Я назвал его Галстуком.

Ему нравилось это прозвище. Оно его забавляло. Красно-серые полоски на его груди. Именно таким я хочу его запомнить.

Прошло семь недель с тех пор, как я видел его в последний раз. За эти семь недель пожелтела и пожухла трава. Цикады стрекочут в деревьях. Галька хрустит под ногами. Непривычно пустынный парк в ярком полуденном свете. Поникшие цветы на ветках устало клонятся к земле. Бледно-голубой носовой платок застрял в кустах, и нет ни малейшего дуновения ветерка, чтобы его пошевелить. Тяжелый воздух давит на землю. И я подавлен. Я простился с тем, кто больше не вернется. Со вчерашнего дня я знаю это. Он больше не придет. Надо мной простирается небо, которое — навсегда? — впитало его в себя.

Я все еще не могу поверить, что мы попрощались навсегда. В моем представлении он может появиться в любое мгновение — может, как другой человек, может, с другим лицом, бросит на меня взгляд, говорящий: я здесь. Головой на север, улыбаясь вслед облакам. Он бы мог. Поэтому я здесь сижу.

Я сижу на нашей скамейке. До того, как она стала нашей, она была моей.

Я пришел сюда, чтобы убедиться, что трещина в стене, эта едва заметная трещина за полками, реальна не только внешне, но и внутренне. Целых два года я провел, глядя на нее. Целых два года в моей комнате в родительском доме. Я мог провести ее ломаную линию с закрытыми глазами. Она засела в моей голове и пошла дальше — в сердце и вены. Я и сам — бескровная трещина. Моя кожа мертвецки бледна, потому что давно не видела солнца. Иногда я тосковал по его лучам. Я представлял себе, каково было бы выйти на улицу и наконец понять: есть пространства, из которых не выбраться.

Холодным февральским утром я поддался этой тяге. Сквозь щель в занавесках я разглядел стаю ворон. Они взлетали и опускались, солнце играло на их крыльях и слепило меня. С резкой болью в глазах я нащупал путь вдоль стены своей комнаты к двери, распахнул ее, надел пальто и ботинки, тесноватые мне, вышел на улицу и двинулся дальше мимо домов и площадей. Несмотря на холод, по лбу катились капли пота, отчего я почувствовал странное удовлетворение: я все еще умею. Я умею переставлять ноги. Я не разучился. Все стремления потерять этот навык были напрасны.

Я не пытался себя обмануть. Мне по-прежнему хотелось уединения. Я никого не хотел встретить. Встретить кого-то — значит связать себя с ним. Протянуть невидимую нить. Между человеком и человеком. Воздух прошит прозрачными нитями. Встретить кого-то — значит стать частью его паутины, а этого следует избегать.

Я будто на первой тюремной прогулке. Потому что именно так, должно быть, чувствует себя заключенный, который носит с собой свой зарешеченный взгляд, точно зная, что несвободен. И когда я вспоминаю тот первый выход наружу, я кажусь себе персонажем черно-белого фильма посреди цветных декораций. Вокруг кричали краски. Желтые такси, красные почтовые ящики, синие рекламные щиты. Их громкость оглушала меня.

Задрав повыше воротник, я сворачивал за углы, стараясь ни на кого не наткнуться. Меня пугала возможность задеть мимоходом штаниной полу чужого пальто. Я прижал руки к телу и шел, шел, шел, не глядя по сторонам. Страшнее всего была мысль, что в один случайный миг чей-то взгляд сцепится с моим. На секунду они задержатся друг на друге. Эта мысль вызвала у меня тошноту. Я был ее сосудом. Полным до краев. Чем дальше я шел, тем сильнее ощущал тяжесть своего тела. Дымящегося тела среди многих таких же. Кто-то толкнул меня. Я не мог больше сдерживать рвоту. Зажав ладонью рот, я забежал в парк, и меня стошнило.

Я знал этот парк, и скамейку под кедром я знал. Далекое детство. Мама подзывает меня рукой, усаживает к себе на колени и, подняв указательный палец, показывает мне мир: «Смотри, воробей! Он чирикает». Ее дыхание на моих щеках. Мурашки в затылке. Волосы матери мягко колышутся. Мир такой дружелюбный, когда ты маленький, настолько маленький, что думаешь, что так будет всегда. Эта мысль промелькнула у меня, когда я снова увидел ее — скамейку моего детства. На ней я должен был усвоить, что все меняется и что, несмотря на это, стоит жить. Я до сих пор усваиваю этот урок.

Как сказал бы Галстук: «Это было решением».

Я и впрямь решил пройти по газону к скамейке и остановиться. Я стоял один, окутанный тишиной.

Вокруг не было никого, кто бы увидел, как я сделал шаг, потом еще и так, по спирали приближаясь, бродил вокруг скамейки. Когда я наконец сел, во рту ощутил этот привкус. Желание вернуться в детство. Снова смотреть на мир удивленными глазами. Я хочу сказать, что болезнь в первую очередь затронула мои глаза. Сердца коснулась только потом. И так я сидел в своей тонкой одежде. Еще тоньше была моя кожа, под которой я дрожал.

С того дня меня каждое утро тянуло сюда. Я смотрел, как падает снег, я смотрел, как он тает. Течет журчащим ручейком. С весной пришли люди и их голоса. Я сидел стиснув зубы. Снова позывы к рвоте. Трещина в стене отделяла меня от тех, кто был вплетен в сеть. Пара влюбленных прошла мимо меня, шепчась о чем-то. Сокровенные слова, которые доходили до моих ушей, звучали чуждо, как слова языка, которым я не владею.

— Я счастлив, — слышал я, — несказанно счастлив. Язык стал липким. Я проглотил рвоту.

Сомневаюсь, что меня кто-нибудь замечал, а если и замечал, то, вероятно, так, как можно заметить привидение. Ты видишь его ясно и отчетливо, не веришь своим глазам и моргаешь, чтобы изгнать это видение. Я был подобным призраком. Даже родители теперь едва меня различали. Когда я встречал их дома в прихожей или в коридоре, они недоверчиво бормотали: «А, это ты». Они давно не причисляли меня к семье. «Мы потеряли нашего сына. Он умер раньше времени» — вот как они, должно быть, думали. Я был для них живым мертвецом. Но со временем они смирились. Скорбь, которую они, возможно, поначалу испытывали, уступила место осознанию, что они не в силах вернуть меня, и какой бы странной ни была для них ситуация, даже странность вскоре стала обыденностью. Так мы и живем под одной крышей, и пока все это остается внутри семьи, они принимают такое существование за норму.

Сегодня я уже понимаю, что никого не встретить просто невозможно. Пока ты существуешь и дышишь, перед тобой весь мир. Невидимая нить соединяет тебя с ним с момента рождения. Чтобы разорвать ее, смерти недостаточно, и с этим ничего не поделаешь.

Но когда он только возник, я еще не знал этого. Я говорю «возник», потому что именно так и было. Он возник внезапно одним майским утром. Я все так же сидел на своей скамейке, высоко подняв воротник. Голубь взлетел. От взмахов его крыльев у меня закружилась голова. Я закрыл глаза. А когда снова открыл, он уже был здесь.

Саларимен[1]. На вид лет пятьдесят пять. Серый костюм, белая рубашка, галстук в красно-серую полоску. В правой руке болтался портфель из коричневой кожи. Он шел, размахивая им взад и вперед, ссутулившись и склонив голову. Он выглядел усталым. Не обращая на меня внимания, он сел на скамейку напротив. Закинул ногу на ногу. Застыл в таком положении. Неподвижно. На лице напряжение. Он словно чего-то ждал. Чего-то, что вот-вот случится. Постепенно его мышцы расслабились, и он со вздохом откинулся назад. В его вздохе было это что-то, чего так и не случилось.

Он вскользь посмотрел на часы и закурил. Клубы дыма поднимались в воздух. Это и стало началом нашего знакомства. Резкий запах дошел до носа. Ветер дул в мою сторону. Еще до того, как мы обменялись именами, этот ветер представил нас друг другу.

То был его вздох? Или манера стряхивать пепел? Самозабвенно, рассеянно. Он сидел напротив, и я не мог не смотреть на него.

Я смотрел на него как на хорошо знакомый предмет — зубную щетку, мочалку или кусок мыла, — который ты вдруг будто увидел в первый раз, совершенно оторванным от его предназначения. Быть может, именно эта знакомость вызвала во мне особый интерес. Его отутюженный облик напоминал тысячи других, ежедневно заполняющих улицы. Они вытекают из чрева города и исчезают в высоких зданиях, окна которых расчленяют небо. Заурядное, типичное по своей неприметности, бритое лицо провинциала, которое можно спутать с лицом другого человека. К примеру, моего отца. Да впрочем, любого отца. И все же он был здесь. Как и я.

Он снова вздохнул. На этот раз чуть тише. Я подумал, скорее даже почувствовал, что так вздыхает тот, кто не просто устал, а кто устал от жизни. Галстук сдавливал ему горло. Он ослабил его, снова посмотрел на часы. Как раз был полдень. Он распаковал свой бэнто. Рис с лососем и маринованными овощами.

Он ел медленно, по десять раз пережевывал каждый кусок. Он никуда не спешил. Холодный чай он потягивал маленькими глотками. Я наблюдал и за этим, уже даже не удивляясь самому себе. Хотя в то время мне было невыносимо смотреть, как кто-то ест и пьет. Но он делал это так бережно, что я позабыл о тошноте. Или как бы это описать: он ел и пил с полным осознанием, отчего повседневное действие становилось таким значимым. Он с благодарной улыбкой принимал каждое рисовое зернышко.

От кого-либо другого я бы просто сбежал, почувствовав в движении челюстей угрозу и опасность. Я находил чудовищным то, как еда попадала в рот и проскальзывала вниз, в пищевод. Я и сам неосознанно сглотнул. Внутреннее побуждение удержать себя в руках, несмотря ни на что удержать себя в руках, было для меня загадкой, от разгадки которой я старательно воздерживался. Лучше об этом не задумываться.

Закончив с обедом, он вновь стал обычным саларименом. Он раскрыл газету, начал читать спортивный раздел. «Клуб „Джайентс", — было напечатано жирным шрифтом, — одержал триумфальную победу». Он одобрительно кивал, водя пальцем вдоль строк. Кольцо. Значит, он женат. Женатый фанат «Джайентс». Он закурил очередную сигарету. Затем еще одну и еще, густой дым окутывал его.

В его присутствии парк стал как будто бы меньше. Теперь в нем были только две скамейки — его и моя — и несколько шагов, разделявших нас. Как долго он будет тут сидеть? Солнце перемещалось с юга на запад. Воздух остывал. Он скрестил руки. Раскрытая газета лежала у него на коленях. Школьники шумной гурьбой шли по газону. Две пожилые женщины жаловались на свои недуги.

— Такова жизнь, — сказала одна из них, — рождаешься, чтобы умереть.

Он задремал. Тяжелая голова упала на грудь. Газета полетела на землю.

— Конец может наступить в любой момент, — слышал я. — У меня порой уже никаких сил не остается на волнение.

Во сне его лицо расслабилось. Серебристые пряди спадали на лоб, за закрытыми веками проносилась череда снов. Его бедро дернулось. Я заметил тонкую ниточку слюны, свисающую из приоткрытого рта. Тогда я еще не мог подобрать подходящего слова для возникшего чувства. Только теперь оно пришло мне на ум. Сострадание. Или внезапное желание накрыть его.

Проснувшись наконец, он выглядел еще более уставшим, чем прежде.

Шесть часов.

Он затянул галстук потуже. Парк наполнился звуками надвигающегося вечера. Одна мать кричала: «Идем, пора домой!» Ее зов сочился нежностью. У меня возникло тянущее чувство в животе.

Он убрал волосы со лба, зевнул и встал. Взял портфель в правую руку. Нерешительно выждал секунду — зачем? — и его серая спина скрылась за деревьями. Я смотрел ему вслед, пока он окончательно не исчез, и, должно быть, именно в тот миг, в тот краткий миг, когда я потерял его из виду, я вздохнул так же, как он.

Ну и что с того. Я встряхнулся. Стряхнул его с себя. Какое мне дело до человека, которого я больше никогда не увижу? Меня охватила прежняя тошнота. Мне стало противно оттого, что я на уровне ощущений впутался в чужую судьбу. Как будто она меня касается. Полный отвращения, я стряхнул его со своих рук и ног. Как уже было сказано: тогда я еще ничего не понимал. В тот вечер, когда я лег в постель и простыня уже укачивала меня, не знаю почему, перед тем, как погрузиться в сон, я увидел его размытое лицо на стене. Я окунулся в воды своего непонимания. Сквозь щель в занавесках на них светила луна.

Когда я на следующий день отправился в парк, он все так же не выходил у меня из головы. В моих снах он являлся мне то рисовым зерном, то сигаретой, то бейсбольной битой, то галстуком. Последний облик был расплывчатым — мужчина в комнате без стен. С каждым шагом он становился все прозрачнее, я стирал его.

Добравшись до своей скамейки, я с облегчением обнаружил, что скамейка напротив тоже свободна. На том месте, где он вчера сидел, от него не осталось и следа. Бригада дворников как раз вычищала урны. Окурки уже подмели и собрали в мусорный пакет. Ни одна частичка пепла не указывала на его существование. Парк снова был большим. На одной из травинок, которые кое-где прорастали из гравия, сверкнула капля росы. Я наклонился к ней, она была согрета утренним солнцем. Когда я выпрямился, он, как и вчера, вдруг возник передо мной.

Я узнал его по кривой поступи. Точно он хотел от кого-то увильнуть. Так обычно передвигаются в хаотичной толпе. На нем был тот же костюм, та же рубашка, тот же галстук. Портфель, которым он так же размахивал. Повтор. Он сел, скрестил ноги, выждал немного, откинулся назад. Вздохнул. Тот же самый вздох. Выпустил клубы дыма из ноздрей и рта. Отныне все попытки стереть его из памяти были бы напрасны. Он засел во мне, стал человеком, о котором я мог сказать: я запомнил его.

С собой у него был кусок хлеба. Он неуклюже достал его из бумаги, разорвал на кусочки, скатал из них маленькие шарики и рассыпал перед стайкой воркующих голубей.

— Это вам, — слышал я его бормотание. А когда он закончил кормить их: — Кыш-кыш.

Вокруг него закружились белые перья. Одно приземлилось прямо на голову. Оно запуталось в зачесанных назад волосах и придало ему несколько причудливый вид. Сидел бы он в футболке и шортах, его можно было бы принять за ребенка. Даже скука, которая вскоре его одолела, выглядела ребяческой. Он беспокойно ерзал на скамейке. Бурил пятками землю. Надувал щеки, после чего медленно выпускал из них воздух.

Я задумался о вязкой вечности только начавшегося, бесконечно тянущегося дня. Уверенность в том, что он когда-нибудь закончится, меркла в сравнении с унылой меланхолией, с которой он тянулся, а «меланхолия», как я подумал, именно то слово, которое было написано у нас обоих на лбу. Оно связывало нас. Мы встретились в нем.

Он был единственным саларименом в этом парке. Я же был здесь единственным хикикомори[2]. Значит, с нами что-то не так. Он должен быть в своем офисе, в одном из небоскребов, а я — в своей комнате, в четырех стенах. Мы не должны здесь находиться, а уж тем более делать вид, что так и надо. Высоко над нами конденсационный след от самолета. Мы не должны смотреть на это ясное, голубое небо. Я надул щеки, затем медленно выпустил воздух.

В полдень пришли такие же, как он. Они втекали в парк небольшими группами, садились на дальние скамейки, закидывали галстуки на плечи и весело болтали. Каждый со своим бэнто.

— Ну наконец-то обеденный перерыв, — смеялся один из них. — Наконец-то можно протянуть ноги!

Его смех мигом поддержали остальные.

Почему он не с ними? Я строил разные предположения. Быть может, он здесь проездом, опоздал на пересадочный поезд и теперь вынужден ждать следующего. А быть может, и просто так. Я не мог найти объяснений.

В его бэнто на сей раз были рисовые шарики, темпура и салат из морских водорослей. Он разъединил палочки для еды, замер, украдкой потер глаза кулаком. Я заметил, как задрожала его напряженная челюсть. Я смущенно смотрел, как он плачет. То был сдавленный плач, и я — единственный его свидетель. Смущение продолжалось: кто станет плакать средь бела дня? Кто поставит себя в такое неловкое положение? И не только себя, но и меня, его наблюдателя! Он не должен плакать, только не при мне. Ему следовало быть более скрытным. Он должен понимать сокровенность слез. Я содрогнулся, как при воспоминании о размозженном по асфальту теле. О том ужасе, когда я стоял рядом с ним в исступленной растерянности. Бледная, неестественно скрученная рука указывала на меня. Среди всех стоящих вокруг — именно на меня. Мне хотелось ослепнуть. Сигнальные огни скорой помощи кричали на меня. Я поклялся себе, что никогда больше не разделю чужие страдания. Он должен понимать сокровенность слез и смерти.

Он прокашлялся и взял себя в руки. Его подбородок все еще дрожал, только теперь он выпрямился и смотрел прямо перед собой, не моргая. Зажав губами сигарету, он отошел в кусты. Звук расстегивающейся и снова застегивающейся молнии. Треск веток. Я видел слишком много. Еще до того, как он вернулся, я встал и убежал прочь. Из парка, через перекресток, мимо универмага «У Фудзимото». Домой. В свою комнату. Щелчок дверного замка. Я в безопасности. Пыль мерцала в лучах света, я задернул занавески.

На следующее утро я проспал дальше обычного. Я не услышал звон будильника, остался в кровати и снова заснул. Мне приснилась невидимая нить, от которой перехватило дыхание. Ничего не произошло. Держа в голове мысль, что ничего не произошло, не происходит и никогда не произойдет, я вышел из дома.

Когда я добрался до парка, он уже сидел там, склонившись над газетой. Рядом стояла пустая коробка бэнто. Он храпел. «„Джайентс". Секрет успеха», — мимоходом прочитал я на его коленях. Галстук его был развязан. И свободно свисал с шеи. Растрепанные волосы на затылке. Я сдался. И это так же было решением. Сдаться и дать имя тому, кто храпел. Все зашло так далеко, что я дал ему имя. Не Хонда. Не Ямада. Не Кавагути. Я назвал его просто — Галстук. Это имя ему подходило. Красно — серое.

Позже это стало нашей шуткой.

— Галстук, значит?

— Это потому, что галстук вас носит, не наоборот. Галстук носит вас, — сказал я.

На что он расплылся в улыбке, затем разразился громким смехом.

— Ты прав. Глупо полагать, что это я ношу его. Я ничего не ношу, абсолютно ничего. — Он резко прекратил смеяться и надолго замолчал.

Если бы я предвидел это молчание, дал бы ему другое имя. Но ради смеха, смеха, предшествующего молчанию, стоило назвать его именно так. Слишком уж редко он смеялся.

Имя налагало на меня обязательства по отношению к нему. Раньше я испытывал смутное сострадание, теперь же начал чувствовать смутную ответственность. Быть рядом, не бросать его одного. Странно чувствовать ответственность за человека, о котором не можешь сказать ничего, кроме: я запомнил его. Однако я его знал. Я знал, как он дышит, когда спит. Имя привязало меня. Я больше не чувствовал свободы просто встать и уйти. Какой же силой обладает имя.

Прошло полмесяца. Он появлялся каждый понедельник, ровно в девять. Каждый вторник, среду, четверг и пятницу. Только по выходным он не приходил. Тогда мне его не хватало. Я настолько привык к его присутствию, что парк без него и я в этом парке казались чем-то бессмысленным. Без вопросов, которые он во мне вызывал, я был бесполезным вопросительным знаком на белом листе бумаги, вопрошающим в пустоту.

Однажды в июньскую пасмурную пятницу он задремал, как вдруг начал моросить дождь. Он вздрогнул, накрыл голову газетой, а я, предусмотрительный бесконвойный на прогулке, раскрыл зонт, подтянул ноги, съежившись под спасительным укрытием. Сперва слегка накрапывало, вскоре капли превратились в ниточки. Он опустил газету, вытянул руки под дождь и закрыл глаза. Я смотрел, как вода набиралась в его ладони. Он сложил их горстью. Бульк-бульк, на него летели брызги. Я был поражен. Ни один саларимен не подставится под дождь. Видимость в парке размыло. Повсюду бежали люди. Ни один здоровый человек не подставится под дождь. Окончательно сдавшийся, промокший насквозь, он, казалось, не знал большего счастья, чем мокнуть под дождем. Я завороженно смотрел в его счастливое лицо. Он открыл глаза. Неожиданно взглянул на меня сквозь завесу дождя. Я вскочил от неожиданности. Меня застал врасплох этот взгляд, знающий обо мне. В нем читалось: «Я не один, ты со мной». И он снова закрыл глаза.

Я потерял неприметность — свое убежище. Но признание, которое я увидел в его взгляде, немного осветило пространство вокруг меня. С утра он кивнул мне. Я кивнул в ответ. Уходя вечером, он помахал мне рукой. Я тоже помахал ему. Мы понимали без слов: «Ты здесь. Я здесь. Наше право просто быть здесь».

Но кое-что поменялось в наших отношениях. Я чувствовал, что теперь, когда он меня заметил, я стал для него образом. Теперь у него есть представление обо мне, и его ежедневное приветствие адресовывалось образу, который у него сложился. Он рассматривал его. Спокойно и ненавязчиво. Я был принят в его воспоминания. Там был день, проведенный на море, мелкозернистый песок, взъерошенная трава, там была борода его отца — жесткая щетина на подбородке, там был свет, падающий на спину его жены поздним осенним утром, случайная улыбка в окне, теплая шерсть прильнувшей к нему кошки. У него была тысяча воспоминаний, тысяча образов, и теперь, когда он меня заметил, я стал одним из них.

И я дал на это согласие. Я предложил ему свой профиль и замер, чтобы он мог рассмотреть меня со всех сторон. Я тоже рассматривал его, впитывал в себя. Так наше незначительное знакомство переросло в незначительную дружбу.

Заговорить на этом этапе было бы преступлением. Между нашими скамейками пролегала граница — дорожка, усыпанная гравием. Из-под камешков прорывались на свет травинки, катился мяч, за ним вприпрыжку бежал ребенок.

Целых два года я пытался разучиться говорить. Признаться честно, ничего не вышло. Язык, который я выучил, проник глубоко в сознание, и даже когда я молчал, мое молчание было красноречивым. Я вел внутренний монолог, беспрерывно говорил в безмолвии. И все же звучание моего голоса стало для меня чужим. Даже просыпаясь ночью от кошмарного сна, я обнаруживал его продолжение в хриплом «а-а-а», рвущемся из моей утробы, из легких и горла. Кто это кричит, гадал я, погружаясь обратно в сон. Я бродил по местности, которая поглощала любой звук в момент его возникновения. Последней фразой, что я произнес, было: «Я так больше не могу». Точка. Вибрирующая точка. После что-то захлопнулось. Усилия, которые потребовались бы, чтобы продолжить говорить, разбивались о невозможность облечь в слова то, что словами передать нельзя.

Моя комната, как и прежде, была похожа на берлогу. Здесь я вырос. Здесь я в буквальном смысле потерял невинность. Мне кажется, что взросление — это потеря. Кто-то считает, что, взрослея, ты что-то выигрываешь. На самом деле ты проигрываешь себя. Я оплакивал ребенка, которым когда-то был, и те редкие моменты, когда слышал бешеное биение своего сердца. В тринадцать лет стало уже поздно. И в четырнадцать. И в пятнадцать. Я проиграл себя в битве полового созревания. Я ненавидел свое отражение в зеркале, то, что прорастало во мне. Попытки исправить это оставили на моей руке шрамы. Множество зеркал разбито вдребезги. Я не хотел быть человеком, который считает, что он выигрывает. Я не хотел врасти в костюм. Быть отцом, говорящим сыну:

— Надо действовать.

Голос отца. Механический. Он был исправен и действовал.

Глядя на него, я видел будущее, в котором меня ждет медленная, слишком медленная погибель.

— Ничто не действует, — ответил я. А потом сказал: — Я так больше не могу.

Эта последняя фраза стала моим девизом. Лозунгом, который меня обозначил.

Обозначенный этим лозунгом, я сидел на своей скамейке, когда ровно в девять он вдруг снова возник. Помню, был четверг. Он шел склонившись, точно под тяжким грузом. Будто постарел за ночь. На его шее образовались морщины, когда он мне кивнул: «И ты здесь». Я кивнул в ответ. И даже более того: кивнув, я пригласил его. Сам того не понимая, я кивнул ему, постаревшему, и даже кивнул еще раз, когда он нерешительно подошел ко мне, пересек границу и предложил мне сигарету.

— Охара Тэцу. — Он слегка поклонился. — Хадзимэмаситэ[3]. Ты не куришь? Хорошо. Лучше и не начинать. Это зависимость. Как видишь, я уже не могу без сигарет.

Он сел рядом и поставил между нами свой портфель. Щелкнув зажигалкой, он задымил.

— Одна из привычек, — продолжил он, — от которых я не могу избавиться.

Я снова кивнул.

— Чего я только не пробовал. Не помогает. Не получается отказаться. Воли не хватает. Ты наверняка понимаешь. — Его голос охрип, он откашлялся. — У нас в компании курят все. Из-за нескончаемого стресса. В компании… — Он наклонился и потушил сигарету.

Остаток утра мы просидели молча на нашей скамейке. Одним кивком она стала нашей. Мимо то и дело проходили люди. То мать с коляской. То прихрамывающий мужчина. То орава школьников в помятой форме, прогуливающих уроки. Земля крутилась. В небе парили птицы. Бабочка на несколько секунд опустилась на скамейку напротив. Мы вместе смотрели, как она улетает. Слабое предчувствие, что пути назад больше нет.

— Кёко приготовила, — сказал он мне в полдень, распаковывая свой бэнто. Караагэ[4] с картофельным салатом. — Моя жена. Она великолепно готовит. Хочешь попробовать? HeT? — Он смущенно улыбнулся. — Представляешь, вот уже тридцать три года она каждое утро встает в шесть утра, чтобы приготовить мне бэнто. Каждое утро в шесть. И что самое главное, это вкусно! — Он погладил живот. — Слишком много внимания, — запинаясь, сказал он, — кому-то вроде меня. Но мне повезло, не правда ли? — С этими словами он принялся за свой обед.

Я представил Кёко, его жену, стоящей в ночной рубашке на кухне. Шипящее масло. Пятно от маринада на рукаве. Она шинкует и помешивает. Чистит. Режет. Солит. Весь дом наполнен звуками шинкования и помешивания. Очистки. Нарезания. Соления. Он просыпается. Еще в полудреме думает:

«Мне повезло». Думает это с неизмеримой, невыносимой грустью: «Мне, черт возьми, крупно повезло». Он встает. Идет в ванную. Склоняется над раковиной и включает холодную, очень холодную воду. Окунает в набравшуюся воду лицо, волосы, шею. Включает напор сильнее. Поднимает голову. И снова опускает. Задерживается под водой. Выключает кран. Остается под водой. Слышит клокотание в сливе. Включает кран. Выключает. Включает. Выключает. Смотрит, как вода дробится на капли, капли на капельки. Клякса зубной пасты на краю раковины. Белое на белом. Он тянется к ней пальцем и…

— Кёко не знает… — Легкая отрыжка. Он говорил будто сам с собой: —…Кёко не знает, что я прихожу сюда. Я не сказал ей. — Протяжные слоги: — Я не ска-зал ей, что по-те-рял ра-бо-ту.

Молчание. Я стал сообщником. Поведанная мне только что тайна сделала нас союзниками. Я почувствовал, как тяжелеют ноги, окончательно отрезав путь к отступлению. Он доверился мне, только мне. Я посмотрел на свои тесные ботинки. Побитые и стоптанные. Он вытянул пятки на полметра перед собой. Черная гладкая кожа. «Ботинки как у моего отца, — промелькнуло у меня в голове. — Есть ли и у него потребность иногда довериться кому-то?» С некоторой горечью я понял, что знал об отце меньше, чем о том, чье имя узнал три часа назад. Одной причиной больше остаться здесь и продолжить ему кивать через разделяющий нас портфель.

— Забавно. — Он снова натянул нить между нами. — Не то чтобы я хотел обмануть Кёко. Нет, я хотел обо всем рассказать. Но… у меня не хватило духа. Что-то сдерживало меня. Может, привычка. — Серый дым изо рта. — Я привык вставать рано утром и умываться. Привык, что она завязывает мне галстук. Перед уходом я говорю: «Хорошего дня». Она отвечает: «Тебе тоже». Она машет рукой мне вслед. На углу я оборачиваюсь. Она стоит на пороге. Словно реющий флаг. Я мог бы вернуться к ней. Но уже приближается автобус. Я сажусь в него. Он идет до вокзала. Сажусь на экспресс. До станции А. Спускаюсь в метро. До станции О. Каким-то образом это работает. — Он засмеялся. — Не я. — Он продолжал смеяться. — Схема работает.

— А у тебя что? Что приводит тебя сюда?

Я пожал плечами.

— Не знаешь? Хм, ты ведь молод еще. Восемнадцать?

Я оцепенел.

— Девятнадцать? Двадцать? Невероятно, так молод. Еще все впереди. И пока ничего позади. — Он вздохнул. — Поверить не могу, что я сам когда-то был так молод. Но разве цифры в паспорте о чем-то говорят? Я думаю, что у каждого есть только один возраст. Мне было, есть и всегда будет пятьдесят восемь. Выбирай свой возраст с умом. Он прилипает к тебе. Он намертво приклеивается. Возраст, который ты себе выберешь, подобен клею, который затвердевает вокруг тебя. Однако это не моя мудрость. Я взял ее из одной книги. Или фильма. Я уже и не помню. Мы постоянно что-то подмечаем. Невероятно. Всю жизнь мы что-то подмечаем.

Пока он читал газету, я размышлял над его словами. Но чем больше я размышлял, тем дальше ускользал от меня вопрос «что?» и его место занимал «как?», это меня зацепило. Изношенный тон придавал горечь его словам.

Произносил ли он «молод» или «невероятно» — оба слова в его устах получили терпкую, тяжелую ноту, и оба в моих ушах слились в одно. «Так говорит человек, — подумал я, — который долго молчал». Все слова становятся похожи друг на друга, и едва ли можно их различить. Будь то «клей» или «жизнь» — нет существенной разницы.

Сон сморил его внезапно. Застиг на второй странице спортивного раздела. Он задремал, откинувшись на спинку и уронив голову на грудь. Его ла-дони лежали раскрытыми поверх снимка команды «Джайентс». Сетка из линий жизни, их скрещение. Испачканный типографской краской правый указательный палец. Он снова походил на ребенка. Безобидный. Уязвимый в своей безобидности. И снова я почувствовал желание укрыть его, естественное желание, как и прежде, защитить от беды.

Он проснулся в шестом часу. Зевая, выпрямился и протер глаза.

— Еще несколько минут, — подмигнул он, — и рабочий день подойдет к концу. Сегодня никаких сверхурочных. — Он сложил газету. — Самое приятное в работе — возвращаться домой. Это первое, что я говорю, переступив порог. Пахнет чесноком и имбирем. Тушеные овощи. Я стою в дверях, вдыхаю этот запах и говорю: «Самое приятное в работе — возвращаться домой». Кёко из-за этого называет меня дураком. Из ее уст это звучит очень нежно. Совсем не обидно. Понимаешь? Она могла бы называть меня намного хуже. Обманщиком, лжецом. И даже в этих словах, я очень надеюсь, была бы та нежность, с которой она называет меня дураком. И все же. Я предпочел бы не знать. Пока еще есть надежда, я не хочу знать, что было бы, скажи я ей правду. Да и зачем? Она заслуживает лучшего, гораздо лучшего, чем эта правда.

— Без пяти шесть. — Он поправил галстук. Не слишком резким движением. Казалось, будто он хочет себя сдержать. Обузданная лошадь, которая сама тянет себя за узду. Снова и снова он встряхивал рукой, отодвигал рукав рубашки, смотрел на часы. — Сейчас уже пойду.

— Без трех минут шесть. Нет, еще немного.

— Без двух минут шесть. Вот теперь точно.

— Минута до шести. Ну все. До завтра?

Я кивнул.

— Спасибо, — тихо, почти неслышно, произнес он. Последний раз взглянул на запястье. — Ровно шесть часов.

Он резко встал. Я тоже поднялся. Мы стояли лицом к лицу, одного роста.

— До свидания. — Мой голос. После двух лет молчания он звучал стеклянно и прозрачно. — До свидания. — Вот и все. Встреча согласных и гласных звуков. Я снова смолк. И тут из меня вырвалось: — Меня зовут Тагути Хиро. Мне двадцать лет. Такой возраст я себе выбрал.

Я неловко поклонился и так и стоял внаклон, пока он не ушел. Странное удовлетворение: я все еще могу. Могу представиться. Я не разучился. Несмотря на то, что мое имя раскрошилось у меня на языке.

По дороге домой я стал развивать его историю. Быть может, ему было достаточно довериться мне, чтобы сегодня вечером по возвращении рассказать все жене. Или нет. Быть может, он будет скрывать это до тех пор, пока не кончатся все его сбережения. А быть может, именно этого он и ждет: что Кёко сама догадается. Что однажды утром она проснется с тошнотворным ощущением, что здесь что-то не в порядке. Она проведет расследование, выведет его на чистую воду. И, быть может, именно в этом мы были похожи. Мы оба смотрели, как все от нас ускользает, втайне чувствуя при этом облегчение оттого, что не в силах повлиять на ситуацию. Быть может, потому мы и познакомились. Чтобы одновременно и бесповоротно установить: не в наших силах ни здесь, ни сейчас изменить происходящее. И, быть может, поэтому его история была так похожа на мою. Она повествовала о том, что он упустил и что уже не сможет вернуть.

Столько людей шли домой. Столько ботинок шагали нога в ногу, а я выбивался из ритма. Впереди под уличным фонарем я увидел идущего с работы отца. Он двигался мимо цветущего куста, не поднимая взгляд от земли. Он меня не заметил. Я успел спрятаться за автоматом с напитками. Я хотел уберечь нас, его и себя, от тягостной неловкости случайной встречи посреди улицы, когда оба не знают, что сказать. Только когда он свернул за угол, мне стало совестно, что я даже не пожелал ему доброго вечера.

— Чудесный день, не правда ли? Небо такое голубое, что хочется поехать на море. Обидно вообще-то. — Он осмотрел себя сверху вниз, качая головой: — Я вроде как свободен, а вроде как и нет. А завтра наступит новый день. — Он сел. Вздохнул. — Тагути Хиро, значит. Я уж было подумал, что ты немой, и, признаться честно, меня бы это вполне устроило. Не пойми неправильно. — Он почесал подбородок.

Позади него на фоне зелени деревьев бегунья вскинула руки вверх. Она бежала трусцой, с красной повязкой на лбу. С дороги доносился тихий гул. Звук проносящихся туда-сюда машин. Он запутывался в кустах, оставаясь за пределами нашего сокровенного круга.

— В каком-то смысле, — продолжил он, — меня бы устроило, если бы Кёко знала, что я прихожу сюда. Мне хочется думать, что она знает, догадывается, чувствует, но не показывает этого, щадит меня. Низко, правда? Думать, что она мне подыгрывает из жалости. Этим утром, завязывая мне галстук, она сказала, причем серьезно: «Вот бы быть достаточно безрассудными, чтобы сделать все по-другому. Разочек вырваться», — сказала она и коротко вздохнула. Это был подходящий момент, чтобы признаться, что я давно вырвался. Но она уже завязала галстук, и единственное, что мне оставалось, был стыд. Я стыжусь своего стыда. Сколько усилий я приложил, чтобы скрыть его от себя и от Кёко. А все почему: я потерял не только работу. Самая тяжелая потеря — потеря собственного достоинства. С нее начинаются все падения. Когда ты стоишь на краю переполненной платформы, видишь огни приближающегося поезда и ловишь себя на том, что высчитываешь миг, когда прыжок на рельсы будет означать верную смерть. Ты делаешь шаг вперед. Ты думаешь: сейчас! сейчас! вот сейчас! А потом: ничего! Такое темное ничего! Ты даже для этого не годен. Подъезжает битком набитый поезд. Ты отражаешься в скользящих мимо окнах и больше не узнаешь собственное лицо.

— Так! — Он выпрямился. — На этом и закончу. Я все говорю да говорю. Ты, должно быть, думаешь, что я не могу заткнуться. Хватит с меня. Теперь твоя очередь. Расскажи мне что-нибудь.

— Что?

— Что угодно. Первое, что придет в голову. Я слушаю. — С этими словами он откинулся назад с твердым намерением слушать.

— С чего бы начать… — Я искал слова, сравнимые с его последней историей. — Это непросто, — сказал я. — Первое, что приходит в голову, — что сложно что-нибудь рассказать. Каждый человек — это сборник историй. Но я… — Я замялся. — Я боюсь собирать истории. Я хотел бы быть человеком, с которым ничего не происходит. Предположим, завтра утром вы броситесь под поезд. Тогда какое значение имело бы то, что я вам сегодня расскажу? И есть ли у этого вообще какое-либо значение? Как я уже сказал, это сложно. Первое, что приходит мне в голову: мы топчемся по тающему льду.

— Прелестная фраза. — Он повторил ее: — Мы топчемся по тающему льду. Твоя?

’ — Нет, не моя. Кумамото. — Я сглотнул. — Кумамото Акиры.

Речь захлестнула меня. Я был как высохшее русло реки, наконец дождавшееся ливней. Дно жадно впитывает влагу до предела. Вода копится на поверхности, поднимается и поднимается, выходит из берегов, снося деревья и кусты, заглатывая землю. С каждым словом я чувствовал себя все свободнее.

Кумамото писал стихи. Ими были исписаны все его школьные тетради. Постоянно в поиске идеального стихотворения — его навязчивая идея — он сидел с карандашом за ухом, полностью оторванный от мира, поэт до мозга костей, сам словно стихотворение.

Мы вместе учились в выпускном классе. Оба находились под одинаковым давлением необходимости получить аттестат. Ему было легче, чем мне. Вернее, он делал вид, что легче.

«Зачем мне учиться, — усмехался он, — когда мой путь предопределен. Его не проглядеть. Он намечен следами тех, кто прошел его до меня. Мой прадед, дед, отец — все юристы, проторили мне эту дорожку. Мне не нужно ничему учиться. Они уже сделали это за меня. Остается только пережевать и выплюнуть. Этим я обязан им. Вот, погляди! — Он показал мне одну из своих тетрадей. Разорванную. — Отец считает, что обществу не нужны чудаки. Что же, он прав. И с этим ничего не поделать. Я потратил часы, чтобы склеить ее обратно».

Под одной из полосок скотча я прочитал: «Ад холоден».

По словам Кумамото, эти строки ему удалось восстановить лучше всего.

Пламя ада не греет. Я замерзаю в нем. Нет места более леденящего, чем эта огненная пустыня.

Толстые карандашные линии. Вдавленные в тонкую бумагу. В нескольких местах недоставало вырванного клочка.

«Ничего страшного. — Кумамото трижды похлопал себя по груди. — Все здесь, внутри. Мое дзисэй-но-ку[5]».

Сперва он был мне непонятен. Равно как и стихи, которые он писал. Я читал их и понимал отдельные слова, из которых они были сложены. Я понимал «ад», «пламя» и «лед». Но чтобы понять бездну, которую они описывали, требовался особый навык чтения, глубокое погружение, чего я избегал, вероятно, потому, что подозревал, что уже нахожусь там, но еще не хотел этого признавать. При этом, если бы я понял его тогда, кое-что могло бы сложиться иначе, но кто знает? Кто знает, что хорошо и имеет ли значение это «хорошо»? Насколько я помню, Кумамото никогда не использовал слово «хорошо».

И все же мы были друзьями. Хорошими друзьями. Меня восхищала его уверенность. Он обладал аурой человека, который точно знает свой путь и что пройдет его один. На чужие мнения он не оглядывался. Он смеялся вместе с теми, кто смеялся над ним. Как и о своем отце, он говорил: «А ведь они правы. И с этим ничего не поделать».

Говоря это, он подмигивал. И его подмигивание было красноречивее слов.

А что ему нравилось во мне?

Я не знаю. Быть может, то, что я был сильно привязан к нему. Я верил ему и его беспечности. Я верил, что на свете есть человек, который навсегда останется молодым, а когда я умру, он — даже с сединами — все еще будет грезить о совершенном стихотворении.

Мы встречались в основном по вечерам. Он любил сумерки. Дескать, в сумеречном свете есть и печаль, и радость. Он скорбит об уходящем дне и с нетерпением ждет наступающей ночи. Мы бесцельно бродили по улицам. Кумамото тащил меня за собой, вокруг него стоял запах незнакомой местности. От него пахло промерзшей на несколько сантиметров почвой, редкими растениями, скрытыми под ней. Я гадал, что же будет, когда они взойдут?

Ответом был перекресток.

Кумамото остановился. Над ним неоновыми буквами переливалась реклама шампуня. Мужчины и женщины, огибая нас, проходили мимо. Мы были островом посреди бегущих волн. Кумамото вдруг крепко схватил меня обеими руками за плечи.

«Я понял! — воскликнул он. — Не существует никакого идеального стихотворения! Как раз в том, что оно несовершенно, и заключается его совершенство. Понимаешь?»

Я не хотел этого понимать.

Он прошептал мне на ухо: «У меня в голове картинка. Я четко ее вижу. Она ослепительно яркая. Но как только я постигаю ее полностью, она взрывается, и на бумагу я заношу лишь отдельные ее части, которые не сходятся в единое целое. Теперь понимаешь? Это все равно что пытаться склеить разбитую вазу. Ее осколки такие мелкие, что не получится собрать все, и как бы я ни старался их склеить, всегда останется лишний осколок. Но именно этот осколок! На нем держится все стихотворение. Только с ним оно полноценно и обретает смысл. — В его голосе слышалась одержимость. — Мое стихотворение смерти — это ваза, сквозь замазанные трещины которой сочится вода».

Он отпустил меня. Я пошатнулся. Я чувствовал отпечатки его пальцев на своих плечах.

«Да ты больной», — прошептал я.

Он ответил: «Ты тоже».

Это было предупреждение. Которое я слышал, но прослушал.

Спустя несколько дней на уроке физики Кумамото подсунул мне записку. В ней было: «Сегодня в восемь. У перекрестка. Я хочу все исправить». Я до сих пор храню ту записку. Я точно знаю, где в моей комнате, в каком ящике она лежит. Под янтарным камнем с заточенным в нем насекомым. Иногда я достаю ее и перечитываю, слово за словом, как молитву: «Сегодня в восемь. У перекрестка. Я хочу все исправить».

В чем состояла его болезнь?

Думаю, в безоговорочной воле. Он хотел, и хотел, и хотел. Все исправить. Он знал, что не сможет отдать долг своим предкам, и знал, что его беззаботная жизнь не будет длиться вечно. Нельзя вечно утверждать: «С этим ничего не поделать». С определенного возраста, которого он не хотел достигать, приходится признать, что всегда можно что-то сделать. В этом была его болезнь: он слишком рано узнал, что ничто не совершенно, и он был слишком молод, чтобы извлечь из этого верные выводы. Вероятно, он хотел предупредить, что эта болезнь есть и у меня.

Когда в тот вечер я выходил из дома, воздух был влажным и душным. Прилипал к телу, словно сырая ткань. Я с нетерпением бежал, асфальт уходил у меня из-под ног. Еще издали я увидел его. Он обернулся. Посмотрел на меня жгучим взглядом. Поднял руку, что-то выкрикнул. Его рот открылся и снова закрылся. Я не расслышал. Его возглас уже затих, утонул в шуме улицы, когда он, пловец, на моих мечущихся глазах без оглядки бросился на проезжую часть. Взметнулась его рука. Визг тормозов. Рука на несколько секунд зависла в тяжелом воздухе. Затем упала. Кто-то закричал: «Человека сбили!» Запыхавшись, я подбежал к месту происшествия. Чьи-то острые локти упирались мне бока. Я пробивался сквозь толпу зевак. Кумамото, весь в крови. Его рука. Бледная и тонкая. Вой сирен. Я попятился. Слепой. Ослепший. Меня оттолкнули, далеко.

«Эй, ты! Все в порядке?»

Я осел на тротуар. Рядом с разорванным мусорным мешком. Гнилое мясо. Я потерял сознание. Когда очнулся, его уже убрали. Надо мной была реклама масок для лица.

«Все в порядке?»

Я встал и ушел.

Я плелся домой на дрожащих ногах. У прохожих были его глаза. Везде мне мерещился Кумамото. Плоть, под ней кости, органы, ничто не вечно. Его смерть — а умер ли он вообще? — оснастила меня рентгеновским зрением. Я помню женщину, которая шла передо мной. Она была красивая. Изящная. Я смотрел ей в спину и следил за ее дыханием, вдох-выдох, за тем, как во время ходьбы изгибался ее позвоночник. Я вдруг понял, что этот позвоночник в своем движении клонится к смерти. Я помню мужчину, который подошел к ней, взял под руку и поцеловал кончики ее пальцев. Он тоже — прах и пыль. Я помню, как вернулся домой и увидел родителей. Мать — скелет — сидела перед телевизором. Отец — скелет — пил пенистое пиво.

«A-а, явился наконец».

Голые черепа смотрели на меня из оцепенелых глазниц.

«Что из тебя выйдет? — слышал я. — Шляешься допоздна. Ты забыл? Как же твое будущее?»

Отец откусил кусок сырокопченой колбасы. Жующие челюсти. Шатаясь, я пошел по коридору в свою комнату. Следом за мной вошла моя тень. Дверь тихо закрылась.

— Вот, сделай глоток. Тебе нужно попить. — Галстук, красно-серые полоски, вернул меня из воспоминаний обратно в парк. — Не торопись, — сказал он, — так-то лучше.

К моей радости, он не произнес больше ни слова.

— А что говорить, — продолжил я. — Что говорить, когда кончились слова?

После того, как за мной захлопнулась дверь, я почувствовал безмолвную пустоту. Я молча лег на кровать, мысленно вернулся на перекресток. Рот Кумамото. Что он выкрикнул? Снова и снова я пытался прочитать по его губам, снова и снова попытка проваливалась. Было ли это одно слово? Что-то вроде «свобода»? Или «жизнь»? Или «счастье»? Было ли это «нет»? Или «да»? Простое «привет»? А может, «прощай»? Было ли это мое имя? Или «отец»? А может, «мама»? Или же что-то незначительное, и бессмысленно пытаться это выяснить.

Остаток ночи я провел в состоянии отрешенности. Не спал и вместе с тем генерировал сны. Стоило мне закрыть глаза, как в камере-обскуре своего разума я видел руку, руку Кумамото: она, до жути одинокая, выделялась на фоне черного асфальта. Указывала на меня. Среди всех прохожих именно на меня. А больше всего меня сокрушило вскипевшее чувство стыда вот за это: я его не знаю. Я не имею к нему никакого отношения. Я с легкостью отстранился. Прочь от него, лежащего там и истекающего кровью. Чувство стыда исчезло так же внезапно, как и появилось, но теперь я уже не смог бы уговорить себя, что тогда у меня была естественная реакция. Стыд был, я его почувствовал, и он никуда не делся, а вместе с ним злость: зачем Кумамото сделал прилюдно то, что касалось его, и только его? Зачем вынудил меня испытывать этот малодушный стыд? Я поклялся, что никогда больше ни к кому не привяжусь. Никогда больше не вовлекусь в чужую судьбу. Мне хотелось войти в комнату без времени, где никто больше на меня не обрушится. Пусть жизнь продолжается где-то снаружи. Я от нее отгорожусь, запрусь, не допущу, чтобы она меня затронула. В мой взгляд вонзился осколок, с которым стихотворение смерти Кумамомто обрело свой смысл.

На следующее утро я остался в постели. Ничего необычного. Я и прежде часто прогуливал школу. Случалось так, что я оставался дома по три-четыре дня, и меня не трогали, поскольку я находил разумные причины. Нужно было лишь приносить домой хорошие оценки. Пропущенные часы я быстро наверстывал благодаря остаткам своего тогда еще наличного усердия.

Но не в этот раз.

Прошла неделя. Родители забеспокоились. Через неделю началось недовольство. Еще через неделю отчаяние. Затянувшееся отчаяние. Затем снова недовольство. Опять беспокойство. И так по кругу, пока я не перестал замечать, как недели переросли в месяцы, а месяцы в года. Я запирался в своей комнате. Родители напрасно стучали в дверь, я не отвечал. В зависимости от состояния родителей — тревога, недовольство или отчаяние — их стуки имели серое, черное или белое звучание. Они окрашивали тишину, поглотившую меня, похожую на тишину глухого леса. Ты идешь по извилистой тропе. Покачиваются кроны деревьев, солнечный свет косо падает сквозь ветви. В его лучах мерцают паутины, хрупкие творения из нитей грез. Как же здесь тихо, думаешь ты. И тут же понимаешь, что заблуждаешься. Тишина леса — это наполненная тишина. Она наполнена голосами птиц, треском ветхой древесины. Гудят жуки. Устало кружится падающий лист. Тишина журчит музыкой, песней без начала и конца. От этой песни рождаются все другие песни. В своей комнате я осознал: у тишины есть тело. Она живая. Звук капель протекающего крана на кухне. Мама шаркает плюшевыми тапочками. Звонит телефон. В холодильнике включился компрессор. Отец прихлебывает чай. Через закупоренную замочную скважину я мог слышать дыхание происходящего снаружи и испытывал облегчение оттого, что мне больше не нужно вкладывать туда свое дыхание. Покалывание в коже головы. Я чувствовал, как растут мои волосы.

— Он больше не объявлялся?

— Кто?

— Кумамото.

— Нет, — я замотал головой. — Я не знаю, что с ним стало, и, честно говоря, знать не хочу.

— Почему?

— Он написал свое стихотворение. Понимаете? Теперь я пишу свое.

— А вдруг он жив…

— Это не отменяет того, что я два года провел в своей комнате. Два последних года моей юности прошли даром! Я подарил их ему. Он мертв душой, по-другому я не могу думать.

— Могу я прочесть твое стихотворение?

— Оно еще не закончено.

— Но вот же оно.

— Где?

— На тыльной стороне твоей ладони. Множество шрамов. Я тотчас прикрыл их.

Скорцонера, салат из макарон, два крокета.

Остатки панировки он высыпал голубям, которые, хлопая крыльями, сновали вокруг нас. Он топнул. Они разлетелись. И снова вернулись, нахохлившись. Забыли, что он только что их прогнал.

— Бедные птицы, — пробормотал он. — Тяжело им, наверное. Без памяти-то. Хотя, возможно, не настолько тяжело, как мы себе это представляем. Я вот думаю, а что, если бы люди ничего не помнили? Они бы прощали все? Себе и другим. Были бы свободны от чувства вины и сожалений? — Послышался электростатический треск, это он рукавом вытер невидимое пятно на штанах. — Нет, согласись, было бы слишком просто. Чтобы простить, чтобы по-настоящему освободиться, нужно всегда помнить, день за днем. Хочешь продолжить рассказ?

— Да, я хочу прощать. — Эта фраза вырвалась из меня сама собой. — Я не типичный хикикомори, — продолжил я. — Не такой, как описывают в книгах и газетах, которые мне то и дело подкладывают под дверь. Я не читаю мангу, не сижу целый день перед телевизором, а ночь за компьютером. Не собираю модельки самолетов. Меня тошнит от видеоигр. Ничто не должно отвлекать меня от попытки защититься от самого себя. Например, от моего имени, от наследственности. Я единственный сын. Я должен спасти себя от своего тела, нужды которого не утихают. От голода, от жажды. В те два года, что я отсиживался, мое тело овладевало мной по три раза на дню. В такие моменты я с трудом тащился к двери, приоткрывал ее и забирал поднос, оставленный матерью. Когда никого не было дома, я проскальзывал в ванную комнату. Мылся. Такая странная потребность — мыться. Я чистил зубы и причесывался. Волосы сильно отросли. Взгляд в зеркало: я все еще существую. Я проглатывал крик, застрявший в горле. От него я тоже хотел защититься. От моего голоса, моего языка. Языка, на котором я сейчас заявляю, что не знаю, существует ли вообще типичный хикикомори. Также, как есть разные комнаты, есть и разные хикикомори, которые замыкаются в себе по самым разным причинам и самыми разными способами. В то время как один хикикомори, о котором я читал, тратит уходящую молодость, снова и снова репетируя одну и ту же мелодию на трехструнной гитаре, другой — о нем я тоже читал — коллекционирует ракушки. По ночам, с наступлением темноты, он с натянутым на голову капюшоном идет к морю и возвращается только под утро.

Мне повезло, что до сих пор меня не трогали. Потому что кое-кого выманивали насильно. Обещали повторную социализацию. И выздоровление. Работу. Успех. С этим хрупким обещанием на устах их шаг за шагом возвращали в социум, к этой великой общности. Их приучали быть любезными. Их гармонизировали. Но мне повезло. От меня ничего не ждали. Ко мне не присылали социальных работников, которые бы, стоя под дверью, часами пытались меня разговорить. Чтение книг и газетных статей, папино средство после бритья, очередной глухой стук в дверь, следы маминых пальцев на рисовом шарике — этой частички жизни мне вполне достаточно. Мне даровано это счастье. Семья позволила мне замкнуться в себе. Из чувства стыда, прошу заметить. Никто не должен знать, что я хикикомо-ри. Для соседей я якобы уезжал в Америку по обмену, а теперь, когда я снова выхожу на улицу, им сказали, мол, я вернулся и мне нужно время, чтобы привыкнуть к дому. Мое счастье, что семья меня стыдится.

И, возможно, это счастье — главное, что характеризует хикикомори. Счастье на неопределенный срок быть освобожденным от жизни, от взаимодействия причин и следствий. Не иметь перед собой человеческих целей и стремления их достичь, законсервироваться в забытье. Быть шаром, лежащим в стороне и не приводящим другие в движение.

Закрываясь, ты выпадаешь из плотной сети контактов и отношений и испытываешь от этого облегчение. Облегчение, что больше не нужно вносить свой вклад. Ты наконец признаешься себе, что этот мир тебе совершенно безразличен.

Иметь в семье хикикомори нелегко. Поначалу. Ведь вот он, порог, за ним его комната, в которой он закрылся от мира и притворился мертвым. Но он жив, иногда — очень редко — можно даже услышать, как он ходит по комнате. Ты оставляешь ему перед дверью еду и видишь, как она исчезает. Ты ждешь. Ему непременно захочется в ванну, в туалет. Напрасно ждешь. Первое время я выходил, лишь когда был уверен, что никто не побеспокоит меня в моем бытии. Бытие мое заключалось в моем отсутствии. Я был сиденьем, на котором никто не сидел, пустующим местом за столом, надкушенной сливой на тарелке, которую я выставил назад за дверь. Своим отсутствием я нарушил закон, гласящий, что нужно быть, и если ты есть, то должен что-то делать, чего-то достигать.

Иметь в семье хикикомори в то же время не так уж и сложно. Отчаяние постепенно утихает. Твое отсутствие теперь пытаются скрыть.

«Какой позор. Наш единственный сын. Уже пошли слухи. В магазине „У Фудзимото" на меня косятся и шепчутся за спиной, что я покупаю на троих, хотя сын якобы уехал. Ну хоть шторы он задернул. Даже представить боюсь, что было бы, если бы его увидели. Ты же помнишь, как было с Миядзима. Их до сих пор добрым словом не вспоминают».

Мои родители сошлись на том, что имя и репутацию необходимо сохранить любой ценой. Они много спорили насчет того, кто больше виноват в моей отстраненности от внешнего мира. Они спорили тихо, достаточно тихо, чтобы соседи не могли их услышать. Звучали обвинения: «Это ты его разбаловала». Или: «Тебя никогда не было рядом».

Но по поводу имени и репутации они были единогласны, и их единство стало моим преимуществом, поскольку позволяло мне и дальше отстраняться.

Лишь однажды они попытались меня вытащить. На пике своего отчаяния они вскрыли мою дверь стамеской. Отец ворвался в комнату, он был вне себя от ярости.

«Сейчас я тебя вышибу отсюда!»

Он замахнулся. Вскинул руку, как Кумамото. Она на секунду зависла в воздухе. Я отпрянул. Рука со свистом упала. Удар в пустоту. Отец бессильно осел на пол.

Я сказал: «Я так больше не могу».

Я сказал это скорее самому себе. С тех пор меня оставили в покое.

— Вы еще слушаете?

Он произнес только «хм».

И замолчал. Его молчание было безоценочным. Это было «хм», не более того, и под это «хм» солнце пересекало небо. Когда мы вновь заговорили, то принялись обсуждать всякие мелочи. Выходные. Погоду.

— Если завтра будет так же солнечно, поедем на море. Кёко любит куда-нибудь выбираться.

Очередное «хм».

И он уснул.

Я вдруг понял, что многое упустил в своем рассказе. Например, я упустил, что Кумамото изредка называл меня своим близнецом. Вернее, духовным близнецом. Я упустил, что скучаю по нему. Я упустил, что мама часто плакала обо мне. И что отец никогда не забывал подсунуть мне под дверь карманные деньги. Я упустил, что именно эти упущения обрамляют мою историю. Кумамото был прав: можно написать сколько угодно стихотворений смерти, об одной и той же смерти, но каждое будет о чем-то своем, в зависимости от того, что в них упущено.

Суббота и воскресенье протекали вяло. Наше прощание было безмятежным.

— Ну что же. Удачи. Увидимся.

Между нами не проскочило неловкости, и я с нетерпением ждал утра понедельника. Вернется ли он? Этот вопрос беспокоил меня. Он звучал как стук колес по рельсам. Как: сейчас! сейчас! сейчас! И монотонное объявление: «Задержка в движении поездов. Благодарим за понимание». Кто-то шепчет в свой мобильный: «Еще один на путях».

Впервые за долгое время мне захотелось отвлечься. Родители уехали, я видел задние огни их машины, когда они выезжали со двора. Едва они скрылись из виду, я прокрался в гостиную. Даже сейчас я шел на цыпочках. Я включил телевизор. Кулинарная программа. Переключил. Бейсбольный матч. Я остановился на нем и, ступая уже увереннее, пошел из гостиной в спальню. После спальни в ванную, после ванной в гостевую комнату. Заброшенную кровать окружали картонные коробки. Потрепанные книги. Плюшевый медведь — старая детская игрушка. Хорошо знакомый запах вещей, которыми некогда дорожили. Гостевая комната превратилась в кладовку. Последний раз тут ночевала мамина подруга — тетя Сатико. К нам все реже заходили, да и то на пару слов, не дальше прихожей. Весь дом, казалось, только и ждет, что кто-нибудь придет и наполнит его жизнью. Дом печалился. Чтобы его ободрить, я еще раз прошел из гостевой комнаты в ванную, из ванной в спальню, из спальни в гостиную и везде, где мне хотелось, оставлял след, как бы говоря, что немного жизни здесь все же есть. Я передвигал предметы. Всего лишь на полсантиметра. Делал вмятины на покрывалах и подушках. Поменял местами полотенца. И перевел часы на минуту назад. Фотографии из далекого прошлого улыбались мне со стен коридора. У одной из них я задержался. На фотографии были мы втроем на прифотошопленном позже фоне. Мост Золотые Ворота. Над ним вздымалась гигантская луна. Мы никогда не были в Сан-Франциско. Я повернул фотографию лицом к стене.

— Ну что? Вы съездили к морю?

— Нет. — Неудачная попытка изобразить смех. — Кёко сказала, мол, я выгляжу измотанным и мне следует разок просто посидеть в тишине и покое. Дескать, иначе я уработаюсь вусмерть. Типичная Кёко, она слишком хорошо меня знает. Знает, что не могу сидеть без дела. По крайней мере, раньше не мог. Но с тех пор прошло уже достаточно времени.

— Два месяца?

— Да. Приблизительно. С момента, как меня уволили, время стало приблизительным. При этом я вообще не знаю, на что его тратить. Мне кажется, я всегда только и делал, что работал, и, в отличие от многих, делал это с удовольствием.

— Но почему же тогда вы здесь?

— В последнее время я не поспевал за другими. — Он говорил не глядя на меня, слегка отвернувшись. — Я начал выделяться в компании. Десять молодых голов. И я — с сединой. Двадцать рук. И мои — не такие проворные. Я выделялся тем, что терял хватку. Даже в посиделках после работы я сдал. В то время как остальные напивались до упаду, я выпивал лишь половину и уже был готов. Так себе удовольствие, когда после лежишь и не знаешь, как дожить до утра. Ты начинаешь задаваться разными вопросами. Ты смотришь в зеркало, но быстро отводишь взгляд. Ты избегаешь слова «старый». Однако оно проскальзывает в самый неподходящий момент. А ты и сам — неподходящий, как-то не вписываешься больше.

Однажды я споткнулся. Неудачное стечение обстоятельств. Я нес коллеге стопку документов. Все как в замедленной съемке. На пути лежал кабель. Я видел его. Одной ногой уже переступил. Но задел второй. Бумаги разлетелись. Черные числа вокруг меня. Одно красное: пятьдесят восемь. Оно смеялось надо мной. Моими свидетелями были десять галстуков. Двадцать глаз смотрели на меня. Кто-то сказал вполголоса: «Его уволят, точно вам говорю».

За этой неудачей, единственной крупной неудачей за тридцать пять лет работы, последовала череда ошибок и сомнений. Я споткнулся в буквальном смысле слова, и из рук у меня выскользнуло нечто большее, чем стопка документов. Я наблюдал за собой. Со мной было что-то не так. Я ощупал свои руки и ноги. Прошелся туда и сюда по коридору. Пробовал разный шаг. Купил обувь на нескользящей подошве. Все это, чтобы наконец понять: я потерял не способность ходить по прямой, а некую естественную гибкость, живость. Я больше не поспевал за самим собой. Я ковылял далеко позади.

Да еще эта усталость.

Она нагрянула, как первый снег зимой. Вот только что пестрили цвета, и вдруг все вокруг побелело. Буквально недавно был дом, дерево, собака, и вдруг это все превратилось в бесформенную кучу, а что под ней — неизвестно. Меня свинцовой тяжестью накрыла усталость. Садясь в вагоне метро, я думал о том, как бы мне теперь встать. Я перестал садиться. Держась за петлю, я старался стоять прямо. Это была борьба с гравитацией. Мои веки тяжелели. Когда они опускались, тьма все больше и больше овладевала мной.

Эта коварная усталость.

Вскоре она захватила не только мое тело, но и разум. Я слышал, что мне говорили, и ничего не понимал. С гирей на шее я балансировал на узкой доске, и одной опечатки или пятнышка на рубашке было бы достаточно, чтобы полететь в пропасть. Но я не упал. А заснул. Впервые за тридцать пять лет, подчеркну — за тридцать пять лет, я заснул за рабочим столом днем в понедельник. Это была не секундная дрема. Нет. Не вброд по мелководью. Скорее глубокое погружение в бездонное море. Я был остовом затонувшего судна, разъеденным водорослями, сквозь меня плавали мерцающие косяки рыб.

Когда меня растолкали, я понял: теперь меня уволят. Во рту еще оставался выдохшийся привкус сна, который я уже не помнил, и было даже жаль, что меня разбудили.

Чуть позже меня уволили.

Дескать, я недостаточно эффективен.

Я собрал свои вещи и выбросил их в ближайший мусорный бак. Тяжелая ноша упала с моих плеч. Да, стыдно признаваться, но в тот момент я почувствовал лишь облегчение. Я был не нужен. Мне больше не надо было ничего доказывать. Чувство, что я наконец вышел из строя, опьянило меня. Свечка ярко вспыхивает, когда догорают остатки воска. Она знает, что скоро погаснет. А потому под конец горит ярче прежнего.

Куда пойти? Не домой. Все с тем же облегчением я сел в баре тут неподалеку и вышел оттуда спустя пять кружек пива. Прохладный весенний воздух. Плывущие облака. По пути на одном из перекрестков какой-то пьяный держал пламенную речь о положении в стране. Густой кашель, он сплюнул мокроту. Когда наши взгляды встретились, он воскликнул: «Брат мой, где ты был?» Мне стало противно, я отвернулся. Он пошел вслед за мной. Я спиной чувствовал его взгляд. Он догнал меня. Его рука на моем плече. Я с размаху толкнул его, начал пинать. Он не сопротивлялся, что только подогревало меня. Он не ответил ни на одно из моих проклятий. Как младенец, который хрипел: «Где ты был?» Я склонился над ним. Лицо его посинело. «Мой дорогой брат». Его хрип преследовал меня всю дорогу.

Уже у дома усталость вернулась. Корявый корень на въезде. Вокруг него треснувший асфальт. Я с трудом вошел в калитку. Вазоны с цветами Кё-ко. Перчатка. Узловатые пальцы. Ключ в податливом замке. Ласковый повтор: «Где ты был?» Я пролепетал: «Самое приятное в работе — возвращаться домой».

Вот дурак.

Пахло грибами и луком.

Я никогда не изменял Кёко. Могу поклясться. Ни один соблазн не перевесил данное ей обещание.

Хасимото, мой друг времен студенчества, смеялся надо мной, дескать, я трус. Сам же он, женатый человек, никогда не упускал возможность, а их у него, симпатичного и обеспеченного мужчины, было предостаточно. Я поражался его способности гулять от одной женщины к другой. Он так и говорил: «Я гулящий». «Как тебе только удается скрывать все от жены?» На что он отвечал: «Очень просто. Все начинается с первой лжи. Ты вводишь ее в свою жизнь, она пускает корни. На этом этапе достаточно лишь рывка, чтобы ее выкорчевать. Затем следует вторая ложь. Корни прорастают глубже. Третья, четвертая, пятая ложь. Уже не обойтись без лопаты. Шестая. Седьмая. Теперь нужен экскаватор. Корневая система широко разветвилась. Настоящие подземные сплетения. Снаружи они не видны. Только если вырыть их, останется дыра в земле. Восьмая, девятая, десятая ложь. Вскоре корни пронизывают самые глубокие слои почвы. И если попытаться вырвать их, поверхность просто обвалится».

Хасимото гуляет по сей день. Я столкнулся с ним недавно в универмаге. Спросил: «Как дела?» Он: «Без обвалов». Его смех не тронуло время. Он сохранил юношескую свежесть. «А как твоя жена?» — «Да вон же она стоит. — Он указал на женщин, копавшихся в контейнере с уцененными вещами: — Та, что с шарфом». Я ужаснулся. Морщинистое лицо. Ей было сто, нет, сотни лет. «Что с ней случилось?» Он засмеялся, обнажив белые зубы. «Жизнь, старик! Жизнь!» — сказал он чуть громче, чем требовалось.

Я смотрел, как они поднимаются на эскалаторе, он — расправив плечи, она — сгорбившись. Неравная пара. Они стояли спиной друг к другу, каждый сам по себе.

К чему я веду. Ложь имеет свою цену. Солгав однажды, ты попадаешь в другое пространство. Вы живете под одной крышей, обитаете в одних комнатах, спите в одной постели, укрываетесь одним одеялом. Но ложь прогрызается между вами. Образует непреодолимый ров. Разламывает дом на две части. И кто знает, сложилось ли бы все по-другому, скажи ты правду?

Я, никогда не изменявший Кёко, чувствовал себя так, будто у меня есть любовница. Имя ей иллюзия. Она некрасива, но достаточно мила. Длинные ноги. Алые губы. Волнистые волосы. Я без ума от нее. Хотя я не собираюсь начинать с ней новую жизнь, я все равно строю воздушные замки. Я вожу ее в самые дорогие рестораны города. Кормлю. Снимаю апартаменты. Содержу ее. Каких бы денег мне это ни стоило. Она удовлетворяет меня и мое мужское эго. С ней я снова молод и силен. Она шепчет: «Весь мир у твоих ног». Она верит в меня, а я верю в ее веру в меня и позволяю ей с головой окутать меня лестью. Я удобный авантюрист.

Дома я словно в мыльном пузыре. Его стенки такие тонкие, что он лопнет от малейшего касания. Поэтому я делаю все, чтобы меня не трогали. Я сижу перед телевизором, смотрю новости. Если Кёко спрашивает меня, как дела на работе, или почему я перестал брать сверхурочные, или обсудил ли я с начальником тот или иной вопрос, я отвечаю: «Тс-с. Не сейчас». Она спрашивает еще раз. Уже помягче. Я говорю: «Давай позже. Пожалуйста». Она пожимает плечами. Я осмеливаюсь сделать вдох. Пузырь, в котором я нахожусь, едва заметно дрожит от моего дыхания.

— Это решение. — С этими словами он достал свой бэнто. Снова рис с лососем и маринованными овощами. — Я решил для себя, что буду притворяться. Поскольку обещал, что повседневность, наша повседневность, станет нашим убежищем. Слово нужно держать. До самого конца. — Наконец он взглянул на меня и подмигнул: — Просто Кёко готовит слишком вкусные бэнто, разве можно от них отказаться?

— У вас есть дети? — спросил я.

— Нет. — Он слегка втянул голову в плечи. — Нет. А что?

— Я тут подумал, что вы были бы хорошим отцом.

— Я?

— Да, вы.

— И почему ты так подумал?

— Потому что вы сами порой напоминаете ребенка. Во время еды, например. Вы едите как ребенок, самозабвенно.

— Разве это делает меня хорошим отцом?

— Ну, скажем так: присутствующим в моменте отцом.

Он хотел было что-то сказать, но промолчал.

— Видите ту девочку? Она непрерывно водит пальцем по луже. Рисует что-то. Смотрит, как рисунок расплывается и исчезает. И так по кругу. Рисует прозрачные картинки, которые все равно расплывутся. Это абсурдная и вместе с тем счастливая игра. Девочка без конца смеется. Я часто задаюсь вопросом, почему мы перестаем быть абсурдно счастливыми. Почему, когда становишься взрослым, сидишь в тесных комнатах, где бы ты ни был, максимум переходишь из одной комнаты в другую, тогда как в детстве в наших комнатах не было стен. Такие у меня остались впечатления: когда я был маленьким, мой кров был моим настоящим. Ни прошлое, ни будущее не влияли на меня. Хорошо бы и сейчас было так. Например, чтобы работать не ради результата, а увлеченно, без усилий.

Он снова закусил губу.

Я вздохнул, предвосхитив его вздох.

— Было бы и правда замечательно, — согласился он.

Мой поезд, по крайней мере, ушел, и я рад, что он укатился без меня. Сколько себя помню, у меня никогда не было желания достичь какой-либо цели. Для себя, я имею в виду. Хорошие оценки я получал не для себя, а для родителей, которые думали, что из меня выйдет что-нибудь путное. Это были их амбиции, не мои. Их представления о наперед распланированной жизни.

Я до сих пор храню школьную форму. Она висит в самом темном углу моей комнаты, оболочка без содержания. Она напоминает один из тех образов, которые ты встречаешь во сне. Ты не знаешь его, но чувствуешь необъяснимое родство. Если рассмотреть его поближе, окажется, что он — твоя тень.

Сейчас я утонул бы в этой форме. Смехотворное бы получилось зрелище, такое же смехотворное, каким я чувствовал себя, когда носил ее. Человек, одетый как школьник, делал вид, что чему-то учится, хотя на самом деле забывал все, что важно. Еще одна причина, по которой я стал хикикомори. Хотел вновь научиться видеть. Лежа на кровати, я смотрю на трещину в стене — результат моей вспышки ярости. Я вглядываюсь, пока не погружусь в нее почти полностью. Время имеет морщины, и это одна из них. Я вглядываюсь в нее, чтобы увидеть многочисленные ситуации, на которые закрывал глаза.

Мне было четырнадцать. Заурядный школьник. Получал хорошие, но не отличные оценки. И поддерживать эту заурядность, как я уже понял, было необходимо для выживания. Я старался быть нормальным. Ни при каких обстоятельствах не выделяться. Поскольку тот, кто выделяется, нервирует тех, кому наскучила их нормальность, кому нечем больше заняться, кроме как травить не такого, как они. Кто же согласится на подобное? Кто добровольно пойдет на пытки? Так что ты покоряешься и рад быть среди тех, кто не выделяется.

Но Такэси выделялся. Кобаяси Такэси.

Он вырос в Америке, недавно вернулся. Он произносил «Нью-Йорк», «Чикаго» или «Сан-Франциско» так, словно эти города были совсем рядом, за углом. Его английский журчал как ручей — не наслушаться. Он говорил: hi, thank you и bye. Слова из его рта веяли мягким ветерком. Слишком мягким, посчитали некоторые и однажды подкараулили его. На следующий день у него было одним зубом меньше. Он шепелявил: «Я упал». Зуб вставили, а шепелявость осталась. Хуже того. Он начал ошибаться. Когда учитель английского просил его что-нибудь сказать, он оговаривался. Когда просил его что-нибудь прочитать, он запинался. С каждым днем он утрачивал способность бегло говорить на языке, в среде которого вырос, который когда-то был для него родным. Дошло до того, что он старался имитировать наш акцент. Он произносил «Сан-Фуран-сисуко». И Сан-Франциско сразу становился далеким-далеким, недосягаемым местом. Было невыносимо слушать, как он мучает себя. Перед каждым словом он останавливался на мгновение и оплакивал его.

Что самое неприятное: я мог бы быть на его месте. Но меня не трогали. В конце концов, я был всего лишь наблюдателем, необходимым звеном, которое смотрит, а потом закрывает глаза. Свою заурядность я сохранял, притворяясь, что ничего не вижу. И, что парадоксально, делал это умело. В четырнадцать лет я уже овладел мастерством намеренно закрывать глаза на чужие мучения. Мое сострадание ограничивалось безмолвным наблюдением.

— Хм.

И снова «хм».

Он напевал себе под нос мелодию. Закурил сигарету. Продолжил напевать. Пепел упал на грудь, легкий ветерок сдул его. Бренчание велосипедного звонка. Мне хотелось заплакать. С кустов осыпались цветы, нежно-желтые лепестки.

— Такэси ведь был не единственным?

— Нет. Была еще Юкико.

— Хм.

— Миядзима Юкико.

Ком в горле стал еще больше. В тот понедельник я так и не сказал ничего, кроме ее имени.

— Кажется, будет дождь. — Он зевнул.

Я тоже посмотрел на пасмурное небо.

— Завтра… Что у нас завтра? Верно. Вторник. Неделя только-только началась. Если будет дождь… — Он выудил из кармана карточку. Высунув язык, нацарапал на ней большими буквами: MILES ТО GO. — Джаз-кафе. Если пойдет дождь, — сказал он и протянул мне карточку, — я буду там.

— Но…

— Что «но»?

У меня закружилась голова. При мысли о том, что придется пробираться мимо столов и стульев по пропахшему потом помещению, садиться, встречаться взглядом с официантом, прикасаться губами к стакану, из которого бог знает кто пил до меня. Я еще не успел толком привыкнуть к парку и нашей дружбе. И эта идея с кафе была для меня чересчур.

— Да… просто… — начал запинаться я. — Снаружи больше пространства между людьми.

— Понимаю. — Он встал. — Тогда до следующих солнечных дней.

Было шесть часов. На обратной стороне карточки я прочитал его имя — Охара Тэцу — и его адрес. Визитка. «Я трус, — подумал я. И: — Опять то, что я храню в своей комнате, в ящике, под многовековым камнем-инклюзом…» — я не закончил мысль.

Скорее, скорее. Нужно пройти через коридор. Кто это тут улыбается? Фотография не существовавшей поездки в Сан-Франциско как ни в чем не бывало висела на стене. Протертая от пыли. Отцовская рука на моем плече. Мамино «cheese» так и звучит из рамки. Я, прыщавый, с кепкой набекрень, растопырил указательный и средний пальцы в жесте «victory». Замерший миг. Песчинка в песочных часах. Она вот-вот проскользнет через тонкую талию. Несколькими песчинками позже я стряхну с плеча руку отца. Мамино «cheese» растворится.

«Да что с ним такое?» — «Оставь его. Подростковый период».

Но правду они предпочитали не знать. Я и сам предпочитал, чтобы они не знали этой правды. Мы заключили пакт, по которому предпочитали ничего не знать друг о друге. И такой пакт объединяет семьи на протяжении поколений. Мы носили маски. Наши настоящие лица больше нельзя было узнать, потому что мы срослись с ними. Отдирать их больно. Показать свое истинное лицо больнее, чем терпеть невозможность встретиться лицом к лицу. Я-с-фотографии уже знал это. Знал, что нет лучшего убежища, нет более идеальной норки, чем семья. Она — пустой квадрат с пожелтевшими краями, который остается, если снять фотографию со стены. Я тихо сунул ее в пакет с мусором у входной двери. Из прихожей прокрался в свою комнату. И только когда дверь за мной закрылась, я подумал: а вдруг мое Я-хикикомори, мое полное безразличие к миру — такой же маскарад. Ответом было: я устал.

Прошло два дня. Дождь барабанил по карнизу. Через щель в занавесках я смотрел на затянутое небо. Ни проблеска в тучах. Я метался по комнате как зверь в клетке, мечтающий о просторах степи. Снова и снова я терся истосковавшейся шкурой о холодное железо прутьев. На третий день я перехитрил самого себя и вырвался наружу. Клетка оказалась только мысленной.

Вода стекала с выступающих крыш. Я шел в промокших ботинках, держа зонт перед собой. MILES ТО GO. Я решил, что хотя бы пройдусь мимо кафе. Мимо мерцающей вывески и, быть может, брошу беглый взгляд внутрь. Может быть. Гоняя это «может быть» в голове, я, вырвавшийся зверь — лев или, может, пантера, — брел сквозь хлесткий ветер и дождь.

Кафе должно быть уже близко. «Может быть» проникло в мою грудь, а оттуда во все части тела. Оно толкало меня вперед, до двери и мимо нее, за угол, вокруг квартала и по новой: мимо двери кафе, за угол, вокруг квартала. Сложно сказать, сколько кругов я сделал. По ощущениям я прошел несколько миль. Взявшись наконец за ручку двери, я почувствовал холодное железо истосковавшейся ладонью. К тому времени я был изнурен, как после долгой поездки.

Внутри было накурено. Мягкий звон бокалов. Сдержанная пустота, ничто. Кто-то говорил по телефону. Таяние кубика льда. Он треснул. Приглушенный свет.

— Хиро! — Его голос как нить. Он намотал меня на катушку. — Подходи, садись. Что будешь пить? Колу, пожалуйста! — Он щелкнул пальцами. — Хорошо, что пришел.

Я опустился на мягкую обивку кожаного кресла.

Он выглядел иначе, чем в парке. Несколько крупнее. Без неба над головой он казался рослым мужчиной. Я же тем временем, становясь все мельче и мельче, не знал, куда деть взгляд. Передо мной стоял запотевший стакан, я чувствовал себя в западне. Что мне вообще с ним делать? Как дошло до того, что я, с петлей на шее, слушаю звуки трубы, сидя с незнакомцем среди незнакомцев?

— Просто потрясающе! — Он покачивался в такт музыке. — Теряешь всякое ощущение пространства и времени. Что такое? Тебе дурно? Ты побледнел! Чем я могу помочь? Тебе что-нибудь нужно?

Я отмахнулся.

— Ну еще бы! Ты же перепрыгнул через собственную тень. Преодолел себя! Не бойся, ты уже сделал это. Успокою тебя — здесь ничего не происходит. Вот увидишь. Это не то место, где что-то может случиться, за этим сюда и приходят. Ты будто оказываешься в капсуле из внепространственной и вневременной музыки. Думаешь, почему я выбрал это кафе? Лишь потому, что был уверен, что оно похоже на твою комнату. Ну вот и славно. Снова вижу на твоих щеках немного румянца.

Эти слова сделали его меньше, меня — больше, мы оба вернулись к нашим исходным размерам. Меня продолжало смущать лишь осознание того, сколько во мне смелости. Смелости, чтобы прийти сюда, смелости, чтобы довериться ему.

«То want a love that can’t be true…» — пел пронзительный женский голос.

— Любимая песня Кёко. — Он засмеялся. — Она ставит эту пластинку, когда ей хочется поплакать. Странно, не правда ли? Порой ей хочется лечь плашмя на пол и заливать его слезами. Она называет это своего рода очищением. Дескать, так ее глаза очищаются, после чего она может видеть яснее. Плачет она не от грусти, а чтобы обрести более ясный взгляд на жизнь. Мол, глаза — это окна, из которых смотрит душа. Из ее уст это звучит как новая или только что обретенная мудрость. Смогу ли я это понять? Смогу ли стерпеть?

Нас сосватали. Мне показали ее фотографию. Двадцать три года, машинистка, любит читать и петь, рисует. Отец — банковский служащий, мать — домохозяйка, братьев и сестер нет. Так мне ее описали. Доброе лицо смотрит в камеру, руки аккуратно сложены на коленях. Но прическа! Не слишком удачная. Я согласился на встречу, ничего толком не зная об этой девушке. Она мне нравилась и не нравилась одновременно. По сути, я прогнулся под натиском семьи. Мне было двадцать пять, имелась хорошо оплачиваемая работа. Не хватало только жены и ребенка, уютного домашнего очага. Судя по примеру моих родителей, брак не был чем-то желательным или нежелательным. Этого просто от меня ожидали, и ожидал я сам, поскольку человек не может быть цельным без другого человека рядом.

Наша встреча прошла за ужином в отеле. Родители волновались сильнее меня. Окада-сан, наша сваха, судорожно улыбалась. Восковая кукла, которая может быть как очень-очень мягкой, так и очень-очень твердой. Она показалась мне дружелюбной и в то же время неприветливой. Есть такие люди. Они не производят определенного впечатления. «Ах, ну вот и они! — Она помахала восковой рукой: — Мацумото-сан!» Одеревенелый жест. Передо мной стояла девушка, ни капли не похожая на девушку с фотографии. Скромница? Какое там! — Он громко рассмеялся: — Она вела себя так, будто твердо решила не нравиться. Скривив губы, она осмотрела меня сверху вниз и сказала: «Очередное доказательство того, как можно ошибаться. Фотография — всего лишь копия. Подлинник в сравнении с ней не вызывает интереса». Она говорила это с улыбкой. Сработало. «Она любит читать и петь», — особо подчеркнула Окада-сан. «Больше всего, — вмешалась Кёко, — я люблю книги и песни о том, как дочь выдают замуж против ее воли». Неловкое молчание. Окада-сан промокнула брови носовым платком, родители смущенно ковырялись в своих тарелках. «И если вы не заметили, — говорила Кёко с набитым ртом, — на фото я в парике». Я подавился. Закашлялся. Она вскочила и ударила меня по спине: «Ну, видите, как крепко я бью? Я умею не только читать и петь. Если потребуется, я могу уда-рить вас так, что не скоро забудете». — «О, как мило, — вмешалась в разговор Окада-сан, — в ней есть дерзость. Качество, которого часто не хватает девушкам». Я разразился неудержимым хохотом. «Прошу прощения!» — «Ни к чему извинения. Мужчина не должен извиняться за смех, так же как женщина не должна извиняться за слезы». — «Порой, — Кёко отложила вилку и нож, — мне хочется лечь плашмя на пол и заливать его слезами. Вы сможете это понять? Сможете стерпеть?» Она сильно нахмурилась и подперла подбородок рукой. Ее лицо, подлинное, смотрело прямо на меня. «Да, — ответил я. — Я хочу попробовать». Она удивленно прошептала: «Вы дурак».

Он покраснел.

Его румянец был не таким, каку юноши, повествующего о своей первой любви. Это был румянец стареющего мужчины, склонившего голову перед первой и последней любовью своей жизни. Всепроникающий румянец. Он просвечивал сквозь его дряблую кожу и на мгновение озарил все вокруг. Я покраснел вместе с ним. Послышался шорох. Конец звуковой дорожки. Кто-то выкрикнул:

— Давай еще раз Билли Холидей!

Гул согласия, над столами раздавался звон бокалов.

— Разве не странно? Сильнее всего я влюбился в это «дурак» из уст Кёко. В ее прямой и открытый взгляд. Он видел меня насквозь. Я хотел, чтобы она видела меня насквозь. Но это было непросто. Каждый раз при встрече она двигалась в другом направлении. Я думаю, она не знала куда. Она просто шла, не надеясь куда-то прийти, а из чистого удовольствия пути. «Я как растение, — сказала она, — мне нужны огонь, воздух, земля и вода. Иначе я увяну. И разве брак не есть увядание? Огонь гаснет. Воздух становится разреженнее. Земля сохнет. Вода иссякает. Я увяну. И ты тоже». Она откинула волосы за плечи. Запах лаванды. «А что, если нет, — возразил я. — Что, если повседневность, наша повседневность, станет моим обещанием тебе? Твоя зубная щетка рядом с моей. Ты злишься, потому что я забыл выключить свет в ванной. Мы выбираем обои, которые уже через год покажутся нам отвратительными. Ты говоришь, что я отрастил пузо. Твоя рассеянность. Ты снова оставила где-то свой зонтик. Я храплю, и ты не можешь уснуть. Во сне я бормочу твое имя. Кёко. Ты завязываешь на мне галстук. Машешь мне рукой, когда я ухожу на работу. В моих мыслях: „Ты как реющий флаг". Я думаю об этом с колющей болью в груди. Ради всего святого, неужели этого недостаточно, чтобы сделать тебя счастливой?» Она увильнула от ответа: «Дай мне время. Я подумаю».

Я ждал. Ждал целый месяц. И наконец получил письмо. Ее округлый почерк. Она вложила засушенные цветы. «Мой ответ: да, — прочитал я. — Да, я хочу потерять тысячи зонтиков, пока ты отращиваешь себе пузо». Я написал ответ. Угловатым почерком: «Тогда идем выбирать обои». Вот она. Моя жена. — Он вынул из бумажника фотографию.

Моей первой мыслью было: мать. Второй: она хочет все исправить. Она хочет плакать.

— Мы поженились через несколько недель, — продолжил он, — в синтоистском храме. Окада-сан тоже была там с виноватой улыбкой на лице. Больше не оставалось сомнений — она неприятный, крайне неприятный человек. Она хотела сказать: «Простите меня». Вместо этого она с восковой затверделостью произнесла: «Долгой и счастливой вам жизни!» Кёко безобидно посмеялась и поблагодарила ее: «Долгой? Мы — фейерверк. Вспыхнули, погасли, оросили округу искрами, вот они и потухли».

Черный кофе. Кувшинчик молока. Два кубика рафинада. Медленное помешивание. Он постучал ложкой по краю чашки и аккуратно отложил ее.

— Наше первое утро. Как кофе с молоком и сахаром. Я проснулся, Кёко рядом нет. На ее подушке вмятина, волос застрял в ткани. Я сунул руку под одеяло, простыня еще теплая. Из кухни доносился шум кофеварки — подарок на свадьбу. Босиком вышел в коридор. Остановился у приоткрытой двери, я видел только то, что позволяла увидеть щель. Она стояла спиной ко мне, чуть согнувшись над плитой. Масло шипело в сковороде. Она опустила палец в миску, облизала. Добавила щепотку соли, немного перца. Чихнула. Чихая, отвернулась от плиты и увидела меня. Ее голос, звонкий колокольчик: «Завтрак готов». На столешнице, завернутая в синюю салфетку, стояла коробка бэнто. «Это тебе». Она положила к коробке яблоко. Натюрморт. И это тоже было решением. Однажды я услышал в разговоре, что первое совместное утро имеет непреходящую силу. Первое утро — это установка. Оно устанавливает, кто из вас первым встает, кто варит кофе, кто готовит завтрак. Кёко так же могла бы остаться в постели, отвернуться и проворчать: «Купи себе что-нибудь по дороге». Но главное, от чего у меня перехватило дыхание, когда я стоял у дверной щели, — поступи она так, я бы не стал любить ее меньше.

Медовый месяц мы отложили на неопределенный срок. В компании тогда был важен каждый сотрудник, впрочем, как и в дальнейшем, так что мы так и не смогли наверстать упущенное. Старые путеводители по Парижу, Риму, Лондону продолжают пылиться. Недавно я обнаружил их на нижней полке. Загнутые уголки страниц, заметки. Кёко пометила фломастером все достопримечательности, которые хотела посетить. Эйфелева башня, Колизей, Тауэр-ский мост. Все хрестоматийные. Листая страницы, я наткнулся на рисунок — мой портрет. С подписью: «Тэцу курит на Монмартре». Я получился очень похожим. Верхняя пуговица на рубашке расстегнута. Ветер в волосах. Взгляд устремлен вдаль. Молодая версия меня. Она взывала ко мне. Мне нечем было ей ответить, и я захлопнул путеводитель.

Кем бы я мог стать.

И кем я стал.

Кем я буду, когда Кёко узнает, кто я на самом деле.

Кёко уже знает. Я уверен. Она просто ждет, пока я сам склоню перед ней голову: «Ты была права. Не бывает счастливой повседневности. За счастье нужно бороться каждое утро». — Он закашлялся. Пепельница на столе была уже переполнена. — Мы даже ни разу не выбрались на остров Миядзима.

— Миядзима. — Ключевое слово. Он повторил его еще раз: — Миядзима. Как там ее звали? Юрико? Юкихо? Вертится на языке. Юкико? Да? Снежный ребенок, значит. Расскажи мне о ней, пожалуйста. Сейчас я был бы не прочь закрыть глаза и просто послушать. Легче говорить, когда на тебя не смотрят. Легче слушать, не глядя. — Он глубоко вздохнул и откинулся на спинку кресла, закрыв глаза.

— Миядзима жили с нами по соседству, — начал я. — Их дом стоял рядом с нашим. Маленьким мальчиком, мне было восемь лет, я частенько звонил им и спрашивал Юкико. Она была единственным ребенком моего возраста в округе, и хотя ее родители не нравились моим, мол, им ничего неизвестно об их происхождении, они принимали то, что мы, еще детьми, иногда играли вместе возле храма в нескольких кварталах от дома. Слишком много слов в одном предложении. Я знаю. Слишком много слов, которыми не передать, какими мы были непосредственными в мире, который вводит различия. Где всего лишь слова достаточно, чтобы отделить одного от другого.

Я позвоню в дверь. Мать Юкико высунет голову из двери и проворчит: «Сейчас выйдет».

Дверь закроется, а через несколько минут откроется снова.

Затхлый запах бил в лицо каждый раз, когда дверь открывалась и закрывалась, затхлостью пахло и от одежды Юкико. Она носила блузку с грязными оборками и юбку, которая была ей велика, поэтому она подвязывала ее вокруг пояса бечевкой. Шнурок на одном ботинке порвался.

«Бедная девочка», — говорили люди, мимо которых мы пробегали.

Их жалость тут же заглушал смех Юкико: «Сегодня мы полетаем! — Она расправляла руки и летала вокруг меня, затем неслась к кривой сосне, обвивала ее ствол своими крыльями. Прикладывала ухо к дереву и пищала: — Я слышала, как оно только что выросло на миллиметр».

Это было бездонное время. Я считаю, что мы и правда летали. По территории храма, которая была для нас небом. Мы собирали цветы и возлагали их к неизвестным могилам. Ловили цикад. Бабочек. Стрекоз. Отпускали их на свободу, как только поймаем. Сами были свободными. В жару поливали друг другу руки и ноги водой из ведра. Нас кусали комары. Мы гонялись за храмовой кошкой. Слушали заунывное пение монаха. Он сидел там черным холмом. Иногда поворачивался к нам.

«Дети Будды, — говорил он. И бросал каждому из нас по карамельке. — Такое же сладкое на вкус просветление».

Дома я редко упоминал Юкико. Когда родители спрашивали о ней, я чувствовал, что это было вызвано не интересом, а неким беспокойством. «Нужно же понимать, — говорила мама, — с кем ты водишься». Или: «Наше окружение формирует нашу личность».

После этих лозунгов она отпускала меня, и я на ходу чувствовал себя так, словно меня грубо облапали. То ли из-за маминого тона, то ли из-за того, как она кривила губы, когда речь заходила о Миядзима, я догадывался, что рассказывать слишком много опасно. И поэтому я умалчивал, что на куртке Юкико не хватает двух пуговиц, и умалчивал, что мне это совершенно безразлично.

Но чувство неизвестной угрозы оставалось. Маленькое жало в моей груди, оно впивалось все глубже, а даже самое маленькое, крошечное жало, если оно достаточно глубоко, раздирает рану. Оно ощущается инородным телом, которое постепенно ставит твое собственное тело на колени.

«Почему ты так не похожа на других?» — спросил я однажды Юкико.

Мы сидели в тени сосны.

В ответ словно заученная фраза: «Потому что я упала со звезды». — «Со звезды?» — я затаил дыхание. Она кивнула: «Мои родители нашли меня. В коробке у реки. У меня на шее висела записка. В ней было написано, что я принцесса созвездия Лиры и мне предназначена земная жизнь далеко от дома. Но только тс-с! Это секрет. Если кто узнает, клянусь, я рассеюсь звездной пылью». — «А твоя одежда?» Я сгорал от любопытства. Она зажмурилась, подумала немного с закрытыми глазами, распахнула их и воскликнула: «Маскировка! Все это маскировка! Чтобы не рассеяться, я ношу одежду нищей. — Наматывая кончик бечевки на мизинец, она добавила: — Иногда я тоскую по дому». — «Я тоже», — сказал я. «Значит, ты мне веришь?» — «Да Я верю тебе». — «И ты обещаешь хранить мой секрет?» — «Даю слово».

Мы взялись за руки.

«Друзья. На веки вечные».

Мы нацарапали наши имена на коре.

«Наше дерево дружбы, — объявила Юкико. Из кармана юбки она вытащила красную нить, повязала ее на ветку и продолжила: — Красная нить будет напоминать нам о том, что мы связаны. Поскольку я доверила тебе свой секрет, ты в долгу передо мной. И раз уж ты обещал хранить его, я в долгу перед тобой».

Торжественное соглашение. Тень от сосны плыла по земле. Лучи солнца струились по нашим головам.

Нам исполнилось по девять лет. Потом по десять. С каждым годом у меня все шире открывались глаза. А вернее сказать, мой взор затуманивался. Вера в детские сказки пошатнулась, и вдруг я стал смотреть на мир глазами недоверчивыми, глазами сомневающимися, глазами, которые перестали видеть. Мой взгляд был потрепан, как дырявые чулки Юкико. В конце концов родители оказались правы. Я понятия не имел, с кем вожусь, и хотя меня все так же не волновало, хорошее или плохое у меня окружение, во мне нарастала злость из-за того, что Юкико утаивала правду о себе и своем происхождении.

«Откуда ты? — Я пытался вытащить из нее ответ. Мы сидели, прижавшись спиной друг к другу, и рвали с земли травинки. Красная нить на ветке выцвела. — Скажи мне. Откуда ты на самом деле?» Ее плечи мягко прижались к моим. «Ты же и так знаешь». — «Что я знаю?» — «Я не могу тебе сказать». — «Но почему?» Дрожащие лопатки. «Почему не можешь?»

Костлявое молчание. Я вырвал целый пучок травы и швырнул его в стену храма. «Прости меня, пожалуйста». Она слегка отодвинулась от меня. Холодная пропасть между нашими спинами, в нее задувал ветер.

Мне хотелось сказать ей: «Хорошо. Прощаю». Только злость сдерживала меня, злостная боль.

На следующий день я звоню в дверь Миядзима, как обычно; ее мать высовывает голову и хрипит: «Сейчас выйдет».

Дверь закрылась, дыхнув на меня запахом плесени. Из-за двери я услышал сперва, как мать громко окликнула Юкико, затем тихий, едва различимый шепот: «Что значит — ты не хочешь его видеть? Что значит — тебе стыдно?»

Шепот прекратился. За дверью все стихло, вскоре крик разбил тишину: «Я так больше не могу!»

После чего вновь стало тихо. Дверь открылась, запах распада. Мать высунула голову: «Зайди в другой раз. Может, завтра. Может, послезавтра. У моей дочери, принцессы, свои капризы».

Не сосчитать, сколько раз потом я стоял перед их дверью и звонил в звонок. Не сосчитать, сколько раз мне так и не открыли. За дверью Юкико — мерцающая звезда. За ярким свечением и не понять, что она давно потухла. Я тщетно тянулся к ее свету, не обращая внимания на то, что судачат соседи. Их треп стоял в ушах, и я понимал, что свет этот дрейфовал в космосе на расстоянии световых лет.

«Миядзима едят собак и кошек. Миядзима жарят муравьев. Миядзима пьют из дождевой бочки. Миядзима…» Вся округа перемывала им косточки. В нашем поселке они были раной, которая воспалялась от страха перед другим. От страха стать такими, как они. Он коснулся и моих родителей. Я заметил это по их неприкрытому довольству, когда сидел понурившись за ужином.

«Друзья приходят и уходят, — говорили они. — Смирись с этим. Когда-нибудь ты оглянешься и поймешь, что все имеет свой смысл и порядок». Пустые фразы, и эта пустота опустошала меня.

Мне нечего было противопоставить им. В качестве последней попытки я написал письмо: «Дорогая Юкико, давай еще раз встретимся у нашей сосны. Я хочу тебя увидеть и понять. Попрощаться. Сказать тебе, что…» Я тер ластиком это место, пока бумага не прохудилась.

«То want a love that can’t be true». Его веки задрожали. Я замолчал. Песня, потрескивая, крутилась вхолостую. За соседним столиком глухой голос заказал виски с содовой. Кто-то приподнял штору. Проливной дождь. Штора тяжело упала обратно. Расколдованное дневным светом кафе вновь накрыло магией полутьмы. Удивительно, я думал, что внутри не будет пространства между людьми. Но все сидели, погруженные в свои кресла и мысли.

— Она пришла? — спросил он, не открывая глаз. В тусклой дымке, окутавшей нас, его красно-серый галстук казался серым, просто серым. — Так она пришла? — повторил он.

Я не ответил.

— Но она же должна была прийти! Разве нет? Она же пришла! — Он говорил так настойчиво, как будто не только я, но и он тоже, как будто мы оба ждали, что она придет. Как будто мы оба зависели от ее прихода.

— Да, — наконец ответил я. — Юкико пришла.

— Пришла-таки! — Он выдохнул.

— Только…

— …Только что?

— Она стала чужой. Спустя четыре месяца я едва узнал ее. На ней была школьная форма, на голове раскачивался хвостик, она выглядела как обычная девочка. Идя ко мне, она смущенно отводила взгляд в сторону. Встала предо мной, опустив голову. Только тогда я узнал Юкико — по запаху. Эта робость. Мне хотелось сделать ей больно. Я схватил ее, одиннадцатилетнюю девочку, за плечи. Начал трясти. Ударил по лицу. Она молча снесла удар.

«Почему ты не смотришь мне в глаза? — Я приподнял ее лицо за подбородок. — Посмотри на меня. Хотя бы так. Я ненавижу тебя. Слышишь? Я ненавижу тебя за то, что ты вынуждаешь меня быть таким, как все. Как те, кто распускает про вас слухи».

Наконец она посмотрела на меня: «Они говорят правду».

Наши взгляды сцепились. Ближе. Еще ближе. Я поцеловал ее. Дальше. Еще дальше. Что-то подошло к концу. Я оттолкнул ее, и она отвернулась. Птица без крыльев шла по песчаной прихрамовой площадке.

«Между нами все кончено! — заорал я. — Окончательно и бесповоротно!»

Но ее белые носки уже скрылись за кустами. Из храма гремела Сутра сердца[6].

Как описать горечь? Я был разбитым стеклянным сосудом, а пространство, которое я когда-то охватывал, слилось с пространством вокруг. Я блуждал по безлюдной пустыне, под ногами моими — острые ножи. С каждым шагом я понимал, что вряд ли куда-нибудь дойду.

Некоторое время я обходил стороной дом Миядзима. Вместо того чтобы пойти направо, я шел налево, вместо того чтобы пройти прямо, я шел обходными путями, а если не удавалось его избежать, переходил на другую сторону улицы. Я содрогался при мысли, что Юкико может выглянуть в окно или что я столкнусь с ней на улице. Эта мысль делала меня ничтожно маленьким. Юкико могла ткнуть в меня пальцем, припомнить мой долг. Мне даже хотелось этого. Я был настолько ничтожным, что мне хотелось, чтобы она оказалась худшим другом, чем я.

Но это было не так.

Довольно скоро я забыл, что мы раньше дружили, и когда я забыл, случившееся потеряло для меня всякое значение. Моя забывчивость стерла вкус ее губ с моих. Я лишь смутно помнил момент их соприкосновения. Было ли это вообще поцелуем? Скорее легким касанием, казалось мне. Но даже его я забыл.

Стоит сказать, что я быстро натренировался избегать.

Хотя Миядзима были нашими ближайшими соседями, за несколько лет я не встретил никого из них. По слухам, отец был прикован к постели болезнью, а мать работала по ночам. Что бы это ни значило, ее видели крайне редко и вечно спешащей, с растрепанными волосами, с мешками и сумками наперевес. Поговаривали, что она якобы таскает запрещенные товары или даже что она сумасшедшая. Как бы то ни было на самом деле, ее нарекли сумасшедшей. Все сходились во мнении, что безумие написано у нее на лице. Единогласно: «Это видно невооруженным глазом».

Всеобщее одобрение получила лишь новость о том, что Юкико — бедная девочка, как ее продолжали называть, — заняла первое место в математическом конкурсе. Однако кто знает, правда ли это? Кто знает, не выдумана ли эта история? Одно было ясно: лучше не иметь ничего общего с Миядзима. Я тоже так думал, пока судьба — глупое совпадение, как я тогда посчитал, — не свела нас в последний раз.

Мне было шестнадцать. Начало учебного года. На уроке зачитывали имена учеников. Я скучал и вертел в руке пожеванный карандаш. Вокруг еще тридцать таких же умирающих со скуки ребят. Каникулы пролетели незаметно, и было смутное предчувствие, что так будет всегда. Что так же незаметно пролетит и жизнь.

«Фудзивара Ри!» — «Здесь!» — «Хаяси Дайи-ти!» — «Здесь!» — «Кугимото Сакуя!» — «Здесь!» — «Миядзима Юкико!» — «Здесь!»

Карандаш треснул. Я не поднимал взгляд. Она здесь! Здесь! Здесь!

«Ояма Харуки!» — «Здесь!» — «Тагути Хиро!» — «Здесь!»

Красная нить, нить судьбы. На веки вечные.

«Уэда Сакико!» — «Здесь!» — «Ямамото Айко!» — «Здесь!»

Она — спина. Худая спина. Только и всего. Иногда я тоскую по дому. Бабочки, желтые, синие, зеленые. Пыльца на их крыльях. Черное одеяние монаха. Сутра сердца. Монотонное пение. Я ненавижу тебя. Слышишь? Мне все равно. Друзья приходят и уходят. А ты не можешь уйти? Принцесса. Я перед тобой в долгу. Тс-с, тс-с. Безлюдная пустыня. Небо рушится. Я хотел тебе сказать. Между нами все кончено.

Кончик карандашного грифеля впился в ладонь.

Мимолетная боль.

В первый же день я решил, что если мне многие годы удавалось избегать людей, живших по соседству, значит, получится и в классе. В конце концов, там достаточно места, чтобы не пересекаться, и, как я уже сказал, я натренировался. Для меня не было ничего проще, чем самыми непростыми путями обходить человека. Вот только я не мог знать, что продемонстрировать свой навык мне придется уже на второй день.

Не знаю, кто был первым камешком, что вызвал лавину. Все началось с чьего-то безобидного: «Она воняет. — Я отчетливо слышал это. — Она воняет».

Еще я слышал громкий смех. Чей-то безмолвный указательный палец, кто-то поморщил нос. Шепот Юкико: «Перестаньте!»

Снова хохот: «Она воняет, как будто у нее рыба под юбкой».

Кто-то схватил ее. Я отчетливо видел это. Она отпрянула.

«Чего уставился?» — бросил мне кто-то в лицо. Я отвел взгляд. Я ничего не видел. И на третий» четвертый, пятый, шестой и все последующие дни я ничего не видел.

«Что за вонь! — рвал глотку кто-то. — Кто воняет, платит пять тысяч иен. Что значит — у тебя нет таких денег? Чтобы завтра принесла. Черт возьми, от тебя воняет как от свиньи. Хрю-хрю. Дохлый хомяк и то приятнее пахнет. Эй, принцесса математики! Как поделить быка на корову?»

Брошенное вскользь безобидное предложение с неимоверной скоростью разрослось в целый текст.

Юкико нужен был друг.

Тот, кто постоит за нее.

А что я?

У меня был зашит рот. Я не принимал участия в травле, но и не препятствовал ей. Было важно держаться на плаву во внешнем мире, тогда как внутри все рушилось. Каждое утро, приходя в класс, Юкико заставала свой стол перевернутым. На доске карикатура: хрюкающая свинья с поднятой ногой. Под ней ее имя. Она тщательно стирала каждую линию. «Юкико» стало «Юки». От «Юки» не осталось и следа. С мокрой губкой в руке она наконец обернулась, ищущий взгляд, он нашел меня в стороне. В ее взгляде прелесть, былое сияние: «Клянусь, я рассеюсь звездной пылью». Именно так она смотрела на меня. Словно говорила: «Я рассеиваюсь».

Если бы. Я бы. Нет ничего прискорбнее сослагательного наклонения. Возможности, которые оно обрисовывает, никогда не воплотятся, и — несмотря на это или как раз поэтому — они определяют настоящее время. Если бы я тогда вмешался, если бы я смог тогда, я бы сейчас здесь не сидел.

Я бросил Юкико одну на поле боя. Но вместо того чтобы защищаться, она стояла как вкопанная. Магический меловой круг все сужался. Она была как загнанный зверь, притворившийся мертвым. На какое-то время все стихло. Но вскоре нападающие снова взяли верх и не ослабляли хватку, пока не вынюхали самые слабые места. Одно неосторожное движение — и они уже знали, куда целиться. Игра перестала быть игрой, стоял вопрос жизни и смерти. По дороге домой я не видел, как ее прижимают к стене, в темном переходе я не видел, как ей угрожают кулаками, на пустой парковке я не видел, как ей задирают юбку. Я проходил мимо, немой свидетель, вот чему я научился. Если бы вмешался, появилось бы еще одно сослагательное наклонение: я непременно оказался бы следующим загнанным зверем. Лучше не привлекать к себе внимание. Лучше свернуть за угол, пока меня никто не увидел.

— Теперь вы знаете.

— Да.

— Значит, вы понимаете, почему я…

— Ты достаточно рассказал.

— Нет, недостаточно. Было еще продолжение.

Тлеющий кончик сигареты.

— Сегодня у вас будут сверхурочные.

Он открыл глаза и, казалось, стал искать точку, на которой можно остановить взгляд. Моргая, он посмотрел сначала на меня, затем на бар, снова на меня, затем на пол. Скрипучий паркет, пьяный заплутал по дороге в туалет. Он беспомощно стоял посреди столиков, его бы взять под руку и отвести. Но он так и продолжал стоять, точно бессмысленный мемориал.

— Жаль, что… — невнятно пробормотал он, звук трубы перебил его.

— Нет, недостаточно, — повторил я. Но мой голос прозвучал грубо.

«Быть может, — подумал я, — лучше избавить нас обоих от концовки». За соседним столиком говорили о рыбах и о том, спят ли они когда-нибудь. «Быть может, — продолжал я размышлять, — оставить все как есть». На ум пришла старая поговорка: «Нельзя разбудить того, кто не спит». Пьяный все еще стоял посреди кафе. Официант обходил его стороной, как предмет интерьера. Тот и в самом деле стоял неподвижно, можно было подумать, что он заснул стоя. Только когда кто-то задел его, он пошатнулся, чтобы тут же снова застыть. Прошло несколько минут, прежде чем он наконец двинулся с места. Однако вместо того, чтобы пойти в туалет, он вернулся за свой столик и заказал еще шнапса.

Я решил, что должен рассказать концовку. Это меньшее, что я могу сделать.

— Было еще продолжение, — сказал я.

Ее исковерканное тело нашли на школьном дворе. Она спрыгнула с пятого этажа. На место ее падения приносили цветы. Увядающие розы, гвоздики, хризантемы. На одной из приложенных записок я прочитал: «Мы скорбим, нам стыдно, дорогая Юкико». Я не написал ни строчки. Я думал, она вот-вот должна появиться из кустов, с раскачивающимся хвостом пойти спиной назад. Ко мне. И дальше. Гулять среди могил. Белый лист бумаги в руках. Я пустился бежать. В висках пульсировало. Может быть, может быть, она будет там, у храма, ждать меня. И мы сядем в тени кривой сосны и не допустим, чтобы между нами дул ветер.

Красные нити.

Запыхавшись, я остановился.

Дерево было увешано красными нитями. На каждой ветке нашего дерева дружбы висело по пять нитей, по одной за каждый прошедший год. Я ахнул. Как она залезла так высоко? Как добралась до густой кроны? Наши имена на коре вместе со стволом подросли, вытянулись вверх, к солнцу. Как она могла знать, что я приду сюда? Наконец я увидел и понял ее. И все же не полностью. Создатель такого произведения искусства захочет до самого конца сохранить тайну. Мяуканье храмовой кошки. Неужели она еще жива? Я взял ее на руки и дал когтям вонзиться мне в кожу. Теплая кровь. Я все еще существую. «Милая Юкико, — написал я на сгибе руки, — я хотел сказать тебе, что ты мне нравишься».

В нашем поселке образовалась брешь. Дом ее родителей вскоре очистили. Из окна своей комнаты я наблюдал, как люди в масках, прикрывающих нос и рот, выносят всяческий мусор и хлам. Сломанные велосипеды. Мятые кастрюли. Тележку, полную журналов и рекламных буклетов. Радиоприемники. Покрывала. Матрасы, изъеденные мышами. Три коробки с абажурами, гвоздями и винтиками. Выяснилось, что Миядзима давно уже жили за счет соседского мусора.

«Какой позор, — поразилась мама. Она стояла у меня за спиной. — Чего они только не насобирали! Гляди, наш будильник, вон там!»

Она сказала «наш будильник». Как будто он все еще был нашим. Как будто он наш навсегда. Она произнесла это вскользь. Мысли ее витали где-то далеко. Я понял, что не стоит напоминать маме, что она еще год назад выбросила его, потому что он ей сильно докучал. «Пусть будит кого-нибудь другого!» — с этими словами она выбросила его в мусорное ведро.

Последняя тележка с пластиком. Я вышел на улицу. Пустые консервные банки. Батарейки. Треснувшее зеркало, которое уродливо искажало мое отражение. Я заглянул в один из мешков, выставленных перед входом, и достал оттуда янтарный камень с заточенным в нем насекомым — инклюз. Я сунул его в карман брюк и пальцами ощупывал его поверхность. Он был гладким и прохладным, как камешек-антистресс. Один из грузчиков простонал из-под маски: «Хватит на сегодня».

Дом снесли. Дескать, он в таком состоянии, что сохранять его не стоит. По пути в школу я видел, как улицу перекрыли со всех сторон, а по пути домой я видел, как экскаватор разрушил последнюю стену. Земля дрожала у меня под ногами. Спустя несколько дней там, где я раньше стоял и звонил в дверь, была ровная площадка, а еще спустя время там построили новый дом. В него въехала семья с ребенком. Достойные люди, говорили про них, ну, может, чересчур богатые. Как это выглядело? Наш старенький «ниссан» рядом с их новой моделью. О Мия-дзима больше не вспоминали. После всего, насколько люди знали, а знали не много, просто не хотели слишком много знать, они переехали в нижний район, по уши в долгах, и никто бы не удивился, увидев их в одном из парков в С. под синим брезентом. Да, злые языки с большим удовольствием сказали бы, что видели их. С приятным ужасом произнесли бы: «Они опустились на самое дно». И собеседники, желая насладиться этим ужасом, хотя бы его частичкой, поддакнули бы: «Еще бы. Не сейчас, так скоро они окажутся на самом дне».

Только когда Фудзита из соседнего квартала дали сплетникам свежую пищу в виде игромании и разлада в семье, те перестали судачить о Миядзима.

— А что было дальше?

А дальше ничего. То есть все шло своим чередом, и я с этим смирился. Мне исполнилось семнадцать. Затем восемнадцать. Давление нарастало. Я бы выдержал его. Стиснув зубы, напоминая себе, что это и есть взросление — принимать жизнь такой, как она есть, оставлять горе в прошлом, даже если ты не оправился от него. Забывать. Даже такое. Снова и снова забывать. Я бы справился, если бы не Кумамото. У него же были глаза Юкико. Тот же взгляд: «Я рассеиваюсь».

— Это…

Я закончил фразу за него:

— …Тоже решение.

— Нет. — Он помотал головой. — По крайней мере, не то, какое ты принимаешь, когда у тебя есть выбор. Теперь я это понимаю. Мы все в этом кафе, — он обвел пальцем вокруг, — мы все несвободны. Просто это не снимает с нас ответственности. Несмотря на отсутствие свободы, мы постоянно принимаем решения, за последствия которых должны отвечать. И с каждым принятым решением становимся еще менее свободными.

Эта непростая мысль дала нам силы выбраться из кресел и выйти на улицу. Дождь стих, оставив после себя лишь легкую морось.

— Завтра увидимся? — спросил я.

— Разумеется.

В городе не видно звезд. Его яркая аура освещает небо, а не наоборот, и вместо созвездия Лиры самое большее, что можно увидеть, — самолет, в опасной близости планирующий над домами.

Зачем я ему рассказал?

Теперь я образ, скрывающий за собой еще один. Образ девушки, прильнувшей ухом к стволу сосны. Я попросил монаха не снимать красные нити. Он согласился, даже не зная моей истории.

— Поистине странно, — вот все, что он сказал на мою просьбу.

Иногда я приходил и садился под дерево. Но со временем нити потеряли цвет и все, кроме двух, упали с веток.

— Поистине странно, — повторил монах все тем же спокойным тоном, а когда упали две последние, произнес: — Жизнь.

Кривая сосна стояла на месте. Ту ночь я провел под ее кроной, задрав воротник. С иголок падали капли, но мне они не мешали. Скорее меня утешало, что я пересидел темные часы вот так, с окоченевшими пальцами. Родители, должно быть, заждались меня, звука моих шагов, они, должно быть, волновались, потеряли меня, возможно даже взяли телефон и набрали 110[7], но вдруг почувствовали стыд и положили трубку обратно. В конце концов, разве можно заявить о пропаже привидения? Как объяснить, что нужно искать человека, которого нет? Как описать, что хватился его, хотя он исчез уже очень давно? И все же к утру я всем сердцем желал, чтобы меня искали и нашли. Схватили за плечи, дали пощечину и в слезах воскликнули: «Как могло случиться, что мы так ошибались!» А потом бы заключили меня в объятия и сказали: «Давай начнем все сначала».

Судя по углу падения солнечных лучей, было около восьми часов утра. Облака за ночь сместились на запад. Только сейчас я заметил, что забыл свой зонтик в кафе. Доказательство вчерашнего дня. Если бы я не оставил его там, я бы усомнился, что все это было наяву. Атак я знал: сухость во рту возникла от долгих разговоров, волосы пахли дымом оттого, что он много курил. Все взаимосвязано. Как и мы с ним. Я встал, отряхнул штанины от сырой земли и подумал: «А что, если бы он сегодня прыгнул под поезд? Он несомненно утащил бы меня за собой на гудящие рельсы, на смерть». Я двинулся в путь, полоски его галстука пестрили у меня перед глазами.

— Доброе утро, — опередил он мое приветствие. — Плохо спалось?

Я последовал за ним. Мы шагали в ногу. Он останавливался время от времени. Что-то искал. Нашел. Зажал губами сигарету, продолжил идти уже медленнее. Снова остановился. Двинулся дальше. Да так неторопливо, что мы уже не шли, а, как два фланера, праздно, не спеша прогуливались среди суетливых людей. В стекле витрины я увидел наши отражения, выпавшие из ритма окружающей жизни.

— Дождь всегда предшествует самым ясным дням, — сказал он мне через плечо.

Вот и парк. Мы сели на нашу скамейку.

— Как же хорошо снова быть здесь. — Он вытянул ноги.

— Как ты думаешь, есть ли жизнь после смерти? — спросил он ни с того ни с сего. — Я про Юкико. Ночью, уже лежа в кровати, я задумался: а вдруг она переродилась? Ну, скажем, в Мексике. Ей теперь два или три года. Она уже говорит. На испанском. Быстро учится. Ей только слово скажи, она тут же его повторяет. У нее два брата. Хорхе и Фернандо. Они играют все вместе. Старшие следят за тем, чтобы сестра не проглотила детальки конструктора. Они — тоже перерожденные души. Как бы это сказать, я подумал о том, что Юкико могла бы сейчас, со всеми накопленными знаниями, в домике где-нибудь в Пуэбле, в комнате, в теле под именем Изабелла, собирая конструктор, — могла бы на миг вспомнить, что однажды уже была здесь. Что ей знакомо солнце, лучи которого падают на ее ручки сквозь жалюзи. Знаком оклик матери. Чувство дежавю. Я заснул с этой мыслью. Что мы переродились здесь, чтобы что-то вспомнить. Завораживает, не правда ли? Мысль, что ты мог бы ее встретить. Когда-нибудь. В Мексике. Или где угодно. В один случайный миг ее рукав коснется твоего, и было бы жаль этот миг упустить. Невосполнимая потеря. Вдобавок такое могло бы случиться и с нами. Как бы это сказать. Сегодня на платформе, в окружении толпы людей я спросил себя, заметил ли бы я пропажу одного из них? А еще: заметил бы он мою пропажу? Не затем ли мы все здесь, чтобы касаться друг друга? Когда поезд наконец подъехал и я увидел мелькающее в его окнах и в дремлющих за ними людях свое отражение, у меня не осталось вопросов. Скорее это было озарение: все мы друг с другом связаны.

— Если бы я мог выбирать, — он кончиком ботинка начертил круг на гравии, — то хотел бы встретить снова двух человек. Ты позволишь? — Он прокашлялся и почесал в затылке. — Двух человек, которых я хотел бы мимоходом коснуться в следующей жизни. Один из них мой учитель. Ватанабэ-сэнсэй. Я называл его просто — учитель. Когда мне было восемь, родителям взбрело в голову, что мне стоит брать уроки игры на фортепиано. Они надеялись разбудить во мне скрытый талант. Заправив мне рубашку в брюки, повязав на шею мучительно нелепый галстук — уже тогда я так одевался, — они отправили меня наверх к учителю, полные надежды, что я вернусь гением. Я говорю «наверх», потому что дом учителя стоял чуть в стороне от города, на холме. Приходилось подниматься по немощеной тропе через густой лес. Учитель жил над городом и его копотью вместе со своей женой, которая страдала заболеванием легких. Говорили, что чистый воздух пойдет ей на пользу. У них был большой дом. Когда ты ступал на его порог, казалось, он тебя вдыхает. В зависимости от времени суток солнце светило то в одно окно, то в другое. Дом учителя ежечасно был залит светом.

Но было еще кое-что. Слегка кисловатый запах. Как в больнице. До сих пор помню. Учитель смеялся: «Вот как пахнет, когда кто-то умирает. — Он указал на полуоткрытую дверь: — Моя жена, — оглушительный смех, — она при смерти».

Я оторопел.

«Время дорого, — продолжал он смеяться. — Ну, давай-ка посмотрим, что ты умеешь».

Я вяло забренчал гаммы. Учитель строго взглянул на мои пальцы.

«Это еще что? Ты играешь так, словно в тебе нет жизни! У мертвеца и того больше чувств!» Он вновь рассмеялся.

Какая черствость, подумал я. У него каменное сердце. Как он может смеяться, когда его жена лежит там? Говорит о чувствах, а у самого их ни грамма. Я подумал так с естественным, очевидным, само собой разумеющимся презрением.

Однажды во время урока раздался звонок в дверь, учитель побежал открывать, а я, сидя за фортепиано, прибил муху. Я уже собирался расчленить ее, сперва оторвать ей лапки, как он вдруг вернулся, неожиданно вырос у меня за спиной, издал крик, полный боли, я даже подумал, что он ранен. Он столкнул меня с табурета. Захлопнул крышку фортепиано. Заорал: «Ты что, малец, вздумал убить в моем доме невинное существо?»

Я стоял перед ним как вкопанный. Испуганный тем, как исказилось его лицо. Я чувствовал закипающий в нем гнев. Расхаживая по комнате кругами, он продолжал отчитывать меня за пустяк. Когда у него кончился воздух, я воспользовался секундой его молчания. Дрожащими от злости губами я сказал: «Не вы ли смеетесь, когда ваша жена там кашляет».

Жуткая тишина. Он застыл посреди движения. Спустя, как мне показалось, целую вечность он наконец взглянул на меня. Наконец вышел из, как мне показалось, вечного оцепенения. Шагнул ко мне. Замер. Тихо, очень тихо произнес: «Вот поэтому тебе и не стать пианистом. Ты ничего не слышишь. У тебя нет слуха. Ты слышишь только то, что лежит на поверхности, а не то, что под ней скрывается. Собирайся. Урок окончен. Скажи своим родителям, что ты самый бездарный из моих учеников. Без толку пытаться привить тебе понимание музыки. Кто слышит в смехе один лишь смех, тот безнадежно глух. Я смеюсь для нее. Слышишь? — Он засмеялся. — Я смеюсь, поскольку знаю, что она любит мой смех. Я вкладываю в него свою горечь. Слышишь? — Он вновь засмеялся. — Хочу, чтобы она знала, что мне горько оттого, что она уходит. Я вкладываю в него свою благодарность. Слышишь? — Он не мог перестать смеяться. — Я вкладываю в него все, что чувствую к ней. Она это знает. Она это слышит. Мой смех провожает ее». Он, смеясь, опустился на пол.

Я больше не злился на него. И тут я увидел, что он плачет. По его щекам текли слезы, он смеялся и плакал одновременно.

Учитель был прав. Не вышло из меня пианиста. Но я еще год продолжал учиться у него. Большую часть времени я проводил, слушая его игру. Моцарт. Бах. Шуман. Шопен. При этом я должен был описывать, что и как я услышал. По его словам, я развил у себя чуткий слух. Его любимым словом было «кандзё»[8]. Он постоянно его использовал.

Незадолго до смерти его жены — было слышно, как ей становилось все хуже, — я попросил его сыграть мне вальс, но не успел он начать, как из комнаты, из-за полуоткрытой двери, послышался ужасающий изнуренный кашель, он едва ли походил на человеческий. Учитель выдохнул, опустил пальцы на клавиши и заиграл в такт кашлю. Он играл медленно. Играл вместе с ним. Играл так, как кашляла его жена. Жаль, что нет записи. Хотя… Даже не знаю, можно ли вообще записать такую игру. Закончив, он сказал: «Если я чему и могу тебя научить, так это не стыдиться. Никогда не стыдись своих чувств. Каким бы ни было чувство, проживай его всем сердцем и душой. Прочувствуй его насквозь. Прочувствуй его ради себя. Прочувствуй его ради других. И потом отпусти».

Я увидел его жену только на похоронах. В белом кимоно, головой на север, она лежала в гробу, украшенном душистыми лилиями. Учитель стоял у ее гроба. Не смеялся и не плакал. В задних рядах слышался шепот: «Какая черствость. У него каменное сердце». Но я-то знал: по его неподвижному лицу, жизнь в котором выдавало только дыхание, я читал, как он вслушивается в собственную тишину и соединяется там с тишиной своей жены. Он будто прислушивался к ее тихим уходящим шагам.

— Вы виделись с учителем после? — спросил я, подавив дрожь в голосе.

— Да, я ходил к нему еще несколько раз. Родители, конечно же, были разочарованы тем, что он научил меня только слушать. Они считали, он соврал им, что во мне нет скрытого таланта, и еще долго жалели, что отправили меня к нему. Учитель, по их мнению, на всю жизнь уничтожил во мне музыкальность. И в этом они были твердо убеждены. Они чуть ли не обрадовались, когда он умер вскоре после смерти жены, чуть ли не обрадовались, что наконец смогли похоронить свои надежды. И все же дом на холме стоит до сих пор. Мы как-то ходили туда вместе с Кёко. Сквозь заколоченные окна мы разглядели покрытое пылью фортепиано и нотный лист на нем. Дверь в комнату жены была широко открыта, но через щели мы увидели лишь узкую кровать. Мы сели на ступеньки лестницы, ведущей в сад, и долго слушали, как шелестят на ветру деревья. «Я слышу, как он играет», — сказала Кёко и указала на качающиеся ветви. Ее палец в небо: «Я слышу, как играют они все, те, кто наверху». Как бы там ни было. Я хочу снова встретить учителя, чтобы признаться, что был непутевым учеником. Попросить прощения за то, что он зря потратил на меня время.

Кончиком ботинка он обводил круг на гравии, ставил ноги то внутрь круга, то за его пределы. Он развязал галстук:

— Тяжело с ним дышать.

— Если подумать, — он замялся, — я предпочел бы, чтобы смерть была концом. Крутой обрыв, за которым ничего не следует. Ты просто попадаешь в вакуум. И больше нет человека, нет продолжения истории. Совершенное освобождение. Или как? — Его голос точно скомканная бумага. — Ты должен знать. Я был с тобой не совсем честен. — Его дыхание стало поверхностным. — Когда ты спросил меня, есть ли у нас дети. У нас с Кёко. Есть. У нас был сын. Его звали… зовут Цуёси. — Он стянул галстук с шеи и небрежно закинул его на спинку скамейки, вздохнул свободнее, продолжил. Его голос точно скомканная бумага, которую развернули и тщательно разгладили. — Цуёси. Значит «сильный». Мы редко говорим о нем. А если такое случается, то беседу заводит Кёко, а не я. Она как кошка сворачивается калачиком на диване, зарывается лицом в подушку и говорит в нее. Всегда одно и то же: «Ты помнишь? Я называла его светлячком. Его улыбка такая светлая». Или: «Ты помнишь? Синий свитер, который я связала для него. Как я вязала петлю за петлей». Или: «Ты помнишь? Маленький плюшевый кролик у изголовья его кроватки. Его розовые щечки, когда он спал». Или: «Ты помнишь? Ваше сходство». Всегда одно и то же. Она говорит о том, чего я не могу вспомнить. О мыльных пузырях и одуванчиках. Единственное, что я помню, — стыд, его горячую волну, стыд безучастного человека, когда мне сказали: «Ваш сын инвалид. Он никогда не будет таким, как все». Это чувство или не чувство: здесь какое-то недоразумение. Этот ребенок не мой, вы перепутали. Я не принимаю его, это ошибка.

«Хорошие новости!» Кёко бросилась мне навстречу. «Самое приятное в работе…» — «…Это возвращаться домой».

Она взяла меня за руку и повела из прихожей в гостиную.

Наш дом. Она обставила его мебелью. Как только мы купили его, она обошла все комнаты и сняла мерки: «Сюда поставим диван, а туда телевизор. Снежные шары и музыкальные шкатулки на комод. Танцующая балерина будет на тумбочке. На этой стене будет висеть картина с обнаженной девушкой на пляже, на той — матрос, тоскливо смотрящий вдаль». Наш дом. Вся эта мебель, статуэтки и картины. Но самое главное — книги Кёко. Каждый год она говорит, что нам нужна новая полка.

«Угадай, что за новости». Она усадила меня на диван рядом с собой.

Я сделал вид, будто ничего не понимаю: «Сегодня у нас на ужин капуста с паприкой?»

Она засмеялась. Приложила мою ладонь к своему животу.

«Ага, я понял! Клубника и персики!»

Ее живот содрогался от смеха. Я услышал в этом смехе счастье. Ожидание. Немного тревоги. И снова счастье.

«Тс-с, тс-с, — наконец произнес я, — а то еще разбудишь его».

Она прошептала: «Мы скоро станем семьей». Это нежное слово растаяло у меня во рту. «Семьей, — повторил я и растаял вместе с ним. — С-е-м-ь-я».

У меня уже сложился образ ребенка, еще не родившегося, безымянного, росшего среди нас. У меня сложился образ человека, который придет в этот мир, вырастет в нем, как-то сделает его лучше. Типичный образ. Типичный в своей неординарности. Мой ребенок, наш ребенок, безо всяких сомнений, будет ему соответствовать. А быть может, даже превзойдет его. Так или иначе, он продолжит то, что начал я и мои предки до меня. Этот образ я все девять месяцев вынашивал, как и Кёко ребенка, под сердцем. И даже Кэй-тян[9] не могла разрушить мою веру.

Глубокой ночью незадолго до родов я услышал, как Кёко бродит по дому. Я обнаружил ее, с круглым животом, возле шкафа в детской посреди разноцветных чепчиков, кофточек и носочков.

«Не спится?» Я подошел к ней. «Нет. — Она отвернулась. Лунный свет падал на ее спину. — У меня был сон. — Она говорила так, будто до сих пор была во сне. — Мне снилась Кэй-тян». — «Кто такая Кэй-тян?» — «Девочка с родимым пятном. Говорили, ее лицо наполовину, от лба до шеи, покрыто красным, как пламя, пятном. Люди шептались о ней за спиной. По слухам, родители прятали ее днем и только по ночам выводили на улицу. Отец сажал ее себе на плечи и показывал улицы, где мы играли. А мать шла рядом, напевая песни. Люди говорили об этом, прикрывая рот ладонью. Втроем они гуляли в ночи, избегая уличных фонарей. А если кто-то шел им навстречу, они прятались в кусты, вставали лицом к стене или спешили прочь, опустив головы. Когда мы еще жили по соседству, мне было семь или, может, восемь лет, я часто проходила мимо их дома. Наглухо закрытые окна, иногда шторы покачивались. Я представляла, что Кэй-тян так машет мне. Я думала, как же ей, должно быть, одиноко. Хотела бы я набраться смелости помахать ей в ответ. Странно. После стольких лет она снится мне. Я уже давно о ней не вспоминала. Во сне она спросила меня: „Тебе, должно быть, одиноко?" Я ответила: „Очень. Мне очень одиноко без тебя"». — «Это всего лишь сон. Тебе приснилось». Я присел на холодный пол рядом с Кёко, аккуратно сложил одну из кофточек, не больше моей ладони. «Разве? — Кёко резко очнулась. — Мы же будем любить нашего ребенка, даже если он…» — «…Что за глупости!» — я не дал ей договорить.

А когда мы легли в постель, она сказала: «Это мальчик. Врач сказал мне, что у нас мальчик». Я пробурчал сквозь сон: «Назовем его Цуёси».

Я не присутствовал на родах, ожидалось, что они пройдут легко. По пути в больницу я купил цветы. Их тонкий аромат смешался с кисловатым запахом, знакомым мне еще с дома учителя. Я думал о нем, поднимаясь по лестницам, напевая под нос мелодию, толкая двери. Я думал о нем, идя по коридорам, мимо палат и коек, мимо бесчисленных именных бирок. Наконец я прочитал имя Охара Кёко, вошел в палату и еще на пороге почувствовал, что с этой минуты моя жизнь в корне изменилась. Это было чувство победы. И, как по щелчку, оно стало поражением.

«Они не приносят его мне, — первое, что сказала Кёко, когда я вошел. — Я не знаю почему. Но мне его не приносят. Что-то не так. Я не знаю почему. — Она сжала мою ладонь. — Тэцу, прошу. Я хочу, чтобы мне принесли его. Пусть даже у него нет глаз или рта. Все равно. Я должна его увидеть».

Цветы выглядели какими-то полуувядшими, полумертвыми. Что-то внутри меня сжалось. Я высвободил свою руку, и ладонь Кёко снова упала на одеяло.

«О чем ты говоришь? Все в порядке. У меня уже сложился образ. Слышишь? Тысячи образов. — Я буквально прокричал: — Тысячи! Слышишь? Тысячи! Мы с Цуёси играем в бейсбол, он бэттер, я кет-чер. Ты шьешь ему форму, черно-оранжевую, как у „Джайентс“. Он интересуется историей. Нет. Географией. Я покупаю ему глобус, и мы проделываем пальцами кругосветное путешествие. Мы деремся. Конечно же, не всерьез. Мы деремся как в фильмах, которые смотрим вместе ночами, когда ты уже спишь. Он сильнее меня. У него крепкий удар. Он бьет меня кулаком в живот, и я думаю: „Он будет сильным мужчиной". Он изучает медицину. Нет. Инженерное дело. Нет. Экономику. Он лучший на своем курсе, и я им горжусь. Не говорю ему этого. Но горжусь. Я отрицаю это. Я настолько горжусь им, что отрицаю. Моя гордость такова, что я делаю вид, будто все это пустяки: что он лучший не только на своем курсе, но и лучший сын, лучший мужчина, которых я только встречал».

Врач.

Бритый подбородок.

Маленькие глаза за толстыми стеклами очков.

«Сомнений у нас нет. Мы проверили. Ваш сын инвалид. Вдобавок порок сердца. Нет, это не исправить. Вы должны понять. Болезнь неизлечима. Операции тут не помогут. Вы меня слышите? Охара-сан! Важно, чтобы вы меня услышали. Ваш сын никогда не будет таким, как все».

Я не понимал ни слова, что он мне говорил. Когда он спросил меня, готов ли я теперь увидеть его, я помотал головой и вышел, даже не попрощавшись. Думаю, я боялся, что он будет похож на меня.

Через неделю они приехали домой. Они — это Кёко и Цуёси. Себя я к ним не причислял. Слово «семья», от которого я некогда растаял, теперь застряло во рту вязким комом. Я пытался его пережевать, оно душило меня. От его вкуса меня тошнило. Я стоял в прихожей, прикрыв рот ладонью, и не мог заставить себя войти к ним в детскую.

Цуёси не орал. Под сердцем я вынашивал образ орущего младенца. Образ матери, которая укачивала его. Образ меня, глядящего на них с мягкой улыбкой. Мне следовало сказать, что все хорошо, погладить его по спине, погладить ее по плечу. Но я держался в стороне. Тишина позволяла. Тишина окутала наш дом в те дни. Казалось, она приглушала все звуки. Невыносимо. Я жаждал чего-то оглушительного. Хлопнувшей двери, разбившейся стеклянной перегородки, какого-то шума, похожего на плач младенца, каким я его себе представлял. Тоска гнала меня из дома. Я просыпался раньше, чем нужно, выходил из дома раньше, чем нужно, садился за свой рабочий стол в офисе раньше, чем нужно. Скрип вращающегося кресла, стук пишущей машинки. Я брал сверхурочные за двоих. Был близок к кароси[10]. После работы шел пить в караоке-бар, мямлил в микрофон песни о печали и красоте. Шатаясь, выходил наружу. Мимо шумных перекрестков. Тосковал, ничего не поделаешь, по человеку, который так и не родился.

Кёко же наоборот!

Она расцвела. Я замечал, как она хорошеет с каждым днем. Этот особый блеск в глазах матери, когда она склоняется над кроваткой своего дитя, отдаваясь каждому, даже едва заметному его движению.

«Смотри-ка, он уже научился хватать», — говорила она.

«Смотри-ка, он улыбается».

«Смотри-ка, у него твои глаза. Тебе так не кажется? Папины глазки, — обращалась она уже к нему, ведь я ей не отвечал. — У тебя папины глазки».

Я стоял в коридоре и чувствовал зависть. Я завидовал ее способности вопреки, как я думал, здравому смыслу, вопреки голосу разума рассматривать его как нашего, принимать таким, какой он есть, этого тихого, тихого ребенка, и ни словом не обмолвиться о его изъяне. Более того, не замечать его изъяна. Она же должна была понимать, что это ошибка. Конечно же, думал я, она просто притворяется. Конечно же, она обманывает себя. Коллегам я сказал, что наш сын родился здоровеньким. По десять пальцев на руках и ногах. Меня поздравляли, аплодировали мне. Я помню этот непрекра-щающийся шум хлопков. И помню, что на минуту испытал что-то вроде счастья.

Наши родители приехали нас навестить. Ради приличия они заглянули в детскую, затем мы сели обсуждать за чаем с печеньем растущие цены, тайфун на юге и роман актера с певицей. Это была напряженная беседа, она постоянно прерывалась неловким молчанием и продолжалась вновь лишь затем, чтобы не заводить разговор о Цуёси. Я вышел в сад выкурить сигарету. Давящая духота, намечалась гроза. Моя мать вышла за мной. Я услышал, как она хлюпает носом в платочек у меня за спиной.

«Бедный сын, — всхлипывала она. Она имела в виду меня. — Как такое могло произойти. А все эти Мацумото. Окада-сан, вероятно, что-то от нас утаила. Нужно было тщательнее проверить их семью. В любом случае, нашей вины тут нет. — Она говорила шепотом. Я позволил ей так говорить. Потому что слышал утешение в ее шепоте. — Это Кёко виновата. Точно тебе говорю. Она была такой бесцеремонной, ее дурные манеры должны были нас насторожить». — «Хватит, — едва слышно произнес я. — Прекрати».

«Не подержишь его? — Кёко сунула ребенка мне на руки. — Я проверю, не закипела ли вода». Она убежала на кухню.

Я остался наедине с Цуёси, в первый и в последний раз. Меня удивил его вес. Как и тепло его тела. В моем представлении он был легким и прохладным, как нечто нематериальное, как дуновение ветра. Едва ты его почувствовал, а он уже далеко. Младенец уставился на меня, подняв кулачки. Я поддерживал его голову. Шелковистые волосы. Приплюснутый нос. Открытый рот.

«Эй. Ну, покричи. Чуть-чуть. Разве ты не можешь покричать для меня? Младенцы так делают. Кричат целый день. Доводят своим криком родителей до безумия. А ты… Почему ты не кричишь?»

Я ущипнул его за щеку. Сперва сильно, потом еще сильнее, так сильно, что у меня даже заболели пальцы. Вместо крика он захрипел. Я испугался и положил его в кроватку. Это был совсем не детский хрип, старческий. Скорее прочь отсюда. На воздух. Когда Кёко вернулась, я уже стоял под кленом в саду и закуривал сигарету. Сегодня я думаю, что, посиди я с ним еще минуту, дождался бы его улыбки. Я бы понял, что его инвалидность — ничто по сравнению с моей. То, что зачерствело внутри меня, помешало мне всем сердцем и душой прочувствовать нежность его щек. Из нас двоих самый серьезный порок сердца был у меня.

Кёко меня не винила. Она знала о моих невыго-воренных чувствах и, наверное, в то же время боялась, что я смогу их высказать. Всех, кто приходил к нам, чтобы поздравить, она шутливо, но с болью называла сочувственниками. На самом деле они приходили выразить нам свои соболезнования.

«Как жаль, что он нездоровый. Какое невезение. Нельзя ли было это как-то предотвратить?»

Кёко наверняка боялась услышать из моих уст те же беспомощные сожаления.

«Они говорят так, будто он мертв», — возмущенно фыркнула она.

Кёко перекладывала свое возмущение с меня на других.

Однажды Кёко предложила посетить «Дом солнца». Это организация, где такие же, как мы, родители таких же, как Цуёси, детей встречаются и обмениваются опытом. Стать одним из них. От этой мысли у меня сжалось сердце. Стать частью группы. Я натянул на лицо улыбку — табличку «Не беспокоить». Я отсиживался за ней, как в окопе. Во время круга знакомства я с улыбкой сказал: «Я рад возможности быть здесь».

Я насчитал пятерых детей. Пять матерей и четверых отцов. Один отсутствовал — я. Тем не менее меня поприветствовали: «Мы тоже очень рады».

Цуёси был самым маленьким. Всего пять месяцев. Остальным — три года, шесть и десять лет, а одному даже шестнадцать. Я удивился. Шестнадцатилетний подросток, вроде бы его звали Ёдзи, в это время был занят рисованием. Он ерзал и то и дело подпрыгивал на стуле, с красным пастельным мелком в руке, украдкой косился на нас и снова склонялся над листом бумаги. А десятилетняя Мики пылко заявила, что хочет строить дома, когда вырастет. Ее отец гордо держал ее за плечи: «Архитектором. Моя дочь станет архитектором».

Что за безумец, подумал я. Улыбка была все так же натянута на моем лице. Трехлетка ползал у меня в ногах.

«Та-тян, давай ко мне!» Мать поманила его пластиковой уткой.

Все разговаривали наперебой, спотыкались о разбросанные повсюду игрушки. На плюшевом мишке без глаз лежала кукла с выкрученными руками и ногами. Шестилетняя Акико безудержно била ее.

«Одзи-сан[11]».

Я вздрогнул. Красная, как пламя, рука толкнула меня.

Это был Ёдзи. Он говорил с трудом, выжимал из себя каждое слово, как будто выучил его только что: «Я нарисовал портрет. Вот. Посмотрите. Это вы». Он держал лист бумаги прямо перед моим носом.

Я увидел лицо. Угловатое. На месте рта — линия с опущенными концами. Глаза — две дырки, из которых выходили две молнии. Вместо ушей — рога. Лицо демона.

Отец Ёдзи виновато сказал: «Получилось вовсе не похоже. — Затем обратился к сыну: — Ты можешь лучше. Одзи-сан улыбается, разве не видишь?»

Ёдзи вздохнул и вернулся на свое место.

Он тоже вздохнул.

— Подумать только, этот мальчик увидел мою душу. И не только этот мальчик. — Он рукавом вытер пот со лба. — Какая жара. Трава сохнет. Лето — мое нелюбимое время года. — Он слабо покашлял.

Мы сидели в парке. Я заметил, что он не поставил свой портфель между нами, как обычно. Я заметил, но мне это не мешало. Наша скамейка была скамьей ожидания. Вместе мы ждали чего-то, чего никогда не случится.

— «Цуёси!» Крик. Он эхом отразился от стен нашего тихого дома. Я бросился в детскую. Там Кёко. Кричит. Над его кроваткой. Берет его на руки. Его голова свисает набок. «Он не дышит. Он холодный. Скорее. В больницу». Кисловатый запах. Я вспоминаю об учителе. Завожу двигатель. Автомобиль, размытый крик. В зеркале заднего вида отражается искаженное криком лицо Кёко. Цуёси лежит у нее на коленях. Я не вижу его. «Тэцу, пожалуйста. Быстрее. Умоляю. Езжай как можно быстрее. — И в это мгновение она внезапно перестает кричать. Шепчет: — Он не дышит. Он умер. — Синий свет светофора на ее лице. — Езжай медленно. Еще медленнее. Не торопись. Я хочу побыть с ним как можно дольше». Я убираю ногу с педали газа. Торможу. Признаться, снова чувствую этот мучительный стыд, горячую волну. Кто умер? Я его не знаю. Позади нас сигналят. Кто-то выкрикивает ругательства. Чувство или не чувство, что это не про меня. И я не тот человек, которого имеют в виду, когда говорят: «Нам очень жаль, мы ничего не можем сделать».

Знаю, в этом нет смысла. Но мне бы очень хотелось сказать, что я в тот же день осознал, какую потерю понес. Я осознал потерю моего сына. Я осознал, какая потеря была в том, что я ни разу не назвал его по имени, которое сам же ему и дал. Цуёси. Сильный. Таким я его себе представлял. Сильный, как удар кулаком в живот, прямо как в фильмах, которые мы с ним так и не посмотрели. Но осознание, кого и что я потерял в его лице, пришло намного позже, годы спустя, и когда оно пришло, это стало двойной потерей. Все равно что вскрыть шрам. Ты копаешься в нем и понимаешь, что ничего не исправить. Уже нечего исправлять.

Мы вернулись домой вдвоем. На полу в прихожей валялась погремушка. Кёко наклонилась и подняла ее.

Я сказал, выговорил это: «Может, оно и к лучшему».

Кёко повернулась ко мне, побрякивая погремушкой. Ее глаза округлились: «И кому же лучше? Тебе?» С этим вопросом она оставила меня одного, сама заперлась в детской.

Я стоял в тишине, прислушивался, ждал какого-нибудь знака, но слышал только тиканье часов на запястье. Через час я сдался, сел перед телевизором и выкрутил громкость на полную.

Годы спустя.

Кёко, как кошка, свернулась калачиком на диване и говорила в подушку. Всегда одно и то же: — Ты помнишь? Тот августовский вечер. Когда ты сказал: „Может, оно и к лучшему". Я в жизни не испытывала такой враждебности, как тогда к тебе. На тебе был костюм. Галстук съехал в сторону. Темные пятна под мышками. Я сидела у кроватки Цуёси и испытывала к тебе горькую враждебность. Целых шесть месяцев до этого я боролась с ней, боролась, когда ты приходил пьяный домой, боролась, когда ты пьяный жаловался на никчемность своей жизни. А теперь она меня переполнила. Наконец-то. Она была скорбным желанием отправиться к нему, на ту сторону. Милосердная смерть. Я хотела умереть. В разгар вражды смерть казалась мне добрым другом, который радостно примет меня и заключит в свои объятия. Благословенная ночь. Я собиралась считать овец, пока последняя не перепрыгнет через забор. Но. Что, ты думаешь? Что удержало меня? Так слушай же! Простая мысль, что в шесть утра мне нужно встать и приготовить тебе бэнто. Какая нелепость, правда же? Непревзойденный абсурд. Мысль о том, что я нужна тебе. Я, которая однажды, сегодня, скажет тебе: „Я вижу тебя и всю твою немощь насквозь. И сквозь всю твою немощь я вижу человека, который страдает". Эта мысль спасла меня. Я вдруг увидела тебя, как ты едешь на работу и возвращаешься назад, на работу и снова назад, и я вдруг увидела, что ты катишь булыжник, а я качу его вместе с тобой. Снова и снова. Мы катим друг друга вверх на крутую гору».

Три рисовых шарика. Темпура. Салат из морских водорослей.

— Сейчас бы Цуёси был тридцать один год. Хороший возраст. — Он разъединил палочки для еды. — Возраст, когда уже можно не только смотреть вперед, но и есть на что оглянуться. Хочешь?

Я кивнул.

— Вот, держи рисовый шарик. Вкусно?

— Да. Это лучший онигири, что я ел.

Он засмеялся; смеясь, он потер ладонью глаз. Невидимая слеза.

— Хотел бы сидеть вот так вот с ним и есть бэнто от Кёко. То есть. Так же, как с тобой. Что думаешь? — Он обвел палочками округу. — В каком-то смысле все они здесь, в парке. Тот мужчина с молоденькой девушкой под руку — это Хасимото. Старуха с тростью, которая ковыляет за ними, — его жена. Тот, с книгой и карандашом во рту, — Кумамото. Девушка в тени деревьев прикрывает юбкой колени — Юкико. Атоту ручья кормит голубей. Он мог бы быть учителем. Все здесь. Под одним небом. Стоит только приглядеться.

«В таком случае я хотел бы быть вашим сыном», — вертелось у меня на языке.

Но вместо этого я попросил его об одолжении.

— Есть кое-что… — начал я.

— Что такое?

— Есть кое-что, что вы могли бы для меня сделать.

— Ну, говори же.

— Пожалуйста, скажите своей жене сегодня, что вы потеряли работу. Вы в долгу перед ней. После всего, что случилось, и после всего, что не случилось.

— Обещаю, я скажу ей. А ты, ты пообещай, что сегодня же коротко подстрижешься. Я тебе не говорил, но ты выглядишь кошмарно с этими патлами.

Мы оба рассмеялись.

— Хорошо, договорились.

— В понедельник мы не узнаем друг друга.

— Вы придете?

— Разумеется.

— А что потом?

— Новая жизнь.

В тот день я заснул прямо на скамейке. Я заснул, и мне приснился сон: я в своей комнате. Холодный пот на ладонях. Я лежал на кровати трупом.

Я изо всех сил старался пошевелиться. Тут я услышал голос отца: «Ничего не поделаешь. Мальчик мертв».

Я хотел закричать: «Нет, я жив!» Но у меня не было рта. Надо мной зеркало. В отражении я увидел, что у меня нет не только рта, но и глаз. Глазами, которых у меня не было, я увидел, что мое лицо — это белая стена. Голос матери: «Жаль его. Он так и не нашел своего лица».

В тот же миг раздвинулись шторы. В комнату проник яркий свет. Он упал на белую стену, которой я был, и я вдруг увидел, в зеркале, что стена начала крошиться, а вместе с ней раскрошились четыре стены моей комнаты. Вокруг открылось большое пространство. Кто-то коснулся меня. Я последовал за ним. Пока я шел, ко мне вернулись глаза и рот. Жжение на щеках. Я заметил, что плачу. Слезы стекали красными нитями.

«Я не разучился плакать по тебе, мое дорогое дитя!» — кричал я.

Когда я проснулся, его уже не было. На спинке скамейки висел его галстук. Я сунул его в карман и ощупал ткань — теплый шелк. Новая жизнь, как сказал он. От этих слов я почувствовал усталость. Я побрел к выходу из парка, через перекресток, мимо магазина «У Фудзимото», домой. Родители встревоженно стояли в дверях.

— Вот ты где. Ну слава богу. Мы уже собирались…

Но я слишком устал, чтобы сказать что-то еще, кроме:

— Тадаима[12].

Родители в один голос:

— О-каэринасай[13].

Все еще сегодняшний вечер. У нас договоренность. Я держу слово. Ножницами я срезал прядь за прядью, пока не почувствовал, как голове стало легко и прохладно. Как только я избавился от волос, которые теперь валялись по всему полу, я почувствовал, что они больше не мои, и подумал, что то же самое должен почувствовать и он. Как только он расскажет ей, скинет с себя бремя правды, он уже и не сможет объяснить, почему так долго это откладывал. Он, как и я, будет стоять перед зеркалом и казаться себе одновременно чужим и близким. Он вспомнит обо мне и подумает про себя: «После сказанной правды так же легко, как после стрижки».

Ощущение близости все же перевешивало. Вопрос: что дальше? Наша дружба стала для меня большим помещением, в которое я вошел. Я обклеил его стены образами людей, о которых мы друг другу рассказали, и мысль, что мне, вероятно, придется выйти оттуда, через дверь, за которой неизвестность, отдаться ей… Эта тревожная мысль охватила меня. Я почти надеялся, что он снова отложит свое признание, появится в понедельник и без слов даст мне понять, что не выполнил обещание. Подлая надежда. Я отогнал ее. Все выходные я отставлял ее в угол. К вечеру воскресенья от нее осталось лишь слабое желание сказать ему, что я хотел бы быть его сыном.

Девять часов утра. Должно быть, это он. Летняя рубашка с гавайским узором. Он подошел ближе, лицо как будто помолодело. Нет, обознался, это не он. Но вон тот, позади него. Сутулый. Кривая поступь, будто хочет от кого-то увильнуть. Да, это он. Пригляделся: нет. И снова: да. Потом: все-таки нет. И снова нет. Да где же он? Наверняка что-то помешало ему прийти вовремя. Задержка поездов. Точно. Он вот-вот придет. Человек у кустов. Это мужчина? Женщина? Ребенок? Что, если это он? Я ждал. Вглядывался в лица прохожих. Наверняка это какое-то недоразумение. Непрекращающийся поток людей. Раньше я их не замечал. Не случилось ли с ним чего? Я пытался придумать причину его отсутствия. Сперва это была головная боль, затем смерть дальнего родственника, грипп, или кому-то срочно понадобилась его помощь. Зажав между пальцев галстук, я ждал и уже даже не до конца понимал кого.

Обед. В парке начали распаковывать бэнто. Люди сидели рассыпанными группами, ели, пили и болтали. Я подумал о Кеко. Встала ли она сегодня, как обычно, в шесть утра? Или осталась в постели и не отпускала его? Знает ли она обо мне? Если бы с ним что-то случилось, пришла бы она сюда, чтобы сообщить мне? Вон та женщина, возможно, это Кёко. Мне показалось, она ищет кого-то. Я чуть было не закричал ей: «Я здесь!», но увидел, что она уже взяла за руку того, кого искала. Мне тотчас стало стыдно, что я придал себе такое значение. Я поднял воротник и втянул шею. Кто я такой — думать, что Кёко стала бы меня искать? Кто я такой — думать, что она чувствовала бы себя обязанной мне? Я смотрел вслед этой женщине, она скрылась за деревьями. Саларимен, идущий рядом, нежно положил руку ей на шею.

И снова оно — чувство ничтожности. Чувство бессилия. Оно заковало меня в цепи и прошептало: «Попробуй убежать!» Я пытался, рвался во все стороны, но сдвинулся лишь на миллиметр. Меня трясло от усилий, которые потребовались, чтобы продвинуться так далеко. После смерти Юкико меня так же трясло. Непрерывный зуд под кожей напоминал, что из-за всех стараний быть нормальным, из-за всей борьбы я как раз и был другим.

Я скрывал свою инаковость, как мог. Чтобы никто не заметил, что я ее скрываю. А когда нельзя было скрыть, я сам указывал на нее и громче всех смеялся над собой: «Вот я чудак!» Руки я почти всегда держал в карманах. Они начинали дрожать всякий раз, когда меня окликали по имени. «Меня застукали? Они обо всем догадались?» Я, делая вид, будто ничего не видел, тщательнее всего старался быть незаметным. А кто незаметнее приспособленца? Спрятав руки в карманы, я притворялся, что у меня нет тайн. Об этом давлении я и говорил. Не о контрольных и оценках. О необходимости играть безликость. О борьбе за правдоподобность. С самого начала я закрылся не в своей комнате, а задолго до этого, в своей голове. Когда учителя то и дело с предостережениями припоминали историю Юкико, я зарывал руки еще глубже, беспечно посвистывая, шел в туалет, запирался там и ждал, когда тремор хоть немного утихнет.

«Тагути! — Стук в дверь. — Чего ты там застрял?» — «Догадайся». — «A-а, вот оно что. — Одобрительный смешок. — Чувак, ну ты и долгий».

Я выхожу с непринужденной улыбкой.

Дома я старался не садиться вместе с родителями за стол, чтобы не есть дрожащими приборами у них на глазах. Скорее всего, они ничего и не заметили, ведь я применял особую тактику, чтобы затолкать дрожь под кожу и скрывать ее там как можно дольше, пока снова не останусь один и с облегчением не выпущу ее на поверхность. Все чаще я ел в своей комнате. Ни отец, ни мать не спрашивали причину.

«Известно же, как бывает, — говорили они, — в этом возрасте свои заморочки».

Лучшего ответа я бы им и не дал. Их принятие моего трудного возраста было лучшим оправданием: «Простите, но мне не хочется сидеть с вами». «Простите, но я не хочу объяснять почему».

Дрожащий взгляд. Среди всех людей я был тем, кого хотел видеть меньше всего.

Но я видел.

Я стоял рядом и смотрел на себя.

Словно через объектив дрожащей камеры.

Мне было невыносимо видеть попытки самообмана. Отводить глаза — это в порядке вещей, говорил я себе. Это нормально — игнорировать сдавленную просьбу Юкико о помощи. Когда ее взгляд встречается с моим и в нем возникает понимание: «Он не поможет мне. От него не стоит ждать помощи». Это разочарование, когда ее взгляд выпадает из моего, потому что я прохожу мимо, останавливаюсь за углом, тяжело дыша, слышу легкий хлопок, будто что-то нежное было раздавлено, разорвано, размолото чем-то грубым. А кто бы так не сделал? Не побежал бы в спешке прочь? Кто поступил бы иначе? Так я убеждал себя и видел, что верю себе, хочу верить, вера меня успокаивала, но спокойствие было притворным. Забудь Юкико. Ты же забыл ее однажды. Я видел, как притворяюсь, что забыл ее. Она была черной точкой на белой поверхности. Если долго не обращать на нее внимания, она перестает существовать. Реальность — переменная, она всего лишь место для переменных величин. Мы подстраиваем ее под себя. Ничего противозаконного в этом нет. До тех пор, пока мы не начинаем считать нашу подстроенную реальность более реальной, чем объективную, и защищать ее вопреки здравому смыслу.

Если бы я хоть раз заплакал. Я смотрел на то, как я не плакал. Сжимал челюсть. Сглатывал. Ломал что-то. С размаху. Зеркало разбито. Еще один удар кулаком. Спасительная физическая боль, которая скрывает настоящую — душевную. Ту, что не видно. Ту, что ты заставляешь себя не чувствовать. Подметаю осколки. Гоню прочь рассудок, который твердит мне, что отсутствие слез и есть мой плач. Сжимаю челюсть. Сглатываю.

Были и другие, такие же, как я. Заметить их легко. Сложно узнать в них меня. Я различал их по убегающей походке. По красным пятнам на шее, когда заговоришь с ними. По наигранному веселью. По судорожно-показной нормальности, которая и отличала их. Они казались мне отталкивающими. Все. В их очевидности я видел дилетантство, угрожающее моей борьбе за правдоподобность. Одна ошибка с их стороны стоила бы мне неимоверных усилий сохранить свое поддельное лицо. То, что нас связывало, одновременно нас и разделяло. Каждый в своем панцире. Куда мы втягивали головы при малейшей встряске.

На мое семнадцатилетие отец предложил поехать на море.

«Сегодня мы едем на море, — сказал он. — Только ты и я, отец и сын».

Таков был его способ что-либо предлагать.

В машине мы слушали старые энки[14]. «Ничего на свете нет прекраснее женщин и саке», — пелось в одной из композиций. Отец подпевал, пока я молча смотрел в окно. Мне казалось, что мы стоим на месте. За окном пролетали дома, рисовые поля, облака, но мы не двигались. Бледная луна. Под ней синяя полоса. Она приближалась. Море.

Рубашка отца раздувалась на ветру как парус. Я плелся за ним по пляжу. Волны бушевали. Чайка боролась с ветром. Два утеса.

«Тут и остановимся. Давно мы не сидели вот так, вместе». — «То есть никогда», — уточнил я.

Отец смущенно откашлялся.

«И все же. Хорошо вот так вот быть вместе. Нужно почаще выбираться вдвоем. — Он снял ботинки с носками и сунул ноги в песок. — Слишком уж редко мы так делаем». Он засмеялся.

Я узнал этот натужный смех. Мне хотелось дернуть его за рукав. Сказать: «Тебе не обязательно прятаться от меня. Не надо скрывать свою печаль за смехом».

Он снова откашлялся, еще глубже зарыл пальцы ног.

«Знаешь, я думаю, взрослеть не так уж плохо.

У тебя есть четкая цель, и ты делаешь все возможное, чтобы достичь ее. Ты держишь ее в голове, подходишь к ней шаг за шагом. Можешь споткнуться, снова встать на ноги. Но в конце концов ты добьешься ее. Своей цели. Ты оглянешься назад и по следам на песке увидишь, как далеко ты продвинулся. И почувствуешь себя счастливым. Все отчаяние пути как рукой снимет. Ты меня понимаешь? Да?» Я кивнул. «А ты хоть раз был в отчаянии?» Вопрос словно вырвался из меня. «Кто? Я? — Он замолчал, его ноги уже были по щиколотку в песке. — Нет, с чего ты взял? Я же говорю не про себя, а вообще. Что я хотел сказать… Не дай сбить себя с пути. — Он похлопал меня по плечу. — Как же хорошо бывает иногда поговорить. — Отец отряхнул ноги от песка, надел носки и обулся: — Пойдем дальше».

Битые ракушки, прыгающие по воде камушки. Лодка на горизонте. Она развернулась, возвращалась к берегу.

Странно. Но мне стало легче от осознания, что отец тоже что-то утаивает, что и он скрывает под кожей дрожь. По крайней мере, временами. Нужно было просто жить так, как он сказал: иметь цель. Делать все возможное. Достичь ее. Стать когда-нибудь счастливым. Для этого требовался лишь небольшой прыжок на правильную сторону. К тем, кто не терзает себя мыслями о том, какую боль причиняет предательство — не только других, но и себя самого. Я хотел попасть туда, взял разбег, готовился к прыжку. И прыгнул бы, если бы Кумамото не передал мне эстафету правды. «Признайся». Не это ли он выкрикнул? «Признайся наконец, что страдаешь от той же болезни». Мое «да» стало дверью, которая закрылась за мной. Отцовское отчаяние. Оно пришло слишком поздно. Когда он с криком ворвался ко мне в комнату и поднял на меня руку, я уже давно был недосягаем. Я уверен, он увидел это. По правде сказать, это он отступил передо мной. Он намеренно промахнулся.

Блеклое вечернее небо.

Парк начал пустеть. Вокруг загорались фонари. Еще одну минуту. Быть может, он сейчас придет. Как раз когда я уйду.

«Хэппи! Ко мне!»

Натянутый поводок. Теплый собачий нос ткнулся мне в шею.

«Хэппи! Хватит! Хэппи! Идем! Ты почему не слушаешься?»

Сиба-ину не унимался. Он продолжал прыгать на меня и облизывать мне лицо. Шершавый язык. Пес заскулил. Я сдвинул его в сторону и встал.

«Хэппи! Хватит!»

Еще долго я слышал его лай после того, как покинул нашу скамейку.

Так прошла неделя. Каждый день ровно в девять часов я был на месте. Я видел, как он идет, но каждый раз приходилось признавать, что это не он. Я принимал за него то старшеклассника, то курящую офисную работницу, то танцующую тень. Я выдумывал ему боль в животе, неожиданный визит старого друга, спонтанную поездку в горы. Когда у меня закончились причины, начался сезон дождей.

MILES ТО GO.

В углу стоял мой забытый зонт. Он ничего не доказывал. Никакой голос не намотал меня на катушку. Наши встречи стали вызывать у меня сомнение. Может же быть такое, что я выдумал его, как и множество причин его отсутствия? Один лишь галстук был надежным залогом. Я прикоснулся к нему и понял, что он существует. Мурашки по коже головы. Волосы снова растут. Только время в кафе остановилось. Та же музыка. «То want a love that can’t be true». Иногда мне хочется лечь плашмя на пол и залить его слезами. Нет, такое не придумаешь, это было в самом деле. Я опустился в кресло и заказал колу. Скоро принесут. Я закрыл глаза и попытался вспомнить его лицо. Но черты были размыты. Как и с Юкико и с Кумамото, сохранилось лишь впечатление. Печальное обаяние. В его случае это была печальная усталость. Открыв глаза, я заметил, что люди вокруг, включая меня, застряли в этой усталости, и все мы, казалось, ждем кого-то, кто вытащит нас из нее. Холодный ад, в котором мы выжидали. Время от времени всплывала мысль: «Нужно что-то делать».

Потребовалось шесть недель бесчисленных рас-суждений, которыми я делился с ним, так и не пришедшим, чтобы найти ответ.

Его визитка. Я наизусть выучил ее содержание. Держа в голове адрес, я принял решение заявиться к нему домой и не стал продумывать свой план дальше нажатия на кнопку дверного звонка. Первое настоящее решение с тех пор, как я кивнул ему. Я принял его вчера утром. Я проснулся. Перед глазами трещина в стене. Слова Кёко: «Вот бы быть достаточно безрассудными, чтобы сделать все по-другому. Разочек вырваться». Кажется, будто она говорила и обо мне. Я спешно оделся. С каждым движением мое решение становилось тверже. Я позвоню в дверь, а потом… Не думать, что дальше. Будь как будет. Я выскользнул на улицу. В кармане куртки лежал галстук. Я сжимал его в руке на каждом углу. Он тянул меня вперед. В толпу. Купил билет. Я не забыл, как это делается. Прошел через турникет. В метро. В его мир, где он день за днем держится за поручень. Ссутулившись, я греб против течения. Пока все ехали в город, я уезжал из него. Я смотрел на вещи, на которые, должно быть, смотрит он. Табло. Рекламные плакаты. Мусорные урны. Полные до краев. Мой взгляд, тоже переполненный, скользит, он уже не только мой, по нему скользят другие. Так много людей, так близко. Я сел в поезд. Повсюду отцовские ботинки. Я повторял адрес про себя. Прошло уже семь недель. Период траура[15]. Почему я вдруг подумал об этом? Вышел из поезда. Вот платформа, на которой он стоял, на которой он размышлял, заметит ли кто-нибудь его отсутствие. Безлюдно. Я замедлил шаг. Что мне сказать, когда дверь откроется? Была ли моя надежда увидеть его за ней такой же, как надежда моих родителей, когда они еще думали, что я выйду из комнаты и скажу им: «Все в порядке»? Я сел в автобус. Он поехал. На сиденье рядом со мной оставленная книга. Доказательство. Для кого? Водитель крикнул мне:

— Выходи, твоя остановка!

Горячий воздух мне навстречу. Еще немного пешком.

Мин-мин[16]. Плачут цикады. Я поймал одну в ладонь и отпустил. Я прошел через спальный район, сонный поселок. Белые рубашки сушились на веревках, все дома как один. Засохшие от жары садики размером с носовой платок. Пальмы в горшках. На улицах только женщины с младенцами. Дети постарше в школе, а мужчины на работе. А вот и он! Корявый корень. Треснувший асфальт вокруг него. Калитка. Я поднял взгляд. Одно окно было открыто. Развевалась занавеска. Я позвонил. Сейчас откроется дверь. Горшки с цветами Кёко. Перчатка. Я позвонил еще раз. Из соседнего дома доносилась мягкая фортепианная музыка, брякала посуда. Скоро обед. Я сел на бордюр. Вот оно как. Когда дверь не открывают. Вот оно как. Когда стоишь снаружи и напрасно ждешь звуков присутствия человека за дверью. Солнце палило. Я жмурился.

— Здравствуйте! — звонкий женский голос. Он раздался с улицы.

Все еще жмурясь от солнца, я пытался разглядеть женщину. Она приближалась ко мне. Я вскочил.

— Охара-сан?

— Да, это я. А ты кто? Тагути Хиро? Друг моего мужа? Прости, он мне никогда не говорил…

Я достал из кармана галстук.

— Или, может, говорил…

Она толкнула садовую калитку, пригласила меня войти. Галстук она забрала у меня жадным движением руки. Спешу через две ступеньки. Когда я на входе разулся, увидел его аккуратно отставленные в сторону ботинки. Рядом портфель. На крючке висел его пиджак. В воздухе стоял горьковатый запах благовоний.

Кёко повела меня по коридору в гостиную. На полу никаких погремушек. Тишина. Пока она заваривала чай на кухне, я сидел на диване, подложив под спину подушку, и осматривался. Их дом. Передо мной был телевизор. Слева от него комод. На нем снежные шары и музыкальные шкатулки. На тумбочке вокруг своей оси крутилась балерина. На стенах висели картины — обнаженная девушка, ее тело как спутанный клубок, и матрос, он смотрит на девушку. Курится дымок. Розовые искусственные цветы. Лебедь с изогнутой шеей. Хрустальные статуэтки. До краев полная пепельница. В носке у меня дырка, подгибаю пальцы. Мягкий ковер. На нем книги. Стопками. На полках уже не помещаются. Нужны новые полки.

— Хочешь ёкан[17] к чаю? — Кёко разлила чай по чашкам. — Если бы я знала, что ты придешь. Но, — она улыбнулась, — я же не знала. Ты сказал, тебя зовут Тагути Хиро? Не припомню, чтобы он рассказывал о тебе. Возможно, я просто забыла. Я часто задаюсь вопросом с тех пор, как он… — Ее улыбка распалась. — Я часто задаюсь вопросом, знала ли я его вообще. Такая внезапная смерть. После такого всегда остается много вопросов. — И когда вместе с ее улыбкой распался и я, она добавила: — Да, он умер. Остановилось сердце. По дороге домой. В поезде. В пятницу. Семь недель назад. Вчера похоронили его прах. Если бы я знала. Я бы сообщила тебе. В любом случае, ты, вероятно… Этот галстук. Он был на нем в день его смерти. Видимо… Ты был последним, кто…

Она не прятала от меня лицо. Ни когда я начал рассказ, ни во время, ни после. Я видел, как она плакала, затем смеялась, погружалась в свои мысли, затем возвращалась, как она бледнела, краснела и, наконец, просто сидела передо мной. Как она ни на миг не выпускала из рук галстук, крепко держала его. Как ласкала его пальцами. Вбирала в себя. С желанием полностью слиться с ним. Слилась.

— Что тяжелее? — прервала свое молчание Кёко. — То, что он скрывал от меня свою ситуацию, или то, что я позволяла ему скрывать ее от меня? Ты не ослышался. Я, прекрасно зная, что он потерял работу и не может признаться мне в этом от стыда, позволяла ему пребывать в его стыде. Я хотела дать ему время. Подождать с ним, пока… Ему нужен был тот, кто подождет вместе с ним. Тот, кто терпелив. Иногда я делала шаг навстречу. Я заводила разговор о путешествии. Об отдыхе. Или о его компании. О начальнике. О коллегах. Делала все, чтобы проложить и осветить ему путь, дать понять: ты не должен так себя изводить. Но он отдалялся. Ход спектакля ускользал от меня — а ведь сначала это было игрой. Это страшно. Еще недавно в твоих силах было открыть действие, которое все изменит, но вот ты выходишь на сцену, а ничего не происходит. И ты становишься частью публики. Второй остается на сцене — моноспектакль, — совсем один, софиты слепят глаза. А ты в заднем ряду, в темноте, не в силах вмешаться, наблюдаешь за тем, как действие начинает разворачиваться само по себе. Занавес. Мне с самого начала нельзя было вмешиваться. И хотя я делала это ради него, я должна была понимать, что игра плохо кончится.

Вначале я, конечно же, ни о чем не подозревала. Ровно в половине восьмого он уходил из дома, вечером возвращался уставшим, дремал перед телевизором. Все как обычно. Я накрывала его одеялом. И однажды в этот момент он во сне прошептал мое имя — Кёко. И неожиданно проснулся. Неожиданно, как если бы мертвец в гробу вдруг встал, обнял бы меня руками, полными жизни, так крепко, что чуть не задушил, и прошептал мне на ухо: «Прости меня. Пожалуйста. Прости». Я задыхалась. Тут он отпустил меня. Его руки обмякли, он снова лег и уснул еще крепче прежнего, с приоткрытым ртом. Какая же я дура, подумала я и на следующий день позвонила в компанию. Повесив трубку, я осознала всю прочность наших решений: он хотел сдержать обещание о нашей общей повседневности, я должна сдержать свое — остаться с ним ради нее. В тот миг, когда я положила трубку, я поняла, какая красота, какая благородная красота лежит за нашими попытками хранить верность принятым решениям.

— В каком-то смысле он упорно работал до последнего. Если ты меня понимаешь. Он не особенно любил свою работу. Ему нравилась в ней только рутина и удовлетворение, которое он получал, двигаясь по колее. Отлаженность. Даже когда в остальном все шло не так гладко. Попытки поддерживать эту отлаженность наперекор действительности и были тяжелейшей его работой. Я только недавно это поняла. — Кёко надела галстук себе на шею. — Но я поступаю так же, как он. Видишь пепельницу? Гору окурков? У меня не хватает духу выбросить их. Там лежит раскрытая газета. Он читал и перечитывал ее в своем пузыре. Перелистывал вперед и назад. Я не в силах убрать ее. Упаковка сэмбэй[18] на тумбочке. Давно уже не хрустящие. Бутылка пива, которым он их запивал. Выдохлось. В раковине в ванной я нашла его седой волос. Я храню его. Зубная щетка с погнутыми щетинками. Полотенце. Бритва. Все осталось на своих местах. Он передал мне все, что имел при себе. Наручные часы. Ботинки. Портфель. В нем записка: «Мы живем только раз, почему же умираем так часто?» Не хватало только галстука. Я все перерыла в его поисках. Это и называют скорбью. И, я думаю, именно из-за скорби он старался быть человеком, у которого все под контролем. Сохраняя привычный уклад, он скорбел о том, что упустил, — о нашем сыне, о не-проявленной любви к нему. То, что не сделано, порой приносит больше страданий, чем то, что сделано. Если бы я растормошила его. Если бы сразу после звонка в компанию сказала: «Я с тобой не из-за нашей повседневности, а из-за тебя». И еще кое-что: если бы ты не принял решение приехать сюда, если бы не реализовал свое решение, я бы и завтра искала его галстук, и завтра бы думала, что совсем не знала его. Спасибо тебе. — Кёко взяла мою ладонь и сжала ее. — Спасибо, что встретился на его пути.

— Пока ты не ушел. — Она указала на дверь напротив через коридор. — Там, в детской, стоит буцу-дан[19]. Не мог бы ты… — она замолчала, чтобы собраться с силами, — …в последний раз посидеть с ним?

Я переступил порог детской.

Закрыл за собой дверь.

Маленькая, не больше моей, комната, по площади каких-нибудь десять квадратных метров. Мебели нет, один лишь алтарь и подушка для сидения перед ним. Я сел на нее. С обеих сторон живые цветы. Его коробка для бэнто, завернутая в синюю салфетку. Две фотографии. Цуёси. И он. Я поставил три ароматические палочки, ударил в поющую чашу и сложил ладони. Когда они соприкоснулись, стены вокруг будто исчезли. Внутри меня что-то надломилось. Я разрыдался. Я так давно не плакал, что слезы показались мне плачем младенца или старика. Я не сдерживал их. Я плакал о нем и обо всех, кто ушел. О Кёко. О родителях. О себе самом. Больше всего я плакал о нас, о тех, кто остался.

— Слышите меня? — всхлипывал я. — Вы были правы. Мое стихотворение смерти давно написано. Но осталось написать стихотворение, которое никогда не будет закончено, это бесконечное растирание чернил, бесконечное макание кисти, бесконечное скольжение по белой бумаге — стихотворение моей жизни. Я попробую его записать. Скоро, нет, прямо сейчас попробую. Первой строкой будет: «Я назвал его Галстуком». Я напишу: «Он научил меня чуткому взору».

Говорят, учитель бессмертен. Даже когда он покидает тело, его учение продолжает жить в сердцах учеников. Я думал над этим по дороге домой. Я холодно смотрел на людей, которые, уронив головы на грудь, раскачивались из стороны в сторону, и вдруг мой взгляд проник глубже, до костей и органов и еще дальше внутрь, в непостижимое, что уже не пугало меня, а приводило в изумление. Как будто выплаканные слезы смыли с моих глаз мутную пелену, за которой мое «Я так больше не могу!» обернулось вопросом: «Что я могу сделать?»

— Тагути!

Меня окликнули по имени.

— Тагути Хиро!

В давке на станции метро кто-то схватил меня за плечо. Я обернулся.

— Кумамото!

Как это возможно? Он стоял передо мной, живой и невредимый. Вот его бледная рука. Он протянул ее мне. Я пожал.

— Long time no see. Идем, поднимемся на улицу. Он прихрамывал.

— Сядем в том кафе?

Один столик оказался свободен.

— Вот так удача! — засмеялся он. — Нам чертовски повезло найти столик в это время.

Рядом сидели девушки, они хихикали и обсуждали, подходит ли купленный блеск к цвету лица. Еще двое саларименов разговаривали по телефону. И жующий жвачку студент. Он вытягивал ее пальцами изо рта, снова жевал, причмокивая, надувал, пока она не лопнет.

— Вот так удача, — повторил Кумамото. — Я частенько представлял себе, как мы встретимся. Даже придумал, что скажу. На всякий случай. Так глупо, не правда ли? Теперь я не могу вспомнить ни фразы. Все вылетело отсюда. — Он постучал себе по вискам.

— Что с тобой случилось? — спросил я. — Я думал, ты…

…Мертв? Да, в общем-то, я и был мертвым. В глубине души. — Он не прикрывал рот рукой, не понижал голос: — Пять недель провел в искусственной коме. Потом проснулся. Пробуждение было медленным, я поморгал, слегка приподнял одеяло, растопырил пальцы. Когда по капле вернулись воспоминания, мне захотелось снова уснуть. Лежать неподвижно, без сознания, пока вокруг продолжалась жизнь. Из окна палаты я видел огни города. Ты тоже был в моих воспоминаниях. Шел ко мне. Я помню твою веру в меня и в мою беспечность. Я чувствовал, что не хочу нести ответственность за то, что не оправдал твоей веры. Я ощутил это сильной болью под левым бедром.

Кумамото изменился. Его прежняя суетливость сменилась размеренностью. Его тело казалось заплывшим, что навело меня на мысли об утопленнике, которого сильным течением выбросило на берег.

— Это все таблетки. — Он вытянул свою хромую ногу.

— Я рад, — сказал я. — Рад снова видеть тебя.

Он кивнул:

— Это и правда радостно.

— Ты излечился?

— Не знаю. После того несчастного случая, а меня настоятельно просили называть это несчастным случаем, был еще один, вскоре после выписки. Газ. Наш дом чуть не взлетел на воздух. Я лег в клинику. Там мне дали таблетки. Я снова уснул, меня плавно ввели в сон. Помню лишь отрывками. Луч света, который щекотал мне ноздри. Графин с водой. Ветка вишни, почки уже раскрылись. Медсестра. Ее волосы собраны в высокий пучок. Представляю: если убрать заколку, они упадут ей на спину мягкими локонами. Помню пациента, который постоянно что-то лепетал. Мы прозвали его Пьяницей. Но как и все мы, он пил только воду и чай. Однажды я заговорил с ним. Он поведал мне, все так же неразборчиво, как ему хочется лежать на углу улицы в алкогольном дурмане, в беспамятстве, и слушать шаги прохожих. Его, мол, успокаивает звук проходящих мимо шагов.

Или Хироко — толстушка. Она все твердила, что в любой момент может исчезнуть.

«Ты видишь меня? — спрашивала она. — Видишь, как я исчезаю?»

При этом ее тело было таким большим, что даже представить сложно, что оно может вдруг куда-то исчезнуть.

«У меня пропали пальцы на ногах, — стенала она, — и ступни, и колени! — Полная ужаса, она щупала свои ноги и кричала: — Я трогаю пустоту!»

В конце концов ее пришлось кормить через зонд, поскольку она была убеждена, что рот ее тоже исчез.

— К чему я это все? Я думаю, что болезнь — это способ ухватиться за иллюзию. Пока ты за нее держишься, ты одинок. Говоря, что не знаю, исцелился ли я, я хочу сказать, что не знаю, возможно ли это вообще. Полностью освободиться от болезни. Но да. Уже полгода, как я в порядке и даже стал смаковать фантазию, как случайно встречу тебя и скажу, что по-настоящему рад тебя видеть. Во мне проснулось любопытство: а что будет дальше? Такое удивительное любопытство к тому, как все будет развиваться. По утрам я встаю и, умываясь, чувствую незатейливую радость оттого, что мне так любопытно. Вода — она живая. Она смывает песок с моих глаз, пробуждает меня. Как будто мне стоит сперва научиться быть таким же живым, как вода.

Родителям, разумеется, плохо. Теперь я понимаю. Им больно видеть обломки иллюзий на мой счет. Больше не иметь возможности держаться за них. Для отца это особенно болезненная потеря. Он неохотно вспоминает о том, что случилось, а если и заходит разговор, то говорит, что лучше бы я продолжал писать стихи. С бегающими глазами он небрежно бросает эту фразу. И смотрит в сторону, добавляя: «Гораздо лучше было бы, если бы ты написал длинное-длинное стихотворение». Я слышу в этом просьбу о прощении. Слышу ее, потому что хочу услышать. Это волевое усилие. Отцу так легче — он не теряет лицо. И мне так легче — я могу изобрести свое новое Я. Таким образом, каждый из нас сидит в своей комнате, и кто знает, может быть, когда-нибудь мы оба выйдем и сядем вместе в одной, и тогда поймем, что были здесь всегда.

— Продолжаю ли я писать? Не представляю себя иначе. В самую темную ночь слова были сияющими камушками на дороге. Они ловили свет луны и звезд и отражали его. Среди них было слово, которое сияло ярче всех. Это слово — «простота». Я осторожно подошел к нему, осмотрел со всех сторон, околдованный им, наконец взял его в руки и понял, что его магия заключается в том, чтобы сиять самому по себе, от своего прямого значения. Простота. Просто быть. Просто выдержать. Чем больше я выдерживал, тем легче замечалось, как это прекрасно — быть.

Я хотел бы писать так же, как сияет это слово. Писать о самом простом. О том, например, как мы сейчас сидим за этим столиком, друг напротив друга, после двух с половиной лет, рассказываем о том, о чем принято молчать. Пьем теплый сладкий маття-латте. Скоро смеркается. День вместе с солнцем ускользает в ночь. Мы замечаем, что прошло уже много времени. Об этом напоминает моя вытянутая нога. Ты меня не винишь. Ты помнишь, что мы друзья — близнецы, которые общаются за двумя наполовину полными стаканами. Я скучал по тебе. Ты скучал по мне. Так просто. Кондиционер гудит. Вокруг разговаривают и смеются люди. Официантка носится туда-сюда, а когда останавливается перевести дух, вытирает усталое лицо фартуком.

И все же Кумамото не изменился.

Несмотря на его размеренность, несмотря на заплывшее тело, передо мной сидел поэт до мозга костей, сохранивший свою честность. Он излучал стойкость человека, который упал в собственную пропасть, пробыл там в ужасном одиночестве, измерил ее. И, выбравшись, остался таким же, просто был рад снова оказаться наверху.

— Как ты думаешь, мы нужны? — Я положил руки на стол так, чтобы он видел мои шрамы. — Нужны ли обществу такие люди, как мы? Сбившие-ся с пути. Без образования, без работы. Бесполезные. Которые познали только то, что стоит жить. Меня пугает мысль, что мы и теперь, когда познали и продолжаем познавать это, окажемся ненужными. Мы как-никак помечены. Запятнаны. Что, если нам этого не простят? Что, если общество… не захочет принять нас обратно? Я избегаю мыслей о целом. От слова «общество» у меня голова идет кругом. Слишком широкое понятие. Что это такое? Я не вижу общества. А вижу отдельных людей. С ними я и хочу остаться. В частном. Где каждый помечен, у каждого свои пятна, каждый важен и нужен.

Кумамото положил руки на стол к моим:

— Когда я увидел тебя, — он на мгновение коснулся кончиками пальцев моих, — то сперва не узнал. Ты сильно похудел. И только когда ты отпустил поручень и стал покачиваться в дергающемся вагоне, я узнал тебя по тому, как ты упирался ногами в пол, пытаясь устоять. Двери распахнулись. Я тут же встал. Вышел следом. Не хотелось снова потерять тебя из виду. Ты шел быстро, был уже у эскалатора. Я едва поспевал. Ковыляя за тобой, я понял, как сильно нуждаюсь в тебе. Мне необходимо сказать тебе: прости. И необходимо услышать: прощаю. Ты на секунду остановился. Я стал колебаться. Меня окатило чувством, что я не имею права так сильно нуждаться в тебе. Но ты уже стоял передо мной. Я протянул к тебе руку, и, возможно, вот мой ответ на твой вопрос, возможно, именно протянуть руку, сделать шаг к другому — и есть именно то, самое необходимое.

— Какие у тебя планы? — спросил я у Кумамото.

— А у тебя?

— Выбраться полностью.

— И у меня.

— Я хотел тебя еще кое о чем спросить: что ты тогда, перед тем как… что ты тогда выкрикнул? Ты же видел. Я подходил к тебе. И ты что-то прокричал. Все это время я был уверен, что это послание мне. Что-то, что я должен был услышать. Что-то, что предназначалось мне. Что ты тогда сказал?

— Я был сам не свой.

— Ты уже не помнишь?

— Думаю, ничего особенного я не сказал.

— Разве?

— Зачем повторять?

— Ну, может быть…

— Говорю же: ничего особенного.

На самом деле что мне с того. Крик из прошлого отзвучал. Будь то «свобода», «жизнь» или «счастье» — это уже не имело значения.

На прощание мы сказали друг другу простое «до встречи».

— Еще встретимся, — сказал Кумамото.

— Еще встретимся, — ответил я. — И береги себя.

— Ты тоже. Ради меня.

И он скрылся в толпе. Должно быть, пошел домой. Домой. Внезапно я почувствовал сильный голод. Словно дыра в животе. Я побежал. Голод подгонял меня.

Отцовские ботинки при входе. Гладкая, чуть ли не зеркальная кожа. Родители ужинали. По телевизору шел бейсбольный матч. «Джайентс» лидировали на три очка. В коридоре, удивленный тем, что не испытал никакого удивления, я увидел на стене фотографию, которую недавно выбросил. Под ней на кнопку прикреплена записка: «У меня есть негатив. Сколько ни выкидывай, я буду вешать копию. Мама». И смайлик. Семья самовозобновляется. Я снова стоял на фоне моста Золотые Ворота с кепкой набекрень и отцовской рукой на плече и ждал, пока песчинка проскользнет вниз, я стряхну с плеча руку и…

…Я подождал еще немного, пока не утихла досада. Или, как сказал бы Кумамото, я перестал испытывать досаду, потому что не хотел ее испытывать. Это было волевое усилие. Мне так легче. Уже без чувства досады я взял у порога поднос с едой — рис еще дымился, — сделал осознанный шаг, затем еще один, открыл твердой рукой дверь, дверь в гостиную.

Родители смотрели на меня круглыми глазами. Я молча кивнул.

Отец первым нарушил тишину.

— Да убери же ты свой хлам со стула, — обратился он к матери.

На моем стуле, на котором я не сидел вот уже два года, лежала стопка старых журналов, принцесса Кико-сама[20] махала рукой с обложки, клубок красной шерсти, спицы. Мама бросилась освобождать стул. Клубок шерсти упал на пол и покатился к моим ногам. Я пнул его отцу. Хоум-ран. Я сел за стол.

— Итадакимасу[21].

Тебе добавить риса? — Мама наполнила миску. — Возьми еще тофу. Оту-сан[22], передай ему, пожалуйста, лук-порей.

В считаные секунды стол был перенакрыт. Гарниры и соусы переставили ближе ко мне. Я ел. Когда я потянулся за последней пельмешкой-гёдза, мои палочки столкнулись с отцовскими.

— Бери ты.

— Нет, ты возьми.

Он погладил себя по животу:

— Я уже сыт.

Мы посмотрели друг другу в глаза. Мы выдержали этот миг.

— Пиво, — наконец произнес он. — Кэйко, принеси-ка нам пива. Мы выпьем за это. За что? Ну, за «Джайентс», разумеется.

Из телевизора раздались восторженные возгласы. Комментатор сорвал голос. Игра продолжалась. Мать принесла три кружки и сушеные кальмары.

— Кампай![23]

Мы подняли стаканы.

— В конце долгого дня, — смеялась мама, — пиво особенно вкусное.

Пока мы так сидели и с помощью косвенного говорили о прямом, я понял, что мои родители тоже хикикомори. Они были заперты в доме вместе со мной, потому что моя жизнь зависела от них. Редкие отцовские отпуска они проводили дома. Не ездили на море. По выходным в О., на мамину родину. Ну да, порой они выбирались в кино, чтобы посидеть в темном зале. Порой в ресторан с друзьями, которых не видели целую вечность. Порой катались на машине. Просто катались, представляя, каково было бы поехать дальше. На самый край света. А потом остановиться и сказать себе: «Там есть тот, кто нуждается в нас». Развернуться. И назад. Чтобы раз в несколько дней ходить в магазин «У Фудзимото». Закупать продукты на завтрак, обед, ужин. Мать ни разу не пропустила ни один из приемов пищи. Иногда она приносила из магазина футболку. Пару носков. А зимой — свитер. Она оставляла под моей дверью письма, которые я все равно не читал. Так и оставлял нечитанными за дверью. Теперь мне стало интересно, о чем они были. Быть может, о том, как она рада видеть, что в холодильнике не хватает колы, или что плитка в ванной мокрая. А быть может, о том, что ее это очень огорчило. Быть может, о том, как они стыдятся меня. А быть может, о том, как им трудно понять, что заставило меня отстраниться от них. Теперь сидеть вместе и с помощью косвенного говорить о прямом было первым глотком воздуха после того, как мы втроем долгое время пребывали под водой. Мы преодолели поверхностное натяжение. Но все еще откашливались.

— Ну, я пойду. — Я встал из-за стола. — Спокойной ночи.

— Это была лучшая игра за долгое время, — сказал отец, не сводя глаз с экрана. В одной руке он сжимал пустой стакан, второй держался за край стола. Побелевшие костяшки выдавали его. Предательская одеревенелость. Еще хоть слово — и стакан разобьется в его руке.

Я благодарю всех, кто был рядом и поддерживал меня в написании романа. Ваша бесценная дружба — это живой вклад в эту историю. Особую благодарность хочу выразить моему мужу Томасу — за твое ободрение, твое терпение, твою заботу; Одзии-тян и Обаа-тян, дедушке и бабушке, — за множество счастливых летних месяцев; Митио, Никену, Аяне и Рюта — за красные нити, которые связывают нас через многие мили; Сатоси — за прекрасные воспоминания о тебе; Тобиасу — за поддержку; Ангеле — за твое epile spitmek; Барбаре и Верене — за вашу вайн-фиртельскую преданность; Катрин — за совместное пение и чтение; Лело — за капкейки и звездную пыль. И, конечно же, те, кого я не упомянула, заслуживают самой большой благодарности.

Так в Японии называют мужчин — офисных служащих. Аналог «белого воротничка». — Здесь и далее примеч. перев.

Так в Японии называют людей, которые не хотят покидать родительский дом, запираются в своей комнате и сводят к минимуму общение с родителями. Длительность такого образа жизни варьируется. Некоторые затворничают по пятнадцать, а то и более лет. Однако общее количество хикикомори неизвестно, поскольку многие из них остаются в тени, опасаясь стигматизации. По общим оценкам, проблема затрагивает от 100 000 до 320 000 молодых людей. Основной причиной считается необходимость адаптации в школе и обществе.

Приятно познакомиться (ял.).

Жареное куриное мясо во фритюре.

Стихотворение смерти или предсмертное стихотворение (ял.).

Написанный на санскрите священный буддийский текст, основное учение которого: «Форма есть пустота, пустота и есть форма».

Номер экстренного вызова полиции.

Чутье (яп.).

Тян — уменьшительно-ласкательный суффикс, применяется по отношению к близким людям и, чаще всего, к детям.

Смерть на рабочем месте от усталости и переутомления.

Дядя (ял.).

Так в Японии говорят при возвращении домой. Что-то вроде: «ну вот я и дома!», «я вернулся».

С возвращением (ял.).

Жанр японской песни.

Период траура в Японии традиционно длится семь недель. На это время семья забирает урну с пеплом усопшего домой, где хранит ее. После сорока девяти дней урну помещают в семейную могилу. Сама кремация происходит в день похоронной церемонии вскоре после смерти.

Так японцы описывают стрекот цикад.

Желеобразная пастила, национальное японское лакомство.

Рисовые крекеры.

Традиционный семейный алтарь.

Принцесса Кико — жена японского принца Акисимо. Суффикс — сама используют по отношению к высшим чинам.

Так говорят в Японии перед приемом пищи в благодарность, или, как у нас, «приятного аппетита».

Японское обращение к отцу, а также к мужу.

Универсальный японский тост.