Середина XI века. Всеволод, сын Ярослава Мудрого, чёрно завидует своему старшему брату Изяславу. Сказано: «Не возжелай дом ближнего твоего; не желай жену ближнего твоего», но нарушил Всеволод эту заповедь. Возжелал он и братову жену, и престол киевский, который достался Изяславу в наследство от отца. Всеволоду жизнь положить не жалко, чтобы заполучить желаемое, ведь несправедливо, что «дурак Изяслав» всем владеет... Началась братоубийственная распря, но разве оправдывается предательство и убийство стремлением разделить отцовское наследство «по справедливости»?
На дощатом, грубо сколоченном столе одиноко мерцает тонкая свеча, обливая тусклым светом утлую келью. В полумраке немигающе смотрят с икон лики святых. В глазах их, больших и красивых, читается скорбь, безмолвная, такая, какая бывает у одинокой вдовы или у матери, потерявшей возлюбленного сына.
Седобородый старец-монах, сгорбленный, опирающийся на деревянный посох, тяжело поднимается с упрятанного в глубокую пишу ложа.
Горестно вздыхая, подходит он к столу и медленно садится на скамью. Сухие скрюченные персты сжимают перо, шуршат на столе разложенные листы пергамента, низко склоняется над ними седая голова, бескровные иссушённые уста шепчут слова молитвы:
— «Царь Небесный, утешитель Дух истины, везде находящийся и всё наполняющий, источник всякаго блага и Податель жизни, приди и поселись в нас, и очисти нас от всякаго греха и спаси, Благий, души наши».
Красные воспалённые глаза старца видят плохо, он щурится, длань предательски дрожит. Но вот, превозмогая себя, монах выводит на пергаменте первую букву, вторую. Мерным потоком льются мысли, облекаются в форму букв, слов, рисунков. Старец не ленится, раскрашивает киноварью[1] заставки; подчиняясь его воле, прекращается предательская дрожь в перстах. В заставках и рисунках виден немалый талант. Выходят из-под руки его сказочные птицы, грифоны, львы, крепостные башни, фигуры воинов в шишаках[2] и кольчугах, вздыбленные кони, ладьи с надутыми парусами.
Ясен мысленный взор летописца. В душе его бурлят, как бешеные морские волны, воспоминания о давно минувших летах. Как наяву, выплывают из глубин памяти лица: молодые и старые, прекрасные и уродливые, полные радости и неуёмного гнева, страха и боли, осветлённые любовью и искажённые ненавистью.
И с тихим скрипом ложатся на лист харатьи[3] ровные строчки. Взметаются ввысь столбы пожарищ, звенят острые сабли, разрезают воздух стремительные всадники на огненных скакунах, кипят жаркие споры, глухо и тревожно звонят колокола. Жизнь, бурная, как река в половодье, словно вторгается с летописных страниц в утишённый мир монашеской кельи.
Вновь и вновь возникают из мрака прошлого лица, они мелькают перед взором старца, сменяясь в бешеном круговороте. Но вот остаётся одно... Тёмная прядь волос падает из-под шапки с меховой опушкой на смугловатое сухощавое лицо; прямой нос с едва приметной горбинкой; тонкие змеиные губы; карие глаза, исполненные ума и грусти.
— Ты, ты виновен... Паче прочих! — шепчет чуть слышно летописец. Иные не ведали, что творили. Но ты знал, что и зачем... Всё знал и шёл... По крови. Боже, сколько крови пролито, сколько душ загублено! И ради чего?! Всем володеть!
Лицо тает, исчезает во мраке, старец читает молитву, отстраняет от себя ставший вдруг таким тяжёлым лист. Окоченевшие персты снова дрожат, медленно разжимаются, перо падает на стол.
Летописец размашисто кладёт десницей[4] крест и вымученно улыбается. Труд его закончен. Он исполнил замысленное, сделал всё, что хотел и что смог. Много лет, изо дня в день, корпел он над летописью. Теперь можно и на покой.
Старец встаёт, опираясь на посох, и, шаркая непослушными ногами, пошатываясь, скрывается в темноте ниши.
Лениво догорает на столе, оплывает и гаснет одинокая свеча. Келья погружается в непроницаемую кромешную тьму.
Год 1053(6561)
Яркое вешнее солнце вырвалось из-за большого кучевого облака и брызнуло Всеволоду прямо в глаза. Молодой князь зажмурился, по загорелой пыльной его щеке покатилась слеза. Смахнув её ладонью, Всеволод порывисто обернулся. Отряд гридней[5], было отставший, нагонял их с братом. Густая пыль летела из-под копыт резво скачущих коней и клубилась над широким шляхом.
Удостоверившись, что всё с гриднями в порядке, никуда они не делись, Всеволод успокоился и боднями[6] поторопил своего рослого гнедого скакуна. Стал смотреть вперёд. Вот по левую руку из-за холма, поросшего густой зеленью, как-то резко и неожиданно вы нырнула Днепровская прибрежная отмель. Дорога, совершив замысловатый извив, круто пошла вниз к реке. Стали видны качающиеся на голубой искрящейся воде утлые рыбачьи лодчонки.
Привал учиним, али как? — спросил Всеволода Изяслав.
— Зачем, брате? Уж Киев недалече. — Пожав плечами, Всеволод с лёгкой усмешкой взглянул на мокрое, всё в капельках пота чело старшего брата.
Высокий и полный, с коротко остриженной бородой и широкими, загнутыми книзу усами, Изяслав казался с виду властным и могучим богатырём. Портили всё маленькие плутоватые глазки, которые быстро и с неким затаённым трусливым недоверием бегали из стороны в сторону.
У обочины дороги появились несколько странников-калик в белых посконных[7] рубахах, с длинными посохами в руках и тощими котомками за плечами. Догадавшись по расшитым золотом и украшенным драгоценными каменьями малиновым плащам-корзнам[8], что перед ними сыновья великого киевского князя Ярослава, они почтительно склонились к земле.
— Здравы будьте, люди добрые. — Всеволод вынул из дорожной сумы пригоршню мелких пенязей и бросил их на дорогу.
Как только всадники проехали, калики, отталкивая друг друга локтями, ринулись подбирать ярко блестевшие посреди дорожной пыли медные монеты. Но Всеволод и Изяслав уже не видели этого. Забыв и про странников, и про пенязи, вели они неторопливый разговор. Говорил в основном Изяслав, Всеволод же больше молчал, хмурился и с явной неохотой вслушивался в слова брата.
Медленно, как тихая, спокойная река, текли в голове его невесёлые думы.
— А Олёнка красна собою, девица в самом соку. Хошь, приведу? Потешишься на досуге, — говорил Изяслав, лукаво подмигивая.
Так и хотелось Всеволоду сказать в ответ что-нибудь резкое, обидное, но он усилием воли сдержал себя и лишь с презрением скривил тонкие уста.
«Болтает всякую чепуху! — с недовольством подумал он о старшем брате. — С юных лет славен разве что распутством, ума же — ни на грош. Сколько знаю Изяслава, всё вокруг него непотребные бабы, как мухи, вьются. Иной раз ещё, бывало, волосы и бороду выкрасит в рыжий цвет, свиту[9] похуже напялит — и бегом из терема. То жён чужих хватать примется, то напьётся в корчме, так что потом уже и идти не может — гридни его волокут в терем. В Турове, а после в Новгороде, куда батюшка сажал его на стол[10], наложниц, рабынь завёл, будто бесермен[11]. Отец думал, хоть оженится — иным станет. Куда там! Жена, ляшка Гертруда — Елена, сестра князя Казимира, коя родила Изяславу двоих сыновей, верно, уже привыкла к нескончаемым мужниным изменам. Лишь усмехается грустно, услыхав очередной рассказ о похождениях беспутного супруга. Нянчится со своими мальцами — Мстиславом и Святополком. Со мною, когда гостил зимой в Новгороде, держалась просто, была добра и ласкова. Учил её читать и писать кириллическим письмом. Схватывала всё налету, быстро и крепко. Умна, ничего не скажешь. Подарил ей серёжки с багровыми самоцветами, так радовалась, как ребёнок малый. Показывала украшенную миниатюрами псалтирь, говорила: вшивает в неё свои собственные молитвы Богу, Богоматери и святой равноапостольной Елене. С виду она жёнка пригожая — пышногруда, белолица»...
Всеволод тяжело вздохнул. Нет, никогда не влекло его в корчму, не любил он пиров, остерегался и пьянства, и блуда.
«Душа человечья от того гибнет», — наставлял его в детстве Иларион, пресвитер[12] церкви в Берестове[13], ныне возведённый отцом, князем Ярославом, в митрополиты[14].
Любимый учитель! По лицу Всеволода при воспоминании об Иларионе пробежала улыбка. Сколько же не виделись? Полгода? Нет, больше. Ещё зимой отъехал он из Киева на полюдье[15]
в дальнее Залесье, торопился, чтоб успеть оттуда в Новгород до вешней распутицы.
«Как приеду в Киев, первым делом — к нему, — решил было Всеволод, но тотчас же передумал. — Нет, сперва к отцу. Хворает он».
При мысли об отце молодой князь сокрушённо качнул головой. Стар отец и болен. Неровен час, помрёт. Тогда и подумать страшно, что створиться может. Как бы тучи чёрные не затянули небо. Кто в Киеве на стол сядет? Изяслав? Ведь как-то обмолвился отец, что хочет ряд[16] утвердить, восхождение лествичное, чтоб не было меж князьями усобиц. Стол великий — старшему в роду. А коли так, то Изяславов черёд в Киеве княжить. Ну и ужель сможет он — степных разбойников, торков[17], отогнать, волю свою показать, сильным стать — как отец, дед, прадед?! Куда там! И мыслить о таком смешно. Ведь глуп, ничтожен! Не раз говаривал Изяславу батюшка с укором: «Ох, и дурень же! Вон сколь статен и красен, а ума нет!»
А вот если бы ему, Всеволоду, достался киевский «злат стол»? Готов ли он взвалить на свои плечи эту тяжкую ношу?
Всеволоду казалось, что готов, и вполне. Изяслава он не боялся, за такого князя ни дружина, ни бояре стоять не будут. Опасался другого брата, Святослава, который сидит теперь на Волыни. Этот наберёт себе верных людей, за ним пойдут, он и умён, и твёрд, да и на рати, в бою уже доблесть и отвагу свою выказал. Но самое страшное — честолюбив Святослав без меры. Такого гордеца непрестанно удерживать от греха и одёргивать надо. Мнит он себя великим правителем и воином, ничьих советов не слушает, всё как ему вздумается, один решает.
Но нет, не видать Всеволоду великого стола — лишь третий он по старшинству в княжьей семье сын после Изяслава и Святослава. Был ещё у них один брат старший, Владимир, да умер год назад в Новгороде, сына оставив, Ростислава. Ещё два брата, Вячеслав и Игорь, и вовсе отроки, но и им, как и старшим, непременно даст отец в удел волости.
Его, Всеволода, Ярослав любил более остальных сыновей, ибо по душе великому князю была книжная грамота, а в грамоте и языках Всеволод с малых лет превосходил всех братьев и сверстников.
Сперва легко, без особого труда, познал греческий, затем осилил латынь. Любимым занятием его было учить языки. Откроет, бывало, книгу с непонятными словесами, тычет перстом и вопрошает учителей: «А это какое слово? А это что значит?»
Учителя улыбались, хвалили его, а Ярослав, слыша их хвалу, гордился сыном.
Покойная мать, княгиня Ингигерда Ирина, обучила Всеволода говорить и писать по-свейски[18]. Потом, когда бежали на Русь из Угрии[19] два королевича, Андраш и Левента, с их помощью усвоил Всеволод угорский язык, а ещё позднее от одного печенега[20], который был взят князем Ярославом в полой во время жаркой схватки под киевскими стенами и определён княжичу в челядинцы[21], научился и печенежской молви. Отец, не нарадуясь успехами сына, бывало, гладил Всеволода по голове и с улыбкой называл его: «Чудушко ты моё пятиязычное!»
У матери в свите служило немало свеев, её соотечественников. Один из них, ярл Регнвальд, много лет занимал место посадника[22] в Ладоге — городе-крепости неподалёку от Новгорода, близ берегов озера Нево. В детстве Всеволоду не раз вместе с матерью-княгиней случалось бывать в этой старинной, обнесённой мощными укреплениями цитадели, слушать и вникать в свейскую молвь, учиться понимать доселе неведомые слова и выражения.
Вообще, в Новгороде княжеская семья жила подолгу, ибо в Южной Руси в ту пору одна за другой вспыхивали косящие люд войны. Князь Ярослав то ратился, то мирился со своим единокровным братом Мстиславом Храбрым[23], которому вынужден был уступить Чернигов и всё Днепровское Левобережье. Только после смерти бездетного Мстислава, а произошло это событие, когда Всеволоду исполнилось шесть лет, маленький княжич с матерью, братьями и сёстрами окончательно перебрался в стольный Киев. Но и после многажды доводилось ему бывать на севере Руси. Связи со свеями сохранялись у Ярослава и его сыновей ещё немало лет, вот и прозвище своё — Хольти, неведомо кем, когда и за какие заслуги данное, получил от них молодой Всеволод. Под именем этим вошёл он в знаменитые скандинавские саги. «Князь Хольти» — так зачастую называла его покойная мать, а порой и новгородцы. «Хольти» — означало что-то вроде «сильный», «смелый», и закрепилось лестное сие и странное прозвище за Всеволодом как-то нежданно-негаданно. Даже Гертруда, и та, когда гостил он недавно у брата в Новом Городе, порой обращалась к нему так. При этом серые глаза молодой польки светились лукавинкой, она тихонько посмеивалась, прикрывая ладонью рот.
При воспоминании о Гертруде Всеволод снова грустно вздохнул. Увы, не его доля — быть рядом с этой яркой красивой жёнкой.
Ни охоты, ни пиры, ни рати не были особенно по душе юному княжичу, хотя приходилось часто и выходить с братьями на зверя, — негоже было отставать от других, — и принимать участие в пирах, — никуда не денешься: то послы приедут, то праздник какой. Князь всегда щедрость и милость являть должен, и нужно, чтоб подданные уважали его, чтоб видели его бояре и дружинники непрестанно пред собой, — вот он, князь наш! Славен вельми, на ловах[24] вместе с нами, в походах рядом со всеми, все тяготы делит, и на пиру от нас не отделяется, пьёт, ест то же, что и мы, здравицы говорит. Только так можно заслужить уважение. Удалишься же, укроешься от людей в тереме, будешь лишь рассылать всюду гонцов с повелениями — так и власть над людьми потерять можно, ненависть посеешь в души их, злобу, зависть.
Всеволод отвлёкся от размышлений и посмотрел на брата.
— Вборзе[25] в Киеве будем, — сказал, вглядываясь вдаль, Изяслав. — Тамо в стольном тож разных жёнок хватает. Марфу знаешь, воеводову жену? Млада, красна.
— Да хватит тебе, надоел со своими бабами! — гневно перебил его Всеволод, но, заметив, что брат недовольно сдвинул брови, тотчас с досадой в голосе вымолвил:
— Ну да не серчай. То так, с языка сорвалось. Ты вот скажи мне лучше, много ли у тебя язычников в Новгородской земле?
— Да где уж «много»?! Которые и были, в леса схоронились. Дружина моя вборзе мечами их разогнала.
— Мечами? — поморщился Всеволод. — От мечей ещё сильней озлобятся. Нет, брат, их Словом Божьим просвещать надо. Вот митрополит Иларион правильно глаголет: следует нам поболее иметь просветителей. Ходили бы они из деревни в деревню, из города в город с заповедями Господними на устах. Иначе не приемлют, не проникнутся люди верой Христовой.
— Молвить сей Иларион лен! — с раздражением возразил Изяслав. — Да не все этакие умники. Что простолюдинам словеса ваши?
— Невежество, брат, от лености нашей русской, что в душах у людей, а не от ума исходит, — покачал головой Всеволод. — Любой смерд[26] или людин[27] может грамоте обучиться, если терпение и желание у него будут. На Руси, слава Господу, учёных людей хватает, есть кому народ грамоте выучить.
Изяслав, недовольно хмурясь, поспешил перевести разговор на другое.
— Марья-то твоя, бают[28], робёнка сожидает? — неожиданно спросил он. — Правда ль?
Всеволод нехотя ответил:
— В тягости она. Что в этом дивного, брат? Молю Бога, чтобы сын был. Дочь не хочу, не к чему.
— Почто тако? — не унимался Изяслав.
Всеволод, прикусив губу и жалея о сказанном, лишь пожал в ответ плечами. Перед мысленным взором его возник лик юной супруги, дочери ромейского базилевса[29] Константина Мономаха, того, что называет себя автократором[30]. Едва минуло ему шестнадцать лет, когда отец женил его на Марии. Маленькая рыженькая голубоглазая девочка, такая чужая и далёкая от всех них, приехавшая совсем из другого мира, из-за моря, не красавица, но и не урод, из кожи вон лезшая, только бы казаться надменной, напыщенной, высокомерной, а на деле смешная и глупая — нет, Всеволод никогда не любил её. Пусть она ромейская царевна, пусть она молода, чиста, пусть высокородна, но не такую жену хотел иметь двадцати трёхлетний князь. А вот о сыне мечталось, было бы приятно осознавать: сын — это плоть от плоти его, его продолжение на земле, в сущности — это словно бы он сам.
...Солнце поднималось всё выше, становилось жарко, уста пересохли и запеклись.
— Экая жара! Пить хочется. — Всеволод потянулся за флягой с водой, висевшей на поясе.
Живительная влага мгновенно придала сил. Жадно попив и ополоснув лицо, он передал сосуд брату. Прозрачные водяные струйки побежали по сухощавому обветренному лицу молодого князя.
— Скорее давай поедем, — обратился он к Изяславу. — Может, Мария родила уже. Пора как будто.
Братья поторопили коней...
Оба они не были в Киеве более полугода — Всеволод ездил на полюдье в Ростовский край, а Изяслав обретался в Новгороде, куда отец послал его наместником после смерти своего старшего сына, Владимира, — и потому, как только показался впереди родной, близкий им с детства город, души их наполнились радостным трепетом.
— Поглянь, брате, на Подоле-то[31] божницы каковы! — воскликнул Изяслав, указывая на две одноглавые, выложенные из плинфы[32] розовые церквушки с крытыми свинцом куполами, нарядно высившиеся рядом с вечевой площадью[33]. — Экая краса! В последнее лето, видать, ставили их!
Изяслава отличала тяга к зодчим и живописцам. Если Всеволод проводил время за книгами или в беседах с учёными людьми, то он любил подолгу бывать в церквах, слушать сладкозвучное пение, взирать на иконы. Когда возводили в Киеве новые церкви, отрока Изяслава было не оторвать от иконописцев, он с любопытством смотрел, как кладётся мусия[34], как из-под кисти мастера выходят лики святых, ангелов, Богоматери. Нравилась ему неторопливость, основательность живописцев, он и сам попробовал было рисовать фрески, но мать, всегда сердитая, строгая ко своим сыновьям, запретила ему заниматься этим неподходящим для князя делом. Тогда Изяслав поклялся, что если когда-нибудь Господь сподобит ему сесть на стол в Киеве, то он понастроит здесь столько церквей, сколько нет ни в одном городе на свете.
Обычно князья въезжали в Киев через Золотые ворота — это были главные, парадные ворота города. Но сейчас братья настолько соскучились по стольному, настолько сильно захотелось им посмотреть на него, что, не сговариваясь, пустили они коней через Подол.
На Подоле, в нижней, укреплённой лишь деревянным тыном части Киева, жили ремесленники и купцы. В центре Подола, на торгу, царило оживление, толпился народ, слышались ругань и громкие оклики купцов, которые наперебой расхваливал и свои товары. На княжьих сыновей почти не обращали внимания — так, скользнут глазами, узрят дорогие корзна с фибулами[35] — и в сторону, подальше.
Неприветлив люд, — сказал Изяслав брату.
— А кто мы им? — усмехнулся в ответ Всеволод. — Ну, проедем и проедем. Узнают, так узнают, нет — и не надо.
«Лучше бы узнавали. Меня — не Изяслава, — подумалось ему вдруг. — И не только узнавали — любили бы, привечали. Люд — сила великая. Коли подымутся, пойдут против князя — полетит он со стола».
По правую руку от молодых князей возвышались три вытянутые в одну линию горы — словно былинные богатыри, окаймляли они Подол. Зелёный лес покрывал их крутые обрывистые склоны, местами отступая, обнажая каменистые или песчаные проплешины, а то нависая, подходя к самым домам, словно бы стремясь поглотить в тёмной массе своей неуступчивую горделивую русскую столицу. Но город ширился, рос, и страшный лес с его чёрными непроходимыми пущами, как зверь, огрызаясь, уходил всё дальше от подножий гор.
Всеволод глянул вправо, живо представив себе, как где-то там, на самой дальней, Лысой Горе, или Хоровице, ещё каких-нибудь семь десятков лет назад курились дымки жертвенных костров, высились деревянные, грубо вырубленные топором идолы, и косматые седые волхвы взывали к грозным богам, моля об обильном урожае, о дожде в засушливое лето, о победе над врагом.
Но прошла, отхлынула, исчезла, провалилась в небытие жестокая и наивная пора язычества.
Вон хорошо видна освещённая солнцем обнажённая вершина Хоревицы, раньше наводившая на него, ещё ребёнка, страхи своей таинственностью и неизведанностью, а теперь кажущаяся по-доброму смешной, глупой даже.
— Помнишь, брат, как мы с тобой и Святославом на Лысую Гору ходили? — ещё раз посмотрев в сторону Хоревицы, спросил Всеволод. На лице его промелькнула улыбка. — Боялись, что ведьмы и колдуны там водятся. Помню: сидим в лесу, едва дышим, все от страха дрожим.
Изяслав молча кивнул.
Между горами виднелись поросшие густой зеленью овраги и урочища, с давних пор облюбованные киевскими ремественниками — гончарами и кожемяками.
— Доброе место сии гончары выбрали, — указал Изяслав. — Ведали, где избы ставить. Токмо поглянь, дым экий из труб валит. Аж противно! Всё своей вонью портят, простолюдины!
— Напрасно, брат, к людям придираешься, — возразил ему Всеволод. — Каждый как может живёт.
«И вотему (ему!) — великий стол! Эх, отче, отче! — Всеволоду хотелось броситься на землю и разрыдаться от отчаяния. — Ну почему не я?! Почему Изяслав старший?! О, Боже, Боже! Как несправедливо устроен мир!»
Братья поднялись по Боричеву увозу — пыльной дороге, вьющейся змейкой по склону, проехали через Подольские ворота в старую часть княжеского детинца[36], ту, которая строилась ещё при Владимире Крестителе, миновали другие ворота — Софийские, и остановили коней возле каменного княжьего терема с большими, забранными слюдой окнами и резными башнями, горделиво возвышающимися по краям и посередине. Изузоренные расписные кровли и верха башен отливали золотом.
Навстречу князьям спешили в радостном возбуждении челядинцы.
— С сыночком тя[37], княже Всеволод! — неслось отовсюду.
Из бабинца[38] служанки вынесли на крутое крыльцо маленький, жалобно попискивающий свёрток, обёрнутый пуховым одеяльцем.
Всеволод ошалело принял ребёнка на руки.
«Господи, сын!» — Тут только дошло до него.
Князь бережно прижал младенца к груди.
— Сынок! Владимиром тебя нареку, — прошептал он. — В честь деда моего, Крестителя Руси. И будь ты делами своими достоин имени своего!
Всеволод осторожно прикоснулся устами к челу ребёнка.
Обнесённый высокой стеной, величественно раскинулся по соседству с собором Святой Софии каменный дворец митрополита. Крутые мраморные ступени вели в просторные возвышенные сени[39], светлые долгие переходы и хороводы гульбищ[40] выводили в широкие, богато убранные горницы.
Привычно суетилась на дворе челядь. Всеволода с поклонами встречали монахи в чёрных рясах и куколях[41], он рассеянно кивал им в ответ, торопливо подымаясь по лестнице.
Иларион, в шёлковой лиловой рясе и клобуке с окрылиями, сухой, высокого роста, довольно ещё молодой — было ему на вид около сорока пяти лет — встретил молодого князя возле сеней. Он протянул Всеволоду для целования золотой наперсный крест, затем обхватил его за шею, прижал к себе и со слезами радости в бесхитростных серых глазах, исполненных живого ума и тихой ласковой доброты, дрожащим голосом вымолвил:
— Всеволод!
— Я, отче, — отозвался Всеволод, краснея от смущения. Он не ожидал от обычно строгого с ним митрополита таких страстных лобзаний.
— Ну, пойдём ко мне, — пригласил его следовать за собой Иларион. — Расскажешь, как в Ростове, что видал, что слыхал.
Они проследовали в покой, богато украшенный иконами греческого письма в дорогих окладах и щедро освещённый множеством свечей.
Сев на обитую парчой скамью, Всеволод, вздохнув, начал свой рассказ:
— Вроде, отче, тихо всё, спокойно. И в Ростове, и в Суздале. Но коли приглядеться, тревожно на душе становится.
— Почто тако? — взволнованно нахмурился Иларион. Ну, сказывай же, сказывай вборзе!
— Волхвы повсюду неведомо откуда являются, крамольные речи ведут. Бояре лихоимствуют, никакой управы на них нет. Земли себе понахватали, дружинами обзаводятся, людинов кабалят. Думается, в скором времени не нужны мы им станем. Захотят бояре власти. Князем слабым, как куклой, вертеть будут, князя же сильного не потерпят. Не знаю, как и перемочь[42] силу боярскую. Кабы отец не так стар и болен был, сумели бы бояр в узде удержать. А вот умрёт он если... Изяслав ведь — слаб, глуп.
— Рази ж можно тако о брате родном, Всеволод? — качая головой, пристыдил его Иларион. — Мне вот, по правде говоря, тож не по нраву, как живёт он. Окромя[43] баб любимых, ни о ком заботы не имеет. Говорил ему, наставлял — не внемлет. Гневлив становится. Гляжу, в очах — злоба. Ненавидит он меня. Другой же брат твой, Святослав, всё к ромеям льнёт. Вечно на дворе у него патриции[44] ромейские толкутся. Негоже тако. Нельзя ромеям потакать.
— Но ведь, отче, с ромеями нам нужен мир. Единоверцы, по моему разумению, должны в дружбе жить. Вон сколько присылают к нам ромеи живописцев, зодчих, мастеров разных — всё то Руси в помощь.
— Помощь?! Мир?! Дружба?! — вдруг вспылил Иларион. — А ты почитай-ка, что они о нас, о руссах, пишут! Нечестивцы! — Он схватил лежащий на столе пергаментный свиток, с хрустом развернул его и в гневе прочёл: — «Это варварское племя всегда питало яростную и бешеную ненависть против греческой игемонии; при каждом удобном случае изобретая то или иное обвинение, они создавали из него предлог для войны с нами». Не кто иной, но Михаил Пселл[45] се пишет, княже. Вдумайся: «Варварское племя!» Духовно поработить нас хощут! Не выйдет!
Митрополит с яростью отшвырнул в сторону свиток и стукнул посохом по полу.
— Изяслав, коли сядет в Киеве, знаю, снимет меня, — жестом руки остановив готового возразить Всеволода, спокойно продолжил он. — Заместо меня грека поставит. Но грекам потакать сей князь не будет. Он, скорей, наоборот, на рымского папу глядеть почнёт. Жена вон у него латынянка. Вот Святослав, тот неведомо как себя поведёт. Око пристальное за ним надобно. Про бояр ты баил? Скажу тако: надобно власть княжую в Залесье крепить. Не токмо посадников да тиунов[46] — мнихов[47], иереев[48] посылай туда.
— Знаю об этом, святой отец. Посылаю уже.
— Ну вот и лепо. — По лицу митрополита скользнула мягкая улыбка. — Трудная ныне грядёт пора, чадо. Но ты, Всеволод, поверь уж мне, старцу, своё возьмёшь. Сердце чует. Любимый ты был у меня ученик — в тебя, в разум твой верую я.
— Пойду я, отче. — Смущённый последними словами митрополита молодой князь торопливо поднялся со скамьи.
Он ценил Илариона, уважал его, ибо тот был человеком, взрастившим его духовно. И хотя вёл споры митрополит всегда гневно, был запальчив, часто взрывался, мог накричать, что совсем не подобало священнику, Всеволод испытывал к нему одни только добрые чувства, восхищался его умом и благодарил Бога за то, что тот даровал ему такого мудрого наставника.
— Что ж, ступай, — улыбнулся Иларион и на прощание перекрестил питомца.
Ещё немного растерянный, не осмысливший до конца всего, что говорил митрополит, молодой князь вернулся к себе в терем. В ту ночь он долго не ложился и всё ходил в полумраке, глядя в темноту и размышляя о будущем, о том, что может и должно случиться на Руси, если умрёт отец.
Старый князь Ярослав чувствовал, что доживает последние дни. Вся жизнь, полная опасностей, побед, поражений, великих свершений и замыслов, незримо представлялась ему, и едва стоило закрыть глаза, как, словно из тумана, выплывали перед ним образы давно умерших людей.
Вот отец, князь Владимир Святославич, Красное Солнышко, Креститель, его холодные, беспощадные серые глаза, в которых читается железная воля, упрямство, уверенность.
На чём зиждется величие державы? Предки — деды, прадеды — полагали, на крепости меча, на силе. С мечом ходили на непокорные племена, лили потоки крови, уничтожали ради призрачной мечты о единении человечьи жизни. Олег Вещий, Игорь, Святослав — сколько ратных трудов свершили они, создавая огромную славянскую державу, которая раскинулась ныне на сотни вёрст от Двины до берегов Понта, от Карпат до Волги, сколь великое множество раз они усмиряли, покоряли, подчиняли чужую волю воле своей! Какие только правители, из каких только земель искали у них союза, покровительства, помощи! Но что значит величие, добытое мечом, кровью, убийством?! Отец первым понял: одной тупой силой не удержать людей в единой руке. Неизбежно в душах их подымется ненависть к насильникам, начнутся встали[49], бунты, и наступит рано или поздно час, когда не останется силы, чтобы сохранить державу. Сколько было примеров — древние деспотии, Рим, империя франков, Великая Моравия.
Значит, нужен иной путь. Сплотить людей, полагал князь Владимир, должна вера. Всегда скорый на руку, отец никогда ни в чём не сомневался, не колебался, шёл вперёд твёрдо и уверенно, но это было дело, которое определяло судьбы Руси, будущее многих поколений, и торопиться здесь никак было нельзя. Поначалу отец склонялся к старой вере, ставил повсюду идолов, потом сам тайно принял христианство, и лишь много позже, спустя несколько лет, решился наконец крестить Русь.
Ярослав глухо застонал. Лица отца он уже не видел. Только глаза его, жестокие, упрямые, всё стояли перед ним, застывшие, немигающие, словно говорили они, напоминали: «Вот, Ярославе, и твой час пробил».
Отче, отче! Ответь мне: могут ли сила и вера сохранить на века единение державы? Молчишь... А я скажу тебе, — тихо шептал старый князь. — Нет, мало этого. Вера прививается не за день, не за два, не за сто лет даже. Меч же порождает ненависть, как кровь порождает кровь. Это ты уразумел. Уразумел и я. Когда волхвов в Суздале повесить велел, неотступно о том помнил.
Но, помимо веры, нужно ещё иное — просвещение, цель и закон. Без этого даже самая великая и могучая держава рассыпается в прах. Он, Ярослав, всю жизнь без устали просвещал людей, создавал в городах школы, даже для бедноты, собирал книги, призывал из Ромеи учёных богословов. У себя в Киеве устроил он библиотеку, в которой хранилась без малого тысяча драгоценных свитков и редкостных книг в тяжёлых, богато украшенных окладах. Просвещение, думалось Ярославу, должно убить в людях злобу, ненависть к ближнему, должно сделать их лучше. Но просвещение невозможно без красоты — человек, не видя красоты, не потянется к книгам, не захочет знать грамоты; красота же невозможна без Бога.
Долгое время казалось Ярославу: что-то он тут недопонимает, что-то недоделывает. Наконец, додумался он выстроить в Киеве собор, подобный Константинопольской Софии. Возвели зодчие диво дивное, розовое, с покрытыми свинцом куполами, поражающее взор красками. Столь великий храм, каким стал Софийский собор, полагал Ярослав, будет гордостью всей Руси и смягчит ожесточение сердец. Глядя на него, люди ощутят свою причастность к этой красе, почувствуют себя единым народом.
Но, кроме просвещения, красоты, веры, нужно единство цели — только оно может крепко сплотить люд. Много воевал Ярослав с братьями и племянниками, изведал и радость славных побед, и горечь тяжких неудач, не раз приходилось ему подавлять бунты непокорных людинов, но когда вырастала перед Русью опасность — будь то печенеги, торки, нурманы[50] или ляхи[51] — народ вставал воедино: простолюдины забывали ненависть к боярам, бояре — страх перед беднотой, князья — свои распри. Так цель объединяет людей. Но как обрести эту цель? Какая может быть иная единая цель, кроме отпора нашествиям иноплеменных? Ярослав не знал.
С годами уяснил он себе ещё одну истину: держава не существует без закона. Закон, если ему следовать, способен удержать многих людей от греха, уладить миром споры, установить справедливость. Но никакой закон, сколь бы ни был он хорош, не сможет удоволить всех. Вот он, Ярослав, создал свою «Русскую Правду», а всем ли она по нраву? Конечно, нет. Обязательно сыщется тот, кто захочет закон обойти. Так и ряд — порядок наследования, который хотел теперь он, Ярослав, установить, не всем придётся по душе. И тогда... Сыны, как волки лютые! Князь беспокойно заёрзал в кресле.
Вспомнилось ему давнее грозовое лето 6523 от Сотворения мира[52]. Страшный, самый страшный год его многотрудной жизни. Умирает отец, столь нежданно, что вся Русь в смятении. Он не оставил завещания, и они, двенадцать сыновей, вступили в кровавую свару. Как живые, предстают перед старым Ярославом единокровные братья Борис и Глеб, убитые Окаянным Святополком, их чистые, юные лица, наивные, полные жизни. И вдруг... Вот они оба в гробах. Ярослав прослезился.
Он чтил память братьев, добился признания их святыми, создал церковь в Вышгороде[53] в их честь. Родство со святыми призвано было, по его мысли, укрепить княжескую власть и помочь ему возродить и умножить славу предков.
Кажется, труды не пропали даром. Слава Всевышнему, Русь стоит. Но вот из тумана выплывает лицо внучатого племянничка, Всеславушки, хищным огнём пылают его наглые очи, он закладывает пальцы и хриплым голосом говорит:
— Витебск[54] — раз. Усвятский волок[55] — два, Полотеск[56] — три. Меньск[57] — четыре. Се — моё! И то моё же!
И отделился, супостат. Собор в Полоцке отгрохал — Киевской Софии не уступит. И что с ним делать, с проклятым крамольником?!
Ярослав снова глухо застонал. Представился ему внезапно большой отрез фиолетового ромейского аксамита[58], на котором сверкали золотом гривастые львы и птицы в круглых медальонах.
Аксамит этот хочет он взять в руки, но едва успевает ухватиться, как неведомо откуда появляются Всеслав со своим покойным батюшкой Брячиславом (тоже был коромольник, здорово побил его Ярослав единожды на Судомири[59] под Плесковом!), жадными ручищами потянулись они к дорогой ткани, схватили, стали тянуть к себе. Ярослав в гневе рванул аксамит на себя, и... легко, будто пуховая, порвалась драгоценная ткань. И тут же подумалось: вовсе не ромейский аксамит это, это — сама земля Русская, его держава, кою он холил и лелеял без малого четыре десятка лет.
Старый князь встряхнулся, закрыл лицо руками, отогнал мрачные видения и стал думать о своём завещании.
Составленное заблаговременно, покоится оно под замком в ларце, и ни одна душа пока не ведает, что писано в нём. Но мозг старого Ярослава сверлит беспокойная мысль: «Вдруг не внемлют?! Нет, только бы не так! Только крови бы не пролили!.. Сыны, один на другого! Господи, не допусти! Не дай им сгубить друг дружку!.. Всеволод, любимец мой! Пойми, иначе я не мог! Стол великий — старшему в роду! Так заведено, раз и навсегда. Старшему, ибо таков завещанный мною вам ряд. Эх, Владимир, надежда моя! Зачем, Бог, отнял ты у меня первенца?! Видно, грешен аз! Изяслав — не то. Святослав? Да нет, тоже не то. Даже Всеволод не такой. А Вячеслав, Игорь — те и подавно... Господь милостив. Отнял у меня одного Владимира, зато подарил другого — крохотного внука — младенца».
Вдруг почудилось Ярославу: как раз этот младенчик, носящий имя умершего старшего сына, и есть будущее Руси, он — её надежда. Старый князь, сам не зная почему, но успокоился.
«Да, а ведь верно», — подумал он и с тяжёлым старческим вздохом откинул голову на обитую синим бархатом спинку кресла. Подоспевшие холопы[60] бережно подхватили князя под руки и повели в опочивальню.
В киевском великокняжеском дворце тишина и покой. Редкий челядин едва слышно проскользнёт через галерею с резными столпами и скроется в одном из тьмочисленных тёмных переходов, убогий монашек прошелестит долгой рясой, холопка прошмыгнёт в бабинец, оружный[61] ратник у дверей кашлянет, разглаживая усы.
Уныло, пустынно в горницах дворца. Разъехались кто куда княжьи сыновья, ускакали с поручениями в волости отроки[62]. В тоскливом, гнетущем душу одиночестве сидит в палате старый Ярослав, седая борода вьётся непослушными колечками, на поредевший лоб падает жидкая прядь некогда густых волос.
Топот детских шажков слышится за дверями, хрипловатый женский голос несётся вослед:
— Куда, княжич! Не мочно[63] туда.
Ярослав вымученно улыбается, встаёт с мягкого кресла и, тяжело ступая, сам открывает высокие двери.
Худощавый мальчик лет трёх, темноволосый, с большими чёрными глазами, смуглолицый, проворно хватает ручонками дедову ладонь. Долгая белая сряда[64] мальца, шитая из добротного сукна, перетянута узорчатым пояском, ноги обуты в короткие сапожки.
Они идут в палату, дед сажает внука к себе на колени.
— Почитай мне, — просит малыш. — Аль сказку скажи.
— Извини, княже великий, не доглядела, — просовывает голову в дверь холопка. — Забежал-от к тебе, без спросу.
— Ничего. Ты ступай, — отстраняет её рукой Ярослав. — Ну, чего ж тебе такое и порассказать, Святополче, обращается он к крохотному княжичу.
— Про храбров[65], дедо, молви, — просит ребёнок.
И Ярослав рассказывает, медленно, неторопливо; мальчик слушает, кося и посверкивая тёмными глазами.
А великий князь думает о своём. Святополк, младший сын Изяслава от польской княжны. Сейчас с горькой усмешкой вспоминает Ярослав, как ещё до свадьбы ругал сына за его похождения.
Впрочем, речи гневные отцовые Изяслава, как видно, не проняли. Собрал он в Турове на погляд красовитых девок и выбрал из их числа для себя несколько наложниц. Сведав о том, чем занимается и как живёт его сын, великий князь отправил в Польшу сватом новгородского боярина Остромира — прослышали на Руси о красоте и богатстве сестры князя Казимира, Гертруды. И вскоре новая хозяйка появилась в туровском Изяславовом терему — властная, нравная. С овдовевшим свёкром, правда, была ласкова, прикидывалась овечкой беззлобной, понимала: он покуда здесь, на Руси, — глава. Родила Гертруда мужу двоих ребятишек. Первенцу, Мстиславу, уже стукнуло нынче девять лет. Лихо управляется не по годам рослый Мстислав с конём, меток в стрельбе из лука, первенствует во всех забавах и проказах, кои творятся на княжьем дворе. Одно только плохо — порой овладевают юным княжичем внезапные приступы гнева. Один раз высек он в ярости плетью дворового пса, посмевшего его облаять, в другой — свернул шею пойманной в силок птичке. Тревожно становилось на душе у старого князя. Не натворил бы сей Изяславов сын, как вырастет, больших бед.
Обоих чад Изяславовых Ярослав поначалу почему-то недолюбливал. Может, потому, что ратился в молодые годы с Гертрудиными отцом и дедом.
Святополк, во святом крещении Михаил, — странное дело — совсем не походил ни на мать, ни на отца, ни на старшего брата.
«Моя бабка — греческая царевна Феофано[66]! Племянница самого базилевса Иоанна Цимисхия! — вздёргивая вверх голову, с гордостью поясняла Гертруда. — Смуглая была, и волос чёрный! В неё ребёнок!»
Она показывала Ярославу красочную миниатюру с изображением смуглолицей женщины в королевском венце и в нарядном багряном платье.
Как причудливо передаются черты через поколения! Во всём, кажется, повторяет крохотный княжич прабабку свою. Что-то необъяснимое даже, неуловимое, такое, что и не передать словами, скользит в каждой чёрточке его детского личика.
Ярослав усмехался в усы и рассказывал о былинном богатыре Добрыне, о том, как победил он в бою семиглавое чудовище-змия.
Низко поклонившись князю, в палату впорхнула молодая Гертруда. Вопросила, нет ли грамот от посланного на полюдье в Пинск Изяслава. Ярослав придирчиво, со строгостью оглядел невестку. Хороша. Льняные волосы пробиваются из-под парчового плата, ниспадают на ровное высокое чело, ланиты румяны, пышут здоровьем, тонкие уста горят багрянцем, под облегающим стан суконным платьем проступает пышная грудь. Один, пожалуй, изъян у Гертруды — острый, длинный нос. А так, добрая жёнка. И чего Изяславу неймётся?! Другим бы этакую кралю!
Стало вдруг жалко эту молоденькую княгиню. Разве такого мужа, как Изяслав, заслуживает она?!
— Не докучает? — спросила Гертруда, указывая на Святополка. — А то заберу, отведу в бабинец.
— Да нет, пусть сидит.
Гертруда, снова низко поклонившись, вышла.
Вскоре за дверями послышались тяжёлые шаги и громкие голоса. На пороге показался оружный гридень.
— Княже великий! Тамо боярин твой, Яровит-Микула. Издалече прибыл. Из стран восходних. Просит пустить.
Ярослав оживился, обрадовался, осторожно спустил с колен маленького Святополка и коротко повелел:
— Зови скорей.
...Лет десять назад Ярослав, когда объезжал на Черниговщине сёла, заехал далеко на север, в дремучие пущи, туда, где за крутыми ярами начинается земля диких язычников-вятичей[67]. В глухой деревеньке повстречал он отрока лет двенадцати, подивился, что разумеет малец грамоте, стал расспрашивать и ещё более удивлялся умным его ответам. Паробка этого, Яровита, в крещении Микулу, князь увёз с собой в Киев. Смекалистый подросток быстро шёл в гору. Вскоре Ярослав стал поручать ему самые трудные и тонкие посольские дела. За короткий срок побывал юный Яровит в Дании, в Ромее, у венедов, в дальней земле франков. Умный юноша достиг на княжеской службе многого: и боярство ему пожаловали, и волости, и уважения добился он даже в среде именитых, кичащихся своим высокородством «набольших мужей».
Два года назад Ярослав отправил своего любимца с грамотами далеко на восток, в земли хорезмийцев[68]. Хотел получше разузнать о тамошней жизни, думал расширять торговлю, искать прочных союзов. И вот теперь Яровит возвратился, и князю не терпелось выслушать его.
Исхудалый большеглазый юноша лет немногим более двадцати, с бронзовым от загара лицом и выгоревшими под жаркими лучами южного степного солнца тёмными волосами, высокий, тонкоусый, в пыльном дорожном вотоле[69], нервно сжимая в руках войлочную шапку, кланяется Ярославу в пояс.
Старый князь порывисто заключает его в объятия, приглашает сесть за стол. Яровит хмур, задумчив, сосредоточен.
— Извини, княже, — начал он, торопливо отпив из поданной челядинцем чары глоток сладкого греческого вина. — Спешил к тебе, прямо с дороги. Недобрые принёс вести.
— Что такое? — насторожившись, взволнованно спросил Ярослав.
— За Итилем[70], в степях бродят кочевые орды. Жгут, грабят, нападают на города. Вся Хорезмийская земля ныне в руках одного племени — сельджуков[71]. Племя это сродни огузам[72] и торкам. Каганат огузов на реке Сейхун[73] разгромлен иными ордами, рекомыми кипчаками. Янгикент, главный город кагана, взят копьём и разграблен. Взяли кипчаки и иные грады — Сыгнак[74], Сауран[75]. Орды их тьмочисленны, кочуют от Сейхупа до великой реки на восходе. Купцы называют ту реку Иртыш. Вся степь за Итилем подвластна кипчакам.
— Откуда взялись эти кипчаки? Вот напасть. Теперь не до торговли будет. Да, худо дело, — раздумчиво огладил долгую бороду Ярослав.
— Учёные люди говорят, жил раньше в степях большой соуз племенной — кимаки. Из него будто бы и отделились эти самые кипчаки. Живут в поле, коней пасут, овец, хлеб не сеют. А ныне, как я возвращался, слух прошёл, через Итиль они двинули, торчинов и печенегов теснят. В Саксине[76] купцы лавки закрывают, уезжают в иные края.
— Стало быть, скоро эти самые кипчаки возле наших земель окажутся?
Яровит угрюмо кивнул.
— Так, княже. Там ведь, от Итиля к восходу — сушь, песок. Ни пастбищ добрых, ни рек великих на сотни вёрст. А народ кипчаки кочевой, степной.
— Каковы они из себя? С печенегами схожи?
— Да нет. Глаза у многих узкие, как щелки, лица скуластые. Волосы у большинства тёмные, но есть среди них и светловолосые, и рыжие. И, думаю, опаснее они печенегов будут.
— Вот как. Да, видно, нелёгкое грядёт на Руси время. — Ярослав горестно вздохнул.
Он ещё долго беседовал с Яровитом, и с лица его не сходили тревога и печаль.
В недобрый час оставляет он родную землю. Лютый враг подступает к её рубежам. Но ничего поделать нельзя на всё Божья Воля.
Как он решил, как обдумал, так он и поступит — иного нет.
Несмотря на старость и болезни, Ярослав продолжал заниматься державными делами: разбирал судебные споры, давал распоряжения тиунам и воеводам, рассылал гонцов. Глядя на беспокойные лица старых своих сподвижников, сыновей, иереев, он улыбался, ободрял их, хотел показать, что здоров и полон сил. Пусть не боятся за него, делают все дела, как прежде.
В середине февраля, когда обрушились на землю свирепые метели, старый князь выехал из Киева в Вышгород — город, в котором почти безвыездно жил последние два года. Теперь, на исходе земных лет, хотелось ему побывать у гробов братьев-святых, посмотреть с кручи на скованный льдом Днепр, обозреть тёмную дремучую пущу за рекой, тянущуюся за окоём[77], в неведомые дали, полюбоваться свинцовыми маковками церквей.
Недалёк путь до Вышгорода, но показался он старому Ярославу на редкость долгим. Глядя на белый снег, на дорогу, по которой мчались сани, князь чувствовал, как из старческих плохо видящих глаз его текут горькие слёзы. Невестимо сколько вёрст изъездил он за свою жизнь, но теперь впереди у него лишь вот эта последняя дорога.
В Вышгороде, как только приехали, великому князю стало совсем худо. Гридни с трудом вывели его из саней и сопроводили в горницу. Бессильно упав в мягкое высокое кресло, Ярослав снова предался невесёлым думам.
Пришла ему пора ступить последний шаг, свершить последнее в земной жизни деяние. Он беспокойно заворочался, приподнялся, упираясь слабеющими дланями в подлокотники, и едва слышно проговорил:
Скликайте сынов... Митрополита... Бояр.
...Первым влетел в ворота Вышгорода возок митрополита. С посохом в руке, в чёрной рясе и высоком клобуке, с наперсным крестом — энколпионом[78], висевшим на золотой цепи, в окружении служек-монахов, кланяясь князю, вошёл в горницу, чинно и степенно, Иларион. Ярослав, привстав, принял благословение святого отца.
Следом за митрополитом, будто ветер в поле, ворвался встревоженный Всеволод, на ходу стряхивая с кожуха[79] и шапки снег и бросая их в руки челядинца.
Нервно теребя перстом длинный ус, предстал перед отцом Изяслав в тёмно-коричневого цвета зипуне[80] с золотой прошвой.
За ним явились молодшие — Вячеслав с Игорем, испуганные, нахохлившиеся, как воробьи.
Собирались видные бояре, все в тёмных зипунах, кафтанах, ферязях[81] (знали: не на празднество едут), рассаживались по обитым бархатом и парчой лавкам, стоящим возле стен по обе стороны от княжеского кресла.
Последним, весь в поту, вбежал Святослав.
— Трёх коней загнал, отец! — тяжело, с присвистом, дыша, выпалил он.
Его рыжие космы разметались во все стороны, светлые глаза на молочной белизны лице смотрели из-под насупленных широких бровей прямо, жёстко и холодно. Это были глаза воина, готового в любой миг ринуться в яростную, смертельную схватку.
Ярослав недовольно поморщился. Отчего-то он недолюбливал Святослава. То ли за легкомыслие его, за дурь молодецкую, то ли за то, что общению с монахами и книжному чтению предпочитал этот сын охотничьи забавы, пиры, шумные застолья. Вот покойная княгиня любила Святослава паче прочих детей, да и был он весь в мать, такой же резкий, гневливый, порывистый, скорый на руку.
Старый князь окинул сумрачным, колючим взглядом сыновей, вымученно улыбнулся митрополиту и властно махнул десницей стоящему за спиной гридню.
Гридень опрометью бросился за дверь и через несколько мгновений воротился, неся в руках обитый красным сукном ларец.
— Изяслав! — подозвал Ярослав старшего сына, дрожащей дланью снимая с пояса и протягивая ему ключ. — Открой. Там... завещание. Достань.
Сжав в руке массивный медный ключ, Изяслав несмело ступил вперёд. Внезапно всем существом его овладел страх, он срывающимся робким голосом с трудом выдавил из себя:
— Нет, не возмогу... Может, иной кто... Не я... Нет.
Ключ вывалился из дрогнувшей десницы и с глухим стуком ударился о деревянный пол.
— О, Господи! За что мне такая кара?! — прошептал Ярослав.
Набрав в рот побольше воздуха, он гневно крикнул сыну:
Князь! Что же ты, недостойный, позоришь меня перед боярами и митрополитом? О, сын мой, чадо возлюбленное, Владимир! Боже, за какие грехи ты его прибрал к себе?! Ему бы Киев отдал!
Изяслав, весь в холодном поту, стуча зубами от волнения, прижался спиной к стене.
Власть! Он страшился её, этой власти над людьми, боялся братьев, смердов, бояр — всех, кем должен будет теперь повелевать. Да и как могло быть иначе, если вовсе не готовился он занять отцово место, и в мыслях не допускал такого поворота дел? Ну, пусть дали бы ему какой-нибудь небольшой городок, жил бы он там, охотился, любил, тихо и спокойно, не ощущая на плечах тяжкого бремени первенства. Какое несчастье, что умер старший брат Владимир, что при смерти отец и что ему отныне надлежит сесть на великий стол! Как завидовал он младшим братьям, сам хотел быть младшим, далёким от этих властных, суровых киевских бояр, которые, конечно же, станут требовать от него походов, даней, вир[82], земель, от этих простолюдинов, вечно чем-то недовольных, иереев с длинными речами о Боге, нравоучениями, молитвами. Сколь счастливы мастера, кладущие мусию или пишущие фрески — кроме мира красок, ничего не существует для них, нет в их жизни тяжких и нудных державных забот!
Захотелось Изяславу бежать отсюда, из дворца, сесть на коня, махнуть куда-нибудь в дальнее Залесье, облачиться в простые одежды. Только ведь сыщут — никуда не денешься.
С нескрываемым презрением смотрел на него Святослав, на устах одного младшего из братьев, Игоря, извечного острослова и весельчака, играла злорадная усмешка, с недоумением взирали на растерянность наследника киевского великого стола ближние бояре. Один только Всеволод казался бесстрастным и равнодушным.
«Всё это — суета сует», — словно бы говорил его скучающий, холодный взгляд.
Но вот вдруг в глазах Всеволода вспыхнул живой огонёк, он подался всем телом вперёд и решительно сделал шаг. Шаг в неведомое будущее.
Всеволод и сам не понимал, зачем он сейчас шагнул вперёд. Ну, стоял бы себе, как другие братья, как рыжеусый верзила Святослав, тихий Вячеслав, насмешливый Игорь — так нет же, проснулся в нём некий внутренний голос, который будто нашёптывал ему: «Иди, княже. Покажи себя. Пусть знают, кто великого стола более достоин».
— Дозволь мне, отец, — промолвил Всеволод тихо, едва шевельнув губами.
— Добро, сынок, — прошептал со слабой, вымученной улыбкой Ярослав.
Всеволод наклонился и взял в руку упавший ключ, почувствовав внезапно со всей отчётливостью, какая великая тяжесть заключена в нём — тяжесть власти.
В горнице воцарилась тишина. Бояре одобрительно закивали головами, а на лице Изяслава, как почудилось Всеволоду, промелькнула даже некая благодарность — спасибо, мол, выручил, братец.
Всеволод чуть заметно усмехнулся и, открыв ларец, достал из него пергаментный свиток, туго перевязанный шёлковым шнурком и увенчанный вислой серебряной печатью.
С низким поклоном принял его из Всеволодовых рук боярин Чудин.
— Прочти! — Велел ему Ярослав.
Чудин прокашлялся и, с шуршанием разворачивая свиток, громким голосом начал читать. Сыновья Ярослава стояли, стараясь не шелохнуться, и, затаив дыхание, вслушивались в каждое слово.
— «Скоро выпадет преставиться мне. Молю вас, дети мои, сыны одного отца и одной матери, всем сердцем любите друг друга. Ведайте, что междоусобье гибельно не только для вас, оно губит величие Руси, счастье коей принесли деяния отцов и дедов наших. Мир же и согласие меж вами утвердят славу земли Русской. Изяслав, старший сын, заступит на моё место и сядет на столе киевском. Повинуйтесь отныне ему, как вы мне повиновались. Придаю Изяславу также Новгород, Плесков и Туров. Святославу даю Чернигов, Муром и Тмутаракань[83], Всеволоду — Переяславль[84], Ростов, Суздаль, Белоозеро. Вячеславу — Смоленск, Игорю — Владимир. Каждый да будет доволен землёю своею, или старший брат да судит вас, как великий князь. Да защитит он утеснённого и наказует виновного!»
Ярослав поднял вверх дрожащую десницу. Чудин замолк.
— Да будете вы княжить в земле Русской по закону, по ряду. Кто же этот ряд порушит, да проклят будет! — торжественно изрёк он, превозмогая слабость, с тяжёлым старческим хрипом.
Отчего-то последние слова — о проклятии, сказанные как-то зловеще, глухим, но твёрдым голосом, заставили Всеволода содрогнуться. Он размашисто перекрестился и устремил взор на стоящую на ставнике[85] икону с ликом святого Климента.
— Стол киевский — старшему в роду, — продолжал тем временем Ярослав. — О том помните. Иначе рати и усобья пойдут по Руси, не братьями — врагами, волками лютыми станете вы друг дружке, и не добро — семена зла и лжи посеете.
— Может, довольно, отец? — вдруг перебил его Святослав. — Тебе ль думать топерича о нас? Сами мы промеж собою уладим. Не малые дети, чай.
— А ты слушай, да помалкивай! — прикрикнул на всегда столь непослушного, несогласного с ним сына Ярослав и, не выдержав, громко закашлялся. — Ну вот, снова кровь ртом пошла, — с трудом прохрипел он, вытирая губы. — Теперь святой крест целуйте в том, что не порушите ряда. Иларион, прими целование крестное.
Митрополит Иларион торжественно поднёс к устам каждого из княжеских сыновей большой золотой крест.
Святослав приложился к кресту с явной неохотой, Игорь и Вячеслав лобызали энколпион равнодушно, Всеволод — с робостью и нежданным волнением, аж ком подкатил к горлу, в очах же Изяслава — Иларион заметил — исчез страх и вспыхнули искорки гнева. Всегда, как видел Изяслав митрополита, овладевало им раздражение. И стоял теперь перед братьями и боярами уже вовсе не тот робкий, дрожащий от страха ничтожный человек — стоял охваченный гневом, готовый к первому в своей жизни значительному действию властитель. Пусть слабый, неумелый, невеликий разумом, но — властитель. Правда, ни бояре, ни братья Изяслава, ни сам Ярослав не обратили на эту внезапную перемену внимания. Да и как могли они увидеть этот исполненный мгновенно полыхнувшей ярости и ненависти взгляд, ведь обращён он был только на Илариона?!
Изяслав не по своей голове шапку надел, — улучив мгновение, шепнул Всеволод на ухо Святославу, и тот, разглаживая густые рыжие усы, с одобрением согласно кивнул.
«Хорошо, что Святослав так. Тоже, верно, думает о ничтожности Изяслава, — пронеслось в голове у Всеволода. — Вместе удержим его от глупостей, обережём от дурных советчиков. А так... Ну какой из Изяслава великий князь? На поле сражения всегда позади рати, хоронится в веже[86] походной, боится, что убьют. На княжьих советах всё время молчит, а как испросят его, так ляпнет какую-нибудь несуразицу. Ему не то что Киева — деревни никакой в удел не дал бы на месте отца. В монахи бы постриг или прогнал бы взашей. Всё ведь погубит, народ изведёт! Вон в Турове да в Новгороде люди поборами замучены, тиуны всюду лихоимствуют, бояре самовластвуют, нужда царит, болезни, голод, а Изяславу и невдомёк, что людьми правит, но не теремом своим. Эх, кабы мне киевский стол, не стал бы я робеть, в каждом деле испрашивать совета, на свою голову полагался бы. Не слабой рукой взнуздал бы непокорных! А так... князь Переяславский!» — с грустной усмешкой передразнил Всеволод сам себя.
Сразу после целования креста Ярослав закончил свещанье. Бояре отвесили ему поклоны и, тихо перешёптываясь, один за другим покинули горницу. За ними следом потянулись княжьи сыновья и митрополит со своими слугами. Всеволод выходил последним, и уже в дверях отец окликнул его и жестом привлёк к себе.
— Останься. Подойди. Сядь рядом.
Всеволод взглянул в окно. За слюдяными стёклами горела багрянцем вечерняя заря. Челядинец торопливо закрыл ставни и зажёг свечи в узорчатом семисвечнике топкой восточной работы. Худое скуластое лицо Ярослава озарилось тусклым переливчатым светом.
— Пойдём в опочивальню. Лягу я. — Старый! князь, опираясь на плечо любимца, тяжело поднялся и, медленно ступая и часто останавливаясь по пути, прошёл через длинный переход в ложницу.
Разоболочённый холопами, он лёг на широкую постель. Всеволод присел на низкую кленовую скамью у изголовья. Внезапно молодого князя охватило некое жуткое и страшное оцепенение, он почувствовал, что не в силах даже шевельнуть рукой.
Ярослав задул свечу, и опочивальня погрузилась в кромешную тьму.
Когда понемногу глаза привыкли к темноте, Всеволод заметил, как пристально, словно бы испытующе, смотрит на него отец. Ярослав тихо зашептал, и шёпот этот вывел Всеволода из оцепенения. Прильнув к отцову лицу, он услышал:
— Словно сквозь лета, вижу я, чадо моё: станешь ты князем в Киеве. Ясно узрел тебя на столе великокняжеском. Уже немолод ты, голова седа. А сын твой Владимир будет велик. Слышишь? Славен он будет более, чем и ты, и я. Знай. И помни: против братьев идти не смей! Поберегись, ибо гордыня непомерная к гибели тебя приведёт. Погубишь душу свою, сыне! Ведомо мне: мечтаешь ты первым быть князем на Руси. Понятно это, ибо и я таким же вот был когда-то. Всё хотел переменить, переустроить. Но... О, Господи! Изыди, сатана! Уйди, нечестивец! Как посмел, на брата меч поднять!
Всеволод в ужасе вскочил, отпрянул от ложа и попятился к двери покоя.
— Уходи! Прощай, чудо пятиязычное! И помни! Помни! — раздался, будто бы откуда-то сверху, жаркий, прерывистый отцовский шёпот.
Стуча зубами от нахлынувшего страха, Всеволод вылетел в переход и, к удивлению стоявшего со свечами у дверей постельничего, стремглав метнулся прочь.
Бешено стучало в груди молодого князя сердце.
«Что привиделось отцу? — лихорадочно размышлял он. — Почему прогнал меня? Ужель... это правда? Я буду киевским князем?! — Он круто остановился посреди перехода. — Да, отец же сказал: будешь. О, Боже, дай же мне больше власти!»
Немного отдышавшись, Всеволод постарался успокоиться и унять охватившую всё тело дрожь.
«Так вот почему Переяславль! Как же я раньше не догадался! Торки! Каждое лето приходят туда, — стукнуло ему в голову. Я один не смогу с ними сладить. Хитёр отец, ох, хитёр! А чересполосица? Даёт земли кусками, в разных частях Руси. Так что, хочешь, не хочешь, а придётся соуза у братьев искать. Но это только пока. А потом... Что потом?»
Всеволод резко вскинул голову.
«Я молод, мне всего двадцать три года, я смогу, смогу свершить!»
Чувствуя небывалый прилив сил, он медленно побрёл дальше по переходу. На душе стало как-то одновременно спокойно, тихо и радостно.
Дойдя до своего ложа, Всеволод уже совсем уверовал в отцово пророчество. Быстро раздевшись, он повалился на мягкие пуховики. Заснул молодой князь почти мгновенно, глубоко и беззаботно.
Рано утром его разбудил громкий стук. В ложницу вбежал взволнованный гридень.
— Княже Всеволод! Отец твой преставился!
...В великокняжеской опочивальне стояла гнетущая, тягостная тишина. Жёлтое, сморщенное лицо Ярослава казалось жалким, не верилось, что лежит это, уже обмытый и одетый в чистое, великий человек, чьими тяжкими трудами и по́том укреплена была могучая, огромная держава. Сыновья и бояре стояли возле тела в скорбном молчании, опустив головы. Тихий, болезненный Вячеслав, не выдержав, разрыдался. Боярин Чудин, утешая, ласково положил длань на его вздрагивающее плечо.
Всеволод, пошатнувшись, прислонился спиной к стене. Весь вчерашний разговор в этой опочивальне вмиг всплыл в его памяти.
«Изыди, сатана! На брата! Меч поднял!»
Молодой князь возвёл очи горе и зашептал молитву.
...Тело великого князя Ярослава положили во гроб и повезли на санях в киевский Софийский собор. Сыновья следовали за гробом, а митрополит Иларион читал заупокойную молитву и призывал их быть достойными своего отца, укреплявшего землю Русскую, «братолюбца и нищелюбца и доброго страдальца».
В соборе возле мраморной корсты[87], как полагалось по старинному славянскому обычаю, поставили копьё — символ воина, и повесили меч — знак княжеского достоинства.
«Весь народ и все дети плакали по нему, как по отцу или по матери, — напишет после летописец. — И разошлись люди в жалости великой».
Разошлись и сыновья его, каждый в ту волость, что дал ему отец.
В каменной палате пахло сыростью. Холодные стены были серы и мрачны. За широким столом, крытым скатертью из дорогого фландрского сукна, сидели двое: невзрачный прелат в тёмной сутане, с капюшоном за спиной, и молодая княгиня Гертруда, облачённая в длинную, до пят, бобровую шубу. В ушах её переливались багрянцем серьги с крупными рубинами, на парчовой шапочке качались на тонких золотых нитях подвески, сверкающие разноцветьем драгоценных каменьев. Густые белокурые локоны непокорно струились из-под надетого под шапку шёлкового плата. Красивое румяное лицо с чувственными, немного припухлыми губами дышало здоровьем и молодостью. Во взгляде серых глаз Гертруды читались ум, воля, решительность.
Прелат, маленький, худой старичок с гладко выбритым подбородком, говорил не спеша, ровно и бесстрастно.
— Гертруда, дочь моя, сегодня ты должна решить, с кем ты. Не время теперь предаваться веселью, пирам, утехам любви. Все эти грехи можно простить и искупить. Но подумай, что ты дочь римской Святой церкви, и интересы Церкви ты должна теперь представлять и достойно защищать в этой чужой и дикой стране, в окружении варваров и нечестивых схизматиков[88].
— Что я должна делать, отец Мартин? Говори. — Голос у княгини Гертруды мягкий и тонкий, но в нём слышатся нотки твёрдости.
Её унизанная золотыми перстнями холёная рука нервно скользит по белой скатерти.
— Первое, — загибает скрюченный хирагрой[89] уродливый перст прелат. — Ты должна помочь убрать Илариона с кафедры митрополита. Пусть сядет на его место грек.
— Мой муж ненавидит Илариона. Это будет нетрудно.
— Иларион — наш враг. Пока он носит митру на голове, русские князья никогда не пойдут на союз с римским святым отцом. Его ставили даже без позволения патриарха! А почитай его речи! Сплошная ересь!
— Но зачем грек?
— Не всё сразу, дочь моя. Ни твой муж, ни его братья, ни бояре не перейдут в лоно нашей Церкви. Пока. Любое важное дело надо сначала тщательно подготовить. Думаю, помогут щедрые дары и посулы. Например, титулы короля, герцогов, графов. Но не это самое главное.
— Что же главное? — Тонкая соболиная бровь красавицы изумлённо изогнулась.
— Ты говорила, князь Изяслав доверяет тебе, слушает твои советы? — спросил отец Мартин.
— Да он как шкодливый ребёнок. — Гертруда рассмеялась.
— Зато его младшие братья далеко не дети, — ворчливо заметил прелат. — Вячеслава и Игоря не бери в расчёт, они ещё слишком юны. Но Святослав-Николай и Всеволод-Феодор... Что ты думаешь о них?
Гертруда передёрнула плечами.
— Святослав был любимым сыном своей матери. Мой свёкор недолюбливал его. Он очень близок с греками.
— А Всеволод?
— Всеволод. Князь Хольти — так называют его свейские наёмники в Новгороде. Мне хочется думать о нём лучше. Княгиня вздохнула.
— Ты призналась на исповеди, что тайно влюблена в него. Это так?
— Да. — Серые глаза Гертруды словно подёрнулись дымкой. — Да, святой отец. Но к чему этот твой вопрос?
К тому, что Святослав — главный соперник твоего мужа.
— Руссы редко нарушают клятвы. Они так набожны, так боятся греха! — Гертруда внезапно громко, заливисто расхохоталась.
— Думаю, Святослав не из таких, — презрительно кривя тонкие змеиные уста, оборвал её смех Мартин. — Впрочем, нарушит он клятву или нет, это — вопрос времени. Так вот. Всеволода следует превратить в нашего друга, союзника.
— Но он женат на гречанке.
— Ты сама говорила, дочь моя, что заметила его равнодушие к жене. Хоть и грех советовать такое. — Отец Мартин перекрестился. — Постарайся, чтобы он полюбил тебя.
Молодая княгиня снова томно вздохнула.
— Как он относится к тебе?
— Вот. — Гертруда указала на рубиновые серьги. — Его подарок.
— Расскажи поподробней, как это случилось.
— Был День святой Елены. И как он узнал, что Елена — моя святая?! Никогда ему не говорила!
— Человеку, который выучил пять языков, не составит труда расспросить кого надо из твоей германской свиты и узнать подобное. Что было дальше?
— Пришёл, преподнёс серьги в ларце из орехового дерева. Как была я рада!
— Ну, а лотом? Что он говорил? — продолжал настойчиво допытываться прелат.
Лицо его вытянулось, он подался всем телом вперёд.
— Почти ничего. Просил принять. Извинялся, что подарок так скромен.
— Ну, а ты, дочь моя?
— Я растерялась сначала. Так нежданно.
По ярко накрашенным губам княгини скользила мечтательная улыбка.
— Не надо теряться. Обворожи его, очаруй. Бог наделил тебя красотой. Пользуйся ей во благо Церкви. И помни: любой грех искупает преданное служение Господу.
Гертруда усмехнулась. Что же, отец Мартин прав. Она красива, и она влюблена.
Всеволод. Князь Хольти. Немного сухощавое лицо, глаза, большие, как на иконах греческого письма, тонкие брови, как нарисованные, густые ресницы, тёмные волосы. Воистину, он красив. Как бы она хотела стать его женой вместо этой глупой, напыщенной гречанки! Что с того, что Мария дочь ромейского императора?! Подумаешь, птица!
Гертруда презрительно хмыкнула. Пальцем стала теребить свой острый нос.
— У тебя глупая привычка! — проворчал отец Мартин. — Мало того, что твой нос несколько оттеняет твою красоту, так ты ещё, как маленькая, грязная потаскушка, без конца трёшь его. Этим ты можешь испортить впечатление о себе. А вот серьги...
Надевай их чаще, покажи Всеволоду, как ты ценишь его подарок, как он дорог тебе. — Он внезапно взглянул на зарешёченное оконце, за которым угасал день. — Ну, тебе пора, дочь моя. С Богом. Будь осторожна. И помни: на тебя одну надежда всех честных христиан.
Прелат перекрестил свою духовную дщерь. Гертруда поцеловала его сморщенную маленькую руку и, слегка склонив голову, вышла.
Отец Мартин потушил свечи и встал на колени перед распятием.
— Помоги, Господи! — зашептал он в темноту.
Сразу после похорон отца Всеволод с дружиной и семьёй отбыл в Переяславль. Ехали на конях под завывание свирепого, пронизывающего холодом ветра. Мела метель, и лица вершников[90] становились мокрыми от снега.
Княгиню Марию с маленьким Владимиром везли в крытом возке, боясь застудить. Младенец, облачённый в розовый зипунчик на меху и парчовую шапочку, весело болтал ножками, прижимаясь к матери, а княгиня, не скрывая недовольства (как бы там ни было, а всё-таки не хотелось дочери базилевса покидать Киев), в гневе цыкала на него. Малец, конечно, ничего не понимал и в ответ лишь громко смеялся. Не выдержав, рассерженная Мария надавала ему шлепков. Маленький Владимир захныкал, размазывая ладошками по щекам слёзы. Княжича успокоила мамка-кормилица, протянувшая ему игрушечный деревянный свисток.
Переехав по льду через Днепр, князь и дружина вскоре достигли берега извилистого Трубежа. Всеволод с неослабным вниманием смотрел по сторонам: взору его открывались заснеженные холмы над кручей, тёмные перелески, степные дали за окованной льдом рекой. Вот впереди показался Переяславль, обнесённый высоким земляным валом и мощными дубовыми стенами. При виде княжеской дружины со скрипом открылись обитые медью ворота. Через ров лёг подъёмный деревянный мост.
— Славный город, — пробормотал Всеволод, обернувшись к воеводе Ивану Жирославичу. — Вижу: терема, торжище, стены крепкие.
— То дед твой, князь Владимир Красно Солнышко, стенами сими Переяславль обнёс. Дабы от печенегов борониться, — изрёк в ответ круглолицый, тучный, с широкими, пышными усами и окладистой бородой богатырь — воевода. — А вон там, где Альта-река[91] в Трубеж впадает, — указал он перстом, — пристань-кораблище построить велел. Купцы здесь кажну весну становят, на пути в греки, ладьи чинят. Пошлины немалые в скотницу[92] твою идти будут. А вон церковь Михаила Архангела со крестом златым — то епископ наш Пётр выстроил.
— Епископ Пётр? — переспросил Всеволод.
— Да, княже. Муж вельмп учёный. Особливо в зиждительстве[93] искусен, в Царьграде[94] бывал. А вон наверху другая церковь, каменная, — Воздвижения Креста. Её ещё при деде твоём, князе Владимире, возвели.
За разговорами путники взобрались на гору, на вершине которой широко раскинулся детинец, миновали Епископские ворота и вскоре оказались возле деревянного княжеского дворца.
«Что ж, как будто неплох Переяславль. Город большой, и от стольного недалеко. Только вот одна беда: степь рядом. Придётся об обороне иметь неустанную заботу. Да и на Киев при этом не забывать посматривать»,— думал Всеволод.
Из возка, поддерживаемая слугами, вышла надменная, холодная Мария. Недовольным взором обвела она площадь перед княжьим дворцом.
— И это княжеское жильё! — горько усмехнулась она, указывая на деревянный терем, над крышей которого курились белые дымки из труб топящихся печей. — Воистину, глушь! А вокруг — поля, степи. Нечего сказать, стал ты великим государем, Всеволод! — В голосе княгини слышалась издёвка. — И я, дочь базилевса, должна тут жить?!
Она торопливо засеменила по всходу[95], поднялась по скрипящим, видно, давно не чиненным ступеням; высоко вздёрнув гордую голову, прошла, не глядя на коленопреклонённую челядь, в тёмные сени.
За холодным крытым переходом потянулись просторные палаты в византийском вкусе. Голубая зала, пурпурная, зелёная. Мария брезгливо скривила губки, поморщилась, оглянулась на Всеволода.
— Какое убожество! Да разве можно эти горницы сравнить с Палатием?! Там — золото, красота, свет. Рыцари в доспехах, турниры, веселье. А здесь у тебя... Как в монастыре.
Всеволод смолчал. Глянул задумчиво на её нарядный головной убор, сплошь затканный розовым новгородским жемчугом, на изузоренные золотой сканкой колты[96] у неё над ушами, в которых переливались аравитские благовония.
Жарко топили печи. Мария распахнула бобровый коротель[97], недовольно хмыкнула.
— Захолустье! Всюду грязь!
Всеволода вдруг прорвало. Жалобы жены, нелюбимой им вовсе, эти вечные надоедливые стенания вызывали в душе его глухое раздражение.
Не сдержавшись, князь злобно рявкнул:
— Хватит! Наслушался твоих глупых речей! Ещё раз такое скажешь, в самом деле поедешь в монастырь, грехи отмаливать! А то возомнила о себе невесть что!
— Как смеешь ты! — вскипела высокородная гречанка. — Да ты ведаешь ли, кто я такая?! Мой отец — сам базилевс!
— И что же?! Полагаешь, родичи твои тебе помогут? Да нужна ты им! — Всеволод пренебрежительно махнул рукой. — Ты ведь даже не порфирородная[98]. Ты родилась, когда твой отец ещё не был императором.
Губы Марии побелели от ярости. Ещё мгновение, и она бросилась бы на князя. Задыхаясь от возмущения, княгиня сумела лишь злобно прошипеть:
— Ты заплатишь за эти слова!
Круто повернувшись, она змеёй метнулась прочь. Неудачно подвернувшаяся под руку смуглая холопка-печенежинка получила хлёсткую пощёчину.
Всеволод, смачно сплюнув, вернулся в сени. Подозвал молодого грека-евнуха из свиты Марии.
— С княгини очей не спускать! — резким голосом приказал он.
Грек покорно склонился, ударив челом оземь.
— Сделаем, светлый князь.
Брезгливым жестом руки Всеволод отстранил скопца.
Подошёл к кадям с капустой, остоялся в холодных сенях, остудил охвативший разум гнев, улыбнулся даже, сам не ведая чему.
Подумалось: одна радость у него — сынок, Владушка. Дай ему Бог стать сильным, мудрым, справным на рати. Чтоб был сын под стать своим деду и прадеду.
...Наверху, в покоях, суетились челядинки. Из поварни шёл щекочущий ноздри аромат готовящихся яств. Всеволод поднялся по крутой лестнице наверх и заглянул в светлицу, где на ворсистом персидском ковре играл маленький Владимир.
Размахивая ручонками, ребёнок бросал в стену деревянные игрушки.
— Ты почто тако?! Ишь, расшалился! — покрикивала на него мамка.
Всеволод подхватил визжащего от удовольствия сына на руки и усадил его к себе на колени. Владимир ухватился десницей за длинную тёмно-русую отцову бороду, а шуйцей[99] стал тихонько тянуть вшитый в кафтан князя голубой сапфир.
— Баловник! — возмутилась мамка. — Ой, княже, прости, недоглядела я!
По синим шароварам Всеволода побежала вниз тоненькая тёплая струйка. Князь, глядя на отчаяние заламывающей руки мамки, засмеялся и потрепал сына по голове.
Вдруг он нахмурил брови: и волосы у Владимира рыжеватые, как у Марии, и глаза светлые. Весь в мать. Но ничего: дай Бог, норовом выйдет в их, Ярославову породу. Главное, не подпускать к нему близко лукавых греков. Да и от Марии подальше держать. Есть у княжича мамка, есть вуй[100] — воевода Иван Жирославич, да и он, родной отец, будет за Владимиром пристально следить. Научит всему, что знает и что умеет сам.
Вскоре крохотный княжич, уже вымытый и переоблачённый в чистое, мирно спал в детской кроватке, тихонько посапывая, чуть приоткрыв рот. Посмотрев на спящего сына, Всеволод почувствовал успокоение. Томительная усталость смежила ему веки. Встряхнувшись, князь вышел на крыльцо и кликнул дворского[101].
— Баню истопить вели!
Подняв голову, он глянул ввысь. Вечерело, тускло мерцали звёзды. В покоях Марии зажглась свеча.
Идти туда, к ней, мириться? Совсем не хочется. Но ради Владимира. Ох, если б не сын!
Всеволод, помрачнев, вернулся обратно в хоромы.
Спустя несколько дней Всеволод воротился в Киев — скорый гонец передал ему короткое послание от Изяслава: «Хощу зреть тя, брате. Приезжай на свещанье».
В знакомом до мелочей родном отцовом тереме царило необычное оживление. В холодных сенях, на заиндевелых лавках пировала Изяславова чадь, разодетая в меховые опашни и кожухи. Всеволода, едва слезшего с коня, расторопные киевские отроки посадили на почётное место, по правую руку от Изяслава.
В маленьких бочонках искрился тягучий хмельной мёд. На огромном блюде возлежала зажаренная кабанья туша, рядом стояли тарели с дичью, солёными грибами, огурцами, разноличным овощевем[102].
Немало смущённый, Всеволод старался держаться как можно спокойней и приветливо кивал знакомым боярам. Вот братья Вышатичи, Путята и Ян, славные, умелые воеводы; Захария Козарин, Перепит — дядька-воспитатель Изяславовых сыновей.
Изяслав, уже подвыпивший, говорил, подымая чару с вином:
— Тя, Всеволод, паче всех братьев жалую. Тако скажу: выбирай любую из наложниц моих. Хоть — Олёну отдам, хошь — Оксану.
По усам и бороде его текли струйки вина. Всеволод с глубоко спрятанным в душу отвращением улыбался, тихо говоря:
— После, после, братец.
Рослый челядинец в кафтане иноземного покроя поднёс Всеволоду на широком поливном блюде серебряный браслет.
— Великая княгиня Гертруда дарит, — коротко объяснили ему.
— Ай да княгиня! — восхищённо ахнул кто-то из ближних бояр.
Вскоре на крутой лестнице показалась сама великая княгиня. С томной улыбкой на ярко накрашенных устах взирала она на Всеволода. Шушун[103] бобрового меха был наброшен на её плечи. На шапке, отороченной широкой собольей опушкой, переливались бирюзовые, багряные, огненные самоцветные каменья.
Будто сказочное видение, проскользнула Гертруда по ступеням и плавной поступью, как пава, подплыла к пирующим.
Всеволод заметил в ушах её рубиновые серьги, те самые, которые прошлым летом он преподнёс ей в дар.
Нечасто появлялась Гертруда на Изяславовых пирушках, и бояре удивлённо зашушукались, отмечая красоту и богатство одеяния молодицы.
Всеволод при виде Гертруды испытал внезапное волнение.
«Мне бы такую княгиню! У неё стройный стан, красивые глаза, приятная улыбка. Да и умна. Помощницей бы верной стала. О, Господи! Грех какой! На чужую жену смотрю! Но почему, почему опять повезло Изяславу, а не мне?!» — будоражили его разум беспокойные мысли.
Гертруда села за стол рядом со Всеволодом, молодого князя окутал заманчивый запах благовоний, то ли аравитских, то ли ромейских.
«Срам — чужой жены возжаждал! — одёрнул он себя, чувствуя, как растекается по щекам багряный румянец смущения. — Что подумают бояре, воеводы, что скажут братья!»
Всеволод отбросил всякие мысли о Гертруде и старался больше не смотреть в её сторону.
...Долго, до глубокой ночи, гремел на княжеских сенях весёлый пир. А наутро Изяслав, взволнованный, с горящими глазами, чуть ли не бегом примчался в покои брата. Он ещё не почувствовал себя великим князем — нечто мальчишеское, ребячье было в этом его порыве.
— Брате! — на ходу выпалил он, сгорая от нетерпения, едва они вошли в палату. — Порешили мы со боярами — Илариона с кафедры убрать. Негоже с патриархом греческим ссориться. Ибо без благословенья его, своею волею, неправо возвёл Илариона в митрополиты отец наш. Я же мыслю, Ефрема, грека, поставить, епископа Новогородского. В обчем, велел я ему по весне в Царьград плыть, на поставленье. Ты как, Всеволоде? Супротив не будешь? Верно ли, мыслишь, содеял я? Ефрем муж учёный, пастырь для нашего народа добрый.
Всеволод, никак не ожидавший такого, в изумлении уставился на старшего брата.
«Прав Иларион был! — пронеслось у него в голове. — Но как же Изяслав осмелился?! А впрочем, что тут смелого? Бояре с ним заодно. И со Святославом небось уже сговорено. Святослав греками себя окружил. Ясно дело, он Изяслава поддержал. И если я с ним не соглашусь, то они оба против меня будут. Плохо тогда мне придётся. Что же делать? Отступиться от Илариона?! Иного нет?!»
Верно ты... порешил, — с трудом, после долгого молчания, выдавил из себя Всеволод.
— Ну вот и добре! Ведал, разумен ты вельми, братец, — заулыбался, обрадованно потирая руки, Изяслав. — Приходи ноне ко мне. Попируем.
— После, Изяславе, — с усталым вздохом отозвался Всеволод. — Ты уж прости, уморился, устал с дороги. Да вчера ещё пир этот...
— Да, да, брате. Воистину, тако, — закивал одобрительно довольный Изяслав.
Когда он вышел, Всеволод, повалившись на обитую рытым бархатом[104] лавку, в отчаянии бессильно уронил голову на руки.
Иларион — любимый учитель, столь много сделал для него доброго, а он, выходит, предал его, не защитил, не избавил от незаслуженной опалы. До чего же он слаб и ничтожен!
Так впервые переяславский князь Всеволод, любимый сын великого Ярослава, князь Хольти, «пятиязычное чудо» пошёл на сделку со своей совестью.
Как и везде на Руси в то время, в Переяславле широко велось церковное строительство. Множество храмов, деревянных и каменных, словно грибы после дождя, вырастали на улицах города. Среди прочих строений в детинце выделялся каменный епископский дворец, возведённый зодчими-ромеями. Дворец украшен был дивными фресками и мозаикой и словно соперничал красотой и с княжьими хоромами, и с палатами митрополита в Киеве.
Со временем Всеволоду полюбился Переяславль — город, где многие постройки связывались уже с его именем, любил он просто так, без всякой надобности, пешком, препоручив коня гридню, ходить по узким переяславским улочкам. Неизменно приковывала его взор надвратная церковь Святого Феодора. Каждый раз останавливался он у ворот детинца, задирал голову и с восторгом смотрел на свинцовый купол с золотым крестом и розовые нарядные стены церкви.
Странно, но здесь, в Переяславле, среди этих соборов, церквей, рядом с новыми, незнакомыми доселе людьми, почувствовал молодой князь, впервые и со всей остротой, своё одиночество. Люди вокруг жили совсем иной жизнью, иными заботами, будь то закупы[105] и смерды с их нелёгким трудом или бояре с роскошными пирами, обжорством, леностью, чванством и невежеством. Он, Всеволод, всегда был один, у него не было друзей, да и не могло быть, ни с кем не мог он поделиться сокровенными мыслями и мечтами, никому не хотел раскрывать душу и только свято верил, что впереди ждут его слава, власть, почести. Иначе зачем жить? Иногда закрадывались в душу, терзали её глубокие сомнения, думалось почти с отчаянием: а вдруг всё так и останется — беспокойный пограничный город, переливы колоколов, и это до скончания земных дней?! Но гнал молодой князь прочь сомнения: неслучайно ведь отцу привиделось перед смертью будущее, то Бог решил поддержать его, Всеволода, сказать ему: «Ничего, княже, потерпи, пробьёт твой час. Сбудется всё, чего жаждешь вкусить ты в жизни бренной».
...Однажды поутру дворский с недоумением доложил князю:
— Некий монах на крыльце. Хощет зреть тя, княже.
— Что за монах? — удивился Всеволод. — Ладно, зови.
Перед Всеволодом возник... Иларион в чёрной монашеской рясе с куколем, весь какой-то потускневший, постаревший, с сединой в долгой бороде.
— Отче! — Всеволод повалился на колени и, рыдая, припал к стопам святого отца. — Отче! Прости! Умоляю! Не смог! Не посмел! Слаб! Недостоин! Ничтожен!
Иларион грустно улыбнулся, с любовью положил десницу на плечо питомца и ласково сказал:
Не кори себя, Всеволод. Праведно створил ты, что не стал ссориться с Изяславом. Иначе усобица, крамола пошла б по Руси. Люду невесть сколь погибло бы. Да и не выдюжить тебе супротив старших братьев. А что меня снял Изяслав, в Печеры велел удалиться, а топерича и вовсе в Тмутаракань гонит, дак на то воля Божья. Ты же, Всеволод, одно постигни: как бы лихо ни было, завет отцов помни и блюди свято. Всё тогда лепо будет.
Всеволод, встав с колен и сдержав рыдания, сдавленным голосом спросил:
— Чего ж тебя в Тмутаракань? Близкий ли свет?
— Тако велено. Ныне уж не Иларион аз есмь, но мних Никон. Тако зови.
— Нет, отче. Воротить тебя Изяслава просить буду.
— Не надобно, княже. Гнев вызовешь, недовольство. Слаб ты покудова. Об ином прошу тя. — Иларион выглянул в окно и знаком подозвал стоящего посреди двора возле возка дрожащего от холода маленького монашка в низко надвинутом на глаза куколе.
Несмело поднялся монашек на мраморное крыльцо, прошёл в сени, в сопровождении дворского и оружного гридня направил стопы в горницу.
Увидев веред собой князя, облачённого в шёлковую пурпурную рубаху с золотым шитьём, он упал ниц и троекратно отвесил ему земной поклон.
— Встань, чадо, — строго сказал ему Иларион.
Монашек отбросил назад куколь. Перед Всеволодом возникло совсем юное, худое, истощённое строгим постом лицо. Бескровные уста, редкая русая бородёнка, тонкий, как у ромея, нос, глубоко посаженные глаза, ясно выражающие твёрдость духа и решимость идти на подвиги ради торжества истинной веры, — что-то высокое, неотмирное читалось в облике молодого монашка.
— Се Иаков-мних, постриженец монастыря на Льтеце. Ученик мой первый, — говорил Иларион. — Оставляю его на Руси, княже, заместо себя. Был он мне помочником верным, советником в делах многих. Не гляди, что молод. Разумом немалым наделил его Господь. Вот, мыслит летопись вести. Уж ты, княже, аще[106] что, в беде его не оставь.
— Не оставлю, отче, — хрипло выдавил из себя Всеволод.
К горлу его подкатил тяжёлый ком: «Неужели никогда не увидимся больше? Иларион, отец мой духовный! Этого Изяславу ни за что не прощу!» Тёмные глаза князя полыхнули огнём.
— На Изяслава обиду за меня не таи, — словно догадался о сто помыслах Иларион. — Помни: на всё воля Божья. Ну, прощай. Сподобит Господь, свидимся.
Они троекратно облобызались. Иларион, вздохнув, поспешил во двор.
...Всеволод, в одной шёлковой рубахе, без шапки и кожуха, невзирая на холод, выскочил на крыльцо. Он круто остановился на верхних ступенях высокой лестницы и со слезами в глазах пристально смотрел вслед возку, запряжённому тройкой ретивых жеребцов, который быстро мчал по снежной дороге. И стоял так молодой князь, недвижимо, оцепенело, до тех нор, пока возок не скрылся из виду посреди воя степной пурги.
С заборолов[107] переяславской стены за гладью Трубежа открывался вид на бескрайние степные просторы. Высокая трава тянулась к палящему солнцу, зеленела весной, желтела к лету, высыхая и громко шурша под бешеными порывами лихого южного ветра. Ветер носил по полям невесомые шары перекати-поля, в воздухе стоял терпкий запах полыни вперемежку с гарью.
Вдоль Альты и Трубежа вереницей убегали вдаль сёла и пригородные слободы, на возделанных полосах жирной сочной земли, отвоёванной у степи, росли колосья пшеницы и ржи. И степь мстила... ураганами, тучами саранчи, сжирающей посевы, дикими ордами кочевников-торков, налетающих со стремительной внезапностью. И горели хаты, возведённые с любовью и тщанием, угонялся скот, а сами крестьяне, повязанные верёвками и арканами, уныло брели по невольничьим дорогам на далёкие рынки Сурожа[108] и Корсуня[109]. И кружили над тлеющими развалинами, над трупами со зловещим карканьем хищные птицы.
Жизнь на беспокойном пограничье не щадила никого. Бесконечные стычки со свирепым врагом утомляли, надоедали, но и закаляли, прививали привычку к постоянной опасности.
Как в омут головой, окунулся в этот новый для себя мир молодой Всеволод. Дня не проходило, чтоб не случалось беды: то угоняли за Сулой[110] табун коней, то жгли деревни на Ворскле[111],
то обстреливали отряд сторожи[112] на Правобережье Днепра у Заруба.
Перья, книги, учёные беседы откладывались в сторону, десница привыкала к рукояти отливающей серебром харалужной[113] сабли. Стремя, седло, неистовая скачка, ломота в теле от непрерывной тряски, ночи в степи, у ярко взметающихся в тёмное, усеянное россыпью звёзд небо костров; пот, грязь, смерть рядом, в двух шагах; неприятный холодок, бегущий по спине — всё это ворвалось в жизнь молодого князя бешеным галопом. Спокойно было только в Переяславле, за крепкими стенами, земляным валом и наполненным грязной болотистой водой рвом. Впрочем, и здесь, что ни день, приходилось заниматься делами; слушать доклады тиунов о собранной дани, разбирать запутанные судебные споры, надзирать за хозяйством в хоромах. Лишь вечерами, при свете свечи, удавалось иной раз раскрыть книгу в тяжёлом окладе, обитом серебром, и с наслаждением вчитаться в изречения мудрецов. А утром всё начиналось снова...
Отряд оружных воинов Всеволод заметил ещё за рекой, с заборола. Резво летели по степи низкорослые мохноногие кони. Передний всадник был в русской дощатой броне[114] и в шишаке, затылок его закрывала кольчужная бармица[115]. Облачение его спутников — полукруглые шлемы — аварские[116] и мисюрки[117], калантыри[118], юшманы[119], узорчатые колчаны и тугие луки за спинами — выдавало в них степняков-торков.
Вот передний круто остановился у рва, задрал вверх голову и, сложив руки лодочкой, звонко прокричал:
— Други! Дружина переславска! Княже Всеволод! Се я, Хомуня, сакмагон[120]! Отворите! Вести везу важные!
— Что содеем, княже? — спросил Всеволода тучный боярин Никифор.
Старому боярину опостылело степное пограничье, так хотелось махнуть куда-нибудь подальше, в свои вотчины, но что поделать, если покойный князь Ярослав, полагаясь на его опыт, поручил ему заботу о любимом своём сыне.
— Откроем. Послушаем, какие вести несёт нам Хомуня. Может, в самом деле что важное скажет.
— На забороле ратников выставь поболе. И пред вратами такожде[121], — стал советовать Никифор. — Не дай бог, что створить измыслят. Сам ко вратам не ходи, сожидай Хомуню в тереме. Не верую я вон тем. — Он указал унизанной перстнями дланью на степняков, сбившихся в кучу, словно им не хватало места, около Хомуни.
Всеволод согласно кивнул.
— Вели отворять, — коротко приказал он стоящему за спиной воеводе Ивану и поспешил вниз.
...В горнице, украшенной золотыми подсвечниками, оправленными в серебро турьими рогами и майоликовыми[122] щитами, царило напряжённое ожидание. Хомуня, светло-русый, с пшеничного цвета усами, молодой, с тёмным от пыли и загара лицом, на котором ярко и лихорадочно блестели белки глаз, сидя напротив князя, говорил отрывисто, тяжело дыша:
— Племя несметное идёт... Издалече... За Волгой, за Яиком жили ране... Имя им — кипчаки... Живут дико... Сырое мясо едят... Кони, как ветер... На Дону... печенежьи вежи... грабили... разоряли... Торков притеснили... ко Днепру... Торчин сказал... Наш, соузный... Кунтувдиевой орды... Примчал... Вот.
Всеволод в тревоге вскочил со стольца[123]. Хмуро провёл рукой по широким усам воевода Иван. Чуть заметно улыбнулся, предвкушая яростную сабельную сшибку, молодой, порывистый боярин Ратибор — лихой рубака и удалец. Никифор аж потемнел, стал мрачнее тучи.
И разом все заговорили, забросали сакмагона вопросами.
— Какова сила их?
— Оружны чем?
— Где ныне? Верны ли вести?
Хомуня, стараясь держаться спокойно, переведя дух, отвечал теперь скоро и точно.
— Сила несметная. Рать неисчислимая. Перешли Орель[124], Ворсклу. Лтаву[125] обошли стороною. Сейчас за Хоролом[126]. Идут к устью Сулы, к Воиню[127]. Другая орда ушла за Днепр, к киевским волостям. Переднюю орду ведёт хан Болуш. Оружье, как и у всех степняков, сабли, стрелы, луки. Все комонные[128]. На лицо схожи с торчинами. Хотя у иных, бают, и власы светлые, яко солома, и очи голубые. Переяславской дружине одной с ими не совладать.
Выслушав грозные известия, Всеволод вдруг как-то обмяк, ссутулился и устало опустился обратно на столец. «Не совладать», — звенели в ушах сказанные Хомуней слова. Душу князя охватило отчаяние, он со слабой надеждой оглядел собравшихся бояр и тихо спросил:
— Как думаете, что нам делать? Как поступим?
Заговорил воевода Иван.
— Я мыслю тако, княже. Перво-наперво гонцов шли ко братьям — в Киев, в Чернигов. А сам не стряпая[129] наряжай сторожи, собирай дружину — и встречь ворогу, к Вопию. И мужиков с поля оторви и оборужи. Дело святое.
Бояре одобрительно затрясли бородами.
Воевода Иван продолжил:
— Коли узрим — прут на нас степняки — примем бой, иного не дано. Коли они поворотят — не помчим за ими. Знаю их повадки — заманят в засаду да перестреляют.
— Кто ещё сказать хочет? — Всеволод обвёл взглядом примолкших советников. — Ты, Хомуня, что думаешь?
Хомуня, прокашлявшись, прохрипел:
Прав Иван Жирославич. Здесь, в Переяславле, сожидать ворога нечего. Ибо покуда мы тут будем сидеть, сёла, нивы наши огню предадут! Выступать надоть[130].
На том и порешим. — Всеволод хлопнул ладонями по подлокотникам стольца. — Грамоты князьям Изяславу и Святославу тотчас же, с печатями вислыми, с гонцами пошлю. А ты, воевода, — обратился он к Ивану. — Дружину готовь. Ты, Хомуня, и ты, Ратибор, нарядите сторожу. Пошлите людей в степь, за Сулу, за Хорол. Ну, с Богом.
Проводив взглядом уходящих бояр, Всеволод приказал принести перо, чернила и пергамент.
Быстрые, неровные строки побежали по тонкому листу.
Над Хоролом рассеивался утренний туман. Жёлтый слепящий глаза диск солнца пробивался через густую пелену, яркие копья-лучи прорезали своими остриями непрочную белесую дымку. Ясно стал виден левый берег реки — низкий, обрамлённый нестройной цепочкой крутых холмов, что высились у самого окоёма.
Вдоль холмов неторопливо разъезжали вереницы степных всадников — вражеская сторожа. На равнине, перед холмами раскинулся лагерь кипчаков — всюду сверкали на солнце наконечники копий, доносились громкие гортанные крики. Посреди лагеря стояли огромные шатры на столбах, возле них виднелись тьмочисленные обозы, телеги, сюда же согнаны были стада овец, кони, двугорбые великаны-верблюды.
Ближе, у песчаного берега, с диким свистом проносились конные разъезды. Толпы степняков собирались у кизячных костров, пили кумыс, жевали сырое или слегка поджаренное мясо.
— Велика сила поганых, — раздумчиво вымолвил воевода Иван.
Всеволод, в волнении кусая сухие, пыльные губы, молча кивнул.
— Княже! Гонец! Белым платом машет! — крикнул, останавливая коня, Хомуня.
Всеволод порывисто обернулся. У излуки через реку плыл, ухватив коня за повод, молодой воин. В шуйце он держал сулицу[131], на которую был наколот светлый клочок материи.
— В вежу! — коротко бросил Всеволод и, круто поворотив ретивого белоснежного скакуна, понёсся к своему шатру. Спешившись, передал поводья челядинцу, крикнул рослым гридням: — Гонца пропустить!
Следом за князем в шатёр-вежу проследовали Иван, Ратибор, Никифор и Хомуня. Сев на кошмы, они примолкли в томительном, тягостном ожидании.
«Половцы» — это слово уже срывалось с уст переяславских дружинников. Так, с чьей-то лёгкой руки, назвали они этот неведомый ранее степной народ[132].
«Воистину, — подумал Всеволод, — метко сказано. Живут дико, в поле, хлеб не растят, умершим знатным воинам ставят на курганах каменные бабы — этакие страшные, уродливые, огромные». О них рассказали любознательному князю торопящиеся в Переяславль встречные купцы, которые под защитой крепостных стен мыслили сохранить свои товары.
Войлочный полог шатра колыхнулся, и внутрь не вошёл, а прямо-таки ввалился кипчак в мокрой одежде.
Увидев облачённого в кольчатую бронь князя, он поклонился ему в пояс.
— Садись! — сказал по-печенежски Всеволод.
Степняк, оскалив в улыбке крупные жёлтые зубы, тотчас уселся на кошмы, скрестив под собой ноги.
— Здравствуй, каназ! — молвил он так же по-печенежски. — Моё имя — Искал. Я — солтан[133], глава орды. Хан Болуш, главный в нашем племени, послал меня к тебе. Он сказал: «Хочу жить с Русью в мире». Зовёт тебя на пир. Ждёт, когда солнце...
Он указал перстом вверх.
— В полдень, — догадался Всеволод.
— Да. — Искал кивнул, неприятно, сдавленно рассмеявшись.
Вообще, во всех движениях и в поведении ханского посла проглядывали плохо скрываемые злоба, жестокость и пренебрежение.
— Ты, воевода! Ты, боярин! Ты, храбрый воин! — указал он на Ивана, Никифора и Хомуню. — Вы тоже приглашены. Я сказал!
Он неожиданно резко вскочил. Гридень у порога схватился за саблю и со скрежетом вырвал её из ножен.
— Ой, нехорошо, каназ! — снова рассмеялся Искал, обращаясь к Всеволоду (гридня он словно бы и не замечал). — Взять меня хочешь? Выкуп хочешь? Искал богатый, да?!
— Никто тебя не задержит. Иди. Передай хану, мы подумаем над его словами. — Всеволод знаком приказал гридню вложить саблю обратно в ножны.
Искал, недовольно щуря свои узкие, как щелки, огненные глаза, молча вышел из шатра. Вскоре до ушей Всеволода донеслись конский топот и плеск воды.
— Что будем делать? — спросил князь, хмуро озирая притихших соратников.
— Может, заманить хотят, убить... — начал было неуверенно Никифор, но осёкся и пожал плечами.
— Сила у их великая, княже. Нам с ими не сладить, — раздумчиво, оглаживая десницей бороду, изрёк Иван. — Ехать надоть, княже. Думаю, убить тя али полонить не посмеют. Болуш, видать, тож мира ищет. Иначе б не звал. А вот сему зверю хищному... — Он указал в сторону полога. — Не приведи Господь в лапы угодить. Да токмо не он, похоже, у их верховодит.
Всеволод долго молчал, собираясь с мыслями. Сердце бешено колотилось, всё тело била нервная дрожь, думалось: а вдруг перебьют их там, в половецком стане. Вылетят ханские нукеры с саблями и... поминай, как звали. А если не поехать... Тогда уж точно розмирье. Можно погубить бесславно и себя, и всю свою рать. Да ещё смеяться будут, упрекать, назовут трусом. Нет, если он хочет стать воистину великим, то должен... должен превозмочь страх, дрожь, должен ехать творить мир.
— Воевода Иван прав. Надо ехать, — вымолвил он наконец. — Ты, Ратибор, оставайся здесь. Рать держи наготове. Если к ночи не вернёмся, отходи к Воиню.
...Кони вспенили водную гладь. Шли по знакомому броду, медленно, напряжённо всматриваясь вдаль. Сильно припекало яркое полуденное солнце. У половецких шатров было заметно какое-то движение, встречь им с гиканьем и свистом полетел небольшой отряд всадников.
— Оружье наготове держите! — приказал гридням воевода Иван. — Неровен час, биться придёт.
Всеволод по-прежнему испытывал в теле дрожь. Лицо его окрасил густой багрянец волнения.
«О, Господи! Прости и помилуй меня!» — беззвучно шептал он слова молитвы, возводя очи горе.
Кони миновали переправу, ко Всеволоду и его спутникам подъехали знатные кипчаки в богатых одеждах из восточной фофудии[134], в шелках, некоторые — даже в платьях ромейского покроя, украшенных самоцветами и золотым узорочьем. Ноги их облегали широкие шаровары и высокие кожаные сапоги. В воздухе стоял неприятный тошнотворный запах навоза, конского пота, продымленных овчин и квашеного молока.
Гостей ввели в огромный шатёр на столбах и усадили на мягкие кошмы. Свирепого вида усатые нукеры с непроницаемыми бесстрастными лицами застыли у входа и стен. Впрочем, острые взгляды некоторых из них ясно показывали, что они не прочь перехватить горло кому угодно.
«Вот сейчас набросятся и изрубят нас, как капусту», — подумал Всеволод, с опаской озираясь по сторонам.
Посреди шатра горел очаг. Два полуголых раба жарили на вертеле баранью тушу. Аромат готовящихся яств растекался по шатру, но есть не хотелось совсем. Наоборот, казалось Всеволоду, он и куска не проглотит, подавится.
Красивая чернявая служанка с кошачьими движениями, вся светясь очаровательной улыбкой, поднесла им кумыс в чашах.
— Пей, каназ. И ты, боярин, пей.
Это говорил приземистый толстый половец, круглолицый, кустобородый,
И уже подумалось о бессмысленности опасений. В самом деле, зачем поганым убивать их? Придут другие князья, бояре, воины на место Всеволода, Никифора, Хомуни. Русь велика. И всё пойдёт сызнова — битвы, миры, переговоры.
Стали пить кумыс, кислый и хмельной, от него закружилась голова.
Болуш хлопнул в ладоши. Принесли тушу верблюжонка, зажаренного на молоке. Мясо показалось приятным на вкус, но Всеволод заставил себя есть через силу: всё ещё подрагивали руки, он сгорал от нетерпения. Когда же хан начнёт говорить о том, ради чего они, собственно, и прибыли сюда?
За верблюжонком подали барана, потом опять пили кумыс. Всеволод с едва скрываемым омерзением смотрел, как приближённые Болуша, солтаны и беки[135], грязными пальцами таскали в рот жирные куски мяса и поглощали их с громким чавканьем и хищным урчанием. Сок и жир текли по их бородам, по рукам с золотыми и серебряными браслетами, капали на шаровары.
«Варвары! Дикари! — с ненавистью думал молодой князь. — И как они все одинаково грубы и грязны!»
Ожидание становилось невыносимым. Всеволод уже совсем было впал в отчаяние, но вот Болуш, отрыгнув, неожиданно спросил:
— Велика ваша земля?
Всеволод, зная язык печенегов, с трудом, но понял смысл сказанного. К удивлению многих половцев, он ответил без толмача:
— Велика, хан. Туда... — Он указал жестом на полночь. — Дней пути больше, чем пальцев на руках и ногах. Много больше.
— Сильное у тебя войско, каназ, — не спеша, потягивая кумыс, сказал Болуш. — А много у тебя городов, крепостей?
— Много, хан. Я их не считал. — Всеволод впервые за время их разговора улыбнулся.
Хан взглянул на сидевшего слева от себя странного старика с бубном в руках, в звериной шкуре и высоком войлочном колпаке, наклонился к нему и что-то горячо зашептал на ухо.
«Колдун! Шаман! — пронеслось в голове Всеволода. — О, Боже! Спаси и сохрани!»
Шаман молча кивал, затем повернулся к хану лицом и громко возгласил:
— Да будет так, о великий и могучий!
— Каназ! — подняв десницу, торжественно произнёс Болуш. — Я не хочу воевать с тобой... Мы пришли сюда... Здесь хорошие пастбища... Зимовья. Мы жили в далёкой стране на восходе солнца, но туда пришёл песок... Мы, кипчаки, ушли от него. Мы будем пасти овец, коней, вы, урусы — делать хлеб. Я — в степи, ты — в своих городах. Кимак, принеси вино. Ромейское, доброе вино. Им скрепим мы нашу дружбу, каназ.
Слуга в войлочном халате поднёс Всеволоду и хану большие чаши, в которых искрилось тёмное красное вино.
«Отраву мог подсыпать!» — в страхе подумал Всеволод, но улыбнулся хану, ничем не выдав своих подозрений.
— По сердцу мне сказанное тобой, — промолвил он. — Вижу, ты великий воитель и великий глава своего племени. Только мудрый человек говорит такие слова. Он — бальзам для моего сердца.
Они чокнулись, расплескивая вино. Всеволод с опаской взглянул на ногти Болуша, чистые и ухоженные. Под ногтем мог быть яд — вот так часто греческие вельможи отравляют своих врагов. Тихонько опустят в чашу горошинку из-под ногтя, и через день-другой, а иногда через седьмицу[136] «друг и союзник» корчится в агонии.
Но у половца как будто яда не было.
На душе у молодого князя понемногу полегчало.
...Вечером, в сумерках, шли обратно по броду. Воевода Иван негромко говорил:
— Не верую в роту[137] половца. Но ведаю одно: боится он нас. Пото[138] и лебезит. А ещё — торки ему мешают. Равно как и нам. Так, верно, княже?
— Думаю, ты прав, — глухо отозвался Всеволод.
Всю ночь до рассвета он беспокойно ворочался на кошмах и не мог уснуть. Ему всё казалось, что к веже его крадутся кочевники, сжимая в руках острые кривые ножи. Он вскакивал, выходил из шатра, вдыхал полной грудью холодный степной воздух. Но всё было спокойно. Мерно нёс свои воды Хорол, журчала вода, мирно горели костры в лагере, мерцали в выси звёзды, белел Млечный Путь.
...Наутро на левом берегу Хорола не было ни одного кипчака. Лишь остатки костров, дымящаяся зола, вытоптанная трава да кучи навоза говорили о том, что ещё вчера здесь хозяйничали дикие орды.
Всеволод понемногу успокоился. Кажется, на первый раз ему сопутствовала удача. И сам невредим, и дружина цела, и пешцы. Он улыбался, с упоением взирая на ярко-голубой купол неба. Высоко-высоко над землёй распростёр крылья степной ястреб. За реку, на полдень нёсся он, улетая прочь от Русской земли, истаивая в необъятной дали, вскоре превратился в крохотную точку, азатем и исчез за расплывчатым, подёрнутым дымкой окоёмом.
Сквозь слюдяные стёкла окон падал неяркий ласковый утренний свет. Изнурённая Гертруда со слабой улыбкой взирала на прыгающий по стене солнечный зайчик. Слава богу, её мучения миновали. Крохотный сын-младенец, покричав, спит в колыбели в соседней светлице, рядом с ним — холопки и кормилица. Её, Гертруды, заботы на сегодня окончены. Можно лежать, отдыхать, слушать, как бегает за дверями челядь, как пробуждаются и щебечут птицы за окном.
К Изяславу, ушедшему в поход на Литву, посланы гонцы. Ночью, сразу после родов, тайно приходил отец Мартин, наказывал, чтоб сына нарекли Петром. Пётр, значит — камень. Пусть будет он твёрд в вере, как камень! Стоит ли во всём слушать Мартина?
Тихо скрипнула дверь. Рябая старуха-холопка доложила княгине:
— Князь Всеволод из Переяславля приехал.
— Позови его.
— Как? Прямо сюда?
— Сказала уже! Что, затрещину захотела?! — Гертруда угрожающе выпростала из-под одеяла руку. — Да, где мои рубиновые серьги? Подай, я надену.
...Всеволод, потоптавшись в дверях, несмело шагнул в наполненную ароматами благовоний опочивальню.
— Здравствуй, княгиня! — сухо промолвил он, встав у окна. — Как ты? Вижу: слаба, бледна. Наверное, тяжело это?
— Что тяжело?
— Ну... рожать.
Гертруда засмеялась.
— Это удел каждой женщины. Почти каждой. Кроме убогих монахинь.
— Сын. У тебя тоже сын. И у меня сын, — хрипло пробормотал Всеволод.
Проницательная Гертруда заметила, какой помрачнел и плотно сжал губы.
«Я права, права была! Он не любит Марию, жалеет, что не я его жена!» — пронеслась у неё в голове радостная мысль.
— Как Мария? Здорова ли? — спросила она, не сводя с лица Всеволода своих серых изучающих глаз.
— Мария? — Всеволод внезапно вздрогнул. — Да, во здравии пребывает. Вашими молитвами, княгиня.
— У тебя один сын. А у моего Петра двое старших братьев, — похвасталась Гертруда и снова засмеялась, нервно, тяжело. Не выдержав, она громко закашляла.
Всеволод резко повернул голову и взглянул на неё с заметным беспокойством.
Ты не должна волноваться. Лекари сказали, тебе нужен покой, ты утомлена. Мне лучше уйти.
— Нет, нет, князь! Останься. Так мне будет легче... Браслет! Мой дар! — ахнула она, заметив на руке Всеволода свой недавний подарок — серебряный браслет.
— Серьги с рубинами. Помнишь? — По лицу князя пробежала мимолётная улыбка.
— Помню.
Как зачарованный, смотрел Всеволод на лежащую Гертруду. Вот это — женщина, настоящая, не то что Мария — смесь льда, холода и ромейской надменности. Гертруда — живая, непосредственная. Какой у неё смех — заразительный, лёгкий, серебриста. А у Марии? Издевательский, сухой, полный презрения. Такую бы жену, как Гертруда! Тонкий стан, пышная грудь, волосы — золотистые, как хлебные колосья. И глаза — светлые и лучистые, и губы — сладкие, как мёд.
Всеволод подошёл к широкой постели, колени его тихо соскользнули на пушистый персидский ковёр, он наклонился и нежно поцеловал княгиню в нос. Пусть знает, что этот острый, большой, портящий её красоту нос не отталкивает Всеволода.
Гертруда ответила тихим довольным смешком.
— Я поправлюсь. Встану. У меня есть сёла и большой дом... за Днепром. Мои верные шляхтичи и саксонские бароны из свиты покойной матери будут охранять нас. Мы будем вместе. Я всё продумала.
Она говорила негромко, но с жаром, Всеволод угадывал в её голосе с трудом сдерживаемую страстность; в скупых, но резких движениях её просматривалась порывистость; в серых глазах, словно окутанных сладковатой пеленой, читались обожание и нежность. Сейчас она нуждалась более всего в ласке — в его, Всеволода, ласке. И князю вдруг стало казаться, что бездонная пропасть, разверзшаяся между ними, как будто бы сдвигается, исчезает; становятся неясными далёкими тенями Изяслав, Мария, Владимир, крохотный Гертрудин младенец, и даже сам Бог смотрит на них с горних высот если не с одобрением, то с сочувствием и пониманием неотвратимости неизбежного, того, что должно произойти между ними.
Впервые в жизни познал Всеволод настоящее глубокое чувство к женщине. Вот ведь минуло уже двадцать пять лет, а стоит он здесь на коленях, краснеет, словно шестнадцатилетний юнец, и сердце колотится в груди в сладостном предвкушении грядущих лобзаний, объятий, близости.
— Пришлю грамоту. Ты поедешь на охоту, возьмёшь всего нескольких гридней, — шептала Гертруда. — И моего человека. Зимой, по снегу. А сейчас иди.
Всеволод молча поднялся с колен и попятился к двери.
— Подожди, князь Хольти! — остановила она его. — Ещё раз. Только не в нос — в губы.
В жарком медовом поцелуе слились их пылающие уста.
Хрустя снегом под ногами, подбежал к Всеволоду юный боярин Ратибор. Шапка кунья лихо заломлена набекрень, мятелия суконная развевается за плечами, слегка припорошенная снегом, на начищенных до блеска чёрных сапожках сверкают металлом бодни.
— Княже! — заговорил Ратибор бодрым голосом, светясь белозубой улыбкой. — Там... Матушки твоей покойной челядинка старая... Хильда, кажись... Бают, зреть тя хощет... Проживает здесь, в Киеве, возле Лядских врат, у ропаты[139] латинской.
— Хильда! — Всеволод сощурил глаза, вспоминая. — Да, так её зовут... Зачем я ей понадобился? Ничего не говорила?
— Да я её и не видал вовсе. Шимон, варяг[140], дружинник, просил передать. — Ратибор, сразу смутившийся, с виноватым видом пожал плечами.
— Что же. Съездить к ней надо. Где её дом, я понял. Поедем вдвоём, Ратибор. Никому более ни слова не говори. Смею надеяться, ненадолго это. Ох уж эти мне матушкины свейки!
Князь неспешно взобрался в седло, тронул поводьями статного вороного скакуна с серебряной обрудью[141]. Плавной, важной поступью поскакал молодой, ретивый жеребец по заснеженным киевским улицам. Следом за Всеволодом держался Ратибор на своём гнедом коне. Они проехали мимо Десятинной церкви, миновали Софийские ворота, затем круто свернули влево и вскоре, поднявшись на бугор, оказались невдалеке от Лядских ворот.
Из трубы добротно сложенной избы, украшенной киноварной росписью, струился белый дым. Двор огорожен был частоколом из плотно пригнанных друг к другу толстых дубовых брёвен с заострёнными наверху концами.
«Будто за стеной крепостной эта самая Хильда живёт, — подумал Всеволод. — Что ж, покойная мать её любила, ей одной все тайны свои доверяла. Шесть лет минуло, как матушка преставилась».
Ратибору он велел остаться в сенях, сам же, переобувшись в домашние лапотки с загнутыми носками, поспешил во внутренний покой. Служанка, миловидная варяжка, поклонившись, зажгла свечу на столе и скрылась, тихонько затворив за собой дверь.
Старая Хильда тяжело дышала. Она покоилась на просторном ложе, накрытая беличьим одеялом.
« Подарок матери», — вспомнил Всеволод, опустившись по взмаху жилистой старушечьей руки на скамью рядом с постелью.
Седые волосы Хильды разметались по белой подушке. Она заговорила по-свейски, с присвистом, отрывисто, часто останавливаясь.
— Князь Хольти! Хочу открыть тебе тайну твоего рождения... Твоя мать, княгиня Ингигерд, хранила её долгие годы... Хотела сказать тебе перед кончиной... Не успела... Ты был тогда далеко, в Суздале...
— Какую ещё тайну?! Говори скорей! — прошептал Всеволод, внутренне содрогнувшись.
— Твой отец — не князь Ярослав... За год до твоего рожденья в Новый Город приехал король Норвегии Олав Харальдссон. Он потерял власть в своей стране... Раньше... Олав и твоя мать были женихом и невестой... За десять лет до этого... Должны были пожениться... Оба молодые, красивые... Но князь Ярослав... он предложил отцу Ингигерды, королю Швеции Шётконунгу, более выгодные условия...
— Эту историю я знаю! недовольно перебил старуху Всеволод. — В вено[142] мой отец передал матери Ладогу, которой стали управлять ярл Рёгнвальд и его сыновья. Защищали они Новгород от нападений других варяжских и нурманских находников. Отец потому и прозван был Мудрым. Умел чужими силами оборонять свою землю. То же самое сделал он и на юге Руси. В Поросье, на пограничье со степью поселил служивых торков и берендеев[143].
— Вот... ты называешь князя Ярослава отцом... А между тем твой настоящий отец — Олав! От греха его с матерью твоей, княгиней Ингигерд — Ириной, ты родился, — провещала, неприятно шамкая беззубым ртом, старуха.
— Ты врёшь, обманываешь меня! — Всеволод внезапно вскипел. — Лежишь тут, клевещешь на мою покойную мать!
— Это правда, князь Хольти! Клянусь тебе!.. Мне ли не ведать! Я тайно устраивала встречи Олава с Ингигерд. Князь Ярослав, наверное, догадался об этом, но позднее. В тот год он ходил в поход на ясов[144], на Кавказ, и прибыл в Новый город только поздней осенью... Олав после Рождества... уехал, вернулся в Норвегию. Он попытался вернуть себе престол, но погиб в бою с датским конунгом[145]... Это случилось летом... Вести о его гибели пришли в Новый город уже в августе... Княгиня Ингигерд скорбела... А ты, князь Хольти! Ты родился в день памяти Феодора Стратилата, восьмого июня... Считается, что княгиня родила тебя раньше положенного времени... Но это не так... Помню, я принимала роды... Я держала тебя младенцем на руках... Тогда конунг Олав был ещё жив... Но он погиб два месяца спустя, так и не узнав никогда о тебе, князь Хольти... Он был смел, и в честь его твоя мать и дала тебе это имя — Хольти...
Хильда умолкла, переводя дыхание. Всеволод, вскочив, выглянул за дверь. Не подслушал ли кто его разговор? Пойдут слухи, и тогда... Бог весть. Такая молва может здорово навредить ему, владетелю Переяславля и Ростово-Суздальской земли.
Но в горницах было пусто. Ратибор в сенях негромко беседовал о чём-то с конюхом, служанка Хильды, по всей видимости, спустилась на нижнее жило[146].
«Ратибор не разумеет по-свейски, а больше некому тут слушать», — подумал Всеволод.
Немного успокоившись, он плотно притворил дверь и снова сел на скамью у изголовья Хильдиного ложа.
— Ты никому об этом не рассказывала? — спросил Всеволод, подозрительно глядя на морщинистое лицо старухи.
— Нет, я поклялась княгине Ингигерд, что никто, кроме тебя... ничего не узнает...
— А отец мой, князь Ярослав?
— Они часто ссорились... Твоя мать, князь Хольти, не была ему верной женой.
— То есть и среди моих братьев и сестёр тоже есть дети, рождённые не от князя Ярослава?
— Есть. Но я дала клятву...
— Довольно. Я понял тебя. Надеюсь, ты никому больше ничего не скажешь.
— Я умру этой ночью... Давно мучают боли внутри... Чую, отхожу к Господу... Дом свой завещаю тебе... Тебя твоя мать любила, очень любила... Потому что любила Олава... Князь Ярослав... он её сильно любил и многое ей прощал... Тебя он тоже любил как сына... Как своих сыновей... Даже сильнее... Он был умён... И ему нужны были наследники... Ты... ты станешь достойным сыном своих отца и матери... Теперь уходи...
Всеволод неслышно выскользнул из покоя. Становилось не по себе. Он размашисто положил крест и шёпотом пробормотал:
— Всё в Руце Божией. Прости нам, Господи, грехи наши! Не осуждай мать мою Ирину! Все бо[147] мы, человеци, из праха созданы и возлюбили земное!
Отчего-то вспомнилась ему давешняя встреча с Гертрудой.
Мрачно тупясь, поспешил Всеволод во двор.
— Поехали! — окликнул он Ратибора.
— И что, княже, сей Хильде от тя надоть было? — вопрошал по пути любопытный молодой боярин.
— Помирает она. Дом свой и двор мне по грамоте передаёт. Наследников у неё не осталось, — коротко отмолвил Всеволод.
На том разговор кончился. Сам себе князь Хольти поклялся, что открытую ему старой мамкой семейную тайну будет хранить до конца дней своих и ни едина душа о ней не проведает.
«Ради своего же и детей своих блага», — решил он, глядя, как над стольным городом сгущаются сумерки и в домах зажигаются огоньки свечей.
...Старая Хильда, как и предсказывала, скончалась той же ночью. Гроб с телом её поместили в ограде латинской ропаты. Всеволод вместе с воротившимся из похода на Литву Изяславом и Гертрудой побывали на её отпевании. На душе у молодого князя было смутно. Слушая латинскую скороговорку католического прелата, размышлял он о том, сколько же ещё тайн унесла с собой в могилу наперсница княгини Ингигерды. Вряд ли кто когда об этом узнает или догадается. И ещё подумалось о том, что множество тайн есть, в сущности, у каждого из живущих на Земле.
В глубоком почтении застыли на поросшем низенькой травкой княжьем дворе бояре и знатные дружинники. Воевода Иван вывел из стойла, держа за повод, вороного красавца-актаза[148]. Седло с серебристым узором, золочёное стремя, парчовый чепрак, дорогая обрудь красовались на гордом скакуне. Кто-то из дружины восхищённо ахнул.
Со всхода сошёл трёхлетний Владимир в кафтанчике зелёного цвета с золотой прошвой в три ряда от ворота до подола. Тонкий стан мальца перехватывал пояс с раздвоенными концами и пряжкой, изображающей греческую сказочную Медузу Горгону — чудовище со змеиными головами вместо волос. На поясе в обшитых бархатом ножнах висела короткая кривая сабелька. Голову мальчика покрывала войлочная шапчонка, ноги были в синих шароварах, расширенных у колен. Мягкие, тимовые[149] сапожки, как и кафтанчик, украшали золотые нити.
Явился с крестом в руках епископ Пётр в сопровождении архидиакона с кадилом, облачённый в праздничную парчовую фелонь[150]. Он прочёл краткую торжественную молитву и благословил оробевшего, мало что разумеющего ребенка. Затем к мальчику подошёл княжеский брадобрей. Челядинец снял с головы Владимира шапочку. Осторожно, со тщанием брадобрей остриг юному княжичу первые в его жизни волосы, рыжеватые, слегка вьющиеся плавной волной. Княжич скривил губку, норовя расплакаться, но сдержался, стиснув зубы. Отец накануне сказал, что будущий воин не должен никому показывать свою слабость.
И всё-таки стало страшно, Владимир задёргал головой, озираясь по сторонам. Вот мать стоит у окна, такая каменно неприступная, чужая, холодная, смотрит с едва скрываемым пренебрежением на обряд пострига. Отец впереди толпы бояр глядит на княжича и чуть заметно кивает с одобрением. С отцом всегда проще и лучше, чем с матерью. Он то подарит какую-нибудь игрушку, то наставит мягким спокойным голосом. Не то что мать — та, если совершит Владимир какую шалость, тотчас сердится, гневается, хватается за розги. Единственный её подарок сыну — серебряный оберег, на котором с одной стороны нарисован святой архангел, а на другой — какая-то неведомая женщина со змеиными головами заместо рук и змеиными же хвостами заместо ног. С этим оберегом Владимир теперь не расстаётся, висит он у него на шее рядом с тельником.
Всеволод поднял сына на руки и торжественно усадил его на коня. В глазах у Владимира зарябило, всё возле него закружилось, запрыгало в каком-то неистовом вращении. Судорожно вцепившись руками в поводья, припав к гриве вороного актаза, он испуганно смотрел на бояр и дружинников, вдруг оказавшихся где-то внизу.
— Вот князь ваш, други! — возгласил Всеволод.
Он вместе с воеводой Иваном медленно провёл коня вокруг двора.
— Ничего, княжич, — лукаво подмигивая, успокаивал Владимира Иван.
Глядя на широкое, немного смешное лицо воеводы, княжич улыбнулся. Гридни бережно подхватили и опустили его на землю.
— Воин будешь, ратник, храбр удатный[151]! — погладил мальчика по голове воевода. — Научу тя всему, что сам умею. Дело нехитрое.
Так совершили над маленьким Всеволодовым сыном подстягу — обряд посвящения в воины. В тот день никто ещё не знал, как прогремит по белу свету имя Владимира Мономаха — полководца, писателя и умного устроителя своей земли. То будет в грядущем, а пока он был просто крохотным, пугливым мальцом, впервые оторванным от заботливых мамок и нянек и одолевшим первую в своей жизни преграду — преграду из собственного страха, боли, слабости. И только Всевышний ведал, сколько преград, тяжких, многотрудных, ждёт его впереди!
Юный Владимир на редкость легко осваивал первые азы науки, как бы играючи давалась ему трудная для других грамота, и к семи годам княжич уже читал и писал по-русски и по-гречески, умел считать, складывать и вычитать двузначные числа. С особым тщанием взялся он за чтение книг древних хронистов. По нраву пришлись юному Владимиру и славянские летописи. Часто, уединясь с книгой в саду или на крутом берегу Трубежа, под сенью могучих вековых дубов, с восхищением узнавал он о деяниях Владимира Святославича, о походах Игоря, о Вещем Олеге. Ему хотелось, пусть хоть чуточку, но походить на них — сильных умом и крепостью мышц, великих, готовых на ратный подвиг.
Закрывая глаза, Владимир представлял себя неким храбром на коне с мечом в деснице, крушащим дикие полчища кочевников-печенегов. Дал бы только Бог сил стать таким же, как деды и прадеды.
Учитель, молодой Иаков-мних, не мог нахвалиться успехами питомца. Столь любознательных и способных учеников больше у него не было. Одно беспокоило тщедушного монашка: вырастет Владимир, станет думать, что в жизни всё так же просто, как и теперь, будет ему даваться. Тогда и бед натворить недолго. Ведь князь — первый человек на Руси, за всю землю он ответ держит перед людьми и Богом, потому должен он быть всегда рассудительным, мудрым, не рубить сплеча, но осмысливать, прежде чем вершить, деяния свои.
— Поболе о предках наших чти. Польза от летописей огромна. Чти и мысли, как бы ты сам поступил на их месте. И крепко запоминай читанное. Ибо в жизни многое из сего пригодится тебе, — наставлял монах юного княжича.
Воинскому делу обучал Владимира воевода Иван Жирославич. Крепкий, хорошо сложённый, широкий в плечах воевода, всегда прямой и открытый, пришёлся по душе Владимиру, и он старался как можно чаще радовать его своими успехами. Княжич научился метко стрелять из лука, владеть лёгкой, пока деревянной, сабелькой, управляться с конём, за что получал от воеводы скупую, но всегда приятную похвалу. В перерывах между занятиями Иван Жирославич любил рассказывать о своём бурном прошлом, о походах, в которых принимал участие, о битвах с косматыми печенегами и осаде руссами Константинополя.
Жизнь Владимира текла радостно и безмятежно до того самого дня, когда Иаков, будучи приглашён на трапезу вместе с княжеской семьёй, завёл с князем Всеволодом разговор о будущем мальчика.
— Мыслю я, княже, свезти бы сына твоего в Киев, — говорил Иаков. — Вельми способен он, в науках смыслён. Поглядит на стольный, со братьями, дядьями, с учёными людьми побаит. Всё польза будет. Да и книжников разноличных в Киеве не счесть, не то что у нас в Переяславле. И учителей бы ему подыскать, в премудростях исхитрённых. Куда уж мне его учить! Языков-то ведь никоих, окромя греческого, не ведаю. Послушай, светлый княже, совета моего. Сам ведь ты учёностью своею прославлен, пять языков разумеешь.
Всеволод задумался, опустил голову и долго молчал, уставившись в пол.
Княгиня Мария, холодно усмехнувшись, с презрением в голосе стала возражать Иакову:
— Да зачем они ему, языки? Грамоту постиг, чего ещё? Книг много прочитает, многое узнает. Не монах — князь будущий. Скажи им, Иоанн Жирославич.
Бывший тут же воевода Иван вытер ладонью широкие седые усы, громко прокашлялся и изрёк:
— Я, княгиня, скажу тако. Вот я много лет прожил, многое видал, в походы хаживал, служил князю Ярославу верой и правдой. А вот молви иноземной не обучен, о чём жалею вельми. Что мечом махать? Дело нехитрое. Каждый сможет, аще прилежание иметь будет. По моему разумению, всякому человеку учиться падоть, дабы всё сущее окрест[152] объяснить он мог. А то вот я: сколько ни думаю, многого не понимаю. Прошу об одном. Владимира полюбил я, яко сына родного. Пото, княже, пустил бы ты мя с им вместях[153] в Киев. Ведь и он вот ко мне привязался, а я уж пригляжу за им тамо.
— Глупость болтаешь, воевода! — Мария хмыкнула и недовольно поморщилась. — Что там, в Киеве, мёдом намазано?! Воин растёт, не святоша! Больно вы все его распустили, как я смотрю!
— Да нет же, прав воевода, — возразил Всеволод, стараясь хоть как-то сгладить резкость слов жены. — Пусть так и будет. Прав и ты, Иаков. Давно следовало бы княжича в Киев свозить. Нечего сиднем в тереме киснуть. Пускай на белый свет посмотрит. Вырастет — как княжить станет? Раньше проще было, но теперь иные времена, сынок, — обратился он к Владимиру. — Без грамоты никуда. Вот будешь ты с иноземными послами толковать или узнать задумаешь, что на свете творится. На толмача не надейся, он ведь и соврать, и ошибиться может. И помни: доверяй больше своим глазам, меньше — чужому слову. Съездишь вот с воеводой в Киев, поглядишь на стольный град, а там и учителей тебе найдём, и книги нужные раздобудем. Ты же, воевода, знай: за сына моего отныне ответ держишь! Присматривай за ним получше!
Сколь быстро и неожиданно меняется жизнь! Владимир широко раскрытыми очами удивлённо взирал то на отца, то на воеводу Ивана, то на Иакова. Иван Жирославич, уразумев, видно, что творится в душе мальчика, с ласковой улыбкой положил ему на плечо руку и тихо промолвил:
— Ничего, княжич.
И Владимир, ощутив у себя на плече тяжёлую и сильную длань воеводы, успокоился и застенчиво улыбнулся, доверчиво глядя на круглое усатое лицо вуя.
Летом, в самый разгар полевых работ, поскакали в Переяславль, загоняя коней, чёрные вестники беды.
По Суле, Орели, Удаю[154] вихрем пронеслись свирепые торки. Горели подожжённые ордой сёла и деревни, дымом окутывались пограничные городки, над полями кружило хищное вороньё, по дорогам рыскали вылезшие из своих нор степные волки. Крестьяне, собрав скудный скарб, толпами валили под защиту крепостей, бросая дома, житницы, гумна, а где-то уже далеко по пыльным шляхам брели иные, повязанные в длинные цепи арканами, подгоняемые нагайками.
Сакмагон Хомуня, весь в пыли, в разорванной кольчуге и покорёженном шеломе[155], спрыгнув с коня и бросив поводья челядинцу, бегом ринулся к крыльцу княжеских хором. Увидев на пороге сеней выскочившего ему навстречу обеспокоенного Всеволода, он резко остановился и, шатаясь от усталости, взволнованно выпалил:
— Княже! За Орелью сторожи наши торков узрели! Сказывали: как вышли ко брегу Днепра, так видна стала рать большая. Воеводы бают, тыщи три вершников наберётся. Народ с полей в крепости бежит, прячется. К тебе спешил, нарвался на засаду у брода. Тамо сторожа ихняя была. Едва не зарубили, треклятые!
Всеволод сдвинул тонкие брови.
— Опять зашевелились, поганые сыроядцы! — недовольно проворчал он. — Снова придётся мечом их поучить, супостатов. Вон как покойный отец печенегов бил под Киевом. Думаю я, Хомуня, выступать нам надо. Нечего за переяславской стеной сидеть. Соберу дружину, пойду в степь врагов встречать. На корню бы их сничтожить, не дать набрать силу.
Отпустив Хомуню и приказав воеводам собирать воинов, Всеволод прошёл в палату на верхнем жиле и сел на широкий конник[156]. Тяжкие мысли омрачили его высокое чело.
Издревле, из века в век налетают на славянские земли степные орды. Сперва были гунны, за ними следом обры[157] — от этих племён остались одни названия — потом хазары[158], угры, печенеги, теперь — торки. Нет в степях ничего постоянного, не переставая кипит там борьба, одни истребляют и вытесняют других. Но, какие бы племена и народы ни появлялись на ковыльных причерноморских равнинах, какие бы события ни вершились, жизнь там всегда оставалась одной и той же — не сеяли кочевники хлеб, не работали на ниве, а жили только грабежами, разбоем и кровавыми набегами. Вот в нынешнее лето снова явились они на Руси, правда, если верить словам Хомуни, не в такой великой силе, как случалось прежде. Поэтому стоит ли ему, Всеволоду, ждать, когда приспеет помощь от братьев? Да и помогут ли? Изяслав вон, собрался на голядов[159], на Литву — до степи ли ему сейчас? Эх, был бы он, Всеволод, князем в Киеве, устроил бы он тогда воронам в степи обильное пиршество! Голяды и Литва подождут, торки — куда опасней и страшней. Но прочь, прочь беспокойные мысли, не время предаваться мечте, возлелеянной в глубинах страждущей души! Надо спешить готовить переяславскую дружину. И выступать чем скорей, тем и лучше. Иначе торки могут откочевать далеко на юг, тогда ищи их там, на бескрайних просторах! Нагнать бы их сейчас, пока не поздно, перенять на пути, отобрать захваченный полон, иссечь саблями!
После недолгих размышлений князь вызвал к себе в покой воеводу Ивана вместе с Владимиром и, посадив мальца себе на колени, ласково спросил:
— Ну, сыне, пойдём на торков? Пора тебе поглядеть хотя бы на них. Ведь не раз и не два придётся тебе столкнуться с этими погаными ордами. Давай-ка, воевода, возьмём княжича с собой в поход.
Иван одобрительно кивнул головой:
— Ратнику будущему надоть с младых лет ворога воочию увидать. Пущай едет. Ты, княже, не бойся. Я уж за Владимиром тамо пригляжу.
Глаза мальчика светились радостью. Наконец-то он сможет проявить себя, показать всем свою доблесть и воинское умение. Как будут завидовать ему после сверстники, те, кто ещё не выходил на поганых, с каким жаром станут они внимать его рассказам!
Владимира обрядили в лёгкую кольчугу, а в руки дали короткую булатную сабельку — скорее для порядка, ибо какой же воин без оружия отправляется на сечу. Юный княжич лихо впрыгнул в седло.
Мать, обычно такая холодная и отчуждённая, вдруг выбежала из бабинца, заохала и принялась осыпать Всеволода упрёками.
— Куда берёшь дитя такое малое! Вдруг шальная стрела! Не пущу я тебя, Владимир!
На глазах княгини заблестели слёзы; не выдержав, она всхлипнула.
— Довольно тебе хныкать! — грубо отрезал Всеволод. — Ратник он будущий, а не рохля какой! — И уже мягче добавил, обняв жену: — Ну, полно тебе. Моли Господа, чтобы не случилось никакого зла с нашим сыном. Всё бо в Руце Его.
Мария, вытерев слёзы и высморкавшись, зло прошептала в ответ:
— Если сына мне не сбережёшь, ни за что не прощу тебя, князь!
Всеволод, ничего не ответив, хмуро отвернулся.
...Наскоро собранная дружина на рассвете выступила из Переяславля и двинулась левым берегом Днепра. Во все стороны рассыпались сторожи, зорко следя за степью: не покажется ли где враг.
Воевода Иван наставлял Владимира:
Проста наука воинская, но требует порядку. Вот, княжич, совет тебе: в походе будучи, не ленись, на воевод всецело не полагайся, боле сам гляди. И ни еде, ни питью излиха не предавайся. По ночам же сам проверяй сторожи, дабы не спал страж никоторый и готовым к сече был. Вдруг ворог нощью напасть измыслит, внезапу?
...Останавливаясь на короткие привалы, рать шла под палящими лучами солнца полтора утомительных дня. Владимир, сильно уставший под тяжестью булатной кольчуги, весь в поту и пыли, с унынием смотрел вперёд. Скоро ли кончится эта тряска в седле, скоро ли повстречают они наконец торков? Но на ковыльных степных просторах царило безмолвие, только ветер бросал в лицо горячие, сухие струи.
К полудню второго дня пути переяславская дружина достигла Воиня — крепости у впадения в Днепр многоводной, широкой Сулы.
Воинь, большой сторожевой городок, обведённый дубовыми стенами на земляном валу и рвом, встретил юного Владимира оживлением и шумом. Жители окрестных сёл и деревень, услышав о нашествии торков, спешили убраться за надёжные стены детинца. Воиньский воевода, весь охрипший от крика, метался по двору крепости, размещая вновь прибывших, расставляя ратников на забороле, торопя гридней с выдачей оружия. Городок, обычно тихий, как сказал Владимиру Иван, наполнился многоголосым гулом, звоном мечей и доспехов. Всюду видны были приготовления к обороне. В одном месте чинили повреждённую стену, в другом — подновляли городню[160], в третьем — на скорую руку сооружали стрельницу. В огромных чанах кипятилась смола.
...Въехав в Воинь, Всеволод тотчас выслал за Сулу сторожу во главе с Хомуней, но не прошло и часа, как сторожа воротилась и Хомуня взволнованным голосом доложил:
— Узрели поганых. Идут степью к Суле. Верно, не ждут нас. Неторопко идут.
Всеволод бегом сорвался с крыльца хором воиньского воеводы и, взмыв на услужливо подведённого гриднем свежего поводного скакуна, крикнул расположившимся на дворе дружинникам:
— Ворог близко, други! Собирайтесь, поскачем немедля!
Подъехав к воеводе Ивану, князь взял его за облитый железом локоть и с мольбой попросил:
— Поберегись сам и княжича далеко не отпускай. Рано ему ещё... кровь проливать.
...Владимир жадно всматривался вдаль. Вот у окоёма, из-за курганов вдруг показались всадники на быстроногих низкорослых конях, в калантырях и сверкающих на солнце аварских шеломах. Раздались оглушительный свист, улюлюканье и гортанный протяжный вой — позже Владимир узнает, что этот боевой клич степняков называется «сурен».
— То они бодрятся, — объяснил воевода Иван. — Приметили нас, супостаты!
Кочевники сходу бросились переплывать реку, в воздухе сверкали их острые, тонкие клинки. Передние уже вылезли из воды и с визгом и воем понеслись на руссов, когда Всеволод обнажил свой меч и прямой рукой дал знак к битве. Тотчас с дружным кликом переяславцы галопом рванулись наперерез врагу.
В воздухе запела сталь, и степь огласилась скрежетом, руганью, ржанием обезумевших коней. Владимиру стало страшно, он испуганно воззрился на воеводу. Окружённый кольцом гридней, юный княжич лишь краем глаза мог видеть сражающихся. Где-то совсем близко от него пронёсся, яростно вопя, толстый страшный торчин с искажённым злобой лицом, скуластый, тёмный. Холодок ужаса пробежал по спине Владимира. Но как же так можно — бояться врага? Нет, нельзя подавать виду, что он боится. Владимир с отчаянным ожесточением стиснул кулаки и старался хладнокровно, даже надменно, держаться в седле. Дрожь в теле как-то мало-помалу прошла, лишь бешено колотилось в груди сердце.
Княжич снова взглянул на воеводу. Иван, наверное, тоже волновался. Покусывая длинные седые усы, он с заметным нетерпением следил за ходом битвы. Как хотелось сейчас Ивану взмахнуть богатырским мечом и врубиться в ряды врагов! Но разве мог он ослушаться княжеского повеления? После долгого молчания воевода наконец обронил:
— Наши гонят.
Владимир слышал, как стихают впереди свист и вой свирепой орды и как растекается по ковыльной равнине радостный, победный клич руссов. Оттолкнув гридня, он продвинулся немного вперёд и увидел, что остатки торков стремительно бегут за реку, а переяславцы гонятся за ними и рубят, рубят беспощадно мечами, подсекая тем самым корни грядущих набегов.
...Ратники возвращались усталые, но довольные. Всю ночь у костров, разведённых на берегу Сулы, не смолкали разговоры о битве. То и дело слышалось:
— А здорово мы им врезали!
— Топерича не сунутся, сыроядцы поганые!
— А Ратша-то, Ратша как их сёк, супостатов!
Князь Всеволод, отыскав Владимира среди шумной толпы отроков и гридней, спросил:
— Ну, сыне, страшно тебе было?
— Страшно, отче. — Владимир в смущении зарделся и опустил голову.
Всеволод рассмеялся и потрепал его по жёстким рыжеватым волосам.
— Молодец, что не врёшь. И мне страшно было, и любому человеку страшно. Только страх этот надо учиться одолевать. Иначе какой ты воин? Главное, пойми: не ты ворога, а ворог тебя должен бояться. Думаешь, почему они свистят, визжат и воют так громко? Да потому что боятся. Страхом своим других хотят испугать. Когда же бьёшься, не думай ни о чём, кроме того, что Бог не попустит погибели твоей в лютой сече. И знай ещё: мы, руссы, всё равно этих степняков победим, мы сильнее, крепче духом, ибо за землю свою бьёмся, за своё, кровью и потом добытое, а они, вороги, чужое пришли жечь и грабить. Запомни.
И юный Владимир запомнил слова отца. Никогда уже более не будет овладевать им на поле брани дрожь, не слабой рукой станет держать он меч, и при одном лишь упоминании о Владимире Мономахе трепет будет охватывать половецких ханов, бесстрашных отчаянных воителей, и невестимо сколько больших дел предстоит свершить ему — воину, правителю, полководцу.
Ранней осенью Всеволод и Мария отправляли своё чадо в Киев. Семилетний княжич, казалось, был вовсе не рад предстоящей встрече со стольным городом. Последние дни он ходил как в воду опущенный, с грустью взирая на рубленый княжеский дворец, на строительные леса, которые поставили зодчие, возводящие храм Святого Андрея и дивную каменную баню, на высокие земляные валы, на пристань-кораблище под крутым склоном горы, при впадении Альты в Трубеж. Навсегда врежется ему в память детство и милый сердцу родной Переяславль.
Мать была в тягости, со дня на день в семье князя Всеволода ожидалось прибавление. Наконец, под утро накануне отъезда в Киев Владимира разбудили крики, стук шагов, громкие голоса холопок.
Отец, обеспокоенный, нахмурившийся, со свечой в деснице стоял возле дверей бабинца. Горячий воск обжигал кожу, но князь как будто не замечал этого, не чувствовал боли. Задумчиво и отрешённо он уставился на медную ручку плотно закрытой двери.
— С доченькою тя, княже! — крикнула просунувшая в дверь голову разбитная розовощёкая холопка. — Сей же часец вынесем на погляд!
Владимир протиснулся вперёд челяди и увидел на руках одной из материных служанок маленький белый шевелящийся свёрток.
Странно было осознавать, что у него теперь есть сестра, такая крохотная.
Князь Всеволод жестом подозвал сына и, взяв младенца, показал Владимиру сморщенное в плаче розовое личико.
— Сестра у тебя, Анна, — глухо промолвил он ровным бесстрастным голосом и поспешно сунул ребёнка обратно в руки княгининых служанок.
...Уже перед самым выездом Владимира подвели к матери, лежащей в своём покое на широкой постели. Как всегда, каменно-неприступная, Мария равнодушно перекрестила сына и, приподнявшись, сухо поцеловала его в лоб. Принялась строжить и наставлять:
— Будешь жить в хоромах у стрыя[161] своего, Изяслава. Смотри, не опозорь меня, помни, что мать твоя — дочь базилевса. С братьями и сёстрами не ссорься, но и себя в обиду не давай.
— Матушка, а ты вставать, ходить скоро сможешь? — опустив очи долу, смущённо спросил Владимир.
— Скоро, — с холодной усмешкой отмолвила Мария. — Ты ступай.
Княжич поспешил во двор, где ждал его осёдланный вороной актаз. Смахнув невесть от чего выступившие на глазах слёзы, он лихо вскочил на коня, ласково потрепал его по холке и пустил рысью. Следом за юным княжичем во главе небольшого отряда дружинников тронулся на своём белоснежном могучем скакуне воевода Иван.
Они проехали через широкие Епископские ворота, проскакали вдоль пристани, миновали иудейское кладбище, тянущееся по обе стороны широкого шляха, оставили позади шумные и тесные пригородные слободы, огороженные дубовым тыном.
— Далеко ль до Киева? — спросил Владимир воеводу, едва они выехали за город.
Иван Жирославич усмехнулся, прикинул в уме и охотно ответил:
— Вёрст семьдесят будет. Что, княжич, не терпится? Не торопись, успеешь Киевом налюбоваться. Лучше на дорогу смотри, по сторонам глянь. Лепота экая кругом!
Владимир с любопытством завертел головой.
Дорога шла по низкому песчаному берегу Днепра. Дул слабый ветерок, и до ушей доносился негромкий плеск волн. У воды шуршали густые камыши, а вдали, на середине реки, темнели маленькие островки-выспы. Весной, во время разлива рек, они бывают затоплены, но к лету, когда схлынут вешние талые воды, словно бы высыпают, выплывают из глубин. Иные выспы покрываются травой, растут на них деревца ивы, кустарник — такие острова укрепляются, им уже не страшно затопление, в половодье река их отекает, потому зовут их в народе отоками.
Оторвав взгляд от искрящейся днепровской глади, Владимир посмотрел в другую сторону. Справа от дороги простирался зелёной стеной густой лес. Среди могучих сосен изредка проглядывала седина кудрявых красавиц-берёз, ярким багрянцем полыхали листья топких осин, чернели скрюченные разлапистые ветви дубов.
Няньки рассказывали Владимиру, что в таких лесах встречаются злые колдуны-волхвы, а в чащах на ветвях деревьев сидят прекрасноликие русалки. Сладкими речами заманивают они к себе и губят путников, забывших Бога и предавшихся греховным заблуждениям.
С жадностью слушая слова старших, Владимир для своих лет знал уже многое: например, что ложатся на зиму в спячку медведи, что улетают в тёплые края птицы, известно юному княжичу и то, что Днепр впадает в необъятное море, называемое по-русски Чёрмным, а по-гречески — Понтом Эвксинским, а за морем тем стоит град Константинополь, откуда родом его мать, княгиня Мария.
— Дорога сия, — говорил Иван Жирославич, — проторена в незапамятные времена. Ходил по ей на печенегов ещё прадед твой, князь Владимир Святославич. У Переяславля разбил он тогда лютую орду, побил неисчислимую рать, добыл земле Русской славу. А было се — чтоб не соврать — лет эдак семьдесят тому. Я не учён, ты, Владимир, после сам прочтёшь. А ещё ранее, лет за сто, верно, будет, как пращур твой, князь Игорь, водил по сему пути рать свою, крепко бился он тогда с теми же проклятыми печенегами. Так что вельми знаменита сия дорога, ведай, княжич...
За разговорами скоротали время, как-то незаметно добрались до переправы у Триполья, затем поехали по правому берегу мимо богатых княжеских сёл. Вскоре впереди замаячили хорошо знакомые Ивану и большинству дружинников киевские горы...
— Глянь, княжич, влево, — указал Иван. — Видишь три горы. Ближняя к нам речётся Киселёвкой, иначе Фроловской, на ей в старину град Кия стоял. Чёл про Кия, Щека и Хорива?
— Чёл, воевода.
— Тако вот. Вторая гора — Щековица, третья же — Хоревица. Книжники учёные зовут её Иорданскими высотами, простолюдины же нарекли Лысой Горой. На ей раньше капище поганское стояло. Возле Киселёвки — зришь гору ещё? Се — Гора, а на Горе той — град Владимира, прадеда твово, а в ём церковь Десятинная. Такожде на Горе — град Ярослава, деда твово. Собор Софии в сем граде, а окрест града Ярославлева — стены высокие с башнями и воротами. Главные ворота, медью обитые — Златые, наподобье Царьградских, на их — церковь надвратная. Иные же ворота в детинце рекутся. — Воевода стал загибать пальцы, перечисляя названия. — Лядские, Жидовские, Михайловские, Подольские, Софийские. Всего шесть врат. По правую руку глянь топерь. Се — Подол, тыном огороженный, тамо простой люд живёт — купцы, ремественники разноличные. Посреди Подола — торг, подле торга — две божницы вельми дивные — Турова и Михайлова...
Княжич с неослабным вниманием слушал слова воеводы. Когда же въехали они в детинец и оказались у собора Святой Софии, юный Владимир аж застыл в изумлении.
Что чувствует человек, когда впервые прикасается к прекрасному, неведомому ему ранее творению человеческих рук?
С замиранием сердца и едва скрываемым восхищением смотрел Владимир на золотые кресты и крытые свинцом купола собора Софии, которые величественно возвышались на голубом фоне чисто вымытого неба. И раньше слышал он от отца и воеводы о неписанной красе главного храма Руси, но увиденное превзошло все ожидания юного княжича. Выложенный из кирпича, скреплённого розовой цемянкой, собор поражал яркими красками, какой-то особой нарядностью, завораживал, была в его многоглавии, в высоких апсидах[162] и толстых мощных барабанах[163], наряду с величием, некая плавность, непринуждённость, лёгкость; он, будто хрупкий и невесомый, стелился, растекался по земле.
Вот оно — творенье зодчих! — воскликнул воевода Иван.
И его, привыкшего ко многому и повидавшего в жизни всякого, восхищало это великолепное строение. Каждый раз, как случалось бывать Ивану в Киеве, он неизменно останавливался у врат собора, запрокидывал вверх голову, смотрел и никак не мог насмотреться и надивиться неповторимой, даже сказочной, его красотой.
Не только София — весь стольный град поразил Владимира своей пышностью, многолюдьем, оживленьем, необычными для Переяславля. Внизу, на Подоле, неподалёку от пристани, где шёл торг, у княжича аж зазвенело в ушах от многоголосого шума.
Привлекла взор юного отрока и Десятинная церковь, построенная ещё при Владимире Святославиче. Этот каменный храм, хоть и не блистал так, как София, но тоже был по-своему красив. Верхов же на Десятинной было столько, что Владимир, как ни пытался, не мог разглядеть и сосчитать все — глаза ему слепили яркие солнечные лучи, отражающиеся от свинцовых глав и золотых крестов.
Вызвали восхищение Владимира и просторные княжеские хоромы. На двух строгих высоких башнях, пристроенных к двухъярусному каменному дворцу, реяли голубые стяги с крылатыми архангелами. Стены дворца и башен украшала затейливая резьба. Владимир с любопытством разглядывал сказочных зверей и птиц. Вот размахивает крыльями Алконост — птица радости и счастья, а рядом зловеще чистит клювом перья мрачный Сирин — птица печали и скорби. Чуть повыше княжич увидел большого медведя, который, стоя на задних лапах, жадно пил из бочки мёд. Здесь же искусно вырезаны были туры, волки, соболя и другая живность, а наверху, под самой крышей, красовался родовой княжеский герб — сокол с широко распростёртыми крыльями.
...Сведав о приезде Владимира, в тереме засуетилась челядь. Навстречу им на крыльцо выбежал высокий и полный человек в аксамитовой ромейской хламиде[164]. Круглое оплывшее жиром и лоснящееся от пота лицо его озаряла ласковая улыбка.
«Стрый», — понял Владимир, окинув незнакомца пристальным взглядом.
— Ну здрав будь, сыновец[165]! — обнял его Изяслав. — Ишь, вырос-то как. И не признать тя. Совсем малым тя зрел. На отца похож становишься. Ты вот что, ты давай-ка покуда отдохни с дороги. Ступай, сопровожу тя в покои.
Взяв племянника за руку, великий князь потащил его за собой в хоромы, приговаривая:
— Отца твово, Всеволода, паче прочих люблю я за ум, за норов его. Ну вот, тут и жить будешь, — указал он на просторную светлицу с окнами в сад. — Велю тотчас челяди рухлядишку[166] твою, бельё принести.
Шедший следом воевода Иван шепнул что-то Изяславу на ухо. Великий князь насторожился, нахмурился и, вмиг забыв про племянника, вышел вместе с воеводой из покоя. Владимир остался в светлице один.
Княжич осмотрелся, выглянул в окно. Роскошный княжеский сад, утопающий в зелени, окружён был забором, за которым виднелась широкая пыльная дорога. По ней взад-вперёд сновали всадники и телеги, гружённые спелыми грушами, яблоками, сливами.
В саду росли высокие яблони, на ветвях которых заманчиво блестели налитые соком красные и жёлтые плоды.
Владимир выбежал на крыльцо, юркнул через калитку в сад и ловко вскарабкался на одно из деревьев. Сочные, сладкие яблоки быстро утолили его голод.
— Эй, что ты там делаешь?! — раздался вдруг снизу тонкий голосок.
Под деревом стояли две маленькие девочки в нарядных голубых платьицах. Одна из них, рыженькая и белотелая, на вид была лет двенадцати-тринадцати, а другая, та, что говорила, златоволосая, со смешным вздёрнутым носиком, казалась ровесницей Владимиру.
— А ну, слезай оттудова. — Золотоволосая девочка погрозила ему кулачком. — Вот я пожалуюсь дяде, что ты яблоки рвёшь и сад разоряешь.
Владимир нехотя спустился с дерева. Девочка подошла к нему и примирительно спросила:
— Ты, стало быть, и есть Мономах?
Владимир смутился.
— Никакой я не Мономах, а Владимиром меня звать, — ответил он недовольно.
— А у нас все тебя Мономахом кличут, — сказала девочка и, высунув язык, подразнила его: — Мономах, Мономах!
— Чего дразнишься? Ну, Мономах, так Мономах. Мать моя в самом деле из рода Мономахов. Мономах, значит, Единоборец по-гречески. Что в том смешного? — Владимир удивлённо пожал плечами.
Девочка звонко рассмеялась.
— Ты-то кто такова будешь? — спросил он.
— Вышеслава я, сестра твоя двухродная, — ответила златоволосая.
— А сия — подружка твоя, что ль? — Владимир кивнул на рыженькую, которая за время их недолгого разговора покуда не промолвила ни слова.
— Что ты, какая подружка? — Вышеслава снова засмеялась. — Се мачеха моя. Одой её кличут. И по-нашему она ни слова не ведает, по-латыни токмо да по-немецки говорит. А мать, княгиня Килликия, у нас давно померла, мы ещё совсем маленькими тогда были. А ныне отец наш, князь Святослав, привёл в терем Оду и сказал мне и братьям: «Се топерича — мать ваша». Отец в немцах из монастыря её забрал. Мать родная, графиня Ида, когда овдовела, туда её упрятала, сама же вдругорядь[167] замуж вышла. Вот и пожалел батюшка наш сиротинушку. Потом послал отец нас с Одой в Киев, в школу при Иринином монастыре. С той поры тако вот и живём.
— И она нашу молвь совсем не разумеет? — Владимир подошёл к Оде.
Вся в драгоценных шелках, как и положено княгине, Ода искоса посмотрела на Владимира, облачённого в грубый дорожный вотол из валяного сукна, потом вдруг ткнула в него пальчиком с розовым ноготком и выговорила, растягивая по слогам:
— Вла-ди-мир. Мо-но-мах.
— Умница! — Вышеслава радостно захлопала в ладоши. — Видишь, Мономах, она уже и по-русски баить учится.
— Да, целое имя выучила, — с издёвкой заметил Владимир.
Вышеслава обиделась за Оду и в негодовании топнула ножкой.
— Не смейся. Сам-то, верно, ни единого языка не выучил. — Она недовольно поджала губки.
Ода, стараясь держаться важно, ежеминутно надменно вскидывала вверх рыженькую головку. Ещё бы, она ведь княгиня, у неё уже и муж есть, а эти — неизвестно кто, всего лишь дети малые.
— Ты не обижай нас, Владимир, — сказала Вышеслава. — Вот княжие сыновья всё норовят нас за косы оттаскать. А мы чем ответить им можем? Они большие, мы — маленькие.
Она шмыгнула носиком, словно пытаясь заплакать. Видя, что Владимир уделяет ей мало внимания, а всё больше смотрит на хорошенькую, нарядную, как куколка, Оду, Вышеслава снова принялась дразнить его:
— Мономах! Мономах!
Ода, хоть и была княгиней, и следовало бы ей вести себя более прилично, не преминула больно ущипнуть Владимира и ткнуть его в бок. Девочки расхохотались и побежали по дорожке. Владимир бросился было за ними, но, передумав, махнул рукой.
Пускай себе бегут. Все они, девчонки, глупые. Ужели полагают, что прозвище «Мономах» обидно ему? Нет, он, Владимир, гордится своим высоким происхождением. Что ему до их насмешек, он выше всего этого, его дед — сам ромейский император, полубог!
Неторопливо побрёл Владимир по дорожке сада, грызя сочное красное яблоко. Навстречу ему из-за дерева вышел вдруг высокий темноволосый мальчик лет десяти, в белой свите тонкого сукна, немного расширенных у колен портах синего цвета и коротких выступках[168]. Волосы его, прямые и длинные, были перехвачены золотистой ленточкой.
— Ты кто такой? — В чёрных, как перезрелые сливы, глазах отрока промелькнуло любопытство. — А, ты Владимир, да?!
По тонким устам мальчика пробежала улыбка — то ли насмешливая, то ли полная какого-то скрытого пренебрежения.
— Да, я Владимир, сын князя Всеволода.
— И царевны ромейской, — добавил незнакомец. — Да, высокородная у тебя мать. У меня прабабка, бают, тоже ромейка была. Да я о ней почти ничего и ведать не ведаю. Живу тут с братьями и с матерью, Гертрудой. Та ещё ведьма, скажу!
Владимира покоробили такие слова мальчика о родной матери.
— А как тебя звать? — спросил сын Всеволода.
— Крестили Михаилом, а родовое имя имею — Святополк. В честь князя Великой Моравии назван. А отец мой — Изяслав, киевский князь. Да ты, верно, его уж видал.
— Сколько тебе лет? — полюбопытствовал Владимир.
Чем-то притягивал его к себе этот немного насмешливый, немного высокомерный отрок.
— Одиннадцатое лето небо копчу. На три года тя старше. Чудной ты, Владимир. — Святополк внезапно рассмеялся.
— Что смеёшься? — Владимир недовольно нахмурил чело. Ему не нравилось, что Святополк намного выше его, и, говоря, ему приходится смотреть снизу вверх. — Девчонки тут бегали. Обзывали всяко. Ещё ты теперь.
— Девчонки? А, Вышеслава с Одою! Вот что, Владимир. Давай их возле терема подстережём да сливами гнилыми закидаем. Пошли. — Святополк потянул Владимира за рукав вотола.
Они побежали, подбирая под деревьями сливы и мелкие камешки, достигли угла терема и прижались спинами к каменной стене.
— Тише, — шепнул Святополк. — Тамо они. Давай кидай, а я с другой стороны зайду.
Он подтолкнул Владимира вперёд.
Вышеслава и Ода качались на качелях возле настежь раскрытого слюдяного окна. Владимир выскочил из-за угла и с размаху метнул сливу прямо в голубое платьице Оды.
— Я вот покажу вам, как щипаться, дурочки! — крикнул он.
Девочки завизжали и бросились к крыльцу, но там уже подстерегал их Святополк с новой порцией гнилых слив. Платья девочек вмиг были перепачканы. Ода громко, навзрыд расплакалась. Вышеслава, хоть и была помладше, не растерялась, а схватила попавшуюся под руку сухую хворостину и принялась колошматить ею Святополка, в конце концов вынудив его спасаться постыдным бегством.
— Ладно тебе! Хватит, довольно! — крикнул ей Святополк, отбежав.
— Вот как задам те, лиходей! — погрозила ему Вышеслава кулачком. — Не получишь ты пояса мово, не получишь! — Она вдруг отстегнула от платьица наборный серебряный пояс и с заливистым смехом потрясла им.
Святополк с тоской вздохнул.
— Да полно тебе сердиться! Давай, я те — ленту, ты мне — пояс. Не скупись, у вас ведь с Одою таких много. Попросишь отца, он те ещё купит.
А вот и не дам. Не надоть было кидаться! М-м! — Вышеслава высунула язык и подразнила Святополка. — Скупой! Скупой и жадный еси, волче-Святополче!
Она хохотала и прыгала от удовольствия.
На Владимира, стоявшего в нерешительности, они не обращали внимания. Ода, закрыв руками измазанное сливами лицо, продолжала громко выть. На крыльцо выбежала дородная женщина в чёрном платье и повойнике[169], злыми глазами окинула обоих княжичей, схватила за руку плачущую Оду и поспешно увела её. Спустя несколько мгновений с шумом распахнулись ставни окна на верхнем ярусе терема.
— А ну-ка, княжичи, ступайте сюда! — раздался строгий голос воеводы Ивана.
Владимир и Святополк неохотно поднялись в хоромы.
Посреди широкой горницы рядом с воеводой Иваном стоял худой сердитый человек, весь в чёрном, с розгами в руках.
— За что княгиню Святославлеву обидели? — вопросил Иван. — Сором.
— Воевода, не вели бить, — дрожащим голосом пробормотал Владимир.
— А что ж, гладить вас по головке, что ль, за этакие делишки?!
— Они... Девчонки сип. Обзывались всяко. — Владимир виновато понурил голову.
— Обзывались, а вы что?! Тож мне, воины! — Иван презрительно сплюнул. — С девками дерётесь. Какие ж вы мужи ратные будете, коль девица, и та вас одолевает! Ну-ка, Моймир, всыпь им как следует! Разумней в иной раз будут.
— Ох, воевода! — злобно осклабился Святополк, нехотя спуская порты.
...Владимир, стиснув зубы, лежал на лавке и корчился от боли.
А в самом деле, думалось ему, чего ввязался он в эту ненужную затею с гнилыми сливами? Ну что уж такого обидного сказали ему эти девчонки? Подумаешь, ущипнули, подразнили, да ещё так неумело. Нехорошо сложился первый его день в Киеве! Не успел приехать, а уже напакостил тут. Прав Иван: соромно!
— Ну, отведали розог! Вставайте! — велел воевода. — Ступайте топерича, просите прощенья. Живо!
Ухватив обоих отроков за шиворот, Иван потащил их в бабинец и втолкнул в просторную светлицу.
Вышеслава и Ода сидели уже в чистых платьицах, строгие и надменные.
— Простите нас, — чуть не шёпотом, сглатывая слёзы, выдавил из себя Владимир.
— А ну, громче! — прикрикнул на него Иван.
— Может, яко нон, епитимью[170] наложишь? — злобно скривившись, с издёвкой спросил Святополк.
— Ах, ты ещё и зубоскалишь тут! — Иван треснул его ладонью по затылку. — Сызнова розог захотел?!
Вышеслава, не выдержав, прыснула со смеху.
— Не будем мы боле, — угрюмо буркнул Святополк.
— То-то же! Ну а вы, девицы-красавицы, как, простите удальцов наших?
Вышеслава уже каталась, визжа от смеха, по широкой тахте, глядя на насупленные, виноватые лица двоюродных братьев.
Ода, более спокойная, с бледным опухшим от слёз лицом, поднялась и с трудом выговорила по-русски:
— Мы простчаем.
— Ну, тогда ступайте, молодцы, прощены вы. Девы красные зла на вас не держат. А отцам и матерям вашим. — Иван лукаво подмигнул. — О том не скажем. Но чтоб в другой-от раз тако не смели!
Он погрозил отрокам здоровенным кулаком...
— Умный человек — воевода. Умный и справедливый, — говорил Владимир Святополку, когда они шли по широкому гульбищу.
Святополк вдруг снова злобно скривился:
— Тоже мне, справедливого сыскал! Вот мой дядька Перенит...
Владимир почувствовал, как в нём закипает гнев.
— Не ведаю, каков Перенит, а мой дядька — человек верный и справедливый! — с гордостью промолвил он, повысив голос.
Святополк смолчал, досадливо махнув рукой.
Посреди стана ярко горел, отбрасывая в ночное небо искры, громадный костёр. Вокруг него у шатров, пряча зябнущие руки в широкие рукава войлочных халатов, тесной группой сидели половцы. В отдалении неосёдланные кони с хрупаньем жевали пожухлую осеннюю траву.
Худой высокий старик в круглой бараньей шапке, со сморщенным жёлтым лицом и свисающей, как мочало, тонкой козлиной бородкой, покачиваясь из стороны в сторону, словно в такт какой-то ему одному понятной мелодии, говорил, медленно, взвешивая каждое слово:
— Болуш взял с каназом Всеволодом мир... Скрепил своей кровью дружбу. Он не хочет воевать... Наши кони устали... Нам нужен отдых... Сколько дорог мы прошли!.. Сколько переплыли бурных рек... Итиль, Яик, Дон — греки называют его Танаис...
Речь почтенного старца прервал сидящий с ним рядом Искал. Не выдержав, он вскочил на ноги и в исступлении прокричал:
— Какие жалкие слова я слышу! Ты, Осулук, стал как баба! Тьфу! — Он злобно сплюнул и грязно выругался. — Тебе коров доить! Посмотри, наши кони жрут одну сухую траву, они голодны! Каждую зиму — джут[171], кони гибнут! Кипчаки бродят по степи, как нищие! Скоро нечего будет есть! Что будет тогда?! Пойдём кланяться урусам в ноги, как печенеги и берендеи?! А помнишь, Осулук, как наши деды рубили арабов и огузов, как отцы наши гнали хазар и булгар[172]?! Какие богатства добывали они в честном бою! Кони их обгоняли ветер! И все, все племена и народы боялись их! Болуш изменил памяти отцов!
Осулук спокойно слушал резкие обидные слова Искала и с бесстрастным видом спокойно кивал головой. Когда молодой солтан остановился перевести дух, он поднял десницу и, улыбаясь беззубым ртом, громко сказал:
— Ты не дослушал меня, Искал. Ты смел и бесстрашен, ты — настоящий кипчак. Такой вождь, как ты, сейчас нужен нам... Да, наши кони устали, они истощены, бег их утратил обычную быстроту. Но весной будет ещё хуже. И я говорю... Все меня слушайте!.. Надо идти в поход зимой... На урусов, на каназа Всеволода, на Переяславль! Мы возьмём его стада, угоним табуны и людей... Потом пойдём в Кырым, в Сугдею, в Херсонес. Лукавые греки дадут за невольников-рабов много золота. Вот как надо жить! В шёлк и парчу оденем наших жён, в кольчуги из булата — наших воинов, сёдла и сбрую добудем для наших скакунов!
— Ты прав, Осулук! — воскликнул Искал. — Прости меня. Я давно бы пошёл в землю урусов, по этот проклятый Болуш. — Он развёл руками и хищно осклабился. — Что делать с ним?
— Он разнежился, как баба, — раздался гортанный голос одного из беков. — Такой хан не нужен кипчакам!
— Тогда... Я его убью! — Искал вырвал из ножен кривую саблю. — Осулук, я обещаю, я принесу и брошу к твоим ногам его глупую голову!
Старый хан снова холодно кивнул.
Искал сел обратно к костру, привычно поджав под себя ноги. Он сгорал от нетерпения, резкость слов и движений выдавали его горячность, дикость, в душе его безудержно клокотали страсти. Такие, как Искал, становятся или лучшими друзьями, или злейшими врагами, для них нет середины, они не умеют мыслить и взвешивать, их стихия — порыв, гнев, бесстрашие, безрассудство, граничащее с безумием. И старый степной лис Осулук это знал. Знал и разогревал в душе Искала, потихоньку, не спеша, ярость и ненависть. Они нужны кипчакам!
— Вот, Арсланапа! — обратился Искал к сидевшему напротив мальчику-подростку лет четырнадцати. — Скоро наступит пора и тебе показать свою доблесть. Что ты дрожишь? Ты боишься?! — гневно спросил он.
— Нет, отец, я не страшусь опасности, — с достоинством ответил Арсланапа. — Я дрожу от желания скорей сразиться с врагом!
— Хороший ответ, Арсланапа! Эй, Иошир! — крикнул Искал в темноту одному из нукеров. — Тебе поручаю своего сына. Присмотри за ним.
Осулук опять поднял руку, прося слова.
— Ты, Искал, поведёшь наши орды на урусов. И да помогут тебе наши добрые духи!
Искал встал, поклонился и поцеловал край одежды старика.
— А теперь иди, — добавил Осулук. — И помни: Болуш должен умереть! Он стал помехой нашему делу.
Запрокинув голову, Искал посмотрел на тёмное ночное небо. Не видно ни луны, ни звёзд, холод пронизывает тело, снег кружится в воздухе, хрустит под копытами коня. К вечеру выпал и совсем укутал землю белым покрывалом. Осулук прав: надо спешить. Наступает зима, джут, голод.
Искал жестом подозвал Арсланапу и молча указал рукой вперёд, туда, где посреди кромешной тьмы мелькали огоньки. Там, за излукой реки, стан Болуша — злейшего врага, предателя, продавшегося урусам! Настала пора покончить с этой падалью!
Искал выхватил саблю и издал воинственный, леденящий душу вой — сурен — знак атаки.
Нестройной лавой, как коршуны на добычу, полетели в ночную степь оружные конники.
...Рубили всех без разбора: стариков, женщин, детей, врывались в шатры и кибитки, хватали дорогие одежды, золотые и серебряные чаши, уводили коней.
Ханские нукеры, один за другим, захлебываясь кровью, падали на снег, окрашивая его тёмными расплывающимися пятнами.
«Верные псы!» — С презрением отдёрнув окровавленной саблей войлочный полог, Искал ворвался внутрь шатра Болуша. С визгом скользнула к стенке обнажённая рабыня.
Болуш, бледный и спокойный, облачённый в цветастый халат из бухарской зендяни[173], стоял возле тлеющего очага.
— Убивать пришёл, разбойник? — с усмешкой спросил он, хладнокровно взирая на брызжущего в ярости слюной Искала. — Убивай. Но вот что я тебе скажу: если ты решил воевать с урусами, ты — мертвец. Это такая сила! Тебе и Осулуку их не одолеть. Будет литься кипчакская кровь.
— Хватит, довольно каркать, трусливая ворона! — Искал взмахнул саблей. Со свистом обрушилось смертоносное оружие на жирную ханскую шею.
Схватив за волосы отрубленную голову Болуша и потрясая своей кровавой добычей в воздухе, с диким хохотом выскочил Искал из шатра.
В сумеречной темноте, освещённой пламенем горящих факелов, сверкнули испуганные чёрные глаза рабыни.
— Держите её! Она любимая хасега[174] Болуша! — крикнул Искал. — Приведите её ко мне!
Беспомощную рабыню привели и бросили к его ногам.
— Эй, Арсланапа! — позвал солтан сына. — Пора тебе познать женщину! Возьми её! Это твоя доля добычи!
Арсланапа, спустившись с коня, немного смущённый, подбадриваемый воинами, через силу улыбнулся и, повалив наложницу на землю, стал срывать с неё дорогие одежды.
Толпа галдящих степняков обступила было его, но суровый богатырь Иошир, потрясая копьём, отогнал прочь всех любопытных.
Вопли и плач рабыни прорезали воцарившуюся после разгрома стана тишину. Арсланапа, грязный, испачканный кровью, навалившись сверху, дико вращая глазами, насиловал свою жертву. Лишь мрачный Иошир да кружащий в предутренней выси ястреб стали свидетелями первого в жизни молодого сына солтана злодейства.
В посеченном саблями, покорёженном шеломе, пешком, хромая и тяжело дыша, приплёлся Всеволод к Княжеским воротам Переяславля. Яростно кружила жестокая вьюга, бросая в лицо снежные клубы. В ушах стоял неистовый свист, голова гудела от сабельных ударов.
Половцы налетели внезапно, смяв и разметав сторожевые отряды за Сулой. Воиньский воевода беспечно проспал неожиданное нападение коварного врага и не прислал вовремя гонца. Только уже когда запылали сёла и деревни на Трубеже, Всеволод узнал о набеге Искала. Сведав, бросился из Переяславля во главе малой дружины — большую собрать было уже не успеть — и вот теперь, лишившись коня и хоругви[175], бежал, прячась в перелесках и зарослях кустарника, замёрзший, дрожащий от дикого холода, потерявший всех гридней. Пробирался ночью, наугад, безотчётно, сквозь метель, проваливаясь ногами в глубокие сугробы. Когда наконец он различил в предрассветной мгле стены Переяславля, то возвёл очи горе, набожно перекрестился и поклялся поставить в городе церковь в честь святого Феодора, своего небесного охранителя.
Холод стоял страшный, обмороженные персты прилипали к дощатой броне. На затылке колыхалась иссеченная саблями кольчужная бармица.
На сей раз Искал провёл его, он не учёл силу и воинское умение половца, а главное, его малая дружина не выдержала их бешеного, отчаянного натиска. И приходилось теперь горько сожалеть о порубленных русских ратниках, о спалённых дотла слободах и сёлах, об угнанных в полон крестьянах и посадских людях.
«Ничего, ничего, княже, — успокаивал сам себя Всеволод. — Поквитаемся ещё с этим Искалом. Вот братьев созову...»
Братьев! Только двое осталось их у Всеволода. Оба молодших, Вячеслав и Игорь, один за другим внезапно быстро захворали и умерли. Игорь умирал тяжело, мучительно, Всеволод ездил к нему в Смоленск и со скорбью и страхом взирал на его страдания. Брат корчился от болей в животе, судорожно дёргался, беспокойно ворочался, шептал хрипло, едва связно:
— Помни... завет... отцов... Всеволод... За тя тамо... Молить буду...
Перед самой кончиной боль отступила, он лежал, успокоенный, измученный, с заострившимся серым лицом. Посмотрел на Всеволода, улыбнулся бескровными устами. Извечный насмешник, живчик, проказник — и вот нету его среди живых! А ведь Игорь был младше его, Всеволода, на целых четыре года, казалось, жить бы да жить, но один Всевышний определяет длину пути человека на этом свете. По лицу Всеволода покатилась слеза.
Стражи узнали князя по шелому с ликом Феодора Стратилата. Молча прошёл он через ворота, спустился к домовой церкви, после короткой жаркой молитвы через гульбище и крытый переход добрался до своих хором. Только когда подымался по крутой лестнице, почувствовал вдруг смертельную, сковавшую мускулы усталость. Даже раздражение и боль — и телесная, и душевная — как-то вмиг схлынули, оставили его.
Подбежали гридни, челядь, боярин Никифор громовым голосом приказал позвать бабку-знахарку. С князя стянули сапоги, старая колдунья какой-то противно пахнущей мазью протёрла ему руки и ноги. Запрокинув голову, Всеволод
Появилась Мария в чёрном платье и повойнике на голове.
Всеволод злобно усмехнулся: носит траур по своему умершему родителю, базилевсу Константину Мономаху. Сколько слёз пролила, и ведь вовсе не оттого, что любила отца — нет, просто он был властью, силой, поддержкой для неё в чужой, «варварской стране скифов». Теперь вот чувствовала, как никогда раньше, своё одиночество, пугаясь приходившими с родины новыми вестями о смутах и мятежах.
А базилевс... Говорят, неглупый был человек, только вот восьмистам русским пленным приказал выжечь глаза. В последние годы, овдовев, жил он по большей части в Манганском монастыре — возможно, самом роскошном храмовом сооружении, какое когда-либо видел город Равноапостольного Константина. «Здание всё было изукрашено золотыми звёздами, словно небесный свод», — писал о Мангане знаменитый ромейский философ Михаил Пселл.
Посреди сада с висячими деревьями устроена была купальня, в которой страдающий приступами подагры базилевс проводил каждый день по нескольку часов. Однажды осенью, когда было уже холодно, он пролежал там слишком долго, простудился и заболел плевритом. От этой болезни отец Марии и скончался, всего на год пережив своего бывшего противника, а позднее союзника — князя Ярослава.
— Что, побили тебя половцы? — холодно рассмеявшись, спросила Мария. — Тоже, воин!
В руке она держала тонкую свечу и взирала вдаль, за окно.
Всеволод смолчал, скрипнув зубами, слыша, как завывает на улице вьюга. Воистину, права Мария, плохой из него воин, никудышный. Во время сечи — одна надежда на воевод, да нынче вот, не получилось, как они замыслили. Слишком яростным и сокрушительным оказался удар вражьей конницы. Проклятый Искал! Верно сказал про него воевода Иван. Иван — вот кого не хватало там, на поле брани! Уж он бы придумал что-нибудь.
Не довольно ли тебе носить траур? — хмуря чело, обратился Всеволод к Марии. — Немало лет ведь прошло. До скончания дней, что ли, будешь убиваться по почившему отцу и в чёрных одеждах ходить? Не монашенка пока ещё!
Ромейка гордо вскинула голову.
— Не смей так со мной! — вскричала она, топнув ногой. — Ненавижу! Ненавижу! Варвар! Дикарь! Скиф! — захлёбываясь от злости, бросила она ему в лицо и с остервенением сорвала с головы повойник. Рыжие распущенные волосы упали ей на плечи.
Обычные холод и высокомерие уступили внезапно в душе её дикой, страстной злобе и ненависти. Всхлипывая, вздрагивая от рыданий, княгиня стремглав вылетела из палаты.
Всеволод почувствовал в этот миг с предельной ясностью — всё, ничего у них с Марией больше не будет. И так после рождения Анны ни одной ночи, ни одного дня не провели вместе. Да и Анна — по-домашнему прозвали её Янкой...
Всеволод вспомнил, как подошёл к нему однажды противный чёрный евнух[176] — слуга верный из верных — и тихо шепнул на ухо:
— Из последних скопцов, которые присланы из Царьграда, один — совсем не скопец. Ночами бывает он у твоей княгини.
— Ты уверен в этом? — спросил после долгого молчания потрясённый князь.
— О, сиятельный архонт[177]! Разве позволил бы я вложить в твои уши ложь?! Клянусь, это правда! — затрясся от страха евнух.
— Хорошо, верю тебе. Кто этот человек?
— Ангеларий. Кто он на самом деле, я не знаю точно. Но похоже, он из знатного рода.
— Хорошо. — Князь задумался. — Вот что. Сделай так... Чтобы его не было.
— Я понял, архонт. Его не будет. Ты о нём больше ничего не услышишь. — Издав короткий смешок, евнух исчез за дверью.
...Неприятный разговор породил в душе сомнения: а его ли дочь Янка? Смотрел на растущую девочку с пристальным вниманием и находил в ней некоторую схожесть с тем самым «внезапно пропавшим» по его велению лжескопцом. Вот, выходит, какова Мария.
«Ты заплатишь за свои слова!» Что же, она сдержала свою клятву.
«Коварная хитрая ведьма! Ничего, приручу тебя!» — Всеволод в ожесточении сжал кулаки. Обмороженные персты пронзила боль. Вскрикнув, князь смачно выругался.
Вдруг подумалось о Гертруде, сердце забилось в радостном предвкушении неземного блаженства. Но возможно ли оно? Грех ведь думать о таком! Но захотелось отбросить, отмести прочь сомнения и колебания. Если бы не смерть Игоря и не набег Искала, он бы, наверное, затеял ту охоту, про которую она тогда говорила. И сейчас ещё не поздно. Вот только оправится сначала он от ран и ушибов. Надо будет послать гонца.
«Того самого евнуха, — ударило в голову. — Этот не выдаст. Повязан со мной кровью. Кровь сплачивает людей крепче всякой клятвы».
Всеволод вздрогнул, ужаснувшись этой мысли.
Снег сыпал и сыпал, непрестанно, нескончаемо, заметая тропы, дороги, залепляя глаза возничим и гридням. Кони шли медленно, возницы устали подгонять их плетьми. Всеволод, развалившись на кошмах в возке, подрёмывал, искоса бросая взгляд в крохотное окошко. Но там всё было, как и час, и два назад — серое пасмурное небо, кроны сосен с шапками снега, сугробы, скованные льдом узкие ленточки рек.
На лавке спал, поджав ноги и накрывшись чёрным суконным плащом, евнух. Рядом с ним потягивал из кружки хмельной мёд молодой боярин Ратибор.
— Скоро ль доедем, княже? — спросил он нетерпеливо, набрасывая на плечи тёплую медвежью шубу. — Длани чешутся, ловитвою б поразвлечься.
— Успеешь. — Всеволод начинал жалеть, что взял в попутчики этого молодого удальца и рубаку. Лучше бы с Хомуней ехать — тот тих, неприметен, не будет вот так во всё лезть и задавать глупые вопросы. А может, и правильно он решил? Хомуня — сакмагон, лазутчик, догадается, узнает, о чём не следовало бы ему знать. Ратибор — не такой, кроме охот и битв, ни о чём не думает. И об их с Гертрудой делах вряд ли он что проведает.
Возок сильно тряхнуло, кони понеслись вскачь, под гору. Ввысь с карканьем взмыла стая ворон. Они въехали в какое-то селение с убогими, покосившимися хатами. Из печных труб густо валил в сизое небо дым.
— Тпрууу! — громко прокричал возница.
Кони, круто остановившись, замерли на месте. Евнух, изрыгая ругательства, полетел с лавки на пол.
— Холопы! Ездить не умеете! Жалкий раб! — пропищал он возничему, высунувшись и грозя маленьким кулачком.
— Цегой, цегой?! Ах ты, пёсья морда! Ну, погоди! Я-от те задам! — Добродушный румяный возница-новгородец, смеясь, отворил дверцу и протиснулся внутрь возка. — Приехали, княже!
Кутаясь в кожух и надвинув на чело мохнатую шапку, Всеволод спустился на землю. Снег громко заскрипел под каблуками сафьяновых сапог.
За высоким тыном князь увидел возвышающийся свежесрубленный терем с золочёной кровлей, богато украшенный киноварью.
Князь шагнул через ворота, поднялся по всходу. В пояс ему кланялись безбородые бароны-саксонцы и польские шляхтичи, лопотали на своих языках приветствия и похвалу.
Гертруда, вся разодетая в дорогие меха, стояла на пороге сеней. Рубиновые серьги алели у неё в ушах, на плечи поверх шушуна наброшен был цветастый плат, соболью шапку украшали драгоценные каменья — сапфиры, смарагды[178], яшма, пуговицы шушуна горели золотом.
— Здравствуй, князь Хольти! Рада тебе, — промолвила она, вся светясь хитроватой улыбкой. — Прямо скажу: не ждала в гости! Милости прошу!
«Начинает лукавить на людях, — подумал Всеволод. — А впрочем, чему здесь удивляться?»
— Эй, бароны мои, шляхтичи, слуги верные! Принимать будем по чести бояр и гридней князя Всеволода! Дворский! Вели столы накрывать на сенях! Печь истопить, да пожарче!
Она быстро, расторопно раздавала наказы и наставления.
Рослый слуга-лях в зелёном кафтане провёл Всеволода в просторные сени. Здесь было довольно холодно, стояли длинными рядами столы, крытые цветными скатертями, широкие лавки обиты были фландрским и анбургским[179] сукном. Всеволода усадили в высокое кресло в середине горницы, во главе самого большого стола. Шумно расселись вокруг него шляхтичи и бароны, одетые один краше другого. Кожухов и шуб не снимали — по горнице гулял холодный ветер, и изо ртов исходил густой пар. Гертруда, разрумянившаяся с мороза, села по правую руку от князя.
Холопы приволокли жбаны с пивом, маленькие бочонки с искристым греческим вином, расставили яства, куманцы[180] с водой — разбавлять вино.
Наполнились хмельным мёдом большие чары и братины[181]. В углу заиграл на дудочке весёлый скоморох.
Началось пиршество. Всеволод брезгливо переглянулся с Ратибором. Грубые польские дворянчики и саксонские бароны ели прямо руками, без ножей и вилок. Чтобы отрезать себе куски от огромной кабаньей туши, они доставали из ножен булатные мечи.
— Что, князь? Не так у тебя в Переяславле? — насмешливо спросила Гертруда. — Твоя княгиня ест только золотой вилкой, на чистой тарелке? Извини, немного дики и неотёсанны мои люди. Прости их.
Сама княгиня тоже ела руками. Сок и жир текли по её перстам с розовыми накрашенными ногтями.
К концу пира многие бароны и шляхтичи еле передвигали ноги, некоторые храпели под столами, другие, шатаясь, выходили во двор.
Ушли, сославшись на усталость, Ратибор и многие Всеволодовы гридни. Евнух в чёрном под недовольным взглядом Гертруды юркнул в тёмный переход.
Всеволод во время пира почти не пил. Как-то неловко чувствовал он себя в окружении этих грубых, громко чавкающих, урчащих от удовольствия мелких людишек — Гертрудиных прихлебателей, променявших прозябание в болотах Полыни и лесах Саксонии на сытую киевскую жизнь в свите молодой дочери князя Мешко и немецкой принцессы Риксы. Вдруг подумалось, что и Гертруда-то, собственно, немногим отличается от них. Но сердце князя начинало учащённо биться, когда она бросала на него полные неги взгляды.
И неважно уже было, что один из баронов позволил себе во время пира обнять Гертруду за тонкий стан, а другой — пощупать её упругую грудь, засунув руку под расстёгнутый шушун. Гертруда в ответ лишь смеялась и смотрела на Всеволода всё с большим томлением. И странно: от этого она становилась для Всеволода только более желанной. Или это хмель так ударил ему в голову, или какого-нибудь любовного зелья тихонько подсыпали ему слуги княгини в золотую чашу.
Вечерело. За окном светила луна, в избах мерцали огоньки лучин. Снегопад прекратился, стих свист ветра, лишь слышался вдали заливистый собачий лай.
— Князь... Давай поедем кататься в возке. У тебя большой возок. Нам двоим хватит места! Постелим солому. — Гертруда засмеялась, обнажив ослепительно-белые зубы.
Всеволод молча кивнул. Он сгорал от нетерпения, внутри него всё клокотало, бурлило от яростного неутолённого желания.
Они шли вдвоём по двору, Гертруда вскрикивала, проваливаясь в рыхлый снег. В конце концов Всеволод подхватил её на руки и, шатаясь, тяжело дыша, — совсем не лёгкая, оказывается, ноша — княгиня киевская, — внёс её, визжащую и болтающую в воздухе ногами, в возок. Бережно усадил на солому, забрался сам, закрыв на защёлку дверь.
— Куда поедем? — спросил он, стряхивая с кожуха и шапки снег. — Позвать возничего?
— Давай никуда не поедем. Останемся тут. — Гертруда заговорила шёпотом. — Тут тепло. Теплей, чем в сенях... Ну, князь Хольти, я жду. Я вся перед тобой.
Она сбросила с плеч шушун и цветастый саян[182]. Перед глазами Всеволода полыхнула в свете топящейся походной печи белая пышная грудь с округлыми сосками. Не помня себя, князь бросился в жаркие женские объятия...
После они лежали на соломе, укрывшись медвежьими шкурами, выпуская в морозный воздух клубы пара.
— Как сладко! — Гертруда потянулась. — Только становится холодно. Надо было идти в палату. Я испугалась евнуха. Он подозрителен, князь. Откуда ты его взял?
— Это верный человек. Главное, повязан... кровью.
— Какой кровью? Расскажи-ка. — Гертруда наморщила нос.
Всеволод промолчал, прикусив губу.
— Расскажи, — допытывалась Гертруда.
— В иной раз. О нём, что ли, думать теперь.
— Воистину. — С уст княгини сорвался тихий смешок.
— Дай, поцелую тебя. Люба ты мне, княгинюшка, — прошептал Всеволод, норовя обнять её.
Гертруда со смехом увернулась, прыгнула, навалилась на него, прижала к соломе.
Оказывается, она сильная, и страсть её сильная, в ней мало томности и ласки, зато сколько неистовства и пыла! Она целует его, порывисто, яростно, постанывает от удовольствия, руки её судорожно скользят вдоль его тела.
...Утром отправились-таки в возке за околицу села. Там Гертруда отпустила возницу, они сели на коней и верхом поскакали вдоль берега скованного льдом озера.
— Здесь утки зимуют. Много уток, — говорила молодая княгиня.
— Где сейчас Изяслав? — спросил вдруг Всеволод.
Его мучили угрызения совести. Как мог он вот так, забыв о добродетелях, грязно, как мужик, предаться блуду — одному из гнуснейших грехов?!
Гертруда, видно, поняла его чувства и грустно улыбнулась.
— Ушёл с новгородским посадником Остромиром на чудь[183]. Наверное, лежит сейчас в походной веже с очередной наложницей.
Она подъехала к Всеволоду вплотную. Нежная женская ладонь легла на его длань.
— Ты не заботь себя, не думай о нём. Ему хорошо без меня, лучше, чем со мной. — Она вздохнула. — И отчего мне так не повезло?! Если бы я была твоей женой! Мне и киевский стол не нужен без тебя! Как я была бы счастлива! Была бы твоею, открыто, не таясь. Ну почему, почему не за тебя меня отдали?!
— Не нам судить о том. Господь так определил, ему видней, — мрачно отрезал Всеволод. — Пора возвращаться, нас начнут искать.
Он резко повернул коня и стегнул его плетью.
Гертруда мчалась за ним следом, задорно крича:
— Ты говоришь, как монах, князь Хольти! Да, да, как монах!
Она громко, заливисто хохотала.
— Монах! Монах! — словно эхо, звенели в его ушах её слова.
Как одно мгновение, пролетели для утонувшего в пуховых перинах Всеволода часы сна. Наконец, он пробудился, будто от резкого толчка, и, протерев глаза, с недоумением огляделся. За косящатым оконцем горела багрянцем вечерняя заря. Зевнув и набожно перекрестив рот, Всеволод поднялся на ноги. Стал неторопливо одеваться, слыша за дверями покоя шум шагов и негромкие голоса. Десница безотчётно потянулась к сабле в серебряных ножнах. Ощутив холод булатной рукояти, князь немного успокоился, одёрнул себя: «Что за глупости на ум идут?! Чего бояться?! Кого?!»
Подошёл к ставнику с иконами, положил крест, горячо зашептал слова молитвы.
«Грех ведь! Грех створил тяжкий!» — подумалось со страхом.
Предательский холодок пробежал по спине, руки задрожали, колени как-то сами собой подкосились и с глухим стуком ударились о дощатый пол.
В унылой тишине молился Всеволод, с надеждой и тоской взирая на лик Спасителя. Казалось, Бог смотрит на него и скорбит о его сгубленной по глупости душе. Трепет охватывал князя. Это потом, после ничего не останется, кроме ожесточения, ненависти, жажды мщения и безудержного честолюбия, сейчас же любой проступок вызывал неприятие, ужас, Страх Божий в сердце, благоговение перед вышней несокрушимой силой и волей. Хотелось плакать, рыдать, умолять о прощении, клясться, делать что угодно, только бы смыть с души позор и грязь.
За спиной послышалось тихое шуршание, скрипнула и затворилась дверь.
Евнух в чёрном опустился на колени, тенью распластался на полу.
— Не вели казнить, архонт. Проведал я, покуда ты спал... Твой племянник, Ростислав, сын Владимира, твоего покойного брата, у княгини Гертруды. Вчера ещё был, до нас, тайно.
— Ростислав?! — Всеволод аж подскочил от удивления. — И откуда его принесла нелёгкая?! Вроде сидел тихо-мирно в Новгороде, потом на Волынь перебрался. Не узнал, что ему надо?
— Не всё, архонт. Знаю одно: с киевской княгиней он греху предаётся.
Спокойный, вкрадчивый голос евнуха вывел князя из себя.
Что?! Врёшь, скотина! Врёшь! Врёшь! — Всеволод схватил скопца за грудки и стал яростно трясти его, слыша, как бессильно клацают у того во рту зубы.
Отшвырнув соглядатая в угол, князь выскочил из палаты в тёмный переход. Ярость прошла, уступив место чувству гадливости — как мог он польститься на ласки развратницы-польки?! Или не видел, как вела она себя с баронами на пиру?!
— Эй, иди сюда! — окликнул он евнуха. — Показывай, где, что видел.
Скопец угодливо улыбнулся, вытер капли крови с лица и безмолвно пошёл вперёд. Они крались по гульбищам, холодным переходам, взбирались по крутым лестницам, спускались, снова шли. Наконец, оказались в узкой светлице с окнами, выходящими в сад.
Евнух поманил князя перстом. Всеволод прильнул к крохотной щели в двери.
За дверью находились просторные покои, озарённые ярким светом огромных семисвечников и хоросов[184]. На разобранной постели лежала Гертруда — Всеволод сразу узнал её распущенные льняные волосы, её улыбку, её острый нос. Княгиню страстно обнимал плечистый молодец. На его загорелых обнажённых руках играли мускулы, он был силён и могуч.
— Ростислав, — ошарашенно пробормотал Всеволод.
Князь с презрением плюнул в темноту. Ещё раз взглянул на Гертруду, уловил её серебристый, весёлый смех.
— Любуется со всеми подряд! Как баба дорожная! Тьфу!
А ведь он полюбил её, полюбил по-настоящему, сильно, страстно, он не стал бы с кем попало, с тоски или от безделья. И вот — словно пощёчина, звонкая и обидная.
Рука легла на эфес сабли. И как-то вмиг схлынул в душе недавний страх, исчезли мысли о каре Господней, улетучились сомнения, переживания, и вспоминалось вчерашнее лишь как нелепая глупая ошибка, так, мелкий грешок, каких не счесть. Осталось одно ожесточение!
Если бы Гертруда могла хоть на миг задуматься, что натворила, если бы могла понять, что только сейчас, именно этой ночью держала она поводья колесницы судеб многих людей в своих руках и способна была повернуть эту колесницу в какую угодно сторону! Но нет, такие люди, как Гертруда, — рабы страстей, они не задумываются и вершат свои дела по велению чувств и сиюминутных порывов.
И выскользнули поводья из её рук, другие длани жадно потянулись к ним. Пройдёт ещё немало лет, прежде чем эти руки — костлявые, с длинными, тонкими перстами, холёные руки Всеволода заставят колесницу двигаться, сминая под собой многих, колыхаясь, подскакивая, наезжая на жертвы. Но начало положено теперь, в глубинах души, давешняя любовь сменилась жгучей ненавистью, страх — жестокостью, радость — подозрительностью.
Кипят, бурлят дикие страсти. Безумным огнём охватило Всеволода, и сквозь огонь этот прорываются отцовы слова: «Будешь ты князем великим!»
Истлела, выгорела любовь в ярком зареве душевного пожара. Отныне, начиная с этого мгновения, с этой щели в двери, иные цели будут побуждать Всеволода, «князя Хольти», к действию, он отдастся одной, единственной на всю жизнь жажде — жажде власти и величия. Сама того не подозревая, создавала сейчас Гертруда могильщика своим близким!
...Ростислав ушёл от неё далеко за полночь, а рано утром она услышала за окнами скрип полозьев и топот копыт. Это переяславские возки с шумом и грохотом выкатились за ворота. Сытые, накормленные кони рысью понеслись по снежной равнине.
Задыхаясь от волнения, непричёсанная и неумытая, на ходу набрасывая на плечи шубу, бежала Гертруда по крутым ступеням крыльца, падая, спотыкаясь. Кликнула конюха, взмыла в седло, бросилась вслед уходящим в туманную февральскую даль возкам.
Догнала у леса, резко развернула коня, крикнула возничему: «Стой!» Ворвалась, тяжело, отрывисто дыша, в возок, не обратив внимания на изумлённого Ратибора. С возмущением, размахнувшись, хлестнула десницей по роже злорадно улыбающегося евнуха.
— Князь... Воротись... Зачем отъезжаешь?! Зачем обижаешь меня?! — выпалила она прямо в лицо Всеволоду.
— Ратибор и ты... Выйдите! — Всеволод гневно сдвинул брови. Тёмные глаза его налились злобной яростью.
— Ну, что тебе ещё? — мрачно спросил он Гертруду. — Не нагулялась, что ли, вчера? Шла бы тогда к Ростиславу. Или к своим баронам, ко шляхте.
— Ты... ты не понял. Я нарочно... Хотела, чтобы ты... ревновал, — выдавила из себя Гертруда, устало рухнув на лавку.
— Теперь это неважно. В прошлом всё, — сказал Всеволод ледяным тоном.
Равнодушие и холод в его словах вызвали у Гертруды приступ отчаяния. Она закрыла лицо руками и с воплем повалилась на кошмы.
— Уйди, искусительница коварная! Думаешь, не знаю я ничего? Есть люди верные. — Всеволод презрительно поморщился, словно увидел перед собой что-то грязное, отталкивающее.
Гертруда порывисто вскочила, в ней вдруг проснулась гордость, родовая, княжеская, та, что бурлила у неё в крови. Нет, она не какая-нибудь жалкая потаскушка, она покажет этому святоше! Раз он так, то она уничтожит его!
Она через силу, истерично, громко расхохоталась.
— Думаешь, с тобой мне было хорошо? Да Ростислав намного сильней и приятней тебя. С ним намного лучше. Знай: он — князь, настоящий, благородный, он — рыцарь! А ты! С тобой противно, женщин ты не ценишь и не любишь! — крикнула она. — Окружил себя одними скопцами да монахами!
— Уходи, княгиня. — Всеволод устало зевнул и перекрестил рот. — Надоела со своими криками.
— Ну, Всеволод! — Гертруда вспыхнула. — Это неслыханно! Как ты смеешь?!
Она сделала последнюю попытку вернуть утерянное. Снова разрыдавшись, всхлипывая, вытирая платком нос, заговорила жалобно, с мольбой:
— Останься. Мне не надо Ростислава. Нужен только ты. Ты люб мне. С тобой спокойно.
— Сказал уже: уйди. Оставь. Ничего уже нет, княгиня. Один позор и стыд. Эй, гридни! — окликнул Всеволод, распахнув дверь возка. — Стемид, Издень! Сопроводите княгиню в село. И ворочайтесь поскорей...
Униженная, растоптанная, с красными воспалёнными глазами ехала Гертруда по заснеженной дороге. Она ещё жила надеждой вернуть Всеволода, понимала, что вела себя, как глупая несмышлёная девчонка, но сделать ничего не могла. И в душу её по капельке проникал яд презрения к Всеволоду.
«Ханжа, святоша, лицемер!» — думала она, морща острый нос.
Устало сойдя с коня при помощи переяславских гридней, она торопливо засеменила по двору.
Снова яростно бушевали за окном холодные зимние ветры, обрушивая клубы снега на людей, лошадей, дома, деревья, заметая до самых крыш утлые хижины переяславской бедноты. В ночном небе вдруг ярко вспыхнула молния и раздался чуть надтреснутый сильный глухой удар грома. Всеволод вскочил с постели, испуганно перекрестился и упал на колени перед ставником с образами.
— О, Боже! Что за знамение небесное?! Гром средь зимы! Господи, помоги рабу своему! — зашептал он, устремив взор на лик Божий.
Христос-Пантократор смотрел на князя с иконы грозно, с гневом, тёмные жгучие глаза его словно говорили: «Жди, берегись, лихо тебе будет! Грешен ты, раб Феодор!»
Всю ночь на дворе неистовствовала стихия, отрывисто свистел ветер за ставнями, кружила бешеная вьюга. Князь беспокойно ворочался под беличьим одеялом, тщетно пытаясь уснуть. К утру буря стихла, из-за туч проглянуло солнце и осветило землю слабым сиянием. Всеволод успокоился.
«Видно, сатана бесновался. Отвёл я беду жаркой молитвой», — решил он.
В хоромах привычно засуетились холопы, люди тихонечко перешёптывались о ночной грозе. Вдруг до слуха Всеволода донёсся стук копыт и громкое конское ржание. С тревогой в душе, набросив на плечи кожух, он поспешил на крыльцо.
Посреди двора на огромном вороном скакуне с долгой густой гривой восседал широкоплечий молодец лет немногим более двадцати. Светлые волосы его кудрями разметались по плечам, а синие васильковые глаза смотрели упрямо и твёрдо. Грудь пришельца защищала дощатая бронь, поблескивали гладкие металлические пластины, поверх брони с этакой высокомерной небрежностью был наброшен красный плащ-корзно. На голове молодца красовалась лихо заломленная набекрень островерхая соболья шапка.
Всеволод вздрогнул, узнав Ростислава.
— Ну что, стрый, не встречаешь?! Али не признал?! Коротка ж у тя память! — с громким смехом задорно крикнул ему молодец.
«О, Боже! Вот напасть! И чего ему надо от меня?» — с удивлением и тревогой подумал Всеволод.
Деланная широкая улыбка заиграла на его устах, он шагнул вперёд и, приложив руку к сердцу, вполголоса проговорил:
— Здравствуй, сыновец. Давненько не видались мы с тобою. Сколько и лет минуло — сразу не сосчитать.
«Провались ты в болото!» — скрипнул он с раздражением зубами.
Совсем не хотелось ворошить недавние события и вспоминать лишний раз о своей глупости и об этой развратной ведьме Гертруде.
Ростислав вынул ногу из стремени, спрыгнул на снег и, сорвав меховую перщатую рукавицу, протянул Всеволоду десницу. До чего же была она сильна!
— А ты, гляжу я, вовсе захирел тут, в Переяславле своём! Верно, охотою не балуешься, всё в тереме киснешь. Знаю, письмена иноязычные чтишь. Экое занятие! То для монахов! — Ростислав раскатисто расхохотался и хлопнул дядю по плечу.
У Всеволода внезапно позеленело в глазах, он пошатнулся и едва не осел в сугроб.
— Ну, ты не очень. Всё-таки я князь, не простолюдин, не гридень тебе какой, — недовольно морщась, Всеволод стряхнул с кожуха снежные хлопья.
Ростислав снова захохотал.
— Ну, веди ж мя в терем свой! Угощай олом[185], квасом, брашном[186]! Принимай гостя! — сказал он, с трудом сдерживая приступы смеха. — Не кажен день, поди, родичей принимать приходится.
...На столе в горнице выставлены были кружки с вкусным медовым квасом. Ростислав не спеша выпивал одну за другой. Лукавой синевой светились его большие глаза с длинными мохнатыми ресницами.
— Тут у тя, яко в келье монашеской. — Он презрительно скривился. — Стол да скамья.
— Земное величие бренно, — хмурясь, ответил Всеволод. — К чему мне излишняя роскошь? Было бы чем володеть, а остальное... — Он махнул рукой. — Зачем оно мне?
— А туры у тя в лесах как, водятся ли? Длани чешутся, поразвлечься б, ловитвою побаловаться! — Ростислав зачарованно закачал русой головой.
— Туров не так здесь много, не то что в лесах на Припяти да на Волыни. Там их целые стада бродят. Но и у нас есть.
— Как мыслишь, не затравить ли нам хотя б двух-трёх? Ловчие-то у тя, надеюсь, сыщутся?
— Можно бы и затравить, ловы устроить. Только иные вот туры здесь, бывало, встречаются. Лютые туры. Зовут их половцами, иначе — кипчаками. Нынешней зимой ворвались они в землю мою, под самый Переяславль подходили. Множество люду сгубили, пленных великое число угнали. Вот от этих злодеев советовал бы я тебе, сыновец, подальше держаться. Народ половцы дикий. Поклоняются они духам добрым и злым, а воинам знатным ставят на могилы бабы каменные. Иной раз, как в степь выедешь, глянешь — стоят, этакие страшные, огромные. Аж жуть берёт.
Ростислав опять звонко расхохотался.
— Ну, стрый, потешил ты меня! — Вытерев выступившие на глазах от смеха слёзы, промолвил он. — Видать, напустили на тя степняки страху, коли каменной бабы, и той испужался! Сидишь тут сиднем, дрожишь, яко лист осиновый!
— Тебе, сыновец, потеха, а мне не больно-то по нраву, когда вокруг Переяславля сёла пылают и смердов в полон уводят, и скот, и лошадей забирают. Обгорелыми брёвнами править кому в радость! — Всеволод злобно осклабился. — Ну да ладно. Этой зимой они больше не сунутся. Можешь себе охотиться без опаски.
— Да я их и не боюсь вовсе! — Ростислав молодцевато тряхнул кудрями.
Ой, остерегись, сыновец. Половцы — лихие люди. Ты их, верно, и воочию-то не видел, а бахвалишься. Не возгордись, — поучительно изрёк Всеволод, придвигая к себе кружку с пенящимся олом.
— Ну да, не видал! Как же! — вырвалось из уст Ростислава.
Всеволод вздрогнул, поднял на племянника беспокойный, блуждающий взгляд и недоумённо спросил:
— Когда же ты их встречал?
Ростислав отмахнулся, недовольно пробормотав:
— Да было се.
«И где его носило? — подумалось Всеволоду. — Вроде сидел себе на Волыни, ни в какие большие дела не мешался, которы[187] не ковал. И вдруг — на тебе! Объявился, как будто из-под земли вышел!»
Прервав воцарившееся неловкое молчание, он предложил:
— Давай, сыновей, в шахматы сыграем. Вот, видишь, экие чудные они. Резные, из слоновой кости, присланы из самой Ындеи. По юности мы, бывало, с отцом твоим покойным баловались ими, а теперь всё как-то недосуг. На-ка тебе белые, начинай. Одно только помни: не сила в этой игре, а разум нужен.
Ростислав поплевал себе на руки и с громким стуком двинул белую пешку вперёд.
...Партия затягивалась. Будучи оба достаточно искушены в игре, соперники хитрили и тщетно пытались обмануть один другого.
Вдруг Ростислав, задумавшись над очередным ходом, неожиданно спросил:
— Так как о Ростове порешим, а, стрый?
Всеволод вскочил со скамьи, словно ужаленный.
— О каком Ростове?! Ты чего, сыновей, белены объелся?! Смотри, не шути так.
— Да я не шучу вовсе, — усмехнулся Ростислав. — Грамоту имею деда покойного. Писано тамо чёрным по белому: Ростовская земля-де — моя волость.
— А ну, покажи грамоту. Чую, подложная она. Ростов мой. Так в отцовом завещании сказано.
Всеволод недовольно нахмурил чело.
Ростислав вытащил из сумы перевязанный шёлковой лентой харатейный свиток и показал великокняжескую печать.
Всеволод развязал ленту, повертел грамоту в руках, вскользь глянул на выведенные полууставом ровные буквицы. Размышлял, возвращая харатью племяннику: «Лукавая, ясное дело, грамотица. Состряпал её в Новгороде или на Волыни какой ловкач, да ещё и печать подложную привесил на шнурке. Но по чьей указке сработано? Ростислава? Нет, сыновей слишком прост и прям для подобных делишек. Кто-то из ближних мужей ему нашептал. Тот, кто жаждет ростовских богатых волостей, обширных лесных угодий, обильных пашен. Всюду, везде — боярские ковы, боярские переветы. Но что же мне теперь делать? Как быть? Как отвратить Ростислава от Ростова и избежать войны? Вот, пожалуй, выход».
— Ничего себе подарок — грамотка эта, — нарушая затянувшееся молчание, процедил Всеволод сквозь зубы. — Ну, давай же дальше играть. И на что тебе сдался Ростов?! Удел самый что ни на есть худой. Один раз посылал меня туда ещё отец покойный. Сперва на ладьях до Смоленска добрался, а оттуда... Страшно вспомнить. Двадцать дней через дрягву[188] непролазную, весь вымок, в грязи. Домой воротился, так и мать родная не узнала. А городок-то захудалый, кругом леса глухие, топи. Народу мало селится, да и те, которые есть, по лесам хоронятся, язычники нераскаянные. А по прямой дороге отсюда, через землю вятичей, и того хуже. Вот второй год уже как послал в Ростов тиунов дань собрать, так
— Чего ты вдруг про море тут запел? — удивлённо приподнял брови Ростислав.
— Ну а возьми, к примеру, Тмутаракань. — Всеволод закрыл глаза, словно пребывая во власти сладостных воспоминаний, и причмокнул с наслаждением языком. — Мне бы такую волость. Хлопот бы не знал никаких. У ног — море, суда плывут в неведомые страны, рядом — прекрасноокие девы, дворцы давно усопших правителей — греков и хазар, а главное — золото, оно так и течёт к тебе в руки. Тут и доходы от пошлин. Огромные доходы, почитай, вся торговля со странами восходними идёт через Тмутаракань. А ты говоришь: Ростов. На кой чёрт он тебе?!
Кажется, хитрость удалась. Ростислав слушает, затаив дыхание. Вот он подался всем телом вперёд и взволнованно прошептал:
— Стрый, а правда ль се? В самом деле, вот лепо б было!
— Всё от тебя, сыновец, зависит. Собери дружину, добрых удальцов найти на Руси нетрудно. Пойди выгони из Тмутаракани Святославовых воевод, вот и добудешь ты княжеский стол. Зачем нужна Святославу Тмутаракань? Далеко, тянуться рук не хватит. А от Ростова-то что ждать? В Тмутаракани же богатства так и поплывут к тебе по морю. — Всеволод покосился на забранное слюдой окно. — Ну, вижу, устал ты с дороги. Идём-ка, отдохнёшь покуда. А над тем, что я тебе сказал, подумай, крепко подумай.
Он был почти уверен, что племянника удастся облапошить и тот польстится на солнечную доходную Тмутаракань, владение Святослава. А богатый и обширный Ростовский край, главную свою хлебную житницу, он, Всеволод, князь Хольти, не отдаст никому, зубами в горло вцепится, но не отдаст, чего бы то ни стоило.
К крыльцу подлетели открытые возки с гурьбой молоденьких девиц. Ростислав, в одной алой рубахе с косым воротом, выскочил во двор, подхватил одну из них на руки и понёс её, прижавшуюся всем своим хрупким телом к его могучей груди, в высокие сени. За спиной князя шумел весёлый смех — дружинники перебрасывались с молодицами остротами и шутками.
На гульбище встретил племянника Всеволод. Кривая усмешка играла на его смуглом, хмуром лице.
— Гуляешь всё, Ростиславе? — сказал он, укоризненно взглянув на девушку, которая, вырвавшись из объятий Ростислава, испуганно юркнула обратно в сени.
— Вижу, ратников набираешь. Даже воевода Вышата, сын посадника Остромира, и тот пришёл к тебе из Новгорода. Поторопился бы, сыновей. — Всеволод говорил бесстрастно, холодно, наставительным тоном. — Вдруг Святослав что узнает, пошлёт рать в Тмутаракань, в помощь тамошним воеводам.
— А с чего ты взял, будто я в Тмутаракань пойду?! Может, я в Ростов! — подбоченясь, выкрикнул ему в лицо Ростислав.
— Мальчишка! Дурак! — вспыхнул, не выдержав, Всеволод, но тотчас же заставил себя успокоиться и даже через силу улыбнулся. Гнев — плохой спутник в любом важном деле. Коря себя за невыдержанность, он заговорил, вкрадчиво, осторожно, стараясь быть убедительным и точным:
— О Ростове речь между нами уже была. Глушь там и слякоть. Поезжай лучше в Тмутаракань. Место крепкое, стены каменные, гавань, порт, море, товары греческие. На полях — виноград, овощеве разноличные, хлеб родится, ролья[189] добрая. Покоришь касогов[190], ясов — великим господарем станешь. Красные девы вокруг тебя стаями, как вороны, залетают. Верных слуг найдёшь новых. С греками, с Корсунем торговлю наладишь. А потом вместе мы с тобой на половцев, в степь нагрянем.
Ростислав долго молчал, задумавшись, уперев руки в бока. Наконец, он вскинул голову, весело тряхнул русыми кудрями и рассмеялся.
— А хитрец ты, стрый! Верно княгиня стольнокиевская, Гертруда, о тебе сказывала. Всё мыслишь по-лукавому, сбагрить мя хошь подале!
Он уставился на длинную, доходящую почти до пупа, бороду дяди. Странно, Всеволод старше него, Ростислава, всего на восемь лет, а кажется, будто меж ними — пропасть, будто жили они и живут совсем в разное время и думают по-разному. Всеволод — в той, Ярославовой эпохе, с книгами, храмами и молитвами, Ростислав — в лихой языческой разгульной молодой поре, когда нет ничего устойчивого, раз и навсегда созданного, когда жизнь подобна бурлящей бешеной горной реке.
— Куда же ты теперь? Скоро весна, половодье, — спросил напрямую Всеволод.
— Я, стрый, птица вольная. Куда ветер дует, стрела летит, туда и я. Не любо мне сиднем сидеть, яко сыч. Ездить люблю, в походы славные хаживать, девок красных лобызать. Пригоже ли доброму молодцу в тереме киснуть, как тебе? Прощай, князь. Надоел ты мне. Скука здесь. Мечи затупились у моей дружины. Заутре ж и отъеду. Ну, бывай.
...Наутро, пред расставаньем, Всеволод холодно расцеловал племянника, троекратно перекрестил его и со вздохом облегчения проводил до Епископских ворот. В снежную даль полетели быстрые кони, унося могучих всадников в булатных бронях, спустились с горы, миновали земляной вал, поскакали вдоль пристани.
Всеволод, стоя на забороле возле ворот, долго смотрел им вслед. Сейчас он не знал, не ведал, что ни живым, ни мёртвым не суждено будет ему увидеть больше Ростислава. Если бы настигла сейчас молодого богатыря-князя вражья стрела, не стал бы он горевать — лишь подумал бы, сколь всё в мире бренно. Ибо кто ему Ростислав? Всего лишь соперник, покусившийся на его земли. Всюду встал этот мальчишка у него на пути. И самое страшное — за ним идут! Гридни, отроки, бояре смотрят с обожанием, не налюбуются красивым, смелым, сильным удальцом. Такими, наверное, были князья в прошлом — покоряли всех доблестью, отвагой, бесстрашием, молодечеством.
Всеволод велел позвать Хомуню. Верный сакмагон, мрачный, с глубоким шрамом через всё чело — досталось во время набега Искала — холодно выслушал короткое повеление.
— Проследи за князем Ростиславом. Посмотри, куда он тронется. По степи разошли людей.
Хомуне сейчас нелегко. Всю семью его: жену, детей — убили половцы. Но службу несёт он исправно, на него можно положиться в любом деле.
...Седьмицы не прошло, как Хомуня снова стоял перед Всеволодом, шатаясь от усталости, тяжело, с надрывом, дыша.
— Погрузили Ростиславлевы вои[191] полти[192] мяса на обозы, пошли на полдень, вдоль Днепра, — доложил он.
Начинающие седеть волосы и густая борода обрамляли его желтоватое лицо, изрытое оспинами. Кольчатая бронь и бутурлыки[193] сияли в солнечном свете. Словно архангел Гавриил перед Девой Марией, стоял он перед князем. Воистину, весть принёс благую. Посветлело у Всеволода на душе.
— В Тмутаракань отъехал, — обрадовался он, крестясь. — Ну, хвала Всевышнему. Отвёл от Ростова беду.
Он улыбнулся одними уголками губ.
Задыхаясь от быстрого бега, Талец мчался через засеянное пшеницей поле. Высокие упругие колосья хлёстко ударяли ему по ногам. Пригибаясь, спотыкаясь о кочки, Талец с надеждой и отчаянием взглядывал вперёд: скоро ли? С каждым мгновением приближалась опушка леса; там, в темноте, под кронами сосен, в яругах[194], балках, посреди чащобы — спасение.
Поскользнувшись, он беспомощно растянулся на земле, изодрав посконную рубаху и больно ударив колено. Устало смахнул с чела пот, вскочил; прихрамывая, побежал дальше.
Вот он, наконец, лес. Пот заливал паробку лицо, рубаха вся стала мокрой — хоть выжимай. Талец юркнул в спасительную лесную прохладу, скатился в глубокий овраг, жадно испил воды из громко журчащего ручья.
Теперь можно было немного перевести дух, подумать, осмыслить случившееся.
...День стоял как день, привычно закипала работа. Отец с рассветом засобирался в поле, мать гремела ухватами у печи, сестра и двое братьев копошились во дворе возле конюшни.
— Поехали, Талец! — позвал отец, запрягая в телегу коня.
Паробок забрался на жёсткую солому. Отец тронул поводья, и телега со скрипом выкатилась за ворота. Так происходило изо дня в день, из года в год. Скоро уже, осенью, как обычно, приедут из Чернигова строгие, сердитые тиуны, соберут обильный крестьянский урожай, увезут его в княжеские и боярские житницы, зорко осмотрят кладовые: не утаили ли чего людины, не упрятали ли от их бдительного ока пару мешков с зерном.
Иногда, бывало, наедут бояре в пёстрых кафтанах, оружные гридни в блестящих кольчугах, будут охотиться в окрестных лесах на дикого зверя, остановятся на постой в избах. В такое время жизнь в деревне преображается, хмельной рекой текут меды, смех и веселье наполняют улочки. Но уезжают весёлые шумные гости, и всё возвращается на круги своя: пашня, солёный пот на спинах под палящим солнцем, вечные хлопоты, большие и малые надоедливые работы, идущие нескончаемой чередой — сев, сенокос, жатва, молотьба.
...Уже подъезжали к полю, когда вдруг со стороны села раздались дикие душераздирающие вопли. Ярким заревом полыхнули избы. Посреди дыма и копоти слышались грубые гортанные выкрики, ржание и топот большого числа коней, пронзительный свист.
— Поганые! — крикнул отец.
Талец, вздрогнув, порывисто обернулся. К околице села, к высокой деревянной церквушке с чешуйчатым куполом — луковичкой подлетели всадники в панцирных коярах[195] и в лубяных плосковерхих шлемах, скреплённых железными пластинами.
Талец разглядел их лица: жёлтые, скуластые, искажённые злобой, перекошенные в крике.
— Беги, Талец! — Отчаянный отцовый вопль вывел отрока из оцепенения, он спрыгнул с телеги и метнулся к обочине, с ужасом увидев, как отец с пробитой головой, весь в крови падает под копыта, в дорожную пыль. Следом за Тальцем понёсся с копьём наперевес половец. Судьбу юнца решили мгновения. Уже настигал его свирепый степняк, целился, готовился воткнуть остриё копья меж лопаток, когда внезапно рухнула поперёк дороги горящая церковенка. С предсмертным визгом ужаса и боли навсегда исчез половец посреди пламени и обломков. Едким дымом заволокло дорогу. Талец свернул, побежал по полю, раня босые ноги о камни и колючую траву.
Далеко впереди, у окоёма, синей жилкой темнел лес.
«Туда не пойдут!» — подумалось Тальцу.
Он, не переводя дыхания, из последних сил бежал и бежал. Сердце готово было, казалось, выскочить из груди. Сколько времени он бежал так? Гнался ли за ним кто-нибудь? Или забыли о нём степняки, занялись дележом добычи?
Ничего этого Талец не знал. Забившись в густой малинник на дне оврага, он затаил дыхание и беспокойно прислушался. Тишина. Только птицы щебечут на деревьях.
Дрожащими руками он стал срывать с кустов спелые ягоды малины. Есть не хотелось, делал он это почти безотчётно, стараясь заглушить нахлынувшую в душу горечь и страх ожидания неведомого.
В лесу просидел до вечерних сумерек, потом тихонько выполз на опушку, начал медленно, осторожно пробираться краем поля.
Надеялся: а вдруг живы, уцелели мать, братья, сестра, ближники-соседи. Тогда можно будет заново отстраивать хату, налаживать понемногу былую, привычную жизнь. Но мертвенная гробовая тишина встретила Тальца в селе. Догорали разорённые избы и гумна, всюду лежали полуобгоревшие трупы. Страшное зрелище предстало глазам отрока.
Тел матери, сестры и братьев он не отыскал видимо, все сгорели в пламени пожара. Не было рядом ни единой живой души.
«Всех сгубили, треклятые!» — Талец упал наземь возле пепелища, какое осталось от родной хаты, и горько разрыдался.
Перевернувшись на спину, лежал он долго, с трудом сдерживая слёзы, и смотрел на полное звёзд ночное августовское небо.
Что делать ему теперь? Куда идти? Родных и близких в окрестных сёлах и слободах у него нет, да и сёла те и слободы, невестимо, уцелели ли. Может, тоже похозяйничала в них свирепая орда.
Остался, правда, у него один родич. Мать как-то сказывала, что есть у неё брат, Яровит. Ещё в малых летах забрали его в ученье, чем-то приглянулся он киевскому князю Ярославу, сделал его князь боярином, земли дал, усадьбу имеет Яровит в Чернигове. О нём почти никогда в семье не говорили, так, изредка упомянут, и только. Отец всегда хмуро сдвигал брови, едва заходила о Яровите речь. Но вот как повернула жизнь — придётся теперь, верно, Тальцу искать этого неведомого дядю. А там, как знать: может, примет Яровит его, может — прогонит взашей.
Поутру, взяв в руку сучковатую палку, забросив за плечи котомку со скудным скарбом — собрал у соседки в уцелевшей бретьянице[196] немного еды на дорогу, — в последний раз глянув на родное пепелище и обронив слезу, направил Талец стопы вдоль широкого шляха. Шёл, беспрестанно озираясь, днём больше отсиживался в лесу или крался опушкой, стараясь быть тихим и неприметным. На третий день, уже к вечеру, добрался до берега большой, многоводной реки. Ни души не встретилось на пути — лишь набрёл однажды на разорённую половцами пустую деревню.
Куда идти дальше — не знал, пошёл наугад вдоль берега, вниз по течению. Тревожно, смутно было на душе, уже и голод давал о себе знать — съестные припасы кончались. Решил заночевать.
Свернувшись калачиком, подложив под голову котомку, забылся Талец беспокойным сном.
— Эй, отроче! — Кто-то осторожно потряс спящего паробка за плечо. — Ишь, куда забрался! А ну, вставай!
Талец вздрогнул, оторопело вытаращил глаза, с криком вскочил, метнулся в сторону. Судорога страха сжала его сердце.
— Да ты не бойся. Экий пугливый!
В неясном свете предутренних сумерек Талец разглядел тонкую фигурку монашка в долгой рясе, с посохом в деснице. Чуть дальше, возле дороги, стояла крытая холстом телега, на которой сидел, свесив ноги, другой монах. Тучная кобылка помахивала широким хвостом.
— Ну, ступай сюда. Говори, кто ты, откудова будешь, куда путь держишь? Я, Иаков-мних, списатель княжой, иерей, инок печерский, вопрошаю тя.
Талец несмело подошёл к монашку.
Чем-то сразу расположил его к себе этот низкорослый, худенький человек с заострившимся лицом и редкой русой бородёнкой.
С трудом сдерживая слёзы, Талец коротко поведал ему о набеге половцев, разорении села, гибели родных.
В скорби потупив взор долу и вороша посохом траву, Иаков слушал, слегка покачивая головой.
— Куда ж ты топерича? — спросил он, едва отрок замолчал.
— В Чернигов хощу. Дядька тамо у мя быть должон. Бают, боярин важный. Может, приютит. А нет — не ведаю, как и бысть, куда и податься.
— В Чернигов, — задумчиво повторил Иаков. — Вот и мы туда ж. Книги везём ко князю Святославу. Я да Никита, грек-евнух, тож монах, слуга Божий. Со Льтеца идём, с монастыря. От поганых, яко и ты, едва убереглись, в роще за дубами укрылись. Книги вот спасти помог Господь. Поедем с нами, отроче. Садись на телегу.
Тальцу лишний раз повторять было не надо. Чуть не бегом помчался он к телеге и поспешно забрался на неё, сев рядом с евнухом Никитой. Молодой, безбородый грек окинул отрока косым, подозрительным взглядом и хитровато прищурился.
— А как звать твоего дядьку? — спросил он.
Голос у Никиты был тонкий, как у бабы.
— Яровит, Божий человек.
— Гм... Яровит. — Никита заметно насторожился, в тусклых глазах его блеснул недобрый огонёк. — Поганое имя, языческое. А по крещёному как его звать?
— Не ведаю, Божий человек. Я ж его отродясь в глаза не видывал.
Гм... Иаков, знаешь ты такого боярина? — обратился Никита с едва скрываемой насмешкой к своему спутнику, тоже уже севшему на телегу.
— Слыхал, как же. Был Яровит при князе Ярославе видным боярином. В Чернигове дом имеет, ещё земли где-то возле самых вятичей, в лесах да на болотах. Сказывают, муж смекалистый, посольские дела правил — к уграм ездил, к ятвягам[197], в саму Ромею хаживал.
Как же можешь ты, безродный раб, такому человеку родичем быть?! Врёшь ты всё! — визгливо прикрикнул Никита и замахнулся на Тальца плетью.
Лицо его потемнело от злости, маленькие чёрные глазки налились яростью и готовы были, казалось, выскочить из орбит.
— Не трожь мальца! Веди себя, как Божьему слуге подобает, брат! Кроток будь, смиренен. — Иаков схватил евнуха за руку. — И не врёт, думаю, ничего парень. А еже[198] что и приврал, дак не нам его судить. Вишь, от поганых он бежал, спасался, родичей всех потерял. А что до Яровита, то ведомо — не из бояр он вышел. За то и недолюбливают его в Чернигове были[199] родовитые, за ровню себе не почитают. А сами же токмо обжорством да пьянством славны. Ты, отроче, — обратился он с ласковой улыбкой к Тальцу, — сиди покуда, отдыхай, гляди на бел свет. Сподобит Господь, довезём тя до Чернигова. Недалече. К вечеру будем тамо. Трогай, Никита.
Телега сдвинулась с места, заскрипела. Кобыла с жёлтой свалявшейся гривой неторопливо, шагом побрела вдоль реки. Никита со злостью хлестнул её плетью.
— Старая кляча! — ругнулся он, но, уловив осуждающий взгляд Иакова, презрительно скривился и умолк.
Кобыла перешла на рысь. Трясясь на кочках и ухабах, покатилась телега по пыльному шляху.
Справа, за курганами алела багрянцем утренняя заря. Лёгкие розоватые облачка медленно ползли по светлеющему небосводу. В рощах пробуждались птицы, отовсюду слышалось громкое щебетание. Унылой чередой потянулись поросшие ковылём и разнотравьем дикие поля.
Солнце выплыло из-за окоёма, ударило в глаза яркими копьями-лучами. Талец зажмурил глаза. По щеке покатилась струйкой слезинка.
— Жаркий день будет, — взглянув на небо, промолвил Иаков.
Талец спросил:
— А книги где, что вы везёте?
— Да вон в ларях. Зришь?
Отрок обернулся назад и изумлённо уставился на два огромных окованных серебром ларя с висячими замками.
Ты грамоту разумеешь? — добродушно вопросил Иаков.
Талец смутился и отрицательно мотнул головой.
Научат тя. В Чернигове школа есть. Не токмо бояр — и людинов, и смердов учат. Всяк человек разуметь грамоту должен. Вот книги везём. На русском, греческом, латынском писаны. Евангелие, Деяния апостолов, молитвослов, хронографы разноличные.
— Ветхий Завет забыл, брат Иаков, — провизжал Никита. — Не эта ли книга наипаче иных важна для разумения?
— Что ты мне всё про Ветхий Завет, брат Никита? — Иаков нахмурился, помрачнел, в светлых глазах его вспыхнул неодобрительный огонёк. — Дивлюсь те. Сдаётся, впал ты в ересь жидовскую. Ибо ни Евангелия, ни Апостола, — святых книг, в Благодати Господней нам переданных, — ни честь, ни слушать не хощешь. Боюсь, прельщён ты еси от ворога.
— Дивлюсь и я тебе, списатель. — Безбородый евнух ухмыльнулся. — Из Ветхого Завета — мудрость почерпнёшь, советы, опыт, из поколенья в поколенье переданный. Как и людская жизнь ныне полна грехов, так и там. И страх Божий, и кары, и казни Господни — обо всём сведаешь из этой книги. Весь наш греховный мир, как на ладони, узришь. В том великая ценность Ветхого Завета. Мудрым станешь, как царь Соломон.
Монахи шумно заспорили, с русского языка перешли на греческий, непонятный отроку, Талец с раскрытым от изумления ртом смотрел на них, ожесточённых, одержимых, готовых, казалось, вцепиться друг в друга.
Никита брызгал в ярости слюной; Иаков, гневно сжимая обеими руками палку, отвечал — зло, резко, лицо его раскраснелось от волнения.
Талец немало испугался. Он никак не мог уразуметь, из-за чего вспыхнул этот странный горячий спор, почему монахи готовы побить друг дружку, как какие-то грубые, неотёсанные мужики. У них в селе, бывало не раз, спорили, учиняли драки, ругались — то по пьяному делу, то из-за бабы, но чтобы вот так! Из-за книг?! Отрок удивлённо пожал плечами.
— Такие, как ты, семя зловредное сеют! — заключил Иаков.
Он устало смахнул со лба пот, откинул на спину чёрный куколь и, посмотрев на растерянного Тальца, неожиданно рассмеялся.
— Эй, отроче! Гляжу, перепужали мы тя. Али как?
Талец промолчал, смущённо улыбнувшись.
— Не пужайся. Мы вот поспорим, покричим да отойдём. Монахи ведь, не ратные люди. Верно ли говорю, брат Никита?
Евнух хмуро кивнул.
Дальше ехали молча, Талец с любопытством завертел головой, осматриваясь Вокруг. Дикую степь сменили возделанные поля, густо засеянные пшеницей. Вдали видны были работающие крестьяне — мужики в посконных рубахах, бабы в ярких, разноцветных саянах, в платках на головах. В самый разгар вступила жатва. Талец вздохнул и, вспомнив с остротой и горечью всё случившееся в родном селе, вдруг расплакался, уткнувшись лицом в колючую холстину.
Иаков с участием посмотрел на него, но ничего не сказал. Да и что толку тут было говорить, чем мог он утешить юного паробка? Безжалостное время неотвратимо, и Талец ещё сам до конца, наверное, не понял, что с потерей близких ушла навсегда из его жизни золотая пора детства. Что ждёт его впереди? Встреча с безвестным дядькой, а дальше? Неведомо. Многолик и причудлив мир, при всей своей необъятности он тесен, судьбы людские переплетаются в нём порой чудно и дивно, одному Господу известно как...
В полдень остановились у околицы большого, богатого села, монахи наскоро поснидали и накормили изрядно проголодавшегося паробка. Сушёная рыба и чёрствый хлеб сейчас, после нескольких дней трудного пути, показались Тальцу особенно вкусными.
— Ишь, оголодал, — усмешливо заметил Иаков. — Ну да Господь те в помочь. За сим селом большак, а тамо ужо и Чернигов недалече с дядькою твоим. И нам, грешным, конец дороги. Монастырь, княжьи палаты.
Никита достал из сумы немного овса, с руки покормил кобылу, после чего они продолжили путь. Проехали мимо села, в котором наряду с обычными утлыми мазанками и совсем убогими полуземлянками высились добротно срубленные избы, окружённые тыном. Было даже два или три каменных дома.
— Богатое село, княжеское. Когда выезжает кажен год князь Святослав на полюдье, здесь становится. Тут двор у его, тиуны, волостель, — пояснял Иаков Тальцу. — Народец здесь не токмо землю пашет, но и ремеством разноличным пробивается: кузни имеют, скудельницы. Верно, твоё-то село, отроче, невелико было, одни мазанки да землянки, да хаты утлые?
— Тако, — кивнул Талец.
— Верно, непривычно глядеть. Ну, даст Бог, повидаешь бел свет. Никита! Хлестни-ка. Поедем борзее.
Кобыла понеслась вскачь, роняя на пыльную дорогу хлопья жёлтой пены.
Огромный город с шумными, полными люду площадями, дубовыми стенами на мощных земляных валах, суровыми воинами в булатной броне, охранявшими обитые листами меди тяжёлые ворота, оглушил юного паробка. Весь сжавшись, недоверчиво, но с заметным любопытством взирал Талец на большие дома, нарядные церкви из розовой плинфы, украшенные резьбой, со свинцовыми куполами и золотыми крестами, рассматривал одежды горожан — боярские кафтаны, свиты купцов и видных ремественников, летники и высокие кики[200] жёнок.
Позади остался мост через Стрижень, монашеская телега въехала во внутренние врата. Здесь рядами стояли оружные чубатые воины, все в сверкающих на солнце доспехах.
— Кто таковые?! А, это ты, Иаков! — пробасил здоровенный детина.
Узнав знакомого монаха, он махнул волосатой рукой. — Пропустить! По княжому порученью люди!
Телега остановилась на площади возле боярской усадьбы, обнесённой частоколом из длинных, в несколько сажен высоты, остроконечных дубовых жердей. Из-за огромных деревянных ворот визгливо и зло залаяла собака.
— Вот твово Яровита хоромы, — пояснил Иаков. — Слазь, стучись. Не робей.
Талец несмело шагнул к воротам, тихо постучал. Лай собаки усилился, стало слышно, как кто-то недовольно цыкнул на неё, лязгнула цепь, отворилось сбоку от ворот смотровое оконце.
— Кто тут? Кому чего надоть?! — раздался хриплый, сердитый голос.
— До боярина Яровита мы, — ответствовал за вконец растерявшегося Тальца Иаков. — Передай, добр человек: племянника ему привезли.
Воротник с любопытством просунул в оконце голову.
— Ты, что ль, племянник? — удивлённо спросил он Тальца. — Чегой-то свитка у тя худовата.
— Ты бы, добр человек, кликнул боярина. Да не мешкай. Мы ведь со братом Никитой к самому князю спешим, ждут нас тамо, — молвил Иаков.
За воротами послышался какой-то шорох.
— Кто там? Что случилось, Младан? — раздался другой голос, мягкий и вкрадчивый.
— Да вот, боярин, — отозвался воротник. — Монахи тут. Бают, племянника твово привели. Да парень одет больно худо, и... Чудной какой-то.
— А ну, отворяй скорей!
Врата широко распахнулись. Иаков подтолкнул Тальца в спину. Навстречу им вышел высокий человек лет тридцати с небольшим в наброшенном на плечи лёгком суконном кафтане, под которым виднелась лиловая шёлковая рубаха. Серого цвета шаровары перетягивал золочёный пояс с раздвоенными концами. На смуглом лице незнакомца горели чёрные пронизывающие глаза, лицо отличалось правильностью черт и какой-то особенной, спокойной красотой. Боярин был не худ, но и не толст, носил тонкие усы и густую короткую чёрную бороду, волос на голове у него было мало, на затылке они вились колечками и доходили почти до плеч. В левом ухе его отливала золотом крупная серьга, на пальце смуглой десницы сверкала жуковина[201] величиной с горошину.
— Ты Талец, да? — ласково, с улыбкой спросил боярин паробка.
— Талец. — Ланиты отрока окрасил багряный румянец смущения.
— Тебя видел малым совсем. Года два или три тогда тебе было. Ну, заходи. И вы заходите, люди Божьи. Вот вам по серебренику, молите Господа за нас.
Яровит провёл гостей к крутому крыльцу, кликнул дворского и коротко распорядился накрывать стол в горнице. Монахи кланялись боярину в пояс и просили отпустить их — важное дело имеют, книги везут князю Святославу.
— Книги! — оживился Яровит. — Ну что же, дело доброе. Ступайте тогда, да возвращайтесь только. Покуда будете в Чернигове, становитесь у меня на постой.
— Спасибо, добрый боярин. Храни тебя Господь! — визгливо пропищал Никита.
Монахи отправились восвояси, а Яровит провёл Тальца в горницу.
— Так, говоришь, поганые село сожгли? Отец, мать, братья, сестра — все погинули? Да, верно, так. А может, жив кто остался? Может, поганые в полон увели?
Талец застыл в оцепенении. Как же он не подумал?! А если, воистину, прав дядька?!
— Знать бы, из какой орды были те половцы. Осулуковы или Шарукановы. Тогда послал бы я к ним в становище, поискали бы среди полоняников, — раздумчиво изрёк Яровит.
Они сели за стол, челядинец принёс с поварни жаркое. Голодный Талец с жадностью приступил к еде.
Яровит, улыбаясь, смотрел на худое, измождённое лицо паробка.
— Ты, видно, ни грамоте не учён, ни ремесла никакого не знаешь? Да, упрям твой батька был. Я ведь хотел всю вашу семью в Чернигов забрать. Так нет, говорят. У тебя, мол, Яровит, своя жизнь, у нас — своя. Только позорить тебя своим худородством да сиволапостью будем. Ну, вот что! — Он хлопнул ладонью по подлокотнику кресла. — Жены у меня нет, детей Бог не дал. Ты, Талец, покуда единый наследник мой. Обучу тебя всему, что сам умею. Тебе весь достаток, все вотчины свои передам. Будешь боярином, не последним среди черниговских былей. На том и порешим.
Обалдело, со смешанным чувством испуга и радости смотрел Талец на дядю, усмехающегося в усы, и всё никак не мог понять, серьёзен тот или шутит. Наконец, постиг, что начинается для него совсем иная, новая жизнь. И весь окружающий паробка мир как бы раздвигается, расширяется, беспощадно врываются в его, Тальца, судьбу свежие струи пока ещё непонятного, но прекрасного в новизне своей этого бесконечно огромного мира. И отрок, взирая на дядю, слабо улыбнулся, чувствуя в его словах и жестах поддержку и участие.
На княжеском дворе кипел ожесточённый бой. Вооружённые деревянными «турнирными» мечами младшие гридни — совсем ещё паробки с едва пробивающимся над губами пушком, со страстью наносили друг другу удары. На синяки, кровоподтёки, ссадины внимания не обращали — это было обычным делом. Да и пристало ли воину ныть и жаловаться на пустяковые царапины?! Терпеливо, стиснув зубы, кружили паробки по стоптанной, покрытой кое-где жухлой травой земле. Старшие, встав поодаль, усмешливо и одобрительно кивали головами.
Удалой богатырь Ратша, сбросив остроконечный шишак, молодецки тряхнул льняными кудрями. Всех перемог он в короткой яростной схватке. Побитые боярские сыны и вскормленники черниговской дружины хмуро вытирали кровь с лиц, досадливо морщась, растирали ушибленные места.
Расправив крутые плечи, Ратша горделиво глянул в высокое оконце на верхнем жиле терема. Там виднелась белокурая головка юной красавицы Миланы. Маленькая рука приветливо махнула ему шёлковым платочком.
С шумом раскрылись провозные ворота. Во двор въехал в нарядной свите боярин Яровит. Не спеша спустился с седла, передал поводья одному из гридников, только что «сражённому» Ратшей.
— А что, боярин! Давай с тобою биться! — задорно выкрикнул Ратша. — Не деревянными мечами — харалужными, вострыми! До крови!
В дружине не любили Яровита, его считали человеком умным, но хитрым и далёким от прямоты и искренности. Никогда Яровит не участвовал в их поединках, не гремел железом, не хвалился попусту. Никто не видел его ни на рати, ни на охоте, только в думе княжеской он выделялся и всегда был готов дать дельный совет. Бояре презирали его как выскочку, невестимо какими путями добравшегося до богатства и власти. Да и сам князь Святослав, похоже, не особенно жаловал Яровита, хотя и старался с виду ничем не показать своего недоброжелательства. Но Яровит, немало повидавший на своём веку, проведший месяцы и даже годы в трудных посольских поездках, видевший Эстергом[202] и Прагу, Роскильду[203] и Сигтуну[204], Сауран и Сыгнак, Царьград и Охриду[205], встречавший разных людей и познавший разноличную иноземную молвь, всё подмечал и втайне досадовал.
Чересчур распустил Святослав свою дружину. Слов нет, люди у него храбрые, смелые — такие любому князю завсегда надобны, только вот заносчивы они, спесивы сверх всякой меры. Взять хотя бы этого Ратшу.
— Ну, чего молчишь? — смеялся раскрасневшийся молодец. Подбоченясь, он нагло взирал на холодного Яровита.
— Сором мне с тобой тут, — спокойно ответил боярин. — Чем похвальбой безмерной забавляться да попусту кулаками махать, каким добрым бы делом занялся.
— А что, Яровит, дело ратное — не доброе? — с издёвкой спросил пожилой седатый дружинник Воеслав.
Облачённый в дощатую бронь, он держал в руке сверкающий на солнце булатный шишак.
— Доброе, — кивнул Яровит. Боярин старался не отвечать на колкие насмешки. — Только вот кичиться своей силой — глупо и соромно.
— То ты баишь, пото как ни за что Ратшу не одолеешь! — раздался в толпе дружинников крик.
— И верно. Ты, Яровит, всех учишь — сором, не сором! — шумно поддержал Воеслав. — А как биться надоть будет — тя и не видать, ты — последний! Сече доброй уговоры разноличные да лукавства предпочитаешь!
Яровит досадливо махнул рукой. Совсем не хотелось слушать этих хвастунов и крикунов.
— Кровь лить не любо мне, — сквозь зубы бросил он в смеющиеся самодовольные лица.
Он поднялся по каменным ступеням всхода; услышав громкие женские голоса, невольно глянул ввысь.
У большого стрельчатого окна стояли несколько боярских дочерей. Девушки, видно, с живостью обсуждали недавний бой и, смеясь, перемигивались с гриднями.
Рядом с белолицей Миланой выделялась рослая дочь Воеслава — Роксана. Яровит залюбовался писаной красавицей в нарядном саяне тонкого сукна с серебряными пуговицами. На плечи девушки наброшен был голубой расшитый плат с огненными петухами, в прямых русых волосах блестели жемчужные заколки. Серые глаза молодицы горели, как показалось боярину, неким затаённым лукавством, а чуть припухлые губы, напротив, придавали её лицу выражение простодушия. В маленьких ушках сверкали крупные золотые серьги, носик у девушки был твёрд, прям и тонок.
Боярин одёрнул себя: непристойно. Роксана сосватана за Глеба, старшего сына князя Святослава. И зачем князь потакает страсти сына?! Не срам ли, не позор?! Издревле брали князи в жёны иноземных царевен или княжеских же дочерей. Неужели Святослав хочет иметь сватом вот этого ржущего как лошадь, языкастого грубого Воеслава?!
Яровит презрительно передёрнул плечами.
Князь сожидал его в горнице. Он только что вкусил крепкого мёду и чувствовал, как по телу растекается приятное тепло. Вытерев перстом широкие рыжие усы, Святослав неодобрительно уставился на боярина.
— Что тамо опять стряслось, Яровит? — спросил он недовольно.
— Племянник ко мне днесь[206] приехал, сестрич. На дороге подобрали его монахи. Те, которые книги тебе привезли.
— Монахи! — Святослав поморщился. — Евнуха сего, Никиту, гнать я велел взашей. Не терплю лукавую енту породу. Жаль, Иаков тож осерчал. Он, бают, учёный вельми, у брата Всеволода сына грамоте обучает да наукам разноличным.
— О том тоже сказать хочу. — Князю Яровит никогда не льстил и всегда говорил ему в глаза то, что думал. Зря упрекали его бояре в лукавстве — лукав он бывал только, когда требовали того дела.
— Не надо было так поступать с Никитой. Помни, княже: евнухи злопамятны. Люди ущербные таят в душе зло, жестоки ко всем, мстительны, безжалостны. Готовы любого считать виновным в своих несчастьях.
— Да пошёл он! — Святослав смачно выругался. — Нечисть всякая! Развёл Всеволод у ся в Переяславле всякую мразь! Тьфу! Голос-от, яко у бабы!
— Никита — не переяславский инок, киевский. С монастыря Печерского.
Святослав задумался, почесал пятернёй затылок. Громко ударив ладонью по крытому белой скатертью столу, с досадой заключил:
— Прав ты, Яровит! Зови его заутре на пир! Передай, князь кличет... Киевский... Ха! Киевский! — В серых, слегка подёрнутых синевой глазах Святослава засветилась какая-то затаённая мысль. — Отмолви-ка, боярин. Слыхал ли ты, будто в Киеве простолюдины недовольны?
— Да, княже. Подол бурлит. Поборы велики. Жиды-ростовщики великие резы[207] берут, кабалят людинов, в закупы обращают. А за жидами теми, говорят, тысяцкий[208] Коснячок, он через них гривны[209] и куны свои в долг даёт. Но, думаю, найдутся в Киеве разумные головы — уймут народ, успокоят, сбавят резы.
— То как знать, как знать, Яровит. — Святослав вдруг рассмеялся. — Да ладно. Что ты тамо про племянника свово?
— Наладить хочу сторожу в степь. В станы бы людей послать.
— Енто ещё зачем?! — удивлённо вскинул брови Святослав.
— Может, сестра моя жива, в полон попала. Или кто из детей её.
— Ах, тако.
— Да вот незадача: мало кто их в лицо знает. Придётся, видно, самому ехать, и племянника с собою брать. Дал бы гридней в подмогу.
— Езжай, коли головы своей не жалко. — Святослав равнодушно пожал плечами. — С половцами живём ноне ратно. А гридней не дам — самому надобны.
Он не заметил на мгновение полыхнувшей во взгляде Яровита злобной ярости и не понял, что совершил сейчас ошибку, оттолкнув этого умного, прозорливого человека.
Боярин молча поклонился ему, коснувшись ладонью пола, и поспешно вышел из горницы за дверь.
Красивое лицо Яровита исказила гримаса ненависти, когда услышал он шум и смех, несущийся со двора. Остоявшись в тёмном переходе, он стиснул кулак и сам себе поклялся, что до скончания лет будет вредить Святославу, его сыновьям и боярам. Даже о Роксане подумалось со злостью — надо же, нашла суженого. Небось власти захотелось, богатства — всё ей мало.
Вот только бы отыскался Яровиту друг, проницательный и умный покровитель, такой, чтоб был чем-то сродни ему самому. И как-то вдруг невзначай подумалось о переяславском князе Всеволоде. Тих, неприметен, не то что Святослав. И ум, спокойствие, здравомыслие так и сквозят в каждом его слове, видятся в каждом движении. Вот такому бы ближником стать. Но нет... Ведь родной брат Всеволод этому гуляке и крикуну Святославу, против брата он не пойдёт. А если пойдёт?
Яровит резко вскинул голову и ужаснулся самой мысли о подобном. Как только приходит на ум эта безделица1?!
Он решительно толкнул десницей дубовую дверь и вышел на крыльцо.
Резкий, пронзительный свист разбудил юного княжича, он продрал заспанные глаза и, отбросив в сторону одеяло, вскочил с мягкого ложа.
«Утро уже, верно», — подумал Владимир, раскрывая скрипящие деревянные ставни.
Яркое летнее солнце брызнуло ему в лицо.
Святополк и Роман, один из сыновей князя Святослава, стояли посреди двора, одетые по-простому, в холщовые рубахи, босые.
— И не добудишься тебя, Владимир. Вон сколько свистели! — недовольно проворчал Святополк. — Полезай-ка сюда к нам. Покуда княгиня спит, сходим на речку, искупаемся, лодку возьмём. В плавни, на тот брег съездим. Чего в тереме киснуть? Не красны девицы на выданье, чай.
Владимир наспех натянул на плечи рубаху и выпрыгнул через окно во двор.
— Сторожко[210] ты! Не ушибся? — испуганно спросил Роман.
— Да нет, — усмехнулся Владимир, стряхивая с портов пыль.
— Ну, тогда пошли. Я старший, потому слушались чтоб меня! — стиснув кулак, надменно изрёк Святополк.
...Отроки незаметно для гридней и челяди перебрались через забор (что неловкий долговязый Святополк проделал с немалым для себя трудом, порвав на локте рубаху), стремглав проскочили мимо стражи через Подольские ворота, оттуда сбежали по Боричеву увозу на Подол, где уже с раннего утра кипела бойкая торговля, и, пройдя через ворота внешних киевских укреплений, никем особо не охраняемые, оказались за городом, неподалёку от берега Днепра.
В густой дубовой роще шумно щебетали птицы. Зелёные кузнечики стрекотали в густой траве, княжичи ловили их руками и выпускали, со смехом следя за их длинными прыжками.
Крут и высок правый Днепровский берег, а в такое утро было здесь пустынно, никто не мешал паробкам резвиться и шалить.
Отроки отдохнули после долгого бега, чуть поостыли, а потом наскоро сбросили с плеч рубахи и окунулись в холодную с утра реку. В лица им полетели колючие водяные брызги.
Владимир отплыл подальше, перевернулся и лёг на спину. Мечтательно улыбаясь, смотрел он на небо, по которому, как стада барашков посреди безбрежной голубой равнины, плыли белые кучевые облачка. Солнечные лучи, отражаясь в воде, вспыхивали яркими звёздочками.
Вспенив днепровскую гладь, к Владимиру подплыли братья. Княжичи весело смеялись, обрызгивая друг друга водой.
— Ишь, куда нас занесло! — вдруг взволнованно пробормотал Святополк, с заметным беспокойством озираясь по сторонам. — Боязно чегой-то.
— Чего ж бояться? — Владимир недоумённо пожал плечами.
— А русалка вот какая подплывёт к нам и ка-ак схватит! Так мы сразу ко дну и пойдём, к водяному чёрту в гости! — сокрушённо качнул головой боязливый Роман.
— Я-от ей схвачу! Сам возьму за златые власы да вытащу из воды! Погляжу, как она тогда запоёт! — решительно отмолвил Владимир. — Да токмо враки то. Нету никоих русалок вовсе.
— Ну да, нет! — с жаром возразил ему Роман. — Григорий, мних, баил, будто сам видал единожды. Чуть было не утащила его такая русалка к себе в царство подводное, да Григорий вовремя опамятовался, крест положил, мыслию к Богу обратился, нечисть и исчезла тотчас же. Боятся они креста, лиходейки.
— Лодку бы где добыть, — в раздумье нахмурил чело Святополк. — Давайте-ка поплывём назад ко брегу. Там, может, чего и сыщем...
Ступая мокрыми ногами по песку, княжичи побежали вдоль прибрежной кручи, на ходу бросая в воду камни и споря, кто дальше кинул.
Тщедушный, слабый Роман быстро уморился и присел на песок.
— Ты чего? — спросил его Святополк.
— Да устал я, отдохну малость. Невмочь[211]. Голова закружилась.
— Ну и сиди себе тут тогда, а мы пойдём, — презрительно усмехнулся Святополк.
— Нет, подождём давай, покуда Роман отдохнёт, — возразил Владимир. — Негоже тут его оставлять.
Святополк угрюмо пожал плечами и нехотя подчинился, сплюнув с досады.
— А Пётр-Ярополк почто с нами не пошёл? И Святославичи тож? — спросил Владимир.
Святополк недовольно скривил уста.
— Мал ещё Ярополк. Матери нашей, Гертруды, страсть как боится! Надерёт она ему уши!
— А Святославичи? — Владимир удивлённо взглянул на внезапно потускневшее лицо Святополка.
Святополк покачал головой — не ведаю, мол, — а Роман неожиданно выпалил:
— Да подрался ты с ими намедни[212]. Морду те начистили! Рази ж не так? Почто рыбу пойманную украл?!
— А ты молчи! — прикрикнул на него Святополк. — Не слушай его, Владимир. Я ведь не для себя, для кота своего рыбку собирал. Глеб с Олегом её всё едино есть бы не стали. А что в драку полезли, дак они завсегда силою своею кичатся. Оттого, видать, что разумом Господь обделил.
— А ну, не наговаривай на братьев! — возмутился Роман. — На их ты ить[213] давно взъелся. Ще с прошлого лета зло в душе держишь! Волче-Святополче!
— Чего ты мелешь? — Святополк ринулся на Романа с кулаками.
Владимир решительно встал между ними.
— Оставь его, не трогай! Не стоит, братья, из-за всяких пустяков прю зачинать.
Святополк, остыв, отошёл в сторону и процедил сквозь зубы:
— Ну да бог с тобой, Романе. Мал ещё покуда. Пойдём.
Они двинулись дальше берегом реки, волны Днепра ласкали им стопы, и молодые княжичи, позабыв о времени и недавней ссоре, играли, звонко и весело смеясь.
— Вон лодка. И лодочник отцов, — указал Святополк.
Отроки бегом бросились к колышущейся на волнах утлой рыбачьей лодчонке. Впрыгнув в неё, Святополк властно приказал:
— А ну-ка, Олекса, вези нас на тот брег.
Узнав княжеских детей, Олекса раскрыл в изумлении рот и с дрожью в голосе пробормотал:
— Дворский не велел никого пущать.
— Что?! Дворский?! Ах ты, ослушник этакий! Образина лысая! А ну, вези! Кому сказано! — прикрикнул на него Святополк. — Худо будет!
Лодочник несмело взялся за вёсла.
— Господи, грех экий! — прошептал он испуганно...
Покачиваясь на волнах, лодка быстро достигла середины Днепра.
— А теперь убирайся вон! — внезапно велел лодочнику Святополк.
— Куда же, княжич? — Олекса в недоумении развёл руками.
— Куда? Я вот тебе сей же часец укажу, куда!
Святополк резко поднялся, схватил тщедушного лодочника за шиворот и пнул его ногой. Олекса с криком ужаса повалился в воду. Лодку сильно качнуло. Ворох брызг окатил княжичей с ног до головы.
— Вы чего, отроки?! Почто тако?! Да я ж плавать не умею! Тону!! Помогите!!! — обезумев от ужаса, завопил Олекса.
— Вот и убирайся на дно, к водяному в гости! — Святополк и Роман покатились со смеху, держась за животы.
Недолго думая, Владимир прыгнул в воду.
— Держись! Да крепче ты! — крикнул он несчастному лодочнику.
Олекса судорожно обхватил княжича руками за шею. Владимир едва не задохнулся. Набрав в рот побольше воздуха, он резко вынырнул и ухватился за борт. С превеликим трудом, при помощи весьма неохотно взявшихся ему помогать Романа со Святополком, ему удалось втащить Олексу обратно в лодку.
— Вы чего, братья... Человека ведь утопите... Грех то еси... Бог... наказует вас, — пробормотал он, переводя дыхание.
Олекса, зажмурив со страху глаза, прошептал:
— Да не забудет Господь доброты и милости твоей, княжич Владимир.
Святополк, надвинув на лоб войлочную шапку, исподлобья злобно взглянул на лодочника, но смолчал, стиснув зубы.
— Ну-ка, давайте, братья, погребём ко брегу. Недалече уж. — Всмотревшись вдаль, Владимир указал на хорошо видные впереди густые плавни. Последовали дружные взмахи вёсел, и лодка вскоре с шуршанием уткнулась в камышовые заросли.
Возле берега склонялись к воде плакучие ивы, тонкие, слабые осинки качались под порывами лёгкого ветерка, ниже тянулись чередой многочисленные покрытые зеленью островки. Вокруг не было ни души, и отроки, радуясь свободе, веселились и купались до позднего вечера.
Домой они, грязные, голодные и мокрые, воротились уже в час, когда на западе потухало, разбрызгивая на воде розовые лучи, дневное светило. Вконец уморившиеся, мальцы с трудом волочили ноги. Оружные гридни привели пропавших княжичей на двор. Княгиня Гертруда встречала их на высоком крыльце. Красивое молодое лицо её пылало гневом, руки сжимали розги.
— Бог мой, откуда вы такие?! — воскликнула она, увидев жалких, шатающихся от усталости отроков.
Княжичи молчали, виновато опустив головы.
— А ну, ступайте в гридницу[214]! — крикнула на них княгиня и, круто повернувшись, быстрым шагом направила стопы в терем.
— Сейчас пороть будет! — со страхом прошептал дрожащий, как осиновый лист, Роман.
Отроки нехотя приплелись в гридницу.
— Отвечайте, где были! Не то выпорю всех троих! — гневалась Гертруда, ходя взад-вперёд и помахивая розгами.
— Ты братьев подбил?! А?! Отвечай, нечестивец! — напустилась она на Святополка, больно ухватив его за ухо. — Зверёныш какой! Господи, сколь грязный! Фу! — Княгиня брезгливо поморщилась и встряхнула рукой. — Морока мне с вами! Ну, говорите же! — Она гневно топнула ногой в сафьяновом сапоге. — Где так измарались?! В плавнях, что ли, были?!
— Были, светлая княгиня, — тихо пробормотал Владимир.
— Ах, так! — вспыхнула Гертруда. — Так всыплю вам тогда! Долго помнить будете! А ну, ступайте с глаз моих, мойтесь, смывайте грязь! Тут весь день вас ищу, а вы, паразиты!
Она внезапно прослезилась, всхлипнула:
— Не цените нисколько ласки материнской, паршивцы! Креста на вас нет! Я за вами, яко челядинка, хожу, нянчусь с вами, молюсь за ваше здравие каждый день, а вы!
— Мы не будем больше, — жалобно пискнул Роман.
— Ступайте, кому сказано! — Гертруда в сердцах бросила розги на скамью.
Отроки гурьбой, толкаясь, поспешили поскорей покинуть гридницу. Вослед им неслись сетования рассерженной княгини.
— По нраву небось, что боятся её, — процедил сквозь зубы Владимир. — Гляжу, весь терем она в кулаке держит.
— Да ну её! — Святополк небрежно махнул рукой. — Глупая она еси баба, мамаша моя. Токмо строит из себя, будто осьми умов. И будто о нас заботу имеет. Ладно, хоть пороть не стала.
...Отроки долго с наслаждением мылись в бане, окатывая друг дружку тёплой водой.
Как-то незаметно промелькнуло очередное лето, проведённое юным Владимиром в златоверхом Киеве. Скоро придётся ему возвращаться в родной Переяславль, к отцу и матери. Отец давно обещал взять его с собой в какой-нибудь поход или на полюдье. Княжич горел нетерпением, предвкушая яростные сечи с беспощадным врагом, долгие пути по безлюдным шляхам, скачки, погони. Вот и сегодня — Иаков принёс им ромейский хронограф, а у него в мыслях совсем, совсем иное. Какое дело ему, в конце концов, до всех этих интриг и козней Константинопольского двора?
Иаков с недавних пор воротился из Переяславля в Печеры и по настоянию Изяслава занимался с юными княжескими отпрысками.
— «В лето 6477[215] сия развратная богохульная царица Феофания порешила убить мужа своего Фоку Никифора и посадить на престол и сделать мужем своим Иоанна, сына Цимисхия из армянского рода Куркуасов», — читал вслух Владимир повествование о делах столетней давности, заключённых в скупые ровные строчки.
— Воистину, Ромея — лоно козней и разврата, — задумчиво промолвил Святополк, прерывая чтение. — Скажи мне, Иаков. Мы вот у греков переняли веру, свычаи многие и обычаи. Иереев, мнихов, умельцев разноличных, зиждителей, иконописцев из Ромеи привозим, а ведь как станешь честь сей хронограф, так диву даёшься. Что ж получается?
Он в недоумении развёл руками.
— Тако, княжич, — улыбнулся, одобрительно кивая, Иаков. — Токмо ить не всё мы у греков перенимаем. Веру — да, ибо вера та истинна. Иереи, мнихи надобны нам, дабы нести в народ Слово Божье. Но в Ромее порядки иные, не такие, как у нас. Для многих тамо молитва — токмо набор пустых речей, душа же остаётся тёмной, яко у поганого. Мы же от предков своих не отказываемся, но душу просветляем молитвой.
— Было бы грехом отказываться от предков, — вставил Владимир. — От Святослава, Игоря, Ольга Вещего. Разве можно забыть деянья их? Хоть и были они язычниками, но славою овеяли землю Русскую.
— А Феофания сия была сперва женою базилевса Романа. Отравила она его в лето 6471-е, — указал на место в книге Святополк. — И, стало быть, Феофания — мать княгини Анны, жены князя Владимира Святославича, прадеда нашего, матери святых великомучеников Бориса и Глеба.
— Прах княгини Анны ионе во храме Богородицы покоится, — добавил Владимир.
— Да, верно, верно, — согласился Иаков. — Да токмо не у всякой ить худой матери худое дитя. Бывает, мать развратница, Бога не чтит, а дщерь вельми пригожая али сын.
— А случается, и наоборот, — сказал Владимир. — У хорошего родителя худой сын. Как, к примеру, Святополк Окаянный у Владимира Красное Солнышко.
Иаков похвалил Владимира за удачный пример и продолжил:
— А топерь, княжичи, глядите, что писано. Сполна поплатилась Феофания за грехи свои страшные. Много лет жила она несчастной жалкой затворницей в глухом монастыре армянском, в коем никто по-гречески не разумел. Молила, верно, Бога простить преступленья свои. Али Святополк Окаянный. Погиб он в пустыне, братоубивец. Вот и ведайте, к чему приводят деянья лихие и неправедные.
Иакова слушали, затаив дыхание, и монаху было приятно осознавать, что ученики у него прилежные и грамотные. Так и подобает будущим князьям.
Воспользовавшись паузой, Святополк зашептал на ухо Владимиру:
— Пойдём, брате, после на рецу.
— Как мы пойдём? Княгиня опять осерчает, браниться почнёт, — возразил было Владимир, но Святополк перебил его, опасливо озираясь на сидящих сзади своих братьев — ленивого, скучающего во время занятий двухродника Давида, сына Святослава, и маленького, ещё только осиливающего грамоту Петра-Ярополка:
— Тише ты. Услышат, лихо нам содеют. Ещё Давид, чего доброго, увяжется али Ярополк. А с матерью я баял, разрешила она. Токмо молвила, на тот брег чтоб не плавали. Водяным чёртом пугала.
— Довольно, довольно, княжичи! — зазвенел в колокольчик Иаков. — Ярополк, топерича ты чти...
Обычно усердный в учении Владимир с нетерпением ждал окончания урока и скучно глядел в окно на зелёные деревья и слепившее глаза солнце. Ему казалось, что время тянется вечно. Наконец монах собрал книги и отпустил их. Святополк схватил Владимира за руку и потащил за собой на крыльцо, приговаривая:
— Пошли вборзе, покуда не видит никто.
Сбежав с Горы, княжичи, как и много раз ранее, принялись весело резвиться, обрызгивать друг друга водой, нырять, пытаясь достать руками дно. Солнце уже клонилось к закату, когда они, мокрые и усталые, тяжело дыша, сели на берегу. Свежий вечерний ветерок приятно обдувал их тела.
— Вот ты помысли, Владимир, — говорил Святополк. — Возьми празднества поганые. Янка Купала, к примеру. Собирается люд, хороводы водят, чрез костры прыгают, веселье греховное творят. Многого тут не разумею. Отчего ходят парни с девицами на капище языческое, отчего оскверняют души свои плясками дикими? Ведь это грех! Сказывают, в прежние лета и княгини ходили на капище, и ныне иные боярыни ходят.
— Княгини, вишь, стали топерича всё иноземные, потому и не ходят, — раздумчиво отозвался Владимир. — А ты, Святополче, бывал ли когда на празднествах сих?
— Что мне там делать? Стыдно, крещён ведь. — Святополк усмехнулся. — А вот что в ночь купальскую папоротник цветёт, дак то, верно, правда. Слыхал я. Вот и не уразумею никак: праздник языческий, неправедный, а примета верная.
Внезапно услышав сзади шаги, отроки порывисто обернулись и вскочили. Перед ними стоял невысокий седовласый босой монах с длинной, густой бородой, в чёрной рясе и куколе. В руке он держал толстую сучковатую палку.
— Ты кто? — удивлённо вопросил Святополк.
Старик поднял голову, пристально оглядел обоих княжичей и, словно с усилием разжав тонкие сухие уста, выговорил:
— Антоний аз, Божий человек.
— Антоний! — хором воскликнули отроки. — Так ты монах Печерский?!
Старик насмешливо улыбнулся.
— Да. А вы, верно, княжьи дети. По одёжке видать. — Он кивнул на шёлковые рубашки княжичей, изукрашенные узорами и золотой прошвой. — В реце купались, что ль?
Владимир молча кивнул. Нет, не в силах был он смотреть в голубые глаза старца, не мог выдержать испытующий и зоркий его взгляд.
Антоний присел на пригорок и задумался, вороша палкой прибрежный песок. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь плеском речных волн. Наконец, Владимир, преодолев смущение, спросил:
— Скажи мне, отче Антоний, что побудило тебя принять схиму? Утрата какая горькая? Аль беда? Аль озаренье духовное?
Антоний снова улыбнулся:
— Юн ты ещё, а вон какие вопросы задаёшь. Не ведаю, что и ответить. Мир наш, отроче, грешен и несовершенен. Везде в нём царит насилие. Вот и измыслил я единожды оставить то, чем жил ранее, отринуть мирское. Во многих землях довелось побывать мне, многое повидать, всего ноне и не упомнишь. Токмо много повсюду лихих людей. Страшнее же всего, когда плох тот, кто облечён властью.
«Но разве власть не удел мудрых?» — хотел было спросить Владимир, но осёкся на полуслове, вдруг вспомнив княгиню Гертруду. Не раз случалось наблюдать ему, как ласковая и нежная, например, с Петром-Ярополком княгиня вмиг превращалась в злобную Валькирию — воинственную деву древних германских сказаний[216]. Владимир помнил, с каким хищным удовлетворением взирала она на избиения челядинцев, что творили по её приказу на Красном дворе за городом княжие подручные. Так неужели же власть способна делать наделённого многими добродетелями человека жестоким?!
Словно догадываясь, что происходит в душе княжича, Антоний отложил в сторону посох, обхватил руками колени и снова заговорил:
— Не всегда власть даётся мудрым. Иной раз Бог не наделяет правителей умом. Отчего так? Богу виднее. Жестоким же становится тот, кто без ума правит, кто дальше терема своего земли родной не зрит. Жестокость — грех, но порой... порой без неё не обойтись. Вот прадед твой, князь Владимир Святославич, Креститель Руси. Упорно боролся муж сей с поганою ересью за веру христианскую и бывал лют в гневе своём, иной раз казни учинял волхвам и переветникам[217]. Жестокость? Да, по жестокость сия оправдана, ибо во благо вершится. Однако же всякая жестокость имеет предел свой, о том помни, княжич. Научит тя жизнь многому. Наказуешь невинного — тяжко будет потом грех
— Да ведь ты ересь глаголешь! — вмешался в беседу Святополк. — Ну, укажи, где он, Бог: здесь, там, в Чернигове, в Киеве? Может, в Тмутаракани? Али у греков, в Константинополе?
— Бог, отроки, всюду окрест нас. Всё слышит он, всё видит. А про небеса — то для бедных да неграмотных писано, дабы легче было для разумения, — с улыбкой пояснил Антоний.
— Так что ж тогда получается, святой отец? Стало быть, для разных людей и Бог разный? Для нас он один, а для смердов и людинов — иной? У злодея — свой Бог, а у преисполненного добродетелями — свой? — в недоумении развёл руками Владимир. — Да может ли такое быть?
— Верно, каждый Бога по-своему разумеет. Вот, глянь на иконы святые. Каждому живописцу по-своему видится лик Божий. Потому икона одного мастера отлична от иконы другого. Токмо Бог-то един суть. И разуметь его не вещно надобно, не яко человека иного лицезришь, но духовно. На иконах ведь не лицо, но лик. Постигни разницу сию, отроче. — Антоний примолк, с пристальным вниманием взирая на нахмурившихся княжичей, видно, соображающих, что же он сейчас сказал.
Прервав воцарившуюся тишину, Антоний повёл речь об ином.
— Поверьте мне, княжичи. Настанет час, наступит время Страшного суда, и тогда наказует Всемогущий Господь всякого злодея и грешника. Я же молю Бога, взываю к нему, дабы простил он людям пригрешенья их. Не токмо за себя — за всех молю. Верую: услышит Господь. И верую такожде, что лучше и добрей мир наш земной станет.
— А скажи ещё, отче. Вот в Ромее, слыхал я, есть монахи, кои не моются вовсе. Говорят, чем грязнее тело, тем чище душа. Радуются болезням, недугам, истязают себя, а боль в теле принимают с улыбкою. Правда то? — спросил Святополк.
— Есть такие, — кивнул со вздохом Антоний. — И не в одной Ромее, но и у нас в Печерах. Токмо что тело? Тело бренно, порочно, ничтожно. Плоть токмо плоть единую порождает. Над телом душа властвовать должна. Потому вельми важно, чтоб была она чиста и не отягощена грехами. О сём тож помните, княжичи. Вам, Бог даст, доведётся прожить жизнь долгую. Много чего узрите, но в людях допрежь[218] всего душу разглядеть старайтесь. Ну, прощаться будем. К закату уж солнце катится. Аще что, приходите. Вон там, возле Берестова, в Печерах живём мы со братией.
Медленно, степенным шагом, стуча посохом, стал взбираться Антоний на вершину холма. Отроки в задумчивости провожали его взглядами...
— Воистину, умный человек Антоний и мыслит мудро. Ему бы книгу написать, — говорил Владимир, когда они торопились в город и подходили к Подольским воротам.
Святополк ничего не отвечал. Потупив взор, он целиком погрузился в размышления. Слишком сильно поразили его слова старца о справедливости и жестокости...
Раньше совсем не думалось о подобном. С детства вбивалось ему в голову: раб, холоп — ничто, мразь. Убить его — никакой не грех. Ведь муху аль комара убьёшь — не каешься в содеянном. Так и тут. Холоп должен быть покорен князю, если же он выкажет неповиновение, то достоин наказания, пусть даже самого сурового.
Но вот теперь в душе у Святополка что-то повернулось, надломилось; подумалось с внезапным ужасом: как же он тогда едва не утопил лодочника Олексу?! Ведь это был бы страшный, тяжкий, несмываемый грех! Святополк искренне благодарил в мыслях Владимира за то, что тот не дал совершиться греху и, стало быть, спас не только и не столько этого жалкого, ничтожного лодочника, но его, Святополка, душу.
Прежде слова молитв воспринимались им как нечто застывшее, ненастоящее, просто дань традиции, теперь же, когда увидел он человека, посвятившего всю свою жизнь молитвам и беседам с Богом, говорил с ним, слушал его речи, становилось юному Святополку не по себе. Часто предстоит ему в грядущем каяться, будет он богомольным и участливым к нуждам монахов и иереев, и в том будет заключаться, пусть малая, но всё же заслуга старца Антония.
...Возле терема боярина Вышаты, широко раскинувшегося на склоне Горы, княжичей нагнал и круто остановился возле них ярко расписанный по бокам цветами возок. Возничий спрыгнул с козел, отворил дверцу и с почтением в голосе вымолвил:
— Приехали, боярышня.
Стойно[219] лебедь белая, из возка не вышла — выплыла высокая юная дева в нарядном розовом летнике с долгими рукавами, украшенными серебряными нитями, прекрасная, подобная ангелу. У Владимира перехватило дыхание, сердце отчаянно заколотилось.
Шелестя дорогими одеждами, медленно, будто паря невесомо по воздуху, дева проплыла мимо них. Вокруг стоял терпкий, завораживающий аромат сказочных аравитских благовоний. На лице девы сияла приветливая улыбка.
— Эй, красна девица, ты откудова такая будешь? — спросил, сверкнув глазами, Святополк.
— Из Чернигова, — раздался в ответ мягкий, тонкий голосок.
Девушка остановилась, повернулась к паробкам лицом, с некоторым удивлением приподняла тонкие соболиные брови. Прямые светло-русые волосы, заплетённые в тонкую косичку, большие глаза, слегка выступающие скулы, прямой, тонкий носик, может, немного великоватый, но красивый своей иконописностью и правильностью формы, чуть припухлые губы, стройный стан с уже заметными под платьем округлостями грудей — всё в ней казалось Владимиру удивительно красивым, ни с чем несравнимым, восхитительным. Красота её подавляла, и вместе с тем Владимиру почему-то очень хотелось сказать ей что-нибудь такое приятное, ласковое, но что, он не знал и молчал, робея и краснея.
— А как тебя звать? — продолжал тем временем допытываться Святополк.
— Роксана я, дочь боярина Воеслава.
— А по крещёному как тебя? — спросил, с трудом скрывая волнение, Владимир.
Щёки его горели багрянцем.
— Евдокия. — Дева улыбнулась.
Очи их сошлись. О, Боже, сколь прекрасны серые Роксанины глаза! В них — и лукавство, и живость, и радость, и веселье.
— Господи, да ты... Ты стойно ангел! — шёпотом выдавил из себя поражённый Владимир.
Он сам не знал, как сорвались у него с уст эти слова.
— Ну что ты! — Роксана вспыхнула. — Скажешь тож!
— И верно, Владимир, — вмешался Святополк. — Лик у тя, дева, ангельский. Вот будто с иконы ты сошла.
Роксана недовольно поморщилась — видно, девушке пришлось не по нраву, что княжичи рассматривают её, как некое диво.
— Сами-то вы кто будете? Как вас звать-величать? — насмешливо спросила девушка.
— Я Владимир, а он Святополк, — ответил ей Владимир, не в силах отвести взор от прекрасного девичьего лица.
— А по крещёному? — Роксана задорно и звонко рассмеялась.
— Окрестили меня Василием, а Святополка — Михаилом.
— Мономахом зови его, — добавил, криво усмехаясь, Святополк. — Он ведь ромей у нас.
В этот миг с крыльца раздался ворчливый голос боярыни. Роксана, спохватившись, приподняла подол платья и поспешила во двор. Оглянувшись, она помахала им издали рукой...
Будто мир перевернулся с того часа в душе у Владимира — в жизнь его вошла Роксана, ворвалась, как порыв вешнего ветра, первая любовь, чистая, как прозрачная вода в озере, как серые девичьи глаза.
Первым заметил необычную рассеянность своего воспитанника Иаков.
— Что тревожит душу твою? О чём мысли твои? — с тревогой спрашивал он.
Княжич поведал ему о встрече с боярышней.
Иаков нахмурился.
— Грешные се мысли, чадо. Дьявол искушает тя. Рано отрокам столь юным о таком мыслить. Думай о Господе, молись пуще, дабы Господь избавил тя от напасти. Презри помыслы плотские, — наставлял он Владимира.
Но, как ни старался княжич отвлечь себя молитвами, образ прекрасной девушки всё стоял у него перед глазами. Правда, потом, постепенно, за суетными повседневными делами и заботами, как-то отошли в сторону, словно спрятались в глубинках его души мысли о Роксане.
Как-то раз Владимир спросил Иакова об Антонии, молвил о встрече с ним на речном берегу, стал допытываться о жизни печерских монахов.
Иаков с готовностью принялся утолять любопытство юного княжича.
— Земля, на коей располагается ныне монастырь, некогда одному богатому мужу принадлежала. Звали мужа того Антипой. С малых лет впитал он в душу свою Слово Божие. И вот единожды заложил он князю землю свою и направил стопы во греки, в Афонскую обитель. Сперва там в послушниках хаживал, после принял чин иноческий. Стал именоваться Антонием. Много лет минуло, и воротился Антоний в Киев, на землю свою. Отыскал он на горе пещерку вырытую. В ней ранее митрополит Иларион, когда был ещё простым пресвитером в Берестове, любил долгие часы в молитвах проводить. Стал Антоний примеру Иларионову следовать. После присоединились к нему ещё несколько монахов, и средь них был Никон, он же Иларион. Князь Изяслав свёл его с кафедры, поставил митрополитом грека.
И я, грешный, пришёл в ту пору к Антонию со Льтеца. Жили мы в пещерках утлых, ходы глубокие прокопав в горе. Тамо и кельи вырыли в нишах, и трапезную содеяли. Помог Господь. Так, в молитвах мирных, некоторое время прошло. Отец Никон — он службу правил. Потянулись понемногу люди к обители нашей. Единожды пришли к нам двое знатных. Один — Иоанн, сын воеводы Яна Вышатича, второй — Ефрем-грек, евнух. Его ты знать должен, княжич. Может, помнишь: матери твоей он в переяславских хоромах прислуживал. После перевели Ефрема в Киев. Там присматривал он за бабинцем, в милости был у княгини Гертруды. Толковый сей евнух, умница, богослов. Наскучила ему, видать, служба в тереме княжом. И вот решил он из мира уйти, посвятить жизнь служению Господу. Ну, отец Никон, как положено, совершил над Ефремом и Иоанном обряд пострижения. Прознали о том в теремах княжеских и боярских. Шум поднялся. Разгневался князь Изяслав, послал в монастырь наш ратников оружных. Силою уволокли они Иоанна в дом родительский, к отцу с матерью. Ефрему тоже досталось, едва ноги унёс.
Хорошо, княгиня Гертруда, хоть и латинянка, заступилась за нас, сирых. Вспомнила, как в родной её Польше из-за гонений на монахов встань учинилась кровавая. Смилостивился князь Изяслав. Иоанна воротил в обитель. После стал Иоанн сей, в иночестве Варлаам, игуменом печерским, но недолго был. Перевёл его великий князь в Дмитровский монастырь. В Печерах же игуменом Феодосий стал. Муж вельми крепкий духом.
— А Антоний? Он что, не игуменствовал вовсе? — удивлённо спросил Владимир.
— Антоний, отроче, жизнь в молитвах проводит, в пещерах Дальних. А игуменство — енто ить хлопоты о земном. Далёк от сего Антоний. И, окромя того... Толковня[220] сия меж нами, княжич, должна остаться. Чур, никому ни слова! — Иаков выразительно приложил перст к устам. — Феодосий — сторону князя Изяслава держит, прославляет его в молитвах. Грамоты не раз ему слал с наставлениями в истинной вере. Антония же в княжеском терему не любят. Не забыли, как он Ефрема с Иоанном в монастырь принял.
— А ты, Иаков? Почто из обители уходил? — продолжал настойчиво расспрашивать учителя Владимир.
Иаков горестно вздохнул.
— Не ушёл бы николи[221]. Да наставника моего, отца Никона, князь Изяслав невзлюбил. Монастырь не тронул, внял жениным советам, но на его голову гнев свой излил. Опосля тех событий с Иоанном да Ефремом велел Никону убираться из Киева в Тмутаракань. Ну, отец Никон меня с собою взял, но по дороге в Переяславле оставил, у князя Всеволода, отца твоего. С той поры семье вашей я и служу, чем могу.
Слушая Иакова, Владимир хмурился. Выходит, мирская жизнь и монашеская, что бы там кто ни говорил, одна от другой неотделима.
Хотелось юному княжичу самому побывать в Печерах, но было не до того. Вокруг него в княжеских хоромах кипела обычная будничная суета, и она целиком захватывала, затягивала в свой крутой круговорот и старого, и младого.
...Владимир давно уже уяснил себе, что в великокняжеском тереме первенствует княгиня Гертруда. В любом деле, важном или неважном, её слово было главным. Дядя Владимира, князь Изяслав, держался всегда тихо и побаивался своей властной и решительной супруги. Жена вертела им, как хотела, сквозь пальцы, правда, глядя на юных рабынь-наложниц и позволяя мужу держать в Василёве и в Берестове чуть ли не гаремы, как у сарацинского[222] халифа. Но порою в Изяславе внезапно просыпался властелин, он начинал гневаться, кричать и перечить княгине, тогда Гертруда сильно обижалась и подолгу отсиживалась у себя в покоях, писала в свой знаменитый псалтирь с миниатюрами очередную молитву, просила Господа о прощении за грехи и терпеливо ожидала, когда муж снова станет тихим и послушным. Из троих сыновей своих она любила паче других младшего, Ярополка, к Владимиру же относилась равнодушно и старалась вовсе не замечать его.
Единожды за обедом Владимир рассказал о встрече с Антонием. Каково же было изумление паробка, когда, выслушав его, княгиня Гертруда звонко расхохоталась.
— Божий человек! — молвила она, с трудом сдерживая смех. — Босой, как нищий ходит, грязный, а у самого золота побольше, чем у нас, в пещерах запрятано. Даже вымыться не желает! Фу!
Гертруда наморщила острый нос.
— На Афон-горе возле Царьграда жил долго Антоний, у ромейских мнихов и перенял обычаи многие, — заметил Изяслав.
— Ещё байт он, будто Бог среди нас обитает, — вступил в беседу Святополк. — Мол, наверху-то, на небесах, и несть[223] ничтоже[224]. То для простоты, дабы людям понятней было, придумано.
— Ересь экая зловредная! — ахнула Гертруда, отвесив Святополку подзатыльник. — Чему чад княжьих учит! Не верьте ему, ложь это! Чтоб не смели больше с ним знаться!
Она погрозила отрокам перстом с ярко накрашенным красным ногтем, а после, вдруг улыбнувшись, сказала, глядя на Владимира:
— А ты всё сильней на своего отца, князя Всеволода, похож становишься.
Как-то странно смотрели на княжича серые Гертрудины глаза. Он почувствовал охватившее всё существо глубокое отвращение ко княгине: чего она так глядит, будто впервой видит его?! И за мудреца Антония стало обидно: узрела в нём Гертруда только грязного, ничтожного монашка. Что знает она о нём, как может судить его?! Почему позволяет себе говорить такое об этом Божьем человеке?!
Конечно, он, Владимир, княжеский сын, не разделяет мыслей Антония о ничтожности тела. И не собирается он покуда менять княжий терем на холодную утлую монашескую келью. Но что с того? У каждого — своя судьба, свой путь, и Владимир сейчас отчётливо осознавал: для каждого из них, и для князя, и для монаха, своя жизнь лучше, чем чужая. А потому осуждать Антония — глупость!
О своих думах Владимир после поведал Святополку, и тот, ничего не ответив, согласно кивнул...
Никита возлежал у ног Всеволода, лобызая облачённые в кампагии[225] стопы. Князь, с презрительной леностью полузакрыв глаза бархатистыми ресницами, сидел на высоком стольце. Длани его перебирали цветастые ореховые чётки, стан облегало строгое тонкое платно из мягкого шёлка без всяких изысков и узорочья, на шее поблескивала золотая гривна, голову покрывала парчовая шапочка.
— О могучий, всемилостивый княже! Христолюбец и нищелюбец! — рассыпался в похвалах евнух.
— Довольно! — сердитым голосом прервал Всеволод льстивые, льющиеся, подобно сладкому мёду, слова монаха. — Дело говори! Не томи душу!
Евнух поднял на князя изрытое оспинами безбородое лицо, лукаво улыбнулся, встал с колен и, пятясь, подвинулся к стоящей у стены низенькой лавке.
— В Киеве неспокойно, князь, — начал он, усевшись на мягкий бархат. — Народ бурлит. Князь Изяслав и ближние его бояре пользуются неурожаями, набивают мошну. Люди нищают, берут в долг у ростовщиков-иудеев и у бояр. А бояре и иудеи берут потом рез втройне. Многих жителей стольного разорили, многие попали в кабалу долговую. Вот и вскипел Подол, на вече выходят с кольями, с топорами, кричат разное. Особенно ругают тысяцкого Коснячка. Говорят, он главный потатчик лихоимству.
— Что ещё узнал, выведал? — Князь кинул недобрый взгляд в окно, за которым полоскал стремительный летний ливень.
«Говорил же, ещё когда отец помер — не по себе шапку надел Изяслав!» — подумал Всеволод с горьким вздохом.
— Ещё сведал: великая княгиня тайно с латинским попом встречается, бывает у него в ропате.
— Что в этом тайного? Она латинянка. Весь Киев о том знает, — удивился Всеволод.
— Оно так, только... Подозрительно это. Проследил я за нею, в ропату ту прокрался, беседу их подслушал тихонько. Сначала говорил прелат Мартин о вере, наставлял княгиню, потом о тебе речь зашла. Сокрушался прелат, что не смогла княгиня тебя прельстить лукавыми словами. После о брате твоём, великом князе Изяславе, говорили. Сказал Мартин, чтоб настраивала его княгиня против нас, иноков печерских, а особо против всего греческого.
Всеволод молча кивал, слегка покачиваясь на стольце. За наружным спокойствием его скрывалось негодование, почти ярость. Внутри всё клокотало от возмущения, была какая-то тяжкая, тупая, как густой туман, обида, словно бы растекающаяся по телу досада, боль. Вот какова, значит, Гертруда. Все её ласки и нежности — не по прихоти и похоти даже, а по указке латинского попа! Тьфу! А он поверил ей тогда; искренне, горячо полюбил её, воспылал страстью! Как мальчишка несмышлёный! Но ничего, он отомстит за себя, за свою наивность, за свои ошибки! Отомстит беспощадно!
— Перед тем в Чернигове мы были, у другого брата твоего, Святослава, — продолжал тем часом Никита. — Жили на дворе у боярина Яровита. Так вот, думается мне: недоволен этот боярин князем Святославом. Часто спорит с ним, не соглашается.
Тут ещё племянника, сестрина боярина Яровита на пути мы подобрали. Из одного села дальнего паробок, которое половцы сожгли. Отца его убили, а мать, сестра боярина, пропала. Думают, может, увели её с малыми чадами в полон. Боярин князя Святослава просил в степь, в половецкие становища послать, разузнать. Князь отказал.
— Так. Это хорошая весть, монах. — Всеволод заметно оживился. — Боярин Яровит. Кто таков он? А... Помню. К боярышне одной, Аграфене, сватался он, да что-то там у него не выгорело. Аграфена пошла за воеводу Тудора. Вот что... Никита! Ты отправляйся-ка опять в Чернигов, передай Яровиту: я, князь Всеволод, смышлёных людей в степь пошлю, сестру его велю искать. Прослышал, мол, о его беде. И ещё молви про Ростислава, про Тмутаракань. Но чтобы рот на замке держал, ничего Святославу об этом. И чтобы передавал мне обо всём, что в Чернигове творится.
Никита застыл в низком раболепном поклоне. Всеволод жестом руки велел ему ступать вон.
В раздумье перебирал он белыми холёными перстами цветастые чётки. Подумалось: начал он плести сложную, хитроумную и опасную паутину. Как бы только не запутаться в ней самому, не прогадать, не совершить промах. Изяслав — глуп и ничтожен, Гертруда — развратна и жестока, Святослав — безмерно честолюбив и самонадеян. Такие люди недостойны быть у власти, их нужно низринуть с высоты, доступной лишь большому уму, и он, Всеволод, это совершит. Должен совершить! И кажется, Святослав в грядущем, в начавшейся незримо и скрытно уже сейчас борьбе будет опаснее остальных. Славно, что нашёл Никита Яровита. Этот боярин неглуп, может стать нужным человеком, надёжным слугой и верным другом. Не зря к нему благоволил покойный князь Ярослав. Нельзя его отталкивать, надо приблизить к себе, дать понять, что проникся к его бедам участием, тогда он будет предан, податлив, голову будет готов сложить.
...Тускло мерцала на столе тонкая свечка. Всеволод писал наказы воеводам, тщедушный печатник прикладывал к грамотам вислые печати — восковые, свинцовые, серебряные.
Князь тревожился, недобрые вести приносили с юга загадочные и буйные степные ветры. Стал чувствовать он непрочность, зыбкость вокруг. Переяславское княжество представлялось ему теперь утлой лодчонкой посреди бушующей водной стихии. Куда унесёт её по воле свирепых волн, найдёт ли он, незадачливый лодочник, путь в тихую, спокойную гавань?
Всеволод вздыхал, макал гусиное перо в чернильницу, с какой-то обречённостью и равнодушием выводил очередную строку: «Поганых посторожи. Деревни и сёла оборони. Если набег случится, шли гонца. Огни зажигай на башнях...»
Наконец, он отпустил печатника и слуг, задул свечу и медленно поднялся со скамьи.
Распахнул ставни окошка, вдохнул в лёгкие свежий после дождя прохладный воздух, глянул ввысь, в ночное звёздное небо, потом перевёл взор на тёмные тени деревьев в саду, уловил тихое стрекотание сверчков в густой траве. Вдали раздавались молодые весёлые голоса, слышался смех, мужской и женский.
И странным и диким казалось: где-то шумят свадьбы, праздники, идут беззаботные гулянки, льются рекой хмельные меды. Словно из другого мира, доносятся до его слуха эти голоса. Людям совсем неважно, что вот он, князь, стоит тут один-одинёшенек у окна в пустой палате и грустно взирает в ночную тьму, пытаясь обрести ответы на бесконечно возникающие волнующие душу вопросы. И зарождалась у него в сердце зависть какая-то к простолюдинам, и одновременно охватывали его гнев и презрение к ним, и ещё некая боль душевная, горечь овладевала всем его существом. Насколько далеки все эти простолюдины от его мыслей, переживаний, забот! Они никогда не поймут, не уразумеют его высоких устремлений. Но к чему гневаться на них?
Князь пожал плечами, сам себе удивляясь.
Его, Всеволода, жизнь — это нескончаемая череда дел — мирных и ратных, тайных и явных. И стоит ли теперь, задавшись великой целью, глядеть вниз, размениваться на пустое? Нет, не стоит. Всеволод с шумом захлопнул ставни.
Израненный, пронзённый копьями вепрь бился в предсмертных судорогах. Окровавленные клыки его, насмерть поразившие одного из ловчих, ещё пугали охотников, которые натягивали поводья ретивых коней и с опаской косились на издыхающего зверя.
Князь Святослав спешился, крепкой десницей выдернул из пожен меч, бесстрашно шагнул к вепрю и, размахнувшись, отсёк ему голову. Земля обагрилась звериной кровью. Словно эхо, вторя глухому удару меча, под порывом ветра надрывно заскрипело и тяжело рухнуло наземь старое высохшее дерево на склоне холма.
Ко князю подъехал на гнедом жеребце ромейский патриций.
— Архонт — великий охотник, — заметил он, сойдя с коня, и улыбнулся, обнажив крупные белые зубы.
Святослав выслушал похвалу равнодушно. Всю жизнь трутся возле него ромеи с льстивыми речами, полными лжи и обмана, и научился он не поддаваться их пустословию и коварным нашёптываниям: «Иди на Изяслава. Разве достоин он сидеть в Киеве? Станешь великим, архонт. Базилевс поддержит тебя».
Нет, не по душе Святославу сладкий шепоток ромейских угодников. Крючкотворством да кознодейством не достигнешь подлинного величия, а без него не сесть ему на отцов стол — бояре киевские не примут.
А о Киеве мечтал он с ранней юности, даже не столько о Киеве, сколько о славе и власти. Чувствовал Святослав в себе силу, знал — сможет свершить замысленное, если будет умён и терпелив в меру. Ибо есть у него верная дружина, а с нею и славу, и добыток всегда он сумеет обрести, и вовсе не нуждается он в помощи ромеев.
Но не настал ещё час, не пришло время — чтобы створить большое дело, надо запастись большим терпением.
Но терпеть, ждать Святослав не любил, и чтобы отвлечься от будоражащих ум мыслей о будущем, о власти, о киевском великом столе, учинял он в Чернигове буйные весёлые пиры, на которые созывал всех желающих, неделями пропадал на ловах, собирал при соборе Спаса библиотеку, уже теперь мало в чём уступающую знаменитой Ярославовой, с годами полюбил, подобно Всеволоду, книжное чтение, так, что невозможно бывало порой оторвать его от книг. Но все эти повседневные дела, в сущности, были для князя Святослава лишь попыткой отвлечься от своих честолюбивых мечтаний.
Недолюбливал Святослав старшего брата, Изяслава, а младшего, Всеволода, хотя и слушал порой, в последнее время тоже сторонился — прознал, что это он подговорил беспокойного племянника Ростислава выгнать из Тмутаракани его воевод. Тоже лукав, братец, стойно ромей, отвадил-таки племянника от Ростова с Суздалем. Но ничего, он, Святослав, ему ещё покажет — придёт час, посадит в Залесье кого-нибудь из сыновей.
Сыновья... Четверо их у Святослава. Старший, Глеб, силою отличен, хоть и молод ещё, на ловах первый, в бою храбр, неустрашим, но вот... Нет в нём ума державного, не уразумеет никак, что княжить — не токмо мечом махать. Второй сын, Роман — тот пылок и горяч чересчур. Третьему, Давиду, и вовсе впору не на столе сидеть, а в монастырь идти. Тих, труслив и набожен он, словно монах. Зато четвёртый по возрасту сын, Олег — надежда Святославова. Сей сын всё схватывает налету, всегда его понимает, и радуется отцово сердце — будет кому завещать черниговский стол. А может, и не черниговский — киевский? Кто ведает?
...Когда довольные добычей охотники возвращались из лесу домой, ромейский патриций Кевкамен Катаклон снова подъехал к князю и тихо, вкрадчивым голосом сказал:
— Вот пируешь, охотишься, архонт, а не знаешь, что в Киеве творится.
— Отстань! — недовольно отмахнулся от него Святослав. — Какое мне дело до Киева?
— А разве не ты более достоин княжить в Киеве? — лукаво подмигнув, спросил Катаклон.
Святослав криво усмехнулся.
— Тебе, патриций, сколько заплатили за котору меж нами? Верно, немало злата отсыпали? Дак вот ведай: не пойду на брата!
— А кто говорит, чтобы ты воевал?! — Катаклон испуганно всплеснул руками. — Нет, архонт, не понял ты меня. Ты по-другому сделай. Сиди, терпи, жди удобного часа, киевских бояр одаривай: мехами, золотом, серебром. А дальше всё само получится. И никакой войны не надо. Киев сам к твоим ногам упадёт, как перезрелый плод.
— А ты умён, ромей, — покачав головой, удивился Святослав. — Не то что иные тут отирались, единоплеменники твои. Ну да забудем толковою нашу. Прибережём до времени.
Он рассмеялся и совсем уж по-молодецки хлопнул Катаклона по плечу с такой силой, что тот от неожиданности едва не слетел с седла.
Роксана смотрела на девичьи венки, плывущие по тихим волнам лесного озерца. С какой стороны придёт возлюбленный, в ту сторону и унесёт вода брошенный ею венок. Девушка задумалась и присела на берегу, подперев кулачком щёку. Ветра не было, венки почти не двигались с места и лишь покачивались на маленьких волнах, слегка озаряемых тусклым светом луны.
Подружка, Милана, подошла к Роксане, опустилась рядом на траву и ласково обхватила руками её тонкую шею.
— Чего грустишь? Тамо через костры прыгают, мы с Ратшей такожде, — улыбаясь, сказала она. — Пойдём, Роксанушка.
— Нет, потом, после. Гляди, поплыл! — Роксана встрепенулась и указала на венок, уносимый ветром в сторону Днепра, с трудом различимого за камышами в вечерней дали.
— Скажи, Милана, ты любишь Ратшу? Ты боярская дочь, а он — сын ремественника.
— Что с того?! — вспыхнула Милана. — Да он в тысячу, в десять тысяч раз лучше... Всех сих боярчат! Аще не отдадут мя за его, сама пойду, убегу из терема отчего! Люб мне Ратша!
Роксана ласково улыбнулась подруге, погладила её по румяной щеке и шепнула:
— Ежели что, я те помогу. В беде не брошу.
Милана, маленького роста, светлоглазая и белокурая, живая и весёлая, лёгкая нравом, казалось, была полной противоположностью высокой русоволосой Роксане, часто пребывающей в задумчивости и любящей тишину, но подруги всегда были вместе и делили между собой сердечные тайны.
— Вот Вышеслава сказывает: грешно на празднества языческие хаживать. А я вот мыслю: чего ж грешного-то? Люди веселятся, сердце радуется. Глеб тож, не ведаю, придёт ли. — Роксана тяжело вздохнула.
— Придёт, ясно дело, придёт. Ты, Роксанушка, верь, — попыталась ободрить её Милана.
Внезапно она порывисто вскочила, с громким смехом побежала по песчаному берегу озера, обернулась и крикнула издали:
— Пошла я! И вы со Глебом приходите, не бойтесь, в веселье греха нет!
Роксана с грустью смотрела вслед подруге. Как бы и ей хотелось мчаться туда, к костру, радоваться, заливаться смехом от счастья! Кто-то сзади осторожно тронул её за косу. Девушка вскрикнула от неожиданности, оглянулась и, увидев перед собой Глеба, весело засмеялась. Вмиг улетучилась, исчезла, провалилась в небытие владевшая ею доселе весь вечер печаль.
— Ждала я тя, Глебушка, тосковала, думала — не придёшь. Ты — суженый мой! Гадала я на венок. Пойдём, чрез костры будем прыгать. Веселиться, гулять будем!
Княжич Глеб, старший сын Святослава, богатырского телосложения юноша с немного худощавым лицом, на котором выделялись пухлые губы и большие, слегка навыкате глаза, с густой копной сильно вьющихся светло-русых волос, несколько подрастерялся и, смутившись, глуповато улыбался в ответ на Роксанины призывы.
Девушка ухватила его за руку и, не давая опомниться, потащила за собой к разожжённому посреди широкой лесной поляны костру.
Вокруг царило оживление, раздавался звонкий смех, мужской и женский, девичьи восторженные повизгивания. Роксана узрела Милану: с диковатым блеском в исполненных счастья очах та, обняв за шею стройного богатыря Ратшу, раз за разом перепрыгивала через взвивающееся ввысь пламя. Ноздри её раздувались, голова запрокинулась назад, плечи судорожно вздрагивали от хохота, она что-то кричала, обнажив белые крепкие зубы. Роксана заулыбалась, видя радость подруги, но затем повернулась к Глебу и с притворным недовольством свела брови.
— Ну же, развлекай меня, — сказала она обиженно. — Вон, поглянь на Милану. Я такожде хощу.
Уже наступила глубокая ночь, а празднество продолжалось, не смолкало дикое, необузданное веселье...
Четырнадцатилетний княжич Святополк спрятался меж деревами и, затаив дыхание, пристально рассматривал пляшущих вокруг костра девушек. Кажется, он узнал её. Да, конечно, вот она, Роксана. Такую красоту без труда различишь среди сотен.
Святополку захотелось в тот же миг броситься туда, к костру, разогнать всех этих беснующихся, растолкать их, добраться до Роксаны, а потом... Он и сам не знал, что было бы потом. Но покуда приходилось скрываться посреди зелёной листвы, терпеть, ждать и чувствовать, сколь сильно колотится в груди сердце.
Обняв Глеба, Роксана приложилась головкой к его плечу и шептала:
— Глебушка, твоя я. Возьми меня. Возьми сейчас. Хощу ныне же женой те стать. Страсть как хощу! Давай створим с тобою...
— Роксана, лада моя милая! Грех се. Уразумей, глупенькая! — усмехнулся Глеб, проведя широкой ладонью по гладким русым волосам девушки.
— Почто ж грех? Яко поп, баишь ты! Люб ты мне, и я те такожде. Вот, поглянь, Ратша с Миланою, — не соглашалась Роксана.
— Дак ить князь я. Нет, не могу... Без венчанья, без благословенья батюшкова. Пожди ещё. Ну, до осени токмо. Я ж, Роксанушка, любая моя, прощаться пришёл. Отец в Тмутаракань посылает. Сказывают, непокой тамо. Ростислав объявился, погнал воевод наших. В Долобске дружина мя сожидает, — с заметным сожалением в голосе говорил Глеб.
— Но ты не бросишь меня, не забудешь? Правда?!
На него взирали серые девичьи глаза, такие прекрасные, бездонные, словно вбирающие в себя всю красоту мира и все его печали.
— Тогда... — продолжала девушка. — Ты поклянись, роту дай, что возьмёшь в жёны.
— Вот те крест истинный! — Глеб перекрестился. — Ну, а покуда... Извини уж. Пора мне. Не серчай.
Уста их слились, сомкнулись в жарком поцелуе, и долго ещё стояли они в молчании, не в силах произнести ни слова. Наконец, Глеб тяжело вздохнул, оторвал от себя трепещущую Роксану и нехотя двинулся восвояси. Он не оглядывался, но знал, что вослед ему смотрят серые прекрасные глаза, на которые навернулись чистые, прозрачные слёзы.
Роксана села под деревом и, не выдержав, зарыдала, в отчаянии уронив голову на руки. Её уже не радовали, а раздражали весёлые крики подруг у костра, громкий смех и взвивающееся в небеса пламя. Девушка резко вскочила, бросилась прочь от этого места, такого несчастливого для неё, и без страха бежала по ночному тёмному лесу, через чащи и поляны. По щекам её ручьями текли слёзы. Не думая ни о чём, пребывая как будто во сне, Роксана не заметила сразу, как заблудилась, а когда невзначай подняла голову, то вскрикнула от ужаса: вокруг неё возвышались могучие чёрные дубы с огромными раскидистыми ветвями. Где-то над самой головой её пролетел, шелестя крыльями и ухая, филин-пугач. Девушка прижалась к толстому, покрытому мхом стволу дуба. Тело её содрогнулось от страха.
Вдруг Роксана ощутила, как кто-то легонько коснулся её руки. Она круто обернулась и, увидев перед глазами в серебристом свете луны лицо княжича Святополка, почувствовала его полный страсти взгляд.
— Не бойся, — шепнул Святополк.
Обхватив девушку за талию, он с силой притянул её к себе.
— Пусти! — Роксана вырвалась и, глядя на него с отвращением, сжала длани в кулачки. — Ступай от меня, не смей трогать! Лиходей какой! Не люб ты мне! Вот тебе!
Она что есть силы ударила Святополка по лицу, острыми ногтями разодрав кожу у него на щеке.
— Да успокойся ты! — Святополк досадливо скривился. — Полно. Не сделаю я тебе худого.
— Да ну тя! — Девушка побежала от него и на ходу стала шёпотом повторять: — Не боюсь, ничего не боюсь!
Она мчалась через лесные заросли, упругие ветки хлестали её по лицу, она порвала, зацепившись за сук, саян, потеряла где-то цветастый плат, наброшенный на плечи. Вконец уморившись, она присела на землю под одним из дубов, доверчиво прислонилась спиной к стволу, понемногу успокоилась и сама не заметила, как погрузилась в сон...
Разбудила Роксану звонкая трель соловья. Девушка подняла голову. Небо светлело над вершинами дерев. Прямо перед ней догорал костёр, а сидевший возле него Святополк ворошил палкой тлеющие угольки. На лужайке паслись две лошади — Роксанина и Святополкова.
— Ты проснулась. — На неё смотрели чёрные, чуть продолговатые глаза отрока-княжича.
На лице его остались следы от Роксаниных ногтей.
Девушка вскочила и попыталась убежать. Святополк удержал её, схватив цепкой дланью за локоть.
— Пойдём со мной. Выведу тебя. Садись на коня, — предложил он.
— Не надо, не хощу. Одна я поеду. Уйди отсюдова.
— Но ты не знаешь дороги. Поедем вместе.
Роксана нехотя согласилась и ловко вскочила в седло. Святополк придержал за повод её коня и, подняв голову, неожиданно спросил:
— Ты гневаешься на меня? Но я... Я люблю тебя, милая. Красота твоя затмевает разум. И я... Я хотел спасти твою душу от поганства. Ты ведь православная христианка. Зачем же тогда ходишь на эти поганые празднества, где предаются блуду и пьянству?
— Строишь из себя святошу! — Девушка недовольно наморщила прелестный носик. — Не верую я тебе. Силою ты мя взять пришёл, — добавила она.
— Так ведь мог же я, но не стал творить грех, — покачал головой Святополк.
— Сему и дивлюсь! — В словах Роксаны послышалась насмешка.
— И Милана сия... Зря ты с нею водишься. Поганинка нераскаянная. Видала сама, какова она.
Святополк свистом подозвал своего скакуна и не спеша забрался в седло.
— И какова же она, по-твоему, Милана? — подбоченясь, с вызовом спросила Роксана.
— На бесовских игрищах сих всякий разум и стыд она теряет, — ответил княжич. — Нельзя так.
Роксана в ответ презрительно хмыкнула.
— Милана с Ратшей пошли, верно, искать папоротник в полночь, — с мечтательным вздохом промолвила она. — Коль узреют они, как распускается цветок, то будут счастливы. Сколь бы и я хотела тако. Токмо, ясно дело, не с тобой. Сам ведаешь, с кем. Ответь, веруешь ли в сию примету?
— Я понимаю её иначе. Блеск счастья обманчив и столь же краток, сколь коротко время цветения папоротника.
Дальше они долго ехали молча. Вдруг Роксана беспокойно подняла голову, осмотрелась по сторонам и с удивлением спросила:
— Куда ж мы едем? Не ведаю, что за лес.
— Идола вашего поганого тебе покажу. Он в Киеве, на Подоле стоял когда-то. Голова у него серебряная, усы позлащены, а в очи, сказывают, раньше каменья алмазные были вставлены. Токмо нету их давно. С той поры как крестил Русь прадед наш Владимир, перенесли волхвы сего идола в пущу лесную. Тайком поклоняются ему, жертвы приносят.
— Гляди, не дамся те. Не смей силою, сама выберусь. — Роксана подозрительно покосилась на Святополка и погрозила ему кулачком.
— Да я бы тебя давно... Когда ещё спала ты... Не гляди так, не смейся. Осилил бы. Только разве в этом дело? Шла бы ты за меня по своей воле, Роксана. На что сдался тебе Глеб? Он будет неверен тебе. Ведаешь, сколь много в Тмутаракани волооких красавиц? Вот послушай как-нибудь песни старых гусляров о готских красных девах.
— Замолчь, коли сызнова получить не хоть! — Роксана угрожающе подняла десницу. — Не люб ты мне. Да и мал ты в сравненья со Глебом. Тебе в куклы ещё играть. Пятнадцати годов нету.
— И что с того? — возразил ей Святополк. — Дед вон мой, Ярослав, не старше был, когда поял[226] первую свою жену, княжну Анну. А она уж не первой младости была. Да и не девица — жёнка. Ты же мне ровесница, не старше нисколько.
Роксана не ответила.
Долго, зачарованно глядя по сторонам, любовались они красотой летнего леса и слушали пение птиц. Незаметно наступил полдень. Сильно припекало солнце, золотя вершины вековых деревьев. Из чащи вышел рогатый лось. Заметив людей, он стремглав метнулся в густо поросший орешником буерак.
По лицу Святополка из-под войлочной шапки катился градом пот, Роксане тоже стало жарко, она спешилась у ручья и чистой ключевой водой омыла лицо. Сейчас она была особенно хороша собой, и княжич, вслед за ней спрыгнувший с коня, невольно залюбовался красавицей.
— Не смей глядеть тако! Чай, не невеста тебе я! — недовольно промолвила девушка и, зачерпнув рукой воды, обрызгала Святополка.
— А ведаешь ли ты, Роксана, как некогда прадед мой, князь Владимир Красно Солнышко, отроком один цельный год в лесу жил? Отец его, Святослав, порешил как-то испытать сына и оставил его в глухой чащобе. И тот жил, речи человечьей не слыша. Охотился, ставил силки на птиц, острогою рыбу ловил. Вельми трудно было, но выдержал Владимир, выжил, а после стал князем великим. Вот и я... Один раз убежал из дому, умыслил тож, как прадед. Ходил два дня по лесу, шалаш поставил, а на третий день... Есть сильно захотелось, воротился в терем к отцу с матерью. — Святополк рассмеялся.
Хихикнула в ответ и Роксана, приложив руку ко рту.
— Не годишься ты, стало быть, во князи великие, — с издёвкой заметила она.
Княжич прикусил от досады губу. Затем он внезапно резко повернулся к Роксане, обхватил её руками за тонкий стан и прижался устами к нежной, румяной девичьей щеке.
— Пусти, лиходей! — Роксана вырвалась и больно ударила его по лицу. — Вот тебе, получи ещё! Будешь ведать, разбойник! — приговаривала она и что было силы хлестала Святополка по щекам.
А он стоял, не шелохнувшись, задумчиво смотрел куда-то вдаль и словно не замечал разгневанной Роксаны, не ощущал боли.
Девушка вскочила на коня и, стегнув его хворостиной, умчалась прочь. Святополк глядел ей вслед и чувствовал, что нежность к Роксане тает в душе его с каждым мгновением, что сердце уже не бьётся так сильно, как раньше, что восхищение необыкновенной Роксаниной красотой уступает место затмевающей разум ненависти, ненависть эта проникает в его душу, разливается, заполняет её всё более и более.
Горечь и ожесточение овладели княжичем, он послал мысленно проклятия на голову девушки и, взяв за повод коня, побрёл по одному ему ведомому пути.
— Скоро, Гермес, выйдем, — разговаривал он дорогой с вороным иноходцем, который нервно стриг ушами при каждом лесном шорохе.
Когда уже вечерело, Святополк остановился на полянке, окружённой высокими дубами. Он накормил коня и поел сам, после чего привязал Гермеса к стволу дерева и, стараясь не шуметь, осторожно пробрался через густой перелесок к другой поляне, посреди которой курились белые дымки потухающих костров. Возле могучей старой ели, неведомо как очутившейся в здешнем лесу посланницы с далёкого севера, стояло высеченное из дуба изваяние Перуна[227]. Прямо на Святополка смотрели огромные пустые глазницы, страшные своей пустотой, заставившие его содрогнуться. С трудом уняв дрожь, Святополк шагнул вперёд. Серебряная голова идола, позлащенные усы — какое богатство! Перед этим отступят любые страхи.
Княжич попытался руками отделить голову Перуна от туловища. Тщетно — голова была посажена на деревянную шею с большим натягом.
— Умели, поганые ироды, делать! — злобно проворчал Святополк и, достав из-за пояса топор, с силой вонзил его остриём в древо.
— Получай, Перун, вражина языческая! — Он с яростью рубил крепкую древесину. Удар за ударом. Пот катился градом, спина стала мокрой, а Перун всё стоял несокрушимо. Наконец, дерево затрещало. Отделившись от туловища, круглая серебряная голова тяжело рухнула на землю и покатилась по траве.
Святополк устало присел на пень. С трудом подняв тяжёлый слиток, он вожделенно прошептал:
— Теперь ты мой. Не отдам никому.
На небе догорала вечерняя заря, и казалось княжичу, будто это заканчивается целая эпоха, навсегда уходит в прошлое старая языческая вера, а с ней — жестокие волхвы и обезглавленный идол, который всё ещё упрямо стоял под елью, прикрытый густыми хвойными ветвями.
Весёлым гулом встречал Чернигов гостей. По кривым улочкам носились, вздымая клубы густой осенней пыли, расписные нарядные свадебные возки. Радостно перекликались тоненьким перезвоном серебряные колокольчики, слышались задорные припевки скоморохов, гремели литавры, лилось стройное пение хора. И повсюду — смех, улыбки на румяных здоровых лицах.
По велению князя Святослава прямо на торговую площадь выкатили огромные кади с медами, раздавали нищим и голодным рыбу, овощи, печенье.
Так, на широкую ногу, всем городом хотел отпраздновать Святослав свадьбу своего первенца Глеба.
Всеволод с сыном не без труда пробрались сквозь толпы людей к каменному княжескому дворцу. Их встречали поясными поклонами бояре, среди которых мелькнуло на мгновение спокойное продолговатое лицо Яровита, затем на крыльцо вышел сам князь Святослав, весь какой-то бесформенный, расплывшийся, исполненный важности и самодовольства. Он сухо расцеловал брата и племянника и пригласил их в палаты.
«Странно, а Изяслава не позвал на свадьбу. Не к добру это», — пронеслось в голове Всеволода, когда он шёл по широкой, светлой галерее с толстыми изузоренными резьбой столпами и говорил обычные пустые приветственные слова Святославу и разряжённой в ромейский аксамит юной княгине Оде.
Шедший за ними следом Владимир натянуто улыбался. Он уже знал, что невеста Глеба — та самая девушка, Роксана, которую они со Святополком встретили тогда возле терема Вышаты.
Запала в сердце паробка занозой светлоокая красавица, ещё не видел он её в свадебном багряном одеянии, но уже живо представлял, как плывёт она лебёдушкой, как оборачивается, чуть щуря смеющиеся лукавые глаза, с виду серьёзная, но вся словно бы залитая, наполненная изнутри светом жизнерадостности и неуемного веселья. И когда сели за столы, уже не спускал глаз Владимир с Роксаны. А она, столь близкая и в то же время очень далёкая, видно, заметила его и слегка улыбнулась пухленькими алыми губками. Боже, как было бы сладко прикоснуться, пусть хоть на краткое мгновение, к этим губам, ощутить их нежность и аромат, перенять эту её жизнеутверждающую весёлость, пусть наивную, но всё же такую притягательную! Но нет, княжеские дела, заботы, — Владимир понимал и чувствовал со всей неизбежностью, — отодвигают уже и отодвинут потом, после навсегда его от этих свежих, простых ощущений и переживаний. Ждёт его иная стезя, иной путь.
— Чего сидишь, яко жених?! — смеялся вкусивший излиха мёду Святослав. — Пей, ешь, не робей, сыновец! В шкуре жениха ещё, даст Бог, побываешь!
Щёки Владимира окрасил густой румянец смущения. А к нему уже подходил тем часом сын Святослава, Олег, такой же, как и Владимир, подросток, почти ровесник его, поднимал чарку, чокался, хвастливо рассказывал о соколиной охоте и обещал подарить доброго коня.
Под крики «Горько!» светловолосый красавец Глеб жадно и страстно целовал Роксану. Владимиру стало отчего-то обидно и неприятно, он потупил очи и готов был в сие же мгновение выскочить из-за стола, убежать, укрыться где-нибудь подальше, пусть хоть в глухой лесной чащобе.
Он с нетерпением ждал конца ставшего ненавистным пира. Молодых сопроводили в холодные сени, где постелены были снопы. Там должны они будут провести свою первую брачную ночь.
— Отчего грустен? — спросил после Всеволод, когда они с сыном остались вдвоём в отведённом им покое.
— Да так, устал, отче. Шум, гам, — отмахнулся Владимир.
— Вижу, сын, ты глаз с Глебовой невесты не сводил, — строго и спокойно сказал ему отец. — Рано тебе ещё о красных девках думать.
— Да я и не думал, а так... Второй раз её узрел, — пролепетал зардевшийся отрок.
— Вот-вот. Узрел. Смотри у меня. Ну да ладно. Выброси её из головы, Влада. Не о такой невесте надо тебе мечтать. Что там красота? За ней ничего, никого. Дочь дружинника, из бояр далеко не первых. Святослав удумал с простым людом сблизиться, черниговцам своим показать — вот, мол, я каков, не чинюсь, невесту сыну из вашего круга подобрал, одной лишь красы её ради. Важней и опасней здесь другое — черниговские были его на прю толкают. Жаждут обильных зерном и сочными лугами киевских волостей. Потому и горой за него стоят. Силён стал Святослав, слишком силён. Опасно силён.
Последние слова Всеволод говорил, задумчиво разглаживая бороду, скорее обращаясь к самому себе, чем к Владимиру. Ведь паробок, хоть и слушал со вниманием и сосредоточенностью отцовы слова, был всё же в свои годы далёк от высоких княжеских помышлений.
— А в Ромее, ты ж, отче, сам рассказывал давеча[228], как невест на погляд выставляют, — возразил Владимир после недолгого молчания. — Ездят гонцы от базилевса по всем весям, отбирают самых красовитых. И не смотрят — смердова ли дочь, боярска ли.
— Верно. Но у нас тут с тобой не Ромея, сын, не Ромея. Помни об этом. В другой раз ещё с тобой поговорим. А сейчас спать. Ночь глубокая.
Они легли. Под дверью устроился, накрывшись дорожным вотолом, верный Хомуня. Владимир почти сразу заснул, утомлённый переживаниями, Всеволод же, забросив руки за голову, долго ещё взирал в темноту и размышлял о странностях судьбы и нелепом поступке Святослава.
«Не позвал Изяслава. Значит, правда, раздор назревает между братьями. И что же мне? Кого из них держаться? Или... оставаться в стороне, ждать? С Яровитом надо перетолковать. Он всё знает. А если чего не знает, догадывается».
Наконец, веки князя смежились. Он погрузился в тяжёлый, беспокойный сон.
...Наутро Всеволод вызвал к себе воеводу Ивана.
— Вот что, Иване, — говорил он, глядя на простодушное усатое лицо бывалого воина. — Владимиру расскажи о княжеских наших делах, о Ростиславе, поясни о Залесских наших вотчинах. Ничего не скрывай, не утаивай от него, ничего не упускай. Пусть знает и о спорах между Изяславом и Святославом, и о шкодах полоцких князей. Державный муж растёт. А как вернёмся в Переяславль, готовься, в Ростов со Владимиром поедешь. Пора ему на стол садиться. Вроде он и смекалист, и силушкой Бог его не обделил. Самое время. Воевода ты добрый, Иван, в иных прочих делах тоже смыслён. Вот и подскажешь Владимиру, где что нужно будет.
Иван молчал, согласно кивая. Что ж, Ростов, так Ростов. Он давно ждал такого разговора и ничему не удивлялся.
В сенях было прохладно и темно. Сквозь забранное слюдой оконце проникал неяркий утренний свет. Роксана проснулась, сладко потягиваясь, встала, лениво ополоснула лицо водой из широкой кади. Обернувшись, глянула на Глеба. Тот спокойно спал, раскинув в стороны руки. Роксана зачерпнула в ковшик воды и со смехом облила ему лицо. Молодой князь, вздрогнув, вскочил.
— У, шкодная! — вытираясь, погрозил он хохочущей Роксане перстом. — Почто в этакую рань поднялась?
Роксана порывисто бросилась ему на шею, повалила на солому, стала целовать в щёки, в губы, жарко, с пылом неутолённого желания.
— Полно, полно. Али нощью не набаловались с тобою?
— Не набаловались, — мотнула светло-русой головкой молодица.
Копна густых волос упала Глебу на грудь. Он сильными руками обхватил молодую жену, заключил в объятия, с улыбкой взирая на её серые с голубинкой смеющиеся, наполненные восторгом глаза.
Отчего-то Глебу вспомнилась их первая встреча в саду возле дома Воеслава. Оба они стояли тогда смущённые внезапной этой встречей, потом она улыбнулась и спросила:
— Ты Глеб, да? Сказывают, ты смел, силён? Уже на ловы со старшими хаживал? С торками рубился? Правда?
Он кивнул и, в свою очередь с трудом преодолевая растерянность, пробормотал, запинаясь:
— А ты... ты красней всех на свете.
И уже как-то сразу потянулись они друг к дружке, и так стояли долго под высокой яблоней, не замечая вокруг себя ничего и никого, словно пребывали во сне, и чудилось им, что лишь двое их в целом мире. В те мгновения Глеб понял: без Роксаны, её удивительной улыбки, её девичьего обаяния, её юной всепобеждающей красы не будет для него на свете счастья.
Но вскоре князь Святослав призвал старшего сына к себе в палату и долго и обстоятельно говорил с ним, наставляя:
— Нынче времена лихие, сынок. Неровен час, много зла на Руси свершиться может. Изяслав, стрый твой — худой князь. Глуп он, не ему бы стол киевский держать — нет! Покойного батюшку разумею — не хотел котор меж нами. Но неужто ж не ведал он, кому в наследство стольный Киев отдаёт?! И Новгород тому ж Изяславу дал! Эх, отче, отче! Но ладно, что было, того не переделаешь. — Святослав хлопнул ладонью по дощатому столу. — Вот что, Глеб. Покуда поезжай на княжение в Тмутаракань. Ныне Ростислав тамо уселся, верно, по наущению Всеволодову. Дак поди, сгони его. Но помни: по первому моему зову ворочайся. Скачи вборзе шляхом Залозным[229], коней не жалей. Есь у мя одна думка. — Князь понизил голос и лукаво подмигнул недоумевавшему сыну. — Мыслю: не занять ли тебе новогородский стол. Оно, конечно, Изяслав осерчает вельми, да каков в том прок будет, коли новогородцы сами его посадникам путь укажут, а тебя станут просить во князи. А? Дабы не было кривотолков никоих, посиди покуда в Тмутаракани. Я же тем часом с новогородскими мужами тихонько перетолкую. Коли согласятся они, тотчас к тебе гонца пришлю. А в Тмутаракань тогда пущай Роман едет, ему тож ко княженью привыкать пора приспела.
— А ежели Изяслав не дозволит? — спросил Глеб, прекрасно осознавая, в сколь рискованное, ненадёжное дело впутывает его отец.
Святослав понял сомнения сына и, неожиданно громко рассмеявшись, похлопал его по плечу.
— Не бойся, сыне. Ещё как дозволит. Уж его-то я слушать не буду. И тебе скажу: никого из иных князей не слушай николи, мысли своею головою, коли сядешь в Новгороде. Ну, со боярами тамо, со дружиною, оно, конечно, совет держи. Но не торопись николи, всё всегда взвешивай, продумывай наперёд, дабы в лужу невзначай не сесть.
Глеб хорошо запомнил отцовы наставления и советы, лишь последние слова — о торопливости — как-то вылетели у него из головы. Не знал он, не ведал, сколь гибельно и для него, и для многих других обернётся подобная «забывчивость», скольких людей свернёт она на опасную дорожку стяжательства, насилия, преступлений.
Глебу уже рисовался в мечтах Новгород Великий, его многоглавый собор Софии, церкви из серого камня, площади, мост через бурный Волхов, необозримые северные просторы. Скоро наконец получит он настоящий стол.
Но предполагать, строить дерзкие планы — это одно, а учитывать и просчитывать заранее — иное. В честолюбивые думы Святослава и его сына ворвался, словно Илья-пророк на бешеной колеснице, наглый охотник до чужого добра — князь Ростислав. Сильный, смелый, безоглядчивый, единым ударом выбил он из Тмутаракани Глеба и его дружину. Глеб отправился несолоно хлебавши назад в Чернигов, явился к отцу мрачнее тучи, Святослав успокаивал сына, улыбался, говорил:
— Недолго коршуну веселиться. Приуготовлена уже и вложена в лук стрела калёная.
Скорые гонцы полетели в Киев и в Переяславль. Зазвенели доспехами княжеские дружинники, грузились на ладьи и в обозы съестные припасы. Святослав готовился к дальнему походу в Тмутаракань.
Ио поход пришлось отложить — медлили братья, Всеволод жаловался на половецкие набеги, на бескормицу и безлюдье, Изяслав, завязнув в делах на севере, тоже не спешил помогать. Так и жил Глеб в беспокойном ожидании, не зная, как и что теперь будет.
...По челу молодого князя волнами пробежали морщины, улыбка исчезла с его уст.
— Что с тобою? Помыслил о чём худом? — спросила озабоченно Роксана.
— Да нет. Так, припомнилось одно тут.
— Ведаю: о Тмутаракани тревожишься. Забудь, развей кручину свою. У тебя отец есть, дядька Всеволод. Порешат они, как быти, помогут. Да, Глеб, вот что! — Роксана задумчиво приставила пальчик с розовым ноготком к носику. — Боярин один давеча приходил, звал нас с тобою в гости. Ловы, баил, учинит.
— Лада моя! — Глеб невольно рассмеялся. — Коли хошь, не токмо на ловы — на край света увезу тя! Голубица моя ненаглядная!
Уста их снова слились в страстном поцелуе. И не ведали они, не догадывались о будущем, о судьбе, ожидающей их, ибо были обыкновенными земными людьми, пусть вознесёнными на вершины власти. И откуда было Роксане знать, что в ту самую ночь, когда она впервые познала мужа, далеко, в сотнях вёрст от Чернигова, на озере Ильмень бушует буря, гремит гром, и широкая купеческая ладья, качаясь из стороны в сторону, везёт на своём борту двоих людей, с которыми много лет спустя причудливо и нежданно столкнёт её жизнь.
...Чёрное ночное небо прочерчивали огненные змейки молний. Ильмень бешено клокотал, буря ревела, рвались снасти, высокие волны яростно взлетали ввысь, и словно сливаясь в один смертельный клубок, боролись друг с другом две стихии — водная и воздушная. Ветер свирепым Соловьём-разбойником свистел в ушах, разгорячённые усталые лица обжигали брызги.
— Огнь! Поглянь! — крикнули с кормы.
И вправду, вдали стал виден горящий факел.
— Ловать близко! Брег! — обрадованно прокричал один из путников, светловолосый, широкоплечий подросток.
— До него ещё добраться надо и ладью не разбить! — мрачно заметил другой, тонкокостный, долговязый паробок с сильно вьющимися чёрными волосами. Облачён он был в свиту из грубого сукна, всю насквозь промокшую.
Одна за другой почти беспрерывно вспыхивали над озером молнии.
— Не хныць, Авраамка! — перекрывая шум стихии, крикнул светловолосый.
Слова его потонули в страшном грохоте. Судно накренилось, ладейная изба надрывно заскрипела и покосилась.
— Прыгаем в лодку! Погребём! — послышался отчаянный крик кормчего.
— Славята, ты где? — Темноволосый паробок растерялся, с ужасом чувствуя, как ноги его скользят по дощатому настилу.
— Здесь я! Прыгай!
Зажмурив глаза от страха, Авраамка прыгнул. Ледяная волна вмиг накрыла его с головой. Собравшись
— Руку держи! Тако вот! Хватай весло!
Паробки налегли на вёсла. С каждым мгновением удалялась от них чёрная масса погружающейся в пучину ладьи.
Авраамка истово перекрестился и осмотрелся.
Никого больше рядом, они со Славятой вдвоём в утлом челне. Надо же было так по-глупому попасть в бурю! Уговаривал ведь этого Славяту обождать денёк-два, успеется. Так нет, не терпелось боярскому сынку поскорее воротиться домой — видно, сильно скучал он по родным местам.
Они держали путь из Новгорода в вотчину матери Славяты. Уже несколько лет юные отроки обучались в школе при Софийском соборе. Отчего-то сошлись они, оба такие разные — живой весельчак Славята и всегда серьёзный и задумчивый гречин Авраамка, сын церковного списателя. Славята извечно верховодил, а Авраамка был податлив, никогда не перечил, во всём соглашался с другом; это, наверное, и сблизило их. Теперь, когда кончилось обучение, каждый пойдёт по жизни своим путём, выберет свою стезю, а дружба былая, память о школьных летах сохранится на всю жизнь. И хотели отроки немного побыть вместе, беззаботно половить рыбу, выйти на охоту в пущи — когда ещё удастся такое. Поехали в вотчину к Славяте, да вот, надо же, попали в бурю.
С проклятиями и ругательствами они подплыли, вернее, их вынесло к низкому, поросшему густым лесом берегу. Резкий толчок, лодку разбило о прибрежные камни, перевернуло, отроки попадали в воду и кое-как, борясь с волнами, достигли песчаной гряды.
Авраамка сильно ушиб о камень колено, упал и взвыл от боли и отчаяния.
— Полно, полно, вставай, — стал ободрять его Славята. — Повезло нам.
Прихрамывая, Авраамка нехотя поплёлся по песку, в мыслях кляня себя и Славяту за безрассудство.
— Места здесь Перун ьи, — говорил Славята, когда они, раздвигая колючие ветви елей, пробирались через лес. Ветка больно хлестнула Авраамку по щеке.
— Чертовщина какая-то! — злобно сплюнул он, вытирая ладонью капельки крови.
Буря стихла, за лесом занялась алая заря, пробившаяся сквозь громаду серых тяжёлых туч.
По узкой тропке паробки выбрели к полю, за которым завиднелись деревенские избы с курящимися белыми дымками над ними. Послышался крик петуха.
— Ну вот, поцти мы и дома. За пригорком терем матушкин. Обсохнем, поедим, отоспимся. — Славята устало потянулся.
На лице Авраамки промелькнула вымученная улыбка. Славята одобрительно хлопнул друга по плечу.
...Боярыня Гордята всплеснула руками, увидев мокрых и жалких отроков.
— Господи, и откель же вы такие?!
Сенная девка, не выдержав, прыснула со смеху, глядя на насупленные, усталые лица школяров и их порванную во многих местах одежду.
— А ты що ржёшь, полоротая?! Ступай-ка баньку истопи! — прикрикнула на девку боярыня.
Вскоре уже вымывшиеся и переодевшиеся в чистое паробки сидели за столом в горнице.
Боярыня, подперев кулаком румяную щёку, расспрашивала Авраамку:
— Куды ж ты топерица, отроце?
— За отцом вослед, в списатели подамся.
— Талан у его, попы бают, — усмехнулся Славята. — Далеко парень пойдёт.
Авраамка покраснел от смущения и потупился.
— Ну що ж, талан — енто добро. Талан тя и прокормит. А потом, кто его ведает, как поворотит, — вздохнула боярыня, глядя на икону и крестясь.
Авраамка, отложив ложку, сотворил то же.
Нещадно хлеща коня, Хомуня галопом мчал по мёрзлому ноябрьскому шляху, петляя между присыпанными свежим снегом грядами прибрежных холмов. Внизу, под кручами, ярился и клокотал непокорный Днепр.
За спиной остались маленькие речушки (их он проскакивал сходу), сёла, деревеньки, жители которых, упреждённые о половецком набеге, срывались с мест и спешили упрятаться в окрестных лесах.
Короткий отдых, привал; конь с запавшими боками, весь в пене, жадно пьёт студёную речную воду, и снова неистовая скачка — только ветер свищет в ушах да отчаянно бьётся сердце в груди.
Наконец, впереди показался Киев со свинцовыми куполами церквей и изузоренными киноварью кровлями боярских теремов. Высоко в хмурое небо вдавались золотые кресты, проплывали перед взглядом Хомуни верха сторожевых бойниц и башен. Его встретили люди из Изяславовой дружины, велели сойти с коня и следовать к дому воеводы.
Молодой Путята Вышатич, порывистый и резкий в движениях, ходил, звеня боднями, взад-вперёд по горнице. Был он в дощатой броне, на поясе в тяжёлых ножнах висел меч. Булатные пластины на груди отражали яркое пламя свечей в серебряных подсвечниках, висящих повсюду на стенах.
— В силе тяжкой идут поганые Правобережьем, — говорил срывающимся голосом Хомуня. Перед глазами его всё плыло и кружилось после неистовой многочасовой скачки.
— Деревни жгут, городки сторожевые. Обирают землю. Ведаю: сил ноне много у тя под рукою, воевода. Мыслит великий князь воевать Ростислава, идти на Тмутаракань. Так вот, думаю — с Ростиславом успеется. Не повести ли рати, комонные и пешие, на поганых, на Искала? Недовольно ли волкам рыскать по земле нашей?!
— Тебе ль советовать?! — рявкнул Путята. — Вот хожу здесь, не знаю, чё и деять. Князь-от в Турове ноне, на полюдье, как на грех. Оно бы и лепо — выступить на поганых. Коли побьём их — тогда слава, честь. Но вдруг, не приведи Господь, что не так? Приедет великий князь, спросит: «Почто рать сгубил? Рази ж я тя, Путята, супротив половцев посылал?» Что отвечу?
— Воевода, они не сожидают отпора. Думают, как в Переяславле будет. Даже сторожей не выставляют, — устало прохрипел Хомуня. — Налететь надоть. И пешцам в топоры ударить. Богатую добычу возьмёшь, полон освободишь. Дело верное.
Путята молчал, в задумчивости ходил по горнице, потом вскинул голову и, супясь, коротко отрезал:
— Пойду, скажу княгине, тысяцкому. Ты здесь побудь, пожди.
Он быстро вышел за дверь.
«Токмо б задницу свою прикрыть! Тьфу! — в сердцах сплюнул Хомуня. — Ну и воевода!»
...Великокняжеский столец пустовал. Гертруда сидела слева от него, скрестив на груди руки. Сейчас она казалась жалкой, перепуганной, с надеждой и отчаянием смотрела она на лица бояр, на Путяту, на тысяцкого Коснячка, на четырнадцатилетнего Святополка. Она не знала, что и как делать.
Говорил Путята, как всегда, осторожный и скользкий:
— Может, сперва сторожу наладим, выведаем?
— Хомуня — верный человек, воевода. Он сакмагон князя Всеволода, хорошо знает степь, — возразила, покачав головой, княгиня.
— Надо идти, Путята, — раздался звонкий, дрожащий от волнения голос юного Святополка. — Подумай, сколько награбил Искал! Сколько у него сребра в возах, рухляди разноличной, злата!
Гертруда недовольно поморщилась.
«Этому только золото да серебро подавай. И в кого такой сребролюбец выдался?! — с презрением подумала она о Святополке. — Недавно вон перстень с голубым камнем самоцветным выцыганил, припрятал».
Воевода и бояре как-то разом замолкли, вопросительно уставясь на великую княгиню.
Гертрудой овладел страх. Она поняла: предстоит принимать нелёгкое решение, сейчас, здесь, немедля! В мыслях прокляла Изяслава — надо ж, укатил на своё полюдье! Будто не ведает, что творится вокруг!
Стараясь придать голосу твёрдость, она промолвила, до боли в пальцах стиснув подлокотники кресла:
— Велю выступать. И комонным, и пешцам. И да благословит вас Всевышний на труд ратный!
Бояре поднимались со скамей, отвешивали Гертруде поклоны, она сидела бледная, тяжело дыша, сейчас особенно сильно ощущая своё одиночество и беззащитность.
Когда они вышли, она разрыдалась, вытирая слёзы шёлковым платком.
...Вечером бесшумной тенью скользнула Гертруда, закутанная с ног до головы в монашеское одеяние, в ропату к отцу Мартину. В ропате она долго стояла на коленях, шепча по-латыни молитву.
Старого Мартина била жестокая лихорадка. Поддерживаемый служками, он устало сел на широкую скамью за стол и, с трудом ворочая беззубым ртом, с присвистом, тяжело дыша, принялся наставлять свою духовную дщерь:
— Тебе надо идти в поход вместе с войском. Меч в руках держать ты можешь. В гуще боя делать тебе нечего, а вот показать, что ты, великая княгиня Киевская, здесь, вместе с ратниками — это надо. И направь гонца в Переяславль, к Всеволоду. Прикажи передать, что нуждаешься в его советах и помощи. Вот и посмотришь, любит ли ещё он тебя.
Гертруда томно вздохнула, согласно кивнув. На глазах её заблестели слёзы.
— Мне тяжело, отец, правда, тяжело. Боюсь за сыновей. Не на кого опереться. Коснячок — продажен, Путята — о себе только думает, Мстислав — жесток, не имеет в сердце милосердия, Святополк — волчонком растёт. Корыстолюбив, алчен, жаден до золота и рухляди.
— Делай, как полагаешь нужным, дочь моя, — продолжал, будто не слыша её слов, Мартин. — Тебе тяжело — да, но и раньше не было легче. Ничего не бойся. Береги сыновей. Помни о римской Церкви. Встань над другими княгинями, над князьями, будь великой не только по титулу. Твои шляхтичи головы за тебя положат. Старайся, чтобы и руссы тоже готовы были умереть за твою честь. Наверное, скоро не будет меня с тобой, дочь. Последние годы, чую, хожу я по этой бренной земле. Но радостно мне смотреть на тебя — ты умна, ты настоящая госпожа, Гертруда. Только укроти свои страсти, помни — это они помешали тебе покорить сердце князя Всеволода. Не допускай больше таких ошибок.
Мартин осенил княгиню крестом, а Гертруда, расплакавшись, дрожащими устами приложилась к его сухой, сморщенной руке.
Рати шли берегом Днепра под завывание холодного северного ветра. Впереди на конях ехали двое: Путята, продрогший до мозга костей и проклинавший всё на свете, в том числе и себя, за то, что послушал княгиню, и Хомуня, спокойно и уверенно указывающий воинству путь по заснеженным холмам.
Святополк, хмурый и сосредоточенный, держался чуть позади. Время от времени он поправлял мёрзнувшей на лёгком морозце рукой плосковерхий шелом, сжимал холодную рукоять сабли и, вскидывая голову, смотрел вдаль. Перед мысленным взором княжича вставал вражий стан, рабыни с золотыми браслетами и ожерельями, дорогие шелка на просторных возах. Всё это будет его добычей, он никому не отдаст своего богатства. Чего только этот Хомуня не торопится?! Надо подъехать, сказать, чтоб поспешил... И зачем это мать увязалась за ними?! Какой толк во время сечи от баб!
Княжич в нетерпении кусал уста.
...Позади конной рати шли пешцы. Впереди полка на вороном скакуне важно гарцевал тысяцкий Коснячок. Рядом в крытом возке, окружённая доброй сотней гридней, шляхтичами и немецкими баронами, ехала Гертруда. Через узкое оконце она взирала на озарённую слабыми лучами ноябрьского солнца степь.
Панцирная броня, тяжёлая и неудобная, сковывала её движения. Холопка советовала переодеться, снять с плеч опостылевшее железо, но княгиня молча закачала головой: нет. Так ей было спокойней.
Стало холодно, всё тело бил озноб. Гертруда натянула на руки кольчужные рукавицы, набросила на плечи поверх брони подбитый изнутри мехом плащ, велела положить рядом с собой меч, подняла его, примериваясь, привыкая к рукояти — вдруг доведётся схватиться с погаными? На душе было тревожно, подумалось о посланном к Всеволоду гонце. Пока из Переяславля не было никаких известий. Откликнется ли Всеволод? Ей хотелось, чтобы он отозвался, пришёл, помог ей. Хотя... Говорят, всё Переяславское княжество разорено, Всеволоду не до их забот. Но ведь Хомуня пришёл же оттуда, с Левобережья. Правда, у Хомуни свои счёты с половцами, они убили всю его семью. Жену, малых детей изрубили на куски саблями! Ужас какой! Гертруда испуганно поёжилась...
Со Снови вернулись сторожи, сказали, что половцы, ополонившись, идут берегом реки, охраны у обозов нет, идут налегке, не ждут нападения.
Путята отдал короткие приказы: гридням — оберегать как зеницу ока княгиню, тысяцкому — идти следом за комонными с пешим полком, ударить по поганым в топоры.
— С Богом, други! — торжественно заключил он, обращаясь к дружине. — За мною!
Вихрем понеслись всадники, разрезая воздух, только комья снега летели во все стороны из-под копыт.
— Главное — не дать им развернуться. Наскочить, посечь — в прямой схватке они не сдюжат. Кони у их голодные, медленные, — бросил на ходу Хомуня. — Да вон и они!
Впереди у окоёма показались фигуры комонных воинов в аварских шеломах и широких мохнатых шапках. Воевода Путята, чуть придержав коня, выхватил из ножен меч и дал знак к битве.
В глазах паробка Святополка промелькнул страх. Это там, вдали от поля брани, думал он о богатом полоне, теперь же у княжича в голове блуждала совсем иная, трусливая, мысль — как бы уберечь свой живот[230].
— Эй, гридни стольнокиевские! — крикнул заметивший робость Святополка Хомуня. — Княжича поберегите!
Киевская дружина налетела на врага сомкнутой лавой, с яростной быстротой. Половцы не успели развернуть свои боевые порядки, многие так и не вскочили на коней и вынуждены были рубиться пешими. На берегу скованной льдом узенькой Снови закипел бой, неистовый, отчаянный и дикий. Одни мстили за сожжённые сёла и городки, за уведённых и проданных в рабство на невольничьих рынках полоняников, за погубленных родных, другие защищали награбленное добро и своё право на разбой и набеги.
Стоял над рекой свист сабель, скрежет железа, раздавались крики и стоны раненых и умирающих.
Хомуня, пробиваясь сквозь толпу степняков и круша булатным мечом направо и налево, искал глазами солтана. Вот красный, с дорогим узорочьем, солтанский шатёр на одном из возов. Кто-то из руссов выбил копьё из рук нукера. Хомуня спрыгнул с коня и бросился внутрь шатра. Никого нет — только рабыня испуганно жмётся к войлочной стенке.
— Где Искал?! — схватив за грудки раненого нукера, грозно прорычал по-половецки Хомуня. Страшен был его вид — всклокоченная борода, сизый шрам через всё лицо, искажённое дикой ненавистью.
— Там... там, — указал задыхающийся от боли и ужаса нукер.
Отшвырнув его прочь, Хомуня в одно мгновение впрыгнул обратно в седло и ринулся к берегу, где подоспевший пеший полк теснил половецких ратников к самой реке.
Наконец! Сердце Хомуни забилось в предвкушении сладостной мести! Он заметил Искала. Солтан что-то яростно кричал своим воинам, брызгая кровавой слюной, и хлестал плетью статного аргамака[231]. Хомуня, проложив себе дорогу несколькими ловкими ударами меча, обрушился на солтана чёрным коршуном.
В снег полетела кривая половецкая сабля. Искал с разрубленным черепом, выпустив из рук поводья, покачнулся и грузно упал с коня. Одно мгновение, вспышка, один добрый удар — а как долго ждал его Хомуня! На душе у него стало вдруг как-то сразу пусто и уныло, ожесточение и ярость его схлынули, он стоял над телом поверженного солтана, тупо глядя на расплывающееся вокруг его головы по снегу кровавое пятно.
Он жил ради мести — за свою жену, за детей, — а теперь, когда месть свершилась, стало одиноко, беспросветно и тоскливо. Даже ветер, которого он до сих пор просто не замечал, внезапно пронизал всё тело холодом.
...Половцы были разбиты. Святополк бегал по лагерю, срывал с убитых и пленённых солтанских жён дорогие украшения, прятал за пазуху, радовался прибыткам. Дядька, боярин Перенит, едва поспевал за княжичем, крича ему вослед:
— Это твоё! А это дружине отдай! Вот тако!
С кислым лицом бросал Святополк в снег то, что должен был уступить другим. Но всё равно было радостно — один табун низкорослых мохноногих лошадок чего стоит! Да и будет чем похвастать — даже сам зарубил какого-то половца, хоть и страшно было до жути, до дрожи в коленках.
Гертруда, в булатном шеломе с наносником, в дощатом панцире появилась на поле брани уже после битвы. Увидев её, воевода Путята облегчённо вздохнул: слава те, Господи! Никоей беды со княгинею не створилось.
Гертруда медленно брела вдоль берега, смотрела с ужасом на окровавленные, бездыханные тела. Ей стало не по себе, тошнило, она закрыла лицо руками в кольчужных рукавицах и присела на брошенную половцами телегу...
Позже, ближе к вечеру, прискакал с Левобережья отряд переяславцев. Хмурый Ратибор, найдя Гертруду и Святополка, передал им любезное приглашение князя Всеволода погостить и поохотиться в лесах, отдохнуть от державных забот и ратных дел. Святополк холодно отказался, Гертруда же согласилась, чувствуя, как на лице её пылает багрянец.
...В битве на Снови едва не лишился головы сын Искала, юноша с по-восточному красивым смуглым лицом. Впрочем, лицо Арсланапы отличалось правильностью черт и красотой только до этой злополучной сечи. Теперь, всё искровавленное, разрезанное двумя сабельными ударами, оно стало страшным, уродливым, отталкивающим. Смерть едва не настигла Арсланапу, спас его верный Иошир, схватив за повод коня и умчав по хрупкому льду через реку.
— Я отомщу, отомщу! — хрипел Арсланапа, оборачиваясь и грозя кулаком в темнеющую даль. — За отца, за позор, за кровь! Урусы! Проклятие! Десять, сто, двести ваших деревень предам огню!
— Да, да, солтан, — поддакивал Иошир, увлекая его за собой в степь. — Ты отомстишь. Но помни: жизнь храброго воина трудна и опасна. Это ты увидел сегодня. Тебе надо много терпеть, много ждать. Но ты отомстишь, я знаю.
Арсланапа согласно кивал и глотал слёзы. Йошир обмывал ему снегом окровавленное лицо, молодой солтан морщился от боли и клял добрых духов: почему не помогли ему, не уберегли от неудачи?!
Ярый, смертельный враг рождался у Руси в эти часы.
Вести со Снови не обрадовали Всеволода. Знал он: Искал и его орда были лишь малой, ничтожной частью огромного союза племён, кочевавшего в степях Причерноморья. В Переяславль приходили глухие вести о страшных, кровавых сечах половцев с печенегами и торками где-то близ Днепровского устья. Тяжёлые думы обуревали князя. Ночами он часто выезжал с младшей дружиной за крепостные стены, мчался по степи к Змиёвым валам, проверял сторожи на высоких курганах. Возвращался всякий раз с глубокой тревогой в душе, вопрошая себя: всё ли проверил, не забыл ли чего наказать? Пока тишина стояла на степном пограничье, но за тишиной этой угадывалась скрытая до поры до времени опасность, сердце стучало в напряжённом ожидании неотвратимого, чувствовал Всеволод: будут литься новые потоки крови, грядут яростные сечи, тяжкие испытания ждут его, да и не только его — всю многострадальную Русскую землю.
Гертруда приехала в Переяславль в сопровождении пышной свиты в декабре, под Рождество. Как раз ударили крепкие морозы, жизнь словно бы застыла, лишь ветер отрывисто шумел за слюдяными окнами. Горделиво, высоко неся голову, ходила великая княгиня по Всеволодову терему. Здесь всё было не так, как в Киеве — более просто, мелко, но утончённо и красиво: и поражающие взор резные столпы из мрамора, и полукруглая сводчатая галерея с тонкими, хрупкими на вид колонками, и гридница, увешанная тканями и коврами ромейской, персидской, хорезмийской работы. Было много книг, разных маленьких вещичек, церковной утвари, восточных сосудов из бронзы и серебра, в воздухе стоял запах благовоний, курился фимиам — от него у Гертруды кружилась голова.
Всеволод держался с гостьей подчёркнуто вежливо, приветливо, но и только — с первых же слов он дал понять, что былой близости между ними не будет. Гертруда прикусила губу, ею овладел жаркий приступ злости, она готова была тотчас же повернуться и уехать обратно в Киев. Но сопровождавшие её бояре хором уговорили остаться, не нарушать мира и дружбы с переяславским властителем.
С натянутой улыбкой лобызала Гертруда маленькую Янку, была любезна с княгиней Марией, со Всеволодовыми боярами и дружинниками.
В горнице в её честь учинили большой пир. Подымались чары, говорились здравицы, Гертруда вся сияла от самодовольства, слушая льстивые речи. Подали мясные блюда, она стала есть по привычке руками, как всегда, ели на пирах в родной Польше или в Саксонии, и тут же заметила презрительные усмешки Всеволодовой челяди и брезгливо сморщенное лицо Марии.
Сами хозяева брали пищу золотыми двоезубыми вилками, и Гертруда тоже нехотя взяла такую вилку, неудобную и непривычную. Насколько всё-таки было проще дома, на родине!
Наутро выехали на ловы. Всеволод, будто бы случайно, оказался рядом с Гертрудой и тихо заговорил:
— Княгиня, ты должна помочь мне.
— Чем? — Облачённая в дощатую бронь и поверх неё в долгую мятелию тёмно-пурпурного цвета, Гертруда удивлённо вскинула вверх брови. Рубиновые серьги — давний подарок Всеволода — закачались у неё в ушах.
— Удержи брата Изяслава от войны. Знаю: они со Святославом злобятся друг на друга. Если начнут ратиться, половцы снова придут на Русь. Много крови прольётся. Будем править разорённой пустошью. Да и то если только не погибнем. Был осенью в Чернигове, на свадьбе Глеба, видел — алчут черниговские были киевских волостей, толкают Святослава на вражду. Брат Святослав — умный человек, на поводу у них покуда не идёт, но честолюбив он без меры.
— Ты для этого разговора меня пригласил? — горько усмехнулась Гертруда.
— Да. Это важно для нас всех.
— А тебе какой вред наша ссора доставит?
— Моя земля лежит ближе всех к степи. Если придут половцы, первыми мои волости пострадают.
— От вас только и слышно: волости, земли, угодья. — Гертруда презрительно поморщилась.
— А ты... Ты иная? Ты о другом печёшься? — Голос Всеволода вдруг стал хриплым, он откашлялся и перешёл на свистящий шёпот:
— Думаешь, я не знаю, как ты ходишь в латинскую ропату, как говоришь с прелатом, как присоветовал он тебе быть со мной ласковой?
Гертруда резко остановила коня. В глазах её полыхнул ужас. А Всеволод продолжал тем же злым шёпотом:
— Не ходи больше в ропату. Стань православной. И тебе, и Изяславу, и твоим сыновьям так будет лучше. Ты была там, на Снови, видела своими глазами битву, видела поганых. Страшно, наверное, было?
— Да, было. Но ты перестань шипеть змеёй, Всеволод! — Гертруда нахмурилась и горделиво вздёрнула голову. — Я никогда не стану православной! Мне противны ваши со Святославом друзья-ромеи, противен патриарх, отклонившийся от канонов христианской веры, предавший римского святого отца. Знай это. И давай окончим нашу толковню. Я несильна в державных делах. Пусть всё остаётся как есть. Смотри: ловчий машет рукой. Верно, затравили лося. Говорили, отыскали их стойб[232] в сосняке. Скачем скорей!
Они поскакали по морозному лесу, слыша впереди собачий лай. Вот мелькнул на мгновение между деревьями рванувшийся в чащу лось.
— Окружай их! — крикнул кто-то из ловчих.
Кони помчались через чащу, Гертруда успела наложить стрелу, натянула тетиву. Всеволод был где-то рядом, она хотела оглянуться, отыскать его, но её отвлекли крики кличан, лай собак, глаза запорошил снег, осыпавшийся с ветвей деревьев.
Конь выбежал на поляну. Здесь, окружённая собаками, металась, выпуская в воздух клубы пара, большая матёрая лосиха.
Гертруда прицелилась и выстрелила. Лосиха, судорожно забив копытами, качнулась и медленно сползла на снег. Метко пущенная стрела пробила ей шею навылет.
Ловчие радостно загалдели. Из чащи неторопливо выехал Всеволод (после Гертруда догадалась, что он нарочно не спешил, желая предоставить ей, гостье, право отличиться), остановился возле трупа лосихи и скупо похвалил Гертруду:
— Метко бьёшь, княгиня. И в седле крепко держишься. Добрая ты охотница.
Дальше всё произошло неожиданно и мгновенно. С диким рёвом выскочил из чащи на поляну огромный безрогий лось с налитыми кровью глазами и ударил в ярости копытом Всеволодова коня. Князь не удержался и полетел наземь, павший конь придавил ему левую ногу, Всеволод пытался высвободиться, но запутался в стременах. Спасения от сильных, страшных звериных копыт не было.
Гертруда истошно завизжала, спрыгнула с седла наземь и, сама не понимая зачем, метнулась к поверженному князю.
На миг опередил её Хомуня. Как всегда, хладнокровный и твёрдый в своих действиях, страшной силы ударом меча разрубил он лосиную голову.
Алая звериная кровь заливала Всеволоду кожух, руки, лицо, он отряхивался, отмывал ладони снегом, стиснув зубы, пересиливал острую сверлящую боль в ноге. В предсмертной агонии бился княжеский аргамак, дорогое седло было измято и порвано. Гертруда приказала добить коня копьём, подбежала и склонилась над Всеволодом.
— Ты поранен? Тебе больно, да? — участливо спросила она.
— Глупо вышло. Плохой из меня охотник, — вымученно улыбаясь, прохрипел князь.
— Не говори так. — Гертруда зубами стащила с руки кожаную перщатую рукавицу, достала шёлковый платок, стала вытирать Всеволоду окровавленное лицо.
В глазах её застыл страх, она тяжело, с надрывом, дышала, руки не слушались её, дрожали, Всеволод отстранил её длань и сжал в своей руке. Так сидели они долго на снегу, не говоря ни слова. Наконец, Гертруда не выдержала, уронила голову ему на грудь и разрыдалась.
Князь смотрел на неё со снисходительной, горькой усмешкой. Он не верил в её чувства, в её искренность, в душе у него царило смятение и какое-то не понятое даже им самим до конца ожесточение. Именно оно будет отныне определять его поступки и побуждения, будет заставлять рваться в гущу яростных схваток, взбираться на стены крепостей, крушить, ломать, оттесняя от заветной своей цели — отцова златого стола — одного супротивника за другим. Так будет, сейчас же он молчал, стиснув зубы, и не чувствовал, не испытывал ничего, кроме презрения и сверлящей боли в колене. Гертруда была ему не нужна — по крайней мере здесь, на снегу рядом с ним она была лишней.
...Обратно ехали в возке, Всеволод приложил к больному колену лёд и сидел, вытянув ногу вдоль скамьи. Мало-помалу полегчало.
— Дай-то бог ушибом отделаться, — промолвил князь, устраиваясь поудобней.
В дорожной печи играли языки пламени, потрескивали дрова. Гертруда сидела напротив него, изредка взглядывая в забранное слюдой оконце.
— Мне было страшно! — призналась она. — Ведь этот лось... Он мог тебя искалечить... И даже убить! Не представляю, что бы я делать стала... Мне так одиноко, Всеволод! Вот у тебя — семья, как семья. Жена, дочь. А я... Мой муж месяцами пропадает на войне или на охоте. Мои старшие сыновья — они каждый как-то сам по себе. Мстислав — он часто излиха груб. Святополк — хитрый, сребролюбивый. Господи, почему они уродились такие?! Один Пётр-Ярополк — моя надежда. Ты знаешь, Всеволод, я хочу, чтобы у меня, как и у тебя, была ещё дочка. С нею, я думаю, мне станет легче. Вот мы с Рихезой были вдвоём у нашей матушки, Риксы. И всё время жили при ней до замужества. Все вечера проводили вместе. Делили все трудности. А теперь... Я на Руси, Рихеза в уграх... Овдовела, живёт с сыновьями в Нитре. Часто пишет. А тебе? Шлют послания Елизавета, Анастасия, Анна — твои сёстры? Анна у вас была красавица. Королева Франции.
— Анна меня младше двумя летами. Анастасия — та самая старшая. На семь лет меня старше, — отозвался Всеволод. — С Анною вместе росли, почитай. А Анастасия за нами присматривала по материному наказу, следила, чтоб не баловались. Иной раз и розги в руки брала.
Он улыбнулся,
— Ах, князь! Если бы я знала! — Гертруда вздохнула и горестно качнула головой. — Если бы хоть увидела тебя чуть пораньше! Я бы уговорила брата Казимира не за Изяслава — за тебя меня отдать!
— Но я был ещё совсем подростком в ту пору. Помню день твоей свадьбы в туровской деревянной церкви. Ты стояла, такая красивая, вся набелённая, нарумяненная. Впрочем, ты столь же красива и теперь.
— А я тебя даже не заметила. Нет, кажется, видела. Ты стоял со свечой чуть позади князя Ярослава. Ещё я подумала: какой хорошенький отрок. Не догадалась тогда, что ты — княжеский сын. А потом, спустя несколько лет, мы повстречались в Новгороде. Помнишь, как ты учил меня русской грамоте? — Гертруда неожиданно рассмеялась. — А я не слушалась, издевалась над тобою, один раз ущипнула, вдругорядь расцеловала в щёки. Ты зарделся, яко паробок, стал оглядываться по сторонам, не заметил ли кто. Как я тогда хохотала!
Всеволод ничего не ответил, смолчал, прикусив губу.
«Ещё скажи, сколько полюбовников у тебя в Новгороде было! И потом, после...» — подумал он с раздражением.
Вспомнился ему богатырь Ростислав и та щель в двери, куда привёл его пронырливый евнух.
Нет, хватит, довольно с него этих пустых и ненужных разговоров. Через пару дней воротится Гертруда в Киев, и всё... всё между ними кончится.
Было некоторое сожаление, но его легко пересиливали вновь усилившаяся боль в колене и глухое глубокое, словно выворачивающее душу наизнанку, презрение.
В летней чуге[233] с короткими рукавами и алой вышитой огненными змейками рубахе, верхом, во главе молодшей ростовской дружины подъезжал Владимир к Киевским Горам. Без малого год не был юный княжич на юге Руси — с поздней осени и до лета пропадал он в дальнем Залесье. Окреп, возмужал вчерашний паробок, силушкой палились его длани, огрубели, измозолились и почернели от поводьев ладони, обветрилось и покрылось бронзовым загаром лицо.
Тяжек, многотруден путь через брынские чащобы, еленские болота, окские крутяки. Встречала путников повсюду стена глухого леса, по ночам ухал над головами филин, выли в пуще волки, ревели медведи. Владимир привыкал спать на сырой земле, подкладывая под голову, по примеру предков, конское седло, привыкал к незатейливой, грубой пище, к простоте в одежде и к постоянному чувству опасности. Чуть что, десница сама безотчётно тянулась к острой сабле на боку.
Ростов встретил князя-отрока звоном колоколов. Город был маленький, словно бы игрушечный, сказочный, бревенчатые стены отражались в прозрачной воде озера Неро. Из Ростова Владимир ездил в Ярославль, в Суздаль, побывал на Белом озере. Вместе с воеводой Иваном ставил он посадников из числа верных отцу, князю Всеволоду, людей; назначал тиунов и вирников; повсюду оставлял отряды оружных ратников. Укреплялась власть княжеская в дальнем Залесье, за долги попадали в кабалу и работали на княжеской ролье вчерашние свободные общинники-людины — охотники, рыбаки, бортники, пахари. Торговые ладьи бороздили речные просторы, полнились товарами и сребром княжьи скотницы и одрины[234].
Радостно было у Владимира на душе — жизнь текла своим обычным порядком, изо дня в день, из месяца в месяц. Правда, замечал порой юный князь неприветливые, насторожённые взгляды крестьян-закупов, полные скрытой угрозы; видел отчаяние на лицах жёнок с малыми детьми, одетых в убогое тряпьё; жалко становилось до жути, дрожь брала, страх сковывал сердце, но знал он, понимал, помнил сказанное когда-то отцом: всем мил не будешь, не угодишь. Не бывает так, чтобы закон и порядок устраивали всех.
Весной, как только схлынули талые воды и установился сухой путь, прискакали гонцы от отца. Всеволод велел передать сыну: ему надо покинуть Ростов и как можно быстрее выехать в Киев.
В чём причина спешки, Владимир не мог понять. Душу грызла тревога, он торопился, гнал коня, не замечая ни зеленеющих дубрав, ни седины северных красавиц-берёз, не слыша пения птиц. В волнении стучало в груди сердце: что там, в Киеве? Успокаивал отрока воевода Иван. Говорил он, как всегда, мягко и веско:
— Никоей беды не створилось. Иначе повелел бы князь Всеволод полки собирать, пешцев, дружину старшую. Верно, какой стол новый для тебя выспорил у братьев.
Понемногу спокойствие воеводы передалось Владимиру, он заулыбался, нахмуренное чело его разгладилось.
В Киевский детинец они въехали поздним вечером и остановились на новом Всеволодовом подворье. На недоумённые настойчивые вопросы сына князь Всеволод с хитроватой улыбкой уклончиво отвечал:
— Не торопись. Завтра всё узнаешь.
Бодрый вид отца окончательно снял с души Владимира тревогу. Уставший после долгой дороги, он как лёг, так мгновенно и заснул, и снились ему широкие поля с густыми перелесками, высокие земляные валы со сторожевыми бревенчатыми башнями и ковыльная степь с порхающими в выси жаворонками.
Утром Владимира разбудил воевода Иван.
— Вставай, мил свет. Князья тя кличут. В терем великокняжеский ступай, на совет, — молвил воевода. — Святослав нощью из Чернигова прискакал. Слухай, о чём толковать они будут, да запоминай крепко-накрепко. То на всю жизнь те наука.
...В просторной Изяславовой палате восседали на обитых бархатом скамьях вокруг стола князья Киевский, Черниговский и Переяславский. Владимир скромно устроился на краю скамьи, но Всеволод, поманив его перстом, усадил рядом с собой, по левую руку.
Речь держал Святослав Черниговский.
— Пора, братья, пора промыслить нам о лиходее Всеславе, — горячо убеждал он братьев. — Вовсе обнаглел сей супостат! Всякую совесть потерял! Давеча на Плесков нагрянул, яко разбойник, яко зверь дикий, да, благодарение Господу, расшиб чело о плесковские стены. А ныне князь полоцкий ещё пущую пакость учинил: взял копьём и пограбил Новгород! Сказывают: людей в полон увёл, иконы вывез, потиры[235] церковные! Отнял у новогородцев один погост[236]. Не пойти ли нам на него?
— Воистину, совсем обнаглел Всеслав. На Смоленск метит, — тихим голосом добавил Всеволод.
— Бают, язычник он истый, в Бога не верует, на голове повязку чародейскую носит, на шеломе — знак поганый, а в лесу особый пень отыскивает, переворачивается возле него три раза чрез голову и волком обращается, — продолжал Святослав, разглаживая свои рыжие вислые усы.
Владимиру сделалось страшно от этих слов. Он не мог себе представить, как живой и здоровый человек может оборотиться волком. А ещё подумалось, как всё-таки странно: в глухом лесу, окружённый зверьём, с малочисленной дружиной, в любой миг готовый к схватке со свирепыми разбойниками или хищниками, он не ощущал никакого страха, а сейчас сидит здесь, в тепле и холе, в княжеской палате, и всё тело бросает в дрожь. Нет, дивно, чудно устроен человек!
— В Смоленск не мешало бы воеводу опытного послать, — снова ворвался в стройную речь Святослава осторожный Всеволод. — Оборонить надо город. Думаю, ясны вам, братья, помыслы Всеслава. Хочет он перекрыть торговый путь из варяг в греки. Испокон веков ведь через Смоленск ладьи купеческие хаживали. Нельзя никак лиходею в лапы смоленские волости отдавать.
Всеволод пристально всматривался в лица братьев. Не догадаются ли, к чему он клонит? Святослав, кажется, смекнул, ибо, тщательно скрывая в усах лукавую улыбку, спросил:
— Не темни, брате. Сказывай прямо: кого мыслишь в Смоленске посадить?
— Воеводу Иоанна Жирославича. Муж разумный, в ратном деле смыслён. Владимира же, думаю, посадим на смоленский стол. Почитай, седьмой год, после смерти брата нашего Игоря, князя там нет. Сынок же мой уже большой, пора ему стол давать. И воеводе легче управляться будет, и Владимир многому научится. — Всеволод ласково провёл ладонью по выгоревшим на солнце рыжеватым сыновним волосам. — Да и неспокойно сейчас в Смоленске. Поделили мы город между собой на три части, чему ни бояре, ни чёрные люди не рады. Боюсь я, как бы за Всеслава они не встали.
Изяслав, до того хранивший молчание, покачал головой:
— Дак ить и моим сынам пора столы давать. Почто Владимира мыслишь в Смоленск посадить, а не моего Мстислава, брат?
— Против твоих сыновей ничего не имею, — спокойно ответил ему Всеволод. — Только думал я, что прогоним Всеслава из Полоцка, туда и посадим Мстислава.
— Депо, лепо, — кивнул Изяслав, поглаживая бороду.
«Сказать или не сказать глупцу?! — беспокойно размышлял Святослав. — Ну что за дурень ентот Изяслав! Эк же ловко Всеволод отвадил его от Смоленска! Полоцк невестимо, возьмём аль нет, а Смоленск — вот он, под рукою, бери. А скажешь — Всеволод обиду затаит. Рази ж мне от того польза? Нет, коли хощу я сесть в Киеве, коли мечтаю стать первым на Руси, а Глеба в Новый город устроить, надлежит со Всеволодом жить душа в душу! Он, глядишь, когда и подмогнёт. Изяслав же — чёрт с им! Коли своей головы нету, на чужую полагаться — пустое».
— Станем же собирать дружины и ополчение, братья, — предложил Святослав, оторвавшись наконец от своих дум. — Зимою, когда снег ляжет, в кривскую землю идти мочно. Да и степь покуда покойна. После Искаловой гибели нету боле охотников средь зимы набег учинять. Вот и надоть в феврале, аще не студёно особо будет, и выступить нам ратью из Турова за Припять. Никуда, лиходей, не денется. Али отдаст грабленое, али ратиться ему с нами придёт. Владимир же пущай в Смоленск езжает. По нашему зову смолян да ростовцев приведёт в подмогу.
— Прав ты, — согласился Изяслав. — Доколе ж нам терпеть крамольника сего? — Он развёл руками. — Разом бы с им и покончить.
— Одна тут только есть трудность, братья. Побить Всеслава надо нам успеть до весны, до распутья. Когда реки разольются, дороги развезёт, какая уж там будет война, — предостерёг братьев Всеволод.
— Воистину тако! — тотчас с готовностью поддержал младшего брата Святослав.— А потому пущай каждый из нас не мешкая идёт в свою волость и собирает дружину и полк! — заключил он.
Князья один за другим встали. Вслед за отцом торопливо, словно боясь отстать от старших, вскочил со скамьи и Владимир. Обняв сына за плечи, Всеволод провёл его к себе в покои.
Весь вечер они сидели вдвоём за крытым алым ромейским бархатом столом. Всеволод наставлял Владимира:
— Не теряй никогда зря времени, сынок. Утром же завтра выезжай в Смоленск.
Глядя на заметно возмужавшее обветренное лицо сына с пушком над губами и на подбородке, он с улыбкой добавил:
— Многому ты уже научен. Знаю усердие твоё в языках, в ратном деле тоже ты не последний, но тебе ещё предстоит обучиться главному — править людьми. Будь со всеми одинаково добр и вежлив, но не спускай никому лиходейства. Больше перенимай у старших, особо у воеводы Ивана. Уразумей: жизнь наша сложна и трудна. Тебе уже тринадцать. Быстр бег времени. — Князь вздохнул. — И один Всевышний ведает, что ожидает нас. Ну, ступай, верно, с Богом. В Смоленске наберёшь дружину, пешцев. И жди грамоты моей. Укажу в ней, что вам дальше делать.
Он трижды перекрестился и облобызал сына.
Утром Владимир наскоро собрался в путь, благо молодшая ростовская дружина, упреждённая воеводой Иваном, уже была наготове. Перед отъездом княжич прошёл на хоры собора Софии, выслушал молитву, а когда возвращался, у самых врат встретились ему в сопровождении сонма боярынь разряженные в шелка Гертруда и Ода с набелёнными лицами и подрумяненными щёчками. Владимир невольно залюбовался красотой юной Оды, её походкой и хитроватыми серыми глазками. Всходя по высоким ступенькам лестницы, Ода приподняла подол платья, и взору княжича предстали маленькие, обутые в сандалии ножки, словно выточенные искусным мастером из мрамора.
— Куда путь держишь, Владимир? — пропищала тоненьким голоском Ода, лукаво улыбнувшись.
Владимиру вдруг сделалось настолько неловко, что он покраснел и опустил голову, пробормотав:
— В Смоленск, светлая княгиня, на стол княжеский.
Хорошенькое личико Оды просияло от удовольствия. Ещё бы, её назвали светлой княгиней при этой противной, злой Гертруде. Глаза Оды будто говорили Владимиру: «Всё, что хочешь, сделаю для тебя».
— О, как прекрасно! — внезапно воскликнула она, захлопав в ладоши. — Как бы я хотела уехать с тобой! Но нет! Сиди тут, жди, когда Святослав увезёт в свой Чернигов!
Она капризно поморщилась и передёрнула плечами.
— У каждого из нас своя судьба. Неси крест свой, княгиня, — холодно ответил ей Владимир, замечая, как вмиг потускнело её лицо и надулась розовая губка.
«Девочка неразумная! — подумал он. — Господи! Наставь и просвети рабу свою заблудшую!»
Наскоро простившись с княгинями, юный Владимир поспешил на площадь и взобрался на подведённого дружинником вороного коня с длинной густой гривой.
Почему отвернулся он сейчас от Оды, столь милой и ласковой? Потому что Ода ветрена, непостоянна и капризна? Или... Владимир до мельчайших подробностей помнил давешний разговор в Изяславовой палате. Князь Святослав! Такой большой, сильный, могучий, властный, грозный во гневе. Зачем делать его врагом, зачем ссорить этого великана с отцом? Ведь Ода его жена, и Святослав наверное знает, как она хороша собой. А может, потому юный княжич старался сейчас забыть лик Оды, что другое, ещё более прекрасное, лицо с серыми, как лесные северные озёра, глазами, навсегда потерянное для него, но такое, которое невозможно забыть и выбросить из памяти, вставало перед его мысленным взором?
Он сам, если б кто спросил, не смог бы ответить на эти вопросы, ибо, лишь раз обернувшись и увидев, как Ода и Гертруда, стоя у решётчатого окна в боковой башне собора, машут ему платочками, через мгновение уже перестал думать и об Оде, и обо всём том, что осталось у него за спиной.
Ветер свистел в ушах от бешеной скачки. Дружинники и воевода Иван не отставали от своего князя и только за городом, в поле, следуя его примеру, перевели коней на шаг. Воины оживлённо переговаривались между собой.
— Развратницы сии латинянки! — покачал головой Гюрята, старший дружинник, темноволосый полный человек лет пятидесяти. — Ишь, стервь, ещё задом крутит и платье задирает, дабы ноги видны были.
— Зато экие ножки! Небось Гюрята, загляделся. Да, рыженькая-то что надо девка! — мечтательно причмокнул языком Столпосвят, молодой воин с насмешливыми голубыми глазами.
— Да тебе не по зубам, — угрюмо заметил, скривив рот, Годин, ратник с глубоким сабельным шрамом на левой щеке.
Дружинники громко захохотали.
— Вот тако и позавидуешь князю Святославу, — сквозь смех вымолвил сотник Рагуйло.
— Чему завидовать? Девчонка ещё, а уж, поди, и мужу неверна. Худой женой будет, — с грустной усмешкой сказал Гюрята. — По моему разуменью, князья наши уж шибко на иноземок глядят. Лучше б на славянках женились, на своих. На Руси ить что ни баба, то и цветок.
— Будто у нас неверных жён нету, — возразил хмурый Годин. — Тоже, поди...
— Глуп ты! — сердито перебил его воевода Иван. — Хотя б при князе юном языки попридержали за зубами, лиходеи. Рази ж в бабах дело? Женитьба князьям надобна не для того вовсе, о чём вы тут баили соромно. Оно, конечно, к лучшему, еже жена и хозяйство ведёт, и мужа свово любит, души в ём не чает, и мать справная. Но важней тут иное — браки княжьи ради блага Руси вершатся! Уразумели?
— Ну-ка, поясни, воевода. Туги мы на ум, не шибко-то тя разумеем, — попросил Столпосвят.
— Ну вот, к примеру, Владимир Святославич, прадед твой, княже, оженился на греческой царевне, Анне. Для чего, вопрошу? Не по любви же, не красы ейной ради — не видал ить её ни единого разу до венчанья — а потому как заручиться надоть было соузом с братом её, базилевсом Василием. Окромя того, показать хотел князь, сколь Русь наша велика и могуча, еже царевна сия строптивая, коя со всего свету женихов отвергла, безропотно пошла за князя русского. Стали нас тогда всякие тамо германцы, франки, фрязины[237] уважать. Вот вам пример. Для князя Владимира Святославича благо Руси превыше всего было. Вот, княжич, и запомни на будущее, как ожениться надумаешь. — Воевода рассмеялся. — А их не слухай, — указал он на воинов. — Люди простые, как язык развяжется, так всяких глупостей и наболтают.
Владимир молча кивнул. Грусть заполнила его душу, когда медленно ехали они берегом Днепра и жёлтые опавшие листья громко шуршали под копытами коней.
Будто переворачивался мир. Вроде всё, как раньше, как обычно, а совсем иначе. Смоленск — новый стол, новый, неведомый поворот в жизни! Сердце отрока стучало в волнительном ожидании.
В небе над Меньском полыхало огненное зарево. Багряные отблески метались по истоптанному копытами снегу, искрились, мелькая на льду замёрзшей Свислочи, падали на разгорячённые лица. Взятый копьём город отдан был на поток княжеским дружинам. Всеволод, стуча зубами от холода и кутаясь в тёплую шубу, неторопливо верхом въехал в городские ворота. Глазу открылась леденящая душу картина — всюду были истерзанные тела. На укутанных снегом улицах стояли, подмерзая, лужи крови. Слышались радостные громкие крики победителей, глухие стоны раненых, горестные вопли и стенания захваченных в полон. Навстречу Всеволоду попался воин из переяславской дружины. Хищно ощерившись, он волок за косу упирающуюся жёнку. Рядом рослый черниговец рубил наотмашь саблей мужика, судорожно сжимающего в руках дубину. Чуть поодаль двое киян[238] тупыми концами копий подталкивали в спины группу одетых в жалкие рубища подростков. Из домов волокли утварь, лари с добром, дорогие сосуды, вели захваченную скотину. Всеволод резко натянул поводья и поворотил в сторону. Горестно, жутко было на душе. Но разве мог он здесь что-либо изменить? Разве это в его силах? Ну что — приказать, запретить, взывать к совести, напоминать о Боге? Да кто станет его слушать, ведь и пошли-то за ним и его братьями, прельстившись обещаниями добычи и большого полона! Давеча на совете Изяслав ещё предлагал начать с менянами переговоры, боялся пролить кровь, но Святослав и четверо его сыновей, жадные до чужого добра, переспорили, перетянули, убедили, что надо идти на штурм. Он, Всеволод, отмолчался, он не хотел портить отношений ни с одним из старших братьев и лишь кивал головой, думая о том, сколько же русичей сгинут под саблями и стрелами. И разве виновны они, что Всеслав рассорился со своими двоюродным и дядьями, что ограбил и пожёг он Новгород, что ходил осаждать Плесков?! Почему за грехи одного должна нести ответ вся земля?
...Всеволод обернулся. Справа от него на булатном коне, в седле с высокой лукой, в начищенном до блеска зерцале[239] и шишаке ехал, надменно вскидывая подбородок, Святослав, чуть сзади него держался боярин Яровит с мрачным, угрюмым лицом. Останавливаясь, он подносил ко рту руки и дышал на мёрзшие ладони.
— Тихо будет теперь в Полотеске. Испужается Всеслав, схоронится в лесах своих да на болотах, — говорил, не скрывая удовлетворения, Святослав. — Славно мы!
Всеволод хмуро кивнул. Не лежала у него душа к подобным делам. Понимал, что так нужно, что иного нет, что крамольника надо наказывать и не время думать о пощаде, но как-то не по себе становилось от радостных криков дружинников и бодрого голоса Святослава.
— Добытки большие будут, — продолжал Святослав.
Всеволод снова кивнул. Взглядом подозвал Яровита. Когда боярин, подъехав, поравнялся с ним, тихо спросил:
— Сестру не сыскал?
— Нет, княже. Становья изъездили, нет её нигде. Может, погибла, а может, в Крым увели.
— И мы теперь уводим, — вздохнул Всеволод. Огрев плетью коня, он помчал обратно к воротам.
Отыскал переяславского тысяцкого, воеводу, коротко велел складывать захваченное добро в возы, нарядить охрану, вывезти всё в стан.
Добравшись до своего шатра, князь устало ввалился внутрь, рухнул на колени перед походным ставником и зашептал со слезами на глазах:
— Господи, помоги рабу Своему!
...Ближе к ночи прискакал вершник от Святослава. Брат прислал Всеволоду в подарок молодую рабыню-менянку, босую, простоволосую, в рваном, стареньком тулупе, с исполненными страха большими глазами, жалкую, испуганно жавшуюся к войлочной стенке.
— Дар тебе, княже Всеволод, — прохрипел вершник. — Князь Святослав велел сказать: утешься и развейся. Многие рати ожидают нас.
Едва вершник ускакал, Всеволод подозвал гридня и, морщась, промолвил, указывая на девушку:
— Уведи её, накорми, спать уложи. Не пристало мне греху тут предаваться.
...Весь февраль стояли рати под Меньском, горели деревни и сёла вокруг города, русские люди убивали и брали в плен таких же русских, не ведая жалости и забыв о добродетелях. А к началу марта стало известно: Всеслав с большой дружиной и полком вышел на реку Немигу и движется навстречу союзным княжьим ратям.
Сеча грянула десятого числа на низменном заснеженном берегу Немиги.
Много позже, через сто с лишним лет, безвестный автор «Слова о полку Игореве» напишет такие строки: «На Немизе снопы стелют головами, молотят цепами харалужными, на тоце живот кладут, веют душу от тела. Немизе кровави брезе не бологом бяхуть посеяни — посеяни костьми русских сынов»[240].
И воистину, страдала, исходила кровью земля, снег превращался в кроваво-чёрное грязное месиво.
Всеволод с переяславцами стоял на левом крыле, он видел, как гнётся под натиском полочан центр их войска, где находилась киевская дружина.
Изяслав прислал гонца, молил о помощи. Развернувшись, переяславцы не мешкая ударили Всеславу в бок. Всеволод, окружённый своими и чужими, краем глаза видел, как накренилась и рухнула под копыта коней полоцкая хоругвь с Богородицей — Берегиней, как вдали метался, подбадривая своих воинов громовым басом, в чёрных воронёных, измазанных кровью тяжёлых доспехах чародей Всеслав. И вдруг, как будто в одно мгновение, всё стихло — лишь заклубилась за крутым поворотом реки снежная пыль, бешено замела, засвистела метель, унося прочь Всеслава и остатки его рати.
— Ушёл, ворог! — выдохнул, злобно поводя налитыми кровью глазами, Святослав.
Обнажённый меч его был обагрён кровью, рот перекошен от ярости, покрывшиеся инеем широкие усы угрожающе топорщились.
— Надо идти дальше, княже, гнать его, не давать покоя, — раздался за его спиной спокойный, ровный голос Яровита.
— Думаю, верно молвит Яровит. Ты как, брат? — спросил Святослав, слегка качнув головой в сторону боярина.
Всеволод промолчал, пожав плечами. Они поскакали вдоль поля, осматривая взятые у Всеслава трофеи.
— Пойдём к Полоцку, дальше видно будет, — бросил на ходу Всеволод.
Отряды дружин и пешцев уходили в лес, вослед полочанам. Князья остановились на высоком яру над берегом Немиги и долго всматривались в темнеющую даль.
Что ждёт их там? Успех, неудача? Одно ясно: новые потоки крови будут литься на бранных полях, будут пылать крестьянские избы, житницы, амбары, гумна, будут отдаваться на поток сёла и города, толпы несчастных полоняников будут брести по долгим дорогам.
— Посылай в Смоленск ко Владимиру, брате, — сказал Святослав. — Шли бы они с воеводой Иваном за Днепр. Думаю, приспела пора. Верно ли я баю? Как мыслишь?
— Верно. Пусть идут, — слабо шевельнув сухими, бескровными устами, едва не шёпотом выдавил из себя Всеволод.
Неуловимый чародей метался по своим волостям, всюду преследуемый, хоронился в лесах, внезапно появлялся среди ночи, нанося стремительные кинжальные удары, затем снова пропадал, исчезал, истаивая в синей предутренней мгле.
Наконец, лазутчики донесли братьям: Всеслав укрылся на Днепре, за стенами неприступной Рши[241]. После короткого совета князья решили ринуть за ним вдогонку, перенять крамольника во Рше, не дать ему уйти оттуда. Иначе снова предстоит им нелепая опостылевшая беготня за ускользающим врагом, снова будут стиснутые от досады и бессильной ярости зубы, короткие стычки, разорённые деревни, трупы. Ко всему этому Всеволод уже привык, ему было только жаль сына, его недоумённых изумлённых взглядов, зачастую исполненных ужаса. Надо будет втолковать отроку, раз и навсегда: так устроен мир, жестокий, злой, далёкий от совершенства. Никуда не укроешься от него, ибо не монахом, но князем рождён, князем будешь.
Владимир вместе с воеводой Иваном и смолянами, весь перепачканный дорожной грязью, встретился с ними на пути. Дорогой он настойчиво расспрашивал отца о битве.
— Повестуй, отче, что на Немиге было, — просил княжич.
— Лютая сеча на Немиге была, — долго и обстоятельно рассказывал ему Всеволод. — Невесть сколько крови пролили. Не пожалел Всеслав людей, не захотел миром вернуть награбленное, заупрямился. Сначала мы Меньск взяли — увели полон, скота много забрали. После сам Всеслав с полоцкой дружиной явился. Крепкие морозы в ту пору стояли, ветер выл, как зверь дикий. Холод такой, что персты к броне прилипали — не отодрать. Не помню сейчас, как долго бились. Снег багряным от крови стал. Уже день к закату клонился, когда осилили мы ворогов, Бог помог. Дрогнул Всеслав и побежал. Во Рше теперь заперся, треклятый. Кровопивец, волкодлак! Хуже поганого половца он!
...Скакали день, ночь и ещё день. Наконец, впереди у окоёма показалась голубая гладь Днепра и стали видны мощные дубовые стены Рши. Всеволод остановил коня, спешился, стянул с головы шелом и прилбицу[242].
— Станем лагерем. Обложим город со всех сторон. Пошлём ко Всеславу гонцов. Пусть вернёт награбленное, — предложил он подъехавшим братьям.
Те согласно кивали головами. Всем уже надоела эта нескончаемая, распыляющая силы война с погонями и стычками.
...Заканчивалась весна. Зеленели на прибрежных лугах благоухающие травы, гроздьями рассыпались по полям и лесным лужайкам жёлтые огоньки одуванчиков, заголубели нежные колокольчики, наливались соком первые ягоды. Тянулись по Днепру торговые ладьи, по ночам из ближних дубрав доносилась заливистая соловьиная трель, по утрам будили воинов шумные галки, слеталось невесть откуда вороньё, словно чуя грядущее кровопролитие. Летели вослед ратникам хищные птицы, с клёкотом набрасывались на людские и конские трупы, клевали их, жирели, для них война и кровь были радостью и весельем.
«А мы? Многим ли отличны от этих хищников? — думал с горечью Всеволод, глядя ввысь, на воронов, не боящихся людей, летающих прямо над станом. — Тоже рады, видя смерть врагов своих. О, Господи, отчего мир столь несовершенен?! Вороны не боятся нас, презирают смерть, а мы не испытываем страха Божьего, проливаем кровь, прорубаем мечом себе дорогу... К чему?»
Вдруг вспомнился Всеволоду князь Ярослав, его предсмертные слова, он вздрогнул и перекрестился.
Стояли подо Ршой месяц, наступило лето, солнце жгло неимоверно, тело изнывало под тяжестью кольчуги, а Всеслав всё сидел за стенами Рши, окружённый верными дружинниками, готовыми за своего князя хоть в огонь лезть.
Первым не выдержал Изяслав. Однажды вечером он послал к братьям гонцов с велением тотчас собраться у него в шатре.
Сидели на мягких кошмах вокруг тлеющего очага, Изяслав бросал короткие, отрывистые фразы:
— Сколь сожидать мочно?.. Что деять будем?! Надоть промыслить...
— Чего тут мыслить?! — недовольно рявкнул, разглаживая рыжие усы, Святослав. — Копьём брать надоть се гнездо осиное! Приступим, туры[243] поставим, врата пороком[244] прошибём!
Долго молчали, Всеволод задумчиво взирал на пламя, в голове у него бурлили тревожные, сперва ужаснувшие его мысли. Наконец, он решился, втайне надеясь, что его отговорят, придумают что-нибудь получше.
— На приступ идти не стоит. Только прольём много крови. Всеслава не вытащишь из Рши. Затаился он, меч на нас точит.
— Что ж тогда? Сожидать опять, что ль?! — взревел в негодовании Святослав.
— Нет, брат. Выманить его надо, послать гонца, позвать на переговоры, обещать не чинить зла, не тронуть. Пусть хоть клятву дать на кресте. А когда приедет он, сказать: «Давай возвращай грабленное в Новгороде». Если откажется, начнёт кричать? «Не отдам!» — Тут же его и скрутить.
— А клятва? — бледнея лицом, спросил Изяслав.
— Клятву придётся преступить, — тихо отмолвил Всеволод.
И снова трое братьев долго молчали, стараясь не смотреть друг на друга.
Но вот Святослав с тяжким вздохом произнёс:
— Прав ты, Всеволод. Иного нам нет.
Оба враз подняли взоры, обратились вопросительно на Изяслава, чувствуя поддержку друг друга. В эти мгновения Всеволод понял: всё, мосты сожжены, нити обрублены, отступать поздно, он сказал вслух то, что, может, не надо было говорить.
— Аще вы тако порешили, братия, то и я с вами, — пробормотал Изяслав.
На челе его проступили капельки пота, пальцы затряслись, задрожали. Жалок и ничтожен был киевский властитель, извечно идущий на поводу у других и согласный со всяким советом. Незлобивый, добрый человек, но никчёмный правитель — таким был Изяслав; такой, с трясущимися дланями и испуганно бегающими маленькими глазками, и останется он в памяти Всеволода.
...На заре скорый бирич[245] помчался, размахивая белым платом, к крепостному рву.
— Князь Всеслав! — напрягая голос, зычно крикнул он. — Довольно кровь проливать со братией своей! Ступай на ту сторону реки! Князья Изяслав, Всеволод и Святослав Ярославичи речь держать с тобою будут!
Посол долго дожидался ответа. Наконец, со стены выкрикнули:
— Дайте роту на кресте святом, князи, что не полоните князя Всеслава, не удержите его силою в стане своём!
— Скажи, что клянёмся! — в нетерпении заорал биричу Святослав. — Никто его не полонит! Не сотворим ему никоего зла! На кресте святом клянёмся!
Он, а следом за ним Всеволод и Изяслав на виду у осаждённых приложились устами к большому серебряному кресту, поданному войсковым иереем.
— Князь великий стольнокиевский Изяслав Ярославич, а такожде братия его князи Всеволод и Святослав дают роту, что не станут чинить лиха князю Всеславу! — Бирич вконец охрип, лицо его стало красным от натуги.
Крепостные ворота со скрипом отворились. Вереница всадников, прогромыхав копытами по узенькому мостку, перекинутому через ров, медленно приблизилась к берегу Днепра. Вместе с конями воины погрузились на большие ладьи-насады, переплыли реку, потом снова сели на коней и подъехали к лагерю Ярославичей. Среди прибывших выделялся необыкновенно высокий могучий человек с круглым лицом и густыми нахмуренными бровями, из-под которых упрямо смотрели светлые большие глаза. Он был в чёрных сверкающих доспехах, на плечи его ниспадала кольчужная бармица, на остроконечном шеломе блестел озаряемый лучами солнца языческий оберег.
«Всеслав!» — догадался сидевший на коне рядом с отцом Владимир.
Он пристально всматривался в черты лица полоцкого князя. Надо же, совсем не таким представлялся ему ранее Всеслав. Разве он темнолик и схож с торком, как говорили люди?
«Да ведь не про наружность люди сказывали! — невольно усмехнулся своим нелепым мыслям Владимир. — Не лицом — деяньями своими Всеслав с торком схож».
Полоцкий князь остановился всего в нескольких шагах от Владимира, возле Изяславова шатра, громко прокашлялся и спросил, неприятно обнажив крупные здоровые зубы:
— О чём толковать желаете, князи?
Семнадцатилетний Святополк, который сидел на коне справа от Владимира, взглянул на Изяслава, словно вопрошая: «Можно мне?»
Изяслав чуть заметно кивнул. Князья заранее условились, что говорить будет Святополк. Пора ему проявить себя, показать свой ум. Не век же сидеть за спинами старших.
— Мы хотим мира, — негромко начал Святополк. — Не к чему зазря убивать людей. Ты ведь нам родич, и мыслим мы с тобою уговориться. Вороти иконы, колокол с новгородской Софии, злато и пленных, коих ты увёл из Новгорода, и ступай себе с миром.
— Почто ж буду я отдавать вам своё добро? За Новгород вы мне уже отплатили, пожгли и пограбили Меньск, сотворили зло великое в деревнях, в сёлах. А злато новогородское и полон раздал я своей дружине. Желаете воротить — что ж, осильте сперва.
Всеслав нагло сверкнул глазами и рассмеялся.
Святополк, как бы невзначай, положил руку на крыж вложенной в обшитые зелёным сафьяном ножны сабли. Заметив его движение, Всеслав нахмурился и сделал то же.
Всеволод, беспокойно перебирая пальцами бороду, поспешил вмешаться и спросил:
— Ты снова жаждешь крови? Не довольно ли уже?
— А пущай и тако! — злобно осклабился Всеслав.
Всеволод оглядел братьев. Святослав хмуро молчал, потупив взор, Изяслав обливался потом. Смуглое лицо Святополка потемнело от злости. Всеволод понял: должен всё сделать он. Он придумал, ему и держать ответ. В мыслях обратившись к Богу, он, едва шевеля бледными, дрожащими от волнения устами, тихо приказал гридням:
— Взять его.
Странно, он всегда говорил тихо в самые важные, решающие мгновения, но почему-то все те, кто был рядом, отчётливо слышали и понимали смысл сказанного.
— Вы клялись на кресте, что не удержите мя силою! Чрез крест святой преступаешь, Всеволод! — вспыхнул Всеслав, обнажая меч.
Сразу двое переяславских дружинников схватили его за могучую десницу. Меч полетел наземь. Всегда жадный до чужого добра Святополк спешился и взялся за дорогую, украшенную смарагдом рукоять.
— Попробуй-ка, Влада, сколь тяжек у лиходея меч, — молвил он, вытирая с чела пот. — Верно, на целый пуд потянет.
Владимир нагнулся, подхватил меч правой рукой и едва не вывалился из седла. Только приложив все свои юные силы, поднял он злополучное богатырское оружие.
«Далеко же мне ещё до настоящего мечника-храбра!» — с горечью и досадой подумал молодой князь.
Всеславовых спутников-гридней после недолгой схватки скрутили киевские отроки, а сам полоцкий князь, связанный крепкими ремнями, лежал на крытом соломой возке и хрипел от злобы:
— Роту преступили, князи! Да будьте вы прокляты! Обманщики богомерзкие! В аду вам гореть!
— Да замолчь ты! — прикрикнул, бледнея, раздражённый Святослав. — Язычник нечестивый! В цепи крамольника! Брат Изяслав! В Киев бы его свезти да в поруб[246] кинуть!
— Да-да, брате, — согласно закивал киевский владетель. Обернувшись, он сделал знак киевским гридням.
Ошеломлённый Владимир с ужасом смотрел на искажённое дикой ненавистью лицо Всеслава. Страшная мысль молнией сверкнула в голове отрока: «Отец! Как мог он порушить данную роту?!»
Владимир поискал глазами отца. Всеволод натянуто улыбался чему-то, разговаривая со Святополком.
— Отче, как же? Ведь ты клятву преступил! Обещали вы не чинить Всеславу лиха, и вот... Ведь се — грех, грех тяжкий, неискупимый! — взволнованно выпалил Владимир.
— Ты ещё юн, сынок, — тяжело вздохнул Всеволод. — Вырастешь, узнаешь, какова цена обещаниям. По-иному было нельзя.
Подумай, сколько бы ещё крови пролил Всеслав, сколько бы погибло невинных из-за его глупого упрямства. То был бы больший грех. Да, я согрешил, но зато сколько людей вернутся к своим очагам, целые и невредимые. Запомни, сыне: когда возможно, всегда избегай кровопролития. Теперь буду молить Господа о прощении. — Всеволод говорил тихо, едва слышно, морщины волнами бежали по его высокому челу.
Владимиру стало жаль отца.
— Да, ты прав, — вымолвил он после долгих раздумий. — Постигаю я тебя... разумом... Но не приемлю душою.
«А как бы я сам поступил? — спросил Владимир сам себя. Даже и не ведаю. Нет, верно, так же».
Полонив Всеслава, князья разошлись по своим волостям. Всеволод, особенно не спеша, жалея утомлённых коней, отправился в Переяславль.
«Всё ж таки негоже сотворили мыс Всеславом! — размышлял он дорогой. — Но как иначе? Пошла бы смута, усобица по земле Русской, людей, как траву, кося».
В Переяславле, как оказалось, дожидался его ромейский посол — патриций Кевкамен Катаклон.
«Верно, вести важные имеет». — Всеволод, переоблачившись в голубой зипун, порты из иноземного сукна и алую отороченную золотой нитью шёлковую рубаху, не мешкая позвал ромея к себе в палату.
— Должен сообщить тебе, светлый архонт, весьма горькое известие, — опустив очи долу, после низкого поклона начал Катаклон. — Племянник твой, Ростислав, властитель славного города Тмутаракани, преставился февраля в девятнадцатый день.
— Как?! Он умер?! — воскликнул в изумлении Всеволод. — Что же с ним случилось?!
— В Тмутаракани был пир, и один вельможа из Херсонеса, некий катепан[247] Склир, незаметно подложил в чашу архонта медленно действующий яд. Молодой архонт разболелся и неделю спустя отдал Богу душу. Убийца же похвалялся, как если бы он совершил великий подвиг. Но в Херсонесе возмутились горожане. Многие там любили Ростислава. Когда они узнали об отравлении архонта, то насмерть забили катепана камнями.
Всеволод молча уставился на аксамитовую хламиду Катаклона, украшенную львами и грифонами в круглых медальонах. Ясно, притворяется ромей, что скорбит. Рад, верно, Ростиславовой кончине. Ибо немало насолил этот добр молодец ромеям — победил касогов, вступил затем с ними в союз, вырос в грозную силу, планы строил дерзкие. Может, и жаль, что не исполнились многие замыслы его.
С грустью вспоминал Всеволод, как приезжал к нему Ростислав, как охотились они на туров, играли в шахматы, спорили. Ведь это он, Всеволод, натолкнул племянника на мысль отправиться в Тмутаракань и, стало быть, невольно приблизил его гибель.
«Ужель вина моя в его смерти?! — в страхе подумал князь, но тотчас успокоил себя. — Всё в Руне Господней. Что человек?! Человек — раб Божий, слаб он, мелок и не в силах предвидеть грядущее».
— Благодарю тебя, патриций, за весть, хоть и нерадостна она для меня, — произнёс он наконец, после продолжительного тяжёлого молчания.
Катаклон снова низко поклонился князю.
«Может, этот же ромей и велел катепану яд Ростиславу подложить, — подумалось Всеволоду. — С него станется».
Нет, Всеволод не скорбел по умерщвлённому племяннику, просто ещё раз убедился он в том, сколь надо быть всегда осторожным в выборе друзей.
Любое дело, любой свой поступок, любой шаг надо заранее осмысливать, подготавливать, пусть бы на это уходили даже многие годы.
Вот был богатырь — весёлый, красивый, смелый, дерзкий, нетерпеливый, пылкий, юный — и нет его более на свете. Как же странно устроен этот бренный и жестокий земной мир!
На низком резном столике мерцала лампада, на стенах красовались хорезмийские ковры, дорогие греческие паволоки, шелка, в углу топилась муравленая[248], выложенная изразцами печь.
Всеволод, в чёрном долгом платне, безмолвно сидел у ложа жены. Мария умирала, медленно, тяжело, князь слышал её прерывистое хриплое дыхание, подходил к ней ближе, наклонялся, хотел сказать что-нибудь ободряющее, успокаивающее, но тотчас из-под беличьего одеяла выпрастывалась тонкая, горячая рука, отстраняла его, с уст княгини срывалось:
— Уйди... Варвар... Скиф... Дикарь.
И Всеволод вспыхивал на мгновение гневом; отшатнувшись от этой руки, как от змеи, уходил, садился поодаль, смотрел на пламя свечи; в тёмных больших глазах его загоралась, бродила доселе невысказанная никому, даже самому себе, мысль: «Она уходит, умирает. Она стала лишней в моей жизни, стала помехой. Выполнила своё назначение, возвысила меня, сделала зятем базилевса, родила сына. На этом кончается отведённая, отмеренная ей Всевышним на Земле дорога».
Нет, прочь эту мысль! Всеволод недовольно нахмурил чело и вдруг содрогнулся, почувствовав, как холодок ужаса, страх бежит по его спине: «В латинство впадаю, мыслю о предопределении»...
Он вспомнил читанные когда-то в юности трактаты Блаженного Августина о ничтожности человека, о том, что вся жизнь его определена и расписана заранее, что человек не властен что-либо изменить в своей судьбе, он не имеет свободы воли. Когда рождается он, раб Божий, то уже известно наперёд, попадёт душа его в рай или в ад.
Против подобных умозаключений всегда восставал Всеволодов разум, он в мыслях яростно спорил с Августином, пытался доказать, что нет, человек — не ничтожество, не пылинка на путях бытия. Пусть жалок и слаб он, но имеет свою волю, может сам менять свою жизнь. Хотя, воистину, многое зависит в ней от случая, от обстоятельств, и есть на свете Провидение Божье, и оно помогает и должно помочь ему, пока ещё просто князю, владетелю пограничной с Дикой Степью волости, достичь вершин славы и земного величия.
Мария глухо застонала, стала шептать что-то невнятное.
«Отходит. Пора попа звать». — Всеволод молча сделал знак челядинке.
Когда та стремглав юркнула за дверь, князь подошёл и склонился над умирающей, вслушался в её бессвязную, неразборчивую речь.
Княгиня бредила, металась в горячке, но вдруг сорвались с её уст сквозь бред ясные и твёрдые слова:
— Будь ты проклят! Ты убийца, враг! Ненавижу!
Лицо Марии передёрнулось, исказилось от боли, она приподняла голову, широко раскрыла глаза, обвела ничего не видящим взором покой и откинулась обратно на подушки.
Вскоре после полуночи Мария испустила последний вздох. Всеволод, отрешённый, задумчивый, смотрел на её холодное, воскового цвета лицо и беззвучно шептал заупокойную молитву. Рядом, склонив голову и горестно сжимая уста, стоял Владимир. На цветастом ковре билась в рыданиях Янка, которую напрасно старалась утешить старая горбоносая гречанка — кормилица усопшей.
В эти тягостные часы Всеволод начинал ощущать, что со смертью жены, нелюбимой им и не любившей его взбалмошной и вздорной женщины, словно уходила, истаивала часть его жизни. Он не понимал, почему, но чувствовал, твёрдо знал, что отныне всё будет совсем по-другому, изменится мир вокруг, и сам он, Всеволод, тоже изменится. Уверенность и покой в душе его окончательно схлынут, на место их придёт бесконечная череда трудных забот и тяжких свершений, и он верил: ждёт его впереди земная слава, власть — то, о чём говорил когда-то отец, князь Ярослав. Но достичь славы и власти будет трудно — ох, как трудно!
Вдруг спустя всего несколько часов после последнего вздоха жены смерть её стала представляться Всеволоду событием мелким и ничтожным, таким, через которое надо просто вот так взять и перешагнуть, равнодушно и смело. Князь сам удивился и ужаснулся своим мыслям.
Как было положено, Всеволод год носил траур по умершей, клал поклоны в церквах, ставил свечки и заказывал молитвы за упокой её души, вносил богатые вклады в окрестные монастыри. Но время шло, и надо было думать о новой жене. Хотелось, конечно, выбрать себе невесту такую, чтоб жить с ней душа в душу.
Летними вечерами, когда зной и дневную суету сменял лёгкий, слабый ветерок, приятно освежающий разгорячённое лицо, любил князь, широко раскрыв ставни, грустно смотреть на сверкающие в далёкой выси загадочные звёзды, на тёмный сад внизу, под окном, на луну, серебристым сиянием освещающую спокойную речную гладь. Иногда он поднимался на бревенчатую крепостную стену, полной грудью вдыхал чистый воздух и взирал на дальние степные просторы. Тишина и покой царили на порубежье, но были они непрочны и обманчивы — где-то рыскали по бескрайним ковыльным равнинам, взбираясь на курганы, половецкие отряды, зорко следили они за русскими княжествами, как хищные коршуны за желанной добычей.
В душу закрадывалась тревога, Всеволод гнал её прочь. Снова, в который раз ощущал он щемящее сердце одиночество, пустоту, ходил по утихшему терему, погружался в чтение книг, посылал грамоты сыну в Смоленск. С грустью думал: вот сын уже вырос, получил стол, скоро заведёт свою семью. У сына другая будет жизнь, совсем другая.
Врывался в ночную тьму весёлый девичий смех. Всеволод подходил к окну, вглядывался в синеющую мглу, и возникали перед ним, выплывали из глубин памяти картины прошлого. Вот он, совсем юный — едва пушок пробивается на подбородке —
Девы смеялись над ним, дразнили, зазывали, он брусвянел[250] от стыда и молчал, только сердце в груди стучало тревожным набатом, возникало в нём неведомое доныне чувство, соприкасался он с иным, новым для себя миром.
Давно это было, затерялось в памяти, а теперь вот вспыхнуло, всколыхнуло душу, столь свежо и ярко, словно было вчера.
И подумалось: «К чёрту богатство боярское! К чёрту Гертруду — любострастницу гулящую! Вот взять бы в жёны простую деву, такую же, как те, из памяти, любить её, не знать, не ведать никаких хлопот и кручины». Хватит с него Марии — надменной дурочки, помешавшейся на своём знатном происхождении.
Но тотчас же одёргивал себя Всеволод. Не его доля — те девы, он — князь, и княгиня его должна быть тоже не простого, но знатного и богатого рода. Всё чаще взор Всеволода обращался на юг, в бескрайние половецкие степи, и понимал он: надо крепить мир на русском порубежье, нужны тесные соузы с мирными половецкими коленами, нужно входить в степной мир, в степную жизнь, становиться там своим, близким, необходимым...
Средь зимы на берега Донца в дальний путь отбыло из Переяславля пышное посольство. Хану донецкой орды Осеню везли богатые дары — скору[251], мёд, ожерелья, ткани с дорогим узорочьем, золотые блюда и много другого добра. Посольство правил боярин Ратибор. Предлагал он хану мир, дружбу и просил для своего князя руки его дочери.
В начале весны Переяславль наводнили всадники в мохнатых бараньих и лисьих шапках, в панцирных коярах и доспехах из кожи, в сафьяновых сапогах, богато отделанных серебром, плосколицые и узкоглазые. Половецкие смуглые девы с бедовыми чёрными глазами, весёлые и смешливые, сменили строгих чопорных приближённых жешцин покойной княгини. И сразу — шум, гам пришёл на княж двор, к великому неудовольствию Всеволода. Но он терпел, как терпел и ярость маленькой Янки, которая, гневно стуча ножками в ромейских сандалиях, выговаривала отцу:
— Стыд, позор! На поганой женишься, князь! Мать была царевна, высокого рода, дочь императора, бабка — крулевна, а ты? Почто нисходишь до грязи такой, до смрада вонючего?! Не нашей веры она, не нашей крови! Что, добрых невест не сыскать на свете?!
Всеволод сердился, запирал дочь в её покоях, но всё было тщетно — бурлила в Янке горячая греческая кровь.
Владимир — тот отнёсся к женитьбе отца спокойно — он был старше сестры и многое в свои годы уже понимал. Вдумчиво и холодно выслушал он отцовы слова.
— Степь надо утишить, умирить, сын. Пусть хоть одно колено, одно племя будет соузно и мирно Руси. Когда-нибудь пригодится нам хан Осень со своими ордами, крепко пригодится. Неспокойно теперь стало на земле нашей. — Всеволод подавил тяжёлый вздох и развернул перед сыном широкий свиток пергамента, испещрённый красными, чёрными, синими красками. Внизу голубел, врезаясь берегами в серую телячью кожу, Эвксинский Понт, выше широкой синей жилой извивался Днепр, красной полосой были очерчены границы Переяславской земли.
— Великая сила у половцев, — говорил Всеволод. — Населили они всю степь от Дона до Дуная. Смотри вот. В луке Днепровской обитают половцы лукоморские, выше — по обоим берегам Днепра у порогов — живут половцы приднепровские, главный хан у них — Тогорта, кочевья их тоже прилегают к нашим землям. За Орелью — половцы заорельские, кочуют они между рецами Орелью и Самарой. В степях между Донцом и Торцом сидят орды нашего будущего родича, хана Осеня — это половцы донецкие. Но самые лихие и опасные из них, сыне, те, которые обитают на Дону, донские. Оттуда, с Дона, ходил жечь наши города и сёла проклятый Искал, чтоб он изжарился в аду, там и теперь зарождаются набеги, злоба дикая, там собираются в кулак толпы бешеных всадников. Тяжело с ними сладить, одному Переяславлю не выстоять. Вот потому и нужны нам, сын, друзья в степи. Ненадёжные, конечно, половцы друзья, но куда денешься? Иных там не найти.
Всеволод свернул и спрятал обратно в ларец пергамент.
— Разумеешь, сын? — с беспокойством посмотрел он в серые задумчивые глаза Владимира.
— Да, отче. Чую правду в словах твоих, — тихо отозвался вдруг враз побледневший Владимир.
— Знаю: свадьба моя тебе и Янке не в радость. Потому неволить не буду. Не хочешь оставаться — поезжай в Смоленск.
— Да, отче, — так же тихо ответил Владимир.
Он всё прекрасно понимал, во всё вникал, но не лежала у него душа к этой весёлой, радостной суете на переяславском дворе, злили его нагловатые, бойкие половчанки — служанки ханской дочери, чернокосые, все в цветастой зендяни, в браслетах и ожерельях. И всюду злато, сребро, возы разноличного добра.
Перед самым отъездом увидел Владимир будущую мачеху. Была невеста князя Всеволода невелика ростом, гибка, как лань, ходила осторожно, мягко, по-кошачьи, имела тёмные раскосые хитроватые глаза, маленький лоб, приплюснутый небольшой нос с горбинкой. Алые ярко накрашенные уста её были чувственны и нежны. Накануне половецкую княжну крестили, получила она строгое христианское имя Анна.
«Почитай, первая половчанка крещёная, — подумал Владимир. — Может, так и надобно — окрестить их. Да нет, — тотчас же отверг эту мысль молодой князь. — Крести, не крести — всё едино, будут новые набеги, новые рати. Если сами христиане вон какое зло творили в Полоцкой земле, то что ждать от половцев? Какой добрый пример показываем мы им — дерёмся, грызём друг дружку, рушим дедовы заветы, преступаем роты!»
Быстро мчал Владимира верный конь по днепровским кручам. Вздымались ввысь комья жирной земли, зеленеющая трава пригибалась под порывами южного вешнего ветра, шумели могучими кронами высокие сосны.
Спешил молодой князь в Смоленск, ждали его новые большие дела.
Как в воду глядел Всеволод. Едва наступила осень, из глубин степи, с Дона, рванулись на переяславские сёла и городки свирепые половецкие полчища. Опять горели крестьянские дома, сотни трупов покрыли землю. Половцы не щадили никого — брали в полон только самых сильных мужчин и красивых молодых женщин. Остальных безжалостно рубили саблями, кололи копьями, расстреливали из луков. Вёл половецкие орды на Русь старый враг Осулук, а указывал ему путь возмужавший и вконец озлобившийся солтан Арсланапа.
Перерубленное саблей лицо его внушало ужас, он хрипел от ярости, брызгал слюной — ничто, казалось, не могло утолить его ненасытную и неистребимую жажду мести. Рвался солтан, с трудом удерживаемый верным слугой Йоширом, на Русскую землю, мечтал он повстречаться в поле, сойтись в смертельной дикой рубке с кровным своим врагом — сакмагоном Хомуней. Сколько страсти и огня вложил бы он в удар острой харалужной сабли! Хищно выискивал степной ястреб добычу.
...Всеволод едва успел вывезти из Переяславля в Киев молодую жену и дочь. Анна тряслась от страха, липла к нему, князь вёз её, усадив на коня впереди себя, чувствуя, как дрожит её упругое юное тело.
— Арсланапа — враг моего отца и твой враг! — говорила она дорогой. — Я боюсь его! Он злой! А хан Осулук — старый лис. Хитрый, коварный. Никто никогда не знает, что у него на уме.
Анна уже неплохо говорила по-русски, правда, иногда никак не могла подобрать нужного слова и, смеясь, щёлкала пальцами.
...Наскоро собирали братья Ярославичи дружины и полки. Примчался на подмогу со смолянами и молодой Владимир. Хмурым сентябрьским утром выступили русские рати, конные и пешие, через Днепр на Левобережье. Стан они разбили на речке Альте неподалёку от Переяславля.
За рекой видны были шатры, юрты, слышался рёв верблюдов, скрип несмазанных телег. Раскинулся в Заречье огромный половецкий лагерь.
Князья мрачнели, обозревая с вершины прибрежного холма неисчислимую вражью рать.
Изяслав как старший пригласил братьев и бояр на совет в свой шатёр, поставленный на круче над самой излукой.
В полном боевом облачении, сняв только шеломы с кольчужными бармицами, расселись трое князей друг против друга на дорогих коврах. Рядом с ними расположились сыновья и воеводы.
— Самый час обдумать, как быти. Мыслю, на правое крыло стану я с киянами, — молвил Изяслав. — Чело пущай брат Всеволод займёт со Владимиром и смоленской дружиною, левое же крыло — тебе, брат Святослав. У реци и повстречаем ворогов.
— И тако и будем стоять, покуда половчане стрелами нас, яко зайцев, не перебьют?! — с раздражением выпалил Святослав, багровея от гнева. — Нешто[252] не разумеешь — в степь идти надоть! Как на торчинов ходили!
Хоть и учил Святослав сыновей своих терпению, сам не утерпел, не выдержал, не просто возразил он сейчас Изяславу — слушать отныне не хотел его более!
Изяслав сразу как-то потускнел, потерял уверенность, смешался.
— Как же быти? — спросил он, беспокойно оглядывая своих бояр.
— Не горячись, брат, — вполголоса обратился к Святославу Всеволод, старающийся, несмотря на то что именно его земли грабили половцы, сохранить хладнокровие и рассудительность. — Мы сторожи наладим, не нападут сыроядцы внезапно. Готовы отразить их будем.
Но Святослав ни с кем уже не желал советоваться.
— Ты, Изяславе! — гремел он. — Не разумеешь вовсе дела ратного! Выдал пешцам своим щиты худые да брони ржавые! Скуп стал без меры! Тебе ль учить мя топерича?! Чую, не бывать мне с вами, братья, удачи. Иду со дружиною в Чернигов!
Всеволод пытался удержать Святослава, но тот, резко оттолкнув его длани, быстро встал и вышел из шатра. Примеру его последовали сыновья, за ними направились черниговские бояре, после покинули великокняжеский шатёр и переяславцы. В одиночестве остался сидеть на кошмах изумлённый и вконец растерянный Изяслав.
— Не к месту, не ко времени замыслил, брат, — с горечью говорил Всеволод Владимиру, когда они, проверяя посты, неторопливо объезжали прибрежные холмы и овраги. — Что теперь делать, ума не приложу.
— Но как же так, отче? Скажи, почто стрый Святослав столь гневлив был?! Почто безлепицу[253] такую баил?! Будто в степь топерича нам идти надоть?! И почто рати порешил увести?! — в недоумении, разводя руками, забросал отца вопросами Владимир.
Всеволод ничего не ответил. Хмуря чело, он лишь недовольно пожимал плечами.
«Воистину, никогда не знаешь, откуда гром грянет», — думал он.
Святославова рать, стоящая на левом крыле, снялась с места и, гремя доспехами и оружием, повинуясь приказам воевод, под гудение труб и барабанный бой повернула в сторону Чернигова.
Владимир, выбежав на вершину высокого кургана, тяжело дыша, с негодованием смотрел вслед уходящим воинам.
Кто-то ласково положил руку ему на плечо.
Обернувшись, молодой князь узрел воеводу Ивана.
— Иване, почто тако?! — спросил Владимир, указывая на черниговцев.
— Почто? А пото как Святослав себя да Чернигов свой превыше всей остальной Руси ставит. Горд не в меру.
...После ухода черниговцев в войске Изяслава и Всеволода воцарились уныние и подавленность. Воеводы даже не выслали вовремя сторожи, и когда незадолго до заката из-за реки вылетели половецкие стрельцы, обрушив на лагерь руссов тучу калёных стрел, дружины дрогнули. За стрельцами, рассеявшимися по полю, с диким, оглушительным воем-суреном лавиной понеслась вся половецкая конница. Бой разгорелся уже в ночной темноте, при свете факелов и костров.
Много позже Владимир не раз пытался воскресить в памяти картину той страшной сечи, но, кроме каких-то отдельных обрывков, свиста сулиц рядом с собою, залитого кровью чьего-то лица, освещённого факелом (непонятно уже, русса ли, половца?), затем отцова короткого крика: «Уходим! Обозы бросай!» — ничего не помнилось ему. Лишь после пришли горечь и стыд поражения, когда всем существом чувствуешь позор и ответственность за свершившуюся неудачу. А вся та ночь пролетела для Владимира как одно ужасное мгновение. Уже на рассвете они неслись куда-то на конях — Владимир даже не понял сперва, что скачут они по той же дороге, по которой некогда отправлялся он в стольный Киев и которую так славил воевода Иван.
Увы, стала для него теперь эта дорога путём горести и стыда.
Всеволод и Владимир отдышались, лишь когда очутились в Чернигове. Спины ломило от беспрерывной тряски в седле. Сойдя с коней, князья еле волочили ноги.
Святослав, встретивший их за крепкой дубовой стеной внутреннего города, в кольчуге, в шеломе, с мечом на поясе, удивился мрачному виду брата.
— Почто ты тут, Всеволод?! А Изяслав где ж?
— Изяслав! — Уста Всеволода тронула полная презрения усмешка, он стряхнул пыль с дорожного саженного жемчугами вотола. — Бунт в Киеве. Чернь поднялась на Изяслава. Вначале стали требовать, чтоб выдали им коней и оружие для защиты от поганых. Ну а Изяслав, известное дело, отказал. Негоже, мол, смердам за мечи браться. Испугался, что оружие это против него же и повернётся. Люд вспылил, бежал Изяслав из Киева с сыновьями и ближними боярами. В Польшу, говорит, помощи у ляхов просить. И поделом ему. Сам довёл людинов до злодейства. За тиунами не следил, позволял им вытворять бог весть что, обирать народ, как липку, в лености и грехе погряз — вот теперь и получил. А в Киеве посадские Всеслава из йоруба вывели и кликнули на княжение.
Ошарашенный, Святослав аж присвистнул от изумления. Вот каково Провидение Господне! Давно ли этого Всеслава вели в цепях по киевскому княжескому подворью, а ныне уже Всеслав — великий князь, а Всеволод и Изяслав — изгои несчастные!
— Одно страшно, — продолжал тем временем Всеволод. — Княгини там наши остались, Гертруда и Анна, а с ними младые княжны. Как бы не совершил Всеслав зло над ними.
Не, брате! Не створит ничтоже. Всё ж таки родич он нам, не поганин какой, — постарался успокоить брата Святослав.
— Вот и Изяслав то же самое говорил, — мрачно заметил Всеволод.
...Владимир, не проронивший ни слова за время их толковни, смотрел на стрыя искоса, с недовольством.
— Поганые-то грабят уже и мои земли, — быстро перевёл Святослав разговор на другое. — Мыслю, соберу дружину, пешцев, пойду на них.
— И сколько же дружины и воев под рукой у тебя? — Всеволод горько усмехнулся. — Ну, тысячи две-три от силы наскребёшь. А их, половцев, — тьма тьмущая!
Святослав насупился.
— Скажу те тако, Всеволоде: у страха глаза велики! Не хошь — что ж, беги дале, ищи покоя!
— Спасибо тебе за совет, братец. Правда, когда ушёл ты с Альты с дружиной, моим советам не внял. Прощай.
Махнув Владимиру, Всеволод спустился с крыльца.
— Княже! — догнал его у ворот детинца сакмагон Хомуня, встревоженный, со всклокоченными волосами, в покорёженной во многих местах кольчуге.
— Что тебе? — недовольно спросил его Всеволод.
— Княже! — с мольбой в голосе повторил бывалый воин. — Служил я те верою и правдою много лет. Дозволь в Чернигове остаться! Биться с погаными хощу! Уж коль сгину, дак сгину!
Всеволод окинул любимца пристальным взглядом, тяжело вздохнул и, хлопнув его по плечу, с горечью ответил:
— Ну что же. Удерживать тебя не могу. Иди, Бог тебе в помощь.
...Оставив за спиной Чернигов, Всеволод и Владимир с остатками своих дружин помчались дальше на восход, против солнца.
Мелькали по сторонам дороги леса, поля, холмы, проплывали мимо сёла и деревеньки с церквушками и кладбищами, мутилась под копытами вода в маленьких речках.
Страха в душе у Всеволода не было, не было почти и стыда, хотелось одного — уехать подальше, чтоб перевести дух, осмотреться, осмыслить произошедшее.
Лишь в Курске, на дальней границе со степью, в холодном старом доме местного старосты, продуваемом всеми ветрами, почувствовал себя Всеволод в безопасности, но когда, казалось, можно было как-то успокоиться и обустроиться, нахлынуло на него горькое отчаяние.
Вот жизнь проходит, а он, князь Хольти, так и не свершил в ней ничего значительного, великого! И кто же он теперь?! Несчастный изгой! Что может быть горше?! А как же пророчество покойного князя Ярослава? Даже не верится в него сейчас, в таком жалком положении.
«Но нет, надо верить, надо ждать, пробьёт ещё час мой! одёрнул себя Всеволод и в мыслях обратился к Богу, страстно взывая: — Помоги, Господи!»
Тем часом уже скакали по Черниговской земле, загоняя коней, первые вестники.
— Поганые Десну перешли! Рыщут под Сиовском! Осадили было Нежин, да не по зубам, видать, вышел кус! — бодро сообщали биричи на площадях.
Равнодушно выслушивал тревожные вести князь Переяславский.
Обхватив голову руками, он думал совсем о другом: «Погибла Русская земля! Неужели ни мне, ни Владимиру не княжить более?! Нет, Владимира надо послать в Залесье. Пусть хоть он, если доберётся до Ростова, избежит тяжкой участи изгоя!»
Вызвав к себе сына и воеводу Ивана, Всеволод объявил им своё решение:
— Настала пора ехать вам в Ростов. Бояре лихоимствуют там, обирают простой люд, распустились совсем. Тиуны дани не шлют в том числе, в каком надо. Сам я тут пока останусь. Если что переменится к лучшему, даст Бог, в Переяславль вернусь. Может, пройдёт, пронесётся гроза, солнце снова над Русью выступит.
Ошеломлённый, Владимир смотрел на отца широко раскрытыми глазами.
«Вот сколь переменчиво и зыбко всё в мире, — думалось ему. — Ведь вроде совсем недавно сидел себе в Смоленске, и в мыслях не было, что придётся бежать чуть не чрез всю Русь».
...Выехав из ворот Курска, пятнадцатилетний Владимир обернулся и долго махал издали рукой стоящему на забороле возле приземистой деревянной бойницы Всеволоду.
Теперь — понимал молодой князь — наверное, нескоро, один Бог ведает когда доведётся ему снова встретиться с отцом и воротиться в родные, близкие сердцу места. Ничего не поделаешь, такова княжеская доля. Русь велика, и поэтому приходится пробираться через глухие дебри, чащи, болота. Трудности повсюду ожидают человека на жизненном пути.
Но молодой князь не боялся никаких трудностей, верил, что всё обойдётся, и веру эту поддерживал неотлучно бывший при нём воевода Иван.
...Вскоре Владимир
Одна мысль не давала молодому князю покоя. Наконец, решившись, он высказал её воеводе Ивану:
— Скажи, воевода, ведь неправедно поступил князь Изяслав, не давши людинам оружья и коней? Я мыслю, князь должон с людьми ладить, но не в прю вступать в час лихой. На то он и правитель. Аще неправ, вразуми мя, воевода.
Иван ничего не ответил. Он лишь тяжело вздохнул, передёрнув плечами, а про себя подумал: «Вот молод совсем Владимир, а экие мудрые слова сказывает. Чует сердце, славные дела ждут его».
На западе заходило солнце, тусклым багрянцем озаряя злосчастное поле брани на Альте. Мертвенная тишина нарушалась лишь криками хищных птиц, которые слетались из близлежащих дубрав и с жадностью набрасывались на такую лёгкую, доступную им добычу, ведь десятки воинов — руссов и половцев, навсегда остались лежать на этом поле.
Вот могучий киевский богатырь, упавший навзничь на жёлтую, иссушённую степную траву, раскинул в стороны руки и словно погрузился в сон. Глаза его, широко раскрытые, невидяще смотрели на тёмное вечернее небо и низкие густые тучи, гонимые ветром на север, на Русскую землю. И так же, как и тучи, уже где-то неслась по дорогам Руси безжалостная и стремительная половецкая конница. Чёрный ворон подлетел к мёртвому, сел на голову, вцепился острыми когтями в щёку и принялся с наслаждением выклёвывать глаз — любимое своё лакомство.
Неподалёку в скрюченной позе, с искажённым злобой лицом возлежал половецкий воин, поражённый в живот длинной стрелой. Руки его, уже холодные, сжали в предсмертной судороге древко стрелы, пытаясь, видно, вырвать её из тела. Но не успел половец, смерть опередила его и словно надела страшную маску на лицо, изуродованное глубокой раной. Хищные острые зубы степняка выставились наружу и, казалось, ещё могли заскрежетать в лютом остервенении.
В двух шагах от половца валялась отрубленная рука, плавающая в багровой луже крови. Здесь же, обхватив друг друга в смертельных объятиях, застыли два воина, русский и половец. Вдали, в глубине поля выставлялся обломок некогда длинного копья и чуть заметно покачивался, будто живой, под порывами ветра.
Внезапно послышался едва уловимый шорох, и один из воинов, доселе хранивший гробовое молчание, издал глубокий вздох и зашевелился. Вот он приподнялся на локте, опасливо поглядел по сторонам; с трудом, опираясь на огромный прямоугольный щит, встал и, шатаясь и тяжело, с присвистом, дыша, побрёл к видневшемуся вдали в закатных лучах берегу реки. Левая рука его бессильно повисла вдоль туловища, из плеча тонкой струйкой текла кровь, шлем на голове был весь покорёжен и изломан. Наверное, только по изорванному в клочья дорогому плащу да панцирному нагруднику можно было узнать в этом воине со всклокоченной чёрной бородой, некогда холёной, а теперь растрёпанной на ветру, видного черниговского боярина Яровита.
Когда отходили с поля грядущей сечи полки Святослава, упросил он князя оставить его здесь со своими людьми, помочь дружинам Изяслава и Всеволода. Не разделял боярин мыслей и чаяний своего князя, а в лихой час хотел показать всем, и в том числе Изяславу со Всеволодом, что не такой он, как прочие черниговские были.
Святослав равнодушно усмехнулся и отпустил его. Едва успел Яровит воротиться в лагерь, как налетела на его маленький отряд озверелая орда. Долго рубились при свете факелов, сильный удар сбил Яровита с коня, он упал на полынное поле и больше уже ничего не помнил.
Очнулся боярин от острой, колющей боли в плече. Долго лежал, собирался с силами, смотрел на хмурое вечернее небо. Раненое плечо сильно кровоточило, малейшее движение причиняло резкую боль.
Обмыв рану речной водой и кое-как перевязав её обрывками плаща, боярин в раздумье опустился на землю. Чёрные глаза его выражали тоску и обиду на горькую судьбу, но порой в них неожиданно вспыхивали живые искорки, думал он, что теперь ему делать и как бы поскорей пробраться к своим.
«Вот так, один посреди убиенных, — с грустной улыбкой подумал он, оглядывая поле. — Надо, однако же, коня где-то искать».
Он устало поднялся с земли и медленно пошёл по полю, опасливо озираясь. Ни единой души живой, трупы и трупы.
Яровит с отвращением пнул лопавшуюся под ноги отрубленную половецкую голову в аварском шеломе и отогнал от себя обнаглевшего жирного ворона, который так и норовил сесть на раненое плечо. Закрыв в отчаянии ладонью лицо, боярин свернул в небольшую рощицу и...
— О, Боже, Ты всемогущ! — не удержался он от радостного восклицания, увидев перед собой низкорослого степного конька, спокойно жующего жухлую траву.
— Нет ли кого рядом? — Яровит огляделся. — Слава Всевышнему! Верно, этот конь от табуна отбился или хозяина в сече потерял.
Почуяв незнакомца, конёк злобно заржал. Яровит подошёл к нему и погладил здоровой рукой по густой чёрной гриве.
— Дикий, необъезженный, на него и сесть-то трудно будет. И седла нет на коне. Половцы ведь без сёдел скачут.
С превеликим трудом он забрался на сопротивляющееся животное, но проклятая скотина яростно забила копытами и понесла, норовя сбросить вершника. Несколько раз Яровит был близок к земле, перед глазами его качалось небо, колыхались степные травы, мелькали придорожные камни и кочки. Всё же кое-как ему удалось удержаться верхом на коне. Изрубленный шелом остался лежать неведомо где, плечо нестерпимо заныло, ладонь здоровой правой руки стёрлась в кровь от поводьев, которые натягивались и врезались в кожу. Наконец, конёк устал и нехотя подчинился всаднику.
На землю спустилась ночь. Яровит осмотрелся по сторонам: вокруг простиралась бескрайняя степь, на небе чуть заметно мерцали тусклые звёзды. Внезапно начался дождь, тяжёлые, холодные его капли неприятно ударили в лицо.
С трудом определив, куда ехать, Яровит перевёл конька на рысь.
Наутро впереди показались хорошо знакомые воды Днепра. Яровит вымученно улыбнулся: «Вроде выбираюсь».
Подъехав к реке, он спешился, умылся и жадно напился чистой, прозрачной воды. Когда поднял голову, вдруг послышался ему за спиной отдалённый непонятный гул. Нахмурив чело, боярин резко выпрямился. Вдоль берега со свистом и улюлюканьем нёсся большой половецкий отряд.
— Тьфу, дьявол! — Яровит оставил конька у деревца ивы и стремительно юркнул в камышовые заросли. Вынув из-за пояса нож, он срезал стебель камыша, изготовил длинную трубку для дыхания и нырнул в Днепр.
Половцы промчались где-то совсем близко, Яровит почувствовал даже, как лошади их вспенили воду. Долго сидел он в холодной воде, дыша через камышовую трубку; наконец, обратившись мыслию к Богу, вынырнул. К великой радости своей, он узрел, что опасность миновала, степняки умчались вдаль, а конёк его всё так же стоит возле ивы. Облегчённо вздохнув и набожно перекрестившись, Яровит снова вскочил на него и ударил по бокам боднями.
— Скорее, пошёл!
Конёк галопом ринулся через плавни. Перепуганная стая уток с громкими криками взмыла ввысь.
Слышь, дядя, пусти мя на рать! — упрямо молил Талец. — С погаными биться хощу!
Яровит, бледный и уставший после долгой тряски верхом, сидел в обитом бархатом кресле. Старик-знахарь осматривал у него на оголённом плече рану, протирал её смоченной горячим отваром из целебных трав тряпицей. Боярин слегка .морщился от боли, стискивал зубы, смотрел на полное отчаяния лицо Тальца, на его округлившиеся плечи, сильные сжимающиеся в кулаки длани.
«А в самом деле, — подумалось Яровиту. — Не пора ли?»
Но гнал от себя боярин эту мысль — вдруг что случится с парнем? Некому будет тогда оставить после себя дом, вотчины, накопленное богатство. Истает всё, пойдёт прахом, перейдёт в чьи-нибудь скользкие, ненадёжные руки.
— Говорил уже, — строго перебил он Тальца. — Нечего тебе там делать. А если какая лихая стрела? Или под саблю попадёшь, сложишь свою буйную головушку?
— Но, дядь, я ведь большой уж. Не бойся, не попаду. Многому выучился у ратников бывалых. Ты уразумей: отца, мать, сестру мою, братьев поганые сгубили! Отмстить хощу ворогам окаянным! За кровь родимую, за хаты пожжённые!
Уже не мольба, но отчаянная, дерзкая решимость слышалась в словах паренька. Яровит, чуть прищурившись, окинул его пристальным взглядом, вдруг рассмеялся и, качая головой, сказал:
— Ну ладно. Так и быть. Ступай, готовься. Кольчугу вычисти, шелом, бутурлыки не позабудь. Саблю наточи поострей. И поспеши: ко князю пойдём.
Знахарь наложил на плечо Яровита повязку, промолвил:
— Рана твоя, боярин, глубока, но неопасна. Две-три седьмицы — и зарубцуется. Ещё походишь на рати. Но ныне идти тебе со дружиною не след.
Яровит коротко поблагодарил старика, сунул ему в руку калиту со сребром и проводил до двери.
После велел челядинцу принести лучший кафтан, саженный жемчугами, алую шапку, пояс из серебряных наборных пластин, индийскую саблю-хорасан с синеватым просверком.
Боярин торопился на княж двор.
...Полным ходом шли в Чернигове приготовления к выступлению на половцев. Княжеские сыновья и воеводы сновали по улицам и площадям, набирая людей: простых ремественников, купцов, смердов — в пеший полк. Ратша, как всегда, весёлый и задорный, лихо спрыгнул с коня и бегом метнулся к крыльцу княжеских хором.
— Княже Святослав! — закричал он. — Рати собрали мы! Удальцы самые что ни на есь! Ух, учиним поганым!
Он потряс в воздухе кулаком.
На крыльцо вышел Святослав, а вслед за ним хмурившийся встревоженный Хомуня.
— Всего три тыщи набрали ратников, князь, — сказал он. — С этаким воинством трудно будет нам осилить поганых.
— То ничего, друже. — Святослав улыбнулся. — Зато экие молодцы, поглянь! Орлы! Да с таковыми горы своротить мочно! Нет, Хомуня, не под силу никоему супостату землю нашу покорить!
— Вижу, задумал чегой-то ты, княже. — Хомуня взглянул на сдвинутые брови и плотно поджатые губы Святослава. — Хитрость некую измыслил. Может, скажешь?
— После, сакмагон. Гляжу, ты не прост. Угадал-таки, — дружески хлопнул его по плечу князь. — Не зря в лазутчиках у Всеволода ходишь.
Весело тряхнув кудрями, на всход вбежал Ратша.
— Вой и дружина на площади вечевой собрались. Тебя ждём, княже, — коротко доложил он.
— Погоди. Сторожа покуда не воротилась. Ишь, борзые!
— Ну дак я... Я тогда... К Милане... Мочно? — Молодец, всегда такой дерзкий и смелый, вдруг осёкся, стал говорить, запинаясь, словно с трудом ворочая языком.
— Мочно. Ступай. Токмо гляди, невдолге чтоб. — Князь наигранно нахмурил брови. — Сыскал тож часец за девкою бегать!
— Зришь, Хомуня? — обернулся он к сакмагону, когда Ратша, звеня боднями, исчез в долгом переходе. — Удалые у мя ратники. И девки такожде. Прямь полевицы[254], аще что, и за лук, и за саблю берутся, не токмо вышиваньем да молитвами живут.
— А всё ж вельми невелика рать наша, — вздохнул Хомуня. — Тяжко будет.
— Тут главное, что поганые не ждут нас. Налетим, порубаем, отгоним! На зависть Изяславу со Всеволодом!
Слушая речи Святослава, Хомуня ещё сильней хмурился.
В долгом бархатном кафтане, с рукой на перевязи появился на княжом дворе Яровит. Следом за ним шёл, робко озираясь по сторонам, плечистый паренёк в алой суконной рубахе, расшитой жёлтыми нитями по вороту, с саблей в чеканных ножнах на поясе.
— Яровит, ты! — изумлённо воскликнул Святослав. — Уж думал, тя и в живых-то несть. Вроде, баили, пал ты тамо, на Альте. Не чаял, никак не чаял!
— А я, как видишь, живой, князь. — По тонким устам боярина пробежала кривая ухмылка, он поднялся на крыльцо и, полуобернувшись, знаком велел следовать за собой Тальцу.
Вот племянник мой, Талец, по-крещёному — Димитрий, сын Ивора. Млад ещё, горяч. Привёл, пойдёт вместо меня на сечу.
— Добро, боярин, — согласно закивал головой Святослав. — Мне люди ратные надобны.
— Ты будешь Хомуня, сакмагон князя Всеволода? — обратился Яровит к Хомуне, и когда тот утвердительно кивнул, подвёл к нему паренька. — Пригляди за ним, не сунулся бы невзначай куда не след. Горяч по младости. Хотел и я с вами идти, да плечо разнылось, стрела поганая в кость угодила.
— Что ж, оставайся, — равнодушно отозвался Святослав, скользнув взглядом по белой повязке на плече боярина. Словно спохватившись, он спросил:
— Отмолви-ка, как добрался ты до Чернигова с Альты? Поганых дорогою не видал ли где?
— У Днепра видел отряд сторожевой. Всадников с полсотни, не более.
Святослав задумчиво разгладил усы, провёл рукой по бритому досиня подбородку.
— Ладно, ступай лечись, — отпустил он Яровита. — Останешься, город с Воеславом вместях держать будете.
Яровит, обняв и расцеловав Тальца, сошёл с крыльца, дал короткие распоряжения холопу привезти во двор телегу с кольчугой и шеломом для племянника и поспешил за ворота. Не нравился ему вздорный и скорый на решения Святослав, боялся он за Тальца, за всю рать. Одно успокаивало: раз здесь Хомуня, бывалый сакмагон, почти всегда приносивший русскому воинству удачу, значит, есть надежда, что добудут они в жаркой сече победу, и с Тальцем тоже всё будет хорошо.
Милана улыбалась через силу, слёзы душили её, она обнимала Ратшу за шею, тянулась к нему, он ощущал ароматный, манящий запах её льняных волос, любовался её прекрасным лицом, целовал сладкие дрожащие губы.
— Боюсь я. Непокой на сердце, — тихим голосом жаловалась девушка. — Береги себя, ладо.
— Ну что ты, Милашка! За мя не боись. Сама видала: любого силача на лопатки положу. Чую, быть нам ратной удаче. Я тебе шелков, парчи привезу на сряду. Серёжки, колты, мониста златые куплю.
Милана мечтательно улыбнулась. Как хотелось, чтоб всё так и случилось, чтоб Ратша вернулся домой, весь в славе и богатстве, чтоб убил он своей рукой злобного, вонючего хана.
Ратша подхватил девушку на руки. Она визжала, отбивалась, стуча маленькими кулачками по его мускулистой широкой груди, но могутный богатырь только добродушно посмеивался, были для него эти удары как комариные укусы.
Так вынес он её во двор, осторожно, бережно опустил наземь, поставил перед собой, она снова повисла у него на шее и вдруг расплакалась, уткнувшись лицом ему в плечо.
Влюблённые не заметили Тальца, который с бьющимся от волнения сердцем стоял возле угла терема. Пареньку мнилась сеча, удары мечей, свист стрел, треск ломаемых копий, он в мыслях уже схватился с половецкой ордой и крушил, рубил, резал в яростной, отчаянной жажде мести. Десница сама собой тянулась к сабле.
— Эй, ты кто? — окликнул его Ратша.
Талец вздрогнул и поднял взор.
— Я... на рать мя взяли, — несмело отозвался он, вдруг увидев рядом с дружинником красавицу-девушку. Вмиг вспыхнуло в глубинах души его доселе неведомое желание, он в смущении отвёл очи в сторону и застыл, будто вкопанный, не зная, что ещё сказать и как поступить.
— Тож мне, ратник! — презрительно усмехнулся Ратша. — Надо ж, и таких берут нынче. Чей будешь-то?
— Талец аз. Боярина Яровита сестрич.
— А, сего книгочея паршивого! Сгиб твой дядька-то.
— Нигде он не сгиб! — Талец резко поднял голову, лицо его вспыхнуло, исказилось гневом. — На Альте поранили его в плечо, приехал в Чернигов. Вот, заместо себя меня посылает.
— Ишь ты, посылает! Ты хоть раз с погаными-то бился? — Насмешливо спросил Ратша.
— Отца мово, мать поганые убили! — мрачно отрезал Талец.
В разговор вмешалась Милана.
— Когда?! Как?! — В ясных зеленовато-серых глазах девушки застыл ужас.
— Давно уж было. Я, малый, в лесу укрылся. Монахи на дороге подобрали, к дядьке в Чернигов привезли.
— Верно, тяжко те пришлось. — Лицо Миланы выражало ласку и сострадание.
— Да уж, красна дева, нелегко, — отвечал Талец. — Топерича вот и думаю отплатить поганым за зло. Скажи, дева, звать-то тя как?
— Миланой зови. А он — Ратша.
— Ну что ж, молодец. Идёшь, значит, с нами. — Ратша подал Тальцу свою сильную, широкую десницу.
Они обменялись рукопожатиями, а Милана с грустной улыбкой перекрестила их обоих.
— Пождите-ка тут, — велела она молодцам.
Девушка стремглав вознеслась на крыльцо, скрылась за обитой медью дверью, но спустя всего несколько мгновений вернулась, запыхавшаяся, держа в руке два змеевика на цепочках.
— Это вам на дорогу, — пояснила Милана, надевая змеевики молодцам на шеи. — Оберег. Охранит он от ворога лютого, от напасти лихой, от разбойников, от стрелы калёной. Ступайте с Богом.
Она задорно чмокнула Тальцу в щёку, рассмеялась, взирая на его растерянное лицо, и стрелой умчалась в терем.
— Разбитная девица, — заметил Талец, посмотрев ей вослед.
— Ты во т что, кость боярска! — Ратша выразительно поднёс к лицу Тальца здоровенный кулак. — На Милану чтоб и не глядел! Моя она, понял?! Коли что замечу, не обессудь, рожу окровяню! А то и на мечах биться будем! Так что не доводи до греха!
Талец, помрачнев, ничего не ответил.
Бешеная скачка продолжалась уже битый час, но князь Святослав, весь взмокший, беспрерывно подгонял своего статного белого фаря[255]. Они мчались мимо пожарищ, сожжённых и разграбленных дочиста деревень, десятков трупов.
Талец ехал рядом с Хомуней, который в тревоге поминутно оглядывался по сторонам, боясь внезапного нападения из засады. Мысли о Милане, до того бередящие юную душу паренька, отступили, перед глазами стояла горящая родная деревня, злые скуластые лица, лежал в луже крови отец.
В прохладном осеннем воздухе стоял запах гари, ветра почти не было. Уста Тальца запеклись, тело под тяжёлой кольчугой изнывало от нестерпимой жары, из-под шелома градом катился пот.
Скорей бы кончилась эта неистовая скачка!
Десница стискивала рукоятку сабли.
— Стой! — Князь Святослав резко взмахнул рукой, осадил коня и спрыгнул наземь. К нему подбежал воин из дозорного отряда и, тяжело дыша, отрывисто заговорил:
— Поганые... лагерем стали возле Сновска... Уж и не думают, супостаты, что мы их опосля Альты... смогём... побить... Мыслят: всё, кончилась Русь... Сторожи ихние мы... порезали... Тихо, ни един человек не ушёл... ни едина лошадь.
— Добро, — скупо похвалил воина Святослав.
Князья и воеводы, сойдя с коней, собрались на скорый совет.
— Ты, Хомуня, бери под начало полк левой руки. Налетишь на них поутру. Мы же упрячемся в буераке, в засаде. Как токмо бой завяжется, тако с засады на поганых и наскочим. Не уйти им от мечей наших. В реку их загоним, искупаем. Каково? — вопросил Святослав.
— Лепо, — поддержал его Хомуня.
— Верно, отче, — хором отозвались сыновья Святослава, Олег и Роман.
— Здорово придумано! — просиял пылкий Ратша.
Князь велел всем съехать с дороги и укрыться в лесу, ожидая, когда подоспеют пешие полки.
Под копытами коней шуршала жухлая листва. Золотом оделись берёзы, грабы, дубы, ярким багрянцем отливали осины. Воздух, Влажный и прозрачный, напоён был ласковым звенящим шелестом увядающих трав.
Красиво и грустно в лесу в такую пору. Воины притихли. Прошла, схлынула горячка бешеной скачки, кони переходили на шаг, останавливались, всадники спешивались, разводили костры, рассаживались вокруг них. Потекли неторопливые, спокойные разговоры.
Талец взглянул ввысь. Тёмные лохматые тучи неслись над лесом, стал накрапывать мелкий, противный дождик. Вечерело, деревья бросали в сторону костра длинные тени, на душе у паренька стало смутно, тревожно. Всё тело пробирал озноб, думалось: вот завтра поутру первый бой ждёт его. Должен, обязан он отплатить лютым врагам за содеянное зло. Но... Вдруг, воистину, стрела какая... Ну так что ж, стрела так стрела, смерть так смерть... Достойно встретит он последний свой час.
Чья-то тяжёлая рука легла на плечо Тальца. Он обернулся и увидел перед собой озарённое доброй улыбкой спокойное лицо Хомуни.
— Ложись-ка давай. Попону конскую постели, а под голову седло, и спи.
Талец послушал доброго совета, лёг под стволом могучего столетнего дуба, сомкнул веки, но уснуть не мог, всё ворочался, перед мысленным взором снова и снова возникала родная деревня, отец, мать, сестра, братья, душили слёзы. Наконец, не выдержав, он тихо разрыдался, уткнувшись лицом в грубую кожу седла.
Половецкое войско разбило стан на берегу Снова, неподалёку от земляных валов маленького сторожевого городка. Обременённые возами добра, скотом и полоняниками, связанными арканами в длинные цени, тяжело, медленно двигались степняки в последние дни. Была орда хана Осулука подобна упившемуся кровью клещу, стала ленивой, рыхлой, малоспособной к бою.
— Возьмём на копьё Сновск, уйдём в степи, — говорил, сидя в своём шатре, старый Осулук молодым солтанам и бекам. — Сытый кипчак — плохой воин. Добыча большая — много золота и серебра будет. Что ещё нужно? Весной, когда степь зелёная, трава свежая — опять пойдём в набег. Осенью — ещё.
— Нет, хан! — взвизгнул в ярости Арсланапа, злобно выпятив нижнюю челюсть. — Я хочу найти и убить своего врага, кровника. Я знаю его имя! Это Хомуня — сакмагон каназа Всеволода! Я убью его! Кровь — за кровь, смерть — за смерть!
— Перестань, солтан! — хриплым голосом перебил его Осулук. — Погубить нас хочешь. Урусы не дураки, их земля велика. Придут, соберут новую рать, налетят на нас. У них кольчуги лучше наших, мечи — лучше, щиты — лучше. Уходить надо. Кипчак хорош тогда, когда он быстр, как ветер. А сейчас... Выйди, посмотри. Коровы, бараны, невольники, рухлядь. Да, солтан Асуп! Скажи, не вернулись ли ертаулы[256]?
— Нет, хан, — ответил, разведя руками, молодой, толстый половец.
— Куда же они делись? — Осулук по привычке стал кусать грязные ногти.
— Чего ты боишься? — усмехнулся Асуп. — Думаю, они ушли за Десну. Грабят урусские сёла. Куда им ещё деваться? Урусы разбиты, каназ Святослав спрятался в Чернигове, как лиса в норе. Возьмём Сновск, обложим их, дань платить нам будут.
Солтаны и беки одобрительно засмеялись.
Осулук промолчал. Тревожили его царящие кругом необычные тишина и спокойствие. Ой, как не нравилось ему загадочное исчезновение ертаулов!
Хан вышел из шатра, осмотрел лагерь, объехал на мохноногом низкорослом коньке сторожевые посты. По-прежнему окрест лагеря царило безмолвие. Уверовавшие в свою непобедимость степняки беззаботно веселились. Одни, упившись кумысом, ходили по земле, едва волоча ноги, другие предавались утехам любви с русскими невольницами-полонянками, третьи мирно храпели у костров.
Распустилось войско! Осулук гневно ожёг конька плетью. Одно радовало: всё-таки под рукой двенадцать тысяч воинов, с такой ратью ничего не страшно. Да и урусов нигде не видно. Может, Асуп прав? Понемногу хан остыл и успокоился.
...Ранним утром, едва забрезжило за курганами алое пламя зари, Хомуня с пешим полком левой руки и частью дружинников прокрался к вражескому стану. Вместе с другими полз по жёсткой, колючей траве и Талец. Приподнимая голову, он всматривался вперёд, замечал юрты, обозы, составленные кольцом вокруг стана и крытые бычьими шкурами.
— Шкуры кладут, дабы поджечь не мочно было, — шёпотом пояснил пареньку Хомуня.
Руссы бесшумно сняли половецкую охрану. Тихие, приглушённые вскрики не нарушили безмятежности лагеря.
И тогда Хомуня, выпрямившись в полный рост, крикнул громовым басом:
— За мной, други! Взять их в мечи!
Разметав обозы, русский полк сходу ворвался в половецкое становище, вмиг огласившееся гортанными воплями, полными сначала изумления, а после — страха и отчаяния. На едва успевших прийти в себя кочевников обрушились, словно дождь, десятки калёных стрел. Безжалостно, с тихим свистом отыскивали они среди смешавшихся степняков жертвы и разили в грудь, в шею, в спину, в голову. Выли от нестерпимой боли, кричали, катались в предсмертных судорогах застигнутые врасплох половецкие воины; вспыхивали подожжённые руссами войлочные юрты; зловеще сверкали в воздухе булатные мечи и сабли и с беспощадностью опускались на вчера казавшихся непобедимыми, а сегодня растерянных и перепуганных врагов.
Опытный Осулук в невообразимой толчее сумел-таки построить всех, кто мог ещё держать в руках оружие, плотно сомкнутыми рядами и — последнее, что ему оставалось — приказал пробиваться к лошадям, которых так неосмотрительно оставил давеча пастись на лугу близ самого берега Снова.
Хомуня, не менее опытный в ратном деле, разгадал замысел хана и, размахивая мечом, что было мочи закричал:
— Угоняйте лошадей! На брег, на брег их не пущайте!
Степняки бестолково сбивались в кучу, и даже Осулук не смог сразу понять, что полк руссов во много раз меньше и слабее их и что лишь храбрость и отчаянное желание во что бы то ни стало отомстить ненавистному врагу за разорение родной земли вели черниговских дружинников и ополченцев в бой, заставляя их, не жалея живота своего, врубаться в пекло смертельной схватки. Воистину, велики глаза у страха.
В самый разгар сечи, когда половцы уже немного пришли в себя и, тесня отряд Хомуни к подножию невысоких холмов, взобрались на своих откормленных лошадей, из леса выскочили быстрые, как ветер, конные дружинники Святослава. Сам князь, обнажив богатырский харалужный меч, первым летел навстречу неприятелю.
Плотные ряды половцев разорвались сразу в нескольких местах, они дрогнули и, не выдержав нового натиска, обратились в бегство.
— Шакалы! Грязные свиньи! Собачий помёт! — вне себя от бешенства, орал Арсланапа.
Страшно было его изуродованное, искажённое лютой злобой лицо с глубокими багровыми рубцами, напоённым яростью взглядом и хищно искривлённым ртом.
Угрозами и криком ему удалось повернуть свою орду лицом к руссам, он стал отыскивать среди множества вражьих шеломов и лиц Хомуню, наконец увидел его, издал радостный вопль, но спустя мгновение всё вокруг солтана неожиданно смешалось и спуталось. Это князь Святослав, заранее знавший, в каком месте нужно нанести главный удар, не дал половцам передышки и внезапной атакой с обоих крыльев опрокинул их к берегу реки. А дальше уже началась самая настоящая бойня. Половцы с размаху летели в холодную осеннюю воду, а там — о, ужас! — некая злая сила, словно клещами, хватала их и тянула ко дну.
Снов, тихая спокойная речка с медленным течением, образовал во многих местах возле низменного берега небольшие, покрытые ряской болотца. Вот туда-то и загнал Святослав разбитого, побеждённого, но ещё целого, а значит, в грядущем опасного, способного отомстить за сегодняшний разгром врага.
Половцы беспомощно барахтались в воде, тщетно взывая к своим добрым духам, толкались, мешали только друг другу, а с берега сыпались на них нескончаемым потоком стрелы, сокращая мучения и приближая всем ясный уже конец битвы.
До позднего вечера не прекращалось избиение Осулуковой рати. Без малого двенадцать тысяч степняков обрели на берегах и на дне Снова своё последнее пристанище. Умирая, они проклинали весь белый свет и эту землю, полную каких-то неведомых, злых, не доступных их пониманию сил.
Для Тальца бой пролетел стремительно, быстро, как единая яркая вспышка. Помнились потом крик Хомуни, сверкание сабель, мчащиеся кони и горящие юрты, и ещё беспомощные, корчащиеся где-то внизу враги, которых он рубил своей саблей, рубил зло, наотмашь, без жалости, с диким остервенением. Он мстил, и месть его была жестокой.
Арсланапа смог всё же в отчаянной схватке прорвать стягивающееся вокруг кольцо руссов и бежал в степь с небольшим отрядом, весь в крови, в покорёженном, иссечённом калантыре. Осулук же, усталый и подавленный, мокрый и грязный, был взят в плен. Погибнув сами, телохранители смогли всё-таки вытолкнуть его из воды на сухое место, и потерявший коня, весь дрожащий от холода хан, бессильно понурив голову, послушно влачился туда, куда вели его, подталкивая сзади тупыми концами копий, русские ратники.
Святослав сразу, как узнал о пояснении Осулука, приказал привести его к себе в шатёр. Когда старый хан, исподлобья глядя на князя своими узкими, как щелки, чёрными глазами, в которых светилась уже не ненависть, а лишь досада и горечь, тяжело плюхнулся на войлочные кошмы, князь насмешливо спросил его:
— Ну что, хан? Сведал, какова силушка русская?
Осулук мрачно кивнул и хрипло вымолвил:
— Пощади, не убивай меня. Сколько надо тебе, скажи, за меня золота, коней, рабов. Всё дам. Зачем тебе моя седая голова?
Хомуня, знавший половецкую молвь, тут же перевёл князю его слова.
— Добро, хан, — согласился Святослав. — Скажу после. Уговоримся. Сей же час об ином речь моя будет. Мыслю, негоже нам с тобою впредь ратиться. Хощу, чтоб стал ты мне отныне другом, соузником верным. Подумай и уразумей, о чём толкую. Коли совокупимся, соберём в единый кулак Русь и Степь Великую, то страшны и грозны для всех соседей и ворогов будем. Для торков и печенегов, для угров и ляхов.
— Да, каназ. — Осулук соглашался на всё, лишь бы выпутаться из этого позорного плена. — Иметь такого друга, как ты, — великая честь для меня!
— Тогда, — торжественно изрёк Святослав, подняв руку. — Дай роту, что ни ты, ни дети твои не пойдут боле ратью на мою землю и на земли сынов моих!
— Клянус! — Хан приложил длань к сердцу и наклонил голову.
— Вот и лепо, хан. Пущай же дружбу нашу скрепит женитьба сына моего. — Святослав на миг задумался. — Олега, на твоей дочери. Бают, дочь у тя вельми красна. Правда ли?
Осулук снова склонил голову.
«Этот каназ — умный, сильный. С ним лучше иметь мир, — думал хан. — Хорошо, что так вышло. Но проклятые урусы! Осулук скрипнул зубами от злости. — Вы ещё захлебнётесь в своей крови! Я клянус!»
Он сдержал себя, через силу любезно заулыбался и рассыпался в похвалах Святославу и его сыновьям.
Отшумели, отгремели битвы на русских просторах. Восвояси утекли остатки разбитых степных орд, лишь редкие ертаулы тревожили иной раз южное пограничье. Первый снег падал на землю, летал в воздухе, подгоняемый ветром. Днепр Славутич грозно дыбился белыми гребнями волн, гневался у подножий киевских гор, ревел, как стреноженный конь-тарпан[257].
Жизнь в стольном граде мало-помалу возвращалась в привычную колею — закурились дымки над ремественными хатами, загремели молотами кузнецы, оживилось торжище. В просторных палатах Ярославова дворца расхаживал князь Всеслав. Кружилась у князя голова от сумасшедшей удачи. Надо ж, давеча ещё сидел в сыром, тёмном порубе и клял судьбину, а нынче мучители его и клятвопреступники разбежались кто куда, а он, в дорогой ромейской хламиде, в расцвеченных серебром сафьяновых сапогах, в горлатной шапке[258] на голове уселся на «злат стол»! Порой бередили душу Всеслава сомнения, сумрачно смотрел он из окон за Днепр, в сторону Чернигова, где обретались братья согнанного со стола Изяслава, но там всё вроде было тихо. И уходили, истаивали беспокойство и страх. С ним — верная полоцкая дружина, за него — все кияне: ремественники, холопы, купцы. Правда, ещё сильней, чем родичей-князей, боялся он бурлящего чёрного люда, но знал: они, чёрные люди, покуда стоят за него. Сами выкликнули на вече, сами вывели из поруба и сбили с ног тяжкие оковы, сами посадили на стол.
В переходах несли охрану полочане с бердышами[259] на плечах. Эти никогда не подведут, в этих Всеслав был уверен полностью.
Особо охранялся бабинец, там под запорами сидели жёны и дочери Изяслава и Всеволода.
Мрачно и тихо было в бабинце. Опустив головы, со вздохами ходили по дощатым плитам молодые женщины, долгими и страстными молитвами старались они облегчить свою долю полонянок. Одна Гертруда не молилась и не стонала, лицо её пылало гневом, поздними вечерами она простаивала у окна, шепча:
— Сбежали, трусы! Скоты!
В памяти её возникали растерянный Изяслав и испуганный Всеволод. Их обоих винила она во всех бедах. Сами утекли, а её бросили здесь на позор, на унижение! Видела Гертруда, как похотливо пялились враги на её пышную грудь, оценивающе причмокивая языками, вспоминала, как сам Всеслав входил порой в её покои, как становился, широко расставив ноги, посреди каморы, смотрел на неё и жадно, по-волчьи, облизывался. Что-то останавливало проклятого оборотня, видно, побаивался-таки он, не был до конца уверен в своей дерзкой безнаказанности.
Рядом с Гертрудой маленькая дочь, княжна Евдокия. Она такая крохотная, что порою почти не видна посреди складок пышных широких платьев матери. Здесь же и половчанка Анна, молодая жена Всеволода, тихая, малорослая, незаметная. Возле неё почти всё время находилась полоцкая княжна, супруга угорского принца Гезы.
Половчанка почти всегда вызывала у Гертруды раздражение. Надо же, сподобил Господь притащиться ей из угров с двумя малыми чадами в такую лихую годину! Верно, порешила погостить у племянничка, выпросить у него помощи для своего муженька. На деле же вышло иначе. Не поглядел Всеслав, что тёткой ему приходится Софья Изяславна — всадил вместе с сынами под стражу в бабинце.
Изяславна была рябой толстомордой полной жёнкой, уже немолодой. Властолюбивая и богомольная, жаждала она увидеть Гезу на престоле святого Стефана, а себя — в украшенной золотом и самоцветами диадеме. Кстати, сам Геза приходился Гертруде родным племянником — его мать Рихеза была старшей сестрой киевской княгини.
Сыновья Изяславны и Гезы — отроки восьми и семи лет, вертелись возле матери. Старший, Коломан, кривой, хромой и горбатый уродец, худой, черноволосый, уже не в первый раз в Киеве, всё здесь ему знакомо, он забавляется игрушечными деревянными кониками и матрёшками и почтительно называет Гертруду «великая княгиня».
Со времени полонения эта «великая княгиня» стала возмущать Гертруду, однажды она не выдержала и надавала обоим королевичам подзатыльников. Альма, толстый и круглолицый весь в мать — громко захныкал, а Коломан злобно осклабился, забился в угол и, размазывая по щекам слёзы, долго смотрел на неё единственным глазом, затравленно, как волчонок. Гертруде показалось, будто что-то лукавое проскользнуло в уродливом лице старшего королевича.
Вечером, когда княгиня готовилась ко сну и привычно взбивала подушку, из-под неё вдруг выпрыгнула огромная жаба. Гертруда, не выдержав, дико завизжала, отскочила в сторону и затопала ногами от омерзения. В покой вбежали перепуганные стражи и челядинки.
Держась за сердце, Гертруда хрипела и указывала на постель.
«Это они, крулевичи! Надо же, какую учинили гадость! Ну и всыплю же вот им!» — Гертруда долго стояла у стены, сжимая руки в кулаки. Краска стыда и гнева заливала ей лицо. Как же так: она, киевская княгиня, не испугалась ни Всеслава, ни половцев, ни дикого зверя, а вид какой-то жалкой лягушки поверг её в ужас?! Ох, и достанется горбуну и его братцу!
Гертруда быстро оделась, завернулась в долгий малиновый плащ и резко распахнула дверь опочивальни. Королевичи, подсматривающие в щель, едва успели отскочить.
— Ах, мерзавцы! — вскричала Гертруда. — А ну, ступайте сюда сейчас же! Выпорю обоих! Да как вы посмели!
Она ухватила паробков за шиворот и втолкнула в покой.
— Ну?! — грозно уперев руки в бока, вопросила княгиня. — Кто из вас закопёрщик? Кто придумал гадину мне в постель засунуть?!
Королевичи молчали.
— Что ждать от вас, полоумных! — возмущалась Гертруда. — Токмо пакостить и способны! Вот вам, вот, негодяи!
Она хлестнула сначала Коломана, а затем Альму по щеке. Коломан невестимо как сумел уклониться от второго удара и отпрыгнул к окну. Он увидел на подоконнике забытую всеми жабу, сжал её в ладони и, когда разгневанная Гертруда потянулась к нему, норовя ударить, засунул жабу в широкий рукав княгининого платья.
Гертруда завизжала от отвращения. Она всё никак не могла вытряхнуть из рукава гадкое земноводное, а королевичи прыгали вокруг неё, уродливо кривлялись и злорадно подсмеивались. После, под шумок, когда сбежалась челядь, они юркнули за двери.
Поутру Коломана и Альму пожурили, но бить не стали. Негоже всё-таки было наказывать розгами королевских детей, возможных наследных принцев короны святого Стефана. Гертруда простила баловников. Она стала подолгу гулять с королевичами по саду, читала молитвы из своего требника, играла с ними, стараясь забыться и отвлечься от тягостных, тоскливых дум.
Софья Изяславна вместе с дочерью Всеволода, Янкой, занималась вышиванием, долгие часы проводили княжны в кропотливой, тягучей работе, выходили из-под их рук красочные воздухи[260] и покрывала. Анна, как дитя, любовалась затейливыми узорами, улыбалась, княжны дарили ей своё шитьё, чему половчанка была несказанно рада.
У Гертруды не лежала душа к работе, в мыслях она рвалась отсюда, из этих опостылевших жестоких стен. Маясь от безделья, она пробовала обучать русской грамоте угорских королевичей. Показывала им свою знаменитую Псалтирь с красочными миниатюрами, рассказывала о своей матери Риксе, которая одной из первых в Европе стала вести рочник, куда заносила короткие погодные записи. И странным казалось Гертруде: тщедушный Коломан, по-прежнему злобившийся на неё, проявлял к её рассказам живой интерес. Он быстро и хорошо осваивал русскую грамоту, кроме того, бегло говорил по-немецки, знал уже и латынь, и греческое письмо, тогда как Альма, любимчик Изяславны, едва мог прочесть слово.
Гертруда бранила его за нерадение, а толстая рябая Софья Изяславна лишь посмеивалась и удивлённо пожимала плечами.
— Да на что ему грамота? Крулём будет, — говорила она. — А Коломану, по слабости здоровья, идти в епископы. Вот пусть и учит.
Быстро надоедали Гертруде шкодливые королевичи, гнала она их прочь. Иногда ей разрешали выйти во двор, под бдительным оком стражи бродила она по саду, слыша скрип снега под сапогами и с тоской взирая на высокий тын. Скоро ли кончится это её заточение?
Страха не было, она понимала: Всеслав боится что-нибудь с ними сотворить, держит их как залог мира со Всеволодом и Изяславом. Да и то... Не поганый же какой, родич. В мире всё переменчиво, зыбко, сегодня Ярославичи ему — враги лютые, а назавтра, может статься, окажутся соузниками. Тяжело вздыхала Гертруда, раздражали её бездеятельность и покой. Со стражами стала она вести себя дерзко, ходила перед ними, красовалась в лучших нарядах, через силу улыбалась, подмигивала. Полочане мрачно отводили глаза: князь запретил им даже думать о грехе.
Гертруда вызывающе насмехалась над ними, стражи багровели от ярости, но терпели. Ничего не поделать: князь велел терпеть, хотя как славно было бы повалить проклятую блудницу на пол, оттаскать её за длинные власы и здесь же, прилюдно, всем по очереди... Скрежетали зубами полоцкие дружинники.
...Маленький оружный отряд держал путь к Киевским Горам. За спиной извивалась змейкой заснеженная дорога с глубокими следами от полозьев. Двое всадников выехали вперёд и, закрывая лица от пронизывающего ветра воротниками кожухов, повели негромкий разговор.
— Как князь Всеволод наказывал, так и делать будем. Ты, Хомуня, ступай к монахам, в Печеры. А я к Всеславу пойду. Попробую уговорить его отпустить княгинь и княжон. Если ничего не выйдет, упрежу. А ты перетолкуй тогда с Иаковом-мнихом, он книги на княж двор везти обещал. Осторожен будь только, помни: печерские иноки держат сторону Всеслава. Княгиню Гертруду они терпеть не могут за её латинство. Ну, с Богом.
— С Богом, боярин Яровит. Свидимся ещё.
Хомуня резко поворотил коня. Яровит посмотрел ему вслед, затем обернулся и знаком поторопил своих спутников.
Миновав Десятинную церковь и бронзовые статуи коней, он проехал в Софийские ворота, перекрестился, глядя на надвратную церковенку и, спешившись возле Ярославова двора, долго счищал с кожуха и высокой шапки снежные хлопья.
— Намело не ко времени, — озабоченно вздохнул он, взирая на облепленные снегом теремные башни.
Всеслав с наглой ухмылкой на устах встретил посланника, сидя на стольце. Он разоделся в шелка и ромейский бархат, на толстых пальцах его сверкали перстни с драгоценными каменьями, на шее в три ряда висела золотая цепь.
— От князя Всеволода Ярославича к тебе, князь Всеслав, — промолвил Яровит.
— Где сейчас Всеволод?! — отрывисто и резко спросил Всеслав. — Сказывай, боярин! Где клятвопреступник сей?!
Он неожиданно перешёл на крик.
— Князь Всеволод вернулся в Переяславль.
— Дак ты воротишься когда, отмолви князю свому, скажи: доберётся до его Всеслав! Поруб по ему плачет! Верно, не сиживал тамо николи!
Всеслав злобно расхохотался.
Речь не о князе Всеволоде. Об ином толковать прислан. — Яровит старался говорить спокойно, ровно, не обращая внимания на Всеславовы насмешки и гнев.
— О чём же?
Княгини и княжны у тебя томятся. Отпусти их. Думаю: не с жёнами князь Всеслав воевать собрался.
— Ишь, куда загнул! Отпустить! Не такой дурак я! Бабы сии — аманаты[261], понял! Тако поганые называют!
— Но ты ж не поганый. Негоже тебе их держать. Скажут люди: что же ты, князь Всеслав, храбр могутный, как половчин дикий поступаешь.
— Замолчь! — заорал, вне себя от злости, Всеслав. — Убирайся с очей моих! Али самого тя в поруб кину!
Он в ярости стукнул кулаком по подлокотнику стольца.
— Сказал единожды мудрый эллинский полководец Фемистокл начальнику своему: «Бей, но выслушай». Вот и ты послушай меня. — Яровит продолжал разговор в том же невозмутимом тоне, без малейшего раздражения или боязни. Ни один мускул не дрогнул на его лице, ни одна морщинка не пробежала по челу.
— Подумай: что сделали тебе княжны? А если вдруг с ними случится какая беда? Что тогда? Скажут: Всеслав виноват, опоил их зельем. Тогда до скончания лет будут тебе Ярославичи лютыми ворогами, а дети их — врагами детей твоих, и внуки, и правнуки. Вековую вражду, не смываемую ничем, породишь ты. И пойдут тогда крамолы, и Киева тебе не удержать. Побойся Бога, князь...
Ну ладно. Довольно те каркать, ворон! — Всеслав раздражённо махнул рукой. — Княжон Евдокию и Янку отпускаю. Вези их с собой в Переяславль али в Чернигов, ко Святославу. Куда хошь. Но ведьму Гертруду и Всеволодову половчанку не отпущу. Пущай под замком посидят. Тако надёжней будет. Зла им никоего не причиню. И тётка Софья такожде со змеёнышами угорскими пущай сидит. Отпустишь её — уедет к уграм, почнёт подбивать круля Соломона идти на мя ратью, вместях с Изяславом. Ныне-то, слыхал, Изяслав у ляхов рыщет? А коли ещё и угры с им пойдут?! Что примолк? Безлепицу глаголю, да?! — Полоцкий князь подозрительно прищурился.
Яровит спокойно выдержал его взгляд, а когда Всеслав, скрипнув зубами от злобы, отвёл очи, вымолвил:
— Ошибаешься ты, князь. Угры за Коломана и Альму могут пойти на многое, а вот если королевичи будут у отца в Эстергоме, никогда не сунутся они в русские дела. У них своих забот хватает.
— Ну, пущай тако. Убедил, хитрец! Забирай змеёнышей вместе с толстухой! Всех забирай, окромя двух ведьм! И передай князьям Святославу и Всеволоду: за Гертруду плата — Туров, за Анну — Смоленск! Тако вот!
Всеслав глумливо засмеялся, радуясь своей сообразительности. Пусть знают князья: он — сильный, он вот так может — указывать, повелевать.
— А не дадут сих градов — сгною в порубе ведьм! Тако и скажи!
Яровит промолчал. Он и без того добился сегодня многого.
«Недолго просидишь ты в Киеве, волкодлак проклятый! — думал боярин. — Серым волком умчишь в свой Полоцк зализывать раны!»
...Княжны собрались в дорогу в тот же день. Гертруда с завистью смотрела на оживлённую, хлопотливую Софью Изяславну, сразу заулыбавшуюся Янку, на королевичей, которых пестуны-дядьки облачили в длинные ферязи. Под окнами запрягали коней, грузили на подводы добро.
— Не велели ли что передать князья? — спросила Гертруда Яровита.
— Вечером придёт ко князю Всеславу печерский иеромонах, Иаков. Скажи, что желаешь говорить с ним. Пусть зайдёт к тебе в покои. Вместе со служкой.
— Зачем? Зачем мне этот монах? — Гертруда презрительно хмыкнула.
— Узнаешь после, — шепнул Яровит.
Он повернулся на каблуках и отошёл в сторону, опасливо озираясь на стоящего у двери полочанина с копьём в деснице.
— Береги княжну Евдокию. Поручи её заботам князя Всеволода, — сказала Гертруда, на прощание целуя малышку и прижимая её к груди. — Кроме него, я никому не доверяю.
— Не беспокойся о ней, княгиня. Створим большое дело, если вырвем её из лап Всеслава и простолюдинов.
— Храни тебя Бог, Яровит. — Гертруда по-латински перекрестила боярина.
Проводив королевичей и княжон, Гертруда и Анна сели на широкий конник и долго молчали.
— А мы? Что с нами будет? — спросила вдруг половчанка.
Маленькое, почти детское личико её скривилось, на бархатистых ресницах засверкали слезинки, она готова была сей же миг разрыдаться, как капризный, несмышлёный ребёнок.
— Не плачь, княгиня. Всё образуется, Бог даст, — попыталась утешить её Гертруда.
Великой княгине не сиделось на месте, она встала, принялась расхаживать взад-вперёд по горнице. Хлопнув в ладоши, позвала челядинку, велела прикрепить к высокой кике колты с аравитскими благовониями, приоделась, стала крутиться перед серебряным зеркалом, с недовольством слыша за спиной плач и сетования половчанки.
Двери покоя вдруг с шумом распахнулись.
— Эй, княгиня! Тут старик к тебе просится! Поп латынский! — пробасил полоцкий дружинник, вталкивая в палату перепуганного отца Мартина.
Весь трясущийся от страха прелат, в серой сутане и капюшоне, повалился перед ней на колени.
— Княгиня! Дочь моя! Спаси и сохрани! Голодранцы... в костёл ворвались... Чуть не убили! С топорами, с колами!
Гертруда сделала знак дружиннику выйти.
— Что же ты хочешь от меня, святой отец? Чтобы я заступилась? Но я сама нуждаюсь в защите, сижу здесь взаперти, под охраной.
— Укрой... Не дай погубить меня! Ты можешь это!
С презрением, морщась, смотрела Гертруда на отца Мартина. До чего дошёл он, просить защиты у слабой женщины! Как мелки все они: трусливый Изяслав, осторожный крючкотвор Всеволод, этот готовый пойти на любое унижение ради спасения живота своего Мартин, злобный и бесчестный Всеслав! Среди них нет ни одного рыцаря, способного на подвиг ради прекрасной дамы, ради любви!
— Останься. Я помогу тебе, отец Мартин, — сказала она, брезгливо взирая на жёлтое, сморщенное лицо прелата, его трясущиеся тонкие губы и бритый досиня подбородок.
«А я всю жизнь слушала советы этого ничтожества! Выходит, Всеволод был прав, когда говорил, чтобы я перестала доверять ему. В самом деле, что стоит поддержка того, кто не в силах защитить себя сам!»
Коротким взмахом руки Гертруда велела Мартину встать и поручила его заботам челядинки-саксонки.
Снова ходила она по горнице, подсаживалась к Анне, говорила с ней.
Вечерело. Возле ворот послышались громкие голоса, оклики, конское ржание. Раздался скрип подъезжающего возка.
«Монахи!» — промелькнула в голове княгини догадка.
С внезапно учащённо забившимся сердцем она подошла к окну, стараясь разглядеть в вечерней мгле фигуры иноков. Крикнула стражу за дверью:
— Если монах Иаков, с Печер, пусть зайдёт после ко мне.
Наступил час тягостного ожидания. Гертруда в волнении перебирала перстами. Глядя на неё, встревожилась и Анна. Она мало что понимала, но чуяла женским своим чутьём: что-то должно случиться.
— Эй, княгинюшки! — загремел на пороге глумливый голос Всеслава. — Монаха зреть восхотели?! Али монахи лучше храбров моих?!
— Князь! Зачем о грешном мыслишь?! — с возмущением воскликнула Гертруда. — То княгиня Анна исповедоваться хочет.
— Ага, так. А ты, стало быть, у латинянина, отца Мартина, исповедуешься. Ну что ж. Добро, валяйте!
Всеслав раскатисто загоготал.
Дружным громким смехом вторили ему его ратники.
— Да, чуть не позабыла. И служка пусть придёт, со святыми книгами, — хмурясь, добавила Гертруда.
— Ого, молодец, княгиня! Одного мало ей. Огонь-баба! — насмешливо заметил кто-то из полочан.
— Довольно! — злобно оборвал его Всеслав. — Привести их. Да, про служку сего. Чегой-то рожа еговая мне знакома. Где-то видал.
Он резко повернулся и вышел.
Стражи ввели в горницу двоих монахов в куколях и рясах и затворили за ними дверь.
Кто из вас мних Иаков? Мне боярин... — Гертруда замолкла, увидев, что один из вошедших выразительно поднёс перст к устам.
Он откинул назад кукОль. Гертруда чуть не вскрикнула, узнав Всеволодова сакмагона Хому ню.
— Он — Иаков-мних, — указал Хомуня на своего спутника. — Нас обоих князь Всеволод послал. Иаков книги Всеславу принёс на двор. Под тем предлогом, что поздно, испросил позволенья заночевать на телеге, тут, под окнами. А я с им вместях, будто б служка. Топерича слушай дале. Вот здесь. — Он положил на стол большой куль. — Одежонка для вас обеих кой-какая. Кожушки, шубейки попроще. А вот лествица верёвочная. Как нощь наступит, ставни тихонько отворите, лествицу спустите, я снизу вас подхвачу. Сядете на телегу, упрячетесь в сено. А поутру отъедем. Как мимо градской стражи станем проезжать, молвите: крестьянки вы, мол, с монастырского села. Никто и не подумает, будто княгини вы еси.
— В одеяньи простолюдинки! Фу! — скривилась Гертруда, с неудовольствием рассматривая старенькую поношенную шубу и стёганый вотол.
— А что ж, лучше здесь остаться, у Всеслава в гостях? — с трудом подавив в себе возмущение, усмехнулся Хомуня.
— Нет, нет! Я хочу домой! К каназу! — выкрикнула княгиня Анна.
— Тише, княгиня! Услыхать могут, — цыкнула на неё Гертруда. — Ох, Всеволод! Попомню я тебе когда-нибудь эту шубейку!
Она зло стукнула кулаком по столу.
— Тут с нами прелат, отец Мартин. Его тоже надо увезти, — обратилась она снова к Хомуне.
— Нечего нам с латинскими ворами знаться! — отрезал вдруг молчавший доселе Иаков.
Он мрачнел, не нравилась ему вся эта затея. На кой чёрт сдалась князю Всеволоду злобная, противная латинянка! Ещё и выкобенивается тут! Сказала б спасибо, что спасают её!
— Придётся и его везти, хотя б за город. — Хомуня вздохнул. — Иначе всех нас выдаст. Посадят нас тогда под крепкие запоры, в поруба вонючие, в темницы сырые. Вот вам лествица, а мы ступаем, — заключил он. — Спрячьте покуда рухлядишку под кровать. И ждите, когда челядь уснёт. Шума чтоб не подняли никоего.
Неловким движением набросив на голову куколь, Хомуня поспешил к двери.
...Разоболочённые, в одних ночных рубахах, сидели Гертруда и Анна, прижимались друг к другу, напряжённо вслушивались в тишину. Осторожной мышкой прокрался к ним Мартин, сел у ног Гертруды, словно пёс, преданно и с мольбой посмотрел на неё. Гертруда заметила, как дрожат его скрюченные хирагрой персты.
— Будем одеваться, — наконец шепнула она.
Княгини одели понёвы[262], саяны, долго возились при тусклом свете свечи с пуговицами, затем с неудовольствием повязали на головы пахнущие сеном убрусы, обули ноги в короткие сапожки, накинули на плечи обшарпанные шубейки.
— И впрямь крестьянки, — поморщилась Гертруда. — Только коромысло в руки — да за водой.
Анна тихонько хихикнула.
— Отворяй ставни иди, княгиня, — подтолкнула её Гертруда. — Да не шуми. А ты готовь лествицу, отец Мартин.
Анна проворно растворила тяжёлые ставни. Отец Мартин осторожно разматывал лестницу, пальцы его дрожали. Гертруда держала свечу, капли воска больно обжигали ей руку.
Наконец, лестница была спущена. Через несколько мгновений Гертруда, стараясь не смотреть вниз, медленно, несмело стала сходить по ней во двор. Хомуня и Иаков подхватили её, помогли усесться в возок и обложили сеном. Рядом легла вся трясущаяся от страха Анна. Где-то поблизости был и Мартин, Гертруда слышала его отрывистое, свистящее дыхание.
— Поутру тронемся. Лежите тихо, — раздался над её головой шёпот Хомуни. — Брат Иаков, лествицу обрежь повыше.
Анна беспокойно заворочалась и испуганно прижалась к Гертруде. В лунном свете блеснули её полные тревоги чёрные глаза.
— Не бойся. — Гертруда стянула рукавицу и провела ладонью по её влажной щеке. — Всё обойдётся.
Ещё в сумерках телега тронулась в путь. Как только выехали за ворота, Хомуня потряс за плечи задремавших княгинь.
— Вставайте, княгинюшки-голубушки, отряхайтесь. Садитесь рядом со мною. И помните: будут вопрошать, кто вы еси, отвечайте: крестьянки с села Берестово. В Киев на торг хлеб возили продавать.
Первая застава ожидала их за Софийскими воротами. Телегу обступили здоровенные кузнецы. Грозно, с подозрительностью всматривались они в проезжих.
— А, мних Иаков! Летописец знатный! — узнал один из кузнецов. — Что, во град ездили, богомольцы? По какому ж такому делу?
— Княгиню Гертруду с чёртом венчали! — выпалил Хомуня.
Кузнецы дружно захохотали, хваля его за удачную шутку. Жестокую и нравную княгиню не любили в Киеве, особенно за её тягу к латинству.
— Ну, потешили, монахи, Божьи люди! — держась за живот, громко смеялся молодой кузнец в высоком шишаке и серой свите, с заткнутым за пояс топором. — Езжайте!
Гертруда сидела ни жива ни мертва. Когда возок съехал вниз с Горы, она злобно ударила Хомуню в бок, прошипев:
— Скотина! Да как ты смеешь?!
— Зато вопрошать боле не стали. Но гляди наперёд. Вон у тына новая застава, покруче. Ага, гончар Онфим! Как бы не признал меня. — Хомуня глубже натянул на голову куколь. — Говорить с ним ты будешь, брат Иаков.
— Стой!!! — раздался грозный окрик. Княгиня Анна испуганно вскрикнула.
— Чего пугаешь?! — возмутился Иаков. — Видишь, жёнки тут.
— Чьи будете? — просунулся в возок огромный краснорожий детина.
Крестьянки мы, с Берестова, — сухо отмолвила Гертруда.
— Ага, и ты, востренькая, и ты, чёрненькая, — окинул их взглядом детина. — Сладки, бабоньки. А то что за чучело? — указал он на жавшегося к стенке отца Мартина.
— То скопец, немой, с монастыря нашего, — пояснил Иаков.
— Вы, стало быть, Божьи мнихи. И бабы с вами? — загоготал детина.
— Подвезти упросили. Вишь, дороги-то замело.
— Ну, что ж. Езжайте. Да помолитесь за нас.
— И за князя Всеслава тож. Да пошлёт ему Господь удачу! — подсказал другой мужик.
— Чёрт за него помолится! — сквозь зубы злобно прошипела Гертруда.
Возок выехал за тын, Иаков подхлестнул коней. Княгини, облегчённо вздохнув, переглянулись.
В этот миг Гертруда поняла: они с Анной будут теперь подругами, самыми близкими и сердечными. Ничто так не сближает людей, как несчастья и беды, как совместно пережитые невзгоды.
Они ехали по снежным кручам, уже спокойные, улыбающиеся. Гертруда приподнялась, обернулась и замахала рукавицей, задорно, со смехом, крича:
— Князь Всеслав! Прощай, оборотень! Кончилась над нами власть твоя!
... Всеволод встретил их у ворот Переяславля.
Был он мрачен, лишь кивнул в ответ на приветствие Гертруды, сухо обнял и расцеловал обеих княгинь, перекрестил, коротко поблагодарил Хомуню и Иакова.
Отца Мартина велел гнать в шею, правда, отсыпал ему серебра из скотницы. Как знать, может, пригодится ему когда-нибудь поддержка латинских попов. Прелат обрадованно тряс головой, а Всеволод насмешливо смотрел на стыдливо потупившую взор Гертруду, словно говоря: «Вот видишь, княгиня, кого ты слушалась. Какая ж мразь и ничтожество этот поп!»
После Гертруда рассказывала ему, сидя в горнице:
— Голь совсем обнаглела! Управы на неё никакой! Ух, добраться б до них! Всех бы под меч!
Она грозила невидимым врагам кулаком.
— Излишне перегнули палку киевские бояре. И Изяслав, твой муж, во всём им потакал, — елейным голосом ответил ей Всеволод. — Резы брали великие, разорили многих купцов и ремественный люд. Вот и дождались лиха на свои головы. Во всём мера нужна, княгиня.
— Мера?! Да с ними чем ласковей и мягче, тем они наглей! Видел, в чём я приехала?! В овчине вонючей, дымом пропахшей! Вот до чего дожила! — продолжала гневаться Гертруда.
Её радость обретения свободы схлынула, она ругалась и грозила, ненавидела и жаждала мщения!
И Всеволод, взглянув на неё, вдруг ясно и чётко осознал, насколько же далека и насколько чужда ему эта женщина, сидящая рядом, но живущая словно совсем в ином мире, полном низменных чувств и буйства страстей. Что находил он в ней раньше, какую прелесть? Куда притягательней Анна, молодая, полная женского обаяния, покорная, во всём послушная. Но такая ли тихоня нужна ему, князю? С Анной, по сути, и говорить-то не о чем. Нет, и Анна — совсем не то, нету в ней ни дерзости, ни молодого задора, ни светлой северной красоты, такой, как у тех молодиц из глубин памяти.
Но что об этом думать? Время ли? И стоит ли вообще мучить себя, задавая глупые, бессмысленные вопросы, на которые невозможно отыскать правильных ответов? Будь что будет.
Всеволод удивлялся сам себе и пожимал плечами.
Недобрые вести с западных рубежей покатились в Киев весной, через семь месяцев после восстания.
— На Волыни, — оповещали облепленные грязью скорые гонцы, — объявился Изяслав. Ведёт он с собою Болеслава, князя Польского, охотника великого до чужого добра, а с ним рать большую. Уже в Дорогобуже[263] Изяслав. Конюх его любимый убитым там найден был. Рассвирепел от сего князь, поклялся отмстить вам. Особо старшой сын еговый, Мстислав, гневен. Не может простить, как вы скотницу княжую грабили.
...Для киевлян наступили тревожные времена, ведь с каждым днём враг приближался. По обычаю, исходящему из глуби веков, кликнули вече, зазвонив в тяжёлый раскатистый колокол на Туровой божнице. Оставляя повседневные дела и хлопоты, люди стекались на Подол, на широкую торговую площадь. Бурными радостными возгласами встретили они поднявшегося на степень[264] хмурого Всеслава. В нём видели простые ремесленники и смерды защитника от притеснений бояр и ростовщиков. Откуда им, бедным и неразумным, было знать, какие помыслы таятся в душе могучего телом полоцкого князя? Но если бы могли собравшиеся на вече получше присмотреться, то заметили бы они, как непривычно подрагивают руки Всеслава, сколь бледен он, как испуганно оглядывают площадь его светлые красивые глаза.
— Пойдём, укажем Изяславу путь с Киева!
— Помрём, но ляхов во град не пустим!
— Пущай убираются отсель[265], лиходеи! — раздавалось в толпе.
Всеслав плотно сжал губы.
«А аще Изяслав победит? Тогда что? — пронеслось у него в голове. — Лишусь всего. Но ещё хуже, ежель сей же часец о том молвить. Убьют, раздерут прямь на площади! Скажут: предал, изменил Всеслав! Сгину тут на потеху ворогам! Ну да рази ж криком дела вершатся?! Кричи, не кричи, одно ясно: не удержать Киева простолюдинам! Эх, ежель бы Гертруда с Анною тут были! Тогда знал бы, что деять? А тако? Проворонили, псы! Топерича что ж? Бояре все за Изяслава стоят, ныне попрятались кто куда. Клир[266] тож супротив стал: не по ряду, мол, князь, стол занял. Положиться не на кого. Одни монахи печерские, да каков толк от их?! Что ж деять остаётся? Бежать бы, бежать отсель в родной Полоцк! Тамо жена младая, лебедица белая, верно, ждёт — не дождётся, все слёзы уж выплакала, сыны малые по отцу скучают».
Широкоплечий, рослый гончар Онфим, выступив вперёд из толпы, прервал невесёлые думы Всеслава.
— Мыслю, други, идти нам нать супротив Изяслава, супостата! Укажем ему путь сызнова, коли единого раза сему лихоимцу мало было! — прокричал он громовым басом, потрясая в воздухе здоровенным кулаком. — Пущай собе ступает, откудова пришёл!
— Верно сказываешь! — дружно поддержали люди.
— А ты как мыслишь, княже? — спросил молодой кузнец Любомир.
Всеслав внезапно вздрогнул. Срывающимся голосом, с трудом шевеля бледными губами, он выговорил:
— Мыслю я... Да, други... Противу Изяслава идти... Выступим же.
Всё тело его пробирала мелкая дрожь.
— Погромче, не слышно ничтоже! — крикнул Онфим.
Всеслав собрался с духом и выпалил, стараясь придать голосу уверенность:
— Я с вами заедин! На Изяслава пойдём! На ляхов!
— Добре, добре молвишь! — послышались из толпы одобрительные возгласы. — Веди нас, княже!
На Подоле дружно закипела работа. Кузнецы ковали мечи, щиты, копья и раздавали их всем желающим вступить в ополчение. Недостатка в последних не было. Даже женщины и подростки вооружались, примеряли доспехи, учились натягивать тугую тетиву лука.
Всеслав, обхватив голову руками, восседал в палате княжеского терема возле настежь распахнутого окна. Он со страхом слушал доносившийся издали шум приготовлений и готов был тотчас же бежать куда угодно, лишь бы подальше от этого страшного и дикого киевского люда.
«Что за рать будет? Сброд один. Даже воеводы приличного, и того нету! Бежать, бежать надоть от сих смутьянов!»
Поздним вечером в княжеский дворец пришли Любомир и Онфим, оба в добрых кольчугах, с мечами в обшитых сафьяном ножнах.
— Люд градской послал нас к тебе, княже, — молвил, прокашлявшись, Онфим. — Промыслим же, когда б нам выступить. Весь Киев, яко один человек, по твоему зову подымется!
А всё ль готово? Не забыли ль чего? — спросил Всеслав, пытаясь через силу улыбнуться.
— Рать оружная наготове стоит. Коней, правда, не хватает. Но ничего, и пешие сгодятся.
— Ну, стало быть, поутру и выступим, — устало вымолвил Всеслав.
— Да как же поутру, аще ворог рядом! — вспылил молодой Любомир. — Не хоть, тако и скажи! Выезжай с Киева на все четыре стороны! Не держим!
— Вельми ты смел, погляжу я! — рассердился Всеслав и, встав с кресла, щурясь, пристально посмотрел на богатыря Онфима. — Нешто прямь сей же часец выступать?! Нощь ить на дворе?
— Да, тако нать, княже, — подтвердил Онфим.
Нет, не верил он во Всеслава, нечто змеиное, предательское читалось в его холодном лице с боязливо бегающими белесыми глазами.
— Ладно, — вздохнул Всеслав. — Собирайтесь, други...
Тою же ночью ополчение покинуло Киев и подошло к Белгороду[267], небольшому сторожевому городку на низком берегу спокойного Ирпеня.
— Изяслав в Возвягле, — принесла недобрые вести сторожа.
— Надоть лагерем стать, укрепиться, стены кое-где подновить. Чай, плотники средь нас сыщутся, — посоветовал Онфим. — Как, княже?
Всеслав согласно кивнул.
В Белгороде тотчас начались приготовления, беспрестанно слышались стуки топора, звон железа, громкий говор. Всеславу стало жутко.
«Пора, пора бежать! Не кончать же жизнь в порубе! А вдруг выдюжат смерды?! Что с того? Пройдёт лето-второе, и меня погонят вослед Изяславу распоясавшиеся сии голодранцы!»
С такими мыслями в голове Всеслав крадучись покинул свой шатёр и, затаив дыхание, стал осторожно пробираться вдоль крепостной стены. Отряд верных полочан крался за князем следом.
От сердца отлегло, когда он заметил впереди узкий пролом. Скорее! Надо спешить!
Князь бросился к конюшне, вывел, держа под уздцы, могучего вороного, любовно похлопал его по морде и в мгновение ока взмыл в седло. Конь вместе со всадником сходу перелетел через разломанную стену, чуть задев подгнившие брёвна, и ринулся вдаль, окунаясь в синюю мглу ночи.
Почти ничего не видя вокруг, Всеслав с трудом определил по звёздам путь. Приостановив бег скакуна, он беспокойно прислушался. Погони не было. Князь перевёл дух и пустил коня рысью.
...Утром киевляне обнаружили, что Всеслава в лагере нет.
— Вот он, перевет княжой! — в сердцах воскликнул Любомир.
— Чего ж ты хотел? — горько усмехнулся Онфим. — Сказано ить: князь — ворог!
При вести о бегстве Всеслава в лагере повстанцев воцарились уныние и растерянность. Тщетно Онфим, подходя к затухающим кострам, у которых сидели угрюмые ополченцы, пытался ободрить людей — лишь злые насмешки встречали его повсюду.
— Что, получил благословенье княжое?!
— Вона каков Всеслав! Чародей! Заяц трусливый!
— Ещё на вече видать было!
— Надобно, братцы, в Киев воротиться. Сызнова вече кликнем, порешим, как далее быти.
В конце концов и сам Онфим впал в отчаяние. Слишком мало было у киевлян сил и слишком много нашлось среди них тех, кто предпочёл спрятаться и отсидеться, подобно Всеславу, за чужими спинами, издалека с насторожённым любопытством следя за развитием событий.
«Теперь, — понял умудрённый опытом гончар, — восстание обречено. Да было оно, собственно, обречено на провал с самого начала, ибо не отыскалось среди киевлян вождя, человека, который повёл бы за собой всю эту массу обездоленных, замученных поборами людей, который сумел бы поднять на борьбу даже сомневающихся, малодушных, трусливых. Да и мог ли найтись такой вождь — ведь очень уж дики, невежественны, неукротимы были люди, и вряд ли они, даже доведённые до отчаяния, стали бы кого-то слушать. Верили, слепо верили в хорошего, доброго князя, таким видели Всеслава, тоже, как и они, обездоленного, затворённого в сыром порубе, отчаявшегося. Когда же бежал он от них тёмной ночью, как волк из капкана, вконец растерялись, не ведая, на кого и на что им теперь полагаться».
Любомир, весь белый от гнева, размахивая мечом, вбежал на крепостную стену и, глядя в туманную даль, закричал, словно бы вослед убежавшему Всеславу:
— Ворог! Ворог! Эх, добраться б до тя! Свернул бы те шею! Князюшко! Переветник! Оборотень! Волк лютый! Срубить бы те башку!
— Не удержать Белгорода, — спокойно промолвил подошедший к Любомиру Онфим, положив десницу на плечо разгорячённого кузнеца. — В Киев надоть воротить. Может, даст Бог, за стенами отобьёмся. Али Святослав из Чернигова подмогнёт. Пря[268] у их со старшим братом, слыхал я.
— Сам же баил, Онфим: князь — ворог! И Святослав не лучше прочих! — прокричал в ответ молодой кузнец.
— Ты, друже, не кипятись. А криками да шумом делу не помочь. Хорош ли Святослав, худ ли, но погинем иначе, — всё так же спокойно возразил Онфим. — Пото ступай, собирай ополченье. И не мешкай.
...Оставив недостроенными белгородские стены, ополченцы наспех сложили в воинские обозы доспехи и двинулись обратно к Киеву. Путь был недалёк, всего каких-нибудь двадцать вёрст, и уже к полудню первые полки подступили к Золотым воротам.
Заканчивался апрель, благоухали сады, на лугах зеленела молодая трава, под лучами нежного вешнего солнца распускались на деревьях листья. Пели птицы, редкие белые облачка мерно, будто корабли, плыли по ярко-голубому небу. Жить бы и радоваться людям, глядя на эту красоту, на возрождающуюся после зимней спячки природу, но нет — людская жизнь мало зависит от жизни деревьев, от солнца, от неба — у неё свои законы, свои восходы, закаты, бури, непогоды, и ласковый свежий ветерок, обдувающий лица, не радовал людей, не мог отвлечь их от забот и волнений.
Вече кликнули на Подоле следующим утром. Гулко загремел на Туровой божнице тяжёлый колокол, и снова заполнилась торговая площадь сотнями ремесленников, купцов, смердов, что-то орущих, и в многоголосом гуле тонули речи, может, и дельные, но не принятые.
Вот взгромоздился на помост полный, высокорослый мужик в белой косоворотке, что-то там начал молвить о притеснениях тиунов, но освистали его, не стали слушать, прогнали-таки с помоста. На смену ему поднялся маленький купчик Мина в розовой, почти до пят, греческого покроя хламиде. Напрягая тонкий свой голос, он пискляво выкрикнул в толпу:
— Слать надобно гонцов в Чернигов, ко Святославу! Пущай бы заступился за нас пред старшим братом! Гонцы же пущай скажут — худо, мол, содеяли, прогнав Изяслава с отцова стола! Но ныне призвал супротив нас Изяслав ляхов. Идут они сгубити град наш! Потому ступай, княже Святослав, в Киев!
— Верно, верно баишь! — заорали в толпе.
Тотчас другой купец, скинув шапку, крикнул:
— Ещё сказать надобно: аще не пойдут князи Святослав и Всеволод в Киев, не заступятся за нас, то сожжём Киев и в Греческую Землю уплывём!
— Эко хватил, в Греческую Землю! Ждут там тя, не дождутся!
— Да князь Святослав нас оборонит! Вона как под Сновском поганых посёк! — раздался ещё чей-то голос в поддержку Мины.
— Кого пошлём ко Святославу?! — вопросил у веча взобравшийся на степень Онфим и, не дождавшись вразумительного ответа (лишь шумело в ушах от гула), предложил:
— Мина пущай езжает, а с им вместях Любомир!
...Выехали из Киева без промедления — время не ждало, Изяслав с ляхами обретался уже совсем близко, под самым Белгородом. Не щадя коней, галопом скакали остаток дня и всю ночь до рассвета, пока наконец не показался впереди в утреннем тумане на берегу среброструйной Десны Чернигов с высоченными остроконечными башнями собора Спаса.
Через какой-нибудь час-другой оба они, Мина и Любомир, стояли перед князем Святославом, который с прищуром, подозрительно оглядывал их с ног до головы.
Мина повалился на колени, опустил очи долу, Любомир же озирал Святослава без тени страха, спокойно и бесхитростно.
— Спаси нас, княже! Ляхи придут, погнием! — чуть не со слезами молил Мина. — Ограбят, народу невестимо сколь побьют!
— Ты что скажешь, молодец? — оборвав Миновы излияния, обратился Святослав к Любомиру.
— А чего сказывать? — пожал плечами кузнец. — Вот прибыли к тобе. Как мыслишь, тако и верши! Как совесть твоя дозволяет.
— Смерд! Как смеешь! Как смеешь князю дерзить! — не сдержавшись, заорал Святослав, уловив в молодом, загорелом лице Любомира презрительную насмешку. — Да я тя! Коньём-от велю проколоть!
— Не о себе — о Киеве заботу имею! — хладнокровно возразил кузнец.
Святослав задумался, теребя перстом вислый рыжий ус.
— Вот что! Под стражу их покуда! — приказал он оружным гридням, которые стояли с копьями в руках за спинами послов. — Думу думать буду. После, как порешу, вызову, скажу.
...Пройдя в другую палату, Святослав, хмуря чело, сел, облокотился о дубовый стол и крепко задумался.
Не наступил, не пробил ли его час? Он сядет в Киеве, отобьёт Изяслава с ляхами... А Всеволод? — ударило в голову. — Он как себя поведёт? За ним ведь Ростов, Суздаль, Белоозеро — тоже сила немалая. Коли Изяслав со Всеволодом супротив него будут — не выдюжить, даже и с самой крепкой и верной дружиной. Даже если и Осулук помощь даст. А тут ещё ляхи. Да и бояре что скажут? Ведь супротив ряда отцова... Нет, рано. Но голодранцев надоть защитить — и от ляхов, и от гнева Изяславова. Прослывёт он тогда в народе правителем справедливым и милостивым. Да и про то, как с Альты увёл дружину, позабудут скорей.
Князь велел холопу принести пергамент и вызвал дьячка с пером и чернилами.
— «Всеслав бежал: не води, брат Изяслав, ляхов на Киев: не будут тебе тамо противиться. Аще же ты всё ещё гневаешь и хощешь изгубити град, то ведай — пожалеем мы отцова стола», — велел написать он в грамоте Изяславу, говоря как от своего имени, так и от имени Всеволода, который как раз был у него в гостях в Чернигове.
Прочтя ещё раз написанное, Святослав послал за младшим братом и показал ему грамоту.
— Что мыслишь? — спросил, сдвинув брови и исподлобья смотря на задумчивое, полное сомнений лицо Всеволода.
— А будет ли люд послушен? Примет ли Изяслава? — промолвил после долгого молчания осторожный князь переяславский. — Зла бы не сделали.
— Не сотворят ничтоже, мыслю. Растерялись вельми простолюдины, когда Всеслав сбёг.
— Ну, тогда так и быть. Пошлём к Изяславу гонцов.
...Мина охал и вздыхал, вытирая с чела пот. В гриднице было жарко, а открывать окна не позволяли зорко следящие за ними дружинники с копьями.
Любомир молча, с ненавистью взирал на оружных ратников. «Нет, не так содеяли, зря приехали они сюда, — думал он. — Не станет Святослав защищать Киев. Разве на Альте не показал он себя, когда увёл рать? Этот князь ничем не лучше Всеслава — тоже предаст, а может, уже предал».
Часа через два их вызвали в горницу. На сей раз при беседе присутствовал и Всеволод, к которому Любомир как-то сразу проникся ещё большей неприязнью, нежели к Святославу — уловил он во Всеволодовом лице нечто змеиное, лукавое, насторожённое.
— Мы послали сказать князю Изяславу, дабы пришёл он в Киев с малою дружиною и с малым числом ляхов. Примите его, ибо князь он вам. Но еже измыслит он с ляхами губить вас, выступим мы со братом Всеволодом супротив него с ратью, не дадим изгубити отцова града, — объявил Святослав своё решение.
— Благодетели наши! — возопил, повалившись на колени, Мина. — Чаял, не оставите, не покинете в беде! — Он подполз к Святославу, норовя чуть ли не поцеловать его красные сафьяновые сапоги.
Гридни по взмаху руки князя подняли киевлянина на ноги.
— Княже, крест поцелуй. Роту дай, что содеешь, как молвил, — сказал вдруг Любомир. — Нет бо веры вам опосля Рши, когда Всеслава полонили.
Святослав побагровел от гнева, ударил кулаком по столу и заорал что было мочи:
— Вон! Вон отсюдова! Голь перекатная! Смерд! Как смеешь!
Всеволод удержал брата за рукав.
— Не горячись, — шепнул он и, с презрительной насмешкой глядя на Любомира, спокойно и строго промолвил: — Не тебе, молодец, князей учить, как поступать. Изяслав крест поцелует, что зла Киеву не сделает, перед нашими послами. И этого довольно будет!
Говоря последние слова, он немного повысил голос, отчего прозвучали они веско и убедительно.
...Любомир и Мина выехали обратно поздно вечером. Заночевать они решили прямо на берегу Десны. Развели костёр у опушки густого леса, поджарили и поели немного купленной в Чернигове у старика-смерда рыбы, легли возле огня, но никак не могли уснуть и стали тихо переговариваться.
— Как думаешь, Любомир, помогут князи? — спросил Мина.
— Откуда мне ведать?! — Кузнец пожал плечами. — Не шибко-то верую им. Скользкие, яко угри.
— Вот и я не верую. Может, Любомир, бросить всё да бежать? Ну, сперва хотя б в лесу укрыться, а после, как утихнет гроза, добро своё забрать да мотнуть куда подальше — к примеру, в угры али в Залесье, али в Новый Город. Не забудет ить Изяслав позора свово.
— А тех, кто в Киеве остался — их, стало быть, предать?! Ждут же нас!
— Коли свово ума нету, чего ж на чужой полагаться? Надоть было тож бежать.
— Ох, и дрянь же ты, Мина! — вскипел Любомир, резко вскочив на ноги. Вмиг вспомнилось подобострастное лицо купчика, когда ползал он по полу княжеской горницы. — Эй, где ж ты?!
Мины у костра уже не было, лишь в отдалении услыхал Любомир шорох — будто продирался кто через лесные заросли.
Схватив меч, молодой кузнец ринулся в чащу, раздвигая ветви деревьев, но только уханье совы встретило его там. В отчаянии грозя кулаком в темноту, Любомир сквозь зубы с гневом процедил:
— Да будь ты проклят, переветник!
Рано утром, едва забрезжил рассвет, Изяслав с польскими ратями подступил к стенам столь поспешно покинутого киевлянами Белгорода. По широкому шляху непрерывным потоком двигались всё новые и новые отряды и длинной вереницей тянулись обозы, на которых везли Изяславово добро.
Князь сидел на коне и, прикрывая ладонью от солнца глаза, пристально смотрел на городок, возле которого уже хозяйничали ляшские воины. Был этот Белгород ему ненавистен.
«Здесь укрепиться мыслили, голодранцы распоясавшиеся! Что ж, получайте топерича!» — думал он с тайным удовлетворением.
Сколько позора вынес он, когда бегал по чужбине, испрашивая помощи!
Вспоминая своё унижение, проникался князь лютой злобой, глушил в душе всякое сострадание.
Ляхи разбивали пороками ворота и стены, врывались на Подол, хватали в полон мужиков, баб, детей, целые семьи, жгли дома и ремественные мастерские.
Изяслав взирал на бесчинства соузников равнодушно. Подумалось вдруг о грамоте братьев и о кресте, который пришлось намедни целовать.
Вовсе, если уж честно признаться самому себе, не хотелось ему возвращаться в Киев, думалось порой даже — не уступить ли кому другому, к примеру, Святославу тому же, или Всеволоду, великий стол, но тотчас вставали пред очами сыны — гордые, жаждущие расплаты; бояре, которые, сведав о его слабости, отвернутся от него, и тогда ни Киева, ни чего иного он вообще не получит; ляхи — сегодня соузники, а назавтра невестимо кто, может статься, и вороги.
Изяслав тяжело вздыхал.
Неустанно подогревала, разжигала в нём ненависть к восставшим жена, Гертруда. Она примчалась на Волынь в крытом возке, вся пылающая гневом, горящая жаждой мести.
— Накажи их, казни лютые учини! Чтобы боялись, не смели идти против тебя! — злобно шептала она ему на ухо долгими бессонными ночами в походном шатре.
И Изяслав проникся было уже её ненавистью, её беспощадностью, готов был уже к жестокости, к лютой расправе, но вот приехали послы от братьев, и всё стало по-другому. Не мог, нет, не мог он, князь Изяслав, сын Ярослава, преступить снова чрез святой крест! Один раз преступил, послушал Всеволода, а как всё вышло!
...Гертруда ожидала мужа в веже посреди воинского стана. В плаще из алого бархата, в шапке, украшенной дорогими каменьями, сидела она на раскладном походном стульчике и смотрела на Изяслава с насмешкой и недоверием.
— Что, на поводу у братьев пойдёшь? — спросила она, смерив его презрительным взглядом. — Не накажешь виновных?
— Не могу же, не могу я, Гертрудушка! — морщась, будто отведал чего-то кислого, выговорил Изяслав. — Тогда, подо Ршою, послушал Всеволода, порушил роту, и вот... Киева лишён ныне.
— Хватит нюни распускать! — зло топнула ногой в красном тимовом сапоге Гертруда. — Стыдись! Сыны взрослые видят, бояре, иноземцы! Роту он преступить не может! Ты послушай-ка, что скажу. Как братья велят, так и делай, только наперёд с ратными Мстислава пошли. И я с ним поеду, шепну тихонько. Мстислава упрашивать не надо — перебьёт всех ворогов! Вина на него ляжет, а он роты не давал. Ну! Да говори же ты!
— Творите, как разумеете. Устал я, — слабо вымолвил, вытирая платом взмокшее чело, Изяслав. — Ведать о сём ничего боле не хощу.
Любомир сперва даже не сообразил, что стряслось.
У Подольских ворот наскочили на него сразу несколько оружных ратников, сорвали с седла, выбили из рук меч, поволокли куда-то. Потом дошло: опередили, вороги, не успел он со словесами Святославовыми. А может, и сам Святослав предал — кто знает?
На Бабьем Торжке — площади перед княжеским дворцом — рядами стояли виселицы, между которыми разъезжал с дружинниками весь багровый от ярости старший сын Изяслава — Мстислав.
Раздавались истошные крики — возле поруба, где сидел в прошлое лето Всеслав, палачи, орудуя раскалёнными жигалами, слепили захваченных горожан — тех, кто грабил княжескую скотницу и освобождал полоцкого князя.
Из окна терема следила за расправой Гертруда, вся сияющая от дикого торжества.
Наконец-то, сбылась её надежда, она вернулась домой! Вернулась хозяйкой, а не пленницей! Но теперь — нет, ни за что не простит княгиня своего позора! Пусть получат за свои злодеяния все те, кто подверг её унижениям и страху!
— Вешайте их, и дело с концом! Да поживей! — приказывал в злобе своим подручным Мстислав.
— Пытать их, пытать железом калёным! — крикнула ему сверху Гертруда.
Мстислав кивнул, не желая перечить жестокосердой матери.
«Угожу ей», — решил он и, указывая плетью на Любомира, Онфима и старого косматого волхва, пойманного на Подоле, повелел, злобно усмехаясь:
— Сих троих пытать калёным железом. А после — четвертовать!
— Что ль ты, князь, не чёл «Правды Русской»? — насмешливо спросил, прищурив очи, Онфим. — Нет тамо казни смертной. Али ужо и позабыл, в ляхах сидючи, что дед и отец твои писали?
— Молчи, голодранец вонючий! — Мстислав, размахнувшись, огрел его плетью по лицу.
— Бейте, бейте, нечестивые! Псы! Постигнет вас кара! Перун наказует вас, вероотступников! — исступлённо вопил волхв.
Вид его внушал ужас: в лохмотьях, с язвами на теле, со всклокоченными седыми волосами, сверкающим яростью взглядом, искажённым от злобы лицом, он громко вещал, насылая страшные проклятия на головы своих врагов.
Мстислав не выдержал и закрыл лицо руками.
— Господи, прости грех страшный! — прошептал он.
На дворе перед княжеским теремом подготовили плаху и плетьми согнали побольше народу — пусть поглядят, чем кончаются лихие дела, подумают, что ждёт тех, кто посягает на власть князя и богатство бояр. Палач с раскалёнными клещами и топором приступил к своему кровавому ремеслу.
Осуждённые на смерть держались с достоинством и лишь вскрикивали от непосильной боли. В воздухе стоял тошнотворный запах горелого человеческого мяса. Мстислав и дружинники отворачивались, не в силах лицезреть страшную картину пыток. Люди с ужасом взирали на происходящее; многие в скорби и отчаянии опускали головы, другие уныло отводили очи в сторону, женщины рыдали, закрывая ладонями лица.
Гертруда, стоявшая возле настежь раскрытого окна на верхнем жиле хором, торжествовала.
Пусть знает жалкая чернь, сколь тяжкое наказание ждёт всякого, кто сеет на земле семена недовольства, кто разжигает бунт, расхищает княжеское добро, кто, наконец, осмеливается на самое гнусное преступление — попирает испокон веков сущий порядок, посягает на самим Богом установленную власть.
Хищным удовлетворением блестели серые Гертрудины глаза, в них играла неотступная, ничем не сдерживаемая, нечеловеческая жажда мести, крови, смерти.
Но вдруг что-то внутри неё будто надорвалось, она послала гонца сказать Мстиславу — довольно! Княгиню стало тошнить, мутило, перед глазами всё поплыло, она пошатнулась и осела на пол. Челядинки подхватили её под руки, унесли в опочивальню и осторожно положили на постель. Гертруда хрипела, брызгая слюной.
— Хватит! — крикнул Мстислав палачу, выслушав посланца княгини. — К чёрту пытки! Руби головы!
Палач послушно взмахнул топором. Первой полетела с плеч страшная голова волхва. Скатившись с помоста, она упала прямо под ноги Мстиславу, и князь, вскрикнув от ужаса, отскочил в сторону.
— Знамение небесное! — тихонько зашептались в толпе. — Падёт пролитая кровь на Мстиславову голову.
Онфим, вырываясь из цепких рук державших его за плечи подручных палача, успел выкрикнуть:
— Прощайте, люди! За правое дело, за люд чёрный головы на плаху кладём! — И гневно окликнул палача. — Руби вборзе! Невтерпёж ждать!
И вот уже и его голова упала с колоды, и Любомир, с ужасом глядя на неживую эту красивую голову, которую палач равнодушно сунул в корыто с отрубями, понял, что настал его черёд.
Собрав последние силы, одолевая жгучую боль в обожжённых руках и ногах, молодой кузнец взглянул, в последний раз в своей жизни, оказавшейся такой короткой, на ясное голубое небо, на солнце, что скрывалось за куполами собора Софии и разбрызгивало на помост свои копья-лучи, на Днепр, едва различимый издали, на людей, стоящих у помоста в скорбном молчании. С трудом улыбнувшись, он сказал, бесстрашно смотря прямо в лицо Мстиславу:
— Молод я, но не жаль погинуть. Чем холопом быть у такой мрази, как ты, лучше уж умереть!
Он плюнул в сторону ошалевшего от бешенства князя.
Мстислав, злобно ощерившись, затопал ногами и заорал на всю площадь:
— Палач! Почто медлишь?! Не смей мешкать!! Руби его!!!
Раздался глухой удар, и люди, вздохнув с облегчением (Слава тебе, Господи, всё!), расходились с сумрачными лицами. Кто шёл хоронить убитых, кто возвращался к повседневной, будничной работе, стараясь побыстрее забыть о случившемся.
Спустя примерно час после казни на Бабьем Торжке в ворота княжьего двора на взмыленном запаленном скакуне ворвался Святополк, весь в пыли и дорожной грязи.
В ужасе от злодейств, творимых братом, он набросился на Мстислава с упрёками:
— Ты что, совсем очумел, что ли?! Зачем ты мать слушал?! Не вельми велика она разумом! Сказано тебе было: виновных только наказывать! А ты всех подряд начал тут, без разбору!
— Нечего те старших учить! — злобно огрызнулся Мстислав. — Тож, советчик выискался!
Святополк, не слушая его, сокрушённо обхватил руками голову и бормотал:
— Проклятие, проклятие падёт на весь род наш! Чует сердце: лихое грядёт! Сторицей кровь пролитая окупится!
— Чё болтаешь! — прикрикнул на него Мстислав.
Святополк с досадой отмолвил:
— Тебе этого, видно, не уразуметь. Людьми же, дубина ты этакая, править нам придётся. Теми самыми, коих ты нынче на казнь глядеть заставил. Они злобы твоей не забудут и не простят ни за что!
— А я не боюсь их, не боюсь! — Мстислав в негодовании топнул ногой. — Голытьба вонючая! Всех бы под топор!
Святополк махнул рукой в его сторону.
— Переменю коней, поскачу в Вышгород. Не хочу, чтоб ваши с матерью делишки на мою голову пали, — хмуро заключил он, отворачиваясь и не желая больше разговаривать со Мстиславом.
Восставала душа молодого князя против бессмысленного насилия и кровопролития. Хоть и понимал он мать и брата, разделял их желание отомстить виновным в своём изгнании, но делать это надо было не так жестоко и не прилюдно...
День и ночь в Киеве стоял плач, приглушённые голоса читали заупокойные молитвы, люди клали в гробы погибших.
Святополк с отрядом воинов вечером умчал в Вышгород, не забыв, правда, прихватить
Изяслав с Болеславом, сопровождаемые, как и было условлено, малым числом поляков, въехали в Киев утром 2 мая.
У Золотых ворот встречала князей с поклонами небольшая группа посадских людей. Пустынно было на киевских улицах — горожане в тревожном ожидании затворились в своих домах.
Изяслав ехал молча, в мыслях взывая к Господу: «Прости, Боже, не по своей воле створил! Слаб, не возмог! Не возмог по-иному!»
Те же слова шептал он, стоя на молитве в Софийском соборе, куда Болеслав, ревностный католик, не пошёл, а предпочёл дожидаться его в тереме. Когда же Изяслав воротился, польский князь счёл нужным напомнить ему:
— За помощь надо платить.
— Да, да, брат. — Изяслав называл Болеслава братом, памятуя, что матерью того была Доброгнева, единокровная сестра покойного князя Ярослава. — Вельми благодарен те. Беру на содержание славное воинство твоё. Припасы съестные дам, одежду, златом и сребром одарю. Всё, по уговору. А киевский люд вели не трогать. Злобою преисполнены.
Пока ляхи были здесь, в Киеве, под рукой, Изяслав был спокоен — и от мести простолюдинов охранят, и от братьев, ежели те недоброе измыслят, оберегут. Правда, братья вроде супротив покуда не шли, право его на великий стол не оспаривали, но кто ведает, как отнесутся они к сотворённому Мстиславом? Ведь даже Святополк, родное чадо, и тот, недовольный, умчал в Вышгород, не стал дожидаться отца.
...Ляхи обустроились в городах — в Любеч, Вручий, в Поросье посланы были их отряды на «кормление». Но не учли Изяслав с Болеславом: не в одном Киеве была встань, всюду собирались замученные поборами простолюдины, стекались в разбойничьи шайки, устраивали засады на приречных дорогах, ночами внезапно налетали на дворы, в которых жили на постое спесивые, надменные ляхи.
Тихая, невидимая народная война закипела в Поднепровье. Изяслав и его ближние люди ощущали, как дрожит земля под их ногами, как всё непрочно, неустойчиво стало на Руси.
В конце концов ляхи, несмотря на уговоры Изяслава, покинули Киев и убрались восвояси — слишком велики были их потери в этой тайной войне. На возвратном пути в дикой злобе спалил Болеслав пограничное Берестье[269] — городок на Буге, пусть хоть как-то, но мстя за погибших людей и позорное своё отступление. С Изяславом он крепко разругался, даже слушать не захотел его жалких объяснений, сказал лишь с раздражением на прощанье:
— Сам управляйся с голытьбой своею! Что за страна у вас?! Одни тати[270] да лихоимцы вокруг!
Ляхи ушли, и жизнь, казалось, вернулась в прежнюю привычную колею. Мало-помалу народ поутих, смирился, снова гнули безропотно люди спины на пашне и у кузнечных горнов, но во всём — во взглядах, в неодобрительном шепотке за спиной чувствовал Изяслав скопившуюся против себя ненависть.
Ему становилось страшно, снова хотелось бросить всё и бежать, он призывал к себе братьев, слушал их советы, тонкие намёки, от которых его ещё сильней бросало в трепет. Тягостно было у великого князя Киевского на душе, понимал теперь Изяслав, знал точно — допустил он тяжкую, непоправимую ошибку, за которую ещё предстоит горько расплачиваться.
Свеча неярко горела на крытом грубым сукном столе. Иаков, склонив начинающую седеть голову над листами и свитками харатьи, выводил строгим уставом ровненькие буквицы. Писал обо всём, что наболело, слал долгие послания в далёкую Тмутаракань своему учителю Илариону, ныне — монаху Никону, испрашивал советов, думал, ужасался, сомневался в своей правоте.
«И бысть клятвопреступлению во Рше, и потатчиком в том деле лихом князь Всеволод был... И добежа Ростислав до Тмутаракани, а путь ему указал туда, как говорят, князь Всеволод-Святослав на Снов пошёл, Всеволод же не поверил словам братним и ушёл в Курск... А киянам помочи князи Всеволод и Святослав не дали...»
Почему так любил бывший митрополит князя Всеволода, почему так верил в его разум и справедливость?! Что сделал этот князь большого, значительного за те пятнадцать лет, что прошли после смерти старого Ярослава?!
Много зла сотворилось на Руси за эти годы, и почти за всеми лихими делами смутно вырисовывалась перед Иаковом зловещая фигура некогда способного темноглазого юноши, а ныне осторожного в делах своих, скрытного, всегда неторопливого, рассудительного мужа с кошачьими движениями. Из сумрака кельи, словно наяву, вырастает перед монахом его иконописное лицо, тронутое морщинами и обрамлённое узкой длинной бородой. Он со всеми вежлив, приветлив, но за приветливостью этой таится зло, скрывается неистребимая жажда власти.
Пока, сегодня это понимал только один он, Иаков-мних, молящий в своей утлой келье о спасении Русской земли. Завтра осознают это со страхом и растерянностью многие, цепкую длань переяславского князя ощутит вся Русь, от берегов Двины до причерноморских степей.
Медленно оплывая, догорает на столе свеча. Келья погружается во мрак таинственной неизвестности.
Время, словно многоводная река, течёт быстрым бурным потоком, вздымая порой по воле ветра пенящиеся волны, сотрясая утлые лодки — человеческие судьбы, втянутые в это непрерывное, никогда не кончающееся движение. Лодки рано или поздно пристают к берегу, а течение продолжается, оно ломает на своём пути любые преграды, и ничто и никогда не может его остановить.
Четыре года подряд на Руси бушевали неистовые бури, и могучая народная река, ранее покорная и тихая, внезапно забурлила. Высокие волны, поднятые ураганом людского возмущения, с яростью обрушивались на тех, кто до сей поры умело держал их в покорности. И деревянная плотина, ещё молодая и крепкая, но уже изгрызенная червями междоусобиц, заскрипела под напором столь великой тяжести. Но эта плотина пока ещё была прочна, слишком прочна, чтобы можно было её легко разрушить.
Потопленное в крови восстание в Киеве, подобно извержению вулкана, эхом откликнулось в городах, сёлах, слободах. Повсюду — где с ужасающей силой, где лишь слегка колебля воздух — прокатились громовые раскаты. То тут, то там засверкали внезапно сполохи встаней, пролились кровавые ливни. Волнение и тревога охватывали людей, они срывались с насиженных годами мест, всё спешили, уходили куда-то, словно спасаясь от неведомой страшной силы, от грозы, которая вот-вот должна была разразиться.
Эту повсеместную неустроенность, неблагополучие, неизведанность грядущего остро ощущали и те, кто стоял у кормила власти, но так нежданно вспыхивали порой искры народного недовольства, разрастаясь затем в неистовый пламень, что и они трепетали, терялись, молили Всевышнего о милости.
Помимо чьей-либо воли шла по Руси волна бунтов. Прокатилась она по Поднепровью, зацепила Ростов и Ярославль, устремилась дальше на север и через дремучие леса и топкие болота подступила к Великому Новгороду.
...С утра в тот день в городе ничто не предвещало беды. Привычно застучали плотничьи топоры, зажужжали пилы, в кузницах загремели молоты. Люди мостили досками улицы, рубили избы в конце города, расположенном за детинцем на левобережной Софийской стороне — конец этот люди называли Загородским.
Негустые группы людей шли на молитву в каменный Софийский собор, куда бо́льшие толпы направлялись к торжищу возле Ярославова дворища[271] и на пристань, где купеческие слуги выгружали тяжёлые мешки с товарами.
Волхв возник на торгу неведомо откуда — будто упал с неба. Сгорбленный седовласый старец, одетый в лохмотья, измождённый, с больным, блуждающим взором, с тяжёлым посохом в деснице — таких немало встречалось в те годы в Новгородской земле. Почти все они были чудины или корелы и, как верили люди, водились с некими чёрными крылатыми духами, от которых узнавали будущее.
— Слушай, люд новогородский! — обратился волхв к собравшейся на торгу толпе. — Епископы и монахи глупостью головы вам забивают, а сами ко злату руки тянут! Ведаешь ли, бедный человек, откуда у епископа ризы и кресты златые?! Да с твоих же трудов! А откель хоромы каменны?! Да ты же костьми лёг, камни сии ворочая! Ты же пот проливал! А теперь и сего мало — последнее оттягать у тя хощут! Я же — кудесник вещий, грядущее ведаю, могу сказать: коли не изобьёте и не прогоните епископа и попов — верных слуг его — много лиха створят они вам! От глада помрёте! Разгневаются на вас наши боги — боги праведные! Не суть древо они, как попы рекут, но суть огнь земной и небесный, ветер, дождь, земля, род! Отчего, люди, живёте вы плохо?! Отчего в житницах ваших пусто? Отчего скотина дохнет?! Да оттого, что души свои продали вы богу неправедному! А вороги ваши — попы и монахи! Побьёте их — и настанет жизнь вольная!
— Правду баишь, вещий странник! — раздалось в ответ.
Люди, истощённые поборами, которые заметно выросли после недавнего нашествия половцев и оскудения княжеской скотницы, готовы были поверить во всё.
— Пойдём за тобою!
— Айда к терему епископову!
Толпа хлынула через мост на Софийскую сторону.
У хором епископа встретила народ вооружённая копьями и мечами дружина во главе с молодым князем Глебом Святославичем. Здесь же стоял облачённый в святительские ризы епископ Феодор — седобородый, горбоносый грек.
— Разгоним смутьянов, — подкручивая пальцем тонкий ус, обратился к Феодору Глеб. — Лихо створят.
— Нет, княже. Разгонишь — озлобятся. Ко кресту призвать их надо. Пусть поцелуют в знак любви к Господу.
— Поцелуют? — Глеб усмехнулся. — Хоть и мудр ты, святой отец, да прост излиха. Не пойдут они крест целовать. Не тебе — волхву поверят.
— Коли добрые христиане — поцелуют, — качнул головой епископ и решительно спустился с каменных ступеней крыльца.
— Дети мои! — воззвал он к толпе. — Очистите, молю, души свои от скверны поганой! Поцелуйте крест святой, на коем принял муки Господь наш, Иисус Христос!
— Не верьте ему! — исступлённо завопил, перебивая святого отца, волхв. — От него все беды ваши исходят! Гляньте — облачился во злато! Он, он — притеснитель ваш!
— Все ко святому отцу! Облобызаем крест! — тихо приказал Глеб дружинникам.
В решительный миг проснулась в нём дремавшая доныне отцовская смелость, дерзость, осознал он со всей отчётливостью, понял, что пойдёт сейчас на что угодно, только бы погасить людской гнев. Он не умел терпеть, ждать, никогда особенно не задумывался, не осмысливал, как и что творить, но, может, как раз именно так и надо было теперь поступать — дерзко, без раздумий, без лишних рассуждений и осторожностей.
Окинув взглядом епископский двор и увидев, что, кроме дружины, никто не собирается встать под благословение Феодора, Глеб незаметно спрятал под корзном топор, шагнул навстречу волхву и спросил:
— Сказываешь, грядущее ведаешь? Так молви, что с тобою створится в жизни?
— Со мной?! — Волхв удивился (ведь всем обычно хочется знать своё, но не чьё-то будущее) и, не поняв Глебова коварства, ответил:
— Я сделаю чудеса великие.
— А вот и врёшь, скотина! — Выхватив топор, Глеб с размаху ударил «вещего кудесника» по голове. Волхв обмяк, зашатался и, обливаясь кровью, повалился на дощатый настил перед крыльцом. Собрав последние силы, он приподнялся на локтях, взглянул прямо в лицо князю угасающим, исполненным ненависти взглядом и прерывисто, зловеще зашептал:
— Вижу... Сквозь лета... Подохнешь ты, князь!.. Подохнешь, яко собака!.. Яко пёс смердящий! Смерть от брата твово на челе у тя начертана!.. И все вы... стойно свора волков, перегрызётесь!
Лицо умирающего озарилось страшной, полной неуёмной злобы усмешкой. Голова волхва безжизненно поникла, но неприкрытое злорадство так и застыло в его облике. Глеб внезапно почувствовал пронизавший всё существо страх — страх перед неведомым будущим.
«Ложь се, — успокаивал он сам себя. — Ведь волхование — ересь. Не может пророчество поганина верным быть».
Он нарочито громко рассмеялся и пнул ногой залитую кровью голову убитого...
Народ, поражённый случившимся, теснимый дружинниками, отхлынул к мосту и вскоре разошёлся. Многие сомневались в истинности речей волхва. Ведь не возмог же он предсказать своё будущее, не почуял смерти от Глебовой руки. Но были и такие, в души которых поступок князя вселил одну только тяжкую ненависть.
Сам же Глеб с этого часа постоянно ощущал некое беспокойство. В самые разные мгновения — и ночью в опочивальне, когда обнимал он возлюбленную свою Роксану, и на ловах, и во время походов, и на славном пиру станет внезапно возникать перед мысленным взором его этот седовласый умирающий волхв, коего покарал он такой жестокой смертью, и тогда ужас и трепет охватят Глеба. На время будет он отвлекаться, порою даже и вовсе забывать о волхвовом пророчестве, но нет-нет да и напомнит ему что-нибудь о том страшном дне, и снова лишится он покоя.
Коли бы мог проведать волхв, какие муки испытает его убийца, то, наверное, возликовал бы и мнил себя отмщённым. Но, увы, не суждено мёртвому знать, что творится в душах живых.
А Глебу предстоят страдания, тревоги, вечные сомнения, станет он, вопреки беззаботному нраву своему, чересчур задумчив, угрюм, а порою гневен, жесток, упрям, даже отдалится от людей и так и будет жить до скончания своих дней с занозой и болью в сердце.
Возвращаясь из Киева в Переяславль, Всеволод медленно проезжал в возке вдоль крутого берега Днепра. Весна 1073 года от Рождества Христова выдалась ранней, и лицо князя под яркими лучами солнца покрылось бронзовым загаром.
Невесёлые думы приходили Всеволоду на ум. С каждой новой поездкой в Киев всё более росла в душе его беспрестанная тревога.
«Негоже ведёт себя Изяслав. Заносчив стал, груб. Как будто переродился, — думал князь. — И слушать не захотел советов моих, сказал: “Я старший, а вы со Святославом — мои подручные!” И Гертруда, нечестивая ведьма, потакает ему. Наконец-то, говорит, Изяславе, настоящим властителем становишься на старости лет.
Бога забыл Изяслав. Худое семя на Руси посеял. Сначала в Киеве учинил лютую расправу, не своей, сыновней дланью. Мыслимо ли дело: семьдесят человек тогда в стольном убили! А скольких ещё безвинных ослепили?! После этого злодейства не угомонился Изяслав, не одумался — на Полоцк ринулся, как волк дикий. Сын его, Мстислав, — этот и вовсе осатанел. Мало ему пролитой в Киеве крови — в Полоцке едва то же самое не сотворил, когда взял измором и прогнал Всеслава, а сам уселся на его место. Только ведь Бог даёт власть, кому хочет, кто того достоин, вот и не попустил Он Мстиславовых злодейств. Умер внезапно Мстислав той же зимой; захворал нежданно-негаданно, да и отдал Господу душу. Люди говорят, не пришлись ему по вкусу двинская вода и кривский хлеб. Но говорят и по-другому: наказание это ему за содеянные грехи, за пролитую кровь».
Всеволод набожно перекрестился: «Прости, Господи, нас, грешных!»
На место Мстислава послали в Полоцк на княжение Святополка, но тот недолго просидел на полоцком столе — прогнали его, скупого, прижимистого сребролюбца, как пса приблудного. Теперь вот снова вернулся в Полоцк Всеслав, снова неспокойно на Руси, снова бряцают сабли, снова, видно, рати быть. Чего же Изяслав добился? Чего достиг своими казнями, ослеплениями, лихоимством?! Нет, уж коли дураком родился...
Всеволод криво усмехнулся.
А Святополк — этот, может, был бы князем, и неплохим, разум вроде имеет, но только вот золото и серебро любит сверх всякой меры. Жаден, а с жадностью великим не станешь.
Всюду теперь непокой, всюду встани, которы, свары. Дальнее Залесье сотрясают волнения — то на Белом озере смерды поднялись, то в Ярославле, то в Новгороде волхв народ мутит. Шатается княжеская власть, а Изяславу всё невдомёк. Правда, уговорили-таки его со Святославом собрать учёных людей, тысяцких, дьяков, иереев. Законы новые решили писать. Может, хоть слово порядок на Русь принесёт, раз меч этого не возмог.
Святослав же всё выжидает. Чуется, хочет он выгнать Изяслава из Киева. Возгордился — побил поганых, союз с ханом Осулуком заключил, за чёрный люд вступился, в Новгород сына посадил, теперь на Залесье думает лапу наложить. Ну да ничего. Без него, Всеволода, не справиться Святославу с Изяславом. Но неужели, думает, забыт Ярославов ряд? А может, и прав он? Кто знает?
Всеволод постарался отвлечься от тягостных раздумий. Мысли его перескочили на другое: «Сынок-то, Владушка, выехал, говорят, из Смоленска в Переяславль. Уже целых четыре года мы с ним не видались. А вроде бы совсем недавно сидели вместе в Курске. Вот сколь быстр бег времени! Не успеешь оглянуться — а уже седина пробивается в волосах... Зато жена моя, Анна, вон какой писаной красавицей стала! И не подумаешь, что дикой половчанкой была. Родила сначала сына Ростислава, годом позже — дочь Евпраксию[272]. После родов набралась надменности, выступает павой, сверкает золотом и аксамитом».
При мысли о жене опять мелькнула на тёмном лице князя едва заметная ухмылка. Впрочем, тотчас морщина пробежала по высокому его челу. В иную сторону понесли князя тяжкие думы.
Недавно постигла Всеволода печаль — дочь Янка пошла в монахини.
«Потерял дочь, неразумный невежа! — грустно вздохнул князь. — А ведь хотел, чтобы стала она базилиссой».
Хотя, может, так даже и лучше. Ничто в доме не будет напоминать теперь Всеволоду о покойной Марии. А то всё сидел бы и думал: «Моя ли это дочь? Может, от того лжескопца зачата?»
Некогда помолвлена была Янка с Константином Дукой, сыном ромейского императора. Но жениха Янки насильно постриг в монахи в прошлое лето старший брат Михаил, и она, как и подобает благочестивой невесте, разделила его судьбу.
...В стороне по правую руку осталось маленькое, едва заметное издали Триполье. Берег Днепра становился круче, у устья Трубежа река поворачивала на восток, ближе к Переяславлю, а затем столь же резко убегала на юг, окунаясь в безбрежный океан ковыльных степей.
Здесь, у излучины Днепра, и дальше по Трубежу простирались высокие, насыпанные в незапамятные времена земляные валы. В народе называли их Змиёвыми; рассказывали гусляры-старцы, как некогда покорили былинные богатыри-храбры семиглавого змия, впрягли его в плуг и вспахали огромные борозды. С тех пор и стоят валы на страже, задерживают у своих подножий стремительный бег лихой степной конницы.
Да, так было, служили они надёжной защитой от разбойных набегов, но было то в далёком прошлом. Давно валы осыпались, пришли в негодность. Половцы всякий раз отыскивали в них уязвимые места и прорывались к плохо укреплённым городкам и совсем незащищённым деревням, неся смерть и страдания мирным землепашцам. Каждый год теперь эти кочевые разбойники появляются на Руси, грабят, хватают в полон десятки людей, а после, как вихрь, исчезают в степи. Попробуй потом отыскать их посреди бескрайних просторов, где лишь шумит серебристый ковыль, катятся под ветром кусты перекати-поля да каменные бабы зловеще темнеют на курганах.
«Надо как тогда, на торков, идти в степь, — размышлял Всеволод. — Но вот Изяслав только отмахивается, а Святослав упрямо молчит. Что же остаётся? Одному против половцев идти, без братьев? Никакого толку в том не будет. Один в поле не воин».
Всеволод тряхнул головой, отгоняя, как назойливых мух, навевавшие грусть и тревогу мысли.
Четыре года провёл молодой князь Владимир вдали от родных мест, и потому, едва показался впереди столь милый сердцу Переяславль, ком подкатил к его горлу. Та же пристань у впадения Альты в Трубеж, тот же каменный собор Воздвижения с золотыми крестами посреди ярко-голубого южного неба, те же хоромы епископа с резьбой по стенам, тот же знакомый с детства до мелочей княжеский двор. Здесь когда-то ему довелось впервые сесть на коня и ощутить радость и страх верховой езды. А вот тут, возле крыльца, в последний раз Владимир виделся с матерью. Княгиня Мария провожала его тогда в Ростов и долго-долго махала вслед белым платком, словно чувствуя, что расстаётся с сыном навеки. Не знал, не ведал тогда юный княжич, что матери, живой и здоровой, больше не увидит он никогда.
С трудом Владимир подавил внезапно нахлынувшие в душу воспоминания. Не время. Он остановил коня возле парадного крыльца, спешился и размял занемевшие ноги. Усталый скакун принялся было жевать притоптанную сухую траву, но подоспел конюх, ухватил его под уздцы и отвёл в конюшню.
Навстречу Владимиру из сеней прошествовала молодая мачеха, княгиня Анна, разодетая в дорогие одежды. Платье с золотой прошвой, соболья шапка, под которую надет был белый шёлковый убрус, золотые украшения на руках и на шее — всё это придавало величие и важность надменной красавице.
Анна почему-то напоминала Владимиру куклу, вырезанную из дерева, которую, будучи маленькой, сестра Янка рядила в лоскутки от старых материнских платьев. Высокомерие и какая-то холодная, неживая красота молодой княгини неприятно поразили юношу.
«Эк же её вознесло!» — подумал он изумлённо.
Княгиня коротко осведомилась о здоровье Владимира и пригласила его в терем, велев слугам истопить баню, а после бани подать на стол брашно и вино. По-русски она говорила уже довольно хорошо, хотя и с небольшим акцентом.
— Отец где? — спросил Владимир, беспокойно озираясь.
— В Киеве. Скоро ждём, — бесстрастным, размеренным голосом ответила ему Анна.
Владимир со вниманием озирал стены, мебель, чермную посуду, книги в дорогих окладах. Всё здесь напоминало ему детство, даже любая мелочь. Будто ничего не изменилось с той поры, когда он покинул родной дом. Только... княгиня Анна, сия разряжённая поганинка, которая возомнила о себе невесть что — она лишняя! Эх, как бы хотелось Владимиру выгнать её отсюда, отобрать одежды, нарядить в убогое домотканое платье! Хотя пусть остаётся, на потеху всем, в этом полушутовском наряде. Нечего влезать дочери дикого хана в русскую княжескую жизнь! Кабы не отец...
Владимир круто повернулся и жёстко, из-под полуопущенных ресниц взглянул на Анну. В серых глазах его молодая половчанка уловила недовольство и даже гнев. Ну нет, ничего она не позволит против себя этому мальчишке! Какой лиходей! Как смотрит!
Анна гордо вскинула вверх голову.
Владимир с трудом удержал на устах улыбку.
«Дура она, хоть и строит из себя великую и высокородную! А сама!» Нет, не стоит она ни гнева его, ни слов никаких он ей не скажет. Зачем, всё равно: в одно ухо войдёт, через другое вылетит.
Тем часом княгиня искоса пристально наблюдала за Владимиром. Красен он. Росту молодой князь будет чуть повыше среднего, лицо у него смуглое, нос с горбинкой, как у грека, очи большие, тёмно-серые, с долгими бархатистыми ресницами, а волосы и борода густые и рыжеватые. Засмотрелась молодая Анна, но одёрнула себя: непристойно. Смутившись, она потупила взор. Так стояли они долго друг против друга, не зная, о чём говорить.
Наконец, Владимир нарушил молчание:
— Я в баню пойду, помоюсь с дороги. А ты, княгинюшка, не жди меня. Верно, нескоро возвернусь. Ибо после ещё в церковь домовую пойду, Господу помолюсь. Свечку поставлю за здравие твоё, отца и чад ваших. Ну, чего глядишь?
— Матерью величай меня, — всё так же размеренно, ледяным голосом промолвила Анна.
— Матерью? — Владимир невольно рассмеялся. — Да какая ж ты мне мать?! В жёны ведь годишься. Токмо, видать, воля Божья, что стала ты отца моего женою. Ведай, княгиня: была у меня мать, преставилась, и никакой иной иметь я не могу.
Анна обиженно надула губки, круто повернулась и молча пошла к дверям горницы.
— Не обижайся, княгиня! Никоего зла тебе не желаю! — крикнул Владимир ей вослед.
«Тоже мне, мать новоявленная выискалась! — Он презрительно усмехнулся. — Половчанка дикая!»
С улицы внезапно донёсся шум, по терему забегала челядь, заскрипели ворота княжьего двора. Из сеней послышался громкий голос одного из гридней:
— Князь Всеволод Ярославич!
Владимир стремительно выскочил на крыльцо, сбежал со ступеней вниз, едва не сбив с ног метнувшегося в сторону конюшни холопа, и с восторгом бросился в объятия вышедшего из возка отца.
— Как же вырос ты, сынок, возмужал! — Радостно улыбаясь, Всеволод горячо расцеловал своего первенца в щёки, в чело, огладил по непокорно вьющимся рыжеватым волосам. — И борода растёт, усы тоже. А я, я постарел на целых четыре года. — Он тяжело вздохнул. — Ну, как там в Ростове? А Берестье, что ляхи пожгли, отстроили? Расскажешь потом обо всём подробно. А сейчас так, в двух словах.
— Да Бог миловал, отче. Берестье отстроили, в Ростове тож покуда покой да тишь. В Ярославле, правда, встань случилась, да дружинники с воеводой Иваном вборзе люд усмирили. Отче, скажи, отчего се исходит? — спросил вдруг Владимир.
— О чём это ты, сынок? — не понял Всеволод.
— Ну, встани сии, бунты.
— То, сынок, еретики их разжигают, служители Перуновой веры — волхвы.
— А может, тиуны излиха свирепствуют?
— Может, и так. Бог знает.
— Нет, отец. Неправедно сказываешь. Спроси любого смерда, он тебе ответит: «Замучили поборами тиуны. Невмочь боле терпеть. Пахать землю, и то не на чем». Что же вы со братиею думаете? Смута ведь пойдёт по всей Руси. Уменьшили бы поборы, мир земле нужен. Боярин с простолюдином в мире жить должны.
Как же можно уменьшить поборы, если сами мы тяжко пострадали от половцев! Вот и приходится взимать большие дани с Ростовской земли. Переяславское-то княжество всё разорено!
Как поборы уменьшить? А вон, гляди! — Владимир указал на стоящую у окна разряженную в шелка княгиню Анну. — Обойдётся твоя княгиня, поживёт чуток победнее, зато люд спокоен будет. Ишь, злато на себя напялила!
— Ты мою княгиню не трогай! — рассердился Всеволод.
— Эх, да разве ж в княгине дело?! Обленились мы совсем, отец, погрязли в роскоши сей. А ты предков наших вспомни: Владимира Красно Солнышко, Святослава Воителя, Мстислава Храброго, отца своего, Ярослава, вспомни. Что, была у них в теремах роскошь этакая? Али жёны их златом блистали?
— То, сын, иное время было. И надо же смердам показать, что ты князь, оденься побогаче, получше, и они будут тебя уважать. А то как выйдешь к ним в холщовой рубахе да в лаптях, так они и всякое уважение к тебе потеряют, скажут: не князь — скоморох какой-то.
— Не все, отче, по одежде о человеке судят. Ну да не о том речь веду. Уразумей: не имею я ничего ни супротив одеяний дорогих, ни супротив утвари чермной, посуды златой. Да, прав ты: одеянье богатое уваженье людинам придаёт. Но властитель, мыслю, мудростью обладать должон допрежь всего. Когда дани увеличить, когда уменьшить. А ты думаешь, чем жёстче, тем простолюдины покладистей будут? Нет, тем большую злобу породишь ты в душах их.
Но и распускать их тоже нельзя. В узде надо держать.
— Так, отче. Токмо гляди, как бы та уздечка от натуги не порвалась. Узду когда подтянуть надобно, а когда и ослабить.
Всеволод, ничего не ответив, пожал плечами и, опасливо озираясь по сторонам, вдруг перешёл на шёпот:
— Разговор есть, сыне. Времена теперь настали лихие, тревожные. Всякое дело обдумывать хорошенько надо. Так вот: Святослав зовёт меня в Чернигов. Чуется недоброе, хочет он власти. Не в меру возгордился брат после Сновска. Завёл речи крамольные: давай, мол, Изяслава сгоним с Киева. Я ему: а ряд как же? Наказал ведь нам покойный родитель его блюсти. Не знаю, как и быть. Может, ты что посоветуешь, сын? Скажешь, что думаешь?
— Я, отче, тако мыслю. Езжать в Чернигов обоим нам надобно, — после недолгого молчания раздумчиво ответил Владимир. — Стрый Изяслав, он, по моему разуменью, вовсе не годен для княжения великого. Вспомни смуту давешнюю. Даже старец Антоний, святой человек, и тот съехал с Киева. Да что тамо Антоний — Святополк от отца своего в Вышгород сбежал! Рази ж можно тако?! От того и злоба людская исходит. Но, как бы там ни было, я вам со Святославом не советчик. Скажу токмо: мыслю, ряд дедов порушить не столь уж и великим грех, аще такого князя, яко Изяслав, с киевского стола согнать.
— Я еду. Пожалуй, прав ты, сын. Хотя надо бы ещё подумать. Осторожность в этом деле нам не помешает. Стало быть, ты со мной?
— Да, отче. — Владимир обнял Всеволода за плечи.
Долго стояли они, словно не в силах оторваться друг от друга, и чувствовали, что вместе, вдвоём, стали сильнее.
Стояла ранняя весна, на деревьях зеленели первые листочки, ласково пригревало солнце, самый воздух был напоён свежестью пробуждения природы. И отступали, уходили куда-то в сторону, скрывались в неведомой дали ещё совсем недавно будоражащие душу тревоги, хотелось просто жить, радоваться солнечному свету, ждать с некоей тайной надеждой и с нетерпением даже, когда наконец буйные яркие краски сменят унылое однообразие голых склонов холмов и мрачную темень леса, в котором местами ещё стоят мутные талые лужицы, а сама земля, влажная, мокрая, неприятно чавкает под ногами и копытами коня.
Вот могучий вековой дуб-великан, неохватный, громадный, широко разбросал в стороны свои ветви. Тесно дубу в лесных зарослях, пустил он корни на склоне холма, на вольном просторе. Сейчас он ещё мрачен, страшен, сух, кажется мёртвым, а пройдёт седьмица-другая, и зазеленеет, оденется свежими колышущимися под ветром листьями, весь будет стоять полный торжества жизни, светлой, тихой радости и словно говорить: нет, не пусто, не бренно наше существование на земле. А вот у реки тонкие осинки гнутся под порывами ветра. Слабые, хрупкие, кажется, дунь посильней, и обломаются, но нет — и они живут, и на их тоненьких веточках видны уже зелёные точечки, и тоже, схлынет какая-нибудь седьмица, обретут они праздничный вешний наряд, зашелестят, как красавицы ожерельями, листьями в весёлом триумфе возрождения.
Так будет, иного нет — жизнь нескончаемо движется по кружению своему.
...Князь Святослав, упреждённый о приезде брата с племянником, необычно мрачный, сосредоточенный, в остроконечном шишаке с наносником на голове и в дощатой броне, встретил Всеволода и Владимира в поле близ Ольжича, старинного небольшого городка-крепостцы как раз на полпути между Переяславлем и Черниговом.
Братья обнялись, облобызались, суховато поприветствовали друг друга, справились о здоровье близких.
И уже забылось, как совсем недавно души наполняла радость, как свободно и легко дышалось на весеннем прозрачном воздухе — снова дела, заботы, сомнения, переживания овладевали ими, и не было, не оставалось в жизни их времени и места для этой мгновенной, простой радости бытия.
На пути от Ольжича до Чернигова братья не перемолвились ни единым словом. Оба угрюмо помалкивали, время от времени бросая друг на друга косые, полные недоверия, выразительные взгляды. Они никак не решались начать разговор о своём ненадёжном щекотливом деле.
Начинать следовало бы Святославу, ведь его затеей была их нынешняя встреча. Но черниговский князь только хмурился и покусывал усы от едва сдерживаемого нетерпения.
Всеволод, как обычно, спокойный, казался с виду равнодушным и даже немного ленивым.
«Никогда не показывай людям своих слабостей, скрывать умей и горести, и радости, и тревоги свои. Иначе не будут тебя уважать, скажут: “Что ты за князь такой? Чем от нас, простых смертных, отличен?” Да и за слабостью мысли свои откроешь тем, кому не надо. Помни, сынок: порой один лишний жест, один ненужный взгляд способны причинить великую беду», — вспомнил Владимир некогда сказанные отцом слова.
В Чернигове князей встретил оглушительный звон литавров и барабанный бой, а на столах, выставленных прямо во дворе перед княжескими палатами, ждало их обильное угощение.
Рекой потекло вино, заиграли чудные Бояновы гусли, ударились в пляс вокруг столов скоморохи, отовсюду посыпались весёлые шутки. Около Владимира мелькали пёстрые кафтаны и лица, знакомые и незнакомые.
Князья проголодались в дороге и с жадностью поглощали кушанья, не отставали от них и бояре, и купцы, и даже иереи. В дело пошли осетровая икра, разноличные соленья, гуси, утки, лебеди в сметане, жареные поросята.
Святослав, кажется, наконец-то отошёл от навевавших холод мыслей и не скупился на похвалу, называя Всеволода «умнейшим и учёнейшим от человек», а Владимира «справедливейшим и храбрейшим» из всех князей. Лесть бывает приятна в меру, Святослав же меры не ведал, а потому непроизвольно сам открывал раньше времени свои замыслы.
Молодая княгиня Ода, всё такая же белотелая и рыжая, почти не изменившаяся за четыре года, вторила мужу. Она явно с умыслом устроилась рядом с Владимиром и, своей рукой накладывая ему в тарель яства, весело щебетала.
— Люди говорят: трудна дорога от Чернигова до Ростова?
— Трудна, княгиня.
— Там дремучие леса, да?
— Да, леса и болота, и лешие водятся, и русалки на реках.
— Бог мой, страхи какие! — Ода истово перекрестилась, не почуяв во Владимировых словах насмешки.
Вдруг она, указывая на своё заметно округлившееся чрево, почти шёпотом заговорила совсем о другом:
— В тягости я. Бог даст, матерью скоро стану. А ты, Владимир? Не собрался ожениться?
— Нет, княгиня. Рано мне покуда о жене думать.
— Да как же рано? — удивилась Ода. — Знаю! Отец не велит жениться. А невест добрых много. Хочешь, стану тебе свахой, князь?
— Не надо, княгиня. Придёт срок, сам себе невесту выберу.
— А зря, Владимир. Я б тебе такую красавицу сыскала. Не хуже нашей Роксаны.
Ода указала на противоположный край стола, где шумно пировали Святославовы сыновья. А меж ними... Нет, не может быть! Как же он сразу не заметил?! Воспоминания нахлынули в душу Владимира.
Вот юная дева в розовом летнике проплывает мимо них со Святополком, и на него взирают полные удивления серые очи, подобные глади чистого северного озера в ненастный облачный день.
— Смотри, сколь красна. У нас в Чернигове что ни жена, то и краса писаная, — шепнула Ода.
С новой силой в душе молодого князя вспыхнуло давно, казалось, забытое чувство. Прекрасные большие глаза, светлые роскошные волосы, сплетённые в две тугие косы, прямой тонкий нос, как-то особенно красящий лицо, изогнутые иконописные дуги бровей. Владимир не мог оторвать взор от этого восхитительного создания, которое явилось ему будто из сказки.
— Ну как, княже? — Ода довольно захихикала. — Хороша наша сноха? Умна, красна, стройна, молода, чего ещё? Завидуешь Глебу?
Она тихонько пихнула Владимира в бок.
Молодой князь смущённо потупился. Щёки его покрыл багрянец.
— Чего молчишь, князюшко? — подсмеивалась Ода. — На-ка вот тебе белорыбицы. Отведай угощенья нашего, черниговского.
Снова и снова подымались чары, ендовы[273], братины, гремели гусли, говорились велеречивые здравицы в честь князей Всеволода и Святослава. Вспоминали походы на торков, битву у Сновска, Немигу, не обошли вниманием и поездку Мономаха в Ростов. Со слов восхищённой Оды льстивые бояре нарекли её «подвигом».
От выпитого вдоволь вина с непривычки Владимир ощущал лёгкое головокружение. Очередная чарка уже почти опустела, когда внезапно молодой князь почувствовал на себе исполненный любопытства взгляд прекрасных обрамлённых бархатистыми ресницами очей. Хмель мигом вылетел у него из головы, а ланиты вновь окрасил густой румянец.
Сладкозвучный Боян, ударив по струнам, затянул новую песнь о доблестях витязей, вставших на защиту родной земли, о подвигах былинных богатырей и о тех, кто пал от вражеских рук.
Владимир то и дело бросал взгляды на Роксану. Молодая княгиня сосредоточенно, затаив дыхание, слушала Бояна. Когда пел песнетворец о погибших за правое дело, в глазах её заблестели слёзы.
Пир закончился поздно, уже в сумерках.
Владимир, тихо ступая, прогуливался по просторному Святославому саду и слушал, как замолкает в ветвях дерев говор птиц. Луна выплыла на небо и тускло осветила собор Спаса и терема бояр, расположенные в глубине обширных дворов. За чьим-то забором глухо и неприятно завыла собака, и молодой князь в эти мгновения испытал почти неодолимое желание упасть ничком в траву и расплакаться, как ребёнок. Перед глазами его, будто из тумана, выплыло лицо Роксаны, по которому скользила приятная улыбка. Она близка, но, увы, недоступна.
Владимир поймал себя на том, что как-то незаметно сомкнул веки и предался воспоминаниям. Вот они со Святополком бредут по дороге, возле терема Вышаты их нагоняет возок и из него выплывает, как лебедь белая, ангелоподобная юная дева.
«О, Господи! Сколь же можно?!» — Владимир тряхнул плечами, пытаясь отогнать от себя навязчивый образ красавицы, но тот не отступал и продолжал преследовать его. Сердце отчаянно колотилось.
Усилием воли молодой князь заставил себя успокоиться.
Ну что для него Роксана?! Она красива — да, это так! Её красота всепобеждающа. Может, она — колдунья-ведуница, может, он попал под её губительные чары?! Нет, нет, что за глупость лезет в голову! Просто она молода; наверное, она задорная, живая, весёлая, счастливая. Она — совсем не такая, как он, Владимир. И как раз этим она и привлекает. Как сладко было бы прильнуть к её алым чувственным устам, заглянуть без страха и смущения в серые озёра глаз, ощутить на своих губах нежность впалых её ланит, а после... После они лежали бы вот здесь, на травушке, и он обнимал бы её, целовал, восхищался стройным её телом (а он почти знал, а если и не знал, то живо представлял себе, какова она вся, обнажённая!), после он взял бы её в жёны, и сидела бы она в его тереме в Смоленске над кручей Днепра, провожала в походы, махала вослед белым платом из волокового окна, встречала бы, ласково прижимаясь русой головкой к плечу, рыдая от счастья и радости.
Она старше его? Ну так и что же. Его дед, Константин Мономах, тоже был женат на превосходящей его летами женщине — базилиссе Зое. Дед взял её в жёны, чтобы стать императором и породниться с правящей в Ромее Македонской династией, а он, Владимир, женится по любви, и будет его жизнь светлей и счастливей, чем у деда.
Но, о Боже! Что за химера лезет в голову! Роксана — жена Глеба! И этим всё сказано. У неё уже двое чад — дочь и сын. Разве есть у него, двадцатилетнего юнца, право даже мечтать о ней! Нет, надо перестать, перестать думать о грехе! Прав, тысячу раз прав отец — не такая невеста ему нужна.
Владимир медленно поднялся по ступеням широкого каменного крыльца. Когда проходил через сени, сердце захолонуло, услышал он пронзительный женский смех — это был её смех, он не мог ошибиться.
С верхнего жила по лестнице сбежал маленький чёрный котёнок. Прыгая, он смешно катал лапкой деревянный шарик и норовил ухватить его острыми зубками.
Шурша долгой понёвой, Роксана спешила за ним следом. Лёгкий полупрозрачный плат покрывал её голову, под белой сорочкой вздымалась грудь, на лебединой шее переливалось ожерелье, в ушках полыхали маленькие золотые серьги. Заметив Владимира, она без смущения весело взглянула на него.
«Смелая, открытая, прямодушная», — пронеслось в голове у молодого князя.
Подхватив котёнка, Роксана понесла его наверх, в бабинец. Она уходила, удалялась от него, вот через мгновение уйдёт, и всё! И ничего больше не будет!
Сам не зная зачем, Владимир в три прыжка настиг её, вскрикнувшую от изумления, загородил дорогу, глянул в серые озорные глаза, и сорвалось у него с уст:
— Роксана! Красавица моя!
— Красавица, да не твоя! — Соболиные брови молодицы удивлённо изогнулись. — Чего встал-то тут, князюшко? Али сказать чего хоть?
— Да нет...
«О, Господи, что со мною? Экую глупость несу! Али то дьявол совращает меня?!»
Владимир истово перекрестился.
— Ты прости, Роксана. Так, с языка сорвалось... Ступай, куда те надобно.
Лицо молодого князя вновь заливал румянец.
Роксана лукаво посмотрела на него и вдруг громко расхохоталась.
— Вот что те скажу, князюшко: ожениться те нать! А то вот так, бобылём, и вовсе голову потеряешь.
Подтолкнув Владимира локтем, она исчезла в темноте долгого перехода. Владимир ошарашенно, с отчаянно бьющимся в груди сердцем смотрел ей вслед.
При тусклом свете мерцающей свечи в тёплом маленьком покое проходил тайный княжеский совет. Всеволод и Святослав склонились над широким дубовым столом и с жаром перешёптывались между собой, выразительно жестикулируя руками. В тёмном углу возле наглухо закрытого окна восседала в кресле княгиня Ода, чутким своим слухом улавливая нить разговора.
Святослав, перегнувшись через стол, горячо убеждал брата:
— Изяслава надобно обуздать. Тогда токмо мир и тишина воцарятся на Руси. Не довольно ли встаней, смут, котор? Сам речёшь: излиха подозрителен стал Изяслав после того, как бегал к ляхам. А мне ясно: замыслил он недоброе, волостей лишить нас с тобою собрался. Сыновья его, яко волки алчные, на вотчины наши косо поглядывают, а с ними заодно и проклятая Гертруда со своей немчурой, и Всеслав Полоцкий, волкодлак нечестивый. Давай же опередим Изяслава, выгоним его из Киева.
— Изяслав убежит к ляхам, снова начнётся война, ратное нахождение, снова Болеслав пойдёт на Киев, — возразил, покачав головой, Всеволод.
Святослав вздохнул и в задумчивости почесал затылок. Ода, нарушив молчание, вмешалась в разговор братьев.
— Да ведь дочь твоя Вышеслава который уже год за Болеславом замужем, — обратилась она к мужу. — Вот и смекни, кому польский князь скорее поможет: тебе, тестю своему, или Изяславу.
— А права княгиня моя! — Святослав просиял, с одобрением посмотрев в сторону жены. — Не пойдёт Болеслав на Русь.
— Неужели ты, брат, веришь в Болеславовы добродетели? — немного раздражённо пожал плечами Всеволод. — Что ему до твоего родства, до Вышеславы, если Изяслав пообещает ляхам червенские города!
— А Вышеслава на что? — рассмеялась Ода. — Напишу ей, подружки ведь были. Пусть уговорит мужа.
— Да он её и слушать не станет, — отмахнулся Всеволод.
— Послушает, князь. Она его в клещи взяла. Любит Болеслав Вышеславу без памяти, — пояснила ему Ода.
— Опасное дело затеваешь, брат, — почти не слушая её, продолжил Всеволод. — Ну, Болеслав, Господь с ним, с этим латинянином. От него, допустим, сумеем мы откупиться. Но люди что скажут, если мы Изяслава прогоним? Думаешь, бояре, клир, купцы не отвернутся от нас? Ведь ряд отцовый мы с тобой преступаем, попираем отцовы заветы, клятву рушим.
— Люди?! — Святослав презрительно осклабился и с такой силой сжал кулак, что пальцы побелели от натуги. — Что люди?! Им, людям, не угодишь! Князя завсегда сыщут, в чём обвинить! То одно им не по нраву, то иное. Чего их слушать?! Всем мил не будешь, брат. Ибо люд многолик. Кого ублажишь, а кто злобою воспылает. Да что о сём баить?! Одно ведаю: после того, что сотворил покойный Мстислав в Киеве, многие от Изяслава отворотились: и бояре, и клир, и купцы. Токмо ряд-от сей... Будь он неладен!.. Ну да рази ж не вольны мы преступить его?! Отца я разумею. Мог ли он ведать, каким будет князем Изяслав?
— А Бог? Простит ли он нам? — с дрожью в голосе спросил Всеволод. — Помнишь, как мы все клялись на святом кресте, что не причиним друг другу лиха?
— Так что ж, будем отныне проводить часы в молитвах и ждать, когда Изяслав первым роту порушит?! — возмутился Святослав. — Тогда, брат, не княжить нам с тобою боле на Руси. Побежим к ляхам али к варягам за сине море али вовсе головы свои сложим!
Видя, что Всеволод колеблется, Святослав, подумав с минуту, добавил:
— Аще сгоним Изяслава с Киева, дам тебе Чернигов. А Владимиру дам Волынь Туров к Смоленску в придачу. На том слово моё крепко. Противиться сему не буду, но сам сяду в Киеве.
Всеволод резко поднял голову. Неужели он не ослышался?! Святослав хочет поступиться Черниговом ради Киева и добровольно отдаёт ему в руки огромную волость! Пол-Руси под властью! Тогда остаётся сделать один... Лишь один шаг, и сбудутся сокровенные мечты!
— Ну что же. Убедил ты меня, брат, — согласился князь Переяславский.
Встав со скамьи, он протянул Святославу руку.
— Вот тебе длань моя. Отныне будем мы с тобой стоять воедино.
Они обнялись и расцеловались.
Ода, пристально наблюдавшая за Всеволодом, внезапно вздрогнула и чуть было не вскрикнула от испуга, заметив полный злобного торжества и какого-то затаённого лукавства устремлённый вдаль взгляд тёмных Всеволодовых глаз. В этот миг она поняла: вот кого надо ей бояться! Этот не остановится ни перед чем! Как будущая мать Ода чуяла исходящую от «князя Хольти» опасность — опасность для себя и для не родившегося ещё своего ребёнка.
Дорога узенькой ленточкой извивалась вдоль речного берега и то взмывала на холмы, то ниспадала с кручи, спускаясь почти к самой воде, то скрывалась в прибрежных зарослях, а порой и вовсе обрывалась, заросшая густыми высокими травами. Конечно, от Чернигова до Смоленска издревле были проторены ровные и широкие пути, но Владимир, сам не зная почему, повернул коня на эту малолюдную тропку. Небольшой отряд молодших дружинников семенил за ним следом, и ратники лишь недоумённо пожимали плечами и переглядывались: отчего не спешим, ведь князь Святослав просил Владимира как можно быстрей собрать в Смоленске воинов и идти к Киеву.
Перед самым отъездом из Чернигова Всеволод успел шепнуть сыну на ухо:
— Не слушай Святослава. Не торопись, не к чему. Он эту кашу заварил, так пусть и ответ несёт.
О том, сколь глубок смысл сказанного, молодой Владимир догадался уже в пути. Святослава можно понять, но... если был бы Изяслав лучшим правителем, разве не пошёл бы на него рано или поздно честолюбивый и вероломный черниговский князь? Отец же, понимая, в сколь рискованное, ненадёжное дело впутался, разумно решил проявлять осторожность. Вот и просил он Владимира не спешить.
«Вдруг из Святославовой затеи ничего не выгорит, — наверное, размышлял он. — Тогда пусть же и отвечает за содеянное черниговский князь, и только он один, ибо, захотев больше власти, преступил Ярославов ряд и измыслил лихое дело.
Конечно, — рассуждал Владимир, — отец думает и делает всё ради своего и сыновнего блага, хочет, чтобы при неудаче они остались в стороне, а может, и переметнулись бы на сторону более сильного. Но если верх возьмёт Изяслав, то ведь согласиться с этим — значит, поступиться совестью! Ибо не такой великий князь Руси надобен! Не тот, который, спиной собственного сына прикрываясь, учинил в стольном граде бойню, который трусливо отказался в час беды вооружить люд против половцев, который не сумел окоротить распустившееся боярство и лихоимцев-тиунов!
Но коли станешь супротив него, когда он в силе — то и сам сгинешь зазря, бесцельно, так ничего и не сделав ради блага земли своей, и прольёшь кровь многих невинных».
«Господь не простит нам и лишней капли!» — вспомнились слова, сказанные много лет назад князем Всеволодом.
Ну а Святослав? Во многом ли превосходит он Изяслава? Ведь — знает Владимир — алчен он, жаден до власти, до славы, себялюбив сверх всякой меры. Вон как тогда, под Альтой, увёл рать.
Пусть так, но у него есть воля, сила, его будут слушать, уважать, бояться — и бояре, и смерды, и купцы. Установится на Руси твёрдый порядок, какого нынче нет и в помине. И их с отцом зауважают, если они станут за Святослава. Они удержат его от безрассудства, одёрнут, если надо, и вместе свершат в грядущем немало нужных и добрых дел.
Владимир усвоил истину: князь, человек державный, должен в первую голову иметь заботу о благе государства, но забота эта всегда бывает неотделима от стремления обеспечить себе твёрдое, прочное положение в нём. Без сего любое благое пожелание только пожеланием и останется, а всякое задуманное доброе деяние обратится в прах, ибо не будет сил свершить хоть что-нибудь значительное.
Нужно уметь лукавить, особенно если знаешь, что слаб покуда, что не имеешь власти, поддержки. Идти прямо, напролом, невзирая на обстоятельства, презирая лукавства — глупо, то хорошо для человека простого, далёкого от державных забот; князь же должен уметь со тщанием выверять каждый свой шаг. Иначе натворишь невесть чего, и ни себе, ни людям не принесёшь никакой пользы.
Но поступиться совестью, честью?! А что совесть и честь в сравнении с жизнью и смертью великого множества людей, которых Бог поручил князю, как овец пастырю?! Выходит, ради мирного устроения земли иной раз, бывает, и преступить клятву — меньший грех, нежели слепо следовать ей?!
Постепенно, по ходу пути Владимир отвлёкся от размышлений о власти, киевском столе и судьбах Руси. По-иному не могло и быть: не столько осторожности ради не торопился он сейчас в Смоленск.
Долгая дорога должна была, думал молодой князь, как-то освежить его мысли и заставить забыть о Роксане. Однако стоило ему лишь сомкнуть веки, как пред взором его возникал любимый образ и светился нежным голубоватым сиянием. Могучие зеленеющие дубы, синяя гладь реки, чистый воздух наводили на него грусть и тоску, в горле ощущался неприятный ком, а на глазах порою проступали слёзы. Стараясь скрыть нахлынувшие чувства от воинов, Владимир с силой сжимал уста.
Справедливо ли, что Роксана выбрала Глеба? Почему именно его? Чем он лучше других? Отчего красавицы любят таких, как он, — безоглядных, лихих, смелых? Ответы на бесчисленные вопросы молодой князь отыскать был не в силах...
Наскоро собрав дружины, Святослав и Всеволод перешли Днепр и разбили лагерь под Киевом, в княжеском селе Берестово.
— Надоть послать к Изяславу. Грамоту напишем, дабы убирался он из Киева, — обратился к младшему брату Святослав, когда они уединились в походном шатре.
— Думаешь, уступит? — засомневался Всеволод.
— А куда он денется, брате? На кого ему нынче в Киеве полагаться? Бояре — не хощут его, видят, что не может оберечь он их от людского гнева. Людины, ремественники — тож Изяслава невзлюбили опосля того побоища. Митрополит — за меня станет, ему уж грамота и дары посланы.
— А ряд отцов, думаешь, забудут все враз? — Всеволод и сам не знал, что задел сейчас Святославово больное место.
Черниговский князь отвёл взор и уныло передёрнул плечами. Вспомнилась вдруг ему горница в Вышгороде, крест в руках Илариона и данная ими клятва, которой тогда не придал он особого значения. Но вот теперь... Подумалось с внезапным ужасом: нешто губит он душу свою?! Что ж делать? Уйти, воротиться в Чернигов, покаяться? Нет! Поздно, негоже отступать! Да и не поймут! Руси сильный князь надобен, не малодушный Изяслав, и потому Всевышний, конечно же, простит ему творимое. Нечего предаваться ненужным сомнениям!
Святослав отогнал бередящие ум тревожные мысли, решительно расправил крутые плечи, позвал писца и продиктовал ему послание, состоящее всего из трёх слов: «Выезжай с Киева».
...Ответа братья ждали весь следующий день. Лишь вечером, когда уже начали сгущаться сумерки, а на восточной тёмной стороне небосвода вспыхивали яркими искрами одна за другой далёкие зарницы, к лагерю причалила ладья.
Сидевший на вёслах дружинник в панцирной броне и шишаке зычно выкрикнул:
— Князь Изяслав съехал с Киева!
На берег ступил старый, седой, как лунь, боярин Чудин.
Святослав, сгорая от нетерпения, не выдержал и бросился ему навстречу.
— Ну?! Что?! — вопрошал он. Очи его горели огнём радостного возбуждения.
— Как токмо сведал князь Изяслав, что вы в Берестове стали, дружины совокупив, испужался вельми, — принялся рассказывать Чудин. — Тут вдобавок ещё весть пришла, будто на подмогу вам Глеб с новогородцами идёт. Суматоха в тереме княжом поднялась, повелел князь Изяслав сложить добро своё в обозы и с сынами обоими да со княгинею вместях в ляхи утёк. Бояре и народ киевский, о том сведав, послали к тебе, княже, и велели сказать: «Ступай на стол отцовский и дедовский».
Обрадованный, Святослав горячо расцеловал равнодушно выслушавшего весть о бегстве Изяслава Всеволода.
— Ужель без крови?! Не верую ушам своим! Уступил! Уступил! — восторженно шептал он. — Видишь, брат, напрасны страхи твои были. Не поминают боле люди ряд отцов.
Ещё до конца не осознав, что то, к чему стремился он всю свою жизнь, свершилось так легко и просто, Святослав зачарованно качал головой и не замечал грустной усмешки на устах Всеволода.
«Ряд ещё не раз вспомнят, если нужда в этом явится», — думал Всеволод, глядя, как в отблесках зарниц сверкает в темноте днепровская гладь, подёрнутая слабой рябью. Покачивались на воде утлые, маленькие лодочки, и думалось ему о том, что и сама жизнь человечья подобна такой лодчонке — то несёт её вниз по течению, то прибивает к берегу, то разбивает о пороги. Ох, как бы не разбилась Святославова лодка об острые камни!
— Брат, — обратился Всеволод к Святославу. — Просьба у меня к тебе будет.
— Сказывай, брате! Помог ты мне вельми! Уж топерича ни в чём те не откажу!
— Мниха одного, Никона, Изяслав неправою силою сослал в Тмутаракань. Позволь ему в Киев вернуться.
— Экая просьба у тя! — пожав плечами, рассмеялся Святослав. — Да хоть десяток, хоть сотню монахов возвращай! Ославят нас токмо!
Не догадывался Святослав, не помнил, что монах Никон — не кто иной, как бывший митрополит Иларион, и с той поры как воротится он в Киев, вечным укором и вечной болью станут для новоиспечённого великого князя его глубоко посаженные исполненные мудрости глаза; с ужасом и трепетом будет вспоминать Святослав то крестное целованье у отцовского смертного одра и будет мучиться он до скончания дней своих, так и не поняв, где, когда и в чём именно совершил роковую ошибку.
А совершил он её, когда погнался за киевским столом и отдал Чернигов Всеволоду, тем самым обделив своих сыновей, лишив их права наследовать отцовскую волость. Но не мог Святослав заглядывать далеко в грядущее — мыслил он только о сиюминутной выгоде, мечтал о власти, о свой славе, не хватало ему в действиях осмотрительности и осторожности, не ведал, что, садясь на золотой стол в Киеве, подталкивает он к власти другого — родного своего брата Всеволода, князя Хольти, гораздо более хитрого, коварного, искушённого, дальновидного.
Всеволод же, слыша звон бубнов и оживлённые голоса вокруг, не испытывал особенной радости. Казалось ему, упустил он что-то в жизни, чего-то не уразумел, не постиг.
«Вот за мной не пошли бы, как за Святославом, — размышлял он с горечью. — Но в чём же, в чём ошибка моя?! Неужели в том, что бежал тогда из Чернигова в Курск? Что не добивался громких ратных побед, как Святослав?»
Наверное, не слишком заметен своими деяниями был доселе он, Всеволод, не любил его народ, даже в Переяславле, и то не вспоминали, что столь много выстроил он церквей, что обновил крепостные стены, что заключил не один важный мир с половцами. Говорили лишь, как оженился на дикой половчанке, отослал дочь в монастырь, коварно полонил Всеслава да унёс ноги с поля брани на Альте.
Но отныне... отныне все силы свои, весь ум употребит он на то, чтобы прославиться и достичь вышней власти. Медленно, постепенно, шаг за шагом будет он подбираться к заветной цели — отцову столу. Он чувствовал в себе силы, знал, что вытерпит, переждёт, если надо — обладал он умением выжидать и терпеть, чего не хватало порой горячему и пылкому Святославу.
Пусть иногда нелепый случай, слепая судьба ускоряют события истории, и трудно сказать, как бы повернула жизнь, но всё равно происходит в ней то, что рано или поздно должно было свершиться.
Тихо, неприметно, но шёл князь Всеволод, «пятиязычное чудо», к своей заветной, возлелеянной в глубине души мечте. И близок был тот час, когда пути назад у него уже не будет. Как стрела, выпущенная из лука, полетит он, князь Хольти, вдаль, не оглядываясь, не рассуждая, почему, что и как. Сейчас ещё, наверное, мог он повернуть, отойти в сторону, что-то переменить в своей жизни, ещё оставался у него выбор. Но уже не думалось ни о выборе, ни о чём ином. Мечта о киевском великом столе туманила ему разум; как зараза, она проникла в каждую частицу его тела, в каждую каплю крови.
— Ну, ступай же ко мне! — шепнула с улыбкой Роксана, потянувшись к Глебу.
Руки её, сильные и нежные, с долгими пальцами, обвили шею возлюбленного мужа, русые распущенные волосы приятно щекотали его обнажённые плечи. Но Глеб оставался мрачен и молчалив. Казалось, он не замечал Роксаны, не слышал её призывных слов. Отстранившись от неё, он стоял посреди опочивальни, неподвижный, словно бы неживой, и уныло низил взор.
«О, Господи! Опять сей волхв пред очами! И почто поверил я пророчеству его глупому?! Ведь старая вера — ложь! Гоже ли христианину мыслям греховным предаваться?! Вот ныне глядел на братьев и думал: кто из них, кто створит дело кровавое?! Ольг? Роман? Давидка? Нет, не может того быть! А еже Мономах?! Бог весть, что у него на уме?! Да нет, и он не посмеет. Аще вот Изяславичи токмо? Но они топерича — изгои жалкие. Невестимо, воротятся ли когда в Русь!»
— Почто невесел, муж мой? — Роксана прикоснулась губами к его щеке и ласково пощекотала её языком. — Нешто слабой жёнки испужался?! Не узнаю тя. Николи такого не бывало! Твоя я, всю жизнь твоею буду. Счастливы мы, никто счастью нашему помешать не посмеет! Дщерь у нас, Фотинья, топерича-от сынок. А потом ещё дети будут. На Руси жёнки чадородные. — Она засмеялась.
— Нет, не хощу! — воскликнул Глеб.
— Да что с тобою створилось?! Поведай, не таи. — Роксана озабоченно и даже с испугом ощутила, как сильно дрожит мужнино могучее тело.
Глеб сжал губы.
«Нет, николи, Роксанушка, лада моя жалимая, не узнаешь ты, о чём кажен день мыслю я!» — подумал он. Слабая мимолётная улыбка скользнула по его лицу.
— Роксана, может, зря ты се... Не стоило, верно, за меня и выходить. Шла б за Мономаха али тамо... за иного кого. Счастлива была б.
Роксана в сердцах стукнула его кулачком в бок.
— Замолчи сей же час! Али не своею волею пошла я за тя? Али беда какая у нас створилась? Красен ты, силён, сладко мне с тобою, а Мономах что? Приглядеться — угрюм, раздумчив, всё со книгами. Верно, один хлад в сердце. Чужой он мне! Ромей — одно слово! С им не то что счастье тамо — с тоски б удавилась! А ты... Да о таком храбре любая дева мечтает! Забудь, Глебушка, печаль свою!
И Глеб как-то сразу ощутил в душе облегчение. Она, его Роксана, умела успокоить, унять дрожь, с ней он всегда чувствовал себя уверенным, смелым, сильным, она в любой миг готова была его поддержать. Да и можно ли было ему отринуть эту редкой красоты женщину, подарившую ему свою любовь?! Эти серые с голубинкой глаза, белое тело — нет в мире ничего более прекрасного! Будь что будет! Глеб обнял жену, улыбнулся, уложил её, трепещущую в его объятиях, в постель и стал нежно целовать её упругую грудь. Роксана закатила глаза. Тело её дрожало от удовольствия.
Пусть все страхи схлынут! Волхв, конечно же, ошибался, предсказывая ему скорую погибель. Не надо больше думать об этом, ведь впереди ждёт его стол в Новгороде и долгая, полная походов, битв, пиров, мечтаний жизнь рядом с прекрасной, исполненной обаяния женой.
Позже, когда они лежали, утишённые, на просторном ложе, Глеб расе казал-таки о волхве и его пророчестве. Роксана в ответ лишь звонко рассмеялась.
— Пото и ходишь ты, стойно в воду опущенный?! — весело сказала она. — Тож, нашёл кому верить? Волхву какому-то тамо, злодею. И не мысли о нём боле. А то, что он тамо напророчил — всё не тако, всё глупость!
И Глеб почти верил ей, он не мог ей не верить. Он поддавался её беззаботности, её простоте, её веселью, её страсти, сам становился таким же, он зарывался лицом в её волосы и чувствовал себя вполне счастливым и довольным. Словно растекалась по всему его телу великая, необъятная, огромная радость.
Чернигове после вокняжения Святослава на великом столе было неспокойно. Многие видные бояре, имеющие в стольном свои подворья, наскоро собирались и отъезжали из города. Скрип телег, шум, всеобщее оживление, гонцы-вершники на запаленных конях, беспрерывные споры, ругань — на торгу ли, в боярских ли хоромах, в кабаках ли — всё это ворвалось в жизнь Тальца и его дяди, как горная река, низвергающаяся в скалистое ущелье.
На совете в доме тысяцкого Воеслава спорили, гудели, готовы были едва не вцепиться друг другу в бороды родовитые бояре.
— Я те баю: верно князь Святослав содеял, согнавши Изяслава с Киева! — орал, гневно сверкая глазами, распалённый Воеслав на светлобородого, казавшегося спокойным Порея.
Высокий, худой и прямой Порей упрямо качал седатой головой, цокал языком, вздыхал, в сомнении косил взглядом на, как всегда, молчаливого Яровита.
— А ряд Ярославов как же?! Побоку? — Наконец, вымолвил он, дождавшись, когда Воеслав примолк.
— Что ряд твой?! — вспыхнул снова тысяцкий. — Князь-от наш мудр, ведает, что творит! Али позабыл ты, боярин, как терем твой киевские голодранцы в пепел обратили?! Али как холопы ватаги разбойничьи сколачивали, да возле самого Чернигова, яко половчины дикие, на проезжих купцов да на твоих же тиунов из лесу налетали?! Не было порядку на земле, вот пото и порешили князи!
— Оно тако, — раздумчиво произнёс боярин Мирон. — Да токмо не о том мы толкуем, бояре. Как нам-то отныне бысть? Чью сторону держать? Тебе, Воеслав, хорошо, в Киеве у тя хоромины, дочь за сына Святославлева выдана, а нам ить, топерича, почитай, с новым князем жить надоть, с новыми людьми знаться придётся. Не бросать же хозяйство справное, дом. Святослав-от всем хорош был, о дружине, о нас обо всех заботу имел, а каков братан его меньшой — того мы не ведаем покуда.
— Ничем не славен Всеволод. Токмо и помним, как тогды аж до Курска добежал, в порты наложивши. Такой не оборонит, как Святослав, ни от поганых, ни от голытьбы вонючей! Ох, бояре, лихонько нам придёт! — вздохнул старый Еленич, отец Миланы.
— Ну, а ты, боярин, чего молчишь? — насупившись, спросил Мирон стоящего возле слюдяного оконца облачённого в розовый кафтан с синими грифонами в круглых медальонах Яровита.
Яровит провёл ладонью по высокому челу, смахивая выступивший из-под войлочной шапки пот. Медленно, тихим голосом, взвешивая каждое слово, он сказал:
— Князь Всеволод, думаю, правитель не из последних. А то, правильно или нет сделали с Изяславом, не нам судить, доблестные мужи. И как жить кому дальше, это должен каждый о себе помыслить. Я вот решил так: остаюсь здесь. Буду служить князю Всеволоду.
— Переметчик[274] ты! — загремел Воеслав.
Серые глаза его налились бешенством, толстая шея вытянулась, лицо побагровело от гнева.
Охолонь, тысяцкий! — ухватил его за рукав парчового опашня боярин Тудор, ражий красномордый детина. — Верно сказано: у кажного из нас своя воля. Чай, не холопы еси.
И снова спорили, горячились, бранились бояре.
...Домой Яровит пришёл уже за полночь. Отстегнул наборный серебряный пояс, положил на ларь саблю в чеканных ножнах. Велел звать Тальца. Вытянувшийся стройный русоволосый юноша, мягко ступая ногами в тимовых жёлтого цвета сапожках, тотчас явился перед ним.
— Вот что, Талец, — устало присев за дубовый стол, промолвил со вздохом Яровит. — Сам знаешь, какие дела на Руси делаются. Говорил о тебе с князем Всеволодом. В общем так: служить теперь ему будем. Он не то что крикун Святослав. Если справим службу ему верно, полагаю, не обидит. Ныне князь Всеволод сыну своему Владимиру в помощь людей ратных набирает. Вот думаю, ехал бы ты в Киев, а оттуда с Владимиром на Волынь. И гляди получше вокруг, ума-разума набирайся. Под стрелы не лезь, помни: один ты у меня. Но и за чужие спины не прячься. Да что тебя учить — сам знаешь. В Киеве повстречайся со старым знакомцем нашим — Хомуней. Вот грамоту мою держи, передашь. Слушай его во всём. Он — ратник добрый, бывалый. Завтра же поутру и выедешь. Ну, всё. С Богом.
Выхваченное тусклым светом мерцающей свечи из мрака лицо дяди казалось Тальцу схожим с иконным ликом. Ум и печаль, мудрость и тревога читались в его больших чёрных глазах. И ещё словно бы некая затаённая мысль сквозила в уголках его чуть прищуренных век, струилась по морщинам высокого чела, скрывалась в извороте тонких алых губ.
Что за мысль такая, и была ли она вообще, Талец не знал, но что-то загадочное чуялось в последнее время в дядин ых словах, а ещё больше — в его вечных умолчаниях, в недосказанных словах, в неоконченных разговорах, в странных полунамёках.
...Прошлым летом выезжали они с отрядом сторожи на пограничье. Голубел за холмами Донец, степь жарко дышала в лицо, бросала в них струи горячего, обжигающего ветра.
Недавно очередной набег на русское порубежье совершил коварный половецкий хан Шарукан. Поднимались к небу дымы пожарищ, перед взором вставали разрушенные дома, горы трупов на дорогах, лежащие в руинах пограничные городки и сёла. Одни чёрные остовы печей высились над степью да ещё кое-где чёрные же обгоревшие кресты над пустыми глазницами окон каменных испоганенных церквей.
Тогда Яровит говорил, словно бы сам к себе обращаясь:
— Русский человек не для такой жизни создан. Ему — покой, хозяйство справное нужно. А эти просторы, где нет ничего стойкого, постоянного, где каждое лето — половцы, торки, берендеи или ещё бог весть кто — нет! Я вот люблю лес — там тишь, прохлада, уют. А здесь — здесь пограничье, тут сторожевые крепости должны стоять, валы, но не деревни, не сёла. Заставы — но не пашни.
— Но земля-то вон экая добрая. Чернозём, — возразил один из дружинников.
— Земля? Да, хорошая земля. Только вот пахарей живых что-то не вижу я на этой земле. — Яровит горестно усмехнулся и, круто поворотив копя, коротко приказал ехать в обрат.
...Почему-то вспомнился Тальцу этот давешний разговор. Что хочет дядя? Что думает о своём и о его, Тальца, будущем? Или мыслит уехать навсегда отсюда, с Черниговщины, забраться в вятичские свои вотчины? Но зачем тогда отправляет его на Волынь? Или таит в душе нечто большее?
Талец не решился спрашивать — не время было сейчас для такой толковни. Утром, оседлав любимого своего каракового жеребца, понёсся он крутым речным берегом в Киев.
С важным спешным поручением отправлялся молодой князь Владимир Мономах в Волынскую землю. Тревожные вести катились волнами с западных рубежей Русской державы — заступился за Изяслава и собирался помочь ему вернуть Киев и покарать нарушителей Ярославова ряда польский князь Болеслав Смелый. Но помощь помощью, ряд рядом, а червенские города — вот что влекло на Русь наглого и жадного ляха. А там — железные рудокопни на Тетереве и Гнилопяти, свинцовые рудники возле Родно, на самой границе с Угрией, соляные кони под Галичем. Великое богатство мнилось Болеславу. А ещё — проходили здесь торговые пути из Византии и болгар, стояли неприступные города-крепости, простирались богатые пашни, струились полноводные реки.
Трудное дело предстояло двадцатилетнему князю — должен будет он повести с ляхами переговоры о мире. И мир этот нужен был сейчас во что бы то ни стало, иначе снова будут гореть разграбленные сёла, реветь угоняемый скот, снова чертополохом и бурьяном зарастут поля, захиреет Русь, погрузится в пучину лихолетья. Тогда и половецкие ханы опять о себе напомнят, и полоцкий чародей Всеслав, того и жди, вцепится в спину волчьими острыми зубами.
Издревле была Волынь камнем преткновения в добрых отношениях двух славянских держав — Польши и Руси. То ляхи иной раз, пользуясь слабостью соседа, овладевали Червеном, Бродами или Луцком, то русские князья внезапными стремительными ударами дружин возвращали эти города себе, возводя на берегах Буга, Хучвы, Стыри, на высоких земляных валах и на крутых горных склонах неприступные крепости.
Добирались Владимир и его люди на Волынь по широкой, проторенной через зелёные буковые леса и рощи дороге — той самой, по которой совсем недавно шли на Киев иноземные рати.
Война в этих местах — пахарь привычный, и то и дело на глаза путникам попадались или жёлтый скелет убитой лошади, или оброненный воином в жаркой схватке ржавый шелом, или длинная стрела, намертво врезавшаяся в сухую кору дерева.
За Возвяглем начиналась Волынская земля с её серебристыми быстрыми речками, извилисто петляющими между холмами, льющимися откуда-то сверху, журчащими на камнях. Леса и перелески стояли зелёные, жирные, ухоженные рольи тянулись на многие вёрсты. Дышалось легко, привольно, ласковый свежий ветерок обдувал лица.
На полях шла уборка озимых, множество крестьян в посконных рубахах, на которых проступал обильный пот, усиленно работали серпами.
«Вот трудятся, и не думают, верно, что нахождение ратное случиться может. Придут ляхи али иные какие вороги, да отберут весь урожай. А может, привыкли к войне, вот и не глядят окрест? — размышлял, всматриваясь вдаль, Владимир. — А если вот так подумать. Вот я — людин, ролью нашу, сею, убираю, в закрома зерно сыплю. Не едино ль мне: посадник ли киевский в городе сидит, кастелян ли краковский? Лишь бы не ограбили, излиха тяжкой данью не обложили, не вытоптали б посевы. Али есть иное что?.. Да, есть. Вот оно: римские патеры, латинский крест, огнём и мечом прививаемый, как в Поморье. В этом беда, в этом несчастье».
...Главный город края — Владимир-Волынский, основанный прадедом Мономаха, Крестителем Руси, раскинулся на небольшом возвышении над заболоченной низиной при впадении в Лугу речки Смочь. Дубовый детинец обрамляли земляные валы высотой до десяти аршин. Такие же высокие валы окружали и обширный, тесно застроенный окольный город. Маленькие уютные домики из камня, белого галицкого и зелёного холмского, светлые одноглавые церквушки с рвущимися в небо крестами, оживление, веселье вокруг, и вместе с тем — мрачные дубовые стены, заросшие ряской протоки Смочи, кольцом опоясывающие укрепления детинца, суровые усатые воины в сверкающих на солнце доспехах на забороле — таким необычным показался молодому Владимиру этот город, в котором доведётся ему в грядущем побывать ещё не один раз.
Были тут и сложенные из кирпича латинские костёлы, и островерхая арабская мечеть с полумесяцем над куполом, и торжище, такое большое и многолюдное, какого и в самом Киеве, пожалуй что, и не сыскать. Пылкие темноглазые влахи[275] и широкоскулые печенеги, степенные, аккуратные немцы и шумные, горячие греки, арабы с коричневыми лицами и чернобородые персы на своём языке каждый предлагали покупателям шёлковые ткани и серебряные изделия, парчу и паволоки, предметы домашней утвари и оружие, восточные сладости и благовония. Здесь же местные торговцы — руссы, ляхи и угры, продавали рыбу, восковые свечи, меха, скот, конскую обрудь, шиферные пряслица.
Владимир остановился в каменных княжеских палатах. Жарко топили муравленые печи, языки огня лизали горящие поленья, каменные столпы с резьбовой росписью поддерживали высокие своды и рядами шли вдоль горниц.
Хоромы были просторны и малолюдны. Уже без малого девять лет, со времени отъезда покойного Ростислава Владимировича в Тмутаракань, пустовал княжеский волынский стол. Пустовал до того мгновения, как переступил порог он, Владимир, двадцатилетний юноша с задумчивым взглядом тёмно-серых очей, со складкой над сведёнными в линию бровями и непослушными локонами рыжеватых вьющихся волос.
Старик-дворский в волнении потирал руки, низко кланялся, угодливо улыбался, осторожно говорил:
— Давно ждём тя, княже славный. Вельми, вельми наслышаны.
Но Владимиру было сейчас не до льстивых речей и любезных улыбок. Ещё перед отъездом отец позвал его к себе и посоветовал набрать на Волыни побольше ратников, укрепить дружину. Бог весть что предстоит, и надо бы обрести здесь, на западном краю обширной Русской державы, доброхотов, умных преданных людей, как среди бояр, так и среди простонародья.
И вот лихорадочно размышлял Владимир, как ему теперь быть, что делать, с чего начать.
Сев в горнице за стол, велел он принести перо и харатью. Долго думал, прежде чем макнуть перо в чернила.
Чуть слышно приотворилась дубовая дверь. На пороге возник молодой гридень в кольчуге и повестил:
— Княже! На дворе тамо хлопец некий. Тебя вопрошает.
— Кто таков? Чего надоть ему? Дай-ка сам я на крыльцо выйду.
Владимир наскоро набросил на плечи поверх алой рубахи лёгкое малиновое корзно.
Посреди двора кряжистый юноша невысокого роста, но крепко сложённый и широкий в плечах, держал за повод саврасого коня с густой гривой. Ноги незнакомца облегали лёгкие поршни[276], под долгой свиткой из серого сукна проглядывал белый с красной вышивкой ворот рубахи. На бронзовом от вешнего загара лице выделялись маленькие хитроватые глаза, густые, лохматые брови, прямой широкий нос.
— Кто таков будешь, молодец? Откудова? Подойди-ка сюда. Искал меня? — забросал его вопросами князь.
Юноша, сбросив с кудрявой головы войлочную шапчонку, отвесил Владимиру поясной поклон.
— Уж из утра тут топчется, — проскрипел возле княжеского уха дворский.
— Бусыга аз, светлый княже, из-под Берсстья родом. Вот, пришёл к те на службу. Мыслю, зачислил бы в дружину. Из лука стрелять навычен, на мечах не раз бился. С конём управляюсь с малых лет.
— А отец, мать твои кто, молодец? — строго спросил князь.
— Отец в дружине у князя Ярослава, деда твово, служил, а опосля, как поранили его в сече с ляхами в грудь, на земле осел.
— Стало быть, свободный людин? А тебе, видно, на земле сидеть наскучило? В пути дальние потянуло? Ну, что ж. Испытать тебя надо, хлопец. Эй, Талец! Лук мой со стрелами принеси-ка. Видишь, молодец, вой дуб за тыном зеленеет. Вон сук обпиленный. Попади в него. Да целься в самую средину.
Бусыга с усмешкой принял из рук Тальца тугой княжеский лук. Чтоб хотя бы натянуть тетиву такого лука, требовалась немалая сила, иные гридни вдвоём, а то и втроём едва справлялись с этой работой, Бусыга же сделал всё играючи, без видимых усилий. И целился-то недолго, а вошла оперённая с лёгким звоном в самую сердцевину среза сучка.
— Ловко! — похвалил князь. — Годин! — Подозвал он дружинника. — Подойди-ка. Попробуй вот, побори его.
Бусыга неторопливо снял и бросил на седло свиту, скинул с плеч рубаху. Упругие мышцы заиграли на сильных руках молодца.
Годин, хотя ещё и невелик был годами, в дружине служил давно, опытный был ратник, бывалый да и повыше ростом, помогутнее выглядел Бусыги.
Обхватили друг дружку единоборцы, аж жилы вздулись на мускулистых шеях. Долго стояли, примеривались, отскакивали, разжимали крепкие объятия, снова сходились. Годин всё норовил уцепить Бусыгу за шею, захватить голову ему в замок, но тот уворачивался всякий раз, уходил, наседал, в свою очередь, отталкивал Година, хватал за плечи, пытался объять в поясе и поднять над землёй.
Пыль стояла столбом, залепляла глаза, пот струился по лицам, тяжело дышали оба борца, но никто не хотел уступать. Наконец, Бусыга неожиданно подсёк ногу Година и тотчас же навалился на него сверху, прижав к земле.
— Хватит! Довольно! — приказал князь. — Вставайте! Годишься, молодец! Беру тебя! Талец! — окликнул. — Веди сто на поварню, вели накормить!
Лицо Бусыги просияло. Он отвёл в конюшню скакуна и едва не бегом проследовал за Тальцем на поварню.
За едой разговорились. Талец поведал о половцах, о битве под Сновском, о своём дядьке.
Бусыга, жадно хлебая горячие щи, зачарованно качал кудрявой головой.
— Да, друже! Скажу тако: тяжко те пришлось, оно конечно. Но... Вот, верь, не верь, а завидую те. В наших-то берестейских болотах одна гниль да топь. Всюду окрест деревеньки малые, хаты на сваях, земля скудная. А ты вон — верно, годов мы с тобою одних — уж и с погаными бился, и грамоте добре разумеешь, и княжьи порученья исполнял. Эх, кабы мне тако повезло! Ну да, Бог даст, ещё и на рати похожу, и на полюдье дальнее.
Талец обрадованно кивал. Чем-то притягивал его к себе этот хлопец. По всему видать, выйдет из него добрый, удатный воин.
В Берестье, в Червей, в Дорогобуж, в Галич поскакали Мономаховы посланцы. На площадях, в кабаках, на боярских подворьях отбирали в княжескую дружину справных людей. Полнилась, к радости молодого Владимира, дружина его храбрыми и умелыми ратниками. Земля была богатая, давала обильные урожаи, рынки шумели на городских площадях — было чем платить за службу. Да и князь Всеволод из Чернигова помогал, не забывал о своём первенце.
Так незаметно промелькнуло лето, уже осень стояла на дворе. Ещё по приезде своём на Волынь Владимир послал грамоту польскому князю и теперь терпеливо ожидал ответа.
Наконец, из пограничного Сутейска примчал по размытому дождями шляху весь забрызганный грязью скорый вершник.
— Болеслав рати совокупил. Стал у самого рубежа. Кличет тя на свещанье, княже! — устало падая с седла, хрипло оповестил комонный.
В Сутейск неслись на рысях, холодный ветер неприятно хлестал в лицо, дождь бешено барабанил по шелому. С поводными конями, по тяжёлой кочковатой дороге, через поля и вздувшиеся реки летела княжеская дружина полтора дня — от Владимира до Сутейска было около ста вёрст.
По мере пути поля сменялись буковыми и дубовыми перелесками, крутыми возвышенными холмами, густо поросшими по склонам высоким кустарником. К вечеру Владимир оказался у берега небольшой реки Вепрь, правого притока многоводной Вислы. Река — светлая, прозрачная, с хорошо видным песчаным дном, мерно и спокойно несла свои воды. Обширные рощи простирались по обоим её берегам; в них, как рассказали любознательному князю встречные крестьяне, водилось множество диких кабанов-вепрей. Страстный охотник, Владимир с сожалением подумал о том, что нет и, наверное, не будет у него никогда времени учинить здесь ловы. Любому доставило бы честь убить ярого кабана, сойдясь с ним с глазу на глаз — ведь кабан сильней и опасней многих хищников. Особенно страшны его длинные и острые, как сабли, клыки. Не один раз слышал молодой князь рассказы бывалых ловчих о схватках со свирепыми дикими свиньями. Удивило же его иное — почти все крестьяне называли реку на польский лад: «Вепш». Здесь, на стыке расселения родственных друг другу народов, причудливо перемешивались русские и польские слова.
После переправы через реку дорога пошла ввысь. Глазам Владимира и его спутников открылось Розточе — холмистая возвышенность с обрывистыми песчаными склонами. Рощи и перелески сменили леса. Светлая зелень буков соседствовала тут с изумрудом сосен и ещё более тёмными, почти чёрными зарослями вековых пихт. Внизу, у подножий холмов, весело журчали источники с целебной, дающей молодость и силу водой, а на вершинах, на высоте без малого сажен в двести, грозно вдавались в небо башни и стены крепостей. Здесь проходила граница, дальше на запад простирались уже польские владения.
Широкий доселе шлях сузился, обратился в петляющую тропку, которая вывела Владимира на опушку леса и вскоре упёрлась в окованные железом ворота Сутейска. Окольный город — маленький, весь лежащий перед путниками, как на ладони, обрамлён был с восточной стороны земляным валом, а с противоположной, заходней стороны, крутыми склонами мыса. К окольному городу примыкала небольшая крепость с двумя провозными воротами, рвом с мутной, грязной водой и деревянными стенами красноватого цвета. С севера Сутейск защищала болотистая пойма реки Пора, сливающейся возле города с Вепшем.
Местный воевода, не скрывая радости, низко поклонился князю, а после, взяв со стены смоляной факел, повёл его по замысловатым винтовым лестницам и тёмным переходам в высокую башню.
Вечерело. На землю спускались сумерки. Вспыхнул и погас за лесом прощальный луч осеннего солнца. Тяжёлые серые тучи нависли над городком, накрапывал слабый дождик.
Ветер, врывающийся в башню из забранного решёткой стрельчатого окна, раздувал факел в руке воеводы. Они поднялись на глядень, на самый верх, откуда открывался вид на многие вёрсты.
Далеко внизу, у окоёма, мелькали десятки ярких огоньков.
— Се Болеславова рать стоит, — взволнованно говорил воевода. — Цельную седьмицу топчутся тут. Сперва в малом числе стояли, а третьего дня сам Болеслав с обозом, с ратными подступил. Гонца послал, о тебе вопрошал. Мыслю, оно и хощется ему градами червенскими овладеть, но оно и колется. Вот и кличет тя на свещанье. Токмо, княже, ты б с им сторожко. Лукав вельми.
— Ну что ж, воевода, — раздумчиво ответил Владимир. — Может статься, то и к лучшему. Заутре ж вершника к нему снаряжу. Пускай в крепость едет с малым отрядом. Потолкуем.
Болеслав появился в Сутейске на следующий же день. Сбросив с плеч алое корзно, сорвав с рук дорожные перщатые рукавицы, прямой, быстрый, темноглазый, тонкоусый, порывисто сел он на столец напротив Владимира. На скамьях в горнице по обе стороны князей расселись старшие дружинники и воеводы, окидывая друг друга недобрыми, исполненными подозрительности взглядами исподлобья.
Мономах не спеша, спокойным, ровным голосом стал плести нить нелёгкого разговора. Болеславу приходилось пока в основном слушать. Как-то невзначай подумалось Владимиру: «Ведь родичи мы с Болеславом. Почитай, дядей двоюродным он мне приходится. Мать его, княгиня Доброгнева, сестра единокровная была деду моему, Ярославу. Ну да что с того? Ныне вон родного брата за волка почитаем, а тут... Родич тож выискался!»
— Что влечёт тебя, князь многомудрый и славный, на Волынь? Корысть непомерная али величья бренного жажда — не в том суть, — говорил Владимир. — Погляди на заход и уразумей: великое зло в земле твоей может створиться. Опасно оголил ты пределы свои, князь. Взываю к мудрости твоей: обрати взор к прошлому, к старине нашей седой. Вспомни: когда Русь и Польша, две великие славянские державы, жили промеж собой в мире и добром согласии, никакой ворог не страшен им был. Но когда сребролюбивые князья Польши, презрев своими же печатями скреплённые договоры, шли на Волынь с мечом в деснице, то не власть, не богатство обретали они здесь, но позор лишь единый, а страна их бедствия великие претерпевала. Ибо немцы, злейшие враги Полыни, тотчас же поднимали супротив неё оружье. Так почто ж теперь повторять ошибки прошлого? Почто на Краков, на Гнезно маркграфам германским путь открывать? Ведь так и норовят они тебе в спину ударить, князь? Да что говорить: знаешь ты волчий их норов. Помысли лучше: и я, и ты — славяне суть. В жилах наших, почитай, одна кровь течёт. Но ведай такожде и иное, княже. Великое число на Волыни градов крепких, в коих не перечесть ратников хоробрых и умелых. Почто ж без смысла ратиться нам? Помни: твой отец, князь Казимир, завсегда в дружбе с Русью жил. Помни и про соуз тот крепкий, что был доселе меж нами.
— Всё сказанное тобой верно. Да не столь гладко, видать, у вас на Руси, коли гоните князя из Киева, — перебивая Владимира, быстро, уверенно заговорил Болеслав. — Не по обычаю то, не по праву. Князь Изяслав горько плакался о своей несчастливой судьбе, и не могли мы отказать ему в просьбе его. Ибо одну только жалость внушает нам убитый горем и тоской изгой. Несправедливо, мерзко поступили с ним. И знай, князь Владимир: мы и мои воины уйдут отсюда, только когда восстанет на Руси порядок и справедливость, когда воротите вы Изяславу Киев!
Болеслав хищно, с прищуром смотрел на Владимира.
В лице его молодой князь уловил высокомерие и неприязнь к юнцу, взявшему на себя смелость поучать его, опытного правителя и воина.
— Лукавишь, князь, — по губам Владимира скользнула лёгкая усмешка. — Ведомо нам, почто привёл ты сюда дружины свои. Рази ж не обещал тебе князь Изяслав червенские грады, не такую рази плату назначил он за киевский злат стол? Ну да оставим се. Помни, княже, о германцах, а ещё о силе нашей. Не ввязывайся в лихую затею. Для нас всех то к худу и к печали.
Глубокое раздумье омрачило чело Болеслава, он опустил голову и после долгого молчания выдавил из себя:
— Подумать я должон. После порешу, как быти. Гонца пришлю. Тогда и потолкуем сызнова.
Он тяжело поднялся, громыхая навешанным на поясе оружием.
Затаив дыхание, медленно, крадучись, время от времени припадая к земле и прислушиваясь, пробирались меж деревьями вниз по склону трое сакмагонов. Внизу слышны были голоса польских охранников, раздавалось ржание коней, горели костры.
— Тише. Тс-с! — приложил палец к губам Годин. — Талец, ты по правую руку иди. А ты, Бусыга, держи левей. И ползком, чтоб не узрел никто.
Ползли сакмагоны по мёрзлой, мокрой земле. Холодный дождь вперемежку со снегом неприятно обжигал лица.
...Долгие, унылые дни проводил в тщетном ожидании известий от Болеслава молодой Владимир, но ляшский князь не спешил возобновлять переговоры. С заборолов Сутейска видели, как всё новые и новые отряды оружных ратников подходили к польскому лагерю.
Со временем всё сильней овладевало Владимиром беспокойство.
«Почто тянет время лукавый лях? — лихорадочно размышлял он, вышагивая по горнице. — Нет, здесь нечисто».
Весьма кстати подвернулся один русский купец, возвращающийся в Киев из немецкого Регенсбурга[277]. От него Мономах узнал: в Германии идёт война. Спорят меж собой германский король Генрих[278] и многие герцоги и графы, принявшие сторону римского папы. А разгорелась вся эта свара из-за инвеституры, то есть права назначения на церковные должности. Папа Григорий считал, что только он имеет право рукополагать в епископы и аббаты, Генрих же в противовес ему выдвигал своих сторонников.
«То лишь предлог — инвеститура, — думал Владимир. — Король Генрих, бестия этакая, давно на италийские земли глаз положил. А папа Григорий допустить сего не хощет, боится, соуза ищет у норманнов в Неаполе и на Сицилии. Но для меня тут иное важно: руки у Болеслава ныне развязаны, не боится он, что немцы ему в тыл ударят. Пото и время тянет лукавый лях, и силы великие совокупляет. Как же ему помешать?»
Так ничего и не придумав, нарядил Владимир к польскому лагерю сторожу. Старшим пошёл опытный Годин, а в подмогу ему молодые Талец и Бусыга.
...До утра трое сакмагонов отсиживались в глубокой, поросшей орешником балке. Когда же на востоке тускло зарозовела унылая осенняя заря, выползли они на пригорок, откуда весь ляшский лагерь виден был, как на ладони.
В лагере чувствовалась суматоха. Сотники в бронях объезжали костры, у которых собирались пешие воины, в звонком, прозрачном воздухе слышались громкие слова приказов. Вот заиграл рог, и во главе комонного отряда показался сам Болеслав, в багряном корзне и отливающем холодной сталью шишаке с белыми перьями. Крикнув что-то гридням, рысью поскакал он по дороге на Сандомир. Следом, растянувшись длинной цепью, поспешали вершники.
— Чего они? Куда-то в иную сторону полетели? — пожал плечами Талец.
— Верно, дело какое спешное. Обоз встречать аль
— А вон то что за возок? — Быстроглазый Бусыга указал на выкрашенный в красный цвет, с белым орлом — гербом Пястов[279] — посередине, запряжённый шестёркой лошадей крытый возок. Окружённый несколькими стражами, он медленно катил прямо на них.
Годин, нахмурив чело, молча передёрнул плечами.
Возок остановился шагах в пятидесяти от сакмагонов. Один из стражей отворил дверцу, другой поставил посреди поляны раскладной стульчик. Молодая женщина в долгом плаще и парчовой шапочке с алым верхом сошла со ступеней возка. Она села на стульчик и, жестом отстранив гридня, задумчиво обратила взор вдаль. Сакмагонам даже почудилось, что слеза покатилась по её густо намазанной белилами щеке.
— Что за краля? — шёпотом спросил Бусыга.
— Тише ты! — цыкнул на него Талец. — То княгиня ляшская, Святослава, князя Киевского, дщерь.
— В самом деле?! — удивился Бусыга. — Слышь-ка, Талец. И ты, Годин. Может, нам её сейчас... ну, в полон взять. Гляди — я вон того гридня, усатого, на ся возьму, ты, Талька, того, который на козлах, а Годин стрелами тех двоих, что на поляне, сшибёт. Тотчас мы тогда сию княгиньку под белы ручки да ко Владимиру в гости.
— Глуп ты! — осадил не в меру разошедшегося молодца Годин. — Ветер у тя в голове гуляет, хлопче! Еже мы княгиню полоним, то и князь Владимир разгневается, и Болеслав осерчает, сразу рать поведёт на город. Ты б думал сперва, а после уж болтал. А то молотишь чепуху всякую!
— Я думаю, князя Владимира вборзе упредить надоть, — сказал, бесшумно отползая вниз в буерак и увлекая за собой товарищей, Талец. — Княгиня сия, слыхал я, дружна была со Владимиром. Глядишь, она и поможет мир створить. Да и Болеслав покуда в отлучке.
— Верно сказываешь, — одобрил Годин. — Поспешим же в обрат.
Возвращались они почти не таясь, быстро проскакивая овраги и перелески. Князь Владимир уже с утра ждал своих сакмагонов. Выслушав короткий, сбивчивый рассказ Тальца, он велел немедля седлать коней и послал в лагерь ляхов гонца с вестью: он-де, князь Владимир, выезжает на встречу с сестрой. С собой Мономах взял только нескольких гридней и обоз с богатыми дарами.
«Болеслава в лагере нет. Самый час потолковать с Вышеславою. Токмо вот... сколь лет-то прошло! Поди, уж и не помнит, как тогда хворостиной нас со Святополком отхаживала».
...Изумлённая Вышеслава ожидала его на той же полянке, возле того же раскладного стульца. Давно не видевший сестру Владимир залюбовался её красотой. Он даже усомнился поначалу: а та ли это смешливая, златокудрая девочка в голубом платьице? Стройная, строгая красавица-княгиня стояла перед Владимиром; обшитая горностаем шуба струилась с её плеч; горели золотом серьги; прикреплённые к парчовой шапочке алмазные подвески сверкали у висков. Только в уголках больших алых губ проглядывала всё та же детская смешинка, да глазки серые лукаво светились, да носик всё так же задорно был вздёрнут, а личико было миниатюрное, хрупкое, словно вырезанное неведомым искусником из белого мрамора.
— Владимир! Мономах! Ты! Господи!
— И я рад встрече со княгиней, исполненной незабвенной красоты, — промолвил Владимир, сам понимая, что говорит совсем не то, что нужно.
Вышеслава неожиданно расхохоталась.
— Ну, начал! — сказала она. — И где токмо выучился тако говорить? Сестра ж я те, не чужая, чай.
Она тихонько толкнула его в бок.
В шатре в честь Владимира был учинён пир. Вельможи и придворные женщины княгини без устали осыпали молодого князя похвалами, он в ответ натянуто улыбался и всё думал о том, с чего бы начать ему трудный, но такой необходимый разговор с сестрой.
Гридни князя принесли и поставили перед Вышеславой полный золотых украшений ларец. Юная княгиня, восторгаясь, нацепляла на себя ожерелья, браслеты, мониста, кольца, ахала от восхищения и удовольствия, нежно улыбалась и смотрела на себя в круглое серебряное зеркало с чеканной ручкой.
Уже ближе к вечеру Владимир наконец заговорил с княгиней о деле. Они остались одни в шатре. Из-за полога врывался холодный осенний ветер, Вышеслава мёрзла и куталась в долгий плащ. Она сразу как-то помрачнела, поскучнела, когда слушала Владимировы слова.
— Важный у меня к тебе разговор, сестра, — начал князь, но Вышеслава тут же с лёгкой насмешкой перебила его:
— Уж догадалась. Иначе б не приехал. Не просто ж меня проведать восхотел. Все вы такие. Всё у вас дела, всё заботы разноличные. Да ладно уж, сказывай.
— Ведомо мне, что муж твой, вняв наветам худого, недостойного князя Изяслава, воевать измыслил землю Русскую. Неправое дело затеял князь Польский. На твоего и моего отца меч он точит.
— А что наши с тобою отцы створили, Владимир?! — воскликнула, вдруг вспыхнув гневом, Вышеслава. — Почто нашего деда ряд порушили они?! Видел бы ты, как убивается бедный, несчастный дядя Изяслав!
— «Убивается»! — насмешливо передразнил её Мономах. — Да ведомо ли тебе, из-за чего сия котора вышла?
— Ну, захотел отец больше власти, — захлопала глазами Вышеслава, в голосе её мигом пропала уверенность. — Тако князь Изяслав сказывал.
— Ложь он молвил. Простодушна ты, веришь всему, что говорят, сестра. Нельзя так. Княгиня ведь, не простая девка, чай. Уж прости за слова сии грубые. — Владимир вздохнул, с тревогой воззрившись на обиженно вскинувшую вверх голову Вышеславу. — Знай же: то Изяслав лихое измыслил. Восхотел он лишить столов и моего, и твоего отца. И, сведав о том, пошли тогда князья Святослав и Всеволод на Киев и прогнали Изяслава. И ещё ведай: в Киеве ни простой люд, ни купцы, ни иереи, ни бояре не хотели Изяслава князем великим зреть. Ибо вовсе не твой отец, княгиня, но Изяслав дедовы заветы порушил. Ты вспомни-ка, что в стольном было четыре лета тому. Сколь народу невинного погубили тогда! В общем, тако скажу, сестра: зря князь Польский в наши дела мешается. Говорил ему, чтоб почаще на заход, на германцев оглядывался. Не внемлет. Может, ты вразумишь его?
Владимир замолчал, устало подвинувшись на кошмах.
Вышеслава нервно вскочила на ноги, прошлась, поглаживая подбородок, потом села обратно на столец рядом с Владимиром и, в задумчивости подперев кулачком щёку, тихо сказала:
— Думаю, не пойдёт Болеслав на отца ратью. Изяславу он не шибко-то и поверил. Ведает бо по прежним делам: не держит дядя слова свово, слаб. Да и вот послушала я тя, уразумела: притворщик и обманщик Изяслав еси! Потолкую я с мужем. Мыслю, уговорю его на мир пойти. Германцы покуда не опасны, смута у их, да вот чехи в последнее лето досаждают нам вельми. На то и напирать буду. Ныне отъехал Болеслав наказы панам и воеводам отдавать, но заутре жду его, воротиться должон. Вот и побаим тогда.
Сестра говорила спокойно, взвешенно, Владимир невольно изумился и восхитился ею. Вот жёнка, сидеть бы ей, вышивать, прясть, а она паче мужа иного в державных делах разумеет!
«Ну да не простого же роду — княжеского! — Мономах улыбнулся. — Нашего, Рюрикова корня. В нашем роду жёны разумом свёрстны».
А Вышеслава внезапно вмиг опять отринула свою серьёзность.
— Давай об ином. Надоело о ратях и мирах. Как тамо отец ноне? Здоров ли? А Ода? Сына родила, сказывают? Брат мне будет. Как прозвали? Ярославом, в честь деда? Лепо, вельми лепо. А у Роксаны с Глебом уже двое чад! Жаль, давно не видала их. Так бы хотелось обнять брата возлюбленного и подругу милую! А помнишь, Владимир, как ты в саду яблоки рвал, а мы с Одою тя дразнили? А как я Святополка выхлестала? И как вы извинялись потом? — Вышеслава звонко расхохоталась. — Ох, и смешно, и грустно. Давно было, не воротишь прошлого.
Сестра стрекотала без умолку, и Владимир едва успевал открывать рот, чтобы вставить то или иное слово.
Когда наконец Вышеслава замолчала, Владимир тяжело поднялся с кошм, поклонился ей в пояс и поблагодарил за радушный приём.
— Спаси тебя Бог, сестрица, за хлеб-соль, за слова твои добрые, но, прости уж, езжать мне пора.
— Брате, брате, не уходи! Оставайся! — вдруг вскричала Вышеслава.
Она бросилась Владимиру на шею, рыдая, горячо расцеловала его и умоляюще вымолвила сквозь слёзы:
— Не бросай меня здесь! Страшно, тяжко! Чужие люди! Чужая молвь! Латинские ксёндзы, злые, противные! Вельможи спесивые! Шляхта горластая! Домой хочу, в Киев, в Чернигов! Увези меня!
— Вышеслава, милая, успокойся. И пойми: не вольны мы. Должон идти я. Дела державные. Да и ты... Ты тоже не простолюдинка.
Он не знал, что говорить, и растерянно кусал уста. Глупыми и совершенно ненужными казались ему сказанные только что слова. Да и чем мог он утешить несчастную Вышеславу?
— Вот все вы такие! — вздохнула княгиня, вытирая платком слёзы. — Ладно, ступай. Даст Бог, свидимся.
Она перекрестила его на прощанье и поцеловала в лоб.
С двояким чувством, испытывая, с одной стороны, облегчение от обнадёживающего разговора с сестрой, а с другой — глубокую жалость к Вышеславе, покинул Владимир ляшский лагерь.
«Вот сколь тяжка доля дочери княжой — до скончанья лет своих вдалеке от родных мест жить, средь людей чужих», — думалось молодому князю.
Ночью он никак не мог заснуть, вспоминая слёзы на красивых сестриных глазах.
...На третье утро Владимира разбудил звон медного била[280]. Вскочив с постели, наспех натянув рубаху и набросив на плечи кафтан, князь выбежал в горницу. Взволнованный, Годин спешил ему навстречу.
— Княже! Болеслав у врат! Хощет с тобою говорити! — выпалил он.
«Неужто Вышеслава помогла?! Столь скоро?!» — недоумённо пожал плечами Владимир и с едва сдерживаемым любопытством приказал немедля открыть ворота.
...Опять они сидели в освещённой свечами и факелами мрачной палате с охотничьими трофеями и майоликовыми щитами на стенах.
— Князь Владимир! — торжественно говорил Болеслав. — Долгие дни и ночи думал я. И порешил наконец, что лучше жить нам, как добрым соседям, чем, подобно злым собакам, лаяться и кусать друг дружку. Да будет мир! На том слово моё крепко! — Помолчав немного, он добавил: — И княгиня моя о том же просила.
— Мир, — не сдержавшись, улыбнулся Владимир. — Да будет тако. Рад я, что внял ты, светлый князь, речам моим и просьбам мудрой своей супруги.
Они протянули друг другу десницы, и ладони их сплелись в крепком пожатии, будто подчёркивая единство замыслов и устремлений. Много, увы, есть в этом грешном мире красивых слов и красивых, но ненужных жестов.
В Киеве и его окрестностях царила золотая осень. Громко шуршали под ногами опавшие листья. В высоком ярко-голубом небе тянулись к югу журавлиные клинья. На Подоле шумел торг — возвращались с диковинными товарами из далёких восточных земель караваны навьюченных добром двугорбых верблюдов, а из Царьграда — купеческие ладьи с высокими насаженными бортами. В такое время в стольном всегда было оживлённо и весело. Тем более что осенью, как повелось по обычаю, играли свадьбы.
Владимир, проезжая по киевским улицам, то и дело ловил радостные улыбки на лицах встречных людей, будь то ремественники, купцы или смерды. На душе становилось теплее, тем паче что и вёз он дяде и отцу добрую весть о мире с поляками.
Князь Святослав, с круглым благообразным лицом, аккуратно подстриженной бородкой и тонкими вислыми усами, весь какой-то посветлевший, словно бы помолодевший, уже знал об успехах Владимира. Выслушав его подробный рассказ, он хлопнул племянника по плечу и промолвил:
— Молодцом, сыновец!
Как раз к этому времени подоспели в Киев трое Святославовых сыновей — Глеб, Давид и Олег. В Печерском монастыре торжественно заложили фундамент будущего собора Успения Богородицы, и по сему случаю на княжеском подворье долго и шумно пировали.
Владимир, хоть и не имел на то большого желания, вынужден был разделить с дядей и двухродными братьями трапезу. Он готовился отъехать в выделенный ему Туров и решил долго в Киеве не задерживаться. А тут ещё эта Роксана... Она всюду сопровождала Глеба и то и дело бросала в сторону Мономаха лукавые взгляды.
После подошёл к нему Олег. Он только недавно женился и, немного хвастаясь, подвёл Владимира к стройной черноволосой красавице в роскошном парчовом платье.
— Айгун! Дочь хана Осулука! Вот, брат, оженил мя отец! Топерича по девкам не побегаешь! Ну да рази ж с такой красой молодки посадские сравнятся? — говорил Олег с восторгом. — Одного понять не могу: откель у сего плоскомордого хана такая дщерь?
Он разводил в наигранном недоумении руками, а Айгун, ничего ещё не понимающая по-русски, только глуповато улыбалась и хлопала большими чёрными глазами с длинными ресницами.
— А что, Владимир! Давай заутре силою померяемся! — предложил вдруг Олег. — Али возьмём мечи деревянные да испытаем, кто из нас лучше сим оружьем владеет!
— Что ж, на мечах я согласен, — ответил ему Мономах.
— И мы с Давидкою тоже с вами пойдём, — тотчас добавил услышавший их разговор Глеб.
...Утром четверо молодых князей, взяв с собой по два гридня, направились за город в поле. Быстро отыскали они ровную площадку, окружённую неплотным рядом могучих великанов-дубов.
— Жребий бросим, кому с кем биться надлежит, — молвил Олег. — А после победителей между собой меч рассудит.
— Как же мы будем жребий бросать? — спросил Владимир.
Олег ответить не успел.
— Эй, вы! Без нас не начинайте! — раздался у края полянки бойкий женский голосок.
Роксана со своей подружкой, белокурой прямоносой Миланой, спешила к месту поединков. На ветру развевался её лёгкий голубой плащ, надетый поверх багряного платья. Милана же была облачена в белую свитку с узорным орнаментом по вороту и подолу, перетянутую на поясе кожаным ремешком. Головы обеих молодиц покрывали шапочки с меховой опушкой и парчовым верхом.
— И откуда прознали?! — проворчал, вздохнув и сокрушённо покачав головой, Глеб.
— Есть послухи! — с весёлым смехом ответила ему Роксана. — А со жребием мы сей же час порешим.
Она достала из дорожной сумы четыре кусочка бересты и писало, затем быстро нанесла на каждом имена князей-соперников и положила их на землю надписями вниз.
— Миланка, тяни и читай! — велела она подруге.
Первой была поднята береста с именем Давида. В соперники ему достался Владимир. Вторую пару, таким образом, составили Олег и Глеб.
— Эх, не повезло! — зло выдохнул Олег. — Я ить с тобою, Владимир, биться хотел!
— Жребий честный! И бой будет честным! — сдвинув брови, строгим голосом объявила Роксана.
Давид облачился в кольчугу, Владимир же остался в кафтане с широкими рукавами и войлочной шапке.
— Дерево — не булат! Обойдусь! — сказал Мономах Роксане, выразившей опасение, как бы он не поранился. — Не взял я с собой кольчугу. Полагаю, не ко врагам всё же пришёл.
Сын Всеволода был тронут заботой и вниманием молодой красавицы.
Выбрав каждый по деревянному мечу с искусно вырезанной рукоятью, противники скрестили оружие.
Про Давида, видно, не зря говорили, что он парень трусоватый. Довольно быстро, совершив пару обманных движений, Владимир заставил его отступать и обратил в позорное для княжеского сына бегство.
— Всё, всё, хватит! Довольно! Сдаюсь! — вскинув руки, крикнул Давид, отскакивая в сторону от Владимирова меча.
Милана, видев всё это, громко смеялась, тогда как лицо Роксаны выражало глубокое презрение.
— Тоже мне, сын княжеский! — недовольно поморщившись, тихо сказала она подружке.
Следом настала очередь Глеба и Олега. Братья оказались примерно равны по силам и долго кружили по полю, скрещивая мечи. Пыль стояла столбом.
«Бьются добре! Любого из них осилить будет непросто!» — думал Владимир, наблюдая за поединком.
Одно время казалось, что одолевает Олег, но Глеб умело уворачивался, отходил, совершал в ответ резкие косые выпады.
Владимир то и дело бросал взгляды на Роксану. Молодица заметно волновалась, поджимая уста.
Вдруг сильным ударом Глеб выбил из рук брата оружие. Олег, досадливо сплюнув, потирая ушибленную руку, отошёл в сторону. Лицо Роксаны расплылось в улыбке, но она тотчас умело скрыла свои чувства, подавив нахлынувшую радость.
— Ну, топерича Глеб со Владимиром. Кто победит, получит вот это! — Она вытащила из сумы серебряную цепочку.
Ловя удивлённые взгляды молодых князей, Роксана звонко расхохоталась, запрокинув назад голову.
— А что? Вот, прознала про ваши игрища, приуготовилась! — промолвила она, подмигнув Милане.
После некоторой передышки Владимир и Глеб сошлись в поединке.
Поначалу побеждал вроде Глеб — он и бил сильнее, и теснил Владимира, и косые неожиданные удары его Мономах с немалым трудом успевал отражать. Но, видно, чересчур увлёкся старший Святославич лихой атакой. Знал Владимир один приём, которому обучил его воевода Иван. Неожиданно для противника он резко ушёл вправо, в мгновение ока развернулся и ударил Глеба сбоку, да так сильно, что тот, слишком далеко подавшийся телом вперёд, потерял равновесие и повалился на траву.
Тишина встретила успех Владимира — настолько Роксана и остальные были убеждены, что в этой схватке на деревянных мечах победит Глеб.
Пожалуй, лишь один Олег порадовался за двухродного брата. Хлопнул он сына Всеволода по плечу и, сам того не подозревая, повторил сказанное давеча князем Святославом:
— Молодцом!
Роксана же, по всему видать, совсем не хотела расставаться со своей серебряной цепочкой.
— Ну-ка, дай сюда! — Внезапно она вырвала из рук Глеба деревянный меч. — Князь Владимир Мономах! — объявила она торжественно. — Я, Роксана, дочь Воеслава, вызываю тебя на поединок! Коли супруг мой не сумел тебя перемочь, так, может, я смогу!
— Роксанка! С ума сошла! — воскликнула, застыв с умильно раскрытым ртом, Милана.
Владимир в смущении стал озираться по сторонам, ища совета у братьев.
— А что? Коли желает, пущай бьётся! — развеял его сомнения Олег. — Роксана у нас жёнка боевая!
— Ты бы бронь воздела, — с беспокойством предложил Владимир.
— А ты сам без брони бился! Думать, боюсь я пораниться? — задорно выкрикнула в ответ Роксана.
Всё же она взяла у одного из гридней волчью прилбицу, надела её на голову, а поверх неё при помощи Глеба и того же гридня водрузила остроконечный булатный шишак. Натянув на руки боевые кольчужные рукавицы, она стала примериваться, удобно ли будет держать в них длинный деревянный меч.
«Заранее, что ль, умыслила биться? Ну, наверное, только на случай, если я одолею братьев», — подумал Владимир.
— Ну, вот я и готова! — объявила молодица.
Дерево ударило по дереву. Владимир старался действовать осторожно, больше защищался, медленно отступал к краю поляны. Роксана атаковала увлечённо, порывисто, оказалось, что меч в её руках ходит довольно-таки быстро и ловко. И всё же для победы над здоровым, привычным к оружию не деревянному, но булатному, воином, каким был Мономах, молодой женщине явно не хватало сил.
Что оставалось делать Владимиру? В одно из мгновений молодой князь нарочно отвёл свой меч в сторону и затем опустил его вниз. Тотчас он получил колющий удар в грудь, пошатнулся и больно стукнулся спиной о ствол могучего, поросшего зелёным мхом дуба.
— Роксанка, умница! — восторженно вскричала, громко захлопав в ладоши, обрадованная Милана.
— Твоя перемога, красавица! — хрипло промолвил Мономах, с силой воткнув свой меч остриём в землю.
К удивлению сына Всеволода, перед самым лицом его вдруг возник обтянутый кольчужной рукавицей кулачок.
— Ты поддался! —
Однако сделать ничего красавица не успела. Милана и Святославичи обступили молодую княгиню и наперебой стали восхищаться её умением и ловкостью. Роксана сперва недовольно кривила пухленькие губки, но затем не выдержала и заулыбалась, искоса глядя на немного смущённого Владимира.
Когда они на конях возвращались в город, она подъехала к Мономаху и тихо, так, чтобы никто не услыхал, промолвила:
— А всё же се нечестно! Мы ить не в поддавки играли!
— Пусть. Но, смею надеяться, бить меня за это не будешь, красавица!
— Да ладно уж, не буду! — Роксана внезапно прыснула со смеху, взирая на него полными лукавства серыми с голубинкой глазами и прикрывая дланью свой иконописный носик.
Над куполами собора Спаса, в морозном голубоватом небе, стаями кружили вороны. Солнце холодным серебристым светом отражалось на свинцовых конусах устремлённых в вышину башен. Гулко, мерно ударил соборный колокол, и тотчас же зазвонили по соседству, в Борисоглебской церкви, затем в храме Благовещения и у Святого Михаила Архистратига. Растекался малиновый звон по городским улицам, перевалил через стену детинца; расходясь вширь, пронёсся над Стриженью, разбудил дремавшее предместье; стихая, улетел за Десну, в степные заснеженные дали; замер, утонул в громаде синих лесов, за крутыми взгорьями; истаял, исчез, потом снова раздался — оглушительный, неожиданно яростный, заставивший Всеволода невольно вздрогнуть.
Ещё раз уныло взглянув в волоковое, забранное слюдой окно, князь отошёл в глубь палаты. Устало сел на столец возле муравленной изразцовой пышущей жаром печи.
Муторно, тяжело было на душе, когда глядел из окна на этот чужой, казавшийся огромным, необъятным, словно бы насмехающийся над ним, город.
Поздно спохватился, надо было думать раньше, как быть. Всё сильней и сильней убеждался Всеволод — зря согласился он на Святославово предложение. Вот получил он теперь Чернигов и сидит здесь, как птица в клетке, окружённый чужими людьми — Святославовыми боярами, воинами, ремественниками, купцами, холопами, для которых он — такой же чужой, ненужный, пришлый. Здесь любили Святослава и его сыновей, певцы-сказители на улицах воспевали их подвиги и победы, для народа они были как некие былинные богатыри-храбры, смелые, отважные, прямодушные, настоящие витязи. Он, Всеволод, совсем не такой — это знали, и он чувствовал отношение к себе в косых насмешливых взглядах, в шепотке за спиной, даже в том, как исполняли его повеления — с некоей наигранной ленцой, с ухмылочкой этакой противной.
В волостели и тиуны он старался ставить переяславцев, преданных, верных себе людей, — но бояре, но посадские, но холопы — эти все были братнины, и понимал Всеволод — не уживётся он с ними мирно. Тут одно из двух: или он их пригнёт к земле, заставит беспрекословно подчиниться своей воле, заставит уважать себя, в конце концов, или они его задавят, грубо, нахрапом, и вместо власти, вместо «всем володеть» будет он, князь Хольти, просто подручным воеводой у Воеслава, Еленича, Мирона, Тудора.
Но как может он их покорить, прижать, если рядом, в Киеве — властный Святослав, рядом — степь, с ханами которой брат мирен и соузен, рядом — взрослые Святославовы сыновья, за которыми Новгород, Тмутаракань, а теперь ещё и Ростов с Суздалем — в обмен на Чернигов послал туда Святослав княжить сына Олега? Даже к Переяславлю тянет цепкие длани новоиспечённый киевский властитель — мыслит перевести туда из Новгорода своего первенца Глеба.
Его же, Всеволодова, сына Владимира вовсе отодвинули посторонь, свели с Волыни, дали в удел захиревший, опоясанный болотами Туров — некогда великий, но ныне пришедший в упадок город.
Опускались у Всеволода руки, какое-то старческое бессилие овладевало им, вот так сидел он в горнице у печи, кусал от обиды уста и думал, думал... Как быть, что делать? Нет у него ни власти, ни воли.
Ненавидел он Чернигов, ненавидел хоромы эти просторные и светлые, горницы оштукатуренные, но терпел, улыбался через силу, стискивал в злобе зубы, молчал, так что никто, даже жена Анна, не знал, не ведал, что творится у него в душе, какой огонь кипит, какие страсти пылают.
Вечно напомаженная, накрашенная половчанка, вся блистающая золотом, покорная, немного смешливая, а больше надменная, высокомерная, глупая, выступала важно, любила стоять на виду у всех на хорах в соборе Спаса, слушала молитву, не вникая в слова иереев, а больше показывая себя, свою красоту, свои наряды. Со временем её яркость, пышность, блеск становились Всеволоду противными, почему-то всё вспоминались ему юные задорные девы, те, из прошлого, в простых крестьянских саянах, но какие-то светлые, чистые, открытые.
А эта — как птица-павлин, ходит, распустив огненно-изумрудный хвост.
Всеволод невольно рассмеялся.
И жёнки из Анниной свиты — все половчанки, ленивые, сладострастные, с утра до вечера валяющиеся на подушках, вечно жующие сладости! Его б, Всеволодова, воля, прогнал бы их к чёрту из терема! Нельзя. У каждой отец, дядя, брат — солтан, бек, бей[281]. Со степью враждовать ныне не время. Пусть валяются, жрут, лишь бы не оказались тайными соглядатаями Святослава или половецких ханов. Верные псы-евнухи следят за ними в бабинце, не спуская очей. Вот в евнухах Всеволод был уверен. Эти не предадут! Люди они никчемные, гадкие, потому и цепляются за него, знают: нужны, необходимы только ему, и никому другому.
...Но внезапно в разгар зимней стужи пришла к угрюмому, отчаявшемуся князю из дальних заходних земель ободряющая весть. Словно то Бог решил смилостивиться и послать Всеволоду маленькую радость, подарить ему надежду, укрепить его дух, поддержать, призвать к терпению, успокоить.
Весть воистину была добрая. Прислала грамоту брату из далёкой Дании, из города Роскильды, старшая сестра Елизавета. Была Елизавета Ярославна женою храброго воителя Гаральда Гардрада, короля нурманского. Но семь лет тому назад вздумал Гаральд завоевать Англию, вторгся на кораблях в её пределы, да не сдюжил в кровавой битве, пал, поражённый калёной стрелой.
В ту пору была Елизавета ещё писаной красавицей, и недолго выпало ей горевать — сыскался тотчас же жених, датский король Свен Эстридсен. Вот и сидела теперь Всеволодова сестра королевою в каменном замке в Роскильде и слала грамоту брату, писала твёрдо, выводила на дорогом пергаменте киноварью крупные полууставные буквы.
В письме Всеволод прочёл прежде всего об английских делах. В тот самый год, когда погиб Гаральд, пошёл походом на Англию с другой стороны, с юга, нормандский герцог Вильгельм, муж умный и гордый. Была битва при Гастингсе, в которой пал английский король Гарольд Годвинсон, два его брата и многие верные его дворяне. Сел Вильгельм на английский трон, а семья Гарольда в поисках спасения от жестоких завоевателей-нормандцев обрела пристанище в Дании. Король Свен приходился детям Гарольда близким родственником. И вот, писала Елизавета, есть у почившего в Бозе Гарольда дочь — Гида. Девочка совсем ещё, красивая, и разумом не обделена. Вот и просит сестра Всеволода подыскать ей на Руси жениха.
Вот это-то — ратные люди — и обрадовало Всеволода паче прочего. Конечно, думал он, пора Владимиру жениться. Будет жена королевского рода — в том почёт, слава. Это одно. Богатое приданное — тоже неплохо. Но главное, англы и даны — добрые воины. Преданы будут, как псы, и беспощадны, ибо корней здесь, на Руси, не имеют. Даст Бог, помогут англы с данами удержать в узде этих горластых черниговских крикунов!
Случайно, что ли, и отец, и дед его, Всеволода, в самые тяжёлые часы полагались на нурманов и варягов, на пришлых наёмных воинов!
«Отец, дед!» Вспомнилась в очередной раз Всеволоду умирающая Хильда. Что, если она говорила правду... Да, наверное, правду... Перед смертью люди обычно не врут. Тогда выходит, что он, Всеволод, князь Хольти, вовсе не сын Ярослава и не внук Владимира Крестителя, но род его — от нурманских конунгов. И получается, бывший муж Елизаветы, погибший в Англии Гаральд Гардрад приходился ему дядей, а ещё есть у него единокровная старшая сестра Ульфильда, жена саксонского герцога. Изяслав же со Святославом не родные, а всего лишь единоутробные его братья.
Впрочем, что об этом думать! Он. Всеволод, всегда считал и будет считать князя Ярослава своим отцом. Ибо, в конце концов, отец — не тот, кто породил, но кто выпестовал, воспитал, кто научил всему, что знал и умел сам. А Ярослав, если даже и ведал или догадывался об измене жены и причинах появления на свет своего четвёртого сына, никогда не отделял его от других детей и даже любил сильнее прочих...
Грамоту сестры Всеволод дал прочитать боярину Яровиту. Долго молчал, кусал уста раздумчиво боярин, щурил глаза, смотрел куда-то в сторону, прикидывая, как быть. Наконец, промолвил:
— Ты, княже, сначала сына своего позови в Чернигов. Скажи ему о королевне, об англской дружине. А потом... послал бы ты меня в Роскильду. Бывал я там не единожды по разным делам, знакомцы есть у меня. И, не хвалясь, скажу: молвь датскую разумею неплохо. А сестра твоя, думаю, худого не присоветует. Если всё так и есть, как тут написано, привезу королевну Гиду на Русь. Обвенчаем её с Владимиром.
Яровит стал в последнее время для Всеволода как лучик света в темноте. Всегда давал дельные советы, подсказывал, к тому же знал князь: Святослава этот боярин не жалует, а ещё сильней недолюбливает он родовитых черниговских былей. Эх, побольше бы таких людей! Они — опора его, Всеволода, в ненавистном чужом городе.
...То была одна весть — светлая, радостная, подарившая надежду. Уже гонец отбыл на Припять, в Туров ко Владимиру, уже думал князь, как будет говорить с сыном, на что напирать, когда вдруг постучался в терем к нему невзрачный маленький человечек в серой латинской сутане, в капюшоне на голове. Слёзно молил допустить ко князю, говорил: имеет что передать, и весть крайне важная и спешная.
В горнице, весь дрожа от холода, упал он перед Всеволодом на колени, бормоча себе под нос на латыни молитву. Сухой когтистой дланью протянул харатейный свиток.
Писала Гертруда, и писала по-русски, кириллицей, путано, часто ошибаясь. Коротко было послание, призывала Всеволода бывшая княгиня Киевская принять и выслушать этого человека — лекаря Якоба. Грех на душе у него, и грех тот хочет лекарь Якоб искупить. Ещё писала Гертруда, что не винит Всеволода в содеянном. Один Святослав — переветник и вор, виновник всех бед на Руси. Знает Гертруда, тяжело Всеволоду под рукой Святослава ходить, вот и думает, как бы избавиться им обоим от этой властной и жёсткой руки.
Бледнел Всеволод, когда читал грамоту Гертруды, понял он внезапно, что она хочет. Понял, но отогнал прочь скверную мысль.
«Не знаю ничего и знать не желаю!» — подумал, весь исходя холодным потом.
Что за грех совершил Якоб, он прекрасно помнил. Говорили, залечил немец князя Мстислава, сына Изяславова, в Полоцке. Впрочем, ни в чём Якоб, скорее всего, не был повинен — умер Мстислав не от хвори, а совсем от другого. Но Гертруда, видно, так сумела представить смерть первенца, что перепугался Якоб и ходит теперь у неё в подручных, ведает: если что сделает не так, тотчас вспомнят Мстиславову кончину.
«Хитра, гадюка!» — думал Всеволод, бросая харатью в печь.
— Что хочешь от меня? — грозно сведя брови, спросил князь немчина.
— Знаю я, светлый князь, что издавна страдает брат твой, князь Святослав, да пошлёт ему Господь здоровья, язвами гнойными. Видно, кровь у него плохая. Я же, светлый князь, умею язвы эти лечить. Мази имею. Резать нарывы тоже искусен. Вот, думаю, помог бы ты мне ко князю Святославу...
Всеволод взмахом руки остановил его тихую речь. Всё тело князя содрогнулось от страха, он перекрестился и прошептал:
— Прости, Господи! Ради блага, ради блага Руси мыслю!
Вслух он твёрдо отмолвил, отводя взор:
— Хорошо, лекарь. Поедешь с грамотой к княгине Оде... Нет, ко княгине не надо! — Вспомнились вдруг испуганные серые Одины глаза в палате на совете. — Не так сделаем, не сразу. Вначале ты меня будто бы от огненного жженья вылечишь. Травами там, настоями. Слух пустим о твоём искусстве. А потом и грамота будет. Так вернее.
Маленький, робкий человечек стоял на коленях, подобострастно улыбался и лобызал Всеволоду ладонь.
Вихри кружила за окнами зимняя вьюга; то стихая, то снова с яростным завыванием свистел лютый ветер; гнулись под его неистовыми порывами белые, будто окованные серебром, стволы берёз в саду за оградой; подымались высокие клубы и носились в воздухе, обсыпая снегом проезжих путников, крыши домов, деревья, заборы.
Владимир, усталый с мороза, смахивая с шапки и кожуха снег, улыбался, кивал отцу, мачехе, маленьким брату и сестре, говорил, чуть хрипя, бодрым голосом:
— Разошлась зимушка. Хлад лютый да ветрище — хуже не придумаешь. Мчал из Турова, коней не жалел. В лесу — там ещё терпимо, а как выехал в поле — до костей мороз пробирает.
...После сытного обеда, сидя в горнице у печи, отдохнувший Владимир слушал, как всегда, неторопливую, тихую, взвешенную отцову речь:
— Большой стал ты, сын, — говорил князь Всеволод. — Уже и в бою, и на переговорах с ляхами отличился, показал и ум свой, и смелость, и осторожность, где надо. Знаю также: за хозяйством в волостях своих строго следишь, не допускаешь нигде лихоимства, порушения законов. Вот думаю теперь: жениться пора тебе пришла.
— Жениться?! — Владимир никак не ждал, что об этом пойдёт разговор. На обветренном лице молодого князя промелькнуло изумление.
— Да, сын. Получил давеча грамотицу от сестры Елизаветы. Пишет, есть в землях полуночных дева пригожая, Гида, королевна английская. Говорят, красива, и умом сверстна. Вот и подумай, сын...
— Се Гарольда, что ль, дочь? Того, которого нурманы убили? Помнишь, сказывал ты как-то.
— Его, сын, его.
— Гоже ли мне, князю, на беглянке какой-то... — пожимая плечами, начал Владимир, но отец тем же ровным голосом твёрдо перебил его:
— Не в том суть, что беглянка. Ты не торопись. Подумай лучше так: приедет королевна не одна, за ней приданное богатое дядя её, король датский Свен, даёт — это первое. Второе — не худородна невеста, всё-таки королевская дочь. Но главное иное. Вот ты посмотри: сидишь в своём Турове, среди болот, в воле Святославовой ходишь. Ни силы у тебя великой ратной под рукой, ни волостей нет богатых. А чем на Руси славен, чем силён любой князь? Дружиной, воинами удатными. Мы с тобой дружины сильной не имеем, не можем Святослава и сыновей его устрашить. А с королевной вместе приедут на Русь англы, те, что от нурманов ушли. Их, верно, немало, и даны с ними многие. Все они крепкие воины, люди бывалые. Тут и Святослав задумается, прежде чем волости у нас с тобой отбирать.
Владимир, опустив голову, молчал. Видно было, что молодой князь взволнован, неожиданен был для него этот разговор. Вдруг вспомнилась сероглазая красавица Роксана, чуть наклонённая набок её головка в разноцветном плате, и слова, то ли насмешливые, то ли серьёзные: «Ожениться те нать, князюшко».
Она права, и прав отец, как обычно, рассудительный, спокойный, твёрдый. И пусть лучше, воистину, будет его супругой высокородная королевна, чем какая-нибудь боярская дочь. Но лучше ли? И женившись, забудет ли он, Владимир, Роксану, с её небывалой неземной красотой?
Чувствуя, что сын колеблется, Всеволод сказал:
— Пойми, Влада. Я вот ведь тоже, когда мать твою брал в жёны, до свадьбы её и в глаза не видел. Это наш крест, наша судьба. Не блуду же с дворовыми девками князю предаваться, и не через забор к боярским жёнам лазить, порты обдирая. То — срам, стыд. А здесь — почёт, власть; земли нашей, рода нашего прославление. Ну, решайся, сын.
— Да, отец, — выдавил из себя Владимир.
Он поднялся с лавки и стоял перед Всеволодом — сухой, прямой, гордый, исполненный решимости, отбросивший прочь сомнения.
Всеволод улыбнулся, обхватил его за плечи, прижал любимое чадо к груди.
Промолвил строго:
— Нынче послов в Данию отошлём. Поедет боярин Яровит, муж умный, хитрый, в таких делах искусный. По осени, думаю, ожидать можно будет на Руси королевну.
У Владимира в груди отчаянно колотилось сердце. Он сжимал уста, старался успокоиться, но никак не мог.
Наступала для него волнительная пора предвкушения нового, неизведанного, он устремлял взор в будущее, пытался представить себе невесту, но всё стояла перед ним улыбающаяся солнцеликая Роксана, и звучали в ушах её слова: «Красавица, да не твоя».
Под узорчатыми сафьяновыми сапожками громко хрустел свежевыпавший белый снежок. Мороз лютый стоял на улице, у Миланы раскраснелись щёки, она прикрыла рукавичкой нос и дышала осторожно, тихонько, боясь застудиться.
Глянула вдаль на обитые медью створки ворот. Тишь в Чернигове, стражи с копьями прохаживаются на стене, костры горят возле башни-вежи[282], греются воины, хлопают себя по бёдрам.
Даже торжище, и то притихло: в этакую холодину редко кто из дома высунется, больше хоронятся по печам, сидят по тёплым углам.
Тоскливо стало Милане. Вторая седьмица уж минула, как Ратша уехал в Киев. Вот когда вернётся, будет свататься. Пора, а то засиделась она в девках. Вон у Роксаны — уже двое чад народилось.
Отец, боярин Еленич, сперва о Ратше и слышать не хотел — голь-де безродная, а теперь сам торопит, знает: Ратша — в большой чести у князя Святослава. Выбился в старшие дружинники, начало над сотней поручил ему великий князь. Как приезжает из Киева, так подарки богатые несёт. Плат парчовый в прошлый раз привёз, а ещё раньше — налобник жемчужный и отрез атласа белого. Нынче серёжки обещал с камнем драгоценным, отыскивает их ходит по лавкам хитрокознецов, да всё такие, какие хочет, не попадаются.
Улыбнулась Милана, припомнив могутные Ратшины плечи. Любила, ох, страсть как любила прижаться, чуть не мурлыча от удовольствия, к широкой груди, сладок был ей запах мужского пота, сладко было ощущать, как гладят её тело сильные его длани!
A co свадьбой надо было спешить. Чуяла Милана, знала: нарождается во чреве её новая жизнь. Его, Ратшина, кровинушка.
Нынешним летом нашёлся у Миланы воздыхатель — Талец, племянник боярина Яровита. Чудной был парень, всё глядел на неё, не отрывая глаз, словно зачарованный, а потом подошёл вечерком у забора, возьми и ляпни:
— Милана, любая! Выходи за мя замуж. Без тя жить невмоготу! Хошь, сватов пришлю?
Строго отмолвила ему Милана:
— Знаешь ведь, боярчонок, и Ратша те баил: еговая я.
А Талец сей в ответ:
— Он тя купил, что ль? Чай, свободна, кто люб, за того и ступай.
И сказала тогда девица, хмуря чело:
— Ратша мне люб. А ты — ты, ведаю, парень справный. Дак ты не плачь, не горюй. Сыщешь себе невесту. В Чернигове у нас красных девок хватает.
Отступил Талец, шатнулся посторонь, глянул на прощанье с тоской неизбывной,
После как-то разговор этот забылся, но сейчас почему-то вспомнился ей опять Талец — и с чего бы? Говорят, теперь он в дружине у князя Всеволода, уже и на Волынь ездил, и на половцев хаживал. Хороший парень, но Ратше не ровня. Такого, как Ратша, во всей Руси не сыщешь.
Спешила Милана домой, холодно было, тёрла она рукавичкой носик, постукивала сапогами по узкой дорожке. И не заметила сразу, как выехал навстречу на мышастом прядущем ушами жеребце вершник.
Пригляделась Милана, узнала боярина Яровита. Странный боярин, холодный, в чёрных глазах будто недобрый ветер гуляет. Шапка низкая, с бобровой опушкой, кафтан на запястьях обручами серебряными перехвачен, поверх кафтана кожух из волчьего меха, длани жёлтые, сухие, с перстами долгими, без рукавиц, и взгляд какой-то словно насквозь пронизывающий.
Отчего-то тревога охватила Милану, страх необъяснимый волной по телу прокатился, жарко, душно стало Милане от боярских глаз чёрных, а почему, не понять. Сердцем чуяла девица недоброе.
— Здрава будь, боярышня! — молвил, останавливая коня, Яровит. — Смотрю, плывёшь белой лебёдушкой по дорожке. Слышал, к свадьбе готовишься. Дело хорошее.
Вроде ничего худого не сказал боярин, а не по себе было Милане.
— И ты здрав будь, — дрожащим голосом ответила она и бегом метнулась от него, уже не видя, как поворотил скакуна и глядит Яровит ей вослед.
Тоже чуял неладное что-то боярин, знал — не раз столкнёт его жизнь с этой красовитой девкой.
Согрел Яровит дыханьем зябнущие ладони; пустив коня шагом, поехал вдоль стены детинца — проверял он сторожевые посты.
— Опять как в воду опущенный ходишь, — окинул Яровит озабоченным взглядом угрюмого племянника. — Не простыл ли на морозе?
Талец молча качнул головой.
— Или Милану опять вспомнил?
— Как же забыть её, дядя? — вздохнул молодец. — Всё из головы нейдёт. Красна дева. И на кой ляд ей Ратша сей сдался? Крику да похвальбы непомерной преисполнен. А так — ветер единый в ём гуляет.
— Ты вот что, Талец! — Боярин сел на лавку возле племянника, провёл ладонью по насупленному челу, словно стараясь разгладить морщины. — Понимаю тебя. Не так просто забыть. Полонила эта девка сердце твоё. Вчера вот встретил её на улице. Конечно, красовита, но не так, чтоб шибко, чтоб голову из-за неё терять. Бог с ней. О другом забота моя, Талец. Помнишь, чай, деревню свою? Помнишь, как ездили мы на заставу? Поля испустошённые, вороньё, трупы на дороге, дым. Пока мы с тобой тут в Чернигове сидим, у князя Всеволода под рукой — оно неплохо. Князь наш добрый, умный, справедливый. Если будем исправно службу нести — не обидит. Это так. Но есть здесь и иное. — Яровит внезапно огляделся по сторонам, словно бы опасаясь, не подслушает ли кто его слова. — То, что сейчас тебе скажу, между нами должно остаться. Знаю: честолюбив князь Всеволод. Ещё знаю: наступит час, воссядет он на стол киевский. Это его мечта, и не остановится он, не отступит. Думаю, разгадал я тайные его помыслы. И помочь ему — наша с тобой задача. А после... Велика Русь-матушка. Князю за всем не уследить, нужны ему верные люди. Много городов больших на севере, далеко от степи, от войн. Вот туда бы нам с тобою и податься. Новгород, Плесков, Ростов — леса, просторы великие, богатство. Да, земля хуже, чем здесь, так и что ж? Чем под поганой стрелой или под саблями крамольных князей смерть обрести, лучше уж на плохой ролье рожь сеять. И помяни слово моё, Талец: настанет час, опустеет, оскудеет здешнее порубежье. Войны, набеги да княжьи драки в пепел сёла и города обратят. И потянутся тогда и купчина богатый, и ремесленный человек посадский, и пахарь добрый в леса, в северные города, туда, где спокойней, где ни полон, ни гибель не грозят каждодневно. Там, на севере, — будущее наше, будущее земли Русской. Туда смотреть нам надо. Поделился с тобой, Талец, мыслями своими, поделюсь теперь и мечтой сокровенной. Выхлопотать хочу место посадника в каком городе. Лучше всего в Новгороде. Град могучий, многолюдный, богатый. Тогда никто из этих Ратш, Воеславов и Еленичей и слова против пикнуть не посмеет. Всем им заткнём глотки. — Яровит сжал десницу в кулак и злобно осклабился. — Ещё вспомнят родовитые были боярина Яровита, ещё стопы лобызать будут!
Талец вздрогнул. Словно и не дядя родной, а какой-то совсем чужой, жестокосердый и мстительный человек говорил с ним; и слова, и помыслы были чужие, далёкие от его, Тальца, дум.
Ничего не ответил он Яровиту, только кивнул рассеянно, понимая вместе с тем, что много, очень много и верного сказал ему дядя.
Но знал теперь Талец: мстителен боярин Яровит, все насмешки былые, всё зло творимое помнит он и ничего не спустит — ни Еленичу, ни Воеславу, ни Ратше. Ни единого оскорбления, ни единого слова, ни даже взгляда.
«А Милана?!» — подумалось вдруг. Нет, Милану он, Талец, от дядиного гнева сумеет защитить, иначе и быть не может. Вот тогда и узнает она, какова его любовь, как глубока она, как искренна.
Голос Яровита прервал мысли молодца.
— Ныне еду я послом в Данию, в Роскильду. Говорил об этом уже. А о тебе так князь Всеволод решил: будешь исполнять разноличные порученья, с грамотами к князьям, к воеводам, на порубежье и в иные места ездить. Вот и присматривайся, приглядывайся ко всему. И думай, думай. И помни ещё: никому, ни единой душе сокровенного своего не выдавай. Люди вокруг — мелки, болтливы, далеко не смотрят.
Он положил руку Тальцу на плечо, обнял его, подвинул к себе, вдруг вздохнул и тихо рассмеялся.
— Ты думаешь, злой я? Прощать не умею? Мстить за обиды свои собираюсь? Нет, Талька. Это так, пока. Вот наберём силу, по-иному вокруг глядеть станем.
Он улыбался, хитро подмигивал, и Талец в ответ, отбросив уныние и угрюмость, тоже заулыбался, сознавая, что дядя его, пожалуй, во всём прав и что впереди у них обоих много светлых, счастливых дней.
В снежной дымке тонул Третьяк — окольный черниговский град, притиснутый к земляным валам и примыкающий, с одной стороны, к строениям Елецкого монастыря, а с другой — к высившемуся на крутом мысу детинцу. Вдали справа поблескивала окованная искристым льдом Десна, из-за стен выглядывали свинцовые купола церквей, а над зубцами крепостных башен гордо реял на пурпурном прапоре белый рарог-сокол — родовой княжеский знак.
Одинокий вершник на резвом скакуне пропетлял по кривым улочкам Третьяка, лёгким намётом вынесся, вздымая снег, к воротам детинца, крикнул тонким звенящим на морозе голосом воротной страже:
— На княж двор. Из Переяславля.
Гулко простучали копыта в створе ворот, всадник проскакал мимо ограды собора Спаса и, круто вздыбив коня, остановил его возле княжьего дворца. Гридни перехватили поводья, вершник спрыгнул на расчищенную от снега дорожку и, весь сверкая булатом панцирной брони, звеня боднями, лихо вскочил на каменное крыльцо хором.
— Кто еси?! — Рында[283] в красном кафтане, с бердышом в деснице преградил ему дорогу.
Приехавший сорвал с головы шелом и волчью прилбицу. Две тугие русые косы упали на плечи, глаза засветились лукавой сероватой голубизной.
— Господи, Роксана! Княгиня! — Рында, раскрыв от изумления рот, застыл в дверях.
— Пусти, дяденька! Покажусь стрыю, — весело тряхнула головой Роксана.
Слегка подтолкнув растерянного стража, она едва не бегом через сени на подклете[284] вознеслась на верхнее жило.
В горнице топились печи, трещали охваченные огнём дубовые кряжи. Роксана, не раздеваясь, нырнула в мягкое глубокое кресло, обшитое серским[285] шёлком. Всеволод, в долгом, до пят, кафтане синего бархата, в мягких арабских туфлях с загнутыми кверху носками, неторопливо прохаживался по горнице. Говорил, бросая на молодую княгиню короткие настороженные взгляды:
— В этакий холод. В лесу вон деревья трещат, а ты... одна, без гридней... без охраны... Обморозилась, поди... И что мне с тобой делать? Как только Глеб позволил!
— Буду я его слушать! — Роксана фыркнула и расхохоталась. — Захотела, отъехала! По подружкам, по родному граду, по отцу соскучилась!
— Ты кольчугу сними. Чай, не во вражеский стан попала, — съязвил Всеволод. — Тоже мне, поленица-молодица! А если бы половцы наскочили? Ищи потом тебя, в степи! Ветер, стужа!
Князь зябко поёжился.
— В этакую непогодь-то?! Да ни единого путника от самого Переяславля не повстречала! Замёрзла, оно тако. Но то не беда. Отогреюсь в хоромах.
Руками в чёрных кожаных перщатых рукавицах она стала тереть нос и щёки. Оглядела себя в медное зеркало, успокоившись, промолвила так же весело и задорно:
— Ничего. Нос, уши целы, не отморозила.
Челядинка поставила перед ней чашу с горячим сбитнем. Роксана медленно, маленькими глотками стала пить.
Всеволод смотрел на неё, замечал вздымающуюся под панцирными пластинами грудь, невольно любовался писаной красавицей, и всплывали, в который уже раз, в памяти его те девы из прошлого, такие же прекрасные, живые, задорные, кружащиеся в быстром хороводе.
Роксана выпила сбитень и тогда только стянула рукавицы. Дыханием согрела озябшие тонкие долгие персты. Белые длани её легли на подлокотники.
— Глеб в Переяславле? — глухо спросил Всеволод.
— Да. Батюшка велел ему оставить Новгород. Будем охранять тя, княже, от поганых. Как-никак, а Переяславль — сторож на краю Дикого Поля.
— Сторож?! Ничего себе сторож! — процедил сквозь зубы Всеволод. — Да Переяславль мало в чём Киеву или Чернигову уступит! Сама это знаешь! Вижу, широко распростёр орёл крылья.
— О чём ты? Не уразумела. — Роксана вопросительно уставилась на изменившегося в лице, сразу, в один миг ставшего каким-то сердитым и колючим Всеволода.
— О батюшке вашем говорю. Да, впрочем, что с тобой тут. — Князь устало отмахнулся. — Значит, Глеб Переяславль занял. А Олег — Ростов. А Давид — Новгород. Что ж, не поскупился Святослав, щедрой дланью сыновьям волости раздарил.
Он постучал костяшками пальцев по столу.
И снова он засмотрелся на Роксану, очарованный её прелестью, снова вспоминал тех дев, и на миг показалось ему, что вся прежняя его жизнь была пуста и не нужна, что суть самого существования человеческого на Земле — достичь этой красоты, добиться её, прикоснуться к ней. Ибо только в ней — спасение от невзгод, от тягот, только она способна подвигнуть на великие свершения!
Был миг, который мог разом перевернуть, переменить в корне всё будущее князя Хольти, но прошёл он, пролетел, как искра огня, как обжигающее перо неуловимой сказочной жар-птицы, столь быстро, стремительно, что не успел, не смог ухватить он его.
Роксана, прервав молчание, заметила:
— Тихо здесь у тя. Непривычно. У князя Святослава во всякую пору на дворе красном шум стоял, веселье. А сейчас... Словно и не тот терем, не те палаты. Ну, пойду, бронь сниму.
Она соскочила с кресла и, позвякивая доспехами, поспешила в бабинец.
Всеволод молча посмотрел ей вслед и отвернулся. Внезапно возникла в голове у него шальная мыслишка; сощурившись, он с опаской огляделся по сторонам, словно кто мог эту мысль подслушать.
«А если её задержать, запереть в покое, взять под стражу? Послать к Глебу и велеть ему убираться из Переяславля?! И гонца в степь — в стаи хана Осеня, отца Анны. И к Арсланапе, на Донец. Помогут, не откажут! Постращают Глеба. И снарядить тайного посла в Переяславль, к боярам Орогасту и Станиславу, сыну Туки. Эти — за меня. Взбаламутят посадский люд. Испугается тогда Глеб. И правильно: пусть уползает в свой Новый город! Но тогда... Что же, война, рать? Святослав не простит!»
«Да брось ты, княже! — словно заговорил, зашептал где-то внутри его противный голос, тот самый, что просыпался, проклёвывался всегда в такие во т редкие решительные мгновения. — Не простит?! Ещё как простит! В чём, в ком у Святослава опора? Черниговцы?! Так они все почти здесь, у тебя под рукой! Вели наиболее крикливых под стражу заключить. А таких, как Воеслав, в поруб кинь! Кияне? Им котора не нужна, натерпелись. Да и в Киеве многие бояре не захотят против тебя, любимого сына Ярослава, идти. Греки? Они далеко. Смелей, князь, не бойся никого и ничего! Своё отдавать — не к лицу! Пусть все знают, что шутки с тобой шутить чревато».
Всеволод велел кликнуть бояр Ратибора, Яровита и Мирона, а также верного Хомуню.
Мирон сразу одобрил княжеский замысел, Яровит молчал, раздумывая, Ратибор возмутился было, ахнул: «Негоже тако!» — Но, пораскинув мозгами, вскоре согласно закивал.
Один Хомуня угрюмо отмолвил:
— Худо измыслил, княже! Жёнка сия младая ни причём в ваших с Глебом сварах.
Всеволод, скривившись, как будто взял в рот что-то горькое, отмахнулся от него, как от надоедливой мухи. Вопросительно исподлобья уставился на Яровита.
Боярин, качнув головой, посоветовал:
— Княже, в Киев тайно пошли верного человека, к боярину Яну Вышатичу. Таким, как он, бывшим Изяславовым мужам, брат твой Святослав не особо люб. А вес Ян в стольном городе имеет немалый. Может, сумеет он уговорить князя Святослава Глеба из Переяславля вывести. Только, княже, не скупись, золота и серебра Вышатичу посули. Ещё обещай дать ему какое-нибудь село. А княгиню Роксану подержи пока здесь.
Слова Яровита рассеяли сомнения Всеволода. Отпустив бояр, он тотчас приказал двоим гридням встать с копьями в руках у дверей покоя, в котором остановилась Роксана, а сам прошёл к ней и объявил обескураженной красавице:
— Посиди здесь, голубушка, в аманатах у меня. Отдохни, пока муженёк твой из моего Переяславля ноги не унесёт! Тишина здесь, покой. Холопки и боярыни каждый день навещать тебя ходить будут. Кормить тебя буду, заботиться о тебе. Паляница ты наша удалая! — Он презрительно усмехнулся.
Роксана, поняв, что угодила в ловушку, резко вскочила, бросилась к окну, распахнула высокие ставни.
— Не смей! Не подходи, ворог! — вскричала она. — В Стрижень кинусь, а не буду у тя тут сидеть! Не позволю, чтоб из-за меня...
Она не договорила. Всеволод схватил её за руки, с силой оттащил от окна, прижал к себе. В какое-то мгновение голова её оказалась у него возле плеча, и князь, вдруг не выдержав, обнял красавицу и впился губами в её лиловые чувственные уста.
Роксана вырывалась, Всеволод не пускал её, с обожанием смотря в пылающие гневом голубовато-серые глаза.
Наконец, Роксана высвободилась из его цепких объятий. Сжав кулачки, она ударила Всеволода в грудь, оттолкнула его от себя; затем, размахнувшись, влепила ему хлёсткую пощёчину.
— Вот тебе! Гад! Ворог! Как смеешь?
Всеволод, злясь на себя за мгновения слабости, выскочил из покоя, на ходу бросив стражам:
Затворите окно! Следите за нею! Глаз не спускайте!
Под окнами, во дворе, на морозе он поставил ещё одного ратника.
«Бедовая девчонка! Чего доброго, в самом деле вздумает сигануть в Стрижень!» — пронеслось у князя в голове.
Теперь ему надлежало, не мешкая, разослать гонцов.
Но сделать это Всеволод не успел. Вихрем ворвался к нему в горницу Владимир, только что воротившийся с лова. За плечами его развевалось корзно, длани сжимали меховые рукавицы с узорной вышивкой, за поясом бряцал меч, весь он едва не дрожал от возмущения.
— Ты что сотворил?! — вскричал он, срывая с плеча серебряную фибулу. — Что, войны захотел новой?! Мало ратились доселе?! Время ли?!
— Глеб Переяславль у нас с тобой отнять хочет. Что же, терпеть? — прохрипел, сверля сына неодобрительным колючим взглядом, Всеволод.
— А она здесь при чём?! Гоже ли, отче?! Жёнка она, родного отца проведать прискакала, а ты! — Владимир в отчаянии схватился за голову.
— А я её — в аманатки! — Всеволод зло усмехнулся. — И будет она здесь сидеть до тех пор, пока Глеб из Переяславля не уберётся! — Всеволод говорил твёрдо, жёстко, уверенно. — А войны Святослав не начнёт, побоится.
— Ничего он не убоится, отец! — возразил Владимир. — Он ряд Ярославов порушить не испугался! А теперь Осулука на Русь призовёт, с Болеславом Польским уговорится, а то и со Всеславом!
«Сказать или нет про лекаря Якоба? — думал Всеволод, слушая метающего громы и молнии сына, — Нет, нет! Ни в коем случае! Он ничего не должен знать! Но, может, он нрав?»
Князь снова начал сомневаться в верности своих действий.
Всё же он оборвал сына, сказал неожиданно резко, с раздражением:
Мы тоже не лыком шиты! Призовём против Глеба Осеня, Арсланапу! Переяславский люд поднимем. И в самом Киеве кому надо шепнём. Не такой дурак твой родитель, чтобы, не подумав, большое дело начинать!
Владимир едва ли не впервые видел отца таким вот — гневным, злобным.
— То подло, отче! — воскликнул он. — Освободи молодую княгиню, немедля! Али... али я...
Он не договорил. Ком внезапно подкатил к горлу, слёзы выступили на глазах. Круто повернувшись, молодой князь опрометью выскочил из горницы. Вознёсся по лестнице, вбежал в бабинец, оттолкнул стража с копьём, распахнул дубовую дверь.
Роксана вскрикнула от испуга и изумления, увидев его, растрёпанного, тяжело, с надрывом, дышавшего.
— Ты?! — В серых с голубинкой глазах блеснула слеза и покатилась по румяной щеке.
Владимир остановился в дверях, смахнул с чела пот.
— Ты можешь идти. Никто тебя не неволит более. Мой отец... Прости его. Он заблуждается.
Роксана решительно поднялась с лавки и встала напротив него.
— Как молвил? Заблуждается?! Да он... Он оскорбил меня! Унизил! Запер здесь! Дак вот! Передай ему: никуда я отсюда не выйду! До тех пор, покуда не придёт он сам, не покается, извиненья не испросит!
— Зря ты тако! Упрямица экая! — Снова, в который раз Владимир любовался этой необыкновенной женщиной.
— Уходи! — Роксана вдруг слабо улыбнулась. — Ведаю: ты тут ни при чём. Знаю такожде: жалеешь, любишь. Но... мне люб Глеб. Слыхала я, сватов слать собираешься, ко крулевне аглицкой. То дело доброе.
Сказала, и схлынуло, ушло, улетучилось вмиг напряжение в покое, они оба без смущения и страха смотрели друг другу в глаза и не могли оторваться. Наконец, Владимир вышел, тяжело вздохнув и кивнув ей на прощанье.
...Ближе к вечеру явился к Роксане Всеволод. Встал, прислонившись спиной к стене, долго молчал, супился, кусал губы, оглаживал перстами долгую узкую бороду, в коей во многих местах поблескивала голубоватая седина.
— Почто пришёл?! — насмешливо обожгла его вопросом Роксана.
Всеволод тихо проговорил:
— Дарую тебе свободу.
— Ну, спасибо, княже! — Роксана презрительно фыркнула и с издёвкой отвесила ему лёгкий полупоклон. — Облагодетельствовал!
— Забудь о причинённой тебе обиде. Ты неповинна в грехах своего мужа. Об одном прошу: ни Глебу, ни князю Святославу не говори ничего.
— Боисся, да! — Роксана упёрла руки в бока и расхохоталась ему в лицо.
— Боюсь, — признался Всеволод, уныло потупившись. — Рати не хочу новой.
— Ране думать надоть было!
— Бес меня попутал, княгинюшка. Прости!
Внутри у Всеволода всё клокотало от злости.
«Мерзкая девчонка! Ничего, я тебе отплачу!»
— Ладно, никому ничего не скажу, — промолвила Роксана. — Но в доме твоём отныне ноги моей не будет. А топерича посторонись. Пропусти. Съеду тотчас, токмо оденусь. Где бронь моя, шелом, сапоги с боднями, рукавицы перщатые? А конь? В стойле?
— Облачение твоё в целости и сохранности. А за конём следят, не думай, — хмуро пробормотал Всеволод.
Роксана пошла к двери, Всеволод посторонился и ещё раз исподлобья внимательно оглядел её.
То ли показалось Роксане, то ли взаправду промелькнула в очах князя Хольти горькая тоска-кручина.
Посадить Глеба в Переяславле князь Святослав всё-таки не решился. Два брата-боярина, Ян и Путята Вышатичи, подкупленные Всеволодом, отговорили его от этой рискованной затеи. К тому же с запада катились глухие, тревожные вести, говорили, что сын Изяслава, Ярополк, объявился в Риме, у папы Григория. Непрочно, очень непрочно сидел покуда Святослав на киевском отчем столе. На исходе зимы Глеб воротился в Новгород.
В холодной утлой келье на низком, грубо сколоченном ставнике теплилась тонкая лампада. На лавке, укрытый покрывалом из домотканины, тихо умирал игумен Печерского монастыря преподобный Феодосий. Ввалились источающие неземной горний огонь глаза, узкая нечёсаная бородёнка сбилась набок, жёлтая кожа обтягивала изнурённое долгими постами и молитвами больное лицо.
Сыро, неуютно было в келье, в углу сиротливо стоял пастырский посох с изузоренным травами набалдашником, иконные лики проступали из темноты, и горела, горела, источая ласковый неяркий свет, лампада. Лицо Феодосия, спокойное и утомлённое, было неподвижно, сидящий у ложа Иаков даже испугался, не помер ли часом игумен. Но нет, зашевелились бледные, иссушённые губы, приподнялся на локтях Феодосий, заговорил шёпотом:
— Иаков, братию покличь. Собери и тех, кто на послушании... в сёлах... в местах иных. Чую, призывает мя Господь.
Не стар был игумен — сорока лет не достиг, но выглядел глубоким стариком. Верно, тяжек был избранный преподобным крест, прям и многотруден земной его путь.
Сидя у изголовья умирающего, вспоминал Иаков недавнее прошлое, вспоминал и жизнь свою здесь, и даже страшно порой становилось, думалось с ужасом — как же без него, без пастыря своего доброго, жить теперь монастырю?
Твёрд был Феодосий в вере, строг к себе и к другим, даже к матери родной, от которой бежал из дому и которая сыскала-таки его, не захотел выйти из кельи. Ввёл Феодосий в монастыре общежитийный устав, по образу заведённого в Царьграде преподобным Феодором Студитом.
Разделена была монастырская братия на четыре степени; одни, те, которые ещё не были пострижены, ходили в мирской одежде; вторым, хотя тоже ещё не приняли они постриг, разрешалось носить монашеское одеяние; третьи были уже пострижены и облачались в долгие мантии; наконец, четвёртые носили великую схиму.
Всё в обители совершалось с благословения игумена, и такожде всё освящалось молитвою. В кельях не позволялось братии держать ни пищи никакой, ни одежды лишней. Строго следил игумен за соблюдением общежитийных правил и, если замечал неподобное, кротким, тихим голосом отчитывал виновных; раскаивающихся прощал, на иных же налагал епитимью. Часто говорил он, исходя слезами, поучения, но ещё более славился своею непорочной и праведной жизнью.
За трапезой братской вкушал Феодосий только хлеб сухой да зелень без масла, и не пил ничего, кроме воды; одежду носил ветхую и худую, а под неё надевал колючую власяницу.
Многие ночи проводил он без сна, в жарких молитвах, и поутру не один раз слышали церковные будильники доносящийся из кельи его плач и стук земных поклонов. Когда же наступал Великий пост, уходил Феодосий в Дальнюю Пещеру и возвращался в обитель только в канун Лазаревой субботы.
Не гнушался игумен никаким трудом: в пекарне вместе с пекарями месил тесто и пёк хлеб, иной раз сам носил лютою зимою воду из колодца, сам колол дрова.
Нередко посещал Феодосий нуждающихся в помощи и наставлении, более же всего славен он был тем, что отстаивал чистоту православия от нападок латинян и разных лжеучений. Не убоялся Феодосий и самого князя Изяслава, написал ему два послания, в которых упрекал за пристрастие к латинству и увещевал не слушать лукавых римских патеров.
Едва не наизусть помнит Иаков слова одной из грамот: «Господи, Благослови! У меня есть слово к тебе, боголюбивый княже! Я — Феодосий, худой раб Пресвятой Троицы, Отца, Сына и Святого Духа, — в чистой и Православной Вере рождён и воспитан в добром научении Православными отцом и матерью. Берегись, чадо, кривоверов и всех бесед их, ибо и наша земля наполнилась ими. Если кто и спасёт душу свою, так только живя в Православной Вере. Ибо нет веры лучшей, чем наша чистая, Святая Православная. Живя в этой Вере, не только избавишься от грехов и вечной муки, но и сделаешься причастником вечной жизни, и без конца будешь радоваться со святыми. А живущие в иной вере не увидят жизни вечной. Не подобает также, чадо, хвалить чужую веру. Кто хвалит чужую веру, тот всё равно что свою хулит. Если же кто будет хвалить свою и чужую, то он двоеверец, близок к ереси.
Итак, чадо, берегись их и всегда стой за свою Веру. Не братайся с ними, но бегай от них и подвизайся в своей Вере добрыми делами. Твори милостыню не своим только по Вере, но и чужеверным. Если увидишь нагого или голодного, пли в беду попавшего, — будет ли то жид или турок, или латинянин, — ко всякому будь милосерд, избавь его от беды как можешь, и не лишён будешь награды у Бога, ибо сам Бог в конечном веке изливает милости свои не на христиан только, но и на неверных, О язычниках и иноверцах Бог в этом веке печётся, но в будущем они будут чужды вечных благ. Мы же, живущие в Православной Вере, и здесь получаем все блага от Бога, и в будущем веке — спасёт нас Господь наш Иисус Христос.
Чадо! Если тебе нужно будет даже умереть за Святую свою Веру, со дерзновением иди на смерть. Так и Святые умирали за Веру, а ныне живут во Христе.
Если увидишь, чадо, иноверцев, спорящих с Православным и хотящих лестью оторвать его от Православной церкви — помоги Православному. Этим ты избавишь овча из пасти льва. Если же смолчишь и оставишь без помощи, то это всё равно, как если бы ты отнял искуплённую душу у Христа и продал её сатане.
Если же кто тебе скажет: “Ваша и наша вера от Бога”, — то ты, чадо, ответь так: “Кривовер! Или ты и Бога считаешь двоеверным! Не слышишь, что говорит Писание?! Един Бог, едина Вера, едино Крещение!”»...
Вот писал Феодосий князю Изяславу, а будто и не ему вовсе, ныне беженцу, скитающемуся невесть где, не этому слабому и недалёкому человеку, а всем им — монахам, русичам, православным. И кому, как не ему, Иакову, допрежь всех знать надо и помнить заветы умирающего.
А от князя Изяслава многие беды претерпел монастырь. Помнит Иаков, как даже Антоний, основатель их обители, и тот бежал от гнева княжеского в Чернигов и только несколько лет спустя воротился в Печеры. Год уже минул, как преставился Антоний, а вот теперь, по всему видно, выпал черёд и Феодосия.
Ещё вспомнил вдруг Иаков грека Никиту — не от таких ли умников лукавых и кривоверов предостерегает Феодосий, не от них ли всё зло исходит? Не от тех ли, кто отпал от Веры Православной и в жидовство вдарился, великие беды грядут?!
...Многое сделал Феодосий для обители — ныне вон пришли мастера-зиждители из Царьграда, на горе у врат начали они закладывать соборный храм Успения Богородицы. Уже и иконописцы, и мозаичисты, и каменщики, и плотники — все во славу Божью тружаются. Даже князь Святослав с сыном Глебом при закладке храма были, первым начал князь копать ров под основание церкви.
Там, в строящемся пока ещё только соборе, будет помещена главная святыня монастыря — чудотворная икона Успения Божьей Матери. Привезли её с собой из Ромеи те же зиждители, и говорили, передавали из уст в уста, что сама Богородица явилась перед ними и дала им эту икону, а с ней святые мощи мучеников Артемия, Полиевкта, Леонтия, Анания, Арефы, Иакова и Феодора, что положены теперь в основание храма.
...Иаков вздохнул. За дверью кельи послышались шаги — братия спешила проститься со своим наставником.
Появились Никита, Исаакий, Стефан, многие другие. Феодосий сухой дланью благословил их; тяжело дыша, медленно, с усилием заговорил:
— Любовь к Богу, чада мои, делами должна быть выражена, но не словами. Должны мы от трудов своих кормить убогих и странников, но не пребывать в праздности. Игуменом после себя советую вам избрать Иакова. Муж он праведный и духом крепок... Паче же всего ко Спасению души стремитесь, чада, к делам богоугодным. В постах, в молитвах не ленитесь николи... Любите друг друга...
Бросало преподобного Феодосия то в жар, то в холод. То испарина проступала на высоком его челе, то озноб бил так, что дрожал он всем своим худым, немощным телом.
Наконец, затих он, сомкнул трепещущие уста.
— Успокоился. Уснул. Пойдём покуда, братия, — шепнул Иаков. — А ты, брат Стефан, останься. Побудь с ним.
Один за другим монахи покинули келью.
— Негоже Иакова-то ставить игуменом, — промолвил вполголоса Никита, озирая хмурые лица братьев. — Не наш бо он, не Печерский, со Льтеца пришёл.
— Воистину, — согласился Исаакий.
Другие иноки одобрительно закивали головами в чёрных куколях.
— Стефана надо поставить. С самого основания обители нашей, почитай, тут он, — сказал кто-то.
— Воистину, — повторил, глядя куда-то в темноту, Исаакий.
Иаков по крутой лестнице поднялся из пещеры наверх. В лицо ему ударил яркий весенний луч. Жмурясь, монах смахнул с глаза слезу. Вокруг всё цвело, буйствовало, зеленело, так что хотелось вдыхать полной грудью свежий, прозрачный воздух, напоённый сочными ароматами трав, хотелось радоваться жизни. И подумалось: а нужно ли ему, Иакову, это игуменство? Пусть будет Стефан, так даже лучше. Не было в душе у Иакова злобы, не было зависти, слишком далёк он был от этих чуть слышных шепотков, от недобрых взглядов в спину, просто жил он как мог, как умел, молился, трапезовал со всеми, писал Жития, составлял летописные своды, постился. И не было ему, по большому счёту, никакого дела до того, кто там игумен — он ли, иной ли. Гоже ли монаху помышлять о мирском?
...Игумен Печерского монастыря Феодосий предал дух свой Господу в день 3 мая 1074 года от Рождества Христова. Мощи его были положены в Печерах, а много позже, спустя семнадцать лет, когда уже окончена была строительством и освящена Великая Церковь монастыря, перенесли их в самый храм.
Новым игуменом обители стал Стефан. Но не знали печерские иноки, что в то самое время, когда клали они в гроб и отпевали Феодосия, катит по степному Залозному шляху открытый возок, скрипят несмазанные колёса, и статный пожилой монах в чёрной рясе и скуфейке на голове жадно, с нетерпением всматривается вперёд: скоро ли? Монаха этого звали теперь Никоном, ехал он из далёкой Тмутаракани, и именно ему, но не Стефану надлежало в будущем принять начало над монастырской братией.
На вымоле[286] у устья Стрижени царило оживление. Иноземные корабли с птичьими носами грозно и величественно застыли у причалов. Сверкали на солнце копья стражи, раздавалась громкая незнакомая речь.
С учащённо бьющимся от волнения сердцем стоял на пригорке молодой Владимир. Пурпурное корзно колыхалось у него за плечами, руки нервно сжимали пряжку золочёного наборного пояса, сухие уста были упрямо поджаты. Ждал Владимир, во все глаза глядел на корабли.
Вот со сходен спустился боярин Яровит, спокойный, важный, в кафтане изумрудного цвета, с золотой цепью на шее, поклонился князю; вот показались люди из посольства; вот несут тяжёлые, окованные серебром лари. Даже и не заметил Владимир поначалу среди широкоплечих, статных воинов эту невысокого роста худенькую черноглазую девушку лет семнадцати, тоненькую, хрупкую, как тростинка на ветру. Заметив, подошёл поближе, глянул на неё смущённо, исподлобья, а она, Гида, рассматривала его не таясь — строгая, серьёзная, спокойная. Что ж, не вещь на базаре выбирала — мужа будущего глядела.
Хороша, и вправду, была королевна, не приукрасила её Елизавета Ярославна. Тонкие брови словно кистью неведомого мастера вырисованы, носик прямой и твёрдый, рот невелик, уста нежны, волосы золотистые заплетены в толстую косу. В долгом красном платье доброго сукна выступала королевна, головной убор её весь заткан был розовым жемчугом, серёжки алели каменьями в маленьких ушках, на плечах плат красовался с огненными грифонами.
Поприветствовали друг дружку жених и невеста, а после окружили Гиду женщины-датчанки и увели её, как полагалось по обычаю, на гостевое подворье. Теперь до свадьбы Владимир и Гида больше не увидятся.
Сзади незаметно подошёл к князю боярин Яровит.
Вкрадчивым голосом он неспешно заговорил:
— Невеста твоя, княже, думаю, хороша. Красотой телесной не обделена, нраву строгого. Одно только — неулыбчива. Но оно понятно. Сам знаешь, что с отцом её, с семьёй случилось. Переживает, страдает. Узнал: всё надеялась она воротиться назад, в Англию. Но когда герцог Вильгельм, нынешний король английский, разбил в бою датские корабли, смирилась, успокоилась, согласие дала на Русь ехать.
— Стало быть, честолюбива она, не проста в общеньи? — спросил Владимир.
Яровит кивнул.
— Ещё скажу, княже. Королевна Гида и на коне скакать умеет, и книжной грамоте добре разумеет, и из лука хорошо стреляет.
— Вот как? — удивился Владимир.
Его всё сильней и сильней влекло к этой неведомой женщине. Было в ней что-то такое необычное, притягательное, завораживающее. Аж ладони зудели у Владимира, хотелось ему, чтоб скорей состоялось венчание, чтоб остались они вдвоём, чтоб ощутил он себя наконец мужчиною рядом с женщиной, а после... после он без устали стал бы рассказывать ей... обо всём — о Русской земле, о своей жизни, о ратях, об охотах, о княжеских столах.
Яровит, видя, что Владимиру сейчас не до него, тихо отступил в сторону. Позже, уже в палатах, он представил князю Всеволоду двоих дюжих молодцев.
— Эдмунд и Магнус, братья королевны Гиды, княже. Пришли служить в дружину к тебе. Воины бывалые, храбрые. С ними полторы тысячи ратников.
Всеволод щедро угощал братьев брашном и олом. Он светлел лицом, улыбался, знал: теперь выскочка Святослав и его обнаглевшие сыновья им с Владимиром не страшны. Получил давеча князь от киевских своих доброхотов грамоту: свёл Святослав сына Олега из Ростова, направил его на Волынь, к ляшским рубежам. И в Ростов тотчас выехал Всеволодов посадник, варяг Шимон. Снова обширный хлебный край переходил под его, Всеволода, руку. Теперь вот только бы Владимира из Турова перевести в более достойное место, но то — успеется.
Терпелив был князь Хольти. Терпелив и настойчив.
На пути в Роскильду боярину Яровиту побывать в Новгороде не удалось: от Усвяти посольские ладьи свернули на заход, на Западную Двину и так и плыли по ней обычным путём до самого Варяжского моря[287].
Однажды ввечеру мелькнул в стороне на правом берегу мрачной громадой Полоцк. Яровит поторопил гребцов, сам сел за весло — подвластные Всеславу волости хотелось миновать побыстрее, от злобного, отчаянного полоцкого князя можно было ждать любой пакости.
Дальше всё пошло удачно — мимо холмистой Ливонии, широкого двинского устья, по синим морским просторам скоро летели гружённые дарами ладьи; попутный ветер надувал паруса; радостно, весело даже было вдыхать боярину влажный морской воздух, смотреть на кружащих над волнами чаек, созерцать пустынные низкие берега с песчаными дюнами.
С данами Яровит столковался почти сразу. Приятное удивление читал он в светлых глазах короля Свена, улыбкой светилось постаревшее, усеянное морщинами лицо Елизаветы Ярославны, серьёзна и внимательна была к его словам юная королевна. Эдмунд и Магнус, братья Гиды, всё расспрашивали его о русской жизни, боярин рассказывал просто, обстоятельно, рисовал картины бескрайних лесов, полей, говорил о половцах, о пограничных заставах, о ратном удальстве русских витязей.
Обратно ехать через Двину и Полоцк Яровит не решился. Бог весть, мирно живёт или воюет сейчас Всеслав с киевским и черниговским князьями. Через Колывань, озеро Ново. Волхов добрались они до Новгорода Великого.
Город и впрямь был велик — широко раскинулся он по обоим берегам вспученной быстротекущей реки. Дощатый мост соединял две стороны — Торговую и Софийскую, по правую руку высоко в серое пасмурное небо вдавался золотой главный купол соборного храма Святой Софии, по левую — шумел многолюдный торг. И всюду — добротные деревянные дома, крытые досками долгие улицы, просторные купецкие и ремественные дворы, большие площади, белокаменные одноглавые церквушки. Город опоясывала крепостная стена с приземистыми башенками, собор Софии и палаты епископа окружала другая стена — повыше, сложенная из камня.
Всё здесь, в Новгороде, было не так, как в южных городах, даже люди, и те смотрели иначе — более смело, открыто, уверенно, не опускали глаз долу, не стелились в раболепных поклонах.
В Новгороде Яровит задержался на несколько дней. С князем Глебом виделся два или три раза, но встречи были коротки, обменивались боярин и князь лишь малозначащими, словно бы впопыхах оброненными, фразами.
Единожды, когда отдыхал Яровит на гостевом подворье, вдруг постучался к нему молодой боярин, рослый, светлолицый, с русой короткой бородкой. Он неловко мял в руках шапку, видно, не зная, с чего начать разговор.
— Славята аз, боярин, — сказал наконец откашлявшись. — В обчем тако. Потолковать нать.
Яровит насторожился.
— Ты как, от себя пришёл, или..? — спросил он, не договаривая, обжигая незнакомца подозрительным взглядом.
— Не, не от себя. Мужи новогородчи мя послали. — Славята неожиданно улыбнулся, блеснув крепкими белыми зубами. — Тут вот какое дело. Был у Нова города посадник, Остромир, — начал он издалека. — Добрый был посадник. Права господы новогорочкой уважал крепко. Бояр, купчей, люд ремественной не притеснял николи. Леготные грамоты, князем Ярославом Новому городу даденные, не рушил. А как помер Остромир — царствие ему небесное! — Славята перекрестился. — Приехал к нам на княженье Глеб. Вот с той поры и пошло. Бояр он, яко подруцных, яко слуг своих держит, никоей воли им не даёт. Купчей поприжал, пошлины берёт, яко в иных градах. А новогорочкий купеч — вольный. Житьим людям[288] тож спокою нет. Дошло до того, що волости новогорочкие своим церниговчам стал раздавать. Видать, и вовсе в вотцину свою хощет Новый город оборотить.
Яровит молча слушал речь молодого боярина. И хотелось вмешаться в новгородские дела, в тугой, запутанный узел противостояний, но знал он — покуда не время. Открытую сколоту[289] со Святославом и его сыновьями начинать рано, нужно выждать. Да и не верил он до конца Славяте, думалось: не лукавит ли молодой боярин, не послан ли он князем Глебом разведать его, Яровита, тайные помыслы.
— Что хочешь от меня? — спросил он прямо. — Сам, верно, знаешь: здесь я проездом, невесту везу князю Владимиру.
Славята оживился.
— Вятшие хощут: побаил бы ты о наших бедах со князем Всеволодом. Скажи ему тако: не люб новогородчам Глеб. У его единые друзья — цудины заволочские. Ими дружину свою пополняет. А нудь — она цудь и есь. Цужие Нова городу люди. И що права Нова города, законы и поконы наши попирает Глеб — про то тож отмолви князю свому. Ну, щоб ведал он, цего тут у нас деитца.
На том разговор кончился. Быстро раскланялся и исчез за дверью Славята, а Яровит долго раздумчиво ходил по покою, всё прикидывая и примериваясь.
Вышел во двор, поднялся по дощатой лестнице на глядень крепостной стены.
Внизу на подёрнутой рябью глади Волхова темнели рыбачьи лодки, солнце садилось за куполами соборов, бросая на реку прощальные золотистые лучи. По необыкновенно светлому небу плыли маленькие серые тучки, ветер трепал стволы тонких осин, шумел в густой берёзовой роще, уходящей от стены к блестевшему вдали за городом озерцу.
Стоял, думал Яровит, и мнилось, что на верную дорогу выходил он. С князем Всеволодом он, конечно, потолкует, но не это главное. Главным казалось ему закрепиться здесь, в этом просторном крае, среди лесов, болот, среди этих смело глядящих в лицо людей, стать нужным, незаменимым, лучшим среди прочих. Трудная ждёт его стезя — он знает. Знает и не отступит. Негоже таким, как Глеб и его черниговские прихлебатели, распоряжаться на этой земле.
Яровит ухватился руками за перила лестницы и всё смотрел, смотрел, как гаснет и исчезает за окоёмом, разбрызгивая розовые лучи, дневное светило.
...Утром разбудили его шум и крики. Наскоро одевшись, вышел Яровит на площадь у Ярославова дворища.
Посреди площади на придвинутых друг к другу лавках лежал окровавленный седой старик. Огромный кат[290] отхаживал его плетью. Старик охал, стонал, судорожно дёргаясь исхудалым телом. Наконец, когда голова старца бессильно поникла, двое подручных ката подхватили его под руки и грубо швырнули в набитую соломой телегу.
Яровит, хмурясь, обвёл взглядом собравшуюся вокруг толпу. И вынырнул вдруг из гущи людей вчерашний боярин, Славята. Хитро, с усмешечкой, подмигнул, сунулся к нему, промолвил тихо:
— Вот, боярин, поглянь. Крут князь Глеб. Старик сей — Греции, списатель княжой. Полуслеп был, Евангелие переписывал, ошибку створил, дак он его пороть повелел, на позор при людях выставил. Вот и смекай.
Славята тотчас скрылся в толпе, а Яровит всё стоял, смотрел на окровавленные лавки, на злобного бородатого ката и думал, думал...
Праздничный звон колоколов собора Спаса нарушил безмятежную девственную тишину осеннего утра.
Владимир мечтательно улыбнулся. Щуря глаза, он смотрел на выплывающее из-за крыш теремов и башен солнце. Забилось в радостном волнении сердце молодого князя — вот и настал он, долгожданный день венчания.
Молодая невеста, облачённая в шитый из дорогих мехов кожух, из-под которого проглядывало багряное свадебное платье, спустилась с высокого крыльца. Сопровождаемая пышной свитой из английских и датских женщин, торжественно шла она к широко раскрытым вратам собора.
Задул сильный ветер, и королевна поёжилась от холода. Глядя на свинцовые купола и розовые стены православного храма, она невольно поражалась их величественной нарядной красоте, но, скрывая восхищение, как бы невзначай, спросила на русском языке, который усердно изучала, шедшую по правую руку княгиню Анну:
— Что это за церковь?
— Собор Преображения Спаса. Здесь вас обвенчают, — сухо ответила половчанка.
Рослая рыжеволосая служанка осторожно сняла с плеч королевны кожух. Гида осталась в украшенном алмазными каменьями платье из багряного атласа.
— Можно... нам идти... быстрее... Холодно, — робко попросила она.
...Встав перед алтарём, Гида искоса надменно посмотрела на будущего супруга. Одетый в праздничный расшитый золотом кафтан широкоплечий молодец с тонкими чертами загорелого, обветренного в долгих путях и походах лица и плавной волной вьющихся рыжеватых волос казался королевне далёким, недоступным, явившимся откуда-то совсем из другого, неведомого ей доселе мира. Такими же были и глядевшие на неё с икон святые, и дьяконы в длинных стихарях, и певчие церковного хора.
Епископ Неофит в праздничных парчовых ризах прочитал на церковнославянском языке молитву, после чего жених и невеста обменялись обручальными кольцами. Их трижды обвели вокруг аналоя.
— Отныне вы муж и жена! — торжественно возгласил епископ.
«Как всё просто, буднично. Словно так и должно быть, — подумал вдруг Владимир. — Да так ведь оно и есть. Свадьбы, почитай, в сию пору едва не ежедень в соборе творят. То для нас с Гидою — праздник. А для епископа, иереев, для дьяконов, для певчих сих — будни»...
Площадь вокруг собора и княжеского дворца была заполнена толпами любопытствующих. Прямо во дворе перед княжескими хоромами стояли столы и скамьи для простого люда. По улицам без устали скакали конные биричи, созывая на пир всех, кто хотел разделить трапезу с Владимиром и его ближними. Широко, шумно праздновал князь Всеволод свадьбу сына. В городе уже говорили, сколь он добр и щедр к простым людям.
Новобрачных и гостей ждали обильные угощения. Отроки подавали на столы яства и наливали в чарки тягучее хмельное вино.
Всеволод произнёс долгую речь, рассыпаясь в похвалах и отмечая красоту и молодость снохи, но Гида, ещё плохо знавшая русскую молвь, почти ничего не понимала и только хлопала от удивления (почему на неё все смотрят?) своими красивыми, обрамлёнными бархатистыми ресницами тёмными глазами.
Одно за другим менялись на столах блюда. Близился пост, и гости наедались, словно стараясь впрок наполнить желудки мясом и рыбой. Порой иной боярин, чувствуя, как к горлу его подступает тошнота от непомерного обжорства, выходил на задворки терема, в сад, где выблёвывал лишнее, а затем возвращался за стол и продолжал трапезу, как ни в чём не бывало.
До позднего вечера шумел на княжеском подворье весёлый пир. Наконец, когда уже наступили сумерки и некоторые обессилевшие гости валились под стол, мгновенно засыпая, князь Всеволод решительно поднялся и обратился к растерянным от шума и криков вокруг себя новобрачным:
— Пойдёмте в сени.
Владимир с Гидой, а за ними сам князь Всеволод, а также Яровит, Мирон, Порей и другие бояре прошли в холодные просторные сени. Сноп пшеницы в дальнем углу должен был, по обычаю, стать первой брачной постелью молодых. По пути отроки осыпали Владимира и Гиду хмелем и звонкими золотыми монетами — чтобы жилось им весело и богато.
После, когда юные супруги наконец остались одни, Владимир тихо шепнул Гиде в маленькое розовое ушко:
— Разуй меня. Так положено. А после ложись.
Гида пожала плечами (каких только чудачеств не увидишь на свете), послушно сняла с ног мужа сафьяновые украшенные сапфирами и рубинами сапоги, отбросила их подальше К двери, затем разделась в темноте и стремглав юркнула под одеяло на жёсткие хрустящие снопы.
Владимир, улыбаясь, чуть смущённый, снял с плеч кафтан и в нижней сорочке расположился рядом.
— Ведай, Гида, княгиня моя, — обратился он к юной супруге. — В одном сапоге, по нашим обычаям, жена должна найти золото, дабы знала, что жить будет в достатке, а в другом сапоге — хлыст, дабы помнила, что подчинена во всём мужниной воле.
Гида недовольно хмыкнула — ей не нравились разговоры о подчинении, пусть даже Владимиру, к которому, она это поняла сразу, готова была горячо и крепко привязаться. Поддержка, опора, защита — этого ждала от мужа гордая королевна, но быть ему покорной бессловесной рабыней — такая доля ей никак не подходила.
В ту ночь Владимир впервые познал женщину, но после, когда Гида уже безмятежно спала, он долго никак не мог отвлечься от навевавших тоску воспоминаний. Перед мысленным взором его вновь возник облик Роксаны.
— Прочь, наважденье сатанинское! — прошептал в темноту молодой князь. — У меня теперь жена, с коей Господь меня соединил, вот она, здесь, рядом.
Он с умилением взглянул на спящую Гиду.
Её мерное дыхание успокоило Владимира, и князь наконец заснул в объятиях молодой супруги, той единственной, кого он должен и будет отныне любить, той, которая будет со слезами на глазах провожать его в походы и которая с радостной улыбкой бросится на шею, встречая его, целого и невредимого, всего пропахшего потом, из дальнего многотрудного пути.
Низко склонившись над раскладным столиком, Авраамка медленно и аккуратно разрисовывал киноварью заставку. Отложил перо, глянул со стороны, невольно улыбнулся, гордясь работой. Хорошо получилось, сегодня дело у него спорилось, уже третью заставку за утро закончил.
Он поднялся, разминая занемевшие от напряжения ноги.
В забранное слюдой косящатое окно падал ласковый жёлтый луч, солнечный зайчик мельтешил по гладко оштукатуренной стене княжеской книжарни.
Авраамка выглянул на улицу. Внизу осыпался жёлтыми и красными листьями раскидистый клён.
И вспомнилось, нахлынуло в душу давнее, руки сами собой сжались в кулаки, зубы сомкнулись от негодования.
Такой же день тогда был, так же клён терял свою листву, так же утренний луч игриво косил в окошко, так же подворье княжое заполняли гружёные телеги, и дружинники-чудины, хмурые, неприветливые, возвращались с полюдья.
В библиотеке, на том месте, где сидит сейчас инок Худион, тогда сидел его, Авраамки, отец. Старенький был, сухонький, уже руки дрожали от немощи, глаза видели плохо, слезились, вот и вывел он на дорогом пергаменте пару неверных буквиц.
Влетел в покой, как всегда, быстрый, скорый на руку князь Глеб. Скинул алое корзно, грозно ходил между столами, гневный, недовольно сверкал глазами. Заметно было, ищет, на ком сорвать зло.
Неведомо, как углядел князь отцову оплошность, но, увидевши, побагровел от ярости и крикнул холопам:
— Взять его! На Ярославово дворище! Выпороть! Чтоб знал, как княжое добро портить!
Отец побоев княжеского ката не вынес, испустил дух. И тем самым вечером, когда лил слёзы Авраамка над умирающим родителем, поклялся он князю Глебу отомстить. Но как мстить, что делать? Князь — не простолюдин, не подберёшься к нему ночью с ножом. К тому же пагубой и злом порой казалась Авраамке месть. Гнал он прочь саму мысль о мщении, старался отвлечься, уйти в работу, но всё же занозой сидело в сердце: князь — ворог. Ещё видел вокруг Авраамка, слышал в разговорах на торгу, чуял в шепотке за спиною — не люб князь Глеб новогородцам. Собирались кучками по углам и житьи, и ремественники, и простолюдины, вели меж собой тихие, осторожные беседы.
Князь Глеб свирепел, днями не показывался на людях, сидел сиднем в тереме, а то отъезжал из города в лесные пущи, на ловы. Авраамка же весь ушёл в работу. Переписывал старые летописные своды, переводил с греческого старинные хроники и поучения святых отцов Церкви, рисовал заставки и картинки.
Так бы и шла, и тянулась медленно, как тягучий хмельной сон, жизнь молодого списателя, но вот однажды шумом и суетой наполнились княжьи палаты.
— Что случилось? Холопы забегали, челядинки спешат куда-то? — спрашивал недоумённый Авраамка Худиона.
Инок, теребя перстами жёсткую бородёнку, пояснил:
— Княгиня Глебовне чадами едет из Киева. Видать, истосковалась по супругу любезному.
Выглянул Авраамка во двор, протиснулся, сам не зная для чего, сквозь толпу зевак на крыльцо и, словно заворожённый, смотрел на стройную высокую красавицу в ромейском багрянце.
Шла по двору, высоко неся голову, молодая княгиня Роксана, сказочной царевной плыла она невесомо по воздуху.
Перехватило у Авраамки дыхание, стоял он, зачарованный, ничего, кроме красоты этой неземной, перед собой не видя, пока не толкнул его кто-то грубо и больно в плечо.
С того часа и ожесточение, и зло на Глеба покинули его, одно осталось в душе — любовь к Роксане.
Как-то задержался он в книжарне допоздна, всё копался при свете свечи в старых, Иоакимовых времён ещё, свитках, когда вдруг наполнил душную палату терпкий запах восточных благовоний. С трёхсвечником в руке проскользнула в палату красавица-княгиня. Заметив Авраамку, она удивлённо приподняла брови.
— Кто ты? — спросила.
Голос у княгини был мягкий, тонкий, ласковый, такой, что сердце гречина зашлось от нежности.
Я... Авраамка, списатель княжой, — отмолвил он, низко кланяясь.
— Чегой-то припозднился ты тут, списатель. Нощь на дворе, — строго сказала Роксана.
И вдруг в улыбке расплылись её тонкие уста, не выдержала, засмеялась она, глядя на растерянно хлопающего глазами Авраамку. И смех был не обычный, а какой-то чистый, как перезвон колокольчиков.
Снова неловко кланялся Авраамка, а Роксана подсмеивалась над ним, вышучивала, говорила:
— Чудной ты, гречин. Прирос, что ль, к полу? И язык, верно, проглотил, молчишь? На-ка вот, прочти, что писано.
Она протянула ему ветхий свиток греческого письма.
Авраамка читал, запинаясь, переводил, почти не вникая в смысл, то краснея, то бледнея от смущения.
— Ладно, довольно. Ступай отсед, — сказала наконец Роксана, забирая у него свиток.
После того вечера каждый день стал оставаться Авраамка в книжарне до позднего часа, но княгиня больше не приходила — верно, забыла про него, или не приглянулся он ей особо. Да и кто он, в конце концов, был такой? Подумаешь, списатель! Рукава долгой свиты истёрты до дыр, грубые постолы на ногах истоптаны, изношены, лицо с тёмными кругами вокруг глаз бледно от долгой работы.
Смотрел Авраамка на себя в греческое медное зеркало, смотрел и вздыхал. Всем, казалось, он несуразен — нос длинен и словно переломлен горбинкой, худоба так и выпирает, аж кости ключицы проступают, борода какая-то, словно примятая, волосы кучерявые торчат в разные стороны, спадают неровно на чело. Конечно, разве мог он понравиться этакой писаной красавице?
Единожды попутал Авраамку бес. Шёл он задворками к чёрному крыльцу княжьего двора, где посреди густо поросшего высоким диким кустарником сада курился дымок над свежесрубленной баней. Внезапно смех послышался гречину из бани, такой, что аж дух захватило. И вспомнился тотчас давешний вечер в книжарне. Не раздумывая, юркнул Авраамка в заросли, скрылся за колючим кустом.
Роксана мылась в бане с сенными боярынями. Вся сияя от удовольствия, разгорячённая, выскочила она из парилки на дорожку сада в чём мать родила, перевела дыхание, крикнула что-то задорное подружкам и стояла, дышала глубоко, трясла мокрыми долгими волосами.
Авраамка не зажмурился, не перекрестился, не отвернулся. Застывший, зачарованный, смотрел он во все глаза на белоснежные бёдра молодицы, на стройный её стан, на хорошенькие ножки, словно выточенные рукой неведомого мастера, на большую её грудь с округлыми розовыми сосками.
Молодостью, свежестью, красотой дышало тело княгини. И Авраамка даже не думал о плотском, о чувственном, просто он любовался Роксаной, как любовался бы холодной мраморной статуей далёкий его предок — афинянин, фиванец или житель Мегары.
Сидел он на корточках, весь сжавшись, стараясь не шелохнуться, затаив дыхание, и сгорал от любви, нежности, восхищения.
Роксана давно воротилась в баню, а он всё сидел, ждал невестимо чего. Наконец, несмело поднялся, огляделся, перекрестился, метнулся посторонь.
Про Глеба и смерть отца думать забыл Авраамка, но вдруг явился к нему в дом, в жалкую, утлую хату старинный приятель — молодой боярин Славята.
Буйным норовом своим, удальством молодецким, пьянством, а особо тем, что лазил ночами в светлицы к боярским дочерям, был Славята известен всему Нову Городу. Старики сторонились его, молодёжь же липла, как пчёлы к мёду. И девки посадские засматривались на боярина — статен, широк в плечах, розовощёк был детина.
— Здорово, друже! — с порога крикнул Славята, обхватывая Авраамку загребущими, стойно медвежьими, лапищами. — Що грустишь, киснешь тута?!
— И ты здравь будь, — негромко ответил ему удивлённый гречин.
— Ведаю, в цём круцинушкатвоя, — сказал Славята. — Помню, как отча твово князь Глеб пороть велел. Тяжко, друже, тяжко. Оно понятно. Но ты развейся. Не век Глебу в Новом Городе княжить. Вборзе срок придёт, полупит за всё лиходей.
— О чём это ты? Что говоришь такое? — нахмурившись, спросил его Авраамка. — Я и не мыслил ничего против Глеба.
— Да, оно верно, — кивнул Славята. — Вот що, Авраамка. Давай-ка двинем с тобою ныне в кабак. Выпьем, за доброй парой перетолкуем. Цай, есть о цём. Дружки бо мы с тобою были — не разлей вода! Помнишь, как тогды, на Ильмене, в бурю попали?
Он рассмеялся.
Глядя на него, заулыбался и Авраамка.
В кабаке, вкусив немало хмельного мёду, поведал Авраамка Славяте сокровенное. Боярин лукаво щурился, кивал одобрительно, а потом и сказал:
— Прав ты, грецин. Красовитая баба княгиня. И жалко, що такому злыдню, яко Глеб, досталась. Верно баишь, Авраамка. Княгиню Роксану от Глеба оторвать надоть.
На том разговор кончился. Пьян был Авраамка, но слова Славяты запомнил крепко-накрепко.
Вскоре князь Глеб возвратился с дальнего полюдья. И видел Авраамка из того же окна княжеской книжарни, как выбежала ему навстречу, вся сияя от счастья, молодая красавица-княгиня в нарядном багрянце, слышал, как звенел в стылом осеннем воздухе журчащий, как ручеёк, радостный ее смех.
Засомневался Авраамка: возможно ли то, о чём говорил Славята?
«Оторвать княгиню Роксану от Глеба», — когда она так любит, так радуется!
И решил, твёрдо решил Авраамка: мстить за отца он не будет.
...В книжарню тяжёлым шагом воина вступил князь Глеб. Расстегнул ворот алой шёлковой рубахи, сел на Авраамкино место, посмотрел его труды, одобрил:
— Справная работа.
И добавил, в упор глядя на гречина:
— Слыхал я, один в Новом Городе живёшь? Вот что. Мне вой надобны, из посадских людей набираю. Ночами Кромный город охранять. В седьмицу три раза будешь ходить. Время лихое, вдруг какой ворог на город сунется. Платить те буду, в месяц по пять кун. Не тороплю. Помысли.
Он поднялся, свернул свитки.
— И думать тут, светлый князь, нечего. Пойду, — отмолвил, отводя в сторону глаза, гречин.
— Вот и лепо. Заутре в оружейню ступай. Получишь и кольчугу добрую, и копьё.
Авраамка долго смотрел на закрывшуюся за князем дверь и плотно сжимал уста. Нет, не прошёл, кипит в нём гнев, всё стоит перед глазами умирающий отец! Как же быть ему, что делать?!
Страдал и мучился в сомнениях молодой гречин.
Средь зимы, в лютую вьюгу явился внезапно ко Всеволоду в Чернигов весь усыпанный снегом Никон — Иларион. Едва узнал князь в седобородом старце с густо испещрённым морщинами лицом бывшего киевского митрополита. Осунулся, постарел Никон, заострились его черты, только глаза по-прежнему источали молодой блеск, да голос сильный гремел в палатах княжеских, да стучал с силой посох пастырский о дощатый пол горниц.
С порога начал Никон шуметь на Всеволода:
— Что сотворили вы?! Завет отца своего порушили!!! Как мог ты, Всеволод?! Супротив брата старшого?!
Всеволод не выдержал, заспорил было:
— Не тебя ли, отче, прогнал Изяслав в Тмутаракань?
— Князь Изяслав! Князем уже брата старейшего не величаешь! — возмущённо прикрикнул на него монах. — Вот до чего дошли!!!
— Успокойся, прошу тебя! — взмолился Всеволод. — Вон сколько народу христианского извёл Изяслав во время давешней смуты. Такой ли князь Киеву нужен? Ни бояре, ин отроки, ни купцы не хотели его.
— А вы со Святославом воспользоваться сим порешили, стало быть! — продолжал бушевать Никон. — Роту преступили, целованье крестное!
— Охолонь, отец! И послушай, что скажу. Для любого правителя, князя, царя, прежде всего важно быть справедливым. Изяслав был несправедлив.
— Справедливость?! Где ж ты узрел её нынче?! Брата родного в изгнанника превратить — в том справедливость, что ли?!
Нечего было Всеволоду ответить на гневные обвинения бывшего митрополита. Смотрел в его осунувшееся, обрамлённое густой седой бородой лицо, узнавал и не узнавал в этом исполненном праведного гнева неуживчивом прямом черноризце некогда любимого своего учителя. Нет, ничего не вспыхнуло, не колыхнулось в душе Всеволода, не хотел князь Хольти вспоминать прошлое, стоял перед ним сейчас не близкий, почти родной человек, каким был когда-то митрополит Иларион, но упрямый и твёрдый супротивник. Некая незримая тень будто проскользнула между ними, и лишь раздражение и недовольство вызывали у владетеля Чернигова не в меру пылкие слова возмущённого печерского инока. Мог Всеволод, конечно, сейчас прогнать дерзкого монаха со своего двора, мог даже велеть убить, но всё же он знал твёрдо: Никон — на его стороне, что бы тут сейчас ни кричал. Прогонишь его — отвратишь от себя церковников и монахов, а это в далеко идущие планы черниговского князя не входило.
Потому покорно склонил он перед бывшим митрополитом голову, прослезился, молвил, что кается, что полон скорби, но что забота его — о Русской земле, которой, равно как и Церкви, нужен добрый пастырь. Ещё добавил, что вместе со Святославом вернули они его, Никона, из ссылки, ибо в одном только стольном Киеве достойное место такому мудрецу.
Мало-помалу старец остыл, сел на предложенную князем лавку, долго сопел неодобрительно, но в конце концов перестал гневаться и метать молнии. Заговорил о Печерской обители.
— Покойный игумен Феодосий мыслил Иакова преемником себе поставить. Но братия иного выбрала, Стефана. Да токмо не достоин сей пасти стадо печерское. Разленилась при нём братия. До того дошло, что по деревням шастать стали, девок хватать и блуду с оными предаваться! Выгнал я из Печер Стефана и иже[291] с ним. На свою голову ношу тяжкую игуменства взвалил. Не вижу иного.
— И правильно ты сделал, отец, — согласился с Никоном Всеволод.
Подумав немного, князь добавил:
— Вот и на княжеском столе, как и в Печерах, должен быть пастырь добрый.
Он тотчас пожалел, что сказал эти слова. Снова грозно застучал по полу посох, и снова загремел под сводами палаты грозный бас Никона-Илариона.
Когда наконец игумен немного успокоился, Всеволод поспешил подвести к нему для благословения княгиню и малых чад. Никон расцеловал и перекрестил Анну, Ростислава и Евпраксию, расчувствовался внезапно, прослезился. Но, видно, за слезами всё сумел подметить, всё для себя уяснить.
После сказал он Всеволоду, когда остались они в палате опять одни:
— Супруга твоя, яко баба каменная половецкая. Высокомерья преисполнена. Чада же твои мне понравились. Гляди, чтоб выросли они христианами добрыми и, яко Анна сия, во грехе гордыни не погрязли.
...Никон остановился на ночь в монастыре на Болдиных горах, а поутру отправился обратно в Киев, в Печеры. Всеволод с отрядом комонной дружины проводил его до развилки дорог у берега скованной льдом Десны. Выла вьюга, мела метель, хлопья снежные залепляли глаза. Сдёрнув зубами меховую рукавицу, князь Хольти смахивал снег с ресниц и неотрывно смотрел вперёд, туда, куда удалялся возок бывшего митрополита.
«Этот мой. Что бы ни болтал тут. Мой, но с ним надо быть осторожным. Не следует говорить лишнего, посвящать в свои намерения. Но с кем не надо осторожничать в наше лихое время?! Тут сыну родному порой боишься слово ненужное невзначай молвить!»
С тяжёлым вздохом поворотил Всеволод коня. Сквозь тучи проглянуло внезапно солнце, осветив его слабым сиянием. На душе у Всеволода почему-то сразу стало теплей и спокойней.
В ворота гулко забарабанили чем-то твёрдым. С тяжёлым скрипом растворились широкие створы, и скорый вершник на взмыленном скакуне, простучавшем копытами по выложенной диким камнем дорожке, покачиваясь из стороны в сторону от усталости, остановился у всхода.
«Недоброе что стряслось!» — Владимир едва не бегом ринул ему навстречу.
Гонец заговорил хриплым, срывающимся голосом:
— Князь Святослав тя кличет... Идти на чехов... Со князем Ольгом вместях...
Гридни осторожно спустили вершника с седла, дали напиться воды, повели в дом. Озабоченно хмурясь, Владимир воротился в верхнее жило. Первым делом он направил стопы в покои отца.
Князь Всеволод сидел за столом на обитом синим бархатом коннике в узкой длинной каморе со сводчатым потолком. Потяжелевший с годами стан его облегал потёртый цветастый халат тонкого восточного сукна, в деснице он держал гусиное перо и что-то медленно, со тщанием выводил уставом на большом листе харатьи.
— Вот, пишу ромеям, в Царьград, — пояснил он, откладывая перо в сторону. — Святослав велел. Обещаю базилевсу Михаилу Дуке мир, соуз, дружбу.
Владимир сел напротив, рассказал о гонце, переглянулся с отцом, сокрушённо качнул головой.
— Не ко времени в польские дела мешается брат, — с досадой обронил Всеволод. — Всё власть свою и силу показать хочет. Вот, сын, каков скрытый от чужих глаз смысл его восхождения — близорук стал, глубоко в дела не вникает, о себе только помышляет, о своей славе. — Всеволод вздохнул, огладил бороду и продолжил наставительным тоном: — Как пойдёте с Олегом на чехов, в пекло особо не суйся, действуй с оглядкой. Помни: голову там сложить легко, а нам как тут без тебя будет?! Совсем Святослав прижмёт.
Потревоженная неприятным известием, показалась на пороге покоя Гида. Владимир поспешил ей навстречу. Он с беспокойством взглянул на округлившееся чрево жены. Месяц, не больше остался ходить ей непраздной. Скоро, ох, скоро станет он, князь Владимир Мономах, отцом. Почему-то он был уверен — будет сын. И даже как назвать его уже знал — Мстиславом, в честь Мстислава Храброго, двоюродного деда, брата Великого Ярослава.
— Что, опять поход? — спрашивала жена, бледнея. — И никак нельзя отказаться?
— Нет, милая, — с горестным вздохом отозвался молодой князь.
— Но ведь... Ведь мне рожать скоро?
— Ты, Гида, ты уразумей: стрый — он старший. И мы все — в его воле ходим, под его рукою.
— А я не думала, что за холопа замуж шла! — вдруг зло выпалила ему в лицо Гида.
Глаза её зажглись огнём, губы были гневно поджаты, трепетные ноздри раздувались от негодования, она вскинула вверх голову в дорогом белом повойнике.
— И что мне топерича деять, по-твоему? С горсткой дружины супротив стрыя, супротив братьев котору зачинать?! Глупость молвишь! Помысли сама. Ведаю, тяжко тебе без меня будет, тоскливо, тревожно. Но крест таковой наш.
Гида не ответила. Круто повернувшись, она быстро засеменила вверх по винтовой лестнице.
«Честолюбива, капризна королевская дочь, — думал, грустно глядя ей вослед, Владимир. — Вот сейчас расплачется, будет отталкивать, кричать: «Уйди! Холоп ты!» А после остынет, прижмётся головой к груди и начнёт расспрашивать, тихо и спокойно, как да что? И где сия Чехия находится, и кто там князь, и почему они туда идут».
Тряхнув волосами, Владимир решительно двинулся в покои супруги.
И вправду, в бабинце Гида успокоилась, тихонько села у окна, подпёрла кулачком щёку, принялась спрашивать:
— И князь Олег идёт тоже? Я думаю, он — настоящий рыцарь. Смелый, отважный... А мои братья? Магнус останется здесь, а Эдмунд поедет на заставу, в поле? Хорошо, хоть они будут недалеко. Мне легче. Вот думаю, как назвать... — Она указала на свой живот. — Будет дочь, назову Эдит. Так звали мою мать. Или Гунгильдой — эта моя тётя. Святая женщина. А сын пусть будет Гарольд. Как отец.
— Гидушка. — Владимир ласково приобнял жену. — Ты пойми, здесь Русь, не Англия. И имя ребёнку дадим наше, русское, княжеское. Мстислав, к примеру.
— Мсти-слав, — повторила задумчиво Гида. — Но я не хочу, нет! — Она приподняла бровь и обиженно надула губки. — Нет, будет Гарольд.
— Гарольд — пусть, но то будет второе ему имя. А первое — Мстислав.
— Нет, Гарольд — первое! — упрямо не соглашалась молодая княгиня.
Владимир невольно рассмеялся.
— Упрямица ты у меня великая, — сказал он. — Роди сперва, тогда и думать будем.
Они помолчали, глядя в окно светлицы.
Цвело всё вокруг, княжеский луг за Стриженью весь был словно раскрашен розовыми, голубыми, синими, жёлтыми красками, как узорчатый персидский ковёр, радостью жизни веяло в воздухе, птицы весело щебетали в саду, и так не хотелось Владимиру надевать кольчугу, шелом, брать в руки меч, так не хотелось расставаться с женой, с отцом, с Черниговом. Но, к несчастью, не волен он. Дела и заботы державные — это было превыше всего.
— Ты... Береги себя... — прервала затянувшееся молчание Гида. — Христом-Богом молю... В гущу... Гущу схватки... Не ходи... Помни: ребёнок... Будет у нас.
На глазах княгини заблестели слёзы.
Владимир порывисто обнял её, прижал к себе и целовал, долго, страстно, Гида отвечала ему, прижималась, плакала, улыбалась сквозь слёзы. Так долго сидели они на скамье в светлице и не могли друг от друга оторваться, внезапно впервые почувствовав, что стали родными, близкими друг другу; именно сейчас, в этот миг, зная о предстоящей разлуке, словно слились они в одно нераздельное целое.
Порывистые южные ветры, какие часто налетали на Волынь в начале осени, неся с собой обжигающую пыль степных шляхов, внезапно стихли. Возвращающееся из похода в Чехию русское воинство встречал мерный перестук дятлов в лесу, шорох листвы и первые спешащие на юг птичьи стаи в высоком, чисто вымытом небе.
— Лепо, — завертел головой по сторонам очарованный Бусыга. — Вот она, земля Русская.
Старый воевода Иван Жирославич, седой, весь ссутулившийся, словно уменьшившийся в последние годы, согласно кивнул:
— Велика и необъятна земля наша, други, — промолвил он. — Нигде таковой боле несть. Вот побывал и в Тавриде, и по морям-окиянам Господь поносил, и в степь за Волгою даж един раз заехал — а такого нигде не видывал. И не было, верно, николи иной такой земли.
Возвращался из дальнего похода вместе со всеми и Талец, ехал в обозе, сидел на телеге, свесив ноги. Шуйца была у Тальца на перевязи — в последней схватке впилась ему в плечо оперённая шальная стрела.
Воевода Иван сам осторожно вытащил из окровавленной раны лихую пришелицу, смазал плечо Тальца мазью, весело подмигнул:
— Ничего, хлопец. До свадьбы заживёт.
Вообще, поход выдался удачным. Много золота, серебра, дорогой рухляди везли они на Русь.
Двадцатитрёхлетний князь Владимир ехал в челе войска. Опустив голову, одно за другим вспоминал он события грозного лета. В памяти его всплывали картины битв, пожаров, осад каменных крепостей...
...Лучи жаркого майского солнца раскаляли булатные шеломы, над густо покрытыми зеленью холмами стояло марево, пот катился градом по лицу. Измождённая утомительной скачкой спина ныла от усталости, когда Владимир с двумя дружинами, туровской и смоленской, а также с частью отцовой молодшей дружины и черниговским полком встретил наконец под Луцком Олега. Волыняне раскинули свой стан посреди поля в нескольких верстах[292] от города. Гридень подвёл Владимира к большому красному шатру, из которого тотчас вышел ему навстречу облачённый в короткий кожаный полукафтан улыбающийся Олег, пепельноволосый, крепко сбитый, широкий в плечах, одно слово — удатный молодец.
— Брат, наконец-то! Заждались тя! — Он на ходу распахнул Владимиру объятия.
Двоюродные братья поприветствовали друг друга, обнялись и расцеловались. Потом они прошли в шатёр, сели на раскладные стульцы возле очага. Олег коротко поведал о последних событиях.
— Болеслав людей своих с дарами посылал давеча к отцу в Киев. Просит помочь ему супротив чехов. Чешский князь Вратислав — вассал круля германского, по его наущенью ратится с ляхами. Ну, отец к послам Болеславовым милостив был, обещал помощь и дружбу. Как-никак зять нам князь ляшский. Да и... скользок Болеслав. Нынче — друг нам, а заутре — бог весть. Не хощет отец раздражать его лишний раз. В обчем, идём на чехов.
Сумрачный Владимир с сомнением качнул головой.
— А стоит ли, брате? — осторожно спросил он.
— Да ты что?! Не бойся! Пойдём! — принялся с пылом убеждать его Олег. — У нас с тобою под началом ратников удатных — двунадесять сотен! Чует сердце — крепко побьём мы сих приспешников немецких!
Он радовался, предвкушая ратные приключения.
— Зря впутываемся мы в это дело, Ольг, — недовольно морщил в ответ чело Владимир. — Не к чему Болеславовы советы слушать. Мыслишь, отчего он столь любезен с отцом твоим?
— Да откуда мне ведать?! — раздражённо передёрнул плечами Олег. — Нашёл тож чем голову себе забивать. Нам что? Как указал отец, тако и содеем. Указал на чехов ступать — стало быть, идём на них!
— Ох, Ольг, Ольг! — с сокрушением махнул рукой Владимир. — Тяжко говорить с тобою. Для тебя бо поход любой — одни токмо утехи ратные. А ты вот помысли, к чему поход сей, что он нам принесёт, что даст?
— Что даст? — засмеялся Олег. — Да не одну сотню гривен сребра и злата дружина твоя возьмёт!
— Сребро, злато! — презрительно скривив уста, передразнил его Владимир. — Не о себе — о Руси думай. Ей-то какая выгода? Ну, побьём мы чехов. Болеслав нам спасибо скажет, златом одарит, а будущим летом, ведая, что ни чехи, ни немцы ему топерича не страшны, снова на Волынь заявится. Нынче мы ему — соузники, а заутре, глядишь — вороги первые.
— Что ты Болеслава всё за ворога почитаешь! — Олег в недоумении развёл руками. — Да не станет он с нами воевать. Сестра вон наша, Вышеслава, не зря, чай, за него отдана.
— Сестра?! Что ему сестра твоя?! — вдруг вспылил Владимир. — На сестру надейся, но и сам голову на плечах имей!
— Ну, аще не по нраву те поход в Чехию, что ж — ступай отсед! Без тя управлюсь! — расхрабрившись, выкрикнул в гневе самоуверенный Олег. — И ведай: как от чехов ворочусь, так на тя ратью пойду! С Болеславом вместях!
Владимир, уразумев, что спор зашёл слишком далеко, попытался унять метавшего молнии двоюродного брата и примирительно взял его за локоть.
— Ты, брат, не серчай. Отец твой, князь Святослав, средь нас старший. Противиться воле его не стану, и вам, сынам его, лиха не сотворю. Иначе свара, котора великая грядёт — куда ж такое годится? Наказал великий князь — что ж, может, и прав он. Чехов побьём, так и ляхи, дай бог, испужаются.
— Я про то и молвил, — сказал с довольной улыбкой Олег, сознавая, что кипятился напрасно и что без Владимировых дружин ему в походе придётся туго. — А ты... Болеслав, Болеслав! Да ладно, Влада! Полно чело хмурить! — Он молодецки хлопнул Владимира по плечу. — Заутре ж и выступим. Вытрясем из чехов всё их злато!
Владимир вздыхал в ответ и продолжал сомневаться.
...Дальше события понеслись в каком-то бешеном, сумасшедшем круговороте. Сначала руссы осадили сильно укреплённый Оломоуц и взяли с горожан двести гривен серебра. Затем покорился Олегу и Владимиру Брно, которому тоже пришлось вдоволь попотчевать иноземных ратников. Четыре месяца ходили русские дружины по Чехии, беря выкуп с больших и малых городов. Жители сёл и деревень, не оказывая им никакого сопротивления, спешили спрятаться в леса и горы.
В Праге не на шутку перепуганный князь Вратислав лихорадочно размышлял, как оградить себя и свои земли от опасных непрошеных «гостей». Не найдя ничего лучшего, он послал людей в Краков искать мира с Польшей. Болеслав потирал руки.
Через несколько дней ляшский боярин с грамотой, на которой красовалась вислая печать с гордым орлом, отыскал лагерь Владимира и Олега.
Олег внимательно прочёл Болеславово послание, подозрительно, с прищуром оглядел разодетого в дорогие меха боярина с ног до головы и, усмехнувшись, сказал:
— Князь Болеслав просил нас помочь ему одолеть чехов. Что ж, мы согласились с сим и пришли сюда, по топерича Болеслав вдруг задумал мириться с Вратиславом без нашего ведома. Мало того, он ещё и грамоту к нам присылает, в коей велит уходить обратно на Русь. Но мы, руссы, не холопы Болеславовы. Пото передай, посол, князю свому, что грамоту еговую рву я в клочья! И впредь дабы не указывал мне твой князь, чего и как деять!
— Брат! Брат! — Владимир пытался удержать от глупости вконец разгневавшегося Олега. — Мир нужен нам не менее, чем ляхам и чехам! К чему препираться?! К чему ненужная гордость твоя?! Довольно кровь лить! Рать устала.
Корыстолюбивые воеводы, среди которых выделялся горластый Путята Вышатич, не дали ему договорить.
— Праведно баишь, князь Ольг! — дружно поддержали они Олега. — Нечего Болеславовы указы слушать! Пошли бить чехов!
«Слишком ещё слаб я тягаться с вами», — с грустью и досадой подумал Владимир, отлично понимая, что большинство дружинников, конечно же, будут на стороне Олега. Жажда наживы двигала ими в походе, заставляла с яростью рваться на стены крепостей, в гущу битвы, навстречу свисту стрел и лязгу окрещённых мечей...
Каждую ночь Владимир с воеводой Иваном выстраивал вокруг лагеря сторожи и тщательно наставлял воинов, чтобы они не смыкали очей и в любое мгновение были готовы отразить вражий натиск.
Олег смеялся над Владимиром.
— К чему ты сторожи опять выставил?! — говорил он. — Ну какому ж полоумному придёт в голову средь нощи, во тьме, напасть на нас? Не видать ить ни зги!
Однако вскоре оказалось, что молодой туровский князь не зря следовал советам опытного Ивана Жирославича и так усердно заботился об охране лагеря.
Тем вечером они разбили стан на равнине. Далеко на заходе белели покрытые снегом отроги Татр, с севера подступал стеной чёрный хвойный лес, на восход убегала змеёй широкая каменистая дорога.
— Во все глаза глядите! К кажному шороху прислушивайтесь! — наставлял воевода Иван выделенных в сторожу Тальца с Бусыгой. — Помните: часто от лености да от разгильдяйства человек погибает. А вы не токмо за ся — за всю рать, за честь и славу земли Русской ответ держите!
Отроки сидели на опушке леса, сжимая в руках острые копья.
Тишина царила вокруг; у обозов, выставленных вокруг лагеря, медленно прохаживались другие стражи.
Талец взглянул на небо. Звёзды мерцали жёлтыми огоньками посреди чёрной ночи. Вот Стожары[293] видны, вот Прикол-звезда[294], вот ковш Большой Медведицы.
Бусыга, держа в зубах тонкую былинку, говорил:
— Как возвернусь домой, невесту сыщу. Стану жить-поживать. Чай, ратный человек, не смерд. Сребро завсегда в калите звенеть будет. А тамо и детишки пойдут. Слышь, Талька! — тронул он Тальца за локоть. — Давай спать завалимся. Какие тут чехи! Те, которые и были, попрятались по горам да по лесам, яко зайцы трусливые.
— Нет, друже. Верно воевода баил.
Талец прислушался.
Почуялся вдруг ему в лесу тихий шорох. Вот будто ветка надломленная треснула, вот в кустах у опушки зашевелился кто-то, вот словно железо звякнуло.
— Пошли к воеводе! — Талец метнулся к вежам, поднимая людей.
...Стан руссов окружало плотное кольцо закованных в брони врагов. Вовремя Талец и Бусыга подняли тревогу.
Быстро построившись у обозов и шатров, руссы изготовились отразить нежданную ночную атаку.
В темноте Талец почти ничего не видел. Где-то рядом князь Владимир громким, уверенным голосом отдавал распоряжения и подбадривал их:
— Не робей, други! Ворог, он такожде нас не зрит! Станем же у обозов! Годин, крикни тамо! Бусыга, сюда ступай! На левом крыле — копья поворотите!
Уже в конце схватки, когда нападавшие, сильно удивлённые неожиданным отпором, отхлынули от обозов и, теснимые руссами, отходили назад в лес, лихая стрела вонзилась Тальцу в плечо. Припав к земле, он морщился от жалящей жгучей боли. Воевода Иван успокаивал, ободрял, улыбался, перевязывая рану Тальца белой тряпицей.
Князь Олег, хотя и растерялся поначалу, старался теперь, когда победа была близка, показать, что не пал духом. Грозя невидимому во тьме противнику мечом, он без конца громко повторял:
— Я те задам, ворог!
Рано утром, едва над уходящей за окоём дорогой запламенела заря, осветившая множество бездыханных тел на опушке и перед обозами, в лагерь руссов явилось большое посольство.
— Князь наш Вратислав, — обратился к Олегу и Владимиру высокий чернявый боярин в дорогой ромейской хламиде и горлатной шапке на голове, — видит гибельность и ненужность войны. Он шлёт вам дары, платит тысячу гривен серебра и просит вас оставить его земли.
Владимир с Олегом насмешливо переглянулись.
...С почестями и славой возвращались дружины на Русь, а имя молодого полководца Владимира Мономаха уже гремело по всей Европе от далёкой туманной Англии до солнечной Ромеи.
Конечно, молодой князь был доволен тем, что добыл и себе, и Руси воинскую славу, победил врагов, но тщеславие не уносило его, как многих его сверстников, в заоблачную высь, когда люди вокруг вдруг начинают казаться ничтожными и глупыми в сравнении с собой, своими делами, своим величием.
Постепенно Владимир вернулся к мыслям о Болеславе.
Словно предательское копьё, брошенное в спину, исподтишка, нагнала на возвратном пути русские рати недобрая весть: в Кракове объявились люди от Изяслава. И в то время, когда дружины отчаянно бились с чехами, Болеслав, сидя в тепле и покое, радушно принимал у себя в Вавельском замке послов злейшего врага своего нынешнего тестя и союзника.
«Может, всё-таки ошибкой был чешский поход? Что, окромя горы злата, принёс он земле Русской», — мучился сомнениями Владимир.
...Вскоре дружины добрались до Луцка. Здесь Олег очутился в объятиях своей юной жены. Обхватив мужа за шею своими тонкими смуглыми руками, дочь Осулука закружилась с ним в каком-то невообразимом бешеном половецком танце.
— Милый! Милый! — не обращая никакого внимания на собравшихся вокруг дружинников и бояр, радостно восклицала молодая княгиня.
Её распущенные волосы цвета вороного крыла разметались на ветру.
Владимир со снисходительной улыбкой смотрел на веселье этой пылкой, резкой, полной страсти и неуемного огня половчанки и думал о том, что его Гида ни за что не стала бы так проявлять свой восторг. Нет, на людях она держалась бы холодно и надменно, и только потом, оставшись наедине с мужем, молча уронила бы голову ему на грудь и расплакалась бы от счастья.
«Как же странно устроен всё-таки мир, — подумал Владимир. — Отчего люди в нём столь непохожи один на другого?»
...Гонец от отца встретил Владимира ещё на пути в Луцк. В первый день июня Гида разрешилась от бремени сыном. Младенца назвали Мстиславом, как того и желал Владимир, но по настоянию матери дали ему ещё и второе имя — Гарольд. Гида хотела, чтобы её погибшего отца помнили на Руси и во всём мире.
Известие было доброе, и Олег со своей половчанкой тотчас решили ехать вместе с Владимиром в Чернигов.
— Буду, брате, твому Мстиславу крёстным отцом! — объявил Олег. — И да будет на века род твой мирен моему!
Он не мог знать, насколько глубоко и горько ошибался.
Расталкивая челядинцев, Владимир взбежал по лестнице в бабинец. Навстречу ему выплыла с ребёнком на руках пышногрудая кормилица. Закутанный в пелёнки малыш тихонько попискивал, широко раскрыв глазки, такие же чёрные, как у матери.
Владимир ворвался в покои жены, опустился на колени перед постелью, на которой покоилась Гида, и страстно расцеловал её.
— Весь в тебя ребёнок. — Молодая роженица, приподымаясь, с наигранным неудовольствием надула губки. — На меня совсем непохож. Тихий такой.
— Да что ты, лада! — Владимир осторожно взял Мстислава на руки. — Вот носик у него твой будет, и ротик схож с твоим.
— И что ты там видишь! — не выдержав, Гида фыркнула от смеха. — Глупый, непонятно ведь ещё!
— Отчего ж не понять? — возразил князь. — Вон очи-то экие чёрные. У нас в роду ни у кого таковых не бывало.
Он стал рассматривать малыша, слегка покачивая его. Мстислав неожиданно заплакал.
— Оставь, положи его! — возмутилась Гида. — Какой ты неловкий! Дай мне сюда моего Гарольда! Иди ко мне, маленький мой.
Ощутив материнскую ласку, младенец успокоился и тихо засопел.
— Заснул, что ль? — спросил Владимир.
— Тише ты! — цыкнула на него жена. — Ступал бы покамест.
...После всё было как во сне: улыбки; мраморная купель в соборе Спаса, хлопоты, Олег в праздничном голубом кафтане, с золотой цепью на груди; держащая на руках ребёнка крёстная мать, молодая розовощёкая боярыня; славословия, пиры. Даже Гида, вечно хмурая и неулыбчивая, недовольная всем Гида — и та смеялась от души, хохотала до слёз, слушая отпускаемые весёлым подвыпившим Олегом шутки. Один он, Владимир, был задумчив, он словно предчувствовал: что-то делалось не то, что-то было не так.
Он понял это, когда князь Святослав внезапно вызвал его в Киев. Снова приходилось седлать коня, мчаться по дорожной пыли, наперегонки с буйным ветром, и с горечью размышлять: «Что я ему, подручник какой? И так, почитай, волости доброй не даёт. Туровские болота — и ничего больше. Доколе же, доколе?»
В отчаянии кусал Владимир губы, а сердце стучало в груди в такт мыслям: «Доколе, доколе?» — и стук этот тупой, ноющей болью отдавался в висках.
Били в глаза ярким светом толстые восковые свечи. В огромной гриднице толклись бояре, появились иноземные послы в дорогих парчовых, аксамитовых, бархатных одеяниях, всюду сверкало золото, драгоценные камни, и во главе этого великолепия важно восседал в высоком кресле великий князь Киевский Святослав Ярославич.
Лицо его под островерхой шапкой с собольей опушкой поразило Владимира своим землисто-серым цветом. Говорил он твёрдо, громко, но с видимым напряжением. И власть — власть вышняя, тяжкая словно бы струилась из Святослава, она проглядывала в каждом его жесте, в каждом движении, во всяком наклоне головы, во взгляде серых холодных глаз, даже в грозно топорщившихся усах. Не родным дядей, с детства хорошо знакомым стрыем, но чужим, далёким властелином, грозным, внушающим страх предстал перед Владимиром Святослав.
В гриднице сильно пахло ладаном, возле княжеского кресла курился фимиам.
Великий князь говорил:
Мы прочли послание брата нашего, христианнейшего государя, царя греческого Михаила, да продлит Всевышний его дни. И решили мы наказать врагов его, злочестивых корсунитов, кои отпали от православной веры и предались греховной арианской ереси[295]. Сын наш, князь Глеб, и сыновец наш, князь Владимир, поведут на Корсунь дружины новогородскую и туровскую. И да поможет нам Бог покарать нечестивых!
Глеб, сидящий по правую руку от великого князя, весь исполненный гордыни, супясь, взирал куда-то вдаль, поверх толпы бояр. Во всём, заметно было, старался он подражать своему властолюбивому отцу. Владимир сел сбоку от стольца, и ему хорошо был виден весь затканный золотом кафтан дяди с высоко поднятым жёстким воротником. От своих и отцовых киевских доброхотов он знал, что стрый тяжело болен, некая язва-«железа» растёт у него на шее, такая, что он даже кольчугу не может надеть. Немчин-лекарь Якоб говорил, что это «дурное мясо» и что его надо немедля вырезать. Вот как уйдут дружины на Корсунь, будет лекарь удалять Святославу «железу».
Болезнь свою Святослав держал втайне, потому и застёгнут был на все пуговицы его кафтан и ворот поднят, только вот серый больной цвет лица, то и дело покрывавшегося испариной, говорил о том, что киевский государь нездоров, и сильно.
Впрочем, Владимир думал о другом. Снова спрашивал он сам себя: «А зачем, кому нужен этот поход? Вот ходили на чехов, и что? Болеславу токмо руки развязали. Теперь идём воевать за ромеев — и зачем? В сотне вёрст от Киева, от Руси идёт смута — стоит ли мешаться в этот запутанный узел?»
Ясно понимал Владимир: хочет Святослав показать всему белу свету величие своё, силу свою и власть. Хочет, чтобы и на Западе, и на Востоке гремело его имя. А будет ли в том польза Руси — об этом не думал высокомерный самолюбивый князь. И ещё: жар загребал Святослав чужими руками, руками его, Владимира, кровью и потом его дружины.
Мономах сидел молча, ждал, терпел, хотя в душе всё клокотало от гнева. Он видел,
После они сидели в палате втроём — Святослав, Владимир и Глеб.
Владимир спокойно и твёрдо гнул своё:
— Идти надо посуху, не рекой. Коли, баишь, стрый, половцы ныне нам мирны, то чрез перешеек выйдем в Крым, ударим на Корсунь с суши, отколь они не ждут.
Святослав слушал молча, потом поднял руку и сказал:
— Мы повелеваем... Да будет тако! Ступайте посуху.
И, отбросив вдруг свою надменность, с глубоким вздохом добавил:
— Я б и сам с вами пошёл, да вот... Железа клятая!
Глеб посмотрел на отца с заметным беспокойством.
— Чего глядишь? — усмехнулся великий князь, разглаживая длинные густые усы. — Боисся, помру? Не боись. Ещё походим на рати!
Он засмеялся, но смех был какой-то странный, скрипучий, заставивший Владимира вдруг похолодеть от страха.
«О, Господи! Что с ним творится?!» — подумал он, взирая на икону Спасителя и крестясь.
По всему видно лекарь Якоб дело своё знал хорошо.
«Дурное мясо», по крайней мере, он князю Святославу удалил, вот только язва никак не заживала, а наоборот, всё сильней и сильней гноилась. Верно, смазывал немец Святославову болячку совсем не тем, чем следовало.
Мучаясь от дикой, невыносимой боли, князь Святослав медленно умирал. Понимали это ближние бояре, понимал с тайным ужасом творимого Всеволод, получая из Киева короткие известия, понимала и княгиня Ода, неустанно тревожившаяся за будущее, своё и маленького Ярослава.
А лекарь Якоб внезапно исчез. Искали его повсюду люди Оды, искал тайно Всеволодов сакмагон Хомуня, но тщетно — видно, чуя недоброе, утёк он одному ему ведомыми тропами в Польшу или в родную Германию. А может, это Гертрудины доброхоты дотянулись до немчина, постарались навсегда заткнуть ему рот.
Меж тем Святославу делалось всё хуже. Становилось понятно — земные дни великого князя сочтены.
Ода выплакала себе глаза. Что будет с ней, несчастной вдовой? Одна, с маленьким ребёнком! Неужели отправят в монастырь, и придётся ей мыкаться в одиночестве и в молитвах проводить остаток жизни?
Всё чаще вспоминала Ода Всеволода, взгляд его лукавых глаз и полную скрытого торжества усмешку.
«Верно, ждёт не дождётся смерти брата», — думала со страхом молодая женщина.
Нет, надо ей бежать, бежать скорее, пока не поздно. Глеб и Роман далеко, Олегу тоже не поспеть вовремя. А он, ворог, рядом, в Чернигове, затаился, как вор. И Ярослава маленького, боялась Ода, погубит Всеволод. Такой, как он, ни перед чем не остановится. А Владимир? Он заодно с отцом. Может, уже узнал о болезни Святослава, уже скачет сюда с дружинниками. Нет, нельзя ей терять время, ведь Святослав умрёт, всё равно умрёт. Не выжить ему.
Ода приказала челяди грузить на подводы золото, драгоценности, деньги. Вся сгорающая от нетерпения, возбуждённая, нервная, она ругала слуг, поминутно тормошила их, кричала:
— Быстрей! Быстрей, лиходеи!
Решимость и страх, злость и алчность светились в серых Одиных глазах.
«Потеряю власть, Киев, так хоть золото своё не отдам Всеволоду! Увезу с собой всё, что могу», — думала великая княгиня Киевская.
Наконец, настал тот день, когда она, схватив маленького Ярослава, стремглав бросилась в крытый возок и крикнула возничему:
— Гони!
Кони резко сорвались с места и понеслись по покрытой льдом и снегом дороге. Возок качался и то и дело подпрыгивал, наезжая на кочки. Полозья скользили по ледяной корке, издавая неприятное поскрипывание.
Следом чуть ли не на полверсты растянулись подводы, на которых везли ценности. Их охраняли ехавшие по бокам конные княгинины люди с обнажёнными мечами в руках.
Ода перевела дух, только когда очутилась на Волыни, в Червене. Отсюда путь её лежал в Германию, в Штаденское графство. Там несчастную изгнанницу и её сына, конечно же, радушно примут и обласкают родные, и в их числе старушка-мать, графиня Ида Штаденская. Но дорога в Германию лежит через Польшу, где, как говорили люди, сейчас находится Изяслав. А с ним — его корыстолюбивые сыновья, и там же — противная злая Гертруда. Такая, как она, ни за что не простит своего позора. Ясно представила себе Ода искажённое злорадством Гертрудино лицо, её скрипучий хохот, её хищные руки, хватающие богатства.
— Нет, проклятая ведьма! Ничего ты не получишь! — сквозь зубы прошипела Ода.
Она вызвала к себе нескольких челядинцев и долго с ними шепталась.
...Едва спустилась на землю ночь, как княгиня отправилась за город.
Чадили смоляные факелы. На ветру трепетали языки пламени. Работая кирками и лопатами, челядинцы с трудом отрыли огромную глубокую яму. Тяжёлые лари, сундуки с золотом, серебром, драгоценностями один за другим исчезали в её чёрной пасти. Ода, сжимая в деснице факел, следила за каждым движением холопов — не прихватили бы чего ненароком.
Но вот всё было кончено. Яму засыпали землёй, надёжно похоронив под ней княжеские сокровища.
«Теперь не доберутся, не сыщут», — с хищным удовлетворением думала Ода.
Это был жест отчаяния, ибо она сознавала: вряд ли когда удастся ей возвратиться на это место и взять принадлежащее по праву добро. Если только сын её вернётся на Русь, когда вырастет, получит стол, тогда...
Впрочем, что было об этом сейчас думать. Неисповедимы пути Господни.
Всё-таки Ода была довольна. Пусть лучше ценности Святославовой казны лежат в земле, чем станут добычей Изяслава, Гертруды или Всеволода.
«Вот челядинцы только, они-то ведь знают, смогут найти, отрыть!» — вдруг пронзила всё существо княгини заставившая её похолодеть мысль.
Челядинцев было двунадесять человек. Что ж, ей надо быть твёрдой, решительной и не отступать ни перед чем.
Вернувшись в город, она тотчас вызвала начальника своей охраны — невозмутимого, хладнокровного немца.
— Утром, когда поедем, этих... которые со мной за город ездили, всех мечами изрубить. Ни один чтоб в живых не остался! — приказала она жёстким повелительным голосом.
— Всё сделаем. — Немец равнодушно поклонился.
Старый служака не привык рассуждать, он просто хорошо делал свою работу.
...С рассветом поезд Оды тронулся в дальнейший путь. Сзади, за спиной княгини раздался шум, скрежет мечей, послышались отчаянные, дикие вопли умирающих.
Оде стало страшно, она сидела, не шелохнувшись, затаив дыхание, и с ужасом взирала на спящего укрытого одеялом трёхлетнего сына.
Вдруг Ярослав проснулся, разбуженный шумом, вопросительно уставился на неё, и тогда Ода не выдержала.
Разрыдавшись, она прижала ребёнка к груди и всё смотрела с вымученной улыбкой на его маленькое детское личико с полными удивления широко раскрытыми глазками.
«Какая же судьба постигнет тебя, сынок?» — думала она, тяжело вздыхая.
Навстречу им скакал польский сторожевой отряд.
Ода вытерла платком слёзы и впервые за много дней почувствовала себя спокойной.
Князь Святослав задыхался. Жгучая жалящая боль в шее не давала ему успокоиться ни на миг. То теряя сознание, то приходя в себя, он ждал неминуемой скорой смерти. Перед глазами его плыли какие-то видения: то непонятные, размытые серые фигуры двигались возле его ложа, и слышал умирающий тихий шёпот рядом с собой, то вдруг ясно проступало перед ним строгое лицо игумена Никона с немым укором во взгляде, то вставали у ложа в ряд все пятеро сыновей. Святослав силился приподняться; с надрывом закричав, стал звать Олега, но вместо него явился внезапно Всеволод, не теперешний, с сединой в волосах, а молодой, с хитроватой улыбкой и соломинкой во рту.
Святослав обратил внимание на его глаза — хищные, исполненные злорадства.
«Брат, брат, чего ты? — вопросил Святослав. — Почто глядишь тако?!»
«Эх, Святославе! — будто откуда-то из небытия, раздался голос, но не Всеволодов, а отцов. — Почто ряд порушил, лиходей?! От тебя, недостойного, великая крамола на Руси грядёт!»
«Нет, нет, отче! Прости!» — хотел крикнуть Святослав, но боль в шее лишила его возможности говорить, он только промычал нечто невнятное, и тогда послышался рядом с его ложем смех — каркающий, вороний. Это смеялась Гертруда, невесть откуда взявшаяся. Она сбросила с головы чёрный куколь и, подталкивая Всеволода, который всё так же взирал на Святослава, с хохотом говорила: «Ну, иди, иди к нему, князюшко! Пора твоя приспела. Смертный час злодею пришёл!»
А Всеволод всё не решался, всё смотрел на него, словно чего-то опасался, и Святославу захотелось сказать: «Да ладно, брат, чего уж там. Садись на стол. И не бойся: ведаю, что промеж тобою и княгиней Гертрудой было», — но и того сказать не смог — вдруг исчезли и Всеволод, и Гертруда, а увидел он пред собой сына Олега, простодушное, доверчивое его лицо.
«Эх, отче! Почто ж ворогу нашему Чернигов ты отдал?!» — с упрёком промолвил Олег.
— Сыне, сыне! — шептал в бреду Святослав.
Охватил его внезапно страх за сыновей. Чему-то, казалось, недоучил он их, недосказал им что-то важное, необходимое, без чего придётся им хлебнуть лиха. О, Господи! Зачем, зачем он, как сел в Киеве, столь легкомысленно предавался пирам, веселью, утехам любви, столь шумно праздновал свою удачу?! Только теперь, при смерти, открылось — упал он в глазах людей за те три года, что сидел в Киеве. К чему было это бесконечное веселье? К чему ненужные походы? Как жаль, что не успел он ничего, всё полагался на будущее, а будущего теперь у него уже нет. Глупо, сколь глупо прожита жизнь!
На рассвете 27 декабря, когда над Киевом взошла заря и первый солнечный луч пробился в опочивальню сквозь ставни, Святослав пришёл в себя после долгого забытья. Пред тем почудился ему дом без конька, и понял он — это смерть стоит у его изголовья. Окончательно осознав, что умирает, великий князь повелел звать священника.
Но когда явился в опочивальню поп Иоаким Демило, Святослав лежал уже бездыханный. В тот же час скорый гонец выехал из ворот дома братьев Вышатичей и стрелой полетел в Чернигов — упредить Всеволода.
На взмыленном скакуне Всеволод стремглав промчался через Софийские ворота, ворвался на площадь перед княжеским дворцом, круто осадил коня у высокого крыльца и, спрыгнув наземь, бегом метнулся в горницу. На лестнице он чуть было не сбил с ног вышедшего навстречу дворского.
Ему даже не верилось, что сбывается наконец возлелеянная в глубинах души мечта, та, которую вынашивал он двадцать три долгих и трудных года.
Едва скрывая возбуждение, Всеволод остановился, тяжело дыша, у гроба умершего. Крышка гроба была приоткрыта, и он видел лицо Святослава с широкими, спускающимися книзу рыжеватыми усами.
В горнице толпились монахи и иереи, а Никон-Иларион, едва шевеля губами, читал заупокойную молитву.
Заметив Всеволода, игумен отвесил князю поклон и, как всегда, прямо и смело смотря ему в лицо, веско заявил:
— Мыслю тако: брат твой Святослав, да упокоит Господь душу его, возжаждал при жизни больше власти и начало положил изгнанью братнему. Порушил он заветы отца своего, князя Ярослава. Пото не надлежит ему быть схороненным во Святой Софии. Такожде и митрополит полагает, и епископы, и бояре киевские.
— Ты же ведаешь, святой отец, чем вызвано было вокняжение покойного в Киеве, — ответил Всеволод, потупив очи и крестясь. — Вспомни, ведь и тебе немало бед причинил князь Изяслав. Свёл с кафедры митрополитовой, постриг в монахи, изгнал в Тмутаракань. Теперь же ты игумен, и всё стараниями покойного.
— Не о своей участи толкую, — решительно качнув головой, возразил ему Никон, — но о том, что пошёл Святослав Ярославич супротив воли родителя. За то и наказуем он Господом. Рази ж мочно было деять тако?
Всеволод поднял голову и пристально взглянул на твёрдое, упрямое лицо игумена с сухими, впалыми, испещрёнными морщинами ланитами.
«Не к чему мне ссориться с Божьими людьми, — подумалось ему. — К тому же и митрополит держит сторону Никона, и бояре многие. Оттого он и смел».
— Ладно, пусть так и будет. Похороним Святослава в соборе Спаса в Чернигове, где был он князем, — со вздохом промолвил он.
Никон отозвал Всеволода в соседний покой и зашептал ему на ухо:
— Нынче же надоть везти покойного в Чернигов. Тамо, в соборе Спаса, и отпевать будем.
— Ну, так. Только жаль, сам я не смогу на похороны поехать. Дел невпроворот. Княжение киевское принимаю, — покачал головой Всеволод.
Он всем своим видом показывал скорбь и сожаление.
— Неправедно речёшь! — строго одёрнул его, как хлыстом ударил, Никон. — Брата старейшего своего, Изяслава, забыл ты, княже! А он-то ить всё помнит.
Игумен сокрушённо всплеснул руками.
— Где теперь Изяслав? — Лицо Всеволода исказила кривая ухмылка. — А я вот здесь, в Киеве, и разумею: не может земля Русская жить без головы. Если бы стоял сейчас рядом с нами Изяслав, то я уступил бы ему Киев. Но его нет. И кому, как не мне, нести отныне на раменах[296] своих бремя власти.
Он впился глазами в густую седую бороду игумена. Никон вроде согласно закивал и произнёс, едва скрывая негодование:
— А вертихвостка Ода с малым чадом съехала давеча. В немцы бежала, супостатка. Боится она тя. Ох, страсть как испужалась, когда Святослав слёг. Ценностей возы позабирала, а на мужа умирающего и не глянула вовсе, нечестивица!
Всеволод снова скривил губы в усмешке.
— Пусть бежит себе, святой отец. Не стоит о ней и вспоминать. Кто она теперь? Все они, бабы, такие. Испугалась, говоришь? И не глянула? Ишь, подлюка!
В скорбном молчании отроки вынесли гроб с телом почившего князя через разобранную крышу терема и осторожно опустили его на сани, запряжённые волами.
Всеволод приложился устами к челу умершего, осенил себя крестом и, отойдя на обочину дороги, долгим и пристальным взглядом провожал возок с гробом. Вот так и его когда-нибудь. Ну, нет! Уж он постарается, чтоб схоронили его здесь, в Софии, рядом с отцом. Пусть и после смерти люди почитают князя Всеволода.
На звоннице Софийского собора ударил колокол. Мерные, наполненные печалью переливающиеся звуки словно облагораживали душу, очищали её от тяжкого бремени грехов. И сам мир вокруг Всеволода вдруг стал казаться ему чище и добрей. Прекратился снегопад, из-за туч выглянуло солнце и осветило князя яркими своими лучами.
«Сколь прекрасна всё-таки жизнь!» — Всеволод впервые за многие дни улыбнулся без каких-либо задних мыслей, глядя наверх, туда, где над крышами домов пробил себе дорогу солнечный луч. Вот оно, счастье, созерцать эту красоту и не думать ни о чём, словно ничего более в мире не существует.
Но тотчас же сошла с уст князя улыбка. Вспомнилась ему давешняя встреча с лекарем Якобом. Всеволод вздрогнул, подумалось с внезапным ужасом: ведь это он, он помог Якобу погубить Святослава, он подослал его в Киев, распустив слухи о чудесном врачевателе!
Ну и что? Или он ради себя, ради своего величия творил неподобное? А что сделал Святослав за годы своего княжения в Киеве?! А что хотел? Ясно что — мыслил его, Всеволода, князя Хольти, отодвинуть в сторону от златого отчего стола, а то и вовсе лишить земель. Волчьи нравы, волчий закон — или ты другому перегрызёшь глотку, или он, этот другой — тебе. Так устроена жизнь, и не ему, Всеволоду, её переделывать. Он думает о власти? Да, думает — но и о благе и о покое своей державы, Русской земли, думает. А мужей державных судить одной мерой с простолюдинами не подобает. Меряются деяния их не кровью пролитой даже, а тем, какую оставляют они после себя державу свою — цветущую, богатую или изгрызенную усобицами, изъетую сколотой.
Он, Всеволод, створил грех — да, створил. Но сделал это не ради власти, не ради златого стола киевского, а потому как важно это было всей Руси. К чему ей ненужные походы, к чему напыщенный, надменный, забывший о ней, погрязший в грехе и думающий только о себе князь Святослав? Не случайно покойный отец недолюбливал Святослава, всё говорил, что в голове у того шумит ветер. Так оно и было.
Вдруг само преступление стало казаться Всеволоду не чем иным, как благом, как праведным деянием, как жертвой ради Руси, ради вышних целей.
Он успокоился и решительно отогнал мысли о свершённом.
К Рождеству рана Тальца зарубцевалась, он легко подымал и опускал руку, уже и кольчугу надевал, и щит привешивал — хоть сейчас готов был в бой. Жалко только, что без него ушли дружины в поход на Корсунь.
Тосковал молодец, кручинился, а тут ещё и солнцеликая Милана не выходила из головы. Единожды встретил её на улице на посаде — красотой блистала молодая жёнка, да и одета была, стойно княгиня какая — в ушках серьги алели, на шапке парчовой смарагды посверкивали, на сапожках тимовых тоже каменья драгоценные полыхали. Рядом с Миланой двое чад-близнят весело перебирали ножками. Ратшина кровь, Ратшины наследники. Высоко при князе Святославе взлетел Ратша, воспарил соколом, на совете в старшей дружине сиживает, на полюдье выезжает по княжьим порученьям, гонцом скачет по волостям.
Милана улыбнулась, спросила вдруг:
— Как рана твоя?
Талец, смущённый неожиданным её вопросом (откуда знает, а если где услыхала, то как и помнит, не забыла!), не сразу ответил:
— Затянулась, слава Христу.
— Ну, дай бог те здоровья.
На том разговор и кончился. Поспешила Милана вдоль по улице, ведя за руки малолеток.
Минул, вихрем пролетел праздник Христова Рождества, снова наступили будни, снова скучно стало Тальцу сидеть на скамье в дядином доме. Наконец, он решил ехать в Киев. Там сейчас князь Всеволод, там верный соратник и старший товарищ Хомуня. В городе уже знали о смерти Святослава, когда подступил Талец к дяде с просьбой:
— Мыслю, езжать нать. Плечо-то уж и не болит вовсе. Тамо, в Киеве, Хомуня, тамо дружина Всеволодова.
Яровит, пожевав губами, отмолвил:
— Что ж, езжай. Думаю, лишним в Киеве не будешь. Дело найдётся.
...В стольном царила необычная для такого большого города тишина. И на Бабьем Торжке, и внизу, на Подоле не толпился, не шумел народ. Зато в детинце, в городе Ярослава стояла суматоха, бегали взад-вперёд челядинцы, кричал что-то дворский, ржали кони, скрипели гружённые снедью и оружием возы.
— Эй, друже! Здрав будь! — окликнул Тальца спустившийся откуда-то сверху Хомуня. — И ты здесь! Вот не чаял! Что, подлечил рану-то свою?
— Да всё, Хомуня! Чего тамо про её и поминать. — Талец махнул десницей. — Нету боле у мя раны. Вот, приехал. Чай, дружинник княжой еси. На печи лежать не пристало.
— Оно и лепо. — Хомуня рассмеялся. — Вот что, добр молодец. — Он задумался, почесал затылок. — Пожди-ка тут, в гриднице. А я со князем покуда побаю.
Он скрылся на верхнем жиле и долго не показывался. Талец прошёл в просторную гридницу с оштукатуренными белыми стенами и толстыми столпами посередине. Здесь стояли длинные столы и скамьи, на стенах красовались кольчуги, сабли, шеломы, мечи. Большой червлёный щит[297] в человечий рост висел на одном из столпов, а рядом с ним, крест-накрест, привешены были копьё и двуручная секира.
— Талец! — окликнул молодца появившийся в дверях Хомуня. — Князь тя кличет!
...Спавший с лица, ссутулившийся долгобородый князь Всеволод напоминал Тальцу затаившегося, готового к броску коршуна. Он говорил хриплым, тихим голосом, но твёрдо и чётко чеканил каждое слово:
— Поедешь к моему сыну Владимиру. Скажешь: князь Святослав умер. Я теперь киевский князь. Поход на Корсунь я отменяю. Пусть греки сами между собой разбираются. Нечего влезать нам в чужие дела, своих хватает. Князь Глеб пусть возвращается в Новгород, а Владимиру даю Чернигов. Грамоты тебе, Димитрий, никакой не дам, передашь всё на словах. И ещё. Скажешь всё это Владимиру наедине. Чтобы князь Глеб не проведал ничего раньше времени. И пусть Владимир Глеба поостережётся. Всё ли понял ты, Димитрий?
— Всё, светлый княже.
— Бери тогда поводного коня, лети стрелой днепровским берегом. Хомуня, за конями проследи. Лучших чтобы дали. Ступай, Димитрий. Господь с тобой.
Талец не удивился, не задумался, он знал — раз наказал князь, стало быть, так и надо. Его дело — в точности выполнить веденное. И понёсся он ввечеру, через вой степной пурги, вдоль крутого берега окованного льдом Днепра.
Ветер свистел в ушах, снег залеплял лицо, но без устали всё гнал и гнал скакунов Талец. Понимал: надо спешить.
Позади за спиной остались Стугна, Триполье, он проскочил широкое устье многоводной Роси. Потянулись степи, бескрайние, укутанные снегом поля открылись взору. Днём, под ярким солнцем, снег искрился, слепил глаза, вышибал непрошеную слезу.
Ветер дул всё сильней и сильней, мела позёмка.
Из-за цепочки крутых холмов у окоёма вдруг показались несколько всадников в лохматых шапках. Свист, крики, улюлюканье достигли ушей Тальца.
«Бежать нать!» — сообразил он, перескакивая на более свежего поводного коня.
Второго скакуна пришлось отвязать и бросить — надо было скорей уходить. Буран, доселе бывший помехой в пути, стал союзником — в густой снежной пелене Талец сумел оторваться от погони.
Пригнувшись к шее коня, он всё ударял и ударял его боднями в бока. Конь летел по берегу, как ветер, — Хомуня добрых фарей подобрал на конюшне.
Уже сгущались вечерние сумерки, когда увидел впереди Талец палатки-вежи и костры около них. С трудом различил полковую хоругвь с архистратигом Михаилом, улыбнулся, перекрестился, восславил Господа:
— Слава Богу! Свои. Добрался-таки.
Встреченный воинами из сторожи, молодец тяжело сполз с седла, выпил хмельного мёду и велел немедля привести его в шатёр к Владимиру.
Вынырнул из сумеречной мглы радостный, довольный друг Бусыга, распахнул ему объятия, прокричал:
— Талька! Здорово! Вот уж кого не ждали!
Перед глазами Тальца всё плыло, как в тумане — войлочные стены вежи, кошмы, пламя костра, лицо князя Владимира — насторожённое, твёрдое.
Он слово в слово передал Всеволодов наказ. Князь Владимир не изменился в лице, будто давно ждал такой вести и знал наперёд, что так оно и случится, сказал только:
— Хорошо, добр молодец. Речь твою выслушал, отцовы слова запомнил. Ведаю, как теперича быти.
Талец вышел, пошатываясь, из княжеской вежи; не торопясь, медленно побрёл в темноте по лагерю, меж костров, выискивая Бусыгу. Вдруг чья-то тёмная тень метнулась от одного из шатров, кто-то огромный, могучий, как медведь, повис у него на плечах, повалил в снег, перевернул на спину.
Талец узнал богатыря Ратшу.
— Эй ты! — грубо пробасил Ратша. — А ну сказывай, по какому такому делу у Мономаха был?! Что за весть передавал ему?! Ну, сказывай, не то морду набью — мало не покажется! Что ентот крючкотвор Всеволод тамо передаёт?! Ну, живо, живо!
Огромный обтянутый рукавицей кулак возник у лица Тальца.
«Вот напасть! Ничего не скажу!» — Талец попытался освободиться, но, стойно груда железа, придавил его Ратша.
— Эй, други! — крикнул Ратша двоим отрокам. — В вежу его волоките! Тамо он у мя вборзе заговорит!
Он хлопнул рукавицами и злобно расхохотался.
В веже Тальца били, Ратша кричал, срывая голос, вне себя от бешенства:
— Говори! Говори!
Талец молчал. Позвать на помощь было ему некого — как на грех, все Владимировы люди оказались далеко.
Спасение пришло нежданно. Явился, отбросив войлочный полог вежи, молодой светлобородый боярин. Прищурившись, выслушал Ратшу, сплюнул досадливо и, покрутив пальцем у виска, сказал:
— Ты, Ратша, цумной, що ль? Ну-ка, немедля отпусти гонча. Не ко времени нам со князем Владимиром ссориться. И молците! Князю Глебу не удумайте него про енто дело сболтнуть! Осерцает князь. Извини уж, добр молодечь. — Он взял за локоть и вывел Тальца из вежи. — И запомни на всяк слуцай. — Боярин перешёл на шёпот. — Выруцил тебя Славята, быль новогорочкой. Еже цего, не забудь князю свому обо мне шепнуть. В накладе не останесся.
Он лукаво подмигнул растерянному, ничего ещё не понимающему Тальцу и тихо рассмеялся.
...Утром, когда князь Глеб, привычно расправив плечи, вышел из своей вежи, ослепил его внезапно блеск ощетиненных копий. Глеб осоловело огляделся. Всюду были Мономаховы туровцы и переяславцы, своих он не видел.
Подъехал к недоумённому Глебу на гнедом жеребце князь Владимир. Строго и смело смотря ему прямо в глаза, объявил громко, так, чтобы все слышали:
— Отец твой, а мой дядя, князь Святослав, умер в Киеве месяца децемврия в двадцать седьмой день. Скорблю вместе с тобою, брат. Ныне по старшинству быть великим князем моему отцу, князю Всеволоду. И велел сказать князь великий Всеволод, чтоб не ходили мы на Корсунь, но возвращались на Русь. Ты, брате, иди в Новгород, мне же путь в Чернигов.
Помолчав немного, Мономах уже тише добавил:
— И не противься, брат. Себе токмо хуже содеешь.
Глеб, хмуро озираясь и багровея от гнева, ринул обратно в вежу. Выхватив из ножен меч, он взревел, как раненый тур.
Не об отце умершем в этот миг думалось ему, не о братьях родных, а о том, что власть и сила ускользают из его рук. И Переяславля, куда отец мыслил перевести его из Новгорода, не видать теперь Глебу, как своих ушей.
— Будь ты проклят! — прорычал Глеб, в ярости бросая меч и грозя кулаком в сторону входа, туда, где стоял только что ставший для него теперь лютым врагом двоюродный брат, князь Владимир Мономах.
Порою кажется, что время сглаживает былое ожесточение, окрашивает сочными, свежими красками серые будни, расцвечивает жизнь всё новыми и новыми гранями, устраняет препятствия, превращает в тлен и делает смешными и ненужными вчерашние ссоры и свары. Но так только кажется.
...Вот вроде совсем недавно уселся Всеволод на «златой стол» в Киеве, а будто давно уже сидит здесь, в отцовых палатах, в сумрачной тишине читает грамоты, разбирает судебные тяжбы, выслушивает доклады тиунов.
Ввергла князя жизнь в свой нескончаемый бурлящий водоворот, разноличные мелкие дела и заботы обрушились ему на голову, подобно бешеному низвергающемуся откуда-то сверху могучему потоку.
С Глебом и прочими Святославичами на первых порах как будто уладилось миром — тихо сидели князья в своих волостях: Олег — во Владимире-Волынском, Глеб — в Новгороде, Роман — в приморской Тмутаракани. Не было известий и об Оде. Кажется, благополучно добралась она с маленьким сыном до родного своего Штадена.
В разгар зимних холодов внезапно напомнил о себе полоцкий князь Всеслав. Долго сидел хищник затаясь, копил силы, зализывал старые раны, а тут вдруг обнажил волчьи свои клыки, как снег на голову, налетел со своими дружинниками на смоленские земли, жёг, грабил, оставляя за собой лишь дымящиеся развалины. Владимир и Глеб ходили по следу Всеслава; в стужу, в мороз, загоняя коней, мчались через дебри и болота, прошли Полоцкую землю вдоль и поперёк, но всё было тщетно — проклятый волкодлак всякий раз ускользал, исчезал во мгле лесов, запутывая следы.
Ясно было здесь одно — за Всеславом стояла большая сила — полоцкое боярство, всю жизнь, ещё со времён Владимира Крестителя, норовящее откачнуть от Киева и от всей остальной Руси, а за боярами тянулись и купцы, и ремественный люд, и смерды. Полоцк был чужой землёй для Ярославова рода, там правили свои, иные князья, лишь на словах принимающие старшинство киевского владыки.
Всеволод понимал: чтобы усмирить Всеслава, надо взять копьём Полоцк. Но до этого пока не дошло, отвлекли новоиспечённого великого князя иные заботы.
В апреле, когда разлились на русских равнинах шумные реки и зазеленела на полях свежая вешняя трава, полетели в Киев, как вороны на чёрных крыльях, недобрые известия.
В Польше, в Кракове, снова объявился Изяслав. Смерть Святослава развязала жалкому изгнаннику руки.
За те четыре года, что прошли со времени его повторного бегства из Киева, изменилось многое. Всеволод все эти годы со тщанием следил, где, в каких землях обретается старший брат, с кем сговаривается, на что полагается.
Не получив поначалу желанной помощи в Польше, а вдобавок ограбленный жадными, спесивыми польскими боярами, Изяслав метнулся дальше на запад, в Германию, где попросил приюта у императора Генриха. Генрих принял бывшего киевского властителя ласково, обещал ему поддержку, говорил о том, что непременно вмешается в русские дела и заставит Святослава уступить. Но сам Генрих с трудом держался на престоле — бунтовала Саксония, многие герцоги и графы поднимали против императора мятеж, а за спинами их вырисовывалась мрачная фигура римского папы. Не до Изяслава было императору. Всё же он отправил в Киев посольство во главе с трирским пробстом Бурхардом. Но, как выяснилось вскоре, сей Бурхард приходился сводным братом княгине Оде, и не заступаться за Изяслава приезжал он, а искать союза со Святославом. Пожурил Бурхард Святослава за изгнание старшего и попрание ряда, но за словами его угадывалось совсем, совсем иное.
Изяслав в Германии, видно, понял это. Потому и не стал он ожидать обещанной Генрихом поддержки, а послал сыновей в Рим, к папе Григорию.
И вот Ярополк, наущённый своей матерью Гертрудой, со склонённой головой стоял перед римским первосвященником, лобызал его украшенные крестами башмаки и слушал, как тот говорил о Civitas Dei, Небесной Империи, которая превыше всего земного, превыше Civitas Mundi, империй земных. Он, папа, верховный наместник Господа на Земле, и в его власти ниспровергать и назначать королей и императоров, освобождать вассалов от клятв верности сюзерену, отпускать грехи. Русь должна стать возлюбленной дочерью римской Церкви.
Вот так: готовы были Изяслав и Ярополк продать Русь Риму, только бы вернуться, только бы воссесться на высокое место.
Дальше получилась нелепица: по грамоте папы выходило, что власть над Русью передал он не Изяславу вовсе, но Ярополку, ибо написано там было так:
«Григорий епископ, слуга слуг Божьих, Димитрию, Regi Russorum. и княгине, супруге его, желает здравия и посылает апостольское благословение. Сын ваш, посетив город апостольский, пришёл к нам и, желая из рук наших получить королевство в дар от святого Петра, выразил надлежащую верность тому же Петру, князю апостолов. Мы согласились с просьбами и обещаниями сына вашего, которые показались нам справедливыми как потому, что даны с вашего согласия, так и по искренности посетившего нас, и передали ему кормило правления вашим королевством от имени блаженного Петра — с тем намерением и пожеланием, дабы святой Пётр своим ходатайством перед Богом хранил вас и царство ваше и всё добро ваше и споспешествовал вам до конца жизни вашей в том, чтобы удержать царство ваше во всяческом мире, чести и славе. Всемогущий Бог да озарит сердца ваши и да приведёт вас от благ временных ко славе вечной.
Писано в Риме, 15 мая, Индикта XXIII».
Прочтя папскую грамоту, Изяслав впал в отчаяние. По всему видно было: обхитрили его, обошли. И кто! Собственная жена и родной сын!
На его счастье, Григорий направил ещё одну грамоту — в Польшу, к Болеславу. В ней он призывал польского князя выступить в поход на Русь и помочь Изяславу вернуть Киев, обещая взамен дать Болеславу давно выпрашиваемую им королевскую корону.
Болеслав долго отмалчивался, примериваясь и прикидывая. Он не спешил воевать с Русью, помня долгие переговоры в Сутейске. Но вот пришла весть о смерти Святослава — смерти, нужной, как оказалось, не одному только Всеволоду. Смерть эта решала многое. В июле Болеслав двинул войска на Волынь.
...С каждым днём, с каждым часом Всеволод всё более мрачнел и сутулился, втягивая голову в плечи. Перед тяжёлым выбором стоял князь Хольти, и никак он не мог найти правильный путь к спасению. Послал гонцов к Олегу и Глебу, получил в ответ их грамоты, сидел в палате, хмурил высокое чело, думал, кусал от негодования губы, молчал. Наконец, он вызвал из Чернигова сына.
Они сели друг против друга в том самом покое, где когда-то совсем юный, робкий Владимир выслушивал речи старших. Всеволод ровным, тихим голосом говорил:
— Рать у Болеслава сильна. Наша же дружина измотана походами и не так велика числом. Думал я, Святославичи помогут, да, видно, застил им разум дьявол. Вот, Влада, посмотри, что они пишут. Вот Олегова грамота. — Всеволод с хрустом развернул свиток и начал читать: — «Не дам те ратных, стрый. Самому надобны. Дашь Чернигов — тогда помогу». Торговаться вздумал, петух!
Князь Хольти с презрением сплюнул.
— Ну и лиходей! — процедил сквозь зубы возмущённый до глубины души Владимир. — Но может, в самом деле, уступить ему Чернигов? Я обратно в Смоленск отъеду. Ведь по ряду Ярославову их, Святославичей, черёд Черниговом володеть. Они по лествице родовой меня старше.
— Ты глупости не болтай! — одёрнул его Всеволод. — Нет, не бывать такому! И не вспоминай больше про лествицу, сын. Нельзя этим злодеям и дуракам ни в чём уступать! Иначе сам в дураки и злодеи попадёшь! Ну да и чёрт с ним, с Олегом! Себе хуже сделает, не нам. Глеб — тот опасней. Вон что писать осмелился: «Ты, стрый, мне отныне не господин. Новый Город издревле вольным градом был, таков он и поныне. Боле дани те не пришлю. И речи соромные бояр твоих терпеть не стану. Тому, коего ты прислал, остриг я бороду и повелел убираться восвояси. Тако и впредь будет. Ты сам по себе, а я сам по себе. На том слово моё крепко. Глеб».
Вот каков он, сын! Коромольник! Русь делить задумал! Этак окреп неприметно в дальнем углу, теперь уверен в себе, вот и шлёт, не боясь, мерзкие свои грамотицы! Но ничего! Проучу я его. Клянусь, сын, ни за что не прощу предательства его, и грамотку эту. — Он потряс свитком. — До конца дней своих не забуду!
Лицо Всеволода посерело от злости. Владимир даже испугался: никогда ещё не видел он своего отца вот таким: разъярённым, ненавидящим, исполненным почти что бешенства.
Но князь Хольти быстро успокоился, чело его разгладилось, на устах проступила усмешка.
— Многие в Новгороде недовольны Глебом, много власти взял он. Но есть и такие, которые держат его сторону, добиваются от него легот, волостей, должностей. Недовольных мы в друзей обратим, иных прижмём, что и слова против сказать не посмеют. Дай только срок.
Владимир взял в руки грамоты. Он долго и пристально всматривался в скупые, небрежно написанные строчки. Даже не верилось, что люди, которых он знал с детства, способны с такой лёгкостью, не понимая пагубности своих слов, отмежеваться от общего дела и раздробить Русскую землю на ничтожные княжества. Вдруг вспомнился Владимиру давний уже вечер на дворе Святослава в Чернигове и красавица Роксана, её завораживающие, серые с голубизной глаза, чуть удивлённо сдвинутые брови, точёный носик, полураскрытый розовый рот с припухлыми губами — черты лица, которое он начал уже было забывать.
«Верно, и она тож, как Глеб, мыслит. Аль не ведает по неразумию своему, что творит», — с тоской подумал Владимир.
Подняв голову, он предложил:
— Может, отче, напишем Глебу. Вразумим его?
— Нет, сыне. С Глебом после разберёмся. Тоже, невелика птица. Да и толку от письма никакого не будет.
— Что ж тогда? — спросил, разведя руками, Владимир. — Станем одни с ляхами биться? Али Ольгу всё ж уступим?
— Нет, Влада! — Всеволод вдруг перешёл на шёпот. — Олега в Чернигов пускать — что козла в огород. Посадишь его в Чернигове, он и на Киев зариться начнёт. И Глеб с ним заодно. Миром с такими лиходеями не поладить. Гордыни непомерной полны они. Сделаем мы иначе. Думаю... — Он на мгновение замолк, словно собираясь с духом, и решительно выпалил: — Мириться с Изяславом и с ляхами!
— Как мириться?! — изумлённо вскинул голову Владимир. — Да ведь Изяслав Киев себе потребует!
— Ничего. Пусть забирает Киев. Придётся уступить ему. Иного здесь не вижу. Ты в Смоленск отъедешь, я в Чернигов вернусь. Пойми, сыне: лучше на время отказаться от великого стола, нежели лечь в сыру землю. Да и к чему зря проливать кровь? Всегда был я против ненужной брани. Вспомни Немигу, Ршу, полонение Всеслава. Повторю тебе свои же слова, сказанные тогда: «если возможно, избегай кровопролития». Бог не простит нам и лишней капли. Собирай дружину, сын, поедем на Волынь. Постараюсь я уломать Изяслава.
Владимир в задумчивости опустил голову. Неожиданный поворот принимали события. Значит, отец согласен на жертву, на отступление? Но, может, есть иной, лучший выход? Нет, отец всё продумал, он знает, как поступить. Он мудр, дальновиден, он всё сделает, как замыслил.
— Да, отче. Прав ты, — промолвил он, отметая прочь сомнения.
— Добро, сынок. — Всеволод слабо улыбнулся, обнял сына за крутые плечи и перекрестил его, говоря: — Знал я, поймёшь ты меня.
...В Чернигове молодой Владимир имел долгую беседу с воеводой Иваном.
— Разумею я князя Всеволода, но вот хоть режь — не по душе мне Изяслав! Излиха запятнал он имя своё людской кровью! — говорил седой как лунь старый воевода, поглаживая ус. — Негоден он для княженья великого. Да и народ вельми его не любит. Но что ж? — Иван вздохнул. — Приходится иной раз вершить противное совести своей. Пойду собирать дружину. А на Ольга и Глеба, княже, зла не держи. По неразуменью они, по дурости молодецкой грамоты лихие шлют.
— Аще б не князьями они были, воевода, зла б не держал, — ответил ему Владимир. — Но князь — он за всю землю ответ держит. Сам же, Иоанн Жирославич, тако мя учил. Пото неразуменье се, чую, бедою великою оборотится.
Воевода, молча кивнув седой головой, поднялся и направил стопы в гридницу. Владимир, проводив его, прошёл в покои жены.
Гида радостно выбежала ему навстречу.
— Наконец-то! Как долго я ждала! — Молодая княгиня повисла у него на шее.
Мономах с трудом освободился от её объятий.
— Я уже совсем хорошо говорю по-русски, — похвасталась с улыбкой жена.
Владимир огладил её белокурые распущенные волосы и, заглянув в жгучие чёрные глаза, со вздохом промолвил:
— Езжать мне надобно, ладушка. На Волыни снова ляхи, и с ними князь Изяслав.
— Уезжаешь опять, бросаешь меня! — Гида капризно скривила губки и отвернулась. — Всё походы, походы! Надоело! Забыл меня совсем, князь. О сыне и не вспомнишь.
— Пойми, милая. Иначе не могу я. Княжеские дела превыше всего. А про тебя помню я, и про Мстислава нашего такожде. Потерпи немного ещё. Скоро ворочусь, Бог даст. Оно, верно, и рати-то не случится. Помиримся со стрыем.
Владимир нежно поцеловал жену в щёку. Гида легонько коснулась пальцами мужнего лица и с улыбкой потянула его за бороду.
— Буду ждать, буду молить Бога, чтобы ты скорей вернулся, — вымолвила она, прижимаясь головой к его груди.
— Гидушка, милая моя! — На глаза Владимира навернулись слёзы.
Он осторожно отстранил её, прошептал: «До встречи», — и, прикусив губу, отвернулся и ринулся вниз по лестнице.
Гида долго стояла посреди просторной светлицы, неотрывно глядя на закрывшуюся за Владимиром дверь. Сердце её горестно сжималось от тоски. Частые разлуки и тревожное ожидание — таков удел женщины в мире, полном насилия и жестокости.
Утренняя заря золотила шлемы воинов, свежий ветерок шевелил травы и листву на деревьях, и на душе от этого становилось спокойно и даже немного грустно. Но спокойствие мигом пропало, когда начал рассеиваться над оврагами молочной белизны густой туман и у окоёма, на самом краю поля заблестели булатные доспехи польских ратников.
Владимир всмотрелся вдаль, пытаясь разглядеть посреди бесчисленных мелькающих в воздухе копий, щитов, шеломов знакомые до мелочей знамёна и гербы Изяслава.
«Радостной или печальной станет сегодня встреча наша?» — мучительно спрашивал сам себя молодой князь.
Каким-то досадным недоразумением стало казаться ему теперь и изгнание Изяслава из Киева, и его долгие годы скитаний по дорогам Европы. Вспомнился Святополк, с которым он, Владимир, был так дружен в детстве, и подумалось: неужели всё прошлое забыто, и в душе Святополка, его отца и брата осталось лишь затмевающее разум ожесточение, то, что вело их в яростную сечу и заставляло, не жалея живота своего, рваться на стены крепостей, огнём и мечом расчищая путь к заветной цели? Или, может, всё совсем не так? Владимир попытался поставить себя на место Изяслава. Как бы поступил он? Наверное, тоже стал бы искать помощи, союза, добиваться возвращения утраченного. Одно знал точно: к римскому папе он бы не поехал. Есть то, что превыше стремления к власти, к успеху, то, что не меряют драгоценностями и коронами.
Но если утерянное само возвращается в руки, стоит ли искать виновников содеянного зла или лучше постараться забыть прошлое и, как подобает благочестивому христианину, не унижать себя местью, ибо месть не есть добродетель?
Мысли Владимира прервал подошедший отец.
— Вижу стяг Изяслава, сыне, — указал он рукой. — Тотчас пошлю гонца. Или... Нет, лучше поеду сам.
— Вельми опасно се, отче! Тако ведь и голову потерять можно!
— Не бойся, сын. — Всеволод улыбнулся одними уголками тонких губ. — Изяслава я знаю хорошо. Слишком хорошо, поверь мне.
Он окинул взглядом своих воинов. Пешие ратники выстроились плотными рядами и, казалось, понимали всю сложность шага, который предстояло сейчас сделать их князю.
Всеволод подмигнул своему любимцу Хомуне, обнял за плечи воеводу Ивана, облобызал Владимира, взобрался в седло и решительно тронул коня за повод.
С каждым шагом ему становилось всё страшнее, и хотелось повернуть коня и броситься назад, в лагерь, не искушать судьбу. Но у себя за спиной Всеволод чувствовал глаза дружинников, сына, всю Русскую землю, надеющуюся на его ум, и понимал, что пути назад у него нет.
До лагеря ляхов оставалось около двадцати сажен. Князь Хольти остановился, крепко стиснув в руке поводья. На него смотрели полные некоторого удивления холодные усатые лица.
— Что тебе нужно, князь?! услышал Всеволод басистый, зычный голос бирича.
— Хочу видеть своего брата, князя Изяслава, и держать спим речь.
— Князь Изяслав не брат более тебе! — раздался после долгого молчания тот же голос. — Но из сострадания к людям невинным, кровь коих прольётся нынче на поле брани, он будет говорить!
— Жду его посреди поля, на равном удалении от обеих ратей, — ответил Всеволод, ощущая с неприязнью, как тело его прошибает пот и рубаха под кольчугой прилипает к спине.
Отъехав в сторону, он с надеждой смотрел на плотно сомкнутые ряды ляхов. От волнения на щеках его выступил румянец.
Наконец, Изяслав на вороном скакуне, в сверкающих на солнце золочёных доспехах, в шеломе с крылатым архангелом появился справа от стены пешцев и галопом вылетел Всеволоду навстречу. Лицо его, мрачное и злое, бронзовое от вешнего загара, со всклокоченной, задранной кверху короткой бородой, выражало тупую решимость.
Всеволод поначалу даже и не узнал в этом совершенно чужом, до предела озлоблённом человеке родного брата. Как же сильно изменили его четыре года изгнания!
Изяслав круто осадил коня в двух шагах от Всеволода и хрипло спросил:
— Почто звал?
— Брат... — начал было Всеволод, но Изяслав резко перебил его:
— Рази не слыхал ты сказанного?! Я те отныне не брат, князь Хольти! Молви, какое у тя ко мне дело!
— Не мысли так и не держи на меня зла. Забудем прошлое, — стараясь говорить как можно спокойнее, отмолвил Всеволод.
На челе у него выступил пот, пальцы рук предательски задрожали.
Изяслав вдруг сорвался, зашёлся в крике.
— Нет, Всеволоде! Вы со Святославом в изгоя мя превратили! Подаянья просить заставили! Униженья великие претерпел я из-за вас! Пред ляхами, пред немцами на коленях стоял, помочь вымаливал! А топерича баишь ты о забвеньи?! Смеешь братом мя звать?! Нет, князь! Нету те прощенья! Ни на ентом, ни на том свете нету!
— Послушай меня, Изяслав! Не горячись понапрасну! — ответил ему Всеволод.
Он смело смотрел в распалённое гневом лицо брата и упрямо и твёрдо гнул своё:
— Ты подымаешь меч не на того, кто виновен в твоих бедах! Ибо не я, но Святослав, упокой Господь его душу, выгнал тебя из Киева! Он, но не я порушил отцовый ряд! Я же хочу справедливости. Ты, князь, езжай с миром в Киев. Никто не станет противиться этому. Ибо за тобой — право старшего в роду. Так заповедовал нам отец.
— Да, сладко запел ты о справедливости, княже! Почто ж тогда шёл супротив меня, со Святославом вместях?! — зло щурясь, спросил Изяслав.
— Потому и шёл, что покойник грозил лишить меня, слабого и беззащитного, Переяславля. Тогда или разделил бы я твою участь, или кости бы мои сгнили давно на поле бранном. Не было выбора у меня, князь. Сам ведаешь: Святослав в великую силу тогда вошёл... Но то дела прошлые. Теперь иное. Помни о Господе, Изяславе. Молю тебя: иди с миром в Киев!
В словах Всеволода слышались волнение и горечь.
— Ну, пущай тако, княже, — утвердительно мотнул головой Изяслав. — Сяду я в Киеве. Но вот... Он указал на польское войско. — С ими как быти? Волыни жаждут ляхи.
— Заплатим Болеславу серебром, убедим не ходить к Киеву. А о Волыни сам промышляй. Это теперь твоя земля... брат, — добавил Всеволод и обвёл вокруг себя рукой.
Изяслав молча кивнул. Нахмуренное чело его понемногу разгладилось, по лицу пробежала мечтательная улыбка.
«Фу, слава Христу, вроде удалось». — Князь Хольти вытер со лба пот.
— Давай же обнимемся перед воинством в знак примирения. И да воцарятся мир и покой на Русской земле! — возгласил он.
Спрыгнув с коней, братья заключили друг друга в объятия.
В эти мгновения Всеволод не испытывал досады, что вынужден уступить, отдать власть другому, человеку, который, хоть и был ему братом, но всё-таки, положа руку на сердце, не имел с ним ничего общего, а был, по его мнению, жалок и ничтожен.
Радость, что сотворилось всё, как он и хотел, заслонила собой горечь вынужденного отступления, и он от души обнимал Изяслава, всего словно бы насквозь пропитанного каким-то чужим, нерусским духом.
Вдруг до слуха Всеволода донёсся непонятный гул. Подняв голову, он с тревогой огляделся по сторонам.
Люди Изяслава — дружинники, челядь — с ликованием выбежали навстречу Всеволодовой рати, понимая, что после долгих лет скитаний они наконец-то возвращаются к своим домам и семьям. Их радостно приветствовали столь же бурно выражающие свой восторг воины Всеволода. Прямо посреди поля они обнимали друг друга, целовали, жали руки, а Хомуня, невесть откуда раздобыв вино, подносил чару всем желающим.
Общее оживление охватило и Владимира, который поначалу с сомнением и недоверием взирал на радость ратников.
Сойдя с коня и сняв с головы булатный шелом, он со слабой улыбкой взглядывал вдаль, туда, где посреди поля Всеволод и Изяслав о чём-то мирно беседовали.
«Да, мудр отец. Сотворил-таки мир, уговорил», — думал молодой князь.
Но тотчас тревожным набатом ударила ему в голову иная мысль: «Что будет дальше? Как жить? Ведь Изяслав — он слаб, он слушает чужие недостойные советы. Верно, отыщутся такие, кто ввергнет меж ним и отцом меч. И тогда... Снова кровь, снова усобье. А может, обойдётся? Может, всё будет иначе? Не проникнуть в грядущее, не угадать. Всё бо в Руце Господней».
Владимир вздохнул и, как чёрных воронов, отогнал прочь тяжёлые думы.
Всеволод и Изяслав весь вечер ходили по лагерю между кострами, у которых шумно пировали воины. Уже ближе к ночи, усталые и довольные, они направили стопы в большой Изяславов шатёр и опустились на кошмы.
Великий князь с наслаждением вдыхал полной грудью и никак не мог надышаться воздухом Русской земли.
Благоухали травы, цветы, деревья, свежестью обдувал лицо льющийся с реки ветерок — запахи были совсем не те, что на чужбине, он соскучился по ним, по всему тому, что имел когда-то и что потерял. В глазах его уже давно исчез гнев, теплилась в них тихая, спокойная радость, а ещё благодарность — да, благодарность Всеволоду, который вернул ему всё это, вернул родину, вернул отчий стол, вернул этот так хорошо знакомый с детства аромат трав.
Они сидели в шатре, и Всеволод не решался пока начать разговор о державных делах. Вокруг мельтешили слуги, вбежала вдруг запыхавшаяся от волнения румяная Гертруда.
Малиновый плащ её развевался на ветру, под ним сверкало изумрудом долгое платье фландрского сукна; такого же цвета убрус, раскрашенный огненными петухами, покрывал голову под парчовой шапкой. Она вся цвела от неуёмной дикой радости.
— Это правда?! В самом деле?! Ты идёшь миром в Киев?! Я снова великая княгиня?! — Она без стеснения, смеясь бросилась Изяславу на шею.
Всеволод с любопытством, смешанным с удивлением и презрением, смотрел на веселье этой нисколько, казалось, не изменившейся за четыре года женщины.
«А говорила, будто ты иная, — с горькой усмешкой вспомнил он былое. — Да, власть — главное в жизни нашей. Всё остальное — сущие пустяки и мелочи. Никакая любовь не заглушила в душе Гертруды властолюбия. Изгнали Изяслава из Киева — и сколь, наверное, жалка была она! Куда только и девалась тогда вся эта её кажущаяся надменность и гордость! Вернули Изяславу великий стол — и сколь довольна она. Вот и выходит: спала с одним, а радуется другому. На что ей я — всё равно не возьму в жёны. А вот если бы Изяслав умер, Гертруда бы потеряла всё, что имела. Господи, что за мысли глупые в голове витают?! Я должен радоваться счастливому возвращению брата. Радоваться?!» — Вдруг Всеволод почувствовал, что то светлое чувство, которое испытал он, когда обнимал Изяслава посреди поля, схлынуло, улетучилось. Раздражение, злоба, досада наполнили его душу при виде Гертруды. И злая мысль уже вползла в мозг: «Ничего, придёт время, и... Об этом думать рано. Пока рано. Там будет видно». — Князь Хольти решительно остановил течение этой злой, коварной мысли.
А великая княгиня тем часом, будучи не в силах сдерживать свой восторг, аж мурлыкала от удовольствия и тёрлась о плечо Изяслава.
— Довольно, милая! Срамно пред людьми, пред челядью. После, после, — говорил, смущённо улыбаясь, Изяслав.
Гертруда наконец успокоилась. Она села рядом с князьями, серые её глаза зажглись лукавым, так хорошо знакомым Всеволоду огнём.
И вздрогнул внезапно Всеволод: вспомнил он таинственно исчезнувшего лекаря Якоба. Страх, нежданный страх поразил его в самое сердце, он несмело поднялся, приложил руку к груди, чуть склонил голову, извинился и сказал, что должен уйти. Нет, не мог он сейчас вот так спокойно сидеть и смотреть в эти лукавые серые глаза, в которых таилось преступление. Не соузниками, не родственниками, не друзьями были они с Гертрудой, но — сообщниками в грязном, богопротивном деле.
До глубокой ночи, стоя на коленях перед образами в своей походной веже, Всеволод истово молился, рыдал и клал поклоны.
Из окна теремной башни молодая княгиня Гида увидела, как отряд оружных дружинников провёл вдоль улицы закованного в цепи Олега. Сверкали на июльском солнце острые копья. Воины были незнакомые, чужие.
«Люди Изяслава», — поняла Гида.
Олег держался спокойно, с гордым презрением в глазах смотрел он окрест. Шёл с непокрытой головой, шальной ветер развевал его пепельные волосы. Стражники грубыми толчками тупых концов копий ввели князя на Брячиславово подворье. До ушей Гиды донёсся скрип ворот и короткий властный приказ:
— В клеть коромольника! На хлеб и воду! Князь Изяслав велел: после разберёмся, как с им быть!
«Олег — он крёстный моего Гарольда! Близкий нашей семье человек! Надо выручить его из беды!» — простучала в голове Гиды мысль.
Она не мешкая метнулась в покои мужа. Но Владимира в хоромах не оказалось. Тогда поспешила она ко Всеволоду, думая у него обрести поддержку.
Князь Хольти лишь зло ухмыльнулся, выслушав взволнованную речь снохи.
— Крёстный, говоришь? Ну да, было такое! Только чем этот Олег помог мне и твоему супругу, княгиня? Почему не встал с нами заедино против Изяслава и ляхов? Предатель он, твой Олег!
Всеволод смотрел на белое полотняное платье молодой княгини, на её тонкий стан, перехваченный широким матерчатым поясом, на позолоченную диадему, надетую поверх белого же убруса, концы которого спускались на плечи и грудь, на алые сафьяновые сапожки, на колты, прикреплённые к головному убору. Вроде одета просто, а красиво, со вкусом. И говорит Гида по-русски уже хорошо, почти без акцента. И спорит, не боится.
Это Всеволоду понравилось. Но зачем она столь рьяно защищает крамольника?! Или... в чём-то она, быть может, права.
— Князь, отец мой! Возможно, Олег виновен. Он поступил неверно, видно, поддался худым советам! Но он — достойный муж, князь! Он — настоящий рыцарь! Помоги, уговори своего старшего брата отпустить его! — убеждала Гида.
— Я обещаю, дочка, подумать о судьбе князя Олега! — Всеволод решительно поднялся со скамьи, дав понять Гиде, что разговор окончен.
Молодая княгиня вернулась в свой покой. Но сидеть сложа руки в палате она не могла. Наскоро набросив на плечи поверх платья лёгкий плащ малинового цвета с застёжкой-фибулой у плеча, поспешила она на располагавшийся за высокой изгородью Брячиславов двор.
Это были старые, обветшалые хоромы, которые на первое время выбрала для себя семья вернувшегося в Киев Изяслава. Крутой всход был украшен деревянной резьбой вдоль стен и на перилах. По соседству располагалась конюшня, рядом с ней — отдельно стоящая высокая башня-вежа. По другую сторону к хоромам примыкали низкие длинные амбары и бретьяницы. С поварни, находящейся на нижнем жиле, доносились аппетитные запахи готовящихся яств.
Во дворе стояло несколько гружёных подвод. Холопы заносили в дом тяжёлые лари, наполненные разноличным скарбом. Дворский Изяслава — высокий худой старик, вислоусый и безбородый, напоминающий степняка, громким, визгливым голосом отдавал повеления:
— Ентот сундук на верхнее жило несите! А вон тот ларь — ко княгине в покой. А ентот обоз — рухлядишка снохи княжеской. Такожде в бабинец тащите, токмо в другой покой — тот, что с угла!
Увидев Гиду, дворский расстелился в низком поклоне.
— Хочу зреть великого князя Изяслава! — объявила жена Мономаха.
— Нету, княгинюшка светлая, стрыя твово здесь. В Берестово отъехал! — с деланным сожалением отмолвил ей старик. — Извини уж, красавица! Не могу его кликнуть!
— Тогда, может, из сынов его кто тут! — не отступала Гида.
Ответить дворский не успел. Навстречу Гиде с крыльца спешили две женщины в дорогих одеждах.
Первая, поняла Гида, была княгиня Гертруда. Серые глаза чуть навыкате, острый, слегка загнутый книзу нос, немного выступающие скулы — именно такой видела она портрет этой властной женщины в одном из покоев княжеского дворца.
«Кажется, её второе имя — Елена. Так говорил мне Владимир», — вспомнила Гида.
Спутница Гертруды тоже была немолода. Если голову супруги Изяслава покрывал плат, то её тёмные волосы только перехватывал широкий серебряный обруч. Платье зелёного бархата облегало малорослую фигуру и струилось почти до пят. Золотые браслеты блестели под широкими рукавами. Женщина хромала и при ходьбе опиралась на тонкую трость, изузоренную травами. Чёрные глаза её были исполнены любопытства, брови насурьмлены, слегка вздёрнутый носик придавал лицу немного хитроватое выражение.
— Ты жена Мономаха? — спросила Гертруда. — Да, красивая!
Гида кивнула и, в свою очередь, промолвила:
— Полагаю, вижу перед собой великую княгиню Киевскую Гертруду, дочь польского короля.
— И дочь, и сестру, и тётку сих крулей! А она, — указала Гертруда на свою спутницу, — моя старшая сноха. Дута, дочь князя Спитигнева Чешского. Супруга моего сына Святополка.
Гиду провели в просторную палату на втором жиле хором. Здесь было ещё довольно неуютно, но новые хозяева, видно, потихоньку обживались. Двое холопов вешали на стену большой персидский ковёр, на столике рядом с иконами мерцали лампады, обитые бархатом скамьи окружали довольно простой, грубо сколоченный деревянный стол.
Гида сразу же хотела начать толковню об Олеге, но Гертруда взмахом унизанной перстнями руки остановила её.
— Сперва раздели с нами трапезу, о делах потолкуем потом. Эй, Коницар! — окликнула она одного из дружинников. — Покличь моего сына, Святополка! Передай, гостья у нас высокая!
Высокий двадцатисемилетний красавец с длинной чёрной бородой, узкой, как у мудреца из восточных сказок, в войлочной шапке на прямых черноватых волосах, смуглолицый, мало похожий на мать, возник перед Гидой внезапно, словно вышел откуда-то из стены.
Был Святополк облачён в лёгкий кафтан розоватого цвета с широкими рукавами. Под кафтаном виднелись ворот и узкие рукава белой с вышивкой рубахи. Он широко улыбнулся, обнажив ряд белоснежных зубов.
— Рад видеть тебя, княгиня! Жена моего любимого брата Владимира — всегда желанная гостья в нашем доме.
— Воистину так! — добавила тотчас Гертруда. — Дабы ты знала, Святополк и Владимир дружны с самого раннего детства. Они и воспитывались вместе здесь, в Киеве.
Гида, смутившись, отвесила Святополку лёгкий поклон.
— Прошу за стол, дорогая гостья, — продолжила тем временем Гертруда.
Решительно ухватив Гиду за руку, она увлекла её за собой в огромную горницу, посреди которой находился широкий, крытый цветастой скатертью стол. Расторопные слуги расставляли посуду и блюда с яствами.
Есть не хотелось совсем, но Гида понимала, что отказом от трапезы обидит хозяев.
Разговор об Олеге начала она осторожно.
— Видела, как ваши ратники вели в цепях князя Ольга. За какое такое преступление он взят под стражу и брошен в темницу? — вопросила она.
Гертруда вспыхнула, но Святополк не дал ей говорить, остановив жестом руки.
— Этот князь, мой и Владимира двоюродный брат, четыре лета тому назад сверг вместе со своим отцом с великого стола его законного владетеля, князя Изяслава, моего родителя! Кроме того, он разграбил Чехию, в том числе от его бесчинств пострадали волости моей супруги Луты! Твой Владимир тоже ходил в поход на чехов, но, как нам известно, он выступал против насилия и грабежей. Просто ничего не смог поделать. Олег и его прислужники обладали большей силой и возможностями в то время. Но теперь их время прошло! Вот и пусть несёт князь Олег ответ за свои лихие делишки!
Святополк говорил вроде убедительно, и Гида не нашлась сразу что ответить. Всё же она возразила:
— Может, его стоит отпустить за выкуп?
— Возьмётся за старое, начнёт воевать! Разве можно такому, как он, доверять? — возразил тотчас Святополк.
— Я знаю князя Ольга как человека честного и благородного! — решительно заявила Гида. — Если он даст клятву, то не будет воевать с тобой и твоим отцом, князь Святополк! Кроме того, князь Ольг — крёстный отец моего маленького сына Гарольда.
— Ты назвала сына Гарольдом?! — Лицо Святополка выразило крайнее изумление. — И Мономах позволил?
Гида невольно рассмеялась.
— А что он мог сделать? Ведь рожала ребёнка я! — промолвила она. — Так звали моего отца. Его убили нормандцы. И потом... второе имя моего Гарольда — Мстислав!
Последнее слово, не привычное для англо-саксонки, Гида выговорила с трудом.
— А крестильное — Феодор, как у его деда, — добавила Гертруда. Видно, она уже всё вызнала о семье Владимира.
После трапезы они все вчетвером вышли на гульбище.
— Зря ты, Гида, хлопочешь об Олеге. Ворог он лютый! — сказала, стараясь быть вежливой под взглядом сына, Гертруда.
Святополк же добавил:
— О твоей просьбе я скажу отцу. Может, сделаем, как ты просишь. Но полагаю, что моя мать всё же права.
На том разговор об Олеге закончился. Гертруда спросила Гиду:
— Ответь мне, княгиня, придерживаешься ли ты нашей, латинской, веры? Или стала православной, как они? — указала она в сторону Святополка и Луты и зло добавила: — Схизматики!
— Я приняла веру мужа, но, честно говоря, не вижу большой разницы между латинским и греческим обрядом. — Гида с некоторым недоумением пожала плечами. — Все мы — христиане.
Если бы я не вышла замуж, то стала бы монахиней в обители Святого Пантелеймона в Кёльне. Я не один раз вносила туда богатые вклады.
— Это похвально, девочка моя! Никогда не следует терять связи с прошлым, — с одобрением заметила Гертруда. — Хотя с твоими словами можно долго и нудно спорить. Я не люблю православие! Не люблю ромейской хитрости и коварства! А между тем моя бабка была ромейской принцессой!
— А моя — англо-саксонской! — подала голос молчащая доселе Лута.
— Все мы — родственники, дальние или близкие, — задумчиво промолвил Святополк.
Понимая, что многого от Гертруды и Святополка ей не добиться, Гида вскоре вежливо попрощалась с гостеприимными хозяевами и вернулась к себе. Как оказалось, Всеволод и Владимир уже знали о её визите.
— Без моего совета не ходила б туда. Только ведь замирились, — посетовал Мономах.
— Я что, своей воли не имею?! — вспыхнула тотчас Гида. — Не бойся, не столь глупа, не опозорю тебя перед родственниками!
— Полно вам, дети мои, браниться! — пресёк спор Всеволод. — Завтра созывает брат мой Изяслав в палате совет. Попробую я об Олеге похлопотать. Может, удастся освободить его из йоруба.
— Спасибо, княже! — Гида отвесила ему поклон. На свёкра она посмотрела с благодарностью, на Владимира же — с лёгкой укоризной.
Всеволод слабо улыбнулся снохе в ответ.
В великокняжеских палатах было тепло, светло и тихо. Чуть слышно потрескивала в подсвечнике тонкая свеча. Из забранного слюдой окна струился ласковый вечерний свет. Всеволод и Владимир молча сидели на скамье за крытым цветастой скатертью столом. Ждали Изяслава, и ожидание это казалось Владимиру долгим, пустым, он начинал волноваться и в нетерпении сжимал пальцы.
Всеволод, в отличие от сына, держался спокойно и бесстрастно смотрел в окно. Владимир в который раз мысленно отметил умение отца скрывать внутри себя все побуждения и переживания.
Был ли он, князь Хольти, всего несколькими днями назад уступивший киевский «злат стол», так уверен в себе? Вряд ли. Просто выработанная с детских лет привычка казаться невозмутимым в самые тяжёлые, решительные, переломные мгновения жизни всякий раз позволяла Всеволоду создавать впечатление своей неуязвимости, своего величия, и это как-то неприметно, постепенно вынуждало других людей подчиняться его словам, его воле, его желаниям.
Но вот Изяслав появился в дверях. Всеволод и Владимир молча поклонились ему как старшему. Следом за Изяславом в палату вошли бояре и воеводы. Были здесь Ян и Путята Вышатичи, Чудин с братом Туки, Порей, Орогаст, Перенит, Коницар, Всеволодов боярин Ратибор. Когда они расселись по скамьям вокруг стола и около стен, Изяслав прервал молчание и рассыпался в похвалах брату:
— Ты показал, Всеволод, любовь ко мне, ибо возвёл меня на стол мой и назвал старшим. Пото и я топерича не помяну первой злобы. Ты брат мне, а я — тебе, и голову свою положу за тя!
Бояре одобрительно загудели. Всем им надоели долгие войны и раздоры, когда завтра не знаешь, чья будет перемога: Изяслава ли, Всеволода или Всеслава Полоцкого. Хотелось покоя, порядка, тишины. У каждого боярина закупы и холопы трудятся на ролье, у каждого табуны коней, стада скота, обширные вотчины в разных концах Руси — сидеть бы, посылать тиунов в сёла, собирать дани, наполнять амбары житом, дома — иноземной дорогой рухлядью, а тут — распри, усобья. Приходилось отрывать мужиков от пашни, тратиться на оружье и доспехи, самим вдевать ногу в стремя и идти на рать. Хорошо, если отныне всё переменится и будет, как в прежние времена, в золотые годы княжения Великого Ярослава.
Меж тем Изяслав продолжил:
— В награду за любовь ко мне, брате, передаю в руци твои град Чернигов, волость недостойного покойного князя Святослава. Да простятся ему грехи его. И Переяславль даю тебе такожде. Сыну твому Володимиру даю Смоленск. Моим сынам во княжение даю: Святополку — Туров, Ярополку — Вышгород. И да будет в том слово моё крепко.
Всеволод равнодушно выслушал хвалебную речь брата. Сейчас Изяслав добр, но скоро радость его схлынет, иссякнет, как иссякнет и поток пустых речей. Опять, как прежде, станет он, науськиваемый ближними — женой, сыновьями, иными боярами, — притеснять прочих князей, кричать: «Я старший!» И тогда кто, как не он, Всеволод, окажется первым на Изяславовом пути, будет главной помехой в борьбе за первенство на Руси. Выходит, надо вырвать из его рук оружие. Но как? Всеволод терялся в догадках. Одно он знал твёрдо: Святославичей, этих крамольников, которые не поддержали его против ляхов, надо покарать, и покарать немедля. И лучше всего сделать это руками Изяслава и его сыновей.
«Если, князь, измыслил ты бороться за Киев, пусть даже сейчас ты на время отступил, то ты должен, должен свершить...» — будто заговорил в душе Всеволода некий таинственный внутренний голос.
«Остановись, князь! — тотчас же одёрнул он себя. — Холодок страха бежит по спине твоей. Что замыслил свершить ты? Безумие, страшный грех!»
«А что, и сверши! — неожиданно возразил всё тот же внутренний голос. — Только бы наказать смутьянов, не допустить новой которы и... достигнуть наконец желанного. Прочь страх!»
Всеволод встал со скамьи и попросил Изяслава:
— Дозволь мне слово молвить.
Изяслав согласно кивнул.
— Брат, княже великий, — осторожно начал Всеволод, стараясь взвешивать каждое сказанное слово. — Святославовы сыновья куют крамолу против нас, подбивают простой люд к бунту. Старший из этих злодеев, Глеб, сидит в Новгороде, второй год не шлёт никакой дани и пишет омерзительные грамоты, будто Новгород Киеву неподвластен. Думаю, хочет он от нас отложиться. Опасность великая исходит от него, брат. Если потеряем Новгород, лишимся мёда и пушнины, зачахнет торговля, сильные убытки понесёт казна, неоткуда будет набирать воинов-пешцев. Новгород — главный город на полуночном пути, оплот нашей с тобой власти. И чтоб не вышло большой беды, думаю, Глеба надо с Новгорода свести.
Изяслав окинул вопросительным взглядом бояр.
Поднялся Чудин.
— Всё сие тако, князи. Лиходейничает Глеб. Да токмо, мыслю, не ко времени его трогать. Глеб надобен, чтоб Всеслава остеречь. Ибо полоцкий сей оборотень — ворог всего рода Ярославлева, всех киян. А Глеб — племянник родной ваш. Мыслю, с им и поладить как ни то мочно.
— И верно, Чудин, — поддержал Ян Вышатич. — Новый город супротив нас не выстоит. Без нас им некуда. Хлеб, почитай, весь с Киева да с Ростова им идёт.
— А если... — Всеволод прищурился. — Если Глеб со Всеславом сговорится?
Над палатой вмиг нависла грозная, тяжёлая тишина. Почесал затылок Чудин, закачал головой Ратибор, тупо уставился в пол Ян Вышатич.
Владимир, сцепив руки, сидел, затаив дыхание. Он был уже готов согласиться с боярами, но отцова мысль, казалось, ударила молнией в крытый скатертью стол. Как же они не додумались?! Прав, прав отец! Надо уметь заранее предугадывать возможную опасность, надо сопоставлять, просчитывать. Он, Владимир, этого пока не умеет. И не только он — ни Чудину, ни Яну, ни Ратибору не пришла в голову такая простая и умная мысль. В эти мгновения Владимир понял: вот в чём князь должен превосходить боярина! Не только в правах своих, но допрежь всего — в державной мудрости, в умении смотреть на вещи и дела шире, глубже, дальше. Иначе не князем будешь — подручным у этих вот разряжённых в шелка и аксамит богатеев. И земля Русская тогда претерпевать будет великие несчастья и бедствия...
Изяслав растерянно осмотрелся, насупился, исподлобья взглянул на примолкшего брата.
Всеволод, улыбнувшись, сказал:
— Брат, княже великий! С Глебом — дело неспешное. Послать людей надо в Новгород, выяснить, как там и что. Вот тогда и решим, что делать.
И снова согласно загудели, закивали бояре.
— Теперь об Олеге, — продолжил Всеволод. — Как с ним быть?
Он обвёл взором оживившихся бояр.
— Князя Ольга свёл я со Владимира-на-Волыни! — строго изрёк Изяслав. — Посадил его в поруб!
Опять тяжёлая тишина воцарилась в палате.
«Оно, верно, и правда, — рассуждали, мрачнея, бояре. — Но куда ж такое годится — в поруб? Вон Всеслава Полоцкого посадили тогда, а чем кончилось? Бунтом, встанью!»
Иная мысль будоражила ум князя Хольти. Помнил он, конечно, давешний разговор с Гидой, но волновало его другое.
«Нельзя оставлять Олега у Изяслава в руках. Придёт время, и простит брат крамольника по своему мягкосердию. Тут и Олеговы доброхоты постараются, все уши ему прожужжат. И получится тогда так, что оба они, Изяслав и Олег, против меня будут. Тогда не удержать мне ни Чернигова, ни Переяславля».
Всеволод решительно оборвал молчание.
— Дозволь, княже великий, иное тебе присоветовать. — Он на мгновение замолк, словно собираясь с мыслями, и затем чётко, медленно, ровным голосом проговорил: — Что Олега с Волыни свёл, это ты верно сделал. Но лучше передай его мне. Пусть живёт пока в Чернигове праздно. Пойми, брат. У Олега много на Руси друзей, доброхотов, сторонников. Посадишь его в поруб — озлобишь Глеба. И не только его. Найдутся такие, кто вспомнит Всеславово полонение, скажет: за старое взялся князь Изяслав. Снова встань пойдёт, а тут и поганые рядом, тут и Всеслав. Обожди, княже великий. Пусть поживёт Олег в Чернигове. Я за ним там присмотрю. А пройдёт лето-другое, дадим ему какой захудалый стол. Муром или Рязань.
Слова Всеволода разрядили напряжение в палате. Заулыбался Изяслав, зашептались бояре, расцепил сжатые в волнении пальцы Владимир. Совет был окончен, решение было принято.
...В ту же ночь князя Олега вывели из поруба, сбили с рук и ног цепи и под охраной отряда Всеволодовых отроков повезли в Чернигов.
Лето стояло над Русью, жаркое марево обволакивало города и веси, на поля пришла пора жатвы. Мир и тишина, казалось, наступили; кончилось, ушло в небытие гибельное поветрие усобиц; затянулись раны, нанесённые Руси былыми крамолами, войнами, мятежами; жизнь текла обычным неспешным распорядком.
Но знали, а если не знали, то догадывались многие — до крепкого долгого мира ещё далеко.
Урожай в это лето обещал быть добрым. Объездив волости и посмотрев на поля, боярин Яровит возвратился в Чернигов довольный. Легко спрыгнув с седла у крыльца своего черниговского дома, он с улыбкой поднялся по крутой лестнице.
— Эй, дядя! — окликнул его из верхнего жила Талец, — До тя тамо боярин новогородский. В горнице сожидает.
Яровита охватила тревога. Вмиг мелким, незначительным стало казаться только что виденное — поля с налившимися спелостью колосьями, мужики в посконных рубахах, солнце. Чуял он — нечто гораздо более важное ждёт его в горнице. А ещё понимал — хрупок мир, и радость созидания, радость мирной пашни, радость собранного обильного урожая истает с первым же половецким набегом, с первой княжеской сколотой.
...Навстречу ему поднялся Славята. Лукавый огонёк светился в белесых глазах новгородца, кривая ухмылка бежала по устам. Улыбался Славята, но от Яровита не укрылось — волнуется молодой боярин, напряжён он, как струна, боится, как стрелок из лука, невзначай промахнуться.
— В обчем, тако, боярин Яровит. Собирались мы, мужи новогородчи, тайком в доме у Дмитра Завидица. Порешили тако: Глебу в Новом Городе князем боле не быть. Помнишь толковню нашу? Дак вот: озверел вовсе князь Глеб. Идёт супротив господы новогорочкой, байт: моя се земля, а вы — слуги мои. На меха, на пушнину, на воск, на мёд, на сребро — на всё лапу хищную наложил. Веце и слухать не стал. Всюду цудинов своих, псов, понаставил. И тиуны у его — яко звери лютые, за всем следят, всё подмецают, ницего не дают укрыть. В обчем тако: порешили мы князю Изяславу целом бита. Дал бы нам сына свово. А Глеба сгоним.
— Кто из бояр сторону Глеба держит? — спросил Яровит.
Ему становилось ясно: начинается большая игра, и не хотел он остаться от неё в стороне. Ещё он знал: не случайно приехал Славята именно к нему. Не к Чудину, не к Вышатичам, не к самому князю Изяславу — к нему. Выходит, он новгородской господе нужен.
— Ставр Годиныц. Всё посадницество мыслит полупить. Ещё Олександр.
— Ну, так, — протянул медленно Яровит.
Кусая губы, он перебирал пальцами цветастые чётки, косил взглядом в сторону, размышлял.
Наконец, спросил умолкшего Славяту прямо:
— А почему ко мне ты пришёл?
И Славята, лукаво улыбнувшись, ответил:
— Посадник добрый Нову Городу нужен. Щоб и о земле заботу имел, и от княжого гнева избавить мог, и суд праведный творил.
— Ну, так, — повторил Яровит.
Он задумался. Говорить или не говорить пока об их разговоре князю Всеволоду? Как бы чего худого не помыслил князь. А то скажет: домогается Яровит власти, над другими возлететь хочет. Опасную затею выдумали они в Новгороде.
И, словно угадывая сомнения Яровита, Славята промолвил:
— Пойдём, боярин, со князем Всеволодом побаим. Он Глеба страсть как не любит!
На том и порешили.
...За окном в высокой траве стрекотали кузнечики. Со Стрижени тянуло вечерней прохладой, слышно было, как тихо плещут волны.
Сидели втроём при свете свечей и, словно в зернь[298] играя, выкладывали друг перед другом мысли.
Всеволоду нравилось предложение Яровита и Славяты. Он знал: так или иначе, раньше или позже, но Новгород окажется под рукой Изяслава. А Яровит — его, Всеволода, человек. И если вятшие мужи прочат его в посадники, то лучше и быть не может. Вот только... Как осилить Глеба?
— Ты, княже, о том ся не заботь. Есь у мя люди верные. Отворим врата крепостные, — убеждал Славята, и Всеволод согласно кивал.
Да, дело было стоящее.
...Обмакнув перо в чернила, князь писал на листе харатьи грамоту. Писал в Туров, Святополку.
Не довольно ли прозябать сыновцу в пинских болотах, не настал ли час искать себе лучшего стола на Русской земле?
К грамоте подвесили красную печать на шёлковом шнурке. И ещё до рассвета Славята, оседлав лучшего дружинного коня, в сопровождении отряда черниговцев выехал со Всеволодовой грамотой в Туров. Оттуда путь его, уже вместе со Святополком (который, конечно же, согласится обменять захолустный Туров на Новгород с его богатством!) лежал в Киев, ко князю Изяславу. Там же, в Киеве, должен был к тому времени оказаться и Яровит.
А пока они остались с Всеволодом в палате вдвоём. Яровит смотрел князю в лицо, и охватывал всё его существо внезапный трепет. Читал он в тёмных Всеволодовых очах ужас, страх, смятение. Князь Хольти молчал, беззвучно, одними губами шепча покаянную молитву.
Наконец, страх во взоре его исчез, одна решимость и твёрдость читалась в нём, и это ещё сильней испугало умного, догадливого Яровита.
— Звал, князь?! — На пороге палаты появился огромный рыжеусый детина.
Бритый подбородок и длинные стянутые обручем волосы выдавали в нём нурмана.
— Да, Бьёрн, звал, — ответил князь. — Поедешь в Новгород, с боярином Яровитом. Дело ждёт вас трудное. Стол идёте отнимать у ворога моего, князя Глеба. Так вот, князь Глеб...— Всеволод на мгновение замолк, переводя дыхание, и резко выпалил: — Он должен умереть! Ты понял, Бьёрн?!
— Сделаем, князь! — Нурман равнодушно усмехнулся.
Яровита прошиб холодный пот, он со страхом взглянул на икону Спасителя на ставнике и перекрестился.
— Спаси, Господи! — прошептали, словно бы сами собой, бледные сухие уста.
Он не заметил, как Бьёрн исчез за высокими дверями.
— Что делать, боярин? — вздыхая, развёл руками Всеволод. — Тут, друг мой, поконы и законы волчьи. Или мы Глеба, или он нас. Не думай об этом. Без тебя всё створят. То я... чтобы ты знал. Главное иное: наведите в Новгороде со Святополком порядок. Бояр не прижимайте, но и не распускайте. Да что учить тебя — сам всё разумеешь! Давай, что ли, обнимемся напоследок.
Он заключил Яровита в объятия и вдруг зашептал неожиданно дрогнувшим голосом:
— Друг ты мне, боярин, помощник первый. Тяжело с тобой... расставаться. На тебя, как на самого себя, всегда полагался. Ну да таков крест наш, видно. Даст Бог, свидимся ещё.
Князь смахнул с глаза непрошеную слезу.
...Утром Яровит прощался с племянником. Они сели на дорожку в горнице, помолчали. Уже высказаны были все слова, выданы все наказы, и сидел Яровит, хмурясь, с нехорошим каким-то предчувствием на душе.
Но, отбросив тревоги прочь, встал наконец, обнял, расцеловал племянника, хлопнул его по плечу.
— Пора мне, Талец. Значит, как мы уговаривались, остаёшься в Чернигове за хозяина. Проследи за данью, на поля выезжай, погляди, как уборка идёт. Если какой поход — наперёд не лезь, воеводу и князя во всём слушай. Ну, прощай. Мне пора.
Он спустился с крыльца, взобрался на коня, выехал за ворота, оборотился и долго смотрел на Тальца, который стоял на всходе и махал, махал ему вслед рукой.
Яровит не мог знать, что то была их последняя встреча.
Не один только Всеволод и не одни новгородские бояре хотели Глебовой гибели — была на Руси в те времена ещё одна сила, не видная иногда даже при пристальном рассмотрении, но такая, с которой и в прошлом многим доводилось не раз сталкиваться, и в недалёких грядущих годах часто придётся считаться. Сила эта была — киевская иудейская община.
В основном иудеи в Киев приехали из Германии, но были и иудеи тмутараканские, те, что уцелели после разгрома Великой Хазарин и перебрались на Русь из Крыма. И те, и другие селились на Копырёвом конце в западной части Киева. Здесь ещё при Ярославе стояла каменная синагога, а весь район был обнесён высокой крепостной стеной. Иудеи — крупные купцы и ремественники — наладили широкую торговлю через Польшу и Венгрию со многими странами Европы — Германией, Францией, итальянскими графствами и герцогствами. Во время смут они поддерживали деньгами князя Изяслава, его семью и ближних бояр; не единожды на их золото и серебро покупал себе Изяслав в окружении императора Генриха, князя Болеслава и папы Григория союзников и друзей. Усобицы недавних лет сильно ударили по торговле — на дорогах, где издревле ходили купеческие караваны, полыхал огонь войны, раздавались грохот оружия, свист стрел, ржание боевых коней. Но вот князь Изяслав — сторонник и покровитель иудеев, вернулся в Киев. Перед иудейской общиной открывался путь к процветанию, обогащению, росту.
...Захария Козарин, седобородый, невысокий, но крепко сбитый, худой иудей с жгучим, выразительным взглядом слегка посветлевших от старости тёмных глаз, склонившись над столом в широком покое, украшенном по стенам яркими разноцветными коврами восточной работы, с жаром говорил своим собеседникам, смуглолицым людям в долгих одеяниях, с перетянутыми золотистыми повязками курчавыми волосами:
— Теперь, достопочтимые, мы должны помочь сыну князя Изяслава захватить Новгород. Там сейчас сидит Глеб — наш старый враг. Многие из вас не помнят или не знают. Раньше этот Глеб правил Таматархой[299] и сильно притеснял наших единоплеменников. Он заключил договоры с аланами[300], касогами[301] и греками — нашими врагами на берегах Понта. Тогда многие достойные люди покинули Таматарху.
— Стоит ли впутываться в это дело, отец? — спросил Захарию молодой широкоплечий иудей. — Новгород далеко. И к тому же северный путь никогда не входил в сферу нашей торговли. В Новгороде иудейская община слишком малочисленна.
— Это так, Иоанн, — согласился Захария. — Но сейчас, когда восточные пути стали небезопасны, когда в степях бродят орды дикарей-куманов, как раз с севера, из Новгорода и через Новгород, хлынет сюда, в Киев, поток дорогих товаров. Ворвань[302], мёд, воск для свечей, меха. Мы будем скупать эти товары, везти и перепродавать их на европейских и восточных рынках. Так мы накопим богатства, а с помощью богатств поставим и в Новгороде, и в Киеве такого князя, какой нам нужен. Деньги — источник благоденствия, и они же — источник власти.
— Не всегда так бывает, отец. Вспомни: деньги не помогли нашим предкам удержаться в стране хазар, — не согласился Иоанн. — Есть ещё другое — личная храбрость, отвага. Её-то как раз и не хватило иудеям.
— Хазарию наши предки потеряли потому, что не смогли найти сильного союзника, — поучительным тоном ответил ему Захария. — Хорезмийские мусульмане тогда сомкнулись с камскими булгарами, а русский князь столковался с печенегами. Это и погубило Итиль и Семендер. — Старый иудей горестно вздохнул. — Вот и теперь мы вынуждены подчиняться иноверцам. Этот Глеб много вреда принёс иудеям в Таматархе, а сейчас он враждебен князю Изяславу, нашему покровителю, а значит, и нам тоже. Иоанн, ты говорил с князем Святополком?
— Да, отец. Князь Святополк жаждет богатства и власти, но он боится Глеба.
— Он человек жадный, властолюбивый, мне это известно, сын. Но надо, чтобы он поверил в свою удачу. Князя Глеба, думаю, погубят без нашей помощи.
— Что ты такое говоришь, отец?! — недоумённо развёл руками Иоанн.
— Говорю то, о чём имею точные сведения. У князя Всеволода личные счёты с Глебом. Он подошлёт в Новгород убийц. А если не решится, то мы ему поможем. Но, думаю, у князя Всеволода хватит мужества на такое дело. Ненависть часто бывает сильней Страха Господнего — такова природа людей, Иоанн. Но нам надо убедить князя Изяслава и его сына в безнаказанности их действий. Иоанн, тебе известен грек-евнух Никита, монах из Печер?
— Да, отец. Я знаю этого человека.
— Так вот: Никита слывёт чудотворцем, он вроде древнего пророка, умеет предсказывать будущее. Кроме того, он, пусть и не в полной мере, но придерживается наших воззрений, нашей веры.
— Как?! Гой, и... — изумлённо выпятил губу Иоанн.
Захария не дал ему договорить.
— Среди монахов он проповедует ветхозаветные истины, а Евангелие и Апостол — святые книги христиан — отрицает как заблуждение. Но не это важно. Важно, чтобы он предсказал Глебу скорую смерть.
— А он что, в самом деле провидец? — спросил один из молодых иудеев.
— Может быть. А если это не так, то провидцем сделает его наше серебро. И ещё: в Новгороде при князе Святополке должен находиться наш человек. Чтобы подсказать в случае чего верное решение. Такого человека я нашёл. Его зовут Исраэл. Он объездил всю Европу, побывал при дворах многих правителей. Кроме того, он хорошо известен жене князя Святополка. У неё он найдёт поддержку и покровительство. Эта женщина падка на дорогие украшения, роскошные одежды. Ради обладания ими она будет готова на многое.
Захария примолк, прикидывая в уме, всё ли сказал. Наконец, он поднялся со скамьи, шурша долгой хламидой.
Пожалуй, на этом пока всё. Иоанн, ты пойдёшь к Никите. И предупреди Исраэла. Наш час близится, достойные мужи!
Он сжал в напряжении губы и, щурясь, внимательно всмотрелся в лица собеседников. Одобрение и надежду читал Захария в их глазах.
Славята направил стопы к Авраамке, сразу как воротился в Новгород, даже не переодевшись, в грубом дорожном вотоле валяного сукна.
В избе у гречина стоял затхлый, неприятный запах. Сам Авраамка склонился над листом харатьи и медленно выводил на нём уставные буквы.
— Не ожидал, друг, — развёл он со смущённой улыбкой руками. — Извини, не думал, что придёшь.
Славята сел на грубо сколоченную тёмную лавку, огляделся, поцокал языком.
— Да, Авраамка, не вельми богато живёшь, — качнул сокрушённо головой. — Дело к те есь.
— Какое дело? — Гречин насторожился. — Да ты говори, не бойся. Чего по сторонам озираешься? Нет тут никого.
— Ага. Ну ладно. Слухай-ка. — Славята понизил голос. — Ты когда ворота в детинче сторожить будешь? В пятничу? Нудак вот. Тут дело такое. В обчем, едет к нам в Новый Город князь Святополк — из Киева его посылают. А со Святополком сим вместях — посадник новый, боярин Яровит. Глеб, ясно дело, затворится у ся, врата не отопрёт. Стрелы поцнут пущать, дружина во град ворвётся, лавки, домы пограбят. Дак, в обчем, щоб сего лиходейства не вышло, надоть нощью врата Святополку открыть.
— Да ты что, Славята?! — всплеснул руками Авраамка. — Я тебе кто?! Переветник, что ли, какой?! Мне князь Глеб куны платит. Нет, разве могу я?!
— А когды отча твово на дворе пороли, цем князь Глеб платил?! — спросил, презрительно щурясь, Славята. — Молцишь?! Ну-ну! — Он усмехнулся, глядя на уныло опустившего голову гречина. — А княгиню Роксану вспомни. Рази ж такого, яко зверь ентот, достойна сия княгиня? Али мыслишь, люб он ей?
— Люб. О том точно ведаю, — возразил Авраамка. — Из-за этого и не хочу.
— Люб, баишь? — Славята снова лукаво прищурился. — Да она сама, баба глупая, не разумеет покуда, каков он, Глеб. С ею-то он ласков до поры до времени, норов свой лютый не кажет. Пото как отеч ейный — боярин церниговской, нужен он Глебу. А вот как помрёт он — вот тогды и уразумеет Роксана твоя, що за волцина ей достался! Дак вот: ворота отопрёшь, тут князю Глебу и конеч! И княгиню, лебедичу уную, от его спасёшь! Ну, соглашайся, Авраамка! И ещё помни: князь Святополк со боярином Яровитом услуги твоей не позабудут. Не в ентой избе вонюцей жить будешь — иное обретёшь жило!
Авраамка молчал, в волнении перебирая руками. Нет, не думал он о богатстве, не думал даже о своём погубленном отце. «Спасёшь княгиню Роксану от Глеба», — вот какие слова врезались ему в память. А ещё — он видел, знал, чувствовал: если не он, то кто-нибудь другой обязательно совершит этот перевет. Но главным в его жизни была она — солнцеликая прекрасная дева, её улыбка, её глаза, её губы, её тело. И Авраамка содрогался от отвращения, когда представлял, как это тело обнимает, тискает своими ручищами грубый, весь пропахший конским потом князь Глеб.
Славята пристально следил за движениями Авраамки.
Гречин, видно было, колебался. Наконец, вздохнув, он сказал так:
— Ладно. Открою ворота. Но если... Если только поклянёшься ты, Славята, что ей, княгине Роксане... Ничего вы не сделаете. Не тронете её.
— Клянусь! — Славята, ни мгновения не раздумывая, с жаром поцеловал нательный крестик. — И за князя Святополка ты не бойся, князь уцёный, тихий, всё с молитвою на устах. Не таков, как Глеб.
— Ну, тогда... Что же. Договорились, — чуть слышно пробормотал Авраамка.
— Вот и лепо. В обчем, я те скажу, когды да как. Уговоримся. Круглое лицо Славяты озарила довольная улыбка.
Роксана плакала — горько, в отчаянии заламывая руки. Её пятилетний сын Всеволод сгорел в одночасье от лютой лихорадки. Маленький гробик с его телом поместили в притворе Софийского собора. Молодая женщина ходила по покою со скорбным мертвенно-бледным лицом. Напрасно убеждала она себя, что у них с Глебом будут ещё сыновья, что пройдёт время и изгладятся из памяти эти страшные дни её горя, уйдёт это ощущение невозвратимой утраты. Чувство было такое, что не только сына она похоронила, не только кровиночку родную оплакала, но лишилась словно бы части самой себя, потеряла в своей жизни что-то светлое, то, что уже нельзя будет никогда вернуть.
Глеб — мрачный, хмурый, редко показывался в бабинце. Но вот вдруг пришёл, да не один, за ним следом явились бояре Ставр и Александр — верные Князевы помощники.
Ставр, высокий статный молодой новгородец с окладистой светло-русой бородой, светлоглазый, как почти все ильменские славяне, и начал, словно обухом по голове ударив опечаленную княгиню:
— Стало ведомо нам: идут к Нову Городу из Киева вороги, Изяславлевы приспешники. Ведёт их Святополк, сын Изяславлев. Мыслят овладеть Новым Городом. Него деять, решай, княже.
— Надоть те ехать, князь, — вступил в разговор боярин Александр. — За озеро Нево, в Заволоцье. Корелы, цудь, емь — за тя. Подымешь народеч, наберёшь дружину. А мы тем цасом детинеч обороним, не сдадим ворогам город Кромный.
Роксана с изумлением и тревогой переводила взгляд с бояр на мужа. Глеб стоял, сдвинув брови, молчал, стискивал кулаки. Судорога злобы пробежала по его лицу. Роксане стало страшно, она чуть не вскрикнула и тут же разрыдалась.
— А мне как быти?! — вопросила с отчаянием.
— Тебя с доцерью Фотиньей отвезём к Ильменю, тамо монастырь женской, — сказал Ставр.
— Гляжу: всё уже решено у вас! — Роксана вдруг недовольно вскинула голову. — А ты, Глеб, чего молчишь?!
— Надобно тако, лапушка, — тихо отмолвил, стыдливо отведя глаза в сторону, Глеб. — Иного нету. Вот приведу чудинов, прогоню прочь Святополка.
— Ну тако, стало быть. — Роксана задумалась. — Вот что, княже. И вы, бояре, слушайте. Фотинью укроем, согласна я с сим. Но сама я... здесь останусь. Ведаю: мало сил под рукою у нас. Чем смогу, помогу. Кольчугу имею, шелом, меч булатный.
— Не нать бы тебе, княгиня. Ить мало него. Стрелы пущать поцнут. Вдруг не сдюжим. Ворогов вон сколь окрест, — возразил было Ставр, но осёкся, уловив в серых с голубизной глазах молодой женщины огонь.
Куда и делась недавняя скорбь по умершему сыну! Вся горела решимостью княгиня и не просила, но приказывала, властно, жёстко.
— Ты, Глеб, езжай нынче же нощью. Надоть, чтоб никто не сведал о твоём отъезде. Ты, Ставр, о том позаботься. Ты, Александр, оружье, запасы проверь. Я же о Фотинье промыслю.
Недобрые, тяжёлые вести пробудили Роксану к жизни. Она сошла во двор, по крутой лестнице взлетела на каменную стену, прошлась по заборолу, вглядываясь в необозримую даль. Широко, привольно раскинулась перед глазами Ильменская земля — вон леса чёрные еловые видны в вечернем свете, проступают покатые холмы у волховского берега, блестит стоячая вода в болотах, окружённых чахлыми березками. Откуда же ждать врага?
Роксане принесли дощатую бронь, меч в ножнах, шелом, бармицу.
— Сойди вниз, лапушка! — строго сказал, супясь, Глеб. — И без кольчуги боле на стену не ходи. Боярин! — окликнул он Александра. — Ты за княгиню мою в ответе. Головою отвечаешь. Уразумел?
Александр поклонился.
— Жизни не пощажу, — обещал он.
Князь удовлетворённо кивнул.
...Ночью, при свете факелов, Глеб выехал из города. Роксана, сложив руки на груди, смотрела ему вслед. Горькие слёзы затмевали ей взор, колотилось сердце-вещун, чуяло оно, знало — не увидит она больше своего любого живым. Но гнала прочь княгиня недобрые предчувствия, старалась она убедить себя: всё пройдёт, схлынет лихолетье. Воротится Глеб, вернётся и её счастье.
Следующим вечером чёрной тенью неслышно прокрался вдоль крепостной стены гречин Авраамка. В руке он сжимал тяжёлый большой ключ. Затаив дыхание, списатель глянул ввысь.
Безмолвные звёзды освещали его путь. Наверху, на стене, было тихо, лишь ветер гулял по заборолу да первые жухлые листья носились в воздухе. С чуть слышным скрипом он повернул ключ в замке и решительно толкнул ворота.
Упал через ров деревянный мост, и по нему, нахлёстывая коней, с радостным гулом пронеслась вереница всадников на свежих конях. Комья грязи полетели из-под копыт.
Авраамка бросился в сторону от ворот и огородами, озираясь, побежал к княжеским хоромам. Он нащупал на поясе нож. На всякий случай, вдруг что не так, вдруг Славята не сдержит своей клятвы?
У ворот дома он услышал крики. Метались огни факелов, слышались ржание коней и холодный звон булата.
В темноте Авраамка наткнулся на чьё-то тело. Он с трудом узнал в мертвеце боярина Александра. Удар меча раскроил ему наискось лицо, превратившееся в страшную кровавую кашу.
Авраамка отпрянул, испуганно крестясь.
О намерении Всеволода расправиться с Глебом боярин Яровит решил Святополку покуда не говорить: бог весть, как поведёт тогда себя набожный и трусливый молодой князь. А что труслив, что осторожен и что жаден и властолюбив Святополк — это Яровит понял почти сразу. Да и многие киевские бояре такое говорили о Святополке, вряд ли могло быть иначе.
Высокий тонкостанный двадцатисемилетний красавец, смуглолицый, темноволосый, с узкой бородой, которую он, несмотря на молодые годы, отрастил чуть ли не до пупа, с большими тёмными глазами, в которых таилось лукавство и корыстолюбие, любящий золото, а ещё больше — книги в дорогих окладах, искусно оплетённых серебряной и золотой сканкой, коих вёз с собой в Новгород целые возы — таким предстал перед Яровитом этот князь, четыре года мыкавшийся со своим отцом на чужбине. Едва встретились, поздоровались, как сразу же стал Святополк с жаром рассказывать боярину:
— Давеча ходили мы с отцом к Никите, иноку печерскому. И сказал мне затворник сей благочестивый: «Было мне видение. Ангел явился и молвил: «Ныне будет убит в Заволочье дальнем князь Глеб». Езжай скорее, княже, в Новгород». Как мыслишь, Яровит, верно ли это? Бают, в жидовстве уличён был не раз Никита. Может, ложь он говорил? А?
Яровит, остолбенев, молчал. В мозгу его тяжело, как жернова мельницы, перекатывались мысли: «Кто упредил Никиту? Князь Всеволод? А может, не он?»
Наконец, боярин ответил:
— Думаю, есть в словах Никиты зерно истины.
— А что Глебу в Заволочье делать? Он же в Новгороде быть должен? — не унимался Святополк.
— Поживём — увидим, — стараясь сохранять спокойствие, теребя бороду, веско ответил Яровит.
Князь умолк, задумался, передёрнул плечами.
...Окружение Святополка составляли в основном туровцы, были ещё волыняне и несколько немецких рыцарей. Более всего удивила Яровита жена молодого князя. Это была женщина далеко не юного возраста, сутулая и хромая. Ходила она с помощью палки, была худа, костиста, мала ростом, но необыкновенно подвижна. Она приходилась дочерью давно почившему в Бозе чешскому князю Спитигневу, говорила по-русски со страшным акцентом, но довольно бегло, служанки её все были немки и в летах.
Яровит слышал, что эта княжна очень богата, что в Чехии и в Германии к ней сватались многие князья и бароны и что Святополк «поял её» только из-за своей жадности. А ещё сведущие люди рассказывали, будто молодой князь чуть ли не похитил свою будущую жену из её родового замка, ибо гордая королевская племянница ни в какую не хотела выходить замуж за жалкого изгнанника.
Впрочем, всё это было прошлым и не очень-то занимало Яровита. Насторожило его иное: около княгини непрестанно вертелся какой-то странный человек в долгой хламиде, с чёрной с проседью бородой. Смутные догадки бередили душу боярина. Пока он ничего толком не знал и не видел связи между этим человеком и евнухом Никитой, но то, что такая связь есть, он был почти уверен.
...Дальше был долгий путь на ладьях по быстрым днепровским водам против течения, был Смоленск с торговыми судами, леса, болота, были разговоры боярина с князем у ночных прибрежных костров, и снова путь на ладьях, но теперь уже по течению Ловати, и озеро Ильмень, вынырнувшее из густого леса, были тайные послы от Славяты, а затем распахнутые настежь ворота детинца, топот копыт по дощатой улице, выломанные двери над крыльцом хором, короткая сшибка.
Дружинники Глеба сдались почти без боя, среди Святополковых людей только двое были ранены, да ещё во дворе Бьёрн зарубил мечом какого-то выскочившего им навстречу рослого новгородца в алом корзне, которого принял в темноте за самого князя. Яровит велел искать Глеба, послать за ним погоню. Святополк, в забрызганном грязью розовом долгом кафтане поверх кольчуги, носился по покоям дворца, как бешеный, спотыкаясь о ступеньки лестниц и пороги дверей. За ним с факелами в руках бестолково сновали туровцы. Они промчались мимо оружейной, гридницы, верхних горниц. Святополк и сам не понял, как попал в бабинец.
Бледная Роксана, гордо вскинув голову, выплыла ему навстречу.
— Яко разбойник, яко тать ночной врываешься в дом чужой, князь! — с презрением сказала она, поморщившись при виде Святополка.
Святополк окинул её мрачным взглядом. Даже не верилось, что когда-то он был влюблён вот в эту высокую женщину, хотел взять её в жёны, мечтал о ней. Неужели явившаяся ему жёнка в чёрном траурном платье, исхудавшая, с тенями под веками, с болезненно-жёлтым лицом и есть та самая Роксана?!
Нет, ничего не шевельнулось у Святополка в душе, только одна злоба, одно ожесточение владело им, он жаждал расплаты — за своё унижение, за те четыре года, когда он мыкался с отцом по дорогам Европы и просил, умолял, валялся на коленях пред сильными мира сего!
— Полихронион[303], Роксана! А где Глеб? — сухо спросил Святополк, со звоном вгоняя саблю в ножны.
— Не трудись, не ищи его. Он ушёл. Он уже далеко. Тебе и твоим головорезам не догнать его.
— Куда он ушёл? В Заволочье! — вдруг догадался Святополк. — Да. Ведь Никита говорил.
— Какой такой Никита?! Ещё один предатель?! Не знаю такого! — гневно отрезала Роксана.
— Не о нём речь. Значит, Глеб сбежал. — Святополк глумливо рассмеялся. — Славно! Пусть побегает, повыпрашивает помощи. Пусть узнает, каково оно — быть изгоем. А ты, Роксанушка, раскрасавица, почто с ним не убежала? Или разлюбила, надоел тебе этот недоумок?
— Не смей, не смей тако о нём! Не смей! — Роксана вспыхнула. — Он — воин, он — богатырь, витязь мужественный, храбр!
— Который совершил великий подвиг, умертвив несчастного безоружного волхва?! Который упустил Всеслава, бесплодно гоняясь за ним по лесам Полочанщины?! Которого даже новгородские бояре предали за его былые «геройства»?! И который теперь трусливо бежал в такую даль, что его и не найти?! Экий храбр! Даже жену, и ту позабыл с собой взять. Да, воистину, отважный витязь!
Ответом Святополку была звонкая оплеуха.
— Так, стало быть, меня встречаешь. Ну что ж, Роксана... Княгиня Роксана. — Святополк ухмыльнулся. — Отныне ты боле не княгиня! И муж твой — не князь, но изгой! И дом сей отныне не твой, но мой! Я теперь князь Новгородский! Зла тебе не хочу. Езжать можешь, куда пожелаешь, не неволю. Буду почитать тебя за сестру. И княгине своей то же скажу. Но если только узнаю, что замышляешь какое лиходейство, сядешь в поруб!
— Не боюсь я поруба твово! И ведай, Святополче: как была я княгинею, тако и буду! Запомни! — твёрдым голосом сказала Роксана. — Вы со своим Яровитом со боярами новогородскими сговорились. Бояре сии — переметчики. И ведай: сегодня они Глеба предали, но заутре и тебя предадут!
— Может — предадут, может — и нет, — равнодушно передёрнув плечами, спокойно ответил ей Святополк. — Но Глеба вот предали, не восхотели супротив отца моего идти. Не дураки, чай. — Он сел на ларь у изголовья постели и знаком удалил из покоя своего гридня. — Эх, Роксана, Роксана! Всё гордая, неуступчивая, неподатливая. Огонь будто в тебе клокочет. Вот мой тебе совет: забудь о Глебе. Не княжить ему более. Не только в Новгороде — на Руси вообще. Ты о грехе гордыни подумай. Ибо гордыня — вот что вами обоими владеет. И князь Святослав, стрый мой — упокой его душу Господь — был гордынею преисполнен излиха, а где он ныне?! Сама ведаешь. Смириться вам надоть, и уяснить, что на чужое зариться — грешно!
— Ты что за проповеди тут читаешь?! Али монахом стал?! — удивилась, невольно рассмеявшись, Роксана. — К месту ли?
— А ты вот побывала б там, на Западе, пожила б. Тогда, может, и уразумела б. А то сидишь здесь, в Новгороде, вдали от всего мира, как кура на насесте. Ну да ладно. Бог с тобой. Пойду я. Свидимся.
Он резко поднялся, слыша доносившиеся снизу голоса, и быстрым шагом вышел из светлицы. Роксана, пожимая плечами, посмотрела ему вслед.
— Тоже мне, князь! — прошептала она с презрением.
Едва Святополк скрылся, из-за полога княгининой постели вдруг появился взъерошенный Авраамка. В деснице он сжимал маленький кривой кинжал.
Роксана вскрикнула от неожиданности.
— Не бойся. — Авраамка спрятал кинжал на поясе. — Я... я втайне тут... пробрался. Суматоха была.
— А тебе чего тут надоть?! — строгим голосом спросила его изумлённая Роксана.
— Я... я... мне... — запинаясь, задыхаясь от волнения, гречин растерялся и не мог толком ничего объяснить.
— Говори! — грозно топнула ногой Роксана. — Почто по бабьим постелям хоронишься?!
— Я... я ничего. — Авраамка наконец собрался с духом и выпалил разом всё, что было на душе: — Люба ты мне, княгиня, скрывать это выше сил моих! Как в первый раз увидел, так сердце захолонуло! А потом разговор наш, в книжарне! И ещё. Знаю я: любишь ты князя Глеба! Но князь Святополк — он верно сказал. Бежал князь Глеб, бросил тебя, оставил здесь!
— Замолчи! — крикнула, вне себя от гнева, Роксана. — Да как ты посмел!
— Подожди. Ты выслушай меня, а потом... Потом хоть и убей! Всё равно. Я сюда пробрался, думал, если кто тебе что худое сделать захочет, того кинжалом угощу. И слышу, говорите вы с князем Святополком... Ты пойми, княгиня, жалимая, я тебе друг, не враг.
— А что ты нощью в тереме княжом деешь? Али сведал о вратах отпертых, о том, что Святополк под городом стоит?! — подозрительно хмурясь, спросила Роксана.
— Ведал. Скрывать не хочу ничего. Мне князь Глеб противен. Не из-за тебя. Все новгородцы его не любят, не хотят князем своим видеть. А вот ты... ты — совсем другое. Ты не такая, как он! Ты... ты чистая, светлая, гордая! И я... всю жизнь тебе служить буду!
— Вот что, гречин! Не нужны мне такие слуги! Ступай отсед! И чтоб духу твово в покоях моих боле не было! — крикнула внезапно разгневавшаяся Роксана.
Она схватила со стола подсвечник и в ярости швырнула его в Авраамку. Гречин едва успел увернуться.
И тут он внезапно не выдержал. Сам не зная зачем, он подскочил к Роксане, обхватил её за тонкий стан и поцеловал, пылко, нежно, а потом опрометью бросился прочь, весь исполненный трепетного волнения.
Роксана застыла на месте и долго не могла прийти в себя. Она и не представляла, что этот тихий скромник, книжный списатель решится на такую дерзость. Нет, она не любила и не хотела бы никогда любить иного человека, кроме Глеба, но внезапный порыв нежности и страсти гречина растревожил, обеспокоил молодую женщину, да так, что вмиг схлынул её только что готовый вырваться и уничтожить этого наглеца Авраамку праведный гнев. Роксана сама не понимала, что с ней творится.
...Авраамка столкнулся на лестнице со Славятой и озабоченным Яровитом.
— А, грецин! И ты здесь! — распахнул ему объятия Славята. — Вот, боярин, большую услугу сей целовек нам оказал. То он врата князю Святополку отпер. Содеяли, как нать! Жди топерица награду за службу, Авраамка! Не забудем!
Он тряс отрешённого, безмолвного Авраамку за плечи.
— Сделали, да только Глеб сбежать успел, — перебил Славяту недовольный Яровит. — Надо послать за ним в Заволочье, перенять.
— Сейцас не время, боярин, — возразил со вздохом Славята. — Бог весть, какою дорогою он в Заволоцье ушёл. Не переймёшь его. Да и, видать, далеко убрался, сволоць! Ницего, мы его опосля достанем. Когда он уже тамо, у цуди объявится. Есь у мя тамо дружки. Шкуры кажно лето возят в Новый город на продажу. От их и выведаем. А дале... Бьёрн для того и послан, верно я смекаю?! — Он лукаво подмигнул Яровиту.
Авраамка слышал весь этот разговор и тоже многое смекнул. А если чего и не понял, о том догадался. Почему-то ему стало не по себе, он буркнул:
— Извиняйте, бояре, — и ринулся вниз по дощатой лестнице.
На совет в княжьи палаты на Ярославово дворище собрались степенные бояре, перетянутые расшитыми золотыми нитями широкими поясами, все в расцвеченных дорогими каменьями нарядных кафтанах, в горлатных шапках. Явились и житьи — землевладельцы помельче, эти рассаживались по лавкам подальше от княжеского стольца. Пришли и толстопузые старосты купеческих сотен, и уличные и кончанские старосты. По левую руку от князя расположился епископ Герман, по правую — боярин Яровит.
Святополк, хмуро озираясь, надвинул на лоб розовую парчовую шапку, затканную крестами. Он знал: сейчас надо будет подтвердить права Новгорода, согласиться выполнять условия леготных грамот, тех, которые дал городу ещё его дед, князь Ярослав.
Тишины не было, бояре громко переговаривались между собой, перебивали один другого, в рядах старост тоже раздавался настороженный гул.
Наконец, встал и поднял правую руку в знак внимания Яровит.
— Мужи новгородские! По велению великого князя Киевского Изяслава Ярославича, — начал он громким твёрдым голосом, — отныне князь вам — Святополк! Издревле, от дедов наших повелось ибо: новгородский стол — старейший в земле Русской. И сидит здесь старший сын князя Киевского. Вспомните: Владимир Креститель княжил в Новгороде при отце своём Святославе, после — Ярослав при Владимире, потом князь Изяслав — при Ярославе. Так надлежит поступить и ныне.
Едва он умолк, как вскочил со скамьи в переднем ряду боярин Ставр.
— Цего вы тамо у ся в Киеве порешили, до того нам дела никоего несть. Мы, новогородчи, вольны во князьях. Мыслю, немногим любо давешнее. Ибо яко тать нощной ворвался ты в город, князь Святополк, яко грабитель влез в княжьи палаты. Где ж такое видано?! Нас, Новый Город, отеч твой не вопросил, хощем ли тя! По-воровски, по разбойному деянья свои вершишь ты!
По рядам бояр прокатилось неодобрительное гудение.
Поднялся Гюрята Рогович, рослый полный боярин лет тридцати пяти с пышащим здоровьем румяным лицом и золотистой окладистой бородой.
— Ты, Ставр, на прю Новый Город толкашь! — возмущённо крикнул он, в гневе сжав кулаки. — Выше иных воссесть удумал, легот не для Нова Города — для себя у князя Глеба выискивал! Окружил князя своими подруцниками, вкладывал в уши ему наветы, пото и пошёл князь Глеб супротив нас, попрал дедовы грамоты! Сам, веца не спросясь, своею волею, дань собирал, суды творил, рати нацинал без нашего дозволенья! А когда бежал князь Глеб в нудь, людишки твои врата градские затворили, вот пото и пришлось князю Святополку со посадником нощью, чтоб люд невинный не пострадал, во град Кромный врываться! Коромольник ты, Ставр! Для себя токмо, не для Нова Города корысть ищешь!
— Не ведал я, Гюрята, цто ты холопом киевским стал! — презрительно выпятив губу, орал в ответ Ставр.
— А що Киев?! На богатство наше не посягает покуда Киев! То Глеб мыслил под ся всё сгрести! — крикнул худой длиннолицый боярин в высокой конической формы шапке-колпаке.
— Боярина Олександра твои подруцники, князь Святополк, убили зверски! — не слушая его, неистовствовал Ставр.
— Боярин Александр сам первый меч обнажил. А во тьме, в суматохе не видно, боярин или холоп, — прерывая крики и шум, твёрдо изрёк Яровит. — И, думаю, не место и не время сейчас споры безлепые разводить! Народ ждёт нашего решения, мужи!
Ставр, злобно махнув рукой, грузно плюхнулся на скамью.
Встал Дмитр Завидич, богатый землями боярин, старый, седой, сильно горбившийся и опирающийся на посох.
— С Киевом надоть дружить, мужи новогородчи, — сказал он, обводя собрание хитроватым взглядом. — С Киева жито нам идёт. А без жита глад великий грядёт в Новом Городе. Сильна в Киеве дружина, силён князь Изяслав.
— У нас дружины не слабей! Не един раз киян били! И при Володимире, и при Ярославе бивали днепровских! — крикнул кто-то из задних рядов.
— Ну, тако. Но жито — откудова брать будем? — возразил Дмитр Завидич. — Полочкий князь Всеслав — давний нам недруг, а из-за моря возить — вельми накладно. Да и режь, и пшенича у их худая, и не довезти мочно, пропадёт дорогою. Вот и смекайте.
— Князю Глебу — ему до нужд наших никоего дела не было, — молвил староста Иванковской сотни, полный чубатый купец. — Даже мёд, воск, и то княжьи тиуны отбирали. Вот тобе, княже Святополк, и тобе, боярин Яровит, слово наше купецкое. Коли будете права и леготы Нового Города блюсти, коли на кресте святом в том поклянётесь, весь Новый Город за вас станет! Никому бо Глеб не был тут люб!
— Верно! Верно! — шумно поддержали купчину житьи.
Слуги принесли на зелёном сукне леготные грамоты — харатейные свитки со старинными вислыми печатями — ещё Ярославовыми. Гюрята Рогович осторожно развернул их и вслух стал читать.
Святополк, прикрыв веки, слушал. Он знал, знал всё, о чём будет идти речь, и с трудом сдерживал досаду и раздражение. Как, он — князь, а с ним спорят, ему не желают подчиняться! Словно и не правитель он, а наёмник какой-то! Ну что это! Разве достойно ему во всяком деле, вместо того чтоб распоряжаться и творить своей волей, искать совета у веча — этого сборища горластых мужиков?!
Князь исподлобья уставился на Яровита. Посадник улыбнулся ему одними уголками губ и понимающе кивнул: ведаю, мол, тяжело такое выносить.
По леготным Ярославовым грамотам выходило следующее: князю принадлежало право суда, но на суде должен быть посланный от веча; судебная пошлина делилась поровну между князем и общиной; ко всем княжеским людям должны быть приставлены вечевые люди. Князю полагалась дань для прокорма дружины и челяди, для выплаты Киеву и на содержание княжеского двора, но собирать всё это должен он был не сам, а через новгородцев. Посадников в пригороды — в Плесков, в Изборск, в Старую Руссу — назначал Новгород, и князь не имел права их сместить без согласия веча, на которое собирались все именитые люди. Князь имел под рукой дружину и всё войско, но начинать войну без согласия веча не мог. Князь должен был придерживаться всех старых и новых договоров, заключённых Новгородом, и не мешать торговле. Сам он мог торговать, но не через своих людей, а только через новгородцев. Князь не имел права приобретать земельные угодья или иную недвижимость ни для себя, ни для жены, ни для дружины.
Единственное, в чём князь имел безраздельное право — это творить проездной суд в волостях и пригородах.
Злила, сильно злила Святополка такая кабала, но понимал он: придётся терпеть. Уж лучше сидеть здесь, чем мотаться из страны в страну, из волости в волость.
Епископ Герман поднёс ему для целования большой серебряный крест. Святополк приложился к кресту губами и устало пробормотал:
— Даю роту. Блюсти буду волю новогородскую.
Сев обратно на столец, он тупо и угрюмо смотрел вслед уходящим из палаты вятшим.
«А ну вас всех к чёрту!» — подумал он со злобой, чувствуя, как смыкаются веки и накатывает на него тяжёлая усталость после долгого многодневного пути и бессонной ночи.
Степь открылась Всеволоду полная безмолвной скрытой враждебности и каких-то неведомых ему, русскому человеку, тайн. Чувство тревоги закралось в душу, едва исчез за окоёмом последний перелесок и вокруг, куда ни бросал он настороженный взгляд, распростёрлась безбрежная степная равнина.
С каждым стуком конского копыта, с каждым мгновением тревога эта крепла, пальцы рук, судорожно вцепившиеся в поводья, предательски подрагивали, а уста, запёкшиеся на сухом тёплом ветру, плотно сжимались помимо его воли.
Ветер гнал по степи жухлые невесомые шары перекати-поля, свистел в ушах, крепчал, он был подобен дыханию некоей вражеской силы, был словно напоён, пропитан злобой, он смеялся, издевался над Всеволодом, бросая ему в лицо пыль и залепляя глаза песком.
Гнулись с шуршанием к земле сухие серебристые травы. В сине-голубой безмерной выси кружил, распахнув широкие крылья, хищный ястреб, зорко выискивающий в траве жертву и готовый к яростному стремительному броску. Травы были чужие, ястреб — чужой, небо — тоже чужое, враждебное, жестокое. И всё-таки ковыльная отливающая сединой степь была полна особой, ни с чем не сравнимой красоты. И красота эта — Всеволод понимал — дорога сердцу каждого кочевника. Вольный простор — стихия половца. Не случайно ведь степняки во время своих летних перекочёвок не любят ставить юрты одну рядом с другой — так им тесно. А вот когда вокруг — ни души, когда один ветер шумит в ушах, то и глазу половца приятно — он любит созерцать привычную пустоту. Что же, в пустоте и вправду есть прелесть, равно как и в одиночестве — своё преимущество.
По пути часто попадались табуны лошадей, стада коз и баранов, сопровождаемые оружными всадниками. Здесь кипела жизнь, мирная и ратная, со своими неповторимыми красками. Как разнятся судьбы людей, так и жизнь одного народа не похожа на жизнь другого. Руссы заселили леса, половцам полюбились причерноморские степи.
...Всеволод постарался отвлечься. От своей жены, половчанки Анны, любознательный князь много узнал о нравах и обычаях кипчакских племён, и теперь, вспоминая её сбивчивые рассказы в вечерней тишине опочивальни, то удивлялся, то снисходительно улыбался, то с неким тайным страхом набожно крестился, озираясь по сторонам. Воистину, иной народ, иная жизнь, иные мысли, иная вера...
При рождении ребёнка половцы купают его в солёной воде и только на третий день приходит жрец и читает над ним молитвы. На шею новорожденного вешают амулет, призванный охранять человека в жизни от всех напастей. Анна показывала Всеволоду маленькую медную коробочку, в которой лежало несколько красно-жёлтых лоскутков материи, какие-то волосы, похожие на собачью шерсть, и зуб, то ли беличий, то ли кошачий. Человека без такого амулета кипчаки считают врагом и убивают.
Умершего половца волокут из юрты в степь и отдают на съедение голодным собакам, волкам и птицам. По поверью, в этом случае душу усопшего ожидает на небе высшее блаженство, ибо плоть его досталась зверям и птицам, которых никто не кормит. На место, куда брошены останки, ставят соломенный шалаш, и жрец произносит возле него заупокойную молитву.
Если умер младенец, его кладут в корзину и пускают вниз по реке. Лучше всего, если корзина перевернётся, останки ребёнка унесёт течением, пустую же корзину прибьёт волной к берегу. Это означает, что душа умершего ребёнка попала в рай.
Человек, рождённый в год Огня, после смерти превращается в жёлтого пса или забирается в ноздри лошади с гривой цвета соломы.
Душа умершего в год Земли после смерти возвращается на землю и вселяется в чрево рыжей женщины или чёрной собаки, и чтобы вызволить её оттуда, надо принести в жертву чёрную козу или кобылу. Тогда душа покинет чрево рыжей женщины или чёрной собаки и поселится сначала в медном надтреснутом котле, а после в утробе осла или коровы.
Если мужчина проведёт ночь с женщиной, одержимой злыми духами, и оплодотворит её, то душа его после смерти найдёт пристанище в верёвке из верблюжьей шерсти, и ждут её вечные муки, ибо кипчаки — кочевники, они ходят по степи, навьючив своё добро на коней, и при этом трётся верёвка, мучая душу грешника.
Если кипчак умрёт в год Ветра, то душа его летит на север и селится в чреве чёрного пса. Если же обладатель этой души при жизни окажется скуп и не подарит жрецу золото, серебро и скотину, то душа покинет чрево пса и попадёт в задний проход беременной женщины, и когда младенец начнёт ворочаться в материнской утробе, душа будет неустанно мучиться.
Душа кипчака, умершего в год Крысы, переселится в белую корову, но восемь месяцев спустя попадёт в змею. Родственники этого кипчака должны долго молиться, облачив усопшего в белые одежды, ибо иначе душу его обольёт мочой скотина.
Человек, рождённый в год Змеи, не должен находиться вблизи останков умершего в год Быка, иначе произойдёт великое несчастье.
Душа родившегося в год Пса селится в утробе жёлтого человека, у коего рот до ушей и маленькая голова, но этот жёлтый человек столь хвастлив, что непременно погубит себя. Таким образом, человеку, который родился в год Пса, придётся умереть дважды.
Останки человека, убитого громом, родственники выносят в поле и стерегут, вооружившись чёрными стрелами. Ибо или в обличье верблюда, или в виде тени к телу покойника придёт злой дух, чтобы забрать его душу, и отпугнуть нечистую силу можно только чёрными стрелами.
Если женщина или мужчина скрежещут зубами во сне — значит, они улыбаются чёрту. Если же заскрежещет зубами девушка, то скоро умрут её родные.
Если кипчакам, идущим в поход, встречается змея, вставшая на хвост — это к несчастью. Воины поворачивают коней и расходятся по своим юртам. Если же войско встретит змею, указующую вправо — это верный признак победы, и тогда кипчаки продолжают свой поход.
...За спинами Всеволода и его людей остались Псёл и Ворскла, впереди за цепочкой небольших курганов, на которых высились уродливые каменные изваяния, показалась излука Донца. Медленно, тихо текла река по ковыльной равнине, совсем не так, как многоводный, плещущий волной быстрый Днепр. Неторопливой змейкой серебрился в лучах солнца Донец, окаймлённый с дальней, восточной, стороны всё той же степью без единого захудалого деревца. И всё тот же враждебный злой ветер бил в лицо.
Проводник-половец в кожаном кафтане указал зажатой в ладони нагайкой:
— Там, в излуке. Стан хана Сеулука.
Всеволод поторопил спутников.
Половецкое становище находилось в удобном, защищённом с трёх сторон рекой месте. Всеволод мысленно похвалил хана за удачный выбор.
Осулук заранее приготовился к приезду высокого гостя. Он встретил Всеволода посреди огромного шатра, украшенного внутри верблюжьими шкурами и ценными ромейскими тканями. Старый хан, облачённый в яркий, пёстрый халат из восточной фофудии, лукаво щурил свои воспалённые глаза с красными, вывороченными трахомой веками.
Они сели друг против друга на кошмы, поджав под себя ноги. Всеволод пил из золотой чаши охлаждённый в земле кумыс, хвалил хана и его воинов, Осулук скалил в ответ жёлтые гнилые зубы, спрашивал об Анне, об Изяславе, о детях.
Справа от Осулука сидел мрачный молодой степняк в лисьей шапке с изуродованным глубокими сизыми шрамами лицом. Всеволод знал его — это был солтан Арсланапа, правая рука Осулука, бесстрашный отчаянный рубака.
После обильной трапезы князь наконец приступил к главному:
— Далеко на севере, в Русской земле есть город Полоцк. Сидит в нём князь Всеслав, враг мой и враг сына моего, и враг брата моего, — говорил Всеволод на языке кипчаков. — Грабить он ходил и Смоленскую землю, и Новгородскую. Много лет идёт наша с ним вражда. Брат мой, великий князь Киевский Изяслав, сын Ярослава, хочет покарать князя Всеслава за его набеги. Зовёт сына моего Владимира и своего сына Святополка этой зимой в поход. И я хочу предложить тебе, хан. Пошли своих батыров в помощь моему сыну. Я знаю: кипчаки — смелые и отважные воины. А Полоцкая земля богата сёлами, городами. Хорошая добыча ждёт батыров.
Осулук молчал, качаясь из стороны в сторону и тщательно обдумывая слова Всеволода. Нетерпеливый Арсланапа вскочил с кошм и заходил по шатру.
Не выдержав, он заговорил:
— Нечего думать, хан! Пойдём вместе с урусами! Хватит прозябать! Кипчаки истосковались без настоящего дела!
— Зимой наши кони голодны, скачут плохо, — засомневался осторожный Осулук.
— Мы пойдём в поход в начале зимы, как только установится твёрдый путь, — заверил его Всеволод. — Соглашайся, хан. Я обещаю богатую добычу.
— Да, каназ. Ты правильно сказал. Молодые батыры жаждут больших дел, великих подвигов, — Осулук хитровато покосился на Арсланапу. — Я дам тебе, каназ, шестьсот воинов. Солтан Арсланапа поведёт их.
...Тем же вечером Всеволод тронулся в обратную дорогу. Ехали по ночной молчащей степи, и ветер теперь был не тёплый, как днём, а холодный, почти ледяной. Вдали, у окоёма одна за другой вспыхивали зарницы.
И страх вдруг охватил князя Хольти, подумалось с ужасом: «Что же это я делаю?! Навожу поганых на христиан! Указываю иноплеменным путь на Русь!»
Но тотчас так хорошо знакомый внутренний голос возразил ему: «Ну и что? Зато Всеслав испугается, перестанет нападать на Смоленск, на Новгород. Мир и тишина воцарятся на Руси. Не кори себя, князь, так устроена жизнь — или ты одолеешь своих врагов, или твои враги — тебя. И неважно, как, какими средствами ты сумеешь их устрашить. Главное — зачем, для чего. Ты сделал это для блага, но не для зла, для земли своей, но не для себя. Успокойся, князь».
И Всеволод успокоился, отогнал прочь страхи и сомнения. В конце концов, дело уже слажено, договор заключён, обратного пути нет.
Он долго всматривался в ночную холодную степь с огненными сполохами молний в далёком непроницаемом небе.
Под серым свинцовым куполом небес долгой вереницей растянулась смоленская рать. Владимир, в кольчуге и островерхом шеломе, скрестив на груди руки в булатных рукавицах, с вершины высокого холма смотрел вперёд, туда, где за снежным полем виднелся густой чёрный лес. Там, в лесу, будет тихо, вьюга не налетит, укрыться можно будет от любого врага. От врага...
«А эти что, друзья?!» — заметил он в стороне справа от своих смолян мчащихся с гиканьем всадников в мохнатых шапках и панцирных коярах.
Молодой князь невольно вздрогнул и перевёл взгляд на мрачного, молчаливого воеводу Ивана. Спросил:
— Почто хмур, Иван Жирославич?
Воевода досадливо махнул рукой и, словно не ко Владимиру обращаясь, а к самому себе, с горечью сказал:
— До чего дожили? До какого униженья?! Своих, русичей, хуже поганых почитаем! А поганым путь в сердце Руси кажем! Приходи, мол, грабь, бери чего хошь! Не жалко, не моё — полочанское! Тьфу! Да рази ж деды наши тако поступали? Ополоумели мы, ополоумели вовсе! Чую: добром дружба с половцами не кончится! И миру крепкому с ими не бывать!
Он огрел плетью коня и ринул вниз, к подножию холма, скрываясь в снежной дымке.
Снег запорошил Владимиру глаза, он стянул рукавицу, смахнул с лица и с бороды мокрые налипшие хлопья. Надо было спешить, на выходе из полоцкого леса ждали его Святополк и новгородцы.
...Поход выдался тяжёлым, утомительным, долгим. Внезапные снегопады замедляли движение ратей, метели заметали дороги, а тут ещё эти половцы... Они пришли на Русь за добычей, и не разбирали, где смоленские, а где полоцкие земли. Однажды, ещё возле Смоленска, когда набрели ратные на большое богатое село, степняки с обнажёнными саблями бросились в дома, стали забирать скотину, коней, сено, вязать крестьян арканами. Владимир не вытерпел, велел вмешаться. Дружинники во главе с воеводой Иваном отогнали половцев от домов, отбирали у них пленных, скот, рухлядь.
Арсланапа, с перекошенным от злобы ртом, подлетел тогда к князю и закричал на него в гневе:
— Зачем, каназ, холопов защищаешь?! Зачем не даёшь нам их добро?! Разве мы — не друзья?! Не пойдут за тобой, каназ!
Уже тогда Владимир подумал: а не ошибка ли — весь этот поход? Нужно ли идти на Полоцк именно сейчас? И зачем надо было отцу приглашать кочевников? Ему важен мир и соуз с ними — да. Но не такой же ценой!
...За спинами воинов сомкнулся вековой лес. Разлапистые тёмные ели, пихты окружили их, они пробирались сквозь заросли, пугая зверьё и птиц. Вот волчья стая пронеслась вдоль яруга, вот огненный хвост лисицы мелькнул под мохнатыми ветвями елей, вот взмыли ввысь с криками потревоженные вороны. Дикий ярый тур выбрел из чащи, покосился на людей с недовольным мычанием и рёвом, метнулся прочь, ломая кусты.
Половцы, окружённые санными обозами, шли теперь медленно, с опаской, Владимиру непрестанно приходилось их подгонять.
На опушке Полоцкого леса, на исходе третьего дня пути они встретили туровско-новгородскую рать Святополка.
Молодые князья сухо поприветствовали друг друга.
Владимир смотрел и не узнавал двоюродного брата. Неужели этот долговязый мрачный чужой человек с ранней сединой в длинной бороде — тот самый юноша, с которым был он когда-то так дружен?!
Князья сели в походном шатре у очага, выпили мёду. Хмель понемногу развязал языки.
Святополк заговорил о деле:
— Надо не стряпая под самый Полоцк идти. Взять его штурмом, увести полон, пожечь стены и дома. Лишим Всеслава силы, испустошим волость. А то как прежде? Как тогда, после Немиги, помнишь, носились, носились за ним по лесам, да всё без толку. А он от нас бегает да токмо знай себе в силе прибавляет. Идут ибо за ним все сии мерзавцы-полочане!
Он злобно сплюнул сквозь зубы.
— Прав ты, брат, — согласился Владимир.
Святополк растянулся на кошмах, закинув руки за голову. Повёл речь об ином.
— Вот возьмём Полоцк, тишина наступит. И в Новгороде, и в Смоленске. Ты не ведаешь, как всё это надоело: беготня, походы, скитания! Побывал там, в Европе, пожил четыре года, теперь — вот верь, не верь — ненавижу! Герцогов сих, графов, крулей, епископов! Папу тож ненавижу! Да они, латиняне, поганых хуже! Всё одно: дай, дай! Золото! Меха! Рухлядишку там всякую! «Nullum officio sine beneficio!» Никакой услуги без благодарности, значит! А на деле — слова токмо, пышные да пустые. Зрел и Кведлинбург, и Майнц, и Рим самый. Совсем не так, как на Руси. У нас — благолепие. В Новгороде, во Плескове, в том же Полоцке. Улочки широкие, дощатые, светлые, а там... Сплошь грязь, дома друг на друга чуть не налезают, на иной улице и двум комонным не разъехаться. И камень всюду. Горницы сырые, тёмные. Бароны на соломе спят. Грубые все, как простолюдины. Крули писать едва умеют, иные заместо подписи крест ставят. Зато спеси у них — куда там! Каждый себя пупом земли почитает. Едят руками, не ведают ни вилок, ни ножей столовых. Туши свиные мечом рубят. Какая уж там от них помощь!
Вот Ярополк, слыхал, Влада, в Вышгороде у себя наводнил дружину латинянами — ляхами да немчиками. Всё мать моя, Гертруда, поучает любимчика своего — так, мол, и эдак делай. Ну и дурак, братец, ох, дурак! Не зрит, что латинян тех на Руси ни купец, ни боярин терпеть не могут. У него, у Ярополка, и жена — латинянка. Там, в Германии, оженился. Красавица, конечно, из первых, веймарского графа дщерь. По-нашему Ириной её нарекли, а так — Кунигунда. Тоже спесива, как и папаша её. Всё говорит Ярополку: «Ты — король будешь!» Тьфу! Дале перста своего ничего не видит! Дура! А что Ярополк на коленях у престола папы стоял, что стопы ему лобызал — то ничего, то так и надо! Нет, Влада, мне этот папа не друг и не власть. Лисица в тиаре — вот он кто! Всё слова, слова! Civitas mundi, Civitas dei! Тьфу! Аты, брат, тоже, слыхал я, оженился? Какова Гида-то твоя? В латинство не впадает?
— Да нет, Святополче. Православная она, крещёная!
— Оно и лепо. А то вон моя княгинюшка! Поял её, каюсь, ведьмицу пражскую, богатства ради. Отец у ней крулём в Чехии был, да уж лет шестнадцать как помер. Сперва на порог меня в свой замок в Пражском граде не пускала! Мол, за изгоя не пойду! Пришлось един раз на ловах подкараулить Луту мою. Подъехал, из кареты её вытащил, на коня впереди себя посадил да умчал в чисто поле. Молвил: люба ты мне, крулевна! Ну, сопротивлялась сперва, кричала, отбивалась, после присмирела, а там и согласие дала, обвенчались в Праге, в церкви соборной. Теперь всё на латыни книги чтит Лута. Говорит: это-де святая Хросвита, а это — святая Бригитта. Я ей: негоже. У нас, у благочестивых православных христиан, святые иные. Нет, всё едино: «Ты почитай. Святые жёны непорочные». Тьфу! Правда, крестится уже по-нашему. И молитвы кой-какие знает, и молви славянской добре разумеет.
— Ты, брат, в Риме бывал. Расскажи, каков он, Рим? — спросил Владимир, переведя разговор на другое.
— В Риме? Да, был. Ну да там, почитай, тож самое, что и в иных городах. Мрак, грязь, разрушенья.
— А велик ли Рим? Большой город?
— Большой. На семи холмах стоит. Капитолий, Ватикан, Латеран, Авентин. Всюду костёлы, соборы латинские. Река Тибр, чрез неё — мост каменный. Дороги добрые, ещё в языческое время проторены. Главная дорога речётся Триумфальной. По ней процессии в старину проходили. Императоры римские в колесницы заместо коней побеждённых царей впрягали и так ехали. А окрест толпа бесновалась, крики, шум, славословие.
Как мост переехали, так Марсово поле открылось, там торг, мастерские ремественные, рядом — базилики христианские, много домов старинных с портиками[304], с колоннами морморяными[305]. А возле — грязь, беднота селится, иной раз прямь на улицах, в лохмотьях ходят. Таковой нищеты николи на Руси не видывал. Папа во дворце живёт, на Капитолийском холме. Там же замки каменные — графы живут, бароны, епископы. Круг Рима — стена каменная, восемьсот лет сей стене. Говорят, ещё император Аврелиан строил. Ну, тот, который Зеновию победил, царицу Пальмиры. Помнишь, Иаков нам сказывал?
Владимир молча кивнул.
— Добрая стена, да обветшалая, — продолжал рассказ Святополк. — Никто за ней толком и не следит. Графы и епископы свои стены, круг замков, выстроили, сидят в них, как стервятники в гнёздах. Есть там ещё, в Риме, Колизей — огромный такой дворец, без крыши, с окнами пустыми. Ну, навроде гипподрома в Царьграде. Арена там. Раньше, говорят, игрища на ней проводили. Бились рабы меж собой на мечах. Не как у нас храбры на поединках, за честь и славу, но на потеху толпе — черни, плебеям, патрициям. Ныне стоит этот Колизей, как чучело — серый, мрачный, пустой. Ещё видел дворец императора Септимия Севера — везде там арки каменные, мусия старинная.
А вообще болота в Риме повсюду, пустыри. И народу не скажу чтоб много. Нурманы есть, немцы, ну и италийцы. Да там и не разберёшь кто. В Италии ведь не как у нас на Руси. У нас, почитай, что новгородец, что киянин, что волынянин — у всех единая молвь. А в Италии в каждом городе, в каждой волости — всё по-разному глаголют. И друг друга они не разумеют, латынь же мало кто и знает.
— Да, дивно сказываешь, брат. Велик и непостижим мир наш — творенье Божье. — Владимир вздохнул. — Чего токмо несть в нём!
Князья умолкли, глядя, как неистовствует огонь в походном очаге.
— Помнишь, брат, как в Киеве на горе повстречали мы дочь боярскую, Роксану? — спросил вдруг Мономах. — После за Глеба замуж она вышла. Ты в Новгороде видал ли её?
— Как же! Разбойником меня нарекла! — Святополк злобно осклабился. — Да, поверишь ли, Влада, едва я её признал! Кожа жёлтая, угри на лице, худая, тощая, одни глаза остались! Была конячка, да изъездилась!
— Дружинники твои никоего вреда ей не причинили? — продолжал допытываться Владимир.
— Да нет. Запретил я её трогать! Живёт с дочерью в доме своём на Загородье. Ну, видимся изредка. Следят за ней Яровитовы люди. Глеб-то в чудь сбежал, после от него ни слуху ни духу! Эх, споймать бы его! Тогда бы совсем спокойно в Новом Городе стало!
...Рано утром, едва забрезжил за лесом рассвет, князья выслали к Полоцку сторожи, расставили пешие и конные полки и дружины и велели выйти из леса на ровное поле, окаймлённое окованной льдом Двиной. Взору Владимира предстала крепость со стенами из крепкого дуба, со стрельницами и обитыми медью огромными воротами. На забороле виднелось множество людей в шеломах, с топорами и копьями в руках. Из огромных котлов струился, подымаясь к небесам, пахучий смоляной пар.
Да, город был хорошо укреплён. Владимир объехал крепость, поглядел на укутанный снегом земляной вал, на другие ворота, такие же массивные, медные, с подъёмным мостом, постоял на берегу Полоты.
— Приступ начнём у главных ворот, — бросил он через плечо воеводе Ивану. — Шли воев с лестницами, дружину покуда не трогай, пожди, побереги. И половцам накажи: пущай стрелами поддержат. Брат! — обратился Владимир к Святополку. — Новогородских воев тож посылай. И стрельцы за ними чтоб шли. Лестницы добрые у вас. Мыслю, сумеем Полоцк взять.
Он посмотрел влево, туда, где располагался половецкий лагерь. Но там царила тишина, степняки спрятались за обозами и не подавали признаков жизни.
Владимир недовольно нахмурился.
«Тож, соузнички!» — подумал он с презрением и, подстегнув коня, приказал начинать штурм.
Тучи стрел запели в воздухе. Под прикрытием стрельцов, быстрыми перебежками, неся в руках осадные лестницы, смоляне и новгородцы приблизились к крепостному валу. Со стены отвечали точными выстрелами, не один воин уже упал в рыхлый, тяжёлый снег, были и убитые, и раненые. Но вот первая лестница приставлена к стене, за ней вторая, третья.
Лестницы не достигали заборола, и чтобы сбросить их, полочане должны были высовываться, перегибаться, и тут же летели в них со свистом стрелы, вонзались в кольчуги, ударяли по шеломам.
Осаждающие бодро лезли на стену. Шум, рёв, ругань раздавались в морозном звонком воздухе. Пар от кипятка, льющегося сверху из котлов и вёдер, мешал Владимиру видеть, что творится на стене, чья перемога. Где-то справа слышался дружный клич новгородцев. Только в лагере половцев по-прежнему царило безмолвие.
Владимир послал к Арсланапе Година, велел передать: пусть идут степняки на приступ.
Годин воротился весь пышущий гневом, раскрасневшийся на холоде. Молвил возмущённо:
— Не слухают, княже! Бают: не пойдём!
Владимир досадливо махнул рукой.
Подъехал Святополк, в шлеме-мисюрке и кольчатой брони, указал почерневшей от поводьев измозоленной рукой без рукавицы:
— Пешцы на стены влезли. Наверху бьются!
— Выводим тогда дружины! — крикнул в ответ Владимир. — Не устоять Всеславу!
Плохо разбирающийся в воинском деле Святополк разумно передал общее начало над объединённой ратью младшему двоюродному брату, хотя видно было, что задевали его самолюбие эти короткие властные приказы смоленского князя. Но он терпел ради успеха общего дела, стискивал зубы и молчал. Непрочно, очень ещё непрочно сидел Святополк на новгородском столе.
Дружинники сходу вознеслись на стену, слышно было, что бой идёт уже в самом городе. Из-за стены вырвался столб огня. Со скрипом тяжело распахнулись крепостные ворота. И в тот же миг с диким яростным воплем вылетели из-за обозов и саней на своих мохноногих низкорослых скакунах половцы. Впереди на белом аргамаке, в панцирном кояре нёсся свирепый Арсланапа.
В городе начиналась резня. Владимир и Святополк, пустив коней шагом, не спеша въехали через опущенный мост на городские улицы. Горели дома, жители мужественно оборонялись, всюду была кровь, всюду трупы.
«О, Господи! Друг дружку убиваем! — Владимир с трудом сдерживал нахлынувшее отчаяние. — Опять тож самое! Как тогда, с отцом вместях, с дядьями в Полоцкую землю ходили!»
Горели боярские хоромы, церкви, лавки, амбары. Победители волокли захваченное добро, пленных, скот.
«Чем мы лучше половцев?! Такие же — радуемся чужой беде, хвалимся прибытками», — думал Владимир, подъезжая к княжескому подворью.
Окованный железом порок выломал дубовые ворота двора. Дружинники взбежали на крыльцо, хлынули в терем. Сопротивления почти не было, только какой-то худой, высокий полочанин в дощатой броне, в шеломе и личине рубился посреди двора сразу с троими туровцами. Одного уложил хорошим ударом, но вот подоспели ещё туровцы из дружины Святополка, выбили у него из десницы меч, повалили наземь, сорвали шелом и личину.
— Глянь, баба! — ахнул один из туровцев.
Воистину, храбрый полочанин оказался молодой женщиной. Тёмно-рыжие волосы её рассыпались по плечам, она смотрела на врагов своих с ненавистью, вырывалась, билась, связанная ремнями, на вытоптанном снегу, посреди треска ломаемых дверей, стонов раненых, ржания лошадей, мычания скотины.
Владимиру стало неприятно, стыдно даже, подумалось: «Ну вот. Топерича и с бабами воюем. Дожили. Да и то сказать. Ежели баба, и та за меч берётся — нет, не одолеем, не вышибем Всеслава. Крепкие тут у него, в Полоцке, корни. Сбежит, потом воротится. А не он, так сыны его, внуки».
Князя Всеслава искали по всему городу, но не было здесь ни его самого, ни его сыновей. Многие видели его на стене в чёрных тяжёлых доспехах и золочёном шеломе, потом лицезрели на улицах, а после исчез он, словно в воду канул. Полочане, оставшиеся в живых и взятые в полон, шептались между собой: оборотился Всеслав волком и укрылся в лесу. Другие говорили иное: улетел-де он на белом коне по воздуху за город: третьи видели его молящимся в соборе Софии.
Полоцк был разграблен, стены разрушены, уцелевшие жители разбежались по окрестным чащобам. Дымились, догорали на берегу Двины посреди снежного поля чёрные руины ещё вчера большого города, и страшно было смотреть на это запустение, на радость опьянённых победой смолян и новгородцев, на дикие крики коварных степняков, довольных богатой добычей.
«Нет, не быть тишине!» — думал со скорбью Владимир, вдыхая в лёгкие горький дым пожарища.
Он поторопил скакуна и едва не галопом пронёсся через изуродованные, разбитые крепостные ворота к своему стану.
Какая-то непонятная суматоха царила у самой опушки леса, возле шатров новгородской дружины. Владимир, спрыгнув с коня, подбежал к бледному, растерянному Святополку.
— Что тут у вас? — спросил, супясь, взирая на расплывшиеся на снегу пятна крови.
Святополк, стуча зубами от испуга, рассказывал:
— Нет, Влада, нечистое се место, поганое. Убираться надоть отсель подобру-поздорову. Ворочаюсь, понимаешь, тут с добром к обозам, вдруг гляжу: от веж прямь на меня волчище вылетает матёрый. Да такой, каковых я отродясь не видывал — огромадный, шерсть этакая черноватая, дыбом, глазища сверкают, пасть разверста. Ну, я посторонь, а он за мной. А потом увидел, что людей здесь много, поворотил в лес. Я — за ним, сулицу метнул, поранил его, да несильно. Умчал волчина в чащу. Вернулся я в вежу, гляжу: на пороге челядин мой лежит с горлом искровавленным. Дак то сей волчина на него наскочил!
В голосе Святополка звучала тревога, он согревал дыханием зябнущие ладони и вопросительно исподлобья посматривал на спокойно выслушавшего его рассказ Владимира.
— То, брат, сей волчище, верно, от стаи отбился али больной какой. А может, запах крови учуял, выбежал. Бывает. Мне вон, когда отроком ещё в Ростов ходил, на спину сзади волк прыгнул. А я ведь комонный был, и гридни вокруг. Воевода Иван тогда его свалил.
— Бывает, — повторил задумчиво Святополк. — Слышь, Влада, а может... Может, то оборотень был, волкодлак. Вон про Всеслава какая молва идёт.
— То глупости, сплетни бабьи! — недовольно морщась, резко возразил ему Мономах. — Негоже князю в этакое веровать! Христиане мы с тобою, чай, не поганые!
— Оно верно. Да больно уж волчина странный. — Святополк покачал в сомнении головой.
Ратные вели пленных. Владимир увидел вдруг ту самую жёнку, что билась посреди двора с туровцами. Подошёл, отстранил рукой дружинника с копьём, спросил:
— Чья будешь? Я, Владимир Мономах, князь Смоленский, вопрошаю.
Женщина молчала, во взгляде её карих глаз читались насмешка и презрение.
— Что молчишь? Отвечай.
— Да она немая, князь. Поленицей была у князя Всеслава. Гриднем, — хмуро отмолвил светлобородый полоняник с кровавым рубцом через чело. — Так и звали: Поленица. И имени никоего несть у её.
— Поленица. Нет, ты погляди, Влада, — сказал подошедший Святополк. — То волчище, то баба какая-то сатанинская. А сам Всеслав словно сквозь землю провалился. Уходить отсель надо. Дьявольское место — этот Полоцк. Тьфу! Изыди, нечистая сила!
Он трижды сплюнул через левое плечо и положил крест.
Полонянка, видно, услыхала слова об исчезновении Всеслава. Она вдруг заулыбалась и забормотала что-то нечленораздельное.
— Гляди, радуется, стерва! — сказал один из воинов, рослый седоусый туровец.
— Может, ей голову велеть снести, а, Влада? — предложил Святополк. — Это ж нечисть, не человек.
— Да ты что, брат?! — Владимир в гневе и изумлении развёл руками. — Жёнка, как жёнка! Бог её, бедняжку, обделил, языка не дал, а ты...
— А и вправду, вродь деваха ничего! Сладкая! — рассмеялся кто-то из дружинников.
— Чья она? Кто взял? — Владимир обвёл взглядом собравшихся вокруг воинов.
— Я взял, — ответил седоусый туровец.
— Вот те сребреник. Приведёшь ко мне. — Мономах круто повернулся и по громко хрустящему под ногами снегу поспешил в свою вежу.
...Поленица, как вошла, остановилась у порога. Владимир встал, приблизился к ней, но женщина внезапно нагнулась, молниеносно выхватила из голенища сапога засапожник и вскинула руку в боевой рукавице. Владимир перехватил её длань, отобрал и отшвырнул в сторону нож.
— Дура! — раздражённо сказал, садясь обратно на кошмы. — Я тебя, почитай, от смерти спас, от поруганья, а ты?! Думаешь, я тебя сильничать, что ли, стану?! Князь я еси, христианин. Да и княгиня у меня, сын малый.
Женщина посмотрела на него с удивлением, помотала головой, пожала плечами.
— И что с тобой деять? — Владимир задумался. — Мечом, стало быть, ты владеешь. Из лука стреляешь? На коне скачешь?
Поленица утвердительно закивала.
— Значит, ратному делу обучена? Так вот: воротимся в Смоленск, дам тебе свободу, поедешь на заставу, в степь. Чем тут, в Полоцке, своих же русичей... — Он посмотрел на удивлённое красивое лицо женщины и, не выдержав, рассмеялся.
Поленица вдруг заулыбалась ему в ответ, лукаво щурясь и забавно кривя тонкие розовые губы.
Князь Олег сидел, понурив голову, на лавке за столом в горнице. Тянул из ендовы пенистое холодное пиво, сокрушённо т/ряс пепельными непослушно вьющимися волосами.
Пиво было горькое, и мысли у князя были горькие, тяжёлые, словно давили они на него, давили всей своей тяжестью. Безнадёга — тупая, унылая — владела им, отчаялся Олег; сидел, стиснув уста, думал, но ничего путного не приходило на ум.
Вот уже без малого год как дядья вывели его из Владимира-на-Волыни и посадили в Чернигов под надзор Всеволода. Неусыпно, за каждым движением его следили стражи, стрый расточал любезные холодные улыбки, а когда подступал к нему Олег с просьбами: дай, мол, какую-никакую волость в держание, надоело без толку болтаться — отвечал уклончиво, призывал к смирению и терпению.
Тяжкие несчастья обрушились на Олега — летом внезапно разболелась и умерла его молодая жена, дочь хана Осулука, а вслед за ней скончался их маленький сын Святослав. Князь носил траур, горевал. Владимир, брат и друг, как мог утешал, говорил: будут ещё у Олега в жизни радости.
Олег стал крёстным отцом Владимировых сыновей — сначала первенца Мстислава, потом второго — Изяслава. С тайной завистью и сожалением смотрел Олег на красивую, цветущую молодостью Гиду — кто б мог и подумать, что хрупкая, маленькая девчушка с тёмными, исполненными грусти глазами превратится в такую кралю?! Повезло Мономаху, повезло. Ему вообще везёт, не то что Олегу. Вся слава чешского похода — досталась Владимиру, теперь вот на Полоцк он ходил — и тоже воротился с победою, тоже с удачей. И дети у Владимира пошли, и стол он держит смоленский. А что у него, Олега? Мрак, отчаяние, безнадёжность!
От нечего делать ходил Олег в гости ко Всеволоду, хоть и не особо приятно было ему видеть напыщенную смуглянку Анну, переяславских отроков, бояр, маленьких Ростислава и Евпраксию. Иное дело — Гида: глядя на неё, млел Олег, похоть овладевала им, преследовало его неотступное плотское желание. Один раз не выдержал, обхватил Гиду за тонкий стан, стиснул в объятиях. Вырвалась молодая княгиня, глянула на него с презрением, вымолвила возмущённо, вскинув горделиво голову в белом убрусе:
— Как ты смеешь?!
Олег и не осмелился, шатнулся посторонь. И... возненавидел с той поры счастливого, удачливого Владимира. Ко Всеволоду он больше не ходил, всё сидел сиднем в своих покоях, смотрел в окошко на распускающиеся почки, на щебечущих птичек, на вешний разлив Десны да пил, глуша раздражение, горькое пиво.
Тут-то и приступили к нему двое «вятших былей» — Воеслав, отец Роксаны, и Ратша.
После смерти князя Святослава и возвращения из отменённого Всеволодом похода на Корсунь Ратша тоже сидел без дела у себя в хоромах — ни Всеволоду, ни Изяславу служить он не захотел. Но у Ратши хоть был дом свой, были волости, была жена-красавица и двое чад-близняшек. Нет, и Ратше Олег завидовал чёрной завистью.
Боярин Воеслав, в синем кафтане с долгими, перетянутыми обручами рукавами, в высокой островерхой шапке, с золочёным поясом с раздвоенными концами, начал осторожно, издалека:
— Гляжу я, мрачен ты, княже. Невесел. Аль кручинушка какая лихая тя точит?
— Тебе-то что с сего, боярин? — Олег горестно вздохнул.
Ратша, как всегда, прямой, рубанул сплеча:
— Не обрыдло ль те, княже, тут сидеть, под рукою дядиной?! Не поискать ли те стола черниговского?! Чай, многие за тя встанут! Не любят бо в Чернигове князя Всеволода! Пришлый он, чужой нам! И сын его тож!
— Опасные речи ведёшь, Ратша. — Олег подозрительно покосился на этого рослого богатыря в алой, расшитой огненными узорами рубахе тонкого сукна и синих шароварах.
«И впрямь, яко петух. Разоделся-то эко». — Князь невольно улыбнулся.
— А чего?! — горячился Ратша. — Вот мы посидели, подумали, такое хощем те присоветовать: бежал бы ты с Чернигова. А куда — сам смекай. Мы мыслим: оно лучше б в Тмутаракань. Тамо брат твой Роман княжит, а с им вместях Борис, сын Вячеславов, двоюродник твой. У их и дружины есь. Тамо, в Тмутаракани — греки, касоги, готы. Наберёшь себе ратных. Аще что, и с половцами сговоришься. Воротишься вборзе, отымешь Чернигов у Всеволода.
Олег вопросительно воззрился на Воеслава. Выслушав слова Ратши, он как-то сразу встряхнулся, подобрался, даже хмель былой из головы вылетел. Подумал: а ведь правы они, правы! Что он здесь сидит, киснет, ждёт от дяди милостей?! Надо мечом, мечом стол добыть! Это стрый Всеволод, тот всё словами лукавыми обольстить его хощет. Но здесь не словеса — сила ратная надобна! Мечом, кровью недругов обагрённым, он, Олег, путь себе проложит!
Воеслав тем временем говорил ему:
— Тако, княже, всего лучше. Боле идти те некуда. Брат твой Глеб невестимо где, с Новгорода бежал, бают, у чуди обретается. Силы у Глеба нету. На тя единая надёжа наша, княже.
Олег кивал, соглашался, слушая такие желанные полушёпотом сказанные речи бывшего тысяцкого. Словно бальзам для исстрадавшейся души, были для него слова старого Воеслава. Расправил плечи Олег, отбросил прочь печаль свою и тоску. Сказал только:
— Да будет тако.
...Вскоре после Пасхи, 10 апреля, вечером, когда на улицах Чернигова ещё шумело буйное веселье, двое всадников осторожно проскользнули через Восточные ворота к устью Стрижени. Здесь ждал их паромщик с двумя поводными конями.
— Садимся. Греби вборзе! — грубым голосом крикнул паромщику один из всадников. Они быстро спешились и, ведя коней под уздцы, ступили на большой бревенчатый паром. С тихим плеском поплыл паром через бурную, напоённую талыми водами Десну.
Двумя людьми, тайно бежавшими из Чернигова, были князь Олег и дружинник Ратша.
Когда весть о бегстве Олега достигла Новгорода, это сильно встревожило боярина Яровита. Поначалу новоиспечённому посаднику было не до Глеба и не до чуди — знакомился он с неведомым доселе краем, выезжал для суда в окрестные городки и сёла, побывал у ижоры[306], у эстов[307], в Талгаве — городе племени латгалов[308], в Юрьеве, в Плескове, в Изборске. Поражали Яровита огромные пространства Новгородской земли, её нескончаемые леса, пущи, полные зверя и птицы, озёра с чистой, прозрачной водой, топкие низины. То была Русь, но иная, не такая, как на юге, а суровая, северная, с неяркими красками под извечно серым, пасмурным, затянутым тучами небом, с холодными ветрами и трескучими зимними морозами. И народ был на этой Руси иной — простоватый, но с хитринкой, неуступчивый, гордый. Никто не падал ниц, не смотрел заискивающе снизу вверх, но глядели людины прямо, смело и... одинаково, что на посадника, что на последнего захудалого холопа.
Посадничье жильё располагалось на Ярославовом дворище, здесь днями всегда было шумно, невдалеке, под окнами за воротами кипело многоголосое торжище, собиралось вече. Площадь, вымощенная коровьими челюстями, могла вместить весь город, и в доме Яровита в воскресенье и в праздничные дни аж звенела слюда в окнах.
Шум этот раздражал порой, мешал, но в то же время даже и радовал: великим городом со множеством люда управляет он, некогда безвестный юноша из вятичских дебрей.
Бегство Олега заставило Яровита тотчас вспомнить о Глебе. Он понимал: с Глебом надо кончать. Изгнанник-князь обретался где-то за Корелой, в земле заволочской чуди, и тщетно искал себе воинов и друзей. Чудские старейшины осторожничали, принимали его радушно, но с помощью не торопились. Яровит боялся другого: а вдруг Глеб вослед Олегу убежит в Тмутаракань? Или умотает за море, к свеям — это ещё хуже, там его не достанешь. Нет, нельзя такого допускать. Настал час убрать этого крамольника с его, Яровита, пути.
...Князь Святополк, было видно, сторонился Новгорода, чувствовал себя в вольном боярском городе неуютно, да ещё и в правах своих был ущемлён. Потому и оставил он подворье на Торговой стороне и перебрался в Городище, сельцо за городом, на крутом обрывистом Волховском берегу.
Здесь находилась широкая пристань, а теперь над нею вознёсся дубовый тын, окруживший амбары, бретьяницы, дома дружинников и княжье жило на самом косогоре. Было Святополку на Городище тихо и спокойно после долгих лет скитаний и походов. А князь любил тишину, не любил войн, больше сиживал за книгами.
...Славята и Яровит, прибыв ко князю, расположились в свежесрубленной пахнущей смолой горнице. На стенах здесь висели иконы, с потолка свисала люстра-хорос, в муравленой печи весело играли языки огня.
Яровит говорил, как всегда, осторожно и взвешенно:
— Опасные дела замышляет Глеб. Боюсь, как бы не сговорился он со свеями — давними нашими недругами. Король Блот Свен, проклятый язычник, давно глаз на Новгород положил. Допускать бы этого никак не след.
— И что ж удумал ты, боярин? — Святополк весь напрягся, в чёрных глазах его мелькнула настороженность, он мотал головой, переводя беспокойный взгляд с одного собеседника на другого. — Поймать бы Глеба, бросить его в поруб. Да только где ж его теперь сыщешь?
— Имеем сведения, в Заволочье он обретается, за Корелою. Думаю, найти его будет нетрудно, — отвечал Яровит.
— Об ином молвь наша, — поглаживая бороду, вступил в разговор Славята. — Ну, споймаем, а дале то с им деять? Вон Ольг, сбежал с Цернигова в Тмутаракань, рати ноне собирает.
— И как же нам быть с Глебом, бояре? — Святополк начал догадываться. — Как поступим?
— Есть у меня один человек. Бьёрн, нурман. Его Всеволод, стрый твой, княже, из Чернигова прислал, — Яровит умолк, исподлобья уставившись в побледневшее вмиг лицо Святополка.
— Бьёрн... Вы мыслите... Что ж мы... убивцы, воры? Нет... невмочь мне... Как же так? ... Брат ведь он мой.
— Князь! Один раз дядя твой покойный, Святослав, так сказал: «Лишь то свято, что не может быть нарушено никакой враждой». Глеб сам себя на смерть обрёк, когда против Новгорода, против всей Руси крамолу затеял. Не место ему на земле нашей! А покуда он жив, не будет покоя ни тебе, ни мне, ни Руси всей, ни волости Новгородской! — Решительно, твёрдо промолвил Яровит.
— И что ж, по-иному... нельзя никак? — вопросил, весь дрожащий от ужаса, Святополк. — А Бог?
Он возвёл очи горе.
— А Бог простит нас, княже, — ответил ему Славята. — Не для ся ж — для Нова Города содеем. Поцитай, Глеб — що убивеч, що тать лихой.
— Ну так. — Святополк устало вздохнул. — Что же. Делайте, как хотите. Но меня в свои дела не впутывайте. Ведать об этом ничего не желаю.
Он опасливо отстранился от бояр, встал, подошёл к печи.
И внезапно уже совсем другим, твёрдым, жёстким, голосом добавил:
— Ступайте. Ты, Славята, возьми гридней, Бьёрна возьми, плыви на ладьях в Корелу. И Глеба доставь сюда. А живым ли, мёртвым ли — то не мне вам указывать. Чай, стрый Всеволод уже распорядился!
Святополк вдруг залился нервным, хриплым смехом. Когда бояре, поклонившись, вышли из горницы, он зажёг свечи на ставнике, рухнул на колени, распростёрся ниц перед иконами и заплакал, шепча срывающимся голосом:
— Спаси, спаси, Господи! Грех, грех страшный!
Следы Глеба отыскались за Корелой, в чудском рыбацком посёлке близ озера Вуоксы. Славята и его спутники сошли в Кореле с ладьи (а ехали они под видом торговых гостей из Плескова, скупающих меха и рыбу) и дальше двигались посуху вдоль низменного болотистого берега озера.
Места здесь были дикие, густой лес шумел, подступал порой к самой воде, тут и там виднелись поросшие зелёной ряской топкие болотца с тоненькими чахлыми берёзками и осинками на кочках и по берегам.
У озера высокие сосны тянули к солнцу свои могучие стволы, но стоило отойти вглубь леса, как сменял их тёмный труднопроходимый ельник, такой, что приходилось сквозь него продираться, ломая ветки.
К посёлку добрались вечером, в лучах далёкой, тускло гаснущей за лесом зари. Тихо было, только комары противно жужжали над ухом. Славята, весь искусанный, чертыхался, хлопал себя по щекам, отгонял назойливых кровососов.
Как только стемнело, они ворвались с обнажёнными мечами в дом старосты. Какие-то оружные люди в кольчугах преградили путь, но после короткой яростной схватки были отброшены.
Славята и Бьёрн, выломав дверь, вбежали в горницу.
Князь Глеб, с мечом в деснице, в дощатой брони, но без шелома, стоял у раскрытого окна. В свете свечи видно было его лицо, всё исполненное презрения и брезгливости к своим врагам.
— Что, вороги, переметчики?! Ваша, стало быть, перемога?!
Он с грохотом швырнул меч на стол.
— Вот так-то лучше будет, княже, — ухмыльнулся Славята. — Эй, Бьёрн, Людота, Ждан, вяжите ему руки!
— Что?! — Глеб побагровел от ярости. — Князю руки вязать!
В это мгновение вдруг вспомнился ему умирающий посреди площади волхв с искажённым злобой и болью лицом, и его слова: «Смерть от брата свово на челе у тя написана!»
Неужели же... Святополк осмелился!
Глеб похолодел от ужаса, но справился с собой. Нет, он не дастся в руки этим катам! Пусть он умрёт, но сражаясь, как подобает храброму воину! Князь потянулся за мечом, но меча на столе уже не было.
На него налетели сразу трое, сбили с ног, Глеб отбился, разбросал их в стороны, грозно поднялся и пошёл прямо на Славяту. Четвёртый из нападавших подскочил сбоку, подставил князю ногу, Глеб тяжело рухнул на пол, к ногам Славяты, и в тот же миг на него насели, навалились сверху несколько человек. Они прижали князя к полу, сдавили грудь, а Бьёрн, схватив толстую верёвку, обвил Глебу шею и стал душить.
Свеча, упавшая со стола, погасла, Славята с волнением всматривался в темноту, слышал приглушённые хрипы, ругань, тяжёлое, прерывистое дыхание. Наконец, он схватил трут с кресалом, дрожащими пальцами высек искру, зажёг подобранную свечку и разглядел, как Бьёрн с перекошенной от натуги красной рожей стягивает верёвку на шее Глеба, всё туже и туже; увидел, как напряглись огромные мускулистые руки нурмана, обнажённые до локтей.
«Що ж, кат — он кат и есь! — подумал Славята, и тут вдруг ударило ему в голову молнией: — Енто как же! Яровит со Святополком в стороне, а я сам ездил, Глеба имал, дозволил убить его. Що ж выходит?!»
Славята похолодел от этой гадкой мысли; ему казалось, словно бы какая-то липкая жижа болотная обволакивает его, он стоит вымазанный, грязный, и нет ему спасения, нет жизни. Боярин расстегнул ворот кафтана, смачно сплюнул, поёжился.
Всё, боярин, готово, — сказал Бьёрн. Он тяжело поднялся с колен, за ним встали остальные, кто-то тихо шепнул:
— Ох, и силён же был, чёрт! И тяжко ж тащить, верно, будет.
Славята умело изобразил на лице крайнее изумление.
— Поцто ж ты, Бьёрн, князя придушил?! Да ты що, ополоумел?! Как посмел на его руку поднять?!
— Пустое болтаешь, боярин. Как велели, так сделал. Главное, без крови.
В полумраке сверкнули злобным оскалом белые зубы нурмана.
Поутру они выехали за село, тело Глеба положили в лодку на берегу озера.
Славята молчал, стискивая десницей саблю. Мысленно примериваясь, окинул Бьёрна взглядом с ног до головы. И, наконец, пересилив дрожь в руках, решился.
Сильный сабельный удар раскроил нурману череп. Войлочная шапка покатилась вниз по пригорку, упала в журчащую струю ручья. Бьёрн охнул, пошатнулся, застыл на мгновение, а затем тяжело, грузно полетел вослед шапке, ломая кусты боярышника.
— Мёртв, — заключил Славята, отодвинув носком тимового сапога голову нурмана.
— А вы що глядели?! — прикрикнул он на отроков. — Ворог сей, нурман, князя Глеба убил! Коварно, у вас на глазах! А вы молцали, помогали ему в деле богопротивном!
— Дак и ты, боярин, тож молчал, — усмехнулся в усы один из подручных, худой, костистый туровец с помятым после схватки в горнице лицом.
— Наказ был: споймать Глеба! А що Бьёрн сей князя придушил, дак то он своею волей сотворил. За се ему и награда. — Славята кивнул на убитого. — А в горниче мрак был. Ни я, ни вы не приметили, що да как. И помните: единой верёвоцкой отныне повязаны. Еже вопрошать кто поцнёт — тако, как я вам говорю, скажете. Уразумели?
— А то как же, уразумели, — хмуро отозвался другой отрок, пожилой, с застарелым шрамом на челе. — Ты не боись, боярин, мы не болтливы. Еже заплатишь, молчать будем.
Славята вытер о траву окровавленную саблю. Двое отроков сели в лодку и повезли тело Глеба, накрытое сверху грубой рогожей, водой в Корелу, Славята же с остальными пошёл посуху, продираясь через густые заросли. Труп Бьёрна оставили У ручья.
Дело было сделано. Славята улыбнулся, с хитроватым прищуром посмотрев ввысь, на прорвавшееся сквозь пелену серых низких туч слабое северное солнце.
Отчаяние и боль, страдание и скорбь, безысходность и жажда мщения — всё это мигом нахлынуло в душу молодой вдовы. Роксана, бледная, с каменным, холодным лицом стояла у обитого серебром ларя в сенях и, казалось, совсем не слушала посланного Святополком отрока. Тот мял в руках шапку, неуклюже кланялся, пятился к двери. Наконец, сомневаясь, слышит ли его княгиня, повторил:
— Заутре привезут князя Глеба на ладье в Новый Город. Дале как бысть, князь Святополк сказал. В Чернигов надоть тело убиенного свезти, тамо и схоронить, с отцом еговым рядом.
Роксана молчала. Отрок поспешно выскользнул за дверь, а она всё стояла в холодных сенях и тупо смотрела в темноту. Наконец, не выдержав, она бросилась на ларь, уронила голову и тихо, беззвучно разрыдалась.
Господи, за что, за что досталась ей тяжкая сия доля?! Завтра она увидит Глеба, своего ладу, в гробу! Она верила, до последнего часа верила, отгоняя тревожные предчувствия, что всё обойдётся, что схлынет лихолетье, что Глеб воротится, прогонит корыстолюбивого Святополка, прикажет повесить на воротах предателя Славяту, бросит в поруб лукавого Яровита!
Но вот вдруг единожды вечером словно стукнуло, кольнуло что-то её в самое сердце. Сама не ведая почему, она поняла: Глеб не придёт, она не увидит его больше... живым! Было это на исходе весны, в тридцатый день мая. Буйно цвела черёмуха в новгородских садах, терпко пахли травы, на лугах желтели огоньки одуванчиков — жизнь кипела, а для неё, Роксаны, время остановилось. Потом она узнала: как раз в этот день, в этот вечер погиб Глеб. О его смерти ползли неясные слухи, догадки, но Роксана была уверена: Глеба погубили не чудины, а здешние, новгородские, переметчики.
Она пришла к Святополку и потребовала от него ответа.
Молодой князь, как узрел её, сразу изменился в лице, побледнел, руки его затряслись, он сказался больным, назвал её сестрой, говорил, что скорбит. Ещё посоветовал не искать виновных: тёмное-де дело. Взирая с презрением на боязливо отводящего в сторону очи Святополка, Роксана поняла: может, что и знает, что и сделал Святополк против Глеба, но был он всего лишь слепым орудием, пешкой в чужих руках. Но чьих? Посадника Яровита? А Яровит раньше служил князю Всеволоду.
Роксана в приступе гнева крикнула Святополку:
— Ничтожество! Холуй! — И, выскочив из горницы, едва не сбила с ног княгиню Луту. Краем глаза заметила на лестнице человека в долгом сером плаще, горбоносого, с перетянутыми ленточкой курчавыми волосами.
«Хазарин! Глеб сказывал, много их в Тмутаракани. Держали они сторону князя Ростислава, воевали супротив Глеба в Таврии. Могли и они дотянуться. Ради мести на всё способны».
Когда Роксана воротилась к себе, силы оставили её. Потеряв сознание, она рухнула на пол в сенях и очнулась только на второй день в светлице, на постели. Заботливые челядинки не бросили, не отвернулись от неё в горький час.
Глядя в высокий побеленный потолок, Роксана впервые с тех пор, как получила страшную весть, подумала спокойно.
Что ей делать дальше? Как жить? Здесь, в Новгороде, ждать более нечего. Надо ехать в Чернигов, похоронить Глеба, а после... Она посоветуется с отцом. Может, бежать в Тмутаракань? Там Олег, Роман. Но кто же, кто погубил Глеба?! Кому была нужна его смерть?! Всеволод?! Яровит?! Иудеи хазарские?! А может, они все вместе, сговорились, и... Господи, всюду, всюду вороги! А друзья?! Боярин Ставр — не приходит, при встрече воротит лицо, низит взор, боится за свои угодья лесные. Вон при Глебе какой смелый был, гордый ходил, соколом воспарил, а ныне... стойно курица мокрая! Один Авраамка кажен день наведывается. Но Авраамке она не верит. Уж слишком быстро и дом новый он заимел, и Святополк отчего-то к нему вельми милостив, да ещё, говорят, боярин Славята, переветник, Авраамке сему — первый дружок.
Роксана поднялась, не спеша оделась, вышла в горницу, присела на широкий конник у косящатого окна. Снова ком подкатил к её горлу, она всхлипнула и разрыдалась, закрыв руками лицо. Она и не заметила, как в горницу с поклоном вошёл Авраамка. Списатель гречин осторожно коснулся ладонью её вздрагивающего от рыданий плеча и ласково заговорил:
— Княгиня! Роксана, свет мой! Ты... ты не плачь. Молю тебя! Ты... ты подумай так: дщерь у тебя есть, отец есть. И друзья, подруги. Не всё в этом мире потеряно, не всё кончено. Пройдёт туга горькая, схлынет печаль, солнце снова засияет.
Роксана резким движением сбросила со своего плеча его длань.
— Солнце моё погасло! И довольно о том! — твёрдо сказала она, вскочив на ноги и грозно выпрямившись в струнку. — Не дура я, вижу: подослан ты!
Да Господь с гобой! — Авраамка в ужасе отшатнулся от неё и набожно перекрестился. — Вот тебе крест, по своей воле пришёл! Не за того принимаешь меня, лада милая!
— Чтоб «лада милая» боле не слыхивала я! Понятно! — прикрикнула на него Роксана. — Княгиня я, чай, не девка тебе подольская! И ответь: почто тя Святополк тако приветил вдруг? Слыхала ещё, королева угорская, Софья Изяславна, когда приезжала давеча, звала тя в угры, книги переводить для крулевичей. Правда ли?
— Правда. Было это. Ну так и что? — пожал плечами Авраамка. — Мало ли кого куда зовут. Просто увидела: латынь, греческий я разумею. Вот и позвала.
— Нет, гречин, не просто! — гневно перебила его Роксана. Славята, переветник, бают, друг те первейший! Тако ли?!
— Да какой там друг?! — Авраамка усмехнулся и махнул рукой. — Так, учились вместе, малые ещё когда были.
— Что о смерти князя Глеба ведаешь?! — строго, сдвинув брови, продолжала допытываться Роксана.
— Ничего. Могу догадываться только. Думаю, бояре его погубили. Не любили князя Глеба за жестокость, за лютость его, за то, что права новгородцев пятой своей попирал.
— Да как смеешь ты князя судить! — воскликнула Роксана. — Ну-ка, ступай отсед! Убирайся вон! Вон!
Она указала перстом на дверь.
Авраамка взмолился:
— Подожди! Подожди хоть мгновение! Не гони! Сказать к тебе пришёл! — Он в отчаянии приложил руку к сердцу. — Думаю, уехать тебе сейчас надо, в Чернигов, к отцу. А там князь Всеволод. Он человек добрый, умный. Он и волость тебе даст в кормление, и дочь твою не оставит, доброго жениха ей найдёт. И знай: отныне куда ты, туда и я за тобой следом. Нет мне без тебя жизни, княгинюшка!
Он смотрел в её серые пылающие гневом глаза, видел перед собой её прямой, тонкий носик, пухлые, искривлённые болью уста, и так и хотелось ему прижать её к груди, заслонить, избавить от беды.
Но Роксана топнула в негодовании ножкой.
— А ну, убирайся! Мразь ты, крючкотвор! Вона как мыслишь?! Стало быть, пред Всеволодом мне на колени броситься?! Енто после того, как он меня чуть было в поруб не заточил! Ты, гречин, холоп! И мысли твои холопьи! А я — княгиня есмь, и чужой милости дядиной не ищу! Ну, пошёл, пошёл вон! Постылый! Али гридней тотчас призову, вытолкают тя силою!
Авраамка, горестно вздохнув, выбежал из горницы.
Роксана, держась за сердце, села на ларь. Странно, душевная боль её становилась как будто менее острой. Разговор с Авраамкой пробудил её к жизни, словно бы придал решимости. Она почти знала теперь, как должна поступить.
Глеба похоронили, как и хотели, в Чернигове, в Спасо-Преображенском соборе. Курился фимиам, епископ и иереи читали заупокойные молитвы, а Роксана, едва не теряющая сознание, поддерживаемая княгинями Анной и Гидой, всё смотрела на морморяную раку и вспоминала мужа живого. Она рыдала, не таясь; боль, горечь, тоска наполняли её сердце. Вот здесь же когда-то золотым осенним днём их венчали, она стояла у аналоя в праздничном багряном платье, молодая, счастливая, едва сдерживала улыбку, а он, Глеб, статный молодец, богатырь — косая сажень в плечах, — надевал ей на палец тонкое обручальное кольцо. Как было это давно! И словно и не с ней, Роксаной, было.
Но слёзы вмиг исчезли из глаз молодой женщины, когда увидела она перед собой Всеволода. Князь Хольти, облачённый в долгое чёрное платно, был полон показного сострадания, вздыхал тяжело, говорил хрипло:
— То гордыня всё! Она, проклятая, погубила Глеба! Жаль, жаль, не слушался старших сыновей! Всё вознестись хотел, воссесть выше других! А оно вон как вышло! Бог-то, Роксанушка, он всё ведь видит, всё знает.
Опускал очи долу князь Всеволод, крестился, шептал молитву, но Роксана не верила ни одному его слову, ни одному вздоху. Она чуяла: рад дядя, рад! И слова его — одно сплошное лицемерие. Так и хотелось ей врезать что было силы по слащавому иконописному его лицу! Роксана с трудом удержалась, молча слегка наклонила голову в ответ на Всеволодовы речи, а после едва не бегом выскочила из врат собора. Нет, она не хотела больше оставаться в Чернигове, она решила, твёрдо решила мстить за Глеба. И она не остановится, не успокоится, не отступит! Только когда услышит она сладкие для своего слуха слова: «Всеволод гниёт в порубе! Святополк бежал за сине море! Яровит корчится на колу! Славята болтается в петле!» — она будет считать, что месть её свершилась. Но что будет потом, что дальше?!
Роксана отбросила прочь мысли об этом «дальше» — не время было раздумывать. Путь её лежит через половецкие поля в Тмутаракань — там Олег, Роман, сын покойного Вячеслава Ярославича, Борис. Они помогут, должны помочь. Ведь Глеб — их брат, их друг! Они не простят Всеволоду и боярам злодейства!
...Авраамка догнал Роксану и сопровождающих её гридней уже в степи, на берегу Днепра. Подъехал откуда-то со стороны, весь белый от пыли, верхом на запаленном, хрипло дышащем коне. Срывающимся голосом выпалил:
— Княгиня! Дозволь!.. С вами поеду!.. Нет для меня... иного!
— И чего увязался?! — Насмешливая улыбка слегка тронула уста Роксаны. — Что ж, езжай! Эй, гридни! Следите за ним! Никуда не отпускайте! — приказала она. — Тако вот, гречин! Еже ты подосланный, переветник какой, дак не дам я те уйти! Сторожить буду!
— Сладка для меня твоя сторожа, — улыбнулся теперь уже Авраамка, довольный тем, что Роксана не велела гнать его прочь.
Он любил — страстно, нежно, хотя и понимал безответность своего чувства. Но он надеялся на одно — на время, которое залечивает раны, стирает острые углы и краски былых обид. И ещё он знал — в мире нет, не было и не будет никогда другой такой женщины, как Роксана.
...Ночью, когда путники разбили лагерь на низком берегу реки, он долго лежал у костра и смотрел ввысь, на звёзды. Стараясь различить созвездия, тихо шептал названия.
Гридень с длинным копьём скучным сонным голосом тянул какую-то лихую песнь. Роксана, в лёгкой кольчуге с короткими рукавами, простоволосая, села рядом. Она раздумчиво слушала бормотание гридня, потом решительно приказала ему:
— Гляжу, притомился ты. Ступал бы спать. Сама я его посторожу.
Гридень отошёл. Роксана взяла у него копьё и приблизилась к Авраамке.
— Княгиня, ты на небо посмотри. Красота какая! — восторженно воскликнул гречин. — И простор вокруг. Степь — она, как море. Бесконечна, уходит за окоём. И холмы, как волны.
Они помолчали, любуясь прелестью степной ночи.
— Роксана, скажи, зачем едешь ты в Тмутаракань? — спросил вдруг Авраамка. — Ты хочешь отомстить? Да, я знаю, я понял. Но это пустое дело. Князь Олег — он только половцев на Русь наведёт. Он такой. Может, нам вернуться? Пока не поздно.
— Что ты мелешь?! Ах ты, червь книжный! — вспыхнула Роксана.
Она кольнула Авраамку в грудь наконечником копья.
Экие речи тут завёл. Вот заколю тя! Думать, силы не хватит? Да я тя насквозь!
— Подожди, подожди, княгиня, не торопись. Я ведь... Я не корысти ради. Добра я тебе хочу. Люба ты мне.
Гречин опасливо отстранил от себя направленное ему в грудь копьё.
Не верую те. Подозрителен ты, Авраамка, — хмурилась, пожимая плечами, Роксана. — Откуда сведал, что в Тмутаракань я еду?
А куда ещё? Не в Шарукань же. Да ладно. Пустой, верно, разговор наш. Не внемлешь словам моим... После поймёшь...
— Что пойму? Ну-ка, договаривай! — Перед глазами Авраамки снова сверкнуло в свете костра копьё. — Ну, молви.
Что не годится так, поганых наводить. Что впустую ты силы тратишь. Смириться надо с тем, что есть! И потом: ну, отомстишь ты, а дальше, дальше как? В монахини, что ли, идти, грехи замаливать?! Ведь ты красива, ты умна, ты молода! Ты же свою душу губишь, неразумная!
Такая страсть прозвучала в словах Авраамки, что Роксана невольно вздрогнула.
Она отложила копьё, подошла к нему вплотную, всмотрелась в чёрные, горящие болью и нежностью глаза, сказала, положив руку ему на плечо:
— По-иному не могу я. Еже друг ты мне, уразумеешь. Еже ворог, тож ведать должон. Не могу. Крест свой в том вижу!
...В жаркой летней Тмутаракани встретил вдову брата мрачный Олег. Он уже знал о гибели Глеба от купцов, привезших на базар шкуры пушного зверя и воск.
Сидя на гульбище, над высоким берегом моря, он задумчиво взирал в синюю даль.
Роксана сидела напротив, рассказывала, что и как, упомянула Авраамку. .
— Ясно дело, подосланный твой гречин! — рявкнул Олег, багровея от гнева. — Где он?! Нынче же в поруб брошу!
— Не надоть, брат! Кто он таков, покуда не ведаю. А не разобравши, лихо творить не хощу, — решительно возразила ему Роксана.
В чёрном платье, в повое на голове, она походила на монахиню, и взгляд был сейчас скорбный, спокойный. Чувствовала вдовая княгиня: в чём-то прав Авраамка, что-то не так она делает.
— Мы со братьями тако промыслили, — разглаживая широкие усы, сказал Олег. — Нынче едем с Борисом на Дон, в станы половецкие. Испросим подмоги у поганых. Уж они, думаю, не откажут. Пограбить-то кажному охота. Сёла испустошат, людишек Всеволодовых в полон угонят. Ну и пущай! Нам то и нать. Пущай богатеют, не за наш же счёт. Полон грекам да иудеям продадут, ткани разноличные, злато собе возьмут, скотину уведут — то их заботы. Нам же главное — Чернигов у стрыя отобрать. Тако мыслим. А гречина твово — за им Роман приглядит, его из Тмутаракани не след покуда выпускать. Но еже ничё худого за им не приметим, возьмёт его Роман на службу к себе. Чай, грамотный люд завсегда надобен. Вот на том и порешим.
Роксана задумчиво кивала. Она глянула в лазурную даль, туда, где проступал в дымке крымский берег, и вдруг заплакала, вспомнив Глеба. Тут он сидел когда-то, на этом гульбище, её любый, милый, единственный! Он строил планы, мечтал, надеялся — и вот, ничего нет, всё рухнуло, пошло прахом! О. Боже, как же безжалостен созданный тобой грешный земной мир!
Беда пришла внезапно, прилетела на чёрных крыльях, как злобно каркающий в предвкушении кровавой добычи ворон-вещун. Кончалось лето, на полях полным ходом шла работа, княжеские и боярские одрины полнились зерном, жара стояла дикая, немилосердный языческий Хорс[309] гневался, испуская на землю свои обжигающие копья-лучи. И тут, словно молния среди ясного неба, ударило.
Талец, на хрипящем запаленном коне, весь исхлёстанный раскалённым степным ветром, хрустя песком на зубах, как мукой осыпанный серой пылью, влетел на княж двор. Он с трудом, медленно сполз с седла. Шатаясь из стороны в сторону, тяжело, с надрывом дыша, повелел обступившим его гридням:
— Ко князю Всеволоду ведите! Из Переяславля вести!
Всеволод, слушая рассказ молодца, бледнел лицом.
— Беда, княже! Поганые идут! Ханы Осулук, Гиргень, бек Сакзя! Идут степью! А с ими князь Ольг, переветник! И Борис Вячеславич дружину тмутараканскую ведёт! Сакмагоны передали, за Хоролом половчины!
Талец выпалил всё единым духом и теперь стоял, молча смотря на князя. Он ждал распоряжений. На мгновение в глазах Всеволода полыхнул испуг, страх, но он с усилием справился с собой и спокойно приказал:
— Ступай, отроче. Буду старших собирать.
Он отпустил Тальца, а после дал волю нахлынувшему в душу отчаянию. Он вдруг понял: некого бросить ему навстречу половецким ордам! Былые Святославовы ратники-удальцы разбежались, разошлись кто куда, Владимир со смолянами и ростовцами — далеко, с Изяславом и киянами долго придётся разговаривать, убеждать, а времени у него нет. Под рукой только слабая переяславская дружина, потрёпанная в боях в Чехии и под Полоцком. Она малочисленна, хотя и крепка, и верна ему. И он должен, обязан бросить своих вернейших надёжнейших людей, своих лучших помощников наперерез Осулуку с Олегом. А надеяться ему осталось теперь лишь на сумасшедшую удачу. Иного нет. Даже полк из пешцев — смердов, купцов и ремественников — собрать уже некогда.
Всеволод вызвал Хомуню и Ратибора. Оба советовали одно: идти на поганых как можно быстрее, перенять их за Сулой, не подпустить к Переяславлю и Чернигову.
Ближе к вечеру комонная Всеволодова дружина выступила в поход. Мчались по степи с какой-то бесшабашной решимостью, сжимая десницами мечи, сабли, копья, всматривались вдаль, в тёмные курганы, в чужую, злобно свистящую, обжигающую жарким дыханием безмолвную степь.
Летел со всеми вместе и Талец. Превозмогая усталость и боль в спине, он стискивал зубы и пригибался к шее свежего вороного иноходца; перед глазами его маячил золотящийся в вечернем свете шелом на голове князя, он старался не упускать его из виду и всё торопил и торопил боднями скакуна.
Утром они достигли речки Оржицы — правого притока Сулы. Берега реки были ровные, пологие, ни холмика, ни овражка какого вокруг, — куда ни бросали они взоры, плоская, как тарелка, равнина простиралась вокруг, только ниже по течению проглядывало густо поросшее камышом маленькое болотце да далеко на севере, у окоёма синел сосновый бор, какие часто перемежаются в этих местах со степью. Ветер не утихал, гнул стебли высохшей, жухлой травы, отрывисто свистел, и становилось отчего-то тревожно, страшно даже, тяготили сердце Тальца неприятные предчувствия. Вот сейчас что-то должно произойти — недоброе, злое; горькая беда нагрянет, пронесётся вихрем. Видно, чуяли это и другие ратники. Вот и Хомуня, супясь, молчал, и князь Всеволод, напряжённо всматриваясь вдаль, судорожно стискивал в руке эфес харалужной сабли. И река Оржица казалась какой-то тёмной, чёрной даже, будто и не река это вовсе, а топкое болото. Такие встречаются в дремучих Брынских языческих пущах — не видно ни дна, ни течения никакого нет, только пузыри порой пройдут по мутной глади да филин-пугач ухнет в ветвях соседних вековых елей.
Но тут было иное: будто сама смерть смотрела на Тальца из речной глубины, холодила его своим прерывистым дыханием; молодцу стало жутко, он передёрнул плечами и заставил себя не смотреть больше в сторону реки.
— Поганые! — раздался упреждающий крик Хомуни.
Вдали на юге показалось окутанное пылью тёмное, быстро расплывающееся по степи пятно, вот уже видны стали отдельные комонные, раздался протяжный, звенящий в воздухе боевой клич — сурен. Навстречу переяславской дружине мчалась лавина неистовых половецких всадников.
Дальше всё пролетело для Тальца, как одно яркое мгновение, как вспышка, как внезапный пожар.
Они сшиблись, под тучей стрел переяславцы стали отступать, теснимые с обоих крыльев, не было у них сил выдержать яростный натиск лихих степных наездников. Только и мелькали перед глазами Тальца кривые сабли, он отбивался, кого-то свалил с седла, увернулся от аркана, сильно ударившего по плечу; нагнулся, резко дёрнулся вправо и, упреждая повторный бросок смертоносной петли, привстав на стременах, рубанул половца сверху вниз, видя оскаленный в отчаянном крике рот и искажённое злобой скуластое лицо.
Где-то сбоку Талец заметил стяги Олега и его воинов. Сам князь, в дощатой броне и золочёном шишаке, громким голосом отдавал приказания. Тмутараканцы плотными рядами скакали вслед половецкой коннице.
Талец, поворотив коня, направил его прямо на Олега. Но слишком далеко был крамольник, сразу несколько половцев бросилось молодцу наперерез. Он рубился, бесстрашно, яро, одного ещё успел уложить добрым ударом по голове. Баранья шапка степняка скатилась под копыта, он с воплем взмахнул руками и полетел следом за ней, в жуткое месиво, сминая и обагряя кровью сухую летнюю траву.
— Поберегись, Талец! — Друг и побратим Хомуня срубил голову другому половцу, лезшему справа.
И в тот же миг вдруг чёрным коршуном налетел на Хомуню, вырвался из гущи сражения на караковом арабском жеребце злобный солтан Арсланапа.
— Урус! Урус! Отца убил! Помнишь?! На Снови! Ты — кровник мой! Получи! — вопил половец по-русски.
Извернувшись серебристой змеёй, просвистела над Хомуней с коротким росчерком кривая сабля.
Выпустив из руки поводья, Хомуня упал с седла.
С криком отчаяния метнулся Талец к Арсланапе, но тяжёлый страшной силы удар сзади обрушился ему на голову. Совсем близко перед глазами промелькнула жёлтая степная трава, и больше он уже ничего не видел и не помнил — одна чёрная ночь окутала его непроницаемой мглой.
...Всеволод быстро понял: им не удержаться, не превозмочь дикий порыв яростной половецкой лавины. Срывая голос, он приказал отходить и галопом помчался прочь с поля сражения.
Опять, как десять лет назад на Альте, овладели им горечь и стыд, страх и тупая безнадёжность. Подумалось: может, лучше было бы сложить голову в жарком бою?! Или то Божья кара ему за грехи?! Вон сколько нагрешил! Где-то глубоко внутри сидела мысль: «Нельзя худым способом творить добрые дела!»
Но возражал, отгонял её всё тот же хорошо знакомый давешний внутренний голос: «Ничего, княже! Ошибки случаются у всякого. Да, ошибся ты, призвав половцев на Всеслава. Да, предали тебя Осулук и Арсланапа; да, пошли они за Олегом. Ну так и что? Учтёшь на будущее — с погаными нужна осторожность. А за нынешний позор сумей отплатить Олегу. Подумай спокойно, и найди, как».
— Скачем в Киев, к Изяславу! — коротко бросил Всеволод мрачно кусающему усы и держащемуся за раненую руку Ратибору.
Они пересели на поводных коней и, жалкие и несчастные, уходили на север по степному шляху к близкому уже сосняку.
Половцы, бросившиеся было в погоню, придержали коней. Всеволод был им не нужен, они предпочли скачке за ускользающим врагом грабёж близлежащих сёл, в которых можно было легко обрести богатую добычу и пленников.
...Талец очнулся ночью, при свете костра. Сильно болела голова, руки и ноги были крепко стиснуты волосяными верёвками. Вокруг сновали низкорослые кривоногие кочевники, кисло пахло навозом.
Появился из темноты злобный Арсланапа.
— Перевяжите ему голову! — велел он своим людям. — Завтра погоним полон. В Кырым, в рабы! Этот урус — добрый воин, хороший воин! За него много дадут!
Так начиналось для Тальца тяжёлое время полона. Сейчас, сидя у кизячного костра и в отчаянии кусая до крови губы, он не знал, не ведал, каким долгим и трудным окажется его путь на родину. Но о Тальце, о его мытарствах и удачах мы поговорим позже, ибо иная жизнь ждала его в чужих краях, в далёких от Руси землях.
Поэтому оставим пока его, несчастного полоняника, горевать в ночной холодной степи — перенесёмся теперь в другие места и обратимся к другим героям нашего повествования.
От криков и шума звенело в ушах. Князья Олег и Борис въезжали в распахнутые ворота Чернигова. Здесь всё было для Олега своим, родным, привычным, он радовался, отвечал на приветствия, широко улыбался, махал горожанам рукой.
Не снимая доспехов, он прошёл в усыпальницу собора Спаса, к гробам отца и брата, тяжело рухнул на колени и долго в молчании и тишине молился.
После, сидя на княжеском стольце в горнице, он слушал льстивые речи черниговских бояр, разряжённых в алые, голубые, зелёные праздничные кафтаны, зипуны, ферязи, в высоких горлатных шапках, с золотыми гривнами на шеях. Мирон, Славомир, Воеслав, многие другие хвалили его за доблесть, за то, что не оставил их в тяжкий час, пришёл на выручку.
— О, пресветлый княже! — восклицал в умилении довольный Воеслав. — Оборонил ты нас, защитил! Топерича по гроб жизни слуги мы твои верные! Ведаем: ты, яко и батюшка твой покойный, Чернигов в обиду не дашь! Разбит и изгнан ныне волк сей алчный, стрый твой Всеволод! Натерпелись мы от него, настрадались. Лишал бояр черниговских мест, чинов, своих воевод и волостелей над нами ставил, своих соглядатаев едва не на каждом дворе держал! Но отныне есть у нас защита! Яко солнце на небеси ты, княже пресветлый!
— Слава князю Олегу, соколу нашему ясному! — возгласил боярин Мирон.
— Слава! — дружно загремели черниговские были.
Рядом с Олегом на лавке в горнице сидела Роксана. Бледная, мучающаяся в сомнениях, смотрела она на улыбки бояр, на радость в их глазах, на отца своего, рассыпающегося в славословии и... не понимала всего этого. Перед мысленным её взором возникали злобные степняки, равнодушные и к её горю, и ко всей Русской земле, она, как наяву, видела запавшие в память спалённые жилища смердов, горящие церкви, толпы полоняников, повязанных в длинные цепи верёвками и арканами. И средь них — жёнки, дети малые, старики!
Олег и Борис говорили ей: «Тако нать. Война. Поганые за добычей и идут. А без них не сладить со Всеволодом».
Наверное, они правы. Они смотрят на этот поход как на способ получить столы, волости, обрести новых добрых ратников. Но ей-то, Роксане, что делать среди степняков, среди воинов?! Да, у половцев и женщины ходят на рать, знатные половчанки щеголяют в наборных коярах и ярыках[310], но ведь она — русская княгиня. Да, Глеб погиб, его подло умертвили предатели, но почему страдают эти людины, купцы, ремественники, оборванные, нищие, босые?! Теперь она понимала: ни Олег, ни Борис, ни тем паче Арсланапа или Осулук не хотят отыскивать виновных и мстить за смерть Глеба, их цели совсем, совсем иные. И отец! Какой чужой, далёкий от неё стал человек! Вот получил назад отобранный у него Всеволодом чин тысяцкого, теперь радуется, потирает от удовольствия руки. Что ж, не ей, Роксане, его судить. Он не хочет упустить предоставившиеся судьбой возможности, и по-своему он прав. Как правы и многие другие. Но ей, увы, не место среди них. Как же ей быть? Что делать? В поисках выхода Роксана пошла к давней подруге Милане. Может, хоть она что-нибудь подскажет.
Но едва переступила молодая вдова порог терема Ратши, как поняла, что явилась сюда зря: Милана выбежала ей навстречу вся сияющая от счастья.
— Ой, Роксанушка, милая, радость-то какая! Ратша, Ратша мой воротился! Господи, вот счастье-то! И ты жива-здорова! Ну, топерича, верно, всё лепо у нас будет, всё на лад пойдёт!
Она показывала Роксане своих мальчиков-близнят. Улыбка не сходила с уст Миланы, она говорила с подругой, но будто и не замечала её угрюмости, её переживаний, не помнила о её горе.
Роксана быстро распрощалась с Миланой и ушла.
«Счастливый не уразумеет несчастного!» — думала она с горькой усмешкой. Вот и Милана теперь для неё — чужая, далёкая женщина. До чего же она, Роксана, была глупа, когда носилась по степям, когда ждала помощи и сострадания в своём горе! Только новыми бедами, грехами на душе и унылым одиночеством обернулась её нелепая жажда мщения. Что ж, теперь у ней остаётся только один путь — в монастырь.
Она велела запрягать возок и ехать в Киев. Там, в стольном, у ней есть свой дом, каменный, с чугунной оградой, подаренный ещё покойным князем Святославом. В этом доме, вдали от ратей и страстей, она обретёт покой, придёт в себя и подумает, ещё и ещё раз, как ей отныне быть и что делать.
...А за двести вёрст от Чернигова, в сторожевой каменной башне Тмутаракани в этот час тосковал молодой гречин Авраамка. Князь Роман взял его на службу, он бегал по базарам и всё расспрашивал о Роксане и её делах. Гречин не знал, как и все обычные люди, своей судьбы. Об одном думал он, об одном мечтал — увидеть её, ту одну-единственную, ради которой совершал он безумства и за которую готов был лезть хоть в огонь.
Но к Авраамке, как и к Тальцу, мы вернёмся позже.
Изяслава со всем его двором Всеволод застал в селе Берестово, на крутом правом берегу Днепра. Здесь текла мирная неспешная жизнь, не нарушаемый ничем покой царил за высоким частоколом, посреди зелёного тенистого сада и на дощатых лестницах, террасами подымающихся к изузоренному замысловатой резьбой красивому дворцу с округлыми башенками и подведёнными киноварью кровлями.
Даже не верилось Всеволоду, что вот только сейчас бежал он от половецких орд, потеряв многих былых соратников и сподвижников, и совсем недавно вослед ему свистели стрелы. Будто в другую страну, в другую эпоху попал он и удивлённо озирался по сторонам, всё ещё не веря этому покою, этому медленному течению жизни.
На князя и его людей с изумлением и непониманием смотрели сытые, обленившиеся стражи, почти сплошь немцы и поляки, первые с гладко выбритыми подбородками, вторые — с длинными вислыми усами.
Изяслав принял брата тотчас, не мешкая. Сидя в высоком кресле у настежь распахнутого окна, он слушал долгое повествование взволнованного Всеволода с тупым, ленивым равнодушием. Что ему там до Чернигова, до Переяславля, до непослушных племянников? Он смотрел за окно в сад, взглядывал ввысь, на голубятню, где шумно ворковали птицы. Со времени возвращения своего на киевский стол разводить голубей стало любимым его занятием, он с упоением увлёкся этой спокойной, мирной работой, да ещё привечал монахов, попов, слушал их речи о тщете земного, о бренности бытия, о вечной жизни в раю. Бремя власти, княжеские заботы, к которым никогда не лежала душа, тяготили стареющего пятидесятичетырёхлетнего князя, наложницы наскучили, жена надоела, он выслушивал её и бояр советы и ни в чём им не перечил. Казалось, кончались данные ему Богом силы; его энергия, подорванная годами изгнания и унижений, истаивала, тихо дремля в ещё пока могучем, но дряхлеющем в бездействии теле.
Нежданный приезд брата отвлёк Изяслава от привычных дел и заставил его, в который уже раз, вспомнить, что он князь. Вид несчастного, разбитого Всеволода вызывал в душе у Изяслава не сострадание, но глубокое глухое раздражение, и он с неохотой, время от времени лениво зевая, слушал полный горечи его рассказ.
— Ольг и Борис навели поганых. Налетели на Оржице, малую дружину мою смяли. Едва живой, бежал к тебе. Помоги, защити, брат, княже великий! — хрипло говорил Всеволод, с негодованием чувствуя, что слова его не находят должного отклика, что словно со стеной он разговаривает, а не с братом.
Он с трудом сдерживал гнев.
«Экая скотина! Не ему ли по доброй воле уступил я отцов стол?! Вот какова его плата за оказанную услугу! Нечего сказать, хорош братец!» — со злостью думал князь Хольти.
— Брате, я помыслю, чем помочь твоему несчастью, — сказал Изяслав, едва дождавшись, когда Всеволод замолчит. — Мы все вместях... Помыслим. Вот бояр созовём, дружину старшую. Ты покуда отдохни с дороги. Чай, устал, скакать без передыху. Ведай: я тя в обиду не дам.
«Всё слова, слова пустые!» — Всеволод скрипел зубами и сжимал десницу в кулак. От ярости лицо его потемнело, желваки заходили по скулам. Но он сдержался, молча поклонился великому князю, вышел. Душу грызла боль, обида, злость. Ноги словно сами собой понесли его в верхнее жило, в бабинец. Гертруда — она одна могла ему помочь, могла успокоить, могла убедить Изяслава.
...Постарела, подурнела былая красавица-княгиня. Седина пробивалась в волосах, тени лежали под глазами, морщинки ползли по всё ещё миловидному, тщательно набеленному и нарумяненному лицу, острый нос потолстел, стал мясистым, набрякшим и гораздо сильней, чем в молодости, портил её внешность.
Всеволод удивился сам себе: неужели же он когда-то был влюблён в эту рано состарившуюся седатую женщину с грубым голосом и красными воспалёнными глазами?!
Он говорил, мягко, сдерживая себя, стараясь быть убедительным и точным:
— Большая беда случилась, княгиня. Жаль, мой брат Изяслав не понимает этого. Олег и Борис взяли Чернигов, половцы грабят Левобережье Днепра, жгут сёла, деревни. Если сейчас не поторопиться, может быть ещё хуже. Мало покажется этим злодеям Чернигова — и в Вышгород, и на Волынь они нагрянут.
— Ах, Всеволод! — Тонкие, ярко накрашенные губы Гертруды скривились в пренебрежительной усмешке. — Вот когда ты вспомнил обо мне, князь Хольти! Когда бежал с бранного поля! Посмотри на себя. Ты жалок! Твоя одежда пропахла потом! Кафтан твой изорван. Волосы всклокочены. Ты знаешь, я мечтала, мечтала увидеть тебя в ничтожестве!.. И вот ты здесь! Ты почти что на коленях! — Она засмеялась. — Ты молишь о помощи! Почему же ты не думал обо мне, о моей любви, когда вы со Святославом выгнали меня из Киева?! Почему не заступился, не помог?! Не Изяславу — мне ты должен был помочь!
— Я и так помог тебе, княгиня. Помнишь лекаря Якоба? Я мог бы приказать его убить. Или выдал бы Святославу. Но я этого не сделал.
— Потому что сам хотел воссесть на киевский стол. Я тебя знаю. — Она снова рассмеялась, и смех её был злой, противный, как воронье карканье.
Всеволод вздрогнул и отшатнулся.
— Послушай, княгиня! Да, я виноват! Я каюсь, я готов встать перед тобой на колени! Хочешь, я расцелую тебе стопы? Но дело не во мне! Русь гибнет под пятою злодеев! Подумай: у тебя сын в Вышгороде, невестка, внучата! Давай же ради них и ради своих подданных, ради бояр, дружинников, смердов — давай объединимся! Вместе мы справимся с крамольниками! Киевская дружина, ещё вышгородцы, волыняне, мой сын Владимир со смолянами и ростовцами — Олегу не удержать Чернигова! Я прошу, я умоляю: поговори с Изяславом, упроси его вступиться за меня! Ты одна можешь спасти нас всех!
Вот как! — Гертруда упивалась своим превосходством, своей властью над этим гордецом, когда-то отвергнувшим чары её любви, её забавляло его унижение, покорность, его страстная мольба, она щурила серые лукавые глаза, теребила большим пальцем нос, говорила, вся светясь улыбкой торжества: — Хорошо, я попробую. Но запомни: я потребую плату за свою услугу. Какую? Поговорим о том позже.
Низко кланяясь и пятясь, скрипя зубами в бессильной злобе, бледный от ярости, Всеволод выскочил за дверь княгининого покоя.
«Ну, ведьма, ты мне ответишь!» — Он стиснул в деснице рукоятку сабли.
Остоялся в сенях, отошёл немного, успокоился.
«Чёрт с ней! Убедила бы Изяслава, дальше будет видно», — подумал он и уже более твёрдым шагом сошёл с крутых ступеней узкой винтовой лестницы.
...На следующий день он опять стоял перед Изяславом в той же горнице.
Великий князь, облачённый в лёгкое алого цвета шёлковое платно, разводя руками, хмуро вопрошал:
— С чего ж взял ты, Всеволод, будто Ольг со Борисом на Киев, на Волынь метят?
— Слишком далеко зашла наша с ними вражда, княже великий. Вспомни, ведь это ты вывел Олега из Владимира-на-Волыни. Вот он и злобится на тебя. А Борис — князь-изгой, он зол на всех и вся. По законам нашим исключён он из лествицы родовой и должен ждать от тебя милостей. Но кто виноват, что его отец, наш брат Вячеслав, умер молодым? Сидел бы мирно, получил какой-никакой мелкий городишко, так нет — захотелось большего. Вороги они, брат, и вороги лютые! Ни чести, ни совести у них нету! Бога забыли. Поганых половцев на Русь наводят, а от них одни разорения, одна погибель!
В палате загудели бояре и старшие дружинники. Многим были близки и понятны Всеволодовы беды, многие страдали от княжеских крамол и половецких набегов.
Сидевшая в сторонке Гертруда не сводила со Всеволода лукавых глаз. Усеянная смарагдами и ладами парчовая шапка красовалась на её голове, а в ушах переливались кроваво-алым цветом...
Всеволод невольно затаил дыхание. Неужели те самые серьги, и она хранила их, хранила в изгнании, берегла как дорогую память об их любви?
Всеволод вдруг почувствовал, как схлынула, ушла, провалилась куда-то давешняя его обида за своё унижение, он смотрел и не видел ни морщин на лице у Гертруды, ни её старческих, испещрённых прожилками вен рук, и даже мясистый большой нос её перестал казаться таким отвратительным. Неужели возвращается былое?!
Изяслав тем временем продолжал сомневаться.
— Но, может, послать им грамоту, уговорить? Может, одумаются?
— Нет, брат, нет, княже великий! — твёрдо ответил ему Всеволод. — Как к охотникам приходит во время ловов азарт, так и они не остановятся и не отступят! Смотри же, как бы нам волками затравленными на этой охоте не стать! И потом, о чём же нам с ними говорить? Разве не ты отдал мне Чернигов, и не против твоей воли они пошли?! Разбойничьим своим набегом тебя они как старшего унизили, оскорбили, выказали пренебрежение к твоей воле, попрали твои права! Как же можешь ты теперь искать с ними мира?!
Удар Всеволода пришёлся в точку. Изяслав, к его тайному удовлетворению, побагровел от гнева. Стукнув кулаком по подлокотнику стольца, он визгливо прокричал:
— Ну и лиходеи ж! Что ж, брат, мечом мы их проучим! Вместях! Эй, воевода Чудин! Дружины готовь вборзе! Тысяцкий Ян Вышатич! Полк киевский собирай из людей подольских! Посылай гонцов в Вышгород, к сыну моему Ярополку! Пущай к Киеву ступает, со дружиною и полком! Путята! Шли ко Святополку, в Новый Город! Пущай такожде людей ведёт! Хватит! Наказуем нечестивых сих псов!
Весь исполненный дикой решимости, ослеплённый гневом, Изяслав вскочил на ноги. Горело в глазах у него одно — желание расплатиться за прежние свои неудачи. Дремавшее доселе, глубоко запрятанное в сердце, оно, это желание, было умело возрождено и разогрето сначала тихим Гертрудиным шепотком давеча в постели, а теперь, уже прямо и открыто, Всеволодом посреди горницы.
Изяслав готов был на всё. Эту тяжёлую схватку князь Хольти выиграл.
Стояли последние дни сентября. Отшумело грозами и ливнями, жаркими ветрами и шелестом листвы разгульное лето. Густые леса, что раскинулись по Русской земле на многие и многие вёрсты, теряли свой праздничный зелёный наряд. Деревья желтели, а под ногами и копытами коней громко шуршали сухие опавшие листья. Иные клёны, осины, дубы уже стояли совсем голые, чёрные, жалкие, но в то же время была в их кажущейся беззащитности какая-то своя, особая, наводящая грусть красота. Обнажённые ветви дубов походили на безобразные гигантские руки с растопыренными кривыми пальцами. Казалось, вот-вот они зашевелятся и схватят, стиснут в крепких объятиях всадника вместе с конём.
Владимир с улыбкой вспомнил, как в детстве он боялся ходить сюда осенью и как княгиня Гертруда с серьёзным видом рассказывала им, что в этих лесах водятся лешие и прячутся злые колдуны.
Яркие краски, какими ещё совсем недавно можно было восхищаться — так красиво здесь летом — пропали, но, пожалуй, никто, кроме Владимира, не замечал сейчас ни дубов, страшных и одновременно смешных, ни жёлтых листьев, ни увядающих трав. Молодой князь непрестанно чувствовал вокруг себя беспокойство, ловя тревожные взгляды бояр, дружинников, пешцев, встречных крестьян. Порою слышал он у себя за спиной тихий глухой ропот:
— На своих же идём, на русичей. И когды ж сия котора кончится?
...О поражении на Оржице Владимир узнал, будучи в Смоленске. Он понимал: действовать теперь надо быстро и точно. Воевода Иван поехал собирать людей в пеший полк, а сам молодой князь со смоленской дружиной стремглав помчался на юг, в сторону Переяславля. На пути непрестанно попадались половецкие конные разъезды, вспыхивали короткие яростные сшибки, половцы отходили, скрывались за холмами, исчезали в степи. Ханы не сведали вовремя о подходе Мономаховой дружины, и Владимир, стрелой пронзив нестройные ряды степняков, прорвался к Переяславлю. Часть половцев отступила на летовища, другая метнулась к Чернигову, к Олегу. И везде взору открывались спалённые сёла, деревни, всюду стоял над степной равниной удушливый, горький дым.
Владимир уразумел одно: Олег и Борис не ожидали, что князь Изяслав пойдёт на выручку Всеволоду. Может, они надеялись договориться с киевскими боярами, может, думали просто выиграть время и усилить свою дружину новыми свежими ратниками. Как бы то ни было, крамольники просчитались. Слишком бурным оказалось течение реки, в которую они сунулись, слишком крутой, бешеный даже оборот приняли события.
Владимир ещё раз восхитился чутьём и умом отца: князь Всеволод не потерял ни дня, ни часа — знал он, как поступить в этом отчаянном, почти безнадёжном положении.
В Переяславле Владимир получил грамоту от отца с повелением идти к Киеву на соединение с остальными князьями.
В стольном граде собрались, совокупив ратные силы, пятеро князей: Изяслав, Всеволод, Владимир, Ярополк и Святополк. На совете решили оставить Святополка с туровцами и частью ополченцев защищать Киев, где находились княгини с малыми чадами. Все остальные: Изяслав с киевской дружиной, Всеволод и Владимир с остатками переяславцев, со смолянами и ростовцами, Ярополк с вышгородцами — выступили на исходе сентября на Чернигов. Шли вместе с дружинниками также пешие воины — простые крестьяне, оторванные на время войны от земли, посадские ремественники, мелкие купцы. Подоспел к Киеву с большим полком старый воевода Иван Жирославич, присоединился к союзному воинству и новгородский отряд во главе с посадником Яровитом.
Яровит уже знал об исчезновении, а скорее всего о гибели племянника. Мрачный Бусыга, друг и ратный товарищ Тальца, прискакал в Новгород весь в грязи, бледный от усталости, и принёс эту недобрую, поразившую его в самое сердце весть.
Долго ходил Яровит по горнице, сжимая от отчаяния и горя губы. Холод одиночества вползал ему в душу — ведь никого, кроме Тальца, не было у него из родни в живых. И вот теперь Талец разделил несчастную судьбу своих родителей, сестры и братьев. Яровит не раздумывал, он знал виновных в своём страшном горе. Это черниговские были — они развязали войну, они толкнули князя Олега на котору, они подговорили половцев, они в Тмутаракани помогали Олегу и Борису нанимать касогов, готов, алан. И Яровит клялся им отомстить. Он не пожалеет сил и средств, чтобы наказать виновников постигшего его и Тальца несчастья.
...На ночь объединённое войско остановилось лагерем у обрывистого правого берега Десны, всего в нескольких верстах от Чернигова. Костров не разводили, боясь привлечь к себе внимание неприятеля.
Едва князья и воеводы собрались на совет в Изяславовой веже, как примчался посланный в сторожу взволнованный Бусыга.
— Ольг и Борис утекли из Чернигова! В степи ушли, а оттуда в Тмутаракань! Собирают рати новые! Бают, уже вторая седьмица пошла, как отъехали! — выпалил он, сорвав с головы шелом с подшлемником и смахивая с чела пот. — Мы полоняника повязали, из дружины Ольговой. Он и сказал.
— Ну вот, а мы и не ведали, — развёл руками Всеволод. Брат, княже великий! — обратился он к Изяславу. — Надо нам поспешить. Завтра поутру возьмём Чернигов в кольцо, пойдём на приступ. Чтобы когда воротились крамольники, был Чернигов уже у нас в руках. Тогда сойдёмся с ними в чистом поле и, даст Бог, одолеем.
Изяслав согласился. Владимиру со смолянами и ростовцами было велено на рассвете начать штурм у Восточных ворот города, близ устья Стриженц.
...Ночь прошла тихо и спокойно. Владимир с воеводой Иваном несколько раз объехали спящий лагерь, проверяя сторожи.
Холодно было, накрапывал слабый дождик, молодой князь всматривался в тёмную ночную даль, за Десну, но там, в степи, тоже царила тишина, напряжённая, до звона в ушах, такая, что предшествует всегда взрыву людских страстей или разгулу стихии.
На душе у Владимира было невесело, он думал о завтрашнем сражении, вспоминал крепкие дубовые стены Чернигова, которые не один раз сам облазил снизу доверху, и понимал: нет, такую твердыню нахрапом, единым махом не взять. Если они даже быстро овладеют окольным городом, то там ещё детинец, хорошо укреплённый, обведённый более высокими и мощными стенами. Нет, осада Чернигова — не дело одного дня.
Утром, стоя на холме перед укреплениями города, Владимир убедился в верности своих ночных рассуждений. Рядом с ним спрыгнул с коня боярин Яровит.
— К тебе в помощь послан, княже, — бросил он коротко, всматриваясь вперёд.
Мысли новгородского посадника сейчас сосредоточились на грядущей осаде, он усилием воли отбросил свою боль и жажду мщения. Не время. Пригревало солнце, становилось жарко, из-под плосковерхого шлема — мисюрки катился градом пот, Яровит с раздражением смахивал рукой капли и, кусая уста, всё смотрел и смотрел на крепостную стену. Вот Олеговы дружинники в булатных шишаках на забороле, вот, кажется, он узнаёт Ратшу, а рядом с ним Воеслав что-то кричит им из башни у ворот обидное и злое, он слышит гогот черниговских посадских, столпившихся здесь же, на забороле и оборуженных чем попало — кольями, дубинами, топорами.
Странно: он, Яровит, прожил в Чернигове без малого двадцать лет, город этот стал ему в чём-то близким, но он не испытывал сожаления или смятения, что стоит сейчас в рядах осаждающих — выбор свой он сделал давно и сделал сам, без чужого давления и увещания.
— Может, порешим миром? — спросил князь Владимир, с глубоким сомнением глядя на злобно гудящую толпу защитников города. — Эй, Годин! Поезжай наперёд, попробуй столковаться.
Обладавший сильным голосом Годин тотчас послушно выехал к воротам. Приложив ладони ко рту, он зычно прокричал:
Открывайте врата, люди черниговски! К чему ратиться нам?! Не вороги ж, не поганые!
Из окошка стрельницы высунулась голова тысяцкого Воеслава.
— Скажи князьям своим: не холопы мы им! И пущай на Чернигов они не зарятся, но ступают, откудова пришли! Не их се вотчина!
Со стены полетели новые насмешки и ругательства.
Годин поспешно поворотил коня.
— Видать, стойко будут биться, — хмуро выдавил из себя Владимир.
К ним подъехал воевода Иван.
— Задумка есть, княже, — лукаво подмигнув, сказал он. — Послушай-ка вот. Я ведь многое в жизни повидал, худому, чай, не научу. Испробуй поджечь посад. Стрелы огненные пущай ратники твои мечут. Сдаётся мне, пожара они поболе, чем нас, боятся. Своя рубаха, она завсегда к телу ближе. А как побегут тушить, тут сумятица, переполох. Взберёмся тогда на стену, похватаем Воеслава и прочих смутьянов.
— Что ж, испробуем, воевода, по совету твоему содеять, — согласился Владимир. — Эй, стрельцы! Стрелы огненные пущайте! Чрез стену чтоб, на дома! И вборзе начинайте, не стряпая!
Десятки стрел с горящей, пропитанной смолой паклей взмыли в воздух. Смоляне и ростовцы были мастера своего дела, не отстали и новгородцы, ведомые Яровитом. Сам посадник выпустил из лука несколько стрел через стену.
Город окутался дымом. Откуда-то справа, со стороны Стрижени вырвался, взвился ввысь смерчем столб огня.
— Пожар! Пожар! Дома горят! — раздавались со стены вопли.
Видно было, что в рядах обороняющихся воцарилась растерянность. Люди бестолково метались из стороны в сторону, не слушая приказов Воеслава и оставленного Олегом в городе воеводой Ратши. Если бы был сейчас с ними князь, то ему бы повиновались беспрекословно, но Олег и Борис ушли в степь, а на окрики бояр и дружинников не обращали внимания, слова их приказов тонули в общем непереставаемом гуле.
Ратша, надрываясь, орал что было мочи, одного мужика ударил в морду, другого, не выдержав, полоснул мечом. Это был конец обороны внешних укреплений. Посадские схлынули со стены и побежали тушить пожар, от Ратши отскакивали, как от чумы, а он всё носился по заборолу, срывая в крике голос, весь чёрный от копоти.
Снизу раздавались мерные удары порока. Ростовцы ломали ворота, слева от Ратши бой кипел уже на стене. Молодец-богатырь поспешил на выручку своим, перебегая по лестницам через стрельницы и надвратные башни. Но было поздно. Восточные ворота со скрежетом поддались, распахнулись, и толпа осаждавших с победными кликами ворвалась в посад. Ратша стремглав бросился вниз. Что-то круглое скатилось по лестнице и упало у его ног.
Присмотревшись, Ратша узнал голову Воеслава. В выпученных мёртвых глазах тысяцкого застыл ужас, полуоткрытый рот его был перекошен в предсмертном крике.
— Ну, вороги! — Ратша в остервенении потряс мечом. — Получите вы у мя!
...Черниговцы, ринувшиеся тушить пожар, почти не оказывали сопротивления. Но в некоторых домах держали-таки оборону.
Ратша влетел на свой двор, крикнул воротнику:
— Затворяй врата! — и по крутым ступеням вбежал в сени.
Милана, прижимая руки к груди, шептала в страхе:
— Господи! Что се, Господи?!
— Детей упрячь в погребе! Живо! И сама тож прячься! — Крикнул ей Ратша.
— Нет, нет! Я с тобою! — замотала в отчаянии головой молодая женщина.
Ратша, не выдержав, улыбнулся, поцеловал её в алые трепещущие уста и уже с лаской сказал:
— Ты не бойся. Облачись в кольчугу. И стой тут, на сенях. Я сюда никого не пущу, ни единого ворога! С любым управлюсь!
Он встал у дверей над крыльцом, весь исполненный решимости, сжимая в деснице тяжёлый меч. Почему-то он был уверен, что отобьётся, уйдёт из города, что спасёт Милану и чад, что никто не сможет с ним справиться. Доселе ни один человек не одолевал его, богатыря Ратшу, ни в сече, ни на поединке. И когда сразу несколько воинов-пешцев из ростовского полка вломились в ворота, встретил их Ратша градом ударов огромного своего меча. Нападавшие попятились, бросились врассыпную, Ратша погнался за ними по двору, срубил одного, второго, третьего. Ещё одного Милана уложила стрелой из сеней. Умница, жёнушка! Ратшу охватил азарт, в пылу боя он не замечал, что врагов становится всё больше и больше, он оставался неуязвим, вовремя уворачиваясь от ударов, а сам был как никогда точен. Десница как бы вздымалась и опускалась сама собой, и перед глазами росло число сражённых.
Милана, хоть и боялась за мужа, но невольно готова была захлопать в ладоши от восторга. Никогда и нигде не видела она такой необычайной удали.
Наверное, не видали такого и ростовцы. Изумлённые неожиданным сопротивлением, они смешались, стали бестолково отступать к сломанным воротам, не понимая, как же такое случилось и почему этот воин с чёрным от копоти лицом берёт верх как над каждым из них, так и над всеми вместе. Схватка шла уже у самых ворот двора, когда вдруг на мгновение всё замерло и остановилось.
Окриком осадив ростовских воев, отстранив их, разведя в стороны руки, выступил вперёд навстречу Ратше новгородский посадник Яровит.
Ратша увидел прямо перед собой его отчаянные бешеные глаза.
— Что, ворог?! — Богатырь-молодец занёс для удара длань с мечом.
Яровит отразил удар саблей, ушёл вправо, а дальше... Боярин и сам не мог понять, что случилось дальше, как удалось ему это короткое движение, в которое вложил он всю свою ярость, всю ненависть, всю боль. Ратша с разрубленным лицом рухнул в пыль у его ног. Булатный шишак слетел с головы молодца и, звякнув, покатился по смятой траве.
— Это тебе за Тальца! — хрипло вымолвил Яровит.
В сенях громко завыла, запричитала, заламывая руки, Милана.
Яровит не слышал её крика, как не слышал одобрительных возгласов ростовских ратников, которые хлопали его по плечу и восхищались доблестью и силой. Он смотрел на расплывающееся по земле вокруг головы Ратши тёмно-красное пятно, смотрел на безжизненно-тупые глаза убитого, смотрел... и не видел. Было какое-то мгновение, когда словно молния ослепила его, и он стоял, пронзённый этой внезапной вспышкой, ничего .ещё толком не понимая, не осознав, что сделал и как сделал.
Вот дал и бы ему десять, двадцать раз сразиться с Ратшей — ни единого раза ни за что не одолел бы он, Яровит, этого богатыря, но сейчас в каком-то яростном диком порыве он совершил невозможное, он прыгнул выше собственной головы, с неукротимой энергией страсти, и казалось ему, что будто не его десница, но Божья покарала наглого, самонадеянного храбреца.
Понемногу придя в себя, Яровит крикнул ростовцам, уже лезшим в дом:
— Вдову и чад Ратшиных не трогать, хоромы не грабить, не жечь! Идите в другие дома! Ну, живо!
Он поспешно выскочил за ворота и побежал вдоль широкой улицы догонять ушедших вперёд новгородцев.
...Внешний город был взят. Последние его защитники укрылись в детинце. Оборону там держал оставленный Олегом отряд тмутараканцев и боярская челядь. Около полудня соузники приступили было к осаде внутренних укреплений, но внезапно пришла весть от сакмагонов: Борис и Олег идут на выручку городу. Они уже близко, в двух днях пути.
— Надо оставить Чернигов. Заступим путь Олегу. Если они подойдут к городу, будет худо. Лучше в ноле их перенять, — убеждал на совете Ярополка с Изяславом Всеволод.
Рано утром, в сумерках соузные войска отступили от стен детинца. Яровит с новгородцами по приказу Изяслава отошёл к Киеву, на подмогу Святополку, остальные же двинулись в поле, навстречу дружинам Олега и Бориса.
Близился час главного сражения этой короткой кровопролитной войны.
Тишина воцарилась в стольном Киеве, не громыхали молоты в кузнях на Подоле, не шумел Бабий Торжок, в боярских и купецких домах за высокими заборами жизнь замерла, застыла в трепетном, напряжённом ожидании.
Перекликались на стенах стражи, усатые туровцы и новгородцы из дружины Святополка охраняли башни и городни, с копьями в руках обходили цепью княж двор. Везде, куда ни бросишь из окна взгляд, видны были эти грозно сверкающие под осенним солнцем длинные копья.
В теремах княгини с малыми чадами ждали известий от своих мужей, сыновей, племянников. Занимались вышиванием воздухов для собора Софии, но работа не шла, они сидели насторожённые, ловили каждый звук за окнами, прислушивались — не раздастся ли стук копыт по пыльному Боричеву увозу, не бирич ли проскачет по Горе с важной вестью? Но нет, напряжённое, до звона в ушах, тяжёлое безмолвие окружало их, волей-неволей они крепче прижимались друг к дружке, старались отвлечься, играли с детьми, вели негромкие разговоры.
Шуршали парча и аксамит. Становилось холодно, княгини кутались в кожуха и бродили по дорожкам осеннего сада, собирая в букеты жёлтые и красные опадающие листья.
Вокруг каждой княгини — сенные боярыни, дворня, челядинки, мамки с чадами, целый сонм разноязыких прислужников и прислужниц — и все неслышно скользят по доскам и каменным плитам пола, стараются говорить шёпотом, кланяются ниже обычного. Тягостным, рвущим душу было это полное тревоги ожидание.
Старшие княгини, Гертруда и Анна, держались вместе, вдвоём, они вспоминали давнее своё сидение в этих хоромах в плену у князя Всеслава, шептались между собой в углах горницы, натянуто, через силу смеялись.
— Помнишь, Анна, в возке, в соломе прятались? А как сидели в светлице, ждали? Вот и сейчас сидим. Рядом, вместе, — говорила Гертруда.
Она встала, прошлась по горнице, подошла к слюдяному окну.
— Зябко во дворе, — пожаловалась жена Ярополка, белокурая красавица Кунигунда-Ирина. — Скоро будет совсем холодно. Снег. Ветер. Русская зима.
— Скоро. Но мы уже будем знать тогда... всё знать — о мужьях, о детях, — раздумчиво промолвила Гертруда.
Она закашлялась, горестно вздохнула. Подошла к серебряному зеркалу, уныло всмотрелась, покачала головой в цветастом убрусе.
— Да, стара стала. И пора. Внуки пошли. Дочь, Евдокия, уже на выданьи. Была кобылка — изъездилась.
— Да где же ты стара?! — умело изобразила на холёном лице удивление Ирина. — Красивей и моложе всех нас выглядишь.
Гертруда довольно заулыбалась. Ей нравилась лесть и нравилась белокурая двадцатилетняя сноха, во всём покорная, тихая, неприметная. И Ярополка, кажется, она любит.
— Нет, Иринушка! — Гертруда снова вздохнула. — Лет прожитых не вернуть. А было — и на коне скакала. На ловы, на рать даже как-то ходила. И сколько доблестных мужей жизни за меня положить были готовы! Улыбку ловили, как счастье. Не то что теперь — выросли племяннички, злодеи!
Она внезапно разгневалась, младшие княгини наперебой принялись её успокаивать. Об Олеге и Борисе они старались в своих разговорах не упоминать — это была по немому соглашению запретная, неприятная для всех тема.
— Гида, что у тебя за платье? — спросила жена Святополка, Лута, дотрагиваясь и ощупывая тёмно-синий мягкий шёлк. — И какая расцветка! Багряные цветы, диковинные звери!
— Серский шёлк, — ответила с улыбкой Гида. — Привезли ромейские купцы. Владимир подарил на именины.
— Любит он тебя, — усмехнулась, поглаживая подбородок, Гертруда. — Счастливая, Гидушка. Мне бы такое. Так нет, куда там. Не думает обо мне князь Изяслав. Иной раз вопрошаю сама себя: а помнит ли он, что есть я на белом свете?
— Мой муж, князь Всеволод, тоже редкий гость в бабинце, — стала жаловаться княгиня Анна. — Ни меня, ни детей совсем не замечает. Как чужие живём.
— Вот так. — Гертруда сочувственно закивала головой. — Так, Гидушка. Вот вы с Владимиром молоды. А молодость прекрасна. Но невечна она, и невечна любовь на этом свете. Быстро сгорают страсти. И поверь, Гидушка, настанет час, охладеет к тебе Владимир. Будет коситься на молодых, на здоровых. Здесь, на Руси, красивых жён — сотни.
Может быть, — печально отозвалась Гида. — Но... я не верю. Нет... Владимир не такой.
— Дурочка ты! — презрительно хмыкнула Гертруда. — В любви, моя милая, не бывает постоянства.
— Напрасно говоришь ты так. — Гида, краснея от смущения, сама не зная зачем, заспорила с ней. — Наверное, ты... не читаешь книг о любви. А ты бы прочла. Ну, хотя бы «Тристана и Изольду». Или послушай песни гусляров.
— Ах, «Тристан и Изольда»! Я умывалась слезами, когда читала! — воскликнула Лута. — А мой муж плевался, он назвал эту повесть сказочкой для дурачков! Сам он дурачок!
Лута презрительно фыркнула.
— Он такой, наш Святополк! — рассмеялась Гертруда. — Одно золото и серебро на уме.
...Был послеобеденный час, в окна задувал холодный северный ветер, княгини прошли в детские светёлки, осведомились о здоровье своих чад. Здесь, слава Христу, было покуда благополучно. Двухлетний Мстислав и годовалый Изяслав, сыновья Владимира, возились на пушистом ковре с деревянными игрушками, рядом с ними сидел сын Ирины, маленький Ярослав, и с любопытством наблюдал за игрой. Дети Анны — восьмилетний Ростислав и семилетняя Евпраксия — по указанию строгого монаха-учителя выводили писалами на бересте буквицы. Дочь Гертруды, Евдокия, девочка-подросток лет одиннадцати, очень похожая на свою мать, такая же светленькая, с остреньким носиком и серыми лукавыми глазками, крутилась перед зеркалом. Гертруда сердито цыкнула на неё, схватила за руку и увела с собой.
После трое младших княгинь вышли в сад. Слабое солнце освещало покатые крыши теремов, мягкий свет струился между стволами деревьев и падал на усеянную опавшей листвой дорожку.
— Холодает, — поёжилась, кутаясь в дорогой меховой кожух, Ирина. Она ушла вглубь сада, а маленькая жена Святополка, взяв под руку Гиду, потянула её к воротам:
— Давай сходим на стену. Там мой муж, он расскажет все новости.
Они потребовали у воротника отпереть широкие провозные ворота дворца и, громко стуча кожаными сапожками по дощатой мостовой, поспешили к башне детинца.
«Странно, — подумала вдруг Гида. — Вот сидим здесь: я — англичанка, Гертруда — полька, Лута — чешка, Анна — половчанка. Все из разных земель, по-разному говорим, одеваемся, слова русские коверкаем безобразно. Но всё равно — вместе, жмёмся друг к дружке. Будто сёстры. А, скажем, Магнус, Эдмунд, родные братья, совсем чужими стали».
Они поднялись на глядень. По стене гулял ветер, с головы жены Святополка едва не слетела обшитая мехом парчовая шапочка. Княгиня взвизгнула, поправляя выбивающиеся из-под убруса пряди иссиня-чёрных волос.
«Вот ведь немолода. Но, говорят, богата. Из-за того и взята в жёны». — Гида смотрела на миниатюрное, миловидное, густо набеленное лицо Луты с живыми голубоватыми глазами, небольшим вздёрнутым носиком уточкой и узким, выступающим вперёд подбородком.
Об их приходе страж-туровец доложил Святополку. Молодой новгородский князь высунулся из оконца стрельницы, сказал:
— Сей же час выйду к вам. — И через несколько мгновений, нагибаясь под низенькой дверью едва не в половину огромного своего роста, подошёл к заборолу.
Он был в тёмно-синем кафтане с перетянутыми серебряными обручами долгими рукавами и в плосковерхой войлочной шапке. Длинная узкая борода его колыхалась под порывами ветра.
— Вопросить пришли, петли новых вестей? Есть вести. Чернигов обступили отец со стрыем, наружный город взяли, посад выжгли. А дальше проведали: идут Олег с Борисом к Чернигову со свежей ратью. В Тмутаракань ходили набирать, крамольники! Ну, а наши пошли встречь, заступили им путь. А твоего Владимира, княгиня Гида, хвалят — он со своими воинами Восходние ворота в Чернигове проломил. Ну да он в ратном деле сверстен. Вот всё покуда. Вы бы, сердешные, ступали вниз. Мало ль чего! — Святополк говорил громко, почти кричал, слова его относило ветром.
Гида взмолилась:
— Прости, князь! Дозволь, походим мы ещё тут. В хоромах скука, тоска!
— Ну, ходите, — усмехнулся, пожимая плечами, Святополк. — Токмо недолго чтоб. Мало ли чего, — повторил он. — Я ведь не в зернь здесь играть оставлен.
Он повернулся и загромыхал боднями по переходу.
— Пойдём на другую сторону. Там, где Днепр виден, — предложила Гида.
Лута затрусила за ней следом, прихрамывая и опираясь на тонкий резной посох.
— Княгиня, гарью пахнет! — вдруг воскликнула Гида, принюхиваясь. — Вон, смотри, смотри!
Далеко за Днепром, над лесом подымался чёрный столб дыма, видны были огненные сполохи. Зарево пожара взметалось в пасмурное серое небо, крепло, дым относило ветром в сторону города.
— И в самом деле пахнет. И мерзко как! Фу! — Изнеженная жена Святополка брезгливо поморщилась и зажала обтянутыми чёрной кожаной голицей перстами нос.
— Надо послать за Святополком! — крикнула ей Гида. — Эй, а ты чего тут? — окликнула она прикорнувшего у окошка бойницы молодого воина.
Воин вскочил на ноги, протирая глаза.
На княгинь смотрело испуганное, совсем ещё детское лицо.
— Виноват, княгини! Простите, бога ради! — воскликнул воин тонким голоском.
— Что ты тут спишь?! — сурово сдвинув соболиные брови, стала отчитывать его Гида. — Тебя не спать же сюда поставили. Вот скажу сейчас князю.
— Ради Христа, не говори, княгиня! Я... я всю нощь глаз не смыкал, в сторожу напросился, — умоляюще пробормотал паробок.
Княгини переглянулись и невольно рассмеялись.
— Сколько тебе лет? — спросила жена Святополка.
— Пятнадчатый пошёл.
— А зовут тебя как?
— Людота аз, новогородеч, — бойко ответствовал паробок.
— Ты от земли взят или как? — полюбопытствовала Гида.
— Не, не от земли! Я... я в Новом Городе... в кузниче... меци кую... учусь покуда ещё, по лицу Людоты пробежала краска смущения. — Вы, ради Христа, не говорите, що я тут... Да я и невдолге.
— Ладно, не скажем. Гида ласково улыбалась, а жена Святополка, не выдержав, прыснула со смеху.
— Что там, за лесом? Пожар? — Гида указала на дым.
— Да, сказывают, поганые село пожгли. Да вы не бойтесь, на Киев они не пойдут, не посмеют. Еже що, мы тут их вборзе!
Людота выпрямился, стиснув в деснице копьё.
— Ну, с такими защитниками и вправду нам никакой враг не страшен! — насмешливо заметила Гида. — Смотри, не спи больше! — Она погрозила Людоте пальцем.
Княгини пошли дальше по заборолу.
— Вот мне Владимир говорил... Со Святополком, с твоим мужем, они с малых лет дружны. И Гертруда говорила. Ты об этом помнишь? — спросила Гида.
— Да. Поэтому и я всё с тобой, не с Гертрудой. Ты... ты не смотри, что старше я. Могла в Новгороде остаться, пересидеть там... злое время. Не пожелала. Хотела с тобой... с вами вместе. Чтобы всё увидеть своими глазами. И этих половцев, и всю эту жизнь. Новгород — там тихо, спокойно... И далеко. Снег, чащи, болота. Скажи, Гида, ты знаешь... Чем греческая вера отличается от нашей, латинской?
— Не всё знаю. Священник рассказывал: они не признают духовную власть папы, не принимают добавку «и от Сына» в Символ Веры. И ещё: они не верят Августину Блаженному, не верят в судьбу, в предопределение. — Гида хмурила чело, вспоминая слова священника.
— А ещё: православные не обливают водой, а купают своих неофитов[311] в купели. И вкушают квасной хлеб и вино во время литургии, — добавила жена Святополка. — Скажи, Гида, ты принимаешь это... всё?.. Ты стала православной?
— Я приняла веру мужа. Как иначе? — Гида пожала плечами. — У меня дети, они будут князьями на этой земле.
— А в душе? Ты согласна?
— Не думала над этим. А ты?
— Я согласна. Даже спорила, поругалась с Гертрудой. Гертруда упряма в своём латинстве. За это её не любят и презирают многие бояре.
Княгини сошли с заборола внутрь крепости и вернулась в сад. Только сейчас они почувствовали, что сильно замёрзли.
— Знаешь, я хочу... Мечтаю, — сказала Гида. — Чтобы рати кончились. Надоело. Сколько себя помню, все воюют — отец, дядья, братья. Отец погиб, страну нашу захватили нормандцы.
— И у нас, в Чехии, князья без конца воюют. Или с язычниками, или между собой, или с немцами, — вздохнула жена Святополка. — И один разорения, смерти.
— Вот было бы хорошо, если бы... если бы всё это прекратилось, раз и навсегда. Чтобы кровь не лилась, люди не гибли, чтобы дети наши никогда не воевали, — мечтательно промолвила Гида. — Но так не будет. Мы слабые, мы не сможем помешать. Всё в Божьей воле.
— Но мы ведь
Они сели на скамью у крыльца, прижались одна к другой и вдруг обе расплакались.
Серые тучи ползли над Киевом, ветер гнал на город чёрный дым, а две женщины, обнявшись, шептались о дружбе, о мире, о согласии, и было им вдвоём хорошо, вместе они становились сильнее, они чувствовали поддержку друг друга и радовались этому — наверное, потому, что маленькая такая радость была им обеим очень нужна в тяжёлый час ожидания неизвестности.
Взору Всеволода открылась в утреннем свете перерезанная балками и оврагами широкая равнина. По левую руку притулился на пригорке негустой лесочек, от него вправо, на заход вился пыльный шлях, огибающий небольшую болотистую речонку Канину. За речкой виднелось село с приземистой деревянной церквушкой, ветхой, почерневшей от времени.
Внизу, по оврагам полз молочной белизны густой туман, солнечные лучи с трудом пробивали себе дорогу сквозь плотную пелену.
Село называлось Нежатиной Нивой, и именно тут, около его утлых невзрачных построек, суждено было разыграться злой кровопролитной сече.
День этот, третье октября, выдался почти по-летнему тёплым, под солнцем земля быстро нагревалась, становилось с каждым часом всё трудней, невыносимее под тяжестью дощатых броней, кольчуг, кояров.
Всеволод глянул ввысь. На небе не было ни облачка, безбрежная безмятежная синь распростёрлась над землёй и уходила за окоём, за курганы, в ковыльную дикую степь.
Рати Бориса и Олега стояли на краю поля, на курганах реяли стяги; левее, как раз напротив Всеволода развевались на ветру бунчуки половцев.
На рассвете, пока ещё клубился над полем туман, соузная рать Изяслава и Всеволода переправилась через Канину и расположилась на пологих бурно поросших травой холмах.
Всеволод занял левое крыло, Ярополк с вышгородцами — правое, Изяслав с киевлянами встал в челе войска, Владимир с ростовцами и смолянами отошёл в тыл — его дружина сильней других пострадала при осаде Чернигова.
Стояли долго, ожидание казалось вечным, нескончаемым, воины — и пешие, и конные — всматривались вдаль в тревожном, выматывающем душу молчании. Каждый, наверное, в эти медленно тянущиеся часы обращался мыслию к Богу и страстно молил его даровать победу над врагом или, на худой конец, спасение от острых стрел и сабель, но не допустить погибели, увечья или полонения.
Всеволод объехал свои полки. На него смотрели из-под шеломов молодые и старые лица, он улыбался, пытался ободрить ратников добрым словом, говорил, стараясь придать голосу уверенность:
— Побьём крамольников, окончится время лихое. Мир наступит, тишина, покой.
Князь Хольти и сам не очень-то верил своим словам.
Рать его составляли переяславцы, те, что уцелели после разгрома на Оржице, и вновь принятые в дружину удальцы. Начало над ними взял воевода Ратибор — старинный Всеволодов товарищ и друг, пеший же полк возглавил тысяцкий Туки, брат боярина Чудина.
Пешцев Всеволод поставил в чело, а конную дружину, которую старался беречь, выдвинул на крылья.
Подозвав Ратибора, князь говорил ему, указывая на половцев:
— Они страшны первым натиском своим. Как пойдут, пешцам важно не рассыпаться, не отступить. Дружина стрелами поганых бить начнёт. А после, как захлебнётся их атака, так тотчас бросай комонных с обоих крыльев, не давай ворогам опомниться. Будем сечь их и гнать.
— Чего ж они ждут? — хмурился в недоумении Ратибор. — Ольг — он завсегда на руку скор был.
— А ты посмотри, сколько ратников у нас, а сколько у них. Видно, дрожь пробирает смутьянов. Голову под меч класть кому в охоту?
К ним подъехал на вороном высоком коне Изяслав. Алый плащ полыхал у него за спиной, на голове горел золочёный шелом с Дмитрием Стратилатом. Вот уж кого воистину пробирала дрожь! Это в Киеве, у себя в тереме, вдалеке от поля битвы великий князь выглядел грозным, решительным, отчаянно-смелым, готовым сокрушить любого врага, но теперь, когда час сражения близился, словно ветром сдуло с него былую спесь и бесстрашие. Зубы Изяслава отбивали барабанную дробь, и великий князь Киевский так и норовил спрятаться за чужие спины.
«Господи, до чего он ничтожен! — подумал Всеволод, едва скрывая презрение. — А вот отгоним Ольга, и что? Опять будет величаться, ещё потребует плату за оказанную помощь, будет говорить: заступился-де за тебя, братец. Станет Изяслав сильным, станет, как бывало и раньше, притеснять других князей. Да ещё и скажет: «Вот вы со Святославом меня выгнали, лишили всего, дак теперь моё время настало. Отдавай, Всеволод, Чернигов. Не твоя то волость, не тебе здесь и стол держать». Сам не додумается — бояре подскажут, или Гертруда нашепчет. Что же мне делать, как быть? Меж двух огней оказался! А если... если?! О, Господи!»
Князь Хольти содрогнулся от ужаса.
«Прочь, прочь мысли эти!» — готов был вскричать в отчаянии князь.
И вновь осторожный, невесть откуда подкравшийся голос заговорил с ним, искушая: «Изяслав всегда обретается сзади, в тылу, боится, что убьют. Подумай, княже, подумай. Может, что-нибудь выйдет. Ведь один, всего один шаг надо тебе сделать, и ты на великом столе. За тобой пойдут, за тебя станут многие. И крамол не будет, и покой, и тишина, о которых ты говорил воинам своим, наступят на земле Русской. А что Изяслав? Всё погубит неумением своим. А добром власть не отдаст, не уступит».
Всё же Всеволод отогнал прочь этот совращающий его с пути истинного настырный голос. Не время пока — там, дальше будет видно, как ему поступить.
...Князья и воеводы собрались на совет в веже у Изяслава.
Не пора ль нам рати на Ольга вести?! — вопросил нетерпеливый взъерошенный Ярополк. — Истосковались мои дружинники, надоело без дела стоять.
— Не следует спешить, сыновец, — возразил ему Всеволод. — Как станем мы сходить с холмов, так они стрелами нас осыпят. У них касоги, ясы, половцы — это стрелки добрые. Потеряем много ратников, себе только навредим. Нет, лучше выждать. Пусть они, крамольники, первыми начинают. Если отвяжутся.
— Верно мыслишь, брате, — поддержал Изяслав. — Ольг сию котору начал, вот пущай он первым и преломит копьё. Мы же ищем мира, а кровь со братнею своею лить не хощем.
Владимир, после недолгого раздумья, поддержал старших. Князья разъехались по своим полкам. Неторопливо вышагивали по громко шуршащей высокой траве статные боевые кони.
...Тем часом в стане Олега и Бориса царили оживление и беспокойство.
Двадцатичетырёхлетний Борис Вячеславич, светловолосый могучий витязь — богатырь в чешуйчатой ромейской катафракте[312], убеждал Олега громовым голосом:
— Ну чего ж мы ждём?! Сходу ударим, обратим их вспять! Сколь мочно — стоять, думать!
— Видишь, они не спешат. И нам не к чему, — отмахивался от пылкого товарища мрачный Олег.
Оп щурил глаза, прикладывал ладонь к челу, всматривался во вражеское войско, прикидывал, подсчитывал, вздыхал с досадой: да, с такими силами им не справиться, супротив этакой рати не удержаться. Олег почти не слушал Бориса, слова его он принимал с едва скрываемым раздражением.
«Ну что он понимает, изгой, бродяга! Али слеп, не зрит ничтоже?! Али жизнь наскучила?! Половцы, ясно дело, сразу дрогнут, останутся ясы, касоги, хазары — они тож ненадёжны. Своя же дружина у меня мала, слаба».
— Брат, — нарушил он наконец молчание. — Может, послать к великому князю гонца? Сговоримся о мире. Не выдюжить нам.
— Что?! — заорал на него в гневе Борис. — Трус! Предатель! Да как смеешь ты?!
— Охолонь ты! Не горячись! К чему нам ссориться?! Оба безземельные! — зло процедил Олег. — Просто гляжу: велика сила их.
— Ну дак тогды как хоть! Стой тут, гляди, а я пошёл! — поворотив коня, бросил ему с презрением через плечо Борис.
Вырвав из ножен длинный харалужный меч, он громко возгласил:
— Вперёд, дружина моя! Вперёд, ратники добрые!
Прямой! рукой он дал знак к началу битвы.
— Сгубить всех нас замыслил, брат! — в отчаянии закричал ему Олег, но было поздно.
Лязг железа, топот копыт, боевой клич воинов заглушили его голос. Бледнея от ярости, Олег вцепился руками в поводья и так сидел, смотрел на битву, стиснув зубы от злобы.
Конница Бориса ударила в правое крыло соузного войска, туда, где стояли Ярополковы латиняне и вышгородцы. Те чуть отступили, но отразили первый лихой натиск. Сражающиеся скатились с холма на равнину, и там тотчас закипел отчаянный, смертельный бой. В мгновение ока всё перемешалось, только пыль стояла столбом да реяли над головами ратников разноцветные стяги.
В то же время в левое крыло соузников ударили половцы. Лёгкая оборуженная саблями конница степняков вознеслась вверх по склону и с леденящим душу диким, протяжным воем врезалась в ряды пешцев. Выставив вперёд длинные копья, пешцы держались как могли. Видно было, что силы у половцев невелики, и неслись-то они в атаку как-то неохотно. Ударят резко, отлетят в сторону, откатятся, ударят снова, осыплют строй пешцев стрелами, изрешетят высокие червлёные щиты и опять откачнут назад, вниз.
Уловив одно из мгновений, когда половцы отступили, Всеволод приказал Ратибору:
— Выводи дружину! Поспеши!
Сам князь Хольти, выхватив из ножен саблю, помчался на врага, исполненный решимости и злости. Сшиблись, засверкал булат, засвистели яро степняки, загалдели, и пошло-поехало.
Удар за ударом, стрела за стрелой. Арканы взвивались, сулицы летели, сабли звенели в раскалённом, жарком воздухе, пыль застилала глаза, пот катился по лицу, ожесточение охватывало, десница поднималась, опускалась, разила, щит принимал на себя звонкие удары, весь шелом был иссечен саблями.
Половцы вдруг будто надломились. Лавина всадников в коярах и плоских аварских шлемах резко поворотила быстроногих коней. Растекаясь по равнине, степняки уходили прочь, скрывались за курганами, за окоёмом, переяславцы с победными кликами устремлялись в погоню, но половцы были быстрее отступавшие всегда спешат укрыться, подгоняемые страхом, стыдом и горечью неудачи, а преследователи, уже понимая, что победили, перемогли вражью силу, чаще всего не успевают за ними вослед. К тому же дружинники захватили на пути обоз половцев и вскоре, бросив преследование, занялись дележом добычи.
— Княже! — взволнованно крикнул Всеволоду Ратибор. — Тысяцкий Туки убит! Саблею наискось, всё лицо до кости своротило!
— О, Господи! Вот как?! Туки! Тысяцкий Туки, брат Чудина! Но что поделаешь? Сеча, всякое в ней бывает! Ратибор! Останови грабёж обоза! Не время! Гляди вправо! — Всеволод указал рукой. — Олег и Борис теснят вышгородцев. Шли гонца к Владимиру! Пусть выводит смолян! А я к Изяславу!
Отдав распоряжения, Всеволод на взмыленном, хрипящем скакуне помчался к месту, где стояли киевские дружина и полк.
...Дружина Бориса почти вся легла под мечами наёмников-латинян. Тут бы и пришёл, наверное, конец пылкому молодому князю-изгою, но Олег, с трудом преодолев гнев и досаду, бросил-таки наперерез Ярополку свою застоявшуюся без дела рать.
— Стойте! — заглушая шум битвы, радостно прокричал своим отступающим в беспорядке воинам возбуждённый Борис. — Князь Ольг спешит к нам на подмогу!
Ободрённые его словами тмутараканские пешцы сомкнули щиты, а конные касоги, ясы и готы с новым ожесточением помчались на обескураженного, уже предвкушающего желанную победу противника.
Кровь лилась рекой, обагряя сухую жёлтую траву. В какие-то мгновения ход сражения изменился, теперь уже Олег наступал широкой линией, хотя и с оглядкой, а латники Ярополка поспешно отходили назад, пятились, обнажая тыл соузной рати.
Справа положение стало тяжёлым, Ярополк держался с трудом, зато слева атаковали Олегово войско Владимир со смолянами и Ратибор с переяславцами. То там, то здесь вспыхивали короткие жестокие схватки.
Владимир выискивал в гуще сражающихся Олега, но никак не находил его. Перед глазами сверкали сабли, копья, он видел тупые ожесточённые, искажённые злобой лица и бил, бил мечом по шеломам, плечам, бармицам. Рядом хладнокровно рубился воевода Иван.
Наконец, Олегова дружина стала поддаваться натиску смолян и переяславцев. Наступил тот миг, когда у воинов одной стороны словно удваиваются силы, а другими, наоборот, овладевает усталость, их энергия иссякает. Всё или почти всё становится в такие минуты ясным, и одолевающей стороне важно не отпустить врага, не дать ему передышки.
Владимир это почувствовал. Он крикнул Ратибору:
— Гони их, гони! — а сам помчался галопом на подмогу Ярополку. Следом за своим князем поскакали смоляне во главе с воеводой Иваном.
Отряд касогов, внезапно вынырнувший из-за курганов, осыпал их градом стрел. Владимир, прикрываясь щитом, велел дружинникам развернуться и ударить по касогам справа.
— Содеем, княже! — отвечал ему воевода Иван.
Вдруг он коротко вскрикнул, всплеснул руками и стал заваливаться набок. Вражья стрела, пробив бармицу, угодила Ивану в шею и прошла навылет.
— Воевода! Что с тобою?! — Владимир на ходу подхватил его, придержал коня и бережно спустил его с седла. — Иван Жирославич! Очнись! Воевода! Милый, родной!
Заламывая в отчаянии руки, князь склонился над бессильно поникшим головой Иваном.
Воевода-вуй открыл глаза, устремил на питомца добрый лучистый взгляд, приподнялся, опёрся на руку Владимира и, с усилием разжав губы, зашептал:
— Владимир!.. Ты се?.. Прощай! Кончаюсь я... Помираю... Не плачь, не горюй. Божья воля на всё... Схорони мя во Вщиже... Оттудова я... Родом. И ещё... Люби землю нашу... Ворогам ходу не давай...
Испустив последний вздох, Иван уронил голову на плечо князя. Владимир бережно положил тело воеводы на траву.
— Прощай, — будто сами собой шепнули уста. В глазах Владимира стояли слёзы. Зарыдав, он припал к лицу умершего.
Вмиг вспомнилось, как подсаживал его, ещё совсем юного отрока, воевода на коня, как учил стрелять из лука, владеть мечом, и с каким восторгом принимал Владимир самую скупую похвалу учителя. И вот — уму непостижимо — Иван Жирославич, самый близкий ему человек, всегда шедший с ним по жизни рядом, ныне мёртв!
Князь поднял голову. Многие воины вокруг них сняли шеломы и, скорбно потупившись, отдавали последние почести своему боевому товарищу и другу.
— Похороню тебя, Иван, по-княжески, — прошептал Владимир, вытирая слёзы и усилием воли подавляя рыдания.
— Не время, други, предаваться печали. Ждут нас на поле бранном, — промолвил он твёрдо.
...Касоги и ясы рассеялись по полю и небольшими группами уходили за реку, проваливаясь за холмами у окоёма.
Олегова дружина, отступая под напором переяславцев, сгрудилась вокруг своего князя и смешалась с Борисовыми тмутараканцами, которые оттеснили уже к самой реке остатки немецких латников Ярополка. Владимир со смолянами ринулся последним на выручку, а Всеволод, на измотанном хрипящем коне, мотался среди киевлян, тщетно разыскивая Изяслава.
«Родной сын на краю гибели, а его и не найти! С этаким полководцем и выигранное сражение проиграешь! — сокрушался он, в волнении кусая уста. — Какой же дурень! Тьфу! Что ж, придётся мне вместо него повеления отдавать. Только послушают ли кияне? Послушают, вон как горят у них глаза! Но теперь... Нет, ни за что не отдам Изяславу победу! Мою, мою победу!»
— Воевода Ян! — приказал Всеволод тысяцкому Яну Вышатичу. — Веди ратников киевских, выступай на подмогу Ярополку! Поспеши, ради Христа!
В лазоревое небо взмыли хоругви с парящим соколом и Михаилом Архангелом — охранителем Киева. Медленно, будто неповоротливый медведь, киевское войско придвинулось к берегу Канины и тяжело навалилось на тмутараканцев.
Вдруг на мгновение всё замерло, что-то случилось на поле брани, до ушей Всеволода донёсся истошный горестный крик:
— Князя Бориса Вячеславича убили!
И словно эхо, пронеслось по рядам киевлян, переяславцев, вышгородцев:
— Пал князь Борис! Убит коромольник! Поделом ему!
Всеволод, подгоняя боднями скакуна, ринул вниз, к болотистой речной пойме. На глаза ему попался усталый, возбуждённый Ярополк.
— Сыновец! — окликнул его Всеволод. — Где Борис? Или вправду убит?!
Ярополк, сняв золочёный шлем с ликом святого Петра, вытирал с чела пот и устало улыбался.
— Одолеваем, стрый... Борис? Да почём я ведаю?! Еже деять те неча, поищи тамо, меж трупами.
— Нельзя так, сыновей. Всё же брат он тебе был как-никак.
— Да какой тамо брат! — Ярополк с усмешкой махнул дланью. — Вон с экою радостью череп бы он проломил мне или тебе! Вражина он, и поделом ему досталось! Неча крамольничать!
— Не он один этому виной. Хотя ты прав. Не время горевать.
Князь Хольти тронул поводья и поскакал дальше.
...Позже, уже когда кончится битва, смоленские дружинники, растаскивая трупы людей и лошадей, найдут у подножия холма тело молодого Бориса. Его распознают только по золоченым княжеским доспехам, ибо лицо князя, надвое разрубленное секирой, было изуродовано до неузнаваемости. Целыми остались лишь плотно сжатые белые зубы, которые придавали лицу какой-то зловещий оскал. Бориса похоронят тут же, возле холма, на берегу реки, а Владимир, сняв шелом, долго будет стоять над свежей могилой и думать, что, наверное, всё могло быть иначе, окажись в трудный час рядом с Борисом такой же человек, каким был для него погибший на этом поле смерти воевода Иван. И ещё, что Борис был изгой, не было для него на Руси места, не имел он прав на княжение в большом богатом городе, а малым довольствоваться не хотел. И, наверное, надоела молодцу неприкаянная кочевая жизнь, надоело мотание по чужим домам, вот и бросился он очертя голову навстречу своей смерти. От него не осталось никого и ничего, кроме чугунного креста на вершине невысокого холма, на котором в следующую же весну зазеленеет свежая трава и синие васильки потянутся к ласковому солнцу.
Владимир обронит слезу, прочтёт молитву и, тяжко вздыхая, отойдёт в сторону. И никто и никогда не будет больше вспоминать о Борисе и оплакивать его гибель. Сверкнул он злым огоньком, полыхнул, и погас, ничего не добившись и ничего не свершив. Глупа, нелепа такая смерть, хотя и достойна.
— Отче, воевода Иван... пал, — пробормотал, горестно супясь, Владимир, когда они со Всеволодом отъехали от места жаркой схватки и укрылись за холмами. Комонные гридни с копьями окружили их плотным кольцом.
— Что?! Иван?! — В глазах Всеволода мелькнули боль, обида, горечь, но тотчас она отхлынули и сменились яростью. — Вот что, сын! Я этой смерти не прощу! Клянусь тебе, не прощу! Ни Олегу, ни... Прочим! На краю света найду!
Он хотел добавить «ни Изяславу», но вовремя спохватился и смолчал. Снова, в который раз прокрался к нему в душу злобный чужой голос: «Не вспугни, князь, свою удачу. Найди Изяслава, и тогда...»
Всеволод вздрогнул.
Он отослал сына к войску, отпустил гридней, а сам, сказав, что поедет следом, круто свернул в сторону леса.
Знал: Изяслав где-то здесь, рядом, прячется меж холмами со своими гриднями.
В груди бешено стучало сердце.
«Всеволод! Князь Хольти! Остановись! Что ты замыслил?! Это безумие! Ты погубишь свою душу! Уподобишься Окаянному Святополку, сгубившему братьев своих!» — обращался он сам к себе, но внутренний голос — холодный, невозмутимый — возражая: «Окаянный вершил дела свои корысти ради, за то и нет ему прощения. А вот князь Владимир, Креститель Руси, когда убить велел брата своего Ярополка — разве о себе он думал, о корысти, о власти?! Нет — о Руси, о державе. Вот и ты также, не ради себя — ради державы на грех идёшь. Да какой там грех, не грех это вовсе, по — необходимость! А за это Бог прощает. Тут главное, не как делать и что делать, а для чего!!! Пойми и успокойся, князь».
И Всеволод вдруг успокоился, исчез предательский, сковывавший его волю страх, прошла дрожь в членах, твёрдой рукой ухватился он за эфес сабли.
Перескочив сходу через реку, он увидел наконец впереди шатёр Изяслава.
«Вот он где хоронится! Но ведь гридни рядом?! Как же мне быть?!»
«Ничего, ничего, Всеволод. Всё у тебя получится, — вселял в него уверенность внутренний голос. — Сойди с коня, таись меж кустов, ползи осторожно вверх по склону».
Изяслав, в сверкающей золочёной броне, в остроконечном шишаке на голове, стоял на вершине кургана. Закрывая глаза ладонью от солнца, он смотрел на хорошо видное отсюда поле сражения. Пот градом катился по его лицу, и великий князь, тяжело дыша, поминутно вытирал платком чело.
— Эй! — окликнул он гридней. — Одолевают наши! Скачите наперёд! Я следом!
Всеволод прижался к земле. Затаив дыхание, он смотрел, как гридни Изяслава седлают коней и один за другим скрываются за холмом. Один, два... пять... десять.
Изяславу подают скакуна, он отстраняет рукой конюха, тот спешит куда-то вниз. Вот, вот он, миг! Не упустить бы!
Хищно извернувшись, Всеволод молнией метнулся наверх, с обнажённой саблей вынесся на вершину холма, наметил место, куда бить, и с яростью и силой вонзил саблю Изяславу в спину. Никогда в самой жаркой смертельной сече не ударял он с такой страстью, с таким диким остервенением!
Беспомощно взмахнув руками, Изяслав повалился ничком на истоптанную конями землю, в предсмертной агонии сжал десницей пучок сухой травы и вырвал его из земли с корнем.
Он ещё смог, к ужасу Всеволода, перевернуться на спину, что-то простонал и, дёрнувшись в последний раз, неподвижно застыл, устремив ничего не видящие мёртвые, пустые глаза вверх, в ясное лазоревое небо.
Силы оставили Всеволода. Он стоял над телом брата и в страхе смотрел, как медленно стекает ручейком вниз по склону алая струйка крови.
И вдруг... глухой раскатистый удар грома пронёсся над холмами! Всеволод, вскрикнув, опрометью бросился вниз, упал, споткнувшись о кочку, неловко растянулся у берега Канины, угодив в самую грязь, в вонючую болотную жижу. Отряхиваясь, вытирая руки о траву, он злобно выругался. И снова гром прогремел над его головой.
Всеволод рухнул на колени, воздел к небесам длани и, задыхаясь, с трудом выдавил из себя шёпотом:
— Господи, прости, прости меня! Бес попутал! Грех сотворил! Каину уподобился!
Он с удивлением смотрел ввысь. На небе не было ни облачка, светило солнце. Откуда же гром?!
«Наверное, почудилось. Но ведь я ясно, ясно слышал! О, Господи! Прости и сохрани!»
Содрогаясь от страха, Всеволод закрыл лицо руками и разрыдался.
Мало-помалу успокоившись и вытерев слёзы, он подошёл к воде и со вниманием всмотрелся в своё отражение.
Длинная узкая борода, всклокоченные, чуть вьющиеся волосы, морщины на лице. Сорок восемь лет! Долгим же и тернистым выдался путь к вышней власти. Но покойный Ярослав был прав: он, Всеволод, будет князем в Киеве, займёт золотой вожделенный стол! И как-то вдруг только что содеянное и испытанное стало казаться ему мелочью, глупостью, чепухой, он представлял себя на великом столе в Киевских палатах, в окружении бояр и иноземных послов, и уже подумалось: «А как же иначе? Кому, как не мне, сидеть там? Кому, как не мне, властвовать? Кто, если не я, установит на земле Русской мир, покой и порядок?»
По течению Канины плыли десятки трупов. Но, глядя на них, Всеволод внезапно почувствовал: нет у него в душе ни страха, ни сострадания. Он привык, просто-напросто привык ко всему этому. Сколько жарких сеч осталось за спиной, сколько раз был он на волосок от смерти! Обычными, заурядными стали и трупы, и запах крови, и звон булата.
«Надо, однако же, спешить! — встрепенулся князь Хольти. — Скажу, мол, искал и не отыскал Изяслава».
Он свистом подозвал верного коня, вскочил в седло и заторопился к месту битвы.
Теснимый противниками, Олег поспешно отходил с остатками дружин на юг. Перед глазами его с каждым мгновением росло число бездыханных тел, людских и конских.
В Тмутаракань скачем! Тамо отсидимся! Не достанет никто, ни един ворог! — бросил он через плечо гридням.
Круто поворотив и лихорадочно стегая плетью своего каурого фаря, Олег галопом понёсся вдоль берега Канины.
Владимир и Ярополк гнались за Олегом несколько вёрст. Осыпав напоследок уходящих в ковыльную степь тмутараканцев градом стрел, они вернулись назад к месту битвы.
Навстречу им на взмыленном белом иноходце летел взволнованный Всеволод.
— Вороги князя Изяслава убили! — воскликнул он, умело изобразив на лице безутешную скорбь.
— Когда?! Как?! — взревел в бешенстве Ярополк.
— Не знаю, сыновец. Гридни нашли его тело. В спину ударил кто-то. Видно, сзади подкрался, — опустив голову, угрюмо пробормотал Всеволод.
— Где пленные?! Всех перебью! Кто посмел длань на князя поднять?! — бесновался, хватаясь за саблю, Ярополк. На Тмутаракань пойду! Ольгу башку сыму!
Владимир и Всеволод насилу успокоили его.
— Сим ты отца себе не воротишь, — веско изрёк Владимир, придерживая за поводья Ярополкова коня.
— Молить буду Бога, дабы покарал убивцев! — процедил сквозь зубы Ярополк.
На лбу Всеволода выступил холодный пот.
...Вечерело. Вдали, отливая багрянцем, потухала заря. Из недалёких от стана войска дубрав и густого соснового лесочка за Каниной повылетали в поисках добычи чёрные вороны. Они рвали мясо, выклёвывали глаза мёртвым и громким карканьем тревожили тех, кому посчастливилось остаться в живых.
Надрывно скрипели телеги, нагруженные телами раненых и убитых. По хмурым лицам воинов нельзя было догадаться, победа ли одержана или, наоборот, это побеждённые бредут по полю битвы, подбирая всё, что осталось от их рати.
«Да какая ж се победа?! — с горечью думал Владимир, объезжая лагерь. — Сколько косточек русских забелеет здесь вскоре! Друг дружку тузим мы! Верно дед мой, князь Ярослав, в завещаны! своём писал. Остерегал он нас от ратей, от ссор братоубийственных, от котор, от усобий. Да токмо не вняли мы словам его мудрым».
Владимир вздохнул, сокрушённо качнул головой и ещё раз окинул взглядом поле брани.
Сотни тел, конские трупы, хищные птицы, вой волков в дубравах, лужи крови у подножий холмов — жуткая картина стояла перед его глазами.
— Роту даю: покуда жив, помнить сей день буду, — прошептал молодой князь. — Сил не пощажу, чтоб не зреть боле такого! Бог мне свидетель!
Этой клятве, данной в вечер после битвы на Нежатиной Ниве, он, князь Владимир Мономах, останется верен навсегда. В самые тяжёлые минуты жизни будет он вспоминать это поле, усеянное телами русских воинов, и будет перед мысленным взором его вставать умирающий воевода Иван, шепчущий: «Землю нашу люби. Ворогам ходу не давай». И кровь будет закипать в жилах Владимира, сильнее забьётся сердце, беспощаден будет он к врагам, а князей станет мирить, крепкой рукой объединив под своей властью всю Русь от истоков Волги до Карпатских гребней.
Тело Изяслава привезли в Киев на ладье. К пристани на Почайне высыпали толпы киевлян — простых ремественников, смердов, торговцев. Стон и плач стоял в народе. Нет, Изяслава при жизни не любили, помнили и про встань после битвы на Альте, и про бесчинства ляхов, и про десятки казнённых и ослеплённых в майские, девятилетней давности, дни. Но вот он умер, погиб, и что будет дальше, как будут они, простые люди, жить?! Не начнётся ли новое кровопролитие, не разделятся ли бояре на партии, не вспыхнут ли мятежи в городах, не взбунтуются ли удельные князья?
Тревога, неизведанность, предчувствие беды словно разливались в воздухе над пристанью. Жалобно причитали жёнки, истово крестились мужики; клоня гордые головы, шептались убелённые сединой градские старцы[313].
Гридни бережно положили покрытое паполомой тело Изяслава на запряжённый соловыми[314] угорскими иноходцами возок и медленно, осторожно повезли вверх по Боричеву увозу.
Жители стольного, скорбно тупясь, стояли по обе стороны дороги.
Всеволод, Святополк, Ярополк и Владимир пешие шли за гробом, за ними следовали бояре, дружинники, знатные купцы.
На колокольне церкви Богородицы Десятинной гулко ударил колокол. В церкви на хорах стояли в чёрных траурных одеждах княгини и боярыни. Гертруда, обливаясь слезами, рыдала на груди у Гиды. Рядом Лута обнимала и успокаивала бьющуюся в истерике Евдокию. Холёная красавица Ирина стояла спокойная и бледная. Набожная Анна суматошно крестилась и отбивала поклоны перед канунником с распятием.
По настоянию Гертруды гроб с телом покойного поставили рядом с мраморными раками князя Владимира — Крестителя Руси, и его жены Анны. Курился голубоватый фимиам, епископ читал заупокойную молитву, дьяконы ходил и с кадилами. Народ толпился внизу, под сводами храма; сверху, с хоров были хорошо видны лица молящихся, полные скорби, сострадания, участия.
Всеволод зажмурился: «Господи, скорей бы это кончилось!»
Перед глазами его алой змейкой вилась струйка крови — та самая, на склоне кургана. Крови, которую пролил он!
Князь пытался отвлечь себя, думать о другом, глянул на стоящих на хорах напротив княгинь, увидел плачущую Гертруду, бледную Гиду, Анну, Луту, боярынь. Но алая струйка не исчезала, она ползла перед ним, извивалась, ширилась, Всеволоду даже почудилось, будто он слышит тихое журчание. Колени его как бы сами собой подкосились, он не выдержал, упал и зашептал:
— Прости, Господи!
Святополк, сжимая дёргающиеся уста, держался до конца обряда похорон, не пролив ни слезинки, и только когда уже шли они через долгий крытый переход с колоннами во дворец Владимира, разрыдался, прильнув к холодной каменной стене.
Яровит, шедший следом, обнял его за плечи и прошептал, успокаивая:
— Ничего, княже, ничего.
И Святополк сразу приободрился, улыбнулся слабо сквозь слёзы, как маленький мальчик, скорбь и боль которого неглубоки и ограничиваются короткими, минутными порывами.
— За правое дело отец твой голову положил, князь, — говорил Яровит. — А дядька твой Всеволод тебя не обидит. Вот поедем в Новгород, займёмся делами. Схлынет горе горькое, минует час скорбный. Ты успокойся.
Как за малым дитём, следил Яровит за «своим» князем. У самого на душе скребло, боль и горечь охватывали при воспоминании о Тальце, но он сдерживал и словно бы отталкивал от себя тягостные мысли. Жизнь продолжается, и он не хотел отступать и сворачивать с выбранного пути, не хотел упускать свою удачу.
...На следующий день в Софийском соборе должно было состояться торжественное «посажение» Всеволода на великий стол. А пока князь совещался с боярами — и своими, и бывшими Изяславовыми, распределял города между племянниками и сыновьями, назначал посадников и тысяцких.
Святополку он оставил Новгород, сыну Владимиру дал Чернигов, в котором после поражения Олега бояре отворили ворота внутреннего города и сдались без сопротивления; Ростислава, младшего сына, переводил в Переяславль под надзор молодого посадника Станислава, сына павшего в бою на Нежатиной Ниве Туки.
Оставались ещё червенские города, Туров, Вышгород. И оставались князья, безземельные изгои: три сына покойного Ростислава Владимировича — Рюрик, Володарь и Василько, молодцы двадцати, девятнадцати и шестнадцати лет, и Давид, сын Игоря Ярославича — этому тоже давеча стукнуло девятнадцать. И ещё, никак не мог додуматься Всеволод, какой удел дать Ярополку. Вышгород оставить — скажет, мало. Дать Волынь — слишком жирный кус. Сам Ярополк не был Всеволоду опасен, но за него горой стояли многие Изяславовы бояре, за него были польские и немецкие наёмники — люди с широкими связями на Западе. И, наконец, Ярополка поддерживала богатая иудейская община.
Уже вечером в палату великокняжеского дворца проскользнула закутанная в чёрный долгий плащ, в повое на голове Гертруда. Странно, на лице её не замечалось скорби, и говорила она спокойным, ровным голосом, уста её складывались в хитроватую насмешливую улыбку, а в глазах горели живые лукавые огоньки.
— Пришла напомнить тебе, князь, — сказала она Всеволоду. — Я говорила, что потребую плату за свою услугу.
— Какую плату? Что ты хочешь? — спросил, подозрительно хмурясь, Всеволод.
— Ты должен дать моему сыну, Петру-Ярополку, Владимир, Туров и Теребовлю с Перемышлем. А Вышгород можешь забирать себе. Маленький, захудалый городишко!
Она стояла, уверенная в себе, улыбающаяся, осознающая свою силу, и Всеволод, смотря на неё, понимал: её требование — не просто женский каприз. Если он откажет ей, снова начнётся усобица, снова кровь будет литься рекой. Многие, слишком многие примут сторону Гертруды и её сына.
Но он, Всеволод, князь Хольти, всё равно эту противную лукавую ведьмицу обхитрит. Он знает, как поступить, есть у него одна задумка. Однако он прибережёт её до поры до времени. А пока... пока он согласится, иного выхода нет.
— Я и сам хотел так поступить, — ответил Всеволод. — Как же иначе? Ведь князь Изяслав, твой супруг, погиб за моё дело. Тяжело это, княгиня. И я не хочу быть неблагодарным. Не стану и Вышгород у Ярополка отнимать. Пусть владеет.
Он горестно вздохнул, уныло потупив очи.
— Да, тяжело. Вот не любила совсем Изяслава, а сколько слёз пролила! Словно он — самый мне близкий человек.
Всеволод едва сумел скрыть на губах горькую усмешку.
«Нет, Гертрудушка, краса ненаглядная, не любовь ты потеряла — власть вышнюю. Отныне кто ты есть? Княгиня? Нет, ты вдова, просто вдова жалкая. Не повелевать тебе больше, но мыкаться по чужим домам сыновним и дочерним да терпеть поношения от снох и зятьёв! И принимать-то тебя будут в теремах да в хоромах боярских одной лишь милости ради».
Они вышли из палаты в длинный прямой переход.
— Это не всё. Не вся плата, — сказала вдруг Гертруда.
— Что же ты ещё хочешь? — удивлённо спросил Всеволод.
— Что? А ты догадайся, подумай. — Она вдруг резким движением сорвала с головы убрус. — Помнишь ту ночь, на соломе, в моём селе? Давай забудем все наши ссоры. Будем вместе. Ты великий князь, Всеволод, ты всё можешь. Прогони, постриги в монастырь Анну. Возьми меня в жёны. Я знаю, поняла. Изяслав не просто так погиб. Это ты... ты подстроил!
Господь с тобой! Что ты мелешь?! — Всеволод в ужасе отшатнулся от неё. — А Церковь?! А люди что скажут?!
— Церковники пошумят и успокоятся, люди быстро забудут, у них свои заботы.
— А Бог?
— Какой же ты святоша! — Гертруда презрительно поморщилась.
— Ты сошла с ума! Приписываешь мне невесть что! — возмущённо перебил её Всеволод. — Разве смог бы я?! Нет, княгиня!
Всё тело его пробирала дрожь, зубы стучали, пальцы рук судорожно сжимались в кулаки, лоб покрыла холодная испарина.
— Не будем препираться. Что случилось, не вернуть. Лучше пойдём, ляжем. Я хочу быть с тобой, князь, — шептала Гертруда.
— Нет, княгиня, нет. — Всеволод дрожащими дланями отстранил её от себя. — Ты... ты извини. Я не могу. Нет! Не могу! Меж нами... меж нами пропасть! Изяслав павший! Кровь, смерть! Нет! Прости!
Он круто повернулся и бегом ринулся назад, в палату.
Гертруда смотрела ему вслед с презрением и злобой.
— Ты заплатишь за это, князь Хольти! — процедила она сквозь зубы. — Не прощу тебе, ни за что не прощу! Как посмел ты пренебречь мной? Мстить тебе буду, мстить! И да будь ты проклят!
Вспыхнув, она в гневе бросилась вниз по лестнице на крыльцо.
А Всеволод в одиночестве опустился на скамью в палате. Перед глазами его всё текла и текла алая кровавая струйка.
Тяжёлая, горькая мысль сидела в голове: «Вот достиг вышней власти — дорогой, жестокой ценой — и что теперь?! Отдаю Западную Русь в руки Ярополка! А за Ярополком — ляхи, немцы. Чего же добился я, сев в Киеве?! И что будет потом, после? Не расплата ли ожидает меня?! Отчего пустота на душе, отчего мрак, отчего тоска и боль стискивают сердце?! Или таков он, крест великого властителя?! Крест этот давит на меня, и кроме усталости, кроме бессилия старческого, ничего не ждёт впереди?! Где они, честолюбивые мечты, надежды, куда они пропали? Или то годы, то старость стучится в двери?»
Всеволоду казалось, будто все силы, дарованные ему Богом, он растратил на мелкие дела, на заговоры, козни, на жестокую борьбу за своё возвышение, и теперь, когда наконец все преграды на пути были сметены, он чувствовал, горько и страшно, что большая часть жизни уже за спиной и что ничего... ровным счётом ничего он не сможет сделать даже не великого, а хоть сколько-нибудь стоящего.
Гнал от себя прочь эти мысли, но они возвращались, опутывали сто липкой паучьей сетью. Страх вползал в душу.
Князь Хольти резко встал, передёрнул плечами, тряхнул головой.
Долой уныние и расхлябанность! Он сможет, сумеет возродить былую славу и величие Руси! Он будет достойным наследником отца и деда! Пусть сомнения и страхи отступят!
За слюдяными окнами царила тёмная осенняя ночь — хоть глаз выколи. Всеволод смотрел в темноту и представлял себе, как завтра он будет сидеть на стольце в соборе Софии, как будет вешать гривны на шеи бояр, раздавать волости, и все будут кланяться ему в ноги, слушать его.
«Всем володеть!» Да, власть стоит многого!
Он успокаивался, уходил от бередящих душу воспоминаний и сомнений и вымученно слабо улыбался.
В утлой келье за грубо сколоченным деревянным столом сидели двое — игумен Печерского монастыря седобородый Никон и монах Иаков, любимый его ученик.
Иаков, раздумчиво хмуря упрямое высокое чело, говорил:
— Не уразумел, отче, почто рад ты так вокняженью Всеволода? Да, ведаю, всегда держал ты его руку. Но... — Он пожал плечами. — Скажи мне, что доброго содеял князь сей для Руси? В чём заслуга его?
— Брат Иаков! — вздохнул игумен. — Не всё в грешном сем мире меряется делами. Когда был я молод и учил княжьих детей грамоте, ещё тогда приметил: есть во Всеволоде искра Божья, есть в душе у него Страх Господень. Ум и совесть — вот что властителю надобно! Да и не токмо властителю — любому человеку. А у князя Всеволода, ведаю, и совесть есть, и ум.
— Да, он умный, — согласился Иаков. — Но всё едино: любви твоей к нему не уразумею. Много лет уже я в Киеве, много повидал, отче. Не мне, грешному, судить князя за деянья его, но вот ежели вспомнить былое? Подо Ршою не он ли, Всеволод, роту, целованье крестное порушил, когда Всеслава князи полонили? А после, вместях со Святославом, не Всеволод ли клялся киянам заступиться за них пред Изяславом, да не заступился? Но дале ещё горше сотворили: ряд отцовый порушили Всеволод со Святославом, опять роту попрали, изгнали старшего из Киева. Вот и подумай, отче: не от сего ли котора нонешняя пошла? Не причиною ли кровопролитья и бед роты порушенье? А как поганых князь Всеволод на Полоцк, в самую глубь Руси водил, путь им указывал!
— Ты правильно молвил, брат Иаков: не нам судить князей за ошибки их и заблужденья. И отгони от ся мысли худые. Бо стезя наша — молить Господа, чтоб простил Он грехи людские.
— Отче! — сказал Иаков с мольбой. — Может, то гордыня меня обуяла, но... Прошу: отпусти, дозволь мне уйти из монастыря. Не возмогу я князя Всеволода в молитвах кажен день поминать.
— Брат Иаков! — Никон горестно всплеснул руками. Да куда ж ты идти умыслил?! Али худо тебе у нас в обители?! Ведаю: хотел тя преподобный Феодосий игуменом после ся поставить. Из-за того печалуешься, что братия иного избрала? То гордыня, брат, грех великий! Молить те надобно Господа о прощеньи.
— Нет, отче, нет! Не об игуменстве забота и печаль моя! О Руси нашей многострадальной думаю аз, грешный. Не вижу добра от князей наших. Пото и прошу: отпусти! Пойду в Новгородскую землю. Тамо обитель новую основать мыслю. Язычников ко кресту святому обращать буду, еже Господь даст. Благослови, отче!
— Ну что ж, брат Иаков! — На глазах Никона проступили слёзы. — Вижу, не остановить тя. Ступай, коли тако порешил. Вот тебе благословенье моё!
Он встал вслед за любимым своим учеником, с жаром перекрестил его и облобызал.
— Ступай с Богом, чадо! — сказал, глотая слёзы.
«А может, он прав, во всём прав?!» — стучала в голове игумена тревожная мысль.
...По сухим опавшим листьям, через леса и рощи бодро шагал Иаков навстречу стаям журавлей. Радуясь осеннему солнышку, запрокидывал он голову и смотрел на верхушки деревьев, ещё покрытые золотистым, приятным глазу убором.
За плечами висела холщовая сума со свитками и книгой в деревянном окладе. Сжимая в руке посох, шёл Иаков, грыз чёрствую горбушку, улыбался и верил... Верил, что ждут его впереди добрые дела и новые встречи.
А солнце всё стояло над дубами и берёзами, всё согревало его, слабый ветерок обдувал лицо ласковой свежестью. Идти было легко, свободно, дышалось полной грудью.
Жизнь на Земле продолжалась.
КОНЕЦ
Киноварь — краска из одноимённого минерала, красного цвета.
Шишак — остроконечный шлем с гребнем или хвостом.
Харатья — пергамент.
Десница — правая рука. Одесную — справа.
Гридни — категория младших дружинников в Древней Руси. Часто выполняли функции телохранителей при князе.
Бодни — шпоры.
Посконный — домотканый.
Корзно княжеский плащ, богато украшенный, застёгивавшийся на плече. Был распространён на Руси до монголо-татарского нашествия, во второй половине XIII века вышел из употребления. Существовали лёгкие и тёплые корзна, подбитые мехом.
Свита — длинная верхняя одежда на Руси.
Стол — здесь: княжеский престол. «Стол» в значении «престол» обычно употребляется в переносном смысле.
Бесермен
Пресвитер — священник.
Берестово — княжеское село под Киевом.
Митрополит — глава Русской церкви в X—XVI веках. До XV века обычно назначался или утверждался константинопольским патриархом. В домонгольское время митрополитами были преимущественно греки.
Полюдье — выезд князя для сбора дани в подвластные ему области.
Ряд
Торки — кочевые тюркоязычные племена, впервые упоминаются в русских летописях в 985 году как союзники киевского князя Владимира Святославича. С XI века жили в причерноморских степях, совершали опустошительные набеги на русские земли. В XII веке эти племена известны в летописях под названием
По-свейски — по-шведски.
Угрия, Угорская земля — Венгрия. Угры — венгры.
Печенеги — союз тюркоязычных кочевых племён, сложившийся предположительно в VIII—IX веках. В XI веке западные кочевья печенегов были разгромлены Киевской Русью.
Челядинец — слуга.
Посадник — в Древней Руси наместник князя.
Мстислав Храбрый (ум. 1036) — князь Тмутараканский, с 1023 года — князь Черниговский, сын Владимира Святославича.
Лов — охота.
Вборзе — быстро, скоро.
Смерды — категория феодально зависимого населения в Древней Руси. О смердах мало что известно. Видимо, это узкая социальная группа, тесно связанная непосредственно с князем.
Людины — основная часть населения Киевской Руси в IX — XII веках, свободные общинники. Их зависимость от феодалов заключалась в уплате дани.
Баить, баять — говорить.
Базилевс — титул византийского императора. Ромея — Византия.
Автократор
Подол — то же, что посад, торгово-ремесленный район в древнерусских городах, как правило, слабо укреплённый или совсем незащищённый.
Плинфа — в древнерусском домонгольском зодчестве тонкий обожжённый кирпич, часто квадратной формы, ширина которого примерно равнялась длине.
Площадь, где проводилось вече. Вече — народное собрание в Древней Руси.
Мусия — мозаика.
Фибула — застёжка.
Детинец — укреплённая часть древнерусского города, то же, что кремль или кром.
Тя
Бабинец (
Сени — отдельная постройка на столбах или подклете, связанная с теремом висячими переходами.
Гульбище — открытая галерея со столпами и колоннами в княжеских или боярских хоромах; балкон, терраса для прогулок и пиров.
Куколь — монашеский головной покров в виде капюшона.
Перемочь — победить. Перемога — победа.
Окромя — кроме.
Патриций — в Византии высший придворный чин.
Пселл, Михаил (1018 — ок. 1078 или ок. 1096) — византийский политический деятель, писатель, учёный, философ.
Тиун — сборщик дани. По социальному положению относился к холопам.
Мних
Иерей — священник.
Встань
Нурманы (нурманны, норманны) — так на Руси называли жителей Скандинавии.
Ляхи — поляки.
1015 год н.э.
Вышгород — город на Днепре, к северу от Киева.
Витебск — город на северо-востоке современной Белоруссии, на реке Западная Двина.
Усвятский волок — часть бассейна реки Западная Двина, отрезок одного из маршрутов пути «из варяг в греки».
Полотеск (Полоцк) — город в северной Белоруссии, на Западной Двине. Впервые упомянут в летописи под 862 годом. До XIV века — столица Полоцкого княжества.
Меньск — город на реке Свислочь, близ современного Минска.
Аксамит (или гексамит) — дорогая узорная византийская ткань сложного плетения с золотой нитью, род бархата. Обычно синего или фиолетового цвета, с круглыми медальонами, изображающими львов и грифонов.
Судомирь (Судома) — река в Псковской области, приток Шелони.
Холоп — категория населения на Руси. Обельные (полные) холопы рабы, основным источником их происхождения был плен. Они чаще всего использовались как слуги. Необельные холопы, или закупы, — феодально зависимые крестьяне, попавшие в кабалу за долги и юридически могущие освободиться от зависимости, выплатив купу, то есть долг.
Оружный — вооружённый.
Отрок — здесь: категория младших дружинников. Отроки использовались в качестве гонцов, посыльных и др. Считались выше гридней.
Мочно
Сряда — одежда.
Храбр — богатырь, храбрый и сильный воин.
Феофано — византийская императрица, жена Романа И и Никифора II Фоки, мать императоров Василия II Болгаробойцы и Константина V1II. В борьбе за власть отличалась коварством и жестокостью.
Вятичи — восточнославянское племя, жило по верхнему и среднему течению Оки. Дольше остальных племён сохраняло независимость и языческие традиции и обряды.
Хорезм — историческая область и древнее государство в Средней Азии, в низовьях р. Амударьи.
Вотол — верхняя дорожная одежда, грубая, из валяного сукна. Встречались и дорогие, княжеские вотолы, саженные жемчугами.
Итиль — другое название реки Волги.
Сельджуки — ветвь племён тюрок-огузов. В 40-х — 80-х годах XI века захватили большую часть Средней Азии, Иран, Азербайджан, Грузию, Малую Азию. Государство сельджуков распалось в XII веке.
Огузы — средневековые тюркские племена, жившие до XI века в степях Центральной Азии и Монголии.
Сейхун — Сырдарья.
Сыгнак — в древности крупный торговый и ремесленный центр, располагался на территории современного Казахстана. К середине XI века — столица кипчаков.
Сауран — в древности крупный торговый и ремесленный центр, располагавшийся на территории современного Казахстана. Славился особо прочными и неприступными оборонительными укреплениями.
Сакспн — город в низовьях Волги, существовал в X—XIII веках.
Окоём — горизонт.
Наперсный крест — крест, носимый на груди (персях) поверх одежды. Крест-энколпион содержал частицу мощей.
Кожух — здесь: опашень на меху, шуба, тулуп.
Зипун — верхняя мужская одежда, кафтан с длинными рукавами, расклёшенный снизу, без воротника.
Ферязь — кафтан без воротника.
Вира — штраф по приговору суда. Размеры вир за различные проступки и преступления оговорены в «Русской Правде» — первом дошедшем до нас своде древнерусских законов.
Тмутаракань — город на Таманском полуострове. До 60-х годов X века принадлежала хазарам, в конце X — начале XII века являлась столицей русского Тмутараканского княжества, включавшего в себя также восточный берег Крыма с городом Корчевом (современная Керчь).
Переяславль (Южный) — город на реке Трубеж, ныне в Киевской области, в XI—XIII веках — столица Переяславского княжества.
Ставник — столик или шкафчик для помещения образов.
Вежа — шатёр. Также жилище кочевника, которое можно разбирать и собирать. Иногда вежей называли отдельно стоящую башню внутри детинца.
Корста — гроб.
Схизматики (т.е. раскольники) — так католики называли православных.
Хирагра
Вершник — всадник, верховой.
Альта — река в современной Киевской области, приток Трубежа. Устье — близ г. Переяславля (ныне — Переяслав-Хмельницкий). Летописное название этой реки — Льтец.
Скотница — казна.
Зиждительство
Царьград — русское название Константинополя, столицы Византии.
Всход — крыльцо.
Колты — женские височные украшения в виде полумесяца со сложным узором, иногда служили как сосуд с благовониями, прикреплялись к головному убору.
Коротель — женская свитка.
Порфирородная (порфирогенита) — т.е. рождённая в багряной палате Большого Константинопольского дворца.
Шуйца — левая рука. Ошуюю — слева.
Вуй — здесь: дядька, пестун, воспитатель малолетнего княжича. Обычно вуем называли дядю по матери.
Дворский — управитель, вёл хозяйство князя или боярина.
Овощеве — фрукты.
Шушун — женская верхняя одежда или кофта. В разных регионах имеет разный крой. Бывает короткая, не ниже бёдер, либо длинная — до щиколоток.
Рытый бархат — бархат с тиснёным узором.
Закупы — феодально-зависимые крестьяне, попавшие в кабалу за долги.
Аще
Заборол — площадка наверху крепостной стены, где находились во время осады защитники крепости.
Сурож (Сугдея) — старинное название города Судак в Крыму.
Корсунь (Херсонес) — греческая колония в Крыму близ совр. Севастополя, в описываемую эпоху принадлежал Византии.
Сула — река, приток Днепра, протекает по территории совр. Полтавской области. В устье Сулы находился древнерусский город Воинь.
Ворскла — река, протекающая по территории современных России и Украины, приток Днепра.
Сторожа — отряд воинов, выделяемый для охраны лагеря или посылаемый в разведку.
Харалужный — булатный, стальной.
Дощатая бронь — вид защитного вооружения, панцирь из гладких металлических пластин.
Бармица — кольчужная сетка, защищающая затылок и шею.
Аварский телом — тип защитного шлема. Имел лубяную основу, скреплённую металлическими пластинами.
Мисюрка — воинская шапка с железной маковкой или теменем и сеткой.
Калантырь (калантарь, колонтарь) — защитный панцирь без рукавов, состоит из металлических пластин, скреплённых кольчужным плетением.
Юшман — панцирь с кольчужными рукавами.
Сакмагон — пеший лазутчик.
Такожде
Майолика — изделия из обожжённой глины, покрытые глазурью и красками.
Столец (мебель) княжеское кресло.
Орель — река, левый приток Днепра.
Лтава — Полтава.
Хорол — река в современной Полтавской области, приток Псёла.
Воинь — пограничный древнерусский город в составе Переяславского княжества. Располагался на правом берегу реки Сула близ её впадения в Днепр.
Комонный
Стряпать — мешкать, задерживаться.
Надоть, нать
Сулица — короткое метательное копьё.
Половцы — союз тюркоязычных племён, занявших в середине XI века причерноморские степи. Совершали набеги на русские земли, участвовали в междоусобных войнах русских князей.
Солтан — глава орды у половцев. Самой крупной единицей деления у половцев было племя, возглавляемое ханом. Племя делилось на орды, каждая орда делилась на роды, а роды в свою очередь — на семьи.
Фофудия — дорогая узорчатая восточная ткань.
Бек — у половцев это глава рода.
Седьмица — неделя.
Рота — клятва.
Пото
Ропата — костёл.
Варяги — первоначально варягами на Руси называли жителей южного берега Балтийского (Варяжского) моря. Согласно «Повести временных лет...» варяги — обобщённое название племён, преимущественно славянской и летто-литовской языковых групп, живших к востоку от полуострова Ютландия вплоть до устья Немана. Впоследствии (с XI века) название «варяги» распространяется на жителей Скандинавии и часто отождествляется именно с ними.
Обрудь — сбруя.
Вено — плата от жениха за невесту.
Берендеи — кочевые племена в южнорусских степях, вблизи Киевского и Переяславского княжеств. В летописях часто упоминаются как торки.
Ясы — народ на Кавказе, то же, что аланы.
Конунг — у нурманов: предводитель, князь.
Жило — этаж, ярус.
Бо
Актаз — порода коней; в Средние века известны актазы, разводимые в Болгарии Волжско-Камской.
Тим — мягкая кожа, род сафьяна.
Фелонь — то же, что риза. Богослужебная одежда священников.
Удатный — удалой.
Окрест — вокруг.
Вместях
Удай — правый приток Сулы (бассейн Днепра).
Шелом — обычно конической формы и остроконечный.
Конник — здесь: лавка.
Обры — славянское летописное название авар. Союз кочевых племён, главным образом тюркоязычных.
Хазары — кочевой тюркоязычный народ, появился на равнинах Восточной Европы в IV веке. В середине VII века хазары образовали на Волге и Северном Кавказе государство — Хазарский каганат. Около 800 года каган Обадия принял
Голяды — племя угро-финской языковой группы, обитало в междуречье Протвы и Оки. Упоминается в русских летописях XI века.
Городня — сруб, заполненный землёй.
Стрый — дядя по отцу.
Апсида — в церковной архитектуре алтарный выступ полукруглой или прямоугольной формы, имеющий собственное перекрытие.
Барабан (в архитектуре) — опирающаяся на своды цилиндрическая или многогранная верхняя часть здания, служащая основанием купола. Барабан характерен для купольных церквей.
Хламида — длинный плащ.
Сыновец — племянник со стороны брата.
Рухлядь — вещи, необязательно старые.
Вдругорядь
Выступки — кожаная обувь, без каблука, чаще женская.
Повой, повойник — платок замужней женщины.
Епитимья — церковное наказание (посты, длительные молитвы).
Джут — зимняя бескормица скота, вызванная обледенением пастбищ.
Булгары (болгары) волжско-камские — тюркоязычный народ, предки современных казанских татар. Основали к X веку на Нижней Каме и Средней Волге государство — Волжско-Камскую Болгарию, которое существовало до монголо-татарского нашествия в XIII веке.
Зендянь — пёстрая хлопчатобумажная среднеазиатская материя.
Хасега
Хоругвь — воинское знамя, стяг.
Чёрный евнух — темнокожий евнух, но необязательно негроидной расы.
Архонт
Смарагд — изумруд.
Анбургский — гамбургский.
Куманец — узкогорлый восточный сосуд, обычно металлический.
Братина — большая чаша для питья. Чаще всего применялась на дружинных пирах.
Саян — разновидность сарафана.
Чудь — народ, предки современных эстонцев.
Хорос — люстра.
Ол — пиво.
Брашно — кушания, «хлеб-соль» в широком смысле.
Кото́ра — распря.
Дрягва — болото.
Ролья — пашня.
Касоги — группа племён, предки черкесов, адыгейцев, кабардинцев.
Вой — воин. Воями называли не профессиональных дружинников, а набранных на время войны ратников из крестьян и горожан (ополчение).
Полть — половина мясной туши.
Бутурлык — доспех на ноги воина.
Яруг — овраг.
Кояр — защитный панцирь, состоял из металлических пластин, скреплённых кожаными ремнями.
Бретьяница — кладовая, в прибрежных камышах, а утром вплавь перебраться на другой берег, где виднелся густой сосновый бор. Там хоть ягоды, грибы удастся раздобыть.
Ятвяги — литовское племя, жило на реке Неман, в современной Гродненской области. Платило дань киевским князьям.
Еже
Были
Кика — головной убор замужней женщины, кокошник с «рогами» или высоким передом.
Жуковина — украшение на перстне. Часто — сам перстень.
Эстергом — столица королевства венгров в X—XIII веках.
Роскильде — древний город Дании. В XI—XV веках резиденция датских королей.
Сигтуна — крупнейший город Швеции в XI—XII веках.
Охрида (Охрид) — город в Болгарии. В древности являлся крупным и известным культурным центром. С 990 до 1015 года Охрид был столицей Болгарского царства царя Самуила.
Днесь
Рез — процент.
Тысяцкий — в Древней Руси должностное лицо в городской администрации. В обязанности тысяцкого входило формирование городского ополчения во время войны.
Гривна — денежная и весовая единица Киевской Руси. Название происходит от золотого или серебряного обруча, который носили на шее (на «загривке»). Первоначально (до XII века) 1 гривна серебра равнялась примерно 410 граммам серебра. Денежная единица 1 гривна кун = 20 ногатам = 25 кунам = 50 резанам =150 веверицам.
Сторожко — осторожно.
Невмочь
Намедни — накануне.
Ить
Гридница — помещение в княжеском дворце для младшей княжеской дружины. В гриднице часто устраивались пиры, проходили торжественные приёмы.
То есть в 968 год н.э.
Валькирии — также известны в скандинавской мифологии.
Переветник — изменник, предатель.
Допрежь
Стойно
Толковня — разговор.
Николи
Сарацинский — арабский.
Несть
Ничтоже
Кампагии — пурпурные сандалии, праздничная обувь византийских императоров.
Поять — взять в жёны.
Перун — бог грома и молнии у древних славян. Очевидно, культ Перуна пришёл на Русь из Прибалтики. Аналог — Перкунас у древних литовцев.
Давеча — недавно.
Залозный путь — в VIII—ХII веках торговый путь из Киева к Азовскому морю в Тмутаракань. Шёл к устью реки Дон плавнями-лозняками.
Живот — здесь: жизнь.
Аргамак — старинное название породистых верховых лошадей.
Стойб — зимнее стойбище лосей в лесу.
Чуга — длинный кафтан.
Одрина — большой хлев, сарай.
Потир — святая Чаша для причастия в церкви.
Погост — центр сельской общины в Древней Руси.
Фрязин
Кияне — киевляне.
Зерцало — вид лат со сплошным металлическим нагрудником.
Современный русский перевод: «На Немиге стелют головы, как снопы, молотят ценами булатными, кладут жизнь на току, веют душу от тела. Немиги кровавые берега не добром были засеяны — засеяны костями русских сынов».
Рша — город на севере Белоруссии, ныне — Орша.
Прилбица — здесь: меховой или кожаный подшлемник.
Тура — осадная башня, обычно трёхъярусная.
Порок — стенобитное орудие, окованное железом бревно.
Бирич — глашатай.
Поруб — место заключения провинившихся: яма, чьи стенки укреплены срубом, либо изба.
Катепан — в Византии, императорский наместник в крупной пограничной области.
Муравленый — покрытый рисунками в виде трав.
Убрус — женский головной платок.
Брусвянеть
Скора
Нешто
Безлепица — нелепость, глупость.
Полевица — женщина-воин, богатырка русских былин.
Фарь — верховой конь.
Ертаул — конный разведывательный отряд.
Тарпан — дикий степной конь.
Горлатная шапка — высокая, расширяющаяся кверху меховая боярская шапка. Шилась из дущатого меха, т.е. меха, взятого с шеи пушного зверя.
Бердыш — широкий длинный топор с лезвием в виде полумесяца на длинном древке.
Воздухи (в церкви) — покровы на сосуды со Святыми Дарами.
Аманаты
Понёва — юбка.
Дорогобуж — здесь: древнерусский город на Волыни, к востоку от Луцка.
Степень — здесь: помост, возвышение на площади.
Отсель — отсюда.
Клир — здесь: совокупность священников и церковнослужителей.
Белгород (Белгород-Киевский) — древнерусский город на реке Ирпень, к юго-западу от Киева.
Пря — спор, ссора, распря.
Берестье — ныне город Брест в Белоруссии.
Тать
Дворище — здесь: форма сельского поселения родственной группы. Состояло из одного или нескольких «дымов» (жилых домов, имеющих печь).
Евпраксия (1071—1109) — в 1088—1095 годы германская императрица, жена Генриха IV. Развелась с мужем из моральных соображений.
Ендова — широкая низкая большая чаша.
Переметчик — предатель.
Волохи (валахи, влахи) — народность в Нижнем Подунавье, позднее вошедшая в состав румынской нации.
Поршни (постолы, калиги) — обувь, гнутая из сырой кожи либо из шкуры с шерстью.
Регенсбург — в то время являлся самым богатым городом германских земель.
Генрих IV (1050—1106) — германский король, император Священной Римской империи. Воевал с римскими папами.
Пясты — династия польских князей и королей (IX—XIV века).
Било — обычно доска из «звонких» пород древесины с теми же функциями, что и колокол. По ней били молоточком (иногда двумя молоточками) или палкой. Также бывает из меди.
Бей — у половцев глава семьи, низшей единицы деления в племени. Племя делилось на орды, каждая орда делилась на роды, а роды в свою очередь — на семьи. Солтан был главой орды. Бек — главой рода.
Вежа — здесь: отдельно стоящая башня внутри детинца.
Рында — здесь: княжеский оруженосец, телохранитель.
Подклет — нижнее жильё избы, подызбица.
Серский — китайский.
Вымол — пристань.
Варяжское море — Балтийское море.
Житьи люди — мелкие землевладельцы или люди, живущие доходами от состояния в деньгах, не столь именитые и богатые, как бояре.
Сколота
Кат — палач.
Иже
Верста — русская мера длины, равная 500 саженям (1,0668 км).
Стожары — Плеяды (созвездие).
Прикол-звезда — Полярная звезда, на небе она неподвижна, отсюда и альтернативное название, бытовавшее на Руси.
Арианство (готская ересь) — течение в христианстве. Ариане выстраивали все три лица Святой Троицы в строгой иерархии. Иначе, чем ортодоксальные христиане, они трактовали «Символ Веры»: «Сын подобесущен Отцу», а не «единосущен», как в православии; «Святой Дух Отцу и Сыну подобесущен и присносущен». Арианство было широко распространено в раннее Средневековье у германского племени готов, жившего в IV—VI веках в Подунавье (отсюда название — готская ересь). Из Подунавья арианство проникло на Русь. Преследовалось как римскими папами, так и константинопольскими патриархами.
Рамена — плечи.
Червлёный щит — боевой щит багряного или ярко-малинового цвета.
Зернь — кости (игральные).
Таматарха — хазарское название города Тмутаракань и одноимённого русского княжества.
Аланы (или ясы) — народность на Северном Кавказе. Аланы считаются предками осетин.
Касоги — группа племён, предки черкесов, адыгейцев, кабардинцев.
Ворвань — китовый или рыбий жир.
Полихронион
Портик — архитектурно оформленная выступающая часть здания с колоннами или арками.
Морморяный — мраморный.
Ижора, ижорцы — народ финно-угорской языковой группы, живёт по берегам реки Ижоры, левого притока Невы.
Эсты — народ финно-угорской языковой группы, проживавший на территории современной Эстонии.
Латгаллы (летты) — восточно-балтское племя, населявшее восток современной Латвии.
Хорс — бог солнца у древних славян. Название, видимо, происходит от древнеиранского слова «хоршид» — солнце.
Ярык — вид пластинчатого доспеха.
Неофит — новообращённый христианин.
Катафракта — в Византии тяжёлый металлический доспех.
Старцы градские — крупные землевладельцы, составляли городскую верхушку.
Соловый (лошадиная масть) — желтоватый, со светлым хвостом и гривой.