ЧТО БУДЕТ С ТАРОЙ? КЛАУДИЯ НИКОГДА НЕ УЗНАЕТ. Горячая линия была порталом в жизни незнакомцев: приглушенный шум машин и сирен вдалеке, дети выкрикивают что-то на английском или испанском, португальском или на хмонге. Играет музыка, лает собака, плачет ребенок. Видеоигра, должно быть популярная, потому что она часто слышит ее – привязчивый электронный джингл, взрывные очереди мультяшной стрельбы.

Плачет собака, лает ребенок. Бежит вода, стучит посуда, кубики льда дребезжат в стакане. И вечный телевизор. Даже в агонии жизненного кризиса никому не приходит в голову выключить ящик.

Некоторым консультантам этот шум мешает, но Клаудия выросла в похожем доме и поэтому едва его замечает. Ее мать Деб работала санитаркой в местном доме престарелых. Она приходила с работы вымотанная и зачастую мучаясь от болей, но в первую очередь она включала телевизор и закуривала сигарету – это была ее награда за то, что она пережила еще один день.

Окружной дом – так его называли, что звучало лучше, чем было на самом деле, – был местом, где нищие пожилые люди старели и в конце концов умирали. Иногда этот процесс занимал целую вечность, а иногда так только казалось.

Большую часть детства Клаудии они жили в одинарном трейлере, на ширину прицепа. Не в двойном. Достаточно хотя бы мало-мальски знать что-то о передвижных домах, чтобы понимать фундаментальную разницу. По своей конструкции двойной трейлер похож на дом: две отдельные части соединяются вдоль одной стены. В одинарном же только одна часть, он похож на грузовой контейнер, и так же, как грузовой контейнер, он раскаляется летом и промерзает зимой. А в Мэне он промерзает так, что детский плач разносится странным эхом, – невозможно даже на секунду забыть, что живешь в консервной банке. Плюс в том, что одинарные трейлеры дешевые и их легко достать. Мать Клаудии купила их собственный на стоянке для передвижных домов без всякого залога, без проверки кредитной истории. И забрала его сразу же, прицепив к фургону, который ее брат «одолжил» на работе.

Когда Клаудия вспоминает тот трейлер, ей на ум сразу приходит ковер – красная акриловая мочалка от стены до стены с таким длинным ворсом, что, казалось, он засасывал в себя все, что на него приземлялось. Пролитое молоко, кусочки пазла, шоколадное драже. Кошачий корм, канцелярские кнопки, подтаявший фруктовый лед, детальки «лего».

Пятнадцать метров в длину и пять с половиной в ширину. Клаудия жила и в меньших помещениях, но никогда с таким количеством соседей и такими маленькими окнами. В трейлере были кухня и гостиная. В узкий коридор выходили ванная и две крошечные спальни. Позже, когда надо было разместить приемышей, ее дядя Рики соорудил хлипкую пристройку из досок, стекловолокна и кривого гипсокартона, обшив все это дело утеплителем.

По факту дом ее детства был наполовину домом, наполовину трейлером. Они были из тех людей, что расширяют свой трейлер.

Она до сих пор помнит, как впервые услышала слова «белая шваль». Ей было лет девять или десять, она смотрела по телевизору выступление комика и сразу же поняла, что он говорит о таких, как она. В ее семье ужин запивали колой под брендом супермаркета. Они ели с бумажных тарелок, – каждый прием пищи как пикник. Это был не каприз, а практичная привычка: иногда мать не могла оплатить счета за воду и каждый год в течение пары недель нормальную посуду мыть было попросту не в чем. Дешевые бумажные тарелки продавались упаковками по сто штук и были такими хлипкими, что они использовали по две, а то и по три за раз, вследствие чего производили огромное количество мусора. Контейнеры под гофрированным пластиковым навесом за трейлером вечно были переполнены. Размокшие тарелки и остатки еды гнили внутри, и в летние месяцы вонь стояла просто невообразимая. Подобно многим беднякам, их семья представляла собой экологическую и санитарную катастрофу.

Когда Клаудия слышала слова «белая шваль», она думала именно об этом.

Она так никогда и не узнала, что это был за комик и что побудило его высмеивать тех, кто составлял львиную долю его аудитории. Бедные люди много смотрят телевизор. Семья Клаудии иногда оставалась без воды, но у них всегда был дорогой кабельный пакет, за который ее мать всегда умудрялась платить вовремя.

Если Деб была дома, телевизор всегда был включен. Чтобы заснуть, она включала что-нибудь монотонное: гольф или федеральные политические каналы. Каждое утро своей короткой жизни она проводила в бодрой компании утренних передач с жеманными ведущими, душещипательными историями и звездными гостями, готовящими свои любимые блюда. Можно подумать, кинозвезды вообще что-то готовят. Уходила она в семь тридцать, предоставляя Клаудии собирать и кормить приемышей.

Как только за матерью закрывалась дверь, Клаудия выключала телевизор.

Деб звала их «приемыши», словно это была их фамилия, словно они все были братьями и сестрами в большой, многоцветной (по меркам Мэна), постоянно растущей семье. Сначала один, потом двое, потом трое или четверо. Клаудия училась в средней школе, когда Деб открыла для себя этот способ дополнительного заработка, – подходящий возраст для присмотра за детьми. Штат Мэн ежемесячно платил за каждого ребенка четыреста долларов.

(Реальная ли это сумма? После смерти матери Клаудия уточнила у своей тети Дарлин. «Вроде так», – ответила та, но как-то неуверенно.)

Но важнее было другое: каждый приемыш увеличивал их месячный надел того, что по непонятным причинам называлось «продовольственными карточками». В действительности это были не карточки, а бумажные банкноты, на которых федеральные власти броско напечатали: Министерство сельского хозяйства США, ПРОДОВОЛЬСТВЕННЫЙ ТАЛОН. Продовольственные карточки были голубыми или фиолетовыми, чтобы их наверняка никто не мог спутать с настоящими деньгами. Всем сразу должно было быть понятно, что это такое – государственные подачки для бедных. Их дизайн был нацелен на максимальное унижение. Сейчас времена изменились, одиноким матерям, получающим финансовую помощь, выпускают дебетовые карточки, но тогда люди были не прочь их устыдить. Чувство стыда считалось вполне соответствующим ситуации. Чувство стыда, как предполагалось, должно было научить их самоконтролю.

Когда Клаудию отправляли в магазин за хлебом или молоком, кассирша брала карточки за уголки, словно они были чем-то испачканы.

Мать Клаудии растила бедных детей и сама становилась от этого только беднее, но тем не менее она не отказалась от них: ни от своей, ни от чужих – даже когда у нее совсем кончилось терпение. Она не получала от них никакого ощутимого удовольствия и все равно продолжала брать новых. В какой-то момент Клаудия начала воспринимать это как болезнь, а мать как обсессивно-компульсивную собирательницу детей. Лишь спустя годы она поняла то, что теперь кажется ей очевидным: Деб растила чужих детей, потому что для нее это был один из немногих способов заработать. В мире было полно брошенных людей – больных стариков и ущербных молодых, – а ей платили за уход за ними. И тот факт, что это была одна из самых низкооплачиваемых работ, многое говорит о мире.

Хотя «растила» не совсем верное слово. Приемышам давали пищу и крышу над головой, в остальном им была предоставлена возможность растить себя самим. Дважды в неделю их мыли. Если воды не было – у тети Дарлин. Их нормально кормили и никогда не били, а это уже лучше того, с чего начинают жизнь многие другие. Деб часто говорила, что относится к ним как к своим, и Клаудия могла подтвердить, что так оно и было.

Мать Клаудии звала их «приемыши». Никто никогда даже не заикался о том, что они были ее братьями и сестрами. Приемыши относились к отдельной категории. В то время это не казалось ей жестоким.

ПОСЛЕ ЗВОНКА ТАРЫ ВСЕ ЛИНИИ ЗАТИХЛИ. По средам количество звонков иногда резко падало до нуля по необъяснимым причинам: двадцать минут полного затишья, а в следующую секунду в очереди уже полдюжины звонящих. По вторникам и пятницам звонков меньше, по четвергам – больше. По понедельникам телефоны звонят почти беспрерывно – последствия выходных, метафорические осколки которых разбросаны повсюду как конфетти после парада. Женщины звонят из такси, с продуваемых ветром улиц, со станций метро, из «Данкин Донатс». Задержки, порвавшиеся презервативы, подозрительные высыпания – некоторые звонят с работы, периодически прерывая свой рассказ, чтобы обслужить посетителя. Картофель фри не желаете?

– М-да, удручающе. – Наоми стянула с головы наушники и достала из сумки жестянку с мятными леденцами. В своей обычной жизни она была антропологом в Гарварде. Каждое лето она по полтора месяца проводила исследования в какой-нибудь развивающейся стране, где, судя по всему, и покупала всю свою одежду. В то утро на ней было мешковатое платье из какой-то грубой ткани, вроде тех, что в Средневековье носили в знак покаяния, и ожерелье, подозрительно напоминающее куриную кость на кожаном шнурке.

– У бедолаги через месяц свадьба, и она жутко боится, что месячные придутся на медовый месяц и это взбесит ее жениха.

– Она так и сказала?

– Слово в слово. Моего жениха это взбесит. – Наоми состроила гримасу а-ля Мунк, раскрыв рот в притворном крике. – А я думаю: деточка, уверена, что хочешь за него замуж? А то так каждый месяц будешь бояться, как бы он не взбесился.

– Долгая будет жизнь, – сказала Клаудия.

Наоми встала, потянулась и подошла к окну.

– Снег пошел, – сообщила она.

– Опять?

Да как такое вообще возможно? На другом берегу реки в Сомервилле ее «Субару», экипированный лопатой, одеялами и пакетиком кошачьего наполнителя для улучшения сцепления, все еще был похоронен в сугробе, который на него нагреб снегоочиститель. На откапывание ушел бы добрый час, и оно едва ли того стоило.

– И еще одна буря идет, – сказала Наоми. – Метеорологи призывают отказаться от личного транспорта.

– Черт. А я собиралась в Мэн в эти выходные, проверить мамин дом.

Клаудия давно называла трейлер именно так, осознавая, однако, что вводит людей в заблуждение. Ее мать использовала это же слово без малейших колебаний, для нее слова «дом» и «трейлер» были взаимозаменяемы. Говоря так, она бы даже прошла тест на детекторе лжи, уверенная в своей правоте.

Наоми выглядела обескураженной: «На машине?»

Если и был какой-то другой способ попасть в Клейборн, Клаудия о нем не знала.

– Хочу убедиться, что он еще стоит, что его не унесло последней бурей.

– Да ты с ума сошла, – сказала Наоми. – Ты не можешь просто позвонить жильцам?

– Жилец не очень надежный.

«Жилец» был еще одной аппроксимацией. Подходящего слова для этого случая тоже не нашлось. Николетт была последним приемышем – угрюмая, невзрачная девочка, которая сначала села на шею ее матери, а теперь пересела на ее. Николетт зажала ее в углу на похоронах Деб и спросила, может ли она остаться в трейлере со своей маленькой дочкой. Безвозмездно. То была временная договоренность, во всяком случае так тогда казалось.

– С ней никак не связаться, – сказала Клаудия. – Звонки не проходят.

– Это нехорошо, – сказала Наоми.

И не плохо. Для Клаудии это было нормально: в клейнборском семействе Бёрчей такое случалось постоянно. Ни у кого не было ни стационарного, ни мобильного телефона, они полагались исключительно на одноразовые мобильники с предоплатой. Когда ты совершал или принимал звонок, с него поминутно списывались деньги, а когда они заканчивались, телефоном невозможно было пользоваться, пока не купишь больше минут в «Уолмарте». Клаудия не стала объяснять это Наоми. Для антрополога из Гарварда аборигенские ритуалы плодородия и то были не такой экзотикой.

Снова зазвонил телефон. Клаудия уже потянулась за наушниками, но тут в дверях показалась голова Мэри Фэйи.

– Клаудия, ты мне нужна. У нас там пациентка в приемной.

ПАЦИЕНТКА ЖДАЛА В КАБИНЕТЕ, ТЕСНОМ НУЖНИКЕ рядом с приемной, где едва помещались стол и три стула. Ванесса М. оказалась миловидной круглолицей девушкой с афрокосичками и робким, тоненьким голоском. Судя по карточке, ей было семнадцать лет и десять недель из них она была беременна.

– Все, что ты мне сегодня расскажешь, останется в тайне, – начала Клаудия. – Но если ты скажешь мне, что кто-то причиняет тебе вред, не заботится о тебе или что ты собираешься что-то с собой сделать, мне придется сообщить об этом, чтобы убедиться, что с тобой ничего не случится.

Это был плюс-минус стандартный протокол. Каждый сотрудник клиники являлся уполномоченным представителем и один-два раза в год, иногда чаще, Клаудии приходилось звонить в Министерство по охране детей и семьи, чтобы сообщить о преступлении в отношении несовершеннолетних.

Ванесса отвечала на вопросы односложно. Да, она знает, какие варианты у нее есть. Нет, никто не принуждает ее сделать аборт. Когда Клаудия спросила о ее планах на будущее, девушка оказалась более многословной. В сентябре начинаются занятия в Массачусетском университете, она собирается изучать речевые патологии. Ее сестра воспитывает глухого сына. Однажды Ванесса научит его говорить.

Ванесса М. Полностью имя никогда не указывается, как у анонимных алкоголиков, чтобы защитить частную жизнь пациента.

– Я точно хочу когда-нибудь иметь детей, – негромко сказала она. – Сто процентов. Просто, ну, не сейчас.

Клаудия объяснила, что при медикаментозном аборте стоит быть готовой к шести-восьми часам обильного кровотечения и сильным спазмам. «Как при тяжелых месячных, – добавила она. – Ибупрофен облегчит боль».

Мэри вернулась в компании официального представителя Ванессы – крепкой, воинственной тетки, которая напомнила Клаудии ее собственную мать. Тетка согласилась подписать форму, но ей это явно было не по душе.

Она молча подписала бумаги. Перед тем как уйти, она остановилась в дверях: «Это решение Ванессы, но вам я скажу – я от него не в восторге. – Она окинула Клаудию взглядом с ног до головы. – У вас есть дети?»

Разумеется, ей уже задавали этот вопрос. Вопрошающих – чаще всего чернокожих, латиноамериканок и матерей несовершеннолетних – ее ответ не удивлял. Они смотрели на нее с недоверием: белая женщина, которая не любит детей. Клаудия чувствовала на себе их осуждение, но с вердиктом поспорить не могла. Она была белой и не любила детей, по крайней мере, не той глобальной, безусловной любовью, какую ожидают от женщин. В раннем возрасте осознав, что некоторые из них совершенно невыносимы, она любила их строго избирательно. В мэнском отделении органов опеки многие были неуправляемыми и капризными, фонтанировали злобой и страхом. И тот факт, что у них были на это все причины, нисколько не облегчал процесс общения.

– Нет, – ответила Клаудия.

– Так я и думала, – сказала тетка.

По правде сказать, она никогда не принимала решения не иметь детей. Просто в двадцать она решила – не сейчас. И в тридцать. И в сорок. На каждом этапе ее жизни находились вещи, которыми она отдавала большее предпочтение.

– Не понимаю, как вы можете здесь работать, – сказала тетка.

Клаудия не ответила. Ей постоянно это говорили. Старые друзья, дальние родственники, незнакомцы в самолете. Стоматолог. Мануальщик. Женщина, которая ее стригла. Ее терапевт пояснил, что можно не отвечать; что это утверждение, а не вопрос. Самым очевидном ответом было бы: «Нет, не понимаете».

– С Ванессой все будет в порядке. – Клаудия протянула тетке визитку. – Это мой телефон. Если ей что-нибудь понадобится, пожалуйста, позвоните.

Не понимаю, как вы можете здесь работать.

А вот чего Клаудия не сказала и никогда не говорила: так было не всегда. Когда-то давно, в другой жизни, она жила в Нью-Йорке и работала в журнале «Дэмзел»[6]. Она получила эту работу, потому что была молоденькой и симпатичной, а у матери ее парня были связи. Клаудию взяли младшим редактором, – в списке сотрудников в выходных данных она была самой молодой. Там она получила первый урок о том, как устроен этот мир.

«Дэмзел» регулярно выдавал нескончаемый поток советов. Они учили женщин, как быть женщинами, и называли это общественной журналистикой.

Раз в год, писала Клаудия без всякой иронии, обязательно посещайте специалиста по подбору бюстгальтеров.

Это было гламурное место. Зарплата была маленькая, но с некоторыми преференциями. «Дэмзел» оплачивал ее абонемент в спортзал и выдавал ежемесячное «пособие на обмундирование», покрывающее услуги химчистки. Предприимчивые владельцы салонов красоты в надежде на упоминание в журнале предлагали бесплатные стрижки и массажи, эпиляцию и педикюр.

В какой момент подбор бюстгальтеров превратился в профессию? Может, были какие-то экзамены, Международное Сестринство подборщиц бюстгальтеров, ежегодная конвенция, чтобы быть в курсе последних лифчиковых технологий?

Окрашенным волосам необходимы любовь, внимание и забота, писала Клаудия. Фиолетовый шампунь поможет справиться с желтизной.

Она писала о ноу-хау в антивозрастном уходе, о модных ошибках, которых следует избегать сорокалетним. Самой ей в это время было двадцать три.

Гламурное место, очень желанное. Младшие редакторы отказывались от обедов, чтобы сэкономить деньги, и по часу просто курили на крыше. По вечерам они посещали мероприятия: коктейльные вечеринки, открытия салонов, презентации весенних коллекций или книг о похудении от звезд. Младшие редакторы, набившись в такси, чтобы поберечь взятые напрокат туфли, прибывали в массовом количестве. Они потягивали вино из пластмассовых фужеров и умудрялись собрать целый ужин из дармовых закусок.

Роскошные туфли – шпильки, один раз надетые какой-нибудь моделью на съемку, – контрабандой выносили из отдела фотографий.

Модной ошибкой, похоже, было стать сорокалетней.

В тот период ее жизни никто и не подумал бы сказать ей: не понимаю, как вы можете здесь работать.

Величайшая негласная ирония этой работы заключалась в том, что нанять на нее могли человека, который вырос в трейлере. Не то чтобы она кричала об этом на каждом углу, тогда или вообще когда-либо. В свои двадцать три она была как гангстер под программой защиты свидетелей: конфиденциальность была ее главным жизненным императивом.

Она была хороша в этой должности, настолько же, насколько мог быть кто угодно другой. Ее заголовки и подзаголовки были продуманными, лиды – остроумными, а квалификация такой же, как и у всех остальных: ее воспитывали как девочку. В детстве она надевала подгузники на пупса, который умел писаться. Она наряжала Барби в купальники и вечерние платья с сочетающимися по цвету пластмассовыми туфлями и пластмассовыми сумочками.

Куклы учили, чего нужно хотеть.

Куклы маячили у нее в памяти. В детстве Барби нравилась ей гораздо больше пухлого пупса с его навороченной функцией искусственного мочеиспускания. Ее собственный достался ей от старшей двоюродной сестры, и Клаудия толком не понимала, что с ним делать. (Поменяла подгузник, и что дальше? Везде таскать его с собой?)

Деб считала игрушки напрасной тратой денег и всегда с удовольствием об этом заявляла, но тем не менее, насколько Клаудия помнила, каждый год за пару дней до Рождества вопреки воле ее матери какая-то незримая высшая сила посылала ей целую коробку. Не завернутые в подарочную упаковку игрушки не были сюрпризом, – Клаудия лично в течение нескольких недель тщательно выбирала их из рождественского каталога. По настоянию матери она оформляла свои пожелания письменно: сначала письмами к Санта-Клаусу, а позже в виде нумерованного списка с артикулами и ценами. Прибытие посылки было самым значимым событием года.

Игрушки присылали напрямую из магазина, и Клаудия долгие годы не осознавала, что за них платил ее отец; несколькими двадцатидолларовыми рождественскими игрушками он откупался от Деб вместо алиментов.

На Рождество 1980-го она выбрала популярную настольную игру «Невеста». Она быстро стала ее любимой, оттеснив «Что бы мне надеть?» и другую, от организаторов конкурса «Мисс Америка», где от двух до четырех девочек 8–12 лет соревновались за корону. Клаудия знала об этих играх исключительно благодаря Джастин Уэбстер, которая жила на холме и которую Клаудия считала богатой, потому что у нее были все три.

Игры учили, чего нужно хотеть.

Она делилась этими знаниями в «Дэмзел». Сделайте укладку в салоне, сходите на профессиональное отбеливание зубов и занятие по пилатесу на реформере. Низкоуглеводная диета помогает избежать вздутия, предменструальных высыпаний, перепадов настроения, экзистенциальных мук. Низкоуглеводная диета – твой лучший друг.

Она вела колонку «Спроси Девицу», где ведущие бьюти-эксперты отвечали на вопросы читательниц, а поскольку те упорно отказывались задавать вопросы, выгодные рекламодателям журнала, Клаудия придумывала вопросы сама.

Попросите в салоне осветлить вам пряди, попросите затемнить пряди. Сделайте маникюр-педикюр, массаж головы, бразильскую эпиляцию. Сколько денег можно потратить на усовершенствование, уход и поддержание одного женского туловища? Предельной суммы нет.

Ты учишь их, чего хотеть, и они этого хотят.

Сделайте чистку лица, обертывание водорослями, парочку разрядов лазером для фотоомоложения. Проведите пятидневный детокс на соках. Сделайте промывание кишечника.

Предельная сумма примерно равнялась ВВП небольшого островного государства.

Предельная сумма была иллюзией. Предела не существовало. Всегда оставалось что-то, что еще можно сделать. Теоретически женщина могла бы потратить каждую минуту бодрствования на то, чтобы усовершенствовать свою внешность, что и демонстрирует один процент из всех: модели, актрисы, певицы и небольшая горстка элитных проституток. И декоративных жен, которые никак не могут – не осмеливаются – успокоиться.

Попросите осветлить вам пряди, попросите затемнить пряди. Клаудия знала, что эта работа – хрень на постном масле, но долгое время ее это не волновало. Она сбежала из материнского трейлера. Она разыгрывала более привлекательную версию собственной жизни.

Она проработала в «Дэмзел» дольше, чем следовало. Когда она уволилась, ей в ту же минуту нашли замену. Двадцать лет спустя работа все еще делалась, а кем именно, не имело совершенно никакого значения.

Она ПЕРЕБРАЛАСЬ В БОСТОН – МЕСТО, КУДА ЖИТЕЛИ Мэна ездили, когда появлялась какая-нибудь убедительная причина наведаться в город, например пересадка почки. В Бостоне она обслуживала столики в «Лигал сифуд». В свободное время она ходила на магистерские занятия. Еще учась в университете она начала работать волонтером в колл-центре, где не нужно было придумывать вопросы. Там вопросы не иссякали.

К зиме 2015 года она проработала на Мерси-стрит уже девять лет. Как консультант-координатор она делала ту же самую работу, которую когда-то делала бесплатно – отвечала на звонки горячей линии, – но теперь у нее были пенсионные отчисления, медстраховка и то, что в мире некоммерческих организаций могло сойти за зарплату. Она проводила в колл-центре большую часть дня, отвечая на звонки, а также обучая и контролируя волонтеров. Несколько раз в неделю она проводила личные консультации с пациентами, у которых были особые обстоятельства: несовершеннолетние, которым требовалось согласие родителей, женщины с проблемами здоровья, усложняющими процедуру прерывания, пропустившие или почти пропустившие легальный срок для проведения процедуры.

Прерывание. Аборт называли именно так. Они старались по возможности избегать этого слова.

Ее предшественница, Эвелин Додд, проработала в центре двадцать лет и уволилась только после серии микроинсультов. Как она смогла продержаться так долго, было загадкой на миллион, потому что эта должность изматывала. Клаудия питала симпатию к несовершеннолетним и не имела ничего против женщин со слабым здоровьем, но вот опоздавшие ее просто убивали. В Массачусетсе прерывание было разрешено только до двадцать четвертой недели, и, если пациентка проходила эту процедуру в последнюю минуту, этому обычно предшествовали зловещие результаты обследования, выявившие опухоль мозга зародыша или новообразование в легком.

Опоздавших было просто невозможно консультировать: им не нужно было ничего прерывать, им были нужны малыши. Беременность была их осознанным решением, многие для этого прошли очень длинный и дорогостоящий путь. Многим из них было уже за сорок, и они с горечью понимали, что это был их последний шанс. К моменту встречи с Клаудией они были уже морально истощены, как заключенные, которых пытали утоплением. Одни плакали, другие находились в кататоническом ступоре. Некоторые пребывали в пламенной ярости. Ни одно из таких проявлений эмоций ее не удивляло – она встречала этих женщин в самый херовый день их жизни.

К двадцать третьей неделе уже были выбраны имена, куплены кроватки, запланированы вечеринки по случаю определения пола.

С несовершеннолетними было проще. Сначала Клаудия встречалась с девочками наедине, а потом с их родителями или опекунами, которые должны были подписать бумаги. В Массачусетсе, чтобы сделать прерывание до восемнадцати лет, необходимо получить согласие родителей, в том случае, конечно, если ты не замужем. В глазах Содружества наличие мужа делает тебя взрослой.

Согласие должно было быть подписано лично. Ситуация сильно осложнялась, если родитель считался без вести пропавшим, был заключен под стражу или расквартирован за границей и не в состоянии метнуться из Афганистана, чтобы подписать бумажку. В других случаях родители были в наличии, но девочки по тем или иным причинам отказывались рассказывать им о беременности. Для таких, как они, штат Массачусетс предлагал еще один, не менее убогий вариант – судебное решение; постановление, подписанное судьей.

По тем или иным причинам для некоторых девочек дом был опасным местом.

Получить судебное решение было непросто. Не всем подросткам доставало хладнокровия предстать перед судьей, который почти всегда был старым белым мужчиной, и умолять разрешить ей поступать со своей собственной жизнью, как она хочет. Тем не менее перспективе признаться родителям, на удивление, многие предпочитали рассказать обо всем судье.

«Разрешенкам» обычно было лет шестнадцать-семнадцать. Это не значит, что девочки младшего возраста не беременели, просто им вряд ли достало бы смелости появиться перед судьей.

Для одних судей интервью было простой формальностью, другие же задавали дополнительные вопросы: какое образование девочка собиралась получать, почему хочет прервать беременность, бывала ли она беременна прежде, какими средствами контрацепции она планирует пользоваться в будущем. По сути, они могли задать какой угодно вопрос, и ответ «Не ваше собачье дело» на любой из них едва ли был приемлем.

Важное замечание: девочки младше в самом деле беременели. В зависимости от территории и ближайшего окружения тринадцатилетняя девочка, по подсчетам Клаудии, имела шансы нажить проблемы от средних до высоких.

С разрешенками она ограничивала себя, сдерживала свои порывы начать нянчиться с ними, распекать или наставлять. Не бросай школу. Умей постоять за себя. Думай о будущем. Не пускай все на самотек. Если ты родилась девочкой и особенно если ты была бедной, это был единственный способ распоряжаться своей жизнью.

Ничего этого Клаудия не говорила. Вместо этого она нанимала им адвокатов (для них бесплатных – услуги юристов оплачивало Содружество). Когда дата слушания была назначена, она организовывала им транспорт и справку для школы от доктора Гурвитч, с объяснением отсутствия. После этого она готовила пациентку к интервью у судьи.

Некоторые сопротивлялись. Несколько лет назад она готовила разрешенку, чьим главным карьерным устремлением было играть в женской НБА. Клаудия не была уверена, что судье понравится такой ответ, поэтому она посоветовала сделать упор на других вещах, – что девушка на полставки работала в обувном магазине, могла бы поступить в муниципальный колледж. Но Ана Ф. – потрясающая девочка-доминиканка из Дорчестера, тощая, как супермодель, – на такое не подписывалась. Она безучастно сидела в кабинете Клаудии, сложив руки на груди.

Без вариантов. Я буду бросать мяч.

Не понимаю, как вы можете здесь работать.

По мнению Клаудии, это был не такой уж необычный способ заработать на жизнь. По телефону и лично она заботилась о пациентках, как делали многие женщины, как делала ее мать. Пациенткам – беременным или нет, в сложной жизненной ситуации или нет – нужна была информация. Им были нужны тесты на беременность, противозачаточные средства, проверка на ЗППП. Им были нужны уколы медроксипрогестерона, капельницы, антибиотики, гинекологические осмотры.

Она заботилась о пациентках. Все остальное – разгневанные протестующие, угрозы и оскорбления – ее не волновало. Каждое утро она садилась в метро и ехала на работу. На Мерси-стрит она прокладывала себе путь через толпу.

Когда она уходила с работы, на улице уже совсем стемнело – ранние сумерки глубочайшей зимы. Машины ползли по Метадоновой миле – мрачному участку Масс-авеню, утыканному клиниками. На загруженном перекрестке попрошайки разбили лагерь и выставили самодельные таблички:

ВЕТЕРАН ВОЙНЫ

ТРЕЗВЫЙ И НУЖДАЮЩИЙСЯ

ЛЮБАЯ ПОМОЩЬ

Клаудия осторожно шла по обледенелому тротуару навстречу суровому ветру. Когда у нее в кармане зазвонил телефон, она сразу поняла, что это Стюарт. Она представила его на скоростном шоссе, развалившегося в своем серебристом «Ауди» посередине пыхтящей струйки других немецких седанов, ползущих на север в сторону Андовера.

– Помоги мне убить время, – сказал он.

Стюарт был киллером времени. Его телефон был забит подкастами, видосиками, электронными книгами и судоку. Клаудия была просто еще одним видом контента, к которому он имел доступ – ее голос разносился по машине первоклассными динамиками, встроенными в руль. Когда он не занимался потреблением развлечений, он занимался греблей на реке Чарлз, управлял стартапом в сфере биотехнологий и писал утомительно дотошные обзоры на люксовые аудиосистемы, которые постил на форумах, посещаемых другими странными людьми. За десять месяцев, пока встречались, они обнаружили, что у них напрочь отсутствуют общие интересы, за исключением секса и еды – распространенное явление среди пар, познакомившихся в интернете.

Клаудия рассказала ему о рабочем дне, о пепельных протестующих. Стюарт описал многообещающую встречу с венчурным инвестором. Абсолютная несвязанность этих тем делала естественный ход беседы невозможным, поэтому они просто говорили по очереди. Это не имело значения. Этот звонок был просто жестом вежливости, подтверждением их намерения продолжить спать друг с другом. Обмен остроумными репликами оставался опциональным.

Условия их отношений диктовала карта пробок. Встречи в рабочие дни означали бы долгое, нервозное стояние в заторах, поэтому их свидания ограничивались выходными каждую вторую неделю, когда бывшая жена Стюарта забирала детей. Дважды в месяц они готовили стейки в его загородном доме и по несколько раз занимались сексом – чтобы хватило на две недели. В подобных отношениях Клаудия преуспевала. Как городской огородник, выращивающий крошечные помидоры в глиняных горшках, она не строила нереалистичных ожиданий. По естественным причинам такие растения не могут вырасти больше, чем им положено.

Они не были влюблены друг в друга и никогда не будут, но в одном отношении Стюарт был идеальным мужчиной: в последние годы брака по настоянию жены он сделал вазэктомию. Как он сказал Клаудии, Нора к тому моменту уже приняла решение уйти от него и пеклась об интересах детей. Если бы у него появились еще дети, с ними пришлось бы делить наследство. Его бывшая жена продемонстрировала адаптивное поведение, ставящее выживание ее отпрысков превыше всего, – поведение, на которое запрограммированы матери всех живых видов. Он говорил об этом спокойно и без злобы. Его реакция показалась Клаудии необычной, но великодушной, и это ее привлекло. А его неспособность зачать с ней ребенка только добавила ему очков. Они сдали анализы на ЗППП и отказались от презервативов. Такой беззаботный секс был роскошью, как сиденья с подогревом или встроенный навигатор – этакой экстравагантной приятностью, которую она когда-то считала излишеством, а теперь не представляла, как без нее обходиться.

Помидоры с огорода всегда стоят того, пусть даже и маленькие.

– Так, пробка рассасывается. Позвоню тебе завтра, – сказал Стюарт.

Клаудия перешла улицу и поспешила по ступенькам в подземку. Судя по лязгу, грохоту и визгу тормозов, прибывал поезд южного направления.

КОГДА ОНА ВЕРНУЛАСЬ НА ПОВЕРХНОСТЬ, ШЕЛ ЛЕГКИЙ СНЕГ. Тротуары покрылись скользкой коркой, под ногами хрустела каменная соль. Ее пунктом назначения была боковая улочка на шумной авеню: лабиринт кривых тупиков, заставленных припаркованными машинами.

Угловой дом ничем не отличался от всех остальных – трехэтажка без номера, укутанная грязным алюминиевым сайдингом. Если вам доводилось бывать в радиусе восьми километров от реки Чарлз, вы точно видели тысячи таких домов – дешевое жилье для рабочих, рассчитанное лет на пятьдесят, а стоящее уже все сто. Непременная бостонская синекдоха, часть, обозначающая целое.

На крыльце курил Тимми – фамилии его она не знала, – большой крепкий чувак с бледно-голубыми глазами и вечно удивленным выражением обладателя белых бровей. Он стоял без куртки, вместо нее – обычная бостонская униформа: нейлоновые треники, вязаная шапка и футболка, натянутая поверх лонгслива. Его самой отличительной чертой была дикая старомодная борода в стиле Улисса С. Гранта и изобретателей пастилок от кашля братьев Смит. Она свисала до середины его груди, как грубый шерстяной слюнявчик.

Он жестом пригласил ее пройти в продуваемый сквозняками, неотапливаемый коридор с инкрустированной застарелой грязью плиткой. Дверь в квартиру была приоткрыта, три комнаты соединялись по пулевой траектории: спальня, гостиная и в самом конце – кухня. Полы были голые, повсюду высились башни из пластиковых молочных ящиков, беспорядочно заполненных разным хламом: кроссовками, дисками, толстовками. В квартире было очень тепло и сильно несло марихуаной. Окна были завешены гобеленами размером с простыню с «огуречным» узором.

Они уселись на свои обычные места – Клаудия на диван, а Тимми в свое непомерно глубокое кресло с откидной спинкой. Гигантский телевизор был настроен на канал, транслирующий состояние трафика на дорогах. Для человека, который, казалось, вообще не покидает квартиру, Тимми был крайне озабочен дорожными условиями. На переносном столике, как хирургические инструменты, были разложены предметы первой необходимости: коробка из-под сигар, пульт, бонг и небольшие электронные весы. За креслом, невидимые с наблюдательного поста Клаудии, стояли большие стеклянные банки с прорезиненными крышками, в которых обычно хранят сахар или муку.

Он протянул руку за спинку кресла и передал ей одну из них.

– «Грин крэк», – сказал Тимми низким, мокротным голосом курильщика. – Верхушечная сатива. Сильный приход, немного в голову дает.

Клаудия открыла банку и принюхалась, как посетитель в претенциозном винном баре. Запах был зеленый, свежий, как у скошенной травы. С ее места на диване открывался вид в спальню Тимми: постель не заправлена, пол завален грязной одеждой – чисто берлога скрытного самца. Под кроватью в гигантском металлическом ящике хранилась остальная часть его запасов. Он видела, как он нырял туда, чтобы наполнить банки, когда они пустели. А тот факт, что ничего из этого ее не удивляло, красноречиво говорил о текущем этапе ее жизни.

Он подал ей вторую банку.

– Это «Блу уидоу», гибрид. «Блубери» скрещенная с «Уайт уидоу». Придавливает будь здоров. – Он всегда мог рассказать много разного о товаре, соотнести достоинства разных сортов. Сам он сативе предпочитал индику, а гибридам – чистые сорта. Важны были условия выращивания, кислотность почвы, естественность освещения. Вот он, «Выбор Мужчины»: Стюарт с его стереосистемами и Тимми с его травкой.

У «Блу уидоу» запах был более смолистый, как у свежесваренного кофе.

– А тебе какой больше нравится? – спросила Клаудия.

– Ну, по-разному. – Тимми откинулся на спинку и соединил кончики пальцев. С такой примечательной бородой он мог бы сойти за колдуна, древнего провидца, полководца императорской эпохи. – Зависит от того, зачем ты куришь. Что тебе нужно?

На эти вопросы не было простых ответов.

ОНА ХОДИЛА К ТИМУ УЖЕ РОВНО ГОД И ЧЕТЫРЕ МЕСЯЦА. Их свела Эшли, одна из волонтеров. Свою первую покупку Клаудия совершила в похоронном наряде, приехав прямиком из Мэна. Тимми встретил ее на крыльце, что потом стало их обычным, заведенным порядком. Оказавшись в квартире, они вместе курили и смотрели телевизор. В момент, когда деньги передавались из рук в руки, они делали вид, что ничего не заметили, как будто они просто зависали вместе по-дружески, как будто существовал еще какой-нибудь мыслимый повод, который мог свести их вместе в одной комнате.

Клаудия не знала, был ли это заведенный порядок торговли травкой. Она не курила лет двадцать и никогда до этого не покупала дурь сама. В колледже у нее не было денег на травку, вообще ни на что не было. Свой первый косяк она выкурила с парнем из общежития, богатеньким сынком из Конкорда, Массачусетс, который был под кайфом каждую минуту их первого курса. Они вели бессвязный диалог о писателях, которых она терпеть не могла (Керуак, Хантер Томпсон), и музыке, которая утомляла ее до отупения («Пинк Флойд», «Грейтфул Дэд»). Во время их разговора он лежал на полу и качал пресс, а его футболка задиралась, являя миру рельефный торс. Это зрелище интересовало ее куда больше, чем болтовня и травка, от которых ей хотелось только есть и спать. Его звали Скотт Маккотч, и он никогда не был ее парнем. Он был просто парнем из общежития.

А вот курить травку в среднем возрасте – это совсем другое дело. Ей как раз таки и было нужно захотеть поесть и поспать. Косячок перед сном в зрелом возрасте делал жизнь выносимой. Так ей казалось в то время.

ТИММИ ЖДАЛ ОТВЕТА.

– На работе напряг в последнее время, – сказала Клаудия.

На третий день после Рождества в комнате ожидания нашли какой-то подозрительный пакет. Здание эвакуировали и обыскали на предмет взрывчатых веществ. Ничего в итоге не нашли, но клинику закрыли на весь день для проведения обязательных для всех сотрудников учений по противодействию угрозам. Шесть часов бывший «зеленый берет» проводил для них инструктаж: на случай стрельбы, на случай минирования. Их обучили «протоколу тихого вызова», на случай если в здании будет стрельба. (Нажать «один» в случае пожара, «два» для вызова «скорой» и «три» для вызова полиции.) С тех пор Клаудия не могла спать по ночам.

Разумеется, она не стала объяснять все это Тимми.

– Ну, в смысле там всегда напряг. – Она ненадолго прикрыла глаза. – Мне просто надо поспать.

– А-а. – Тимми сунул руку за кресло и достал третью банку, чуть меньше, чем остальные. – Это «Кокон». Недешевая штука, но стоит того. – Он выудил шишку, раскрошил пальцами и забил в бонг. Затем выбрался из кресла и уселся рядом с ней на диван. От него пахло травой и мылом с отдушкой – не сказать, что неприятно.

Когда он раскурил бонг, она поняла, что ей надо приложиться к нему ртом, что она и сделала – не очень уверенно, потому что само это действо выглядело слишком интимно, а бонг – несколько отвратительно. Дым был теплый, пахучий и очень влажный.

Эффект она почувствовала мгновенно, словно внутри начал разматываться клубок, а все ощущения растянулись во времени. «Ого», – сказала она.

– Серьезно? – Тимми был впечатлен. – Я с одной тяги вообще ничего не чувствую. Если куришь столько, сколько я, времени нужно побольше, конечно.

– Насколько побольше?

– Целый день, каждый день, – ответил Тимми.

Она сделала вторую затяжку и вернула бонг.

– Дам тебе восьмушку для начала. Посмотрим, как зайдет.

Тимми вернулся в кресло и поставил на пол между ног весы. После этого он наклонился вперед, приняв позу, рекомендуемую для предотвращения обморока, и принялся отмерять траву.

Завершив сделку, он упаковал вес и рассказал ей историю. Проделывал ли он это со всеми покупателями, она не имела понятия, но это была ее любимая часть процесса: игрушка в коробке с хлопьями.

ПРОШЛОЙ ЗИМОЙ ТИММИ ВЗЯЛ ОТПУСК. Чтобы еще хоть раз в жизни, хоть раз, блядь, в жизни… Поездку предложил его приятель Кевин. Его сестра жила на Гавайях, и он мог поехать к ней в любое время, когда захочется, только вот за десять лет, что Тимми его знал, Кевин ни разу там не был.

– Надо полагать, так и не захотелось, – сказал Тимми, передавая ей бонг.

На Гавайях им было бы где остановиться, и Тимми скрепя сердце согласился заплатить за билеты, хотя всегда из принципа избегал летать на самолетах. Его бесила жадность, ведь как его деньги могли достаться сраным авиалиниям, когда их генеральные директора платили себе по десять миллионов в год. Ради поездки на Гавайи он сделал исключение, но с одним условием: по приземлении в Гонолулу его должен ждать пакет отменной дури. Это условие не обсуждалось. Тимми покроет расходы на траву, но кто-то должен будет ее купить. «Но проблемо», – ответил Кевин. Его шурин знал человечка.

В этом отношении – и только в этом – Кевин был человеком слова. Дурь была отменная, стоила каждого цента. Первая и единственная часть поездки, прошедшая по плану.

Выяснилось, что сестра Кевина жила в паршивом кондоминиуме с одной спальней. Кевину пришлось спать в гостиной на раскладном диванчике детского размера, а для Тимми на кухне надули матрас. Каждый день сестра и шурин уезжали на работу, а Кевин и Тимми оставались в ловушке квартиры. Чтобы добраться до пляжа или другого годного места, нужно было арендовать машину.

Именно тогда Тимми сделал ужасное открытие: Кевин прилетел на Гавайи с тридцатью долларами в кармане. Если они собирались арендовать машину, поесть в ресторане или вообще заняться хоть чем-то помимо сидения в квартире сестры, платить за это должен был Тимми. И это не было случайностью. Кевин именно так все и спланировал.

«Ну и ладно, – подумал Тимми. – Значит, я буду весь, мать его, день сидеть на диване, смотреть телик и курить свою траву». И все две недели он именно этим и занимался.

А когда терпение кончилось, он на попутке доехал по загруженному шоссе до стейкхауса, единственного места, расположенного более-менее в пешей доступности. Он сидел в баре, нянча кружку пива, и таращился в метеорологический канал – Бостон был погребен под снегом.

Единственным местом, которое он хотел бы увидеть, был Перл-Харбор. Но чтобы попасть туда, им нужно было долететь до Оаху, а это еще два билета, за которые ему пришлось бы заплатить. На этом другой человек бы сдался, купил билеты, арендовал машину и увидел-таки Перл-Харбор, но Тимми не изменял себе.

Он остался сидеть в квартире сестры и курил свою траву.

ИСТОРИЯ ЗАКОНЧИЛАСЬ, ТИММИ ПОТЯНУЛСЯ ЗА ПУЛЬТОМ. Он пропустил музыкальные клипы, магазин на диване, мультяшную собаку, говорящую по-испански. На «Эн-И-Си-Эн» крутили запись пресс-конференции в Палате представителей. Внизу экрана ползла бегущая строка: генпрокурор высказался против использования марихуаны в медицинских целях.

– Как думаешь, пропустят? – спросила Клаудия.

Это было еще одно их общее занятие: обсуждать, что шло по телевизору.

– Не, никогда, – ответил Тимми.

Диван засасывал ее, как зыбучие пески.

Строка бежала дальше: По результатам референдума Массачусетс может стать третьим штатом, легализовавшим использование марихуаны. В Колорадо и Вашингтоне подобный закон был принят в 2012 году.

– Колорадо, – произнес Тимми.

Эти четыре слога как будто щелкнули переключателем у него в голове. Как часто бывало, он принялся рассказывать ей то, что уже упоминал прежде. Прошлым летом он ездил в Денвер на свадьбу приятеля и был поражен количеству магазинчиков с дурью на каждом углу, отмеченных зеленым неоновым крестом. Он наугад выбрал один и зашел.

Давным-давно, во времена мимолетного брака Клаудии, родители ее мужа ездили в Китай. По возвращении они устроили вечеринку в честь самих себя, которая включала показ часовой фотопрезентации с комментариями свекрови, которая пребывала в таком щенячьем восторге от Великой стены, что никак не могла заткнуться.

Тот магазинчик с дурью в Денвере был Великой стеной Тимми.

Он описывал интерьер, трековое освещение, голый кирпич и светлые деревянные полы в трансе обдолбанного изумления. Товар был выставлен в стеклянных банках, подсвеченных, как скульптуры в галерее. Тимми насчитал сорок видов: от ширпотреба до редких дорогущих соцветий. Там были пузырьки с конопляным маслом, полки, заставленные кальянами и замысловатыми бонгами, за стеклом стояли дорогие светодиодные ингаляторы. В магазинчике был полный ассортимент съедобных продуктов: не только конфетки, а еще кукурузные чипсы, гранола, замороженная пицца – все с четкой маркировкой с указанием содержания тетрогидроканнабиола на порцию. Достойный продуктового магазина выбор готовой еды, сулящей кайф.

– Буйство капитализма, – сказал он, адресуя последние слова ее вопросу. – Маленькому человеку с таким не потягаться.

Он взял пульт и принялся переключать каналы. Наконец он остановился на передаче об автомобилях – ее они обычно и смотрели. Этот выпуск был посвящен американским маркам шестидесятых: «Фэлкон», «Тандерберд» – эре великих крылатых существ[7]. Минут через десять – а может и через час – раздался звонок в дверь.

У Тимми это было обычным делом: разношерстные чуваки шли непрерывным потоком. Он вышел в коридор и вернулся с покупателем – тощим мужичком с седеющими волосами и бросающимся в глаза пятном священного пепла на лбу.

– Клаудия, Пипка, – сказал Тимми. – Пипка, Клаудия.

Пипка присел на свободный край дивана. «Энтони», – сказал он.

Тимми проигнорировал поправку.

– Пипка, приятель, у тебя что-то на лбу.

– Сегодня же Пепельная среда.

– Ты не собираешься это смыть?

Клаудия обрадовалась, что он спросил. Этот вопрос годами не давал ей покоя, с самого переезда в Бостон. Сколько католику было положено ходить с грязным лбом? Час? Целый день?

– Нельзя. – Пипка быстро моргнул, сначала левым глазом, потом правым. Клаудии показалось, что она уже где-то его видела, что было в каком-то смысле логично. Если он выкуривал по косяку в день, как она, пакета ему хватало на три недели. У них совпадали курительные циклы. Как месячные у соседок.

– Надо идти, – сказала она, выкарабкиваясь из дивана.

Тимми проводил ее в коридор.

– Погоди, хочу кое-что тебе показать. Тут за углом.

Температура снаружи упала. Клаудия плотнее закуталась в пальто, а Тимми в своих слоеных футболках, казалось, совершенно не чувствовал холода. Пока она шла рядом с ним, ей в глаза отчетливо бросилась его громадность, – он был на голову выше ее и почти вдвое тяжелее. Обычно она этого не замечала: на диване перед телевизором они были плюс-минус одного размера.

Когда они завернули за угол, она увидела припаркованную на другой стороне улицы машину – заботливо отреставрированный темно-зеленый «Плимут Барракуда» начала семидесятых.

– Ух ты. – Она перешла дорогу, чтобы разглядеть повнимательнее. – Это какой, семьдесят первый?

– Семьдесят второй, – ответил Тимми.

– Точно, передние фары же. Зачем-то вернулись к одинарным. – Она заглянула внутрь сквозь пассажирское окно. Гладкие кожаные сиденья блестели. Приборная панель представляла собой чудо футуризма середины прошлого века: все приборы и датчики поблескивали хромом.

– Только что забрал из мастерской, – сказал Тимми. – Краска свеженькая. Мне надо отогнать ее в гараж к одному приятелю, но я хотел сначала тебе показать.

– Так она твоя?

– Пока да, – ответил Тимми. – Я купил ее за копейки прошлым летом и прикинул, что если вложу пару штук, то продам ее вдвое дороже.

Она хотела спросить, кому может прийти в голову продать такую машину; как, получив в свое распоряжение такое чудо, можно с ним расстаться? Но вопрос казался слишком личным. А он просто продает ей дурь.

На такой машине можно было уехать куда угодно, в совершенно другую жизнь.

Когда Клаудия была маленькой, ее дядя Рики работал в автомастерской и она проводила там много времени. Когда она стала старше, ей уже приходилось после школы присматривать за двумя, а то и тремя приемышами, но в те времена у них жила только одна. Эрика была тихой, беспроблемной девочкой не от мира сего. И вечно голодной. Пока она ела, она была счастлива, даже если ела всего лишь сухие крекеры и виноградный джем. Мать Клаудии жаловалась, что в конце концов она объест их до трусов, но крекеры, даже «Зеста» или «Криспи», стоили не так уж и дорого. А те, что покупала Деб – «Салтинз» в простых белых коробках, – вообще были почти бесплатные.

Каждый день после школы Клаудия усаживала Эрику перед телевизором с пачкой крекеров, а сама отправлялась на велосипеде через весь город до «Стрит Родз», где парни задирали вверх задние части кузова или выдирали задние сиденья-диванчики, чтобы воткнуть вместо них отдельные кресла, и занимались другими зверствами, которые по-хорошему должны попадать под Женевские конвенции. Помимо такой «кастомизации», в автомастерской предлагали услугу полной уборки. Клаудия была костлявой и достаточно мелкой, чтобы втиснуться в самые узкие места, и за два доллара в час она, вооружившись пылесосом, набрасывалась на сиденья и коврики. Люди творили со своими машинами настоящие преступления. Она килограммами высасывала из них собачью шерсть, бычки, разодранные бумажные салфетки. Под сиденьями она находила фантики от конфет, бижутерию, зажимчики для косяков, использованные презервативы и, частенько, пару долларов мелочью. Любые находки ей разрешалось забирать себе.

Впервые в жизни у нее были собственные деньги, что уже было наградой само по себе, но еще ей нравились машины. Большинство из них были просто консервными банками, но попадались и по-настоящему красивые: «Плимут Бельведер», винтаж середины шестидесятых; «Форд Фэлкон» шестьдесят третьего года в идеальном состоянии, годы простоявший в гараже вдовы после смерти мужа – «его радость и гордость».

В 1980-х эти модели были не такими редкими, как сейчас. Иногда их можно было встретить на дороге – этакое ржавое ведро, доставшееся какому-нибудь подростку за сто баксов, под которым он проводил молодость в надежде заставить это чудо ездить. Позже, в старшей школе Клаудия встречалась с одним из таких парней, молчаливым юным техником с черными ногтями. Почти ни у кого в клейборнской старшей школе не было собственной машины, но если была, именно она определяла, кто ты есть.

Ей нравилась мастерская с запахом покрышек и полироли. Ей даже нравились ребята. Живя в доме без мужчин, она пугалась низких голосов и особенно мужского смеха, но парни из мастерской смеялись все время, и постепенно она привыкла. Они считали себя очень смешными. Они ругались, радостно кричали, затевали бессмысленные споры: лучший сэндвич, лучший бас-гитарист, лучший фильм о кунг-фу. Самая ядовитая змея. Лучший гол в истории. У каждого из них была своя роль: Рики – умник, Рой – кривляка, Тип – настоящий мужик. Гэри, тихоня, разговаривал только каламбурами и постоянно отпускал шуточки. О блондинках, о поляках. Они все были настолько хронически несмешными, что смешными их делал сам этот факт.

Парни в мастерской не обращали на нее совершенно никакого внимания, а ей только того и надо было. Она уходила в себя и слушала радио: «Лед Зеппелин», «Айрон Мэйден» или какие-нибудь ретростанции. Такое случалось в основном по пятницам, когда заезжал хозяин, старый бриолинщик с седеющими волосами, уложенными в стиле помпадур. Он и сам был «ретро» во всех смыслах: начиная с прически и заканчивая диковинными рубашками для боулинга, которые он носил, чтобы скрыть высокий живот, начинавшийся где-то в районе грудины. У него был на удивление приятный тенор, и каждый раз, когда он принимался подпевать «Бич Бойз» или Делу Шеннону, Клаудия чувствовала, что немного влюблена в него.

А еще она была влюблена в «Фэлкон». Благодаря почтенному возрасту и первозданному виду его держали в закрытом помещении, и однажды, когда парни были заняты в основном зале, она дернула за ручку двери, и та оказалась открытой. Внутри пахло смазкой, бензином и каким-то мужским средством вроде дезодоранта или лосьона после бритья.

Она не стала садиться на водительское сиденье. Вместо этого она устроилась сзади, как девочки по телевизору. Любимая дочь, которую куда-то везут, – мама на пассажирском сиденье, а отец за рулем.

ТО, ЧТО КЛАУДИЯ – НЕЗАКОННОРОЖДЕННЫЙ РЕБЕНОК, было в семье Бёрчей общепризнанным фактом. В их части Мэна это выражение употребляли без всякой иронии, даже ее мать сама его использовала. Клаудия помнила, как та по телефону обсуждала какое-то объявление о свадьбе в «Клэйборн Стар» с тетей Дарлин. Деб знала, что у невесты уже был ребенок. Незаконнорожденный.

Незаконнорожденный. Это слово звучало зловеще, преступно, как-то по-средневековому. Похоже на «междоусобицу» – слово, которое Клаудия знала из матчей по рестлингу, – неизменного развлечения всех приемышей, что мальчишек, что девчонок.

Главным атрибутом детства Клаудии был телефон: небольшой аппарат «Принцесса», прикрученный к стене в кухне и соединявшийся с трубкой длинным проводом. Растянутый во всю длину провод доставал до любого угла комнаты, так что Деб могла висеть на телефоне буквально каждую минуту своей жизни, как, наверное, и полагалось принцессе. Она грызлась с матерью или сплетничала с Дарлин, смеясь отрывистым, каркающим смехом, пока готовила ужин, меняла подгузники, мыла посуду или сидела на унитазе. Вися на проводе, она была гораздо счастливее, и кто мог ее в этом упрекнуть? Большинство других людей, окажись они заперты в трейлере с кучкой гиперактивных детей, сотворили бы что-нибудь похуже.

Об обстоятельствах собственного зачатия Клаудия знала немного, потому что ее мать по жизни была скрытной ханжой. Деб родила в семнадцать, а это означало, что она не окончила школу. Ее родители – суровые янки, строго убежденные в том, что любители кататься должны любить возить санки, – не собирались решать ее проблемы. Человек, от которого она забеременела, был старше и к тому же женат, и, как бы Деб того ни хотела, с женой он в итоге так и не развелся.

Человек, от которого она забеременела. Именно так Клаудия о нем думала. Им он, в сущности, и был.

Ее мать была скрытной, поэтому Клаудии приходилось искать ответы на свои вопросы в других местах. По словам ее дяди Рики, тот мужчина работал линейным электриком, и мать познакомилась с ним, когда он пришел восстанавливать провода после бури. Ни жену, ни детей Рики не упомянул. Они его не особо заботили – у него самого было по паре и тех и других, совершенно одинаково его не интересовавших.

Тетка Дарлин рассказала ей другую историю. По ее версии, Деб за небольшие деньги присматривала за ребенком одной местной семьи, а по вечерам, когда ее смена заканчивалась, хозяин дома – который мог работать, а мог и не работать в электросетях – подвозил ее до дома.

А ты разве не хотела бы его найти? Клаудии не раз задавали этот вопрос – обычно на втором или третьем свидании, и обычно мужчины, которые сами уже были отцами. Этот вопрос, пожалуй, гораздо больше говорил о них самих, нежели о ней.

Она была зачата в мае 1971 года, когда ее мать только перешла в старшую школу. Возраст согласия в Мэне наступал в шестнадцать лет. По мнению государства, не было ничего такого в том, чтобы девочка-подросток залетела от взрослого мужчины, девочка, которая все еще собирала плюшевые игрушки, а вместо точек над буквой Ё рисовала сердечки. Дебби Бёрч.

(Нет, отвечала Клаудия своим кавалерам, я бы не хотела его найти.)

Весной 1971 года аборты в Мэне все еще были незаконны. Если бы Клаудию зачали годом позже, существовала бы она вообще? Она никогда не задавала матери этот вопрос. Это было не ее дело, и знать ответ она в любом случае не хотела.

Тот мужчина, кем бы он ни был, в итоге переехал вместе с женой и детьми куда-то в Северную или Южную Каролину. Не исключено, что он пошел на это, чтобы скрыться от Деб, близко к сердцу принявшей предательство и – Клаудия в этом почти не сомневалась – доставившей ему немало неприятностей.

(С чего бы ей хотеть его найти?)

Ежегодная посылка из магазина. Клаудия всегда пыталась представить, как это происходило. Ее мать звонила ему? Говорила: «Вот что Клаудия хочет на Рождество»? Ее отец вообще знал, как ее зовут?

Спрашивать не было смысла. Во всем, что касалось этого вопроса, да и многих других, Деб была могилой. Клаудия обращалась ко многим источникам разной степени надежности и сделала некоторые предположения, а из этих кусочков собрала историю, которая звучала довольно убедительно и вполне могла быть правдой.

КЛЕЙБОРН ПРЕДСТАВЛЯЛ СОБОЙ ГОРОДОК НА ЧЕТЫРЕТЫСЯЧИ ЖИТЕЛЕЙ. Там были одна соборная церковь, одна заправка, один магазин «Дэйри Куинн» и один супермаркет «Ханнафорд». Ближайшим достойным упоминания городком был Фармингтон, где располагался кампус Массачусетского университета и который был известен как родина изобретателя зимних наушников. Проведя детство в этих краях, Клаудия и ее подруга Джастин Уэбстер испытывали к этому месту нахальное пренебрежение, словно они были путешественниками, проезжающими мимо по пути в местечко поинтересней. Клаудия верила в это, особенно в отношении Джастин. И плевать, что Уэбстеры и Бёрчи поколениями отбывали пожизненное наказание в этой несчастной стране сурков и что их предки были настолько ленивы и лишены воображения, что никто, ни один из них, так и не придумал, как оттуда вырваться.

Как именно вырваться, оставалось не совсем понятным. Сорок процентов учеников из класса Клаудии пошли получать «дальнейшее образование» в весьма размытую категорию заведений, которая включала в себя всякие мутные коммерческие колледжи и захудалые училища, размещавшие свою рекламу на спичечных коробках. Девчонки поступали в Академию косметологии на востоке штата, устраивались работать в торговые центры или беременели. Парни водили грузовики, шли в армию, устраивались дорожными рабочими или садились в тюрьму. Джастин и ее муж на двоих перебрали почти все эти безрадостные варианты, словно колоду, состоящую из одних лишь проигрышных карт.

Ее лучшая подруга. Все ее детство. Когда им было восемь и десять, Клаудия увидела, как Джастин у себя в саду подбрасывает гимнастический жезл, и ей сразу же понадобился такой же. Так у них было заведено: Джастин впереди, а Клаудия на пару шагов отстает, повторяет то, что делает подруга, и хочет того, что у той уже есть. Для таких отношений, для такой обожествляющей любви маленькой девочки к более взрослой подруге должно быть отдельное слово. Так Клаудия никого никогда не любила.

Джастин могла подбросить жезл, дважды крутануться и успеть его поймать. Она могла крутить его вокруг запястья, отрицая законы гравитации, – трюк, который даже за много часов практики Клаудия так и не смогла освоить.

Сотни и сотни часов.

В колледже она встречала людей, которые умели то, что она даже представить себе не могла. Их детские годы курировались озабоченными их развитием взрослыми. Уроки фортепиано, балетные занятия. Летом они ездили в лагерь, где инструкторы за деньги учили их играть в теннис, кататься на лошади, ходить под парусом и работать веслами. Если то, чем ты занимался в детстве, определяло, кем ты в итоге станешь, подбрасывание жезла в значительной степени характеризовало их детство – ее и Джастин – бесчисленные часы, потраченные на оттачивание совершенно бесполезного умения.

Их детство никто не курировал. В дождливые летние дни они мастерили сережки из стеблей одуванчиков. Разрываешь трубчатый стебель на волокна, но не до конца, а потом опускаешь его в лужу, и волокна тут же магическим образом закручиваются в спиральки. Позже они воровали настоящие сережки из киоска в торговом центре: дешевые металлические колечки, оставлявшие на коже зеленые следы. Они все время воровали – батончики из «Ханнафорда», помаду и духи у матери Джастин, которая распространяла косметику «Эйвон» и держала под кроватью сумку с пробниками. Они выуживали старые свитеры из платяного шкафа Уэбстеров – в то время «Эл-Эл Бин» давали пожизненную гарантию на все свои товары. Любую древность, все, на чем была фирменная этикетка, можно было вернуть и получить деньги обратно без всяких вопросов.

Они по глоточку воровали бурбон из заначек, которые мистер Уэбстер прятал в подвале, в бачке унитаза, в ящике с инструментами. Клаудия помнит, как в десять лет кубарем катилась по склону за домом Джастин – безбожно пьяная и в полном восторге от происходящего. Она помнит, как Джастин держала ее волосы, когда она блевала, и как они заходились истерическим смехом, когда собака Джастин Даффи – милейший и тупейший бигль из всех, что Клаудии доводилось видеть, – начисто вылизала всю лужу.

Они делали все, что хотели и когда хотели, а тот факт, что при этом не был нарушен ни один закон и никто не получил никаких увечий, было по большей части чистым везением. У матери Джастин было еще четверо детей, чтобы отчитывать, а мать Клаудии постоянно работала. Чаще всего она возвращалась с работы – вымотанная и злая, с больными коленями и поясницей – и тут же растягивалась на диване перед телевизором, принимаясь жаловаться, кашлять и курить.

То была поздняя версия Деб. Оглядываясь назад, Клаудия могла вызвать в памяти более раннюю ее итерацию – молодую Деб в джинсовых шортах и топе, с длинными волосами, забранными в высокий хвост, моющую свой «Шевелл» из садового шланга. Деб, пылесосящую трейлер под ревущий по радио психоделический рок или красящую ногти Клаудии и Джастин в радужные оттенки под цвет своих собственных. Когда после похорон Клаудия разбирала коробку всякого хлама из трейлера – чеки, просроченные купоны, старые моментальные лотерейки, – она нашла фотографию той Деб. На ней ее мать, молодая и невероятно стройная, лежала на фольгированной подстилке в фиолетовом купальнике, а на ее раскрасневшейся на солнце розовой коже блестело детское масло.

В этом снимке поражало все. То, что его вообще кто-то сделал (но кто?) и что его хранили столько лет. Но самым поразительным было выражение лица Деб. Сколько Клаудия себя помнила, ее мать терпеть не могла, когда ее фотографировали. На немногих уцелевших семейных снимках она грозно смотрит в камеру, стиснув челюсти: «Убери от меня эту штуку!» Фотография в купальнике была другой. На лице молодой Деб играла озорная, восторженная улыбка. Сложно себе представить, но она, похоже, классно проводила время.

На обратной стороне знакомым округлым почерком матери была написана дата, которая все объясняла: четвертое июля 1984 года. Тем летом Деб исполнилось тридцать. Тем летом она влюбилась в Гэри Кейна.

У НЕЕ БЫЛИ И ДРУГИЕ ПРИЯТЕЛИ, НО КЛАУДИИ ЗАПОМНИЛСЯ ИМЕННО ГЭРИ. Тихоня Гэри из мастерской, разговаривающий только каламбурами; высокий, неуклюжий мужчина с орангутаньими руками и кустистыми бакенбардами, тянувшимися почти до края челюсти. Когда и при каких обстоятельствах они сошлись, Клаудия понятия не имела. В одну прекрасную ночь она просто встала пописать и обнаружила в ванной Гэри в одних трусах, из которых торчал член, а в унитаз с оглушительной силой била струя.

– Господь милосердный, – воскликнул он. – Народ, у вас что, стучаться не принято?

Я у себя дома, подумала Клаудия, но ничего не сказала, потому что ей было двенадцать и она была настолько ошарашена, что просто физически не могла вымолвить ни слова взрослому мужчине с членом в руках.

Говорят, что дети легко приспосабливаются. Если и так, то только потому, что у них нет выбора. Клаудия уже привыкла к постоянно появляющимся и исчезающим приемышам – последней была Эрика, за которой однажды субботним утром приехала сотрудница социальной службы, и больше о ней ничего не слышали. С появлением Гэри было точно так же: однажды она вернулась из школы и увидела шланг, протянутый из ванной в комнату Деб, где Гэри наполнял водяной матрас. Так она узнала, что он въехал к ним в трейлер. Как и все приемыши, он просто появился ни с того ни с сего.

Жизнь в трейлере подразумевает крайнюю степень близости. Каждую ночь Клаудия засыпала под плеск воды в матрасе и звуки приглушенных голосов из-за материнской двери. Гэри был человеком крупным, из-за своего роста ему постоянно приходилось нагибаться, чтобы вписаться в дверной проем. Его рабочие ботинки были размером со шлакоблоки и весили примерно столько же, и как минимум раз в день Клаудия спотыкалась о них по пути к двери. Даже когда он уходил на работу, следы его присутствия были повсюду: светлая, мелкая, как сахар, щетина в раковине; плавающий в унитазе окурок; забрызганный мочой стульчак.

Для них троих, запертых в трейлере как кролики, которых разводил ее дед, та зима была бесконечной. Хотя кроликам вообще-то было даже попроще: их, по крайней мере, разделяли по половому признаку, чтобы избежать бесконечного размножения. У тощего прыгучего самца была своя клетка с сетчатым дном, чтобы его фекалии падали прямо на землю и никому не приходилось за ним убирать.

Но рано или поздно снег сходит даже в Мэне. Весной Гэри соорудил за трейлером навес и большую часть времени возился там со своими мотоциклами. У него их было два: «Кавасаки», на котором он, собственно, ездил, и красивая старая «Веспа», которая отказывалась заводиться. Он месяцами силился поставить ее на ход, что было весьма сомнительным устремлением для провинциального Мэна, где невозможно было достать никаких запчастей.

Периодически он брал Клаудию покататься.

Вспоминая то лето, она помнит только, как сидела верхом на «Кавасаки» в шлеме Гэри, обхватив его за талию. Она втянулась мгновенно. В отличие от матери, которая в тот единственный раз, когда Гэри предложил ей прокатиться, чуть не перевернула их обоих, Клаудия инстинктивно понимала, как перераспределять вес во время поворотов.

Клаудия, да у тебя талант.

Она до сих пор помнит, где он ей это сказал. Они стояли у навеса, Гэри щурился от послеполуденного солнца. Эти слова вызвали у нее трепет. Ни от кого и никогда прежде она не получала комплиментов.

Когда она рассказала о мотоцикле Джастин, та с отвращением взвизгнула: «Ты что, его трогала?»

Вопрос прозвучал странно. А ты трогаешь стул, когда сидишь на нем? Для Клаудии туловище Гэри было просто предметом мебели. Смысл заключался в поездке.

– Он такой неудачник, – неожиданно сказала Джастин.

(Спрашивается, а кого в Клэйборне можно назвать везунчиком?) Ее неприязнь к Гэри могла показаться сильно преувеличенной, но в этом, пожалуй, была вина самой Клаудии. Месяцами, с самого первого его появления у них в трейлере с членом, торчащим из трусов, она непрестанно жаловалась на его присутствие. Учитывая это, антипатия Джастин была вполне объяснима – хочешь не хочешь, станешь предвзято относиться к человеку, если тебе с порога рассказать про его член.

Клаудия больше не заикалась о мотоцикле. Она пожалела, что вообще заговорила о нем, потому что теперь, забираясь на сиденье, она не могла не думать о вытянутой спине Гэри, его широкой грудной клетке и кудрявящихся на затылке светлых волосах. Он носил старую фланелевую рубашку, которую Деб стирала общим порошком, но запах, который исходил из-под нее, был другим – «Олд спайс», алкоголь и что-то похожее на цветочный грунт, влажный земляной запах, который Клаудия никак не могла определить.

Она привыкла к Гэри. Смирившись с его физическим присутствием, его было очень легко игнорировать. По вечерам они все вместе смотрели телевизор: Гэри и Деб устраивались на продавленном оранжево-коричневом клетчатом диване, доставшемся им от родителей Деб, а Клаудия занимала кресло-грушу, из которого на пол периодически высыпалась пенопластовая крошка. Со своего низкого поста она наблюдала странный параллакс: с длинной рукой Гэри на плече Деб практически исчезала из виду. До тех пор мать никогда не казалась Клаудии маленькой.

Тем летом случилась еще одна вещь: в июле или августе, в разгар редкой жары, Гэри принес домой старый кондиционер. Эта затея казалась обреченной с самого начала. Окошки в трейлерах крошечные, и за все время Деб так и не смогла найти ни одного кондиционера, который бы в них влез. Ожидаемо, этот тоже не влезал, но Гэри не видел в этом проблемы: мать и дочь в шоке наблюдали, как он запросто выпилил аккуратное отверстие в стене их гостиной.

У многих есть положительные стороны, и даже после того, что случилось позже, установка кондиционера была неоспоримым свидетельством достоинств Гэри. Это был роскошный жест. Если вы хоть раз проводили лето в одинарном трейлере, вы знаете, что установить кондиционер – все равно что подарить незрячему способность видеть.

А ГЭРИ БЫЛ-БЫЛ, ДА СПЛЫЛ. Однажды в понедельник в конце сентября Клаудия вышла из школы и увидела на парковке «Фэлкон» с включенным зажиганием: стекла опущены, орет радио. Она узнала торчащую из окна длинную орангутанью руку с зеленой русалкой на бицепсе.

– Садись, – позвал он, перекрикивая радио, раскрасневшийся, точно провел весь день верхом на своем мотоцикле. Казалось, он был в приподнятом настроении, готовый праздновать. Он сказал Клаудии, что одолжил «Фэлкон» в мастерской и в качестве подарка на день рождения он научит ее водить.

В его заявлении была очевидная логическая неувязка – до ее дня рождения была еще неделя и ей в любом случае было только тринадцать. Она решила, что объяснять это будет слишком сложно, поэтому просто залезла в машину.

Они поехали. В северной части города на парковке за магазином «Амвей» они поменялись местами. Гэри показал ей, как регулировать сиденье и настраивать зеркала. С ремнями безопасности они заморачиваться не стали, а может, их там и не было вовсе.

Она завела машину.

Сложно сказать, сколько она ехала: несколько минут или несколько часов – даже в тот момент она не могла бы сказать точно. Ощущения напоминали сон, мимо скользили деревья, дома и амбары. Золотая осень, чистый свет с оттенком грусти. Листья уже начали желтеть. Голые ноги липли к раскаленному солнцем черному виниловому сиденью.

Урок вождения закончился там же, где и начался, на парковке «Амвея». Клаудия свернула за здание и дала по тормозам, а Гэри протянул руку и выключил зажигание. Тишина слегка ошеломляла. Вдалеке слышалась птичья песнь; двигатель, тихонько щелкая, начал остывать.

– С днем рождения, – сказал Гэри и поцеловал ее в губы.

Он выпивал, это было нормально. Она не сказала бы, что в тот момент он был пьян. Гэри был крупным мужчиной с хорошей устойчивостью к алкоголю, а пиво, которое он предпочитал, было дешевым и слабеньким, – он мог уничтожить пол-ящика безо всякого видимого эффекта. Распознать опьянение человека, который практически всегда молчал, было непросто.

Она не хотела целовать его и уж тем более не хотела чувствовать у себя во рту его холодный мощный язык, но он, казалось, этого не заметил.

– Я так давно хотел это сделать, – сказал он.

ЧЕРЕЗ МНОГО ЛЕТ КЛАУДИЯ РАССКАЖЕТ О ТОМ ПОЦЕЛУЕ своему психотерапевту, но тогда она промолчала. Она ничего не сказала даже Джастин, она все еще помнила их разговор о мотоцикле («Ты что, его трогала?»). Она боялась, что Джастин может решить, будто она сама во всем виновата, что это она подала Гэри неправильный сигнал, а может, так оно и было.

Разумеется, она ничего не сказала матери. Не пришлось. Когда она вернулась из школы на следующий день, мотоциклов Гэри уже не было.

– Я вышвырнула его, – невозмутимо сказала Деб. По вторникам у нее был выходной, и она смотрела «Колесо фортуны», лежа на диване с грелкой под поясницей. – С меня хватит.

«Чего хватит?» – не спросила Клаудия. Ее щеки вспыхнули так, словно ее поймали на лжи.

Повисла долгая тишина.

– Он приехал за мной в школу, – сказала она наконец. Слова давались с трудом. – Мы поехали покататься.

Ей не нужно было ничего говорить. По лицу матери она поняла, что Деб уже все знала.

Возникла очередная пауза, они обе молча таращились в экран телевизора. Пэт Саджак объявил рекламную паузу, какие-то буйные дети хором запели о каких-то витаминах. Казалось, этот ролик никогда не кончится. Даже будучи ребенком, Клаудия ненавидела звуки детского пения.

– Ему не следовало этого делать, – сказала Деб.

Клаудия ждала, что мать еще что-то скажет, но та молчала. Деб потянулась за пультом и принялась переключать каналы.

– Теперь его нет, – сказала она. – Больше он тебя не побеспокоит.

А ВОТ ЕЩЕ ОДНА, ПОСЛЕДНЯЯ ДЕТАЛЬ О ГЭРИ КЕЙНЕ. О ней Клаудия не очень любит вспоминать. Когда он целовал ее на парковке «Амвея», одновременно с этим он прижимал ее левую руку к своему паху.

Момент был неловкий. Все свои познания о мужской анатомии она получила из подмывания маленьких приемышей, и это никак не подготовило ее к тому, что под ширинкой Гэри ощущалось как сжатый кулак. В те пару секунд она думала о собаке Джастин Даффи, у которой между лопаток быстро разрасталась опухоль, которая в конце концов должна была ее убить. Клаудия любила Даффи и продолжала ее гладить, даже когда опухоль стала заметна на ощупь. Когда Гэри прижал к себе ее руку, она почувствовала похожую смесь отвращения, жалости и тревоги.

Бедная собачка.

Но надо отдать Гэри должное, он сразу же осознал, что сделал что-то нехорошее.

– Блядь! – Он резко, словно ошпарившись, отпихнул ее руку. – Мне не стоило этого делать. Ты же ребенок.

Он откинулся на сиденье и прикрыл глаза рукой. Он должен уйти, сказал он. С ней стало невозможно жить. Он сказал еще что-то, но спустя годы она помнила именно эти слова: с тобой стало невозможно жить. Он не сказал, а она и не спросила, что же именно она сделала.

Когда он оттолкнул ее руку, она не знала, куда ее деть. «Оставь себе, – хотела сказать она. – Мне она больше не нужна».

Гэри все говорил и говорил, он сказал больше слов, чем она когда-либо от него слышала, словно копил их много месяцев. Он будет по ней скучать, но она должна знать, что это лишь на время. Через три года, когда ей исполнится шестнадцать, он за ней вернется. Клаудия не спросила, что он тогда будет с ней делать. Удочерит? Женится?

После всего этого они поменялись местами. Израсходовав все свои слова, Гэри ехал до трейлера молча. Клаудия смотрела в окно, спрятав левую руку в карман. Ощущения в ней были не такие, как в правой, словно она отсидела ее и полностью обескровила.

В этом не было ничего страшного, ну правда. То, что случилось на переднем сиденье «Фэлкона», было настолько незначительно, что для этого даже не существовало отдельного слова. Ее не изнасиловали, на нее не напали; с ней просто позабавились. Каждый день каждого года, с тех пор как люди научились вести счет дням и годам, с девочками по всему миру творили вещи и похуже.

Абсолютно ничего страшного.

Она больше никогда не видела Гэри Кейна. Он уволился из мастерской и, как она позже узнала, отправился в мотопутешествие через всю страну. Когда ей исполнилось шестнадцать, он за ней не вернулся. Не то чтобы ей этого хотелось, но где-то в глубине души она была уверена, что он помнил. К тому времени она отчаянно хотела оказаться где угодно, но понимала, что никто не придет и не спасет ее. Если она хочет вырваться из Клэйборна, ей придется сделать это самой.

БЕЗ ГЭРИ ТРЕЙЛЕР КАЗАЛСЯ ПРОСТОРНЕЕ. Оставшийся от него хлам – зловонные кроссовки, разномастные детали от мотоцикла, несколько потных бейсболок – Деб отнесла на помойку. Она долго агонизировала над водяным матрасом, но в итоге решила его оставить. (На работе она повредила спину и всю оставшуюся жизнь мучилась от хронической боли.) Покончив с этими делами, она позвонила в отделение социальной службы.

Новыми приемышами оказались близнецы Дилан и Дэрил. Появление сразу двух детей установило опасный прецедент, хотя в тот момент это не бросалось в глаза: мальчики были настолько идентичны, что, казалось, могли считаться за одного. Каждое утро, после того как Деб уходила на работу, Клаудия кормила их и упаковывала в школьную форму, а после обеда проделывала то же самое, но в обратном порядке.

Близнецы прожили в трейлере чуть больше года, пока их мать не вышла из тюрьмы. К этому времени Деб уже привыкла к хаосу (как, пожалуй, и к дополнительному заработку), и они взяли Троя и Даниель.

Забота о детях очень утомительное занятие, даже для самих детей. С двумя, а то и тремя приемышами под присмотром жизнь Клаудии кардинально изменилась. Она перестала ходить в мастерскую, а потом Джастин нашла себе новую лучшую подружку, девочку из своего же класса. Теперь, пока Джастин и Лори курили у водохранилища или занимались возвратом товаров в «Эл-Эл Бин», Клаудия торчала в трейлере в ожидании приемышей. В те годы никого особо не волновало, что дети шли от остановки домой одни. Тот факт, что никого при этом ни разу не похитили, был, пожалуй, исключительно делом спроса и предложения. Шатающихся без присмотра детей в Клейборне было пруд пруди. Буквально девать некуда.

Приемыши приходили домой голодные как волки. Им всем полагались бесплатные школьные обеды (говяжий фарш в разных тошнотворных вариациях: «Неряха Джо», мясная запеканка, тост с говядиной в сливочном соусе, известный как «чайка насрала на гальку»), но к трем часам дня они уже снова были голодные. Первой задачей Клаудии всегда было накормить их. Излюбленным лакомством приемышей был деликатес ее собственного изобретения, известный как Сырный рамен.

Много позже, будучи замужем за человеком, который зарабатывал на жизнь ресторанной критикой, она узнала, что для такого типа готовки – по рецептам с коробки или консервной банки, включающим брендированный список ингредиентов, – существовал отдельный термин. Подобные творения, состоящие из причудливых комбинаций различных полуфабрикатов (Возьмите 1/4 чашки луковых колец «Дюрки»…), чванливо называли «произведениями народной кухни». Но рецепт Сырного рамена взялся не с коробки, его Клаудия придумала сама. Сырный рамен вылупился из ее головы, как дочь Зевса, Афина Паллада. Это случилось в рейгановскую эпоху, когда в дополнение к продуктовым талонам между приемными семьями Мэна ежемесячно распределяли излишки произведенного в штате сыра. Этот бесплатный сыр шел в огромных брикетах и по вкусу отдаленно напоминал чеддер. У него был ярко-оранжевый цвет и гладкая пластмассовая текстура. Смешанный с молоком и блестящим желтым маргарином он почти мгновенно превращался в густой соус для китайской лапши, по десять центов за брикет, которых в кастрюлю для спагетти одновременно влезало аж четыре.

Но все это было совершенно не важно. Важно было лишь то, насколько приемыши любили Сырный рамен. Помимо него, ничего из того, что Клаудия делала в своей жизни, не приносило другому живому существу такого удовольствия. Объективно, это правда.

ПРИЕМЫШИ ПРИБЫВАЛИ И ПРИБЫВАЛИ: Джексон, Леви, Кайли и Брианна; Коди, Нива и вторая Даниель. Между ними были и другие: маленькие беженцы, которые задерживались у них на день или неделю, пока разыскивали их родственников, ответственных взрослых любой степени родства, которые согласились бы снять их с шеи государства.

Как правило, приемыши были белые, но не всегда. В Мэне – в те времена и, пожалуй, до сих пор самом белом штате Америки – это привлекало определенное внимание. Когда Деб брала с собой детей, чтобы купить им школьную форму, продавцы таращились на нее, шептались и, тыкая пальцами, отпускали комментарии. («Это ваш мальчик? Наверное, в отца пошел».) Даже будучи ребенком Клаудия понимала подтекст: белая женщина, которая позволила черному мужику себя обрюхатить, была парией. В духе поддержания общественного порядка продавцы брали ее мать на заметку. Я все вижу. Я вижу, что ты наделала.

Клаудия всегда ненавидела походы по магазинам, и ноги, скорее всего, росли именно оттуда.

Но лето в Мэне было изумительное: многочисленные муниципальные парки, тянувшиеся на сотню километров вдоль побережья, были открыты для всех и при этом божественно пусты. В понимании ее матери райский отдых заключался в том, чтобы зажариваться до хруста на берегу искусственного озера, пока Клаудия кругами тягала приемышей на водяном матрасе. У нее остались очень яркие воспоминания о тех днях, но ни одной фотографии. Несколько лет Деб неуклонно увеличивалась в размере, и к тому моменту ее неловкость перед камерой переросла в оголтелый неприкрытый ужас.

Она всегда была адептом диет, за углеводными срывами всегда следовали дни искупления на черном кофе, твороге и коктейлях для похудения. Ребенком Клаудия радостно приспосабливалась к такому режиму: это было что-то вроде их совместного досуга – общее занятие матери и дочери. Каждое утро они взвешивались и записывали свои результаты на листке бумаги на холодильнике.

59 КГ

23 КГ

После Гэри Кейна все диеты кончились. Покупка продуктов стала еженедельным праздником, торжественным ритуалом, как хэллоуинская охота за сладостями. Рацион Деб и ее детей состоял из огромных семейных пачек кукурузных чипсов, печенья с шоколадной крошкой и искусственных взбитых сливок, поедаемых прямиком из морозилки. Они питались так, как питался бы любой ребенок, если бы в мире не существовало взрослых.

Мать Клаудии становилась все больше, пока однажды, наконец, не стала большой. Ее психотерапевт не смогла избежать некоторых предположений: как только Деб располнела, исчезли ухажеры, трущиеся вокруг трейлера. Как только Деб располнела, они обе оказались в безопасности.

Тогда Клаудия этого не понимала. Как и большинство подростков, ее заботила только ее собственная персона. В четырнадцать, в пятнадцать лет она испытывала перманентное чувство стыда и была просто парализована собственной неуверенностью в себе. А наличие внезапно растолстевшей матери делало все только хуже (это не добавляет ей очков). И решающим фактором здесь было то, что набор веса ее матери совпал с периодом ее собственного полового созревания, опытом и без того травматичным во всех смыслах. (Клаудия поздно расцвела – эту фразу нужно запретить на законодательном уровне, – и процесс цветения не доставлял ей ни малейшего удовольствия.) По мере увеличения матери в объемах ее собственная набухающая грудь казалась ей зловещим предвестием неминуемого будущего.

В шестнадцать она перестала есть. Поначалу неосознанно: она была так занята процессом закидывания пищи в приемышей, что забывала поесть сама. Позже она начала делать это сознательно. Она обнаружила, что ей нравится чувство голода, нравилась необычная энергия, которую оно давало, ощущение ясной головы и полного контроля. Она могла есть все, что захочет и когда захочет. В отличие от всей остальной ее жизни, здесь выбор был исключительно за ней.

Клаудия ела все, что хотела и когда хотела, и почти всегда это означало ничего и никогда. Когда у нее сдулась грудь и пропали месячные, она почувствовала себя победительницей. Она совершенно точно доказала, что она – не ее мать.

Она не была и никогда не будет даже близко похожа на Деб.

В КОЛЛЕДЖЕ ОНА ВСТРЕЧАЛА ЛЮДЕЙ, КОТОРЫЕ ПРИЕЗЖАЛИ В МЭН на лето и проводили каникулы в домиках на побережье, но она ни разу не встретила никого, кто жил бы в глубине штата, тем более круглый год. Когда в списке первокурсников – прототипе Фейсбука[8], отпечатанном на мелованной бумаге и известном в кампусе как «скотобаза», – напротив ее имени появилось название ее городка, ей нечего было стыдиться. Для ее однокурсников в Стирлинг-колледже Клэйборн не имел никакого убогого определения, он вообще не вызывал ровным счетом никаких ассоциаций – они все выросли в элитных пригородах восточного побережья и попросту никогда не бывали в подобных местах.

Они были из благополучных семей. Львиную долю из них выперли из престижных частных школ. Стирлинг был для них запасным аэродромом – Клаудия никогда не слышала этого выражения до того, как попала в кампус. Она не подавала документы ни в какие другие места, не подала бы и в Стирлинг, если бы не одна учительница – божий одуванчик – из клейборнской школы, которая сама была гордой выпускницей Стирлинга и которая, храни ее господь, убедила Клаудию попробовать.

Когда пришло письмо о зачислении, Деб не давала ей его прочитать. Пока они орали друг на друга, силясь перекричать телевизор, мать держала ее будущее в своих руках.

Частный колледж – дорогое удовольствие. Это была очевидная правда, но далеко не причина, по которой мать не хотела ее отпускать. К тому времени у Деб уже была вторая работа в агентстве сиделок и по вечерам она ходила к пациентам на дом. Если Клаудия уедет в колледж, кто будет заниматься приемышами? Без ее круглосуточной безвозмездной помощи их привычная жизнь рухнет.

Ее мать не сказала: «Не оставляй меня».

Она сказала: «Ты ничем не лучше других».

Если Клаудии так приспичило учиться дальше («непонятно зачем», могла бы добавить Деб), в Бангоре есть муниципальный колледж. С дипломом медсестры работа в Окружном доме ей, считай, обеспечена.

Это был убедительный аргумент, но тогда Клаудия была готова пойти на все, чтобы уехать в колледж, – ползти по битому стеклу, если понадобится.

Даже разговор такой степени важности не заставил их выключить телевизор.

Рабочий день Тимми начинался в шесть утра. Жаворонок поневоле – наследие службы в морской пехоте: ранние подъемы до конца жизни и один кривой партак.

Он забил бонг и принялся ждать сообщения, звонка или стука в дверь.

В квартире стоял дубак. Он выкрутил отопление на полную и включил реалити-шоу о копах в Майами: нательные камеры, стоянки, обыски, задержания, подозреваемые, пускающиеся в бега. Подозреваемые в Майами не носили маек, палило солнце, а у Тимми в квартире ритмично клацал радиатор, словно кто-то лупил по нему молотком. Где-то вдалеке слышался рокот: снегоуборочные машины неслись вниз по Вашингтон-стрит. Небо на западе было тяжелым и серым, бостонская зима наступала.

Он уже собирался забить второй бонг, но в этот момент вспыхнул экран телефона: даров, эт Брент (от Иэна) ты щас работаешь?

Он отдаленно припоминал имя Иэн, поэтому сразу же ответил: ага, в любое время.

В Майами выли сирены. Он продавал дурь под аккомпанемент программы про наркопреступность и отдавал себе полный отчет в абсурдности этой ситуации.

Он не мог припомнить, кто такой Иэн, и у него не было никакой возможности это выяснить: все сообщения от покупателей он сразу же удалял, это был стандартный порядок его работы. Тимми осторожничал в подобных делах; не склонен рисковать – это выражение он подцепил, смотря «Блумберг». Если вдруг его накроют, копам придется отработать свои денежки. Он не собирался упрощать им работу, предоставив готовое дело на блюдечке собственного телефона.

Он встретит Брента на крыльце. Ему нравилось наблюдать, на чем приезжали покупатели, как они себя подавали. Один раз какой-то придурок на «Хаммере» припарковался вторым рядом прямо перед домом. Включил аварийку, как будто пиццу приехал доставить: двигатель работает, колонки разрываются. Даже радио не выключил. Тимми выставил парня с пустыми руками. Прости, приятель, тут тебе не «МакАвто».

На крыльце он и ждал. Укурки были людьми ненадежными, они могли прийти позже на несколько часов или дней, несоображающие, немытые, непонятно как одетые. Кухонный ящик Тимми был целым бюро находок, полным забытых ключей, солнцезащитных очков, наушников, зажигалок, медиаторов. Ни за одной из этих вещей никто так ни разу и не пришел.

Снаружи было тихо, не считая незнакомого зеленого «Ниссана», стоявшего через два дома вниз по улице с включенным двигателем. Тимми подкурил сигарету и стал наблюдать за обстановкой. Он следил за заведенной машиной.

В Бостоне зима не кончалась никогда. Он уже и не помнил, каково это – открывать окна, выходить на улицу без доспехов, чувствовать на коже солнечное тепло. Его отвращение к зиме было недавним новшеством, звоночком подступающего среднего возраста. Он рос на южном побережье штата и всегда был совершенно невосприимчив к холоду, а рождественские праздники вообще встречал в одной джинсовой куртке. Его испортила Флорида, потерянные годы в Тампа-Бэй, – в тот период жизни у него были явные проблемы с принятием решений. Гражданская жизнь стала потрясением для всего его существа: он походил на разлитую повсюду воду. У него больше не было сосуда для существования.

Во Флориде он в нем и не нуждался. Для всех желающих там круглый год была работа по озеленению: тропический полуостров, покрытый бермудской травой и пропитанный газонными удобрениями – почти двести тысяч квадратных километров декоративной растительности и карликовых финиковых пальм. Там, в сорокаградусной жаре еще молодой и не растерявший выправку морпеха Тимми пахал как проклятый. По ночам он спал беспробудным сном, а на рассвете вставал, чтобы снова приняться за работу. Звучит не так уж и плохо по сравнению с его нынешним положением – по уши в холодной бостонской зиме и панике из-за припаркованной через дорогу машины.

Он продавал травку уже двенадцать лет. Не то чтобы он планировал карьеру в сфере розничной торговли (или вообще какой-либо другой сфере). Как и все остальное в его жизни, это вышло случайно. Во Флориде он продал косяк-другой в качестве одолжения приятелю. Потом жена выставила его из дома, и он, вернувшись в Бостон, начал развозить пиво в фирменном грузовике. А потом его дядя, тридцать лет проработавший в грузовой компании «Стэйджхэндс», раздобыл ему профсоюзную карту.

О, «Стэйджхэндс». Лучшая работа в его жизни. Каждый раз, когда во «Флит-центре»[9] готовился или заканчивался концерт, вызывали десять-двадцать ребят из «Стэйджхэндс». Тимми перевозил шоу Брюса Спрингстина, Боуи, Принса и U2. Хочешь выступать в Бостоне, заказывай «Стэйджхэндс». Город профсоюзов во веки веков.

Проработал он в «Стэйджхэндс» недолго: помимо него было еще много племянников и двоюродных братьев, нуждавшихся в пристройстве. «Я списан», – сказал он знакомому Полу Прютту, когда они грузили в фургоны оборудование для концерта «Аэросмит», а тот взял и предложил ему за деньги забирать посылки с почты.

– Посылки с чем? – спросил Тимми.

– Лучше не знать, – ответил Прютт.

Чтобы сильно не светиться, Тимми принял некоторые меры предосторожности. Он завел фейковый аккаунт на сайте почтовой службы на имя Брок Савадж и придумал легенду для сотрудников. Брок занимался изготовлением уникальных досок для скейтбординга, у него были покупатели и поставщики по всей стране, и пару раз в неделю последние отправляли ему небольшие, легкие посылки, упакованные в прозрачный термопластик.

Когда подходил срок прибытия, Тимми проверял трек-номер на сайте почтовой службы. Потом он караулил на парковке почтовый фургон, проверяя, нет ли поблизости полицейских. Если все было чисто, Брок Савадж молниеносным движением показывал фейковое удостоверение личности и забирал посылку. Прютт платил ему по сто баксов за коробку.

Так продолжалось почти год, до тех пор пока Пол Прютт не обвинил его в воровстве: Тимми должен был принести ему коробку в тремя фунтами куша медицинской пробы. Тимми сразу понял, что Прютт пытается его выжать, поэтому придумал для почтовой службы новую легенду. Брок рассорился со своим партнером по бизнесу, и, если кто-то попытается забрать какую-нибудь из его посылок, сотрудник должен сразу же ему позвонить.

Звонок раздался на следующий день. «Я ничего ему не отдал, – гордо сказал парень. – Если надо, могу позвонить в полицию». «Не стоит», – ответил Тимми.

Когда он открыл посылку, внутри оказалась плитка плотно спрессованных шишек вполне приемлемого качества, упакованная как приветственный подарок.

Добро пожаловать, барыга.

ПРОВОДИВ БРЕНТА С ВОСЬМУШКОЙ «ЛЕМОН ХЕЙЗ», он вышел оплатить счет за кабельное. «Комкаст» спокойно принимает наличку, если платить в отделении. По дороге домой на Вашингтон-стрит он столкнулся со своей соседкой сверху, миссис Ривера. Все руки у нее, как обычно, были заняты пакетами с покупками.

– У тебя там еще один, – сказала она. – Стоит уже полчаса.

Миссис Ривера жила наверху примерно вечно. Тимми не знал о ней ровным счетом ничего, за исключением того, что ее почтовый ящик постоянно ломился от всяких каталогов – с обувью, сумками, интерьерными украшениями, коврами, кухонной утварью, уцененными кормами для животных. Они приходили на имя Марии-Элены Домингес-Ривера – неужели это все ее имена? Существовал ли где-то мистер Ривера? (А Домингес?) Тимми понятия не имел. Периодически какой-нибудь отпрыск или внук миссис Ривера посылал ей огромную фруктовую корзину, завернутую в желтый целлофан, такую тяжелую, что она едва могла ее поднять. Тимми относил корзины наверх и оставлял у ее двери.

Дома он обнаружил на крыльце Пипку Бланшара.

– Пипка, братан, сколько ты тут уже стоишь?

Тимми окинул взглядом улицу и припаркованные по обеим сторонам машины: из десяти, а может и из пятнадцати, крыльцо просматривалось как на ладони.

Пипка Бланшар, сраный ты кретин.

– Чего не написал? – спросил Тимми.

– Я написал, – ответил Пипка.

Тимми достал телефон и вправду увидел сообщение: Это Энтони. Ты дома?

В квартире Пипка устроился на диване, а Тимми включил телевизор, нырнул за кресло и выудил из банки две жирные шишки.

– «Бэй Один» кончился. Это второй.

Пипка фирменно моргнул: сначала одним глазом, потом вторым, словно по его лицу прокатился легкий бриз. «Мне нравится «Бэй Один», – сказал он.

Тимми уже устал это слушать. Всем его покупателям нравился первый «Бэй», что должно было бы быть хорошо, но не было. Ассортимент у него был непостоянный. В торговле все зависит от цепочки поставок; в торговле ты процветаешь или загибаешься по ее прихоти.

У «Бэй Два» были плотные соцветия с семенами, за счет чего они весили чуть больше. Тимми положил на весы две толстые шишки. На электронном дисплее высветилось: 0.125 – ровно одна восьмая унции, обычный заказ Пипки. Каждые две-три недели он садился на паром в Грэнтеме и тратил по сорок минут в обе стороны, чтобы купить свой маленький пакетик травки.

Пипка Бланшар был сраный кретин, но, возможно, не по своей вине. Тимми припоминал что-то отдаленное о несчастном случае и судебных разбирательствах. Так или иначе, в какой-то момент своей жизни Пипка получил по шарам, а вот был ли он до этого смекалистее, сказать было уже невозможно.

Упаковывая траву в два пакета, Тимми, сам не зная почему, принялся рассказывать историю о придурке на внедорожнике. «Тут тебе не МакАвто».

– Я не могу позволить себе делать дела вот так, – сказал он Пипке. – У меня есть ребенок.

Пипке принялся нервно стрелять глазами из одного угла комнаты в другой, словно ожидая, что ребенок Тимми вот-вот выскочит из шкафа.

– У тебя есть ребенок?

– Во Флориде. Ему четырнадцать. – Возможно ли, что он ни разу не упоминал своего сына? Он уже забыл, что и кому рассказывал. С Пипкой они были знакомы всю жизнь, хоть и шапочно, как и все, кто когда-то рос в одном районе. Пипка до сих пор жил с матерью в Грэнтеме, в двух кварталах от дома родителей Тимми.

– Он не очень ладит с матерью. – Тимми потянулся к пульту и прибавил громкость. – Я ей говорил, отправь его сюда, если не справляешься.

Они оба уставились в телевизор. Ведущая новостей на «Эн-И-Си-Эн» смотрелась на экране как инородный объект. На всех остальных каналах репортерши выглядели как порнозвезды, а эта была такая дородная, невзрачная, как неустрашимая почтальонша, проводящая все свои дни на морозе.

Пипка достал из кармана трубку и основательно ее забил. Что ни говори, а травкой Пипка всегда делился.

ПОСЛЕ ОБЕДА ТИММИ ОТПРАВИЛСЯ В ДОРОГУ. Ему приходилось совершать такие поездки каждый месяц – чаще, чем ему хотелось бы, – но Марсель был очень категоричен относительно того, сколько товара он мог продать зараз. Поехать на север – не проблема, на самом деле Тимми это даже нравилось. Проблема была в обратной дороге – бессчетные часы на сто двадцать восьмом шоссе с несколькими килограммами запрещенного вещества четвертого класса в багажнике.

Он петлял по асфальтированным дорогам между застроенных кварталов. Кучи снега достигали колоссальных размеров. На узких боковых улочках выстроились дряхлые автомобили, контуженые ветераны дорожных войн, жертвы разваливающихся дорог и мостов. Все эти машины находились в таком дрянном состоянии, что никому бы и в голову не пришло, что они еще могут передвигаться, и все же они были повсюду: теснили друг друга на Сторру-драйв, плотным потоком осаживали мост Тобин.

Несмотря на все опасности, Тимми любил это занятие. Сам факт владения машиной подвергал его риску, ведь с ее помощью власти могли следить за ним и за его передвижениями: марка, страховка, права, техобслуживание, карточка автоматической оплаты проезда на лобовом стекле. Ему приходилось делать крюк больше десяти километров, чтобы избежать платных дорог, где на его номера будет направлено несколько камер Содружества. Ограничения скорости, двойные сплошные, штрафы за парковку, транспортный суд – если водишь машину в Массачусетсе, рано или поздно придется иметь дело с копами.

(Тут Тимми вспомнился Дэннис Линк, друг детства, с которым он выкурил свой первый косяк, а потом у того случился какой-то подростковый кризис и он по необъяснимым причинам решил стать патрульным. Теперь этот взрослый мужчина проводил дни, прячась с радаром под эстакадами и подкарауливая лихачей. Унизительный способ заработка.)

Он выехал на шоссе.

Он любил это занятие, дарящее одиночество. Пассажиры делали все только хуже: любые разговоры притупляли его удовольствие. Чего ему и правда хотелось, так это чтобы кто-нибудь ехал вместе с ним и молча участвовал в бесконечной череде принятия решений: когда посигналить, когда перестроиться, ускориться или уступить.

Его бывшая жена видела в долгих поездках прекрасную возможность поговорить, а особенно ей нравилось затевать ссоры, покуда он был в заложниках водительского сиденья.

На открытых участках дороги он всегда высматривал других таких же водителей – быстрых, но осторожных, несущихся по средней полосе и использующих левую только для обгона, как в принципе и задумал тот бог, в которого ему хотелось верить. Когда Тимми замечал такого водителя, то иногда приглашал его к диалогу. Совершив вежливый обгон, он удалялся на среднюю полосу, предлагая другому водителю (которым всегда оказывался мужчина) последовать его примеру. Так устанавливался ритм: они по очереди занимали и уступали полосу для обгона, как велосипедисты в пелотоне, – и это была лучшая беседа, которую ему доводилось вести.

МАРСЕЛЬ БЫЛ КАНАДЦЕМ, НО ВСЕМ ГОВОРИЛ, ЧТО ОН ФРАНЦУЗ. Он жил на ферме в северном Вермонте в двадцати милях от канадской границы. Тимми понятия не имел, какие неожиданные обстоятельства вынудили его осесть в таком отдаленном месте. В детстве, во время школьной экскурсии в нью-бедфордский музей китов, Марсель долго дивился кусочку китовой кости размером с монетку, на которой крошечными буквами, видимыми только под лупой, был вырезан библейский стих. Вот настолько же Тимми был знаком с жизнью Марселя – на одну китовую косточку. Вся его биография уместилась бы в один газетный комикс, маленький кусочек бумаги, который запросто можно проглотить.

Дом Марселя стоял в конце гравийной дорожки, которую с обеих сторон обступали деревья. Откуда-то издалека донесся хриплый свист, словно кто-то дунул в горлышко бутылки. Может, сова? Тимми вгляделся в глубь леса, высматривая какое-нибудь шевеление, мелькание крыльев.

Дом выглядел заброшенным, в чем и была задумка. Тимми не стал глушить мотор и дождался, пока Марсель выйдет на крыльцо и махнет в сторону амбара за домом. Он был в своем обычном облачении: джинсы и кожаный жилет, надетый поверх чудаковатой рубашки в «огурцах». У Марселя была характерная внешность гастролирующего фолк-музыканта: развевающиеся седоватые волосы и аккуратно подстриженная борода, а пожелтевшие от никотина зубы цвета гречишного меда придавали ему лихой вид.

Двери в амбар были открыты. Тимми загнал машину внутрь и покрутил корпусом, чтобы размять спину. Марсель закрыл двери.

– Я слышал какой-то звук в лесу, – сказал Тимми. – Сова, наверное.

– Дрон, – ответил Марсель, словно это был уже установленный факт. Он по лестнице забрался на чердак и спустился оттуда с зеленым мусорным мешком. – Эти дроны, они везде. Мне вчера сон приснился. Подосознание всегда работает, даже когда я сплю.

– Подсознание, – сказал Тимми.

– Подосознание – очень крутая штука. Чуть какие изменения в атмосфере, подсознание мне сразу скажет.

Марсель опустился на колени и открыл пакет. Внутри было несколько черных пакетов поменьше, помеченных клейкой лентой: Блу Уидоу, Грин Крэк, Бэй Два.

– Первого Бэя нет? – спросил Тимми без особой надежды. Цепь поставок безжалостная штука: просить у Марселя что-то конкретное – все равно что молиться о дожде.

Марсель едва заметно пожал плечами: «Прости, старик».

Тимми по очереди брал в руки пакеты, прикидывая вес. Марселю он доверял, но проверить никогда не лишнее, тем более что он мог определить вес пакета с точностью до унции.

– А что по еде? – спросил он. – Остались еще мармеладные мишки?

– Есть леденцы, – ответил Марсель.

Ананасовые леденцы были ужасно приторные и оставляли во рту привкус обрезанных веток. Тимми закупил несколько коробок и теперь никак не мог их сбагрить, потому что желающих купить леденцы второй раз как-то не находилось.

– Не, эти еще есть, – ответил он.

Он достал свернутую пачку десяток и двадцаток от немытых укурков, которая выпирала у него из кармана, как гигантский стояк, и пересчитал. После этого он сложил пакеты в багажник, припрятав их внутри запасной покрышки, а все, что не поместилось, затолкал в сумку-холодильник, прикрыв ящиком лагера «Сэм Адамс», который купил еще лет сто назад именно для этих целей. Каждую зиму пиво неизменно замерзало, а летом вскипало на жаре и, пожалуй, уже непригодно для питья.

На удивление, Марсель достал из кармана косяк.

– Есть новости. – Он глубоко затянулся. – Мы с Флоренс будем продавать ферму.

– Что? – спросил Тимми, принимая косяк. – Какого хрена? Почему?

– Возвращаемся в Канаду. Думаю, где-то в конце лета. Я ухожу на пенсию. – Марсель сделал еще одну затяжку. – Ты в курсе, что я толкаю травку уже сорок лет? Хорош, пожалуй.

Под кайфом он любил поразглагольствовать с профессорским видом; превращался в эдакого укурка, который живет ради того, чтобы объяснять устройство мира другим таким же укуркам. Бизнес стал другим, говорил он. Просто качественного товара уже недостаточно, молодежи теперь нужен воск и масло каннабиса; им нужны всякие съедобные штуки. Торговля травкой официально превратилась в полное говно.

– А когда ее легализуют, то все, – сказал он. – Конец.

– Если, – ответил Тимми. – Если.

– Мечтай, чувак. Так и будет. – Марсель геройски затянулся. – Мне-то все равно, я уже старый, но ты еще нет. Что ты тогда будешь делать?

Слышите, как тикают часики? Тимми слышал. Слышал уже давно.

Вообще-то он уже задумывался об этом. Допустим, можно арендовать место и продавать траву в открытую, как шоколадное драже или мятные пастилки, но начальные издержки будут просто космические. По подсчетам Тимми, в магазинчике в Денвере товара было штук на сто, и это не считая аренды, счетов, полок, освещения и холодильников, которые тоже стоят недешево.

И была проблема посерьезнее. Даже если он смог бы наскрести денег на первый взнос по аренде, как он объяснит, откуда они у него взялись? Он десять лет не заполнял налоговую декларацию, а там придется оформлять лицензию, страховку, проходить проверки. Потом надо будет платить налог с продаж, собирать гребаную гору бумажек и все такое, а его полнейшая некомпетентность в этих вопросах как раз таки и стала одной из причин, по которым он вообще взялся торговать травкой.

Неизбежная правда заключалась в том, что, когда марихуану легализуют, он попадет под сокращение, как его отец, когда «Рэйтеон» закрыл свое производство в Уолтеме. Этим бизнесом начнут управлять юристы и банкиры, те же самые мудаки, которые управляют всем на свете.

– Хочешь совет? Зашибай бабки сейчас. Через пару лет такой возможности уже не будет. Финита. – Марсель ухмыльнулся, оскалив зубы карамельного цвета. – Будь я на твоем месте, я бы составил план.

– ЕСЛИ ТРАВУ ЛЕГАЛИЗУЮТ, Я ОТОЙДУ ОТ ДЕЛ, – объявил Тимми Пипке Бланшару.

После того разговора с Марселем прошло несколько недель, и за это время он успел сделать определенные выводы.

– Если траву легализуют, я выхожу на пенсию.

Он протянул Пипке бонг. Это было во вторник, свет уже начал угасать, по телевизору шел гольф, который они не смотрели. Тимми не разбирался в гольфе, но находил виды покатых зеленых полей и приглушенный голос диктора, словно боящегося разбудить ребенка, успокаивающими.

Пипка, казалось, был ошарашен.

– А что ты тогда будешь делать? Ну, то есть ты мог бы найти… э-э… работу.

Последнее слово он произнес нерешительно, словно не мог даже представить Тимми за подобным занятием.

Тимми и сам не мог. Работа, на которую его могли бы взять, не покроет расходы на содержание ребенка. Она и расходы на содержание взрослого-то не покроет, даже учитывая его довольно скромные потребности. Он не путешествует, не ходит по ресторанам и ничего не покупает. Все, что он делает, это курит траву.

Пипка прикрыл один глаз, словно пытаясь что-то вспомнить.

– Ты разве не собирался открыть тату-салон?

Идея была неплохая, но Тимми, к своему стыду, не помнил, чтобы хоть раз заикался о ней Пипке. Он призадумался – уже не в первый раз, – что он слишком много курит.

– Не, – сказал он, делая вид, что обдумал идею и в итоге отказался от нее (как, пожалуй, и было на самом деле). – Слишком много волокиты.

Открытие тату-салона означало бесконечные лицензии, сертификации и вездесущий любопытный нос Министерства здравоохранения, а служба в армии наградила его стойким отвращением к любого рода нормативам и уполномоченным органам. Ему все говорили, что у него проблемы с уважением авторитетов. Ему не нравилось это слышать, что лишний раз доказывало верность утверждения.

И вообще у него была идея получше. Он откроет прачечную. Наличные деньги, никакой сертификации, никаких работников – только он и его машины.

Чем больше он рассуждал об этом, тем привлекательнее казалась эта задумка. Идея казалась в чем-то даже добродетельной: сплошная чистота и благочестивость. Он будет предоставлять необходимую услугу. Разумеется, ему все равно придется решать налоговые вопросы, но лучше уж иметь дело с налоговиками, чем с наркоконтролем.

Для начала нужно поднять денег. Тимми провел небольшое исследование: новая промышленная стиралка стоит тысячу баксов; сушилки чуть дешевле. Плюс ежемесячные расходы на аренду, воду и электричество. На первом этапе ему понадобится тысяч сто.

– Ё-моё, – сказал Пипка. – Это до хрена.

Тут разногласий не было. Сто тысяч – это реально до хрена.

Пипка моргнул: левый глаз, правый глаз.

– А ты сможешь получить кредит на бизнес?

Тимми аж дар речи потерял. Да ему ни за что в жизни не одобрят такой кредит, он знал это на подсознательном уровне, поэтому такая мысль никогда даже не приходила ему в голову. Его расчет был прост: чтобы открыть прачечную, ему нужна гора денег; чтобы заработать гору денег, ему нужно продать гору травы.

Если закон примут, объяснял он Пипке, за ночь ничего не поменяется. У властей штата уйдет год или два, чтобы все это провернуть, а Тимми за это время успеет сколотить внушительную сумму.

План состоял в том, чтобы избавиться от посредника. Его старый приятель Волчок уже много лет выращивал траву на отдаленном уголке семейной клубничной фермы в Паско, Флорида. Волчок слил среднюю школу и в принципе слил всю свою жизнь, но в этом деле был просто самородок – вечно экспериментировал с новыми сортами, самозабвенно занимался перекрестным опылением. Безумный марихуановый гений. Но что важно, Волчок был ни разу не торгаш. В настоящий момент он сидел на рекордном урожае травы, с которым уже не знал что делать.

– Главный вопрос в том, – сказал Тимми, – как ее перевозить.

Между округом Паско и Бостоном – две тысячи километров и тринадцать штатов. Тимми сам будет возить товар по выходным, чтобы избежать высасывающих все соки пробок в округе Колумбия, Балтиморе, Филадельфии, Нью-Йорке и Бостоне.

Пипка моргнул.

– А как же копы?

Тимми был на несколько шагов впереди. За годы бесконечных поездок, которые он совершал, чтобы повидать сына и выложить алименты, он хорошо изучил этот вопрос. По всему шоссе I‐95 были рассеяны копы с радарами: куча Дэннисов Линков, занятых своим ремеслом. Как правило, они останавливали джипы, всегда с номерами янки. Ему понадобится правильная машина – скромная, надежная, не привлекающая лишнего внимания.

Именно этим он и руководствовался, когда неделю назад за наличные купил у какого-то чувака на «Крэйглисте»[10] трехлетнюю «Хонду Сивик».

Чтобы окупить поездку, ему придется затариваться основательно. Он слышал о каком-то русском пареньке из Куинси, который занимался кастомизацией; за пять штук он мог встроить в автомобиль потайные отделения: невидимые, абсолютно необнаружимые – идеальные для перевозки товара.

– Как у Джеймса Бонда, блин, – сказал Тимми.

Он с надеждой сделал последнюю затяжку, но бонг уже сдох. Тогда Тимми нырнул в собственные запасы и забил его заново.

Марсель был прав, план – это хорошо.

Бури не прекращались. В воздухе витало некоторое метеорологическое беспокойство. Голуби с Копли-сквер курлыканьем выражали недовольство; на углу Масс и Касс[11], в эпицентре Метадоновой мили, волонтеры раздавали одеяла; пассажиры стояли в ожидании автобусов, которые так и не приходили.

Школы закрылись сначала на день, потом на неделю, а потом на две, вызвав общегородской кризис. В Дорчестере, в квартале Сэйвин-Хилл улицы оккупировали мальчишки с ледянками.

Весь Бостон обрушился на «Стар маркет», подпоясавшись для битвы. Туалетная бумага, бутилированная вода, замороженная пицца – магазин просто не мог поддерживать хоть какие-то запасы этих продуктов. На кассах выстраивались умопомрачительные очереди. Покупатели в который раз перечитывали одни и те же заголовки о стареющей старлетке, которая то ли снова вышла замуж, то ли снова забеременела, то ли снова растолстела; они то и дело заглядывали друг другу в тележки, ища душевного успокоения в чужих слабостях: блоках сигарет, ультратонких презервативах, ведрах мороженого и коробках с пивом.

В спальных районах война со снегом приобрела слегка лихорадочный характер: парковочные места прятали под тележками, садовыми креслами и мусорными контейнерами.

Мальчишки атаковали Сэйвин-Хилл со всем, что попадалось под руку: с подносами из столовой, с крышками от мусорных баков. Они летали вниз по улице под боевые кличи, визжа от ужаса и восторга, потому что дети – всегда дети.

МНОГО ЛЕТ НАЗАД, КОГДА КЛАУДИЯ ТОЛЬКО НАЧИНАЛА РАБОТАТЬ на горячей линии, вопросы звонивших ее поражали. Для пугающего числа людей самые примитивные аспекты человеческого размножения были покрыты завесой тайны. Ей приходилось общаться с женщинами, которые после секса просто бежали в душ или занимались им только во время месячных, а потом с изумлением обнаруживали, что беременны. Нередко встречались такие, кто искренне верил в то, что герпес переполз на них с туалетного сиденья. И это не подростки, а вполне взрослые женщины. Подростки и то не задавали таких вопросов.

Но, учитывая, что именно входило в программу полового воспитания в клейборнских общеобразовательных школах тридцать лет назад, такое положение дел в целом было объяснимо.

Дело было в 1983 году, в – так совпало – первый теплый весенний день. В Мэне это вроде как праздник: все шапки и перчатки убираются, парки «Эл-Эл Бин» отправляются в самый дальний угол шкафа – время примитивных ритуалов первобытных людей, славящих возвращение солнца. В клейборнской средней школе мальчишки из шестого класса, воспользовавшись перерывом, высыпали на улицу, а девочки остались заперты внутри: их всех изолировали в столовой, чтобы они могли посмотреть «Особую презентацию» коммивояжерки корпорации «Модесс», кипучей молодой женщины, чья работа заключалась в том, чтобы разъезжать по всей Новой Англии и показывать школьницам ролики о менструации. Когда видео закончилось, она раздала всем пробники гигиенических прокладок «Модесс», которые одиннадцатилетним девочкам были просто ни к чему: в 1983 году концентрация гормонов в американской еде еще не достигла таких пугающих значений и до полового созревания им всем было как до луны. Тем не менее большинство девочек были из бедных семей, и любая халява всегда становилась поводом для ликования.

Коммивояжерка показала им, как заворачивать в туалетную бумагу и правильно выбрасывать использованные прокладки. С улицы донесся звук мяча, ударившегося о биту, и радостное улюлюканье мальчишек. Кто-то заработал очко.

Вместе с прокладками им раздали буклеты из плотной бумаги с витиевато отпечатанным заголовком: Я взрослею, и мне нравится. Они были похожи на детские книжки со сказками; в каком-то смысле ими они и были. Главная героиня истории Пэтти переехала с родителями в большой город, но продолжила общаться со старыми подругами, Бет и Джинни, обмениваясь с ними письмами, что даже для 1983 года звучало диковато. Девочки делились новостями о школе и мальчишках, но в основном они обсуждали свои месячные и продукцию фирмы «Модесс»: они рассуждали о разных туманных явлениях, вроде «дней обильных выделений» и «дней скудных выделений», и можно ли во время месячных мыть голову и принимать душ.

Кто вообще задает такие вопросы? Кому может прийти в голову, что нельзя? Такие вещи понимала даже Клаудия, а понимала она немного. Свои знания о сексе она почерпнула в основном от Джастин, которая знала мало, но знала наверняка. Как только у Джастин начались месячные, Клаудии отчаянно захотелось тоже. В этом заключалась суперспособность Джастин: в ее исполнении что угодно, даже кровотечение из промежности, казалось гламурным.

К сексу это все, конечно, не имело никакого отношения. За подробностями Клаудия обращалась к телевизору. Завуалированных намеков на это действо, которое ведущий телеигры «Молодожены» называл «пошалить», было хоть отбавляй, а какая-то стоящая информация попадалась редко. В каждой серии «Лодки любви» хотя бы раз появлялась сцена, где на ручку двери кто-то вешает табличку «Не беспокоить».

Но что же происходило за этой дверью? Одни смутные предположения. Помощи от матери, естественно, не было никакой. Когда Деб была вынуждена заводить разговор об определенных частях тела – например, во время приучения приемышей к горшку, – она прибегала к эвфемизмам. Так, половые органы девочки назывались «принцесса», и летом 1981 года такое название стало причиной комичного недоразумения, когда Деб, обожавшая свадебные церемонии, подняла весь дом ни свет ни заря, чтобы посмотреть трансляцию королевской свадьбы. Когда принц Чарльз сделал леди Диану своей принцессой, приемыши не могли совладать с собой и сдержать смешки.

Ее мать обожала свадебные церемонии.

Учитывая уровень ее образования, Клаудия неплохо устроилась в жизни. Учитывая уровень ее образования, у нее уже должно было быть штук десять нежеланных детей и непреходящий сифилис.

Встреча с коммивояжеркой из «Модесс» не сделала для ее сексуального просвещения примерно ничего, но при этом, по какой-то необъяснимой причине, чтобы посетить эту встречу, ей нужно было принести согласие, подписанное родителями. Деб подписала бумагу молча. Они никогда не разговаривали о сексе и никогда не будут. На следующий год у Клаудии начались месячные, но она не сочла это событие достойным упоминания, а просто стащила макси-прокладку из коробки под раковиной.

НАОМИ И КЛАУДИЯ РАБОТАЛИ НА ЛИНИИ.

Звонившая назвала свое имя – Бриттани – и спросила Клаудию, как она поживает. Никогда не стоит недооценивать учтивость благовоспитанных молодых барышень. Даже изнасилованные на свидании или зараженные хламидией они стремились соблюсти приличия и инстинктивно были рады угодить.

Голос у Бриттани был встревоженный. Четыре дня назад у нее был незащищенный секс, и теперь она до смерти боялась, что забеременеет.

– Просто так получилось. – Она сокрушалась так, словно подвела лично Клаудию. – Это моя вина.

Многие годы Клаудия слышала одни и те же слова от подростков и взрослых женщин, от медсестер и учительниц, от полицейских и военных, от секс-работниц, жертв изнасилований и инцеста. Этот урок преподавался им с рождения, переваривался и усваивался: всегда, при любых обстоятельствах, вина лежит на женщине. Клаудию всегда подмывало их поправить: нельзя забеременеть без посторонней помощи.

Бриттани спросила: «Что можно сделать?»

Простой вопрос, непростой ответ. В большинстве массачусетских аптек средства экстренной контрацепции можно купить без рецепта. «Утреннюю таблетку» можно принять в течение пяти дней после незащищенного секса, но ее эффективность уменьшается с каждым днем. Плюс ко всему эти таблетки куда менее эффективны для женщин с избыточным весом. Объяснить все это звонящим не так просто.

– Это немного личный вопрос, – сказала Клаудия, – но сколько вы весите?

Тишина на линии. Из всех неловких вопросов, которые она задавала (Вы чувствуете жжение при мочеиспускании? Болячка красная или с корочкой? Ваш муж обрезан?), этот вызывал наибольшее негодование. Ее называли пронырливой сукой, боди-наци; кто-нибудь периодически с отвращением бросал трубку, но никто ни разу не сказал «не знаю». Клаудия еще никогда не сталкивалась с женщиной, которая не знала бы, сколько она весит. (Ее мать, женщина, которая могла зараз уничтожить банку сливочного крема, знала собственный вес с точностью до пятидесяти граммов.)

Бриттани нехотя назвала цифру.

Клаудия пояснила, что для женщины ее комплекции самой безопасной опцией была спираль, которая предотвратит имплантацию эмбриона. Установка занимает всего пару минут. У доктора Гуртвич есть окошко, она может принять Бриттани после обеда.

Но тут была сложность: Бриттани жила в сельской местности на западе штата, далеко от маршрутов общественного транспорта, а своей машины у нее не было.

Всегда была какая-то сложность.

У Бриттани выход был только один: она жила в километре от аптеки «Си-Ви-Эс», где «утренние таблетки» отпускают без рецепта. На четвертый день она будет не так эффективна, но это гораздо эффективнее, чем вообще ничего не делать.

– Схожу вечером, – пообещала Бриттани.

– Идите сейчас, – сказала Клаудия.

Когда она отключилась, Наоми стянула наушники и сказала: «Опять утренняя таблетка? Уже третья за сегодня».

– Это все снег, – ответила Клаудия. – Дети метели. Новая Англия половиной популяции ей обязана.

– Ох уж эти девочки, – сказала Наоми, качая головой.

Она всегда говорила о звонивших так, будто это были ее дочери: «О чем они только думают?» В голосе раздражение, а еще забота, изумление и невольное восхищение. Казалось, она сопереживает каждой из них. Наоми была матерью, которую Клаудия всегда хотела иметь.

Она частенько испытывала подобные чувства к знакомым и даже случайным людям, словно родители были такой частью жизни, которую можно просто заменить, как генератор или ремень вентилятора. Если бы ее матерью была Наоми, она была бы совершенно другой женщиной, абсолютно непохожей на себя нынешнюю.

В отличие от матери Клаудии, да и в отличие от самой Клаудии, Наоми была терпеливой. Месяц за месяцем, год за годом отвечая на одни и те же вопросы, Клаудии иногда хотелось передушить звонящих. Их трагедии казались совершенно ненужными, необязательными. Ну, в самом деле, неужели избежать беременности так сложно?

– Как в Мэне? – спросила Наоми.

– Я не поехала. Решила не рисковать.

– А ты поговорила с жильцами?

– Еще нет. – Телефон Николетт по-прежнему не работал, это могло значить что угодно или ничего вообще. – Съезжу на следующей неделе, это не срочно, – добавила Клаудия, что могло быть правдой, а могло и не быть.

К обеду линии вполне предсказуемо затихли. Вторая половина дня по пятницам всегда была мертвая, молодые женщины были заняты другими делами: судорожно звонили и строчили сообщения, строя планы на выходные. Через пару часов они уже вовсю будут заняты тем, по поводу чего начнут звонить на горячую линию в понедельник утром. Клаудия собиралась пойти на обед, но телефон зазвонил снова. Она натянула наушники.

– Алло? – Звонил мужчина: необычно, но не то чтобы очень – около трети пациентов с ЗППП составляли мужчины. У этого был низкий голос и сильный бостонский выговор. – Что это за номер?

– Это медицинское учреждение, – ответила Клаудия. – Вы позвонили на горячую линию.

– Медицинское учреждение, – повторил он. – Типа больница?

– Чем я могу вам помочь? – спросила Клаудия.

– Моя жена звонила по этому номеру. – На фоне шумели машины, где-то пронесся мотоцикл. – Ее зовут Алиша Марсо. М-А-Р-С-О. Она ваша пациентка?

– Это закрытая информация.

– Да вашу ж мать, это простой вопрос. Да или нет?

– Я не могу вам этого сказать, – ответила Клаудия. – Это противозаконно.

Где-то загудел клаксон, допплеровский вой несущейся «скорой». Звонивший куда-то ехал.

– Блядь, вы издеваетесь надо мной? Это моя жена!

– Существует закон о конфиденциальности медицинской информации, – невозмутимо сказала Клаудия. – Можете загуглить.

Снова клаксон – судя по всему, звонивший был так себе водитель. Положи трубку, мужик, подумала Клаудия, на дорогу лучше смотри.

– Херня полная, – кипятился он. – Дайте мне поговорить с вашим начальником.

– Я и есть начальник.

– Я ведь и сам приеду, если понадобится, – сказал он громче, чем требовалось. – Кому-то придется со мной поговорить.

– Я бы не советовала, – ответила Клаудия, но на линии повисла тишина, он уже повесил трубку.

СУЩЕСТВОВАЛ ОПРЕДЕЛЕННЫЙ ПОРЯДОК ОБРАБОТКИ ПОДОБНЫХ ЗВОНКОВ. Все вербальные угрозы нужно было фиксировать в специальном бланке.

Волонтерам это все не очень нравилось. Когда бывший «зеленый берет» показал им этот бланк во время учений по противодействию угрозам, Марисоль Леон принялась закидывать его вопросами.

Сэр, у меня вопрос. Я, по-вашему, звучу как черная или как латиноамериканка?

Он натянуто улыбнулся. Это не мне судить, мэм.

Но согласно этому бланку судить должны мы. «Опишите голос звонившего». Вот я и задаю вам этот же вопрос: у меня голос черной или латиноамериканки?

«Зеленый берет» залился краской не существующего в природе оттенка. Этот бланк был составлен, чтобы предоставить правоохранительным органам как можно более точные данные, объяснил он. И только для этого.

Марисоль повторила свой вопрос.

Я не собираюсь вступать с вами в эти разборки, мэм, ответил он.

В ЗАКУСОЧНОЙ БЫЛ АНШЛАГ, в вестибюле толпились голодные люди, а все непоместившиеся выплеснулись на тротуар: пожилые пары, женщины с колясками, громкие мужчины в костюмах. Внутри дни напролет пахло завтраком: беконом, кофе, жареной картошкой. Раз в пару месяцев Пол вытаскивал Клаудию на ланч; если ей не изменяла память, он был единственным человеком в ее жизни, которого заботило, что она ест. Когда они были женаты, ее это жутко бесило, а когда развелись, именно этого не хватало сильнее всего. Он был ее парнем в колледже, первым мужчиной, мужем для разгона. Его мать устроила ее в «Дэмзел». Они поженились сразу после выпускного и продержались в браке два года.

Она была разведенной женщиной. Статус ее устраивал. На ее взгляд, он был предпочтительней другого статуса. Брак ее не прельщал ни в каком виде, но она была рада, что попробовала. Если бы в свои сорок три она ни разу не побывала замужем, она наверняка стала бы придавать этому факту чрезмерную важность. Ее никогда-незамужество казалось бы источником всех ее горестей и причиной всех, даже самых незначительных, разочарований в ее удачно сложившейся и по большей части счастливой жизни.

– Прости, опоздала, – сказала она, пока они ждали столик. – Телефон зазвонил, как раз когда я собиралась уходить, и я застряла. – Она рассказала ему о бланке для подозрительных звонков и разгневанном муже. Моя жена звонила по этому номеру.

– Не нравится мне все это, – сказал Фил. – Будь осторожна.

– Это как, например?

Вопрос был абсолютно искренний: они принимали все возможные меры предосторожности. Она просто не представляла, что еще можно сделать.

– Клаудия, я серьезно. Что ты будешь делать, если он к вам заявится?

– Не заявится. Люди всегда говорят по телефону то, что не сказали бы в жизни. Ерунда, правда.

– Ты и в прошлый раз так говорила.

– Так и в прошлый раз была ерунда.

– На твоем месте, – сказал Фил, – я бы заимел пистолет.

– Ты серьезно? – Клаудия была потрясена. – Ты правда можешь представить, как я наставляю на кого-то пистолет?

– Наставила бы, если бы пришлось, – сказал Фил.

– Да я бы с ума сошла.

Они знали друг друга двадцать пять лет, как он мог этого не знать? Пожалуй, это говорит о том, что он не очень-то обращал внимание, что он просто понятия не имеет, что она за человек.

Они протиснулись к столику и открыли меню, которое Фил знал наизусть, но неизменно открывал просто ради удовольствия. На заре своей карьеры он писал отзывы на рестораны для «Глоб» и сумел одной левой вышибить парочку заведений из бизнеса – местечко с неаутентичными и неоправданно дорогими димсамами; гастропаб в Соммервиле, где в качестве закуски подавали ароматизированный пар. Но эта закусочная не подводила никогда. Дамплинги, грудинка и домашний кугель в его глазах представляли собой вершину кулинарных достижений человечества. Клаудия помнила времена, когда эти блюда казались ей экзотикой; в мэнской глубинке до эпохи интернета и о бэйглах-то ничего не знали. Теперь все изменилось; подобных мест уже не осталось. Трудно поверить, что когда-то они были настолько изолированы от мира и так мало о нем знали.

– Я тут как-то проезжал мимо клиники, – сказал Фил. – Там толпилось человек пятьдесят.

– Тридцать шесть, – сказала она. – Начался пост, они теперь до Пасхи будут там стоять. – Она потянулась за телефоном и показала ему фотографию. – Видишь? Никакой буферной зоны. Теперь они собираются прямо у дверей.

По закону штата протестующим годами приходилось соблюдать дистанцию в пятнадцать метров от входа в клинику, но недавно закон отменили, и теперь они могли толпиться прямо у дверей: молиться, петь, выкрикивать проклятия, кричать и говорить на иных языках сколько душе угодно, а их оскорбления и сквернословие находились под защитой Первой поправки. Пока они не прикасались к пациентам, не угрожали и не препятствовали входу в здание, закон был на их стороне. Попадание пациентов в клинику было исключительно вопросом физической и эмоциональной готовности последних прокладывать себе путь через толпу.

Когда Клаудия объяснила все это Филу, он, казалось, не поверил.

– Ты шутишь? Это что, законно?

Будучи потомком адвокатов, Фил инстинктивно и бессознательно верил во всеобъемлющую мудрость закона. Он не допускал мысли, что закон может быть недальновидным, потакающим капризам или попросту неправильным.

– Теперь да, – сказала Клаудия. – Я люблю белую рыбу?

– Да это неслыханно. Кого-нибудь просто убьют.

Предосторожность Фила была достойна любого страховщика, он постоянно держал в голове все, что в жизни может пойти не так: кража личности, утечка радона, паралич Белла, цунами, сердечный приступ, спиральный менингит. Сложно, наверное, жить такой жизнью.

– Ну все, давай не будем об этом, – сказала Клаудия. – Как Джой? Как девочки?

Джой была второй женой Фила, которую Клаудия никогда не встречала. Ее не пригласили на свадьбу, роскошное торжество в пригородном гольф-клубе Огайо, на котором подавали стейки с морепродуктами, а гости свинговали под живой аккомпанемент секстета. Когда она выходила замуж на Фила в городской ратуше, на все про все ушло минут десять.

– У Изабель появился парень. Логан, – ответил Фил со сдержанным недовольством. – Я к этому не готов.

– Как так? Ты же начал сходить с ума по этому поводу, еще когда она была в подгузниках.

Тогда он дурачился: недоверчиво поглядывал на всех детей мужского пола – целое поколение малышни с видами на его дочь. Дурачился, да не совсем. Этот мужской психологический заскок Клаудия никогда не могла понять, такое странноватое эдипово покровительство вызывало у нее легкое чувство гадливости. Но что она понимает? У нее ведь никогда не было отца.

– Он на два года старше, – сказал Фил. – Это не к добру.

– Тебе он не нравится?

– Я с ним не знаком. Как, впрочем, и все остальные. Он как сказочный персонаж. Снежный человек.

– Лохнесское чудовище, – сказала Клаудия. – Дьявол из Джерси.

– Надо сказать, это забавно. Он учится в Принстоне.

– Это разве не к добру?

– Вот и Джой так говорит. Мне повезло, девчонки все рассказывают ей. Мне так даже лучше, меньше знаешь… – Он достал из нагрудного кармана очки для чтения.

– Ох ты! С каких это пор ты носишь очки?

– С некоторых. Джой два года приходилось читать мне меню. – Фил задержался на блюде дня – жареной грудинке. – Ты про себя расскажи. У тебя вроде был какой-то парень. Никак не могу имя его запомнить.

– Можно понять, – ответила Клаудия.

Парень – сильно сказано. Стюарт был ее цифровым парнем. Они оба были более-менее привлекательными разведенными людьми схожих возраста и уровня образования, живущими в радиусе сорока километров, потому что именно эти пункты они и отметили галочками. В интернете было неограниченное число подобных мужчин, с которыми Клаудия от полугода до года могла приятно проводить время.

– Его зовут Стюарт, – сказала она. – Но не трудись запоминать. Я в последнее время думаю, что с ним все.

– Все в смысле – все?

– Все, в смысле он может удалить мой номер. Мне сорок три. В определенный момент все эти свидания становятся просто нелепыми.

– Ушам своим не могу поверить.

– А ты поверь. Я уже начала ходить по кругу. Каждый из них напоминает мне кого-то, с кем я уже встречалась.

– Но не меня.

– Ты такой один, – согласилась она. – Второго такого не будет.

Это правда. Они были молоды вместе. Тогда у Фила была борода и шапка кудрявых волос – упаковочный материал для его негабаритного мозга. Теперь он был обладателем страховки, изжоги и залысины на макушке, диаметром с кипу. Клаудия знала, что когда-то они вместе спали, видели друг друга голыми, – знала это как факт, никаких воспоминаний об этом у нее не осталось. В основном ей запомнились их ужины. После развода она вернулась к привычным ленивым перекусам – бутербродам с сыром или крекерам, – но время от времени, во сне, она все еще ела вместе с Филом.

– А что Стюарт думает по этому поводу?

– А его никто и не спрашивал.

Фил пристально посмотрел на нее. У него была привычка внимательно изучать людей, и в колледже, когда они только познакомились, ее это очень бесило. Тогда казалось, что он был первым, кто вообще на нее посмотрел.

– Клаудия, ты спишь?

– В данный момент?

– Вообще.

– Сплю. Нормально я сплю, – не моргнув глазом солгала Клаудия. От разговоров о своей бессоннице она начинала нервничать, что в итоге еще больше мешало ей заснуть.

– Тебе надо отвлечься, – сказал Фил. – Когда ты последний раз брала отпуск?

– Я собираюсь в Мэн на следующей неделе. Надо проверить мамин трейлер.

– Это не совсем то, что я имел в виду. – Он подал знак официантке. – Ты не можешь продолжать в том же духе, сама знаешь. Эта работа тебя убивает. Не понимаю, как ты можешь там работать.

Разговор уже начинал становиться утомительным.

– Послушай, – сказал Фил. – Я на твоей стороне. Ты знаешь, что я не имею ничего против абортов, если на то есть веская причина.

– Причина есть всегда, – ответила Клаудия. – А какая причина для тебя веская?

Причин было много, и самых разных. Время от времени пациентки говорили о своих так, словно пытались убедить сами себя.

У моего сына аутизм, его не возьмут в детский сад. Я не смогу справиться с двумя.

Меня уволили с работы/выселили из квартиры/я поступила на юридический.

Я боюсь слезать со своих лекарств.

Мне нужно закончить школу/химиотерапию/испытательныйсрок/докторскую/службу.

Мать никогда мне не простит.

Я хочу другой жизни.

– Прошлым летом мне звонила одна, – сказала Клаудия. – Номер на 603, то бишь Нью-Хэмпшир. Сказала, если ее бывший узнает, что она беременна, то он заявится к ней в дом и пристрелит ее детей.

Фил поднял глаза от меню.

Еще одна причина для списка: Мне нужно скрыться от этого чудовища, поднять мост и забаррикадировать дверь. Если мне придется выносить его ребенка, я никогда от него не освобожусь, он не исчезнет из моей жизни.

– Может, она была не в себе, может, она патологическая лгунья, я не знаю, честно. Я знаю лишь то, что она мне сказала. – Боковым зрением Клаудия заметила официантку, которая наконец-то обратила на них внимание. – Но какую причину можно считать веской? Кто это решает?

Фил заказал грудинку.

СЛОЖНО БЫЛО ПОВЕРИТЬ, ЧТО ОНИ ВООБЩЕ КОГДА-ТО БЫЛИ ЖЕНАТЫ. Все, что Клаудия помнила из того времени, было лишь смазанными фотокопиями – воспоминаниями о воспоминаниях.

Не то чтобы ей все это не нравилось. Супружеская жизнь была похожа на прогулку в обуви, которая почти впору. Она носила ее каждый день в течение трех лет и тем не менее натирала ноги. Как и большинство придуманной для женщин обуви, эта была абсолютно не рассчитана на человеческую ногу.

Теперь, оглядываясь на прошлое, она понимала, что была неудачной кандидатурой для роли жены. Она не видела вблизи ни одного примера счастливого брака. Ее бабушка с дедушкой были настолько неразговорчивы, что понять, счастливы они или нет, было невозможно, но их менее сдержанные дети проживали свои жизни в бурных страданиях. Тетя Дарлин постоянно цапалась с мужем, дядя Рики довел первую жену до алкоголизма, а третью – до церкви. Клаудия точно не знала, какая участь постигла вторую, но в любом случае ни одна из них не продержалась долго.

Она не знала, каково это – быть замужем, но хотела научиться. Это было частью ее большого жизненного плана: жить, как люди в телевизоре. Фил вырос в нью-йоркском округе Уэстчестер, в потрясающем тюдоровском доме, полном книг. Его отец и дед были партнерами в юридической фирме, а его мать владела элитной кейтеринговой службой и тесно дружила с Мартой Стюарт[12]. Ландау были люди высокой пробы, и, выходя замуж за Фила, Клаудия надеялась стать больше похожей на них и меньше на саму себя.

Она с радостью и признательностью взяла его фамилию. Клаудия Ландау могла быть абсолютно кем угодно, а именно этого она и хотела – освободиться от своей Бёрчности.

Свекр и свекровь, Джоэл и Надин, были образованными родителями, они постоянно говорили Филу, как можно что-то улучшить: сэкономить на страховке, избежать джет-лага с помощью мелатонина, как вложить его четыреста и одну тысячу долларов. Это, как она позже узнала, называлось родительствовать. (Надин была первой, от кого Клаудия услышала это слово в глагольной форме.) Оно сопровождало Фила всю его жизнь и объясняло, почему он во всем был так хорош и компетентен, – так, как Клаудия никогда не будет.

Ландау по-немецки означает «изящную конную повозку», а Бёрч – буквально – самое вездесущее дерево в Мэне.

По сравнению с Филом она чувствовала себя сиротой, беспризорницей. И дело было не в бедности; ну, или не только в ней. Как и большинство людей из бедных семей, она росла под присмотром подростка. Годы спустя работая в клинике на Мерси-стрит, она будет видеть свою мать почти ежедневно – в каждой из полуобразованных, ничего не имеющих за душой беременных девочек, оказавшихся в крайне экстремальной ситуации; в подростках, на которых взвалена непосильная задача вырастить человеческое существо и которые категорически для нее непригодны.

То, что Клаудию воспитывали как попало, должно быть, сильно бросалось в глаза. В частности, ее абсолютная неподготовленность к жизни особенно беспокоила мать Фила, поэтому как-то раз она поехала с ней за покупками. Клаудия научилась посылать открытки с благодарностями, готовить голландский соус, гладить простыни, сбрызгивая их розовой водой. В мире Надин это были базовые жизненные навыки.

Поначалу такое внимание вызывало у Клаудии трепет, но потом начало тяготить. Фил вырос в теплице – напоенный, накормленный и защищенный от всех стихий, – но для простой конопли такая беспощадная забота и уход оказывались удушающими.

С собственной матерью в те годы она практически не общалась, а когда выпадала возможность, Деб пересказывала ей одни и те же истории: о ворчливом пациенте в Окружном доме, о бессмысленных разборках с коллегами, о приемыше, который видел кошмары, баловался со спичками, затевал драки или мочился в постель. Сама Деб никогда не задавала вопросов. Нью-йоркская жизнь дочери, ее гламурная работа, красавчик-муж и новая пара образцовых родителей не вызывали у нее никакого интереса.

Фил не выносил одиночества, поэтому они организовали свою жизнь соответствующим образом. Поселились в маленькой квартире в густонаселенном районе бурлящего жизнью города. Каждую неделю ходили на завтрак с его родителями, а еще пили, ужинали и устраивали киновечера в компании своих оживленных друзей.

На первую годовщину он подарил ей мобильный телефон. Подарок был весьма экстравагантный: далеко не каждый в те времена мог позволить себе мобильник, – но Фил решил, что это разумный подарок, на случай если ему нужно будет с ней связаться. Клаудия не видела в этом никакой логики, ведь у них дома был телефон и в редакции «Дэмзел» тоже, но она не стала делиться с Филом этими соображениями.

Она таскала мобильник с собой на работу, в спортзал, на занятия йогой и постоянно чувствовала себя привязанной к какому-то следящему устройству; как дядя Рики, после того как его поймали пьяным за рулем.

Позже покажется очевидным, что она потеряла его специально, по причинам, которые сама в тот момент не могла объяснить. Она просто хотела побыть одна, побродить бесцельно по кипящему жизнью городу, незамеченная и неотслеживаемая. Доказать Филу и в первую очередь себе, что она не заключенная, что, в отличие от дяди Рики, у нее есть выбор.

Так могло продолжаться бесконечно – Клаудия теряла бы телефоны, Фил терял бы терпение, – если бы не вмешался случай. Не успела она провести с новым телефоном пару месяцев, как «понесла» (она услышала это выражение в «Дэмзел» от южноафриканской фоторедакторши, которая работала там, пока, собственно, сама не «понесла»).

Они не планировали беременность. От противозачаточных у нее были страшные мигрени, поэтому она бросила их пить. В большинстве случаев они использовали презервативы, что на самом деле было ненамного лучше, чем не использовать вообще ничего.

Когда она «понесла», у нее словно земля ушла из-под ног, словно самолет, в котором она сидела, резко потерял высоту. Она не хотела ребенка, но теперь, очевидно, должна была его родить. Других вариантов она не рассматривала. В те годы она до смерти боялась принимать решения: она выросла среди бескрайнего моря упущенных возможностей, среди людей, ставших заложниками собственных неудачных выборов, и собственные суждения тоже не внушали ей большого доверия. Необходимость принять решение такого масштаба – любого масштаба вообще-то – вгоняла ее в ступор. Любое решение, независимо от исхода, казалось ошибочным.

Когда на восьмой неделе у нее случился выкидыш, казалось, что произошло чудо. Ее облегчение было невыразимо, поэтому она его и не выражала, а ее молчание сошло за скорбь. В конце концов мать Фила отвела ее к психотерапевту. Она стала частью семьи, где подобное было в порядке вещей.

Во время сеансов она чувствовала себя не в своей тарелке. Ей было сложно говорить о себе пятьдесят минут подряд: она была молода и у нее было не так уж много материала для обсуждения, по крайней мере такого, которым она готова была поделиться. Она не собиралась упоминать ни свое детство, ни эпизоды своего взросления, так что вместо этого она жаловалась на родителей Фила. Его семья была одной из главных причин, по которой она вышла за него замуж, и все же со временем ее начали раздражать их щедрость, забота и непрекращающийся поток советов, в которых она отчаянно нуждалась, но которые терпеть не могла слушать. Она исказила для них свой образ, а они ей поверили, отчего выглядели теперь глупо. Клаудия, которую они любили, была плодом воображения, женщиной, которой она хотела бы быть.

Горевания по поводу ее выкидыша казались непропорциональными самому событию. Она никогда не рассказывала им о приемышах – еще бы она стала, – но все-таки осуждала их невежество. Дети, настоящие, живые дети каждый день умирали от насилия, недосмотра и кучи других отнюдь не неизбежных причин, а эти добросердечные, недалекие, богатые люди оплакивали зародыш размером с комок жвачки.

Это был не ребенок. Это был продукт менструального цикла. Вот что ей хотелось сказать.

Она ходила к психотерапевту четыре месяца – вдвое дольше, чем была беременна, а в итоге они с Филом поделили свою коллекцию музыкальных дисков. Именно так в их возрасте выглядел развод.

Клаудия понятия не имела, что в итоге случилось с фоторедакторшей из Южной Африки, ознаменовавшей тот факт, что она «понесла», головокружительно роскошной вечеринкой. Она вышла замуж за финансиста с Уолл-стрит, переехала в Коннектикут, и больше о ней никто ничего не слышал.

Бостон после Нью-Йорка совсем не ощущался большим городом. Рестораны закрывались в девять вечера; ни один медленный скрипучий поезд подземки не шел туда, куда ей хотелось добраться. В декабре же Бостон предстал во всей красе. Город со своими заскоками. На Бикон-хилл под уличными фонарями кружил снег; местные мужчины носили длинные шерстяные пальто и шарфы «Бёрбери». Здесь заботливо поддерживали внешний вид старой брусчатки, а высшее образование представляло собой целую индустрию, как металлургия или легкая промышленность, так что она пошла в магистратуру и получила степень по социальной службе. Она скептически относилась к психотерапии, считая ее дорогостоящим капризом для богатых нытиков, и все же она ей помогла. Она могла бы помочь ее матери, или дяде Рики, или любому из их приемышей. Социальная работа была психотерапией для бедных, для таких, как она.

ТОЛПА У КЛИНИКИ ПОРЕДЕЛА. Пухляш пристроил транспарант на землю, чтобы съесть свой привычный обед: картошку фри и куриные наггетсы. Он кивнул Клаудии. В обычной жизни он был достаточно приветливым человеком. Она в ответ махнула ему рукой.

Она всего на два шага успела отойти от входа, когда заметила протестующего, подпиравшего стену здания, – бородача в красной куртке с билетом на горнолыжный подъемник, прицепленном к «собачке» на молнии. Он не стал приставать к ней, на самом деле он ее даже не заметил. Внимание Клаудии привлек его плакат – уникальное творение ручной работы. АБОРТ ВЫЗЫВАЕТ РАК ГРУДИ. Под этими словами виднелось изображение женщины в виде совокупности порнушных деталей вроде гигантских дынеподобных грудей и торчащих сосков размером с мизинцы. Поверх одной из гротескных грудей была нарисована мишень.

Говорят, что некоторых млекопитающих – быков и злобных мужчин – приводит в ярость красный цвет. Клаудии представляется, что они сами не знают, почему именно этот цвет вызывает у них такую реакцию, и совершенно не помнят своих вспышек агрессии до тех пор, пока не наткнутся, как она, в интернете на видео со своим участием.

Видео начинается с того, что она спокойным, будничным тоном объясняет, что утверждение на плакате в корне неверно. Вообще-то, между абортом и раком груди нет абсолютно никакой связи. Улыбка на ее лице напряженная, подрагивающая. Ну, так, просто чтоб вы знали.

Она помнит ощущение присутствия кого-то позади, замедление движения на тротуаре, пешеходов, останавливающихся послушать, но тогда она понятия не имела, что кто-то из них снимал ее на телефон.

К концу видео она уже выглядит и звучит, как горластая полоумная. (Аборт – это не фактор риска! Фактор риска – это наличие груди!) Ее привел в ярость самодовольный вид этого мужика, непонятно кем уполномоченного кошмарить незнакомых людей – незнакомых женщин – болезнью, которой те страшатся сильнее всего.

Видео длится шестьдесят восемь секунд. В конце за кадром слышится звук тяжелых шагов и мужской голос. Луис, охранник, все время стоял неподалеку и наблюдал.

Пожалуйста, сэр, уйдите с дороги.

На видео не попало, что происходило дальше: ни то, как Луис за локоть тащил Клаудию в здание, ни как прошипел ей в ухо: «Твою мать, ты совсем, блядь, с ума сошла?»

Когда они благополучно оказались внутри, он отпустил ее. «Клаудия, – сказал он уже мягче. – Ты в порядке?»

Сложный вопрос. А есть вообще кто-то, кто в порядке? Она была в лучшем случае «более-менее». Объективно, «в порядке» – это недостижимо высокая планка.

Энтони не каждый день ходил на утреннюю мессу, но достаточно часто, чтобы его там замечали и узнавали. Рано утром посещаемость в церкви Святой Димфны была весьма скромная, и публика почти полностью состояла из стариков. Эти походы запомнятся ему как главный ритуал тех времен, когда он сидел на пособии по инвалидности: звучный язык литургии, старики, квакающие псалмы, знакомые молитвы, льющиеся, как долгожданные дожди. Не говоря уже о том, что ему тогда нужно было куда-то выбираться из дома.

Преклонный возраст паствы его не смущал. На воскресных мессах средний возраст был меньше, но это влекло за собой и кое-какие особенности. К примеру, некоторые молодые прихожане имели привычку во время чтения «Отче наш» воздевать руки к небу, как какие-нибудь пятидесятники-змеедержатели, призывающие духов, – чисто протестантская практика, по мнению Энтони. Старый пастор, отец Кронин, такого бы не допустил, а пришедший ему на смену отец Квентин Роуч, казалось, вообще этого не замечал. Он был на двадцать лет моложе – активный, энергичный человек, который галопом проносился по воскресной мессе за полчаса, чем и заслужил расположение паствы и шутливое прозвище Квентин Скорый.

Месса закончилась, Энтони застрял в притворе. Толпа с палочками и ходунками была не из быстрых, а инвалидное кресло миссис Паоне закупорило проход, как пробка бутылочное горлышко. Пока он наблюдал за этой нестройной процессией, к нему подошла миссис Моррисон и положила руку ему на плечо.

– Как ты себя чувствуешь, милый?

На вид миссис Моррисон было лет сто, но это, пожалуй, только на вид. Скорее всего, ей было примерно столько же, сколько его матери, лет шестьдесят-семьдесят. В определенный момент точный возраст переставал иметь какое-либо значение. Миссис Моррисон проскочила этот момент давным-давно.

У него была своя теория насчет стариков и их выдающейся благочестивости. Она, как и всё в жизни, зависела от времени, периода в истории и великих незримых сил, влияющих на мир. Поколению миссис Моррисон повезло. Они были продуктом лучших времен.

Миссис Моррисон рассказала ему о новых лекарствах, которые начала принимать, о дочери из Аризоны, которая лечилась от бесплодия, и о второй, из Метуэна, у которой диагностировали волчанку.

Лучших времен и лучшей церкви. Энтони хотел бы другой церкви, времен его бабушки – с латинскими службами под «Кирие-Глория» Баха во всей их мрачноватой красе. В те времена люди одевались к мессе соответствующе, понимали, что это самый важный час недели. Женщины надевали шляпки и перчатки, мужчины – пиджаки и галстуки. Современные католики (к которым он относил и себя) выглядели так, словно выскочили из закусочной на перекур.

Он ни разу не был в Метуэне, название которого звучало как чих.

Он жаждал постов и индульгенций, Балтиморского катехизиса, рыбных пятниц. Энтони тосковал по всему этому так, словно лично застал ту церковь, хотя к тому моменту, когда он родился, от нее уже ничего не осталось. Вместо исповеди им досталось Примирение, заодно с девочками-алтарницами, фолк-музыкой и монахинями в голубых джинсах, играющими на гитарах.

Он взял миссис Моррисон под руку и помог ей спуститься по ступеням.

– На днях видела на почте вашего отца, – сказала она. – Он хромал.

Энтони не знал, что на это ответить. Его старик ушел, когда Энтони был подростком, хоть и не далеко. Уже почти тридцать лет он жил на другом конце города в комнате над гаражом бабушки Бланшар. Его уход прошел почти незаметно и на жизнь Энтони никак не повлиял. Отца все равно никогда не бывало дома, он просто нашел себе другое место для ночлега.

– Я спросила его, почему он хромает, а он сказал: «Я не хромаю», но я-то точно видела, что хромает.

Старые традиции жили только усилиями бабушки Бланшар. На первое причастие она подарила ему скапулярий с двумя заламинированными изображениями: Святого сердца и Девы Марии – каждое размером с почтовую марку. Изображения соединялись длинной коричневой лентой, и их нужно было носить под рубашкой: одно на груди, одно на спине. Ношение скапулярия вкупе с чтением определенных молитв в нужном порядке обеспечивало полную индульгенцию.

Вслед за миссис Моррисон он прошел в приходской зал, где волонтеры уже приготовили кофе и пончики. Он взял глазированный пончик и стаканчик с кофе, как обычно, с заменителем сливок.

Полная индульгенция отменяла все время, назначенное человеку в Чистилище за его незамоленные грехи, которые тот совершил в жизни; обнуляла счетчик.

Заламинированные изображения липли к его коже.

К святым обращались с конкретными просьбами: послать хорошую погоду по сезону, избавить от головных болей, уберечь пожарных. Каждый святой отвечал за свое подразделение, как корпоративный менеджер среднего звена. Система была обширна. Его собственный святой покровитель, Антоний, отвечал за нахождение пропавших предметов. Существовали отдельные святые, отвечавшие за то, чтобы актеры запоминали свои реплики, бомбы не разрывались, а застрявшие в горле рыбные кости выходили без последствий.

Латынь. Рыбные пятницы. Он видел фотографии с воскресной мессы в Бостоне пятидесятилетней давности. Теперь церкви были полупустые. Через десять лет, когда старые набожные католики, составлявшие весь круг общения Энтони, обретут вечный приют, церкви опустеют совсем. Из-за всей этой ситуации со священниками юных прихожан на смену нынешним не осталось.

Скапулярий надлежало носить, не снимая, – бабушка Бланшар была весьма категорична в этом вопросе. Последние годы жизни она провела, придерживаясь стратегии собрать как можно больше индульгенций. Самым урожайным сезоном в этом смысле была весна: сорок дней Великого поста были сродни ежегодным январским распродажам, на которых можно было урвать все по самой лучшей цене. Некоторые молитвы получали удвоенную или даже утроенную ценность, если были прочитаны в пятницу при Святых Дарах. Пост давал возможность заработать дополнительные баллы, как специальная акция от руководства: Крестный путь, постная пятница. Мэри Фрэнсис Бланшар использовала все предложения по полной. В душе она была скопидомкой – дотошной, организованной и поразительно результативной собирательницей милости.

Под управлением бабули семья Бланшар наслаждалась миром и порядком. У них был план; уже проложенный для них понятный и недвусмысленный маршрут. Оглядываясь на то время незамутненным взором, он понимал, какова была ее власть. После смерти бабушки отец перестал ходить в церковь, за исключением двух праздников – Пасхи и Рождества, – когда этого было не избежать, а потом ушел в другую часть города и не вернулся.

Взгляд в прошлое всегда объективнее, так о нем говорят.

Энтони носил скапулярий, пока ленточка не перетерлась и вся конструкция не развалилась. После этого ему долго не хватало ощущения прилипшего к спине пластика.

Миссис Моррисон махнула ему рукой с другого конца зала. Она все еще рассказывала про свою бесплодную дочь из Аризоны, только теперь слушателей было четверо: миссис Паоне, миссис Гвилуччи, миссис Макган и ее дряхлый муж, который никогда не слушал, но всегда выглядел участливо, по чему было сразу понятно, что с ним что-то не так.

Вся эта ситуация со священниками была ужасна, просто чудовищна. Сексуальные домогательства до невинных детей. Энтони не сомневался в том, что это правда, но не мог отделаться от мысли, что обычному человеку лучше было бы об этом не знать. Для его бабушки и дедушки католичество было предметом гордости, теперь же это была скорее сальная шуточка вечерних комиков, не требующая большой фантазии. Для обычного католика это знание означало чистые убытки.

Миссис Моррисон призналась, что ее дочь из Метуэна всегда была проблемной. Сначала развод, а потом и волчанка. Должно быть, одно – следствие другого.

– Она пьет по шестнадцать таблеток в день, – сообщила миссис Моррисон.

В ответ раздался шепоток то ли сочувствия, то ли негодования.

Да, он не сомневался в том, что это правда, но тем не менее он сам провел добрую часть детства в окружении священников, и до него никто не домогался.

– Вот поэтому я и не хожу по врачам. Они всех подсаживают на таблетки, – уверенно кивнула миссис Макган, словно этот вопрос был давно закрыт. – В новостях говорили.

Святая Димфна покровительствовала жертвам инцеста: детям, изнасилованным отцами. Еще она была узким специалистом по неврологическим заболеваниям, депрессиям и тревожным расстройствам. В нынешние времена от святых ожидали многозадачности.

Во время утренней мессы он внимательно наблюдал за этими стариками – тлеющими угольками его церкви – и задумался о ее распаде. Она была похожа на старую машину, которая уже настолько давно отъездила свое, что теперь все ее внутренности отказали разом: тормоза, трансмиссия, ветхий перегретый двигатель. Церковь, в сущности, просто разваливалась на части.

Могло статься, что он просто был не из тех, до кого кто-нибудь стал бы сексуально домогаться. Ход истории в целом подтвердил эту теорию.

Он хотел бы познакомиться с кем-нибудь своего возраста, с молодой матерью, латиноамериканкой может быть. Если бы можно было получить женщину по заказу, он бы попросил для себя красивую испаноговорящую девушку с двумя детьми, мальчиком и девочкой.

Мало кто знал, но он хотел бы иметь семью. Не обязательно с родными детьми, он не отказался бы принять и тех, над которыми потрудился кто-нибудь другой. В каком-то смысле это было даже предпочтительнее. Для некоторых мужчин дети были вопросом самолюбия – надо же передать кому-то свои гены и всякое такое, – но Энтони решил, что мир и без его генов не оскудеет.

Лучше бы им ничего не знать.

ПОСЛЕ ОБЕДА ЭНТОНИ СЕЛ НА ПРИГОРОДНЫЙ ПАРОМ ДО БОСТОНА, он совершал этот ритуал каждую неделю. Людей на борту почти не было, к этому часу все желающие покинуть пригород его уже покинули. Единственными пассажирами помимо него была престарелая пара с чемоданами на колесиках.

Когда паром отчалил от грэнтемского пирса, у него защекотало в животе. В ясный день, не такой, как этот, можно было сосчитать острова: Овечий остров, Ореховый остров, остров Джорджа[13]. Энтони никогда не бывал ни на одном из них, но чувствовал их присутствие даже сквозь туман. Он абсолютно точно знал, где находится.

Он не сводил глаз с горизонта, чтобы не закружилась голова. А ведь еще совсем недавно такое путешествие было просто невозможно: движения лодки привели бы в действие переключатель у него в голове.

Они сделали остановку у паромного причала возле аэропорта. Пожилая пара выкатила чемоданы на берег, и на целых десять минут паром оказался полностью в его распоряжении. На старой пристани он сошел на землю, как сановник, приплывший в Бостон с визитом в сопровождении своей скромной флотилии.

От пирса он пошел пешком. Клиника стояла на оживленном перекрестке, и поначалу его удивило, что она торчит у всех на виду, как обычная больница. Около входа собралась небольшая толпа. Некоторые стояли с транспарантами. Он заметил одно-единственное знакомое лицо, старикана в бейсболке «Рэд сокс», все остальные же были активистами на час, и Энтони не было до них никакого дела. Каждый год во время Великого поста они резко начинали печься о судьбах нерожденных детей. В любое другое время нерожденные дети шли к черту.

Он приходил к клинике каждую неделю, это был один из пунктов в его списке регулярных дел в Бостоне. Расписание, как он выяснил, было ключевой составляющей нормальной жизни, необходимым условием для выздоровления.

Священника с мегафоном он уже встречал. Человек с громогласным голосом и внушительным животом. Поначалу Энтони он понравился – его широкое улыбчивое лицо, важность, внушаемая полнотой его фигуры, – но со временем симпатия поугасла. Каждый раз, когда они встречались, священник заново представлялся. Одно дело, когда ты просто не производишь на людей никакого запоминающегося впечатления, и совсем другое, когда тебе постоянно об этом напоминают. И все же этот священник нравился Энтони гораздо больше, чем францисканцы в их коричневых робах и сандалиях, щеголяющие своей смиренностью. Францисканцы вообще никогда его не замечали.

Поначалу он не знал, где встать, и топтался во внешнем кругу. Теперь же он занимал свое место в самом центре. Он хотел стоять там, где смог бы увидеть их лица; увидеть женщин, которые придут убить своих детей. Он хотел посмотреть им в глаза.

Подобные взаимодействия казались ему очень волнующими. Мальчишкой, во время семейной поездки в Кейп-Код, он несколько часов просидел в пробке на мосту Сагамор, собравшейся из-за какого-то прыгуна. Энтони на всю жизнь запомнил тот момент, то ужасающее сближение со смертью, и каждый раз, проходя мост, он испытывал какое-то нездоровое возбуждение. Похожие чувства вызывали у него беременные женщины, направляющиеся в клинику. В эти моменты он становился свидетелем последних минут чьей-то жизни.

Телефон заряжен и уже наготове. Он сосредоточенно уставился на вход.

ПОСЛЕ КЛИНИКИ ОН ОТПРАВИЛСЯ К ТИМУ ФЛИННУ, который жил в четырех остановках метро. По инструкции Тима он отправил ему сообщение из подземки: Это Энтони. Скоро буду. Он всегда принципиально писал свое полное имя, в надежде что Тимми поймет намек, чего так и не случилось. В детстве у Энтони был лицевой тик, который проявлялся, когда он нервничал или пугался, и с тех пор Тимми звал его исключительно Пипкой. Энтони ненавидел это прозвище, но терпел его от Тима, понимая, что оскорбления – неотъемлимая часть дружбы. После того как Энтони расплачивался за свою травку, они всегда устраивались поболтать и дунуть. Тим Флинн был его лучшим другом, а покупка травки всегда была лучшим событием недели.

Энтони прошел за ним в квартиру. Гигантский телевизор показывал телегид – нескончаемую таблицу со списком передач, которые они не смотрели, потому что вместо этого смотрели на их названия.

Они сидели, молча уставившись в экран. В конце концов Тимми остановил свой выбор на шоу про копов из Майами. Нательные камеры, перекрытые дороги, обыски, задержания, уходящие от погони подозреваемые. Это подкинуло Энтони идею для разговора.

– Ма собирается во Флориду. Ты ведь вроде как там жил?

Тимми неопределенно хмыкнул в ответ и потянулся за банкой травы за креслом.

– Есть во Флориде такой город, Юпитер?

– В душе не ебу, – ответил Тимми.

– У нее там сестра живет. Хочет пожить у нее месяцок, пока снег не сойдет.

– Это я уже видел, – сказал Тимми.

Копы из Майами останавливали машины. Худощавого темнокожего водителя с растаманскими дредами попросили выйти из-за руля.

– Щас он побежит, – сказал Тимми.

Энтони никогда не бывал ни во Флориде, ни где-либо еще.

– Вон, смотри! – закричал Тимми, тыча пальцем в экран, где растаман со всей дури несся через восемь полос движения. – Говорил же.

– Говорил, – сказал Энтони и потянулся за бумажником.

Когда оживленная сцена кончилась, Тимми упаковал вес в двойной пакет и передал Энтони, а тот достал из кармана трубку и хорошенько ее забил.

– Как дела у сестры?

Тимми удивился:

– А откуда ты знаешь Морин?

– Со школы, – ответил Энтони.

Тимми пошарил вокруг в поисках пульта и нашел его у себя за спиной.

– Да нормально. Мик нашел работу в Нашуа. Муж ее.

На слове «муж» настроение у Энтони немного скисло.

– Я думал, они разбежались.

– Разбежались, а теперь сошлись. Не спрашивай.

Когда Тимми начал щелкать каналами, Энтони закрыл глаза. От мелькающих картинок у него закружилась голова. Телевизор размером с детский бассейн для этой комнаты был явно большеват.

НА ОБРАТНОМ ПУТИ В ГРЭНТЕМ ОН ДУМАЛ О СЕСТРЕ ТИММИ, которую в школе не знал и в помине. Он соврал, потому что правда была унизительна: Морин Флинн была его нянькой. Энтони тогда было двенадцать, достаточно по меркам Грэнтема, чтобы по понедельникам оставаться дома одному, пока мать играла в бинго. Он прекрасно справлялся с этим безо всяких происшествий, пока не случилась ночь имени сгоревшего тостера, который он успешно потушил ковром. Мать пришла в ярость из-за ковра и наняла Морин Флинн приглядывать за ним, совершенно не подозревая, какой тем самым навлекла на него позор. Морин была всего на четыре года старше – ученица старшей школы и величайшая любовь его жизни. Никакой серьезной конкуренции за этот титул на тот момент у нее и не было.

Его опыт с женщинами отнюдь не впечатлял.

В случае с Морин он винил во всем обстоятельства, так уж вышло, что не благоприятные. Вспоминая тот случай, он размышлял, что с ней было не так. Какого черта она вообще связалась с таким мелким пацаном? По-хорошему этот вопрос должен был прийти ему в голову еще тогда, но не пришел.

Когда все закончилось, она сказала: «Вообще-то, должно быть подольше», а он ответил: «В следующий раз я лучше справлюсь».

Но следующего раза так и не случилось. Через несколько лет он узнал, что она вышла замуж, и эта новость сильно его задела. Чувство было такое, будто он пропустил автобус, который должен был отвезти его в будущую жизнь.

Будущая жизнь была тем местом, где ему еще только предстояло оказаться. Все, абсолютно все пошло не по плану.

Но начало было многообещающим. Он проучился два семестра в Карри-колледже, а когда у него кончились деньги, пошел подсобным рабочим в строительную бригаду Манчини. Каждый день на рассвете, под звуки одной и той же радиостанции, он вместе с отцом отправлялся на объект. В дороге они не разговаривали. Никогда больше он не проводил с отцом столько времени. Так продолжалось пять недель, пока его не одолжили бригаде, перевозящей сваи для строительства Бостонского тоннеля. Величайшее недоразумение его жизни.

Когда он сошел на грэнтемский пирс, у него возникло ощущение, будто его не было очень долго, хотя город, разумеется, не изменился. Отсутствуй он десять минут или двадцать лет – все едино. По берегу, следуя зову подросткового протеста, шатался паренек с банкой пива. Пятьдесят лет назад на его месте мог быть отец Энтони. Тридцать лет назад это мог бы быть Тим Флинн. Жизнь в Грэнтеме представляла собой унылый второсортный фильм, один из тех, где периодически омолаживают актерский состав, но сценарий при этом остается неизменен. Такой вот городок.

Дома было пусто, мать отправилась в салон красоты за своей еженедельной укладкой. В холодильнике не нашлось ничего интересного, так что он насыпал в миску сухих хлопьев и понес ее в свою штаб-квартиру. Будучи подростком, в целях уединения он релоцировал свою комнату в подвал, где за несколько лет сделал парочку важных улучшений: установил стереосистему, провел кабельное телевидение и беспроводной интернет. Так, надев наушники, он мог отгородиться от доносящегося из кухни скрипа половиц, где мать проводила девяносто восемь процентов бодрствования.

Внизу было удобно, хоть и немного темно: дневной свет попадал в комнату сквозь два небольших окошка под потолком, выходящих на улицу на уровне земли и смотрящих на оконные колодцы из гофрированных жестяных листов.

В год, когда он держался за голову, полумрак оказался очень кстати.

Он ел хлопья, сидя перед компьютером, и прокручивал страничку сайта. Он уже два года был веб-мастером сайта Католического наследия Новой Англии, единственной целью существования которого было убедить священников проводить службы на латыни.

Платили за работу всего ничего, но и работы как таковой было столько же. Время от времени он обновлял календарь мероприятий: Всеобщая молитва, Крестный ход, автобусная поездка в муниципальный театр в Нью-Джерси на ежегодную демонстрацию Плата Вероники, – а через какое-то время попросил себе должность веб-мастера, которую отец Ренальдо с удовольствием ему дал. Все проще, чем платить, и Энтони сразу же заказал визитки с выпуклыми золотыми буквами: Энтони Бланшар, веб-мастер.

Он заметил, что в календарь закралась квадратная скобка. Внося исправления, он услышал шаги наверху.

– Энтони, ты дома? – позвала мать с верхних ступеней лестницы.

Она тяжело протопала вниз. Ее седые волосы были уложены в свою обычную воздушную форму, жесткую, как шлем, и залитую лаком так, чтобы хватило на неделю.

Он перехватил ее на нижних ступеньках.

– Ма, я же просил тебя стучаться.

– Простите-простите. Мне вернуться и постучаться?

– Я взрослый мужчина, у меня должно быть какое-то личное пространство. А если бы я был тут с девушкой?

Он не стал добавлять, что еще он мог бы сидеть и дрочить, что было куда вероятнее, или что он мог бы курить бонг, что тоже было куда более реалистично.

Мать театрально сморщила нос: «Тут чем-то пахнет».

– Я ничего не чувствую.

– Где ты был? – спросила она.

– Где я мог быть? На службе.

– Не груби. Я просто спросила.

– Потом прошелся по городу, – сказал он. – Встречался с другом.

Мать просияла:

– У тебя есть друг?

– У меня много друзей.

– В Бостоне?

Энтони раздраженно вздохнул:

– Я виделся с Тимом Флинном, если тебе очень надо знать. С братом Морин.

– Какой Морин?

– Ну, Морин, помнишь? Моя подружка.

– Когда это у тебя была подружка?

Энтони не снизошел до ответа. В последнее время ему начало казаться, что мать считает его геем; переубеждать ее он не стал, потому что правда была еще менее приглядна.

– Ну ладно, в конце концов, хоть из дома вышел. Может, тебе работу поискать? – сказала мать таким тоном, будто эта мысль только что пришла ей в голову, а не была ТЕМОЙ НОМЕР ОДИН В КАЖДОМ ИХ РАЗГОВОРЕ ВСЮ ЕГО ЖИЗНЬ. – В мини-марте кого-то ищут.

– Кассира, – сказал он.

– С этого можно начать. Вон как Сэл из отдела с заморозкой.

Это была ее вторая любимая тема для разговоров: двоюродный брат Энтони, Сэл, по линии Фаско был менеджером отдела замороженной еды в «Стар Маркете» в Линне, или Согусе, или где он там, блядь, живет.

– Меня не интересует заморозка, – сказал Энтони.

– Дело не в интересе. Дело в том, чтобы иметь работу.

– У меня есть работа, – в тысячный раз повторил он. – В интернете.

У матери, которая имела лишь отдаленное представление о том, что такое интернет, не нашлось ответа.

– Я уже объяснял, – сказал он с беспредельным терпением. – Если я пойду на какую-нибудь дрянную работу в мини-март, я потеряю пособие по инвалидности.

Он получал его четырнадцать лет: дольше, чем учился в школе, дольше, чем вообще чем-либо занимался в жизни. На олимпиаде по тунеядству он бы взял золото: полная и перманентная нетрудоспособность. И все из-за одного-единственного случая вторничным днем в котловане туннеля на юге Бостона.

Ежемесячная выплата была весьма скромной – шестьдесят шесть процентов от его зарплаты в «Манчини» плюс ежегодная поправка на прожиточный минимум, – но это было больше, чем в мини-марте, больше, чем в заморозке. А если раскидать эту сумму на часы, то цифры были еще более впечатляющие. Он покрывал все свои месячные расходы, не тратя на работу ни единой минуты. Ему платили просто за то, что он оставался в живых.

ДЕТАЛИ НЕСЧАСТНОГО СЛУЧАЯ ДЛЯ НЕГО НЕ СУЩЕСТВОВАЛИ, они обитали где-то в царстве слухов и догадок. По словам очевидцев, незакрепленная свая вступила в контакт с его каской. Сила удара была настолько велика, что его моментально отправило в глубокий нокаут. По шкале комы Глазго его оценили на девятку (потеря сознания менее чем на тридцать минут, когнитивные нарушения с возможностью восстановления пятьдесят на пятьдесят).

В какой-то момент его выписали из больницы. Подробности он помнил смутно: что-то связанное с властями штата, компенсациями за отказ подавать в суд, может даже и профсоюз как-то поучаствовал. Его иск рассмотрели и закрепили за ним соцработника, чье имя он сразу же забыл.

Он сидел в темной комнате и держался за голову.

Тогда, в 2002-м, у него не было места жительства, кроме его собственного тела – неблагоприятного райончика, стремительно рассыпающегося на части. В ушах звенело, голова кружилась до тошноты. Он сидел очень тихо, прислушиваясь к своему состоянию, пока внутренние органы скользили и сталкивались, как полудохлые рыбы в пакете.

Только тело, со всеми его потребностями, разнообразными симптомами и цветистыми жалобами.

Мать наняла адвоката, которого рекламировали по телевизору между выпусками «Закона и порядка». Соцработник, чьего имени он не запомнил, дал ему совет, которого он не запомнил тоже. «Полная и необратимая нетрудоспособность. Тебе не могут отказать», – заявила мать, оглядывая его с ног до головы, на что он поневоле оскорбился, потому что сама-то она выглядела не намного лучше.

Чего с его головой только не делали. Его уложили в какую-то металлическую трубу, которая издавала потусторонние звуки, и достали оттуда через час (или через месяц, кто знает). У него взяли все анализы, измерили давление и пульс. Все эти цифры были каким-то кодом, красивым шифром, который невозможно прочесть. Энтони складывал их, чтобы понять их значение, добраться до нерасказанных историй, которые содержал в себе его организм.

Ему делали КТ, ПТ, и еще «какой-то-Тэ».

Его голову изучили со всех сторон, только что пополам не распилили.

Он сидел в темной комнате и держался за голову. Наверху мать смотрела «Закон и порядок». В паузах между сценами ему слышался просачивающийся через перекрытия лязгающий звук, похожий на тот, с которым захлопывается дверь тюремной камеры.

Его мозг больше не работал как раньше. От чтения у него болела голова. Ему было сложно сопоставлять имена и лица. Врач-индус с музыкальным акцентом засыпал его вопросами. Сталкивался ли он с такими проблемами прежде? Была ли его память до несчастного случая лучше?

– Я не помню, – отвечал Энтони.

Его мозговую травму классифицировали как средней степени тяжести. Имело место нарушение некоторых регуляторных функций. Энтони, который не подозревал о наличии у себя таких функций, был сбит с толку.

Он прислушивался к лязгающим звукам.

Каждый врач к кому-то его перенаправлял. Акупунктурщик, специалист по проблемам с внутренним ухом. Он глотал капсулы и пальпировался; психолог задавал ему вопросы о детстве; он лежал на кушетке и слушал расслабляющую музыку, пока какая-то китаянка втыкала ему в шею иголки.

Когда ему посоветовали вернуться к повседневным делам, это было сродни просьбе воспламениться на месте.

Травмы головы непредсказуемы. Это единственное, в чем врачи были единодушны. Даже легкое сотрясение могло аукаться еще несколько лет; а серьезное (масштаба удара в колокол), считай, было приговором на всю жизнь, если верить форуму, посвященному черепно-мозговым травмам, который Энтони ежедневно посещал. Записи там напоминали донесения с какой-то другой планеты – унылой, разрушенной, населенной страдающими тошнотой и головокружением людьми с клинической депрессией и полным отсутствием интереса к жизни.

Форумчане делились совершенно бесполезными рекомендациями: мелатонин, витамин В, напитки, содержащие электролиты, акупунктурные браслеты от тошноты.

Дни становились длиннее, короче, снова длиннее. Теплее, холоднее, снова теплее. Так шли годы.

Непредсказуемость – единственный пункт, не вызывавший споров. Доктора радостно брали у него деньги. Несколько раз в неделю он катался в медфургоне – бесплатном автобусе, проезжающем через Грэнтем и доставляющем дряхлых стариков на многочисленные приемы у врачей. Остановки на пути в могилу.

В одну из таких поездок водитель – доброжелательный старый хиппи, чье имя он не помнил, – угостил его самокруткой.

Его мозг больше не работал как раньше. Он постоянно чувствовал, что двигается на замедленной скорости. Быстрее травка его не сделала, но приглушила его морскую болезнь, починила вращающийся у него в голове гироскоп.

Он выкурил косяк перед сном и спал крепко. На следующее утро он вышел прогуляться.

По совету водителя автобуса он позвонил Тиму Флинну.

С каждым днем он проходил чуть больше, а однажду утром дошел аж до церкви Святой Димфны. Внутри было тепло и пахло свечным воском: именинные свечи – лучшее воспоминание его детства. Скамьи постепенно заполнялись, вокруг него совершалась утренняя месса.

Держась за голову, он присел в заднем ряду.

На службе он был этаким всеобщим ребенком, объектом старческого воркования. На Рождество миссис Паоне связала ему шарф. Миссис Моррисон испекла пирог. Наверное, неправильно будет сказать, что его спасла вера. Даже если бы он посещал ежедневные мессы, не веруя, они, пожалуй, все равно бы сработали.

Каждое утро он отправлялся в путь пешком и снимал шапку, чтобы соленый ветер проветрил ему мозги.

КОГДА ОН ПОДОШЕЛ К КОМПЬЮТЕРУ, на экране светилось уведомление. Новое сообщение от Excelsior11, его второго лучшего друга после Тима Флинна.

Excelsior11: Как явка?

Неплохо, написал Энтони. Человек тридцать плюс-минус.

Excelsior11: Фотки?

Вот загружаю как раз, – ответил Энтони.

ОНИ ЗНАЛИ ДРУГ ДРУГА ПОЛГОДА, в том причудливом смысле, в котором два незнакомца могут узнать друг друга по сети: ник, предполагаемый пол, возраст и другие детали, который каждый раскрыл, приукрасил или попросту выдумал о себе. Excelsior11 жил в хижине в местечке под названием Глухомань, Пенсильвания. Ветеран Вьетнамской войны и бывший дальнобойщик, в настоящее время полностью посвятивший себя защите нерожденных. Проверить эти факты, ясное дело, было невозможно, но Энтони принял их за чистую монету. Вряд ли кто-то стал бы выдумывать для себя такую биографию.

Excelsior11 не был католиком. Поначалу его настойчивая позиция по этому поводу вызывала некоторое беспокойство.

Excelsior11: Я не признаю поклонение святым и ангелам. Но ты, я вижу, человек добродетельный, и я ничего не имею против твоих убеждений.

Эти слова обнадежили Энтони. Ни разу в жизни никто не называл его добродетельным, а оттого, что второй его лучший друг оказался протестантом, Энтони почувствовал себя космополитом, человеком мира. Excelsior11 стал в его глазах кем-то вроде ментора, наподобие старого учителя-японца в «Парне-каратисте», любимом фильме его юности.

Excelsior, выше и выше. Хоть и не католик, а ник он выбрал латинский.

Он использовал методику Сократа. Каждый день он присылал Энтони вопрос для раздумья.

Excelsior11: Как бы ты отстаивал Право на жизнь в разговоре с неверующим?

Excelsior11: Каким могло бы быть адекватное законное наказание для женщины, решившей убить своего ребенка?

Эти вопросы расшевеливали его мозги. Посещая католические службы тридцать девять лет, он слышал столько проповедей об абортах, что само это слово оказывало на него снотворный эффект, как анестезия, которую ему сделали, когда удаляли зубы мудрости. Для Энтони, который ни разу не был причастен к чьей-либо беременности и не особенно на это надеялся, аборт был проблемой далекой и абстрактной – вещью, о которой полагается беспокоиться так же, как о национальном долге.

А потом спустя пару месяцев Excelsior11 предложил ему дело – миссию, как он ее назвал. Рядом с парком Бостон-Коммон прямо у всех на виду работал настоящий комбинат абортов, и задачей Энтони было документировать его деятельность – ежедневный холокост нерожденных.

У пациентки на лице был бриллиант. Она называла его «Монро».

Клаудия не сразу поняла отсылку. Бриллиант был вживлен в кожу на пару сантиметров выше верхней губы и немного в сторону от центра, в том же самом месте, где у Мэрилин была ее знаменитая родинка. Под флоурисцентными лампами кожа девушки казалась бледной и похожей на воск, как лепестки лилии. На ней были эластичные штаны, туго обтягивающая живот термофутболка и мужская клетчатая рубашка с опущенными рукавами, скрывающими руки. Клаудия уже встречала ее, одетую не по погоде и попрошайничающую на тротуаре у станции Даунтаун Кроссинг. А может, и нет, сложно сказать наверняка. В ту зиму в Бостоне было много девушек, похожих на Шэннон Ф.

Камушек на щеке блестел и переливался на свету, как заблудившаяся слезинка. Клаудия задавала рутинные вопросы, но Шэннон не хотела обсуждать свою беременность. Она хотела обсудить свое украшение, подарок от ее нового парня Кайла.

– Он имеет отношение к этой беременности? – Клаудию научили задавать вопрос именно так: никаких намеков, никакого осуждения.

– Не ваше собачье дело, – ответила Шэннон Ф.

Женщины в сложных обстоятельствах редко бывали милыми.

У нее есть телефон? Чувствует ли она себя в безопасности там, где сейчас живет? Получает ли она какой-то дородовой уход?

Нет, да, нет.

– Как часто вы употребляете? – спросила Клаудия.

Шэннон скрестила ноги-веточки в обтягивающих черных штанах. Было сложно поверить, что она беременна. Замшевые ботинки – видавшие виды и скорее всего паленые «угги» – казались слишком большими для ее ног.

– Когда только могу, – сказала она.

Как и у многих, ее привычка началась с назначения врача. В пятнадцать она улетела с мотоцикла и сломала плечо. Когда викодин закончился, оказалось, что героин и мощнее, и дешевле. В Бостоне, как и во всей Новой Англии, найти его не составляло труда.

Она нашла героин и потеряла вес, понимание ситуации, память и контроль. Она потеряла ключи и телефон, потеряла минуты и часы. Месячные приходили пару раз в год или не приходили вообще.

Она потеряла ключи и телефон, но какое это имело значение? У нее не было ни машины, ни квартиры, ни того, кому она могла бы позвонить.

Уборщик нашел ее без сознания в туалете на заправке. Сценарий был знаком им обоим: у уборщика это была вторая такая находка, у Шэннон – третий передоз. Дежурный врач отправил ее на УЗИ. Ей поставили срок – двадцать три недели.

– У нас есть время до субботы, – сказала ей Клаудия. – В Массачусетсе двадцать четыре недели – крайний срок. Потом мы не сможем вам помочь.

У Шэннон отяжелели веки.

– Шэннон, вы меня понимаете?

Никакой реакции.

– Шэннон?

Ее глаза внезапно распахнулись, как у куклы: «Господи! Да, я понимаю».

– Хорошо, просто проверяю.

Клаудия старалась говорить сдержанно. Пациенты могли грубить, могли посылать ее на хер сколько угодно, лишь бы оставались в сознании. Если они вырубятся прежде, чем она объяснит им детали процедуры, это не будет считаться информированным согласием.

– Да боже мой, знаю я! – сказала Шэннон. – Мне все это объясняли в прошлый раз.

Она уже была беременна дважды. В первый раз она родила сына, которому сейчас шесть лет и которого отдали под опеку, – родительских прав ее лишили. Во второй раз она пришла на Мерси-стрит. Она рассказала все Клаудии без прикрас, строго по делу. Она говорила так лаконично и властно, что создавалось впечатление, будто она очень спешит. Словно на тротуаре у Даунтаун Кроссинг ее внимания требовали неотложные дела, вопросы глобального экономического кризиса, грозившего крахом всей стране.

Клаудия объяснила, что на двадцать третьей неделе процедура сложнее. Шэннон нужно будет посетить врача дважды, два дня подряд.

Шэннон закатила глаза к небесам.

Ботинки определенно были паленые.

Информированное согласие, которого требовал порядок. Тут адвокат мог бы поспорить, что информированное согласие в принципе не могло считаться таковым, если пациент был под кайфом. Если так, то получить согласие от Шэннон было невозможно. Для этого Клаудии пришлось бы отправиться на несколько лет назад, когда никакой беременности еще и в помине не было, чтобы отыскать день, когда Шэннон ничего не употребляла.

Для таких пациенток – Клаудия знала об этом – понятие согласия было чем-то сказочным. Вся половая жизнь Шэннон проходила без него. Она потеряла девственность в четырнадцать, в возрасте, когда законное согласие невозможно в принципе, а к тому моменту, когда она наконец достигла возраста этого самого согласия, она уже каждый день была под кайфом. Взять хоть эту беременность, хоть предыдущую: эти беспорядочные совокупления, проходящие в дурмане и периодически приводившие ее на порог клиники, – давала ли она согласие хоть на одно их них? Ее детство и ее зависимость плавно перетекли одно в другое. За всю свою жизнь она ни разу и не была трезвой взрослой.

Клаудия объяснила, что в первый день доктор Гурвитч установит ей ламинарию, стерильную палочку из водорослей, которая, разбухая, постепенно раскроет шейку матки. «Это не больно», – добавила она, хоть Шэннон и не спрашивала.

Она подумала о сыне Шэннон, маленьком мальчике, который теперь, вероятнее всего, был чьим-то приемышем. Увидит ли он еще когда-нибудь свою мать? Помнит ли он ее вообще?

У Шеннон задрожали веки.

– Шэннон, вы со мной?

– Да-да, – сказала Шэннон.

На следующий день врач вытащит ламинарию и вместо нее введет в матку пластиковую трубку, присоединенную к маломощному всасывающему устройству.

– И все? – Шэннон все это, похоже, абсолютно не впечатлило. В масштабах ее жизни это не считалось катастрофой.

– Доктор Гурвитч может поставить ламинарию утром в понедельник. Мы открываемся в восемь.

– Утром? – ужаснулась Шэннон. – А сейчас ее нельзя поставить, что ли?

Порой в сложных обстоятельствах женщины бывают невыносимы. Если честно, порой хочется сломать их через колено.

– Как я уже объясняла, – ответила Клаудия. – Вам нужно будет прийти два раза. В понедельник утром и во вторник, помните?

Она объяснила процесс снова. На этот раз Шэннон взорвалась.

– Че за херня? – кипятилась она. – А на хрен я сегодня пришла тогда?

Клаудия ответила:

– Чтобы у нас состоялся этот разговор.

– То есть я просто, блядь, потратила время! Сначала меня сфоткал какой-то придурок, а теперь вы мне говорите, что…

– Стоп-стоп, что? – нахмурилась Клаудия. – Вас кто-то фотографировал?

– Один из этих придурков снаружи. Еще раз его увижу, глаз на жопу натяну.

Шэннон выпрямила спину: теперь она была полностью в сознании и часто моргала, ее зрачки расширились. Она казалась встревоженной, но дезориентированной. По профессиональной оценке Клаудии, она очевидно была не в себе.

– Шэннон, я вас не понимаю. Вы можете рассказать, что именно случилось?

– Да ну на хер. – Шэннон неуклюже встала со стула, прикрывая живот рукой. – Я пошла отсюда.

– Подождите, – сказала Клаудия, но без толку, Шэннон уже и след простыл.

«Черта с два она придет в понедельник», – подумала Клаудия.

Для подобной работы требовалась особенная категория людей, и она в эту категорию входила. Большую часть времени она искренне в это верила.

НЕСКОЛЬКО ЛЕТ НАЗАД – ГДЕ-ТО ВЕСНОЙ ДВЕ ТЫСЯЧИ ВОСЬМОГО – Клаудия ехала на работу на метро и ее внимание привлекла история в «Глоб». На Оленьем острове кто-то во время пробежки обнаружил выброшенную на берег кучу мусора: черный мусорный мешок, прочный – их обычно используют строители. Из мешка торчала маленькая рука.

В мешке было тело утонувшего ребенка, маленькой девочки лет двух. Ее лицо раздулось до неузнаваемости. Отекшее тельце, завернутое в одеяло «Хэлло Китти», весило двенадцать килограммов. У нее были голубые глаза; уши проколоты, хотя сережек в них не было. На ней был подгузник и розовые хлопковые штанишки c крохотными сердечками.

Кто она и откуда взялась? Следующие несколько месяцев эти вопросы регулярно мелькали в метро на разворотах «Глоб» и «Хералд». У малышки не было отпечатков пальцев: вода сильно повредила кожу на руках. Для читателей обеих газет, как и для всего Бостона, она стала Малышкой Доу[14].

Девочка была найдена босой. Если на ней и была какая-то обувь, то ее похитили волны. Ноготки у нее на ногах были покрашены вишневым лаком – за эту деталь, практически невыносимую в своей пронзительности, позже ухватятся все газеты. Представьте кого-то, надо полагать ее мать, берущую в руки маленькую пухлую ножку и прикладывающую кисточку к каждому крохотному ноготку, и девочку, визжащую от восторга.

Кто-то же ее любил. Это доказывали и штанишки; заметив их в магазине, молодая мама наверняка умилилась этой миниатюрной копии легинсов, которые не так давно, быть может, носила сама.

Изучили рот Малышки Доу: первые моляры уже прорезались, а вторые нет. Зубы регулярно чистились и были в хорошем состоянии. У нее на теле не было никаких отметин, никаких следов насилия или травм. Судя по всему, о ней заботились и хорошо кормили, однако никто так и не заявил о ее пропаже.

Такие розовые штанишки продавались только в «Таргет». Детский размер, номер три. Слово «детский» делало всю эту историю слишком реальной, слишком трагичной, чтобы читать о ней, слишком трагичной, чтобы писать. Представьте эту девочку в розовых легинсах с босыми ногами и ноготками розового цвета. А теперь представьте, как она в них топает.

Ухоженная и хорошо накормленная. Малышка Доу была абсолютно здорова, не считая того, что была мертва.

Никто ее не разыскивал. Как такое возможно? В морге на Олбани-стрит маленькая девочка ждала. Ей присвоили штрихкод и спрятали в пластиковый мешок.

Началось расследование. Проанализировали траекторию волн. Пляж на Оленьем острове смотрел на восток. Береговая охрана высчитала значения обратного дрейфа. Насколько далеко соленая вода может унести двенадцатикилограммовый мешок во время прилива? Вот она, пугающая сила математики: для таких случаев, судя по всему, существовала формула.

Вскрытие не обнаружило ни наркотических веществ, ни патогенов, ни токсинов, ни заболеваний. Причину смерти было не установить. Возможным вариантом была асфиксия, но доказать это было невозможно.

Они извлекли ее ДНК. Волосы девочки, ее одежду и одеяло исследовали на наличие пыльцы, и каким-то чудом, учитывая, что она бог знает сколько времени провела в ледяных водах Атлантики, обнаружили несколько образцов.

Частички пыльцы отправили на исследование в Хьюстон.

ДНК девочки сравнили с образцами из базы данных пропавших детей. Невероятно, но эту работу тоже кто-то делал. Число пропавших детей исчислялось тысячами. Никаких совпадений не обнаружили.

В образцах пыльцы присутствовали частички местной сосны и дуба, смешанные с частицами сажи. Малышка Доу оказалась бостонской девочкой.

Художник из группы судмедэкспертизы составил изображение в фотошопе: пухлые щечки, голубые глаза, золотистые рыжие волосы – пушистые, как сладкая вата. С такими волосами она выделялась бы даже в Бостоне, где точно нет недостатка в рыжих. Кто-нибудь точно должен был узнать эти волосы.

Составное изображение появилось в газетах, на телевидении, на рекламных щитах. В мэрии собрали пресс-конференцию. Полиция обратилась к гражданам за содействием. Открыли горячую линию, бесплатный номер. .

Горячую линию наводнили звонки. Обеспокоенные соседи, работники детских садов, обезумевшие бабушки и дедушки. Больше всего мучений было с родителями, чьих детей забрали органы опеки. Им снова и снова объясняли, что их дети находятся в безопасности под надзором государства, но никто в это не верил. Ни государству, ни всему остальному миру доверять нельзя. Твой ребенок в безопасности только в твоих руках.

Изображение увидело шесть миллионов человек.

На пляже Оленьего острова соорудили импровизированный алтарь. Незнакомые люди оставляли там цветы и мягкие игрушки, с десяток «Хэлло Китти». Устраивались бдения при свечах.

Звонки на горячую линию не прекращались, добавляя еще больше сена в стог с иголкой. Похоронное бюро в Уорчестере предложило бесплатно захоронить ребенка, «чтобы ее не похоронили как нищенку», – сообщал «Глоб».

Разгадка обнаружилась при самых банальных обстоятельствах, какие только можно представить. Пьяный посетитель бара подслушал ссору молодой пары. Женщину и ее приятеля допросила полиция.

Мужчину, Марка Кеогана, обвинили в убийстве второй степени, а мать девочки, Лизу Джеймс, в пособничестве. Камеры видеонаблюдения запечатлели, как Кеоган выбросил черный строительный мешок с моста Тобин, и его пикап со включенным двигателем неподалеку. За рулем была Лиза Джеймс.

Запись с камеры завирусилась. Марк Кеоган сознался в убийстве, но монстром в этой истории назвали Лизу Джеймс, женщину, которая помогла ему избавиться от тела, которая не защитила собственного ребенка.

Ее печальная история быстро стала предметом интереса среди местных: аресты за хранение наркотиков и проституцию, выселения из жилья, один известный случай передоза. По версии «Глоб», органы опеки обратили на нее внимание еще в 2003 году, когда у нее забрали другого ребенка.

Детали этой истории показались Клаудии подозрительно знакомыми. Она залезла в записи своей предшественницы. На Мерси-стрит карты уже давно были электронными, но для семидесятилетней и устойчивой к технологическому прогрессу Эвелин Додд сделали исключение. Все без исключения пациентки – и на ранних сроках, и на средних, и опоздавшие – становились предметом подробного описания в ее тетради на кольцах.

Клаудия углубилась в тетради. Записи отражали живую картину ежедневной работы клиники, равно как и постепенного физического и умственного угасания Эвелин. Ее заметки укорачивались, и с кучей появившихся подчеркиваний и хитрых сокращений их уже было не так просто расшифровать.

Весной 2006 года в клинику приходила опоздавшая, девятнадцатилетняя девушка по имени Л. Джонс (или, скорее, Л. Джеймс, – после первого микроинсульта почерк Эвелин сильно ухудшился). Пациентка была на двадцать пятой неделе беременности, уже запрещенной для прерывания. Ее ребенок должен был родиться в ноябре, – ребенок, которого ее вынудило выносить Содружество; ребенок, для которого в этом мире не было безопасного места.

Клаудия никогда не узнает, была ли эта пациентка, которую развернули на двадцать пятой неделе, матерью Малышки Доу.

Всякое возможно. Возможно даже (маловероятно, но возможно), что для пациентки Эвелин все закончилось благополучно. Что Л. Джонс или Л. Джеймс – бедная, зависимая, девятнадцатилетняя и нежеланно беременная – отважно встретила лицом к лицу свое нежданное материнство, завязала, нашла жилье и возможность зарабатывать. Возможно, ближе к концу своей беременности она нашла средства, чтобы защитить себя и своего ребенка от еще одного Марка Кеогана.

Человека с криминальным прошлым и сильным пристрастием к наркотикам. Огромного человека, который мог бы сломать ребенку шею одной левой.

Ни в чем нельзя быть уверенным на сто процентов, за исключением одного: Малышка Доу умерла жестокой смертью. Маленькая девочка без объяснений исчезла из мира, и этого никто не заметил много месяцев. Если бы в тот день в марте 2008-го переменился ветер или побережье Массачусетса в ту зиму накрыл еще один северо-восточный монстр, строительный мешок могло бы унести в море, а тело ребенка так бы и не нашли.

Вот о чем думала Клаудия, глядя, как Шэннон удаляется по коридору в сторону приемной, высекая искры из ковролина своими палеными «уггами». Она не явится в понедельник утром. Ее ребенок родится зависимым, у зависимой матери. Ребенок, для которого в этом мире не будет безопасного места.

Клаудия задумалась о протестующих, толпящихся на Мерси-стрит: об этих верующих завсегдатаев церкви, давших обет безбрачия священниках и монахах. Было бы им хоть какое-нибудь дело до Шэннон Ф. – бездомной наркоманки, обитающей на тротуаре у Даунтаун Кроссинг и преследующей туристов в поисках мелочи, – если бы она не была беременна? Их главной целью было не дать ей сделать аборт. Ее безрадостная борьба за жизнь и суровые реалии, которые делали материнство невозможным, не волновали их ни капли.

ЧТО ДЕЛАЕТ ЧЕЛОВЕКА ЧЕЛОВЕКОМ? Разум и воспоминания, все, что он делал и чувствовал, знал и создавал, видел и понимал, о чем думал и о чем мечтал. У зародыша нет мыслей или воспоминаний, он ничего еще не сделал, он ничего не понимает. И тем не менее этот безмолвный, лишенный мыслей комок тканей – живой, да, но бесформенный, неразумный, неспособный ни утешить, ни понять доводы, ни даже засмеяться, – считается жизнью, которая имеет значение. А вынашивающая его женщина, сложное существо, двадцать или тридцать лет жившее и формировавшееся в этом мире, – просто средством производства. Ее чувства, соображения, нужды и желания не значат ничего.

Бесспорно, зародыш – живая материя. Но это не человек.

Зародыш в лучшем случае заготовка, и женщина, носящая его, может при желании превратить его в человека. Но какой смысл создавать еще одного человека, если жизнь женщины – человека, который уже существует, – практически ничего не стоит?

Малышка Доу была человеком. Маленькой девочкой, которая чувствовала любовь и радость, которая радовалась жизни в своих розовых штанишках и хихикала, когда ей красили ногти, и которая в конце концов испытала ужас и страх, предательство и боль. Когда она была зародышем, массачусетский закон отстоял ее права, а став человеком, она оказалась в полной зависимости от женщины, которая не могла, да и не хотела ее растить. Став настоящим человеком, Малышка Доу осталась сама по себе.

БАР РАСПОЛАГАЛСЯ ПО СОСЕДСТВУ. Затхло пахнущий подвал, известный своим дешевым пивом, а в летнее время – неумеренной работой больших кондиционеров, подвешенных под потолком. В феврале температура внутри была такая же. Как обычно по пятницам, сотрудники клиники застолбили угловой столик. По обеим сторонам портала висели телевизоры: один настроенный на «Эн-И-Си-Эн», где ведущий прогноза погоды мрачно предрекал приход очередного северо-восточного монстра, а на другом «Бостон Брюинз» разносили на льду «Детройт».

– Кто-нибудь помнит игру «Невеста»? – сказала Клаудия.

– Чего-чего? – переспросила Хизер Чен, старшая медсестра. Она была примерно ровесницей Клаудии, достаточно взрослой, чтобы помнить камерные развлечения аналогового детства: настольные игры, пазлы. – Тут я пас.

– Не смотрите на меня, – сказала Флорин, исполнительный директор. – Черные такими штуками не занимаются.

– Мэри точно должна помнить. – Клаудия помахала Мэри Фэйи, которая только что вернулась с улицы, куда выходила покурить. – «Невеста». Настольная игра.

– О господи. – Мэри тяжело опустилась на стул, от ее пальто тянуло морозным воздухом и сигаретами. – У сестры была. Они никогда не давали мне играть, я в основном только смотрела. Помните торты?

– Торты? – повторила Флорин. – Я потеряла нить.

Она была публичным лицом клиники, очаровательная и телегеничная, бывшая Мисс Теннесси, выросшая в хаосе конкурсов. А еще она была частым гостем на кабельных новостных каналах, участвовала в дебатах по вопросам смертной казни. Клаудия видела, как она непринужденно и изящно разделала праворадикального конгрессмена, как опытный шеф – цыпленка.

Во входную дверь снова ворвался арктический ветер – к ним присоединился Луис. Клаудия подвинулась, чтобы освободить место.

– Смысл игры, – сказала она, – цель игры была в том, чтобы спланировать свою свадьбу. Тебе нужно было платье, кольцо, свадебный торт и еще что-то, я забыла.

– Цветы, – сказала Мэри. – И жених.

– А да, жених еще. Ты кидаешь кубик, двигаешься по доске и если попадаешь на поле «Кольцо», то можешь выбрать кольцо, потом торт и так далее.

– Настоящее кольцо? – спросила Флорин.

– Нет, колец там не было. И тортов тоже. Были карточки с рисунками. Времена были попроще. – Клаудия потягивала пиво, отдававшее чем-то цветочным. Так бывало всякий раз, когда она садилась рядом с Флорин, которая очень серьезно относилась к значению своего имени. В тот вечер на ней были серьги в форме пионов и пахло от нее ее фирменными духами с жасмином.

– Выигрывала та, кто первой собирала весь набор. Но там еще была своя иерархия. Лучшие цветы, лучший торт. За платье, я помню, бились не на жизнь, а на смерть. Там было одно, которое хотели все. Все хотели сразу же попасть на поле с платьем, чтобы выбрать первой.

– А жених? – спросила Хизер.

Луис вскинул руки:

– Только хотел спросить.

– Жених шел во вторую очередь, – ответила Мэри.

– Торт шел во вторую очередь, – сказала Клаудия. – Жених шел в третью. Но важнее всего было платье.

– И вам тогда было?.. – спросила Митч – Кэролайн Митчелл, которая была младше всех собравшихся и чьи строгие моральные убеждения умиляли Клаудию.

– Восемь-девять.

– Это же ненормально, – сказала Митч.

– Не сказал бы, что «ненормально», – вклинился Луис. – «Ненормально» это все-таки очень сильно.

– У нас не было этой игры, – сказала Флорин, заново наполняя свой бокал. – Но, знаете, нам это не мешало. У меня в двенадцать все уже было распланированно.

– Какой бред, – сказал Луис.

Мэри издала хриплый смешок:

– Хочешь сказать, мальчишки этим не занимаются? Разве у вас не было игры «Жених»?

– Ты прикалываешься?

По бару прокатился радостный возглас. «Брюинз» забили шайбу.

Митч взяла пустой питчер и пошла к бару за повтором. Флорин и Мэри вышли на перекур. Клаудия повернулась к Луису, внезапно вспомнив, о чем хотела ему рассказать.

Выслушав ее, он нахмурился.

– Кто-то ее сфотографировал? – спросил он. – Клаудия, ты уверена?

– Не совсем. – Она осушила стакан с пивом, к которому вернулся пивной вкус. – Это со слов пациентки, но она не самый надежный источник.

– Но зачем кому-то ее фотографировать? – Луис выглядел озадаченным. – На хрена?

Мир полнится знаками.

Excelsior11 вел машину сквозь ночь на юго-восток, в сторону Мэриленда, прижимая к левой стороне лица пакетик замороженного горошка. Позади сиденья были пристроены лопата, молоток и садовый бур. В кузове пикапа под чистым синим брезентом лежал штабель свеженарисованных табличек.

Он заехал в Хэджерстаун как раз перед рассветом. Улицы были пусты. Его интересовал участок муниципальной земли сразу за Камберлендом. Он предпочитал работать ночью, если была возможность.

Установка прошла гладко. Снег в Мэриленде подтаял: остались узенькие корочки по краям, но земля уже была мягкая и влажная.

Он закончил работу как раз с восходом солнца. У тридцать шестой трассы был еще один участок, на который он положил глаз. Если верить открытым данным, эта земля находилась в частном владении, а это усложняло дело. Он пламенно верил в священную неприкасаемость собственности. Он бы ни за что сознательно не посягнул ни на чьи имущественные права, даже во имя благого дела.

Место располагалось у залежного поля. Землю там не вспахивали уже несколько лет. Хозяин жил на другой стороне, в некотором удалении от дороги в крепком кирпичном доме с глубокой верандой.

Он припарковался на подъездной дорожке и позвонил в дверь. Широкая лужайка была утыкана садовыми украшательствами – гномиками, грибками-переростками, там же стоял миниатюрный цементный колодец желаний. Дверь открыла пожилая дама в халате.

– Доброе утро, мэм. Вы христианка? – Его речь звучала невнятно. Он старался не шевелить ртом.

– Да. – Женщина плотнее запахнула халат и внимательно вгляделась в гостя: грудь колесом, синие джинсы, джинсовая же рубашка и оранжевый охотничий жилет – он считал эту одежду своей униформой для рисования табличек. – А почему вы спрашиваете?

– Меня зовут Виктор Прайн, и я верю в сакральность каждой жизни. С вашего разрешения я бы хотел установить на вашем участке один из моих знаков.

Пожилая женщина казалась сбитой с толку:

– Что за знак?

– Позвольте показать, у меня в кузове их несколько.

Она вышла за ним на улицу. Он опустил откидной борт и скатал брезент. На самом верху лежал один из его любимых: темный силуэт беременной женщины. Раскрашено было только ее чрево и его содержимое – пухлый розовый младенец, светловолосый и голубоглазый. Ярко-розовая надпись заглавными буквами: ЭТО РЕБЕНОК, А НЕ ВЫБОР.

– Ох божечки, – сказала женщина. В чистом утреннем свете она выглядела очень старой, один глаз затянут белесой пеленой катаракты. – Малыш прелестный. Он что, машет ручкой?

– Именно, – ответил он.

Женщина не нашлась что ответить.

– У меня и другие есть, – сказал он, убирая первую табличку.

Три оставшиеся были идентичны друг другу, еще дюжина осталась дома, на чердаке амбара его сводного брата. Табличка гласила: АМЕРИКАНСКАЯ РЕЗНЯ.

– Святые угодники, – сказала женщина. – На что это я смотрю?

– Я сам сделал снимок. Это помойка на задворках комбината абортов в Сан-Антонио. – Он уже столько раз произносил эти слова, что они стали правдой; он почти что помнил, как делал эту фотографию, несмотря на то что на самом деле он утащил ее с пролайферского[15] сайта, который считал своим конкурентом. Собственное жульничество его не смущало. Он же мог сделать эту фотографию. Так поди докажи обратное.

– Убирайтесь с моей территории, – сказала пожилая женщина.

ОН ПОЛЖИЗНИ ЗАНИМАЛСЯ УСТАНОВКОЙ ЭТИХ ТАБЛИЧЕК. За тридцать лет работы дальнобойщиком он понарасставлял их в национальных парках и на пастбищах, а однажды даже умудрился установить один на нефтяном месторождении в Уиллистоне, в Северной Дакоте. БОЖЕ СПАСИ ЕЩЕ НЕ РОЖДЕННЫХ ДЕТЕЙ. Фотографию этой таблички с нефтекачалкой на фоне, ритмично склоняющей голову к земле и словно попивающей из экзотического источника, он разместил у себя на сайте.

На западе земля была ничейной. В буквальном смысле сотни тысяч никому не принадлежащих гектаров земли. Виктор был твердо убежден, что деградировавшие федеральные власти не имели никакого права, ни юридического, ни морального, чтобы чем-то владеть. Он объяснил свою позицию шерифу в предместьях Ларами, который пригрозил оштрафовать его за незаконное проникновение и порчу общественного имущества.

А он всего лишь установил табличку.

Он воспринимал это так: каждая табличка была семечком, брошенным в землю. Ему было приятно думать о всех тех людях, которые видели эти знаки; о молодых матерях, решивших в итоге пощадить своих детей. Мысль о том, как всего за долю секунды можно спасти жизнь, вызывала у него трепет.

Позднее он усмотрел изъян в своих рассуждениях. Как много беременных разъезжали на машинах по пустынным западным штатам или загруженным грузовым маршрутам Северной Америки? За двухнедельный рейс ему не попалось ни одной женской особи, не говоря уже о беременной.

Шериф в Вайоминге его не оштрафовал. Он просто молча наблюдал, как Виктор убирал табличку.

В те годы он жил везде и нигде. Каждые пару недель он останавливался в Пенсильвании у сводного брата, чтобы отоспаться, постирать одежду и никого не видеть. Не считая охоты и редких вылазок на склад пиломатериалов, большую часть времени он проводил у Рэнди в амбаре: поднимал тяжести и рисовал новые таблички.

Он рассекал по стране и слушал радио – передачу Дага Стрейта на местных волнах Монтаны. Слушая ее, он начал понимать мир. Голос по радио был голосом зрелости, рупором суровой правды. Даг Стрейт не делал вид, что мир справедлив и щедр. Америка, о которой он говорил, была Виктору знакома – неблагополучное местечко, где он сам и вырос.

В те годы что-то витало в воздухе. Новостные выпуски полнились зашифрованными сигналами, сообщениями о не связанных, но, очевидно, ведущих к чему-то событиях. Европейские страны, собирающиеся в какой-то теневой альянс, поднимающий голову новый мировой порядок. Расовые беспорядки в Лос-Анджелесе; христианская семья из Айдахо, расстрелянная на своей суверенной земле. Хладнокровно казненное религиозное сообщество женщин и детей в Техасе, принесенное в жертву федеральными властями на деньги налогоплательщиков.

Паренек с солдатской стрижкой и лицом-кирпичом, это лицо он уже видел прежде.

Что-то витало в воздухе. Виктор винил во всем махающего ручкой пустышку-президента. Ему был знаком такой типаж: бойкий торгаш, умник и подхалим. Он ненавидел эту кафельную клинтонскую улыбочку, незаслуженную легкость, с которой тот шел по жизни, словно забыл, откуда вышел. Глядя на него по телевизору, Виктор думал: «Ты ничем не лучше меня. Такая же белая шваль».

ИЗ МЭРИЛЕНДА ОН УЕХАЛ С ЧУВСТВОМ ПОРАЖЕНИЯ. Неиспользованные таблички грохотали в кузове. В туалете на заправке он вгляделся в свое отражение в зеркале. Он видел лицо отца: те же щетинистые белесые брови, мясистые мочки ушей, закрученные усы. Сходство было поразительное. Превращение в отца не входило в его планы.

Никто никогда не говорил о том, что возраст делает с мочками ушей.

На челюсти появилась припухлость, как будто ему по ней кто-то съездил.

Пакетик с горошком нагрелся и размяк, вместо него он купил ведерко мороженого и вернулся в пикап. В кабине стоял крепкий человеческий дух, как будто кто-то несколько часов беспрерывно дышал, пердел и потел внутри, как, в общем-то, и было на самом деле.

Он вырулил на дорогу и пустился дальше, прижимая мороженое к лицу. Преступный зуб, дальний моляр, как партизан, распространил яд во все концы. Боль единым фронтом расползлась от челюсти к носовым пазухам, словно боевые действия захватили весь челюстно-лицевой регион.

Бог не наградил его хорошими зубами, но маниакальные чистки и полный отказ от сладкого помогли ему протянуть до шестидесяти, сохранив большую часть невредимыми.

Его сходство с отцом было не случайным. У природы, как уже неоднократно доказано, на все были свои причины. Рядом с выдающимся женским животом мужской вклад в популяцию был под вопросом. Сходство с отцом проявлялось по одной-единственной причине: доказать, что женщина не была шлюхой.

Виктор Прайн ни разу в жизни не видел зубной нити и даже не знал о ее существовании, пока не увидел ее на акционной полке в аптеке Форт-Беннинга.

Он все ехал и ехал.

В детстве у него был полный рот гнилых молочных зубов, как следствие небрежной гигиены и беспорядочного употребления «Юппи» – красного, оранжевого или кислотно-зеленого, – который его мать разводила в банке из-под майонеза и который они все хлестали, как воду. Молочные зубы же временные, поэтому считалось, что они не стоили неудобств в виде чистки и даже минимальных денежных затрат. Его отец, который махнул рукой на собственные зубы и к тридцати годам носил вставную челюсть, смотрел на стоматологов с провинциальным скептицизмом. Они ведь брали деньги за каждую дырку в зубе, поштучно, но где гарантия, что они же сами их там и не насверлили этой своей визжащей, действующей на нервы дрелью?

Его отец не был лопухом.

Его отец был шахтером. Лоуэлл Прайн спустился под землю в шестнадцать лет, и все мальчишеское, что в нем было, безвозвратно кануло туда же вместе с ним. Он на всю оставшуюся жизнь перестал охотиться и рыбачить. Он не смотрел спортивные матчи, не играл в карты, не бросал подковы, не читал газеты. Он даже не свистел. Насколько помнил его сын, все, чем он занимался, – это пил и добывал уголь.

Он не был лопухом. Как-то раз, работая под землей, Лоуэлл открыл свой контейнер с обедом и обнаружил флягу для воды пустой. Кто-то воровал его воду. С тех пор каждое утро, наполняя флягу, он кидал туда свою нижнюю вставную челюсть. Никто никогда больше не пил его воду.

ВИКТОР ПЕРЕСЕК ГРАНИЦУ ШТАТА, КАК ОБЫЧНО порадовавшись тому, что Мэриленд с его скоростными ловушками и идиотскими радиостанциями, транслирующими агрессивную музыку гневных черных людей, остался позади. В Пенсильвании голоса притихли, радио издавало лишь негромкий треск помех. Заасфальтированная отдельными участками дорога была приятно пустынна; каждые несколько метров колеса проходили по стыку. Это придавало движению ненавязчивый ритм, как стук лошадиных копыт.

Он съехал с шоссе и направился обратно в зиму, мимо промерзших полей и необъятной пустоты. Проповедник на радио призывал покаяться: конец света приближался. Шоссе по обочинам было усеяно телами мертвых животных, как бы в доказательство этому.

Дорога неслась и подпрыгивала, петляя между холмами. Повсюду в долинах виднелись покосившиеся дома, словно по горам прошелся великий потоп и оставил после себя эти обломки.

Он принялся переключать волны, пока не услышал сквозь помехи голос Дага Стрейта, звучавший теперь на национальной радиостанции. В эпоху спутников ты всегда оставался частью «Естественной нации». Даг всегда был где-то рядом.

Сегодня Даг говорил об отцах-основателях, это была его любимая тема. Их вторая поправка оказалась примером невиданной прозорливости. Отцы-основатели предвидели, что через несколько сотен лет простым гражданам понадобится приличная огневая мощь, чтобы защититься от государства, которое отцы-основатели в тот момент и создавали.

Задумка была именно такая, дорогие либерасты: чтобы каждый свободный человек был в полной боевой готовности, чтобы защищать жизнь и свободу, когда придет нужда.

Виктор не мог не согласиться. Как тут поспоришь? И все же именно отцы-основатели допустили изначальную ошибку.

Даг переключился на звонок в студию. Звонил Роджер из Бойсе. Виктор узнал протяжный высокий голос с западным выговором. Роджер из Бойсе до этого уже звонил на радио.

Ошибка была неоспорима, она уже вошла в анналы истории. Отцы-основатели, конечно, не изобрели рабство, но они его поощряли. Продемонстрировав фатальную недальновидность, они не усмотрели никаких негативных последствий в том, чтобы кораблями ввозить в страну захваченных людей из другой части света без всякой возможности отправить их обратно.

Если отцы-основатели и вправду были провидцами, они должны были бы задаться некоторыми вопросами.

Что будет, когда всем этим людям надоест пахать, как мулам, с перерывами на порки и побои; когда они решат, что не будут бесплатно возделывать ваши поля, собирать ваш хлопок и строить для вас вашу новую страну, на что в отсутствие систем орошения, газовых двигателей и даже простейших инсектицидов и инструментов уйдут столетия? М-м, отцы-основатели? Что тогда будет?

Виктор не винил черных, которые попали сюда не по своей воле. Их привезли силой, и теперь, хочешь не хочешь, но отделаться от них Америка уже не могла.

Радиостанция то появлялась, то пропадала в бодрых вспышках помех. Разглагольствуя о Второй поправке, Роджер из Бойсе, судя по всему, аж трусы намочил. По правде говоря, звучал Роджер из Бойсе как помешанный.

Пикап, пыхтя древним двигателем, взобрался на Саксонскую гору. На вершине стоял указатель: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ОКРУГ САКСОН. Буквы за последние годы выцвели, прочитать указатель на скорости было невозможно. Он был олицетворением всего округа Саксон, места, которое уже давно никто не мог опознать. Отчетливо рассмотреть его можно было, лишь если ты знал, каким он когда-то был.

А может, буквы и не выцвели. Виктор не мог сказать наверняка. Врач из Вирджинии утверждал, что у него начинает сдавать зрение. «Брехня», – ответил он врачу, но в глубине души не удивился. В его возрасте жизнь представляла собой постоянно растущую череду физиологических унижений.

В конце концов, хоть зубы свои остались.

МИР ПОЛНИТСЯ ЗНАКАМИ.

В городке, в Бейкертоне, в это время было тихо. Там и в час пик делать было особо нечего.

Когда Виктор был мальчишкой, случилась подвижка: город ожил, а Двенадцатое шоссе в обе стороны заполонили машины. Теперь она ушла в далекое прошлое. Шахты закрылись целое поколение назад. Старое здание вокзала теперь функционировало как база пожарных-волонтеров. В отличие от большинства других зданий в городе, его хоть как-то использовали. На холме позади него стоял другой выцветший указатель: БЕЙКЕРТОНСКИЙ УГОЛЬ ОСВЕЩАЕТ ЗЕМЛЮ. В прежние времена краску на нем обновляли каждый год. Этот указатель был первым, что видели люди, въезжая в городок по железной дороге.

Он проехал мимо банка «Саксон Сэйвингз», который теперь с обеих сторон поджимали опустевшие витрины. На другой стороне улицы стоял старый мебельный магазин «Фридманс» – проклятое место, через которое в свое время прошла вереница прогоревших бизнесов: фруктовая лавка, церковь, свадебный салон. Недавно туда заехал новичок: ТАКСИДЕРМИЯ УГОЛЬНОГО КРАЯ, если верить самодельной вывеске.

В центре города за перекресток сражались два магазина: Главный долларовый и Долларовый аутлет. Тротуары пустые; мигающий желтый светофор регулирует отсутствующее движение.

Он проехал мимо закрытой заправки «Пеннц-ойл». Насосные колонки уже давно убрали, на их месте в земле зияли дыры. На одной из стен здания был нарисован мурал: силуэты мужчин в строительных касках. СУРОВЫЕ ВРЕМЕНА ПРОХОДЯТ, гласила надпись вопреки окружающим свидетельствам, СУРОВЫЕ ЛЮДИ ОСТАЮТСЯ.

Он прибавил газу на крутом подъеме. Двенадцатая дорога, петляя, тянулась вверх, брусчатка местами раскрошилась. Он свернул на новую объездную дорогу, проложенную газовой компанией, чтобы дать доступ буровым установкам. В конце старой дороги было шесть действующих скважин, которые пробурили на пике газового бума. Каждый месяц его сводный брат получал от газовой компании чек с роялти.

Он скользнул в узкий переулок. Пикап подпрыгивал, разбрасывая вокруг частички гравия. Где-то в глубине леса лаяли собаки. Дорога заканчивалась блокпостом: крепкими воротами на бетонных опорах, увенчанных камерами наблюдения. Ворота были увешаны табличками, которые он собственноручно нарисовал:

ВЫ ВТОРГЛИСЬ В ЧАСТНЫЕ ВЛАДЕНИЯ ПОЛНОПРАВНОГО ГРАЖДАНИНА

УЛЫБНИТЕСЬ, ВАС СНИМАЮТ!

Он припарковался на гравийном пятачке у дома. Позади стоял деревянный амбар с выцветшей надписью пятидесятилетней давности: ВИРГИНСКИЙ ЖЕВАТЕЛЬНЫЙ ТАБАК – ПОБАЛУЙТЕ СЕБЯ ЛУЧШИМ[16]. Он достал из бардачка «кольт» сорок пятого калибра, ДПН (для повседневного ношения). Опустив задний борт, достал из пикапа оставшиеся знаки и отнес их в амбар.

Внутри было темно, пахло краской и уайт-спиритом. Перед отъездом он навел там порядок: листы фанеры сложены аккуратной стопкой, банки с краской расставлены на необработанных деревянных полках, к стене прислонены с десяток новых, еще не просохших знаков.

КАЖДАЯ ЖИЗНЬ СВЯЩЕННА

Он сгрузил привезенные из Мэриленда остатки: три одинаковых знака «АМЕРИКАНСКАЯ РЕЗНЯ» плюс один с довольным младенцем, машущим из утробы.

Он всегда был визуалом. Разложив перед собой работы, он наконец увидел очевидное: знак «АМЕРИКАНСКАЯ РЕЗНЯ» был непонятен. Младенцы на свалке не были похожи на людей. Они напоминали котлеты для гамбургеров. Кадр производил сильное впечатление, но только если знаешь, на что смотришь. А как догадаться, что там изображено, пролетев мимо такого на шоссе?

Это осознание удручало.

Это осознание лишь подпитало его отчаяние, его разочарование всей этой «знаковой» затеей, которая все больше походила на ярмарку тщеславия, архаичный досуг вроде изготовления свечей, – бесполезное хобби чокнутого старика.

ХИЖИНА БЫЛА САМА ГЕРМЕТИЧНОСТЬ, подогнанная как вакуумный контейнер. Виктор построил ее своими руками. Если закрыть входную дверь, окружающий мир тут же немел, а если открыть – раздавался чмокающий звук. Свет проникал внутрь через маленькие окошки размером с обувную коробку, расположенные высоко под потолком. Спальня, гостиная, кухня и небольшая комната, которую он использовал в качестве кабинета. Но самое главное, в хижине был подвал, защищенный стальной огнеупорной дверью, а люк в полу вел в полуподвал, где Виктор хранил оружие.

Подвал напоминал заставленный склад. Вдоль трех стен до самого потолка он установил полки, на которых громоздились стеклянные и консервные банки. У четвертой стены были составлены коробки, некоторые – подписанные: РИС МИНУТКА, ОВСЯНКА БЫСТРОГО ПРИГОТОВЛЕНИЯ, ПЕЧЕНАЯ ФАСОЛЬ, БУМАЖНЫЕ ПОЛОТЕНЦА.

Он постоянно поддерживал запас провизии на полгода. Если верить Дагу Стрейту, полгода – это необходимый минимум, хотя совет этот уже, пожалуй, устарел. С 1999 года условия успели измениться (именно в тот год Виктор начал обращать внимание), в тот год угроза стала очевидна. Это был год, когда он обзавелся первым компьютером: «Макинтош Плюс», найденным на гаражной распродаже. С помощью интернет-модема он ринулся прямиком в информационное поле, не предполагая, что это изменит его жизнь.

В группах Юзнета[17] он был уже не Виктором Прайном, деревенщиной-дальнобойщиком, развозящим грузы по всей стране. Он взял себе имя Excelsior11 и стал мятежным борцом за правое дело.

Юзнет в те дни гудел. Excelsior11 включился в общение в тревожное время. Программирование компьютеров тогда не отличалось дальновидностью, даты отображались в двузначном формате: 97, 98, 99. На исходе века казалось, что мир катится к пропасти, за границей которой просто не может быть никакого будущего.

Даг Стрейт разложил все по полочкам: с началом нового тысячелетия мир перестанет функционировать. Придет конец банковской системе, телекоммуникациям, электросетям. Граждане будут вынуждены прятаться в укрытиях. Надвигался Конец Времен, но не из-за вооруженных столкновений. Миру не суждено сгинуть в огне. Человечество падет в результате технической ошибки, сбое в работе машин, которым оно доверило управлять своим миром.

В преддверии нового начала были сделаны некоторые приготовления.

В последние дни 1999 года Виктор снял все свои сбережения со сберегательного счета. Он проверил и перепроверил аварийный генератор, закупил запасных батареек для очков ночного видения. Он запасся патронами и почистил оружие.

В любой ситуации он старался придерживаться Правила трех. Для каждой потенциальной проблемы он придумывал три возможных решения. Канистры с водой, таблетки для очищения воды, угольные фильтры. Ружье, пистолет, полуавтоматическая винтовка.

За десять минут до наступления нового тысячелетия он наполнил все ванны. Когда вырубится свет, Виктор Прайн будет готов. Он надел на голову галогенный фонарик, усовершенствованную версию того, что его отец носил под землей. Очки ночного видения лежали наготове у двери.

Но когда часы пробили полночь, свет никуда не делся. Телевизор даже не моргнул. Виктор вышел на улицу и увидел вдалеке фонарь, горящий на крыльце дома его сводного брата. Стояла ясная, холодная ночь.

Поначалу он был раздавлен разочарованием, но позже понял, что все это было искусной репетицией. Настоящий коллапс ждал впереди. Совсем скоро Говно Полетит На Вентилятор.

Америка была основана на принципе самостоятельности, но современный человек уже забыл все уроки. В понимании среднестатистического, вялого, изнеженного американца вода появлялась из пластиковых бутылок, а еда – из окошек выдачи. Отними у него телефон и интернет, и он станет беспомощен как дитя, а через три дня удавит собственную мать ради куска хлеба.

Человечество получило ясное предупреждение, и Виктору было абсолютно не жаль тех, кто предпочел его проигнорировать. В городе были люди, которые неплохо нажились, продав права на разработку недр на своих территориях, и спустили эти деньги на ветер. Один придурок, Уолли Феттерсон, бросил работу почтальоном, купил новый фургон и моторную лодку, а на заднем дворе вырыл сраный бассейн. Когда ГПНВ, он первый побежит клянчить у государства подачки. И это белый человек! Страна настолько деградировала, что даже у белых людей развилось дармоедское мышление, как будто государство им что-то должно.

Когда ГПНВ, Уолли Феттерсон прибежит стучаться к нему в дверь.

Надвигался крах. Забудьте про проблему 2000 года[18], про экологические катастрофы и ядерный Армагеддон. В конце концов все сведется к цифрам. Белой расе останется лишь уповать на милость необъятной вздымающейся бурой волны.

От конца света общество отделяло всего девять обедов.

Когда ГПНВ, Виктор будет в порядке.

Он немного помедлил, удовлетворенно оглядевшись. Вид припасов всегда его успокаивал. Он выключил свет и двинулся вверх по лестнице.

ВСЕ СВОДИЛОСЬ К ЦИФРАМ.

Это был организующий принцип демократии, истина, заложенная в ее основание: большинство всегда имеет меньшинство. В правильно функционирующей демократической системе меньшинство – это сучка для большинства.

Проведя сотни лет в меньшинстве, черные понимали это, как никто другой. И черные были не дураки. Они веками наращивали свою численность, трахаясь и размножаясь в индустриальных масштабах, и все их усилия в конце концов окупились. Они уже доминировали в профессиональном спорте, захватили колледжи и университеты, проникли в армию. Они даже избрали собственного президента.

Тут надо отдать им должное.

Легко было обвинять черных. Но Виктор знал, что вина лежит на его расе, которая промотала свое превосходство. Белые герои, приручившие дикие просторы Северной Америки, построившие величайшую в истории цивилизацию, превратились в исчезающий вид, обреченный на дальнейшее сокращение численности и в итоге вымирание. Белая раса уступила свое превосходство, даже не задумавшись о последствиях и потерях.

Если изучить статистику рождаемости, как сделал Виктор, то причина проблемы станет очевидна.

Одна черная женщина, рожденная в 1950 году, – в тот же год, что и Виктор, – в среднем произвела на свет четырех жизнеспособных отпрысков. Белая женщина того же года рождения – всего двоих. С тех пор ситуация стала только хуже. Сегодня одна и без того отстающая белая самка производила на свет всего лишь одного драгоценного европеоидного ребенка.

Ужасающие цифры.

Он узнал эти цифры напрямую от Дага Стрейта, его единственного достоверного источника информации.

Близились перемены. Белые люди, если и знали о них, не тяготились этим знанием. Они ковыляли по жизни, как дети-переростки: тратили, потребляли и хихикали над ситкомами – племя ожиревших полудурков в трениках, выпущенных под брендом Национальной футбольной лиги. Насколько Виктор мог судить, белые люди вообще ни о чем не догадывались.

Один жизнеспособный отпрыск. Вот и вся жалкая выработка, на которую оказались способны белые женщины даже после так называемой сексуальной революции семидесятых, поучаствовать в которой Виктору не довелось. В семидесятые все кинулись трахаться, как кролики: группами, с незнакомцами, во всех возможных составах и вариациях. И тем не менее, несмотря на всю эту еблю, показатели рождаемости рухнули, но только среди белых.

Виктору не довелось самому поучаствовать в этом, так как он провел большую часть того десятилетия в джунглях, но он был в курсе происходящего. Читал в тогдашних журналах.

Один жизнеспособный отпрыск. Он списывал все на лень. Беременность длится всего девять месяцев, а женщины при этом живут все дольше и дольше. За пару свободных десятилетий здоровая женщина могла бы выжать из себя целую бейсбольную команду. Но белая женщина по каким-то причинам отказывалась это замечать. Природа наградила ее удивительной силой, которой она так бездарно распорядилась. Белой женщине не хватало концентрации и дисциплины, практического мышления, чтобы понять, для чего ей дана жизнь.

КОГДА ПРИШЛО ВРЕМЯ УЖИНА, ОН ДОБРЕЛ ДО РЭНДИ, соблазнившись запахом жареного мяса. Его сводный брат жил в лачуге с жестяной крышей у подножия холма – квадратной коробке с наполовину отсутствующей кровлей. Даже сидя на куче ископаемых денег, которых хватило бы, чтобы снести и отстроить заново весь Бэйкертон, он продолжал жить так же, как привык.

Они были близки, как настоящие братья, хотя и не были связаны кровными узами. Их связало общее детство, когда их родители столкнулись, как два пьяных мотоциклиста, – следы торможения, визг шин, дождь из битого стекла. Мальчики выросли на обломках, а может, и сами были обломками. Странноватые, одинокие мужчины, которые шестьдесят лет старились вместе, пока, наконец, не состарились окончательно.

Виктор не был связан кровными узами ни с кем из известных ему живущих людей.

Рэнди сидел на кухне за старым карточным столом, накрытым клеенчатой скатертью. Под рукой у него стоял ужин: жилистая свиная отбивная, сдобренная кетчупом. Он, как обычно, таращился в ноутбук.

– Ты голодный? – спросил он. – Могу сделать тебе отбивную.

– Я не могу есть, – проворчал Виктор. – Гребаный зуб.

У Рэнди был старый ноутбук монструозных размеров, такой тяжеленный, что под ним прогибался стол. Он мог позволить себе новый, он мог позволить себе сто новых, но он был не из тех, кто заменяет старую вещь, пока та еще работает. Компьютер работал медленно, но его скорости хватало для нужд Рэнди, заключавшихся в покупке хлама на «Крэйглисте» и дрочке на порно.

– Лютер продает генератор. Наткнулся на «Крэйглисте», – сказал Рэнди. – Такая же модель, как у нас. Ты мог бы взглянуть.

ЭТО РЭНДИ ПОДАЛ ЕМУ ИДЕЮ. Прошлой осенью, когда Виктор вернулся со своего недельного марафона по установке знаков, он застал Рэнди за просмотром ленты «Ю-Эс-Эй тудей». Поскольку теперь газету можно было бесплатно читать онлайн, она стала его единственным источником информации. Его любимым разделом были «Новости наших штатов» – короткие заметки, собранные из местных газет по всей стране.

«Они устроили облаву на какой-то блядушник в каком-то зассанном городишке в Алабаме, – сказал он Виктору. – Ты посмотри на этого бедолагу. Его поймали с девчонкой и засунули его фотографию в газету».

Горечь в голосе, неподдельное сочувствие. После того как Рэнди получил свои первые ископаемые деньги, он заделался неистовым потребителем проституток. Интернет-аптека поставляла ему канадскую виагру, и раз в месяц он исчезал на все выходные, а возвращался с кучей крошечных упаковок мыла и шампуня из питтсбургских мотелей. Отвадить его от этой привычки смог лишь арест за нетрезвое вождение. Штраф выписали на восемьсот долларов. С тех пор он стал держаться поближе к дому, а его нужды теперь удовлетворяли неизвестные женщины с веб-камерами. Судя по всему, таких женщин по всему миру было полным-полно. Ежемесячная подписка обходилась ему дешевле, чем одна ночь в мотеле.

«На его месте мог бы быть и я, – сказал он Виктору. – Заставляет задуматься».

Виктор так и сделал. Он задумался. Стыд – он это знал – сам по себе был очень сильной мотивацией. Чувство стыда могло вынудить человека сделать практически что угодно.

ОН СОЗДАЛ САЙТ САМ, ЗА НЕСКОЛЬКО НЕДЕЛЬ. Он понимал, что технически в нем не было ничего сложного, и все же гордился своим детищем. У него на руках был только аттестат захолустной государственной школы пятидесятилетней давности – мало кто назвал бы его образованным человеком. Тем не менее с помощью «Веб-дизайна для чайников» он сумел претворить «Зал позора» в жизнь. Всему, что он знал, он научил себя сам.

Идея была проста в своей элегантности. Каждый день тысячи беременных белых женщин приходят в клиники на аборт; тысячи драгоценных белых детей оказываются тайно казнены. «Зал позора» прольет свет на эти преступления.

Аборциионисты занимаются своим ремеслом за закрытыми дверями, писал он. Те, кто совершает эти убийства, полагаются на конфиденциальность.

Писательство давалось ему легко. Он всегда ловко управлялся со словами.

Они выставляют себя благонадежными сотрудниками, соседями, женами и даже матерями. Вы узнаете эти лица?

Достать фотографии было несложно. В каждом крупном американском городе была клиника, где делали аборты, иногда не одна, а у каждого противника абортов в кармане лежал мобильный телефон. Виктор бросил клич на «Форчане». За пару часов набралась целая армия волонтеров. Такой отклик обнадеживал. Американский героизм был жив и здравствовал, страна полнилась благоразумными людьми, готовыми услужить. Их настрой «потому что я это могу» растрогал и вдохновил Виктора – совершенно незнакомые люди добровольно согласились потратить свое время и приложить усилия, чтобы сделать мир белее.

Сан-Диего, Бостон, Миннеаполис, Орландо, Финикс, Колорадо-Спрингс. Раз или два в неделю ему на почту падала свежая подборка фотографий. Долгими ночами Виктор тщательно их отсматривал в долларовых очках для чтения, которые всегда казались слишком слабыми. Каждые пару месяцев он покупал новые, более сильные.

Русский парень работал в какой-то мастерской в Северном Куинси. Тимми подъехал на своей новой «Хонде Сивик» как раз к закрытию. Он припарковался за мастерской, как ему было велено, и написал: Я тут. А потом, подумав, добавил: Это Тим.

Он вышел из машины и покрутил корпусом, чтобы размять спину. Он скучал по «Форду Эскейп», с его просторным сиденьем, откидывающимся до идеального угла. За неделю вождения «Сивика» он заработал хронический тик в районе крестца. Что технически, что эстетически это был просто кусок говна. Единственным плюсом этой машины была ее тривиальность. «Сивик» относился как раз к тому типу безличных консервных банок, какую мог бы водить законопослушный гражданин.

Голое лицо покалывало на холоде.

Тем утром после долгого душа он вгляделся в свое отражение в зеркале. Ни разу не лицо законопослушного гражданина. Проблема была в бороде. От бороды нужно было избавиться.

Он подготовился: купил крем для бритья и станок – вещи, которые у него отсутствовали уже много лет и которые теперь, как оказалось, стоили двадцать долларов. Сначала он прошелся по бороде ножницами. Волосы облепили раковину, будто какой-то диковинный планктон.

«Что я делаю?» – подумал он, совершая первое движение бритвой.

Его лицо было не таким, каким он его помнил. Когда он видел его в последний раз, оно было двадцатидевятилетним; лицом новоиспеченного мужа и отца. Его лицо пропустило тридцатые годы. Под всей этой растительностью оно обвисло и размякло, превратившись в лицо мужчины среднего возраста.

Дверь в мастерскую открылась. Подросток с плешивой козлиной бородкой поманил его внутрь.

Русского паренька рекомендовали многие. Тимми много раз слышал историю, уже ставшую легендой среди торговцев травой в Большом Бостоне. Одного из клиентов паренька, португальца из Фол-Ривер, тормознули на трассе в Коннектикуте и стали обыскивать его внедорожник со служебной собакой. Собака указала на место под задним сиденьем, как раз туда, где русский установил обманку. Коп обыскал все вручную, но не нашел ни оборванных проводов, ни дополнительных заклепок, ни других признаков того, что там что-то подшаманено. Португалец доехал до Фол-Ривер свободным человеком с десятью килограммами товара.

В подсобке они раскурили косяк. Алекс Войнович был тощим малым, наверное, в свои девятнадцать он все еще рос. С самого детства он любил дербанить вещи. Пылесос, стереосистему, терморегулятор в тесной квартирке, где он жил с матерью и сестрой. Он не питал какой-то особой склонности к разрушению – не больше, чем любой среднестатистический ребенок, – он разбирал все эти устройства не для того, чтобы их сломать, а для того, чтобы узнать, как они работают.

Он сообщил об этом подчеркнуто, как будто Тимми пытался убедить его в обратном. Казалось, ему нравилось рассказывать о себе. В рабочее время он занимался установкой автомобильных стереосистем в «Дэф джем саунд дизайн», но удовольствия эта работа ему не приносила. Раз за разом он монтировал типовые установки двух-трех видов для шпаны, у которой напрочь отсутствовало чувство стиля, их заботили только размер динамиков и насколько отупляющий уровень басов они могли выдать.

– Шпана, – повторил он. Он говорил с легким акцентом, непохожим на русский. Он мог быть из Чикаго или из Филы, из Детройта или из Нью-Джерси. Для Тимми он звучал как американец, ни дать ни взять.

Шпану не прельщали дикие модификации, которые Алекс сделал с собственной машиной, пересобранным «Гольфом»: кастомные короба для сабвуфера какой-то фантастической формы, деревянные рамы, которые он собственноручно выпилил и обшил стекловолокном. Можно сказать, что в мастерскую Северного Куинси, принадлежащую его дальнему кузену, Алекса в конечном счете привела скука. Кузен разрешил ему по-тихому использовать мастерскую в ночное время и по выходным для его настоящей работы.

Его настоящая работа, приносившая настоящие деньги, заключалась в установке обманок.

Он подвел Тимми к относительно новой «Тойоте Камри», припаркованной на задах мастерской.

– Это просто как пример, – сказал он. – У вас все будет немного по-другому. Все настройки уникальные. Вы не найдете двух машин с одинаковым кодом.

Если на свете и существовала машина отстойнее «Сивика», то для Тимми это была «Камри».

«Надо было покупать «Камри», – подумал он.

– По сути код состоит из четырех шагов, – сказал Алекс. – Их нужно выполнять строго по порядку, иначе ничего не сработает. Во-первых, все двери должны быть закрыты. Если у вас будет открыта водительская дверь, ничего не сработает. Так что, если вас тормознут, коп же не будет осматривать машину с закрытыми дверьми, а значит он не найдет дурь.

– Закрыть все двери, – повторил Тимми. – Понял.

– При этом надо, чтобы вы сидели за рулем, – сказал Алекс. – В сиденье встроен сенсор, он знает, если внутри кто-то есть.

Они забрались в машину: Алекс на водительское сиденье, а Тимми рядом с ним на пассажирское.

– Потом включаете обогрев заднего стекла, – сказал Алекс, нажимая кнопку. – Но тут есть фишка: одновременно с этим надо нажать еще вот эти две, – он указал на кнопки стеклоподъемников передней и задней дверей с пассажирской стороны.

Тимми нажал на одну, затем на вторую.

– Не-не, о-одновременно. – Парень очень волновался, чуть не трясся от какого-то маниакального возбуждения.

– Так? – спросил Тимми, зажав обе кнопки.

– Ага, но вы нарушили порядок, так что придется начинать сначала. Смотрите.

Алекс продемонстрировал все заново: включил обогрев с зажатыми кнопками стеклоподъемников.

– И все? – спросил Тимми.

– Не, теперь надо карточкой провести.

Он достал из нагрудного кармана пластиковую карточку и провел ей по центральной секции решетки кондиционера. На приборной панели с пассажирской стороны в месте, где должна располагаться подушка безопасности, бесшумно открылось отделение.

– Фига се. – Тимми заглянул в отделение. Небольшое, но для его нужд хватит с лихвой. – А что внутри? Дерево?

– Пробка, – сказал Алекс. – Она впитывает запахи.

– Охренеть. Какие-то штучки Джеймса Бонда.

Парень заерзал. В этот момент Тимми заметил, насколько тот все-таки молод, как он гордился своим изобретением и как недоверчиво принимал похвалу.

– Во сколько мне все это обойдется?

– Начальная цена восемь кусков. Это за два отделения, если нужно больше, то уже за доплату.

– Восемь? – переспросил Тимми. – Энди говорил пять.

– Пять было в прошлом году. Теперь восемь.

Торговаться смысла не было. Тимми понимал, что крыть ему будет нечем. Он сказал:

– Я привез только пять.

Алекс нахмурился, что-то прикидывая.

– Я могу взять половину вперед, – нехотя сказал он. Можно было подумать, что он так уж сильно рисковал, можно подумать, что целой сраной машины в качестве залога было недостаточно.

Тимми достал конверт из внутреннего кармана куртки.

– Много у тебя таких заказов?

– Не знаю, много – это сколько? Заказы есть.

Тимми прикинул, что если парень делал одну машину в неделю, то в месяц он заколачивал около тридцати тысяч. Наверняка у него есть подружка, которая любезно тратит их за него. Тимми в его возрасте был такой же: каждый заработанный доллар он прямо или косвенно тратил на то, чтобы кого-нибудь завалить.

– На здоровье, – сказал он, отсчитав наличные. С четырьмя тысячами в кармане парню просто проходу не дадут.

– СТАРШЕ, ЧЕМ НАСКАЛЬНАЯ ЖИВОПИСЬ, – СКАЗАЛ КОННОР. – Самая древняя форма письма, отвечаю.

Тимми сидел у Коннора в кресле, раздетый по пояс.

– Три тысячи двести лет до нашей эры. Самый ранний известный образец. – Коннор был знаменит своими идиотскими высказываниями о татуировках и их важности, как формы искусства. Он бил все татуировки Тимми, за исключением самой первой – орла на правом бицепсе. Тот орел был с ним со времен тренировочного лагеря на базе морпехов в Пэррис-Айленде, что делало его старше, чем сам Коннор.

– К каком-то болоте в Дании нашли чувака, и он оказался самым старым из всех людей. Кожа прекрасно сохранилась. Шестьдесят две татухи.

Критическое мышление Коннору было явно несвойственно. Информацию он черпал из старых журналов о татуировках, купленных на «и-Бэе», а во всех его историях была такая концентрация абсурда и нестыковок, что Тимми даже не пытался вслушиваться.

По спине скатилась тоненькая струйка теплой крови.

– Может, перерыв? – спросил Коннор.

– Да не, нормально, – сказал Тимми.

Сейчас они занимались большой, сложной татуировкой на спине, над которой работали уже долгое время. Каждые пару недель Коннор делал контур очередного куска или заливал цветом контуры с предыдущего раза. Все началось с размашистого кельтского креста, расположенного вдоль позвоночника Тимми, – поперечина тянулась от плеча до плеча. Тимми сам нарисовал его, на миллиметровке, чтобы соблюсти пропорции. Спина у него была немаленькая, и у Коннора ушло три часа только на то, чтобы набить контур. Закрашивать пришлось еще дольше. Тимми выбрал три цвета: черный, красный и зеленый. Он уже перестал считать, сколько часов провел у Коннора в кресле и сколько денег потратил.

В итоге крест вышел не таким, как он представлял.

– Да че не так-то? – спросил Коннор. У него был творческий темперамент, крайне чувствительный к критике.

– Он какой-то христианский…

– Это же крест, – сказал Коннор.

Крест стал проблемой с самого начала. То он казался слишком христианским, то слишком кельтским. Тимми боялся превратиться в своего отца, чьи сопливые сантименты по Ирландии вгоняли его в краску. Если там было так распрекрасно, то какого хрена все оттуда свалили?

Обсудив разные варианты, они с Коннором нашли решение. И решением стало добавить чернил. Коннор обрисовал контур вокруг креста, который должен был напоминать кольчугу, а потом пропустил через нее ветви плюща. Появились птицы, шипастые розы, извивающаяся змея. Спина Тимми с каждым разом выглядела все лучше и лучше. Сейчас Коннор заливал то, что должно было стать финальным фрагментом – серп луны над левой лопаткой.

Вонзающаяся в кожу игла сильно нагрелась. В кармане у Тимми зазвонил телефон.

– Надо ответить? – спросил Коннор.

Любому другому клиенту он бы закатил истерику в качестве очередного подтверждения своего творческого темперамента. Коннор так сильно не любил, когда его вынуждали прерываться, что даже повесил над зеркалом табличку: ПОЖАЛУЙСТА, ВЫКЛЮЧИТЕ МОБИЛЬНЫЙ ТЕЛЕФОН. Но для Тимми он делал исключение, потому что его разговоры обычно не длились больше минуты.

Тимми не глядя взял трубку, что в любом случае было большой ошибкой.

– Уже февраль, – услышал он голос бывшей жены. Никаких «привет» или «как дела?». От подобных любезностей они отказались уже давно.

Коннор бросил на него насмешливый взгляд. Тимми поднял палец.

– Да, я знаю, – сказал он. – Я прямо сейчас не могу приехать.

Раз в несколько месяцев он самолично доставлял ей пачку наличных. Тесс знала, чем он зарабатывает на жизнь, причем знала с самого начала, но все равно отказывалась понимать, почему он не может просто взять и послать ей чек.

Коннор взял вейп и вышел через заднюю дверь на перекур.

– И что прикажешь делать? – спросила Тесс. – На счет тебе записать?

– Слушай, ты же знаешь, что с деньгами все в порядке. Они у меня прямо здесь. – И это была почти что правда. По крайней мере неделю назад, до того как он купил «Хонду Сивик» у какого-то чувака на «Крэйглисте» и отдал четыре тысячи наличными русскому парню. – Рано или поздно я ведь всегда тебе плачу.

– А мне нужно заплатить за машину до завтра. Ни раньше ни позже.

– Да какая, в жопу, машина? – сказал он, вспыхнув праведным гневом. – Это деньги на ребенка. На еду, одежду и все такое.

– Я уже купила и еду, и одежду, и именно поэтому не могу заплатить за машину. Ты это понимаешь? – Тесс говорила очень медленно, словно у него были проблемы со слухом. – Нам нужно организовать все это как-то получше. Вообще хоть как-то организовать. Можно открыть депозитный счет, как у Пейдж с Биллом.

Пейдж, ее лучшая подруга, в прошлом году бросила мужа и стала для Тесс святой покровительницей развода.

– Депозитный счет? Ты с ума, что ли, сошла?

Для того чтобы открыть депозитный счет, Тимми пришлось бы для начала завести счет в банке. В принципе он с тем же успехом мог сразу написать письмо федералам: Я заработал эти деньги, торгуя дурью.

– Я могу отправить тебе перевод, – сказал он.

– Они что, еще существуют?

– А я-то, блядь, откуда знаю? Чего ты от меня хочешь, Тесс?

Он давно усвоил, что брак – это переговоры. В самом начале расположение Тесс можно было купить за секс, деньги или травку. Когда родился сын, две из перечисленных валют вышли из обращения. Тесс перестала курить траву, а перепихоны к тому моменту уже превратились в далекое воспоминание, но они продолжали скандалить по поводу денег. И вот, будучи в разводе уже десять лет, они все еще этим занимаются.

– Я хочу, чтобы ты вел себя как отец, – сказала она. – Он рассказал тебе, что его отстранили от занятий?

– Вот говнюк, – сказал Тимми. – Чего он натворил?

Рано или поздно она ему расскажет, но сначала он должен выслушать гневный монолог о том, сколько она испытывает жизненных неудобств, о том, как тотально он облажался в роли отца, и о том, как невыносимо тяжело растить ребенка одной. Он дождался, пока она закончит, а потом сказал: «Если ты не справляешься, отправь его сюда».

– Ты вечно так говоришь, – с отвращением сказала Тесс. – Ты так говоришь, потому что знаешь, что я никогда этого не сделаю. Черта с два я позволю тебе растить моего сына.

Раньше он бы с катушек слетел от этих слов. «Твоего сына? Типа ты залетела сама по себе?» Но за несколько тяжелых лет брака он усвоил, что ни хрена ему это не даст.

– Для таких случаев есть закон, – сказала Тесс. – Я могу добиться, чтобы на твои доходы наложили арест.

– Какие доходы? – сказал Тимми.

Когда она отключилась, на том конце осталась просто тишина. Он скучал по тем временам, когда они скандалили по стационарному телефону, и тому чувству примитивного удовлетворения от звука коротких гудков, когда кто-то из них бросал трубку.

ПОМНИШЬ ТЕРРАСУ НА КРЫШЕ? ЛЕТНЯЯ ВЕЧЕРИНКА В СЕНТ-Пит. Они выкурили косяк и немного потанцевали – он никогда этим не занимался, – но Тесс как-то умудрилась его уболтать. Она с ним танцевала. Это был лишь первый намек на ее своенравие, движущую силу всей ее личности, но тогда он его не заметил. В тот вечер она казалась милой, одурманенной и мечтательной – босая хиппушка в длинной хлопковой юбке. Она брила ноги, а подмышки не трогала, поначалу его это ужаснуло, но потом вроде как даже начало заводить.

Помнишь ее квартиру? Везде подушки, ароматические свечи, шторы задернуты. Она напомнила ему бутылку Джинни из ситкома его детства, который постоянно крутили по ТВ. В бутылке Джинни была всего одна комната, разумеется круглая, а по центру стоял розовый диван в форме спасательного круга. Все хотели засунуть в такую бутылку член.

Они были знакомы от силы месяц, когда Тесс забеременела. Помнишь ее беременную? Когда она засыпала у него в объятиях, он практически держал в руках всю свою семью, свое будущее, всю свою жизнь. Он ни за что бы не поверил, что девчонка с огромным животом может быть сексуальной. Но с ней было по-другому; все оказывается другим, когда принадлежит тебе.

Это ему пришло в голову пожениться. Тот факт, что они едва знали друг друга, казалось, не играл никакой роли. Брак все исправит. У его родителей так и вышло (а может, и не вышло). Как бы там ни было, тогда женитьба казалась правильным решением.

Его сын родился в июле, в разгар бурлящего флоридского лета. Тимми присутствовал на родах, оказавшихся влажным и крайне жестоким представлением, которое, пожалуй, нанесло бы ему тяжелую травму, не будь он угашен до одурения. Когда все закончилось, он отбежал встретиться с клиентом, а когда вернулся в больницу, в свидетельство о рождении уже было вписано имя, которое выбрала Тесс. Дакота Блу.

– Ты, блядь, издеваешься? – сказал тогда Тимми.

Одна Дакота чего стоила. Дакотой могли бы звать какого-нибудь педика в мыльной опере. А Дакота Блу еще хуже – стрипуха или проститутка. Проститутка-трансвестит. И именно так она назвала его сына.

Он произнес вслух: «Дакота Блу Финн», а услышал bluefin[19]. С тех пор он звал сына Тунец.

Первые месяцы для него были похожи на сон: восторг и усталость подпитывали друг друга, так что в травке не было необходимости. Он ничего не курил, но просыпался обдолбанным. Он присматривал за Тунцом, пока Тесс рассекала на роликах, чтобы вернуть фигуру, что не заняло много времени. «Шикарно выглядишь», – говорил он ей, но втайне скучал по ее большим сиськам и животу, скучал по горячей толстой девчонке, носящей его ребенка.

Самое безумное, самое необъяснимое заключалось в том, что даже спустя все эти годы он все еще по ней скучал. Не по той визжащей суке, которая раз в месяц взрывала ему телефон, а по той одурманенной, похотливой хиппушке Тесс, какой она когда-то была. Помнишь, как пахли ее волосы? Сладкий, дымный запах, напоминающий сандал. От этого запаха у него моментально вставал. Ни одна другая женщина на него так не действовала.

ДЛЯ ПОДНЯТИЯ ДУХА ТИММИ РАСКУРИЛ БОНГ. Затем он выключил звук на телевизоре и набрал номер сына.

– Тунец, дружище, что случилось?

– Ничего, – ответил тот своим новым низким голосом.

Повисла необычная тишина. Как правило, их разговоры сопровождались саундтреком из постоянно повторяющихся электронных мотивов.

– Как-то там тихо у тебя. Где иксбокс?

– Нету. – Сын отчеканил «т», вложив в один согласный всю свою подростковую ярость. – Мама забрала.

– Почему забрала?

Снова тишина. Тимми бросил взгляд на бонг на кофейном столике, прикидывая, не забить ли еще один.

– Я знаю, что она тебе рассказала, – сказал Тунец. – Че ты меня спрашиваешь, если и так знаешь.

– Я от тебя хочу услышать.

– Меня отстранили от занятий. – Его голос немного вводил в ступор. Еще пару недель назад он разговаривал, как маленький мальчик.

– За что? – спросил Тимми.

Тимми не ответил, что было неудивительно. Если на него начинали давить, он делался непрошибаемым. Тимми в четырнадцать был таким же.

– Мама сказала, ты сбежал с занятий.

Мальчишка шумно вздохнул, издав влажный, сопливый звук.

– Да это было не занятие, а сраное собрание болельщиков. Этого она тебе не сказала?

– Нет, – ответил Тимми. Черт бы ее побрал, эту Тесс. Он ведь уже усвоил это, и не один раз: ее версии событий – абсолютно любых событий – доверять нельзя.

– Ну почему я должен сидеть там и хлопать какому-то говнюку с баскетбольным мячом?

– Да уж, фигня какая-то, – согласился Тимми.

Опять тишина.

– Ну, зато теперь у тебя будет парочка выходных.

– Чтобы целыми днями торчать с Рэнди? Нет уж, спасибо. Я бы лучше в школу пошел.

Кубинец Рэнди, он же «Гандон на Лексусе», был дружком Тесс.

– У него что, дома своего нет? – Тимми знал, выучил за бесчисленное множество повторений, что это было не его ума дело. Но ему казалось, что если какой-то левый чувак живет под одной крышей с его сыном, это уже было как раз таки его ума дело.

– Вроде как есть, – сказал Тунец. – Но он постоянно торчит здесь.

Тишина. Тимми много чего мог бы сказать, должен был сказать. Всякую родительскую чепуху, вроде «твоя мать, конечно, та еще заноза, но она твоя мать. Школа рано или поздно закончится, через пару лет выпустишься и будешь делать что захочешь».

Но открыв рот, он не произнес ни слова.

– Ты мог бы приехать в Бостон, – сказал он. – Не в гости, а пожить.

Он не планировал говорить такое, не сейчас. Слова сами вывалились у него изо рта.

– Не прямо сейчас, – спешно добавил он. – Но скоро. Может, в следующем году.

В следующем году его прачечная уже будет работать вовсю. Тунец мог бы помогать ему по вечерам и в выходные, хороший рабочий опыт для пацана. Это даст ему верное направление в жизни, которое от самого Тимми ускользало на протяжении сорока лет.

– Увидимся в следующем месяце, – пообещал он. – У меня будут кое-какие дела во Флориде.

Месяца должно хватить: десять дней на установку обманок в «Сивике» и еще одна-две недели, чтобы наскрести деньжат. Он пропустил уже три платежа по алиментам, и, если явится на порог без охапки наличных, хрена с два Тесс даст ему увидеться с сыном.

ВЕЧЕРОМ К НЕМУ НА ПОРОГ ПРИБИЛО ШОНА БАРРИ – дядю, брата матери. В семье его всегда называли полным именем, чтобы не спутать с Шоном Флинном, дядей Тимми со стороны отца.

Барри выглядел как типичный представитель семейства Барри: круглолицый и курносый. В юности Шон Барри маскировал свои черты хипповатыми волосами до плеч и козлиной бородкой, скрывавшей его лепреконский подбородок. В свои шестьдесят он был гладко выбрит, а его лицо стало каким-то мягким и женственным.

– Боже правый, – сказал он. – Что случилось с твоим лицом?

Рука Тимми взметнулась к подбородку:

– Решил, что время пришло. Ты что-то хотел?

– А сам как думаешь?

Они зашли внутрь. Шон Барри подчеркнуто осторожно обошел груду кроссовок, снеговую лопату, ведерко каменной соли.

– Мне так нравится, как ты все тут обставил.

– Да иди ты. – Тимми был не в настроении общаться, но поскольку Шон Барри был не только его дядей, но и его арендодателем, его нельзя было просто развернуть.

История о том, как так вышло, была легендой семейства Барри. Когда умерла бабушка Тимми, дом достался двум ее детям, и мать Тимми продала свою долю Шону Барри. Тогда никто не мог предположить, что район так изменится, а обшарпанные дома выпотрошат и превратят в многоквартирные апартаменты. Спустя двадцать лет улица все еще была шумной, замусоренной и пестрела ямами, но цены на аренду по неведомой причине подскочили втрое. Мать Тимми жила в постоянном состоянии негодования. Брат воспользовался ее молодостью и жадностью, ее незнанием рынка недвижимости и, если начистоту, жизни в целом. («Я заплатил ей честную рыночную стоимость», – твердил Шон Барри всем, кто готов был слушать.) Чтобы унять ее, он сдал квартиру на первом этаже ее сыну-барыге по специальной цене «для родни».

Барри уселся на диване, а Тимми принес из кухни два пива и достал из сигарной коробки конверт с деньгами.

– Какой-то он легкий. – Шон Барри с недоверием заглянул внутрь. – Тут все?

– А сколько ты выкурил за прошлый месяц? Тебе бы еще и доплатить надо.

Они уже много лет вели расчет по бартеру: ежемесячный платеж Тимми против грандиозных объемов потребляемого Шоном Барри ганджубаса, как он до сих пор его называл. До сих пор Тимми вполне успешно оплачивал аренду травкой.

– Как мама? – спросил Шон Барри.

– Как обычно, наверное. Передам ей привет от тебя.

– И больше ничего, – сказал Шон Барри, выразительно подняв брови, как будто вся семья и без того не знала, что он старый укурок. Абсолютно все Флинны и Барри курили траву – не считая родителей Тимми, которые вместо этого пили без просыху, – но в семье существовали негласные правила, относительно того, кто о ком знает и кто с кем курит. Сестра Тимми Морин может покурить с ним, но ни за что не станет курить с их старшим братом. Шон Барри может курнуть с племянниками, но не со своими собственными детьми. Дети Шона Барри могут курить со своими кузенами Флиннами, но не с другими Барри. А Тимми мог курить с кем угодно, когда угодно, где угодно.

– У тебя еще остался первый «Бэй»? – спросил Шон Барри.

– Кончился.

– Он еще в прошлый раз кончился. Проблемы у тебя с ассортиментом.

– Я в курсе, – ответил Тимми.

Шон Барри достал из кармана папиросную бумагу:

– А те мармеладные мишки?

– Да ладно, ты что, уже все съел?

– Одна половинка осталась. Я уже откусил засранцу голову.

– Ща, подожди. – Тимми выкарабкался из кресла и зашел в спальню. Все его запасы хранились под кроватью в огнеупорном сейфе размером с гроб.

Когда он вернулся, Шон Барри пытался скрутить косяк.

– Ни хрена не видно. Включи свет, а? А то тут как в пещере.

Тимми включил свет.

– Сезонное расстройство, – сказал Шон Барри. – Проблема северных широт, к которым мы относимся. Влияет на серотонин, мелатонин. На все тонины, короче. – Он перечислил симптомы: упадок сил, заспанность, переедание. – Молчу уже про…

– Про что?

– Когда ты трахался в последний раз?

– Не твое, блядь, дело.

Казалось, Шона Барри устроил такой ответ.

– Я это к чему, снижение либидо – очень распространенный симптом. Купи себе лайтбокс. Полный спектр, чтобы световые волны были длинные. – Он затянулся косяком, который слишком быстро прогорал с одной стороны. Выровняв тлеющий конец послюнявленным пальцем, он передал косяк Тимми. Тот глянул на него с отвращением.

После Тесс в его жизни не было никого особенного, да и никого посредственного в общем-то тоже. Год назад он облажался с одной из покупательниц. Она приехала на велосипеде – миниатюрная крошка с огромными глазами, как из японских мультиков, в рваной футболке поверх обтягивающего спортивного комбинезона и с гвоздиком в носу, глядя на который он сразу принялся гадать, где еще у нее может быть пирсинг. Они начали на диване, а закончили у него в постели. Когда несколько часов спустя он проснулся, девчонки уже не было. Она не заплатила ему за травку. Он решил, что больше никогда ее не увидит, но через пару недель она снова постучалась к нему.

«Я больше не дам тебе травку бесплатно, – сказал он. – Я так не работаю».

«Я за нее заплатила», – ответила девчонка на велике.

После случившегося его несколько месяцев преследовал этот образ: неосознанного пособника проституции, тупо взявшего, что предложили, и наивно поверившего, что ею тоже двигало обычное зудящее желание. Он неправильно понял условия сделки: девчонка заплатила за свою покупку предметом той же ценности. Она была ему омерзительна, но еще сильнее ему был омерзителен он сам: взрослый мужик с редеющими волосами и расплывающейся талией.

Ну конечно, она его не хотела. Она хотела травки.

Значит, никаких покупательниц. Нужен был еще какой-то способ знакомства с женщинами. Он зарегистрировался на сайте знакомств, загрузил туда фотографию десятилетней давности и с ходу придумал себе карьеру инструктора по вождению, – профессию, в которой он, как ему казалось, мог бы преуспеть. Он сходил на свидание с женщиной по имени Шейринн и каждый раз, произнося ее имя, вспоминал, как по-дурацки оно пишется. Она спрашивала его об инструкторской работе, и Тимми на ходу придумывал ответы, которые точно никогда бы не запомнил. Они договорились о втором свидании, но Тимми в итоге его отменил. Слишком уж большой геморрой.

Ему нужна была женщина, которая понимала бы, чем он зарабатывает на жизнь, а это как раз был аргумент в пользу какой-нибудь покупательницы. У него не было душевных сил притворяться кем-то, но проблема заключалась в том, что он не сможет просто взять и бросить покупательницу. В таком случае разъяренная бывшая запросто могла бы натравить на него копов.

Даже не начав ни с кем встречаться, он уже планировал расставание. Вот как работало его сознание.

Он мог бы встречаться с покупательницей, но только с той, которой чуждо чувство мести, а таких женщин Тимми никогда не встречал.

Он сделал долгую затяжку.

– Как дела у «Стэйджхэндз»?

– Пока вяло. Весной разойдется.

– Надо, чтобы меня вернули в список ожидания, – сказал Тимми. Он не сказал: «Мне сорок лет, и у меня нет счета в банке. Я просто не существую».

– В список ожидания, – повторил Шон Барри. – Зачем?

– Этого тебе знать не надо.

– Так, значит, ты просишь об одолжении. – Шон Барри потянулся за косяком.

– Мой пацан приезжает. Не в гости. Будет жить со мной. – Тимми сказал это только ради того, чтобы услышать, как он сам произносит эти слова.

Шон Барри был ошарашен:

– А Тесс в курсе?

– Естественно, в курсе. – В тот момент это прозвучало почти как правда. – Иначе это было бы похищение.

Брови Барри снова поползли наверх:

– И что, она этим довольна?

О нет. Тесс не была довольна. Это вообще не то слово, которое в принципе можно применить к Тесс.

– Ее все устраивает, – сказал Тимми. – Ее, меня, всех устраивает. Если честно, я охеренно рад. Он будет жить со мной, и мне больше не надо будет давать ей деньги каждый месяц. Больше вообще не придется иметь с ней дела.

– Это факт, – со значительным видом кивнул Шон Барри. – Это просто бесценно.

Они молча отпили.

– Так, а с этим всем что? – спросил Шон Барри, махнув косяком. – Что ты собираешься со всем этим делать, если в доме будет ребенок?

– Ему четырнадцать, – ответил Тимми.

– И дальше что?

– А дальше я не знаю, что. – Этот вопрос ни разу не приходил ему в голову. Тунец приезжал в Бостон всего один раз, девять лет назад. Тогда он был слишком маленький, чтобы заметить вонищу в квартире и круглосуточный парад покупателей. А когда он стал постарше, они перенесли встречи во Флориду. Дважды в год Тимми снимал номер в мотеле в Пенсаколе, и они целую неделю играли в приставку, рыбачили, занимались бодисерфингом и валялись на пляже.

Они молча передавали друг другу косяк. Тимми глубоко затянулся, и у него в голове вырисовывалась альтернативная версия его собственной жизни.

Они будут вместе управлять прачечной, сделают ее семейным бизнесом, который Тунец в итоге унаследует. В этом смысле Тимми обеспечит сыну достойный старт для его дальнейшей жизни. Его же родители и полпинка ему не дали.

– Забудь про список ожидания. Не рассчитывай на него. Я тебе сразу скажу, тебе туда не попасть. – Шон Барри затушил косяк в пепельнице. – Тебе нужны деньги? Вот тебе мой совет: продай «Барракуду».

Машина была его больной мозолью. Он потратил на нее больше, чем рассчитывал: движок, кузов, покраска, да и в гараже она стояла по бартеру. Его приятель Энди Стаско держал машину у себя, бесплатно, но не совсем. Тимми очень угнетала мысль, что «Барракуда» стоила ему и времени, и денег, и травки.

Он сказал, что не станет продавать «Барракуду».

– Иисус, Мария и Иосиф, – возмутился Шон Барри. – А ты разве не ради этого затевался? Ты говорил, что это вложение денег.

– Было вложение, – согласился Тимми. – А теперь не знаю.

Он мог бы сказать больше. Когда через год с небольшим Тунец получит права, «Барракуда» будет самым крутым подарком в истории. Она покроет все его косяки. Лучший подарок, который отец может сделать сыну.

Господи Иисусе, только не очередная буря.

Пять северо-восточных монстров за пять недель. Все равно что жить в военное время. Погодные уведомления обновлялись каждые полчаса. Коммунальные службы присылали грозные сообщения с предупреждениями: Подготовиться к шторму – ваша гражданская ответственность. Бездомным настоятельно рекомендовали найти укрытия.

Во всех кварталах ожесточились парковочные войны. Места пытались застолбить садовой мебелью и мусорными баками. На улицу вытаскивали кресла и диваны. Люди звонили на работу и брали больничные, только чтобы никуда не ехать. Чтобы не потерять парковочное место, стоило потратить отпускной день.

Сообщения сыпались, как цифровые осадки, которые погодный канал окрестил «зимним ассорти». Владельцы домов несут ответственность за расчистку тротуаров.

Серьезную проблему представляли сосульки. Это обсуждали повсюду.

Пять северо-восточных монстров за пять недель. Справедливости ради надо сказать, что Бостон принял их как личное оскорбление. Бостон винил во всем ураган «Эль-Ниньо» или «Ла-Нинья», глобальное потепление, ископаемое топливо, коррупционеров из Капитолия, проклятущую географию города. Бостон винил во всем нью-йоркских «Янкиз», просто потому что.

Длинное нижнее белье, шерстяные свитеры, пуховики, балаклавы. Весь Бостон набивался в вагоны метро, утопая в поту и негодовании. Бостон – и в лучшие-то дни не самый приятный город – становился все сварливее. Раздражение витало в воздухе, как ядовитый газ. Прочищайте вентиляцию! Блокировка вентиляционных отверстий может привести к отравлению угарным газом. Раздражение было как инстинкт, психологическая реакция на известные явления – точку росы, предельную точку испарения, атмосферное давление – и те, которым еще не дали определений.

МЕЖДУ ТЕМ ВСЯ ОСТАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ ШЛА СВОИМ ЧЕРЕДОМ. Клаудия слишком много работала и слишком мало спала. Она записывалась на приемы (к парикмахеру, зубному и маммологу), ходила в душ и занималась стиркой. Расчищала тротуар и посыпала его солью, читала газеты и ела тосты. В каждый второй выходной она ездила к Стюарту в Андовер поесть стейков и потрахаться. (Иногда они смотрели кино.) Раз или два в неделю снегоуборщик хоронил в сугробе ее машину. Раз или два в неделю она ее откапывала. Все это занимало время.

Горячая линия в клинике продолжала трезвонить. Презервативы рвались, яйцеклетки оплодотворялись, месячные приходили или не приходили. Симптомы проявлялись, усугублялись и требовали внимания. Безразличное к погоде тело всячески напоминало о себе.

Каждое утро на Мерси-стрит собирались протестующие. Пухляш перебирал четки – хороший человек, доброжелательный. Он носил обручальное кольцо. Клаудия представляла, что он женат много лет – или уже вдовец, – что на пенсии ему одиноко и он жаждет сделать какое-нибудь доброе дело. Он участливо беседовал с молодыми женщинами у клиники, не понимая, что большинство из них вовсе не были беременны.

С женским телом так много возни. Пухляш, у которого его не было, скорее всего, этого не осознавал. Женщины постоянно таскаются по врачам только ради того, чтобы все работало как надо. В любой день в клинике их было полно: женщины всех цветов и возрастов сидели, засунув ноги в стремена кресла в ожидании ежегодных страданий. Будь у них право голоса в этом деле, они бы с большой радостью пропустили эти манипуляции.

Приносите свою матку на ежегодный осмотр. В противном случае можете потерять гарантию.

Но собиравшихся на тротуаре протестующих не интересовали все эти унылые медицинские реалии. Только аборты, только личные трагедии незнакомок. Все остальное было слишком банально, слишком приземленно: грязная работенка, всякие выделения, гормоны и цикличные протечки, обыденные (дорогие, унизительные, иногда спасительные) медицинские вмешательства, которых требует женский организм.

Толпе на тротуаре этого было не объяснить. И Клаудия даже не пыталась.

ХАННЕ Р. БЫЛО СЕМНАДЦАТЬ. Высокая, худенькая старшеклассница из Плимута с шелковистыми волосами и безупречной фигурой. По данным из ее медицинской карты, она была на шестой неделе.

Ханна. Это имя по непонятным причинам стало очень популярно. Для девочек-заучек поколения Клаудии Ханна была домработницей из детективов про Нэнси Дрю, а теперь внезапно Ханны были на каждом шагу.

– Присаживайся, – сказала Клаудия. – Сначала мы побеседуем вдвоем, а когда закончим, Мэри пригласит твоих родителей или законного представителя, чтобы подписать согласие. Все, что ты мне сегодня расскажешь, останется в тайне, но если ты сообщишь мне, что кто-то причиняет тебе вред, не заботится о тебе или что ты собираешься что-то с собой сделать, мне придется сообщить об этом, чтобы убедиться, что с тобой ничего не случится.

Она убедилась, что Ханна сама решила сделать аборт и что к этому решению ее никто не принуждал. Она пошагово объяснила процедуру. После нее у Ханны может быть небольшое кровотечение. Цикл в течение нескольких месяцев, скорее всего, будет нерегулярный.

Ханна впитывала информацию молча. Она казалась неестественно спокойной.

– Есть вопросы? – спросила Клаудия.

– Да нет, – ответила Ханна.

Это был вопрос или утверждение? С девочками-подростками никогда не знаешь наверняка. Кажется, что в любой ситуации они ищут согласия, подтверждения, одобрения. Ждут, что их убедят в том, что они не ошибаются.

Ханна уставилась на коробку с бумажными салфетками на столе Клаудии.

– Я должна плакать, да? Типа я совершаю эту ужасную вещь и мне по крайней мере должно быть грустно из-за этого? Но знаете что? Мне не грустно.

– Это не редкость, – сказала Клаудия. – Все реагируют по-разному. – Год назад она сказала бы «все женщины реагируют по-разному». Этот новый, гендерно-нейтральный язык все еще странно ощущался во рту, но она привыкнет. Не каждый день, но время от времени трансгендеры в самом деле беременели. – Если вспомнить всех, кого я консультировала, чаще всего пациенты чувствуют облегчение.

– Вот именно! – воскликнула Ханна. – В смысле, хуже время просто не придумаешь. Я поступаю в колледж. Йель и Дартмур, – ответила она на вопрос Клаудии.

– Еще Стирлинг, – добавила Ханна. – Это типа мой запасной аэродром.

Клаудия могла бы сказать: «Я тоже училась в Стирлинге», но не стала. Первое правило консультативной помощи: речь не о тебе.

– Не представляю, как это произошло. В смысле, представляю, но… – Ханна замялась. – Просто я в таком стрессе. Я знаю, что это не оправдание, но… – Ее голос сорвался.

Клаудия ждала, пока она скажет что-то еще.

– Я чувствую себя такой дурой. Просто так получилось. В смысле я сама во всем виновата. – В этот раз Ханна говорила уверенно. В ее интонации не было вопроса.

– Мы нечасто видимся. Он в Джорджтауне, – сказала Ханна. – Но все равно он очень спокойно отреагировал. Даже предложил оплатить это все, но не в этом…

Клаудия подтолкнула к ней коробку с салфетками: «Не в этом дело».

– Именно! – Ханна вытерла глаза; нетерпеливо, словно ее раздражали выступившие слезы. – Вся эта ситуация… Я просто не уверена, тот ли он человек? Я даже не знаю, будем ли мы еще вместе через год? И этого ли я вообще хочу? Все равно, – сказала она, – я не могу сейчас об этом думать. Я просто хочу, знаете, разобраться с этим и жить дальше.

– Справедливо. – Клаудия сняла трубку и набрала добавочный номер Мэри Фэйи. – Мы готовы подписывать.

– Моя мама очень классная, – сказала Ханна. – Я думала, что она начнет истерить. Но когда я ей рассказала, она такая: «Делай что хочешь». Без драмы, понимаете? А вот с папой другая история.

– Ты говорила с ним?

– Нет! – ужаснулась Ханна. – Он типа тревожный. Я чувствую, что если скажу ему, он точно психанет, а я потом буду чувствовать себя виноватой и думать только о том, как бы его успокоить. Мой папа потрясающий, – добавила она. – Но он сложный.

Открылась дверь. Мать Ханны оказалась высокой, стройной женщиной в кожаной куртке, она была старше Клаудии, но на первый взгляд это было неочевидно. Она производила впечатление энергичной, пышущей здоровьем женщины, как модель, рекламирующая витамины или йогурты.

– Джулия Рамси, приятно познакомиться, – запросто сказала она, как будто они случайно столкнулись на коктейльной вечеринке и она не могла вспомнить, встречались ли они прежде.

Форму она подписала быстро, ничего не говоря.

– Спасибо вам огромное. – Она перевела глаза с Клаудии к Мэри. – Правда, всем вам. Мы с Ханной очень благодарны вам за то, что вы делаете.

Клаудия наблюдала, как Мэри повела их по коридору. Через час процедура будет окончена, и поход Ханны в клинику останется в ее прошлом. Когда она подумает об этом, ей вспомнится ошибка юности, быстро, впрочем, исправленная. Весной она выпустится из плимутской школы. Дальнейшее – Йель или Дартмур, перспективы – корнями будет уходить в решение, принятое на Мерси-стрит. Для Ханны Р. все двери остались открытыми. Ее жизнь принадлежала только ей.

В ПОЛДЕНЬ КЛАУДИЯ ВЫШЛА ЗА СЭНДВИЧЕМ. Снаружи потемнело, собирались штормовые тучи. В половине первого уже горели уличные фонари.

Когда она возвращалась на Мерси-стрит, поднялся ветер. Стоя в укрытии здания, какая-то женщина пыталась закурить сигарету. Должно быть, ей было очень холодно в ее элегантной кожаной курточке. Не сразу, но Клаудия узнала в ней Джулию Рамси, мать Ханны. Ее сбила с толку сигарета, она никак не вязалась с витаминно-йогуртовым образом.

– Ну-ка. – Клаудия подошла к ней и повернулась спиной против ветра. – Давайте я вас закрою.

Джулия сделала еще одну попытку: чирк, тишина, затяжка.

– Есть, спасибо. Ой, боже, это вы. – Она посмотрела на сигарету в своей руке с таким видом, будто не совсем понимала, как она там оказалась. – Я вообще не курю. По правде, не выкурила ни одной за двадцать лет.

– Ничего страшного, – сказала Клаудия. Она ненавидела это выражение. Что оно вообще означало? Ничего, поэтому-то люди его и произносили, – безобидная заплатка для неловкой паузы. – У вас все в порядке?

– Бывало и лучше. Весь этот день какой-то… невероятный. – Джулия прикрыла глаза, словно эта тема причиняла ей боль. – Хочется просто разобраться с этим, и все.

– Ханна сказала то же самое. – Клаудия присмотрелась к ней. – Она милая девочка. Я была рада с ней познакомиться, несмотря на обстоятельства.

– Она хороший ребенок. – Джулия вяло улыбнулась. – Добрая, внимательная, круглая отличница. С ней никогда не было проблем. Если честно, я представить не могла такую ситуацию.

Мимо, грохоча двигателем, промчался мусоровоз.

Джулия сделала последнюю долгую затяжку.

– Три пыха. Больше мне и не надо. – Она бросила сигарету и наступила на нее каблуком. – У меня был один.

Клаудии понадобилась всего секунда, чтобы ухватить суть ее слов. В ее работе подобные признания были не редки. Каждая четвертая женщина в Америке в какой-то момент жизни делала аборт. Большинство из них, по-видимому, хранили этот секрет до конца своих дней.

– Это было сто лет назад, в колледже. – Джулия часто заморгала, глаза заслезились. – Я не сказала матери. Никому не сказала.

– А Ханне?

– Нет. – Казалось, вопрос ее удивил. – А вы что, сказали бы?

Клаудия призадумалась.

– Да, – ответила она, в конце концов. – Да, думаю, сказала бы.

Самое раннее его воспоминание было о матери. Должно быть, он был совсем маленький. Они были на кухне старого дома, она купала его в раковине. Искорка воспоминания, мимолетная, стробоскопическая: теплая вода льется на него словно благословение, а кожа касается прохладного фарфора.

Его мать была шлюхой по имени Одри; имени, которое его отец отказывался произносить.

После ее ухода отец с сыном перебрались в три комнатки над бильярдной. Когда отец уходил на работу в «Виргинского филина», мальчик на всю ночь оставался в квартире один. Он лежал без сна, думал о заряженном ружье в кухонном шкафу и ждал, когда кто-нибудь проберется в дом.

Его мать была шлюхой, потому что какая женщина может оставить собственного ребенка?

Ее светлые волосы, окунаясь в воду, темнели на концах.

Его отец поменял ночные смены на дневные и по вечерам уходил бродить. Виктор становился свидетелем взрослого поведения: пьянства и прелюбодеяния. Позже он осознал, что это извратило его, губительно сказалось на его личности.

Ему было девять, когда отец женился на Джуни Тибодо. Она не была добродетельной женщиной, чего, впрочем, следовало ожидать. Какая добродетельная женщина связалась бы с его отцом?

Джуни не была добродетельной, но она была доброй. Она подступалась к Виктору с осторожностью, словно он был бродячим котом, которого она собиралась приручить. Разумеется, он сопротивлялся. В комнатах над бильярдной он принимал ванну, когда хотел, то есть примерно никогда. Если он хотел есть, то варил себе сосиску. В доме Джуни – развалюхе с жестяной крышей посреди глуши – еда была по большей части та же, но только ели они ее все вместе и за столом. Там были и горчица, и кетчуп, и ломтики «Чудо-хлеба»[20], в которые сосиску можно было завернуть.

У Джуни был сын его возраста: зашуганный, мелкий мальчишка, который заикался, когда нервничал; давился согласными, столпившимися у него во рту. Рэнди родился маленьким, маленьким и остался; в целом это было не самое страшное из того, что могло случиться с ребенком, но в середине шестидесятых в государственной школе в северных Аппалачах этот факт послужил причиной самых гадких происшествий. Рэнди Тибодо – технически сводный брат Виктора – был коротышкой, и это был факт. Но макать его головой в унитаз – признанное и проверенное временем наказание за коротышковость – казалось излишним. Будучи самым крупным мальчишкой в классе, Виктор чувствовал, что на нем лежит определенная ответственность за поддержание порядка, как на младшем окружном шерифе. Когда голову его сводного брата окунули в унитаз, он не позволил ей там задержаться.

После того случая в туалете для мальчиков Рэнди не сказал «спасибо». Он благодарил Виктора молча, бессловесно, всю оставшуюся жизнь.

Джуни не была добродетельной, но Виктор питал к ней нежные чувства и расстроился, когда она умерла. Ее дни всегда начинались с пяти минут судорожного, надсадного кашля, который поднимал весь дом. Он был ее частью, как сдавленный смех, шероховатый голос и украшенный бисером портсигар, в котором лежали ее «Вирджиния слимс» с рекламы на обороте «Космо». Джуни хранила стопку старых выпусков в единственной ванной, что оказалось весьма на руку юному Виктору, который в одно горячечное подростковое лето дрочил на них дважды в день. Он был просто мальчишкой и ничего не знал о сексе. Без молоденьких потаскушек, похотливо глазевших со страниц «Космо», он и член свой вряд ли бы нашел.

Журналы учили, чего тебе положено хотеть.

Молодые потаскушки сопровождали его в тренировочном лагере, во Вьетнаме, на стоянках дальнобойщиков. Женщины с тех фотографий сейчас, наверное, уже бабушки, но об этом ему думать не хотелось. Спустя пятьдесят лет их юные тела и лица все еще оставались выжжены в его памяти; мысленном хранилище изображений, которые он запросто мог полистать, когда придет нужда.

Теперь же, когда он по ночам тянулся к члену, его мысли заполняли другие фотографии.

КОГДА «ЗАЛ ПОЗОРА» БЫЛ ДОДЕЛАН И ЗАПУЩЕН, он создал закрытую версию сайта только для себя. Он отобрал лучшие снимки и собрал из них слайд-шоу с плавными переходами.

Время от времени его внимание привлекала какая-нибудь конкретная девушка. В Сан-Диего была одна блондиночка с веснушками. Виктор придумал ей имя и полноценную биографию. Бонни было двадцать три, она работала воспитательницей в детском саду. Когда однажды на шоссе у нее сломалась машина, ее изнасиловал (белый) незнакомец. Она была в этом не виновата; Виктор знал это наверняка, поскольку представил это событие в мельчайших подробностях. Он воображал, как прижимает ее к себе и утешает, ласково, но твердо объясняя ей ее долг перед белой расой, и Бонни со слезами признает, что он прав. Лишь благодаря Виктору ее бесценный белый малыш оказывается спасен.

Надо сказать, что таких как Бонни там было мало. В основном в «Зале позора» были одни шлюхи.

Иногда это можно было определить по их виду: по волосам неестественных оттенков, татуировкам и вызывающему макияжу. Некоторые были жирные или откровенно уродливые. У одной в носу было настоящее кольцо. Виктор не представлял, какой мужчина захочет сношаться с подобным существом. Однако на деле большинству из них он бы засадил и сам.

Он наложил на слайд-шоу музыку.

Падшие женщины были повсюду, трахались направо и налево без единой мысли о последствиях. Зарождавшаяся вследствие этого бесценная жизнь была всего лишь неудобством, вопросом, который нужно уладить. За целую жизнь блядства самка могла убить умопомрачительное количество детей; по подсчетам Виктора – до шести в год. Разумеется, чтобы забеременеть шесть раз за год, трахаться нужно в колоссальных количествах. Судя по виду, этим большинство из них и занимались.

Они убивали своих детей, чтобы продолжать трахаться.

Он откинулся на стуле и наблюдал парад шлюх.

Он крутил слайд-шоу на повторе. Иногда засыпал под него. В свои шестьдесят он заново открыл для себя удовольствие дневного сна. Медленное ковыляние в сторону слюнявой старости было сродни возвращению к раннему детству.

Он видел неестественно яркие сны. Виктор винил в этом таблетки. Врач из Вирджинии прописал их для его простаты, которая все еще выполняла функции, которые должна выполнять простата, но раздулась так, что мочился он теперь по десять минут.

Ему снилось, что он видит у клиники свою мать. Он звал ее по имени – Одри! – но она его не слышала. Она уверенно шла к клинике, как модель на подиуме, а ветерок раздувал ее длинные волосы. Он бежал за ней во сне с колотящимся сердцем. Если Одри зайдет внутрь, его жизнь будет прервана. Он бежал, чтобы спастись.

ДЕНЬ, КАК И ВСЕ ПРЕДЫДУЩИЕ, ОН НАЧАЛ СТРАТЕГИЧЕСКИ. Встал с первыми лучами солнца и с чашкой кофе принялся сортировать новую партию фотографий. В Бостоне еще кружил снег. Энтони прислал три десятка фотографий женщин в зимних пуховиках.

Пуховики его удручали. Недальновидно было запускать «Зал позора» зимой. Тела женщин, если они у них были, различить было невозможно. Виктор подумал о женщинах из арабских стран, с головы до пят закутанных в ткани. Можно что угодно говорить о мусульманах, но в отличие от обычных людей они не питают иллюзий насчет человеческой натуры. С мужскими потребностями – Виктор знал это по долгому опыту – лучше не шутить. Если не хочешь, чтобы какой-нибудь озабоченный мужик начал распускать руки с твоей женой или дочерью, надо принимать меры. Крайней, но весьма эффективной мерой было завернуть ее в тряпки.

Можно что угодно говорить о мусульманах, но они знают, как управляться со своими женщинами.

Он уважал мусульманскую дисциплину. Но если бы мусульмане управляли миром, там бы глянуть было не на что. Без задниц, грудей и бедер, на которые можно было бы взглянуть, одинокие мужчины вроде Виктора так и умирали бы в одиночестве от неудовлетворенной похоти.

Он без сомнения уважал дисциплину. Но жить в подобном мире не хотел бы.

Стук в дверь. «Я собираюсь в Костко, – сказал Рэнди. – Где мой список?» Он был одет для вылазки в город, в куртку с бахромой из оленьей шкуры, которую Виктор называл про себя прикидом Дэниела Буна и которая обошлась Рэнди в шесть сотен – поразительная трата для такого скупердяя. Он так и остался коротышкой – метр шестьдесят в кепке, – но с годами он примирился со своим ростом. На блядки в Питтсбург он наряжался как франт, в длинный плащ и ковбойскую шляпу. Он был первоклассным механиком, умелым электриком и гораздо лучшим кровельщиком, чем Виктор. Он долгие годы приобретал все эти навыки, чтобы компенсировать свою внешность. Благодаря тому, что Рэнди оказался настолько хорош в самых разных вещах, легко было забыть о его коротышковости.

– На холодильнике, – сказал Виктор.

Его компьютер громко пиликнул.

Рэнди покосился на экран:

– Одна из твоих дамочек?

Заметив, сколько часов Виктор проводил за компьютером, Рэнди был убежден, что у него была насыщенная сексуальная жизнь с кучей виртуальных шлюшек под рукой. То, что компьютер мог служить для чего-то помимо просмотра порно, оставалось для Рэнди непроверенным слухом, в который он не особенно верил.

Виктор проигнорировал вопрос.

– Я позже собираюсь на выставку. Оставь свои права на столе.

– Так точно. Может, к лицу приложишь лед, м..? – спросил Рэнди. – А то опухло, как баскетбольный мяч.

Виктор снова переключил внимание на экран. Одна из девушек с длинными вьющимися волосами и одухотворенными карими глазами подавала большие надежды, но все впечатление рушил дутый пуховик, этот нелепый предмет женского гардероба. Виктору было недостаточно милого личика. Ему нужен был хотя бы намек на тело.

Он пересмотрел снимки в обратном порядке, пытаясь вообразить этих же женщин в сарафанах, в купальниках, в девственно-белом белье, но у него ничего не вышло.

Надо было подождать до лета.

Пуховики надо запретить законодательно. По крайней мере, для женщин.

Учитывая все это, фотографии из Бостона были сплошным разочарованием. Половина была вообще бесполезна. Несмотря на четкие инструкции, Энтони прислал пестрый набор черных, азиаток и латинок; женщин всех возможных оттенков желтого, бежевого и коричневого.

Звезд с неба Энтони не хватал.

Несчастный придурок вообще не уловил суть. Их стыдить не было абсолютно никаких причин. Лично Виктор вообще не имел ничего против абортов этих особей, но ему хватало ума не говорить об этом вслух. Его сержанты, все христиане, были нежными цветочками, хрупкими существами, выращенными на сказках и затягивающей вере в молитву.

Сам Виктор христианином не был. Его единственным богом была природа, слепая сила, управляющая вселенной. Природа гарантированно была непредвзята, безразлична к последствиям. Она не питала никакой особенной благосклонности ни к белым, ни к черным; не имела никаких личных интересов. В случае с природой молитвы были бесполезны. Апеллировать было не к кому. Белой расе надо было учиться самой постоять за себя.

Кризис был не абстрактной материей, а конкретной математической задачкой с четким решением. Катастрофы можно избежать, если незамедлительно принять меры. Если белая женщина примет вызов и исполнит свою роль.

На данный момент Виктор не видел к этому никаких предпосылок. Блаженное легкомыслие белых представительниц женского пола приводило его в бешенство. Виктор каждый день наблюдал в интернете, как они шлют друг другу «лолы» и селфи, тратят бесценные репродуктивные годы на всякую чушь.

Они десятилетиями бросали вызов природе и боролись со своим предназначением всеми возможными способами: глотали таблетки, обкалывались гормонами, засовывали в себя крошечные кусочки меди – что угодно, лишь бы не допустить имплантацию эмбриона. (Имплантацию! Именно это слово они использовали. Виктор прочел об этом в интернете.)

Подобная безнравственность поражала. Подобную безнравственность сложно было даже представить.

Но были и другие последствия. Подумайте о моче! Миллионы и миллионы женщин по всему миру были накачаны эстрогеном. Каждый раз, когда одна из них шла в туалет, в систему водоснабжения попадала очередная доза. К настоящему времени каждая капля воды на земле успела пройти через мочевой пузырь какой-то женщины, эта мысль не давала Виктору покоя каждый раз, когда он открывал кран. Сколько эстрогена он сам успел потребить за свою жизнь? Во всех уголках Америки скукоживались яйца. У мальчиков-подростков вырастали сиськи. Под угрозой было само мужское естество.

Белую женщину пьянила ее власть. Она держала в заложниках целую расу. Вмешательство было необходимо в интересах всего человечества. Это был вопрос выживания. Женское тело было природным ресурсом, как уголь или железо. Оно принадлежало миру.

На экране возникло сообщение.

LostObjects1977: как тебе фотографии?

Виктор настучал ответ двумя пальцами. Он так и не научился нормально печатать.

Excelsior11: Слишком много черненьких

Ответ Энтони прилетел мгновенно. Его сообщения были мгновенными в буквальном смысле. Прилетали со скоростью молнии.

LostObjects1977: а ты смотрел видео?? эта была белая

«Ну ради всего святого», – подумал Виктор. Как и все его поколение, Энтони чрезмерно восторгался технологиями, так дурел от всех этих прибамбасов, что вся их миссия летела коту под хвост.

Excelsior11: Видео?

LostObjects1977: вчера отправлял

Виктор вяло пролистал список входящих.

Excelsior11: Не вижу. Ты точно отправлял?

LostObjects1977: пересылаю еще раз

Виктору пришло в голову – и уже не в первый раз, – что у него имеются проблемы с личным составом. Ему нужны сержанты другого уровня.

ВЫСТАВКА ОТКРЫВАЛАСЬ В ДЕСЯТЬ УТРА. Когда разблокировали двери, Виктор стоял в очереди первым. Настроившись обойти толпу, он проторчал там сорок минут.

Выставка разрасталась с каждым годом: сотни стендов, тысячи видов оружия. В последние годы организаторы развернулись. Там были очки ночного видения, старинные мечи, огромный выбор шлемов и брони. Духовые ружья и электрошокеры, Гадсденовские флаги[21] и непальские ножи кукри, завораживающий стенд с дорогущими камерами слежения. Виктор ходил между рядами, не торопясь. По правде сказать, это был единственный вид шопинга, который приносил ему удовольствие. За свою бытность дальнобойщиком он побывал на оружейных ярмарках в тридцати штатах. К тому времени он уже несколько лет был трезвым, а для одинокого мужчины на американских шоссе существует не так уж много развлечений, не предполагающих участие рюмки.

Он медленно совершил обход периметра, собирая раздаточные материалы. Некоторых поставщиков он знал в лицо: реконструктор Гражданской войны с бакенбардами, необъятно толстый мужик, подозрительно задешево продающий нунчаки и сюрикены, молодой скинхед с обширным ассортиментом ножей.

Он остановился посмотреть на очки ночного видения и услышал шум позади, низкое электрическое гудение. Он обернулся и увидел Лютера Кросса в его инвалидном кресле.

– Господи Иисусе, Виктор! Что у тебя с лицом?

– Зуб дает просраться.

Лютер осклабился.

– Могу выдернуть, если хочешь. Раз плюнуть.

– И не надейся, – ответил Виктор.

Они были знакомы со старших классов. Лютер был на пару лет старше и раньше Виктора отправился во Вьетнам, где и оставил свои ноги. С тех пор он рассекал по городу в кресле с электроприводом: волосы забраны в хвостик, одеяло на коленях прикрывает отсутствующие части.

Лютер окинул его взглядом с головы до ног.

– Ты как, дружище? Еще водишь?

– Не, на пенсию вышел прошлой осенью. – Виктор тщательно подбирал слова. Лютер Кросс был тот еще балабол. Сказать ему что-то – все равно что в небе написать.

– На пенсию? – поразился Лютер. – А что стряслось?

– Да ничего, – раздраженно ответил Виктор. – Время пришло, вот и все.

В каком-то смысле, наверное, так оно и было, хотя то, что он не прошел проверку зрения, тоже сыграло свою роль. Его старый начальник мог бы закрыть на это глаза, но новый управляющий оказался душным малым, который всегда играет по правилам. Вас остановили с истекшими правами, и я теперь из-за этого по уши в дерьме. Он сдал свой грузовик и ушел по тихой. Удалился в свою хижину в долине и принялся ждать, когда мир сгинет в огне.

– Я слышал, ты продаешь генератор, – сказал он.

– Дас-с, сэр, – ответил Лютер.

– У меня запасной полетел. Я бы взглянул.

– Да не вопрос. Заезжай ко мне и посмотри.

Виктор продолжил обход. Он не искал на выставке ничего конкретного. У него в полуподвале и так уже было больше оружия, чем надо, и больше патронов, чем он успел бы израсходовать за целую жизнь в мире на пороге катастрофы. Строго говоря, ему не нужна была ни одна вещь до тех пор, пока она не появлялась перед ним из ниоткуда. Он всегда находил то самое, когда вообще ничего не искал. Именно так он собрал большую часть своего арсенала – благодаря череде удачных случайностей.

Покупать оружие было все равно что влюбляться.

Он прошел мимо стола с дамскими ружьями, пистолетами и револьверами лавандового и розового оттенков. Молодой парень с прыщавым лицом и печальным намеком на усы изучал товар, словно состоял в тесных отношениях с женщиной, которой мог бы прийтись по вкусу подобный подарок. Виктор всю свою жизнь искал такую женщину и давно пришел к выводу, что подобных не существует в природе. А если и существует, едва ли этот парень смог бы раздобыть себе такую.

Он остановился, чтобы рассмотреть стенд с арбалетами.

Девяносто девять процентов посетителей, как обычно, составляли мужчины. Среди продавцов было то же самое, если не считать парочку пероксидных блондинок, нанятых стоять в некоторых палатках в примитивной попытке повысить трафик озабоченных самцов. Эта тактика сработала. Виктор и сам попадался на этом, но только один раз. Он попытался завести разговор о товаре и оказался глубоко разочарован. Девчонка ничего не смыслила в оружии.

Он остановился у стола знакомого парня, торгаша по имени Уэйн Хольц.

– Виктор, дружище. Как ты?

Виктор дал вопросу кануть в никуда. Ему никогда особенно не давался обмен любезностями.

– Приехал за чем-то конкретным?

– Просто смотрю, – сказал он. Вообще-то, его внимание как раз привлек конкретный предмет, стреляный «Ругер-мини» четырнадцатого калибра в идеальном состоянии. Ну, а почему бы и нет? Как раз на такой случай у него под рубашкой висела потайная сумка, которую он купил в интернете и которая на тот момент была полна стодолларовых купюр.

– Сколько за этот? – спросил он.

– Четыреста пятьдесят, – ответил Уэйн. – Но могу отдать за четыре сотни.

Уэйн Хольц был кретином. Новый такой ушел бы за тысячу. Виктору не нужен был еще один самозарядный карабин, у него в арсенале таких имелось шесть штук. Но конституционно он просто не мог упустить такую сделку.

– Продано, – сказал он.

Уэйн пошарил под столом и протянул ему анкету.

– Для проверки. – Он вытащил из-за уха карандаш и протянул Виктору.

Тот достал бумажник и выложил на стол пенсильванские водительские права. Уэйн знал о его ситуации. Они уже делали дела вместе.

Уэйн изучил права.

– А как вообще правильно? Ти-боу-ду?

– Ти-бо-до, – сказал Виктор.

Сощурясь, он вписал в анкету адрес Рэнди, дату его рождения и номер социального страхования – он уже много лет помнил эту информацию наизусть. Читать анкету было сложно: шрифт был крупный, но буквы казались какими-то волнистыми. Пока писал, он почувствовал за спиной чье-то присутствие. Обернувшись, увидел вооруженного черного мужчину.

В ушах зазвенел сигнал тревоги.

Чувак оказался пенсильванским копом: форма аккуратно выглажена, бритая голова блестит. Виктор в ту же секунду инстинктивно произвел некоторые подсчеты. Он автоматически делал так всякий раз, когда поблизости оказывался коп. Конкретно этот – Л. Вашингтон, судя по нашивке, – был выше Виктора, лет на тридцать моложе и сложен, как кирпичный уличный сортир. Табельный пистолет лежал в кобуре у его бедра.

– Здарова, дружище, – сказал Уэйн, пожимая копу руку. – На службе?

Его панибратский тон удивил Виктора. Он никогда бы не подумал, что Уэйн может водить дружбу с копом, и уж тем более – с черным.

– Только через час. – Коп склонился над прилавком. – Пока что я просто покупатель.

Виктор склонил голову пониже и продолжил писать. Тонкий ручеек пота лизнул ему спину. Права Рэнди лежали прямо на виду, в двадцати сантиметрах от руки копа.

– Вижу, продажи идут, – сказал коп Уэйну. Он взял «Ругер» со стола и на секунду прижал к плечу. – Хорошее оружие.

У Виктора уже взмокла вся спина.

Коп вернул «Ругер» Уэйну, а затем заметил права на столе.

– А это что?

Уэйн резко встрепенулся.

– Да я недавно проверял одного парня, и этот дурень забыл свои права.

Виктор нехотя изумился. Он уже записал Уэйна в туго соображающего пустозвона. Кто бы знал, что он умеет соображать на ходу.

Коп сунул права в карман.

– На входе есть пункт с забытыми вещами. Занесу за тебя.

– Спасибо, – ответил Уэйн.

Когда коп отошел от стола, Уэйн встретился с Виктором взглядом.

– Господи, Виктор, чуть не попались.

– Да, прости. – Виктор был слегка напуган. Он с тоской поглядел на «Ругер». – Он уже ушел. Можешь быстренько все проверить? Я записал все номера.

Уэйн запаниковал.

– Виктор, дружище, если меня на таком поймают, я могу потерять лицензию.

– Да господи ты боже мой, – сказал Виктор.

В эту секунду затрещала система оповещения и прозвучало объявление: Рэнди Тибодо, пожалуйста, подойдите в пункт забытых вещей. Рэнди Тибодо.

Виктор буквально почувствовал, как его лицо вспыхнуло красным. «Оно того не стоит», – подумал он. Не хватало еще, чтобы ему влепили обвинение за хранение оружия.

Он очень хотел тот «Ругер».

– Мне надо выдвигаться, – сказал он.

ДОМОЙ ОН ЕХАЛ В ДУРНОМ РАСПОЛОЖЕНИИ ДУХА, думал о «Ругере». Думал об Л. Вашингтоне – вооруженном черном мужчине, которого бессмертное государство вооружило всей полнотой власти. Думал о том, что скажет Рэнди, когда тот попросит назад свои права.

Он старался найти во всей этой ситуации плюсы. Все же поездка оказалась не совсем бесполезной. На парковке какой-то малый за наличку продал ему винтовку Мосина в идеальном состоянии. В Пенсильвании проверять документы были обязаны только зарегистрированные предприниматели.

Этот закон был безнадежной ошибкой. Разумеется, он сильно усложнял Виктору жизнь. Ему приходилось охотиться в неудобное время, чтобы не наткруться на егерей. Он избегал оружейных магазинов и был вынужден закупаться только на выставках. Когда ему удавалось сговориться о выгодной сделке, он всегда предъявлял водительское удостоверение Рэнди; именно его номер соцстрахования продавец вбивал в базу данных ФБР. Тот факт, что его сводный брат не отличит дуло от курка, в глазах закона не играло никакой роли. Рэнди мог покупать себе все, что пожелает: за исключением одного эпизода вождения в нетрезвом виде шестилетней давности никакой криминальной истории у него не было. Для Виктора – завзятого охотника, военного снайпера и знатока всех постулатов безопасного обращения с оружием – подобная несправедливость была возмутительна. Он был лучшим стрелком из всех, кого ему доводилось знать, не считая одного сослуживца из Кентукки – парня, который вырос с ружьем в руках, в тех местах, где мужчины, неспособные охотиться, уже давно вымерли.

Несправедливость была просто невыносима. Подобно всем его столкновениям с государственной системой, она ввергала его в слепую ярость.

Бюрократия его поимела. Жалкие правила коррумпированного и незаконного федерального правительства.

Его поимела – и продолжает иметь – Барб Вэнс.

ОНИ ПОЗНАКОМИЛИСЬ ЛЕТОМ, ЧЕРЕЗ НЕСКОЛЬКО ЛЕТ ПОСЛЕ ТОГО как он вернулся из Вьетнама. Она работала барменшей в отеле для коммерсантов: ей уже исполнилось достаточно лет, чтобы разливать напитки, но совсем недавно. Рыжеволосая лисичка с веснушками по всему телу и сиськами школьницы, которые исчезали, когда она ложилась на спину. Она ругалась, как матрос, и поначалу Виктору это нравилось. Ее брань заводила его, вызывая нестерпимое желание тут же преподать ей урок.

Как-то ночью она без всякой на то причины, или по крайней мере так тогда казалось, натравила на него полицию. Была пятница, конец мая, начало праздничных выходных в честь Дня памяти. Они с Барб пошли выпить, а потом завалились к ней, чтобы потрахаться. Сразу после они, по обыкновению, начали скандалить. Если они не трахались и не скандалили, значит, они только что потрахались и вот-вот должны были начать скандалить, или же только что поскандалили и собирались потрахаться.

В ту ночь, как и в большинство других, череда секса и скандалов пошла на новый круг.

Ссора была жаркая, но у них случались и похуже. Когда Виктор поднял на нее руку, он не хотел причинить ей боль, объяснял он местному копу. Барб была настоящей фурией. Он всего лишь защищался.

Коп отказался принять его аргументы. Виктора увели в наручниках. Из-за праздников районный суд был закрыт до следующего вторника. Четыре ночи он провел за решеткой безо всякой на то причины, или по крайней мере так тогда казалось. Пока он сидел за решеткой, Барб сходила на прием к врачу в Питтсбурге. В тот день, когда она убила его ребенка, он даже не знал, что она была беременна.

Он бы вообще ничего не узнал, если бы не ее сестра, которая отвозила ее на прием. Когда она рассказала ему, Виктор сразу понял, что это правда. Все совпадало: когда Барб натравила на него копов, она уже была записана в клинику в Питтсбурге. Она специально втянула его в скандал, а потом упрятала за решетку, чтобы он не мог ей помешать.

Когда в ту ночь Барб вышла из отеля, он поджидал ее на парковке. Как ты могла? Что тебе сделал этот ребенок?

К его изумлению, она не заплакала, не извинилась.

О, Виктор. Она говорила так, будто его вопрос ее позабавил, и отвечала устало, словно это он был ребенком, который говорит глупости. А что мне было делать?

Не на такую реакцию он рассчитывал. В ней не было ни печали, ни раскаяния за ее поступок.

(Если бы она подошла к нему, если бы дотронулась до него. Мне так жаль, Виктор. Прости меня, Виктор. Если бы она проронила хоть одну слезинку.)

Я бы женился на тебе, – сказал он.

Да кто выйдет за такого больного ублюдка?

Было очень поздно, на парковке не было ни души. Убить ее голыми руками было бы так просто, это было бы самой естественной вещью на свете. При всей ее дерзости, она была тощей и маленькой. Он бы удавил ее за пару минут.

Но он пошел более сложным и расчетливым путем. Он выждал. Никому не понять, чего ему это стоило, какой нечеловеческой выдержки.

Его отправили в тюрьму, в исправительную колонию в округе Эри, в жопе мира. Судья дал ему семь лет. Поскольку помещение было жилым, ему предъявили обвинение в поджоге первой степени. Не важно, что Барб даже не было дома, когда он сгорел; что она в это время носилась по городу и смотрела салюты с новым приятелем, который теперь ее трахал. По чистой случайности Виктор поджег дом во время другого патриотического праздника. Он выбрал время бессознательно, а быть может, и нет. Совпадение казалось многозначительным. Он еще много лет пытался понять его смысл.

В тюрьме его нашел бог. Это единственная часть истории, которой он немного стыдится: своей внушаемости, легковерному подчинению фантазиям. Тюремный капеллан подловил его в момент слабости. Какое-то время спустя Виктор пришел в себя, но тогда все это казалось ему реальным. Он отчаянно хотел верить.

Поначалу он упирался. До этого у них с богом не было опыта отношений. Они вращались в разных кругах, общих знакомых у них не было, а Виктор не имел привычки открывать незнакомцам. В большом мире он бы бежал от милости; умер бы, пытаясь. Но в тюрьме бежать было некуда.

Зачем он был нужен богу? Зачем ему вообще кто-то нужен? Он жил, как домашний скот в крошечном закутке. Каждое утро он гадил в бетонный нужник, в полуметре от места, где прикладывал голову. Не было ни одной божьей заповеди, которой бы он не нарушил. В Сайгоне он заплатил девице, которая подарила ему триппер. Он прелюбодействовал с Барб, когда та была беременна его ребенком.

Его непродолжительное, истерическое обращение в веру не дало никаких негативных последствий, но дало одно позитивное: с подачи капеллана он начал рисовать. В то время сюжет у него был один – ребенок, которого у него отняла Барб Вэнс, его кроха сын (он был уверен, что это был сын), забитый в утробе.

Он отсидел весь срок. Комиссия по досрочному освобождению отказалась взглянуть на ситуацию с его стороны. Осужденный не демонстрирует раскаяния.

Для Виктора это было высшим оскорблением. Барб Вэнс убила его ребенка, чтобы продолжить трахаться. Это Барб Вэнс не демонстрировала никакого раскаяния.

Несправедливость была невыносима. Это действительно было больше, чем он мог стерпеть.

Виктор сожалел о потерянном времени, о навсегда ушедших семи годах его молодости, но он не жалел о том, что сделал. Выйдя из тюрьмы, он стал сильнее, больше во всех смыслах. Они его не сломали. Они лишь укрепили его решимость.

Ему было тридцать три, возраст мифического Иисуса. За работу дальнобойщика хорошо платили, и впервые в его взрослой жизни рядом не было ни сержанта, выкрикивающего приказы, ни стоящего над душой начальника смены, ни надзирателя с его подколами. Он не стал ничего скрывать в анкете, но управляющему было плевать на его судимость. До тех пор пока грузы прибывали вовремя, никого не волновало, кто их доставлял.

В дороге он думал о Барб Вэнс. Сначала он пытался ее отыскать, но это оказалось невозможно. После пожара она переехала на юг, в Мэриленд или Вирджинию, там она вышла замуж, развелась, вышла замуж и развелась. Она меняла имена, становилась разными женщинами. Виктор видел в этом наивысшую несправедливость. Барб получила несколько жизней, в то время как он мог быть только собой.

Приговоренный пожизненно быть Виктором Прайном.

Он не знал, что бы сделал, если бы все-таки ее нашел.

В конце концов, несправедливость оказалась выносима. Он вытерпел ее, но и только. «Со временем станет легче», – говорил ему капеллан, но это оказалось неправдой. Когда Виктор умрет, лет через пять или десять, получится так, будто он никогда и не существовал. В мире ничего от него не останется.

Барб Вэнс стерла его одной левой. Через пару коротких лет он будет вымаран из истории человечества, его род оборвется. Виктор Прайн исчезнет без следа.

ОН МЕЧТАЛ О ЖЕНЩИНАХ ДНЕМ И НОЧЬЮ.

Он смотрел парад шлюх на бесконечном повторе. Убийство нерожденного ребенка – это не только убийство, это еще и кража. Всегда была еще одна невидимая жертва – мужчина, лишенный потомства. Самка, пытающаяся взять власть в свои руки, представляет собой извращение естественного порядка вещей. На короткий и очень страшный период времени она получает абсолютный контроль над наследием мужчины. Она может держать продолжение его рода в заложниках из-за глупости, развратности, лени или злобы. Их поместили на землю для единственной цели, единственной возвышенной цели. Но Барбы Вэнс этого мира упрямо и извращенно отказывались играть свою роль.

К подобным особям он относился так же, как и к хиппи, этим волосатым нытикам, которые жгли свои призывные повестки, в то время как он готов был отдать свою жизнь. Женщины, отказывающиеся быть женщинами, были ничуть не лучше, а намного хуже мужчин, отказывающихся быть мужчинами.

Женщина, убившая своего ребенка, была скверной. Она совершила зверство, худшее преступление против природы. В лучшем случае она была непоправимо больна, деформирована каким-то страшным психическим отклонением. Если бы вы увидели, как собака пожирает собственных щенков, вас бы это ужаснуло. Вы бы сделали что угодно, лишь бы эта болезнь не распространилась.

Чтобы защитить здоровье всей стаи, вы бы пристрелили суку.

Лейдан Б. было двадцать шесть, она приехала из южного Судана через Эфиопию. Ее имя, объяснила она Клаудии, означает «здоровая». Ее мать умерла практически сразу же после родов, успев лишь дать ей это имя.

– Мы уже опоздали. – Мэри Фэйи отдала Клаудии результаты УЗИ. – Двадцать четыре недели и три дня. Чуть-чуть не успела.

– Четыре дня! – У пациентки был примечательный голос, низкий и глубокий, слишком внушительный для крошечной комнаты. – Если бы я пришла четыре дня назад, никаких проблем, так?

Глаза у нее были красные от слез. Клаудия подтолкнула к ней коробку с бумажными салфетками.

– В Массачусетсе очень четкий закон, – сказала она. – Сделать аборт можно до двадцати четырех недель.

– Да, но четыре дня? – Лейдан утопала в дутой желтой куртке, которую ей выдали в церкви. Она не то что никогда не носила, но и не знала, что такая одежда существует, пока не приехала в Бостон. – Какая разница, это же всего четыре дня?

Это был справедливый вопрос. С точки зрения морали в законе не было никакой логики. В понедельник аборт сделать можно. В четверг – это преступление.

– Мне очень жаль, но у нас нет выбора. Это закон. – Клаудия уже говорила эти слова прежде и скажет еще. Она ненавидела эту часть своей работы, страшилась этих моментов сильнее всего.

Лейдан издала низкий гортанный звук, стон, превратившийся во всхлип.

– И что мне теперь делать?

– Мы можем это обсудить, – сказала Клаудия, чувствуя, как стучит сердце. – Но сначала я бы хотела понять, почему вы так долго тянули? У вас были сомнения насчет аборта? Вы уверены, что точно этого хотите?

– Никаких сомнений, – твердо ответила Лейдан. – Никакого ребенка. Я знаю, что это невозможно.

Она объяснила, что у нее уже есть ребенок: шести лет, родился еще там, когда у нее был муж. Мальчик был ее сердцем и душой, но жизнь с ним стала сложнее. Когда ты сама по себе, ты можешь жить где угодно и спать где угодно; ты можешь делать самую грязную работу, вроде уборки на станциях метро; ты можешь работать сутками напролет, потому что никаких других обязательств у тебя нет.

– С одним ребенком и так сложно, – сказала она Клаудии. – А с двумя просто невозможно.

Когда Клаудия спросила об отце ребенка, Лейдан презрительно отмахнулась.

– Ди его зовут. Он просто мальчишка.

На самом деле ему было столько же лет, сколько и ей; просто выглядел он моложе. «Кто родился в Америке, тот моложе», – сказала Лейдан.

Тем утром на просьбу охранника вытащить все из карманов Ди спросил: «Зачем?»

Ди хорошо ладил с ее мальчиком, но это не значит, что она теперь и с ним должна завести ребенка. Кем он работает? Откуда берет деньги? Ди отказывался надевать униформу, чтобы работать в «Бургер Кинге». Он кончит в тюрьме или в могиле, как ее муж, и ей что останется?

– Похоже, что вы точно все решили, – сказала Клаудия. – По поводу аборта. Но почему вы тогда так долго ждали?

– Я не ждала! – закричала Лейдан так громко, что ее, наверное, услышали и в приемной. – Я звонила насчет записи три месяца назад. Меня внесли в список. Сказали, что перезвонят. Ну, я ждала, ждала, но мне так никто и не перезвонил. Я позвонила еще раз, и мне сказали: ладно, но сначала нужна консультация. А потом на аборт нужна еще одна запись.

– Подождите, что? – Клаудия никак не могла разобраться в услышанном. – Кто вам такое сказал?

– Консультант. Кэти ее звали. Она разговаривала со мной по телефону. – Лейдан, похоже, была в замешательстве. – Она что-то напутала?

«О нет, опять, – подумала Клаудия. – Только не это».

НЕСКОЛЬКО ЛЕТ НАЗАД В РАЙОНЕ ФЕНУЭЙ в трех километрах от Мерси-стрит открылась клиника. Как Клаудия потом узнала, «клиникой» назвать это место было нельзя, потому что никаких медицинских услуг там не оказывали. «Сеть женского здоровья» представляла собой центр кризисной беременности под управлением некоммерческой организации из Оклахомы «Проект «Полная семья». Она существовала ради единственной цели: обманом не дать женщинам сделать аборт. Там занимались мошенничеством.

Схема была простая. Когда женщина звонила, чтобы записаться на аборт, ее соединяли с одной из миленьких молодых консультанш, набранных из христианского колледжа на Среднем Западе. Ей назначали прием и делали УЗИ, причем снимок обрабатывали так, чтобы зародыш выглядел как полностью доношенный малыш – очаровательный пухлый пупс. После УЗИ следовала продолжительная беседа: агрессивное коммерческое предложение от христианского агентства по усыновлению. Если пациентка все же настаивала на аборте, ей предлагали прийти на вторую консультацию, которую потом отменяли и переназначали по несколько раз. К тому моменту, когда женщина понимала, что происходит, для аборта, как правило, было уже поздно. Это была не случайность. Таков был замысел.

Когда липовая клиника только открылась, Клаудия и Мэри отправились туда на разведку. Пройдя через главный вход, они испытали какое-то сюрреалистическое ощущение. «Проект «Полная семья» не пожалел ни денег, ни усилий на то, чтобы в точности воссоздать их рабочее пространство: те же растения в горшках, те же уютные кресла, зачитанные журналы на те же самые безобидные темы: кулинария, путешествия, дизайн. (Все едят. Все любят закаты. У всех есть диван.) Вывеска снаружи тех же цветов: голубого и солнечного желтого. Даже шрифт – округлый гротеск – один в один.

Для неискушенного глаза общее впечатление было весьма убедительным. Наметанный глаз сразу видел, что все не так. Там не было ни металлодетектора, ни камер, ни даже охраны. В настоящей клинике такие меры идут по умолчанию. В настоящей клинике сотрудники боятся.

А еще там были игрушки. Приемная скорее напоминала детский сад или комнату ожидания у кабинета педиатра. В одном углу стоял игрушечный верстак «Фишер-прайс» и гоночный трек для машинок, а в другом – миниатюрная кухонька с игрушечной плитой и мойкой. Игрушки для девочек, игрушки для мальчиков.

Постановка была поразительно продуманная, и, насколько Клаудия знала, иногда она срабатывала. Ее жертвами обычно становились бедные и молодые. Некоторые, как Лейдан, недавно приехали в страну. Ханны Рамси – богатые белые девочки, мечущиеся между Йелем и Дартмутом, редко попадались на эту уловку.

Липовая клиника проработала почти год, пока «Проект «Полная семья» тихонько не свернулся: его основатель угодил в скандал с переписками сексуального характера и с позором сложил полномочия. Здание в Фенуэйе несколько месяцев простояло пустым, а потом там открылась парикмахерская «Аведа». Клаудия несколько лет не вспоминала об этой липовой клинике, а теперь, судя по всему, где-то открыл двери еще один центр кризисной беременности.

ЛЕЙДАН НЕ МОГЛА В ЭТО ПОВЕРИТЬ.

– Но это же дикость! – сказала она, когда Клаудия все ей объяснила. – Зачем им так обманывать людей?

– В основном по религиозным сображениям. Они полагают, что на их стороне бог.

Лейдан сказала, что этот аргумент ей знаком. Все, что ее когда-либо заставляли делать, объяснялось тем, что так сказал бог.

Клаудию поразило ее самообладание. Для беременной, которая двенадцать часов ничего не ела и была обманом вынуждена сохранить ребенка, которого не хотела, она была удивительно спокойна. «Если бы она мне врезала, – подумала Клаудия, – я бы ее поняла».

Лейдан наклонилась и положила голову на стол Клаудии. «Я так хочу есть», – простонала она. Ее волосы были заплетены в мелкие косички, каждая тоньше карандаша, и блестели от масла для волос с запахом апельсина.

Клаудия залезла в ящик стола и протянула ей батончик с мюсли.

– Я чувствую себя такой дурой, – жуя, сказала Лейдан. – Надо было понять, что все слишком затянулось.

– Вы не дура. Вашей вины тут нет. – Клаудия дала ей еще один батончик. Первый она уничтожила в три укуса.

– Эта девушка-консультант была такая милая, – сказала Лейдан. – Кэти ее звали. Она даже дала мне свой мобильный номер. Сказала, я могу звонить ей в любое время.

– А у вас остался этот номер?

Лейдан достала телефон из кармана и провела пальцем по экрану. Пока она называла цифры, Клаудия записывала их на настольном календаре, который им каждый год дарил представитель фирмы медицинского оборудования.

– Так что мне теперь делать? – спросила Лейдан.

Это был единственный вопрос, имеющий значение.

Клаудия объяснила, что в некоторых штатах закон другой. В Вирджинии аборты разрешены до двадцать пятой недели.

– Ну что ж, тогда я поехала в Вирджинию.

Лейдан поднялась и осторожно потянула поясницу, словно готовясь поднять что-то тяжелое.

– А где Вирджиния? – спросила она.

КЛАУДИЯ ПРОВЕЛА НА ТЕЛЕФОНЕ ВЕСЬ ОБЕДЕННЫЙ ПЕРЕРЫВ. Потребовалось приложить немало усилий и обменяться парочкой разгоряченных фраз с администраторами, но в конце концов ей удалось договориться о срочной записи в женской клинике в виргинской Александрии. Аборт там будет стоить две тысячи долларов – втрое дороже, чем на Мерси-стрит. Лейдан заплатит половину. Массачусетский «Благотворительный фонд репродуктивного выбора» покроет остаток и билеты на автобус до Александрии и обратно.

Разобравшись с организационными вопросами, Клаудия сделала еще два звонка. Один – Лейдан, а второй – по номеру, который она записала на настольном календаре. Она не знала, что собирается сказать администратору липовой клиники. Ей нужна была информация. В крайнем случае, хотя бы название.

После двух гудков звонок ушел на автоответчик. Молодой женский голос, сам солнечный свет: Привет! Вы позвонили Кэти из клиники «Женский выбор» в Бостоне. Сейчас я не могу ответить на ваш звонок. Оставьте сообщение, и я перезвоню вам при первой возможности. Хорошего дня!

Клаудию так и подмывало оставить сообщение. Желание было почти нестерпимое. Кэти, это Лейдан. Угадайте, что? Я все еще беременна. Проконсультируйте меня!

В конце концов она положила трубку, ничего не сказав. Она получила, что хотела. У нее было название.

«Женский выбор». Название было дано с расчетом сбить с толку. Клиника на Мерси-стрит называлась «Выбор женщины». В нескольких километрах к западу, в Бруклайне, был Центр женского здоровья «Выбор». На другом берегу реки, в Кембридже, был «Женский центр репродуктивной свободы».

Клаудия вызвала к жизни неповоротливый рабочий компьютер, которым почти не пользовались. Поисковый запрос «женский выбор бостон» привел ее на гладко причесанный сайт:

ЖЕНСКИЙ ВЫБОР

Бесплатные тесты на беременность

Ультразвуковые исследования на новейшем оборудовании

Индивидуальный подбор альтернатив

Внимательный подход, ориентированный на нужды пациенток

Клаудия полазила по сайту. Больше там особо ничего и не было, только основная страница и фотографии улыбающихся молодых женщин, притворяющихся беременными. Страница вполне ожидаемо была сделана так, чтобы в точности повторять сайт клиники на Мерси-стрит. Кто угодно поверил бы.

Клаудия почувствовала пульсацию где-то за левым глазом, первое предвестие головной боли – может, ПМС, а может, и нет. Ее цикл был непредсказуем. Даже спустя тридцать лет после ее подростковых заигрываний с недоеданием месячные все еще приходили неохотно, по своему собственному загадочному расписанию – то два раза в месяц, то ни одного. В этом заключалась основная, неоспоримая правда о жизни женщины: все, что когда-либо с тобой происходило, неизменно происходило в одних и тех же декорациях; нескончаемый спектакль скачущих гормонов. Каждый месяц, каждый благословенный год появлялись вопросы, требующие внимания; симптомы, требующие лечения, и выделения, требующие впитывающих средств.

Мэри отрывисто постучала по дверному откосу.

– Как прошло с Лейдан?

– Прошло, – ответила Клаудия. – В «Женском благополучии» все под завязку, но ее готовы принять завтра в «Женском здоровье».

– Боже, храни «Женское здоровье»! А она сможет туда добраться?

– Автобус в полночь. Я заставила Фонд репродуктивного выбора раскошелиться.

– Они еще существуют?

– Судя по всему. – Клаудия почувствовала, как на нее внезапно навалилась усталость. – Ей, конечно, ехать восемь часов на автобусе, но у нее шестилетний сын, две работы, ни больничных, ни семьи, ни детского пособия. Так что доберется, сама понимаешь.

– Боже, – сказала Мэри. – Но почему она так долго тянула?

– Она не тянула. Она несколько месяцев пыталась записаться на прием. – Клаудия развернула монитор экраном к Мэри. – К ним.

Мэри нахмурила брови. Ей хватило ровно десяти секунд.

– О господи, – сказала она. – Только не это опять.

– Эти на Шомут-авеню. Не могу сказать, как давно они открылись.

– Как она их нашла? – спросила Мэри, присев на край стола. – В смысле, почему сразу к нам не пришла?

– А как все всё находят? – Клаудия набрала в поисковике «аборт бостон», как, скорее всего, поступила и Лейдан, как поступила бы любая женщина в городе, узнав о нежелательной беременности.

Поиск занял две секунды. Первая ссылка вела на сайт Мерси-стрит, а вторая на тот, куда только что заходила Клаудия – на главную страницу фиктивной клиники «Выбор женщины». Мошенники явно понимали в программировании. По крайней мере, они достаточно знали о поисковой оптимизации, чтобы их сайт можно было легко найти.

Остальные результаты были ожидаемы. Клаудия пробежалась глазами по знакомым названиям: ссылкам на сайты больниц, настоящих частных клиник, многочисленных известных частных практик в Кембридже, Бруклайне, Арлингтоне и Ньютоне. Она уже собиралась закрыть браузер, когда заметила ссылку в самом низу страницы:

Она кликнула.

Ссылка открывалась очень долго. Загрузившаяся страница выглядела явно самодельно. По центру экрана располагалась узорчатая рамочка – неловкий клип-арт из девяностых, времен неуклюжей зари веб-дизайна. Наверху страницы был заголовок рукописным шрифтом с завитушками:

Зал позора

Она кликнула по ссылке.

Медленно, пиксель за пикселем, в рамке появилось лицо. Молодая блондинка с хвостиком. Она была в бейсболке и наушниках, взгляд направлен в сторону от камеры.

– Мэри, глянь.

Они завороженно смотрели, как изображение рассыпалось обратно на пиксели и на его месте возникло другое. Еще одна женщина, но старше и рыжая. Она тоже не смотрела в камеру – явно не догадывалась, что ее фотографируют.

– Это что за хрень? – сказала Мэри.

Они молча вопросительно наблюдали, как одно изображение превращалось в другое. Неотредактированные снимки, слегка смазанные. Все фотографии были сделаны на улице, в разных местах: на людной городской улице, на парковке торгового центра. На одних были лица крупным планом, на других виднелся фон: припаркованные автомобили, пальмы, золотые арки «Макдоналдса» вдалеке.

– Что это за дичь? – сказала Мэри.

– Клиники, – ответила Клаудия. – Все эти женщины – пациентки.

Очередная блондинка на экране растворилась, превратившись в брюнетку в солнечных очках. У нее над плечом в некотором отдалении виднелась часть дорожного указателя, крошечные буквы едва читались: МЕРСИ-.

– Мэри, – сказала Клаудия. – Это же мы.

КОГДА КЛАУДИЯ ВЫШЛА С РАБОТЫ, БЫЛО УЖЕ ТЕМНО, шел мелкий снег. За левым глазом все еще пульсировало. Они с Мэри провели вторую половину дня на безумном сайте, пытаясь определить, какие из этих женщин были пациентками Мерси-стрит. Сделать это было непросто. В среднем за неделю Мэри проводила сотни процедур: аборты, мазки, спирали, анализы на ЗППП. В итоге они смогли определить девятерых. Все посещали клинику в течение последних пяти месяцев.

Клаудия остановилась у дверей клиники, присмотревшись к расположению видеокамер. Одна была направлена на Мерси-стрит, на участок тротуара, где обычно собирались протестующие, вторая – прямо на вход. Пациентка, пришедшая в клинику, должна была пройти мимо обеих. Если им повезет, кто бы ни делал эти фотографии, окажется на записи.

Она перешла улицу, глядя через плечо. Двое пешеходов на углу ждали, когда загорится зеленый. Парень в тайтсах стоял с велосипедом у обочины, оперевшись ногой на бордюр. Мужчина в фартуке курил перед кафешкой с дим-самами. Все они уткнулись в телефоны.

В каждый отдельно взятый момент времени у всего Бостона в кармане лежал мобильный телефон.

Это мог быть кто угодно.

НИ О КАКОМ СНЕ В ТУ НОЧЬ НЕ МОГЛО БЫТЬ И РЕЧИ. Когда Клаудия закрывала глаза, она видела толпу на Мерси-стрит, идущих на прием пациенток, протестующих с транспарантами. Безликий мужчина притаился у входа с телефоном наготове. Он был повсюду и нигде. Может быть – даже вполне возможно, – что она сама его видела.

В полночь она встала и включила телевизор. Она прощелкала реалити-шоу, комедии, магазин на диване и остановилась на повторе «Времени и места»[22].

Повтору выпуска «Времени и места» она предпочла бы разве что новый выпуск «Времени и места». Новые выпуски выходили с черепашьей скоростью, раз в неделю. Во всем мире не хватило бы эпизодов «Времени и места», чтобы удовлетворить такого фаната как Клаудия, если ее можно было так назвать.

Но она не поглощала этот контент бездумно.

Строго говоря, то, что жертвами всегда оказывались женщины, не было виной шоу. Не создатели «Времени и места» убивали этих людей. По статистике, мужчин убивали чаще, чем женщин, но, очевидно, не такими занимательными способами.

Клаудия отдавала себе отчет в том, что это шоу поучаствовало в формировании ее жизненных взглядов. Она бы никогда даже не подумала застраховать свою жизнь. Она везде и всюду носила с собой права, чтобы облегчить полиции процесс идентификации ее тела, если вдруг возникнет нужда. Первые сорок восемь часов расследования были критически важны, и небольшое планирование со стороны жертвы могло бы спасти несколько драгоценных дней или недель.

А поскольку преступником почти всегда оказывался парень, муж или бывший муж жертвы, воздержание было еще одной здравой предосторожностью, над которой она всерьез задумывалась.

Парень, муж, бывший муж. Поскольку все зрители уже это знали, создателям «Времени и места» приходилось изворачиваться, чтобы создать интригу. Они вводили несколько подозреваемых, пускались в детали допущенных в расследовании ошибок. Какое-то время уделялось раскрытию характера жертвы. Добавлялись интервью с убитыми горем родителями, скорбящими братьями-сестрами, заплаканными лучшими друзьями.

Как любой серийный убийца, «Время и место» тяготело к определенному типу. Их идеальная жертва – любящая жена и мать – была ответственной и вызывала симпатию. Она не обязательно должна была быть состоятельной; ей достаточно было быть симпатичной, молодой и белой. Все скорбящие по ней неизменно соглашались с тем, что дети были центром ее жизни. Такая преданная мать совершенно точно не заслуживала быть застреленной, или забитой до смерти, или сброшенной с утеса.

Бездетным женщинам тоже иногда хватало наглости оказаться убитыми. Не идеальный расклад, но репортеры «Времени и места» выкручивались, как могли. Если жертва была достаточно молодой, они напирали на то, что она больше всего на свете хотела завести семью. В идеале она заявляла об этом с самого детства. В идеале она уже выбрала имена для своих детей.

Забавно было наблюдать, как пыжились репортеры, когда не получалось вплести детей в повествование. Тогда в ход шли рассказы о хобби и большой привязанности к племянникам и племянницам. Иногда к собаке. В таких случаях вопросы репортеров начинали отдавать отчаянием: Как ваша сестра развлекалась? Это слегка напоминало неловкое свидание вслепую: наводящие вопросы, нервные поиски общих тем.

За время изучения «Времени и места» Клаудия извлекла несколько уроков. В мире «общественной журналистики» они бы стали тезисами.

• Перед тем как застрелить, задушить или забить насмерть жену, избавьтесь от своего мобильного телефона. Ваши сообщения прочитают, а звонки отследят.

• Избегайте подобных поисковых запросов: «отравление незамерзайкой», «смертельный выстрел», «несовместимая с жизнью дозировка». Полиция изымет ваш компьютер, так что не отмечайте на Гугл-картах место захоронения. Интернет вам не друг.

• Не курите. На бычках остается ДНК.

• Камеры повсюду. Избегайте банкоматов. Не останавливайтесь на заправках. Если вам надо купить перчатки, хлорку или брезент, чтобы завернуть тело, не идите за ними в «Уолмарт».

• Пусть кто-нибудь другой обнаружит тело. Если это должны быть вы, помните: ваш звонок в службу спасения будет записан. Изобразите, что вы огорчены.

Эпизод закончился, но сна у Клаудии по-прежнему не было ни в одном глазу. Будильник стоял, как обычно, на семь утра. Через шесть коротких часов ей нужно будет вставать и идти на работу.

Она села в машину и поехала.

НА КРЫЛЬЦЕ ТИММИ ГОРЕЛ СВЕТ – оставшаяся с лета антимоскитная лампочка. Когда он подошел к двери, его лицо ввергло ее в шок. Борода Распутина исчезла. Без нее он казался моложе, опрятнее и неожиданно привлекательнее. Встреться они на улице, она бы его не узнала. Его кожа выглядела влажной и упругой, как у младенца после купания.

– Это твое лицо?

Она никогда не задумывалась о том, как выглядело бы его лицо без растительности, так почему же оно кажется каким-то не таким?

Тимми осторожно коснулся подбородка, словно хотел убедиться, что он на месте.

– Мне предстоит деловая поездка, – сказал он. – Я подумал, что время пришло.

– И как оно?

– Как будто полголовы не хватает, – сказал он.

Она прошла за ним в квартиру. По телевизору шел документальный фильм о пираньях. Он взял бонг со складного столика и протянул ей.

Трава была намного ароматнее, чем та, что он продавал ей, и крепче.

– Что это? – спросила она сдавленным голосом.

– «Крушение поезда». Мой личный запас.

– Такая… Э-м, насыщенная.

Тимми отмахнулся, когда она протянула бонг назад:

– Оставь пока, тебе надо нагнать.

Затем он выключил звук на телевизоре и рассказал ей историю. Она понимала, что как раз за этим и приехала: смотреть на его огромный беззвучный телевизор и молча утонуть в объятиях его дивана.

История была о его дяде Фрэнке, брате отца, пожарном из Броктона. В юности Фрэнк был чемпионом лиги любительского бокса, симпатичным малым и любимчиком женщин. Когда у него вылетело колено и он больше не мог сражаться с пожарами, он вышел на пенсию и уехал во Флориду, в Дэлрей-Бич, где было совершенно нечем заняться, кроме как пить, ходить по стрип-клубам и сходить с ума по одной из девочек, которой платили за то, что она танцевала у шеста.

– И вот, значит, Фрэнк пялится на нее каждый день, – сказал Тимми. – Тратит на нее все деньги. В конце концов он спускает всю свою пенсию, чтобы организовать ей квартирку. Ей двадцать шесть, ему семьдесят, но он в своем уме и все еще симпатяжка. Он вообще не сомневается, что девчонка в него влюблена.

– Что-то мне подсказывает, что не все так радужно, – сказала Клаудия.

– Ну да. Дядю Фрэнка ждет глубокое разочарование. У стрипушки есть парень, флоридский патрульный. И вот как-то Фрэнка останавливают на шоссе, и коп ни с того ни с сего начинает лупасить его «Кадиллак Эльдорадо» монтировкой.

– Охренеть, – сказала Клаудия, преисполнившись неподдельного сочувствия. Картина представала перед глазами слишком ярко: черная ночь, на автостраде мелькают фары, пальмы раскачиваются на ветру.

– Тут Фрэнк не изменяет себе и лезет в драку, но коп на сорок лет моложе, – сказал Тимми, – и у него монтировка.

Клаудия вернула ему бонг.

– Фрэнк два месяца лежит в больнице. – Тимми сделал глубокую затяжку. – Врачи говорят, что он всю оставшуюся жизнь проведет в инвалидном кресле. К тому моменту, когда его выписывают, жены уже давно нет, все деньги потрачены на стрипушку, и ему остается жить за счет дочери, которая, – представь себе, – все еще его боготворит.

Он передал Клаудии бонг.

– Его дочь – моя двоюродная сестра Бриджет – вышла замуж за какого-то мажора и живет в крутом комплексе – кучка однотипных особняков у искусственного озера. Ну и, естественно, дядя Фрэнк ненавидит это место. И как-то ночью он доходит до предела, просто больше не может выносить это дерьмо, и едет на своем кресле прямиком в озеро.

– Да ладно! – сказала Клаудия.

– Он ждет, пока дочь с мужем уснут, чтобы они не услышали, если он вдруг передумает и начнет кричать. Что он и делает. Его слышит один из соседей и бежит на помощь, но не успевает.

Они оба замолчали. Клаудия наблюдала, как по экрану телевизора мечутся пираньи.

– Боже, – сказала наконец она. – Какая печальная история.

– Погоди, это еще не все. Через неделю они вытащили кресло, – сказал Тимми. – Им пришлось осушить озеро.

Он передал ей бонг.

Зачем рассказывать ей эту историю? Была вообще какая-то причина? Ей не приходила мысль спросить. Она глубоко вдохнула, его слова омыли ее, как вода, – теплые брызги полученного опыта, не подлежащего сомнениям. «Крушение поезда» сделало свое дело.

Тимми подошел к окну и выглянул из-за гобелена на безмолвную улицу.

– А где все? Как после бомбежки.

Это ненадолго сбило Клаудию с толку, но потом она вспомнила, что вышла из дома в полночь.

– Уже поздно, – сказала она. – Мне пора.

– Еще нет. – Тимми звякнул ключами в кармане. – Давай прокатимся.

В РЕТРОСПЕКТИВЕ ПОВЕДЕНИЕ КЛАУДИИ В ЭТОЙ СИТУАЦИИ очевидно было весьма спорным. О чем она думала, садясь посреди ночи в машину к человеку, торгующему дурью? Она вообще понимала, что именно это и называется «рискованным поведением»?

Понимала.

Но в ее желеобразном состоянии ощущение риска как-то притупилось. Она чувствовала себя гораздо спокойнее, чем в последние недели, месяцы, да или вообще когда-либо; она чувствовала себя в большей безопасности, чем каждое утро, собираясь на работу. Внушительные габариты Тимми придавали спокойствия и служили мощным сдерживающим фактором для любой угрозы в стиле «Времени и места». С Тимми под боком никто не пристанет к ней в темном переулке. С Тимми она будет в полной безопасности; разве что он сам не решит ее убить.

Вашингтон-стрит была пустынна, мигали желтые сигналы светофора. Переходя улицу, Клаудия обратила внимание на легкость у себя в кармане.

– Черт, я забыла у тебя телефон.

Она могла в точности представить, где его оставила, – на диване Тимми, там, где сидела.

– Потом заберешь. Он тебе не понадобится, – сказал Тимми.

Еще один риск-фактор: без телефона никто не сможет определить ее координаты. Строгий мужской голос, голос «Времени и места», прошептал эти слова прямо ей в ухо.

Они прошли несколько кварталов до чьего-то гаража. Внутри стояла «Барракуда», накрытая брезентовым чехлом, как огромный полотенцесушитель. Тимми свернул брезент и ключом открыл пассажирскую дверь.

– Мадам. – Он распахнул ее и весь засветился.

Она забралась в машину. От превосходного качества травы, от великолепия машины и полнейшей неправдоподобности момента они оба сияли, как идиоты.

– Она прекрасна, – сказала Клаудия.

Это было не самое подходящее слово, но и неподходящим оно не было. В приборную панель с текстурой дерева были установлены круглые датчики, которые отдавали чем-то морским. Индивидуальные сиденья, обшитые темно-зеленой кожей, были мягкими и прохладными на ощупь. Глянцевая кабина была настоящей капсулой времени, священным артефактом потерянного племени. Все его тайны зашиты в дизайне: коллективное бессознательное исчезнувших людей, их невысказанных, невыразимых верований.

Внутри все было вылизано до скрипа. Хромированная пепельница сияла, как зеркало. Клаудия осознала, что бормочет что-то о «Стрит Родз» и своей карьере уборщика машин у дяди Рики.

– Я всегда сам все делаю, – сказал Тимми. – Никому больше не могу это доверить. – Он скосил на нее взгляд. – Тебе, может. Потому что ты была профи. Тебе, может, и доверил бы.

Они некоторое время посидели молча, от их дыхания запотели стекла.

– Поверить не могу, что ты ее продаешь, – сказала она.

– Уже продал. Купили не глядя. Чувак завтра за ней приедет. – Тимми погладил руль с нескрываемой нежностью, словно кота. – Это последняя поездка.

– Но зачем? – Клаудию переполняла какая-то непостижимая тоска. – Я не понимаю.

– Деньги нужны. У меня есть обязательства. Это долгая история. Да и потом, – сказал он, – я купил другую машину.

Клаудия не могла постичь смысл его объяснения.

– Не может тут быть никакой «другой» машины, – сказала она с напором. – Что ты там мог купить?

Тимми широко ухмыльнулся.

– «Хонду Сивик».

Это была самая смешная вещь, которую кто-либо когда-либо говорил. Клаудия и Тимми хохотали до тех пор, пока угроза удушья не стала вполне реальной.

Тимми повернул ключ в замке зажигания. Когда двигатель ожил, у нее затрепетало в животе. Клаудия почувствовала, как через нее прошла вибрация, словно она танцевала у огромной колонки на концерте, а ее тело было датчиком, ловящим космические частоты.

Зафыркал обогрев.

– Куда? – спросил Тимми.

– Куда угодно, – ответила Клаудия.

Они покатили на восток, в приблизительном направлении автомагистрали. Дорчестер промелькнул мимо, как фильм, который никто из них не смотрел. Улицы были на удивление безлюдны. Клаудия вспомнила, что было три часа утра.

Они остановились у красного сигнала светофора, просто чтобы посмотреть, как он мигает.

Печка пахла, как газонокосилка: бензином и горящей пылью; пахла так, как пахнет причина развития мезотелиомы.

Они катили по пустынным улицам, светофоры мигали красным, словно отголоски Рождества. Тимми вел машину очень сосредоточенно, охваченный каким-то восторгом. Клаудия слегка развернулась на сиденье, чтобы понаблюдать за ним, за его большими, квадратными и на удивление моложавыми руками, руками мальчишки-переростка.

КОГДА ОНИ ЗАЕХАЛИ В ГАРАЖ, ШЕЛ ЛЕГКИЙ СНЕГ. Тимми осознанно, почти благоговейно поднял ручник, закрыл и запер дверь. Они немного постояли, глядя на машину.

На тротуаре перед домом Тимми они попрощались. Снег припорошил их плечи, волосы, ресницы. Этот снег был как запоздалая мысль, легкий и рассыпчатый. Ни к чему не обязывающий. Наутро от него не останется и следа.

– А твой телефон? – сказал Тимми.

Клаудия прошла за ним в квартиру. Батареи шипели. Голова шла кругом от косяка и абсолютного восхищения поездкой. Перегретый воздух жег ей щеки.

На том месте, где она оставила телефон, его не было. Его вообще нигде не было видно.

– Не волнуйся, найдем. У меня так постоянно. Господи Иисусе, да тут прям сауна. – Тимми стянул свой шерстяной свитер и бросил на кресло.

Он упал на колени и принялся шарить в углублениях дивана. Клаудия опустилась рядом с ним, чтобы помочь.

– Погоди-ка, что-то нашел. – Как бесстрашная повитуха, он по локоть засунул руку в недра дивана и вытащил оттуда айфон Клаудии, нетронутый, в оранжевом пластмассовом чехле.

Чувство облегчения было опьяняющим. Такому ветерану телефонных потерь, как Клаудия, это ощущение было хорошо знакомо. Положительной стороной в потере вещей было удовольствие от их нахождения, что, пожалуй (как думала Клаудия), могло быть главной причиной, по которой она в принципе их теряла. Это как носить неудобные ботинки, только ради всепоглощающего удовольствия их снять.

Они поднялись на ноги, и тогда Клаудия заметила на спине у Тимми небольшое пятно: одно из целого созвездия рыжеватых пятнышек, словно прилетевших ему на футболку с чьей-то мокрой кисти.

– У тебя кровь идет, – сказала она.

Тимми покрутил головой: «Да ничего. Новые всегда немного кровят», – а потом стянул с себя футболку так, словно это было самое естественное действие на свете.

– Ого, – сказала Клаудия. – Как много краски.

С его спиной сотворили что-то невероятное. Невозможно было объять все быстрым взглядом, там просто было слишком много всего: гигантский крест, замысловатое переплетение розовых ветвей и кольчуги, волк, натурально воющий на луну. Психоделический стиль напоминал обложки к музыкальным альбомам шестидесятых: Сантана, Steppenwolf или King Crimson. В эту секунду казалось абсолютно логичным стоять посреди гостиной Тимми и разглядывать его внушительную обнаженную спину – тайные иероглифы, непонятный язык его собственного изобретения, свидетельства неизвестной внутренней жизни, спрятанной где-то в глубине.

Позже она будет гадать, как долго они там простояли. Время изворачивалось: растягивалось и сокращалось, как аккордеон.

Кожа у него была теплая, как вода в ванной.

– У тебя ледяные руки, – сказал он.

Именно так она поняла, что коснулась его. Ее интерес был исключительно научным. Она ожидала, что красные розы окажутся теплее, чем серебристая луна, но температура у них была совершенно одинаковая.

В спальне было очень холодно, словно кто-то оставил открытым окно. Возможно, он отнес ее туда. Уличный фонарь отбрасывал тени сквозь занавески с «огурцами». В полумраке казалось, что его тело покрывает боевой раскрас, мазки не то краски, не то глины. Через какое-то время она проснулась в темноте, в горле саднило. Она прокралась в гостиную за своей одеждой, тихо оделась и вышла в мороз.

Когда Тимми проснулся, она уже ушла, а в комнату ворвалось солнце. Свет сбивал с толку. Ему казалось, что он проспал несколько дней, а то и недель. Он много лет не спал так крепко.

Он голышом побрел в гостиную, где все было как обычно – сплошная катастрофа и переполненные пепельницы. Гостиная выглядела в точности как всегда, если не считать единственной, чуть покосившейся диванной подушки. Кроме нее, ничего не выдавало, что случилось что-то экстраординарное. Он почувствовал какую-то глупую нежность к этой покосившейся подушке. Если бы не покосившаяся подушка, он бы решил, что все выдумал.

Он бы хотел проснуться рядом с ней, увидеть ее при свете дня. Он представил, как они пьют кофе, едят завтрак, делают обыденные вещи, которые делают люди. Он попытался увидеть свою квартиру ее глазами: перекладину для подтягиваний, которую он установил в дверном проеме, простаивающую скамью для жима; пластиковые молочные ящики, набитые всяким хламом: убитыми наушниками, зарядками и пультами от приборов, которых уже давно не было.

Он ни разу не видел ее при свете дня.

Его квартира была непригодна для приема гостей. Кофемашина, доставшаяся ему от родителей, валялась непонятно где, а в холодильнике хранились лишь батарейки, ящик пива и набор покрывшихся коркой стареющих соусов.

Его квартира была пригодна только для того, для чего, в общем-то, и использовалась: курить траву и продавать ее.

Тимми поправил подушку и заметил, что она все-таки кое-что забыла: пакетик с товаром, который купила и за который заплатила, – восьмушку «Кокона». «Надо ей позвонить», – подумал он, что, конечно, было невозможно. Любое сообщение, которое они отправляли друг другу, тут же удалялось – так он работал. Он не сохранил на телефоне ее номер.

ОН ВСТРЕЧАЛСЯ С ПОКУПАТЕЛЕМ НА ПАРКОВКЕ СУПЕРМАРКЕТА. Перед этим они обменялись десятком сообщений: о состоянии двигателя, о цене, о том, где и когда встретиться для тест-драйва. Чувак, Росс Уэвер, явно никогда раньше не пользовался «Крэйглистом». Тимми сидел на этом сайте много лет, там он покупал и продавал запчасти, виниловые пластинки, мерч «Брюинс», всякую электронику, и ни разу за все время не назвал никому свою фамилию.

Уэвер подъехал на такси. Он оказался высоким, худощавым и одет был явно не по погоде: в полиняло-красные чиносы и бесформенный тренч.

– Извините, что опоздал, – сказал он. – Очень плотное движение из Ньютона. – Он принялся разглядывать машину через плечо Тимми. – Ох-ох, а малышка в прекрасной форме.

Тимми передернуло. Ему казалось, что в аду должно быть отдельное место для тех, кто называет машину «малышка», «ласточка», «девочка» и тому подобное.

Уэвер провел пальцем по кузову.

– Оригинал?

Вопрос его слегка оскорбил.

– Да, – сказал он, открывая капот. – Все как я говорил. Трансмиссия полностью пересобрана. Генератор и ремень вентилятора новые. Аккумулятору всего год, еще лет пять на нем прокатаетесь.

– Супер, – сказал Уэвер, едва взглянув. – Можем прокатиться?

Они забрались в машину. Тимми сел на пассажирское сиденье, где прошлой ночью сидела Клаудия. Он сполз пониже и всмотрелся в приборную панель. Ему хотелось увидеть все с ее ракурса: «Барракуду», как она ее прочувствовала, и мир через лобовое стекло этой роскошной машины.

Уэвер задом выехал с парковки. Тимми отчетливо осознавал, что не дышит. Как-то раз много лет назад, еще работая в «Стэйджхэндз», он увидел в толпе девчонку, с которой развлекался в старшей школе и про которую потом благополучно забыл. Она была вместе с каким-то уродом, который не выпускал из рук ее задницу. Когда Росс Уэвер повернул ключ в замке зажигания, он испытал похожее чувство: у него украли то, что он сам выкинул обеими руками.

Тимми заметил голые лодыжки чувака.

– Приятель, – серьезно сказал он. – Ты вообще откуда?

Снега на земле все еще было по щиколотку. Ни один местный – даже придурок из Ньютона – не выйдет из дома без носков.

– Из залива. Сан-Франциско, – ответил Уэвер.

Они встроились в поток. Уэвер оказался отвратным водителем: слишком резко тормозил, слишком рано включал поворотники. Топорно, со скрипом переключал скорости.

Тимми представил, как рассказал бы эту историю Клаудии. «И значит, этот мудила останавливается на желтый». Клаудия – он был уверен – разделила бы его негодование.

– Давно на механике не ездил, – сказал он, подтвердив то, что Тимми и так всегда знал: на автомате ездят только говноеды.

– Дело привычки, – сказал Тимми. – Неделю на ней покатаетесь и потом не захотите водить ничего другого.

– Вообще-то машина не для меня. Это для сына.

– Да ладно! – Тимми почувствовал, как внутри у него что-то скисло. – Сколько ему?

– Шестнадцать. Только сдал на права.

– У меня пацану столько же, – сказал Тимми. – Почти. Через месяц пятнадцать будет.

Уэвер ухмыльнулся.

– Удачи, дружище. Пятнадцать – это мрак. Люк нам задал жару. Три школы, реабилитационный центр, чего только не было. Но он все преодолел. Машина – это его награда.

«За такое что, награждают?» – подумал Тимми.

– Я долго искал такую, – сказал Уэвер. – Вокруг куча мошенников. Все говорят «в отличном состоянии», а потом оказывается, что вся ходовая ржавая.

– У этой нет, – сказал Тимми. – Можете посмотреть, если не верите.

– Да не стоит. Я вижу, что малышка в прекрасном состоянии. Вы отлично вложились, – сказал Уэвер. – Чертовски крутая бизнес-модель. Ты ведь покупаешь машину, которой лет сорок или пятьдесят. Мы в детстве грезили о таких машинах. Торговля ностальгией. Вот чем можно заинтересовать мужчин нашего возраста, в расцвете сил. Это же лакомый кусочек. Старикам это все по барабану, а у молодых нет таких бабок.

Они свернули обратно на парковку. Уэвер заехал на свободное место и дал по тормозам. Залез в карман тренча и, обернувшись через плечо, передал Тимми запечатанный конверт.

– Как-то карикатурно выглядит. В том плане, что я просто никогда не ношу наличные.

Тимми, всегда носивший наличные, просунул палец под клапан. Уэвер запереживал:

– Вы собираетесь их пересчитывать?

– Ничего личного.

«С хера ли мне их не пересчитывать? Я тебя вижу первый раз в жизни», – подумал Тимми.

– Да нет-нет, просто… – Уэвер нервно огляделся по сторонам. – Тут не самый подходящий район для этого.

Тимми непонимающе моргнул. Он тщательно выбрал место встречи: элитный супермаркет, облагороженный район Джамайка Плейн, где крошечные квартирки продаются за полмиллиона, – но, похоже, недостаточно безопасный для парнишки в розовых штанишках.

Он быстро пересчитал деньги. Проведя двенадцать лет в бизнесе, полностью завязанном на наличке, он мог делать это даже во сне.

– Похоже, все в порядке, – сказал он.

– С вами приятно иметь дело. – Уэвер снова протянул Тимми руку. – Простите, не знаю, как к вам обращаться.

Тимми на секунду заколебался по старой привычке – глупо, конечно, ведь чувак все равно увидит его полное имя в документах.

– Флинн, – сказал он. – Тим Флинн.

ОН СМОТРЕЛ, КАК МАШИНА УЕЗЖАЕТ ПРОЧЬ. Даже на скорости тридцать километров в час Росс Уэвер то и дело дергал тормоза. Передавая ему документы, Тимми ощутил, как его накрыло волной печали и вины. Продать «Барракуду» этому придурку было просто нечестно по отношению к самой «Барракуде».

Машина скрылась за углом. Тимми вспомнил, как они с Клаудией ехали в ней вместе, не говоря почти ни слова. Она не сводила глаз с дороги.

Он зашагал с деньгами Уэвера в кармане. Снег растаял и замерз, снова растаял и снова замерз, на поверхности образовалась грязевая корка.

Он дошел до тату-салона. Коннор сидел за столом и листал журнал. Томми увидел его сквозь оконное стекло: тощие руки, впалая грудь, узловатые плечи, торчащие под футболкой. На вид он был не старше сына Тимми, но при этом обладал удивительным талантом. Последними двадцатью четырьмя часами своей жизни, со всем их волшебством, он был обязан Коннору. Ему обломилось благодаря машинке Коннора. Как именно это случилось, оставалось для Тимми загадкой. Снять футболку казалось ему абсолютно естественным, даже вынужденным действием. Он даже живот не втянул.

Многие часы в кресле Коннора, сотни долларов, бесчисленные пакетики травы – теперь Тимми понимал, зачем это все. Все это было ради того, чтобы кто-нибудь прочел его, всю его историю, написанную у него на коже.

Он придирчиво изучил свою спину в зеркале.

– У меня есть идея, – сказал Тимми. – Там найдется место для фигуры человека?

Конечно, он бежал впереди паровоза, но ничего не мог с собой поделать. Потом, если все выгорит, можно будет добавить ее имя.

– Это бессмысленно, – сказал Луис.

Они сидели плечом к плечу в его комнатке и смотрели записи с камер наблюдения. Клаудия пожалела, что не зашла домой помыться. Она приехала на работу прямиком от Тимми, во вчерашней одежде, и от нее, скорее всего, несло сексом и травой.

Комнатка охраны была крошечной. Одну стену полностью занимали экраны. Клиника с шести разных ракурсов: приемная, ресепшен, длинный коридор, ведущий в смотровые, главный и черный входы и тротуар перед зданием. На столе рядом с компьютером Луиса стоял ноутбук Клаудии, в браузере был открыт «Зал позора».

– У меня уже глаза в кучку, – сказал Луис. – Надо отдохнуть.

– Еще десять минут, – сказала Клаудия.

Видео с камер было зернистым, расплывчатым. Для экономии времени они смотрели записи в четырехкратном ускорении. Даже в таком концентрированном виде действия там было немного. Наблюдать за протестующими было невероятно скучно. Клаудия подумала о Пухляше, который приходил к клинике каждое утро, чтобы не делать вообще ничего. Как он это выносил? Что именно заставляло его возвращаться снова и снова?

Луис подался вперед и завозился с ноутбуком. Они молча наблюдали, как на экране одна за другой появлялись женщины.

– Знаешь, что странно? – сказал он.

– Всё?

– Ну, да. Но… – Он замялся. – Они все белые.

Клаудия захлопала глазами. По правде говоря, она этого даже не заметила. Для нее это был момент просветления: ей открылась ограниченность ее собственного взгляда, примитивная точка зрения. Чего еще она не заметила?

Луис вгляделся в экран.

– Воу, что он делает?

– Кто?

– Вон тот парень сзади. – Он остановил запись и перемотал на несколько секунд. На экране ко входу в клинику рывками двигалась маленькая женская фигура.

– Так, теперь смотри на того парня. – Луис ткнул пальцем в левый нижний угол экрана, где на периферии толпы топталась мужская фигура. Он стоял, как-то странно выставив локти, руки на уровне груди. Казалось, он что-то держит.

– Он снимает, – сказал Луис.

Они еще раз перемотали запись и включили замедленный режим. Кадр за кадром женская фигура в черных легинсах и массивных ботинках прокладывала себе путь к дверям.

– Погоди-ка, я ее знаю, – сказала Клаудия, прищурившись. – Вроде. Мне кажется, это одна из моих пациенток. – Как только она это сказала, сразу же засомневалась. Изображение было зернистое, разрешение невысокое. – Можешь приблизить ее лицо?

Луис приблизил. Картинка расплылась еще сильнее, но Клаудии удалось разглядеть мерцающую точку – сверкающий камень над верхней губой девушки.

– Это Шэннон, – сказала она. Сердце колотилось как сумасшедшее. – Это про нее я тебе говорила тогда в баре. Она сказала, что какой-то парень ее сфотографировал, но я ей не поверила.

Они остановили и перемотали запись еще раз. На подрагивающих кадрах Шэннон шаг за шагом приближалась к дверям. Ей навстречу из нижнего левого угла экрана двигался фотограф – белый мужчина в пуховике, бейсболке «Рэд cокс» с телефоном в руках.

– Можешь еще приблизить? – спросила Клаудия.

– Не-а, это максимум.

Она прищурилась. Мужчина был моложе Пухляша, немного выше ростом, но одет в точности так же. Он поднял телефон на уровень груди всего на секунду. После этого прикрыл лицо рукой, быстро огляделся и вышел из кадра.

– Ты видел? – Она ткнула в экран. – Он спрятал лицо!

Она почувствовала удовлетворение и какой-то странный восторг. Он намеренно избегал камер видеонаблюдения. Для Клаудии это было равносильно признанию вины.

Но триумф длился недолго. Что они в итоге выяснили? У фотографа не было никаких особых примет: белый парень в бейсболке «Рэд cокс» – самый бостонский фенотип из всех возможных. Да она пятьдесят раз на дню видела этого парня.

– Теперь мы знаем, кого искать, – сказал Луис. – Когда он появится в следующий раз, я его встречу.

ВПЕРВЫЕ ЗА МНОГИЕ МЕСЯЦЫ КЛАУДИЯ УШЛА С РАБОТЫ РАНО. Она чувствовала себя грязной, перекачанной кофеином, отчаянно нуждающейся в душе. Забрав машину из подземного гаража под Бостон-Коммон, она присоединилась к дорожной схватке в вечерней пробке, в очередной раз вспомнив, почему она всегда делала выбор в пользу метро.

Вокруг нее пыхтела и гудела катастрофа ежедневного затора. На переходе забуксовало электрическое инвалидное кресло. Раздраженный водитель налег на клаксон. Вождение в Бостоне чем-то напоминало видеоигру, закрытую систему со своей собственной внутренней логикой. Улицы заминированы скрытыми ловушками: битое стекло на дороге, открытые люки, пешеходы-камикадзе. На островке посередине дороги плакал какой-то человек. Вполне понятная реакция на происходящее.

Зазвонил телефон, и она почти было решила не брать трубку. Звонил незнакомый бостонский номер.

– А, Стюарт! – сказала она, услышав его голос. – Я не узнала номер.

Они разговаривали только вчера, но казалось, что прошло уже так много времени.

– Я в лабе. – Судя по голосу, он куда-то торопился. – Слушай, Нора только что звонила. Знаю, что это очень внезапно, но, может, ты свободна в субботу? Она хочет поменяться выходными.

Подобные разговоры между ними стали привычными: сложности с установленным порядком опеки, нескончаемые переговоры с его бывшей. Жизнь у него была со сложностями, и если они хотели регулярно заниматься сексом, приходилось быть организованными.

– Не могу, – быстро ответила она. – Мне надо в Мэн. Проверить мамино жилье.

Она и так уже дважды откладывала поездку из-за двух северо-восточных монстров, а теперь была даже рада этому поводу отказаться. Двенадцать часов назад она вылезла из постели другого мужчины. Ей нужно было прийти в себя.

Оказавшись дома, она надолго засела в душе. Струи воды били по коже, как иголки. Она представляла себе гладкое лицо Тимми, лицо незнакомца. Когда он открыл ей дверь, он уже был как будто голый.

Первую половину вечера она помнила достаточно живо. Великолепная машина, мигающие огни светофоров. Глухой стук стеклоочистителей, ритмичный, как сердцебиение; тысячи снежинок, тающих на стекле. То, что случилось позже в полумраке его спальни, отпечаталось в памяти не так четко, но покалывание водяных струй подбросило ей пару определенных догадок.

Его лицо оказалось не таким гладким, как на вид. Ей уже доводилось сталкиваться с коварством светлой щетины. Вся ее грудь была расцарапана, и бедра. И живот.

Ее кожа помнила все.

В ТУ НОЧЬ ОНА ДОЛГО ЛЕЖАЛА БЕЗ СНА. Она с тоской думала о купленном у Тимми пакетике травы, так, наверное, и оставшемся на диване, где она его забыла. Ей нужно было всего лишь написать ему «Привет, не спишь?», и через тридцать минут она бы уже могла курить бонг и смотреть его огромный телевизор. Через тридцать пять минут она могла бы быть у него в кровати.

В конце концов она махнула рукой на попытки заснуть и включила телевизор. Там снова полным ходом шло «Время и место».

Эпизод был что надо. Удовлетворительный со всех сторон. Жертва была не только матерью четверых детей, но еще и любимой всеми учительницей воскресной школы. Активистка прихода, верная жена, мать, соседка и подруга. И тем не менее ее добродетельность ее не спасла. Муж выжал из нее дух подушкой с супружеского ложа. Как оказалось, он был человеком сомнительных пристрастий, патологическим игроком и имел интрижку на стороне с гораздо более молодой и явно не самой добродетельной женщиной.

«Жертва не вела рискованный образ жизни», – сказал детектив отдела убийств.

Жертва не осмеливалась выходить в темное время суток без сопровождения мужчины. Она не пила, не принимала наркотики и не водилась с теми, кто был в этом замечен. И она уж точно ни разу в конце затянувшейся зимы, в судорожном приступе одиночества, тревоги, всепоглощающей печали и нетрезвом состоянии не трахалась со своим поставщиком травки.

Ни разу.

Клаудия села в машину к Тимми, не взяв с собой телефон. Ей хотелось исчезнуть вместе с ним. Она хотела, чтобы ее никогда не нашли.

Если бы завтра кто-то ее придушил, ее бы не показали во «Времени и месте». Уж в этом она была абсолютно уверена.

Лютер жил в каркасном доме в северной части Бейкертона – одноэтажной коробке, державшейся вместе благодаря дешевому пластиковому сайдингу с текстурой, имитирующей дерево. Виктору эта конструкция казалась такой же хлипкой, как киоски с мороженым. Единственной деталью, достойной внимания, был крепкий деревянный пандус, ведущий к входной двери.

Он припарковал фургон и вышел, размышляя над тем, насколько стальные яйца нужно иметь, чтобы жить в доме, который просто кричит на весь мир, что внутри живет инвалид – человек, неспособный перемещаться по этому самому миру на своих двоих, чье выживание полностью зависит от стула на батарейках. Когда грянет апокалипсис, пандус станет источником опасности. Зная об этом, Лютер предпринял необходимые меры. Когда-то давно он провел Виктору экскурсию по своему арсеналу, где было достаточно оружия, чтобы экипировать небольшую армию.

У Лютера яйца определенно были стальные.

Входная дверь была чуть приоткрыта, москитная – закрыта на щеколду. Виктор слышал жужжание кресла, пока Лютер катился к двери. Он уже был в разгаре беседы. Типичный Лютер. Ты просто включал его, как радио. Ясно было, что разговор в любом случае состоится, не важно, есть в комнате кто-то еще или нет.

Сегодня речь шла о вирусе Эболы, который создала в лаборатории Нью-Мексико фармкомпания «Пердью». Он ненадолго замолк, чтобы отметить присутствие Виктора.

– Ты следишь за этой брехней? – риторически спросил он, распахнув москитную дверь.

Виктор вошел. Лучше было дать ему немного выговориться. У Лютера было очень темно, шторы опущены до самых подоконников, некоторые предметы мебели расставлены так, чтобы могло проехать кресло. По периметру комната была в три ряда уставлена картонными коробками. Будучи завсегдатаем госпиталя для ветеранов, Лютер подружился там с одним медбратом и уже долгие годы запасал дома лекарства, шприцы, хирургические маски и резиновые перчатки.

– Сначала состряпают вирус, а потом – вот те на! – тестируют на нас и нам же продают лекарство!

Лютер был помешан на инфекциях и заразных болезнях всех возможных видов. В кругах препперов[23] его считали чудаковатым, но в пределах нормы. В сообществе было полно помешанных – помешанные на Вознесении, помешанные на изменении климата, помешанные на Золотом стандарте. Лютер был помешан на вирусах. Мог говорить о вирусах по несколько часов кряду. Виктор считал его нудным, но из стратегических соображений поддерживал с ним дружеские отношения. Когда говно полетит на вентилятор, Лютер будет ценным союзником. Это был важный урок выживальничества: у всех есть свои плюсы и минусы. Лютер не сможет обогнать противника, но он опытный медик. Может вправить кость, зашить рану, извлечь пулю. Когда грянет катастрофа, эти умения окажутся ценны.

– Ты веришь в эту чушь? – требовательно спросил Лютер.

Виктор подождал продолжения. Когда его не последовало, необходимость ответа стала очевидной.

– Ясен хер, – сказал Виктор.

Вслед за Лютером он вышел на террасу, где уже ждал генератор. На вид он был в приличном состоянии, той же модели, что и у Виктора дома.

– Вруби, если хочешь, – сказал Лютер. – Я проверял сегодня утром, но, надо полагать, ты сам захочешь посмотреть.

Виктор так и сделал. Мотор приятно зарычал и ожил.

– По мне, все в порядке, – сказал он. – У меня уже есть один. Этот просто на всякий случай. Что за него хочешь?

– Мясо есть? – спросил Лютер.

Виктор почувствовал, как у него вспыхнуло лицо. В это время года морозильная камера у него в подвале должна была быть полна дичи.

– Не-а, – пробормотал он. – Ничего нет.

– Ха, я был уверен, что у тебя что-то да есть. Не обижайся, – спешно добавил он, видя полыхающее лицо Виктора. – А что у тебя есть?

ВПЕРВЫЕ ЗА СОРОК ЛЕТ ОХОТЫ ОН НЕ СМОГ ЗАПОЛУЧИТЬ СВОЕГО ОЛЕНЯ.

Дело было не в том, что он не пытался. На пенсии у него не было ничего, кроме времени. Он мог охотиться хоть каждый день, чем, собственно, и занимался большую часть осени и зимы. Результаты разочаровывали: череда необъяснимых почти-попаданий. Он винил во всем Содружество Пенсильвании. В начале сезона нарвавшись на егеря, он переключился на охоту с луком. (В Пенсильвании даже осужденному преступнику позволено иметь лук.) Это не должно было стать проблемой, как не было и в предыдущие годы. Но зимой 2015 года Виктор не смог заполучить своего оленя по причинам, которых он был не в силах постичь.

В третью неделю января, в последний день сезона лучной охоты он отправился в ночь. Только что выпал свежий снег, идеальные условия для выслеживания добычи. Ярко светила полная луна. Он устроился высоко на хребте к северу от озера Гармэн. Идеальное место: редкий лесок с хорошими линиями обзора. Счастливое место, это было доказано уже много раз. С десяток оленей встретили там свой конец. Его точка для стрельбы была настолько удачной, что он двадцать лет хранил ее в секрете. Он бы раскрыл ее местоположение разве что на смертном одре и только своему сыну, если бы он у него был. Но коль скоро сына у него не было, он унесет этот секрет в могилу.

Но в этот раз удача ему изменила. Он прождал два часа и ничего не приметил. Популяция к концу сезона сократилась. Он уже был готов сдаться, но тут краем глаза заметил какое-то движение. Под кустами, уткнувшись носом в землю, стояла изящная молодая лань. Слишком маленькая и стоит слишком далеко, решил Виктор и не стал стрелять.

Лань ушла, а затем снова появилась, на этот раз ближе. Остановилась и встала к нему боком, так и провоцируя на выстрел.

И он выстрелил.

Позже он об этом пожалел, но в тот момент он просто не сдержался. Лань его дразнила. Она была всего метрах в пятнадцати, не больше. Не больше!

Лань высоко подпрыгнула и ломанулась в чащу. Виктор с трудом поднялся на ноги.

Кусты в пятнадцати метрах от него все еще шевелились, но лань исчезла – мгновенно и без следа, – словно ее и не было. На снегу осталось круглое пятно крови размером со спелую сливу. Виктор наклонился и дотронулся до него пальцем.

Темно-красная кровь. Хороший выстрел.

Он полез в кусты, негнущийся и неуклюжий – медлительное, громоздкое двуногое.

Солнце уже начало подниматься, и следы лани были отчетливо видны. Ее копытца едва отпечатывались на снегу. На земле через равные промежутки виднелись пятна крови, уже более яркие. Они производили торжественный и неожиданно красивый эффект, словно лепестки роз на снегу.

К северу от хребта след ни с того ни с сего оборвался. Как такое было возможно? Ни крови, ни следов копыт. Лань словно затащили в вертолет.

Виктор вернулся на запад по своим же следам.

Как он вообще умудрился промахнуться? Неподвижное животное стояло к нему боком всего в пятнадцати метрах.

Он искал ту лань целый час, но так и не нашел, к собственному стыду. Где-то к северу от озера Гармэн его лань истекала кровью.

В конце концов он поплелся домой с пустыми руками. «Не свезло?» – спросил Рэнди.

– Ни черта не смог разглядеть, – ответил Виктор.

ОТ ЛЮТЕРА ОН ЕХАЛ С ЧУВСТВОМ УДОВЛЕТВОРЕНИЯ. Его фургон отяжелел, насытился, заднюю часть тянуло к земле под весом генератора. Он захватил несколько досок, чтобы соорудить из них пандус; с помощью соседа Лютера по нему он затолкал генератор в кузов. Позже он вернется и привезет взамен вязанку дров из огромного засохшего дерева с участка Рэнди, которое они распилили по осени.

Вернувшись в хижину, он обнаружил, что входная дверь не заперта. Не заперта! У него тут же подскочил адреналин, сработал механизм «бей или беги». Пригнувшись, он добежал до фургона и достал из бардачка «кольт» для-повседневного-использования. Он на цыпочках пересек гостиную и крадучись пошел по коридору.

В кабинете он обнаружил Рэнди, сидящего за компьютером.

– Господи боже, Виктор! Не стреляй!

Виктор опустил оружие.

– Рэнди, брат, ты что тут делаешь?

– Просто смотрю. Я хотел поглядеть на твоих девочек. – Рэнди нахмурился, явно заинтригованный порнографическими вкусами Виктора. На весь экран растянулся цифровой фотоальбом: двадцать или тридцать миниатюрных изображений полностью одетых женщин.

– Это не то, что ты думаешь, – сказал Виктор.

Тогда он рассказал Рэнди про «Зал позора».

– Каждая из них – хладнокровная убийца. Я хочу, чтобы весь мир узнал, что у них на уме.

Рэнди прикрыл один глаз, как будто обдумывая его слова. Казалось, он был искренне озадачен.

– Зачем?

– В смысле – «зачем»? – Виктор почувствовал, что у него начинает гореть лицо, что он теряет терпение. – А что, если бы кто-то из них носил твоего ребенка?

Рэнди округлил глаза.

– Это не мои! – В его голосе звучало негодование, праведный гнев ложно обвиненного. – Я не шучу, Виктор. Я пальцем не трогал ни одну их этих девчонок!

– Я этого и не говорил. Я сказал «что, если бы». Что, если бы это был твой ребенок?

Рэнди выглядел сбитым с толку.

– Да как так-то?

– Забудь. Суть не в этом. – Виктор аккуратно положил оружие на стол. – Суть в том, что на кону невинные жизни. Эти шлюхи собираются убить своих драгоценных малышей.

– А это шлюшки?

Рэнди уставился в экран с новообретенным интересом.

– Они собираются убить своих драгоценных малышей, – повторил Виктор для пущего эффекта. – Надо полагать, тебя это устраивает.

– Меня это не касается. – Рэнди поднялся с кресла. – Я пойду готовить ужин.

Виктор уселся в кресло, неприятно нагретое чужой задницей. Не торопясь открыл почту, растягивая предвкушение. Проверка почты стала его единственным источником удовольствия, самым волнительным моментом всего дня. Вся остальная жизнь все больше и больше походила на способ убить время; чувство, знакомое ему по временам, когда он пил. Он ждал новых фотографий так же, как когда-то ждал восьми часов, чтобы припарковать грузовик на ночь, вытянуться в кабине с бутылкой «Джека Дэниелса» и счастливо напиться.

Он взглянул на часы. Было почти четыре часа дня, многообещающее время: его сержанты с западного побережья уже проснулись, а сержанты с восточного заканчивали свой день. В четыре пополудни у него уже могли быть снимки из Сан-Диего, или из Канзас-сити, или из Атланты. У него могли быть снимки откуда угодно.

Но не сегодня.

Во входящих было полно всякого мусора: рассылки от онлайн-аптек, торгующих стероидами, обезболивающими и мексиканской виагрой, одинокие датские девственницы, ищущие онлайн-общения. У него в ящике не оказалось ничего примечательного, не считая письма от Энтони.

Виктор раздраженно кликнул по ссылке, еще не осознавая, что все вот-вот изменится.

НА ВИДЕО БЫСТРО ПАДАЛ СНЕГ. Шум дороги, где-то вдалеке гудел клаксон. Казалось, камера не понимала, на чем ей фокусироваться. Первые несколько секунд представляли собой лишь мешанину спин и ног. В конце концов объектив поймал маленькую темноволосую фигуру в (ну надо же!) дутом пуховике.

«Ну ради всего святого», – подумал Виктор.

Эта, как обещано, была белой, но, насколько он мог судить, больше в ней ничего особенного не было. Волосы подстрижены коротко; на куртке, в том месте, где должна быть грудь, вышито название Columbia. В глазах Виктора она не была ни женщиной, ни мужчиной: маленький, упрямый, асексуальный человек в шерстяной шапочке.

Видео было плохого качества. Слышалось дыхание Энтони: затрудненное и аденоидное. Персона женского пола – а это определенно была женщина, писклявый голос невозможно было спутать – говорила с кем-то, кто не попал в кадр. Видны были лишь левое плечо и рука, держащая цветной транспарант. АБОРТ ВЫЗЫВАЕТ РАК ГРУДИ.

Хорошая работа, черт возьми.

Виктору пришлось признать, плакат был хорош. Больше, чем хорош; он был потрясающий. Плакат был настолько крышесносно хорош, что он жалел, что не нарисовал его сам.

«Это утверждение в корне неверно, – верещала женщина. – Между абортом и раком нет вообще никакой связи!»

Ее лицо периодически выпадало из фокуса. Энтони, очевидно, недоставало твердости руки.

Снежинки мерцали и переливались. Поблескивали, как вулканический пепел.

Женщина все говорила и говорила. Внимание Виктора начало рассеиваться. Ее голос раздражал его. Да и дыхание Энтони действовало ему на нервы.

«Аборт – это не фактор риска! Фактор риска – это наличие груди!»

И в эту самую секунду произошла подвижка. Виктор ясно увидел, почему Энтони записал этот момент.

Он вернулся к началу и посмотрел еще раз, анализируя свою реакцию. Женщина не была как-то особенно привлекательна, совсем не в его вкусе. У нее было маленькое лицо с резкими чертами и очень темные брови, придававшие ей злой вид. Ровно до конца первой минуты он ее ненавидел: ее задиристый голос, мужланскую стрижку, ее самоуверенность. Этот вездесущий, выбешивающий, стоило-бы-спалить-его-в-печи пуховик.

А потом, на шестидесятой секунде, земля сдвинулась. Он услышал в ее голосе дрожь. У него в мыслях не было сомнений, что скоро польются слезы. У него в паху не было сомнений.

Снежинки мерцали и переливались. Он хотел бы ее приблизить. Он хотел бы, чтобы Энтони перестал дышать.

На шестьдесят второй секунде ее глаза заволокло.

Виктор остановил видео, чтобы рассмотреть ее лицо.

Коламбия.

У него был пунктик на плачущих женщинах. От вида плачущей женщины он исполнялся любовью.

Видео оборвалось внезапно. Тяжелые шаги, мужской голос где-то за кадром. Сэр, пожалуйста, уйдите с дороги.

Виктор посмотрел видео на замедленной скорости, потом на удвоенной. Он смотрел его снова и снова.

У НЕГО БЫЛО СТОЛЬКО ВОПРОСОВ.

Кто она и как она попала в эту ситуацию? Она проститутка? Почему она ненавидит детей? Или она мужчин ненавидит? Того, с кем она трахалась? Но самое важное: кто этот мужчина?

Пересматривая видео, он запоминал каждую деталь. Визг автомобильной сигнализации, шум дороги, катящийся мимо велосипед.

На заднем плане, прямо над ее левым плечом виднелся указатель. МЕРСИ.

«Коламбия», – подумал он. Он знал, что это не ее имя, но ему нужно было как-то ее назвать. Она плакала беззвучно, героически. На пятьдесят девятой секунде ее лицо было безразличным, неподвижным, как гранит. На шестьдесят первой она мимолетно закрыла глаза.

На шестьдесят третьей из них выкатилось ровно две слезинки. По обеим щекам потекло по одной большой капле.

Он запоминал каждую маленькую, благословенную деталь. У нее в ушах были маленькие серебрянные колечки. Виктор представил, как она одевалась в то утро, выбирала, что наденет на аборт. Тот факт, что на ней были украшения, потрясал его до глубины души. Это казалось бесчеловечным. В целом он ожидал чего-то подобного от женщины, собирающейся убить своего ребенка, вот только Коламбия не была бесчеловечной. Ее страдание было почти осязаемо. Виктору было яснее ясного, что она не хочет этого делать. Казалось, она вот-вот лишится чувств от горя.

МЕРСИ. Название казалось неслучайным.

Каждая деталь была сродни подарку.

Низкий мужской голос в конце записи. Сэр, уйдите с дороги, пожалуйста. Ему показалось, или он говорил с акцентом? Был ли это тот же человек, с которым трахалась Коламбия и чьего ребенка собиралась убить?

Когда он взглянул на ситуацию с этой стороны, ему почти что стало жаль парня. Почти, но не особенно.

Он посмотрел видео еще раз. Он уже начинал немного ненавидеть этого демонстранта. Это была не просто зависть к его плакату: этот человек, кем бы он ни был, стоял к ней слишком близко. Это был его собственнический инстинкт, неконтролируемый позыв. Он испытывал подобное при просмотре порно. Он предпочитал женское соло, где красивая женщина раздевается, подготавливает себя для него. Если до нее дотрагивался другой мужчина, это сводило все удовольствие на нет. Это отвлекало его от подручных дел.

Если до нее дотрагивался другой мужчина, он терял к соитию весь интерес. Он хотел отмудохать того парня и забрать самку себе.

На шестидесятой секунде он нажал на паузу. Он пристально вгляделся в ее застывшее лицо, темные нахмуренные брови, и внезапно его осенило.

Он уже видел ее раньше.

Энтони стоял на обочине и махал рукой. Издалека его можно было принять за отца, провожающего ребенка до школьного автобуса, если не считать, что это был трансферный автобус до аэропорта, а человеку внутри, машущему ему в ответ, было лет шестьдесят или семьдесят. Его мать выглядела готовой к бою: волосы до неподвижности залачены в форме шлема. Под серым шерстяным пальто на ней был новый розовый комбинезон, подходящий для прогулок по пляжам флоридского Юпитера с его теткой Дорис.

Он проводил автобус взглядом, пока тот не исчез в конце улицы, после чего вернулся в дом, где тикали часы. Ничего нового. Это продолжалось большую часть его жизни, но он только что обратил на них внимание.

Тик-так.

На кухонных часах секундная стрелка дрожала, как трясущийся старик. На дисплее микроволновки последние двадцать лет мигало время 12:00. В гостиной стояли напольные часы, принадлежавшие еще бабушке Бланшар. Каждые полчаса они издавали протяжный низкий сигнал, как у противотуманного горна. Если бы Энтони встал к ним боком и вытянул обе руки, второй он бы дотянулся до юбилейных часов, которые били каждую четверть часа, но спешили на две минуты.

Зачем его матери или вообще кому-либо могло понадобиться такое количество гребаных часов?

Где-то в доме зазвонил его мобильный.

Он проковылял вниз по лестнице в свой штаб и нашел телефон на столе; тот звонил, вибрировал и подскакивал, как сверчок. Его возбуждение было понятно: звонить он не привык.

– Кто она? – рявкнул мужской голос.

– «Кто она» кто?

– Сам как думаешь? Та, на видео.

Напольные часы торжественно забили.

– А мне откуда знать? – сказал Энтони. – Я ее в жизни никогда не видел.

– Тут уж позвольте не согласиться. – Казалось, Excelsior11 был на грани обморока. – Ты ее видел много раз. Она была в первой папке с фотографиями, еще в октябре. И потом в ноябре. И потом еще пятого января.

Для Энтони это было новостью.

– Ты уверен? – сказал он.

– Черт, да! Я уверен.

– Подожди, я гляну. – Энтони уселся за компьютер и нашел октябрьскую папку, где лежали фотографии, которые он сделал осенью.

– Так, я открыл октябрь. Какой номер?

– Ноль-один-один, – сказал Excelsior11.

Наверху сработали часы с кукушкой, на полсекунды отстав от напольных. БОМ-чип-чип. БОМ-чип-чип.

На снимке ноль-ноль-один была маленькая, худая женщина, он видел много таких в Бостоне – моложавая, но не молодая, в узких джинсах и со странной, рваной стрижкой. Она производила смешанные впечатления, словно всеми силами старалась выглядеть непривлекательно. Брови у нее были очень темные, отчего лицо казалось злым. Стрижка как будто самодельная, творение пациента психбольницы или лишенного таланта ребенка. Таких женщин не увидишь ни по телевизору, где все были красивые, ни в Грэнтеме, где никто не был.

– Уверен, что это одна и та же?

– Ты что, слепой? – Похоже было, что Excelsior11 вот-вот задохнется. – Теперь посмотри седьмое ноября, номер ноль-ноль-четыре.

БОМ-чип-чип. БОМ-чип-чип.

На снимке ноль-ноль-четыре была женщина в синем дождевике. У нее были глаза, нос и рот. Те же брови. Если бы не брови, она могла бы быть кем угодно.

– У меня не очень с лицами, – признал Энтони. – Но да, думаю, сходство есть.

– Теперь посмотри пятое января. Тридцать первый снимок.

Энтони так и сделал. В январе на ней был пуховик и шерстяная шапочка, натянутая почти на глаза. Он не мог рассмотреть ее брови.

– Это ОНА! – рявкнул Excelsior11. – Это она на видео. Что она делала в клинике в октябре, ноябре и еще в январе? Сколько абортов они вообще могут сделать?

БОМ-чип-чип. БОМ-чип-чип.

Энтони открыл изображения рядом и всмотрелся.

– Она там постоянно бывает, – сказал он с внезапно возникшей уверенностью. – Мне кажется, она там работает.

Тишина на линии.

– Работает, – повторил Excelsior11. – Это значит… Что? Что она там каждый день?

– А я-то откуда знаю? – Энтони начинал заводиться. Он отправил ему сотни фотографий и ни разу даже «спасибо» не услышал. Он каждый раз намекал – Как тебе фотки? – и практически никогда не получал ответа. Он ненавидел себя за эти вопросы. Просить похвалы – все равно что напоминать о собственном дне рождения. Не следовало ему спрашивать.

– Мне нужны еще фотографии, – сказал Excelsior11. – Именно с ней. Можешь сделать?

БОМ-чип-чип. БОМ-чип-чип.

Энтони сказал, что может пойти туда завтра.

– Иди сегодня, – сказал Excelsior11.

ПАРОМ БЫЛ ЗАБИТ БИТКОМ. ПОЕЗДКА ПРОШЛА НЕСПОКОЙНО, то и дело срывался ветер – первый звоночек нового северо-восточного монстра. Энтони напряженно всматривался в линию горизонта. Ему страшно хотелось закрыть глаза, но он по опыту знал, что лучше этого не делать.

В Бостоне летал снег. Все тротуары просто исчезли. Перекрестки обозначались неаккуратными кучами снега, по обыкновению утыканными разными вкраплениями: бычками, посеревшими жвачками, замерзшими собачьими какашками, разложенными, как экспонаты на выставке. Люди осторожно обходили эти кучи, перелезая через сугробы. Некоторые, махнув рукой, просто шли по дороге.

На Мерси-стрит уже собралась небольшая толпа. Толстый пастор бормотал себе под нос Розарий. Энтони узнал старика с добрым лицом в бейсболке «Рэд сокс». Вдохновившись его примером, Энтони сам стал носить в клинику бейсболку «Рэд сокс». Вообще, он не был фанатом, но и не фанатом тоже не был. Во время сезона, что не было актуально сейчас, бейсболка будет отличным поводом начать разговор. Они со стариком смогут обсудить, как дела у «Сокс», как делают все мужчины.

Он занял свое место на краю толпы. Его присутствия, как обычно, никто не заметил. Он, как обычно, был человеком-невидимкой.

Он выбрал место с умом, держа в голове камеры видеонаблюдения. Пришли и ушли несколько женщин. Он незаметно сделал снимок, но только потом заметил, что девушка на фото была китаянкой. «Что ж, очень жаль», – подумал он. Делать фотографии в метель была та еще задачка. У него уже онемели ноги, начали замерзать руки, потому ему ничего не оставалось, кроме как снять перчатки. Он фотографировал всех, кто появлялся у клиники. Если ему удавалось поймать лицо девушки и не выронить при этом телефон, это уже засчитывалось, как победа.

Энтони все ждал и ждал, постепенно раздражаясь. Он пропустил утреннюю мессу, кофе, пончики. Весь его день шел наперекосяк. Он уже собрался бросить все, но тут подошла женщина со стаканчиком из «Старбакса», – маленькая женщина в пуховике, с темными нахмуренными бровями.

Он потянулся за телефоном, и тогда из здания вышел мужчина.

– Сэр, – сказал он в сторону Энтони. – Что вы делаете, сэр?

Энтони застыл.

– Одна из наших пациенток сказала, что кто-то здесь делает фотографии. Вы что-то знаете об этом?

Энтони неистово заморгал. Excelsior11 предупреждал, что это может случиться. В таком случае ему нужно было ссылаться на Первую поправку, гарантирующую ему свободу слова. Ему нужно было стоять на своем и стоять прямо.

Он беспомощно огляделся. Священник и фанат «Сокс» впервые наблюдали за ним с интересом.

– Я к вам обращаюсь, сэр. Это вы делаете фотографии?

Энтони открыл рот, чтобы ответить, но ничего не вышло.

Он побежал.

Он пробежал мимо подземной парковки, станции метро, нескольких домов с китайскими ресторанчиками и флуоресцентно освещенными автобусными остановками. В конце концов он обернулся, но его никто не преследовал.

Ему казалось, что он преодолел большое расстояние. Судя по Гугл-картам, он пробежал три квартала. Ощущая тошноту и стук в висках, он осмотрелся и заметил банкомат. Снял сотню баксов и написал Тиму Флинну.

Это Энтони. Скоро буду.

НА КРЫЛЬЦЕ ТИММИ ОН ПОСТУЧАЛ И СТАЛ ЖДАТЬ. По правде говоря, к Тимми ему было не нужно, – у него дома еще оставалось полпакета травы. Но в Новой Англии стояла зима, а метеорологи сыпали зловещими предупреждениями. Призывали «подготовиться к метели». Для Энтони это значило затариться травкой. Кроме того, нельзя было просто заявиться к Тиму Флинну и ничего не купить. Таковы были условия дружбы.

Он постучал еще раз и подумал о лице Тимми. Без бороды он казался моложе, чище. Он мог быть кем угодно: тренером детской бейсбольной команды, или сантехником, или водителем автобуса – кем-то из обычных людей, которые не торгуют наркотиками. Он выглядел более или менее так же, как в старшей школе: гладкие щеки, подбородок с ямочкой. Энтони и забыл о его подбородке, который всегда его беспокоил. У него был подбородок задиры, подбородок парня, который может тебя отмудохать просто так.

Он все ждал и ждал, но к двери так никто и не подошел.

Дороги в Мэне оказались чище, чем ожидала Клаудия. В полдень ослепительно светило солнце, с линий электропередачи летела капель. Глыбы влажного снега тяжело опадали с деревьев. Клейборн казался полусонным. На Торговой улице стояла тишина, кирпичные магазинчики странно напоминали гробовые плиты, как какие-нибудь мемориалы исторического наследия – общественные памятники тому, как люди закупались в стародавние времена до эпохи «Уолмарта».

Она проехала мимо автомастерской, клейборнской средней школы, магазина «Амвей» – ровно по тому же маршруту, которым в сентябре 1985 года ехал Гэри Кейн; в день, когда он учил ее водить.

К северу от города дороги были скользкие, неезженые. Снег по обеим сторонам Оук-Хилл-роуд выглядел настолько чистым, что казался вполне пригодным в пищу. У подножия холма стоял дуб – знаковая семейная достопримечательность: когда-то в разгульный канун Рождества дядя Клаудии обнял его своим снегоходом. Парализованный от самой шеи Рики Бёрч провел свои последние десять лет в инвалидном кресле в Окружном доме, где еще работала его сестра Деб, удобно расположенном в километре вниз по улице. А сразу за ним располагалось место нынешнего пребывания Рики: соборное кладбище, словно в тот снежный рождественский сочельник – О, священная ночь! – он просто отправился по прямому нисходящему пути.

Трейлер стоял на участке земли в целый акр сразу за кладбищем. Дед Клаудии купил этот участок в пятидесятых, веря, что однажды он будет чего-то стоить. Он не предполагал, что его младшая дочь поставит там трейлер и останется в нем на тридцать восемь лет.

Конечно, Деб тоже этого не предполагала. Трейлер всегда казался временным решением, но Клаудия понимала, что это иллюзия. Люди то и дело умирали в них. Для обширного слоя человечества трейлер оказывался конечной точкой. Тысячи неописанных американских жизней заканчивались в консервной банке.

У ЕЕ МАТЕРИ ОБНАРУЖИЛИ ОПУХОЛЬ, КОГДА ТОЙ БЫЛО ПЯТЬДЕСЯТ – слишком мало, чтобы считать это честным или хотя бы вероятным. У нее не было ни наследственной предрасположенности к раку груди, ни каких-то значимых факторов риска.

Ну и так, на всякий случай, она не сделала ни одного аборта.

Тело женщины оборудовано частями – грудью, яичниками, маткой, – совершенно не обязательными для выживания. Каждая эта часть потенциально может тебя убить в любое время по причинам, которых ты никогда не узнаешь, – работая на Мерси-стрит, Клаудия проходила этот урок снова и снова.

От лампэктомии на левой груди ее матери осталась ямочка, выемка размером с подушечку пальца. У Деб были шрамы и пострашнее: на коленях и на локтях. Как и у всех, разве нет?

На протяжении лечения ей все твердили, как ей повезло. Рак обнаружили рано. Прогнозы были самые радужные. «Знаете, что такое «повезло»? – думала Клаудия. – Когда у тебя вообще нет рака груди».

Шрам на коленке или на локте не назовут обезображивающим, потому что женщина – это не ее колени или локти.

Клаудия помнила, как медсестра-практикантка – на вид ей было лет пятнадцать – осматривала шрам Деб с осязаемым разочарованием. Сама она излучала твердую убежденность, самодовольную уверенность здорового человека: она-то уж точно никогда не окажется настолько невезучей, не станет злополучной «одной из десяти».

Чур не я.

Если говорить объективно, практикантка была права: все шансы были в ее пользу. Шансы были формально в пользу всех, и все-таки кто-то неизбежно становился «одной из десяти».

На любом производстве, которое приходило в голову Клаудии, такой коэффициент неудач был бы неприемлем. Если бы грудь была потребительским продуктом, производителя заставили бы отозвать всю партию.

Бессчетное количество дипломированных медиков подчеркнули, что ее матери повезло. Ее левую грудь исполосовали скальпелем, иссушили радиацией. Повезло так повезло! Через неделю после операции Деб вернулась на работу, стремясь вернуть свою жизнь в норму. «Нормой» для нее было растить детей, поэтому она взяла Николетт.

Их внешнее сходство поражало. Из всех детей, что вырастила Деб, включая Клаудию, Николетт больше всех походила на ее дочь: коренастая, круглолицая, Деб в миниатюре. Пухлую, темноглазую, десятилетнюю на момент приезда девочку Деб называла «полуиндианкой», но имела ли она в виду коренных американцев или индийцев, было не ясно. Может, она не знала, или это просто не имело значения, потому что в ее глазах Николетт была ее безраздельно. Она заботилась о приемышах двадцать лет, но в этот раз все было по-другому. Деб сама была другая. Рак изменил ее, и Клаудии так и не удалось понять, как именно.

Николетт стала испытанием с самого начала. Она не была милым ребенком. Большинство приемышей поначалу бывали настороженными и немногословными, но робость Николетт быстро испарилась. Когда она пошла в старшую школу, уверенности ей было не занимать. По мнению Клаудии – и к ее величайшему удивлению, – Деб разбаловала девочку. Она сносила столько закатанных глаз и подростковых огрызаний, сколько не вытерпело бы большинство взрослых. Она пыталась приструнить девочку, но без особого энтузиазма. Николетт постоянно влипала в неприятности: ее отстраняли от занятий за курение, дважды арестовывали за воровство из магазинов, ловили на распитии алкоголя, когда местные копы устраивали облавы на пивные вечеринки в лесу.

Когда Николетт провалила девятый класс, Деб обвинила в этом учителей клейборнской школы.

Клаудия тоже воровала из магазинов, но ее ни разу не ловили.

В те годы Клаудия узнавала семейные новости в основном через Фейсбук, богатейший источник местных сплетен, преемник «Клэйборн стар». Николетт, как опытный пользователь, постила что-то по десять раз на дню; так часто, что сложно было представить ее за каким-то другим занятием. В какой-то момент она отправила Клаудии запрос на добавление в друзья, которое Клаудия необдуманно приняла. Через пару секунд ей пришло оповещение: Николетт Флеминг отметила вас как сестру. Нажмите, чтобы подтвердить.

Подтверждать она не стала. Николетт была проектом ее матери; проблемой, которую у нее не было никакого желания наследовать.

«Ты мне не сестра», – подумала она.

В СЕРЕДИНЕ ПЕРВОГО ГОДА СТАРШЕЙ ШКОЛЫ НИКОЛЕТТ ЗАБЕРЕМЕНЕЛА. Клаудия подивилась такой своевременности: в восемнадцать она бы уже выпала из опекунской программы, но теперь ее выезд из трейлера оказался под вопросом. Когда родится ребенок, им нужно будет где-то жить.

Когда Деб объясняла ей все это – в ночи, по телефону, – Клаудия сразу подумала о бабушке с дедушкой. Когда забеременела их дочь, они не сделали ничего, чтобы ей помочь. В их представлении беременность Деб была проблемой ее собственного творения – традиционное и соразмерное наказание женщине за ее недостойное поведение, не больше, чем ей причиталось. Деб по-другому отреагировала на беременность Николетт: она была заботлива, щедра и просто счастлива.

Ее восторг от беременности девочки вызывал у Клаудии недоумение. Николетт была ходячей катастрофой. Сложно было представить человека, подготовленного к воспитанию ребенка хуже, чем она.

– Знаю, что ты не хочешь этого слышать, – сказала Клаудия. – Но ты уверена, что это хорошая идея?

Она указала на очевидное: у Николетт не было ни школьного аттестата, ни работы, а с несколькими приводами в полицию даже надежды найти ее было очень мало. Материнство поставит крест на ее образовании, ограничит ее будущее. Ее взрослая жизнь станет чередой тупиков, даже не успев начаться.

Пока Клаудия галочками отмечала все эти пункты, Деб ничего не отвечала. Она молча слушала, как Клаудия наставляла ее о сложностях одинокого материнства в юном возрасте.

– Ей семнадцать лет, – сказала Клаудия. – У нее есть еще лет двадцать пять, чтобы завести ребенка, если ей вообще этого захочется. Но жизнь не сводится к детям.

Клаудия искренне верила в это уже тогда, но лучше бы ей было этого не говорить. Они много лет обходили тему ее работы на цыпочках, а теперь прятаться вдруг стало негде.

– Не понимаю, как ты можешь там работать, – сказала ее мать.

(А вот так: главное, никогда не отвечать на такую провокацию. Человек, который говорит это, – даже если это твоя мать, – пытается втянуть тебя в разговор, который ты точно не захочешь вести.)

– Ей не обязательно это делать. Просто дай мне поговорить с ней, мам, – сказала Клаудия. – Это и есть моя работа.

– Нет, – отрезала Деб. – Клаудия Мария, даже не вздумай.

Это было ее последнее слово на эту тему. Секунду спустя она положила трубку.

ПОСЛЕ ЭТОГО ОНИ НЕ РАЗГОВАРИВАЛИ МНОГО МЕСЯЦЕВ. Клаудия оставила несколько сообщений на автоответчике Деб, но та не перезвонила. Очевидно, сказать ей было больше нечего.

По крайней мере, Клаудии. На Фейсбуке она постила регулярно: бессчетное количество фотографий живота Николетт, снимок УЗИ в самой настоящей рамочке из сердечек и цветов. Подписи разрывались от восклицательных знаков (Моя внучка!!!). Ее онлайн-образ сбивал Клаудию с толку: восторженный, необузданный, совершенно несвойственный немногословной, флегматичной женщине, какой она была в реальной жизни.

Словно издалека Клаудия наблюдала за разворачивающейся сагой о беременности Николетт. Пренатальные обследования, гестациозный диабет – еще одна объединяющая черта Деб и Николетт. Деб уже много лет держала в ванной контейнер для использованных шприцев: пластиковый короб для игл, который она утащила с работы. Когда Клаудия была маленькой, это казалось абсолютно нормальным. В Клэйборне у всех был диабет: инсулиновые шоты были достоянием взрослости, как водительские права. Позже она узнала, что это было справедливо не только для Клэйборна: везде, где люди жили бедно, ситуация была точно такая же. На работе она каждый день сталкивалась с диабетом у ужасающе молодых пациенток из Дорчестера или Мэттапана – продовольственных пустынь, где гнилые продукты упаковывали в пленку и продавали с большой наценкой, а дерьмовый фастфуд раздавали чуть ли не даром.

Приступы голода Николетт, боли в пояснице и изжога – Клаудия читала эти посты, скрипя зубами, с неприязнью и детской обидой. Впоследствии она осознала, что это на самом деле было своего рода сестринское соперничество. Залетев в старшей школе, Николетт умудрилась достичь того, чего так и не смогла Клаудия: заставила их мать гордиться.

Их мать. Николетт не была Клаудии сестрой, но она совершенно точно была дочерью Деб. Она шла по ее стопам, принимала те же самые решения, в то время как Клаудия делала все наоборот. Сколько она себя помнила, материнский пример в большой степени влиял на любое ее решение. Для Деб ее беременность в семнадцать стала определяющим событием, и для Клаудии незапланированные беременности – их предупреждение и устранение – стали чем-то большим, чем просто работа. Это была ее миссия, дело всей жизни.

Беременность Николетт стала для Клаудии каким-то сюрреалистическим переломом. Этот материнский восторг ее сильно задевал. В тот период он казался ей упреком, нарочитым осуждением той жизни, которую она для себя выбрала, словно Деб просто показала средний палец всему, чего она достигла и чем была.

В точности так же, как Клаудия всегда вела себя по отношению к ней. (Как мог бы заметить любой разумный человек.)

Ребенок Николетт родился первого мая, в день рождения Деб. Он стал, как Деб написала в Фейсбуке, лучшим подарком в ее жизни. Когда это было? Четыре года назад? Пять лет? Клаудия и не помнила точно. В этом и заключалась отличительная черта жизни без детей – способность не замечать ход времени.

ТРЕЙЛЕР СТОЯЛ ПОВЕРНУТЫЙ В СТОРОНУ ЗАПАДА, притягивая снежные заносы. Участок выглядел покинутым. Под навесом виднелись свежие следы от покрышек, но машины не было. В палисаднике стоял рождественский вертеп с фигурками размером с первоклассников: Мария и Иосиф, младенец в яслях, а на втором плане пастух и верблюды. На покосившемся крыльце валялся всякий хлам: детский велосипед с дополнительными колесиками, жаровня-хибати, электрическая ловушка для насекомых – останки давно ушедшего лета, замурованные в снегу.

Клаудия припарковалась на дороге и полезла по сугробам. Шторы задернуты, передние окна закрыты пленкой «на зимовку», как говаривал дядя Рики. Когда она была маленькой, они проделывали это каждый год в октябре или ноябре, чтобы уменьшить сквозняки. Работа Клаудии заключалась в том, чтобы прижимать пленку к раме, пока дядя Рики приклеивал ее скотчем. Через пленку мир снаружи казался далеким и размытым. На целых полгода мир съеживался до размеров трейлера. В апреле или мае, когда пленка снимется, мир снова вернется в фокус.

Ступеньки, ведущие на крыльцо, были не чищены, на перила нанизаны крошечные огоньки. Светясь в снежную ночь, они могли бы показаться красивыми, но в ярком свете дня они выглядели как дешевый пластик, которому место на свалке, – чем, собственно, они и были.

На двери висел хвойный венок, украшенный ленточкой со словами: РАДУЙСЯ МИР! ГОСПОДЬ ГРЯДЕТ! Когда Клаудия постучала в дверь, на крыльцо посыпался дождь сухих иголок.

– Николетт? – крикнула она. – Это Клаудия, ты дома?

В кухонном окне зашевелилась занавеска, а может, и нет. На ветру зазвенели теперь уже заржавевшие китайские колокольчики матери.

Она постучала еще раз и прислушалась.

– Николетт, я захожу.

Ее ключ вошел в замок, но отказывался поворачиваться. Тогда она увидела новую дверную ручку.

Николетт сменила замки.

И ЧТО ТЕПЕРЬ? ОНА ПРОЕХАЛА ПОЧТИ ПЯТЬСОТ КИЛОМЕТРОВ по зимним дорогам, чтобы постоять у запертой двери пустого трейлера? Она набрала номер Николетт, но ее телефон по-прежнему не отвечал. Она понятия не имела, где Николетт, как долго ее уже не было или когда она собиралась появиться.

Клаудия вернулась в машину, завела двигатель и включила обогрев, чтобы согреть руки. Она уже было собралась в обратный путь до Бостона, но тут на крыльце загорелся фонарь. Секунду спустя Николетт открыла дверь.

– Клаудия? – позвала она. – Что ты тут делаешь? – Она выглядела растрепанной и заспанной, старше и тучнее, чем помнилось Клаудии. Сложно было поверить, что Николетт была вдвое моложе ее.

– Я уже собиралась уезжать, – сказала она, выходя из машины. – Я стучала, но ты не открыла.

– Я спала.

«В час-то дня», – подумала Клаудия.

– Я приехала все проверить, – сказала она, взбираясь по обледеневшим ступенькам. – Вижу, что метели ты пережила.

Внутри ничего не поменялось. Деб была нерадивой хозяйкой, и Николетт была не лучше: в раковине грязные тарелки, ковер покрыт крошками от чипсов, словно хронической перхотью. И пахло там так же, как всегда: сигаретами и освежителем воздуха. Николетт понатыкала их в каждую свободную розетку, отчего трейлер наполняло не существующее в природе ароматическое попурри.

– Электричество отрубилось. – Николетт провела рукой по волосам, жидким и обесцвеченным, но так давно, что темные корни уже успели отрасти до ушей. – У меня было мясо в морозилке. Пришлось все выбросить.

– Это очень печально, – сказала Клаудия.

– Там на двадцатку было. Только накануне утром купила.

У Клаудии, как всегда, возникло отчетливое ощущение, что Николетт пытается стрясти с нее денег. Через несколько месяцев после похорон Деб она позвонила и принялась жаловаться, что не работает свет. Когда Клаудия спросила, оплатила ли она счет за электричество, Николетт выглядела настолько пораженной, как будто вдобавок к бесплатному проживанию, ей полагались еще и бесплатные услуги коммунальщиков.

Николетт грузно уселась за кухонный стол. На втором кресле была навалена стопка журналов и почтовых рассылок, поэтому Клаудия осталась стоять.

– Как у тебя дела вообще? – спросила она.

– Да нормально вроде.

Клаудия не имела ни малейшего представления о том, что происходило у Николетт в жизни. На Фейсбуке она постила шутки, молитвенные цепочки, картинки с закатами и вдохновляющими цитатами. Улыбка может изменить мир. Надежда – это сердцебиение души. Но больше всего там было фотографий ее дочери: пухлой девчушки с серьезным взглядом и стрижкой «под горшок», одетой в самые разные костюмы – русалочки, диснеевской принцессы, маленькой Скарлетт О’Хара в юбках с рюшами и с настоящим летним зонтиком. Наряды были чересчур откровенными и совершенно не льстили пухлой детской комплекции: упитанные ноги в кружевных колготках напоминали немецкие сардельки. И девочка, казалось, это понимала. На лице у нее застыло выражение глубочайшего смущения.

Из соседней комнаты послышался детский кашель: глухой, гортанный, надсадный.

– У-ух, звучит не очень хорошо. Ее смотрел врач?

– Просто простуда, – сказала Николетт, подкуривая тонкую сигарету «Вирджиния».

«Не стоит курить в помещении», – подумала Клаудия. Но она не была Николетт ни матерью, ни сестрой, ни даже ее арендодателем. То, как Николетт растила своего ребенка, ее никак не касалось.

– Ты замки сменила, – сказала она.

Николетт сверкнула глазами:

– Кто-то влез в дом к Рою Бишопу. Это просто меры предосторожности.

Клаудия сказала, что сначала нужно было поговорить с ней.

– У меня кончились минуты, – ответила Николетт.

«Нужно было оставить стационарный телефон», – подумала Клаудия.

Через пару недель после похорон Деб телефонную связь отключили. Очень в стиле Николетт, которая не потрудилась оплатить счет. Клаудия никогда не забудет, как позвонила в трейлер – по номеру ее детства, первому, который она выучила наизусть, – и услышала механический голос. Данный номер больше не обслуживается. Линия, связывавшая ее мать с жизнью, ее портал в мир. Телефон «принцесса» с этим бесконечным закрученным проводом. Больше не обслуживается.

– Козел взял с меня сто шестьдесят баксов, – сказала Николетт.

Клаудия не сразу поняла, что Николетт имела в виду слесаря. Сначала она сменила замок без ведома Клаудии, а теперь рассчитывала, что та за это еще и заплатит.

Но платить Клаудия не собиралась.

– Мне нужен запасной ключ, – сказала она.

– У меня только один.

– Ничего, я съезжу в «Уолмарт» и сделаю дубликат. – Клаудия протянула руку.

– Ладно. – Николетт сняла связку с крючка у двери и отсоединила блестящий новенький ключ.

Клаудия сунула его в замочную скважину, чтобы убедиться, что ключ подходит. Она не собиралась рисковать.

«Я тебе совсем не доверяю», – думала она.

Виктор все ждал и ждал. Проверял почту несколько раз в час.

Видео свело его с ума. Он посмотрел его столько раз, что оно начало бесконечно крутиться у него в голове. Оно подействовало даже на его сон. Он лежал и думал о Коламбии.

Мне кажется, она там работает.

Тот факт, что она приходила в клинику каждый день и никто ее не снимал, был возмутителен. Виктор увеличил видео, чтобы прочитать дорожный указатель – МЕРСИ – и нашел адрес клиники. Он рассмотрел здание со всех сторон на Гугл-картах. Он точно знал, где она находится, и все же не мог ее достать. Это чувство было схоже с тем, что он испытывал, когда сидел взаперти, а Барб Вэнс гуляла где-то на свободе, навсегда выйдя из его зоны досягаемости.

Мне кажется, она там работает.

В уме он приукрашивал этот факт. Чем именно Коламбия занималась в клинике, представить было невозможно. Может, она была медсестрой и каким-то немыслимым и чудовищным способом помогала врачу, который забивал младенцев? С точки зрения морали такой вариант был наихудшим из всех возможных, но в какой-то степени Виктор даже испытал облегчение. Лучше уж медсестра, чем пациентка. Он бы предпочел представить, как она убивает детей, нежели как она разнузданно трахается со всеми подряд и беременеет от кого-то кроме него.

Он продолжил проверять входящие до тех пор, пока определенных выводов уже было не избежать. Энтони залег на дно.

В Вирджинии медсестры носили пастельные халаты: мятно-зеленые или пыльно-голубые. Коламбия на видео была в ботинках и синих джинсах. Она явно была одета не для ухода за пациентами или другой работы, за которой он мог бы представить женский пол.

Он пересмотрел видео еще раз, пожалуй, зря. Оно было как жевательная резинка, быстро теряющая вкус. Он знал, что тратит ее расточительно, и все же не мог перестать жевать.

Ему нужно больше жвачки.

Сообщения летели непрекращающимся потоком. Сообщений, по правде говоря, было через край.

Excelsior11: Где мои ФОТКИ?

Думая о том, как бы выиграть немного времени, Энтони написал:

LostObjects1977: Ты прав, она точно там работает.

Excelsior11 ответил в ту же секунду.

Excelsior11: ФОТКИ!

Мне нужны ФОТКИ!!

Энтони чувствовал, что сложившаяся ситуация становилась невыносимой. Он пообещал больше, чем в действительности мог выполнить. С одной стороны, второй лучший друг в мире полагался на него. С другой – он даже подумать не мог о том, чтобы вернуться к клинике, ни сейчас, ни когда-либо.

(Охранник-латинос, здоровенный и крепкий, рубашка в плечах чуть не лопается.)

Он надел пальто и вышел прогуляться, чтобы убраться подальше от компьютера. До мессы оставался еще целый час, но он был не против прийти пораньше. Там будет репетировать хор, миссис Моррисон будет читать Розарий, миссис Макганн и ее дряхлый муж будут зажигать свечи. По сравнению с пустым домом матери там будет оживленно, как на дискотеке.

Однако, когда он подошел к церкви, внутри было темно. Ступени, ведущие к главному входу, были усыпаны снегом.

«Господи ты боже мой, – подумал Энтони. – Неужели не могли почистить эти проклятущие ступеньки».

Для всех миссис Моррисон в мире церковные ступени были оружием массового поражения даже в середине лета. А зимой, покрытые снегом, они представляли угрозу для тазовых костей всей паствы.

Он огляделся в поисках лопаты. Ничего не найдя, он обошел церковь. Дорожка была почти непроходима. Он подергал дверь, ведущую в приходской зал, и обнаружил, что она закрыта. Черный «Крайслер Крузер» пастора стоял на подъездной дорожке, почти полностью погребенный под снегом.

– Энтони.

Он обернулся. Квентин Скорый стоял в дверях пасторского домика. Поверх черной рясы на нем был пуховик.

– Доброе утро, святой отец, – отозвался он. – Я просто искал лопату. Ступеньки очень скользкие.

– Нет нужды. Утренней мессы не будет. Я попросил уборщика повесить объявление на дверь. – Священник закутался в пуховик. – У нас посреди ночи отключилось электричество. Видимо, как и у половины города восточнее Лисбон-авеню.

– Я на западной стороне, – сказал Энтони. – Там все в порядке.

Пастор застегнул пуховик до самого подбородка.

– Вообще-то я рад, что ты пришел. Не зайдешь на минутку?

Энтони отряхнул снег с ботинок и прошел за ним в приходской домик. Он бывал там всего лишь раз, двадцать лет назад, когда вместе с отцом ходил обсудить со священником похороны бабушки Бланшар. Его тогда поразила мрачность этого места: темная, тяжелая мебель, красноватый свет, проникавший внутрь через тонированные оконные стекла. Насколько он мог судить, с тех пор внутри ничего не изменилось. В комнате было так холодно, что изо рта шел пар.

Пастор провел его в дальний кабинет. Еще больше темной мебели, больше тонированных стекол.

– Присаживайся. Я собирался объявить сегодня, но у «Грэнтем Электрик», видимо, другие планы. Вообще-то я даже немного рад. Тяжело быть гонцом, который приносит дурные вести. – Пастор сложил руки на столе. – Архиепископ сообщил мне, что церковь Святой Димфны планируется закрыть.

Слово прозвучало, как глухой удар.

– Закрыть, – глупо повторил Энтони.

– Это бюджетная политика. Паства Святой Димфны возрастная. Приход с каждым годом становится все меньше. А содержать церковь стоит денег. Коммунальные услуги, ремонт, смотритель, чтобы снег чистить. Епархия не может позволить себе столько маленьких приходов. Не говоря уже о том, чтобы найти туда священника. – Отец Квентин виновато улыбнулся. – Мы не просто так молимся о призваниях. Мы испытываем нехватку уже много лет, и становится только хуже. За многими из нас и так уже закреплено по два прихода. Я полжизни провожу, мечась туда-сюда между Грунтуемом и Фрэмингемом. Это становится невыносимо.

Повисла пауза.

– И что теперь будет? – сказал Энтони.

– Святая Димфна войдет в состав другого прихода, Святого сердца в Данстере.

– В Данстере? – Города соединяла одна-единственная двухполосная дорога. По будням она была забита пробками – по ней люди пробирались к шоссе. Энтони подумал о миссис Моррисон и Миссис Макганн, о миссис Паоне в ее инвалидном кресле. Да они в жизни не проделают такой путь. Он и сам не проделает. Он попытался представить свою жизнь без ежедневных прогулок до церкви Святой Димфны без этого ежедневного ритуала, который излечил его голову.

– Я объявлю об этом завтра, если погода позволит. Надо думать, это станет удручающей новостью. Мне кажется, что вы очень хорошо ладите с пожилыми прихожанами. Хорошо было бы иметь вас под рукой. – Пастор встал. – Мне очень жаль, Энтони. Поверьте, я никак не могу повлиять на это решение. Мне очень нравится Святая Димфна, и мне грустно будет наблюдать ее закрытие.

– Мне тоже. – Энтони крестили в церкви Святой Димфны. Бабушка Бланшар венчалась здесь, только-только сойдя с корабля из Ирландии. Квентин Скорый провел здесь семь месяцев.

– Святая церковь уже переживала бури, – сказал отец Квентин. – А сейчас, боюсь, сезон бурь.

НА УЛИЦЕ ВСЕ ЕЩЕ ШЕЛ СНЕГ. Идя в обратном направлении, Этони разглядел собственные следы, едва различимые под свежим снегом.

В Грэнтем было тихо, улицы безмолвствовали. Отец Квентин был прав: во всех домах к востоку от Лисбон-авеню было темно. «Данкин Донатс» словно вымер, вывеска погашена. Открытой казалась только аптека. Он подумал о ждущем его пустом доме с кучей часов. Он, словно беженец, побрел в сторону неоновой вывески. Для утра буднего дня аптека была на удивление оживленной. Он занял очередь к кассе. Его лечащий врач выписал ему рецепт на очередное лекарство, которое ему не поможет, но если страховка его покрывала, то можно и захватить. Объясняя это кассиру, он заметил сутулого лысеющего мужчину, изучавшего витрину с наколенниками.

– Пап? – сказал он.

Отец, казалось, был поражен, увидев его.

– Энтни? – хрипло прокаркал он. – Что ты тут делаешь?

Пару секунд они стояли, таращась друг на друга. Отец выглядел изможденным, постаревшим. На нем была видавшая виды куртка «Кархарт» – пережиток времен в бригаде «Манчини», – которая теперь казалась на нем слишком большой. К ней пристал запах, душок пожилого человека, смесь шариков от моли, метеоризма и ментоловых леденцов от кашля.

– Получаю свои таблетки, – сказал Энтони.

– Как дела вообще?

– Да нормально вроде.

– Работаешь?

– Я на пособии.

Его отец сдвинул брови, словно что-то об этом припоминал.

– А что с тобой такое?

– Голова, – сказал Энтони.

Повисла тишина. Где-то работало радио. Женщина, имени которой Энтони не мог вспомнить, пела: «У меня нет времени на боль». Он задумался, входила ли эта песня в специальный аптечный плейлист, где все песни как-то особенно резонировали с покупателями. Старик воткнул в ухо указательный палец и принялся с ожесточением им крутить, словно чесотка поразила самый его мозг.

– Как твоя мать?

– В порядке. Она во Флориде с тетей Дорис.

– Хорошо-хорошо. – Он повернул голову, и тогда Энтони увидел причину чесотки: слуховой аппарат телесного цвета размером с фасолину. Он напоминал заткнутый в ухо ком жвачки.

Нет, у меня нет времени на боль.

– Еще одна буря грядет, – сказал Энтони.

– Она всегда грядет. Не одна. Так другая.

Снова тишина.

Можно было еще много чего рассказать: о церкви Святой Димфны, о Квентине Скором, о неизъяснимом предательстве бостонской епархии. Но Энтони не мог представить, как говорит об этом – или вообще о чем-либо – своему отцу.

– Энтони Бланшар! – крикнул кассир из-за прилавка.

– Это я, – сказал Энтони, обращаясь к человеку, который, собственно, и дал ему это имя.

Они просто стояли, уставившись друг на друга. Им хватило примерно двух минут. Когда они вышли, разговаривать уже было не о чем.

– Церковь Святой Димфны закрывают, – выпалил Энтони. Он и не подозревал, что собирается сказать это, пока на самом деле этого не сделал.

– Церковь?

– С этого самого момента. Они хотят отправить всех в церковь Святого сердца в Данстере.

– Бывает, – сказал его отец.

Энтони был ошеломлен. Отец крестился в церкви Святой Димфны, принял там первое причастие. Похоже, что он забыл об этом или ему было все равно.

– В смысле – «бывает»?

На лице старика было написано отвращение. А может, и не было. Возможно, это просто было его лицо.

– Господи, Энтни. В смысле, что все бывает почему-то. Они продают церкви, чтобы откупиться от исков. От тех детей, над которыми надругались.

Снег уже некуда было складывать. Пять северо-восточных монстров за пять недель. Бостон был по горло сыт этой херней. Жизнь застопорилась и даже не думала приходить в движение. Все было отложено до особого распоряжения: доставки, вывоз мусора, почтовое обслуживание, автобусное сообщение. Воодушевление, осуждение, неверие.

Почти два метра за тридцать дней. Объемы были невообразимые. Где-то за территорией города организовывали снегофермы. На пустырь в Южном Бостоне уже успели вывезти полторы тысячи грузовиков снега. Двадцать пять тысяч кубических метров снега, утрамбованного, как цемент. Городской совет спустил на воду свой план: загрузить снег в самосвалы и вывалить его в бостонскую бухту. Экоактивисты подняли шум. По слухам, снег был горючий. Была озвучена вероятность непроизвольного возгорания. На место вызвали команду химической защиты.

Сообщалось о странных инцидентах, жутких издержках зимнего сезона. Замерзшие в своих постелях старики, пронзенные сосульками дети. Обреченный семейный седан, раздавленный упавшим деревом.

Энтони читал обо всем этом с экрана своего компьютера, посредством великодушия спутникового сигнала, идущего прямо из космоса. Это было куда проще, чем надевать ботинки, пальто и ковылять куда-то, чтобы что-то разузнать; и быстрее, чем выйти на крыльцо.

Да и что там снаружи такого, в самом деле? Куда шли все эти люди?

Они продают церкви, чтобы откупиться от исков. От детей, над которыми надругались.

Прошла неделя, потом еще одна. Как-то утром по причинам, которых он сам не мог себе объяснить, Энтони отправился своим старым маршрутом до церкви Святой Димфны. На парковке было пусто, внутри – темно. На секунду он даже задумался о том, чтобы поехать в Данстер на утреннюю мессу в церкви Святого сердца. Технически у него все еще были водительские права, выданные штатом Массачусетс. Машина матери ждала в гараже – «Олдсмобиль-седан» из прошлого тысячелетия. Нужно было лишь его откопать.

Гаражную дверь по колено замело снегом. Он пошел на нее с лопатой, но куча не поддалась: снег уже столько раз таял и замерзал, что вся куча покрылась ледяным панцирем. Прочным, как стекло.

Он вернулся в дом и укрылся там.

Дни шли. Сколько именно дней прошло, было невозможно определить, а по правде, и незачем. Время от времени он вскарабкивался по лестнице за миской сухих завтраков. Когда молоко испортилось, он начал жевать их всухомятку прямо из коробки.

Травка кончилась.

Excelsior11: Где мои ФОТКИ?

Без травы его сон стал прерывистым. До Тима Флинна было всего-то на пароме доплыть, но от одной только мысли о том, чтобы сесть на паром, у него начинало крутить живот.

Ему снились беспокойные, обрывочные сны, короткие фрагменты, которые, казалось, длились несколько часов. Во сне он терял то свои ботинки, то скапулярий, то пособие. Он взывал к помощи святого Антония, покровителя потерянного, на форумах. По аватарке святого Энтони понял, что на самом деле это был Пэт Морита, старый японец, который учил Парня-каратиста.

Я потерял важные вещи, – писал он во сне.

Нужно твое покровительство срчн.

Святой отвечал строчкой эмоджи. Энтони не мог разобрать шифр.

В худших из своих снов он не мог попасть домой. Летел снег, бушевал северо-восточный монстр. Сугробы поднимались до щиколоток, до колен, до бедер. Его заживо погребало под снегом. В отчаянии он писал святому Антонию, но ему приходил автоответ.

В отпуске во Флориде с Димфной ❤

На ваши звонки и сообщения ответят в порядке получения.

Когда молоко скисло, он задумался о том, чтобы прогуляться до «Тедеши». Ботинки поверх домашних тапочек, парка поверх халата. Он уже почти вышел за дверь, как ему в голову пришла мысль: а если бы он действительно не мог попасть в дом, что бы он сделал? Вызвал слесаря? Возможно, у отца был запасной ключ, а может, и нет. Все равно что монетку бросать. В любом случае Энтони пришлось бы провести мучительные минуты в компании отца, пока они обыскивали бы его унылую квартирку над гаражом бабушки Бланшар. В его хрупком состоянии такая перспектива была убийственной. В эту секунду ему показалось, что даже вернуться туда, где он только что был, в дом, требует нечеловеческих усилий.

Он засел в темной комнате, схватившись за голову.

Запасы истощались. Когда закончились хлопья, он начал мазать мягкий сыр на крекеры-рыбки, что было проблематично из-за размера этих самых крекеров. Когда кончился мягкий сыр, он просто жевал крекеры. Когда не стало крекеров, он заказал еще на «Амазоне».

Жалко, что «Амазон» не доставляет травку.

Конференц-зал был забит женщинами – собрались все штатные сотрудницы и еще тридцать или сорок волонтеров. Посередине комнаты с потолка опустили проектор. Рядом с ним стояла Флорин и смотрела в ноутбук. В комнате едва уловимо пахло ее жасминовыми духами.

Она окинула взглядом комнату и пересчитала головы, слегка шевеля губами. Она была одета для битвы: в изящный темный костюм и туфли на шпильках, таких тонких, что ими можно было выколоть глаз.

– Спасибо что вы все пришли, – сказала она.

Можно подумать, у них был выбор: им всем пришла рассылка с сообщением о том, что клиника будет закрыта для пациентов, а все утренние записи перенесены. Такое уже случалось раньше, но за последнее время ни разу. Даже когда бушевал северо-восточный монстр, Мерси-стрит открывалась вовремя.

– Как некоторые из вас уже знают, в настоящий момент у нас остро встал вопрос о безопасности. – Флорин говорила, тщательно подбирая слова. – Я знаю, как распространяются слухи, я сама уже слышала парочку нелепых версий, поэтому хочу, чтобы вы услышали об этом от меня.

Мы заметили, что кто-то фотографирует наших пациенток у входа в клинику. Нам неизвестно, кто это делает, но мы знаем, что это происходит, потому что этот человек попал на видеокамеры. Качество записи не идеальное, поэтому я выключу свет, чтобы вам было лучше видно.

Погас свет. Флорин склонилась над ноутбуком и принялась отрывисто печатать что-то на клавиатуре, пока на экране не появилось изображение. Это была та же запись, которую смотрели Клаудия и Луис: широкоугольный вид на вход в клинику.

Она видела ее столько раз, что уже могла предугадать каждый последующий кадр: протестующие перемещаются и перемешиваются, Шэннон двигается к дверям своими угловатыми шажками марионетки. В углу экрана появляется мужчина в бейсболке «Рэд сокс»; крадется, как охотник, готовящийся убить. Когда он поднял к груди телефон, ее накрыло жуткое предчувствие.

Флорин остановила запись.

– Этот человек, кем бы он ни был, загружал фотографии наших пациенток на сайт. У нас нет причин полагать, что кто-то находится в опасности, но конфиденциальность наших пациентов – серьезный вопрос. Мы связались с правоохранительными органами, чтобы понять, как нам поступить.

По комнате побежал шепоток, низкий гул обсуждений. Флорин включила свет.

– Я знаю, что у вас есть вопросы, – сказала она. – Задавайте.

Вверх взметнулись полдюжины рук. Они все были хорошими девочками, воспитанными. Они поднимали руки и ждали, когда их заметят, когда им даруют право слова.

– А что насчет этого сайта? – спросила Мэри Фэйи. – Мы знаем, кто его создал?

– Полиция работает над этим, – сказала Флорин.

Еще руки.

– Но это же незаконно, – сказала Хизер Чен. – Выкладывать фотографии людей без разрешения. Как же закон о защите медицинской тайны?

– Я знала, что кто-нибудь об этом спросит. – Флорин, казалось, пребывала в боевой готовности, ее единственном режиме взаимодействия. – Дело вот в чем. Как говорит наш адвокат, закон нам тут не поможет. Сотрудники здравоохранения по закону обязаны соблюдать конфиденциальность пациента, но другие люди – нет. А в Массачусетсе нет никаких законов, которые можно было бы применить в этой ситуации.

– Ну а как насчет хостинга, где размещен сайт? – с задних рядов подала голос Митч. – Мы не можем заставить их его закрыть?

– Это не так просто. Все упирается в Первую поправку. Знаю-знаю, – сказала Флорин в ответ на протестные стоны.

В этот же момент разом начался десяток обсуждений. Чтобы привлечь внимание собравшихся, Флорин постучала по столу, ее серебряное кольцо громыхало, как молоток.

– Народ, народ! Оставайтесь со мной. Это важно. Мы не единственная клиника, ставшая целью этих людей. Фотографии на сайте были сделаны в разных местах, возможно, в нескольких штатах. Так что мы сможем рассмотреть законы других штатов.

– А закон о беспрепятственном доступе к клиникам? – спросила Наоми[24].

– Слишком узко, – сказала Флорин. – Он работает в случае применения силы, угрозы применения силы или препятствовании. Пока этот человек не дотрагивается до них и не преграждает им вход в учреждение, это не преступление.

– Проблема в том, что это очень заковыристый вопрос. На данный момент многих ответов у меня нет – еще нет, – но я хочу, чтобы вы все знали, мы очень серьезно к этому относимся. Полиция в курсе этой ситуации, они выставят патрульных.

Это была правда. Тем утром Клаудия приметила на Мерси-стрит полицейскую машину с включенным зажиганием метрах в пятидесяти от клиники.

– Если вы заметите, что кто-то ведет себя странно, и особенно если увидите, как кто-то делает фотографии, сообщите об этом Луису. Я не шучу, народ, – сказала Флорин надтреснутым голосом.

В комнате воцарилась тишина. О выдержке их директрисы ходили легенды, а подобный ее голос говорил о том, что любой нормальный человек в этом месте бы разрыдался.

Она быстро взяла себя в руки.

– На данный момент это все. Безопасность наших сотрудников и пациентов, – добавила она своим мягким, телевизионным голосом, – это наша главная забота.

КОГДА КЛАУДИЯ ЗАШЛА В ЗАКУСОЧНУЮ, ТАМ УЖЕ ЖДАЛ ФИЛ.

– Посмотрите, она живая, – произнес он, мимолетно заключив ее в объятия. – Где тебя носило?

– Нигде. Я была нигде. – По сути, так оно и было. После поездки в Мэн она несколько недель была стационарным объектом. Не считая походов на работу, она практически не выходила из квартиры. Каждое утро она просыпалась разбитой, словно ее в конце концов настигла зима. Она просто никуда не хотела идти. Забурившись дома, она читала бульварные книжонки и смотрела «Время и место». Периодически писала Филу, чтобы отменить ланч. Перезванивать ему казалось слишком сложной задачей.

– Да на работе просто безумие какое-то, – пустила она в ход свою отговорку на все времена.

Она рассказала про видео с камер, про фрика в бейсболке, который тайком делает фотографии на телефон. Она говорила и говорила, осознавая, что срывается на истеричные нотки. Она звучала, как поехавшая. Она чувствовала себя поехавшей. «Если бы я себя не знала, – думала она, – решила бы, что я выжила из ума».

Фил уставился на нее.

– Сайт… – повторил он, хмурясь. – Клаудия, это же бессмыслица какая-то.

– Подожди, я сейчас покажу. – Она открыла «Зал позора» и сунула Филу телефон.

Он листал и прокручивал страницы, в буквальном смысле открыв рот. Тревожно было видеть его не находящим слов.

– Ого. Очень замысловатая работа, – в конце концов сказал он. – Это все сделал один человек?

– Не понимаю, как бы он мог. В смысле, фотографии явно сделаны у разных клиник. Я насчитала шесть разных мест, а их может быть и больше. Он продолжает загружать новые.

Она еще много, очень много могла бы рассказать. О снах, от которых она просыпалась посреди ночи, о часах – часах, – которые она проводила, таращась на этот сайт. О сотнях раз, когда она обновляла эту конкретную страницу.

– Об одном мы знаем наверняка, потому что он попал на видео. Недавно он опять объявился, но наш охранник его спугнул.

Фил спросил, сообщили ли они в полицию.

– Полиция в курсе. Она видели запись, знают, как он выглядит. Сейчас мы просто ждем, когда он придет снова.

– И тогда что?

Клаудия задавалась тем же вопросом.

– Ну, в том-то и проблема. Насколько можно судить, никакой закон он не нарушает. – Она прикрыла глаза, внезапно почувствовав невероятную усталость. – Но, знаешь, это же не шутки. Мы не просто так заботимся об анонимности пациенток. У людей на этой теме крышу сносит.

Подошла официантка с подносом. Фил, как обычно, заказал блюдо дня: сегодня это был сэндвич с пастрами, от которого разило чесноком. Омлет Клаудии казался слегка затвердевшим на вид. Запах яиц был умеренно отвратителен. Она отодвинула от себя тарелку.

– Ты не ешь? – Фил окинул ее своим фирменным пристальным взглядом. – Клаудия, все в порядке?

– Как я мечтаю, что люди перестанут задавать мне этот вопрос. – У нее слегка поплыла голова. В помещении резко стало слишком шумно и слишком жарко. – Все хорошо. Просто немного устала.

– Тебе надо передохнуть. – Фил взял тост с ее тарелки и принялся намазывать его маслом. – Сменить обстановку. Ты разве не собиралась съездить в Мэн?

– Я ездила. Там все нормально. Не знаю. Что еще сказать. Это… Это Клейборн, – сказала она, будто это что-то для него значило. За все те годы, что они были знакомы, она ни разу не брала его туда с собой.

Он протянул ей тост с маслом, она взяла его и стала покорно жевать.

– Стюарт с тобой ездил?

– Нет больше никакого Стюарта. Стюарт тю-тю.

Перестал ли он ей звонить, или она просто перестала отвечать – было не совсем ясно и в целом не важно. Это был как раз еще один довод в пользу электронного парня – самый убедительный, если по правде. Никаких драматичных разрывов. Потому что разрывать нечего.

Фил сдвинул брови:

– Тут я что-то пропустил. Что случилось?

«Я трахалась с чуваком, который продает мне травку», – не сказала она.

– Ничего, – быстро сказала она. – Я не убиваюсь. Да он и не то чтобы дико мне нравился. – Что было правдой, раз уж на то пошло.

Она украдкой бросила взгляд на телефон.

– Надо бежать, – сказала она, выкладывая на стол несколько купюр. – Я опаздываю на прием. Гребучая маммограмма. Я в порядке! – добавила она с шуточным раздражением.

Она никогда не была плаксой, но в тот момент, по причинам, которых она не могла объяснить, Клаудия была готова разрыдаться.

НЕСМОТРЯ НА СНЕГ, ПОЕЗДА В МЕТРО И ЭЛЕКТРИЧКИ ХОДИЛИ ПО РАСПИСАНИЮ. Она села на зеленую ветку до шумного района к югу от Фенуэя, множеству кварталов с клиниками и больницами. Она всегда тщательно избегала этой части города, за исключением этого единственного дня в году.

Медсестра на ресепшене надела ей на руку бумажный браслет. В приемной она взяла полистать выпуск «Дэмзел». Она пробежала глазами выходные данные в поиске знакомых имен – старых коллег, младших редакторов, – но ни одного не узнала. Спустя двадцать лет все пошли куда-то дальше.

Появилась медсестра в бледно-голубой форме.

– Клаудия Б?

Заведенный порядок в рамках защиты анонимности пациентов, которому следовали и на Мерси-стрит. Клаудия использовала тот же стандарт – имя плюс первая буква фамилии, – когда сочиняла вопросы для рубрики «Спроси барышню». Чтобы сохранить анонимность вымышленной читательницы, женщины, терзаемой тайными муками: целлюлитом, комбинированной кожей, слабыми и хрупкими ногтями.

Она взяла сумочку и пальто и пошла по коридору следом за медсестрой.

– Раздевалки слева. – Медсестра дала ей сложенную больничную сорочку и ключик от шкафчика, прицепленный к браслету – розовой пластмассовой спиральке для запястья.

В кабинке для переодевания Клаудия стянула свитер и сложила его в шкафчик. Она надела сорочку – широченное, как мешок для мусора, кимоно до середины бедра – и дважды обмотала пояс вокруг талии. Пока она перемещалась в комнату ожидания, Клаудия отчетливо осознавала, как смехотворно при всем этом выглядит болтающаяся у нее на плече сумочка. Другие женщины в комнате тоже выглядели смехотворно, а еще ужасно беззащитно: груди болтаются под распашистым кимоно, на одной руке розовый браслетик, бумажный – на другой. Никто не смотрел никому в глаза. Все они мечтали стать невидимыми. Все они просто хотели исчезнуть.

– Клаудия Б? – позвала медсестра.

Женщины в комнате ожидания выжидательно подняли глаза. Клаудия обхватила себя руками, поплотнее прижав кимоно, и пошла по коридору.

Входить в рентген-кабинет было все равно что шагнуть в холодильник. Запах был ей знаком с занятий в колледже по фотографии, отличительный аромат химикатов из темной комнаты. Рентгенологом оказалась индианка в очках с толстой черной оправой, слишком крупной для ее узкого лица.

– Можете показать мне браслет, пожалуйста?

Клаудия протянула запястье, подтвердила свои имя и дату рождения. Рентгенолог выставила цифры в соответствии с номером на браслете. Как Клаудия вспомнит позже, ее очки казались фальшивыми, неубедительными. Они выглядели так, словно должны были бы крепиться к пластмассовому носу.

– Учитывая вашу семейную историю заболеваний, ваш врач настоял на трехмерной маммограмме, – сказала рентгенолог. – Начнем с пары вопросов. Когда у вас началась последняя менструация?

Вечный вопрос.

– Давненько, – сказала Клаудия. – Где-то пару месяцев назад? У меня с циклом полный бардак.

– Перименопауза?

– Может быть. – У нее еще не было никаких симптомов, ничего похожего на приливы, но в сорок три менопауза уже не за горами.

– Есть вероятность, что вы можете быть беременны?

Поразительно, но ей нужно было, чтобы кто-то задал этот вопрос. Пока ее об этом не спросили, такая мысль даже не приходила ей в голову.

Ни о каком сне в ту ночь и речи быть не могло. Клаудия лежала в постели, положив руку на живот, пока еще плоский, но ненадолго. По пути домой она заскочила в аптеку и купила тест, хоть уже и сделала один в больнице. Этот второй был скорее самообманом, Аве Мария, надеждой на чудо. На всякий случай.

Радуйся, Мария, благодати полная! Было в этой молитве что-то, чего Клаудия никогда не понимала. Она воспринимала слова, только в ключе футбольной терминологии, смелой, но обреченной надежде на чудо длинной передачи.

Она лежала без сна и думала о давно ушедшей матери. На свете не было больше никого, кому она хотела бы рассказать.

Клаудия причинила ей боль бессчетным количеством способов. Когда она выходила замуж за Фила, она не позвала Деб на свадьбу. Она знала, что это было непростительной ошибкой. Ее мать обожала свадьбы. Свадьбы в Клейборне представляли собой бурные празднества, круглосуточные вакханалии в центрах Ветеранов Америки или клубе охотников-рыболовов. У Деб, вечной подружки невесты, был целый шкаф чудовищных платьев всех размеров, каждое из которых было куплено в рассрочку и надевалось всего раз.

Деб обожала свадьбы, несмотря на то – а может из-за того, – что у нее никогда не было собственной.

«Она все равно не придет», – говорила она Филу, и так оно, возможно, и было. Она рассуждала так: церемония в городском совете – это не настоящая свадьба, это бюрократическое требование, как экзамен на водительские права. А ничего, кроме настоящей свадьбы, не заставит Деб приехать в Нью-Йорк.

С церемонией в городском совете она будет избавлена от необходимости представлять мать родителям Фила. Она сможет получить нормальную свадьбу, как в телевизоре.

Толстые люди выглядят бедно.

В последний год жизни Деб Клаудия была колючей, безучастной. В тех редких случаях, когда она заходила на Фейсбук, она наверняка натыкалась на посты Николетт с просьбами помолиться о ее больной матери. После похорон она зашла к ней на страницу и внимательно их просмотрела. Записи были путаные. У матери Николетт с равной степенью вероятности мог бы быть кишечный грипп или сильный насморк. Обычный читатель ни за что бы не догадался, что после восемнадцатилетней ремиссии к Деб вернулся рак.

В то время этого не знал никто, даже сама Деб. Она не пользовалась услугами врачей – типичная позиция младших медицинских сотрудников, мелких рыбешек со дна пищевой цепи, в которой кандидаты наук была акулами. За все время, пока Клаудия росла, ее мать не посетила ни одного врача, в том числе гинеколога. Деб редко говорила о том, что она тихим голосом в телефонных разговорах с сестрой называла проблемами по-женски. Раздвинуть ноги перед незнакомцем в рамках ежегодного осмотра было унижением, которого она не могла снести.

Принцесса.

Если врачом была женщина, ее еще можно было уговорить, но поход к гинекологу-мужчине – единственному доступному в Клейборне варианту что тогда, что сейчас – просто не обсуждался. Недоверие Деб проистекало из вопроса о личности самого доктора. Какой мужик захочет зарабатывать на жизнь, копаясь там внизу? Извращенец, вот какой.

Когда через несколько лет после начала менопаузы у нее пошла кровь, она никому об этом не сказала. Просто достала супервпитывающую ночную прокладку из-под раковины.

Если тебе случилось родиться женщиной, то все твои проблемы – это проблемы по-женски.

Отказ явиться на плановое техобслуживание может аннулировать гарантию.

Целый год, может дольше, рак был заперт у нее в матке. На этом этапе гистерэктомия ее бы спасла. Если бы ее дочь – дипломированный соцработник, специалист в области женского здоровья – отвела ее к гинекологу, она бы до сих пор была жива. Вместо этого рак перекинулся на печень.

Деб была ханжой и упрямицей, и не было бы ошибочно сказать, что она умерла от стыда.

Свои последние недели она провела на старом клетчатом диване, заляпанном кофе и удобренном шерстью, частицами ДНК нескольких поколений кошачьих – котят и внукотят мистера Усача, уличной кошки, которую Клаудия (подающий надежды сексперт и будущий специалист по репродуктивному здоровью) ошибочно приняла за кота.

Ее мать умерла так же, как жила, под звуки работающего телевизора. Для нее это был единственный способ заснуть. Когда Николетт ее нашла, начиналось утреннее шоу. Клаудия услышала музыкальную заставку, когда сняла трубку.

Похороны длились пятнадцать минут. Молодой священник, кроткий лысый мужчина, ни разу в глаза не видевший усопшую, пребывал в растерянности. Деб крестили в Первой соборной церкви, куда ходили на пасхальные и рождественские службы ее родители, но их не было в живых уже много лет, поэтому их священник тоже не знал. Публика собралась небольшая – Николетт, ее дочь и горстка соседей. Тетя Дарлин приехала со своим новым мужем и его переносным кислородным баллоном, который он таскал за собой на тележке, словно собаку на поводке. Там было еще несколько скорбящих, которых Клаудия не узнала: одноклассники Николетт из старшей школы, коллеги матери из Окружного дома.

«Я не знала, что у Деб была еще одна дочь», – сказали ей не один раз. Дочерью, которую они знали, была Николетт.

Клаудия вылезла из постели, встала к зеркалу и разделась. Ее тело выглядело как обычно, за исключением сосков, ярко-красных, как рот ребенка, только что съевшего вишневый фруктовый лед. Такое уже случалось двадцать лет назад, в последний раз, когда она была беременна.

В деле предотвращения беременности, как и в расследовании убийства, первые сорок восемь часов являются критическими. В то утро, когда она выбралась из постели Тимми, она сразу же поехала на работу. Она отвечала на звонки, беседовала с пациентками, несколько часов вместе с Луисом смотрела запись с камер видеонаблюдения. На следующий день она поехала в Мэн, всю дорогу думая о неизвестном мужчине, который следил за клиникой, фотографировал ничего не подозревающих женщин и выкладывал их в интернет.

В Клейборне она доехала до «Уолмарта», чтобы сделать копию ключа Николетт. По пути обратно к трейлеру она ненадолго заскочила к тете Дарлин. Занимаясь всеми этими делами, она даже не подумала заехать в аптеку за «утренней таблеткой», веря – небезосновательно, – что она в безопасности.

Ее уверенность была обоснованна. Женщины ее возраста не беременеют каждый день. Практикантка Хизер Чен была на год моложе и потратила на попытки целых два года. Ей пришлось пройти несколько курсов инъекций кломида и три безрезультатные процедуры искусственного оплодотворения, прежде чем она наконец-то смогла зачать ребенка из пробирки с помощью донорской спермы.

Для сорокатрехлетней женщины в перименопаузе, с нерегулярным циклом в анамнезе, шансы забеременеть после одного полового акта стремились к нулю.

Она была специалистом по женскому здоровью, авторитетом в подобных делах. Она много лет не полагалась на удачу. Она бомбардировала свой организм гормонами – противозачаточными таблетками и инъекциями – и стойко переносила побочные эффекты. Встреча с вазэктомированным и благословенно бесплодным Стюартом ее освободила. Разовый секс с поставщиком травки не входил в ее планы.

В самом деле, избежать беременности ведь не так сложно. В конце концов ее обоснования оказались такими же, как у других.

Просто так вышло.

Я сама во всем виновата.

Когда «Время и место» закончилось, она оделась и отправилась к машине. Она не стала ни звонить, ни писать; она просто хотела его увидеть. Что именно она собиралась ему сказать, оставалось неясно.

В итоге это оказалось и не важно. Впервые за два года, что она знала Тимми, у него в окнах не горел свет.

Когда Тимми был еще мальчишкой, его завораживали астронавты и космос в целом: непостижимая многость за пределами мира. Земля была всего лишь песчинкой, камушком на неприметном пляже среди миллиона других пляжей. Но стать астронавтом он не мечтал. Это было не то устремление, с которым можно было расти в Грэнтеме, где устремления любого рода превращали тебя в жертву. Уже в детстве он был реалистом. Вспомнив об этом теперь, десятилетия спустя, он погрустнел от мысли, как ребенок может сам по себе без чьей-либо подсказки усвоить, что каким-то вещам никогда не суждено случиться.

В те годы, в начале восьмидесятых, фильмы и телепередачи пестрели внеземными и межгалактическими путешествиями. Тимми они все казались развлечениями для детей. Фантастика его не интересовала. Только реальные вещи.

Ему только исполнилось двенадцать, когда учительницу – обычную женщину из Конкорда, Нью-Гэмпшир, до которого от Бостона можно доехать по прямой, – отправили в космос. Тимми видел по телевизору, как она рассказывала о космической миссии. Она выглядела, как его мать, как матери его друзей. Она выглядела, как дама, которую можно встретить в продуктовом. Когда она открыла рот, он услышал своих родителей, своих учителей. Она говорила так же, как все, кого он знал.

В день запуска он прогулял школу. Он уже делал так прежде, но всего раз. Тогда он встретился с Энди Стаско у дамбы, где они курили сигареты и передавали друг другу фляжку с виски, но в этот раз он не нуждался в компании. В школе семиклассники будут смотреть запуск вместе, а Стаско и Дэннис Линк будут поносить астронавтов, а особенно Кристу Маколиф, учительницу, отправленную в космос. Такое поведение было вполне ожидаемо в рамках любого санкционированного школой времяпрепровождения. В других обстоятельствах он бы присоединился к ним, но запуск шаттла был совсем другим делом. Он хотел посмотреть его один, в тишине и благоговении; представить себя в капсуле, в своей наилучшей форме, развитой за несколько месяцев тяжелых тренировок, пристегнутого в ожидании обратного отсчета.

Запуск начался с опозданием в девять минут. Тимми сидел в родительском подвале перед телевизором и ждал.

А вот и старт!

Через шестьдесять пять секунд после запуска командир экипажа Скоуби вышел на полную мощность. Поначалу Тимми не понял, что именно он видит: белый дым, вздымающийся, как серпантин.

Телерепортер замолчал, на несколько бесконечных секунд эфир умер. Когда он наконец заговорил, его голос дрожал. Диспетчеры пристально изучают ситуацию. Очевидно, произошел какой-то серьезный сбой.

Что-то пошло совсем-совсем не так.

Тимми еще долго просидел там, таращась в телевизор. Он предпочел бы быть в школе, где он не смог бы расплакаться, где ему бы и не пришлось. В школе для этого были бы девчонки: плакать за тебя, пока ты над ними насмехаешься и в глубине души благодаришь за возможность отвлечься, за избавление от боли и унижения. Но Тимми сидел один в родительском подвале. Его мать с отцом были на работе, брат и сестра – в школе, и ему было некому, совершенно некому позвонить.

ОН ВЫЕХАЛ ИЗ ОКРУГА ПАСКО В ПЯТЬ УТРА, когда небо все еще было темным. Он любил ездить в эти часы, когда на дороге нет ни единой души, кроме профессиональных водителей. Он установил круиз-контроль на разумные сто девять километров в час и подготовился к пути по шоссе I‐4 до трассы I‐95, которая приведет его прямиком в Бостон. Проносясь мимо своего старого съезда, он почувствовал укол совести. Он собирался заехать повидать Тунца на обратном пути, но в последнюю минуту передумал. «В следующий раз», – подумал он. Эта миссия требовала его внимания безраздельно. В следующий раз он уже разберется со своими проблемами и сможет расслабиться. В следующий раз он приедет пораньше и на весь день заберет сына на рыбалку.

А проблемы, без сомнения, были. Прошлой ночью, когда он загружал машину, потайной механизм не сработал. Отделение просто не открылось. Он еще раз выполнил все шаги: водительское сиденье, обогрев стекол, заднее стекло, карта-ключ – и ничего. В конце концов он позвонил Алексу Войновичу.

– Что случилось? – спросил пацан. На фоне играло техно и слышался пьяный девчачий смех.

– Обманка не открывается.

Он выполнил все шаги еще раз под диктовку Алекса. Все равно ничего.

– Ты уверен? – с сомнением в голосе спросил Алекс.

– Конечно, блядь, уверен, – ответил Тимми.

– Бля. Ладно, пригоняй тачку утром, я посмотрю, – великодушно сказал пацан, словно делал тем самым Тимми охренеть какое одолжение.

– Я в трех тысячах километров. Я не могу пригнать ее утром.

– Тогда как вернешься. Наверное, просто что-то замкнуло. Делов-то.

«Если там все так просто, так какого хрена ты не сделал все нормально с самого начала?» – сказал бы Тимми, если бы в этом был хоть какой-то сраный смысл.

Он загрузил машину как обычно, как делал многие годы до этого, катаясь к Марселю и обратно. Все, что мог, он распихал вокруг запаски; остальное спрятал в две сумки-холодильники. Трава была тщательно замотана в бесконечные слои пищевой пленки, а потом втиснута в большие пищевые контейнеры. Учитывая всю эту упаковку, места она занимала немало.

«Это до хера травы», – подумал Тимми.

Поверх контейнеров он сложил банки с пивом, как будто этим можно было кого-то обмануть. Если коп дойдет до того, что откроет сумку-холодильник, пивные банки его уже не спасут. Если коп откроет сумку-холодильник, Тимми крышка.

В итоге ему пришлось оставить половину товара в амбаре Вулфмана. «Заберу в следующий раз», – пообещал он. Он взял достаточно, чтобы два месяца снабжать своих постоянников и троих с улицы. Он выкурил карманный бонг и отправился в путь.

ОН СТАНОВИЛСЯ СЛИШКОМ СТАР ДЛЯ ТАКОГО.

Давным-давно он бы наслаждался интригой, чувством опасности. В подростковые годы раскурить косяк у кого-нибудь в подвале казалось просто дикой авантюрой. Страх оказаться пойманным только усиливал кайф. Неизвестно, продолжил бы он курить все эти годы, если бы травка была легальной. Скорее всего, он бы потерял интерес, так же как потерял его к выпивке, как только отпала нужда в поддельном удостоверении личности. Приносить домой связку из шести банок пива, как более молодая и чуть менее побитая жизнью версия отца, не вызывало никакого трепета. А скорее деморализовало.

Тем утром, наблюдая, как над заправкой «Шелл» в Делтоне восходит солнце, он отчетливо узрел всю правду: мужчина средних лет, зарабатывающий продажей травки, был смехотворен. Он вспомнил своего старого приятеля Дэнниса Линка, который сейчас прячется в кустах с радаром в ботинках штурмовика. Разве его собственный карьерный путь был менее нелеп? У Дэнниса, по крайней мере, будет пенсия и дом, который можно заложить, чтобы отправить детей в колледж. Тимми никогда особенно не удавалось представить себе свое будущее. Он двадцать лет игрался в казаки-разбойники, и теперь у него нет ни хрена.

Он сопротивлялся переменам, как любой отправленный в отставку сотрудник. Он терял профессию, единственную, какой когда-либо занимался. С другой стороны, отход от дел с травкой помог бы ему раскрыться. Ему больше не придется просиживать целыми днями в ожидании, когда зазвонит телефон. Он увидит Большой каньон, а может, и плотину Гувера. Тимми знал эти места только по телевизионным кадрам. Сам же он, по сути дела, нигде и не бывал.

Заливая бак на заправке «Шелл» в Делтоне, он принял решение: через год или два, когда его прачечная уже будет работать вовсю, он вообще бросит курить травку. Идея была революционная. До сих пор такая возможность даже в голову ему не приходила.

Он вернулся в машину, размышляя, видела ли когда-нибудь Большой каньон Клаудия. В один прекрасный день они могли бы поехать туда вместе: долгие часы на открытой дороге и никто из них не проронил бы ни слова.

С той ночи, что они провели вместе, прошло несколько недель. Сначала он терпеливо ждал. Рано или поздно она напишет и просто появится у него на пороге.

Клаудия Какая-то там. Он силился припомнить все, что о ней знал. У нее была работа, и работа нервная. Она выросла в Мэне и любила травку и тачки.

Но он совершенно не представлял, как ее найти. Помимо мысли о том, чтобы пойти бродить по улицам Кембриджа и Соммервила, расспрашивая незнакомцев – Эй, вы знаете Клаудию? – никакой другой стратегии у него не было.

Но она была с ним. Когда воспоминания об их совместной ночи были еще свежи, он зарисовал ее, чтобы Коннору было с чем работать. Коннор правильно передал фигуру: миниатюрные руки, стройные ноги, небольшое тело с гитарными изгибами. По просьбе Тимми он нарисовал ей длинный волосы. (Может, получится убедить Клаудию их отрастить.) После некоторого обсуждения они оставили лицо пустым.

Как увидишь ее в следующий раз, сказал ему Коннор, сделай фотку.

Но следующего раза не случилось. Безликая женщина на его спине так и осталась наброском, силуэтом без наполнения. Силуэт в точности передавал то, чего ему недоставало. Пустое пространство ее формы.

КОГДА ОН ДОБРАЛСЯ ДО ГРАНИЦЫ С ДЖОРДЖИЕЙ, было уже позднее утро, солнце светило высоко над головой. Он забыл солнечные очки. Он щелкнул кнопку кондиционера. Но ничего не произошло. Какое бы замыкание ни вывело из строя обманку, оно же прикончило и кондиционер.

Срань господня.

Он свернул на ближайший съезд – изгибающийся спуск, уходящий в никуда; новенькое четырехполосное полотно, окруженное пустующими полями. Он ехал, пока не нашел место, где можно остановиться, – заброшенную заправочную станцию, которая, казалось, уже была готова к сносу, клочок потрескавшегося и вспученного асфальта. Что ему сейчас было нужно, правда нужно, так это дунуть и собраться с мыслями. Как раз для таких экстренных случаев у него под ковриком была припрятана маленькая трубка.

Он припарковался и, прежде чем раскурить трубку, отошел подальше от пустующего здания. Голова тут же остыла. Он мгновенно и ясно увидел стоявшую перед ним задачу: непростую, но не сложную. Он ездил по I‐95 больше раз, чем мог бы сосчитать. Хренова гора травы в кабине не имела значения, никак не влияла на природу его задачи. Все, что ему нужно было делать, – просто вести машину.

Маленькая трубка быстро выдохлась. Вытряхивая остатки на землю, он услышал за спиной какой-то шум, шелест травы. Он обернулся и увидел, как какой-то парень ссыт в кусты – мясистый, как фрикаделька, чувак с бритой головой. Тот стряхнул, застегнулся, и вдруг его дернуло обернуться. Тогда Тимми увидел, что на парне была форма.

Позабыв об осторожности, он рванул обратно к «Сивику». Ему надо было использовать время. Он вылетел с парковки. Неподалеку стояла другая машина с заведенным движком – новенький «Додж Чарджер», черный с замысловатой антенной.

Он дул травку рядом с писающим копом из Джорджии.

В «Сивике» стояла духота и таращило травкой. Въезжая на шоссе, Тимми обнаружил, что у него больше не открываются окна. Если не считать заднего окна с пассажирской стороны, которое открывалось сантиметров на восемь, он был запечатан наглухо.

ОН ПРОЕХАЛ КИЛОМЕТРОВ ПЯТНАДЦАТЬ, прежде чем заметил в зеркало голубые огни. Он съехал в карман и замер в ожидании, утопая в поту.

Коп вышел из своей «Шевроле Тахо». Это был тот же лысый чувак, которого он видел за заправкой, местный легавый. Тот знаком приказал Тимми опустить стекло.

– Я не могу, – сказал Тимми.

Коп, похоже, его не услышал.

– Я не могу, – повторил он на этот раз громче. Как показать пантомимой «У меня не работают стеклоподъемники»? Он поднял руки, изобразив беспомощность.

Позже он понял, что этот жест его спас. Коп рефлекторно уже потянулся к оружию.

Тимми сидел не шевелясь, держа руки на виду, пока коп не открыл водительскую дверцу.

– Будьте добры выйти из машины, сэр.

Мир полнится знаками.

Это случилось много лет назад, в начале девяностых, где-то на севере Невады. Виктор Прайн перевозил груз из Инди в Сакраменто, опережая график на полдня, когда вдруг заметил у шоссе билборд.

ЕЖЕГОДНАЯ ВЫСТАВКА БОЕПРИПАСОВ И АМУНИЦИИ

ВСЕ ВИДЫ ОРУЖИЯ

Выставочный зал, когда он его нашел, оказался низеньким бункером размером с ангар. О том, кто построил его у этого пустынного участка дороги между Рено и Виннемуккой и с какой целью, Виктор не особенно задумывался. Похожее на пещеру строение, казалось, появилось посреди пустыря случайно, словно упало с неба.

Внутри он прошелся по периметру. Первым человеком, которого он встретил, оказался высокий парень с грубым, словно отесанным топором лицом, в пустынном камуфляже. Парню было около двадцати пяти.

Он протянул Виктору визитку.

– Это ты? – спросил Виктор, вглядываясь в карточку. – Лон… Харучи?

Парень пристально на него посмотрел, как будто пытаясь понять, не издевается ли над ним этот старик.

– Я что, по-твоему, выгляжу как человек, которого зовут Хориучи?

Виктор рассмеялся, а парень даже не улыбнулся. Он смотрел уверенно и непоколебимо.

– Серьезно, мужик, это имя тебе совсем ничего не говорит?

– А должно? – спросил Виктор.

– Лон Хориучи – агент вашего правительства, содержащегося на ваши же налоги. Двадцать второго августа он пристрелил гражданку Америки на ее частной территории, когда она держала на руках своего ребенка. Хор-и-учи, – повторил он, четко выговаривая каждый слог. – Запомни это имя.

На голове у парня был свежий ежик, волосы скошены коротко, как вельвет.

– Где ты служил, сынок? – спросил Виктор.

– В Персидском заливе, сэр. – Он говорил чеканно, как солдат, с выученным отсутствием всякой интонации.

Виктор протянул руку.

– Спасибо за службу. Спорю, ты хорошо там справился.

– Я делал свою работу. – У парня был хват, как у турникета. Казалось, он целиком был сделан из кости.

Виктор изучил визитку.

– Зачем ты мне ее дал?

– Я даю их всем. Граждане должны знать, на что способно это правительство. Я полагаю, рано или поздно кто-то решится что-то с этим сделать.

Виктору понадобилась пара секунд, чтобы понять смысл.

– Это адрес того парня?

– Утвердительно.

Оба подчеркнуто замолчали, Виктор глянул через плечо на карточный стол.

– Что еще у тебя есть?

Парень протянул наклейку на бампер: КОГДА ОРУЖИЕ БУДЕТ ВНЕ ЗАКОНА, Я БУДУ ВНЕ ЗАКОНА.

Виктор тут же ее вернул.

– Дружище, я с тобой. Я горячо разделяю твои чувства, но у меня есть судимость, и я тебе сразу скажу, я такое на машину не повешу.

Он никогда больше не видел того парня, хотя временами ему верилось, что он встречал много таких, как он: молодых, только что отслуживших ребят, пытающихся вспомнить, как работает гражданский мир, если они вообще когда-либо это знали. В этом заключался параллакс среднего возраста – отчасти лень, отчасти слепота. В любой ситуации ты полагал, что все это уже видел.

Что-то витало в воздухе.

Месяцы или даже годы спустя, когда в Оклахома-сити прогремели взрывы, Виктор был в дороге. На семьдесят шестой стоянке для грузовиков недалеко от Спукейна он увидел по телевизору фотографию задержанного. Тогда-то он понял, как ошибался. Тот парень на оружейной выставке был не похож ни на кого из тех, кого он знал.

Тима Маквея уже давно не было в живых, его умертвили смертельной инъекцией. В федеральной тюрьме Терре-Хот штата Индиана от него избавились как от бешеной собаки. Иногда, в неожиданные моменты Виктор вспоминал о нем. Сидя в одиночестве в своем подвале, перебирая припасы в ожидании, когда говно полетит на вентилятор, он иногда чувствовал, что за ним кто-то наблюдает.

Вечером в понедельник в начале апреля, как только он отправил Энтони очередное сообщение, он тут же испытал знакомое ощущение присутствия над и позади себя какого-то невидимого наблюдателя. То был момент просветления. Тогда он отчетливо осознал, как бы он выглядел в глазах такого мужчины, как Маквей, который, несмотря на его ошибки, умер «в сапогах». Тим Маквей остался солдатом до конца. А Виктор Прайн был стариком, который щурится в монитор.

Он встал с кресла, спустился в подвал и снял с крючка свою тревожную сумку. Она была набита всякими ненужными вещами, бесполезными в городском пространстве. Виктор выбросил оттуда таблетки для очистки воды, спрей, отпугивающий медведей, непромокаемое пончо. Так внутри оказалось достаточно места для карты Бостона, «кольта», кобуры, коробки с патронами и горстки кабельных стяжек. Понадобится ли ему что-нибудь из этого набора, предугадать было сложно.

С первыми лучами солнца он отправился в путь, пристроив на пассажирском сиденье тревожную сумку. Под сиденьем была припрятана винтовка Мосина. Глядя на то, как удаляется хижина в зеркале заднего вида, он задавался вопросом, вернется ли он туда.

ВИКТОР ПРАЙН В ДОРОГЕ.

Это была его естественная среда обитания; жизнь, для которой он был создан. Он не припоминал, чтобы выбирал ее. Он задумался о вождении. Не его ли имели в виду люди, когда говорили о счастье? Он не то чтобы чувствовал себя счастливым. Но он чувствовал себя абсолютно расслабленно.

Тридцать лет за рулем. На дороге его одиночество казалось в порядке вещей. Только сейчас он, лишившийся своего грузовика и изгнанный в обычную жизнь до конца дней, ощущал злость, безнадегу и растерянность. Женщина с тележкой у стеллажей в «Уолмарте», маленький ребенок, пристегнутый внутри. Школьные футбольные матчи, на которые собирается весь городок; мамы, папы, бабушки и дедушки, болеющие на трибунах. В такие моменты он ощущал себя несправедливо наказанным, словно когда-то давно кто-то или что-то решили, что ему не могут быть доступны даже простейшие человеческие радости.

Дети в костюмах, сладость-или-гадость. Машины с ленточками – МОЛОДОЖЕНЫ – и тянущиеся позади на веревочке пары башмаков.

На дороге таких картинок из жизни не существовало. Шоссе были забиты грузовиками, мужчинами, в одиночестве волокущими свои задницы по всей стране, как когда-то делал и Виктор. На протяжении тридцати лет он встречал их в закусочных, на стоянках, в дорожных домах, на станциях взвешивания. Куда бы ни поехал, он везде видел другие версии себя. Он никогда не разговаривал с ними; нужды не было. Достаточно было знать, что они где-то есть, что он не один.

КАЗАЛОСЬ РАЗУМНЫМ ДЕРЖАТЬСЯ ПОДАЛЬШЕ ОТ ШОССЕ, что не представляло большой проблемы. Виктор не имел ничего против объездных дорог. С его старым грузовиком такой маршрут был невозможен, но на «Форде» класса F‐150 он ощущал себя легким и проворным, пикап шустрил, как спорткар. На станции техобслуживания он купил кофе, пакетик арахиса и моментальную лотерейку.

Дорога опускалась и вилась, петляя по горам. Он поискал на радио Дага Стрейта, но услышал лишь помехи.

Лотерейный билет оказался проигрышным, но попытка никогда не пытка.

Не успел он проехать и восьмидесяти километров, как у него разболелся зуб. Несколько недель он по большей части вел себя смирно – спасибо диете из супов, овсянки, фруктового желе и стряпни Рэнди, перебитой в пюре. Теперь же боль без предупреждения решила вернуться. Он винил в этом арахис.

Самым эффективным средством был бы, конечно, стаканчик виски, но трезвый образ жизни оставлял ему не так много вариантов.

Вырви ты уже его.

Он подумал, услышал или, быть может, сказал эти слова вслух каким-то напряженным, не своим голосом.

Все разваливалось.

ОН НАХОДИЛСЯ НА ТОМ ЭТАПЕ ЖИЗНИ, КОГДА ЧЕЛОВЕК уже смотрит назад. У него позади было так много жизни и – что бессмысленно было отрицать – так мало впереди.

Он не сожалел о бурной юности: ни о двух срочных службах, ни о девицах, которых он имел, ни о заварушках, которые устраивал. Слово «сожаление» сюда не подходило. Хотя, если бы он знал тогда то, что знал теперь, он бы сделал все совершенно по-другому. Он бы выбрал благоразумную женскую особь, женился как можно раньше и посеял столько семени, сколько она бы ему позволила. Он слишком поздно понял, что только это богатство имело значение: саженцы, которые его переживут.

Если бы ему довелось начать все сначала, он бы позаботился о своем роде.

НЕСКОЛЬКО ЛЕТ НАЗАД, НАКАНУНЕ СВОЕГО ПЯТИДЕСЯТИЛЕТИЯ Виктор Прайн понял все про свою жизнь. В группе сослуживцев в юзнете он нашел товарища, с которым вместе был в тренировочном лагере, кентуккийца по имени Ларри Свит. После Вьетнама Ларри вернулся на родину, в горный городишко Минерал. Прибегнув к помощи лупы, Виктор сумел найти его на карте.

Тем летом он разгрузился в Луисвилле и доехал до этого местечка. Свит жил в обветшалом фермерском домике в конце изрытого колеями переулка, по бокам окруженного гигантским огородом. Подъезжая туда на своем грузовике, Виктор заметил женщину в соломенной шляпе, на коленях пропалывающую грядки. Когда он объяснил, кто он такой, жена Свита, казалось, обрадовалась ему. Ларри поехал в город, но скоро вернется. Виктор, разумеется, мог его подождать.

Дома она налила ему лимонад. Он пил его в полумраке старомодной гостиной и разглядывал фотографии, которыми были увешаны все стены. Его приятель был на каждом снимке: длинное лошадиное лицо, оттопыренные уши и примечательный прикус. На некоторых фотографиях он как будто был запечатлен дважды: подростком и глубоким стариком – то наверняка был отец Свита или дед. Для Виктора это было какое-то чудо: одно и то же лицо, бесконечно повторяющееся из поколения в поколение, неизменное и не меняющееся.

Ужинали они на застекленной веранде, три поколения за одним столом: Свит и его жена, их молодой сын, дочка-подросток и престарелая мать Свита, жившая на холме. Когда они взялись за руки, чтобы прочесть молитву, в левой руке Виктора оказалась рука жены, а в правой – дочери. Молитва оказалась нескончаемым хитросплетением восхвалений и благословений, но Виктор был не против. Он мог бы сидеть так часами. Впервые за много лет он коснулся женского пола.

Ту ночь он провел на раскладном диване в душной комнате на втором этаже, которую жена Свита использовала для шитья. Лежа без сна, Виктор улавливал в комнате ее запах. Она произвела на него неизгладимое впечатление: бойкая, практичная женщина, которая работала акушеркой, выращивала овощи, запекала бобы и собственноручно шила все детские вещи. Он видел, что Свит сделал свой выбор с умом. Заполучить такую женщину было все равно что вложиться в генератор, важнейший источник энергии.

Когда в тот вечер они за столом передавали друг другу блюда, он кое-что осознал. Выбор спутницы жизни был не таким сложным, каким он сам его сделал. Женские особи в большинстве случаев были именно теми, кем казались. Виктор выбрал ту, что разливала выпивку посторонним мужчинам, ругалась, как матрос, и одевалась, как шлюха. Слепой бы сказал, что это плохо кончится. Но при этом он все равно искренне удивился, когда она убила его ребенка.

Он лежал без сна и думал о спавшей за стенкой дочери Свита. Когда он взял ее за руку во время молитвы, на ощупь она была точь-в-точь как материнская, и эта деталь показалась ему очень важной. Обе руки были теплые и нежные, словно принадлежали одной женщине. Их руки были абсолютно одинаковыми.

Он встал рано и уехал до рассвета, пока вся семья еще спала. Он больше никогда не видел Ларри Свита. Он запомнил ту жаркую летнюю ночь и девочку-подростка, спавшую через стенку, на всю оставшуюся жизнь.

Надо было ее забрать, думал он.

Задним числом такое решение казалось ему очевидным. Дочка Свита была маленькой и худенькой. Она весила не больше, чем средняя собачонка.

КОГДА ОН ПЕРЕСЕК ГРАНИЦУ НЬЮ-ЙОРКА, ДЕСНУ УЖЕ НАЧАЛО ДЕРГАТЬ. Он осмотрел лицо в зеркало заднего вида. Он пожалел, что не взял с собой аспирин, хотя, пожалуй, он бы уже не помог. Дома в аптечке у него было единственное средство, которое иногда помогало: гель для младенцев, у которых режутся зубы.

Да вырви ты его уже.

Он произнес эти слова вслух; он узнал голос. Это не был голос бога, или Дага Стрейта, или Тима Маквея, раз уж на то пошло. Он говорил голосом своего отца.

Все разваливалось.

ОН ДО СИХ ПОР НЕ ЗНАЛ ТОЧНО, ЧТО ДОЛЖНО СЛУЧИТЬСЯ НА МЕРСИ-СТРИТ.

При первом и самом удачном сценарии он попадет в клинику без сопротивления. Но надеяться на это не стоило. Виктор не мог сказать, насколько вероятен был такой исход.

При втором, теоретически самом неудачном, сценарии, он столкнется с вооруженным сопротивлением. Но Виктор Прайн никогда не бежал от опасности. В душе он все еще был солдатом, морально и физически готовым сделать то, что нужно сделать.

Челюсть ритмично пульсировала.

Третий сценарий был самым сложным. В третьем сценарии он будет вынужден перестроиться. Если он не сможет найти Коламбию, в клинике было еще много ценных мишеней – включая, но не ограничиваясь, самих аборционистов.

Третий сценарий, надо сказать, оставался для него туманным. Непонятно было, как он станет искать аборциониста и как его узнает. Здесь помогли бы разведданные, верный сержант, который собрал бы для него информацию. Что ему было нужно сильнее всего, так это наземные войска.

Разумеется, с наземными войсками отпала бы вся надобность этой миссии. Эта мысль была ему не в помощь.

В четвертом сценарии, самом лучшем, он обнаружит Коламбию и загонит ее в замкнутое пространство.

Он подумал о лани, которую упустил в лесу у озера Грэнтем, и о дочери Ларри Свита. Больше он такой ошибки не допустит.

Вырви ты его уже.

В туалете заправки на севере Нью-Йорка он сунул в рот пальцы и вырвал зуб.

ВИКТОР ВЕРНУЛСЯ НА ДОРОГУ.

Рот горел огнем. Удаление зуба не решило проблему. Удаление зуба ввергло его в новую пучину боли.

Вырви ты его уже. Голос отца сбил его с пути. Он проходил этот урок много раз и уже должен был бы запомнить: только дурак следует советам Лоуэлла Прайна.

Он беспомощно вспомнил о геле для младенцев. В его уязвимом состоянии от одной этой мысли на глаза навернулись слезы. Он представил, что он плачущий от боли младенец, а красивая молодая мать успокаивает его. Представил нежные пальцы у себя во рту, втирающие гель ему в десны.

Он свернул в ближайший съезд и увидел неподалеку аптеку. Припарковавшись, он зашел внутрь. В зале почти никого не было. Он походил по рядам, пока не заметил то, что искал. «Ора-гель Экстра», для облегчения боли при прорезывании зубов. На упаковке была фотография круглолицего младенца с широкой улыбкой, демонстрирующей единственный зуб.

Сотрудница за кассой листала журнал. Дородная, круглолицая девица, уже не в расцвете, с мясистыми плечами и упругой полкой грудей, выдающихся, как фигура на носу корабля. Обычная женская особь, ничего особенного. Такой никогда не светило оказаться в «Зале позора».

– Вы нашли, что искали? – спросила она, практически не отрывая глаз от журнала. Рука, переворачивающая страницы, казалась пухлой и мягкой, ногти выкрашены в жемчужно-розовый цвет.

– Да, мэм.

«Посмотри на меня, – подумал он. – Пожалуйста, посмотри на меня».

Он не смог бы объяснить, почему это вдруг оказалось так важно.

– Хорошего дня, – сказала кассирша, протягивая ему сдачу.

Вернувшись в пикап, он осмотрел десны в зеркало заднего вида; на месте зуба зиял чудовищный кратер. На него даже смотреть было больно, не говоря о том, чтобы коснуться.

Он подумал о пухлых, белых руках кассирши. Он мог бы вернуться и попросить ее намазать ему десны. Его остановил здравый смысл. Он пока еще был достаточно вменяем, чтобы понимать, что это плохо кончится; что она, скорее всего, вызовет полицию.

ДОРОГА ЕГО УСПОКАИВАЛА. Когда он въехал в Массачусетс, дорога начала взбираться все выше и выше, чему он удивился. Северо-восточный сектор страны был для него неизведанной территорией. Он тридцать лет руководствовался своим водительским предубеждением и избегал восточных маршрутов, нескончаемых потоков машин по ту сторону Миссисипи. Он представлял совершенно другой пейзаж: плоский и перегруженный, необъятные просторы, застроенные торговыми центрами и гипермаркетами, – гнетущую, разросшуюся типичную американскую застройку.

Но ничего подобного в западном Массачусетсе не было. Западный Массачусетс, к его величайшему удивлению, оказался красивым местом. В будний день после обеда на дорогах не было никакого внушительного движения. Он обогнал плетущийся в правой полосе снегоуборщик с мигающими желтыми лампочками.

«Господи Иисусе, апрель же», – подумал Виктор.

Как раз в этот момент пошел снег. На лобовое стекло посыпалась крупа, мелкая, как сахар. Небо и линия горизонта слились в одном цвете, сажевые, зернистые. Дорога казалась выбеленной, покрытой соляной марлей.

Дорога все взбиралась и взбиралась вверх. ГОРА ГРЕЙЛОК, НАИВЫСШАЯ ТОЧКА В МАСС. Жесткий порыв ветра хлестанул по пикапу.

Он проехал указатели на горнолыжные спуски и смотровые площадки. Снег вихрился по тротуарам, зависнув над землей, как загадочный пар или призрак. Он с тоской вспомнил о цепях для шин, которые не додумался взять и которые так остались висеть на крепких крючках в амбаре Рэнди.

От боли он начал потеть. По спине потекла струйка. Ему бы стоило раздобыть пакет со льдом или что угодно, чтобы можно было бы приложить к челюсти.

Поперек шоссе пронесся тощий олень. Виктор ударил по тормозам и тут же пожалел об этом. Колеса заскользили как безумные.

Дорога была затянута невидимым слоем льда.

Пикап скользил и катился, не мог сцепиться с дорогой. Первого апреля он сменил резину на летнюю, как делают все адекватные люди.

Давя на тормоза, он оправдывался. Боль распространилась до левого уха, сомкнув свои пальцы у него на горле. «Мерси», – думал он. Когда он доберется до места назначения, Коламбия ему поможет. Мысль была почти невыносима: ее руки у него на лице, ее пальцы у него во рту.

Челюсть пульсировала, как второе сердце.

Он вспомнил упаковку «Ора-геля». У малыша была такая прелестная и доверительная улыбка, словно вся его боль ушла.

Он мечтал наконец потерять сознание. Он устал от ожидания. Если говно все-таки собиралось накрыть вентилятор, он хотел бы, чтобы это случилось побыстрее. Пятнадцать лет он готовился и планировал. Он не рассчитывал, что будет старым, когда все случится. Старый мужчина, один в этом мире – бессупружный, бездетный, беззубый и, возможно, слепой.

Мерси.

На крутом подъеме, казавшемся бесконечным, он поддал газу. Взобравшись на холм, он увидел – слишком поздно и слишком близко – красные габаритные огни.

Мир побелел.

Вернувшись в хижину, он опускался на диван в гостиной – измотанный, словно пробежал много километров, – и включал телевизор.

ДЕТАЛИ АВАРИИ ОСТАВАЛИСЬ ЕМУ НЕ ЯСНЫ, они существовали где-то в измерении слухов и догадок. Машина, в которую он влетел – «Тойота Приус», – была полностью разбита, но водитель не пострадал. Он очень расстроился, когда узнал, что за рулем была беременная женщина, хотя он и не понимал, что за женщина подвергнет себя такому риску и поедет одна через Беркшир в таком положении. Беременные должны лучше о себе заботиться.

Когда он пришел в себя в первый раз, сотрудники службы спасения вытаскивали его из перекореженного пикапа. Во второй – он лежал на каталке за пластиковой шторкой с узором из мелких ракушек. Виктор подтвердил свое имя, дату рождения, религиозную принадлежность и сказал им, кому можно позвонить.

«Мой сводный брат, – сказал он. – Мы не кровные родственники».

Впоследствии его перевели в другую палату с другой шторкой: цвета шпатлевки с узором из звездочек и полумесяцев. За занавеской отовсюду слышались голоса мужчин, разговаривавших по телефону. Голос слева, похоже, принадлежал мексиканцу; Виктор узнал несколько испанских слов: mucho, hombre, gracias, nada. Голос справа говорил на каком-то певучем языке, словно лишенном отдельных слов и похожем на нечленораздельный поток звука.

Проснувшись после операции, он услышал женский голос. Его звук был до боли красивым, а язык – знакомым американским английским. Он преисполнился благодарности. Ему казалось, что он несколько месяцев провел в одиночном заключении, но теперь он был не один.

Он слышал этот голос несколько раз, прежде чем увидел его источник: коренастую черную женщину с круглым улыбчивым лицом. Эрнестин, как он позже узнал, была его ровесницей, но тогда бы он ни за что об этом не догадался. Возраст черных людей всегда был для него загадкой.

В больнице его ждал целый шведский стол всяческих унижений под видом ежедневного туалета. Он не мог ни помыться, ни побриться, ни одеться самостоятельно. В этих и во многих других ситуациях он полностью зависел от Эрнестин.

Чего она только для него не делала, сказать стыдно. Будь она белой, он бы этого не пережил; он бы в буквальном смысле умер от унижения.

Она подкладывала под него судно и убирала, когда он заканчивал свои дела.

Работала она молча, что казалось наилучшим вариантом. На левой руке у нее было золотое кольцо с разноцветными камнями. В конце концов любопытство взяло над ним верх. Однажды, когда она меняла простыни, Виктор спросил ее о кольце. Голос у него был влажный, булькающий, почти неразличимый. Не считая врача-индийца, который периодически к нему заходил, он уже много дней ни с кем не разговаривал.

Он откашлялся и попытался еще раз.

– Это материнское кольцо, – сказала Эрнестин. – Мне его дети подарили на день рождения. – Камни в кольце символизировали месяцы рождения ее четверых детей: трех сыновей и дочери.

Виктор сразу же вспомнил Дага Стрейта. В пятидесятых черная представительница женского пола производила на свет в среднем четырех отпрысков. И снова Даг оказался прав.

Эрнестин бойко, без церемоний содрала с постели простыни. Она передвигала его со знанием дела, как будто перекатывала бревно.

– У вас никогда не было детей, Виктор? Приподнимитесь.

Он приподнялся. Вопрос застал его врасплох.

– Нет, мэм, – ответил он, яростно моргая.

Тишина. К собственному ужасу, он готов был расплакаться.

– Грустно, – ответила она наконец.

Виктор сказал, что тоже так считает.

Снова тишина.

– Думаю, я просто не встретил подходящую девушку, – недовольно сказал он. – Зато встретил достаточно неправильных.

Над этими его словами Эрнестин расхохоталась. У нее был отличительный смех: богатый, переливчатый – ее голос был больше, чем оба они, вместе взятые. Она рассмеялась над тем, что он сказал и чего никогда бы не смог: над головокружительной чередой промашек, осечек и горьких сожалений – абсурдных, жестоких, необратимых и непоправимых, – которые только может познать человек за шестьдесят пять лет жизни.

Момент прошел, но Виктор навсегда его запомнил. Это было удовольствие, которого он не испытывал много лет, а быть может, вообще никогда: простая радость от того, что ты заставил женщину смеяться.

ДНИ В БОЛЬНИЦЕ БЫЛИ ПОХОЖИ НА ДНИ В ТЮРЬМЕ: ДОЛГИЕ И ПУСТЫЕ. Виктор ел, гадил и снова ел, как цыпленок на птицефабрике. Приемы пищи были единственными значимыми событиями, ключевыми моментами его дня.

Каждое утро с подносом для завтрака приносили бумажку.

Эта бумажка была чрезвычайно важна. На ней пациент мог обозначить свои пожелания на завтрак, обед и ужин. Сэндвич с тунцом или жареным сыром, мясная запеканка или спагетти, овсянка или болтунья.

Виктор заполнял форму медленно, с большим трудом; крохотный шрифт расплывался перед глазами. Прямые линии казались волнистыми. По центру картинки у него было слепое пятно, как будто он смотрел прямо на свет фонарика. Он поднимал листок к левому плечу и читал текст краем глаза.

Однажды, когда он заполнял форму, в комнату вошла Эрнестин.

– Вам нужны очки, Виктор?

– Я не могу их найти, – пристыженно буркнул он, словно она застукала его за каким-то непотребством.

– Попробуйте вот эти. – Она сняла свои очки в ярко-красной пластмассовой оправе и протянула ему. Он был настолько ошарашен, что даже не смог ничего сказать. Ему ничего не оставалось, кроме как надеть их; пластик оказался теплым от сидения на носу у черной дамы.

Виктор уставился на бумажку. На периферии зрения шрифт стал четче, но лишь слегка.

– Наверное, они для вас слишком сильные. Я слепая, как крот. – Она невозмутимо сняла с него очки.

– Дело не в очках, – сказал он с неистово бьющимся сердцем. – Я просто не вижу.

Он никогда прежде не произносил этого вслух. На следующий день санитар прикатил кресло-каталку и отвез его на второй этаж, где какая-то восточная женщина закапала ему капли. Он таращился на плакат на стене и пытался угадать, как мог.

Очки ему не помогли бы. Это если в двух словах. Она с акцентом объяснила, что нарушение необратимо. Со временем слепое пятно будет только расти. Поделать с этим ничего нельзя.