Невозможно описать Горе одним романом. Это удивительная часть нашей души, которая подарила человечеству мысли нематериальные. Только с Горем мы сможем описать наши, казалось, непонятные действия, которые возникли из ниоткуда. Но у самого бессмысленного и пустого есть начало — точка отсчета — благодаря которой мы можем понять, что именно представляет из себя это ничего. И таковым началом является Горе. Оно известно всем, но не каждый с должным вниманием в думается в эти буквы, составляющие целый пласт нашей души. У каждого Горя свое, и у тех героев, что запечатлены в романе, тоже свое отдельное, великое Горе.
I
Безусловно, человеческое горе не описать одним романом, и уж тем более маленькой историей. Это настолько огромный душевный океан, который присутствует в каждой человеческой душе по умолчанию, что если кто-либо осмелиться приравнять его с чем-то индивидуальным, то будет караться призванием «преступник». Настолько Горе масштабно. Оно входит в Сенат чувств, где всем знакомое нам состояние души решает глобальную проблему нашего настроения на сегодняшний день. Почему именно Горе? Возможно, именно на нем основывается история, которая была придумана спонтанно, не простаивало, как хорошее вино несколько лет, и не обдумывалось тысячами думами с бесконечных углов. Эта история пишется здесь и сейчас, и не имеет пока продуманного и логического конца. Она как путь личности- может оборваться уже на следующей минуте.
Свободный, свежий, сырой городок, где каменная плитка стоит ровнее, чем пьяная горстка мужиков, поддерживающих друг друга и идущих искать приключения на свою пропитую голову. Все обыденно здесь, все просто. Вон опытная и пышная мать несет под руку своего малыша, который, хихикая, показывает на всех своим липким от леденца пальцем, а доблестный родитель дает наглецу хороших подзатыльников, чтобы тот не позорил их гордую семью и вел себя прилично на улице. Где-то пробежала черная лохматая собака, хоть вечер был прохладный, но этому зверю, пушистому и огромному, было невыносимо жарко, и он, высунув свой длинный и массивный язык, бежал рядом с молодой парой влюбленных, постоянно смеющихся и то и дело посматривающих смущенно друг на друга, желающие поцеловаться, но не имеющие смелости это сделать. Городок находился среди степей. Высоких гор, глухих лесов рядом не было и быть не могло. Все в нем просто и неброско. Такой городок мало чем мог завлечь давнего туриста, побывавшего много где, но мечтательному поэту это, на удивление, опрятное поселение покажется местом скопления вдохновения и открытых звезд, а затем он пропьет все свои незначительные деньги в баре, стоя рядом с незнакомыми мужиками. Все просто. Не было в этом городе чего-то грустного, чего-то уникального, трагичного, страдального. Он небольшой. Оттого и неинтересный. Поэтому все в округе лишь крутят пальцем у виска перед тем, кто захотел переехать в эту глушь. Там не на что смотреть, кроме бесконечных баров, не на чем отвести душу, кроме борделей. Одна школа, один сад, одна любовь и несколько сортов пива. Как вы поняли, этот городок специализировался на производстве пива и на этом же жил и процветал. Наверно, я назову этот городок Пивоварня. Да, Пивоварня. Мне так захотелось. Естественно, это уютное и алкогольное поселение имело другое прозвище на карте, но дайте мне оставить романтизм таинственности места действий в этом непримечательном произведении.
Люди здесь были счастливы. У них все есть- Пиво! Иной религии не существовало- Пиво! Другой радости не было- Пиво! Увы, но все так просто. И как в таком городе, где кроме Пива! ничего не знают и знать не хотят, находить интересные сюжеты? Неужели обыденность людей зацепит другого обыденного человека? Вряд ли. Но начался этот рассказ как раз-таки в Пивоварне, так почему именно здесь?
Вы присматриваетесь к окнам? Или стесняетесь, что хозяин дома посчитает вас подозрительным и вызовет полицию? Вы пытались разглядеть в бликах окон лица, смирно обитающие в своем замке? Я думаю, что многим дела не было до окон. Ну, окно и окно. Оно хорошо тогда, когда ты смотришь на улицу, но никак не в дом. Да и стесняешься вглядываться в чужую, интимную жизнь незнакомого тебе человека. Что подумают остальные? Подумают скверно. Скажут:,Смотри-и-и! Ишь какой вор нашелся. Полицию вызывайте!”. И все. Ты за столом перед комиссаром пытаешься оправдаться, что просто любишь смотреть в окна. А скучный полицейский ответит:,Ну и чудак! Да тебя в психбольницу надо, а не в тюрьму. Все воры тоже любят смотреть в чужие окна”. И что ответить этому человеку? Зачем доказывать ему то, до чего он никогда не додумается? В его жизни и так кроме обыденности ничего не существовало. Может быть, он специально стал хранителем порядка, чтобы сделать свои дни интереснее, но ведь в таком деле нет места оправданиям, исходящим из души. Убив человека, я лишь заведу себя в угол, сказав, что просто люблю убивать. Нет, в таких делах сентиментальности и душевности нет, поэтому все постоянно подозревают друг друга. Нет верности. Ведь какой человек довериться прохожему и даст ему ключ со словами:,Ты мой друг!”. А ведь за окнами сидят люди в безопасности. Они за четырьмя стенами. За семью замками. Сидят и наслаждаются уединением.
Я украдкой посматриваю в окна. Иногда мне удается заметить угрюмый и страшный взгляд жильца, как раз смотрящего из окна. Иногда мне везет увидеть смиренные дела домоседцев. Иногда я являюсь счастливым участником какого-нибудь события. Редко из окна мне улыбаются в ответ на мой любопытный взор. Но все же из всех, иногда” и, редко” выделяется одно окно. Я проходил мимо него осенью. Это был красивый двухэтажный дом, и именно из окна второго этажа я заметил прекрасную девушку с белыми волосами, с красивым лицом, но какими-то печальными глазами. Она смотрела куда-то вдаль. Окно ее было открыто. На улице стояла осень, сентябрь с первыми дождями. Она молча смотрела на дерево, которое росло на противоположной стороне улицы. Ее глаза блестели серым оттенком. Несмотря на всю красочность этого города, которую я чувствовал в любое время года, этот печальный взгляд удивил меня. Я видел прекрасную белую березу, которая под каплями дождя светилась под фарами проезжающих машин. Сырой и свежий воздух ветром разносился повсюду, подгоняя первые опавшие листья лететь вместе с ним. Ветки под весом небесной воды шевелились, словно костлявые руки извилистого монстра, однако и в нем была неописуемая красота. Хоть тучи присутствовали в небе, но более тяжелые и темные братья были ближе всех к нам и их быстрое, но плавное движение можно было увидеть невооруженным глазом. И весь мир был так красив, но скучен! А в глазах этой красавицы я не увидел никакого восхищения. Она сидела у окна, словно ее заставили это сделать. Какой-нибудь ужасный принц бросил ее в этом закрытом доме. Девушка пристально следила за запотевшим окном. Ее глаза сливались с цветом осевших на стеклянную поверхность каплями. Вдруг ее губы зашевелились. Она что-то сказала, но слов не было слышно из-за шума падающего дождя.
Я смотрел наверх, прикрывая рукой свои глаза. Она не видела меня, ее завлекли ее же мысли. Девушка медленно подняла открытую банку тушенки и что-то положила туда. Зачерпнула небольшую порцию ложкой, ее рот медленно стал что-то жевать. Я следил за ней, удивленный и очарованный таким странным поведением такой равнодушной персоны. Обычно все во время дождя закрывали, завешивали шторами окна и уходили в свой уют, а я оставался одиноким странником улиц. И во время дождя я редко смотрю в стекла. Я бы и сейчас не посмотрел, если бы какая-то странная сила не подняла мою голову и не свела мой взор с этим прекрасным ликом. Она была красива и странна. Дожевав, девушка выплюнула что-то красное из своего рта в банку. Снова что-то неслышно проговорила. И вдруг я услышал громкий и серьезный голос.
— Быстро закрой окно! Закро… Господи! Ты поранилась?
Женщина по старше, видимо, ее мать подбежала к девушке и быстро закрыла окно. Из-за запотевшего стекла я больше не мог любоваться такой открытостью дома. Еще немного стоя под дождем и наблюдая за мутными силуэтами, я пообещал себе, что буду теперь ходить по этой улице каждый день и надеяться увидеть снова эту загадочную девушку.
Осень довольно грустное время года для меня. Хоть в ней и есть та полная палитра природных красок, та свежесть земли и пик лесного шума, но небо вечно закрыто тучами. Небо- для меня главная часть любого пейзажа. Голубое небо- украшение любой картины или даже приравнивание ее к шедевру. А если на небосводе присутствуют величественные города облаков… Хороните меня с открытым гробом, пожалуйста. В осени нет такого. Вечные тучи навевают такую хандру, что хочется сесть в углу какого-нибудь заведения и просто демонстративно показывать, как тебе плохо, или быть загадочной личностью, смотрящей на всех исподлобья. Да… Такое время вряд ли захочется вспоминать. Но оно существует, как существуют зима, лето, весна. Осень- это неотъемлемая частичка всего года, которая находит, как и другие сезоны, своих людей по нраву и которая помогает определить твое взросление.
Думая об осени, я вспоминал эту девушку. Она была так прекрасна и печальна. Я не раз проходил мимо того дома, но окно на втором этаже вечно было закрыто шторой. В моей голове возникла страшная мысль: она заметила тогда меня. В ту дождливую пору. Она заметила мой любопытный взор и ужаснулась. И даже порезала себе рот! Но как бы в противовес моей тревоге на другую чашу весов вставали рассуждения о ее холодном голосе, грустном лике, вечном замирании взгляда на запотевшем окне. Вряд ли бы она продолжала оставлять окно открытым, зная, что внизу стоит незнакомец, нагло наслаждающийся ее красотой. Удивительно. И при мысли об этой странной реакции во мне вдруг начинает светиться теплый лучик надежды, что девушке понравилась моя безмолвная компания, если она, конечно, заметила меня. Вдруг красавица специально так странно себя вела, чтобы привлечь мое внимание? Неужели это намек, что когда-нибудь я снова ее увижу? Нет, это уже мечты. Безусловно, я человек поэтичный, но мечтателем становится пока не стремлюсь, поэтому пора бы добавлять в мою голову крупицу реальности и рациональности. Многое обдумав, походив под окнами, я все же принял за правильные суждения мысли, шедшие вторым (или средним) порядком. Все взвешенно и имело хоть какую-нибудь логическую развязку. Но мечты… Они пробивались. Пробивались и стремились завладеть мной. Однако чувство уважения к незнакомке и страх беззакония остановили меня от идеи стучаться в окно виновнице моих бесконечных дум.
В Пивоварне в начале октября часто шли дожди. Проливные дожди. Поэтому я особо часто стал выходить на улицу и бродить по мощенным дорожкам. Постоянный стук капель головы приводил мысли в определенный такт движения, что помогало сосредоточиться в иных моментах и определится со своими желаниями. Чего я хотел? Деньги у меня были. В работе не нуждался. Все прожитые годы накопили мне существенный капитал, так что я мог проводить ближайшие 10 лет в достатке. Переехал я в этот город после одного скандала в больнице, где я работал репортером, а потом и вовсе по чистой случайности меня назначили смотровым одного интересного мальчика. Это происшествие, конечно, немного надорвало мое психическое состояние, чуть ли не отправив меня в монастырь, но я смог найти в себе силы заниматься любимым делом. Писательство. Ах, как было приятно найти среди стольких занятий это благородное ремесло и как приятно снова не уставать восхищаться этим искусством! Красота! А Пивоварня показалась мне крайне поэтичной. Глухое местечко, исторические улочки, неуловимые просторы, красочные дома, вечно пьяные люди. Здесь я нашел свое вдохновение. Здесь я нашел свой источник творчества. Этот городок скучный, обыденный. Но когда тебе уже 40 лет, обыденность становится чем-то удивительным, таким новым и необычным, что самые масштабные фентезийные миры, придуманные фантастами, не сравняться с привычным рабочим столом ленивого бухгалтера, полного всяким мусором и бумажками. Чем-то такой беспорядок привлекает, заставляет смотреть на него снова и снова, не отрывая глаз. Этот бардак настолько естественный, что просто начинаешь воображать, при каких условиях эта бумажка попала на клавиатуру. Может быть, хозяин стола был по уши в долгах и, принеся эту бумажку домой, очищал свой пистолет для дальнейшего устранения всех кредиторов. Он собирался переступить черту несчастья прямым путем. Да, абсурдно. Но как же необычно вот так стоять над чьим-либо столом и просто мечтать, придумывать сюжеты. Для меня обыденный мир был истоком творчества. Пивоварня идеально подходила под очаг всего самого обыкновенного, самого банального.
И вот среди всего обыденного и поэтичного я встретил эту девушку. Настолько поэтичную, что все прошлое поэтичное было уже не таким интересным. Вся голова была забита ею. Странной, печальной, задумчивой, красивой леди. Ах, ну как же я страдал, когда снова видел закрытое окно, зарешеченное шторами! Мне нужно было как-то отвлечься. Найти новый ориентир, способный на время стать для меня чарующим Божеством. Но кроме этой девушки ничего в голову не лезло! Ну не может же все мое сердце крутиться вокруг этой незнакомки! Я не раз и не два влюблялся. Имел прекрасную жену. И вот сейчас моя пылкость должна исчезнуть. А тут она разыгралась. Что за бред? Как такое терпеть? Да и что мне делать? Я влюбился в нее? Неужели? С первого взгляда? Нет. Нет, нет, нет. Ни за что. Не может быть. Я не влюблюсь в ту, которую вижу впервые. Которую даже не знаю!
Почему я заговорил о влюбленности?.. Вечно мы так, как только дело заходит о знакомстве с любым человеком, первым делом сразу думаем о возможной любви с ним, словно делаем прогнозы о возможных путях развитий вместе с этим бывшим незнакомцем. И странно, как люди любят романтику, несмотря на ее банальность, предсказуемость, известность. Мы хотим любить. Любовь создает в наших сердцах смысл жизни. Мы обретаем стимул существовать и продолжать делать то, что нам и до этого вряд ли нравилось, но теперь «есть смысл». Любовь что горе. Такое же всеобъемлющее и неописуемое. Но все же моя любовь… Я не могу влюбиться в нее. Я, наверно, заинтересован в ней. Она хранит какие-то тайны. И ее секреты требуют разгадки, она страдает от их нерешенности. Я так думаю. Если это так, то как мне их решить?
Дождь не просто приводил мысли в такт, он их ускорял, делал конвеерными. Меня словно понесли на плечах дикие кони, и бежали они так быстро, что моя координация потерялась еще в начале мимолетного пути. Истинная мука людей- их мысли. Они же и наше спасение.
Бродя по мокрым пешеходным дорогам, наступая на лужи между плитками, я промок до нитки. Скоро будет зима, а с ней и болезни. Лучше укрыться где-нибудь. Люди здесь хоть и вечно пьяные, но добрые и гостеприимные. Я заметил ближайший ларек. Он был скромным, но ярким и атмосферным. Зайдя в уютное заведение, я сразу же почувствовал запах фотопленок. Таких… пыльных, похожих немного на листы бумаги. Это, видимо, фотоателье. Небольшая прихожая с полочками из черного дерева, на которых в особом порядке лежали обмотанные в цилиндр те самые пахнущие фотопленки. Каждая полочка имела свой год в желтой рамочке. Я ходил вдоль хранилищ памяти, рассматривая с интересом и любопытством эти черные тонкие бумажки, на которых еле-еле можно было разглядеть изображение. Здесь были снимки недавнего времени. Я замечал года настоящие, года прошлые. Но пока прошлого столетия не видел. Из этой комнатки выходила небольшая арка. Вместо двери была штора. Раздвинув ее, я зашел в большое помещение с огромным количеством полок, подобных тем, что я видел в прошлой комнате. Здесь уже начиналось прошлое столетие. Это была словно приличная библиотека. Потолки в три метра высоту, и все стены уставлены полочками с пленками. Освещала это хранилище большая люстра, пережившая, вероятно, не одно столетие. Впереди был виден лестничный пролет. Винтовая лестница уходила вниз. Идя по скрипучем полу, на котором вальяжно разлегся старый ковер, я подошел к чугунным перилам. Из черного металла сделали настоящие маленькие сюжеты с небольшими человечками, пейзажами, животными и предметами. Удивительно! Я еще минуты две стоял и рассматривал только начало спуска, а потом все же решился пойти вниз по лестнице. Каждая ступенька, стоило на нее наступить, громко пошатывалась, передавая свое беспокойное движение соседним. Это создавало колебания всей лестнице, отчего я крепко держался за перила. Каменные, заставленные большими фотографиями в рамке стены сопровождали мой шатающийся спуск. Я вышел в коридор. Он вел направо, и вдоль него расположились множество дверей, а в конце выделялись настоящие ворота, ведущие неизвестно куда, но обещающие настоящее приключение. Я подошел к одной двери, подергал за ручку. Заперто. Здесь уже не так веяло пылью. Видно, тут кто-то живет. Ковер чистый, растения, стоящие в горшках рядом с каждым проходом, были недавно политые, освещение ярче, ручки отполированы. Все ухожено, в отличие от верхнего этажа, где на каждой полке с пленкой был свой слой пыли. Наверно, хозяин специально их не чистит, думает, чем больше пыли, тем древнее фотография. Здесь приятно пахло. Свежо, немного отдавало пивом и яичницей. Подо мной иногда поскрипывали половицы, но я продолжал идти дальше. Почти дошел до ворот, но меня сзади окликнул старческий голос.
— Эй! Куда идешь? Кто таков?
Это был сгорбленный дедушка в выглаженной голубой рубашке с коричневыми брюками. На его переносице сидели большие очки. Его большие серые глаза удивленно смотрели на меня.
— Я, — начал я оправдываться, — зашел укрыться от дождя, а потом увидел фотопленки и заинтересовался…
— Тебе кто разрешал входить в мой дом, сорванец? — старец злился, надувшись.
— Кто там шумит? — послышался женский голос из ближайшей двери. Проем открылся. В коридор вышла грузная женщина в фартуке. Она посмотрела сначала на деда, потом на меня и спросила. — Вы пришли фотографироваться?
— Нет! — завопил старик. — Никаких фотографий! Нет, нет, нет. Сейчас не время! Не та погода! Проваливай!
— Постойте, — я старался успокоить странного жителя этого ларька, — я всего лишь зашел укрыться от дождя. Вы не так поняли.
— А, так вы просто от дождя укрыться пришли, — улыбнулась женщина, — Хорошо, хорошо. Не хотите ли поесть? Мы как раз приготовили завтрак.
— Вы уверены?
— Полностью!
— Ни за что! — никак не мог угомониться старик. — Не пущу!
— Климент, успокойся, — она посмотрела на старика, и тот аж ахнул от испуга. Что это был за взгляд? Но потом женщина по-доброму улыбнулась мне и указала внутрь комнаты за дверью. — Прошу, проходите.
Я зашел. Большая кухня с длинным столом, полным всякой еды. Множество стульев были готовы принимать на себя посетителей. Вдалеке виднелся огромный камин, а проход на кухню ограждался от приемной пищи дверью и стеклянной оградой. Я только сейчас осознал весь диссонанс внешнего вида ларька и настоящих размеров этих комнат. Для кого так много еды наготовлено?
— Что вы предпочитаете?
— Я, наверно, воздержусь от еды.
— Вы нас обижаете, — взмахнула руками женщина. — Ну, хоть хлебом вы питаетесь?
— Питаюсь.
— Тогда берите, сколько влезет, пока весь остальной народ не пришел.
— Вы точно уверены, что так можно?
— Да-да, я уверена. Кушайте же, — она усадила меня на стул и подала запеченного гуся с чесноком. Затем рядом поставила большую миску с овощами, фруктами, салатами, а поодаль принесла корзину с хлебом и кружку с какой-то водянистой жидкостью.
Я посмотрел на все эти убранства с подозрением и стал немного откусывать кусочки сначала от гуся, потом от огурца и помидора. Женщина удалилась на кухню, а старик сел рядом со мной и шепотом проговорил мне прямо в ухо:
— Сколько тебе нужно денег?
Я удивился и подавился хлебом.
— Зачем денег?
— Чтобы ты ушел.
— Хотите, я сейчас уйду.
— Давай. Быстро.
Он стал пихать меня своими морщинистыми руками. Я встал, бросив кусок хлеба в тарелку с мясом и пошел туда, куда хозяин вел меня, пихая костлявой рукой. Вышел в коридор, услышал какой-то нарастающий гул. Старик начал ругаться.
— Пленки уже проснулись. Придется идти через основную библиотеку. За мной!
Он нелепо, хромая на правую ногу, шел к воротам. Я следовал за ним и слушал множество оскорблений в свой адрес. Сейчас все настолько быстро и неожиданно повернулось в обыденной жизни в новую сторону, что мысли до сих пор остались там, на улице, под дождем. Сейчас мной двигают только чувства. Чувства интереса, любопытства, энтузиазма. Оглядываясь, я слышал, как гул людских голосов все приближался, словно нечто неумолимое из глубин океана дает звуковой сигнал о том, что вот-вот тебя схватит в свои челюсти размером в континент невиданно морское чудище. Своими хилыми ручонками старик распахнул врата.
— Скорее же!
Я вошел и помог ему закрыть массивные ворота, в щели заметив открывающиеся в коридоре двери. Гул стих. Мы оказались у входа в спуск какого-то туннеля. Был этот спуск широким, словно в метрополитене. Этот маленький ларек все больше и больше делал мое представление о мире неправильным. Теперь я буду по-другому смотреть на дома, вспоминая это происшествие. А ведь я виновник этой встречи. Мягкий свет настенных светильников показывал мне убранства великолепного декора в стиле уютной деревянной усадьбы. Зеленый окрас никак не мог сочетаться с бывшим величественным коридором, однако массивные врата словно чертили границу между этим нескладным дизайнерским решением. Ступени, как слои торта, рассеялись в ширину пять метров и вели прямо вниз. Спуск обещал быть недолгим, конец пути был виден уже в начале, однако в этом ларьке могло быть все. Да, вопросы, тайны, загадки появились при первой винтовой лестнице, но сейчас я не хотел думать о всех знаках вопроса и просто следовал за хозяином. Эхо разлеталось, даже несмотря на плотные ковры, на дальние дистанции. Лишь потолок был мрачным, потрескавшимся от времени и грозил провалиться ни первый год, однако все никак не мог исполнить своего обещания.
— Забудь все, что здесь видел, — сказал старик, когда мы спустились и пошли к небольшой дверце.
— Хорошо, — но забыть такое я, конечно, никак не мог.
Пройдя невзрачный туннель, перед мной открылась библиотека невиданных размеров. Колонны полок уходили вниз, скрывая свой конец мраком. Нас от великолепия отделял небольшой заборчик, предостерегающий новичков и неуклюжих людей от неумолимого и страшного падения. Это помещение представляло собой большую окружность, кольцо, где в середине и выступали хранилища знаний. Старик чихнул, большой гул разнесся и возрос до таких децибелов, что невольно хотелось закрыть уши.
— Не смей издавать громких звуков, — шептал старик, но эхо преувеличивала его шепот до нормального голос. — Если хоть один невольный шум изойдет по твоей причине, ты полетишь в эту пропасть, — он указал за заборчик.
Я кивнул и тихо шел за ним. Меня поражали размеры этой библиотеки. Лишь тусклый свет солнца сверху пытался через купол осветить ободок, по которому мы шли. Каждая полочка была заставлена книгами, отчего общий вид этого чуда являлся настолько многообразным, что глаз не хватало, дабы рассмотреть непрекословное великолепие этих колонн. Цветовая гамма обложек создавала детализированную картину, которую на темном фоне хотелось рассматривать все больше и больше. Это помещение было мрачным, таинственным и величественным. Оно манило невольно меня. Я сам не заметил, как подошел к окраине, схватился руками за перила и посмотрел вниз.
— Стой! — пискнул старик. — Ты что удумал?!
— Я… хотел посмотреть на высоту этих колонн, — шептал ему в ответ, но он пригрозил мне.
— Скоро будешь на своей шкуре испытывать всю глубину этих пещер.
Мы обошли это помещение и вошли в небольшую комнатку, где посередине стояла коробка с вырезом. Рядом лежала черно-белая фотография, изображение которой я не мог разобрать. Снизу была надпись, Вид из окна. 1826 год”. Напротив висел потрет мужчины с высоким лбом и усталым взглядом. Жозеф Нисефор Ньепс”. Так звали мужчину на картине. Я долго смотрел на портрет и не заметил, как старик что-то усердно пытается открыть своей огромной связкой ключей. Когда же, наконец, он подобрал нужный ключ, сказал мне:
— Проваливай!
Я молча вышел, и хозяин громко закрыл дверь. Еще немного меня слепили лучи солнца после дождя. Я понял, что оказался на центральной Площади, а позади меня хмуро стоял серый дом. Немного еще погодя, я ошеломленный пошел домой…
II
Несколько дней я снова и снова вспоминал о случайном моем посещении маленького с виду ларька. Я даже название не помнил этого заведения. Единственное, в мою память точно отпечаталось место, откуда я вышел. Центральная Площадь. Серый дом. Тайны. Тайны. Тайны. Много тайн… А ведь Пивоварня обещала мне спокойное время перед смертью, но, видимо, судьба решила иначе. В чем же… В чем же был основной секрет этого городка?
После мной овладела горячка. В эти дни я особенно болезненно для своей головы думал о грустной девушке снова и снова. Эти печальные глаза отпечатывались в моей голове, когда я пил очередные таблетки, а бледное лицо и шея ее странно появлялись в тенях вечерней стены, освещенной одной лишь лампой на столе. Во время болезни мой разум застрял в том мире отчуждения, где для тебя нет разницы, что происходит за окном твоего дома: какой дождь льет, что за человек бродит, откуда слышны крики и стуки снаружи. Все было замкнуто в одном доме, олицетворяющим мой внутренний мир: такой же горячий, пламенный, непостоянный и переменный. Чем меньше был мой жар, тем меньше чувствовал я жаркое свечение ламп и люстр. Оттого они казались мне холодны. Для любого мечтательного человека постоянная тьма- намек о тупике жизни, из которого надо выбираться, зажигая все новые и новые свечи. Я понял это предупреждение жизни и решил все же хоть чем-нибудь заняться. За долгое время сделал уборку, сел за писательский стол, штрихом ручки запечатлев лишь пару рассказиков, и, спустя еще время вышел на улицу.
Эта вылазка в белый свет невероятно ослепительно встретила меня после долгих часов болезненного одиночества. Мои мысли встретили серьезный удар, потрясение, выражавшееся в долгом признании общества. Встретив первого человека, я смотрел на него, как попугай на интересную вещичку. Такими же любопытными и бесцветными глазами, наклоняя голову и пытаясь рассмотреть подвох в этом материальном теле нового существа. Прохожие не обращали на меня внимания, хоть некоторые враждебно, чувствуя мой взгляд, отходили от меня куда подальше. Бродя по улочкам, я все больше возвращался к социальной жизни, которая пропала и была вытеснена болезнью из моего окружения. Окна вновь привлекали меня, заставляя вглядываться в них, и соблазн был слишком велик, чтобы отказаться. Смотря на первое встреченное мне окно, я вновь вспомнил о ней и вновь ненадолго закрылся в своих мыслях. Следил за разрезами между плиток и старался наступить на них, чтобы, как мне пришла эта мысль в голову, не, умереть” от столь мистической и губительной поверхности плитки, поэтому именно бетонные трещины являлись для меня спасением, на которое я наступал. Разумеется, воображаемая смерть много раз уже забрала меня на тот свет, ноги не слишком ловки, однако это не мешало мне все больше и больше входить в этот дорожный азарт, отвлекаясь от тягучих дум. Так я и дошел до центральной Площади.
Просторное пространство, с множеством лавок скамеек и любых других сидячих мест, окруженное по периметру деревьями и обустроенное для редких туристов, навлекло на меня еще большую волну воспоминаний. Серый дом. Я лихорадочно стал оглядываться и искать мрачное строение, из которого меня ногами выволокли на улицу. Жители Пивоварни любили здесь отдыхать культурно, разумеется, с кружкой пива в руках и в невероятном алкогольном состоянии, в котором оба наплыва- культура и пьянство- действовали на бедную людскую голову быстро и завлекающе. В глазах их так и виднелась эйфория от происходящего мозгового штурма, поэтому все живое здесь было вялым и расслабленным, как это всегда бывает в Пивоварне. Среди рассеянной толпы мой взгляд постоянно останавливался на похожих, но не точно таких же домах. Я бродил по площади и вдруг услышал выстрел. Такой громкий, такой неожиданный и страшный, он выделялся на фоне спокойствия и умиротворения городка. Мое внимание быстро и предательски переместилось именно на звук этого выстрела. Я снова стал просачиваться через толпу и увидел нервного, высокого, крупного телосложением, яро дышащего, в сером пальто и пистолетом в руках человека. Он крикнул на уже мертвое тело неизвестного бедолаги.
— Я же сказал, убери от меня свое чертово пиво! Ненавижу этот пьяный сброд!
Жители городка, пьяные и блаженствующие, непонимающе смотрели на психопата, угрожающего им пистолетом, и ничего не делали, даже не паниковали, а просто стояли и любопытно поглядывали на единственный лучик неправильности Пивоварни. Вдруг рядом с великаном стала прыгать маленькая девочка, и ее белые волосы подлетали от прыжков и небрежно спутывались на спине. Она тянулась короткими ручками до руки незнакомца и громко жаловалась:
— Да прекрати же ты! Сколько можно убивать невинных людей! Перестань сей-час же! — и с этими словами девочка била по животу психопата.
— Вы все должны умереть! Ваше пьянство должно исчезнуть, а этот город гореть в аду! — он пару раз выстрелил в несчастных, и те, пьяные и вялые, падали на землю.
— Да прекрати же ты! — визжала девочка, и убийца все же успокоился немного. Спрятав пистолет, психопат взял за руку девочку, все еще кричащую на него, и быстрыми шагами уходил в определенном направлении.
Я решил проследить за этими странными людьми. Они слишком уж выделялись в скучной, однообразной и пьяной Пивоварне. Никто из прохожих не стал паниковать и вызывать полицию, все просто смотрели на убегающего убийцу, а спустя некоторое время словно теряли его из виду (хотя на немноголюдной и обширной Площади сложно было не заметить убегающего высокого мужчину) и уже тогда начинали ужасаться трупам, валяющимся на плитке. Вокруг неожиданно быстро зародился хаос, который обязан был прийти на 10 минут раньше, но из-за вялого настроения общества набирал обороты только сейчас. Кто-то в панике достал телефон и стал звонить в полицию, кто-то кричал, кто-то вдумчиво смотрел на трупы, словно был хирургом высшей степени и интересовался работой пистолета, оценивая, можно ли еще спасти эту тушку или нет. Мне сложно было уследить за беглецами, но все же высокая макушка мужчины в плаще являлась для меня ориентиром, к которому я неумолимо приближался.
Убийца с девочкой подбежали к домам, расположившимся по периметру Площади, и резко свернули вдоль них. Терпеливо и монотонно идя по мокрой и сырой каменной плитке, они приблизились к серому дому. Тому серому дому, который я так старательно искал, изначально ступив на территорию Площади. Мужчина открыл дверь и тут же затолкнул туда девочку, которая возмущалась и продолжала осуждать его. Они исчезли в доме. Он был таким серым и скучным, что нетрудно было потерять его из виду, находясь в двух шагах от него. Я увидел, что дверь была не заперта. Эти двое так спешили, что забыли полностью закрыть дверь, и из маленькой щели лился теплый желтый свет. Культурность в данный момент разгромно проигрывала любопытству и детективному азарту, поднявшемуся в моей душе так высоко, что мне казалось, мое предназначение изначально заключалось в исследовании новой тайны. Тайной она являлось только для меня, ведь только моей везде сующей свой нос голове было интересно то, что вообще происходило за эти дни. Я осторожно просунул указательный палец в щель и открыл ее. Маленькая комнатка, из которой меня так бесцеремонно выгнал этот старик. В середине так же расположилась коробка и картинка с надписью. Приятный запах дерева, фотопленки и еще каких-то химикатов отзывался здесь. Позади на стене висел портрет Ньепса. Я медленно обошел стол, искоса посмотрев еще раз на картинку и приблизился к двери. Открыв ее, я почувствовал бурный поток прохладного ветра, какой бывает в больших и просторных помещениях небывалого масштаба. Это библиотека. Эхом раздавался разговор мужчины и девочки.
— Сколько раз ты будешь убивать невинных жителей из-за своих больных нервов?
— Пока этот городок не опустеет.
— В тебе вообще есть что-то, кроме гнева?
— Да, ненависть.
— Боже, ты воплощение глупого ужаса и гнева.
— Вайолетт, здесь жил всякий народец, но тот, что живет сейчас…
— Он такой же, как все!
— Он олицетворение человеческих пороков!
— И ты думаешь, что если истребишь их всех, то в мире воцариться спокойствие и доброта?
— Да!
— Ты эгоист!
Дверь закрылась.
Я осторожно вышел в библиотеку. Она так же поражала меня своими размерами. Каждая полка с каждой книгой, обязательно неправильно стоящей, делали из обычных, скучных и величественных колонн детализированную и уникальную статуэтку, словно кто-то положил большие карандаши в пенал и оставил их на долгие-долгие годы, а те покрылись пылью, которая неравномерно оседала на поверхности письменной принадлежности. И все это было вечно окутано тусклым светом, скрывающим жуткие тени и непроглядную тьму впереди.
Я медленно шел к двери, в которую зашли незнакомые мне люди и чувствовал, эту сырость, этот книжный запах, которые вместе с ветром образовывали свой внутренний мир, отличающийся от внешнего и всеобъемлющего своими правилами, тишиной, неприкосновенностью. Подойдя близко к ограде, за которую грозил меня толкнуть старик, мне захотелось закричать и разрушить спокойствие этого места. Я так и представил, какое эхо получилось бы и какие обитатели библиотеки (дальше пошла уже фантастика) могут появиться из темноты и улететь вниз, в самое ядро, осесть там и больше не вылезать. Мое тело казалось таким ничтожным, как книга, по сравнению со всеми этими колоннами. Воображение делало из меня странника, увидевшего храм настоящего божества, тихого, угрюмого, величественного. Я узрел то, чего мои глаза никогда не могли захватить своими узкими зрачками. Меня рассматривала с разных сторон камера, летая между полками и приближаясь к единственному человеку, посмевшему стоять среди этой красоты. Слишком просторно…
Думая о чуде этого сооружения, в голову пришла мысль, о строителе этого творения. Кто он? Сколько он строил? Как много здесь книг? Безусловно, я был любителем статистики, тем самым человеком, который приходит в восторг от цифр на бумаге. Конечно, вместе с графиками и результатами, спрашиваешь себя и об финансах, потраченных на ЭТО. Боишься представить, сколько состояний ушло на постройку библиотеки. Каждая книга, это ведь тоже копейка, которая в сумме со всеми этими единицами дает число колоссальных масштабов кошелька.
Наконец, дойдя до двери, я еще раз закрыл глаза, чтобы лучше обострить осязание и почувствовать, прохладу и сырость ветра, заставляющего мурашки бежать по коже от невероятной чувствительности тела в такие моменты. Открыл глаза и вздохнул, ручка дверцы повернулась. Снова тихий и теплый коридор с многочисленными дверьми по бокам. Все закрыты. Впереди виднеется поворот на лестничный пролет. Он особенно выделялся. Темный, мрачный, таинственный. Пока все остальное здесь не скрывало от тебя что-либо, не изображало страшные тени, оно являлось простым и дружелюбным. Я тихо закрыл дверь и стал идти по коридору. Разумеется, мое любопытство требовало от меня зайти в какую-нибудь боковую дверь, и мой страх и сознание не могли этому противится, так как сами того хотели. Выбрав первую попавшуюся ручку, я повернул ее.
Эта был огромный бассейн. Пахло хлоркой и какими-то духами. Вода бурчала из-за постоянной работы насосов, а панорамное окно впереди было какой-то иллюзией, ведь природа относилась к какой-нибудь Южной Америке. Дикие леса, высокие горы, разнообразная флора и фауна. Все двигалось, но не могло быть реальным, ведь климат Пивоварни не позволял сделаться такому чуду, а под землей это уже точно никак нельзя было построить. Хотя кто знает.
Обойдя все помещение, я вышел. И снова очутился в коридоре. Шурша ногами по ковру, я услышал голоса, говорящих на повышенных тонах. Однако они были настолько тихими из-за шумоизоляции помещения, что еле тревожили тишину и без того спокойного коридора. Прислонившись к двери, я пытался разобрать какие-нибудь слова. Но удалось мне только опознать голос того психопата, девочки и старика. Мне что-то подсказывало уходить отсюда, но любопытство упорно держала меня здесь, сковывая ноги.
— Опять?! — старик громко вопил. — Опять ты убил из-за пива?! — его палка била мягкий ковер.
— Он тыкал мне в лицо кружкой. Я взбесился и…, — убийца виновато оправдывался перед хозяином ларька.
— Взбесился, — карикатурно повторил слова мужчина старик. — Ты постоянно бесишься! Ты можешь, наконец, излечить свои поганые нервы?!
— Я стараюсь, но меня все здесь бесит. Все!
— Ты записался к психологу, как я тебе и говорил? — голос деда сделался более спокойным и деловитым.
— Да.
— И как идет прогресс?
В ответ была лишь тишина.
— Я спрашиваю, какие результаты?! — старик начинал снова гневаться.
— Я его убил…
— Что?! — отчетливо донесся звук громкого стука палки. — Этого-то за что?!
— Он… Слишком много говорил…
— Это его работа! — старое тело плюхнулось на кровать. — Дурак! — протянул досадно хозяин.
— Он говорил, что мне стоит уехать из этого города, что тут все пьяные и что я всегда буду беситься…
— Ну так уезжай отсюда! Тебя никто не держит!
— Вы знаете, я не могу покинуть вас. Я дал вам клятву…
— К черту твою клятву! Вали отсюда, ради Бога! Ты скоро и меня застрелишь!
— Ни за что! — мужчина воскликнул это гордо. — Я никогда не подниму руку на семью Ньепсов. Я дал клятву вашему прапрапрадеду…
— Опять та же пластинка, — устало проговорил старик. — Прекрати. Никто больше не нуждается в твоей охране. Никогда не нуждался.
— Как… Никогда…, — мужчина ошеломленно подошел к двери. Я в страхе чуть не отстранился, но понял, что никто выходить не собирается, и снова стал слушать разговор.
— Ты никогда не нужен был нам. Ты обычный крестьянин, которого случайно сфотографировал мой прапрапра… тьфу! Короче, предок. Да, ты служил нам верой и клятвой, но теперь твои услуги нам не нужны. Можешь уходить.
Молчание.
— Дядя! — вдруг крикнула девушка. — Пусть остается!
— Виолетта, он убьет еще больше людей.
— Я помогу ему!
— Ты ему уже не первый год помогаешь. Он безнадежен. Он- большая проблема.
— Он мой друг!
— Не будь ребенком! — крикнул старик. — Он- убийца! Монстр! Машина разрушений! Я устал вечно читать в газетах об очередных таинственных убийствах! Никаких новостей про садоводство- одна криминалистика!
— И кто из нас еще ребенок? — дерзко ответила девушка.
— Ах, вы… Неблагодарные твари! — старик опять гневно вопил. — Столько лет о вас заботишься, а вы… Прочь!!!
Я услышал шум приближающихся шагов. Нужно было уходить. Оглянулся. Одни сплошные двери. Шаги все ближе. Я тут же вбежал в дверь напротив и оставил небольшую щель, чтобы проглядывать за обстановкой. Тишина… Резкий шум открывающейся двери, из которой вышли девушка и мужчина в пальто. Они молча шли по коридору. Все затихло…
Вдруг меня что-то утащило назад, закрыв дверь…
III
— Тс! — передо мной стоял толстый мальчик с серой кожей, его губы были грязными, а брови густыми. Он подсветил себя снизу фонариком так, что его пухлая физиономия становилось еще более пухлой: свет особенно подчеркивал круглые щеки и слившийся с шеей подбородок. Мальчик глухо произнес. — Кто ты?
— Я? — я недоумевающе смотрел на него и чувствовал, как его жирные пальцы держат мои плечи, как небольшой мячик. Этот мальчик был настоящим великаном.
— Ты! — он грозно посмотрел на меня, скрестив свои густые брови, отчего его детское лицо и огромное тело стали куда строже.
— Я сюда попал случайно…, — пока что другой отмазки в моей голове не нашлось, однако, все еще разглядывая это неприятное лицо, я старался придумать достойную причину своего ненамеренного попадание в этот странный мир.
— Врешь! Я видел тебя здесь раньше. Тебя дедушка вел за собой, — он оглянулся в темноту и снова пристально взглянул на меня. — Ты с ним знаком? Кто ты?
— Я с ним не знаком. Я тогда случайно попал.
— Ты ему не друг?
— Нет.
— Тогда кто ты?
— Ридл.
— Ты тут живешь?
— Да, недалеко от центральной площади.
— Тут весь город недалеко от центральной площади, — небрежно ответил великан и отвернулся с фонариком, оставив меня в полной темноте. Затем, как гром, прозвучал крик этого мальчика. Эхо, которое бывает только в огромных помещениях, пришло ко мне обратно с еще большей силой. — Он ему не друг! Спокойно!
Тут же по стенам зажглись многочисленные огни, которые устремлялись все выше, пока не поднялись на несколько десятков метров вверх. Присмотревшись, я понял, что на меня смотрят тысячи детей-великанов, внимательно оценивая меня. Цилиндрическая комната была окружена небольшими отсеками, в которых лежали эти… ребята. Я ошеломленно смотрел вверх. Повсюду, как маленькие звезды в отражении реки, мерцали огни фонариков детей, любопытно и недоверчиво поглядывающих на меня.
— Что тебе здесь нужно? — проговорил строго тот самый мальчик, который встретил меня здесь.
— Я следовал за убийцей, который застрелил несколько людей на площади и пришел сюда, — на меня смотрели сотни взглядов, помещение, несмотря на весь масштаб, хорошо прогревалось, и было не холодно.
— А до этого? — великан причмокивал, когда говорил, а его веки постоянно сужались, пытаясь разглядеть своего собеседника в тусклом свете.
— Зашел случайно.
Мальчик устало вздохнул и развернулся снова, косолапо идя к своей кровати.
— Да-да! — кричал он, махая мне одной рукой. — Все вы, случайно заходите”, а потом дедушка гневается, что мы снова кого-то пропустили. Нам и так тут живется не очень!
Его непропорционально большое тело плюхнулось на койку.
— Тебе здесь не место! — он грозно указал на меня пальцем.
— Знаю, — присмотревшись к нему, я не увидел в нем какой-то серьезной угрозы. С годами пришла особая способность чувствовать в людях в той или иной степени враждебность или опасность. Опыт помогает при знакомстве с новыми людьми оценивать их нутром и интуицией, подсказывает, кому доверять. Поэтому я так смело и расслабленно стал оглядываться и ходить по твердому металлическому полу. — Все вы меня отсюда прогоняете, и я снова тут.
На моем лице появилась улыбка, которая взбесила мальчика.
— Тогда мне придется тебя навеки тут и оставить, — он хрустнул своими жирными детскими пальцами.
Раздался громкий скрип, который услышал каждый.
— Он идет! — кто-то крикнул сверху. — Гыц!
Все стали выключать свои фонарики и прятаться в койках. Огни на стенах хаотично затухали, снова погружая помещение в темноту. Мальчик посмотрел на меня, пристально и грозно, обдумывая что-то. Я смотрел на него непонимающе и нагло. Наконец, великан прорычал:
— Дуй сюда! — он указал на свою койку.
Я мигом прыгнул на его кровать, прижавшись к стене. Мальчик грузно и неуклюже лег на кровать, прикрыв себя одеялом и оставив для меня немного места. Его тяжелая туша продавила мягкую постель. Дверь открылась, и комнату осветил небольшой клочок яркого коридорного света. Между длинными волосами, головой и шеей великана была маленькая щель, сквозь которую виднелась часть комнаты. Тело мальчика страшно подымалось со вздохом и медленно и шумно опускалось при выдохе. От него исходил легкий неприятный запах, а пара жирных волос лезла мне на лицо.
Зашел старик, глухо постукивая своей палкой.
— Что за шум?! — высоким и вопящим голос, который разнесся эхом, проорал хозяин.
Никто не ответил. Тишина. Слышны только дыхания великанов.
— Я слышал, что вы здесь болтали, — палка медленно прокружилась, указывая на каждого, кто спит на своих кроватях. — Признавайтесь, кто шумел в сонный час?!
Снова тишина. Старик топнул ногой, развернулся, подошел куда-то и щелкнул выключателем. Зажегся свет. Ослепительно яркий. Многие стали притворно-сонно стонать, будто бы были только разбужены.
— Подъем, обманщики! — кричал старик. — Кто здесь шумел?!
Никто не отвечал. Кто-то подтягивался, кто-то зевал, кто-то продолжал нежится в кровати.
— А-ну! — строго приказал хозяин. — Выстроились все передо мной!
Мальчик, до этого смирно лежащий на кровати, встал, накинув на меня одеяло. Запах был отвратный, но я терпел и незаметно следил за происходящим.
Целая армия великанов спускалась со своих мест, громко падая или мастерски спускаясь, держась за койки товарищей. Они выстроились перед маленьким стариком, который на их фоне казался еще более маленьким и сгорбленным. Однако огромные дети с трепетом и страхом слушали вопящую речь хозяина, который нервно и истерически стучал палкой по полу.
— Я еще раз спрашиваю, кто шумел?!
Колонна великанов не дрогнула. Тишина.
— Молчите, — подозрительно протянул старичок. — Нагло молчите и не хотите говорить своему дедушке, кто шумел!
Он грозно стукнул палкой прямо перед ногой какого-то ребенка. Тот боязливо дрогнул и тут же стал на свое место. Хозяин присматривался к его двойному жирному подбородку и презрительно продолжал свою речь.
— Вы же понимаете, что нельзя обманывать своего дедушку? Вы понимаете, что ложь карается работами? Вам мало тех условий, которые я даю вам сейчас?!
Кто-то в колонне покачал головой, кто-то совестно дергался, но многие смирно стояли и молчали.
— Неблагодарные, — наконец жалко и грустно проговорил старик. — Я вам столько дал! Столько дал! А вы!
Хозяин раздосадовано стучал своей палкой вдоль выстроившихся детей-переростков. Видно было, что на их толстых лицах были сострадание и совесть. Вдруг тот самый мальчик громко сказал.
— Это я.
Старик мигом обернулся. Его жалкая физиономия преобразилась в довольную ухмылку кота, который раскусил свою хитрую жертву.
— Н! — притворно и удивленно спросил старик. — От кого я не ожидал такого, так это от тебя! Ты же первый среди всех Н в комнате! Как ты мог!
— Простите меня, дедушка, — мальчик виновато опустил голову.
Старик подошел к нему и снизу-вверх посмотрел в его глаза. Затем палкой поднял его жирный подбородок и ласково произнес.
— Ничего. Ты признался. Это самое главное.
Все облегченно выдохнули. Колонна тут же расслабилась.
— А теперь! — хозяин снова стал по-командирски кричать. — Продолжать обеденный сон!
Великаны тут же стали подыматься на свои койки, а мальчик подошел к своей кровати и забрал у меня одеяло, укрывшись сам. Свежий и чистый воздух меня окружил. Я уже привык к той вони одеяла этого потного мальчика, оттого было так приятно вновь дышать чистым воздухом.
Старик выключил свет и громко крикнул всем.
— Спокойной ночи!
— Спокойной ночи, дедушка! — со всех сторон, как шум водопада, прозвучали ответы великанов.
Дверь закрылась. Вновь наступила темнота. Мальчик вскочил, включил фонарик, встал и повел меня к двери.
— Теперь, — говорил он торопливо и тихо. — Вали отсюда и больше никогда сюда не приходи. Понял?
— Да, — отвечал я и, разумеется, лгал.
Мальчик приоткрыл дверь, осмотрел все и приказал мне.
— Беги!
Я вышел из комнаты в коридор. Стоило мне ступить на красный ковер, как какая-то дверь позади меня закрылась. Это был старик. Впереди проход в библиотеку. Я побежал на выход.
IV
Выйдя на улицу, я тут же почувствовал ужасный запах. Когда глаза привыкли к дневному свету, меня поразила картина, изображающая Площадь. Несколько десятков убитых лежали на сырой плитке. Небо было спрятано за бездушными серыми тучами, из которых даже капли не вылетело. Кровь растекалась по земле, как дождевая вода. Рассеянные и пьяные лица умерших или смотрели на равнодушное небо или прятались в земле. Вокруг метались полицейские, оградившие место убийство, фотографирующие трупы и пыхтящие своими детективными головами. Я аккуратно, стараясь не наступить ни на кого, ступал по площади, зажмурив нос. Меня вдруг обдало дрожью. Какой-то легкий холод повеял и заставил меня остановиться.
— Эй! — прокричал кто-то сзади. — Ты что здесь делаешь?
Мужчина в униформе и с медицинской маской на лице подошел ко мне.
— Я вышел из своего дома и…
— Пройдемте со мной, — он быстро ухватил меня под руку и повел, маневрируя между телами, к еще одному полицейскому только уже в синем свитере и коричневых брюках, который разговаривал с девочкой.
Подойдя к ним, ведущий меня мужчина громко проговори.
— Вот еще один тут ходил!
Он небрежно толкнул меня к человеку в свитере. Я посмотрел на него. Острый нос, темные волосы, особенно выделенные скулы, большие и вечно щурящиеся глаза, потрескавшиеся губы, небольшая щетина под носом, плоские уши и морщинистый лоб на его физиономии составляли все вместе очень задумчивый, но в то же время туманный вид. Несмотря на это, эмоции, которые выражало его лицо, придавали ему вид очень впечатлительного и, между тем, чувствительного человека, который в разговоре пытается дополнить своей рассказ мимикой, оставляя движения тела в статичном положении. Этот мужчина в свитере рассеянно посмотрел на меня, а потом, разглядев достаточно мою одежду и вид, задумчиво-удивленно стал изучать меня, стараясь проникнуть через глаза в душу.
— Еще один? — голос у него был молодой и бодрый. Видно, что человек недавно перебрался в это алкогольное царство, где самый энергичный человек раз в неделю становится вялым, уставшим и хмурым. — То девочка, теперь…
Он посмотрел на меня, потом на девочку. Я тоже взглянул на собеседницу и узнал в ней ту самую красавицу, смотревшую печально из окна. Пару капель пота появились на моем лице, но тут же пропали.
— Постойте, — он пристально взглянул на меня. — А вы случайно не знаете эту девочку?
Я посмотрел в сонные, уставшие глаза. Они молили что-нибудь придумать, иначе случиться долгое разбирательство, которое никому не нужно.
— Да, — пропел я, — Это… Моя сестра.
— Сестра? — переспросил полицейский, посмотрев на меня еще более пронзительно.
— Да, младшая сестра.
— И как же ее зовут?
Я стал вспоминать. Откуда я мог знать ее имя? И в голове прошлись все воспоминания из прошлого…
— Вайолетт.
Девочка изумленно посмотрела на меня.
— Это правда? — взглянул на нее полицейский.
— Да, — она удивленно кивнула.
— После всего этого ужаса, — я стал врать, чтобы ситуация казалась куда более правдоподобнее, — моя сестра в страхе убежала. Я пытался догнать ее, но хаос, что творился здесь, в итоге разделили нас. Я думал, что уже не увижу ее, — моя игра заставила задуматься полицейского.
— Хорошо…, — он посмотрел на кого-то позади нас. — Можете идти.
— Спасибо, что нашли мою сестру!
Я вместе с девочкой стал идти в сторону своего дома, но мужчина в свитере взял меня за локоть.
— Постойте. Вы видели лицо убийцы?
— Нет, — на этом я хотел закончить, но мои мысли, стоило мне взглянуть в глаза следователю, почему-то сами собой продолжили, — но я запомнил его силуэт.
— Отлично! — полицейский заметно оживился. — Могли бы вы мне его описать?
— Конечно. На нем был плащ темно-серого цвета, мешковатые черные брюки и лакированные туфли.
— Благодарю вас. Если вы его снова заметите сообщите нам, пожалуйста, — он стал уходить в сторону группы людей в белых комбинезонах.
— Разумеется! — я тоже стал отстранятся от него.
Мы вышли на улицу, где жила эта девочка. Когда площадь скрылась за углом дома, она оказалась впереди меня и направила на мой лоб дуло пистолета.
— Откуда тебе известно, как он называл меня?
Я остановился и посмотрел на нее. Видно, что это было очень личное.
— Это просто совпадение, — мой голос звучал спокойно, даже несмотря на потенциальную пулю в моей голове.
— Ты бы вероятнее всего сказал Виолетта, но произнес именно так. Откуда ты знаешь мое имя?
Она взвела курок.
— Простое совпадение, — беспечно пропел я, не показав ни капли тревоги, хотя пальцы мои нервно дрожали, а пот стал стекать по телу.
— Врешь, — мрачно и злобно проговорила девочка.
— Как я мог забыть человека, который на улице просто убил человека.
— Ты… помнишь? — она опустила пистолет.
— Конечно. Такое трудно забыть.
— Как ты можешь помнить его… Он же не существует.
— Со стороны он казался довольно-таки живым, — мои глаза наблюдали, как девочка ошеломленно отвечала мне непонимающим и даже испугавшимся взглядом, и облегченно вздыхали, ведь возможная попытка умереть была исчерпана
— Неужели у тебя…
Вдалеке прозвучал взрыв. Девочка тут же встрепенулась.
— Вот он где! — хищно проговорила она и стала убегать.
Я пошел за ней. Бежать как-то не хотелось, да и вряд ли я мог упустить ее на одной улице, где из поворотов- входы во дворы. Девочка хоть и была красивой, но спортивными данным не блистала: уже спустя пару десятков метров ее темп заметно поубавился, а тяжелое дыхание доходило до меня. Я уже подходил к ней, как вдруг она резко повернула в переулок между двух трехэтажных домов. Мой темп увеличился. Я повернул туда же, но никого не увидел, хотя узкий переход на другую улицу был длинным и темным. Остановился, прислушался… Тишина. Лишь вдалеке шумели редкие машины, разъезжающие по немногочисленным улицам Пивоварни. Я медленно и аккуратно стал идти по переулку, прислушиваясь к каждому шороху и всматриваясь в каждый самый темный угол. Никого. Девочка словно испарилась.
Я обернулся. Никто не убегал. Даже заветного силуэта не наблюдалось.
Я вышел на противоположную улицу. Она была куда шире той, что была до, и заметно оживленнее. Здесь встречались прохожие, в панике бежавшие в свои дома, бездомные собаки, единственные существа в этом городе, которые все так же беспечно рыскали по мусорным бакам в поисках провианта и наслаждались свободной жизнью блохастого пса, а в больших количествах туда-сюда метались полицейские и их верные металлические кони, делавшие всей это суматохой иллюзию, будто на одного человека в Пивоварне приходится сотня суетных людей в синей форме. Но среди всей этой паники людей и спокойствия псов не было девочки. Улица хоть и была богата на оживление, чем другие районы, но все равно плотность потока была все еще невелика, так что убегающего маленького ребенка можно было заметить без труда. Пройдя вдоль улицы, я вздохнул и решил направиться домой.
Позади послышались выстрелы, которые разрывали тишины вечно пьяной Пивоварни. Они не волновали меня. Я знал, как и все, кто стреляет, но мне еще было известно, что угроза получить пулю в лоб мне не грозит, и лучше пойти домой и крепко уснуть, чем пытаться догнать то, что, скорее всего, тебя убьет.
Чувствовал, что с этой парочкой я еще встречусь.
V
Вечером следующего дня я стоял около чахлой осины и наблюдал, как жители Пивоварни хоронили ужасающе огромное количество умерших во вчерашней резне неизвестного убийцы граждан. Один человек перестрелял невинных граждан тихого городка, а затем исчез, не оставив ни следа. Меня не слишком волновало исчезновение самого отбитого психопата мира, как вопрос о запасе арсенала знакомого Вайолетт. Откуда у него так много огнестрельного запаса в таком мирном и спокойном городке? В Пивоварню уже направились тысячные толпы журналистов, которые в скором времени заполнят улицы городка и, как бы противно это не звучало, компенсируют всех мертвых хотя бы на пару недель.
Люди горько плакали над могилами своих знакомых, друзей, родственников. Я думал об убийце. Что же с ним происходит? Причина его зверств спрятана не в корысти. Им не движет материальные цели. В голове мелькали немногочисленные кадры нашей встречи с ним. Убийца лишал жизни одним движением, и все из-за пьяного состояния жертвы. Неужели он терпеть не может алкоголь? Или у него есть свои убеждения, нарушение которых грозит немедленным лишением на тот свет? Тогда что это за убеждения? Не может же даже самый импульсивный человек тут же хвататься за лезвие ножа, когда незнакомый человек всего лишь наступил на его ботинки. Гнев хоть и страшная штука, но способная поддаваться контролю. Если же человек не обделен способностью самоконтроля, его сажают в психбольницу. Но этот убийца… В нем гнев не просто царит или движет им, он буквально состоит из ненависти.
«Он же не существует».
Не существует… У него нет материального тела, его помнят только до первых секунд исчезновения, а имя и внешность невозможно отобразить в голове, хотя одежда всплывает в памяти очень четко. Это ненависть… Как смерть, только если та куда более объективна и приходит в срок, то это лишь ее последователь, помогающий делать свою работу. Это сеятель хаоса, которые почему-то живет именно в этом городе, знаком именно с той девочкой и ссорится именно с тем стариком. Почему же он бродит не по всему миру? Неужели на него действуют законы физики?
Кто же все эти люди, которые окружают ненависть? Возможно, это ограничители, кандалы, удерживающие гнев от тотального разрушения Пивоварни, являющейся местом спокойствия и вечного пьянства, раздражающего ненависть. Это точка кипения настоящей войны, где жизнь и смерть выставляют своих генералов на важную и вечную битву за души землян. А бедные жители Пивоварни варятся в этом месиве…
Тот старик явно не ограничитель. Именно из-за него и началась трагедия, которая позволила ненависти убивать. Он… смертный. Обычный смертный, имеющий только… клятву с ненавистью? Что? Бред какой-то…
Люди постепенно стали расходится. Погода стояла серая, какая и полагает быть в траурные дни. Только дождя не было. Серые тучи душили надежду и счастливые мысли в головах людей. Сейчас победила смерть. Именно она является на этот день властительницей Пивоварни.
Власти направили в Пивоварню огромное количество техники и людей на чистку улиц городка. Вонь стояла ужасная. Жителям советовали оставаться дома и не открывать дома, пока последнее разлагающееся тело не будет отправлена в похоронное бюро, которое явно завалено работой. Сейчас на улицах куда оживленнее, чем в самые радостные праздники. Трагедия сближает людей больше, чем счастье.
Я быстро шел по мощенным плиткой улочкам домой. На похороны всех умерших обязан был прийти каждый. Это была дань уважения и сожаления погибшим и оставшимся в живых. Сегодня во всех заведениях, которые не закрылись, бесплатно раздавали еду. Проходя мимо небольшой забегаловки, известной своими теплыми светильниками, создающими домашний уют, я почувствовал, как мой желудок повелительно просил поесть. Решение было принято охотно, так как терпеть больше это зловоние было невозможно. Колокольчик радостно звенел, что на фоне всеобщего горя было неуместно и неловко. Заведение было не слишком заполнено людьми. Из постояльцев здесь сидели только малообеспеченные граждане или такие, как я. Мне приглянулся столик возле угла. Присев, я стал медленно вдыхать этот отфильтрованный воздух и выбирать блюдо в меню. Выбор был богатым. Разнообразие блюд впечатляло, а спиртных напитков, даже будучи в Пивоварне, и подавно. Мои глаза недолго бегали по темно-голубым страницам меню и, прислушавшись к мольбам желудка, выбрали обычный суп с сухарями.
Сделав заказ, я стал молча смотреть в окно. Мимо проходящие люди, прикрывая рты, быстро шли домой подальше от зловония. Скучно смотреть на мир из уютного помещения, когда нет ощущения чужого человека. Ты чувствуешь ответственность, находясь в здании- ты гость или хозяин- и это не позволяет с такой легкость и бесстыдством глядеть на жизни других. Какие тут жизни? Это спешка, суета. Она безразличная и скучная, может даже заразить и ввести в угнетающую меланхолию и раздумье. Когда ты на улице, то в твоей душе нет тех нравственных оков, тебя не теснит общественный взгляд, твои ноги не чувствуют стен- свобода поможет в любой момент сбежать в самый темный переулок и исчезнуть навсегда. Оттого смотреть в окна чужих домов куда веселее. Я становлюсь наблюдателем, камерой, которую никто не замечает, но она все видит. Мои зрачки фиксируют все, мозг запоминает повадки живущих в домах, у тебя появляется информация- ценный и важный инструмент, который в определенный момент поможет тебе. Тебя не волнует, что думают люди внутри. Они стеснены стенами. Пока хозяин откроет входную дверь, я уже буду пристально наблюдать за другими гражданами беспечной Пивоварни. Им становится жутко, мне становится весело. Все думают, что по улицам их пьяного города ходит психопат, что вот он убийца, но я неосознанное прикрытие настоящего монстра. У меня есть роль в этом сценарии…
Я- наблюдатель.
— Ваш заказ, — официант поставил на стол ароматный суп. Из тарелки еле видимыми горячими струйками поднимался вверх пар.
— Благодарю. Могу ли я сразу оплатить счет?
— Конечно.
Сотрудник на время удалился. Я снова повернулся к окну. Напротив меня стоял низкий мужчина, толстый и сгорбленный. Он смотрел прямо на меня и слегка улыбался, отчего на его щеках появлялись морщины. Его четкий подбородок сверкал, узкие ноздри широко раскрывались, отчего его грудь под серой курткой подымалась. Из-под шапки торчали пряди прямых коротких волос. Низкий лоб от улыбки становился еще меньше: его еле заметные брови так же, как и грудь вздымались вверх, а усмехающиеся глаза хитро глядели на меня. Несмотря на зловонье на улице, его руки в перчатках даже не поднялись, чтобы перекрыть нос.
— Вот счет, — неожиданно отвлек меня официант.
Я сунул ему купюру.
— Сдачи не надо. Вам на чаевые.
— Спасибо вам. Приятного аппетита.
— Спасибо…
Я повернулся обратно к окну. Мужчина пропал. Колокольчик зазвенел. Незнакомец вошел. Откланялся метрдотелю и стал направляться прямо ко мне. Меня это насторожило. Он вальяжно проходил мимо столиков, постоянно незаметно улыбаясь, иногда неуклюже сталкивался с сотрудниками и мило извинялся. Мужчина подошел к моему столику.
— Вижу, у вас не занято, — его протяжный, высокий голос немного картавил, мурча на звуке «р». — Меня зовут Атан.
Я ничего не ответил и смотрел на него снизу-вверх. Не дождавшись ответа, Атан бухнулся на стул, немного ойкнув.
— Ужасное зловоние в городе.
— Да, — немного понаблюдав за собеседником, я принялся за суп. Этот неожиданно наглый поступок меня смутил, но не полностью вывел из колеи.
— Может, и мне что-нибудь заказать?
— Как хотите.
— Вы были уже на похоронах?
— Да.
— Ужасающее зрелище, правда?
— Да.
— И ведь неизвестно, кто убийца.
Я промолчал, съев пару ложек. Незнакомец снял шапку и повернулся, пытаясь найти официанта. В глаза сразу бросилась большая лысина, которая, как остров в море, блестела под светом ламп. Сделав заказ, мужчина снова повернулся ко мне.
— Интересно, — он нагнулся ко мне поближе, — что вы делали у Ньепса?
Я остановился и медленно посмотрел на него. Его круглое невзрачное лицо улыбнулось шире- морщины на щеках стали отчетливее.
— Кто такой Ньепс?
— Как? — веки удивленно выставили белые глаза с красными венами. — Вы не знаете, кто такой Ньепс?
— Понятия не имею, — я равнодушно ответил и снова собирался взять ложку супа.
— А та лавочка? Та библиотека? Те Пленки? Разве вы их не помните?
Ложке снова пришлось упасть на тарелку. Я еще пристальнее взглянул на него.
— Хорошо. Допустим, я знаю, кто такой Ньепс. Зачем вам знать, что я забыл?
— Простое любопытство, — он своей пухлой рукой стал подпирать свой тяжелый подбородок.
— Оно вас приведет к тому психопату.
— Но ведь вы знаете, кто он, — мгновением появился его желтоватый оскал.
— Лишь видел.
— А Вайолетт?
— Ее я выручил от полиции. Не более.
— Но почему вы пришли второй раз? Когда в свое первое посещение Климент ясно дал понять, что вам здесь не место? Неужели тоже любопытство? — он довольно смотрел на меня.
— Обычное совпадение.
— Не думаю, что человек, любящий нагло смотреть в чужие окна мог бы случайно попасть в самое скрытое место этого города.
— Скрытое?
— Вы единственные, кто «случайно» попал в дом к Ньепсу. Остальные годами ждали приглашения и платили невероятные деньги, чтобы потомок знаменитого изобретателя сделал единственную фотографию.
— Я везучий человек.
— С этим спорить не буду.
Официант принес небольшой стакан светлого пива. Белая пенка лопалась у самого верха, а пузырьки газа по стенкам взбирались вверх. Мужчина поблагодарил сотрудника и начал медленно, тщательно пробуя каждый глоток, пить. Я же доел и собирался уходить подальше от этого неприятного незнакомца. Видя, как я встаю, мужчина вальяжно поднял на меня глаза и коротко спросил.
— Хотите я отведу вас снова туда?
Он хитро щурился, делая периодически небольшие глотки. Я смотрел на него и проклинал все его существо.
— Разумеется, — сквозь зубы процедил я.
Мужчина широко улыбнулся и в один глоток выпил весь стакан, громко стукнув им о стол и сверху положив деньги.
— Тогда вперед! — его морщинистые щеки довольно ухмылялись.
VI
Мужчина привел меня к тому самому месту, откуда и началось мое знакомство с главной тайной Пивоварни. Вход в непримечательный ларек. Я намеренно искал вывеску, гласящую о названии фотоателье, но над маленький чугунным навесом ничего не было. Это было невзрачное место без названия и адреса.
— На картах города нет этого здания, — стал объяснять мне незнакомец, который снял шапку и снова стал светить своей лысиной при входе в помещение. — Юридически этого здания не существует, хоть оно и стоит в центре города- настолько неприметны владения Ньепсов. Каждый, кто посещает этот дом, тут же забывает о его местоположении, если не посетит его три раза. Правда, магия?
Мужчина, улыбаясь, прошел мимо полок с фотопленками и, подойдя к лестнице, прислонил ухо к перилам.
— Его нет. Пойдем.
Тучное тело в мешковатой куртке, которая особенно громко шуршала в тишине здания, быстро спускалось по винтовой лестнице, заставляя ее дрожать и колебаться. Я следовал за ним, еле успевая за ногами проводника. Мы спустились в коридор с красной ковровой дорожкой. Мужчина уверенным шагом шел мимо многочисленных дверей, которых, как мне показалось, становилось все больше. Резко повернув в последнюю левую дверь, он поманил меня рукой. Я очутился в узком каменном проходе, похожим на подземные туннели в каком-нибудь замке. По бокам тускло горели факела. Пригнувшись, незнакомец эхом говорил мне:
— Каждый, кто носит имя Ньепса, приносит в этот дом новую комнату, отличную от другой. Кто-то строил невероятные помещения, наподобие библиотеки, а кто-то отличился лишь бассейном за непримечательной дверью. Но лишь один Климент не пополнил коллекцию дома новыми апартаментами. Вечные слуги семьи были в ужасе и шоке. Он однажды так и ответил своему уже погибшему отцу: «Я не собираюсь содержать этот дом!» Такое решение взбудоражило всех. Причиной такого наглого поведения преемника стала обыкновенная любовь не только к девушке, но и к мирной жизни. После смерти Артура Ньепса Климент получил в наследство все владения своей семьи, но никак о них не заботился. Сейчас этот дом в запустение. Многие слуги или освобождены, или добровольно, в память о былом величии Ньепсов, остались верно служить Клименту, который только и делает, что старается всех прогнать из своего дома.
— Что это была за любовь? — подземные туннели тянулись бесконечными извилинами. Шея затекала, а колени начинали болеть.
— Тетя Люсия. Ты ее наверняка уже видел.
— Она готовила еду…
— Верно! Она занимается исключительно готовкой, так как прокормить одних только Пленок невероятно сложно, поэтому времени на содержание дома у нее нет.
— Кто такие Пленки?
— Те карапузы, в кровати одного из которых ты прятался.
— Это швейцары?
— Климент ненавидит швейцаров. Это обычные рабочие, которые из-за жадности нынешнего хозяина совсем перестали производить пленки для камеры и обленились. Хотя и в этом сейчас нет необходимости.
— То есть эти карапузы создают сами себя?
— Что? Нет-нет-нет! Мы называем карапузов Пленками, потому что они раньше создавали пленки для фотоаппарата. Настоящие имена- это буква из фамилии Ньепса и порядковый номер.
— Н-1? — в моей голове возник образ мальчика.
— Правильно!
— Разве это не детский труд?
— Им уже за сто лет. Они не стареют. Как и все мы…
Наступило молчание. Эти стены в тишине давили еще больше, мне становилось трудно дышать, конца не было видно за спиной сопровождающего, я срочно стал продолжать разговор.
— Убийца- это тоже слуга Ньепса?
— Да. Он был телохранителем Ньепсов. Однако Климент отправил его охранять свою племянницу, так как терпеть его не может.
— К чему такая ненависть?
— Его всегда недолюбливали. То ли из-за работы, которую он выполняет, то ли из-за его размытости?
— Размытости?
— Никто не может запомнить его внешность, только одежду, а имя и подавно никому неизвестно.
— Он никому не рассказывал о себе?
— Рассказывал. Видимо, не раз, но никто не запомнил. Никто из нас не способен отчетливо вспомнить что-нибудь о нем. Только Климент и племянница четко помнят его. Оттого он их и ценит.
— Почему же его никто не запоминает?
— Это одна из загадок дома Ньепсов. Правда, никто не стремится ее разгадать.
— Потому что никто не помнит?
— Именно.
Стал дуть сильный попутный ветер. Мы скоро выйдем. Мои затекшие шея и ноги из последних сил подталкивали впереди идущего. Осознание конца сделало ощущение боли чувствительнее.
— Вот мы и здесь! — сказал мужчина, когда его спина разогнулась, а я вслед за ним вышел в огромное… Нет, огромнейшее помещение, пещеру, похожую на дно какого-нибудь каньона, где ввысь устремляются многочисленные и величественные колонны, а сверху разрезает пыль, осевшую в воздухе, тусклые лучи света.
— Это…, — начал одушевленно я.
— Библиотека! — радостно подхватил спутник.
— Огромная…
— Она больше всего самого большого в мире. Здесь так много книг, что мне еще многое придется прочитать и записать, хотя я здесь уже два столетия.
— Это все книги…
— Это знания Земли. Вся ее культура и история в этих многочисленных столбах, на которых держится дом Ньепса.
— Откуда она здесь?
— Удивительная находка второго из Ньепсов, который обнаружил наполовину заполненную библиотеку. Он сразу же выкупил эту землю и построил дом. С каждым новым поколением хранилище пополнялось с геометрической прогрессией, но Климент и тут прервал многолетнюю династию.
— Настолько противен этот старик, — в голове появился образ хозяина дома, и все восхищение от библиотеки немного испортилось.
— Здесь все его не любят.
— Так почему вы еще служите ему?
— Клятва, — четко и как-то грозно произнес мужчина. Я посмотрел на него.
— Почему же вы не можете ее нарушить?
— Мы не в силах это сделать. Для нас клятва- святое дело. Ньепс подарил нам бессмертие, и мы стараемся отплатить сполна.
— И когда же ваша плата закончится? — в этот момент моя душа затрепетала. Я сделал что-то, что не стоило творить. Изменил мир- перемены будут страшными. Меня стали колоть в один миг тысячи ножей, но тут же все стихло.
Атан подошел к полке и взял книгу. Страницы быстро сменялись. Слуга Ньепса задумался, медитируя путем перелистывания листов книги.
Я снова обернулся на библиотеку. Огромные колонны, как ноги греческих титанов, спускались водопадами книг на холодную землю, покрытую пылью, грязью и бетоном. Наверху все было мутным из-за осевшего тумана, частицы которого парили и мешали лучам света проникать к нам. Возле полок были бра для факелов. Книги разной величины, цвета и толщины, как чешуя на коже дракона, покрывали столбы знаний.
Вдруг Атан хлопнул книгой.
— Когда умрет Климент, — эти слова эхом проходили сквозь туман.
— Вряд ли это случится скоро, — спокойно отвечал я, рассматривая корешки книг.
— Смертью мы не командуем. Когда надо, она придет.
— Тогда всех убийц надо оправдать, — мой черный юмор вызвал во мне все те же неприятные ощущения.
Мужчина затих.
— А нас посадить пожизненно, — тихий шепот дошел до меня. Я обернулся. Атан смотрел вверх, стуча кончиками пальцев по обложке.
,Устроить бы здесь диванчики и брать по монетке за вход, тогда богатство польется рекой”,— эта мысль появилась неожиданно и не вовремя. Резкий дух дизайнера начал прикидывать расположение декоративных предметов по периметру библиотеки: куда поставить столики, как устроить освещение, где поставить стулья, где поместить ковры. Меня испугала такая перемена настроения в голове. Мужчина, наблюдая за мной, вдруг изменился с озабоченного лица на привычное хитрое.
— Нам пора выходить отсюда. Из-за разности давления и отсутствия чистого воздуха голова может затуманиться. Потом и сознание потерять можно.
Атан пошел обратно к двери, откуда мы вышли в эту библиотеку. Вдруг кто-то громко загоготал. С полок колонн взлетели силуэты огромных костлявых птиц.
— Это… кто? — я таращился на черные тени неизведанных существ, отходя назад. Каждый взмах крыльев приближался все ближе и ближе. Я чувствовал, как два зорких глаза смотрят прямо мне в сердце. Пролетая между колонн, птицы быстро, как шумные самолеты, спускались прямо к нам. Их длинные острые клювы довольно гоготали. Туман вокруг них волной разлетался по сторонам, оставляя расплывчатые профили их тела в воздухе. Некоторые книги с огромной высоты падали прямо на пол. За одной птицей появилась другая, а за ней- третья, и так все доросло до настоящей армады туманной библиотеки, которая с громким гоготом, как гром, стремилась нагнать нас. Атан вышел вперед.
— А-ну цыц! — еще громче цыкнул он, и птицы вмиг умолкли и остановились в воздухе, махая большими крыльями. Затем он обернулся ко мне и виновато улыбнулся. — Это естественные обитатели библиотеки, которые давно не видели здесь новых лиц. Они давно устали от меня. Ты им понравился сразу, — в тусклом свете промелькнуло его подмигивание.
— Здесь еще и своя экосистема…
— Тут много обитателей, только менее общительных. Эти сорванцы самые дружелюбные, — Атан подошел к одной из птиц и стал гладить ту по клюву.
— Может, это галлюцинация? — голос дрожал вместе с ногами.
— А какими ты их представляешь?
— Большими… Костлявыми…Страшными…
— Какого они цвета?
— Серые.
— Пойдем-ка наверх.
— Тогда какого они цвета? — голос надрывался, ноги еле держали.
— Ты все правильно сказал, — спокойно произнес мужчина. — Пойдем наверх.
Он взял меня за руку и стал выводить из библиотеки. Птицы позади нас досадно гоготали в унисон, тревожа тишину огромной пещеры. Шурша курткой, Атан вывел меня коридор и стал тяжело дышать. Его грудь быстро поднималась вверх и вниз.
— А ты… тяжелый…
Я упал на пол. Здесь был чистый и свежий воздух. Пахло еще чем-то очень вкусным. С трудом мне удалось встать на красный ковер. Отдышавшись, мужчина принюхался и быстро стал выводить меня из дома Ньепсов вверх по винтовой лестнице.
— Тебе пора идти. Люсия приготовила ужин для Пленок. Скоро нас снесет отсюда целая армия голодных великанов.
Мы быстро взбирались по лестнице, расшатывая ее. На улице мои легкий прорезал холодный воздух. Закрыв рот и нос рукой, я пытался отогреться.
— Беги домой, — приказал Атан. — Мы еще точно увидимся, — он улыбнулся.
Я побежал домой, все еще тяжело дыша
VII
Открыв дверь, я надеялся, что меня кто-нибудь встретить у порога с предложением пойти в дом Ньепса. Моя комната все еще была окутана запахом медикаментов, которые остались от болезни. Первым делом, зайдя в мою квартиру, вы заметите странное решение расположить кровать чуть ли не прямо у входа, если быть точнее, то слева от двери. Таким образом, проявлялся коридорчик, который вел к столу напротив входа и окну, находящемуся за рабочим местом. Слева уходила дверь на кухню. Она представляла из себя самую обычную кухню одинокого человека: два стула, 3 тарелки, большая часть из которых всегда лежит грязными в раковине, черная, словно полная угля, печка, под нею же духовка, а затем маленький старый холодильник, давно уже не хранящий в себе никаких продуктов. На холодильнике лежит пачка кофе, а на столе, рядом со столовыми приборами, никогда не находившимися на законном месте- в ящике под ними- расположились уже использованные пакетики зеленого чая. Обеденный стол пустой. На стене одиноко тикают часы. В углу- узкая дверь в санузел. Приходится вечно обегать дом, чтобы попасть в уборную или, по совместительству, ванную. С собой я никогда не ношу много вещей, а если те и имеются, то всегда безобразно валяются на рабочем столе возле окна. Среди всего хлама особенное место, которое отделяет все остальные вещи, имеет большая кожаная тетрадь и ручка, прислонившаяся рядом. Если бы не мои порывы бережливости, то в доме, кроме ручки и тетрадки больше ничего бы не было.
Обыкновенно я иду есть в местные заведения, в которых еда стоит дешево, а пиво чуть ли не бесплатно раздают. Моя улица представляет собой сплошную прямую, бесконечно уходящую вдаль. Она, как и все остальные семь проспектов, соединяются центральной площадью- главной неалкогольной достопримечательностью Пивоварни. Иногда по улицам можно увидеть общественный транспорт, точнее, два старых автобуса, которые отдыхают в последние три дня недели, поэтому у местных жителей никогда не болеют ноги, а бегущий куда-то человек- это и вовсе обыденность, которую в другом городе приняли бы за излишнюю суетность. Но Пивоварня не может быть суетной. Самый мирный уголок мира не знал о каких-либо потрясениях, но недавнее массовое убийство написало свой абзац в летописи городка. Люди вокруг вдруг вышли из вечного пьянства, попали в реальность и не могли понять, что же случилось с их жизнью, потому что существование с вечерней кружкой пива и без нее почти никак не отличается. На первый взгляд не отличается. Когда у тебя в голове есть мысль о том, что вечером тебя ждет приятное вознаграждение в виде душистой и свежей, светлой и нефильтрованной кружки пива, то мозг автоматически начинает расслабляться, и день приносит больше радости, даже несмотря на возможные неудачи, потому что тот самый желанный момент в любом случае придет. Если же эту награду отнять, то вмиг все проблемы ощущаются куда острее, любая оплошность тяжелее бьет в ребра, хотя раньше это ощущалось, как небольшой шлепок. Одно условие делает реальность приятнее, стоит его убрать- все. Жизнь.
Все жители Пивоварни были счастливыми. Хмурый день ощущался, как летний, а плохое событие забывалось в алкоголе. Все хорошо было в этом городе, пока не погибло свыше ста человек.
Сто человек, а вечное смирение города сошло на нет. Никакие войны не могли сломить жизнерадостного духа пивных граждан, а один неизвестный убийца навек поменял привычный лад горожан. И нельзя точно сказать, почему все так резко поменялось. Возможно, дело в заметном опустении. Если вчера в это время, как обычно, плелся уже знакомый тебе незнакомец на работу, то сегодня он был похоронен среди остальных таких же случайных бедолаг, и это ощущается невероятно странно. Ты потерял деталь, которая сделала из одинакового пейзажа эффект дежавю. Обычный человек стал для тебя винтиком, без которого ты чувствуешь себя неуютно и одиноко. В этом неосознанном чувстве единства прохожих и заключается единство всего человечества.
Я вышел поесть в первом попавшемся мне ресторане. Улицы были наполнены чувством тоски и печали, которое никак нельзя было здесь встретить. Переезжая в Пивоварню, я знал, что меня бесконечно будут вдохновлять эти обыденность и туманность окружающего мира, но блаженство города разрезала молния горя и траура. Это меня волновало. Я снова стал ощущать себя не в том месте. Раньше окна таили в себе уют и радость, сейчас- тревогу и непонимание. И все равно, вглядываясь в эти стекла, я чувствовал знакомое ощущение, которое никак не мог вспомнить. Тротуарные плитки уже не ставили меня в воображаемую ситуацию жизни и смерти. Во мне вдруг исчезла фантазия. Появилась романтика, от которой я вечно пытаюсь избавиться. Это меня раздражало. Это меня бесило.
Впервые за долгое время я шел, опустив голову вниз. Сначала мой взгляд проникал в чужие дома через стекла окон, но мне это надоело. Мысли в голове путались, небо тоже, как на зло, тяготило меня своими кучерявыми тучами, выстроившимися рядам небольшими холмиками, сквозь которые кое-как пробивались лучи света. В таком рассеянном состоянии я увидел первую столовую, в которую и собирался зайти…
Но не увидел женщину, неожиданно вышедшую из узкого перехода. Наши тела столкнулись, и сумка, которая была у нее в руках, полетела на землю, не пытаясь удержать содержимое внутри.
— Извините…, — рассеянно ответил я, выходя из запутанного клубка дум.
— Это вы меня простите, — послышался озабоченный и мягкий голос пострадавшей.
— Давайте я вам помогу, — мне нужно было отвлечься, и кто-то свыше решил снизойти и помочь мне, за что я ему бесконечно благодарен.
— Ох, спасибо вам большое!
Собрав все продукты в сумку, я отдал хозяйке ее вещь.
— Еще раз спасибо вам! — обеспокоенно заговорила женщина. Она была немолода, но на ее лице еще сохранились черты былой молодости, которая таила в себе острые скулы и мягкие губы с невысоким лбом. Ей можно было дать не больше тридцати пяти лет, однако эти уставшие глаза сразу старели собеседницу на десяток годов. В ее хрупком и, кажется, постоянно дрожавшем теле осталась привычка грациозно подавать руку в знак благодарности. В отличие от высокомерных дам, имеющих такую же привычку, в действиях этой женщины были робость и искренность, которые преображали уже немолодую барышню в милую и добрую мадам.
— Не стоит благодарности, — мне показались черты лица незнакомки до боли знакомыми. — Может, мне вас довести до дома?
— Ох, что вы! Что будет, если мой муж нас увидит? — она озабоченно и печально опустила взгляд.
— Мы ему все объясним.
— Но он вспыльчивый и может сотворить много дурного…
— Не беспокойтесь, мне все равно в вашу сторону.
— Правда? — она немного подняла голову. — Если нам по пути…, — сомнение выразилось на ее лице. Когда она стала поднимать глаза, я понял, что меня ждет отказ, поэтому решил взять инициативу на себя, только чтобы вновь не оставаться наедине с этим мысленным клубком.
— Не стоит ждать!
Я повел ее вперед, взяв бережно под локоть. Видя, что спутница покорно последовала за мной, я опустил ее руку. Только сейчас до меня дошло, что мне безумно повезло: если бы этой даме нужно было идти совсем в другую сторону, то проблемы ждали бы меня. Но мы шли. Вокруг царил тот же траур, однако теперь меня не захватывали тяжелые мысли, не имеющие никакого смысла. Я был рад, что моя собеседница не задалась вопросом, откуда я знаю, в каком направлении она живет. Тогда пришлось бы срочно придумывать какую-нибудь ерунду, чтобы оправдать себя.
— У вас кто-нибудь из знакомых погиб? — этот бестактный вопрос сразу пристыдил меня, но, на мое удивление, женщина спокойно на него отвечала.
— Слава богу нет. Но у наших соседей сын умер.
— Вы были на похоронах?
— Конечно! Было так грустно… Многих из наших знакомых постигло такое горе! А, извините за такой вопрос, у вас кто-нибудь…ну…
— Нет, — подхватил я. — Я здесь живу один и переехал недавно, так что никаких знакомых или родственников у меня здесь нет.
— Почему же вы переехали сюда?
— Хотел спокойствия и уединения.
— Разве вы не за алкоголем?
— Я уже давно не пью, — отвечал я, немного умиляясь простоте мадам.
— Как так? — она искренне удивлялась. — Вы просто нарушаете законы этого города. Вы никогда не пробовали здешнего пива?
— Никогда, — улыбнулся я.
— Боже мой! — женщина чуть не всплеснула руками, но вспомнила про сумку. — Что ж вы тогда находите в этом городе?
— Много всего, — мне вспомнились последние приключения.
— Вы странный.
— На странных мир держится.
— Как именно?
— Вы пользуетесь воображением?
— Да, — озадаченно ответила собеседница.
— Это странные его придумали.
— Как же они придумали то, чего не существует.
— Так же, как человек придумал все. До него- это была Земля с животными. После него- все.
— Вы сумасшедший человек, — она засмеялась.
— Для любого другого города я абсолютно нормальный.
— Но для Пивоварни нет!
— Все относительно, — произнес я словами великого ученого.
— Вы еще и физик?
— А вы знакомы с этой наукой?
— Я работала в одном пивном доме, выводила новые сорта и участвовала в создание новых машин по изготовлению этого продукта, — стыдливо и тихо произнесла собеседница.
— Такой талант! Почему же вы не продолжаете свое дело?
— Сперва свадьба, потом дочка.
— Семья…, — почему-то это навлекло меня на мысли о жизненных преградах. Снова путаница.
— Без этого никуда, — на ее лице появилась печальная улыбка.
— И вы счастливы?
— Очень, — солгала она.
Мы подошли к тому самому дому, где я впервые увидел Вайолетт.
— Вот и мой дом.
— Вот как? — я поднял голову. Окно было закрыто.
— Спасибо вам большое, что проводили меня! — женщина поставила сумку на землю и стала признательно жать мне руку.
— Не стоит.
Вдруг дверь открылась и оттуда выглянул мужчина с грозными глазами. На нем была рубашка в синюю полоску и строгие брюки. Некогда красивый и строгий стан его немного ожирел, но не потерял былой привлекательности. Он громко рявкнул.
— Лилия! Вот и ты! — мужчина взглянул на меня и немного нахмурился. — А это кто?
— Это…, — начала робко женщина, нервно хватая сумку и боязливо подходя к мужу.
— Я случайно столкнулся с вашей женой и решил в знак извинения проводить ее до дома. Мне все равно надо было идти в ту же сторону, — старательно вежливо я проговорил эти слова.
— Ах, вот как, — задумался хозяин и изменился в лице. — Что ж! А не хотите ли зайти к нам на чай?
— Коломан, — мадам удивленно на него посмотрела.
— Я не против, — приветливо улыбнулся.
— Чудесно! Просим в гости! — громко засмеялся мужчина и растворил двери.
Я поднялся по лестнице, пройдя мимо озадаченной Лилии. Стоило мне ступить за порог, как тут же явно в нос ударил четкий запах каких-то духов, который озадачил меня. Вещи в доме словно дополнение к запаху: аккуратные, декоративные, кукольные. В декоре преобладал белый цвет, который сочетался с мягкими оттенками различных красок. Мебель была недешевая, изящная и какая-то мраморная. Сразу было видно, что семья небедная. Вокруг царило ощущение неправдоподобности и наигранности. Окружение будто бы компенсирует свое несчастье красивыми вещами, прикрывается богатством, скрывая где-то в глубине дома беспорядок, в котором находится вся правда. Аромат помещения только подтверждал догадки.
В этом доме живет Вайолетт? Сначала я не поверил, что девочка, угрожавшая мне дулом пистолета, может быть такой же «ненастоящей», как и место ее обитание. Однако в голове возник еще раз образ знакомой барышни, только теперь особое внимание уделялось гардеробу. На ней были розовая пышная юбка ниже колен, белоснежный свитер с длинными рукавами, в которых прятались руки с пистолетом и ножом, длинные шерстяные гетры с высокими ботинками. Весь образ ее, как частичка паззла, подходил дому, в котором она жила. Эта неестественность и картинная ложь передались и ей, но чем-то она отличается. С ней что-то не так… Как бы похоже она не одевалась, Вайолетт не будет частью этого дома, девочка будет выделятся даже среди самых сверкающих и пышных декораций, потому что в ее душе… Есть отличительная особенность…
— Вот сюда, прошу! — учтиво подвинул мне стул муж Лилии.
— Благодарю вас, — стол был без скатерти, тоже белый, изящный и грациозный. На нем расположились узкие бокалы, через которых мир искажался в иллюзии стекол.
— Как же к вам обращаться? — присаживаясь напротив меня, произнес хозяин дома.
— Мистер Ридл, — на лице наигранная улыбка.
— Мистер Ридл, значит. Приятно познакомиться! Меня можете называть Коломан, — он протянул через стол руку. Я пожал ее. Собеседник быстро ее потряс и обратно убрал к бокалу.
— Хотите чего-нибудь выпить? — он уже повернулся к жене, которая стояла позади, все еще непонимающе глядя на мужа.
— Спасибо, но я не пью.
— Даже пива, — глаза у того округлились не меньше, чем у жены.
— Даже пива, — улыбнулся я.
— А чаю?
— Чаю… Думаю, можно.
— Чудесно! — он радостно обратился к Лилии. — Лилия, завари-ка нам чаю.
— Хорошо…, — мадам повернулась к полкам с различными кухонными нуждами и стала искать чай.
— В каком пивном доме вы работаете, мистер Ридл?
— Ни на каком.
— Тогда что вы тут делаете?
— Живу.
— И ничего не делаете?
— Почему же ничего? Я писатель.
— Писатель? — мужчина вскинул брови.
— Да.
— Тогда задам предыдущий вопрос. Что вы тут делаете?
— Не поверите, но Пивоварня меня вдохновляет.
— Это скучнейшее место? — ошеломленно произнес мужчина.
— Да, — улыбнулся я.
— Советую вам уехать отсюда, потому что ваш талант вы быстро пропьете.
— И куда же мне уехать?
— Ну, например, в какую-нибудь деревню. У нас в стране такие восхитительные деревни! А природа… Красота!
— Вы не городской?
— Нет, все детство провел в провинции, до сих пор люблю с семьей выезжать на отдых.
— Это чудесно, однако думаю, Пивоварня мне подойдет куда больше.
— Что ж, — тот вздохнул, — поэту про вдохновение сложно что-то рассказывать. Ему виднее.
— Точно. Рад, что вы благоразумен.
— С моей работой я просто не могу быть не благоразумным, — мужчина гордо поднял грудь.
— Неужели вы важная личность?
— Еще какая. Я директор пяти крупных пивных домов. Думаю, вы это и сами заметили, — он самодовольно позволил мне полюбоваться тем, что я и так давно заметил.
— Впечатляет. Можно вас спросить?
— Конечно.
— О чем вы мечтаете? — собеседник вмиг стал озабоченным.
— Мечтаю? Разумеется, о счастье семьи.
— Благородно. Не ожидал такого от директора пяти крупных пивных домов.
— Вы на что-то намекаете? — он начинал хмуриться.
— Ничуть. Просто мне интересны мечты людей. Сам-то я уже добился всего, чего хотел, остается только жадно искать чужие цели, чтобы приметить что-нибудь себе.
— Ох, вот оно что, — Коломан расслабился и вернул доброжелательный вид.
Все это время позади стояла Лилия, держа чайник в руках. Она боялась подавать голос, смотрела выжидающе на мужа, и в ее взгляде было удивление. Когда собеседник, наконец, уследил за моими глазами, он повернулся телом назад.
— Вот и чай! Наливай его скорее, гость уже заждался.
Лилия аккуратно подошла ко мне и налила в бокал чаю. Затем отошла на свое привычное место и, опираясь об стол, продолжала внимательно слушать наш разговор.
— Вы все наливаете в бокалы? — с интересом спросил я, крутя бокал в руках.
— Больше у нас никаких емкостей для напитков нет. Да и чай мы, если честно, пьем редко.
— Дайте угадаю, по утрам- шампанское, в обед- пиво, на ужин- вино?
— Почти, — улыбнулся Коломан. — По утрам у нас вино, а на ужин шампанское.
— У вас же есть ребенок?
— Да, дочка.
— Ей уже можно пить?
— Разумеется, нет. Но это Пивоварня, здесь дети с младенчества начинают употреблять алкоголь.
— Интересная привычка.
— Скорее обычай. Алкоголь- символ этого города.
— И несмотря на это, Пивоварня- одно из самых культурных и тихих мест, где я бывал.
— Такая вот аномалия. Для многих жить в вечном алкоголе- мечта, а для нас- обыкновенная жизнь.
— Быть может, это Рай.
— Точно! — мужчина достал из кармана небольшую фляжку и вылил содержимое в свой бокал. — Это обычное пиво, — пояснил он.
— Вот оно как. Чай тоже с пивом?
— Мы не такие извращенцы, — засмеялся Коломан. С каждым вздохом у него поднимались плечи и грудь.
Я немного отпил. Крепкий и горький чай. Не люблю горькое, оно тут же портит весь настрой. Особенно на работу. Меня больше мотивирует сладкое, и несмотря на то, что я заядлый сладкоежка, пока сахарного диабета у меня никакого не наблюдается. Хозяин жадно выпил весь бокал и с громким выдохом поставил сосуд на стол.
Вдруг послышался телефонный звонок. Мужчина снова замешкался и достал из кармана дорогой и стильный смартфон.
— Простите, по работе звонят, — оправдывался он, вставая с места. — Мне придется вас покинуть, а вы можете поговорить с моей женой. Приятно было с вами познакомиться, — Коломан кивнул и вышел из дома.
После довольно громкого звонка, тишина стала еще тише. Я смотрел на бокал с чаем, а Лилия, не зная, что делать, мяла руки и крутила чайник. В три глотка я опустошил свой бокал и обратился к хозяйке.
— Как зовут вашу дочку?
— Вайолетт, — ответила робко она.
— Красивое имя, — я не удивился и стал крутить стеклянный бокал в руках.
— Простите… моего мужа, — женщина присела напротив. Я взглянул на нее. В ее глазах был стыд, удивление и непонимание. — Я не ожидала такого поведения от него. Обычно он не любит гостей. Особенно мужчин… Но в этот раз он был радушен, и вы ему даже понравились. Однако все равно простите его. С ним бывает такое, когда настроение хорошее.
— Ничего страшного. Вы и он прекрасная семья. А можно взглянуть на комнату вашей дочки?
— Комнату дочки? — она сразу поменялась в лице. Тут же в глазах появились первые волны недоверия. — Зачем?
— Я встретил ее после той катастрофы на площади. Тогда полицейские осматривали периметр, и она была там живой. Я чудом тогда выжил. Меня тоже привели к, видимо, детективу, где мы и встретились. Затем я сказал, что Вайолетт- моя сестра, и нас отпустили.
— Вот оно что…, — она явна не цеплялась за те вещи, на которые обратил бы внимание обыкновенный человек. Хозяйка думала о чем-то другом, немного отдаленном от событий на площади, и в ее глазах была какая-то огненная туманность. — Спасибо вам большое. Вот так совпадение!
— Мир состоит из подобных случайностей.
— Да, да, вы правы, — Лилия явно обдумывала будущее.
— Я могу посмотреть на комнату вашей дочери?
— Да, да, конечно.
— Благодарю вас. Я быстро и тут же уйду.
Ответа я не получил.
Лилия осталась сидеть в раздумьях на кухне, а я тихо и осторожно поднялся по крутой лестнице. Наверху оказались три двери. Заглянув в одну из них, я увидел высокую и мягкую кровать, покрытую узорчатым покрывалом, книжные полки, которые в интересном дизайнерском стиле охватывали всю стену. Многочисленные книги стояли на белых деревянных подставках. Рядом с окном- письменный стол, убранный и аккуратный, на котором гордо восседают две миниатюрные статуи Адама и Евы. Плюшевые игрушки рядом с подушками. Типичная комната девочки, полная розовых и нежных тонов. Она была уютной. Но меня интересовало другое.
Я подошел к окну с широким подоконником, на котором удобно сидеть, открыл его и выглянул вниз. Там я стоял… Оттуда я видел ее… Тут она меня не замечала, печально глядела вдаль, рядом с ней было запотевшее окно, по которому вниз падали капли дождя. Если бы она тогда посмотрела вниз, то увидела жалкого маленького человека, безобразно смотревшего на нее, и это определенно ее напугало. Поэтому даже хорошо, что только один я глядел на ее задумчивое лицо. Один я…
«Зачем?», — вдруг всплыл в голове вопрос. Почему я стою у окна? Что я тут делаю? Ради этого я лгал доброй и доверчивой Лилии? Это все ради такого бессмысленного действия… Оно принесет миру ничего: ни пользы, ни горя, ни даже трагедии. Оно даже мою душу не тронуло, я все накрутил у себя в голове, чтобы дать этому поступку хоть какое-то значение. Все настолько бессмысленно… Внутри этой комнаты, лицемерной, чистой, опрятной и светлой я задаю себе вопрос о бессмысленности совершенного действия, при этом продолжая смотреть вниз. Вот он где полет мыслей. Она смотрела в серые тучи, пытаясь прорваться к солнцу, а я лицезрел на ее подвиги. Мы находились на разных высотах: она- чистых, я- низких. Между нами были пару метров, но душевно мои позиции далеко позади. Она зацепила меня зрелостью. Она взрослее меня, понимает жизнь лучше, хотя шестеренок этого мира я увидел больше. Наши знания отличаются, но моральное превосходство распределилось не в мою пользу. С чем это связано? С обычным окном? Она же девочка, а я мужчина… В буквах различия не так значительны, как в мыслях, которые заключены в этих двух словах. Два разных мира. Один- праведный, чистый, другой-… потерянный…
Я отошел от окна. Бессмысленность меня привела к правде. К той правде, которую я не хотел видеть. Мы не хотим ее видеть… Отвернуться от бессмысленности- значит, повернуться к другой точно такой же бессмысленности. Слово «смысл» перестало нести своего прямого значения, потому что, если захотеть, то бессмысленным станет все. Даже сам смысл. Так почему же мы еще живем? Почему действуем? Почему стремимся к чему-то… Безобразному?
Чувства… То, что спасает нас от потери себя, всего самого ценного. То, что дает нам уязвимость, слабые стороны. То, что отличает наше имя от сотни таких же имен. То, что делает нас… Человеком. В этих бессмысленных действиях заключены порывы. Пока смысл думает, чувства, как волны, по накатанной набирают мощь и толкают нас на берег. Волны тоже с чего-то начинаются. Они начинаются с движения литосферных плит, которые находятся где-то в прошлом… И дальше, еще глубже обитает то самое слово, еще несказанное, неоткрытое и неизведанное, которое дает смыслу то самое значение «смысл». Дает ему опору, на которой держится все человечество… Весь мир!
Только сейчас я заметил одинокое белоснежное фортепиано, который стоял вдоль стены. На нем не было пыли: недавно играли. Я не решился подойти к нему. Слишком много времени я потратил на обдумывание бессмысленных мыслей.
Быстро спустившись с лестницы, я встретился с Лилией, которая выходила из кухни.
— Вы уже уходите? — спросила она слегка печально.
— К сожалению, да. Нужно доделать дела, — задумчиво и угрюмо ответил я, отчего хозяйка застыдилась своего вопроса.
— Удачного вам дня! — пожелала она.
— И вам.
Я надел пальто и вышел из дома.
Еще долго смеялся я со своих мыслей о бессмысленностях, которые появились из-за такой мелочи, как окно, фортепиано и она…
VIII
Проснулся я от громких стуков в дверь. Окно трещало от постоянных вибраций. Я тяжело встал с кровати, подошел к двери и прислушался. В дверь долбили знатно.
Повернув ключ и отворив дверь, я увидел перед собой уже знакомое дуло пистолета. Мне уже не было так страшно перед возможностью получить пулю в лоб, но колени немного дрожали. Наклонился и взглянул на гостя, держащего оружие.
— Невежливо, не пожав руки, приветствовать хозяина дома, — сонно ответил я.
— Это ты рассказал маме, что я была на площади?! — гневно из-за ног убийцы, лицо которого я не мог рассмотреть, вышла Вайолетт, маленькая и раздраженная. Она бесцеремонно ступила за порог и указала на меня пальцем снизу-вверх.
— А еще невежливо указывать на людей пальцем.
— Отвечай! — ее гнев походил скорее на капризную истерику, но когда твои виски в шаге от потенциального сквозного отверстия, эта девочка сразу превращается в грозного амбала.
— Да, я.
— Я тебя убью! — девочка посмотрела на мужчину, готовая приказать меня пристрелить.
— За что же?
— Из-за тебя мне мама запретила на неделю приходить к дедушке!
— И потому стоит убивать человека?
— Да!
— Неужели моя жизнь ничего не стоит?
— Для меня- ничего!
— А мне она дорога. Если я ее потеряю, то потеряю все.
— Плевать! — капризно отгрызалась девочка. Затем она села на мою кровать. Некоторое время она болтала своими ногами, пока у моей головы находился пистолет.
— Ты что, медик, что ли? Почему так лекарствами воняет?
— Недавно болел. Я писатель.
— Писатель? — ее гнев с каждым словом потихоньку затухал. Ей становилось больше интересно. Чем меньше она раздражалась, тем более скромной становилась. Наглость исчезала и появлялись робость и грация молчания.
— Именно. Вон на столе лежит рукопись.
— Правда? — она с любопытством вытянула голову, чтобы взглянуть на стол. — Можно… Посмотреть?
— Конечно, — я кивнул плечами. Мужчина с пистолетом не двигался.
Девочка осторожно подошла к письменному столу. Она некоторое время всматривалась в бардак, ничего не трогая и стараясь найти мою тетрадку. Вскоре ее руки переворачивали исписанные листы. Вайолетт светилась от счастья.
— Тебе так нравятся писатели?
— Мне нравится искусство, — восторженно воскликнула она. Ее глаза сияли.
— И что же тебе нравится больше всего?
— Все! — радостно крикнула девочка.
— И как тебе мои рукописи?
— Что вы пишите?
— Небольшие рассказы.
— У вас интересные идеи, но язык бедный, да и какой-то мысли, морального посыла, который бы цеплял отсутствует. Пустая жестокость, трагедия и драма. Нечего вынести полезного из ваших рассказах, сплошная картинность, — рассуждала гостья, пока она меня безжалостно громила, переворачивала страницы, анализируя текст.
— Ты так быстро прочитала всю тетрадь?
— Нет, только два рассказа. Первый и последний. У вас ничего не поменялось в стиле письма. Все то же.
— Критиковать ты умеешь, — усмехнулся я и взглянул на дуло пистолета. — А твой друг тоже увлекается искусством?
— Нет, убийствами, — быстро отрезала Вайолетт.
— Это я уже понял.
Рука убийцы дрогнула.
— Как долго твой друг будет держать пистолет?
— Точно! Мы же хотели тебя убить! — она вскочила. — И как я могла забыть?
Затем подойдя ко мне, девочка оценивающе взглянула на мой стол.
— Хотя жалко будет убивать сына искусства, даже такого бездарного…
«На оскорбления она богата», — подумал я, стиснув зубы. Это немного задело меня, хоть и было правдой.
— Так не убивайте. Вы знаете, что значит помиловать?
— Знаем, но никогда не используем.
— Вы так безобразно распоряжаетесь чужими жизнями.
— У нас есть такая возможность, — такие недетские рассуждения делали из небольшой девочки настоящего солдата, прошедшего не одну войну и сейчас допрашивающего меня в захваченном доме.
— А если ваши жизни будут во власти другого, вы поймете всю их ценность?
— Такого никогда не будет, — нагло ответила Вайолетт и аккуратно положила тетрадь обратно на стол.
— Вы так самоуверенны.
— Мы бессмертны.
— Мне вас жаль.
— Что? — она возмущенно подняла на меня глаза.
— Вы будете обречены на страдания.
— Почему?… — она немного испугалась. Видимо, мой взгляд в этот момент был пугающе строг.
— Потому что когда-нибудь придет плата за чужие жизни.
Вайолетт пристально посмотрела на меня, затем развернулась и ушла, крикнув своему другу:
— Пойдем отсюда.
Мужчина убрал пистолет и вышел вслед за девочкой. Лица его я так и не запомнил…
Дверь захлопнулась. Естественно, я их так просто не оставлю, прослежу за ними. Накинув пальто, я тихо вышел и закрыл дверь. Быстро и бесшумно спустился по лестнице, вышел на улицу. Меня тут же кто-то схватил крепкими руками, сжимая рот.
— Я так и знал, что он пойдет за нами, — громко говорил раздраженный и нервный голос. — Лицо у него знакомое было. Это он в прошлый раз за нами следовал.
— Я забыла спросить, — сказал снизу девочка. — Как вас зовут?
В ответ я лишь промычал. Мужчина открыл мне рот, я вдохнул холодный и сырой воздух. Его мозолистые и грязные руки отвратительно пахнули.
— Мистер Ридл…, — отдышавшись, ответил я.
— Мистер Ридл…, — она задумалась. — Запомню. А теперь говори, почему ты следишь за нами?
— Это все обычная случайность.
— Это не случайность! — когда девочка произнесла эти слова, мужчина ударил меня в живот. Боль была невыносима. Я скорчился.
— Я первый раз встретил вас на Площади, — каждое слово давалось мне тяжело и отдавалось сильной болью в груди. — Тогда вы убили несколько человек… Мне стало интересно, кто вы, и я решил проследить за вами.
— Ты был в доме дедушки?
— Был…
— Что ты там видел? — она грозно смотрела на меня снизу.
— Все, — честно отвечал я.
— Тебя нельзя оставлять в живых. Как бы жалко мне тебя не было, ты слишком много знаешь.
— Трудно быть умным, но за это убивать точно не стоит, — отшучивался я.
— Стоит! Но не здесь… Куда бы нам отойти…
— Неужели я настолько важная персона, что вы не хотите, как всех остальных, убивать прямо на месте?
— Это не я убивала! А он! — неожиданно стала перекладывать вину на своего друга девочка.
— Да они меня все достали! — проорал истерически мужчина. — Курят, пьют и не стесняются! Хоть немного бы уважали окружающих, зашли бы в свои бары, но нет! Надо испортить мне настроение, выйти на улицу и демонстративно показать, какая ты свинья!
— Хотя бы драку начал бы, но зачем убивать! — стала возмущаться Вайолетт.
— Это слишком долго и муторно! Тратить время на таких отбросов…
— Женщин-то зачем убивать?!
— Мужчина, который курит похож на свинью. Женщина, которая курит, прячет свое свинство за красотой, что еще хуже! Они не имеют право на жизнь!
— Они имеют право на исправление!
— Нет!
— Стоп, — от этого спора я скоро оглохну. — Может, не будем нарушать тишину улицы? Пройдемте, может, обратно ко мне домой?
— Ну уж нет, там ужасно пахнет! — раздраженно отозвался мужчина.
— Тогда куда нам уйти?
— Может, к дедушке?
— По-твоему этот дряхлый чудик впустит нас после прошлого раза?
— Мы зайдем с парадного, — хитро проговорила девочка. — Я знаю комнату, в которую никто не заходит.
— Я думаю, нам стоит идти, — мужчина ослабил хватку, пока он спорил, я смог без проблем освободиться и увлечь парочку за собой: вокруг нас стали собираться зеваки, которые явно создадут немало проблем, если мы останемся на том же месте.
— Ты про какую комнату говоришь? — спрашивал по пути убийца.
— Та, что находится под лестницей, — стараясь поспеть за мной, говорила Вайолетт.
— Там есть дверь?
— Всегда там была.
— Я уже больше двух столетий живу в доме Ньепсов, но никогда ее не видел.
— Значит, плохо искал.
Мы свернули в переулок и вышли на улицу, где находится вход в фотоателье. Пройдя дом Вайолетт, дошли до заведения без какой-либо вывески.
— Откуда ты знаешь, где еще и парадный вход находится? — недоверчиво спрашивала девочка.
— Случайно забрел.
— Врет, как дышит, — злобно отгрызался мужчина.
— Иногда стоит верить незнакомцам.
Я открыл дверь. Вайолетт зашла быстро, а мужчина остался за порогом. Девочка кричала на него:
— Чего ты ждешь?
— Кто ты? — убийца смотрел на меня. Я не видел его глаз- они были размыты- но голос его злобно рычал. «Убийца Размытое Лицо», — вдруг на всю голову прозвучало это прозвище. УРЛ… Звучит не очень. Вот Лур- куда лучше. Может, мне его Луром назвать? «Лицо убийцы размыто». Чего-то не хватает… «Лицо убийцы всегда размыто»— Лувр. Как символично. Думаю, это идеальный вариант.
— Отвечай! — Лувр потянулся за пистолетом.
— Разве я не говорил? Я мистер Ридл, писатель, недавно переехавший в Пивоварню.
— Откуда ты знаешь про нас? — каждое слово он гневно произносил. Казалось, что с каждым выдохом он выпускает пар.
— Обычная случайность.
— Врешь! — он направил на меня пистолет.
— Если ты зайдешь в дом, то я все тебе расскажу. Да, я думаю, стрелять через порог не слишком культурно.
— Черт подери! — выругался мужчина и обернулся. Люди смотрели на нас.
— Мы ждем, — беспечно сказал я.
Убийца вошел. Я тут же закрыл дверь, а Вайолетт закрыла ее на ключ, который затем спрятала в кармане юбки.
— Говори! — он не переставал держать дуло пистолета перед моим лицом.
— Ты мне не поможешь? — я обернулся к девочке.
— Нет, — она равнодушно прошла в большой зал.
— Да отвечай же ты уже! — мужчина стал тыкать мне металлическим пистолетом в висок.
— Ведь ты тоже участница всех его преступлений, — девочка остановилась.
— Нет, — Вайолетт смотрела в пол.
— Не ври сама себе. Ты помогаешь ему в преступлениях. Вечно носишься за ним, бегаешь и ничего не делаешь, чтобы помочь невинным жертвам.
— Я не могу его остановить! — вдруг обернулась и крикнула Вайолетт.
— Можешь. Ты ведь, как никто другой, можешь его остановить. Ты для него важный человек. Ты для него единственный друг.
Мужчина молчал. Девочка смотрела на меня. Ее выразительные глаза, темные, серые, смотрели на меня. В ее душе были муки, терзания. Она могла все остановить. Все. Но ничего не делала. Плакала, страдала, но ничего не предпринимала, чтобы опустить руку с пистолетом. Она боялась его. Любила и боялась.
— Опусти… Пистолет, — ее голос дрожал, но лицо было твердо.
Лувр стоял.
— Опусти пистолет, я сказала!
Рука дрогнула. Я кивнул девочке.
— Ради меня! — Вайолетт стиснула кулаки. — Опусти пистолет!
Я почувствовал, как дуло пистолета медленно опускается вниз. На лице девочки появилась радость. Она была сильной. Она спасла человека. Она гордилась собой. Ей было радостно!
Мужчина молча пошел к лестнице. Его рука гневно засунула пистолет в кобуру.
— Стой!
Лувр остановился и стал медленно оборачиваться.
— Ты пойдешь с нами.
Размытое лицо посмотрела на пол. Девочка подошла к нему и указала мне идти за ней.
Мы спустили по винтовой лестнице. Она ужасно тряслась и шумела. Девочка осторожно выглянула в коридор, кивнула нам, и резко свернула влево, затем повернула ручку, которая сливалась с стеной, неожиданно появился контр, который отчерчивал прямоугольник на холсте обоев, и эта часть выдвинулась вперед.
— Тут всегда была дверь? — неожиданно подал серьезный и мрачный голос Лувр.
— Всегда, — довольно отвечала девочка.
Мы вошли в темное помещение. Маленькая спутница куда-то пропала.
— Вайолетт? — обеспокоенно крикнул Лувр. Девочка минуту назад была перед нами и вдруг куда-то исчезла. Мужчина тут же заволновался. Для него она была самым ценным человеком. Я стоял в темноте и наблюдал за тенями.
Послышались шорохи. Они доносились с правой стороны. Затем в щели стал выделяться тусклый теплый свет, который постепенно становился ярче, и из-за тени вышла девочка с канделябром в руках. Три большие свечи тепло горели и освещали небольшую часть комнаты.
Я услышал, как мужчина выдохнул.
— Не переживай, я тут, — заботливо проговорила она.
— Что тут находится? — Лувр пытался осмотреться, но света свечек не хватало.
— Здесь заброшенные картины, — восторженно говорила девочка.
— Какие картины? — не понимал мужчина.
— Портреты разных людей, пейзажи и много чего другого. Здесь настоящий кладезь искусства! И все в разных стилях! Вот постмодерн, барокко, авангард, кубизм, реализм- настоящее чудо света! — девочка воодушевленно бегала по помещению и подсвечивала разные картины, стоящие на полу, висящие на стенах, лежащие на больших деревянных ящиках.
Во все время их диалога, я рассматривал равнодушно пару картин: одну с усатым и тощим аристократом, другую с пейзажем какого-то европейского городка 19 века.
— Что в этих ящиках? — спросил Лувр и стал отрывать деревяшки.
— Я не знаю, не могла открыть их.
Мужчина еще сильнее надавил на ящик. Под напором сил его рук доски хрустнули и, в итоге, треснули пополам. Из образовавшейся дыры проглядывались клочки ткани.
— Это одежда? — спросила Вайолетт.
— Да, служебная. Видимо, старая или ненужная.
Лувр встал и подошел к картине. Девочка щупала одежду. Я наблюдал за ними.
— Вы же, по-моему, хотели меня убить? — мне становилось скучно. Все были завлечены комнатой и совсем забыли про настоящую причину появления в этом старом складском помещении.
— Уже не хочется, — отмахнулся Лувр. — Ты ничего не сделал, так что убивать тебя не за чем.
— То есть…, — я не понимал его ход мыслей. — Ты просто так убивал людей, а меня решил пощадить, потому что… «не за чем»?
— Тех людей я убивал, потому что они вечно пьют. Я ненавижу алкоголь. Он вызывает во мне гнев и раздражение, — это звучало как-то равнодушно, словно потухший огонек.
— А я? — как обиженный ребенок, которому не досталось конфеты, непонимающе воскликнул я.
— А ты? — его голова повернулась ко мне. Равнодушный тембр Лувра четко произнес. — Ты куришь?
— Да, — с вызовом ответил я.
— Пьешь?
— Да!
— Ты меня все равно не раздражаешь. Почему ты так хочешь умереть? Я тебя пощадил, иди во все стороны.
— Разве вы не хотели меня убить?! Почему вы остановились на самом интересном месте? Вот он я, — мои руки раскинулись на всю ширину. — Убейте меня! Темное помещение, здесь никто не услышит и не увидит.
— Что ж, — устало встал Лувр и медленно подошел ко мне, доставая из кобуры пистолет. — Еще меня психом называют…
Девочка села на ящик и стала просто наблюдать.
— Раз ты так хочешь умереть, то, — он стал дулом пистолета касаться моих плеч, а затем головы, громко произнося, — благословляю тебя на нудную смерть от моего грешного пистолета. Аминь!
Он направил уже в который раз курок, подождал пять минут…
— Пуф! — и сымитировал выстрел, театрально изобразив отдачу. — Ты умер.
Я ошеломленно стоял пару минут неподвижно.
— Почему?..
— Потому что мне лень тебя убивать, — снова уселся рядом с картиной Лувр.
— Просто нажми на курок! — во мне начинало расти странное отчаяние.
— Будет отдача, которую, чтобы стерпеть, нужно потратить силы. Сейчас я устал. Тут так уютно, что я хочу спать.
Он свернулся клубком и укрылся старым балахоном.
— Устал…, — я обессиленно сел на ящик.
— Ты работал в театре? — спросила вдруг девочка.
— Нет…
— Жаль. Ты отлично играешь психопата.
Вдруг послышались шаги. На лице Вайолетт мигом появился страх.
— Кто-то идет сюда! Срочно спрячься!
— Куда? — я продолжал сидеть.
— Ты не успеешь! Или…, — она забегала по комнате. — На! — вручила мне в руки одежду. — Быстро надень!
Я снял с себя свое пальто и накинул старый пиджак. Быстро завязал галстук. Надел белые перчатки и застегнул пуговицы. Девочка исчезла. Дверь отворилась, ослепив меня ярким коридорным светом.
— Кто здесь? — противно и громко раздался на всю комнату голос старика.
Я застыл на месте. По телу пробежала дрожь. Это было чувство обнаружения, когда тебя находят в прятках, за этим- в большинстве случаев- ничего не следует, но рефлексы сами по себе говорят тебе, что дальше будет что-то недоброе. Такое ощущение можно сравнить с чувством ложной смерти, когда ты живешь настоящим, думая о хищнике, и прошлым, когда рассуждаешь о других возможных последствиях уже произошедшего и параллельно в голове мелькает вся жизнь. Дрожь исходит изнутри, будто появляется в каком-то вентиляторе в области желудка и в дальнейшем распространяется по всему телу, избыток же выходит наружу, заставляя тело содрогаться.
— А… Ты, — пригляделся старик. — Ты что здесь забыл?
— Я…, — машинально зашевелились губы, но голова еще не отошла от шока. — Я случайно… Да, случайно наткнулся на эту комнату и…
— Прочь отсюда сейчас же! — Климент небрежно указал мне на выход. — Тебе здесь не место!
— Как скажите…
Я медленно прошел мимо старика и стал направляться в сторону библиотеки. В это же время появилась идея методом великой случайности зайти в какую-нибудь дверь, но старик окликнул меня.
— Стой, — крикнул он в раздумьях. — Пошли со мной. Мне скучно. Попользуюсь тобой.
Ноги дрогнули. «Убить?», — появилась первая мысль в голове. Видимо, заразился от этой парочки садистским наклонностям.
— Хорошо…
Ньепс захромал впереди меня и свернул в дверь направо. Я последовал за ним и оказался в небольшой комнате с огромной кроватью. Это помещение было каким-то продолжением коридора. Весь интерьер спальни ничем не отличался от прошлого длинного помещения: такие же обои, ковер, даже те же цветки по углам, однако главными отличиями здесь были кровать, два стула и тумбочка с высоким зеркало напротив матраса.
Я закрыл дверь и, стоя у порога, наблюдал за действиями старика. Тот медленно снял свой пыльный халат и повесил его на спинку стула. Затем расстегнул верхние пуговицы на рубашке и стал снимать брюки. Когда молния звенела уже на другой спинке стула, Климент с большими трусами телесного цвета своими хилыми ногами плюхнулся на кровать и неуклюже стал перекатываться в середину, укрывшись большим одеялом.
— Чего стоишь? — недовольно спросил старик. — Садись!
Его тощий палец указывал на стул. Я аккуратно, не облокачиваясь на спинку сел и следил в зеркале за Ньепсом. Тот открыл в стене ящик, который сливался с обоями, и вытащил оттуда бокал и бутылку вина, медленно налив напиток в сосуд.
— Как странно, — тихо и задумчиво хрипел старик, — что все так меня не любят. Разве я что-то плохого сделал? Вы живете на улице, как при моем дедушке? Или же вы работаете в поте лица каждую секунду каждого дня? Нет. Вы живете за мой счет, по сути, ничего не делая. Я дал вам долгожданный отпуск. Вы можете отдыхать, ничего не делать, но вместо этого вы жалуетесь, выражаете свое недовольство, хотя никто- он указал на меня, — никто из вас не сказал мне это прямо. А я вижу. Я вижу ваши угрюмые лица. Вы злобно смотрите на меня, не задерживая взгляд, скрываете ненависть ко мне, хотя она уже пропитала этот дом. Бедная Люсия делает всю работу за вас, а вы? Я даже поговорить с ней не могу!.. Может, сжечь вас всех, — Климент опечаленно отвел взгляд в сторону. — Все считают меня жалким. Я не оправдал ожидания других, но- Бог с этим- я не оправдал ожидания свои… Я мечтал о спокойной жизни, но вместо этого мучаюсь с вами. Я хотел жить в одиноком доме, в одной из маленьких деревень, а вместо этого провел большую часть своей жизни под землей в этой… Дыре, — он злобно сжал бокал в руках. — Я для всех ничтожество. Для всех… Даже в глазах своих же слуг я жалок. Но разве вы плохо живете? Вам так не нравится эта жизнь? Я вас заставляю работать каждый божий день? И вы продолжаете меня ненавидеть… Пивоварня давно уже забыла про мое существования. Каждый в городе считает, что мое тело лежит в могиле, и ведь оно вправду будет скоро там лежать…
Старик положил бокал на тумбочку, тяжело дыша, снова улегся. В его старческих глазах не было слез, но губы его дрожали. Пальцы нервно перебирали одеяло. Сейчас он был похож на маленького ребенка, которого отругали родители или же который чувствует себя одиноко среди сверстников и не может полностью осознать это чувство. Он жалок. Сейчас я смотрю на жалкого человека. Для своих слуг Ньепс- жестокий диктатор своего дома, но на самом деле он боится. Боится себя же. У него особый дар рушить любые первые впечатления о нем. Сейчас мне хотелось задушить его подушкой, потому что во мне пробуждалось милосердие к этому противному старику. Но я сидел. Слушал. А он молчал.
— Все ведь напрасно, — тишину комнаты нарушил хриплый, почти рыдающий голос. — Я уже ничего не исправлю. К моему имени уже добавлено клеймо самого худшего из Ньепсов, так зачем я остаюсь здесь? По своей же воле я мог бы покинуть этот дом, уехать, забрать все с собой, а вас, олухов, оставить здесь, находится в этом вечном саркофаге, где вы проведете свое бессмертия, даже не додумавшись выйти наружу. Но я остаюсь… Стараюсь что-то исправить. Дать вам счастья, когда своего мне уже никогда не достигнуть. Да и счастливы ли вы? — усмехнулся Климент. — Если вами руководит несчастный, то и путь ваш окунется в печали. Что же меня держит? Неужели я люблю вас? — старик засмеялся. — Нет уж. Это дряхлое сердце уже не любит. Но не могу я оставить вас- моих якорей. Не могу… Этот дом дорог мне, как дороги мечты. Несмотря на все унижения моего отца, я стал владельцем этого поместья, пускай и под угрозой лишения наследства. Да, вы ненавидите меня, но к вам я ненависти не испытываю. Скорее, неприязнь.
Ньепс снова взял бокал вина в руки и стал, наконец, пить содержимое.
— И все же я к вам ненависти не испытываю…
Наступило молчание. Отчего-то у меня по телу пробежали мурашки. Эта исповедь старика явно не первая. Он со многими слугами так общался. Почему же, зная правду, они все еще ненавидят своего хозяина? Почему он им так противен?
Да и с чего я взял, что они ненавидят его? Может, все наоборот? Это игра в скрытые чувства?
— Поди прочь…, — вдруг махнул рукой Климент и укутался в одеяло. — И свет выключи.
Я тихо встал. Выключатель громко щелкнул, дверь закрылась. Я вышел в коридор. Никого. Так какие же настоящие чувства царят в этом доме?
Зайдя в кладовую, я увидел все еще горящие свечи. Они были тут. Правда, импровизированное одеяло мужчины валялось на полу, а самого Лувра нигде не было.
— А, это ты, — вышла из темноты девочки. — Мы как раз собирались уходить.
— Где моя одежда?
— Тут, — она указала на ящик. — Дедушка тебя не трогал?
— Нет. Всего лишь рассказывал истории.
— А, тоже ныл тебе? — вдруг спросил мужчина, стоящий рядом с дверью.
— Ты тоже это проходил?
— Бывало. Все через это проходили, кто-то не первый десяток.
— И что же вы чувствуете к нему?
— Не знаю, как другие, но я только преданность и раздражение. Меня бесят такие сентиментальные разговоры. Однако эту рухлядь вправду жалко.
Я молча смотрел на него. И в нем было что-то хорошее. Даже в самом отпетом психе есть доля благоразумия. Но другие точно не чувствует то, что Лувр испытывает к Ньепсу…
— Мне пора идти домой, — девочка подошла к двери.
— Вас провести? — спросил я учтиво, выходя из темного помещения.
— Не смей, — раздраженно проговорил сквозь зубы Лувр. — Мы пойдем первые, а ты даже не смей за нами следить. Если замечу, то убью тебя.
— Я буду только рад, — видя, что мужчина не мог ничего на этот ответить, я улыбнулся.
— Ублюдок, — прошептал сквозь зубы мужчина и пошел по лестнице вверх. Девочка побежала за ним.
Я постоял еще немного времени под лестницей, прислушиваясь к глухим металлическим лязгам ржавых перил. Когда все стихло, я медленно поднялся.
Темно. В холодное время суток быстро темнеет. Становится мрачно, туманно и непонятно на душе. То ли грусть, но она неуловимая и неосознанная. Ты созерцаешь мир, не чувствуя отдачу. Твоя кожа застыла, холодная и потная, она не может уловить порыв ветра. В этих пальцах нет чувств. Они онемели. Вечер. Казалось, еще два месяца назад в это же самое время солнце только-только собиралась ложиться на покой, а сейчас молочный свет лишь больше путает душу, не дает ей разобраться в себе. Если раньше все просто, то теперь невозможно. Ты скребешься в себя, пытаясь понять, где находится твое сердце, которое должно стучать и любить, но кажется, словно стучать там больше нечему. И холода нет, а тепла и подавно. Это пустое наблюдение за миром, его лицезрение. Ты видишь ужасное, ты видишь прекрасное, ты просто видишь, слышишь, но не чувствуешь. Не питаешь к действию симпатии или же ненависти. Ответной реакции на мир нет. Это глухой выстрел пистолета без отдачи. Руки онемели. Людей нет. Они далеко. Один в этом мире лишь я. Мое тело. Без души.
Смешно становится, как быстро сменяются мысли. Как мгновение назад тебя волновало одно, а теперь волнует то, что ничего не волнует. Такое пассивное состояние, когда хочется встать на колени и смотреть в небо, но остается только шаг. Бездумный, неосознанный шаг в никуда. И вроде нет никого… Ничего-ничего, но есть ты. Наблюдатель. И все, что ты можешь дать этому миру- свой взгляд. Пустое существование. Ненужную жизнь. И черствую душу…
IX
Я шел по улице с одним вопросом: что же чувствуют слуги к Ньепсу? Это стремление узнать чужие чувства для меня было детским. Пустое любопытство, которое появилось ниоткуда, оно поглощает тебя и ставит цель, которая, наверно, сметает все прежние мечты, глобальные и желанные.
Дверь в фотоателье громко скрипнула. Спустившись по лестнице, я думал, к кому идти? В голову пришел Атан. Его небрежная и противная улыбка вызывала отвращение, однако к тем гигантам с детскими лицами мне точно не хотелось идти. Надеясь на счастливый случай, я повернул ручку. Эта была та дверь. Низкий бесконечный темный туннель в библиотеку. Я старался чуть ли не бежать, чтобы вновь не ощущать эту боль в мышцах. Переход по длинному туннелю уже казался мне и вправду бескрайним, но тут впереди показался выход.
И снова эта сырость и холод. Аура одиночества и пустоты, страх, питаемый неизвестностью тумана и падением книг. Вдалеке эхом раздавались глухие взмахи крыльев. Что-то капало на пол, и одна капля в этом большом мире казалась водопадом. Туман навис над верхними полками. Я стоял между первыми колоннами, рассуждая, стоит ли мне рисковать и идти в этот лабиринт знаний. Я определенно здесь потеряюсь, но, если мне повезет обнаружить Атана, быть может, получится выбраться. Однако есть ли тут Атан? Сплошное везение.
Огонь факела дрогнул от движения моего тела. Я медленно ступал вперед, постоянно оглядываясь. Бездумно орать на всю библиотеку мне точно не хотелось. Бывают такие моменты, когда рот попросту не хочется открывать, и молчание- единственное, что держит спокойствие мира на твоих плечах. Состояние полного погружения в ход времени, одновременно с тем такое же полное отречение от ходьбы реальности. Замирает сердце, остывает разум. Уже забываешь, чего хотел минуту назад, предаешься духу приключения. Шаг за шагом все больше уходишь в тишину, где каждый шорох подобен визгу, а визг- грохоту. В темноте библиотеки любое движение ощущается острее, любой шаг сразу замечаешь. Опершись о книжную полку, я встал и прислушался. В животе закололо. Чувствуя тяжесть тишины, рассудок боялся.
Вдруг стали быстро приближаться шаги. Со всех сторон. Вот-вот они достанут меня. Догонят. Ближе, ближе… Еще чуток- меня схватят и навеки заточат в этой библиотеки. Тяжелые шаги нечто большого приковали ноги к полу, я оборачивался, дрожал, боялся. В темноте показался силуэт. Все ближе подбегал ко мне огромный зверь. Я панически, не отрывая глаз от опасности, искал рукой, не глядя, свое оружие. Им оказалась маленькая книжонка, естественно.
Но стоило лапам монстра до меня дотронуться, как яркий свет факела отпугнул зверя в темноту. Передо мной встал Атан, широко расставив ноги и высоко подняв руки.
— Никаких объятий! — крикнул он, и голос его сразил мрак библиотеки. — Нельзя! Только под моим присмотром! Ты его себе в конуру утащишь! Фу!
Монстр жалобно заскулил и убежал прятаться за колоннами. Атан повернулся ко мне и широко улыбнулся.
— Какая встреча! — он расставил руки в сторону, приглашая обняться, но я все еще в страхе стоял и смотрел на него. — Ты прости его. Он любитель объятий. Жуть как любит обниматься, вот только ты ему очень понравился, оттого он и бежал как сумасшедший. Хотелось ему тебя в свою конуру украсть, а оттуда мало кто возвращается. Я пока еще не нашел его укрытия, так что лучше не рисковать своей жизнью.
— Это…
— Какими судьбами? — он взял меня под руку и повел по библиотеки, освещая путь факелом.
— Я…, — тихо и осторожно мой голос улетал вглубь пещеры. — Хотел вопрос задать…
— О! Вопрос! Интересно. И ты решил обратиться ко мне? Почему же не к нашей убийственной парочке?
— Потому что…, — я удивленно взглянул на него.
— Я все знаю, — улыбнулся библиотекарь.
— Хотел спросить… Что слуги чувствуют к Ньепсу?
— Ненависть, — добродушно и коротко ответил Атан.
— Разве после его монолога вам не становится его жаль?
— Ты слишком добр, друг мой. Стоит человеку заплакать, ты его полюбишь. Это плохая черта. Наш старый кретин просто ищет повода, чтобы выпить, а совесть у него работает не там, где надо.
Мы вышли из лабиринта. Виднелся вход в тоннель, а рядом с ним стоял столик с диваном. На столе- одинокая лампа, которая тускло освещала пару книжек.
— Знаешь, ты очень вовремя пришел, — одушевленно заговорил Атан. — Я как раз хотел идти за тобой.
— Зачем? — выйдя из лабиринта, я только сейчас ощутил, как страх отпустил меня.
— Я хочу рассказать тебе о своем плане. В прошлый раз, когда я тебя привел сюда, ты мне дал очень важную идею. Я долго над ней думал и, наконец, перешел к планированию.
— Планированию чего?
— Садись сюда, — он указал на диван. На столе помимо книжек лежал большой лист, на котором кто-то чертил и ставил маленьким почерком многочисленные заметки.
Я сел. Библиотекарь закрыл одну книгу, поставил ее в сторону и повернулся ко мне.
— Я хочу убить Ньепса, — он бодро взглянул на меня.
— Из-за ненависти?
— Ненависть? — он рассмеялся. — Нет! Мне нужна только эта библиотека.
— Разве она уже не твоя?
— Нет, — он перестал смеяться и посмотрел в темноту библиотеки. — Многие полки заперты на ключ, который хранится только у Ньепса. Без этих книг библиотека, считай, наполовину пуста. Это меня раздражает. У этого старика есть такая уникальная возможность прикоснуться к всемирным знаниям, а он даже носа сюда не сует. Был бы этот ключ у меня…, — Атан стиснул кулаки.
— И как же ты его хочешь убить?
— Революция! — в его глазах вспыхнул огонь.
— Радикально.
— По-другому нельзя. Просто убить- мне не позволит безликий и его девчонка. Сделать это тихо- меня все равно найдет этот преданный придурок. Но если поднять на бунт всех слуг, то у нас что-то может получится.
— Зачем же бунт? Можно просто, пока его нет рядом, устранить старика.
— Нет…, — протянул библиотекарь. — Он найдет. Он почувствует. Он всегда чувствует, когда Ньепсу угрожает опасность.
— Он же просто убьет тогда вас всех.
— Не убьет. Не сможет. Но мы- толпой- способны устранить его, схватить, посадить и заняться стариком.
— По-вашему он так прост?
— Нет. Он точно не прост. Но если постараться, то может получится. Но стоит еще долго продумывать. Безликий наш не так прост. Он, наверно, самый сильный среди всех слуг. Самый безумный, бестолковый и сильный.
— В чем же его сила? Думаю, одна Пленка уже сможет его ухватить.
— Пленки неповоротливы. У него есть сила и ловкость. Когда он в ярости, он способен уничтожить чуть ли не весь мир.
— По описанию точно Божество какое-то.
— Кто знает. Когда сделали его фотографию, он был сильнее любого борца Франции.
Сверху послышалось ворчание. Я поднял голову вверх.
— Это Ньепс, — Атан шепотом приказал молчать.
Неразборчивое ворчание возмущало тишину библиотеки. Глухие шаги доходили до самого низу. Акустика в этом помещении была феноменальная. Дверь захлопнулась.
— Думаю, мы высказали все, — шепотом подытожил Атан. — Нам обоим пора идти.
Я согласился с ним. В такой обстановке Ньепс мог бы поймать меня. Мы по тоннелю снова вышли в коридор. Атан свернул налево.
— Мы еще увидимся, — улыбнулся тот. — Я буду держать вас в курсе. Когда надо, вам придет весточка от меня.
Он своим тучным и неуклюжим телом вальяжно прошел по коридору и скрылся в дверях. Я еще немного постоял, смотря на несуществующий силуэт и думая ни о чем, и медленно поднялся на улицу. Было тепло и солнечно. Немного постояв на свежем воздухе, я решил прогуляться к площади. Еще рано идти домой и ложиться спать, а по пути, может быть, зайду в какую-нибудь забегаловку и попробую блюдо местного шеф-повара.
Задумчиво и рассеянно я ступал по плиткам улицы. Все было как прежде: спокойствие городка вернулось, люди уже не боялись до паники выходить на улицу, а некоторые перестали постоянно оборачиваться. Степенность Пивоварни, которая вдохновляла меня, вернулась. Я смотрел в окна, а там привычный уют и безопасность. Безусловно, чувствовались нотки напряжения и бдительности, но чем дальше уходили дни, тем больше городок погружался в свое оптимальное состояние- вечный сон. Некоторые взрослые даже осмелились выпустить своих детей на прогулку. Я обрадовался прежнему виду Пивоварни, однако что-то в душе щемило и говорило о нехорошем. Отчасти оно являлось причиной моих дум: я пытался понять, что же это чувство означает, однако, не находя ответа, возвращался в реальность.
Из Площади пропали красные цвета. Не видно было крови, не было трупов. От недавней трагедии не осталось ни следа. Возможно, я не возвращался сюда из-за страха увидеть этот кошмар снова. Неосознанно в моей голове возникала эта сцена проникновения внешнего ада во внутренний рай Пивоварни, и мне становилось дурно. Появилась какая-то реакция на Площадь, но теперь, видя, как люди продолжают мирно сидеть на лавочках, уличные музыканты запевают народные песни, а группа мужчина, громко смеясь, выпивает уже не первый ящик пива, в моей душе вернулось спокойствие. Спокойствие, которое не могло окончательно усесться в моей душе из-за этих воспоминаний о прожитом горе.
Идя вдоль деревьев, я услышал, как кто-то кого-то окликает.
— Постойте! По-стой-те!
Я обернулся. Ко мне бежал тот полицейский в свитере, с кем я в тот злополучный день общался. В этот раз на нем было светло-коричневое пальто, рубашка в полоску и мешковатые темные штаны. Его лицо покраснело, рука, поднятая вверх, непрерывно махала, а грудь то и дело поднималась от частого дыхания. Я остановился.
— Это же… Вы… На Площади… Тогда с девочкой… Вы? — пытаясь отдышаться, полицейский прерывисто говорил.
— Да, я. Вы меня звали?
— Да! Фух! Вас! — он, подкашиваясь, выпрямился.
— Извините меня, но мне еще не удалось вспомнить лицо убийцы.
— Ничего! Мне хотелось бы узнать ваше имя!
— Хорошо. Мистер Ридл. А вам зачем?
— Вы же недавно переехали, — полицейский достал блокнот и карандаш. — Как вы сказали? Мистер Ри…?
— Ридл. Да, я переехал, и что же дальше?
— Мне нужно записать вас, чтобы в случае чего допросить о преступлении. Я как раз собирался в архив, чтобы узнать все о новоприбывших в наш город, — после этих слов я напрягся.
— Вам повезло, одного искать уже не надо.
— В целом, уже больше никого искать не надо. Вы единственный безумец, что переехал в Пивоварню.
— Это комплимент?
— Можете считать это синонимом «глупой смелости».
— Как скажете.
— Не хотите ли зайти ко мне? — вдруг предложил полицейский.
— Вдруг вы тут же отправите меня в тюрьму? — собеседник рассмеялся.
— Не переживайте! На вас пока доносов нет.
— Обман- причина мести.
— Даю свое честное правоохранительное слово. Сегодня я получил новую пластинку. Вы любите музыку?
— Стараюсь не слушать.
— Тогда я расскажу вам про все прелести недавно вышедшего альбома местной музыкальной группы. Я их обожаю! Проигрыватель мне подарила любимая жена, и он просто потрясающий! Идеально гладкая игла, великолепные узоры на…
Я слушал его, идя по одинаковому проспекту, уже от Площади. Мысли никак не приходили в голову. Иногда они попросту мешают жить, избивают, дают очередную почву для волнений и бессмысленной нервотрепки, а потом наступают такие моменты пустоты, когда и снаружи, и внутри- ничего. Тупой взгляд, косые ноги, руки болтаются, однако люди не замечают этого. Они привыкли много чего не замечать: у самих душевных забот вагон и маленькая тележка. Так что неожиданно разговорчивый полицейский не замечал моего полного равнодушия к его словам и игнорирования бурного и эмоционального описания какого-то проигрывателя. Я просто шел, для приличия, будто бы вникаю в разговор, кивая головой, а, на самом деле, не замечая никого и ничего.
Меня пугала моя неожиданная пассивность. Если же я и до этого не блистал бурными эмоциями, а моя книга всегда оказывалась закрыта, то сейчас на обложке большой замок с цепью. Безусловно, окружающие не заметят перемен, но мне страшно. Я не хотел становиться одним из тех, кто, словно холодный герой романа, пускает на остальных свой угрюмый взгляд, пугая тех до чертиков. Мне нравилось мое состояние спокойного созерцания, как только я переехал в Пивоварню. Ничего не волновало, оставляя душу в покое. Сейчас же эта пассивность вызывает одни лишь раздумывающие колокола, которые громкой трелью бьют по моей черепной коробке. Иногда кажется, что все, находящееся выше шеи, попросту треснет пополам, и будет мое тело нести разрезанный пополам мозг, свободный и бездумный.
— Вот мы и пришли!
Дом полицейского был такой же, как и остальные дома в Пивоварни: темно-красный кирпич на лицевой стороне, коричневая, обшитая кожей дверь, перил не было, чистая лесенка. Серьезный и хмурый вид встречал гостей, однако стоило зайти внутрь, как обстановка мигом менялась. Уютное темное дерево, из которого изготовлена почти вся мебель, сочеталась с оранжевыми и красноватыми предметами, стоящими повсюду и создающими уют, а периодическое появление растений делало помещение свежим и немного диким, где любой гость мог найти свой уголок. Справа от входа- кухня, из которой исходили приятные запахи свежеиспеченных пирожков, а слева зал, освещенный желтой люстрой. Окно в зале казалось необычайно большим. Камин напротив дивана, тумбочка вдоль стены, где и расположилась музыкальная сокровищница хозяина, теплый ковер темных цветов, и в углу свисали широкие листья большого цветка, укрывающего кресло рядом с проигрывателем.
— Алексей, ты? — послышался женский голос из кухню.
— Я, дорогая! У нас гость, — хозяин быстро разулся, снял с себя верхнюю одежду и тут же, как ребенок в Новый год, побежал в зал.
— Какой гость?
— Недавно переехавший в Пивоварню господин Ридл! — кричал из зала полицейский.
— Опять ты приводишь незнакомцев показать свои пластинки? — недовольно в ответ орала из кухни жена.
— Я уже всем в городе показал их. А тут новый слушатель!
Пока между ними был подобный диалог на расстоянии, я медленно разделся и встал между кухней и залом. Красивая, стройная и молодая девушка стояла в фартуке у плиты и что-то увлеченно готовила, параллельно разговаривая с мужем. Она заметила меня и кокетливо поздоровалась. Я прошел в зал. Алексей сидел на полу возле проигрывателя и перебирал в руках пластинки, словно ребенок выбирает игрушку.
— Вы пока садитесь на диван, — махнул рукой хозяин. — Сейчас поставлю нужную пластинку, и мы вас чаем угостим.
— Большое спасибо.
Я сел на диван и стал следить за тем, как полицейский тщательно выбирает пластинки, пристально рассматривая их. Он серьезно подходил к такому делу, как музыка, и, видимо, очень увлекался. Когда нужная композиция была найдена, Алексей довольно встал и сел напротив меня на кресло-качалку.
— Как вам? — спрашивал меня хозяин.
— Уютно. — играла какая-то спокойная мелодия с приятным ударным ритмом.
— Вы слушаете такое? — с интересом рассматривал меня полицейский.
— В последнее время стараюсь не слушать музыку, — невольно я поморщился.
— Почему же?
— Сказать честно, болят уши.
— Ох! Как же мне вас жаль. Вы обращались к доктору? — на лице собеседника появилось искреннее сожаление. Этот человек был действительно чувственным и очень добрым.
— Пока еще нет. Собираюсь сходить в местную поликлинику.
— В нашу поликлинику? — удивленно вытаращил на меня глаза Алексей. — Вы с ума сошли! Не смейте! Да вам скорее ампутируют эти уши, нежели дадут нормальное лекарство. Езжайте на север, все лучшие медики находятся там! Советую вам уезжать из Пивоварни как можно скорее. Она угробит вас!
— Благодарю вас за совет, но здесь я чувствую себя куда более здоровым, чем в моем прежнем месте жительства.
— Где же вы раньше жили, если не секрет?
— Как раз на севере.
— Почему же вы оттуда уехали? — непонимающе замотал головой полицейский.
— Слишком шумным стал тот регион. Мне нужен был покой в уединенном уголке.
— И из всех вариантов вы выбрали Пивоварню?
— Именно так.
— Вы безумец!
— Мне уже не первый человек это говорит. В вашем городе есть психиатрическая лечебница?
Мы засмеялись. Алексей стал кричать своей жене:
— Дорогая! Принеси чаю!
— Все уже готово! — отвечала девушка.
— Простите, она не ожидала гостей, — извинялся передо мной собеседник.
— Ничего страшного. Я бы тоже опешил, если бы какой-то незнакомец так же зашел ко мне в дом.
— Уже весь город знает о том, какой у меня проигрыватель, но только вы один не знали!
— Ради этого вы и звали всех к себе в дом?
— Да, — улыбнулся Алексей.
— У вас есть понятие «личная жизнь»?
— Конечно, есть, что вы, — смеялся Алексей.
— А про жену вы не думали?
— Она не против. Меня дома часто не бывает: застреваю на работе, так что я думаю, новые знакомые не дадут ей скучать.
— Может, ей хочется побольше времени проводить с вами, а не с другими?
— Я уделяю ей достаточно времени.
— Смотрите, чтобы она от вас не сбежала, — тут я задумался о своем бесцеремонном вхождении в личную жизнь, которая меня не касается.
— Что вы имеете в виду? — стал напрягаться собеседник.
В зал зашла жена Алексея, которая несла на подносе чашки чая, небольшой чайничек и тарелку со сладостями. Тут же напряжение отступило, музыка вернулась, мир продолжил двигаться в привычном ритме. Я слишком нагло себя повел.
— Вот и угощенья! — она поставила все на столик и присела рядом с мужем.
— Спасибо дорогая! — тот поцеловал ее в щеку, женщина широко улыбнулась.
— Берите чаю, — хозяйка указала рукой на наполненные чашки.
— Благодарю, — я отпил. — Нет алкоголя?
— Конечно, нет! Какой безумец будет добавлять алкоголь в чай? — засмеялась женщина.
— Думал, в вашем городке это обыденность.
— Что вы! — всплеснул руками полицейский. — Мы не такие пьяницы!
— Сказать честно, я удивлен.
— Мы почти не пьем алкоголь, — улыбнулась хозяйка. — Я по праздникам, а Алексей- только, когда расследование заходит в тупик.
— Ну, хватит об этом…, — засмущался полицейский.
— Он только один раз уходил в запой, — продолжала с увлечением дама. — Когда не смог найти своего первого преступника, и его сняли с этого дела. Ох, он тогда впал в настоящее уныние! Я очень переживала! Так жалко он выглядел! Ходил целыми днями грустный по дому, ничего не ел, только пил. Я уже собиралась вызывать докторов!
— И что же?
— Ему доверили новое дело, и он тут же загорелся! — с гордостью проговорила женщина.
— Вы верны своему делу, — почтительно обратился я к хозяину.
— Что вы! — стыдился Алексей. — Кто ж из нас не впадал в такие запои? Это все по молодости! По глупости! В итоге же я выбрался из этого ужаса и уже стабильные несколько лет ловлю преступников.
— Пивоварня может гордится вами, — после моих слов мужчина встал и сменил пластинку, оставаясь возле проигрывателя.
— Это он смущается, — шепотом сказала мне жена и стала осматривать меня.
— Он у вас очень чувствительный.
— Это уж точно! Он все принимает близко к сердцу! С одной стороны, это милая сторона, но с другой, она меня утомляет! Алексей вечно впадает в свою меланхолию!
— Зато страстно вас любит, — я все время поглядывал за мужчиной, не замечая, как хозяйка своими пальцами гладила мои руки.
— На что мне эта любовь, если она никак не выражается! — говорила с наигранной печалью она.
— Это уже ваши проблемы. Он старается, как может, и вы должны ценить это.
— Плохо старается!
— Вы плохо видите, — ее тактильные игры меня стали раздражать. Я серьезно посмотрел на нее. — Советую вам сходить к окулисту.
Девушка обиженно отвернулась. Музыка сменилась. Алексей подошел к нам.
— Может, вы хотите пройтись? Мне немного душно в этой комнате, — поправляя воротник, хозяин предложил мне пройти в прихожую.
— Соглашусь с вами. Сейчас чудесная погода.
— Какая там чудесная, — девушка театрально взяла поднос и вышла.
— Простите ее, — кивнул плечами мужчина. — Она у меня очень импульсивная.
— Такие девушки особенно поддаются ветреной погоде.
— О чем вы? — недоуменно посмотрел на меня Алексей.
— Пройдемте на улицу?
— Да… Давайте!
Хозяин в спешке надел пальто и вышел вместе со мной. Еще не успело стемнеть, но оранжевая грусть заката постепенно охватывала тени города. Свет уходил, превращаясь в тени, мрак наступал, становясь фонарем. Прохладный ветер продувал прохожих, голые ветки неумолимо шумели. Когда я пропустил момент этого увядания? Забываясь в настоящем, я пропускал окружающий мир, общий план. Вдруг что-то пробежало по всему моему телу. Я неожиданно вышел душой из тела. Сердцебиение четко звучало, перекрывая шум ветра, живот терял равновесие, ноги подкашивались, дыхание замедлилось. Я потерял контакт с пространством, контроль над собой. Меня вышвырнуло из своего же тела. Стоя на лестнице, я уже находился в стене дома. Мое ощущение мира контужено, мне трудно сделать шаг вперед. Алексей уже стоял впереди, но двигаться ему навстречу было невероятно сложной задачей. Самое странное, что мое осознание этого состояния забудется уже через день. И все же так чувствовать пульсацию вен изнутри странно…
— Вы в порядке? — озадаченно смотрел на меня спутник.
— Что-то голова закружилась.
— Наверно, смена температур на вас влияет. Вы, случаем, не метеозависим?
— Я… Метео? — моя голова была вся в тумане.
— Зависим, — обеспокоенно закончил Алексей.
— Нет. По-моему, нет.
— Я вам помогу, — он подхватил мою руку так, что я всем телом опирался на него. Это действие вывело меня из парализации. Дыхание вернуло прежний ритм, сердцебиение утихало, туман рассеивался, мысли концентрировались.
— Спасибо большое, — я отошел немного от собеседника.
— С вами все хорошо?
— Да… Все.
— Давайте все же я…, — Алексей снова хотел взять меня под руку.
— Нет, — я отошел еще дальше. — Я в состоянии идти сам. Думаю, нам пора прощаться.
— Может, я вас хотя бы до площади доведу?
— Думаю, можно.
Мы пошли вдоль улицы молча. Алексей то и дело обеспокоенно смотрел на меня. Мои глаза жадно хватали окружающий меня пейзаж. Закат в Пивоварне… Безжизненная природа, холодные здания- яркие лучи закатного неба, разрезающие темноту тонкими полосками. Так нежно, так ласково, так приятно.
От дома Алексея до Площади было недалеко. Я взглянул на большое пространство с многочисленными скамейками.
— Как же странно, что все вернулось на круги своя, — бурчал себе под нос, но собеседник услышал.
— А что-то менялось? — вопросительно уставился на меня полицейский. Я смотрел в его глаза. Мне стало понятно, почему все забылось.
— Скажите, как ваше дело с тем убийцей, что бесследно исчез, убив больше сотни людей в один вечер? — я четко проговорил все подробности трагедии. Алексей сделался туманным.
— С тем убийцей? — он рассеянно взглянул на площадь. — Дело идет. Идет своим ходом…
— Может, оно съехало с рельс?
Он взглянул на меня отчаянно.
— Оно остановилось.
Я видел перед собой жителя Пивоварни. В его глазах туман, в его голове страх.
— Мне искренне вас жаль, — я положил руку ему на плечо.
— Ничего… Скоро оно сдвинется с места…
— Надеюсь, вы переживете эту неудачу.
— Не стоит хоронить это дело, — усмехнулся полицейский. — Все будет. Время всех рассудит.
— Время всех рассудит…, — я взглянул на небо. Яркое. Разноцветное. Уходящее… — Думаю, здесь мы и попрощаемся. Как видите, меня отпустило.
— Хорошо…, — так же тихо и задумчиво произнес Алексей. — Прощайте.
— До свидания.
Мы пожали руки. Он направился к себе домой, то и дело смотря на стены домов. Я же, проводив его взглядом, последний раз взглянул на небо и медленно, ни о чем не думая, пошел домой.
X
Снова меня разбудили агрессивные стуки в дверь… Настолько агрессивные, что теперь вся мебель в комнате медленными прыжками уходила в окно. Я с трудом поднял голову и оглядел обстановку. Пока ближе всего к побегу был письменный стол, однако стул собирался идти на обгон. Понимая, что мне будет лень спускаться и возвращать имущество на прежние места, я все же решился встать с кровати.
Никто не звал меня. Хотя в прошлый раз Лувр с Вайолетт особо не церемонились. Что же им нужно было? Сонно отбросив одеяло, я открыл дверь.
Нагнувшись в три погибели, тот самый мальчик-гигант неуклюже и тесно стоял на пороге моей квартиры. Его огромная рука уже собиралась точным и сильным ударом пробить мою черепную коробку, однако вовремя остановилась. Голова гиганта была сильно опущена набок. Казалось, его плечи вот-вот прорвут стены и потолок. Он был похож на надутый пузырь, которого сжимали прессом.
— Да-да? — я сонно протер глаза и уставился на Пленку.
Ничего не отвечая, гигант взял меня на руки и одним прыжком, чуть не проломив лестничный пролет, спустился на самый низ. Я болтыхался, как носовая тряпка на сильном ветру. Чудом мое тело еще ни разу не столкнулось со стеной. В этот момент мой ангел-хранитель точно проснулся. Однако я ничего не понимал и скакал на плече огромного мальчика. Улица была пуста. Еще не успело наступить утро. Лишь легкие землетрясения от шагов гиганта нарушали степенное спокойствие сонной Пивоварни. Необычайно сильный конь нес меня на своих плечах, видимо, к уже повседневному мне доме Ньепса.
Пленка легко открыл парадную дверь, аккуратно протиснулся в проем и тихо стал ступать по входному залу. Неожиданно он свернул в угол, где находился стол с какими-то фотографиями. Бережно отодвинув пальцем массивный стол, мальчик открыл деревянный люк, куда прыгнул вместе со мной. Все это время я словно потерял дар речи. Моя голова уже столько раз билась о стальное тело гиганта, что, кажется, совсем потеряла все разумное в ней. Пролетев мглу, мы приземлились (кстати, довольно плавно) в просторный каменный зал, освещенный тусклыми факелами. Эта комната была наполнена людьми, Пленками и Атаном. Гигант осторожно опустил мое тело на пол. Я упал.
— Доброе утро, мистер Ридл! — радостно взмахнул руками Атан и подошел ко мне. — Простите, что так рано, но иначе никак нельзя было. Вы пришли самыми последними.
— Куда? — моя голова кружилась, не привыкшая еще к статичной земле, а язык заплетался.
— На наше пламенное собрание!
— Куда? — уже более нагло и четко переспросил я.
— Понимаете, — библиотекарь присел на корточки рядом со мной, — мы не можем обсуждать план нашей революции, пока Ньепс ходит по дому, так что мы решили организовать собрание ночью в этом помещении. Чтобы попасть сюда, нужно специально спускаться в подвал. Ноги этого старика уже еле его держат, так что вряд ли он способен сюда добраться.
— Ты… мне рассказал так много ненужной информации, — я покрутил головой. Вроде, все вернулось в норму. — Мне неинтересно, где вы собрались и почему именно здесь. Меня интересует почему.
— Чтобы тщательно спланировать наш бунт, конечно же, — хитро улыбнулся Атан.
— С какой целью?
— Вы уже забыли? — удивленно поглядел на меня библиотекарь. — Чтобы свергнуть Ньепса, конечно же!
— А…, — я вспомнил все. — Эта ваша ерунда…
— Не ерунда! — обиженно встал Атан. — Мы вернем себе свободу! Мы будем такими же людьми, как и все остальные!
— Но бессмертные…
— Зато сможем жить свободной жизнью!
— Бог с вами, — я с трудом встал на ноги. — Зачем вам нужен я?
— Вы поведете нас вперед! — воодушевленно проговорил Атан и подошел к середине комнаты. Я оглянулся. Вдоль стен стояла многочисленная толпа слуг Климента. Видимо, все настолько плохо.
— Вы хотите меня сделать символом? Я отказываюсь. Веди ты.
— Я? — Атан смутился. — Я… не могу!
— Можешь. Ты же это все организовал. Ты и верши правосудие.
— Но именно вы подали идею!
— Я лишь ляпнул то, чего не стоило говорить, — мне хотелось просто вернуться домой и снова лечь на кровать, пускай и уже в взъерошенном виде.
— Разве вы не ненавидите Ньепса? — удивленно проговорил Атан.
— Ты иногда кажешься таким умным и хитрым. Что эта за маска глупой мартышки? Сними ее. Что ты задумал?
— Я…, — Атан оглядел толпу, которая непонимающе на него посмотрела. — Я всегда такой, когда думаю! Отвечайте: вы с нами? — он явно был раздражен. Его поймали врасплох. Этот скользкий библиотекарь заманил всех слуг только благодаря своему наигранному простодушию.
— Разумеется, нет. Да и почему я должен быть с вами? Я не так близок с Ньепсом, как вы, чтобы испытывать к нему такое близкое чувство, как ненависть.
— Тогда…, — Атан вернул свое прежнее вальяжное лицо. — Всего доброго! — он с улыбкой указал мне на выход.
— И вы не отчаивайтесь, — я помахал всем рукой и вышел из большого, сырого, темного и холодного каменного зала.
Поднявшись по лестнице, я оказался… Где-то. Трудно было сказать, что это. Похоже на какой-то каменный пузырь, который постоянно в движении. Каждый кирпич, как чешуя дракона, плавно волной перетекало по поверхности помещения, меняя свою форму. Что-то похожее на выход я не приметил. Однако я почувствовал, что если бы и нашел этот выход, то дальше пути все равно не оказалось бы. Это было схоже с той невидимой зоной за кадром фильма. Осознав, что дальше мне дороги нет, пришлось вернуться обратно. Толпа удивленно посмотрела на мое возвращение: кто-то горящими глазами улыбался, кто-то сонливо и озадаченно пялился на мою фигуру. Один Атан противно улыбнулся. Он все продумал, гад.
— Вы одумались? — сказал он, прервав свою пламенную речь.
— Это ты сделал с комнатой? — устало и раздраженно я уставился на него.
— Соглашайтесь, иначе отсюда вам дорога только в плен.
— Какой же ты жалкий…, — я вздохнул и встал напротив него.
— Вы поведете нас вперед!
— Тебе эта роль больше идет.
— Поверьте, нас ждет успех!
— Я-то верю, но не хочу в этом участвовать.
— В случае отказа вы знаете, что вас ждет, — опять эта противная ухмылка…
— Допустим, — я обернулся к толпе. — Тогда какой у вас план, господа!
— И госпожи! — выкрикнул кто-то в толпе.
— И госпожи, — подметил я.
— Мы хотим, — стал говорить Атан, — окружить комнату Ньепса и просто напугать старика, чтобы привлечь Безликого. Пленки заблокируют все входы и будут караулить его. Когда он появиться, наши малютки схватят его, мы же в это время набросимся на Ньепса и сделаем то, для чего собрались.
— Убьем?
— Безжалостно, — оскалил свои желтые зубы хитрый библиотекарь.
— Что же после свершения вашего «правосудия»?
— Все мы получим свободу.
— А как же Лувр?
— Кто? — не понял Атан.
— Безликий.
— А! Он дал клятву Ньепсам, что будет защищать любого, кто носит это гадкое имя, так что после смерти Климента, он просто сметет нас в порошок.
— Дальше?
— Дальше его жизнь потеряет смысл. Он будет обречен на вечные страдания, — Атан встал в театральную позу, словно читает монолог Шекспира, и окруженный взглядами толпы противно улыбнулся.
— Он-то вам что сделал?
— Мешал вершить правосудие.
— Вы намного хуже Ньепса, — я покачал головой и оглянул всех. Слуги смотрели на меня: кто удивленно, кто очарованно, кто гневно, кто сонно.
— Не смей сравнивать нас с ним! — Атан вспылил и подошел ко мне. Его глаза, хитрые и воспаленные, смотрели на меня. Он изображает гнев. Он все знает. Он играет.
— Отчего же не сравнивать? — я старался заглянуть в душу каждому. — Убить человека- самый страшный грех. Вы преданные ему слуги. Да, он жадный, горделивый, противный и мерзкий, но Климент, прежде всего, ваш хозяин.
— Хозяин… Как же мерзко звучит.
— Разве это не так? Кто же вам подарил бессмертие?
— Не Климент, — четко отчеканил библиотекарь.
— Однако он носит фамилию Ньепсов, что делает его вашим… Создателем! — я особенно громко крикнул последнее слово, от которого каждый в помещении в удивлении дрогнул.
— Мы сами себе создатели! Мы были рождены нашими матерями! — выкрикнул кто-то из зала.
— Даже они? — я указал на Пленку, стоящую возле выхода. Все оглянулись на него. Мальчик застыл и стал оглядываться на окружающих, покраснев.
— Даже они! — снова чей-то голос. Поднялись одобрительные возгласы.
Я остановился. Пленки все одинаковые, их много… Сколько тайн в этом домишке…
— Иди, — в шуме я услышал раздраженный скрежет зубов Атан. Он искоса взглянул на меня.
— С удовольствием.
Окруженный хаосом, я направился на выход. Кто-то кричал мне вслед оскорбления, кто-то вот-вот собирался сорваться с места и броситься на меня- все были недовольны мной. Я высказал свое мнение, пускай где-то и не слишком правдивое, но несогласных со мной куда больше, чем даже нейтральных слушателей. Количество играет свою роль. Особенно в обществе, где царит идея. Один слуга почти дотянулся до моей руки, но я машинально отдернул ее и быстрее поднялся по лестнице. Провожала наверх меня успокоительная и пламенная речь подлого библиотекаря…
Оказавшись на улице, я осознал, что меня украли без верхней одежды. Рубашка с коротким рукавом да домашние брюки. В такую холодную погоду этот костюм был похож на костюм шута. Один лоб оставался необычайно горячим, руки холодными, а ноги тряслись.
— Лишь бы не заболеть, — зубы трещали.
Я помчался домой. Люди смотрели на меня сначала странно, а потом к ним в голову приходила мысль, что я являюсь обыкновенным любителем спорта, который в такую холодную погоду решил размять свои немолодые ноги. Такие безумцы обыкновенно кажутся ненормальными и неадекватными, однако именно в этом откровенном идиотизме скрывается залог здоровья. Вселенская несправедливость- чтобы быть здоровым, нужно встать с кровати. Именно это я и ненавижу в мире. Сразу думается, что человек любит все усложнять, а на самом деле это дано ему природой.
Передо мной- дверь в квартиру. Из звуков- мое тяжелое дыхание. Запах- сырой бетон подъезда. Почему-то мне не хотелось тут же врываться в свой дом в таком виде, словно там кто-то есть, поэтому я оперся об перила и стал смотреть в небольшое окошко, выходящее в облачное утреннее небо, еще не проснувшееся, темное и туманное. Когда дыхание успокоилось, а весь пот впитался в одежду, я повернулся к двери и открыл ее.
На кровати сидела Вайолетт и читала мою тетрадь. Обернувшись ко мне, она равнодушно оглядела меня и снова принялась за чтение. Я зашел за порог и стал искать Лувра. Его нигде не было.
— Будешь чай? — первым спросил я, зайдя на кухню. Единственное, что всегда было у меня на кухне- это чай. Точно, еще сода с кофе.
— Буду, — монотонно ответила девочка.
Я поставил чайник, подготовил два пакетика чая и сел за стол. Окна на улицу в этой комнате не было, так что я тупо уперся взглядом в пустующую стену. С соседней комнаты были слышны тихие перелистывания страниц. Она читала мои рукописи. Надо в следующий раз выписать из библиотеки книгу, чтобы ей было чем заняться.
Может показаться странно, что я так спокойно реагирую на нежданного гостя. Сказать честно, я сам себе удивляюсь. Почему-то это привычное дело, когда она в моем доме, где-то рядом. Словно уже член семьи, хотя никого из близких людей уже не осталось. Отца я не помнил, мама умерла уже больше пяти лет назад. С родственниками я не люблю общаться, они всегда погружают тебя в свои родовые перипетии, где кто-то что-то открыл, кто-то с кем-то поругался, от кого-то где-то забеременела и так всегда. Я с детства был далек от всех этих тем, а в дальнейшем и вовсе старался отгораживать себя от прочих скандалов, чтобы ненароком не заинтересоваться в этом. Друзья у меня не водились, однако все же были когда-то близкие контакты, которые уже потерялись где-то в прошлом. Были у меня и любимые люди, но все же мой характер трудно пережить, а мои поступки- тем более.
Да, я одинок. Но мне не сказать, что грустно и печально… Я скорее нахожусь в постоянном тумане, где нет ни света вдалеке, ни хоть какой-то четкости горизонта. Помню, раньше она была, но сейчас куда-то пропала. Это состояние мне безразлично: оно не мешает жить, не позволяет печалиться, не дает поводов для волнения. Волноваться после тридцати особенно нельзя, иначе дольше пятидесяти не прожить. Но хочу ли я жить?.. Уже понятно: что и чего я хочу- загадка. Эта безразличность ко всему мне напоминает одного знакомого, которого я мимолетом встретил где-то в Германии- уже не помню- и дал ему одну из своих папок с прошлым. Тогда меня поразило его стремление к цели, которую он никак не мог обрести. Если я давно перестал искать, то этот смельчак продолжал копаться в жизненных смыслах, в поисках хоть какого-то ориентира. За это его можно уважать, однако меня…
Прозвучал щелчок. Чайник закипел. Это вывело меня из дум. На столе- две чашки чая. Пар от них улетал вверх. Ненароком я подумал, что это похоже на пламя костра, только в стихии воды, но любая подобная магическая тема, где присутствуют стихии, волшебники, заклинания и прочее, меня просто смешила. Быстро выветрил все подобные фантазии из головы и хотел уже звать гостью, но она сама пришла и молча села за стол, пододвинув к себе кружку. Разглядывая безобразный стол, девочка потихоньку отпивала чаю, иногда дуя на него. Я же снова уставился на стену и уже не мог ни о чем думать.
— Устала я уже дома, — Вайолетт отпила.
— Почему же?
— Постоянная суета, контроль и вечная забота.
— Ты же еще ребенок.
— Мне уже двадцать.
— Выглядишь на все пятнадцать, — я оглядел собеседницу. Больше девочкой я ее не назову.
— Знаю! — обиженно проговорила гостья. — Такие гены.
— Отец кажется у тебя довольно высоким.
— Вы просто слишком низкие.
— У меня средний рост. Метр семьдесят семь.
— Для мужчины ты низкий.
— Кто бы говорил.
Тема роста для нее была оскорбительной.
— Ты решила сбежать из дома и прийти ко мне?
— В доме дедушки происходит что-то странное. Все слуги косо на меня смотрят.
— Ты родственница Ньепса?
— Если далекая-далекая.
— Почему же ты называешь его дедушкой?
— Я с детства с ним была знакома. Наши семьи дружили, и он был ласков ко мне. Дедушка меня называет племянницей. Это, наверно, наши псевдородственные прозвища.
— Почему же Лувр ходит вечно за тобой?
— Кто? — я вечно забываю, что никому не известно про прозвище безликого.
— Твой товарищ.
— Он где-то спит. У него была бессонница всю неделю, и вот, наконец, его организм вырубился. Он еще день будет высыпаться.
— Почему же он вечно ходит за тобой?
— Не знаю. Он с самого детства всегда рядом со мной, оберегает меня, защищает.
— Но клятву ведь он давал Ньепсу…, — я задумался.
— Возможно, дедушка приказал ему оберегать и меня. Для него слово дедушки- закон.
— Будь он еще не такой импульсивный, цены в нем в качестве телохранителя не было.
— Такая вот его особенность, — Вайолетт улыбнулась.
— Скорее слабость.
За окном поднялся жуткий ветер. Он гудел и пытался пробраться внутрь, но у него ничего не получалось; непоколебимые окна смирно стояли в ставнях, не давая холоду пробраться внутрь тепла моей квартиры, а на данный момент еще и уюта. Когда за одним столом с тобой сидит кто-то, появляется желание поговорить. Оно искреннее и легкое, приносит что-то приятное. Ощущение твоей необходимости. Обычно я люблю есть один, другие собеседники напротив меня раздражают, но с этой девушкой приятно общаться. Простой диалог, который может показаться скучным, интересовал меня. Мне было интересно слушать ее. Это меня немного вернуло в прошлое, где я со своей былой любовью так же проводил время в одном доме. В повседневности есть все прелести жизни, ее спокойствие и очарование. Ко мне это осознание давно пришло, но мое еще не остывшее стремление к новому приводило меня не раз в новые приключения. Оно и принесло меня в Пивоварню. Прикрывшись желанием спокойствия, я искал в этом городе новое. Может, я тоже не сдался и ищу неосознанно свою цель в жизни?
— Я видела военных, — гостья вывела меня из дум, навеянных тишиной.
— Где?
— На площади.
— Зачем же они в Пивоварне?
— Я слышала, что это глава полиции попросил у государства помощь, если таинственный убийца снова появиться.
— Это все меры предосторожности… Твоему другу будет непросто в следующий раз убивать.
— Это его не остановит, — Вайолетт водила пальцем по чашке.
— В него хоть раз попадали?
— Несколько, по-моему, ранений было, — вспоминала собеседница. — Да, точно! Было. Однажды он наткнулся на какую-то банду, которая до меня приставала, вот он с ними и подрался. Кто-то стрельнул ему в спину, однако рана тут же затянулась, и он просто убил всех.
— Он ничего не почувствовал?
— Я прашивала у него, как самочувствие, но он непонимающе глядел на меня.
— Ты можешь касаться его?
— Конечно. Я его и бить пыталась, и хватала за руки, но он невероятно силен.
— А ты видишь его лицо? — вдруг этот вопрос сам собой возник в голове. Девушка взглянула на меня.
— У него нет лица.
— Да, нет.
Девушка допила чай, но продолжала сидеть. Моя чашка еще не была опустошена.
— Как же ты его называешь?
— Чаще всего им, но в редких случаях братом. А вы, как я поняла, Лувром его зовете?
— Да.
— Интересное прозвище. Ему понравится.
— Думаешь?
— Надеюсь. Он непредсказуем.
Вот и моя чашка оказалась пуста. Еще немного покрутив ее, собирая капли, я взял всю посуду со стола и отправил в раковину. Девочка встала.
— Думаю, мне пора возвращаться.
— Наверно, так.
— Спасибо за чай. В следующий раз только приготовь что-нибудь на закуску, у тебя в холодильнике- даже веревки нет, чтобы мышь повесилась.
— Учту ваши пожелания, миледи, — я поклонился, будто бы швейцар.
— Ну и хорошо. Скоро встретимся! — она подошла к двери.
— Ты думаешь?
— В последнее время судьбе угодно, чтобы мы встретились. Думаю, это неспроста.
— Может, ты права.
Она уже собиралась уходить…
— Ты веришь в судьбу? — напоследок спросил я.
— Пока еще нет. Но, видимо, скоро придется поверить.
Девушка вышла. Я остался один. Уют тут же пропал, однако тепло осталось. Человек способен в одиночку создавать из своего гнезда приятное местечко, но, как оказалось, я на такое не способен. Все, что касается одного меня, ввергает в ступор. Я полностью безалаберен, халатен и небрежен к себе. Мое одиночество- это моя проблема внутри. Я обеспечил себя снаружи, но забыл про внутреннее пространство. Поэтому у меня нет четкой главной роли в этой жизни. Я- наблюдатель, оператор, снимающий и фиксирующий чужие жизни. Чужие, но не свою. Однако живут ведь люди годами в полной изоляции и немного да хранят в себе частичку благоразумия, так почему я, окруженный постоянно людьми, постепенно теряю рассудок?
Смотря на Вайолетт, я осознал эту надвигающуюся трагедию. Скоро и я должен буду стать таким же, как Лувр- психопатом без тормозов, действующий из своих чувств, которые не имеют никакой основы, никакого права на существования. Признаюсь, мне стало не по себе. Не хотелось бы сойти с ума, расхаживая по городу с пистолетом в руках. Лувра никто не видит, а меня- все.
Но… Я ведь наблюдатель. И я вижу остальных. И они меня. Но пока мысль не закончена… Это словно начало давней фразы, которую ты знал, однако конец ее забыл.
Посмотрел на окно. Небо было буйным, в постоянном движении. Ветер не утихал. Время прошло незаметно, и, кажется, я до сих пор его не уловил. «Братом…». Почему же братом? Я бы понял, если бы она звала его телохранителем или просто пушечным мясом, но братом… Может, это какая-то детская шутка? Да и почему я об этом так переживаю, что мне с этого? Их отношения для меня не важны. Я же в полном одиночестве. Фотоаппарат не способен влезать в жизни тех, кого снимает. Так и я не имею права вносить свой вклад в ту историю, которую мне дано запечатлеть.
Смотри и молчи…
XI
Снова… Снова, черт побери, ко мне кто-то ломится! Нельзя ли тише стучать в двери?! Я понимаю, что крепко сплю, однако разбудить меня- это простое дело!
Я рассерженно встал с кровати и хотел было уже открыть дверь, но прислушался. За дверью тихо, словно дымок, был слышен шепот двух неизвестных лиц. Да и тот, кто долбил мою несчастную дверь, был похож по манере стука с… Пленкой! Это снова они! Опять меня собираются схватить и навязать тупые идеалы революции- нет уж, мне это не нужно! Я хотел спокойно выспаться, после вчерашней прогулки на плече великана.
«Свершилось…», — пролетело в голове. Да, свершилось… Они восстали, собирались и меня украсть. Надо бежать!
Я оглянулся. Через дверь мне точно выхода нет, а, судя по силе удара об дверь, терпение Пленки на исходе. Значит, через окно! Но я живу на третьем этаже… Была не была! Я открыл окно и осмотрелся. Водосточная труба! Как хорошо, что она рядом. Я, не обдумывая своих действий, прицепился к ржавому металлу всем телом и тут же стал спускаться вниз. Руки больно ударялись о выпуклые скрепления. Сверху что-то треснуло. Труба ломается! Медленно длинная конструкция, не рассчитанная на перевозку одной мужской тушки, стала крениться, а затем и вовсе падать. Я уже пролетел второй этаж. Пора! Мои ноги упали на землю, но не выдержали внезапного утреннего падения и грохнулись на плитку. Наверху вышибли мою дверь. Бежать! Я мигом встал и помчался по улице в сторону дома Ньепса.
Предупредить Лувра! Нужно его предупредить срочно! Но где же он? Может, он там, где и Вайолетт. Срочно, черт подери, бежать!
Я несся оленем, убегающим от стада тигров. Невероятно быстро пробежав два квартала, я уже стоял у двери семьи девушки и яро стучался им в дверь. Неспешно мне открыла Лилия. Ее сонное стареющее лицо с узкими глазами неразборчиво оглядывало мою паническую фигуру.
— Доброе утро, — зевала она. — Что случилось?
— Где Вайолетт? — тяжело дыша, спросил я.
— Вайолетт? — Лилия постепенно просыпалась: ей передавалась моя энергия. — Она у себя в комнате…
— Пустите меня, срочно!
— Разумеется!
Женщина уступила мне дорогу, и я сразу же взобрался по лестнице наверх и открыл дверь в ее комнату. Вайолетт сидела за фортепиано и что-то мирно играла. Из-за кровати выглянула размытая голова Лувра. Все тут!
— К Ньепсу! Его убьют! — небрежно выпалил четыре слова.
Еще три секунды парочка смотрела на меня и тут же стала собираться. Мы выбежали из дома и мчались к Ньепсу. Быстрее всех был Лувр, который вышел вперед.
— Что случилось? — кричала, стараясь угнаться за нами девушка.
— Ньепса убьют!
— Кто? — с ужасом восклицала Вайолетт.
— Слуги!
Мы забежали внутрь фотоателье и спустились по лестнице. Лувр опережал нас на несколько минут. В коридоре столпились многочисленные слуги, которые при виде меня громко воскликнули: «Ура!» Только через пару мгновений я заметил, как безликий быстро шел по головам толпы, пробиваясь в комнату старика. Мы стали пробираться сквозь возмущающихся слуг, орущих лозунги наподобие: «Долой браконьера!» и «Свободу трудящимся!». У двери, сдерживая митингующих, стояла тетя Люсия. Она своим тучным телосложением, покрытым одним ночником, заслоняла проход в помещение. Заметив нас, дама с мольбой обратилась к нам:
— Помогите! Я уже впустила Лувра и Атана, но их двоих не хватит, чтобы проводить в безопасное место Климента.
— Вы впустили Атана?! — я поднял на нее свои глаза.
— Да, он обещал, что вытащит нас отсюда.
— Он же его убьет!
Оттолкнув Люсию, я открыл дверь и влетел в кабинет. За мной, как с цепи, сорвалась толпа, и Люсия, уже не способная сдерживать слуг, с ужасом наблюдала, как люди вваливались в комнату.
Первым делом мы все увидели Лувра, стоящего с ножом в руках, которого сдерживал Атан. На полу, весь в крови, валялся Ньепс. Старик был мертв. Его шея превратилась в красную биомассу, изо рта текли алые струйки, а глаза были закрытыми. Лувр со всей силой давил на Атана, но тот, видя, что все собрались, увернулся, позволив ножу последний раз воткнуться в мертвое тело, и обратился к нам.
— Убийца! Он убил Ньепса! Он! Тот, кто должен был защищать род Ньепсов, его же и погубил! — Атан указывал пальцем на встающего Лувра, который был весь в крови. Безликий смотрел на нас.
— Смотрите на него! — орал библиотекарь, яростно обвиняя в убийстве Лувра.
Молчание. В коридоре были еще слышны лозунги тех, кто не видел всего того, что творилось в комнате, но большинство обдумывало сказанное Атаном. Разумеется, я не верил библиотекарю. Все было подстроено им. Но другие… Они были в смятении. Сейчас в слугах была борьба между рациональными думами, что Лувр, дав клятву, никак не мог ее нарушить, и чувствами, которые разгорячились еще в коридоре и которые готовы были верить всему, что скажет их командир. Молчание прервал голос Люсии, которая с ужасом орала:
— Климент!
Все тут же оживилось. Все стали кричать: «Лови убийцу!», но никто пока не шел с места, потому что самыми первыми стояли я и Вайолетт, наблюдавшие за Лувром. Безликий, слушая все эти крики слуг, уронил от шока нож. Он взглянул на тело Ньепса, потом на Атана. В нем что-то щелкнуло, Лувр собирался задушить библиотекаря, медленно, постоянно ускоряя шаг, приближаясь к нему, но толпа, которая снесла, наконец, меня и девушку, опередила безликого. Что было дальше я не видел, однако, видимо Лувру удалось сбежать. Толпа побежала за ним, и мигом комната опустела. В ней были я, Вайолетт и Атан.
— Это ты, — вставая, злобно проговорил я.
— А кто еще? — ухмылялся библиотекарь. — Свершилось! Наконец, вся библиотека моя! Вся… Каждая книга- сокровище знаний- теперь моя! Как же я завидовал этому чертовому старику, — нагнувшись над мертвым телом, Атан плюнул на кровавый лоб трупа. Слюна библиотекаря смешалась с темной струйкой, образовав ужасный тусклый цвет. — У него было все, чего я хотел: библиотека. Однако он ей не пользовался, как стоило бы. Он был бесполезен, так что его смерть миру ничего не даст. Наконец, я могу запереться в своей библиотеке и забыть про этот мир навсегда!
Атан подошел к тумбочке, стоящей рядом с высокой кроватью, и достал ключ. Я подбежал к нему и хотел уже было его ударить, но хитрец увернулся.
— Но! — грозно прокричал он. — Сделаешь это- тебя съедят, как и нашего убийцу. Только он бессмертен, а ты нет.
Вприпрыжку Атан выскочил из комнаты и поскакал в библиотеку, напевая какую-то веселую песенку. Вайолетт села рядом с трупом.
— Умер…, — она плакала. — Исчез… Был вчера, сегодня нет… Почему мы умираем? — девушка с заплаканными глазами взглянула на меня. — Почему мы не можем жить вечно, как они? Он ведь мог сделать себя бессмертным… Так почему?
Вайолетт уже не могла говорить из-за постоянных рыданий. Я подошел к тумбочке. Тот шкафчик, что открыл Атан был пуст, однако я заглянул в другие. Там была толстая стопка фотографий. На них были запечатлены люди. Оглядевшись в поисках какого-нибудь рюкзака, за шторой я заметил строгий и старый портфель. В него и поместились все фотографии. Однако оставался последний шкафчик. В нем была одна единственная фотография. Мужчина в длинном пальто стоял на фоне какого-то деревенского пейзажа фермы. Лицо его из-за древности фотоаппарата не проявилось и вместо него было черное размытое пятно. Я поместил эту фотографию бережно в карман своих брюк.
Подойдя к Вайолетт, я осторожно положил руки ей на плечи. Она вздрагивала от постоянных рыданий. Ее слезы капали на пол, где смешивались с темно-алой кровью умершего старика, однако цвет их был куда светлее и чище. Девушка не могла ничего говорить и лишь истерично всхлипывала, отдаваясь все больше душевным прощаниям с близким человеком. Ее колени испачкались в крови, а руки боялись прикасаться к мертвому телу. Не так больно видеть умершего, как понимать, что больше он не появиться на белый свет. Воспоминания сильнее всего терзают нас, заставляя прочувствовать ту самую смерть. Осознание, что человек, еще вчера смотревший на тебя, теперь лежит с закрытыми веками и больше никогда их не откроет, невыносимо. Невольное сравнение настоящего и будущего окунают в отчаяние. Это состояние похоже на пропажу дорогой тебе вещи, о которой известно лишь то, что ее больше нет. Ты пытаешься смириться с этим, но внутренняя пустота, возникшая от утраты частички твоей обыденной жизни, вмиг стирает все прежние ориентиры, благодаря которым ты жил.
Смерть лишь пугает. Она нагнетает окружение своим скорым появлением, вводит человека в панику, в нем просыпается жизнь, однако все происходит мгновенно. Щелчок. Человека нет. Неважно, умер ли человек долго и мучительно или быстро и стремительно, та граница, которая и зовется смертью и отделяет две половины на жизнь и не жизнь, быстро переступается. Наши ноги не замечают этот порог и продолжают свой путь, идя уже по совсем другой тропе. Таким образом, смерть лишь пугает при жизни, а когда наступает ее час, мы просто переступаем через нее. Где-то мне доводилось то ли слышать, то ли прочитать одну цитату одного древнего мудреца, которая звучит как-то так: «Смерть нас никак не касается: пока мы живы, смерти еще нет, когда мы умираем, нас уже нет». Эта цитата помогла мне отнестись к смерти спокойно, принять ее за тот самый «естественный этап человеческой жизни» и воспринять утрату близкого человека пускай и печально, но не так болезненно, как могло бы быть.
Я смотрел на жалкие страдания Вайолетт и всей душой хотел ее утешить, но обыкновенных слов поддержки мне показалось недостаточно. Видя, как ее плечи судорожно поднимаются, я вспомнил о той цитате, которая показалась мне уместной.
— Смерть нас никак не касается. Когда мы живем, ее нет. Когда мы умираем, уже нас нет.
Девушка прекратила плакать и подняла на меня свои глаза, полные слез.
— Тебя терзает прошлое, — продолжал я, смотря ей прямо в глаза. — Осознание того, что вчера он был, а сегодня его уже нет. Это нормально. Скоро ты смиришься с этой пустотой. Когда сосуд пуст, его можно наполнить. Воспоминания о нем превратятся в цветы, которые будут греть твою душу. Сейчас тебе просто нужно пережить шипы внезапной утраты.
— Он ведь жив? — спросила, еле сдерживая рыдания, Вайолетт.
— Он рядом с тобой. Он верит в тебя.
Девушка обняла меня, продолжая выливать последние слезы. Она вцепилась в меня и не могла отпустить, это была не столько боль от утраты Ньепса, сколько накопившиеся за уже прожитые годы страдания. Сегодняшнее происшествие- лишь кран, который пустил эмоции девушки.
В комнату потихоньку стали возвращаться слуги, которые бежали за Лувром. Они останавливались в дверях, смотрели на нас и затыкали рты тем, кто бежал следующий. Я поднял голову на них и увидел сожаление. Слугам впервые стало жаль. Их пламя души остыло, осознание пришло, а вместе с ним появилось и трезвое оценивание своих действий. Им стыдно. Они стыдились, что убили своего хозяина, но сделанного не воротишь. Слуги хотели немного искупить свою вину. Они окружили нас и смотрели исключительно на девушку, которая продолжала плакать. У нее от рыданий уже начало болеть горло. Медленно толпа протянула руки к Вайолетт и стала гладить ее. Сотни руки с особой лаской старались извиниться перед девушкой. Им было жаль. Они вместе с девушкой хотели плакать, но не позволяли себе это сделать.
Незаметно девушка прекратила рыдать. Она, уткнувшись в меня, всем своим телом чувствовала прикосновения окружающих. Они смогли утешить ее. Вайолетт отвлеклась. Она уже не вернется к этому бесконечному кругу воспоминаний и страданий.
— Теперь все хорошо…, — прошептал я.
Толпа расступилась. Пленка бережно вынес обмякшее тело Ньепса из комнаты. Слуги опускали головы, когда мимо них проходил гигант с маленьким трупом хозяина. Безжизненная голова будто бы кивала, прощая своим слугам все их грехи. За телом Ньепса из комнаты вышла вся толпа, провожая хозяина в последний путь. Вайолетт смотрела на всех снизу-вверх и была похожа на маленькую девочку, которая случайно попала в невероятный мир сказок.
— Нам тоже пора, — сказал я, поднимая бережно девушку.
— Мы пойдем тоже его провожать? — тихо спросила Вайолетт.
— Как ты хочешь.
Она задумалась, обернулась и посмотрела на оставшуюся кровь на полу. Затем ее взгляд устремился в открытую дверь. Она прислушалась к шагам уходящих слуг и повернулась ко мне.
— Пошли…
Я вывел ее из дома Ньепса. Прохладный ветер немного привел девушку в чувства, однако она теперь стала молчаливой и задумчивой. Во время всего нашего пути Вайолетт ни разу ничего не сказала. Она обдумывала все произошедшее, как быть и что делать дальше. Я же просто шел рядом с ней, наблюдая, как ее мысли отражаются на мимике спутницы. Ее лицо постоянно меняло эмоцию, будто она с кем-то разговаривала, губы невольно шевелились, произнося бесшумные фразы, но глаза смотрели исключительно на тротуарную плитку. Когда мы подошли к ее дому, Вайолетт уже было прошла внутрь, но обернулась ко мне.
— Спасибо, — все еще дрожащим, но не таким тихим голосом, сказала она. — Увидимся.
— До встречи.
Дверь закрылась. Кажется, еще даже не обед, а произошло всего столько, что и двух дней не хватит, чтобы переварить в своей голове все произошедшие события за одно только утро. Домой я идти не хотел, иначе помер бы от скуки, так что я решил пройтись по Пивоварне, надеясь найти себе случайным образом что-то интересное в этом спокойном городке, хранящим под землей настоящие драмы.
XII
Разумеется, первым делом я пришел на Площадь. Она была пуста, и эта пустота как-то отражалась на настроении. Город будто бы чувствовал, что кого-то больше нет, и, как после той трагедии, когда разгневанный Лувр убил больше сотни людей, молчал. Людей не было, а ведь люди- кровь любого населенного пункта. Когда никого на улицах нет- ощущение, словно это место погибло. Я бродил по пустой Площади, и в моей голове возникла мысль, что сейчас я могу сотворить все, что угодно, меня никто не сдерживает. Сейчас я могу кричать, и никто не посмотрит в мою сторону, потому что некому смотреть. И все же, когда понимаешь, что тебе все дозволено, делать ничего не хочется. Именно поэтому я сел на скамейку и молча стал слушать, как одиноко завывает ветер. Никаких шагов, пьяных криков, бессмысленных уличных диалогов- ничего. Один я. Одна Площадь. Одна Пивоварня. В этот миг мы одиноки вместе, и проблема у нас одна. Даже Вайолетт, которой труднее всего перенести утрату последнего хозяина дома Ньепса, может выплакаться матери. А мы? Мы даже этого сделать не способны. Вот что делает нас одинокими. Безмолвие. Мы молчим, слушаем и ничего не делаем. Мы наблюдатели. Пустые камеры, из которых будут вытягивать фотопленки. Все, что мы делаем- созерцаем и храним. Мы одиноки, оттого и свободны.
Свободны? Возможно ли, что существует свобода? Мы никак не свободны. Мы зависим от случая. Мы зависимы. Нами что-то движет. Всеми. Иначе смысла не было бы. Деревья шелестят из-за ветра, а ветер появляется из-за климатических особенностей Земли. Все взаимосвязано. Все зависимо. И свободы в этом мире не существует. Она лишь в лозунгах и лжи. Мы лишь утратим одни оковы, но не сможем снять другие. И сейчас я зависим от этой скамейки, которая не отпускает меня, потому что мои ноги устали. Устали бежать. Я зависим от своего тела. Я не свободен. А что после смерти? Нам покуда знать. Нас уже тогда не будет.
Звонком о том, что пора уходить, стал первый незнакомец, который, смотря вечно в пол, прошел мимо меня, даже взгляда не бросив. После к звонку присоединилось урчание живота. Еда… Именно из-за нее мы не будем свободны. Мы от нее зависимы.
Идя по незнакомому мне проспекту, я всматривался в вывески заведения, стараясь приметить для себя какой-нибудь шумный уголок, где я смогу отвлечься от философских мыслей, которые преследуют меня в последнее время. На глаза попался небольшой бар, который нельзя была сразу увидеть. Открыв дверь, я тут же почувствовал крепкий запах алкоголя и сигарет. Только зайдя, ноги уже намеревались выйти, но я увидел странного мужчину, сидящего спиной к барной стойке и смотрящего прямо на меня.
Он был в длинном сером пальто, серых старых брюках и черных потрепанных ботинках. Но меня привлекла его голова. Противогаз с большими стеклянными глазами, отражая яркий окружающий мир, где мелькали свет, люди, стаканы, шумно дышал своими фильтрами. Кожаная голова скрипела при каждом вдохе и выдохе, поднимаясь всем телом. Руки мужчины были опущены и бессильно болтались, тело обмякло, но крепко сидело на высоком барном стуле. Вокруг блуждали туда-сюда пьяные люди. Рядом с ним сидел человек, нагло крутящий перед его лицом сигарету, испускающую черный едкий дым. Позади него стоял бармен и протирал стаканы. Я стоял в проходе и завораживающе наблюдал за мужчиной. Я чувствовал, как сквозь отражения стеклянных глазниц, на меня пристально смотрят два усталых и равнодушных глаза. Кажется, столь выделяющуюся персону никто не замечал. Люди проходили мимо него, сидящий рядом с ним посетитель продолжал нагло вертеть своей сигаретой, общаясь при этом с какой-то дамой и пытаясь ее соблазнить. Он был, как несовместимый паззл, который насильно поместили на фон общего пейзажа.
Бармен пристально посмотрел на меня, не понимая, почему я уже минуту стою в проходе, держа ручку двери. Окружающие тоже стали косо поглядывать в мою сторону. Я отпустил дверь и подошел к мужчине. Рядом с ним было свободное место. Я сел рядом с ним. Он тоже повернулся всем телом ко мне.
— Чего изволите? — учтиво спросил бармен, продолжая вытирать бокалы.
— Чего-нибудь крепкого.
— Может, вам подойдет наш, Лихач”?
— Что в него входит? — я не отрывал взгляда от противогазного лица.
— Водка и ром, хорошо перемешанные, с добавлением лимонного сока.
— Две рюмки, пожалуйста.
— Сию минуту.
Я пристально смотрел на мужчину.
— Почему ты тут? — спросил я незнакомца.
— Пора пробовать что-то новое, — невнятно и тихо говорил сквозь ткань собеседник. — Я уже два столетия в одном и том же положении нахожусь.
— Ты решил сразу зайти со своих слабостей?
— Мне интересно, что они нашли во всем этом.
— А на голове что?
— То, что сдерживает меня от убийства этих нелюдей.
— Тебе удалось сбежать, как я вижу.
— Я хотел их всех убить…
— Но они бессмертные, как и ты.
— Поэтому я убежал.
— Сюда?
— Больше некуда.
— В Пивоварне тысячи баров.
— Этот самый неприметный.
— Скорее ты не самая заметная персона.
— Почему ты тут? — мужчина задал мне встречный вопрос.
— Решил поесть.
— Сюда?
— Собирался уходить, как только вошел, но увидел тебя.
— Ты меня видишь…, — задумался Лувр. — Почему?
— Я откуда знаю. Видимо, дар у меня такой.
— Не самый лучший, если видишь только меня.
— Я не выбирал.
— Сочувствую.
— Вот ваш заказ, — бармен поставил рядом со мной две рюмки.
— Благодарю.
Я расплатился и протянул одну рюмку Лувру. Тот взял ее и долго осматривал. Свет ламп, разноцветный и яркий, преломлялся с алкогольной жидкостью и сквозь искусно-вырезанное стекло стакана отражался мелкими лучиками по всему бару, который был весь в темных тонах; так владелец заведения хотел нагнать вечную ночь, чтобы посетители потеряли ход времени и дольше оставались у барного столика, тратя, разумеется, больше денег.
— Пей, — видя, как Лувр мешкает со стаканом в руках, я грозно прогремел своим голосом.
— У меня же противогаз на голове.
— Сними.
— Иначе я всех здесь убью.
— Ты разве не хотел все поменять?
— Но не так же быстро.
— Какая разница, если горе все равно съест тебя изнутри.
Лувр крутил в руках эту маленькую, но такую опасную рюмку, обдумывая каждое свое последующее действие.
— Что ты решил? — я не отставал от Лувра, грозно доставая его.
— Как же я мог…, — надрывисто ответил он. — Как я мог поклясться и дать ему умереть…
— Так выпей же и забудь.
— Я опоздал, хотя и бежал со всех ног. Я держал руки убийцы… Я мог его остановить.
— Ты и есть убийца. Пей!
— Из-за моей ошибки Вайолетт страдала…
— Так выпей и исправь ее!
Он поднял на меня стеклянные глаза.
— Как? — плачущим голос произнес Лувр.
— Поменяйся.
— Зачем?
— Чтобы показать Ньепсам, ради чего ты давал клятву.
— Я же не защитил…
— А Вайолетт?
Лувр медленно опустил голову. Стакан вот-вот выпадет из его рук. Сейчас он потерял свой ориентир. Сейчас в его жизни зажжется новый маяк.
— Она осталась одна, — я стал мягче вести диалог.
— Но ее родители…
— Думаешь у нее все хорошо?
— Да…, — он неуверенно отвернулся, но я насильно взялся за противогаз и повернул его лицо к себе.
— Ты уверен?
Лувр поставил стакан на стол.
— Нет.
— Пей! — приказал я.
— Нет! — он с вызовом взглянул на меня несуществующими глазами.
— Кому говорю, ПЕЙ!
— НЕТ!
Лувр взял стакан, повернулся к тому мужчине, что крутил сигаретой перед его лицом, и плеснул напитком прямо на чистые волосы посетителя. Тот ошарашенно повернулся, опозоренный перед дамой, и медленно встал.
— Ты че творишь?! — нагло спросил он и посмотрел прямо на меня, однако путь ему перегородил Лувр. Посетитель не заметил странного мужчину в противогазе, хотя тот стоял прямо перед его лицом. Только когда дамский угодник в белом пиджаке стал надвигаться на меня, он наткнулся на Лувра и только тогда его увидел. На глазах посетителя было сначала непонимание, но, когда он достаточно разглядел противогаз, который буквально прожигал своим гневным взглядом облитый алкоголем чуб, испугался и стал постепенно отступать, пока не упал снова на свой стул, став ниже безликого.
— Откуда… Кто… Ты…, — дрожащим пальцем указывал на Лувра дамский угодник. Женщина, за которой ухаживал испугавшийся посетитель, непонимающе пыталась уследить, куда указывает ее кавалер, однако она видела лишь потолок с пестрящими огнями.
— Я тот, кто все время стоял перед тобой, — мрачно сказал Лувр и ударил посетителя прямо в щеку. Удар был настолько сильным, что бедолага вылетел из своего стула, в который так отчаянно вцепился, и плашмя упал на грязный пол.
— Это было излишним, — спокойным тоном сказал я, медленно вставая с места и направляясь к выходу.
— Он меня уже давно бесил.
— Но ты все еще его не убил…, — произнес я тихо.
Выйдя на улицу, мы настали вечер. Словно та темнота, которая искусственно царила в баре, на самом деле лишь пряталась там днем, чтобы сейчас выйти наружу и наслаждаться своим долгожданным временем.
— Она на меня злиться? — оставаясь в противогазе, боязливо спросил Лувр.
— Точно нет. Ей нужна твоя помощь…
Он рванулся с места и быстро побежал к дому Вайолетт. Его убегающий силуэт был так жалок, так искренен и ничтожен. Его ноги не хотели бежать, но чувства заставили. И он побежал.
Я, еще немного проводив устремляющегося за угол перекрестка Лувра, медленно пошел за ним. Конечно, я тоже направляюсь к ней, потому что тоже хочу помочь…
Я постучался в дверь, которую открыла мне чем-то опечаленная и подавленная Лилия.
— Здравствуйте…, — она сказала это удивленно и немного раздраженно. Я пришел не вовремя.
— Добрый вечер.
— Зачем вы пришли?
— Во-первых, извиниться за мой неожиданный утренний визит и за то, что забрал у вас дочь. Во-вторых, извиниться за то, что довел вашу дочь до такого состояния. В-третьих, посмотреть, все ли с ней хорошо.
— Сейчас с ней Вевей, — она отводила свои глаза.
— Кто, простите?
— Это… Рядом с ней ее друг…
— Это не тот ли друг, что не имеет лица?
Лилия удивленно посмотрела на меня, и сразу стали видны покрасневшие от слез ее глаза.
— Откуда вы…
— Тоже долго объяснять. Вы свободны сегодня?
— Сегодня да, — ее это смутило.
— Тогда думаю, мы сможем многое друг другу объяснить.
— Да, — она смутилась еще больше оттого, что не сразу поняла правильный смысл моих слов.
Лилия впустила меня и посадила за белый стол.
— Вы будете чай?
— Не откажусь. Только без спиртного, пожалуйста.
— Хорошо, — на ее лице появилась небольшая улыбка. Она стояла за плитой и кипятила чайник. Все ее тело потеряло былую грацию скромной женщины, она немного сгорбилась, потеряла равновесие и скосилась чуть-чуть. На первый взгляд и не скажешь, что она как-то поменялась, но стоит присмотреться…
Чай был готов. Лилия уселась напротив меня, протянув чашку чая.
— Вы не будете? — спросил я.
— Откажусь.
— Вы сегодня довольно подавленная.
— Это мелочи…, — она печально смотрела на стол.
— Мелочи, которые так вас испортили?
Лилия ничего не ответила.
— Ваш муж так поздно возвращается?
— Да…, — говоря о муже, хозяйка становилась еще более печально. Она больше волновалась, ее руки начинали трястись.
— Уже такой поздний час… Он у вас трудоголик.
— Да…, — Лилия становилась все грустнее и грустнее. Я давил на больное.
— Может, я смогу отыскать его в каком-нибудь баре? Где он обычно ошивается?
— Он не любит баров. Считает их грязными.
— Вот оно как. Тогда мне сложно представить, чем такой благородный человек может еще заниматься.
Ее глаза стали расплываться, нос шмыгать чаще. Женщина рукой прикрывала свои дрожащие губы.
— Когда это началось? — мой любезный тон сменился серьезным голосом.
— Что началось? — она через силу посмотрела на меня, надеялась, что не так поняла.
— Когда он стал вам изменять? — это было очень смелым и дерзким предположением.
Лилия расплакалась. Нам повезло. Мы нащупали точное местоположение мозоли. Пора оценить, насколько глубоко придется резать.
— Недавно, — сквозь слезы говорила хозяйка. — Месяц назад.
— Как вы об это узнали?
— Увидела…
— И ничего не сказали?
— Побоялась…
— И все больше губите себя. Вы ревнива, но скромна. Последнего в вас больше всего.
Она лишь встала и взяла платок со стола, отвернувшись от меня и больше не садясь.
— Не стоит…, — с каждым ее словом приходил новый порыв рыданий. — Это не стоит вашего внимания… Это все е… ерунда…
— Скажу честно, мне не очень хотелось бы смотреть на человека, который постепенно губит себя. Ужасное зрелище. А нас уже многое связывает, только об этом, видимо придется поговорить позже. Поэтому расскажите все, что вас тревожит. Моя помощь явно вам не помешает.
Лилия лишь села за стул и отчаянно заплакала. Я несколько минут молча смотрел на ее истерику, ожидая, пока она успокоиться.
— Простите…, — дрожащим и слабым голосом проговорила хозяйка. — Спасибо вам…
— Не надо, лучше расскажите все мне и выплачьтесь. Быть может, поможет!
— Вы такой хороший! — чувственно произнесла Лилия. — Я… Я вышла не по любви… Он был богат, а я… красива. Сначала он мне понравился, но до самой ее свадьбы я поняла, какой из него человек… Он любил меня, но был в вечном движении. Я не могла поспеть за ним и наскучила ему… Он увлекся другими… Коломан давно мне не верен…
— Что ж поделать? — я отпил довольно крепкий чай. — И такие люди рождаются на свет. Почему же вы никак с ним не разведетесь?
— Вайолетт…, — обеспокоенно и чувственно произнесла хозяйка.
— Она уже самостоятельная. Не девочка. Вы хотите дать ей лучшее будущее без бедности, которое явно обеспечит вам директор пивного дома, но так она сама потеряется в этом мире. Она ведь уже сбегала из дома. Вам это ничего не сказало?
— Откуда вы узнали?
— Вайолетт пришла ко мне. Ей надоел ваш вечный контроль. Отпустите ее. Дайте ей свободу. Разведитесь с Коломаном.
— Я не могу! Он так много сделал…, — вместо слов Лилия оглядела комнату.
— Так вот сколько стоит ваша жизнь? Богатый дом и красивые вещи? Так вы оцениваете себя?
Она удивленно посмотрела на меня и сразу же опустила глаза на стол.
— Но окружение… Что оно скажет, если я разведусь с таким богатым человеком?
— Оно уже думает о вас. Да и способно ли это вечно пьяное общество обдумывать свои же думы? Им нужен скандал, потеха- ничего более. Мы не умеем говорить хорошие слова- только оскорблять.
— Меня же не возьмут на работу…
— Свободные руки всегда нужны, даже самые грязные.
— Но куда мы пойдем, если нас выгонят?
— В Пивоварне не так дорого снять жилье. Моя ситуация- вам в пример.
— А что дальше? — в этом разговоре Лилия нашла надежду, которая может помочь ей избавиться от настоящего. Она загорелась, остались лишь следы слез, ее голос стал громче и увереннее.
— Чего вы сами захотите, то и будет.
Хозяйка задумалась.
— А если не получится?
— Начнете все сначала.
— Ох, спасибо вам, мистер Ридл! Какой вы прекрасный человек! Вы просто спасли меня! Я бы даже не смогла и решиться о таком думать, а теперь…, — она снова немного опечалилась.
— Что же теперь?
— Я не уверена, что справлюсь…
— А вы не сомневайтесь, а действуйте. Проблемы всегда можно решить, а те, что нельзя, называются отчаянием.
— Вы правы! Вы во всем абсолютно правы! — она повеселела. В ее тело вернулись грация и жизнь. Лилия встала со стула и хотела было обнять меня, но я протянул ей руку.
— Все зависит только от вас.
— Конечно! — она своей хрупкой тонкой рукой стала трясти мою, увлекаемая надеждой и мечтающая о будущем.
— Если ваш вопрос решился, могу я задать свой?
— Разумеется!
— Могу ли я взглянуть, как чувствует себя Вайолетт?
— Вы так о ней беспокоитесь…, — в ее голосе я уловил незаметную печаль и ревность.
— Она пережила настоящее горе.
— Что же случилось?
— Климента Ньепса убили.
— Как? — она не смогла сразу же осознать это. — Убили?
— Да.
— Кто?
— Безликий. Так все думают. Но мне кажется, Атан.
— Атан? — она еще больше изумилась. — Этот человек способен на такое ужасное преступление?
— Видимо, может.
— Но что же случилось?
— Я думаю, мы сегодня уже наговорились, да и ваш муж может…
— О, нет! Мистер Ридл, вы от меня такими жалкими трюками не убежите. Рассказывайте все! — она всем телом обвила мою руку и силой, сколько у нее было, усадила меня за стол, сев рядом, не отпуская руки.
— Боже…. — я тяжело вздохнул. Мне так не хотелось задерживаться, но иногда планы меняются сами собой. — Эта ночь будет долгой…
Я пересказал Лилии, все, что было связано с Ньепсом и его окружением. Этот рассказ затянулся на добрые часа два. Она была жутко впечатлительной, но, на удивление, рассудительной женщиной, которая реагировала на все удивительные моменты моей истории прежде всего обдуманно, а потом уже эмоционально. Для нее это было особой разгрузкой после всего горя с мужем. Лилия полностью забыла о своих несчастьях и переключилась на чужую жизнь. Я удивился, насколько бездумно доверился этой женщине, а после еще больше удивился, насколько эта же самая женщина доверилась мне. Все произошло так быстро, что наши с ней отношения до и после моего прибытия в этот дом поразительно отличаются: до этого мы были лишь дальними знакомыми, почти незнакомцами, а сейчас- товарищами по несчастьям, которые помогли друг другу и выслушали. Когда история закончилась на моем прибытии в этот дом, мне нужно было несколько минут, чтобы перевести дух, а Лилии, чтобы еще раз в голове уложить всю сказанную информацию.
— Как вы связаны с Ньепсом? — наконец, спросил я.
— Он мой дальний-дальний родственник. Можно даже сказать, что наши семьи уже несколько поколений никак не связаны, но для Ньепсов семейные корни- священная реликвия, так что каждый член этой фамилии обязан наизусть знать каждого миллиардюродного брата или сестру, и мы даже в очень близких отношениях.
— Вы знали, что ваша дочь так близка была с Климентом?
— Разумеется, только уже давно не навещала Ньепса. И, видимо, опоздала…
— Главное, что вспомнили. Вы знакомы со всеми слугами Ньепса?
— Конечно, со всеми.
— И вы все про них знаете?
— Смотря, что вы имеете в виду.
— Почему они бессмертные?
— Фотографии, — на мои пулеметные вопросы Лилия отвечала скорострельными ответами.
— Фотографии слуг?
— Да. Не знаю, как это, но у Нисефора Ньепса, который изобрел первый фотоаппарат, тут же появилось желание запечатлеть своих слуг, которые в то время у него водились. Он любил портреты и с радостью готов был испытать свое новое изобретение на своих приближенных. И что-то в этом фотоаппарате было волшебное, что посадило души всех, кто изображен на старых портретах, в пленки. И слуги стали бессмертными, а в благодарность дали верную клятву в служении.
— Прямо все сделали это по доброй воле?
— Конечно, нет. У некоторых попросту не было выбора, потому что вместе с вечной жизнью, их тела не способны существовать вдалеке от фотопленки, на которых они изображены. Их попросту влечет за хозяином.
— Почему же они смогли дойти до моего дома?
— Несмотря на эту привязанность к пленке, слуги все же способны уйти на достаточное расстояние.
— Но гулять по миру не смогут в одиночку. Тогда безликий тоже запечатлен на этих магических фотопленках?
— Да. Его фотографию сделали первой.
— Вот почему она такая старая…
— Вы и это видели?
Я достал из кармана брюк фотографию человека с размытым лицом.
— Откуда она у вас? — Лилия осторожно взяла в руки снимок и стала бережно его рассматривать.
— Заглянул в ящик покойника. Это ему, наверно уже не нужно. — и тут в моей голове возник портфель, куда я дел большую стопку остальных фотографий. Я осознал, что оставил его в доме Ньепсов.
— Что-то случилось? — видя мою задумчивость, спросила Лилия.
— Я забыл остальные фотографии в доме Ньепса.
— Правильно, что вы сделали именно так.
— Почему?
— Иначе вас окружили бы многочисленные слуги Климента. Дело в том, что те, кого снял тот фотоаппарат, начинают следовать за своим снимком. Поэтому не очень безопасно нести за собой фотографии слуг.
— Да, вы говорили об этом, но ведь Вевей не следует за мной попятам.
— Вы в этом уверен? — хозяйка странно взглянула на меня.
Бар… Как же так произошло, что мы столкнулись с Лувром именно в этом баре? Неужели, он и вправду следует за мной? Да и до этого… Лувра же никто не замечает, пока он не заговорит. Но почему я замечаю? Почему я его вижу?
— Лувра же никто не видит, так?
— Лувр- это…, — женщина догадывалась, кто это, но не решалась сказать.
— Вевей.
— А! Да, Вевея никто не видит, пока он не заговорит.
— Но я вижу его, даже когда он молчит.
— Вы его видите, потому что у вас его фотография.
— Но я видел Лувра и до того, как взял у Ньепса фотографию!
— Не может этого быть, — отмахиваясь, смеялась Лилия.
— Может! Первый раз я увидел его на Площади с Вайолетт, когда он убил несколько невиновных людей.
— Нет…, — она задумалась. — Это невозможно.
— Возможно, иначе везите меня в психиатрическую лечебницу.
— Тогда… У вас была фотография Вевея еще до первой встречи с ним.
Я смотрел на хозяйку и думал, как же так. Это невозможно. Как снимок мог попасть ко мне, если я даже не знаю, что он у меня есть? Бред…
— Такого не может быть, — я встал.
— Может, вы не знаете, где именно она находится?
— У меня из вещей- пару тетрадей, так что этот снимок я точно должен был когда-нибудь да увидеть. А мест жительств я поменял столько, сколько во всей Пивоварне не найдется квартир. Она обязательно должна была потеряться, даже если эта фотография у меня была.
— Может, она спрятана?
— Не знаю. В любом случае, спасибо вам за информацию. Не ожидал я, что так быстро получу ответы на свои вопросы, тем более от вас.
— Я рада быть вам полезной, — она встала вслед за мной, чтобы проводить.
— Удивительно, что вы так много знаете о тайнах Ньепсов.
— О них знает каждый, — смеялась хозяйка.
— Кроме меня.
— Вы кажитесь таким человеком, который знает обо всем и везде.
— Все обманчиво, — я улыбнулся а сам задумался.
Мы подошли к порогу. Я обернулся, чтобы попрощаться с Лилией, но на глаза попалась лестница в комнату Вайолетт. Я ведь ее не навестил…
— Что такое, мистер Ридл? — видя мое замешательство, сказала хозяйка.
— Нет, ничего. Доброго вам вечера!
— Вам тоже! — она счастливо махала мне рукой, провожая взглядом.
«Все обо всем знает…», — прозвучали слова Лилии в голове. Значит, вот каким меня видят? Ожидания других всегда ложны. Мы думаем о незнакомце одно, а получаем нечто иное. Невозможно прочитать человека до самых последних страниц, потому что те заклеены костлявой рукой скелета в шкафу. А я должен все знать… Почему должен? Я не обязан оправдывать ожидания- это и так ясно- но невольно стараешься угодить другим, когда речь заходит о ком-то близком…
Лилия, на удивление, рассказала мне все, что я так хотел узнать. Я получил ответы, которые искал, которые интересовали меня, а теперь… А теперь ничего… Это похоже на смерть, только пропало не что-то значительное, а маленькое, например, карандаш. Без него можно справиться, но на первых порах будет немного трудно. Так и здесь… Или не то сравнение? Я ведь потерял связь с Пивоварней, которая открыла мне главную свою особенность, язву, делающую ее особенной, отличающей от других городов страны. Она познакомила меня с Ньепсом, с его домом, с Лувром, с Вайолетт, чтобы дать мне возможность разгадать все загадки богатого семейства, а оказалось, что жена вечно изменяющего ей мужа, просто, как ни в чем не бывало, рассказала мне абсолютно все. Все, что мне представлялось туманом, окутывающим силуэт истинного облика города. «Это известно абсолютно всем». Абсолютно всем, но не мне… Неужели это просто игра, забава, чтобы занять мою душу? Неужели Пивоварня дала мне все это, чтобы просто развлечь меня, заставить еще немного остаться у нее, ведь каждый житель- на вес золота. Это тоже меркантильная игра?!
Я лег на кровать, стал смотреть в потолок и думать, думать, думать.
Одна домохозяйка испортила все мое старческое развлечение одним вечером. Она отблагодарила меня разрушением цели. Полярная звезда была украдена, ее стали видеть все. Казалось, будто я один знаю все, что творится на самом деле в Пивоварне, но какая-то жалкая Лилия взяла и порвала на части мою уникальность. Особенность, которая ставила меня выше других. Я знал Пивоварню- думал я- знаю, что у нее есть секреты, а остальные лишь кивали головой, зная это тоже. Они лгали… Это была ложь. Этот алкоголь- сплошная ложь, заставляющая лгать других. Если бы не рюмка спиртного, любая трезвая бабушка уже давно бы поведала мне все, но ведь пьянство у них- это кислород. Эти люди не могут быть трезвыми. Они не умеют быть трезвыми. Наслаждаясь вечно отуманенной жизнью, жители Пивоварни не собираются что-либо менять. Они живут в Раю, не замечая проблем вокруг них. Если же и замечают, то просто запивают горе, оставляя от него лишь плаксивые жалобы такому же пьяному незнакомцу. Все настоящие беды Пивоварни- в алкоголе. Один лишь алкоголь и табак рушат мирный городок, погружая ее в вечный сон. В него никто не приезжает, не потому что здесь нечего делать, а потому что люди не хотят стать пленниками райского уголка. Те, кто трезвеют, уезжают, остальные обречены на вечный сон.
Вот, почему Лувр ненавидит этот город…
XIII
Климента Ньпса похоронили вдалеке от городского кладбища- их разделяло обширное поле, которое полностью заняли опустившие вниз головы слуги- под небольшим деревом, вокруг которого рос кустарник. Рядом с могильной плитой стояли самые важные для погибшего люди: Люсия, Вайолетт, Пленка-1 и… я. Атан давно потерялся в библиотеке, и, кажется, уже давно умер, так как даже костлявые птицы его не подают признаков жизни. Лувр стал всеобщим изменником и ненавистником. Я же, как великий благодетель, который сделал ровным счетом ничего, мог лицезреть весь процесс похорон под хоровой плачь всех окружающих, который был искренним и горьким. Могильная плита чудом не треснулась под тяжелым весом жены, которая голыми руками собиралась выкопать мертвое и уже слегка сгнившее тело своего мужа. Вайолетт, обессиленная и маленькая, судорожно дрожала, потому что все слезы были выплаканы еще вчера. Пленка-1 ревел, как ребенок, а за ним, следуя примеру, завывали и остальные. Нас мог слышать весь город, да и не только слышать, но и видеть: поле, полностью засеянное стоящими людьми, трудно не заметить, но звуки мотора машин не задерживались и все время равнодушно пролетали мимо. Водители не замечали слуг, потому что те были невидимы для чужих глаз.
Сегодня утром ко мне пришел слуга в черном наряде и с грустным лицом, он молча отдал мне в руки конверт, а сам медленно, тяжело ступая на каждую ступеньку, спустился на улицу. В конверте было приглашение на похороны от тети Люсии. Она говорила, что я стал полноценным членом семьи Ньепсов и имею полное право быть главным гостем, к сожалению, на не самом веселом мероприятии похорон ее любимого мужа, для всех будет огромной радостью в этом темном дне, если я решусь все-таки стать участником настоящего горя и разделить его с остальными. Разумеется, я пошел. Здесь никаких целей не было. Все мои цели были просто стерты еще вчера- мне нужно было развеять скуку.
Я стоял возле могильной плиты Ньепса. Слева от нее росло дерево, укрывавшее могилу от особенно ярких солнечных лучей- погода, видимо, не разделяла всеобщего горя- справа расположилось большое пустующее местечко. Смотря на этот холодный мрамор, я вспомнил все свои похоронные процессы, в которых участвовал и понимал, что любая смерть до этого момента не являлась настолько опустошающей, какой оказалась эта смешная потеря цели. Я все еще думал об этом. Как странно, почему мои мысли были зациклены на этой потере нематериального, когда передо мной находилась настоящая трагедия, требующая к себе все внимание. Я был чужой в этом слезном дожде солнечного дня, потому что пустота моя куда меньше, чем у окружающих, но куда больнее. Это схоже с иголкой, которая продолжает неумолимо колоть твое тело, вызывая зуд, а ты все чешешься, чешешься, но это бессмысленно, потому что иголка, не переставая, продолжает нагло протыкать твое тело, пока не устанет. И было бы еще хорошо, если бы эти мучения оказались на теле, но ведь вся эта боль внутри и ее невозможно расчесать.
Немного покопавшись в этом зуде, детально его рассмотрев мне на глаза попалась и гниль. Трупная гниль, находившаяся прямо рядом с сердцем. Это была опухоль. Страшная опухоль чего-то погибшего. Мне казалось, что эта опухоль- настоящая, не придуманная моим образным мозгом, не сделанная моим далеким воображением, не оттесанная моей личной печалью. Все вместе составляло эту опухоль мертвое тело, в котором раньше жила цель. Цель этого сонного города. Сон- это тренировка смерти. Она практикуется на нас, делает всевозможные вещи, а потом то, что было в сновидениях оказывается и в реальности. Это ли не доказывает, что два важнейших компонента для существования человека так тесно взаимосвязаны, что мы и не замечаем этого. Там, где мы наслаждаемся жизнью, мирно стоит и наблюдает смерть, радуясь с нами. Там, где нас пугает холодная и яркая коса, жизнь отступает на перекур. Это большой сосуд, дающий нам право жить, он постоянно заполняется двумя крайностями, чтобы мы не переставали ощущать, мыслить, переживать, быть людьми. Это потасовка карт двух джокеров составляет весь механический процесс сложной конструкции под названием чувства. Мы радуемся белому и боимся черного.
Так что же сейчас? Жизнь снова ушла на перекур? Теперь уже всеобъемлющая коса тихо касается шей всех слуг, давая прочувствовать то, что ощущал лежащий в могиле Климент Ньепс. И куда она ушла? Не может же эта жизнь насовсем сбежать. Не может же…
Я пробился сквозь толпу за кустарник. Оттуда, мне казалось, я смогу найти эту жизнь. Смогу ее поймать и сказать ей все, что о ней думаю не только я, но и все поле, наполненное вместо золотой пшеницы опущенными головами, будто бы смертники идут на свой последний приговор. И жизнь правда была там! Она стояла, опираясь о дерево, и точно так же, как и все вокруг, опустила голову, прикрыв глаза рукой. Ее тело в сером пальто немного дрожало, ноги подкашивались, доносились тихие завывания. Я осторожно подошел к жизни и взял ее за плечо. Но вместо ласковой улыбки солнца передом мной появилось размытое лицо без чувств, без ничего.
— Лувр? — я тихо и очарованно смотрел на безликого, который молча плакал.
Вместо ответа Лувр отвернулся и продолжил рыдать, только куда громче. Смотря на него, я осознал, что никогда не видел, как плачут люди без глаз. Капли слез просто появлялись из ниоткуда и падали на землю, окрашивая почву в темные оттенки. Плечи хладнокровного убийцы тряслись, намереваясь упасть. Вот, кто по-настоящему прочувствовал всю остроту косы смерти. Вот, кто страдал. Для него Ньепс- был всем: не любовью, не семьей, не деньгами, не мечтой, не целью- всем. Среди всех стоящих возле небольшой могилки именно этот холодный и страшный человек плакал горячими слезами, чувствовал, что в его теле нет ничего- не только лица- ничего! Он потерял абсолютно весь мир. В нем смешались и смерть, и жизнь, которые не могут даже в теории быть вместе, потому что из них получается пустота. Катастрофическая пустота. Такой пустоты нет во Вселенной, потому что у Вселенной есть звезды, у туманностей- пыль, у темной материи- название, а то, что было внутри Лувра ничего не имело. Не имело смысла, цели, надежды, воздуха, еды. Последнее, что отдавал Лувр- верность и слезы. А дальше?
Что же я наделал… Я сделал только хуже. Вчера, пытаясь сделаться строителем маяков, я нагло и бездумно поставил для того, кто не имеет земли, цель. Я- лжец, который маятники не умеет-то строить- разрушил единственную почву, на которой стояла исцарапанная нога без остальной части тела- верность. То, ради чего жил Лувр даже после смерти Ньепса- верность памяти этому старику- было разрушено мною. Я начал этот процесс уничтожения, и закончится он…
— Прости…, — мои руки дрожали, пытаясь коснуться Лувра. — Прости меня… Я…
— Ты его не убивал.
— Нет… Убивал. Тебя.
— Меня не убьешь. Я бессмертный.
— Но твоя жизнь…
— Она будет длиться бесконечно.
— Твои воспоминания останутся с тобой, а они…
— До свадьбы доживет. Я давал клятву, что буду не только верным, но и сильным.
Толпа слуг стала организованно уходить. Они медленным ровным шагом, будто бы колонна пленных, шли в город, опустошая истоптанную поляну.
— Мистер Ридл! — кричал надрывистый голос тети Люсии. — Где вы мистер Ридл?
Я вышел из кустов, оставив Лувра. Тетя Люсия вся размякла, ее грузное тело, казалось, вот-вот упадет. На ее красных глазах еще текли слезы.
— Что вы там делали, мистер Ридл?
— Сами понимаете…, — ответил я неловко.
— Бог с вами! Пойдемте к нам! Мы устроим прощальный ужин в честь Н… Н…
Люсия снова зарыдала, и ее повели вслед за толпой опечаленная Вайолетт, которая лишь пару раз взглянула на меня, словно видела впервые, и Пленка-1, который хмуро смотрел в землю. Да, я был здесь лишним. Я никак не связан ни с Ньепсами, ни с Пивоварней. Но отказаться от предложения Люсии мне никак нельзя было, поэтому я медленно шел за всеми. Улицы города пусты, прохожие сидели дома или в заведениях. Пятница, вечер. Толпа уже ушла далеко вперед, а я медленно иду, смотрю в окна и ничего не вижу. Ни уюта, ни жильцов, ни интимной жизни- ничего. Это не похоже на дни после трагедии. Тогда в домах были ужас, однако была и безопасность, а сейчас… Ничего. Это пустой город. В нем перестало существовать что-то, кроме толпы невидимых слуг, Люсии и Вайолетт. Случился апокалипсис одного человека, который привел к гибели целого города. Его призрак существует в каждом слуге, и лишь любимые люди выжили, остались в пустынной Пивоварне.
Я остановился и окончательно отстал от похоронного марша. Мне стало трудно идти. Усталость сцепила мои ноги, оставив меня в неудобном положении. Я оглянулся. Позади, шатаясь, будто бы пьяный, обессиленно крича и рыдая, шел, спотыкаясь о свои ноги Лувр. Он находился в истерике, не сдерживался, как под деревом. В этот момент моя совесть еще больше сдавила сердце. Она напомнила мне, что этот человек умирает и в этом виноват я. Я убивал людей. На моих руках была кровь. Но когда ты видишь, как кто-то погибает медленно, разлагается перед твоими глазами из-за случайного и необдуманного слова, тебе становится жутко. Лувр, держась за стены домов, прося помощи у города, рыдал, готовый упасть в любой момент. Но он еще не успел похоронить свою верность рядом с Ньепсом. Безликий оставил ее, пожалел, искал силы и шел. Он пережил… Он останется жить! Я не убил, я ранил! Все хорошо!
Я облегченно вздохнул, сам чуть не начал плакать. Усталость отпустила ноги. Я хотел побежать к Лувру, но вместо этого, стал догонять толпу. Ему стоит побыть одному. Именно сейчас это нужнее всего. Одиночество поможет ему зализать рану и оставить ее на выздоровление. Я не хочу снова мешать. Я забыл про свою роль наблюдателя. Я влез в сюжет, перестав снимать, и сделал только хуже. Мне нельзя убегать от роли, пытаться найти для себя новое призвание. Это бессмысленно. Я вернусь к тому, от чего бежал. Мне стоит наблюдать. Просто наблюдать и ни в коем разе не вмешиваться в историю. Не губить судьбы людей- судьбы многих уже оборваны моими руками. Перестать. Перестать быть убийцей. Стать человеком. Стать наблюдателем. Стать человеком…
Я спустился в коридор. Была открыта только одна дверь, из которой веяло ароматом разнообразной и самой вкусной еды. Оттуда слышались громкие разговоры, плачи, крики и даже смех. Зайдя в комнату, я оказался перед длинным-длинным столом, набитым едой. Этот стол я увидел, когда впервые попал в дом к Ньепсам. Теперь же здесь было куда больше еды, слева рядами устилались еще несколько длинных-длинных столов, и за всеми ими сидели слуги, жадно поедающие пиршество, особенно Пленки. Я оглядел комнату, в поисках тети Люсии. Вокруг царила больше атмосфера праздника, нежели похорон. Люди ходили, пили, веселились, смеялись и плакали, хохотали, рассказывали друг другу смешные истории, хватались за еду и так повторялось много раз. Лишь небольшой уголок- конец первого длинного-длинного стола- был опечален. Там сидели Люсия и Вайолетт. Тетя продолжала рыдать, оглядывая комнату и узнавая в каждой детали погибшего мужа, а Вайолетт следила за окружающими. Ей было скучно. Я подошел и сел рядом с девушкой, которая косо на меня посмотрела.
— Тебя здесь не должно быть, — грозно проговорила она.
— Я знаю…
— Проваливай.
— У меня приглашение.
— Похороны уже закончились. Сейчас праздник. А на праздник тебя никто не приглашал.
— Как грубо. Похороны закончатся только когда Люсия перестанет плакать. Так что они задержатся на несколько недель, и мое приглашение все еще в силе.
— Что ты вчера наговорил моей матери? — она снова раздраженно посмотрела на меня.
— Я лишь утешил ее.
— Вчера она впервые накричала на отца. Такого никогда не было. Тот аж удивился.
— Твоя мать начала действовать. Поздравляю, скоро у тебя будет хорошее будущее.
— Какое хорошее будущее?! — девочка злобно привстала, но никто не замечал нашего диалога.
— Твой отец самый подлый человек из всех, кого я знал. Твоя мать пытается вас освободить.
— Ты знаешь? Ты знаешь, какой он?! Ты судишь по слезам матери?! Она всегда плачет по таким поводам! Но у них наконец-то недавно появилась возможность возобновить отношения. Они стали делать первые шаги к примирению. Отец стал жалеть мать, реже задерживаться, мать все меньше плакала, а тут… Ты! — она указала на меня свой дрожащий палец. — Ты все разрушил! Ты начал войну! Никакого будущего не будет! — Вайолетт ударила по столу и ушла.
Передо мной была лишь горько плачущая Люсия. Я был опустошен. И тут… И тут чертов косяк. Что за вчера день-то такой был?! Какой демон заставил меня действовать? Теперь и Вайолетт… Но ведь она плакала, говорила, что ей плохо, что так было уже много раз… Но когда был последний?.. Вдруг он не изменял… Вот почему он так удивился… Я все усугубил! Какой же я дурак!!!
Я ударил кулаком о стол так, что подскочила даже тетя Люсия. Ее жирное заплаканное лицо посмотрело на меня.
— Мистер… Мистер Ридл! Вы не бросили нас! Что с вами? Почему вы так сердитесь? На что?
— Скажите, я убил Ньепса?
— Что? — ее глаза чуть не выпали из глазниц. — Конечно, нет! Это сделал гнусный предатель! Ему нет прощения! Он убил его! Убил! Не вы! Вы помогли нам, спасли его погибшее тело, чтобы мы могли похоронить его! Вы герой!
— А Атан?
— Атан сидел в своей библиотеки. Ему нет дела до всего того, что творится за пределами его шалаша. Он тот еще чудак. Всегда был так одержим книгами.
— Что? — я вскочил. — Чудак? Атан? Он?
— Да…, — растерянно отвечала Люсия, я дергал ее за широченные плечи.
— Бред! Он убийца! Он убил Ньепса, не Лувр!
— Как…, — ошарашенно смотрела на меня качающаяся Люсия. — Атана же не было…
— Вы его не видите! — засмеялся я. Это был нервный срыв, и я сам не понимал, что говорил. На меня смотрели все. — Он украл свою же фотографию. Вы его не видите! Это он убил! Вы его и не слышали! Его там не было!
— А… тан? — тихо проговорила Люсия.
— Да! — я махал руками, говоря всем телом, что сейчас не в своем уме. — Это все гнусный и лицемерный библиотекарь! Он убил! Убил и посмеялся! Во всем виноват он, не Лувр! НЕ ЛУВР!
Я упал на пол, громко и беспрерывно смеясь. Люди вокруг молча смотрели на меня. Тетя Люсия повернулась к слугам и своим громким и сильным голосом, который еще дрожал после многочасового рыдания, ораторствовала на все помещение:
— Убийца! Атан убийца! Вот, кто убил моего мужа! Вот, кто во всем виноват! Поймаем его! Накажем его!
— Да!!! — единогласно отвечали слуги. Они поднимали свои руки вверх- кто-то даже еду не выпускал, и та валилась на пол- и неслись всей толпой к библиотеке. После горя наступил всеобщий гнев. Все шли охотой на того, кто был их командиром до. Безумцам, оказывается, больше верят…
Комната опустела. Я с трудом встал, подошел к столу и стал медленно есть все, что попадалось под руку. Меня одолел жуткий голод. Я уже не мог стоять. Из коридора слышались громкие возмущения и глухие удары по двери. Медленно доев и допив все, что влезло, я вышел за толпой. В коридоре снова никого не оказалось. Лишь одна дверь была попросту разбита на мелкие кусочки. Это вход в библиотеку. Вздохнув, я пошел по длинному-длинному туннелю, и до меня доносились крики опережавших меня слуг. Когда я вышел, то увидел пару слуг, колебавшихся, стоит ли им идти в темноту за тусклым светом факелов или нет. Я подошел к ним. Слуги спорили, нервно дрожа.
— Пошлите обратно! — говорил один, отступая от темноты. — Нам нечего искать. Вон сколько за ним пошли! Без нас обойдутся.
— Мы все пропустим! — отвечал второй, беря первого за руку. — Мы должны увидеть, как этого труса рвут в клочья!
— Этот трус был нашим командиром, — рассуждал третий, стоящий около колонны.
— Да, но такой же, как мы, просто громче. Он убил Ньепса! — кричал второй, все еще пытаясь затянуть в темноту первого, который стал кричать.
— Разве мы этого не хотели?
— Нет! — и слуги скрылись в темноте библиотеки. Третий, вздохнув, медленно побрел за своими товарищами, что-то ворча себе под нос.
Я пошел совсем в другую сторону. Факел даже не взял. Передо мной была пустота, темные колонны, которые выделялись среди мглы, я обходил, ступая по лужам, камням, иногда спотыкаясь и падая, но медленно вставая и идя вперед. По всей библиотеки были эхом слышны голоса толпы, птиц и звуки падающих книг. Но чем дальше я отходил, тем больше тишина давила на уши. Я медленно брел по сырому помещению, постоянно чувствуя запах книг. Где-то сами собой перевернулись листы, где-то кто-то полз, а шорохи не отходили ни на шаг от меня.
Разумеется, я понятия не имел, где нахожусь, что делаю, как я сюда попал. В моей голове как-то разом все выключилось. Была лишь одна мысль, что я везде, где только мог, оплошал, и это давило на все тело. Было сложно чувствовать страх, что-то переживать, когда в голове возникает полная каша, которая невольно затягивает тебя в себя, строя перед твоим разумом высокий забор, изолируя тебя от окружающего мира. Существует только сырая и темная дорога без цели, какого-либо света. Окружение состоит из страшных, таинственных звуков, которые могут тебя схватить, утащить и убить, но ты спокоен, громко топаешь ногами, а в голове- такой же туман. Ты будто бы декорация этой библиотеки- одна из его колонн. В тебе нет эмоций, чувств, страхов- равнодушная и пустая книга, невыразительная и холодная. Я брел по скользким камням, вся нога уже была в синяках, но останавливаться было нельзя. Как-то надо идти вперед, иначе…
Я споткнулся о что-то мягкое и упал на не такой же мягкий каменный пол. Присмотревшись в темноту, я увидел нечеткий силуэт сидящего человека, который что-то держал в руке.
— Ты, видно, не слишком обрадован, — мой голос на некоторое время стал единственным живым звуком в помещении.
Темная голова посмотрела на меня.
— Ты тоже особо не веселишься, — глухо отвечал Атан.
— Ну, у тебя явная причина быть счастливым.
— У меня есть право быть и несчастным.
— Ты получил, что хотел, так почему не смеялся вместе со мной? Почему не поддержал меня?
— Это…,-рука, покрытая тенью, слабо подняла предмет, который держала. — Пустой роман. Даже смысла нет. Он обыкновенен. Драма… Глупая драма.
— Вся книга?
— Все, — горько выплюнул библиотекарь, упав на пол. — Все- пустой и бессмысленный роман.
— Такой красивой метафорой ты так безобразно перечеркнул жизнь.
— А на что ее подчеркивать?
— Тут уж не от нее зависит, быть тебе счастливым или нет. Цели не она выбирала.
— Но она могла намекнуть…
— И ради этого ты убил Ньепса? Ради этого намека?
— Да… Все равно он такой же, как я.
— У тебя есть семья?
Атан промолчал.
— Значит, — сказал я и тоже лег на холодный и неудобный пол, смотря на плавное движение дымки в воздухе. — Ты не такой же. Ты убил чужого. Ты- убийца.
— Убийца… И что же дальше? Я же… Ничего не чувствую.
— Значит, ты самоубийца.
— Почему? — вскочил Атан. — Я убил его! Не себя! Почему я самоубийца?! Я же жив!
— Ты знал, что ничего не найдешь с тем ключом. Так почему же Ньепс мертв?
— Как минимум, потому что он этого заслужил.
— Заслужил стать невинной жертвой твоего размашистого удара себе грудь?
Силуэт Атана смотрел на меня. Я чувствовал, как сквозь книжный туман сочится грусть. Он не хотел признавать своего самоубийства. Ему была страшна мысль об убийстве себя.
— Что же ты ожидал, когда взял ключ?
— Я ожидал…, — библиотекарь лег так же, как и я на холодный каменный пол. — Я ожидал, что найду смысл. Думал, что те запретные книги- это мое оправдание.
— Твоим смыслом стал Ньепс. Его убийство. В твоей жизни появилось что-то, кроме зависти, ведь так?
— Я думал, что запертые книги- это грязные секреты Ньепсов, их грехи. Я хотел чем-то отплатить Богу за содеянное убийство, хотел смягчить свое наказание…
— И вместо секретов здесь- пустые романы, которые так любил один из Ньепсов. Интересно, какой из них?
— Да какая разница? — Атан бросил в темноту книгу. — Я одного не могу понять… Почему себя? Я же еще жив.
— Как близко ты к смерти?
— Я бессмертен, — после молчания, Атан встревоженно переспросил. — Я же бессмертный?
— В твоих руках твоя же жизнь. Ты стал свободен.
— А вместе со свободой что-то ушло…
— Что же?
— Смысл…
— До этого ты подчинялся, гнался за Ньепсом, был слугой. Теперь же ты человек. А люди смертные.
— Но ты…, — библиотекарь поднял на меня голову. — Ты тоже бессмертен.
— Ты не прав. Я человек.
— Нет… Ты не человек… Ты…
— Кто?
— Что случилось с тобой? Нет, даже не так… Что ты натворил?
— Видимо, что-то ужасное.
— Ты тоже убил?
— Нет.
— Значит, убиваешь…
— Знаешь, наш разговор стал мне скучен. Советую тебе куда-нибудь спрятаться. Не вечно же им тебя искать.
— Кого? — он схватил мою руку, пока я вставал. — Кого ты безжалостно расчленяешь? Ответь мне!
— Тебе на что? — я вырвался. — Я не хотел! Я не хотел запускать этот процесс, но он начался!
— Только не говори, что это Вайолетт…
— Нет. Точно не она. Ее я не смогу утопить.
— Тогда кто? — я не видел его глаз, но чувствовал их интерес. В таком состоянии ранее самоуверенный и хитрый библиотекарь превратился в жалкую мышь, которая просит кусочек сыра, как половая тряпка на улице всем своим видом просит, чтобы ей еще воспользовались.
— Ты знаешь.
— Безликий?! — он снова крепко сжал мою руку.
Я ничего не ответил.
— Но как ты умудрился…
— Дело случая. Повезло оказаться не в то время, не в том месте.
Я повернулся и стал отдалятся от темной жалкой фигуры пухлого библиотекаря. Атан полз за мной на четвереньках и все время кричал:
— Расскажи, как ты это сделал! Почему я не смог, а у тебя получилось? Расскажи мне все! — я не стерпел и повернулся к его силуэту.
— От смерти не убежишь. Нанеси, наконец, последний удар и покойся с миром. Я уже пытался спасти, в итоге, убил.
После этого библиотекарь остался на месте и больше ничего не сказал.
Сразу стало тихо. Ужасно тихо. Эта была эмоциональная разгрузка для меня. Все сомнения и вся боль ушли после разговора с отчаявшимся. Его бы я не спас, а только ускорил то, что и так движется чуть ли не со скоростью света. Почему же все вокруг умирает? Что я за язва такая, которая рушит абсолютно любое окружение? Что же со мной не так?
— Мистер Ридл! — из тумана показалась огромная туша тети Люсии. Она вся вспотела, а черное платье стало полностью облегать ее широкие просторы талии. — Вы не видели здесь Атана?
— Нет. Не видел. Наверно, он, как только услышал вас, спрятался где-то, а потом сбежал. Но думаю, что далеко ему не уйти.
— Я поняла вас! — она крикнула на всю библиотеку. — Крыса сбежала! Догоним ее!
Из тумана, как мерцающие огоньки, послышались боевые возгласы слуг. Они шумными шагами приближались к выходу. Я быстро шел рядом с тетей Люсией, которая постоянно оглядывалась в темноту. Вот вся толпа собралась у выхода, окружила свою хозяйку и ждала долгожданного приказа. Но стоило тети Люсии открыть рот, как из туннеля выбежал Лувр с огромным блестящим пистолетом в руках, который прорычал громче любого вулкана этого мира.
— Атан!!! Где ты ублюдок?!
Безликий увидел меня, подошел и крепко схватил за плечи.
— Ты знаешь, где он?! Говори! — моя голова переживала центрифугу- Лувр яростно тряс меня.
— За мной, — еле выговорил я. Когда безликий отпустил меня, тело немного покосилось.
Я снова ушел в темноту, стараясь идти как можно скорее. Позади меня тянулась настоящая смертоносная армия, бессмертная и многочисленная. Она искала одного человека, который не заслуживал такого внимания. Ради этого жалкого библиотекаря целая армия- это такой комплимент уродливой душе Атана. Он имеет слишком много лавр перед смертью. Я специально оставил его одного, чтобы он умер тихо, незаметно и бесславно, но Лувр… Что на него нашло? Неужели позднее чувство мести? Ради чего он примчался в библиотеку именно сейчас? Неужели похороны поменяли что-то в нем?
Вот мы приблизились к тому месту, откуда я пришел. Виден был силуэт Атана, освещенный теплым светом факелов, стоящий и держащий что-то в руках. Подойдя еще ближе, мы увидели, как библиотекарь смотрел со страхом на свои руки. Он держал свою фотографию. Его пальцы уже находились в готовности разорвать на две части свой портрет, однако пока они были просто напряжены. Тело дрожало, шея вытянулась вперед: лицо словно хотело детально рассмотреть каждую секунду этого процесса. Его колени стояли прямо, но ноги дрожали. В какую-то секунду он глубоко вздохнул и успокоился. Он даже не посмотрел на зрителей. Его лицо было освещено тусклым сиянием факелов, похожим на отдаленный свет ада, который ждет его внизу. После вздоха тело перестало дрожать, пальцы расслабились, шея откинулась назад- он посмотрел наверх. В его глазах жили библиотека, колонны, уходящие бесконечно вверх и скрывающие на своем пике еще много тайн, книжные птицы, тихо кружившие над его головой и не смеющие кричать, и дом Ньепса. Дом, в котором все началось и все закончилось. Он находился в круге своей жизни, долгой, но не бесконечной. Сейчас это был человек. Он стоит на мосту, под ним бурная река, а в голове сомнения. Пальцы быстро со звуком рвущейся бумаги устремились вниз. Сомнения отпали. На землю медленно, кружась в сыром воздухе, опустилась разорванная фотография, а за ним и тяжелое тело библиотекаря. Он глухо упал на каменный пол. Я осторожно приблизился к телу. Оно стало разлагаться ежесекундно: сначала плоть сгнила, затем исчезла, а потом остались лишь тонкие кости, поверх которых мешком лежала одежда. Череп покатился вниз в небольшой каменный овраг, где скопилась влага. Пустые глазницы смотрели на отражение библиотеки.
Толпа молчала. Кто-то тихо шепнул:
— Его нет?
— Убийца получил по заслугам, — твердо сказала тетя Люсия. — Жизнь ему отомстила.
Толпа ничего не ответила и стала молча уходить. Никто не хотел смотреть на скелет того, кто еще минут десять назад был жив. Вокруг него еще летал дух живого, еще не осознавшего смерть- это было страшно ощущать. Тетя Люсия взглянула на меня, ожидая, когда я пойду с остальными, но мое тело не двигалось. Я молча смотрел на мешок одежды, под которым неподвижно лежали кости недавно живого человека. Ничего не сказав, хозяйка направилась за слугами. В мертвой тишине остались только я и Лувр. Безликий стоял неподвижно, все еще держал пистолет наготове и был похож на восковую фигуру, которая вот-вот должна была вступить в перестрелку. Из несуществующего рта выходил еле заметный пар, его дыхание было тихим и быстрым. Я молча стал наблюдать за Лувром, ждать, что будет дальше. Через парк минут он неожиданно громко, но спокойно заговорил:
— Так мы не бессмертны?
— Нет.
— Мы тоже можем умереть?
— Можете.
— И я?
— И ты.
— Моя жизнь заключена в фотографии?
— Да.
Лувр оглядел библиотеку.
— Я живой?
— Всегда был.
— Я человек?
— Настоящий смертный.
Он посмотрел на меня. Я перестал дышать.
— Я могу умереть…
— Можешь. Ты хочешь этого?
— Нет…
Я хотел сказать еще, но вовремя остановился. Я не хочу убивать. Только не его.
— Моя жизнь- в фотографии…
— Все так.
— Почему же я не знал?
— Никто не знал. Только один Атан догадался о своей тайне. Ньепс скрывал это.
— Зачем?
— Иначе бы он потерял вас.
— Мы верны ему…
— Он в могиле.
Лувр развернулся. Он медленно уходил, скрываясь в дыму. Что-то холодное пробежало мимо меня. Мне стало страшно. Я быстро стал догонять Лувра.
— Что же ты будешь делать?
— Жить, — твердо сказал Лувр, и в этот момент он споткнулся о неровную поверхность каменного пола.
— Я буду верить в тебя.
— Сначала сам научись жить.
Я остановился. Он был чертовски прав. Безликий неумолимо отходил от меня все дальше и дальше, но отпускать его я не собирался.
— Куда ты сейчас?
— К Вайолетт.
— Она расстроена, лучше ее не трогать.
— Я знаю. Виной тому- ты, — меня это задело. Внутри начал бурлить небольшой гейзер раздражения и совести.
— Откуда мне было знать, что в ее семье творится на самом деле? Я выслушал ее мать и помог тем, чем смог.
— Какого черта ты вообще влез в чужую жизнь? — Лувр резко развернулся и направил на меня пистолет, однако его рука была согнута и расслаблена: он не собирался стрелять.
— Не я влез, она сама сунулась ко мне в руки!
— Так почему ты так грубо с ней обошелся?! Она что, щенок какой-то?!
— Я не знал, как правильно поступить!
— Так ничего б не делал!
— Иначе эта жизнь вовсе бы увяла!
— Ты прожил не один десяток лет, а повел себя хуже шестнадцатилетнего подростка! Неужели ты не мог проявить хоть какой-нибудь зрелой тактичности? Когда ты получаешь дорогую вещь, ты же первым делом аккуратно и бережно ее используешь, а тут? По-твоему, это не дорогая вещь?! По-твоему, жизнь- даже чужая- ничто?! — грязное и холодное дуло пистолета упиралось в щеку. Его наглые движения начинали выталкивать меня из состояния равновесия.
— А сколько под твоими ногами было разбито драгоценностей, — я злобно смотрел на него. Рука безликого выпрямилась и напряглась. Теперь пистолет упирался мне в лоб. Лувр молчал.
— Ты не убьешь меня, — разговор раздражительно продолжался.
— Ты так уверен? — он самоуверенно поднял голову.
— Да. Потому что я вижу тебя. — рука безликого дрогнула. — В тебе накопилось достаточно. Еще одна потеря и- бум. — мои руки показали взрыв. — Ты на пределе. Неужели хочешь устроить еще одну массовую казнь? Для тебя ведь «драгоценности»— это все. Так разбей их, как разбил остальные. Выстрели и начни кошмар. Ты воплощение гнева. Твой смысл- убивать. Ты изначально был создан для смерти, так проснись после спячки. Убей.
— Себя…, — Лувр медленно опустил пистолет. — Я убиваю себя… Город и я…
— Связаны? — я рассмеялся. — Нет, вы точно не связаны. Твоя жизнь не в этих улицах, не в этих людях, — я достал из кармана фотографию. — Твоя жизнь тут.
— Это я? — он осторожно протянул руку.
— Ты. Здесь твоя жизнь. Здесь твоя свобода. Здесь ты. Не город, не Вайолетт, не я, а фотография- она смысл твоей жизни. Видишь? Какое размытое лицо, пленка потускнела, вон трещины и небольшие разрезы в углу. Она скоро развалиться, а за ней- ты.
Его руки тянулись к фотографии, будто бы маленькие бледные ручки младенца пытались достать до ладони матери. Но я убирал руку все дальше и дальше. Мне казалось, Лувр заплачет и начнет на коленях умолять меня отдать ему фотографию.
— Чего ты хочешь?
— Ее…
— Врешь. Чего ты хочешь?
— Жить…
— Тогда фотография тебе не за чем. Оставь ее и свои мечты. Живи и начни жить нормальной жизнью.
— Я не могу…
— Можешь. Стань живым.
— Нет… Я не хочу…
— Ты хочешь уйти?
— Куда? Уйти? Нет, не могу… Я хочу… Остаться…
— И ты тянешься к последней звезде, оставаясь по пояс в воде? Ты среди океана. Один. Какой смысл идти к жизни?
Лувр упал. Его голова не могла подняться под тяжестью собственного горя. Он стонал.
— Я хочу… Жить…
Я молча смотрел на него и ждал. Смотрел и ждал. Смотрел. Ждал… Лувр с трудом поднял голову. Он оставил пистолет лежать на грязной земле. Теперь безликий тянулся двумя руками к своей жизни и свободе. Теперь я смотрел на него и медленно стал опускать фотографию. Он часто дышал. Пленка плавно спускалась в его руки. Он изо всех сил старался вновь не упасть. На его колени падали еле заметные капли слез и пота. Пальцы ухватили желанную жизнь, взяли ее со всей силой и нежностью, старались не порвать заветный снимок. Лувр прижал к своей груди свой портрет и упал на землю. Его сгорбленное тело быстро поднималось и опускалось, вокруг него чувствовались теплота и радость. Он ухватил жизнь и держал ее обеими руками.
Я опустился рядом с ним и смотрел, как Лувр плачет слезами радости и счастья. Хотел положить руку на его плечо, но посчитал это излишним.
— Теперь ты человек- хозяин своей судьбы, — тихо сказал я.
— Я…, — Лувр сквозь слезы надрывно пытался выдавить из себя слова. — Жив…
— Живее всех живых, — вздохнул я, и поднял голову. Снова эта сырая дымка. На этот раз в свете факелов она казалась такой теплой и освежающей, как морской ветер в летний вечер. Теперь не было ужасающей тишины: рядом, стараясь сдерживать всхлипы, плакал безликий, где-то позади трещал огонь факела, будто бы теплый камин в суровую метель, вдалеке тихо падали книги с таким же нежным шепотом, что и осенние листья, а выше звучали редкие крики недостижимых птиц, словно весеннее небо возвращает в мир живые и яркие краски жизни. Положив голову на ладонь, я молча смотрел в эту холодную и неприятную пустоту. Так хорошо оказаться в тепле, при этом смотря на молчаливый мрак, пришедший прямиком из кошмаров. Вход в библиотеку- это обманчивый островок, приглашающий тебя пуститься вплавь по бескрайнему океану знаний, но вместо увлекательных приключений- болезненное разочарование и последующее отчаяние. Возможно, раньше здесь было куда светлей, лучше и гостеприимней, чем сейчас. Тот, кто здесь обитал тонул, ухватывая за собой все, что было под рукой. Помирать, так хотя б не одному, ведь так? Позади стоял стол с одинокой лампой и раскрытой книгой, которая никогда не закроется. Пыльный диван не мог встать на цыпочки и посмотреть, что же написано на этих старых и желтых листах, поэтому он грустно лежал, обернувшись к темной стороне библиотеки, чтобы быстрее уснуть. Почему же все отворачивается от света, ища ответы в темноте? Разве там что-нибудь видно?
Меня смутила неожиданная тишина. Лувр молчал, затем встал, посмотрел на фотографию, а потом на меня. Я непонимающе глядел на его размытое лицо.
— Спасибо.
— Не за что, — я встал и пошел к выходу, но остановился.
— Что такое? — спросил Лувр, шедший за мной.
Я повернулся к факелу, взял его в руки и потушил. Библиотека лишилась своего последнего островка света.
— За собой надо выключать свет.
Мы вышли в коридор. Было тихо. Открыта дверь на кухню. Лувр прошел мимо и направился прочь.
— К Вайолетт?
— Не знаю…
— В любом случае, удачи.
Безликий ничего не ответил и поднялся, гремя лестницей.
Я собирался зайти в зал, но остановился возле двери в комнату Ньепса. «Портфель…», — вспомнилось мне. Я осторожно зашел в комнату. Чисто. Будто бы и не было никакого убийства. Здесь так все убрано, хоть сейчас заселяйся сюда. Пол чуть ли не сиял, лишь его темный блеск лакированного дерева напоминал об алой крови прежнего хозяина. Кровать заправлена без единой складки, подушки словно не имели веса. Стул скромно стоял вдоль тумбочки с зеркалом, похожий на солдата, стоящего в строю под вечным напряжением. Я подошел к шторам и раскрыл их. Портфель стоял на том же месте. В нем лежала стопка фотографий, не тронутых теми, кто убирался здесь. Видимо, они не придали значения тому, что находится в портфеле.
Я закрыл за собой дверь и вошел в зал. Слуги молча уставились на свои блюда, и лишь самые голодные тихо поедали всякие остатки. Никаких криков. Никакого смеха. Даже тетя Люсия мрачно смотрела на свои приготовления. Когда я вошел, вся толпа уставилась на меня. Она испытывающе глядела на лишнего человека, который мало того, что опоздал, не пойдя за остальными, так еще и не имел такого же страдающего вида. Я быстро подошел к тете Люсии и поставил портфель прямо на столе, задев пару тарелок с едой.
— Теперь они все ваши, — громко сказал я. Хозяйка изумленно взглянула на меня, а потом на портфель. Ее толстые руки раскрыли сумку. Кудрявая темная голова заглянула внутрь, а потом с ужасом посмотрела на меня.
— Как… Откуда… Нельзя…, — шептала она.
— Наследника нет. Это был последний, кто носил славную фамилию Ньепсов, — мой голос эхом вылетал в коридор. — Теперь всем в доме контролируете вы, тетя Люсия. Я поздравляю вас! Теперь вы хранитель памяти о Ньепсах! Возрадуемся!
Тетя Люсия, почти плача, пыталась что-то сказать, но вместо ответа из ее рта вылетали лишь невнятные звуки. Толпа медленно встала и начала аплодировать. Кто-то свистнул, за ним пошли крики, и постепенно гробовая тишина в зале поменялась на торжественный крик. Все вокруг ликовали.
— Примите же свою новую хозяйку! Люсию Ньепс!
— Ура!!! — с искренней радостью кричали слуги. Вверх полетело все, что было под руку: еда, одежда, мебель, даже кто-то из слуг. Наступил настоящий праздник после трагедии.
— Так нельзя…, — ошарашенно роптала Люсия.
— Можно, — я нагнулся к ней и четко шептал ей на ухо, — теперь вы контролируете этих людей. Облегчите себе жизнь. Перестаньте быть служанкой. Станьте той, кто подарит этим несчастным бессмертным жизнь, которую они заслуживают. Я верю в вас.
— Но я не могу! Я не умею! — Люсия схватила меня за рукав. — Я обычная домохозяйка! Я не могу быть одной из Ньепсов!
— Они так не думают, — толпа громко ликовала.
Люсия Ньепс медленно встала, отчего все вокруг погрузилось в настоящий хаос праздника, где каждый радуется и по-своему выражает свои светлые чувства.
— Мы верим вас! — прокричал кто-то их толпы. — Мы будем с вами! — поддерживал другой. — Мы вас не предадим! — во весь голос кричал народ подземного дома.
Люсия с мокрыми глазами озиралась и ловила радостные взгляды, полные счастья. Им нужен был ориентир. Те, кто всю жизнь находился в клетке, не могут свободно гулять на свободе после разрыва цепей. Их свобода- это рабство. Надеюсь, сейчас-то я правильно поступил. Может, именно в это мгновение я сделал что-то правильно и подарил кому-то радость? Спас кого-то?
— Тише! — вокруг шикали, видя, что Люсия собирается что-то сказать. В зале наступила тишина, только теперь не угрюмого молчания, а напряженного ожидания.
— Я…, — сдерживая слезы, начала хозяйка. — Я сделаю все, чтобы наш дом процветал.
Толпа взорвалась. Снова в воздух полетело все, что можно и нельзя, слуги сходили с ума. Вокруг началось празднование. Тетя Люсия была взволнованная и счастливая, она видела, что ее слуги рады, и была рада вместе с ними.
Я же тихо вышел из зала, поднялся по лестнице и ступил в ночь, где из окон лился теплый свет уютного домашнего очага. Уличные фонари зажглись, освещая проспекты с пьяными людьми, беззаботными и туманными. Из-за света городка не было видно звездного неба, которое обещало быть необычайно ярким и сказочным. Однако с днем прощаться еще рано: меня ждет одно незаконченное дело. Укутавшись в пальто, я медленно побрел в сторону дома.
XIV
Три четких стука вывело ночное спокойствие города из равновесия. Мои руки дрожали. Не зная, куда себя деть, я шагал туда-обратно перед дверью. Послышались шаги. Затем ручка шелохнулась, ключ повернулся. Я замер. Дверь открыла Лилия.
— Вы снова поздно, мистер Ридл, — женщина легко сказал мне это прямо с порога. — Вы похожи на героя романа, приходящего на помощь только в сумерках. Проходите же!
Я молча прошел и, не снимая верхнюю одежду, опустился на колени.
— Что вы!… — Лилия непонимающе пыталась поднять меня.
— Простите меня…, — ноги дрожали, глаза расплывались.
— Господи, за что же вы извиняетесь? — хозяйка забеспокоилась и стала нервно ломать руки.
— Я все испортил…
— Что же? Что вы испортили? — Лилия не выдерживала даже секундной паузы. Она села напротив меня, пытаясь заглянуть в глаза.
— Я все разрушил… Все…
— Говорите же прямо!
— У вас все было хорошо, все шло на лад, и тут появился я…
— Что же шло на лад?
— Ваша семейная жизнь, — я поднял голову. — Я ее разрушил. Я дал вам не те советы, не в той ситуации, я лишь испортил то, что начинало оживать, растоптал цветы, которые начинали расти из пепла. Простите! — я прислонился лбом к полу.
— Боже…, — Лилия всхлипывала. — Вы не виноваты! Вы все сделали правильно! Вы помогли мне сделать то, чего я так давно хотела, оставьте это! Оставьте! — ее руки бессмысленно пытались оторвать мое тело от пола.
— Ваша дочь… Она расстроена. Она опечалена! Вам нельзя расставаться… Не слушайте больше меня! Не смейте!
— Хватит говорить чушь! — крикнула вдруг хозяйка. Я испуганно дрогнул.
Стали слышны всхлипывания хозяйки и мое нервное дыхание. Пол был холодным, он помогал моей голове не расплавиться от наплыва чувств, которые накопились за этот день.
— Вы не виноваты ни в чем, — медленно, обдумывая каждое слово говорила Лилия. — Вы помогли мне, протянули руку помощи. Если бы ваши советы стали губительны, я бы ими не воспользовалась. Они помогли. Коломан понял, что я могу быть сильной. Он понял, что я чувствовала. Он был со мной из жалости, даже не из-за дочери, а из жалости. Прошу вас, прекратите! Я вас должна благодарить, а вы… извиняетесь.
Я медленно встал и посмотрел на хозяйку сверху вниз.
— Вайолетт… Я ей испортил жизнь. Одной только ей…
— Она не честна с собой, — перебила меня Лилия. — Она все понимает, но ей страшно. Моя дочка боится. Это касается и ее, но она не готова. А тут еще и смерть Климента… Все сложилось крайне неприятно в одно время, поэтому она не подобрала слов и попросту загнала вас в тупик. Она сама в тупике. Ей страшно жить, потому что она никогда не видела жизни. Это моя вина, — хозяйка хотела встать, — я держала ее в изоляции, боялась вместе с ней, и, в итоге, привела свою дочку к полному страху.
— Вы сами…, — я взял Лилию за руки и поднял осторожно ее. — Вы сами боитесь?
— Боюсь, мистер Ридл…, — ее глаза отчаянно смотрели на меня. Они желали видеть во мне спасение. — Ужасно боюсь… Но вы помогли мне справиться со страхом! Вы помогаете мне его победить. Ох, спасибо вам!
— Коломан, — я прервал наплывшую радость Лилии. — Где он?
— Ушел, — хозяйка отвернулась. — Но он вернется, и я боюсь… Он захочет взять свое. Такой он человек…
— Вы уже сделали первый шаг, дальше идти будет легче.
— Разумеется! Но… Коломан человек богатый и самоуверенный… Он женился на мне, потому что я была нужна ему, в этом не было ничего романтичного… Я согласилась, потому что находилась в отчаянном положении. Да и сейчас я нужна ему, поэтому расставание со мной ударит по его репутации, так что он вернется забрать свое и будет злее и напористее. Тогда я застала его врасплох, но Коломан тактичный, он подготовится… Мне страшно… Справлюсь ли я?
— Все зависит от вас. Я могу пожелать вам только удачи и сказать, чтобы вы были спокойны. Помните, ради чего вы все делаете: ради себя и дочери.
— Вы правы… Как же я вам благодарна!
— Вы должны быть благодарны себе, — я отошел от Лилии. — Будьте увереннее.
— Конечно… Да…, — она осторожно направилась в зал. — Вы ради этого пришли?
— Нет.
— Хотите повидать Вайолетт? — в тоне хозяйки звучала грусть.
— Да. Я хочу и перед ней извинится.
— Не буду вам мешать, мистер Ридл. Вы знаете, где находится ее комната.
— Спасибо вам.
Лилия скрылась за дверью. Я медленно поднялся по лестнице, ловя каждый скрип ступенек. Осторожно подошел к двери Вайолетт, которая в темноте дома была тусклым призрачным светом. Два стука, разорвавшие мои барабанные перепонки. Волнение выскакивало из груди. Никто не отвечал. Я снова потревожил ночную тишину, которая устала от моего своеволия и возмущалась дрожью теней. Я аккуратно повернул ручку. Дверь отворилась. В комнате горела небольшая настольная лампа, являвшаяся звездой среди темного космоса. Она освещала обычный декор комнаты, создавая тени предметов, которые будто бы отворачивались от меня светлой стороной. За столом никто не сидел. Я аккуратно вошел в комнату. Кровать мрачным скрипом прогоняла меня. Пол под ногами гнулся, книги злобно отворачивали взгляд, и даже лампа перестала так ярко светить.
Вайолетт не было ни за столом, ни на кровати. Только всмотревшись вдаль, я увидел четкий силуэт сидящей девушки. Лунный и ламповый свет с обеих сторон с разной яркостью подчеркивал белоснежные тона всей натуры Вайолетт. Ее щеки касались холодного стекла, глаза печально смотрели на ночное небо, однако уши ее, еле заметно шевелясь, находились в комнате, прислушиваясь к тихим звукам комнаты. Слева немного двинулось фортепиано, пыталось защитить свою хозяйку, не дать мне пройти дальше. Но я медленно шел, будто бы приближаясь к дикому зверю. Пол подо мной, чем ближе я приближался, тем меньше прогибался. Лампа светила ярче, делая акцент на девушке, книги тревожно лепетали, кровать боязливо отворачивалась к стене. Одно лишь фортепиано доблестно и храбро шло мне наперерез, но не успевало. Я встал рядом с девушкой, и смотрел на ее длинные волосы, который опадали на тонкие и хрупкие руки. Ее платье зашуршало, она отвернулась от окна и смотрела на свои колени, которые крепче притянула к себе.
Была полная Луна. Звезды отсюда казались ярче, чем на улице. Из ее окна был чудесный вид на небо. Я осторожно вдохнул, почувствовал запах ее семьи, какой бывает в каждом доме, особенный и уникальный.
— Прости…, — тихо, почти беззвучно прошептал я.
— Я боюсь, — Вайолетт говорила гораздо громче.
Девушка вновь посмотрела в окно.
— Сегодня полнолуние… Вот почему я такая странная.
— Еще и проблемы, — осторожно добавил я.
— Они рано или поздно должны были случиться. Я просто не готова к переменам. Когда столько лет живешь в одной комнате, с одними людьми, в одинаковых условиях, для тебя больше не существует и не может существовать чего-то другого. Все привычное и обыденное. Изо дня в день ничего не меняется, и ты чувствуешь внутри еле ощутимый дискомфорт, похожий на неудобную позу во сне, понимаешь, чтобы он исчез, нужно поменять свое положение, но просыпаться не хочется, и тебя бросает в полусонное состояние, где мысли ощущаются туманно, но не погружены в забвение. А дискомфорт растет… И в какой-то момент ты падаешь с кровати, терпеть уже невозможно, и ты лежишь на полу, резко проснувшийся, но еще не отошедший от сна. Это самое уязвимое состояние. И я боюсь, потому что лежу на холодном бетонном полу…
Вайолетт молчала и не двигалась. Свет лампы тихонько трясся, будто бы играл на невидимых струнах, являющимися границей между светом и тенью. Мир вокруг задрожал, однако девушка не двигалась с места. Сидя на подоконнике, она находилась выше всего остального, ее взгляд был устремлен в небо, а я оставался позади…
— Перемены ведут к новому, — я сел на пол, опираясь спиной о подоконник, на котором возвышалась Вайолетт. — А новое определяешь ты. Нового не существует, пока человек сам его не найдет. Оно выходит из слепой зоны нашего мозга и становится обыденностью жизни, постепенно превращаясь в старое. А на старом все стоит… Это лестница, которая ведет человечество вверх. Самодельная лестница из нового, которое чем ниже, тем старее. Человеку мало достигнутых звезд, ему нужны новые. Память о старом заставляет его лишь спускаться вниз…
На мою голову опустилась легкая рука. Она медленно и методично водила по моим волосам, плавно перебирая пальцами отдельные локоны. Ее движения, как морские волны, успокаивали и выпускали наружу все накопившееся старое. Я закрыл глаза и не думал ни о чем. Голова моя находилась в постоянном движении, пока мысли ложились и вместе со мной покойно следили за тактом медленных поглаживаний. Я тяжело выдохнул и пытался пробиться сквозь стену, чтобы еще больше прочувствовать эти ласковые касания. Моя голова остыла. Впервые она находилась в состоянии невесомости и не ощущала на себе притяжение Земли. Пол подо мной пропал. Руки онемели, ноги обессиленно выпрямились. Я дышал крепким сном, оставаясь в реальности. Одежда стала невероятно тяжелой. Голова намеревалась упасть набок, но легкая рука крепко держала ее своими плавными движениями по волосам. Свет лампы притих, он признал меня другом, книги перестали шуметь, пианино досадно отправилось на свое место вдоль стены. Лишь скрип кровати небрежно и нагло напоминал о той тревоги, что была во мне минуту назад…
— Прости меня, — тихо говорила Вайолетт, продолжая гладить. Я чувствовал, как она смотрит на меня. — Я безрассудно обвинила тебя в том, что было неизбежно. Ты лишь ускорил движение поезда, от которого я бежала. Пора просто запрыгнуть в вагон и мчаться в неизвестном направлении в неизвестный город.
— Я рад, что ты это осознала, — слова через силу вылетели у меня изо рта. Я услышал, как девушка улыбнулась.
— Ты любишь меня?
В этот момент я окончательно потерял чувство реальности. Я находился в каком-то абстрактном мире, где не существует ничего, кроме этой комнаты, этой девушки, этого окна… Мысли не способны были встать и подсказать мне, что ответить, поэтому на помощь прибежали чувства. Они точно не дадут солгать, они буду искренними.
— Нет, — и это «нет», как ветер, пробежало по всей комнате.
— И я тебя тоже нет, — ответила девушка, и я не мог точно понять ее интонацию.
— Тогда к чему такой вопрос?
— Просто показалось, что ты любишь меня.
— Нет, не люблю.
— И хорошо, что не любишь. Иначе нам пришлось бы попрощаться. Я не хочу, чтобы меня любили. Я хочу, чтобы у меня был друг, но не любовник.
— С твоей красотой сложно найти друга.
— Но я нашла его…, — прошептала девушка.
— Вайолетт…, — я хотел поднять голову.
— Лувр прекрасный человек. Он всегда поддерживает меня, — я медленно опустил голову. Какая-то тоска одолела меня так внезапно и, на удивление, болезненно. — Как жаль, что я не могу ответить ему той же поддержкой. Но ты можешь. Я вижу, как ты спасаешь его. Спасибо тебе.
— Конечно…
— Только не грусти. Ты все знаешь.
— Знаю… Я не грущу.
— Грустишь. Я вижу. Я слишком молода для тебя. Да и старики мне не нравятся.
— Но ты плачешь о Ньепсе.
— Ты не Ньепс. Не заставляй меня менять мнение о тебе. Не разрушай снова то, что ты построил. Дай своему творению жить, ты слишком быстро его хоронишь.
— Ты для своих годов слишком умна.
— Я такая, какая есть. Не маленькая и не взрослая. Я где-то посередине.
— Переходный возраст?
— Наподобие этого, — она задумалась. — И не только в возрасте я нахожусь на середине…
— Ты снова боишься. Твои руки дрожат.
— Конечно, боюсь. Но от страхов не убежишь… Я понимаю это, успокаиваюсь, но спустя время снова загоняю себя и возвращаюсь к началу.
— Просто остановись.
Вайолетт перестала меня гладить и убрала руку. Холод ударил в голову, мысли взбодрились и стали медленно вставать. Блаженные секунды закончились.
— Ты тоже остановись, — сказала девушка.
Я поднял голову. Мне не было видно ее лица, но я заметил, как она обхватила колени.
— Будем вместе искать тормоза, — мое отчаяние смешило книги.
— Мы всегда были одиноки. В команде нам нет места.
— Даже если это команда одиноких?
— Тем более, — она устремила на меня свой взгляд. — Что с тобой? Ты вдруг стал похож на маленького ребенка. Твои вопросы такие глупые.
— Может, я просто хочу спать. День был тяжелый.
— Иди домой. Ты снова мучаешь себя. Оставь этот день и начни новый.
— Какой ты стала властной, — мне было невероятно досадно. На миг все застыло. Я дрогнул…
— Я тоже боюсь…, — Вайолетт, шурша платьем, встала с подоконника и медленно прошла к двери. — Я тоже боюсь начинать новый день. Вдруг он принесет страдания. Но куда больнее жить в горе, которое наступило.
Она открыла дверь. Я поднялся и подошел к девушке.
— Что ты нашла в моей тетрадке?
— Какой тетрадке? — Вайолетт уставилась на меня.
— С рукописями, у меня дома.
— Тетрадка… У тебя интересный почерк.
— И все?
— Разумеется, нет. Но пока это секрет.
— Ненавижу секреты. Устал от них.
— Прощай.
Вайолетт вытолкнула меня за дверь и закрыла ее. Я спустился по лестнице вниз. Кухня пуста. Лилия пошла спать. Я тихо оделся и вышел на улицу.
Ночной воздух режет куда больнее, чем мороз.
XV
«Сегодня день обещает быть скучным», — с такими мыслями я встретил утро. Понятное дело, что мне нужно время, чтобы переварить все, что прошло, однако так непривычно просыпаться не под нервные стуки в дверь. Я медленно сел на кровать и посмотрел на окно. Наверно, так и проходит жизнь. Пока мы смотрим в окно, пока просыпаемся, одеваемся, думаем, время медленно утекает в никуда. Обыкновенно это происходит уже ближе к старости, когда ты не нужен обществу, твое тело уже не способно на спортивные подвиги повседневности, а мозг постепенно становится дряхлой колымагой. В молодости нас вечно торопят, оттого мы чувствуем время, как что-то долгое, тягучее. А после появляются мысли, вагон опыта и сумка пережитого багажа, которые заставляют секунды падать быстрее и думать дольше. Мы вечно боимся сожалеть о потерянном времени, и все же теряем его. Разве плохо лениться? Все же все приходит со временем, и, если вам дана возможность в будущем сделать что-либо, значит, так тому и быть. И время не зависит ни от чего, это все зависит от времени. Четвертая координата нашего пространства, которую мы не ощущаем, но которая влияет на нас больше всего, как четвертая стена для зрителя позволяет ему наблюдать за представлением. Именно за такие вдумчивые моменты потерянных лет я и люблю выходные дни.
Я медленно встал, подошел к столу, взглянул на лежащую тетрадку, зашел на кухню, поморщился от пустоты, вернулся к столу и сел. Взяв ручку, я уединился в свои мысли, думая о всяком, придумывая новое для себя и отстраняясь от этого чудесного мирного утра…
Прошло немало времени. Оказывается, мне многое есть, что сказать и, тем более, написать. Но рука, долго не писавшая, уже не поднималась. Я открыл дверь и вышел на улицу. Самый ленивый день. Плотные облака, похожие на кудри овец, делали сегодня еще более тягучим и медлительным. Я еще немного постоял и поглядел в разные стороны. Прохожих можно было по пальцам пересчитать. Мимо проезжали машины, которые являлись чудом света в Пивоварне. Думая, что же мне делать тут, я в очередной раз взглянул наверх.
— Сонный день, — рядом со мной стоял Алексей и так же смотрел на небо.
— Облака как всегда красивые.
— Правда, Солнца не видно. Это обидно.
— Иногда ему тоже нужен выходной. Какая же судьба свела нас?
— Давно хотел наведаться к вам. Дело есть. Думаю, вы мне поможете.
— Вы так самоуверенны.
— Моя самоуверенность спасает жизни.
— Тогда вы самый скромный человек на свете.
Молчание…
— Извините. В моем доме довольно пусто и уныло. Куда приятнее будет обсудить все в каком-нибудь заведении или ресторане, а лучше у вас.
— У меня, пожалуй, не стоит. С идеей о ресторане я с вами согласен.
— Заодно и позавтракаем.
— Пообедаем, — поправил меня следователь.
— Уже так поздно?
— Судя вашему удивлению, да, довольно поздно.
— Что ж, тогда и позавтракаем заодно.
— Вы не любите терять время.
— Как раз-таки наоборот. Я его раздариваю всем подряд. Пойдемте?
— Давайте. Куда вам угодно?
— Угодно зайти в первую попавшуюся забегаловку, — я опустил голову и посмотрел на Алексея. Он уже давно разглядывал меня.
— Разумеется, — он повернулся в сторону Площади.
— Постойте. Давайте в другую сторону. Мне уже осточертело ходить этим путем.
— Все, что вам угодно.
— Благодарю.
Мы молча шли по проспекту одни. Это было так странно, что целая улица была свободной, а единственные два человека, что беспечно ходили по холодной плитке, шагали рядом друг с другом, казавшиеся стесненными этим узким тротуаром. Вывеска не заставила себя долго ждать. Мы зашли в довольно большой ресторан, где людей было тоже немало. Это немного удивило меня. К нам подошел метрдотель и предложил столик. Когда мы уселись, я почувствовал на себе пристальный взгляд, однако стоило мне взглянуть на Алексея, как его лицо тут же стало привычно-приторным.
— Ну, что, к делу? — он положил свои руки на стол, скрестив пальцы.
— На голодный желудок? — недовольно ответил я.
— Когда вы голодны, в вас больше напряжения, и мне легче вести допрос на натянутых нервах.
— Странная у вас методика, но я слушаю.
— Вам что-нибудь известно о смерти Ньепса?
— Нет, — я сразу же попытался солгать, не тратя на раздумья ни секунды.
— Не врите, сразу говорю. Это все испортит. Я неоднократно видел вас входящим в фотоателье Ньепсов, — Алексей еще пристальнее взглянул на меня. Это был серьезный промах.
— Хорошо, понимаю, просто небольшая паника. Не каждый день тебя допрашивают.
— Нужно адаптироваться к неожиданностям. К делу.
— Особенно к тем, что ни разу с вами не случались, — мои попытки тянуть разговор были жалкими.
— Так каков ваш ответ?
— Да, я знаю про смерть Ньепса.
— Как много вы знаете?
— Он умер от сердечного приступа, если я не ошибаюсь.
— Дайте угадаю, это вам сказала дама, живущая на одной с вами улице? По-моему, ее зовут Лилия.
— Не знаю о такой.
— И снова лжете, мистер Ридл. Вы себя же подставляете.
— Вы с ней общались?
— Да, общался. Она прекрасная хозяйка, только утверждала, что не знает о смерти Ньепса.
— А мне вы не поверили.
— Вы сразу показались мне довольно подозрительным человеком, мистер Ридл. Сами посудите, неизвестный неожиданно переезжает в Пивоварню- наверно, один из самых скучных и сонных городов планеты- сближается с Ньепсом, и после чего тот исчезает.
— Как исчезает?
— Вот так. Недавние клиенты, которые хотели попытать удачу и сфотографироваться у Ньепса, попросту не получили ответа.
— Странно, что они обратились именно к вам.
— Ничего странного в этом нет. Обыкновенно на звонки отвечали всегда либо жена, либо слуги, если хозяина у аппарата не было, но в данном случае на телефонный звонок никто не ответил.
— Я же мог попросту лгать вам снова и снова, но сразу попался на вашу уловку. Из вас замечательный простак получается.
— Благодарю. А теперь мне интересно одно- кто убийца?
— С чего вы взяли, что Ньепса кто-то убил? Он сам умер своей смертью.
— Тогда вы бы не стали мне лгать при первом вопросе.
— Мало ли, — я занервничал больше, — что я отвечаю. Извольте повторить, но я запаниковал, поэтому так и ответил.
— А дальше признались тотчас.
— Посчитал, что правда за мной. Он умер своей смертью. Спросите близких.
— Они не выходят на контакт.
— Конечно, у них траур.
— Это не повод отказывать полиции.
— Посмотрим, если на похороны вашего знакомого прискочит полиция. Как вы отреагируете?
— Мы отошли от темы. Итак, мистер Ридл, кто же убийца?
— Я вам сказал, что он умер своей смертью, — я постарался наиболее твердо выговорить эти слова.
— Тогда где же свидетельство о его смерти?
— Не знаю, что на уме у жены Ньепса, но факт того, что его уже похоронили известен.
— Даже докторов не вызывали…, — произнес, завывая, Алексей.
— На что вы намекаете?
— Неужели что-то произошло такое, что не хочется показывать докторам? Может, ножевое ранение? Или даже пулевое?
— Спрашивайте все у хозяйки. Я понятия не имею ничего о бумажных делах.
— Человек, который не один год работал журналистом и не знает о бумажных делах… Как странно. Вы же были криминалистом, неужели навыки так быстро исчезают? — я опустил руку под стол и крепко сжал кисть в кулак.
— Копаем в прошлое подозреваемого, — раздраженно ответил я.
— А что же вам там такого закапывать? — азартно улыбнулся Алексей тем самым оскалом игрока, поймавшего оппонента на ошибке. Хотя до этого ошибок и так было немерено.
— Совсем ничего, просто не люблю говорить о тех годах, — я внезапно разозлился, вспомнив о прошлом, и довольно громко сказал, — Чего же вам, черт подери, надо?!
— Я прошу вас сказать, кто убийца.
— Я убийца! — мне все это надоело. — Я! Хватайте!
— Боже, не подражайте студентам, что убивают старух. Вы взрослый человек. Я знаю, что вам известно, кто убийца. Вы были свидетелем, но не участником.
— С чего вы взяли?
— В момент убийства вы еще бежали в ателье.
— И это вам известно…, — я откинулся на спинку стула.
— Разумеется, — Алексей улыбнулся теперь надменной и хитрой улыбкой. — Все-таки работа следователя заключается в поиске правильной информации, а все остальное дело техники.
— Откуда? Откуда у вас информация о времени смерти Ньепса?
— Банальная логика: вы, находясь у себя дома, получили какое-то впечатлившее вас известие, выбежали из своей квартиры, забежали к Лилии, потом и оттуда выбежали, но уже с некой девушкой по имени Вайолетт. Это было в тот же день, в который убили Ньепса. Несложно догадаться, что вы спешили спасти старика или, как минимум, понять, что происходит. Верно?
— Как вы пришли к этому итогу?
— Признаюсь, долго думал, и передо мной лежали несколько вариантов. Сейчас я рассказал самый смелый из них и попал, судя по всему, в самую точку.
— Снова попался…
— Именно из-за этой вашей нерасторопности вы и не могли быть убийцей, как минимум, в настоящем. Но в вашем прошлом еще много тайн.
Меня разъедала злоба. Этот человек смеет лезть туда, куда ему точно не стоит и нос совать. Такая наглость, нарушающая мои личные критерии, выводила из себя.
— Так, кто же убийца, мистер Ридл? — Алексей подозвал официанта, который шел с другого конца заведения. — Перестаньте томить свой аппетит, давайте вы ответите на мой вопрос, и мы поедим.
— У вас уже есть подозреваемые. Зачем вам я?
— Разумеется, есть. Возможно, он даже среди нас, — следователь придвинулся ко мне и стал оглядывать зал. — Где-то за одним из этих столиков, притворяясь нормальным человеком, сидит убийца, который бесстыдно улыбается, нося на своих плечах этот тяжелый груз произошедшего горя. Его легко можно определить по сгорбленному стану, а таких здесь, к сожалению, очень много.
— Так схватите его, — сквозь зубы проговаривал я. — Схватите и отстаньте уже от меня. Я с вами больше не хочу иметь ничего общего.
— Вы так быстро обижаетесь, мистер Ридл, — лукаво заявил Алексей. — Быть может, я сейчас давлю на вашу давнюю рану? — и я почувствовал, как его пальцы сжимают мое нутро. — Что же, что же вы скрываете?
— Раз уж я вам больше не нужен. Прощайте.
Я поспешно встал и намеревался идти к выходу, но не удалось мне пройти и пару шагов, как следователь тихо, но четко с некоторой насмешкой проговорил:
— Заместитель доктора Осмота по делам особо опасных пациентов в психиатрической больнице № 18,— эти слова словно ударили в самое сердце. Я остановился и лихорадочно обернулся на посетителей, чтобы убедиться, что никто не услышал слов Алексея. Следователь же, заметив мою прекрасную реакцию улыбнулся. — Так вас именуют в отчетах?
— Вы сейчас стоите на грани моего сумасшествия, — меня одолевал гнев, что полностью исказил мой голос до подобия адского пламени.
— Присядьте же, — наигранно учтиво предложил следователь и ехидно заметил. — Сумасшедшему плохо стоять на своих ногах.
Не глядя на него, я сел и сдерживал себя, чтобы не наброситься на своего собеседника.
— Вот и официант, — Алексей добродушно повернулся к персоналу. — Мне, пожалуй, ваш салат «Алая месть». Что в него входит?
— Винегрет, зелень, морковь, политые сверху особой заправкой из пармезана и специй.
— Замечательно.
— Что-нибудь еще?
— Бокал вина, — здесь следователь ответил как-то сторонне, будто бы не намеревался всерьез дополнять свой заказ. — У вас довольно большой выбор, так что возьму этого, — он указал на меню. Официант все подробно записал.
— А вашему приятелю? — служащий ресторана услужливо посмотрел на меня, но встретив мой гневный взгляд, тут же отвернулся обратно к Алексею.
— Мне чаю, — с трудом ответил я.
— К… Как вам угодно… Прошу вас подождать.
— Конечно! — следователь ободряюще махнул на прощание официанту рукой. — Вы напугали его своим видом! Как так?
— Откуда вам известно?
— Обычное копание, — уклончиво отвечал Алексей.
— Я вас спрашиваю конкретно- откуда? — мне казалось, что из носа выходят клубы пара.
— Самый банальный вариант, до которого вы никогда бы не догадались. О вас я узнал, связавшись с тем, кто вам продал вашу квартиру. Он же поведал мне примерно откуда вы прилетели. И так шаг за шагом я дошел до самого вашего географического начала, собрав по пути корзинку интересных фактов. Но, опять же, мне кажется, теперь вы сможете, наконец, ответить на вопрос. Кто убил Ньепса?
— Тот, о ком вы даже не знаете, — с ненавистью и вызовом произнес я. Чувствовалось в моем голосе, что рассудок мой медленно отходит на второй план. — И больше не узнаете.
Алексей впервые перестал улыбаться и вопросительно-серьезно взглянул на меня. Прямо в мои гневные глаза и, кажется, осознал, насколько близко было мое сумасшествие. В нем что-то переменялось, он испугался, и его лицо так же быстро менялось в своем выражении, как темы нашего разговора: кажется, все старается уйти от главной нити, но безнадежно возвращается обратно к исходному вопросу. Видя испуг Алексея и его перемены, я ощутил плавное остывание. Гнев уходил, довольный доведением оппонента до такого же жалкого состояния. Теперь мы, наконец, были с ним на равных. Следователь бессмысленно попытался вернуть инициативу, однако больше его глаза не встречались с моими.
— Вот оно как… Даже интересно стало, скажу я вам. Неужто наш преступник закончил так бесславно?
— Вы правда считаете, что это он?
— Разумеется! — уверенности в его интонации не чувствовалось. — Преступник после своего террора скрылся, значит, готовился к новому акту. И вот смерть Ньепса! Таинственная и туманная, в которой неизвестно даже, как умер старик. Разве тут может быть замешана одна лишь природа со своим старением? Нет! — его красноречию чего-то не хватало. Было видно, что Алексей теряет нить своего же повествования, находясь в состоянии паники. Его глаза быстро бегали по посетителям. — Тут точно замешан кто-то. Точно…
— Вы не убедили меня, — твердо и грозно произнес я. — Вы не уверены в своей правоте. Для вас это губительно. Теперь я понимаю, что весь наш разговор оказался бессмысленным. В нем мы ничего не вынесли, кроме того, что вы лишь детективная крыса, что копает под тех, кто никак не связан с настоящим преступлением. Вы пустой, как и ваши аргументы.
Алексей, униженный и оскорбленный, сидел в полном смятении. Он стремительно потерял свою инициативу, на которую всегда надеялся и теперь беззащитный старался избавиться от этого позора пустыми вопросами и ответами.
— Думаю, нам больше не о чем говорить. Да и вы не посмеете что-либо сказать.
— Посмею! — Алексей пересилил себя и громко воскликнул. — Я докопаюсь до истины. На мне держится весь город! Вся правда у меня на руках!
— Смотрите, чтобы эта правда не оказалась водой, потому что Пивоварня безнадежно ускользает от вас.
Алексей слегка улыбнулся. Эта улыбка показалась мне не отчаянной, а, скорее, безнадежной, будто бы невезучий прохожий, случайно попавший на проезжую часть, встречает на своем пути грузовик и вместо испуга принимает смерть, понимая, что на этом его история подошла концу так глупо, уныло и банально. Только этот следователь жив, а от этого еще хуже. Еще чувствительнее ощущается правда, сказанная мною, и я увидел, как невольно рука его потянулась к невидимому предмету на столе.
К нам подошел официант. Он скромно и тихо положил наши заказы и быстро удалился. Первым делом Алексей взял бокал вина и выпил его, поморщившись. Я наблюдал, как следователь поедает нехотя салат, а затем с жадностью делает глоток алкоголя. Это было одновременно и завораживающим зрелищем, словно перед тобой дикое животное, борющееся за существование, и отвратительной сценой беспамятного пьянства, где во всем поведении актера видится искреннее желание уйти в неведомый мир, отстраненного от настоящего. Однако, чем глубже герой вступает в алый лес, тем дальше от него отдаляется его душа, полная амбиций, надежд и мечтаний. Сейчас передо мной происходило самоуничтожение, которое казалось обыкновенным наслаждением вина, но в глазах виднелась безнадежность. Эта сцена являлась единичной, но, кроме того, она была истоком начала бурного течения рек горя и пьянства, которые, смешиваясь, приводили к бескрайнему морю бессмыслия и одиночества. Таков конец у каждой бутылки вина, если рука, взявшая ее, не способна так же крепко взять свое сердце.
Понимая, что разговор закончился, я встал и направился к выходу. Алексей только печально взглянул на меня и снова принялся за алкоголь. Я оставил деньги под кружкой чая, от которого отпил пару глотков, и вышел на улицу, вспомнив, что сегодня у меня выходной, а произошло уже неприлично много для спокойного дня.
Ступая в обратном направлении, я думал о том, куда же идти дальше. Передо мной был выбор, однако над всеми вариантами возвышалось одно единственное глобальное решение, которое, пожалуй, погубило не одну сотню, но с другой стороны, спасло миллионы. Пойти и остаток дня пролежать на кровати. Это было настолько заманчивое предложение, от которого сложно отказаться, что мои ноги сами по себе свернули в знакомый подъезд, руки открыли привычную дверь, а голова легла на мягкую подушку. Неужто и вправду так весь день и провести? В вечной лени, безделье и бессмысленном существовании? Какое же все-таки спасительное слово «выходной». Оно дает замечательную отговорку, волшебный билет, избавляющий тебя от всех дел на целые 24 часа, позволяя тебе отправиться в мир ничего не делания. Тем и прекрасны выходные, что они делают из трудящейся машины, погрязшей в работе и проблемах, человека, наслаждающегося данной ему Богом уникальной возможностью жить. В выходной день даже переосмысливать ничего не хочется, потому что только при трудовой деятельности так же трудоемко работает мозг.
Я лежал на кровати, смотрел в потолок, и передо мной неслись все прошедшие события, которые вызывали во мне всякие чувства. Я будто бы пересматривал фильм. И только последний кадр не давал удовлетворения моей бездельной деятельности. Этот допрос Алексея… Насколько же он был непонятен и насколько странен. Этот человек, как бы ни пытался показать себя серьезной и даже опасной личностью, на самом деле пуст. Он возомнил себя героем города, однако же опорой его безумной идеи является бесформенная гордость. Возможно, он даже никакой не следователь, а так, любитель, который изо всех сил старается быть профессионалом. Испугаться одного лишь злобного взгляда уже позорно для сотрудника полиции, а ведь потом он принялся пить на работе. Еще один лучик трезвости в этом пьяном городе, на самом деле является таким же опущенным гражданином, живущим в вечном сне. Он полностью опустился в моих глазах, стал ничтожным и жалким. Вспоминая неверность его жены, мне еще больше кажется, что этот человек слепо верен своим идеям, не замечая при этом настоящего расклада мира, он погружается в собственное безумие, в собственный мир со своими правилами, где каждый человек должен играть по его выдуманным правилам. Он всем видом старается заставить людей это сделать, но что можно достать из пустой коробки?
Его пустота- это его горе… Горе… Оно повсюду и у каждого оно свое. А у этого человека оно самое пустое…
XVI
Ночь. Не утро. Проснуться среди ночи… Осталось что-то позади. А впереди? Что? Зачем я проснулся? Стоило ли мне просыпаться?
Я встал с кровати. Больше уснуть мне не удастся. На улице тьма тьмущая. В мое окно добиралась полоска света уличных фонарей, которая затем отделяла квартиру на две части, ничем не отличающиеся друг от друга. Что там серо, что здесь. Ничего не поменялось. И только эта полоска теплого желтого света разделяла эту скуку. Она была прорезью, открывающей предо мной мир мечтаний. Утопию, где существуют нормальные порядки, нормальные законы, нормальные люди. Я ожидал, когда же из этого выреза вылезет рука и пригласит меня в этот мир. Но никто не появлялся… Мне нужно самому войти в нее. Самостоятельно, без чьей-либо помощи. Я один сейчас решаю, стоит ли мне ступить в блаженные земли, погрузиться в свет, стать желтым или так и ждать помощи руки, что занесет меня в этот мир. Голова кружилась. Серый и желтый смешивались, превращаясь в ужасный оттенок грязи, становясь рвотой… Я упал на пол. Прошло, кажется, бесконечное количество времени, пока, наконец, мир стал на свои места. Полоска света стала уже. Я подполз к ней и задумался. Стоит ли… Сейчас? После всего, что я сделал еще и сбежать? Так просто, оказывается решать проблемы. Стоит просто натворить дел и сбежать, оставить все тем, кто привык лезть в гору. И смысл тогда от меня? Смысл от того, что я здесь нахожусь. Я вечно бегу. Передо мной столько хребтов, а я их обхожу через пустыни. Не люблю трудных путей и, в итоге, завожу себя в бесконечные ряды дюн без еды, без воды, без смысла…
С трудом я встал, продолжая пошатываться. Я с ненавистью смотрел на эту желтую полоску света, хотел было набросить на нее, но одумался. Обернулся. Вышел. Даже не оглянулся, а просто закрыл за собой дверь, успев накинуть одежду. На улице пусто. В голове мелькнула физиономия Алексея, сначала пугающая и пронзительная, затем жалкая и отчаянная. Махнув рукой в пустоту, я направился к Площади. Вечно, когда тяжелее всего, все пути ведут именно в центр города. Никуда больше, а только туда. И понятное дело- Пивоварня находится между двумя крайностями: Площадью и кладбищем. Между всем этим- сон, пьянство и вечное забытье. Все просто здесь. Не надо далеко идти, искать новое, получать уникальное, выбирать трудное, стоит просто пройтись в любую сторону, и ты попадешь куда-нибудь. Похоже на монету, где шансы выпадения орла или решки равны, одно лишь различие в том, что толщина куда больше диаметра. В том и смысл города. В том и смысл…
Я остановился. Передо мной был Лувр. Он шел, танцуя на ходу. Его руки медленно и грациозно поднимались вверх, расплывались в разные стороны, окунались вниз и снова взлетали. Ноги слегка подпрыгивали, изображая радость и веселье, они двигались четко и плавно, оборачиваясь вокруг себя, делая замысловатые движения и возвращаясь в привычное состояние, успевая при этом идти вперед. Грудь смотрела вверх, стремилась улететь в небо, но плечи сгорбились, а голова и вовсе поникла, изо всех сил пытаясь взглянуть на звезды. Лувр шел, танцуя свой балет жизни, однако не было в нем никакого сюжета, никакой логической цепочки, которая объясняла бы те или иные движения, даже чувств не было- одна импровизация, один ветер. Стремясь взлететь, он опускался глубже, стараясь бежать, он медленнее полз. Этот танец выглядел ужасно, безобразно, небрежно, смешно, но в нем сочетались звезды, что завораживали глаза. Из пальцев лился свет. Уличные фонари, как духовой оркестр, подыгрывали своим желтоватым свечением, а холодный ночной воздух поднимал вверх подол пальто безликого. Лувр изображал уродливую птицу, висящую над пропастью и смело шагающую по ее краю. Впереди виднелись просторы Площади, а единственный прохожий медленно порхал, приближаясь при этом все ближе и ближе к земле. Костлявые ветки замолчали, холодная плитка перестала трещать, а ветер задержал свое возбужденное дыхание. Лувр опустил руку в карман и достал фотографию. Он направил ее на Луну и долго вглядывался. Затем вздохнул и положил свою жизнь обратно. Теперь танцевать ему не хотелось. Безликий оглянулся и увидел меня. Махнул рукой и подбежал.
— Что делаешь в столь поздний час? — Лувр бодро протянул мне руку.
— Да… Так… Не спится, — как-то туманно и сонно отвечал я, оставаясь еще под впечатлением увиденного.
— С тобой все хорошо? Ты тяжело дышишь, — он взглянул своим мутным лицом на меня.
— Да… Я так… Холодно немного…
— Заболеешь еще. Иди домой.
— Нет. Я лучше прогуляюсь…
— Как хочешь. Тогда составлю тебе компанию. Этой ночью как-то особенно пустынно, оттого так хорошо, — на его мутной физиономии появилась еле заметная расплывчатая улыбка.
Мы шли рядом: я тяжело и грузно перебирал ноги, пошатываясь, а он порхал, тщетно стараясь улететь ввысь, но оставался на земле. Площадь завывающим пением приветствовала поздних гостей, заставляя голые деревья покорно кланяться нам. Мы подошли к самой неприметной лавке, стоящей напротив серого дома- черного входа в подземелье Ньепса. Лувр опустился на скамейку и расслабленно умостился на ней.
— Ну-с, — наигранно учтиво безликий указал на свободное место рядом с собой, — прошу-с присаживайте-с.
Я тихо сел рядом с ним, укутавшись поплотнее. Ветер был жуткий, ужасный. Стоило ему залететь в открытые места, как он тут же резал все холодом.
— Как тебе… жить? — спросил я.
— Замечательно! — отвечал Лувр. — Жить- это просто замечательно! Никогда бы не подумал, что счастье заключается в свободе.
— К свободе люди и стремятся…
— Так я человек, — задумчиво и восторженно проговорил безликий.
— И что же ты делаешь на свободе?
— Ничего.
— То есть живешь так, как и до?
— Нет. Раньше я жил с грустью и тревогой. А сейчас- со свободой.
— И что же ты- свободный- собираешься делать?
— Жить.
— Просто жить?
— А разве надо что-то еще? — он вопросительно уставился на меня всем телом.
— Есть ли смысл?
— Смысл? Конечно, нет.
— Счастливчик… Ты еще и радуешься жизни без смысла…, — я опечаленно улыбнулся и посмотрел вниз.
— А зачем горевать? — непринужденно отвечал Лувр, однако бодрость постепенно угасала и становилось тайной задумчивостью. — Если мне дана свобода, значит, я должен ей наслаждаться. Вот мой смысл.
— А до этого в чем был смысл твоей жизни? — глаза становились мокрыми.
— Раньше у меня жизни не было, — неожиданно тихо проговорил безликий.
— Как же. Разве ты жил в плену, в клетке? Разве ты не мог выйти на улицу, насладиться погодой, людьми? Разве ты сидел в одиночестве, вдалеке ото всех? И ты говоришь, что у тебя жизни не было? — с каждым вопросом я повышал голос. Это было похоже на настоящую истерику.
Лувр затих.
— Была… Но разве жизнь с горем могут считаться жизнью?
— Но люди же живут как-то и успевают еще горевать. Без горя не было бы ничего.
— А я не могу, — горячо вскрикнул Лувр.
— Ньепс разве не был твоей жизнью и твоим горем? Служение ему ничего не значило?
— Это был плен, — безликий отвернулся. — Вековой плен, из которого я выбрался.
— Да любой раб был бы рад такому плену. Ты же жил. У тебя было все! Так ты еще ни о чем не заботился. Ты убивал людей, не задумываясь о их жизни. Ты кромсал тех, кто не угождал тебе. Тебе было наплевать на жизнь, у тебя был только смысл. А теперь? Теперь у тебя есть жизнь, но нет смысла, и кем ты стал?
— Человеком, — отрезал Лувр.
Я застыл. Его расплывчатое лицо, казалось, еще больше расплывается, утекает куда-то. Мне стало не по себе. В этой биомассе двигалось все, будто бы бактерии живут своей жизнью в пробирке заядлого ботаника, и в голове тут же возникло отвращение, а во рту появился необъяснимый вкус чего-то настолько ужасного, что хотелось вычесать камнем свой язык. Чтобы не видеть этого ужаса, я откинулся на спинку скамейки. Звезды были невероятно яркими. Они горели в полной пустоте, существовали среди полного мрака, невзирая ни на какие трудности и преграды. Они светят всем тем, кто их видит, и не ожидают ответного света. Настоящие добродетели, ангелы, которые родились не в священных писаниях, а в космосе. Однако вся эта красота, вселяющая надежду и облегчение, так просто скрылась за дымкой тучи. Ничего не осталось от былых белых точек- один лишь размытый мрак.
— Ты боишься меня? — Лувр тоже смотрел на небо. — Ты ведь боишься. Как и все. Меня все бояться, потому что во мне не было жизни. Я был ходячим роботом, который имеет только смысл, цель и ничего больше. А теперь… Я имею наконец-то жизнь, но она такая…, — безликий достал из кармана фотографию и направил ее в небо. В этот момент из-за туч появилась Луна, осветившая пленку. Снимок казался прозрачным, невнятным, мутным. На нем еле различимым был силуэт человека в пальто с размытым лицом. На такой тонкой, хрупкой и прозрачной пленке билось сердце бессмертного уже не один век. Лувр грустно вздохнул. — Блеклая…
— Блеклая…, — повторил я, и мне так тяжело было дышать. — Почему же она такая?
— Потому что это не вся моя жизнь. Эта фотография- лишь часть. Я помню, как один из Ньепсов тонкими слоями разделил мой снимок, чтобы меня было сложнее убить. Тогда это имело практический смысл, однако сейчас это приносит одни трудности…
— И… Тебе это мешает жить?
— Это ощущается, как неполноценная жизнь. Будто бы по-настоящему свободны одни ноги, а все остальное тело все такое же обмякшее, безжизненное.
— Чтобы тебе полноценно и свободно жить, нужно найти все фотографии…, — пар изо рта поднимался все выше и выше и исчезал в темных, таинственных и печальных тучах ночи. Одним глазом я взглянул на силуэт безликого. — Ты их ищешь?
— Нет, — коротко ответил Лувр.
— Как…, — тут уже я глядел удивленно всеми своими глазами. — Почему же?
— У меня абсолютно нет зацепок. Я не знаю, что делать. У меня нет почвы под ногами, от которой я могу оттолкнуться. Мое тело находится в невесомости.
— Конечно, у тебя ее нет, — это суждение меня поразило. До этого казалось, что безликий способен на все… Но… И снова мнение о человеке разбилось. Снова поменялось. Я раздражался, — Если ты будешь бездействовать, то, разумеется, ты ничего не добьешься. Ты даже не пытаешься! Ты же так легко творишь все, что приходит тебе в голову, а когда дело доходит до чего-то действительно важного, ты…
— Я все делал по распоряжению Ньепса и своих чувств. Разум мой никогда не работал в таких целях. Я вечно выполнял одну и ту же работу- убивал. Все остальное меня не волновало. Когда же в моих руках появилась моя собственная жизнь, я попросту не знаю, куда себя деть… Что нужно делать, чтобы она была такой, как у остальных. Я впервые приобрел то, что есть у всех, стал человеком, и теперь мне хочется жить нормальной жизнью, как и все остальные.
— Ты… Как все остальные…, — это меня разозлило. Лувр никак не мог стать обычным человеком. Убийца не может стать вновь гражданином. На его душе слишком много записанных душ, а он хочет вести обыкновенную жизнь. Да с таким грузом на плечах невозможно даже подняться, а он… — Безумец… Ты! Да еще и жить нормальной жизнью? — я злобно плевался своим раздражением и гневом. — Ты проклят! Тебе никогда не стать человеком! С чего ты взял, что у тебя получится?
Лувр взглянул на меня. Все его тело говорило об удивлении. Он не ожидал, что в такую замечательную ночь над ним свершиться суд, который не имеет никакой ни моральной, ни юридической почв. Его судит не Бог, не судья, а больной человек, на грани сумасшедшего бреда, который так невыносимо своими словами попадает в самое сердце, расслабленное и безмятежное.
— Ты даже не способен полностью собрать свою жизнь, а хочешь еще и человеком стать?! Ты идиот! Какого черта ты приравниваешь себя с нами?! На каком основании? А?!
Безликий молча смотрел на меня, вздохнул и взглянул на Площадь. Глухой ветер прошел мимо нас. Лувр постучал пальцами по деревянной скамейке и тихо сказал, смотря при этом куда-то вдаль:
— Я найду…
Тихий шепот безликого не дрогнул даже голые ветви. Собравшись с мыслями, Лувр уверенно, четко и грозно сказал:
— Я соберу свою жизнь!
— Конечно, — продолжал язвить я, — так тебе и поверят эти звезды! Ага! Выдумал чушь! Ты не сможешь!
— Смогу, — спокойно и понимающе произнес собеседник. — Все я смогу, мистер Ридл. Спасибо вам, — он протянул мне руку.
— За что еще спасибо? — я оттолкнул его ладонь.
— Вы дали мне ориентир. Спасибо!
Лувр медленно встал и пошел в неизвестную сторону. Я видел только его широкую спину. Он не прыгал, не танцевал, перестал наслаждаться жизнью. Безликий задумчиво направлялся к своей цели, обдумывая почву, которая станет для него опорой. В его голове метались сплошные хлопоты, однако они не такие заедающие, как у обычного трудящегося человека, потому что родились недавно. Будни захватили Лувра красиво и элегантно, так, что и не заметишь с первого взгляда, что он стал куда ближе к обычному гражданину неизвестной страны. Стал куда человечнее, чем я…
Фигура скрылась за плиточным горизонтом. Я тяжело встал, опираясь о скамейку. Ветер бурно поддерживал меня, толкал вперед, но смелости идти не хватало. Мои глаза молча уставились на небо, жадно следили за расплывчатой дымкой туч, с интересом наблюдали за редкими проблесками упорных звезд. Мне было жарко. Вокруг мир казался холодным, а внутри жарко. Хотелось раздеться, но буйный ветер напоминал о холоде. С каждым его появлением меня пробивал озноб. Наконец, я отпустил скамейку и, шатаясь, пошел домой. По пути вспомнил, что дома почти ничего нет и решил зайти купить хотя бы чай. В итоге, взял еще кое-какую выпечку. Ступеньки казались дорогой в небосвод: они тянулись бесконечно долго. Когда передо мной была дверь, и я, весь потный, стоял у порога, что-то щелкнуло в затылке. Какое-то волнение нарастало с новой силой, и нельзя было понять почему.
Дверь открылась. Я осторожно зашел. Никого не было, лишь серость, скука и безнадежность… Пройдя на кухню я поставил все на стол и, не раздеваясь, упал на кровать.
— Нехорошо больным выходить на улицу, — за письменным столом сидела Вайолетт и читала мою тетрадь. Я неожиданно для себя быстро поднялся с кровати от испуга.
— Еще и ты…
— Тебе помочь раздеться? — она услужливо посмотрела на меня, и ее лицо освещал тот самый утопический желтый свет уличного фонаря, который делал ее кожу блестящей и невероятно красивой, словно песок на берегу тропического моря.
— Что ты здесь делаешь? Почему ты пришла? Какого черта ты сидишь за моим столом? — я лихорадочно и раздраженно сыпал вопросами.
— Пришел отец. Я дала им возможность общаться наедине. Кроме твоего дома, мне некуда больше идти. Прихожу, а тебя нет, хотя дверь открыта. Вот и решила убить время, читая продолжение твоей истории.
— Уйди…, — злоба вылетала из моего рта.
— Ты меня прогоняешь, — грустно сказала Вайолетт. — Убираешь от себя человека, который тебе доверяет… Зачем ты это делаешь?
— Поди прочь! — я махал руками. Голова горела адским пламенем. Ноги кое-как держали меня.
— Ты специально заставляешь людей верить тебе, спасаешь их, даешь руку помощи, ставишь на ноги, а потом бросаешь. Делаешь из хорошей жизни драму. Ты отвергаешь даже тех людей, которых любишь и не хочешь отпускать. Что с тобой?
— Со мной все в порядке, а ты здесь лишняя! — я собирался подойти к ней, но голова закружилась, и мое тело упало на пол.
Вайолетт обеспокоенно встала со стула и присела рядом со мной.
— К чему ты себя загоняешь? Ты думаешь, что одиночество- это твое призвание? Что ты одинокий человек и другим быть не можешь? Ты ищешь несуществующие проблемы в своем окружении, который любит и ценит тебя. Зачем же ты все убиваешь? Зачем ты постоянно бьешь себя по лицу?
— Я жалок, — не имея сил поднять голову, я говорил в пол. — Никто не имеет права быть со мной. Я попросту убью человека, заставлю его быть несчастным…
— Ты одновременно и скромняга, и эгоист, — с улыбкой и грустью твердила девушка. — Ты так многого хочешь, своим трудом получаешь это, а потом считаешь, что не заслуживаешь быть таким радостным, что в твоей жизни не может быть все хорошо. Ты параноик. Ты вечно ищешь приключения, чтобы помочь кому-нибудь, а затем безжалостно оставляешь того на растерзание жизни. Ты ужасен. Несмотря на все это, ты считаешь, что лучше тебя никто не сможет помочь человеку. Ты стараешься оградить свою жертву от общества, подчинить ее полностью себе, чтобы боль от расставания была больше. Тебе нравится страдать. Ты эгоист. Сейчас ты прогоняешь меня, чтобы сделать себе больней. Разве есть что-то другое, кроме боли в твоем сердце? Разве ты не хочешь стремиться к радости? Почему ты постоянно режешь себе сердце? Это не самый наилучший способ быстро почувствовать себя живым. Твой организм не вечен, а моральное состояние и подавно. Ты умрешь, будучи живым. Тебе это нравится? Ты хочешь, чтобы остальные думали, какой ты загадочный и пафосный, но на самом деле в их глазах ты кажешься мрачным, страшным и безобразным человеком. Ты погубил всех нас. Погубил меня, Ньепса, мою маму, Атана, а сейчас убиваешь Лувра. Чего ты добиваешься? Ты возомнил себя Богом? Тебе пришло в голову, будто ты всемогущий, но это не так. Остановись. Остуди свое эго. Прекрати пытаться стать лучше. Ты такая же травинка, как и все остальные в этом поле. Тебе не вырасти выше остальных. Ты прав, ты жалок. Но несмотря на это, ты помогаешь всем нам. Даешь возможность переродиться, снять с себя гнилую кожу. Мы все держимся за тебя, но ты пытаешься бросить всех нас. В твоей голове мысль, будто бы ты убийца. Ты губишь всех нас и стараешься убежать. Остановись. Тебе больше никуда не сбежать. Ты связан с Пивоварней. Ты нашел то, что искал. Тебе не сбежать в монастырь, потому что ты так же далек от Бога, как Сатана. Однако ты так же далек от ада, как раб Божий, поэтому место в подземелье тебе нет. Прекрати бегать. Ты не вечен. Ты устал. Прекрати избегать тех, кто хочет так же спасти тебя. Оставь все свои страхи в прошлом. Прими помощь. Прости нас.
Я плакал. Плакал, слушая всю правду о себе от стороннего человека. Она сдавливала мне горло, становилась ожерельем, что безжалостно прорезается вглубь кожи. Это было похоже на терновый венок, шипы которого вонзаются в голову, вытаскивают из меня все думы, что находились в глубине, заставляли медленно себя доводить до губительного конца. Тело ломило. Я чувствовал настоящий пожар. Ноги охватила судорога. Я трясся и терялся, слушая страшные слова из уст девушки с каштановыми волосами, которые опадали на мои темные локоны. Чувства выходили со слезами, все раздражение улетало с тихими сдавленными криками. Я корчился от боли. Был похож на червяка, которого положили на раскаленный камень. Живот скрутился, будто бы его пронзили мечом, разрезав кожу на две части. Одни руки жалобно ломали себе пальцы в поисках чего-то успокоительного и ложного. Так продолжалось некоторое время…
— Тебе нужен отдых. Поспи. Ты многое с нами пережил. Давай я помогу, — девушка осторожно взяла меня за руки. Я хотел было оторваться, но тело само поддалось и встало. Кровать радушно приняла меня. Она была довольно большой и длинной. Вайолетт присела на край, возле моей головы.
— Он не человек…, — в полубреду говорил я, вспоминая образ Лувра, который неожиданно возник у меня в голове.
— Он хочет им стать, — шепотом отвечала девушка.
— Нельзя… Ему нельзя становиться человеком… Иначе… Иначе!..
На лоб опустилось что-то холодное, нежное, хрупкое. Оно медленно гладило по моим волосам, успокаивая.
— Да, он не сможет стать человеком, — грустно напевала Вайолетт. — Но пусть хотя бы попытается…
— Ему нужен смысл… Смысл жизни… Я дал ему ориентир… Подарил ему человечность…
— Что же ты ему сказал?
— Фотографию… Он должен собрать фотографию…
Рука дрогнула и остановилась на мгновение. Я испугался и открыл глаза. Вайолетт смотрела на меня снизу-вверх, и в ее глазах было что-то непонятное, неизвестное.
— Пускай, — закрыла мои веки девушка и продолжила гладить. — Ты поступил правильно. Иначе бы он помер от скуки.
— Он же бессмертный…
— Это не мешает ему умереть от скуки. Даже бессмертных одолевает тоска, а уж горе в них живет огромное и глубокое.
— Горе… Оно живет… Горе!
— Оно паразит. Тихо шепчет на ухо худшие сценарии нашей жизни, заставляет волноваться, переживать ужасное. Но его не существует. Это человеческое воображение требует чего-то нового.
— Воображение хочет боли…
— Все мы боимся боли, однако оттого хотим его еще больше. Нам нравится страх. Это настоящая зависимость. Впервые увидишь страх- второй раз встречаться не захочешь, но после третьего раза уже привыкаешь и жить без этого уже не можешь. Такой вот он страх…
— А горе?
— О! А горе куда хуже страха! Горе нельзя встретить, оно приходит незаметно, как…, — девушка огляделась. — Как первый снег! Мы не замечаем сперва, что он идет, но когда снегопад нарастает с новой силой, то игнорировать его просто невозможно. Так же и с горем. Оно тихо приходит с возрастом и уже никогда не покидает нас.
— Первый снег уходит…
— Не уходит. Он остается в сердце. Производит впечатление хорошее или плохое, но забыть первые снежинки невозможно. Первый снег- это игрушка, которая стоит на полке каждого человека. Даже в самых жарких странах первый снег бывает.
— Но есть люди, что не видели первый снег… Или забыли о нем.
— Конечно, есть. Но такие люди или мало живут, или долго умирают. Без горя нельзя узнать окружающих, понять их однообразные лица. Без горя нельзя увидеть все краски мира. Без горя невозможно дышать, иначе нельзя было бы почувствовать, как вздымается грудь. Горе- это все мы.
Я чувствовал, как медленно уходил куда-то вглубь кровати. Погружался в матрас, становился одеялом, превращался в интерьер комнаты. Темнота комнаты становилась ярче, а теплые лучи уличных фонарей являлись ослепительными звездами, заглядывающими в окно. И прекраснее всех виднелись легкие движение локон ее волос. Она медленно водила рукой по моей голове, тихо дышала и молчала…
XVII
Я быстро проснулся и встал с кровати. На улице было как-то по-особенному светло, да так, что вся комната покрылась белоснежными кристаллами, которые, смешиваясь с серостью интерьера, становились похожими на пыль. Однако эта пыль могла блестеть, и при свете улицы в моей комнате пробуждались звезды, которые, как шаловливые дети, то появлялись, то исчезали и прятались в мебели.
Вайолетт не было. На столе открытой лежала тетрадь. Последняя исписанная страница и сотни чистых листов… Постепенно ко мне возвращался слух после сна, и я услышал тихие стуки в дверь. Это не был грохот мальчика или нервная дробь Лувра, а вежливое и учтивое вторжение в мою собственность. После долгого времени, проведенного в Пивоварни, из моей головы совсем вылетела мысль о том, что местные жители способны быть вежливыми. Я открыл дверь и с удивлением обнаружил, что у порога стоял огромный мальчик и маленький, по сравнению с ним, слуга из дома Ньепсов. Они были обеспокоены и с тревогой смотрели на меня.
— Доброе утро, мистер Ридл, — заговорил вежливо и жалобно маленький слуга. — Прошу вас, помогите нам. Госпожа Люсия совсем нервничает и не понимает, как нами руководить. Ей нужна помощь. Мы просим вас помочь нам.
— Что же случилось? — еще сонным голосом, даже немного раздраженно отвечал я.
— Госпожа Люсия, как всегда, намного заранее готовится к празднику Земли, и поэтому организовывает мероприятие заранее. Однако ей помогал уважаемый Климент Ньепс, который умел нами правильно руководить и четко отдавать задания, а вот госпожа…
— Понятно, — отрезал я. — У вашей госпожи проблема с управлением подчиненными. Что ж пойдемте. Помогу, чем смогу.
— О! Будьте здоровы и никогда не умирайте! — радостно воскликнул слуга. Мальчик тоже обрадованно сжал огромные кулаки.
— К сожалению, здоровым я уже никогда не буду, но за бессмертие спасибо.
Я накинул на себя верхнюю одежду и вышел вместе с компаньонами на улицу. Вокруг тонким ковром лежал снег, и солнечные лучи безжалостно отражались от белоснежного образа города и попадали точными стрелами прямо в глаза несчастным, что решили выйти из дома. Даже несмотря на этот не столь приятный взгляд на первый снег, Пивоварня будто бы преобразилась. Она надела белоснежное платье с блестками и готовилась к чему-то знаменательному и прекрасному. Это были подготовки к особому празднику, о котором, видимо, одному мне не было известно. И все же, как приятно видеть вместо сырых и особенно черных от влаги плит мощеных улиц белоснежный ковер парадной Пивоварни. Будто бы старая ведьма- любительница проклятий и ядов- помолодела от заклинания доброго волшебника Неба, решившего одарить злобную старуху священным снегом.
— Что же это за праздник Земли? — спрашивал я у своих спутников, пока мы быстрым шагом мчались к дому Ньепса.
— Дань уважения предкам. Весь город собирается на кладбище, и начинается настоящий фестиваль! — маленький слуга воодушевленно махал руками.
— Странное тогда название у праздника. День Земли. Подошло бы, не знаю, день Мертвых или что-то в этом роде.
— Так-то оно на самом деле и правда называется по-другому. День памяти земли предков. Но как-то так пошло у нас, слуг, что данный праздник зовется просто днем Земли.
— Понятно.
Снег под ногами хрустел так мягко, словно массировал уши. Непривычно слышать вместо глухих шагов по твердому тротуару спокойный треск белоснежного ковра под собой. Сразу город преображается из душного места в настоящий сказочный лес. Даже своих причудливых монстров придумывать не надо, дом Ньепса- настоящий кладезь всего нереального и мистического.
Мы подошли к тяжелой чугунной двери. Стоило спуститься вниз, как мальчик и маленький слуга оттащили меня в сторону и стали шептать мне на ухо:
— Пожалуйста, избавьтесь от нее, — жалобно и строго произнес слуга.
— Зачем? — я был удивлен неожиданной секретностью.
— Она нас уже откровенно замучила! Мы уже не можем терпеть этого хаоса и вечных упреков. Станьте нашим новым хозяином, просим!
Они оба сжали мне руки. Та рука, что находилась во хватке мальчика сильнее болела, чем со стороны маленького слуги. Я стиснул зубы, выдохнул и четко произнес.
— Для начала, отпустите.
Они послушались.
— Во-вторых, ваша проблема- совершенный пустяк. Она решится и без моей помощи.
— Но как же? — они удивленно снова собирались схватить меня. — Ведь эта женщина неисправима!
— Это вы нетерпеливы! — раздраженно ответил я. — Дайте ей время. Она не может с первых дней стать успешным полководцем. До смерти Ньепса Люсия была обычной домохозяйкой. Это несправедливо ждать от нее ежесекундных результатов своего правления. Просто ждите и сами помогайте ей. Пора вам перестать вечно следовать за чужими словами. Вместе с бессмертием Ньепс, видимо, подарил вам и вечную лень.
Они отступили и вытаращились на меня.
— Но… Как мы ей поможем? — задумчиво твердил маленький слуга.
— Хотя бы поддержите ее и молча выполняйте все ее приказы. Можете даже объяснить ей, что целесообразно делать, а что нет. Вы больше разбираетесь в труде, а она в управлении. Бог придумал симбиоз, чтобы люди строили ему храмы.
— Вы правы…, — все еще в полных раздумьях говорил слуга, а потом он вдруг проснулся. — Вы правы! Вы совершенно правы, мистер Ридл! Нам нужно сплотиться!
— Молодец, — я устало положил ему руку на плечо. — Ты и поведешь всех своих собратьев.
— Я? — тут же смутился слуга. — Я… Я не могу.
— Скажи всем, что это фраза самого мистера Ридла.
Маленький слуга очарованно смотрел на меня, видя в моей физиономии идеал совершенства. А мальчик стоял рядом и радостно хлопал своими большими ладошами, детски улыбаясь во весь рот.
— На том и порешали, господа. Теперь пора разобраться, чего такого натворила ваша новоиспеченная госпожа.
Я прошел между ними и направился к источнику шума. Все происходило в огромной столовой, где происходили поминки, а потом и коронация. Внутри царила настоящая трудовая атмосфера всеобщего брожения: слуги суетливо бегали по лестницам вверх и вниз, то снимая украшения, то их снова вешая, огромные мальчики тащили на своих богатырских руках тяжелые ящики с едой, декорациями и прочим барахлом, а по центру, бегая во все четыре стороны, больше всех суетилась хозяйка, и в ее голосе слышалось, что своими капризами она готова заставить всех божеств мира послушаться ее. Пробиваясь через весь трудовой хаос, я все же добрался до широкого плеча госпожи. Та вздрогнула, обернулась, собиралась уже накричать на меня, но осознав, кто перед ней стоит, жалобно обратилась ко мне:
— Мистер Ридл! — она всплеснула руками. — Боже, как хорошо, что вы пришли! Помогите, ради Бога! Вы дар с неба- точно-точно! Посмотрите, посмотрите вы на этих балбесов! — она грубо взяла меня под руку и, как мешок с картошкой, поволокла меня осматривать свои приготовления.
Все было на стадии строительства, поэтому трудно было сначала оценить, чего именно хочет заказчик. Люсия руками указывала на бедных слуг, которые в поте лица украшали интерьер.
— Видите! — она произнесла это так, словно показала мне на сущую катастрофу всего мира, в которой виноваты были эти трое несчастных слуг.
— Сейчас я вижу подготовку к чему-то торжественному, — запыхавшись, ответил я. Темп у хозяйки был атлетическим.
— Ко Дню памяти земли предков, — поправила она меня. — Вы посмотрите, что они натворили! Я им говорила, чтобы они ту брошюру повесили сюда, а те светильники поставили туда, но сделали все по-своему! — капризничала, махая руками, большая госпожа.
— Я бы тоже ничего не понял, — вырывая свою руку, произнес я. Люсия изумленно вытаращилась на меня.
— Не сравнивайте- прошу вас- себя с этими балбесами!
— Я и не сравниваю. Я представляю себя в данной ситуации и считаю, что точно так же ничего не понял и стал делать хоть что-нибудь.
Хозяйка непонимающе смотрела на меня. Я вздохнул и показал ей на украшения.
— Здесь, как минимум, десяток различных брошюр и сотни видов свечей. А вы указываете на не пойми какую, тыкая своими пальцами в общую кучу. Естественно, ваши слуги вас же не понимают. Больше конкретики, госпожа Люсия, и меньше криков и паники.
— Разве этого не понятно? — озадаченно спрашивала она.
— Этого даже ваш покойный муж не понял бы.
— Ах! — Люсия драматично всплеснула руками. — Я все поняла! Не стоило упоминать моего бедного Климента…
— Попробуйте теперь нормально дать распоряжения своим подчиненным.
Люсия кивнула и повернулась к слугам, затем стала давать команды, стараясь точно описать все свои прихоти. Подчиненные задумчиво почесали затылки, взяли нужные декорации и не без погрешностей, но сделали то, о чем просила хозяйка. Та, наконец, радостно похвалила слуг. Все вокруг вмиг остановились и посмотрели на нас. Хозяйка повернулась и громко произнесла:
— Чего стоим? За работу!
Все тут же принялись продолжать начатое, но с большими надеждами на лицах.
— Поздравляю вас, — я подошел к Люсии. — Вы научились руководить своими подчиненными. Это отличное умение в вашем случае.
— Все не без вашей помощи, мистер Ридл! — она пожала мне руку. — Надеюсь, этот праздник удастся!
— Что же в нем особенного?
— Все жители Пивоварни идут на кладбище и устраивают карнавал, дабы почтить память земли своих предков. Устроить им праздник и дать радость в загробном мире, который, на самом деле, очень мрачный и одинокий.
— Вот оно как. Прямо каждый житель?
— Да! — воодушевленно заговорила хозяйка. — Вы бы видели, как город пустеет!
— Ведь кто-то может в барах прятаться?
— В этот день нельзя пить! — грозно промолвила Люсия.
— Да уж, — удивленно произнес я. — Теперь я понимаю, почему этот праздник особенный. День трезвости какой-то.
Хозяйка рассмеялась.
— Так этот праздник называют немногие. Обычно приезжие.
— Все сходится. Дальше вы сами справитесь. На этом и откланяюсь. Я уверен, у вас все получится.
— Спасибо большое! Вы нам так помогли!
— Ваша проблема была не такой уж трудной.
— Увидимся! — будто бы стоя на перроне, махала рукой хозяйка.
— Увидимся, госпожа Люсия.
Я вышел в коридор и тут же услышал чей-то шепот. Сначала он был невнятен, но стоило прислушаться, как отчетливо можно было отличить мое имя.
— Мистер Ридл! — кто-то, скрывшись за чуть приоткрытой дверью окликал меня.
Я подошел. Меня тут же затянули внутрь, предусмотрительно закрыв дверь. Сначала в глазах стояла темень, затем стали проявляться тусклые огоньки, мерцающие на стенах огромной цилиндрической комнаты. Я вернулся в комнату к Пленкам. Передо мной стоял мальчик, держа фонарик. Он обеспокоенно смотрел на меня.
— Что случилось? — ошеломленно спросил я, осматриваясь.
— Кто-то в библиотеке, — испуганно твердила Пленка. Весь его грозный и сильный вид сгорбился, превратившись в подобие большого слона, зажатого маленькой пчелой к углу.
— Конечно, — ответил я, с интересом разглядывая испуганного гиганта, — много кто живет в библиотеке, помимо книг. Там есть птицы, книги, столбы…
— Да знаем мы! — горячо перебил меня мальчик. — Там что-то другое… Страшное…
— Монстр? — в шутку предложил я.
— Да! Самый настоящий! Он сидел на самых высоких полках и бросал вниз книги, — он испуганно дрогнул. Огоньки на стенах тоже шелохнулись, будто бы уносимые дуновением ветра.
— И чем же он тебя, такого сильного гиганта, напугал?
— Он что-то громко и грозно рычал, был больше меня и… И… Уронил прямо на меня книгу! — Пленка сжался.
— Хорошо- хорошо, — я опустил на его огромные плечи свои бледные руки. — Вы хотите, чтобы я разобрался?
— Да, мы видели, как вы помогли госпоже…
— Ладно. Разберемся.
— Спасибо вам, мистер Ридл! — мальчик радостно взял мои руки и чуть не раздавил их. Затем, словно стая птиц, подхватившая мотив одной, раздавались радостные вздохи остальных Пленок, спрятавшихся в глубине своих кроватей, но любопытно поглядывающих своими детскими лицами из-за простыней. Вот спустился один гигант, за ним второй, и так целая толпа огромных великанов окружила меня, стараясь благодарно обнять своего маленького и слабого спасителя.
Я попытался выбраться из объятий грубой ласки, но у меня ничего не получилось. Сквозь невероятное сжатие произнес своим хриплым и умирающим голосом:
— Я так не смогу ничего решить…
Пленки тут же отступили, поправили мою одежду, поставили на ноги и построились в ряд, сделав коридор прямо к двери. Это было даже жутко: сотни гигантов уставились прямо на меня, и в темном свете тусклых фонариков не видно было их лиц. Будто бы меня окружили массивные карикатуры на Лувра, стоящие в темном дворце страшного короля. Я медленно пошел прямо к двери. Коридор позади меня превращался в толпу, нервно следовавшую за мной. Когда я подошел к двери, один из Пленок вежливо открыл передо мной дверь. Тогда яркий свет коридор дал мне ясность в лицах великанах: они волновались не только за себя, но и за меня. Кивнув в знак благодарности мальчику, я вышел в коридор, а дверь позади захлопнулась.
Давно я не спускался обычным выходом на верх библиотеки. Туннель уже как-то вошел у меня в привычку. Огромная кольцевая платформа, охватывающая молчаливые и грозные столбы, полные падающих книг, продувалась буйным ветром, который грустно и одиноко выл в этом сыром и масштабном здании. Рядом с перилами, в одной точке, было как-то слишком много разбросано книг. Подойдя, я увидел длинную лестницу, что уходила в темноту верхних полок столба. Оттуда на меня свалилась книга. Я успел увернуться и услышать, как вдогонку кто-то раздраженно проговорил: «Бред!».
— Что за монстр там сидит? — крикнул я, и мой голос страшной волной спустился вниз. Шуршание на верхних этажах прекратилось. Затем лестница затряслась, и кто-то быстро скатился с нее вниз. Мужчина в пальто ловко упал на пол и встал на ноги. Это был Лувр.
— Отношение ко мне переросло до стадии «Монстр»? — его голос звучал бодро, но видно было, что человек все еще находится головой в своих раздумьях.
— Это ты пугаешь Пленок?
— Они сами себя напугали. Я им говорил, что не стоит волноваться, но они только испуганно убегали. Тупоголовые детеныши.
— Ты просто по голосу похож на страшный ворчливый дуб или на жуткий рев автомобильного двигателя, который не осматривали век, — Лувр вдруг опустился и стал листать лежащую на полу книгу.
— Мой голос называли по-разному, но так живописно еще ни разу. Видна писательская замашка, — безликий раздраженно отбросил книгу вниз. Та тихо, постоянно ускоряясь, улетела в глубины пещеры знаний.
— Не стоит тебе так обращаться с книгами. Они- кладезь культуры человечества, — я оперся о шаткие перила.
— Тебе не стоит так надеяться на это древнее декоративное изделие, служащее ради спасения людей от глупого падения.
— Я ведь не случайно на них опираюсь.
— Оттого ты намеренно туда и прыгнешь и будешь бессмысленно винить непрочность конструкции.
— Что же ты тут делаешь?
— Достигаю цели, — перебирая лежащие книги и бросая их вниз, отвечал Лувр.
— И какими способами ты это делаешь?
— Создаю основу своего расследования.
— Что же ты ищешь среди всех этих книг?
Безликий встал и посмотрел на меня.
— Знаешь, зачем Атану были на самом деле те запертые книги? — он произнес это серьезно и грозно.
— Говори, — я отошел от перил и посмотрел на него.
— В тех книгах скрывался способ убить меня.
— Избавиться от фотографии?
— Именно. В тех романах таится подсказка, которая может привести ко всем частям моего снимка.
— Так почему же Атан этого не нашел?
— Он бы никогда не смог этого сделать. Потому что о том, что фотография поделена на части из живых знаем лишь я, а теперь и ты. До этого был Ньепс, но, как видишь, того уже нет, — Лувр говорил о смерти своего хозяина совершенно спокойно. Сперва я удивился, а потом принял, что безликий идет вперед, не стоит на месте и борется за свою жизнь.
— И как же тебя убить?
Он долго вглядывался в меня, оценивая, стоит ли доверять моей гнусной и гнилой персоне
— Для начала нужно собрать все части, — он говорил эти слова, отводя глаза.
— Ты так мне доверяешь? — я удивленно посмотрел на него. Пускай с виду и казалось, будто в данный момент я был равнодушным, но в душе зажглась лампочка. Она стала разносить маленький клочок тепла и согревать сердце.
— Больше некому, — произнес Лувр и снова сел перебирать уже прочитанные романы.
— Есть Вайолетт.
Безликий остановился.
— Нет, — проговорил тихо, особенно мрачно и грустно. — Нет больше Вайолетт. Она теперь не со мной. Мы стали двумя разными людьми. Она ушла…
— В этом уверен один только ты, — я присел на холодный пол и стал наблюдать за Лувром. Он исподлобья взглянул на меня, и все его тело будто бы придвинулось ко мне, как к Солнцу. Безликий глядел на меня с надеждой и великим счастьем, которые подавлялись пессимистичным рационализмом и многолетней пассивностью.
— Она еще помнит меня? — этот вопрос прозвучал робко и надрывисто, однако если не прислушиваться, то покажется, что Лувр продолжает оставаться невозмутимым, серьезным, холодным.
— Она никогда тебя не забывала, — я произнес это особенно тихо.
Лувр сжал книгу. Затем выбросил ее и встал.
— Пора идти.
— Куда? — я поднялся вслед за ним.
— Искать части фотографии.
— Ты знаешь, где они?
Лувр толкнул лестницу, та быстро улетела в глубину библиотеки, и пошел к черному выходу из дома. Я стал его догонять.
— Знаю, — отвечал Лувр, с виду невозмутимо, но в душе взволнованно ступая своими шумными ботинками.
— И где же?
— Ньепс раздал части своим близким друзьям, с которыми работал над тем самым фотоаппаратом, подарившем нам вечную жизнь. Одна часть была у самого Ньепса, другая оказалась в руках его родственника, третья у близкого друга.
Мы вышли на Площадь. Она была на удивление обыкновенной: ни пустой, ни полной, имела в себе прохладный ветер и теплое Солнце, стояла на грани всего, оставаясь в центре любых противоречий, не влезая ни одной своей плиткой на какую-либо сторону. Сейчас Площадь не имела своего мнения, она оставалась в слишком жестком нейтралитете.
— А четвертая?
— Четвертая у предпринимателя, но с этой частью будут самые сложные поиски.
— Почему же?
— Предприниматель потерял эту часть фотографии, — Лувр сжал кулаки. — Доверить идиоту мою жизнь… Жаль, что мстить больше некому.
— И куда мы сейчас идем?
— К третьему.
— Ты правда так уверен, что остались люди, знающие о фотографии?
— Нет, но я знаю адрес.
— Ты смог из тех романов еще и адрес узнать?
— То были не романы, а дневники Ньепсов.
— Странно, что Атан этого не заметил.
— Это семейство настолько нескладно пишет, что наверняка библиотекарь принял тот бред за пустые романы ни о чем. Ему просто никак нельзя было узнать о настоящем смысле тех бумажек.
И в голове вспомнилась смерть Атана. Он изначально гнался за бессмысленной целью, однако все равно умер не то, чтобы красиво, но изящно. Так умирать должны слабые лучники, что остались без защиты воинов впереди и все еще продолжают бороться уже не за страну или императора, а за жизнь, но не хитрые библиотекари, которые стремятся убить такого же монстра, как и они сами. Судьба подарила Атану вечную жизнь и наградила его достойной смертью. Пускай его же руки и сделали то, что должна обыкновенно совершать костлявая ладонь, и места на небесах ему закрыты, но в земном мире такая смерть завидна для многих. Наверно, все его существо в тот момент просило убить его, он даже хотел попросту сжечь свою фотографию, но понимал, что этого не заслуживает. Ему в любом случае был запрещен вход в заоблачный мир. Атан это понимал. Поэтому сам и порвал то, чему пытался предать смысл.
Теперь же впереди меня идет Лувр. Такой же бессмертный. Такой же грешный. Он так же наполняет свою жизнь смыслом, но какая ждет его смерть? Какой конец у него будет? Ведь когда-нибудь он обязательно умрет?
— Ты точно уверен, что фотография еще осталась в том месте? — я шел с ним в ногу. Площадь казалась невероятно просторной, и наш скромный марш являлся настоящим парадом, однако из зрителей- один город, что уныло завывает прохладным ветром. Под нашими ногами ломился снег, а головы были устремлены к холодным стенам.
— Разумеется, нет, — усмехнулся Лувр. — Однако ошибки тоже надо делать. Они в итоге приведут к правильному ответу.
— Ты правильно мыслишь.
— Иначе не могу, — бодро улыбнулся плечами безликий.
Площадь осталась позади. Мы вошли в щель городских вен. Впереди разнообразные дома в одинаковой обертке, спрятанные за стенами личности, и царящие в каждом предмете обыденность и повседневность. Суть города казалась такой простой, и от этого удивляешься больше, как ты не замечал эту истину раньше, почему она от тебя ускальзывала…
Лувр остановился и уставился на дом. Я долго вглядывался в эту дверь, и в голове было явное ощущение, что мне знаком этот фасад…
— Мы пришли, — он посмотрел на свою руку, где синей ручкой был записан адрес, и сверился с номером дома.
— Где-то я видел этот дом…
— Тогда даже лучше. Наверняка уже выяснил обстановку внутри. Так будет легче искать.
Лувр подошел к двери и постучался. Открыли не сразу. Однако, когда дверная ручка повернулась, перед нами возникла красивая молодая девушка в фартуке. Жена Алексея…
— О! Мистер Ридл! — она помахала мне рукой, совсем не замечая Лувра. Безликий повернулся и посмотрел на меня.
— Да, здравствуйте, — не сразу ответил я, поднимаясь к входной двери.
— Зачем же вы постучались и тут же спустились?
— Такая вот у меня привычка.
— Точно! Вы же не местный! Очень интересная привычка. Мне нравятся люди с интересными чертами, — она нагло кокетничала прямо у порога.
— Давно не видел подобных куриц, — прошептал мне на ухо Лувр. Я оттолкнул его плечом.
— Что вы делаете? — удивилась девушка.
— Так, — неловко улыбнулся я. — Плечо болит. Уже немолодой.
— Ох! Понимаю! В ваши годы со здоровьем совсем худо.
— Да…
— Зачем же вы пришли?
— Поговорить с вашим мужем…, — обдумывая, медленно ответил я.
— Ох! Простите, но он сейчас пьян, — на ее лице впервые сошла улыбка, и лицо приняло странное выражение отвращения и стыда.
— Ничего, — я отмахнулся. — С ним так даже легче говорить.
— Но он может…
— Справимся, — серьезно отрезал я. Девушка снова улыбнулась и уступила мне дорогу.
— Прошу! Входите!
— Благодарю.
Я зашел в дом, снял с себя верхнюю одежду и прошел в зал. За мной тихо ступал Лувр. На диване сидел Алексей, слабо откинувшись на спинку. В руках он медленно, не глядя, крутил бокал с алкоголем и не замечал, как капли спиртного напитка падают темными точками на мягкую мебель, портя ее первоначальный вид. На низеньком столе, стоящем посреди комнаты, расположились многочисленные бутылки. Громко играла музыка. Девушка не могла долго смотреть на это безобразие, хотя из всего мерзкого здесь были только Алексей и алкоголь. Я тихо уселся на кресло и стал всматриваться в лицо следователя. Щеки распухли, нос покраснел. Глаза застыли на потолке, не моргали, грудь высоко поднималась, задевая согнутую правую руку с бокалом. Все его тело было похоже на расслабленную свинью, лежащую в грязи и не осознающую, что через час ее тушку будут разделывать острым ножом или даже топором. Это животное, наслаждаясь больными лучами ламп желтого цвета, имитирующего Солнце, было откормлено и не подозревало, что вся эта роскошь не от богатой жизни, а от будущей смерти. Но я присмотрелся к его глазам. Они были серьезными и четкими. В них не присутствовало пьянство, не было тумана. Алексей, смотря в потолок, отверг свое поросячье тело и предался думам, погрузился в собственное мышление, не замечая ничего вокруг. Музыка помогала ему не слышать, потолок- не видеть, алкоголь- не чувствовать посторонних запахов. Образ свиньи сразу же разрушился. На лице из черт пьяного человека были только распухшие щеки и красный нос, однако четкие глаза, сжатые губы, иногда что-то безмолвно шептавшие, и еле шевелящиеся уши говорили о трезвости ума следователя. Он продолжал думать. Был на гране пропасти, однако продолжал думать, рассуждать, мыслить.
Лувр осторожно прошел мимо и сел на кресло-качалку напротив меня. Алексей не замечал никого. И только когда его бокал опустел и он решил вновь его наполнить, следовать заметил нас, и тут же в его глазах появилась размытость.
— А! Мистер Ридл! — он широко махнул рукой. — Вы, наконец, пришли сдаться и признаться в преступлении? Достойно похвалы! — следователь громко рассмеялся.
— Вы, я вижу, уже сдались, — сказал я тихо.
— Что? Ах, простите! Музыка! Совсем не замечаю шум. Помогает изолироваться от всего, сами понимаете. Сейчас выключу, — он неуклюже встал и кое-как дошел до проигрывателя, сел рядом с ним, да там и остался.
Музыка стихла. В комнате стало угнетающе тихо.
— Так о чем вы говорили? — спросил, сидя на полу, Алексей.
— Что вы знали о Ньепсе?
Он помолчал, зевнул и устремил свой взгляд на шкаф, стоящий позади меня.
— Совершенно ничего.
— Тогда откуда вы узнали про смерть Ньепса? Семья никому не говорила о данном происшествии, кроме своих близких родственников.
— О! Подловили, подловили! — он указал на меня пальцем и снова засмеялся.
— Вы связаны с семьей Ньепса, ведь так?
— Совершенно верно, мистер Ридл! Из вас бы вышел отличный детектив. Не хотите ли устроиться к нам? Тогда, может быть, я помогу вам замять документы вашего прошлого.
— Пожалуй, откажусь. Ваш далекий родственник дружил с Ньепсом?
— Вопрос за вопросом! — вздохнул Алексей и устало лег на пол, смотря в потолок. Вдруг пролетела, как скорый поезд, тишина, разделившая все на до и после. Смотря на пьяного следователя, мне просто хотелось молчать. Алексей сам разрушил созданную им тишину своим подавленным и тихим голосом. — Удивительно, как иногда все меняется в жизни. Тебе казалось, что есть смысл в твоих действиях, есть путь, чтобы идти, и никакие ветки и горы не мешают твоему бодрому шагу, а потом появляется тень, толкает тебя, и ты падаешь. Встаешь- ничего. Путь пропал, ветки окружили голову, шагнешь- пропасть. Так странно, что одна лишь тень несуществующего человека оборвала жизненный путь…, — следователь неожиданно громко засмеялся. Его грудь подпрыгивала и ударялась лопатками о холодный и твердый пол. — Мысль- грех, смысл- наказание. Не так ли, мистер Ридл?
Алексей взглянул на меня трезвыми глазами. На мои плечи вдруг упало что-то тяжелое. Я вглядывался в следователя, но не смог выдержать и минуты, отвернулся и посмотрел в окно.
— Вам же многое известно, да? — эти слова дались мне с трудом.
— Не так много, чтобы решить одно единственное дело, — послышался тяжелый вздох.
— Вы все еще так себя из-за него изводите?
— А что же поделать? — вдруг чувственно и горячо произнес следователь. — Это дело касается лично меня! Этот террорист должен быть пойман мной, а вместо этого остается один. Он ведь, как и я, вечно одинок. Мы с ним два одиноких человека, которые пытаются друг друга найти…
— Вы так в этом уверены?
— Абсолютно! Даже если на самом деле это не так, меня уже не разуверить. Если человек основывает свою теорию, то ему сложно от нее отречься. Когда он ищет взаимности, то в первом встречном от безысходности найдет спасение. Мы привыкли вешать ярлыки на тех, кто просто из милости протягивает руку помощи. А твоему спасителю это даром не надо… Это отчаяние. Ты настолько в безвыходном положении, что попросту насильно заставляешь мир повернуться в нужную тебе сторону.
— Только не говорите, что тот убийца является для вас благодетелем…, — я с ужасом взглянул на Лувра. Тот молча, повернув голову, смотрел на следователя.
— Самым настоящим. В тот момент я жил постоянно и неизменно. Все возвращалось обратно, начиналось с одной и той же точки и заканчивалось одним и тем же действием. А затем пришел он- несуществующий демон, что попросту убил многих людей за один день и скрылся. В моей голове даже была мысль, что на самом деле это я всех убил и придумал себе оправдание, чтобы хоть как-нибудь приукрасить свою унылую жизнь. Однако это не совсем так. У меня есть противник, и он, надеюсь, настоящий. Тот, кто дал мне повод для настоящего дела, подарил краски, совсем не знает меня. Наверно, я и борюсь с ним, чтобы он узнал меня. Но я слаб… Мне не справится. Оттого нам, наверно, никогда и не встретиться.
— Вы выглядите по-настоящему жалко.
— И я уже принял это. Жалкий человек является самым обыкновенным, — следователь сел и стал перебирать пластинки. — У людей есть множество стадий, но «человек жалкий»— это базовое состояние, которое присутствует у каждого.
— У вас пессимистичный ход мыслей, — я молча наблюдал за ним и не хотел ничего больше говорить. Это было похоже на представление, где ты наблюдаешь за жизнью человека, находящегося в привычной среде обитания- клетке.
— В этом городе по-другому мыслить невозможно. Пивоварня попросту убивает человека, давая насладиться всеми ее прелестями. Она искушает жителей, дарит им радость и наслаждение и медленно, медленно убивает, высасывая силы, рассудок и чувства.
Алексей достал пластинку, на обложке которой была знакомая фотография. Она особенно выделялась на красном потрепанном фоне с обилием морщин старости кожи, из которого была сделана обертка. На черно-белой фотографии был силуэт мужчины с размытым лицом. Фотография Лувра. И первая мысль, что возникла в голове: «Как она там оказалась?»
— Постойте, — я встрепенулся и нарушил неспешность, раздумчивость и печаль нависшей обстановки. Алексей удивленно взглянул на меня, Лувр непонимающе повернулся.
— Что случилось? — испугано взглянул на меня следователь.
— Что это за пластинка?
— Эта? — Алексей посмотрел на нее. — Какая-то старая классика, доставшаяся мне от прапрадеда. Вы интересуетесь таким?
— Да… Интересуюсь, — я удивился насколько быстро соврал, насколько удачно окружающий мир подстроился под мои нужды.
— Тогда я могу одолжить вам ее, — Алексей встал, подошел ко мне и протянул пластинку. Я взглянул на него и увидел радость, которую следователь всеми силами пытался подавить. — Мне еще ни разу не приходилось одалживать кому-то пластинки. Берите!
— Спасибо, — я взял пластинку и еще раз присмотрелся к фотографии. Это точно был Лувр. — А кто на фотографии?
— Без понятия. Она старая и ужасная, портит весь дизайн. Мне не очень нравится такой жанр музыки, так что можете вернуть ее, когда захотите.
— Еще раз вам огромное спасибо.
Я встал, за мной- Лувр.
— Вы уже уходите? — забеспокоился Алексей.
— Да, мне не терпится послушать музыку на этой пластинке.
— О! — обрадовался следователь. — У вас тоже есть проигрыватель?
— Да, запрятался где-то.
— Тогда нам можно устраивать сходки любителей музыки!
— Можно, можно…, — я старался отделаться от Алексея как можно скорее и подошел к выходу.
— Мы можем собраться, как только вы дослушаете…, — хозяин слишком завелся и засыпал меня словами. Разница между тем спившемся пессимистом и этим пьяным любителем музыки была колоссальна. Два человека сменяют друг друга по щелчку пальца.
— Да-да, — перебил я. — Обязательно.
Из кухни вылезла голова девушки.
— Приходите еще, мистер Ридл!
— Хорошо!
Я вышел из дома и закрыл дверь, придержав ее еще немного спиной. Передо мной стоял Лувр.
— Третья часть найдена, — сказал я, протягивая безликому пластинку.
— Чудесно, — задумчиво произнес он.
— Что-то ты не особо рад, — заметил я, рассматривая будто бы застывший стан Лувра.
— Да что-то этот пьяница заставил меня задуматься…
— Не бери в голову его бред, он, видимо, уже сошел с ума. Раздражает сильно.
— Но мыслит трезво. Пойдем.
Лувр направился по улице. Я двинулся за ним.
— Ты сегодня хочешь сразу все части найти?
— Разумеется.
— Не пожалеешь?
— О чем ты? — он непонимающе повернулся на меня.
Я ничего не ответил.
Лувр прав, мыслил он трезво. Пивоварня с каждым днем меняется на глазах, снимая с каждым разом все новый и новый наряд. Когда же будут видны первые части ее голого тела- вот главный вопрос, на который я так хочу получить ответ. Смогу ли я когда-нибудь полностью увидеть настоящую Пивоварню без бесконечных нарядов, узреть ее нагое тело без лишних украшений или так и останусь очарованным белоснежною молодостью пьяного города?
XVIII
Мы быстрым маршем направлялись через площадь.
— Кто следующий?
— Вторая часть.
— У кого она?
— У Вайолетт, — Лувр задумчиво смотрел прямо.
Я постоянно оглядывался и следил за каждым шорохом, за каждым порывом ветра, подбрасывающим вверх клубы снега. Это было похоже на представление, где выступает оратор, твердящий людям свой монолог не словами, а движениями. В его изящных поворотах сочетались молчание, упорство и чувственность. Это была маленькая красота, которая постоянно окружает человека, угрюмо уставившегося или в пол, или в горизонт.
— Тебя ничего не смутило в рассуждениях Алексея?
— О чем ты? — он отвечал, не поворачивая головы, идя ровным шагом, невозмутимо и строго.
— Он же назвал тебя благодетелем. Что ты думаешь на этот счет?
— Если будешь задавать много вопросов, останешься лежать тут с переломанными руками.
— Давно ты мне не угрожал. Видимо, слова следователя тебя задели.
— Заткнись, — безликий раздраженно посмотрел на меня из-за плеча.
Было так странно чувствовать снег под ногами. Тут же в голове возникла ассоциация с разбитыми костями, торчащими из плоти мертвого человека. Нет, живого. Когда человек еще жив, вся боль от переломов, порезов, ушибов передается тому, кто видит его мучения, наверно, поэтому мне стало жутко, когда Лувр сказал эти слова. Для него это было обыденностью, а для посторонних- чем-то новым и неизведанным, потому что мы не привыкли к боли. Нормальный человек, живущий в благополучном городе, в благополучной стране, в благополучном мире не видел никогда настоящей боли. Постоянной боли. Оттого эти мучения окажутся кипятком, вылитым из чайника, парящего где-то в небесах. А кипяток этот заварил кто-то подлый, но всемогущий, тот, кто наслаждается злобной кармой, мучениями и несправедливостью. И именно он рождает этот вечный спор двух точек зрения: люди живут, чтобы убивать или жить?
— Снег ведь такой теплый, такой приятный, когда кровь внутри становится холодной и неживой. Как думаешь, солдаты любят умирать в зимнюю пору или в летнюю? — я сам не понимал, что говорил. Лувр вдруг остановился и моментально повернулся ко мне. Я снова видел этот бульон микроорганизмов перед собой. В живой биомассе двигаются вытянутые точки по всему телу, будто бы червяки- паразиты, плывущие по венам несчастного путешественника, искупавшегося в грязной реке. Мне стало страшно. Эта мысль о том, что внутри нас кто-то живет, разъедая изнутри все органы, заставила мое тело дрожать.
— Тебе снова плохо, — Лувр положил на мой лоб руку. Она была холодной и колючей. В его голосе я услышал странную интонацию обеспокоенности. — Видимо, ты еще не успел полностью восстановится. Иди домой.
— Нет, — я испугался еще больше. Я не могу идти домой. Там меня ждет сырость, слякоть и грусть. Тут зима! Белоснежный ковер блестит, второе Солнце выглядывает из-под земли, а он меня домой отправляет.
— Я тебя проведу. С Вайолетт, я думаю, справлюсь.
— Нет. Я иду с тобой.
— Ты не можешь идти со мной. Ты еще не выздоровел. Больной ты принесешь еще больше проблем.
— Я иду с тобой, — четко проговорил я. Мне ни в коем случае не хотелось идти домой.
— Если ты не уйдешь, то потеряешь сознание, и мне придется нести тебя. Я этого не хочу. Уходи.
Не знаю почему, но я так крепко схватил его руку, что Лувр удивленно оступился и упал. Я также не знаю, что он увидел во мне зловещего, но все его тело как-то сжалось. Стало вдруг зажатым и неуверенным.
— Я пойду с тобой, — уже спокойным голос произнес я. — Мне лучше. Давление шалит. Ничего такого.
— Ладно…, — безликий встал, еще раз взглянул на меня и чуть быстрее пошел к дому Вайолетт.
Мир вокруг немного расплывался. Я вспомнил утреннюю четкость парадной Пивоварни и удивился тому, как все может в одно мгновение пойти каруселью. Крутиться и летать мимо глаз, кружить голову и толкать твое тело. Мне нельзя падать. Я с трудом смотрел на Лувра, шел за ним, особенно чутко прислушиваясь к хрусту снега под ногами. Пара метров показались мне большим расстоянием между Лиссабоном и Пекином. Мысли плыли у лба. Все знания смешивались в единый непонятный комок плохо приготовленного теста. Что я должен из этого сделать? Какой конкретный хлеб я могу испечь из этой неопределенности? Все инструменты, что помогали мне в готовке, куда-то пропали. Остался голый стол и уродливое тесто. Даже духовки не было. Я держал перед собой руки своими же руками, болтая ими из стороны в сторону, стараясь поймать этот летающий комок всех моих знаний, чтобы сделать из этого абсурда логически правильно выстроенное предложение, которое даст ответ на все мои вопросы, позволит мыслить трезво и рационально. Но все плывет перед глазами…
— Пришли, — Лувр слегка ударил меня по плечам. Я вдруг очнулся. Четкость вернулась. Знакомый проспект. Слева дом Вайолетт. Безликий указал на дверь.
— Стучи.
Я молча поднялся и подошел к двери. Вдруг рука дрогнула у самой деревянной поверхности входа. Вайолетт… В голове бураном пронеслись воспоминания о той сцене настоящей пытки правдой. Пол, боль, голос, серость, луч, желтый свет, ковер, дом, холод, трепет, мучения, крик, растерянность, признание…
— Оступишься- больше не поднимешься, — голос Лувра позади колоколом ударил меня в спину. Я постучался.
Минутное ожидание показалось вечностью. Пока я стоял перед порогом, дверь вдруг растянулась, изображая длинный-длинный белый коридор пустого помещения без теней. Неизведанное пространство, заставляющее все тело дрожать и вздрагивать. Огромный порыв ветра, сдувающий тебя назад, уговаривающий упасть. Но падать нельзя. Я крепко стоял и ждал.
Ручка дернулась. Звук замка в ушах пронесся канонадой артиллерии. Из темноты дома показалось лицо Лилии. Она была одновременно счастливой и обеспокоенной, свободной и напуганной. Увидев меня, хозяйка засветилась и улыбнулась. Эта улыбка успокоила меня, и тот неопределенный комок уродливого теста исчез, оставив пустой стол без инструментов и без рук.
— Добрый вечер, мистер Ридл! Вы снова решили навестить нас! Проходите, сейчас заварю чай!
Лилия ушла вглубь дома. Ко мне сзади подошел Лувр и положил руку на плечо.
— Я пойду к Вайолетт. Сам найду фотографию. Теперь моя очередь. Ты отвлеки Лилию.
— Хорошо.
Я прошел на кухню. Позади бесшумными шагами Лувр пронесся на второй этаж. Хозяйка стояла за столом и аккуратно, с особой нежностью, ставила чайник завариваться. Затем она обернулась ко мне и веселой улыбкой осветила мое лицо.
— Не хотите ли чего-нибудь перекусить?
— Был бы не против, если вы не возражаете.
— Разумеется, нет! Садитесь!
Я сел за стол, а Лилия суетливо забегала от одного шкафа к другому, доставая продукты. На столе через несколько минут оказались порезанный овощи, фрукты, сыр, колбаса и пару ломтиков хлеба.
— Простите, — виновато присела напротив меня хозяйка, — пока что еще не готовила.
— Для перекуса самый раз. Благодарю вас.
Лилия разглядывала меня, пока я следил за капелькой воды, скатывавшейся по яркой и сочной дольке апельсина.
— Что же вас привело сюда? — наконец, спросила Лилия.
— Захотелось компании. Такая сказочная погода, а рассказать об этом некому.
— Я так ценю, что вы решили зайти именно ко мне! — искренне обрадовалась женщина. — Вы правы, погода чудесная! Давно пора было снегу выпасть, все ждал чего-то.
— Наверно, у него свой ход времени.
— Ну, да, — задумалась хозяйка, — вы правы. Снег не зависит ни от кого. Слышала я, то ли от бабушки, то ли от матери, что снег приходит только тогда, когда кто-то в мире полностью очищается душой, переосмысляет себя, исправляет все свои плохие стороны. В прошлом году вот не было снега. А в этом он есть.
— Правда, от снега лишь тонкая пленка, — я взял ломтик хлеба и стал медленно отрывать от него кусочки и скатывать из крошек шарики.
— Значит, кто-то лишь на пути очищения. Когда пойдет снегопад, тогда и человек полностью очистится.
— В северных странах не люди, а святые души.
Лилия рассмеялась.
— Это всего лишь красивый слух, не берите в голову. Пивоварня все же находится в южной части страны, так что малое количество снега можно легко объяснить с метеорологической стороны.
— Однако в вашем захолустье без романтики зимы не долго и помереть.
— В нашем городе вместо романтики- пьянка, да всякие интриги, — свист пролетел по всей кухне. Чайник закипел. Я опомнился положил хлеб на место, смел крошки на тарелку и съел маленькие хлебные шарики.
Лилия поставила передо мной кружку горячего чая, от которого струилась дымка, изящно изгибаясь всей фигурой. Когда хозяйка уселась напротив меня, я пристально посмотрел ей в глаза.
— Что же произошло вчера между вами и Коломаном?
Счастливая улыбка тут же ушла с лица женщины. Ее глаза расширились, скулы поднялись, руки замерли. Хозяйка сейчас была напугана и удивлена, оттого реакция ее оказалась забавной и немного жуткой.
— Как вы внезапно…, — женщина смутилась.
— Простите, просто раз уж мы заговорили о слухах, то вспомнился случай.
— Откуда вы знаете? — спросила тихо Лилия.
— Вайолетт рассказала, — мне вдруг стало тяжело произносить это имя…
— Она все же сбежала…, — в сторону прошептала хозяйка.
— Так что же произошло?
— Я окончательно порвала все концы. Он вернулся, я сказала ему все, что думаю. Это было сложно, но мне удалось справиться.
— Как сухо вы отвечаете. Я хочу знать больше подробностей, — Лилия посмотрела на меня глазами студента, который проходит экзамен у самого жесткого профессора.
— Он пришел ночью неожиданно и быстро, — опустив голову, Лилия всматривалась в чай, что наполнил кружку. — В нем я видела не гнев… Он был серьезен. Коломан понимал, какую ошибку допустил и хотел ее как можно быстрее исправить. Между нами начались споры, мы вспоминали всякое из нашей жизни… В итоге он разозлился пару раз ударил меня по рукам и плечам, и ему стало стыдно за это. В раздражении Коломан вышел из дома. Думаю, он еще вернется. Обязательно вернется… Все же он не хочет отпускать то, что уже имеет. Жадный человек… Я боюсь, что в следующий раз мне не справиться.
— Вы сильная, Лилия, — я медленно отпил горячего чаю. В глазах снова все расплылось. — Я уверен… Что вы справитесь…
— С вами все хорошо, мистер Ридл? — обеспокоенно заговорила хозяйка, подхватив мою неожиданную перемну в интонации. — Вы выглядите ужасно. Может, вам стоит пойти домой?
Лилия подошла ко мне и положила руки на щеки.
— Да вы весь горячий! Вы больной! Что же вы! Быстро идите домой! Может, вас провести?
В голове пронеслась какая-то мысль, которая помогла мне поднять взгляд на Лилию.
— Не надо… Это просто давление шалит…
— Нет, мистер Ридл, так нельзя. Я помогу вам, пойдемте.
Она потянула меня вверх, и почему-то я поддался, но дальше не двинулся с места. Лилия беспокойно посмотрела на меня. Ее руки тоже дрожали. Она избегала взгляда со мной…
Два стука. Громкий удар. Дверь распахнулась. Тепло и уют помещения развеялись холодным ветром снежной улицы. Что-то пришло. И это что-то несло за собой нечто страшное.
Лилия испуганно вскочила и быстро направилась к двери. Я отвернулся, чтобы еще раз отпить чай. В горле почему-то сильно пересохло, было трудно что-либо говорить. Какой-то комок сжимал кадык, и стоило слову вылететь изо рта, как тут же шею еще сильнее сжимало.
Послышался крик хозяйки. Она вбежала на кухню и взялась за мою спину.
— Он пришел, — испуганно и быстро шептала Лилия. — Он пришел, пришел и намеревается сделать что-то ужасное… Страшно, страшно, очень страшно…
Я был немного ошеломлен неожиданной переменой характера женщины. Однако мое удивление было выбито из головы громкой фразой, сказанной хриплым мужским голосом:
— И дня не прошло, как ты привела какую-то шавку! — Коломан был пьян и зол. Такое сочетание обязательно приводило к печальному исходу. Я не поворачивался. — Кто же это? Это же тот безликий уродец! Так тебя на таких ублюдков тянет?! Конечно! Ведь такие трудяги и порядочные люди, как мы, тебе- стерве- не интересны! Ты, как последняя тварь, сразу после всех оскорблений побежала искать утешения у этого монстра! Знай я все секреты вашей гнилой семьи и близко к тебе не подошел!
— Так пошел прочь отсюда! — вдруг заорал я. Раздражение и гнев бурлили в желудке. Лилия вздрогнула. Я повернулся лицом к мужчине. Хозяйка спряталась за спиной.
— Ты посмотри! — пьяное рыло Коломана было до того отвратительно, что окружение вокруг него становилось расплывчатым и постепенно разлагалось от той вони, что исходила из его тела. Каждая мимика была слишком наигранной, каждое слово, как раненная птица, падало в лужу, а взгляд, туманный и расплывчатый, хоть и казался вразумительным, но витал где-то в своем пьяном бреду. Мне было противно смотреть на эту физиономию. — А у него оказывается и лицо было! И тут он снова показал свою лживую сторону. Отродье!
Его рука потянулась за спину. По лестнице спустились Лувр и Вайолетт, но замерли, следя за происходящим.
— Такому монстру, как ты, нет места в нашем мире. Ты должен умереть! Ты приносишь одни страдания… Даже твой любимый Ньепс и то умер от твоих же рук! Так в чем же твой смысл, если ты даже со своей жизненной ролью не справляешься?!
Я понимал, к кому относятся эти слова. Они рикошетом отлетали в самое сердце безликому, однако осколки оставались и в моей душе. Вдруг мир сфокусировался именно на этой пьяной физиономии. Дрожащий подбородок, нахмуренные густые брови, толстый нос, громко вдыхающий холодный воздух- именно на этом прекрасные глаза мира зациклили свое внимание. Внутри меня все умирало от мысли, что на таких подонков смотрят те, кто являются эталоном красоты. Я страдал от того, что на месте Лувра стоят именно мои ноги. Они терпят эту словесную пулеметную очередь и сдерживают тот порыв гнева и ненависти. Я не тот, кто должен принимать этот негатив, но почему ничто в моем теле не шелохнулось? Почему мои глаза с ответной ненавистью направлены на этого человека? Почему в моей душе будто бы пробудилось что-то темное и глубокое, что и двигало меня всю жизнь, и от чего я избавился именно тут, в Пивоварне? Что же мной движет в этом дурманящем городе?
Я медленно подходил к нему, погруженный в свои мысли. Коломан уже давно тыкал пистолетом мне в голову, но я невозмутимо шел. Пьяница что-то мямлил, но все, что я слышал- это постоянные вопросы о мотивах моего движения. Были даже пару выстрелов, но они словно были приглушены подушкой. Ничего не изменилось во мне, даже боли нет. Я просто шел на мужчину, и с каждым шагом его лицо трезвело и наполнялось ужасом. Весь мир концентрировался на этом трусе, выдающего себя за хозяина жизней двух несчастных людей. Коломан в страхе отошел от меня на пару шагов, но одним большим я подошел к нему вплотную. Взял пистолет в руки и почувствовал тепло от дула оружия, плавно перехватил рукоятку и уже сам указывал на лоб пьянице. Это все происходило в молчаливом пространстве, вся сцена походила на танец без грациозных движений балета. Видя все свое бедственное положение, мужчина упал на колени и заплакал. По его лицу текли не слезы, а лживые капли желчи, они падали на пол и разъедали древесину, отравляя землю, на которой стоит дом. Злоба во мне еле сдерживалась и уже выходила наружу вместе с выдохами. То унижение, на которое готов пойти с виду невозмутимый и сильный человек, раздражало. Неужели все мы такие? Неужели из мира исчезла та готовность идти к своей цели до конца, пускай ее мотивы и гнилые? Где в людях та романтика, те смелость и храбрость, те ценности мужества и уверенности в своих идеалах? Вместе с принципами из мира уходит и честь? Почему человек, который минуту назад готов был меня убить, сейчас, потеряв оружие- свое преимущество передо мной- унижается перед жертвой? Никто не хочет умирать, однако смерть во имя своих идеалов способна успокоить душу.
Я смотрел на истеричную суету пьяницы и хотел было нажать на курок. Злость от очередного разбитого образа полностью поглотила меня, но сквозь болота сомнений, раздумий и вопросов пробрался крик… Ослепительный крик, осветивший на мгновение всю трясину моих вязких мыслей…
— Не надо!!!
Мои руки двигались с глазами. Пистолет смотрел на Вайолетт. Девушка беспокойно глядела на меня, и на ее лице я увидел страх, а потом и черты разочарования… Это пробудило меня. Вдруг что-то ударило по затылку, и болото превратилось в одинокую пустыню, где вместо Солнца- лицо Вайолетт. Мимо пролетали дюны, шептавшие одну единственную фразу, которая беспощадно била плетью по моей спине. Она верит мне…
Я медленно опустил пистолет и еще раз взглянул на мольбы Коломана. Он бился в истерике, прося о пощаде. В мире была одна стабильная вещь- унижение пьяного труса перед смертью. Злость уже не так охватывала меня: сзади за плечи ее сдерживала та самая фраза. Я выкинул пистолет куда-то в сторону. Поднял Коломана, посмотрел в его глаза. В них была радость жизни. Такую радость не описать, ее нужно видеть: когда веки поднимаются вверх, стремясь благодарить небеса, брови расходятся в разные стороны, впуская в себя все самое прекрасное от мира, зрачки расширяются, изображая удовольствие, а в уголках глаз большими озерами виднеются слезы, губы дрожат, нос постоянно шмыгает, а щеки, как меха, раздуваются. Однако эта радость никак не отозвалась в моей душе- даже эхо не пролетело. Я все так же подавленно смотрел на него, но теперь моя спина была оголенной и красной- ее держала вера Вайолетт. Но злоба еще кипела внутри. Я с гневом сжал кулак и ударил пьяницу по щеке. Это первичная мягкость кожи и последующее твердое сопротивление кости поглотили все то, что бурлило в желудке все эти ничтожно быстрые десять минут. Коломан обессиленно упал на пол и лежал без памяти.
Все застыло. Оно с ужасом следило за сценой, не двигаясь на своих местах. Сейчас действующими лицами были только три персонажа: я, Коломан и мир. Остальные словно превратились в куклы, которых поставили на прилавок магазина в самых странных позах страха, ужаса и сомнения. Вместе с ударом из меня вылетело какое-то черное-черное чернильное пятно и осталось на месте прикосновения злости и унижения.
Силы быстро покинули меня. Я ощутил неожиданную слабость и нарушение координации. Ноги стали не ватными, а шерстяным: они постоянно покалывали и ощущались неприятно мягко. Руки тянули тело вниз, глаза вмиг закрылись. Я упал, и на этом мир отвернул свои очи от нас, оставив нашу жизнь нам самим.
XIX
Тихий звон мелодии, аккуратно и нежно бродивший по комнате, легко дергал меня за уши. Игриво хихикнув, музыка убегала куда-то в темную пустоту. Мне не хотелось вставать, осознавать, что мир со своими душевными проблемами вернулся, но больше погрузиться в сновидения не удастся. Нехотя я открыл глаза и увидел перед собой белый потолок. Не те серые тучи у меня в квартире, а белоснежные облака надо мною. С пробуждением я лучше уловил тихую игру на фортепиано. Музыка теперь не была игривой, а выпускала из себя все чувства, которые не вмещались в шкаф, запертый сердцем. Возможно, это были даже воображаемые нотные станы. Удивительно, как с воодушевлением мелодии свет в комнате становился ярче и теплее. Я даже испугался от той мысли, что за моим окном сейчас настоящее величественное Солнце, еще недавно отдавшее свою мощь лицу Вайолетт. Моя квартира в одиноком космическом плавании душевного спокойствия не чувствует себя одиноко.
Я, приложив немало сил, сел на кровать и понял, почему потолок был таким белоснежным, а звуки фортепиано нежно бродили вокруг. Комната Вайолетт. Знакомые книги, крепко спящие на полке и громко сопящие своими бумажными носами, позади выключенная лампа, переставшая быть светилом комнаты, а в самом уголке, словно маленькая кукла сидела за музыкальным инструментом Вайолетт. Во время игры ее плечи незаметно поднимались, руки плавно плавали по клавишам, чувствуя расположение каждой ноты, глаза строго следили за происходящим, и все тело девушки полностью погрузилось в мелодию.
Я встал с кровати и чуть снова на нее не свалился: ноги предательски слабо себя ощущали. Несмотря на мягкость матраса, скрип пружин уловили чуткие уши Вайолетт. Игра прекратилась, свет притих, бледный лик обернулся.
— Не вставай, — она обеспокоенно поспешила ко мне, шурша платьем, — тебе нельзя. Отдыхай. Ты слишком много сил потратил на чужое горе, — она нежно коснулась моих плеч.
— Что произошло потом? — я смотрел очарованно, как Вайолетт аккуратно укладывала меня снова на кровать.
— Мы отнесли тебя ко мне в комнату. Ты потерял сознание из-за переутомления. Мама так перепугалась, что чуть вслед за тобой не упала. Когда все успокоились, мы стали думать, что делать с ним. Лувр сказал, что разберется, взял его, лежащего без сознания, и унес на улицу. Больше не приходил.
— Сколько же я пролежал?
— Меньше половины дня. Я все еще волнуюсь, что ты не восстановился. Отдыхай.
— Я всю жизнь отдыхал. И успею еще на старости лет належаться, — я попытался встать.
— И куда ты пойдешь? — удерживала меня девушка.
— К Лувру.
— Неизвестно, где он. Когда настанет время, Лувр придет, и ты пойдешь вместе с ним. А сейчас отдыхай.
— Но остались еще две фотографии. Надо их скорее найти…
— Одна, — я взглянул на нее.
— Одна?
— Одна, — она посмотрела в сторону подоконника, и ее глаза заблестели на миг.
Я проследил за ее взглядом и замер. Подоконник был варварски разбит, изодран. Маленькие кусочки штукатурки лежали на полу, будто бы стекла разбившегося стекла. Там, где сидела Вайолетт была черная-черная дыра, поглощающая взгляды своей пустотой. Острые контуры разбитого подоконника сделались зубами скал, все еще отчаянно старавшихся защитить сокровище, что лежало за их спинами. Но внутри- ничего, и вместе это выглядело печальным и жалким зрелищем уже убитого, но все еще пламенного огня, которого силой старались потушить. Рядом с тем местом, где я сидел в ту самую ночь, особенно выделялись маленькие темные влажные точки, не успевшие еще высохнуть. Но особую боль передавало лицо девушки. Она, глядя на пустующую дыру под окном, не могла уже увести глаз. Ее кончики губ слегка дрожали, маленький носик не шевелился, а руки невольно сжались в кулак.
— Так здесь была спрятана часть…, — осторожно сказал я.
— Именно поэтому это место так было дорого мне. Оно меня держало тут, — подавленно молвила Вайолетт, выделяя каждое слово по отдельности. — Но теперь мне нечего беречь. Он определился со своей жизнью, так что, видимо, пора отпустить.
— Постой, — передо мной возникла ужасная мысль, — если у тебя больше нет фотографии, то ты…
— Больше не увижу его…, — грустно улыбнулась девушка. — Больше меня ничего не держит здесь.
— Ты собираешься уходить?
— Не знаю. Все же что-то, да еще цепляется за меня.
Вайолетт помогла своему драгоценному другу, позволив ему уйти… Лувр знал, на что идет, и все равно продолжил свой путь, несмотря на горечь разлуки. Я боюсь, что, теряя все самое ценное, он в итоге останется с одной лишь целью и голой жизнью, а перед ним откроется мир, который вряд ли сможет принять его так, как Пивоварня…
— Ты разве не испугался, когда шел прямо на него? — Вайолетт смотрела на фортепиано, вяло махая ногами: кровать была очень высокой, и ее ступни висели над полом.
— Я даже не заметил, когда он достал пистолет. Уже и не помню, что тогда чувствовал…
— А на меня ты нацелился…, — осторожно вылетел незаконченный вопрос из уст девушки. Она испуганно дрогнула.
— Рука не опускалась. Наверно, адреналин завел тело, но не разум. Я попросту не осознавал, что делал, — нужно было быстро придумывать различные отговорки, чтобы не совершить очередную ошибку.
— Значит, тебе не впервой…
— Да, — Вайолетт обернулась. — Не впервой.
— Что же ты пережил…
— Многое, — я смотрел на нее и надеялся, что в моих глазах она все прочитает.
— Ты же мне не расскажешь, да?
Я облегченно выдохнул.
— Прости. Мне трудно о таком вспоминать.
— Ничего. Я тебя тоже понимаю. Ведь у меня немало скелетов в шкафу.
— Ты ведь куда больше мучаешься, чем я.
Она ничего не ответила. Невыносимо было смотреть на ее старательные попытки сдержать слезы. Мне так хотелось обнять ее, поддержать и ответить ей такой же лаской, какой она приютила меня в ту самую ночь, когда весь мир казался столь красивым и злобным, элегантным и безжалостным.
— Его же можно увидеть, коснувшись, — я неожиданно присел на кровать. Вайолетт удивленно посмотрела на меня. Я постарался сделать наиболее воодушевленный вид, чтобы подбодрить ее и посмотрел в ее глаза, которые она тут же спрятала. — Если он прикоснется, то ты сможешь видеть его.
— Лувр не сделает этого.
— Почему? Он же любит тебя! Ему будет невыносимо не видеть тебя!
— Нет! — Вайолетт криком прервала мой бессмысленный лепет. — Он не сделает этого. Он больше не заглянет в наш дом…
— С чего ты взяла? Лувр обязательно вернется…
Девушка посмотрела на меня. В ее глазах не было слез. Она серьезно взирала мне в душу, пытаясь безмолвно все объяснить. Если бы хоть одно слово вылетело из ее рта, слез бы уже было не остановить.
— Вы же…, — мой чертов язык продолжал нести чушь, не собираясь подчинятся приказам сознания. Но это был последний выхлоп моей сердечной помощи.
Вайолетт тихо встала и, шурша платьем, села за фортепиано. В молчании разбитой комнаты ее руки незаметно нажали на клавиши, и осторожная мелодия темными ветками разрослась по стенам. Я сидел, опустив голову, и тихо проклинал себя за то, что не остановил Лувра. Именно из-за моей глупой инициативы страдает Вайолетт. Если бы я не дал ему ту фотографию, если бы не подарил жизнь, не даровал смысл, то все бы не пришло к такому печальному исходу. Эти цепи, что связывают девушку с Пивововарней, раскололись по моей вине. Те, кто живет в Раю, не способны существовать в грешном мире. Дав им возможность обрести свободу, я не научил их жить. Именно на мне лежит ответственность их будущей гибели, ведь она неизбежна…
Девушка тихо играла весеннюю и солнечную композицию, пока по ее щекам текли слезы. Радостные ноты весело бегали по убитым горем телам несчастных горожан Пивоварни. Зимнее цветение, с виду невероятно красивое и манящее, но такое безжалостное и неумолимое, наконец, достигло пика своего коварства. Когда лепестки этого холодного цветка смогут потянуться к солнцу, наступит всеобщее молчание в память о тех, кто стремился к мечте…
Затем в мелодию проникли грустные мотивы философских размышлений о вечности, и в то же мгновение в комнату ворвался яркий солнечный свет, особенно подчеркивающий пустующую дыру на месте подоконника, где хранилась стабильная жизнь и огромное прошлое, которое в один вечер исчезло и осталось в памяти маленькой пианистки, чьи плечи дрожали уже сильнее не только из-за игры, но и из-за громкого плача.
Казалось бы, как прекрасен этот контраст белого и черного, но я хотел в этот момент умереть от стыда и совести, ведь весь обряд, весь концерт был ради того, чтобы обвинить меня, надеть на мою голову тонкий венок из листков бумаги, где на каждом обороте написано по одному моему греху, что сотворил я в своей жизни… Это уже не было исповедью, а настоящим распятием, после которого люди не возведут меня до статуса Сына Божьего, а проклянут и станут желать моему уродливому лику всех самых ужасных пыток в подземном мире. Но самым страшным наказанием станет вечное клеймо позорника, оставшегося в памяти людей образом наихудшего творения Всевышнего…
А затем к солнечному свету прибавились и прежние радостные ноты, усилившие плачь Вайолетт. Я лег на кровать, посмотрел в потолок, и он показался мне ослепительным и ярким, так что пришлось закрыть свои глаза и погрузиться в мимолетные образы всех тех, кого я встретил в Пивоварне. Они стояли в одном четком строю, протянувшись вдоль проспекта, на котором стояла моя квартира. Начинался путь с Площади. Назад пойти я не мог, поэтому стал медленно шагать и вглядываться в лица каждого жителя Пивоварни и встречал вместо приветливых глаз разочарованные и гневные лица, осуждающе качающие головой. Я смотрел в глаза каждому, кто стоял в ряду, не смея отвернуться. В груди болело все сильнее, но стоило последнему в строю остаться позади, как все отпустило, ведь конечной точкой проспекта стала моя квартира. Без подъезда. Одинокая дверь, находящаяся между двумя трехэтажными домиками, а за ней- небольшая серая коробочка. Я зашел в нее и на полу увидел тетрадку, открытую на последней странице, на которой было написано…
Музыка стихла. Я проснулся.
Давящая тишина, воцарившаяся вокруг прервала тот шум, что творился в голове. Я открыл глаза и стал слушать. Тихие всхлипывания девушки осторожно дергали за струны безмолвия, не тревожа покой спящих книг на полках. Эта музыка была куда приятней той, которую играла Вайолетт. Здесь я мог не стыдиться себя, ведь мне тоже хотелось плакать. Но внутри какая-то толстая веревка затянулась возле сердца, не позволяя ни одной соленой капле упасть на мягкую, помятую и чистую простынь кровати. Я уставился в потолок, а солнце, как на зло, светило все ярче и ярче, отравляя мою душу, безжалостно терзая горло.
Половица скрипнула. Снова легкое шуршанье платья, будто бы бурление речушки, приближалось. Снизу-вверх на меня глядела Вайолетт. Еще красная в области глаз она безмолвно требовала встать, и в ее тишине звучали строгость и серьезность. Я озадаченно встал, и девушка подала мне руку. Ее тонкие пальцы опустились на мою тусклую ладонь, и легкий порыв повел меня из комнаты. Мы спустились вниз. Лилии не было. На улице, казалось, снег искрился еще ослепительнее. Вайолетт неожиданно побежала, увлекая меня за собой. Скрипя снегом, мы мчались в сторону моей квартиры, серой и неприятной. Во всей ее ауре была удивительная решимость, огонь, что растапливал окружающие снежинки, а снег с гололедом боязливо отступал, давая нам дорогу. Мы прибежали к моему подъезду и остановились. Вайолетт тяжело дышала, даже задыхалась.
— Зачем? — я хотел помочь ей, но она лишь отмахнулась.
— Там… Лувр…, — она слабо указала на дверь.
Я протянул ей руку. Она раздраженно отошла и грозно посмотрела на меня.
— Иди, — все еще тяжело дыша, говорила Вайолетт, и из ее рта большими клубами вылетал пар. — Сопроводи его.
— Куда?
— Иди! — она топнула ногой.
Я зашел в подъезд, но оставил дверь открытой. Медленно ступая вверх, нервничал. Чем ближе приближалась эта противная мне серость, тем хуже становилось внутри. Почему-то я понимал, что мне будет неприятно общаться с ним, будто бы между нами вдруг оказалась вина, и вот ее мы не можем поделить. Дверь. Вокруг нее струилась черная дымка плохого исхода. Если бы я не открыл ее, то, может быть, все пошло бы по-другому?
С закрытыми глазами я переступил через порог. Комната оказалась пустой. Однако глаза меня обманывали. Я чувствовал чье-то дыхание, какой-то невидимый силуэт следил за моими движениями, остерегался контакта со мной. Кровать была никем не тронута, окно закрыто. На столе лицевой стороной лежала тетрадка, привычная и обыкновенная. Но в ярком свете зимнего солнца я заметил тонкий блеск ровного шва. Еле видимая нитка небрежно переплетала толстую кожу моей тетради, и только эта халтурность в работе того, кто зашил мои рукописи, помогла мне понять, что мои труды кто-то трогал. Я перелистывал исписанные страницы, пытаясь найти хоть какую-нибудь подсказку, позволяющую мне узнать вора. Но все было чисто. Ничего не написано, ничего не исправлено. Один лишь шов, который, может быть, всегда был, но до этого момента оставался незамеченным. Я взял лежащую рядом ручку и осторожно проткнул шрам тетради. Внутри пусто. Пустой каркас, не имеющий ни цвета, ни надписей. Голая тетрадь без обложки, безобразная, скучная, невзрачная.
Я заглянул на кухню. Ничего, кроме неуютной серости и сырости. Никаких звуков.
Тихое шуршание. Я обернулся. Вайолетт стояла над истерзанной тетрадкой и дрожащими руками держала ее в руках. Девушка посмотрела на меня отчаянными глазами, и по ее виду стало понятно, что все упущено. Последний шанс остался позади, а стрелки часов не останавливались.
— Все потеряно…, — дрожал и ее голос.
— Еще есть шанс…, — подавленно проговорил я.
— Ничего нет… Он умрет… Умрет! — она упала на пол в слезах. Ее крик оглушил квартиру.
А в моей голове почему-то играл тихий оркестр. Я давным-давно слышал какую-то классическую мелодию, которая вспомнилась именно в этот печальный момент.
Вайолетт била руками пол, пытаясь до кого-то достучаться. Из ее слез уже нечему было выходить, слишком многое было выпущено. Я присел рядом с ней и просто наблюдал за ее самым страшным, самым опустошающим и ужасным горем. Все в моей серости являлось безмолвием, а в тот момент и подавно каждая вещь грустно наблюдала за печально опавшей звездой, не отводя взгляда.
Мы обернулись. Дверь закрылась.
XX
Я выбежал на улицу. Куда же бежать? Где же он? Куда он мог направиться? В моей голове возник дом Ньепса, и я тут же помчался в сторону Площади. Я ведь чувствовал, что не один, так почему не доверился своему нутру? Почему я снова избежал контакта с самим собой, доверившись реальному, когда весь этот город- самое настоящие опровержение всего правильного и реального? Опять я- тот, кто собирается заниматься писательством- не закрываю глаз, не признаю того, что эти устои мира могут быть нарушены, могут быть ложными и что существует вокруг меня все самое необыкновенное, все самое странное и магическое. Я хотел стать взрослым, но при этом остаться с детским воображением, а в итоге превратился ни во что. Перебежчик, странник, что приходит в чужие города и ломает все построенное и настроенное. Черт подери, хватит уже гнаться за реальным, хватит хвататься за чопорность окружающих интеллигентов, пора стать собой, признать, что мне противно то общество, к которому я стремился, что я стремлюсь не к обществу, а к людям, что я хочу стать нереальным! Отпустив все плохое, я не стал хорошим, а лишь наоборот, утратил ощущение своего присутствия в этом мире. Следя за теми, кого не видят, вместо того, чтобы помочь им, моя гнилая натура дала им видимый огонь, из-за которого они горят, и их фитиль вот-вот кончится. Пора перестать сжимать им горло, надо позволить им жить! Нет смысла их учить, они не научаться, надо дать им возможность существовать, чувствовать и мыслить, и только тогда эти невидимые люди, которые живут не просто вокруг, а в самих нас, приведут наши души к той истине, о которой сказано так много, которую так никому и не удалось найти…
Стоя перед парадной дверью в дом Ньепса, я нерешительно держал ручку. Холодный чугун, из которого была сделана дверь будто бы говорила, что здесь мне не место. То, что я ищу находится не тут. Я отошел от двери. Хотел уже побежать обратно к Вайолетт, но оступился. Все было правильно… Надо идти дальше! Я рванулся к Площади, тяжело дыша. Холодный ветер резал легкие изнутри, нос будто бы проткнули тысячами иголок. Но я бежал, уже не помня зачем, и ноги держали меня, уверенные в своем ходе, все тело просто отдалось их темпу, их надежности и правоте цели, к которой они мчатся.
Площадь была на удивление многолюдна. Счастливые и пьяные жители Пивоварни в пышных куртках различных цветов радовались снегу: дружно играли в снежки, делали снежных ангелов. Вокруг была суматоха, перемешанная с радостью, и, кажется, один я суетливо ищу глазами невидимого человека без лица, спрятавшегося среди толпы, находящегося на грани полного отчаяния и смерти. Несмотря на то, что стрелки часов уже далеко ушли от минуты спасения, никто еще не отменял чуда. Когда человек осознает все, начинает по-настоящему видеть окружающий мир, время чудес только настает. Здесь не работает предусмотрительность и рациональность, здесь царят вера и любовь. И среди всех людей, проходящих мимо меня, все никак не попадалось одно размытое лицо, страшное и угрожающее своей аурой, но, я уверен, сейчас оно в размышлениях. Глубокие думы охватили голову человека, живущего чувствами, и в этот самый момент нужно как никогда спасать его от дурного поступка. Но как я увижу невидимку? Как я должен почувствовать то, чего нет?
Отдаться нутру… Закрыть глаза и попросту идти вслепую. То, чего ты не видишь, нужно искать с закрытыми глазами…
Так я пробежал Площадь бесчисленное количество раз, и настолько устал, что обессиленно упал на одинокую скамейку. Мне нужно было отдышаться, иначе такая беготня меня доведет до гроба быстрее, чем Лувра.
Люди беспечно проходили мимо меня, а вместе с ними мимо меня пролетала и их спокойная неспешность жизни. Они будут прожигать каждую минуту в наслаждениях, иначе в настоящем земном Рае невозможно. Человек по природе стремится к наслаждению, поэтому ему никогда не постичь ни единства, ни идеала. Из всего человечества, большинство великих личностей или изначально предавались удовольствиям, ведомые удачей, или после достижения величия портились, давая себе возможность расслабиться. Единицы из всех миллиардов, что заполонили несчастную планету- великомученики- нашли то, чего искали. Они нашли успокоения. После мучений раздумий и насилия обыкновенные терпящие люди обрели свое счастье, пережив внутреннее горе. Именно их нужно ставить пример человечеству, но те, кто распоряжаются картинами вывешивают в галереях иллюстрации наслаждения и греха, прикрываясь чистотой искусства и силой человеческой мысли. И как среди этой тонны сена на самом деле найти драгоценную иголку? Удача…
Вдруг поток толпы незаметно рассеялся, и передо мной предстал Лувр, сидящий напротив. Он с фотографией в руках был виден всем: люди оглядывались на его размытую физиономию, не веря своим глазам, но все равно проходили мимо, ничего не говоря. Его четкий силуэт отражался в стекле уличного фонаря, ветер облетал безликого стороной, а снег под его ногами ломался. Он был виден… Виден! Теперь уже я не верил своим глазам и молча наблюдал за неподвижным силуэтом Лувра, не имея пока сил встать.
Тут мимо прошел пьяный мужчина, который, пройдя около безликого, вдруг остановился и повернулся к нему.
— Да ладно… Ты? — он некультурно указал пальцем на Лувра. Тот лишь медленно посмотрел на него.
— Знакомы?
— Как же! Конечно, знакомы! Разумеется, знакомы! — незнакомец обрадованно сел рядом с Лувром, обняв его одной рукой за плечи, а другой держа бутылку спиртного. И в этом красном и уродливом от пьянства лице я узнал черты Алексея. Размытые контуры щек, вздувшийся подбородок, распухший нос окончательно сделали из вдумчивого следователя свинью из общего свинарника.
— Советую вам так не цепляться, иначе произойдет что-то страшное, — мрачно проговорил Лувр, отодвигаясь от пьяницы.
— Это же ты тогда заходил ко мне домой с мистером Ридлом?
Безликий удивленно посмотрел на него.
— А я ведь сразу тебя заметил, — игриво махал пальцем Алексей. — Да только не был уверен, что ты существуешь. Настолько лица остальных стали размытыми из-за алкоголя. Да…, — протянул следователь и разлегся на спинке скамейки. — Наш дар- это наш камень преткновения… Так почему же ты ничего не говорил тогда?
— Не моя работа, — коротко отрезал Лувр.
— Да уж, Ридл куда разговорчивее тебя. А ведь знаешь, мне даже сначала показалось, что ты тот самый мой спаситель.
— Почему вы так в этом уверены?
— Уже не уверен… Ты не он. Тот куда задорнее, у него нет цели, есть предназначение. Он похож на дикого зверька, который живет чувствами и инстинктами, но никак головой. Ты куда более походишь на всех людей, которые сейчас ходят вокруг. Такой же вдумчивый, такой же серьезный, такой же скучный. Тот был простым и непокоримым, а ты…
— Так может я- это он! — вдруг воскликнул Лувр, ткнув себя пальцем.
— Да говорю не он! — отмахивался бутылкой Алексей. — Я ведь уже все сказал: ты- человек, он- зверь. Только звери по-настоящему связаны с Богом, потому что следуют его законом без лишней мысли. Обретая ум, мы стараемся стереть ту землю, на которой и обрели разум. Стараемся вечно избежать правил, заглянуть за стену, после чего слепнем и рассказываем красивые байки. Все просто в этом мире. Человек прост, как классическая мелодия. А животные не такие…
— Как не такие? Они еще примитивнее нашего!
— Животное бы не стало возмущаться. Оно приняло бы правду такой, какой она есть и продолжила бы заниматься тем, чем занимаются все ее сородичи. Человечество миллионы лет жило только потому, что жило одинаковыми правилами, следовало законам и под взором божьим создавало дозволенное. А вот сейчас мы отрываемся от всех традиций, стараемся найти запретное, торопимся, но наши деды столько раз твердили, что с терпением приходит ум. Все уже написанное, мы лишь перефразируем старое! Животные куда приличнее в этом плане: никто не знает, что сделает разъяренный тигр, но всем известен его быт и повседневная жизнь. Эта непредсказуемость в фактах- прелесть! А человек то и дело, что стремиться к постоянному нарушению и разрушению…
— Бред! — возмутился Лувр. — Это просто пьяный несвязанный бред! Тебе прямая дорога в психбольницу!
Алексей вдруг громко рассмеялся, чуть не упав со скамейки. Противный рокот, похожий на трель пулемета, раздался на всю Площадь. Все обернулись, но видя, кто смеется, отворачивались и продолжали заниматься своими делами. Лувр недоуменно глядел на следователя, сжимая в руках фотографию.
— Чему же ты смеешься…
— О! — старался заглушить смех Алексей. — Боже! Прости! Ох… Просто вдруг пришло осознание, а вдруг это все шутка!
— Какая шутка…, — ошеломленно, не своим голосом проговорил безликий. — Какая к черту шутка?!
— Да понимаешь, ведь ты сейчас был так похож на моего спасителя. Так похож, да и сейчас тоже похож. И я подумал, а вдруг это просто с моей головой проблемы? Вдруг я просто вешаю на всех подряд маску этого спасителя, которой просто нет? И ведь правда, — Алексей снова засмеялся. — все шутка! Все смех!
— Да что же ты такое!… — хотел было замахнуться Лувр, но обессиленно опустил руки.
— Его нет, понимаешь? Нет! Это я старый псих попросту выдумал все это! Придумал! Нет того, у кого нет цели. Все бред! Ты прав! Бред! Просто бред! Ха-ха-ха!
Алексей заливался смехом, Лувр со страхом смотрел на него, и все это зрелище было до того ужасное, до того жуткое, что я просто отвел глаза, наблюдая, как остальные также игнорируют огромную проблему, сидящую на скамейке в самом центре Площади.
Следователь еще пару минут не мог остановиться, но затем успокоился и стал охать и ахать от раздутого живота.
— Ох! Ну и хороший же ты собеседник. Да еще такой интересный! Смотри, не исчезни, — снова игриво Алексей указал пальцем на Лувра. Затем он достал из кармана пачку сигарет и протянул одну безликому. — Будешь?
Лувр посмотрел на белую сигарету, которая ядовитым оттенком выделялась на фоне яркого и чистого снега, и взял ее.
— Огонька? — предложил Алексей.
— Нет… Спасибо.
— Ну! Бывай! Будь здоров!
Алексей весело встал и, пошатываясь, направился в неизвестную сторону Пивоварни, распевая на ходу различные неприличные песенки.
Лувр сидел молча на скамейке, держа в одной руке сигарету, а в другой фотографию. Я решился встать и подойти к нему. Он, не поднимая головы, громко вздохнул и проговорил:
— Шутка… Я- шутка…
— Нет, — я сел рядом с ним. — Никакая ты не шутка. Шутка быстро забывается, от шутки громко смеются, а ты не такой. Ты живой и долго врезаешься в память остальным. Ты настоящий.
— Теперь настоящий. А вдруг я придуманный? — он взглянул на меня, и я поразился: в размытом бульоне виднелись очертании сухого лица, подавленного и хмурого. — Ведь столько проблем принес один только я. Меня создали, чтобы убивать. Я- убийца, а тут еще и жизнь свою заслужил…
— Всегда заслуживал. Любой из нас заслуживает жить.
— Даже те, кого я убил…
— Ошибки свойственны молодости, — я пристально взглянул на сигарету, зажатую двумя пальцами безликого.
— Когда я был молодым? — Лувр взглянул наверх. — И небо такое серое… Размытое оно и блеклое, а ведь тоже ненастоящее…
— С чего это ненастоящее? Самое настоящее.
— Не понимаешь ты ничего. Нет его. Оно над головой, но потрогать мы его не можем. Живая картина. Если бы ее не было- ничего не поменялось бы.
— Людям было бы плохо…
— Каким людям? — вдруг громко спросил Лувр. — Каким людям? Тем, что вечно смотрят под ноги? Они даже глаз не поднимают, привыкли глядеть в пол, пытаясь найти на дне золото. А небо кому сдалось? Метеорологам?
— Тем, кто мечтает.
— Нет таких. Если б люди мечтали, они бы не выглядели бы так жалко, так реалистично и по-настоящему.
Я молча глядел на вытянувшуюся фигуру безликого. Его грудь из-под пальто живо поднималась вверх, а руки крепко сжимали фотографию, но куда крепче сигарету.
— Жив ли я? — вдруг спросил Лувр.
— Конечно, жив.
— А жив ли ты?
Я промолчал. Мимо нас пролетел ветер.
— Как думаешь, пойдет ли сегодня дождь? — Лувр все еще пытался спрыгнуть с поезда.
— Зачем ты все бросил?
Безликий медленно посмотрел на меня.
— Проверить, настоящий ли я.
— Через боль? — неспешно в душе моей разгоралось пламя.
— Один из самых действенных методов ощутить свое нутро- это причинить себе боль.
— А другим она зачем нужна-то?
Лувр ничего не ответил.
— Зачем она Вайолетт? Ей же это не нужно. Ей нужен ты. Так зачем ты бросил ее?
— С ней все было не по-настоящему…
— Да оставь ты эту реальность! — я встал со скамейки и сверху-вниз глядел на Лувра. — В этом городе все ненастоящее, и ты тоже! Оставь же ты все это, вернись обратно!
Безликий молча опустил голову, сменяя взгляд с фотографии на сигарету. Он беззвучно стоял перед мучительным выбором, не показывая с виду, насколько тяжело что-либо принять.
— Есть огонек? — Лувр взглянул на меня.
— Нет, — я испуганно взглянул на него, но в голосе звучало надежная твердость.
— Жаль.
— Не делай глупостей.
— Я просто собираюсь согреть руки.
Я подозрительно взглянул на него.
— Какой же ты все-таки зануда…
Лувр встал и стал рыскать по карманам.
— Прекращай, — я протянул к нему руку, но он грозно отбил ее.
Из кармана безликий достал зажигалку и собирался зажечь сигарету, но я накинулся на него. Тут же сильный удар отбросил меня. Голова закружилась и в глазах потемнело. Я видел над собой серое невзрачное небо, и на фоне скучных туч появилось лицо безликого с сигаретой в руках. Из его рта вылетел клуб дыма, и тут же он закашлялся.
— Дрянь. И зачем вы такое в рот суете? — кашляя, проговорил Лувр. С каждым словом из его рта вылетала черная дымка, улетавшая вверх, к серым тучам. Затем он прошел дальше и сел на лавочку, стоящую напротив. Я с трудом перевернулся.
— Подожди… Дай руку…
— Извини, ты сам полез, — хрипло произнес Лувр. — Все шутка… Бред. Если я существую, то мне будет больно умирать, если все мое существование заключено в этой бумажке, то я буду биться в мучениях. Но если меня нет, то я просто исчезну. Если я существую независимо от мира, то от меня останется только эта сигарета, и ничего больше.
— Дай же… руку…, — болезненно молил я, не имея сил ползти.
Лувр поднес горящий пепел к краю фотографии, и белоснежная бумага тут же вспыхнула ярким красным цветом, оставляя за собой безжизненный серый песок, разлетавшийся по ветру. Пламенная граница все росла, а с ней исчезала белая пленка. Большая часть снимка была уже сожжена и тут же разлетелась по миру. Потрескавшиеся части единой фотографии разрушались и падали, как небоскребы в вечную пустоту, так и не достигая дна. Яркие вспышки искр среди черного пепла тут же гасли, сжигая последние белые пятная. Лувр молча наблюдал, как постепенно его фотография исчезает, распадаясь на пылинки, во всем его теле не было никаких эмоций. Он пусто наблюдал за горением своей жизни, не предпринимая ничего. Безмолвно любовался огнем и так же сухо следил за опадавшими черными кусочками. Вместо сердцевины виднелось бесформенное и размытое лицо Лувра.
Когда огонь сжег последние белые линии снимка и коснулся пальцев безликого, белая сигарета упала на землю, прожигая снег изнутри и извергая тонкую черную дымку, исчезавшую в начавшемся снегопаде.
Эпилог
Было ли все бессмысленно? К чему все старания, которые все равно привели к плохому концу? Не встреть я тогда ту загадочную девушку, быть может, и не было бы всех этих страданий, осмыслений своих внутренних проблем и последующих очищений… Один раз подняв голову, я уже не мог ее опустить и, в итоге, споткнулся. Иногда мне и вправду кажется, что все это было одним большим бредом, который приснился мне, пока мой организм боролся с болезнью. Смотря из окна, с которого все начиналось, я задумался о почве смысла, на которой мы стоим, не пришел к ответу, а потом и вовсе этот самый смысл попытался кому-то дать. Случайные и необдуманный поступки приводят к очевидным трагедиям, так почему мы еще не начали думать? Почему, прислушиваясь к сердцу, мы игнорируем голову? Всегда есть два варианта: во всех действиях был смысл, потому что все это являлось настоящим, или все было бессмысленно, потому что оказалось обыкновенным сном. Все образы, возникшие в голове- это реальные люди или просто видения? Возможно, это призраки с настоящими лицами, среди которых есть настоящий человек без лица. Так кто же он? Разве он отдельная личность? Будь он отдельной личностью, смог бы он самостоятельно все поменять? Есть ли в нем душа, если до этого он ничего не менял? Да и сразу же возникает закономерный вопрос: а были ли все эти лица отдельными личностями? Они же жили в одинаковой среде, наслаждались стабильностью не только окружающего мира, но и своего характера, и, жалуясь, подчинялись воле. Отчего же герои всем известны? Отчего исторические личности бессмертны? Быть может, потому что они пошли против? Их смысл изначально заключался в отрицании традиций и их нарушении. Целью исторического шага были понятные всем нам власть, честь, слава и прочие мирские наслаждения, но люди, чтобы не стыдиться своих кумиров, дали им высокие намерения. Превратили из убийц в богов, а Богов опустили до смертных. Почему же- и вправду- человечество жило столько лет в стабильности, пускай и без равенства, где каждый имел свое социальное предназначение уже с рождения и не должен был искать его, убиваясь от неудач? Почему развитая современность так беспощадно убивает все старое, если в прошлом заключены ответы на нынешние вопросы? В поисках уникального мы стараемся создать нечто новое, не замечая, как в привычном находится еще не открытые двери, в которые нам стоит идти, чтобы двигаться вперед. И кто я? Кем я являюсь в данной истории? Простым персонажем, разрушителем, спасителем, очистителем или некто другим? Был ли смысл в каждой детали этих картин? Есть ли смысл в фильме, что сейчас идет?..
Я умирал три раза и столько же продолжал жить. Сквозь мглу бреда и жара я изо всех сил двигался к свету тусклого солнца, проходившего через грязное окно. За письменным столом всегда сидела неизвестная девушка, которая постоянно заботилась обо мне и утешала. Она что-то увлеченно читала, отвлекаясь только на мои стоны и шорохи. Ее холодная, но такая нежная рука снова погружала меня в эту мглу, где продолжалось мое бессмысленное плаванье в темноте и огне. Оставшись наедине с собой, я выплывал на поверхность, чтобы снова быть опущенным вниз. В этот момент мне казалось, будто бы мое человеческое тело стало телом дельфина, что ловко прыгает в черной смоле, заменившей воду. Я погружался в темное дно, чтобы зачем-то ускориться, и высоко выпрыгивал вверх, чтобы набрать воздуха. И небо было еще чернее смолы, оттого виднелись лишь контуры моего больного плавания. Единственно звук плескания являлся самым четким из всего, что происходило со мной. Я отчетливо слышал скрип стула, дыхание незнакомки, шорох одеяла, гудение ветра за окном и вечно раздражался, что не могу раскрыть век. Это такое беспомощное чувство, когда сердце стучит, а глаза закрыты. Ты слышишь мир, но не видишь красок. Тогда-то ты по-настоящему ослеп, тогда-то любой слепой может назвать себя зрячим.
Казалось, что это плаванье вечное. Оно уже приелось и вызывало скуку и зуд. Я спрашивал у не знакомки, какой день, но она лишь кивала головой и снова окунала меня в пустоту. Странно, почему эта девушка не хочет, чтобы я просыпался? Почему она вечно опускает меня в темноту? Я понимал, что ей нельзя доверять. Я чувствовал, что ей обязан довериться.
Я вышел на свет. Меня никто не окунал во мглу. В комнате было пусто. На столе раскрытая тетрадь, да пластинка в красной обертке. За окном быстро двигались белые комья. Ноги еле держали, но я, пошатываясь, дошел до стола. Тетрадь раскрыта на какой-то исписанной странице. Я еще раз оглядел комнату. Пустота. Ведение ли это было или что-то другое? Ни о чем больше не рассуждая, я вышел на улицу. Настоящий снегопад ровными рядами снежинок медленно опадал вниз. Небо устлано тучами, но в сердцевине самых черных облаков виднелось солнце. Летняя яркость и зимний блеск делали из обыкновенного проспекта, застеленным снегом, сказочную тропу, ведущую в неизвестную сторону, где лишь горизонт отделяет кристально белый тротуар и серое буйное небо. С тетрадкой в одной руке и пластинкой в другой я обернулся. Дальше длинная дорога вела к Площади, которая безразлично выла зимними ветрами. Вокруг чувствовалось удивительное одиночество, то самое одиночество, которое необходимо в минуту единения с самим собой, не для того чтобы поразмыслить, а для того чтобы помечтать. Окна были пусты, в них никого не было. Некоторые двери были беспечно открыты. Таинственное опустошение города бродило вокруг призрачным гигантом, который с удовольствием наблюдал за бедным положением Пивоварни в белоснежном платье, которая досадно сидела на коленях и ожидала своих верных слуг. Эти слуги питают город своим вечным пьянством, вечным весельем и вечным грехом. Этим город и жил. Повседневность- обман, за ней- ложь. Но впереди была светлая даль. Тонкая линия горизонта, скованная сырыми стенами домов, отделяла снежный покров Пивоварни и ярко-голубое торжество Неба. Позади плакала пустота, а впереди улыбался силуэт чего-то изящного, чего-то спокойного…
Под ровным снегопадом я медленно пустился в ту самую неизвестную даль, уже более не оборачиваясь.