© Шалашов Е., 2022

© ИК «Крылов», 2022

Автор выражает признательность-за неоценимую помощь в написании книги Дмитрию Дашко, Борису Сагадееву, Михаилу Ункафову, Александру Логачеву, Владимиру Смирнову, Александру Уварову, Елене Наумовой и Евгению из Группы переводчиков «Исторический роман» https:// vk.com/translators_historicalnovel.

Я портил уже второй лист бумаги. Ну, что поделать, если раньше не приходилось писать рапортов об увольнении. Как правильно: «Прошу уволить меня по собственному желанию» или «по достижению выслуги лет»? И писать на чьё имя? Не то на непосредственного начальника, не то на начальника управления. Плюнув, пошел в секретариат, где за пару минут под руководством девочки-секретарши изладил рапорт, проследил, чтобы его зарегистрировали, а еще для чего-то записал себе дату и входящий номер. Пошел в кабинет, надеясь, что тягомотина с увольнением не затянется слишком надолго. Впрочем, на скорый уход я не рассчитывал. Пока пройду медкомиссию, пока то-сё, пятое-десятое, это дело может затянуться и на месяц-другой. Впрочем, у военных процедура ухода на заслуженный отдых длится еще дольше.

Я еще только открывал дверь, когда услышал треньканье телефона внутренней связи. Вроде при наличие современных гаджетов сие есть лютый анахронизм, но везде свои правила.

Ага, как я и думал, трезвонил именно тот аппарат, что связывает меня с начальником Управления. Оперативно! А я думал, что в начале будет звонить начальник отдела.

– Олег Васильевич, зайдите ко мне.

Голос был строг и без малейших оттенков фамильярности. Значит, точно из-за рапорта. И чего это генерал нервничает? На мою должность желающих много, тем более после того прокола, что был допущен не так давно, меня так и так бы заменили на какого-нибудь молодого и ретивого майора, мечтающего о второй звезде. Ну, а меня… «Задвинули» бы на консервный завод, если такие существует в природе.

– Олег, а это как понимать?

Мой начальник пришлепнул ладонью мой рапорт. Ишь ты, уже и по имени, и на «ты». Не спрашивая разрешения, я сел напротив шефа, сделал грустный вид и посмотрел в его карие глаза.

– Не слышу ответа! – повысил голос генерал. – Это что такое?

– Рапорт, – кивнул я.

– Я вижу, что рапорт. Но вот – какого хрена ты его написал?

На самом деле генерал употребил другое слово, но из цензурных соображений я его не стал вставлять в текст.

– Выслуга позволяет, возраст тоже, – пожал я плечами.

– И что ты на гражданке будешь делать? – ехидно поинтересовался генерал. – В охрану пойдешь работать?

– Ну, пенсия у меня приличная будет, – хмыкнул я. – Моя пенсия, да и жена пока работает – нам на двоих хватит. Квартира у меня есть, дача тоже. И дочь давно на своих ногах стоит. Буду книжки читать. Ну, может, рыбу начну ловить. В крайнем случае пойду в школу ОБЖ вести, или историю.

– Не смеши, в школу он пойдет, – фыркнул генерал, как старая лошадь. – Ты двадцать с лишним лет на «контору» пахал, какая школа?

Я почувствовал, что постепенно начинаю злиться.

– А что я здесь буду делать? Сидеть и на каждом совещании подначки слышать о том, что группа подполковника Кустова вместо шпионов своих вредителей выявила? И на кой оно мне на старости лет?

– Стоп! – поднял генерал ладонь кверху. – Про старость ты мне не говори, я тебя старше буду.

Слегка помолчав, продолжил:

– Это ты про тот случай?

«Тот» случай был простым и нелепым. Около года назад к нам обратился за помощью владелец крупного промышленного предприятия. Не стану говорить, что это за предприятие, могу только намекнуть, что стоит оно у нас на особом контроле как имеющее отношение к оборонной промышленности, да это и не особо важно. Так вот, у олигарха (разумеется, не у него самого, а у кого-то из его топ-менеджеров) появились подозрения, что кто-то «сливает» за границу кое-какие секреты. Мы полгода рыли землю, чтобы выявить шпиона, а когда нашли, то выяснили, что вражеских разведок здесь и не ночевало, а имеет место быть недобросовестная конкуренция. Секреты покупал конкурент нашего олигарха. Забавно, но по самым скромным подсчетам, денег на шпионские игры он потратил больше, нежели у него ушло бы на легальную покупку лицензии. Но с другой стороны – каждый играет в собственные игры.

– Стоп, – снова повторил генерал. – Либо я дурак, либо я чего-то недопонимаю. С каких рыжиков ты решил из-за этого рапорт подать? Ты не в курсе, что олигарх из-за этого случая Самому, – поднял начальник глаза ввысь, – на конкурента телегу накатал, а нас с тобой в самых радужных красках расписал?

Я уже невесть в который раз пожал плечами. Не та фигура подполковник госбезопасности, чтобы знать, о чём толкуют олигархи с Гарантом.

– А должен быть в курсе, – упрекнул меня шеф, а потом подтянул к себе красивую кожаную папочку, на которой красовалась надпись «На подпись», оставшаяся ещё со времен прежнего владельца кабинета, генерал-полковника КГБ. Вытащив из кожаной обложки некий документ, подпихнул его поближе ко мне:

– Читай.

Вот те раз! А это было представление на присвоение мне звания полковника. Причем подписанное начальником отдела и согласованное с генералом. Не хватало только подписи Директора, но все понимают, что она появится, ибо без ведома Главного Чекиста подобные представления не пишут, потому что моя должность подполковничья и «вилки» у нее нет.

– И что теперь скажешь? – хитренько посмотрел на меня шеф.

А что тут говорить? Спроси любого и каждого подполковника – хочет ли он стать полковником, что услышишь? Вот-вот. Ну, придется ещё пять лет служить, так оно не страшно. И впрямь, что я стану на пенсии делать? Рыбалку я терпеть не могу, а книжки можно и на выходных почитать.

Вместо ответа я взял свой рапорт и разорвал его на две части. Поискал глазами – куда бы бросить, но не нашёл, а генерал, забрав обрывки рапорта, собственноручно отправил их «майору Корзинкину».

– Значит, господин подполковник. Пока ты подполковник, – подчеркнул шеф. – Пока ты ещё в строю, есть очень секретная командировка.

Я слегка насторожился. У нас любая командировка секретная, по определению, а тут…

Спрашивать ничего не стал. Начальник сам всё скажет.

– В общем, тебе пока работы всё равно нет, потому съездишь в одно НИИ. Оно не по нашему ведомству проходит, а у военных, но присутствие «конторы» необходимо. У них там какой-то эксперимент проходит. Съездишь, посмотришь, акты подпишешь. Пока туда-сюда ездишь, представление уже подпишут, в приказ пойдешь.

– А что за эксперимент? – поинтересовался я на всякий случай, хотя мне было всё равно.

– Что-то такое с временем связано, – пожал плечами генерал. – Я особо-то не вникал, чистая формальность. Просто этот НИИ собираются нам на баланс передать. Нам эта головная боль ни к чему, но кто меня спрашивать станет? В общем, посмотришь, мне расскажешь. Ну, а потом поляну готовь…

Я проснулся в какой-то комнате. Нет, скорее комнатушке. Кровать (или на чём это я?), прижатая к тёплой стене печки, занимала добрую треть помещения, в ногах стоял стул, на спинку которого была наброшена гимнастерка и странные штаны защитного цвета. В клетушке имелся ещё один предмет мебели – что-то вроде самодельного стола, заваленного газетами и бумагами.

Выпростав из-под ватного одеяла левую руку, я уже собрался вставать, но, уставившись на свою конечность, упал обратно. В тусклом свете, проникавшем сквозь замызганное стекло небольшого окошка, ладонь отчего-то показалась и уже, и длиннее, а кожа выглядела нежнее. И отчего-то ныло предплечье. Интересно, с чего это?

Чтобы разобраться, что за дела, пришлось снимать с себя рубашку. Кстати, очень походившую на нательную, которую я последний раз носил лет этак… тридцать назад, будучи солдатом срочной службы.

А вот увиденное не порадовало: вдоль предплечья тянулся длинный шрам, ещё свежий, не успевший зарубцеваться. И, похоже, никто не озаботился в своё время зашить – просто стянули края, а потом чем-то обмотали.

Итак, суммируем: незнакомое место, незнакомое тело, однако это тело подчиняется моим приказам. Что ж, уже неплохо. Встав-таки с постели, покрутил головой по сторонам, пытаясь отыскать зеркало, но не нашёл. Что ж, придётся так.

Глянув в темноватое стекло, увидел за окном грязный сугроб, а уже потом собственное отражение – не зрелый мужчина пятидесяти лет, а совсем ещё молодой парень. Навскидку – лет двадцать пять-тридцать.

Я снова упал на постель, пытаясь собрать в кучу разбегавшиеся по углам мысли. Итак, погнали. Значит, вчера, ровно в семнадцать ноль-ноль я приехал в один из многочисленных подмосковных городков, где находился тот самый НИИ. Водитель подвёз меня к КПП, я вышел, предъявил пропуск, прошёл через длинную галерею, соединявшую КПП и корпус. Пока шёл, меня не покидало ощущение, что за мной наблюдают – и через телекамеры, и через оптику прицелов. Ну, так оно и должно быть. Миновал проходную (пропуск пришлось снова предъявлять). Около турникета меня перехватил один из сотрудников и повёл в сторону лифта. Вот лифт был интересный – он ехал не вверх, а вниз. Сколько этажей проехали, я не помню, да и задачи такой не было – считать этажи, но, по ощущениям, углубились мы метров на восемьдесят. Потом меня проводили в какую-то комнату, где уже сидело человек пять, неуловимо похожих друг на друга, да и на меня тоже людей. Видимо, такие же «наблюдатели», носившие на плечах незримые погоны и относящиеся к разным ведомствам. Их (и людей, и ведомств) у нас хватает. Ну, а потом к нам вышел мужчина, лет сорока, в дорогом костюме, и совершенно обыденным тоном заявил, что в семнадцать двадцать четыре нам откроют окошечко, через которое мы сможем наблюдать возвращение «хрононавта», отправленного сегодня, в шестнадцать двадцать пять в будущее, на час вперёд. Все вопросы можно будет задать потом, после возвращения. Добавил, что время работает только в одну сторону, значит, и путешествие возможно только вперёд. Через две-три минуты стена раздалась в стороны и мы увидели, что за толстым стеклом (оно слегка бликовало) стоит что-то похожее на душевую кабину… или на огромный стакан, облепленный датчиками. Все принялись напрягать глаза, чтобы узреть возвращение, но вместо этого увидели искры и зеленую волну, ударившую из кабины по нам, наблюдателям. Что было дальше, я уже не помнил. После этого очнулся здесь, в комнатушке с кроватью и столом. Примем на веру, что меня куда-то перенесло. В пространстве – сто процентов, а во времени… Хм. Когда я подъезжал к НИИ, был август, а здесь, судя по снегу, март-апрель.

– Оцухался?

В комнату заглянула женщина. Не сказать, чтобы старая, но из-под сбившегося набок платка выглядывали седые волосы, а лицо было покрыто морщинами. Но меня отчего-то удивило другое – её выговор.

– Угу, – угрюмо отозвался я.

– Оцухался это хорошо! – обрадовалась женщина, снова выговорив «ц» вместо «ч». – Тебя как со службы привели да сказали – на, мол, тётка Степанида сваво квартиранта, сомлел он, я уж и подумать-то не знаю цё! Думаю – вон, мол, матка-то твоя покойница, царствие ей небесное, цто мне на том свете-то скажет? Приехал Вовка с войны, навроде жив-здоров, ну с рукой пораненной, да с рукой-то ладно, заживёт, как на собаке, иные и без рук приедут, а то и без хозяйства мужского, так и то ницаго, а ты, дура старая, не сберегла парня…

Женщина – ну, которая тетка Степанида, была не просто словоохотлива, она была болтлива, как пьяная сорока. Я старался пропускать мимо ушей лишнее, но из потока слов умудрялся извлечь нужную информацию. Итак, меня зовут Вовкой, я с полгода как пришёл с войны, родители умерли. А ведь и впрямь меня перенесло во времени. Любопытно, с какой войны я вернулся? Так с какой, чего тут гадать. С Великой Отечественной. Стало быть, меня занесло в эпоху, предстоящую (или отстоящую, как правильно?) за двадцать пять лет до моего рождения. Ещё бы узнать, чем я тут занимаюсь. Может, тружусь на каком-нибудь заводе токарем? Тогда неплохо бы выяснить, с какой стороны к станку подходить.

Украдкой я снова посмотрел на свои руки. Нет, не похоже, что они принадлежат рабочему человеку. Уж слишком чистая кожа, нет «траурной» каймы под ногтями, а на правой руке, на указательном пальце – небольшое фиолетовое пятнышко. Чернила? Такие пятна у меня были в первом классе, когда нас ещё заставляли писать чернильными ручками.

– Ты цё, опять рану-то расцёсывал? – не унималась старуха. – Тебе цё доктор-то сказал – не цесать и не моцить!

– Да не расчесывал я! – возмутился я.

Причем возмутился как-то по-ребячески, хотя бы следовало промолчать. Моё возмущение вызвало новый поток слов, из которых я понял, что я бестолоць и ницего путного из меня не выйдет, хотя и уцился в семинарии!

Это что же такое, ко всему прочему я ещё и в семинарии учился?! Вот те раз! Да я ни одной молитвы, кроме «Отче наш», не упомню.

– Да ладно, тётя Стеша, не ругайся, – виновато произнес я, а женщина, сразу же замолчав, слегка недоуменно уставилась на меня. Не иначе, я в чем-то допустил прокол. И точно.

– Цё-от, тётя Стеша? Ты ж меня все время бабкой звал?

– Дурак потому что, – улыбнулся я. – Какая ты ещё бабка? Ну, если хочешь, могу и бабкой называть.

Тётка хмыкнула, но ничего не сказав, вышла из комнаты. Мне же вдруг захотелось сделать кое-какие утренние дела. Порадовался, что пока лежал «сомлевши», не сходил под себя.

Тапочек рядом не обнаружил, зато были опорки от валенок. Решив, что в нижнем белье (а кальсоны не на пуговках, а на тесёмке!) выходить не комильфо, надел штаны, оказавшиеся видавшими виды галифе.

Будь я городским жителем «до мозга костей», пришлось бы трудновато. Но, к счастью, первые семнадцать лет своей единственной и неповторимой жизни я прожил в деревне, потому сумел сориентироваться в доме довольно быстро. Все «удобства», расположенные на повети, отыскал легко. Вот только рука, автоматически поднимавшаяся к выключателям, отыскивала лишь гладкую стенку. М-да, электричества покамест нет. Плохо впотьмах, но не смертельно.

Вернувшись в дом, пошел умываться. Уже ожидал, что обнаружу на кухне какой-нибудь медный рукомойник на цепочке, но нет – вполне обычный умывальник, вроде тех, что до сих пор используют дачники. А вот ведро переполнено, надо бы вынести.

Выйдя из дома на улицу, глотнул весенней прохлады, а потом без труда отыскал помойку – за домом, между грядками, угадывавшимися под таявшим снегом.

Немного постоял на крылечке, прикидывая – куда меня занесло? Деревянные одноэтажные дома и справа, и слева. Пахло дымом, где-то мычала корова, лаяли собаки. А напротив, на той стороне дороги (улицы?) высился двухэтажный краснокирпичный дом. Как я помнил, такие строили в конце позапрошлого – начале прошлого веков. И был этот дом без выщербленных кирпичей, без сколов и изъянов. Так что, скорее всего, какой-то город. Впрочем, это может быть и окраина Москвы или какого другого крупного города. Стоп! А говорок тётушки Степаниды, в котором «ч» заменяется на «ц», не подсказка? Не скажу, что я очень силен в диалектах, но первое образование получал на истфаке. Так, «оканье» характерно для жителей Вологодского края, Поволжья, «акают» в Центральной части, а в южных областях, вроде Курской и Орловской, «хэкают». Коли мне память не изменяет, «цокают» жители Новгородской области. Стало быть, меня сюда занесло. Ладно, будем иметь в виду.

Замёрзнув, вернулся в тепло, а тётя Стеша уже возилась у устья печи. Она опять искоса глянула на меня и опять хмыкнула. Неужели опять какой-то прокол?

За рукомойником была небольшая полочка, где стояло зеркальце. Не удержавшись, взял его в руку и принялся рассматривать свою физиономию. А вообще, ничего так. Молодой. Ну, а как описать собственную новенькую харюшку, я и не знаю. Глаза не косят, нос не скошен, так и ладно. А вот щетину надо убрать. Небольшая, но всё равно непорядок!

Ох, ты же боже мой! А бритва-то опасная! Да ни одна зараза, описывавшая «попаданчество» в иные миры, не писала, что там приходится пользоваться опасной бритвой! И никто не держит на полочке крем для бритья. Значит, придется вспомнить далёкие времена, взбивать пену для бритья (мог бы догадаться, что тёплой водой оно удобнее!), а потом… Ну, всего-то пара порезов, так ничего страшного.

– Иди, харю-то газеткой залепи, – мрачно посоветовала тётка, продолжавшая наблюдать за мной.

Газеткой? Я не сразу и понял, а потом вспомнил, что мой отец залеплял порезы от бритвы кусочками газетной бумаги. У него даже были заготовлены беленькие полоски, отстриженные от полей.

– Ага, спасибо, – поблагодарил я, отправившись в свою комнатку.

Заклеив кровоточащие ранки, посмотрел на стол. А ведь этот самый Вовка, который теперь я, был порядочным свинтусом. На столе творится чёрт-те что! Скомканные листы бумаги, рваные газеты. Не удержавшись, начал наводить порядок. Если честно, всю макулатуру я бы отдал тётке Степаниде на растопку печи, но тут пока не рискнул. Как знать, понадобится мне это или нет. Особенно газеты. Елки-палки, а я баран! Газеты! Это же находка для шпиона и «попаданца»!

Ну, конечно же, первой попалась на глаза главная газета, именовавшаяся «Правдой», но с подзаголовком, вынесенным в скобки: «социал-демократ». Опаньки! Бросилось в глаза, что фраза «цена тридцать копеек» прописана как-то странно. Вместо буквы «е» стоит знак, напоминавший мягкий, только палочка перечёркнута. Так это же буква «ять», упраздненная в семнадцатом году. Или позже? Соцiал… И слово «копѣекъ» с твердым знаком.

Номер датировался 16 марта 1918 года, но имел две даты – 16(3). Ну, с этим понятно. На «новый стиль» перешли только в январе, не все привыкли. В глаза бросился заголовок «О денаціонализаціи банковъ». Это что же такое? Неужто я попал в альтернативную реальность, в которой большевики отказались от основных декретов? Ан, нет. Оказывается, речь шла о слухах, которые газета поспешила развеять, сообщая, что все банки – как коммерческие, так и государственные, остаются в руках советского правительства. В этом же номере было напечатано объявление о том, что в связи с переездом редакции газеты «Правда» в Москву просьба «товарищам корреспондентам направлять статьи и прочее по адресу: Москва, Скобелевская площадь, гостиница „Дрезден“, комната номер 254». Где это такая? Ну, если Скобелевская, то на ней должен был находиться памятник «Белому генералу». А он, сколь помнится, был когда-то на Тверской. Может, Тверскую когда-то и называли Скобелевской? Жаль, в «москвоведении» я не силен.

Скромно для главной газеты. Впрочем, издержки переезда.

А вот в следующем номере от 18 марта (по н. с.) была более интересная информация. «Правда» сообщала, что 16 марта с. г. на IV Чрезвычайном съезде Советов советская сторона окончательно ратифицировала договор с немецкой стороной, который был принят делегатами съезда при поимённом голосовании большинством в 704 голоса (против – 284, при 115 воздержавшихся). Ещё там было сказано, что в знак протеста против подписания мирного договора все левые эсеры, включая Штейнберга, Шрейдера, Карелина, Колегаева и Прошьяна, в знак протеста вышли из состава Совнаркома.

Отложив в сторону центральную прессу, подтянул к себе другую газету, форматом поменьше. Ага, это уже местная. «Известия Череповецкого уездного Совета крестьянских, рабочих и красноармейских депутатов», датированная 15 (2) марта 1918 года. Опять-таки написано, что это «Извѣстія Череповецкаго Совѣта». Наличествуют твердые знаки, яти.

Череповец. Стало быть, я в Вологодской области. Но почему же «цоканье»? Хотя, возможно, что тётка приехала из Новгорода, а здесь не отучилась от своего диалекта. Хотя…

Стоп-стоп-стоп. Вот тут написано, что Череповец является уездным городом Новгородской губернии. Вон оно как, а я и не знал. Области у нас формировались в году так девятьсот тридцать восьмом или тридцать седьмом. Ну, как-то так. Значит, Череповец именно в те годы и «пристегнули» к Вологде. Что ж, теперь буду знать.

Местная пресса сообщала, что «Исполнительный комитет Череповецкого уисполкома, обменявшись мнениями, по вопросу войны и мира, принимая во внимание положение и настроение масс Череповецкого уезда о немедленном заключении мира с Германией, дает наказ своим депутатам о том, чтобы мир был немедленно подписан». Эх, надо было вначале местную прессу посмотреть, в хронологическом, так сказать, порядке. Ну, теперь уже без разницы. Брестский мир принят, а скоро в стране развернётся гражданская война? Или она уже идет? Ну, вот и посмотрим.

Похоже, я увлекся чтением газет и не услышал нарочито громкого покашливания тётушки.

– Володь, а ты на службу-то идешь?

Что это она вдруг вместо Вовки?

– Да надо бы, – вздохнул я. А потом, неожиданно брякнул: – Ещё бы понять, что у меня за служба такая!

– Так цё непонятного-то? – усмехнулась тетка. – Сидишь себе да бумагу переводишь. Вон, бумаги на пятак изведёшь, а пропечатают на семишник. Хорошо, что в твоей газете бумагу бесплатно дают, а то бы по миру пошел!

Ай да тётка, ай да молодец! Теперь я знаю, что я журналист. И, вполне возможно, что работаю именно в газете со столь длинным названием. Вот, чего бы им название не сократить?

Одна газета «Известия» у нас уже есть, так чего бы не обозвать «Известия Череповца» или какой-нибудь «Череповецкий листок»?

– Парни, цто тебя принесли, сказали, цто нацальница велела на службу прийти, как оклемаешься, – заявила тётушка.

Хорошая новость, обрадовался я. Можно посидеть дома денёк-другой, а то и недельку. Поговорить с тётушкой, потом потихонечку выйти в люди, народ порасспрашивать. Глядишь, буду владеть информацией о текущем моменте, чтобы не выглядеть полным дураком. Но вслух сказал:

– Вот прямо сейчас и пойду. Чаю бы только попить.

И чего я так сказал? Да просто, если возникает проблема, лучше решать её сразу. От того, что отсиживаюсь, лучше не станет. К тому ж, если, как говорили, «сомлел» я вчера, то сегодня народ с пониманием отнесется к моим провалам в памяти. А если я заявлюсь через неделю, то это хуже. Получить репутацию «ушибленного» на голову мне вовсе не хотелось. А так можно списать на какую-нибудь фронтовую контузию, о которой я и думать забыл. Выглядит вполне правдоподобно.

– Так цего только цаю? – обиделась тетка. – У меня уже и яишня готова. Вот с хлебом у нас худо, да сам знаешь.

Моя комната была маленькой, а большая совмещена с кухней. Там же, судя по обеденному столу, накрытому клеенкой, была и столовая.

Отойдя к рукомойнику, я смочил ладони водой (типа помыл руки перед едой!) и сел за стол.

– Мяу! – раздалось из-под стола, и ко мне на колени запрыгнула упитанная черно-белая кошечка.

Ну, к кошкам я всегда неравнодушен, как же такую красавицу не погладить?

Я наглаживал кошечку, она благодарно урчала, устраиваясь поудобнее.

– А ну-ка перекрестись!

Глядя, как тётушка смотрит на меня (а в её руках грозное оружие – горячая сковородка с яичницей!), я торопливо перекрестился. Чего это она?

Череповец. вид с птичьего полета

Сковородка, от которой исходил огнедышащий аромат, благополучно упала на деревянную подставку прямо перед моим носом.

– Тётя Стеша, ты чего это?

– Ты ешь, да не блей! – сурово сказала тётушка, ставя передо мной солонку, кладя черствый кусочек хлеба и щербатую вилку.

– А сама? – кивнул я на сковородку, куда было вбухано – судя по желткам – не меньше пяти яиц. – Мне столько точно не съесть.

– Ну, оставишь немножко. Я ж старая, мне много не надо.

Я только пожал плечами и принялся за еду. Надо сказать, что яичницу я обожаю, ел бы ее каждый день, но супруга считает иначе. Потому любимое блюдо удается поесть лишь тогда, когда дорогая в отъезде.

Яичница тётушки оказалась выше всяких похвал. Похоже, зря я считал, что мне её не осилить. Верно, новое тело требовало пищи больше, чем требовалось мне самому. Вот если бы я ел по пять яиц в день, то уже и сам бы закукарекал. Потому мне понадобились некоторые усилия, чтобы хоть что-то оставить на сковородке. Однако тётушка запротестовала.

– Э, да куды мне столько?

Тем не менее она с удовольствием «прикончила» остатки моего завтрака, довольно вздохнула и принялась наливать чай из небольшого закопченного чайника. Мне был выставлен стакан в шикарном серебряном подстаканнике (может, Фаберже?), а себе квартирная хозяйка поставила щербатую чашку и слегка треснутое блюдце. Сахара к чаю, конечно же, не оказалось, как не было и того, что я очень люблю – ни плюшек, ни печенюшек. И на вкус чай был немного странным. Ну, не цейлонский и даже не грузинский. Впрочем, всё лучше такой, нежели хлебать пустой кипяток.

Вот, поди же ты, сам не заметил, как начал думать на языке той давней эпохи. В двадцать первом столетии я бы сказал – мол, пить кипяток. Ба, так это же Иван-чай, самый модный напиток нашего времени! Сделав пару глотков, я спросил:

– Ну, так чего креститься-то заставляла? Решила, что в меня чёрт вселился?

– Так решишь тут, – хмыкнула тётка без малейшего смущения. – Вот сам-то посуди – ты тут уже полгода живешь, ешь-пьешь да спишь. Ну, слова худого не скажу – деньги за квартиру платишь исправно – хотя я по-родственному с тебя тока за дрова и беру, паёк мне полностью отдаешь. Но чтобы поганое ведро вынес али постель за собой заправил – такого не было. Или вон ты же меня бабкой звал, а теперь тётя Стеша. Вроде старая я уже, а всё равно – приятно мне, что сын племяшки покойной «бабкаться» перестал.

– И кошек, наверное, я раньше терпеть не мог, – улыбнулся я, догадавшись ещё об одном «проколе».

– Ну, про кошек сказать ницего не могу, а на Ваську моего ты все время шипел, а то и пнуть норовил. Но Васька-то мужик умный, он тебя стороной обходил. А сегодня-то он к тебе ровно к родному. Меня ажн завидки взяли! Лежит, скотина такая, на цужих коленках да мурлыкает. Он у меня так никогда не мурлыкал.

Вот не скотина же он, мой предшественник! Или как там правильно – реципиент? Слово-то какое, хрен выговоришь. Пусть уж лучше «хозяин тела». Ну, хрен разница, но он – скотина, раз кошек не любит. Ну, котов, какая разница!

Впрочем, если его дух перенесся в моё тело, я ему не завидую. Наверное, сейчас его (или меня?) пакуют в смирительную рубашку и везут на Канатчикову дачу, она же Кащенко. Впрочем, мои коллеги, скорее всего, отправят бренное тело в какой-нибудь подведомственный институт, где начнут вдумчиво допрашивать несчастного Володьку. А возможно, что и не его одного. Сколько нас там было? Пятеро проверяющих как минимум. И тот – не успевший представиться. И ещё, думается, человек десять, а может и больше.

Мне отчего-то стало жалко не себя, а несчастного парня, вырванного из привычной обстановки и отправленного в далекое будущее. Впрочем, а кто сказал, что мы просто поменялись телами? Вполне возможно, что в мою оболочку вселился кто-то другой, умело приспосабливающийся к изменившимся реалиям. Думать о том, как супруга воспримет мою тушку, с иным наполнением, не хотелось. Смысл? Вот, когда выберусь из этой лабуды, тогда и посмотрим. А в том, что выберусь, я не сомневался. Но для начала нужно укорениться здесь, в этой реальности.

– Ты ж говорил, цто тебя только поранили? Али про контузие не упомнил? – поинтересовалась тётушка.

Мне осталось только пожать плечами. В который раз за сегодня?

– А я и сам не помню. Ну, может, что-то и было, мало ли. Граната рванула, ещё что.

– Ну, в горяцке-то ещё и не то бывает, – вздохнула тётка. – Как сейцас помню – батька мой в лесу как-то ногу порубил – лес-от по-мещиций был, торопился шибко, а в запарке-то и не заметил. Домой пришел – кровышшы полваленка, а он и помер. Может, тебе к доктуру сходить? Пущай он твою голову глянет.

– А что доктор? – отмахнулся я. Не удержавшись, вспомнил один из фильмов, раздерганных на цитаты. – Спросит: «На что жалуемся?» Скажу: «На голову!» А он мне: «Это хорошо. Лёгкие дышат, сердце стучит, а голова – предмет тёмный, исследованию не подлежит». Было у меня уже такое. Пришел к врачу, сказал – мол, так и так, провалы в памяти. А он мне – мол, штаны не забываешь снимать, коли по большому ходишь? Нет? Ну, так все нормально, иди отсюда!

– Это да, дохтура, оне такие, – печально кивнула тётка. – Вон, давеца кума к дохтуру земскому ходила – мол, спина болит, нагибаться не могу! А он ей – так ты, бабуля, и не нагибайся. Врачи, они все такие.

Мне стало немного смешно. Стало быть, врачей ругали и в прошлые времена, планида у них такая. Мы ещё немного посидели, поругивая медицину, а потом тётушка решительно заявила:

– Ты, Володя, сегодня на службу-то не ходи. Газета твоя – это не корову доить. Обойдутся они денек и без тебя. А вот завтра с утречка и пойдешь. А я тебе на обед оладушки испеку. А ты, – хитренько посмотрела на меня хозяйка, – может, пока дровишек поколешь? Мне тут с лесопилки цурбаки привезли, будут поколоты, так и славно, в поленницу сложим, так и пущай себе сохнут. Тока переобуться не забудь. Портянки я тебе чистые дам, высохли.

Портянки, к счастью, я наматывать не разучился (спасибо сержанту Касьяненко, замком-взвода, обучавшего салабонов нелегкой науке ратной службы!), ноги вошли удобно, а сапоги оказались не кирзовыми, а кожаными. Впрочем, не уверен, что кирза в 1918 году вообще была изобретена, а из какой кожи сшита моя обувь, я тоже не понял.

Дровишки я поколол, да их не так и много было. Странно, последний раз я занимался этим делом давным-давно, но до сих пор не забыл, что при ударе следует бить не под прямым углом, а чуть наискосок.

Сложив небольшую поленницу и, ощутив легкую, но приятную усталость, пошёл в дом, где тётушка уже возилась с тестом.

– Вон, яйца надобно изводить. Сватья из деревни сотню штук притащила, испортятся, если не съесть, картошка есть, а вот с мукой худо, – сообщила тётка.

– А что вдруг так щедро – целую сотню? – удивился я.

– Так ты же сам яйца просил. Цто, уже и это не помнишь? Тебе в прошлом месяце бутыль постного масла в паёк выдали, а у нас ещё с прошлого года бочка стоит. Куда нам столько? Прогоркнет. Вот я сватье масло, а она мне яйца.

Пока тётушка хлопотала, я пошёл в свою комнатку, чтобы как следует проверить – нет ли среди вещей «хозяина тела» что-то такого, что позволит мне чувствовать себя увереннее. На столе, кроме газет и бумаг (их надо тоже внимательно осмотреть), ничего интересного не было. Разве что чернильница-непроливашка, перьевая ручка да пара обгрызенных карандашей. А ведь у парня должны быть документы. Военный билет, или солдатская книжка, что там ещё? Если так, то должно быть и хранилище!

Как я и думал, под кроватью отыскался деревянный сундучок. Небольшой, как раз для холостяка… или для солдата. Точно такой был у прадеда моей жены. Со слов бабушки Мани (это дочка владельца сундука и, соответственно, бабка моей супруги), её отец был участником русско-японской войны.

Хм, так он ещё и с замком. Внучатый племянник не доверяет тётушке?

Ключ недалеко – в кармане моих же штанов. Почувствовав себя Джимом Хокинсом, открывавшим сундук Билли Бонса, повернул ключ. Что ж, посмотрим, что у нас там.

А у нас там было: новенькая гимнастерка, черные штаны (гражданские!), пара теплых носков, кисет с табаком. Сам-то я бросил курить давненько, а вот «хозяин тела»? Нет, если бы Вовка курил, я бы уже заметил. Запах табака чувствую сразу! Ну, не могло такого быть, чтобы он не курил в своей комнатушке. А кисет с табаком мог лежать просто для моли. Ну, для отпугивания моли. В конце концов, можно обменять на что-нибудь полезное. Предложить, что ли, тётушке, чтобы обменяла на сахар? Ладно, пусть лежит. Дальше обнаружился бумажник, в котором лежало четыре маленькие бумажки, именовавшиеся, как я помнил, «керенками». Кажется, их печатали размером в газетный лист, а потом расстригали на кусочки. Одна достоинством в двадцать, а три по сорок рублей. Интересно, а они сейчас в ходу? И вообще, «военный коммунизм» уже объявлен или ещё нет? Тётушка что-то там говорила о пайке, что я получал. М-да, печально, когда под рукой нет ни справочника, ни хотя бы Википедии (источник не шибко надежный, но самый востребованный). Ладно, на месте и разберусь.

А вот и документы. В первую очередь меня интересовала книжечка, напоминавшая военный билет, только потолще, страниц так сто. Обложка не дерматиновая, картонная, зато на ней типографским способом отпечатано «Записная книжка 434 Череповецкого пехотного полка», ниже от руки вписано «Аксенов Влад, роты 1, взвода 1». Ниже опять-таки типографским способом: «Книжку эту нижний чин должен постоянно хранить у себя». Ещё что-то о денежных суммах.

Открыв Записную книжку, обнаружил, что меня зовут Аксеновым Владимиром Ивановичем, на службе я состоял с 1916 года, на правах вольноопределяющегося, сословие – крестьянин, родом я из деревни Аксеново Череповецкого уезда Новгородской губернии, православного вероисповедания, грамотен. В графе мастерство вписано, что я «оконч. полн. курс Череповецкой учительской семинарии». В графе ранение стоит «1». Но что за ранение, когда получено, не указано. Порадовал раздел «награды», где было вписано – медаль «За храбрость 4 ст.»

В Записной книжке содержалась масса сведений, необходимых солдату: денежные оклады и штрафы, за что полагается тюрьма, а за что арестантские роты, текст присяги и выдержки из «Науки побеждать», образцы строевых и ружейных приемов и родословная императора Николая Александровича. Вот она-то на кой нужна? Для себя я больше полезных сведений не отыскал. Ну, разве что в разделе «Вооружение и снаряжение» была вписана винтовка «Арисаки». Хм, а это ещё что за зверь? Почему русскому солдату выдают, судя по названию, японское оружие? У нас что, «мосинок» не хватало?

Было немного обидно, что Владимир не дослужился до прапорщика. Как помню – «вольноперы» имели право сдавать экзамен на офицерский чин, прослужив какое-то время. Ну, мало ли что бывает. Читал биографию Николая Гумилева, ушедшего на фронт вольноопределяющимся, заработавшего два солдатских «егория» и Станислава, но не сдавшего экзамен по болезни. Может, у меня нечто подобное? Пришла пора экзамена, а тут – бац, наступление, лазарет. А может, оно и к лучшему, что Владимир не стал «золотопогонником»? Никому теперь объяснять ничего не надо.

Отложив Записную книжку, достал сложенный вчетверо лист бумаги. Это была справка, выданная лазаретом 109-ой стрелковой дивизии в том, что «вольноопределяющийся Аксенов Владимир девятнадцати лет от роду, выписан по излечению и направлен по месту жительства». Подпись начальника неразборчива, печать смазана. Дата – пятое ноября одна тысяча семнадцатого года.

Так это что – мне на сегодняшний день всего двадцать лет? Ну ни хрена себе! А ведь судя по отражению в зеркальце, я выглядел старше. Хотя сколько лет было нашим ребятам, бравшим Берлин? Мой родной дядька, например, был двадцать шестого года рождения.

В сундучке были ещё какие-то сверточки. В шелковый платок была завернута серебряная медаль: на георгиевской ленте, с ликом последнего императора и надписью «За храбрость» на обороте.

Эх, бедный Вовка! Наверняка, лёжа в госпитале, представлял себе, как пройдет по родной деревне или по городу Череповцу с серебряной медалью на груди! Идет он такой красивый, а все девки в штабеля укладываются! А теперь вот, медальку с ликом императора и носить зазорно, не поймут. Ладно, если не расстреляют. Кажется, в годы Великой Отечественной разрешили носить награды старой армии, но до этого времени ещё ого-го.

Впрочем, а стал бы настоящий фронтовик носить награду? Вспоминается всё тот же дядя Володя, ни разу в жизни не надевавший своих медалей. Мои старшие братья признались как-то, что они в детстве играли медалями дядюшки, а куда они делись после игр, не помнили.

Ещё сверточек. Тяжелый. Хм. А вот это откуда у нижнего чина, хоть он и вольноопределяющийся? «Браунинг М1900»! Хорошенький такой, компактный, умещается на ладони. И ещё две обоймы к нему. Интересно, как в восемнадцатом году с патронами калибра 7,65? У «нагана», сколько я помнил, 7,62, у «товарища Маузера» 7,63. Может, подойдут? Впрочем, нет. Ладно, пусть полежит. Зато понятно, почему Владимир запирал сундучок на замок. Тётушка может сунуть любопытный нос, а тут ствол. Так, вроде бы в сундучке больше нет ничего интересного. Впрочем, стоп-стоп-стоп. Помнится, в прадедушкином сундучке в днище был тайничок. Там-то он был уже пустым, а здесь?

Я осторожно сдвинул небольшую панельку, высвобождая нишу, выдолбленную в дощечке. И кто молодец? Я молодец! И Вовка тоже парень не промах. В тайничке обнаружился золотой червонец. Не сказать, что большое богатство, но в моё время за такой червончик просят тысяч пятьдесят российских рублей. А в восемнадцатом году двадцатого века? Сколько-то он стоит, это точно. Ну, пусть монетка отправляется обратно, где и лежит на «черный день».

Теперь осталось пересмотреть бумаги, которые я с утра расправил и сложил в стопку. Увы и ах. Я рассчитывал, что там будут черновые наброски статей, очерков, каких-нибудь корреспонденций, благодаря которым смог бы получить представление о литературном стиле моего э-э… «хозяина», о том, на чём он специализировался. Но здесь было иное. На листах (кстати, использовалась оборотная сторона отчетов магазина фирмы «Зингер») были стихи. Перебрал все бумаги, повздыхал. Впрочем, судите сами.

Или, вот ещё такой перл.

Я сам писал нечто подобное лет в четырнадцать, но быстро понял, что стихосложение – это не моё. Писать такое – только бумагу изводить. Хотя, если послушать песни на современной эстраде, тоже может сложиться впечатление, что авторы слов – это подростки. И ничего, все слушают.

Значит, можно подвести некоторые итоги. Итак, меня зовут Владимиром Ивановичем Аксеновым, мне двадцать лет, рабоче-крестьянского происхождения (хотя тогда ещё говорили, что крестьянского), фронтовик, имею ранение. Ещё я закончил учительскую семинарию. Это, как помнится, что-то вроде современного педагогического колледжа. Стало быть, мой Вовка должен работать в начальной школе, учить детей разумному и светлому. Сам-то я в своё время, закончив педагогический институт, благополучно избежал этой каторги, а тут опять. Ну, было бы хуже, если бы я попал в тело плотника или типографского рабочего. Чем бы отмазывался? А так кое-что вспомню.

Теперь о проблемах. Надо будет «вспоминать» всех друзей и знакомых. Вполне возможно, что встречу и соученика по семинарии, или даже сослуживца. И на контузию надо «валить» осторожно. С одной стороны – какой спрос с контуженного, а с другой – кто его станет принимать всерьёз? Но опять-таки всё к лучшему. Моя задача – сидеть тихонечко, не высовываться, сохраняя свою драгоценную шкурку для вызволения моего сознания и переправки обратно, в тело пятидесятилетнего подполковника, живущего через сто лет. А шкурку лучше сохранять в тишине и покое, не вылезая наверх.

С утра тётушка причитала, что я отправляюсь на службу в такую рань. Мол, до редакции и идти-то минут пять, если не торопиться. Дескать – чего бы тебе дома не посидеть, чайку не попить. Ну, там попутно ещё дверь починить, засов заедать стало. Засов я отремонтировал за две минуты, применив смекалку и полено вместо молотка (инструменты где-то должны быть, но искать было лень), а потом отправился на новое (или старое, как посмотреть) место службы.

Собственно говоря, я и вышел пораньше, чтобы неспешно обозреть окрестности, наметить пути отхода, если чего. Шучу. Просто хотелось самостоятельно отыскать редакцию, чтобы не выглядеть в глазах тётушки совсем глупо. Но всё-таки я порасспросил тётушку о своих сослуживцах. Ведь делился же я впечатлениями, разве нет? Кое о ком тётка рассказала, мало, но и на том спасибо.

В Череповце мне приходилось бывать несколько раз, по долгу службы. Ну ещё бы! Такого количества промышленных предприятий на душу населения нет нигде, а моей конторе требовалось держать руку на пульсе. Правда, командировки были формальными, так как тутошние коллеги сами прекрасно справлялись, благополучно отлавливая и вражеских агентов, и террористов, и доморощенных придурков, пытавшихся по глупости или по злому умыслу причинить ущерб государству. Вообще, Череповец – самый обычный российский город, где есть пара-тройка кусочков исторического прошлого, а всё остальное застроено современными домами. Всё-таки Череповец это вам не Владимир, не Вологда и не Великий Новгород.

– Володь, ты как? Как здоровье?

Меня окрикнул высокий худощавый паренёк в круглых очках. Одет он был в старое пальто, чем отличался от меня, щеголявшего в шинели со споротыми погонами. «Длинный и тощий – это Димка». Фамилию тётушка не знала, но это сейчас и неважно.

Не хочу останавливаться на подробностях своего «внедрения» в редакцию газеты «Известия Череповецкого уездного Совета крестьянских, рабочих и красноармейских депутатов» – это не слишком-то интересно, да и времени займет слишком много. Поначалу было трудновато, а потом ничего, втянулся. И народ в редакции подобрался доброжелательный.

Редакция была не очень-то многочисленной, всего четыре корреспондента. Кроме меня и уже упомянутого Димы, носившего, кстати, фамилию Папин, трудился ещё и Боря Розов, совмещавший должность литературного обработчика всех поступавших писем. Нам троим было по двадцать лет, а вот четвертый, Павел Николаевич, был значительно старше. Мальчишки (это я про Димку с Борькой) иногда именовали его отцом Павлом, не в силу его возраста (а ему было под шестьдесят!), а потому что ещё недавно Павел Николаевич был священником, служившим где-то на Малой Вишере. Уж отчего батюшка порвал с церковью, никто не спрашивал, но основной темой его статей и фельетонов была именно церковь! Уж в чём он только не упрекал священников – в разврате и пристрастии к вину, в мошенничестве и вымогательстве. Пожалуй, для полной картины не хватало педофилии и содомии, но до такого он не додумался.

Была у нас ещё и машинистка, а заодно и корректор по имени Зина – костлявая девица, отличавшаяся вздорным характером. Меня, например, она обвиняла в том, что я нарочно пишу как курица лапой, чтобы затруднить ей работу, а ведь ещё недавно писал как приличный человек! Ну как объяснить девушке, что мой почерк далек от совершенства и что за последние двадцать лет я мало что написал вручную? Спрашивается, зачем нужен комп, если не для печатания? Увы, комп остался далеко-далеко, а здесь была лишь перьевая ручка, которую я последний раз видел в году так восемьдесят девятом на почте.

Ну, а главной у нас была Наталья Андреевна, «старый большевик» тридцати шести лет от роду. Наверное, «тому» Володе Аксенову женщина, вступившая в ряды партии большевиков в тот год, когда ему было пять лет от роду, могла показаться старой. Скорее всего, она ему действительно ею казалась. Но «этому» Владимиру, который за «молодым фасадом» скрывал «полтинник», Наталья Андреевна казалось молодой, если не юной красавицей.

Она мне понравилась сразу, как только вошла в кабинет после моего возвращения с «больничного». И её голос, и её манера держаться. И даже нелепый пиджак, перелицованный, видимо, из военного кителя. Там, в двадцать первом веке, мне и в голову не пришло бы, что я могу влюбиться в девчонку. Да там у меня жена, с которой мы прожили почти тридцать лет. Верно, молодое тело влияет на мозги и на сознание, помещенное в эту черепушку из далекого будущего.

Сейчас я как раз заканчивал большую статью. Из-за того, что Зинаида опять объявила забастовку, требуя от меня невозможного – писать разборчиво, пришлось выгнать девушку из-за пишущей машинки и отпечатать текст самому.

«В воскресенье перед местным населением города Череповца были продемонстрированы военные силы, созданные Военным отделом исполнительного комитета. Немало было положено им труда на это создание, ещё больше труда предстоит положить, но это наш первый шаг на пути к участию в создании Красной пролетарской армии.

Стройными рядами прошли защитники пролетарской диктатуры перед глазами обывателей; бодростью веяло от молодых и храбрых орлов, спаянных добровольным стремлением защищать завоевания Октябрьской революции, даже ценой собственной жизни.

Не слышно было наглых окриков и свирепых взглядов офицерства, а спокойно выполнялась товарищеская команда инструкторов.

Рабочая часть населения наблюдала за этим парадом с чувством глубокого удовлетворения, остальные сохраняли угрюмую настороженность. Под ярким солнцем теряло свою мрачность даже черное знамя анархистов, а наше красное знамя излучало надежду на скорую победу над буржуазией.

В параде принимал участие Череповецкий Советский пехотный полк в количестве трехсот человек, отряд интернационалистов, состоящий из бывших военнопленных австрийской армии в количестве двадцати человек, и отряд анархистов-коммунистов в количестве пятнадцати человек.

Шествие замыкал кавалерийский эскадрон из шестнадцати человек.

И это только первая капля в будущем море пролетарской Красной армии!

Сообщаем также, что добровольные пожертвования на нужды Красной армии можно внести по адресу нашей редакции, расположенной по Воскресенскому проспекту, в доме б. купца Силина»[1].

– А я и не знала, что вы умеете печатать на машинке, – услышал я удивленный голос нашего редактора.

– Да я и не умею, – смущенно отозвался я, заслушавшись чудесным голосом. – Взялся напечатать, а не то Зинаида ругается. А на машинке я так, забавлялся, когда в госпитале лежал.

– Хм, – хмыкнула редактор. – У вас же левая рука поранена, как вы смогли двумя руками печатать? И кто же вам разрешил машинку портить?

Вот ведь, не редактор, а детектив в юбке!

– Так всё просто, – ответил я, лихорадочно соображая, как бы половчее соврать. – В лазарете была списанная машинка, в неё однажды осколок попал, так врач мне велел на ней правой рукой долбить, а левую постепенно приучать, чтобы руку разрабатывать.

– Вот оно как! – покачала головой Наталья Андреевна, потом добавила: – Мудрый вам врач попался. – Улыбнувшись светлой улыбкой, сказала: – Что ж, зато теперь у нас будет ещё одна машинистка.

– Машинистка! – фыркнул я. – Несолидно как-то звучит. Пусть уж лучше – секретарь-машинист.

– Ну, дело не в термине, а в сути. Дайте-ка ваш материал, – протянула Наталья Андреевна руку.

Прочитав мой очерк, редактор с удивлением покачала головой.

– Товарищ Владимир, а вы делаете успехи. Вашу корреспонденцию я сейчас же отправлю в набор, здесь даже править не нужно. Поразительно!

Посмотрев на своих коллег, убедившись, что они заняты, я тихонько сказал:

– А это я из-за вас, Наталья Андреевна.

– Что из-за меня? – не поняла начальница.

– Ну, старался из-за вас, чтобы вы на меня не сердились и не ругались.

– Так я, кажется, ещё ни разу на вас и не сердилась, тем более ни разу вас не ругала, – удивилась начальница.

– Так я заранее, так сказать, чтобы предотвратить ваш гнев и недовольство, – вздохнул я, делая скорбный вид.

– Ну, если заслужите, то я вас отругаю, – пообещала начальница. Слегка прищурившись, пригрозила: – А будете паясничать, так я вообще вас уволю.

– Вот видите, – позволил я себе легкую улыбку, – Я ещё ничего не успел натворить, а вы меня же увольнять решили.

Редактор лишь махнула рукой и, прихватив мой опус, ушла.

После её ухода я начал размышлять – а не лучше ли мне уволиться прямо сейчас, не дожидаясь, чтобы меня и на самом-то деле уволили? А ведь она может! Если уволюсь, то куда я подамся? Работать я не умею, да и с работой в восемнадцатом году плохо, как я помню. Ну, если только записаться добровольцем в Красную Армию. Вариант, кстати. Тем более что меня туда рано или поздно заберут. Кажется, Алексеев с Корниловым уже создают Белую армию и где-то в это время идет Ледяной поход.

Так в сегодняшней «Правде» есть упоминание, что нынче наркомом по военным и морским делам (наркомвоенмор!) является Подвойский. Но, как я помнил, его сменит Лев Давидович Троцкий, который начнет бороться с партизанщиной в РККА, а там ещё и мятеж чехословаков подоспеет.

Историю гражданской войны я помнил смутно, но кое-что ещё не успел забыть. Ну, скажем то, что официально война начнется именно с мятежа «белочехов», а это случится в конце мая или в начале лета. Чехи начнут сметать Советскую власть, изо всех щелей полезут различные правительства, потом их попытается объединить адмирал Колчак, а там и высадка англичан в Архангельске. Словом – Советская Россия запылает со всех сторон, словно лесной пожар. Ну, а как этот пожар тушить, если нет самолетов МЧС? Либо выходить всем миром, с лопатами и топорами, либо разводить встречный пожар. Тут уж я пока не берусь судить – вышли мы всем миром или устроили пожар. Но летом сего года начнут создавать регулярную Красную Армию со строгой иерархией и с принудительной мобилизацией. Пожалуй, как принесут повестку, так и пойду. Не в моих правилах идти добровольцем, но и отказываться тоже не стану. Впрочем, в этой реальности я (ну, мой «хозяин тела», теперь без разницы, кто именно) добровольцем уже был, так что можно и подождать.

Мои размышления прервал очередной приход начальницы.

– Владимир, а для вас есть новое задание, – сообщила Наталья Андреевна.

Меня слегка удивило обращение по имени, без привычного добавления «товарищ», и я чуть было не ляпнул – мол, слушаю и повинуюсь, но вовремя прикусил язык, ограничившись кивком.

– Вам придется пойти со мной на заседание партийной ячейки, – сказала редактор, а потом зачем-то решила уточнить: – Я имею в виду, на заседание ячейки партии большевиков. Вы сделаете отчет о собрании.

Ну, можно подумать, я решил бы, что нам надо идти на заседание другой партии. Тем более я как-то до сих пор не осознал, что в восемнадцатом году в России совершенно свободно действуют и меньшевики, и эсеры, не говоря уже об анархистах. Интересно, а кадеты с «октябристами» ещё есть? Пожалуй, этих партий уже нет, а если кто и остался, так засели в самые глубокие щели. (Ишь ты, сказал в рифму!).

Наталья Андреевна, как я уже знал, была в составе бюро Череповецкой ячейки, объединявшей около пятидесяти человек. Немало. Как редактор Наталья Андреевна могла бы и сама сделать отчет о собрании, но как член бюро она опасалась собственной субъективности.

Идти нам было недалеко – только перейти улицу, но по дороге редактор успела сообщить, что сегодня будет рассматриваться дело о приеме в партию товарища Башмакова.

За небольшой срок своего пребывания, я уже успел узнать о Башмакове достаточно много. Да что там, он был в Череповце легендарной личностью. Чего стоит его биография! Родился в Уломе, в семье потомственных кузнецов. В 1904 году в пятнадцать лет был принят на Путиловский завод, а уже через год стал токарем высшего разряда. В девятьсот пятом участвовал в революции, в девятьсот шестом получил шесть месяцев тюремного заключения в Петропавловской крепости. Отсидев срок, перешел на нелегальное положение. Бежал из России в Швецию, но оттуда был депортирован, а потом отправлен под гласный надзор полиции на родину. С четырнадцатого года на фронте. В семнадцатом по возвращении домой организовал волостной земельный комитет, который отобрал землю у местного помещика Яковлева и поделил её по числу едоков. Помимо помещика Андрей отобрал землю и всё имущество у своего собственного дяди – уломского купца Фомы Башмакова, а всё изъятое раздал соседям.

Изъятие чужого добра так понравилось мужикам, что они создали боевую дружину во главе с Андреем и принялись отбирать хлеб у остальных зажиточных людей округи. Действия боевой дружины в Уломе вызвали настоящую цепную реакцию по всему уезду – почти по всем волостям прокатилась волна изъятий хлебных излишков, передел земли в пользу нуждающихся.

В октябре семнадцатого Башмаков отправился в Питер, побывал в Смольном, привёз оттуда листовки и принялся создавать красногвардейский отряд. А после Октябрьского переворота в столице именно Башмаков организовывает Военно-революционный комитет, свергает в Череповце комиссара Временного правительства, а потом арестовывает гласных Городской думы. И что интересно, Андрей Башмаков, создавая различные органы, никогда не получал в них руководящих постов. Похоже, что он не заморачивался карьерными соображениями, а его привлекал сам революционный процесс!

Однако после организации исполнительных органов власти – исполкома, который возглавил Иван Васильевич Тимохин, Андрей получил пост комиссара по внутренним делам. Предполагалось, что комиссар начнет заниматься борьбой с преступностью, пресечением беспорядков и начнёт-таки создавать рабоче-крестьянскую милицию, как это уже начали делать в столице, но он предпочитал творить иные дела. Не так давно Башмаков собрал в театре самых богатых людей города и потребовал от них три миллиона рублей чрезвычайного налога, а когда те стали возмущаться, приказал выкатить на сцену пулемет. Надо сказать, что к вечеру три миллиона уже были в кассе исполкома.

Тимохин Иван Васильевич, первый председатель губисполкома Череповецкой губернии

Внешность у Андрея Афанасьевича была очень колоритная – высокого роста, с длинными черными волосами, спадающими на плечи. Я ни разу не видел его ни в шапке, ни в фуражке, а ходил он в распахнутой долгополой шинели, под которой был мундирчик, наподобие студенческого.

Мне было бы легче представить Башмакова в отряде батьки Махно или среди партизан команданте Че Гевары, нежели в составе Российской социал-демократической рабочей партии большевиков.

На заседании развернулись бурные прения. Кое-кто (а в их числе была и моя редактор!) были категорически против вступления Башмакова в ряды РСДРП (б). Ему припомнили и его партизанщину, и самоуправство, и всё прочее. Казалось, что живую легенду не сочтут достойным быть членом самой пролетарской партии.

Перед тем, как началось голосование, Андрей Башмаков попросил слова. А когда ему его предоставили, он вышел вперёд, повернулся лицом к залу и начал мрачно читать стихи:

Хотя сами стихи были не слишком интересными, но в его голосе было что-то завораживающее. Зал слушал молча, а когда Андрей Башмаков закончил и, словно ведущий актер столичного театра, небрежно поклонился публике, все зааплодировали. Стоит ли говорить, что когда приступили к голосованию, почти все проголосовали «за»?

Я лежал и любовался на спящую Наталью. Да, так уж оно получилось. Скорее всего, я бы не сделал попытки к сближению, но вчера, когда мы возвращались с собрания, а я пошёл провожать редактора, нас остановили два мрачноватых субъекта. Нет, их не интересовали наши карманы, они не просили закурить. Они конкретно спросили – а почему ты, тля газетная, была против вступления в партию нашего дорогого комиссара Башмакова? Один даже попытался ударить Наталью Андреевну. Солдатика, стоявшего рядом с женщиной, они вообще в расчет не приняли. А зря. Всё-таки я хотя и был в последние годы на кабинетной работе, но кое-что помнил, а что-то было намертво вбито не только на спортивных матах.

Когда мы уходили, оставив на грязной весенней улице два тела (одно лежало тихонько, второе поскуливало), Наталью Андреевну начала бить нервная дрожь, а потом она забеспокоилась – как там моя рука? Не разошлась ли рана? И, несмотря на мои слабые уверения, что всё в порядке, когда мы дошли до её квартиры, она решила произвести осмотр. Ну, а дальше – легкие прикосновения, поцелуй, нерешительная попытка вырваться из объятий.

Похоже, моя женщина начала просыпаться. Вот, высунулась из-под одеяла.

– Не смотри на меня.

– Проснулось, спящее создание? – улыбнулся я, наклоняясь к женщине.

Наталья попыталась натянуть одеяло на себя.

– Господи! Что я наделала?! Ведь я же тебе в матери гожусь!

– Как говорят французы – нельзя считать количество выпитых бокалов, возраст женщины и количество её любовников, – хмыкнул я, целуя Наталью.

Точно ли французы так говорят – неизвестно, но возразить против такого сложно.

Спустя какое-то время Наталья Андреевна, умывшаяся и причесавшаяся, устанавливая на спиртовку крошечный чайник, сказала:

– А любовников у меня не было. Муж был, да. А если считать тюремного – то целых два. Знаешь, что такое «тюремный муж»?

– Тот, к кому приходит на свидание женщина – ну, якобы жена, или невеста, хотя на самом деле она товарищ по партии.

– Ага, – кивнула моя начальница, пытавшаяся что-то отыскать на полках кухонного шкафчика. Вздохнула: – Хлеб у меня ещё вчера кончился, а что-то варить нет времени. Ладно, придется неприкосновенный запас открыть.

«НЗ» главного редактора и члена бюро городской ячейки РСДРП (б) состояло из мешка с черными сухарями – полкилограмма, не больше (ну, применительно к нынешним реалиям – с фунт!). Высыпая сухари в миску, Наталья сказала:

– Да, касательно «тюремного» мужа. В моём случае, сидела я, а товарищ по партии изображал законного мужа.

– Бедняжка, – обнял я женщину и прижал её к груди.

– Володь, ты чего? – удивленно отстранилась Наталья. – Я и в тюрьме посидела всего два месяца, кормили там хорошо, можно было книги читать. Вот когда после тюрьмы в ссылку отправили – это уже в девятьсот седьмом было, там было хуже. Сибирь, комары, грязь… фу. Хорошо, что мы с Андреем как раз поженились. А молодоженам многое кажется простым.

– А где он теперь? – насупился я.

– Кто, мой муж? – не поняла Наталья. – А зачем он тебе?

Потом до нее стало что-то доходить. Подойдя ко мне, взъерошила мои волосы и вздохнула:

– Вовка, мой муж уже давным-давно живет с другой женщиной. После ссылки он решил, что революция – это не по нему. А ты что, собираешься делать мне предложение?

– Почему бы нет? Что тебя смущает – мой возраст, моё положение? Возраст – мелочи, а положение…

– Дурак ты, Вовка, – вздохнула женщина, а в уголках её глаз блеснули слезы. – Мы не знаем, будем ли живы через месяц или через год, какая тут свадьба? Давай-ка лучше чай пить, да на службу пойдем.

Размачивая сухарик в чае, Наталья вдруг сказала:

– Знаешь, а когда-то я была даже моложе тебя – самой не верится, и с меня писал портрет один художник. Тебе, наверное, его имя ничего не скажет. Валентин Серов.

Я посмотрел на Наталью, и во мне словно что-то щелкнуло! А ведь я понял, кто сидит передо мной!

– Ну, мы люди темные, – насмешливо проговорил я. – Нам бы чего попроще – Репина там, Сурикова. А уж ни о Коровине, ни о Серова и слыхом не слыхивали. Ни о «Девочке с персиками», ни о «Портрете гимназистки».

От изумления Наталья Андреевна уронила сухарик в чай.

– Откуда ты узнал? Ну, портрет Верочки ты ещё мог увидеть, но мой?

– Не пугайся. Всего-навсего листал журналы «Мир искусства», где были репродукции картин Серова. Там ты и была. А я-то голову ломал – почему мне лицо знакомо?

– Да уж… Там мне было шестнадцать лет, а теперь уже тридцать шесть. Подожди-ка… А разве «Портрет гимназистки» печатали в «Мире искусства»? И что там ещё было?

– Ну, «Девочка с персиками» – из собрания Третьякова, а про твой портрет, что он из собрания графа Комаровского, вот и всё.

– Ну, тогда ладно, – слегка успокоилась Наталья. – Только ты о своем открытии никому не говори, хорошо?

Я лишь кивнул. Ну, кому я стану рассказывать, что моя супруга искусствовед и я, глядя на жену, увлекся живописью и познакомился с творчеством многих художников, а также с историей написания портретов. Зачем кому-то знать, что «Портрет гимназистки» Валентин Серов написал с юной Наташи, дочери графа Комаровского? А через несколько лет девушка порвет с семьей и «уйдет в революцию», переживет гражданскую войну, репрессии тридцатых, погибнет в блокадном Ленинграде и её похоронят в одной из братских могил Пискаревского кладбища.

Наталья принялась расспрашивать, где я мог видеть «Мир искусства»? И вообще, выходил ли этот журнал в девятьсот третьем году?

Я уже решил всё свалить на госпиталь (а что, очень удобно!), но от допроса с пристрастием меня спас стук в дверь.

– Товарищ Наталья! – крикнул кто-то с улицы. – Я курьер из исполкома. На воинских складах буза, Тимохин ячейку собирает!

Кажется, всё население Череповца в ту пору составляло не больше пятнадцати тысяч человек. Но, судя по толпе, сюда явился весь город. Крепкие мужчины и тщедушные старики, подростки и совсем ещё дети, старики и девчонки, люди в шинелях, полушубках, в капорах и ватных куртках. Мелькнул даже некто в рясе, напоминавший не то монаха, не то священника. Вон старуха с клюкой пытается оттолкнуть свою ровесницу, с которой, вполне возможно, ещё недавно калякала о погоде или распивала чаи; толстый мужик в испачканной мелом телогрейке от всей дури бьет в ухо девицу, попавшуюся ему под руку, а когда та падает, то равнодушно переступает через её тело и, не слушая воплей пострадавшей, прет вперёд, выставив пузо, словно таран.

Двери склада, предназначенные для въезда конной повозки, уже выломаны, но они тесны для постоянно прибывающих людей, стремящихся попасть внутрь. Орет какой-то старик в драной шапке, припертый к дверному проему и уже слышащий, как трещат и ломаются его собственные ребра, но вот его уже никто не слышит, потому что толпа лезет и лезет, а задние напирают на передних, стремясь попасть туда, где лежат вожделенные мешки и бочонки, ящики и коробки.

Но, похоже, что весь город умудрился-таки втиснуться в небольшое двухэтажное здание, а теперь каждый стремится захватить побольше и получше, но все друг друга отталкивают и вырывают из рук вожделенное добро.

В суматохе разбиваются двухведерные бутыли со спиртом, разлетаясь по сторонам, как осколки от перегревшейся лампочки, впиваясь в тела; дубовые бочки, заполненные постным маслом, разламываются на щепки, а мешки с мукой разрываются, словно мокрая бумага.

Кое-кто, уже не рассчитывая поживиться чем-то весомым, пытается собрать с грязного пола и сунуть за пазуху вяленую воблу, пропитавшуюся и керосином, и спиртом, вывалянную в грязной муке.

Я стоял рядом с группой красногвардейцев, прибежавших, как только стало известно о погроме. Вот если бы о намерениях толпы стало известно хотя бы на час пораньше, то можно было бы предотвратить грабеж. Двадцать парней с винтовками – немного против разъяренной толпы, но можно было хотя бы попытаться остановить – выстроиться реденькой цепью, начать стрелять поверх голов, а коли толпа не угомонится, так можно пальнуть и в неё. Неделю назад подобным образом удалось остановить погром на винном складе купца Горбаненкова – хватило десятка выстрелов, чтобы народ утихомирился, а потом начал разбегаться. Но тут уже поздно.

– Мать твою деда за ногу! – громко выругался Сашка Павлов, командир отряда, с тоской наблюдавший за погромом. Повернувшись ко мне, злобно бросил: – Ну вот, какая тля распорядилась так далеко от города склады ставить? Ну, не успеваем мы.

Сашку понять можно. В его отряде пятьдесят человек. Вначале было с сотню, но половину пришлось отправлять в Петроград, а оставшихся едва хватало, чтобы латать дыры не только в Череповце, но и в соседних уездах. С неделю назад половину отряда отправили в Устюжну, где местные жители свергли Советы, вернули земство и Городскую думу. Вроде власть трудящихся восстановили, но люди пока что не успели вернуться. Ещё десять бойцов ушли на лесопильную фабрику купца Судакова – недавно оттуда прибежали рабочие и сообщили, что бывший хозяин, несмотря на имевшийся акт о национализации, продает фабрику какому-то хмырю аж из Тотьмы, а тот, что удивительно, уже и деньги заплатил и начал устанавливать собственные порядки! Он чего это, не знает, что в стране происходит?

Склад, который на наших глазах грабили несознательные граждане, только недавно перешёл в распоряжение исполкома, а до этого числился по военному ведомству. Предисполкома Тимохин собирался, как это положено, создать учетную комиссию, переписать всё имущество и продукты, оставленные военными – по скромным прикидкам там было не меньше трёх тысяч пудов муки, с тысячу пудов крупы – хороший подарок городу и уезду, но не успел. И, что интересно – кто теперь станет разбираться, грабёж был заранее организован или это результат стихийного действия толпы? Вот я, например, не верил, что толпа возникла сама по себе. Кто-то знал, что существует бесхозный склад, где можно поживиться. Вопрос лишь в том, кто это был и для чего это нужно? Если бы речь шла о наживе, то куда проще было бы подъехать ночью, имея с десяток-другой подвод, тихонько снять сторожа (армейской охраны уже нет), да и вывезти всё содержимое в спокойное место.

– Нет, Володь, ну ты сам подумай – сколько можно терпеть этот бардак? – снова обратился ко мне Сашка. – Узнаю, что на складе грабёж творится, иду в народный комиссариат, а мне говорят – ждите приказа товарища Башмакова, а он в уезд отъехал, по делам. Дескать, в Абаканове мужики неправильно землю поделили, он и отправился разбираться. Мол, без приказа не лезь, инициативы не проявляй. Нет, я всё понимаю – землю делить это важно и нужно, но он же должен в Череповце быть! Надо, чтобы все было четко и понятно – кто за что отвечает, кто имеет право приказы отдавать, а кто – нет. А иначе – никакая власть не выстоит!

Сашка Павлов в империалистическую служил в артиллерии форта «Обруч». И хотя повоевать он не успел, но усвоил, что во всём должен быть порядок. Его бесило, что у него теперь несколько начальников. С одной стороны, отряды красной гвардии должны подчиняться Советам и их постоянно действующим органам – исполкомам. Но нынешний комиссар внутренних дел Башмаков говорит, что раз использование вооруженной силы относится к внутренним делам, то он единственный, кто может отдавать приказы и требует, чтобы красногвардейцы игнорировали распоряжения председателя исполкома Тимохина. А тут ещё новая напасть – скоро Череповец из уездного города превратится в губернский центр. Значит, не только ответственности прибавится, но и начальства.

– Слышал, что у нас «чрезвычайку» создают? – поинтересовался Сашка.

– Слышал, – кивнул я.

Точной даты создания ЧК в Череповце я не знал, но помнил, что органы ВЧК на местах создавались в марте-апреле. Ну, у нас уже конец марта, значит, скоро.

– Вот, будет у нас своя чрезвычайная комиссия, будет кому разбираться – вот это вот, – кивнул командир на склад, – контрреволюция или простая глупость.

Тут я был полностью согласен. Надо разбираться, что к чему. Буквально на днях около Народного дома, где шло заседание уездного Совета, кто-то бросил гранату. И, как на грех, на крыльце в это время курили депутаты. Двое погибли, трое ранены. Вот что это было – вылазка контрреволюционеров или пьяная «шалость»? И никто ничего не видел.

А Павлов, словно подслушав мои мысли, спросил:

– Это не ты в «Известиях» писал, когда гранату рванули – мол, темные личности, провокаторы и все те, которые с воцарением рабочее-крестьянской власти потеряли свои привилегии, все они в озлоблении к Советской власти стали направлять самую несознательную часть против Совета?

– Ишь ты, запомнил, – усмехнулся я. Заметка действительно была моя.

– Ты же не стал писать, что эсеры бомбу рванули?

– Конечно, не стал. Как говорится – не пойман, не вор.

О том, что к взрыву могли быть причастны местные социал-революционеры, слухи ходили. На последних выборах в уездный Совет подавляющее большинство депутатов были большевиками – сто шестьдесят из двухсот пятидесяти человек, а эсеры имели только сорок голосов. Но в причастности эсеров я сомневался. Всё-таки они могли убить ненароком и кого-то из своих.

Павлов между тем развивал свою мысль:

– Вот мы нынче, как пожарные – бежим туда, где пожар, а можно же было пожара-то не допустить, верно?

– Типа – снаряды и взрыватели должны храниться отдельно, чтобы не рвануло, а курить только в строго отведенных местах, так?

Видя, что Сашка уже собирался обидеться, я примирительно сказал:

– Сань, я же сейчас про то самое и талдычу. Если бы мы заранее знали, что кто-то готовит провокацию, то сообразили бы, что к складу нужно приставить охрану с пулеметом, а тех, кто народ на погром подбивает, взять под белы рученьки да к стенке поставить.

– Вот, навроде того, – кивнул Сашка. – Пусть будут те, кто с контрреволюцией разбирается, доказательства собирает, а кто-то по городу бегает, контру ловит. Опять-таки полиции теперь нет, а кражи есть. При Керенском хотя бы милиция была, а теперь она только на бумаге.

Вот, честно говоря, я заслушался. Жаль, не знаю, как сложилась судьба этого парня потом. Скорее всего, его убили. Но если бы все большевики были такими, как он, как Тимохин или как моя Наталья, в будущем стало бы гораздо меньше проблем.

В отличие от Павлова, я знал, что отрядам Красной гвардии осталось существовать недолго. Они были хороши, пока надо было кого-то свергать, когда революционный задор может заменить и профессионализм. Теперь же настало время для появления регулярной армии, имевшей четкую субординацию и железную дисциплину. И преступников начнут ловить специально обученные люди, а не сами жители из отрядов самообороны. Ну, а про ВЧК я промолчу. Возможно, без неё бы прекрасно обошлись, но ведь кто-то же взорвал гранату у входа в Народный дом? И кто-то «завёл» толпу на грабёж?

Пока мы разговаривали, из склада стали появляться счастливчики, тащившие кто мешок, а кто коробку или бочонок.

– Ну, товарищи красногвардейцы, – обратился Павлов к отряду. – Попробуем хотя бы что-нибудь да отбить из народного имущества. Строимся.

Посмотрев на меня, усмехнулся:

– А ты, товарищ корреспондент, помогать станешь или в сторонке постоишь, а потом заметку напишешь?

– А куда же я денусь, товарищ командир, если я с вами? – ответно усмехнулся и я.

Сашка кивнул.

– Только, Володька, раз ты без оружия, так за нашими спинами стой, вперёд не лезь. По башке дадут – больно будет. Коли из наших кого убьют – винтовку возьмешь, а потом в строй встанешь.

К маю восемнадцатого у нас произошло множество изменений. Начать с того, что газета стала именоваться губернской, потому что город стал-таки губернским центром. Оно и правильно, потому что губернская столица Новгород (тогда ещё не Великий) отстоял от Череповца слишком далеко, а чтобы получить из него какие-то указания, приходилось ждать по несколько дней. Да и всё сообщение шло через Петроград.

Воскресенский проспект покрылся вывесками, сделанными и по трафарету, и от руки: «Президиум Чергубисполкома», «Червнудел», «Чергубуправадморганов», «Совнархоз», «Уотнаробраз», «ЧерпЧК», «Черпкомтоп». Кажется, я понял, отчего в период революции вошли в моду такие сокращения – чтобы экономить место на вывесках.

Штат нашей редакции увеличился, но сама газета стала выходить реже – не пять раз в неделю, а три, а порой только один раз. И то, что выходило, порой вызывало хохот читателя, потому что бумага была то желтой, то розовой. А что поделать, если позакрывались все писчебумажные и картонажные фабрики, и нам приходилось использовать старые запасы типографии, предназначавшиеся для ценников и афишек?

В апреле в губернии создали отдел ВЧК, а красногвардейцев передали в его подчинение. Сашка Павловцев сразу же стал товарищем Председателя ЧК и командиром оперативного отряда. Председатель ЧК товарищ Есин, немногословный человек, присланный к нам из Питера, пообещал, что лично расстреляет товарища Башмакова, если тот полезет в руководство отрядом. Впрочем, должность уездного комиссара внутренних дел была упразднена, а сам Андрей Афанасьевич был назначен военным комиссаром губернии, и теперь он развил бешеную деятельность по привлечению добровольцев в социалистическую армию. Никто уже не вспоминал, как Башмаков в семнадцатом году вывел народ на демонстрацию против тогдашнего Совета под лозунгом «Власть советску мы е…м и в окопы не пойдем!»[2]

Народ, а особенно деревенская молодежь, откликался охотно. Войны вроде бы пока нет, а в Красной Армии обещали выдавать форму, да ещё и жалованье платить. Не проходило недели, чтобы на железнодорожном вокзале не было митинга, посвященного отправке очередного отряд в Москву или в Петроград. В июне, когда «громыхнуло» восстание чехословаков, пока ещё мало кто сознавал, что начинается гражданская война, а я, разумеется, держал язык за зубами, чтобы не вмешаться в историческую реальность.

Иногда меня так и «подмывало» поделиться с кем-нибудь (да хоть и с Наташей) своими сведениями о будущем. Представлял себе, как я отправляюсь в Москву, встречаюсь с товарищем Лениным, с остальным руководством СНК и РСДРП (б). Даже если всё руководство страны Советов дружно начнет меня слушать, делать попытки свести к минимуму издержки гражданской войны, что будет? Вот, честное слово – не знаю. Можно представить себе любую картину – от создания идеального и справедливого государства, в которое я верил, пока учился в школе, и до распада России на куски, где крошечные суверенные части соседствуют с колониями и полуколониями.

Посему я плюнул на попытки «прогрессорства» и решил плыть по течению, по возможности избегая резких подъёмов. Вот сижу себе в редакции и сижу. Но отсидеться в тине не получалось. Время от времени, учитывая моё «образование» (три класса учительской семинарии на фоне общей малограмотности было много!), меня пытались сделать каким-нибудь начальником – то начгубупрнаробраза, то директором учительского института – это, кстати, бывшая учительская семинария. И я хотя напрочь не помнил своих педагогов, но ведь они-то меня помнили! Будь я членом хоть какой-нибудь партии, деваться было бы некуда. А с беспартийного спрос иной. Так что пока удавалось отказываться от назначений.

Хуже было другое. В июне сменился главный редактор. Наталью Андреевну в срочном порядке отозвали в Москву на руководящую работу. Какую именно, она не знала, но при получении телеграммы села на поезд и уехала, даже не поставив меня в известность.

Сам я в этот день был в отъезде, сопровождая один из продотрядов, посланных по деревням Череповецкой губернии.

Вообще, основные продовольственные отряды исполнительный комитет губернии отправлял в Тамбовскую губернию – там и зерна побольше, и народ подобрее. В нашей губернии, находящейся в зоне рискованного земледелия, хлеба рождалось мало. В этих краях каждый крестьянин занимался каким-нибудь промыслом – кто добывал болотную руду и ковал гвозди, кто изготавливал лодки или тачал сапоги, а кто лепил свистульки и глиняные игрушки. И, конечно, в далеком двадцать первом веке историки станут с придыханием говорить о талантах северного крестьянина, но дело в том, что они этим занимались не от хорошей жизни, а для того чтобы прокормить себя и семью.

Но продотряды, отправленные на юг, ещё не вернулись, а хлеб нужен был прямо сейчас. И собственных горожан кормить надо, и обе столицы требовали свою долю. По расчетам отдела продовольствия, для нормального функционирования губернии требовалось иметь сто тысяч пудов зерна, а на сегодняшний день в наличие было лишь четыре. И хотя на дворе ещё июнь, у крестьянина должны были оставаться кое-какие запасы. А до уборки нового урожая рукой подать, проживут.

Раньше я представлял себе деятельность продотряда иначе. Примерно, как сбор дани во времена первых русских князей – в деревню въезжают вооруженные люди и начинают изымать все «излишки». Крестьяне таскают мешки с зерном, складывают их на телеги и угрюмо молчат, потому что под прицелом винтовок много не наговоришь. Ну, а если наглость «продармейцев» начинает переходить границы, народ берется за топоры, крошит в мелкую капусту горожан, а потом в деревню приходят чекисты с пулеметами и расстреливают всех мужиков подряд, не разбираясь, кто правый, кто виноватый.

На деле все оказалось чуточку сложнее. Мы ехали, имея при себе кое-какие товары для обмена – с десяток кос-литовок, штук пять топоров и наличные деньги. Сколько именно, я не знаю, потому что они были у командира – рыжего балагура Кузьмы Лепехина, рабочего судоремонтного завода. На двадцать человек имелось пять штук винтовок да с сотню патронов. У Лепехина на поясе висел ещё револьвер, но это больше для куража и как признак статусности.

Я отправился с продотрядом не просто так. Имел редакционное задание сделать материал о крестьянах, лояльно относящихся к Советской власти и исправно продающих зерно государству по «твёрдым» ценам.

Подозреваю, что деревня Макарино, куда мы направлялись, в двадцать первом веке уже стала частью города, но в восемнадцатом году нам пришлось переехать по деревянному мосту через реку Ягорбу, а потом часа полтора пылить по грунтовой дороге.

Зато – какая красота была, когда мы приехали. Дорога проходила через березовую рощу, в которой стоял двухэтажный дом. Судя по помпезности и колоннам, он когда-то был помещичьим, а теперь только грустно выставлял пустые глазницы. Ну, зато не сожжен, как в других местах, где крестьяне летом семнадцатого года вымещали вековую злость на помещичьих усадьбах. Надо бы сюда зайти. Как-то довелось переговорить с местным директором музея (кстати, отставным генералом!), который сетовал, что крестьяне растаскивают антикварную мебель, скульптуры и портреты, которые им на хрен не нужны, а вот в музее это было бы самое то!

Макарино располагалось пониже, при спуске к реке Шексне. Я не удержался, остановился, чтобы полюбоваться зрелищем. А ведь умели помещики выбирать места для усадеб!

– Ты чё, газетчик? – поинтересовался Кузьма, проходя мимо.

– Да вот, думаю, не осталось ли чего-нибудь интересного, – кивнул я на помещичий дом.

– А чё там остаться могло? – пожал плечами командир отряда. – Хочешь себе в комнату голую бабу поставить? Видел я такую в Браткове. Гладкая, но тяжеленная. Её во двор вынесли, там и оставили. Куда она годна?

Лепехин заржал, а глядя на него, принялись хохотать и остальные члены отряда.

Я не стал мешать парням веселиться, а спросил:

– Я схожу, гляну, если не возражаешь? В час обернусь, потом к вам приду, очерк писать стану.

– А чё возражать-то? Сходи да глянь. Только, если бабу найдешь, сам потащишь, у нас на подводах для нее места нет. А она, дура каменная, тяжелая.

– Ну, если баба красивая – то потащу, – кивнул я.

Отряд опять залился хохотом, а Кузьма наставительно сказал:

– Слышь, газетчик, ни одна баба не стоит того, чтобы её на себе таскали. Вот под собой разок-другой протащить – это можно!

Дальше народ начал давать советы, что с этой бабой можно делать, но я уже не слушал.

Я не рассчитывал отыскать что-нибудь в заброшенном доме. Всё, что можно было приспособить в крестьянском хозяйстве, растащено по домам, а что нельзя – привезено в Череповец и продано. Не зря же на местном базаре торгуют драгоценным фарфором, прося за чашку с блюдцем работы Гарднера по сто рублей (дорого, но вещь нужная в хозяйстве), а вот мейсенские фигурки Арлекинов и Пьеро идут за бесценок – по два, да по три рубля старыми деньгами. Видел я как-то тетку, продававшую картину кого-то из «малых» голландцев за пятьдесят рублей, но так и не продала. Будь у меня лишние деньги, только и делал бы, что ходил по толкучкам и рынкам, скупая всё подряд… вот только куда это потом девать? Вот касательно книг – грешен. Потихонечку покупаю всё, до чего можно дотянуться. Не так давно купил за пятьдесят копеек серебром (царский полтинник откуда-то взялся!) целый пуд книг. Можно было и поторговаться, сбить цену, но я не стал. Правда, половина книг оказалась опусами княгини Чарской и Крестовского, зато вторая – полное собрание сочинений Василия Осиповича Ключевского. Часть книг удалось пристроить дома, в сарайчике (в жилом помещении места уже нет!), а часть отдал в библиотеку редакции.

От особняка осталась только коробка. Хозяйственный народ выломал всё, что могло выломаться, включая оконные рамы и двери. Судя по следам на витой лестнице, ведущей с первого этажа на второй, перила были металлическими, но их тоже выдрали с корнем.

В большом зале сиротливо стоял огромный черный рояль. На удивление, он был целехонький. Ну разве что на крышке «отметилась» какая-то птица.

Зато на втором этаже я обнаружил библиотеку, занимавшую целую комнату. Удивительно, что книги не вытрясли из шкафов, не скинули в кучу и не растащили на повседневные нужды. Кое-где на книжных полках зияли провалы, подобно сломанным зубам во рту, но это не страшно.

Пожалуй, о своей находке следует сообщить директору музея, а ещё лучше – самому Тимохину, чтобы он распорядился взять пару подвод, грузчиков, да перевести всё это добро в музей.

Опа! Я расслышал тихий звук шагов. Кто это у нас? Подойдя к развороченному окну, осторожно выглянул наружу.

Мимо дома целенаправленно шел человек самого крестьянского вида – в картузе, в долгополом халате, запахнутом на левую сторону, подпоясанный кушаком. Как он называется-то? Не то зипун, не то армяк. Ну, как-то так. Я думал, что такая одежда была давным-давно, но здесь её носило половина крестьян. Впрочем, армяк – это не самое главное. У мужика на плече висела винтовка, очень похожая на «берданку».

Существует в литературе некий штамп – «дед с берданкой», синоним не очень-то надежного сторожа, На самом-то деле «берданка», хотя и уступает «мосинке», но оружие довольно грозное.

На всякий случай я присел, чтобы не выдать своего присутствия. Получить пулю не хотелось. Осторожно переместившись к другому окну, я едва не присвистнул – сквозь березовую рощу шёл ещё один человек, на сей раз в солдатской шинели и, несмотря на июнь, в папахе. И этот тоже нёс на плече «винтарь». Марку было не рассмотреть, но подозреваю, что у солдата была как раз винтовка системы Мосина. По мнению некоторых специалистов – «мосинка» среди винтовок как АК среди автоматического оружия. Не знаю, возможно, и так. После Первой мировой войны (здесь её именуют и империалистической, и германской) в каждой деревне было столько оружия, что можно в каждой волости сформировать если не батальон, то роту, а по всему уезду легко создать целый полк.

Вопрос – зачем вдруг крестьяне с оружием в руках выдвинулись из деревни, очевиден. Подкараулят наш продотряд, «замочат» всех до единого, а всё, что Кузьма и его товарищи купили и обменяли, вернут себе.

И ведь неглупо придумано! Если бы мужики перебили «продармейцев» в своей деревне, то и ответная кара последовала бы именно по ней. А так – знать ничего не знаем, ведать не ведаем.

Продотряд был в деревне, вот бумажки подписанные, что всё сдали по «твердым ценам». И ништо, что пуд ржи стоит не двадцать рублей, что вы нам даете, а сто двадцать, но мы же всё понимаем! Деревень вокруг много, ишшыте, дорогие товарищи, должны душегубцы где-то неподалеку быть.

Тут всё ясно. Другой вопрос – а что мне теперь делать? Отсидеться и переждать, пока парней перебьют, этот вариант я даже не рассматривал. Коли я прибыл сюда с продотрядовцами, то вместе с ними должен вернуться. Ладно, будем плясать от печки.

Подождав с полчаса, чтобы не натолкнуться ещё на каких-нибудь бандитов (ладно-ладно, крестьян с оружием!), я пошёл в деревню.

Довольный Кузьма уже похаживал, хозяйским взглядом оценивая зашпиленные плотным холстом телеги.

– Ну, и где ты шлялся? Не иначе нашел-таки себе бабу, да прямо там её и ублажал. Гы-гы-гы!

Услышав мой рассказ, Кузьма раздумчиво почесал недельную щетину и нерешительно спросил:

– Слышь, газетчик, а может, они по делам пошли, а ты здесь панику разводишь, а?

– Моё дело тебе информацию передать, а тебе решать, – невозмутимо парировал я. – Я, так сказать, разведка, ноги, а ты мозг. Скажешь, что мужики по делам пошли – и плевать, что с винтовками, значит, мы будем считать, что они по делам пошли. Но если нас из-за твоего решения ухайдакают – твоя вина.

– Да ладно тебе, я тоже, к твоему сведению, не пальцем деланный. Видел, что мужики куда-то подевались, но значения не придал. Деревня-то прогрессивная, всегда всё в порядке было. Слышь, газетчик, ты мне вот что скажи…

Кузьма слегка посопел, а потом отвел меня в сторону, чтобы не слышали остальные бойцы, уже начинавшие проявлять беспокойство.

– Слышь, газетчик, ты же на фронте был, да? Вот ты бы как на моём месте поступил?

Я поначалу хотел поставить парня на место, чтобы перестал обращаться ко мне «газетчик», но решил, что оно ничем не хуже других. Плюнув на самолюбие, принялся излагать:

– Самое лучшее – подождать до завтра. Уже смеркается, до города нам часа два… нет, гружеными, так все три пилить. А здесь мы где-нибудь засядем, займем круговую оборону. Пять винтовок – не так уж и плохо. Сама усадьба – идеальное место, плохо, что оружия и людей у нас мало, рук для обороны не хватит. Можно какой-нибудь дом занять, чтобы два входа-выхода было, или сарай. А ещё лучше прямо здесь – телеги вокруг поставим, лошадей в центр. Отобьемся. Но думаю, что на нас и нападать никто не станет. Увидят, что мы готовы, не посмеют. А в городе хватятся, подмогу пришлют. Павловцев уже своих парней на коней посадил, мигом примчатся.

– Не, не годится, – покачал головой Кузьма. – В двенадцать ночи поезд на Москву отходит, мы вагон должны прицепить с зерном. У меня здесь пятьсот пудов, если не тыща. Аккурат на четверть вагона будет. До утра просидим, поезд уйдет, получится, что я Тимохина подведу и всю партячейку.

Если честно, то я ждал примерно такого ответа.

– Что же, тогда придется сбивать засаду.

– Это как? – вытаращился Кузьма.

– Ты командование мне готов сдать? – поинтересовался я.

– Да забирай! – искренне ответил командир продотряда, вытаскивая из кобуры наган и передавая его мне. – Мне хлеб в город доставить надо, а командование – так и хрен с ним.

Каюсь, свой браунинг я держал в кармане, но отчего-то наган казался надежнее.

– Тогда, слушай мою команду. Я беру с собой тех, у кого оружие. Мы сейчас небольшой крюк дадим, тем, кто нас ждет, в спину ударим. А ты, когда выстрелы услышишь, потихонечку вперед трогай. Только, если на тебя будут мужики бежать, не останавливай их, пусть бегут. Понял?

Кузьма кивнул, а я, взяв пятерых бойцов, пошёл сбивать засаду. Пока шел, думал о том, что у нас с Кузьмой был ещё один вариант – взять из деревни баб, детишек и стариков и пустить их вперед, прямо на тех, кто сидит в засаде. В своих бы они стрелять не стали. Вот только до такого мы ещё не дошли, да и никогда не дойдем.

Первые комсомольцы Череповецкой губернии

Отряд возвращался без потерь. Правда, один из парней, подвернувший ногу, сидел на телеге, а физиономию Кузьмы украшала подозрительная краснота, грозившая перерасти в приличный фингал. Ну, что поделать, без жертв не бывает. И шли не просто так, а с боевой песней. Каюсь, этой песни продотрядовцев научил я. Но я решил, что если «пущу в массы» песню, которая в самое ближайшее время станет чрезвычайно популярной по обе стороны фронта, то большой беды не будет. Особенно быстро запомнился припев, который мы даже не пели, а орали в два десятка молодых и ещё не сорванных глоток.

Всё хорошо, что хорошо кончается. Мой маленький отряд, имевший на вооружении пять винтовок и один револьвер системы «наган» (про браунинг я опять забыл!), вышел из деревни. Хорошо, что парни не задавали вопросов, приняв во внимание, что ими командует хотя и ровесник, но фронтовик. А фронтовиков, как я понял, рабочие, не нюхавшие пороха, уважали. У меня не было какого-то сложного плана. Всё просто. Когда мы ехали в Макарино, я не только любовался природой да разглядывал березовую рощу, но само собой на автомате присматривался – а где могла быть засада? Тут уж, простите, прежнее место службы заставляет полагать, что все вокруг готовы преподнести тебе пакость, а тебе следует улыбаться, но выйти из любой передряги живым и здоровым.

Кругом поля, так что местечек, пригодных для засады, было немного. Не больше двух. Первое – верстах в пяти от Череповца, но там, как я полагал, засады не будет. Всё-таки и идти далеко, да и звуки выстрелов донесутся до города, а там смекнут что к чему и пришлют помощь. Второе местечко было верстах в трёх от Макарина. С одной стороны болотце, а с другой – небольшая возвышенность, а в ней ещё и седловинка. Если туда поставить пулемёт – идеально! Ну, а сверху нас станут обстреливать из винтовок. Впрочем, я надеялся, что пулемёта не будет. Тащить с фронта «Максим» или какую-нибудь дуру вроде «Льюиса» – тяжеловато. Хотя бывали, говорят, и такие случаи.

Бежать сможем только вперед, а далеко ли убежим? Ну, можно, разумеется, впасть в окончательный маразм и предположить, что дальше будет сидеть ещё пара-тройка мужиков с винтовками, чтобы отстреливать удирающих, но это вряд ли. В Макарине, навскидку, двадцать домов. Стало быть, стволов десять, не больше.

Возможное место засады мы обогнули по широкой дуге, стараясь идти кустами, росшими по краям полей. (Хотя, может, это одно поле, только состоявшее из отдельных кусков). Идти тяжеловато, но ничего, потерпим, да и поля уже проросли, и видимость на них хорошая.

Наверное, я сделал крюк чуть больше, чем нужно, но тут уж лучше малость «переборщить». Хотя чего уж там умничать – я не такой уж великий следопыт, чтобы выйти именно в ту точку, в какую нужно, но перед бойцами следует делать вид, что так и надо.

– О, вон они! – громким шепотом сообщил один из «продотрядовцев».

Мне бы такое зрение! Парень рассмотрел засаду с расстояния не меньше, чем с версту. А я, хотя и не жаловался на зрение (спасибо институту Федорова «там» и молодому телу «здесь»), пока ничего не видел.

Подняв руку, я остановил свой маленький отряд.

– Парни, а вы стрелять-то умеете? – поинтересовался я.

Такие вопросы стоило задавать раньше, но лучше поздно, чем никогда. А парни, похоже, обиделись.

– Да мы два месяца на стрельбище были!

– Каждый по сотне патронов извел!

«Эх, нам бы на фронте, да по сто патронов на ствол», – подумал я с грустью, а потом спохватился. О чем это я? Какой фронт? Или из какой-то щели вылез «хозяин тела»? И почему он, зараза такая, молчал, когда был мне нужен? Почему не подсказывал? Ну, хотя бы тогда, когда мне было нужно знакомиться с коллегами, узнавать на улице бывших учителей. Прислушался к самому себе. Нет, тишина. Получается, я так начал входить в роль, что начал думать, как настоящий Вовка Аксенов? Или у меня «крыша съехала»?

А, наплевать! Терять мне нечего, а крыша сама разберется – съезжать или оставаться на месте. Махнув рукой, я подал команду, которую слышал в старых фильмах.

– Цепью! Разойтись! Подходим ближе! Без команды не стрелять!

Мосинская винтовка, говорят, бьет на дистанции едва ли на километр. Ну, может, и меньше, сейчас выяснять поздно. Но для уверенности я подвел бойцов поближе, втайне надеясь, что никто из людей, нас караулящих, не обернется. (Эх, надо бы по-пластунски, но я об этом подумал, когда мы прошагали уже метров двести, если не триста). Кажется, теперь можно.

– Батальон! Целься! Огонь!

Не уверен, что команды я подавал правильно, но главное, что я отдавал их громко. Пять винтовок выстрелили одновременно, но я пока не видел – попал кто-то или нет. Сам вообще пока не стрелял. Из «нагана» с такой дистанции палят лишь в фильмах, а что до меня, так и из родного ПСС дальше чем с пятнадцати метров стрелять бы не рискнул. Ну, если в тире, так можно и с двадцати. Но в тире.

В азарте первого боя парни выстрелили ещё по разу, а потом я опять заорал:

– Батальон! В атаку! Ура!

Мы бежали, радостно орали «Ура», ещё что-то, уже не совсем цензурное. Кажется, в нас тоже стреляли, но когда мы добежали, то обнаружили лишь одного убитого, одетого в крестьянскую рубаху, да ещё одного раненого, зажимавшего рукой грудь.

В горячке боя парни хотели преследовать врага, но одна из задач командира – останавливать подчиненных, если это не нужно для дела. Сейчас мы свое дело сделали. Засаду сбили, и, судя по всему, уцелевшие бегут без оглядки. Главное, чтобы они не побежали на обоз.

Раненный дядька в солдатской шинели (уж не тот ли, кого я увидел из окна?) умер, когда мы начали собирать брошенное оружие. Увы, всего две винтовки да пара обойм.

Глядя на умершего фронтовика, я не думал, как нелепо погиб этот человек. Судя по возрасту – мог бы воевать с четырнадцатого года, с начала Первой мировой. Об этом пришли мысли позже, уже по возвращению. А сейчас я думал (наверное, это плохо?), что нам не придется возиться с раненым, везти его в Череповец, сдавать в ЧК. Оставим всех убитых здесь. Вернутся местные, сами похоронят. По уму – следовало бы взять трупы с собой, установить личности убитых, а потом наведаться в деревню Макарино, чтобы навести там революционную справедливость. Впрочем, у нас есть командир, пусть думает. Решит Кузьма взять тела с собой – помогу грузить. А нет – подсказывать не стану.

Мои бойцы тем временем, не заморачивались сложностями бытия, совершенно спокойно выворачивали карманы убитых. Интересного ничего не нашли. Ни денег, ни документов. У солдата отыскался кисет, вот его присвоили с чистой совестью. Что ж, это даже не мародёрство, а законная добыча. Это только граф де Ля Фер брезговал брать трофеи на поле боя. А бойцы покамест ни сапоги с трупов не снимают, ни одежду. Завершив дело, парни подошли ко мне.

– Ну, командир, как это ты удумал? – сказал с восхищением щербатый боец, лет шестнадцати, если не младше. – Батальон!

Парни покатились с хохоту, а я скромно промолчал, что на самом-то деле читал о подобных вещах в художественной литературе, а сейчас применил находку, хотя и не был уверен, что сработает. А вот, поди же ты, прокатило!

– Да, командир, а чего ты там орал? Че-то там такое – «За родину?»

– Ну, это я по привычке, – отбрехался я, подумав, что мог бы и проорать: «За Родину! За Сталина!». – Мы так в атаку ходили. Правда, – вздохнул я, вспомнив рассказы дяди Володи, – иной раз и с другими словами шли!

Народ ещё немного похохотал, а спустя минут десять подкатил и обоз. Кузьма, довольный, как сто копеек, первым дело протянул руку за своим «наганом», из которого я так ни разу и не выстрелил. Беспрекословно вернув оружие владельцу, я спросил:

– Вам навстречу никто не попался?

– А, – отмахнулся Кузьма. – Бежал тут один, с винтарем, мы уж струхнули – не случилось бы чё, а он нас увидал, в сторону сиганул, словно заяц.

– А сколько тут всего было-то? – спросил я, глянув на того, глазастого.

– Ну, человек десять, а может, и восемь, – смущенно отозвался тот. – Я ж их считать не стал. А что, надо было?

– С убитыми что будем делать? – спросил я у командира.

– Так что нам с ними делать? – удивился тот. – Мы что, их хоронить подряжались? Пусть где лежат, там и лежат. Вон, из деревни придут, на погост снесут.

Я только пожал плечами. Раз командир сказал, значит, так и будет.

Мы двигались к городу, на всякий случай посматривая по сторонам. Но дальше были только поля и поля, места чистые, откуда к нам незаметно не подобраться. Пока шли, Кузьма всё вздыхал.

– Ты чего стонешь, отец-командир? – с усмешкой поинтересовался я.

– Я думаю – чего это на мужиков-то нашло? Ведь раньше такие спокойные были.

– Раньше, это когда? – заинтересовался я.

– Ну, когда это было, – отчего-то засмущался командир. – С неделю назад.

– То есть неделю назад вы уже здесь были? – решил уточнить я.

– Ну да. Нам так-то было велено в Вичелово ехать, а я туда дорогу не знаю. Да и думаю – мужики тут спокойные, в прошлый раз мы у них тоже под тышшу пудов взяли.

– Так-так-так, – задумчиво произнес я. Посмотрев на командира, остановил его.

– Ты чего? – не понял наш горе-начальник.

– Давай-ка, Кузенька, мы с тобой кое о чём покалякаем, – ласково предложил я, одной рукой ухватывая парня за ремень, а второй расстегивая его кобуру. Успокаивая командира, тихонько сказал: – А пушка тебе не нужна.

Я вытащил «наган» из кобуры, кинул его в проходившую телегу. Подождав, пока весь обоз проедет, ухватил Кузьму за шиворот (он слегка трепыхался, «чевокал», но перестал), убедился, что подчиненные ничего не увидят, а потом от всей души врезал горе-командиру по физиономии.

Кузьма был парень не маленький, но я вложил в удар силу «этого» человека, а умение – «того». Парень отлетел в сторону, упал на землю, но сознание не потерял.

Протягивая ему руку, спросил:

– Понял, за что?

Кузьма, покряхтев немного, протянутую руку взял. Встав на ноги, попытался сквитаться со мной, но так как я был готов к его выходке, то он улетел в кусты ещё раз. На сей раз я уже рывком поднял парня с земли, а потом засветил ему в третий раз.

– Так ты понял, за что я тебя бью? Или добавить?

Видимо, после третьего удара Кузьма начал умнеть.

– Да понял я… Я ведь чего думал – мужики тут смирные, хлеб возьмем, да на поезд, нам же ещё грузить, а потом чтобы парней на ночь домой отпустить. А до Вичелова чесать – до ночи провозимся. Думал, что в Макарино мы теперь до следующего года не поедем, слабину мужикам дадим.

– Ладно, пойдем, – вздохнул я.

Мы догнали обоз. Парни, хотя они всё прекрасно поняли, не стали доставать своего командира глупыми шутками. Скорее всего, они тоже были в курсе, что продотряд едет не в ту деревню, в которую ему было предписано, а в ту, где они уже изымали «излишки».

– Слышь, газетчик, – начал было Кузьма, но я его перебил:

– Что ты хотел сказать, судоремонтник?

– Чего это – судоремонтник? – обиделся Кузьма. – Я, между прочем, токарь. Мне ещё стажа пару лет, так я на шестой разряд могу сдавать.

– А я, к твоему сведению, корреспондент. А газетчик – это мальчишка, который газеты продает. (Может и не только, но мне слово «газетчик» не нравилось!)

– Да? – удивился Кузьма. – А чего же ты сразу-то не сказал? Ну, ладно, если не нравится, буду тебя по имени звать. А тебя как зовут-то?

Я слегка удивился, что находятся люди, которые меня не знают, но выпендриваться не стал.

– Владимир, – протянул я руку.

– Ишь ты, как товарища Ленина! – уважительно сказал Кузьма, пожимая мою руку.

Вот те на! А я-то, по своему врожденному цинизму, полагал, что культ товарища Ленина был создан после его смерти. Получается, что нет.

– Извини, что я тебя так.

– Да ладно, – смущенно сказал Кузьма. – Сейчас вот думаю – дурак я дурак!

– Ты помнишь, за что древляне князя Игоря убили?

– Какого князя?

Я вкратце пересказал командиру летописный рассказ о древлянах, о сборе дани и о том, что данники в первый раз спокойно отнесшиеся к поборам, во второй раз просто убили зарвавшегося князя. И о княгине Ольге, учредившей нормы сбора дани и специальные пункты приема.

– Вот это правильно, – похвалил Кузьма княгиню, проявившую государственную мудрость. – Подати нужно брать по справедливости. Только вот сейчас справедливости никто не сыщет.

– Философ, – хмыкнул я. – Ты понимаешь, что ты обязан доложить о ситуации?

– Понимаю, – вздохнул Кузьма. – Холку-то мне намылят.

– Ладно, не переживай так сильно, – утешил я парня. – Главное, что все живы и здоровы, хлеб доставили.

Похоже, Кузьма слегка воспрянул духом.

– А чего мы идём, словно с похорон? – поинтересовался я. – Может, песню споём? Вот эту знаете?

Выяснилось, что песню эту ещё никто не знал. Ну, тут я рад стараться. И голос у меня не особо противный.

Плакат

Можно я не стану рассказывать, что почувствовал, когда узнал, что Наталья Андреевна уехала, не предупредив и не оставив записки? Можно? Спасибо. Скажу лишь, что головой о стенку не бился, за пистолетом, лежавшем в сундучке, не лез, но было очень погано.

Если брать ситуацию в целом, то было хреново. Недавно губисполком снизил прожиточный минимум с девятисот рублей в неделю до шестисот. Но это не из-за хорошей жизни, а из-за нехватки денег в кассе. И ещё уменьшили норму выдачи хлеба, исходя из тридцати фунтов зерна на человека в месяц.

Немного скрашивало ситуацию появление нового редактора. Не знаю, кто такой умный, что посылает дураков работать в провинциальные газеты, но подозреваю, что шишка крупная. А иначе, он не явился бы с запиской от самой Стасовой.

Уже с самого начала стало понятно, что новый руководитель решил объявить войну редакции. Зачем ему это понадобилось, неясно, но, как говорят в моем далёком прошлом, «Флаг ему в руки, барабан на шею!». Может, таким образом хотел проявить себя в глазах начальства и сделать карьеру, не понимая, что специфика журналистики такова, что подчиненные в любое время могут устроить своему начальнику какую-нибудь подлянку, а виноватым останется он. Как ты не вычитывай текст, как не изымай «крамолу», что могут допустить корреспонденты, редактор – живой человек. И ответственность за весь опубликованный материал несёт исключительно он. А ежели найдется читатель, недовольный, например, фельетоном, в котором «прошлись» по его особе, то разбираться недовольный придёт именно с редактором, а не с нами, спрятавшимися за псевдонимами «Заноза», «Прохожий», «Посторонний» и так далее.

Звали редактора Михаилом Ивановичем Виноградовым. В прошлом он закончил целых три курса университета (какого именно, я так и не выяснил), изучал не то юриспруденцию, не то математику, но мнил себя настоящей звездой на фоне нашего ужасающего невежества. А ещё он был чем-то похож на товарища Свердлова, или на меньшевиков, как их любили изображать в старых фильмах – бородка клинышком, холеные усы и позолоченное пенсне, постоянно спадавшее с переносицы. Интересно, почему люди носят пенсне, если очки гораздо удобнее? Волосы, правда, имел не чёрные, а светлые, уже начинающие редеть. И с кожаной курткой, наверное, не расставался даже во сне.

А начал он с того, что сообщил – он старый политкаторжанин, исключенный из университета за принадлежность к РСДРП и пробывший в ссылке в Вятской губернии целых три года!

Далее товарищ Виноградов потребовал от сотрудников редакции обращаться к нему не по имени и отчеству, а не иначе, как «товарищ главный редактор». Когда я вежливо поинтересовался – с каких рыжиков его нужно именовать «главный», если такой должности у нас нет, он засопел и заявил, что ему виднее – главный он или не главный. Я же предложил ему не мелочиться, а сразу именоваться «товарищем председателем губисполкома». Обидевшись, Михаил Иванович принялся придираться к моим текстам, стараясь отыскать в них ошибку. Скажу честно – ошибок у меня хватало. Во-первых, я не в ладах со знаками пунктуации, особенно с запятыми. Постоянно кажется, что запятыми я должен выделять смысловые фрагменты, но сие, увы, часто не совпадает с нормами русского языка. И фраза о том, что Шолохов вообще не ставил запятых, в тысяча девятьсот восемнадцатом году не прокатит. Во-вторых, у меня была большая беда с орфографией. Если с твердым знаком на конце предложений я разобрался, то выбирать между «и» и «i» было сложнее, равно как между «е» и «Ѣ». Наверное, я мог бы усвоить, когда ставить ту или иную букву, только не видел смысла. Всё равно скоро введут новую орфографии, зачем мучиться?

Надо сказать, что по первому пункту претензий ко мне не было. Подозреваю, что Михаил Иванович и сам был не в дружбе с русским языком. Зато по второй позиции мне доставалось по полной программе. Ну ещё бы! Если вместо выражения «горѢ воздел он руки свои» я написал «в горе воздел он руки свои», не видя большой разницы в том, что воздеть руки «горѢ» означало поднять верхние конечности вверх, а поднять «в горе» получается не очень понятно, хотя, кажется, должно означать переживания человека. Теперь, спустя какое-то время после этого события, должен заметить, что я мог бы написать свою корреспонденцию гораздо проще. Речь в ней шла о выборах в Абакановский волостной Совет, когда некоторые крестьяне голосовали двумя руками сразу. Почему бы мне было не написать проще? А вот, поди же ты, захотелось малость повыделываться! Тем более что голосовали они за представителей партии большевиков, выдвинутых делегатами волсовета в количестве двух человек.

Когда довольный редактор прибежал в наш общий кабинет, потрясая моим очерком, я совершенно спокойно ему объяснил, что задача редактора не выискивать «блох» в тексте, так как для этого есть корректор, а вести общую политику, согласованную с линией партии и правительства. И вообще, если товарищ редактор хочет указать своим подчиненным на ошибки, то он для начала должен подать пример, написав убойный материал. Подозреваю, что слово «убойный материал» ещё не использовалось в журналистике, но редактор фыркнул и сообщил, что если это вызов – то он готов его принять и утереть нос малограмотным недоучкам!

Эх, лучше бы он этого не говорил! Дима Панин сразу же заявил, что товарищ Лавров, один из основоположников русского народничества, считал, что интеллигенция должна всю жизнь испытывать чувство вины перед трудовым крестьянством и рабочим классом, потому что оная интеллигенция выучилась на нашем горбу! Но вообще, если товарищ редактор действительно хочет сделать качественный и нужный репортаж, то ему следует сходить к добровольцам, уезжающим завтра на фронт. У нас отчего-то до сих пор не дошли руки. Вот заметки с митингов – да, делаем, а чтобы пообщаться «живьем», поговорить с молодыми парнями, отправлявшимися защищать своей грудью страну Советов, до сих пор не сподобились.

Наживка была заброшена! Товарищ Виноградов, как резвый конь, закусил удила и помчался в помещение бывшего земства, временно приспособленное под перевалочный пункт для солдат Красной Армии.

Вернулся наш редактор довольно скоро. И выглядел он, скажем так, непрезентабельно. Одно стёклышко пенсне было разбито, рукав у куртки оторван. Михаил Иванович прикладывал к разбитому носу не очень чистый носовой платок, довольно быстро становившийся ещё грязнее.

Хотя редактор был и дурак, но даже у него хватило ума сообразить, что подчинённые его элементарно подставили. Ну, ещё бы. Идти за материалом к добровольцам, каждый из которых, как правило, прихватывал с собой «пузырёк» (он был равен примерно 0,7 литра) самогонки и теперь торопился его выпить – себе дороже! Тем более зачем вообще к ним ходить? Я могу прекрасно составить «разговор» с таким добровольцем, сидя в редакции. Более того – «разговор» заиграет такими красками, обрастет такими деталями, о которых крестьянский парень и не ведает!

Редактор умылся, привел себя в порядок и ушел отдыхать. Мы этому не слишком опечалились, потому что без него работать было спокойнее, да и Дима Панин прекрасно справлялся и с редакторскими обязанностями, и с обязанностями ответственного секретаря, которого у нас не было. Я, к стыду своему, даже и не знал, что в прежние времена, чтобы сделать макет газеты, каждую статью вымеряли с помощью линейки, а потом «доводили до ума» портновскими ножницами. Или у Димки других ножниц не оказалось? Вот бы кого назначить редактором!

Утром явился наш начальник. Куртка была зашита (а ведь чтобы оторвать рукав кожаной куртки, нужно было постараться!), вместо пенсне были очки в роговой оправе. Ну, ещё бы! Где он в нашем городе, пусть и губернском, так быстро заменит стекло? Да и заменит ли вообще?

Редактор был хмур. На меня и на Диму он смотрел как голодный волк на толстенькую овцу, пасущуюся рядом с парой волкодавов.

Теперь он решил утвердиться на более миролюбивом человеке и решил «наехать» на милейшего отца Павла, трудившегося над статьей, посвященной народным суевериям. Павел Николаевич разъяснял трудовому народу, что не стоит бояться числа «тринадцать», потому что это плод поповских суеверий. В качестве примера он привел олимпийских богов, составлявших дюжину, и тринадцатую – богиню раздора Эриду, подкинувшую на пиру знаменитое яблоко раздора. Я, по правде говоря, не понял, какое отношение имеют мифы Древней Греции к «поповскому суеверию», но предложил добавить к списку ещё и скандинавских богов, которые вместе с Локи (тем ещё проходимцем и хулиганом!) составляют чертову дюжину.

Прервав нас на самом интересном месте, редактор неожиданно заявил, что в редакции имеется переизбыток «поповского сословия», намекая на нашего расстригу.

Заслышав что-то о духовном сословии, Боря Розов (он мне как-то признался, что и сам происходит из поповского сословия, только вместо духовной семинарии закончил реальное училище, а на войну не пошёл из-за плоскостопия) немедленно встрепенулся и сообщил, что фамилия Виноградов, скорее всего, тоже указывает на принадлежность к духовному сословию, потому что в России виноград отродясь не рос, а вот «небесный виноград» встречается в Библии, да и не один раз!

Я тоже не удержался, чтобы не внести свои «семь копеек», сообщив, что в учительской семинарии Закон Божий вёл батюшка, очень похожий на нашего редактора, а вообще, мерить человека с точки зрения социального происхождения – это не по-большевистски и это попахивает скрытым оппортунизмом и ревизионизмом в духе бывшего товарища Каутского.

Каюсь, о Карле Каутском я только слышал, да и то в те далекие годы, когда в вузах существовал такой предмет, как История КПСС, по которому у меня была твердая «четверка», хотя почти все однокурсники получили «три». Услышав о ревизионизме, редактор вскипел и заявил, что в редакции не место не только бывшим священникам, но и некоторым контуженым солдатам.

Не знаю, откуда он узнал о моей контузии, но я вскипел. Поначалу хотел выкинуть редактора в окно или спустить его с лестницы, но сумел сдержаться и лишь назвал его «тыловой крысой», отсиживавшейся в ссылке, вместо того чтобы агитировать солдат на фронте, и что таких мы топили в сортире в октябре семнадцатого.

Всё закончилось тем, что наш редактор убежал. Возможно, жаловаться. Ну, посмотрим.

Череповец. Воскресенский проспект

Похоже, жалоба товарищи редактора на трудовой коллектив вверенной ему газеты последствий не имела. Кому мог наябедничать Михаил Иванович? Только самому Тимохину, потому что «Извѣстія Череповецкаго Совѣта» – печатный орган исполнительного комитета и Иван Васильевич у нас самый главный. Но наш советский губернатор редакцию знает гораздо лучше, чем недоучившийся студент. Не знаю, но, как мне кажется, редактор сам был не рад, что пошёл к председателю, потому что с тех пор он вообще не лез в газетные дела, а лишь проводил ежедневные оперативки, внимательно слушал наши предложения и кивал, а потом читал материалы и подписывал номер в печать.

Нас такой расклад вполне устраивал – выпускать газету мы могли сами, без редактора. А наш Михаил Иванович, неожиданно для нас, вдруг нашел себя в качестве великолепного снабженца. Для начала он поменял в редакции мебель, заменив столы, изъеденные жучками на более крепкие, а расшатанные табуреты – на венские стулья. Но самое главное – он сумел раздобыть целый вагон бумаги! Разумеется, пришлось делиться с вышестоящими инстанциями, но газета могла выходить регулярно. По подсчетам товарища Виноградова, «Извѣстіям Череповецкаго Совѣта» запаса должно было хватить на полгода.

Мы не знали, где наш редактор раздобыл такое богатство (не мебель, её-то он получил на распределительном складе), а бумагу. Да за такой подвиг мы были готовы простить Михаилу Ивановичу все его дурости, что он причинил нам в первые дни своего пребывания и называть его «самым главным редактором».

Работа шла, а сегодня я был занят тем, что готовил к печати телеграмму, поступившую в Череповец. Её нам только что доставили из исполкома и приказали срочно дать в печать. Собственно говоря, моя подготовка сводилась к тому, что я разрезал телеграфную ленту на кусочки, а потом приклеивал её на лист бумаги. Получилось красиво!

Телеграмма предсовнаркома тов. Ленина въ Череповецъ

Англійскій десантъ не можетъ разсматриваться иначе, какъ актъ враждебный противъ Республики. Его прямая цѣль – пойти на соединеніе съ с чехословаками и, въ случаѣ удачи, съ японцами, чтобы низвергнуть рабочее-крестьянскую власть и установить диктатуру буржуазіи. Всякое содѣйствіе, прямое или косвенное, вторгавшимся насильникамъ должно разсматриваться какъ государственная измѣна, и караться по законамъ военнаго времени. Обо всѣхъ принятыхъ мѣрахъ, равно какъ и обо ходѣ событій точно и правильно доносить.

Предсѣдатель Совнаркома Ленинъ[3]

Подозреваю, что подобные телеграммы были отправлены и в другие города, но у читателя нашей газеты должно создастся впечатление, что Владимир Ильич пишет не просто в губернский центр, а лично каждому из них! Правда, не очень понятно, почему телеграмма пришла в июле, если интервенты высадились в Мурманске ещё в марте?

«Вот так и создается культ личности!» – с толикой грусти подумал я, но потом отогнал грусть в сторону. Недавно начали создаваться комитеты бедноты, так комбед Нелазской волости избрал товарища Ленина своим почетным членом. Чисто формально – Владимира Ильича нельзя туда избирать, так как в инструкции по созданию комитетов бедноты четко сказано, что туда должны быть избраны только беднейшие крестьяне в составе «председателя, товарища председателя и секретаря». Но, что я точно знаю, что никто комбедовцам такого поручения не давал и «сверху» не навязывали. Просто в состав комитета попали крестьяне-фронтовики, оценившие и «Декрет о земле» и «Декрет о мире», что бы об этом не говорили через сто лет.

И вообще, сколько можно рефлексировать? В конце концов, я журналист губернской газеты, которая мне платит деньги. Стало быть у меня нет морального права выпендриваться, а нужно отрабатывать свое жалованье и паёк (на деньги уже мало что можно купить, а паёк снова урезали – нам, совслужащим, вместо одного фунта хлеба в день начали выдавать полфунта и по паре твердокаменных селёдок).

Отдав секретарше исторический документ, вернулся на своё рабочее место. Сегодня наш общий кабинет пустовал, потому что коллеги уже сдали свои материалы и разошлись – кто домой, а кто на выполнение редакционного задания.

Мне нравилось оставаться одному в редакции. Можно было открыть окно, как следует проветрить кабинет от едкого махорочного дыма и в кои-то веки посидеть на относительно свежем воздухе. Странное дело. В том, своём, мире я когда-то курил, а когда бросил, то терпеть не мог табачного дыма, а здесь некурящий относился к нему почти равнодушно. Другое дело, что когда курят все, включая Павла Николаевича, не расстающегося с трубкой, в редакции бывает накурено так мощно, что не только топор, а бронепоезд можно вешать.

У меня на сегодня тоже было ещё одно важное дело. После обеда в народном суде должно было рассматриваться дело товарища Андрея Башмакова.

Андрей Афанасьевич снова «отличился». Неделю назад наш губвоенком лично отправился создавать комитет бедноты в свою родную Уломскую волость, а когда его дядя Фома принялся возражать против кандидатуры председателя комбеда – мол, племянничек решил пропихнуть в руководство своего собутыльника, то изобиженный губвоенком просто… застрелил дядю.

Следует отдать должное Андрею Афанасьевичу. Он не подался в бега, а явился с повинной к начальнику губчека, да ещё и привёз на подводе тело дяди. Вот уж труп-то на фига притащил? Сейчас Башмаков сидит под домашним арестом, ждёт вызова в суд. Правда, к дверям квартиры, где обитает неугомонный военком, приставлен красногвардеец с винтовкой, но это всё-таки не домзак. Попади Андрей Афанасьевич в камеру, там могут его очень неласково встретить.

Вот такая вот интересная ситуация. По мне – так Андрей сводил какие-то старые счёты с родным дядькой. Может, обижал Фома Башмаков племянника или заставлял работать? Надо полагать, что народный суд примет справедливое решение, связанное с лишением свободы (тьфу ты, я уже начал думать штампами, как и положено советскому журналисту!).

Однако сходить на суд и сделать отчет о заседании не удалось (а я уже и псевдоним придумал для очерка – «Неравнодушный»!), потому что в редакцию явилась девица лет двадцати, в красной косынке. Нет, конечно же, на ней была одежда, но я её не рассмотрел, так как уставился на яркий головной убор. В красных косынках у нас щеголяли девчонки, записавшиеся в социалистический союз молодежи. Их и было-то не то две, не то три на весь уезд, но они выделялись.

– Мне бы товарища Аксенова! – строго сказала барышня, глядя на меня.

– Я Аксенов, – привстал я со стула. Видимо, сказывалась прежняя привычка вставать с места в присутствии женщины. – Слушаю вас внимательно!

Я специально выбрал бюрократический стиль общения, хотя сам его терпеть не мог. Хоть «тут», хоть «там», если, входя в какой-то кабинет, слышал такую фразу, то появлялось желание стукнуть говорившего чем-нибудь тяжелым. Авось барышня обидится неласковому приёму и уйдет.

Скорее всего, девушка решила попробовать свои силы на ниве журналистики и теперь начнёт вытаскивать листы и листочки со своими «опусами» – требованием к волостным властями срочно замостить дорогу из пункта «А» в пункт «Б» или с критикой деятельности комбеда, члены которого не обращают внимания на изобилие кулаков, прячущих хлеб. Нет, вообще-то мы любим «письма с мест», под них в газете отведена половина третьей и часть четвертой полос, но сегодня мне некогда. Через четверть часа начинался суд над Башмаковым. К тому же, коль скоро барышня явилась к «товарищу Аксенову», скорее всего, её отправил кто-нибудь из моих коллег, потому что обычный гражданин, приходя в редакцию, говорил: «А мне бы кого-нибудь», или: «А с кем мне можно поговорить»?

– Товарищ Аксенов, примите повестку и распишитесь в получении.

А, так это простая курьерша! Так они в редакцию постоянно прибегают, приносят всякие разные бумаги, включая приглашения на заседания «губроучета», «губрнаркомуна», именуемые «повестками». Я оставил в протянутой самодельной тетрадке свою закорючку, изображавшую подпись, раскрыл повестку, сложенную пополам и едва не выругался. Оказывается, девица в красной косынке была не простым курьером, а курьером губчека, а в повестке, написанной почему-то от руки, тов. Аксенову предлагалось явиться сегодня по адресу Воскресенский проспект дом № 25, каб.2 к 16.00 к тов. Есину.

Стало быть, на заседание суда над Андреем Афанасьевичем я уже не успею, редакционное задание не выполню. Плохо, разумеется, вот только теперь у меня другая головная боль, поважнее. В конце концов, решение суда можно узнать и в секретариате.

Товарищ Есин Николай Харитонович, как известно, был начальником Череповецкого губчека. Приехал к нам из Петрограда «на укрепление». Скорее всего, из рабочих. Худого слова о нём сказать не могу, хорошего тоже, так как по работе мы с ним не пересекались. Я всё больше с Сашкой Павловым, его заместителем, якшался, а в какие-то оперативно-следственные мероприятия чекисты нас не посвящали. Даже и не уверен, был ли в восемнадцатом году такой термин.

Хотя у меня был довольно-таки большой опыт общения с подобными структурами (да чего там ерундой страдать – я сам был частью этой структуры), но повестка слегка вывела из равновесия. Всё-таки в двадцать первом столетии повестка из ФСБ не воспринимается как нечто страшное, хотя предварительно мы стараемся созвониться. Если человек действительно нужен, то повестку ему не шлют. Позвонить в редакцию газеты невозможно технически. Я уже узнавал – на весь город всего двадцать номеров, уже разобранных разными учреждениями. Всё-таки Череповец одновременно и губернский, и уездный центр, и всяких «шарашкиных контор» в нём много. Мы уже давненько просим, чтобы редакция получила собственный телефон, нам обещают, но приоритет отдается военным.

Стало быть, позвонить не могли. А так… Пришли бы, взяли под белы рученьки. Но перед Советской властью я ни в чём не провинился. Если подумать, то целый продотряд спас. Кузьма, не побоявшийся доложить начальнику продотдела о своём самоволии, решил искупить вину кровью и ушел на чехословацкий фронт. (Меня до сих пор удивляло такое название, но потихоньку начал привыкать).

И ещё меня утешало то, что в правом верхнем углу повестки имелась резолюция «Не возр.» и подпись «Тимох.». Стало быть, товарищ Есин, прежде чем пригласить меня на беседу, согласовал приглашение с Иваном Васильевичем Тимохиным. А почему? Единственная причина приглашения (если это приглашение, а не завуалированный приказ!), которая мне приходила в голову – это то, что меня могут пригласить на работу в Чрезвычайную комиссию.

Сказать откровенно – чего-то подобного я и ждал всё это время. А сколько я здесь? Попал в конце марта, теперь июль. Три с половиной месяца ждал, но втайне надеялся, что пронесёт.

Есин не походил на начальника губчека, выбившегося в большие начальники из рабочих. Ему бы носить рубашку с косым воротом, а поверх неё какой-нибудь долгополый пиджак и иметь густые усы. Но Николай Харитонович был одет в костюм-тройку, из-под которой выглядывала белоснежная рубашка, прикрытая галстуком. Ни усов, ни бороды не носил, напротив – был идеально выбрит. И обращался ко мне не «товарищ Аксенов», а на «вы» и по имени-отчеству. Я бы даже решил, что передо мной действующий преподаватель вуза или врач, а не чекист с рабочим стажем. Правда, дело немного портила правая рука товарища Есина – мизинец и безымянный пальцы росли криво, словно их отрезали, а потом неудачно пришили.

– Владимир Иванович, как вы оцениваете современную ситуацию в Советской России?

«Интересно, он действительно интересуется моим мнением, или это экзамен?» – подумал я, а вслух спросил:

– Вы имеете в виду – внутреннюю политику или внешнюю?

– А вы сегодня сможете разобраться, где заканчивается внешняя и начинается внутренняя? – усмехнулся начальник губчека.

В принципе, можно и поспорить, но, по сути, Николай Харитонович прав. Сегодня (а только ли сегодня, а спустя сто лет, в моё время?) внутренняя политика так переплетается с внешней, что отделить одну от другой, невероятно сложно.

Я слегка картинно развел руками, потом принялся излагать:

– Как я понимаю текущую обстановку: сегодня главную опасность представляет Восточный фронт. – Посмотрев в слегка недоуменные глаза Есина, поправился: – То есть чехословацкий фронт. Теперь, судя по телеграмме товарища Ленина, есть опасность объединения чехословаков и войск Антанты.

– Пока всё правильно, – кивнул Есин.

Ободренный похвалой, я продолжил:

– Антанта желает вернуть себе имущество и боеприпасы, завезённые для бывшего союзника – то есть для нас, а заодно уничтожить Советское государство. Весной в Мурманске высадились англичане. Мне только непонятно, если они высадились в марте или апреле, то почему телеграмма товарища Ленина об опасности интервенции пришла лишь вчера?

– Потому что первоначально англичане мало в чём себя проявляли, а Мурманский совет занимал твердую позицию. Но потом крае-совет отказался выполнить приказ Совнаркома об удалении войск Антанты, а позавчера товарищ Юрьев – бывший товарищ, – подчеркнул начальник губчека, – прислал телеграмму, что Мурманский краевой совет больше не признает власть Совета народных комиссаров Советской республики, принимает вооруженную помощь Антанты и заключает соглашение с англичанами. Сегодня с утра пришла телеграмма из Совнаркома о том, что бывший председатель краевого совета Юрьев заочно приговаривается к смертной казни.

Мне хотелось спросить – а была ли возможность у Мурманского совета выбить англичан и их корабли с Севера, но промолчал. Чтобы возражать, нужно иметь какие-то доводы, но у меня их не было. Да и смысл? Мурманск теперь в руках англичан, а там и Архангельск недалеко. Не знаю, насколько серьезно союзники желали помочь свержению большевиков, но вернуть своё барахло, завезённое в Россию и стоившее многие миллионы фунтов, они очень хотели.

Я кивнул, делая вид, что понял.

– Стало быть, теперь под угрозой Архангельск. Если Антанта и её прихлебатели захватят Архангельск, им нужно «оседлать» железную дорогу на Вологду, потом, соответственно, захватить саму Вологду, а там уже Вятка, а дальше Сибирь. Только, – усмехнулся я, – им придется повозиться с железной дорогой.

– Почему повозиться? – нахмурился Есин. – Пустят по железке поезда, будут подтягивать подкрепление. Можно ещё и бронепоезд добавить.

– А разве им колею не придется перешивать? Там же узкоколейка.

– Владимир Иванович, так колею ещё в шестнадцатом году перешили. А, так вы в ту пору на фронте были?

И опять я кивнул, опасаясь, что меня начнут донимать вопросами, ответы на которые не знаю. Но Есина моя биография не интересовала. Теперь Николай Харитонович не изображал экзаменатора, а принялся говорить, излагая сведения, хотя и не слишком секретные, но не особо известные.

– Как считают наши военные специалисты, – сухо принялся излагать начальник чека, – если падет Архангельск, очередной жертвой станет Вологда. А лучший способ захватить город, это лишить его подкрепления. Значит, надо отрезать Вологду от Москвы и от Петрограда. Самый простой – взорвать все мосты. И нам поступили сведения, что контрреволюционеры собираются взорвать мост через реку Ягорбу.

– Ну, а я здесь при чем?

– Притом, Владимир Иванович, что вы станете нам помогать, потому что есть мнение принять вас на службу в оперативный состав Череповецкой губчека. Есть возражения?

Можно было бы и возразить. Не думаю, что меня силой бы загнали в ЧК. И наказывать бы не стали.

Но правда в том, что я и сам был не против. А почему я должен быть против? В конце концов, это была моя работа долгие годы. Если бы я в двадцать первом веке узнал о том, что кто-то готовит взрыв моста, разве бы не помешал этому? А кто сказал, что в восемнадцатом году взрывать мосты можно? Нет уж, дорогие мои, не вы их строили, не вам и взрывать.

Мои подкованные сапоги извлекали при ходьбе интересные звуки, похожие на удар кремня об огниво в старинном пистоле, и время от времени высекали искры из булыжников. А стук каблучков моей спутницы напоминал звучание копыт молодой козы. У нее каблучки гуттаперчевые, очень модные!

Я давненько не хаживал под ручку с девушкой. Да, последний раз это было, как бы не соврать, лет тридцать назад, когда ухаживал за своей женой. Теперь же рядом со мной шла невысокая черноволосая толстушка, которая глупо хихикала через каждое слово. Абсолютно не в моем вкусе, да ещё, судя по всему, круглая дура.

Звали её Капитолина, её имя вызывало в памяти песенку: «Капа, ух Капитолина, нарисована картина!» Из каких глубин памяти всплыла эта строчка, я не знаю, тем более что у меня в жизни не было ни одной знакомой с таким именем. Скорее всего, услышал в каком-то фильме, и отложилось в памяти.

– Ой, Вовк, а мы куда идем?

Я чуть не рявкнул: «На Кудыкину гору, воровать помидоры!», но сдержавшись, громким шепотом заявил:

– Целоваться!

– Хи-хи-ха…

Мы шли по булыжнику, которым был вымощен Воскресенский проспект. Теперь, если мне не изменяет память, эта улица закатана под асфальт. По нему ездить и ходить гораздо комфортнее, но, право слово, есть какое-то обаяние в старинных мостовых!

В конце проспекта возвышались колокольня и два храма. Хм, а ведь в двадцать первом веке уцелеет лишь один храм.

Пройдя до конца улицы, миновали площадь, начали спускаться вниз, к реке.

По Шексне трудяга буксир толкал баржу, груженную лесом, в сторону Белозерска шёл какой-то корабль. Было так непривычно видеть суда с трубами, из которых валил дым, что я засмотрелся.

– Вовк, – отвлек меня от созерцания писклявый голос. – А ты меня целоваться звал.

Мне не очень хотелось целоваться с этой барышней, и неудобно, слишком мелкая, на голову ниже меня. Но деваться некуда. Привлёк к себе, склонился и только начал приближать лицо, как она зашипела: «Дурак! Люди ж кругом!»

А на берегу действительно бродил народ. Интересно, им делать нечего, что ли?

Отпустил девицу, пожал плечами – мол, хотел как лучше, но если ты против, то не будем, а она, снисходительно посмотрев на меня, кивнула в сторону, указав подбородком на дерево.

Мы отошли за дерево, а там уже Капитолина проявила инициативу – оглядевшись по сторонам и убедившись, что проходящему мимо люду нет до нас никакого дела, ухватила меня за уши, привлекла к себе и так крепко впилась своими губами в мои, что я едва не задохнулся. Целовалась девушка хорошо, но ушей жаль. Не знаю, насколько увлечена Капитолина, но я сохранял трезвую голову. Поначалу. Осторожно сняв ладошки барышни со своей головы, обнял её и сам начал проявлять активность.

Неожиданно ухо пронзила боль, а из глаз посыпались искры.

– Целовать целуй, а рукам воли не давай! – злобно заявила Капитолина, отстранившись от меня.

Чего это она? Сдурела? А, так это я виноват. Руки сами по себе поползли туда, куда не следует лезть. Ну, пока не следует.

– Кап, да ты чего? – дурным заголосил я, вспомнив старую шуточку, которую я когда-то слышал. – Я чё, я ничё, а если чё, так я и жениться могу!

– Жениться? – переспросила Капитолина. Посмотрела на меня, сузила глазенки и сказала противным голосом: – Ну, Вова, никто тебя за язык не тянул. Ежели ты жениться хочешь, так я согласна! Только свадьбу сыграем потом, как задание выполним, да?

Видимо, рожа у меня в этот момент была такая перекошенная, что Капитолина не выдержала и от души расхохоталась, сразу же став и красивее, и умнее. В общем-то, к концу прогулки мы уже стали друзьями.

Первое задание, полученное от товарища Есина, было не сложным, но утомительным. Я должен сопровождать Капитолину, изображая её жениха, а на самом-то деле стать её телохранителем.

Итак, по порядку. Ещё в мае коллеги из Петрограда сообщили в Череповец, что готовится взрыв моста через реку Ягорбу. Информация была самая общая – неизвестны ни исполнители, ни время теракта. На Гороховой смогли лишь узнать, что в Череповец время от времени наезжает некто Ковалевский, бывший военный врач. Теоретически, если задаться целью, можно вычислить проживавших в Северной столице Ковалевских, выявить среди них подходящих по возрасту и по профессии. Другой вопрос – сколько это займет времени? Даже не недели, а месяцы. Этого хватит, чтобы взорвать не только мосты через Ягорбу и Шексну, но и взять Вологду. Опять-таки фамилия могла быть фиктивной.

Череповецкая губернская чрезвычайная комиссия решила зайти с другого конца. Коли неизвестно, кто должен приехать, нужно установить – к кому? Череповец не такой уж и большой город. Опять-таки вряд ли заговорщики выберут своей базой многоквартирный дом или купеческий особняк, ныне заселенный пролетариатом. Стало быть, это будет отдельное домовладение. И, не исключено, что его хозяева также частенько ездят в Петроград.

Сашка Павлов, получивший задание, приказал бойцам тихонечко походить по дворам, поговорить с людьми. А если учесть, что половина чекистов отряда и сами были тутошними, то задача значительно облегчалась. Уже через два дня парни установили, что есть одна подозрительная особа – Амалия Карловна фон Беккер, бывшая актриса императорского театра, сошедшая со сцены в незапамятные времена, но отчего-то решившая доживать свой век не в Питере, а в провинции. У меня, когда впервые услышал её фамилию, было смутное подозрение, что Беккер никоим образом не сочетается с частичкой «фон», означавшей принадлежность к дворянству. Впрочем, если Амалии Карловне нравится, пусть будет.

Проживала Амалия в собственном доме. Не настолько большом, чтобы его можно было реквизировать и поделить на квартиры, но достаточно просторном. Вокруг забор, а двор примыкает к пустырю, плавно переходящему в городское кладбище. Словом – идеальное место!

Бывшая актриса ездила в Петроград нечасто, да ей это и трудно было в её-то возрасте, а вот гостей она принимала не реже одного раза в неделю, а иной раз на её квартире собиралось даже по несколько человек. Глазастые соседи сообщили, что у «немки» бывали и наши – «представительные мужчины» не старше сорока лет. И, что характерно, бдительные граждане обращали внимание, что кое-кто приходит в дом не со стороны улицы, а со стороны пустыря. Ишь, шпионы-самоучки!

Похоже, картинка начинала складываться. Взорвать мосты без динамита сложно, а в Череповце ничего взрывающегося не было. Стало быть, приезжие люди привозят к нам динамит, а местные – потенциальные исполнители. И, не исключено, что это бывшие офицеры.

Но одно дело предполагать, а другое знать наверняка. Арестовать подозреваемых не сложно, вопрос лишь в том – а есть ли смысл? А если все предположения и догадки ложные, что тогда? Нет уж, здесь мало догадок, нужны доказательства.

В моё время поступили бы просто – напичкали дом электроникой, поставили бы вокруг аппаратуру, считывающую не только голоса, но и вибрацию стекол, а через день-другой уже бы знали все пароли-явки и имена не только заговорщиков, но и их собак и кошек. Эх, мне бы хоть на полчасика заглянуть в собственный кабинет (да что там, чтобы открыть сейф, достать заныканные «жучки», хватит и пяти минут), а потом обратно. Увы и ах! Даже если случится чудо, моих личных заготовок хватит ненадолго, а дом гражданки фон Беккер не электрифицирован, как, впрочем, и большинство домов Череповца. Оставался один выход – подвести к фон Беккер специального человека, который и станет добывать доказательства. Тайным сотрудником стала Капитолина, успевшая два месяца поработать машинисткой в губчека. Печатала она неважно, с ошибками и очень медленно, так что её все равно собирались менять, а вот в тайные агенты вполне годилась. (Видимо, отправив единственную машинистку на задание, новую пока не нашли, а иначе не отправляли бы рукописные повестки!).

Капку «подвели» к бывшей императорской артистке аккуратно, под видом горничной. Прежняя-то вдруг решила уехать в деревню, на родину, порекомендовав вместо себя хорошую подругу.

Капитолина и впрямь была девушкой аккуратной и запросила за работу всего восемь рублей в день, хотя минимальная норма оплаты труда по губернии была установлена в пятнадцать.

Девушке была поставлена задача – внимательно слушать, запоминать, пересказывать. А ещё – если она увидит какие-нибудь бумажки с подозрительными чертежами, немедленно их хватать и бежать. Конечно же, никто не станет раскидывать карты с пометкой «взорвать», но взрывчатку следует закладывать грамотно, а для этого нужен специалист, который, если не сам пойдет устанавливать мины, то хотя бы обучит профанов. Это, разумеется, не факт, что появится профессиональный сапёр да ещё будет раскидывать важные чертежи, но чем чёрт не шутит? Попутно запоминать кто приходит, составить словесные портреты.

Опять-таки отпускать девчонку одну на задание опасно. Стало быть, ей нужно прикрытие. А что может быть лучше, если у молодой и симпатичной девушки появится жених? Парни из отряда Сашки Павлова не подходили – их в Череповце хорошо знают, стало быть, нужен человек «незасвеченный». И тут Павлов вдруг вспомнил обо мне!

Как объяснил Николай Харитонович, такой как я – умный и красивый, в ЧК очень нужен. И не только для этой операции, но с прицелом на будущее. Выгляжу представительно, образован. К тому же свой, из крестьян, да ещё и фронтовик.

И вот, моё первое задание. Для начала мне было велено «войти в роль», установить хорошие отношения с девушкой, чтобы все кругом думали, что мы жених и невеста. Эх, Николай Харитонович, сколько раз мне самому приходилось проводить похожий инструктаж, только рассказывать об этом не стоит!

Из газеты мне пришлось уйти, а жаль, мне там нравилось.

Моя служба теперь выглядела так. С утра пораньше (а это в шесть часов) я провожал Капу до ворот дома госпожи фон Беккер, нежно целовал ее, а потом делал вид, что ухожу по делам. Конечно, если впасть в окончательный маразм, следовало позаботиться о моей «работе», чтобы враг, в случае проверки, убедился – жених горничной и в самом деле трудится в каком-нибудь «Чергубземе» или «Чернаробпе», но Есин решил, что это уже перебор. Ну, даже если и есть в городе контрреволюционное гнездо, оно не должно быть настолько серьезным, чтобы проверять женихов у прислуги.

Ну а дальше я наворачивал круги вокруг дома, стараясь держать под контролем ворота. Караулить с шести утра и до пяти вечера – та ещё морока! За это время я изучил каждую пядь земли вокруг забора, проверил каждую досочку, обнаружив, как минимум два входа-выхода, находившиеся в противоположных местах. Вот уж не знаю, «контрики» позаботились о путях отхода или эти дырки в заборах сложились «исторически», но мне от этого не легче.

Мне бы здесь постонать, что в будущем возникнет специальная служба, занимающаяся наружным наблюдением, но не стану. У нас, в будущем, много чего будет (простите за тавтологию!). Восемнадцатый год – это вам даже не двадцатый. Здесь ещё всё работает «с колес», а кое-кто даже считает, что после победы над чехословаками нас вообще распустят. Ага, щаз! Пока существуют государства, будет и разведка, следовательно, будет и контрразведка.

Если бы я сам занимался планированием операции, то соорудил бы какой-нибудь наблюдательный пункт, придумал бы повод, чтобы около дома мог тереться молодой человек. Наши враги, будь они трижды непрофессионалами, давным-давно могли «вычислить» и меня, и остальных. Но, как всегда, нехватка кадров и недостаток времени.

Думаю, нам просто повезло, что бывшие офицеры, посещавшие дом фон Беккер, были в конспирации ещё большими дилетантами, чем мы, и на нас попросту не обратили внимания.

Покамест товарищ Есин мог только засылать мне сменщиков. Думаю, даже не из жалости ко мне, а из простых соображений, что на парня, околачивающегося возле дома с утра до вечера, обратят внимание если не заговорщики, то любопытствующие соседи, а потом сообщат о своих подозрениях либо товарищу Шпараку, начальнику уездной милиции, либо, что ещё хуже, самой хозяйке.

Работа шла, но медленнее, чем хотелось. Капа пока не услышала ничего интересного ни от хозяйки, ни от её гостей. Не смогла отыскать ни клочочка подозрительной бумаги. Зато сумела описать каждого. Ну и я, в свою очередь, присматривался к тем, кто заявлялся в гости. По моей инициативе отыскали художника, некогда трудившегося на полицейское управление, чтобы слова можно было переложить на лист бумаги, и скоро мы уже имели восемь неплохих рисунков. Скажу даже, что эти портреты получились гораздо лучше, нежели ориентировки. По крайней мере, ребята из отряда за два дня уже знали и фамилии, и адреса. И все восемь человек чисто «случайно» оказались бывшими офицерами, отчего-то уклонявшимися от постановки на учет в уездный военный комиссариат. Уже за одно это их можно было брать, но Есин приказал чуть-чуть подождать. Нам нужны были гости из Питера, но их пока не было.

Сегодня ко мне на смену пришел Василий. В общем-то, неплохой парень, из типографских рабочих, постарше меня лет на семь, служивший в отряде красногвардейцев ещё с сентября семнадцатого.

Что-то Василий мне сегодня не нравился. Передвигался с трудом, а главное – от него шел такой «выхлоп», что хоть прикуривай!

– Вась, а ты в порядке? – поинтересовался я.

– Ну, ещё один на мою голову! – огрызнулся Васька. – Сашка Павлов, командир наш, меня сегодня к дежурству не допустил. Иди, мол, Володьку смени, там и проспись! А я и не пьяный вовсе, а так, с похмелья. И что, мне нельзя чуть-чуть выпить, а? У меня вчера по отцу година была, помянули. Мне что, нельзя отца родного помянуть, от чахотки загнувшегося, жизнь свою угробившую из-за царизма проклятого, а?

Спорить с непротрезвевшим человеком, доказывать ему, что он не прав – дело неблагодарное. Да и вообще… Мне было сложно привыкнуть, что здесь, в восемнадцатом году, выпивка не считалась серьезным прегрешением, работники иногда появлялись «под мухой». Николай Харитонович, Сашка Павлов, как могли, боролись с этим безобразием, но увы. Если начать увольнять, то можно недосчитаться половины отряда, а где людей брать?

– Ладно, Вовк, не ссы, все будет в лучшем виде! – вяло сказал Васька, утверждаясь на корточках возле берёзы. – Я вот тут посижу маленько, ветерком обдуюсь, через полчаса всё и выветрится. Ниче с твоей Капкой не сделается.

Я только вздохнул. У моих «сменщиков» было очень несерьезное отношение к делу. Ну кому хочется сидеть и пялить глаза на дом, где работает горничной Капка? Мне уже не раз говорили – мол, чего с ней сделается-то, с толстожопой?

Наверное, мне бы лучше оставаться здесь, вместе с Васькой. Но есть хотелось, да и сменить обстановку – я тоже не железный. Сегодня у отставной актрисы гостей вообще не было. Разумеется, мог появиться человек из столицы, приехавший на ночном поезде, но всего на свете не предугадаешь. И я отправился к тётке, пообещавшей, что на обед будут щи. Щи – пусть и пустые, без мяса, я уважал, а тётушка их готовила так божественно, что на её фоне поблекнут все рестораторы Москвы вместе взятые!

– Ну, ты это, неси службу, – напутствовал я товарища, заодно потрепав Ваську по плечу. Поправил парню сбившийся пиджак.

– Иди, говорю, Вовка, и не ссы, – огрызнулся Василий. – Капку свою оглаживай, а не меня.

Похоже, в отряде уже считали, что мы с Капитолиной и в самом-то деле жених и невеста. Ну да ладно.

Я возвращался часика через полтора, сытый и довольный. Подойдя ближе, отчего-то не увидел своего напарника. Успокаивая себя тем, что он обходит территорию, увидел вдруг Ваську, лежащего в кустах. Поначалу подумал о самом плохом, но, приблизившись, услышал храп. «Спит, сволочь пьяная!» – разозлился я, решив, что имею полное право пнуть паразита.

Васька блаженно дрых, пуская слюну, а рядом с ним валялась пустая бутылка. Так, а где же он самогонку-то нашел? Я же лично проверил – ничего не было!

Для начала я взял в руки пустую бутылку. Забавно, что по привычке брал её осторожно, чтобы не оставлять свои отпечатки пальцев и не замазать чужие – словно бы здесь кто-то заморачивался дактилоскопической экспертизой. Из горлышка пахнуло скверным самогоном, выгнанным из перемороженной картошки. «Хлебный» пах приятнее, напоминая по запаху виски.

Самогон в восемнадцатом пили все – и грузчики, и бывшая аристократия. «Сухой закон», введенный накануне Мировой войны, никто не отменял, водку достать было сложно. Я только собрался изучить бутылку, как мне послышался женский крик. Или мне показалось?

Оставив Ваську лежать, обошел забор, отвел в сторону доски и пролез в дыру. Крадучись, едва не ползком, обошел глухую стену и подошел к окну. Прислушался. Из дома доносились звуки грубых мужских голосов и женский, всхлипывающий. Капка!

В этом здании размещался Череповецкий ревком

Ваську Пеплова (ишь, почти как у Горького!) расстреляли на следующий день по приговору революционного трибунала. А как иначе? Про пьянство и речи не было, а что заснул на посту, подвел боевых товарищей, утратил оружие – факты, как говорится, налицо. Васькин «веблей-скотт», надо сказать, отыскался, когда мы проводили обыск в доме гражданки Беккер, но что это меняет?

Подошел к Ваське незнакомый гражданин, предложил «поправить» голову, а чекист отказываться не стал. Ну, а дальше всё так, как оно было – вылакал бутылку в одну харю, да на «вчерашние дрожжи», вот и сморило. А как револьвер вытащили, не помнил.

Сам Васька, когда его привели и поставили к стенке, только вздохнул и попросил передать, что он всё понимает и просит прощения у Капы с Вовкой.

Расстреливали незадачливого чекиста ребята из Кириллова. Они как раз привели в Череповец обоз с зерном – не меньше сорока подвод и с пониманием отнеслись к проблемам коллег. В следующий раз черепане их выручат. Уж слишком погано, если пришлось бы расстреливать своего, с кем несколько месяцев жил бок о бок, ел кашу из одного котелка, пил водку из одной кружки.

Но я этого ничего пока не знал и на расстрел Васьки не ходил. У меня было своё дело – допросить одного из задержанных. Со вторым удастся поговорить дня через два, когда очнется. Впрочем, доктор в этом не уверен. Ну, а третий уже никому ничего не скажет. Кажется, я говорил, что умею сохранять выдержку и спокойствие при любых обстоятельствах? Если и говорил, то не врал, а ошибался. Если буду говорить о том впредь – не верьте.

Когда я высадил дверь (вернее, их даже две – одна с улицы, вторая в сенях), ворвался в дом и увидел, что там творится, то озверел.

Минут через пять на шум уже собирались соседи, а через десять около дома собрались верховые – Сашка Павлов, а с ним ещё несколько человек. Через двадцать здесь уже появился и сам начальник губчека. Лучше бы он не приходил, но чего уж теперь?

Быстренько пробежались по домам, сообразили пару подвод. Капку и одного из задержанных отправили в больницу, ещё одного – в морг, а того, кто очухался, вместе с Амалией Карловной – к нам. Ну, пока в подвал, а там видно будет.

У группы Павлова на сегодня дел было много. Часть ребят обыскивали дом бывшей (она ж не офицер) актрисы, а другие разбежались по городу, отыскивая всех, кто значился в нашем списке подозреваемых. Из восьми удалось взять живьем пятерых. Ещё один ранен, двое убиты при задержании. Увы, из наших погибло четверо, а трое ранены. Но могло быть гораздо хуже. Всё-таки бывшие офицеры не чета оперативникам из рабочей молодежи.

Задним числом можно сказать – аресты надо производить грамотнее, учитывать множество факторов. Я даже спорить не стану. Будь такая возможность, и Есин, да и я планировали бы каждый арест, изучали бы место и даже составили бы психологический портрет «клиента» – способен или нет на вооруженное сопротивление.

Перед началом допроса я слегка подготовился. Разработал примерную линию поведения, взял кое-какие бумаги.

Парень из конвойной команды привел ко мне задержанного.

– Присаживайтесь.

Крупный, а где-то даже и рыхлый мужчина, с головой перебинтованной не слишком-то чистым холстом (от простыни оторвали!), уселся на табурет и, болезненно морщась, принялся ерзать, устраиваясь поудобнее. Похоже, у него ещё и копчик болел. М-да, нехорошо это. Некрасиво. Поэтому, я начал с извинений:

– Прежде всего, хотел бы принести вам свои извинения, – начал я. – Вы можете подать на меня жалобу.

Задержанный снова поморщился, потрогал побуревшую повязку.

– Тошнота, рвота, головокружение имеются? – с легкой ноткой заботы поинтересовался я.

– А ты доктор? – скривился задержанный.

– Конечно нет, но симптомы сотрясения мозга общеизвестны, – пожал я плечами. – Кажется, череп у вас не пробит, но может быть трещина.

– А какая мне разница, есть в моей голове трещина, нет ли, если меня так и так к стенке поставят? – усмехнулся наш арестант.

Я посмотрел на своего подследственного. Кого-то он мне напоминает? Крупный, довольно-таки красивый. Стоп! Он же напоминает мне актёра, который играл в фильме «Два капитана» директора школы, где учился Санька Григорьев! Того самого, что погубил экспедицию своего брата – капитана Татаринова. И он же, насколько я помню, играл в «Хождениях по мукам» (старом!) Вадима Петровича Рощина. Николай Гринько? Нет, Гринько – это папа Карло. Ну, потом вспомню.

– Вы мне так и не сказали – станете предъявлять ко мне претензии? Скажу честно – это я вас приложил. И ещё скажу: если будете настаивать, что вы с товарищами чисто случайно оказались в доме гражданки Беккер – не получится. Три револьвера, а если добавить тот, что вы у нашего товарища взяли – уже четыре.

Контрик, похожий на Рощина (виноват, на того актера, но это не Михаил Ножкин!), смерил меня презрительным взглядом и процедил сквозь зубы:

– Ты, я вижу, из бывших «вольноперов»? Прапор? Или цельный поручик?

О как! Как же меня быстро раскусили!

– А с чего это вы взяли?

– Выправка у тебя не та. Видно, что послужил, драться можешь, но это не то же самое, что тянуть службу хотя бы лет семь, если с юнкерским училищем считать. Да и в чека кадровые офицеры не идут.

Я не стал спорить, идут или не идут кадровые офицеры служить в ЧК, сейчас это уже не столь важно, а с легким недоумением спросил:

– А почему вы меня всё время чекистом называете?

– А кто же тогда, если не чекист? Можешь не волноваться – ставьте к стенке, я ничего не скажу. И ещё – можете меня бить или что там у вас?

Я покачал головой, вытащил из папки чистый лист бумаги, пододвинул к себе чернильницу.

– Эх, ну что же вы так сразу. Бить. Пытать. Ужас, что говорите. И с чека опять-таки… Что ж, позвольте представиться – Аксенов Владимир Иванович, инспектор уголовного розыска. Теперь мне бы хотелось знать ваше имя и отчество.

– Подожди… подождите. Какого розыска?

– Уголовного розыска, – терпеливо повторил я, делая вид, что мне не очень понятно изумление подследственного. – А что вас не устраивает?

Мужчина, похожий на актера Гриценко (вспомнил!), с сомнением покачал головой. Верно, пытался сообразить – а что же такое уголовный розыск? Я точно знал, что уголовный розыск в РСФСР будет создан лишь пятого октября, но ведь подследственный-то об этом не знает. В наше бурное время появление или исчезновение той или иной структуры, мало кого удивляет.

– Уголовный розыск – это сыскная полиция, так? – догадался подследственный.

– Ну да, – кивнул я и, желая придать значимость своей должности, напыщенно произнес: – Только в отличие от сыскной полиции уголовный розыск стоит на защите имущества и жизни всего трудового класса, а не верхушки.

– Значит, ты … вы, – поправился он, – сотрудник сыскной полиции, а не чека?

– Вы, гражданин, мне представились для начала, – сказал я и вздохнул. – Очень тяжело разговаривать с человеком, не зная его имени и отчества. Или вам его стыдно произнести?

– Извольте. Беловесов Василий Петрович, одна тысяча восемьсот восемьдесят второго года рождения, православного вероисповедания, подполковник. А ещё потомственный дворянин. Награжден орденом святого Владимира с мечами. Проживаю… Проживал в городе Петрограде, улица Шпалерная дом семь, в съемной квартире.

Я старательно записал все данные и даже умудрился поставить всего одну кляксу.

– Достаточно? – поинтересовался подполковник Беловесов. – Или чтобы поставить к стенке, вам нужны ещё какие-то данные?

– Ох, да что же вы, гражданин Беловесов, всё к стенке да к стенке, – сказал я с досадой, откладывая ручку. – Лично я вас сам бы пристрелил за вашу подлость, а что решит трибунал, не знаю. По законам Российской империи изнасилование каралось каторжными работами, а в республике ещё и закона-то нет.

– Слушай, Аксенов, или как там тебя? – вскипел подполковник. – Ты что такое мелешь?

– Молчать! – рявкнул я в ответ так, что чернильная ручка скатилась со стола, а в дверях кабинета показалось испуганное лицо паренька из конвойной команды. – Вы, гражданин подполковник, мне сейчас будете лапшу вешать, что вы с вашими подельниками этой девушке стихи вслух читали?

Вскочив со своего места, я подбежал к подполковнику, ухватил его за плечи, встряхнул и, приблизив своё лицо к его лицу, прошипел:

– Вы думаете, гражданин потомственный дворянин, что сможете уйти от ответственности за содеянное, раз нет уголовной статьи в эрэсэфэсээре? Нет, дорогой мой гражданин Беловесов, пусть к стенке вас не поставят, но вот в тюрьму я вас засажу лет на восемь, а то и на десять. А ещё за нанесение телесных повреждений.

Кажется, подполковник был окончательно ошарашен. Он ждал каких-то иных вопросов, а здесь такое. Мне же надо было доигрывать до конца.

– Простите, гражданин подполковник, нервы, – убрал я руки с плеч подполковника и сел на свое место. – Ежели что – можете на меня пожаловаться.

Беловесов покраснел, покрылся испариной.

– Водички не хотите? – невинно поинтересовался я.

Подполковник пил жадно, а зубы стучали о край стакана. Поставив стакан на стол, посмотрел на меня затравленным взглядом.

– Боже мой! Какое нелепое обвинение! – выдавил он. – Вы обвиняете меня в изнасиловании?

Посмотрев на гражданина подполковника как можно презрительнее, я спросил:

– А в чем я вас должен обвинять? В скупке или продаже краденого? Увы, доказательств этого нет.

– Краденого?

Похоже, подполковник сейчас либо бросится на меня, либо его хватит удар. Посему я как можно спокойнее сказал:

– Вообще-то моя группа работала по знаменитой скупщице краденого. Вам же знакома Амалия Карловна фон Беккер, бывшая актриса императорского театра?

Заглянув в папочку, вытащил из нее паспорт старухи, пошелестел страничками.

– Вот, ваша знакомая на самом-то деле Пелагея Ивановна Самойленко, шестьдесят первого года рождения, мещанка города Устюжна. У нас она подозревается в скупке краденого. Соответственно, за ней уже месяц ведется наблюдение. У череповецкого уголовного розыска было предположение, что она перепродает краденое имущество в Петроград. Собственно для этого в её окружение и был внедрен оперативный агент, которого вы со своими подельниками избили и изнасиловали. Ладно-ладно, – поднял я вверх обе ладони. – В изнасиловании вас обвинять сложно, так как факт изнасилования должен быть зафиксирован врачом. Да, понимаю, следы воздействия на половых органах женщины, ссадины и всё такое прочее.

Насчет подозрений в скупке краденого я врал, а то, что Амалия оказалась Пелагеей – чистая правда. И впрямь, может ли Беккер быть «фоном»?

– Вот что, гражданин инспектор, я вам хочу сообщить, что ни я, ни мои подельники, как вы выразились, никого не насиловали. И уж если на то пошло, я требую, чтобы меня передали в ЧК!

Ишь ты, требовать он мне тут будет!

– Требовать, подполковник, вы будете от своей жены! – жестко сказал я. – А для Всероссийской чрезвычайной комиссии вы слишком мелкая сошка, чтобы она обращала на вас внимание. Вы – уголовник, избивавший женщину. Не исключено, что вы ещё и скупщик краденого.

На подполковника было жалко смотреть. Куда подевалась его бравада? Передо мной сидел не бравый офицер, а растерянный мужчина, выглядевший лет на пятьдесят, не меньше. А я продолжал его «добивать».

– Давайте, гражданин подполковник, сопоставим факты. Во-первых, – принялся я загибать пальцы, – когда я ворвался в дом гражданки Самойленко, то застал вас и ваших подельников за избиением женщины. Было такое? Во-вторых, на женщине была порвана одежда – блузка, сорочка. Как вы считаете, если я стану свидетельствовать на суде, мне поверят? И даже если врач не выдаст заключения об изнасиловании – а он, если мы его попросим, выдаст, то для суда хватит и заявления потерпевшей. Вполне возможно, что вы серийный насильник. Ну, мы сделаем ваш фотографический портрет, отправим в Петроград. Попросим наших товарищей, чтобы они напечатали его в газетах – может, в Питере есть жертвы. Знаете же, женщины, которых изнасиловали, часто боятся или стесняются обращаться за помощью в правоохранительные органы.

– Я требую, чтобы меня передали в чрезвычайную комиссию, – глухо прорычал подполковник.

– Да с какой стати? – удивленно воздел я брови. – Мы, понимаете ли, ловим уголовников, а потом должны отдавать их чекистам? Нет уж, мы вас доведем до суда. И сядете вы, гражданин подполковник, по двум статьям – причинение телесных повреждений, степень тяжести пока не знаем, врач должен установить, и за изнасилование.

– Ещё раз говорю – я никого не насиловал. Да, вашу девку мы били, такое было. Амалия Карловна рассказала, что девица чересчур любопытна. Мы решили присмотреть за ней и застигли её на том, как она копается в моем саквояже. Ну, не выдержали. И одежду на ней порвали чисто случайно. Я – боевой офицер!

– Вот пусть ваши фронтовые товарищи, посмотрев газеты, увидят, кто скрывался под личиной их друга. Даже если девушка копалась в вашем саквояже, как вы сказали, то это не повод устраивать самосуд. Кстати, – оживился я, – если вы будете настаивать в суде на своей версии, то за самосуд наказание более строгое, нежели за простое избиение.

– Передайте меня в чека!

– Да достали вы меня со своим чека! Ваш сообщник, кстати, он уже пришел в себя и дал нам признательные показания, сообщил, что вы группой лиц, по предварительному сговору совершили противоправные действия против половой неприкосновенности неизвестной ему гражданки. Да, ещё нас будет интересовать, какие вещи вам передавала для перепродажи гражданка Беккер. Тьфу ты, гражданка Самойленко.

– Передайте меня в чека.

Кажется, подполковника окончательно переклинило. Бывает. Я вздохнул, налил ему ещё один стакан воды, подождал, пока он не выпьет.

– Ладно, гражданин подполковник. Наши правоохранительные органы – достаточно гуманные и цивилизованные. Но если вас передавать в ЧК, как вы настаиваете, для этого должен быть веский повод. Согласитесь, я не смогу вас просто так взять и отправить. Нужны веские доводы, так? (Подполковник кивнул). Ладно, так уж и быть. Я, ваше высокородие, на фронте даже до унтера не дослужился, но как фронтовик фронтовика вас понимаю. Негоже русскому офицеру садиться в тюрьму из-за покушения на изнасилование. В общем-то, за девушку я с вами рассчитался…

– Да уж, – усмехнулся задержанный, потирая ушибленное место.

– Давайте так. Я вам даю бумагу, перо, а лучше – простой карандаш, а вы мне всё напишете. Только имейте в виду, что это должно быть весомое признание. Что у вас может быть? Ну, подготовка покушения на председателя предисполкома, подготовка к взрыву мостов. Ну, хорошо бы ещё, чтобы вы рассказали – а лучше, чтобы планчик набросали, где вы взрывчатку прячете, откуда она взялась. Если говорить высоким штилем, так стенку тоже заслужить надо.

Подполковник задумался. Думал недолго – минуты две или три. Спросил:

– Говорите, если я подробно опишу, как мы готовились к подрыву мостов, вы меня сдадите в чека?

– Так точно!

– Но я вам сразу скажу – что не стану называть имена товарищей.

– Так и ладно. Не назовете, так не назовете. Главное, чтобы взрывчатку указали. Ну, место, где она хранится. Хотя… имя одного из сообщников вы смело можете указать – ну, того, которого я застрелил. Он помельче вас будет, плюгавый. Ему уже ничего не страшно. И к вашему сообщению у чекистов доверия больше будет.

– А, штабс-капитан Артемьев, – кивнул подполковник.

– А того, который дал признательные показания? Ну, что вы собирались изнасиловать девушку?

– Соломатенко, что ли?

– Именно так, – кивнул я, вытаскивая из папки листок, исписанный каракулями. Издалека показав его подполковнику, сказал: – В руки, простите, не имею права давать, но тут всё прописано. Соломатенко очень обрадовался, когда ему сказали про тюрьму.

– Вот сволочь! – возмутился подполковник. – Хрен ему, а не тюрьма!

Подполковник принялся лихорадочно писать. Исписал одну страницу, вторую, а потом принялся делать кроки[4], довольно четко изобразив и план моста, и места подходов. Отдельно – место хранения взрывчатки. На всякий случай я сразу же забирал бумаги себе. Когда задержанный закончил писать, то глубоко вздохнул.

– И ещё, – честно предупредил я, убирая чистосердечное признание в папочку. – Скорее всего, вас расстреляют.

– Да и черт с ним, – зло усмехнулся подполковник, – пусть лучше расстреливают как заговорщика. Хуже, если мои товарищи станут думать, что я насильник и вор.

Ночью по телеграфной линии сообщили, что к Череповцу движется поезд с вооруженными людьми.

Кого можно удивить поездом с солдатами? Не с теми, кто отправляется в окопы, не с ранеными, возвращающимися с фронта, а с другими – не признающими над собой никакой власти, кроме собственной, основывающейся на силе оружия. Уже после февраля семнадцатого осатаневшие от войны солдаты начали дружно сбегать с фронта, а чтобы быстрее добраться до дома, захватывали паровозы. Потом тоже всякое было. Поезда останавливались на станциях, с них сходили вооруженные люди и требовали лишь одного – воды для котла и дров. Ну, воды не жалко, а с дровами туго. Те, что доставлялись «в штатном режиме», были израсходованы, запасы не пополнялись. Забор вокруг вокзала и прилегавших к привокзальной площади домов давно снесли, сквер, разбитый тщанием городской Думы – вырублен, а солдатики бегали в город, пытаясь забрать дрова у городских обывателей, на что те активно возражали, а порой и пускались в рукопашную. Те из проезжих дезертиров (ну и всех прочих), кто умнее, догадывались сделать остановку в пути и заготовить дров для топки, но таких было мало.

За последние месяцы «шальных эшелонов» стало поменьше. В Петрограде более-менее навели порядок, да и в других местах тоже. А главное – кто хотел куда-нибудь убежать, уже убежал. Но всё-таки время от времени, словно из какого-то другого измерения «выныривал» паровоз с полудюжиной вагонов (плюс-минус три).

Вот, к примеру, не так давно (я ещё не работал в ЧК) на станции Кадуй остановился поезд. Ну там, водички в котел залить, дровец запасти. Солдаты – сплошь пожилые дядьки, обросшие бородами, демобилизованные с фронта в марте семнадцатого. Выяснилось, что едут они из-под Риги в город Самару, собираясь добраться через Москву. А в Риге, как народ говорил, уже с сентября семнадцатого сидят немцы (мне-то бы положено про то знать, так как именно там вольноопределяющийся Аксенов и был ранен, но не помню). И зачем такой крюк закладывать, если напрямую из Петрограда в Москву ближе? И где этот эшелон болтался почти год, чем жили солдатики, непонятно. Не поезд, а «Летучий голландец»!

Солдат из эшелона разоружили, подкинули немного хлеба, да и отправили восвояси. Нехай едут. Правда, не оказались бы они теперь где-нибудь в Мурманске или, напротив, обратно в Риге, но это уже их дело.

И вот на тебе, подарок! Может быть, в иное время начальство бы почесало голову и сказало – шибко не безобразничают, так и нехай себе едут. Надоест, сами разбегутся. А ещё начальство могло махнуть рукой и сказать: дескать, из нашей губернии смылись, пусть их в другой ловят. Ещё бы распорядилось к вокзалу дров подвезти, чтобы быстрее уматывали.

Но сейчас, когда в Ярославской губернии развязалась маленькая война, пропускать эшелон нельзя. Вполне возможно, что он мчится на помощь эсерам. Правым вроде бы? Или дойдет до Вологды, где именно его и ждут, чтобы поднять ещё и Вологодское восстание. А там высадятся «союзники» в Архангельске, соединятся с нашей доморощенной контрой, пробьют себе дорогу к чехословакам. Глядишь, адмирал Колчак пораньше нарисуется. В общем, даже и думать не хочется, какими цветами и красками заиграет гражданская война из-за одного-единственного эшелона, пропущенного нерадивыми череповецкими чекистами.

Июль вообще выдался дурным! Поначалу пришло известие, что в Москве убили германского посла Мирбаха. Ну, убили и убили, немцы из-за этого воевать с нами не начнут. Хорошо, что убийцами оказались не большевики, а эсеры (да, правые!), но плохо, что Яша Блюмкин и Коля Андреев были сотрудниками ВЧК. Как ни крути, это бросает тень на всех нас, честных чекистов. А дальше пошло-поехало. Телеграфный аппарат едва успевал выдавать новости: мятеж в Москве, самого Феликса Эдмундовича взяли в заложники наши коллеги из отряда Попова, мятеж в Рыбинске и Ярославле, мятеж Муравьева. Из-за всех этих событий мы были поставлены кверху репкой. Мне хоть легче по сравнению с остальными, потому что знал, что Феликса освободят, мятежи подавят. Да, а ещё и Ленина ранят. И это тоже левые эсеры. Правда, напрочь не помнил, когда это случилось. Не то в августе, не то в сентябре. Знать бы, в какую эпоху меня занесет, подготовился бы заранее. Обложился бы книжками, закопался бы в Интернет. А так, о событиях лета одна тысяча восемнадцатого года помнил из давным-давно прослушанной лекции, да из увлекательной книги Кира Булычова. Однако папа девочки Алисы – не самый авторитетный источник. Игорь Всеволодович, он специалист по Сиаму и Бирме, насколько помню.

Итак, мне, более-менее знавшему будущее, можно было оставаться спокойным. Но всё равно, когда окружающие нервничают, это заразительно. И начинает закрадываться мысль: а будет ли всё так, как в моём прошлом, или картинка изменится? Ведь бывает такое, когда, пересматривая в десятый раз свой любимый фильм, надеешься, что герой останется жив? А здесь не синематограф, здесь жизнь, всё возможно.

А тут ещё большую часть отряда было приказано отправить в Вологду, в распоряжение Александрова[5].

Стало быть, любой эшелон с неизвестными вооруженными людьми по определению считается мятежным и подлежит либо разоружению, либо уничтожению.

В Череповце, по примеру прочих городов, создали Чрезвычайный штаб по ликвидации восстания, которому и передали всю полноту власти в губернии, а его начальником назначили товарища Лапшина – губернского военкома. Лапшин в империалистическую дослужился до подпоручика, но был не из кадровых офицеров, а из «вольноперов», как и я, только заканчивал не учительскую семинарию, а реальное училище и службу начал пораньше, ещё в четырнадцатом.

В обычное время разоружением эшелона занимался бы Есин, но теперь это прерогатива Лапшина. И ещё было у меня некое подозрение, что из-за событий в Москве исполком уже не так доверяет губчека. Не исключено, что это только мои домыслы, но всё может быть. Обидно, разумеется, если это так.

Около железнодорожного вокзала выстроились все, кого удалось собрать. Человек пятьдесят бойцов конвойной роты, двадцать красноармейцев из губрезерва и чекисты – оставшиеся ребята из отряда Павлова и мы с заместителем губчека Андриановым. Имелся и резерв, укрывшийся пока за зданием вокзала – кавалерийский полуэскадрон, на тот случай, если мятежники начнут разбегаться. Полуэскадрон должен был отправляться в Вологду, чтобы влиться в состав формирующегося сейчас объединенного Советского кавполка, но ждали прихода ещё одного полуэскадрона из Белозерска, чтобы уехать вместе. Так что удачно получилось. Единственные, кого не тронули, это взвод из специального железнодорожного полка, охраняющий мост через реку Ягорбу. Мосты – это святое, а после некоторых событий их взяли под усиленную охрану. Тимохин ещё должен поднять весь наличный состав губисполкома, у кого оружие есть, и привести сюда. Но это уже как на фронте, когда в атаку отправляют и штабистов, и поваров.

План был прост. Пока паровоз набирает воду, мы захватываем руководство мятежников и разоружаем солдат. Вначале увещеванием, а коли что-то пойдёт не так, то силой, для чего на втором этаже вокзала поставлен «Максим». Лучше бы пулемётов поставить два, да где их взять-то? Всё, что у нас было, уже отправлено на фронт. Зато имелось целых четыре пулемётные ленты!

Вдали послышался гудок паровоза. Потом из утренних сумерек начал пробиваться жёлтый огонь. Вначале он походил на светлячка, потом на далёкую звездочку и наконец превратился в яркий столб света. Как там у классика? «Три ярких глаза набегающих, нежней румянец, круче локон». Да, а почему три, а не четыре? И отчего сейчас вижу только один «глаз»? Неужели остальные выбили в порыве пролетарского гнева? Ещё бы спросить у кого-нибудь, зачем паровозу фары, если он едет по рельсам? Боится задавить какого-нибудь зайца или пропустить завал?

Да, а ещё, что там (то есть у Блока) делал жандарм? Сколь помню, жандармов было всего ничего на всю Россию (в том же Череповецком уезде всего два, и оба обеспечивали порядок именно на железной дороге), а в стихотворении идет речь о каком-то захолустном разъезде.

Стоп. Коли начал вспоминать классику, это нервное. Надо смотреть и слушать, а не ерундой страдать.

Паровоз медленно приближался, моргал жёлтым глазом (да, только один!) и пыхтел, словно сказочный великан, обдавая нас терпким дымом.

Я до сих пор смотрел на паровозы с толикой восхищения и испуга, потому что действующие паровики видел в той жизни не то один раз, не то два, когда их куда-то перегоняли. На переплавку или на консервацию. В детстве, помнится, ещё катались тепловозы, сменившиеся электровозами. Экономично, конечно, рационально, но не так красиво.

Паровоз поднатужился и подтянул к платформе десяток теплушек, но классный вагон отсутствовал. А мы-то рассчитывали, что в нем и будет сидеть «верхушка». Что же, это очередной заблудившийся поезд с демобилизованными солдатами? Тогда оно к лучшему.

Сколько их тут? Стандартная теплушка, как помнилось, вмещает сорок человек или восемь лошадей. Вряд ли тут есть лошади, стало быть, четыреста человек. Многовато. Получается, по четыре человека на брата? Ну, полуэскадрон ещё, сабель тридцать.

Поезд последний раз дёрнулся, громыхнул, опять обдал паром и остановился. Железнодорожный рабочий загремел чем-то железным (а что, автосцепка ещё не изобретена?), и паровоз, перейдя на запасной путь, направился к водокачке.

– Пора! – махнул рукой Лапшин, выходя с десятком бойцов на платформу. Поднеся к губам жестяной рупор, военком прокричал: – Товарищи солдаты! С вами говорит военный комиссар Череповецкой губернии! Ваш эшелон окружен! Приказываю всем выйти из вагонов и сдать оружие! В противном случае вы будете уничтожены.

Эх, как любят писатели вставлять в строчки фразу «Но что-то пошло не так». Глаз всегда «зацеплялся» за эту фразу, и я мысленно упрекал автора (или авторшу) за очередной штамп.

Потому напишу просто – произошло то, чего мы не ожидали. Неожиданно дверь первой теплушки отошла в сторону, и оттуда уставились дула винтовок и рыло небольшой пушки, отчего-то без орудийного щитка.

– Господа-товарищи, – насмешливо сказал один из обитателей вагона, поигрывающий маузером. – Если вы через две минуты не уберётесь с вокзала, я начну обстрел вашего сраного городишки. Уберётесь, ничего вам не будет.

– Трехдюймовка, – ахнул кто-то за моей спиной.

– Если кто не услышал, повторяю – убирайтесь с вокзала. Время пошло!

О «трехдюймовке» я имел самое смутное представление. Я же не артиллерист. Слышать, разумеется, слышал, видел в музеях. Какая у неё дальность боя? Километров пять-шесть, а то и восемь. Вряд ли у мятежников много снарядов, город они не разрушат, но, если сделают хотя бы десяток выстрелов, хорошего мало. Находись эта теплушка в середине состава, обзор для артиллеристов перекрывало бы здание вокзала. Вокзала, конечно же, жаль, но теперь жерло орудия смотрело в створ между вокзалом и часовней, уставившись прямо на дома и домики, где ещё спали люди.

– Аксенов, бери с собой кого-нибудь и бегом к паровозу! – услышал я громкий шепот Андрианова. – Гони его сюда. А я пока пушку отцеплю.

Махнув рукой Кольке Иваненко, одному из наших парней, я помчался к водокачке. Пробежав по перрону, спрыгнул на рельсы и понесся, как дурной лось. Услышал гулкий звук выстрела, крики, звон разбитого стекла, а в спину ударила теплая волна. Видимо, мятежники решили продемонстрировать возможности орудия и показать, что настроены решительно.

Паровоз стоял около водонапорной башни, возле него прохаживался железнодорожник с какой-то штукой, похожей на лейку, только без насадки. Из паровозной будки неспешно спускался пожилой дядька в фуражке. Видимо, машинист.

– Колька, ты паровоз к теплушке прицепить сможешь, если быстро?

– Угу, – еле выдавил мой товарищ, задыхающийся от быстрого бега.

Да я и сам уже давно так не бегал. Запыхался, и в боку колет. Что-то моё двадцатилетнее тело подводит. Надо бы физзарядкой по утрам заниматься, но где бы ещё время взять?

– Быстро в кабину! – приказал я машинисту, махнув для наглядности браунингом. – И задний ход врубай!

Дядька пытался что-то бормотать о воде, но я его не слушал, подталкивая стволом пистолета.

– Давай-давай, отец, там город, там люди гибнут.

Громко лязгнули буфера.

– Давай! – приказал я Кольке, кивнув на сцепку.

Тот кивнул, скатился вниз и принялся возиться с крюками. Махнул рукой – мол, готово.

– Отец, полный вперед! – весело приказал я, хотя веселиться пока было нечему.

– В вагонное депо? – мрачно поинтересовался машинист.

– Давай, куда подальше.

Где это вагонное депо и что это такое, я даже и не представлял.

Тут в дверях появился и Колька, успевший взобраться на паровоз.

– А ты куда? – возмутился я.

– Тебя одного оставлять? Коли угрохают, так тебе не так скучно будет.

М-да, мудрая мысля приходит опосля! Теплушку с пушкой мы сейчас утащим, а что потом? Из трехдюймовки по нам палить не станут, но отстреливаться из браунинга, если по нам будут шмалять из винтовок, не самая лучшая идея.

– Ребята, давайте я скорость сбавлю, вы выпрыгнете, а паровоз я в депо загоню. Дальше я всё равно не уеду – дрова кончились.

– А сам как? Может, тебе тоже прыгнуть?

– Ну меня-то они не тронут.

– Спасибо, отец! – поблагодарил я машиниста, на что тот буркнул:

– Всегда пожалуйста. Осточертело мне всё. Когда же мир-то наступит?

Вагонное депо оказалось длинным сараем в версте от станции. Мы с Колькой при въезде выпрыгнули, а потом закрыли сарай с двух сторон.

На вокзале тем временем шёл бой. Басовито рокотал пулемет, раздавались выстрелы винтовок. Думаю, впредь надо быть умнее. Не вступать с мятежниками ни в какие переговоры, а просто жахнуть по поезду из пулеметов, а там видно будет! Но Лапшина осуждать не стану. Военком сделал то, что и должен был сделать. На его месте и я сам вначале попытался бы договориться.

Когда я увидел, что к сараю несутся всадники, перевел дух.

Кавалеристы деловито спешивались, стряхивая с плеч карабины. Их командир – кривоногий немолодой дядька, кажется, служивший ещё в русско-японскую, а в германскую ставший вахмистром, отстранил меня с дороги:

– Сдайс взад, чека, тута я командую!

Так и командуй себе на здоровье! Я ж только рад. Тем более, как вести бой в замкнутом пространстве, да ещё и в кромешной темноте, представлял себе смутно.

Но боя не произошло. Видимо, одно дело драться при свете дня, а другое в сарае. Очень скоро кавалеристы вывели на свет божий часть мятежников, включая главаря. Седьмым вышел… товарищ Лапшин. Военный комиссар выглядел немного смущенным. А вот это он зря. Если уж самого Председателя ВЧК удалось захватить в плен, так провинциальному военкому стыдиться нечего.

Не стану описывать всех деталей. Но скажу так – если бы не удалось отогнать паровоз, пришлось бы плохо. А когда со второго этажа ударил пулемет, солдаты в теплушках запаниковали и, вместо того чтобы пойти в атаку, начали разбегаться. А так смели бы они нашу жиденькую цепочку за нефиг делать!

Кое-кого потом вылавливали из реки Ягорбы, что протекает километрах в трех от вокзала. Подозреваю, кому-то удалось уйти. Ну, ушли, так и чёрт с ними. Зато у нас появилась своя трехдюймовка, и если её не отберут, то в хозяйстве пригодится.

И еще. В бою погиб старый большевик, заместитель начальника губчека товарищ Андрианов.

В этом здании размещался отряд Красной гвардии и ЧК

Вся первая половина июля слилась для меня в один день. В Череповец то и дело поступала информация о неких отрядах, направляющихся к нам из Ярославской губернии. Это мог быть и телефонный звонок, и корявая записка, и ошалевший мужик, примчавшийся в город на загнанной лошади. Приходилось хватать винтовку (да-да, с браунингом много не навоюешь!), идти пешком или садиться на телегу и ехать, а потом бегать, стрелять. Были ещё и местные восстания, когда мужики, заслышав о Рыбинске и Ярославле, хватались за вилы, а то и за винтовки, разгоняли комитеты бедноты. Комбедовцы бежали к нам, мы появлялись, отбирали оружие и везли зачинщиков в Череповец, в ревтрибунал. Губерния не была объявлена на чрезвычайном положении, и потому полномочий расстреливать людей на месте у нас не было. А трибунал не миндальничал. Кто получал два года, кто семь, а кого-то ставили к стенке. Но тут уж претензии не к нам, а к революционному законодательству.

К двадцатым числам июля стало немного спокойнее. Восстание правых эсеров в Ярославле подавили, мятежников перебили, а если кто-то из них и ушёл в леса, так пусть теперь в них и сидит. Пока лето, можно грибы собирать, ягоды, комаров кормить, а как осень настанет, сами вылезут и сдадутся.

После гибели Николая Кузьмича Андрианова должность замначальника управления мне опять «улыбнулась». Но сильно погоревать не успел, напротив, обрадовался, потому что лишний хомут на шее ни одной кобыле не нужен. Оказывается, зря радовался, потому что получил другой пост, став начальником отдела по борьбе с контрреволюцией. Это был первый отдел, созданный в управлении. Второй отдел занимался борьбой со спекуляцией, и возглавил его мой друг Коля Иваненко. Впрочем, мы порой сами не понимали, где заканчиваются функции моего отдела и начинаются функции Колькиного. Спекуляция часто соседствовала с контрреволюцией и наоборот. Но мы часто действовали вместе. Если, скажем, шмонаем рынок (фу, какие слова-то я теперь использую! Следовало сказать – проводим спецоперацию!), то простые спекулянты отправляются к Николаю, а если у них находят оружие, то ко мне. И тут приходилось поработать, чтобы понять, с какой целью у человека при себе револьвер. Да, наличие оружие без должных документов противозаконно, но это ещё не контрреволюция. Потому чаще всего только брали объяснение, изымали оружие и отправляли дело не в трибунал даже, а в народный суд.

С трудом, но в управлении начинала вырисовываться некая структура. Уж, простите, я хоть и не был закоренелым бюрократом, но мне всегда важно знать и зону своей ответственности, и степень полномочий.

Теперь у меня имелся собственный кабинет и пять оперативников в подчинении. В сущности, получить в двадцать лет должность, до которой в той жизни я рос целых пятнадцать лет, не так и плохо. В общем, все по Питириму Сорокину и его учению о социальных лифтах. Беда только, что в эпоху революции можно не только легко взлететь вверх, но и упасть с той же легкостью, да так, что не только костей не соберёшь, но и имени твоего не останется. Но чтобы такого не случилось, следует добросовестно работать.

Для начала я попытался построить агентурную цепь. Понятное дело, что в условиях, когда все постоянно меняется, создать классическую «паутину», где оперативник имеет дело лишь с резидентами, а те «держат» на связи двух-трех агентов (по правилам положено пять, но кто исполняет правила?), не получится. Опять-таки, если оперативник получил ценного агента, а потом взял и ушёл на фронт, то другой чекист о том важном кадре не будет знать.

Понимаю. Но кое-что даже в наше беспокойное время можно сделать. Для начала обучить ребят «азам» работы с агентами. Начнем с того, что не следует торопить события и как сумасшедшему носиться по градам и весям, выискивая себе нужных людей, обладающих информацией. Стоит чуть-чуть подождать, и они начнут появляться сами. Ну что поделать, если есть люди, просто жаждущие поделиться своими знаниями либо с начальником, либо с нами? Для обывателя это плохо, а для человека, призванного охранять покой государства – хорошо. Но здесь нужно действовать осторожно, особенно если это касается крестьян. И если бедняк Иванов шепнул вам на ушко, что «кулак Петров хранит в подполе обрез, чтобы убить товарища председателя волисполкома», не стоит бежать и арестовывать этого Петрова. Для начала стоит проверить, а является ли оный Петров кулаком, а нет ли у крестьянина Иванова каких-то претензий? Я сейчас не говорю о какой-нибудь ерунде типа того, что в молодости один у другого девку отбил или на престольном празднике морду набил. Из-за подобных вещей пейзане к властям обращаться не станут, сами счеты сведут. А вот узнать, не прирезали ли Петрову землицу, на которую претендовал Иванов, очень даже стоит.

Еще хуже дела семейные. Из-за лишней десятины один брат напишет на другого такую кляузу, что того не то что расстреливать, а живым в землю вбивать надо! Коли мы начнем всему верить, то много народу положим. А если положим, для кого революцию делали, для покойников?

И ещё очень важная деталь. Если ты вербуешь агента, понимая, что он у тебя не одноразовый, а такой, что станет постоянно приносить в клювике нужную информацию, будь добр относиться к нему вежливо и с почтением. И обращаться к нему следует не: «Сукин ты сын, я же тебя урода в тюрьме сгною, к стенке поставлю, если ты мне не скажешь, кто в мастерской стволы у винтарей пилит, обрезы делает», а: «Дорогой ты мой человек, Прохор Петрович, ты ж понимаешь всю важность исторического момента! Конечно, ты вправе сам выбирать, на чьей ты стороне, просто имей в виду, что без тебя нам будет не просто трудно, а никак! Без тебя, дорогой товарищ, нам контрреволюцию не истребить. Но ещё мы что знаем, что ты – человек честный и сам ненавидишь тех сволочей, которые оружие скрытого ношения изготавливают. Понимаем, боишься, но мы ж никому не скажем. Ты нам только шепни, а там уж мы сами».

Очень важно, чтобы агент не считал себя фискалом (термина «стукач» в те годы ещё не появилось, но это неважно), занимающимся неприличным делом, вроде подглядывания за бабами в общественном туалете, а начинал относиться к себе с уважением, осознавая, что он именно тот, кто помогает товарищам укреплять Советскую власть.

Обидно, что времени было в обрез. А так хотелось создать целую систему, чтобы у меня и в учреждениях, и на предприятиях имелись свои люди, вовремя информировавшие о предстоящих событиях. Но коли времени нет, системы тоже, приходилось довольствоваться тем, что у нас есть – учетными списками военкомата, фиксировавшими наличие бывших офицеров в городе и губернии, торговцами, имевшими постоянные места на рынке. Отличным агентом оказался дядя Андрей – старичок, ходивший по дворам и точивший за скромную плату ножи и ножницы, правивший бритвы. Он мне как-то поведал, что в одном из дворов его попросили заточить четыре австрийских штыка от карабина! Ну, был бы штык один, ничего удивительного. Многие с собой такие с войны тащили. У австрийцев и сталь хорошая, и в руке удобно. Но коли штыка четыре, значит, имеются и сами карабины! И что же вы думаете? При самом поверхностном обыске отыскались не только карабины, но и десяток наших «мосинок», а ещё и ящик боеприпасов. При желании можно было выдать дело за контрреволюционный заговор, но всё оказалось иначе. Даже не знаю, как и сказать… Скорее, человеческая жадность, замешанная на глупости. Хозяин оружия на германской войне занимал должность полкового оружейника. Наверное, мастером он был неплохим, да и специальность на фронте очень востребованная, потому что оружие, хоть и железное, имеет обыкновение ломаться. Лучше бы, чтобы старое сразу меняли на новое, но где там! Бывало и так, что из четырех винтовок собирали одну. И, разумеется, у нашего мастера всегда под рукой имелись запчасти, а чтобы проверить – сделана ли винтовка из двух или из трёх потерявших прежних владельцев винтовок, никому в голову не приходило. Вот потихонечку да полегонечку наш умелец сумел переправить в родной Череповец целый арсенал, а теперь продавал собственные изделия за довольно приличную цену – десять пудов муки за ствол, два фунта за патрон! С его слов, оружие он начал переправлять ещё в шестнадцатом – мол, не для продажи, а исключительно для пролетарской революции! Врал, конечно.

Но не то удивительно, что мы ничего о нем не знали, а что он решил отдать штыки на заточку приходящему точильщику, вместо того чтобы выполнить эту работу самому. Да и на кой леший штыки было вообще затачивать? Пусть бы новые хозяева этим и озаботились. Мне же он объяснил, что при таких доходах затачивать штыки ему было лень, но оружие он обязан отдать в лучшем виде!

Как я уже говорил, на контрреволюционный заговор дело не потянуло, но для ревтрибунала хватило. И не удивлюсь, если этого умельца расстреляли. Я бы его сам застрелил, потому что нам пришлось ездить по волостям, изымать оружие у мужиков!

Ещё проблема. Если по пьянке набили морду обычному гражданину, это хулиганство, а если ответственному советскому работнику – контрреволюция! Вот сиди и отделяй злаки от плевел.

Мои сетования прервал звонок телефона. Ага, Тимохин, предгубисполкова, наше главное начальство в губернии. Можно сказать, что это советский губернатор.

– Владимир, зайди ко мне.

Ивану Васильевичу можно обращаться ко мне на «ты». И по возрасту – он уже немолод, лет сорок пять, и в силу положения. Да и вообще, Тимохин один из тех «правильных» большевиков и руководителей, кого здесь крепко уважают. Он в какой-то мере мой коллега. Из народных учителей, в революции с 1905 года, в партии большевиков с 1906-го, а в 1907-ом году получил свой первый тюремный срок и ссылку. От фронта не бегал, «оттрубил» на войне с четырнадцатого по декабрь семнадцатого. Уважаю! Интересно, что это ему понадобилось? Если бы что-то служебное, обратился бы к Есину. Тимохин не станет прыгать через голову моего непосредственного начальства.

– Разрешите, товарищ Тимохин?

Тимохин, крепкий дядька с начинавшей лысеть головой, кивнул на стул.

– Жалуются на тебя.

– Ну, на меня постоянно кто-нибудь жалуется, это нормально. Интересно, кто на сей раз?

– Товарищ Аглая сказала, что ты ей недавно нахамил.

По тону понятно, что Иван Васильевич делает вид, будто сердится, хотя сам готов расхохотаться. Но нельзя.

Товарищ Аглая – очередное «чудо», спущенное к нам из Петрограда. С моим прежним недругом, бывшим редактором «Известий», вопрос решили – направили на должность заведующего хозяйственной частью губисполкома, и теперь парень счастлив. А что с этой делать? Её направили укреплять «женский вопрос». Не очень понимаю этой формулировки, ну да ладно. Выглядела барышня колоритно. Короткая кожаная куртка, едва закрывавшая поясницу, нательная мужская рубаха, широченные галифе и кожаный картуз, покрывавший коротко стриженые волосы. Когда она впервые появилась в Череповце, крестились не только старухи, но и видавшие виды чекисты.

Мне приходилось чуточку полегче, так как приходилось видеть в своём прошлом (виноват, будущем) ещё и не таких дамочек, но всё равно, если смотреть на товарища Аглаю сзади, со стороны её филейной части, казалось, что это воздушный шар, готовившийся вот-вот улететь. Однажды я обозвал её Винни-Пухом, на что она не обиделась. Я поначалу удивился, но вспомнил, что Милн ещё свою сказку не написал.

– Иван Васильевич, что там она на меня наговорила?

– Вот я тебя и хотел спросить, интересно же. Она мне сказала, что ты ей нахамил по поводу отношения коммунистов к половому вопросу.

Ох ты, вон оно о чём! Товарищ Аглая была повернута на «половом вопросе». По её мнению, семья исчерпала себя как буржуазный пережиток, потому что семья – это продажа женщины мужчине. А если не продажа, то вопрос упирается в простой секс. А секс – это всего лишь…

– Товарищ Аглая сказала, что вопрос удовлетворения половых потребностей нужно решать просто – захотелось и пошли. Ну, как воды попить. А я ей сказал, что если человеку захочется попить воды, то он будет искать чистый родник, а не лакать из первой попавшейся лужи.

На самом-то деле это сказал сам Владимир Ильич Ульянов-Ленин, когда его вывела из себя одна из высокопоставленных женщин, как и товарищ Аглая, с пунктиком свободной любви. Сифилис в восемнадцатом году ещё не получил такого распространения, как в двадцать первом, но уже давал о себе знать. Вон, после появления товарища Аглаи некоторые ребята из ЧК и губисполкома бегают к доктору, пользующему их спринцеванием не то раствора марганцовки, не то горячего молока. Бр-ррр. Я теперь жалею, что отправил в ревтрибунал того венеролога-спекулянта.

– Володя, ты парень умный, скажи, на кой нам такие кадры?

Не хочу говорить ничего худого о Петрограде. Большинство людей, посланных на «укрепление» провинции, были толковые ребята, но иногда попадались и такие, как Аглая или мой прежний редактор.

– Так их в нагрузку дают, – сообщил я.

Иван Васильевич удивленно раскрыл глаза. А, он же не знает, как это бывало во времена моего детства, когда вместе с банкой сгущенки приходилось брать килограмм макарон.

– Есть люди нужные и люди ненужные. Нужных отдавать жалко, но приходится. Ненужных не жалко, но их никто не берет. Вот и приходится в нагрузку к нужным давать и таких. Петроград всё-таки побольше Череповца, соответственно, количество дураков на единицу населения тоже выше.

– А я её вам хотел отдать. Может, ты её к делу пристроишь?

Услышав подобное, я чуть не возопил: «Иван Васильевич, что мы тебе плохого сделали?», но, к счастью, начальник губернии шутил.

– И куда мне её деть? – вздохнул Тимохин. – Она в губисполкоме словно министр без портфеля. Если ей женсовет доверить, так меня потом бабы побьют. А это, сам понимаешь, умаление авторитета партии большевиков и нашего правительства.

Да уж, да уж! Женсоветы у нас должны отвечать за охрану материнства и детства. Эта наотвечает!

– Может, её в ревтрибунал сдать? – предложил я. – За распространение венерических заболеваний.

Кажется, идея Тимохину понравилась, он даже крякнул, предвкушая заседание. Но Иван Васильевич был дипломат, да и статьи такой в революционных декретах нет.

– А давайте мы её в уезд отправим, в Тихвин.

– Почему Тихвин?

– От Череповца далеко, от Питера близко.

Тимохин почесал затылок, прикидывая, так ли плохи тихвинские товарищи, чтобы подкладывать им такой «подарок».

– О, придумал! – загорелся вдруг я, вспомнив встречу с одним из ответственных работников: – Слышал я краем уха, что товарищ Паргаль, который в Парфеново начальником женской трудовой коммуны назначен, жаловался, что трудно ему найти общий язык с контингентом. Народ работящий, все приказы с полуслова понимает, но отсталый. Вот, можно товарища Аглаю ему в заместители и определить. И трудовой коммуне веселее будет, и от нас подальше. Пусть просвещает тамошних коммунарок на предмет свободной любви.

– Ну, Владимир Иванович, ну ты и зверь! – с уважением сказал Тимохин. Потом советский губернатор расхохотался. Отсмеявшись, махнул рукой, давая понять, что аудиенция окончена: – Уходить будешь, скажи секретарше, чтобы печатала приказ на товарища Аглаю как на нового заместителя.

Не выдержав, Тимохин опять захохотал. Ну ещё бы. Парфеновская трудовая коммуна возникла на основе женского монастыря, упраздненного после революции.

Батальон ВЧК

Мои парни говорили, что я педант и зануда, что вместо революционного чутья на потенциальную контру требую от них конкретных фактов или, по крайней мере, дельных соображений. Ворчали, но потихонечку привыкали и уже не «гнали» мне сказочки об офицерах, только и ждущих, чтобы шмальнуть нам в спину, а приносили в клювике конкретные данные: где оный офицер служит, есть ли оружие, каковы политические предпочтения, замечен ли в нелояльных высказываниях против Советской власти.

Врать не стану, что всё было так уж гладко. Мои оперативники – парни из бедных семей, во время обысков во все глаза глядели на то добро, что мы изымали. Бывало, что к ручонкам «прилипали» кое-какие вещички: золотые часики, серебряные портсигары, не говоря уже о колечках или цепочках. По нашим законам мне положено сдавать нечистоплотных чекистов в ревтрибунал, а у того решение по таким преступлениям одно – расстрел. Я же на первый раз ограничивался превентивной беседой в своём кабинете, после чего мой подчиненный, если видел блестючую штуковину, просящуюся в руки, начинал испытывать рвотный рефлекс и легкое головокружение.

То же самое было и с любителями «попить чайку». Нет, я ничего не имел против, если кто-нибудь из парней вечером накатит соточку с устатка, но если утром видел шаткую походку и «выхлоп» подчиненного, то проводил «воспитательную работу». В моё время такого начальника, как я, выгнали бы с работы – а могли бы и посадить, да и в восемнадцатом, узнай руководство управления или губисполком о моих «методах», по головке бы не погладили. Но здесь всё шито-крыто. Ни у кого из парней даже мысли не возникло сходить и нажаловаться Есину или Тимохину. Напротив, слышал на стороне, что опера из отдела по борьбе с контрреволюцией своего начальника уважают, потому что «Аксенов, он тебя вы…т и высушит, но начальству не сдаст, паёк не отберет, а ещё и свой отдаст!». Приятно, ёлки-палки.

Опять-таки руководство ухватилось руками и ногами за мою идею создать при губчека собственную столовую, чтобы холостые ребята могли есть горячее по три раза в день. Я же исходил из того, что если мы будем скидывать свои пайки в общий котел, то выйдет нажористей. Теперь мои ребята выглядели поприличней, а не падали в голодные обмороки, как уже бывало, потому что в одиночку ты стрескаешь свой паёк в один присест всухомятку, а если сварить, то это совсем другой коленкор! Сытый чекист, он и работает лучше, да и дурные мысли приходят реже.

Я замечал за собой, что частенько говорю слово «шамать» вместо «поесть», перловую кашу называю «шрапнелью», а вместо «пошли» говорю «попёрли». То есть начал использовать в своей речи сленг двадцатых годов. Но это не страшно. Хуже, что мои парни поднахватались от меня разных слов-паразитов, прихваченных из двадцать первого века. Разумеется, я пытался говорить в соответствии с реальностью, но куда девать лексикон? Мог вдруг ляпнуть «сходи погугли», вместо того чтобы сказать «наведи справки», «фильтруй базар» – вместо «следи за своей речью», а как-то обозвал Есина «генералом». К счастью, генерала пропустили мимо ушей, а вот остальное приходилось объяснять. Гугль стал у меня словарем-справочником типа Гранат[6], а вот «фильтруй базар» неожиданно прижился. Ещё стали популярны фразы «Попутного ветра в горбатую спину», «Наградить орденом сутулого с закруткой на спине!», «Порвать как Бобик грелку!».

А недавно я вдруг услышал, как один из ребят мурлыкает себе под нос «Песню про зайцев»:

А ведь кажется, что я эту песню ни разу не пел вслух. Вот поди же ты! Хуже только, если бы я стал исполнять Владимира Семеновича!

Хорошо быть начальником и иметь свой собственный кабинет. По крайней мере, есть где переночевать, если задержишься на службе. А коли ты лишился собственного угла, то кабинет становится твоим домом.

Возможно, кто-то уже догадался, что моя тётушка выставила любимого племянника из квартиры.

– Вовка, забирай свои манатки, – сообщила тётушка Стеша, когда я поздним вечером приполз домой, – и вали на все четыре стороны.

– С чего вдруг? – удивился я, мечтавший добраться до постели и упасть.

– Не хочу, чтобы меня соседи попрекали, что у меня чекист живет. Ты хоть и племянник мой, но не сын, не внук. Так что уматывай.

Вообще-то тётка употребила другое слово, но из цензурных соображений я его не использую.

Я вздохнул, спорить не стал и пошёл в комнату собирать вещи, благо, что их у меня не много. Кроме сундучка имелись разве что шинель да кожаная куртка, полученная мной в качестве премии. И не за мои умелые действия по поимке контрреволюционеров или разоружение мятежного эшелона (это работа, за которую дают жалованье и паёк), а за мою, так сказать, «хозяйственную деятельность». Впрочем, это как посмотреть и с какой стороны повернуть. Народное хозяйство, как известно, не может функционировать без средств связи, но за ними нужен контроль со стороны соответствующих органов.

Мне не давал покоя телефонный аппарат в квартире венеролога. Понятное дело частнопрактикующему врачу аппарат нужен. Другой вопрос – а как клиенты станут звонить, если все телефоны расписаны по учреждениям? Так себе и представил, как в губвоенкомат или губчека приходит посторонний гражданин, снимает трубку и просит «барышню» соединить его с квартирой доктора. Нет, тут что-то не так. А телефон для нашего брата важнейший источник информации, тем более что сегодня не обязательно подключаться к линии (и не факт, что я отыщу здесь нужную аппаратуру), а можно просто «вербануть» телефонистку, прослушивавшую разговоры.

И вот, не поленившись, взяв с собой пару ребят, отыскав знающего человека (монтер с железной дороги, ранее трудившийся телефонистом на броненосце, мы отправились на телефонную станцию. Там мы увидели тесный зал с коммутатором, за которым трудилось четыре барышни, по одной на пятьдесят номеров. Я в этих вопросах человек темный, только изумлялся скорости, с которой девушки вставляли штырьки в ячейки. Стало быть, в нашем городе наличествует не двадцать номеров, а двести! Как же такое могло получиться? Сколько я помнил, при переворотах первым делом захватывают средства связи. И фильмы ещё не забыл, где революционные матросы заменяют забастовавших телефонисток. А здесь? Все оказалось просто. В октябре семнадцатого старший телеграфист Емелин, оказавшийся к тому же членом партии социал-революционеров, собственноручно захватил телефонную станцию и торжественно объявил о том Череповецкому революционному комитету. Те перепроверять не пошли, да и красногвардейцев в городе мало. Все были рады, а находчивого Емелина назначили начальником станции. Предприимчивый социал-революционер «поделился» с товарищами лишь номерами, принадлежащими казенным учреждениям, о которых всем и так известно, а вот что касается телефонов частных – решил умолчать. Телефоны функционировали, хозяева исправно вносили плату, только уже не в пользу города, а в карман начальника.

У меня волосы дыбом встали, когда я осознал подробности. По телефонам можно вести разговоры не только о жизни, любви и записи к врачу по поводу застарелого сифилиса, но и о многом другом. Счастье для Емелина, что после восстания в Ярославле он унес ноги, а иначе сам бы его пристрелил, а потом пусть меня судят за самоуправство! О том, что уже сделано, вспоминать не станем, но девушек-телефонисток пришлось допросить, немножечко пристрожить, взять расписки, что станут сотрудничать с ЧК и сообщать о подозрительных переговорах. Ещё с одной пришлось поговорить особо на предмет контроля за остальными, но это уже детали.

Неделю монтеры ходили по квартирам, снимали телефонные аппараты, срезали провода. Квартиросъемщики, домовладельцы и иные городские обыватели были недовольны, зато Иван Васильевич Тимохин светился от счастья. Надо же, такое богатство и такая экономия времени! И наш советский губернатор приказал выдать товарищу Аксенову кожаную куртку как премию.

Такую кожанку я давно хотел заиметь. Удобнее, чем шинель, теплее, да и вещь статусная, вроде американских джинсов в восьмидесятые, малинового пиджака в девяностые или какого-нибудь навороченного гаджета в моё время. К слову – раньше я никогда не задумывался о статусных вещах, относился к ним равнодушно, а вот теперь мне нравилось ходить в кожаной куртке и в фуражке со звездой (звезду пришлось заказывать у местного умельца за свои кровные, а сколько Яков Исакович слупил за красную эмаль, даже и говорить не стану!). Вот и гадай, что это – вылазка моего реципиента или у меня самого мозги пошли наперекосяк? Так вошел в роль, что начал лепить с самого себя образ чекиста? Ещё чуть-чуть и нацеплю поверх куртки маузер в деревянной кобуре. Тяжеленный, патронов к нему у каптерщика не допросишься, зато крутой!

Тётка ждала, что я начну выяснять отношения, но я молча упаковывал свое нехитрое барахло. Наконец, она не выдержала:

– Вова, а ты хоть ел сегодня?

– Да, наверное, – кивнул я, делая из шинели скатку и пристраивая её поверх сундучка.

Я и на самом деле не помнил, ел я сегодня или нет. Вроде похлебал супчика из прошлогодней квашеной капусты, съел кусок хлеба. В этот месяц опять урезали паек. Его, кстати, я делил на две части: половину отдавал тётушке, половину – в столовку.

– Садись, у меня оладушки есть.

Выделываться я не стал. Оладушки были из картофельной шелухи, зато с конопляным маслом.

– Скоро молодая картошка пойдет, можно подкапывать, – сообщила тётушка. Глядя как я трескаю её стряпню, вздохнула: – Нашла сёдни картошку, с пару фунтов, в углу в гобце лежала. В прежние-то годы выкинула б, да и всё. А нонче помыла, ростки выковыряла да почистила. Из мякоти супчик сварю – крапивы свеженькой нарвала, сварю, а шкурку на терке протерла, да в оладушки. От жисть, мать её ети!

Мне уже не резал слух тётушкин говорок, её «цоканье», но стал замечать, что она всё чаще и чаще матерится.

Я доедал оладушки, а тётушка сидела напротив, глядела на меня и вздыхала.

– Вовк, ты на меня не серчай, а? Мне-то от что? Я же люблю тебя, дурака, хоть ты и в чека служишь. Но соседи говорят – вы все убийцы, руки у вас по локоть в крови. Мол, кровь человеческую пьете. Как крови напьетесь, так веселы, а нет, так и день худой.

Ага, где-то я это слышал. Или читал. Точно, у Алексея Толстого про князя Ромодановского, начальника тамошней спецслужбы. Интересно, просто совпадение или «красный граф» это про чекистов писал? И странно, что такие слухи уже ходят. Я думал, их будут распускать позже, не раньше сентября, а то и октября, когда объявят «красный террор».

– Я же тебя с малых ногтей растила, как облупленного знаю. Знаю, ты не такой, ты парень честный. Но и меня пойми, страшно мне. Ты на службу уйдешь, а мне того и гляди красного петуха пустят. Ну я-то старая, отжила своё, а ты-то как?

– А что я?

– Так говорю – убьют тебя, дурака, так тебе и надо, а мне потом хороняй.

– Что-то я тебя не пойму, – отложил-таки я вилку. – То ты меня из дому гонишь, то переживать начинаешь, что меня убить могут.

Тётка махнула рукой и принялась убирать со стола. Погремев посудой, сказала:

– Вовка, ты уж сегодня-то ночуй, а завтра съедешь. Куда ты сейчас, ночь на дворе.

– Угу, – буркнул я, понимая, что сейчас могу упасть носом в стол и заснуть.

Поднялся и на шатающихся ногах пошёл в свою комнатушку. Пока свою. Услышал от тетки.

– Вот зачем вы попа из Черных озерок расстреляли?

Я только махнул рукой. Раздеться уже не хватило сил, упал поверх постели, но неожиданно сон пропал. Попа Селифана из Черных озерок – деревушки неподалеку от села Чуровское – расстреливали не мы, а местный комбед. Якобы за укрывательство ста пудов зерна. Разбирались. Выяснились совсем уж чудесатые вещи. Оказывается, местный комбед ополчился на отца Селифана вовсе не из-за политических побуждений, а из-за религиозных, потому что весь комбед в полном составе принадлежал к старообрядцам-беспоповцам, а Селифан был никонианин и в недавнем прошлом выполнял в нашем крае функции миссионера и заставлял староверов приносить покаяние и переходить в лоно официальной церкви.

В прежние времена я думал, что удар по церкви был нанесен Октябрьской революцией. Ан нет, это случилось раньше, ещё в феврале семнадцатого, когда Временное правительство отделило церковь от государства, а школу от церкви. Вот тут и полезло! Старообрядцы и обновленцы, катакомбники и несториане. Я уже запутался в направлениях, а тут ещё и сектанты: «хлыстовики» (и вовсе не от слова «хлыст», как я раньше считал), «толстовцы» (которые непротивленцы) и «иониты» (последователи не Иоанна Богослова, а Иоанна Кронштадтского).

Оказывается, Иоанн Кронштадтский был в этих краях несколько раз, навещая окрестные монастыри. И теперь на полном серьезе немало несознательных граждан (в основном женского пола) считали Иоанна воплощением Христа! Ничего не имею против отца Иоанна, тем более что он причислен к лику святых, но воплощение Христа – это слишком!

Еще одним откровением для меня стало изречение одного ответственного товарища, заявившего, что Иисус Христос был первым революционером, пытавшимся установить равенство и об этом, мол, говорит не кто иной, а сам нарком просвещения Луначарский. Товарищ вытащил из книжного шкафа книгу «Религія и соціализмъ» издательства «Шиповник», выпущенную в двух томах ещё в 1908 году. Читать не стал, но поверил на слово.

Еще я стал припоминать отношения своей тётушки с религией. Нет, слишком религиозной она не была, хотя… Да, в июне месяце, когда задержали церковного старосту Заухарева за неуплату налогов, тётя Стеша ходила с остальными бабами на митинг, требуя вернуть старосту на место. Буча вышла знатная, красногвардейцам пришлось пострелять в воздух. И церковь она посещает исправно. Вполне возможно, что она теперь и член религиозной двадцатки, которая по новому закону должна заключать договор со священником, платить налоги государству и содержать храм в удовлетворительном состоянии.

А может, она боится не столько за себя, сколько за меня? Тётушка хотя и прикидывается темной и неграмотной бабой, прекрасно понимает, что у новой власти могут возникнуть проблемы с религией (да они уже и начали возникать!), и она переживает, как бы ей не испортить карьеру любимого племянника. Как может быть у начальника отдела по борьбе с контрреволюцией губернского ЧК не просто верующая тётка, а ещё и активно участвующая в общественной жизни? Хм. А ведь вполне может быть!

Слышал от Есина, что на Гороховой собираются создавать специальный отдел по работе с церковью. Ну может, и не так, но смысл тот же. Чем он будет заниматься, догадаться не сложно. Нет, не борьбой с церковью и религией. В руководстве страны сидят очень умные люди, понимающие, что отнять у людей веру в Бога невозможно, но вот уничтожить Церковь желательно. Это я знаю о том, что Церковь, хотя и будет растоптана, не погибнет. Но это будет чуть позже. А пока государство в лице упомянутого отдела будет старательно вбивать клинья между людьми различных конфессий и даже постарается увеличить количество сект и направлений. У нас такого отдела пока нет, но могут создать какой-нибудь подотдел и присоединить его к моему. Нет уж, если меня заставят ещё и с религией воевать, уйду в отставку. Тимохин меня уже вторую неделю сманивает к себе на должность начальника губпромотдела.

– Вов, ты спишь? – услышал я голос тётки. – Нет? Так я тут вот что подумала. Не стоит тебе утра дожидаться. Коли не спишь, так давай-ка иди отсюда. В кабинете своем поживешь, а потом начальство тебе какую-нибудь комнатенку подыщет.

Капитолина откуда-то узнала, что я остался без квартиры. Появившись в моем кабинете без обиняков заявила, что хотя война ещё не закончилась (она ещё и не начиналась, девочка ты моя!), но мы всё равно бы могли пожениться, а у неё есть комната.

«А ведь это идея! – пронеслось у меня в голове. – Жениться, обзавестись жилплощадью. Не я первый, не я последний. Девушка, правда, не в моём вкусе, но ничего. Авось переберусь обратно в собственное тело».

Но мысль как пришла, так и ушла. Предположим, я-то отсюда уйду, а Вовка останется. Зачем кидать парню такую подлянку?

– Кап, ну мы же с тобой договаривались. Вот война закончится, тогда и поженимся, – сказал я решительно.

Барышня загрустила, но ненадолго.

– Вовк, а я имя хочу сменить, – сообщила она.

– А чем твоё плохо? – удивился я.

Капитолина. Имя как имя. Не помню, что оно означает, но в сознании почему-то всплывал древнеримский Капитолий.

– Я свое имя с детства ненавижу. Знаешь, как меня дразнили? Капка-Жучка, девка-сучка!

– А почему Жучка? – удивился я.

– У моего деда была фамилия Жуков, – пояснила Капитолина. – Филимон Жуков, а отец записался Филимоновым, но меня всё равно дразнили. Когда имя своё слышу, в ушах звенит «Капка-Жучка!».

Бывает такое. Говорят, психологические травмы, полученные в детстве, остаются на всю жизнь.

– Наверное, несложно сходить в ЗАГС и имя свое поменять, – пожал я плечами.

– А чего в ЗАГС ходить, я теперь там работаю. Уже две недели. – Вон оно как. То-то я Капитолину на службе не вижу. А она, вишь, в ЗАГСе работает. – Меня, как из больницы выписали, Николай Харитонович к себе пригласил, спросил, хочу ли дальше в ЧК работать или нет? Я и говорю: как скажете, так и будет. А товарищ Есин сказал: в губчека для тебя работы нет, иди пока в ЗАГС. Вот туда и пошла. Стала инструкции изучать, узнала, что можно и имя, и фамилию свои поменять. Хотела с тобой посоветоваться, но ты постоянно в разъездах да на совещаниях. Сегодня только поймать удалось. Не дело это, чтобы жених с невестой две недели не виделись.

Чтобы уйти от скользкой темы, я спросил:

– Ты какое имя себе хочешь взять?

– А ты бы какое хотел?

Честно говоря, мне было всё равно. К имени Капитолина я уже привык, но ничего страшного. Как привык, так и отвыкну. В будущем не то что имя с фамилией, пол меняют, и ничего. У моей хорошей знакомой было два сына. Вадька на еврейке женился и после переехал в Израиль. Зато второй сделал операцию, превратившись из Макса в Машку. И она (моя знакомая) не шибко-то и переживала.

– А ты себя Полиной назови, – предложил я. – Вот, смотри, – начал я перечислять, – Капитолина, она же Лина, Полина – это тоже Лина.

– Полина? Хм… Ладно, Вовк, я ещё покумекаю, а сейчас побегу, стирки сегодня много. Хочешь, я и тебе что-нибудь постираю заодно? Мне тут кусок мыла выдали!

Я отмахнулся – мол, ничего не надо, и Капитолина (пока ещё Капитолина), чмокнула меня в щечку и повернулась к выходу. Уже в дверях спросила:

– Вов, а ничего, если я тебе с утра каши принесу?

– А что за каша? – заинтересовался я. – Пшенка?

– Ха, пшенка, – хихикнула девушка. – Ты ещё про рисовую вспомни. Как у всех, перловка.

При упоминании перловки, которую мы в армии называли «дробь шестнадцать» (сведущий человек поймет), а здесь именуют «шрапнелью», меня передернуло. Слышал, что перловую кашу можно сварить так, чтобы было вкусно, но не верю. Я её после «срочки» не ел ни разу, а здесь приходится.

– Вов, я её хорошо готовлю, а не как в нашей столовке.

– Неси, – кивнул я.

Ну не обижать же девчонку? Я ещё не знал, что утром мне будет не до перловой каши…

О гибели Коли Иваненко я узнал одним из первых. Ещё бы! Я теперь живу в своем кабинете, и если что случается, дежурный бежит ко мне.

Эх, Колька-Колька… Он был не просто моим коллегой. Смерть – штука вообще скверная, но убили одного из наших! Ох, как же мы этого не любим! Он был моим лучшим другом в этом мире. Я не забыл, как Колька полез вслед за мной в кабину паровоза. Впрочем, всё это ненужная лирика.

Труп Николая обнаружили на пустыре на окраине города. Справа забор, за ним заброшенный дом, слева спуск к реке. В наши дни (то есть в моем прошлом) после обнаружения трупа – оцепление, осмотр места происшествия специалистами, обход, опрос и всё прочее. Здесь же гражданин Прохор Тишков обнаруживший страшную находку, пошёл к соседу, имеющему лошадь, и привёз мертвое тело к нам.

Ругать бестолкового гражданина нет никакого смысла. Другой бы на его месте прошёл бы мимо или оттащил тело в заброшенный дом. Не дурак, понимает, что именно его и начнут трясти в первую очередь.

Я даже не стал ждать непосредственного приказа начальника губчека, и так понятно, что расследованием преступления стану заниматься я. А как иначе, если убили чекиста, да не простого, а начальника отдела? И на теле не оказалось ни оружия, ни служебного удостоверения.

Последний раз Иваненко видели вчера вечером, часов в восемь. Дел никаких не было, оперативники разошлись со службы сравнительно рано. Да я его сам и видел. Так что пока я последний, кто видел его живым.

Отправив парней, кто оказался под рукой (и своих, и Колькиных) в «разгон»: кого вместе с гражданином Прохором Тишковым осматривать место происшествия (велено не только всё облазить, но и зарисовать подробную схему), кого на поквартирный обход (пусть подомовой, какая разница?), кого в морг (пусть патологоанатом вскрытие проведёт, а не только пулю достанет), двоих ребят (из своего отдела) послал по месту жительства Николая. Озадачив подчиненных, сам начальник отдела по борьбе с контрреволюцией пошёл туда, куда положено – на совещание. Как же без них?

В кабинете товарища Есина уже заседали члены коллегии губчека. Ещё бы, тут не рядовое убийство.

– Владимир Иванович, – обратился ко мне начальник. – Что скажете?

– Люди работают, – уклончиво сказал я. – Я пока составляю список версий, потом станем отрабатывать.

– Слушай, Аксенов, – перебил меня Фирсов, новый заместитель начгуброзыска. – На кой хрен список версий? И так ясно, что Иваненко убила контра. Берёшь эту контру и к стенке ставишь!

Если бы я не знал, что Фирсов в недавнем прошлом трудился конторщиком сплавной конторы, он мог бы походить на карикатурный образ революционного матроса – бесхитростного, недисциплинированного, рубящего сплеча и режущего правду-матку в глаза всех и вся. Настоящие матросы, с кем довелось столкнуться, парни толковые и дисциплинированные, потому что на корабле по-другому никак.

– Не возражаю, – кивнул я. – Если мне товарищ Фирсов список составит, кого в расход пустить, а ещё письменный приказ отдаст, что он разрешает революционное законодательство нарушить, то с превеликим удовольствием.

– Аксенов, ты что такое несёшь? – вытаращился замначальника. – Все списки контриков у тебя должны быть, я же знаю, что ты целую картотеку составил, а насчет стенки – это я к примеру сказал.

Списки у меня действительно были. Из живущих ныне в Череповце членов партии народной свободы (сокращенно ПНС), более известной как партия кадетов – целых шесть человек, хотя в семнадцатом их было целых семьдесят, социал-революционеров – четырнадцать, из которых пятеро симпатизировали «правым», шесть октябристов (хотя можно ли их брать в расчет, если партия объявила о самороспуске?). Был ещё «народный социалист», но он жил в уезде. Не так-то просто оказалось всё сделать. У октябристов и кадетов фиксированного членства не было, соответственно, партбилетов никто не выписывал. Пришлось посидеть, полистать подшивки газеты «Голосъ Череповца» за 1910–1911 год, когда город готовился к выборам в Государственную Думу.

– Берешь ты своих кадетов, да и ведешь в революционный трибунал, – не унимался Фирсов.

– А кого вы имеете в виду? – невинно поинтересовался я. – В Череповце есть кадеты, члены ПНС – партии народной свободы, есть пара мальчишек, они до семнадцатого года в кадетских корпусах обучались.

– Ладно, товарищи, прекратите препирательство, – вмешался Иван Васильевич Тимохин, являвшийся членом коллегии. – Володя… Владимир Иванович, – поправился он, – какие у вас версии преступления?

– Первое, разумеется, это профессиональная деятельность Николая, – начал я, заглядывая на всякий случай в заранее приготовленную шпаргалку. – Не исключено, что он перешел дорогу очень крупному барыге и его убили, чтобы он не мешал или из мести.

– Почему «крупному»? – заинтересовался Фирсов.

– Ну, это мы ещё уточним, – не стал я спорить и делиться соображениями. – Вторая версия, что Николая убили контрреволюционные элементы как сотрудника ВЧК из желания нанести урон нашему государству. Третья версия мне кажется сомнительной, но её тоже отметать нельзя. Бытовая. Есть и другие. Например, что смерть Иваненко – чистая случайность.

– Иваненко – начальник отдела по борьбе со спекуляций. Стало быть, он имел доступ к материальным благам, имеет… имел большие возможности. Версию, что Николай спутался с преступным элементом, они могли что-то не поделить, его за это убили, вы не рассматривали? – спросил Есин.

Я вздохнул. Вот эту версию мне совсем не хотелось рассматривать, но придётся. И впрямь – слаб человек.

– В данный момент на квартире Николая Иваненко проводится обыск. Если там окажется что-нибудь подозрительное, скажем так, вещи, нехарактерные для чекиста, мы будем рассматривать и эту версию.

– Что же, товарищи, – обвёл взглядом присутствующих Есин. – Сколько времени мы дадим товарищу Аксенову на раскрытие преступления?

Я уже открыл рот, чтобы сказать, что мне нужно не меньше месяца, но меня никто не спросил.

Фирсов предлагал день, но все сошлись на трех днях.

– Что же, так и запишем. Начальнику отдела по борьбе с контрреволюцией дается три дня на раскрытие обстоятельств убийства товарища Иваненко. Все «за»? Если ни у кого нет вопросов, то заседание коллегии будем считать закрытым. Владимир Иванович, задержитесь на несколько минут.

Когда все ушли, Николай Харитонович спросил:

– Владимир Иванович, какая версия вам кажется самой правильной?

– Вот, честно вам отвечу – не знаю. В то, что Николай скурвился, верить не хочется. Если бытовуха – сомневаюсь. А если контра Кольку пришила, здесь проблема – в три дня точно не управлюсь. Придется всю агентуру на уши ставить, на это неделя, а то и две уйдут. Кстати, вы не станете возражать, если я сам осмотрю служебный кабинет Николая?

Есин кивнул, немного помолчал, посмотрел на портрет Карла Маркса, висевший на стене, перевёл взгляд на меня, потом опять на портрет.

– Что ж, если ты в три дня не уложишься, Владимир Иванович, придется нам делать так, как товарищ Фирсов сказал. Возьмём человек пять кадетов из твоего списка, правых эсеров. У тебя там ещё кто-нибудь есть из монархистов? Присовокупим человек десять спекулянтов, и в ревтрибунал. А он, как ты знаешь, с доказательствами вины заморачиваться не станет – ему нашей сопроводиловки хватит.

Ушел я в расстроенных чувствах. Бегло осмотрел кабинет Николая, но, как водится, ничего не обнаружил, кроме шелухи от семечек. Пошёл к себе, начал набрасывать план оперативных мероприятий, но получалось плохо. Не выдержав, решил отправиться в морг.

В моргах бывать приходилось редко. Всё-таки в той жизни я не был опером уголовного розыска, да и они бывают в таких заведениях не часто.

Маленькое тесное помещение с ужасающим трупным запахом, перемежающимся с ароматами формалина. Бр-р… Пять столов, на которых лежало несколько обнаженных тел: два старика, женщина и подросток. Пятый стол прикрыт простыней. У самого входа, около открытой двери, сидел довольно пожилой человек в белом халате, покрытом бурыми и черными пятнами. Он слегка раскачивался на стуле и с интересом читал какую-то толстую книгу на иностранном языке.

– Здравствуйте, товарищ. Что вы читаете? – поинтересовался я.

Патологоанатом – если это был он, а не санитар (бывают санитары, читающие иноземные книги), не отрываясь от текста, что-то пробурчал по-французски.

– Простите, мон шер, не разобрал, – вежливо ответил я, хотя уже следовало топать ногами и кричать.

– Я сказал, что наткнулся на фразу «Мир – склеп, а друзья призраки!»

Вона! Нетрезвый патологоанатом, увлекающийся философией.

– М-да, Платон, конечно же, интересное чтение, но нам нужно вернуться к житейским делам.

– А при чем тут Платон? – оторвался патологоанатом от чтения.

– Вы разве сейчас читаете не диалог, посвященный отражениям? Там, где речь идет о человеке, сидящем в пещере, который видит на стене только отражение того, что происходит за её стенами, и принимает это за реальность?

– Помилуйте, молодой человек! – вскинулся человек в халате. – Терпеть не мог философию, даже когда учился в университете. Я читаю Александра Дюма. Купил его давным-давно, но прочитать не удосужился – считал, что романы больше для дамочек да гимназистов. Вот, обнаружил у себя «Три мушкетера», оказывается – очень увлекательное чтение. Работы у меня теперь мало. В морг редко возят, сразу на кладбище. Вроде и хорошо, но скучно. Я же здесь уже сорок лет!

Елки-палки! Вот до чего доводят штампы в сознании! Клишированный образ русского интеллигента – пьяница, философствующий на досуге и прожигающий свою жизнь. А фразу про мир и призраков, как помню, говорил Арамис при встрече с д’Артаньяном. Кажется, гасконец вернулся из Англии с подвесками и начал собирать друзей, растерянных по дороге. Эх, я бы сейчас с удовольствием поговорил о любимой книге, но некогда.

– Доктор, вам пару часов назад доставили тело, – начал я, но патологоанатом меня перебил.

– Как же, как же. Нервный юноша пытался пихать мне свой револьвер в грудь и орал, что это очень срочно. Хотя к чему срочность, если эти люди уже мертвы?

Нет, он всё-таки философ! Да, работа такая, станешь философом. Помнится, когда я учился в школе (не в средней, и не в ШМАСе), а в другой, у нас была «Судебная медицина». Не самый важный предмет (всего лишь «зачёт»), но мы побывали в санкт-петербургском морге и побеседовали с его отцом-основателем. Ох, сколько тогда интересного узнали! Будет подходящее время – обязательно расскажу!

– Вы правы, доктор, им спешить некуда, но мы люди живые, а жизнь, как известно, штука быстротечная. Разрешите представиться – Аксенов, начальник отдела губчека. Мандат показать?

Я полез во внутренний карман, чтобы показать свой документ, но доктор отмахнулся. Вытянув откуда-то из-под Дюма конвертик, протянул мне.

– Вскрытие я уже сделал, пулю извлек. Могу сказать, что это револьверная пуля калибром семь шестьдесят два.

– Наган?

– Я не баллист, но с вероятностью девяносто процентов. Мне в прежние времена приходилось проводить вскрытия для местной полиции. И тоже чаще всего это были револьверные пули от «нагана». Правда, был как-то случай, когда одна темпераментная купчиха застрелила любовника из «велодога», так она ему пять раз в один глаз попала! Это ещё умудриться надо – пять раз, да в один и тот же глаз!

Лучше бы это был малокалиберный «велодог», искать легче. Револьвер системы «Наган», наверное, самое распространенное личное оружие от русско-японской до Великой Отечественной. Да и в Отечественную их было немало. М-да, грустно, но этого и следовало ожидать. Теоретически можно предположить, что это будет экзотика, но реальность стучит тебя мордой об стол. Или сама бьёт в твою морду.

– Теперь, молодой человек, касательно вскрытия… Вам нужен официальный акт экспертизы или достаточно моих слов? Акт я смогу предоставить только завтра.

– Достаточно слов.

– Итак, в желудке я обнаружил остатки пищи – как могу судить, покойный плотно покушал, в его меню был картофель и мясо, прошедшее специальную термическую обработку.

– Жареное мясо?

– Не думаю. Похоже, это консервированное мясо. Тушенку не приходилось есть?

– Приходилось, – кивнул я, не вдаваясь в подробности.

– Ещё был шоколад. Жидкость, похожая на этиловый спирт. Знаете, что это такое?

– Я даже его формулу знаю. Це-два, аш-пять, о-аш..

– Разносторонние у нас сотрудники губчека, – хмыкнул доктор. – И Платона читали, и формулу этилового спирта помнят.

– А время смерти можно установить?

В фильмах эксперты устанавливают время с точностью до минуты. Но это в фильмах. А здесь вам не синематограф, да и эпоха не та.

Патологоанатом пожал плечами.

– Если исходить из остатков пищи в желудке, то смерть наступила… хм… за стопроцентную точность не ручаюсь, по опыту знаю, то вскоре после приема пищи. Прожевано, но не переварено. Скажем так – от пяти до двадцати минут. Переваривание – процесс индивидуальный у каждого организма. А время смерти – если бы знать температуру воздуха, сказал бы точнее, а так – вчера вечером, либо сегодня ночью, от пятнадцати до десяти часов.

– Спасибо, – поблагодарил я доктора, озадаченный такими открытиями.

– А про характер раневого канала не хотите узнать?

– Хочу.

– Так вот, молодой человек, характер канала очень странный. Пробита лобная кость. Такое впечатление, что стреляли сверху вниз.

– То есть в тот момент, когда он сидел?

– Возможно, что он в этот момент лежал. Хотя, – задумался доктор. – В этом случае раневой канал был бы иной. Нет, он сидел. И, судя по всему, не ожидал нападения. Почему так – долго объяснять про остаточную мимику, мышцы. Поверьте моему опыту.

– Верю, – кивнул я, не усомнившись в компетентности патологоанатома ни на секунду. – Возможно, что его убил хороший знакомый.

– Ну, тут уже я не знаю. Хороший знакомый, внезапное нападение. Это уж вы сами ищите.

Из морга я вышел к реке, чтобы немного подумать. Шел по пустому берегу (Шексна ещё остается рекой, а не частью разлившегося Рыбинского водохранилища и Волго-Балта) и тихонечко напевал себе под нос песню из фильма, любимого в детстве[7].

Консервы и шоколад. За все свое пребывание в Череповце эти продукты не встречались ни разу. Вообще, выпускали ли в Российской империи консервы, тем более тушенку? Вполне возможно. Тогда следы должны вести в Петроград, где находились склады по снабжению армии. Кто-то украл, завез в Череповец партию, Колька о том узнал, решил «скрысятничать». Нет, не верилось. Ни в предательство Николая, ни в возможный завоз в город тушенки. У нас не тот контингент, чтобы покупать такие дорогие продукты, в Питере спрос выше. Где ещё могла быть тушенка? Разумеется, в Мурманске, но там англичане с американцами. Уж у этих-то консервы были, читал. Консервы и шоколад – классический набор диверсанта, блин. Стоп. А есть и поближе. Вологда! В Архангельск в 1916–1917 годах союзники завезли огромные партии продовольствия, обмундирования, боеприпасов и оружия, а мы теперь все это добро вывозим. Разумно. Первая мировая скоро закончится, Антанте все это ни к чему, а нашей Красной армии в самый раз будет. Значит, если по железной дороге, то в Вологду, но лучше рекой. От Архангельска по Северной Двине, там река Сухона, город Сокол, железная дорога. До Москвы от Сокола километров пятьсот, до Вологды около тридцати. А, города Сокола пока ещё нет, но есть станция Сухона. Теперь-то она в черте города, но это уже несущественно.

Значит, если тушенка, то это непременно армия. Точнее, её тыловое обеспечение. Стало быть, что-то вырисовывается.

Пока я общался с патологоанатомом и гулял, начал сползаться народ. Первыми вернулись те, кого я отправлял на осмотр Колькиной квартиры. Парни постарались утешить плачущую мать, уже узнавшую о смерти сына (городок у нас маленький, плохие новости распространяются быстро), осмотрели обе комнаты, где жил Николай с семьей (у него ещё младшая сестра, но той дома не было). Ни спрятанных под постелью царских червонцев, ни бриллиантов не нашли. Простой, даже бедноватый дом. Из продуктов наличествовали лишь пайковая «шрапнель», да мука. В стеклянной банке – чай. Богатство по нынешним временам, но недавно у одного гражданина было изъято целых четыре пуда, так что его пустили на «усиление» пайка.

Конечно, можно предположить, что у Николая есть где-то потайной «схрон», что он не делится украденными продуктами даже с близкими, но это уже чересчур.

Позже явились те, кого я отправлял на осмотр места преступления. В кабинет ввалились довольные, но сесть без моего разрешения не решились. Кажется, сумел научить ребят тому, что демократия хороша в другом месте, а не у нас.

– Для начала, – обвел я парней командирским взором, – расскажите, имеются ли у нас свидетели?

Свидетелей у нас не имелось. По ночам народ предпочитает спать, а не керосин жечь, и электричества на окраине нет. Только один дядька, ходивший до ветру, сообщил, что слышал какие-то звуки, словно бричка на рессорах. Что ж, уже хорошо.

– Что у нас по осмотру места преступления?

Народ переглянулся. Виталик Кровавов вытащил из-за пазухи лист бумаги, положил его на стол.

– Вот, тута я нарисовал, где Иваненко лежал – со слов Прохора, что тело нашел, а здесь мы ещё кое-что нашли, я крестиком пометил.

С некой долей торжественности мне вручили фуражку и револьвер.

– Представьте, товарищ командир, – принялся тараторить Андрюха Косолапов, конопатый парень из какой-то дальней деревни, приехавший на жительство в город совсем недавно. – Фуражку Колькину мы в пяти аршинах от дороги нашли, на спуске валялась. Думаю – если фуражка тут, может и пушка его здесь? Шагнул ещё шагов пять, смотрю – лежит! А ещё, что в фуражке-то, а?

Я взял в руки фуражку, осмотрел тулью. Целехонька! А внутри лежал мандат, сложенный вчетверо. Я отчего-то все время забываю, что фуражку можно и так использовать.

Что ж, версию о контриках, решивших отомстить славным чекистам, придется выкинуть. Револьвер и мандат они бы взяли. Наши череповецкие удостоверения, без углового штампа, с косой печатью, все равно представляют определенную ценность. И, ничего, что у меня написано «удостоверение», а у Кольки «мандат», это очень грозный документ. Подделать его несложно, но зачем подделывать, если есть подлинник?

Что ж, можно подвести первые итоги. Николая убили где-то в другом месте, потом привезли на окраину города и выкинули. Скорее всего, убивали его в помещении, потому что он был без головного убора, а иначе пуля пробила бы и череп, и фуражку. Перед этим Николай хорошо поел. Возможно, что ужинал вместе со своим убийцей. Убийца имеет доступ к дефицитнейшим продуктам и отчего-то не заинтересовался револьвером. Ещё у преступника есть возможность пользоваться бричкой. Вот у меня, например, нет не то что брички, но даже велосипеда! Значит, транспортное средство?

– Теперь, товарищи, нам следует установить, что это была за бричка.

Мои оперативники помалкивали, ожидая, кого отправят на задание, но тут голос подал Дима Корольков, один из Колькиных подчиненных. Высокий, нагловатый парень.

– А почему ты нами командуешь? – поинтересовался он, уставившись в меня пронзительным взглядом. – Ты, товарищ Аксенов, своим отделом распоряжайся, а нам сейчас только начальник губчека может приказывать.

Он что, решил со мной в «глазелки» поиграть? И ершиться стоило раньше, когда я с утра им задачу ставил. Ты ведь, милый мой человек, уже начал мне подчиняться.

– Я командую, потому что я командир, – проникновенно ответил я, посмотрев в его водянистые глазенки. – И ты сейчас не к товарищу Есину пойдешь, а побежишь устанавливать, что это за бричка, понял?

Парень сник, что-то пробормотал.

– Я не слышу ответа, товарищ Корольков! – сказал я, подпустив «металла» в голос. – Вы все поняли?

– Да понял я, понял, – окончательно сник парень.

Ага, в «гляделки» он со мной играть станет! Меня, ещё молодого и начинающего, после школы отдали на месяц под начало одного «дедушки» (в кавычках, потому что с этим ветераном на узкой тропке мало кто решился бы схлеснуться) выведенного за штат (не в отставку, боже упаси). «Дедушка» перед пионерами не выступал, боевым прошлым не хвастался, но с молодыми работать любил. Так вот, водил он меня в тюрьму (тамошний «кум» был его хорошим знакомым) и заставлял играть в «гляделки» с зеками. А у тех взгляд оч-чень пронзительный! Не скажу, что у меня получилось сразу, но с третьей попытки начало получаться. Ага, будет тут получаться, если мне «дедушка» в затылок смотрит…

– Если вы все поняли, то вместе с товарищем Кровавовым – вперед, устанавливать, что за бричка, и чья.

– Товарищ командир, а куда идти-то? – растерянно переспросил Кровавов. – Бричка энта может у кулака какого, что в город приехал, и местная. Вы хоть зацепочку дайте.

Вот ведь, все-то им разжевать, да в рот положить!

– Для начала, проверьте конюшню горкоммхоза. Сколько у них бричек, есть ли такие, что за кем-то конкретным закреплены. Ну, дальше вы сами поймете.

Кровавов и Корольков ушли. Я посмотрел на оставшихся товарищей.

– Меня интересует: первое – были у вас «наводки» на спекулянтов, продававших тушенку и шоколад?

– Откуда? – вскинулись парни. – У нас все больше рожь, да овес, пшеница и то редко. А из такого, вкусного, только сыр был, масло сливочное, сахар еще.

– Ясно, – хмыкнул я. – Второй вопрос. Николай в последнее время встречался с кем-нибудь? Ну, чтобы один, без вас. Может, зазноба у него завелась?

Парни задумались. Потом Гришка Синицын – лопоухий, с пухлыми губами, вдруг вспомнил.

– Слышал, как он вчера вечером по телефону разговаривал. Мне показалось, что с бабой. Разговор такой – ой-ой, хи-хи.

– Ясно, – кивнул я и посмотрел на парня: – И чего сидишь?

– А что делать? – растерялся тот.

– Как что? Идти на станцию устанавливать, с кем вчера связывали ваш отдел, – хохотнул Андрей Косолапов. Посмотрев на меня, попросил: – Товарищ командир, может я схожу?

– Вместе и сходите, – приказал я.

Когда мой кабинет опустел, я взял лист бумаги и карандаш, принявшись набрасывать схему. Что ж, пока все сходится. ещё сделал пару звонков. Теперь дождаться парней, которые должны подтвердить мои соображения. Вырисовывалось бытовое убийство, за которым стояла очень серьезная фигура. С этой фигурой, возможно, не то что мне – начальнику отдела по борьбе с контрреволюцией, но и председателю губисполкома не совладать! Итак, посмотрим.

Часа через два народ вернулся. Что ж, все подтвердилось. Приказав парням остаться в кабинете и не расходится, я пошёл к своему начальнику.

– Значит, говорите, все замыкается на начальника подотдела военных заготовок и поставок товарища Петелина? – спросил Есин после моего доклада.

– Так точно. Петелин неоднократно бывал в Вологде, имеет доступ к продовольствию, привезенному из Архангельска. Я выяснил, что тушенка действительно поступала в распоряжение нашего военкомата, для добровольцев, уходивших на фронт. Военком подтвердил, что поступило двадцать десятифунтовых банок. Про шоколад спрашивал, он только заржал – мол, ты вроде не пьешь, какой шоколад? Продотдел подтвердил, что выделяли для подотдела подводы для доставки продовольствия – две штуки. Вопрос, для чего нужно четыре подводы, если консервы могла перевезти и одна?

Казалось бы, что нам какой-то подотдел? Увы и ах. В июне, когда была создана Череповецкая губерния, поотрывалось столько отделов и подотделов, что скоро сами запутались, какой отдел и за что отвечает. Иван Васильевич Тимохин не родился губернатором, но вовремя осознал ошибки и начал потихонечку объединять отделы и подотделы. В результате появился Совет народного хозяйства, куда вошли все структуры, занимающиеся экономическими вопросами губернии. Но был там подотдел, который формально подчинялся Совету, но реально «замыкался» на всемогущий комиссариат продовольствия, комиссаром которого был товарищ Цюрупа. Тот самый, что стал организатором продотрядов, инициатор принятия введения в республике продовольственной диктатуры.

Вопрос обеспечения граждан продовольствием даже в высокоразвитых странах очень важен. А что говорить про восемнадцатый год? Так что наркомат продовольствия на сей день – один из важнейших. И как ни крути, Цюрупа – член правительства, а наш начальник, Феликс Эдмундович, только председатель Комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем при правительстве.

Подотдел военных заготовок и поставок отвечает за снабжение Красной армии. У Петелина есть персональная бричка с личным водителем (или всё-таки с извозчиком?), телефон в квартире (кроме него аппараты только у Тимохина, да у губвоенкома Королева, даже у Есина нет). А бричкой в минувшую ночь Петелин пользовался самолично, без шофера (тьфу ты, без водителя кобылы).

Но если окажется, что Петелин чист, как ангел (а я такого пока не могу исключать), нам придется плохо. Расстрелять или в тюрьму посадить, такого не будет, но…

– Николай Харитонович, возможно, Петелин убил Иванько из ревности, – сказал я. – Предположим, у Николая началась связь с его женой, та угостила его ужином, а муж застал их и застрелил. Получается, нет ни контрреволюции, ни спекуляции.

– Контрреволюция уже в том, Володя, что Петелин в одиночку тушенку жрал, – грустно сказал Есин, впервые назвав меня просто по имени и на ты. – И подвода с консервами не туда ушла. Правильно?

Я кивнул, а потом предложил:

– Давайте, Николай Харитонович, я личную инициативу проявлю. Арестую товарища Петелина, обыск у него проведу, допрошу. Если он не виновен, вы не при чем. Эксцесс исполнителя, скажем так. Я даже мандат подделаю от вашего имени.

Бах! Тяжелый кулак Есина ударился по столу так, что во все стороны полетели карандаши, а крышечка чернильницы жалобно звякнула.

– Владимир Иванович, ты меня за последнюю сволочь держишь? Думаешь, я своего лучшего работника подставлю? Может, я на фронте и не был, как ты, но своих боевых товарищей бросать не привык! Я в январе пятого года в Питере казачьей нагайки отведал, шрам показать? А потом на баррикадах был! Меня в «Крестах» тюремщики сапогами пинали, думал помру! Понял?

Есину стало стыдно за вспышку. Вытащив из пачки папиросу, попытался её прикурить, но руки тряслись. Сломав три папиросы (да, а откуда у нашего начальника папиросы, если у всех пайковая махорка?), закурил-таки.

Я ни разу не видел своего начальника разгневанным. И мне стало немножко стыдно. Наверное, стоило без доклада ехать к Петелину, задерживать его, а потом поставить начгубчека перед свершившимся фактом. Но здесь у меня сработал намертво вбитый рефлекс – самодеятельность в нашем деле недопустима, равно как и границы имеющихся у тебя полномочий.

– Простите, Владимир Иванович, вспылил. Решил, что Аксенов желает быть в белом, а я в дерьме.

– Поверьте, Николай Харитонович, у Аксенова здесь чисто шкурные интересы, – усмехнулся я и, глядя в слегка удивленные глаза начальника, пояснил. – Если мы вместе пойдем брать Петелина, а окажется, что он не при делах, будет плохо обоим. Если пойду один я, то вы меня потом отмажете, правда?

– Отмажу? – не враз понял начальник губчека, а когда до него дошло, Николай Харитонович расхохотался. – Жук ты, Владимир Иванович, ох, тот ещё жук!

Отсмеявшись, начальник губчека вытащил из ящика письменного стола чистый бланк, заполнил его, шлепнул печать и сказал:

– Арестовывать пойдешь сам. Два начальника в одном деле – никуда не годится. Но если что-то пойдет не так, будем считать, что приказ тебе отдавал я, значит, на мне вся ответственность. Поняли, товарищ начальник отдела?

Арест товарища Петелина я решил отложить на раннее утро. Кого будем брать, парням я говорить не стал, но они же не дураки, догадались. Потому сегодня я не разрешил ребятам уйти домой. Люди они надежные, проверенные, но утечка информации может случиться не от злого умысла, а случайно. Надо бы ещё и телефон отключить, но это лишнее.

Ранее утро. Город наш ещё спит, а мы, позевывая и поеживаясь от утренней прохлады, идем на операцию. Всех я с собой брать не стал, достаточно пятерых, а остальные пусть досыпают.

А вот и домик товарища Петелина. Да какой там домик – домина! Собаки, по счастью нет, зато есть проводок телефонной связи. Оборвать? Нет, может и пригодиться. Эх, сейчас бы как в плохом фильме – двери высадить вместе с косяками, вытащить хозяев из теплой постельки, а потом, нависнув над Петелиным, кричать ему прямо в лицо: «Колись, белогвардейская гнида! Колись, как целочка, иначе твою жену все вместе поимеем!»

Скажу откровенно, я бы так и поступил, но перед парнями неудобно. Я же сам учу их революционной законности – строгой, но справедливой! Потому, расставив оперативников – один на задворках, один перед домом, я постучал в дверь.

– Товарищ Петелин, открывайте.

– Кто там?

– Аксенов, из отдела по борьбе с контрреволюцией.

Дверь скрипнула, и на пороге показался сам товарищ Петелин, уже одетый. Видимо, службу человек начинал рано.

– Товарищ Аксенов, у меня много дел, – буркнул начальник подотдела. – Позвоните моему секретарю, запишитесь на прием.

– В следующий раз, – пообещал я и, достав свой мандат, развернул его перед хозяином дома: – товарищ Петелин, вы задержаны по подозрению в убийстве.

– Что?! – вскипел начальник подотдела.

Зачем же за револьвер-то хвататься? Придется отобрать.

– А теперь вы получите и обвинение в сопротивлении при задержании, – пообещал я, вталкивая хозяина в дом.

Внутри дом оказался довольно скромным. В одной комнате кровать, платяной шкаф, в другой – ещё одна кровать, два комода и письменный стол. Кухня тоже без изысков. Русская печка, занимавшая треть помещения, стол и шкафы. Разве что стулья не привычные венские, а какие-то другие, с мягкими сиденьями. Покамест советские чиновники не успели обрасти буржуазным барахлом. Ни тебе старинных зеркал, хрусталя, ни всего прочего.

На постели испуганно куталась в одеяло жена – очень милая женщина, лет на двадцать моложе супруга.

– Я сейчас позвоню Тимохину, а то и в Москву, в комиссариат продовольствия, – пообещал Петелин. – Знаешь, Аксенов, что с тобой будет? Да я тебя с говном смешаю!

Видимо, начальник подотдела ещё не понял, что все это всерьез. Он дернулся к аппарату, но был перехвачен.

– Сядьте на стул, гражданин Петелин, и не трогайте телефонный аппарат. Тем более что прямого провода с Москвой у вас нет, а на коммутаторе вас соединять не станут. К тому же – станет ли товарищ Цюрупа защищать убийцу, это ещё вопрос.

Петелин сидел, свесив голову на грудь и скрестив руки. Я же решил изобразить маленький спектакль.

– Так, – начал я, щелкнув защелкой, и принявшись вытряхивать патроны. – Что мы имеем? А имеем мы, дорогой гражданин, шесть патронов.

Ага, а это уже стреляный, гильзу придется выбивать шомполом!

– Скажете, отстреливались от бандитов?

Я уже готовился начать увлекательную повесть о баллистической экспертизе, способной доказать, что пуля, извлеченная из головы Николая Иваненко, выпущена из оружия гражданина Петелина, как вдруг услышал со стороны постели:

– Это я убила.

– Помолчи, дура! – вскинулся начальник подотдела, но был остановлен крепкими руками.

– Продолжайте, – кивнул я, слегка сбитый с толка.

– Это моя вина, что Ваня начал продукты брать. Кое-что мы себе оставляли, но большую часть в Питер посылали, родственникам. У меня на вокзале знакомый есть, договорилась. Вы-то жируете, а мои родственники голодают! А чекист этот про то узнал, пришел ко мне и говорит: рассказывай, мол, красавица, как вы с супругом народное добро расхищаете? А я решила Ване не говорить, думала, пококетничаю с чекистом, от меня не убудет. Один раз даже переспала. – Вот тут уж мы удерживали Петелина втроем. – Думала, стану его любовницей, он и отстанет. А он не отстал. Я вчера утром револьвер у Вани взяла, он его редко носит, позвонила чекисту. А он пришел, поел-попил, а потом говорит: мол, я твоего мужа все равно под ревтрибунал подведу, пусть лучше все добровольно выдаст, зачтется. Сидит, весь такой довольный! Я и думаю – ладно, сволочь! Взяла револьвер, да и выстрелила. Потов Ване на службу позвонила, сказала – беда, мол, приезжай!

В общем-то, все ясно. Не первый и не последний случай, когда жена от большой любви к мужу толкает того на должностное преступление. Нам теперь останется провести обыски отправить супругов в домзак, написать рапорт, а там пусть трибунал решает, кто больше виновен, кто меньше.

Группа коммунистов, отправляющихся на Восточный фронт. 1918 год

Сентябрь у нас выдался прямым продолжением августа. Тридцатого августа был убит наш коллега, начальник Петроградского ЧК товарищ Урицкий. Официального сообщения не поступало, но Есин постоянно поддерживал связь с Питером. Петроградское ЧК выполняло роль нашего негласного «шефа», частенько помогая и людьми, и советами. А бывало и так, что если что-то казалось неясным, то мы просто «спихивали» дело на Питер. На Гороховой матерились, но разбирались.

На семь вечера у Тимохина было назначено заседание бюро городской организации РКП(б), чтобы выработать совместную линию поведения и быть готовым к чему-то важному, что непременно последует. Центр в самое ближайшее время «спустит» нам какие-нибудь указания и директивы.

Членом бюро от ВЧК у нас является Есин, но Николай Харитонович приказал собираться и мне. Куда же без отдела по борьбе с контрреволюцией!

В кабинете Тимохина собрались человек десять, все мне хорошо знакомые.

– Что будем делать, товарищи? – спросил Тимохин на правах главного начальника губернии.

Товарищи лишь пожали плечами. Токарь с Судоремонтного завода принялся говорить дежурные фразы, что товарищу Аксенову следует усилить работу по выявлению контрреволюционных элементов, и вообще, Урицкого убили, потому что он слишком миндальничал с врагами революции, а если бы сразу прижал к ногтю всех своих кадетов и эсеров, то остался бы жив.

Все слушали, кивали. Что здесь ещё скажешь? Надо усилить, улучшить и все прочее. Я вообще решил сидеть тихонько, как мышь под веником. С датами у меня всегда было плохо, но точно помнил, что в тот же день, когда был убит Урицкий, совершено покушение на Ленина, а затем объявлен Красный террор. Стало быть, о покушении на Председателя совнаркома мы узнаем не сегодня, так завтра! И тут тебе, товарищ начальник отдела по борьбе с контрреволюцией будет невесело. И работу придется выполнять, и руки бы чистыми сохранить. А вот получится ли, не знаю. Решив, что «заговорщических» организаций я создавать не стану, антисоветские выступления придумывать тоже не буду, но коли они возникнут (как показывает исторический опыт – после смерти вождя или при его тяжелой болезни – должны возникнуть), церемонится тоже не стану.

Неожиданно в кабинет вошла секретарша. Обычно она не позволяла себе входить без стука.

– Товарищ Тимохин, вас срочно к телеграфу! Москва на проводе!

Аппарат Бодо (если я его правильно называю) стоял в приемной у председателя губисполкома. Дверь оставалась незакрытой, мы слушали только треск и глухое рычание нашего губернатора. Спустя минут пять Иван Васильевич вошел в кабинет, держа в руках телеграфную ленту, которая мне казалась похожей на серпантин.

– Вот, товарищи, телеграмма из ВЦИК, слушайте, – Тимохин приблизил ленту к глазам и, перебирая бумажную полоску, принялся читать вслух, время от времени вставляя непечатные выражения, которые никто прежде от него не слышал: – Несколько часов назад совершено злодейское покушение на товарища Ленина (твою мать и…), роль Ленина и его значение… Ага, тут пропущу… товарищ Ленин, выступавший на рабочих митингах, в пятницу выступал перед рабочими завода Михельсона в Замоскворецком районе… при выходе с митинга был ранен, двое стрелявших задержаны (мать их ети!), да, двое стрелявших задержаны, их личность выясняется… призываем к полнейшему спокойствию и усилению борьбы с контрреволюционным элементом… на покушение против вождя класс ответит ещё большим сплочением своих сил… беспощадным террором… Председатель ВЦИК Свердлов.

Некоторое время все сидели молча, «переваривая» услышанное. Товарищ Ленин – это вам не Урицкий. Меня же мучил такой вопрос – почему наши коллеги из Москвы, узнав о смерти Урицкого, не предотвратили покушение? Можно же было не пустить Ленина на митинг! С другой стороны – как остановить главу государства?

Потом молчание прервала Агриппина Петровна.

– Во-первых, товарищи, нам необходимо срочно отправить телеграмму во ВЦИК и в Совнарком с выражением товарищеской скорби и осуждением злодейского покушения, затем форсировать организацию и проведение губернской партконференции, чтобы создать единую организацию партии большевиков. – Вот это давно пора. У нас РКП(б) раздергана по организациям и ячейкам, нет даже общего партийного учета. Даже партийные билеты у всех разные! – Что же касается борьбы с контрреволюцией, думаю, этим займется товарищ Аксенов.

Я кивнул, посчитав, что этого достаточно, но не тут-то было. Кравченко, как и многие женщины-революционерки, любила конкретику. Пришлось начать речь. Скучную до умопомрачения.

– Прежде всего, обратим внимание на потенциальных контрреволюционеров: бывших офицеров, правых эсеров и прочих. Я сегодня же отдам приказ усилить агентурную работу среди этого элемента. ещё хотелось бы, чтобы мой отдел получил подкрепление. Уверен, что после покушения на товарища Ленина, по всей губернии увеличится число антисоветских выступлений, а у меня только пять человек. Красногвардейцы – то есть, отряд оперативной поддержки, занят, в основном, борьбой со спекуляцией и заготовками продовольствия.

– Если понадобится, отдам в ваше подчинение весь Череповецкий гарнизон, – вмешался губвоенком Королев, с некоторых пор зауважавший чекистов.

Кажется, все вопросы на сегодня решены, но тут взгляды присутствующих снова остановились на мне.

– Товарищ Аксенов, вы уже неоднократно высказывали предположения, которые сбывались. Что можете сказать сейчас?

Хм, а я даже не помню, что высказывал. Но раз говорят – значит высказывал. Трудно не быть провидцем, если будущее тебе более-менее известно. Однако мои коллеги считали, что молодой чекист просто умеет правильно анализировать полученную информацию.

– Я думаю, хотя и не уверен на сто процентов, что в республике будет объявлен красный террор, – высказал я свое «предположение», пояснив: – я слышал от петроградских товарищей, что «красный» или Большой террор уже собирались объявить, но против выступил именно товарищ Урицкий.

– Большой террор – это как? – не понял военком Королев.

– Нам, то есть, чека, могут разрешить расстреливать всех контрреволюционных элементов самим, без вынесения приговоров в ревтрибунале; могут приказать отправлять всех подозрительных в какие-нибудь специальные лагеря, вроде тех, что англичане устроили на Мудьюге.

Про концлагерь народ ещё не знал, но спрашивать постеснялись. Но никто не удивился, что молодой начальник отдела осведомлен лучше, чем они сами. Работа у него такая.

Устраивать большой террор в губернии не хотелось. У нас и так проблем выше крыши, какой тут террор? Посовещавшись, решили бросить все силы на укрепление партийной организации – провести губернскую партийную конференцию, создать губернский комитет партии, избрать его руководство. И в самом деле, сколько можно терпеть разношерстные партя-чейки, которые и членские взносы забывают платить, а требуют от губернии агитационной литературы.

В общем, никто не сказал вслух, что мы не станем участвовать в решениях, которые примет Москва, но немножечко поволокитим.

Как водится, губисполком приказал срочно опубликовать текст сообщения ВЦИК в газете, а в уезды отправить собственные телеграммы, в которых предписывалось «решительно пресекать любые попытки врагов революции выступить против Советской власти». Кто мог подумать, какого монстра мы выпустим?

Уже 3-го сентября из Кириллова сообщили, что после получения телеграммы, Кирилловский уисполком постановил:

«Поручить ЧК всех подозрительных лиц и замеченных в контрреволюционных выступления немедленно арестовать и по усмотрению часть отправлять в Кронштадт, а важных преступников в случае надобности расстреливать. Привлечь всю буржуазию в возрасте от 18 до 50 лет на общественные работы на своем содержании. Бывшего исправника Хабакова, находящегося в местной тюрьме – расстрелять[8].

В губернии только ахнули. Не сказать, что я большой знаток истории революции и гражданской войны, но, как помню, нечто подобное было в декрете «О красном терроре». Вернее, ещё только будет. Но что-то изменить, скорректировать, мы не могли. Я вообще иногда только башкой крутил, наблюдая на «партизанщину», происходившую в наших уездах. В мое время за такое бы слетели со своих кресел и главы администраций, не говоря уже о начальниках отделов нашей «конторы». С трудом себе представляю, чтобы, например, из райцентра современной Вологодской области, кого-нибудь отправляли в Санкт-Петербург, минуя областную столицу!

Но в Кирилловском уезде, похоже, начиналась своя «малая» война. В одной из деревень убит председатель комбеда Андрей Костюничев, совершено нападение на уездного военкома. В Кирилловской тюрьме, рассчитанной на двадцать человек, уже скопилось до сотни. Обычно всех сверх нормы они отправляли к нам, а тут что-то помалкивали. Уж не расстреливать ли удумали?

Кириллов не просил помощи у губернии, уверяя, что справится сам, используя «внутренние резервы». Это же подтвердил и начальник тамошнего ЧК, бывший балтийский матрос Алексей Золотарев. Ну, сам так сам, а про резервы выяснять не стали, как потом оказалось, напрасно.

Пятого сентября вышло Постановление о красном терроре. Если вкратце, предполагалось для усиления деятельности ВЧК направить туда партийных товарищей; что необходимо обеспечить Советскую Республику от классовых врагов путем изолирования их в концентрационных лагерях; что подлежат расстрелу все лица, прикосновенные к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам; что необходимо опубликовать имена всех расстрелянных, а также основания применения к ним этой меры.

У нас пожали плечами, потому что лишних партработников, кого можно отправить в органы ВЧК, под рукой не оказалось. Недавняя конференция, объявившая о создании губкома РКП(б), установила, что в губернии насчитывается свыше семисот большевиков, но с учетом убывших на фронт, их число не превышает и шестисот. В общем-то, на одну тысячу жителей приходится по одному члену коммунистической партии. Не так уж и много, но и немало. Беда лишь в том, что все коммунисты уже занимают важные посты и вытаскивать их на укрепление ЧК нерационально. Значит, для начала необходимо принимать в ряды нашей партии самых достойных, а потом, в порядке партийной дисциплины, направлять их к нам. Идея, между прочим, неплохая, потому что в РКП(б) принимают не кого попало, а лучших, не придется тратить лишнее время на воспитание. Я бы вообще сделал так, чтобы для приема в ВЧК человек имел хотя бы пару лет рабочего стажа и был членом партии большевиков.

С классовыми врагами пока тоже никак. Тех, кто попал в зону внимания губчека, уже изолировали от общества, а новых пока не выявили.

Часа в три ночи позвонили из Бабаева. Дежурный из Трансчека сообщил, что в в третьем вагоне поезда Петроград-Череповец едет группа вооруженных людей, человек двадцать. Кто такие, он не знает, разговаривать с ним не пожелали.

От Бабаева до нашего города по железной дороге часа два, от силы два с половиной. Наш дежурный велел коллеге задержать паровоз под любым видом хотя бы на полчаса-час. Ну, воды побольше залить, дровишки сырые, у машиниста прихватило спину.

За два часа подняли по тревоге и нас, и красноармейцев Королева. Будь это целый поезд с вооруженными незнакомцами, поступили бы просто – не вступая в дебаты, расстреляли бы вагоны из пулеметов, а Сашка Павлов давно грезит испробовать трехдюймовку. Но в поезде шесть вагонов, в пяти из них обычные пассажиры: командировочные граждане, черепане, ездившие навестить родственников, или наоборот, питерцы, ехавшие к родственникам. Конечно же, там есть и мешочники, но перебить триста-четыреста человек, чтобы остановить двадцать – перебор.

Поэтому сделали так. На Кадуйском разъезде – последнем перед нашей станцией, проводникам было строго-настрого указано не выпускать пассажиров на перрон, кроме тех, кто ехал в третьем вагоне.

Поезд прибыл с опозданием в два часа (для восемнадцатого года – верх точности) и на совершенно пустую платформу вышло человек двадцать самых обычных людей, вооруженных карабинами. Они даже не сделали попытки как-то скрыться, рассредоточиться, а вели себя развязно. Но как только эти люди обогнули угол вокзала, то оказались под прицелом двух пулеметов и шеренги солдат, нацеливших на них винтовки.

Я выступил вперед и, поигрывая браунингом, приказал:

– Граждане, предлагаю вам остановиться и сложить оружие!

Эх, надо бы сказать – встать на колени и сложить оружие или наоборот – вначале сложить, а уж потом на колени.

Вооруженные люди смотрели на нас с неким удивлением. За оружие не хватались, но и кидать его на землю не спешили. Я уже начал нервничать. Ну, я-то ладно, но пулеметчики, похоже, уже напряглись.

– Считаю до пяти. На счет пять открываем огонь на поражения. Раз…

– Володя! Аксенов! Какого хера?! Мы же свои! Мы же к вам прибыли! На помощь!

Стоп, так это же Лешка Сальников из Петроградской ЧК. Он в августе приезжал к нам по своим делам. Искал одного контрика, убившего красногвардейца, и, по слухам, уехавшего в Череповец. Контрика мы с ним так и не нашли, но познакомились.

– Товарищи, отставить! – крикнул я своим.

Похоже, какое-то недоразумение. Вот так вот, положили бы сейчас целый отряд питерских чекистов, и все.

Как мне показалось, что красноармейцы, что мои чекисты оружие отпустили неохотно. Понимаю. У нас в последние дни только и говорят о покушении на товарища Ленина, каждый считает, что уж он-то бы спас нашего вождя, не позволил эсерке Каплан и близко подойти к Ильичу! А рука так и тянется, чтобы покарать контрреволюционную сволочь, а тут такой подарок!

Документы у питерцев мы проверили – порядок есть порядок! Все оказалось на месте: и удостоверения, и даже наличествующее командировочное предписание, подписанное кем-то из руководства, о том, что «отряд Петроградской ВЧК командирован в распоряжение Череповецкого губчека для оказания помощи».

Пока шла проверка документов, я отправил одного из бойцов к Есину. Коли прибыли коллеги из другого города, придется думать о ночлеге и о кормежке, а это уже прерогатива нашего руководства, а не меня.

Сальников, оказавшийся начальником отряда, пояснил, что в Петроградскую ЧК поступило сообщение из Кириллова с просьбой оказать тамошним товарищам помощь в ликвидации контрреволюционного гнезда, свитого бывшими правыми эсерами из «Союза возрождения России». И хотя в городе на Неве хватало и своих хлопот, игнорировать просьбу провинциальных товарищей они не могли и им и в голову не могло прийти, что просьба о помощи не согласована с руководством губчека.

«Вот, значит, какие резервы имел в виду товарищ Золотарев. Перехвалил я революционных матросов, перехвалил, – грустно подумал я. – Запросить помощь в другом городе, не поставив в известность собственное начальство – это даже не нарушение субординации, это должностное преступление!»

Из-за таких дураков и случаются потери от «дружественного огня». А ведь скажет – хотел как лучше!

На малом заседании губчека (мы с Есиным) было решено, что все случившееся следует считать недоразумением, вину возложить на сбой в телеграфном аппарате, сломавшемся, когда товарищи из Кириллова сообщали о запросе, питерские товарищи нехай отправляются в Кириллов, оказывать помощь Золотареву. А вот революционного матроса придется снимать с должности. Только попозже, после отъезда отряда.

Череповец. Дом крестьянина

На десяти подводах ехали бойцы – по шесть человек на каждой. Положено, говорят, усаживать по четыре, но у нас больше не оказалось телег. Скорость, конечно же, снизилась, но что поделать.

Шестьдесят бойцов – это немного, но больше под рукой не оказалось. Зато у нас имелась трехдюймовка, погромыхивающая на каждой колдобине, и десяток снарядов. Сашка Павлов, мечтавший опробовать пушку в настоящем бою, сидел мрачнее тучи. ещё бы! Мы направлялись в Яганово – село неподалеку от Череповца, в котором Сашка проживал до призыва в царскую армию, и где до сих пор живут и его родители, и многочисленные родственники.

Я предлагал ему оставаться в городе, но он наотрез отказался. Мол – мало ли что, поговорю, смогу убедить. Понятное дело, парень хотел, по возможности, сберечь своих близких, но вот получится ли? Большой террор покамест никто не отменял. Вон, в Кириллове, местные чекисты вместе с прибывшим на подмогу питерским отрядом, расстреляли сорок человек, поставив к стенке и тех, кто на самом деле был в чем-то замешан (скажем, убийцы Андрея Костюничева) и попавшихся под руку бывших офицеров и священников, включая самого епископа Варсонофия. Разумеется, по рапорту начальника уездного ЧК, переданного нами для публикации в губернской газете, все они состояли в монархической организации, хранили дома оружие, а у самого владыки при обыске обнаружили бомбу, во что я ни в жизни не поверю. Тем более (об этом стало известно позже), обыск проводили в отсутствие хозяина дома, так что можно было не то, что бомбу, так и мортиру подкинуть. Но больше всего меня удивило, что в Кирилловском уезде задержали двух английских морских офицеров переодетых в гражданскую одежду, прятавшиеся в доме у попадьи[9]. Ломал голову целый день, но не смог придумать – что забыли английские морские офицеры в Кириллове? Изучать возможности Мариинской водной системы на предмет проведения по ней эскадры? Думается, если бы отряд Лехи Сальникова не затребовали обратно в Петроград, они бы отловили в Сиверском озере Гидру Мировой Контрреволюции и торжественно расстреляли её у стен Кирилло-Белозерского монастыря!

С другой-то стороны, имею ли я моральное право их осуждать? Сам-то чем лучше? Вон, веду целый отряд, чтобы наказать жителей села, выступивших против политики Советской власти. Понадобится – так и всю округу спалю.

А ведь поначалу казалось, что с отъездом петроградского отряда все успокоилось. И Капитолина, теперь уже ставшая Полиной, тоже поуспокоилась. Уже не так настойчиво напоминала, что можно пожениться и до конца гражданской войны (кстати, здесь её никто не называл гражданской), забегала не часто, но не забывала – иногда притаскивала кашу, вареную картошку, прочие вкусности. Как-никак, сняли свежий урожай, стало полегче.

Капитолина – Полина (не могу привыкнуть к новому имени, но привыкну со временем), в ЗАГСе долго не проработала, чему я нимало не удивился. У девушки ярко выраженная авантюрная жилка и шило в одном месте. Не будь этого шила, полезла бы она выполнять задание ЧК, как же!

Теперь девушка увлеклась коммунистическим воспитанием женщин, их приобщением к общественно-полезному труду и вместе с Агриппиной Петровной Кравченко, избранной на партконференции Председателем губкома РКП(б), создала первый в губернии женсовет (его уже давно собираются создавать, но кадров не было), сама же его и возглавила. Смутно себе представляю, чем занимается женсовет, но сегодня вечером Полина пришла без гостинца, зато со здоровенным бланшем под глазом. И с какой-то радостью принялась рассказывать, как они с товарищем Кравченко ходили в Богородское (село в двух верстах от Череповца), агитировали женщин создать детский сад.

– Представь себе, Вовк, выступает Агриппина Петровна, – горячо рассказывала Полина. – Рассказывает о текущем моменте, о чехословацком фронте, об интервентах на Севере и о том, что надобно женщине не сидеть дома, а идти на работу, а для этого нужно создать ясли и детский сад… Да, а ты сам-то хоть знаешь, что такое детский сад? – поинтересовалась девушка, оторвавшись от увлекательного рассказа.

Я чуть не ляпнул, что дочку туда водил. Нечасто, с моей-то службой время не позволяло, но бывало. Не то два раза, не то целых три.

– Читал, что в Петрограде ещё до революции такие садики были, – вспомнил я. – Женщина оставляла ребенка, а сама спокойно шла на работу, а за ребенком и присматривали, и кормили.

– Ну, Вовк, с тобой даже неинтересно, все-то ты знаешь!

Я не стал объяснять, что про первые детские садики прочитал, когда изучал материалы по организации «Собрания фабрично-заводских рабочих Санкт-Петербурга», созданному по инициативе Зубатова – того самого, кто ратовал за создания рабочих организаций, поставленных под контроль государства. Беда только, что контролеры оказывались не теми, на кого можно рассчитывать, а иначе не закончилось бы дело Кровавым воскресеньем.

– Так вот, выступает, значит, Агриппина Петровна, призывает женщин создавать детские садики, чтобы самим спокойно работать, а какая-то дура вылезает на сцену и орет: «Не отдавайте детишек в детские садики! Большевики наших детей отбирать будут!». Вот, ну не дура же есть?

– А ты чего? – заинтересовался я, догадываясь о дальнейшем.

– А я что? Я к ней подскочила, да как по морде дала, а она мне! Товарищ Кравченко подбежала, другие бабы, нас разнимать стали. Ну, Агриппине Петровне тоже слегка перепало.

Представив себе, как Председатель губкома РКП(б) (не совсем секретарь обкома КПСС в эпоху развитого социализма, но близко) дерется на кулачках с бабами, я не выдержал, захохотал!

– И что ты ржешь, дурень? У товарища Кравченко теперь нос распух и губа разбита, а ей завтра на совещании выступать.

Кажется, я уже лежал от хохота. Посмотрев на меня, Полина тоже принялась хохотать, а потом мы начали целоваться и неизвестно чем бы все кончилось, если бы не явился мой сосед и не начал барабанить в дверь.

Забыл сказать, что мне дали комнатку в общежитии. Не очень большую, только чтобы койку поставить, да стол, зато отдельную. Как-никак, начальник отдела, положено. В соседней комнате жил товарищ Цинцарь, бывший солдат австрийской армии, бывший военнопленный, а теперь начальник милиции Череповецкой губернии. По-русски Людвиг Людвигович говорил плохо, но матерился замечательно. Особенно когда речь заходила об охране общественного порядка и раскрытии преступлений, потому что начальники уже есть, а работников ещё нет. Соответственно, охраной занимались остатки отряда красногвардейцев, а раскрытием преступлений – никто. Хорошо, если кого-то удавалось схватить на месте, но по большей части преступному элементу все сходило с рук.

– Влалодья, извъени, – смущенно сказал Цинцарь, увидев, что у меня девушка. – Н-но кагта я ухатил, дежуртный скастал, чтобы тебъя поствал, куртъера нету, у фаст какой-то инцатент, чапе.

Так что пришлось мне все бросать, бежать на службу. И не какой-то инцидент, а огромный!

А ведь можно было бы обойтись и без карательной экспедиции.

Еще в августе СНК повысил закупочные цены на хлеб. Какого точно числа это произошло, не упомню, а подшивку газеты «Правда» листать лень. Разумеется, «твердая» цена – это не рыночная (имею в виду «черный рынок»), где за пуд пшеницы спекулянты дают в десять раз больше, чем государство, но получить вместо двадцати рублей шестьдесят – совсем неплохо.

Если в нашем светлом будущем (моем прошлом) кто-то считает, что решения партии большевиков и совнаркома выполнялись день в день, он ошибается. Губернии понадобиться произвести расчеты, «раскинуть» новые расходы по уездам, тем – по волостям, а уже потом что-то зашевелится. Но главное, что «центр», опубликовав решение об увеличении закупочных цен, не потрудился обеспечить его материально. Возможно, что есть в Советской республике губернии, что могут сами себя содержать, зарабатывать, но это не наша. Нет-нет, в конце сентября – начале октября из Петрограда деньги придут, и мы сможем рассчитываться с народом по новым ценам, но мужики-то тоже газеты читают и хотят понять, почему комбед, учитывавший каждую горсть зерна из нового урожая, платит по-старому, а на все вопросы посылает по матери?

Мужики, от греха подальше и в надежде подождать правильный расчет, решили пока спрятать зерно – двести пудов – в лесу, понадеявшись, что на престольный праздник Воздвижение Креста Господня внимания на них не обратят. Но комбедовцы – народ глазастый, церковные праздники, хотя и празднуют, но бдительности не теряют. А дальше началось то, что наш классик назвал «бессмысленным и беспощадным». Думается, что без самогонки не обошлось, но что это меняет?

Председателя комитета бедноты повезло – убили сразу, а его заместителю и секретарю пришлось хуже. Одному отрубили пальцы рук, выкололи глаза, вспороли живот, а второго насадили на вилы и таскали, ещё живого, по всему селу, а потом скинули в реку. Жен, пытавшихся спасти мужей, тоже убили.

Малых детей комбедовцев трогать не стали, а сын председателя – уже подросток, успел спрятаться, а потом добрался до соседней деревни, где уже его и отправили к нам.

Сашка Павлов, узнав про убийства, почернел с горя. Я говорил, что его родители живут в селе. Нет, уже не живут. Секретарь комитета бедноты, которого таскали на вилах – его отец, убита мать. А там ещё и сестренка четырнадцати лет, и что с ней теперь, неизвестно. Зато Сашка узнал, что отца убивал его же родной брат, вместе с сыном, соответственно, приходившиеся нашему Павлову дядькой и двоюродным братом. Кто убивал мать, он пока не знает, но обязательно узнает!

Вообще, с комбедами и продотрядами надо что-то решать. Вернее – отменять эту систему сплошного учета и изъятия всех излишков. Поговаривали, что «наверху» собираются облагать губернии «твердыми» нормами по поставкам зерна государству, а уж мы сами будем делить по уездам, а те по волостям, ну и соответственно, по селам и деревням. Типа – как после отмены крепостного права выкупные платежи платил не отдельный крестьянин, а община. Это у нас, что же такое будет, продовольственная разверстка? Похоже. Но не помню, в каком году её ввели[10].

От Череповца до Яганова тридцать верст, только-только добраться. Переться в село на ночь глядя, чтобы наводить революционный порядок, было глупо, и потому, когда добрались до Шурова (деревушка, от которой останется версты три до конечного пункта), я приказал становиться на ночлег.

Следовало бы загнать народ по домам, выставить караулы, чтобы кто-нибудь не метнулся в Яганово сообщить о чекистах, но я не стал. Думается, в селе уже и так знают, что из Череповца идет карательный отряд, так что прятаться бессмысленно. К тому же, с какой-такой стати представители государства должны прятаться от населения? Нет уж, дорогие мои, сами прячьтесь!

Но всё-таки пару парней из числа фронтовиков я отправил в разведку, чтобы неспешно сходили, да глянули, что и как.

Разведчики вернулись часа через три, когда я уже начал переживать – а не случилось ли что?

– Командир, чудеса, да и только, – растерянно доложил один из парней. – А ведь мужики воевать собрались. На въезде баррикада из бревен, а по бокам окопы, часовые стоят.

М-да, чудеса, да и только. Вроде бы организованного сопротивления там быть не должно. С другой стороны – а для чего мы трехдюймовку тащили?

Сашка Павлов ещё не спал. Скорее всего, он вообще спать не собирался.

– Саш, сколько мужиков в Яганове? – поинтересовался я.

Павлов немного задумался, прикидывая:

– Две сотни наберется. Это ты силы противника пытаешься определить, товарищ командующий?

У Сашки хватило сил улыбнуться.

– Так ведь положено, – в тон ему ответил я. – Думаю, из двух сотен не все против нас пойдут, да и оружия столько не будет.

– У нас фронтовиков на селе человек двадцать осталось, – сообщил мой друг. – Винтовки с фронта не все тащили, кое у кого изъять уже и успели. Но могут быть какие-нибудь берданки, охотничьи ружья. Я ведь хоть и тутошний, но в гостях не у всех бывал, стволы не считал.

– Значит, если по максимуму брать, вооруженных человек пятьдесят? – уточнил я.

– Поменьше, – наморщился Сашка. – Человек двадцать, может тридцать.

– Эх, жалко, что ты у нас при орудии состоишь, а не то поручил бы тебе заслоны поставить за селом. Ты у нас местность лучше знаешь, а то разбегаться начнут, лови их потом.

– Я им, сукам, поразбегаюсь! – мрачно пообещал Сашка. – Володька… Виноват, товарищ командир, давай я пару десятков бойцов возьму – места я знаю, куда бежать можно, заслоны выставлю, к утру вернусь.

Я раздумчиво поскреб двухдневную щетину. Терпеть не могу ходить небритым, но в эти дни некогда бриться.

– Я-то думал, что бог войны выспаться должен. Тебе завтра твою бандуру наводить.

– А чего её наводить-то? – беззаботно отозвался Сашка. – Я трехдюймовку по стволу наведу, и все дела. Помощники есть, мы с ней втроем управимся. Это тебе не моя красотуля.

Я испугался, что Павлов сейчас снова начнет рассказывать об особенностях десятидюймовой береговой пушки системы Бринка, для которой требуется слаженный орудийный расчет, как его долго и нудно учили артиллерийской науке, и поспешил прервать парня.

– Тогда бери два отделения и вперед, за медалями!

– Так сам же сказал – двух десятков хватит? – слегка удивился Сашка.

Я махнул рукой, мол, оговорился, мельком подумав, что сморозил что-то не то. Глупо будет, если в царской армии отделение состояло не из десяти человек, а больше. А ведь вольнопер Аксенов о том должен знать.

На рассвете мы выдвинулись к Яганову. Не доходя до села с версту, принялись готовиться к бою – развернули пушку, подтащили снаряды. По нам пока не стреляли, но на окраине началось шевеление – мужики занимали позиции. Вот, сейчас Сашка Павлов начнет садить по окопам и баррикаде, потом по селу. А лучше наоборот – вначале уничтожать дома. Конечно, Яганово мы возьмем, но сколько я ребят положу, да и крестьян жалко. Из-за каких-то дураков пострадают все. Останутся ли целыми дома после обстрела – тоже не факт. Вон, из труб дым идет, по одной избе захреначим, угли с горящими дровами далеко полетят, а крыши соломой крыты.

– Парни, у кого портянка чистая есть? – поинтересовался я, но вспомнил, что в моем собственном «сидоре» имеется полотенце. Не сказать, что совсем чистое, но сойдет.

– Вовка, ты что, с ума сошел? – подскочил ко мне Сашка Павлов.

– Отставить! – рявкнул я, прикидывая, к чему бы привязать холст.

– Виноват.

Сашка сник. Всё-таки парень прослужил дольше, чем я, и священное правило, что с командиром не спорят, знал хорошо. Мне вырубили палку, помогли привязать полотнище. Кивнув Павлову – мол, ты за старшего, если что, хотя это и так понятно, я пошёл к селу, подняв импровизированный белый флаг как можно выше.

В парламентеров, насколько помню, даже немцы не стреляли, не то что наши. Дураков в деревне не должно быть, все жить хотят. Сдадут мне зачинщиков и убийц, чтобы передать их революционному трибуналу – мне человек десять хватит, а больше и не должно быть, село останется целым. Кулак-убийца должен понимать, что при мирном исходе пострадает лишь он, а иначе ещё и дети.

Звука выстрела я не слышал. На мгновение тело пронзила невыносимая боль, но она быстро ушла, потому что я дальше её не чувствовал. И вообще ничего не чувствовал.

На борьбу с Юденичем. Плакат

Мне повезло – пуля не пробила грудную клетку, а пройдя по ребру вышла под лопаткой. В грудине трещина, ребро сломано и рана нехорошая, рваная, но зашили качественно. Но шили уже в Череповце. ещё повезло, что парни «затампонировали» рану, в Шурове оказался действующий фельдшерско-акушерский пункт и пожилая акушерка, сумевшая оказать первую помощь. Бабулька трудится здесь с восемьсот какого-то года, после того, как на престол взошел император Александр III, умудрившийся согнуть в бараний рог все революционное движение, а те из народников, кто не желал убегать за границу или оказаться на каторге, взяли на вооружение «теорию малых дел» – помощь народу в преодолении разных трудностей, для чего городская молодежь валом повалила в земские учителя, врачи и агрономы.

Жаль, не все выдержали столкновения с русской действительностью, большинство вернулось в город, к цивилизации, кто-то покончил с собой, а кто-то спился, но от тех, кто остался, пользы вышло гораздо больше, нежели от террориста, кидающего самодельную бомбу в карету генерал-губернатора.

Акушерку звали Галиной Ивановной. Когда я пришел в себя, она уже заканчивала перевязку. Обрезав ножницами «хвостики» бинта, сказала:

– До Череповца доедете, а там в больницу, и сразу на операционный стол. Ранение сквозное, это хорошо.

Потом грустно добавила:

– Мне бы у баб роды принимать, а вон чем заниматься приходится. Так пойдет – так и рожать будет не от кого!

Галина Ивановна вздохнула, прислушиваясь к разрывам от снарядов нашей трехдюймовки, понимая, что сегодня ей работы будет много. Меня же, не слушая просьб, что надо бы обратно, к отряду, отвезли в город, в больницу. Пока везли, вроде и не болело ничего, навалилась только сплошная вялость и сонливость, даже думать не хотелось. А там операционный стол, укол, после которого мне стало совсем-совсем хорошо, только досадно, что мрачноватый хирург слишком сильно скребет мне грудь, да ещё и поругивает медсестру, плохо державшую керосиновую лампу. Потом, когда хирург совсем уж сильно заскреб, я-таки потерял сознание.

Очнулся в больничной палате. В груди что-то болело, но не чрезмерно, терпеть можно. Скосил глаза вправо – две кровати, на которых лежат какие-то люди, влево – а там стена. Подумал – я в реанимации или уже перевели в общее отделение?

– Очнулся? – услышал я голос Полины.

– Угу, – с трудом выдавил я, а потом закашлялся. Кашлять было очень больно.

– Тебе пока нельзя говорить, так что молчи, – сказала девушка, придерживая меня за спину, чтобы мне было легче.

Мне стало легче.

– Ты тут вторые сутки лежишь без сознания, я уж и обрыдалась вся. Думала – помрешь. А ты, вон, очнулся. Думаю, а чё это я дура рыдала?

Ишь ты, она ещё и шутит!

– Как там ребята? – сумел-таки спросить я, стараясь не расплескать себя и не начать кашлять.

– Молчи, дурак! – зажала мне рот Полина.

Сообразив, что так можно и задушить, убрала ладошки.

– Сами потом расскажут. А так, что слышала – когда ты упал, парни озверели, в атаку штыковую пошли (какая штыковая, у нас же штыков не было?), Сашка Павлов их удержать не смог. Ну, он сам все снаряды по Яганову высадил, тоже побежал. Тех, кто с оружием был, живым брать не стали.

– Наших много?

Я хотел спросить, много ли полегло, но снова стал нападать кашель, однако Полина догадалась.

– Всего четверо. Из твоих – этот вот, фамилию не помню, смешной такой, лопоухий. – Смешной и лопоухий. Гриша Синицын. – А, вспомнила – ещё один умер в дороге. Его в живот ранили. Андрюшка, увалень такой конопатый.

Значит ещё и Андрей Косолапов. Он и на самом деле был косолапым увальнем, оправдывающим свою фамилию. Так, верно, предки точно такими же были, отчего и фамилию получил. Но парень он был очень добрый, а главное – толковый, и я уже думал, что если что – он меня и заменит. Стало быть, теперь не заменит. А ведь хреново дело! Я в больнице, а мои лучшие парни погибли. Оставшиеся трое исполнительны, дисциплинированны, но безынициативны – ни рыба, ни мясо. Если им дадут в начальники какого-нибудь инициативного дурака, вроде начальника Кирилловского ЧК Золотарева, будет хреново. Начнут отыскивать контрреволюцию где надо, и где не надо, так что от губернского города Черéповца клочья полетят. Да, до сих пор не могу привыкнуть, что правильно следует говорить Черéповец, а не Череповéц.

– Николай Харитонович велел передать, чтобы ты ни о чем не переживал, а выздоравливал поскорее. Мол, ты у него самый ценный кадр!

Это уж точно. Ценный. Ценнее некуда.

– Вовка, ты, наверное, по-маленькому хочешь или по большому? Я тебе сейчас утку принесу.

По-маленькому я и на самом деле хотел, но признаваться в этом девчонке отчего-то стеснялся. Впрочем, «хотение» оказалось сильнее.

– Сейчас должны обед принести, я тебя покормлю, а мне ещё на службу идти.

Капи… Полина кормила меня с ложечки больничным супчиком, где плавала лишь картошка и несколько рисовых зернышек, и рассказывала о своих делах. Вроде после нашей последней встречи и прошло-то всего три дня, а новости уже есть.

– А меня с должности сняли. Товарищ Кравченко сказала, что на посту председателя женсовета нужен более сдержанный товарищ, и предложила мне добровольно уйти, – печально сообщила девушка.

Я едва не проглотил столовую ложку, еле сдержался, чтобы не расхохотаться, вспоминая, как по милости Полины главное партийное начальство губернии получило по носу. Кстати, синяк у девушки уже не так заметен. Быстро же!

– И что теперь станешь делать? – поинтересовался я и помотал головой, показывая, что уже наелся.

– Мы теперь со Степкой Телегиным молодежь в одну организацию собираем, – гордо сообщила Полина, доедая мой жиденький супчик. Хмыкнула: – А ведь вкусно, ещё бы поела!

Мне стало жалко девчонку. Видно же, что голодная.

– Ты когда сама-то в последний раз ела?

– Так ведь некогда все. Мы со Степкой второй день по городу бегаем, а как минута свободная, я к тебе. Я ж даже не готовила эти дни, а в столовку надо было паек сдавать.

Я ухватил ладошку Полины, прижал к щеке.

– Дурочка маленькая.

Девушка смутилась, высвободила руку, чмокнула меня в лоб (потом не удержавшись, поцеловала в губы) и убежала создавать единую организацию молодежи. Что ж, по времени совпадает. Я уже говорил, что с памятью на даты у меня плохо, но двадцать девятое октября – день рождения комсомола я помню. Комсомольским функционером никогда не был, но постоянно куда-нибудь избирался – в комитет комсомола школы, факультета, воинской части.

Через пару дней, когда я совсем очухался, а рана перестала кровить, Полина подняла тарарам, заставила санитаров перестелить постель, поменять белье, а потом под её руководством меня помыли. Вода была еле теплая, но мне было ужасно стыдно, что на меня смотрит девчонка, годившаяся в дочери. А эта маленькая э-э… мартышка только хихикала.

– Вовк, ты чё? Думаешь, я хозяйство у мужиков не видела? У меня батька после бани все время в одних подштанниках по дому хаживал. Мамка ему – мол, хватит перед девкой мудями трясти, дурак старый, а он ей – пусть мол, привыкает к мужской гордости! А мамка – у тебя там не гордость, а стыдоба!

Кроме Полины приходили ребята: знакомые и незнакомые. Принесли гостинчик – банку смородинового варенья, знают, что люблю, и ситный хлеб. Сказали, что Сашка Павлов отыскал в Яганове и своего дядю, и всех прочих, и обошелся с ними безо всякого трибунала. А ещё у него сестренка погибла, но эта уже от разрыва снаряда. Передавали от него привет, потому что Сашка сильно болеет, и вообще никуда не ходит, даже на службу. Что у него за болезнь, не сказали, но по ухмылкам можно было и догадаться.

Потихонечку я начал поправляться. Так и пора уже, сколько можно? И так целая неделя коту под хвост. Меня пока не выписывали, но гулять разрешали. Полинка приходила все реже и реже, теперь ей приходилось мотаться уже не только по городу, но и по всей губернии. Как-то раз она просто заснула у меня на кровати, так устала.

В октябре началась партийная мобилизация. Пользуясь разрешением, пошёл на вокзал попрощаться с ребятами.

Уходили многие из друзей и приятелей. Куда их распределят, никто не знал, точно, что определят в комиссары, кого поставят на батальон, а кого и на полк. Вон, Димку Панина лучше бы определили в какую-нибудь войсковую газету. Обнял Сашку Павлова, сказал ему какие-то приличествующие слова. Слава богу, что парень взял себя в руки, не спился и не застрелился. Сашка уже знал, что получит назначение в инспекцию артиллерии, но куда определят, представления не имел. В Москве скажут.

– Володька, смотри-ка!

Я обернулся по направлению изумленного Сашкинова взгляда и сам малость остолбенел. Батюшки-святы! Из дверей вокзала выходил Андрей Афанасьевич Башмаков собственной персоной, четыре месяца назад получивший двенадцать лет лишения свободы!

Экс-комиссар внутренних дел Череповецкого уезда спокойно прошел на перрон, скинул с плеча вещмешок и принялся сворачивать козью ножку. Интересно, откуда он взялся?[11]

– Может, амнистия была?

Если амнистия и была, то мы о ней не слыхали. Надо будет Есина спросить, уж он-то должен знать!

Поезд увез ребят в Москву, а я потихонечку поковылял в больницу, которая мне порядком осточертела.

Лежать прискучило. Читать нечего, поговорить не с кем. И радио ещё не придумали, не говоря уж про телевизор. Мои соседи – охотник Никита, у которого нога попала в чужой капкан, и её пришлось отрезать по колено, только плакал и жаловался, что нога у него болит, а доктора, суки такие, ничего не хотят сделать. Второй – старообрядец Евфросин, ни на что не жаловался, а только молился. Если бы молился чуть-чуть погромче и почетче, я бы присоединился, но он только бормотал «бу-бу-бу», так что было ничего не понять.

Спать не хотелось, выспался, потому лежал, и думал о себе, любимом, и о той ситуации, в которой оказался. Интересно, если бы я погиб здесь, то оказался бы в своем теле там? В привычном теле, в своей привычной должности, в привычной среде? Там, где существуют нормальные бритвы, водопровод и канализация, интернет, электричество работает без перебоев, и не нужно думать – удастся ли растянуть паек на два дня, потому что весь завтрашний хлеб мы пожертвуем в пользу бойцов Красной армии. Конечно, хотелось бы обратно, в двадцать первый век, но экспериментировать с собственной смертью не хочется. Отправлюсь или не отправлюсь назад, в собственное тело, не уверен, а идти вечно искать ничто не хочется.

Что же касательно восемнадцатого года. Для меня он уже свершился, слабо верю, что если я попытаюсь что-то сделать, то это получится. Рвануть к Ленину или Феликсу Эдмундовичу, закричать – не так нужно сделать, а по-другому! Допустим, не расстреляют, в психушку не отправят, выслушают и спросят – а как нам быть дальше, дорогой товарищ? Вот, вы скажите, а мы вас не только выслушаем, но и сделаем так, как скажете, если сумеете доказать, вы правы. Ну, для начала, как нам закончить гражданскую войну в минимальные сроки? Попросить чехословаков побыстрее убраться с нашей территории, англичан и американцев уйти из Архангельска? А в Сибири уже адмирал Колчак? А, пока ещё Директория? Ну так подождите, скоро Колчак объявится. Думаете, добровольно договоримся? Нет? Если нет, нужна армия, а это мобилизация, это продовольствие. Отменить государственную хлебную монополию на зерно? Повысить закупочные цены на хлеб? Так мы рады бы, дорогой товарищ, но где деньги взять? Можно, конечно и напечатать, но чем обеспечить? В этом случае германская гиперинфляция шуткой покажется. Вот, сейчас прорабатывается вопрос о введении продразверстки, станет полегче, а до нэпа мы покамест не доросли, потому что для введения продовольственного налога надо сократить количество едоков, а как их сократишь, если крестьяне, мобилизованные в армию, не вносят свой вклад в создание ВВП, а только потребляют. Отменить «красный террор»? Да без вопросов. Но где гарантия, что после этого не вспыхнут новые восстания, и нашу власть не сметут? Создать новый Уголовный кодекс? Вот тут – без вопросов. Есть у вас проект, хоть на коленке написанный? Нет? Н-ну, а мы-то думали… И Интернета под рукой нет, чтобы скачать.

А дальше, по нарастающей – восстановление экономики (земля-труд-капитал!), борьба с преступностью, безнадзорностью и все прочее.

И ещё, у меня не было стопроцентной гарантии, что, если бы я что-нибудь и придумал, это «что-то» не сработало бы с точностью до наоборот. Это, как сейчас говорят, что товарищ Сталин напрасно создал колхозы, ограбив свою страну! Ну, кто спорит, что раскулачивание это плохо, что заставлять колхозников трудиться за трудодни, это хорошо? Мои мать с отцом начали получать зарплату лишь при Хрущеве, а паспорта получили только в семьдесят седьмом году. Только покажите мне такого умника, который бы мог сказать, а что должен был сделать товарищ Сталин, чтобы поднять промышленность? Или её не надо было поднимать, а ждать, пока все само собой не образуется. Даже и спорить не стану. Возможно.

Так что единственное, что я могу предложить самому себе – работать там, куда тебя поставили и делать свое дело добросовестно. Если чекист – то будь добр, на своей должности, на своем месте, в своей губернии защищай государство от внутренних и внешних врагов, но честных граждан к стенке не ставь, липовые дела не шей. Покамест у меня это получалось. По крайней мере, не расстрелял ни одного безвинного. Кто знает, может реальный Вовка Аксенов, в чьей шкуре я оказался, уже нашел бы в городе Череповце какой-нибудь «Союз меча и орала» и поставил к стенке не тридцать семь человек, как в Кириллове, а человек сто или двести. А ещё мне вспомнилось, что в той истории Череповецкий судоремонтный завод сгорел именно во время гражданской войны. И это был сильный удар по экономике не только города, но и губернии. Конечно, это вам не современный металлургический комбинат (который ОАО «Северсталь»), но для того времени он значил ничуть не меньше, если не больше. Если сегодня работяга уволится с завода, есть и другие, а в те времена?

Стало быть, хоть небольшое, но вмешательство в историю я совершил.

Вспомнилась акушерка Галина Ивановна и её практика «малых дел». Вот бы и нам так, чтобы каждый на своем месте стал добросовестно выполнять свои обязанности, так ведь и коммунизм мы в состоянии построить.

В больнице я пролежал целых три недели! Наконец, когда мне уже до тошноты надоели и эти стены с потрескавшейся штукатуркой, и койка с тощим матрасом, на которой лежало два поколения больных, и застиранное белье, и все прочее, явился начальник губчека.

При появлении руководства я немедленно соскочил и сделал вид, что собираюсь встать по стойке «смирно». Начальник хотя и сделал вид, что он далек от буржуазных предрассудков, но, судя по всему, ему понравилось.

– Как здоровье, Владимир Иванович? – поинтересовался Есин.

– Здоров, – бодро отрапортовал я. – Готов к труду и обороне!

Николай Харитонович, естественно, понял все буквально, кивнул.

– Ну, если готов, тогда на улицу выйдем, поговорим. Только, – заботливо сказал нач-губчека, – шинельку поверх халата набросьте, холодно.

И впрямь, октябрь нынче выдался мокрым и холодным, каким обычно бывает ноябрь. Я послушно надел шинель, всунул ноги не в больничные «чуни», а в сапоги и вышел во двор вслед за начальником, а тот уверенно направился к скамье, на которой мы сиживали с Полиной (тогда ещё с Капой).

Есин критически осмотрел мокрую скамью, садиться не стал. Вытащил из кармана пачку папирос, закурил, обдавая меня терпким и противным дымом. Я отошел в сторонку, чтобы не вдыхать.

– Давно хочу спросить, но стесняюсь, – начал я.

– Так спрашивайте, – удивился начальник.

– Странное дело, курите вы, вроде бы, папиросы, а дым, словно махорочный.

Есин слегка хохотнул, махнул рукой.

– Да тут все просто, Владимир Иванович. Есть у меня машинка для набивания гильз и запас гильз, ещё в шестнадцатом году приобрел.

Видя мое удивленное лицо, Николай Харитонович пояснил:

– Если покупаешь готовые папиросы, то пачка обходится в десять копеек, а если отдельно табак и гильзы, то получается две копейки за пачку. Мда, папиросы лучше в портсигар складывать, – сказал Есин, осматривая свою изрядно помятую пачку. – Надо бы портсигар завести, да все недосуг. Я когда гильзы набиваю их в старую пачку складываю. – Затянувшись, Николай Харитонович вновь усмехнулся: – Заметно, что вы человек некурящий. А что, ваш отец готовые папиросы покупал или самокрутки курил? Ах, извините, Владимир Иванович.

Да, у моего Володи Аксенова отец умер давным-давно, когда тот был ещё маленьким, мог не запомнить, что именно тот курил.

– В октябре у нас такая заваруха была, что некогда было папиросы набивать, так курил. Табак с собой постоянно таскал, а желающих на дармовщинку покурить всегда много. Машинка у меня есть, гильзы остались, так я в них махру набиваю. Несолидно как-то, чтобы начальник чека самокрутки крутил, да и не нравятся мне они.

Вона как! А ларчик-то прост открывался. А я, ей-ей не знал, что существовали когда-то машинки для набивания гильз.

– Ладно, Владимир Иванович, ближе к делу, – докурил мой начальник папиросу, затоптал её в грязную осеннюю траву. – У нас, как понимаете, вместо вас другой человек взят. Он пока временно исправляющий должность, я собирался, как вы вернетесь, вас опять на должность вернуть, а то и на своего зама рекомендовать, но тут другое. Сегодня пришла телефонограмма, приказано срочно отправить вас в Москву, в распоряжение Всероссийского ЧК.

– Когда ехать?

– Да прямо сейчас и поедете. Вещи свои возьмете, оружие, документы. Увы, невеста ваша сейчас в Кадуе, попрощаться не успеете. Через час идет проходящий поезд, стоянка десять минут, вы на нем едете до Вологды, а там в Москву. Успеете?

– Так точно. Успею!

В качестве образца выбрана статья из г. «Известия Череповецкого уездного Совета крестьянских, рабочих и красноармейских депутатов» от 3 апреля 1918 г.

Реальный факт!

ГАВО ф.428 Оп.1 д.2 л.23

Кроки – план местности, выполненный от руки.

Начальник Вологодского губчека

Энциклопедический словарь Гранат – одна из крупнейших энциклопедий в России

На всякий случай напомню, что это песня из фильма «Кортик». Слова Булата Окуджавы

Цит. по: Павловцев П.Л. Полвека назад. – Вологда. 1967. С.108

Известия Череповецкого губернского совета. – 21 сентября 1918 г.

11 января 1919 года. Предполагалось, что норма будет установлена для каждого крестьянина, но реально она легла на плечи наиболее зажиточных.

В реальной истории Андрей Башмаков отправился на фронт в мае 1919 года.