, неспецифическая, работы не на одну неделю выйдет. Это же весь город перелопатить. Но мы тут местных подключим. Пускай проверяют, пока мы Коровина ловим. Все равно пока других зацепок нет.

Погодин слегка повеселел — всё-таки к нему прислушались, пусть и жизненные реалии не вполне были в согласии с его блестящим планом.

— Я вижу, что не дед Мороз, — процедил я. — Руки подними.

Валера не реагировал, будто не воспринимал меня всерьез.

Бах! — я сделал предупредительный выстрел, но не вверх, как полагается, а чуть левее уха Шубина, для острастки.

Пуля высекла искры о каменную стену у него за спиной. Звук в замкнутом помещении получился оглушительный. Резанул по перепонкам так, что я поморщился, а Валера от неожиданности схватился за голову. Может, это обманное движение, чтобы вытащить пистолет? Или ему действительно так хреново?

Я решил не рисковать и тут же двинул Шубина ногой в живот, пока тот стоял зажмурившись.

Удар получился чувствительный. Вложил я в него все свои восемьдесят плюс. Более легковесный опер отлетел к стенке, будто мячик, и сложился пополам. Что-то завывал и матерился. Не дав ему опомниться, я навалился сверху, перевернул его на живот и придавил к полу коленом. Приём прошёл, противник повержен.

Схватил за кисть и локоть и завернул руку, которую он настырно попытался просунуть под куртку. Вот падла, за пистолетом полез! На всё пойдет? Но не тут-то было. Я заломил сустав так, что слышно было, как он хрустнул, а Шубин завыл.

— Больно! А-а-а… Пусти!

— А я тебе говорил! Сам виноват, что руки не поднял, — прошипел я. — Не люблю, когда меня задержанные не слушаются.

— Почему я задержанный, я же свой…

Я пристегнул кольцо наручников на заломленную руку, стиснул скобой потуже запястье, чтобы подлец шевельнуть кистью не мог, завел за спину вторую руку, щелкнул другой дужкой. Есть. Теперь можно и поговорить.

Я встал, но подняться Шубину не помог. Тот кряхтел со скованными за спиной руками. Завозился на полу, постанывая, но просить или требовать ничего не стал. Извозюкался в земле и, наконец, встал.

— Рассказывай, — я кивнул на валявшийся на полу “Парабеллум” и заодно разоружил задержанного.

— Да что рассказывать? — хмыкнул тот, все еще кривясь от боли. — Нашел я этот пистолет раритетный. Хотел сообщение в дежурку сделать, и сдать, как полагается.

— Мне можешь не врать. Знаешь же, что не поверю.

— А мне ваша вера не нужна, — оскалился гаденыш, но при этом не переставал называть меня на «вы». — Главное, чтобы другие поверили. У вас на меня ничего нет. Вы это прекрасно понимаете.

— Ничего, — я плюнул ему под ноги. — Петренко найду, и по-другому запоешь. Так вот кто у нас крысой оказался. А я голову ночами ломал, как так батюшка у нас из-под носа арсенал увел? Будто знал, где мои группы засели. От тебя знал, сволочь.

— Не знаю никакого Петренко, — ухмыльнулся опер. — Уверен, что и он меня не знает. А к батюшке я отношения не имею. Его люди вообще-то в меня чуть гранату не швырнули.

— Ну, не швырнули же. Зачем в своего швырять.

Я смотрел на него из-под бровей, чуть набычившись. Я, по сути, всё про него знал, и он это понял. Но сдаваться не собирался. Даже брови так поднял, показывая, что угрозы не чувствует.

— Отпускайте меня, Андрей Григорьевич, — холодно проговорил Валера. — Ничего не докажете.

Мысленно я был согласен с ним. Петренко, скорее всего, вовсе не Петренко. Но отпускать я гада не собирался. Еще чего, может, и такси крысе вызвать? Схватил за ворот и поволок в свою машину, а в голове роились нехорошие мысли. Вспомнил, что Холодильщик всегда нас опережал на шаг. И в больнице подельника придушил, как-то сразу узнал, что Сапожников в реанимации. И рисунок этот в келье. Уж не дело ли это рук Шубина? Но нет. В больницу наведывался вовсе не он, а мужик возрастной и более фактурный. А этот еще худосочен. Даже если бороду приклеить, за матерого мужика не сойдет совсем. Такое не изобразишь.

Я довез оборотня до прокуратуры. Не останавливаясь ни на секунду и больше ничего не говоря, бесцеремонно затолкал в кабинет Горохова. Присутствующие с удивлением уставились на нас уставились. Ну, конечно, картина маслом. Два милиционера, один из которых — грязный и в наручниках, как жулик. Но жулик в “кандалах” мордой наглой обычно не светит, а вид имеет понурый и нарочито виноватый. А этот ухмыляется, будто по службе зашел в прокуратуру. Уверен, падла, что его скоро отпустят.

— Не понял? — шеф уронил челюсть, вытаращившись на нас.

— Никита Егорович, есть разговор, — бросил я с порога. — Давайте выйдем в коридор.

Я повернулся к Погодину и распорядился:

— Федя, последи за ним. Имей в виду, он теперь не мент, а преступник.

Присутствующие недоумённо переглянулись, никто и не посмел возмущаться моим командирским замашкам. Все понимали, что сейчас не до субординации.

Мы с Гороховым вышли из кабинета. Я поплотнее прикрыл за собой дверь.

— Что все это значит? — Горохов вытер лоб платком, потянулся за пачкой сигарет, но не нашел ее в кармане и поморщился.

Я рассказал шефу все в подробностях. С каждой минутой он мрачнел, озадаченно приглаживая редеющие волосы на макушке.

— Нужно, кровь из носу, найти этого “Петренко”, — закончил я свой рассказ.

— Не факт, что он даст против Шубина показания, — Горохов стал мерять шагами коридорное пространство, из соседних кабинетов доносился стук пишущих машинок, который весьма кстати заглушал наш приватный разговор. — Нет у нас на него ничего, Андрей Григорьевич. Только твой рапорт будет. Его слово против твоего. Сам понимаешь — дохлый номер.

— Еще пистолет незаконный есть, — добавил я. — Там его пальцы можно попробовать найти.

— Сам говоришь, что он скажет, будто нашел его. А про Петренко молчать будет. Оборвалась, выходит, ниточка.

Я раздраженно фыркнул.

— Дайте мне сутки, я найду этого черного копателя. А пока поместим лейтенанта в КПЗ.

— Сложно это обстряпать, все-таки сотрудник милиции, — Никита Егорович снова растерянно похлопал себя по карманам в поисках пачки «Мальборо», которую он оставил на столе в кабинете, но никак не хотел с этим мириться.

— Это подследственность местных, — продолжал вздыхать шеф. — Без скандала не обойтись, им придется в Москву докладывать. Вот если бы его к Холодильщику как-то привязать… Это тогда наше дело будет.

— Уверен, он как-то связан с маньяком. И батюшка тоже. Чую, все это звенья одной цепочки. Сами подумайте — подельник убийцы скрывался в храме у батюшки. Тот почему-то его сдал нам. Но при этом он оказался в одной банде с Шубиным. Тот скупал вместо него оружие.

— Что предлагаешь?

Я смотрел на Горохова и думал, крепко ли он мне верит? Ведь действительно — мое слово против Шубина. Раньше мы друг друга не подводили, хотелось надеяться, что так будет и сейчас.

— Договоритесь со Звягинцевым, я рапорт напишу, материал зарегистрируем, дело, конечно, пока возбуждать нет оснований, но что-нибудь придумайте с местным прокурором, как этого хмыря в клетке подержать. Иначе он вперед нас этого Петренко найдет, и тогда пиши пропало. Выпустим его, и ниточка к Холодильщику оборвется — возможно, уже насовсем. Ни в одном деле их не бывает слишком много, этих ниточек.

Сзади по коридору послышались шаги. Мы обернулись. Огурцов перебирал короткими ножками, еле их поднимая, будто они из свинца. Казалось, что колобок катится. Грустно так катится, и взгляд потухший.

— Что приуныл, Иван Петрович? — бросил в его сторону Горохов. — Пока ты тут воздух пинаешь по коридорам, мы в рядах местной милиции преступника изловили. Волка в овечьей шкуре, так сказать.

На наше громкое заявление Огурцов никак не отреагировал, лишь грустно вздохнул, намереваясь облегчить нам душу:

— Лидка моя, жена, на развод собралась подавать. Представляете? Ни с того ни с сего. Жили душа в душу. А тут на тебе… То-то я смотрю, в последнее время она где-то пропадает вечерами. Я все время на работе, а она по подружкам. Наверное, это не подружки вовсе были. Могло так быть или нет? Эх… Прошляпил я бабу. Все работа виновата.

Рогоносные дела Огурцова совсем сейчас были ни к месту, но куда денешься? Человеку сейчас не до нас, так что решили не посвящать его в произошедшее, а направиться сразу к Звягинцеву. Но Иван Петрович вдруг опомнился и спросил:

— Постойте. Кого вы там поймали? Что случилось?

У него даже выражение лица сменилось — как будто нашел силы и включил какой-то деловой режим.

— Шубина, местного оперативника, — не таясь, выдал Горохов.

Понимал, что без помощи местных по делу, официально не связанному с Холодильщиком, нам его не прищучить.

Мне пришлось снова повторить свой рассказ.

— Шубин, Шубин… — удивленно чесал лысину Огурцов. — Знакомая фамилия. А-а, так это не тот ли лейтенант, у которого инцидент с рыбохраной приключился?

— Он самый, — кивнул я.

— Точно, вспомнил… Материал по нему в прокуратуре был. Там ведь на грани превышения должностных. Со стрельбой из табельного и все такое. Можно было на уголовку натянуть, но… Сверху поступила команда все замять. В итоге — отказной материал, а Шубин отделался дисциплинарным взысканием. Я тогда Звягинцева “пытал”, что за блат такой у простого летехи. Так он только руками развел, и сказал, что ему самому приказали. Представляете себе? А кто приказал, так и не сообщил. Не доверяет мне шеф, — Огурцов снова увял, ссутулился и задумчиво пробормотал. — И жена мне не доверяет теперь. Эх… Что за жизнь пошла?

— Ну, ты не кисни, Петрович, — Горохов похлопал колобка по плечу. — Звягинцев вообще-то мировой мужик, а бабу новую найдешь. Ты мужик видный, и должность у тебя немаленькая. Жених завидный.

— Ну, вы тоже, смотрю, хоть и птица высокого полета, — саркастически прищурился Огурцов, — а не женаты.

Горохов на секунду скривился, будто вспомнил что-то неприятное из своего прошлого, но тут же натянул улыбку:

— Я, Иван Петрович — другое дело. На работе женат. Как, впрочем, и Андрей Григорьевич тоже. Ну, так что? Поможешь Шубина прижать? Займёмся делом?

Я вспомнил, как сам Горохов переживал, как это говорят, личную драму, и нырял в работу, скрываясь от последствий развода.

— Помогу, чем смогу, главное, чтобы Звягинцев добро дал. Пойдемте к нему вместе. Получается, что этот Шубин — будто перевертыш.

— Так и есть. Оборотень, — кивнул я. — Точнее, оборотень в погонах.

— Опа! — всплеснул руками Огурцов. — Хорошее название для таких людей. Это вы сами придумали?

— Можно сказать, что да, — учитывая, что на дворе восемьдесят пятый, авторство расхожей в будущем фразы можно оставить за собой. Все равно никто не запомнит, кто ее первым сказал, когда термин в народ уйдет и укрепится. С моей легкой руки сейчас это произойдет, возможно, гораздо быстрее.

В голове пронеслась тысяча мыслей, но пазл сложился. Теперь мне стало все ясно… Запутанные события последних недель вдруг стали понятны хотя бы отчасти.

Черненко Алексей Владимирович. Мой ГБшный Новоульяновский куратор, от которого мне удалось скрыть, что я попаданец. Это он меня в семьдесят восьмом устроил в милицию, якобы спасая от Гоши Индия. На самом деле, сделал он это из своих интересов, чтобы я был под присмотром и крутился в системе у всех на виду.

После судьба неоднократно нас сталкивала. И помощь ГБ-шника, который уже давно работал в Москве и перестал меня подозревать (хотя это как знать), не раз пригождалась. Этому человеку я доверял, хотя держал ухо востро. Вот и сейчас Алексей Владимирович оказался в курсе происходящего в Цыпинске и сам вышел на меня через своего человека. Надо было ему сразу сообщить мне о своих интересах в Цыпинске. Но у них там не принято делиться оперативными разработками с милицией. Мог бы в частном порядке посвятить, но, видно, ему это просто в голову не пришло — не работают эти ребята в команде со смежниками.

— Для чего были такие сложности с вывозом оружия? — спросил я конторского. — И как тебя теперь называть? Ты явно не отец Арсений.

Я не стал добавлять, что это-то я давно сообразил.

— Капитан госбезопасности Лаврентьев Борис Ильич, — представился псевдо-поп, выудив из потертого пиджака красные корочки. — Ты нам, Андрей Григорьевич, чуть всю операцию не сорвал.

— Предупреждать надо, — буркнул я. — Кто же знал, что поп работает под прикрытием. Куда дели настоящего отца Арсения?

— Батюшка тихо умер от диабета. Жил полу-отшельником, никто его даже в лицо не знал толком. Вот мое руководство и решило меня на его место поставить. Мордой я на него похож. А с патлами и бородой — так вообще не отличишь.

— Дай угадаю… Ты организовал скупку нелегального оружия у черных копателей, чтобы стволы не уходили в криминал, а оседали у государства. Так?

— От тебя трудно что-то утаить, Курсант, — ухмыльнулся капитан. — Не зря Черненко тебя нахваливал.

— Только одного я не пойму, почему вы не арестовали этих самых черных копателей? Даже я уже двоих видел.

— А зачем? Они все у меня под колпаком. Все задокументировано и зафиксировано. Если их вывести из игры, то на их место придут другие, такой круговорот игроков. И не факт, что эти новые сбывать оружие будут мне. Арестом своих «клиентов» я мог бы себя только скомпрометировать. А так они честно ищут стволы, а я их выкупаю. Мне доверяют. Много еще в здешних лесах такого добра. Вот руководство и решило почистить область от оружия таким способом. А когда настанет момент, что все выгребут, вот тогда всех этих копателей и накроем разом. Свернем лавочку, и не будет ни копателей, ни оружия.

Странно, но теперь его холодный, стальной голос меня совсем не удивлял. То ли в моей голове постепенно склеивалась вся событийная цепочка с его образом и ролью, то ли сам товарищ Лаврентьев, закончив с лицедейством, немного сменил тон. Хотя последнее — вряд ли.

— Умно придумали, — кивнул я. — Поэтому вы у нас арсенал увели? Чтобы батюшку, то есть тебя, не скомпрометировать перед копателями?

— Да. Представляешь, что было бы, если бы оружие попало в милицию? Весь город бы об этом гудел. После такого храм мои «клиенты” обходили бы за километр. Это пришлось бы нового скупщика внедрять вместо меня, новые оперативные связи нарабатывать, всё с нуля. Потеря не одного месяца, и не факт, что у нового так бы получилось войти в доверие к местным — впрочем, о чем-то таком мы сейчас и говорили, только с другой стороны. А так мы ящики забрали у вас по-тихому. Вроде бы оружия и не было вовсе.

Я помолчал, глядя для разнообразия вперед, на березу. Эх, только машину зря в консервную банку превратили.

— Теперь я понимаю, почему из-за такой оплошности, когда арсенал увели, нас Москва не взгрела. Горохов ждал разгромный приказ, да и я подозревал, что так должно быть. Но все как-то само собой утряслось.

— Как ты понял, последствий не будет. Я пока не у дел, по твоей милости, но в мое отсутствие Валера Шубин продолжал скупать. Но и тут ты вмешался. Как ты его только вычислил? Он в ментовке третий год, на хорошем счету, никто даже и подумать на него не мог.

— Я его считал крысой, или кротом, хоть как назовите. Но немного ошибся. Все гораздо гаже.

— Это как понимать? — поднял бровь Лаврентьев. В сочетании с поповской бородой это властное движение смотрелось довольно комично.

— Он ваш сотрудник, и как мент, я тебе прямо скажу, что нехорошо как-то в милицию внедряться. Не нравится мне это. Мы все должны играть в одни ворота. Но вас я понять могу. Он был вашими глазами и ушами. Ведь крыса все-таки существует. Среди местных.

— Валера хороший парень, — задумчиво проговорил капитан. — Но слишком старательный. Слишком много рвения проявлял в милицейских делах. В роль вжился.

В мозгу у меня сверкнуло, я только головой покачал от удивления. Ну, фокусники?

— Поэтому вы его немного приземлили в глазах местной милиции? — высказал я свою догадку. — Уверен, что его инцидент с рыбоохраной был спланирован. Чтобы рвение его разбавить немного негативом в плане служебной дисциплины. Шубин специально с инспекторами закусился. По твоему приказу.

Гэбэшник хмыкнул.

— Какой ты, Андрей Григорьевич, догадливый. Тебе бы у нас работать, а не в МВД прозябать, в тени Горохова.

— Тень тоже нужна. На солнце отдыхать хорошо, а не работать. И хватит меня агитировать. Я уже на этот счет высказывал свое мнение товарищу Черненко. Не думаю, что вы не в курсе. Тем более, насколько мне известно, «красных» вы не берете в свои ряды.

— Для тебя-то бы сделали исключение.

И, вроде бы, я и был своего рода исключением, но, надеюсь, совсем другим. Почему-то чем дальше, тем больше тяготил меня этот разговор.

— Спасибо, нас и здесь неплохо кормят. Так что насчет Валеры? Я прав оказался?

— Да. Только Шубин немного переборщил с рыбоохраной. В воздух пострелял из-за трех «пескарей». Но получилось убедительно. Пришлось нашему руководству вмешаться даже, чтобы его из органов не поперли.

— Теперь он считается “нечистым на руку” ментом. Как раз то, что вам нужно, — продолжал я. — Все, кто делишки темные проворачивает в милиции, ему доверяют. Своим считают. Меченый, вроде как.

— Да, Шубин ценный сотрудник, но после того, как ты его задержал, придется его переводить в другой город. После такого тут он уже будет вызывать подозрение. Кстати, Андрей Григорьевич, отпустить бы его надо. И как можно скорее.

Теперь, конечно, это и обсуждать было нечего. Всё-то у них продумано, всё на мази, только мне почему-то нерадостно.

— Это сделаем. Я рапорт свой перепишу. И Петренко, естественно, искать не буду — это тот, который ему «Парабеллум» сдал и меня привёл. Напишу справку, что, дескать, проверил всех Петренко, у которых жену Галей зовут. Но не опознал. Стало быть, имя вымышленное было. Зацепок нет.

— Петренко мы сами накроем, — заверил капитан. — Когда время придет.

Я всё-таки не выдержал:

— А раньше нельзя было меня во все это посвятить? Зачем была игра в кошки-мышки? Я ж и подстрелить тебя мог. Не раз. И Валеру.

Обвинить их в том, что они ставили в опасность нас, я, положа руку на сердце, не мог. Больно уж нежно они у нас тогда схрон увели.

— Сам понимаешь, инструкция. Но она не предусмотрела, что ты такой ушлый окажешься. Не встречал я в советской милиции таких. Ты больше на спецагента похож, — хохотнул Лаврентьев. — Американского. Вот Черненко и дал команду ввести тебя в курс дела, пока ты нам совсем карты не спутал.

— Работа такая, — пожал я плечами. — А Сапожникова ты нам слил, получается потому, что он глаза мозолил скупщикам? Когда в монастыре у тебя обосновался. Или помочь мне хотел?

Это мне было очень важно знать.

— И то, и другое, — ответил Лаврентьев, брезгливо поджав губы. — Этот извращенец поселился в келье и мешал мне работать. Да и вам, я думаю, пригодилась его поимка. Жаль, что его в больнице придушили подушкой.

— Это сделал его подельник, Холодильщик. Чтобы тот его не выдал.

— Ты уверен, что это был Холодильщик? И что Сапожников был его подельником?

— У Сапожникова нашли фотографии убитых мальчиков. Причем они запечатлены в голом виде.

— Вот извращуга, — капитан беззвучно плюнул в сторону. — А мне, гад, каялся, что в молодости самую страшную ошибку совершил. Получается, он и дальше продолжал темными делишками заниматься. Помогал Холодильщику. Но зачем? Какой мотив?

Спрашивал товарищ капитан с искренним интересом, так что я не стал от него ничего скрывать. Вдруг и правда поможет? И потом, скрывать и паутины плести — это их метод, не наш.

— Теперь уж не спросишь. Наш психолог утверждает, что четко прослеживается сексуальный подтекст. На фотокарточках убитых подростков обнаружены следы спермы. Медэкспертиза показала, что по групповой принадлежности системы АВ0 не исключается происхождение спермы от Сапожникова. Все просто — он помогал Холодильщику и получал взамен заветные фото.

— Чем же он мог помогать ему?

— Наш психолог составила примерный психотип маньяка и предположила, что у Холодильщика есть некие проблемы с коммуникацией в плане общения с подростками. А у Сапожникова, напротив — язык подвешен. Все-таки учитель в прошлом. Возможно, Сапожников, используя свои педагогические навыки общения с детьми, помогал заманивать жертв.

–— Интересная версия, — капитан потер горло, на котором все еще проступали следы от моих пальцев. — Тогда надо искать такого проблемного и ущербного. Кто разговаривать с людьми нормально не умеет.

— Коровин подходит на эту роль. Но тут палка о двух концах. Холодильщик не умеет находить контакт с подростками, а со взрослыми вполне может себе быть адекватным. Этого мы не знаем.

— Коровин? Это что еще за фрукт? Подозреваемый?

— Да. Работает забойщиком на мясокомбинате, — я вытащил из кармана фотокарточку подозреваемого и показал его конторскому.

— Ну и рожа, — ухмыльнулся тот. — Похож на маньяка. Ну или на извращенца. Чем живет? Пробили?

— На первый взгляд, ничего особенного. Со слов соседей характеризуется, как замкнутый и нелюдимый. Даже в пьянстве не замечен. Но самое интересное, он одноклассник троих отцов, у которых убили детей. В школе эта троица, которые теперь потерпевшие отцы, его изрядно доставала. Что еще? — после всего произошедшего голова отказывалась мне предоставлять сведения четко и ясно, как это бывало обычно, и свалила факты в кучу, будто мусор. — При проверке по месту жительства у Коровина нашли куртку убитого мальчика Вити Тетеркина. И ботинки под кроватью сорок третьего размера, следы от похожих обнаружены на местах убийств. К тому же почвоведческая экспертиза показала общность происхождения грунта, прилипшего к подошвам и образца почвы, отобранного на месте происшествия в лесу. В городе такой грязи нет. Вот так дела обстоят.

— Все сходится, — кивнул Лаврентьев. — Осталось только найти этого Коровина. Похоже, ваш клиент.

— В этом-то и сложность. В общаге он не появляется. Засада там еще, конечно, стоит, но, думаю, он туда уже не вернется. У него где-то должно быть убежище. Ведь где-то же хранились тела мальчиков в замороженном виде. Некоторые несколько лет! И вот сейчас мы проверяем высокое потребление электричества в местах, где прописано мало людей, либо вообще никто не прописан. Но толку пока нет. И вообще, мне кажется, что убежище убийцы не в городе. Где-нибудь в лесу. Вот только морозилке нужно круглогодичное питание. А электрификация даже не во всех прилегающих районах города есть. Некоторые дачные поселки без света до сих пор обходятся. Вот и не складывается у меня головоломка. В городе держать такую морозилку несподручно. Скрыть от бдительных соседей трудно. А в лесах электричества нет. Где может быть логово Холодильщика, ума не приложу. И самое главное, что Холодильщик знает о всех наших действиях. Играет с нами. Я сначала подумал, что рисунок в келье ты накарябал. Убийцу с подушкой в руке. Психолог говорит, что таким способом он самоутверждается. Дескать, вызов нам бросает и упивается своей безнаказанностью.

— Мда… — Лаврентьев задумался, почесал бороду. — Морозилка, говоришь, должна питание получать?

— Да. Тетеркин вообще три года пролежал в замороженном виде, и только сейчас его маньяк в лес выкинул. И позу придал странную. По стойке смирно. Что, товарищ Лаврентьев, думаешь?

— Есть у меня мыслишка, где может быть такое место. И от глаз людских далеко, и электричество имеется, — капитан чуть осекся, будто бы раздумывая, стоит ли посвящать меня в свои догадки.

В жизни наши ведомства редко открывались друг другу. Если только совместно планировали операции. Что тоже случалось не часто. Каждый тянул одеяло на себя.

— Говори… — я с нетерпением ждал любой зацепки.

Тот еще помолчал, всё взвешивая, и выставил указательный палец.

— Одно условие, Андрей Григорьевич, — все, что я скажу, должно остаться между нами.

— Я не против, вот только мне туда одному прикажешь идти?

— Я помогу. И Шубина подключим. Сам понимаешь, местной милиции и прокуратуре нельзя доверять. Кто-то явно сливает маньяку информацию.

— В этом я с тобой соглашусь, Борис Ильич. Вот только мы не местная милиция. Мы межведомственная спецгруппа. В своих коллегах я уверен, как в самом себе.

Я выразительно на него посмотрел, но будто натолкнулся на стену.

— А я нет. Черненко только за тебя поручился. Про остальных ни слова не сказал. Так, что не обессудь. Дай слово, что все останется между нами. Нельзя нам утечку информации на этот раз допустить.

Тьфу ты!

— Даю, — кивнул я.

— В лесу, километрах в десяти на юг, есть заброшенная метеостанция. Там есть автономный источник питания.

— Что за источник?

— РИТЭГ. Радиоизотопный термоэлектрический генератор — что-то вроде атомной батарейки. Небольшая, работает бесшумно.

— Небольшая — относительно чего?

В конце концов, первые сотовые телефоны тоже называли небольшими, а по факту ими можно было и череп проломить.

— Габариты позволяют перевозить её в кузове машины и установить буквально на своём дачном участке.

— Слышал про такие, — кивнул я, вспомнив, что подобные батарейки устанавливали в Союзе на маяки и отдаленные объекты. Редкая, выходит, вещица, но реальная.

— Такой источник может работать десятилетиями. Вообще-то метеостанция была создана в семидесятых, чтобы отслеживать лесные пожары. Но уже устарела. Выходная мощность РИТЭГа весьма невелика, примерно несколько сотен ватт, но для обслуживания морозилки-то вполне хватит. РИТЭГ не требует обслуживания. И я точно знаю, что он еще там.

— Почему его не утилизировали?

— Экономически невыгодно, проще засекретить и забыть.

— Могу себе представить. У нас всегда так. Хотя можно было бы, наверное, и умнее.

— Ну, умно или нет, а много таких батареек раскидано на Сахалине, Курилах и в Якутии. Большинство из них просто бросили.

— Где Якутия — и где Цыпинск, — задумчиво проговорил я.

— Здесь проводили испытания, это один из первых РИТЭГов. Но в серию, насколько я знаю, такие метеостанции не пошли. Все-таки есть опасность облучения.

— Нужно срочно проверить эту станцию. Выдвинемся завтра утром. Спасибо за помощь, капитан.

Я с легким удивлением наблюдал, как он разминает руки и плечи, будто к чему-то готовясь после нашей драки.

— Нет, — замотал головой ГБ-шник. — Прямо сейчас ехать нужно. Сам говоришь, что Холодильщик всегда на шаг впереди. Нужно лишить его этого преимущества.

— Темнеет, — я глянул в окно разбитой «Волги». — Как дорогу найдем?

— Дорогу я знаю. Раньше мы использовали станцию для проведения учений. Бывал я там. Отпусти Шубина, пойдем втроем. Никому из своих ничего не говори.

— Хорошо, — я выбрался из машины.

Борис последовал за мной:

— О нашей встрече тоже никому ни слова. Машину, скажешь, разбил из-за колеса спущенного. Завернуло.

— Целое же колесо?

Капитан подошел к заднему колесу и воткнул в него нож. С жалобным шипением «Волга» осела на правый бок.

— Километров пять на машине можно проехать по лесной дороге, а дальше пешком. Я за тобой и Шубиным заеду через час. Встречаемся возле площади горисполкома.

— Хорошо, — мы пожали друг другу руки, я развернулся и зашагал в сторону гостиницы, раздумывая, как объяснить теперь Горохову, что Шубина надо срочно выпустить.

Логичнее всего было бы все ему рассказать, но все-таки я дал слово. В шефе я, конечно, уверен, но вот в его окружении… Тот же Огурцов всегда подозрительно трется вокруг нашей группы Или прокурор Звягинцев — всегда в курсе всех наших поползновений. Нет… Пока придержу все в тайне. Лаврентьев прав. Нужно лишить Холодильщика возможности предугадывать наши действия. Надеюсь, на этой чертовой метеостанции мы найдем ответы на многие вопросы.

Я почувствовал как волоски на спине встали дыбом, будто шерсть у пса перед охотой.

Чтобы освободить Шубина, пришлось поднять прокурора Звягинцева. Никите Егоровичу долго объяснять ситуацию не пришлось. Обрисовал ему оперативно и в двух словах, и этого было достаточно. Хоть я и дал слово ГБшнику держать язык за зубами, но Горохов все-таки мой начальник. Хороший и надежный. Он мне доверял — и я не мог играть с ним в прятки. Прошли с ним огонь и воду. Если на то пошло, ему я доверял даже больше, чем себе.

Изумление на лице Шубина было неподдельным, когда дверь его камеры распахнулась и в проеме нарисовался я. Я подумал, что это самая искренняя его эмоция из всех, что мы могли увидеть. Ни страх в перестрелке, ни бравада после ареста не были такими настоящими.

— Ты свободен, — бросил я с порога.

Еще больше он удивился, когда я передал ему привет от капитана Лаврентьева и нарезал от его имени новую боевую задачу.

Валера внимательно слушал и кивал. Спесь как рукой сняло. Теперь передо мной ему незачем было притворяться гнилым ментом или, наоборот, доблестным служакой. Я ввел его в курс дела о некой метеостанции, которую нужно сегодня же проверить, пока “крот” не слил информацию о наших планах Холодильщику.

— Спасибо, Андрей Григорьевич, — сказал он, протянув мне руку. — Что поверили мне. Сам я не мог раскрыться, но теперь рад, что не считаете меня за крысу.

— Время покажет, — уклончиво ответил я, пожав в ответ руку.

Рано было нам благодарности друг перед другом рассыпать.

Вместе с Шубиным мы встретились с Лаврентьевым на условленном месте возле площади горисполкома. Тот поджидал нас на бежевой «Ниве». Одет уже не в мятый костюм, а в штормовку и брезентовые штаны, но борода всё та же. Вид смурной, взгляд напряженный.

Мы сели в машину.

— Стволы взяли? — спросил капитан, поправив выпирающую из-под куртки кобуру.

— Конечно, — ответил я. — И два магазина. Вот только Валера без оружия. С КПЗ на бал, так сказать.

— Добро, — кивнул «батюшка» и тронулся с места.

На «Ниве» удалось проехать по лесу немного больше, чем обещанные пять километров в сторону РИТЭГа. Машинка оказалась довольно мощная, хоть и жутко тесная. Но по ухабам ползла, как маленький танк. Недаром слывет внедорожником, не имея при этом рамы, а только несущий кузов.

Наконец, уткнулись в точку, где дорогу совсем стиснули елки. «Нива» уперлась в тропу, грустно урча двигателем, понимая, что ее услуги дальше не понадобятся.

— Дальше пешком, — скомандовал капитан.

С какого-то фига он считал себя старшим в нашей совместной операции. Ну и ладно. Главное, чтобы дорогу показал. В его интересах изловить Холодильщика. Пока в городе шныряет спецгруппа Горохова, его деятельность по выуживанию раритетных стволов, фактически, приостановилась. Возможно, конечно, что он помогает мне по другим мотивам. Но мне проще было считать так.

В лесу пахло сыростью, мхом и паутиной. Нехоженая тропа тыкала в глаза ветками, а ноги вязала ползучей травой. Впереди шагал капитан. За ним Шубин, я замыкающий. Иногда останавливались, и Лаврентьев светил на затертую до дыр карту. Мельком я увидел на ней штамп с чернильным грифом «Секретно».

— Почему эту станцию до сих пор не нашли ни грибники, ни охотники? — спросил я.

— Нет здесь грибов и охотничьих угодий, — ответил конторский. — Какой дурак попрется в чащу просто так? Да и заблудиться легко. Местность, как бы это сказать, монотонная, и лес сплошной стеной.

— А черные копатели? Они еще как в глубь забираются.

— Те, в основном, работают в той стороне, — махнул рукой на юго-запад чекист. — Ближе к границе с Украиной. Там были немецкие склады, которые партизаны когда-то растащили и в окрестных лесах оружие заныкали. Уничтожить его не смогли. Взрывчатки не было. Вот и попрятали. Думали, самим пригодится. Партизан фрицы потом всё-таки выбили, а оружие осталось.

До места пешком оказалось гораздо больше, чем обещал Лаврентьев, несмотря на героическую помощь “Нивы”. Тропа виляла, иногда совсем пропадала. Казалось, что мы шли на ощупь, но так или иначе каким-то чудом находили лазейку в чаще.

Я размышлял. Если логово Холодильщика там, куда мы идем, то как он оттуда трупы вытаскивал? И детей доставлял. Ну, доставить проще. Руки связал и привел своим ходом. А потом? На горбу, что ли? Это же какую силищу и подготовку надо иметь. Нестыковочка, однако, получается

От таких мыслей настроение испортилось. Неужели идем по ложному следу? И метеостанция не имеет отношения к логову Холодильщика? Снова тратим силы и упускаем время, позволяя злодею сделать свой ход? Я злобно оглядывал темный лес, будто это он был моим врагом.

Как вдруг мы наткнулись на странную конструкцию, которая валялась прямо на тропе. Две оглобли, скрепленные между собой поперечными палками. Поперечины лопнули, и устройство пришло в негодность.

— Что это? — удивленно уставился на находку Шубин.

— Волокуша, — ответил Лаврентьев. — На таких партизаны раненых выносили из леса.

— Не похоже, что она с войны лежит, — скептически покачал головой Валера.

Я тоже вгляделся в длинную кривулину. Кажется, она и была ответом на мои мрачные раздумья.

— Значит, на них перетаскивали тела не партизан, — сказал я. — Похоже, товарищи чекисты, мы на верном пути. Волокуша слишком мала для транспортировки взрослого человека. А для подростка лет двенадцати-тринадцати в самый раз.

Шубин погладил бок, где должна быть кобура, но наткнулся на пустоту:

— Только бы гад там был… Не хочется ждать его несколько дней на этой станции.

Двинулись дальше. Пот заливал глаза, но теперь близость врага придавала сил, и усталость совсем не чувствовалась. Я ощущал себя гончей, что идет по следу хищника. Вот только гончей проще, она знает, что гонит волка. А за кем я иду, еще вопрос. Коровин это или кто-то пострашнее? Впрочем, Холодильщиком запросто мог быть и Коровин. Внешность обманчива, уж кому как не мне это знать. Взять того же Зеленоярского Потрошителя. Я до последнего не видел в забитом студенте-практиканте маньяка. Тут может быть то же самое. Что скрывать, мне хотелось, чтобы так оно и было, тогда мы скоро его возьмем. Когда у врага есть конкретная личина, как-то проще готовиться к встрече с ним.

Через два часа мы, наконец, выбрались на поляну, но остались в тени деревьев, чтобы оценить обстановку.

— Пришли, — махнул рукой на небольшой пригорок капитан, понизив голос.

Мы с Шубиным недоуменно огляделись.

— А где метеостанция? — спросил летёха, озираясь.

— А вы что ожидали увидеть? — хмыкнул Лаврентьев. — Флюгера и барометры? Так нет их давно. Объект засекречен, а вот начинка подземная осталась. Вот вход. Давайте по-тихому. Я первый пойду, вы за мной.

Капитан подошел к пригорку и ткнул в неприметную дверь-люк, что напоминала вход в жилище хоббита. Только не из теплого ухоженного дерева, а ржавая почти насквозь.

ГБшник потянул за приваренный к люку кусок арматурины, который заменял ручку. Дверь зловеще скрежетнула и нехотя поддалась, открыв перед нами черный провал прохода.

С пистолетами наготове мы по очереди стали спускаться по бетонным ступенькам, ощупывая робким лучом фонарика пространство впереди себя. Фонарик был только у Лаврентьева. Мой сдох в самый неподходящий момент.

Через несколько шагов мы очутились в просторном, но низком помещении. Стены и пол из потемневшего выщербленного бетона. На покосившихся металлических столах разместились остовы каких-то приборов лохматых годов. Пахнет чем-то кислым, ржавчиной и кладбищем. Вот блин. Судя по обстановочке, это помещение еще во время ВОВ было сооружено. Может, здесь секретный бункер был или что-то подобное? Или тоже метеостанция? Работала, например, не на РИТЭГе (не изобрели их тогда еще), а на каких-нибудь аккумуляторах, которые сбрасывали с самолёта.

Это сейчас прогноз погоды для нас — новость, в которую заглядываешь из любопытства. А в то время она была стратегически важной. Вот и строили скрытые метеостанции в тылу врага, ведь за линией фронта тоже надо было погоду замерять, чтобы иметь объективную картину прогноза. И порой погода становилась настоящим оружием в умелых руках стратегов.

Осмотрелись. На одном из столов примус, пустые консервные банки. Я взял одну из них в руки и повертел. «Завтрак туриста» выпуска годичной давности — уж точно не армейские запасы времен войны. Потряс примус. Внутри что-то булькнуло, пахнув на нас керосином. У дальней стены лежанка из бревен, что-то вроде нар, и клетчатое одеяло. Ага… Лежбище хищника найдено. Вот только здесь никого нет.

— Дальше куда идти? — шёпотом спросил Шубин, водя взглядом за лучом фонарика в руках своего шефа.

— Черт его знает, — пожал плечами Лаврентьев. — Раньше помещение вроде больше было… — Кажется, кто-то сделал здесь перепланировку. А так получается, что здесь нет никого.

Я подошел к неприметному металлическому стеллажу с всяким хламом. Вроде части каких-то приборов, а вроде и металлолом. В полумраке не разберешь. Но взгляд выцепил интересную особенность. Кругом слой пыли, а рама стеллажа на уровне груди — без налета пыли и масляной грязи. Будто в этом месте за нее часто брались руками. Я взялся чуть пониже этого участка и потянул стеллаж на себя, представляя себя на месте злоумышленника. Тот заскрипел и поддался, отъехал в сторону, потянув за собой скрытую в стене железную дверь.

— Сюда! — осторожно сказал я, но нужды в том не было — оба моих спутника уже и так повернули головы на скрип.

Капитан резанул лучом фонарика по открывшемуся пространству. Это оказалась маленькая комнатка с гробиной, похожей на ребристый колокол с треугольным значком радиации на корпусе.

— Вот она, батарейка, — прошептал капитан.

— Я думал, она поменьше будет, — удивился я, разглядывая махину с советской маркировкой. — Компактнее.

— Экспериментальная модель. Более мощная, но из-за громоздкости в серию не пошла, — коротко пояснил Лаврентьев.

Кажется, он и вправду всё об этом месте знал. Или почти всё.

Я шагнул к РИТЭГу, и пол под моей ногой прогнулся.

— Посвети, — махнул я капитану.

Тот опустил лучик к моим ногам. Я стоял на куске листового железа.

— Похоже на люк, — прошептал Шубин, но его голос в замкнутом помещении все равно казался громким и отдавался эхом от бетонных стен.

— Тише! — прошипел Лаврентьев. — Точно, люк. Только ручки нет.

— Блин! — вырвалось у Шубина, когда тот споткнулся обо что-то и чуть не завалился на махину. — А это еще что?

Он отступил назад, осматривая странный предмет, на который уже навел свет Лаврентьев.

Это оказалась лебедка с мотком веревки. Ее запросто можно было установить над люком, для поднятия и опускания тяжестей.

Я присел на корточки и подцепил пальцами лист железа. Потянул вверх. Тот поддался. Лист на ощупь оказался ледяным, так что хотелось отдернуть руку. Я осторожно, стараясь не шуметь, отложил его в сторону. Пальцы успели занеметь от холода.

Вниз, словно в колодец, вела грубая приставная лестница из березовых стволов. Ее основание терялось где-то глубоко внизу. Луч тусклого фонарика еле нащупал дно. Снизу повеяло могильным холодом.

— Вот она, морозилка, — прошептал я. — Мы думали, что это будет габаритная морозильная камера, а гад выкопал погреб, еще и охлаждение к нему подвел.

— Да, — кивнул Лаврентьев. — Таким способом можно сэкономить на энергии. Меньше электричества требуется на охлаждение. А охладитель вообще можно из внутренностей бытового холодильника собрать.

— Нужно выставить здесь засаду, — высказал очевидное Валера.

— Это обязательно, — кивнул я. — Надеюсь, Коровин, или кто там он есть, сюда еще наведается. А сейчас проверим «погребок». Оставайтесь наверху, я спущусь.

— Я с тобой, — кивнул Лаврентьев. — Хрен знает, что там внизу творится.

Он повернулся к Шубину:

— Смотри в оба, прикрой нас. Возьми мой пистолет.

— Да справлюсь я, — уверенно ответил Валера. — Мышь не проскочит, а пистолет вам там может понадобиться.

Он кивнул на открывшуюся черную дыру в полу.

Мне это не очень понравилось, но и спорить я тоже не стал. Эти двое явно понимают друг друга лучше, вот и пусть договариваются как хотят, время тянуть не будем. Я тут же стал спускаться по заиндевелым, скользким ступенькам приставной лестницы. Чем ниже, тем холоднее и гуще мрак.

Пальцы противно ломило от холода. Спускался я почти на ощупь, потому что Лаврентьеву было не до того, чтобы освещать мне путь. Он пыхтел сверху, зажав зубами фонарик, и спускался вслед за мной.

Вот и твердь земляного пола. Я пощупал земляные стены. Ну точно погреб, только температура явно минусовая. Темно, хоть глаз выколи. Наконец, лучик фонарика спустился вместе с капитаном. Он пару секунд отдышался и провел лучом по маленькому помещению-склепу с земляными стенами, покрытыми сединой инея. Возле стены кто-то лежал. Я вздрогнул, выхватил пистолет и направил на тело. Понял, что это явно мертвец, но рефлекс сработал первым.

Подошел ближе. Это был мужчина. Я потрогал его бездыханное тело носком ботинка. Оно оказалось твердым как камень. Замороженный.

— Посвети на морду, — кивнул я капитану.

Тот навел луч на голову. Жуткая картина, может быть, даже еще хуже, чем то, что мы видели в лесу. Лицо погибшего заиндевело, черты застыли в бледной посмертной маске с инеем, налипшим на брови и ресницы. Я сразу узнал его.

— Твою мать, — дернул лучом чекист. — Это же… Коровин?

— Он самый…

— Что за чертовщина? Его пробила совесть, и он сам себя заморозил?

— У социопатов нет совести. Никакое это не самоубийство, капитан. Его убил Холодильщик. Но перед этим подставил, подкинув в общагу куртку и ботинки.

Меня уже здорово пробирало, и хотелось бы мне быть уверенным, что это только от холода.

— Зачем такие сложности в способе убийства? — недоумевал Лаврентьев. — Мог бы просто его прикопать в леске.

Конечно, он-то до сегодняшнего дня был занят другим делом. Я же ответил уверено, будто успел проконсультироваться со Светой (впрочем, это хорошо, что ее в этом жутком склепе не было):

— Замораживать у него — некий ритуал, скорее всего. Да и надежнее труп спрятать в своем логове, в лесу-то зверье могилу может разрыть. А так все будут думать, что Коровин и есть убийца, и искать его.

Мне хотелось сказать, что для нас это может означать только одно — что нам придется искать душегуба с чистого листа, но этого я не успел.

Сверху заскрежетал металл. Бух! Лист железа ударился о проем и перекрыл над нами лаз, отрезав нас от внешнего мира.

— Бл*дь! — ГБшник светанул лучом фонарика вверх, вычертив накрывший нас люк. — Валера! Твою мать! Ты что творишь?

Я взобрался по лестнице со скоростью шимпанзе. Лаврентьев высвечивал мне путь. Я толкнул люк. Но легкий до этого лист железа сейчас будто прирос к куполу погреба.

— Он чем-то придавил тяжелым! — крикнул я, налегая плечом на препятствие.

Ухо чуть не прилипло к ледяному металлу. Хрен. Не сдвинуть.

— Нужно отключить холодильную установку, пока мы тут кони не двинули!

Я спешно спустился, а чекист уже искал источник холода. Какие-то трубки под потолком, ребристые конструкции и прочая непонятная инженерная хрень. Как будто мы оказались в стылой утробе техно-дьявола.

— Стреляй по чертовым трубкам!

— Нельзя! — чекист водил стволом по верху. — Хладагент может быть ядовит.

Бах! Бах! — я выстрелил по люку. В конце концов, лист был не такой уж толстый

Высеченные искорки мелькнули и погасли. Металл пуля пробила, а что толку?

— Давай вдвоем! — скомандовал чекист и полез на лестницу.

Я последовал за ним. Наверху еле разместились ним на одном уровне. Неудобно давить на люк. Одному сподручнее получается.

— Спустись ниже, — сказал я. — И толкай меня в спину.

Считая на раз-два, я вновь надавил плечом на препятствие. Массивный «батюшка» пыхтел и подталкивал меня вверх. Люк чуть поддался и сдвинулся с места. Приоткрылась щель. Я отлип от холодной железяки, переводя дух. Ухо, кажется, отодралось от нее с мясом.

— Немного съехал в сторону, — пропыхтел я. — Нужно повторить.

Самого пробрал колотун. Долго мы тут не протянем. Не знаю, сколько здесь градусов, но в холодильнике явно теплее.

Повторили подход и сдвинули крышку еще сантиметров на пять. Медленно, но верно.

— Дай я попробую, — сказал Лаврентьев. — У меня туша массивнее.

Поменялись местами. Я уперся в лопатки напарника, а тот с медвежьим ревом даванул на люк.

Лист скрежетнул и поехал в сторону. Еще немного. Еще чуть-чуть! Вот уже образовалась сносная щель, через которую можно пролезть.

— Хорош! — пропыхтел Лаврентьев, взял фонарик в зубы, вытащил пистолет и высунулся наружу, собираясь выбраться.

Хрясь! Я успел увидеть, как чей-то ботинок мелькнул снаружи, впечатавшись прямо в бородатое лицо напарника. Ах ты, черт!

Чекист выронил пистолет и фонарик и безвольным кулем свалился вниз. Ударился о земляной пол и замер бездыханной тушей. Я пальнул наобум. В темноту, вверх. Бах! Бах!

Ни хрена не видно, но отступить сейчас — значит умереть. Я собрался с силами и рванул наверх. Дыхание шло рывками. Пистолет пришлось выпустить из рук. Проскочил сквозь образовавшийся проем и очутился на полу. Тут же получил удар по голове. Потом еще и еще. Инстинктивно закрыл голову руками, отползая в сторону. Главное — не дать себя вырубить. Несколько раз лягнул ногой в сторону, откуда сыпались удары, вслепую. В темноте не видно, но противник там. Я почувствовал, как впечатал ботинок в его ногу, прямо по голени саданул. Есть! Примерно понял, где он. Чиркнул ногой по дуге, сделав подсечку. Попал! Сбил его с ног, и туша смачно шлепнулась о бетонный пол. Я рывком встал на колени и кинулся на звук, выставив вперед руки. Вцепился в чье-то тело, получая удары по голове. Прижал подбородок к груди, пряча челюсть и нос, а лоб подставлять не так страшно. Не пробьет. Вот уже чувствую зловонное дыхание врага. Не думал, что Шубин так воняет и так силен. Будто и правда дьявол из преисподней!

Я собрался для рывка и дернул противника к себе, сразу махнул локтем сбоку, целясь туда, где должна быть морда. Хрясь! Что-то теплое брызнуло мне на лицо. Достал. Это кровь! Ударил еще раз. На этот раз кулаком, коротким “крюком”. Раз! Раз! Раз! Еще и еще. Не вижу, куда бью, но костяшки впечатываются в твердь чьего-то черепа.

Есть! Попал. Навалился на обмякшее тело, подминая его под себя. Ударил еще. Почувствовал, как под кулаком хрустнули лицевые хрящи. Нос, наверное, разнес я ему в щепки. После такого удара человек не может оставаться в сознании. Но я бил и бил, непроглядная тьма не давала остановиться. Только когда он совсем обмяк и не шевелился, я выключил режим отбойного молотка и, пошатываясь, встал на колени.

Обшарил свои карманы и вытащил зажигалку. Чиркнул. Робкое пламя осветило бездыханное тело с окровавленной мордой. Это был не Валера. А Валера лежал рядом. Привалившись к стене. С выпученными глазами и вывалившемся языком. Гад придушил его, не дав издать и стона…

От автора

Друзья! Киньте лайков книге. За успешную поимку Холодильщика))) Андрюха смог!

Эх… Валера, Валера. Как же тебя угораздило подпустить гада со спины? Хотя в такой темноте немудрено. Холодильщик-то здесь каждую пядь на ощупь знает. Вот и подкрался…

Я снял с пояса наручники. Снова чиркнул зажигалкой. Тело маньяка лежало в той же позе, на спине. Но почему мне кажется, что он лишь прикидывается мертвым? По спине пробежал холодок, плечи невольно передернулись.

Да нет… Не мог он выжить после того как я ему переносицу в мозг вмял. Или не вмял? Крепкий у него череп. Или это я с ума схожу от холода и этой бесконечной охоты на зверя?

Неподвижное тело вдруг шевельнулось, и я вздрогнул. Вот бл*ть, живучий какой! Я отшвырнул зажигалку и набросился на него. Резким движением перевернул на живот и заломил руки. Тот застонал.

— Больно, сука? Да?

Заломил руки сильнее. Это тебе за Валеру и за Лаврентьева. Надеюсь, последний все-таки жив.

Застегнул наручники. Обшарил чуть подергивающееся тело. Нашел фонарик в кармане. Ура! Да будет свет! Щелкнул кнопочкой и осветил комнату.

Схватил пленника за волосы и бесцеремонно завернул ему голову, вглядываясь в лицо. Несмотря на кровь, я, наконец, узнал его. Бл*ха! Да это же… Петренко! Тот самый черный копатель, что жаловался на Гальку из-за мутоновой шубы. Вот артист! Он же был у меня в руках! В храм к «скупщику» оружия он меня провел.

Прикинулся лошком и слинял, пока я Шубина брал. Обвел меня вокруг пальца, зараза. Но теперь все. Финита ля комедия! Занавес. Петренко ты или нет, теперь не имеет никакого значения. Разберемся. Но на тебе убийство сотрудника — это раз! А подростков к тебе замороженных привязать, как два пальца об асфальт!

Я еще раз осмотрел задержанного. Похоже, он был без сознания. Для надежности я положил ему на ноги металлическую громадину, которой он нам люк придавил. Так-то лучше будет, теперь далеко не уползешь. Может, это лишнее, но я решил перестраховаться. Кинул на него еще взгляд для проверки и поспешил в погреб.

Как там капитан, жив?

Зажал металлический цилиндр фонарика зубами и спустился вниз. Чертов холод снова охватил меня и добрался прямо до хребта. Я спрыгнул вниз. ГБшник не шевелился. Я проверил пульс на горле. Жилка бьётся, но кожа на шее холодная. Конечно, холодная! Нужно его вытаскивать, пока насмерть не замерз. Сколько в нем? Центнер? По такой лестнице не вытащу. Тут я вспомнил про лебедку. Да, конечно! Маньяк ее тут поставил для спуска и подъема тел. Мертвых — ну а мне она нужна для живых. Держись, капитан, я сейчас!

Вскарабкался наверх. Холодильщик очнулся и ерзал, как полураздавленная гусеница, припертый железякой. Хотелось вновь отправить его в нокаут, для надежности, так сказать. Но у него по-любому сотряс. Если еще раз врезать, могу и убить. Вспомнил, как Берг себе руку отрезал, чтобы сбежать. С тех пор я маньяков к «трубе» не пристегиваю. Только сразу обе руки сковывать буду. Ну его нафиг.

Спешно установил лебедку. Раскорячил ржавую конструкцию над «пропастью». Спустил веревку. Снова поспешил вниз.

Спустился по обледенелой лестнице. Обвязал Лаврентьева под мышками и на поясе, разговаривая с ним:

— Не вздумай, капитан, сдохнуть. Тебе еще область от копателей чистить. И показания против ублюдка давать. Как он тебя вниз скинул и Валеру порешил. Без тебя никак.

Выбрался наверх. От таких вертикальных перебежек просто язык на плечо. Но время не ждёт. Чуть отдышался и крутанул ручки лебедки. Передаточный механизм заскрипел ржавыми шестерёнками. Шкив медленно, но верно выбрал свободный ход веревки, вытянув ее в струну. Дальше пошло туго, но конструкция выдержала, а самое главное, моих сил хватило.

Пальцы стонали от напряжения и стыли. Холод из погреба добрался и сюда. Вот в проеме показалось тело ГБшника. Я подтянул его как можно выше. Поставил лебедку на стопор. Потянул капитана за ногу в потертом ботинке и переместил на бетонную твердь. Есть контакт! Развязал.

Теперь его в больничку срочно надо. Дилемма, блин. Через леса-то я его не протащу. Да и растрясу. Неизвестно, что там у него за переломы. Выход один, рвануть за помощью. Но и это непросто! Сюда нас вел сам Лаврентьев, как я найду обратную дорогу ночью? Я сюда-то шел почти на ощупь.

Выход был один. Значит, надо будить Холодильщика.

Я подошел к неподвижному телу и снял железяку с его ног. Тот снова застонал.

— Рота, подъем! — я потянул его за ворот куртки. — Хорош притворяться, через лес меня поведешь. Ты-то точно дорогу знаешь.

— Лучше здесь сдохну, — тихо пробормотал Петренко.

Я наклонился к нему и прорычал:

— Сдохнуть я тебе не дам. Тебя, сволочь, судить будут. Чтобы каждый советский гражданин мог плюнуть тебе в морду.

— Убей… Лучше.

— Показывай дорогу, сволочь, — я поставил на ноги шатающегося маньяка. — Ты на хрена детей замораживал? Я, знаешь, всегда хотел спросить.

— Тебе не понять.

— А ты попробуй, объясни. Путь нам долгий предстоит.

Тем временем я вытащил неподвижного Лаврентьева в основной зал, где было не так холодно, и уложил его на нары, накрыв одеялом. Прикрыл дверь-стеллаж, чтобы не тянуло адским холодом из погреба.

Отключать РИТЭГ, чтобы вырубить охладитель, времени нет. Да и вообще, можно ли его отключить? Не знаю, наверное, нет. На ходу не разберешься.

Вытолкал Петренко на улицу. Тот уже оклемался, если бы не заплывшие фиолетовой синевой глаза и смятый нос, то вполне мог сойти за здорового. Крепкий, падла, оказался, ну и хорошо. Будет с кого спросить и кого допросить.

— Расклад такой, — мне хотелось закурить, хотя в этой жизни я этим еще не баловался. — Один сотрудник, которого ты чуть не угробил, еще жив. Нужно срочно вызвать помощь. Покажешь дорогу — доживешь до суда.

— Так я же сказал, начальник, что лучше здесь сдохну, — как-то отрешенно пробормотал убийца.

— Так просто умереть тебе не получится, — оскалился я. — Я спущу тебя в погреб и оставлю там замерзать. Сделаю то же самое, что и ты с подростками. Не думаю, что такая смерть тебе понравится.

— Не имеешь полномочий, — огрызнулся Петренко. — Ты мент, а не убийца.

— Откуда тебе знать, — я подтолкнул его обратно к подземелью.

Мой ледяной голос сработал. Гад поверил, и не зря, заморозить я его был готов хоть прямо сейчас.

— Ладно… Покажу дорогу. Только не знаю, смогу ли сам дойти. Голова кружится.

Голос его дрогнул. Он меня боялся. Очень хорошо.

— Дойдешь, — кивнул я. — Я заставлю.

Мы брели по ночному лесу, ветки в тишине громко трещали под ногами. Я снова задал животрепещущий вопрос:

— Зачем ты убивал детей?

— Мне велел голос сверху, — уклончиво ответил маньяк.

— Не п*зди! — я ткнул его в спину кулаком в район почки.

Не похож он на умалишенного. Тот от удара охнул и осел. Я грубо дернул его за волосы, заставив подняться:

— Мы не в ментовке, так что, извини, могу вспылить — взыскания мне здесь никто не объявит. Рассказывай и не выделывайся.

— У тебя была собака? — откашлявшись, неожиданно спросил задержанный.

— Чего? — я даже замер, раздумывая, то ли он издевается, то ли всерьез спрашивает. — Нет. Но здесь я задаю вопросы. Ты забыл?

— Вот я и говорю, что тебе не понять.

— А ты попробуй, растолкуй. Времени у нас много. Переть и переть.

— Когда мне было двенадцать, родители подарили мне щенка, — голос Петренко стал глухим и тихим, приходилось прислушиваться, чтобы разобрать бормотание. — Он спал в моей кровати. Провожал в школу. Встречал.

Я не выдержал и громко фыркнул.

— Очень трогательно, но при чем здесь убийства?

— Не перебивай, прошу… — маньяк вдруг проговорил это с некоторой горечью. — А потом собаку убили.

Я про себя хмыкнул. Света говорила о травмах детства, после которых человек с катушек съезжает. Но не смерть же щенка, в самом деле, заставила этого ублюдка убивать?

— Не просто убили, — продолжал Петренко. — Повесили у меня на глазах. На дереве. И заставили меня смотреть. Я хотел ему помочь, но меня избили и заставили лежать не шевелясь. Будто по стойке смирно. Я лежал и смотрел, как щенок дергается на верёвочке. На кривой березе с обожжённой макушкой.

По спине пробежали мурашки. Я ясно представил себе эту картину.

— Дай угадаю, — вставил я слово. — А повесила собаку троица хулиганов из твоей школы?

— Тетеркин, Кочкин и Ложкин, — скрежетнул зубами собеседник, произнеся эти три фамилии, как единую фразу. — Они учились на два класса меня старше.

Блин… Получается, что мы почти вычисли Холодильщика. Света четко определила мотив. Месть родом из детства. Только мстителя мы искали из числа одноклассников. Или из параллели. А тут оказался младшеклассник.

— Почему ты не отомстил обидчикам напрямую? — спросил я. — Зачем было убивать их детей, да еще и таким изощренным способом?

— Смерть — это избавление от страданий, — даже со спины и в темноте мне казалось, что я вижу, как Петренко скалится. — Я же хотел их заставить мучиться. Как они меня. Всю жизнь.

— Твою мать! Ты — взрослый мужик! Что за бред ты несешь? Детство, собака!

— Я же говорил, что тебе не понять…

— Ладно, хрен с ним. Скажи-ка, Сергей Петренко — это твое настоящее имя? Я же все равно узнаю.

— Настоящее… А зачем мне было врать при встрече с тобой? Проще притвориться лопухом и сказать правду. Я привел тебя к продажному менту. Правда, не знаю, каким боком он оказался после этого с тобой в одной связке. Вам, видимо, всё равно с кем бок о бок работать.

— Понятно… Ты рассчитывал, что я переключусь на оборотня и забуду про тебя. А ты смоешься. Так и вышло. Только ты не рассчитал, что я буду искать черного копателя по фамилии Петренко.

— Почему же не рассчитал? Шубин прекрасно меня знал. Если надо, ты бы выбил из него мои данные. А так я под своей фамилией был. Никаких лишних подозрений, а за нелегальный ствол много не дадут. И не так уж там страшно, по ту сторону колючки.

— Так ты и отсидеть успел? — удивился я.

— Было дело…

— С Сапожниковым там познакомился?

— Слишком много вопросов задаешь, начальник, голова трещит. Дай передых.

— Обойдешься, — огрызнулся я. — Ответь на последний пока вопрос. Почему именно холодильник? Что за выдумки такие?

— Я ведь уже говорил. Когда убили собаку, мне было двенадцать лет, — загадочно проговорил Петренко. — Почти тринадцать…

— И что? — воскликнул я, теряя терпение, а у самого в мозгу что-то щелкнуло и осенило.

Бл*ха! Как я сразу не догадался?! Травмирующий фактор у маньяка приключился именно в этом возрасте. И он дожидался, когда детям обидчиков исполнялось 12-13 лет. А потом выложил их в одно время в лес по стойке смирно. Как еще можно было приравнять всех детей к этому возрасту? Ведь у школьных хулиганов они родились в разное время.

Он нашел способ всех уравнять. Заморозить и посмертно, навсегда оставить в этом возрасте. В результате мальчики абсолютно разных возрастов были найдены мертвыми практически в одно и то же время и в одном и том же возрасте.

Я шумно выдохнул. Вот сука! До такого бы даже извращенный мозг Ганнибала Лектора не додумался бы.

Мне снова захотелось двинуть по почкам убийце, но тот и так еле перебирал ноги. Руки скованы. На морде присохла кровь. Он жалок и побежден.

Вместо этого я снова стал задавать вопросы. Уж очень хотелось разложить все по полочкам в голове. Такого запутанного дела не было у меня ни в этой, ни в прошлой жизни.

— Как ты узнал, что мы будем подозревать Коровина? — спросил я. — Ты ведь убил его не просто так, перед этим инсценировал его бегство от правосудия, и подбросил ему в общагу улики.

— Куртку и ботинки, — хмыкнул Холодильщик. — Это было несложно… Когда я оставил последнего мальчика в лесу, знал, что вы поймете связь между жертвами и станете отрабатывать врагов этой троицы. Только троица была дружна лишь в школе. Кочкина-старшего уже даже в живых нет. Не смотри так, не я его убил. Значит, будете искать врагов из детства. Отрабатывать, как это у вас говорится, возможные мотивы. Фраз таких придумали, чтобы подальше от людей держаться. А история-то проста, — пыхтел лже-копатель. — Коровин учился с ними. Я его помню. Жуткий неудачник, на скрипочке играл и получал всегда от одноклассников. Он и вырос нелюдимым и замкнутым. Видно, не одного меня эта троица покалечила.

— Выходит, он страдал, как и ты. Но ты и его убил.

Но Петренко меня будто бы не слышал. Вернее, просто берег силы, а то отмахнулся бы от меня, как от комара, и продолжил говорить. Может быть, ему просто так проще было идти через лес и тьму? Или все в его жизни уже давно было тьмой…

— Найти его было несложно. Город небольшой. Посидели, вспомнили былое, школу. Накопилось у него за всю жизнь, а поделиться не с кем. Я стал ему кем-то вроде друга. Как он меня задолбал своими соплями! Чертов нытик. Я его придушил уже возле метеостанции. Тело заморозил до лучших времен. Был уверен, что вы его никогда не найдете. Не пойму, как вы вообще нашли этот РИТЭГ.

— Это не твое дело, — буркнул я.

Лес казался бесконечным. Идти быстрее Петренко не мог, и до «Нивы» мы добрались уже под утро. Я еле стоял на ногах, потому что периодически приходилось волочить этого гада на своем плече. Он все норовил отключиться. Несколько раз его вырвало. Чайник я ему все-таки здорово встряхнул.

И дальше мне уже нельзя было остановиться. Добрался до города. Поднял на уши всех. Но самое сложное, что мне опять пришлось возвращаться в лес. Ведь никто не знал, где заброшенная метеостанция, а я на этот раз дорогу запомнил. Петренко же совсем был плох.

Для эвакуации Лаврентьева и тела Валеры выделили десять человек из сил местной милиции и пожарных. Набрали ребят покрепче. Нести приходилось по очереди на носилках от скорой помощи. К полудню Лаврентьев, так ни разу и не открывший глаза, оказался в больнице. А Валера — в морге.

— Где понятые? — Горохов в нетерпении переминался с ноги на ногу возле запертой двери в квартиру Холодильщика.

— Через минуту будут, — сообщил я. — Федя за соседями побежал.

— Что ж, работаем. Начинайте, — Никита Егорович кивнул слесарю из ЖЭКа.

Тот поковырялся в замке. Попробовал отжать ригель, попыхтел. Не получилось. Поплевал на руки и взялся за ручную дрель. Высверлил «личинку» и, наконец, вскрыл дверь.

— Товарищи понятые, — шеф обернулся на парочку испуганных соседей, которых тем временем подтолкнул вперед Погодин. — Прошу присутствовать при проведении обыска в жилище подозреваемого Петренко.

Внутрь завались всей гурьбой. Впереди семенил Огурцов. Квартирка оказалась стандартной. Пара комнат, на кухне газовая «Лысьва», в зале умеренно продавленный диван и стенка из неубиваемой советской полировки. Так и не скажешь, что здесь жил самый изощренный убийца Союза.

Но мне нужны были были мелкие, но более значимые детали.

На серванте фото в рамке. Женщина сносной полноты и возраста, когда уже дети взрослые и можно пожить для себя. Ого. А у нашего Петренко любовь есть? Что-то он про это ничего не рассказывал. Галю с мутоновой шубой он выдумал. Мы проверили.

Огурцов шмыгнул к фотографии и ловко сцапал ее, как жаба мушку.

— Иван Петрович, — что это ты там прячешь? — подхватил я за руку колобка.

— Ничего особенного, — растерянно пробормотал тот. — Это просто… Просто фото.

Он усердно прижимал рамку к пузу, хотя прикидываться ветошью уже явно было поздно...

— Так, может, это свидетель? — не унимался я. — Нужно установить личность женщины и допросить.

— Да что ее устанавливать? — отмахнулся колобок, как будто всерьез не хотел понимать, какие серьезные дела тут творятся. — Петренко один проживал. Это уже следствием точно установлено. А это, скорее всего, сестра или родственница дальняя.

— Так а ты-то зачем фотку сгреб?

Колобок сглотнул и приблизившись ко мне, шепнул на ухо:

— Андрей Григорьевич, рамка больно красивая. Жене подарю.

Я, конечно, помнил про его семейные неурядицы, но все равно мог только недоуменно пожать плечами:

— Мелко ты размениваешься, Иван Петрович. Тырить рамки на обыске, как-то не по-прокурорски.

Тот лишь виновато улыбнулся и хотел ретироваться с заветной рамкой, но натолкнулся на Звягинцева и выронил добычу.

Та брякнулась на пол, но не разбилась, а улыбнулась нам лицом зрелой незнакомки в легком платье.

— О! Петрович! — воскликнул Звягинцев. — А что фото Веры делает здесь?

— Ничего не делает, — Огурцов торопливо подхватил рамку, пряча ее в полах пиджака. — Из кармана выпала.

Только тут я подумал — если даже хочешь занычить себе рамку чуть ли не прямо с места преступления, разве ты не вынешь из нее сначала чужое фото?

— А что за Вера? — поинтересовался я у прокурора.

— Так это супруга Иван Петровича, — пожал Звягинцев плечами. — Мировая женщина, — и тихо добавил: — Вот только разводятся они.

— Стоять! — крикнул я Огурцову, когда тот уже собирался смыться из квартиры.

Все обернулись на меня. Колобок замер в дверном проеме и отрешенно пробормотал:

— Ну, да-да… Верка, шельма, роман закрутила. На развод подала. Но я не знал, что именно с ним… Я правда не знал, товарищи. Мне очень стыдно.

— Да в чем дело-то?

— Делился с супругой за ужином всеми новостями по службе. Что да как у меня, разве это не так между мужем и женой? Чтобы хоть поговорить было о чем. Теплее чтоб было.

Я подумал, что разговоры о трупах вряд ли наладят атмосферу за обеденным столом, но промолчал. Огурцов же продолжал сокрушаться, и лицо его будто бы превращалось в сдутый шарик.

— Думал, во мне дело. Пытался контакт наладить. Может, и сболтнул чего лишнего. Вы уж простите… Я не специально. Стыдоба какая….

Звягинцев пробормотал что-то такое товарищеское, поддерживающее. Огурцов высморкался и договорил:

— Я проследил за ней. Нашел эту квартиру, но ведь, понимаете, я не знал, что Петренко — тот, кого мы ищем.

Вот так расклад! Крыса найдена, но она оказалось не крысой вовсе. Так сложились обстоятельства, и Огурцов явно ни при чем. А как знать, возможно, Холодильщик намеренно закрутил роман с женой следователя прокуратуры, чтобы выуживать нужную информацию? А может, все произошло случайно и, как говорится, по любви. Теперь это уже не важно.

ОТ АВТОРА: Бонусная глава восьмого тома. Сюжет главы не связан с основными событиями восьмого тома, а ведет к параллельному циклу книг, где Андрей Петров встречается с подобным себе попаданцем.

Утро встретило трелями птиц за окном и запахом лаванды, который я с наслаждением вдыхал, уткнувшись в волосы Светы. Мы лежали на кровати гостиничного номера, приятно и как-то неожиданно привычно обнявшись.

— Проснулся? — улыбнулась Света и поцеловала меня.

— Почти не спал, — я крепче прижал ее к себе, почувствовал, как ее обнажённая грудь приятно касается моего тела.

— И я, — Света смотрела мне в глаза, будто боялась, что я растворюсь или это окажется сном.

Но это был не сон. Не бывает таких ярких и приятных снов. Уснули мы уже с рассветом. Всю ночь наслаждались друг другом, а в перерывах болтали ни о чем, хихикали, как школьники, и просто целовались. Впервые за много лет с тех пор, как я оказался в этом теле и в в этом времени, я наконец почувствовал себя по-настоящему счастливым. Любимая работа, отличный коллектив сродни семьи, карьера, а рядом в обнимку со мной лежит обнаженная любимая девушка и беспрестанно меня нацеловывает. Что еще для счастья надо?

В дверь постучали.

— Кого там еще черт принес? — поморщился я и посмотрел на часы.

Уже девять утра. Самолет у нас в Москву вечером. Целый день впереди, и можно не вылезать из постели.

— Не открывай, — Света положила мне голову на грудь, ее волосы приятно щекотали лицо. — Наверное, персонал просто.

Но стук повторился.

— Никого нет! — раздраженно крикнул я настырному незнакомцу.

— Андрей! — за дверью раздался приглушенный голос Погодина. — Это я, открой. Дело срочное.

— Федя, у меня выходной. Ну ты человек или нет? Холодильщика поймали, так что сгинь!

Но напарник постучал снова. Вот зараза! Я недовольно крякнул, встал с кровати и натянул штаны, которые и нашел-то не сразу. Вся одежда, моя и Светина, была в беспорядке раскидана по гостиничному номеру. Сбрасывали мы ее вчера второпях, по пути к кровати и почти не отлипая друг от друга.

Я щелкнул замком и приоткрыл дверь, но Погодин толкнул ее и бесцеремонно заперся в комнату.

— Э! Я вообще-то не один!

Свята с головой нырнула под одеяло, торчали только голые пятки.

— Ой, извините, Светлана Валерьевна, — Федя попятился.

Балда, мог бы на секунду сделать вид, что не признал коллегу. Мы вышли с Погодиным в пустой коридор.

— Ну? — я уставился на него с недовольством. — Чего хотел?

— Тут это… Такое дело. Пришел хмырь сегодня в гостиницу. Показал ксиву конторского и просил, чтобы ты связался с отцом Арсением, ну, в смысле, с капитаном госбезопасности Лаврентьевым. Он в городской больнице. Отделение хирургии, восьмая палата. Борис Ильич идет на поправку.

— В курсе, а что батюшке от меня надо, что за срочность?

— Хмырь не сказал…

— Ладно, спасибо, принял. А сейчас, друг, сгинь и до обеда ко мне не суйся.

— Понимаю, — хитро прищурился Погодин. — Восемь лет терпели…

— Сгинь, говорю! — я залепил ему дружеского пенделя. — Бессовестные люди кругом.

Федя увернулся и поскакал козликом по коридору. Не выдержал и, обернувшись, бросил:

— Ну, вы там это… Кровать не сломайте.

— Не завидуй! — я с ухмылкой вошел в номер и захлопнул дверь.