Обычный мартовский день — промозглый, ветреный. В давно не отапливаемой квартирке зябко. Казалось, холод проникал изо всех щелей, и потому мужчина преклонного возраста возился на кухне, набросив на себя старенькое одеяло. Когда позвонили, он медленными шагами подошёл к двери.

— Кто там? — спросил настороженно.

— Скажите, здесь живёт господин Курлов?

— Кто вы?

— Вы меня не знаете, Павел Григорьевич, — произнёс незнакомец, стоявший за дверью. — Я хотел бы переговорить с вами. Будьте любезны, отворите…

Прежде чем открыть дверь, хозяин квартирки прислушался, не раздадутся ли в лестничном пролёте другие голоса, и лишь потом, отодвинув щеколду, приоткрыл дверь. Осмотрел пришельца изучающе, неторопливо, как обычно полицейский осматривает свою жертву.

— Вы меня не знаете, — повторил незнакомец. — Сегодня я довольно-таки скромный человек. Как и вы, на чужбине оказался не по своей воле. Хотелось бы побеседовать с вами, Павел Григорьевич, касательно давно минувшего дела. Прошли годы, но оно по-прежнему интересует меня, впрочем, как и многих русских. Полагаю, только вы смогли бы что-то объяснить…

— Хорошо, проходите, — недовольно буркнул Павел Григорьевич, не зная, с каким намерением пришёл к нему этот человек. — Здесь, к сожалению, не прибрано…

Незнакомец рассматривал дешёвую квартиру с нищенской обстановкой. Такое жильё снимали на окраине немецкого города русские эмигранты, лишённые средств к существованию. Не важно, кем они были когда-то, какие посты занимали, какими поместьями владели, сегодня важно было другое: имели ли они возможность оплачивать свою жизнь в чужом краю. Незнакомец понял, что у Павла Григорьевича никаких возможностей на приличную жизнь давно нет.

— Итак, молодой человек, что же привело вас ко мне? — спросил Павел Григорьевич у незваного гостя, когда они расположились на жёстких стульях: хозяин сел за стол, а пришелец примостился возле кушетки с выцветшей обивкой.

— Давнишняя история, Павел Григорьевич, очень давнишняя. Вернее, не сама она, а её тайна. Говорили, что вы имели к ней непосредственное отношение. Лично я не могу судить о степени вашего участия, но уверен, что только вы смогли бы пролить свет и рассказать то, о чём не знаю я. Вы жандармский генерал Курлов, занимавший ответственные посты при царе? Я не ошибся?

— Нет, не ошиблись, молодой человек.

Конечно, Курлов многое знал, но это вовсе не означало, что бывший генерал собирался довериться каждому встречному, которого видит впервые. Сам же Курлов никогда не спешил — это было важным правилом его профессии.

Незнакомец сосредоточенно молчал.

— Так что же вас интересует? — прервал Курлов молчание.

— Меня интересует тайна гибели премьер-министра России Петра Аркадьевича Столыпина. Я уверен — никто, кроме вас, не может знать всей правды…

Вместо ответа Курлов спросил:

— Кто вы? Вы даже не представились…

— Ах да… Простите… не успел… Я бывший журналист бывшей газеты, закрытой в восемнадцатом году большевиками. Сейчас, правда, это не имеет никакого значения, поскольку я — лишь частное лицо.

— Вы намерены что-то написать с моих слов? — поинтересовался Курлов.

— Нет, речь не идёт о публикации. Я хочу лишь узнать, докопаться до правды. Впрочем, вы правы, нашим соотечественникам тоже желательно было бы узнать эту правду. Пройдёт время, участники той истории покинут сей мир, и потомки останутся в неведении. Когда существовали монархия, царь, на верность которому вы присягали, вы не имели права сказать что-то лишнее, но теперь, когда монархии и царя нет и вас не связывают никакие обязательства, вы могли бы быть откровенны.

Но Курлов не намеревался возвращаться в прошлое, которое считал давно забытым, тем более к трагической гибели Столыпина, о которой в своё время шумела вся Европа. Он знал — слухи ходили всякие, высказывались разные предположения, обвинялись многие, в том числе и он, жандармский полковник, отвечавший за охрану государя на торжествах в Киеве, где было совершено покушение на премьера. Копаться в старье ему не хотелось, и он повторил журналисту суть официального заключения расследования.

— Обо всём уже было сказано в решении его императорского величества: злого умысла со стороны охраны не было. Была лишь допущена халатность официальными лицами, отвечающими за охрану. Она и привела к гибели Столыпина. Всё остальное, о чём болтают несведущие люди, в том числе и о заговоре против Петра Аркадьевича, ничего не значащая чепуха!

— Нет, нет, — перебил его журналист, — допустить такие промахи, которые обнаружились во время киевских торжеств, и покушение на Столыпина, такие профессионалы, как вы, Кулябко и Спиридович, не должны были. Так могли поступать дилетанты, вы же — мастера политического сыска! Потому, Павел Григорьевич, и тянется слух о заговоре…

Журналист осёкся. Он понял, что перешагнул черту, которую нельзя переступать при первой встрече. Его собеседник от одного слова «заговор» мог спрятаться в скорлупу, из которой его невозможно будет вытащить.

И Курлов болезненно отозвался на такое утверждение.

— Вашего брата хлебом не корми, только подай сенсацию! Вы все мастаки за вознаграждение. В этом и состоит разница в наших ремёслах — мы должны скрывать, а вы вынюхивать, чтобы растиражировать в своих газетах. Но уверяю вас, всё было как раз не так, как вы предполагаете. В Киеве не существовало никакого заговора, а прозвучали лишь выстрелы одиночки-террориста. На нашу беду, он когда-то имел отношение к охране. Вот и потянулись слухи…

— Но, согласитесь, слухи не бывают беспочвенны…

— А если их распускают те, кому это выгодно? Если это делается умышленно?

— Тем более, Павел Григорьевич, их надо развеять. И сделать это в первую очередь должны вы. Расскажите всю правду. Решитесь. Я предлагаю написать книгу, которая с интересом была бы принята русским обществом. Вы же знаете: дела суетные минуют, книга останется…

— Я никогда не занимался беллетристикой, — ответил на предложение генерал, — разве что перепиской, да и то в большей степени служебной.

— Но посмотрите, сколько воспоминаний написано бывшими военными и политиками, и их, надо признать, с удовольствием читают.

Курлов поморщился:

— Мемуары пишут только в тех случаях, когда хотят оправдаться и очистить себя. Мне этого делать не надо, моя совесть чиста.

Он отклонялся от темы разговора, но журналист был даже рад этому, потому что знал: разговорить человека можно лишь тогда, когда втянешь его в откровенную беседу. Хотелось расположить к себе Курлова, чтобы узнать у него если не всю правду, то хотя бы какую-то её частицу. Разговор, конечно, будет нелёгким, но то, что сама тема уже затронута, настраивало на оптимизм, даже несмотря на нежелание собеседника касаться самой тайны.

Но Курлов не хотел возвращаться к киевским событиям. Лично его заинтересовало другое — возможность воспользоваться представившимся случаем и высказать всё, что накопилось у него на душе.

— Вы не знаете, кто я, но я вам скажу. Я внук и сын солдата, с детских лет воспитывавшийся в военной среде. Мой дед начал рядовым и дослужился до чина генерал-майора. Отец был произведён в офицеры по окончании корпуса и вышел в отставку в чине генерала от инфантерии. Духовным основанием нашей семьи всегда были вера и любовь к Богу, любовь и преданность государю. Этот принцип остался во мне на всю жизнь и только укреплялся в течение моей службы и государственной деятельности. Я был и до сего дня остался убеждённым монархистом…

Журналист не прерывал собеседника.

— Думаю, что после русской революции и власти большевистского правительства даже в умах нашей беспочвенной интеллигенции, составляющей оппозицию царскому правительству, не осталось сомнения в том, что единственной, отвечающей характеру русского народа формой правления может быть только абсолютная монархия, — продолжал Курлов. — Конечно, вычеркнуть из истории факт русской революции невозможно, и нужны были серьёзные изменения в общественном строе, необходимость которых доказали февральские события…

Сделав паузу, Курлов откашлялся и вновь стал рассуждать:

— Более тридцати лет я прослужил трём российским императорам. Знал Россию славную и грозную для её врагов. Помню время, когда союза с нашей империей искали многие государства, когда этим союзом гордились и когда мощь России считалась верной порукой безопасности дружественным державам. Наши союзники не ошибались: мы помогали друзьям, жертвуя своими лучшими войсками и забывая о своих интересах, чтобы выручить сторонников в трудное для них время. А что вижу теперь? Россию революционную, к которой с пренебрежением стали относиться бывшие приверженцы и для которой у них не нашлось места даже во время мирных переговоров после мировой войны; Россию разорённую, залитую кровью и как бы вычеркнутую из списка не только великих, но и просто цивилизованных государств. Ту, сильную Россию, я хорошо знал — опираюсь на факты и события, участником которых был в силу своего служебного положения. Вторая мне неизвестна…

Кашель прервал монолог Курлова.

— Я пережил русскую революцию, — задыхаясь, всё-таки продолжил он. — Отречение от престола государя императора. Сердцем претерпел страдания и мученическую кончину государя и царственной семьи. Перенёс заключение в Петропавловской крепости и Выборгской одиночной тюрьме. Вытерпел тяготы следствия от чрезвычайной следственной комиссии под председательством Муравьёва, которая вынуждена была по всем попавшим в её руки документам опровергнуть ложь и наветы на меня. Я пережил переворот большевиков и, когда под их ударом, без суда и следствия, стали падать мои прежние сослуживцы, вынужден был бежать за границу…

— Бежали не вы один, — перебил его собеседник. — Бежали, Павел Григорьевич, все честные люди, которые не восприняли большевистский переворот. Если мы с вами оказались в эмиграции, то должны задаться вопросом: почему Россия ввергнута в такую страшную бездну? Почему мы пришли к столь трагическому финалу? Когда я пытаюсь найти ответ, то спрашиваю себя и о другом: оказались бы мы в таком положении, если бы Столыпин остался у руля правительства? Смог бы он своей твёрдой рукой поддержать царскую власть и спасти Россию? Вы никогда не задавали себе сей вопрос?

— Да, задавал. Потому и хочу понять, кому же было выгодно убрать с политической сцены Столыпина, избавиться от него? Все последующие премьеры, возглавлявшие наше правительство, на мой взгляд, были люди слабые и даже негодные. Возьмите Коковцова, Горемыкина, Штюрмера. Да и министры внутренних дел были не лучше. Все они вели империю к пропасти…

— Здесь я с вами соглашусь. Я знал преемников Столыпина… Вы правы, они были калибром мельче его. Мне трудно привести фактические доказательства личной вражды между Столыпиным и его преемником, но она была и заключалась в том, что Столыпин выдвигал на первый план интересы государства, а Коковцов — личные. Самолюбие Коковцова — мелкий чиновничий эгоизм. Его снедала страсть занимать выдающееся положение, но это ему не удавалось ввиду исключительного влияния Столыпина на свой кабинет… Хотя Коковцов всегда утверждал, что он сторонник Столыпина…

— На словах — возможно, — отреагировал Курлов. — А вот я приведу вам пример, свидетельствующий об обратном. Однажды я встретил его в зале заседаний Совета министров, что перед служебным кабинетом Столыпина в его квартире на Фонтанке. Он тогда вернулся из-за границы. Поздоровавшись, Коковцов обратился ко мне с хитрой улыбкой, спросив, как мы здесь поживаем. Не дожидаясь ответа, сам ответил на свой вопрос: «Благодетельствуете мужичков, насаждая хутора». Говорил при этом с большой иронией. Ясно, как относился он к любимому детищу Столыпина — аграрной реформе — и что ожидало эту реформу после смерти Петра Аркадьевича.

— Но одна фраза ещё ни о чём не говорит, — возразил журналист.

— Нет, друг мой, бывает, что одна фраза говорит о многом. Впрочем, вот вам и другой случай.

И Курлов рассказал об одном заседании Совета министров, на котором он докладывал о брожении в высших учебных заведениях, о забастовках и сходках, сопровождавшихся иногда насилием. Помня о революции, губернаторы боялись наказывать бунтовщиков. Курлов, занимавший пост товарища (заместителя) министра внутренних дел, предложил обсудить вопрос на заседании Совета. Столыпин, министр внутренних дел, с ним согласился. На заседании Коковцов, по своему обыкновению, произнёс длинную речь, которая, как всегда, начиналась с замечания, что он хочет сказать только несколько слов, и заканчивалась после полутора часов заявлением, что, хотя он и не уверен в правильности сказанного, тем не менее просит отметить его соображения в журнале заседаний. Резюмировать речи Коковцова всегда было трудно: в них не было определённых выводов, а были только заключения с «одной стороны» и с «другой стороны». Столыпин, увидев такую картину, приказал Курлову доложить проект циркуляра, составленного согласно с его указаниями. И циркуляр был принят без малейших возражений.

— Выходит, Коковцов был большим чиновником… — заметил журналист.

— Не большим, а консервативным, нерешительным. Выбивали деньги у него, как у министра финансов, всегда с трудом. Военному министру он говорил примерно так: «Когда ещё война будет, а теперь денег для армии нет!» Столыпин, естественно, вмешивался в спор, а Коковцову это не нравилось. Как бы он ни убивался в дни страданий и смерти Столыпина, искренности его горя едва ли кто-нибудь поверил: он просто позировал. Я думаю, в душе он был убеждён, что наконец-то настало его время заменить несовершенную систему Столыпина своей, казавшейся ему, при его самомнении, более совершенной. Конечно, чудеса в жизни бывают, и, может быть, неожиданно оказалось бы, что система Коковцова нужней для пользы России, но, как вы знаете, такого всё же не случилось.

— Следовательно, со смертью Столыпина от его курса отказались…

— Да, конечно, и самое ужасное, по моему мнению, то, что на посту председателя Совета министров у Коковцова никакой системы и не было. Нельзя назвать системой изменчивость взглядов, свойственную капризной женщине. Он мог заявлять в Государственной думе: «Слава богу, что в России нет парламента», а затем в нескончаемых речах заискивать перед народными представителями. Выражением системы служат не слова, а дела, которых за время пребывания Коковцова в высокой должности не оказалось.

Когда Курлов говорил о Коковцове, чувствовалось, что он министра не жаловал и относился к нему враждебно.

— А лучше ли был Горемыкин, сменивший Коковцова? Ведь до этого он уже возглавлял правительство, и его в своё время пришлось менять на Столыпина…

— Разумеется, нет, — согласился Курлов. — В той ситуации нужен был решительный человек, а Горемыкин таким не был. Я глубоко его уважал, хотя и считал, что плодотворному возвращению его в премьеры в смутное время препятствовал преклонный возраст. У меня создалось впечатление, что долгой служебной жизнью он выработал в себе удивительное спокойствие: его нельзя было ничем удивить, тем более взволновать. Он исповедовал принцип, что всё в истории повторяется и что сил одного человека недостаточно, чтобы остановить и задержать её течение. От него нельзя было ожидать энергичных действий, осуществить которые подсказывала ситуация.

И Курлов рассказал почти анекдотичный случай, известный при дворе и правительстве: как сладкий сон старика Горемыкина повлиял на дальнейшую судьбу России.

Первая Государственная дума была распущена Николаем II по настоянию и требованию Горемыкина, который уверял царя, что с такой Думой правительству не сработаться, что Дума будет лишь революционизировать страну. Царь заколебался и соизволил подписать указ о роспуске Думы, передав его Горемыкину.

Вернувшись в Петербург из Царского Села, Горемыкин тотчас послал указ в Сенат для опубликования и спокойно лёг спать, приказав домашним не будить его. А ночью поступило срочное распоряжение государя, чтобы указ не публиковали, — видимо, переговорив с приближёнными, царь вздумал прежнее решение отменить. Горемыкина не разбудили, и указ был опубликован. Злые языки острили, что мирно развиваться Россия не смогла из-за своего премьера.

— Обратите внимание на корень его фамилии, — сказал Курлов. — Ведь это что-то значило в его роду…

— А как вы относились к назначению Штюрмера, которого тоже упрекали в бездеятельности и даже в предательстве?

— Ну какой из Штюрмера предатель? — удивился Курлов. — Всё это сплошные глупости. Последнего я знал с дней своей молодости, когда он был назначен от правительства председателем Тверской губернской земской управы, а затем занимал ту же должность уже по выборам Тверского земства, как местный помещик. Передовой характер этого земства всем хорошо известен, и, для того чтобы превратиться из навязанного правительственного чиновника в избранного председателя, согласитесь, нужен был недюжинный ум и выдающаяся работоспособность. На посту ярославского губернатора он проявил те же качества.

— Насколько мне известно, его часто упрекали в германофильстве.

— Друг мой, этот германофил, которого назвали «немцем», был глубоко религиозным православным человеком. Положение Штюрмера оказалось трагическим из-за клеветы, направленной против него в первые же дни войны с Германией. Его немецкая фамилия дала возможность врагам превратить его в мишень для яростных нападок, за которыми скрывались посягательства на царствующую династию. В думских речах его выставляли видным членом германофильской партии, будто бы возглавляемой императрицей, и сторонником сепаратного мира с Германией. Нельзя обвинить Штюрмера за его мнение, что война с Германией явилась величайшим несчастьем для России и что она не имела под собой никаких серьёзных политических оснований. О сепаратном мире он, конечно, не думал, зная рыцарские взгляды в этом отношении государя. Вам, наверное, известно, что, несмотря на угрозу потери власти, государь с негодованием отверг совет отозвать часть войск с фронта для подавления смуты, чтобы не оголить его германцам.

Собеседник Курлова показал неплохое знание политики:

— Но вы же помните, как Милюков с думской трибуны утверждал, что у него имеются документы, изобличающие Штюрмера в предательстве, которые он предъявит только судебным властям.

— Я хорошо знаю, что эти документы он так и не представил, — ответил Курлов. — Когда после смерти старика премьера, замученного в крепости, его вдова, исполняя предсмертную волю мужа, обратилась к председателю Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства с просьбой вынести дело её мужа на суд, на что она имела право по русским законам, несмотря на смерть мужа, председатель комиссии ответил ей, что дело Штюрмера прекращено за полным отсутствием против него каких бы то ни было улик.

— Возможно, Штюрмер и не был таким, как о нём думают сегодня. Но мы с вами говорим не о честности его, а о способности управлять правительством такого огромного государства, как Россия, с чем он не справился. Согласитесь, никто не мог заменить монарху Столыпина в тот трудный момент. Мне думается, Столыпин не позволил бы начать войну с германцами, и Россия сохранила бы свою целостность, и, следовательно, не было бы никакой революции.

Курлов с собеседником согласился:

— Вы правы, Столыпин был на голову выше всех, кем пытались его заменить. Но была и другая фигура, о которой мы с вами не упомянули. В момент смерти Столыпина в Киеве находился человек, который мог бы продолжать плодотворную политику покойного на благо государя и родины, по твёрдости убеждений своих и солидарной совместной с ним работе. Вы не знаете, кто это? Я вам скажу. Это министр земледелия и статс-секретарь Кривошеин. К сожалению, государь остановился на Коковцове…

Журналист вернулся к вопросу, ради которого пришёл к бывшему генералу.

— Выходит, всё же были силы, заинтересованные в устранении Столыпина?

— У Столыпина соперника не было, но так как он вёл себя чересчур самостоятельно, а порой и вызывающе, он потерял поддержку государя. Всем при дворе было известно, что дни премьерства Столыпина сочтены. Зачем же было устранять его физически? Пётр Аркадьевич не раз говорил приближённым и лично мне, что, вполне возможно, осенью останется не у дел и уйдёт в отставку. Я хорошо помню его слова…

— Но ведь государь мог и передумать. Так однажды и случилось, когда Столыпин нажимом добился от него поддержки в вопросе введения земства в западных губерниях.

— На сей раз всё было иначе, — возразил Курлов. — Прямолинейный и твёрдый политик уже не был нужен двору. За спиной Столыпина плелись интриги.

— Разве не интриги привели к заговору с целью устранения Столыпина?

— Я же говорю вам, что гибель Столыпина никак не связана с каким-то заговором. Произошла она совершенно случайно…

Журналист решил, что продолжать спор нет смысла и лучше отложить разговор на следующую встречу, на которую надеялся. Покидая холодную квартиру, он дал совет:

— Знаете, Павел Григорьевич, вам просто необходимо записать свои воспоминания. Вам есть что рассказать читателю. Кстати, такие мемуары нужны и нашей истории.

Курлов усмехнулся:

— У каждого своё ремесло. Я считаю, что надо заниматься своим делом и не лезть в чужое. Какой из меня мемуарист? Помните, что писал батюшка Крылов о сапожниках и пирожниках? Тачать сапоги отнюдь не моя профессия!

— Нет-нет, вы не правы. В таких мемуарах главное не красота и изящество слога, а правда мысли. Если вы пожелаете, я помогу вам. Соглашайтесь! Одна эпоха сменяет другую, а воспоминания современников, повествующих о них, остаются навсегда.

— Я подумаю над вашим предложением, — неожиданно пообещал Курлов. — Вы мне подали неплохую идею.

Они попрощались, решив встретиться ещё раз. Несомненно, каждый из них сделал для себя какие-то выводы.

«Старик хитёр. Он, конечно, знает многое, но прячет свою тайну в последнем ящике комода», — подумал, уходя, журналист.

«С этим писакой надо держать ухо востро, — решил старый генерал, — иначе не оберёшься хлопот. Вряд ли он сказал правду, зачем приходил. Вынюхивал, втирался в доверие. Знавал я таких — лезет в душу, чтобы выпытать что-нибудь, а потом опубликовать в какой-нибудь паршивой газетёнке. Сегодня все эти писаки голодны, а ведь было время, когда они вели себя заносчиво!»

И, закрывая дверь, Курлов злобно сплюнул.

Дальнейший ход событий можно лишь предположить.

Журналист по памяти записал состоявшийся разговор, зафиксировал его, как стенографист, сокращая слова и не ставя знаки препинания. Бережно сложил исписанные листки в серую тетрадь, завязал тесёмки папки.

В дальнейшем в тетрадь была вложена запись второй беседы. Здесь сокращений уже было меньше, и потому текст расшифровывался намного легче.

Журналист, который так и останется для нас безымянным, оставил и свой вопросник, по которому готовился к предстоящему разговору, — вопросы были поставлены в той очерёдности, в какой он намеревался задавать их своему собеседнику. Судя по материалам, собранным в папке, ясно, что ему хотелось подтвердить версию: заговор против Столыпина всё же существовал, и российского премьер-министра убили не столько из-за халатности лиц, призванных его охранять, сколько потому, что эти лица каким-то образом, прямо или косвенно, участвовали в заговоре.

Кроме серой тетради в старой папке оказались чьи-то частные письма. Может быть, написаны они были людьми, всё же имевшими какое-то отношение к выдвинутой им версии. Иначе, наверное, письма не оказались бы рядом с высказываниями Курлова.

Папка с серой тетрадью эмигранта путешествовала по Европе — была в Германии, потом побывала вместе со своим хозяином в Чехословакии и Франции, а затем снова вернулась в Германию. В Россию она перекочевала в конце Второй мировой войны. Её обнаружили в одном семействе, хранившем трофейные ценности, вывезенные в сорок пятом году. Откуда она взялась, как попала в семью бывшего командира полка Советской армии, владельцы объяснить не смогли — самого полковника в живых уже не было. Заинтересовавшись записями и именами на листах пожелтевшей бумаги, хозяева передали папку знакомому — преподавателю истории, а тот предложил их какому-то архиву, где от них отказались. Так тетрадь попала к моему коллеге — журналисту. В начале восьмидесятых годов тот передал её мне.

— Когда доведётся писать о столыпинской эпохе — вспомнишь мой дар, — пошутил он.

В советское время о Столыпине упоминать в печати было не принято. Пётр Аркадьевич считался реакционером, потомки революционеров его не любили. Я понимал друга — не было смысла хранить в домашнем архиве записи, которые никогда не пригодятся. Он просто от них избавился.

Никто не знает, сколько документов и свидетельств было утеряно и выброшено на помойки как ненужное прошлое! И я благодарен судьбе, что эти бумаги не оказались на свалке и спустя десятилетие помогли в написании этой книги.

О второй записи, упоминающей о заговоре против П.А. Столыпина, я расскажу после. Сейчас — о первой. В книге бывшего жандарма П.Г. Курлова, изданной эмигрантами в Берлине в начале двадцатых годов, несколько абзацев оказались ей идентичны. Можно предположить, что неизвестный нам автор помогал бывшему генералу писать воспоминания или — что тоже не исключено — каким-то образом пользовался его записями.

Упомянутый выше разговор невольно навёл на воспоминания, ведь собеседники затронули не только какой-то отрезок прожитой ими жизни, но и историю государства, которое вынуждены были навсегда покинуть. У каждого остались свои памятные моменты.

Вспомним и мы некоторые эпизоды истории российской, потому что без них не понять многие последующие события.

В записях неизвестного журналиста автор нашёл знаменитую пушкинскую фразу, которую тот подчеркнул: «Дела давно минувших дней…»

Какие же были дела?

Говорят, история империи пошла вкривь и вкось после того, как Россия ввязалась в войну с Японией. Потом последовали первая русская революция, затем наступили годы реакции, обострившие отношения власти и некоторых слоёв общества. Позже грянул новый кризис — Первая мировая война, и вновь обострились отношения внутри государства. А там уж возникла революционная ситуация, с которой самодержавию справиться не удалось.

Вернёмся к началу века.

В те годы настроение было радужным и у власти, и у чиновников, и у народа. Наступившее столетие казалось веком благоденствия и радости. Каждый оценивал его по-своему. По-своему оценивали и правители России, не предполагавшие, что один просчёт повлечёт за собой множество остальных. Пожав бурю, они будут после говорить о фатальности, о случайных совпадениях, приведших к краху власти, будут приводить и другие доводы, которыми, на их взгляд, объясняются происшедшие явления.

У молодого императора в начале века были столь же блистательные планы, сколь и у его окружения. Он у власти, хотя поговаривали, что вдовствующая императрица Мария Фёдоровна после смерти мужа — императора Александра III — хотела посадить на престол не Николая, а своего любимого сына Михаила. Почему же этого не случилось?

Вот фраза — ключ к той разгадке династии. Известный министр Сергей Юльевич Витте, которого уважали император Александр III и вся его семья, и, конечно, венценосная Мария Фёдоровна, спрашивал позже у вдовствующей императрицы в доверительной беседе:

— Вы хотите сказать, что государь не имеет характера императора?

— Да, — отвечала Мария Фёдоровна, — это верно. Но ведь в случае чего его должен заменить Миша, а он имеет ещё меньше воли и характера.

Александр III умер в зрелом возрасте, ему ещё не было пятидесяти. О смене власти даже не мыслили. Но император смертельно заболел, и неминуемо встал вопрос о престолонаследии.

Невесту молодого наследника срочно доставили в Россию. Она застала императора Александра III ещё в живых, уже зная, что дни его сочтены, что страной будет править её Николай, а она в скором времени станет императрицей российской.

Кто же она, супруга последнего российского императора? Алиса Гессенская, четвёртый ребёнок великого герцога Людвига Гессенского и Алисы Английской, младшей дочери королевы Виктории, родилась 6 июня 1872 года в Дармштадте. Рано потеряв мать, она большую часть своего воспитания получила при английском дворе, где стала любимой внучкой королевы. В семнадцатилетнем возрасте молодая принцесса долго гостила в России у своей сестры Елизаветы, вышедшей замуж за великого князя Сергея Александровича, брата императора Александра III, танцевала на балах, бывала на приёмах, имела успех. Так и не получив предложения, вернулась в Дармштадт.

Кто ждёт своей удачи, тот обязательно её дождётся.

Пять лет спустя, когда ей было сделано официальное предложение, она, после некоторого колебания, его приняла. Говорили, что молодую принцессу волновала необходимость перемены религии. Её смущения рассеял священник, посланный в Дармштадт, чтобы ознакомить Алису с началами православной веры. Обручение состоялось в Дармштадте летом 1894 года. Жених и невеста провели некоторое время при английском дворе, и цесаревич вернулся в Россию.

А потом молодая принцесса была вынуждена спешить в Ливадию, в Крым, где умирал российский император. Гроб его везли в Петербург через всю Россию. Семья и родные сопровождали останки правителя, рано ушедшего из жизни.

Ещё древние философы отмечали, что в характере мужчины заложены амбициозность и властность. Если он занимается политикой, то обязательно хочет быть выше всех, хочет править другими.

Представители многих знатных родов мечтали занять престижное положение на государственной службе, сделать карьеру. О министерских портфелях могли мечтать лишь некоторые, имеющие сильную протекцию. Чем выше была должность, тем выше и интрига, связанная с таким назначением.

Губернатор Столыпин о престижной должности не думал. Он просто исполнял свой долг, как исполняют его честные люди, не мечтая о высоких постах.

Иногда судьба улыбается и таким людям.

В конце апреля 1906 года в Саратов неожиданно пришла телеграмма из Петербурга, подписанная председателем Совета министров Горемыкиным. Распоряжение было коротким — Столыпину предлагалось немедленно прибыть в столицу.

Ольга Борисовна была встревожена:

— Что-то случилось… Так неожиданно… Что бы это могло значить?

Сам Столыпин не знал, по какому поводу его вызывали, не мог объяснить семье полученную телеграмму. Можно было лишь строить догадки. Найти ответ представлялось возможным разве что в Петербурге.

Приехав в столицу, Столыпин сразу же направился к Горемыкину и без всяких задержек был принят главой правительства. Настраивался на долгий разговор, не станет же из-за какой-то мелочи срочно вызывать его председатель Совета министров? Но разговор, на удивление, вышел совсем коротким. Увидев Столыпина, Горемыкин обрадовался:

— Вас ждёт государь…

Это было неожиданно. Невольно напрашивались вопросы: что произошло, почему так внезапно?

Поняв смущение губернатора, Горемыкин его успокоил:

— Ничего страшного. Государь ныне беседует со многими губернаторами, чтобы разобраться в происходящем.

Приёма у государя в Царском Селе тоже долго ждать не пришлось. Саратовский губернатор был принят незамедлительно. Государь встретил Петра Аркадьевича милостиво, сказав, что давно следит за его деятельностью в Саратове.

— Я считаю, вы исключительно выдающийся администратор…

— Ваше величество, вы слишком любезны к моей персоне, — скромно ответил Столыпин.

— Так вот, Пётр Аркадьевич, я решил назначить вас на должность министра внутренних дел. В сложившейся обстановке это необходимо.

Столыпин растерялся от неожиданного предложения. Он был, конечно, удивлён и попытался отказаться от столь заманчивого поста, но стремился сделать это тактично, чтобы не обидеть государя.

— У меня нет иного выхода? — улыбаясь, просил он.

— Ни у вас, ни у меня, — ответил государь. — Мы оказались с вами в такой ситуации, что нам необходимо принимать энергичные меры, иначе враги династии разрушат опору нашего государства. Потому я и прошу вас незамедлительно принять министерство.

Но Столыпина было не так-то легко уговорить.

— Ваше величество, я весьма благодарен вам за такое доверие ко мне, но несколько месяцев губернаторства в Гродно, которые я имел, и три года в Саратове не являются, на мой взгляд, достаточной подготовкой к управлению всей внутренней жизнью России. Я полагаю, что в такое время, когда нужны знания, опыт и воля, моя кандидатура не очень-то подходит. Если бы вы назначили меня на должность товарища министра временно, чтобы я разобрался в работе министерства…

— Быть министром и его заместителем — это не одно и то же, — заметил государь. — Я полагаю, у вас есть и необходимые знания, и опыт, и воля, чтобы принести пользу Отечеству. Я прошу вас, Пётр Аркадьевич, принять предлагаемый пост.

— Ваше величество, я не могу принять этот пост. Это было бы против моей совести, — сказал Столыпин.

— Тогда я вам приказываю, — настоял государь. — Я даю вам очень короткое время, чтобы сдать губернию и принять министерство. Вас ждут безотлагательные дела!

Прощание с Саратовом было грустным, ведь пришлось прожить в этом городе трудные годы. Жаль было расставаться с новым местом, новыми друзьями и переезжать в таинственную, загадочную столицу, которая поражала своим размахом, бурлящей жизнью.

Ольга Борисовна призналась мужу:

— Меня вовсе не пугает твоё новое назначение, ты любишь работать. Меня смущает оно тем, что в стране сложная обстановка и министерство, которое тебе поручают, самое трудное. В нём случались разные истории…

Она не произнесла вслух, что думала, — министров внутренних дел, случалось, и убивали, потому что они проводили жёсткую политику, что не нравилось революционерам.

Пётр Аркадьевич пояснил:

— Время для всех неблагодатное, но поверь мне, что и в других министерствах — иностранных дел, финансов, военном, да и в любом другом, не менее хлопотно сейчас. Знаешь, Ольга, несмотря на все трудности, я бодро смотрю в будущее. Мы должны их преодолеть. Государь обещал мне поддержку во всех моих новациях. Он считает, что не все прежние министры могут работать с первым парламентом. Парламент призван успокоить страну, и правительство должно быть с ним солидарно. Я поддерживаю решение государя собрать лучших людей России, чтобы в тяжёлую годину они своими советами и помощью помогли правительству удовлетворить по мере возможности разумные требования народа и восстановить порядок и мир. Все пришли к такому мнению, кроме правых. Эти по-прежнему недовольны и пророчат нам всякие бедствия.

— Я согласна с тобой, — сказала жена, — но предстоящая жизнь в столице, твоя работа в правительстве — там столько интриг…

Пётр Аркадьевич успокоил супругу:

— Мы всегда с тобой их избегали, сами в них не участвовали. Даст Бог, минуем их и в Петербурге. Я иду работать, а не делать карьеру. Мне карьера, ты знаешь, вовсе не важна — я человек без амбиций. А что касается общих дел, то помочь государю следует. Я согласен с ним: необходимо наладить работу важного министерства.

Когда провинциалы переезжают в столицу, она их поражает своим величием, пугает своей энергией. Впервые увидев трамвай, большую электрическую коляску, провинциал шарахался в сторону.

Столыпин и его супруга в столице бывали, на трамвае катались и с улыбкой смотрели, как удивляются столичному образу жизни их дети.

В воспоминаниях старшей дочери Столыпина Марии мы читаем о тех днях: «Сам Петербург меня с первого же дня очень разочаровал: мрачным, ненарядным, недостаточно „европейским“ показался он мне после Берлина и Вены, а вместе с тем, что не было в нём и восточного великолепия Москвы. Лишь позднее оценила я красоту нашей столицы: „Невы державное теченье“, сказочно лёгкие очертания Петропавловской крепости в морозном тумане вечерних петербургских сумерек».

Наконец-то прибыла из Саратова в столицу мебель в казённую квартиру министра внутренних дел на Мойке.

— Мы будем жить на Аптекарском острове, на даче, — оповестил глава семейства своих домочадцев.

На даче охрана была поставлена намного лучше, чем в Саратове. Оно и понятно, ведь в Саратове полиция охраняла губернатора, а здесь своего непосредственного начальника — самого министра!

Как-то Мария пошла в церковь, расположенную за садом. Возвращаясь, подошла к калитке, чтобы открыть её, как откуда ни возьмись полицейский:

— Ты куда?

— Как куда? Домой!

— Куда это домой? — строго спросил охранник.

— На дачу к своим родителям!

— Ты хочешь сказать, что ты дочь министра? Так мы тебе и поверили! А ну иди за мной!

И охранник отвёл дочь Столыпина в участок, который находился через несколько улиц. Завёл в комнату с канцелярскими столами, где сидели сотрудники в строгих мундирах, чтобы разобраться, кто же эта девушка. Вдруг один из офицеров, узнав дочь министра, выскочил из-за стола и подбежал к Марии.

— Извините полицейского за такое рвение! Больше подобного не повторится!

Офицер сам проводил девушку до злосчастной калитки и, вновь извинившись, просил родителям об этом случае не говорить.

Когда дочь всё же рассказала за завтраком, что с ней случилось накануне, родители рассмеялись.

— Видишь, какая у нас теперь охрана! — заметила мать.

— Да, её не проведёшь! — сказал довольный отец.

— А я не хотела бы жить под такой охраной, — высказалась дочь, — ведь это так скучно — не сад, а настоящая тюрьма.

Родители ничего не ответили, словно не слышали, и перевели разговор на сетования Казимира, семейного слуги, которого с иронией восприняла местная прислуга. Казимир служил Столыпиным с малых лет и называл их всегда «Пётр Аркадьевич» и «Ольга Борисовна», а казённая прислуга — лакеи, швейцары и курьеры, прислуживающие на казённой даче, — обращалась к хозяевам только со словами «ваше превосходительство». Здешние порядки Казимира удивили.

Но не по этому поводу смеялись Столыпины, а совсем по другому. Местный лакей, привыкший к большим сановникам, поинтересовался у Казимира:

— А где же лента у его высокопревосходительства?

— А у Петра Аркадьевича ленты никакой нет, — ответил Казимир.

— Он разве не генерал?

— Нет, пока не генерал!

— Неужели такой молодой? — спросил лакей. — Сколько же ему лет?

Лакея смутило, что молодой чиновник, к тому же не имеющий орденской ленты, занял место на их даче. Прежде такого никогда не бывало.

Чтобы выйти из неловкого положения, Казимир заметил:

— Петра Аркадьевича сам государь назначил. Он ещё столько орденских лент получит, сколько вашим генералам и не снилось!

Переборщил, конечно, Казимир, ведь на даче на Аптекарском острове и раньше поселялись только министры, а назначал их, естественно, сам государь.

Конечно, лакеи на Аптекарском острове газет не читали, больше жили слухами и обрывками фраз, которые схватывали на лету. По фразам они чётко определяли табель о рангах, были в курсе всех событий, происходивших в столице, и лучше Казимира знали, кто такой Столыпин и почему государь перевёл его из провинции в Петербург, сделав на молодого чиновника ставку. Знали и то, что министр внутренних дел в правительстве второй человек после его председателя. Наверняка лакеи и швейцары, осведомлённые во многих вопросах, хорошо разбирались и в делах житейских, ибо служили не только господам, но и полиции.

Новый министр пожелал встретиться со своими главными подчинёнными — директором Департамента полиции и начальником Петербургского охранного отделения. От обоих он ждал подробного доклада — как идёт борьба против революции.

С первым он говорил недолго, скорее ради приличия. П.И. Рачковского, возглавлявшего «политическую часть» департамента, он не уважал. Наверное, был против него заранее настроен в первую очередь Дурново, который к Рачковскому относился двойственно: признавал как профессионала, но не любил как человека, способного на авантюры и сомнительную игру. Начальники обычно любят послушных подчинённых, а этот таковым не являлся — всегда был готов вести свои игры за спиной старшего.

А вот от беседы с начальником охраны Столыпин получил удовольствие.

— Мы будем с вами сношаться, минуя департамент, — предупредил Столыпин Герасимова. — Мне так удобнее.

И добавил:

— Для вас, если будет что-то экстренное, я дома во всякое время дня и ночи.

Из постоянных ночных докладов Герасимова Столыпин черпал для себя интересную информацию.

— Откуда у вас всегда такие ценные сведения? — однажды спросил Столыпин у начальника охранного отделения.

Герасимов не утаил, что знал, от ответа не ушёл. С первого дня своего знакомства со Столыпиным он понял, что Петру Аркадьевичу можно доверять. Как опытный полицейский, он сознавал, что во внутриведомственной борьбе, присущей их министерству, ему следует делать ставку только на Столыпина. Поэтому и вёл он себя с министром совершенно откровенно.

— У нас есть агент в центральном штабе эсеров. Агент весьма ценный, которому я полностью доверяю.

— Разве такие бывают? — с иронией спросил Столыпин.

— Бывают, Пётр Аркадьевич, — и Герасимов открыл министру свою самую главную тайну.

Он рассказал, как благодаря своей настойчивости получил от Рачковского Азефа и сумел сделать его своим другом. Опекал он Азефа, как самого близкого человека.

— Что ж, — заметил Столыпин, — это весьма любопытно.

Долго террористы охотились за Столыпиным. Долго им это не удавалось. Наконец добрались.

Произошло это на даче, которая хорошо охранялась и куда, казалось, боевики не посмеют сунуться.

Что же представляла собой казённая дача на Аптекарском острове, о которой столько упоминается в нашей истории?

Она была двухэтажная, деревянная, уютная. Большой сад, прилегающий к ней, ограждался глухим высоким забором. В саду — оранжереи, лужайки, цветники, тенистые липы.

В то субботнее утро на даче был обычный приёмный день. Записавшиеся пришли к премьеру правительства с просьбами.

Направляясь в свой кабинет, Столыпин встретил Горбатенкова, агента Петербургского охранного отделения, дежурившего на даче. Он знал, что Горбатенков не раз принимал участие в задержании вооружённых преступников, и Пётр Аркадьевич заговорил с ним на интересующую их обоих тему.

— Как же вы выделяете в толпе террористов? — спрашивал Столыпин у агента. — Так ли они заметны? И вообще, скажите, возможно ли распознать в толпе такого человека?

— Ваше сиятельство, конечно, заметить их можно, — отвечал Горбатенков, польщённый, что к нему обратился сам министр. — Они обычные люди, как все, но слишком напряжены и своим состоянием выдают себя. Некоторые говорят, что террористы всё равно как злобные разбойники и очень страшны. Поверьте, это не так. На вид, ваше сиятельство, они очень порядочные люди, вежливые, но никто не знает, что у них на уме…

— Мне говорили, что вы участвовали в задержании людей такого сорта и потому должны знать, какие они на самом деле.

— Они все разные, ваше сиятельство. Я их просто чувствую. Наверное, так гончая чувствует зверя…

— Что ж, похвально.

Столыпин направился в кабинет, где обычно принимал посетителей.

Мог ли предполагать опытный агент охранного отделения, что в ближайшие часы ему придётся столкнуться лицом к лицу с террористами и преградить им дорогу в этом же коридоре, где не так давно, в самом начале очередного дежурства, он беседовал со Столыпиным…

Время приёма подходило к концу. В начале четвёртого к даче подкатили карета и лакированное ландо, запряжённые отменными лошадьми. Обычная карета, похожая на многие, что подъезжали к дому, обычное ландо, ставшее за каретой.

На верхнем балконе, нависшем над входом, сидели дети Столыпина — маленький Аркадий и средняя дочь Наташа. С Адей, как ласково называли в семье мальчика, играла няня — молодая воспитанница монастыря. Мальчик первым увидел подъезжавшую карету и, отложив игрушки, внимательно наблюдал за ней. Все дети без исключения любят движущиеся экипажи и смотрят на них как зачарованные.

Заметив взгляд мальчика, повернулись к приезжим и Наташа с няней.

Они увидели, как из кареты вышли и направились к дому три человека — один во фраке, двое в жандармской форме. Шли быстро, и было видно, что они спешили. Первым шёл жандарм, державший в руках большой портфель. Швейцар, стоявший у входа, преградил ему дорогу:

— Господа! Запись на приём к министру прекращена!

— Мы по срочному делу, — сказал тот, что с портфелем.

— Министру потребуется два часа, чтобы принять записавшихся, и было сказано, что больше никого принимать он не будет, — пояснил швейцар.

— Мы по делу, не терпящему отлагательства… — продолжил жандарм.

Мужчина во фраке, вышедший из-за его спины, оттолкнул старика швейцара, все они, словно ждавшие этого момента, вошли в дом и быстро направились в коридор, к кабинету Столыпина.

Швейцар крикнул:

— Стойте, господа! Стойте!

На его крик из дежурной комнаты выбежал Горбатенков. Схватив за руку жандарма, он предложил всем пройти за ним в дежурную комнату.

В одном из свидетельств мы находим такой факт: генерал Замятин, дежуривший при Столыпине в этот день, выйдя на шум, опытным глазом определил, что жандармы фальшивые, ненастоящие.

Азеф говорил в своё время Герасимову:

— Больше всего меня смущает новая поросль. Она неуправляема и чересчур активна.

— Кого же вы имеете в виду?

— «Максималистов», разумеется.

И Азеф рассказывал своему патрону, как боевики настраиваются на убийство ненавистного министра внутренних дел, который стреноживает революцию.

— То, что никак не удаётся подобраться к Столыпину, их приводит в ярость. Говорят, что надо менять тактику, но кто откажется от испытанных и проверенных методов?

— Ну а сами как вы считаете? — спрашивал Герасимов.

— Я того же мнения. Впрочем, Боевая организация ещё долго будет обсуждать, как к нему подобраться, не то что молодняк, пришедший в революционное дело в последние годы. Молодняк настроен более решительно. Он и подпирает старых товарищей, критикует их за пассивность, предлагает новые методы.

В дальнейшей беседе выяснилось, что в Москве появилась совсем молодая организация, которая противостоит тактике Центрального комитета партии эсеров и требует более решительных действий против правительства. Оппозиционерам удалось привлечь на свою сторону энергичных молодых людей из крестьян и рабочих. В их рядах есть даже интеллигенты.

— Сословия тут роли никакой не играют, — заметил Азеф. — Главное — активность, готовность к самопожертвованию.

От Азефа Герасимов узнал, что после первого съезда эсеровской партии произошёл формальный раскол между старыми товарищами и новыми, «максималистами». «Максималисты» выражали недовольство решением ЦК партии эсеров, принятым в октябре 1906 года, о прекращении террористической работы. Они настаивали на продолжении террора.

— Так что ждите пакостей, — предрёк Азеф.

И был прав. Пакости вскоре последовали.

Первым шагом новой организации, заставившей о ней заговорить, стало ограбление, произведённое 7 марта 1906 года. В тот день боевики молодой организации экспроприировали у Московского общества взаимного кредита 800 тысяч рублей, сумму по тем временам огромную. Власти были в шоке.

— Это ужасно, — отреагировал Столыпин. — Надо срочно принимать меры.

Герасимов сориентировал агентов и филёров на «максималистов». Вскоре получил информацию: буйную молодёжь ведёт некий Медведь-Соколов, из крестьян Саратовской губернии, окончивший сельскохозяйственное училище. Агенты доносили, что Медведь — человек в своей среде влиятельный, с большой фантазией и смелостью.

Понятно, что Азеф достать Медведя не мог, нужны были иные источники, другие агенты. «Максималисты» из Москвы стали перебираться в Петербург. Агенты сообщили об этом заранее: ходят слухи, что «максималисты» готовят в столице новые акции, какие — неизвестно.

Но вот выпала долгожданная удача. Московская охранка сообщила: в Петербург прибывает один из «максималистов». Дали и его описание, и маленькую зацепочку. О ней Герасимов доложил Столыпину, хотя мелочи министру сообщал не всегда.

— Вот видите, Александр Васильевич, — обрадовался Столыпин, — и ниточка наконец появилась.

Ниточка повела к клубочку. Клубочек стал распутываться, правда, медленнее, чем того хотелось. Тем более что произошла неприятность: Медведь заметил преследовавший его хвост и скрылся. Вместе с ближайшими товарищами он бежал из города. Герасимов дал команду арестовать всех, кто был уже известен.

Так была взята лаборатория на Мытнинской набережной, в которой находилось пять разрывных снарядов и принадлежности для изготовления бомб. Одного из подпольщиков полицейские пристрелили — он пытался бежать и мог скрыться.

Герасимов уже потирал руки. Как выяснилось, делал он это преждевременно. Испортил ему настроение сам директор Департамента полиции, позвонивший с приятным сообщением.

— Александр Васильевич, у нас хороший улов, — сказал Трусевич. — Задержан один из «максималистов», который готов поступить к нам на службу.

— Поздравляю, — сухо ответил Герасимов. — Жду от вас подробностей.

И подробности появились.

В июне 1906 года в Киеве был арестован «максималист» Соломон Рысс, человек весьма активный и непоседливый. Взяли его при попытке ограбить артельщика. То ли Рысс хотел поживиться, то ли пополнить кассу своей организации. Ему грозила смертная казнь.

Рысс заявил надзирателю, что хочет говорить лично с начальником Киевского охранного отделения полковником Ерёминым, и тот на его просьбу откликнулся.

— Так что же вы намерены мне рассказать? — спросил Ерёмин.

— Нечто важное.

— Что именно?

— Сообщить структуру нашей организации, — ответил арестованный, — и другие её тайны, если, конечно, вы поможете мне выпутаться из этой ситуации.

Ерёмин сказал, что из этой ситуации выход у него может быть только один: работать на полицию.

— Я согласен, — ответил Рысс.

— Тогда изложите письменно всё, что знаете. Помните, что все ваши сообщения проверим, чтобы убедиться, говорите ли вы правду.

У Соломона Рысса действительно другого выхода не было. Он написал состав группы, дал характеристику товарищам, сообщил предстоящие их планы.

Полковник Ерёмин, почувствовавший, что неожиданно поймал жар-птицу, решил из рук её не выпускать. Он прислал в Департамент полиции депешу с просьбой разрешить организовать Рыссу побег из заключения и подтверждал своё предложение хорошей перспективой.

Трусевич предложение Ерёмина принял, план вербовки агента одобрил.

Когда Ерёмин беседовал с Рыссом, тот поставил одно условие:

— Я настаиваю, чтобы со мной имели дело только вы, никто другой.

— А директор департамента? — спросил Ерёмин с издёвкой. — Он будет иметь к вам отношение?

— А как вы думаете? — вопросом на вопрос ответил арестованный.

— Думаю, что будет, ведь он мой начальник.

— Тогда я имею дело только с вами и с Трусевичем.

Побег Рысса был организован. При этом пострадали охранявшие его жандарм и полицейский, которые, к своему несчастью, отвечали за арестованного. Они были преданы суду и наказаны — ни в чём не повинные люди были отправлены на каторгу. Так полиция играла в свои игры, ломая судьбы своих же людей.

Отличившегося полковника Ерёмина перевели в Петербург, предоставив должность помощника начальника секретного отдела департамента. Так Трусевич поощрил рвение подчинённого.

А Герасимову Трусевич говорил:

— А знаете, Александр Васильевич, что теперь «максималисты» у меня в кармане? Мы имеем такого замечательного агента, который будет нас предупреждать о каждом шаге «максималистов», расстраивать все их планы. Теперь мы с ними справимся.

— Вы уверены в этом? — спросил Герасимов. — Я лично — нет. Я читал первичный документ, в котором Рысс обещает говорить всю правду полиции, но не говорит её.

— Этого быть не может. Он показал всю структуру своей организации. Вы не правы. Я убеждён в искренности Рысса. Такого мнения и полковник Ерёмин.

— Если бы он хотел её показать, он бы в первую очередь назвал явки, — парировал Герасимов. — А в его сообщении нет даже явок. Какая же это информация?

Трусевич стоял на своём и сомнению признания Рысса не подвергал. Он предупредил Герасимова, что департамент взял всё это дело в свои руки, что пока им занимаются, арестов среди максималистов производить не следует, чтобы не спугнуть их, и что, если понадобится, их всех легко будет повязать.

Трусевич дал понять Герасимову, чтобы в это дело он больше не встревал.

Герасимов обо всём доложил министру.

— Не расстраивайтесь, Александр Васильевич. Надо же и департаменту поработать. Если Трусевич считает, что обезвредит максималистов, то пусть этим и займётся. Посмотрим, справится ли. Если нет, мы ему поможем.

Через несколько дней «максималисты», которые, по словам Трусевича, находились у него в кармане, вылезли из кармана директора Департамента полиции и устроили взрыв на даче Столыпина.

На развалинах дачи и произошёл новый разговор Герасимова и Трусевича по поводу «максималистов». Место было неподходящее, но значения это не имело. Оба прибыли на дачу на Аптекарском острове по сигналу тревоги.

Трусевич бормотал, глядя на развалины и трупы:

— Уверен, что к этому «максималисты» никакого отношения не имеют. Иначе бы Рысс предупредил нас. Это, вероятно, дело рук эсеров.

А Герасимов защищал эсеров, о которых имел подробную информацию от своих агентов. Тогда Трусевич стал сваливать вину на другую группу, на польских социалистов.

— Нет, нет, — возражал Герасимов. — Польских социалистов, по моим данным, в городе нет. Я всё же склоняюсь к предположению, что это действия «максималистов», они ведь намеревались организовать акцию. Вот и организовали.

То, что прав Герасимов, а не Трусевич, подтвердили сами «максималисты», выпустившие листовку. Они взяли на себя организацию взрыва на даче премьера.

После этого состоялось объяснение двух высших чинов. Вернувшись к прежней теме, жандарм поставил под сомнение искренность нового агента, о котором было столько разговоров: о подготовке взрыва на Аптекарском острове тот не предупредил.

— Он себя ещё покажет, — успокаивал собеседника Трусевич. — А молчал он, между прочим, оттого, что в городе его в эти дни не было. К тому же в Петербурге он недавно, не все связи ещё наладил.

— Почему вы так предвзято относитесь к Трусевичу? — поинтересовался как-то Столыпин у Герасимова.

— Он считает себя знатоком разыскного дела, но, к сожалению, таковым не является. Слишком самонадеян — не принимает советов. Страшно болтлив — в дамском обществе или за карточным столом позволяет себе щегольнуть своей осведомлённостью. Всё это не к лицу директору такого департамента.

— И вы решили…

— Да, я решил не сообщать ему секретов своего отделения, так будет благоразумнее.

Побеседовав с Трусевичем, Столыпин вернулся к разговору о новом агенте.

— Александр Васильевич, как вы полагаете, может ли этот Рысс иметь информацию о делах максималистского центра?

— Считаю, что может, — ответил Герасимов, — насколько верны мои источники. Но вопрос в другом: захочет ли он освещать работу центра? Я лично не уверен в этом. Я его не знаю, у меня никаких непосредственных впечатлений на сей счёт нет. Суждениям же Максимилиана Ивановича я не особенно доверяю. В отличие от социал-революционеров «максималисты» быстры, подвижны, действуют короткими ударами без длительной подготовки. Поэтому чрезвычайно важно их взять, как только мы нападём на их след. Мнение Трусевича, однако, иное, он препятствует арестам, что может вызвать роковые последствия.

Столыпин предложил Герасимову побеседовать с Рыссом, но Трусевич это предложение отклонил. Он не хотел отдавать агента в чужие руки. Так победитель не желает отдавать свои лавры другому, их не заслуживающему.

Противостояние Трусевича и Герасимова в министерстве продолжалось. Первый твердил о полной надёжности Рысса, второй ставил его слова под сомнение.

— Никаких арестов! — упирался директор департамента. — Если их и производить, то только по согласованию с Рыссом. Я не поставлю под удар такого агента!

Министр поддержал Трусевича.

Герасимов пожелал ознакомиться с документацией по агенту. Изучив документы, он поразился наивности директора департамента и его сотрудников, поддерживающих своего начальника. Они явно шли по ложному следу.

К такому заключению Герасимов пришёл, проанализировав сообщения агента, который если и давал какую-то информацию, то с одним лишь желанием — отвлечь полицию от главных дел. Ради этого «продавались» дела незначительные.

К полковнику пришла удача в результате тонкой интриги.

Один из агентов, действовавших в партии социал-революционеров, подобрался к петербургскому комитету и познакомился с Медведем. Стал оказывать ему услуги, втёрся в доверие. Герасимов лично его наставлял:

— Станьте для Медведя своим человеком, выполняйте все его просьбы. Но только не переиграйте — он человек опытный, в людях разбирается, мигом вас раскусит.

Когда агент уже наладил хорошие отношения с Медведем, он и разыграл карту, на которую ставил жандарм. Он сказал доверительно вожаку «максималистов»:

— Что-то мне Соломон не нравится. Есть в нём нечто подозрительное…

— Ерунда, — вскинулся Медведь. — Рысс среди нас самый надёжный. Твои подозрения лишены оснований. Если услышишь, что он провокатор, не верь — я сам дал ему задание втереться в доверие к полиции. Якшается он с ними ради дела, в интересах нашей организации. Будет время, мы его полицейские связи используем по большому счёту. Вот так!

Сам того не зная, Медведь потихонечку «сдавал» свои планы подосланному агенту. От него в охранке узнали, что «максималисты» приобрели два мотора — так назывались тогда автомобили — и двух породистых рысаков. Похоже, готовились они к какому-то серьёзному делу, возможно, налёту на дачу премьера, поскольку приобрели дорогой транспорт, а это могло быть связано только с особой акцией. Что конкретно было на уме «максималистов», можно было лишь догадываться.

Агент доложил Герасимову:

— На одного из рысаков можете поглядеть на Невском, они на нём катаются.

— Дорогой рысак?

— Очень, — ответил агент. — Говорят, тысяч семнадцать отдали.

Герасимов удивился, и совершенно напрасно — ведь поступавшая информация свидетельствовала о том, что «максималисты» живут на широкую ногу, деньги швыряют налево и направо. Не зря агент сообщил, что готовится экспроприация, ибо накопления у них подходят к концу.

— Так быстро? — удивился Герасимов. — Ведь недавно они взяли чуть ли не миллион рублей!

— Всему приходит конец, — философски изрёк секретный сотрудник. — А замыслов своих они даже не скрывают.

— Вот и узнайте подробности.

О том, что максималисты собираются напасть на перевозку денег из таможни в казначейство, Герасимов сообщил Столыпину. Сумма должна была, по их мнению, транспортироваться огромная, ради неё стоило пойти на риск.

— Когда задумывается налёт? — спросил Столыпин.

— Четырнадцатого октября. Я проверил, в этот день действительно из таможни будут перевозить деньги. Сумма значительная. Интересно, что боевики точно знают и маршрут перевозки.

— Действуйте, — одобрил план министр.

От Столыпина Герасимов поспешил к Трусевичу, чтобы поставить его перед фактом. Он передал весь разговор с Петром Аркадьевичем, который распорядился арестовать террористов при нападении на транспорт.

Трусевич не верил в проведение акции:

— Рысс бы меня предупредил.

— Это я хочу вас предупредить в отношении Рысса, — оборвал его Герасимов. — Он готовит на вас покушение. Это несомненно, исходя из тех данных, которыми я располагаю. Рысс — не агент, он чистейшей воды боевик. То, что он задумал с товарищами и со своим руководителем Медведем, легко поддаётся расшифровке. Не понимаю, как вы ещё ему верите.

Но Трусевич не сдавался. Говорил, что в ближайшее время встретится с агентом, что всё выяснит во время встречи, что докажет необоснованность выдвинутых против него обвинений. Ему не хотелось верить, что его надежды на успех с вербовкой закончились плачевно.

— Ни в коем случае вы не должны с ним встречаться! — вскипал Герасимов. — Встреча с Рыссом, тем более на конспиративной квартире, — ваша смерть!

— Вы говорили по этому поводу с министром? — наконец сдавшись, спросил Трусевич.

— Да, — ответил Герасимов. — Он со мной согласился. Хочу вас предупредить, чтобы в разговоре с ним вы не возвращались к этой теме, он ваши действия не одобрит.

Обсуждая план захвата боевиков, в охранке пришли к выводу, что арестовывать людей на явках нет смысла. Не все квартиры максималистов известны, не все они находятся под контролем. Решили брать их во время экспроприации, когда они все слетятся, как мухи на мёд. Слетятся, чтобы поживиться, а тут их и прихлопнут.

На границу была послана шифровка: Соломона Рысса и его брата задержать и немедленно препроводить в Петербург.

Герасимов отдал приказ полковнику Кулакову, своему заместителю:

— Действовать жёстко! Всех подозрительных, встречающихся на пути, арестовывать!

14 октября с Петербургской портовой таможни пошёл транспорт, окружённый конвоем конных жандармов. Был задействован весь наличный состав филёров.

День выпал дождливый. Несмотря на дождь, в районе Фонарного переулка и Екатерининского канала было много народа.

Помощник казначея таможни, перевозивший огромную сумму денег, о нападении не знал — была предупреждена лишь охрана.

Филёры не могли определить боевиков — так удачно вписались максималисты в уличную толпу. Поэтому нападение было стремительным, вспыхнуло, как вспыхивает спичка — раз, и загорелось. Боевики бросили одну бомбу, вторую, третью. Стреляли из браунингов. Лошади были убиты, повозка развалилась от взрывов.

Двое нападавших выскочили из-за угла дома и бросились к разбитой повозке. В считанные секунды они схватили мешки с деньгами и бросились бежать. В стороне их ждала пролётка с отменными рысаками, в которой сидела “дама под вуалью”. Когда мешки оказались в пролётке, кучер с гиком рванул вожжи — лошади аж вздыбились на месте и понеслись, как на скачках. Пролётка мгновенно скрылась из виду. На мостовой лежали трупы. След боевиков простыл. Естественно, простыл след и “дамы”.

Министерство переживало большой конфуз. Департамент полиции был унижен. Разъярённые полицейские и жандармы носились по городу, арестовывая на квартирах подозрительных. Улов был солидный: лаборатории, конюшни с двумя выездами, два автомобиля, кучера, шофёры, несколько боевиков. Были взяты и два рысака — красивые, грациозные, лёгкие. На границе задержали бежавших членов организации, которые надеялись укрыться в Финляндии. Позже был арестован и Медведь, который удачно уходил от преследования, но всё же попался.

А потом был военно-полевой суд, приговоривший семь членов подпольной организации к смертной казни.

Соломон Рысс исчез, как в воду канул. На встречу с Трусевичем он не явился, не объявился и позже.

— Бежал, — с горечью признался Трусевич Столыпину, когда тот поинтересовался, где же его агент, которым директор департамента ещё недавно так восторгался.

Чиновник по особым поручениям, поддерживающий связь с секретными агентами, доложил Герасимову о неожиданном появлении одного из них.

— Дело срочное, просит принять его.

Срочные сообщения полковник Герасимов предпочитал выслушивать сразу, отодвигая в сторону неспешные дела. В этом плане он не был педантом и строгого порядка не придерживался.

Агент, которого он принял, принёс неприятное сообщение. По обрывкам услышанных фраз он понял: в ближайшее время Столыпину будет преподнесён “подарок”. Наверное, хотят швырнуть бомбу, решил агент.

То же подумал и Герасимов, который стал лихорадочно искать выход из создавшейся ситуации. Он мог бы перепроверить донесение через Азефа, но того, как назло, не было в столице — недавно он отправился за границу, сославшись на усталость.

Если бы Азеф знал о таком намерении, подумал Герасимов, то наверняка не стал бы скрывать план террористов. Потому он и понял, что акция задумана не Боевой организацией эсеров, а какой-то другой группой.

Незадолго до отъезда Азеф сдал Герасимову группу, активно следившую за поездками Столыпина. Он назвал несколько имён и среди них известную Валентину Попову. За боевиками этой группы была установлена слежка. Заметив за собой наблюдение, члены группы скрылись в Финляндии, где обычно прятались революционеры, пользовавшиеся благожелательным отношением местной полиции.

— Назывался ли конкретный день для совершения теракта? — спросил полковник агента.

— Нет, — ответил тот, — но ясно, что произойдёт это в ближайшее время.

Самым ближайшим днём выхода премьера в народ было третье января. В этот день должно было состояться торжественное открытие и освящение в институте экспериментальной медицины клиники накожных болезней и домовой церкви, созданных на средства статского советника Н.К. Синягина. На торжество было приглашено около двухсот человек — всем разослали частью именные, а частью безымянные пригласительные билеты. Съезд должен был начаться в десятом часу утра. Ожидались премьер-министр Столыпин, градоначальник генерал-майор фон дер Лауниц, принцесса и принц Ольденбургские.

Несмотря на поздний час, Герасимов решил посетить премьера и градоначальника, чтобы отговорить их от посещения клиники.

Размышляя о ситуации по дороге к Столыпину, Герасимов пришёл к выводу, что всю эту кашу заварила, конечно, террористическая группа Зильберберга, которая не только укрывалась в Финляндии, но и создала там хорошую базу — конспиративные квартиры, динамитные лаборатории. Он подумал, что нити от группы Поповой наверняка ведут к террористам группы Карла Трауберга, совершившей в августе 1906 года громкое выступление — убийство командира семёновского полка генерала Мина, подавлявшего восстание в Москве. Следы этой группы обнаружить полиции не удалось, не удалось заиметь в ней агента, но информация о группах, действовавших вне Боевой организации, уже имелась.

О них как-то был разговор с Азефом.

— Что это за группы? — пытался выяснить Александр Васильевич.

— Не знаю, — чувствовалось, что Азеф не настроен беседовать на щекотливую тему. — Знал бы, так сказал. Я держу своё слово.

Конечно, Азефу не было смысла утаивать информацию, ведь группы действовали не под его началом и могли свести на нет все их планы — с какой стати он стал бы их прикрывать?

С тягостным настроением вошёл начальник охраны в квартиру Столыпина, чтобы сообщить неприятную новость.

Всю жизнь жандармский полковник Александр Васильевич Герасимов считал, что погубил свою карьеру лишь тем, что выступил против проходимца Гришки Распутина, приблизившегося к царской семье. Через Столыпина он пытался уберечь государя от самозванца. Вместе с Петром Аркадьевичем впоследствии за это и поплатился.

А начиналось всё так.

В конце 1908 года дворцовый комендант генерал Дедюлин поинтересовался вдруг у Герасимова:

— Слыхали ли вы что-нибудь о некоем Григории Распутине?

— Нет, имя это мне незнакомо. А что вас так озаботило?

Дедюлин признался:

— Меня озаботила история, с ним связанная. Этот человек был представлен государыне Александре Фёдоровне на квартире фрейлины Вырубовой, наперсницы императрицы. Распутин, как я выяснил, выдаёт себя за старца, интересующегося религиозными вопросами, но по годам своим никак не может быть отнесён к старикам. Всё это мне кажется подозрительным.

— Выясню, что это за фрукт, — сказал Герасимов.

— Я пробовал сам навести о нём справки, но толком ничего не узнал, — продолжал Дедюлин. — Потому допускаю, что в лице Распутина мы имеем дело с революционером, может быть, даже со скрытым террористом, который пытается приблизиться к царскому двору.

— Понимаю вашу озабоченность...

— Прошу вас, Александр Васильевич, обратить внимание и на то, что бывая у Вырубовой вместе с государыней, царь может там встретиться с этим Распутиным, что весьма нежелательно.

Прибыв на Фонтанку, Герасимов поручил установить за приезжим наблюдение и приказал навести справки относительно его личности.

Вскоре информация поступила, и не самая утешительная. Из Сибири сообщили: Распутин вёл там безнравственный образ жизни, вовлекая в разврат девушек и женщин, попадался на кражах, за что наказывался и потому вынужден был бежать из родной деревни.

Какое же досье собрал полковник Герасимов на “старца”?

Настолько полное, насколько можно было собрать сведений о подданном Российской империи. Теперь он знал, что Григорий Распутин сын крестьянина, когда-то служившего на почте кучером; родился он в селе Покровское, что на реке Туре в Западной Сибири, в 150 верстах от города Тобольска; отца его звали Ефимом. Как и многие крестьяне того времени, фамилии Ефим не имел и получил её от жителей деревни, уроженцем которой не был, прозвище “Новый”, по паспорту — Новых.

Его сын, Григорий, в молодости вёл обыкновенную жизнь для тех мест, был изворотлив, хитёр. Так же, как и другие, высматривал, что плохо лежит, воровал. Отличался смелостью, физической силой. Распутство создало ему славу бесшабашного кутёжника, потому и присвоили ему кличку “Распутин”, которая заменила фамилию.

Сообщения из разных источников нарисовали довольно грустную картину.

“В молодости много пил, дрался, любил забавляться с девками.

Без лишних слов хватал очередную жертву и начинал расстёгивать на ней пуговицы. Часто получал пинки, был оцарапан и покусан, но силой своего добивался... Однажды случилось ему везти в Верхотурьинский монастырь священника, который, поговорив с ним по дороге, был поражён живостью его природных дарований. Убеждения священника произвели на Григория настолько сильное впечатление, что он решил бросить тёмную и развратную жизнь и стать странником. Обладая необыкновенной памятью, он подкреплял свои речи во время странствия текстами из священных книг...

Странствия привели его в Петербург, где он познакомился с архимандритом Феофаном, ректором духовной академии. Архимандриту показалось, что он видит в крестьянине проявления искренности веры, большое смирение и признаки божественного вдохновения. Через его посредство Распутин был введён в круги набожных людей столицы, чем он и воспользовался. В его грубости усматривали лишь простоту человека, вышедшего из народа. Все были в восторге от “наивности” простой его души...

Несколько месяцев жил в Верхотурьинском монастыре — уединении монахов и заточении еретиков-сектантов. После возвращения из монастыря женился на местной крестьянке, старше его на четыре года. Имел четырёх детей: двух сыновей и двух дочерей; старший сын умер в раннем возрасте, другой — умственно отсталый. Все надежды связывает с дочерьми — Марией и Варварой...

Совершил паломничество на гору Афон в Греции. Отсутствовал два года. По его словам, странствовал. Впервые побывал в Петербурге в 1903 году. Прожил пять месяцев. Был принят знаменитым духовным лицом — отцом Иоанном Кронштадтским. В 1905 году вернулся в Петербург...

Добился покровительства двух дам высшего света — великой княжны Милицы и великой княжны Анастасии, дочерей короля Николая I Черногорского, которые замужем за кузенами царя Николая II. Те на радость Распутина увлечены мистицизмом, властвующим в салонах высшего общества города. Великая княжна Милица привела Распутина в Царское Село...”

Какая ещё информация попала в руки Герасимова? Что ещё знал он?

Конечно, то, что было известно лишь узкому кругу: что наследник престола цесаревич Алексей болен гемофилией. Что когда бедная мать узнала об этом, то содрогнулась. Вся последующая жизнь после рождения сына, которого так ждали супруги, стала для царской четы страшным кошмаром. До этого у них рождались только дочери.

Гемофилия — наследственная болезнь, которую привезла из Дармштадта дочь великого герцога Людвига Гессенского и Алисы Английской, любимая внучка королевы Виктории Алиса Гессенская, ставшая после перемены религии Александрой Фёдоровной. Она знала, что люди против гемофилии бессильны и медицина не сможет ей помочь. Потому верила только в Бога и в чудеса, которые могли спасти её ребёнка.

Вот тут-то и появился “старец” Распутин.

Правда, как профессионал, Герасимов задал себе вполне закономерный вопрос: может быть, кто-то и привёл этого “спасителя”, подготовив для него благодатную почву? Видимо, нужен был человек, которому доверяла бы императрица. Маленький скромный ключик к ней открывал большие тайны и богатства огромной империи.

Собрав всё о пришествии Распутина, Герасимов полагал, что поединок с сибирским мужичком он выиграет, потому что на его стороне здравый смысл, логика и законы, которым он следует, а у мужичка-шарлатана лишь невежество и обман.

Узнавший всю подноготную деревенского проходимца, жандармский полковник уверился, что легко с ним справится. В своих предположениях, однако, он сильно ошибался.

Филёрская служба подтвердила развратный образ жизни Распутина в столице. Агенты отмечали: он брал на Невском уличных девок и водил к себе на квартиру. Полицейские женщин расспросили, те отзывались о мужике нелестно, говорили, что он груб, блудлив.

С собранными материалами Герасимов пришёл к Столыпину. Тот удивился, впервые услышав о каком-то “старце”.

— Не имею никакого представления об этой личности, — признался Столыпин. — Но то, что вы, Александр Васильевич, рассказываете, глубоко меня волнует. Пребывание тёмного субъекта такого рода при дворе может привести к самым неприятным последствиям.

В расстройстве отодвинул бумаги.

— Жизнь царской семьи должна быть чиста, как хрусталь, — сказал Пётр Аркадьевич. — Если в народном сознании на царскую семью падёт тяжёлая тень, то весь моральный авторитет самодержца погибнет — и тогда может произойти самое плохое. Хорошо, что вы довели до меня эти сведения. При очередном докладе я немедленно переговорю с государем, чтобы он положил конец этой истории.

Столыпин всегда держал своё слово.

В тот день, когда он вместе с Герасимовым, сопровождавшим его во время поездок в Царское Село, направлялся на доклад, он был особенно взволнован, понимая, какой щекотливой темы должен коснуться. Можно было предвидеть, какой гнев может навлечь на себя министр, затрагивая личную жизнь царской семьи. В то же время он считал, что не вправе и промолчать.

Разговор с государем, как он и предвидел, получился неприятным.

Закончив доклад, Столыпин несколько помолчал и начал:

— Знакомо ли вашему величеству имя Григория Распутина?

Государь насторожился, но ответил спокойным тоном:

— Да, государыня рассказала мне, что несколько раз встречала его у фрейлины Вырубовой. По её словам, это интересный человек, странник, много ходивший по святым местам, знающий Священное писание.

— А ваше величество его не видали?

— Нет.

— Простите, ваше величество, но мне было доложено совершенно иное, — решился Столыпин.

— Кто вам доложил?

— Полковник Герасимов.

— Ну, если Герасимов...

Наступила неловкая пауза. Царь словно раздумывал, что ему следует сказать, а что нет. Он не предполагал, что Столыпин задал ему коварный вопрос, не знал, что ничего подобного Герасимов не докладывал. Позже Столыпин объяснил свой поступок жандарму так: неуверенность ответов царя, его колебания и настороженный взгляд как бы подсказали — с Распутиным он встречался, конечно, и хотел это скрыть.

Но на конкретный вопрос надо было ответить. И Николай II с извиняющейся усмешкой сообщил:

— Не буду оспаривать то, что доложил вам полковник Герасимов. Государыня, действительно, уговорила меня встретиться с Распутиным. Я видел его два раза, если мне не изменяет память...

И вдруг из колеблющегося он превратился в решительного человека, способного на отчаянный поступок. Даже повысил голос, который стал звучать жёстче, чем прежде.

— Но почему, собственно, это вас интересует? Моё личное дело, с кем встречаться и когда встречаться. Ничего общего с политикой эта встреча не имеет. Разве я и моя жена не можем принимать своих знакомых, разговаривать с ними и выслушивать чьи-то просьбы? Мы можем встречаться со всеми, кто нас интересует!

Столыпин не отступил. Напротив, он высказал свою точку зрения, чтобы быть понятым: что повелитель России не может и в личной жизни делать всё то, что ему вздумается, потому что он выше всего государства и народ смотрит на него и молится за него и его семью. Ничто нечистое не должно соприкасаться с его особой, а встречи с Распутиным ничего хорошего не предвещают. И тут Столыпин рассказал о собранных полицией материалах.

Царь сник, услышав неприятное о “старце”. Он несколько раз переспросил:

— А точны ли ваши подробности?

— Да, — твёрдо ответил Столыпин. — Потому и прошу вас: запретите ему встречаться с государыней.

— После того, что вы мне рассказали, с этим “святым” мы встречаться не будем, — был ответ.

Столыпин ушёл от Николая II ещё в большем волнении, но и с чувством облегчения на душе — снял с себя ношу, которая так мучила его в последнее время. И был уверен, что с Распутиным покончено. Так вначале считал и Герасимов, возвращавшийся вместе с Петром Аркадьевичем с доклада.

Правда, Герасимов уточнил:

— А вы хорошо запомнили, Пётр Аркадьевич, государь говорил только о себе, что не будет видеть “старца”, или имел в виду и себя, и царицу?

Столыпин ответил вполне определённо:

— Я запомнил его слова. Он говорил не только о себе.

В отличие от Герасимова, Столыпин не знал, что царь легко попадает под влияние окружения, тем более своей супруги. В то время как Пётр Аркадьевич посчитал вопрос решённым, полковник ответ государя поставил под сомнение и наблюдение за “старцем” не снял, продолжая получать информацию о проходимце.

Агенты сообщали, что Распутин не только не прекратил свои визиты к Вырубовой, но даже зачастил к ней. А так как у неё бывала государыня, становилось ясно, что Распутин имел встречи и с Александрой Фёдоровной.

В очередной раз Герасимов обратился к Столыпину.

— Вы знаете, что дело Распутина не закрыто? — спросил он у своего начальника.

— Этого быть не может! — удивился Столыпин. — Государь дал мне слово!

— К сожалению, вам больше невозможно говорить с ним на эту тему, — предостерёг полковник, — но эти встречи продолжаются.

— Да, вы правы, — согласился Столыпин. — Ситуация пиковая. Тогда что же мы с вами можем предпринять?

Чувствовалось, что уступать проходимцу Столыпин не намеревался.

Герасимов подсказал:

— Надо выслать Распутина из столицы. В административном порядке, конечно.

— Согласен, Александр Васильевич. Но сделать это надо законным путём, чтобы наше решение не выглядело как самоуправство. А есть ли такой путь?

— Есть, к счастью. По существующему закону как министру внутренних дел вам предоставлено единоличное право бесконтрольной высылки в Сибирь лиц, допустивших безнравственное поведение в обществе. Законом этим давно не пользовались, его позабыли. Между тем он не отменён. Вот вам и возможность.

— Я готов, но вдруг случится огласка? Скажут, что Столыпин намеренно воспользовался своим правом.

— Все узнают, что вы действовали на основании закона. Кстати, вспомнят и сам закон. Конечно, Пётр Аркадьевич, государю это может не понравиться...

После некоторого колебания Столыпин принял решение.

— Хорошо, я согласен объясниться с государем. Подготовьте предложение. Только прошу вас, ни в коем случае не арестовывайте Распутина в Царском Селе, не обостряйте отношения со двором. Государыня решит, что мы поступили так со злобы. Надо, чтобы она так не думала. К тому же скандал свяжут с семьёй государя, а этого быть не должно!

— Вы правы, огласки надо избежать!

Для того, чтобы сохранить тайну, Герасимов прямо в кабинете министра собственноручно написал постановление о высылке Распутина, и Столыпин с удовлетворением на нём расписался.

— Действуйте, — напутствовал он.

Легко было сказать “Действуйте!” и совсем нелегко выполнить такое распоряжение. Задержать Распутина никак не удавалось. Когда история затянулась, Герасимов даже подумал, что кто-то (возможно, из высокопоставленных покровителей проходимца), должно быть, предупредил его. А иной раз казалось, что “старец” нюхом почуял готовившуюся для него западню и стал вести себя осторожно, ночевать у своих высоких покровителей.

Агенты ежедневно “вели” Распутина, телефонируя лично Герасимову, как обстоят дела. Однажды доложили: “Григорий нанёс визит фрейлине Вырубовой”.

— Немедленно арестовать, как только вернётся в Петербург! — был приказ.

Наконец-то “старец” будет задержан и этапирован, подумал Герасимов. Но агенты вернулись ни с чем, доложив, что их подопечный бежал, выскочив на ходу из поезда.

— И вы не могли его догнать? — удивился Герасимов.

— Могли бы, ваше благородие! Но его ожидал автомобиль великого князя Петра Николаевича, мужа великой княгини Милицы Николаевны. Вы же понимаете, что арест наделал бы много шума, а ведь вы приказали остерегаться скандала. Мы проследили — автомобиль въехал в ворота княжеского дома.

А Столыпин всё спрашивал у Герасимова:

— Ну, как там “старец”?

Герасимов, злясь, что не может выполнить поручения своего министра, смущённо отвечал:

— Опять успел скрыться.

— Постарайтесь, Александр Васильевич, решить вопрос, прошу вас! — говорил Пётр Аркадьевич.

Теперь уже Герасимов требовал от своих агентов арестовать Распутина даже в том случае, если и случится скандал. Но Григорий скрывался в знатном доме, носа своего оттуда не высовывал. Круглые сутки стерегли его агенты, взяв под наблюдение все выходы, но Распутин на улице не появлялся. Войти же в дом родственника человека царя без его личного разрешения было нельзя.

История затягивалась.

И вдруг неожиданно из Сибири пришла телеграмма: Распутин вернулся домой. Столыпина, конечно, заинтересовало, как такое могло произойти, если его усиленно опекали агенты полиции?

Герасимов объяснил:

— Агентов винить нельзя. Они откровенно говорили мне, что из княжеского дома выезжали и автомобили, и закрытые экипажи. Иногда сквозь окна они видели, что там едет князь или княгиня. Но кто бы мог поручиться, не находится ли там Распутин? Разве могли наши люди останавливать и проверять экипажи? Случись такая история, вы бы меня не поблагодарили за службу...

Столыпин с ним согласился.

Сведения из Сибири их обрадовали: вопрос решился сам собой, без лишнего шума. Столыпин не скрывал своего удовлетворения:

— Теперь этот проходимец и носа здесь не покажет.

Но он ошибся. Распутин прожил дома столько, сколько захотел — несколько месяцев. Потом ему стало скучно: ведь такой приятной жизни, как в столице, нигде не было. И его потянуло обратно. Вкусивший сладкого, веселья, власти — никогда их не забудет. Он только ждал, когда всё стихнет и о нём позабудут гнусные полицейские шпики.

В те часы Распутин ещё боялся полицейских, боялся офицеров, генералов и свитских мундиров. Со временем этот страх прошёл. Освоившись в столичном обществе, заимев хорошие знакомства, он стал пренебрегать полицией, и наступил момент, когда он достиг такой власти, что назначал министров и раздавал должности. В коротких неграмотных записочках, доходивших даже до государя, он писал, на какое место можно назначить подателя бумажки.

Верно ли это или приписывали Григорию такие поступки — не знаем. Но то, что Пётр Аркадьевич нажил себе врага серьёзного, было ясно. И тёмные силы, скрытые, невидные при дневном свете, стали с ненавистью травить реформатора, преследовать его. Хотели, чтобы он покинул свой высокий пост и отошёл от власти.

Пришло время, и пал верный друг Петра Аркадьевича, жандарм Герасимов, которому Столыпин намеревался поручить всю полицейскую службу империи, да не вышло. Другие силы привели туда человека, который в глаза льстил Столыпину, а за глаза критиковал. И не только критиковал, но и действовал — втихую, осторожно, как действуют кроты, всегда незаметно и скрытно от людей.

А из-за Столыпина Распутин и Герасимова невзлюбил. Когда узнал через своих людей, что все неприятности выпали ему через полковника, то стал намекать императрице, что этот жандарм один из его преследователей, и если от него нет поддержки, то надо бы от такого избавиться.

Александра Фёдоровна к старцу прислушивалась. Видно, не без её помощи Герасимов пошёл на повышение. Но должности товарища министра внутренних дел, на которую рассчитывал и которую хотел ему предоставить Столыпин, он не получил. Правда, стал генералом, но не розыскной части, а по поручениям, в сущности, разъездным чиновником, потому что серьёзные дела ему не давали, а заниматься розыском не дозволили.

Распутину понравился Курлов, новый шеф жандармов — послушный, исполнительный, хваткий. Он и стал его поддерживать, нашёптывая о нём государыне хвалебные слова.

В мае 1908 года намечался приезд в Россию английского короля Эдуарда VII. Монарх мечтал побывать в Петербурге, осмотреть его достопримечательности. Естественно, в русской столице запаниковали: как обеспечить охрану такого гостя, когда теракты происходят чуть ли не каждый день? Поэтому Николай II всячески оттягивал встречу. Он знал, что в отличие от спокойных европейских монархов английский слишком неспокоен, а потому признался Столыпину:

— С ним вы не оберётесь хлопот. Он привык у себя в Англии ходить повсюду свободно и у нас станет вести себя так же. Я его знаю, он будет посещать театры и балет, гулять по улицам, наверное, захочет заглянуть и на верфи. Сопровождать его я не смогу, а если он будет выезжать без меня, вы понимаете, какие это вызовет толки. Поэтому лучше, если он к нам не приедет.

Но Эдуард VII был не из тех, кто легко отказывался от задуманного. Он настаивал на своём приезде, и Николай II вынужден был согласиться. По дипломатическим каналам долго велись переговоры, где организовать встречу. Наконец выбрали город — Ревель на Балтийском море, место приятное. Довод был прост: в Ревеле удобная гавань, где могла встать на рейде английская эскадра. Ещё один довод в пользу выбранного места встречи — безопасность монархов. С этой точки зрения в Ревеле можно было организовать встречу намного надёжнее, чем в столице. Английская сторона с этим согласилась. Согласилась и с тем, что стоит ограничить пребывание монархов на суше, где им могла грозить опасность. На море, понятно, никто из террористов приблизиться к священным особам при всём своём желании не смог бы.

— С точки зрения охраны государя, — заключил в беседе со Столыпиным Герасимов, — условия в Ревеле самые благоприятные.

В министерстве предложение одобрили. Одобрили и во дворце.

Революционеры, решившие совершить покушение на царя, рассуждали по-другому. Их интересовал переезд царя в Ревель и возможность во время этого переезда убить Николая II.

Азеф при обсуждении вопроса молча слушал, считая, что своими возражениями лишь усилит подозрения товарищей.

Когда хлопоты с поездкой государя на встречу с английским монархом только начинались и в организации стали обсуждать убийство царя, Азеф пришёл к Герасимову и попросился на отдых.

— Я устал от такого напряжения, — признался он, как признавался всегда в острых моментах. — Хочу немного пожить мирной жизнью.

— А как же я буду без вас? — вопросил Герасимов. — Ведь вы моя серьёзная опора в борьбе с революционерами.

— Усталость может привести к срыву, — предупредил Азеф. — Вы знаете, устаёт даже металл, а человек ведь не железо...

— Пока не пройдёт встреча в Ревеле, и не думайте об отдыхе. Не мне вам говорить о важности встречи монархов. К ней приковано внимание всей Европы.

Так же считал и Столыпин. Пётр Аркадьевич своим товарищам, руководившим в министерстве внутренних дел различными службами, говорил:

— Не дай Бог, если во время встречи случится покушение! Тем самым мы покажем иностранцам, что положение в империи непрочно, а это скажется на дипломатических переговорах. Надо сделать так, чтобы свидание прошло без осложнений.

Герасимов предупреждал Азефа, чтобы он не упускал ни малейшей детали, всё принимал во внимание.

— Я всегда сообщаю всё, что знаю, — огрызался тот.

А знал он всё то, что знали руководители террора. В такой обстановке, когда информация поступала и с другой стороны, полицейским легче было принимать решения.

При очередной встрече Столыпин открыл Герасимову, что решён вопрос, как отправлять царскую семью в Ревель. Решено: на яхте “Штандарт”.

— Исходя из этого, — сказал он, — и организуйте охрану государя.

Но вот появился Азеф и сообщил:

— Последняя информация: царь отправляется в Ревель по железной дороге.

— Вы уверены? — с усмешкой спросил Герасимов.

— Я передаю вам то, что известно в организации.

— Значит, в ней считают, что переезд произойдёт по железной дороге?

— Да, — уверенно ответил Азеф. — Это точно.

— Неужели вы полагаете, что изменение маршрута поездки государя может быть известно террористам прежде, чем руководителю политической полиции? — удивлённо посмотрел на агента Герасимов.

— У вас свои источники, у меня свои, — обиделся Азеф. — Но моя информация точна, потому что источник, который её выдал, совершенно надёжен.

В ту ночь Герасимов был на докладе у Столыпина и спросил министра, не произошло ли изменений в планах переезда в Ревель.

Столыпин поднял брови:

— Если бы такое случилось, я бы наверняка знал. А почему вы спрашиваете?

— Дело в том, Пётр Аркадьевич, что Азеф представил мне совершенно иную информацию. Я полагал, что вы в курсе всех изменений.

Столыпин его успокоил:

— У них могут быть неверные сведения. Не обращайте на это внимания. Организуйте охрану, как было спланировано.

На другое утро дворцовый комендант поделился с Герасимовым последней новостью. Оказалось, план поездки изменен: государь едет в Ревель по железной дороге.

— Но ведь на яхте безопаснее, — возразил Герасимов. — Мы так и планировали охрану.

— Изменение внесено из-за государыни. Она чувствует себя неважно и не хочет подвергать себя риску на море, — пояснил дворцовый комендант.

Герасимов был поражён. Теперь он с нетерпением ждал встречи с агентом, чтобы выяснить его источник информации.

Азеф от ответа уклонился.

— Я не могу назвать этого человека и поступить против моих правил. Главное, что я вас поставил в известность.

— Но мне хотелось бы знать ваш источник, — настаивал Герасимов.

— Нет, Александр Васильевич, так мы с вами не договаривались. Информацию вы получили своевременно, и, как я думаю, даже раньше, чем из дворца, от официальных лиц. Своё обязательство я перед вами сдержал. Называть человека я не буду.

Герасимов попытался надавить на него, но Азеф хорошо держал оборону.

— Против меня слишком много подозрений, чтобы я стал рисковать. Человек, который дал сведения, занимает высокий пост и известен только трём лицам. Он вне подозрений. Если его арестуют или он заметит за собой наблюдение, заподозрят меня.

— Но вы же знаете, что вся ваша информация — сугубая тайна. Я передам её только Столыпину, но от него она никуда не уйдёт.

— Не просите меня, человека этого я не назову. Если Столыпин поделится информацией с царём, человек тот станет оправдываться. Мне это не нужно.

Вначале Герасимов не очень огорчился отказом Азефа назвать информатора, ведь главное состояло в другом: расстроить покушение. Все остальные вопросы он решил отложить на потом.

И покушение было сорвано... У террористов имелось два разработанных плана — и о каждом был осведомлён Герасимов. Первый состоял в том, чтобы напасть на поезд в пути, а второй — устроить покушение во время поездки монархов в имение графа Бенкендорфа. Первый план для террористов был предпочтительнее, и они готовились к нему основательно.

Но вмешательство Азефа опрокинуло весь их замысел. Он выступал в роли своеобразного диспетчера, который получив телеграмму от информатора о времени отправки особого поезда, должен был сообщить об этом товарищам.

Азеф телеграмму задержал. Когда он её передал, время для боевиков было упущено.

“Филигранная работа”, — подумал Столыпин, когда Герасимов доложил ему о действиях Азефа.

Торжества в Ревеле прошли безупречно. Встреченные на вокзале, государь и государыня проехали в открытой коляске через весь город к гавани. День был тёплый, солнечный. Вдоль улиц стояли матросы, солдаты, учащиеся местных учебных заведений. Всё было в цветах.

А потом в гавань вошла английская яхта “Виктория и Альберт” с королевской четой на борту. Их сопровождала английская военная эскадра. Крепостная артиллерия и корабли русского флота отдали салют.

— Надо, чтобы встреча прошла без инцидентов, — наставлял Столыпин своих подчинённых.

Всё прошло гладко. Впрочем, анекдотичный случай всё же произошёл. Когда стороны обменялись пушечными салютами, яхты вдруг “заговорили” флагами. Сигналы были такими необычными, что моряки вначале и не поняли, о чём идёт речь. Они только развели руками.

“Виктория и Альберт” передала личную просьбу английского монарха.

Наконец на “Штандарте” ответили: просьбу выполняем.

От русской яхты отошёл бот и направился к английской яхте.

Когда охранникам доложили, о чём просили с английского борта, те рассмеялись. Гости сигнализировали: “Пришлите портного на борт”.

Потом стали известны причины необычной просьбы. При подходе к городу английский монарх примерил имевшийся у него мундир киевского драгунского полка. Мундир оказался тесен. А так как по церемониалу король был шефом этого полка и должен был приехать на “Штандарт” в форме драгун, то он пожелал, чтобы мундир был исправлен.

Эдуарду VII повезло. На русской яхте был придворный портной, который и выручил гостя.

Вспоминая это маленькое происшествие, долго веселились. Столыпин сказал, насколько было бы лучше, если бы случались только такие инциденты, а не взрывы и выстрелы.

Вернувшись из Ревеля, Герасимов снова задался вопросом: кто же это таинственное лицо, которое выдало террористам секретную информацию? Несмотря на то, что Азеф не назвал имени, зацепка для следствия была. Чин имел непосредственное отношение к перемещению царской семьи и был близок к дворцовому коменданту. С этого Герасимов и начал следствие, которое, как любое следствие, отталкивается от подозреваемых. В данном случае круг лиц был определён.

Вначале Герасимов думал, что информатор эсеров какой-нибудь мелкий чиновник, но потом, поверив Азефу, решил, что мелкий здесь быть никак не может, если об изменении маршрута знали семь человек. Действуя методом исключения, он пришёл к выводу, что интересующая его личность занимает пост в министерстве путей сообщения.

Со своими выводами он поспешил к Столыпину, которому обо всём и рассказал.

Министр не поверил.

— Вы ошибаетесь, — сказал он. — Я его хорошо знаю. Он принимает участие в заседаниях Совета министров, бывает у меня в гостях. Он не может быть информатором террористов, покушающихся на государя.

— Я долго думал, прежде чем прийти к вам с докладом. Всё тщательно расследовал... Открою вам, как пришёл к такому выводу...

Выслушав Герасимова, Столыпин заколебался.

— Прошу вас, Александр Васильевич, этого имени нигде не упоминать и ещё раз проверить свои выводы.

Они вернулись к этой теме позже, когда полковник перепроверил все факты. При новом докладе Столыпин уже не колебался. Он был разгневан.

— Этот болтун хуже любого террориста! Его следует предать суду! Но разве мы можем это сделать? Что будут писать газеты всего мира? Будут писать о русских предателях, да ещё с такими эпитетами! Лучше подождём, дальше будет видно, как поступить. Пока же отстраним его от всех важных государственных дел.

Фамилия этого царского сановника так и осталась для нас неизвестной. Не сказал о ней Столыпин, не назвал этого человека и Герасимов, который после Октябрьской революции, в эмиграции, написал свои мемуары. Причину назвал — сановника уже нет в живых, а дети, посчитал автор, не отвечают за грехи отца.

И Герасимов промолчал.

Жандармы тоже, выходит, имели понятие о чести.

Но, наверное, была и другая причина. Следствие по делу не проводилось, а можно ли спустя столько лет обвинять человека в том, что невозможно уже доказать?

Умолчав о предателе, Герасимов вспомнил, как Азеф вернулся к старой теме, на которую уже говорил с ним не раз.

— Устал, хочу отдохнуть.

— Езжайте, отдохните. Несколько месяцев отдыха пойдут вам на пользу.

— Нет, Александр Васильевич, я хочу на полный отдых, пожить хочу спокойно своей частной жизнью. Вы же знаете, нельзя столько лет безнаказанно ходить по лезвию... У меня нервы потрёпаны, как старые струны.

Азеф принял верное решение, подумал Герасимов, так долго работать в секретной службе, как он, нельзя.

Столыпин, как и Герасимов, был расстроен. Конечно, рассуждал он, такого агента, как Азеф, вряд ли найдёшь, но ведь можно и не прерывать связей. Что, если, действительно, дать ему долгий отпуск?

Но агент не соглашался, стоял на своём. И уехал. Жалование получил высокое, оно стало своеобразной пенсией за проделанную им работу.

Писал он теперь Герасимову редко, в письмах его не было ни существенных подробностей, ни интереса. Это были личные письма.

Как-то в беседе Столыпин сказал полковнику:

— А ведь Азеф прав. Вы говорите, что ходят слухи среди революционеров о его предательстве? Вы поступили правильно, что отпустили его...

Они нередко вспоминали Азефа. Это случалось тогда, когда нуждались в информации, а таковой не оказывалось, были лишь мелкие сведения. Никто из агентов не мог сравниться с Азефом.

Ревельское дело, по свидетельству Герасимова, было последним, в котором Азеф помогал охранке.

Король провокаторов, суперагент охранки исчез, словно растворился.

— Как наш Азеф? — поинтересовался однажды Столыпин.

— Давненько ничего не пишет, — ответил Герасимов. — Видимо, увлечён личной жизнью.

Но вскоре Азеф напомнил о себе. Начальник охранки получил от своего бывшего агента тревожное письмо, о котором Герасимов сообщил Столыпину. Азеф писал, что известный журналист Владимир Бурцев, бывший социалист, сделавший себе громкое имя на разоблачении провокаторов в революционной среде, за что был назван “крысоловом”, неожиданно обвинил его в предательстве. По приведённым им фактам товарищи организовали партийный суд.

Выслушав новость, Столыпин спросил Герасимова:

— Что ещё он сообщает?

— Он не теряет надежды выйти из этой истории победителем, потому что все руководители партии стоят за него горой.

— Хочется верить в такой исход событий, — заметил Столыпин.

Дел у Петра Аркадьевича как всегда было много, причём большинство — важные, и отвлекаться на мелочи, вроде неприятностей с Азефом, ему было не с руки. Но этой мелочи он придал значение.

— Держите, Александр Васильевич, меня в курсе этой истории.

Спустя некоторое время он поинтересовался, как дела у Азефа. Герасимов ответил, что больше писем не получал, а из других источников ему ничего не известно.

— Наверное, всё устроилось, — заметил он, — иначе Азеф уже сообщил бы.

Азеф появился неожиданно.

В ноябре 1908 года он объявился на конспиративной квартире Герасимова. Пришёл без предупреждения, прямо с поезда. Был бледен. Лицо его осунулось, под глазами выступали мешки. Увидев его таким, Герасимов решил, что Азеф много пьёт — обычно такие мешки свидетельствуют о болезни почек.

“Наверное, злоупотребляет алкоголем”, — подумал Герасимов.

Азеф сразу сказал о неприятной причине, которая привела его в Петербург: революционные охотники, с которыми много лет Азеф шёл по следу других, теперь идут за ним, затягивая на его шее петлю. Он просил помощи.

— Что же случилось? — спросил Герасимов. — Я понимаю, важные тайны нельзя доверять почте.

— Особенно эту, — буркнул Азеф и добавил, что привёз нехорошие новости.

Он рассказал, что партийный суд, призванный проверить выдвинутые против него Бурцевым обвинения, намеревался отвергнуть их, как несостоятельные, но в последний момент “крысолов” сослался на важного свидетеля, который может поддержать его обвинения.

— И кого же он предложил? — спросил Герасимов.

— Имя свидетеля скрывается. Несмотря на это, оно мне стало известно.

— Кто он?

— Бывший директор Департамента полиции Лопухин.

Герасимова будто током ударило — он подскочил в кресле и чуть было не лишился дара речи.

— Не может быть... — чуть слышно произнёс он.

— Может, — печально сказал Азеф. — От того, как он поведёт себя на суде, подтвердит или не подтвердит показания Бурцева, зависит моя судьба. Если подтвердит, что я служил в охране, то смертный приговор мне обеспечен...

— Значит, всё дело в Лопухине. Каким же образом они могли выйти на него?

— Не знаю, — ответил Азеф. — И ничего не могу выяснить.

Последнюю фразу произнёс совсем подавленный человек. Голос его был грустным, взгляд растерянным. Жандарм впервые видел его таким. Перед ним был не тот уверенный и умный агент с хитрющими глазами, которого он знал, а совсем иной Азеф, растерянный, разбитый. И этот Азеф даже расплакался:

— Напрасно к вам приехал. Всё кончено. Мне уже нельзя помочь. Всю жизнь я прожил в опасности, под постоянной угрозой, и вот теперь, когда, казалось, с прошлым покончено навсегда — теперь меня убьют свои же товарищи...

Герасимов пробовал его успокоить.

— Не спешите себя хоронить, надо разобраться, что к чему.

Успокаивая Азефа, он ещё не знал, как сложится эта история дальше. Ему казалось, что у Азефа шалят нервы, что за долгие годы напряжённой работы он потерял уверенность и самообладание, а как раз сейчас они ему необходимы.

— Неужели вы считаете, что Лопухин вас выдаст?

— Уверен, иначе Бурцев не выставил бы его в качестве свидетеля.

Герасимов был поражён.

— Как это возможно? Бывший директор Департамента полиции идёт свидетелем на революционный суд? Да полноте! Это чистейшая чепуха!

— Для вас, возможно, и чепуха, а для меня нет. Речь идёт о моей жизни, — напомнил Азеф.

Герасимов пытался убедить Азефа в обратном. Он знал Лопухина семь лет, сначала по Харькову, потом по Петербургу. Лопухин зарекомендовал себя дисциплинированным чиновником, несущим ответственность за свои поступки. Три года он возглавлял все полицейские дела в России. Он был порядочным человеком и на этой почве у него случались конфликты с Треповым и Рачковским, а затем и со Столыпиным, за что он и был отстранён от должности. Герасимов считал, что правительство поступило с Лопухиным несправедливо, уволив на пенсию и не сохранив даже оклада. Единственный директор Департамента полиции, которого после выхода на пенсию не назначили даже сенатором. Естественно, он был обижен и огорчён, но чтобы — сойтись с революционерами! — Герасимов представить себе этого не мог.

— До последнего времени я уважал Лопухина, — признался он, — и скажу вам честно, что своим возвышением и назначением на пост начальника Петербургского охранного отделения я обязан именно ему.

— Не скрою, что потому и пришёл к вам, надеясь, что вы сможете встретиться с Лопухиным и отговорить его от опрометчивого шага, — сказал бывший секретный агент.

— Наш разговор совсем другое дело. На мой взгляд, было бы лучше, если бы вы сами отправились к Лопухину и отрегулировали отношения с ним лично.

Такого желания у Азефа не было. Он не скрывал, что доверия к Лопухину не питает, что из их разговора ничего путного не выйдет, что для этого нужен человек весомый по должности или влиятельный в обществе. Возможно, он хотел вовлечь в своё дело всесильного Столыпина, но Герасимов или сделал вид, что не понял агента, или действительно его не понял.

Он допустил серьёзную ошибку, отправив Азефа к Лопухину. Бывший агент вернулся ещё более растерянным, чем прежде. Теперь у него не было даже той маленькой надежды, что теплилась раньше.

Вернувшись, он сразу сказал о главном:

— Мы совершили серьёзный промах, я не должен был идти к нему. Несомненно, Лопухин связан с революционерами и передаст им весь наш сегодняшний разговор. Я окончательно пропал.

И он описал свидание с бывшим директором Департамента, но ничего бодрящего в том рассказе не было.

Разговаривали они в передней комнате — Лопухин даже не пустил его к себе в кабинет. Говорил тоном сухим, канцелярским. Азеф понял, что все мосты, соединявшие его с министерством, он сжёг. “Лопухин настроен воинственно”, — заключил Азеф.

Он стал просить, чтобы Герасимов сам поговорил с Лопухиным, и даже предъявил ультиматум:

— У меня мало времени, но я никуда не уеду, пока ваш разговор не состоится.

— Вы напрасно считаете его предателем, — заверил Герасимов. — Он никогда не пойдёт против вас свидетельствовать, я знаю это.

— Тогда нанесите ему визит сами.

И Герасимов отправился к своему бывшему хорошему знакомому и сослуживцу.

Сохранились два описания той встречи — одно отличается от другого. Каждый протоколировал, как было выгодно только ему. Допускаю, что каждый ставил собеседника в неловкое положение, а себя представлял в положении выгодном.

По рассказу Герасимова, около пяти часов пополудни он позвонил в дверь квартиры Лопухина. Тот его вначале не узнал, а узнав, поприветствовал:

— Александр Васильевич, добро пожаловать! С какими вестями? Не с поручением ли от Столыпина?

(Видимо, он ещё надеялся, что Столыпин сделает попытку сближения с ним, отметил Герасимов).

— Нет, я совсем по частному делу, — сказал полковник. — Хотел бы поговорить с вами с глазу на глаз.

Они прошли в кабинет. Когда Лопухин узнал, что гость пришёл просить за Азефа, голос его зазвучал иначе:

— Ах, так вы хлопочете по поводу этого негодяя! Он был уже у меня. Я ничего не могу и не хочу для него сделать.

Герасимов пытался переубедить собеседника. Сказал, что Азеф однажды лично спас ему жизнь, убедив террористов отказаться от покушения на него, апеллировал к человеческим чувствам. Напомнил, что у Азефа есть жена и дети, и это надо учесть. Если Лопухин поддержит обвинение Бурцева, то агенту грозит страшная смерть.

Лопухин прервал гостя:

— Это обычная ложь Азефа! Вся жизнь этого человека — ложь и предательство. Нам он предавал революционеров, а нас — революционерам. Пора положить конец этой преступной двойной игре!

Не споря, Герасимов продолжал играть на человеческих чувствах.

— Он сам заканчивает эту полосу своего существования. Решил вернуться к честной жизни.

Когда такая тактика не помогла, он сменил доводы защиты.

— Во время вашей работы в департаменте вы знали о деятельности Азефа и понимаете, что это является служебной тайной. Вы не можете раскрывать эту тайну революционерам. Мне известно, что революционный суд намерен вызвать вас в качестве свидетеля. Если вы появитесь на таком суде, то тем самым примете на себя бремя вины за убийство агента и совершите тяжкое служебное нарушение. Неужели вы хотите принять участие в кровавой расправе?

Герасимов не отрицал, что говорил резко. Но Лопухин на уступки не пошёл. Видно, в своём общении с революционерами он зашёл очень далеко и уже не мог вернуться назад. В конце разговора Лопухин сказал:

— Перед революционным судом я не появлюсь, это абсолютно исключено. Но признаюсь откровенно: если меня спросят, я скажу правду. Я не привык лгать.

Как только Центральный Комитет партии социал-революционеров опубликовал свой приговор предателю Азефу, последний стал чуть ли не самым известным человеком не только в Российской империи, но и во всей Европе. Газеты, посвящая ему обширные публикации, словно спорили друг с другом, кто больше и ужаснее расскажет о тайном агенте русской полиции, предавшем собратьев. Теперь, словно в отместку, эти же товарищи использовали разоблачение Азефа в своих интересах. Получив доступ в газеты многих стран, они стали дискредитировать царскую охранку, приписывая её деятельности, наряду с фактами, всякие небылицы. Выходило, что Азеф был организатором всех без исключения террористических актов и покушений, происшедших в последние годы в России.

Особенно много писала об Азефе французская и немецкая пресса.

Чиновник по особым поручениям ежедневно приносил министру внутренних дел ворох газет, раскладывая их на две пачки: свои газеты и чужие.

— Азеф? — спрашивал Столыпин и получал утвердительный ответ. — Неужели у них своих дел мало? — каждый раз возмущался он.

Лавина публикаций приводила к мысли, что в ближайшее время в Думе начнётся атака на министерство, а заодно и на правительство. Так вскоре и получилось — депутаты расшумелись.

Столыпин провёл совещание, на котором пожелал узнать мнение своих заместителей и в первую очередь руководителей сыска. Те докладывали: в газетах пишут неправду. По словам западной прессы, все убийства организовывал только один Азеф.

— Мне понятен их замысел. Хотят доказать, что ко всем терактам имела отношение и сама полиция, ведь Азеф был её агентом! — говорил Пётр Аркадьевич заместителям.

— Да, у них такая тактика, — соглашался полковник Герасимов. — Они играют на публику. Вот, к примеру, утверждают, что убийство уфимского губернатора Богдановича Азеф организовал с одобрения тогдашнего министра внутренних дел Плеве, потому что жена губернатора была любовницей Плеве и тот хотел избавиться от надоевшего ему мужа!

— Но они пишут, что Азеф организовал и убийство Плеве! Как это понимать?

— Да, Пётр Аркадьевич, утверждают, что убийство Плеве Азеф организовал по просьбе Рачковского, которого, мол, Плеве обидел и хотел ему отомстить. Вот какой вред нанёс нам этот Бурцев, помещающий в своём “Общем деле” статьи про вас, меня и Азефа. Он утверждает, что мы трое были главными организаторами последних покушений в России!

Выслушав Герасимова, Столыпин сказал:

— Если запросы в Думе будут сделаны, а я в этом не сомневаюсь, нам придётся выразить на думском заседании своё мнение о деятельности Азефа. Так что, Александр Васильевич, готовьтесь! Придётся спасать вашего друга, — пошутил министр, усмехнувшись.

Депутаты, действительно, сделали по поводу Азефа два запроса. Столыпина пригласили в Думу.

Он основательно готовился к выступлению, понимая, что его ответы о деятельности полиции, да ещё по поводу разоблачённого агента, взбудоражившего всё общество вплоть до государя, однозначными быть не могут. Необходимо отвергнуть все нападки, отсечь любые обвинения.

Столыпин выступал 11 февраля 1909 года. Дума была в сборе, зал набит битком. В таких случаях говорят: яблоку негде упасть.

Журналисты сидели впритирку. Пришли даже те, кто не всегда ходил на прения — мало ли что могли обсуждать в Думе, далеко не все ведь интересовало читателя. Но пропустить выступление премьера, да ещё по такому щекотливому вопросу! Нет, такого они себе позволить не могли.

Пётр Аркадьевич бодро вышел на кафедру. Окинул зал мимолётным взглядом и уверенно начал свою речь. Стояла такая тишина, что было слышно каждое его слово.

Хотя ради безопасности Столыпин с семьёй переехал в Зимний дворец, охота на него продолжалась. Революционеры строили различные планы, чтобы добраться до ненавистного человека, в котором они видели крах своего движения. Один план был фантастичнее другого.

Однажды утром старшая дочь Столыпиных, милая Мария, увидела на столе, рядом с чашкой кофе, письмо, написанное незнакомцем. С удивлением прочитала его и ещё больше удивилась — незнакомец предлагал ей встретиться в назначенный час в одном из музеев дворца. Можно было понять юношу, влюбившегося в девушку и назначившего ей свидание, но, судя по тексту, анонимный адресат просил о встрече, чтобы ввести Марию в круг “своих единомышленников”, где она могла бы сбросить с себя “нравственные цепи” и заняться “партийной работой”.

“Какой-то бред”, — подумала Мария и разорвала письмо.

Конечно, она могла показать его родителям или рассказать им о маленьком происшествии, случившемся с нею, но решила их не тревожить.

“Что ж, — рассуждала она, — увидит этот господин, что ошибся, и оставит свои глупости”.

Через несколько дней на столе лежало второе письмо, тон которого был уже наглым. Девушка показала письмо отцу.

Столыпин внимательно прочитал послание.

— А первое? — спросил он у дочери.

— Я порвала его. Не хотела вас тревожить. Письмо было глупое, и я полагала, что адресат просто ошибся. Но он написал снова...

Столыпин пристально посмотрел на дочь. Его взгляд говорил о том, что действия дочери он одобрил.

— Хорошо, — сказал он после беседы, — не волнуйся, — и встал, чтобы покинуть гостиную.

К кому мог обратиться министр? Конечно, к Герасимову. Тот сразу взялся за дело, послав во дворец своих верных ищеек. Те быстро разобрались, кто писал письма.

— Вот фотографическая карточка этого господина...

На фотографии был красивый брюнет.

— Он влюбился в мою дочь? — спросил Столыпин.

— Хуже, Пётр Аркадьевич. У революционеров был нехитрый план: заманить вашу дочь на свидание, а потом привести её на какую-то квартиру, где она встретилась бы с членами партии. Ваша дочь, по их замыслу, должна была влюбиться в этого красавца, а потом по его рекомендации настоять, чтобы в вашу семью был принят учитель для младших детей...

— Вы хотите сказать, что они задумали подослать в мою семью убийцу?

— Да, Пётр Аркадьевич, именно так. Чего только не выдумают революционеры. Видите, как они опасны, эти господа!

После инцидента с дочерью Столыпин решил отправить её в Рим, где муж его сестры был посланником при Ватикане. Гостившая в Петербурге сестра Анна сама предложила взять с собой племянницу, чтобы она прошла курс лечения в Италии, в Сальсомаджиоре.

— Лечение укрепит её, — уверяла Анна, — и пойдёт на пользу. В такой нервозной обстановке, как здесь, ей нельзя оставаться, она девушка впечатлительная.

Отец согласился. Видел, что после опасных писем Мария стала нервной, молчаливой, отказывается от еды, временами её знобит от температуры.

“Пусть поедет развеется, — решил он, — а то здесь, во дворце, действительно, как в клетке”.

Поддержала его и Ольга Борисовна.

— После деревенского простора мы вынуждены держать детей за забором, что отражается на их психике. Ты прав, пусть Мария едет в Рим. Я думаю, поездка отвлечёт её от наших забот, тем более что Анна собирается по дороге посетить и Париж. Нашей дочери будет интересно побывать за границей.

И добавила:

— Тебе тоже не мешает отдохнуть. Ты так устал от всех последних тревог!

Она, конечно, была права. После взрыва на даче резко изменился режим жизни премьера. Теперь он сам был, как птица в клетке, — охрана ограничила его перемещения, и выходило, что он не принадлежал себе, а подчинялся требованиям охраны, которая определяла, безопасен ли каждый шаг, который он намеревается сделать.

Ограничения в передвижении — та же тюрьма.

Никто не ожидал, что новый министр внутренних дел, а затем и глава правительства, не в пример своим предшественникам, окажется хорошим оратором. Да, Пётр Аркадьевич умел говорить и красиво, и убедительно, публичных выступлений не боялся. Свидетельство тому выступления в Государственной думе. Разные по времени, они, тем не менее, характеризуют целеустремлённую политику реформатора, его убеждённость в занятой позиции.

Первый документ — ответ Столыпина, как министра внутренних дел, на запрос Государственной думы по поводу ареста Антона Щербака. Запрос был сделан сразу двум министрам — внутренних дел и юстиции.

Перед депутатами выступил министр юстиции Щегловитов, разъяснив, что Антон Петрович Щербаков, он же Щербак, привлечён к ответственности по трём уголовным делам, из которых два производятся в округе харьковской судебной палаты, а одно — в московской. Разъяснив депутатам, почему была принята мера пресечения, Щегловитов в конце своего короткого выступления сказал:

— Я не буду утомлять внимание Государственной думы ввиду того, что господин министр внутренних дел сообщит Думе имеющиеся у него по этому предмету сведения.

Уверенно Столыпин взошёл на думскую кафедру.

Одной войны Россия избежала благодаря Столыпину.

История предлагает много ходов, а выбрать надо ход единственный, повторного хода история сделать не даёт.

Не будем гадать, как сложилась бы наша судьба, не случись Первая мировая война, в которой Российская империя увязла, как и Германия, развязавшая войну, как и Германия, разбилась, словно упавшая чаша. Осколки разлетелись далеко, все собрать не удалось.

Проиграв войну, Германия ещё долго мучилась в конвульсиях, проходила через бунты и восстания, унижения, холод и голод, пока не набралась новых сил. К сожалению, история не послужила её новому лидеру никаким уроком.

Россия пришла к роковому четырнадцатому году без Столыпина. Тогда государь поддался искушению, забыл о предостережении, которое не раз делал Пётр Аркадьевич, отговаривая его от всяких войн. Мог бы, конечно, Николай II и запомнить слова, когда-то высказанные его премьером.

В начале века царь ошибся с Японией. “Да что там японцы, они же воевать не могут! — рассуждал он. — Разобьём их в два счёта!” Но войну ту он проиграл. После неё и разразилась первая русская гроза. После революции, которую пришлось усмирять Столыпину, всё вроде пришло в норму, успокоилось. Плохое, как ни странно, быстро забылось. И весной 1909 года Россия вновь оказалась на грани войны, которую удалось избежать лишь благодаря настойчивости Столыпина.

Той весной Австро-Венгрия, поощряемая Германией, аннексировала Боснию и Герцеговину. Ещё одна, кстати, империя, развалившаяся во время Первой мировой войны, в которую она вступила со своей союзницей — Германией, нарывалась на драку значительно раньше.

Настырная Австро-Венгрия объявила о своей аннексии ещё осенью — в октябре 1908 года. А до этого в частных переговорах русский министр иностранных дел Извольский объяснил австро-венгерскому коллеге графу Эренталю в Бухлау, что подобное решение лишь приведёт к опасным последствиям.

— Зачем вам это надо? — сердечно интересовался он. — Я понимаю, что вас поддерживает Германия, но мы же не можем смотреть, как вы третируете наших братьев-славян. Вы толкаете нас на войну, а война, смею вам заметить, невыгодна нам обоим.

Эренталь стоял на позиции, на которую его определил император Франц-Иосиф, с доводами Извольского не соглашался. Переговоры ни к чему не привели, отношения между Россией и Австро-Венгрией испортились. Тогда Россия сделала предложение: коли спор затянулся, надо провести международную конференцию, чтобы обсудить требования Австро-Венгрии. Австро-Венгрия не соглашалась, настаивала на аннексии без конференции.

— Для чего сбор дипломатов и ненужные споры, если и так всё ясно? — считал граф Эренталь.

За Австро-Венгрией маячила Германия.

Европа была накануне войны. Дипломаты находились в нервном ожидании. Все гадали, какой новый ход сделает каждая из сторон, в какое русло направят события.

Как раз в те дни русский морской агент Бок получил телеграмму о прибытии гардемаринского отряда, который возвращался из Средиземного моря, в Киль. В его обязанности входило встречать и провожать свои суда.

Получив телеграмму, Бок развёл руками:

— Неужели в Штабе не знают, что немцы готовы разослать мобилизационные карточки и начать войну?

Немцы тоже удивились смелому решению русских. Оно им было непонятным.

Ещё более удивился адмирал Литвинов, командовавший отрядом гардемаринов, когда увидел, что каждое его судно поставлено на рейде в Киле между двумя немецкими броненосцами, готовыми в любую секунду открыть огонь в упор.

Нервы адмирала были взведены, как курок. Он, как человек военный, понимал, что война вспыхивает внезапно, как спичка, поджигающая огромный дом, и погасить пожар зачастую не удаётся. Литвинов ждал момента, чтобы убраться из неприветливого Киля.

А Николай II был настроен воинственно. Правда, взбучка, заданная японцами, его как-то сдерживала, он хорошо понимал, что отличие войны европейской от дальневосточной состоит в том, что она, втянув и другие страны, может стать намного разорительней. О том, что она может быть губительной, царь даже не задумывался.

Против войны выступил Столыпин. Насколько резким и твёрдым он был во внутренних делах, настолько мягким и уступчивым оказался в делах иностранных. Этого государь не ожидал.

— Мы не можем позволить Австро-Венгрии делать всё, что она хочет, даже если её поддерживает Германия, — заявил государь.

Столыпин свою точку зрения изложил вполне конкретно и логично:

— Война в нынешней ситуации нам не нужна.

— А как, Пётр Аркадьевич, по-вашему, выглядит нынешняя ситуация? — спросил Николай II.

— Я не из слабых, ваше величество, вы это прекрасно знаете, но я считаю сегодня Россию не готовой к войне. Мы не осуществили программу, дающую ей внутреннее оздоровление. Мы не можем мериться силами с внешним врагом, пока не уничтожены враги внутренние.

— Кого вы имеете в виду? — спросил государь.

— Партию эсеров. Она готова нанести удар в спину, и вы это знаете не хуже меня.

— Но мы с ними долго не сможем управиться, — заметил Николай II.

— Они будут иметь силу, пока не проведена аграрная реформа. Да, они никогда не упустят удобного случая для уничтожения могущества нашей Родины. А чем же могут быть созданы более благоприятные условия для смуты, если не войной?

Государь призадумался, помолчал. Потом согласился:

— Вы правы. Сегодня мы к войне не готовы. Германия сразу же бросится спасать Австро-Венгрию, которую, как уверяют меня военные, мы опрокинем одним ударом. А потом придётся воевать с Германией. Вы, Пётр Аркадьевич, правы, война нам сегодня не к чему.

Мы не знаем, сколько времени уговаривал Столыпин государя пойти на компромисс — пять минут, десять, час. Но знаем, что и другие высказывали государю свою точку зрения: если мы хорошенько прижмём австрияков, то германцы могут, не вступая в войну с нами, повести переговоры, чтобы примирить стороны.

— Это абсурдно, — считал Столыпин. — Если бы Германия хотела мира, она бы не позволила своей союзнице лезть на рожон. Война с Австро-Венгрией была бы войной и с Германией.

Николай II к мнению Столыпина прислушался. В считанные часы информация о том, что Россия не станет выступать против Австро-Венгрии, долетела до Берлина. И мигом изменились отношения. Ещё вчера натянутые, они стали почти дружескими. Наступило оживление и в Киле, где стояли русские корабли “Слава”, “Цесаревич” и “Богатырь”. Принц Генрих с принцессой посетили броненосец “Цесаревич” и за шампанским долго беседовали с адмиралом Литвиновым, который заинтересованно внимал рассуждениям немца.

— Каковы бы ни были отношения между Россией и Германией, — заверял тот, — я всегда останусь верным другом вашего царя, и он всегда найдёт во мне поддержку. Прошу вас, вернувшись в Россию, передать ему мои слова.

Русские корабли отбыли на родину.

То была маленькая, но очень важная победа Столыпина. Он одолел партию войны, которая толкала царя на сражения с тем, чтобы получить награды и добиться славы. За теми, кто стремился к войне, стояли другие фигуры, преследующие своекорыстные цели.

Так всегда в истории: некие силы, находясь за кулисами, играют теми, кто выступает на сцене. Они не говорят вслух о своей корысти, предпочитая, чтобы каштаны из огня таскали для них другие, сующие руки в огонь. Шкурные интересы закулисных политиков всегда прикрываются высокими фразами об интересах Отечества и о том, что надо ему помочь.

У тех, кто за кулисами — военные подряды, заказы, прибыли, проценты и, конечно, осязаемые барыши.

Пётр Аркадьевич прекрасно понимал, что эти скрытые фигуры самые опасные, именно они толкают страну в хаос, бездну. Потому он говорил:

— Пока я у власти, я сделаю всё, что в моих силах, чтобы не допустить Россию до войны!

Революционная печать называла Столыпина “вешателем”, в народе виселицы называли “столыпинскими галстуками”. Так массы характеризовали наступление реакции и поражение революции.

Как должен был действовать человек, призванный навести в стране порядок и победить революцию? Не с распростёртыми же объятиями должен был принимать разрушителей империи!

Он просто исполнял свой долг.

Государь его усердие и энергию отметил:

— Вам нужен кратковременный, но абсолютный отпуск. Вы можете отдохнуть.

— У меня много дел, ваше величество, — сдержанно ответил Столыпин.

— Их никогда не убавится, — заключил Николай II. — Если вы не отдохнёте, то не сможете работать. Я предлагаю вам совершить морскую прогулку на яхте.

Николай II толк в отдыхе знал, регулярно отдыхал с семьёй и страсть как любил морские переходы. Вода всегда его успокаивала, отвлекала от многочисленных проблем, возникающих ежедневно. Он перепоручал проблемы подчинённым, те должны были с ними справляться.

Столыпин государя послушался, вместе с семьёй совершил прогулку по финляндским шхерам на “Неве”. Яхта была небольшая, пять кают, в которых разместилась вся его семья. Из прислуги взяли только троих: няню маленького Аркадия, верного Казимира и девушку, прислуживавшую Ольге Борисовне.

Из Елагинского дворца, утопающего в зелени, в одном автомобиле и двух колясках отъезжающие проехали к стоянке яхты — сначала миновали Каменноостровский проспект с его нарядными домами, затем длинный Троицкий мост, а после пустынную набережную. Шесть утра, а вокруг тишина, присущая Английской набережной, так что слышно было, как стучат подковы рысаков.

Вот и причал. Резкий свист унтер-офицерской дудки прорезал воздух — и двое матросов-фалрепных сбежали по сходням и застыли на пристани. Командир и вахтенный встретили главу правительства, во фронт вытянулись офицеры.

Поднявшись на палубу, Столыпин поприветствовал моряков. В ответ прозвучало громкое:

— Здравия желаем, ваше высокопревосходительство!

Семья премьера поднялась на борт после официальной встречи главы правительства. Казимир на руках бережно внёс Наташу и усадил её на катающееся кресло. Никто не предполагал, что старшая дочь Столыпиных, поднимавшаяся вслед за Казимиром, шла навстречу своей судьбе. Не знала этого и сама Мария.

И вот новые команды, длинный свисток. Забегали матросы по палубе, как мальчишки, увлечённые азартной игрой. Удивлённые их ловкостью, путешественники наблюдали, как в считанные секунды яхта отошла от пристани и, разворачиваясь, оказалась на середине Невы, а затем устремилась по течению к морю.

Чистый воздух, ласковый ветерок, убаюкивающая качка — казалось, никаких забот и тревог, и все проблемы остались там, на берегу.

— Государь прав, — сказала Ольга Борисовна. — Для тебя лучший отдых — это морское путешествие. Здесь нет ни обсуждений, ни докладов, ни приёмов, ни деловых бумаг...

Они разговаривали на палубе, провожая взором Петербург, а в каюте Столыпина лежала пачка тех документов, от которых он стремился уехать.

Обед прошёл в кают-компании светлого полированного дерева с синими кожаными креслами; все — и офицеры, и гости — разместились за овальным столом, во главе которого сидел капитан. Завязалась оживлённая беседа, в ходе которой шла церемония знакомства.

— Лейтенант Бок, — представил командир молодого офицера.

“Лейтенант Бок” — повторила про себя машинально Мария Столыпина. Отчего вдруг? Ведь видела она его впервые.

Она взглянула на лейтенанта украдкой, как бросают свой взгляд девушки на молодых людей, которые им понравились. Первый взгляд говорит о многом, иногда больше слов. Но взгляда этого никто тогда не перехватил — ни мать, ни отец, ни наблюдательный командир, ни офицеры.

Странно всех направляет судьба. Никогда не знаешь, с кем сведёт, с кем разведёт.

Были на яхте и другие удалые офицеры, высокие, интересные, но Марии понравился именно этот Бок — молоденький, с добрыми, умными глазами и, как ей тогда показалось, чересчур серьёзными.

Впрочем, на “Неве” вдруг стали на себя не похожими и старшие Столыпины, не то что дети. Они вдруг помолодели, повеселели.

Ожили да так, что совсем изменились. Дети их не узнавали. Казалось, их родители совсем о них забыли — больше обращали внимания друг на друга, гуляли по палубе, беседуя вдвоём. Много лет спустя Мария отметит: они наслаждались представившейся возможностью свободно разговаривать, двигаться и жить своею жизнью, словно переживали второй медовый месяц.

Наверное, потому и не заметили, что офицер Бок стал больше уделять внимания Марии, ловить её взгляды и краснеть перед девушкой.

Путешествие шло весело. Играли в корабельные игры, читали, беседовали, любовались прелестными видами финских шхер, съезжали на берег, чтобы совершить прогулки всей компанией.

Первая остановка была в Гельсингфорсе. Дети всё замечали:

— Смотрите, какие здесь жители — вылитые иностранцы!

— Нет в этом ничего удивительного, каждый народ имеет своё лицо, — объяснял Пётр Аркадьевич.

Вторая остановка произошла в курортном Гангуте — бухта была полна маленькими лодочками. Для Столыпиных это было ново.

— Почему они все управляют одним веслом? — спрашивали дети.

Бок пояснил:

— Эта так называемая байдарка. Здесь любят такие лодочки и даже устраивают на них соревнования.

— А какие? — спрашивали дети.

— Гонки. Кто придёт первым, тот получает приз, — серьёзно отвечал лейтенант Бок.

— Расскажите, как это бывает, — просил Адя, и лейтенант Бок рассказывал ему про соревнования так серьёзно, словно не мальчишке, а взрослому человеку.

А Мария слушала, не вступая в беседу. Рассказы лейтенанта ей нравились.

Но не так спокойно всё продолжалось, как хотелось бы. В Гангуте произошёл случай, который встревожил охрану премьера. Из-за этого яхта вынуждена была срочно покинуть причал. Какой-то штатский пытался пробраться на неё, но был задержан. Его передали местной полиции.

— Что он натворил? — спросил местный полицейский начальник, вызванный на яхту.

— Хотел пробраться на яхту его высокопревосходительства!

— В чём, кроме этого, вы его можете обвинить?

— Он узнал Столыпина...

— Ну, ну! Столыпина знают все! — ответил спокойно полицейский. — Всем интересно увидеть главу русского правительства, приветствовать его.

Чувствовалось, что местная полиция равнодушно относится к поступку неизвестного и, лишь услышав, как охранники произнесли магическое слово “революционер”, немного засуетилась:

— Мы примем меры!

Сам Столыпин значения этому пустяку не придал: мало ли что бывает!

Иначе думала Ольга Борисовна:

— Нет, это не просто случайность! У террористов хорошо налажена слежка. Мы выезжали из Петербурга в строжайшей тайне, а они выследили тебя и здесь.

— Не надо предаваться грустным мыслям, — успокаивал Пётр Аркадьевич супругу, — давайте отдыхать, как прежде...

Дальше был Гангутский рейд, где вновь блеснул своими знаниями лейтенант Бок. Он подробно рассказал, как в 1714 году здесь произошло знаменитое морское сражение, в котором корабли Петра Великого разбили сильный шведский флот.

— По этому случаю предлагаю высадиться на берег и устроить пикник, — предложил капитан яхты. — Вы не возражаете, ваше высокопревосходительство?

— Нет, конечно, — ответил Столыпин. Чувствовалось, что он устал от официального общения и хотел окунуться в домашнюю обстановку.

Три дня стояла яхта на рейде. Три дня сходили гулять на берег и устраивали пикники. Погода была хорошая. Солнце нежно пригревало, море ласково омывало скалы, тёмный хвойный лес не шумел.

Снявшись с рейда, вышли в открытое море, прошли Гогланд и направились в Бьерке. Увидели остров, сплошь покрытый густыми лесами.

А потом была белая северная ночь. Спать не хотелось. Хотелось смотреть на лунную дорожку, бегущую к яхте, и, позабыв о прошлом, мечтать о будущем.

Восемь дней плавания решили судьбу Марии. Правда, родители ещё ни о чём не знали, не догадывались. Даже тогда, когда Пётр Аркадьевич в благодарность за путешествие решил пригласить на обед офицеров яхты.

Обед прошёл на террасе Елагинского дворца, откуда открывался великолепный вид на сад, цветники, реку, по которой скользили катера и лодки. За рекой среди густой зелени виднелся Каменноостровский театр с колоннами, оттуда была слышна музыка ресторана.

Столыпины пригласили гостей на спектакль, текст которого написала Наташа. Она ещё не могла ходить и для себя придумала сидячую роль. Девочка весьма ревностно отнеслась к постановке и расстроилась, когда Елена, вдруг забывшая свою роль, громко спросила: “Матя, а как дальше?” Мария сестре помогла, но Наташа считала, что пьеса провалилась из-за одной этой фразы, и аплодисменты зрителей не могли её разубедить. Мария её успокаивала, но сестра была безутешна.

— Тогда я тебе открою тайну, о которой не знает никто, — сказала Мария. — Ты сохранишь её?

— Да, Матя, конечно сохраню!

— Лейтенант Бок сделал мне предложение. Но, смотри, об этом никому ни слова!

— Не скажу, — заверила Наташа. — А знаешь, Матя, ты будешь счастлива, я уверена.

— Здесь нам всем счастливо, — заявили девочки отцу. — Нам не следует возвращаться в Зимний. Может быть, мы останемся здесь, в Елагинском дворце?

Выслушав дочерей, отец с их предложением не согласился.

— И мне здесь нравится, — признался он. — Да, хотел бы с вами провести здесь зиму — блаженство. Но это будет с моей стороны непростительным эгоизмом. Многие люди должны будут ездить из города в такую даль, чтобы встретиться со мной. Летом я ещё понимаю — это возможно. А как быть зимой? Зимой ведь нет сообщения по воде. — И подумав, сказал: — Нет, зимой нам здесь жить нельзя. Летом большинство людей живёт на даче, многие на Елагином острове. Летом им легче... Надо думать не только о своём благе.

Создавая портреты замечательных личностей, историки больше пишут о делах государственных, совсем забывая, что на эти дела накладывается личная жизнь героев. Разве наряду с государственными заботами их не интересуют дела родных, и в первую очередь детей?

Столыпин никогда не забывал о детях. Он был заботливым отцом.

Марию вновь отправили в Италию, чтобы она прошла новый курс лечения. Зная, что в ближайшем будущем её ждёт замужество, они заботились о её здоровье.

Заботились и о Наташе. Девочке сделали операцию. Год спустя после ранения врачи убедились, что в таком состоянии её ноги действовать не могут, и предложили сломать их и срастить так, как должно быть.

После года бедствий девочке предстояла новая тяжёлая операция, но хирурги были правы: в результате операции Наташа стала ходить на костылях и появился шанс увидеть её вполне здоровой. Она окрепла, стала взрослее.

За этой радостью последовала другая. Лейтенант Бок попросил руки Марии. Родители дали согласие.

— Я вдруг вспомнила, как ты просил моей руки, — засмеялась Ольга Борисовна. — Мне кажется, это было вчера...

— Хотел бы дожить то того дня, когда мой сын попросит руки прекрасной девушки, — мечтательно произнёс Пётр Аркадьевич.

— Уверена, мы доживём до этого дня, это будет так скоро!

По случаю помолвки был отслужен молебен в присутствии родных с обеих сторон. Традиции ещё в обществе сохранялись.

В тот же вечер, во время доклада государю, Столыпин сообщил ему о помолвке своей старшей дочери.

— Поздравляю вас с отличным выбором, — сказал государь. — Я знаю молодого офицера, ставшего женихом Марии. Он вполне достойный человек...

Время до свадьбы пролетело быстро. Февраль, март, апрель... Всё это сопровождалось приятной суетой — приёмы, поздравления, примерки, разъезды по магазинам.

Столыпины были счастливы, как могут быть счастливы родители, видящие благополучие своего ребёнка.

— Только бы ты была счастлива, девочка моя... — говорил Пётр Аркадьевич Марии.

Жене лейтенанта Бока полагалось знать морские термины и типы кораблей. Причина была проста: лейтенанту предстояло перейти на дипломатическую службу, а жёны дипломатов обязаны были помогать мужьям. И Мария учила типы кораблей и запоминала морские термины. Экзаменовал её генерал Линевич, знавший морское дело. Мария, конечно, провалилась. Генерал сказал то ли в шутку, то ли всерьёз:

— В среду, через неделю, я снова буду у вас, и если к тому времени вы не выучите урок, ваш брак разрешён не будет. Так что пеняйте на себя.

Говорил Линевич строго. Приходилось вновь штудировать свои записи.

Между тем жених, назначенный морским агентом в Германию, по нынешнему атташе, готовился к поездке основательно. Ему предстояло принять дела у князя Долгорукова, получившего другое назначение.

Венчание прошло в домовой церкви на Фонтанке, в доме, где после взрыва поселились Столыпины. Когда молодые вернулись из церкви, в большой гостиной Зимнего дворца их встретили родители с образом, с хлебом-солью.

А потом молодые отправились в Кейданы в салон-вагоне, гостиная которого превратилась в цветник. Корзины стояли везде, где только можно было их поставить. Нельзя было протиснуться. Марии запомнился куст махровой сирени, подаренный великой княгиней Милицей Николаевной.

Позже этот куст они посадили в имении лейтенанта Бока.

В Кейданах, на вокзале, молодым была вручена телеграмма: “Приветствуем дорогих детей в родном гнёздышке. Папа. Мама”. Четвёрка знакомых, но уже постаревших лошадей повезла молодых в родной дом, чтобы через десять дней, после объезда знакомых и соседей, дней, проведённых в тиши и спокойствии, привезти их обратно на железнодорожный вокзал. Оттуда молодожёны отправились в Берлин, в русское посольство, где лейтенант Бок должен был начать свою дипломатическую карьеру.

Перспектива перед ним, видимо, открывалась неплохая, но в большие чиновники он не вышел — помешали сначала война, а потом революция. Министром, во всяком случае, он не стал.

Недруги Столыпина, отмечая перевод лейтенанта Бока с морской на дипломатическую службу, Петра Аркадьевича в том дружно упрекали. Вот, мол, помог зятю, составил ему протекцию.

Протекция существовала всегда. При русском дворе, при германском, при французском, английском и любом другом; недоброжелатели никакого открытия не сделали. И к нашему повествованию упрёки, высказанные Петру Аркадьевичу, отношения не имеют. Наоборот, пребывание Бока в Берлине помогает нам нарисовать тамошнюю обстановку перед мировой войной, которая погребла под собой несколько империй, в неё ввязавшихся. В наступившем хаосе русские офицеры и дипломаты карьеры уже не делали, они продолжали умирать на войне гражданской и в эмиграции.

Как ни старался Столыпин избежать встречи с Вильгельмом, встреча эта всё же состоялась. В Бьерке, где встречались императоры — русский и немецкий. Николай II пригласил присутствовать и своего премьера. В Бьерк они отбыли на императорской яхте “Полярная звезда”.

На первом завтраке вёлся лёгкий светский разговор. Только было странно, что император Вильгельм совсем не обращал внимания на императрицу Александру Фёдоровну, сидевшую от него по правую руку, а во время всего завтрака разговаривал с Петром Аркадьевичем. Императрице, понятно, такое невнимание не понравилось.

После завтрака вышли на палубу выпить кофе. Вильгельм сказал генерал-адъютанту Татищеву:

— Весь завтрак говорил со Столыпиным. Вот человек! Был бы у меня такой министр, на какую высоту мы бы подняли Германию!

Илья Леонидович, верный слуга царю, принял сей комплимент как должное:

— Петра Аркадьевича ценят при дворе, ваше императорское величество. Ценит его высоко и наш государь.

— А как же не ценить? — удивился немец. — Если вы ценить перестанете, я приглашу его к себе!

Вроде пошутил, но Татищев знал, что германский император способен на такие причуды, на какие не решится ни один правитель. Для Вильгельма не было ничего невозможного.

За кофе он всё расспрашивал Столыпина о его планах, хотел удовлетворить своё любопытство. Вспомнил, понятно, и тот случай, который его задел. Он был хитёр, но важность собственного величия была для него выше хитрости, и потому Вильгельм не стал притворяться и соблюдать приличия — что можно говорить вслух, а что нельзя. Вильгельм считал, что говорить он может всё, что пожелает.

— В прошлый раз, помнится, вы от меня ускользнули, — заметил он. — Но я вас отыскал. Немецкий флот может найти в море любое судно, если я того пожелаю.

— Хорошо осведомлён о силе вашего флота, — ответил Столыпин, — нам есть с кого брать пример.

Ответ русского премьера Вильгельму понравился.

— Скажите, в чём же суть ваших реформ? Вся Европа говорит о них! Мне самому хочется понять, что же делает в России министр Столыпин, которому так доверяет мой друг император Николай?

Столыпин не собирался читать лекции, но суть своей программы объяснить постарался.

— У нас проблема старая — аграрная. Мы желаем сделать так, чтобы было как в других странах — дать крестьянам землю, пусть станут собственниками. Тогда они будут поддерживать государство и государя. Кстати, наших внутренних врагов устраивает бедное крестьянство, среди них они находят себе сторонников. Не будет бедных, не будет и революционеров!

Вильгельм знал, какая страшная революция прогремела не так давно в России. Он был о ней начитан и наслышан.

— О, это ужасно — революция! — воскликнул он. — Вы правы, мой друг, любой ценой следует избавиться от этих революционеров! И я с вами согласен: недовольных будет меньше только в том случае, если больше будет богатых. Но скажите, мой друг, разве можно всех сделать богатыми? Возможно ли это?

— Не знаю, получится ли у нас, ваше величество, но полагаю, что стремиться к такому положению стоит. Просто необходимо. Государство может быть сильно только богатыми людьми, бедные никогда его таким не сделают, не смогут.

— Да, вы правы, — ответствовал Вильгельм.

После беседы каждый сделал для себя выводы.

Император Вильгельм подумал: “Такой человек, как Столыпин, только укрепит русское государство. У него есть идея. Только идея двигает государством, укрепляя его”.

Столыпин подытожил обмен мнениями по-своему: “Надо крепить флот. Береговая оборона, о которой так твердят противники флота, полная чушь. Если мы хотим быть державой, то должны иметь сильный флот. Это хорошо понимали и Пётр Великий, и Екатерина Великая, а вот сегодняшние крикуны не понимают. Хотят экономить... Во что в будущем обойдётся такая экономия?”

Два человека думали о величии и силе своих государств.

Столыпин болел за флот, за него сражался.

Случались у него на этой почве и неприятности, которые начались, по сути, с незначительного вопроса. Так часто бывает в жизни: большие неприятности начинаются с мелочей.

А виной тому стало само морское ведомство, возглавляемое министром, генерал-адъютантом Диковым. Диков не был силён в законотворчестве, не знал всех юридических тонкостей, когда вносил в Думу свой проект. Ну не знал, ознакомился бы или посоветовался. Но министр поступил по-своему, как ему представлялось, целесообразно. А вышла из всего этого история сложная, с обидами и подозрениями.

После разгрома русского флота под Цусимой многие патриоты подумывали, как исправить положение, чтобы вернуть империи былую мощь. В Петербурге образовался кружок, в который вошёл лейтенант Колчак, тот самый, который после крушения империи, уже будучи адмиралом, попытается спасти её и возглавит правительство в Сибири, за что будет расстрелян большевиками. Так вот, Колчак и его единомышленники поставили перед собой задачу возродить флот, но прежде, чем составлять большие проекты, решили разобраться, какие недостатки и недочёты привели его к гибели. Члены кружка предлагали создать Морской штаб, ведь подобные уже действовали в Германии и Японии — так что Колчак и его единомышленники ничего нового не изобрели, но инициативу проявили.

Члены кружка продумали много технических и организационных вопросов, чтобы разобраться в главном: как перевести парусный флот на паровую тягу. Предложения сделали разумные. Представленный проект министру понравился, особенно он был доволен организационной и плановой стороной дела. Там были учтены все нюансы, в том числе и штатное расписание, и расходы. Главная идея проекта была в другом: утверждался Морской генеральный штаб, который и должен был осуществить реформу на флоте.

Внесённый законопроект, не встретив возражений, прошёл Думу и автоматически поступил на утверждение в Государственный совет. В Думе никто к проекту не придрался — дело-то было нужное.

Но тут подал голос сенатор Дурново, единственный из всех членов Государственного совета сославшийся на статью закона, в которой говорилось, что все организационные мероприятия по управлению флотом принадлежат верховной власти, а не избранной.

— Никто не имеет права нарушать прерогативы государя! — воскликнул Дурново.

Государь отреагировал немедленно. За превышение своих полномочий Диков был отправлен в отставку.

Обсуждая вопрос, государь сказал Столыпину:

— Если даже это сделали в обход вас, то выход из создавшегося положения должны найти вы...

Выход найти было трудно, потому Николай и свалил проблему на премьера, объяснив её существо:

— Если мы позволим Думе вмешиваться в дела верховной власти, то создадим опасный прецедент — тем самым мы разрешим ей делать то, что хотела делать Дума предыдущая, а мы не позволяли.

— Но, ваше величество, здесь таится иная опасность, — заметил Столыпин. — Если вы возвратите проект в Думу, то, несомненно, вызовете конфликт. Вы же хорошо знаете, как крикливы многие депутаты. Во всех случаях пострадает дело — не будет штаба. Мы упустим время.

Государь возразил:

— Мы не можем уступать. Пусть лучше мы потеряем время, чем свою позицию.

Он дал понять, что обсуждение завершено и Столыпину предстоит одному искать выход из создавшегося положения.

Зайти в тупик легче, чем из него выйти.

Столыпин искал способ, как извернуться в этой ситуации: и с Думой портить отношения ему не хотелось, и с государем надо было считаться.

Дело затянулось.

А разрешилось оно просто, словно не служило яблоком раздора. Столыпин заболел, все узнали, что у премьера простуда, перешедшая в воспаление лёгких, которое могло завершиться чем угодно, даже летальным исходом. Правда, некоторые его противники засомневались: не хитрит ли, чтобы уйти в сторону? Потом успокоились — Столыпин действительно сильно болен.

— Надо предложить ему отдохнуть в Ливадии, — сказал государь. — В Крыму климат мягкий, пойдёт на пользу.

Сам государь любил Крым и старался каждый год бывать в Ливадии, в своём излюбленном месте отдыха.

Представлять законопроект в Государственный совет отправился министр финансов Коковцов, следовавший указаниям Столыпина. Был он человеком осторожным, сломя голову в воду никогда бы не прыгнул. Сенаторы, знавшие, что министр представляет проект Столыпина, отнеслись к нему сочувственно, и проект прошёл с удивительной лёгкостью.

Вернувшись в Петербург после болезни, Столыпин получил от государя письмо. Штаты Морского генерального штаба государь не утвердил и приказал отнести содержание штаба за счёт кредита. Столыпин сделал вывод: “Государь демонстрирует, что не допустит вмешательства в свои прерогативы, даже несмотря на то, что ошибка морского ведомства прошла через Государственный совет”.

Не там, где надо было, показал свой характер Николай II. Видно, его советники больше пеклись не о могуществе России, а лишь о сохранении прерогативы царской власти.

Выступая 3 марта 1908 года на вечернем заседании Комиссии по государственной обороне, Столыпин отстаивал свою позицию по поводу реформ на флоте. Конспекты той речи сохранились в его бумагах.

Он говорил уверенно, как всегда заостряя внимание на главных вопросах:

— Убеждать людей трудно, переубедить почти невозможно. Ваше решение уже готово. Мнения членов комиссии разделяются на две категории. Часть членов находит свободный линейный флот России совершенно ненужным: Россия — не морская держава, ей нужны только оборонительные береговые сооружения, Россию можно защищать без флота. Могу понять эту точку зрения, но мысли не разделяю, ибо если не будет флота, то придётся отойти вглубь страны. Понимаю, что, становясь на эту точку зрения, нужно отказать в средствах на постройку флота.

Члены комиссии слушали выступление премьера весьма внимательно.

— Другая часть членов полагает, что России нужен большой, свободный линейный флот. Для отказа от этой мысли должны быть действительные высокие основания. У авторов доклада этих оснований два: недостаточная подготовленность морского ведомства и отсутствие строго выработанной судостроительной программы. Мысль ясна: денег на флот не нужно, ибо они будут брошены в воду. Лозунг комиссии — ждать. Мне кажется, члены комиссии думали, что правительство может присоединиться к этому мнению: ведь правительству во флоте не отказывают, флот будет, но надо обождать. Если согласиться с посылкой комиссии, то нужно согласиться и с выводами.

Столыпин сделал паузу, чтобы перевести дыхание, а затем продолжил:

— Не могу усиленно не возражать против этих посылок. Мысль о реформе морского ведомства давно глубоко осознана правительством. Реформа не только задумана, но и близка к осуществлению. Ей глубоко сочувствует государь император. Накануне них реформ ведомству говорят: “Нужно подождать”. Это — не стимул для новой воодушевлённой работы. Всё сразу реформировать нельзя. От осуществления этих реформ нас отделяют, быть может, не месяцы, а недели, и нецелесообразно лишать в этот момент ведомство энергии и говорить, что не нужно работать.

Столыпин особенно заострил внимание на фразе: “Нужно подождать”.

— В слове “подождать” нет разногласия между комиссией и правительством, покуда план, о котором я говорил, не облёкся в реальную форму. Тут говорилось, что план морского ведомства должен быть внесён на законодательное утверждение. Должен сделать оговорку: устройство армии и флота — прерогатива государя императора, поэтому правительство в финансовом смысле будет делиться с законодательными учреждениями плодами своей работы, но детальный план и стратегическое его исполнение в законодательное учреждение допущены быть не могут, ибо это результат решения и воля одного лица — государя императора. Возвращаясь к посылке, что “нужно ждать”, я говорю, что правительство держится того же мнения. Но ждать надо умело, ждать так, чтобы не убить жизнеспособности флота, не лишать флот возможности осуществить скромную задачу защиты наших берегов и сохранить то ядро, из которого может развиться будущий флот.

А дальше премьер-министр сказал то, о чём предупреждал Колчак, когда обращал внимание на затягивание споров в то время, как флоту надо жить.

— Как обучить личный состав, не имея ни одной цельной эскадры, не имея судов нового типа, которые строит весь мир? Остановка, предлагаемая вами, обратит наш флот в коллекцию старой посуды. На этой старой посуде вы хотите заставить плавать людей талантливых и способных. Этим вы убьёте дух, до сих пор живой во флоте. Вот почему правительство предложило свою сокращённую временную программу, дающую нам пока одну эскадру, правда, смешанного типа.

Перевернув листок, на котором были записаны тезисы, Столыпин продолжил выступление.

— С другой стороны, я не слышал ещё обстоятельного ответа относительно заводов морского ведомства. Я говорю о массе знаний и опыта, накопленных в этих заводах. Я говорю о национальном судостроении. И я с положительностью удостоверяю, что из пяти заводов морского ведомства четыре приспособлены для постройки больших судов и брони. Переделать эти заводы для постройки малых судов стоит больших денег, которых вы нам не дадите, да и какую массу миноносцев пришлось бы построить, чтобы занять все эти заводы. Держать все эти заводы закрытыми — роскошь слишком большая для небогатого государства, так как сохранение их оборудования и главных технических сил будет стоить около двух миллионов в год. Итак, вследствие остановки судостроения остановятся заводы. В этом деле ждать нельзя. Заводам нужно дать некоторую работу. Если вы этой работы не дадите, то вы уничтожите не только флот настоящий, но и будущий русский флот. Это надо знать, на это надо идти сознательно. Говорят, остановка будет только один год. Этому я не верю. Если вы не ассигнуете денег, то сделаете остановку на много лет. Идеалы постройки нового русского флота так разнообразны, что о них не сговориться не только ко внесению сметы на будущий год, но и многие ещё годы.

Взятая пауза позволила ему продолжить наступление на членов комиссии, от которых зависело будущее флота:

— Дело специального судостроения не может решаться в большой коллегии. Тут нужна вера, доверие к ведомству, к лицам, стоящим во главе ведомства. К сожалению, на это ведомство обрушивается весь одиум прошедшего. Это ведомство и в прессе называется “цусимским ведомством”. Ему и теперь делаются упрёки в прошлом. Думаю, при таких условиях флот никогда не будет построен. Раз ведомство идёт к переустройству, раз оно идёт искренно, с глубоким воодушевлением, то заграждать ему дорогу, мешать ему действовать, не давая материальных сил, — большая ошибка. Вы навеки угашаете царящие в ведомстве воодушевление и живой дух...

Столыпин продолжал выбивать деньги на строительство флота: — В конце концов, я, конечно, чувствую себя в положении защитника лица, уже вперёд приговорённого. Если я всё-таки взял на себя эту тяжёлую задачу, то потому, что я не являюсь защитником, кем-либо назначенным, а защитником по велению совести, и потому, что судьи, которые здесь присутствуют, не враги флота и не с ненавистью, а со скорбью смотрят на наш приспущенный Андреевский флаг. Долг моей совести сказать вам, что после того, как вы откажете в деньгах на флот, Россия выйдет на международном положении преуменьшенной. Удар, нанесённый вами, не будет ударом дубинки Петра Великого, ударом его дубинки — подгонялки. Вашим ударом вы вышибете из рук морского ведомства, из рук рабочего самое орудие труда, вы вышибете дух живой.

Он, конечно, не мог не сказать об отношении правительства к проблеме:

— Наконец, решение ваше для правительства, которому велено создать план обороны государства, которое надрывается над этой работой, будет равносильно изъятию из создаваемого им здания одного из краеугольных, одного из самых важных камней. Я мог бы закончить, но я хотел бы, чтобы вы хорошо поняли, что я сказал всё это не для того, чтобы создать с вами конфликт.

Отсидевшись некоторое время в своём родном селе, Распутин вернулся в столицу. Рассчитал он верно — недоброжелатели успокоились, а друзья и поклонники встретили его с распростёртыми объятиями. В Санкт-Петербурге Григорий вернулся к прежним занятиям — принимал больных и якобы исцелял их. По-прежнему играл роль “старца”, который помогает другим: даёт советы, пророчествует, за своих недужных говорит с Богом, прося снисхождения.

Как ни противился Столыпин, как ни противились враги лже-старца, последний стал бывать во дворце. Никто не ожидал, что он станет там желанным гостем.

Обычно Григорий Ефимович приходил за час до обеда взрослых, когда наследник Алексей играл на коврах в своей голубой пижаме, прежде чем лечь в постель. Он садился возле мальчика и рассказывал ему о своих приключениях и путешествиях, иногда рассказывал и русские сказки. Бывало, и девочки, и сама императрица прислушивались к его историям.

Николай и Александра с интересом беседовали с Распутиным. Для царя он был простым русским мужиком. Однажды Николай II сказал о Распутине офицеру охраны:

— Он просто добрый, религиозный, прямодушный русский человек. Когда тревоги или сомнения одолевают меня, я люблю поговорить с ним и неизменно чувствую себя потом спокойно.

Для царицы появление сибирского старца имело большее значение. Она считала, что он — посланник Божий, явившийся к её сыну, к ней, к её мужу, к России. Он облегчал страдания мальчика, и это было самым главным доказательством его божественной миссии. Никто не мог очернить в её глазах святого человека.

Помогал ли Распутин мальчику в критические минуты или это было совпадение — неизвестно. Но хорошо известно, что вера всегда придаёт силы и убеждённость, вселяя надежду даже в самых тяжёлых ситуациях.

Успех в Царском Селе обеспечил Распутину успех и в обществе. Теперь он ходил не в холщовой рубашке, как прежде, а только в шёлковых блузах голубого, красного и сиреневого цветов, носил чёрные бархатные штаны и мягкие сафьяновые сапоги. Да и пояс заменил. Вместо кожаного ремня появились разноцветные шнурки с большими кистями. На нём всегда был золотой крест — подарок государыни.

Вся информация о Распутине стекалась к Герасимову. Тот злился и, не скрывая своего возмущения, доводил её до сведения министра.

— Видно, от этого старца нам никогда не избавиться, — вздохнул Столыпин.

Но сам от мысли избавиться от Гришки Пётр Аркадьевич не отказывался, лишь ждал удобного момента, чтобы закрыть проходимцу двери во дворец. Конечно, стоило бы поговорить об этом с государыней, но такую мысль он отбрасывал прочь, ибо о характере Александры Фёдоровны имел своё представление, своё сложившееся мнение. Он считал, что с ней говорить трудно. Если она увлекалась какой-то идеей, то переубедить её, доказать, что идея пагубна или порочна, было невозможно.

Как-то Александра Фёдоровна пригласила Столыпина к себе для важного разговора. Когда он явился, она выразила своё желание о немедленном создании сети детских приютов особого типа. Столыпин заметил, что такую работу нельзя осуществить моментально — потребуется какое-то время для организации подобных приютов. Услышав это, императрица разволновалась, да так, что со слезами стала повторять по-немецки:

— Но поймите меня, несчастные дети не могут ждать, это должно произойти немедленно!

Она сделала ударение на последнем слове, которое произнесла несколько раз.

Столыпин ответил ей тоже на немецком:

— Сделаю всё возможное, чтобы выполнить ваше желание, ваше величество.

Он-то знал, что в действиях государыни было много напускного и картинного. Она, как актриса, играла на публику. Между нею и сестрою — великой княгиней Елизаветой Фёдоровной, бывшей замужем за великим князем Сергеем Александровичем, братом императора Александра III, — была большая разница.

Елизавета Фёдоровна не мыслила глобально, как её сестра, а последовательно выполняла конкретные дела. Пристроив брошенного ребёнка в приют, не забывала о нём, следила за его успехами и продолжала заботиться в дальнейшем.

Однажды Елизавета Фёдоровна сказала Столыпину о своей сестре:

— Её трудно в чём-то убедить. Такой она человек.

Так она ответила на просьбу повлиять на сестру и открыть ей глаза на истинную сущность старца.

Столыпин был убеждён, что Распутин поддельный старец. Настоящие старцы, считал он, отвергают мирские соблазны, а этот живёт в своё удовольствие. И мысли его нечестивы, и ведёт себя он недостойно, умело надев на себя личину святого. Да и возрастом молод, никак в старцы не годится. Изображает раскаявшегося грешника, которому Бог повелел творить его волю.

Столыпин часто раздумывал о том, почему этот серый крестьянин приобрёл такую популярность. Да, говорил он себе, русские любят прислушиваться к святым, ведь испокон веков по всем российским просторам ползли нищие паломники, которые питались подаянием. Были среди них и юродивые, ходившие круглый год — и летом, и зимой — босиком. Их считали целителями и проповедниками. Когда они высказывали еретические мысли, церковь их преследовала, но в народе к ним относились с уважением.

Перечитывая Фёдора Михайловича Достоевского, Столыпин нашёл точное определение таким людям. В романе “Братья Карамазовы” подчеркнул синим карандашом и прочитал вслух супруге отрывок, который его заинтересовал:

“Старец — это берущий вашу душу, вашу волю в свою душу и свою волю. Избрав старца, вы от своей воли отрешаетесь и отдаёте её ему в полное послушание, с полным самоотрешением. Этот искус, эту страшную школу жизни обрекающий себя принимает добровольно, в надежде после долгого искуса победить себя, овладеть собою для того, чтобы мог наконец достичь, через послушание всей жизни, уже совершенной свободы, т.е. свободы от самого себя, избегнуть участи тех, которые всю жизнь прожили, а себя в себе не нашли”.

— По-моему, настоящий старец — это страж идеала и правды на земле, — заметил Пётр Аркадьевич. — Он являлся хранителем священного предания, которое передаётся от старца к старцу... Некоторые из них достигают замечательной нравственной высоты и чтутся в числе святых православной церкви. Но, конечно, не такие, как Распутин, который нравственно низок и вызывающе ведёт себя, преследуя свои корыстные цели. Удивительно, что государыня не реагирует на замечания со стороны и не хочет признавать, что Распутин совершенно не тот человек, которому стоит поклоняться.

Десять — пятнадцать лет спокойной жизни, считал Столыпин, помогут России в проведении столь необходимых реформ и накоплении сил. Было бы только время.

И он спешил, иной раз форсируя события. Понимал, что времени-то в обрез, а враги всё искали причину, чтобы его свалить.

В марте 1911 года случился министерский кризис. На этот раз он был инициирован в Государственном совете правыми из-за того, что Дума приняла законопроект о введении земства в шести западных губерниях. Государственный совет проект отверг...

Столыпин разработал законопроект, по которому, в отличие от предыдущего Положения 12 июня 1890 года, вместо сословных курий в Западном земстве вводились курии национальные: польская и русская. В последнюю входили все неполяки, кроме евреев, которые, как и прежде, в земство не допускались.

Пётр Аркадьевич объяснял своим приверженцам правила, на которых будет основываться избирательное право.

— Суть нового закона проста. Каждая курия выбирается отдельно. Вводится фиксация гласных. Последнее делается так: берётся процент численности населения данной национальности по губернии и процент принадлежащей ей земли и недвижимости по уезду, которые затем складываются и делятся пополам. Полученное число и составляет фиксированный предельный процент земских гласных по уезду.

Получалась чистая арифметика.

— Как же так сложно? Вы бы пример привели, — говорили ему.

— Приведу, — отвечал Столыпин, — к примеру, в какой-нибудь из шести губерний, входящей в Западное земство, польское население составляет два процента, а польская земля и недвижимость в одном из её уездов равняется тридцати восьми процентам ценности всей земли и недвижимого имущества, облагаемых земскими сборами. После сложения и деления на два получается цифра двадцать, которая и даёт право полякам на избрание двадцати процентов гласных в этом уезде. Видите, как всё просто.

Обычно законопроекты проходили Думу и Государственный совет, а тут случилась осечка. Государственный совет отверг новый законопроект. Считается, что провалил он проект Столыпина по двум соображениям: во-первых, он давал значительно больше представительства крестьянам, а, во-вторых, наносил чрезмерный ущерб польским помещикам, ослабляя союз польского и русского дворянства в Западном крае.

Одним из первых против столыпинских предложений выступил граф Витте. Умеренные дворяне были против, потому что находили невозможным делать различие между дворянами-поляками и дворянами-русскими, не без оснований указывая, что такое различие, то есть различные курии для выбора поляков-дворян и дворян-русских, ведёт не к объединению дворянства в этих губерниях, а к полному его разъединению, между тем как в настоящее время в громадном большинстве между русскими дворянами и дворянами-поляками существует полная солидарность.

Но Столыпин понял, почему так резко восстали против его замысла в Государственном совете правые.

— Они хотят отправить меня в отставку, — сказал он Крыжановскому, своему заместителю, который участвовал в подготовке проекта. — Кто разбирается в тайных играх, тот меня поймёт.

Да никакой тайны и не было. Противники выступили с открытым забралом.

— Мы против курий потому, что они утверждают антигосударственное начало, направленное против единства империи, утверждали они.

Витте настаивал на своей точке зрения:

— Курии не могут быть терпимы, доколе в России сохраняется ясное и твёрдое сознание единства русской государственности! Этот антигосударственный проект означает, что в искони русских губерниях Российской империи могут существовать политические курии нерусских людей, у которых есть свои интересы, нетождественные с интересами русской государственности, и которые будут иметь право выбора своих уполномоченных и представителей, преследующих интересы, не соответствующие русской государственности.

Поддерживал графа и князь А.Д. Оболенский, распространивший среди членов Государственного совета записку против курий, в которой доказывалось, что земство в западных губерниях можно ввести и без них. В спорах князь всё время ссылался на свою записку.

Оболенский выступал с пафосом:

— Неужели мы дошли до такого положения, что в течение пятидесяти лет не способны ничего выдумать, кроме таких форм, которые нарушают основные начала государственности?

Ему вторил князь П.Н. Трубецкой:

— Будучи членом особой комиссии, которая предварительно обсуждала принятый Думой законопроект о западном земстве, я подписал вместе с несколькими другими членами комиссии особое мнение против национальных курий.

За ним выступил Н.П. Балашов:

— С таким новшеством, как курии, никогда согласиться бы не мог. Вот вам в пример Австро-Венгрия, а в качестве хорошего примера — Германия. При принятом в законопроекте расписании гласных русские в проектируемом земстве будут всюду в количестве двух третей. К чему же при таком положении вещей пристёгивать курии?

М.М. Ковалевский, представитель прогрессистско-кадетского блока, тоже указал на судьбу Австро-Венгрии:

— Вот вам пример вавилонского столпотворения национальностей и языков. Россия многонациональное государство: разделением на курии будет положено начало тому движению, которое я мог бы охарактеризовать как отказ от общегосударственной идеи в интересах признания требований национальностей.

Выступили и поляки — члены Государственного совета.

— Зачем мерить одной меркой поляков и другой русских? — негодовал А.Э. Мейштович, имея в виду польских и русских помещиков. — Почему не вспомнить о речах депутатов Скирмунта и Потоцкого, которые так красноречиво защищали интересы всего землевладения империи? Казалось бы, что после грустного опыта недавнего прошлого следовало бы разделять людей не по национальностям, а на приверженцев и врагов общественного порядка и строя. Между тем законопроект разделяет русских и польских консерваторов куриями и закрепляет это разделение... Он мешает русско-польскому сближению!

Почти все фракции Государственного совета объединились на почве оппозиции куриям, кроме небольшой группы правых и части центра, возглавляемой Нейдгардтом, получившей прозвище “партии шуринцев” за то, что она состояла в значительной мере из близких людей Столыпина.

Борьба в Совете обострялась.

Понижение ценза при бессословном земстве комиссия признала недопустимым. Против понижения выступил и второй докладчик комиссии Стишинский. Основной довод противников уменьшенного ценза сводился к тому, что он, дескать, приведёт к демократизации земства, которая в свою очередь окажет пагубное воздействие на земство в политическом отношении.

Зиновьев — правый доказывал, что в западных губерниях ещё не созрели условия для введения земств.

— Исходя из этого я подписываю особое мнение, требующее отклонения законопроекта. Распределение национальностей по куриям в западных губерниях признаю невозможным. В проектируемом земстве при таком цензе нужно опасаться не столько национальной борьбы, сколько борьбы классовой. Состав земства не будет достаточно благонадёжным, гораздо более опасно возбуждать низшие классы к борьбе с высшим...

Выступил и профессор Дмитрий Иванович Пихно, редактор газеты “Киевлянин” — главный докладчик по законопроекту. С полным знанием дела развенчал он всю искусственность и несостоятельность пущенных в ход против предложения Столыпина аргументов, поддерживая реформатора:

— Я хочу дать ответ господину Витте по поводу курий. Мысль о национальных куриях заимствована ещё из закона, имевшего весьма близкое отношение к недавней государственной деятельности графа Витте. Она заимствована у первого избирательною закона для Государственной думы, которым допущены отдельные выборы членов Думы от инородцев, то есть инородческих курий для областей Забайкальской, Закаспийской, Самарской, Семипалатинской, Семиреченской, Сыр-Дарьинской, Тугайской, Уральской и Ферганской, для губерний Астраханской и Ставропольской... Правда, Витте не был автором этого закона, он был разработан под руководством Булыгина, но за осуществление его на графе Витте лежит, быть может, наибольшая ответственность. Потому что он это положение применил и подверг серьёзной переработке и дополнениям...

Пихно считал, что принцип разделения на национальные курии приведён не только в первом, но и во втором — избирательном законе третьего июня, ведь согласно этому закону министр внутренних дел имел право делить съезды избирателей на национальные отделения.

Пихно попал в точку. Все знали о том, что Столыпин при выборах в 3-ю Думу пользовался указанным правом очень широко, и, прежде всего, в западных губерниях. Губернии те и послали в Думу в подавляющем большинстве правых депутатов.

— Статья законопроекта, установившая половинный ценз для многих, представляет необоснованное стремление к демократизации земства, — сказал Пихно. — Я же смотрю на неё как на уверенность лиц, знающих в настоящее время край, найти в этом мелком земледелии надлежащего союзника и опору... Решение Думы, по крайней мере в составе представителей Западного края, было основано на глубокой уверенности, что они берут к себе в союзники не наиболее подозрительный и наиболее неблагонадёжный элемент, а, напротив, элемент вполне благонадёжный и вполне русский.

Пихно доказывал, что такая уверенность зиждется на твёрдых основаниях: на знании социальной природы тех, кто примет участие в выборах в земство в качестве владельцев половины, четверти и пятой части полного земельного ценза в случае, если он будет снижен наполовину. Основные источники, сказал он, которые дадут большинство избирателей этой категории, это наследники некогда крупных имений — учителя, чиновники и другие. Крестьяне, купившие землю, потом делили её между своими сыновьями, становились полу- и четверть цензовиками.

За проект выступал и Я.Н. Офросимов, принявший самое активное участие в посылке делегации от девяти западных губерний к царю в мае 1909 года и в созыве западнорусского съезда той же осенью. Он защищал “местных людей”.

— Ни один законопроект не сообразован лучше с местными нуждами, чем настоящий...

Ссылка на “местных людей”, проще говоря на западнорусских помещиков, был безусловно сильным козырем. Не случайно многие противники проекта пытались доказать, что не все “местные люди” выступают за законопроект. Но доказать это им удавалось плохо.

Полемика разгоралась.

Тогда Пихно внёс поправку, составляющую половинный ценз, но дающий право участия в избирательных съездах лишь владельцам не менее одной пятой ценза. Столыпин в своей речи заявил, что правительство согласно с поправкой Пихно.

Пихно сделал попытку спасти половинный ценз после того, как он был отвергнут особой комиссией и когда стало очевидно, что большинство Государственного совета против него. Это был компромисс. Поправка Пихно снимала опасения возможности наплыва через избирательный съезд мелких землевладельцев, представителей рядовой массы деревни, и означала, что уменьшенный ценз рассчитан на самую богатую часть деревни, на крупных кулаков. А противники пониженного ценза, продолжавшие стоять на своём, выступали против этой категории самых богатых крестьян.

Верхи признавали провал аграрной политики Столыпина, крах надежд на неё. Они разочаровались в кулаке как в силе, способной остановить крестьянскую революцию.

Полемика полемикой, а Столыпин уловил суть дела: правые и центр Государственного совета выступают не столько против законопроекта о западном дворянстве, они выступают против его курса, считая этот курс обанкротившимся. Прения с самого начала переросли обсуждение принципов проекта и вылились в обсуждение принципов столыпинской политики.

Отвечая на первую речь Витте, который осудил политику правительства, Столыпин ухватился за его требования о земстве, основанном на “русском православном крестьянстве”, и с не меньшим ядом, чем оппонент, указал:

— Один раз в истории России был употреблён такой приём, и государственный расчёт был построен на широких массах, без учёта их культурности, при выборах в первую Государственную думу. Но карта эта, господа, была бита!

И ораторы из правого крыла Государственного совета припомнили Витте его знаменитую записку о земстве и манифест 17 октября, который всей правой печатью многие годы расценивался, как стремление его автора ограничить самодержавие.

Суровее всех осудил политику Столыпина В.Ф. Трепов — организатор провала законопроекта, говоривший в кулуарах о незадачливом российском Бисмарке. Он бросил реплику, и эта реплика, хорошо продуманная и отточенная, сделала своё дело.

— Да, Столыпин прав, заявив, что политика Витте потерпела банкротство... Да, карта была бита, — сказал Трепов. — Был изменен избирательный закон, явились иные люди, но игра продолжалась. В этой игре перед нами прошли и суд, и флот, и школа, и церковь... Сегодня на карту ставится консервативное монархическое земство, правда, в шести западных губерниях, но не нужно быть пророком, чтобы предсказать, что в эту игру будет вовлечено всё российское земство и что в этой игре карта также будет бита.

Смысл речи Трепова был понятен всем — политика Столыпина потерпела такой же крах, как игра в крестьянский цезаризм его предшественника Витте, и из этого необходимо сделать выводы.

Трепов считал, что Столыпин ведёт бонапартистскую игру. Он так и сказал своим единомышленникам:

— Разочаровавшись в Столыпине, монархисты вспомнили о старом знамени, чтобы сделать его оружием против обанкротившейся политики премьера.

Трепов знал, что говорил. Именно это оружие было эффективным для воздействия на царя и его окружение, на камарилью, которая окружала самодержца, так как суть треповского обвинения в адрес премьера состояла в том, что играл Трепов на охранителей самодержавия: мол, бонапартистская политика, проводимая Столыпиным, ограничивала самодержавную власть, отдавая её в руки исполнительной власти и безответственных политиканов в центре и на местах.

Трепов умело вспоминал старое. Именно такое обвинение было выдвинуто против Столыпина в недрах Государственного совета в 1909 году в связи с законопроектом о штатах Главного морского штаба, что послужило первым министерским кризисом, который едва не закончился отставкой реформатора.

И граф Витте знал, куда бил, говоря:

— Нет ничего возмутительнее, ничего обиднее, как ограничение самодержавия не для народа, а для малой кучки людей...

Тогда в России не употребляли ещё слово “олигархи” — купцы, предприниматели, финансисты были, а вот олигархов не было.

Правда, не все вели огонь по премьеру, некоторые его законопроект поддерживали. Известный депутат Шульгин обратился к думским крестьянам:

— Что же вы теперь скажете, что это земство панское, господское? Нет, всякий из вас, купивший пять десятин, не давши на это даже ни копейки, а купивший через Крестьянский банк, будет избирателем.

Столыпин почувствовал: поднявшийся против проекта ветер дует ему в лицо. Это означало: грядёт новый кризис, новая попытка его сбросить. Он решил не сдаваться.

В некоторых вопросах он, конечно, уступил. В пункте о русском председателе управы и русском большинстве земских служащих, сам попросил восстановить статью о трёх и четырёх представителях духовенства в уездном и губернском земствах, чтобы не обострять положения. Но когда вопрос коснулся статьи о национальных куриях, он понял, что её отклонение равносильно провалу всего законопроекта, что означало: либо он должен биться, либо капитулировать.

И не только он понимал это. Понимали все.

Он решил биться до конца. И вновь вышел на кафедру.

— Повторяться я не буду, — решительно заявил он перед тем, как поправка, отвергающая курии, должна была быть поставлена на голосование. — Я должен, я могу подтвердить одно: правительство считает, что вопрос о национальных отделениях — вопрос государственной важности, центральный вопрос настоящего законопроекта.

Позже он долго беседовал с Крыжановским и анализировал ситуацию, считая, что за этот законопроект его враги зацепились не случайно. Он казался им удобным во всех отношениях как предлог для развязывания дальнейшей интриги. А цель у интриги была одна: падение Столыпина.

— Вы сделали один неосторожный шаг, — заметил Крыжановский. — Вы поставили вопрос ребром: или законопроект, или правительство. Конечно, вашим врагам теперь надо свалить проект...

— Я не мог поступить иначе, — возразил Пётр Аркадьевич. — Если я проиграю сражение сейчас, я проиграю навсегда. Я решил с ними биться всеми средствами.

Крыжановский обратил внимание на одну важную деталь:

— Сам характер законопроекта позволяет осуществлять оппозицию с неуязвимых для неё позиций “патриотизма” и охранения основ русской государственности. Наших врагов ни в чём упрекнуть нельзя.

Или пан, или пропал — такая сложилась ситуация.

Столыпин напирал. Вначале всё шло так, как он задумал. Опасений серьёзных не было. Даже Коковцов отмечал, что Столыпин настолько уверен в своём успехе, что ещё за несколько дней до слушания дела не просил присутствия в Государственном совете тех из министров, которые были членами совета. А ведь он мог усилить их голосами свою позицию.

Обсуждение законопроекта началось на пленарном заседании 21 января 1911 года и без всякой спешки шло в течение всего февраля. Спешки вроде не было, а интерес огромный был.

Ложи для публики были переполнены. В зале заседаний — две депутации от Западного края. И вот со стороны замечают, будто статс-секретарь Столыпин говорит в Государственном совете с меньшей уверенностью, чем в Думе. Но это утверждают одни, а другие — напротив, отмечают, что Столыпин уверен: несмотря на сопротивление правых проект пройдёт. Член Государственного совета, родственник премьера Нейдгардт открыто говорил: “Самое худшее, что ждёт правительство — незначительное преимущество”. Он даже определил его: восемь голосов. Нейдгардту такое преимущество казалось малым.

Какая скучная глава, скажет читатель, одни словопрения, высказывания, реплики, недоговорённые фразы. Что хорошего копаться в старом законопроекте, который волновал Россию в начале прошлого века? Ведь это давно уже пройденный этап истории.

Так же полагал автор, приступая к работе. Но потом, ознакомившись с материалами той эпохи, понял, что именно в этих кризисах, именуемых “министерскими” и “думскими”, как раз и кроется ключ к разгадке, которой занимались многие, но так и не разгадали. И в прениях и документах прослеживается линия, вычерченная Столыпиным, позиции его сторонников и противников, а в кулуарных рассуждениях — та история, которая представляется нам сегодня в скучном отображении, а тогда играла важную роль в судьбе страны.

В феврале 1911 года, когда законопроект обсуждался так горячо и захватывающе, вся империя следила за схваткой сил, столкнувшихся из-за него. Дело было не в самом проекте — это понимали многие. Дело было в Столыпине. Забраковать проект для его противников и врагов означало свалить ненавистного им активного реформатора, который расшевелит тихую жизнь, внеся в неё новую струю.

Не все любят новшества, не все любят энергичных людей.

Выдержки из документов, известных нам и не известных, свидетельствовали о накале той борьбы. Если внимательно вчитаться в них, если призадуматься, то можно понять многое. В некоторых случаях можно понять и день сегодняшний. В истории всё, что мы проходим сегодня, уже имело своё подобие, только антураж был иной...

А мы хотим понять то, что имеет отношение к нашему повествованию: кто же был заинтересован в расправе с реформатором, пришедшим спасти империю в нелёгкую годину.

Столыпин внимательно читал получаемую прессу, карандашами подчёркивал отдельные фразы из статей, выбирал главное.

Вот газета “Новое время”. О чём пишет она?

“Игра ведётся очень сложная, в которой притом партнёры тщательно скрывают свои карты, делая вид, что все они озабочены единственным сохранением государственных интересов”.

Другой номер “Нового времени”: “Удар, нанесённый ими (правыми в Государственном совете. — Авт.) по законопроекту, рассчитан на неожиданность его для противника”.

А вот газета “Россия”: “Менее всего можно было ожидать, что в момент решительного голосования члены Государственного совета, настроенные в пользу защиты польских интересов, соберут большинство...”

“Голос Москвы”: “Думские круги убеждены, что отклонение законопроекта Государственным советом — это результат интриги против Столыпина, а не недовольство самим законопроектом”.

Ещё одна цитата из “Нового времени”: “Напомним в двух словах историю возникновения конфликта. Столыпину строили ловушку”.

Сам Столыпин голосования не боялся. В тот момент он как раз находился в Государственном совете, ждал результатов. Но получив данные голосования по вопросу о куриях, от неожиданности покраснел и растерялся. Такого удара он не предвидел.

Больше стало у Столыпина и врагов.

Объяснение тому простое — к их числу прибавились завистники и интриганы, вращающиеся при дворе и правительстве, стремящиеся урвать себе жирный кусок от должности или от подряда, или, на худой конец, от знакомства.

Пора познакомиться с ещё одним действующим лицом, без которого в нашем повествовании никак не обойтись.

В мартовский день 1911 года в конторе известного киевского адвоката беседовали три человека: сам адвокат, его родственник, занимающийся коммерцией, и молодой помощник адвоката — обычно с этого молодые люди начинали приобщение к будущей профессии. Получив образование на юридическом факультете, они пристраивались в конторы, где, выполняя различные поручения, приобретали практику. Последняя была им необходима.

Владелец нескольких жилых домов, достаточно обеспеченный и известный в Киеве господин Богров не скрывал своей мечты. А мечта у него была вполне реальная и состояла в том, чтобы его младший сын стал адвокатом. Для этого он помог ему получить юридическое образование, оплачивал поездки за границу и всегда выдавал значительные деньги на карманные расходы.

— Мальчик не должен испытывать стеснения, — говорил Богров-отец, познавший нужду и гонения, а затем преуспевший Не т ем евреям, жившим в Российской империи, удавалось преодолеть черту оседлости и обосноваться в таком городе, как Киев. Подобно всем отцам, Богров мечтал о том, чтобы его дети стали образованнее и богаче родителя. С благими намерениями он пристроил своего Дмитрия в адвокатскую контору к знакомому.

В тот день, когда к владельцу конторы зашёл родственник, они, поговорив о житейских делах, сменили тему разговора, потому что не могли не коснуться и политических вопросов. Всех тогда занимало, чем же закончится министерский кризис, о котором писали газеты и который волновал общество.

Некоторые своей радости не скрывали: наконец-то Столыпина сместили! Другие расстроились: кто же, кроме Петра Аркадьевича, может наладить жизнь в государстве и привести её к спокойствию? Естественно, что мнения разделились.

— Я уже говорил вам, что карьера Столыпина закатывается, — рассуждал коммерсант. — Ничего вечного в жизни не бывает. Один глава правительства сменяет другого — сколько у нас их уже сменилось, не счесть, — вот и железного Столыпина государь скоро отправит в отставку. Поверьте мне, вопрос этот уже решённый. В жизни такой же круговорот, как в природе, когда весна сменяет зиму, а лето весну. Всё идёт своим чередом!

— Никогда не делайте опрометчивых заявлений, — заметил собеседнику старый адвокат. Он был опытен и знал, что не все предсказания, даже очевидные, сбываются. — В жизни, как в нашей практике, — всё может измениться в последнюю минуту. Столыпин не только силён, но и умён, а это даёт ему преимущество перед остальными. В таких политиках всегда нуждается государство.

— Нет, вы не правы, — возразил коммерсант. — В жизни нет ничего постоянного. Приходит время, и происходит естественная смена фигур. — Он обратился к молодому Богрову: — А что вы думаете на сей счёт?

Богров думал так же.

— Конечно, всему в жизни приходит конец, — сказал молодой Богров, — только в одних случаях бывает конец естественный, в других — насильственный.

— Да мы говорим о естественном исходе дела, — недовольно буркнул старый адвокат. — Сколько бы лет ни правил Пётр Аркадьевич, всё равно наступит день, когда ему придётся покинуть свой пост, с этим я согласен. Не может же политик сидеть в таком кресле всю жизнь. Каким умным был Витте, и то не усидел долго премьер-министром, а ведь много полезных дел сделал для государя — и мир удачно подписал с японцами, и рубль сделал золотым, и железные дороги построил. А то, что вы говорите о насильственном конце, так это пахнет эсеровской злостью на весь мир. Кто мешает эсерам добиться в жизни хорошего положения? Никто! Они мечтают о равенстве и братстве, а такого, милый Дмитрий, не бывает, люди не могут быть равны, потому что способности у них разные и состояние разное. Одни копили, наращивая его, как ваш отец, как мой, а другие не смогли добиться положения своим трудом и усердием... Иные всё промотали, что им досталось от родителей.

Адвокат, и Дмитрий это хорошо знал, не любил, когда рассуждали о равных возможностях, потому что не считал это делом реальным. Как все люди могли быть похожи друг на друга? Это никак не укладывалось у старика в голове. Он был убеждён, что все имеют равные возможности, но одни чего-то добиваются в жизни, а другие нет. И всегда приводил в пример себя. В молодые годы он был бедным, как все его товарищи, но в отличие от них стремился учиться, чтобы добиться хорошей профессии, и работал, как вол, чтобы преуспеть, а многие его сверстники, если не все, гонялись за сиюминутными барышами и ленились и учиться, и трудиться. Потому и такая разница в их имущественном положении. Он обеспеченный ныне человек, они — всегда в нужде.

— Слушайтесь всегда своего отца, Дмитрий, — произнёс адвокат. — Он дал вам прекрасную профессию, и когда вы станете приличным юристом, то приобретёте в обществе устойчивое положение. Ваши заработки будут всегда достойными.

Молодые всегда имеют своё мнение, которое разнится с мнением старших. Дмитрий пытался возразить.

— Я не во всём с вами согласен, — сказал он. — Жить ради того, чтобы скопить капитал, как это делает мой отец и его братья, слишком скучно. А идеи равенства напрасно вас пугают, ведь те же эсеры, которые рискуют собой, думают не о своём благополучии, а о тех, кто обездолен...

Наступила пауза. Говорить о таких вещах в конторе было не принято, даже если представился удобный случай, чтобы порассуждать о жизни.

Старый юрист прервал затянувшееся молчание.

— Я прошу вас, Дмитрий, никогда в моём присутствии не говорить о политических проблемах. Я много раз уже говорил вам, что это неблагоразумно.

— Не буду, — пообещал Богров. — Вы же знаете, что молодёжи свойственно горячиться, вот мы и усердствуем.

— Усердствуйте лучше в работе. Кстати, как обстоит дело с бумагами, что я вам дал накануне? — спросил адвокат.

— Надо было написать прошение — я написал. Вот оно, на столе. Вы посмотрите?

— Да, конечно, — сказал адвокат, поправляя пенсне. — А сейчас вы свободны. Можете идти. Только прошу: приходите завтра пораньше. Будет клиент, у которого какие-то сложности по коммерческой части. Может, вы и займётесь его прошением.

А Богров уже стоял возле двери, снимая с вешалки плащ.

— Горячий молодой человек, — заметил коммерсант, когда Дмитрий закрыл за собой дверь. — Как я понял, это сын Богрова?

— Да, — ответил адвокат. — Сын домовладельца Богрова. Парень способный и умный, и, что весьма похвально, не ленивый. Но есть один существенный изъян в его голове — временами он подвержен идеям социализма. А когда у него эта активность проходит, то наступает хандра — ничего не желает делать. Вот и не знаешь, что лучше, хандра или круг сомнительных знакомых. Окончив университет, он стажировался у адвоката Крупнова, но надежд его не оправдал. Впрочем, и Крупнов считает, что Дмитрий весьма способен к юриспруденции — у него и память хорошая, и начитан, и рассуждать умеет, когда требуется.

— Кто среди нашей молодёжи сейчас этим социализмом не увлекается? — с горечью произнёс коммерсант. — Время такое, и обстоятельства, к сожалению, такие. Думаю, что со временем, когда всё утихнет, молодёжь образумится.

— Дай Бог, — воскликнул адвокат. — Если не образумится, то или пострадает, или всё потеряет. Впрочем, это одно и то же.

Домовладелец Богров-старший, человек не только обеспеченный, но и богатый, которого даже приняли в известный городской клуб, обращал серьёзное внимание на увлечения своих сыновей: как и вся киевская молодёжь из состоятельных семей, они, как на грех, были одержимы социалистическими идеями. Больше всего отца тревожил Дмитрий. Он был более импульсивный, мягкий и впечатлительный. Братья, заметившие подобные интересы своего племянника, советовали Богрову-старшему отправить сына за границу, чтобы молодой человек развеялся, поменял среду, как они говорили, поумнел. Отец отправил любимого сына во Францию, не скрывая своей озабоченности.

— Не волнуйся, — успокаивал Дмитрий отца. — Ничего плохого я не сделаю. Ты же знаешь, что я не так глуп, чтобы ломать своё будущее...

И укатил в Париж, сказав, что с удовольствием провёл бы нынешнее лето в путешествии по Европе, чтобы увидеть те места и те достопримечательности, о которых столько наслышан.

Родные вздохнули — наконец-то Дмитрий взялся за ум.

Выйдя из конторы, Дмитрий не пошёл домой, а поспешил к знакомым, к которым давно захаживал. В их кругу он чувствовал себя раскрепощённым, мог говорить всё, что хотел, не скрывая свои истинные мысли, как в адвокатской конторе, мог обсуждать проблемы, волновавшие его. Друзья юноши были связаны с социал-революционерами и, хотя активного участия в партийной работе не принимали, помогали эсерам по мере своих возможностей.

И разговор о кризисе в правительстве, начатый в конторе, был им продолжен в доме знакомых.

— Не может быть, чтобы Столыпин так просто ушёл в отставку, — горячился Дмитрий. — Он столько пролил крови, стольких убил! Всё это можно было бы ему простить, если бы революция победила, но он её задушил. Он отправил на каторгу сотни наших товарищей, которые боролись за свободу. А разве можно простить ему военно-полевые суды, эти “галстуки”, которые его полицейские накинули на шею честных людей?

Хозяева дома соглашались с гостем, не спорили. Они были одного с ним мнения: Столыпин создал мощный полицейский аппарат, подавил революционное движение, укрепив позиции самодержавия, так сильно пошатнувшиеся в последние годы, а теперь своими реформами готов уничтожить базу социал-революционеров в деревне, поддержав в ней зажиточных крестьян.

И собеседники пришли к выводу, что премьер-реформатор принёс много бед. Задушив первую революцию, он делает всё возможное, чтобы не наступила революция будущая.

— Вся беда в нём, — заключил Богров.

— Да, конечно, — согласились с ним друзья, — но теперь, слава Богу, он уже уходит.

— А уйдёт ли? — с сожалением произнёс Дмитрий. — Он слишком умён, да и живуч. Умён, чтобы переиграть своих соперников в политике, и живуч — все покушения, организованные против него, к результату так и не привели. Столько генералов и министров ухлопали, а Столыпин жив и поучает всех в Думе, куда вести Россию. И никто не может прервать его красноречие и отменить жёсткие законы.

— Ты, Дмитрий, не горячись. Столыпин уже отжил своё. Уйдёт, и всем станет легче. Потерпи.

— Вспомните мои слова, — заверял Богров, — просто так Столыпин не уйдёт.

Революционер Лятковский, имевший большой опыт подпольной работы, вспоминал об одном своём разговоре с Богровым.

— Мы все с вами мелкие сошки, играем в революцию, а настоящих дел не делаем, — кипятился Богров.

— А что ты подразумеваешь под настоящей работой? — поинтересовался Лятковский.

— То же, что и ты, — ответил Богров. — Что люди оценили бы, о чём бы все знали...

— В революционной работе главное не то, что тебя все люди знают, а то, что общее дело делается совместно и сообща. Каждый вкладывает свой посильный труд. Если же ты хочешь прославиться, так это дело другое, с революцией не связанное, — сурово сказал ему Лятковский.

Но Богров не хотел быть в революции мелкой сошкой, рядовым бойцом, ему нужно было “главное”, что отличало бы его от всех остальных. Это отмечали все товарищи, знавшие его по работе в Киеве. Позже все они утверждали, что их бывший друг относился к породе геростратов.

До министерского кризиса Богров жил, как медведь в берлоге, в глубокой спячке — его перестали интересовать партийные друзья, их дела, общей работы он чурался, даже не поддерживал общения с прежними знакомыми. Всем казалось, что от социализма он отошёл если не окончательно, то на какое-то время.

Но кризис правительства в марте 1911 года его оживил. Он стал больше интересоваться политикой, вернулся к старым связям. Теперь друзья видели прежнего Богрова — активного, спорящего, горячо обсуждающего проблемы, вникающего в работу организации и стремящегося всё знать и понять.

— К вам заходил Богров?

— Да, был. Кажется, он хочет вернуться к работе.

— Высказывал свои соображения?

— Нет, напрямую не говорил, но было видно, что истосковался по общению и, как всегда, хочет быть нам полезным.

— Наверное, стоит приобщить его к делам. Раз он повзрослел, решил взяться за ум всерьёз, не как прежде...

Ничто не выдаёт намерений так явственно, как разговоры. Даже если приходится прятать мысли, обволакивать их в непроницаемые слова, путать собеседников, говорить совершенно противоположное тому, что думаешь на самом деле, скрывать суть задуманного.

Даже тщательно подобранные фразы, будто специально приготовленные к разговору, оставляют какой-то осадок, и позже умный собеседник вспомнит сюжетную нить состоявшейся беседы и сможет догадаться об истинном смысле всего, что ему хотели сказать и не сказали.

О разном вспоминали позже собеседники Богрова. Одним запомнились его ладные речи, другим — невысказанные мысли. Как он не скрывал их, все отмечали: что-то в его разговорах было странное, выморочное, сомнительное.

Навело это кого-то на истинную его суть? Наверняка нет — иначе забили бы тревогу, обратив внимание на несуразность его пассажей, отмежевались бы от него.

Все несуразности относили лишь к странностям характера Богрова.

Но всё это будет осмысливаться позже. После известных событий, потрясших государство.

В тот вечер, вернувшись от друзей, Богров принялся внимательно читать газеты. Теперь не пробегал их глазами, как раньше, бегло, а не спеша, по нескольку раз перечитывал понравившиеся абзацы некоторых статей.

“И на черта ему понадобилось земство в западных губерниях, — думал Богров, — если есть дела поважнее? Нет, он решил и в них установить царские порядки”.

Он привычно осуждал действия Столыпина, и ему, конечно, нравились те статьи, в которых премьера критиковали. Вот, к примеру, отчёт о выступлении Пуришкевича. Несколько абзацев Богров даже подчеркнул синим карандашом: “Я понимаю стремление Столыпина попасть в Бисмарки, но для того, чтобы попасть в Бисмарки, нужно отличаться проницательным умом и государственным смыслом: а в этом поступке нет ни проницательного ума, ни государственного смысла... ибо, если Столыпин за всё время своего управления говорил об успокоении и не добивался успокоения, если он говорил об усилении России и не добился усиления, то он этим шагом достиг и добился одного — добился полного объединения, за малым исключением, всего благомыслящего русского общества в одном: в оппозиции самому себе...”

“Да, — подумал Дмитрий, — складно говорит Пуришкевич, очень разумно”.

Больше всего из прочитанного в тот вечер ему понравилась статья Меншикова “В чём кризис?”, опубликованная в газете “Новое время”:

“Было бы неправильно утверждать, что П.А. Столыпин непопулярен. Напротив, он пользуется общим уважением, но в этом уважении чувствуются как бы ноты некоторого разочарования... Мы всё ждём появления больших людей, очень больших, великих. Если данная знаменитость получила величие в аванс и вовремя не погасила его, общество этого не прощает... Годы идут, но большого дела что-то не видно”.

Дмитрий подумал: вот где зарыта собака — Столыпин не оправдал возложенных на него надежд. Реакция хотела, чтобы он подавил революционное движение ещё жёстче, чем он это сделал. Выходит, он сделал не всё, что было ему предписано. Конечно, Меншиков прав: удача сопутствовала Столыпину. Как он точно написал: сам по себе факт исключительный — из простых губернаторов Столыпин стал премьером — первый случай в эпоху временщиков.

А что он пишет дальше? Вот так: “Удача преследовала господина Столыпина и дальше. Трагедия нашей революции прошла над самой его головой, но он вышел благополучно из катастрофы. Он унаследовал, правда, уже разгромленный бунт, но имел счастье дождаться заметного “успокоения”.

И другое место в статье Меншикова понравилось Богрову: “Увы, маятник остановился лишь на одну секунду, и, кажется, мы снова начинаем катиться влево. Вот тут удача как будто и оставляет своего любимца”.

Меншиков, конечно, умён и остроумен, отметил Дмитрий, и выделил его другую мысль: у Столыпина нет конструктивных идей для борьбы с революцией. Автор так и пишет: “Даже гениальные люди — каковы Наполеон и Бисмарк — были бессильны вне всякой идеи”.

А разве не хорош такой пассаж в конце статьи:

“Кризис не в том, что Государственный совет разошёлся с П.А. Столыпиным, а в том, что последний не в состоянии стать хозяином положения. В составе правительства невольно ищешь появления действительно большого человека, того главного артиста власти, на котором обыкновенно держится вся труппа. П.А. Столыпин при всех достоинствах — не премьер в этом сценическом смысле”.

Богров дважды подчеркнул последнюю фразу, так она ему легла на душу.

Когда пришёл брат, он дал ему прочесть понравившуюся статью. Брат был поглощён более серьёзными делами, чем политические комментарии. Он недовольно буркнул:

— И дался тебе этот кризис. По-моему, членов нашей семьи в правительстве нет, чтобы за него переживать. Опять ты тянешься к старому. Лично мне от этого кризиса ни холодно, ни жарко. Кстати, как твои дела в новой конторе?

— Так себе... — недовольно ответил Дмитрий.

Вечером приехал из клуба отец. Первым делом поинтересовался, как дела у Дмитрия, внимательно расспросил, как прошёл день в конторе, какое дело ему поручили, что говорил адвокат, к которому он приобщил на сей раз сына, что хорошего и что плохого.

Дмитрий его успокоил, день прошёл гладко, замечаний в его адрес не было.

— Завтра мне обещано интересное дело.

— Что ж, меня это только радует, — отметил отец. Как все отцы, он хотел, чтобы у его второго сына дела складывались так же удачно, как и у первого.

После разговора с отцом Дмитрий отправился в свою спальню, захватив газеты, купленные утром и днём. У него была вредная привычка читать в постели. Он был рад уединиться в своей комнате, потому что к нему никто не входил, вопросами не тревожил. Даже брат.

На этом закончились разговоры, состоявшиеся за весь день — в конторе, с друзьями, с отцом, с братом. Он выслушал всех. Мнения у всех, с кем он беседовал, были различные, лишь он был на стороне Меншикова, считавшего, что во всех бедах виновен один лишь Столыпин, выскочка из Саратова, из провинции, пришедший в столицу наводить свои порядки. Порядки суровые.

Дмитрий никак не мог забыть дневные разговоры, отойти от них.

И когда он ложился в постель с кучей газет, то думал о том, что самый большой враг у революционеров и либералов один.

Сначала Дмитрий пришёл в революцию, потом в охранку.

В тот год много студентов влилось в революционные организации — то, что происходило вокруг, не могло оставить их безучастными.

Богров втянулся в противоправительственную деятельность, потому что Россия бурлила, клокотала, и огромный кратер народного недовольства выкидывал без всякой периодичности огненную лаву, которая растекалась по империи, сметая на своём пути все существующие ограждения. Казалось, старым порядкам пришёл конец, и самодержавие, правившее Россией почти триста лет, подошло к своему закату. Но лава вдруг остановилась, жар её стал угасать — самодержавие устояло.

В организацию анархистов Дмитрия втянули товарищи по университету. Известно, что в царской России студенчество было той питательной средой, которая поставляла подпольным партиям бойцов, именно в ней они черпали свои силы. Почему юный Богров выбрал именно анархистов? Загадки тут нет никакой. Просто они оказались в тот момент рядом. Оказались бы большевики или меньшевики, он потянулся бы к ним, потому что не мог остаться в стороне от общего поветрия.

Активным анархистом он, конечно, не стал. Но соприкосновение с революционной средой ему, несомненно, нравилось. Опасные игры, от которых отговаривают взрослые, молодым нравятся всегда.

А потом Богров решился на странный поступок: в декабре 1906 года явился к начальнику Киевского охранного отделения Н.Н. Кулябко и заявил о желании сотрудничать с полицией. Кулябко приходу студента обрадовался, своей радости не скрыл.

— А вы не боитесь с нами сотрудничать, Дмитрий Григорьевич? — в самом начале разговора спросил жандарм, узнав, с какой целью явился к нему Богров.

— Если бы боялся, то не пришёл.

— Это хорошо, что вы не боитесь, — похвалил Кулябко. — В нашем деле нужны люди не только умные, но и смелые. Прежде всего смелые. Ума можно набраться, а вот смелости не наберёшься.

Их разговор был долгим. Охранник, разумеется, пытался понять, какие мотивы привели столь молодого человека в его кабинет, чем он руководствуется, обращаясь в тайную полицию, не личная ли неприязнь к прежним товарищам, стремление нагадить им, отомстить, привели его. Многих привлекал хороший заработок, но про Богрова так сказать было нельзя — он был из очень обеспеченной семьи и, конечно, материальные средства его вряд ли интересовали.

— Прежде, чем вы станете нашим сотрудником, — предупредил Кулябко, — мы должны вас проверить. Таковы наши условия. Если вы желаете с нами работать искренне, то я протяну вам руку, но если вы замыслили что-то нехорошее, предупреждаю, для вас это будет смертельно опасно.

— Я всё твёрдо решил, — уверенно ответил Богров.

Кулябко задал вопрос, который не мог не задать:

— Почему вы решили разойтись со своими товарищами?

— Я разочаровался в их идеях, — был ответ.

Говорил ли юноша правду, или обманывал, не знает никто, даже сейчас, когда раскрыты архивы, прочитаны письма, официальные бумаги и опубликованы воспоминания тех, кто знал Богрова и общался с ним.

В первых числах марта 1911 года Лятковский позвонил в квартиру своего бывшего однокашника по университету, что находилась в доме № 1 по Бибиковскому бульвару. Дверь открыла горничная.

— Вам кого?

— Дмитрия Григорьевича.

— Подождите здесь, я доложу хозяину.

Через минуту из комнат вышел сам Дмитрий Григорьевич, который удивился незваному гостю. Он не ожидал увидеть Лятковского у себя в доме.

— Ах, это вы, — протянул он.

Гостю сразу бросилось в глаза, что хозяин квартиры не по годам поседел, но он нисколько не удивился — нервы, волнения...

— Рад, что вы зашли, — спохватился Богров. — Проходите, поговорим.

— Поговорим, — ответил Лятковский.

В кабинете уселись к письменному столу, стоявшему у окна. Вначале разговор был сух, отрывист, односложен — не клеился оттого, что каждый относился к своему собеседнику настороженно.

Богров понимал, что Лятковский явился неспроста, пришёл что-то выяснить или пронюхать своим чутьём подпольщика, которое ценили товарищи. Было ясно, что, выйдя из “Лукьяновки”, киевской тюрьмы, он хочет уточнить кое-какие детали, которые его, несомненно, волновали.

Потому Богров и взял разговор в свои руки. Он спросил у Петра, как он живёт после выхода из тюрьмы, вспоминал товарищей, назвал имена и, конечно, интересовался, где они сейчас, чем занимаются. Вопросы были вроде обыденные — что да как. Больше расспрашивал о Тыше, словно знал его давно и очень о нём тревожился.

О местожительстве своего друга Лятковский Богрову не сказал, хотя адрес его знал и даже с ним переписывался.

— Давно его не видел. Потерял все связи, — ответил он неохотно.

А потом разговор, естественно, перешёл к делам организации. И сам Богров затронул весьма щекотливую для него тему.

— Понимаете, многие говорят о том, что их предал Богров, и даже судачат о моём сотрудничестве с охранкой. Распускается слух, что, дескать, Богров провокатор. Больно, скажу я вам, сознавать, что опровергнуть эти слухи никак не можешь. Не можешь каждому накинуть платок на роток...

— Но вы прекрасно понимаете, что дыма без огня не бывает. Товарищи подозревают вас неспроста, видно, вы сами дали для того повод, если у них появились сомнения.

— Невиновность свою доказать не всегда просто. Мне остаётся только отвергать лживые обвинения, а верят мне товарищи или нет, это их дело. Совесть моя чиста — это точно.

— Может, вы и правы, Дмитрий, но как понять провал на квартире, где взяли меня и других товарищей?

Богров занервничал, но старался держать себя в руках.

— Я тоже думал об этом, Пётр. А потом пришёл к выводу, что во всём виноват тот самый грузин — студент, который и предоставил нам свою квартиру на Крещатике для конспиративного собрания. Кто мог нас выдать? Вы и товарищи не знаете, что он через свою квартирную хозяйку знаком с самим Кулябко. Остальное, думаю, вам ясно.

— Нет, подождите, мне ничего не ясно. Вы хотите сказать, что квартира та была присмотрена охранкой, и когда нас туда приглашали, то заманивали в ловушку?

— Да, разумеется, — сказал Богров. — Так оно и было на самом деле.

— А откуда вы об этом узнали, Богров? — спросил Лятковский. — Об этом ведь никто не знает.

— Странно вы рассуждаете, Пётр. Товарищи предполагают, что я предатель, некоторые даже утверждают, что факт этот доказан, хотя у них на то нет никаких оснований, а узнать о том, что хозяйка квартиры связана с Кулябко, не могут? Хороши же расследователи.

И Богров стал говорить о том, что товарищи, не разобравшись в его действиях, следили за ним и собирались его убить, и лишь благодаря чистой случайности он избежал смерти.

— Смотрите, как я поседел... Я сознательно ушёл от политической работы. Не могу заняться и общественной работой. Я помощник присяжного поверенного, но выступать не могу: моё имя опозорено. А что бы вы на моём месте сделали?

— Реабилитируйте себя, — посоветовал Лятковский.

— А каково мнение других товарищей? Ведь вы наверняка пришли от них...

— Нет. Я ими не уполномочен говорить об этом деле, я говорю о своей точке зрения. Но они, думаю, будут со мной солидарны.

Богров прервал собеседника:

— Итак, вы все требуете от меня реабилитации, значит, не сомневаетесь в моей провокации?

Лятковский в ответ сказал, что реабилитации от него ни он, ни его товарищи не требуют, а совет он даёт такой лишь для того, чтобы Дмитрий вернул себе душевное равновесие, которое, по его же словам, в последнее время потерял.

Богров неожиданно рассмеялся:

— Так вот пойти и сейчас на перекрёстке убить первого встречного городового? Это ли реабилитация?

Лятковский промолчал.

— Скажите мне, — продолжал Богров, — какой же мотив побудил меня служить в охранке? Что говорят по этому поводу товарищи? Деньги? В них я не нуждаюсь. Известность? Но никто из генералов от революции по моей вине не пострадал. Женщины? — И, пожав плечами, он замолчал.

Разговор иссяк. Чувствуя неловкость продолжения его, Лятковский подошёл к книгам, расставленным на этажерке. Взял журнал “Былое”, пролистал.

Богров сказал:

— Если хотите, можете взять почитать. — И тут же заметил, что эта книга для него весьма ценна, так как по ней он знакомится с настоящими революционерами и учится той поразительной конспирации, которой они себя окружают. И неожиданно Дмитрий вернулся к теме разговора: — Вы говорите — реабилитировать себя? Как это возможно? Товарищи хотят от меня героического поступка? Только убив Николая, я буду считать, что реабилитировал себя. Так выходит. ..

Лятковский его перебил:

— Да кто же из революционеров не мечтает убить царя?

— Нет, — сказал Богров, — Николай — ерунда. Николай — игрушка в руках Столыпина. Ведь я — еврей, убийством Николая вызову небывалый еврейский погром. Нет, лучше убить Столыпина. Благодаря его политике задушена революция и наступила реакция.

— Нельзя быть таким наивным, чтобы не знать, как трудно добраться сквозь толщу охраны и до Николая, и до Столыпина, — усмехнулся Лятковский. — Это не под силу одному человеку, для этого нужна целая организация боевиков. Я лично готов принять участие в ней и, если понадобится, даже подыскать стойких и решительных товарищей.

— Я не хотел бы состоять в такой организации, — заметил Богров, — потому что если случится провал, то товарищи сделают из него очередное доказательство моей провокации. Им везде мерещится предательство. Я буду действовать один.

— Вы хотите добраться до Столыпина?

— Да, хочу. Пока не знаю, как это сделать, но что-нибудь придумаю, чтобы обмануть охрану.

— Но ведь Столыпин недосягаем. Даже эсеры никак не могут к нему подобраться, — заметил Пётр.

— Осенью в Киеве будут манёвры, будет и Столыпин. Я до него доберусь.

— Как?

— Через мои связи с киевскими кругами.

Похвальбой сказанное не выглядело. Всем товарищам было хорошо известно, что отец Богрова был в Киеве человеком не только богатым, но и уважаемым, и у него были, действительно, обширные связи в местном обществе.

— Вы и товарищи ещё обо мне услышите, — заверил Дмитрий.

Прощаясь с Лятковским, он повторил эту фразу несколько раз, словно заостряя на ней внимание. А тот, выходя из дома, задавал себе вопрос: так кто же ты, Дмитрий Богров, в действительности революционер или провокатор?

В семье Богровых критически относились к самодержавию. Старшие исповедовали умеренно-либеральные взгляды; как часто в таких случаях бывает, младшие предпочитали быть более радикальными.

Молодой Богров восторгался своим двоюродным братом Сергеем. Он и его жена были большевиками, говорили, что Сергей встречался с Владимиром Ульяновым, братом Александра Ульянова, которого казнили за подготовку покушения на царя. Сей факт вызывал восхищение.

Дмитрий гордился Сергеем, говорил, что тоже хочет быть революционером.

— Успеешь, — отвечал Сергей, — пока учись.

Сначала Дмитрий был либералом, как старшие, потом его взгляды стали меняться. Когда он учился в последних классах гимназии, ему уже нравились эсеры. Предпочтение отдавал максималистам, не скрывал, что в них ему нравится решительность. Решительным людям он всегда завидовал.

Родители, намереваясь оторвать сына от этой заразы, отправили его учиться в Мюнхен. Вышло всё иначе: он увлёкся трудами Михаила Бакунина и Петра Кропоткина. Вернувшись в конце 1906 года домой, примкнул к анархистам.

А революция шла на убыль, и потому подпольные организации переживали трудные времена. Осенью 1907 года из Парижа приехали представители группы “Буревестник” Наум Тыш и Герман Сандомирский, которым удалось наладить прерванные связи и вдохнуть жизнь в зачахшие ячейки анархистов.

Познакомившись с Сандомирским, Богров обсуждал с ним планы дальнейшей революционной работы, рассуждая, как опытный подпольщик.

Сандомирский отметил:

— С таким не пропадёшь.

Молодой Богров ему нравился.

Нравился он и другим товарищам, потому что был исполнительным, некрикливым, и если высказывал свои мысли, то всегда прислушивался к мнению товарищей.

А товарищи не знали, что молодой Дмитрий уже является секретным сотрудником охранки и поставляет туда всю информацию.

Позже, на следствии, он объяснил, почему предавал анархистов.

— Я совершенно разочаровался в их деятельности, так как они больше разбойничали, чем проводили в жизнь идеи анархизма. Я хотел предупредить их преступления...

Весной 1907 года в Киеве были произведены массовые аресты анархистов. Охранке их возня надоела, да и действовать ей надо было решительнее — в империи усмиряли революцию, везде брали инакомыслящих, а в их городе почему-то стояла тишь да гладь. Начальство в Петербурге смотрело на это косо, вот чины и засуетились.

После арестов пошли слухи о предательстве. Подозревались многие.

В один из вечеров Дмитрия вытащил на улицу поговорить Соломон Рысс. Он подозревал недавнего гимназиста в предательстве.

Богров допрос выдержал.

— Подозревать можно всех, и тебя тоже, — был его ответ. — Если есть факты, приведи.

Рысс фактов не имел, имел лишь предположения.

— Это несерьёзно, — сказал Богров.

Выяснилось, что он не так труслив, чтобы потерять голову. Вёл себя спокойно, отводил обвинения убедительно и называл примеры, которые свидетельствовали о его непричастности к охранке.

Кулябко строчил рапорт на Фонтанку, 16, доказывал, что вверенное ему отделение имеет о смутьянах полную информацию: как они проводят время, как спорят, как обсуждают планы. Он даже сообщал их пароль: “Насильники пируют, помешаем же их пиршеству”.

— Я вам помешаю! — возмущался Кулябко.

Но клички агентов, поставивших ему информацию, в своём донесении не назвал. Наверное, среди них был и агент Аленский — Богров, который в те времена с ним часто общался.

На руках у Богрова была в тот момент резолюция конференции анархистов, которая, попади она в руки жандармов, стала бы серьёзным обвинением в противоправительственной деятельности, но Богров её Кулябко не передал и тем спас участников группы от более сурового наказания.

Бросив друзей на плаху, Богров, конечно, не очень-то хотел наказать их сурово. Но доносить ведь надо было — и он доносил, разве что давал сведения в малых дозах, хотя мог сделать это и в больших.

Аленский и ещё один агент охранки — Московский, “работая” независимо друг от друга, раскрыли лабораторию, в которой подпольщики изготовляли бомбы. На следствии Богров указал: “Адрес лаборатории я нарочно старался не узнавать и сообщил только Кулябко, что где-то на Подоле затевают лабораторию”.

Когда агент Московский выдал охранке группу эсеров-максималистов, действовавших в Борисоглебске, и их поместили в тюрьму, то тюремная переписка почему-то оказалась в руках Богрова. То, что считал нужным, он давал читать Кулябко. Полковник был доволен — Богров его радовал.

А потом вышла неувязка.

Заключённые написали Николаю Чёрному, чтобы он привёз из Борисоглебска взрывчатку и передал её Рахили Мехельсон. Тут-то Кулябко не выдержал, приказал арестовать подпольщиков — взрывчатка его напугала. Пока эсеры занимались мирными делами, он смотрел на них с некоторой нежностью, но когда те решили провести теракт, рассвирепел: “В моём городе? Да как они смеют о таком думать!”

Аресты насторожили всех, заставили проанализировать встречи и разговоры, все последние действия, чтобы вычислить провокатора. Тут и второй промах случился, на который все обратили внимание. Анархисты решили вытащить из тюрьмы Наума Тыша, но Богров сорвал его побег. А задумка у анархистов была оригинальная, они её долго обдумывали, прежде чем на неё решиться.

У следователей полиции был условный пароль, который они сообщали в тюрьму, когда хотели, чтобы им привезли на допрос арестованного. План был таким: по телефону в тюрьму передаются пароль и просьба привезти арестованного, указывается время. Когда тюремщики повезут Тыша на допрос, боевики нападут на конвой.

План был реальным, неожиданным. Внезапное нападение всегда даёт преимущество.

Богров, присутствовавший при обсуждении, сказал:

— Возможна неудача. Тогда пусть первым погибну я.

Он показывал, что первым пойдёт на риск ради товарища, чтобы вызволить его из заключения.

А вечером он всё рассказал Кулябко. Тот был в восторге!

— Молодец, Богров. Вы мне нравитесь всё больше. Завтра мы их всех и скрутим!

— А как же я? — спросил Богров — Под подозрением будут все, кто в курсе дела, а поскольку на меня уже косился этот Тыш, то подозрения лишь усилятся.

— А мы и вас возьмём вместе с ними! — огорчил его Кулябко. — Чтобы снять подозрения.

— Знаете, мне не очень бы хотелось провести время в камере... — заметил Богров.

— Посидеть вместе с ними вам просто необходимо. Обещаю, что будет это недолго. А иначе нельзя: что же подумают ваши товарищи, если их всех арестуют, а вас оставят на свободе? Для пущей убедительности вам необходимо попасть в тюрьму.

“А ведь Кулябко прав, — подумал Богров, — мне нужно алиби”.

На следующий день подпольщиков взяли. Взяли и Богрова. Правда, ненадолго. Через три недели, когда вина его в противоправной деятельности не была доказана, его отпустили.

А некоторые товарищи застряли в тюрьме. И Наум Тыш, ради которого замышлялось вооружённое нападение, остался в камере.

Там, в Лукьяновской тюрьме, анархисты и организовали заочный суд над предателем. На волю передали расплывчатое решение, из которого явствовало, что с провокатором надо расправиться.

Сведения о неблагонадёжности Богрова дошли и до Петра Лятковского, киевского анархиста-коммуниста. Тот знал Дмитрия с января 1907 года, учился с ним в Киевском университете. Несколько раз встречались они в группе, занимавшейся политической работой. Лятковский полгода просидел в предвариловке, товарищей не выдал и о его стойкости в организации всем было известно. В сентябре 1907 года, когда Лятковский вернулся в Киев из Петербурга, один из товарищей сказал ему, что Богров подозревается в провокации.

— А основания? — спросил Лятковский.

Основания были. После тайного собрания полиция арестовала “Бельгийца”. На том собрании был и Богров. Из тюрьмы “Бельгиец” передал записку: “Подозреваю Дмитрия”.

Хотели провести специальное расследование, но прямых улик не было, лишь предположение арестованного. Богров, узнавший про это обвинение, сказал товарищам:

— Так можно подозревать каждого. Я тоже к некоторым товарищам особых симпатий не питаю.

А потом взяли и Лятковского, и попал он в ту же камеру киевской Лукьяновской тюрьмы, где томился Наум Тыш. Бывают же такие удачи в жизни!

— Почта работает? — первым делом спросил Лятковский, имея в виду нелегальную передачу писем на волю.

— Да, — ответил Тыш. — Недавно получил письмо от жены, из которого сделал вывод, что Богров — провокатор.

— На это нужны веские доказательства. У тебя они имеются?

Тыш, просидевший в камере несколько месяцев, ответил неконкретно:

— С одной стороны, меня привела к этому заключению информация жены и заграничных товарищей, имеющих некоторые данные, с другой — мои личные суждения.

— Всё это с твоей стороны голословно, — ответил Пётр. — Мне нужны доказательства, а не предположения.

— Так ты хочешь доказательств? Вот они. Богров знал о моём отъезде из Киева, знал и явки в пограничной полосе для контрабанды, и всё это стало известно киевской охранке.

— Подожди, не кипятись. Эти же данные могли иметь и другие члены группы? Почему же ты не подозреваешь и остальных?

— Я имею здесь достаточно времени, чтобы прийти к такому выводу...

— Может, ты и прав. Но прошу тебя, не поднимай пока шума, не спугни его. Надо попросить товарищей на воле, чтобы расследовали эти факты. Глядишь, они и выяснят истину.

И Тыш согласился.

Вскоре коридорный староста, через которого шла нелегальная переписка, получил письмо от меньшевика “Фомы”. Тот просил выяснить, в чём, собственно, обвиняют Богрова.

— Тыш считает, что он провокатор. Поговори с ним, — сказал старосте Лятковский.

Пришла в камеру и записка от самого Дмитрия, который все обвинения против него отвергал и требовал доказательств.

Товарищи из разных камер на прогулке провели совещание. Все они знали Богрова, все с ним работали. После бурного обмена мнениями, в котором самым активным был обвинитель Богрова Тыш, приняли туманную резолюцию, которую переправили на волю.

Резолюция та Богрова и его двоюродного брата “Фому” не удовлетворила, они требовали прямых доказательств. И вновь революционеры, томящиеся в “Лукьяновке”, обсуждали: провокатор или не провокатор Богров? Мнения разделились, потому что веских доказательств не было, одни лишь подозрения, а они далеко не всегда убедительны.

Вопрос о провокаторстве Богрова так и повис в воздухе.

Выйдя из тюрьмы, Лятковский случайно встретил в трамвае “Фому”. Тот не скрывал, что рад увидеть товарища здоровым и на свободе.

— У Дмитрия не был? — спросил “Фома”.

— Нет, и не намерен.

— Жаль. Адрес знаешь, мог бы и зайти.

— Вся эта история мне не нравится, — признался Пётр. — Ты же понимаешь, что сомнения теперь нас разделяют.

— Для того чтобы рассеять их, надо во всём разобраться. Зайди и поговори с Дмитрием, всё станет ясно. Тем более что он знает из газет — ты на свободе.

“Что ж, — подумал Лятковский, — зайду, если Богров хочет. Только надо быть настороже”. Он вспомнил, что уже на воле получил записку от Тыша, тот просил его повидаться с Богровым, поговорить и о своих наблюдениях сообщить в “Лукьяновку”.

Богров опять побежал к Кулябко, чтобы посоветоваться.

Тот успокоил агента:

— В обиду не дам. Тыш будет сидеть в тюрьме, размышлять, что против вас затеять. А тех, кто против вас, буду сажать.

Провалы в Киеве шли один за другим. Революционеры нервничали, не доверяя друг другу, охранка распускала слухи о предательстве других, чтобы спасти Алейского и Московского. Агенты ей нужны были действующие.

Неожиданно на улице Дмитрий столкнулся с анархистом Белоусовым. Разговор вышел пренеприятный.

— О тебе ходят плохие слухи, Богров.

— Когда случаются провалы, подозреваются все.

— Нет, Богров, слухи пришли из камер Лукьяновской тюрьмы. Там во всём разобрались. Лучше будет, если ты сам покаешься, тогда партийный суд решит, как с тобой быть. Сознаешься, убивать не станем.

— Нет моей вины ни в чём, — отмёл все обвинения Богров, — и не в чем мне каяться. Ищите врага в другом месте.

— А мы его нашли. Напрасно отпираешься, подозрения у нас основательные... Время тебе даём, чтобы признал свои ошибки... Время — три дня...

И они разошлись. Белоусов — злой, раздражённый, Богров — полностью владея собой, но внутренне удивляясь, как выдержал такой натиск.

Тогда-то и уехал Богров в Петербург, чтобы обстановка, возникшая вокруг него, разрядилась.

А главного его врага, Соломона Рысса, охранка спугнула и погнала, как затравленного зверя, подальше от Киева, чтобы не мельтешил перед глазами, не путал карты. И для верности распустила слухи о его связях с полицией, насторожила революционеров в других местах.

Рысс приехал в Донецкий бассейн, к шахтёрам, и там задумал провести экспроприацию, но его выдали полиции. Когда привезли в Киев, судили военно-полевым судом. На суде Рысс держал себя вызывающе:

— Не хочу ни пощады, ни жизни — вашей жизни я не щадил и себе снисхождения не жду!

И был по приговору суда повешен. А брат его, Пётр Рысс, уехал за границу, где и остался после революции в эмиграции, потому что разошёлся с большевиками.

Белоусов слово сдержал, он устроил на Богрова настоящую охоту. Однажды в него стреляли на улице, но пуля просвистела рядом — То было серьёзное предупреждение. И он его понял.

Итак, Богров уезжал в Петербург и за границу, ссылаясь на усталость, но не из-за усталости и стремления найти лучшее дело, а совсем по иной причине — спрятаться от преследователей, переждать.

Он всегда помнил совет Кулябко:

— Никогда не торопите события. Если на вас наседают, выжидайте — у ваших преследователей могут возникнуть свои проблемы, они могут со временем потерять к вам интерес. Запомните, Дмитрий Григорьевич, эту простую истину.

Вот он и выжидал.

Если это был заговор против премьера, то почему на роль убийцы был “нанят” охранниками именно Богров? Разве хитрые жандармы не могли найти кого-нибудь ещё, ведь молодой осведомитель был той самой ниточкой, которая вела к их клубку? Он их разоблачал.

Фраза, запомнившаяся филёру, услышанная им совершенно случайно:

— Такова судьба... — задумчиво ответил Кулябко на вопрос своего родственника Спиридовича. — Если ты помнишь, так говорили древние римляне.

Спиридович спросил именно то, что будут спрашивать все, кто прикоснётся к киевской трагедии. Почему — Богров?

— Кстати, Коля, почему ты выбрал в помощники именно этого неврастеника? — якобы спросил Спиридович.

И Кулябко честно признался другу и родственнику:

— Я его давно пасу...

В политическом сыске, да и не только в нём, вербовка играла большую роль. Только имея в революционных рядах своего агента, можно было рассчитывать на необходимую, нужную информацию. Министерские чины всегда наставляли провинцию:

— Берите пример со столичной охраны, она всегда имеет среди смутьянов свои глаза и уши.

И Кулябко, получив списки и адреса от своего предшественника, стремился расширить агентуру. Поскольку в Киеве действовало немало различных групп, агентов требовалось много. Их вербовали разными способами, которые рекомендовались секретными циркулярами — угрозами, шантажом, подачками. Полиция всегда подкармливала своих осведомителей, впрочем, этим грешат все спецслужбы. Не отличалась от них и царская полиция.

Как-то, получив очередное филёрское донесение, Кулябко обратил внимание на имя — Мордка Богров принял участие в собрании гимназистов.

— Сын домовладельца Богрова? — поинтересовался он.

— Да, — ответили ему. — Собираются сыновья обеспеченных родителей, и в том числе сын Богрова к ним повадился.

Кулябко приказал принести ему выписку из картотеки на семью Богрова. Получив её, информации не удивился — старший брат Богрова, Владимир Григорьевич, уже состоял на учёте в полиции, водился с революционерами, находился под надзором и племянник домовладельца Богрова, который часто бывал в Петербурге и за границей — его тоже не раз засекали филёры.

“Итак, Богровы, — подумал подполковник, возглавляющий местное охранное отделение. — Семья смутьянов пополняется...”

Близкие к царскому двору персоны считали, что наступление на “русского Бисмарка” задумывалось в дни министерского кризиса в марте 1911 года, а до этого, мол, никто не смел о таком даже подумать.

В ночь на 14 марта или на 15-е, история в этом случае не совсем точна, дворцовый комендант Дедюлин передал государю документы, доставленные полковником Спиридовичем, близким Дедюлину человеком по должности и по духу.

Государь при Дедюлине перелистал досье, собранное на его премьера, и спокойно, как ни в чём не бывало, произнёс:

— Хорошо, оставьте. Взгляну на досуге...

Потом он доверчиво поделился с комендантом:

— В этом кризисе, конечно, виновен Столыпин. Не удержался, не смог сохранить обычаи и пошёл горой на Совет, который не утвердил его проекта. Можно было бы избежать кризиса, сманеврировать, не лезть на рожон, но он посчитал, что самолюбие его задето, и выставил свои принципы. Я накануне беседовал с Александрой Фёдоровной. Она, между прочим, такое упорство премьера не одобрила, и, полагаю, права, потому что первый министр самодержцу условия выставлять не должен, не ровня он государю, а человек временно востребованный. Что же будет в государстве, если каждый назначаемый мной министр, даже первый среди них, станет мне выдвигать свои условия, не считаясь с моими?

Дворцовый комендант молчал, не мешая высказаться государю. По дворцовому этикету ему положено было только отвечать на вопросы и говорить лишь тогда, когда его об этом просили. А когда не просили, следовало ждать вопроса. И Дедюлин ждал.

— А вы какого мнения, Владимир Александрович?

— Вашего, государь, — ответил дворцовый комендант. — Многим при дворе не нравятся действия Петра Аркадьевича, его капризы. Конечно, надо было решить всё мирно, тихо, не доходя до кризиса. Неужели земство в западных губерниях такой актуальный вопрос, что из-за него надо было устраивать такой шум? Нет, ваше величество, всё это личные амбиции Петра Аркадьевича, его самомнение, что у государя не найдётся на его место достойного человека. Но ведь такого быть не может! В государстве много умных и деятельных мужей!

— Такого же мнения и Александра Фёдоровна, которая давно уже мне говорит, что на Столыпине свет клином не сошёлся. Да, он нужен был в трудную минуту, он помог династии, но теперь ведь те времена прошли и опасности прежней нет.

— У вас, ваше величество, большой выбор на место премьера, только присмотритесь...

“А ведь он прав, ” — подумал государь и отпустил Дедюлина, чтобы в уединении прочесть те бумаги, которые тот только что ему доставил. Велико было его нетерпение узнать тайны Столыпина.

Государь знал, откуда приходят подобные документы к дворцовому коменданту — из секретной комнаты, которая подчинена полковнику Спиридовичу, начальнику его личной охраны. Спиридовичу он доверял и, бывало, с ним советовался не только по вопросам безопасности, но и говорил на некоторые другие темы.

Начальник охраны был кладезем многих тайн империи, и потому знал всё, что могло интересовать государя.

— Так что они собрали на Столыпина? — произнёс вслух Николай II и открыл папку, чтобы получить ответ на этот вопрос.

На премьера было собрано многое.

Первыми лежали документы, рассказывающие об отце и старшем брате Петра Аркадьевича. Собирала их секретная служба давно и вовсе не потому, что они срочно понадобились. Такова была практика: документы стекались в особый отдел Департамента полиции на всех лиц, относящихся к верхушке государства, и даже на столбовых дворян, к которым и относился род Столыпиных.

Досье завелось ещё в прошлом веке. Указывалось, что тайная служба следила за перепиской отца Столыпина с поэтом Фетом и графом Львом Толстым, занимавшимся сочинительством. Ничего компрометирующего в той переписке не было, не было опасных положений. На статью Фета по аграрному вопросу лежала рецензия Дмитрия Столыпина, старшего брата Петра Аркадьевича, излагавшего личное мнение по затронувшему его вопросу. Молодой приват-доцент, оказывается, внимательно изучил точку зрения поэта, откликнувшегося на работу Победоносцева, будущего наставника Николая II.

Государь внимательно читал документ за документом.

Работа Победоносцева была посвящена аграрному вопросу. Казалось, к ней не придерёшься — Победоносцев, ставший потом “серым кардиналом” двора, мог свободно высказывать свои суждения. Но Фет, на статью которого клюнула охранка, касался вопросов власти — как править крестьянством, как строить государству свои взаимоотношения с общиной, как осуществлять реформы во имя “равенства и братства”. И молодой приват-доцент Столыпин вместо того, чтобы осудить разглагольствования философски настроенного поэта, пустился в рассуждения, сунулся поддерживать скрытый либерализм. Понятно, что полиции это не понравилось. Как понимать такие фразы: “крестьяне вообще бедны”? И к чему рассусоливания, затрагивающие основополагающее устроение государства? Не для того ли, чтобы обсудить его переустройство?

Государь перевернул страницы, касающиеся спора между “теоретиками”, и не стал вдаваться в подробности. Ему это было ни к чему. Его интересовало иное, если оно было в досье — суждения самого премьера и его переписка.

Про старшего брата Столыпина он подумал одной лишь фразой: “Ещё один Чернышевский! ” — и стал перелистывать документы дальше. Философские концепции брата Столыпина его не заинтересовали.

А о чём же витийствовал их отец? Ведь если дети о чём-либо философствуют, то наверняка подражая своим родителям? С кого же им брать пример?

Да, конечно, в преклонном возрасте Аркадий Александрович Столыпин стал углубляться в философствования, особенно по вопросам национальным, поскольку его земли находились в северо-западной части России и соприкасались с землями и интересами соседей — поляков, литовцев, латышей. В досье сохранились высказывания старого генерала, в которых он убеждал невидимых оппонентов, что все русские намного выше обитающих рядом с ними народов, потому что русские древнее и намного способнее управлять любыми живущими массами, чем их соседи.

И эти рассуждения государь прочитал через строчку: пусть рассуждают, сколько хотят, если свой народ ставят выше других. Патриотизм ведь запретить нельзя.

Но вот интересный вывод, на который стоит обратить внимание. Вначале Пётр Аркадьевич находился во власти суждений отца, а потом попал под влияние брата.

Какие же выводы делал Дмитрий Столыпин? В нищете русского крестьянства повинны самодержавие и дворяне, владеющие природными богатствами, землёй, лесами, ископаемыми, не позволяющие собственному народу получить нормальное образование, культурное и медицинское обслуживание, приписавшие его к рабскому сословию.

“Ну, а то, что делает Столыпин сейчас, мне это понятно”, — подумал государь, переворачивая страницу за страницей. Надо сказать, что философские воззрения он не любил, всё больше предпочитал литературу конкретную, мемуарную, историческую.

В досье оказалось сообщение тайного агента полиции, который передавал разговор, состоявшийся в узком кругу. Государь вспомнил, что на эту тему он уже беседовал со Спиридовичем, и тот даже передавал ему некоторые нюансы приватной беседы в присутствии и с участием Петра Аркадьевича, причём Столыпин говорил свободно и свои мысли не скрывал.

Мелкими дозами, как медленно отравляющим ядом, вливали в государя информацию: дескать, позволил себе Пётр Аркадьевич высказать такую-то мысль или такую-то. Ничего, конечно, в том страшного не было — Столыпин не раз возражал венценосцу и нередко оспаривал любое чужое мнение, но то, что передавалось, было похоже на оппозиционность.

И Николай II об этом никогда не забывал.

Особенно запомнилась ему история в Английском клубе, где в узком кругу играли в карты Столыпин, Бобринский, Гучков и чиновник, пользовавшийся полным доверием премьера. Столыпин говорил, что не чувствует себя уверенно и прочно.

— Я как лакей. В любой момент государь может прогнать меня.

Хотя он и не восторгался российским парламентом, но с этой точки зрения парламент был, по словам Петра Аркадьевича, справедливее — лакея выставить по одной лишь прихоти не смели...

Неизвестно, состоялся ли такой разговор на самом деле или в полиции состряпали такой документ специально, чтобы поссорить царя с премьером. Если это была фальшивка, то своей цели она достигла — государь, прежде всегда защищавший Столыпина в беседах перед супругой, перестал за него заступаться.

Информатор, сообщивший сей факт в охранное отделение, видимо, приврал. Вряд ли Столыпин стал бы высказываться таким образом, да ещё при Бобринском, с которым он не был таким уж близким человеком, учитывая, что исповедовали Они разные взгляды. И ещё один факт никак не вписывался в ту обстановку: Столыпин не играл в Английском клубе в карты, ибо времени у него на такие вольные занятия не было, слишком он был занят.

Доверительную информацию государю часто передавал Спиридович. И разговор в Английском клубе, и разговоры, состоявшиеся в других местах, не миновали его пристального внимания, когда он доводил их до сведения монарха.

Как Николай II мог перепроверить начальника секретной службы дворца, если ему полностью доверял?

Кроме “секретной комнаты” во дворце, в полиции существовала “чёрная” комната, о которой представление имели лишь несколько человек в империи — государь, министр внутренних дел, заведующий “чёрной комнатой”, где проводилась перлюстрация писем, и, пожалуй, директор Департамента полиции и командир корпуса жандармов. Вся информация, полученная незаконным путём, ложилась на стол министра внутренних дел, а после того, как он с ней ознакомился, отправлялась по назначению, чаще всего в секретный отдел Департамента полиции. Она никогда не пропадала и всегда доставлялась начальству своевременно.

А всегда ли была она верна?

Наверное, нет. И свидетельством тому разговор, который вели три человека империи, посвящённые в её тайны, — Дедюлин, Курлов и Спиридович. Именно они готовили государю бумаги, чтобы он знал сокровенные тайны своих подданных.

Просматривая чужие письма, противники Столыпина подбирали их так, чтобы у государя в целом сложилось о нём превратное мнение. Поэтому они долго читали тексты, выискивая в них даже незначительные фразы, которые могли бы навести на сомнения в искренности отношения Петра Аркадьевича к государю. Скажем, в письме близкого к Столыпину человека обязательно должна проскочить фраза, свидетельствующая, что человек этот считает: только Пётр Аркадьевич может спасти Россию, больше некому. Если глаз государя на этой фразе остановится и она ему не понравится, то присутствующий на докладе должен как бы невзначай заметить: “Видите, ваше величество, молятся только ему, забыв, что над премьером есть государь”. И от такого добавления речь пойдёт не о плохо выстроенной фразе, а о восхвалении первого министра. А кто из сильных мира сего любит, чтобы хвалили его подчинённого?

Вот, к примеру, член Государственного совета камергер Дмитрий Николаевич Шипов писал своей дочери, фрейлине двора: “Разбиты все надежды на мирное преобразование социального и политического строя. Я вижу, как наша любимая, несчастная родина приближается к пропасти, в которую её толкает правительство. В то же время во мне поколеблена вера в народ, в его дух и творческие силы. Страшно делается, когда видишь деморализацию, проникающую во все классы населения. Причина её коренится в лицемерии и неправде, составляющих основу деятельности нашего правительства, в эгоизме привилегированных классов. Благодаря этому пропасть, отделяющая власть от страны, всё расширяется, а в людях воспитываются чувства злобы и ненависти, заглушая в них и веру, и любовь. В действиях государственной власти нет необходимой искренности, все её мероприятия имеют по внешней форме дать одно, а в сущности установить совершенно противное. Столыпин не видит или, скорее, думается мне, не хочет видеть ошибочности взятого им пути и уже не может с него сойти. Но путь этот в конце концов приведёт только к революции, но революции уже народной, а потому — ужасной. Недовольство всё растёт, народ видит причину своих разочарований в “господах” и “барской” Думе, а потому предстоящая неизбежная революция легко может вылиться в пугачёвщину. И мне кажется, чем скорее грянет этот гром, тем он будет менее страшен. Теперь ещё имеются остатки добрых семян в населении, и они могут ещё дать новые ростки, которые возродят нашу исстрадавшуюся родину. Если же гроза наступит не скоро, то надо опасаться, как бы длительный процесс деморализации не внёс окончательного разложения, когда возрождение уже окажется невозможным. Так что чем хуже — тем лучше. Чем резче будет проявляться реакция, тем скорее чаша терпения переполнится...”

— Вот то, что нам нужно, — восторженно восклицал Дедюлин, когда письмо было прочитано вслух. — И тогда государь поймёт, что мы хотим до него донести.

— К сожалению, таких писем не так уж и много, — заметил Спиридович, на что сразу откликнулся Курлов.

— Если покопаться, то мы найдём всё, что нам понадобится, — сказал он. — А нам, в сущности, многого не требуется, письма два-три в неделю, а всё остальное пусть будет так, как есть. Я считаю, всё будет в порядке.

Дедюлин был иного мнения.

— Нет, дорогой Пал Григорьевич! Если сочинять, так сочинять. Чтобы государь не сомневался в нашей искренности. Чем больше недовольства Столыпиным, тем быстрее вся история завершится. Государя не только мы подталкиваем, сильнее всех его подталкивает к решению убрать саратовского выскочку государыня. Насколько мне известно, Александра Фёдоровна его невзлюбила, за что, право, не знаю, и больше всех настаивает распрощаться с ним, дав Петру Аркадьевичу какую-нибудь хорошую должность...

— А какую? Не возвращаться же ему в губернию? — пожал плечами Спиридович.

— Что вы так о нём печётесь? — возмутился Дедюлин — Государь ему должность найдёт, может, пошлёт на Кавказ наместником, может, ещё что-нибудь создаст под его широкие плечи, чтобы в проём пришёлся.

Курлов небрежно бросил:

— Пусть вернёт в Саратов, откуда Столыпин прибыл в столицу. Или пошлёт в западную губернию внедрять там земство, всё польза будет для государства...

Не любили они Столыпина? Больше того — ненавидели!

После министерского кризиса Пётр Аркадьевич почувствовал себя уставшим и сказал Крыжановскому, что нуждается в отдыхе, что давно мечтает отдохнуть не короткими неделями, а несколько месяцев подряд, хотя трудно представить, как такое возможно. Дела государства и реформы, которые он осуществлял, времени на отдых не оставляли.

Некстати стало побаливать сердце. Столыпин обратился к знакомому доктору, профессору Рейну, академику, в медицинских кругах известному, которому мог доверять свои секреты. Тот выслушал его, поинтересовался, какого рода боли он ощущает.

— Таких прежде не было, — признался Пётр Аркадьевич. — Порой бывает такое ощущение, что мне не хватает воздуха, словно что-то придавило грудь и не даёт глубоко вздохнуть.

Доктор был опытный, практику имел обширную, потому сразу определил верные признаки грудной жабы, посвятил своего пациента в тайны этой сердечной болезни и дал предписания, которым тот должен обязательно теперь следовать.

— К сожалению, от грудной жабы не избавиться, — констатировал Георгий Ермолаевич. — Она теперь с вами навсегда, и потому вы должны неукоснительно следовать всем моим указаниям...

Столыпин понял, что даже если он будет безукоризненно выполнять советы доктора, от болезни не уйдёт, и пытался вспомнить, было ли нечто подобное у его батюшки.

Доктор предписывал ему хороший отдых, без волнений и тревог, и советовал чаще гулять по вечерам, не есть плотно и — упаси, Боже! — не вступать в споры и дискуссии.

— Как без них на службе! — удивился Пётр Аркадьевич. — Это просто невозможно!

— Надо обходиться без них, — изрёк лекарь, петербургское светило.

В середине мая Столыпин вместе с семейством переехал в Елагин дворец, и рядом с ним на даче поселился, как обычно, министр финансов с супругой. После долгого перерыва, вызванного расхождением по делу Крестьянского банка, Столыпин сам позвонил вечером к Коковцову и пригласил зайти к нему, чтобы переговорить по текущим вопросам. Поскольку Коковцов знал, что Столыпин неохотно выходит по вечерам на прогулки, он согласился прийти в гости.

Встретил его Столыпин, как всегда, с большой сердечностью, словно никаких деловых расхождений у них и не было.

— Хотел бы, Владимир Николаевич, поставить вас в известность о своих летних планах и узнать ваши намерения.

— Никаких планов пока у меня нет, так как едва успеваю справиться с делами — предстоит сделать сравнительный обзор того, что осуществлено за пять лет и в каком положении представляется теперь финансовое положение России по сравнению с тем, каким оно было при начале думской работы.

— Я бы хотел, чтобы все мои соображения остались в тайне, — предупредил Пётр Аркадьевич, — так как не хотел бы говорить о них в Совете, чтобы не вызывать лишних пересудов. А соображения мои таковы: всё, что произошло с начала марта, меня совершенно расстроило. Честно говоря, я потерял сон, покой и мои нервы натянуты до предела — я чувствую, как всякая мелочь меня раздражает и волнует. Решил провести лето в абсолютном отдыхе и думаю для этого воспользоваться любимой ковенской деревней, где можно изолировать себя от всего мира и избавиться от всяких дрязг и неприятностей. Так что мои планы, Владимир Николаевич, отправить туда семью ещё в мае, перевести туда часть моей охраны, прожить там неотлучно весь июнь, всего лишь на несколько дней в начале июля вернуться на Елагин остров, чтобы приготовиться к поездке в Киев, и только после киевских торжеств вернуться в Петербург окончательно. Если всё будет благополучно и я увижу, что здоровье ещё требует отдыха, то проведу остаток сентября где-нибудь на юге и вернусь в столицу только к первому октября.

Столыпин уведомил Коковцова, что от государя согласие он уже получил, и теперь все дела по Совету министров будут идти к Коковцову, потому что многие откладывать просто нельзя, а по делам несущественным его решение необязательно.

Коковцов заметил:

— Хотелось бы, чтобы на моё имя было письмо, так как отдельные министры могут потребовать обсуждения только с вашим участием. Их вопросы, к примеру, по сметным разногласиям.

— Пожалуйста, я напишу на ваше имя... — сказал Столыпин. — У меня есть к вам и просьба. Как вы знаете, в конце августа в Киеве назначено открытие памятника императору Александру Третьему и тогда же состоится представление государю уполномоченных от девяти губерний Северо- и Юго-Западного краёв, выбранных на основании только что введённого положения. Из министров будет присутствовать министр народного просвещения Кассо, всем остальным государь предоставил право приехать по их собственному желанию. Я хотел бы дружески попросить вас, чтобы приехали в Киев и вы, не только потому, что вы мой заместитель, но и потому, что мне дорого ваше присутствие: всем известно, что вы не сочувствовали способу проведения закона через Верховное управление. Как вы смотрите на моё предложение?

— Теперь, когда закон уже существует, я согласен принять ваше предложение — сочувствовал я ему или не сочувствовал, значения не имеет. Просто я не знаю, смогу ли вырваться при такой сметной лихорадке из-за отношений с военным министерством и известной вам враждебности ко мне со стороны Сухомлинова.

— Будем считать, что вопрос улажен, — сказал Столыпин, — я устрою всё так, что вы уедете из Киева, как только государь примет земских гласных.

В начале июня Столыпин отбыл в своё имение и вернулся в Петербург, как обещал, только в начале следующего месяца и всего на несколько дней.

На приёме у государя Столыпин доложил все частности предстоящей его поездки в Киев с посещением Чернигова.

— Хорошо, — сказал Николай II, — а после Киева мы поедем на продолжительный срок в Ливадию. Вы же знаете, как я люблю Крым.

Коковцов не просто так просил Столыпина в именном письме указать, что все свои полномочия он временно, пока отдыхает, передаёт министру финансов, а не кому-нибудь другому. Чиновники высокого ранга, что маленькие дети, тоже обижаются, если их в чём-то ущемляют.

Коковцов не поладил с министром Кривошеиным.

Распря вышла из-за Крестьянского банка, взгляды на одну и ту же проблему у министров разошлись. В спор вмешался государь.

— Эти разногласия нужно ликвидировать, — велел он, — и как можно скорее забыть, что случилось.

Но министры не забыли, и вернуться к спору пришлось Столыпину. Во время кратковременного пребывания в Петербурге он пригласил к себе Коковцова. В кабинете находился и Кривошеин, который был несколько смущён, что в дело втянут теперь и председатель Совета министров. Столыпин не стал вести дипломатическую игру, а напрямик сказал Коковцову:

-Я побеспокоил вас, Владимир Николаевич, узнав только что от Александра Васильевича, что волновавший вас вопрос о судьбе Крестьянского банка получил в моё отсутствие совершенно неожиданное разрешение. Оно меня радует, вам даёт полное удовлетворение, а с меня слагает большую тяжесть. Но перспектива вашего ухода мне тягостна, не скрою. Александр Васильевич нашёл выход из создавшегося положения, и я тому только рад. Я нисколько не намерен настаивать более перед его величеством на одобренном государем моём и Александра Васильевиче мнении. Но не могу не сказать вам в присутствии Кривошеина — и за этим я и просил вас прийти ко мне, — что вы всегда действовали открыто и честно; возражая мне против того, что мы с ним задумали, и считая наше мнение ошибочным, не постеснялись поставить на карту ваше служебное положение, находя невозможным нести ответственность за чужие ошибки. Я сердечно благодарю вас за то, как вы себя держали, а Александру Васильевичу не могу не сказать при вас то, что уже сказал ему без вас, а именно — что он меня предал и не подождал даже моего возвращения. Пусть так и будет, и не станем больше говорить об этом неприятном для нас обоих вопросе. Александр Васильевич согласился с вами, и я обещаю только помочь вам обоим довести это дело до благополучного конца, но буду ещё более рад, если вы сам найдёте время довести его до такого конца под вашим председательством в Совете министров ещё до моего окончательного возвращения в Петербург.

Судьба распорядилась иначе. Пётр Аркадьевич больше в Петербург не вернулся. Вопрос, оставшийся при нём нерешённым, решал уже Коковцов, который и оставил воспоминания, запечатлев приведённый здесь монолог Столыпина. В нём видна правота Коковцова, но так ли было на самом деле, уступил ли Столыпин ему в вопросе Крестьянского банка, мы не знаем.

Уходя, Кривошеин уронил любопытную фразу, на которую следует обратить внимание:

— Хорошо, пусть пока я буду виноват во всём.

Что она значила? Что фактически виноват не он в том споре, а вина лишь пала на него, пока не разобрались окончательно с этим банком.

Правда, здесь попытались свалить ошибку на Столыпина — мол, он своей волей принял решение. Столыпин и хотел бы этого, но интересы людей, стоящих за банком, ему это не позволили, и вопрос, требующий его участия, был решён в его отсутствие. Они его и здесь одолели.

До отъезда в отпуск Столыпин принял доклад действительного статского советника, почётного лейб-хирурга, академика Рейна, председателя медицинского совета министерства внутренних дел. Георгия Ермолаевича Столыпин и уважал, и ценил ещё до того, как Рейн стал его пользовать из-за болезни сердца.

— А вы чересчур много работаете, — заметил доктор после доклада. — Сердце, дорогой Пётр Аркадьевич, не железное, оно тоже свой ресурс имеет. Надо бы вам отдохнуть...

— Я так и решил. Лето проведу в деревне, а в сентябре поеду в Киев, на торжества — памятник будут открывать императору Александру, и государь будет.

— Хорошо знаю этот город, Пётр Аркадьевич. Красив, знаете ли, Киев, как и Днепр, воспетый Гоголем. Но таких сложных в России городов, пожалуй, больше и нет.

— А что же в нём сложного? — удивился премьер.

— А вот сами подумайте, вспомните: там служил Судейкин, убитый впоследствии Дегаевым; там стреляла в театре в жандармского полковника Новицкого небезызвестная Дора Каплан; там на Бибиковском бульваре эсер Гершуни сговаривался с Коспорой об убийстве харьковского губернатора князя Оболенского; там было совершено покушение на Спиридовича, который в то время был начальником Киевского охранного отделения. Видите, какой он, Киев, богатый многими национальностями и излюбленный социалистами революционерами...

Пётр Аркадьевич поразился осведомлённости медика, который на первый взгляд не производил впечатления специалиста по охранному делу. Оказалось, что профессор хорошо знает не только медицину.

— Я, знаете ли, был избран там на кафедру в университете и поразился двум вещам. Во-первых, что возле университета всегда стоял сильный наряд военных и полицейских чинов — там судили каких-то местных революционеров. А, во-вторых, Пётр Аркадьевич, несмотря на жаркие дни в воздухе носились лёгкие снежинки. Мне они показались именно снежинками, и сильно, надо сказать, меня удивили. А это был пух из перин после еврейского погрома...

— Я полагаю, что до подобного не дойдёт, но в связи с пребыванием в городе императора охрана там будет усилена.

— После взрыва на Аптекарском острове вы обязаны думать и о своей персоне. Лично я советую вам носить под платьем лёгкий панцирь. Вы о таких слышали? О них писали в газетах.

Столыпин усмехнулся:

— Вы правы, от пули такой панцирь может и защитить, а от бомбы никакой панцирь не спасёт!

По традиции во время официальных мероприятий в империи охрану брал на себя местный генерал-губернатор, а личная охрана только сопровождала государя, была при нём.

Курлов ввёл новшество — он предложил, чтобы охраной ведало министерство внутренних дел, вернее служба, подчинённая ему. С этой целью он настрочил доклад об усилении мер по охране монарха и его семьи и, нарушая инструкцию, передал его государю. Инструкция требовала, чтобы все документы, исходящие из министерства внутренних дел, подписывались только министром. Курлов субординацию нарушил. Но странно — Николай II, всегда соблюдавший свои правила и правила, введённые его предками, предложение Курлова утвердил.

Столыпин был поражён — всё решилось без него, за его спиной.

Вернувшись в Петербург, он выразил своё неудовольствие.

Курлов фальшиво удивлялся:

— На этом настоял государь, ваше высокопревосходительство. Я был лишь исполнителем его воли.

— Вы могли бы поставить меня в известность. Нет, Павел Григорьевич, вы обязаны были поставить меня в известность, как своего министра.

— Это было так неожиданно... Я растерялся...

Курлов говорил неправду. Сообщить всё это он мог по телеграфу.

Столыпин показал ему депешу, присланную из Киева генерал-губернатором Ф.Ф.Треповым. Тот был возмущён действиями Курлова, говорил о своей отставке. И был прав — министерство не доверяло ему охрану государя. Трепов не мог понять, почему оказался в такой немилости, и, как честный человек, требовал к себе уважения.

— Вы знаете, почему он прислал телеграмму именно мне? — раздражённо спросил Столыпин. — Он считает, что это моя идея. А идея — ваша!

Курлов пробовал всю вину свалить на государя, но Пётр Аркадьевич не хотел вступать с ним в объяснения. Он понимал, что Курлов, приблизившись через своих друзей Распутина и Бадмаева к императрице, плетёт интриги, чтобы добиться портфеля министра. “Копает под меня, — думал Столыпин, — но так грубо, что видно каждому...”

И товарищи министра не могли не обратить на это внимания. Умный Крыжановский сказал:

— Пётр Аркадьевич, как неприятно видеть всю эту игру.

— Пока его поддерживает окружение государя, он будет так себя вести. В него вселили надежду, вот он и действует. Виноват, конечно, не столько он, сколько те, кто его подталкивает.

— Простите, Пётр Аркадьевич, но у человека должны быть честь и совесть.

— Должны, — согласился Столыпин, — но не все обладают этими качествами.

Из Петербурга Столыпин отправился на отдых в Колноберже, в родное имение. Брат его, Александр Аркадьевич, жил в то лето в своей усадьбе в Бече, расположенной в шестидесяти верстах от Колноберже, и Пётр Аркадьевич отправился навестить его вместе с Марией, приехавшей с мужем на отдых в родные места.

Целый день братья провели за беседами. Вокруг было шумно и весело, все радовались, что наконец-то собрались вместе — в последние годы это бывало так редко.

Пётр Аркадьевич никогда не говорил о своём здоровье, а тут поделился с братом, сказал, что консультировался у врача, что тот обнаружил у него грудную жабу. Александр уверил его, что болезнь эта, правда, нехорошая, но нестрашная.

— С ней долго живут, — успокаивал он Петра. — Конечно, если ты будешь к себе внимателен.

— Постараюсь отдохнуть здесь, — сообщил о своих планах Пётр Аркадьевич, — а осенью поеду на юг.

И вдруг бросил грустную фразу:

— Не знаю, долго ли проживу...

— Выбрось из головы дурные мысли, — сказал Александр, — и вместо юга отправляйся к нашей дорогой тете Ольге Валерьяновне, которая уже лет тридцать безвыездно живёт в своём имении в Корсуне. Ты не представляешь, как она будет рада. Отдохнёшь там — места вокруг изумительные, — посмотришь, как жили раньше польские короли. Полюбоваться тамошней природой приезжают даже туристы из-за границы...

Узнав, что Пётр Аркадьевич в Колноберже, туда потянулись близкие и друзья, многочисленная родня. И Столыпин отдавал им визиты, что в последние годы не делал. Посетил многих, многих обласкал, многим привёз подарки. Местному батюшке отцу Антонию презентовал привезённую из столицы красивую чернильницу. Тот был рад подарку, а ещё больше — вниманию Петра Аркадьевича.

Бывая в Колноберже, Столыпины всегда встречались с доктором Трауготом, бывшим товарищем Петра Аркадьевича по университету. Друзья часто вспоминали студенческие годы и весёлые истории, случавшиеся с их однокашниками.

В этот раз Траугот не приехал. И вдруг Столыпин сказал родным:

— А вы знаете, доктор умер.

Все удивились.

— Была телеграмма? — удивлённо спросила Мария.

Отец ответил ей спокойно, как будто речь шла о самой обыкновенной вещи:

— Нет, он явился ко мне ночью, сообщил, что умер, и просил, чтобы я позаботился о его жене.

Родные молчали. Прежде глава семьи никогда о своих снах не рассказывал, тем более о таких вещих.

Вечером пришла телеграмма с печальной вестью: доктор Траугот, действительно, умер.

Ольга Борисовна никогда не замечала за мужем склонности к мистицизму и суевериям, а в это лето ей показалось, что он стал обращать внимание на самые незначительные совпадения, которые раньше его не занимали.

Съездив в Ригу на торжества по поводу открытия памятника Петру Великому, Столыпин вернулся в приподнятом настроении, с восторгом рассказывал о понравившемся ему городе.

...Лето подходило к концу, дни становились короче, по утрам воробьи слетались в стаю и от одного резкого движения руки разом вспархивали все вместе. Пётр Аркадьевич вспомнил вдруг, как отец говорил ему в детстве: если воробышки собираются вместе, то уже наступает осень.

Дни становились влажными, пасмурными.

Гуляя в саду, он сказал жене:

— Скоро уезжать, но ты не представляешь, как тяжело отрываться от Колноберже на этот раз. Никогда прежде мне не было так грустно. Здесь так тихо и хорошо...

Говорят, предзнаменований не бывает, но они есть, просто мы не придаём им значения и лишь после того, как что-то произошло, вспоминаем необъяснимые, удивительные знаки, потусторонние силы, хотящие нас предупредить, нам помочь, но мы своевременно не придали этому значения.

Провожали Петра Аркадьевича Столыпина с Кейданского вокзала. Поезд два раза трогался, но из-за какой-то неисправности останавливался и простоял целых полчаса, пока машинисты, копавшиеся в машине, устраняли неисправность. Наконец-то паровоз дёрнул вагоны, разбежался и увёз Столыпина в синюю даль, уходящую к горизонту.

Семья и родные долго стояли на перроне, провожая состав взглядом.

Мария вспоминала: какая-то неведомая сила не отпускала отца с вокзала, но он её преодолел и уехал, чтобы никогда больше не вернуться в родные места.

Чувствовал ли Столыпин, что вокруг накалилась обстановка, что слишком много у него врагов, стремящихся свергнуть его с пьедестала, на который он был возведён царём в трудные годы? Понимал ли, что стал для государя обузой, что своей энергией и напористостью мешает тихой, спокойной жизни, которой привыкли жить при дворе? Разве ответишь на эти вопросы.

Между тем трудные годы миновали во многом благодаря Столыпину. Империя оправилась от ран, нанесённых революцией. В Столыпине больше не нуждались, им, скорее, тяготились — слишком много энергии. Министерство, да и само правительство, могла возглавить любая другая личность. Желающих было немало.

Александра Фёдоровна, поддерживавшая Курлова, не раз говорила об этом супругу. В роли министра она, например, видела Курлова, который был если и не умён, как Столыпин, то послушнее и вернее.

— Он предан тебе, — твердила она, — и это в нём импонирует. К тому же рьяный служака и всегда соблюдает инструкции. От него не приходится ждать конфликтов и скандалов.

Ники понимал, что супруга права. Но не сдавался, поддерживая Столыпина и по-прежнему считая его самым умным своим министром.

А окружение — супруга, Дедюлин, ряд сановников тихо и мягко внушали ему о первом министре нелестные мысли.

Когда говорят впервые — удивляешься, когда во второй раз — задумываешься, когда говорят часто — привыкаешь. В конце концов, государь решил, что премьер, действительно, засиделся в своём кресле и надо бы ввести в правительство новые веянья.

Столыпин стал раздражать Николая II.

Окружение добилось того, к чему стремилось. Поползли обычные слухи, что осенью Столыпин будет смещён и отправлен куда-то то ли послом, то ли наместником. Почему-то говорили о Франции, хотя все знали, что Пётр Аркадьевич предпочёл бы Англию, где при монархе правит парламент, что было для него давней мечтой. Предсказывали Кавказ — там всегда смута, волнения, беспокойство. “Там он будет при деле”, — говорили шёпотом придворные сплетники. Про дело упоминали не просто так — премьер им надоел своей деятельностью, от которой они не знали покоя.

Словом, участь Столыпина на словах была предрешена.

Вместо того, чтобы разрядить обстановку, поладить со двором, премьер-министр продолжал вести свою несгибаемую политику.

Как-то шеф жандармов Курлов имел разговор с обер-прокурором святейшего Синода Саблером. Он хотел откровенности и не скрывал, что Саблера поддерживает, в отличие от Столыпина.

— Вы, наверное, не знаете, но Пётр Аркадьевич был против вашей кандидатуры, — заметил генерал.

— Почему же не знаю, — возразил Саблер. — Но у него это не получилось. Пётр Аркадьевич предложил взамен непроходную фигуру и был бит.

Саблер говорил языком шахмат, но генерал его понял. Столыпин предложил хорошую фигуру, но уязвимую, чем и воспользовались его противники, настаивавшие на кандидатуре Саблера: протеже был родственником Столыпина, а усиливать влияние Петра Аркадьевича при дворе не хотели.

Курлов добивался расположения Саблера неспроста. Он намекнул, что намерен вступить во второй брак и ждёт разрешения церкви.

— Вам, Павел Григорьевич, с моей стороны отказа не будет, — заметил обер-прокурор.

Так в затянувшейся игре появилась ещё одна интрига.

Личная проблема, которую генерал Курлов намеревался решить с помощью Синода, заключалась в следующем. Несколько лет назад он развёлся, оставив жене небольшое отступное. В обществе прекрасно знали, что деньги, переданные Курловым жене, из её же наследства, но жест бывшего супруга состоял в том, что он её не обидел. Бедная женщина пробовала было добиться справедливости, но ведь справедливость в руках тех, кто её распределяет. Генерал был дружен с теми, от кого зависело решение вопроса, — спор у бывшей супруги он, конечно, выиграл.

Во всей этой истории имелась некая пикантность — Курлов развёлся с женой из-за супруги своего подчинённого. Как иногда бывает, роман оказался долгим со всеми вытекающими из него последствиями. Мужчина, оказавшийся в такой ситуации, всегда лихорадочно ищет выход. И генерал нашёл этот выход.

На укоры, прозвучавшие в его адрес в обществе, он ответил решительно и даже сыграл роль влюблённого, ради любви жертвующего карьерой.

— Мне много лет, — говорил он, — у меня бывали увлечения, но она — самое главное в моей жизни. Ради неё я готов на всё, даже на отставку.

Государыне его фраза понравилась. Она за него заступилась. И Николай II его простил.

Когда прощает государь, прощает и общество. Курлов на плаву удержался. Он женился на двадцатипятилетней женщине, которая ему в дочери годилась, а её мужа, чтобы не шумел, пристроил в другое ведомство. Тот был доволен: избавился от неверной супруги и получил повышение. Иной раз одно с лихвой компенсирует другое.

Тайна убийства председателя Совета министров России Петра Аркадьевича Столыпина так и осталась нераскрытой. Убрала ли его охранка? Расправились ли с ним революционеры в ответ на репрессии, проводимые властями? Был ли это заговор верхов, который так же, как и покушение на графа Витте, проходил с молчаливого согласия государя?

Вопросов много, а ответа нет. Так и не нашли истину авторы многочисленных изданий. Не нашли её и историки, в руках которых оказались, уже в советское время, архивы прежней власти. Как любое громкое убийство, оно оказалось скрытым завесой таинственности.

Старая большевичка Изабелла Георгиевна Морозова, выискивающая по поручению товарищей в своей организации провокаторов, считала, что всё оказалось взаимосвязанным.

— Столыпин уже не устраивал царя. Николай был готов от него избавиться, и это ощущало окружение, — говорила она. — Революционеры мечтали ему отомстить за виселицы и расстрелы без суда и следствия. Полиция, начальствующая верхушка которой увязла в интригах, а низшие чины — в различных нарушениях, оказалась неспособной бороться с терроризмом. На должность министра внутренних дел, кроме того, зарились и другие кандидаты. Вот всё и сошлось.

— После роковых выстрелов, — вспоминала Морозова, — все почему-то грешили на эсеров, но те от своей причастности к убийству Столыпина отмежевались, сделав официальное заявление. Выходит, убийца был одиночкой.

Почти век идут споры: был ли убийца одиночкой или премьера свалила дворцовая камарилья, оставшаяся в тени и ловко подставившая полицейского агента.

Столыпин был смертельно ранен 1 сентября 1911 года в Киевском оперном театре. Стрелял в него Мордка Богров, вошедший в историю под именем Дмитрия Богрова.

Усиленная охрана стягивалась в Киев, где в начале сентября 1911 года намечалось открытие памятника императору Александру II. На официальные торжества ожидалось прибытие Николая II со всей свитой, и тайная полиция загодя готовилась к этому событию.

Общее руководство охраной царя и свиты было возложено на товарища министра внутренних дел, командира корпуса жандармов генерала П.Г. Курлова, который и появился в Киеве с двумя помощниками — статским советником М.Н. Веригиным и полковником А.И. Спиридовичем. Содействие им оказывал начальник киевской охранки подполковник Н.И. Кулябко.

Маленькая деталь: полковник Спиридович считался опытным охранником, в своё время работал в Киеве и, уезжая в столицу, передал свой пост Кулябко, который вместе с ним окончил Павловское военное училище и был женат на его сестре.

На организацию охраны ассигновали кредит в 300 000 рублей. Киев очищали от подозрительных элементов, проверяли политическую благонадёжность всех проживающих вдоль предполагаемого проезда императора. В помощь местной полиции были командированы сотрудники центрального филёрского отряда и около двухсот жандармов. В окрестностях города были задействованы войска, а в самом Киеве организована “народная охрана”, состоящая из нескольких тысяч членов черносотенных союзов. Особое внимание уделялось охране Николая II, но и дом генерал-губернатора, где должен был остановиться Столыпин, взяли под усиленный контроль. На внутренних лестницах стояли агенты, во всех коридорах находились сотрудники в штатском.

Казалось, всё было предусмотрено до мелочей. Но два выстрела всё же прозвучали, и система безопасности высших сановников, возведённая полицией и корпусом жандармов, рухнула, как карточный домик.

Интересный разговор состоялся во время прогулки государя накануне события. Николай II увидел начальника своей личной секретной полиции полковника А.И. Спиридовича, который проверял посты охраны.

— Александр Иванович! Не возражаете, если мы с вами вместе погуляем?

Спиридович почтительно остановился.

— Мне хотелось бы с вами кое-что обсудить, — продолжил Николай II. — Не могли бы вы пояснить мне, чему в последнее время симпатизирует Столыпин? Ко мне поступают самые разноречивые сведения о его симпатиях, думаю, и в вашей комнате накопилось немало интересного...

Спиридович понял: царь говорит о материалах, которые накапливались в помещении его личной секретной службы, в обиходе именуемой “комнатой провокаторов”. Туда стекались сведения, полученные не только официальным путём, но и от агентуры. Вся информация, поступавшая в “комнату”, была доступна только государю, и полковник был обязан о ней всегда докладывать.

Конечно, Спиридович не мог не рассказать о последней информации, поступившей в “комнату провокаторов”, о разговоре, состоявшемся в Английском клубе в Петербурге, в котором участвовали Столыпин, Гучков, Бобринский и чиновник, пользующийся доверием Столыпина. Пётр Аркадьевич жаловался, что, несмотря на своё высокое положение, не чувствует себя уверенно и прочно. “В любой момент государь может прогнать меня, как лакея, — вырвалось у него. — В Англии, где существует конституционная монархия, ничего подобного с премьер-министром произойти не может.

Избавить от поста вправе только парламент”.

Спиридович замолчал. Молчал и царь. Он больше любил слушать, чем говорить, и окружение хорошо об этом знало.

— Я слушаю вас, Александр Иванович, — сказал, наконец, Николай II. — Продолжайте.

— Так вот, зашёл разговор и о развитии России. Гучков убеждал, что затишье в империи ненадолго, что лучше бы, не ожидая новой бури, которая сметёт монархию, проделать всё сверху, превратив Думу в парламент по английскому образцу. Бобринский на сетования премьера заметил, что в России сегодня Столыпин фигура вторая после государя и вряд ли найдётся человек на его пост. Видимо, хотел внушить Петру Аркадьевичу уверенность. При этом добавил, что именно Пётр Аркадьевич сумел железной рукой усмирить смуту и это, с одной стороны, незабываемо, а с другой — свидетельствует о его больших возможностях.

— А что же Пётр Аркадьевич? — спросил царь. — Какую точку зрения он высказал?

— Промолчал, ваше величество.

Царь вздохнул и спокойно заметил:

— Вот видите, как всё просто. А я всё думаю, почему же Пётр Аркадьевич таким тоном разговаривает со мной, предъявляет ультиматум: если я не введу земства в западных губерниях, то он намерен выйти в отставку. Требует распустить Государственную думу и Государственный совет, отказавшихся утвердить его предложения. Неужели он действительно думает об усилении своей власти?

Желая смягчить впечатление, Спиридович заметил, что разговор был во время игры в карты, а это порой допускает некоторые вольности.

— Нет, позвольте, Александр Иванович, — возразил Николай II, — у государственного мужа такие слова не должны слетать с языка никогда... — Помолчав, он добавил: — А мне не везёт на премьер-министров. Витте оказался больше француз, чем русский, Столыпин больше англичанин, к тому же, видите, и сторонник конституционной монархии... — И, поставив в разговоре точку, государь направился во дворец.

Эта беседа проливает свет на весьма существенную деталь: отношения между царём и Столыпиным в тот год были прохладными. Подтверждают это и другие факты. Даже придворная челядь вела себя в Киеве так, что по её поведению можно было понять: Столыпин попал в опалу. Сам Пётр Аркадьевич знал это и говорил друзьям о своей неминуемой отставке.

Это же подтверждает граф Витте, в воспоминаниях которого мы находим фразу: “Кстати, я слышал из достоверных источников, что государь не мог простить Столыпину того издевательства, которое он над ним совершил, представив ему свою отставку вместе с кондициями...”

С большой неохотой отправлялся Столыпин на торжества в Киев. Сердце его не лежало к той поездке.

Если заговор против Столыпина и планировался, то заговорщикам сразу же не повезло — электричество в театральном зале не погасили, Богрова не убили на месте, толпа, помешавшая Спиридовичу зарубить его шашкой, своё дело также не сделала — Богров остался в живых.

Второй срыв произошёл из-за быстроты судебных властей. Они первыми схватили убийцу и потащили его в одну из свободных комнат, чтобы учинить сразу же допрос: кто такой? Богров хвостом вилять не стал, чтоб замести следы, и потому своё имя назвал сразу.

Занимался им подполковник отдельного корпуса жандармов Иванов, которому предложил провести допрос прокурор Киевской судебной палаты. До этого, правда, Кулябко сделал попытку перехватить Богрова и препроводить его в охранное отделение, но воспротивился прокурор Чаплинский, который и напомнил ему, что охранное отделение не могло заниматься столь серьёзным преступником, который должен был, согласно закону, проходить по ведомству прокуратуры.

— Кулябко пусть занимается своим делом! — отрезал Чаплинский на передавшего ему просьбу Кулябко жандарма. — Надо было охранять государя и своего министра, а коли не уберегли, не предупредили теракт, пусть ждут, когда мы с ним разберёмся.

От смиренного прокурора Чаплинского, почтенного, солидного господина, такого не ожидали. Но ситуация была пиковая: иным надо было выгородить себя, иным — вознестись, благо случай представлялся хороший. И Чаплинский решил утереть нос вездесущим жандармам.

Кулябко остался при своих.

Для того, чтобы замести следы и скрыть ошибки, он должен был получить террориста в свои руки, и он пытался сделать это сразу же, по горячим следам, но ничего у него не вышло.

Жандарм Иванов, допрашивавший Богрова, в киевских событиях виден особенно отчётливо. Он одним из первых бросился вытаскивать террориста из толпы, которая хотела того разорвать, и, швырнув схваченного Богрова в оркестровую яму, тем самым спас его не только от самосуда, но и от своих киевских сослуживцев. Позже мы встретим Иванова и в другом эпизоде: после вынесения приговора он придёт к Богрову в камеру, чтобы дополнительно его допросить — случай в дореволюционной практике исключительный, потому что к смертникам в царской России следствие никогда не возвращалось.

Иванов спрашивал, Богров отвечал.

Суд над Дмитрием Богровым состоялся 9 сентября 1911 года в печально знаменитом “Косом капонире” Печерской военной крепости. Был он стремительным, словно желали поскорее избавиться от убийцы и не были намерены копаться в самой истории.

Быстрое следствие, закрытый суд, решение, которое нельзя было обжаловать и оспорить. Передача дела Богрова из обычного окружного в военно-окружной суд. Действия властей было понятны: военные суды снисходительности к террористам не проявляли, решение принимали в короткий срок.

Мрачное здание капонира, неуклюжее, как медведь, располагалось в правом углу крепости и напоминало зверя потому, что благодаря своей необычной конфигурации возвышалось над недоступным обрывом. Так строили крепости в старину, чтобы никто не смог в них пробраться и не смог из них выбраться.

Бежать из “Косого капонира” было делом невозможным. Лишь узкая собачья тропинка пролегала возле векового земляного вала, а дальше был крутой обрыв, по которому никто не смог бы подняться, даже если бы и захотел.

Из глухих окошечек, переплетённых металлическими прутьями, открывался вид на ужасную Лысую гору, ставшую местом казни осуждённых военным судом.

Само здание “Косого капонира” было одноэтажным, сложенным из хорошо обожжённого кирпича. Так основательно строили лишь в прежние времена.

Вот что рассказывает очевидец, побывавший в том мрачном здании:

“Местный краевед провёл меня через ворота во двор — узкий треугольник, стороны которого составлены высокими корпусами.

— В то время здесь были дубовые ворота, — заметил он, — не металлические. Металлические двери сварили уже при советской власти...

Мой гид направился к стене, и лишь тогда я заметил небольшую дверь, прикрытую решёткой. По его решительному шагу было видно, что бывал он здесь не раз и хорошо ориентировался.

— Идите за мной, — позвал он и шагнул в коридор.

Извилистый коридор терялся во мраке. Единственная лампочка, висевшая над нами, дорогу не освещала.

— В тот год её здесь не было, — заметил он, — я уточнял. В тот год здесь был такой же мрак.

Потом он показал на подвалы, заметив, что они были самым мрачным местом крепости — в них сочилась вода, ползали крысы и отдавало плесенью.

— Здесь были карцеры, — со знанием дела объяснил он, — но, думаю, вы их смотреть не будете.

— Нет, — ответил я. — А вот на Лысой горе побывать не мешало бы...

— Пройдёмся, — уверил мой провожатый. — Здесь недалеко.

Мы шли в камеру, где в 1911 году судили Дмитрия Богрова, чтобы представить, как проходил суд, увидеть место, где он проходил.

Винтовая лестница вела на второй этаж. Над верхним коридором нависал сводчатый потолок, в стене были двери, на которые обратил моё внимание провожатый:

— Раньше здесь не было глазков и форточек.

На дверях висели тяжёлые замки. Мы шли мимо них, направляясь в угол, откуда узенькая лестница вела наверх. Она была так тесна, что пройти по ней мог только один человек, да и то если он шёл бочком.

Поднялись и мы, и перед нами оказалась очередная дверь. Краевед сказал мне:

— В тот год она была окована железом... Здесь и держали Богрова. В этой секретной камере пребывали самые важные преступники... А теперь пройдём с вами в самую большую камеру капонира, туда, где проходил суд над Богровым.

Накануне суда, 8 сентября, Богрову вручили обвинительный акт.

— Ознакомьтесь, — сказали ему.

Богров попросил карандаш и бумагу.

— Для чего? — спросил тюремщик.

— Я хочу дать важные сведения.

— Не положено, — ответил тот и закрыл дверь, выпуская из камеры офицера военного суда, передавшего акт.

И засов камеры с резким лязгом задвинулся.

Заседание военного суда проходило в камере второго этажа. Сюда доставили стулья и самый большой стол, какой только могли пронести по коридору. На стол постелили красное сукно. За ним разместился суд: генерал Рейнгартен, полковник Акутин, подполковник Мещанинов, подполковник Кравченко и подполковник Маевский. Председательствовал генерал Рейнгартен. Обвинителем выступил прокурор киевского военного суда генерал Костенко. Секретарём был Лесниченко.

Адвокатов не было — Богров от защиты отказался.

В камеру, которую во многих публикациях авторы почему-то называют “залом заседаний” и “залом суда”, допустили исключительно представителей высшей администрации и судебной власти. В документах находим имена тех, кто попал в этот “судебный зал”, — министр юстиции И.Г. Щегловитов, киевский генерал-губернатор Ф.Ф. Трепов, командующий войсками Н.И. Иванов, киевский губернатор А.Ф. Гирс, прокурор судебной палаты Чаплинский, прокурор окружного суда Брандорф, судебный следователь по особо важным делам В.М. Фененко, комендант крепости Медер, губернский предводитель дворянства Куракин, Алексеев, Зальц и другие. Всего около двадцати человек — об этом свидетельствуют документы.

Заседание началось в четыре часа дня. Проходило оно при слабом свете керосиновой лампочки, которую заранее принесли тюремщики. Богрова доставили в суд под конвоем. На нём осталась та же одежда, в которой он был в театре, — фрачная пара, но манишка, манжеты и галстук отсутствовали. Было ясно, что их изъяла стража, чтобы обвиняемый не смог совершить самоубийство. Такова была тюремная инструкция — не оставлять арестованному никакого шанса уйти от судебного разбирательства.

Обвинительный акт был написан на трёх листах, но прокурор читал его минут тридцать. Он мог прочитать текст и быстрее, но, как многие прокуроры, выступающие с обвинением, не мог отказать себе в удовольствии провести всё чинно и торжественно, ибо ему представился необычный случай — он обвинял убийцу главы правительства.

Прочитав обвинение, генерал Костенко удовлетворённо посмотрел на председательствующего, окинул взглядом членов суда, сидевших с ним рядом.

— Приступаем к допросу свидетелей, — объявил председатель суда.

Свидетелей оказалось всего семеро, хотя суд вызвал двенадцать человек. Среди неявившихся были сановники, на глазах которых ранили Столыпина. Их показания, данные следствию, на суде не зачитали, кроме одного.

Допрошен был только Кулябко.

— Допрашивать остальных не имеет смысла, — решил генерал Рейнгартен.

Приступили к допросу Богрова. Суд хотел знать, как происходило всё на самом деле.

— Я прошу, чтобы господин Кулябко остался здесь во время моего показания, — сказал Богров.

— Ваше желание суд удовлетворяет, — произнёс председатель, и Кулябко остался.

Богров рассказал, как он морочил охране голову. Он повторил всё то, что уже сказал во время следствия, ничего нового не прибавил.

Ему задавали вопросы. Естественно, все они сводились к самому главному: как к нему попал билет на торжественный спектакль.

— Билет мне передал Кулябко через филёра охранного отделения, — в который раз объяснял Богров. — Было это в восемь часов. О встрече с филёром Кулябко уведомил меня по телефону.

— Вы помните номер билета? — спросил кто-то из членов суда.

— Да, конечно, — ответил Богров, — и даже очень хорошо. Ряд восемнадцатый, номер билета... — Он сделал паузу, словно пытался его вспомнить, но потом назвал верную цифру.

И добавил деталь, на которую не обратило внимание следствие:

— Билет был выписан на моё настоящее имя, но с ошибкой в заглавной букве моего отчества.

— И по этому билету вы явились в театр?

— Да, я явился в театр и там встретил Кулябко. Я сообщил ему, что Николай Яковлевич по-прежнему находится на моей квартире и, по-видимому, уже обнаружил за собой наблюдение. Тогда Кулябко и попросил меня сходить домой и удостовериться, не вышел ли мой гость из дома. Господин Кулябко боялся его прозевать...

Богрову задавали вопросы, касающиеся действий Кулябко. Он отвечал спокойно, словно судили не его, а совершенно другого человека, все объяснения давал правдиво и искренне, и по его безразличному виду было видно, что сам суд его не слишком волнует.

Он был как бы равнодушен ко всему происходящему, и это равнодушие удивляло присутствовавших. О Кулябко он сказал несколько добрых слов, хотя до этого признался, что вначале хотел убить именно его и потому явился однажды к начальнику охранного отделения на квартиру, но пожалел его — тот так мирно выглядел в домашнем халате, так безмятежно, что рука на такого доброго человека у него не поднялась.

Судебное заседание длилось три часа.

Судьи совещались полчаса, не более.

Председательствующий объявил решение суда:

— Признать обвиняемого виновным по предъявленным обвинениям: по статье 102 — принадлежность к революционной партии — и по статье 279 — покушение на убийство. Исходя из вышеизложенного, приговорить Богрова к смертной казни через повешение...

Богров выслушал это так же спокойно, как до этого слушал все выступления.

— Господин судья, — обратился он к генералу Рейнгартену. — Не могли бы вы распорядиться, чтобы мне дали поесть. Кормят здесь отвратительно, — пожаловался он.

Генерал его просьбе не удивился, распорядился, чтобы просьба Богрова была удовлетворена.

Через час после приговора резолюция была объявлена в окончательной форме и тут же отправлена на утверждение командующему войсками Киевского военного округа.

От подачи кассационной жалобы Богров отказался.

— Малодушничать я не буду, — будто бы пояснил он.

Приговор по делу был утверждён командующим через 24 часа после объявления, а именно — в десять часов вечера на другой день, и сразу же был отправлен для исполнения.

Весьма существенная деталь: протокола не вели — так было записано в положении о военно-окружных судах, — и в этом случае исключения не сделали. Позже, когда в 1912 году комиссия Первого департамента Государственного совета расследовала деятельность должностных лиц, виновных в убийстве Столыпина, показания Кулябко восстанавливались по рассказам присутствовавших на суде.

Было судом вынесено и особое определение: преступное бездействие властей при исполнении возложенных на них обязанностей во время пребывания императора в Киеве со стороны товарища министра внутренних дел, шефа корпуса жандармов генерала Курлова, чиновника для особых поручений МВД, исполняющего обязанности вице-директора Департамента полиции Веригина, начальника Киевского охранного отделения подполковника Кулябко и полковника отдельного корпуса жандармов Спиридовича...

Казус, который так и не был замечен нашими историками, — в крепости не оказалось штатного палача, и для того, чтобы своевременно привести приговор в исполнение, надо было сыскать добровольца. Его нашли из числа местных заключённых.

— Первое моё условие, — сказал он, — чтобы после казни меня перевели в другую тюрьму и чтобы там никто не знал, что я был палачом.

Сидеть в камере “Косого капонира”, видно, было совсем горько, если арестант таким путём согласился поменять место своего заключения.

— А второе? — спросил у него тюремный начальник.

— Чтобы давали прогулку, — сказал он.

Ему ответили, что оба его желания будут исполнены.

— Надеюсь, что у вас не будет третьего желания, — заметил начальник, которого этот доброволец, по сути, выручал. Если бы он не согласился казнить Богрова, то пришлось бы вынесение приговора отложить, а это было запрещено всё той же инструкцией.

Инструкции во времена самодержавия строго соблюдали.

Царь укатил в свою любимую Ливадию, а ведь мог бы и остаться на похороны премьер-министра. Такой неуважительный поступок дал пищу разговорам. Отсюда и появилось первое заключение: государь пренебрегал Петром Аркадьевичем в последнее время неспроста — отставка Столыпина была предрешена.

Возможно, Николай II и остался бы на траурную церемонию, но расписание его поездок было определено заранее, да и Александра Фёдоровна стремилась покинуть опасный город, где был сражён Столыпин, и тем самым отвести возможную угрозу от супруга. Мало ли что задумали местные революционеры.

Решение императорской четы многими было понято неверно.

А как сам царь смотрел на последние события?

Приехав в Севастополь, 10 сентября он написал письмо матери. Он любил переписываться с ней, советоваться и высказывать свои соображения, которыми руководствовался, поступая так или иначе. Он был примерным сыном...

Слухи ползли по империи, разные сплетни. Говорили, что Столыпина убили по приказу больших и влиятельных лиц, не дождавшихся от монарха его смещения. Говорили, что в заговоре принимали участие высокие полицейские чины, и потому настоящих убийц никогда не найдут, а с Богровым быстро расправятся — и концы в воду!

Обсуждая покушение в театре, строили догадки: действительно ли стрелял убийца-одиночка или он выполнял поручение группы лиц, скрывающихся за ним?

Спорят об этом и сегодня. Почти век прошёл после тех событий, но тайна отечественной истории так и осталась неразгаданной.

Расследование всегда лучше вести по горячим следам. Чем позже оно ведётся, тем меньше шансов на выяснение обстоятельств преступления.

Вначале всем казалось, что тщательное разбирательство если не раскроет заговор, то прояснит, кто же заказал убийство премьера. Две партии боролись между собой в те дни — сторонники и противники Столыпина. Первые хотели узнать истину, вторые стремились её скрыть. Как радостно вздохнули сторонники погибшего, когда узнали, что делу дан серьёзный официальный ход. В день вынесения приговора Богрову Николай II повелел провести широкое и всестороннее расследование действий киевского охранного отделения, и государственная судебная машина, скрежеща, медленно, как бы нехотя, но всё же сдвинулась с места.

Первая стычка сторонников и противников Столыпина произошла на похоронах. Председатель Государственной думы М.В. Родзянко сказал при всех министру юстиции:

— Если не будет проведено полное расследование, то Дума за него возьмётся сама.

И. Г. Щегловитов вскипел, не стесняясь присутствующих:

— Как понимать ваши слова? Что это? Угроза?

— Нет, это предупреждение, — спокойно ответил Родзянко.

Вторая, более серьёзная стычка, произошла на заседании Думы, когда депутаты от фракций националистов, октябристов и социал-демократов потребовали тщательного анализа происшедшего. При всём различии взглядов и интересов они действовали совместно: роль киевского охранного отделения должна быть определена.

Расследование поручили сенатору М.И. Трусевичу, человеку компетентному. Известный географ и путешественник, он не так давно занимал пост директора Департамента полиции и хорошо знал кухню спецслужбы. Кроме того, в своё время полицейские чины, деятельность которых Трусевич должен был расследовать, отобрали у него вожделенный пост товарища министра, а такое не забывается.

Курлов понял, что Трусевича рекомендовал Коковцов, и по этому поводу высказался:

— Знает же, как он ко мне относится, и всё же назначает, нарушая элементарные основы правосудия!

Он не ошибался. Коковцов сделал доклад царю, по которому был издан императорский указ, разрешающий сенаторской ревизии получать сведения от всех государственных ведомств и вызывать всех должностных лиц, какого бы ранга они не были.

То, что государь помиловал руководителей полицейского сыска, виновных в убийстве Столыпина, вызвало в обществе различные толки. В окружении говорили: если они и не были участниками заговора, то допустили столько оплошностей, что всё равно должны понести наказание. Говорили о халатности Курлова, Спиридовича, Веригина, Кулябко. В окружении знали такие детали, которых не знал сам государь и которых не знают сегодня историки. Иной раз маленькая деталь намного больше говорит следствию, чем само событие.

Последнее событие удивило всё общество — государь прекратил дело в отношении виновных в организации охраны во время киевских торжеств...

После празднования 100-летней годовщины Бородинского сражения государь отправился на отдых в охотничье угодье Спала, под Варшаву, в места, которые любил. Шёл октябрь 1912 года. К царю с докладом приехал председатель Совета министров граф Коковцов.

Доклад затянулся. Приближалось время завтрака, и государь сказал Коковцову:

— Отложите остальное, побеседуем после завтрака.

Коковцову показалось, что августейший монарх хочет сказать что-то сокровенное — не зря же он предложил сделать паузу.

— У меня на душе тяжёлый камень, который мне не терпится снять, — признался Николай II. — Я знаю, что этим разговором я причиню вам неприятность, но хочу, чтобы вы меня поняли.

Коковцов внимательно слушал, отложив в сторону свой доклад.

— Я не хочу, чтобы вы меня осудили, — продолжил государь. — Мне не так легко далось моё решение, но я не могу поступить иначе. Необходимо ознаменовать исцеление моего сына каким-нибудь добрым делом, поэтому я решил прекратить дело по обвинению Курлова, Кулябки, Веригина и Спиридовича. В особенности меня смущает Спиридович. Я встречаю его здесь на каждом шагу, он ходит, как тень, вокруг меня, и я не могу видеть этого удручённого горем человека, который, конечно, не хотел сделать ничего дурного, и виноват только в том, что не принял всех мер предосторожности.

Николай II помолчал, словно не решаясь приступить к главному, но потом собрался с мыслями.

— Я так счастлив, что мой сын спасён... Мне кажется, что все должны радоваться... Я решился простить этих людей, чтобы они тоже не мучились, не переживали...

Коковцов хорошо понимал, о чём идёт речь. Несомненно, царь знал, что Первый департамент Государственного совета потребовал от нарушителей объяснений, и, находя их совершенно неудовлетворительными, постановил испросить величайшее разрешение на предание дела Верховному уголовному суду после рассмотрения его в департаменте Правительствующего Сената.

Коковцов давно ожидал августейшего решения по этому делу, но государь медлил и не соизволил объявлять о своём решении. Теперь этот момент наконец-то наступил.

Говорил Николай, как всегда в сложных и щепетильных ситуациях, очень осторожно, как бы прощупывая позицию, которую занимает премьер-министр. И государь смотрел прямо в глаза Коковцову, ожидая ответной реакции.

Коковцов медленно ответил:

— Вижу, ваше величество, что вы уже приняли окончательное решение и, вероятно, привели его уже в исполнение.

Премьер не ошибся: государь ответил на его предположение кивком головы.

— Думаю, мои возражения будут бесцельными и только огорчат вас в минуту, которую я не хотел бы ничем омрачать. Но должен высказать вам то, что лежит у меня на душе, и не с тем, чтобы склонить вас переменить своё решение, а только для того, чтобы вы не имели повода упрекнуть меня в непредостережении вас от вредных последствий вашего великодушного шага. Ваше величество знаете, как возмущена вся Россия убийством Столыпина, и не только потому, что убит ваш верный слуга. С такой же лёгкостью могло совершиться гораздо большее несчастье. Всем было ясно до очевидности, что при такой преступной небрежности, которая проявлялась в этом деле, Богров имел возможность направить свой браунинг на вас и совершить своё зло с такой же лёгкостью, с какой он погубил Столыпина...

Коковцов отличался от всех остальных в правительстве тем, что говорил всегда длинно, рассудительно. Вместо одной фразы он мог сказать четыре-пять, высказав, однако, всё, что можно было бы сказать одной фразой. Он был очень вежлив со всеми, особенно с государем. За это его многие не любили, но государь за вежливость уважал и всегда терпеливо выслушивал его предположения и рассуждения.

Так было и на сей раз.

— Вы думаете, меня неправильно поймут? — спросил Николай II.

И премьер, вместо короткого ответа, вновь пустился в рассуждения.

— Всё, что есть верного и преданного вам в России, никогда не смирится с безнаказанностью виновников этого преступления, и всякий будет недоумевать, почему остаются без преследования те, кто не оберегал государя, когда каждый день привлекаются к ответственности неизмеримо менее виноватые, незаметные агенты правительственной власти, нарушившие свой служебный долг. Ваших великодушных побуждений никто не поймёт, и всякий станет искать разрешения своих недоумений во влиянии на вас окружающих вас людей и увидит в этом, во всяком случае, несправедливость.

— Я понимаю вашу мысль, — сказал Николай, — но я хотел, чтобы и вы поняли меня. Я намерен помиловать людей, которые честно несли службу много лет и ошиблись лишь однажды. Перечёркивать долгие годы их верной службы было бы неправильно.

— В этом есть и другая опасность, — предупредил Коковцов. — Вашим решением вы закрываете самую возможность пролить свет на тёмное дело, что могло дать только окончательное следствие, назначенное Сенатом. Бог знает, не раскрыло ли бы оно нечто большее, нежели преступную небрежность, по крайней мере, со стороны Курлова.

Коковцов сделал паузу, чтобы дать возможность государю спросить его мнение, но государь пока не намеревался вступать в дискуссию. Он просто сказал:

— Продолжайте, я вас внимательно слушаю.

— В вашем распоряжении всегда есть возможность помиловать этих людей, — сказал премьер. — Теперь же дело просто прекращается, и никто не знает и не узнает истины. Будь я на месте этих господ и подскажи мне моя совесть, что я не виновен в смерти Столыпина и не несу тяжкого укора за то, что не оберёг и моего государя, я просто умолял бы вас предоставить дело своему законному ходу и ждал бы затем вашей милости уже после суда, а не перед следствием.

Не любил Коковцов Курлова, как и тот не любил его, и не мог не воспользоваться случаем, чтобы отстранить генерала от дел. Если не от службы вообще, то хотя бы от министерства внутренних дел, полицейского сыска, где он был опасен для многих.

Понял ли главную мысль своего премьера государь? Наверное, понял.

Внимательно выслушав премьера, Николай II сказал:

— Вы совершенно правы. Мне не следовало поступать так, но теперь уже поздно. Я сказал Спиридовичу, что прекратил дело и вернул меморию государственному секретарю. Относительно Курлова: я уверен, что он, как честный человек, сам подаст в отставку, и я прошу вас передать ему мои слова. Вас же прошу, Владимир Николаевич, объяснить в Совете министров, чем я руководствовался, и не судить меня. Повторяю — вы совершенно правы, и мне не следовало поддаваться моему чувству.

Главное было сказано: все помилованы. Курлов отрешён от должности.

В истории была поставлена точка.

После кончины Столыпина в Колноберже примчалась особая комиссия, видимо, для того, чтобы изъять все бумаги бывшего председателя Совета министров. Родным Столыпина так и заявили:

— Все бумаги покойного имеют государственное значение.

Для того, чтобы впоследствии не было кривотолков, комиссия разрешила присутствовать при выемке документов и личной переписки Столыпина его зятю, дипломату Борису Ивановичу Боку.

Работала целый день — бумаг было много.

Первым делом была изъята переписка с государем. Письма Николая II аккуратно сложили в большую картонную папку, тщательно завязав её тесёмки. Затем принялись перебирать остальные документы. Перебирали деловито, умеючи. При таком подходе ни одна бумага не могла избежать пристального внимания чиновников.

— А вот ценный для империи документ, — заметил председатель комиссии, поднимая стопку листов, исписанных рукой Столыпина. — Это очень важно...

И показал бумаги присутствующим. Прочитав заглавие, с мнением председателя комиссии согласились: перед ними действительно документ особой важности — “Проект преобразования государственного устройства России”.

Ознакомиться с проектом при комиссии зять Петра Аркадьевича не мог. Как только он увидел документ, то всё остальное перестало его интересовать. То, что это был самый важный проект, над которым Столыпин усиленно работал в последнее лето, он понял сразу. Выходило, что все проведённые реформы были прелюдией к самому главному замыслу, который Пётр Аркадьевич намеревался осуществить, чтобы возвысить империю.

Упакованные бумаги в тот же вечер были увезены в Санкт-Петербург.

Недели через две Бок к ним вернулся. Придя к министру Макарову, он поинтересовался судьбой проекта Столыпина.

— Я об этом ничего не слышал, — удивился Макаров. — Но вы меня обрадовали. Значит, Пётр Аркадьевич составил проект преобразования государства и рассчитывал внедрить его? Всё, что делал Пётр Аркадьевич, шло отечеству только на пользу. Я выясню судьбу этого документа.

Бок был уверен, что Макаров непременно выяснит судьбу проекта, ведь у него было высокое положение — министр внутренних дел и шеф корпуса жандармов, а совсем недавно — помощник Петра Аркадьевича, директор Департамента полиции, выдвинутый им на должность государственного секретаря.

Но Макаров проект так и не отыскал. В этом он сам признался Боку:

— Вы можете мне не поверить, Борис Иванович, но выяснить дальнейшую судьбу проекта Петра Аркадьевича мне, к сожалению, так и не удалось. А я беседовал со всеми членами комиссии...

Макаров не сказал всей правды. Да, члены комиссии от него скрыли, где находится документ, но он-то мог определить его местонахождение. Документ тот был передан государю, но разглашать тайны министр не имел права.

Сменивший через год Макарова на посту министра внутренних дел Н.А. Маклаков пригласил к себе Бока:

— Знаю, Борис Иванович, что вы интересовались судьбой проекта Петра Аркадьевича и были неудовлетворены, что ничего о нём не известно, но и я, как министр, не имею о нём полных сведений. Обещаю, как только мне станет что-нибудь известно, я сразу же дам об этом знать...

Но и Маклаков не смог выяснить, где же находится проект Столыпина. Как в воду канул документ, уложенный правительственной комиссией в коробку и увезённый с собою.

А потом кто-то пустил слух, что документ тот был крамольный, что покойный Столыпин замышлял так преобразовать государство, что самодержавная власть была бы урезана, а выдвиженцы из народа получили бы такие права, которые не снились даже смутьянам-депутатам, критикующим с думской кафедры самого государя.

Слухи, конечно, были нелепые, как все слухи. Но тому, кто распускал их, критика бывшего премьера была на руку.

Не могли они не дойти и до государя. Впрочем, что говорят по поводу архива Столыпина, его не должно было интересовать, ведь он, этот архив, был у него под рукой.

Читал ли его государь? Несомненно, читал — все серьёзные бумаги премьера ему были показаны. Но сделал ли он для себя какие-то выводы?

Он мог отложить документы в сторону, мог передать их Коковцову, чтобы тот оценил, стоит ли продолжить преобразования, намеченные неутомимым Петром Аркадьевичем, и что из них ценного можно использовать.

Государь предпочёл отложить проект в сторону. А жаль, ему бы вчитаться, призадуматься, посоветоваться с учёными мужами, что принимать от бывшего премьера, а что нет. Увы, он принял самое простое решение.

Впоследствии было высказано предположение, что государя этим документом пугали близкие к нему люди: мол, вновь задумывает Пётр Аркадьевич какие-то преобразования, свои реформы, что не может он жить спокойно и оставить в покое всех остальных.

Дворцовый комендант Дедюлин на сей счёт высказывал свои соображения:

— До Петра Аркадьевича было государство и после Петра Аркадьевича оно осталось. И после нас стоять будет государство российское. Для чего же будоражить его и ставить опыты? Опыты пусть учёные ставят, им это нужнее, а нам надо, чтобы устои государства существовали такие, какие нам предки оставили.

Государь соглашался с суждениями близкого ему генерала. Кто же от добра ищет добро? Так и пропали в вихре последующих событий, потрясших империю, документы реформатора, который начертал оставшимся в живых, как надо действовать, чтобы вывести государство в ряд самых передовых стран и избежать в ближайшем будущем катастрофы.

Ничему не научила царствующий двор первая революция.

А потом произошли события, перевернувшие плавный ход истории, — мировая война, революции февральская и октябрьская, война гражданская. Дети Столыпина и его жена оказались в эмиграции. Потом грянула Вторая мировая война, и уже через столько лет никакой надежды найти проект Столыпина не осталось.

Но в жизни бывают удивительные случаи, которые несмотря ни на что приподнимают завесу над тайнами.

В начале 50-х годов старшей дочери Столыпина Марии Петровне Бок, жившей в Америке, в Сан-Франциско, позвонил незнакомец с просьбой о встрече.

— Вы не поверите, — сказал он, — но у меня сохранились некоторые бумаги вашего отца, которые я в своё время вывез из России...

Они встретились.

И Мария Петровна, Матя, как её ласково звали родители, увидела документы, принесённые ей профессором А.В. Зеньковским.

— Это же подлинное чудо, — ахнула Мария Петровна, — ведь прошло столько лет после смерти отца и немало лет после крушения российской государственности, и вот находится никому до сих пор не известная работа моего отца большой исторической важности, следы которой, казалось, бесследно исчезли.

Она поинтересовалась у профессора, как же сохранились эти документы.

Тот рассказал:

— В мае 1911 года Пётр Аркадьевич на протяжении четырёх дней диктовал мне указанный свой труд, желая подготовить проект для доклада государю. Несмотря на все осложнения и передвижения, мне всё же удалось сохранить эти записи, а также записи всех тех поручений, которые мне давал Столыпин между 1906—1911 годами.

Мария Петровна переслала записи профессору А.Ф. Мейндорфу — бывшему товарищу председателя Государственной думы, двоюродному брату Столыпина, который был знаком с его идеями и сочувствовал им. Ознакомившись с записями, он написал ей:

“Прочитав очень внимательно присланные тобой воспоминания Зеньковского — считаю, что было бы бесконечно жалко, если бы эти записи не были обнародованы; правдивость их сомнений не вызывает, а содержание доказывает, как вырос твой отец за пятилетие у государственного руля. То, что кадетам казалось недостижимым без революции, он надеялся осуществить с согласия Верховной власти”.

Если верить профессору Зеньковскому, то в 1912 году Столыпин был намерен предложить государю ряд преобразований в области внутреннего управления России: образование новых министерств — труда, местных самоуправлений, национальностей, социального обеспечения, исповеданий, по обследованию, использованию и эксплуатации природных богатств и недр, здравоохранения, а также реорганизовать министерства финансов, народного просвещения, путей сообщения, торговли и промышленности, земледелия, Государственного банка, Государственного контроля, военного министерства, морского министерства, юстиции, внутренних дел и других, да и сам Совет министров привести в надлежащий порядок. В его проекте всё было расписано: что переделывать, к чему стремиться и что упразднить.

Следовательно, метла, появившаяся в министерстве внутренних дел, а затем в Совете министров Российской империи в 1906 году, намеревалась чистить государственные ведомства и дальше.

Долго ещё будут спорить историки, пытаясь раскрыть тайну гибели Столыпина: убил ли его террорист-одиночка, или за ним скрылись чины охранного отделения, ловко организовавшие преступление.

Разные предположения высказывали они, приводили разные доводы.

И в серой тетради с записями неизвестного автора хранятся страницы, запечатлевшие серьёзные домыслы. Перелистаем их, чтобы понять происшедшее.

Для начала прокомментируем записи, которые, по мнению автора, свидетельствовали о заговоре полицейской верхушки против Столыпина. Они, правда, разбросаны, но всё равно рисуют общую картину давних событий.

У Кулябко имелся доверенный человек, которому поручал он многие дела, — подпоручик Цыплаченко. В заговор тот посвящён не был, но Кулябко, мол, решил его использовать втёмную и выставил в театре на важное место, предварительно проинструктировав:

— Если что-то покажется подозрительным, взрыв или выстрел в зале, немедленно вбежать в аппаратную и выключить свет! Надо, чтобы преступники не смогли произвести второй выстрел или бросить вторую бомбу!

Полный абсурд для действий охраны, потому что в считанные секунды поднимется паника и в темноте не сможет работать охрана государя. Темнота была на руку только террористам.

Но инструкция существовала и выполнялась. Услышав шум в зале и поняв, что произошло что-то чрезвычайное, подпоручик собрался было вбежать в аппаратную, чтобы выключить свет, но ему помешал солдат местного гарнизона, выставленный на посту. Он и преградил путь подпоручику:

— Стой! Нельзя!

— Ты в своём уме? — разорался подпоручик. — Мне можно!

— Нет, назад! Есть приказ: никого не пускать без унтер-офицера!

Секунды, которые могли позволить Богрову покинуть зал и скрыться, были потеряны.

Предусмотрел, мол, Кулябко и такой вариант: если по какой-то причине Богров не успеет убежать, к нему бросается Спиридович и саблей разрубает преступника — и тогда все концы сразу в воду. Нет живого убийцы — нет показаний, нет достоверных показаний — есть только предположения.

Так вроде и произошло. Когда Спиридович увидел, что Богров не сможет покинуть театр и к нему протянулись руки возмущённых зрителей, он выхватил саблю и бросился на Богрова, хотя уже слышались крики: “Только живьём! Только живьём!”

Спиридович пробовал нанести удар саблей между мелькавшими руками, цеплявшими террориста, но попасть в него никак не мог.

Оставалась только надежда, что толпа разорвёт убийцу, и ничего от него не останется в считанные минуты, пока подоспеют охранники, призванные захватить террориста живым, а не мёртвым.

Надежда на то, что Богрова растерзают, оказалась тщетной. Так бесчинствовать могут только на улице, что и случалось во время погромов, когда от человека в несколько минут оставалась кучка тряпья. А тут, к сожалению заговорщиков, собралась не дикая уличная толпа, а хлюпики, неспособные расправиться с человеком, а способные лишь ощипать свою жертву, как курицу.

Так и не смог выбраться на улицу Богров, где его ждал в пролётке свой кучер, который должен был отвезти террориста в укромное место: там, где бы он отсиделся, пока полиция и охранники не набегаются в поисках и не успокоятся.

Но и такой пунктик был в плане, порученный кучеру, человеку с тёмным прошлым и действовавшему не на свой страх и риск, а под надзором самого Кулябко — умчаться за Голосеевские леса и там не спрятать убийцу, а утопить его или убить, словом, избавиться навсегда...

План, если он у организаторов и был, рухнул в первые же секунды после выстрелов.

Но и выстрелы оказались не громовыми, как надеялись организаторы, — а хлипкими, слабыми, как хлопушки. Такие не то что участники заговора не могли услышать, но даже зрители, находившиеся в последних рядах партера. Не случайно потом многие говорили, что слышали слабое хлопанье и потому не сообразили, что это выстрелы. Многим показалось, что в партере прозвучали просто какие-то театральные шумы.

То, что в Киевском оперном театре осуществлялся заговор, доказывает рапорт одного из ротмистров, находившегося при исполнении служебных обязанностей.

В тетради этот рапорт пересказан в обработанной форме, наверное, потому, что автор намеревался публиковать собранные материалы.

Мы знаем, что это был ротмистр Самохвалов, которого сразу после выстрелов послали на квартиру Богрова, чтобы арестовать находившихся там террористов. Приказ такой дал ему Кулябко.

Когда ротмистр вошёл в квартиру, посторонних там не было, как, впрочем, не было и хозяев. В тот самый момент на квартире раздался телефонный звонок. Схватив машинально трубку, ротмистр спросил:

— Что угодно?

— Прошу к аппарату Владимира Григорьевича, — попросил мужской голос.

Ротмистр спросил у испуганной прислуги:

— Кто такой Владимир Григорьевич? — и узнал, что это брат Дмитрия Богрова.

— Кто со мной говорит? — задал вопрос ротмистр.

На другом конце провода замешкались, потом мужской голос чётко произнёс: “Михаил Абрамович” — и последовал отбой.

Ротмистр был не глуп, он тут же снял трубку и спросил у барышни на телефонной станции, с какого номера сейчас с ним говорили. Та ответила: “С вами говорили из гостиницы “Эрмитаж”, — и назвала номер. Ротмистр послал туда околоточного надзирателя Домбровского, приказав произвести обыск в номере и задержать человека, звонившего на квартиру Богрова.

Через некоторое время околоточный связался с ротмистром по телефону и доложил, что квартиру Богрова вызывал офицер петербургской полиции, который осуществлял охрану гостиницы.

Ротмистр растерялся, но буквально через несколько секунд пришёл в себя.

— Кто вам это сказал?

— Местный работник.

— Сейчас же найдите этого офицера, установите его личность, — приказал ротмистр, — и доложите мне или Кулябко.

Следующий разговор принёс неожиданное сообщение: с квартирой Богрова, действительно, говорил надзиратель регистрационного бюро департамента полиции, прибывший из Петербурга. Ротмистр уже ничего не соображал, в его сознании всё перепуталось — приказ Кулябко, звонки из гостиницы, представитель департамента полиции, который почему-то интересуется Богровым.

Дальше вообще происходит непонятная история.

Новый звонок.

— Это квартира Богрова?

— Да.

— А вы знаете, что сейчас произошло в театре?

— Нет, а что произошло? — интересуется ротмистр, заманивая собеседника на разговор.

— Задержан человек, у которого оказалась визитная карточка на имя Богрова. Мы проверяем данные.

— Кто вы?

— Говорит сотрудник киевского охранного отделения. Кто рядом с вами? Есть ли подполковник Кулябко? — На том конце провода происходит заминка, и трубку берёт Курлов.

— Кто это?

— Ротмистр Самохвалов. Я на квартире Богрова, ваше превосходительство. Кто-то звонил сюда и интересовался братом Богрова...

— Обо всех переговорах уведомлять лично меня! Выяснять всё до мельчайших подробностей, — и генерал положил трубку.

Все события, которые произошли при его участии, ротмистр Самохвалов изложил в рапорте на имя Кулябко, а потом и в рапорте, поданном на имя Спиридовича. В рапорте Самохвалов отмечает несколько других фамилий сотрудников охраны, которые брали телефонную трубку до Курлова — Терехов, Козловский. Голос последнего был похож на тот, который извещал его о происшествии в театре.

“Странно, почему он это сделал?” — думал Самохвалов, но потом решил, что во время чрезвычайной ситуации сами сотрудники растерялись, и в том промахе никакого злого умысла не увидел.

По записям в тетради можно считать заговорщиками троих — Курлова, Кулябко, Спиридовича. Веригин не в счёт, он серьёзной роли в разыгрываемом спектакле не играл, он выступал в роли статиста, не знавшего роли ведущих актёров.

После покушения состоялся разговор у Курлова.

Спиридович был зол, казался невыспавшимся, обременённым серьёзными заботами. Курлов спросил:

— Как Дедюлин?

Так всплывает по версии имя ещё одного заговорщика, если не самого главного, то одного из главных.

— Ужасно обескуражен происшествием... Есть от чего... Богров схвачен, жив... Столыпин в больнице. Боткин считает, что через неделю, другую больной поднимется...

— Знаю, — недовольно бросил Курлов, — мне уже донесли. Столыпин даже шутит, дескать, поел губернаторский обед — от того, мол, плохо себя чувствует. Температура — тридцать семь и три, вроде небольшая. Его побрили, он посмотрел в зеркальце и язычок свой увидел. Не слишком расстроился... Печально всё выглядит.

— Теперь он станет народным героем, — Спиридович выглядел совсем плохо. — Как же — вылез в очередной раз из покушения. Тогда, если помните, на Аптекарском острове, его задела лишь чернильница, а сколько было убито и покалечено народу!

Курлов в ответ усмехнулся:

-Действительно, все симпатии будут обращены к нему. Забудут все его промахи, забудут грязь, которой его обливали, и всяческие упрёки. Вознесут на пьедестал. Видите, как получилось! Думали одно, а вышло другое!

— Ещё не всё потеряно, Павел Григорьевич! — успокаивал его Спиридович. — Ещё можно положение спасти.

— Как можно спасти такую ситуацию? Мы с вами в бочке с дёгтем после всего, что произошло. Не только должности лишимся, но и чести!

— Нужны решительные действия! Главное, не плыть по течению, а составить план действий. Имеются у меня на сей счёт некоторые мысли...

— Какие же ? — поинтересовался Курлов.

— У Кулябко есть заагентуренная сестра милосердия. Он благоразумно её пристроил в клинику Маковского. Она сейчас там, дежурство несёт возле больного. Понимаете, какой выпал шанс всё устроить — ни одна собака не пронюхает, если мы втроём всё сохраним в тайне. Медицина — дело тёмное, она всегда найдёт такое течение болезни, которое выгодно официальному заключению. Во все времена так случалось, не только в нынешние. А с нас, что упустили этого еврейчика, спроса никакого не будет, если...

И Кулябко, не принимавший до этой фразы участия в разговоре, неожиданно изрёк, словно ждал подходящего момента:

— Надо избавиться от Богрова! Вот и все решение проблемы! С ним мы утонем! Даже если Столыпин останется в живых, Богров наша гиря, он потянет нас всех на дно. Мне тонуть не хочется, не знаю, как вам.

Курлов сказал:

— Паниковать не следует. Вы прекрасно знаете, что в панике человек теряет голову и допускает роковые ошибки. У нас ошибок быть больше не должно. Отсюда приходим к решению: Столыпин может выжить, но у Богрова никаких шансов на жизнь нет.

— Как же это сделать? — поинтересовался Спиридович.

— А это уже забота Николая Николаевича, — спокойным тоном произнёс Курлов. — У него доверительные отношения с Богровым, он ему и подскажет, как поступать дальше.

Кулябко занервничал, засуетился, словно только что вышел от парикмахера и на его воротничке остались волосинки, мешающие его комфорту, и он хочет от них избавиться. Он густо покраснел.

— Я бы переговорил с Богровым, но нас к нему не допускают судебные власти. Я вначале даже дал команду забрать Богрова к нам, в охрану, но прокурор не разрешил...

— Оно и понятно, — заключил Курлов. — Теперь прокурор будет делать карьеру. Его час настал, но вы не смущайтесь, надо обхитрить прокурора. Он нашу службу не знает, не знает и тонкости наших интриг. Так что сейчас надо направить к Богрову надёжного человека, который смог бы ему внушить веру в жизнь и помилование. Чем дольше он будет молчать, тем лучше, мол, будет для него. А нам с вами главное, чтобы он сейчас молчал!

— А дальше? Что будет дальше, когда он станет говорить, если его помилуют?

— А дальше он говорить ничего не будет. Не сможет-с. Так-то, дорогой наш друг. Это уже будет делом Александра Ивановича. Он объяснит Дедюлину, что от Богрова во избежание огласки и ненужных следственных действий надо быстро избавиться. Решение суда это его проблема, не наша. Он, думаю, не в меньшей степени заинтересован в том, чтобы Богров замолчал навсегда.

Не пропустим мимо внимания, что Кулябко и Спиридович — родственники, их объединяет не только старая дружба, не только одна она соединяет их...

— А как насчёт Аленского? — спросил Кулябко, желая получить инструкцию, как себя вести дальше.

Курлов, опытный полицейский, тут же объяснил, какой позиции придерживаться.

— Играйте так, как выпала карта. Аленский был надёжным агентом, все задания выполнял исправно, имел неплохие результаты — революционеров, которых он выдавал, отправляли на каторгу, судили... Потому ему и доверяли. А в театр пустили, нарушив инструкции, лишь потому, что обещал он показать террористов, задумавших покушение на государя. На государя ведь покушения не случилось, хоть и пострадал Столыпин. Государю своя жизнь милее. Он пожурит, но простит, благо есть при нём люди, в нас заинтересованные, ведь мы не только своё желание исполняли, связавшись с Богровым, но и других...

Кулябко не отставал. Задал он и другой вопрос, который его мучил с первых секунд покушения.

— Меня волнует другое. Я лично дал Богрову пистолет, и номер его записан за охраной. Я полагал, что когда он выбежит и сядет в пролётку, то уедет вместе с оружием...

— Какая глупость! — воскликнул Курлов. — Неужели нельзя было предусмотреть и это? Как можно дать агенту оружие, записанное за вами?

— Накладка просто вышла... — смущённо повинился Кулябко.

— Выход здесь может быть только один, — сказал Спиридович. — Надо подменить оружие. Если не получится, то надо переписать документы, подделать их. Надеюсь, что такую малость вы сможете сделать сами.

...Журналист ушёл, заставив Курлова мысленно вернуться к делам давно минувших дней. О чём думал Пётр Григорьевич после беседы? Наверное, всё о том же — что слухи о его причастности к убийству премьера так и останутся в истории. “Надо бы их развеять”, — простодушно решил он.

И засел за писанину. Впрочем, время было такое — после крушения империи многие сановники царского времени занялись сочинительством.

Свою книгу генерал Курлов начал с описания событий, предшествующих краху империи. Он хорошо помнил февральский день 1917 года, когда на улицах Петрограда гремели ружейные и пулемётные выстрелы и, чувствуя недоброе, знакомые названивали друг другу. Новости, которыми они обменивались, были мрачными.

В тот день генералу позвонил государственный секретарь С.Е. Крыжановский, в своё время бывший вместе с ним товарищем министра внутренних дел при Столыпине, и сказал:

— Да возьмите же, Павел Григорьевич, наконец власть в свои руки! Разве вы не видите, что творится и куда мы идём?

— Вы же знаете, что никакого поста я сейчас не занимаю и потому выступать не могу, — ответил Курлов. — Власть находится в руках министра внутренних дел, а я к тому же хвораю...

— Жаль, что нет сегодня Столыпина, — с грустью изрёк Крыжановский.

На том их разговор и завершился.

Никто спасать власть не хотел.

“Вот когда нужен был бы Столыпин”, — сказал сам себе Курлов.

При всём том, что он не любил его и в душе всегда был против саратовского диктатора, он видел, что без твёрдого человека, способного на решительные действия, династия не выживет.

Вспомнив эпизод из жизни министерства внутренних дел, он подумал, что непременно запечатлеет его в своей книге. Эпизод тот имел отношение к революции 1905 года, которая, как оказалось, стала прелюдией к событиям 1917 года.

Он так и написал: “Когда Россия была залита кровью и освещена заревом пожаров помещичьих усадеб, военные суды были введены по инициативе покойного П.А. Столыпина, которому, по незабвенному его выражению, нужна была “Великая Россия”, государю императору предоставлялись еженедельные сведения о количестве смертных приговоров. И каждый раз, возвращаясь с всеподданейшего доклада, П.А. Столыпин передавал мне о том, какое удручающее впечатление производят на государя эти сведения, а также непременное требование, чтобы были приняты все меры к сокращению случаев предания военному суду и к ограничению числа губерний, объявленных на особом положении, где эти суды могли применяться”.

Рассуждения о февральских днях вернули генерала в недалёкое прошлое. Решив рассказать о своей жизни, он, естественно, видел себя не таким, каким представляли его бывшие сотоварищи и знакомые.

Насколько справедлив он — сказать трудно. Честен ли он? Наверное, не во всём, хотя высказывал свои личные соображения. Иметь свои воззрения волен каждый.

О Столыпине он написал хорошо. А разве мог он написать плохо и произнести хоть одно плохое слово о человеке, против которого вместе с друзьями плёл интриги и высказывался неважно? Как опытный жандарм, он наверняка понимал, что одна неосторожная фраза может его выдать. А Курлов хотел остаться незапятнанным в заговоре против премьера.

Прочтём в книге места, отведённые Столыпину. Все они восторженны.

“...На всех этих должностях П.А. Столыпин заслужил всеобщую любовь и уважение, а на последнем посту имел случай проявить твёрдость и преданность государю в тяжёлое смутное время, рискуя своей жизнью. При беспорядках в Саратовской губернии был ранен в правую руку, которой плохо владел до последнего времени. На посту министра внутренних дел, а затем и председателя Совета министров он сохранил те же качества, выказав выдающиеся государственные способности и ораторский талант. Долг службы был у него на первом плане, а отсутствие личных интересов и тут привлекало к нему всех, с ним соприкасавшихся по какому бы то ни было поводу. Твёрдость и пренебрежение к опасности не покидали П.А. Столыпина до его трагического конца”.

“При всяком покушении на самое существо власти он проявлял твёрдость в сохранении авторитета правительства. Это не могло не вызывать к нему всеобщего уважения, в особенности потому, что он был чужд мелочей, а тем более вопросов личного самолюбия. Раз какой-нибудь вопрос, по его убеждениям, имел важное значение для пользы родины, П.А. Столыпин являлся непреклонным и ни перед чем не останавливался. Слава и благоденствие России и её монарха были для него священны”.

“С П.А. Столыпиным можно было не соглашаться в отдельных вопросах, но нельзя было не преклоняться перед его искренностью и заботами о пользе России”.

“П.А. Столыпин не был сторонником насилия, но проведение строгой системы подчинения окраин было выражением владевшей им мысли о “сильной России”.

“...П.А. Столыпин, придя к убеждению, что только путём создания института частной собственности у крестьян можно поднять самое понятие о собственности, составляющее основной принцип всякого общежития, а тем более государства, провёл закон о выселении крестьян на хутора при широком содействии правительства. Он был совершенно убеждён, что мелкие собственники окажутся наиболее твёрдым, с точки зрения правительства, классом, причём не боялся возникновения деревенского пролетариата, что и высказал с кафедры Государственной думы при обсуждении этого законопроекта”.

“П.А. Столыпин совмещал в своём лице должности председателя Совета министров и министра внутренних дел, и после его смерти оказалось, что последний пост можно заместить, но не заменить на нём Столыпина”.

Свои мысли отставной генерал Курлов подтвердил некоторыми эпизодами, сделав это, конечно, для красочности. Какие же мемуары без эпизодов?

Два раза в неделю Курлов являлся к Столыпину на доклад по делам департамента полиции, который происходил в присутствии товарища министра А.А. Макарова. Доклад длился с одиннадцати часов утра до трёх-четырёх часов дня с кратким перерывом для завтрака в семье министра.

Как выглядел министр на докладах по полицейским делам?

Вот мнение Курлова:

“П.А. Столыпин живо интересовался всеми делами и хотя при первом разговоре перед моим назначением в Департамент полиции заявил, что он не считает себя знатоком полицейского дела, но отдаваемые им при докладах распоряжения поражали своей вдумчивостью и определённостью. Приходилось удивляться, как быстро он схватывает сущность дела; работать с ним было очень приятно, так как его решительность и твёрдость невольно поднимали дух докладчика. Я до сих пор сохранил о П.А. Столыпине самую лучшую память, уважение и любовь, которые питал к нему при жизни и которые не изменились и после его всеми оплакиваемой кончины. Вот почему в своих воспоминаниях я дорожу отношением его ко мне, как человека”.

Курлов не был простачком, как может показаться на первый взгляд. Не случайно монарх назначил его на должность шталмейстера высочайшего двора. При встрече Столыпин сердечно поздравил своего подчинённого. А как не поздравить? Павел Григорьевич имел при дворе неплохие связи.

В тот день, о котором вспомнил бывший генерал, они приступили к докладу, прерванному затем обычным завтраком у Столыпина. На этот раз присутствовала за столом и Ольга Борисовна, которая поздравила Курлова и выпила бокал шампанского по случаю монаршего пожалования Петру Григорьевичу чина шталмейстера. Столыпины были вежливы, как всегда.

И Курлов отметил:

“Я в первый раз увидел Ольгу Борисовну, которую считали все высокомерной и резкой, что даже ставилось в вину П.А. Столыпину... О.Б. Столыпина очаровала меня своим обращением, и я могу сказать, что при всех наших последующих встречах первое моё впечатление не изменилось и я никогда не встречал с её стороны иного ко мне отношения”.

А до этого было иначе. Когда приезжал Курлов, Ольга Борисовна к завтраку не выходила. Его, конечно, это задевало — жена министра им вроде брезговала. Ему было неприятно. Но что он мог поделать?

Уточним, что все эти завтраки были позже, когда Курлов стал товарищем министра. А до этого он долго искал себе служебное кресло.

Когда пишутся мемуары, то их авторы не столько хотят поведать нам о событиях, которые им пришлось пережить, сколько выпятить себя или обелить.

Курлов хотел оправдаться. Потому так подробно описал, как относился к нему Столыпин, покритиковал недоброжелателей, похвалил друзей. Конечно, воспел оду государю. В последнем нет ничего предосудительного, ведь служил он не только отечеству, но и царю.

Несведущий в истории, прочитав его мемуары, примет их за истину. Пересказав известные факты, Курлов отретушировал свою роль во многих делах, особенно в событиях в Киеве, где был убит его министр, о котором он сказал столько хвалебных слов. Опытный профессионал с полицейской хваткой, представший перед нами, оказался бессильным перед убийцей-одиночкой! В такое трудно поверить.

Самое странное, что Столыпину никак не удавалось избавиться от Курлова. Для этого он предпринимал несколько попыток, но ни одна не удалась. Государь, который во всех вопросах соглашался со своим премьер-министром, не уступал ему только в одном — не шёл навстречу, не перемещал Курлова из МВД, не отстранял от полицейской работы.

При дворе говорили, что за спиной Курлова стоит сама императрица. Александра Фёдоровна считала генерала Курлова своим надёжным человеком в ведомстве Столыпина, которого она не жаловала.

— Курлов больше всех предан престолу, — заявляла она, — и это надо ценить.

Видимо, была она права. Курлов был предан только государю. Чтобы находиться возле него, он усиленно работал локтями.

Отличился Курлов во времена революционного движения в Курской губернии, где подавлял крестьянские бунты. Потом был назначен губернатором в Минск, где обстановка была также нелёгкая. До него там поскользнулся его предшественник граф Мусин-Пушкин. Во время одной из демонстраций манифестанты втянули губернатора в толпу и, сняв с него пальто, воспользовались красной подкладкой, подняв её, как знамя, над толпой.

Когда государю предложили послать в Минск Курлова, Николай II спросил:

— А справится ли?

— Справится, — отвечали ему. — В Курске он успешно командовал драгунами.

В то время как Столыпин успокаивал население в Саратове, Курлов призывал к порядку в Минске. В отличие от Саратова, в Минске дело закончилось стрельбой, что вызвало неудовольствие — династия тогда ещё боялась крови.

В Минске, при Курлове, солдаты открыли по манифестантам беспорядочный ружейный огонь. Были значительные жертвы — убитые, раненые. Против Курлова выступил минский прокурор Бибиков, посчитавший, что администрация потеряла из-за расстрела свой авторитет. Бибиков предложил ввиду таких обстоятельств передать власть судебному ведомству. “Надо успокоить народ” — пояснил прокурор.

Курлов возмутился. Написал прокурору, что назначен высочайшим указом, а потому считает вправе исполнять возложенные на него обязанности.

Бибиков не отступил, телеграфировал о слабости Курлова в столицу. Министр Булыгин срочно вызвал губернатора в Петербург, чтобы разобраться в происшедшем.

Когда Курлов приехал в столицу, то узнал, почему им так недовольны. Оказалось, минчане, в их числе был и городской голова, обратились с жалобой к графу Витте.

Булыгин сказал Курлову:

— Я тут ни при чём — это желание Витте. К тому же я больше не министр. Поезжайте к Дурново, управляющему министерством внутренних дел, он во всём разберётся.

Дурново, увидев Курлова, был удивлён:

— Что вы здесь делаете? Ваше место в губернии!

— Да, но меня срочно вызвали, потому что пришла жалоба на мои действия и я посчитал вправе приехать, чтобы разобраться, в чём же виноват.

Дурново позвонил Трепову, который в то время был товарищем министра. Тот дал пояснение:

— Граф Витте требует отставки Курлова. Но я нахожу вас правым и никогда под ней не подпишусь.

На другой день Курлова вызвал министр юстиции С.С. Манухин, который также получил телеграмму от Бибикова.

— Что там у вас происходит?

— Беспорядки, которые я пытаюсь подавить, — ответил Курлов. — Но меня в этом же упрекают.

Прочитав документы, представленные прокурором, Манухин, со слов самого Курлова, сказал:

— Да это — акт сумасшедшего. Ваш дальнейший доклад излишен. Я отправлю Бибикова лечиться за границу!

К сожалению, мы не знаем на сей счёт точку зрения Бибикова. Возможно, был прав он, а не Курлов, но преимущество губернатора состояло в том, что прокурор был в Минске, а Курлов ходил по кабинетам в столице и оправдывался. Всегда прав тот, кого внимательно выслушали первым. Надо учесть, что министерство внутренних дел, борясь за честь мундира, больше поддерживало своих, чем чужих.

Оправданный Курлов вернулся в Минск.

Тут с ним и произошла история, сделавшая его чуть ли не героем. Государь и государыня не могли не обратить на это своего высочайшего внимания. На Курлова было совершено покушение.

Революционеры бросили в него бомбу, но бомба не взорвалась, хотя и ударила его по голове. Позже над этим смеялись. Дескать, единственное место, в которое не стоило целиться, покушаясь на минского губернатора, так это именно его голова.

После неприятного случая оставаться в Минске Курлову не хотелось. Он просил Дурново перевести его губернатором в Нижний Новгород, где должна была открыться вакансия. Дурново обещал, но своего слова не сдержал — в Нижний был назначен другой человек, и назначение произвёл новый министр, сменивший Дурново. Новым министром был Столыпин.

Обиженный Курлов хотел было подать прошение об отставке, посчитав такое невнимание к своей персоне оскорбительным, но уйти в отставку он не мог, потому что носил звание камергера двора его императорского величества и на его отставку требовалось разрешение государя.

Два вывода можно сделать из этой истории. Вывод первый: Столыпин обидел Курлова, не предоставив ему должность губернатора в Нижнем Новгороде, чего тот просил; вывод второй: поддерживали Курлова крупные сановники, и минские события не подорвали ему карьеру.

Курлов остался на плаву. Чтобы переждать, он попросился в отпуск.

Вернулся он из-за границы после взрыва на Аптекарском острове. Числясь за министерством внутренних дел, пришёл к Столыпину, в его служебный кабинет, который находился в Зимнем дворце. Там состоялась их первая встреча.

Столыпин воспоминаний не писал, а Курлов их нам оставил:

“Меня встретил человек высокого роста с открытым симпатичным лицом и приятными, блиставшими умом и твёрдостью глазами. Первые обращённые ко мне слова его были словами упрёка: “Вы доставили мне неприятные минуты! Государь император слышать не хотел, когда я представил ему вашу отставку, и мне пришлось доложить его величеству, что ваше решение — неизменно и что вы уехали уже в отпуск. Но и я вижу вас в первый раз, много слыхал о вас, ценю вашу службу и не могу допустить мысли, чтобы вы её совершенно оставили. Что заставило вас просить об увольнении от должности минского губернатора?”

Конечно, Курлов пожаловался на Бибикова, а затем на Дурново — обещал, но своего слова не сдержал. Об убитых он, конечно, не вспомнил.

— Я ничего не знал, — пояснил Столыпин, — и удивляюсь, как осмелились мне об этом не доложить. Я не хочу лишиться вашего сотрудничества — дела много, и я прошу вас принять назначение членом совета министра внутренних дел. У меня есть для вас несколько командировок, пока не представится какое-либо более подходящее для вас назначение. Что бы вы предпочитали?

Курлов не постеснялся говорить о своих планах, открыто признался Столыпину, что хотел бы принять пост санкт-петербургского или московского градоначальника. Недурно, не правда ли? В первую встречу с министром такие требования.

Почему Столыпин стерпел такую наглость? Потому что за Курлова просил сам государь. Хотя Столыпин и не знал хорошо Петра Григорьевича, но нескромность его сразу бросилась в глаза. Он ограничился тем, что назначил Курлова членом совета. Как и обещал.

Курлова перевели на отдельные командировки по делам министерства. Проще говоря, отправили в разъезды, чтобы в министерстве глаза не мозолил.

Когда Курлов вернулся из Архангельской губернии, где разбирался в причинах крестьянских беспорядков в Шенкурском уезде, его пригласили к Столыпину.

— Хочу предложить вам пост киевского губернатора, — сказал он. — Как вы на это смотрите?

Предложение Курлову не понравилось.

— Я был губернатором в самостоятельной губернии и не желал бы ехать в генерал-губернаторскую губернию, хотя киевский генерал-губернатор Сухомлинов лично меня знает и хорошо ко мне относится.

— Потому-то я и предложил вам должность, что о вашем назначении просит Сухомлинов, — уточнил Столыпин.

— Но мне такое ходатайство непонятно, — удивился Курлов. — Чем я могу быть ему полезен?

— Дело в том, что между Сухомлиновым и генералом Веретенниковым, киевским губернатором, уже давно существуют нелады. Веретенников открыто стал во главе правых партий, превратился в партийного человека и ведёт себя по отношению к Сухомлинову совершенно бестактно. Их отношения в Киеве дошли до открытых столкновений. Мне предложили на должность губернатора графа Игнатьева. Я возражаю: Игнатьев слишком молод и неопытен. Моя личная просьба, о чём я уже докладывал государю и получил от него соизволение, вам временно вступить в исполнение обязанностей киевского губернатора по величайшему повелению. Вы не вправе отказаться, и я прошу вас немедленно выехать в Киев. Высочайшее веление будет опубликовано завтра. Никаких особых указаний я вам не даю, уверенный, что вы справитесь и сами с возложенным на вас ответственным поручением.

Поблагодарив за доверие, Курлов не забыл о своей просьбе. Он всё-таки мечтал о должности градоначальника.

— Тем более что в городе циркулируют слухи об отставке фон дер Лауница, — заметил он.

— Слухи, надо признать, не беспочвенны, — согласился Столыпин. — Как только такая возможность представится, я буду иметь вас в виду.

И Курлов отправился в Киев.

Странная цепь имён и событий после той его командировки запечатлелась в истории: Киев, Кулябко, Киевское охранное отделение, Афанасьев, еврейские толстосумы, с которыми встречался Курлов. Не наводит ли это на какие-то мысли?

Как в нынешнее время, так и в предыдущее, выборная кампания отмечалась особыми хитросплетениями. Перед Курловым была поставлена вполне конкретная задача: в Государственную думу должна пройти только личность желательная власти и никакая другая.

Курлова не просто командировали в Киев. Знали, что он свою задачу выполнит. И инициатором той поездки не был Столыпин — Столыпин просто рад был отправить настойчивого просителя постов от себя подальше. Задачу ставили при дворе. Дворцовый комендант, знавший Курлова, порекомендовал именно его направить в Киев.

— Хитрый лис справится, — сказал дворцовый комендант Столыпину.

И Курлов отправился улаживать конфликт, случившийся между Сухомлиновым и Веретенниковым, который мешал администрации, то есть министерству внутренних дел, проталкивать в Думу свою кандидатуру.

Курлов надежды оправдал. В Думу прошёл не левый, не правый, а тот, кого он предложил министерству. Он посчитал, что единственно приемлемой кандидатурой может быть только епископ Платон. Правда, вначале епископ не соглашался заняться политикой, но Пётр Григорьевич его уговорил. Он так хорошо разобрался в местных событиях, что выявил одну существенную несуразицу. С ней и пришёл к Столыпину, вернувшись из командировки.

— Нас подстерегла, к сожалению, ещё одна незадача, — объявил он.

— Какая же?

— Управляющий конторой Государственного банка Афанасьев всеми силами поддерживает кадетскую партию. Помогает ей, к сожалению, и средствами. По-моему, такая деятельность состоящего на службе чиновника нетерпима.

— У вас есть доказательства?

— Есть, конечно.

— Если так, Пётр Григорьевич, то я переговорю с Коковцовым, чтобы он удалил Афанасьева из Киева.

Покидая кабинет Столыпина, Курлов напомнил о своей просьбе — должности градоначальника.

— Я не забыл, — заметил Столыпин. — Я дал вам слово, и как только должность освободится, вы её сразу получите!

Конечно, Пётр Аркадьевич хотел избавиться от “государева человека” в министерстве, тем более если он был по полицейской части. Но хотел ли он видеть Курлова на должности градоначальника столицы — вот в чём вопрос?

А про финансиста Афанасьева мы ещё вспомним. Несмотря на мнение Столыпина, что его действительно надо убрать, как предлагал Курлов, Афанасьев так и остался на своей должности. Способствовал тому министр финансов Коковцов, который всегда, во всём следовал Столыпину и всюду говорил о нём, не скрывая своей привязанности. Но в этом вопросе министр финансов сделал всё, чтобы сохранить Афанасьева в Киеве. Указание главы правительства, в своём искреннем уважении к которому Коковцов не раз подписывался, он упорно не выполнял.

С чего бы это? — поинтересуется дотошный читатель и будет прав. Афанасьев имел связи с киевскими богачами и воротилами. Тоже штрих в нашем повествовании, и не простой.

В Киеве Курлов сблизился с местным охранником Кулябко. Тот стоял перед ним навытяжку, любое поручение исполнял беспрекословно и был солидарен во всех движениях. “Да, Пётр Григорьевич, вы правы... Да, Пётр Григорьевич, мы уже ваше поручение выполнили!”

Вначале Кулябко показался Курлову слишком прямолинейным, без фантазии и полицейской изобретательности. Он всё делал слишком просто, не интригуя, что так необходимо в полицейском деле. “У него нет, к сожалению, пытливости ума”, — решил для себя Курлов.

А потом мнение своё изменил — не таким уж прямолинейным и простым оказался этот Кулябко, начальник киевского охранного отделения. К этому выводу привёл Курлова случай, происшедший накануне его отъезда, когда местные правые партии устроили патриотический концерт с благотворительной целью. Сухомлинов пригласил гостя в театр.

— Надо поднять дух у наших людей, — откровенно признался Сухомлинов.

Идея Курлову понравилась, приглашение он принял.

За два часа до концерта к Курлову приехал встревоженный Кулябко.

— Что случилось? — поинтересовался Курлов.

— Неприятное известие, — сообщил Кулябко. — На вас и Сухомлинова готовится покушение.

— А сведения точные?

— Да, — уверенно ответил Кулябко. — Информация поступила от секретного агента, вращающегося в революционной среде.

— Ну что же, — спокойным тоном заметил Курлов, — надо усилить охрану. Я не могу отказаться от предложения генерал-губернатора, тем более что Сухомлинов вряд ли сам откажется от посещения концерта.

Курлов связался по телефону с Сухомлиновым, чтобы узнать, как он смотрит на информацию охраны. Сухомлинов был не из трусливых. Он сказал, что обязательно будет на концерте, чтобы патриоты убедились в том, что генерал-губернатор вместе с ними.

— Вот видите, — сказал Курлов Кулябко, положив телефонную трубку. — Сухомлинов не обманул мох ожиданий.

— Решено! Едем!

На представлении Курлов сидел рядом с Сухомлиновым. Генерал-губернатор смотрел только на сцену, а Курлов иногда посматривал по сторонам. Обернувшись, он увидел, что рядом с Кулябко, который занимал кресло сзади, сидит какая-то женщина, одетая не по-праздничному. В антракте Кулябко не отходил от женщины, любезно с ней разговаривал. Потом доложил Курлову, что опасность устранена.

— Кто же это сидел с вами? — поинтересовался тот.

— Одна из моих секретных сотрудниц, — ответил Кулябко. — Она и доставила мне сведения о покушении. Я просил её наблюдать, не заметит ли она в зале злоумышленников.

— И что она...

— По её мнению, злоумышленники, увидев сильную охрану генерал-губернатора, отказались от своей затеи.

Маленький эпизод, не отмеченный историками и пытливыми исследователями, изучающими киевскую трагедию. А ведь это была прелюдия последовавшего трагического события в том же театре несколько лет спустя. И в трагедии мы с вами увидим главных действующих лиц, замеченных прежде, — Курлова и Кулябко. Они будут охранять государя и усилят его охрану, но не предотвратят выстрелов террориста.

Самое интересное, что в последующем случае интрига была такая же, как и в первом, — агент в театре должен был узнать злоумышленников и выдать их полиции.

Ещё раз перелистав страницы серой тетради, я внезапно обнаружил несколько записей, которые раньше упустил. Случается же такое: вроде лежит предмет на поверхности, прямо перед тобой, но остаётся незамеченным, потому что глаза твои не замечают его.

Обращая внимание на интересующие меня фамилии, я совсем не учёл некоторые, прежде незнакомые, на которые, по всем правилам, должен был обратить внимание в первую очередь.

Вот одна из таких фамилий — Базили. Похожа на итальянскую. Какое отношение она имела к русской истории? Кто был этот Базили, упомянутый неизвестным автором? Какое отношение он имел к личности нашего героя?

Оказалось, самое непосредственное.

В отечественной истории его фамилия, конечно, значится. К сожалению, в советскую эпоху упоминалась разве что в специализированных изданиях, да и то редко, потому что многие профессионалы о ней слышали впервые.

В секретариат редакции “Российской газеты”, где я работал в начале её основания, нередко захаживали историки, маститые и рядовые, которые приносили свои изыскания и статьи, — в начале девяностых годов, когда вдруг поднялась завеса над многими тайнами и открылись, правда, ненадолго, главные архивы страны, выяснилось, что слишком многое скрывалось у нас за семью печатями. Официальная история о многом умалчивала. Многое ей было невыгодно открывать, потому и зачитывалось в тот период буквально все население страны публикациями, появлявшимися на страницах газет и журналов. Всем хотелось правды.

— Пишущая братия дружно штурмует архивы, — говорили тогда в секретариате. — Не смущаясь, несут всё: и личные, и государственные тайны, и давние склоки.

Действительно, из архивов появлялись такие факты, которые лет десять назад и больше считались едва ли не крамолой и не допускались к публикации всесильными цензорами, долгие десятилетия надзиравшими за советской печатью.

— Вот и дошла очередь до твоего Базили, — как-то утром сказал мне заместитель главного редактора Владислав Александрович Иванов, руководивший секретариатом. — Прочти, что раскопали историки...

Узнав про фамилию, имевшую какое-то отношение к отечественной истории, Иванов, писавший на исторические темы, не мог успокоиться, пока не узнал о ней. Помогли ему коллеги, знавшие его и приходившие в нашу редакцию.

— Жаль, что вы не слышали про Базили, — заметил один из них. — Но винить вас в этом, полагаю, нельзя — кто же вспомнит о бедном Николае Александровиче, если о нём не пишут вовсе, словно его в нашей истории и не было. А вот вам справочка, почитайте...

Я прочитал её дважды — сначала бегло, как принято в секретариате, когда знакомишься с материалом, потом внимательно, медленно, вчитываясь буквально в каждое слово.

Николай Александрович Базили был человек не мелкий, в 1914—1917 годах он сначала вице-директор, а потом и директор дипломатической канцелярии при Верховном главнокомандующем. Статский советник, член Совета российского МИДа. Именно он по поручению генерала М.В. Алексеева составил проект акта об отречении Николая II, который и был подписан царём с некоторыми изменениями.

В марте беспокойного 1917 года по делам службы Базили посетил Петроград. В архиве сохранилось тому подтверждение — удостоверение № 2527 за подписью генерала Алексеева. В столице он сделал доклады М.В. Родзянко, Г. Е. Львову, П. Н. Милюкову, А. И. Гучкову — личностям в нашей истории известным. С последним у него был долгий разговор. Касался он не только доклада и вытекающих из него соображений. Гучков и его соратники по правительству обратили внимание на Базили, что сказалось на его карьере. В июне 1917 года он становится советником русского посольства в Париже и останется по ту сторону баррикады, разделившей страну, историю на две части. Старая Россия, в которой он родился и жил, так и останется с ним в эмиграции, и он уже никогда не вернётся домой, на родину, окончив жизнь на чужбине, как и большинство деятелей прежнего режима. Как и они, новый режим Базили не примет.

Если бы он и решил вернуться, то вряд ли советская власть приняла его с распростёртыми объятиями, потому что в 1918— 1919 годах он активно участвовал в создании и деятельности Русского политического совещания, направленной на объединение всех антибольшевистских сил в России и за границей. Когда Гражданская война окончилась, как и многие эмигранты, имевшие склонность к сочинительству, он стал заниматься литературной работой. Тот, кто умел писать, не пошёл в таксисты и привратники, а сел за стол, надеясь прокормиться литературным трудом.

В тридцатых годах жизнь Базили резко изменилась — уехав в Америку, он поступил на службу в известный банк и, начиная с 1942 года, до конца 50-х годов служил в его представительстве в Монтевидео. Как видим, из всех русских эмигрантов он устроился совсем не так уж плохо.

Все годы, находясь на чужбине, Базили пытался осмыслить историю императорской России, стремясь ответить на вопрос, почему же случилось так, что огромная и сильная империя оказалась поверженной.

В 1937 году, в Париже, он выпустил книгу “Россия под советской властью”, которая затем была издана на французском и итальянском языках. Но это всего лишь предпосылка к основному замыслу, не дававшему ему покоя. А замысел был незатейлив, но весьма для нашей истории полезен: он хотел собрать стенографические записи бесед со всеми деятелями русской политики начала века, чтобы написать достоверную историю гибели императорской России. Базили хотел понять природу её крушения..

В те годы он вёл обширную переписку. Искал сторонников, друзей, единомышленников.

Пришёл со своей идеей к Гучкову. Александр Иванович идею поддержал, всё, что касалось его, выполнил.

— Я буду рассказывать, — сказал Гучков, — а вы записывайте. Не будем приукрашать ни историю, ни свою роль в ней. Скажем всё так, как было.

Думается, что в рассказах Александра Ивановича — вся правда. Нам они интересны тем, что их автор общался со Столыпиным не один год, и если не был его единомышленником, то и врагом, конечно, не был.

В жизни встречаются сюжеты похлеще, чем в романах.

Когда Александр Иванович Гучков получил письмо от Николая Александровича Базили, он был ошеломлён. За долгие годы жизни в эмиграции он встречался со многими своими знакомыми, но о Николае Александровиче забыл напрочь, словно его и не знал. После отъезда из России судьба столкнула его с разными бывшими знакомыми, а вот с Базили, с которым Гучкова связывали интересные события, свидеться так и не пришлось.

— Мы пережили с ним целую эпоху, — сказал Гучков жене. — Я, кажется, когда-то рассказывал тебе о тех событиях...

С Базили, который во время мировой войны был директором дипломатической канцелярии при Верховном главнокомандующем, Александр Иванович встречался при любопытнейших обстоятельствах: по поручению генерала М.В. Алексеева Базили составил акт текста об отречении от престола Николая II. Эпохальное было событие — конец трёхсотлетней династии Романовых, а выглядело тогда, как очередной российский бунт...

— Да, да, с ним я непременно должен встретиться, — твердил Гучков.

Мысленно он вернулся в прошлое, словно те дни, решившие судьбу России, были вчера, а не много лет назад. Вспомнил, как в марте 1917 года Базили приехал в Петроград с удостоверением, подписанным генералом Алексеевым, и сделал М.В. Родзянко, Г.Е. Львову, П.Н. Милюкову и ему, Гучкову, доклад о положении на фронте. То, что он говорил, свидетельствовало о серьёзном кризисе. К сожалению, не все тогда почувствовали угрозу, отнеслись к предостережениям прибывшего из Ставки Верховного главнокомандующего с прохладцей.

Гучков был одним из немногих, кто уловил первые признаки новой революции. При дворе помнили, что чуть ли не первым он предрёк гибель царского строя. Помнили и то, что он призывал представителей умеренных кругов общества встать в оппозицию правительству, чтобы в момент падения самодержавия проконтролировать формирование новой власти.

На Гучкова смотрели как на чересчур смелого человека. Его поступки удивляли, порой даже шокировали.

Летний кризис 1915 года вновь вывел Александра Ивановича на авансцену событий. В том году он стал председателем Центрального военно-промышленного комитета и, вопреки желанию царской семьи, членом Государственного совета. Год спустя, осенью 1916-го, Гучков со своими сторонниками М.И. Терещенко и Н.В. Некрасовым замышлял военный переворот. Но мощная волна революции свергла царский строй, и заговорщики не успели осуществить свои замыслы.

Вместе с Шульгиным Гучков вызвался отправиться в Псков к царю, чтобы вынудить его отречься от престола. Им тогда казалось, что это сможет спасти монархию и направить события в спокойное русло.

— Ледоход всё сметает на своём пути, — заметил тогда Шульгин. — Вам приходилось наблюдать, как взбухает на реке лёд? Он всё перетирает, что на нём... Устоять, Александр Иванович, при ледоходе просто невозможно.

Гучков видел не раз такую картину, когда ночью вдруг раздаётся тревожный треск, потом скрежет. В считанные часы река, покрытая ледовым панцирем, приходит в движение. А потом ледоход всё сметает. Ныне перед ними такая же ситуация — река спала, а теперь проснулась и понеслась, всё круша на своём пути. Но необходимо спасти положение, облагоразумить общество, иначе потомки их не поймут.

Политическая биография Гучкова, возможно, не всем хорошо известна.

Сын московского купца-старообрядца, он был крупным домовладельцем и промышленником, директором Московского учётного банка, членом правления товарищества газеты “Новое время”.

Окончив историко-филологический факультет Московского университета, он совершил рискованное путешествие в Тибет, был принят далай-ламой, с которым имел долгую беседу. Служил в Забайкалье, дрался на дуэли. Во время англо-бурской войны сражался на юге Африки на стороне буров, а потом махнул в Македонию, когда там вспыхнуло восстание против турецких поработителей. Воевал, разумеется, на стороне сербов, славян.

Во время русско-японской войны Гучков снарядил санитарный поезд, с которым отправился на Дальний Восток, но под Мукденом попал в плен к японцам.

Из плена он вернулся прямо в революцию.

Насилия не терпел. Крайние формы революции ему претили.

На ноябрьском земском съезде 1905 года он порвал с либералами-кадетами и их лидером П.Н. Милюковым и вместе с Д.Н. Шиповым основал “Союз 17 октября”.

Странная метаморфоза произошла тогда с ним. Насилие он ненавидел, но военно-полевые суды, введённые Столыпиным, приветствовал.

Все знали, что Гучкову принадлежит выражение “пламенный патриотизм”; он считал, что только патриотизм объединит большинство нации.

Внёс он свой вклад и в усмирение страны, равно как и в установление политической стабильности.

Все знали, что Гучков обеспечивал правительству Столыпина устойчивое большинство в Думе и укреплял третьеиюньский режим, который был установлен Петром Аркадьевичем.

Он один из немногих русских буржуазных деятелей, которые считали своим долгом для спасения государства испробовать и компромисс с властью, потому и настаивал на коалиционном правительстве и на этой основе сотрудничал со Столыпиным в качестве председателя Государственной думы.

Позже с Петром Аркадьевичем он поссорился. В дни министерского кризиса Гучков не простил премьеру насилия над конституционными основами, и потому их общение прекратилось.

Самым интересным документом, оставшимся после смерти Столыпина, оказалась незаконченная рукопись Петра Аркадьевича, написанная им, как выяснилось, в последние дни жизни — в ней он представлял будущее политическое устройство России. Он писал, что принял страну в хаотическом состоянии и единственная возможность удержать её от распада была только в том, чтобы всё “захватить в кулак”. Лишь после этого, отмечал он, можно провести реформу, которая должна уничтожить опаснейшую для России партию социал-революционеров, питающуюся крестьянской средой, и добившись над ней победы, начать “постепенно разжимать кулак”.

Он считал эсеров главным злом России и опасался только их.

Жизнь показала, что Столыпин ошибался. И такая грозная сила — партия эсеров — была вынуждена склонить голову перед большевиками, которые также боролись с самодержавием, хотя и не показались ему тогда опасной силой.

О “железном кулаке” он вспомнил неспроста. Видимо, хотел ответить тем, кто упрекал его в стремлении навести твёрдый порядок; ведь когда этот порядок наводился, тоже лилась кровь и распахивали свои двери тюрьмы и централы.

“Без порядка не может быть ни созидания, ни движения вперёд”, — утверждал Столыпин, как бы оправдывая свою жёсткую политику.

Словно ощущая дыхание смерти, он решил исповедоваться перед потомками, желая быть услышанным. Он всегда говорил: “Всё, что я делаю, — во благо России”.

При жизни никогда не ценятся достойно те, которые потом становятся дорогими и близкими.

Через год после кончины Столыпина ему возвели памятники в Киеве, Гродно и Саратове. Деньги собирались по подписке, добровольно, причём суммы были собраны громадные.

В Киеве, последнем городе его жизни, соорудили грандиозный монумент из бронзы и установили перед городской думой. Современники отмечали, что итальянскому скульптору Скименесу удалось воплотить свой замысел — Столыпин был как живой. На цоколе были высечены слова, которые так потрясли Россию: “Не запугаете!”, “Вам нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия!” и — “Твёрдо верю, что затеплившийся на западе России свет русской национальной идеи не погаснет и скоро озарит всю Россию”.

А на лицевой стороне памятника стояла лаконичная надпись: “П.А. Столыпину — русские люди”.

В тот год говорили, что такую выразительную скульптуру мог создать только автор, который хорошо знал Столыпина и часто видел его. Каждая деталь работы играла на общий замысел — Скименес хотел показать реформатора в полном его блеске.

“Как живой!” — восхищались люди.

“Точная копия!” — утверждали те, кто хорошо знал Петра Аркадьевича.

Но не всем было известно, что итальянский скульптор видел Столыпина всего лишь раз в жизни, да и то в роковой вечер в театре, когда прозвучали выстрелы Богрова. Позже итальянец вспоминал, что на всю жизнь ему запомнился взгляд Столыпина и его движение, когда раненный, истекающий кровью, он выпрямился во весь рост и слабеющей рукой благословил царя, за которого отдал свою жизнь.

После октябрьской революции 1917 года памятник Столыпину в Киеве, как и в других городах, снесли. На том месте намеревались поставить памятник Богрову — его убийце. Таковы изгибы нашей истории.

Предполагали соорудить памятник Богрову на чужом постаменте, как это практиковалось. Не соорудили. Потому что стали возражать те, кто считал Богрова не революционером, а полицейским провокатором, направляемым чьей-то неизвестной рукой, который, войдя в сделку с охранниками, выполнив их замысел, затем оказался ненужным и, чтобы стереть следы покушения, был устранён.

Так это было или нет — ответить невозможно. Богров умер, и вместе с ним умерла тайна совершенного им преступления.

Как только серая тетрадь попала в мои руки, я стал задавать себе вопрос: чья она? Кто автор записей, стремившийся узнать истину? Кто не давал покоя отставному генералу Курлову, чтобы до неё докопаться?

Прочитаны десятки книг, сотни статей, исследовано множество фактов из других документов, чтобы в ходе предположений и высказываний уловить хоть какой-нибудь намёк на существовавшего в истории персонажа. Увы, он так мне и неизвестен.

А потом я отвёз старую тетрадь во ВНИИ МВД СССР, который находился на улице Воровского, ныне Поварской, и по внутреннему телефону позвонил родному брату, который тогда там служил. Он спустился по мраморным ступенькам в маленький дворик и, присев на единственную скамейку, стоявшую у ворот, листал записи тетради. А потом к нам подсел начальник отделения подполковник милиции Юрий Константинович Гусев, который долгие годы дружил с братом.

— Надо попросить криминалистов разобраться, — сказал Гусев. — Может, что-то они и прояснят. Ведь то, что ты нам рассказал, довольно-таки интересно. Может быть, действительно, через эту тетрадь можно подобраться к давней истории.

— А кто возьмёт для экспертизы тетрадь из частных рук? — спросил брат.

И Юрий Константинович сказал:

— Да, надо будет принести письмо из редакции... — А потом махнул рукой. — Нет, лучше поступим по-другому: попросим ребят, чтобы хоть проверили бумагу, чернила. Ведь ты предполагаешь, что записи делались в двадцатые годы, а на самом деле, может быть, значительно позже. Тогда твоя догадка окажется безосновательной.

— По инструкции частные письма брать нельзя... — заметил брат.

— Ерунда, — сразу же отреагировал Юрий Константинович. — Мы попросим ребят, они поймут. Ради нашей истории они обязаны это сделать. Видишь, что сейчас печатает “Огонёк” — в стране время гласности, прессе надо помогать. А ведь мысль-то хорошая...

Так тетрадь попала в руки криминалистов. Надо сказать, что пролежала она у них долго. Видимо, дела у них были намного важнее, чем серая тетрадь, о которой уже думал не только я, но и мои друзья, увлечённые мыслью определить её достоверность.

Агенты, жандармы, палачи. По документам. Петроград, 1922.

Аврех А.Я. Столыпин и Третья Дума. М., 1968.

Богров В. Дмитрий Богров и убийство Столыпина. Берлин, 1931.

Бок М.П. П.А. Столыпин. Воспоминания о моём отце. Нью-Йорк, 1953.

Бурцев В.Л. В погоне за провокаторами. М.,1989.

Витте С. Ю. Воспоминания. М., 1960.

Ган Л. Убийство Столыпина. “Исторический вестник”, 1914. № 3, 4.

Герасимов А.Г. На лезвии с террористами. М., 1991.

Государственная Дума. 3-й созыв. Стенографический отчёт. Ч. 1. СПб., 1911.

Джанибекян Г.А. Лекции Бакинского института усовершенствования учителей. Баку, 1958.

Жухрай В.М. Тайны царской охранки: авантюристы и провокаторы. М., 1991.

Зеньковский А.В. Правда о Столыпине. Нью-Йорк, 1956.

Зырянов П.Н. Столыпин без легенд. М., 1991.

Изгоев А. П.А. Столыпин. Очерк жизни и деятельности. М., 1912.

Император Николай II и его семья. По личным воспоминаниям П. Жильяра. Вена, 1921.

Казарезов В.В. О Петре Аркадьевиче Столыпине. М., 1991.

Керенский А.Ф. Россия на историческом повороте. М., 1991.

Коковцов В.Н. Из моего прошлого. Париж, 1933.

Красильников Н. П.А.Столыпин и его деятельность в первой, второй и третьей Государственной думе. СПб., 1912.

Кречетов П.И. П.А.Столыпин. Его жизнь и деятельность. Рига, 1910.

Крыжановский С.Е. Воспоминания. Берлин, без года издания.

Курлов П.Г. Гибель императорской России. Берлин, 1923.

Лурье Ф.М. Полицейские и провокаторы. М., 1998.

Мартынов А.П. Моя служба в Отдельном корпусе жандармов.

Воспоминания. Изд. Стэнфордского университета, 1972.

Милюков П.Н. Воспоминания (1859—1917). Нью-Йорк, 1955.

Морозова И.Г. Неопубликованная рукопись.

Мушин А. Дмитрий Богров и убийство Столыпина. Париж, 1914.

Николаевский Б.И. История одного предателя. М., 1991.

Особый журнал Совета Министров. № 157. СПб., 1906.

Оболенский А.В. Мои воспоминания и размышления. Брюссель, 1961.

Павлов Д.Б. Эсеры-максималисты в первой русской революции. М., 1989.

Падение царского режима. Т. 3. Л., 1925.

Памятная книжка социал-революционера. М., 1914, вып.2.

Паустовский Г.К. Собрание сочинений, т. 4. М., 1982.

Перегудова З.И. Политический сыск России. 1880—1917. М., 2000.

Пётр Аркадьевич Столыпин. Нам нужна великая Россия. М., 1991.

Пётр Столыпин. Сборник. М., 1997.

Поливанов А.А. Из воспоминаний по должности военного министра и его помощника. 1907-1916. М., 1924.

Председатель Совета Министров Пётр Аркадьевич Столыпин. СПб., 1909.

Радзинский Э.С. Николай II : жизнь и смерть. Соч., т. 1. М., 1998.

Рейн Г.Е. Из пережитого, 1907—1918. Т.1-11. Берлин, 1933.

Россия накануне революции. Исторические этюды. Нью-Йорк, 1962.

Рууд Ч.А. и Степанов С.А. Фонтанка, 16. М., 1993.

Савинков Б.В. Избранное. М., 1990.

Сазонов С.Д. Воспоминания. Париж, 1927.

Скрипицын В.А. Богатырь мысли, слова и дела. СПб., 1911.

Степанов С.А. Загадки убийства Столыпина. М., 1995.

Столыпин А. П.А. Столыпин (1862—1911). Париж, 1927.

Столыпин. Жизнь и смерть. Сборник. Саратов, 1997.

Столыпин П.А. Речи в Государственной думе и Государственном совете. 1906—1911. СПб., 1911.

Тексты выступлений Столыпина в Государственном совете. Сборник речей. СПб., 1912.

Тхоржевский И.И. Последний Петербург. СПб., 1999.

Тыркова-Вильямс А. На путях к свободе. Нью-Йорк, 1952.

Убийство Столыпина. Нью-Йорк, 1989.

Шидловский С.И. Воспоминания. Берлин, 1923.

Шульгин В.В. Годы. Дни. 1920. М., 1990.