<?xml version="1.0" encoding="UTF-8"?>
<FictionBook xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0" xmlns:l="http://www.w3.org/1999/xlink">
 <description>
  <title-info>
   <genre>prose_su_classics</genre>
   <author>
    <first-name>Всеволод</first-name>
    <middle-name>Анисимович</middle-name>
    <last-name>Кочетов</last-name>
   </author>
   <book-title>Чего же ты хочешь?</book-title>
   <annotation>
    <p>В последнем опубликованном при жизни романе «Чего же ты хочешь?» (1969) Кочетов выступил против «разложения советского общества западной псевдокультурой и пропагандой» (сам автор в романе выступает под именем писателя Булатова).</p>
   </annotation>
   <date></date>
   <coverpage>
    <image l:href="#cover.jpg"/></coverpage>
   <lang>ru</lang>
  </title-info>
  <document-info>
   <author>
    <first-name></first-name>
    <last-name></last-name>
   </author>
   <program-used>Fiction Book Designer, FictionBook Editor 2.6.7,Gigapixel AI, Photoshop 2020</program-used>
   <date value="2006-10-10">10.10.2006</date>
   <id>FBD-SM1LS8II-JFD2-JFWS-IOAJ-N2308KBLU15R</id>
   <version>1.01</version>
   <history>
    <p>v 1.00 — готовая к публикации версия файла. (28.06.2007)</p>
    <p>v 1.01 — добавлена обложка, аннотация. генеральная уборка. (06.06.2023)</p>
   </history>
  </document-info>
  <publish-info>
   <year>1969</year>
  </publish-info>
 </description>
 <body>
  <title>
   <p>Всеволод КОЧЕТОВ</p>
   <empty-line/>
   <p>Чего же ты хочешь?</p>
  </title>
  <section>
   <p>РОМАН</p>
   <empty-line/>
   <p><emphasis>Журнал «Октябрь»</emphasis></p>
   <p><emphasis>№ 9 — 11, 1969 г.</emphasis></p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p id="bdn_1">1</p>
   </title>
   <p>Разбуженный Клауберг протянул тяжелую белую руку к часам, которые с вечера положил на стул возле постели. Золоченые стрелки показывали час настолько ранний, что невозможно было не выругаться по поводу пронзительно-визгливых ребячьих криков. Что это? Какая надобность выгнала на улицу шальных итальяшек еще до восхода солнца? Обычная их национальная бесцеремонность? Но тогда почему в мальчишеской разноголосице, образуя пеструю звуковую смесь, слышались и восторг и удивление, и Клауберг готов был подумать, что даже и страх.</p>
   <p>— Пешеканэ, пешеканэ! — с ударениями на первом и третьем слогах выкрикивали мальчишки за распахнутым окном. — Пешеканэ, пешеканэ!</p>
   <p>Уве Клауберг не знал итальянского. В памяти его застряло каких-нибудь несколько десятков здешних слов — с тех пор, когда он расхаживал по землям Италии, хотя, как и ныне, в партикулярном платье, но не скрывая горделивой выправки офицера СС. Было это давно, добрую треть века назад, и с тех давних дней многое, очень многое переменилось.</p>
   <p>Прежде всего переменился он сам, Уве Клауберг. Ему стало не двадцать восемь бодрых, сильных, веселых лет, а вот уже исполнилось целых шесть десятков. Нельзя сказать, что в связи с возрастом бодрость покинула его. Нет, на это он жаловаться не будет. В общем, ему живется неплохо. Беда только в том, что через всю его послевоенную жизнь отчетливой, постоянной линией прочерчивается ожидание чего-то такого, чем все однажды и кончится; что оно такое — трудно сказать и трудно представить его себе в конкретности, но оно существует, оно где-то стережет Уве Клауберга и не дает ему жить в прежнюю уверенную силу.</p>
   <p>При таких криках, которые слышны там, за окном, в те былые годы он вскочил бы, подобно взведенной боевой пружине; тогда его все всюду интересовало, все для него было любопытным, все хотелось увидеть, услышать, тронуть рукой. Теперь, лежа в постели, на влажноватом от теплого морского воздуха белье, он курил невкусную итальянскую сигарету и, вглядываясь в белый потолок простенькой комнатки дешевого приморского пансиона, принадлежавшего лигурийскому рыбаку, лишь старался припомнить, что же могут означать выкрикиваемые мальчишками слова. «Пеше» — это, кажется, рыба, а «канэ» — собака. Значит, что? Собачья рыба? Рыбья собака?…</p>
   <p>И все-таки натура себя оказала, она подняла Клауберга на ноги, тем более, что за окном кричали уже не одни мальчишки, а в общую шумиху ввязались и взрослые — мужчины и женщины.</p>
   <p>Отодвинув легкую цветастую штору, он увидел крохотную площадь, окруженную двухэтажными домиками, которую вчера за поздним временем толком не разглядел; прямо перед его окном располагалась лавочка с выставленными на тротуар обычными итальянскими товарами — бутылями вина, банками консервов, грудами овощей и фруктов; по зеленому с фестончиками тенту, под общей вывеской alimentari, то есть пищевые продукты, были разбросаны слова pane, focaccia, salumi. которые Клауберг прочел, как «хлеб», «пшеничные лепешки», «копчености-колбасы».</p>
   <p>Но самое главное было не в лавочке, а перед лавочкой. Перед нею в густом людском скоплении стояли двое в одежде рыбаков и держали — один за голову, охваченную веревочной петлей, другой за хвост, проткнутый железным крюком, длинную, почти двух метров, темно-серую узкую рыбину с белым брюхом. Ну как он, Уве Клауберг, сразу-то не догадался, что означают слова «рыба» и «собака», сведенные воедино! Это же акула, акула!</p>
   <p>Когда, проделав свой обычный утренний туалет и порассматривав фотоснимки в итальянской газете, подсунутой ему под дверь, он часа полтора спустя вышел к завтраку, накрытому на терраске, пристроенной к дому со стороны моря, крупная, упитанная хозяйка с огромными черными глазами, под общей черной полосой бровей, смуглая и подвижная, тотчас воскликнула:</p>
   <p>— О синьор! Это ужасно!</p>
   <p>«Ужасно», то есть terribile, и, конечно, signore он понял, но дальше его познания в чужом языке не шли. Усмехнувшись горячности хозяйки, он пожал плечами и принялся за еду.</p>
   <p>Хозяйка не унималась. Она все говорила и говорила, размахивала руками и хлопала ими себя по внушительным бедрам.</p>
   <p>Кроме Клауберга, на терраске была еще одна гостья, молодая женщина с мальчиком лет четырех-пяти, которого она держала на коленях и кормила кашей.</p>
   <p>— Мадам, — заговорил, обращаясь к ней наугад по-английски, Клауберг, — прошу прощения, но не смогли бы вы перевести мне то, что так темпераментно излагает эта синьора?</p>
   <p>— Пожалуйста. — охотно откликнулась женщина. — Она говорит, что это ужасно — акула в здешних местах. Это значит, что теперь с побережья убегут все постояльцы и тогда хоть пропадай, так как главный свой доход здешние жители получают от сдачи комнат на летний сезон. Если этого не будет, им останется одно — ловить рыбу. А от продажи рыбы на берегу моря много не выручишь.</p>
   <p>— А что, разве акул здесь раньше не бывало?</p>
   <p>— Никогда. Первый случай. В местечке все встревожены и напуганы.</p>
   <p>Женщина говорила по-английски хуже, чем он, Клауберг. и с еще более отчетливым акцентом, но тем не менее ему никак не удавалось определить по ее говору, к какой же она принадлежит национальности. На Лигурийское побережье в купальный сезон съезжаются люди со всей Европы. Одни, которые побогаче, предпочитают Ривьеру с шикарными дорогими отелями на самом берегу; другие, менее состоятельные, забираются сюда, в селения восточнее Альбенги. Клаубергу было известно, что поселок Вариготта, где он остановился, — один из самых нефешенебельных. Кроме песчаного пляжа, загроможденного камнями, да морского воздуха, которого, правда, сколько хочешь, здесь ничего другого и нет.</p>
   <p>Нет казино, нет всемирно известных ресторанов, нет крупных отелей, — только дома рыбаков да множество небольших грязноватых пансионов. Hи англичане, ни французы, ни тем более американцы сюда не ездят; разве лишь скандинавы да расчетливые соотечественники Клауберга — западные немцы. Молодая женщина эта, конечно, не немка. Может быть, норвежка или финка?</p>
   <p>Завтракая, он то посматривал на нее, то вглядывался в тихое море. От береговой линии в морскую лазурь тянулся мол, сложенный из угловатых каменных глыб; какие-то двое, перепачканные в известке, закидывали с него удочки. По пляжу — вправо и влево от мола — в пестрых купальных костюмах бродили любители ранних морских ванн; одни еще только готовились броситься в лениво набегавшие зеленые волны, другие уже валялись в грязном, полном мусора песке, перемешанном с гравием, и подставляли свои тела утреннему солнцу.</p>
   <p>Метрах в пятидесяти от воды по берегу пролегала автомобильная дорога, по которой накануне вечером Клауберг прибыл рейсовым автобусом из Турина в Савону. А метрах в десяти за автомобильной дорогой поблескивали рельсы электрички; в ее вагоне он из Савоны ехал в эту неведомую рыбачью Вариготту.</p>
   <p>— Перестань! — услышал Клауберг, и ему показалось, что он даже внутренне вздрогнул от неожиданного в этих местах русского слова, брошенного молодой женщиной ребенку. — Ты меня измучил! Иди побегай! Встречай папу. Вон он идет!</p>
   <p>С берега, от каменного мола, размахивая мокрым полотенцем, к веранде подымался молодой, одних лет с женщиной, невысокий, остроносенький, одутловатенький, — Клауберг поручился бы, что и не русский и не итальянец, а типичный мюнхенский бюргерчик. Подсаживаясь к столу, он ответил ребенку по-русски, затем заговорил с женщиной по-итальянски; она так же бойко отвечала ему то по-русски, то по-итальянски, и Клаубергу оставалось и дальше ломать голову, кто же они, эти молодые люди, уверенно говорящие на нескольких языках.</p>
   <p>Мешая итальянские слова с немецкими, которые кое-как понимала пышная синьора хозяйка, он поблагодарил ее за завтрак, сказал, что обедать не будет, но на ужин рассчитывает, и отправился побродить по Вариготте. Он прошел всю главную улицу, которая тянулась вдоль моря, заглядывая по дороге в витрины кафе и магазинов, останавливался возле киосков с газетами и журналами, пробегал глазами заголовки в немецких и английских изданиях. Ничего в мире нового, ничего особенного, кроме того, что уже всем известно: война в джунглях Вьетнама, перевороты в бесчисленных государствах Африки, то там, то здесь — «рука Москвы», очередная встреча партнеров по НАТО, новое явление свету не то голландской, не то бельгийской пройдошливой бабы, которая уже не первое десятилетие выдает себя за Анастасию Романову, якобы избегнувшую большевистских рук дочь последнего русского царя… Красивые женщины двигались, обтекая Клауберга слева и справа, по тротуарам; были среди них и немки — он слышал родную речь. Он слышал, как одна говорила другой:</p>
   <p>— Маме хотелось, чтобы я поехала в Ниццу. А отец пожадничал, послал меня сюда. Если бы он только знал, какая здесь грязь в пансионе. Боже мой! Простыни какие!</p>
   <p>— Итальянцы! — ответила ей вторая. — Чего ты от них хочешь!</p>
   <p>Клауберг должен был найти пансион с названием «Вилла Аркадия». Он хотел сделать это самостоятельно, никого не расспрашивая о дороге. Он шел и шел, а на побережье такой виллы все не было и не было. Тогда он пересек автомобильную дорогу, за нею рельсы электрички и вступил в зеленые узкие улицы, подымающиеся на поросшие лесом и кустарником прибрежные холмы. Спросить все-таки пришлось, и кто-то из встречных, спешивших с пляжными корзиночками к морю, указал ему то, что он разыскивал. «Вилла Аркадия» стояла неподалеку от «Виллы Адриана».</p>
   <p>О владельце «Аркадии» Клауберг вопросов не задавал. Он давным-давно знал его. Он знал этого человека еще по чудесному баварскому городку Кобургу, который стоит на приятной глазу и сердцу Клауберга баварской реке Ице. Время идет, и трудно сказать, кого Клауберг увидит сегодня. Но тогда, в те давние-давние времена, это был худенький сероглазый русский мальчик Петя Сабуров — сын русского сановника, после революции бежавшего в Германию от большевиков. Отец Пети вместе с генералом Вискупским, мужем знаменитой русской певицы Вяльцевой, служил в Кобурге одному из двух главных претендентов на утраченный Романовыми русский престол, великому князю Кириллу Владимировичу. Отец Уве Клауберга тоже какое-то время служил у этого неудачливого кобургского императора России. Но если старый Сабуров занимался дворцовыми интригами в покоях императорской виллы «Эдинбург», то старый Клауберг ведал конюшней при этой же вилле. Дети — Петер и Уве — дружили, учились друг у друга языку: Петер — немецкому, Уве — русскому. А позже… О, позже было много разного, очень много.</p>
   <p>Клауберг прошел мимо «Виллы Аркадия», всматриваясь в ее окна, в заросший кустами двор. На террасах в плетеных старомодных креслах сидели постояльцы того, кто был некогда Петей Сабуровым, читали книги, тихо беседовали друг с другом. Самого Пети, Петера, видно не было. Чем-то, несомненно, занят, о чем-то раздумывает, строит свои планы; ему и в голову не придет, что же ожидает его в самом недалеком будущем, что принес ему приехавший не столько из дальних далей, сколько из дальних времен его старый друг, товарищ, соратник Уве Клауберг.</p>
   <p>Клаубергу было известно — его снабдили необходимыми сведениями, — что Сабурова ныне нет, как не было его уже и в начале тридцатых годов: после войны Петер вторично или даже чуть ли не в третий раз изменил свое имя и свою фамилию; он отыскал в семейных бумагах упоминание о прапрабабке-итальянке, во времена не то Грозного, не то Петра Великого заехавшей в Россию, и вот русский человек, десятилетиями стыдливо прятавшийся под немецкими одеждами, ныне существует в мире под фамилией той легендарной прапрабабки. Надпись на фронтоне его заведения так и объявляет каждому: «Вилла Аркадия. Владелец Умберто Карадонна».</p>
   <p>Час спустя они — Умберто Карадонна, или Петр Сабуров, и Уве Клауберг — сидели друг перед другом во флигельке «виллы», разделенные столом, на котором живописно располагались зеленый кувшин с вином и два таких же зеленых стакана.</p>
   <p>Ничто в трех тесных комнатках не напоминало о прошлом синьора Карадонны, о том, как писал он в Кобурге стихи, посвящая их русским монархам, о том, как позже, избрав хлесткий псевдоним, публиковал антисоветские романы и как с этими романами под мышкой вступил в отряд гитлеровских охранников, о том, как еще позже стал специалистом русского искусства сначала в ведомстве доктора Розенберга, а затем и у самого Гитлера. Если бы они сейчас оба вновь надели одежды военного времени, то против штурмбанфюрера СС, то есть майора, Клауберга сидел бы вольнонаемный специалист Гофман.</p>
   <p>Осенью 1941 года они вместе, под водительством господина фон Хольста, «знатока Ленинграда и Советского Союза», и по личному приказанию доктора Ганса Поссе — директора государственной картинной галереи в Дрездене, которому, в свою очередь, это поручил лично Гитлер, прибыли на тяжелых военных грузовиках под Ленинград, чтобы, как только бывшая царская столица будет взята немецкими войсками, организовать отбор, упаковку и вывоз из нее в Германию наиболее ценных произведений искусства. Вольнонаемный специалист Гофман помнил Петербург дореволюционный. Он был тогда совсем маленьким мальчиком. В его памяти остались красоты невских набережных, городских парков, площадей. Он вспоминал о каких-то чудесных кондитерских на Невском проспекте и с нетерпением ждал вступления в город своего детства, в город, где отец его был когда-то богатым и сильным, имел собственный автомобиль, что в те времена служило признаком необыкновенной общественной значительности человека. Штурмбанфюрер и вольнонаемный специалист подымались на Белую башню в бывшем Царском селе, вольнонаемный специалист рассказывал штурмбанфюреру о Петрограде, пытался указывать ему на какие-то здания задернутого дымкой города; но штурмбанфюрер там особенного не видел — только эту дымку да черные клубы от разрывов снарядов и ответных пушечных выстрелов.</p>
   <p>Теперь, спустя более четверти века после тех дней, они с трудом узнали друг друга. Сабуров, говоря по правде, нисколько не обрадовался появлению друга детства и соратника по походу под Ленинград. Да Клауберг и не ожидал от него никакой радости. Чему радоваться? Каждый знает, что подобные встречи происходят совсем неспроста. Бывший русский Сабуров, он же немец Гофман, ныне итальянец Карадонна, не мог не догадаться, что от него кто-то чего-то ждет и чего-то потребует устами появившегося из небытия Клауберга, а ему ведь не тридцать, не сорок, а тоже за шестьдесят, он хочет спокойно дожить свою жизнь, у него жена, черноокая синьора, — тут, в этих местах, все черноокие, — два здоровенных пария, родившихся после войны, милейшая синьорина дочь, лет пятнадцати. Все они по очереди заскакивали в комнату взглянуть на незнакомого гостя, и Клауберг мог их хорошо рассмотреть.</p>
   <p>Понимая, что в семейной суете необходимого разговора не будет, он предложил пройтись. Но Сабуров тоже, конечно, понимал, для чего Клаубергу надобна такая прогулка, и все тянул: предлагал выпить вина, жаловался на печень, говорил о каких-то пустяках.</p>
   <p>— Чудесное место — Вариготта, — говорил он, с тревогой вглядываясь в своего нежданного гостя. — Когда-то здесь неведомо почему осели сарацины. Ты заметил, наверно, как смуглы здешние жители, какие диковатые у них глаза? От предков. Вспыльчивы, взрывчаты — того и гляди пырнут ножом. А какова архитектура? Если отъехать на лодке в море и обернуться к берегу, просто удивительно: не Италия, а скорее Алжир или Тунис. В старой части поселка, понятно. Домики без окон, прилеплены один к другому, с плоскими кровлями. Этот стиль называют стилем мориско. По имени морисков, тех самых мавританцев, которых изгнали из Испании.</p>
   <p>Клаубергу давно была известна эрудиция человека без родины, и он знал, что, если его не остановить, рассказам подобного рода не будет конца.</p>
   <p>— Петер… то есть как тебя?… Умберто, — сказал он, вставая из-за стола. — Надо пройтись.</p>
   <p>По извилистым тропинкам меж камней и кустов они не спеша и без слов, чтобы не сбиваться с дыхания, поднялись на один из господствовавших над побережьем, над поселком крутых холмов. Вспугнув ящериц, Клауберг опустился на иссушенную солнцем каменистую землю и пригласил Сабурова сделать то же. Несколько минут они сидели молча, вглядываясь в зелено-голубую мягкую морскую даль. Разноцветными точками по ней были разбросаны парусные лодки, моторные катера, яхты, а совсем возле горизонта, с запада на восток, шел серый военный корабль. Даже без бинокля можно было определить, что это или линкор, или крупный крейсер.</p>
   <p>— Как думаешь, чей? — спросил Клауберг.</p>
   <p>— Два варианта: или итальянский, или американский. Идет в Ливорно, Скорей всего — американский. В Ливорно у них база.</p>
   <p>Помолчав, Сабуров добавил: — Но вообще-то возможен и третий вариант. В последнее время по Средиземному морю стали, бродить советские корабли. Какой-нибудь «Марат» или «Октябрьская революция»…</p>
   <p>— «Марат», ты забыл, что ли, еще при нас с тобой сел на грунт в Кронштадте.</p>
   <p>— Им ничего не стоит построить новый. У них ничем не ограниченные возможности. Россия — самая могущественная страна. Война доказала это.</p>
   <p>— Ого! — Клауберг засмеялся. — В синьоре Карадонне, в герре Гофмане вдруг заговорил товарищ Сабуров!</p>
   <p>— Нельзя не быть объективным. Особенно в наши с тобой годы, Уве.</p>
   <p>Вы, немцы, не были объективными, когда начинали войну против России в сорок первом году. Одно дело — желать чего-то. Другое дело — считаться с возможностями для осуществления своих желаний. У вас этих возможностей не было. Да, впрочем, и не могло быть. До войны далеко не каждый понимал, что Россия — страна будущего. Еще надеялись ее победить или приручить. Сравнительно легко побеждаются страны одряхлевшего строя, одряхлевшего народа…</p>
   <p>— Скажем, Англия, — вставил с усмешкой Клауберг.</p>
   <p>— Да, скажем, так, — согласился Сабуров. — Вполне подходящий пример.</p>
   <p>— Но тогда почему же мы, немцы, ее не победили? — Клауберг откинулся спиной на землю, все с той же усмешкой смотрел в небо, где, оставляя белый след в голубизне, стрелой рассекал воздух сверхзвуковой истребитель.</p>
   <p>— Да потому, что вы полезли на Россию! — с раздражением воскликнул Сабуров. — Иначе от этой Англии не осталось бы и мокрого места.</p>
   <p>— Так, так. А почему же тогда и господин Сабуров-Гофман вместе с нами полез на Россию?</p>
   <p>— Потому, что в те времена он был так же глуп, как и ваш фюрер!</p>
   <p>Клауберг сел, всматриваясь в раскрасневшееся лицо Сабурова.</p>
   <p>— Слышал бы эти речи штурмфюрера Гофмана группенфюрер Гиммельхебер.</p>
   <p>— А группенфюрера Гиммельхебера, нашего блестящего генерала Эс-Эс мы с тобой, Уве, закопали в Александровском парке Царского Села, поблизости от так называемой могилы Гришки Распутина!.. А во-вторых, к чему ты вспоминаешь штурмфюрера! Я вышел из войск Эс-Эс еще до войны с Советским Союзом. И если пошел туда, в Россию, то не военнослужащим, а вольнонаемным. Слушай, Уве… — Сабуров расстегнул на груди рубашку, подставляя тело солнцу. — Ты приехал неспроста. Чего-то тебе от меня надо. Чего? Говори. Я слушаю.</p>
   <p>Клауберг закурил сигарету.</p>
   <p>— Да, Петер, я приехал неспроста, ты прав. Мы должны с тобой снова отправиться в Россию.</p>
   <p>Сабуров, очевидно, приготовился ко всему, он, видимо, ожидал чегото сходного с этим, а может быть, именно этого, — на лице его не было ни изумления, ни испуга — ничего.</p>
   <p>— Мы в ней уже были, — ответил он сухо. — Как в первый раз, так и во второй нам никто там не обрадуется.</p>
   <p>— Ты хочешь шутить. А это не шутка.</p>
   <p>— А что же это?</p>
   <p>— Деловое предложение.</p>
   <p>— Чье?</p>
   <p>— Одно очень солидное издательство… оно в Лондоне… хочет издать несколько альбомов старого русского искусства. Вспомнили тебя. Ты же знаток. Вряд ли есть кто, равный тебе. Я хорошо помню, как о тебе отзывался доктор Карл Вейкерт в Берлинском государственном музее.</p>
   <p>— А что он сам-то понимал в искусстве России, твой Вейкерт! — Сабуров досадливо поморщился.</p>
   <p>— Ну все-таки… Он же заведовал античным отделом. Словом, Петер, это очень и очень интересное, перспективное дело. И, имей в виду, де— нежное. — На жизнь мне и тут хватает. Я не Крупп, заводы скупать не собираюсь. Содержу эту «Аркадию», она кое-как оправдывает себя и дает кое— что на жизнь моей семье. И достаточно. Чужого «жизненного пространства» мне не надо, «восточных рабов» — тоже. — Ах, группенфюрер Гиммельхебер, ах, группенфюрер Гиммельхебер, где вы? — Клауберг рассмеялся. — Я знал тебя, Петер, как выдающегося упрямца, такой ты и сейчас. Как это в русском кинофильме? «Каким ты был, таким остался»… Тебе нужно время. Подумай денька три. Но не больше.</p>
   <p>Тысячи семей из промышленного, загроможденного заводами фирмы «Фиат», приземисто-массивного Турина, спасаясь от городской каменной жары и духоты, устремляются с наступлением лета поближе к морю, на Лигурийское побережье. Женщины и дети обретают там как бы второй дом, мужчины же — мужья и отцы — наезжают к семьям по воскресеньям. Дорога, благо, не слишком дальняя и притом проходит по ласкающим глаз, приятным местам. На всем пространстве северной провинции, которая носит название Пьемонт, человек видит лесистые холмы с древними замками на вершинах, тоннели в склонах холмов, глубокие обрывы с быстрыми речками внизу и с виадуками, перекинутыми через них. Среди неярких, спокойных красот люди мчатся в машинах до Савоны, а от Савоны сворачивают кто направо, кто налево по берегу моря, отыскивая для себя то, что придется по вкусу и вместе с тем будет соответствовать содержимому кармана.</p>
   <p>Семья Антониони вот уже второй десяток лет подряд снимает несколько комнат в пансионе «Аркадия» у любезнейшего синьора Карадонны. Далекая, очень далекая родственница этого господина жила в России при очень давних российских царях, хозяин «Аркадии» хорошо владеет русским языком, нисколько не хуже, чем итальянским, а это так кстати семье Антониони, потому что жена Сальваторе Антониони, синьора Мария, родом из России, отец у нее итальянец, мать — полурусская, полугречанка; в начале двадцатых годов они выехали из Советской России, но синьора Мария, которой тогда было, может быть, шесть, может быть, восемь лет, все вспоминает Одессу, где жили ее родители и где она родилась, все видит в мыслях одесские улицы с удивительными названиями: Большой фонтан, Молдаванка, Ришельевская, — и любит, очень любит, встретив русского, поговорить на русском языке. И внимание-то свое на пансион синьора Карадонны она обратила лишь потому, что увидела слово «Аркадия», которое напоминает ей приморское местечко в Одессе точно с таким же названием. При всем при том, что мать синьоры Марии была полурусской, синьора Мария не унаследовала от нее ни российской раздумчивости, ни северной неторопливости, ни скупости на слова. Она заводила знакомства мгновенно и обожала собеседника, который мог бы слушать ее часами. Муж ее, синьор Антониони, избегал поэтому бывать дома; едва возвратясь из страхового общества, где служил экономистом, он тотчас исчезал с приятелями в бесчисленных туринских тратториях и беттолах, а бывая здесь, на взморье, с утра до вечера просиживал среди камней, уверяя всех, что ловит рыбу, но никогда никакой рыбы домой не приносил. Дети, сын и дочь, которым было уже каждому по тридцать, имели свои семьи, родителей посещали нечасто и не слишком-то баловали общительную мать разговорами, Синьора Мария яростно кидалась на свежего собеседника. Рукав Клауберга затрещал под ее цепкими пальцами, когда Сабуров-Карадонна привел своего нежданного гостя поужинать к общему столу пансиона.</p>
   <p>Она затараторила, как сойка, наткнувшаяся на гнездо синичек.</p>
   <p>— Синьора Мария, — остановил ее Сабуров, — синьор понимает по-русски. Можете доставить себе удовольствие. — В душе он потешался над Клаубергом, на которого, как предвидел, синьора Антониони должна была обрушить сокрушающий поток слов.</p>
   <p>Так, конечно, и произошло. Престарелая дочь Одессы уселась напротив Клауберга и заговорила:</p>
   <p>— О, жаль, что сейчас нет моего Сальваторе, он ловит на море рыбу. Но он придет, и вы увидите, какой это замечательный человек. Он тоже понимает по-русски. Он научился у меня. Он очень смешной. Ему мало знать значение слова, он непременно хочет узнать, а почему это так называется. Почему по-русски человек — это человек, а собака — собака? А откуда я знаю, почему? Когда стол — стол, то это потому, что он стоит. А собака?… Нет, с ним невозможно! Как я только смогла прожить эти тридцать с лишним лет! Как все выдержала! Я святая. Можете себе представить, когда пришли немцы, эти вонючие наци, он связался с партизанами. Кругом наци, а у нас спрятаны бомбы. Представляете? Потом он ушел в горы. Я знала, где он сидел со своими дружками. Я носила ему туда еду. Но это было опасно. Меня могли выследить. Вы не знаете, нет, вы не можете знать, какой это народ — немцы.</p>
   <p>Клауберг слушал с улыбкой. Ему была забавна простодушная пожилая итальянка. Ее ругательства по адресу немцев его не смущали: в свое время он слышал и не такое. Он только сказал:</p>
   <p>— Нет, почему же я не знаю? В какой-то мере они известны и мне.</p>
   <p>— Тем лучше… Да вы ешьте, на меня не смотрите, я уже успела поужинать, да-да. А когда явится Сальваторе, поужинаю еще разок. Вместе с ним. Я себя не обижу. Да, так вот. Они хоть и не выследили меня, но все-таки заключили в лагерь. Я просидела несколько месяцев. Ох, и свиньи же эти наци… Когда все кончилось — война, партизаны, немцы, я сказала Сальваторе: хватит тебе твоей политики. Это немыслимо. Или я, или политика. У нас дети. Подумай о их будущем. А он знаете, что в ответ? «Потому, — говорит, — и занимаюсь политикой, что как раз думаю об их будущем». Смотрите, какой идейный, какой беспокойный человек! Ах! Как-то мы отправились с ним в Милан. Так что вы думаете? Он весь вечер протолкался возле памятника Виктору-Эммануилу Второму на площади Дуомо и проболтал с такими же ненормальными, как он, о политике. Вы же должны знать, что вокруг этого памятника всегда дебаты.</p>
   <p>— Ну, впрочем, — сказал Сабуров, — я там тоже бывал, и не однажды. Там говорят об экзистенциализме, о непорочном зачатии, об Иисусе Христе, о чем угодно, только не о современных проблемах.</p>
   <p>— Мало ли что с чего начинается, синьоры! Чем кончается — вот вопрос! Бывает, хорошо начнется, а кончится очень скверно. Иисус Христос, говорите. А Иисус Христос был почти коммунистом. А чем кончилось его движение? Ватиканом! Мировым мошенничеством. Страшно подумать! Так что этот разговор длинный — что такое «о чем угодно» и что такое «проблемы современности». Вот, пожалуйста, вам история… У нас в доме, в Турине, есть семья вроде нашей. Только молодая. Он, видите ли, итальянец, марксист. А она русская. Он там, в России, чему-то учился. Встретился с ней. Полюбили друг друга. Она приехала в Италию. И что вы думаете? У них уже ребенок, ему уже пять лет. А они до сих пор спорят по политическим вопросам. Начнут, может быть, с того, что ему хочется спагетти или пиццы, а ей московских щей, а закончат тем, что он с ее точки зрения обыватель…</p>
   <p>— Они сейчас тоже в Вариготте? — спросил Клауберг, вспомнив молодую женщину, которая утром кормила кашей мальчика и переводила ему, Клаубергу, на английский слова хозяйки пансиона об акулах.</p>
   <p>— Да, да, конечно. Они живут у рыбака. Этот рыбак — потомок сарацинов, и жена у него сарацинка. Совершенно дикая женщина. Какой-то иностранец года два назад погладил ее вот по этому месту, так можете себе представить, она его сгребла в охапку — здоровенная бабища! — и выбросила с веранды на пляж. Муж начал было извиняться перед тем иностранцем, так она с такой силой хватила своего супруга сковородкой по голове, что тот, бедняга, две недели не мог подняться с постели.</p>
   <p>— Я как раз тоже остановился в их пансионе, — сказал, внутренне веселясь, Клауберг. — Значит, это опасно?</p>
   <p>— Почему опасно! Не надо лазить к ней под юбку — и все будет хорошо.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p id="bdn_2">2</p>
   </title>
   <p>Поздним вечером Клауберг сидел на балкончике своей комнаты, открытом в сторону моря. Он удобно откинулся в плетеной качалке, поместив ноги на железные перильца. На полу, выложенном керамическими плитками, стояла бутылка пива; Клауберг подливал из нее в бокал и небольшими глотками, смакуя, потягивал горьковатую прохладную жидкость. Близкий берег лежал в теплом густом мраке, во мрак отступали и прибрежные холмы; лишь ярко горели голубоватым огнем фонари на главной улице поселка да на станции железной дороги. В море было бы совсем черно, если бы над ним не светились крупные средиземноморские звезды; в их почти неощутимом свете слегка отблескивало и море. Черной полосой от берега в морскую темень тянулся мол; там, на самом его окончании, едва различались силуэты людей. Их было двое. Они сидели над водой и, должно быть, о чем-то разговаривали.</p>
   <p>Это были те самые — итальянский марксист и его русская жена. Час назад Клауберг видел, как вышли они из дома и отправились на мол: подышать перед сном морской здоровой влажностью. О чем они говорили, этот марксист и его жена? Когда-то, всматриваясь в контуры Ленинграда, до которого было, как выражаются русские, рукой подать, он сотни раз задавал себе вопрос, сходный с этим: вот они там окружены, они дохнут с голоду, они едят клей и кожаные ремни, но они, сколько бы их ни умирало ежедневно, все равно живут, живут, сопротивляются, нет-нет да и посылают ответный снаряд или снайперскую пулю, которые делают свое дело, — крестов на кладбищах под Ленинградом все больше, все больше, кресты стоят все гуще; что же при этом думают те люди, неведомо к кому обращал свой вопрос Клауберг, о чем они говорят в своих землянках, в своих заледенелых домах? Должно быть, они настолько ненавидели их, пришлых немцев, и так были уверены в незыблемом своем, что эти ненависть и уверенность приобрели в конце концов материальную силу, в прах сокрушившую Германию Гитлера. О чем говорят эти люди на молу? О любви? Об экзистенциализме, об Иисусе Христе? Позвольте, а о чем там, под Ленинградом, думал он, Клауберг? О любви? Об экзистенциализме, об Иисусе Христе? Нет. Русские пишут в своих газетах, говорят по своему радио: «Два мира — две системы». Там, под Ленинградом, — что правда, то правда — стояли два мира, две системы. И что же — и здесь, в этом чудесном местечке Италии, на берегу теплого моря, возле древней виа Аурелия — дороги Аврелия, две тысячи лет назад прорубленной рабами в приморских скалах, тоже два мира, две системы? Ну, а как же иначе! Они правы, русские. Те, там, на молу, — один мир. Он, Клауберг, на своем балкончике, со стаканом уже согревшегося пива, — другой мир, другая система. Взглянуть если со стороны, — он ведет себя как богач, прибывший к морю от нечего делать. Но он совсем не богач, он солдат, у него есть солдатский долг, он должен, обязан уговорить этого обжившегося в семье Сабурова-Гофмана отправиться в Россию и выполнить то, что этот мир требует от живущих в нем, от существующих по <strong>этой</strong> системе. Они одержимы, он знает, что они одержимы, люди той системы. Но их одержимости надо противопоставить организованность, организацию. В сорок первом году, как оказалось, немцы плохо знали русских, их коммунистическую систему. Сейчас против них объединились лучшие силы этого мира. Весь опыт прошлого изучается, слагается воедино, и то, что было невозможным четверть века назад, должно, обязано быть осуществлено ныне, в не слишком отдаленные годы.</p>
   <p>Клауберг еще не совсем знает программу своих действий: ее кто-то где-то разрабатывает. Но он убежден, что она будет умной программой, он и Сабуров, и еще кто-то третий, а может быть, и четвертый пойдут в Россию не с топорами, не с виселицами, а под хоругвями идей добра, братства народов, недаром же для этого понадобились и он, Уве Клауберг, увлекавшийся в молодости живописью, скульптурой, музыкой, и Петя Сабуров, прошедший эмигрантскую школу, в которой детей эмигрантов учили искусствам лучшие умы ушедшей от большевиков за рубеж старой России.</p>
   <p>Россия, Россия… С ней было связано немало воспоминаний; там было много тяжелого, но было и приятное… Перед Клаубергом, откупорившим уже третью бутылку пива, поплыли женские лица, возникали одна за другой блондинки и шатенки, задумчивые и грустные, совсем непохожие на итальянскую синьору Марию, которая так гордится тем, что в ней на треть русская кровь. Клауберг никого никогда не принуждал, никому не угрожал. Он, напротив, любил одаривать, и щедро одаривать, и у него всегда было чем одаривать.</p>
   <p>Раскачиваясь в плетенке, вглядываясь в звездное черно-синее небо, он улыбался. Воспоминания были — да, ничего не скажешь — по большей части приятные. И вдруг в одно мгновение все они оборвались. Его как бы хлестнули по лицу, хлестнули горячим, жгущим, остро проникающим в самое сердце. И глазки блондинок, губки шатенок тотчас заслонились лицом русского парня из, казалось, навсегда забытого села на дороге, которая лежала между Ленинградом и Новгородом. Лицо было круглое, в веснушках под глазами и возле носа; это были глаза звереныша, глаза рыси; если бы обладателю их развязали руки, он бы кинулся, именно как рысь, кусаться, грызться, рвать. Но он не мог кинуться, не мог кусаться. Зато он, гаденыш, сделал то, отчего на лице Клауберга до сих пор как бы ожоги…</p>
   <p>Клауберг заерзал в плетенке, она заскрипела, затрещала под его тяжелым, сильным телом. Забытое вскипало в его душе вновь. Надо было того мерзавца бить, бить по его наглой веснушчатой роже, хлестать наотмашь, плевать ему в глаза, плевать, плевать, всю команду заставить плевать. Но Клауберг поспешил, выстрелил — и русский рысенок так и ушел на тот свет победителем. Моральным победителем. Вот, вот чего не поняли, не учли они, немцы, в сорок первом году. Моральных сил русских. Русские, даже как бы разбитые, даже отступая чуть ли не по всему фронту в тяжелые для них первые месяцы войны, ни на час не чувствовали себя побежденными; да что на час — ни на минуту, ни на секунду, ни на мгновение. Это только дураки армейские генералы могли полагать, что войны решаются числом штук пушек, числом штук танков, числом штук самолетов и числом всяких прочих единиц — будь то единице-солдаты или единице-патроны.</p>
   <p>Подавленный скверными воспоминаниями, Клауберг не заметил, когда те двое, на молу, поднялись. Он увидел их уже под балконом, в свете, падавшем из нижних окон пансиона. Они возвращались домой. Насколько он мог рассмотреть ее утром, это была интересная женщина. Прекрасные каштановые волосы, приятное, умное лицо, очень мило сложена: не крупна, но изящна; не чета своему коротышке-итальянчику. Какие силы, какие обстоятельства сумели свести их вместе?</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p id="bdn_3">3</p>
   </title>
   <p>Валерия Васильева, или, как ее обычно зовут, Лера, уже три года в Италии. Отец ее — хирург одной из московских больниц. Мать — тоже врач, отоларинголог. Никто из них — ни отец, ни мать — никогда и думать не думал о том, что в русской семье Васильевых заведется вдруг итальянка, синьора Спада, что синьора эта родит итальянчика, этакого смахивающего на отца кругленького бамбино, уедет в итальянское автомобильное царство Турин, где муж ее, синьор Бенито Спада, будет служить юристом в одной из торговых фирм. Юристом он стал, окончив Московский государственный университет, где на историческом факультете училась и Лера. Лера познакомилась с Бенито в библиотеке; в ту пору она с великими трудами осиливала немыслимо скучный латинский текст и была рада любому поводу отвлечься от своего безрадостного занятия; итальянский студент заговорил с ней на скверном русском, ей было забавно слушать и поправлять его; зато латынь он знал превосходно, и вскоре не только она, но и он получал удовольствие от того, что поправляет другого. Перебирая в памяти мелкие житейские события, трудно потом установить точно, в какой день и в какой час произошло то или иное. Начались совместные прогулки по Москве; смешно сказать, но Лере почему-то было захватывающе интересно иметь другом итальянца, настоящего итальянца, представителя того прекрасного народа, который так много дал мировой культуре. Ни острый птичий носик Бенито, ни его малый росток — Лера сама была маленькая, — ни черные глазки-гвоздики без зрачков— ничто это внешнее не могло заслонить того, что молодой итальянец был поистине энциклопедистом; он знал чуть ли не все, что можно было вычитать в книгах, притом в книгах не на одном, а на трех языках: на итальянском, английском и русском. Он, правда, не был слишком ловким и находчивым кавалером, но все же умел вовремя подарить букетик фиалок или гвоздичку, умел спеть в подходящую минуту итальянскую песенку, был внимателен и предупредителен — так синьора Спаду воспитали в итальянской школе, а до того еще воспитывали и в семье. Ну, а кроме всего этого, нельзя было скинуть со счетов и то, что Бенито Спада состоял в героической Компартии Италии, партии борцов против фашизма, партии товарищей Грамши и Тольятти. Словом, пришел день, когда Спада предложил Лере пожениться, она согласилась, и они стали мужем и женой.</p>
   <p>— Когда это решалось, когда это происходило, никто — ни родители Леры, ни сама Лера, возможно, даже ни ее Бенито — толком не вдумался в то, что придет и иной день, день, когда жене итальянца надо будет отправляться к нему — туда, в Италию. Через два года так и получилось. У Леры уже был ребенок, сын, бамбино, на руках с которым, под горький плач матери, при полнейшей растерянности отца, расстававшегося с единственной дочерью, Лера Спада, в документах, правда, сохранившая и фамилию родителей и свое советское гражданство, отбыла из Москвы прямым вагоном на Милан.</p>
   <p>В Милане молодых встретили родители и многочисленные родственики Бенито. Полтора десятка автомобилей помчали крикливую толпу мужчин и женщин по шикарной фиатовской автостраде в Турин.</p>
   <p>Первые дни, первые недели Лера жила как во сне. На нее, скромную московскую студенточку, пусть даже положившую уже в карман диплом историка, но все равно по-прежнему молоденькую, воспитанную в строгом трудовом духе семьи, во всем своем сверкающем вооружении обрушилась заграница. Все было не так, как в Москве, все было по-другому. Магазины переполнены всем, чего только ты способен захотеть. В них было даже такое, чего ты не хочешь, что тебе совершенно не нужно, а все равно ты его купишь, не удержишься не купить: уж больно оно ярко, привлекательно, само просится в руки. В магазинах тихо, спокойно, никакой толкучки, продавцы и продавщицы вежливы, улыбаются, благодарят за то, что ты зашла к ним, посмотрела на их товары. А на улицах! Хочешь поехать куда-либо — подними руку, и к тебе, откуда ни возьмись, подкатит такси. Надоело нести покупки в руках — позови мальчика, дай ему сотню-другую лир (а это очень немного— цена плохонького иллюстрированного журнальчика), и он отнесет пакеты к тебе домой. На каждом шагу роскошные рестораны с ослепительными, кинематографическими красавицами за столиками, изысканные кафе, ночные клубы, театры.</p>
   <p>Да, так, именно так воспринимала Лера новую для нее действительность поначалу — по блеску, по сверканию, по удобствам, по возможностям. Затем, когда Бенито был устроен своими родителями на службу и семьи, а следовательно, и бюджеты семей разделились, наступило иное — трудовое, будничное — существование. Бенито снял недорогую квартиру за мостом Умберто, перекинутым через реку По, близ монастыря капуцинов, под горой, которая называется Монте Капучини. Собственно, это уже была окраина Турина. Но очень приятная окраина — зеленая, со свежим воздухом, далекая от заводов; к центру города отсюда вела прямая, без единого изгиба улица, или, точнее, проспект Corso, Виктора-Эммануила II. Вопрос средств сообщения решался еще и тем, что родители Бенито подарили ему новенький западногерманский «фольксваген», как самый дешевый в эксплуатации и неприхотливый современный массовый автомобиль. Оба они, Бенито и Лера, дней за пятнадцать — двадцать выучились водить эту действительно не знавшую капризов машину.</p>
   <p>Праздник есть праздник. А будни, они так и остаются буднями. Праздник скоро, очень скоро кончился. Уже без всякого энтузиазма проходила Лера мимо зовущих, кричащих магазинных витрин, не восхищалась больше приветливыми улыбками старательных продавщиц; в рестораны они с Бенито попадали редко: это было слишком дорого; в ночные клубы ее тем более не тянуло: там все одно и то же и главным образом для мужчин. Значит, остаются дом, ребенок, соседи… Вечером появляется отслуживший в конторе Бенито, оживленный, суетящийся. Рассказывает о том, как его за что-то похвалил шеф, о том, как их фирма перехитрила другую фирму. Совсем как в старых романах Драйзера или Золя. Того, что ее муж состоит в партии итальянских коммунистов, Лера не ощущала. Ей до крайности странным казались его старания на пользу капиталистической фирме. Однажды она ему оказала об этом. Он удивился. Их фирма, начал объяснять, в общем-то прогрессивная, и хозяева фирмы весьма положительного мнения о служащих-коммунистах, особенно сейчас, когда устанавливаются контакты с советскими торговыми фирмами.</p>
   <p>— Да, я понимаю, — осторожно сказала Лера, — но ведь от коммунистов, от членов партии, могут потребоваться такие действия, которые не совпадут с интересами хозяев фирмы. Как же тогда?</p>
   <p>— В Италии это не совсем так. У нас, Лерочка, другая демократия, чем в Советском Союзе.</p>
   <p>— Ты хочешь сказать, надеюсь, что в Италии ее нет. Что это показная, буржуазная, фальшивая демократия.</p>
   <p>— Согласен, согласен. Ты права: «Хороша страна Италия, а Россия лучше всех». Но факт есть факт. У вас человек, исключенный из партии, уже как бы забракован не только для партии, но и для всего иного. А у нас, прости, ничего с ним особенного не случится. Хозяева еще, пожалуй, и денег ему прибавят.</p>
   <p>Лера слушала его, смотрела на него и с огорчением думала о том, как, оказавшись в своей родной Италии, Бенито переменился. В Москве он был не таким. Он восхищался там советской действительностью, масштабами строек, массовостью образования, открытым, дружелюбным характером советских людей. От мелочей быта — он сам называл их мелочами — Спада отмахивался, говорил, что со временем все наладится, все образуется. «Унитазов-то наштамповать, — не раз слышала Лера. — несравнимо легче и проще, чем сознание людей перестроить. Россия сумела сделать это. Люди, люди — ее богатство, люди новой морали, люди нового образа жизни». И вот сегодня он совсем иной. Неужели и тут сказывается непреложная марксова формула: бытие определяет сознание? Но он же состоит в партии. Как же все это?</p>
   <p>Лера выросла не в обывательской среде. Родители ее были коммунистами не только по документам. Они были действительно передовыми людьми. Отец — депутат Моссовета многих созывов, мать постоянно избиралась в партийное бюро в своей поликлинике, была активисткой, непременно участвовала в общественных движениях. Не отставала от родителей и Лера — была комсомолкой до самого отъезда в Италию и, не покинь она Советский Союз, наверно, тоже вступила бы теперь в партию. О жизни и деятельности коммунистов за рубежом, в капиталистических странах представление у нее было определенное. Борьба за то, чтобы в конце концов власть в этих странах взяли в свои руки рабочие и крестьяне, — для нее это не было только лозунгом первомайских демонстраций. Нет. Отец ее был сыном рабочего и сам начинал свой жизненный путь как рабочий. А мать до института была крестьянкой и дочерью крестьян-колхозников. Бенито, ей казалось, путал все. Хотя он и состоял в партии и учился в Советском Союзе, но подлинному пониманию смысла борьбы коммунистов не научился. Она относила это к тому, что происходил он из мелкобуржуазной среды, что его сознание формировалось буржуазной школой, что в детстве он ходил исповедоваться к своим католическим попам, и то и дело пыталась разъяснить ему те положения марксизма, какие, по ее мнению, Бенито не очень понимал; делала она это осторожно, дружески, очень тактично.</p>
   <p>— Ох уж вы, советские! — смеялся он в ответ так, что за его смехом нельзя было не ощущать раздражения. — Все до одного вы пропагандисты. Пропаганда же это, Лерочка, и больше ничего. Нельзя не видеть различия наших путей. Вы шли одним путем. Мы избрали другой, более подходящий для такой страны, как Италия.</p>
   <p>— Может быть, может быть… — Лера неуверенно пожимала плечами.</p>
   <p>Понемногу она осваивала итальянский язык и уже могла довольно сносно объясняться в городской толпе или с соседями. Однажды ей представилась одна из соседок по двору.</p>
   <p>— Милая синьора, что вы так робки? Не бойтесь нас, мы все тут ваши искренние друзья. Что касается меня, то я и вообще на треть русская. Меня зовут Мария. Мария Антониони. Моя мама… — И синьора Мария в течение двух или трех часов преподробнейше рассказывала Лере о своей жизни, о том, как она родилась в Одессе, как и почему покинула Россию; успела даже рассказать о своем ходившем в партизаны Сальваторе. По том она подперла крепким пальцем пухлую щеку и спросила: — А как вам нравится у нас в Италии?</p>
   <p>— Очень нравится. Хорошая страна. Красивая.</p>
   <p>— Значит, вы уже отказались от коммунизма?</p>
   <p>— Не понимаю вопроса. Почему я должна от него отказаться?</p>
   <p>— Видите ли, Италия вам нравится… Россия осталась позади…</p>
   <p>— Ну и что?</p>
   <p>— Как что, милая синьора! Когда у нас был дуче, все были фашистами, хотя до того все были социалистами. Вам, может быть, неизвестно, но родители вашего мужа назвали так своего первенца, вашего Бенито, именно в честь Муссолини. А вы, я вижу, этого не знали! Так знайте, милая синьора, знайте! Да, у нас так. Был Муссолини — все были фашистами. Пал его режим — все стали демократами. А у вас разве иначе, в нашей дорогой, милой моему сердцу России? Вы были у себя коммунисткой?</p>
   <p>— Нет, я еще не была коммунисткой. То есть, я хочу сказать, что не состояла в партии.</p>
   <p>— А у нас?</p>
   <p>— У вас я, может быть, вступлю в Итальянскую компартию. Если примут, конечно. Я подданная все-таки советская.</p>
   <p>— Странно, милая синьора, странно. Я вас не понимаю. На черта вам это все надо?</p>
   <p>Разговор тот произвел на Леру самое удручающее впечатление. Конечно, все это формальности — имя и прочее, но тем не менее как-то противно, что Бенито, если соседка не врет, был назван так в честь одного из самых больших негодяев двадцатого века. Она спросила об этом у него самого.</p>
   <p>— Да, кажется, — ответил он с небрежностью. — А что тут такого!</p>
   <p>У вас, в Советском Союзе, сколько угодно Сталин, Владленов и тому подобных.</p>
   <p>— Сравнил! — Лера даже закричала. — Как тебе не стыдно!</p>
   <p>— Ну хорошо. Владлены — это оставим, это особо. А Сталины…</p>
   <p>— Бенито! — сказала тихо, но решительно Лера. — Мы поссоримся. Ты этого хочешь?</p>
   <p>Он помолчал немного, перекипая внутри, затем рассмеялся, пошел к холодильнику, достал бутылочку дешевой апельсиновой воды, налил в стакан, отхлебнул глоток.</p>
   <p>— Вам, советским, непременно нужны личности и нужен их культ.</p>
   <p>Вы любите выдумывать себе кумиров и подчиняться им. А вот мне, например, на Муссолини наплевать.</p>
   <p>— И мне на него наплевать! — зло бросила Лера.</p>
   <p>— И напрасно. Он был незаурядной личностью, сильной, он превратил разоренную первой мировой войной, побежденную Италию…</p>
   <p>— В первоклассное фашистское государство! — перебила его Лера.</p>
   <p>— Ну и что! Может быть. Но он повел за собой народ.</p>
   <p>— Куда? К мракобесию. К неизбежному новому поражению. И привел.</p>
   <p>— Я его не оправдываю, пойми. Я юрист, а ты историк. Ты, ты, именно ты должна быть беспристрастной в оценке явлений истории. Но ты пристрастна, ты не объективна. А я просто констатирую. Я, я, объективен я, а не ты. Что было, то было.</p>
   <p>— Ну и я тебе говорю: что было, то было. Дело не в личностях, а в том, какие идеи исповедуют личности, насколько эти идеи отвечают интересам народа…</p>
   <p>— Рабочих и крестьян? — Спада улыбнулся доброй, почти ангельской улыбочкой.</p>
   <p>— Да, да, рабочих и крестьян. И ты состоишь в партии, которая была создана, и живет, и борется именно во имя интересов рабочих и крестьян. И если ты не способен отдать всего себя этим интересам, то зря ты связался с коммунистами, зря, Бенито.</p>
   <p>— Видишь ли, я не могу быть таким узколобым фанатиком. В наше время коммунистическое движение трактуется иначе, чем полсотни лет назад. Да и тогда это было сложным. Интересы рабочих и крестьян — это одно, а интересы народа в целом — другое. В наше время, если власть в свои руки возьмут только рабочие и крестьяне, — это, поверь, будет для страны бедствием. И тогда, в семнадцатом году, было бедствием. Твои рабочие и крестьяне уничтожили, изгнали из России всю интеллигенцию, и вот по сей день путаются в варварстве, в дикости, в бескультурье. Что они выиграли?</p>
   <p>— Мне вполне достаточно того, что они выиграли! — гордо ответил Лера. — Донецкий шахтер Васильев и новгородская крестьянка Степанова, родившие меня, не только сами в результате семнадцатого года стали интеллигентами, но, видишь, и дочери своей дали высшее образование. А таких миллионы и миллионы… Весь народ…</p>
   <p>— Милая! — Спада взял ее за руку, поцеловал мизинец. — Я не хотел тебе говорить этого раньше, но ты сама меня вынуждаешь сказать. Став врачами, твои родители не стали интеллигентами. Твой просвещенный общественник отец, уж прости, до сих пор не умеет пользоваться ножом и вилкой, как, впрочем, и те миллионы, миллионы…</p>
   <p>— Бенито! — Лера отдернула руку. — Это подло в конце-то концов. Подло и мерзко. Ты сидел за нашим столом, тебя так радушно угощали…</p>
   <p>— Потому и говорю. С полным знанием дела.</p>
   <p>Лера опустилась на стул, закрыла лицо руками и заплакала. Ничего иного она сделать не могла. Она была беззащитна. Она не могла кинуться на вокзал и немедленно уехать в Москву, к отцу с матерью, к подругам, к друзьям — к своим.</p>
   <p>Спада понял, что сотворил неладное. Он принялся целовать ее волосы, шею, плечи, она ни на что не реагировала, как бы ничего не слыша. Плакала и плакала, тихо и горько. Слезы катились сквозь пальцы, которыми она закрывала лицо, по рукам, по локтям, капали на платье из очень красивой, но искусственной ткани, и в том месте, куда они падали, на этой ткани вздувались бурые пузыри. Лера ничего не видела, не слышала, не понимала. Только на короткое мгновение у нее мелькнула мысль о том, что и их жизнь с Бенито построена на искусственной основе и со временем от столкновений с повседневностью покроется столь же безобразными, уродливыми пятнами, пятна сольются в одно, общее, огромное, и то, что было таким радужным, станет мерзко-бурым. Но и эта мысль улетучилась. Осталась пустота, глухая пустота вокруг. Суетился Бенито, подавал стакан с водой, протягивал рюмки с каплями, таблетки. Она и не отказывалась их принять и не принимала. Леру парализовало сознание чуждости всего, что ее окружало, и полной невозможности позвать на помощь.</p>
   <p>Так было единственный раз, еще в первые месяцы ее жизни в Италии. Больше это не повторялось. Спаду, видимо, изрядно напугало тогдашнее ее состояние, которое продолжалось с добрую неделю. Никакие врачи не могли ничего поделать. Постепенно прошло само. Жизнь мало-помалу влилась в привычное русло. Особых огорчений она не приносила, но не было и особых радостей. То ребенок здоров, то ребенок болен. То они живут в Турине, то выезжают на море. То у них не хватает денег, то вдруг деньги появляются. Друзей, постоянных, таких, которые приходят к тебе в дом и приглашают к себе, у Бенито не было. Если и встречаются супруги Спада с кем-то иной раз, то лишь в кафе, в ресторане, когда каждый сам платит за то, что съел и выпил. Привыкнуть к этому Лера никак не может. В ее родительском доме любили застолье, любили угостить, любили гостей, и гости у них не переводились.</p>
   <p>— Это глупо, — даже по такому поводу высказался Бенито, — тратить деньги подобным образом. Они не совершают оборота. Это пропащие деньги. Поэтому-то в вашей стране постоянные нехватки. Слишком любите гостей, обожаете их угощать.</p>
   <p>Лера возражать не стала: к чему? Все равно не поймет. Она часто писала домой. Не потому, что хотела рассказать о своей жизни, нет, — свою жизнь она изображала совсем не такой, какой была та на самом деле, — писала бодрое, веселое, передавала услышанные или вычитанные из газет чужие истории, но только не то, чем терзалась сама. Смысл ее частых писем заключался в том, что ими она понуждала и своих занятых родителей писать почаще. Их письма она перечитывала десятки раз, она их хранила, запирала под ключ, ей не хотелось, чтобы в них заглядывал Бенито. Это было ее, только ее, и ничье больше. Это была часть ее семьи, часть Москвы, часть Советского Союза.</p>
   <p>После двух лет жизни в Италии она завела разговор о том, как было бы хорошо съездить в Москву, повидать родителей.</p>
   <p>— Можно, — ответил Бенито равнодушно, — люди ездят. Но знаешь, сколько это стоит? — Он назвал внушительную сумму в лирах, в миллионах лир.</p>
   <p>— Мне бы могли помочь родители, — сказала она не очень уверенно.</p>
   <p>— Да? Родители? — Бенито рассмеялся. — А кто им даст валюту? Доллары, фунты, марки, лиры, кроны? Увы, милая, ваш рублик пока что легковесен. Слишком много прогуливаете денег, обесцениваете их.</p>
   <p>Лера и тут промолчала. Ей уже давно не хотелось спорить с мужем. Уж слишком с большим удовольствием демонстрировал он перед ней превосходство всего того западного, которое он противопоставлял ее родному, советскому.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p id="bdn_4">4</p>
   </title>
   <p>О том, что он Петр Сабуров, а не Умберто Карадонна, на всем свете знали теперь, может быть, только он сам да вот этот, откуда-то прикативший товарищ его детства и юности, соратник по войне, по экспедициям за музейными ценностями в Советский Союз, Уве Клауберг, который, как ни странно, своей фамилии не изменил, хотя когда-то в петлицах его черного френча сверкали острые молнии эсэсовца, что само по себе причисляло Клауберга к разряду военных преступников и грозило весьма серьезными последствиями. Даже жена Делия не ведала о прошлом своего Умберто. Она знала — с его слов, — что когда-то кто-то из его прародителей долго прожил в России, отчего в семье Карадонны знание русского языка было традиционным.</p>
   <p>Всю правду могла ведать, без сомнения, церковная книга, в которой мартовским днем 1907 года учинили запись о том, что у тайного советника Аркадия Николаевича Сабурова был рожден младенец мужского пола Петр. Но та книга осталась в Петербурге, в церкви святого Покрова, которую еще до войны снесли, надо полагать, вместе с книгой, и на ее месте, как явствует из недурно изученных в свое время Сабуровым планов Ленинграда, образовали Тургеневскую площадь; да еще где-то в Александро-Невской лавре стоят фамильные склепы предков Петра Сабурова, но и они свидетельствуют лишь о том, что был такой род Сабуровых в России, а куда, когда и при каких обстоятельствах подевался последний отпрыск этого рода, камни склепов рассказать не в состоянии.</p>
   <p>Да и сам-то Петр Аркадьевич позабывать стал о том, кто он есть на самом деле. Если его окликнуть «Петр» или, как это делает Клауберг, «Петер», он не обернется, не откликнется, он даже не подумает, что это окликают его. Рефлекс на имя, полученное при рождении, утрачен. Он Умберто, он Карадонна. Он даже когда думает, то итальянские слова и понятия в его мыслях мешаются с немецкими, а не с русскими. И только во сне, когда ему видятся картины детства — такое еще иногда случается, — он сам и все окружающие его говорят на языке отцов. Он слышит в таких снах колокольные звоны, церковные хоры, бряк масленичных бубенцов, шум веселий в отцовских имениях, голос охотничьих рогов. Но это бывает даже не иногда, а просто очень редко, может быть, в несколько лет один раз. А так что же?… Когда после войны, пометавшись по странам Европы, где повсюду на первых-то порах весьма активно вылавливали гитлеровских преступников, к которым по союзническим декларациям мог быть причислен и он, поскольку до похода в Советский Союз носил форму эсэсовца, а во время похода занимался в России вульгарным грабежом, некто Гофман, бывший Сабуров, умело воспользовался случайно попавшими к нему в руки бумагами австрийского итальянца Карадонны, выдал себя за патриота, за блудного сына, который захотел покинуть Австрию и поселиться в «родной» ему Италии, купил по случаю и по дешевке вот здесь, на Лигурийском побережье, полуразрушенный дом, восстановил его на кое-как сохраненные средства и думал прожить тихо, незаметно, как чахлая травинка в расщелине меж камнями. Но жизнь есть жизнь — увлекся дочерью местного рыбака Делией, женился, народил детей. Предприимчивая Делия превратила старый дом в пансион; Сабуров не удержался, в память отца назвал его «Аркадией», с чем, не зная причины, охотно согласилась Делия, так как подобные названия были самыми распространенными на побережье.</p>
   <p>Что он теперь? Ничто. Кто? А никто. Праздный, старый Умберто Карадонна. Всеми делами пансиона ведает энергичная, предприимчивая Делия, тоже, видимо, как хозяйка того пансиона, в котором остановился Клауберг, — праправнучка сарацинов, в незапамятные времена селившихся в здешних местах; к делам она приучила и дочь и обоих сыновей, ни какой наемной прислуги в доме почти нет — двое-трое, на самой черной работе.</p>
   <p>Что делает в этом муравейнике он? Представительствует, попивает с наиболее значительными постояльцами вино, ведет интеллектуальные разговоры. Делия охотно переложила нелегкое это дело на его плечи. По ее мнению, он, Умберто, чертовски учен и на свете нет ничего такого, чего бы он не знал и о чем бы не мог завести, а тем более поддержать интересный разговор. Приезжим это его качество было известно, и нередко среди них оказывались такие, которые любили побеседовать с синьором Умберто Карадонна об искусстве, о политике, о том, за кем же будущее: за Советским Союзом или за Соединенными Штатами. Он настолько категорически высказывается всегда в пользу Советского Союза, что даже если у кого и возникли бы сомнения по поводу его прошлого, то никто не стал <emphasis>бы </emphasis>это прошлое искать в недрах разбитой гитлеровской Германии. Скорее подумали бы, что синьор Карадонна был связан с Россией, что и подтвердилось бы хроникой старинной итальянской семьи Карадонна, по воле судеб долгие десятилетия мыкавшейся на чужбине в Австрии: была, была прапрабабка при дворе какого-то из свирепых русских царей, старые бумаги подтверждают это. Оборонительный круг замыкался, с каждым новым годом опасность быть узнанным, разоблаченным ослабевала, отступала, и Сабуров уже давно перестал ее ощущать и о ней думать.</p>
   <p>Клауберг все вновь разбередил. Все вспомнилось, все ожило. Не те времена, конечно, вспомнились, которые предшествовали баварскому, городку Кобургу — не пальба на улицах Петрограда, не зарева пожаров над русской столицей, не стоны и плачи в гостиных семейного особняка на Английском проспекте по поводу того, что их величества государь император и государыня императрица, как простые смертные, арестованы, посажены под замок, окружены солдатней; не метания сановной семьи в автомобиле меж Петроградом и Псковом; и не Псков, не крестьянские убогие дома, и не Рига, не грязные гостиницы того суматошного времени. Все это было позже расписано в романах, которые он публиковал под вычурным псевдонимом Серафима Распятова, и затем прочно забыто. Появление Уве Клауберга всколыхнуло в памяти иное — то, что началось в жизни семьи с приездом в Кобург. Перед Сабуровым замелькали лица генералов, сановников, придворных дам, крутившихся вокруг Кирилла Владимировича с Викторией Федоровной, и среди них были его отец и его мать — родители Пети Сабурова. Из пронафталиненных сундуков памяти повалили шумные монархические сборища, съезды, совещания, речи генерала Краснова и генерала Врангеля. Атмосфера была такая, будто еще день-два, может быть, неделя — и все они вернутся туда, в Россию, в Петербург, и Сабуровым вновь можно будет поселиться на Английском проспекте, при скрещении которого с улицей Садовой стояла церковь святого Покрова.</p>
   <p>Но из императорского двора на кобургской вилле «Эдинбург» ничего не вышло, жизнь растрепала, рассеяла армию Врангеля по странам Балканского полуострова, генерал Краснов принялся строчить антисоветские романы, в духе которых, равняясь на него, выступил и молодой Сабуров под псевдонимом Распятова, генерал Кутепов, на которого Врангель свалил заботы об остатках русской армии, осел в Брюсселе и принялся за мемуары. Над Германией тем временем разгоралась звезда «великого человека» — Адольфа Гитлера. «Следует обратить взоры сюда, — сказал однажды отец, Аркадий Николаевич, в семейном кругу, — Это, конечно, немцы, исконные враги России. Но что поделаешь, если россияне погрязли в распрях и в грызне, утратили все, какие еще имели, силы. Может быть, немцы, этот — в чем никак им не откажешь — организованный народ, помогут нам вернуть родину. Неславно возвратиться в родной дом в окружении немецких штыков, но лучше так, чем никак».</p>
   <p>Да, да, а кончилось все тем, что искусства, которым Петя обучался в эмигрантской школе, были оставлены, молодой русский парень вступил в какой-то отряд «для охраны национал-социалистских ораторов», а позже даже натянул черный мундир СС. Отец с матерью к тому времени умерли и не видели, не знали, как их сын, дабы не позорить старинную русскую фамилию, перестал быть Сабуровым, а стал Гофманом, Петером Гофманом, офицером войск СС фашистской Германии.</p>
   <p>С появлением на вилле «Аркадия» плотного, коренастого, нестареющего Клауберга Сабуров почти физически стал ощущать на себе хорошо подогнанную, как-то даже распрямляющую его спину и грудь форму эсэсовца — черное облегающее сукно, лакированные ремни, высокие сапоги. Воспоминание не было приятным — просто его невозможно было избежать, сидя напротив этого человека.</p>
   <p>До второй мировой войны пребывание в войсках СС было добровольным, и Сабуров с началом войны вышел из них. По рекомендации старых друзей отца, его, знающего искусство России, взял к себе, в свое ведомство, доктор Розенберг, в беседе с которым Сабуров провел не один час. Альфред Розенберг любил щегольнуть знанием теории искусств. «Значение русской школы, — в раздумье сказал он в какой-то день, уже во время войны против Советской России, — в должной мере еще не понято, нет. Дело в том, что русская икона отражает не только духовный мир русского человека, но и духовный идеал всего народа. Идеал этот, как мы сейчас убеждаемся, заключен в том, что народ всегда должен быть сжат в кулак. Вот вы привезли репродукции с новгородских фресок. Что изображено в главном куполе собора святой Софии? Образ Вседержителя, Пантократора. Обратили вы внимание, господин Гофман, на правую руку этого русского господа бога? Кисть ее сжата в кулак! А утверждают, что древние живописцы, которые расписывали собор, изо всех сил старались, чтобы рука эта была благословляющей. Днем они сделают так — она благословляет, утром приходят — пальцы сжаты вновь! Ничего не могли поделать, оставили кулак. Что же он означает для новгородцев? То, что в руке их спасителя зажат сам град Великий Новгород. Когда рука разожмется, город погибнет. Кстати, он, кажется, уже погиб? Нет? Еще кое-что сохраняется? Ну, а дальше, когда мы займем город Владимир, то в одном из его соборов вы можете увидеть… Ах, вы там бывали в детстве! Детские впечатления обманчивы. Вы должны будете вновь все осмыслить. Так вот, господин Гофман, на древней фреске того собора во Владимире древний русский живописец Рублев изобразил множество святых, которые все вместе, где-то на вершине небесного свода, зажаты в одной могучей руке. К этой руке со всех сторон стремятся сонмы праведников, созываемые трубами ангелов, трубящих кверху и книзу. — Собеседник Сабурова помолчал, как бы готовясь сказать главное. — Ну, поняли теперь весь смысл этих знаменитых русских икон, вы, знаток русского искусства? — продолжал он. — Эти трубачи провозглашают собор, объединение всего живущего на земле, как грядущий мир вселенной, объемлющий и ангелов и человеков, объединение, которое должно победить разделение человечества на нации, на расы, на классы. Отсюда и идея коммунизма, дорогой мой друг! Надо истребить, до конца, до ровного, гладкого места все русское. Тогда будет истреблен и коммунизм».</p>
   <p>Сабуров поражался, слушая речь Розенберга. Не могло так быть, чтобы это пришло ему самому в голову, уж слишком сложным было такое наисовременнейшее чтение древних русских икон. И кроме того, память, в свою очередь, забеспокоила Сабурова. Где-то, когда-то он нечто подобное уже слышал или читал. Он порылся в русских изданиях и нашел брошюру, выпущенную в Петербурге во время первой мировой войны. Князь Трубецкой писал в ней о русских иконах именно то, что, как свое собственное, изложил Сабурову доктор Розенберг. Только, конечно, у русского князя ни слова не было о коммунизме. Старый князь проливал слезы умиления по поводу того, что русский человек «и мухи не обидит», и если ему надо объять мир вот таким общим великим собором, единым вселенским храмом, то лишь для того, чтобы агнец мог идти рядом со львом и дитятя поглаживал бы их по шерстке. И тогда вспомнились слова, сказанные о Трубецком бароном Врангелем за столом у них, у Сабуровых, в Кобурге: «Евгений Николаевич умер где-то на Кубани, когда мы отступили от Краснодара. Его скосил сыпной тиф, царство ему небесное! В последний раз я видел его во здравии в Кисловодске, когда Покровский вешал большевиков. Мы имели удовольствие вместе созерцать это, прямо скажем, наиприятнейшее из зрелищ».</p>
   <p>Тогда, оказывается, чтобы отстоять Россию с ее иконами, надо было вешать большевиков. Теперь, чтобы спасти мир от коммунизма, надо, выходит, не только вешать большевиков, но и истреблять до ровного, гладкого места все русское. Работы прибавилось. Сабурова коробило от слов Розенберга. Как может тот говорить все это ему, русскому! Он же знает что господин Гофман никакой не Гофман, а самый что ни на есть русский человек Сабуров. Но вот говорит. Почему? Потому, несомненно, что если Сабуров сначала пачкал бумагу под псевдонимом Серафима Распятова, а в конце концов согласился стать эсэсовцем Гофманом, то он отрекся от своей России и уже никакой он не русский. Вот что натворил отец, завещавший сыну обратить взоры в сторону немцев, которые, может быть, помогут им, Сабуровым, вернуть родину, родной дом. В итоге утрачены не только дом и родина, но даже само право называться русским.</p>
   <p>Это было больно, это было трудно. Но поток событий нес Сабурова в своем жестком русле, и среди скал, обрамляющих берега потока, не было тех отлогих мест, где бы можно было зацепиться за берег, выбраться на сушу, на землю, на травку, под солнце. В составе специальной команды Сабуров продолжал помогать немцам грабить Россию, изымал русские ценности уже не по ведомству Розенберга, а лично для Гитлера, который задумал в провинциальном городке Линце, знаменитом лишь тем, что поблизости от него, в местечке Браунау, родился и вырастал этот фюрер Германии, создать «музей фюрера», музей «имперского значения», а следовательно, самый лучший и самый богатый в мире. Сабуров участвовал в том, что имело секретное название «операция Линц». Надо было ограбить весь мир и так обогатить подину Гитлера.</p>
   <p>Что ж, те, кто сегодня послал Клауберга к нему, правы: древнее искусство России Сабуров знает, он знает, что надо отобрать для репродуцирования, и он, если бы взяться за дело, смог бы сделать его хорошо. Но взяться — это значит снова пойти в опасные похождения.</p>
   <p>В трудных размышлениях и в колебаниях прошли два дня из тех трех, какие Клауберг отвел ему для обдумывания поручения лондонского издательства. На третий день, с утра, чтобы ничто его не отвлекало, он вывел из гаража свой легкий «фиат», сказал Делии, чтобы не ждала скоро, и каменистыми путаными дорогами отправился в горы. В горах всегда пустынно, в отличие от побережья, истоптанного туристами и приехавшими отдыхать к морю. Дороги в горах не имеют асфальтового покрытия, это дороги древних римлян, они поэтичны, они хранят в себе тайну веков, но до невозможности дерут резину, и потому автомобилист на них редок.</p>
   <p>Сабурова не мог не удивить серый «фольксваген», оставленный в одном из хорошо разведанных им ущелий, возле начала тропинки, которая круто меж кустарниками уходила к вершине холма двух, а может быть, и трех сотен метров высотой, куда он не раз поднимался, чтобы видеть добрую часть Лигурийских Апеннин и море чуть ли не до Корсики. Он поставил «фиат» рядом с «фольксвагеном» и из самого что ни на есть простейшего любопытства стал подниматься по тропинке вверх. Он давно не взбирался на этот холм, на вершине которого природа предупредительно раскидала с десяток удобных для сидения плоских камней.</p>
   <p>Подъем давался трудно, труднее, чем в прошлый раз: годы делали свое дело. Двадцать лет назад, впервые оказавшись в этих местах, он мог бегом взбежать на стометровую высоту. А вот ползет теперь, подобно гусенице, пядь за пядью, отдувается, дышит шумно, как старый насос.</p>
   <p>Наверху, на камнях, которые он считал своими, чуть ли не его собственными, сидела женщина. Да еще какая, кто! Это была русская жена того самого итальянского коммуниста, который живет в Турине в одном доме с семьей его многолетнего постояльца Сальваторе Антониони, Несколько раз в сезон она посещает синьору Марию в пансионе «Аркадия», и синьора Мария давно представила их друг другу — синьора Умберто Карадонна и синьору Леру Спада.</p>
   <p>— Здравствуйте, синьора Спада! — сказал он по-русски, смущаясь. — Простите меня, пожалуйста. Чертово человеческое любопытство подвело. Полез посмотреть, кто это на моем любимом местечке, и вот помешал вам. Простите великодушно. Сейчас уйду. Отдышусь только.</p>
   <p>— Ну что вы, что вы, синьор Карадонна! Как раз я могу уйти, ес ли это ваше местечко. Вам надо отдохнуть. Вы совсем бледный и весь в поту.</p>
   <p>— Сердце, сердце, милая синьора.</p>
   <p>Сабуров сел на камень поодаль от Леры. Дышал, дышал, утирал платком лоб, шею, грудь под рубашкой.</p>
   <p>Чтобы не изводить себя и его неловким молчанием, Лера сказала:</p>
   <p>— В чужой стране всегда приятно встретить человека, говорящего на твоем родном языке. А вы еще так хорошо говорите по-русски. Совсем как у нас в Москве говорят. Акцент незначительный. А построение фразы, произношение слов — все очень верное и свободное.</p>
   <p>— Рад слышать. Спасибо. — Сабуров взглянул на нее. Синьора Спада смотрела на него приветливо, открыто. Ах, если бы она знала, подумалось ему, кто перед нею. — А все-таки, — заговорил он, — страна эта, хоть у вас здесь и муж и ребенок, все равно вам чужая.</p>
   <p>— Что сделаешь! — Она развела руками. — Родина есть родина, никуда от нее не денешься, даже во сне вижу Москву. Да, нелегко выходить замуж за границу. Не я одна говорю так. Я знаю еще двух русских женщин, живущих замужем в Италии. И они тоскуют. Может быть, со временем, когда не станет границ…</p>
   <p>— При полном коммунизме? — с улыбкой сказал Сабуров.</p>
   <p>— Да, конечно. Не раньше. Вот тогда это чувство, может быть, исчезнет. И то вряд ли. Многие, давно живущие в Москве, никак не могут позабыть свои маленькие родные городки и деревушки. Нет-нет да и отправляются проведать родину. А ваша родина, синьор Карадонна, здесь, в Лигурии? — неожиданно для него спросила Лера.</p>
   <p>— Нет-нет, — слегка растерялся он, — не здесь. Я родом из Австрии. Мои родители и прародители жили там с прошлого века. Так случилось. Но сам-то я бродил по свету, много где побывал, прежде чем осесть в здешней спокойной гавани.</p>
   <p>— Досадно, знаете, то, — сказала Лера, — что для меня в вашей Италии не нашлось работы по специальности. Я историк, окончила университет в Москве. Но нас, советских историков, здесь признавать не хотят. Вы, говорят, слишком по-своему представляете историю. Без Ленина, без Октябрьской революции вы ни шагу. Нам такие историки и такая ис тория не нужны.</p>
   <p>— Историк! — сказал в раздумье Сабуров. — Да, историку не просто найти сейчас место. История — поле политической борьбы. Каждый к своей пользе стремится ее обратить. Я вот тоже учился… — Сабурова потянуло на откровенность, ему захотелось поговорить с этой миловидной соотечественницей без оглядок, без всяких вторых и третьих смыслов. — Я специалист по искусству. В том числе, знаете ли, и по вашему, русскому.</p>
   <p>— Что вы говорите! — Лера обрадовалась. — Как замечательно.</p>
   <p>— Чего же замечательного? Какой во всем этом толк, если я самый обыкновенный хозяин самого обыкновенного пансиончика, каких в Италии десятки тысяч. Мы с женой и детьми выколачиваем лиры из постояльцев, вот и все мое искусство и видение искусства.</p>
   <p>— Нет-нет, все равно. Человек, знающий искусство, уже богач. А у вас, итальянцев, такое искусство, такое искусство! — Лера захлебывалась от восторга, говоря об искусстве Италии. Она тоже кое-что успела повидать. Она побывала в Венеции, в Милане, во Флоренции, в знаменитейших картинных галереях, в музеях, дворцах, соборах этих городов, о виденном в них она могла говорить и говорить часами.</p>
   <p>Сабурова же тянуло поговорить о России, о Москве и особенно о Ленинграде. И чем больше они говорили, чем больше он узнавал нового от этой русской, тем определенней становилось его отношение к предложению Клауберга. Дело совсем не в том, что некое лондонское издательство хорошо заплатит, помимо возмещения расходов, связанных с поездкой в Москву, в Ленинград, еще в какие-то советские города; может быть, даже и во Владимир, о котором когда-то говорил Розенберг. Нет, не в том дело. А в том оно, что ему-то, Сабурову, уже столько лет, что за ними на очереди стоит немощь, и это последний срок и последняя возможность увидеть родину, Россию, тот Петербург, во имя надежды на возвращение в который он стал треть века назад штурмфюрером Гофманом. Больше таких возможностей не будет никогда, и терять эту, последнюю, глупо.</p>
   <p>Они просидели на холме больше часа и, кажется, очень понравились друг другу.</p>
   <p>Солнце приближалось к зениту, оно пекло, от него надо было спасаться. Вместе спустились они с горы, держась за руки: Лере думалось, что так будет легче пожилому итальянцу, а ему было просто приятно держать в руке ее мягкую и в то же время упругую ладонь. Вместе ехали обратно к морю по каменистым дорогам — он сзади, она впереди, чтобы ей не глотать пыль от его «фиата». Возле виллы «Аркадии», мимо которой проходила дорога с гор, остановив машины, расстались друзьями, горячо приглашали друг друга приходить в гости.</p>
   <p>Делия сказала ему:</p>
   <p>— Эге, мой милый, с какими молоденькими бабенками ты стал хороводиться. Я-то что, мне ревновать поздно. Я с неверным мужем рас правлюсь просто: сама наставлю ему рога. А вот если ее муженек-коммунист узнает про ваши дела, он революцию устроит, и все наше добро полетит в тартарары. Будет советская Италия, всех загонят в колхоз, жены будут общие, одеяла в сто метров…</p>
   <p>— В шестьдесят аршин, — с угрюмой усмешкой сказал Сабуров, вспомнив, как сорок пять лет назад в Кобурге расписывалась новая жизнь Советской России.</p>
   <p>— Я в этих русских мерах не разбираюсь, — прокричала Делия уже издали. — Одно знаю: на черта нам их порядки! Они моего отца укокошили там, на каком-то своем Дону.</p>
   <p>— Потому и укокошили, что хотели видеть тот Дон своим, русским, а не итальянским. И на черта твой отец туда полез? — в тон ей ответил Сабуров. — Был уже не мальчик, мог сообразить, что порядочные люди так далеко воевать не ходят. Порядочные люди защищают свое, а не на чужое накидываются.</p>
   <p>Она этого, очевидно, уже не слышала, иначе не оставила бы без ответа.</p>
   <p>Вечером в установленный час пришел Клауберг. По старой Аврелиевой дороге они отправились над морем в сторону от Вариготты.</p>
   <p>— Что ж, — сказал Сабуров, — в твоих предложениях, Уве, есть кое-что меня интересующее. Давай поговорим о практическом. На какой это срок? Каков маршрут, объем работы?…</p>
   <p>— Вижу, что ты остался человеком, Петер… тьфу!.. Умберто! Главное, что ты дал согласие. Все остальное — в Лондоне. Я сам мало что знаю, честно тебе говорю. Только в общих чертах. Одно точно: надо выезжать как можно скорее. Я и так излишне много времени потерял. Можешь послезавтра?</p>
   <p>— Вот чудак, Уве, послезавтра! — Сабуров еще ни разу с тех пор, как обосновался в Италии, не выезжал за границу и не ведал, как это на до делать. — Сколько всяких формальностей предстоит пройти… И за десять дней не управишься.</p>
   <p>— Формальности предоставь мне. Думаешь, Клауберг три дня на песочке жарился? Я не миллионер, чтобы даром терять столько времени.</p>
   <p>— Ну, смотри, полагаюсь на тебя. Пойдем пивка выпьем? Я еще не за был, какой ты его любитель. Мне отлично помнится тот всегда полный жбан, который стоял на конюшне у твоего отца.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p id="bdn_5">5</p>
   </title>
   <p>Как Сабуров и предполагал, из Италии они смогли выехать только через полторы недели. Их задержали не столько формальности — этих формальностей почти и не было, — застопорилось все из-за Делии. Темпераментная сарацинка категорически не желала отпускать своего Умберто в неведомые края. «Ты чудной, — кричала она на весь двор, — разинешь рот, тебя автобусом и задавит». «Езжу же я в Турин или в Милан, не задавили до сих пор». «Милан! Турин! Это свои города. Можешь и в Рим скатать, если приспичило. А там, в этой Европе, страны сумасшедшие — всякие Англии и Франции, в них другие порядки. В Англии, говорят, слева направо ездят, как женские блузки застегиваются». Сабуров попытался пошутить: «В твоих блузках я, кажется, не запутался, Делия, сумел разобраться, на какую сторону они расстегиваются». «А! Когда это было в последний раз! Позабыл, поди, голубчик, и это!» Она махнула рукой.</p>
   <p>Утешило ее в конце концов то, что Умберто почти не взял денег с их общих текущих счетов: там-де, куда они едут, все будет готовое. О том, что он и Клауберг из Англии отправятся в Россию, конечно, и слова не было обронено, об этом не должен был знать никто. «Знаешь, — сказал Клауберг, — всякий едущий в Россию возбуждает повышенный интерес к себе: что, как да зачем? Лишняя шумиха, лишнее внимание. А „добрая, старая“ Англия — катайся туда, сколько хочешь».</p>
   <p>Как бы там ни было, а через полторы недели под бурный плач Делии и всех его детей: младшей — кокетливой Паулы, среднего — крепыша Аугусто и старшего — медлительного Витторио Сабуров отбыл с Клаубергом поездом из Савоны на Турин, Милан, Венецию и дальше — через Австрию, Германию до Копенгагена, чтобы сесть в самолет и по воздуху перемахнуть через море до Лондона. Сабуров во всем полагался на Клауберга — тот выбирал и маршрут, и способ передвижения, и класс вагонов. Сабурова удивляло, но это было именно так, — Клауберг явно и искренне радовался старому товарищу и с удовольствием опекал его, «дремучего итальянского провинциала, двадцать лет по-обывательски просидевшего в захолустной возлепляжной дыре». С огорчением он говорил лишь о том, что деньжат у них скудновато — едва добраться до Лондона, зато за проливом «зеленых бумажек» будет во! И чиркал пальцем над головой, как делают русские, когда хотят сказать о переизбытке чего-либо.</p>
   <p>Сабуров раздумывал: в сущности, кто такой этот Уве Клауберг? Ну, был в эсэсовцах. Так и он, Сабуров, был когда-то в эсэсовцах. Многие в те довоенные годы шли в СС лишь потому, что пребывание в их рядах приносило с собой уйму материальных и общественных выгод. Кто из простых людей Германии знал в середине двадцатых годов, и даже в начале тридцатых, что отрядики «для охраны национал-социалистских ораторов», гитлеровские формирования черномундирников, превратятся позже в ударный, бесчеловечный оплот фашизма. Эсэсовец — это еще не гестаповец, говорил себе когда-то Сабуров и все же посчитал необходимым сбросить с себя эсэсовский мундир, как только Гитлер начал войну в Европе: уж слишком страшны были деяния подразделений СС.</p>
   <p>Многое припомнилось Сабурову за долгие часы стояния возле вагонного окна поезда, увозившего его из Италии на север Европы. Если отец Клауберга, старый конюх с больным от пива сердцем, лупил своего Уве солдатским ремнем за намерение стать офицером СС, то отец Петра Сабурова, монархист, ревнитель памяти государя-императора Николая II и верноподданный местоблюстителя российского престола Кирилла Владимировича, подталкивал сына: иди, иди, против большевиков все средства хороши.</p>
   <p>Вместе с Клаубергом они, семнадцатилетние, охраняли на митингах гитлеровских бонз, по приказу высшего начальства занимались оба организацией и военным обучением детей русских эмигрантов; к началу войны из этих парней, у которых русский язык путался с немецким, составилось целое формирование, вошедшее впоследствии в «Русскую освободительную армию», вокруг которой закружились было всякие князья, бароны, генералы, полковники царской России.</p>
   <p>Словом, черный мундир с молниями в петлицах долгое время нисколько не стеснял Петра Сабурова, как тем более он не стеснял, конечно, и Уве Клауберга. Война по-разному изменила их отношение к этому мундиру. Клауберг еще больше им возгордился, а он, Сабуров, не выстоял перед тем, что называется общественным мнением. В эмигрантских кругах пошли горячие споры о том, как относиться к немцам, напавшим на Россию, и в той обстановке русскому человеку ходить в эсэсовцах было по меньшей мере не совсем ловко. Сабуров вышел из СС, но судьба его уже прочно была связана с немцами, и в частности с Уве Клаубергом. В группу, осуществлявшую «операцию Линц», первым взяли Клауберга. Еще в сороковом году. Вот тогда-то он впервые и побывал в Италии. А позже, когда гитлеровцы пошли на Восток, на Россию, в «операции», покинув ведомство Розенберга, стал участвовать ион, Сабуров. В составе эйнзацштаба они прошли с зондеркомандами доктора Ганса Поссе всю Польшу, тщательно обшаривая ее панские поместья, полные драгоценных произведений искусств, прошагали всю Прибалтику, с чудесными городами Вильнюсом, Каунасом, Ригой, Таллином, весь Северо-Западный край оккупированной России и почти два года просидели под Ленинградом в ожидании вступления немецких войск в Ленинград. Если с кем и приходилось схватываться чуть ли не в рукопашную, то с такими же, поистине вездесущими зондеркомандами хорошо знакомого Сабурову рейхслейтера Розенберга, состав которых рядился не в черную, а в коричневую форму, с командой господина Риббентропа, во главе которой стоял штурмбанфюрер СС барон фон Кюнсберг, с отрядом рейхсмаршала Геринга, возглавлявшимся статс-секретарем Каем Мюльманом. Но то были сражения особого рода, рукопашные тут были символическими, а делалось все очень просто: кто кого опередит, кто кого обманет, кто у кого вырвет из лап.</p>
   <p>Что ж Уве? Сабуров искоса посматривал на своего спутника. Ему была известна только одна смерть, в которой прямо и непосредственно был повинен Клауберг. Это, было в селении Чудово под Ленинградом. В руки солдат зондеркоманды попался русский парень, пытавшийся поджечь школу, в которой расположилось на ночлег подразделение Клауберга. Клаубергу взбрело в голову, что парень подослан партизанами, и Клауберг решил во что бы то ни стало добиться от парня признаний в этом. Трудно сказать, зачем ему понадобилось соваться не в свое дело, но вот сунулся. Парень, конечно, говорить ничего не стал, его принялись мучить, и кончилось все весьма прискорбно: русский плюнул в лицо Клаубергу, а взбешенный Клауберг не нашел ничего лучшего, как выхватить «вальтер» и застрелить парня. Вежливый и просвещенный эсэсовский генерал — группенфюрер Гиммельхебер говорил потом Клаубергу: «Это хорошо, это замечательно, герр штурмбанфюрер, русских свиней надо уничтожать, стрелять их, вешать, топить в колодцах — как угодно и где угодно, никто вам мешать не будет. Но нельзя допускать, герр штурмбанфюрер, чтобы немецкому офицеру плевали в лицо. Немецкий офицер с оплеванным лицом — это, это… не нахожу слов, герр штурмбанфюрер. Все требует умения. Даже убивать, и особенно — убивать, тоже уметь надо. Это надлежит делать изящно, красиво, артистично. Я не доволен вами, прошу прощения».</p>
   <p>Потом, когда их шеф доктор Поссе умер, кажется, в декабре 1942 года, и на его место пришел доктор Фосс, комиссар картинной галереи в Дрездене, Клауберга из-под Ленинграда вскоре перевели: это стало тем более возможным, что к тому времени борьба групп и отрядов разных ведомств из-за ценной добычи прекратилась, так как рейхслейтер Розенберг создал единый общий центр ограбления культурных ценностей России и нужда в столь энергичных исполнителях, каким был Клауберг, ослабла. Во главе всего дела был поставлен рейхсамтлейтер Герхард Утикаль. Он считал, что людей на оккупированных территориях надо как можно чаще перебрасывать с места на место, чтобы они не сживались с определенным узким мирком и не утрачивали бы общих перспектив. Что делал Клауберг после 1942 года, Сабуров не знал. Но до того времени вот только одна смерть могла быть поставлена ему в вину непосредственно. Это тоже не столь уж мало — убить хотя бы и одного человека. Но ведь война же, столкновения двух народов, двух армий, — что поделаешь.</p>
   <p>Границу Австрии с ФРГ пересекли возле Зальцбурга. Тут только Сабуров понял, как хитроумно составил маршрут их поездки Клауберг. За окнами вагона стали мелькать покрытые ухоженными лесами холмы, меж ними — светлые луга и долины, реки и речки Баварии, так знакомой, так памятной им обоим. По сути дела, здесь начиналась не только родина Клауберга, но и те места, где вырос и он сам-то, Сабуров. Это были незаурядные места. К северу от Зальцбурга простиралась Верхняя Австрия, там, в местечке Браунау, родился Гитлер: к югу от Зальцбурга, рукой подать, был известный всем Берхтесгаден — «орлиное гнездо» Гитлера; рядом и Линц, где немецкий фюрер предполагал создать свой мировой музей сокровищ искусства.</p>
   <p>Детство, юность, молодые годы вставали перед Сабуровым при виде баварских лесистых холмов и долин, оживали времена наивных мечтаний, надежд, глупых планов возвращения на родину под охраной немецких пехотных дивизий и тяжелых артиллерийских батарей. С приходом Гитлера к власти русские эмигранты массами уезжали из Германии во Францию, из Берлина и других немецких городов в Париж, в Париж. Но отец Сабурова, связавший свою судьбу с генералом Красновым, с подобными Краснову сторонниками германской ориентации, не стронулся с места. «Да, они, немцы, всегда были врагами России, — говорил он упрямо. — Но в мире, как видите, все перемешалось. Сегодня главные враги русского народа — большевики. И уже то со стороны немцев будет их дружеским актом в отношении России, если они помогут русскому народу избавиться от большевиков». Отец презирал и Керенского с его малочисленным эсеровским окружением и Милюкова, который и в эмиграции воевал против монархистов, возненавидел он и Деникина, на старости лет принявшегося призывать русских эмигрантов к обороне отечества от немцев. «Все это болтуны, словолеи», — ворчал он, сухонький, желчный, ежась в старом кожаном кресле перед камином в давно не ремонтированной, запущенной кобургской квартире. Он так и умер в этом кресле, не дождавшись похода немцев на Россию, возвращения в свой петербургский дом на Английском проспекте.</p>
   <p>Бежали, неслись за вагонными окнами картины, обеспокоившие сердце Сабурова. Поезд подходил к Мюнхену. На одном из участков ремонтировали железнодорожный путь, и состав пустили по другой линии, в обход. Замелькали предместья баварской столицы, ее пригороды, окраины. Указывая на группу строений в густой, темной зелени, Клауберг сказал:</p>
   <p>— Пуллах!</p>
   <p>Для Сабурова это был звук пустой. Он пожал плечом.</p>
   <p>— Чудак! — пояснил Клауберг. — Здесь центр разведывательной службы ФРГ. Бундеснахрихтендинст! До выхода генерала Гелена в от ставку ты мог бы встретить его в одном из этих зданий. Вон, видишь, крыши?</p>
   <p>— А сейчас кого бы встретил?</p>
   <p>— Генерала Герхарда Весселя. Старые боевые силы Германии! -</p>
   <p>Клауберг сделал такой жест, будто поправляет рукой невидимую портупею и кобуру с пистолетом на поясе.</p>
   <p>Они вместе принялись вспоминать детство, молодость, расчувствовались, пошли в вагон-ресторан, заказали бутылку рейнского, и в конце концов Клауберг предложил:</p>
   <p>— Петер… тьфу, черт побери!.. Умберто! Давай-ка сойдем в Нюрнберге да скатаем автомобилем в Кобург?! Сотня километров. Пустяк.</p>
   <p>А то, кто знает, будет ли еще подходящий случай.</p>
   <p>Сабуров согласился. Они сняли две комнаты в ближайшей от вокзала нюрнбергской гостинице, наняли автомобиль с шофером и менее чем через два часа были в Кобурге.</p>
   <p>Никогда Сабурову не думалось, что его так взволнует встреча с местами детства, с теми местами, где покоятся его родители, где все чужое, немецкое и вместе с тем навечно связанное с его жизнью. Город вырос, изменился. Когда родители привезли сюда его, Петю, прозванного соседскими мальчишками Петером, здесь было двадцать с чем-то тысяч жителей; сейчас, как сказал Клауберг, успевший осведомиться у портье в нюрнбергской гостинице, уже за шестьдесят или даже, все семьдесят. Новые улицы, новые дома, новые магазины… И все же черты былого не стерлись с лица маленькой столички герцогства Саксен-Кобург-Готского. По-прежнему вокруг Дворцовой и Рыночной площадей стоят чудесные средневековые здания. Да, да, здесь носились они с Уве, оба с голыми коленками, в коротких штанах, вокруг статуи Альберта, мужа английской королевы Виктории, немки, рожденной в этих краях, родственницы русских цариц; отсюда бегали они к набережной реки Ицы, совсем недалеко впадающей в Майн, или отправлялись на холм к старому замку графов Ханнебергов и герцогов Саксонских, в котором существовал интереснейший музей, полный старинного оружия, старых экипажей, коллекций зеркал и еще всякой занимательной всячины. Кстати, в одной из комнат этого замка почти четыре сотни лет назад жил Мартин Лютер.</p>
   <p>Нет, в замок они с Уве не пошли, и к Ице не пошли. Они побывали на кладбищах — Клауберг возле своих могил, Сабуров — возле своих. Постояли молча, подумали. А затем нашли и виллу «Эдинбург», где некогда был «двор» российского императора Кирилла, где была конюшня, на которой ухаживал за лошадьми отец Клауберга и где поблизости жили родители Сабурова и с ними он, десятилетний русский мальчик, постепенно превращавшийся во взрослого человека без родины.</p>
   <p>Экскурсия в прошлое, в детство, в юность радости Сабурову не принесла. Клауберг на обратном пути в Нюрнберг болтал, вспоминал смешные мальчишеские истории. Он же, Сабуров, всю дорогу делал вид, что задремывает, говорить ему не хотелось.</p>
   <p>Когда уже были в Нюрнберге и готовились расположиться на отдых в гостинице, чтобы с утренним поездом двинуться дальше, Клауберг сказал:</p>
   <p>— Хватит, Петер, хлюпать носом. Это отвратительная славянская черта— предаваться воспоминаниям вместо того, чтобы действовать. Жизнь— то идет! На, полистай-ка лучше вот это. Купил в Кобурге. Совсем свеженький! — И бросил на колени сидевшему в кресле Сабурову журнал с названием «Национ Ойропа». — В нашем с тобой родном городе издается, — добавил он, — а имеет международное значение. Вот куда шагнул старый, тихий Кобург!</p>
   <p>Начав листать нехотя, лениво, Сабуров мало-помалу зачитался статьями, помещенными в «Национ Ойропа», информациями, объявлениями. «В ресторане „Лоэнгрин“ на Тюркенштрассе в Мюнхене состоялось собрание членов НДП». «В ресторане „Хаккеркеллер“ в Мюнхене состоялось собрание членов НДП»… «Лидеры НДП посетили кладбище в Ландсберге, возложили венки на могилы. Потом было сделано следующее заявление по телевидению: „Мы здесь почтили память всех тех, кто невинно погиб от насилия в результате произвола и жажды власти. В то время как в Дахау и Берген-Бельзене чтят погибших, никто не посещает могилы в Ландсберге, в которых покоятся некоторые совершенно невинные жертвы“.</p>
   <p>— А кто там покоится, ты не знаешь, Уве?</p>
   <p>— И мы там могли покоиться, Петер, — с усмешкой ответил Клау берг. — Те, которых в сорок шестом повесили по приговору союзнического трибунала в Нюрнберге. Военные преступники!</p>
   <p>— Так, значит, эта НДП…</p>
   <p>— Ох, и отстал же ты! Просто мохом порос. У вас там, в Вариготте, газеты-то читают или нет? Национально-демократическая партия, мой милый, наследница партии фюрера! Она мала. Но и у фюрера вначале она была невелика. А потом даже и ты хотел вступить в нее, но тебя, помнится, не приняли.</p>
   <p>— Нет, я не хотел вступать, я против партий. Я принципиально бес партийный.</p>
   <p>— Да, так вот учти: и подо льдом вода бежит. Но не пугайся, это нас с тобой не касается. Мы в это впутываться не будем. У нас задача другая, совсем другая. Мы едем в Лондон. Но все-таки, знаешь, приятно чувствовать подземный гул, который предшествует извержениям вулканов.</p>
   <p>После ночевки в Нюрнберге снова двинулись в путь. Поезд шел на север, выполняя предначертания маршрута, составленного Клаубергом. Они видели Западную Германию в стройках, в новых, очень новых заводах, они видели отряды марширующих солдат бундесвера, ничем не отличимых от солдат вермахта; немецкое небо резалось ревущими реактивными самолетами, затягивалось дымами кузниц оружия; на станциях в репродукторах гремели бодрые марши, лязгающие как железо об железо. Клауберг смотрел на это и довольно потирал руки.</p>
   <p>— Здорово, Петер, здорово!</p>
   <p>Перед Ганновером он сказал:</p>
   <p>— Нам здесь пересаживаться. Давай устроим еще одну небольшую остановочку и побродим по городу. Ты бывал в нем?</p>
   <p>— Однажды. Лет сорок пять назад. Приезжали зачем-то с отцом.</p>
   <p>— Хороший город. Красивый. Хотя, по вашим русским понятиям, мрачный. Да, конечно, он каменный, а не из дерева, на крышах — железо, а не солома.</p>
   <p>Клауберг явно задирался. Но отвечать ему не хотелось, пусть себе. Вскоре Сабуров понял, что дело было не в том, что его спутнику захотелось осмотреть город. Выйдя с вокзала, они не бродили из улицы в улицу, как делают туристы, а целеустремленно отправились по какому-то известному Клаубергу адресу.</p>
   <p>На одном из скрещений ганноверских улиц стоял массивный, хмурый домина с каменными воротами.</p>
   <p>— Подымемся на пятый этаж, — предложил Клауберг. — Это очень интересное местечко.</p>
   <p>На пятом этаже они увидели тяжелую дверь с несокрушимыми запорами. Когда Клауберг распахнул ее, их глазам представилось большое развернутое красное знамя с белым кругом посредине. В коридор, тянувшийся в глубь помещения, выходило с десяток, а может быть, и с полтора десятка дверей, за ними стучали телетайпы, пишущие машинки, слышались разговоры по телефонам; барышни в юбочках в обтяжку, мужчины в деловых, строгих костюмах сновали из комнаты в комнату; пахло сургучом, чернилами и свежими типографскими оттисками.</p>
   <p>— Федеральное правление НДП! — приглушая голос, сказал Клауберг. — Здесь же редакция партийной газеты «Дойче нахрихтен». Это центральная газета.</p>
   <p>— А тот, кобургский, журнал — он чей же? — спросил Сабуров.</p>
   <p>— Тот, я же говорил тебе, международный орган НДП.</p>
   <p>Они заглянули в несколько первых комнат, не углубляясь в недра неонацистской конторы, и Клауберг глазами подал знак на выход. На лестнице он сказал:</p>
   <p>— Нам нельзя было лезть с разговорами, обнаруживать себя. У нас, снова и снова напоминаю тебе, другая задача. Но все-таки хотелось взглянуть на то, как и где заваривается каша. Центр здесь, понимаешь, в Ганновере, в этом доме. Партия растет, хорошо растет. А знамя заметил? Совсем как старое. Только кое-чего нет в белом круге?</p>
   <p>— Свастики?</p>
   <p>— Ты догадлив, Петер. Ее, конечно. Но дай срок, будет и она. Местечко приготовлено не зря.</p>
   <p>Лицо Клауберга светилось, он шагал по улицам бодрее и крепче, чем до посещения этого громоздкого ганноверского дома. Чувство ожидания чего-то рокового, неизбежного, угнетавшее его долгие годы, стало отходить, ослабевать, выпадать из памяти.</p>
   <p>«Радуется, — раздумывал, посматривая на него, Сабуров, — приглашает и меня радоваться вместе с ним». А чему вместе с Клаубергом должен радоваться он, Сабуров? Тому, что под новой вывеской возрождается старый нацизм? Тому, что вновь сколачивается колыбель, в которой будет выпестовано новое дитятя нацизма — третья мировая война, и тогда вновь дивизии клаубергов, бауэров, мюллеров, шванебахов попрутся на Восток, в Россию, завоевывать «жизненные пространства»? И что же, и на этот раз ему, Сабурову, надо будет маршировать вместе с ними? На это рассчитывает Клауберг? Нет уж. Позорное, трусливое бегство после Берлина, после пуль Гитлера и яда Геббельса, когда начался такой национальный развал, какого, может быть, история человечества еще и не знала, испытать сновa нечто подобное, прятаться в коровниках, в ямах из-под гнилого турнепca, обрастать бородой, чтобы часом тебя не узнали, сжигать одни документы и у растленных негодяев, отдавая им последнее, что у тебя было, получать другие, еще более фальшивые, — увольте, увольте… Когда они добрались до Копенгагена и остановились в гостинице авиа-компании «SAS» и когда в карманах у них уже лежали билеты на самолет до Лондона, Клауберг тряхнул остатками своих финансов и в ресторане, неподалеку от гостиницы, заказал обильный и, надо отдать ему должное, довольно изысканный ужин.</p>
   <p>Они сидели в полумраке при свечах, ровно и нездешне светившихся в стеклянных цилиндрах, дабы потоки воздуха от взмаха рук гостей или движений официанта не колебали слабые язычки пламени. В углу, в еще большем мраке, возле пианино горбилась старая пианистка и тихо, еле слышно, исполняла что-то грустное, мечтательное, располагающее к| раздумьям, ослабляющее в человеке колки его нервных струн.</p>
   <p>— Я не способен, Петер, делать такие сногсшибательные заключения, как, скажем, делал Шерлок Холмс. — заговорил подвыпивший Клауберг. — Помнишь, разглядев гостиничную наклейку на чемодане, он ошеломлял человека, называя ему ту страну и тот город, откуда человек только что приехал? Но я в какой-то мере физиономист. По твоему лицу в Ганновере я понял, что внутренне ты не был тогда со мной. Зачем тебе эти немцы с их идеями возрождения, думал ты. Разве я не прав? Ну, можешь не отвечать. Это не допрос. Это логические рассуждения. Но, дорогой мой, нам надо быть взаимопонимающими. Мы вас, русских беглецов, понимали в свое время. Мы вас обогрели, пригрели, два десятка лет вы пользовались нашим гостеприимством в ожидании возвращения в Россию. И мы вам хотели вернуть эту вашу Россию. Не так ли? Можешь, говорю тебе, не отвечать. Так почему же ты, русский, не хочешь понять сегодня немца, жаждущего, чтобы его, то есть моя, родная Германия вновь заняла то место в мире, которое у нее отняли в сорок пятом? Почему ты не отвечаешь тем же на то же?</p>
   <p>— А потому, Уве, что это совсем не то же. Во-первых, вы и не собирались возвращать Россию нам. Теперь всем известно из опубликованных се кратных планов, что вы хотели прикарманить ее для себя. Во-вторых, мы стремились в свой дом совсем не для того, чтобы потом на кого-то нападать, брать кого-то за глотку. А вы, вы… Вам что надо? Встать на ноги, вооружиться и опять лезть на соседей.</p>
   <p>— Логично, логично, — одобрил его рассуждения Клауберг. — Один только есть изъянец в твоих рассуждениях. Это сейчас ты блеешь таким ягненочком: нам бы домой, мы бы тихонько сидели, никого не трогали. Брось чудить! Вам бы подай вашу старую Россию, вы бы тотчас заговорили о Дарданеллах, об исконных российских интересах там, да еще там, да вот здесь. Да ваши Милюковы, уже будучи в эмиграции, не могли столковаться друг с другом по поводу не им принадлежавших проливов, по поводу того, давать или не давать государственную самостоятельность, скажем, Финляндии. Уж настолько-то я историю знаю, Петер. Кое-чему меня учили, а кое-что я и сам прочел за свою жизнь. Словом, нехорошо, когда ты на добро, сделанное тебе немцами, не хочешь ответить добром.</p>
   <p>— Мне думается, я давно за все расплатился, и с лихвой, — сказал Сабуров. — И настолько старательно расплачивался, что теперь своего истинного имени никому не могу открыть.</p>
   <p>Они ели, пили, слушали музыку, перебрасывались словами, атмосфера была такая, что к спорам не располагала, напротив, звала к единению, к взаимному пониманию. Клауберг сказал:</p>
   <p>— Мне кажется, что ты не совсем отчетливо уяснил для себя, где мы находимся. Это же Копенгаген! Родина вашей предпоследней царицы по имени Дагмар, но у вас ставшей Марией Федоровной. Тут она и умерла, ускользнув своевременно из России. Сколько страстей здесь кипело откипело лет сорок пять назад! Какие строились планы! Можно сходить ее родственничкам во дворец. Скажешь, что ты Сабуров. Вспомнят, примут.</p>
   <p>— Обойдемся, — ответил Сабуров.</p>
   <p>— Между прочим, тут ваших много. Убежден, что та бабуся, которая музицирует в углу, твоя соотечественница. По репертуару сужу. Датчанка, даже престарелая, преподносила бы нам современную музыку. А эта законсервированная сударыня, слышишь, как на наших с тобой нервах играет. Пойду спрошу.</p>
   <p>— Зачем? Сиди.</p>
   <p>— Нет, все-таки. Интересно.</p>
   <p>Клауберг поднялся и ушел к пианистке. Он пробыл возле нее несколько минут. Когда шел обратно, пианистка уже играла «Очи черные». Лицо Клауберга расплывалось от удовольствия.</p>
   <p>— Ну что, видишь! Русская баронесса. Правда, с не очень-то русской фамилией — Буксгевден. Ольга Павловна. Можешь поцеловать ручку.</p>
   <p>Сабурову было стыдно. Стыдно, что в датском ресторане играют эти «Очи черные», ставшие среди русской эмиграции чуть ли не ее гимном, стыдно от сознания того, что посетители ресторана прекрасно знают, в каких случаях исполняется одиозная мелодия. Всем в эти минуты понятно, что в ресторане находятся русские, на которых, конечно же, тотчас начнут оглядываться. Вот уже и оглядываются, отыскивая их глазами. Стыдно и то, что восьмидесятилетняя старуха, взявшаяся за цыганщину, делает это лишь потому, что давным-давно утратила чувство человеческого достоинства и живет по единственному оставшемуся ей принципу «чего-с изволите».</p>
   <p>— Гадость, — сказал он, — мерзость, Клауберг. Напрасно мы так на пились. Сейчас я ненавижу все и всех. И ту старую дуру в углу и тех глупых людей, которые полвека назад стадами бежали из России, из своей родной России. Разве не могли они договориться с большевиками? И тебя ненавижу, тебя, слышишь? У тебя наполеоновские планы, обрадовавшая тебя контора новых наци в Ганновере, их журнальчик в старом Кобурге. А что у меня? Ничего! Ровным счетом.</p>
   <p>— Не распускай слюни, Петер, — миролюбиво ответил Клауберг. — Не меня надо ненавидеть. А большевиков. Красных. Коммунистов. Это все из-за них. И ты из-за них.</p>
   <p>Ему остро хотелось рассказать Сабурову о своих предположениях по поводу их поездки в Советский Союз, рассказать, что, насколько он понимает, репродукции репродукциями, древнее искусство своим чередом, но они только камуфляж, а главное в том, что надо будет преподнести какую-то солидную пилюлю красным. Не зря же его, немолодого немца, мирно работавшего в мадридской торговой конторе у одного из крупных нацистов, вдруг, после двадцатилетнего пребывания в глухой неизвестности, пригласили приехать из Мадрида в Стокгольм и там, в огромной нежилой квартире, подмигивая и намекая, рассказали о предложении лондонского издательства, оговорясь при этом, что вся работа будет проводиться в рамках международных организаций, чуть ли не в рамках ЮНЕСКО. Говорилось туманно, расплывчато, но Клауберг многое понял и сверх сказанного. Прежде всего он понял, что особенно-то рассуждать об этом не следовало. Следовало действовать. То есть для начала подобрать верного человека — слово «верного» подчеркнули, — и вместе с тем действительно хорошо знающего русское искусство. Найдите этого человека, а все остальное — в Лондоне.</p>
   <p>Что ж, завтра будет и Лондон.</p>
   <empty-line/>
   <p>Едва Сабуров улегся в постель в своей комнате с тщательно задернутыми шторами — иначе пылающие всеми цветами огни реклам за окнами не дали бы уснуть, — в дверь к нему постучали. По властному стуку он понял, что это Клауберг. Чего еще ему надо? После ресторана Уве куда-то отправился, сказав, что на часик-полтора, и вот, видимо, возвратился с очередной новостью или идеей.</p>
   <p>Сунув ноги в мягкие комнатные туфли, Сабуров в одной пижаме пошел отмыкать дверь.</p>
   <p>— Ты бы хотел увидеть весьма интересного человечка? — сказал Клауберг, входя.</p>
   <p>— А может быть, мне лучше поспать? — неуверенно ответил Сабуров, которому и в самом деле не хотелось вставать в такой поздний час.</p>
   <p>— Поспишь в Лондоне. Там подобного человечка ты не увидишь. Одевайся и пойдем ко мне. Вот так. Жду через пять минут. — Он взглянул на часы.</p>
   <p>В комнате Клауберга сидел действительно не человек, а человечек — маленький, кругленький, розоволицый, добродушно улыбающийся.</p>
   <p>— Ты знаешь, Петер, кто это? — спросил Клауберг, когда Сабуров и гость Клауберга пожали друг другу руки. — Это же один из героев Копенгагена! Полковник Ренке. Тогда, впрочем, он был, кажется, не полковником, а…</p>
   <p>— Капитаном, — подсказал кругленький Ренке, которому на вид из-за его округлости и моложавости было не более пятидесяти, скорее даже меньше.</p>
   <p>Сабурову припомнились не столько официальные сообщения, сколько изустные рассказы о том, как в 1940 году немцы мгновенно овладели Данией; это решилось прежде всего тем, что в течение двух или трех часов уже захвачена была столица Копенгаген. Но так как перед гитлеровской армией в те времена спешили капитулировать и другие малые и большие государства Европы, то касавшееся Дании припоминалось среди прочего весьма смутно.</p>
   <p>— Расскажи-ка, Генрих, этому маловеру, как по правде-то было дело, — сказал Клауберг, обращаясь к гостю. — Он думает, что наши времена, наш опыт, наш натиск сданы в паршивые музейчики, с обгаженными голубями вывесками, с благостными призывами типа: «Миру мир!», «Перекуем мечи на орала» — и прочей словесной чепухой. Давай, Генрих, давай!</p>
   <p>— А чего давать, Уве? В ночь на девятое апреля эти торговцы подтяжками мирно дрыхли в своих фамильных перинах. А мы на пароходе «Ганзенштадт Данциг», впереди которого двигался ледокол «Штеттин», спокойно вошли в порт. Затем, едва привалив к причалу — есть тут такой под названием Лангелиние… было это, кстати сказать… я вел запись боевых действий… ровно в четыре часа двадцать минут, — и тотчас пососкакивали на причальную стенку в полном своем вооружении. С форта, замыкающего вход в гавань, наше движение заметили и хотели было шарахнуть из пушки. Но уж какие датчане вояки! У них не то заело пушку, не то кто-то ушел в город к бабе, захватив с собой ключи от порохового погреба. Короче говоря, нам понадобилось всего пять минут, чтобы и таможня, и полицейский участок порта, и другие портовые здания были в наших руках. Можно было заняться цитаделью. Подорвали ее ворота, захватили спящие караулы, ворвались в телефонную станцию и еще через пять минут, то есть через десять с момента высадки на Лангелиние, уже загоняли толпу разоруженных, обмиравших от страха датских солдат в подвалы форта.</p>
   <p>Ренке отпил пива из бокала, стоявшего перед ним на столе, усмехнулся своим явно приятным воспоминаниям.</p>
   <p>— Ну, конечно, в городе тоже все было подготовлено нами заблаговременно. Дней за пяток до высадки под видом делового человека с необходимыми для такого дела документами сюда, в Копенгаген, прилетел на рейсовом самолете командир нашего батальона майор Глейн. Потолкался в штатской одежде, все разведал, все прикинул — в порту, на пристани, всюду. Возле порта полисмен спросил его, что господин иностранец делает, чего ему надо. Майор ответил, что пошел гулять и заблудился. Тот олух до того был пустоголов, что взялся провожать нашего командира к остановке автобуса, чтобы помочь ему добраться до центра города. Вот так, друзья! — Ренке еще посмаковал глоточек пива. — Майор Глейн нам потом рассказывал все подробно, можно было умереть от смеха. В тот день он, конечно, вновь вернулся в порт и, уже не задерживаясь для расспросов, деловым шагом прошел прямо в цитадель. Дабы отвести подозрения, он двинулся от ворот к церкви. Церковь была закрыта. Пробегавший по своим делам сержант из гарнизона сказал нашему командиру, чтобы он не рассчитывал на осмотр церкви в такой день, потому что ее открывают только по воскресеньям. Сержант был словоохотлив, он с готовностью показывал иностранцу достопримечательности копенгагенской цитадели. Он даже затащил посетителя в войсковую лавочку, надулся там пива за счет майора Глейна, а тогда и вообще вывалил перед ним все. Показывал майору помещения командного состава, здания военных учреждений, телефонную станцию, места расположения караулов. Ну и понятно, что к моменту высадки мы точно знали, кому как действовать, куда идти, что захватывать. К тому же в городе были и еще наши. Они тоже делали свое дело. Какое? Ну, скажем, именно они доставили в цитадель радиостанцию и подготовили ее к работе. Когда начальник штаба войск, предназначавшихся для оккупации Дании, генерал-майор Химер, сидевший в Копенгагене с седьмого апреля тоже под видом делового человека, вышел из подполья и надел свою генеральскую форму, которую любезно прятал для него в багаже один из наших дипломатических чиновников, он тотчас связался по этой рации со штабом и попросил в небо над датской столицей прислать эскадрилью бомбардировщиков для острастки. Самолеты заревели над копенгагенскими крышами, и через два часа десять минут после того, как я выскочил на здешний пирс с борта «Ганзенштадт Данцига», датское правительство капитулировало. Вся операция по захвату Дании обошлась нам в двадцать человек убитых и раненых. Правда, и со стороны датчан их было пустячок — тридцать шесть человек. Нет, мы на западе воевали лучше, чем вы в России! — Ренке весело рассмеялся. Клауберг сказал:</p>
   <p>— Я рад, Петер, что ты услышал это из уст непосредственного участника операции. Все, как было, без примеси досужей болтовни. Когда мы готовимся по-настоящему, нам неизменно сопутствует успех. К походу в Россию мы тогда не подготовились.</p>
   <p>— А что было делать! — сказал Ренке. — Фюрер утверждал, что, про медли мы еще два года или даже год, лезть на Советы было бы для нас самоубийством.</p>
   <p>— Но и так для немцев и для самого фюрера получилось самоубийство, — сказал Сабуров.</p>
   <p>Клауберг и Ренке промолчали. Затем Ренке встал, сказав, что рано утром улетает в Пакистан, там у него важные торговые дела. В Копенгагене он пролетом, он очень рад, что встретил Уве Клауберга, повспоминали былое, встряхнулись немножко, боевыми рассказами подняли дух друг у друга. Улыбаясь, он выкатился в коридор и исчез.</p>
   <p>Сабуров ушел в свою комнату. Клауберг остался у себя допивать пиво из бутылок и расхаживать по ковру из синтетической ворсистой ткани.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p id="bdn_6">6</p>
   </title>
   <p>С точки зрения родителей, жизнь их сына Феликса была не только не совсем нормальной, но и вовсе не нормальной. Женился Феликс рано, еще учась на третьем курсе института. А когда женился, то перешел на вечернее отделение, днем же стал работать лаборантом на одном из московских заводов. «Дело в том, товарищ отец и товарищ мать, — объявил он, сделав это, — что мне предостаточно моего бесплатного проживания на вашей жилплощади, а уж посадить вам на ваши немолодые шеи еще и некую постороннюю девицу — этого я позволить себе не могу». «Какая чушь! — возмутилась его мать, Раиса Алексеевна. — Что он плетет. Сергей?» «Ну чего ты ахаешь? — успокаивал ее отец Феликса, Сергей Антропович. — Не видишь, что ли, парень треплется. Ему надоело учиться всерьез, он нашел учебочку полегче и теперь ищет оправданий, а может быть, и путей, чтобы и вовсе бросить институт на полдороге».</p>
   <p>Отец был не прав, бросать институт Феликс не собирался, он понимал, что закончить начатое необходимо. Правда, удовольствия ему хождение в институт не доставляло, учение давалось трудно. Первые курсы он одолел более или менее успешно, но чем дело шло дальше, чем больше учебный процесс углублялся в дебри специальных инженерных дисциплин, тем на душе у Феликса становилось все тоскливей. Он чувствовал, что пошел не по той дороге, какая могла бы оказаться его подлинной дорогой. Много начитавшийся в школьные годы, он легко схватывал новое, проявлял самые разносторонние способности. Под настроение мог. неплохо набросать пейзажик с натуры или девичье личико карандашом, перышком, а то и акварелью; был способен побренчать на рояле, спеть душещипательный романсик под это домашнее бренчание; школьные сочинения писал так, что учительница по литературе постоянно подозревала, а не списал ли он откуда-нибудь. Из-за многочисленных мальчишеских талантов Феликса Раиса Алексеевна все годы его учения в школе не ведала ни дня покоя. Через знакомых и полузнакомых, а то и вовсе не знакомых пробивалась она к именитым профессорам консерватории, к академикам живописи, к известным писателям. Потревоженные мастера снисходительно рассматривали рисуночки Феленьки Самарина, слушали, раздумывая совсем о другом, его упражнения на клавесине, читали его сочиненьица, простые, как мычание, но в которых Раиса Алексеевна усматривала глубочайший смысл, пожимали плечами, разводили руками. Дело тем, нет, не заканчивалось. Раиса Алексеевна после очередной неудачи клокотала от возмущения, искала новых знакомых и полузнакомых, новые ходы и выходы к новым знаменитостям.</p>
   <p>Мало-помалу Феликс остро возненавидел и рояль и краски с карандашами, остались лишь неудержимая любовь к чтению да потребность время от времени записывать что-либо особо интересное в тетрадь, на обложке которой было выведено: «События и мысли». Читал он все подряд и действительно по своему возрасту знал необыкновенно много; и знал не так, как знают постоянно читающие в газетах и журналах различную дребедень под рубрикой: «А знаете ли вы, что…» Феликс многое знал основательно, глубоко. Хорошо давались ему история, науки о жизни живого на земле, те законы, по каким развивалось и развивается человеческое общество; он любил географию, этнографию; и, конечно, очень неплохо Феликс знал художественную литературу. А вот при всем при том школу-десятилетку он закончил отнюдь не с медалью, аттестат его был изукрашен благородными четверками да менее благородными тройками. В довершение ко всему на экзаменах в университет, куда он собрался было поступить, Феликс должных баллов не набрал. Сроки подачи заявлений и приемных экзаменов уходили, могло вполне получиться так, что ему пришлось бы дожидаться нового приема целый год. А что же он станет весь этот год делать? Бить баклуши? Работать поденщиком? Раиса Алексеевна, как тот ни протестовал, заставила Сергея Антроповича повязать парадный галстук и отправиться по его старым приятелям. В конце концов правдами и неправдами Феликс Самарин был зачислен на первый курс сугубо, сверхсугубо технического вуза. Ракеты, космос, галактики, звездные миры — все это во всей своей вселенской неохватности распахнулось перед молодым человеком. Душа же его в эти хладные объятия мироздания не пошла. Три долгих года нечеловеческих мучений — и он не выдержал, сдался, точнее, отчаянно запротестовал.</p>
   <p>К тому же вот эта женитьба. Раисе Алексеевне пришло в голову, что неудачи Феликса в институте объясняются теми же причинами, как у известного литературного персонажа, который, будучи принужден к ненавистному учению, возвопиял: «Не хочу учиться, хочу жениться». Несколько месяцев прохлопотала она над тем, чтобы Феликс познакомился, сдружился, сблизился с внучкой одного из известных авиаконструкторов, тоже студенткой, аккуратной, хорошо воспитанной шатеночкой, божественно, по словам Раисы Алексеевны, сложенной Нонночкой. Никаких достаточно веских причин, чтобы не желать женитьбы на Нонночке, как, впрочем, и особо желать этого, у Феликса не было, и они поженились. Свадьба была веселая, многолюдная. Игралась она сначала в ресторане «Прага», куда сошлось сотни две народу. Потом свадебный шум перенесся на дачу деда юной супруги Феликса, а закончилось все в квартире Самариных.</p>
   <p>В этой квартире молодым отвели самую лучшую комнату. Раиса Алексеевна с ног сбилась, вия им уютное «гнездышко». Молодые хорошо ужились друг с другом — никаких несогласий, никаких скандалов. В доме они почти не бывали: то в институтах, то за городом, то в кино, в гостях. Все шло как нельзя лучше. О них говорили: «Счастливый брак. Чудесная парочка». И вот громыхнул первый раскат грома. Феликс заявил: «С дневного отделения института ухожу. Обязан содержать супругу самостоятельно, зарабатывать ей на скунсовые шубки, на туаль-де-нор и на фильдеперс. А так как у моего вуза вечерних отделений нет, то вынужден перейти в другой, может быть, даже подобный, но все-таки попроще, иначе мне не сдюжить». «Дурости», «глупости» — чего только не говорилось по этому поводу среди родных и знакомых, но дед Нонны, нисколько не переча, пристроил своего внучатого зятя в испытательную лабораторию одного из заводов. работающих на авиацию, помог ему и с переходом в другой институт — на вечернее отделение, и к должному сроку Феликс получил диплом инженера, специалиста по холодной обработке металлов. Он остался на том же заводе, но не в лаборатории, а в цехе уникального режущего инструмента. Было много криков и даже рыданий, поскольку Раиса Алексеевна требовала, чтобы он не смел идти в цех, а шел бы в аспирантуру. Но Феликс стоял на своем, он обрадовался должности инженера на участке. Событие это остро, очень остро переживалось Раисой Алексеевной.</p>
   <p>— Странно… — сказала она, обескураженная и притихшая.</p>
   <p>— А что именно тебе странно, Рая? — отозвался Сергей Антропович.</p>
   <p>— У нас все было как-то в гору, в гору, а он…</p>
   <p>— С горы, ты хочешь сказать, да? А мне кажется, что в основе-то Феликс прав. Он исправляет нашу с тобой ошибку. В спешке, в этом всеобщем психозе погони за званиями, за степенями, как в некие времена за лотом на Клондайке, мы, может быть, чуть было не исковеркали ему жизнь. Окончи он тот свой, первый институт, получился бы весьма средней руки гений теоретической физики или механики, со скрипом бы зубовным отправлявший свои служебные ненавистные обязанности. А если бы еще и пошел в аспирантуру… Сколько их сейчас таких, из аспирантур, с кандидатскими степенями! И как трудно с ними что-либо решать, а тем паче осуществлять. Решают они все с полнейшим равнодушием, осуществляют без всякого огня. Перебросить руль на сто восемьдесят градусов Феликсу трудно. Он еще не знает своего нового жизненного курса. А там. на его отчетливо ясной работе, на, так сказать, исходных позициях индустрии, у него будет время спокойно подумать над будущим. Он найдет верную дорогу, я убежден, что найдет. Инженер-инструментальщик или еще какой-либо такой производственный инженер — ладно. Только, пожалуйста, не надо ему мешать. Ни понукать, ни одергивать. Пусть сам. А мы-то с чего — забыла? — начинали.</p>
   <p>— Время другое было, Сережа. Сейчас то, что ты от станка или от сохи не звучит, как говорит управляющий нашим жэком. Над подобным явлением только посмеются.</p>
   <p>— Где?</p>
   <p>— Да везде.</p>
   <p>— И очень жаль, очень жаль, если так. Но, мне думается, посмеются все-таки не везде. Разве что среди мещан и обывателей, Рая, черты которых, кстати, и мы с тобой в известной мере стали, увы, обретать. Да, увы. «Все в гору, в гору», — передразнил ее Сергей Антропович. — Да не в ту гору-то, вот в чем беда, дорогая моя верная подруга. В гору роста сознания надо было покруче идти, в гору духовного обогащения. Духовно го! А в такую гору, сама знаешь, чем рюкзак больше набит барахлом, чем он объемистей, подниматься труднее, а то и вовсе не поднимешься, вниз загремишь.</p>
   <p>— Давненько ты аллегориями не изъяснялся, Сереженька.</p>
   <p>— А повода не было. Мы с тобой давненько по серьезному-то и не толковывали. Так все, мелочи жизни. Текучка.</p>
   <p>— К старости на философию потянуло?</p>
   <p>— Что ж, ты права, шестьдесят не тридцать. Права. Но старости я пока не чувствую. Хочешь стойку на руках сделаю? Хочешь?</p>
   <p>— Упаси господь! Не хватало нам «Скорую помощь» вызывать.</p>
   <p>Сергей Антропович Самарин, начальник главка одного из машиностроительных министерств, уперся ладонями о пол и, как бывало лет сорок — тридцать назад, попытался вскинуть ноги кверху. У него отлетели пуговицы от брюк, сползли подтяжки, он поднялся с лицом, налитым до багровой синевы пульсирующей кровью, сел на стул.</p>
   <p>— Да, под гору скорее вот это, а не то, что у Феликса, — сказал тяжело, сквозь одышку.</p>
   <p>— Ну псих, ну псих! Это же немыслимо! — хлопотала вокруг него перепуганная Раиса Алексеевна. — Я вашему министру позвоню, попрошу, чтобы тебя на Канатчикову дачу отправили, в Белые Столбы — полечиться. Среди буйных.</p>
   <p>С ходом времени на Раису Алексеевну обрушилось новое, ничем не объяснимое, тяжкое событие. После окончания своих институтов молодые, пожив вместе в общей сложности около трех лет, разошлись. Тихо, без всякого шума, внешне очень мирно. Нонна собрала свои вещички в два-три чемодана и уехала к родителям, туда, откуда пришла в дом Самариных. Ни с чьей стороны ни упреков, ни претензий, ни взаимных обвинений. Мало того, они даже иногда встречаются, эти бывшие муж и жена. То она к нему забежит, то он к ней отправится; то сидят в ресторане, то вместе к кому-нибудь на именины пойдут. Никто не знал, что же произошло меж ними, что их развело.</p>
   <p>А было это так. Подошел какой-то вечер, и Феликс задал вопрос:</p>
   <p>— Нонка, ты любишь меня? Только честно, с полной откровенностью, без уверток и пошлостей.</p>
   <empty-line/>
   <p>— А почему ты спрашиваешь? Что-нибудь случилось? Ты встретил другую?</p>
   <empty-line/>
   <p>— Никого я не встретил, и не крути, отвечай на вопрос.</p>
   <p>— Так, может быть, у тебя есть подозрения на мой счет? Выкладывай все. Это забавно.</p>
   <p>— Не надо такого тона. Я всерьез, Нонна, очень всерьез. Мне совсем не легко это говорить, потому что как человек ты мне по душе: ты добрая, хорошая, отзывчивая, веселая. Но позволь, любовь это же несколько боль шее, чем дружеские чувства, или, если не большее, то, во всяком случае, она нечто иное качественно.</p>
   <p>Ты не чувствуешь крыльев у себя за спиной, так, что ли? — Нонна с напряжением слушала Феликса. — Ты просто живешь со мной, так вот, по заведенному, в ожидании такого, которое будет иным, настоящим, а это, нынешнее, сегодняшнее, полетит тогда кверху тормашками, как его и не было? Я верно понимаю?</p>
   <p>— Что-то вроде этого, Нонна. Приблизительно. Ты, пожалуйста, прости меня.</p>
   <p>— Не за что, ты откровенен и… ты прав. Да, прав. Думаешь, отсутствие крыльев у тебя не сказывается на мне? Они и у меня, если хочешь знать, тоже не очень-то растут. Я окончила свой курс наук, у меня высшее образование. А куда, в сущности, я развиваюсь, будучи с тобой? В более или менее расторопные домохозяйки. Со временем я, может быть, научусь солить помидоры и мариновать грибки, и тогда однажды ночью, проснувшись, ты скажешь: «Пульхерия Ивановна, а не отведать ли нам рыжичков?» Так?</p>
   <p>Феликс рассмеялся.</p>
   <p>— А что, это совсем неплохо. Перспектива приятная. Они сидели за столом и смотрели друг другу в глаза, понимая, что в главном объяснились, понимая, что так жить, как они прожили три года, завтра, после этого объяснения, будет уже невозможно, надо будет что-то менять, и менять решительно. Она рассматривала его загорелое с лета лицо, его живые карие глаза, которые он ни разу не отвел под ее взглядом, его стрижку, которую ныне считают старомодной и которая у парикмахеров называется «под полечку». В Феликсе нет ничего грубого, но все мужественно, все честно, открыто. И даже этот нелегкий для него разговор он ведет честно и мужественно. И, наверно, он прав. Уж прав хотя бы потому, что и она-то не чувствует такой любви, о которой говорит он и от которой растут крылья. С ним очень хорошо, с ним спокойно, с ним все ясно. Жить бы да жить с этим Фелькой. Она ничего не имеет против жизни с ним. До этого разговора она и думать не думала о том, что их совместная жизнь когда-нибудь окончится. Но в самом деле, не только же в книжках существует та любовь, о которой говорит Феликс. Интересно бы только знать, чего он хочет этим разговором? Все поломать? Всю их совместную жизнь? Но как, как ломать? И зачем?</p>
   <p>— А если я скажу, что я тебя люблю? — Нонна продолжала смотреть в глаза Феликсу. Он промолчал. — А если я скажу, что я тебя не люблю? — Она сделал ударение на «не».</p>
   <p>— Ты мне говори не варианты, а правду, то, что есть на самом деле, Нонна.</p>
   <p>Тогда она заговорила и высказала все, о чем только что, вглядываясь в черты его лица, говорила самой себе.</p>
   <p>— Мне жаль, жаль, Нонна… — выслушав ее, сказал Феликс. — Но вот увидишь, придет время, и ты будешь меня благодарить. — Ладно, хватит, — отмахнулась она.</p>
   <p>Они порешили, что будут дружить, и только. Ссориться причин у них нет. Нонна поплакала. Она привыкла к Феликсу. Она даже сказала: «Фелька, ты же ничего не понимаешь. Ты же мне как брат родной».</p>
   <p>Недели две они не виделись. А потом вот начались эти дружеские визиты. Первым пришел он.</p>
   <p>— Видишь ли, — сказал, усмехаясь, — беспроволочный телеграф по всей Москве растрепал, что я холостой, и невесты прут ко мне со всех концов матушки-столицы.</p>
   <p>— Ты пришел похвастаться этим?</p>
   <p>— Нет, отдохнуть от дур.</p>
   <p>— Отдыхай. Хочешь пастилы? Вон в той коробке.</p>
   <p>Они проболтали весь вечер. Им не было скучно, они понимали друг друга, даже не открывая рта, по взглядам, по прищуру глаз, по губам. Уходя, он сказал:</p>
   <p>— Хорошо, что ты есть на свете, Нонна — Помолчав, добавил — И хорошо, что нам теперь не надо обманывать друг друга.</p>
   <p>— А я тебя никогда и раньше не обманывала.</p>
   <p>— И я тебя. Но понимаешь…</p>
   <p>— Понимаю или не понимаю — какой теперь смысл разбираться в этом! Передавай привет Раисе Алексеевне и Сергею Антроповичу. Как-нибудь забегу проведать.</p>
   <p>Забежала она очень просто, как ни в чем не бывало. Расцеловалась с Раисой Алексеевной, Сергеем Антроповичем, заглянула в «нашу» комнату: как-то теперь в ней. Весело поболтала и исчезла, оставив уже ставший за три года привычным в квартире запах своих легких духов. Феликса дома не было. Когда он вернулся, сразу почуял эти духи.</p>
   <p>— Нонка была?</p>
   <p>— Была, была. Посидели, поговорили. Ничего с отцом понять не можем. — Раиса Алексеевна избрала почему-то ворчливый тон. — Оба вы умные, оба одаренные, оба хорошие. А чего натворили.</p>
   <p>— Милая мама, — сказал Феликс, подсаживаясь к вечернему чаю, — если говорить честно, то мы, конечно, натворили. Но не сейчас, решив жить по-иному, а вот тогда, когда впопыхах кинулись жениться. — Феликс не ведал о том, как в свое время его мать старалась устроить эту женитьбу, и не ей адресовал он свои упреки. Но Раиса-то Алексеевна не могла отмахнуться от его упреков, даже если они и делались в косвенном виде. Она слушала Феликса, чувствуя виноватой себя. — Вы с отцом, мама, виноваты в том, — будто услышав ее мысли, продолжал Феликс, — что не отговорили меня, не удержали от поспешного шага. Я-то был что, мальчишка! Какой у меня жизненный опыт? А у вас!..</p>
   <p>— Но вы же ни разу даже не поссорились! — воскликнула Раиса Алексеевна. — Значит, ошибки не было.</p>
   <p>— Вот и беда, что не поссорились, — заговорил Сергей Антропович. — Вот он и прав, наш Феликс. Ты мне на третий же день нашей совместной жизни, мадам, такую пощечину влепила… Уж не помню из-за чего, но ударчик твой помню. До сих пор скула ноет. Особенно перед дождем.</p>
   <p>— Ах, у тебя все шутки!</p>
   <p>— Нет, это не шутки, — настаивал Сергей Антропович. — Удар был сделан неспроста. Тебе показалось, вспоминаю, что я одну из твоих подружек притиснул в коридоре нашего рабфаковского общежития. Разве не так?</p>
   <p>— Помнишь, оказывается! Точно. Так и было. А была это Дунька Шмелькова. Потаскуха.</p>
   <p>— Вот видишь, видишь, ревность! По сей день злишься. А он? — Сергей Антропович кивнул на Феликса. — А он ревновал Нонну? Или она его? Кто-нибудь кому-нибудь съездил по физиономии? Без любви, товарищи дорогие, драк в семье не бывает, как не бывает и любви без драк.</p>
   <p>— Батюшки! Уж совсем Спинозой стал. Мудрец.</p>
   <p>— Точнее если, мама, то не со Спинозой отца надо в таком случае сравнивать, — сказал Феликс. — а с Овидием. Это Овидий писал трактаты о делах любовных. Но я не думаю, что он прав по существу. Я не думаю, что тягу к мордобою надо считать вернейшим признаком подлинной любви. Все-таки от пещерных времен мы постепенно отходим.</p>
   <p>— Значит, я, по-твоему, пещерная жительница?</p>
   <p>— Не цепляйся, мамочка. Если уж начат такой разговор, то я хочу объяснить вам, чтобы к этой теме больше не возвращаться. Мы с Нонной не хотим повторять унылую схему сожительства без любви, даже если оно и разрешено нам официально, с выдачей надлежащего документа, к которому приложена гербовая печать. Это не та семья и не та любовь, которую тысячелетиями воспевали поэты, художники, музыканты. Чем все такое отличается от публичного дома? Только что посетители публичного дома ходят к разным женщинам, а при законном браке — к одной.</p>
   <p>— Феликс! — Раиса Алексеевна была возмущена. — Ну что ты плетешь! Ты бросаешь тень на тысячи тысяч прекрасных семей. Увы, это правда, отнюдь не все живут по страстной, пылкой любви. В жизни бывают самые разные обстоятельства, объединяющие семьи и без любви.</p>
   <p>— Вот я и выступаю против браков, против сожительств по так называемым разным обстоятельствам. За меня Маркс, Энгельс, Ленин! Хотите, открою сейчас их книги, и вы собственными глазами увидите?…</p>
   <p>— Феленька, не открывай, верим. Сами учились, сами читывали соответственные цитатки. — Сергей Антропович пытался примирить обе стороны. — И ты прав, и мама права. Да, без любви хорошего брака нет. Но не всегда есть такая любовь. Да, нельзя, недопустимо жить в браке по сложившимся обстоятельствам, но что поделаешь, если еще не пришло время, когда можно будет отбрасывать подобные обстоятельства. Классики марксизма-ленинизма говорили о том, как будет у наших потомков…</p>
   <p>— Я потомок, отец! — перебил Феликс резко. — Ваш потомок. И мне пора жить так, как предполагалось жить вашим потомкам. Что же, и будем все это переваливать дальше, на плечи своих потомков? А те еще дальше?</p>
   <p>— Кстати, а почему у вас-то с Нонной не оказалось потомка? — сказал Сергей Антропович.</p>
   <p>— А вот как раз поэтому. — Феликс встал из-за стола. — Потому что не было главного — любви.</p>
   <p>— Увы, дружок, — сказал Сергей Антропович, тоже подымаясь. — Если бы все так. Детишки-то появляются на свет и без всякой любви.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p id="bdn_7">7</p>
   </title>
   <p>Двоюродная сестра Раисы Алексеевны, худощавая, синеокая блондинка, похожая на хрупких царевен Васнецова, вышла замуж на шестнадцатом году жизни, когда загс еще отказывался регистрировать столь неслыханно ранний брак. Олимпиада, или, как все ее звали, Липочка, в ту пору едва перешла в девятый класс, было это два года спустя после окончания войны. Молодой муж Липочки — ему тогда шел девятнадцатый — учился в художественном училище. Мешать девчонке-жене заканчивать школу он не стал потому, видимо, что сам еще был мальчишкой и не представлял себе, как это можно существовать без школы. Липочка благополучно закончила десятилетку на круглые четверки, имея пять лишь по поведению, и к тому же вопреки возрасту была примерной женой, хозяйственной, исполнительной, взиравшей на все глазами своего Тоника, Антонина Свешникова, как звали ее мужа.</p>
   <p>До окончания училища Свешников не дотянул. Было этому несколько причин. Главной из них нечаянно оказалась Липочка. Тоник с ума сходил от любви к ней, ему хотелось, чтобы Липочка, всем обликом царевна из сказок, и жила бы в должных условиях. На грех, у него оказалась бойкая, не знавшая устали кисть. А после войны, к концу сороковых годов, и в Москве и в других городах открывалось немало ресторанов, фирменных пивных, пивных залов, кафе-мороженых. Для оснащения их «птицами-тройками», «витязями на распутьях», иванушками и царевнами, златоглавыми силуэтами Москвы, у которой как раз на эти послевоенные годы подгадалось восьмисотлетие, — для создания всех этих декораций в стиле а-ля рюс понадобилась армия молодцов, способных к подобной работе. Свешникова втянули в денежную халтуру. Направо к налево малевал он помпезные плафоны, разделывал стены, наводил фризы, полагая, что со временем бросит это и вновь вернется к серьезной живописи. Молодого парня сбивало с дороги еще и то, что его восторженно хвалили. Постепенно он стал сомневаться: а надо ли ему какое-то учение, если над ним и так почти что распростерла крылья слава великого мастера в одном из дефицитнейших жанров времени? Денег такой незамысловатый труд приносил много. Из коричневого школьного платьица и нитяных чулок с грубыми школьными башмаками на низком каблуке Липочка переоделась в такие размоднющие в ту пору, цветастые «заграничные» шелка, обтянула ноги такими чулками-паутинками, сковала пальцы такими туфлями из кожи змей и крокодилов, что видавшие виды киноподруги знаменитых режиссеров и молодые жены старых академиков багровели от ярости, видя ее в Доме работников искусств или на театральных премьерах.</p>
   <p>Через несколько лет золотая жила иссякла. Москва была перенасыщена богатырями, царевнами, градами-китежами, и никому это стало не нужным, в моду входили западные оранжевые круги и черные треугольники, стекло и алюминий. Антонин Свешников оказался на мели. Учение продолжать уже не хотелось: отвык от учения, познал вкус жизни вольного художника. Молодая пара стала бедствовать; продажа в комиссионках цветастых платьев и крокодиловых туфель приносила скудные средства, едва на хлеб, потому что и платья и туфли Липочки тоже к тому времени устарели, их еще кое-как соглашались покупать спекулянтки из Ростова да из Витебска, но и то по бросовым ценам.</p>
   <p>Привыкший к успеху и достатку, втянувшийся в успех, Свешников заметался. Он понимал, что если переориентируется и тоже начнет малевать оранжевые круги и черные треугольники, то, несомненно, сможет поправить свои материальные дела. Но что же станется с его творческим лицом? Как оно будет выглядеть? Не потеряется ли он в толпе бездарностей, халтурщиков, спекулянтов на модном, всех тех мазил, у которых стряпню одного невозможно отличить от стряпни другого? Свешников не был заурядной бесталанностью, как эти эксплуататоры увлечения кругами и треугольниками. Он просто недоучился, у него не хватило мужества претерпеть неизбежные трудности, какие сопутствовали пребыванию в художественном училище, не нашлось должного упорства для того, чтобы пройти тот длинный, трудный, порой изнурительный путь, который ведет к подлинному мастерству. Он хотел хватать все на лету и тотчас нести своей Липочке, он привык к этому.</p>
   <p>Пометавшись так, Свешников все же нашел выход из тупика. Оранжевыми кругами и черными треугольниками он не соблазнился. Он пошел более сложной дорогой: стал писать портреты. Они были не больно грамотны, специалисты видели в них уйму недостатков и даже пороков. Но Свешников обладал ценной способностью делать их похожими на оригинал и передавать если не сущность, не весь внутренний мир оригинала, то, во всяком случае, его настроение. Лица на портретах получались одухотворенные, с потусторонней глубинкой, с загадкой. Никто, кроме Липочки, не знал, что каноны такого своеобразного письма Свешников позаимствовал — надо, правда, отдать ему должное, позаимствовал по-своему, творчески — у древних русских мастеров. Немало часов и дней провел он в соборах Московского Кремля, в ярославских, владимирских, суздальских церквах, в тех отделах музеев страны, где собраны русские иконы, и нащупал эту поразительную черту похожей непохожести, которая одну древнюю школу отличала от другой и при в общем-то земном облике святых и богов делала их святыми и богами.</p>
   <p>Свешникова заметили в разных кругах. Его заметили снобы, которые хвалили все то, о чем нельзя было сказать, что оно создано по методу социалистического реализма, и что уводило советское искусство с главных путей его развития. Заметили его те иностранцы, которые в советской действительности отыскивали щербины и щели для заброски семян своей буржуазной идеологии. Заметили и русофилы, копавшиеся в старине и в ней пытавшиеся находить ответы на вопросы дня. В причудливо сплетенном единении, делая ставку на него, «молодого, талантливого», все они набросились на Антонина Свешникова. Сам он ничего об этом не ведал, лишь упоенно работал. Когда жена одного из американских дипломатов, заказавшая портрет Свешникову, увидела себя на его полотне, почти отраженно похожей на ту, какую она привыкла ежедневно видеть в зеркале, и вместе с тем неуловимо напоминающую образ русской богородицы, она пришла в восторг, она устроила большой коктейль, на который съехались ее приятельницы из десятков западных и восточных посольств, аккредитованных в Москве, и все они дружно ахали, стоя перед портретом, эффектно помещенным в гостиной, все хотели познакомиться с необыкновенным художником. Художник был тут же. Его представляли дамам; дамы знакомились с его скромной, тихой, несущей в себе какую-то трагическую тайну, белокурой, синеокой женой.</p>
   <p>И грянул бой, полтавский бой! Заказы хлынули таким потоком, что Свешников даже растерялся. Платили ему, не скупясь и не торгуясь.</p>
   <p>Теперь у него, как положено крупному мастеру, была мастерская с верхним светом, переоборудованная из двухсотлетней давности каретного сарая во дворе одного из старых московских домов. В мастерской всегда толпились посетители. Огорчало лишь то, что были это особые посетители: иностранные дипломаты, иностранные туристы, иностранные корреспонденты.</p>
   <p>— Мистер Свешников, — неизменно интересовались они, — почему вы не состоите в Союзе советских художников и почему не устраиваются ваши выставки?</p>
   <p>— Не знаю, — пожимая плечами, отвечал Свешников. — Возможно, что для меня это рано. Да меня нисколько и не волнуют подобные дела.</p>
   <p>— А вы подавали заявление о приеме в Союз?</p>
   <p>— Нет, не подавал.</p>
   <p>— А если бы подали, вас бы приняли? Как вы думаете?</p>
   <p>— Не знаю, не знаю, — говорил он.</p>
   <p>Свешников, чего прежде в нем не замечалось, оказался честолюбивым. Внимание «мировой общественности», за какую выдавали себя его чиновные иностранные доброжелатели, постепенно делало свое дело. Если прежде он и думал о том, чтобы подать заявление в Союз художников, то теперь на место этой простой мысли пришла другая, уже не слишком простенькая. Ему захотелось быть принятым в Союз без всяких его просьб и заявлений, с почетом и с помпой, а затем оказаться столь же торжественно введенным под руки и в академию. Рано или поздно так оно и будет; совершенно теперь ясно, что когда-то будет именно так. Чем дольше он не станет подавать заявление в Союз, тем громче повсюду, по всему миру, будут звучать возгласы недоумения и возмущения по поводу того, что такой мастер, такой самородок подвергается дискриминации. И тем заметнее будет исторический момент, когда великий портретист займет наконец подобающее ему место среди советских художников.</p>
   <p>Одним хмурым зимним днем в мастерскую Свешникова позвонил незнакомый посетитель. Открыл сам Свешников.</p>
   <p>— Здравствуйте, Антонин Иоакимович! — заговорил, окая, широко, по-народному улыбаясь, позвонивший. Он был в распахнутой шубе на хорьках, в бобровой, до бровей шапке. — Может, впустите путника-то в свой терем?</p>
   <p>— Пожалуйста, пожалуйста, — засуетился Свешников.</p>
   <p>Гость был, судя по всему, солидный, с представительной внешностью. Белокурая бородка, голубые светлые глаза. А когда снял шапку, из-под нее щедро высыпались длинные, по-старославянски подстриженные соломенные волосы. Он основательно, удобно уселся в резном ореховом кресле, представился:</p>
   <p>— Поэт я, Антонин Иоакимович, прозаик, драматург и историк. Может, слыхивали такого — Богородицкий. Савелий, или для обыденного употребления Савва Миронович. — Он поправил бородку, соломенные свои волосы, зачесанные назад и слегка взятые на пробор, оперся левой рукой о бедро, глянул с усмешкой исподлобья — ну совсем Садко, богатый новгородский гость. — Северянин я. Белозерье, Кириллов… Вытегра, Каргополь… Вот мои удельные владения. Хе-хе!</p>
   <p>— Да как же, как же! — захлопотал Свешников. — Вас да не знать, Савелий… простите… Савва Миронович! Уж кто из русских людей не знает Богородицкого! — При этом он, не больно тративший время на чтение современных советских авторов, изо всех сил старался вспомнить хоть одну книгу или даже одну бы строку, созданную рукой своего посетителя. Слышать о нем что-то по различным поводам слыхивал: то он о чью-то голову сломал палку в ресторане Казанского вокзала, то лично был приглашен французской поэтессой Линдой Мулине в Париж на выставку почтовых марок с портретами литераторов всего мира, то в одной из газет опубликовал такое стихотворение, в котором были принципиально отброшены все знаки препинания; они, дескать, мешают свободному потоку мысли. А что еще? Да, да вспомнил! Несколько лет назад появилась большая поэма Саввы Богородицкого под названием «На богомолье». Смысл ее, как растолковывали скрестившие свои перья критики, заключался в том, что лирический герой поэмы, некий «Он» или «Я», прожив несколько десятков лет в городе с его суетой и спешкой пятилеток, на склоне лет решил отправиться в места, где родился, где рос и первично познавал мир и красоту природы. Герой приезжает в лесную и озерную глухомань — да, да, именно в северную! — находит там свою родимую деревеньку десятка в полтора дворов; все в деревеньке обветшало, половина изб заколочена, молодежь разъехалась в города, на старых завалинках остались доживать жизнь деды да бабки. Герой смотрит на них, древних, худых, коричневых от прожитых лет и пережитых невзгод, и кажутся они ему святыми, почти богами с икон в церкви соседнего с деревенькой села. Церкви давно нет, ее разрушили, и икон нет — ликов тех святых и богов. Зато есть вот эти живые святые, на которых держится мир. Они умрут, и что же останется?</p>
   <p>Одни остро критиковали поэму Богородицкого за ее безысходность, другие утверждали, что она глубочайшее произведение мирового значения, полное гуманизма. Потом о ней перестали вспоминать. Прошумела и отшумела.</p>
   <p>На счастье, история с поэмой Богородицкого вспомнилась Свешникову.</p>
   <p>— Мы с женой зачитывались вашим «Богомольем», — сказал он, радуясь этому, ему очень не хотелось в глазах литературного гостя выглядеть невеждой и невежей.</p>
   <p>Кое-как пересказывая свои отрывочные сведения о помянутой поэме, Свешников стал ощущать беспокоивший его неприятный запах, который все гуще распространялся по мастерской.</p>
   <p>— Принюхиваетесь! — заметил движения его носа Богородицкий. — Чесночком от меня, должно быть, потягивает. Время гриппозное, скверное. Зима-то гнилая, оттепелистая. Вот потребляю. Врачи велят. Оно, конечно, собеседникам противно. Что верно, то верно. Зато здоровью как раз.</p>
   <p>И вам советую. Не отведаете? — Он вытащил из кармана парочку крупных изжелта-розоватых головок чеснока.</p>
   <p>— Избави бог! Мы с женой терпеть этого не можем. — Свешников понял, что все-таки допустил неучтивость по отношению к своему гостю. — Но раз такое время, если грипп и так далее, ничего уж не поделаешь, — старался он поправить положение. — Только горькое лекарство лечит, как утверждают на Востоке.</p>
   <p>— Но я и другое, ныне забытое, уважаю, — заговорил Богородицкий, извлекая из кармана шкатулочку с эмалью на крышке. — Нюхательный табачок! — Запустив в каждую ноздрю по щепотке, он долго сморкался в платок, охая и ахая от удовольствия.</p>
   <p>Человек этот был немногим старше Свешникова, но держался не в пример хозяину мастерской солидно, основательно, с чувством полного сознания того, кто же он такой и какое место занимает в мире.</p>
   <p>— Вот и решил прильнуть к тебе, Антонин, — вдруг прочихавшись, перешел он на «ты». — Потому решил так, что творчество твое сродни моему «Богомолью». Душу твою я почуял. Обижают тебя, гляжу, затирают. А надо бы выставочку соорудить да всему миру тебя представить. Ты же Васнецов наш, ты сила, талантище. А у тебя ни медальки рыженькой на пиджачке, на лапсердаке этом, — Богородицкий указал пальцем на измазанную красками вельветовую куртку Свешникова, — ни орденочка, нигде в президиумах тебя не увидишь, все эти— обломки культа там, никак не хотят уходить со сцены истории. Твое творчество — во как! — надобно народу, жихарю нашему российскому. Тяжка жизнь-то у людей русских, тяжка. С народом-то я общаюсь, хаживаю в него. Излучье — село мое. Дальнее, лесное, моховое. Ныне до него никому и дела нет. А бывало… Что это у тебя, голая баба? — Взор Богородицкого пал на обнаженную женщину, которую Свешников изобразил лежащей на чем-то бордовом. Это было шелковое стеганое одеяло. Им, как заметил Богородицкий, была застлана широкая тахта в углу мастерской: — На одеяло, значит, укладывал? Как они, черти, эти бабы, не стыдятся вот так распластываться перед вами, художниками? Ну и ну!</p>
   <p>— Профессия такая, Савва Миронович. — Свешников не решался ни «ты» говорить гостю, ни отбросить его отчество, как запросто, без всяких усилий сделал тот. — Когда пишешь натурщицу, не воспринимаешь ее как женщину, а она, в свою очередь, не видит в тебе мужчины. Работа!</p>
   <p>— Да, работка завлекательная. Ну так о чем я? Бывало, слышишь, село наше Излучье на торговом тракте располагалось. На север ехали через него, с севера… По зимнику, понятно. Летом у нас не продерешься. Болота, комар, морошка. Семьдесят дворов. Церковь из лиственниц, по обхвату толщиной, рублена была. Прадед мой ставил. Богородицы Заозерской. По той церкви, по богородице-то, и прозвище наше семейное. Как поставил прадед церковь Богородицы, так фамилию нашу и позабыли. Богородицкими звать начали.</p>
   <p>— Надо полагать, богачами вы были, Савва Миронович, если, церкви ставить могли?</p>
   <p>— А уж не без того. Это сейчас всю историю перекроили. На бедняков да на кулаков Россию рассортировали направо и налево. А в те времена не бедняк был, а лодырь, шпана, шаромыжник. И не кулак был, а первый работник, первый хозяин на селе, крепкий крестьянин, который ни дня покоя не ведал, за урожай бился, за хлеб, за доходность земли. Ну, значит, доподлинно работящими были и мы, Богородицкие, еже ли одни, семьей, на церковь могли свободно наработать. Да только ли на церковь! У отца моего, не знаю, как у прадеда, дом был двухэтажный, под железной крышей. Низ — из камней, верх — бревно с тесовой обшивкой да еще и покрашенной. Внизу трактир на два зала, с несколькими кабинетами, как тогда называли отдельные комнаты для желающих.</p>
   <p>Верх — жилье. Шестнадцать нумеров. В пяти из них семья наша обитала. Одиннадцать постояльцам сдавались. Смешно сказать, Советская власть не смогла для своих нужд построить хотя бы то, что одни Богородицкие осилили. В начале коллективизации отобрали дом у отца, и что? Все туда уместилось. И сельсовет, и клуб, и библиотека с читальней, и почта.</p>
   <p>— Интересно, а что же теперь с тем домом? — спросил Свешников.</p>
   <p>— Так ведь привел я его в порядок, оборудовал как надо, приспособил. Сам, случается, езжу гостевать летом, а иной раз и по зиме. Ох, места! Вот махнем, если согласный будешь, такой красотищи насмотришься…</p>
   <p>— Обождите, Савва Миронович, а как же, вы говорите, отобрали у вас дом, а вот теперь вы его в порядок привели. Не понимаю.</p>
   <p>— А чего не понимать! Откупил у местных властей. Кое-кто помог мне уговорить их возвратить дом подлинному владельцу, то есть наследнику владельца. Отец-то мой умер.</p>
   <p>— Его раскулачивали?</p>
   <p>— Не допустили до этого мы. Туда-сюда, Сталину писали. Главная-то зацепка в самом отце была. Когда в наших местах интервенты пре бывали… да, да… прорвались к нам белые с севера. Было такое дело. Излучье на несколько дней и подпало под их власть. Повесили кого-то, в колодец бросили. Ну как обычно. А отец мой крутой натуры был человек, не то чтобы задира, а несправедливости во как не выносил. А тут возьмись некий белый солдатишка-мозглячишка понукать его по какому-то поводу. Отец и смазал солдатишку по уху. В кутузку отца, само собой. Три дня прождал следствия. А на четвертый красные вернулись, ну и при полном торжестве выпустили на волю сельского политзаключенного, по страдавшего за Советскую власть. Шутит же шутки история! Справочку получил сиделец от ревкома. Хранил ее, будто знал, что понадобится. И понадобилась. Оказала себя. Не тронули в коллективизацию ни отца, ни братьев. А вот все равно, как ты там хочешь, сидит внутри, вот тут обида. — Богородицкий тиснул себя кулаком в грудь. — Наиздевались все-таки и над отцом нашим, над нами над всеми. Косились на нас мужики-голодранцы из лодырей. Угрозы всякие.</p>
   <p>— И лично вам пришлось пострадать?</p>
   <p>— Мне-то? Да так, самую малость. На трудовой фронт отправили во время войны. Принудили лямку тянуть.</p>
   <p>— Что значит принудили? Как? Почему? За что?</p>
   <p>— Очень просто, за что! За честность. Отказался идти людей убивать.</p>
   <p>— То есть как убивать? — поразился Свешников.</p>
   <p>— И это проще простого: на фронте, оружием. Я христианин, Антонин Иоакимович, христианин! Мне человека любить положено, а не штыком в него пырять.</p>
   <p>Разговор был странный, неприятный, и продолжать его Свешникову не хотелось.</p>
   <p>— Савва Миронович, может быть, чайку выпьете, кофе? Или винца? Сухое есть. Коньячок. А? — предложил он.</p>
   <p>— А что, надоел тебе с разговором?</p>
   <p>— Да нет, что вы, напротив! Чтобы разговору и дальше течь.</p>
   <p>— Давай тогда кофею с коньяком.</p>
   <p>Пока Свешников заваривал кофе да ставил на круглый столик рюмки, Богородицкий ходил вдоль стен мастерской, рассматривал этюды, эскизы, наброски, всякий хлам, служивший натурой для натюрмортов.</p>
   <p>— Занятная у вас жизнь, у художников, — заговорил он, когда кофе и коньяк были налиты. — Посадишь перед собой человека — и сдувай с него. А мы-то сквозь «магический кристалл» должны пропустить свое, через него жизнь видеть. И то, что в сущности есть, и вместе с тем другое все-таки.</p>
   <p>— Но ведь и мы не фотографы.</p>
   <p>— Это верно, это верно. Но, когда человека изображаешь, конкретную личность, нельзя, чтобы он был похож на случайного дядю. Вот эта голая… — Богородицкий вновь обернулся на полотно с белотелой женщиной, лежащей на бордовом одеяле. — Она вот такая и есть, не приукрасил, ничего не подрисовал?</p>
   <p>— Все так.</p>
   <p>— А кто она, не секрет?</p>
   <p>— Натурщица. Не с улицы же.</p>
   <p>— А что у них, у этаких, и документ соответственный есть? Ведь вот, скажем, милиция зайдет, стриптизом, скажут, развлекаетесь, гражданин художник. У нас не Париж, не Мулен Руж и не Фоли Бержер.</p>
   <p>— Не знаю, все предусмотреть невозможно. Но ничего подобного еще не бывало. Никакая милиция ко мне не заходит. Зачем?</p>
   <p>— Занятно, занятно. Вот раз, когда Линда в Париж приглашала, меня там у них повели на стриптиз полюбоваться… Нет, знаешь, у тебя тут натурально. Все как есть. А там туману напускают. Начнут светом мигать, вроде бы уже на ней ничего и нету, а толком не разглядишь. А тут, значит, лежит и ни-ни… Как скажешь, так и предстает перед тобой? При полном свете?</p>
   <p>— В потемках я бы не смог работать.</p>
   <p>— Верно, верно. А поприсутствовать при таком деле можно?</p>
   <p>— Нет, Савва Миронович, только с холстом, с кистями, с карандашом.</p>
   <p>— Ловко вы устраиваетесь. Это ведь еще матушка Екатерина Великая о вас, художниках, порадела. Известно тебе или нет, что до нее бани в России были общие — мужики и бабы вместе мылись. Матушка повелела банщикам разделить свои заведения надвое и в женскую часть мужчин допускать только по служебной необходимости: лекаря, скажем, истопника. А вот художникам, ежели кто пожелает изучать свое искусство на живых моделях, было сделано исключение. Ходи, изучай. Ну ладно, я не об этом. Голытьбы тоже насмотрелся на своем веку. Так Россию, Россию писать надо, дорогой Антонин. Кисть у тебя крепкая, широкая.</p>
   <p>В мастерской появилась Липочка, вернувшаяся из города. Богородицкий потискал ее сухую узкую руку, обдал чесночным духом, отчего Липочка слегка попятилась, сказал, неимоверно разокавшись:</p>
   <p>— Вот такою и полагал я музу Антонина Свешникова. С обликом страстотерпицы. И в огонь которые пойдут бестрепетно и на эшафот, ежели дело-то правое.</p>
   <p>— Не пугайте Олимпиаду Федоровну, — сказал Свешников. — Зачем уж про огни да про эшафоты?</p>
   <p>— К слову оно, к характеру. О таких лебедушках синеоких поэмы писать надо, не токмо портреты с них снимать.</p>
   <p>Он еще поболтал о чем-то подобном не совсем к месту, надел свою шубу на хорьках и бобровую шапку и распрощался.</p>
   <p>— Неприятный тип, — сказала Липочка, когда дверь за ним затворилась. — Дремуче сер. Некультурен. Нажравшись чесноку, нельзя ходить на люди. Сидеть дома надо.</p>
   <p>— А мне он показался ничего, так себе. Мужлан, ты права. До сих пор чесноком у нас разит. Отвори, пожалуйста, форточку, пусть продует. Но мужланы — они народ пробивной, между прочим. Может далеко пойти.</p>
   <p>— Далеко, милый Тоник, — почти нараспев произнесла Липочка, — пойдешь ты. Сегодня я встретила мадам Лию Ламперт. Она сказала, что по Би-би-си будет передан на днях большой материал о тебе, о твоей жизни, о твоем творчестве. Кое-что, она утверждает, будет там и обо мне, твоей верной подруге. О дне и часе сообщат дополнительно. Мадам Лия как раз собиралась нам позвонить.</p>
   <p>Свешников расхаживал по мастерской, и мысли его прыгали с этой передачи, которая состоится на днях, на поэта Савву Богородицкого, с постоянно улыбающейся жены одного из западных корреспондентов мадам Лии Ламперт на ту старуху, родственницу советника одного из посольств, которую к нему должны были привезти в двенадцать дня, да вот не привезли, вместо нее явился Богородицкий и отнял два дорогих часа, а что сказал? Россия, Россия!.. Многие носятся теперь с этой их стилизованной Россией. Самовары, тройки, русская зима, русские блины, кокошники, медовухи… Опять богатыри и царевны, которых он, Свешников, малевал после войны. Очередная путаница. Ему вспомнилась женщина-архитектор, с увлечением показывавшая ему достопримечательности своей старой Риги. Потом, когда из старых улиц они вышли за кольцо садов, где начинались места с разностильными, один вычурней другого, громоздкими домами, она не без грусти сказала: «А это, как у нас называют, стиль профан». Стиль профан! До чего же метко. Облекая современность в псевдорусские формы, люди профанируют настоящее русское, подлинно русское.</p>
   <p>Свешников был убежден в том, что, так подчеркнуто, с нажимом рассуждая о России, о русском, Богородицкий делает не доброе, а злое дело. Маслом кашу не испортишь!.. Но культура нации — совсем ведь не каша.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p id="bdn_8">8</p>
   </title>
   <p>Из всех, кому так или иначе была известна неудача Феликса Самарина с женитьбой, кто знал, что молодая семья Самариных распалась и Нонна возвратилась к своим родителям, а Феликс снова холостой, самое деятельное участие, более даже деятельное, чем Раиса Алексеевна, не говоря уж о Сергее Антроповиче, который махнул на это рукой: сам, дескать, Феликс разберется, — принимала в обсуждении и переживании этой истории именно она, Липочка Свешникова, двоюродная тетка Феликса, «тетя Олимпиада», как называл ее Феликс, чтобы позлить, потому что она с ее тридцатью с чем-то годами никак не считала для себя возможным быть кому-нибудь тетей: в своих представлениях она была постоянно юной, хрупкой Липочкой и желала продолжать оставаться таковой для всех других.</p>
   <p>Липочка редко посещала дом двоюродной сестры-Раисы Алексеевны. Зачастила она к Самариным лишь в те годы, когда на ее Антонина обрушились материальные тяготы. В ту пору она то и дело заскакивала к ним перехватить трешницу или пятерку «на хлеб» — в тех еще старых, дореформенных, деньгах — попить чайку с вареньем, которое никогда не переводилось у Раисы Алексеевны, и упархивала, чтобы через день или через два явиться вновь, потому что хлеб был нужен ежедневно.</p>
   <p>С тех пор, когда дела Свешникова начали поправляться, когда, как выразился Сергей Антропович, «маэстро овладел тайнами Андрея Рублева и Феофана Грека» и в карманы его потекли гонорары, исчисляемые не столько в рублях, сколько в денежных единицах разных зарубежных стран, Липочка опять исчезла на несколько лет.</p>
   <p>— Она с детства была странная, — как бы оправдывала ее в глазах Сергея Антроповича Раиса Алексеевна. — Она любила побыть одна, любила тишину, она могла часами просиживать перед зеркалом и видеть в нем невидимое другими. Она говорила, что видится там себе самой в более интересной жизни. Понять ее можно: Липочкина жизнь не очень ведь заладилась. Ты же знаешь.</p>
   <p>Да, Сергей Антропович знал основные биографические вехи двоюродной сестры своей жены. В далекую, давнюю пору, когда молоденькая Раечка работала обмотчицей на заводе «Динамо», ее тетка, мать Липочки, уже окончила медицинский институт и стала врачом. С началом войны она ушла на фронт и там погибла. Отец Липочки был крупным хозяйственником; он увез девочку в Сибирь, где на новом месте налаживал работу эвакуированного оборонного завода, и тоже умер — отравился консервами. Липочка попала в детский дом, встретилась с Антонином Свешниковым, которого ребята звали не иначе как Тонькой, потому что был он слабеньким физически, обидчивым и плаксивым. Двенадцатилетней Липочке его, которого так часто все обижали, было очень жалко, она старалась заботиться о нем, утешала, когда ему приходилось особенно плохо. Он злился на нее за эти девчоночьи заботы, отмахивался от них. Но время шло, паренек привык и к Липочке и к ее участливому отношению к себе и стал принимать все как должное.</p>
   <p>О том, что тетка Раисы Алексеевны погибла на фронте, а муж ее умер в тылу, в семье Самариных узнали только по окончании войны. Сергей Антропович немедленно принял меры к розыску их дочери Олимпиады, и в конце концов с помощью соответствующих организаций удалось установить ее адрес. Раиса Алексеевна отправилась в Сибирь. Но вернулась она не только со своей младшей двоюродной сестрой. Пришлось везти в Москву и ее приятеля, без которого Липочка ехать не соглашалась. Паренек оказался способным, поступил работать, закончил два последних класса средней вечерней школы, самозабвенно увлекся живописью. Как и Липочка, он жил в семье Самариных, был предупредителен к взрослым, возился с маленьким Феликсом, Фелькой, и вдруг на своем девятнадцатом году, уже учась в художественном училище, объявил, что он Липочкин муж и что, следовательно. Липочка его жена. «Но ей же еще нет и шестнадцати! Что ты наделал! — выходила из себя Раиса Алексеевна. — Если бы только были живы твои родители, они бы!..» «А они живы, Раиса Алексеевна», — ответил Антонин.</p>
   <p>Это было полнейшей неожиданностью для семьи. «То есть как живы? Где же они? Почему бросили тебя?» «Очень просто. Они ушли к немцам, знайте это, Раиса Алексеевна и Сергей Антропович». «Где? Как ушли? Почему?» «Не знаю, почему, но где, знаю. В деревне, недалеко от города Порхова, под Псковом. Деревня называлась Красухой. Я там каждое лето жил у бабушки, у отцовой мамы. Поехал туда и в то лето. Мне уже исполнилось двенадцать. Уже в пионеры меня приняли. И вот не успел приехать — война. Что делать, ни я, ни бабушка не знали. Все отпускники возвращаются в свои города. А я сижу, жду ответа на письмо, которое мы с бабушкой спешно написали моим родителям. Вместо ответа неожиданно приехали они сами. И повели себя странно так. Что бы взять меня и бабушку, да и укатить оттуда поскорее. Нет, живут день, живут другой… Шушукаются меж собою. А бои уже совсем рядом, совсем близко. Бабушка сказала отцу: „Тебя, Акимушка — его Иоакимом звали, — поди, в военкомате ждут. Мобилизация же!“ „Да, да, мама, знаю. Еще несколько деньков обождут, никуда я не денусь“. А вскоре уже и немцы пришли. И оба мои родителя, можете себе представить, Раиса Алексеевна и Сергей Антропович, на моих собственных глазах вышли к ним навстречу, мать махала платочком, отец, не скажу чтобы весело, но все же улыбался. Потом их вызывали в немецкие учреждения, приняли не то в Порхове, не то еще где-то на работу. Они ходили туда и обратно каждый день по многу километров. Бабушка не выдержала, разбудила меня однажды ночью и говорит: „Пойдем отсюда, внучек, нам тут с этими людьми делать нечего“. И, знаете, я понял ее, согласился с ней, и мы ушли. Бабушка была знаменитой в области льноводкой. Отец у нее священник, но сама она ордена имела за работу в колхозе. Мы долго с ней шли, много дней. Пробирались через такую людскую мешанину, что трудно даже и представить, что такое может быть. В одну деревню сунемся — немцы, в другую зайдем — наши красноармейцы, в третью — вообще никого нет, в четвертой все живут, как жили. Добрались в конце концов до Павловска, под Ленинградом. Сильный бой шел в тот день. Артиллерия бьет, самолеты бомбят. Земля качалась. От своих мы уже больше не отставали, вместе с ними дошли до Колпина — такой городок возле Ленинграда, где Ижорский завод. А из Колпина и в Ленинград попали. Бабушка отыскала там своего дальнего родственника, который в Зоологическом саду ухаживал за зверями, за хищниками. Здоровенный такой мужчина, черный, как цыган, голос у него — что паровозный бас, сам плечистый, рукастый. Выслушал он бабушкин рассказ да как рявкнет: „Так и знал я, что гады они, Якимка этот с его сучкой мокрохвостой!“ Я кинулся на него: не смей говорить плохо про моих родителей. За мать стало обидно. Хотя уже давным-давно, с того ее платочка и с той отцовой улыбки, на душе у меня было нехорошо и никак не мог я разобраться в поступке моих родителей. Весь народ поднимался на немцев, а мои отец с матерью служить к ним пошли. Ну, словом, так. Бабушка умерла от голода. Тот цыганистый ее родственник тоже умер. А меня эвакуировали в Сибирь, в детдом. Вот вам полная моя исповедь. Я сын изменников, врагов народа. Это я говорю вам самым первым, потому что никто, кроме меня, не знает теперь ни про тот платочек, ни про ту улыбку. Даже Липа не знала. И если она после этого откажется от меня, винить ее не стану». «Сын за отца не отвечает! — закричала Липа. — И ты же не стал с ними жить, как только узнал, какие они».</p>
   <p>Сергей Антропович отправился куда следует и рассказал обо всем, что услышал от Антонина. Он просил навести справки, постараться выяснить, не путает ли парнишка, ему же было тогда всего двенадцать лет. Через некоторое время Сергея Антроповича пригласили на площадь Дзержинского, и майор госбезопасности сказал: «Погибли они, Иоаким и Александра Свешниковы, товарищ Самарин. Разведчиками они были. Под видом того, что молодые родители едут за своим ребенком, наши товарищи отправили их навстречу наступавшим немцам. Задание было — проникнуть в штабные органы группы армий „Север“. Оба в совершенстве знали немецкий, были отличными стрелками, освоили специальность радистов. Вот взгляните!» — И майор положил на стол перед Сергеем Антроповичем несколько старых, потускневших фотографий. Сергей Антропович увидел на них девушку в полосатой футболке, высокую, тонкую — чувствовалось, что это заядлая физкультурница: лицо у нее было открытое, правдивое. А молодой человек в военной гимнастерке весело улыбался во весь белозубый рот. Об этой улыбке, врезавшейся в его детскую память, не один раз с отвращением упомянул Антонин. «Да, вот так штука, — только и мог сказать Сергей Антропович. — Как же быть-то теперь? Как этому парню все рассказать?» «Так попросту и рассказать, товарищ Самарин. Непременно надо рассказать. Хотите, расскажем вместе?»</p>
   <p>Они, тот майор и особенно Сергей Антропович, полагали, что, узнав правду, Антонин обрадуется, воспрянет духом, получит нервную разрядку долголетнего напряжения. Но ошиблись. Правда не распрямила, а напротив, пришибла Антонина. Он притих, затаился, много дней не мог прийти в себя. Этому невозможно было найти объяснения. Невозможно для других. А сам-то Антонин знал, в чем дело. Долгими годами он остро, жестоко осуждал своих родителей, он порицал их за неверность Родине, за то, что и его-то, своего ребенка, они сделали несчастным, сыном врагов народа. И вдруг что же? Оказывается, он на них постыдно клеветал все эти годы: ничего толком не зная, ни в чем не разобравшись, поверив платочку и улыбочке, поверив бабушке, от которой тоже все было, конечно, скрыто, и тому цыгану, ухаживавшему за тиграми. Какое горе, какое несчастье! Выходит, что верить нельзя никому: ни далеким, ни близким, ни самым близким, ни самому себе.</p>
   <p>Липочка же восприняла все как должное. «Я не удивлена нисколько. Этого и следовало ожидать. Не могло же быть так, чтобы у скверных, недостойных родителей вырос такой прекрасный сын. Если сын хорош, то и родители не хуже».</p>
   <p>При всех странностях жизни семьи Свешниковых Самарины их никогда не осуждали, ни в чем не винили. Напротив, постоянно стремились оправдать. «Поломала ребяток жизнь, покрутила». Липочке ссужались без отдачи не только трешницы и пятерки, а и более значительные суммы. Антонину через Моссовет выхлопатывались не только старые каретные сараи под мастерские, а делалось много и сверх того. А когда семейка в полосу своего бурного просперити пропала из поля зрения Самариных, Самарины тоже смотрели на это как на должное.</p>
   <p>И вот Липочка, разодетая в англо-итальяно-американо-французское, появилась вновь.</p>
   <p>— Я никогда не считала браки подобного рода правильными и способными приносить людям счастье, — заявила она с первого же раза.</p>
   <p>— То есть какие такие? — спросил ее Сергей Антропович.</p>
   <p>— А вот такие, династические… Крупный советский работник женит своего сына непременно на дочери…</p>
   <p>— На внучке, — подсказал Сергей Антропович.</p>
   <p>— На внучке, — согласилась Липочка, — тоже, конечно же, сильного мира сего, лауреата, депутата, кандидата…</p>
   <p>— Доктора.</p>
   <p>— Доктора наук, Героя Советского Союза…</p>
   <p>— Социалистического Труда.</p>
   <p>— Это ведет к обособлению определенной кучки людей, к суживанию их интересов и в итоге к перерождению и вырождению, — переводя взгляд синих глаз с Сергея Антроповича на Раису Алексеевну, разъясняла свою точку зрения Липочка. — Для счастья, для подлинного счастья люди, вступающие в брак, должны быть очень далекими и очень различными. Они должны быть из разных социальных групп, тогда им интересно будет узнавать мир друг друга. Они должны быть разного жизненного опыта, тогда они будут передавать друг другу этот опыт. Очень полезно им быть разного уровня развития, тогда один станет подымать другого до своего уровня, и это тоже будет интересно, будет цель, будут устремления.</p>
   <p>— Тогда уж развивай свою роскошную теорию дальше, — сказала Раиса Алексеевна. — Для полноты счастья, скажи, надо, чтобы люди бы ли и разных национальностей.</p>
   <p>— Правильно! — подхватила Липочка. — Именно.</p>
   <p>— Чтобы он был негром, а она была бы белая! — воскликнула Раиса Алексеевна.</p>
   <p>Липочка на минуту призадумалась.</p>
   <p>— Если по любви, то да. А если только потому, что это может стать модным у московских девчонок наравне с подкрашиванием век синими чернилами завода «Радуга», тогда, пожалуй, не стоит. Но вы меня все время сбиваете с мысли. Нонна — прекрасная девочка. Но они с Феликсом слишком одинаковы. У обоих высшее образование. Оба здоровые, красивые чистоплотные. Оба чертовски положительные, оба уравновешенные, добрые и так далее и тому подобное. С ума же можно спятить от такой одинаковости. Один для другого, как отражение в зеркале. Поживи-ка годик-другой лицом к лицу с зеркалом. Не говорю уж, что всю жизнь. Завоешь!</p>
   <p>— А знаешь, мать, она не дура, — вдруг согласился Сергей Антропович — В ее рассуждениях есть зерно. Ну, а что же ты предлагаешь практически, Олимпиада?</p>
   <p>— Да ничего. Что я могу предложить? Могу, конечно, познакомить его с одной, с двумя, которые уж никак не похожи ни на его Нонну, ни на него самого. Есть интересные девчонки.</p>
   <p>— Да, в вашем художественном мире чего только нет. Нет уж, не будем своднями и сводниками. Пусть сам себе ищет, кого знает. Еще, может быть, с Нонной поладят. Навещают же друг друга. — Сергей Антропович раскурил сигарету, с удовольствием выпустил дым под потолок. — У них очень хорошая дружба.</p>
   <p>— Вот это-то и есть ярчайший признак того, что они уже никогда не будут вместе, нет! — решительно заявила Липочка. — Дружба! Раз заговорили о дружбе — с любовью покончено, о ней и слова не может быть.</p>
   <p>Липочка не ограничилась разговорами. Через несколько дней она позвонила Феликсу:</p>
   <p>— Феликс, милый, мы не могли бы с тобой посидеть часик вдвоем в каком-нибудь кафе?</p>
   <empty-line/>
   <p>— А что, милая тетушка, — ответил он, смеясь, — у тебя на примете объект для отдаленной гибридизации?</p>
   <empty-line/>
   <p>Она поняла, что Феликсу передали дома ее давешние суждения о непохожестях, необходимых для семейной жизни.</p>
   <p>— Врать не стану, но мне очень хотелось бы, чтобы ты пришел. Очень. Понимаешь?</p>
   <p>Они нашли места за столиком в «Национале».</p>
   <p>— Можешь заказывать, что хочешь. Я тебя пригласила, я и уплачу, — подавая ему меню, сказала Липочка. — У класса-гегемона пока еще нет средств для прожигания жизни по ресторанам. Вот разве с проведением в жизнь экономической реформы, с новым порядком экономического стимулирования…</p>
   <p>— Видишь ли, — Феликс просматривал список блюд, — я, к сожалению, не слишком долго принадлежал к классу-гегемону. Теперь я выбился в технократы, и… словом, я не санкюлот, и, как говорится, офицер такой-то армии с женщин денег не берет. Заказывай все, что хочешь ты!</p>
   <p>Они взяли немного вермута. Липа сказала, что нигде в мире не дуют стаканами коньяк, как у нас, и вообще его пьют не так вот запросто, а в определенных случаях; от нечего делать потягивают джин с тоником, в виноградных странах — сухие натуральные вина, там, где похолоднее, где немыслимо накачиваться вином, употребляют вермут. Феликс согласился на вермут, но, попробовав его, сказал, что это скорее вермуть, чем вермут.</p>
   <p>Они так перебрасывались словами с полчаса и уже принялись было за куриную котлету, когда возле их столика, как и предполагал Феликс, появилась девица, довольно привлекательная на взгляд, без всяких подкрасок глаз и губ, гладко причесанная, как говорят в таких случаях, натуральная.</p>
   <p>— Ия! Как хорошо! — поприветствовала ее Липочка. — Садись с нами. Познакомьтесь, товарищи. Моя подруга. Младшая, конечно. Очень младшая. А это мой почти что брат, Феликс. Вместе росли, вместе…</p>
   <p>Липочкина подруга села, ей тоже налили вермута, тоже заказали куриную котлету. Но она прежде всего закурила, и некоторое время молча посматривала зелеными глазами на Феликса.</p>
   <p>— Я слышала о вас от Липы, — сказала она. — И я хотела познакомиться с вами. Липа подстроила это по моей просьбе. Вас не шокирует это?</p>
   <p>— Что именно?</p>
   <p>— Такой разговор и моя откровенность. Я не люблю врать. Считаю, что врать очень хлопотно. Надо все время помнить, что и как сказала раньше, чтобы не спутать, не запутаться. Голова занята, ничто иное в нее не идет. Когда врешь, много теряешь.</p>
   <p>— А почему вы так хотели познакомиться со мной?</p>
   <p>— Потому что вы, судя по вашим поступкам, не ординарный. Вы от казались от родства с высоким человеком, расторгли брак, потому что в нем не было любви, пренебрегли аспирантурой, научной карьерой и пошли в так называемые простые заводские инженеры. Покажите, пожалуйста, ваши руки, если можно.</p>
   <p>— Почему же нельзя! Вот мои ладони. Вас именно ладони, конечно, интересуют, мои мозоли, так? Ведь я до самого окончания института работал слесарем-инструментальщиком.</p>
   <p>— Что ж, и мозоли тоже. — Ия поводила пальцем по положенным на стол кистям рук Феликса, по его повернутым кверху ладоням. — Руки как руки. Красивые притом, ладонь не лопатой, пальцы длинные. На фортепьяно играете?</p>
   <p>— Могу.</p>
   <p>— А мозоли… Они ни о чем еще не говорят. Мой дед, например, был настройщиком роялей, мозолищи же у него на руках были, не сравнить с вашими. Потому что все лето возился на огороде с лопатой и граблями. А сколько вы зарабатываете? Не тайна?</p>
   <p>— Рублей сто пятьдесят, сто семьдесят. В зависимости от выполнения плана.</p>
   <p>— Значит, если вы останетесь на всю жизнь таким вот рядовым инженером, у вас никогда не будет собственной дачи, собственного автомобиля?</p>
   <p>— Дачу хоть завтра можно завести. Получить участок в так называемом коллективном саду за городом и построить дощаник. А машина — по вещевой лотерее бац, и вот она! «Москвич», «Волга».</p>
   <p>— Я спрашиваю серьезно.</p>
   <p>— А если серьезно, это уж как выйдет. Пока что ни в даче, ни в машине я не нуждаюсь.</p>
   <p>— Бессребреник! Мне это подходит. Давайте дружить, а?</p>
   <p>— Трудно так вот, сразу-то. Тем более что и враждовать нам не с чего.</p>
   <p>Когда котлеты были съедены, Ия предложила:</p>
   <p>— Кофе поедем пить ко мне. Здесь какой же кофе! Бурда. А я могу приготовить настоящий турецкий. Недалеко. Несколько остановок на автобусе. Или на троллейбусе. До улицы Димитрова. Бывшая Якиманка.</p>
   <p>Все втроем вошли они во двор старого серого дома, поднялись по обшарпанной, темной лестнице на второй этаж. Ия отворила дверь своим ключом. В запущенной темной квартире с застойным, неприятным запахом в коридоре она отомкнула еще одну дверь, включила за нею свет, и Феликс увидел почти испугавшее его странное жилище. После чистоты и постоянно свежего воздуха у них дома, после такой же чистой и светлой квартиры семьи Нонны и всех других известных ему квартир, пусть даже небольших, тесных, но опрятных, здесь ему показалось, что он попал в вертеп таких времен, в какие происходили события, описанные Достоевским в его романе «Преступление и наказание». Никогда в этой комнате не менялись, думалось ему, мрачные, неопределенного рыже-буро-серого цвета обои, не освежался белилами чуть ли не ставший черным потолок, вполне возможно, что он еще хранил на себе копоть керосинок военных лет. Половицы шатались под ногами. На этих разошедшихся, широких, с облезлой краской тесинах, занимая всю середину комнаты, стоял круглый, низкий стол, у которого, чтобы сделать его таким, просто-напросто отпилили ножки. Вокруг стола располагались старые-престарые кожаные стулья, тоже с укороченными ножками. Стол был завален книгами, рукописями, начатыми пачками сигарет, карандашами. Среди всего этого стояли две пишущие машинки и лампа с широким плоским абажуром.</p>
   <p>— Не смущайтесь, — сказала Ия гостеприимно. — Устраивайтесь на тахте. Но пусть вас не испугают звон и визг пружин. Тахта старенькая. И все здесь старенькое. Оно еще бабушкино и дедушкино, а может быть, и прабабушкино и прадедушкино.</p>
   <p>Действительно, пружины залязгали под Феликсом и опустили его чуть ли не до самого пола. Он сидел так и рассматривал вкривь и вкось развешанные по стенам случайно подобранные эстампы, дешевые картинки, среди которых, трудно понять почему, оказалось несколько старых икон и костяное распятие; две железные подковы, помещенные под распятием, были подняты, видимо, где-то на сельских дорогах.</p>
   <p>Ия кипятила в электрической кофеварке кофе, Липочка помогала ей.</p>
   <p>— Ийка закончила что-то восточное, — говорила Липочка, звякая чашками и блюдцами. — Она индолог, ориенталист, синолог.</p>
   <p>— А что это такое? — поинтересовался Феликс.</p>
   <p>— Синолог-то? Да специалист по Китаю. От слова «Сина», «Чина». Знаешь, — пропела Липочка, — «чина-чина-чина сан»? Из оперетки.</p>
   <p>Кофе пили долго, из чашечек, а чашечки были крохотные, и наполнять их приходилось по нескольку раз. Пили на той стороне стола, с которой хозяйка просто взяла и сгребла все. что там было, — бумаги, книги, коробки со скрепками. На вопрос Феликса, чем она занимается, Ия ответила:</p>
   <p>— Перевожу.</p>
   <p>— С каких же языков?</p>
   <p>— А с каких вам угодно?</p>
   <p>— То есть? Вы все языки, что ли, знаете?</p>
   <p>— Не все. Но могу с французского, могу с английского, могу с хинди, с урду, с арабского, корейского…</p>
   <p>— Хватит! — закричал Феликс. — Караул! Вы счетная машина. Сколько же вам лет?</p>
   <p>— Двадцать шесть, как вам.</p>
   <p>— Когда же вы успели?</p>
   <p>— Время, которое ушло бы у меня на переклейку обоев, на перестилку полов, на наведение так называемого уюта, на устранение этого бес порядка, — она повела рукой вокруг, — который, я вижу, вам так активно не понравился, я употребила на другое. Вы поняли?</p>
   <p>— По-вашему, значит: или — или? Или человек живет вот так, — Феликс тоже повел рукой вокруг, — зато много знает, или живет по-другому, и тогда он, как все? Третьего не дано?</p>
   <p>— Нет, не дано. Увы. Я выбрала первое. Почему я спросила вас об автомобиле? Потому что тот, кто стремится к автомобилю, сам себе готовит духовную, интеллектуальную гибель. Автомобиль сожрет его с потрохами. Автовладелец будет постоянно искать запасные части к своей машине, резину, связываться с жуликами, крадущими все это из государственных гаражей. Он не будет не только иметь свободного времени днем, но он не сможет и ночью спать спокойно — все думать… Зимой — о том, как бы не замерз радиатор, а летом — как бы его четырехколесное сокровище не украли с улицы. Потому что гаража-то у вас не будет.</p>
   <p>— У вас что, есть машина?</p>
   <p>— У меня-то нет и не было. Но вы же знаете, наверно, что она была у Липочки с Антониной? Я сужу об этом на их печальном примере.</p>
   <p>— Да, — подтвердила Липочка. — Мы только тогда и вздохнули свободно, когда отделались от этой пожирающей деньги чертовщины. Был ужас!</p>
   <p>— Ну, а то, что не дожрет в человеке машина, — продолжала Ия, — докончит дача. Крыша потекла, дымоход засорился, дрова надобны, какие-то баллоны с газом… Это уже из жизни семьи моего отчима. Ох. Ох, ох!.. Чем убивать себя на такую чертовщину, как говорит Липочка, я лучше прочту лишнюю книгу. Умней стану.</p>
   <p>— А для чего, для кого?</p>
   <p>— Для себя. Мне приятно чувствовать себя умной. А вам разве нет?</p>
   <p>— Не задумывался над этим. Никогда не изводил себя мыслью — умный я или нет.</p>
   <p>— Попробуйте задуматься. Это полезно.</p>
   <p>— А со стороны как оно выглядит? Как, на ваш взгляд — вы же не любите лгать, — каков я? С умом или без оного? — Феликс пытался шутить. Ему было нелегко вести разговор с этой особой.</p>
   <p>— Со стороны-то? От природы вы неглупы. Но ум ваш неоткультивирован. У вас нет должной школы. Так сказать, одно самоусовершенствование. Но и оно для начала неплохо. Вокруг ведь повальная глупость или суррогаты ума. Умничанье вместо ума, манерничанье вместо манер, острословие вместо остроумия, красивость вместо красоты.</p>
   <p>— Таков век, — вставила слово с интересом слушавшая их разговор Липочка. — Век синтетики, век заменителей. Даже и думать начинаем переставать, все на электронные машины переваливаем. Интересно, как детишек в будущем станут вырабатывать? Ведь то, как есть сейчас, наверно. будет считаться очень отсталым. — Новаторы этого дела будут поносить консерваторов, обзывать их ретроградами.</p>
   <p>Все засмеялись, даже очень серьезная Ия.</p>
   <p>Феликс взглянул на часы.</p>
   <p>— Если не врут, уже поздно. А мне, знаете, когда на работу-то вставать?</p>
   <p>— Да, да, советская индустрия! Вы создаете материальные ценности, а мы их проедаем. Что ж, очень была рада встретиться с вами. Спасибо тебе, Липочка, за содействие. Тщусь надеждой, Феликс, что вы не откажетесь хотя бы еще разок побывать у меня? Адрес не забудете?</p>
   <p>Когда вышли на улицу, Липочка сказала:</p>
   <p>— Ну как?</p>
   <p>— Забавная особа.</p>
   <p>— Вот бы тебе такую жену.</p>
   <p>— Да, с такой не соскучишься.</p>
   <p>— Ты иронизируешь?</p>
   <p>— Нисколько. Просто не хочу сразу же делать вывод. Надо пола гать, у тебя еще не один вариантик приготовлен для меня. Посмотрим остальные.</p>
   <p>— Остальные хуже, клянусь, честью, Фелька. Ия — это супер, это женщина будущего, она нечто космическое.</p>
   <p>— Вот пусть и ждет марсианина. А я что! Я земной, тетенька Липочка.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p id="bdn_9">9</p>
   </title>
   <p>Чтобы поспеть на работу к восьми часам утра, Феликс вставал ровно в шесть. В первые дни, когда он только что поступил на завод, Раиса Алексеевна пыталась вставать раньше его и готовить ему завтрак. Но получалось нескладно: и тому и другой неудобно. Она спросонья делала все медленнее, чем обычно, толком ничего не могла сообразить; Феликс спешил, нервничал: на завод опаздывать нельзя, и в итоге получалось не добро, а взаимное неудовольствие. Он не выдержал, сказал:</p>
   <p>— Не вскакивай ты в непривычное для тебя время, мама. Сам управлюсь. А то получается так, что я злюсь на тебя, а ты злишься на меня за то, что я злюсь на тебя. И никому этого не надо.</p>
   <p>Стали приготавливать холодный завтрак с вечера, кипяток наливали в термос, и так сложился утренний быт молодого инженера Феликса Самарина.</p>
   <p>Сын уже сорок минут расхаживал вдоль линии станков под лампами дневного света, когда из подъезда десятиэтажного дома на одной из небойких московских улиц выходил отец, садился в «Волгу» и отбывал в свой главк. Ни у сына, ни у отца претензий друг к другу в связи с тем, что один к месту работы ехал на метро чуть ли не через весь город, а другой едва за километр — на машине, не было. Положение, должность, возраст, род и объем деятельности отца — все это Феликс прекрасно понимал. И вообще, когда он видел таких вот в черных «Волгах», одетых в не очень уклюже сшитые пальто, будто бы скроенные одной и той же поднаторевшей рукой, в одинаковых меховых шапках по где-то и кем-то утвержденному единому образцу и подобию, как было и у его отца, Феликс не острил, не потешался над немодностью пассажиров черных «Волг». По отцу, по многочисленным товарищам отца он знал, что люди эти через край загружены большой, трудной, незаметной с улицы работой, без которой государство не может ни жить, ни успешно развиваться. Все их время, все их здоровье, вся их жизнь отданы этой работе, и у них нет ни времени, ни желания следить за модами, за тряпочными ветрами, обычно дующими с Запада, который задыхается от перепроизводства ширпотреба и ищет выхода в быстрых переменах мод. Смешными Феликсу казались как раз те из них, которые, дабы не прослыть консерваторами и догматиками, спешили для начала обузить свои широковатые брюки, позже, через какой-нибудь год-другой, даже вовсе по-стиляжьи или по-ковбойски расклешить их вниз от колена; которые начинали с пиджачков при одном разрезике сзади, а доходили и до оснащенных двумя разрезами на боках, не понимая почему-то, что их отнюдь уже не юношеские массивные зады упрямо рвались на волю сквозь эти изыски иностранных модельеров и галантерейщиков.</p>
   <p>Феликсу нравился его отец. Он был основательный и надежный. Никто не знал, чтобы Сергей Антропович Самарин когда-то и в чем-то шарахался из стороны в сторону. Начинались, бывало, отчаянные, лихие перестройки — летели министерства, на их обломках возникали бесчисленные комитеты, — некоторые из товарищей отца впадали чуть ли не в панику: что будет, что будет? Отец говорил: «Конечно, это все не может не отразиться на уровне производства, но оно, это все, случайно, конвульсивно, оно пройдет, друзья мои, будут найдены нормальные, органически присущие нашему строю формы работы. Потом поднажмем, мы же умеем это, и упущенное наверстаем. Зря волнуетесь». Так в конце концов и получалось. После перестроечных шумих, когда шумихи утихали, люди брались за работу, и многое-многое наверстывалось, восполнялось и успешно уходило вперед. Со стороны могло показаться, будто бы у отца Феликса Самарина был такой компас, который никогда не отклонялся ни на что случайное. Самарин-старший был человеком спокойным, уравновешенным и вдобавок обладал добрым чувством юмора.</p>
   <p>На заводе с Феликсом об отце не заговаривали. Отец и отец — кто он там такой, какая разница? Но художника Антонина Свешникова, не только приходившегося Феликсу родней, а который, как сам он, Феликс, рассказал однажды, даже прожил несколько лет в семье Феликса, — того время от времени в рабочей среде поминали.</p>
   <p>Феликс, хотя и стал инженером, ничем и никак не отделялся от рабочих и техников. Он постоянно был в цехе, возле рабочих мест, возле станков, пользовался общей бытовкой, сам любил постоять у станка или верстака, повникать в тонкости умного мастерства инструментальщиков. С ним все были запросто, от него не таились. Он был «свой».</p>
   <p>— Слушай, Самарин, — сказал раз в бытовке, переодеваясь после работы, электрик Шурыгин. — А родственничек-то твой снова по эфиру звучит. Вчера какой-то из «голосов» — не разобрал, то ли из Лондона, то ли из Мюнхена — возносил его до небес. Обижен, говорят, властями: в Со юз, художников не принят, выставок не имеет. А гений! Один из немногих. Слушаешь так и ушами хлопаешь: правда это или неправда? Са ми-то мы его работ не знаем, не видим. Как судить?</p>
   <p>— А верно, — вмешался наладчик станков Олег Егоров. — Ты бы, Феликс Сергеевич, устроил нам свиданьице с твоим родственничком. Свел бы к нему. Где он работает — в учреждении каком, в мастерской?</p>
   <p>— Ну да, больно надо время терять! — выкрикнул кто-то.</p>
   <p>— Именно надо, — возразили ему. — Каждый должен иметь свое собственное суждение о таких делах, а не с голоса Лондона или Мюнхена.</p>
   <p>— Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать? — засмеялись за шкафами.</p>
   <p>— Не в этом дело, — сказал Шурыгин. — А в том, что когда сто раз услышишь, то есть, когда тебе сто раз скажут одно и тоже, то у тебя в башке все отпечатается так, будто ты это увидел, и из словесной брехни в твоем представлении вырастет в конце концов то, что ты будешь считать истиной. Я, к примеру, стихи люблю. Читаю такого поэта, читаю другого, читаю третьего. Хорошие стихи, ну просто замечательные, за душу берут. А рецензии начнешь читать — их, этих поэтов, критики чуть ли не матом кроют. И за границей их, оказывается, даже кроют. Мать честная! Где же правда? А поднимают у нас кого? Того же, кого и за границей готовы носить на руках. Разве ж это дело? Что-то, мне думается, ребята, здесь не того.</p>
   <p>Разговоры такие затевались нередко. Вопросы литературы, искусства волновали рабочих, техников, инженеров завода. За этими вопросами, казалось бы, такими специфическими, далекими от производства, угадывалась большая политика, слышались отзвуки борьбы двух противоположных друг другу миров. Феликс слушал эти разговоры с большим интересом. Кое-что, по его мнению, ребята из цеха упрощали, кое о чем судили слишком поспешно, но в основе своей они понимали все правильно, точно, с верным практическим преломлением.</p>
   <p>Завод Феликса не был таким заводом, история которого уходила корнями в давние времена, в девятнадцатый или в восемнадцатый век. Он был построен за несколько лет до начала Отечественной войны, чтобы как можно скорее и как можно больше дать Красной Армии самолетов новых конструкций. Потомственных рабочих, селившихся бы вокруг него целыми династиями, как на старых заводах Урала, Ленинграда да и самой Москвы, здесь еще не было. Но вместе с тем заводской коллектив был хорошо слажен и существовал уже три десятка лет, он много сделал для обороны в годы войны, он обрел свой стиль работы, свою культуру. Образования менее чем в семь классов на нем, пожалуй, ни у кого не было. А было то восемь, то девять, а то и все десять. Да в вечерних, да на заочных отделениях техникумов и вузов сколько училось. Серые малые, конечно, и тут были, хамоватые, некрасиво ведущие себя, пьющие, болтающиеся по жизни. Такие есть всюду, даже среди инженеров и кого повыше. Но не они, не серяки, задавали тон на заводе. Люди думали, спорили, хотели разобраться в проблемах времени. Их касалось все, потому что они были подлинными хозяевами жизни, хозяевами страны, творцами ее настоящего и будущего. Феликсу нравилась кипучая, деловая заводская атмосфера, дух рабочего товарищества, готовности прийти на помощь друг другу, поддержать один другого, дух суровой справедливости при решении сложных, острых человеческих конфликтов. Феликс никогда не слышал и не видел, чтобы кто-то на заводе сюсюкал, гладил кого-то по головке, но и в обиду рабочий коллектив своих людей не давал. Среди тех, кто окружал его, Феликс чувствовал себя уверенно, надежно, как дома с отцом.</p>
   <p>Удивительными были на заводе девчонки. Как отличались они от изломанных кукол-секретарш из иных учреждений, продавщиц из магазинов, из разных случайных застольных компаний! Здесь они не были лишь существами другого пола, они были подлинно равноправными с мужчинами. Если подойдешь к такой, заговоришь с ней, сна не начнет крутить перед тобой боками, строить загадочные гримасы, так или иначе предлагаться в качестве объекта для ухаживания. Человек как человек, простой, нормальный, без вошедшего в привычку жеманства, без манерничанья. Даже когда кто-нибудь из них спросит: «Ну как, Феликс Сергеевич, вы все еще холостой?» — это отнюдь не значит, что ему сейчас вот подсунут невесту, а просто сочувствуют трудностям его холостяцкой жизни. Да еще добавят: «Ничего, ничего, не спешите в петлю-то. Погуляйте вволю. Потом времени не будет». И это, конечно, все шутка. Шутить заводские любят. То тебя будто ни с того ни с сего увесисто хлопнут по плечу, то без особых церемоний попросят потесниться за столом во время обеденного перерыва и, почти сидя у тебя на коленях, добродушно станут похохатывать на тему, что, дескать, в тесноте да не в обиде, то всей бригадой примутся вышучивать тебя по поводу уж очень старательно повязанного галстука и свежей белой сорочки. «Не иначе, на свидание собрался. Должно быть, буфетчица Сонечка приглянулась. То-то она нашему инженеру лишнюю котлетку подбросила. Чтоб силенок прибыло перед свиданьицем. Девчонка-то, ой-е-ей, пудиков на шесть. Такую…» И так далее. Смех, потеха. И если не подчиниться общему духу коллективизма, если не научиться понимать шутку, сказанную от души, неладно тебе будет. Умей сам отшутиться, но лезь, как это обычно называют, в бутылку. Пропадешь. И сам их всех, шутников этих, возненавидишь, и они начнут рассматривать тебя как полное ничтожество.</p>
   <p>Общаясь с заводскими людьми, с отзывчивыми, добрыми заводскими девчатами, Феликс вспоминал рассказы отца и его друзей о годах войны, о фронте. Перед ним вставали такие вот, молодые и старые, одетые в те времена в гимнастерки, в шинели и ватники, мужчины и женщины, и совсем парнишки, совсем девчонки, — в землянках, в траншеях, в атаках, в походах, и ему до предела ясным становилось, почему они победили, почему выиграли войну. Если такая вот девчонка в ходе боя могла вытащить из-под огня на своей совсем не богатырской спине десяток раненых, если такой паренек мог с ходу броситься на амбразуру дота и собою перекрыть пулевой поток, то как же иначе? Как не победить? Многое становилось понятным Феликсу по мере того, как углублялся он в жизнь завода. Главное, что он понял, основа всего в стране — это они, беззаветные труженики, а не те путаники — и от искусства и от хозяйствования, голос которых, к сожалению, часто слышится чаще и громче, чем голос людей, честно, без шума и треска, делающих свое трудовое дело. Если бы заводской голос звучал почаще да погромче, путаникам не было бы такого простора.</p>
   <p>— Ладно, — сказал он в конце этого очередного диспута в бытовке. — Не ручаюсь. Может быть, родственничек откажется от встречи. Но попробую ее устроить, поговорю с ним.</p>
   <p>Был темный мартовский вечер, слегка морозило, падал снежок. Феликс не спеша шел от станции метро к своему дому. Обычно ходу здесь было минут семь-восемь, и он нарочно замедлял шаги, чтобы подышать воздухом, который уже нес в себе запахи весны.</p>
   <p>Заблямкал колокол церковки на углу его улицы, распахнулась церковная дверь, и из нее вместе с клубами дымного парного воздуха, пахнувшего свечами, ладаном и потом, повалила толпа богомольцев и богомолок. Кончилась вечерняя служба.</p>
   <p>Феликс разглядывал старушек, преградивших ему путь, шаркающих старичков. Внезапно чья-то рука коснулась его руки.</p>
   <p>— Это вы? Удивительно! — Перед ним стояла зеленоглазая Ия. — Неужели тоже были в церкви?</p>
   <p>— А как же! Это же наша придворная церквуха. Перед сном бью поклоны.</p>
   <p>— Шутите. А я и в самом деле там была. — Она указала перчаткой на распахнутую дверь.</p>
   <p>— На какой же предмет? Дабы отрешиться от действительности? — Феликс вспомнил иконы на стене ее комнаты.</p>
   <p>— Нет, напротив… Чего мы тут стоим, мешаем движению. Может быть, пройдемся? У вас есть время?</p>
   <p>— Некоторое.</p>
   <p>— Ах, да, я должна бы не забывать: вы рано встаете. Ну, несколько минуток. — Они завернули за угол. — Да, так я говорю, — продолжала Ия, — совсем, говорю, напротив. Не для отрешения от действительности хочется зайти сюда иной раз, а чтобы лучше понять ее, действительность. Почему, зачем идут люди в церковь? Неужели в наше время, время такого развития наук, можно всерьез верить в бога, в некое высшее начало? Да еще и в такое, по образу и подобию которого создан человек. С ногами, руками, с бородой, в кем-то сшитых одеждах. Прихожу вот сюда и что вижу? Бьют перед, иконами поклоны, истово осеняют себя крестом, шепчут слова молитв.</p>
   <p>— Все?</p>
   <p>— Конечно, не все. Иные просто стоят, как овцы, без всякой мысли в глазах.</p>
   <p>Они шли и шли, шли по набережной реки Москвы, мимо Кремлевской стены, по Каменному мосту— и оказались в конце концов перед воротами того дома, в котором, как запомнилось Феликсу, жила Ия.</p>
   <p>— По чашечке кофе? — предложила она. — Он не был вам тогда очень противным? Я же придумала, что умею его как-то особенно готовить. Еще и по-турецки. А делаю, как и все: тяп-ляп, и готово.</p>
   <p>— Значит, солгали? А утверждали, что всегда говорите только правду, потому что лгать хлопотно.</p>
   <p>— А разве не хлопотно? Вот теперь я должна крутиться, объяснять вам, почему тогда сделала так, зачем прихвастнула. Выдумаю чушь, вы ей все равно не поверите… А в общем-то и это я солгала: что никогда не лгу. Бывает, что не солгать просто нельзя. Кстати, все искусство — тоже ведь ложь. Но хорошо, красиво преподнесенная.</p>
   <p>— Что вы, что вы, Ия! — запротестовал Феликс. — Это уж совсем…</p>
   <p>— Абсолютно точно — ложь. Хотя все жрецы искусства очень громко выражают свою верноподданность правде, но изо всех сил клеймят именно ее, правду. «Фотография!» — кричат они в таком случае. Ну, а что может быть правдивее фотографии? Нет, тут дело темное, и трудно понять, почему в одних случаях заведомую ложь называют правдой, а в других подлинную правду объявляют ложью. Так как же насчет кофе?</p>
   <p>Они зашли во двор, поднялись по лестнице, в руках Ии зазвенели ключи. Снова была эта неуютная, угрюмая комната со столом и стульями, у которых ножовкой укоротили ножки, с провалившейся до пола тахтой. Только на этот раз Феликс более внимательно всмотрелся в иконы Ии, пока она готовила кофе. Одна из икон, большая, почерневшая, старая, была поделена ее мастером на несколько клеток, в каждой из которых мастер разрабатывал особый сюжет. Кого-то жгли, пытали, возносили на небо.</p>
   <p>— Что-то вроде чистилища, — сказала Ия, видя, что Феликс засмотрелся на икону. — Подарил мне один поклонник… Он сказал, что я принадлежу к такому типу женщин, — продолжала она, защелкивая дверь комнаты на французский замок, — которые должны обретаться в мире нездешнем — в скитах и монастырских кельях, среди икон и лампад.</p>
   <p>— И что ваши пальцы должны пахнуть ладаном?</p>
   <p>— Примерно. Вам сколько кусков сахара?</p>
   <p>— Сам положу, спасибо.</p>
   <p>— Боитесь моих пальцев? Не любите запаха ладана? — Она с вызовом положила свою руку на его руку и смотрела прямо в его глаза с усмешливой смелостью. — Вы, может быть, святой?</p>
   <p>— Да, святой, — не без резкости ответил Феликс, раздражаясь от того, что незримый, но отчетливый верх над ним берет в разговоре эта излишне смелая особа.</p>
   <p>— Святой! Как чудесно! — сказала она. — И вы навсегда отрешились от грешного мира?</p>
   <p>— Ни от чего я не отрешался. Просто звук защелкиваемого замка я принимаю за то, что оно и есть на деле, — за знак того, что дверь заперта, а не как сигнал сбрасывать верхнее и исподнее. — Феликс не узнавал себя — он явно хамил.</p>
   <p>— Слушайте, — Ия сняла свою руку с его руки, — а вы мне нравитесь все больше. Я очень хотела встретиться со святым, но на моем пути попа дались только грешники. А грешники так заурядны, так стандартны, будто вырабатываются на конвейере. Заранее знаешь, что и как каждый из них сделает, что скажет, как поведет себя, как будет на то или иное реагировать. Святые же, хотя их и малевали по строгим канонам соответствующих икономазных школ и весьма по виду единообразны, в сущности своей непознаваемы. Что такой скажет, как поступит — никогда не угадаешь, нет. А я вам какой кажусь — грешной, безгрешной? Понятной, непонятной?</p>
   <p>— Грехов ваших не знаю. Но что касается непонятности, то не очень-то вы понятны. Скорее, просто непонятны. Если, конечно, и это все вы не играете. Сейчас многие начитались разного алогичного, потустороннего и осваивают стиль жизни не столько земной, сколько надземный. «Друг мой, — декламируют, — я очень и очень болен». Больным сейчас быть моднее и интеллектуальней, чем здоровым. При том формулируется это так: «Тот, кто постоянно ясен, тот, по-моему, просто глуп». Для замутнения разума годятся, как видите, строки даже тех поэтов, которых диспутанты терпеть не могут. Все годится. От одного я слышал и такое высказывание: «Обратите внимание, какие у нас девушки в последние годы стали пикантные, изящные и привлекательные. Тоже последствие ликвидации культа личности. Тогда они ели слишком много картошки: ничего другого не было — и злоупотребляли физкультурой».</p>
   <p>— Позвольте, позвольте! — Ия встала из-за стола. — Кто же вам та кое сказал?</p>
   <p>— Один парнишка. Имеет ли это значение?</p>
   <p>— Имеет! — Ия поспешно рылась в бумагах, набросанных на подоконнике. — Вот! — Она выхватила из пачки газету, развернула ее, стала ли стать страницы. — Слушайте… Я перевожу с французского. Слушайте! «Не даром же в Германии говорят о „медхенвундер“ — немецком „девичьем чуде“, которое приятно изменило внешность девушки. Она все меньше по ходит на мускулистую валькирию, которую так ценили нацисты и сходство с которой объяснялось злоупотреблением картофелем и спортом». Это статья французского журналиста о неонацизме в ФРГ. Как вам она нравится? То, что говорят о немках, ваш парнишка приложил к нашим девчонкам, да еще и культ личности приплел. Кто он такой? Может быть, я его знаю?</p>
   <p>— Неважно, кто, и не думаю, что он вам известен. — Феликс уклонился от ответа. В мыслях перед ним возникло постоянно ухмыляющееся лицо того белобрысика, с которым Феликс учился в школе, — веснушчатое круглое лицо Генки Зародова. Папенькин и маменькин сынок этот все еще учится и учится, переходя из одного московского института в другой. Благо, папаша с мамашей против затянувшегося его студенчества, очевидно, ничего не имеют. Папаша — кандидат каких-то наук, доцент, имеет множество полезных знакомых, и те выставленного из одного института его сыночка непременно через некоторое время внедряют в другой.</p>
   <p>Феликс не видел смысла в том, чтобы рассказывать Ие о недоучке, выболтавшем ему эту чушь о вреде картошки и физкультуры для девиц. Тем более, что Феликсу важнее было другое. Его поразило волнение Ии, ее негодование по поводу такого высказывания. Это было у нее уже не потусторонним, не заиконным, а самым что ни на есть здешним, земным. Ия искренне негодовала, искренне возмущалась. Феликс смотрел на нее и думал: «Какая же она на самом деле?»</p>
   <p>— А это можно понять, лишь узнав всю мою жизнь, — оказала она с усмешкой. — По отдельным деталям вы ничего не определите, дорогой товарищ инженер.</p>
   <p>— Вы читаете мысли на расстоянии? Телепатия? — Феликс уди вился.</p>
   <p>— У святых их мысли на лице. Читаю по вашему лицу. Сопоставив, как вам кажется, несопоставимое, вы в раздумье: какая же она на самом деле, эта экстравагантная женщина? Неправда? Не так?</p>
   <p>— Так. Правда.</p>
   <p>— Что ж, будет время, и особенно желание, все узнаете. А сейчас давайте-ка я вас провожу до ворот. Я совсем не хочу, чтобы вы завтра проспали, опоздали бы на завод, прокляли меня и на том бы наше колючее знакомство окончилось.</p>
   <p>Они попрощались у ворот. Феликс долго ловил такси и домой явился так поздно, как давно уже не бывало. Встретила его Раиса Алексеевна.</p>
   <p>— Папа тоже не спит, — сказала она. — Ну что же это такое, Фелька! — совсем как в детстве принялась она его упрекать. — Ты же знаешь, мы волнуемся. Где тебя носит? Был с Нонной, все было хорошо, спокойно. Начинаются эти холостяцкие блуждания. Не жилось ему с такой чудес ной девочкой. Мучаешь ты нас. Думали, взрослым стал. А ты еще мальчишка…</p>
   <p>Он ел холодную котлету, улыбался. Действительно, все как в детстве. По-прежнему родители не спят, ждут его среди ночи, волнуются. До каких же это будет пор? Всегда, что ли?</p>
   <p>— Хорошие вы у меня ребята, — сказал он, отпивая чай из стакана. — Вы мне вполне подходите, хотя в молодости и злоупотребляли картошкой и напрасно так рьяно занимались физкультурой. Да, скажи, пожалуйста, кто они такие, родители того Генки Зародова, с которым я учился в школе? Ты же знаешь их. Мне это было ни к чему, не выяснял.</p>
   <p>— Зародовы-то? Она… Ну что тебе сказать? Ничего особенного. Всегда о нарядах хлопотала, и все они у нее были как на корове седло. Дорогие, шикарные, а не по ней, поэтому и без эффекта. А он… Он, говорят, голова. Но словом «голова», как наш отец считает, еще не все сказано.</p>
   <p>И та голова — тоже ведь голова, которая к тому только и предназначена, чтобы человеку было на чем носить шапку. Какова голова у Зародова, не знаю. У отца завтра спросишь. Сейчас его лучше не беспокой. А зачем это тебе понадобилось? Не у них ли был?</p>
   <p>— Да нет, просто разговор шел о Генке, ну и вспомнили — а кто его родители, отчего он такой, болтающийся и болтающий.</p>
   <p>— Это совсем другое дело, Феликс. Родители — одно, дети часто очень не похожи на родителей.</p>
   <p>Феликс отправился спать, но еще долго ворочался, не мог уснуть. Все думал об Ие: кто же она на самом деле; думал он и о Генке: почему сказанное о западных немцах, о нацистах Генка перенес на советскую почву? Болтовня ради красного словца или же водится тот с кем-то таким, кто вот так сто раз говорит одно и то же, повторяет и повторяет злобное, клеветническое, чтобы слушающему человеку показалось, что он уже и сам это видит и что это так и есть на самом деле?</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p id="bdn_10">10</p>
   </title>
   <p>— Отец, ты бы не смог уделить мне некоторое время для серьезного разговора?</p>
   <p>Было воскресенье, все позавтракали, в квартире стояла мирная тишина. Любительница цветов, Раиса Алексеевна поливала из пластмассовой голубой лейки свои «китайские розы», лимонные деревца, жасмины и столетники, Сергей Антропович сидел в кресле возле окна, за которым еще несколько лет назад открывался чудесный вид на Москву-реку и на голубые заречные московские дали; ныне, загородив все это, совсем не на должном месте, перед окнами, поднялось многоэтажное, до самого неба, угрюмое здание-ящик; говорят, что там телефонный узел или нечто ему подобное, которое вполне бы можно было сооружать на любом пустыре, не уродуя вид набережной.</p>
   <p>— Почему же, — отозвался он на вопрос Феликса, снял очки, уложил их в кожаный футлярчик, двинулся в кресле. — Давай потолкуем. Что у тебя там?</p>
   <p>— Скажи, но только с полной откровенностью: как ты относишься нашей нынешней молодежи?</p>
   <p>— По-моему, ты это знаешь.</p>
   <p>— Нет, мне важны точные формулировки, а не общие контуры. Точно — как и почему — так. — Феликс взял стул, сел напротив отца.</p>
   <p>— В общем-то все вроде бы и на месте, — подумав, заговорил Сер гей Антропович. — Вы образованные, кое-что знаете, развиты, остры. Многие из нас, старших, в вашем возрасте еле ворочали языками, а среди вас уйма Цицеронов. Все, значит, хорошо и вместе с тем тревожно, Феликс, очень тревожно.</p>
   <p>— Отчего? Почему?</p>
   <p>Сергей Антропович шевельнул рукой груду свежих газет у себя на коленях.</p>
   <p>— В мире-то, дружок, натянуто, как струна, вот-вот загудит. На нас идут таким походом, какой, может быть, пострашнее походов тех четырнадцати государств, которые кинулись на Советскую республику в девятнадцатом году.</p>
   <p>— И ты думаешь — что? Что в случае чего мы не выдержим, не вы стоим, драпанем в кусты?</p>
   <p>— Не в этом дело, совсем не в этом. Одни, может быть, и драпанут, и непременно драпанут, другие, нисколько не сомневаюсь, встанут грудью и пойдут в бой. Дело в другом. В том, что вы беспечны, вы слишком поверили сиренам миролюбия — и зарубежным и нашим, отечественным. Эмблемой вашей стал библейский голубь с пальмовой ветвью в клюве. Кто только вам его подсунул вместо серпа и молота? Голубь — это же из библии, из так называемого «священного писания», он не из марксизма, Феликс. Слишком уж вы доверчивы…</p>
   <p>— Отец, я надеюсь, что, когда ты говоришь «вы», то не имеешь в виду меня лично. Давай условимся.</p>
   <p>— Давай. Так вот, видишь газеты? Хоть и скупенько, меленькими буковками, но они чуть ли не ежедневно поминают в последнее время новую фашистскую партию в ФРГ, так называемую «национально-демократическую». Это грозная опасность. Сколько лет подряд я говорил, ты это слышал, конечно, что ни о какой новой мировой войне можно не думать до тех пор, пока в Западной Германии не возродится и не придет к власти фашизм, пусть в иных, в сверхиных одеждах, в новых, но все тот же старый, кровавый фашизм — зверское порождение судорог империализма. Так я считал и так считаю. И вот семена проросли — фашизм не только дает побеги, но он, подобно бамбуку, растет по метру в день.</p>
   <p>— А ты не преувеличиваешь, папа? Ведь они там, эти «национальные демократы», имеют в ландтагах каких-то два-три процента. Ты же ничего не говоришь об итальянских фашистах. А те-то на последних выборах в парламент имели не два-три, а целых пять процентов голосов! Они факельные шествия устраивают в Риме. Они…</p>
   <p>— Итальянский фашизм — итальянским, а немецкий — немецким. И тот плох и этот. Но немецкий — главная опасность для человечества. Опыт уже показал это. А что касается процентов, скоропреходящей цифирью никогда не самоослепляйся. Что ты знаешь о гитлеризме?</p>
   <p>— Как что? Многое знаю… Знаю, что…</p>
   <p>— Я понимаю, ты можешь рассказать мне о том, как нацисты шли к власти и как распорядились ею. Да, ты об этом читал, верно. До сих пор валит дым от головешек затеянной нацистами мировой войны. Двадцать с лишним лет прошло. Но нет, я не о таком, общеизвестном. Я о ростках. А ростки вот каковы. «Национал-социалистическая немецкая рабочая партия», НСДАП, была гигантской машиной. А с чего она начиналась? С того, что Антон Дрекслер… кстати, действительно рабочий, слесарь… сколотил шаечку завсегдатаев одной из мюнхенских пивных. Вместе с ним было только шесть человек. Обрати внимание на эту цифирьку. Шесть! Назывались они «Германской рабочей партией». Появился еще один малый и примкнул к тем шестерым. Это был Адольф Гитлер. Ему выдали «партийный» билет за номером семь. Семь! А через десять лет на билетах новых членов НСДАП стояли миллионные номера. А еще через десять лет гитлеровцы покрыли землю Европы миллионами, десятками миллионов трупов, претворяя в жизнь «партийную программу» Гитлера. Сегодня они вновь маршируют под своим красным знаменем, Феликс, в центре которого белый круг. В это белое пятно осталось лишь вписать черную свастику. А программа та же, та же, за исключением мелких тактических разночтений.</p>
   <p>— И ты думаешь?…</p>
   <p>— Я обязан думать. Если бы мы об угрозе со стороны немецкого фашизма не думали, начиная с первой половины тридцатых годов, итог второй мировой войны мог бы быть совсем иным. Причем думали все — от Политбюро партии, от Сталина до пионерского отряда, до октябренка, не уповая на кого-то одного, главного, единолично обо всем думающего. На до задуматься и сегодня. Западная Германия полна реваншистами и националистами. Резервы для роста неонацистской партии там обширные. Приберут эти молодцы к рукам своим власть, им лишь бы зацепиться за бундестаг, и загудят горны новой войны. А вы, ребятки, беспечничаете. Все силенки свои сосредоточили на удовольствиях, на развлечениях, то есть на потреблении. Пафос потребления! Это, конечно, мило, приятно. Развлекайтесь. Мы тоже не только, как говорится, завинчивали что-то железное. Тоже не были монахами: вас-то вот народили сколько. Но беспечности у нас, Феликс, говорю тебе, не было: и днем, и ночью, и в будни, и в праздники готовились, готовились к тому, что на нас рано или поздно нападут, учились воевать, отстаивать свою власть, свой строй, свое настоящее и ваше будущее.</p>
   <p>— И все равно напали на вас внезапно, все равно, как всюду пишется, Сталин не подготовился к войне, растерялся.</p>
   <p>— Я понимаю, что ты сознательно обостряешь разговор и подливаешь масла в огонь спора, Феликс. Ты ведь неглупый, ты умный. И ты не можешь не понимать, что если бы было действительно так, как вот ты сказал, то есть как ты где-то вычитал, мы бы с тобой не сидели сегодня у окошечка с газетками в руках. Твой отец и твоя мать были бы сожжены в одном из стационарных крематориев, предназначенных для планомерного истребления советских людей. А ты, мой друг, с твоими товарищами, пока бы у вас были силенки, работали бы на немцев, как восточные рабы. Не повторяй, Феликс, сознательной клеветы одних и обывательских пошлостей других. Было сделано наиглавнейшее: к войне, к выпуску самого современного оружия в массовых масштабах была подготовлена наша промышленность, и необыкновенную прочность приобрело производящее хлеб сельское хозяйство — оттого, что было оно полностью коллективизировано. И не было никакой «пятой колонны», оттого что был своевременно ликвидирован кулак и разгромлены все виды оппозиции в партии. Вот это было главное, чего никто не прозевал, Феликс.</p>
   <p>— Значит?…</p>
   <p>— Да, значит, так. Ваше дело — действовать в таком направлении, чтобы нам и впредь быть необычайно сильными экономически, необычайно превосходить врага идейно, необычайно быть убежденными в правоте, в верности своего дела и быть совершенно бескомпромиссными в борьбе против тех, кто убежденность нашу пытается поколебать, подорвать, ослабить.</p>
   <p>— Довольно стройная и ясная программа. Но чем же тогда тебя не устраивает состояние современной молодежи? Вернемся к этому.</p>
   <p>— Я же тебе говорю: беспечностью, то есть непониманием окружающих опасностей и, если хочешь, несколько преувеличенными потребностями, этаким забеганием вперед, которое еще преждевременно.</p>
   <p>— Феленька, — сказала Раиса Алексеевна, молча прислушиваясь к их разговору. — А ты мне вот что объясни. Почему ребятки нынешние, хотя и шумные, громкие, обо всем свободно рассуждающие, слов всяких нахватавшиеся, а приглядеться если, то уж больно однообразные они и неинтересные.</p>
   <p>— Ты по ком судишь, мама?</p>
   <p>— Ну вот у нас во дворе компания собирается, часами гогочут под окнами. Или в городе встретишь, среди дачников тоже. К тебе, бывает, приходят. Или в кино про них смотришь, занудную какую-нибудь, тоскливую картину.</p>
   <p>— Тебе, мама, не везет. Разные, конечно, есть. И такие, о которых ты говоришь. Но есть и другие. Есть немало ребят, которые по-настоящему задумываются о жизни. Нас многое волнует, многое. Но верно, уйма и таких, которые пусты, бесцветны. Ты слыхала, конечно, о теории отражения?</p>
   <p>— Как там мы воспринимаем внешний мир, что ли?</p>
   <p>— Ты слыхала, конечно, что наш мозг сам ничего не вырабатывает?</p>
   <p>— Вот уж, извини, не слыхала. Так, по-твоему, ума нет, что ли?</p>
   <p>— Сложнее дело. Ум есть, не беспокойся. Но мозг — это еще не ум, и сам он не вырабатывает ничего, в нем лишь отражается реальность.</p>
   <p>— А для чего тогда извилины?</p>
   <p>— В них-то все и накапливается, в извилинах, в клетках извилин. И чем больше накапливается, тем человек, так сказать, умнее. То есть, что это значит? А то, что, когда в мозг поступает новое, оно в обогащен ном мозгу и так и этак соотносится с уже отложенным там и получает свою, квалифицированную оценку. А если новое поступает в не обогащенный знаниями мозг, оно ни с чем не соотносится и болтается, как одинокая пуговица в пустой жестянке. Не зря же говорят: дураку и грамота во вред. Каков опыт у человека, мама, таков и запас у него в мозгу. Что наполучал, то и имею. Читаю Пушкина — отражаю Пушкина. Читаю про Джеймса Бонда — отражаю Джеймса Бонда. Читаю «Неделю» — отряжаю «Неделю». То есть если мозг получает настоящее, он и отражает настоящее, глубокое, содержательное. Получает чепуху, он и отражает че пуху, пошлятину, обывательщину.</p>
   <p>— Но ты все время говоришь: читаю, читаю. А то, что написано, оно уже продукт отражения, — сказал Сергей Антропович.</p>
   <p>— Тем более. Те, услышавшие, увидавшие, испытавшие, отразили что-то, неизбежно исказив действительность в силу индивидуальных особенностей наших воспринимающих аппаратов, да мы, прочтя искаженное отражение, в свою очередь, исказим его… Поэтому человеку совершенно необходим собственный жизненный опыт, чтобы объективность без всякого посредничества отражалась в его мозгу. Каждому из нас нужна наша собственная общественная, производственная, политическая, научная деятельность. Это наиболее верный и точный путь обогащения мозга полно ценным материалом. Ты поняла меня, мама?</p>
   <p>— Я поняла так. Что ребятки, о которых мы только что говорили, зелены еще, сами ничего не испытали, а судят обо всем по тому, чего на читались, наслышались, насмотрелись в кино. А то, чем они питаются, в свою очередь, насочинено тоже не больно зрелыми умами, тоже ничего не видевшими и не испытавшими, и тоже начитавшимися, и наслушавшимися всяческих искажений.</p>
   <p>— Совершенно верно. Браво, мама! Учти только, что я тоже, может быть, многое наискажал, объясняя тебе эту механику, осветил ее упрощен но, приблизительно.</p>
   <p>— Зато понятно. Но жалко все-таки расставаться с мыслью, что мозг наш всего-навсего какая-то штука для отражения.</p>
   <p>— Ничего, можно смириться, — засмеялся Сергей Антропович. — Лишь бы он правильно отражал.</p>
   <p>— Между прочим, — оказал Феликс, — вот вы с отцом часто возмущаетесь тем, что идет в наших кино, тем, что иной раз публикуется в журналах, недовольны некоторыми книгами. Вы правы, это — засорение мозга. И даром оно, как всякое засорение, не проходит. Озера, реки засоряют — рыба дохнет. Дымоход засорят — дым в комнаты валит и глаза ест. Мозг засорят — совсем беда. Всюду пишут, что гангстерские фильмы в Америке способствуют росту преступности. Верно. Именно так, а не иначе и должны подобные фильмы отражаться в мозгу человека и сказываться на его сознании. А те наши фильмы, которые просто серы, убоги, бесталанны, пустопорожни, они тоже ведь сказываются. Допустим, не порождают гангстеризма. Но они порождают серость, убогость, бесталанность, пустопорожность. Зачем же молодежь-то винить, отец?! Вините, дорогие товарищи взрослые, себя. Вините тех дядей, которые позволяют тратить народные деньги на постановку пустопорожних, бесталанных фильмов. Тех тетей, которые пишут об этих фильмах восторженные рецензии, сбивая зрителей с толку. Всех тех, кто ответствен за выпуск такой продукции на рынок. А ты говоришь, мы беспечничаем! Прежде всего беспечничаете вы. Почему вы открыли дорогу всему этому? Не мы же это сделали? Вы, вы! А почему? Испугались, видимо, что вас обвинят в консерватизме, в догматизме… Надеюсь, ты понимаешь, что, когда я говорю «вы», я не тебя имею в виду персонально?… Испугались и попятились, отступили с господствующих над идеологическим противником высот в либеральные болотистые низины. И сейчас, если хочешь, вы на середке-половинке — и не консерваторы и не либералы, и от вас, в общем-то, от таких половинчатых, растерянных, всем тошно. Вот что значит устареть: и нового не приобрести и старое потерять, вернее, дать отнять его у вас крикунам и демагогам.</p>
   <p>— Ты верно, черт такой, рассуждаешь. Где ты этого нахватался?</p>
   <p>— Там, куда предпочел уйти, вместо того чтобы выковывать из себя космического ученого, который ухватился за космос или за циклотрон не потому, что таково его призвание, а потому что почуял большую деньгу. Там, где я сейчас, хотят ясности и судят обо всем откровенно. Не на основе спекулятивных книжонок и серых кинофильмиков, а на основе непосредственного отражения нашей действительности.</p>
   <p>— Давай включим, — предложил Сергей Антропович, заглянув в про грамму телевидения, помещенную на последней странице «Правды». Какой-то фильм. Название не указано. Посмотрим коллективно, обсудим, вынесем приговор. Как раз через три минуты начало.</p>
   <p>Перешли к телевизору. Долго из темноты, еще до титров, кто-то там, изводя кинопленку, насвистывал; потом долго кинематографировалась земля, очевидно, с вертолета. Сопки, реки, дороги, тайга. Потом зрителя стремительно опустили в центр большой стройки на берегу широкой реки; то ли там строили плотину, то ли мост — не совсем было ясно. Насвистывал, оказывается, шофер самосвала, пока экскаватор загружал кузов его машины грунтом. Потом шофер долго ехал с этим грунтом неведомо куда и, крутя баранку, все насвистывал и насвистывал все тот же мотивчик. Затем, опять-таки неведомо как, оказалось, что в кузове ничего уже не было, грунт исчез сам собой, а на дороге, голосуя, стояла девушка с чемоданом в руке. Парень впустил ее в кабину; мотаясь дальше по таежным дорогам, он попытался поцеловать девушку, она отвесила ему пощечину. Он весело рассмеялся, сказал: «Ну-ну, поживем — увидим». Потом, среди новеньких дощатых домиков, он ее все-таки выпустил. Потом они уже ходили вместе в сопки. Стройка была забыта. Забыта авторами фильма. Парень ездил на своем самосвале куда надобно было сценаристам, а не руководству стройки, возил еще нескольких девчат, тоже сначала получал по физиономии, затем ходил с ними в сопки. Закончилось все тем, что вертолет пошел в обратном направлении, унося зрителя в небеса, а на земле оставляя самосвал с улыбающимся парнем. Потом — затемнение и долгое насвистывание парня, под которое пошли надписи: кто сочинил сценарий, кто его ставил, кто кого играл. Оказалось, что сочинил это все тот же, кто и ставил, он же исполнял и главную роль.</p>
   <p>— Ну и что это? — сказал Сергей Антропович, когда киносвист умолк.</p>
   <p>— Жизнь, как она есть, — ответил Феликс, смеясь.</p>
   <p>— Но ведь, чтобы увидеть и отразить это, не надо не только пятилетиями учиться во всяких киноинститутах, но даже и человеком-то можно не быть. Баран тоже видит жизнь, как она есть. Это же все воспринято глазами барана и отражено бараньей головой. А где искусство? Где открытие человека, его внутреннего мира, его душевных богатств? — Сергей Антропович разволновался.</p>
   <p>— Ладно вам, — сказала Раиса Алексеевна. — Эта тема конца не знает. Всегда так спорили и негодовали. Вот уж верно Феликс говорит: у каждого свой опыт, и каждый по-своему искажает действительность. Те, — указала она на выключенный телевизор, — по-своему, мы по-своему. Времени-то уже сколько! Пора к обеду накрывать.</p>
   <p>После обеда Феликс решил пройтись по улице. Их улица считалась одной из самых тихих. Но поблизости было немало и шумных мест Москвы. Таганская площадь, площадь Ногина, набережная перед гостиницей «Россия»… У церковки на их улице, как всегда, толпился народ — старики и старушки. Они заходили внутрь — предстояла, видимо, вечерняя служба. Феликс снял шапку, тоже вошел. Сумрачно, строго, пахнет благовониями. Лики святых на старых иконах смотрят сурово, но спокойно. Он огляделся вокруг, поймав себя на мысли об Ие: нет ли и ее в толпе богомольцев? Ии не было. Вышел на улицу, надел шапку. Спустился к набережной Москвы-реки, пошагал к Кремлю. Возле гостиницы «Россия» группами толпились иностранные туристы, шумно болтали на французском, немецком языках, но больше всего слышался английский.</p>
   <p>Показалось, что среди них прошмыгнул на днях помянутый Генка Зародов. Феликс вошел за ним в вестибюль гостиницы. Да, это был Генка. Он уже сидел в одном из кресел возле низкого столика.</p>
   <p>— Генка, — сказал Феликс, подавая руку — Ты чего тут? Не фарцовщиком ли стал? — И тоже присел к столику.</p>
   <p>— Нет, знаешь, не фарцовщиком. Просто практикуюсь в языке. То с одним болтанешь, то с другим. Без языков сейчас нельзя. Моя сестра изучила их штук семь или восемь. А я хоть парочкой хочу обзавестись. Решил так: английский, понимаешь, как международный, и для разнообразия — итальянский. Только итальянцы к нам не очень ездят. У них у самих страна туристская, сами доходами от туристов живут. Где уж ездить — поспевай гостей принимать. А англичане с американцами по всему свету, мешки-то с золотом, мотаются. В любой сезон, в любую погоду. Я по гостиницам много чего насмотрелся. Эти чудики до икон, например, сами не свои. Ничего в них не петрят, им можно любую дрянь подсунуть. Купят! Денежный народ. А из комиссионок на Арбате или на улице Горького они наших совсем выжили. «Гарднер»? — хватают. «Кузнецов?» — любые цены. Мебель волокут — пупки надсаживают. Столы, кресла, спальные и столовые гарнитуры. Мне один рассказывал, в Италии целая индустрия создана: «старину» вырабатывают. Что хочешь соорудят — не отличишь. Хоть этрусскую вазу. Вот наши бы были пооборотистей, приспособили бы заводишко, скажем — «фарфор Кузнецова», да запустили бы в производство «старину». Валюты бы можно было нагрести!</p>
   <p>— А тебя бы главным по этому делу?</p>
   <p>— А что думаешь — дело интересное. Ведь это ж надо, знаешь, как сделать? Чтобы и стиль, и манера, и каждый штришок, патина какая-нибудь — все бы соответствовало своей эпохе, своему веку. Историю надо знать, теорию искусств. Это не землей торговать, на чем в цветочных магазинах зарабатывают левые деньги.</p>
   <p>— А как это? — спросил Феликс.</p>
   <p>— Да просто. Кто там тонны да центнеры считает когда привозят самосвалами! Земля же, не золото. Тьфу, дескать. Сунут самосвальщику десятку-другую, тот и рад. А торгуют по килограммчикам, строго: с одного самосвала до трех сотен в карманы к этим гусям может пойти. Двадцать самосвалов — и новенькая «Волга». А то, знаешь, пряжа на нитяных фабриках… — Генка увлекся, глаза его светились, он даже стал выписывать на столе цифры воображаемых кушей.</p>
   <p>— Ты что, все способы левых заработков изучил, что ли? — сказал Феликс, удивляясь.</p>
   <p>— Где же все! Всех сам Бендер не знал. Хотя, если по правде, он мальчик был по сравнению с теми, которые сейчас деньги делают!</p>
   <p>— А на кой шут они, эти деньги-то? — Феликс все с большим удивлением смотрел на Генку. — Что бы ты стал с ними делать, если бы при валило?</p>
   <p>— Что? Нашел бы. Ну — машину надо? Надо. «Мерседесик» бы отхватил у иностранцев. Дачу надо? Надо. Построил бы игрушечку. В журнале «Америка» такие картинки печатают — умрешь, не встанешь.</p>
   <p>— Так. Дальше?</p>
   <p>— Можно кооперативную квартиру по особому проекту оборудовать. Спецстройки для этого есть. С холлами делают, с черными унитазами, с антресолями. Как надо, словом.</p>
   <p>— А еще?</p>
   <p>— По мелочи остальное. Магнитофон. Кинокамеру. Цветной телик. То да се.</p>
   <p>— А дальше?</p>
   <p>— А дальше — чего уж тебе дальше-то! Что осталось, на книжке лежит, проценты приносит. Три процента в год. Сто тысяч положишь — три тысчонки сами собой приплывут. По двести пятьдесят целковых в месяц, как с неба. Можешь уже и не суетиться.</p>
   <p>— А серьезная у тебя программа, Генка!</p>
   <p>— Ну, а что! А ты бы не хотел ничего такого? Всю жизнь тебе на до вставать по утрам и по звонку куда-то топать. А где свобода, гармоничное развитие личности? Где осуществление золотой мечты человечества? Да, знаешь, забыл тебе сказать!.. Баб бы завел несколько, самых шикарных и в разных планах, под разные настроения. Уныло когда — к веселенькой бы закатился, весело слишком — к мечтательной…</p>
   <p>— Холодно — к горячей, — подхватил Феликс, — жарко — к прохладненькой?…</p>
   <p>— Смеешься, а в этом что-то есть.</p>
   <p>— Ты опоздал, Генка, родиться. Так в царской России разбогатевшие купчики жили. Именно так. Но у них размаху было больше. У тебя скромнее.</p>
   <p>— Чудило! Так они при капитализме мыкались. И вообще, ты зря думаешь, что я шучу. Я серьезно. Хватит прибедняться. Когда-то жрали одну картошку да физкультурой занимались.</p>
   <p>— Стоп! — сказал Феликс. — Это ты однажды уже говорил. Какие, мол, девчата у нас стали — мечта! Не то, что во времена культа, — с картошки да с физкультуры. Ты откуда это взял?</p>
   <p>— Из головы, откуда же? Что я сам не шевелю извилинами, что ли?</p>
   <p>— А хочешь, я тебе скажу, откуда ты это взял?</p>
   <p>— Ну, ну! — Генка насторожился.</p>
   <p>— Из французской газеты, из статьи о неонацизме в Западной Гер мании.</p>
   <p>— Мы с тем французским парнем могли подумать одно и то же параллельно.</p>
   <p>— Да не параллельно, а противоположно подумали-то, Генка. Он это о гитлеровской Германии написал.</p>
   <p>Генка долго смотрел прямо в глаза Феликсу, стуча пальцами по столу.</p>
   <p>— Это Ийка тебе натрепалась? — вдруг сказал он.</p>
   <p>— Какая Ийка? О чем ты? — Феликс даже растерялся.</p>
   <p>— Моя сестрица. Что ж, было дело, я просил ее перевести мне из той статейки. Она же все языки знает. Ну и болтливая баба! Ну и стукачка!</p>
   <p>Генка еще говорил и говорил, возмущаясь. Феликс его не слушал. Он растерянно думал о знакомой Липочки Свешниковой, Ие, которая оказалась сестрой такой дряни, как этот тип. Значит, она Зародова, дочь того кандидата наук и доцента. Но почему живет отдельно от семьи? Почему у нее все так странно и необыкновенно? И, кажется, она что-то говорила не об отце, а об отчиме? Расспрашивать Генку не хотелось. Феликс подал ему руку и ушел.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p id="bdn_11">11</p>
   </title>
   <p>У издательства «New World» не было ни роскошного особняка, ни собственных типографий, ни слишком большого аппарата сотрудников. Располагалось оно поблизости от кинематографов, где шли новейшие боевики, на кипучей городской артерии Чаринг кросс, в окружении больших и малых книжных магазинов и торговли книгами прямо на тротуарах, на втором этаже ничем не примечательного старого дома. Когда подымешься на лестничную площадку к дверям этой издательской конторы, то перед тобой будет самая обычная квартирная дверь. Внутри, в тесных комнатках, посетителя обдаст запахом сургуча, оглушит стуком машинок, звоном телефонов.</p>
   <p>Оказавшись там, Сабуров вспомнил помещение центрального руководства НДП в Ганновере. Но в конторе на Чаринг кросс было не столько темных деловых костюмов, сколько разномастных твидовых пиджаков и коротковатых брюк с пузырями на коленях, а юбочки кокетливых мисс открывали не только колени, но и значительно выше колен.</p>
   <p>Клауберга с Сабуровым приняли в небольшом, подчеркнуто в духе модерн обставленном кабинете. Голый лакированный стол, без единого на нем предмета, без единой бумажки. Круглый столик в стороне, с несколькими очень низкими креслами вокруг него: в углах — скульптуры самого современного толка — куски железа, дерева, камня, на стенах — абстрактные яркие пятна и мрачные хаосы в рамах и без рам. Принимал приезжих вице-директор издательства, аккуратно и тщательно одетый, корректный, в меру улыбающийся; он предложил виски, джину, апельсиновой воды, кофе — кто чего хочет. Разговор пошел самый общий — об Италии, о том, насколько приятным было путешествие от Милана до Лондона и как господам нравится Лондон; к сожалению, лондонская погода в это время года весьма-таки прескверная: туманы, дожди, возможен смог — губительный, часто смертельный туман; ну, ничего, можно жить и в условиях смога, если умело пользоваться вот этим… Вице-директор поднял стаканчик с виски.</p>
   <p>Потом явился эксперт по искусству стран Восточной Европы и России, неряшливый толстяк, оказавшийся русским, родители которого выехали из России еще до революции, до его рождения, поэтому русский язык он знал отнюдь не в совершенстве. Дожди и туманы были отставлены, — заговорили о предстоящей поездке в Россию, об альбомах, репродуцировании, о сроках работ и их объеме. Сабуров убедился в том, что издательство все уже основательно продумало и что дело здесь верное и поставлено солидно. Тем более, что в руках вице-директора был документ с грифом ЮНЕСКО, которым один из отделов столь представительной международной организации выражал готовность рассматривать задуманную издательством «New World» работу как запланированную для осуществления в рамках деятельности ЮНЕСКО, если, конечно, работа будет проводиться со строгим соблюдением всех международных правил.</p>
   <p>В конце беседы Клаубергу и Сабурову были вручены довольно солидные суммы денег в английских фунтах — на текущие расходы, сказано, что в дальнейшем предстоят новые, уже более конкретные разговоры и что лучше всего будет, если они поселятся в отеле «Бонингтон», сравнительно недорогом, современном, а главное — расположенном в нескольких шагах ходьбы от Британского музея, в котором им обоим, Клаубергу и Сабурову, придется, надо полагать, основательно поработать до отъезда. Отъезд же… Срок его еще не установлен. Но он будет установлен, пусть их это не беспокоит; главное — хорошо подготовиться.</p>
   <p>Два дня таскались они по Лондону, в тумане и по лужам, никто их никуда не приглашал, они могли располагать собою как им вздумается. В отеле «Бонингтон» был вполне приличный ресторан, вокруг него несколько хороших старых викторианских пивных. Тем не менее обедали и пили пиво Клауберг с Сабуровым не в отеле и не поблизости от него, а в самых различных местах Лондона. В Англии ни один из них до этого не бывал, каждому хотелось увидеть как можно больше. Все дни проходили в блужданиях по городу, который был даже и не городом, а целой страной в стране. «Оказывается, эта суетливая человеческая страсть путешествовать не проходит и к шести десяткам, — сказал однажды Клауберг, стоя на набережной Темзы. — Думал уж, ничто меня нигде и никак не удивит, все видел, все знаю. А стронулся с места, готов, подобно заправскому туристу, носиться по грязным переулкам и отыскивать дома, в которых живали некогда господа Бернард Шоу или Шерлок Холмс».</p>
   <p>На третий день письмом, доставленным из издательства с нарочным, их предупредили, чтобы в семь вечера они были на месте, в отеле, — за ними приедут.</p>
   <p>Точно в срок явился молчаливый человек в котелке, усадил их в белый автомобиль марки «Англия», и затем в полном молчании они более часа тянулись по запруженным всеми видами транспорта улицам вечернего Лондона, постепенно выбираясь за пределы города. Там, за этими пределами, в мокром осеннем парке с облетевшими листьями, остановились. Крупные холодные капли падали на голову, на плечи с голых ветвей. Было зябко, слякотно. Удивительно кстати после всего этого оказался пылающий камин в старинном глухом особняке, в подъезд которого их ввел молчаливый человек, предварительно въехав с машиной во двор и заперев за собой тяжелые ворота.</p>
   <p>В большой комнате, возле старого камина, сидело в креслах несколько человек, в том числе и молодая женщина. Главенствовал среди них худощавый старик лет шестидесяти пяти — семидесяти, седой, с лицом в морщинах и складках, но живой и энергичный. Он был без пиджака, в белой сорочке, при синей в мелкий горошек бабочке.</p>
   <p>— Садитесь, господа, — пригласил он властным, энергичным тоном. — Прошу, — и указал на свободные кресла перед камином. Он долго и внимательно всматривался в лица Клауберга и Сабурова. — Господин Клауберг и господин Карадонна, — обращаясь к ним, заговорил неторопливо, — должен вас предупредить, что вашими спутниками и товарищами по работе будут еще и мисс Порция Браун, она американка, постоянно сотрудничающая в изданиях, осуществляемых издательством «New World», и господин Юджин Росс. Он, как видите, молод, ему нет сорока, он прекрасно водит машину и обладает еще многими превосходными качествами, чтобы быть незаменимым и приятным спутником для экспедиции в такую нелегкую страну, как Советский Союз.</p>
   <p>Мисс Браун, когда назвали ее, улыбнулась светло-голубыми глазами, расположенными на ангельски правильном овальном чистом лице несколько шире, чем бы надо было, а господин Росс при упоминании его имени учтиво склонил голову, выстриженную такими короткими клочьями, как некогда было в моде у императоров Древнего Рима.</p>
   <p>— Я не могу сказать точно, — продолжал сухой старик, — когда имен но вы покинете Лондон и пуститесь в свой путь. Но полагаю, что пяти-шести месяцев на подготовку вам будет достаточно. Сейчас что? Середина ноября. Итак, декабрь, январь, февраль, март… — перечислял он, подняв глаза к потолку. — В середине или в конце апреля, очевидно. В это время уже и в России холода ослабнут, сойдет снег, можно будет успешно работать.</p>
   <p>«Пять-шесть месяцев! — подумал Сабуров, ужасаясь, когда старик назвал этот срок. — С ума сойдешь в зимнем Лондоне за шесть-то месяцев».</p>
   <p>— Простите, сэр, — сказал Клауберг, которого, видимо, тоже поразил срок, отведенный на подготовку. — Почему мы должны собираться так долго? В чем дело?</p>
   <p>— А потому, — ответил человек в дымчатых очках, сидевший у самого камина, — что вы отправитесь в Россию на специально оборудованном автомобиле. Его сейчас, этот особо сконструированный автофургон, создают на базе одной из легковых моделей фирмы «Остин». В нем будет все: отопление, холодильное устройство, возможности для спанья, приготовления пищи. Будет фотолаборатория. И все это в габаритах, не превышающих обычные. Для чего так надо? Для вашей полной автономии. Чтобы вы не зависели ни от каких советских организаций. Если по интересующим нас объектам вас будут возить они, вы проторчите в Рос сии несколько лет и никакого дела не сделаете. А так вы будете исключительно мобильны. Значит, первое — подготовка технического обеспечения экспедиции. В эту подготовку входит и приобретение специальной фото— и киноаппаратуры для цветного репродуцирования. Мастером всех видов фотодела является уже известный вам господин Росс.</p>
   <p>Росс вновь склонил древнеримскую голову. Он сидел в кресле, вытянув ноги, как палки, а руки держал в карманах брюк, и тоже, как морщинистый старик, устремив взгляд в отделанный темным деревом потолок.</p>
   <p>— И еще, — сказал некто третий, держась за плечом главного старика. — Вам надо тщательнейшим образом подготовить самих себя для раба ты в России. Нам известно, что вы, господин Клауберг и господин Карадонна, там бывали и знаете Россию. Но какую Россию? Каких времен? Давнюю, такую, какой уже нет. В Советском Союзе все быстро меняется. Мисс Браун посещает послевоенную Россию часто, по меньшей мере в три-четыре года раз, но и она, приезжая туда вновь, теряется перед обилием происшедших перемен.</p>
   <p>— О, да! Белый медведь — загадочный зверь, — подтвердила голубоглазая американка.</p>
   <p>— Специалисты-дрессировщики утверждают, — отозвался тот; кто был в дымчатых очках, — что белые медведи менее всего поддаются дрессировке.</p>
   <p>— Значит, — продолжал, выслушав эти реплики тот, третий, который был за плечом старика, — вам надлежит проштудировать всю текущую литературу — и о России и вышедшую в России. Основное, конечно. Все прочесть невозможно.</p>
   <p>— Но имейте в виду, — поспешно сказал главный старик, — никаких нечистоплотностей, никакого шпионажа, ни малейшего намека на него. Вы должны изучать Россию для квалифицированного, сознательного подхода к ее художественным ценностям, и ни для чего иного.</p>
   <empty-line/>
   <p>— Сэр, — снова подал голос Клауберг. — А почему возникает разговор о шпионаже? Меня это как-то тревожит.</p>
   <p>— Потому, господа, что многие культурные начинания Запада проваливаются в России из-за того, что к этому делу неумно и неуместно примешивается шпионаж…</p>
   <p>— Но если вы нам не дадите таких заданий, о чем разговор?! — не унимался Клауберг.</p>
   <p>— Мы-то не дадим, а вот какие-нибудь юркие организации непременно отыщут вас и привяжутся с просьбами оказывать или оказать им единовременно некие незначительные услуги. Нет, нет, со всей серьезностью предостерегаю вас от этого. Человечество хочет знать, какими богатствами культуры оно располагает на занятой им планете. Такие богатства есть и в России, несмотря на все пороки ее строя, которые в данном случае нас не касаются. И мы дадим мировому любителю искусств полно ценные собрания репродукций того лучшего, что было создано древними мастерами России. Ясна задача? Ну, а теперь выпьем за успех начинания издательства «New World»!</p>
   <p>Потом в маленьком зальце, погасив свет, стали показывать последнюю советскую кинохронику. Это были октябрьский парад войск на Красной площади, комбайновая уборка риса в южных районах, обширное кладбище в Ленинграде, на котором в дни войны и обороны Ленинграда захоронили более полумиллиона умерших от голода и убитых снарядами мирных граждан…</p>
   <empty-line/>
   <p>Сабуров увлекся тем, что он видел на экране, и не заметил, как и когда из зальца ушли сухой старик и Клауберг.</p>
   <p>Клауберг уже сидел тем временем в кабинете хозяина особняка, в глубоком кресле. Хозяин расположился поодаль, в таком же кресле. А совсем новый, незнакомый Клаубергу человек, с дергающейся бровью, расхаживал по ковру кабинета и говорил:</p>
   <p>— Клауберг, мы вас знаем. Мы имеем о вас полные данные. Карадонна, или как вы назвали его в своем сообщении, Сабуров, он на вашей ответственности. Верный это человек или неверный, мы сказать не можем, это говорите вы. Работайте с ним сами. Мы же будем работать с вами и только с вами. Вы глава экспедиции… или назовем ее операцией… Операцией «Икона»? А? Неплохо!</p>
   <p>— Слишком легко может быть расшифровано, — возразил Клауберг.</p>
   <p>— Ну, а что бы могли предложить вы?</p>
   <p>— Операция «Спаситель».</p>
   <p>— Недурно. Со смыслом. Но дело не в кодах, не в шифрах. Все это ерунда и в наше время годится только для названия детективных фильмов. Господин Игл, — говорящий указал на старика в кресле, — вас уже предупредил о том, что мы со шпионажем не имеем ничего общего. И ни в каких шифрах не нуждаемся, и если и говорим о них, то только для шутки. Прошу вас внимательно выслушать меня. Это будет несколько утомительно, может быть, но необходимо. Возможность атомных и водородных ударов по коммунизму, с которыми носятся генералы, с каждым годом становится все проблематичней. На свой удар мы получим такой же, а может быть, и более мощный удар, и в ядерной войне победителей не будет, будут одни покойники. Точнее, пепел от них. Новых, более мощных, разрушительных средств для ведения войны на уничтожение коммунизма, и в первую очередь Советского Союза, мы пока не имеем. Да, кстати, их, может статься, никогда и не будет. Но независимо, будут они или не будут, а покончить с коммунизмом мы обязаны. Мы обязаны его уничтожить. Иначе уничтожит нас он. Вы, немцы, чего только не делали, чтобы победить Россию, Клауберг. И массовое истребление людей, и тактика выжженной земли, и беспощадный террор, и танки «тигр», и орудия «фердинанд». И все же не русские, а вы были разбиты. А по чему? Да потому, что предварительно не расшатали советскую систему. Вы не придали этому никакого значения. Вы ударились о монолит, о прочные каменные стены. Может быть, вы надеялись на стихийное восстание кулаков, как русские называли своих богатых крестьян? Но кулаков коммунисты успели раскулачить, и вам достались одни обломки — на должности сельских старост, полицаев и иных подсобных сил. Вы надеялись на старую интеллигенцию? Она уже не имела никакого влияния. Она растворилась в новой рабоче-крестьянской интеллигенции да и сама давно переменила свои взгляды, поскольку коммунисты создали ей все условия для жизни и работы. Вы надеялись на политических противников большевизма — троцкистов, меньшевиков и прочих? Большевики своевременно их разгромили, рассеяли. Да, собственно, что я рассуждаю за вас! Вы ни о чем этом и не думали. Ваши секретные документы свидетельствуют об одном: уничтожай и уничтожай. Довольно тупая, топорная программа. Одного уничтожишь, а десять оставшихся-то, видя это, будут еще отчаяннее сопротивляться. Уничтожите миллион, десять миллионов станут драться против вас с утроенным ожесточением. Неверный метод. Лучшие умы Запада работают сегодня над проблемами предварительного демонтирования коммунизма, и в первую очередь современного советского общества.</p>
   <p>Говорящий налил себе содовой воды в стакан, отпил несколько глотков, вытер губы платком.</p>
   <p>— Так вот, — продолжал он. — Работа идет со всех направлений и всем направлениям. Они, коммунисты, были всегда необычайно сильны идеологически, брали над нами верх незыблемостью своих убеждений чувством правоты буквально во всем. Их сплочению способствовало сознание того, что они находятся в капиталистическом окружении. Это их мобилизовывало, держало в напряжении, в готовности ко всему. Тут уж ни к чему не прицепишься, никак не подберешься. Сейчас кое-что обнадеживает. Мы исключительно умело использовали развенчание Сталина. Вместе с ниспровержением Сталина нам удалось… Но это потребовало, господа, работы сотен радиостанций, тысяч печатных изданий, тысяч и тысяч пропагандистов, миллионов и миллионов, сотен миллионов долларов. Да, так вместе с падением Сталина, продолжаю, нам удалось в некоторых умах поколебать и веру в то дело, которое делалось тридцать лет под руководством этого человека. Один великий мудрец нашего времени — прошу прощения за то, что не назову вам его имени, — сказал однажды: «Развенчанный Сталин — это точка опоры для того, чтобы мы смогли перевернуть коммунистический мир». Русские, конечно, тоже все поняли. В последние несколько лет они возобновили свое коммунистическое наступление. И это опасно. Им нельзя позволить вновь завоевывать умы. Наше дело сегодня — усиливать и усиливать натиск, пользоваться тем, что «железный занавес» рухнул, и повсюду, так называемо, наводятся мосты. Что мы делаем для этого? Мы стремимся накачивать их кинорынок нашей продукцией, мы шлем им наших певичек и плясунов, мы… Словом, их строгая коммунистическая эстетика размывается. И ваша «операция», герр Клауберг, — сказал он на чистейшем немец ком языке, — послужит одним из мостиков, одним из троянских жеребеночков, которых мы постоянно преподносим партийным московитам!</p>
   <p>Он весело рассмеялся и вновь заговорил на английском:</p>
   <p>— Пусть это не будет так называться… Это только для вас, господин Клауберг, только для вас одного… Хотя и мисс Браун и вот Росс, они в курсе всего… Но пусть и вам ведомо: вы будете являться подлинной боевой группой. Пусть это вас, офицера райха, офицера СС, в какой-то мере утешит. Вы не картиночками станете заниматься, смею заверить вас, — это удел Карадонны-Сабурова, а тем, чего своевременно не сделали немцы, готовя войну против СССР: разложением общества нашего общего с вами противника. И, кстати, еще вот что. Вас, наверно, радует то; что в Федеративной республике появилась некая партия, НДП, продолжающая программу гитлеровской партии, к которой принадлежали и вы? Не сомневаюсь, что радует, вижу, что радует. А надо, Клауберг, не радоваться, нет, а огорчаться. Перед лицом роста нацизма русские усилят бдительность, вот и все. Во всех случаях, когда Запад бряцает оружием, русские не проигрывают, а выигрывают. Они освобождаются от благодушия, от извечной для России робости перед общественным мнением Запада. Самый верный путь — довести их до полной сонной одури — сидеть тихо, вести себя образцово-миролюбиво, идти на частичные разоружения, особенно когда таким путем можно отделаться от морского и сухопутного старья. Но вот видите, как получается! Наш с вами мир не может, чтобы не шебаршить. Таковы противоречия империализма, верно это говорят марксисты. Своими противоречиями мы облегчаем жизнь коммунистов. Ну и так, мой друг, лекция моя затянулась. Щажу вас. Для начала хватит. Группа у вас будет прекрасная, разносторонняя. За полгода вы сживетесь, сдружитесь, и противнику от вас не поздоровится. Карадонна-Сабуров пусть ничего этого не знает, пока вы полностью не убедитесь в том, что он готов на все.</p>
   <p>— А может быть, ему и вообще не надо ничего этого знать? — подал голос хозяин дома. — Пусть занимается репродукциями. Незнание обеспечит ему натуральность поведения. А среди русских это очень важно — быть безукоризненно натуральным.</p>
   <p>— Может быть, может быть.</p>
   <p>В просмотровом зальце все еще крутили советские ленты, когда Клауберг вновь занял место в кресле позади Сабурова. Он видел, с каким интересом Сабуров смотрит кадры из жизни России, и раздумывал о только что услышанном. Да, не случайно, что к игре великих западных стран все больше и больше привлекают и их, немцев. Потому что немцы никогда не смирятся с тем, что сделали с ними в сорок пятом году. Немцы! Версальский договор был дрожжами, на которых взошло неудержимое тесто второй мировой войны. Договор Потсдама не даст покоя немцам до тех пор, пока не будет смыт кровью. Конечно, они хитроумны, эти англичане и американцы, они ловко обрабатывают русских, никогда не упуская случая принять их в свои «дружеские» объятия. Но когда дойдет до дела, решать его будут не их певички и танцовщики, не их кинофильмики и песенки, а наши, немецкие, пушки, танки, самолеты. Ему, видите ли, огорчительно, что в Западной Германии возрождается партия фюрера! Она, дескать, раздражает русских и усиливает их настороженность, что в итоге вредит общему делу. Понятно, какое у них общее дело: прикончить русских руками немцев, а самих немцев всегда держать в узде, как ломовую лошадь. Так вот, не будет этого! Не будет! Да здравствует НДП! Лишь тех безмозглых баранов — христианских демократов, всяких социалистиков — могут околпачивать западные боссы, обрабатывать и накидывать на них узду. На тех же, кто возрождает великую партию Гитлера, ничего не накинешь.</p>
   <p>Возвратясь в отель, они разошлись по своим комнатам. Клауберг запер за собою дверь, задернул шторы на окне, подсел к столику с яркой лампой. Из потайного кармана своего старого кожаного бумажника он вытащил несколько небольших фотографий. На первой был изображен он сам, молодой, с хорошей выправкой, в полной форме, офицер СС. Немало дел сделал он во славу Германии во время войны. Сабуров этих его дел не знает. Сорок третий, сорок четвертый, сорок пятый… Тогда они уже были в разных местах и встретились вновь перед концом войны. Если бы Петер знал обо всем, он завопил бы истошным воплем. Он чертовски чувствителен, как, впрочем, все русские.</p>
   <p>Клауберг долго любовался молодым эсэсовским офицером. Затем он взял в руки вторую фотографию. Тихая, застенчиво улыбающаяся женщина, окруженная детьми, — их четверо; это его жена; давняя, тогдашняя штурмбанфюрерша Эмилия. Всех их, и Эмилию, и детей, которых он стал уже позабывать, кого как звали, Клауберг потерял. Бреслау, где они жили перед войной и во время войны, после разгрома перешел к Польше, стал Вроцлавом, и куда подевались его прежние жители, один бог ведает, да молчит. А может быть, все они погибли при бомбежках и штурмах. Не одним же русским было сгорать в огне войны…</p>
   <p>На третьей фотографии, закинув голову, во весь крупный красивый рот с прекрасными зубами смеялась пышноволосая молодая женщина. Невозможно было равнодушно смотреть на ее обнаженные красивые руки, внушительную грудь, которая так и рвалась наружу из-за выреза платья. Это была невенчанная жена Клауберга. Она в Мадриде. У нее уже двое ребятишек, которые не могут осилить даже десятка немецких слов, чешут только по-своему, по-испански. Разве из них, из этих черномазых галчат, вырастишь когда-нибудь порядочных немцев! Так и останутся цыганятами.</p>
   <p>Нет, личной жизни не получилось. Ни капиталов не нажил, ни домов, ни магазинов. Но черт с ними, в конце-то концов, и с капиталами и с домами. Остается несравнимо более высокое, незыблемое, вечное. Остается райх, райх, райх! Он солдат, он немец. Он готов делать все, что угодно, служить кому угодно, лишь бы в конечном счете это пошло на пользу Германии и победила бы в конце концов Германия.</p>
   <p>Клауберг спрятал фотографии на их место. Спать не хотелось. Он принялся расхаживать по тесной комнате — три шага туда, три обратно. Он усиливал шаг, печатал его, ему казалось, что за его спиной, следуя за ним, уже идут его батальоны и тоже печатают шаг. Он слышал грохот сапог по мостовым городов мира, рев тысяч глоток на стадионе в Мюнхене, в берлинском «Спортпаласте», в огромном «Шлагетерхаузе» Кенигсберга… Там, в Мадриде, все это казалось ушедшим в прошлое, в небытие, несуществующим. Нет, оно, оказывается, никуда не ушло, и оно имеет будущее, оно существует, живет.</p>
   <p>Он стал насвистывать взвинчивающую чувства мелодию «Баденвайлера» — того марша, который был любимым маршем Гитлера.</p>
   <p>Раздался стук в дверь. Клауберг вздрогнул от неожиданности. Придя в себя, ответил: в чем дело, почему так поздно. За дверью, смущаясь, стояла горничная.</p>
   <p>— Простите, сэр. Джентльмен из комнаты, которая под комнатой господина, болен, у него температура. Он просил бы господина не стучать так в пол. Еще раз простите, сэр.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p id="bdn_12">12</p>
   </title>
   <p>В круглом читальном зале библиотеки Британского музея, под огромным куполом, который по размерам уступает только куполу собора святого Петра в Риме, не так-то просто получить для работы одно из четырехсот пятидесяти восьми мест. Обычно этому предшествует длинная, не знающая отступлений от правил, жесткая процедура, установленная еще в прошлом веке. Но группе Клауберга места, очевидно, были приготовлены заранее. Собственно, не всей группе, а только два места: предполагалось, что постоянно заниматься здесь будут Клауберг и Сабуров, Порция Браун и Юджин Росс — по мере надобности, установив соответствующую очередь.</p>
   <p>Но в очереди нужды не последовало. В первые дни, пройдя после завтрака несколько сотен шагов от «Бонингтона» до музея, являлись сюда именно лишь Клауберг и Сабуров. Молодой джентльмен Юджин Росс вообще избегал появляться в читальне, мисс Порция заскакивала, как залетная птаха, просматривала списки изданий, которые заинтересовали или Клауберга, или Сабурова, успевала рассказать вполголоса парочку-другую историй и, мило улыбаясь, исчезала, распустив после себя в зале и в коридорах шлейф запахов, выработанных парижскими фирмами Диора или Роше.</p>
   <p>Вскоре перестал ходить и Клауберг: у него появилось предостаточно дел, связанных с организационным и техническим обеспечением экспедиции, поскольку уже окончательно стало очевидным, что главой в группе является он.</p>
   <p>По нескольку часов в день, иной раз по восемь и по десять, под внимательным взором смотрителя, поднятого на возвышении среди зала, листал и листал Сабуров страницы книг, журналов, газет, рукописей, касавшихся Советской России. Он утопал в обилии противоречивого материала. В хранилищах музея содержались тонны, десятки тонн, может быть, даже тысячи тонн изданного и в СССР и за его пределами, написанного и друзьями Советской России и ее непримиримыми врагами. О всей предшествовавшей октябрю 1917 года истории человечества» за все долгое время с того дня, когда четыре или пять тысяч лет назад первый грамотный шумер взял в руки первую глиняную табличку и первым стилом начертал на ней первое известное ныне письменное свидетельство прошлого, не было написано столько, сколько понаписали люди менее чем за полвека после перевернувшей мир октябрьской даты.</p>
   <p>Сабуров начал с мемуаров, с рассказов участников и очевидцев Февральской и Октябрьской революций и гражданской войны. Просматривая их, он не мог не вспомнить себя, молодого и самоуверенного, бездумно бравшегося за перо для вольных описаний событий того времени. Писал он их по живым, страшным, как повести Гоголя, рассказам беглецов из России, тех перепуганных русских, которые вращались в том же эмигрантском кругу, что и его родители. Перо юного сочинителя было бойкое, романы под этим пером получались живописные, наполненные, с одной стороны, сентиментальными историями платонической любви то армейского офицера к одной из царских дочерей, то крестьянской девушки к своему хозяину-графу, помещику, за которого она отдает жизнь при налете на поместье банды озверелых красных, а с другой стороны — «ужасами Чека», зверствами большевиков, картинами их разгула, «афинскими ночами» в Смольном и Кремле, расправами в казематах Лубянки. Сабуров и до того, как ему оказаться в читальном зале Британского музея, еще в довоенные времена, но уже став взрослее, понимал, конечно, сколь далеки от подлинной действительности были его юношеские сочинения, так легкомысленно публиковавшиеся эмигрантскими издательствами в Берлине и в Праге. Но только теперь, взяв в руки составленные и тогда и позже и с той стороны и с этой материалы сухой статистики, отчеты иностранных наблюдателей, побывавших в годы переворота в России, донесения послов и агентов, он начал по-настоящему осознавать сложность и противоречивость минувших событий. Монархические сентиментальные воздыхания, которыми изобиловали его романчики, были так наивны и сусальны, что Сабуров не только не признался бы ныне в своем авторстве, но он даже постеснялся спросить, имеет ли музей экземпляры сочинений некого Серафима Распятова. Как хорошо, что сочинялись они под псевдонимом; как мудр и дальновиден был отец, настоявший на замене подлинной фамилии автора под этими сочинениями.</p>
   <p>Возможно, что Сабуров запутался бы в бумажных лабиринтах музея, и не только шести месяцев — всей оставшейся жизни не хватило бы ему даже на то, чтобы хоть с приближенной полнотой составить список опубликованного на разных языках о Советской России, о революции, о пятилетках, о Великой Отечественной войне, как войну против гитлеровской Германии называли и называют советские люди. Помогла мисс Порция Браун. Она взяла на себя труд набросать для него несравнимо более сжатые, чем это делал он, списки необходимой литературы да и в них отметила как первоочередное и обязательное чтение далеко не все. При всей ее голубоглазости, женственности и улыбчивости мисс Порция была и не глупа и весьма деловита. С ее помощью Сабуров нащупал верную дорогу. Взятие власти большевиками, гражданская война, восстановление хозяйства в стране, борьба с оппозицией в большевистской партии после смерти Ленина, роль Сталина в этой борьбе, индустриализация, коллективизация, Отечественная война, послевоенный период строек и развития — вот как под водительством американки выстраивалась линия его чтения. Книжные тексты подкреплялись фотографиями в журналах, материалами газет с их текущим хроникальным освещением событий.</p>
   <p>Поразило Сабурова обилие эмигрантских изданий. Сидя год за годом в Италии, в своей Вариготте, куда ни зарубежных, ни советских русских никогда и никакими ветрами не заносило — кроме на треть русской жены Антониони, давным-давно утратившей связь с Россией, да жены коммуниста Спады, — он почти ничего не знал о послевоенных делах эмиграции. Как, чем живет эмиграция, да и вообще живет ли она, не ассимилировались ли те два или три миллиона беглецов, которые покинули родину после семнадцатого года, — все это ему было совершенно неведомо. Боясь привлечь чье-либо внимание, вызвать подозрение досужих соглядатаев, он даже русских эмигрантских изданий не выписывал. А сами они никакими иными путями до Вариготты не доходили. И вот после долгой полосы глухого забвения всего русского, всего былого, казалось, навсегда исчезнувшего из его жизни, в руках Сабурова «Новый журнал», издающийся на русском языке в Америке, нью-йоркская газета «Новое русское слово», какие-то «Грани» и «Посев», альманах «Мосты», газета «Русская мысль», нечто такое, которому дано название: «Общественно-политические тетради Зарубежье», — издающееся в Мюнхене… Уйма — горы, монбланы — книг, журналов, газет на русском языке, изданных за пределами России. И все они датированы последним годом, последними месяцами, последними днями. Совершенно все свежее, типографская краска еще пачкает пальцы.</p>
   <p>Глаза разбегались, скользя по листаемым страницам. Вот Сабуров взял в руки «Новее русское слово». На первой странице газеты — траурное объявление в черной рамке: «Скоропостижно скончалась моя дорогая, горячо любимая жена Эвелин. Заупокойная служба в похоронном бюро Кэмпбелл, Медисон Авеню и угол 81 улицы, Нью-Йорк». И подпись, которая ошеломила: «Майор Александр Северский». Какой же это Северский, не тот ли известный авиатор? Да, конечно, это он. На одной из внутренних страниц можно было прочесть, что покойная Эвелин была дочерью профессора медицины доктора Рутерфорд Оллинфан; в 1925 году она вышла замуж за русского летчика, инженера, авиационного конструктора. Русский авиатор, где же он подвизался все годы, пока Сабуров сидел в итальянской Вариготте? И об этом было сказано в объявлениях. Ему, «мужу покойной и своему директору», «искреннее соболезнование» выражали! все служащие «Электронатом корпорейшн».</p>
   <p>Объявления подобного рода так и лезли в глаза. «Состоялись похороны В. Н. Салато, бывшего председателя ОРОВУЗа (Объединения русских, окончивших высшие учебные заведения за рубежом)». Со своей Делией он, Сабуров, и представить себе не мог, что где-то и такие объединения существуют. «Бывшего кадета I корпуса В. Дмитриенко, который напечатал в „Новом русском слове“ статью о Суворове и Первом кадетском корпусе, просят сообщить свой адрес в отдел хроники». Можно себе представить, что это за бывший кадет! Лысый бородач, беззубый и глухой, лет семидесяти пяти — восьмидесяти. Да…</p>
   <p>В одной из газет печатается с продолжением роман какого-то Виктора Гроссмана «Орион». Вытащили к 50-летию Октябрьской революции заново перепечатывают старые статьи Николая Бердяева, в которых философ-мистик доказывал, насколько точно Достоевский в романе «Бесы» охарактеризовал русских революционеров и революцию. Вновь извлекли на свет божий и книгу Мельгунова «Как большевики захватили власть», бесконечно давно изданную в Париже. В предисловии автор книги назван одним из лидеров «партии народных социалистов».</p>
   <p>Все то же, все то же, что и сорок и пятьдесят лет назад. Только варево стало жиже, безвкусней, будто бульон из мозговой косточки, которую варят по третьему разу.</p>
   <p>Наткнулся Сабуров в газетах на «Письмо в редакцию», подписанное полковником Олегом Ивановичем Пантюховым, «старшим русским скаутом и основателем движения русских скаутов-разведчиков (1909 г.)». Письмо было озаглавлено так: «Черный год». Ни больше, ни меньше. Старший русский скаут писал: «Все мы, русские люди, с горечью переживаем сейчас пятидесятилетнюю годовщину того бедствия, того несчастья русского, которое наши русские газеты озаглавливают: „Трагическая годовщина“, „Траурная годовщина“ и т. д… Пятьдесят лет назад — выстрелы по Зимнему дворцу, выстрелы по Ивану Великому и старому Кремлю Московскому — это были выстрелы по всей нашей матери России. Наши добровольческие белые армии героически старались отстоять Россию, но лживые обещания красных и поддержка их теми странами, которым хотелось разрушить Русь, — все это не дало победы, и разруха нашей родины началась».</p>
   <p>Полковник Пантюхов, полковник Пантюхов?… Старший скаут?… В памяти Сабурова возникали картинки конца двадцатых годов. Тогда он тоже состоял в отряде скаутов в Баварии. Ему вспомнилась выправка полковника Пантюхова — по фотографиям из Джембори, в Англии. В 1929 году в Джембори происходил всемирный слет скаутов. Среди других отрядов промаршировал перед трибунами и отряд русских парней под трехцветным российским флагом. С приходом гитлеровцев к власти русских скаутов очень скоро превратили в белорубашечников — в русское фашистское формирование.</p>
   <p>Теперь вот «старший русский скаут» вспоминает о том, как в 1910 году в Царском Селе он представлял своих питомцев родоначальнику скаутизма английскому генералу лорду Баден-Пауэллу.</p>
   <p>Каждый ворошит свое, каждый о своем вздыхает. И все это трупы, и все это полутрупы. Недаром же эмигрантские газеты пестрят такими объявлениями: «Похоронное бюро Ф. Волынина. Первоклассные похороны за минимальные цены. Часовни с аппаратами охлаждения. Нью-Йорк. 123. Восток 7-я ул.», «Похоронное бюро Петр Ярема. Лучшие похороны за самую дешевую цену в Нью-Йорке, Бронксе и Бруклине», «Памятники мраморные и гранитные устанавливает П. А. Карасик. Район Спринг Валли, близ „Ново Дивеева“. Первоклассная работа с многолетней гарантией», «Памятники, мавзолеи, статуи ставит на всех кладбищах Константин М. Карлович».</p>
   <p>И вместе с тем, конечно, как всегда в жизни, рядом с гробовым входом играет и младая жизнь. Парижские русские рекламируют «Ресторан-бар „Калинка“, „Винно-гастрономический магазин В. Ростовцева“, где „как всегда, большой выбор русских и заграничных продуктов“. На Больших бульварах, оказывается, существует ресторан „Тарас Бульба“. „С украинским фольклором в живописной обстановке“. Где-то есть ресторан „У Любы“, где-то „Ля Водка“, есть „Московские колокола“, с блинами и расстегаями, русскими плясками и цыганскими песнями.</p>
   <p>Кому надобны услуги похоронных бюро, кто нуждается в надгробьях, в мавзолеях и памятниках, — понятно. «Старшие скауты», «бывшие кадеты» — сегодня они уже еле волочат ноги. Их срок подходит. Но кто-то ведь еще кушает и блинки, хлебает ушицу с расстегаями под звон московских колоколов, кто-то хочет цыганской тряски плечами и бюстами. Кто же это и насколько они многочисленны, насколько серьезны?</p>
   <p>Мисс Порция однажды положила перед Сабуровым листовку, широковещательно озаглавленную «К интеллигенции России». Сабуров читал: «Исполнилось 50 лет, как произошла революция, изменившая жизнь нашей родины и принесшая с собой множество бедствий. Эта годовщина побуждает нас обратиться к мыслящим людям России с призывом еще и еще присмотреться к пережитому и подвести ему итоги».</p>
   <p>Итоги, по мнению авторов листовки, весьма плачевны. Россия разорена, инакомыслие в ней подавляется, идеи не осуществились, коммунизм себя изжил.</p>
   <p>«Минувшие полвека не изменили извечных задач, стоящих перед обществом. Напротив, они скорее подчеркнули, что не погоня за утопией, а реальное и трудное дело постоянной организации и совершенствования социальных и международных отношений остается главным общественным делом и что оно может осуществляться нормальными и человеческими методами, без тех ненужных жертв, крови, мук, которых столько пришлось испытать России за 50 лет».</p>
   <p>А на Западе зато совсем другое дело.</p>
   <p>«Нельзя не видеть, что национальная политика ведущих держав после второй мировой войны перестала быть империалистической. Она меняется вслед за общими изменениями, постепенно направляющими жизнь народов в единое русло, в котором подлинные их интересы могут заключаться только в мирной созидательной деятельности. И если не произойдет ядерная война, движение в этом направлении будет продолжаться».</p>
   <p>Надо только, чтобы Россия не трепыхалась и не способствовала возникновению ядерной войны.</p>
   <p>«Переход жизни страны от борьбы к миру оздоровит и упорядочит в ней обстановку. А это даст надежную почву для утверждения свободы совести, слова, творчества и других свобод и прав, отнятых у граждан России, — тех свобод и прав, которые тщетно в нынешних условиях пытаются вернуть отдельные представители общества и без которых человеческой жизни не может быть».</p>
   <p>Листовка, словом, — нельзя было этого не понимать — призывала интеллигенцию России менять порядки, менять строй. Как и что — рецептов не давалось, но авторы листовки звали завершить «один из самых тяжелых периодов в истории России». «Ясно только одно, — заканчивали они свой призыв, — на всех нас лежит ответственность за то, чтобы задача эта была решена».</p>
   <p>Среди подписавшихся Сабуров нашел имена всех тех, кто редактировал ныне проходившие перед его глазами эмигрантские издания и кто в них активно сотрудничал. Так он узнал, что редактором нью-йоркской газеты «Новое русское слово» является публицист М. Вейнбаум, что «Новый журнал» редактирует писатель Роман Гуль, что парижскую «Русскую мысль» выпускает публицист С. Водов. Он внимательно прочел весь перечислительный столбец под обращением. «Г. Андреев (Г. Хомяков) — писатель, редактор альманаха „Мосты“; Д. Анин — публицист; В. Вейдле — писатель, искусствовед; Я. Горбов — писатель; Н. Градобоев — публицист; Г. Ермолаев — профессор; Борис Зайцев — писатель; В. Зубов — историк искусства; Ю. Иваск — профессор; Олег Ильчинский — поэт; И. Курганов — профессор; Г. Круговой — профессор; С. Оболенский — публицист; К. Померанцев — писатель; Н. Полторацкий — профессор; С. Пушкарев — историк; Андрей Седых — писатель; Глеб Струве — профессор; Н. Ульянов — писатель; Виктор Франк — публицист; Александр Шик — писатель; отец А. Шмеман — профессор богословия».</p>
   <p>— Почему, мисс Браун, вы с каким-то особым значением предложили мне эту листовку? — спросил Сабуров, закончив чтение. — Вы что-то имели мне этим сказать?</p>
   <p>— Сказать то, во-первых, что вы, не сомневаюсь, увидели здесь немало знакомых имен.</p>
   <p>— Да, конечно. Я еще по Германии, по Чехословакии помню и Бориса Зайцева и Глеба Струве, Романа Гуля и некоторых других. Но они стары, не моложе или немногим моложе меня. Это все старые карты, затрепанная колода с загнутыми уголками. В такую играть нельзя.</p>
   <p>— Ошибаетесь. Это сгусток русской свободолюбивой, демократической мысли.</p>
   <p>— Вы американка, мисс Браун. О вас, американцах, говорят, что вы деловой народ. Но при этом вы, оказывается, еще и сентиментальны.</p>
   <p>Посмотрите-ка, что здесь меленьким шрифтиком приписано внизу… — Сабуров прочел вслух: — «Эмиграция давно не имеет возможности созывать съезды или совещания, на которых могли бы вырабатываться подобные обращения, и оно было составлено одним лицом. Затем, по переписке, к нему присоединились другие подписавшие его лица, одобрившие основные положения обращения». — Сабуров взглянул на Порцию Браун. — Следовательно, это никакой не сгусток русской мысли, а бумажка, и только. Начирикал все эти тезисы кто-то один, какой-то из этих никому не ведомых публицистов или профессоров, остальные «по переписке» «присоединились». Вяло, равнодушно, от полной бесперспективности сделали это. И написано-то их «обращение» по-рыбьи, тоже вяло, равнодушно, заупокойно. Не таким бороться против большевиков, мисс Браун. Немцы, и те не смогли их одолеть.</p>
   <p>— Вы плохо, невнимательно прочли. — Порция Браун приятно улыбнулась. — Дело не в этих старых людях, что правда, то правда. А вот обратите-ка внимание на следующие слова. — Ее тонкий палец с перламутровым длинным ногтем уткнулся в строчку: «…тех свобод и прав, которые тщетно в нынешних условиях пытаются вернуть отдельные представители общества…» — Вот о ком надо думать — об этих отдельных, — подчеркнула голосом мисс Браун.</p>
   <p>— Так ведь отдельные — они и есть отдельные. Единицы! — возразил Сабуров.</p>
   <p>— Из искры возгорится пламя! — Порция Браун улыбнулась еще приятнее. — Вам известно, что в этом зале некогда занимался Ленин? Нет? Что же вы, дорогой синьор Карадонна! Где-то в соответствующих списках посетителей есть, видимо, его собственноручные росписи. И вот там стоит кресло… там, там, слева… За литерой «Эл» и под номером тринадцать, Утверждают, что обычно он занимал именно это кресло. Вы поинтересуйтесь. Это небезынтересно. Так вот — Ленин. Он был тоже одним из отдельных в царской России, а сумел в конце концов захватить всю власть.</p>
   <p>— Но он не один, не в отдельности барахтался и не впятером-десятером, а создал сильную партию своих единомышленников. А партия, насколько я, будучи, кстати, противником всяких партий, понимаю, может возникнуть лишь на общности очень привлекательных и популярных идей. Такой идеей у Ленина была идея свержения самодержавия и установления власти народа.</p>
   <p>— Ну, а для либеральных русских сегодня такой идеей является свержение советского строя, власти коммунистов, — с некоторым вызовом сказала Порция Браун.</p>
   <p>— И что, эта идея привлекает многих? Она популярна?</p>
   <p>— Да, безусловно. А кроме того, ее надо раздувать, как искру. Понимаете?</p>
   <p>— Раздувать можно, — согласился Сабуров. — Но раздуется ли? Я, извините, скептик. Я ведь бывал в России. Во время войны. Плохо советские русские сотрудничали с немцами. И потому еще не хотели они сотрудничать с завоевателями, что не желали возвращения старых порядков — помещиков, фабрикантов, князей, баронов.</p>
   <p>— Да, это было неумно предлагать им тогда помещиков и князей.</p>
   <p>— И сейчас не будет умнее. Они и сами, судя по статистике, пре красно хозяйствуют, и народные доходы у них непрерывно растут.</p>
   <p>— Не скажите. Не все определяется доходом. Духовная жизнь скована — вот что главное. А что касается князей, баронов… На это взгляды меняются. В Москве у меня есть один знакомый. Он проделал очень любопытную эволюцию. Отец его до революции был торговцем, торговал в провинциальной лавчонке. После революции установили порядок, что в высшие учебные заведения предпочтительно принимались дети рабочих и крестьян. Мой знакомый никому не сказал, что он сын торговца, пошел работать на завод, два года стучал там молотком, уверяя всех, что и отец его тоже кузнец, и так получил право учиться в университете. Закончил его и, как сам рабочий и сын рабочего, даже вступил в большевистскую партию! А теперь, когда все это утратило у них значение — происхождение, класс, сословие, когда анкет уже не требуют, когда быть рабочим не стало так почетно, как было, он, знаете, что? Он вполне прозрачно намекает, что родители его были дворяне, и не простые, а чуть ли не с гербом. Это очень интересный и обнадеживающий симптом. Не правда ли?</p>
   <p>Они дошли с мисс Браун до шумной Оксфорд-стрит, отыскали тихое, уютное кафе, выбрав столик в углу, и разговорившаяся мисс Браун нарассказывала Сабурову множество любопытного о Москве, о Ленинграде, о людях, с которыми она встречалась. Круг ее знакомств ограничивался деятелями литературы и искусств. Она знала некоторых советских писателей, художников, режиссеров, артистов. Все те отдельные, на которых намекали авторы обращения, были, по ее словам, именно из этого круга. О них мисс Браун говорила с большой симпатией. Зато, нисколько не сдерживая себя, она поносила остальных.</p>
   <p>— О, это такие бездари, такие тупицы, приспособленцы! Попробовали бы вы с ними поговорить. Как горохом о стену! — Она даже посту чала костяшкой пальца в обтянутую желтым шелком стену возле их сто лика. — Упрямые, самоуверенные. Им, только им все. Им премии, им гонорары, им должности и ордена. Вы это все увидите. Хотя такого рода дела и не будут нашими с вами делами, но они сами собой бросятся вам в глаза.</p>
   <p>Она порылась в сумочке, набитой бумагами, и вытащила подобие брошюрки небольшого размера в мягкой серой обложке.</p>
   <p>— Это вам, — сказала, подавая. — Это журнал, который называется совсем просто: «Студент». Замечателен он тем, что является журналом авангарда советской литературы.</p>
   <p>Сабуров полистал страницы малоформатного карманного изданьица.</p>
   <p>— Позвольте! — воскликнул он. — «Журнал авангарда советской литературы», как тут написано, а издается в Лондоне!</p>
   <p>— А вы хотели бы, чтобы такое издавалось в Москве? Вы наивны, синьор Карадонна. Большевики этого не допустят. Они не такие. Нет, это, конечно же, издается в Лондоне, но завозится в Советский Союз и распространяется там среди желающих.</p>
   <p>— Отдельных? — с ударением спросил Сабуров.</p>
   <p>Мисс Браун усмехнулась.</p>
   <p>Весь вечер Сабуров листал у себя в комнате этого «Студента». Он начитался посредственных альбомных стихов, которые занимали треть книжки и которые, как он понял из предисловия, автор сам же и распевает под гитару; с удивлением увидел заново перепечатанный отрывок из «Хулио Хуренито» Ильи Эренбурга, изданного еще в 1922 году в берлинском «Геликоне»; старые-престарые стихи этого автора, объединенные общим названием «Молитва о России», а рядом и так называемые «Рязанские частушки». Нечто подобное певали солдаты белых армий на островах под Константинополем, изливая злобу на тех, кто вышиб их с Кубани и из Крыма.</p>
   <poem>
    <stanza>
     <v>По деревне слух идет:</v>
     <v>Вшей забрали на учет;</v>
     <v>Чтобы вшей пересчитать,</v>
     <v>Стали баб учить читать.</v>
    </stanza>
   </poem>
   <p>И так десятками строк и четверостиший.</p>
   <p>Была здесь, в «авангардном журнале», напечатана и «народная советская песня». Начиналась она строками:</p>
   <poem>
    <stanza>
     <v>У бабушки под крышей сеновала</v>
     <v>Там курочка спокойно проживала,</v>
     <v>Жила она, не ведая греха.</v>
     <v>Пока не повстречала петуха.</v>
    </stanza>
   </poem>
   <p>Потом вот ей повстречался петух, он стал к ней ластиться, приглашать за реку. А за рекой:</p>
   <poem>
    <stanza>
     <v>Сначала она робко упиралась,</v>
     <v>Потом она в истерику бросалась,</v>
     <v>Подставил Петя курочке той ножку,</v>
     <v>И сбил он нашей курочке прическу.</v>
    </stanza>
   </poem>
   <p>Следовала мораль:</p>
   <poem>
    <stanza>
     <v>— Так вот, девушки, советую я вам,</v>
     <v>Не верьте вы усатым петухам,</v>
     <v>И не ходите с ними вы за реку,</v>
     <v>А то вы запоете «кукареку»!</v>
    </stanza>
   </poem>
   <p>Глупее что-либо придумать было трудно. Народная русская песня! Сабурову помнилось немало чудеснейших народных русских песен. Он уже запамятовал многие слова, но в ушах его еще не заглох напевный, лирический настрой тех песен, их целомудренность, их чистота и глубина. А тут бог знает что. Если теперь таковы у русского народа песни, то плохи же его дела. А если это фальсификация, то что ею преследуется?</p>
   <p>Он увидел и объявления в «Студенте», из которых узнал, что антикварный магазин издательства «Флегон Пресс», издающего этот журнальчик, высылает книги по почте. Какие же это были книги? «Л. Троцкий. Сталинская школа фальсификации. К. Каутский. Большевизм в тупике. Б. Пастернак. Доктор Живаго». И даже журнал «Новый мир» № 3 за 1927 год! И еще его внимание привлек призыв: «Флегон Пресс покупает телефонные книги СССР. Выплачиваем 150 долларов за телефонную книгу любого советского города».</p>
   <p>Все стало ясным. Английское издательство, с адресом 24, Chancery Lane, London, W— С— 2, собирает по задворкам Советской страны литературные отходы, публикует их на русском языке в Лондоне, платит гонорар авторам не своими английскими фунтами, а американскими долларами, скупает телефонные книги СССР, стремясь таким путем завербовать агентуру и приобрести адреса — старый, избитый прием. Зачем же ему, Сабурову, собирающемуся заниматься русским искусством, читать всю эту чушь? Напрасно мисс Браун навставляла такого чтива в список необходимой ему литературы.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p id="bdn_13">13</p>
   </title>
   <p>— Бенито, ты знаешь, у нас в Турине находится группа советских писателей! — сказала Лера.</p>
   <p>Допивая утренний кофе, Спада просматривал газеты.</p>
   <p>— Знаю, — сказал он, не подымая головы.</p>
   <p>— Может быть, надо встретиться с ними, пригласить к нам?</p>
   <p>— Да ты что? — Спада вскинул свои глаза, два темных пятна за очками. — Это же Булатов со товарищи. Все трое — из этих… из баловней культа. Премии, ордена, подмосковные дачи…</p>
   <p>— Мне кажется, ты неправ. — Лера сидела напротив за столом и катала шарик из мякиша только что принесенной, еще теплой булочки. — Во-первых, двоих из них, в частности Булатова, «культ», как ты называешь, не успел обласкать. Во-вторых, при «культе» такими писателями, у которых учился Булатов, были созданы очень хорошие книги. В-третьих, «культа» давно нет, а в Советском Союзе Булатова «со товарищи» читают, каждая новая книга каждого из них издается громадными тиражами, и все равно ее не купишь.</p>
   <p>— Может быть, и читают, — довольно миролюбиво согласился Спада. — Но кто? Самые примитивные, самые неразвитые читатели. У вас в Советском Союзе таких двести с лишком миллионов. Только в их представлении Булатов — писатель. На самом же деле, то, что пишут он и ему подобные, не литература, а просто, как у вас говорят, агитки за Советскую власть. Критерий таков: за Советскую власть? Хорошо! Не за Советскую власть? Плохо! Вот и вся «эстетика». Так подлинно художественное никогда не создавалось, не создается и не может быть создано.</p>
   <p>— Да, мне известна твоя точка зрения на советское искусство.</p>
   <p>— Ну, ну, сформулируй. Интересно.</p>
   <p>— Надо ли? Еще поссоримся. У меня ведь она, эта точка зрения, другая. Для тебя существуют лишь Мандельштам, Цветаева, Пастернак, Бабель, а я росла — даже и в руки не брала их книг. А когда взяла, они меня не тронули. Они из иного мира. На книгах совсем других писателей формировался мой мир.</p>
   <p>— На своих Фурмановых, Островских да Фадеевых вы вот и получились такие, с шорами на глазах! — Спада вскочил из-за стола, принялся хватать с полок книги, бросать их на тахту. — Вот вы что читали, вот!.. Подай вам «Настоящих человеков», «Московские характеры», «Кремлевские куранты»… Вы, вы, вы! Одни вы! А вы насовершали грубейших ошибок. Еще ваш баснописец Крылов учил вас, что и «дуги гнуть уменье надо». А вы — бац, трах! — по-медвежьи, сила есть — ума не надо.</p>
   <p>За окном стояла осень. Семья Спады давно покинула побережье и Вариготту, оба они были заняты обычными городскими делами, а такие дела, как известно, нервам не на пользу, нервы от них напрягаются, сил сдерживать себя не хватает. Лера слушала крикливые откровения мужа и смыкала замком кисти рук: чтобы не схватить со стола кофейник и не запустить его в мотающуюся перед него коротко остриженную, круглую, как шар, голову человека, принявшего на себя роль судьи того, огромного, никакими общеизвестными мерками не измеримого, что за полвека сделал, совершил ее народ.</p>
   <p>— Но их, — сказала она, подрагивая голосом, — тех, которые, по-твоему, представляют собой настоящую литературу, породили не революция, не Советская власть. Они были и до революции или же шли в сторонке, в обособленности от нее. Может быть, ты считаешь, что если у советского народа и есть какая-то литература, то она появилась не благо даря революции и советскому строю, а вопреки?</p>
   <p>— Ты очень точно выразила мою мысль, очень точно. Низкий поклон тебе за это. Чтобы не забыть, сейчас же запишу. — Спада схватил карандаш и на обложке первой попавшейся под руку книги стал черкать, приговаривая — «Не бла-го-да-ря, а во-пре-ки!..»</p>
   <p>— А вообще, — спросила Лера, — наша революция, наша Советская власть, она что-нибудь дала миру, человечеству?</p>
   <p>— Демагогический вопрос, дорогая. Дать, конечно, дала. — Спада помедлил, — Но мы, мы, — подчеркнул он, — пойдем другим путем. У нас все будет гуманней, интеллигентней, современней.</p>
   <p>— А главное — западней?</p>
   <p>— Да, если хочешь. Западней.</p>
   <p>— Когда каждый платит за себя?…</p>
   <p>— Не понял.</p>
   <p>— И не поймешь.</p>
   <p>Она уже не настаивала на том, чтобы советских писателей, прибывших в Турин, пригласить к себе домой. Но ей все же очень хотелось повидать их, поговорить с ними. Она одела своего пятилетнего Бартоломео, которого Спада звал Барти, а она Толиком, и повела его к синьоре Антониони.</p>
   <p>— Не смогу ли я часа на два, на три оставить своего мальчика у вас, синьора Мария?</p>
   <p>— О, какие разговоры! Часа на два, на три! Да хоть на три дня! Хоть на неделю. На месяц! Вы же знаете, я и Сальваторе обожаем детей. Если бы моего энтузиаста не остановить, он бы завел их две добрые дюжины. Раздевайся, мой красавчик, мой ангелочек!..</p>
   <p>Лера отправилась в гостиницу, в которой остановились советские писатели. Сведения об этом она вычитала в утренней газете. Булатов и его товарищи, как там сообщалось, были в Турине проездом, их интересовали заводы фирмы «Фиат». Лера читала книги всех троих, знала их по портретам и, войдя в вестибюль гостиницы, тотчас узнала лицо Булатова, с резкими чертами и острым взглядом глаз под припухшими веками. Он отдавал портье ключ от номера. Вокруг него было несколько итальянцев, всех их у подъезда ждала машина.</p>
   <p>— Товарищ Булатов! — окликнула Лера.</p>
   <p>— Да! — Радуясь русским словам, Булатов обернулся.</p>
   <p>— Я советская гражданка, Васильева. Живу здесь, в Турине. За мужем за итальянцем. Мне бы очень хотелось побеседовать с вами. Скажите, это возможно?</p>
   <p>— Да, конечно. Но… — Отогнув рукав, он взглянул на часы. — Вот еду на завод. Уже опоздал, мои товарищи укатили еще час назад. А я задержался с журналистами. Трудно сказать, сколько мы там пробудем. Если у вас найдется время, приходите сюда же… — Он подумал. — В шесть часов вечера. Хорошо?</p>
   <p>— О да, да, конечно.</p>
   <p>Он был свой, советский, понятный. Он уже уехал в большой темно-синей машине, которую за ним прислала фирма, а Лера все стояла на улице перед входом в гостиницу, под мелким, моросящим дождем Северной Италии, в эту пору года очень похожим и на московский и особенно на ленинградский, и улыбалась вслед машине. В шесть! Ровно в шесть!</p>
   <p>Она забрала Толика у синьоры Марии; та даже огорчилась, что так быстро ее лишили общества приятного и обходительного молодого синьора, сказала, чтобы синьора Спада приводила его без стеснения в любой день и в любой час, — они, Антониони, будут только рады.</p>
   <p>В пятом часу вернулся со службы Спада, Лера стала одеваться. Одно из лучших платьев, лучшие туфли — все лучшее.</p>
   <p>— Куда ты собралась? — спросил он.</p>
   <p>— Меня пригласил Булатов.</p>
   <p>— Вот как! Успела снестись. Что ж, пойди проведай кумира ваших колхозников и прачек. Всем известно, что он сочиняет чтиво для простонародья.</p>
   <p>— А я как раз из так называемого простонародья, синьор Бенито Спада. Но, кстати, и Пушкин, вслушиваясь в говор няни, в сказки, которые она ему рассказывала, тоже стремился писать для простонародья.</p>
   <p>— Ха-ха! — раскатился деланным смехом Спада. — Пушкин и Булатов! Или кто там с ним прикатил: Краснодарцев, Громов? Классики!</p>
   <p>В вестибюль гостиницы она вошла ровно в шесть. Булатов, посматривая на часы, уже ждал ее. В руках его был объемистый кожаный портфель.</p>
   <p>— Точность — качество, удивительное для женщины, — сказал он, идя навстречу. — А тем более для моей соотечественницы.</p>
   <p>Опять вокруг него были люди. Булатов оглянулся на них.</p>
   <p>— Друзья, — сказал он, — вы не будете против, если мы захватим с собой и эту мою милую соотечественницу? Синьору Васильеву?</p>
   <p>— О нет, здесь моя фамилия — Спада! — поправила Лера.</p>
   <p>— Синьора Спада! — воскликнул один из итальянцев, когда перевод чик перевел им этот разговор. — О, мы знаем вашего супруга, да, хорошо знаем. Очень приятно!</p>
   <p>В такси Булатов сказал Лере:</p>
   <p>— Вы удивляетесь, где же двое других из нашей группы. Не удивляйтесь. У каждого из нас тут свои намерения. Один отправился к художникам, другой — к инженерам. А мы вот с вами едем в дом к туринскому рабочему. Здесь, оказывается, знают мои книги о летчиках, об авиаконструкторах и решили побеседовать с автором, Видимо, рабочая складчина. Поэтому и я тоже кое-что прихватил. — Он похлопал по раздувшимся бокам портфеля.</p>
   <p>Квартира, куда они вошли, была тесная, в прихожей не повернуться, потолки в комнатах низкие. Совсем как в московских новостройках. И обстановка ничем не отличалась от московской. Разве что было несравнимо более шумно. Каждый кричал свое, не слушая другого. Из карманов доставали свертки, бутылки, банки. На минуту, когда и Булатов раскрыл свой портфель, притихли. Зато взрывы криков стали следовать при появлении каждого предмета, которые он принялся извлекать из портфеля и ставить на стол.</p>
   <p>— «Столичная»! О! — восклицали знатоки.</p>
   <p>— Русская икра! О-о!</p>
   <p>— Крабы!..</p>
   <p>— Еще «Столичная»!</p>
   <p>— А это что? «Охотничья»?! Мы все охотники! Барсальеры!</p>
   <p>— Колбаса? Но это скорее полицейская дубинка! Ею же можно про ломить голову! Вот взгляните на Джузеппе! Что у него на шее? Этой опухоли уже шесть лет. Никак не проходит. Вот такой дубинкой однажды огрели.</p>
   <p>— Да здравствует Советский Союз! — сказал хозяин дома, плечистый, грузный рабочий, когда все, тесня друг друга, кое-как расселись за столом. — Да здравствуют русские рабочие, наши дорогие братья! В вашем лице, компаньо Булатов, я хочу обнять весь народ России. Позвольте! — Он стиснул Булатова так, что тот охнул.</p>
   <p>Все зааплодировали, засмеялись, каждый захотел обнять советского человека.</p>
   <p>Булатов поинтересовался:</p>
   <p>— А почему вы говорите «компаньо» — «приятель», а не «камерата» — «товарищ»?</p>
   <p>— А потому, что слово camerata испоганили фашисты. Так они обращались друг к другу. Compagno — наше слово, оно означает «товарищ» для каждого коммуниста.</p>
   <p>— А среди вас, вот здесь, сегодня, много коммунистов?</p>
   <p>— Да почти все. — Хозяин дома обводил взглядом собравшихся. — Вот разве что он, Луиджи, тот, остроносенький… Да Пеппо, который оброс, как ваши медведи, потому что экономит на стрижке… Они беспартийные.</p>
   <p>— Какой же я беспартийный! — закричал остроносый Луиджи. Лохматый, тот действительно ни в какой партии не состоит. А я же социалист. Вы что, забыли?</p>
   <p>— Забыли. Давно забыли.</p>
   <p>— Так вот, компаньо Булатов, почти все мы здесь коммунисты, И мы вам скажем честно, вы об этом можете написать, если хотите, мы этого скрывать не собираемся, можете просто рассказывать в Москве, — хозяин отодвинул свой стакан с вином, — что мы даем по рукам каждому, кто сегодня кидается на вас, на Советский Союз. Среди нас есть вся кие, есть верные коммунисты, а есть и примазавшиеся к партии. У некоторых из таких, примазавшихся, особые взгляды. Они вас только и знают, что критиковать. А у них власти в руках еще никогда не бывало, за страну, за ее судьбу они ни разу еще не были в ответе и не знают, что это такое. Им бы молчать. Но они разевают свои крикливые пасти. Это люди случайные, так и знайте. Рано или поздно, когда трудно станет, они сами от нас уйдут. А нет, так рано или поздно мы их вышвырнем.</p>
   <p>— Кто сегодня критикует Советский Союз, тот не коммунист! — вы крикнул худенький маленький человек, размахивая вилкой.</p>
   <p>— Сборщик двигателей, — через переводчика пояснил Булатову хозяин дома. — Ему уже немало лет. Он сидел у Муссолини в тюрьме.</p>
   <p>— Россия — это родина коммунизма! — продолжал худенький сборщик. — Это наша мать. Свинья тот, кто способен лягнуть свою мать копытом.</p>
   <p>— Ты хочешь сказать, осел, Пьетро. У свиньи нет копыт.</p>
   <p>— Нет, именно свинья, Эммануэле. И у нее, ты плохо смотрел, копыта есть. Этакие раздвоенные. — Маленький человек даже встал со стула, чтобы казаться повнушительней. — Осел лягается по своему ослиному упрямству, — продолжал он. — И осел многого может не понимать, потому что он осел. А свинья есть свинья, самое грязное животное, которое способно жрать своих детей, хотя и знает, что это ее дети. Так вот он, о ком я говорю, и есть самое грязное животное, он свинья, а не коммунист.</p>
   <p>Сборщику двигателей шумно зааплодировали, выпили за его здоровье, похлопали по его плечам. «Верно, верно, Джироламо. Ты молодец!» Заговорили о Советском Союзе, о советских ракетах, о кораблях советского флота, которые плавают в Средиземном море, о Москве, о восстановленном Сталинграде, о многом ином. Булатова поражала бессистемность знаний о его стране у этих симпатичных, дружелюбных людей.</p>
   <p>— Скажите, пожалуйста, — заговорила по-итальянски Лера. — А как вы, товарищи, относитесь к советской литературе, к советскому кино, к живописи? Компаньо Булатову, наверно, это интересно знать.</p>
   <p>— Какую мы советскую живопись видим, синьора?! Мы в Венецию на биенале не ездим. Это нам не по карману. В Советский Союз — тем более. Мне, например, известно, что был один такой русский, который изобразил на полотне последний день Помпеи. Так, говорят, жил он еще в прошлом веке. — Остроносый социалист Луиджи весело рассмеялся.</p>
   <p>— Кино у вас было раньше просто замечательное. Много отличных фильмов увидели мы после войны. Сейчас, должно быть, наши власти не позволяют ввозить в Италию революционные фильмы. Показывают нам лишь такие, что и не поймешь, в какой это стране происходит. То ли у вас в Советском Союзе, то ли у нас, в Италии, то ли у датчан или люксембуржцев.</p>
   <p>— А интересно, есть у вас новые хорошие песни? — спросили у Булатова. — Кроме «Катюши» и «Подмосковных вечеров»?</p>
   <p>— Ты забыл, что ли, про маму и про небо? — ответил кто-то.</p>
   <p>— Согласен, про маму и про небо присоединяю к тем. Хорошие песенки. А новые-то, еще новее есть?</p>
   <p>— А у нас у самих есть, что ли, новые? — взорвался хозяин дома. Ни черта нет. Кто вам мешает петь старые?</p>
   <p>— Никто. Ну-ка начали! Пьетро, давай!</p>
   <p>Запели «Катюшу». И пели так дружно и с таким чувством, что Лера не могла сдержать слезы, они сами собой набегали на глаза. Итальян-скиe слова хозяев и русские гостей — Леры, Булатова и переводчика — сливались настолько органично, что было это будто бы на едином, общем, красивом и звучном языке.</p>
   <p>— У нас есть композитор, — сказал хозяин дома, указывая на человека с черной окладистой бородой. — Очень хороший композитор. Зовут его Чезаре. Чезаре Аквароне. Он бы сыграл нам что-нибудь свое. Но в доме нет такого, на чем играют. Только проигрыватель. Можем прокрутить пластинку с музыкой Чезаре.</p>
   <p>Мгновенно включили проигрыватель, но, выхватывая друг у друга из рук пластинку с музыкой Аквароне, ее столь же мгновенно сломали. — А, черт! Лопнула. Пусть сам автор поет! — Не могу я так, без всего, — отказался композитор.</p>
   <p>— Ну выпей, если без этого не можешь.</p>
   <p>— Я о музыке говорю. Если нет музыки…</p>
   <p>— Хотите, я спою? Такую, которую можно и без музыки, — предложила Лера.</p>
   <p>— О, синьора! — закричали все дружно, вскакивая с мест. — Будем счастливы!</p>
   <p>Она запела «Землянку».</p>
   <poem>
    <stanza>
     <v>Бьется в тесной печурке огонь.</v>
     <v>На поленьях смола, как слеза…</v>
    </stanza>
   </poem>
   <p>Переводчик не переводил, ждал, когда она закончит, чтобы пересказать сразу весь текст. Слов никто, следовательно, как думалось Лере, еще не знал. Но Лера с удивлением видела, как по щекам одного из немолодых ее слушателей побежали слезы. Он их не утирал. Потом, когда слова песни были переведены, когда Лере восторженно поаплодировали, человек этот сказал:</p>
   <p>— Синьора, вы видели, я плакал. Я немножко понимал вас. Я был на войне, я сидел в таких землянках с такими печурками, я был под Сталинградом, я чудом остался жив и потом в плену не раз слышал эту пес ню. Она брала за душу так, что мы, итальянцы, готовы были живьем изжарить Муссолини, который оторвал нас от наших семей и послал туда, где до смерти четыре шага.</p>
   <p>— Но ты был оккупантом! — сказал остроносый Луиджи.</p>
   <p>— Нет, я был не оккупантом! Нас гнали на войну, как баранов на бойню. Я был бараном!</p>
   <p>Весь вечер прошел в спорах, в криках, в шуме. Но Лера давно не чувствовала себя так хорошо и бестревожно. Среди этих людей все было понятно, просто, по-человечески.</p>
   <p>В конце вечера говорил Булатов. Он говорил об общих чертах русского и итальянского народов, о солидарности рабочих всех стран мира, о том, что он верит в такое устройство на земле, когда не будет границ между государствами, и тогда люди разных языков станут чаще общаться друг с другом и выработают единый, общий для всего человечества язык. И никто, никакие недружелюбные издательства, никакие контролирующие организации не смогут помешать свободному обмену тем лучшим, что есть в культурах разных народов.</p>
   <p>Потом все снова обнимались и никак не хотели, чтобы вечер кончался.</p>
   <p>По дороге в гостиницу Булатов заговорил с Лерой о том, какие это были сегодня чудесные люди и как здорово, что они устроили такую встречу.</p>
   <p>— Самое страшное и бесполезное, посещая другую страну, пройти мимо ее людей, мимо подлинной их жизни. Быть только туристом и видеть только то, что определено гидами и путеводителями. Но, конечно, надо и это посмотреть. В Турине, например, есть что-нибудь такое, мимо чего пройти невозможно?</p>
   <p>— Да, есть. И много. Все зависит от того, сколько у вас времени.</p>
   <p>— Может быть, день. От силы — два.</p>
   <p>— О, так мало! Тогда посетите хотя бы Королевский дворец… Нет, лучше Египетский музей. Это очень интересно. Богатейшее собрание вывезенного из Египта. Музей здешний не так известен, как, скажем, Лувр или музеи Лондона, какой-нибудь Британский, но по тому, что касается Египта, им не уступит. Он составлен из натащенного разными людьми после наполеоновского похода в Египет. Посмотрите, пожалуйста.</p>
   <p>— Если вы согласитесь быть гидом, готов завтра с утра уделить это му делу часик-другой. Сможете?</p>
   <p>— Конечно! Какой разговор. Здесь такая тоска, вдали от дома, от Москвы. Я вам так рада, вы даже и не представляете.</p>
   <p>Прежде чем возвратиться в гостиницу, Булатов довез Леру до ее дома. Она взглянула на окна своей квартиры — темно. Ну и черт с ним, с Бенито, пусть демонстрирует свое неудовольствие. Сегодня он все равно не сможет испортить ее превосходного настроения. Сегодня она побывала среди настоящих людей Италии. Не то, что родители Бенито и его нечастые визитеры и приятели-конторщики.</p>
   <p>Был час ночи, терять уже нечего и спешить незачем. Лера ходила перед домом в темноте и раздумывала, раздумывала. Какой, собственно, Бенито коммунист? Ее муж оказался самым заурядным итальянским обывателем. Бенито Спада и коммунисты Италии — ничего же общего! Сегодня она увидела настоящих коммунистов. Это люди, с которыми так легко находишь общий язык, это те. которым интересно все, что происходит в Советском Союзе, кто в Советской России видит поучительный пример и для себя. А такие, как Бенито, только портят дело партии, они во всем сомневаются, все, с их точки зрения, делается не так, все они не одобряют. Зачем только Бенито вступал в партию? Неужели права Мария Антониони — такова, дескать, мода?</p>
   <p>Мысли Леры проделали длинный и сложный путь от ее Бенито к Булатову, о котором с такой острой неприязнью отзывается Бенито. Булатов? Как легко он сошелся с этой туринской рабочей компанией, как понравился всем простотой, искренностью. При чем тут «баловень культа?» Что за способ порочить человека, не зная и даже не пытаясь его узнать.</p>
   <p>Когда Лера вошла в дом, Спада спросил из темноты:</p>
   <p>— Ну как, пообщалась с соотечественничком? Потрясла подолом вокруг знатного кавалера?</p>
   <p>— Потрясла, — ответила Лера спокойно. — Я ему понравилась. Завтра мы пойдем осматривать город. Он сказал, что лучшего гида ему не нужно.</p>
   <p>— Но ты никуда не пойдешь! — вдруг закричал Спада, включая свет. Он лежал на тахте, не раздеваясь. Значит, ждал и бесился.</p>
   <p>— Пойду. Мы уже условились.</p>
   <p>— А я тебя не пущу. Я замкну двери на ключ, и ваша экскурсия со рвется. Хватит! Я еще в Москву, в Союз писателей, в их партийную организацию напишу, в ЦК, чем он, гусь этот, тут занимается. Где ты, дрянь, болталась с ним до двух часов ночи?</p>
   <p>— Ну где, милый! Ты же знаешь эти дела. Ты тоже, бывает, болтаешься. В ресторане сидели, потом у него в номере. Кофе пили. В «Лигурии» на Карло Феличе. — Лера назвала одну из лучших туринских гостиниц, хотя группа, в которой был Булатов, обосновалась совсем не в ней, а во второразрядном «Великом Моголе».</p>
   <p>Напевая какой-то прилипчивый мотивчик, Лера раздевалась, всячески стараясь делать вид, что она действительно только что из злачных мест ночного Турина, после свидания с мужчиной.</p>
   <p>— Я тебя ударю, слышишь! — Подняв кулаки над головой, Спада подскочил к ней.</p>
   <p>— Ты? Ударишь? — Она рассмеялась. — А я пойду к твоему шефу, расскажу ему, что ты бьешь свою жену, и тебе убавят жалованье. В свободной стране, в стране подлинной демократии, нельзя бить жен, милый. А кроме того, ты коммунист, революционер, носитель новой морали. Нельзя, нельзя.</p>
   <p>Он начал ругаться по-итальянски. Самые мерзкие ругательства, какие только знает этот звучный язык, сыпались на Леру. Но на чужом языке ругательства воспринимались совсем не так, как было бы на своем. Лера стала смеяться. Спада схватил подушку с тахты, рванулся было запустить ею в Леру, но швырнул на пол, схватил со столика фаянсовую рекламную пепельницу вин «Мартини», ударил о пол, пепельница рассыпалась на осколки. Он входил в свой мелкотравчатый раж и швырял на пол все, что видели его глаза и что попадалось под руку.</p>
   <p>С каждой разбитой безделушкой Лере становилось все смешнее. И что удивительно, ничего не было жаль. Ни один предмет в этом доме, оказывается, не воспринимался ею как свой, все было чуждое, чужое, принадлежащее не ей, а этому осатанелому пузатенькому человечку с двумя темными кляксами вместо зрачков.</p>
   <p>Довольно быстро все в доме было перебито и переломано. Спада притомился, белки глаз вокруг его мутных клякс были от ярости налиты кровью. И лицо было багровым и шея. Тяжело дыша, он плюхнулся спиной в кресло-качалку и так, откинувшись, застыл.</p>
   <p>Ничего не убирая после разгрома, ни к чему не прикасаясь, Лера легла в постель и погасила свет. Но она почти не спала, она опасалась, как бы Бенито не взорвался вновь и не набросился на нее. Пожалуй, она зря его взвинтила, придумав этот ресторан и посещение гостиничной комнаты Булатова. Спада может и в самом деле наябедничать в Москву.</p>
   <p>Сон приходил к Лере дробными порциями. Налетит на несколько минут и растает.</p>
   <p>Утром, пока она возилась с Толиком, Спада, покрутившись по дому, исчез. Он ушел так впервые — без завтрака, без кофе, без сигареты. Лера потрогала дверь — заперта. Раскрыла свою сумку — ее ключей там нет. В шкафу на кухне хранились запасные. Их тоже не оказалось. Выполнил, значит, то, что пообещал. Запер на замок! Преглупейшее положение. Распахнуть окно, позвать кого-нибудь, сказать, что муж случайно унес ключи? Все равно примутся судачить. Ох, любят же здесь это дело — посудачить! Ну негодяй, ну негодяй! Лера металась по квартире. Хорошо же, хорошо! Ты поступил вот так, я поступлю этак. Но придумать ничего подходящего не могла. Она полистала телефонную книгу, нашла номер «Великого Могола», спросила у портье номер комнаты Булатова, ее соединили. Когда Булатов отозвался, сказала, что просит прощения, но ее домашние дела сложились так, что она не сможет быть его гидом, как ей это ни огорчительно.</p>
   <p>— Жаль, жаль, — сказал и он. — Что ж, ничего не поделаешь. Тогда до встречи в Москве. Сегодня мы уезжаем в Милан, а там и в Рим, и домой. Желаю вам если не счастья, то хотя бы мужества для того, чтобы на так остро переносить разлуку с родиной. До свидания!</p>
   <p>— До свидания, — ответила Лера дрожащими губами.</p>
   <p>Повесив трубку, она бросилась на незастланную постель и заревела в голос.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p id="bdn_14">14</p>
   </title>
   <p>Лере противно было оставаться дома. Целыми днями вместе с Толиком, а иногда оставляя его у синьоры Антониони, бродила она по улицам. Вокруг нее был тяжелый, каменный, чужой город, с памятниками, со борами, дворцами, торговыми галереями. Ей вспоминалось, как в первые дни жизни в Италии она не могла оторваться от витрин, переполненных красивыми, яркими вещами, которые все без исключения хотелось купить, надеть, принести в дом, любоваться ими и собой в них перед зеркалом. Она идет теперь, даже не глядя на эти застекленные царства крикливого ширпотреба. Там, в витринах, настоящие итальянские — итальянские! — туфли, с лучшей в мире колодкой, модные, просящиеся в руки, от одной мысли о которых, бывало, и она сама и ее подруги с ума сходили в Москве. А какая парфюмерия, привезенная из Парижа, — духи, губная помада, лак для ногтей, карандаши для ресниц, для бровей, для век. Белье — это же та самая пена морская, из которой некогда вышла богиня любви Афродита. Всех цветов, всех оттенков, в кружевах и без кружев, просторное и в обтяжку. А… Много, много всего, так много, что через край. И ничто из этого ей не нужно, провались оно все пропадом. Домой бы, домой, к своим, к родным, понимающим тебя и которым ты по-настоящему нужна. Обычно, рассказывая о родителях, Лера говорила: «моя мать», «мой отец». А тут думала о них только так, по-старому, по-девчоночьи: «мама», «папа». К маме, к папе хотелось, рвалось всем сердцем, «Мама!» — то и дело пищал возле нее, держась за юбку, Толик. «Мама! — все кричало внутри Леры. — Что я наделала, зачем я тут?» Перед ней неотступно стояли сцены отвратительного скандала, какой Спада устроил в тот день, когда запер ее дома на ключ. Он явился, как всегда, в пятом часу.</p>
   <p>— Да! — закричал он с порога. — Ты, наверно, ругаешь меня. Нечаянно я все наши ключи запихал к себе в карман. Вот история.</p>
   <p>— Да, история, и гнусная история, — согласилась Лера. — Лет пятнадцать назад была и у нас такая же, в Советском Союзе, в Киеве. Ревнивый идиот, уходя из дому, заколачивал дверь гвоздями, чтобы жена не мог ла никуда выйти. Об этом писали в газетах. Потом его судили.</p>
   <p>— Простите, за что? — с подчеркнутой галантностью осведомился Спада, — У вас любят судить людей даже за литературные произведения. А в данном случае за что же?</p>
   <p>— За изуверство, за нравы крепостников, за нарушение нашей Конституции.</p>
   <p>— Хо-хо, не подашь ли и ты на меня в суд?</p>
   <p>— Нет, не подам. У вас правды не добьешься. Сегодня у меня было достаточно времени. Я порылась в тех книгах, какие ты выписываешь из Парижа, из Лондона, из Нью-Йорка. Троцкого почитываешь.</p>
   <p>— Да, Троцкого! Это имя для вас, как красное для быка. Закипаете от ярости, услыхав об этом человеке. А он звал к более разумным от ношениям классов. Без крови, без баррикад, без подавления и принуждения одних другими.</p>
   <p>— Ну да, он был против диктатуры пролетариата, и всего-то навсего! — Лера усмехнулась; — Эх ты, марксист!</p>
   <p>— Нет, он не был против диктатуры пролетариата! Это клевета! — закричал еще яростнее Спада.</p>
   <p>— Пожалуйста! — Лера полистала недавно полученную из Лондона книгу некоего «знатока» истории Коммунистической партии Советского Союза Л. Шапиро. — Здесь приведены слова Троцкого на Втором съезде РСДРП. Вот: «Диктатура пролетариата будет не конспираторским „захватом власти“, а политическим господством организованного рабочего класса, составляющего большинство нации». Где это есть такое положение и возможно ли оно, чтобы рабочий класс составлял большинство наций? Чушь какая! Если бы Ленин ждал этого, большинства рабочего класса, у нас бы и сейчас Керенский сидел. Он жив, кажется. И что значит «конспираторский захват власти»? Ой, не подпрыгивай ты, не подпрыгивай! Посиди или постой спокойно хоть минуту. Хватит этих прыжков. Дай сказать. Или у нас ты единственный оратор? Он, твой Троцкий, был против партии, которую создавал Ленин. Ленин создавал именно конспиративную партию, которая бы тайно от царской власти работала среди масс, готовила революцию. А Троцкий хотел парламентской, легальной болтовни и никакого дела. «Балалайкин!» — говорил о нем Ленин. И этот Балалайкин погубил бы все, и не было бы в России пролетарской революции.</p>
   <p>— И было бы расчудесно! — выкрикнул Спада. — Была бы Февральская, демократическая…</p>
   <p>— Буржуазно-демократическая!</p>
   <p>— Это так по терминологии Ленина. А она была демократической, и при ней Россия не испытала бы ужасов гражданской войны, истребления миллионов русских русскими, уничтожения своей многовековой культуры, подавления свободной мысли во имя ультракрайних ленинских доктрин. И хватит об этом, хватит! Между прочим, если тебе уж так хочется сбегать к своему Булатову, можешь бежать, я побуду с Барти.</p>
   <p>— Успокойся. Булатов сейчас уезжает. А может быть, уже и уехал.</p>
   <p>— Но ты действительно была у него в «Лигурии»?</p>
   <p>Лера не ответила.</p>
   <p>Он потоптался вокруг нее и принялся приводить разгромленную ночью квартиру в порядок: собирал осколки, обрывки, сокрушался по поводу того, что вот из-за нее разбиты такие ценные вещи. Ну вот эта, например статуэтка из терракоты. Специалисты утверждают, что ей цены нет. А что от нее осталось? Крошки! Черепки. Или эта акварель. Да я же купил ее по случаю в лавчонке на Монмартре, а оказалось, что она принадлежит кисти такого мастера, такого мастера! Ее, кажется, можно будет склеить.</p>
   <p>Лере надоели его причитания. Она ушла тогда на улицу, и вот уже который день совершенно не может сидеть в опостылевшей квартире, в этой мерзкой клетке, набитой мерзкими книгами. Спада взялся прочесть в каком-то обществе доклад о Достоевском. Всюду в доме теперь выписки, цитаты — на разбросанных листках, на клочках. Какой из них ни возьми в руки, прочтешь: «Русский революционный социализм никогда не мыслился как переходное состояние, как временная и относительная форма устроения общества, он мыслился всегда как окончательное состояние, как царство божие на земле, как решение вопроса о судьбах человеческих». Или: «Достоевский открыл одержимость, бесноватость в русских революционерах. Он почуял, что в революционной стихии активен не сам человек, что им владеют нечеловеческие духи». «Когда в дни осуществляющейся революции перечитываешь „Бесы“, то охватывает жуткое чувство. Почти невероятно, как можно было все так предвидеть и предсказать». «Достоевский предвидел, что революция в России будет безрадостной, жуткой и мрачной, что не будет в ней возрождения народного». «В России все должно быть коллективным, массовым, безличным».</p>
   <p>По этим выпискам, как, впрочем, и без них, было совершенно ясно, что доклад у Спады будет совсем не о Достоевском. С помощью Достоевского он примется доказывать пагубность большевизма, пагубность насильственного свержения существующего или существовавшего буржуазного строя и, мол, то, что путь былой отсталой России не пригоден для западных, высокоразвитых стран.</p>
   <p>Однажды на скрещении улицы Черной и улицы Академии наук ее с Толиком застал дождь. В двух шагах был тот музей, куда она хотела повести Булатова. Они забежали в подъезд, Лера взяла билет у привратника и, с грустью думая о несостоявшейся экскурсии с Булатовым, принялась ходить из одной залы в другую. В музее этом она уже побывала года два назад, но пробежала тогда вдоль каменных глыб и стеллажей с экспонатами очень быстро, рассчитывая вернуться позже для более основательного осмотра. Сейчас спешить было некуда, и она как бы проверяла себя: действительно ли здесь так интересно, как она расписала Булатову, заслуживает ли это таких ее горячих рекомендаций.</p>
   <p>Музей располагался в старом громоздком здании, в залах с высоченными потолками, со скрипучими полами. В углах, сидя на стульях, подремывали служители. Было немноголюдно, тихо, дремотно. Но богатства под этими высокими сводами были собраны поистине неоценимые. Ряды статуй всевозможных Тутмосов, Рамзесов и их жен. Десятками метров измеряющиеся папирусы, выставленные в витринах и развешанные под стеклом на стенах. Папирусы были раскрашены красками, пережившими несколько тысячелетий и не утратившими своей сочности. Сотни скарабеев из разных пород камней. Всевозможнейшие предметы из гробниц и могил. Были даже зерна тогдашних, древних хлебных злаков. По виду они были совсем такие, как нынешние. В витринах лежали черные усохшие плоды граната, извлеченные из гробниц. Что-то подобное тыквам. Куриные и страусовые яйца.</p>
   <p>Особенно долго, как и в прошлый раз, Лера задержалась возле двух мумифицированных женских голов. Им было по три с половиной тысячи лет. Но как же они сохранились! Это чудо какое-то. И у той и у другой пышные волнистые волосы. Мало исказились от времени даже черты их лиц. Они сохранились настолько, что по ним можно судить о характере этих женщин. Одна из них была, очевидно, властной, гордой, привыкшей повелевать. А другая — та нежная и тихая, не она повелевала, а повелевали ею. Какие думы занимали эти головы тысячи лет назад, какие страсти владели теми, кому они принадлежали?…</p>
   <p>Лера стояла бы и стояла перед застекленной витриной, в которой помещались эти две удивительные головы, не совсем понимая, что же держит ее возле них. Возможность соприкосновения с так называемой тайной тысячелетий? Сопоставление чего-то такого своего, личного, с тем, что происходило с другими бесконечно давно? Может быть, может быть. Жаль, жаль, жаль, что ничего этого не увидел Булатов. С ним, наверно, было бы интересно поговорить обо всем увиденном здесь.</p>
   <p>Толик закапризничал, и лишь поэтому Лера была вынуждена оторваться от приковавшей ее к себе витрины. Они ушли из музея, хотя дождь на улице не переставал, но несколько ослабил силу.</p>
   <p>В один из последующих дней своих блужданий по городу Лера добралась на автобусе до района крупного автомобильного предприятия. Ей было известно, что секции, или цехи, или даже целые заводы фиатовского концерна были разбросаны по всему Турину: и в центре, и на окраинах, и в окрестностях — чуть ли не до самых гор на севере. Но здесь, куда заехала Лера, было что-то уж очень крупное: цехи со стеклянными кровлями занимали огромную территорию. А перед ними — высилось многоэтажное, величественное административное здание. Возможно, что в этот час окончился рабочий день или одна из смен этого дня: толпы людей спешили к автобусам, троллейбусам, расхватывали на стоянках велосипеды, а кое-кто и маленькие «фиатики» модели «600».</p>
   <p>Откуда были те люди, которые пригласили тогда к себе в гости Булатова? Почему она не запомнила адрес хозяина квартиры, в которой происходила встреча? Лере захотелось к ним, в их шумную, но дружелюбную компанию. «О! — вспомнила она. — Там же был композитор. Его имя Чезаре, Чезаре Аквароне». В ближайшей табачной лавочке она попросила телефонную книгу и узнала номер телефона композитора Чезаре Аквароне. Взял трубку он сам. Лера объяснила ему, кто она и что ей надо. — Синьора Васильева! — воскликнул он радостно. — Замечательно, что вы меня вспомнили. Я вам сейчас назову все адреса. Но если хотите, я и провожу вас к любому из тех, с кем вы тогда виделись. И вообще, если позволите, я бы с вами выпил чашечку кофе? Я люблю русских, вашу музыку, вашу страну.</p>
   <p>Через час они сидели в кафе «Рим» на площади Карло Феличе. Аквароне, широко и добро улыбаясь, предложил вина, мороженого, фруктов — чего только захочется синьоре Васильевой-Спада.</p>
   <p>— Тогда не было на чем играть, — говорил он. — Иначе я бы сыграл вам, спел, даже станцевал! Я знаю, что вы поймете меня. Русские ведь тоже очень музыкальный народ. Вы так чудесно пели про смерть, которая в четырех шагах.</p>
   <p>Тех адресов, которые были нужны Лере, он, конечно, назвать не мог. Но это ничего не значит, уверял он, глаза его помнят любой дом и любую дверь, у него отличная зрительная память, они поедут вместе, и он все покажет. Она согласна? Чудесно! Но не будет ли ревновать синьор Спада? Он стал такой важный, каким был его отец во времена Муссолини. У него хорошее место в этой торговой фирме, поставляющей товары в десятки стран. Не знаю, может быть, вы рассердитесь, синьора, и, может быть, я суюсь не в свое дело, но синьора Спаду не очень любят, нет.</p>
   <p>— Почему? — спросила Лера. — И кто?</p>
   <p>— Мы, синьора, мы, итальянцы. На него нельзя надеяться, увы. Он скажет одно, сделает другое, а то даже и третье. И он всегда хочет быть правым, то есть находиться посередине в любом деле. А наше время такое, что середина ведет туда… — Он махнул куда-то за окно.</p>
   <p>— А именно?</p>
   <p>— Именно? У нас все время у власти разнесчастная чентросинистра, эти левоцентристы. Лучше были бы откровенно правые, мы бы дрались с ними. А еще лучше дали бы власть нам, мы бы установили свои порядки. А так все время где-то болит у страны, ноет. А что там болит, что ноет? Может быть, это рак. Быть посередине — это, во всяком случае, не за народ. Синьор Спада из тех марксистов, которые считают, что им почему-то полезно называться марксистами, — не знаю, почему, — но в идеале своем иметь парламентский строй. Они мечтают быть избранными в парламент, пользоваться депутатскими правами, выступать с оппозиционными, но, в общем-то, очень умеренными речами и, занимая приличные, доходные должности, постепенно сколачивать капиталец. Я, честно говоря, за другим пришел к коммунистам, синьора Васильева. Я хотел бы народной власти в Италии. Я хочу быть свободным, свободным, понимаете? Я хочу писать такую музыку, такие песни, которые звучали бы на площадях, в колоннах революционных масс, я завидую вашим музыкантам. Они это могут делать. Я мечтаю написать музыку, которая подымала бы людей с колен… Вы же знаете, у нас бездна верующих католиков. Ватикан держит их на коленях… Так чтобы они поднялись, выпрямили спины, шеи, вскинули бы головы. И я такую музыку пишу, пишу, не сомневайтесь. Но куда я пойду с нею? Кто у меня ее купит? Я бы и даром отдал. Кто возьмет? И чтобы жить, кормить семью, я что должен делать? Сочинять джазовые песенки! Вот вам свобода! Да, меня не держат в клетке. Мне говорят: резвись, прыгай. Но на моих ногах на каждой гиря по сто килограммов. Попрыгай с ними! У нас полная свобода быть холуем или негодяем. Вы, может быть, смотрите на наши витрины, которые горят ярче и богаче, чем у вас в Москве? Но вот неделю назад в нашем доме умерла женщина. Вскрыли ее квартиру — там было все, что наше общество считает необходимым иметь среднему современному человеку: электрокофейники и холодильники, электропроигрыватели и телевизоры, полотерные и стиральные машины. А владелица вещей, как установили эксперты, умерла от голода, от истощения. Потому что не она была владелицей вещей, а вещи ею владели. Она взяла их в рассрочку, она не выстояла перед возможностью иметь все это у себя и, надрываясь, выплачивая стоимость каждого предмета, отказывала себе в пище. И вот конец. Трудовой человек не способен выдержать соревнования с производящим товары капиталистом — он надрывается в этих скачках с препятствиями. Свобода! Нет, я хочу настоящей свободы, как у вас. Поэтому я стал коммунистом. Вот мои пальцы… — Он положил на стол руки. — Пальцы музыканта. Но я готов рыть ими землю, гнуть железо, держать в них оружие, да, да, да! У меня есть друг. Он актер кино, и он же способен сам ставить прекрасные фильмы. Но он не согласен торговать собой, своим искусством. После войны он поставил две превосходные картины. Кое-кому они показались слишком смелыми, замахивающимися на основы. И его больше никуда не приглашают. А он же не капиталист, он на свои средства рассчитывать не может. Кое-как живет, играя незначительные роли. Я на вас нагнал тоску, простите, пожалуйста. Но мне так хотелось высказать все это. Как-то легче на душе стало.</p>
   <p>Лере было интересно с композитором Аквароне. За короткий час она узнала от него об Италии больше, чем от Спады за все годы их совместной жизни. На Италию, на итальянскую действительность Аквароне и Спада смотрели разными глазами. Взгляд Аквароне был Лере понятней и ближе, чем взгляд Спады.</p>
   <p>Уговорились они на том, что Лере нет смысла ходить по квартирам рабочих самой. Если она хочет с ними встретиться, то будет лучше, если такую встречу устроит у себя дома он, Аквароне. И если нет возражений, то в ближайшую же субботу.</p>
   <p>Квартира Аквароне была раза в три больше, чем та, где принимали Булатова, — с парадной лестницей, с балконами. Синьора Аквароне была хорошо одета и причесана, и вместе с тем по маркам вин, по кушаньям, какие подавались на стол, по всей обстановке Лера поняла, что композитор и в самом деле живет очень и очень стесненно, хотя друзья его, тот самый Эммануэле, или старый сухонький сборщик двигателей Пьетро, и все другие, уже известные Лере, входя в квартиру, восклицали: «Ах, вот где обитает наш партийный капиталист Аквароне!», «Ничего себе палаццо у синьора коммуниста!», «Ого, здесь целая картинная галерея Брера! Поди, миллиончиков на сто тянет?»</p>
   <p>На этот раз все пришли со своими принарядившимися женами. Ну как же мужья могли им отказать в горячем желании посмотреть на рус-скую, на советскую, вышедшую замуж за итальянца!</p>
   <p>Аквароне сказал собравшимся, что поскольку он в прошлый раз задолжал, то собрал всех, чтобы выплатить долг. Он хочет своим старым друзьям и синьоре Васильевой, которую тоже считает теперь своим другом, показать новую, а если кто попросит, то и старую музыку его сочинения. Он сел к роялю, и Лера услышала то, о чем Аквароне говорил ей в кафе. Его музыка поднимала со стульев, из кресел, с дивана. Она звала, вела, она порождала восторг в душе, желание делать важное, значительное, бросала людей друг к другу. И люди запели. Они пели песнь об объединении. о тесно сомкнутых плечах, о борьбе, о победе. Не петь эту песню было невозможно. Слова сами слетали с губ, хотя Лера их до этого и не знала.</p>
   <p>Потом по обычаю все долго хлопали Аквароне по плечам, по спине, тискали в объятиях.</p>
   <p>— Когда в Италии будет народная власть и кто-нибудь из нас станет главой чего-нибудь правительственного, мы тебе, Чезаре, — сказал Эммануэле громовым голосом, — такой дворец построим…</p>
   <p>— Мы просто-напросто отдадим тебе Королевский дворец. Не надо и строить.</p>
   <p>— Зачем мне тогда какой-то паршивый дворец, друзья, когда будет это! — отвечал Аквароне. — Когда будет народная власть, тогда в любую халупку придет свобода. Лишь бы это осуществилось.</p>
   <p>За столом подвыпили, опять было шумно, как в прошлый раз, спорили, старались друг друга перекричать.</p>
   <p>— Раньше мы таких столов почти не устраивали, — сказал Аквароне. — Австрийцы и немцы приучили нас к своим порядкам. Хочешь пригласить гостей, зови их в кафе или в ресторан, а там каждый за себя заплатит. Гостеприимно, вежливо, а главное — экономично. И мы, итальянцы, такими же жмотами под их влиянием сделались. Русские напомнили нам, что человек есть человек. Русское гостеприимство на весь мир известно. Я предлагаю поднять наши бокалы за представительницу замечательной страны — Советской России, за прелестную синьору Спада! Женщин очень интересовало, почему синьора Спада одна, где же синьор Спада. Пришлось приврать, что у них не совсем здоров ребенок и оставлять его с чужим человеком не захотелось, вот отец и сидит дома.</p>
   <p>— О, это замечательно, когда отец любит своих детей. У нас, итальянцев, есть разные отцы. Но в большинстве своем…</p>
   <p>— Они обожают не своих детей, а чужих теть! — крикнул кто-то слушавший разговор женщин.</p>
   <p>— Это ерунда! Это французы не знают удержу в любовных делах.</p>
   <p>— Правильно. А итальянцы — ангелочки.</p>
   <p>— Пусть не ангелочки. Но нельзя о них судить по тем дурацким фильмам, которые сейчас выпускаются тысячами километров в год.</p>
   <p>— А ты хочешь, может быть, только таких фильмов, которые одобряются папой? Чтобы вместо человеческого тела — мощи, а вместо вина — святая водичка?</p>
   <p>— Не надо мощей. Но зачем же и коллективное хождение в публичный дом? Это всегда было делом сугубо индивидуальным.</p>
   <p>— Мой чудило поперся на стриптиз. Я ему говорю: на черта ты тратишь такие деньги, чтобы поглазеть на чужое голое туловище. Пожалуйста, глазей дома бесплатно. Если тебе при этом нужны выкрутасы…</p>
   <p>— Синьора Люона!.. — сказала хозяйка с укоризной. — Синьоре Спада, наверно, это не совсем приятно.</p>
   <p>— Ах, извините, синьора Спада, — спохватилась синьора Люона. — Мы еще так мало знаем друг друга. Извините. Я буду осторожней.</p>
   <p>Дома Лера спросила:</p>
   <p>— Ты знаешь композитора Аквароне, Бенито? — Ей теперь доставляло какое-то злое удовольствие называть мужа полным именем; Бенито. В это она вкладывала особый смысл, видя перед собой образ человека, в честь которого был назван так первенец в семействе Спада.</p>
   <p>— Чезаре? — ответил Спада. — Барабанщик. Музыка для барабанов и литавр. Бездарность.</p>
   <p>— А я слышала его музыку, и она мне понравилась.</p>
   <p>— У вас, у русских, дурной вкус. Вы народ не музыкальный. И вы не разбираетесь, где искусство, а где фокусы. У вас несколько лет назад чуть ли не на руках носили эту южноамериканскую ведьму, которая пела на все голоса. А это же цирковой номер, не более. От парижских уличных горлодеров вы в восторге.</p>
   <p>— Кто — вы?</p>
   <p>— Ну, вы, русские.</p>
   <p>— Ты же знаешь, что это не так. Зачем ты клевещешь на всех. Тебе же известно, кто бегал слушать эту, как ты говоришь, ведьму и кто визжал от восторга на концертах тех безголосых французов. У нас…</p>
   <p>— Ах, сейчас пойдут ссылки на Чайковского, Римского-Корсакова и Бородина, которых якобы обожают твои соотечественники. Слышали. Старо.</p>
   <p>— А бывало, ты сидел рядом со мной на концертах этого Чайковского и…</p>
   <p>— Мало ли что бывало. Жизнь идет вперед, дорогая.</p>
   <p>— Далеко же она у нас ушла, Бенито. Очень далеко.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p id="bdn_15">15</p>
   </title>
   <p>На Ваганьковском кладбище шли похороны. Вокруг черной ямы рыжей земле, в которую студеный ветер заметал с дорожек сухой морозный снег, толпилось человек сто народу с прощально-обнаженными головами. Тихо плакала в измятый платок пожилая вдова; ее поддерживали под руки сын и дочь, уже взрослые и давно имевшие свои семьи; тесно стояли тут же внуки — встревоженные мальчишки и девчонки. Товарищи покойного говорили речи, говорили просто, по-домашнему, не заботясь о стиле выражения, но по их словам каждый, не знавший его, мог составить себе представление об умершем от инфаркта шестидесятитрехлетнем человеке, который всю жизнь свою отдал служению делу народа. Был он крестьянским парнем, говорили над ним, лежавшим в открытом гробу под хмурым январским небом, учился в комвузе, потом служил политработником в Красной Армии, потом — в органах государственной безопасности, во время войны забрасывался в тылы противника, имеет много правительственных наград, и жить бы ему еще да жить, но вот не щадил себя, не искал, где полегче, где поспокойнее, и смерть подобралась к нему прежде срока.</p>
   <p>За спинами обступивших могилу и гроб с останками того, кто еще несколько дней назад был коренастым, плотным человеком с неутомимыми, крепкими ногами и сильными руками, держался худой и сутулый, никому тут не ведомый посторонний, до глаз укутанный пастушечьим кавказским башлыком. Никто не обращал на него никакого внимания, но он, как бы страшась, что такое внимание все-таки обратят, надвигал башлык на самые глаза и вместе с тем тянулся через плечи других, чтобы близко, совсем близко увидеть лицо покойного.</p>
   <p>Он дожидался, когда гроб засыплют землей, когда, насколько возможно, выровняют холмик из угловатых мерзлых комьев, когда застелют эти комья еловыми ветками и охапками цветов, когда, наконец, друзья и родные решатся покинуть здесь навсегда того, с кем шли они по жизни многие-многие годы, не задумываясь над тем, что настанет такая страшная минута такого страшного расставания.</p>
   <p>Кладбище опустело, уже смеркалось, в окрестных улицах загорались фонари, а неизвестный в башлыке все ходил вокруг могилы, все перечитывал, в упор вглядываясь, надпись на жестяной планке, прибитой к красному столбику: «Дмитрий Иванович Пшеницын. Полковник в отставке», — все возвращался глазами к фотографии, помещенной тут же под небьющимся толстым стеклом. Фотография была старая, военных лет, покойный был на ней еще не седым полковником, а молодым капитаном и выглядел как раз таким, каким запомнился он с тех пор человеку в башлыке.</p>
   <p>Это было под Псковом, на второй год войны. Сотрудник служившей немцам русской газетки «Новое время» катил по редакционным делам в рессорной двуколке. Серая лошадка бежала резво, весело. День стоял теплый, летний, пахло хвоей, травами, земляникой; живописная дорога змеилась среди молодых сосен, и как-то совсем нежданно-негаданно появился на ней в лесном безлюдье одинокий человек.</p>
   <p>Человек шел навстречу, за спиной у него был виден немецкий автомат.</p>
   <p>— А! — сказал он, не то радуясь встрече, не то чему-то удивляясь. — Кондратьев! Собственной персоной. Герр журналист! Ну-ка выйдите из шарабанчика, побеседуем.</p>
   <p>Человек в кепке, в линялой солдатской гимнастерке, в истоптанных сапогах был коренастым, видимо, сильным — да к тому же у него вот автомат с магазином, полным патронов.</p>
   <p>Кондратьев, как его назвал встречный, опасливо сошел с двуколки. Сделать что-либо иное в подобных обстоятельствах было невозможно. Лошадь, отмахиваясь хвостом от оводов, принялась тотчас объедать листья с придорожных кустарников.</p>
   <p>— В чем дело? Кто вы такой? — все же не без задиристости спросил сотрудник «Нового времени».</p>
   <p>— Я-то — ладно, я человек советский, — ответил встречный. — А вот вы кем стали, Кондратьев? Какую мерзопакость сочиняете для немецкой газетенки! Вам не стыдно?</p>
   <p>— Чего вы от меня хотите?</p>
   <p>— Я мог бы вас сейчас пристукнуть, продажный строчкогон, и это было бы со всех точек правильно. Вы изменник Родины, вы пособник немцам. Тут, как говорится, все до предела ясно. Но как же вы стали им, предателем-то, изменником? Вы же советский журналист, о чем здесь все знают. Вы годами писали за Советскую власть. И неплохо писали. Так что же, или вы притворялись тогда, говоря одно, а думая другое, или теперь служите немцам просто из трусости, только потому, чтобы сохранить жизнь? Если так, если вы прибились к ним из этих шкурных побуждений, у вас еще есть возможность поправить дело. Ступайте за мной, и я вам покажу выход.</p>
   <p>— А кто все-таки вы такой? — продолжал хорохориться Кондратьев, теряясь в догадках, как ему быть, как выпутаться из скверной истории.</p>
   <p>Кто знает, что это за встречный лесной человек? Может быть, он из местных партизан; может быть, энкаведист какой-нибудь — их тут время от времени сбрасывают на парашютах; а может быть, и немцы решили проверить лояльность своего сотрудника? И так бывает. Подослали провокатора…</p>
   <p>— Рано или поздно узнаете, кто я, — ответил человек, наблюдая за ним. — А сейчас давайте-ка решать: со мной вы или против меня?</p>
   <p>— Видите ли, — заговорил Кондратьев, — так вот сразу я решить ничего не могу. Если вы меня знаете, то, может быть, вам известно и то, что у меня жена, ребенок в Пскове. Как же я их брошу? Немцы их уничтожат.</p>
   <p>— А мы вам поможем. Мы их вывезем из Пскова.</p>
   <p>— Ну как же это? Нет, это опасно. Уж лучше я сам.</p>
   <p>Человек опустился на сухую траву, закурил папиросу — ленинградский «Беломор».</p>
   <p>— Хотите? — предложил, протягивая пачку.</p>
   <p>— Не курю, спасибо.</p>
   <p>— А то, может быть, соблазнитесь? Видите? Фабрика Урицкого! Вы, господа кондратьевы, расписываете у себя по немецкой указке, что Ленинград задохнулся в блокаде, что все там умерло, все остановилось. А папироски-то самые свежие! Фабрика Урицкого продолжает их выпускать. На Васильевском острове которая. Эх, Кондратьев, Кондратьев!.. Да в тоже присели бы. Чего стоите? Потолкуем. Расскажите, как вы тут остались, собкор областной уважаемой газеты, а?</p>
   <p>— Говорю же, ребенок, жена…</p>
   <p>— А сколько их, с детьми, с женами, поуходило из этих мест в леса к партизанам, а то и в Ленинград! Нет, не понимаю вас. Ну хорошо — остались. Предположим, иного выхода не было. Допускаю такой случай. Но какого же черта вам понадобилось наниматься к немцам?</p>
   <p>— А вам бы к носу парабеллум приставили, вы бы что? Тоже бы, поди…</p>
   <p>— Так уж сразу и парабеллум!..</p>
   <p>— Плохо вы их знаете. Они — машина, шестеренка к шестеренке. Вызвали в комендатуру, приказали… В их зубья попадешь, не выбе решься.</p>
   <p>— Я же предлагаю помощь. Вытащим вас из зубьев.</p>
   <p>— А потом судить будете? В Сибирь годочков на двадцать пять отправите, так, что ли?</p>
   <p>— Все равно же судить будем, когда разобьем Гитлера. Но тогда уже не о годочках пойдет речь. Вздернем вас тогда, Кондратьев. А сейчас, как знать, может быть, на фронт отправят, в штрафную роту. Во всяком случае, сейчас еще есть время.</p>
   <p>— Дайте подумать, говорю, с женой посоветоваться. Это же не простой шаг, не легкий.</p>
   <p>— Что ж, валяйте, герр Кондратьев, — как бы утратив к нему всякий интерес, сказал человек с автоматом. — Я вас отпускаю, хотя, может быть, и делаю неправильно. Держать изменника за шиворот и отвести от него карающую руку закона — само по себе тоже преступление. А я вот иду на него. «Жена, дети»!.. — передразнил он. — А у меня их нет, что ли, жены и детей! Словом, валяйте. Катите своей дорогой. Стрелять в спину не буду. Но в следующий раз выстрелю в грудь без разговоров.</p>
   <p>— Я подумаю, подумаю, — забормотал бывший собкор областной газеты. — Я, может быть, решу…</p>
   <p>Забравшись в двуколку, он погнал лошадь обратно, в сторону Пскова. Редакционная надобность была позабыта.</p>
   <p>Шесть дней после этого отряд карателей прочесывал тамошние места, стараясь обнаружить партизан, которые напали на сотрудника газеты «Новое время» господина Кондратьева. Жгли крестьянские дома, пороли жителей, нескольких повесили. Но партизан нигде не было; не было и того человека с автоматом.</p>
   <p>Кондратьев же, дабы расквитаться за испытанный страх, принялся еще яростнее писать против Советской власти, против коммунистов, против всего, что в июле сорок первого года оставил он по ту сторону фронта.</p>
   <p>Много позже, в Восточной Пруссии, брошенный немцами, потерявший при отступлении и жену и ребенка, видя, что путей на Запад уже нет, что все они перехвачены советскими танками, он схитрил и вмешался в толпы тех, кого советские войска освобождали из гитлеровских лагерей. Подобрал арестантскую куртку с нашитым номером и брел среди таких же, похожих на него тысяч людей.</p>
   <p>И вдруг в одном из пунктов очередной регистрации лицом к лицу столкнулся с капитаном госбезопасности, в котором невозможно было не узнать того коренастого, плотного человека с автоматом.</p>
   <p>— А, Кондратьев! — вновь, как и в тот раз, то ли радуясь, то ли удивляясь, воскликнул капитан. — Вот мы и встретились! Долгонько пришлось вас ждать! А ну-ка ко мне в машину!</p>
   <p>Капитан не знал, что теперь это был уже не Кондратьев, а Голубков. Еще в Пскове зимой 1944 года, когда немцы только-только начали бежать из-под Ленинграда, сотрудник служившей немцам газетки позаботился о новых документах для себя. И еще не знал капитан госбезопасности того, что у новоявленного Голубкова в кармане лежал немецкий «вальтер» с патроном в патроннике и с полной обоймой в рукоятке.</p>
   <p>Шофер вел машину по разбитой танками дороге, седоков подкидывало на сиденье. Капитан сидел не с шофером рядом, а с тем, кого он называл Кондратьевым.</p>
   <p>— Итак, Кондратьев, вы не послушались меня. Вот теперь-то будет полное следствие и будет беспощадный суд. Что вы выиграли, обманув меня в тот раз? Я чувствовал, что обманете и не придете: вы же даже не спросили, а куда и когда прийти. Вы кинулись в Псков, и по вашей указке немцы прислали карателей. Что ж, и за это придется платить. За все, Кондратьев, за все.</p>
   <p>Ждать, когда с тебя потребуют плату, смысла не было. Наперед известно, чем такое дело кончится. Был выхвачен «вальтер», первая пуля ударила в сидевшего рядом капитана, вторая — в шофера. Потом, для верности, еще по одной пуле в каждого, и — бежать, бежать, без оглядки, куда попало.</p>
   <p>Так окончательно перестал существовать некто Кондратьев, и окончательно утвердился на божьем свете некто Голубков. Под видом демобилизованного солдата он заехал в ту самую Сибирь, которой так боялся, и десять долгих лет, страшась городов и крупных селений, прослужил в разных таежных и северных экспедициях: то подсобным рабочим у геологов, то возчиком у геодезистов, то проводником в группе, занимавшейся комарами и мошками. По окончании сезона руководители групп выдавали ему самые лестные характеристики: исполнителен, дескать, грамотен, безотказен, сообразителен.</p>
   <p>Страх мало-помалу отступал, таял, как лед на солнце, начинало тянуть к иной жизни: был человек еще совсем не стар, еще и пятидесяти не стукнуло, в вечные схимники заделываться не хотелось. Перебрался поначалу в Свердловск, потом перекинулся в Серпухов, оттуда недалеко и до Кунцева, которое под Москвой. А вскоре получилось и так, что Кунцево включили в границы Москвы, и гражданин Голубков вполне законно стал москвичом.</p>
   <p>В экспедициях по северу, по таежным дальним селениям он насобирал десятка три старых икон. Первая досталась ему из рук древней-предревней бабки, в избе которой иконами были увешаны все стены от лавок до потолка. Больно понравился ему в бабкином иконостасе Георгий Победоносец на коне белокипенной масти, с копьем в воздетой руке, разящий аспидно-черного змея с девятью огненно разверстыми пастями. Иконка была крохотная, форматом с небольшую книгу. Но живописная, тонкая. Еще в Пскове, наезжая в знаменитый Псково-Печерский монастырь, где монахи истово услужали немцам, Кондратьев начал понимать толк в иконах; ему разъяснили там, в чем заключаются различия меж школами иконописцев, научили с большей или меньшей точностью определять возраст икон. Георгий Победоносец, по его представлениям, относился к веку семнадцатому, а то и к шестнадцатому. Забрав у бабки за гpoши, он таскал его с собой всюду. Прослышав про старинную икону эту, кто то из сотрудников очередной экспедиции подарил ему Николу Угодника; к Николе прибавилась затем Богородица… И так пошло, пошло… Всем было интересно заглянуть в сундук, который Голубков перевозил с места на место, и при случае добавить к его содержимому.</p>
   <p>Объемистый сундучище доехал так со своим хозяином вот и до Подмосковья. В Кунцеве Голубков снял комнату в доме старухи, доживавшей век. Муж старухин погиб на войне, дети выучились и разъехались. Старуха сама вела свое хозяйство, состоявшее из этого дома на четыре комнатенки да из нескольких кур с петухом. Был еще, правда, кот. Но мышей он, как говорится, уже не ловил, а целые дни валялся на лежанке под боком у хозяйки. Старуха располагалась в одной комнатеночке, а три остальных сдавала жильцам, поэтому у Голубкова были еще два соседа. Один работал поблизости на заводе и ждал очереди на квартиру, чтобы привезти тогда и жену с ребятенком. А второй занимался неведомо чем.</p>
   <p>Он, этот второй, узнав о том, что Голубков интересуется иконами, И не только интересуется, а накопил их целый сундук под несокрушимыми замками, сказал, что имеет знакомцев, которые понимают толк в товарах подобного рода. Голубков и не хотел бы связываться ни с какими «знакомцами», но сосед был малым деятельным, и знакомцы вскоре все же явились. Среди коллекции Голубкова они обнаружили несколько икон, которым, по их словам, только бы в кремлевской Оружейной палате красоваться.</p>
   <p>Одни знакомцы привели других знакомцев, и так Голубков, страшась этого и сопротивляясь этому, был втянут в артель оборотистых дельцов, которые сбывали иконы иностранцам. У Голубкова завелись деньги. Давно их не было у него, а в таких суммах и вообще никогда не бывало.</p>
   <p>Все шло хорошо, благополучно. Никто к Голубкову не вязался с его прошлым, анкет никаких, которых он когда-то страшился больше всего на свете, давно нигде ни с кого никто не спрашивал; истрепанный паспорт местное отделение милиции обменяло ему на бессрочный, московский. Всякий след простыл какого-то Кондратьева. О Кондратьеве не было и помину. Голубков Семен Семенович. Москвич. Уж на что военкомат — учреждение строгое, но даже и там никакого интереса не было к Голубкову, поскольку имел он ограничение по сердцу, а рядовой с ограничением никому в мирное время не надобен. Нашел он себе, ограниченный рядовой, работку подходящую — вахтером в больнице близ Кунцева: сутки на посту, двое суток пребывай дома или гуляй. А где ты гуляешь, никому до этого дела нет. Сиживал свободный советский гражданин по московским ресторанам, смаковал заказные кушанья, пил коньяки, всяким иным предпочитая армянский «три звездочки»; хорошо одевался.</p>
   <p>И вот будто громом небесным бухнуло по голове. Лежал однажды в своей комнатенке на постели, смотрел телевизор. Шла передача, посвященная истории ВЧК и работе органов госбезопасности. Среди других участвовавших в передаче появился на экране он, тот человек, с которым дважды в своей жизни сталкивался Голубков-Кондратьев. Он, тот, в которого Голубков всадил две пистолетные пули. В упор! Первую — в живого, вторую — уже в мертвого, для верности.</p>
   <p>Голубков вскочил на постели, надел очки, впился глазами в экран. Как же тот жив? Может быть, все-таки ошибка? Может быть, невероятное сходство? Нет, нет, это, конечно же, он. Он так и рассказывает: действовали в тылу противника на Псковщине, сражались с карателями, разоблачали изменников Родины, предателей, немецких пособников. По том, уже в Германии, вылавливали и таких, которые пытались прикидываться насильно угнанными на Запад. Работа была нелегкая. От одного из перевертышей получил две пули в грудь. С трудом жизнь спасли. Вперед наука, недооценил коварного противника, думал: так себе, хлюпик. А хлюпик-то вот ускользнул и живет среди вас, товарищи телезрители, может быть, затаился, присмирел, а может быть, и делает черное дело. «Как сейчас помню фамилию его — Кондратьев».</p>
   <p>Голубкову показалось, что все, кто там был на экране, смотрят на него, видят его, узнают его. Голова его сама собой вжималась в плечи, он весь хотел бы вжаться в землю, стать невидимым, неслышным, несуществующим.</p>
   <p>Назавтра, не зная зачем, но не в силах противостоять этому, он позвонил из автомата на телевидение и, получая все новые и новые номера телефонов, упорно добивался, как фамилия, имя и отчество того товарища, который в такой-то передаче рассказывал вчера о своей работе в тылу противника и который был ранен предателем. Он, мол, звонящий, хочет написать тому человеку письмо. Ему ответили наконец: Дмитрий Иванович Пшеницын, полковник в отставке.</p>
   <p>Добежал до киоска Мосгорсправки и через полчаса получил адрес Пшеницына. Не было никаких сил, чтобы не пойти на Большую Грузинскую и не взглянуть на дом, который значился в справке. Голубков поднялся на этаж, где была квартира Пшеницына, постоял перед дверью. И с тех пор все пошло сначала, вновь стали мучить его былые изнуряющие тревоги. Он не мог спать без снотворного, он перестал ходить в рестораны, он стал одеваться как можно незаметнее, в поношенное, неброское, чтобы ничем, ничем не выделяться среди людей. В отставке-то бывший капитан, в отставке. Но вдруг они столкнутся с ним на улице, в парикмахерской, в магазине… На этот раз отставничок уже не выпустит его из своих лап. В спокойной-то обстановке, когда спешить некуда, они, кегебешники, все раскопают, все вытащат наружу, доберутся до самых корней.</p>
   <p>Голубков прочитывал и перечитывал в газетах сообщения о происходивших время от времени то на Северном Кавказе, то в Белоруссии судебных процессах над разоблаченными предателями. Те подсудимые тоже по многу лет скрывали свои подлинные лица, искусно заметали следы былых деяний, и все же их как-то обнаруживали, как-то разоблачали и усаживали на скамью советского суда. Наружу выплывало тогда все, вплоть до того, кем были их родители и прародители. Если и у бывшего Кондратьева дело дойдет до родителей, получится совсем скверно. На свет выплывет его происхождение, так старательно скрываемое когда-то, извлекутся из пыльных, где-то сохраняемых папок, документы с подчистками, с помощью которых сын владельца крупной скорняжной мастерской к середине двадцатых годов превратился в сына мелкого кустаря, а еще позже и рабочего-скорняка. По тем подчищенным документам принимали молодого Кондратьева в комсомол, приняли и в институт журналистики, направили работать в областную газету. У писавшего на самые патриотические темы журналиста уже были рекомендации и для вступления в партию. Помешала война. Собкор Кондратьев при приближении немцев не стал звонить в Ленинград, запрашивать редакцию, как ему быть, что делать. Он сам это решил для себя. Он остался в Пскове. Но не для работы в подполье, как многие псковичи, нет, совсем для другого. Писал-то он всегда одно, а думал иное. Ему почудилось, что это иное принесут с собой немцы. Что ж, вначале они его действительно обласкали как сына человека, пострадавшего от Советской власти. Но первоначальной лаской этой все и ограничилось. Он-то полагал, он был просто уверен, что с приходом гитлеровской армии Советской власти конец, что наступило время вернуть все былое, с которым из дальних северных краев возвратится и его отец. Не раз прежде донимала Кондратьева мысль о том, что он не только порвал всякую связь с отцом, но даже и не признавал никому в том, что такой отец у него был. С приходом немцев, думалось отец вернется, немцы помогут ему встать на ноги, начнется такая жизнь, когда будет можно свести счет со всеми горлодерами, которые вопили ликвидации кулачества как класса, о своих пятилетках, о социализме, мировом коммунизме.</p>
   <p>Ничего из планов Кондратьева не вышло. Немцы меньше всего думали о нем и о его отце. От предателей они требовали беспрекословной рабской службы им, немцам. Он прогадал, жестоко ошибся. Надо было своевременно уехать в Ленинград, в свою редакцию, пробыть там всю блокаду, получить орден, а может быть, и два, и тогда бы беспокоившее прошлое было окончательно похоронено. Не изнуряло бы сознание того, что в папках подшиты подчищенные, «улучшенные» документы. Их надежно покрыли бы подлинные, честные документы об участии в войне.</p>
   <p>После ошеломившей его телепередачи вся муть и грязь, осевшая было на дне души Голубкова-Кондратьева, вновь поднялась наверх. Кроме него, на свете жил еще, оказалось, и полковник Пшеницын, и двоим им на этом свете было не ужиться. Свет огромен, безграничен, но весь он от края до края заслонен для Голубкова Пшеницыным, полковником в отставке. Почему только две, а не четыре, не пять пуль всадил он в контрразведчика в тот несчастный апрельский день сорок пятого года?! Появилась мысль написать в КГБ анонимку. Дескать, было дело под Псковом Проявил чекист Пшеницын политическую близорукость, утратил революционную бдительность — выпустил из своих рук опасного врага; тот вызвал карателей, погибло много мирных жителей, и так далее. Брался уже за перо, за бумагу. Но все же не написал. Испугался, что, когда начнут копать, даже по анонимке докопаются до ее автора.</p>
   <p>Любимым чтением Голубкова стало чтение таких книг, в которых в непривлекательном свете представали работники госбезопасности, — это несло зыбкую, но все же надежду на то, что всех их, может быть, разгонят, саму госбезопасность закроют, ликвидируют. Он слушал по заграничному транзисторному приемнику передачи зарубежного радио. А вдруг — война. вдруг придут какие-нибудь освободители, вдруг будут иные порядки?… Он понимал умом, что все его мечтания — чепуха. Но это для него было последней соломинкой, и он за нее хватался.</p>
   <p>И вдруг вчера, как нередко бывает после полосы черных дум и мыслей, после неудач и тревог для Голубкова в зимний хмурый день засияло яркое солнце, Что же случилось вчера? Во вчерашней вечерней газете Голубков прочел извещение о скоропостижной кончине полковника в отставке Дмитрия Ивановича Пшеницына. Все! Конец! Хватит трястись от страха, хватит прятаться, не спать ночами.</p>
   <p>В извещении говорилось, что похороны состоятся на Ваганьковском кладбище. Голубков спозаранку был перед уже знакомым ему домом на Большой Грузинской. Он видел, как в подъезд шли и шли люди — кто в штатском, кто в военном; видел погоны офицеров госбезопасности, но уже не боялся их. Никто, никто не сможет теперь узнать его в лицо и сказать, что Голубков — это не Голубков, а некий Кондратьев. Это мог сказать только он, Пшеницын, но Пшеницына уже нет, нет, нет!</p>
   <p>Было холодно. Голубков сбегал на улицу Горького, в буфет, выпил сто, а потом и еще сто граммов коньяку, не посмотрев даже на марку, на то, что коньяк был не армянский. Потом, когда вынесли гроб, когда расселись по машинам, он тоже отправился на кладбище. Мало было знать что противник умер, хотелось видеть и то, как его закопают, как засыплют землей и как утрамбуют над ним землю. Хотелось увидеть лицо покойного — тот ли? Не однофамилец ли?</p>
   <p>Кутаясь в башлык, он подходил к гробу и справа и слева, и с головы и с ног. Все смотрел и смотрел. Он это был, он, тот, из рук которого дважды едва ушел Кондратьев-Голубков, за что — за каждый раз по одной — он и всадил в него две свои пули. Живуч был, живуч покойничек. Эти люди с Лубянки — народец крепкий, ничто их не берет: ни пуля, ни бомба. А вот инфарктик-то стукнул, не избежал его наследничек Сталина. Верно один поэт писал о таких: только на инфаркты у них и нет управы.</p>
   <p>И вот враг закопан, засыпан. Теперь уже не встанет. Вокруг могилы никого, на кладбищенских дорожках пусто. Очень хотелось плюнуть на эту хвою, на цветы, на ту физиономию под стеклом, с твердыми скулами, с пронизывающими глазами. Не решился, не смог. Глаза с фотографии проникали в самую душу, они не сдавались, они как бы говорили: «Ну погоди, это еще не все». Лучше бы не глядеть в них, будь они неладны, лучше бы не оставаться наедине с этими глазами, уйти бы с кладбища вместе с другими, и делу бы конец.</p>
   <p>Теперь радость затянуло тучей. В самом деле, ведь это еще не все. Еще осталась жена Пшеницына, ребята вот эти остались, балбес здоровенный и белобрысая девка. Может, их папочка рассказывал им о некоем Кондратьеве. Конечно же, он рассказывал о том. кто в него сажал пули из «вальтера». Может, и пули эти сохранил для памяти полковник? А с ними и фотографии, взятые в немецких архивах? И вот валяются теперь в комодах семьи Пшеницыных физиономии, по которым те, кому это надо, узнают в Голубкове Кондратьева.</p>
   <p>Мысли шли одна нелепее и фантастичнее другой, и хотя ясно было, что все это нелепости, а вот шли они, и не было им конца.</p>
   <p>Когда, выпив по дороге еще граммов триста, Голубков добрался до своего дома в Кунцеве, он застал там Генку Зародова. Генка сидел на табурете перед запертой дверью.</p>
   <p>— А я вас, Семен Семенович, полтора часа дожидаюсь. Хотел уже уезжать.</p>
   <p>— Ну и уезжал бы, — буркнул Голубков.</p>
   <p>— Чего вы такой сумрачный сегодня, Семен Семенович? А я вон чего вам привез!.. — Генка вытащил из-за пазухи пальто бутылку виски «Длинный Джон».</p>
   <p>Голубков взглянул на бутылку, ничего не ответил, отомкнул дверь.</p>
   <p>— Заходи!</p>
   <p>Потом они сидели перед бутылкой, принесенной Генкой, пили виски, ничем не разбавляя; это быстро задурманило их головы, особенно у Голубкова, который и так был изрядно нагружен коньяком. Он сказал, все больше хмелея:</p>
   <p>— А с чего, собственно, мне быть сумрачным? Не с чего мне, Генка, сумрачничать. Все идет как надо. И он сдох, и эти сдохнут, а я вот буду жить и жить!</p>
   <p>— Кто сдох, кто сдохнет, Семен Семенович?</p>
   <p>— Да все гады земные. Не мы же с тобой! Мы-то свое еще возьмем. Мы еще попляшем. Ох, как попляшем!</p>
   <p>— Вот это верно, Семен Семенович. Вы как что скажете, так в самую точку. У вас, знаете, язык такой образный, слово к слову. Вам бы писать попробовать.</p>
   <p>— Писывали-с, — ухмыляясь, ответил Голубков и испугался. Совсем захмелел, значит, язык не держится. Плохо. — Заявленьица в жэк писывали, — добавил он и захохотал. — Хочешь, иконку одну покажу? Редкая. — Он вытащил из-под матраца своей постели небольшую икону. в старинном окладе. Молодое, темного письма лицо, печальные глаза. — Догадайся, кто?</p>
   <p>— Трудно сказать, Семен Семенович. Я же не такой специалист, как вы. Это вы все до тонкости знаете.</p>
   <p>— Дмитрий! — почему-то понизив голос, сказал Голубков.</p>
   <p>— Донской, что ли?</p>
   <p>— Какой Донской! Редкая икона, говорю. Убиенный Дмитрий. — В бутылке уже оставалось мало, иноземный непривычный хмель делал свое дело. — Дмитрий Иванович это! — рявкнул, окончательно теряя контроль над собой, Голубков.</p>
   <p>— Почему Иванович? — казалось, издалека спросил Генка.</p>
   <p>— Потому что — Пшеницын! — тоже очень далеко ответил кто-то. Голубков, валясь на постель, не узнал своего голоса.</p>
   <p>Проснулись оба среди ночи. Лежали на койке тесно, не раздеваясь; поднялись оба жеваные. Голубков принес с кухни из ведра полулитровую банку холодной воды; напились по очереди. Генка пошел, принес еще, и ту выпили.</p>
   <p>— Ну и зелье! — Голубков указал глазами на бутылку «Длинного Джона». — Слона с ног свалит. Давай хлебнем по глотку, а то нехорошо как-то, муторно.</p>
   <p>— Не, не смогу я, Семен Семенович. Я вообще опохмеляться не умею. С утра даже в рот не взять. А если и возьму — все обратно вылетит.</p>
   <p>— Цыпленок ты еще. — Голубков повертел бутылку, запрокинул голову и все, что оставалось в бутылке, вылил в рот, почти не глотая. И действительно, взбодрился после этого.</p>
   <p>— Уморили вы меня, Семен Семенович. — Генка засмеялся.</p>
   <p>— А что? Чем уморил-то?</p>
   <p>— Да про икону… Святой Дмитрий Иванович! Да еще и по фамилии… Забыл как? Вроде Пышкина или Мышкина? Храбрицын? Тупицын?</p>
   <p>— Не надрывайся. Пшеницын! — подсказал Голубков, зная, что Генка, если это застряло в его мозгу, все равно вспомнит, и, может быть, вспомнит в самых неподходящих обстоятельствах. — Ты должен знать. — решил объяснить Голубков, — что богомазы, берясь за работу, видели перед собой лицо кого-либо из живущих. Где я рос, там лики всех молодых святых с морды Димки Пшеницына смалевывались. Вот этот мой «Дмитрий» как раз и похож на того Димку, я его и вспомнил. Рафаэль своих мадонн с булочницы списывал, Ренуар с горничной. А Илья Репин для запорожцев… для того утробистого усача, который в бараньей шапке… писателя Гиляровского пригласил в качестве натуры. Ну и мастера-иконописцы так же поступали и поступают. А ты с чем пришел, говори?</p>
   <p>— Да у дипломата у одного деньжата зашевелились в кармане. Можем мы ему семнадцатого века чего-нибудь подбросить?</p>
   <p>— А хоть шестнадцатого. — Голубков принялся отмыкать замки своего заветного сундука. Он был рад делу. Беспокойство его все-таки не покидало. Нельзя, недопустимо пить эти иностранные пойла, никак нельзя. Контроля над собой не получается. Проболтался. Кто ж его знает, Генку, поверил он объяснениям или не поверил. Молодой парень, но хитрый. Хоть он, конечно, и не полковник Пшеницын, а все же…</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p id="bdn_16">16</p>
   </title>
   <p>У Генки Зародова были обширнейшие знакомства. Часть их пошла от отца, от среды, в которой не столько отец вращался, сколько среда вращалась вокруг него. Часть — по всяким иным линиям, поскольку Генка и сам был парнем общительным, легко сходившимся с людьми. Отца не поймешь — то ли он был историком, то ли философом, то ли социологом. Из-под его неутомимого пера выходило множество работ, публиковавшихся и в журналах, и в сборниках, и отдельными книгами. Но, насколько разбирался Генка, в этих папашиных произведениях особо отчетливой мысли не было; для чего они писались, что в них доказывалось — сказать было невозможно; зато с удивительной гибкостью все они отражали направления переменчивых ветров в науках, которыми занимался отец. В одной работе Зародов-старший мог сослаться на одни имена, привести многострочные цитатищи из одних высказываний, в другой, если в общественной атмосфере данной науки что-то менялось, эти имена отец уже не поминал, из-под его пера сыпались имена другие и шли другие цитаты — иной раз просто противоположные предыдущим.</p>
   <p>Лет до сорока своей жизни Александр Максимович Зародов мало был заметен на ученом горизонте; если он и был светилом, то светилом десятой, а то и двадцатой величины. Бойкий, подхватистый, всюду успевающий, но все же не излучающий никакого собственного света, только по мере возможности отражающий чужой, никакими талантами он не отличался, и люди привыкли думать, что их у него и нет. Лет же с десяток назад звезда эта вдруг засияла. В гору Александр Максимович двинулся, учуяв, что может отличиться на фронте разоблачения культа личности. Откуда он черпал свои материалы, никто особенно не проверял, но по его запестревшим в журналах писаниям и изустным выступлениям с разнообразных трибун получалось так, что тот, в кампанию по ниспровержению которого он столь рьяно включился, чуть ли не со школьных лет совершал одну крупнейшую политическую ошибку за другой. После девятьсот пятого года тайно поддерживал ликвидаторов и отзовистов, был на стороне примиренцев, то есть фактически ничем не отличался от троцкистов, в дни Октябрьской революции по многим вопросам не соглашался с Лениным, в гражданскую войну, куда бы его ни направлял Центральный Комитет, всюду самовольничал и в итоге проваливал дело. А уж дальше, после смерти Ленина, и говорить нечего — от него шли одни несчастья. Отечественная война — это же сплошной провал под его руководством…</p>
   <p>Отец Генки в своем восторге разоблачителя дописался до того, что старый академик, всему миру известный историк, встретив его в кулуарах одного из заседаний, отозвал в сторону и сказал, разводя руками:</p>
   <p>— Ну понимаю, новые веяния и тому подобное. Но нельзя же так, Александр Максимович, нехорошо так. Где же наука, где критерии?</p>
   <p>— Вы что же, Пал Палыч, против курса на разоблачение культа личности? — Александр Максимович Зародов был не так прост. Он знал, что лучший способ обороны — нападение. И чем нападение нахальнее, тем успешнее.</p>
   <p>— Позвольте, позвольте, — запротестовал старик, — это уже не совсем порядочно с вашей стороны, так истолковывать мои слова… Это…</p>
   <p>— Вот-вот, — окончательно овладел положением Зародов, — других аргументов, кроме призывов к некоей порядочности, у вас и нет. А понимаете ли вы, что рутина ваших условностей вредна науке? Науку надо двигать вперед, невзирая на сопротивление дутых, раздутых и застоявшихся авторитетов.</p>
   <p>Старик остался протирать платком свои очки, а Александр Максимович, гордо попыхивая вонючей сигаркой, из тех, которые он никогда не выпускал изо рта, проследовал в зал заседаний, где был намерен произнести очередную речь и так умно и ловко ударить по этим, помянутым им, авторитетам, чтобы затем на их пьедесталы был вознесен его собственный авторитет, авторитет златоуста и бесстрашного ниспровергателя.</p>
   <p>В своих стараниях он был кем-то в ученых верхах замечен, отмечен, повышен, из почти рядовых сотрудников отдела продвинут к руководству отделом, со скрипом, с нажимом, с предварительной индивидуальной обработкой возможных оппонентов введен в состав ученого совета и пошел, пошел двигаться дальше. Выяснилось вдруг, что не такой-то уж он и бесталанный. У Зародова проявился талант организатора шумных массовых кампаний — за перевыполнение планов научных работ, за ударный труд в науке, за коллективность в научных открытиях. Грандиозного успеха он добился, подав докладную записку по поводу, как он выразился, «нездоровой борьбы якобы противоположных мнений, которые по сути своей являются двумя сторонами одной и той же медали и в итоге вредят науке». Дело же заключалось в том, что два ученых действительно отстаивали свои точки зрения на одну из острых современных проблем. Проблема была новая, неисследованная, никакой монополии на предпочтительность той или иной точки зрения в изучении ее устанавливать было нельзя, надо было просто продолжать разработку проблемы и не мешать спорящим, если, конечно, быть по-настоящему заинтересованным в науке. Но большой организатор и недюжинный демагог так все подстроил, так проинформировал кого следует, что его серединную позицию одобрили, а на обоих спорящих ученых легла тень сомнения, о них стали поговаривать как о беспринципных склочниках: драчка, мол, меж титанами науки, дать бы им как следует — и тому и другому — по рукам.</p>
   <p>Роль Александра Максимовича в этой истории не осталась в секрете. К удачливому коллеге обратились взоры всех тех, кто на жизнь смотрит как на ярмарку с ее извечным ярмарочным принципом: будешь расторопным — выиграешь, зазеваешься — не посетуй. Вокруг Зародова закружилась неуверенная в своих силах научная братия, завсегдатаями за его столом стали работники отраслевых издательств, отделов науки газет, радио, телевидения. Его брошюрки рецензировались в первую очередь, его статьи печатались как руководящие, определяющие в науке верный курс.</p>
   <p>Ну и, конечно же, новые эти знакомые и новые приятели Генкиного отца распространяли свои пламенные чувства и на его сынка. Генку снабжали пропусками и билетами на выставки и просмотры, в редакции и в студии, он таскался в Дом ученых, в Дом литераторов, в Дом актеров, в Дом журналистов, в Дом работников искусств… Если бы в Москве был Дом водолазов или Дом альпинистов. Зародов-младший ходил бы и туда. Молодой человек довольно приятной наружности, с добрым веснушчатым лицом, слонялся и по гостиным Дома дружбы, завязывая знакомства с иностранцами. Со временем знакомства эти перенеслись б номера гостиниц, в квартиры иностранных журналистов, дипломатов. Генка старательно изучал английский язык, зная который можно было объясняться и с американцами, и с австралийцами, и с африканцами, и с жителями стран Южной и Юго-Восточной Азии. В трудных случаях он бежал к своей сестре Ие, и та помогала ему в переводах.</p>
   <p>С Семеном Семеновичем Голубковым он познакомился сам, без помощи отца или отцовых друзей, в комиссионном магазине на Арбате. Пожилой, хмурый, весьма заурядно одетый худой человек внимательно разглядывал стеклянное и фарфоровое старье на прилавках, просил показать одно, убрать другое. Генка знал, что вот у таких, у прибедняющихся, в квартирах часто целые музеи. Он заговорил со стариком, тот поначалу отвечал неохотно. Но Генка проявил осведомленность в старом фарфоре, помянул свою сводную сестру, у которой недавно завелось несколько интересных икон. При словах об иконах Голубков оживился: «Нельзя ли взглянуть?» «А чего нельзя? Можно». Вдвоем они тотчас отправились к Ие. Она сидела за машинкой, что-то перепечатывала.</p>
   <p>— Иинька, — сказал, входя, Генка, — познакомься. Знаток старины, Семен Семенович. Хочет взглянуть на твои иконки.</p>
   <p>— Пожалуйста, пожалуйста. Включи верхний свет, а то у меня очень темно.</p>
   <p>Голубков осматривал Иино жилище. Оно было не лучше его собственного, в Кунцеве. А вот девица красива, эффектна, что называется, первый сорт. Как такой жемчужине до такого возраста не нашлось должной оправы? А может быть, жизненные крушения привели ее в вертеп сей? Может быть, все было, да рассыпалось?</p>
   <p>Он снимал иконы одну за другой со стен, рассматривал их и на удалении, через сжатый кулак, как в подзорную трубу, и вблизи, и в лупу, которая у него была с собой в кармане.</p>
   <p>— Вот это ценная вещь, — сказал наконец, указывая на икону, кото рая состояла из нескольких сюжетов. — Новгородская школа. Вещь подлинная, без обмана, А те, — он с пренебрежением отмахнулся от остальных, — декорация обывательских домов конца прошлого, начала нынешнего века.</p>
   <p>Тоже, конечно, выбрасывать не стоит. И за них деньги заплатят. Но эта, эта… — Он вновь остановился перед новгородской иконой. — Хотите тут же отсчитаю пятьсот рублей наличными?</p>
   <p>— Что вы, что вы, гражданин! — сказала Ия. — Это подарок. А подарками не торгуют. Нет, нет.</p>
   <p>— Пятьсот! Ого! — поразился Генка. Он понял, что уж если Семен Семенович дает пятьсот, то икона его сестры и все полторы тысячи потянет, а то и больше. — Ну и подарочки тебе, Ийка, дарят.</p>
   <p>Ия пригласила пожилого гостя присесть, приготовила кофе. Голубков отпивал из чашки маленькими глотками и рассказывал о старых церковных живописцах, о своих блужданиях с экспедициями в тайге и в тундре. Он не мог оторвать глаз от Ии. Вот бы, думалось ему, взять ее в жены, купили бы кооперативную квартиру — деньги есть, или еще лучше — дачу бы за городом. Обставили настоящими, дорогими вещами, не грошовым модерном, плодовый сад бы развели, розарий. Жила бы она у меня, эта жемчужина зеленоглазая, королевой, ни нужды бы не знала, ни этой закопченной комнаты, ни драного дивана и сжираемых жучком стола и стульев.</p>
   <p>А Ие было жаль старого человека. Неуютная, неустроенная у него, видимо, жизнь. Деньги, может быть, и имеет, если готов заплатить столько наличными. Но что он может получить за свои деньги? Немощный, старый, говорит — бессемейный.</p>
   <p>Она с детства научилась сочувствовать людям, этому ее научила жизнь.</p>
   <p>Да, как ни странно и даже нелепо показалось это Феликсу Самарину, Ия была сестрой Генке: и Генку и ее родила одна мать. Ие не было года, когда погиб ее отец, политрук Красной Армии Георгий Паладьин. Семья его находилась в эвакуации, в Томске. Жить было трудно, одиноко, неуютно, и мать Ии, красивая, совсем еще молодая, недолго оставалась вдовой; очень скоро она вышла замуж за другого, за Александра Максимовича Зародова, молодого научного сотрудника, работавшего в местном университете. Менее чем через год у них родился Генка.</p>
   <p>После войны мать Ии и мать ее отца — Инна бабушка — стали думать о возвращении в Москву, где у них была комната. Зародов очень обрадовался возможности покинуть Томск, сибирские дали и оказаться в столице. Его нисколько не испугала комнатуха на Якиманке, которая принадлежала еще родителям Ииного отца. Через несколько лет, когда Ия пошла в школу, Зародов получил свою квартиру. Он, Иина мать, Ия и Генка съехали с Якиманки, там осталась одна бабушка. Кроме Ии, она всем была уже никто. Она была матерью Ииного отца, а Инной матери была лишь свекровью, и то до тех пор, пока был жив Инн отец. А не стало его, распались и родственные связи с невесткой.</p>
   <p>Из трехкомнатной квартиры на улице Горького Ия часто прибегала на Якиманку. Вместе с бабушкой они перебирали старые фотографии, бумаги, письма, записочки. Бабушка берегла все, что осталось от отца Ии, от ее сына. Вот он маленький, трех или четырех лет… Трехлетняя Ия была очень на него похожа лицом. Вот он пионер, в белой рубашке, с галстуком. Вот курсант военной школы. А вот и война, фронт. Последний снимок был сделан одним из его товарищей за месяц до боя, в котором политрук Паладьин погиб.</p>
   <p>— Он был очень честный, правдивый, очень смелый мальчик, — рассказывала бабушка. — Хорошо, что ты вся в него, Иинька.</p>
   <p>Бабушка не говорила ничего плохого ни о новой семье Ииной матери, ни о самой матери, ни о ее новом муже — ни о ком, она только очень хорошо говорила об ее отце, и Ия все понимала. Александр Максимович Зародов был прекрасным отчимом, никогда и ничем не дал он почувствовать Ие, что она ему неродная дочь, никакой разницы в его отношениях к ней и Генке не было. И вместе с тем Ия постоянно чувствовала разницу между родным отцом и отчимом. Отец был смелый. правдивый, сильный. А отчим? Ия навсегда запомнила — она тогда была совсем девчонкой, — как он метался по дому, она так никогда и не узнала, произошло тогда в семье, и кричал матери: «Меня посадят, понимаешь, посадят!» Он падал в обморок, ему делали уколы, он дрожал так, что было слышно, как стучат его зубы. Это все было и страшно и противно, и Ия была убеждена, что ни смелые, ни правдивые, ни сильные люди так вести себя не могли. Рядом с исковерканным страхом лицом отчима она видела спокойное, мужественное лицо отца с фотографии и слышала бабушкин голос: «Он был честный, правдивый, смелый».</p>
   <p>Потом бабушка заболела. Она не могла оставаться без помощи другого человека. Ия сказала дома, что должна жить у бабушки, пока бабушка не поправится. Мать пыталась найти какой-нибудь другой выход пригласить женщину для ухода за бабушкой, устроить бабушку в больницу. Александр Максимович сказал: «Женщину найти не так просто. В больницу же ее не примут: она хроник. Это не болезнь, а старость. Старость не вылечишь. Ия, мне думается, решила правильно. Да, это благородно, девочка, ты права, поживи у бабушки».</p>
   <p>В первое время на Якиманку заглядывала мать, потом перестала. Александр Максимович не был там ни разу. Заезжал, случалось, Генка, привозил кое-что из съестного, говорил: «Мама послала». Но при виде тех припасов, какие он привозил — колбаса, икра, сыр, консервы, — Ие думалось, что дело обошлось без всякой мамы, а Генка сам стащил это из холодильника.</p>
   <p>Бабушка все болела. Ия поступила в университет на восточное отделение. Жить было очень трудно. Учись, ухаживай за бабушкой, корми бабушку, экономь средства. Бабушкина пенсия да Инна стипендия — деньги невелики. Улица Горького постепенно все реже и реже давала знать о себе. Там, видимо, привыкли к тому, что Ия — «отрезанный ломоть», и не задумывались о том, как же и чем она живет. Александр Максимович как раз в ту пору пошел на подъем. Семья Зародовых еще раз переменила квартиру, тоже на улице Горького, но в еще лучшем доме, и у них были уже не три комнаты, а целых пять, — об этом Ие рассказывал Генка, который по-прежнему изредка ее навещал.</p>
   <p>Нина мать, все еще молодящаяся, почуяв деньги, накупала туалетов, шуб, палантинов, драгоценностей. Однажды Ия встретила ее на Кузнецком, всю сверкающую и сияющую. Мать смутилась на минуту, но потом затараторила о том, как она занята, как занята: приемы, гости, посольства, иностранцы. Александр Максимович не знает ни часа отдыха, oн всем нужен, везде его ждут.</p>
   <p>И тут добрая, мягкая Ия не удержалась.</p>
   <p>— Тридцать тысяч курьеров так и скачут, так и скачут! — сказала она неожиданно для себя.</p>
   <empty-line/>
   <p>— Что! — охнула мать. — Ты? Так? О нем? Который тебя вырастил, выучил?!</p>
   <empty-line/>
   <p>Ия почувствовала, что перестает владеть собой, что сейчас из нее выплеснется все, что копилось в ее душе годами, что она закричит на эту женщину в мехах и в побрякушках, закричит прямо на улице, и она как бы схватила себя за горло, сжалась вся, собрала всю свою волю, повернулась и быстро пошла прочь, в своем стареньком куцем пальтишке, еще школьных времен, в которое уже не вмещалась ее, начинавшая привлекать взоры мужчин, давно не девчоночья фигура.</p>
   <p>На этом было все кончено. Бабушка умерла. Ия даже не сообщила о ее смерти Зародовым. Университетские товарищи помогли ей похоронить старушку, и она осталась в запущенной, неуютной комнате одна. Одиночество было таким мучительным, что Ия, не очень понимая, надо ли ей это или не надо, вышла замуж за аспиранта, который засматривался на нее еще, пожалуй, с тех времен, когда она впервые пришла в университет. Но уже назавтра после свадьбы Ия поняла, что ошиблась, и очень ошиблась. Он не нужен был ей, этот муж, совсем не нужен. Она не хотела с ним говорить, не хотела ничего для него делать, ей невыносимо было видеть, как он сидел вечерами за столом при лампе и занимался. «Зачем он тут, этот чужой человек!» — кричало все в Ие. Она согласилась выйти за него, чтобы избавиться от одиночества, но чувствовала себя при нем еще более одинокой. При нем уже было нельзя — что-то мешало, сковывало — вытащить фотографии отца, его письма к матери, к жене, перебрать членские книжечки загадочных «Осоавиахимов», «МОПРов», свидетельства «Ворошиловского стрелка» и комплекса «ГТО» — «Готов к труду и обороне». Муж никак не понимал ее состояния и только сокрушался: «Какая ты, Иинька, нехозяйственная, а ведь вроде бы не за папенькиной и не за маменькиной спиной выросла».</p>
   <p>Кончилось тем, что он ушел. Ия ему не понравилась, он в ней обманулся. Ушел к более хозяйственной. Они развелись официально. С трудом, с унижениями, с объявлением в газете, но все-таки развелись. Ия облегченно вздохнула, она отдыхала от замужества. Ей предлагали руку и сердце другие люди — и молодые и не очень молодые, всякие. «Что вы, — смеялась она в ответ, — я не гожусь в жены. Я бесхозяйственная, со мной будет трудно».</p>
   <p>И вот перед ней сидит старый человек, который показался ей немощным, достойным жалости, сочувствия. Но смотрит он на нее, разглядывает ее, оценивает совсем не старческими, не погасшими глазами. «И этот тоже, — подумалось ей. — Все с одним и тем же». Последним претендентом на ее руку был тот, кто притащил эти иконы и упросил принять их от него в подарок и сам развесил на стенах. Это очень милый человек, сын недавно умершего старого букиниста, собирателя редкостей. Это он уверял ее, что старинные иконы украсят ее оригинальное жилище, что она неземная и ее не должны окружать обыденные вещи из мебельных универмагов, пахнущие только вчера срубленной сосной.</p>
   <p>Один вот дарил. Теперь же явился некто, чтобы эти иконы купить. И вместе с ними готов, судя по его взглядам, купить бы и ее.</p>
   <p>Кофе был допит, ничто больше не удерживало Голубкова, он распрощался и ушел. Генка проводил его до лестничной площадки и вернулся.</p>
   <p>— Кто он такой? — спросила Ия. — Откуда ты его взял?</p>
   <p>— А кто его знает, кто он, — ответил тогда Генка. — Гмырь какой-то. Иконщик. Их, знаешь, сколько теперь развелось. Зарабатывают, паразиты. Пятьсот готов отвалить, не торгуясь. Ты без меня не вздумай никому отдавать. Это же валюта!</p>
   <p>Было это с год назад. С тех пор Генка Зародов вместе с Семеном Семеновичем Голубковым провели не одну торговую операцию, они уже хорошо знали друг друга, нуждались друг в друге. Голубков постоянно при встречах расспрашивал Генку о его сестре. Как, мол, иконки-то она не продала, и сама не вышла ли замуж?</p>
   <p>Унося после попойки в Кунцеве то, зачем он приходил к Голубкову, Генка пообещал ему проведать сестру и еще разок спросить, не надумала ли насчет иконы.</p>
   <p>Ия встретила брата, как обычно занятая рукописями. Она сказала:</p>
   <p>— Ты порядочная дрянь, Генка.</p>
   <p>— А в чем дело, Иичка?</p>
   <p>— Ты Феликса Самарина ведь знаешь?</p>
   <p>— Знаю. Как раз на днях встречались с ним. Но в чем дело?</p>
   <p>— В том, что я никогда и ничего для тебя больше переводить не стану. Ты как ему представил то, что западные немцы говорят у себя о своих девицах? Это же тебе перевела я. О немцах в статье шла речь, о немцах. А ты на наших девчонок все оборотил. Были, мол, неуклюжими, потому что культ личности. Картошка, физкультура!</p>
   <p>— Он мне уже говорил об этом. Удивляюсь и ему и тебе. Чего нашли тут такого? Если хочешь знать, недавно я смотрел одну хроникальную картину о фашизме. Так там, видела бы ты, как дело представлено! Хитро представлено, я тебе скажу. Вроде бы оно о Гитлере, а намек на нас. И такой эпизодик и другой. В зале, понятно, смех, народ не дурак, понимает эти фокусы. Так что ты думаешь? Этому-то, кто такую картинку склеил, премию отвалили! Вот работают люди! А на меня шипишь, как кошка.</p>
   <p>— Генка, это нехорошо. Это подло. Если ты с чем-то не согласен, ты будь честным, выступи, открыто выскажи свое мнение, свое несогласие. Но вот так, из-за угла, все перевертывая с ног на голову, это же очень грязное дело! Мне будет жаль, если ты этого не поймешь.</p>
   <p>— Ладно, постараюсь понять. А ты мне вот что скажи взамен: откуда ты Феликса Самарина узнала?</p>
   <p>— Попросила познакомить. Меня и познакомили.</p>
   <p>— Он тебе нравится?</p>
   <p>— Пожалуй, да.</p>
   <p>— Он как раз для тебя, Ийка. Он такой же, как ты, идейный. Из вас получилась бы пара-люкс. Выходи за него. Он же снова стал холостым.</p>
   <p>Ия молчала. Генка одну за другой пожирал конфеты из вазочки на столе.</p>
   <p>— Скажи, Ийка, ты теперь не бедствуешь? — спросил он. — Сколько ты этим зарабатываешь — переводами, машинкой? И почему не поступаешь на службу? Диплом у тебя есть. Учить ребятишек в школе можешь и даже в высших заведениях.</p>
   <p>— Учить? Нет, мне это не по душе. Я никого ничему научить не смогу. Я сама ничего не знаю. А сколько я зарабатываю? Мне, Геночка, хватает. И без работы я не сижу. Я же работаю по договору.</p>
   <p>— Но когда бы я к тебе ни пришел, ты всегда в этой одной своей юбке, в этой блузке. И пальто все то же. Зимнего нет, что ли?</p>
   <p>— Ну тебя, Генка, не люблю я разговаривать на эти темы.</p>
   <p>— Тогда прими привет от того гмыря, которого я приводил к тебе в прошлом году смотреть иконы. Все о тебе спрашивает. Старый хрен, а не устоял перед тобой.</p>
   <p>— Не водился бы ты с ним, Генка. Он фальшивый. Вид такой, что пожалеть его хочется, а в глазах пакость.</p>
   <p>— Преувеличиваешь. Конечно, он не ангел. Но ты уж лишку перехватываешь. Человек как человек. Сейчас все такие.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p id="bdn_17">17</p>
   </title>
   <p>Чтобы, как выразился один из представителей издательства «New World», не крутить зря колеса, группа Клауберга должна была добраться до Стокгольма самолетом и лишь в Стокгольме занять места в подготовленном ей автофургоне, тщательно осмотренном и опробованном Юджином Россом. Автофургон еще неделю назад пошел в Швецию морем, в трюме теплохода.</p>
   <p>Но и самолетом они летели почему-то не прямо до Стокгольма, а с посадкой и ночевкой в Брюсселе. Никто в группе не мог понять, зачем это. Но Клауберг ответил коротко: «Так надо».</p>
   <p>В брюссельском аэропорту был обычный людской водоворот. Люди всех цветов кожи, говорящие на самых разнообразных языках мира, одетые порой в самые невероятные одежды — в пестрых бурнусах, с перьями на головах, в юбкоподобных саронгах вместо брюк, — все это шумело, галдело, спешило, куда-то устремлялось.</p>
   <p>В одной из стеклянных галерей Клауберг задержался.</p>
   <p>— Минутку, господа!..</p>
   <p>Группа остановилась. Клауберг смотрел на стоявший близ галереи реактивный самолет с опознавательной надписью: «СССР».</p>
   <p>— В Москву, — добавил он. — Туда же, куда, в конце концов, прибудем и мы.</p>
   <p>К самолету тянулась вереница пассажиров. Первой шла негритянка могучего сложения, сверкающая улыбкой.</p>
   <p>— Я ее знаю, — сказала мисс Браун. — Звезда ночных нью-йоркских кабаков. Эротические песенки, феноменальный секс. В одном из наших журналов писали, что самая бесплодная пара, испробовавшая все виды лечения у наимоднейших врачей и уже окончательно отчаявшаяся, и та после посещения кабачка, где выступает эта черная леди, способна зачать и родить ребенка.</p>
   <p>— Разве русским это тоже так необходимо? — спросил Сабуров.</p>
   <p>— Очевидно. — Мисс Браун шевельнула плечом. — Они охотно ангажируют подобных ей.</p>
   <p>Сабуров удивленно смотрел на то, как пестрая людская вереница, подымаясь по трапу, неторопливо втягивалась в дверцу самолета.</p>
   <p>— Тогда, следовательно, — сказал он, — те четыре нестриженых молодца с постными мордами гомосексуалистов и с гитарами на ремнях тоже в Москву?</p>
   <p>— Конечно, — ответил Клауберг. — Отсюда до самой Москвы посадок у этого самолета не будет. «Наведение мостов», синьор Карадонна! Свободный диалог Запада с Востоком. Кто кого. Или они нас своими скрипачками и пианистами, или мы их нашими секс-бомбами! Человек всегда останется человеком. Природа в нем сильнее привнесенного идеологической обработкой. Инстинкт самца и инстинкт самки…</p>
   <p>— Господин Клауберг!.. — Голубые глаза мисс Браун смотрели на негo с укоризной.</p>
   <p>— Пардон! — сказал Клауберг и двинулся дальше.</p>
   <p>Остановилась группа в старом, солидном «Гранд Отеле», с большими комнатами, в меру скрипучими — для колорита — полами, с прекрасным полотняным бельем.</p>
   <p>Клауберг сказал, чтобы его не искали, в Брюсселе у него важные дела, пусть каждый как хочет, так собой и располагает. Отлет в Стокгольм завтра в девять пятнадцать утра.</p>
   <p>Юджин Росс объявил, что он тоже исчезнет довольно надолго: в бельгийской столице превосходные оружейные магазины, он обожает оружие, это его хобби, и он потолкается возле витрин с пистолетами.</p>
   <p>Сабуров в Бельгии бывал проездами, Брюссель видел мельком и решил осмотреть его на этот раз поосновательней. Порция Браун, напротив, бывала здесь много раз, и, если синьор Карадонна не возражает, она готова показать ему все известные ей брюссельские достопримечательности. Сабуров не возражал. Общаясь с этой миловидной и неглупой молодой американкой в Лондоне, он уже стал к ней привыкать, и ее общество — врать тут нечего — доставляло ему удовольствие.</p>
   <p>Они походили вдвоем по улицам, заглянули в один-два музея, поговорили об искусстве. Прежде у них уже было немало разных разговоров, |но без особой откровенности, без того, чтобы кто-то из них открыл другому душу. На этот раз, когда к исходу дня они забрели в тихий, уютный ресторанчик в боковой улице и Сабуров заказал бутылочку вина, мисс Браун после нескольких глотков вдруг разошлась.</p>
   <p>— Синьор Карадонна, — заговорила она, закуривая сигарету, — я видела, с каким интересом и удивлением вы смотрели на ту толпу, которая отправлялась сегодня в Россию. В известной мере я догадываюсь о ходе ваших мыслей. У наших западных людей, которые не занимаются специально изучением Советской России, о ней самое превратное представление. Через ваши руки прошла уйма печатного материала за эти месяцы. И все же России вы не знаете. Материальчики, виденные вами, до крайности противоречивы и откровенно противоположны. Где правда, где ложь — невозможно определить. Как ни странно, а лжи человек поверит скорее, чем правде. Удивлены? Пожалуйста, объясню. Дети сказкам верят безоговорочно. В том, что возможна девочка в дюйм ростом, не усомнится ни один нормальный ребенок. Но никто из них, из нормальных детишек, не верит в то, что если не мыть руки перед едой, то заболеешь желудком. Хотя в первом случае — абсолютная ложь, во втором — непреложная истина. У большинства западных людей ребячье представление о России, Там-де неслыханные эксперименты, там все не так, как у нас, там власть рабочих и крестьян, там почти как на Марсе из фантастических романов — золотой век, все учатся, все благоденствуют, и так далее, и тому подобное. И в это, с восточными ветрами долетающее до нас, наши люди верят, как дети в сказку, безоговорочно. Усилия западного пропагандистского аппарата противопоставить всему этому подлинную правду часто бывают тщетными. Нам не верят, «А, — говорят, — понятно, антикоммунизм, холодная война!» Капиталисты-де завидуют успехам русских и брешут на них что попало. Даже вот и вы, дорогой синьор, живой пример этому. Слушайте, там все уже не так, как вам думается. Мы пробили стену! С огромным трудом, неимоверными усилиями, но пробили.</p>
   <p>— Кто мы? — спросил Сабуров, глядя в голубые глаза мисс Браун. Клауберг давно сказал ему под строжайшим секретом, что дама эта, в чем нет никакого сомнения, сотрудничает в Центральном разведывательном управлении Соединенных Штатов.</p>
   <p>— Кто? — Порция Браун покрутила бокальчик с вином в своих кра сивых пальцах. — Весь свободный мир. Общими усилиями. Мы — это и я, и вы, и ваш друг Клауберг.</p>
   <p>— Лично я в этом смысле не делал ничего, мисс Браун. Никакой стены не пробивал, жил, как вы знаете, двадцать с лишним лет на тихом берегу теплого моря, и только.</p>
   <p>— Жаль, синьор Карадонна. А надо, надо делать. Иначе вашей тихой жизни однажды придет конец. — Она отпила еще несколько глотков. — Я, например, делаю это, пробиваю стену, уже лет семнадцать, с тех пор, как окончила русское отделение университета.</p>
   <p>— А для чего вам понадобилось именно русское отделение?</p>
   <p>— Да потому, что я сама наполовину русская! Моя мать была русской. Ее подростком увезли из России родители, которые бежали от большевиков. Она была внучкой очень богатого человека, у него в России было несколько сахарных заводов, и еще что-то весьма доходное, а ее отец управлял в Москве банком. Но это к слову, к слову. Я должна завершить свою мысль. Брешь, говорю, пробита, фронт русских ослаблен. Надо развивать успех. Существует весьма стройная программа демонтажа коммунизма, их советского общества. Это прежде всего духовный мир, наше воздействие на него. Мы идем по трем линиям. Первая — старики, старшее поколение. На них воздействуем религией. К концу жизни человек невольно задумывается над тем, что ждет его там, там! — Она указала пальцем в потолок. — Установлено, что даже тот, кто в молодости, в возрасте, когда он полон сил, был отчаянным атеистом, на склоне лет испытывает робость перед грядущей неизвестностью и вполне способен принять идею высшего начала. Число верующих растет. Мне известно, например, что в такой просвещенной области, которая находится под боком и под прямым воздействием столицы, в Московской, по-церковному крестят каждого шестого новорожденного. До войны не крестили и пятидесятого.</p>
   <p>Сабуров слушал с большим интересом. Полгода изучал он в Лондоне Советскую Россию, советскую действительность. Много в ней было для него неясного, противоречивого и вместе с тем интересного, привлекающего; Как ни говори — родина! И он готов слушать о ней все новые и новые рассказы, они не наскучивают, не надоедают.</p>
   <p>— Второе — среднее поколение, — продолжала мисс Браун, — это так называемые взрослые. В последние годы они стали неплохо зарабатывать благодаря усилиям их правительства. У них завелись свободные деньги. Через все возможные каналы — через наше радио, через обменные иллюстрированные издания и особенно через кино с его картинами велико светской жизни, — мы пробуждаем в них тягу к комфорту, к приобретательству, всячески насаждаем культ вещей, покупок, накопительства. Мы убеждены, что так они отойдут от общественных проблем и интересов, утратят дух коллективизма, который делает их сильными, неуязвимыми. Их заработков им покажется мало, они захотят иметь больше и встанут на путь хищений. Это есть уже и сейчас. Вы читали их прессу, и вы видели на страницах их газет бесконечные сетования по поводу хищений. Хищники, хищники, хищники! Всюду хищники. А сколько примеров хищничества не попадает в печать. Я вижу, вы заслушались. Интересно?</p>
   <p>— Да, очень. Прошу вас. Я только хотел бы, чтобы вы объяснили, почему этого не было раньше.</p>
   <p>— Я же сказала вам, наша работа не пропадает напрасно.</p>
   <p>— Нет, я хочу знать, почему не было вот этих безудержных хищений.</p>
   <p>— Ну, во-первых, скажем, до войны, не было перед глазами таких соблазнительных примеров. Каждый живущий не по средствам вызывал по меньшей мере общественное недоумение. Во-вторых, многое держалось и на драконовских сталинских строгостях. Вы знаете, что за килограмм украденного в поле гороха могли судить и дать человеку десять лет тюрьмы.</p>
   <p>— А если человек не крал этого килограмма, то его не судили и не давали ему десяти лет?</p>
   <p>— Это их пропагандистский контрвопрос, синьор Карадонна. Я это уже слышала. Пойдем дальше. О молодежи, так сказать, о третьей и самой главной линии, по какой демонтируется их общество. Молодежь! Тут богатейшая почва для нашего посева. Молодой ум так уж устроен, что он протестует против всего, что ограничивает его порывы. И если его поманить возможностью полного освобождения от каких-либо ограничений, от каких-либо обязанностей, скажем, перед обществом, перед взрослыми, перед родителями, от какой-либо морали, он ваш, синьор Карадонна. Так поступил Гитлер, отбросив с дороги молодых мешавшие ему библейские заповеди, например: «Не убий». Так поступил Мао Цзэ-дун, дзинув толпы мальчишек на разгром партии китайских коммунистов, воодушевив ниспровергателей тем, что развенчал авторитеты взрослых, — и мальчишки, дескать, могут теперь плевать в лицо старикам. Такие возможности очень возбуждают и взвинчивают молодых. Кстати, так было и в вашей дорогой Италии, когда к власти шел Муссолини. Молодые парни, освобожденные от ответственности перед моралью, перед обществом, растоптали вашу демократию.</p>
   <p>Сабуров согласно кивнул. Он хотел было добавить, что молодые парни в Италии снова бесчинствуют в больших городах. Но мисс Браун положила свою теплую ладонь на его руку — обождите, мол, дайте закончить — и продолжала:</p>
   <p>— Хотя это и очень трудно и сфера нашего воздействия ограничивается главным образом Москвой, Ленинградом, еще двумя-тремя городами, но мы, синьор Карадонна, работаем, работаем и работаем. Кое-что удается. Брожение умов в университете, подпольные журналы, листовки. Полное сокрушение прежних кумиров и авторитетов. Доблесть — в дерзости. И эти вот дивы, которых мы видели в здешнем аэропорту, умеющие трясти бедрами на эстраде, — одно из наших оружий. Клауберг груб, но, по существу, он прав. Они сексуализируют атмосферу у русских, уводят молодых людей от общественных интересов в мир сугубо личный. альковный. А это и требуется. Так ослабнет комсомол, в формальность превратятся их собрания, их политическая учеба. Все будет только для видимости, для декорума, за которым пойдет личная, сексуальная, освобожденная от обязательств жизнь. А тогда в среде равнодушных, безразличных к общественному, которые не будут ничему мешать, возможным станет постепенное продвижение к руководству в различных ведущих организациях таких людей, которым больше по душе строй западный, а не советский, не коммунистический. Это процесс неторопливый, кропотливый, но пока единственно возможный. Имею в виду Россию. С некоторыми другими социалистическими странами будет, думаю, легче. Уже несколько лет в некоторых из них идет экспериментальная работа. Ближайшие годы покажут, что из нее получится. Если успех, то справимся и с Россией. О боже, скорее бы!</p>
   <p>— Значит, то, что не удалось Западу в девятнадцатом-двадцатых годах, с опозданием на полвека, но будет осуществлено? Значит, это уже близко?</p>
   <p>— О, нет, не так близко. Не обольщайтесь. Россия еще полна фанатиков. Это и старые, и средние, к сожалению, и молодые. Они ничего не уступят. Ни религией, ни накопительством, ничем этим их не взять. Возможно одно: компрометация таких в глазах широкого народа. Со многими удалось покончить тем, что их объявили сталинистами, взяв для этого термин, остроумно придуманный в свое время господином Троцким.</p>
   <p>— А на самом-то деле они сталинисты или нет? И что это такое? И в чем тут криминал — быть сталинистом? Разве сам Сталин не был марксистом, революционером, большевиком? Во всей писанине по этому поводу я толком так и не разобрался.</p>
   <p>— Какое это имеет значение, синьор Карадонна! Сталинист — не сталинист! Важно, что с помощью этого термина он скомпрометирован.</p>
   <p>— Нет, нет. мне важно понять, мисс Браун. Вы специалист, кремленолог, вы должны знать. Что, у сталинистов своя, особая программа? Она противоречит общей программе большевиков?</p>
   <p>— Чудак вы, честное слово. Это мы, мы их так назвали. Точнее, повторяю, господин Троцкий. И дело совсем не в сущности слова, а в возможности — в возможности бить их этим словом. Но сейчас сделавший свое дело термин почти не работает, он имел известный, и немалый, успех лишь поначалу, сгоряча. Пока они не полистали труды господина Троцкого. Теперь отыскиваем другое, другое. Очень хорошо действует, скажем, тер мин «прямолинейность». Их. идейных, убежденных людей, мы рекомендуем обвинять в прямолинейности. Не сразу человек поймет, что это такое, а термин тем временем на него воздействует. В наш просвещенный век, век кибернетики, таких умных-разумных физиков, и вдруг некто прямо линейный! Это же ужас! Можете считать, что с общественных счетов прямолинейщик уже сброшен. Хорошо звучит слово «догматик». Оно ассо циируется со средневековыми богословами, которые всякого инакомыслящего могли объявить еретиком и сжечь на костре. «Консерватор», «рутинер»… Все это термины работающие. Такие термины полезно применять к популярным писателям, художникам, композиторам, ученым, артистам, режиссерам кино и театра, ко всем тем из них, которые, несмотря на то, что они уже зачислены в сталинисты, продолжают упорствовать, продолжают осуществлять то, что у них называется принципом партийности в искусстве, работают по своему знаменитому методу социалистического реализма. Они пока еще властители дум в широком народе, они определяют духовный мир людей, и против них все средства хороши.</p>
   <p>Мисс Браун вновь закурила, пустила дым в расписанный веселыми цветочками потолок.</p>
   <p>— Как-то я читала произведение одного молодого советского прозаика, — заговорила она вновь, — конечно, издававшегося за рубежом под псевдонимом. Кстати, именно я отыскала его в Москве и я же отвезла его рукопись в Лондон. Так вот, он очень остроумно в своем произведении использовал имена двух из наиболее упорных партийных писателей. Их именами он назвал тайных агентов советской госбезопасности. Представляете, как будут смеяться русские слушатели, когда услышат это по «Би-би-си» или по «Голосу Америки»! Два популярных, партийных, ортодоксальных — и вульгарные филеры! Господин Виктор Зорза из «Гардиан» прекрасно владеет умением поставить под сомнение большевистскую репутацию. Об одном советском писателе, неприятнейшем из неприятных, он написал так, что в сталинские времена его бы после писаний господина Зорзы непременно отправили в Сибирь. Намеками и полунамеками господин Зорза изобразил его таким хитроумным, так тонко маскирующимся контрреволюционером, что второго и найти трудно.</p>
   <p>— Ну и что с ним было, с тем писателем?</p>
   <p>— Да ничего. Держится. Это значит, что надо еще и еще наносить удары. У вас в Италии есть некто синьор Спада…</p>
   <p>— Бенито?</p>
   <p>— Да. Вы его знаете?</p>
   <empty-line/>
   <p>— Как человека, который каждое лето приезжает купаться на то побережье, где я живу. Но он марксист, говорят.</p>
   <p>— Господин Троцкий тоже называл себя марксистом. Так вот, господин Спада — я слежу за мировой прессой — в последние годы стал по писывать по вопросам советской литературы. Очень успешно работает в необходимом нам ключе, хотя личных контактов с ним мы не имеем.</p>
   <p>— Он состоит в партии коммунистов.</p>
   <empty-line/>
   <p>— Это известно, и это превосходно! Выступления коммуниста, направленные против Советского Союза, — цены нет таким выступлениям.</p>
   <p>— А чем же можно объяснить, что коммунист идет против коммунистов?</p>
   <p>— Обычно объясняется это тем, что такой коммунист никакой не коммунист, а просто формально состоит в партии коммунистов. Вы не знаете истории революционного движения в России. А я знаю. У социалистов-революционеров был в их Центральном Комитете некто Азеф. Евно Азеф. He слыхали? Нет, конечно. Понимаю. Так он служил в царской охранке. А у большевиков в Центральном Комитете был некто Малиновский, из рабочих. Они его в депутаты Государственной думы выставляли, настолько ему верили. Так он тоже служил в охранке. Боже мой, чему вы удивляетесь! А где их нет, предателей. Но синьор Спада может и не быть агентом никаких охранок. Он просто человек другого политического вероисповедания, а забрел в чужую ему среду. Я вас не утомила? Здесь душновато. Не попросить ли нам мороженого?</p>
   <p>— Мороженого можно. Но не потому, что вы меня утомили. Я весь внимание. Вы правы, чтение того, что пишут о России и в самой России, способно запутать человека. У меня, например, вот такая голова… — Сабуров показал руками, насколько его голова распухла. — А ясности нет. Все противоречиво, все противоположно. И те правы и эти. И где же истина — кто скажет?</p>
   <p>— Она в вине, как говорили древние. За ваше здоровье, синьор Карадонна! Надеюсь, что личное знакомство с Россией, совсем не с той, которую вы знали во время войны, с другой, поможет вам определиться.</p>
   <p>Клауберг в этот час пребывал в другом ресторане Брюсселя, вдвоем с таким же, как он сам, плотным, седым человеком, лицо которого было исполосовано складками резких морщин.</p>
   <p>— Никакой разведки, никакого шпионажа. Это главное условие, поставленное нам в Лондоне, — говорил ему Клауберг, потягивая пиво.</p>
   <p>— Мало ли что они там болтают, Клауберг, мало ли что. — Когда собеседник Клауберга говорил, на скулах его ходили под кожей большие, бугристые желваки. — Может быть, вы думаете, мой друг, что мы вас вытаскивали из Мадрида для увеселительной прогулки в Москву? Никаких разведок и никакого шпионства и не требуется, но и работать вслепую, подобно роботу, на этих англо-американцев настоящий немец не должен, не имеет права. Мы им будем помогать ровно настолько, насколько это выгодно нам, и до тех пор, пока наконец нужда в них для нас отпадет. Раз вы туда едете, Клауберг, вы обязаны установить кое-какие контакты. Контакты, понимаете? И только. Ваше дело убедиться, есть ли там те, на кого мы надеемся. Существуют ли они? Времени с тех пор, когда мы с ними общались, прошло все-таки препорядочно, событий всяческих в мире произошло предостаточно. А люди смертны. и так далее. Словом, посмотрите, есть ли они, а если есть, то надо напомнить им об их долге. И только-то. Не так уж и много, согласитесь, Клауберг, совсем немного.</p>
   <p>Клауберг молчал.</p>
   <p>— Кстати, — продолжал его собеседник, — настоящий человек в вашей группе вы один. Карадонна — русский, вы это знаете лучше меня. Клауберг кивнул.</p>
   <p>— Мисс Браун… Древо ее жизни запутанно. Но есть данные, что наполовину она тоже русская.</p>
   <p>— Я подозревал это! Я так и думал. — Клауберг хлопнул ладонью по столу. — Вот змея!</p>
   <p>— А Росс, Юджин Росс, русский даже не наполовину, а полностью, как Карадонна. Но скрывает это. Мы, как видите, основательно изучи ли ваших сотрудников.</p>
   <p>— А почему он это скрывает?</p>
   <p>— Наивный вопрос, Клауберг! Почему скрывает свою истинную национальность Карадонна?</p>
   <p>— Это более чем понятно. Карадонна может оказаться в списке военных преступников. А Росс молод, он в войне не участвовал.</p>
   <p>— Значит, участвовал в чем-то другом. Автомобилист, боксер, фотограф… Много разных ценных качеств. Может, еще и джиу-джитсу знает, стрельбу из бесшумных пистолетов. Я не удивлюсь, если эта скотина окажется из каких-нибудь «зеленых беретов». Итак, Клауберг, компанийка у вас вонючая, один настоящий человек вы. И Германия на вас надеется. Вы поняли? Дело пустяковое. Для настоящего немца — сущая мелочь. Зиг хайль! — шепотом произнес собеседник Клауберга. Представляясь при встрече, он назвал свою фамилию, но Клауберг понимал, что она не подлинная, и мысленно называл его просто начальником. Он, конечно же, был начальником. Но каким, откуда — спрашивать не следовало.</p>
   <p>— Зиг хайль! — еле слышно ответил и Клауберг. — А это вполне серьезно, — спросил он, — там, в Ганновере?</p>
   <p>Собеседник понял.</p>
   <p>— Более чем серьезно. Это настоящее. Верьте, Клауберг, мы еще увидим парады в Нюрнберге, еще будут усыпаны цветами и дорогие могилы, еще подымутся над ними грандиозные памятники. Но лучший памятник лучшим сынам немецкого народа — наша с вами неустанная работа на благо фатерланда. Запоминайте адреса, имена, фамилии, друг мой, кого я вам сейчас назову. Жаль, что мы с вами не знаем языка народа майя. В нем до сих пор не разберутся, вы бы это записали на майя. А так надо прочно, очень прочно запоминать, запоминать.</p>
   <p>Юджин Росс сидел в третьем месте. В кабачке, который он нашел в грязном районе старых домов. Две полупьяные девки расположились за его столиком. Все трое пили джин и быстро косели.</p>
   <p>— Вы стервы, — говорил им Юджин Росс по-английски. — Вам это известно, да? — Они плохо понимали английский и весело смеялись.</p>
   <p>Минувшим днем Юджин Росс меньше всего шатался по оружейным магазинам. По указанному ему адресу он отыскал энтээсовцев, молодых и не очень молодых русских парней и девиц, с которыми провел несколько часов. Они орали на него, требовали, чтобы в Москве, поскольку он туда едет, он показал бы себя, показал бы, что свободная Россия живет, хотя и не имеет своего угла; по их мнению, он должен был устраивать в Москве демонстрации на Красной площади; одна дура советовала ему даже взять с собой для этого трехцветный флаг старой царской России, чтобы все сразу увидели, кто он такой. Никто из них не интересовался его подлинным именем: Юджин так Юджин; Росс так Росс. А сами-то они кто? Не Сергеи, а Сержи, не Марии; а Мари и Мэри, не Владимиры, а Вольдемары и не Михаилы, а Мишели.</p>
   <p>«Психи, — думал Юджин Росс о них по-русски, — болваны. Насколько же умнее вас американцы. Если и отцы ваши и деды боролись в свое время против красных, против Советов, вот так, как вы, то понятно, что у них ни черта не получилось!» Это были оголтелые, разъяренные парни и девки. Одни из них хвастались тем, что доверчивым советским туристам понапихивали в чемоданы экземпляры романа «Доктор Живаго» на русском языке, другие, — что маршировали перед гостиницей, в которой проездом остановилась советская футбольная команда, и предъявляли футболистам требование освободить никому не ведомых, осужденных советским судом литераторов, якобы пострадавших за то, что те писали чистую правду. Юджину Россу его умные американские наставники давно внушили, что все это чушь, ни за какую правду русские никого не судят, и пусть он этого не держит в голове. Орать он про это может где угодно и сколько угодно, это нормальная пропаганда, но верить не должен, чтобы не оказаться в дураках. И еще говорили ему, что на всяких правдолюбцев, которые смелы под псевдонимами, лучше всего не надеяться.</p>
   <p>Брюссельские русские не нравились Юджину Россу именно тем, что сами верили в выдуманную ими же чепуху да еще и его уверяли в ее истинности. Кому они это говорят?!</p>
   <p>Они показывали ему фотографии советских людей, сделанные на улицах иностранных городов. Фотографии были моментальные, неожиданные, позы на них пойманы весьма непривлекательные. Кто стоял разинув рот и смотрел вверх, кто прилип к витрине с ширпотребом и глаза у него светились восторгом, кто утирал нос без платка, кто за столом неуклюже держал нож и вилку…</p>
   <p>— А на что это вам? — спросил Юджин Росс.</p>
   <p>— Как на что? — удивились русские брюссельцы. Но сколько-нибудь толково ответить ему не смогли, на что. Можно, дескать, подсовывать под двери им самим, этим туристам; можно в газетах помещать; можно целую фотовыставку устроить на тему «Вот вам строители коммунизма, как они есть».</p>
   <p>Юджин Росс посмеялся; все они выпили купленной в одном из магазинов Брюсселя советской «Столичной», и Юджин Росс распрощался соотечественниками. Настроение у него было смутное после сумбурной встречи, и вот, чтобы не идти раньше времени в гостиницу, он забрел в этот кабачок.</p>
   <p>Девицы, подсевшие к нему без приглашения, болтали по-французски, пытались даже изъясняться с ним по-немецки, но он, выросший в Соединенных Штатах Америки и, кроме русского, основательно знавший лишь английский язык, в свою очередь, плохо понимал их. Они что-то трещали о его папе с мамой; дескать, не папа ли с мамой воспитали его таким задумчивым и скромным; неужели он не может позволить себе позабыть хоть на часок о родительских наставлениях.</p>
   <p>Он усмехался. Что ж, да. у него есть папа с мамой, есть.</p>
   <p>Родители Юджина Росса до того, как еще перед войной перебраться из Европы в Америку, носили фамилию Росинских, и папаша Юджина названного при крещении Юрием, состоял в организованном подрастающими детьми русских эмигрантов «Национально-трудовом союзе нового поколения». Организация была шумная, критиковавшая бездеятельность старшего эмигрантского поколения, требовавшая действий и действий. Они разделяли идеи «активизма», пропагандировавшиеся некоторой частью старшего поколения, они охотно становились под знамена генерала Кутепова, который из Парижа пытался наносить удары по Советской России, по большевизму и одну за другой слал в Советский Союз группы террори-стов и диверсантов: они поклонялись Глебу Струве, как своему духовному пастырю.</p>
   <p>Когда гитлеризм пришел в Европу и принялся готовить вторую мировую войну, семья Росинских, видя, что из «активизма» ничего не получается, сочла за благо перебраться в Америку, в более безопасное место. Отец служил в крупной американской фирме, получал неплохие деньги, все шло хорошо. Но, когда началась война и немцы стали оккупировать страны Европы, он призадумался. «Нацмальчики», как в эмиграции называли активистов «Национально-трудового союза нового поколения», давно выросли, созрели, и перед ними занималась заря новых надежд на возвращение в Россию, которую от большевиков освободят немцы. Прогадал, значит, Росинский, напрасно удрал за океан! Вон в занятом немцами Париже, по Елисейским полям, расхаживает, разрядившись в форму немецкого полковника — кто бы вы подумали! — племянник генерала Краснова! Вон начищает шпоры, готовясь к походу в Россию, господин Столыпин. Приятели Росинского, оставшиеся в Европе, идут в гору. А он?… Он не решился уже на обратное путешествие через океан. Он довольствовался тем, что пописывал крикливые статейки в эмигрантских газетках и журнальчиках, издававшихся в Соединенных Штатах и в Канаде. Он приветствовал немцев, напавших на Советскую Россию, он кричал им ура!</p>
   <p>Зато после войны, когда его мальчик Юрочка стал подрастать, он несколько раз посылал его в Европу — к тем, кто принял в свои руки знамя борьбы с большевиками из рук павших в этой борьбе «национальных трудовиков». Племянник Краснова по советскому суду был повешен вместе с дядей; многих других, напяливших немецкие мундиры, тоже постигла кара. Но росли новые силы. Приказал долго жить «Национально-трудовой союз нового поколения», на его обломках взрастал «Народно-трудовой союз»; сокращенно его называли по первым буквам — НТС. Энтээсовцам казалось, что они часть былой, старой России, но были они на самом деле орудием разных антисоветских организаций и попросту разведок наиболее агрессивных западных стран.</p>
   <p>Юджин Росс чуть ли не половину времени пребывал в Европе, среди энтээсовских молодцов и молодиц своего возраста. Так хотел его отец, так хотели те, кто платил ему за это немалые деньги.</p>
   <p>В Россию он отправился помимо папиной воли, по воле своих хозяев, своих боссов. Механизмы на длинных, глубоко и тщательно скрытых тягах сделали так, что он оказался включенным в группу Клауберга. Он должен будет фотографировать, делать отличные снимки. И только. И лишь попутно присматриваться ко всему, что увидят его глаза на трудных путях по России. Ничего-то не знают, не ведают об этом жирненькие брюссельские трепушки, весело пристающие к нему с его папой и мамой.</p>
   <p>— Пейте, дуры, и ешьте, — говорил он им время от времени, а сам смотрел на маленькую эстрадку, на которой отплясывала, демонстрируя неслыханную страсть, уже не очень молодая женщина-кобра. Кабачок был плохонький, дешевый, пригласить дорогую диву хозяину, видимо, не позволял карман. Когда извивающаяся в танце подержанная «кобра» улыбалась в низкий, задымленный табаком зал, у нее из этого получалось то, что англичане называют «шестидюймовой улыбкой», — распах рта большой; зубов много, а радости нисколько.</p>
   <p>«Кто знает, — думал Юджин Росс, может быть, это на долгие месяцы последнее злачное местечко, которое он видит, последнее, пусть и грошовое, но веселье. Москва — там, как все утверждают, лишь бой Спасской башни, строгие газеты по утрам, труд, труд, труд — днем, лекции и собрания — вечером, добродетельный восьмичасовой сон ночью. Сумеет ли он внести разнообразие в этот полувековой советский порядок? Сможет ли выполнить то, что ему поручили те, кто рекомендовал его издательству „New World“ для поездки в Россию?»</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p id="bdn_18">18</p>
   </title>
   <p>После небольшого совещания в Стокгольме решили, что и по шведской земле нет смысла крутить колеса их фургона. До Финляндии надо добраться морем. Знаток истории Советской России, мисс Браун сказала:</p>
   <p>— Мы движемся тем же маршрутом, каким в семнадцатом году воз вращался в Россию Ленин. Если мы так же успешно поведем там свои дела, как повел он, то нами будут довольны.</p>
   <p>— А вы чьего одобрения ждете? — спросил Клауберг, сидя в вестибюле гостиницы. Лицо его выражало полное безразличие, но Порция Браун уловила нечто обеспокоившее ее в тоне, каким Клауберг сказал это.</p>
   <p>— Господин Клауберг. — Она мило улыбнулась. — Мне надо с вами перемолвиться. Конфиденциально, если не возражаете.</p>
   <p>— Пожалуйста! — Клауберг встал, и они вышли на весеннюю улицу шведской столицы.</p>
   <p>— Всего два слова, господин Клауберг. — Порция Браун взяла его под руку. — Через день-два мы будем в Советском Союзе. Там таких вот вопросов, какой вы мне только что задали, задавать не надо. У вас, я вижу, есть какие-то соображения на мой счет. Это ваше дело, соображайте, что вам вздумается. Но не высказывайте ничего вслух. Вы будете оставаться руководителем нашей группы, почтеннейшим доктором искусств. Вы можете сколько вам угодно командовать этим милым и даже в какой-то мере наивным синьором Карадонна. Но и я и Юджин Росс будем делать то, что сочтем необходимым делать мы. Вы меня поняли?</p>
   <p>— Я вас прекрасно понял, прелестная мисс Браун. Делайте что вам вздумается. Но только мы обязаны соблюдать то главное условие, о котором нас в Лондоне не один раз предупреждали: никакого шпионажа, даже намека на шпионаж.</p>
   <p>— Надеюсь, и вы это условие будете соблюдать неукоснительно? — Порция Браун улыбнулась все так же мило и очаровательно, и они шли под руку, будто это была пара добрых старых друзей, совершающих прогулку для удовольствия.</p>
   <p>Вечером все они сели на теплоход, шедший до финского порта Або; Клауберг проследил, чтобы аккуратненько был погружен и их фургон, и группа на третий день после прилета в Стокгольм покинула шведскую столицу.</p>
   <p>Теперь позади остались уже и Або, и другие города и городки Финляндии, и сама столица этой лесной озерной страны с превосходными дорогами, по которым Юджин Росс лихо вел резвый, отлично амортизированный фургончик. Они уже только что пересекли финляндско-советскую границу и стояли за полосатым зелено-красным шлагбаумом, под навесом таможни; советские таможенные чиновники осматривали их багаж, а люди в зеленых фуражках, пограничные офицеры и солдаты, изучали их паспорта.</p>
   <p>Все четверо из группы Клауберга сосредоточенно наблюдали за этой процедурой. Молчали все, даже разговорчивая мисс Браун. Советская Россия! Как ни потешайся над ней, над ее порядками там, у себя, в Нью-Йорках, Лондонах, Мадридах, Мюнхенах, а когда вот так оказываешься с нею лицом к лицу, — грозна эта держава, пути ее неисповедимы, ты букашка перед нею, козявка, ничто, и не преодолеть, не перебороть этого чувства. Может быть, только Сабуров чувствовал себя иначе. На первом месте у него было сознание того, что он вступил на землю, где родился, на землю, которую мог бы и теперь называть родиной, если бы… да, если бы… Он был весь во власти воспоминаний, раздумий, он волновался совсем по иному поводу, чем его спутники.</p>
   <p>Им вернули документы. Они проехали Выборг, много селений, поселков, скоплений дач, и наконец Юджин Росс неторопливо ввел фургон, сработанный в Англии, в улицы Ленинграда. Была вторая половина апреля, голубого, чистого, весеннего неба солнце проливало на город свое тепло, его лучи слепяще отражались в лужах, в стеклах окон, в очках пешеходов.</p>
   <p>Медленно навстречу фургону плыл большой, красивый и великий город. Клауберг и Сабуров не успевали ворочать головами по сторонам. Ленинград! Да, Ленинград. Вот, конечно, Нева, ее мосты, Петропавловская крепость, дворцы на набережных. Сюда, сюда рвались они оба осенью 1941-го и весь 1942-й. Они должны были спасти из-под развалин тысячи полотен лучших мастеров мира, тысячи скульптур, гектары уникальных паркетных полов, настенных росписей, фресок, всяких иных сокровищ. Но где же те развалины? Где хотя бы один разрушенный дом, хоть одна пробитая или исщербленная осколком стена?</p>
   <p>Им объяснили, как добраться до гостиницы «Европейская». В «Интуристе» их уже встречали. Сабуров с трудом дождался, когда будут выполнены необходимые формальности, когда каждому из них укажут его комнату, побрился электрической бритвой, помылся, переоделся и тогда вышел на улицу. Воспоминания были смутные, но он не мог не узнать Невский проспект, каланчу Городской думы, Гостиный двор, шпиль Адмиралтейства вдали. Он бродил, как лунатик, не в силах остановиться и вернуться в гостиницу, где его, может быть, ждали к ужину. На улицах было светло, несмотря на поздний час. Он нашел Казанский собор, за ним — Исаакиевский, посмотрел на Медного всадника. Но где же Английский проспект? Где площадь Покрова, ставшая Тургеневской? Четверть века назад он так рвался дойти до них, увидеть их. Немцы тогда не помогли ему осуществить мечту. Более солидной фирмой оказались вот англичане. Он должен воспользоваться счастливым случаем и во что бы то ни стало найти места, связанные с его детством.</p>
   <p>Расспрашивая прохожих, он не без труда установил, что Английский уже не Английский, а проспект Маклина, но кто такой Маклин, сказать ни один человек ему не смог.</p>
   <p>На «свой» проспект Сабуров вышел со стороны Мойки и очень скоро отыскал знакомый дом. Он узнал его, сразу узнал. Их фамильный особняк был цел и невредим и даже, видимо, несколько лет назад заново перекрашен. Но он не показался таким огромным, внушительным дворцом, каким виделся в те времена, когда Сабуров был маленьким мальчиком. Обычный дом, каких вокруг не один. И в то же время нет, не обычный. Вот из этого подъезда, сохранившего прежнюю массивную дубовую дверь, выходили его мать, его отец, они садились здесь в автомобиль, отправляясь в театр или на бал. Степенно позади них шествовал швейцар, Степаныч, распахивал дверцу автомобиля и затем осторожно захлопывал ее; оглаживая бороду, он так же степенно возвращался в вестибюль, охранять жилище известного сановника России. Из этой же двери выбегал на улицу и он, Петя Сабуров. Правда, чаще его выпускали через другую дверь, туда, в сад, разросшиеся кроны деревьев которого поднялись высоко над каменной, все скрывающей со стороны улицы стеной.</p>
   <p>Сейчас в их доме было какое-то учреждение, и Сабуров не решился войти в вестибюль. Да и зачем входить, что он там хочет увидеть?</p>
   <p>Он двинулся в сторону площади Тургенева, бывшей Покрова. Совершенно точно, там не было никакой церкви, а значит, и не было той книги, в которой в 1907 году учинили запись о рождении ребенка мужского пола у тайного советника Сабурова.</p>
   <p>В гостиницу он возвратился, уже едва волоча ноги. Взять такси или сесть в троллейбус Сабуров не мог, — у него не было для этого советских денег, в город он выбежал, не поменяв свои доллары и фунты на рубли.</p>
   <p>Клауберг его уже давно ждал.</p>
   <p>— Лирические всхлипы, синьор Карадонна! А нам надо заниматься делом. С утра придут здешние люди, будут спрашивать, что нам надо, чего мы хотим в Ленинграде. Давайте-ка составим четкий план.</p>
   <p>— Но он у нас уже есть. Эрмитаж. Русский музей, город Пушкин…</p>
   <p>Когда Сабуров назвал «город Пушкин», оба невольно подняли друг на друга глаза. Город с этим названием им обоим был очень знаком. Они прожили в нем, в двадцати километрах от центра Ленинграда, не один месяц.</p>
   <p>— У нас есть лишь общие контуры, — ответил Клауберг. — Необходимо их детализировать.</p>
   <p>— Для этого следует… — Сабуров увидел на столе вечернюю ленинградскую газету, взял ее, развернул. Ему в глаза бросился снимок какихто кирпичей и набранное крупным шрифтом слово: «Клад». В заметке под снимком сообщалось, что, разламывая кирпичную стену в одном из помещений Гостиного двора, рабочие нашли несколько пудов золота в слитках. На снимке, товарищи читатели, вы видите эти золотые бруски. Удалось установить, что в указанном помещении до революции располагался ювелирный магазин такого-то. С приходом Советской власти хозяин, очевидно, спрятал свое золото, а обратно взять уже почему-то не смог.</p>
   <p>Клауберг тоже пробежал заметку глазами.</p>
   <p>— Здесь порыться, в этом бывшем Петербурге, — сказал он. — копи царя Соломона перед ним будут ничто. Все, что было в России ценного, все сюда тащили, в град стольный. А много ли из этого удалось беглецам прихватить с собой за границу? Ну, вот твои родители, тоже, наверно, бросили здесь свое добро? — Он сказал это вполголоса, оглядываясь по сторонам.</p>
   <p>— Не знаю, — ответил Сабуров. — Никогда не интересовался. А сами они о таком не говорили. Слушай, составь-ка компанию, сходим, тут недалеко, взглянем на это помещение, где золото нашли.</p>
   <p>— Зачем? Какой смысл? Все равно уже оттуда все выгребли. На нашу с тобой долю вряд ли что осталось.</p>
   <p>— Без особого смысла. Просто так.</p>
   <p>Сабуров не смог бы ответить, почему ему захотелось увидеть место, где случайно нашли золото, спрятанное в годы революции. Возможно, что этот выплывший из далекого прошлого клад как-то возвращал и его, Сабурова, в те времена, когда хозяин магазина спешил упрятать свои ценности от революции; что-то общее и в судьбе этого золота и в своей собственной судьбе почуялось Сабурову.</p>
   <p>Клауберг отказался идти, сказал, что лучше он заляжет спать и как следует выспится. Сабуров пошел один. Было уже часов одиннадцать, но Невский кипел народом, сверкал огнями. Сабуров пересек его и, огибая Гостиный двор, стал искать помещение номер такой-то, напротив бывшего Пажеского корпуса. Помещение за номером таким-то он нашел. Но увидеть ничего не смог, и не потому, что уже было сумеречно, а потому, что вся стройка оказалась отгороженной от улицы забором и завалена внутри кирпичным и деревянным хламом. Зато Сабуров отчетливо вспомнил, что именно сюда, напротив Пажеского корпуса, в ювелирный магазин такого-то, он приезжал в автомобиле с отцом и с матерью, когда отец ко дню рождения матери заказывал не то серьги, не то часы на цепочке, не то еще что-то подобное. И вновь Сабурова до боли в сердце охватили мучительно острые воспоминания. Будто бы все было только что, совсем недавно, и вместе с тем от того, что некогда было, не осталось ни песчинки, ни пылинки, которую можно было бы ощутить физически. В самом деле, для памяти о своем детстве, о своих родителях, даже о жизни не только в Петербурге, а и в Кобурге у него не сохранилось ни единого предмета. Это было возмездием за то, что он, русский, поднял руку на Россию, на русский народ, за то, что вместе с немцами пошел против своей родины. И что получил? Опустошение в сердце, полнейшее опустошение. А русские? Для них как бы ничего и никого и не было — ни каких-то Клаубергов, ни каких-то прислуживавших Клаубергам Сабуровых, ни Гитлеров, ни Розенбергов.</p>
   <p>— Господин, вы иностранец? — услышал он голос возле себя. Рядом стоял молодой человек лет двадцати и пытался говорить по-английски.</p>
   <p>— Да, — ответил Сабуров по-русски, — иностранец. Но не утруждайте себя, я хорошо знаю ваш чудесный язык.</p>
   <p>— Иностранцы редко знают русский. А еще реже говорят о нем, что он чудесный.</p>
   <p>— У меня среди предков были русские. От них я и получил такое наследство. Чем могу служить?</p>
   <p>— Да нет, я просто так. Вижу, рассматриваете все, интересуетесь. Так, как вы, по Ленинграду обычно бродят лишь иностранцы. Увидел вот и спросил.</p>
   <p>Сабуров вспомнил вычитанное в Лондоне из газет. Все иностранные туристы пишут о том, что в Москве и в Ленинграде к ним подходили советские молодые люди и просили продать плащ, кашне, перчатки, все равно что, лишь бы заграничное, с броской этикеткой. Он спросил:</p>
   <p>— Что-нибудь хотите у меня купить?</p>
   <p>— Нет, что вы! — Молодой человек смутился. — Если вы так поняли, то извините, пожалуйста. Конечно, вы правы, на улицах знакомства не заводят. Нет, я думал, вам что-нибудь объяснить надо, показать. Может быть, вы дороги не знаете.</p>
   <p>Теперь неловко почувствовал себя Сабуров.</p>
   <p>— Нет, это уж вы меня извините. Не так о вас подумал. Начитался, знаете, в нашей прессе всякого.</p>
   <p>— Да, о нас много врут. Ходят, смотрят, мы все показываем, икру нашу едят, а потом к себе приедут и сочиняют всякую нелепицу.</p>
   <p>Они медленно шли вдоль Гостиного к Невскому.</p>
   <p>— А что фотографируют! — продолжал молодой человек. — Или Неву, Петропавловскую крепость, соборы всякие, или очередь за чем-нибудь, некрасиво одетых женщин, пьяного, завалившегося на садовой скамейке. А настоящая жизнь проходит мимо ваших объективов. Иной раз думаешь — едут к нам, а зачем едут, чего от нас хотят? И не поймешь, зачем и чего.</p>
   <p>— Я, например, молодой человек, приехал для того, чтобы одно солидное английское издательство смогло выпустить альбом репродукций древнего русского искусства, — сказал Сабуров.</p>
   <p>— Вот это хорошо! — ответил молодой человек. — Это конкретно. Но жаль только, что опять древность. А современную бы жизнь… У нас же много интересного.</p>
   <p>Они вышли на Невский.</p>
   <p>— В Ленинграде, — продолжал молодой ленинградец, — гидротурбины строят по пятьсот и более тысяч киловатт, корабли какие спускают на воду, оптика замечательная. У нас в Ленинграде есть все. Это город-лаборатория. Вы у нас раньше никогда не бывали?</p>
   <p>— Нет, не случалось. А что, вы здесь и родились, в Ленинграде?</p>
   <p>— Да, здесь. Вскоре после войны. Мой отец всю войну провел на Ленинградском фронте. В снятии блокады участвовал.</p>
   <p>— Кем же он был, интересно?</p>
   <p>— До войны лаборантом работал в научно-исследовательском институте. В войну стал артиллеристом. А потом, после войны, я еще не успел родиться, за месяц до моего рождения, умер от инфаркта. Молодой совсем — тридцать три года. У нас здесь было очень трудно. Мама рассказывала, мертвые на улицах так и лежали. Упадет от голода — и конец. Да еще немцы бомбили, из орудий каждый день обстреливали. Такой подлый народ — по госпиталям, по детским яслям, по трамвайным остановкам, когда люди на работу или с работы ехали.</p>
   <p>Сабуров знал о том, о чем ему рассказывал молодой человек. Но знал в освещении той, другой стороны-. Он хорошо помнил тогдашние высказывания немцев в офицерских казино Пушкина, Петергофа, Стрельны. «Удачно мы врезали большевикам вчера! Еще одно осиное гнездо разбили в прах». «Они там своих красных не успевают хоронить. Экскаваторами стали могилы рыть, сразу на тысячу мертвяков». «К весне войдем в город. Ко дню рождения фюрера ни одной комиссарской сволочи там уже не останется. Без выстрела войдем». И вот он слышит другой голос, другие слова: мама, папа, город-лаборатория, не надо ли вам показать дорогу, не заблудились ли вы. Значит, каких же большевиков разбивали Клауберги в прах, каких красных, какую «комиссарскую сволочь»? Отцов таких вот милых, добрых, общительных ребятишек.</p>
   <p>— Мы пришли, — сказал он, останавливаясь у подъезда гостиницы. — Я живу здесь, в этом отеле. Был рад познакомиться.</p>
   <p>— И я, — ответил молодой человек. — Знаете что, — добавил он, поколебавшись мгновение. — У вас, конечно же, есть фотоаппарат. Не тратьте зря пленку, снимайте подлинное, настоящее. Его у нас очень много. А не случайное. Я, знаете, даже письмо писал в наши руководящие организации, предлагал выпустить специальный фотоальбом, в котором были бы собраны все наши недостатки. Наснимали бы пьяных на улицах, всяких очередей, луж на новостройках, помоек, трущобных домов… Все бы подобное.</p>
   <p>— Зачем? — удивленно спросил Сабуров.</p>
   <p>— А затем, чтобы, когда иностранный турист приезжает, ему бы сразу в гостинице и вручали со словами: «Сэр или леди, не извольте утруждать себя и зря не изводить вашу высокоценную заграничную фотопленку. Вот вам все, обычно и непременно вас интересующее и привлекающее».</p>
   <p>— Остроумно! И что же вам ответили? — Еще пока не ответили.</p>
   <p>Они распрощались, и Сабуров отправился спать. Лежа на мягкой постели в комнате с очень высоким потолком, он смотрел на прямоугольник окна, освещенный ярким уличным фонарем, и раздумывал об этом молодом человеке. Кто он? Студент ли, бродящий по улицам перед зачетами? Влюбленный ли, к которому не пришла на свидание его девушка? Что он не прожигатель жизни, это совершенно ясно. Серьезный, воспитанный. До крайности неудобно перед ним за дурацкий вопрос: не хотите что-либо купить? Вот доверься свидетельствам очевидцев!.. Значит, против таких вот молодых советских граждан идут войной те, кто послал с группой Клауберга и эту мисс Браун? Значит, секс-бомбы, лохматые, немытые гитаристы, западное кино — все иные элементы «наведения мостов» имеют одну цель: растлить цельные молодые души людей Советской России и так демонтировать коммунизм? А на что это ему, Сабурову? Он однажды уже занимался «демонтажем» — в рядах гитлеровских войск. Он хорошо получил по физиономии. Нет, пусть мисс Браун на него не рассчитывает, он ей не соратник, прозревать в ее понятии он не собирается. Он будет заниматься только своим прямым делом. Вот так.</p>
   <p>Наутро, после завтрака, они встретились в гостиничном холле с разбитной девицей, у которой, как у лондонских продавщиц, были густо накрашены синим веки; одета она была в более чем короткую юбчонку, то же дешевого пошиба, как у тех продавщиц, очевидно, являвшихся ее эстетическим идеалом.</p>
   <p>— Итак, господа, — заговорила девица на плохом английском. — Я ваш гид, буду сопровождать вас по интересующим вас местам. Вы находитесь в Ленинграде, он занимает площадь… его население составляет… войны здесь было… после войны стало… — Она бойко, очень бойко называла цифры, сравнивая то, что стало после, с тем, что было до, смотрела при этом в угол комнаты под потолок, где ровным счетом ничего не было.</p>
   <p>— Хорошо, — остановил ее наконец Клауберг, — просто замечательно все то, что вы нам сообщили. Но вы не сказали, специалист ли вы по русскому искусству и вообще знаете ли искусство?</p>
   <p>— Как любой из нас, кто оканчивает институт иностранных языков. Мы обязаны знать все.</p>
   <p>— Ясно, — сказал Клауберг Сабурову по-немецки. — «Посмотрите направо», «посмотрите налево». Русский вариант среднеевропейской гидессы. — И отправился в «Интурист» добывать специалиста.</p>
   <p>День пропал. Зато назавтра они встретились с почтенным старцем, сотрудником Эрмитажа, специалистом, знатоком. Тут и Клауберг и мисс Браун, не говоря о Юджине Россе, отошли на второй план: все беседы со старцем вел Сабуров. Много ценного показал им старый человек и в Эрмитаже и особенно в Русском музее. Сабуров делал пометки, передавал их Юджину Россу, а тот, имея соответствующие разрешения, выхлопотанные у советских организаций через органы ЮНЕСКО, все, отобранное Сабуровым, фотографировал специальными фотосъемочными аппаратами на специальную пленку. Держать и направлять осветительные приборы ему помогали и Клауберг и мисс Браун. Главным в группе, само собой так получилось, стал на это время Сабуров. Он распоряжался, его распоряжения беспрекословно выполняли.</p>
   <p>Старик был знающий. Он знал не только искусство, он знал историю и истории. Он, оказалось, еще в революцию участвовал в национализации ценностей, предметов искусства.</p>
   <p>— Вы не представляете, — говорил он, забывая, с кем ведет разговор, — какие богатства накопила к тому времени наша российская знать и наша буржуазия! Юсуповы, Шереметьевы, великие князья из дома Рома новых, сами Романовы — чего только у них не было! Тициан, Рембрандт, Рубенс, даже Леонардо да Винчи! Но вот русской старины — ее, представьте, было меньше, несравнимо меньше, чем приобретенного на Западе. Все везли из Европы. Этакое дремучее российское низкопоклонство перед вами, западниками, сказывалось. Русской стариной не многие, нет, не многие владели. Вот, помню, пришли мы в один особнячок на Английском проспекте… Не солгать бы, сабуровский, что ли…</p>
   <p>— Чей? — переспросил Сабуров, чувствуя, каким жаром охватило все его тело при этих словах.</p>
   <p>— Сабурова, помнится, Сабурова, — говорил старик, не замечая волнения своего собеседника. — Вельможа был такой, столыпинский приспешник. А до Петра Аркадьевича Столыпина Сабуровы эти вокруг самого Победоносцева крутились. Так вот, там, в сабуровском особняке, кое-что из нашей старины обнаружилось.</p>
   <p>— И цело было?</p>
   <p>— Поначалу тряханули разошедшиеся солдатики да всякие погромщики — и такие были в революцию-то. Но вскоре мы все взяли на учет, под надежную охрану. Товарищ Ленин, Владимир Ильич, лично следил за тем, чтобы российские богатства не пошли на ветер. Да, цело было, сохранялось. Оттуда мы передали в музеи препорядочно. Не без толку и не без вкуса собирали Сабуровы русскую нашу старину.</p>
   <p>— Очень, очень интересно. — Сабуров изо всех сил скрывал волнение. — А нельзя взглянуть на то, что было найдено у Сабуровых?</p>
   <p>— Теперь трудно сказать, которое откуда. Но я наведу справки, постараюсь. Учет был, конечно. Описи надлежащие. В архивах хранятся.</p>
   <p>Уже назавтра старик повел Сабурова к двум старым, почти черным иконам, размещенным в Русском музее.</p>
   <p>— Вот они, сабуровские. В описи сказано, что обе они принадлежали лично графине Орловой, которая… вы этого не знаете, конечно… с новгородским архимандритом Фотием любовь крутила. У графини этой их каким-то путем и выманили Сабуровы. А графиня, своим чередом, получила драгоценные иконы от обожаемого ею Фотия. А к Фотию, есть свидетельства, длиннейшими путями шли они чуть ли не от самого Аввакума. А уж к тому как пришли, никто не ведает.</p>
   <p>Помнил ли Сабуров древние доски, покрытые лаками и, возможно, находившиеся в спальной его родителей? Да, там были иконы. И не одна. Но эти ли? И не легенда ли уж то, что они из особняка Сабуровых? За полвека чего люди не напридумывают по поводу любой вещи, тем более если это касается икон. И все же перед ними было отрадно постоять. На них Сабурову виделись не лики святых, а лица родных и близких и далекая, далекая ушедшая жизнь.</p>
   <p>Старик водил зарубежных гостей по церквам. Вместе с ним побывали они в Гатчине, в Петергофе, в Пушкине.</p>
   <p>В Пушкине Сабуров и Клауберг оставили его с мисс Браун и Юджином Россом, а сами отправились, как они сказали, осматривать парки. Они ходили по Екатерининскому дворцу, поражаясь, насколько тонко и точно воспроизводилось реставраторами уничтоженное в войну, как тщательно восстанавливались залы дворца советскими мастерами. Могилы эсэсовского генерала в парке близ мраморной часовни, которую Александра Федоровна строила для надгробья Распутину, они не нашли, как не нашли и ни одной другой немецкой могилы. Все сровнялось со временем и заросло кустарниками и травой. Никаких следов от пребывания чужеземцев на этой цветущей земле не оставалось.</p>
   <p>В одной из комнат дворца, в так называемой опочивальне Марии Федоровны. Клауберг тихо ткнул под бок локтем Сабурова и спросил:</p>
   <p>— Помнишь?</p>
   <p>Сабуров помнил. Он помнил скандал, который разыгрался однажды по поводу этой опочивальни. Шла зима сорок первого — сорок второго годов, первая зима под Ленинградом, студеная, страшная, бесперспективная. Солдаты лежали в траншеях, офицеры мерзли в домах города Пушкина и каждую минуту ждали снаряда в крышу. Дворец тогда был еще цел, хотя многoe из его внутреннего убранства русские успели увезти перед отступлением и совсем немалое уже поспешили растащить команды Розенберга, Геринга, Риббентропа и самого Гитлера. В управлении дворца по-прежнемy оставалось несколько русских служащих. Среди них была очень старая дама, которая пришла в управление еще во времена графа Фридерикса, министра двора его величества. Она находилась здесь и при Временном правительстве, и Советская власть не лишила ее этого, любимого ею места. Были и еще сотрудницы — и старые, и помоложе, и вовсе молодые. Одна из них приглянулась генералу СС, группенфюреру Гиммельхеберу, и высокий покровитель увез ее не то в Гатчину, не то в Нарву. А среди зимы пришло вдруг распоряжение: натопить покои Марии Федоровны, прибудет какое-то начальство. И прибыл вот этот генерал, с этой молодой русской, старая дама была вне себя. «Нельзя, нельзя, недопустимо, чтобы в нашем дворце, в нашем музее, да, да, в музее, открывался публичный дом! Проститутка в музее! И вообще нельзя валяться в опочивальне Марии Федоровны. Это вам не спальная обывателей. Это — произведение искусства. Сама Мария Федоровна никогда в ней не спала. Во время пребывания двора в Царском Селе она жила в Павловске».</p>
   <p>Старая дама бегала даже в гестапо с протестами. Над ней всюду только хохотали. И тогда она надавала по щекам той, которая осквернила музей. Удивительно, но ей это сошло с рук. Генерал СС сказал: «Что ж, мадам, очевидно, права. У них здесь свои порядки со времен русских царей; и вмешиваться в эти порядки я не буду. Еще не хватало мне баб разнимать. У меня своих дел достаточно». Потом он погиб при артиллерийском налете русских, и Клауберг с Сабуровым присутствовали на его похоронах. Где та старая мужественная дама и где та потаскуха, спавшая с Гиммельхебером в постели царицы? И где все те, с кем вместе зимовали тогда суровой, несчастной зимой Сабуров и Клауберг? Все сдуто ветром истории. А русские?… Русскими полны парки, полны залы дворца, улицы вокруг него, кафе, буфеты. Все гуляют, смеются и ведать не ведают, что среди них в этот час ходят двое из тех, кто приходил в эти места с намерением — один вернуть себе утраченное в революцию, другой — чтобы приобрести для фашистской Германии колонию на Востоке, превратить ее народ в рабов.</p>
   <p>Когда они вернулись к фургону, старик сказал:</p>
   <p>— Весьма сожалею, что не смогу показать вам собрание икон последней царицы, Александры Федоровны. Не знаю даже судьбы этого собрания. Может быть, оно погибло. Александровский дворец был разорен дотла. Немецкие свиньи устроили в нем казарму, да, видно, проспали со своего шнапса и не уследили за печками, устроили пожар, все сожгли. А собрание было богатое. Несколько сотен икон. Они занимали все стены в спальной от потолка до пола. Правда, как всегда, когда дело имеешь со старым искусством, среди них было много и хламу, подлинные ценности в него лишь вкрапливались. Но вот нет ни того хламу, ни тех ценностей — ничего. Немцы, немцы! Господа фашисты! Пишут, что они вновь там бряцают доспехами, в Западной Германии. Съезды, слеты устраивают, неонацистскую партию создали. Нельзя же допускать этого! Как беспечно вы на своем Западе смотрите на это, удивляюсь. Я всю блокаду провел в Ленинграде. Это ужасно, господа. Неужели и вы хотели бы испытать такое? Испытаете, если и дальше будете беспечны. Задумайтесь над этим.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p id="bdn_19">19</p>
   </title>
   <p>Юджин Росс скорым ходом по весьма приличной дороге гнал фургону до Пскова — старинного города, красиво расположенного над рекой Великой. В Пскове пообедали, полюбовались кремлем, его стенами, главами собора, отражавшимися с береговой крутизны в зеркально тихой воде, а дальше, решительно усевшись за руль, повел машину Клауберг. Он никому ничего не сказал, и никто его ни о чем не расспрашивал, но Сабуров понял, что дорога Уве знакома. Да, конечно, она ему знакома: Клауберг бывал здесь, наверно, не раз после того, как перебазировался из-под Ленинграда; его же тогда перебросили, помнится, именно в эти места, ближе к Прибалтике.</p>
   <p>Клауберг знал, где следовало свернуть с Рижского шоссе вправо, на менее хорошую дорогу. Он не остановился возле древних осыпавшихся крепостных стен и башен на высоком обрыве над широченной речной поймой.</p>
   <p>Никакого интереса останавливаться там у него и быть не могло. Его спутники не знали, а он-то знал, что поблизости от этой Изборской крепости древних россиян немцы, отступая в Прибалтику, оставили свое кладбище, в могилах которого немало знакомых и приятелей Клауберга закопано почти рядом с могилой легендарного скандинава, якобы приглашенного русскими для управления их страной, — некоего Трувора. Когда-то обо всем этом Клаубергу рассказывала молоденькая эстонская учительница, белокурая фройлен Эльга, с которой он проводил приятные ночи в Печорах, как раз там, куда он вел сейчас фургон с его подремывающими спутниками. В Пскове к их группе добавился специалист по истории местного края; но он занят своим, ни на что и ни на кого не обращает внимания. Он только сказал Клаубергу:</p>
   <p>— Вы прекрасно ориентируетесь на местности и ведете машину так, будто бы не раз здесь бывали.</p>
   <p>— О, — откликнулся Клауберг, поняв, что совершает ошибку, не спрашивая поминутно о дороге, — у вас в Советском Союзе очень четко расставлены дорожные указатели. Трудно сбиться с пути.</p>
   <p>В Печорах он уже поостерегся демонстрировать свою осведомленность. Остановив машину на небольшой площади, он сказал:</p>
   <p>— Указатели кончились. Все. Теперь только на вас надеемся.</p>
   <p>Пскович привел их к низким сводчатым воротам, которые, подобно туннелю сквозь крепостной кладки монастырские стены, вели в глубь монастыря. На деревьях парка, там, за стеками, и тут, снаружи, отчаянно кричали грачи, суетясь в своих гнездах, черными гроздьями навитых среди ветвей, пахло теплыми, радостными, весенними запахами.</p>
   <p>Монастырь располагался не на возвышенности, как было обычно в старину, дабы поудобней обороняться от врагов, а напротив — в низине. Стены его со склонов спускались на дно глубокого оврага, туда же вели и дороги, и там же, на дне, таинственно, сказочно пестрели синие, в золотых звездах, церковные купола и ярко зеленели железные кровли монастырских строений. Специалист из Пскова рассказывал о том, что в древние времена окрестное население в этот овраг ходило лечиться. Где-то тут лежал да, кажется, и сейчас лежит камень ледникового периода. Он особенный камень. Ему приписывали силу исцеления от болей в животе. Полежи на камне — и все пройдет. Позже, в песчанике, в котором пробил себе дорогу ручей, так и называемый — Каменец, выдолбили пещеры, ходы, переходы, соорудили катакомбы и подземные храмы. А при известном господам иностранцам царе Иоанне Грозном это все обнесли стенами в десять метров высотой, и так образовался поистине неприступный Псково-Печорский монастырь-крепость.</p>
   <p>— За все время существования монастыря враги захватывали его один лишь раз. — не без гордости заключил пскович, — И то изменнически. Постучались в ворота заблудившиеся люди, им открыли. А это оказались шведы. Получив пристанище, они перебили ночью охрану у ворот и впустили в монастырь свое войско. Единственный раз! А боем взять никто не мог, никогда. Даже Стефан Баторий с его многотысячным войском. Ну, если не считать, конечно, гитлеровцев в минувшую войну. Но то было иное дело.</p>
   <p>Клауберг ничего не сказал. Но он мог бы сказать многое. Он ходил по монастырским дворам, вглядывался в окна церквей, жилых покоев духовной братии, особенно в окна того здания, где, сказал пскович, обитает наместник монастыря, некий пресвятой отец.</p>
   <p>Да. Клауберг знал это местечко преотлично. Особенно ему запомнился день 28 августа 1943 года. Это был день той самой Успенской богородицы, икону которой прибыла тогда осмотреть верхушка местной немецкой администрации. На монастырском дворе собралось, помнил Клауберг, большое и представительное общество, от гебитскомиссара Плескаугебит, то есть Псковской области, господина Беккинга с супругой до митрополита Литовского и Виленского. возглавлявшего Балтийский экзархат отделившейся от Московской патриархии самостоятельной православной церкви отца Сергия Воскресенского. Были в этом обществе и бывшие русские офицеры, которые после гражданской войны в России превратились в монахов. До этого они служили в войсках Юденича, Деникина. Врангеля и всяких других генералов, боровшихся против большевиков. Тогдашний приятель Клауберга подполковник Шиммель, возглавлявший в этих местах абверкоманду, а до войны в Кенигсбергской школе готовивший немецких шпионов из русских белоэмигрантов, кое-что рассказывал об этих святых отцах. Клауберг узнал от него, что штабс-капитан Рухленко. послужив после изгнания белых из России во французском иностранном легионе, стал тут в двадцатых годах иеромонахом Филаретом. Бывший врангелевский епископ Вениамин был весьма повышен монастырскими пастырями в духовном звании. Он вознесся до ранга митрополита. Вениамину жилось неплохо. Еще при буржуазной Эстонии он притащил в монастырь, для проживания на покое, вовсе не мужчину, а русскую княгиню Обухову, ставшую монахиней Анной.</p>
   <p>— Мадам Обухова — не кто иная, как вдова расстрелянного в годы революции киевского генерал-губернатора. Ей добрая сотня лет, — рассказывал пскович.</p>
   <p>— О! — сказала мисс Браун, оживляясь. — Княгиня и сейчас здесь? А проведать ее нельзя?</p>
   <p>— Не знаю, надо будет спросить об этом. Да таких обломков прошлого в монастыре немало. Это как музей живых или полуживых экспонатов. Совсем недавно умер, скажем, представитель известного дворянского рода России Семен Яковлевич Сиверс. Сей господин после революции со стоял в антисоветской организации, которая называлась «Союзом спасения родины». Его судили, он отсидел, а будучи выпущенным, прикатил сюда, заделался схимником и пребывал в каменном мешке. До ста с чем-то лет дожил.</p>
   <p>— Сидел? — заинтересовалась мисс Браун. — Потом вышел? Из ваших тюрем, господин гид, не очень-то выходили. Как же это случилось?</p>
   <p>— Что значит — не очень-то выходили? — удивился пскович. — Как срок отбыл, так и выходи! Из ваших, видимо, тоже так. Вы из какой страны?</p>
   <p>— Я живу в Соединенных Штатах Америки.</p>
   <p>— А! Сакко и Ванцетти! Супруги Розенберг!.. И так далее и тому подобное. Электростул — и на небо! Нет, у нас разно бывало, мисс американка. Вы поговорите с местными святыми отцами. Вот здесь где-то путается… может, вот тот, в черной рясе, долговязый, который идет с ведром… Может, он некто Борис Михайлов, осведомитель гестапо времен оккупации, ставший диверсантом после того, как немцев вышибли из Пскова. Схвачен был, когда старался пустить под откос наш пассажирский поезд. Сидел, уважаемая мисс, отбыл срок, стал иноком Аркадием.</p>
   <p>Порция Браун непрерывно расспрашивала всех, кто был вокруг, кто попадался навстречу, пыталась беседовать с проходившими мимо монахами. Сабуров все слушал, на все жадно смотрел и поражался тому, что в Советской России сохраняются, оказывается, такие очаги далекого прошлого, как этот монастырь. Зачем они сохраняются в коммунистической стране, он не понимал.</p>
   <p>А Клауберг никого и не расспрашивал и ничего не слушал. Он был в прошлом, он вспоминал свое. И Сиверса-то, помянутого псковичем, он помнил, этого отца Симеона, который пребывал в каменной келье, кажется, вот здесь, в скале, справа от Успенской, врубленной в песчаник церкви. И княгиню Обухову видывал, высохшую, как мощи, древнюю старуху с бессмысленным взглядом. И не в них для него было дело. Его мысль все возвращалась к дню 28 августа 1943 года. Вот здесь, в Сретенской церкви, расположенной как бы на втором этаже каменного, примыкающего к склону оврага сооружения, были расставлены в тот день длинные банкетные столы, за ними разместилось до сотни гостей — и в церковных одеждах и в мундирах различных войск Германии. Кресты — регалии церковников и кресты — боевые награды райха сверкали и сияли в свете церковных огней. Собравшиеся произносили речи, предлагали тосты, пили, закусывали. Чтобы соблюсти видимость приличия, для святых отцов вперемежку с коньячными бутылками на столах были расставлены кувшины с монастырским квасом. Но отцы путали сосуды. Особенно усердствовал тогдашний наместник монастыря игумен Павел, по мирской фамилии Горшков, лет за пятнадцать — двадцать до войны переодевшийся из военного в монашеское. Бывший царский офицер, он перехватил «кваску» и, щелкая каблуками так, будто на них по-прежнему были шпоры, провозглашал не столько тосты, сколько нечто подобное боевым командам.</p>
   <p>Кланяясь немцам, гебитскомиссару Беккингу и его величественной супруге, которая под сенью крыл ангелов, парящих в куполах храма, и под взглядами святых с икон разыгрывала на церковной гулянке радушную хозяйку, отец Сергий говорил:</p>
   <p>— Особенно радостно мне, господа, что с разрешения рейхскомиссара мы, епископы Балтийского экзархата, собрались на наше архиепископское совещание в эту древнюю обитель, где под покровом матери божьей должны будем решить насущные вопросы, накопившиеся в течение года, который уже миновал со времен нашей последней конференции.</p>
   <p>Он тоже, как наместник, отпил «квасу» и продолжал:</p>
   <p>— Нашей задачей является разъяснение необходимости борьбы, общей борьбы русского и германского народов против большевизма. Господин окружной комиссар, — степенный кивок в сторону Беккинга, — может быть уверен в том, что мы, возглавляющие русский народ, понимаем наши задачи. В единении заключается великая сила!</p>
   <p>Потом все вместе фотографировались на открытом воздухе; богомольцев, обслюнявивших в этот день икону Успенской божьей матери, вынесенной из церкви на волю, к тому времени уже поразогнали с монастырских дворов. После фотографирования на приволье гости группами гуляли среди цветников. Клауберг слышал рассказ отца Павла, этого знаменитого Горшкова, о том, как в Псково-Печорском монастыре получал благословение изменивший красным генерал Власов. По просьбе Власова духовенство призвало свою паству вступать в так называвшуюся РОА — в «Русскую освободительную армию».</p>
   <p>Память Клауберга отказывала, за ненадобностью не все вспоминалось достаточно хорошо. Уже смутно помнилось ему то, что рассказывали монахи о некоем Константине Шаховском. Сабуров должен его знать по их совместной с Клаубергом работе среди эмигрантской молодежи в Баварии, но здесь не стоит затевать разговор с Петером об этом. Шаховской, сын известного русского эмигранта Якова Шаховского, был тогда активнейшим деятелем белоэмигрантского молодежного движения. Он и здесь, в районе Пскова, в Печорах, организовал во время войны свое формирование под крикливым названием «Молодые русские энтузиасты», так напоминавшим «Авангард молодой советской литературы», о котором печется мисс Браун.</p>
   <p>Клауберг в те времена работал в разведывательной школе, располагавшейся в тридцати километрах от монастыря, в деревне Печки. Диверсантов и шпионов, предназначенных для засылки в партизанские отряды и в тылы Красной Армии, он вместе с другими инструкторами учил психологии, умению вести разговор так, чтобы собеседник сам тебе все рассказывал, а не надо бы было тянуть из него слова клещами. Несколько десятков русских дуболомов следовало научить хотя бы внешним, первичным навыкам интеллигентности. Это была чертовски трудная задача. Попутно же по поручению доктора Розенберга Клауберг продолжал заниматься еще и тем, что на всякий случай инвентаризировал ценности монастыря: а еще у него была обязанность — получать от печорских монахов сведения об антинемецкой деятельности местного населения.</p>
   <p>Монастырь располагал разветвленной сетью осведомителей в черных рясах. Клаубергу запомнился иеромонах Лин, по настоящей фамилии, не соврать бы, кажется, Никифоров, приходский священник Лядского и Гдовского районов Псковского гебитскомиссариата. По призыву своих пастырей он вступил в «Православную миссию» — организацию, специально созданную для сотрудничества с оккупационными властями. Лин подписал обязательство с текстом, тоже памятным Клаубергу: «Я, священник церкви Каменный погост Никифоров Илья Никитьевич, вступая в члены „Православной миссии“, беру на себя торжественное обещание выполнять все богослужения православной церкви, всемерно помогая германскому командованию по выявлению лиц, враждебно настроенных по отношению к немецким властям и мероприятиям, проводимым ими».</p>
   <p>Иеромонах Лин-Никифоров использовал все средства, в том числе, конечно, и тайну исповеди, и поставлял немцам немало ценных сведений. Он вовремя сообщил о партизанах в деревне Заянье. Отправленные туда каратели исправно выполнили свое дело. Он же сообщил о появлении партизан в деревне Вейно. Он составил список тех, кто помогал партизанам, и все, помеченные в списке Никифорова, были ликвидированы. В лицо Клауберг увидел Лина в конце 1943 года, когда тот, опасаясь мести соотечественников. примчался в монастырь и обосновался в нем, за его прочными стенами. Кстати, этот попик не был аскетом, толк в жизни понимал. С собой он привел в монастырь сожительницу, весьма аппетитную бабенку.</p>
   <p>Под стать Лину был послушник Ефимий, он же некто Кастенков, он же Петров…</p>
   <p>Вспоминая перемены фамилий у русских предателей, Клауберг усмехнулся. Это общий удел, очевидно, тех, кто оказывается без родины. Вот и Сабуров, и эти мисс Браун с Юджином Россом, — Клауберг не сомневался, что и у них фамилии заемные. Да и он-то, он!.. Почему так смело бывший эсэсовец Клауберг расхаживает по этой русской земле, где все, что связано с СС, объявлено вне закона на вечные времена? Да потому только, что после пригородов Ленинграда некий Клауберг исчез, перестал существовать. Для работы в разведшколе он прибыл совсем под другой фамилией. В ту пору народился Вернер Шварцбург, а Уве Клауберг умер. Уве Клауберг вне подозрений у русских, по своим спискам военных преступников они ищут Вернера Шварцбурга. Ну и пусть ищут. А в лицо — если кто увидит — время сделало свое дело: от прежнего Клауберга мало что осталось в лице.</p>
   <p>Итак, все они безродны и бесфамильны, и он сам, и Сабуров, и все эти другие. И послушник Ефимий был таким же безродным. В 1919 году он служил красноармейцем. Красным своим изменил. Служил Юденичу. Растворился в небытие вместе со всей Северо-Западной белой армией. Пошел молодец служить белоэстонцам. Служил. Потом, когда Эстония вошла в состав Советского Союза, скрывался в монастыре от русских. С приходом немцев нанялся в полицаи, в эсэсовцы— расстреливал советских граждан, причем был способен на такие жестокости, на какие и немцы-то не все были способны.</p>
   <p>Как избежал в те времена он, Клауберг, партизанской пули и петли, трудно даже сказать. Видимо, какое-то везение сопутствовало ему в жизни. Пуля и петля были ведь совсем рядом. Зимой 1944 года, когда русские отбросили немцев от Ленинграда и стали двигаться в направлениях на Нарву и Псков, псковские партизаны совершили нападение на деревню Печки, в которой располагалась школа разведчиков и диверсантов. Они захватили одного из главных руководителей школы. Будь той ночью Клауберг в Печках, и он был бы схвачен и увезен на суд большевиков. Но господь бог милостив: ту ночь Клауберг мирно проспал с белокурой Эльгой, утром же был вызван в Псков, где жгли и упаковывали бумаги, и господин гебитскомиссар в присутствии крупных чинов СС объяснил ему, что отныне его задачей является тщательная упаковка и подготовка к вывозу в Германию ценностей монастыря, которые он столь отлично проинвентаризировал минувшей осенью.</p>
   <p>— Надо сделать так, господин штурмбанфюрер Шварцбург, чтобы русские монахи, и этот Горшков, их отец Пауль, и там выше — Серж и прочие, думали бы, что мы спасаем их ценности для них, увозим монастырское добро в безопасное от большевиков место. Чтобы все это они делали сами и еще бы благодарили нас. Ясно?</p>
   <p>— Ясно, господин гебитскомиссар. Будет исполнено.</p>
   <p>Ну, конечно, Клауберг так именно и сделал. Он напугал наместника, отца Павла Горшкова, красными, большевиками, которые, наступая от Ленинграда, истребят всех, кто сотрудничал с немцами. Горшков засуетился, началась спешная упаковка всего, что казалось настоятелю особо ценным. Но Клауберг умело и твердо отсеивал ненужное Германии: брать надо было только самое значительное, только самое дорогое, только внесенное в его списки и уже известное в Берлине.</p>
   <p>— Как, два грузовика подо все? — кричал отец Павел. — Минимум четыре, господа, минимум четыре!</p>
   <p>Нет, эту Успенскую божью матерь, которой так гордится монастырь, которая является его главной святыней, даже и с места не тронули, как ни кипятился Горшков. Хотя ее и выносили из церкви в дни наступления Наполеона и она якобы спасла Псков от французских полчищ, тем не менее ценность ее была не высока — ни как произведения искусств, ни как собрания драгоценностей, которые пошли на ее отделку. Оставили «Богородицу» на месте. Вот она и ныне здесь, и по-прежнему ее слюнявят богомольцы, и ежегодно 28 августа, как рассказывает сопровождающий группу молодой пскович, монахи выносят свою реликвию из сумрачного пещерного храма на волю.</p>
   <p>И еще одно воспоминание пришло к Клаубергу, пока их группа бродила по монастырским дворам. Он вспомнил последние свои часы в монастыре. Это было летним днем 1944 года. Немцы поспешно отходили от Пскова, по Рижскому шоссе катились волны их отступления. Русские самолеты бомбили и расстреливали бегущих. Клауберг по поручению командования явился к Горшкову. В Сретенской церкви, как раз там, где некогда стояли пиршественные столы и произносились речи во славу немецкого оружия, собралась вся монастырская братия.</p>
   <p>— Господа, — сказал им Клауберг! — никакой паники! Немецкая армия отступает временно, по соображениям высшей стратегии. Мы очень скоро вернемся, мы просим вас оставаться на ваших местах и всем, чем вы только сможете, подрывать за время нашего отсутствия силы большевиков. До новой и очень скорой встречи, господа!</p>
   <p>И вот она, новая встреча, не очень, правда, скорая, — спустя почти четверть века! Они-то, братия эта, чем могли, тем, наверно, и вредили Советской власти, выполняя наказ немцев, а немцы?… Из немцев вернулся лишь один он. Клауберг; да и то, может быть, напрасно это сделал. Хотя он ныне и не герр штурмбанфюрер, а уважаемый профессор, тем не менее все может окончиться весьма плачевно. Русские — народ решительный, зря эта мисс Браун рассказывает сказки о том, как они одрябли, как переродились и так далее. Этими россказнями она хочет, конечно, убедить своих боссов в том. что их расходы на нее окупаются сторицей. На самом деле никакой дряблости нигде не видно, как не было ее и раньше. Горшков, Никифоров-Лин, Эльза Грюнверк — сожительница святого отца Павла Горшкова — все они или, во всяком случае, многие из них были в конце войны или по окончании ее схвачены красными и отданы под суд. Наверно, их того — вздернули? А главу Балтийского экзархата, который «слишком много знал», пришлось немцам самим «того»… Один из приятелей Клауберга рассказывал ему о том, как с группой СС он ликвидировал этого, ставшего никому не нужным русского митрополита. Эсэсовцы задержали его машину на дороге возле Вильнюса, когда отец Сергий возвращался домой из женского монастыря, и с удовольствием всадили в него несколько очередей из автоматов. Дескать, напали лесные бандиты. Какая-де жалость! Какой преданный Германии, райху был человек!</p>
   <p>Воспоминаниям не было конца. Среди других Клауберг вспомнил и еще одного, казалось бы, совсем незаметного, подобного пылинке в мироздании, крохотного, как мушка, ничтожного, но тем не менее вот не исчезнувшего из его памяти человечка. Не существуй тогда тот человечек на свете, Клауберг не смог бы вспомнить всего, что так хорошо представлял себе сегодня, расхаживая по монастырским дворам. Человечек работал в Пскове корреспондентом русской газетки «Новое время». Это он описал заседание монахов монастыря и офицеров немецкой армии в Сретенской церкви, он сообщал читателям о всяких иных событиях и встречах на псковской земле, знакомил их с биографиями того или иного русского деятеля, подвизавшегося при немцах. Клауберг частенько встречал пишущего человечка то там, то здесь с блокнотом в руках, с вечным пером. До самых тех дней, когда надо было бросать все и спасать свою шкуру, у Клауберга хранилась подшивка газет с его писаниями. Ну как же его фамилия? Лицо — вот оно, невыразительное, в мелких чертах, бледное, с белесыми прядками над лбом, помнится ясно; помнятся глаза, прическа, улыбка. А фамилия? Да, вот она и фамилия! Кондратьев! Совершенно верно — Кондратьев! Где он теперь? Какова его судьба? Тоже, скорее всего, вздернули. Русские не любят прощать предательство.</p>
   <p>Оказалось, что раздумавшийся Клауберг давно сидит на скамеечке возле клумб, среди которых, высаживая цветочную рассаду, тихо копошились пожилые женщины, и на утоптанной дорожке чертит ивовым прутиком фигуру, весьма похожую на виселицу. Он поспешно стер вычерченное и оглянулся по сторонам. К нему приближались его спутники. Они побывали в катакомбах, где бывал в свое время и Клауберг. Мисс Браун с восторгом рассказывала о том, как там интересно, какие снимки при помощи блица сделал Юджин Росс. Хотя в пещерах, кажется, и не разрешают фотографировать, он ухитрился сделать дело — у него такая чудесная портативная аппаратура.</p>
   <p>— Там гробов, гробов!.. — восклицала американка. — Десять тысяч гробов. И не тлеют. Ветка сирени, не увядая и не теряя цвета, может пролежать на камне под землей целый месяц. Удивительно! Некоторые из монастырских боссов уже позаботились о местах для себя. Они распорядились выдолбить именные ниши для своих гробов. Зря вы, господин Клауберг, от нас отстали. Вы прозевали очень интересное.</p>
   <p>Сабуров был сосредоточен. В тот день он услышал много знакомых имен и фамилий. И Константина Шаховского, которого знал по Германии, и этой вдовой княгини Обуховой, и родственников Столыпина, посещавших Псковщину во время войны. Если пребывать здесь, в монастыре, если не выглядывать за его стены, можно подумать, что и вокруг все та же Россия, старая, царская, времен его. Сабурова, отца, его деда; богомольная, пахнущая свечами, ладаном, звучащая хорами певчих. Не зря сюда, за той Россией, на поклон ей, когда Печорами два десятка лет владела буржуазная Эстония, съезжались русские эмигранты со всего света. Эти дали, эти косогоры, это небо в белых четких облаках, суровые цветовые северные контрасты, эти стены, звонницы, купола вдохновляли кисть Николая Рериха. Сколько стихов-рыданий, побывав здесь, оставили своим потомкам беглые русские поэты.</p>
   <p>У Сабурова физически, тяжело и тупо болела голова от обилия неожиданных впечатлений, от дум, от всего.</p>
   <p>Только Юджин Росс, которому в высшей степени было наплевать на российские штучки в виде монастырей, богородиц, неряшливых, нестриженых и небритых типов в черном, населивших это место, щелкал время от времени аппаратом да жевал резинку. «Сукин сын, — думал о нем Сабуров. — Русский ли он или не русский по происхождению., — по всей своей сущности он американец. Такие толпами шляются по Италии, на все глазеют, но все, решительно все проходит мимо их глаз, мимо их сознания. Паршивые потребители! Не зря их всюду так не любят, хотя и угодливо пресмыкаются перед ними».</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p id="bdn_20">20</p>
   </title>
   <p>Тосно… Любань… Названия были знакомы и Клаубергу и Сабурову, Ни тот, ни другой, правда, здесь не бывали. В местах этих им делать было нечего. Но оба слышали о них многократно. Селения с такими названиями лежали на пути от Новгорода к Ленинграду, и сколько раз для въезда по этой дороге в Ленинград уже готовились войска райха, входившие в группу армий «Норд», которой вначале командовал генерал Лееб, а затем, после того как русские отобрали обратно свой Тихвин, генерал Кюхлер. Намывались автомобили генералов, заново окрашивались боевые машины лучших танковых частей, солдатам выдавали шнапс — и все напрасно: Тосно, Любань были, а Ленинграда группе «Норд» достигнуть так и не удалось. Удивительно точной оказалась в этом случае старая русская пословица: «Близок локоть, да не укусишь».</p>
   <p>Не ведая о размышлениях двоих из своих спутников, Юджин Росс лихо вел машину по высушенному апрельским солнцем асфальту. Было тепло, но с дороги виделось, что в тенистых лесных оврагах еще лежали пласты осевшего грязного снега.</p>
   <p>Сидя рядом с жующим резинку неразговорчивым малым, Клауберг тихо, лишь для самого себя, насвистывал мотив испанской песенки; дорога однообразно и безвозвратно плыла под колеса, под радиатор фургона. Ленинград остался позади. После возвращения из Пскова группа пробыла в городе на Неве еще несколько дней. Чем в те дни занималась мисс Браун, неведомо: где-то шаталась, окруженная молодыми парнями и девицами, ходила в гости к какому-то местному гению, на которого неведомо кто — то ли в Лондоне, то ли в Нью-Йорке — возлагал надежды. Юджин Росс все дни и вечера просидел в подвальчике на главной ленинградской улице, на Невском, где подавали очень ему понравившиеся кавказские национальные блюда, пожирал чебуреки и пил цинандали и кахетинское — вина столь же кислые, как итальянское кьянти. Сабуров — тот, пожалуй, один из всех занимался прямым делом, определенным группе издательством «New World»— А он, Клауберг, пытался проверить два запомненных адреса, о чем ему было приказано в Брюсселе. Но обе попытки кончились неудачно. В первом случае он даже не нашел необходимой улицы — ее просто не было, район перепланирован, старые дома снесены, и через их бывшие фундаменты провели новые магистрали с новыми направлениями, новыми названиями и новыми домами. По второму адресу искомый человек года два назад умер.</p>
   <p>Что ж, он, Клауберг, ни при чем, не он организовывал эту зыбкую сеть, его ответственности в распадении агентуры не было. Он сделал то, что ему поручили, он проверил, он установил — на эти два адреса можно не надеяться, надо думать о новых. Вот пусть и думают, пусть заботятся о них те, кто обязан это делать, люди из Пуллаха.</p>
   <p>Колеса крутились, крутились, и вдруг Клауберг как бы наткнулся грудью на нечто непреодолимое. Нарастая, навстречу вынеслось название селения, показавшегося впереди. Это было одно, недлинное, слово, но от него стало жарко и душно. «Чудово! — закричала дорожная надпись. — Чу-до-во!»</p>
   <p>Шоссе шло так, что они должны были оставить это Чудово слева, не заезжая в него.</p>
   <p>— Остановитесь! — бросил Клауберг, и Юджин Росс резко затормозил у развилки.</p>
   <p>С полминуты длилось молчание. Порция Браун озиралась по сторонам, Юджину Россу все было безразлично. А Сабуров, сидевший за спиной Клауберга рядом с мисс Браун, тот, конечно же, — Клауберг не сомневался в этом — догадывался, по каким причинам остановились они перед дорожной табличкой с надписью «Чудово», о тех воспоминаниях, которые заставили Клауберга это сделать.</p>
   <empty-line/>
   <p>— Проедем там, — сказал Клауберг, указывая на левый рукав дороги, уходящий в селение. — Оттуда, наверно, тоже есть выезд на наше шоссе. Сделаем небольшой крюк.</p>
   <empty-line/>
   <p>Фургон шел через чудовские улицы, мимо домов и домиков; большинство из них были новыми, из свежего дерева и кирпича, и Клауберг не находил глазами того, во имя чего они сюда свернули.</p>
   <p>Что же все-таки погнало Уве Клауберга в улицы заурядного русского селения, в котором нет ни крепостей, ни замков, ни церквей с фресками, ничего, чем могло бы заинтересоваться издательство «New World»?</p>
   <p>Клауберг хотел увидеть тот низкий, одноэтажный серый дом с множеством окон по фасаду, выходившему на дорогу Новгород — Ленинград. До войны в том здании располагалась школа. Но за несколько осенних и зимних месяцев первого военного года в нем так все истоптали и загадили немецкие войска, искавшие в бывших классных комнатах ночлега, что, когда февральским или мартовским днем в них остановилось переночевать подразделение эйнзацкоманды Клауберга, в которой был и Сабуров, комнаты те скорее напоминали скотный сарай, чем школу. Клауберг и Сабуров пробирались из Новгорода в Грузино, в усадьбу бывшего сатрапа одного из русских царей, некоего Аракчеева. В инструкциях было сказано, что в этом поместье могли сохраниться ценные произведения искусства.</p>
   <p>Перед рассветом, когда все еще спали на деревянных нарах, застланных соломой, загорелся вестибюль дома, или, как русские называют, сени. В них, как выяснилось, в щель между досками, со стороны сада, почему и не уследил часовой, находившийся на улице, была брошена бутылка с зажигательной смесью. Немедленно подняли тревогу и схватили парнишку, бежавшего через огороды и местные плетенные из хвороста заборы. Парнишке было шестнадцать или семнадцать; конечно же, он все отрицал, от всего отпирался. Но один из солдат тщательно осмотрел его ладони и тогда все стало ясным: не кто иной, как этот щенок, бросил зажигательную бутылку.</p>
   <p>Мальчишку затащили в школу, и Клауберг, посчитав, что двигаться дальше, не зная, что же ждет группу впереди, опасно и неразумно, решил допросить его, не партизан ли он и не знает ли, где находятся партизаны, и только после допроса отдать негодяя-поджигателя в руки следственных и карательных органов.</p>
   <p>В команде, занимавшейся ограблением русских музеев и церквей, специалистов по таким допросам не было. Поэтому солдаты самым примитивным образом били русского парня по щекам своими увесистыми ладонями, а Клауберг лишь повторял по-русски: «Где партизаны? Где партизаны?» Русский молчал, вместе с кровью выплевывая на пол классной комнаты сломанные зубы. Лицо у него было круглое, под глазами и вокруг носа осыпанное мелкими веснушками (да, да, значит, это уже был март, а не февраль, дело шло к весне: веснушки!); глаза его, желтые, как у зверя, злобно смотрели и на тех, кто бил его, и на Клауберга в черном мундире эсэсовского офицера. Попробуй развяжи руки, отпусти его, он тотчас кинется на своих истязателей, он станет кусаться, вытыкать пальцами глаза.</p>
   <p>До того дня Клаубергу еще не приходилось не то что убивать людей, но даже просто бить, вот так по щекам, по щекам. Не считая, конечно, мальчишеских драк — в детстве бывало всякое. Но вот так, безоружного, беспомощного, связанного, полностью зависящего от тебя, — еще нет. Клауберг всегда считал себя в высшей степени культурным человеком, до его понимания не слишком отчетливо доходили теории о высших и низших расах; такое теоретизирование он считал необходимым элементом пропаганды среди простого немецкого народа, но интеллигентных людей оно, по его мнению, не касалось. И он морщился, видя, как старательно хлещут русского парня по физиономии исполнительные солдаты команды. Сабуров — тот просто ушел на улицу. Это и понятно, он русский, у него славянская душа, молодой поджигатель — его соотечественник.</p>
   <p>Все шло, словом, так, как и должно было идти, пока Клауберг не вздумал поговорить с парнишкой.</p>
   <p>— Глупый мальчик, — сказал он почти отеческим тоном. — Ты напрасно молчишь. Ты совершил глупость — поджег дом, в котором отдыхали усталые люди.</p>
   <p>— Вы не люди! — наконец открыл рот все время молчавший русский.</p>
   <p>— Кто же мы, по-твоему?</p>
   <p>— Фашисты, сволочь! — Парень рвался из веревок, из рук солдат к Клаубергу. Солдаты крепко его держали.</p>
   <p>— О, о! — Клауберг еще улыбался, но начинал злиться. — Уж не коммунист ли ты с таких лет, мальчик?</p>
   <p>— Не твое дело! — резал словами русский. — Когда вас разобьют, когда тебя будут вешать, собака, тогда узнаешь, кто я такой!</p>
   <p>— Молчать! — взорвался Клауберг, забыв о том, что он интеллигент. — Я из тебя сделаю свинячий фарш!</p>
   <p>И в этот миг его хлестнуло, ожгло по лицу. Парень плюнул ему прямо в глаза. Клаубергу показалось, что он весь в слюне — в ядовитой, все сжигающей, как та смесь из бутылки. Он не отдавал отчета в своих дальнейших движениях. Рука сама выхватила из кобуры «вальтер» и сама три раза подряд нажала на спуск прямо в эти звериные глаза, в эти веснушки, в эту пасть с распухшими, обкусанными губами…</p>
   <p>Да, конечно, это было страшно, это было неожиданно. Клауберг кинулся к своему чемоданчику, за одеколоном, чтобы смыть с лица липкую мерзость — слюну с кровью, от которой было солоно на губах. Солдаты поволокли убитого на улицу. А Клауберг все тер свои щеки, губы, веки, и не было ни малейшего чувства сожаления, раскаяния. Напротив, нарастала жгучая досада на то, что он не смог ответить русскому щенку достойным образом. Ответить же надо было чем-то равновеликим, хотя бы такими же плевками в веснушчатую харю. Клауберга мучило, что по этим конопатым щекам бил не он, а солдаты, что парень ушел от него, ушел торжествующий, последним сказав свое слово, зло, надменно оплевав немецкого интеллигента, немца, представителя высшей расы! Вот где вдруг вспомнилось ему все, что об этих расах говорилось в речах и писалось в газетах. Клауберг не мог найти себе места, он метался в запоздалой ярости. И когда несколько часов спустя Сабуров негромко сказал ему: «Зря ты, Уве, это сделал. Пусть бы этим занимались палачи», — он заорал на Петера: «Русская кровь заговорила! Все вы такие! Верить вам никому нельзя!» Он, конечно, знал, что неправ, и все равно настаивал на своем, кричал, выходил из всяких рамок достойного поведения.</p>
   <p>С тех пор — лиха беда начало — он стал другим. Но другого Сабуров его не знал. Клауберга перевели в район Пскова, туда, где они были несколько дней назад, в Печоры, в деревню Печки. При одной из карательных операций в тех. местах, в которой с учебными целями участвовали и его подопечные диверсанты из разведшколы, он застрелил второго русского. Затем был и третий и четвертый… Клауберг стал получать от этих убийств острое, ни с чем иным не сравнимое удовольствие. Его опьяняло ощущение безграничности власти над человеком. Когда у человека связаны руки, когда человек поставлен перед тобой на колени и ты можешь бить сапогом под его подбородок так, что только станет вскидываться с хрустом в позвонках его голова, — это уже не человек. Кто он там — учитель, врач, советский работник? Окончил институт? Университет? Перед тобой он все равно слизняк. Вот я его… раз, раз, раз… и ничего он не может с тобой поделать. Его можно колоть, резать, жечь. Он будет выть, забыв и о своем университетском дипломе, обо всем ином, чем некогда гордился, — об орденах, званиях, степенях. А ты можешь спокойно сидеть перед ним на стуле, и он будет извиваться у твоих ног с перешибленным хребтом.</p>
   <p>Это было как страсть к наркотикам, это было во много раз острее их, острее любого алкоголя. Что там коньяк, шнапс, всякое шампанское! Власть, власть, власть над другим, полная, абсолютная — вот вершина пирамиды человеческих наслаждений. В такие минуты кровь бросалась в лицо Клаубергу; возможно, что у него даже повышалась температура, потому что в теле он ощущал нечто вроде конвульсий: весь дергался, руки, ноги совершали непроизвольные движения.</p>
   <p>После экзекуций Клаубергу нужен был не один день, чтобы отойти от них, как от сильного похмелья. Какое-то время он жил спокойно, затем вновь начинало нарастать желание испытать острое чувство. Он не ждал, а искал случая повторять все это еще, и еще, и еще, и до чего бы дошел, может быть, до сумасшедшего дома, если бы Германия не была разгромлена. А тогда все и кончилось, надо было спасать себя, сидеть тихо, не шевелясь, в глухих зарубежных щелях…</p>
   <p>Нет, в отстроенном заново поселке Чудово того здания — одноэтажной длинной школы со множеством окон — не оказалось. Все было в нем на этот раз по-другому, не похоже на прежнее, и Клауберг знакомого места не нашел. Но он ощущал, как приливала кровь к его лицу и каким жаром жгло лицо от воспоминаний. Он видел перед собой глаза молодого русского звереныша, и вновь из-под погасшего душевного пепла выхлестнул пламенный язык ненависти, острой ярости — все оттого, что последнее слово оказалось за русским, что русский ушел победителем, оставив его, немецкого офицера, человека высшей расы, жить на земле оплеванным, униженным.</p>
   <p>Юджин Росс вел машину медленно, давая Клаубергу получше рассмотреть ничем не примечательное русское селение. По улице шли люди, посматривали на машину иностранной марки, чему-то смеялись. Среди них мелькали лица точь-в-точь такие, как то, — веснушчатые, круглые. глазастые, дерзкие. Клауберг ненавидел их всех до бешенства, до красного тумана в глазах.</p>
   <p>— Нажмите, Росс, на свои педали, — сказал он, стараясь быть спокойным. — Ничего интересного здесь нет. — Он ни разу не оглянулся на Сабурова. Он знал, что Сабуров за ним следит и если не все, то многое из того, что происходит в его душе, понимает.</p>
   <p>В Клауберге еще бушевало, ходило горячими приливами, когда впереди показались купола новгородских церквей. Не «Naugard» было написано при въезде, как помнили Клауберг и Сабуров, а «Новгород», и поселиться им пришлось не в кремлевском тереме с расписными сводами, как было тогда, а в гостинице, в грязноватой, с крикливыми коридорными, но все же вполне приличной, даже с горячей водой, не хуже, пожалуй, чем какое-нибудь привокзальное альберго «Принчипе» в Венеции или «Патрия» в Турине. Только там, в Венеции и в Турине, еще и крыс сколько хочешь, а здесь одни лишь мухи, правда, в изрядных количествах.</p>
   <p>Началась работа в Новгороде. Сабуров с Клаубергом отправились в музей, пошли по церквам; мисс Браун бродила по улицам, завязывала знакомства с новгородскими девчонками; Юджин Росс искал кабаки. Того, чего бы он хотел, не было. Нашлись два-три ресторана при гостиницах. Но они ему не понравились своей казенщиной. Кто-то сказал, что пусть мистер иностранец сходит в одну из башен Кремля — там-де открылся ресторан со средневековым колоритом. Юджин Росс отправился на разведку, а затем затащил в старое здание, которое называлось «Детинцем», и всю компанию.</p>
   <p>— Если вам не понравится, — сказал он, — я могу, как делают русские, за всех за вас заплатить. А понравится, каждый пусть сам платит. В башне было холодно, темно и тесно. Мисс Браун сказала об этом.</p>
   <p>— Средневековье! — Вместо ответа Клауберг пожал плечами. — А чего вы хотели?</p>
   <p>— Комфорта, — ответила мисс Браун. — Обычного, нормального человеческого комфорта. А официанта или официантку — как можно скорее.</p>
   <p>Посуда в «Детинце» была деревянная — ложки, кубки, чашки.</p>
   <p>— Но это же не гигиенично, — опять заметила мисс Браун.</p>
   <p>— Средневековье! — теперь уже сказал и Юджин Росс.</p>
   <p>— А кому, простите, в конце двадцатого века нужно ваше средневековье! — Мисс Браун рассмеялась. — Притом организованное всерьез. Я бывала в сотнях ресторанов и кафе мира, которые устроены в таких вот башнях, в подземельях, в крепостных стенах. Там все средневеково — стены, полы, балки потолков, двери, окна. Все, кроме комфорта и того, что кладется в рот и при помощи чего это делается. И порядки там не тех давних веков, а современные — быстро, вкусно, предупредительно А тут — где официант?</p>
   <p>— Под Королевским замком в Кенигсберге, — заговорил Клауберг, — был замечательный ресторан «Блютгерихт», «Кровавый суд». Он размещался в подземелье, где была камера пыток. В стенах с тех времен торчали железные кольца, висели цепи…</p>
   <p>— Топор и плаха в углу! — с язвительностью подхватила мисс Браун.</p>
   <p>— Скелет, — добавил Юджин Росс. — Это чисто по-немецки.</p>
   <p>— Нет, топоров и скелетов там не было, — обозлился Клауберг. — А был порядок. Немецкий порядок!</p>
   <p>— Новый? — Мисс Браун откровенно смеялась.</p>
   <p>— И старый и новый, дорогая мисс. Вот когда вы посидите здесь часок-другой в ожидании пищи, то немецкие порядки вы предпочтете здешним.</p>
   <p>Сабуров, как ни странно, испытывал неловкость. Ему было стыдно за все то неумелое, неуклюжее, безвкусное, что окружало их в этой башне, что видели они в ней. Для Сабурова и эта мисс и этот Юджин не были русскими, не говоря уж о Клауберге, Русским, как ему думалось, среди всех них был только он, и вот каким-то странным даже ему самому образом именно он нес перед всей этой компанией и ответственность за скверное обслуживание посетителей и полностью разделял эту ответственность с неумелыми устроителями средневекового ресторана. Права проклятая американка: у них не получилось в этой башне ни средневековья, ни современности. А молчаливый Юджин тем временем разговорился:</p>
   <p>— Дали бы мне это дело в руки! Я бы устроил им ресторанчик!.. Вот там бы в углу — очаг с вертелами. На них на глазах заказавшего клиента жарили бы — хотите — цыпленка, а хотите — целого барана. В эту бы стену, — он похлопал ладонью по камню, — вмонтировал аквариум с живой рыбой. Желаете, сэр? Рыба вылавливается для вас сачком и тут же под жаривается.</p>
   <p>— О, это уже есть в отеле «Хилтон» в Афинах! — сказала мисс Браун.</p>
   <p>— Что ж, было бы и в Новгороде, — ответил Юджин Росс. — Этих неповоротливых, злобных женщин я бы, конечно, заменил другими, приветливыми, хорошо воспитанными. — Он расписывал и расписывал, и действительно ресторан в старинной башне обретал в его описаниях весьма привлекательные черты.</p>
   <p>В последующие дни Сабуров больше не искал развлечений. Вместе с Клаубергом они составили для Юджина Росса список объектов для съемки. В главном куполе Софийского собора Сабуров старался рассмотреть Вседержителя и его сжатую в кулак руку — то, о чем когда-то ему рассказывал доктор Розенберг, как шпаргалкой, пользуясь книгой русского князя Трубецкого, и что не раз видел и сам Сабуров в военные годы. Но фреска сильно пострадала после того, как специальная команда эсэсовцев содрала с куполов собора золотую обшивку, и трудно различались там, в высоте, ее остатки.</p>
   <p>— Существует предание… — начал он, обращаясь к сопровождавшему их сотруднику музея.</p>
   <p>— Да, — понял тот, — существует. Вернее, есть два предания. Одно, о котором вы хотите сказать, — о том, что как ни старались древние живописцы написать благословляющую руку Пантократора, она все равно складывалась в кулак. Дескать, Русь сильна своей сплоченностью. А второе предание… Вы видели, на кресте главного купола сидит голубь? Он громадных размеров. Это снизу он такой маленький. Так вот, по преданию, стоит лишь голубю покинуть свое место — и Новгороду конец. Но голубь по милости господ гитлеровцев в минувшую войну покидал свое место, а Новгород-то!.. Какой город стал! Вам нравится наш Новгород?</p>
   <p>— В целом — да, конечно, — ответил Клауберг. — Красивый город.</p>
   <p>— Если бы вы видели, что натворили здесь гитлеровцы! Выйдемте на волю.</p>
   <p>Вместе с сотрудником музея они вышли из собора. Во дворе Сабуров увидел знакомое крыльцо, знакомые двери, которые вели в Грановитую палату, где некогда было казино немецких офицеров.</p>
   <p>— Что в этом здании? — спросил он.</p>
   <p>— Если вам захочется, мы потом можем зайти и туда, — сказал сотрудник музея. — Там Грановитая палата, в ней хранятся ценности Новгорода. Евангелия в серебре и золоте, предметы церковного культа из драгоценных металлов и камней. Прекрасные вещи. Видите, милиционер у входа? Охраняет палату, как Госбанк. Так пойдемте на площадь! Вот перед вами памятник Тысячелетия России! Сколько фигур из бронзы! Ценность какая! И все это было разломано, разобрано. Когда наши вступали в Новгород в сорок четвертом, фигуры эти валялись вот тут, тут, вокруг, в снегу. Их готовили к отправке в Германию…</p>
   <p>Он мог бы об этом и не рассказывать. Те, кому он рассказывал, как раз и занимались разборкой дорогого русскому народу сооружения. Точнее — один из них, Сабуров, поскольку Клауберг в те дни был в Пскове и готовил к отправке в Германию ценности Псково-Печорского монастыря. Сотрудник музея прав: памятник Тысячелетия России было решено отправить в Германию. Одного боялся тогда Сабуров, — что там его расплавят на металл. Для немцев русский памятник иной ценности составить не мог. Лишь медь да бронза, а никакое не тысячелетие великой Руси. Для него же, Сабурова?… Он еще полсотни лет назад слышал рассказы отца, который вместе со своими родителями приезжал в Новгород из Петербурга на торжественное открытие этого замечательного творения скульптора Микешина. Торжества, по словам отца, были пышные, шумные. Подумать только — тысяча лет России! Пусть это не два с лишним тысячелетия Древнего Рима или Древней Греции, чем там, на Западе, так хвастаются, но и тысяча лет — это не две недели. У России была славная история, была своя удивительная культура, был свой чрезвычайно ценный вклад в мировую культуру. Бот здесь, в Новгороде, советские археологи откопали мостовые и водопровод, канализацию шести-семисотлетней давности. И письменность древние новгородцы имели. Пусть не на папирусах — на бересте, но имели. Нет, нет, Россия щи хлебала совсем не лаптем. И очень жаль, что неуклюжие люди там, в старой кремлевской башне, весьма неумно поддерживают западные басни об обратном и подсовывают именно лапоть.</p>
   <p>Да, ломали, разбирали, демонтировали памятник, а он снова целехонек. Как был, так и есть.</p>
   <p>Весенний день угасал, вечерело. Распрощались с любезным сотрудником музея, договорились с ним весь следующий день посвятить осмотру коллекции икон в музее, и в гостиницу возвращались окружным путем, по берегу Волхова.</p>
   <p>— Помнишь, тут водолазы работали? — Клауберг кивнул в сторону реки. — Колокола искали. И не нашли. Того информатора, кажется, вздернули за ложное сообщение. А он говорил правду, утверждая, что колокола затоплены в реке. Теперь, видишь, их оттуда достали!</p>
   <p>В Летнем саду, на горке, слышался веселый шум, звучал смех, раздавались крики. Они поднялись. На горке была устроена танцевальная площадка. И на ней… Трудно было даже глазам своим поверить… Задрав юбку, на площадке откалывала наипоследнейший американский танец — кто? Мисс Браун! Партнером у нее был старательно повторявший за нею все ее дрыгания пучеглазый парень с челкой до бровей, в красном свитере и выцветших джинсах. Зверская музыка гремела в портативном магнитофоне, который всюду таскала с собой мисс Браун.</p>
   <p>Вокруг танцующих теснилась толпа молодежи, особенно много было девушек. Все они старались повторять и запоминать то, что показывала иностранка. При этом мисс Браун, отлично владевшая русским языком, делала вид, будто бы говорит на нем очень скверно, с ужаснейшим акцентом.</p>
   <p>— Милии мои, — коверкала она, — это самий модни данц. Он ишшо толка ин Америка. Бат я вас любит, бикоз показывай, шоу, шоу!</p>
   <p>— Идиотка, — сказал Сабуров. — Она все провалит. На нас обратят внимание. Надо ее остановить и увести отсюда.</p>
   <p>— Не надо. — Клауберг удержал его за локоть. — Она много о себе думает. Америка превыше всего! Она дала мне понять, что у нее свои дела и чтобы я в них не вмешивался. На здоровье! Пусть русские даже ее вышлют. Я буду только рад. И этого болвана могут высылать, который пьет и жрет целыми днями. Машину и мы с тобой знаем. А сделать снимки нам помогут русские. У них есть прекрасные мастера этого дела. Так что пусть, Петер, она идиотничает. Это ее собачье дело.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p id="bdn_21">21</p>
   </title>
   <p>Спада всем своим поведением подчеркивал полнейшее равнодушие к тому, что делает Лера, чем она занята, куда ходит, с кем встречается. Он тоже стал возвращаться домой не как прежде — после службы, а когда придется, иной раз и далеко за полночь.</p>
   <p>— Тебе же все равно, — ответил он ей на одно из ее замечаний по этому поводу. — Ты завела себе свою компанию, тебе круг моих друзей не интересен. Ну, а мне он интересен, мне он необходим.</p>
   <p>— Не поступишь ли ты так, — сказала Лера, усмехаясь, — как поступил один тип не то из Йемена, не то из Кувейта, который нашу, вышедшую за него замуж в Москве студентку-комсомолку продал одному из местных князьков в гарем? Ты человек расчетливый — все лишние деньги в дом.</p>
   <p>— На вас, русских, таким путем не заработаешь, — зло ответил Спада. — Вы слишком неквалифицированны как женщины.</p>
   <p>Это было уже обидно хотя бы потому, что он старался обидеть. А зачем? Почему?</p>
   <p>Все чаще и чаще приходили к Лере мысли о том, что она оказалась глупой девчонкой, что она ошиблась, грубо, нелепо ошиблась, поддавшись поверхностному, налетному чувству, дав увлечь себя этому, в сущности, мелкому, пустому человеку. Если задуматься, то не он, не его личность увлекли ее тогда. Нет, конечно. Хотя, по правде говоря, своими мягкими манерами Спада выгодно отличался от ее сверстников: он умел продемонстрировать и подать свою воспитанность так, что это производило впечатление. Что там ни говори, а на фоне готтентотских, студенческих выкриков типа «железно», «до лампочки», «элементарно», «хохма» и всяких подобных речь Бенито Спады, его разговоры привлекали своей содержательностью, интеллектуальностью. Это теперь она стала понимать, что содержательности в нем никакой и нет — все из книг, и ничего своего, а его интеллектуальность — одна видимость интеллектуальности. Но тогда, в Москве… Что ж, она увлеклась, да. Но все равно, все равно, говорила себе Лера теперь, это увлечение не было любовью, оно и было только увлечением; был интерес, было девчоночье любопытство, влекла возможность увидеть иную, новую, непохожую жизнь; причем нисколько в то время не думалось о том, что иную жизнь не просто посмотришь, не просто увидишь, а получишь ее навсегда. И вот она, эта иная жизнь, была увидена, посмотрена и сегодня исчерпывалась, приходила к концу.</p>
   <p>Родители Спады хранили строгий нейтралитет. Они видели, что у их сына с невесткой что-то неладно, но ни во что не вмешивались, даже ни о чем не расспрашивали ни его, ни ее.</p>
   <p>Напряженность в семье нарастала еще и потому, что в городе, как, впрочем, и во всей Италии, было неспокойно. Из буржуазных газет узнать что-либо определенное было трудно, они пестрели самыми противоречивыми сообщениями. Но Чезаре Аквароне хорошо разъяснил Лере обстановку. Дело в том, что итальянцы — имеется в виду трудовой народ страны — остро недовольны тем, как их правительство все глубже и глубже втягивает Италию в натовские планы. «Французы вырвались из этой паутины, генерал де Голль оказался достаточно прочной личностью. У нас таких личностей нет, наши правители непатриотичны и покорно, как кролики в пасть к удаву, идут навстречу планам американцев, стремящихся место строптивой Франции заполнить в НАТО услужливой Италией. А мы, между прочим, тоже не пешки, мы не желаем этой темной игры».</p>
   <p>Все лучшие гостиницы Турина были заняты в эти дни летчиками НАТО — американцами, моряками НАТО — тоже американцами, связистами НАТО — и те носили форму армии США. Они толпами шлялись по улицам, сидели в кафе и в барах. Военная организация Атлантического пакта проводила на севере Италии свои массовые мероприятия.</p>
   <p>Рабочие, часть служащих и интеллигентов стали появляться у гостиниц с плакатами, надписи на которых с полной ясностью свидетельствовали о том, что итальянский трудящиеся были бы рады, если бы натовские гости соблаговолили как можно быстрее вернуться к себе домой, туда, откуда приехали. На улицах усилились наряды полиции, карабинеров; говорили, что уже и армейские части подтянуты к окрестностям Турина.</p>
   <p>— Бенито, ты чувствуешь, что происходит? — спросила Лера в один из таких дней.</p>
   <p>— Ничего особенного. У нас в Италии любят подымать шум. Это у вас считают, что чем тише, тем лучше. А у нас чем больше шуму, тем демократичнее. Ничего особенного.</p>
   <p>— Но натовцы-то съехались, это факт!</p>
   <p>— Как съехались, так и разъедутся. Туринцы на них только заработают. У господ американцев достаточно зеленых бумажек, оставят их в гостиницах, в барах, ресторанах, в магазинах.</p>
   <p>— Тогда почему же народ волнуется, ваши рабочие?</p>
   <p>— Это твои закадычные друзья, сама у них и спрашивай.</p>
   <p>— А тебе они разве не друзья?</p>
   <p>— Блестящая советская демагогия, мадам! — воскликнул Спада. — Вы все мерите интересами рабочих и колхозников. Надоело! Человечество идет вперед. Времена марксовых изысканий и теорий миновали. Это было сто и более ста лет назад. Сейчас в науке и в технике никто не обращается к Архимеду и Галилею, к Джеймсу Уатту и Маркони при всем почтении к тому, что они некогда совершили. Даже Резерфорд позади, даже ваш Курчатов. А в науках об обществе вы застыли на Марксе, на Энгельсе, на Ленине… Рабочие, о которых вы кричите, давно пере стали быть единственным революционным классом. Революции сегодня происходят всюду: в странах Африки, Азии, даже Америки, — и что, может быть, их там совершают рабочие? Ерунда! Там…</p>
   <p>— Если социалистические революции, то да: и рабочие и крестьяне… А если это дворцовые и военные перевороты, где хунты, генералы и полковники, то таких «революций» по десятку в год можно совершать. Это не социалистические революции…</p>
   <p>— …о которых Ленин говорил, что они да здравствуют! Да, да, знаем. Дико, слышишь, дико представить себе, что у нас в Италии, в стране тонкого художественного вкуса, в стране передовой науки и техники, власть может оказаться в руках рабочих, в руках батраков Сицилии и Сардинии. Это же некультурные, темные люди, которых долгими годами надо просвещать. Могу ли я, окончивший два высших учебных заведения, подчиняться таким правителям? Вы же сами ощутили, что это нонсенс: с ростом культуры даже у вас поняли, что так называемая диктатура пролетариата свое отжила. Вы ее отменили, дорогая. А мы и устанавливать не будем. Как-нибудь обойдемся без нее.</p>
   <p>В дверь позвонили. Отворить пошел Спада. На лестничной площадке перед ним стояло трое попыхивающих сигаретами людей.</p>
   <p>— Компаньо Спада, — сказал один из них. — Мы из партийного комитета. Завтра решено всем выйти на улицу. Надо показать этим натовцам, да и правительству тоже, всю нашу силу. Мы приглашаем и вас.</p>
   <p>— Начнем в десять утра, — добавил второй.</p>
   <p>— Хорошо, хорошо! — поспешно закивал Спада, — Спасибо, что сказали. Но… — Он замялся. — Могут быть неприятности.</p>
   <p>— Ничего. У русских в семнадцатом году неприятностей было больше, да они их не испугались. — Все трое рассмеялись и, так смеясь, стали спускаться по лестнице.</p>
   <p>— Вот видишь, — сказала Лера, когда дверь за ними была закрыта, — и не обойтись без рабочего класса. Это же были рабочие, я вижу.</p>
   <p>— Положим, тот маленький, который ничего не говорил, совсем не рабочий, он официант из ресторана, я их всех здесь знаю. А что касается «не обойтись», так обойдемся, дорогая.</p>
   <p>— Как же?</p>
   <p>— Очень просто. Я с ними завтра никуда не пойду.</p>
   <p>— Но ведь это же, наверно, партия так решила — выйти на улицы, устроить антинатовскую демонстрацию?</p>
   <p>— Ну и что же? Кто решал, тот пусть и идет, а я не решал. Ты что, смеешься! Там голову могут дубинкой проломить. А то и пулю в лоб всадят. Это не для меня. Я против таких методов. Я не руки и не ноги. Я голова, мысль, интеллект.</p>
   <p>— Но ты же состоишь в партии! Зачем ты в нее тогда вступал?</p>
   <p>— А я в любую минуту могу пойти и заявить о выходе из нее.</p>
   <p>Лера годами изучала историю партии у себя на родине. Необыкновенно далекими казались в ту пору события, о которых шла речь в книгах, — непредметными, незапоминающимися. Особенно расплывчато для нее было время после поражения революции 1905 года: какие-то отзовисты, ликвидаторы, примиренцы, газета Троцкого, почему-то тоже называвшаяся «Правдой». Августовский блок — блок кого, почему? Пражская конференция — историческая, положившая конец разброду и шатаниям. Как положившая? Какому разброду?</p>
   <p>И вот перед нею будто бы овеществилось далекое и, думалось, абстрактное. Перед нею воочию сидит ликвидатор, типичный ликвидатор, который разуверился в революционной силе рабочего класса. Он жаждет только легальных, только парламентских форм революционного движения. А революционное ли оно тогда? Нет, нет и нет. Потому-то Ленин с такой пылкостью, яростью, убежденностью и сражался против ликвидаторов, против троцкизма, против Троцкого, вокруг которого роились все они — и ликвидаторы и примиренцы по отношению к ликвидаторам. Сколачивая августовские и иные блоки, они чуть не погубили партию. Потому и оказалась Пражская конференция на самом деле исторической, что большевики порвали тогда со всей этой псевдореволюционной братией, отстояли, спасли чистоту революционных идей.</p>
   <p>— Нет, друг мой, ни Маркс, ни Ленин нисколько не устарели и сегодня, — сказала Лера спокойно. — Я вижу это на живых примерах Италии. На твоем примере вижу.</p>
   <p>— Да, конечно. Я понимаю, — догадываюсь! — закричал Спада. — По твоей терминологии я ликвидатор, да, да? Оппортунист, ревизионист?</p>
   <p>— Ты сам это сказал. Сам почувствовал.</p>
   <p>Назавтра Спада не встал с постели. У него болела голова, была температура тридцать семь и две.</p>
   <p>Лера сказала, чтобы он накормил Толика, оделась и ушла. День был солнечный, весенний, солнце грело, а ветер с гор нес утреннюю свежесть. По вымытым весенними дождями камням и асфальту улиц шагалось удивительно легко. Лера шла к тому пункту сбора, который вчера назвали посланцы партийного комитета. Очевидно, направляясь туда же, то ее обгоняя, то равняясь с нею, то отставая, шли и другие люди, и чем ближе к месту, тем гуще, внушительней становилась толпа.</p>
   <p>На большой площади с памятником посредине Лера растерялась. Она не знала, к кому обратиться. Но обращаться, видимо, ни к кому и не надо было. Разве в этом дело! Важно, что в такой день она с ними всеми, с рабочим классом Турина, с итальянскими коммунистами.</p>
   <p>Было еще минут сорок десятого. Люди развертывали транспаранты с надписями против натовских сборищ, против морских американских баз е Италии, против ракетного оружия. Среди этих надписей можно было прочесть и надписи против агрессии во Вьетнаме. В огромном скоплении народа шли всякие разговоры, раздавался смех, слышались шутки. Лере даже показалось, что она в Москве перед первомайской демонстрацией.</p>
   <p>И плакаты такие же, и люди такие же, и солнце, и ветер. Но только вот группы полицейских и карабинеров по краям площади нисколько не напоминали московских милиционеров, сдерживавших мальчишек, которые пытались прорваться к Красной площади. Нет, у полицейских тут были винтовки и пистолеты с заложенными боевыми патронами. Поглядывая на них, Лера ощущала тревожный и вместе с тем радостный холодок в спине. Такое ей всегда казалось ушедшим в далекое прошлое, оно досталось дедам, отцам, матерям. Дети могли им только завидовать. И вот она сама, как в сказке, перенеслась в годы развернутых красных знамен, демонстраций протеста, массовых выступлений народа, заряженных винтовок и пистолетов полиции. Злобный Спада, это Маркс, это Ленин вывели тысячи туринцев на улицу сегодня, а не ты, вообразивший себя чьей-то мыслью, чьим-то интеллектом!</p>
   <p>Появились люди с повязками на рукавах, стали организовывать колонны, началось движение колонн по улицам. Взвились флаги над ними. Лера увидела десятки дорогих ее сердцу эмблем на транспарантах — скрещенных молотов и серпов.</p>
   <p>Демонстрация текла по Corso Unione Sovetica, по проспекту Советского Союза, до главного вокзала железной дороги, до пересечения с проспектом Виктора-Эммануила II. Колонны проходили мимо гостиниц, занятых натовцами, люди скандировали свои требования, слитным криком повторяя то, что было по-итальянски и по-английски написано на транспарантах. И всюду их сопровождали полицейские и карабинеры, пешие и конные, особенно густо расположенные как раз возле тех гостиниц.</p>
   <p>Шествие туринцев длилось несколько часов. Все эти часы Леру несло как на широких, сильных, легких крыльях. В этот день она как бы получала полную компенсацию за все годы бескрылой жизни, тусклого существования рядом с бескрылым, тусклым Спадой. Она разговаривала с соседями по шеренге в колонне. Те были настроены оптимистично, по-боевому, решительно. Если полиция полезет в драку, она свое получит, — в разных вариантах высказывались они, держа в карманах гаечные ключи, внушительные отвертки и всякие иные железины. Замечая ее не очень хорошую итальянскую речь, Леру спрашивали, откуда она, из какой страны. Ей не хотелось, чтобы люди узнали, что она русская, советская: вдруг в такой горячей атмосфере они начнут выражать свои симпатии к ее родине; провокаторы обрадуются возможности раздуть очередную истерию с «рукой Москвы», которая-де вмешивается в итальянские внутренние дела. И Лера кое-как выкручивалась, лишь бы не сказать правду. Неожиданно к ней подскочил человек, в котором она узнала остроносого социалиста Луиджи.</p>
   <p>— Синьора Васильева! — закричал он радостно. — Как замечательно, что вы с нами! Сегодня идут решительно все. И коммунисты и те социалисты, которые не пожелали изменить рабочему классу во имя грязных интриг своих боссов. И партизаны Сопротивления. И беспартийные. Такой день, такой день! Эммануэле! Пеппо! Пьетро! — орал он до тех пор, пока наконец Леру со всех сторон не окружили ее знакомые. Даже Чезаре Аквароне появился. Восторженный Луиджи объяснял всем желающим:</p>
   <p>— Это же русская, советская синьора! Товарищ Васильева из Моск вы. Она с нами, понимаете!</p>
   <p>Леру обнимали, жали ей руку, хлопали по плечам, угощали грецкими орехами, с хрустом раздавливая их в железных ладонях, несли в бутылках апельсиновую воду, дарили значки, шариковые ручки, перочинные ножи и брелоки для ключей к автомобилям.</p>
   <p>— Куда же я это все дену! Ну зачем, зачем, товарищи!.. О мамма миа!</p>
   <p>Кто-то сбегал в соседнюю лавчонку и купил мешок из нейлоновой сетки. Все подарки повпихивали туда. Кто-то понес за Лерой этот мешок.</p>
   <p>Начали петь «Катюшу». Потом «Подмосковные вечера», и, наконец, сминая все остальное, разрозненное, над колоннами вспыхнуло и поплыло, нарастая, «Смело, товарищи, в ногу!».</p>
   <p>Перед Пьяцца Кастелло демонстрантов встретил плотный строй полиции.</p>
   <p>— Господа! — прокричал полицейский офицер, сидя на танцующей лошади. — Прошу повернуть обратно, и на сегодня вашего марширования достаточно. О ваших требованиях, кому надлежит, уже известно, и теперь дело властей, внять этим требованиям или нет. Идите по домам, выпейте по стаканчику вина и успокойте нервы.</p>
   <p>На него засвистели, зашикали. Конь еще горячее заплясал, защелкал копытами о камни. Демонстранты нажали на строй полицейских, и он распался. Лера уже была готова принять удары дубинок, услышать выстрелы. Но ей нисколько не было страшно, ею владел всепобеждающий и всезаслоняющий азарт коллективной, общей борьбы. Теперь-то она понимала, что за сила организованные массы, если их возглавляют и ведут смелые и решительные вожаки.</p>
   <p>То там, то здесь возникали митинги. Выступали коммунисты, социалисты, люди других партий и организаций. Лера не во всех из них разбиралась. Но ей было ясно, что все говорили об одном и том же — о том, что Италия не должна плестись в хвосте натовского блока, что итальянский народ и без американской указки способен найти верную дорогу для своего развития и процветания. Долой тех, кто играет с огнем новой мировой войны!</p>
   <p>Расходиться стали только под вечер.</p>
   <p>— Это очень ответственный момент, — сказал коммунист Эммануэле. — Никому нельзя оставаться в одиночестве. Не рассеивайтесь, товарищи, не разбегайтесь все сразу. Могут перехватать поодиночке.</p>
   <p>Уходили по своим районам, по домам большими группами, завертывая по дороге в траттории, пиццерии, буфеты — подкрепить силы после более чем восьмичасового марша. Все были довольны проведенным днем.</p>
   <p>Компания Эммануэле затащила Леру в пиццерию. Заказали на всех пицци — народное, очень распространенное кушанье, напоминающее открытый пирог с начинкой из разной разности. Можно заказать пицци с помидорами и другими овощами, можно — с острым сыром, можно — с «плодами моря»: креветками и ракушками. Потребовали и несколько кувшинов вина, к нему сыру, маслин.</p>
   <p>— Когда вот так пройдешься среди тысяч твоих товарищей, начинаешь и себя уважать, — сказал Эммануэле, разливая вино по стаканам.</p>
   <p>— Поэтому-то нам так старательно и навязывают всем телевизоры в рассрочку, — сказал Луиджи. — Чтобы сидели перед ними каждый в своей берлоге по отдельности и позабыли бы друг о друге.</p>
   <p>— Совершенно верно, Луиджи! Ты даже не знаешь, как ты прав. — Старый Пьетро отпил вина. — Мне один швед рассказывал, что они там — он профсоюзный деятель у себя в Швеции — дошли до того, что даже общие профсоюзные собрания проводят по телевидению. Лежат по домам на диванах и слушают доклады своих лидеров. На улицу уже и ходить боятся: а вдруг там могут выстрелить!</p>
   <p>— А мне один из Африки говорил… Там уже даже и не подумаешь, на что идут капиталисты, — вступил в разговор Пеппо. — Как шумиха среди рабочих на плантации, так сразу хозяева им бесплатные талончики в публичный дом выдают. Извините, синьора Васильева!</p>
   <p>— Поодиночке-то многих купить можно. А вот когда массой, тут уж нет, рабочего человека не купишь. — Эммануэле еще подлил вина в стаканы. — А между прочим, синьора Васильева, ваш супруг, синьор Спада, был сегодня на улице?</p>
   <p>— Он болен, — ответила Лера, чувствуя, что краснеет. — Температура…</p>
   <p>Все замолчали и стали собираться по домам. Пожимали ей руки, предупреждали, чтобы не позабыла сумку с подарками, которую за нею так все время и таскали попеременке.</p>
   <p>К себе домой она поднималась по лестничным ступеням, как на Голгофу. Видеть Спаду было уже совершенно невозможно. Он стал чужим не только ей, но даже своему итальянскому народу. Вот с кем связала она свою жизнь! Как подшутила над нею, московской комсомолкой, судьба!</p>
   <p>Спада встретил ее буквально брызжа слюной, она чувствовала это на своем лице и отстранялась от него.</p>
   <p>— Как ты смела, как смела лезть не в свои дела! В чужой стране, при чужих порядках! Мне уже звонили. Это же скандал, скандал! Ты там агитировала, провоцировала петь советские песни.</p>
   <p>— «Рука Москвы»! — сказала она.</p>
   <p>— Да, да, да! Именно. У меня могут быть неприятности из-за тебя.</p>
   <p>— Сделаю официальное заявление, опубликую в газетах, что ты ни чего общего со мной уже не имеешь, что мы разводимся, и все. Это у вас, в Италии, развод «по-итальянски» — обременительное дело: жену надо непременно прикончить. А мы с тобой регистрировались в Москве, там разведут без убийств.</p>
   <p>Назавтра было воскресенье. Спада сидел у себя в комнате, делал выписки из Достоевского. Лера возилась с Толиком, обдумывая положение. Надо было уезжать в Москву. Денег у нее для этого не было, а Спада своих, несомненно, не даст. Продать что-нибудь? Но у нее нет ничего такого, что стоило бы хороших денег. Один ширпотреб, чепуха.</p>
   <p>Пришла синьора Мария Антониони.</p>
   <p>— О синьора Спада! — заговорила она по-русски. — Можете себе представить, я провела два дня в Вариготте, на вилле «Аркадия». Осматривала комнаты, которые синьора Карадонна и на этот раз оставит для меня и Сальваторе. Я накупила там превосходной рыбы. Если хотите, уступлю немного, придите взглянуть на нее. Это прелесть, а не рыба. И еще я вам скажу, так вы не поверите! Вы знаете, конечно, синьора Карадонну, Умберто Карадонну?</p>
   <p>— Да, да, как же! Он очень приятный собеседник, начитанный, много знающий.</p>
   <p>— И куда бы, вы думали, эти обширные знания завели вашего приятного собеседника? Прямо в Москву, в Советский Союз! Он прислал письмо своей Делии, хозяйке «Аркадии». Его, оказывается, пригласили в Лондон. А оттуда он отправился в Советский Союз. Что-то связано с искусством. Он ведь знает и искусство. Откуда только, не пойму. Он приехал в Москву и сразу написал жене, чтобы не волновалась. Видите, какой заботливый и внимательный. А то ходит, молчит, чертовски серьезный. По думаешь, не человек, а сухарь. Делия читала мне это письмо вслух. Он в восторге от России. Он уже был в Ленинграде, еще где-то. Это, говорит, не страна, а учебник жизни.</p>
   <p>— Ну что вы болтаете, синьора Мария! — На пороге своей комнаты стоял Спада с авторучкой в руке. — Какой учебник! Учебник того, как не надо жить.</p>
   <p>— Глупости, синьор Спада! Я на целую треть русская, я прекрасно понимаю синьора Карадонну, да, понимаю, у него тоже кто-то в роду был связан с русскими. И напрасно вы так думаете, будто бы, кроме Италии, других стран на свете и нет. И, между прочим, я сегодня прочла в коммунистической газете, что итальянцы недовольны порядками в своей стране потому, что им надоело жить под американским сапогом.</p>
   <p>— Это вы городите чушь, синьора Мария!</p>
   <p>— Возьмите газету и убедитесь сами, синьор Спада. Тысячи людей вышли вчера на улицу. Полиция перед ними отступила. Люди очень недовольны жизнью. Так что не нам с вами, синьор Спада, учить русских чему-либо. А может быть, прав он, синьор Карадонна, и нам бы следовало поучиться у них.</p>
   <p>— Вы просто старая дура, старая… — Спада выругался по-русски и хлопнул дверью своей комнаты.</p>
   <p>— Вы слышали, как этот вахлак меня обозвал? — закричала синьора Антониони. — Это же, если перевести на итальянский… это же хуже, чем проститутка.</p>
   <p>— Успокойтесь! — крикнул Спада из-за двери. — Это совершенно одно и то же.</p>
   <p>— Синьора Спада, он что у вас сегодня?… — Синьора Антониони смотрела на Леру с удивлением и испугом. — Он, может быть, съел что-нибудь дурное? Или стал употреблять модный героин? От этой дряни, говорят, люди совсем шалеют.</p>
   <p>— Простите, синьора Мария, — ответила растерянная Лера. — Я очень перед вами виновата за то, что так вот получилось. Если позволите, я к вам позже зайду.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p id="bdn_22">22</p>
   </title>
   <p>Вот уже несколько дней в доме Зародовых стоит небывалая суета. Сама Алевтина Григорьевна, пять родственниц ее супруга, Александра Максимовича, даже Генка, и тот — все они с утра, вооруженные тряпками, щетками, пылесосом, приводят захламленную, неряшливую квартиру в порядок.</p>
   <p>Квартира немалая, не столько, может быть, по числу комнат — их пять, сколько по квадратуре площади — более ста двадцати метров, с холлом, с громадным, длинным и широким, как изрядный переулок, коридором. Комнаты поделены по своему значению в жизни семьи так: большая, с фонарем, — столовая; почти такого же размера — кабинет Александра Максимовича; затем общая спальня супругов, затем комната Генки; и, наконец, поскольку что делать с пятой комнатой Зародовы не знали, они устроили в ней «телевизионную».</p>
   <p>«В Англии это в порядке вещей, — разъяснил Александр Максимович. — В каждом порядочном доме там есть так называемая „ситингрум“— комната для сидения, в ней топится камин или включается, если камин электрический, и в ней же смотрят телевизор. Итак, здесь будет ситингрум!» «По-русски это гостиная», — сказал кто-то из родственников, когда обсуждался вопрос о распределении комнат в новой квартире. «У англичан такого понятия нет, — ответил Александр Максимович. — Гостей там звать не очень принято. Ситингрум существует для своей семьи. Ну, а если гости все же забредут, тоже там сидят».</p>
   <p>Так все комнаты в квартире Зародовых с тех пор и назывались: вот эта — «ситингрум», спальня — «слипингрум», столовая — «дайнингрум», кабинет — «райтингрум». Только Генкиной комнате Александр Максимович не смог подыскать английского названия. «Сансрум» — комната сына — звучало не очень хорошо. «Чилдренрум» — детская? Какие же дети? Генка у них один. Да и не ребеночек он уже давно. Поэтому комната его наименовалась просто «Генкиной».</p>
   <p>Александр Максимович чрезвычайно гордился тем, что мог изъясняться по-английски. Правда, из-за неясности произношения окончаний слов, когда он путал «з» и «с», «д» и «т», некоторые его высказывания приобретали совсем противоположный смысл тому, на какой Александр Максимович рассчитывал, а иной раз у него получались и вовсе неприличности и даже ругательства. Тем не менее он любил сказать: «Английский у нас в доме — это, если хотите, второй государственный язык нашей семьи». Он имел в виду то, что в последние годы даже Генка освоил кое-что из английского, а Алевтина Григорьевна по английским надписям на этикетках могла отличить банку с быстрорастворимым кофе от кольдкрема или стирального порошка.</p>
   <p>Шумиха, поднятая в доме, объяснялась тем, что в Москву прибыли очень важные иностранцы: они работают в рамках ЮНЕСКО, их надо принять в домашней московской обстановке. Иностранцы нацелились на Александра Максимовича потому, что за год до их приезда он был назначен редактором одного из «Вестников», который часть своих страниц уделял и истории искусства, и некоторые его статьи об этом приобрели известность за рубежом.</p>
   <p>— Папец, — сказал Генка, — для такого дела, как прием иностранцев, надо бы Ийку позвать. Очень будет полезно. Приехал, ты говоришь, целый интернационал: немец, итальянец, двое американцев. Ийкино знание разных языков может здорово пригодиться.</p>
   <p>— Да, ты прав. Может быть, — не очень охотно согласился Александр Максимович. Он до самозабвения любил встречаться с иностранцами, но совершенно не терпел делить это удовольствие с кем-либо еще. Он был счастлив как бы мимоходом сказать среди коллег назавтра после встречи: «Голова побаливает. Устал вчера дьявольски. Иностранцы были. Засиделись чуть ли не до утра».</p>
   <p>Но на этот раз дело было особое: прибыла весьма представительная группа, с четкой программой — древнее русское искусство, в котором Александр Максимович не очень-то разбирался, и непременно следовало позвать знающих людей. Ему уже посоветовали пригласить художника Антонина Свешникова, который у иностранцев популярен именно тем, что творчески осваивает русское живописное наследие, поэта Савву Богородицкого — представителя, если так можно выразиться, современного неорусофильства, истинного россиянина, богатыря, былинного гусляра и песенника. Согласился в конце концов Александр Максимович позвать и дочь Алевтины Григорьевны — Ию.</p>
   <p>— Она эффектна, — рассуждал он вслух. — Если захочет, может быть весьма экстравагантной, что иностранцам всегда нравилось и нравится.</p>
   <p>— Но она и опасна, Саша, — заметила Алевтина Григорьевна. — Может статься так, что все они примутся за ней ухаживать и в центре стола окажешься не ты, а она.</p>
   <p>— Глупости! — не согласился Александр Максимович. — Как то есть она, а не я? Им нужен я, я, нужны разговоры со мной, со мной, им интересны мои взгляды, мои воззрения. А не абрисы какой-то московской девчонки. Таких у них у самих косяки.</p>
   <p>В условленный день и в условленный час намытая, прибранная квартира Зародовых наполнилась праздничным шумом. Несмотря на то, что на улицах было еще светло, в комнатах горели все огни, включенная радиола, которую Александр Максимович привез из Японии, сама меняла пластинки. Рядом с нею — на смену ей — стоял магнитофон, привезенный Александром Максимовичем из Нью-Йорка. Алевтина Григорьевна непрестанно пролетала по коридору от кухни к столовой и обратно, то заглядывая в кастрюли, то окидывая еще одним взглядом тщательно сервированный стол. У плиты на кухне орудовали две старые тетки Александра Максимовича. Одна из его племянниц в белой наколке и белом передничке готовилась к тому, чтобы ходить среди гостей с подносом, уставленным бокалами и рюмками, и предлагать коньяк, водку, минеральную воду, виноградный сок. Она волновалась.</p>
   <p>— Неужели ты, голова садовая, — инструктировал Александр Максимович, — никогда не видела в кино, в заграничных картинах, как это делается? Идешь, улыбаешься, говоришь несколько нараспев и негромко: «Коньяк, ликер, минерал уотер».</p>
   <p>— Слегка покачиваешь бедрами, — добавил Генка.</p>
   <p>— Это не обязательно, — сказала Алевтина Григорьевна.</p>
   <p>— Нет, это необходимо, — настаивал Генка. — Всегда надо стремиться воздействовать на комплекс чувств.</p>
   <p>Начали раздаваться звонки у дверей. Отворял Генка, гостей же встречал сам Александр Максимович.</p>
   <p>Первой пришла Ия.</p>
   <p>— Я подумала, что, может быть, надо в чем-то вам помочь, — сказала она, скидывая легкий плащ, на который уже сменила демисезонное пальтишко, потому что на улице, несмотря на то, что была еще только первая половина мая, установилась очень теплая, приятная погода.</p>
   <p>— Нет, нет, тут у всех свои четкие обязанности, — ответил Александр Максимович. — Ты будь в телевизионной. — Он не решился при Ие сказать в «ситингрум». — Как будут приходить, предлагай свои услуги переводчицы.</p>
   <p>— Слушаюсь. — Ия сделала книксен.</p>
   <p>За нею явились Свешниковы — Антонин и Липочка.</p>
   <p>— Ия! — обрадовалась Липочка. — Ты здесь? Как замечательно! А я полагала, что не будет ни одной знакомой души. Приготовилась к скуке. У меня ведь… вернее, у нас с Антониной… этих иностранцев среди знакомых — десятки. В общем, они довольно однообразны. Верно, Антонин?</p>
   <p>Свешников, как обычно, изображал из себя гениального чудака. Он втягивал руки в рукава пиджака так, будто рукава ему коротки, отчего плечи у него все время были в странном движении и голова тоже двигалась; он улыбался, ходил вдоль стен, рассматривал разношерстные абстрактные картинки, навезенные Александром Максимовичем со всего света, благо стоили они сущие гроши на толкучках Парижа и Лондона.</p>
   <p>Шумно, окая, старательно отирая подошвы башмаков о коврик в передней, вошел поэт Савва Богородицкий. Шубы на хорьках на нем уже не было, бобровой шапки с бархатным верхом тоже. Синтетическое пальтецо с пряжками из металла «под медь» на плечах, на рукавах, на поясе, демократическая кепочка, из-под которой торчали его овсяные кудри, расшитая холщовая косоворотка.</p>
   <p>— Здравствуйте, дорогой хозяин! — Он потискал руку Александру Максимовичу. — Не ошибаюсь если, Борис Кондратьевич? Слышал про вас, слышал. Знаю.</p>
   <p>— Александр Максимович, — поправил дорогой хозяин.</p>
   <empty-line/>
   <p>— И то! — Богородицкий слегка стукнул себя пальцем по лбу. — Известь в извилинах. Не тридцать годков, не двадцать. — Раскинув широко руки, он пошел к Свешникову, обнял. — Брат ты мои любезный, Антонин! И прекрасная муза его, Олимпиадушка!</p>
   <empty-line/>
   <p>Пришел крупный знаток старого русского искусства, представляя которого Александр Максимович назвал лишь имя и отчество: «Иван Лаврентьевич», — подчеркивая этим, что знаток искусства настолько всем известен, что называть его фамилию просто даже и неприлично.</p>
   <p>Последними, как, собственно, и положено тому быть, прибыли гости. Они пропустили вперед приятно улыбающуюся Порцию Браун. Следом вошел Сабуров, за ним Клауберг, четвертым был Юджин Росс. Замыкала группу сотрудница «Интуриста».</p>
   <p>«Ситингрум» наполнилась шумом, восклицаниями, дымом сигарет; племянница в наколке и переднике понесла свой поднос и, задыхаясь от волнения, почти шептала: «Коньяк, вотер-минер…» Но такого ее состояния никто не замечал, кроме Александра Максимовича, который успел шепнуть:</p>
   <p>— Улыбайся, ослиха!</p>
   <p>Все брали с ее подноса рюмки и бокалы, толпились, осваивались в новой обстановке. Переводчики были не нужны, вся группа, представляющая лондонское издательство «New World», превосходно говорила по-русски.</p>
   <p>Пошушукавшись с Александром Максимовичем, сотрудница «Интуриста» хлопнула в ладони и сказала:</p>
   <p>— Господа, хозяин дома хочет вам представить очень известного русского художника господина Свешникова!</p>
   <p>— Да, да, господа! — засуетился Александр Максимович, подталкивая вперед упиравшегося Антонина. — Это большой русский мастер. Он еще молод, но он еще…</p>
   <p>— Будет старым! — добавил Генка.</p>
   <p>Лицо Александра Максимовича дернулось, но, поскольку все засмеялись, он тоже улыбнулся.</p>
   <p>— Это мой сын, — сказал он, кивнув на Генку, — Как видите, мои усилия не дали должных плодов — я оказался неважным воспитателем.</p>
   <p>— Антонин Свешников, — заокал Богородицкий, — певец России, ее природы, ее красоты, истории. Он самобытен, самоцветен, искрометен.</p>
   <p>— Будет, будет вам, — засмущался Свешников. — Господа, вы лучше обратите внимание на господина, говорящего это. Господин Богородицкий — поэт, мыслитель, гражданин. Он…</p>
   <p>Липочка незаметно дернула Антонина за пиджак сзади.</p>
   <p>— Да что там говорить! — поспешно закончил Свешников и почесал у себя, за ухом.</p>
   <p>Александр Максимович еще раз представил Ивана Лаврентьевича, осанистого бородача в несколько старомодном просторном костюме. Иван Лаврентьевич сказал, что он будет рад, если сможет чем-либо услужить людям Запада, так заинтересованным в том, чтобы искусство Советской России стало достоянием человечества.</p>
   <p>— А теперь, — сказала представительница «Интуриста», — свою группу хочет представить господин Клауберг, профессор, доктор искусств.</p>
   <p>— Да, да, — сказал Клауберг, приняв солидный, профессорский вид. — Господин Умберто Карадонна — итальянец, представитель страны, подарившей миру чудеса живописи, скульптуры, архитектуры. Он с детства увлекался Россией, ее искусством. Среди нас он самый большой специалист в этой области. Поэтому, господа, несколько нарушив этикет, я и называю его раньше мисс Браун. Она да и вы все любезно простите мне это. Мисс Браун со школьной скамьи изучает Россию. Она, как видите, молода, но ее знания ценят самые маститые русоведы. Дальше — господин Юджин Росс. Это. смею вас заверить, один из выдающихся мастеров художественного репродуцирования. Надеюсь, господа, мы будем c вами друзьями.</p>
   <p>Сабуров чувствовал себя скверно. Отправляясь в Россию, он даже и подумать не мог, что таким тяжким окажется это раздвоение: раздвоение на того, кем он был на самом деле, и на того, кого же он должен изображать из себя по договору с издательством «New World». To, что он не участвует ни в какой вредной советскому народу деятельности, это еще не утешало, Достаточно, что он приехал в Советский Союз под чужим именем, — одно это уже уголовщина. Достаточно, что из него строят, а он не протестует против этого, некоего другого человека.</p>
   <p>Сабуров поражался поведению Клауберга. Тот вошел в роль профессора, доктора, будто бы он и на самом деле профессор и доктор. Он перевоплотился, он бодр, весел, он полностью в своей тарелке. Почемy? И почему совсем иначе чувствует себя Сабуров?</p>
   <p>— Мне очень приятно. — услышал он рядом с собой негромкий голос и увидел молодую женщину с зелеными глазами, которая приветливо ему улыбалась, — Мне очень приятно, — повторила она, — что вы так любите наше русское, советское, господин Карадонна. Если вам трудно говорить по-русски, пожалуйста, я могу на ином, если хотите. На немецком, английском, французском…</p>
   <p>— Нет, нет, не трудно! — запротестовал он. — Это легкий язык, напрасно на него клевещут. Красивый, музыкальный. Я с удовольствием говорю на нем. А вы, госпожа… Простите…</p>
   <p>— Ия. Меня зовут Ией. Несколько необычно, да?</p>
   <p>— Нет, нет, почему же! Красивое имя. Я спрашиваю вас, госпожа Ия: вы владеете несколькими языками?</p>
   <p>— Они мне легко даются.</p>
   <p>— Господа! — провозгласил Александр Максимович. — Хозяйка зовет к столу. Прошу вас, господа!</p>
   <p>Двинулись в столовую. Рассаживаться предстояло согласно записочкам, разложенным возле приборов. Но Сабуров сказал:</p>
   <p>— Если можно, я бы хотел быть по соседству с госпожой Ией. У нас только что начался интересный разговор.</p>
   <p>— Пожалуйста! — согласился Александр Максимович. — План не догма, а руководство к действию. Мы не догматики, мы сообразуемся с обстановкой.</p>
   <p>— А это уже основа прагматизма! — сказала мисс Браун. — Что, господин Зародов, и сближает вас с нами, американцами.</p>
   <p>— Избави бог! — шутливо отмахнулся от нее Александр Максимович. — Неужели, по-вашему, нет третьего? Или догматизм, или прагматизм.</p>
   <p>— Есть марксизм-ленинизм, — вдруг сказал Иван Лаврентьевич.</p>
   <p>— Пропаганда! — закричала, смеясь, мисс Браун.</p>
   <p>— Нет, госпожа Браун, не пропаганда, — строго сказал бородач. — А констатация факта. Марксизм-ленинизм имеет в виду диалектический метод рассмотрения явлений природы и общественной жизни. И он отрицает и догматизм, и прагматизм, и всякий иной застывший «изм». Он — свободное, широкое творчество, основанное на прочном теоретическом фундаменте.</p>
   <p>— Иван Лаврентьевич, — остановил его Зародов, — оставим эту дискуссию за порогом столовой. Здесь у нас иная задача. Так прошу рассаживаться! Что же вы остановились?!</p>
   <p>Были наконец заняты места, наполнялись рюмки и бокалы. Застучали вилки и ножи. Гостям предлагали икру, копченую и соленую рыбу, грибочки, капусту, холодец.</p>
   <p>— Русское искусство начинается с русской кухни, — сказал Савва Богородицкий. — И знакомство с ним надо начинать со знакомства с нашим русским гостеприимством. Если скуп народ, скупо и его искусство. Если народ щедр, и искусство у него щедрое.</p>
   <p>— Браво! — воскликнула Порция Браун. — Это очень остроумно.</p>
   <p>Я это запомню, господин Богородицкий.</p>
   <p>Ия предлагала Сабурову то одно блюдо, то другое, объясняя, как они называются по-русски и почему так называются, как их готовят. Его дурное настроение от этого еще более усугублялось. Вот он лжет и этой милой молодой женщине. Он сам прекрасно знает все об этих блюдах, об этих кушаньях, а притворяется, будто бы она делает для него открытия. Но он все же старался сопротивляться своему дурному настроению. Он рассказывал Ие об Италии, о Милане. Венеции, Флоренции, где время от времени бывает, постоянно-то живя на Лигурийском побережье. Потом он спросил:</p>
   <p>— Вы тоже увлекаетесь древним искусством России?</p>
   <p>— Я знаю, что оно есть, в какой-то мере оно мне знакомо, — ответила Ия. — Но увлекаться?… Нет. Не буду вам лгать. В нашей жизни и сегодня достаточно интересного. Мне кажется, что увлечение древностью происходит неспроста. Оно начинается тогда, когда люди почему-либо стремятся уйти от современности.</p>
   <p>— А когда это, по-вашему, бывает?</p>
   <p>— Когда? Ну, скажем, когда современность очень неспокойна, тревожна. Тогда от изнуряющих их тревог люди уходят отдыхать в прошлое. Или когда все неясно, они уходят в обретшую классические формы ясность минувших времен. Но есть, мне думается, и еще одна причина или, вернее, цель увода людей от проблем современности к далекому прошлому: когда кто-то не хочет, чтобы люди занимались проблемами современности, задумывались над ними. Очень хорошо, что вы приехали к нам с целью показать людям Запада наши древности. Но зачем им эти древности? Советское общество интересно не тем, что было в России пятьсот или семьсот лет назад, а тем, что происходит у нас сегодня, как мы сегодня ищем дорогу в новое, как, иной раз оступаясь, все же находим верный путь, идем по нему. Если бы вы приехали за этим, о, это было бы замечательно!</p>
   <p>— Послушайте, дорогие гости! — окал на весь стол Богородицкий. — Мы давно перестали выдавать себя за неких безгрешных, за никогда не ошибающихся. Мы не стесняемся выносить свои язвы на суд человечества. Уважаемые гости, можете отметить в своих записных книжках, что мы возмущаемся разорением храмов — соборов и церквей. Мы восстаем против этого. В моем родном селе была церковь…</p>
   <p>— Ее строили его прадеды, — потирая ладони рук, зажатых в коленях, шепнул Ивану Лаврентьевичу Свешников. — Он сам мне рассказывал.</p>
   <p>— Замечательная была церковь. Мало того, что это было произведение искусства, а еще она служила и очагом культуры, очагом нравственности, — продолжал Богородицкий. — Два врача вышли из села нашего еще в дореволюционные годы, трое военные учебные заведения окончили, в офицеры старой русской армии были произведены… И я еще вам насчитаю того, да другого, и третьего. И что вы думаете, без влияния церкви это обошлось? Нет уж, не уверяйте, судари и сударыни!</p>
   <p>— Занятно, — сказал Иван Лаврентьевич. — Прелюбопытно! И что с той вашей церковью сталось?</p>
   <p>— А сначала клуб в ней был, потом он переехал в другое помещение, церковь под склад заняли, когда МТС организовали. А позже и вовсе она сгорела. Разорили, словом.</p>
   <p>— Но ведь, дорогой товарищ Богородицкий! — Иван Лаврентьевич смотрел на него с интересом. — Я тоже произошел из российского села. И у нас тоже церковь была. И из паствы ее до революции выходили торговцы сеном, скотом, лесом. Тоже, кажется, кто-то в унтер-офицеры выбился, прослужив в солдатах десятка два лет. Все было. После революции — я тогда мальчишкой бегал — церковь нашу, как и у вас, превратили в клуб. И что же? Из тех, кто посещал его, кто играл там в любительских спектаклях, кто занимался в кружках рисования, пения, в струнном оркестре, знаете, кто вышел? Один маршалом Советского Союза ныне стал, один сельскохозяйственный академик, еще один — дипломат, он сейчас послом где-то в Европе. Не считано, сколько агрономов, учителей, партийных работников! И ваш покорный слуга, грешным делом, тоже пришел в жизнь, в науку через этот замечательный сельский клуб.</p>
   <p>— Браво! — и на этот раз воскликнула мисс Браун. — Господин Богородицкий, вы потерпели поражение.</p>
   <p>— Нет, я его не потерпел, мадам. — Богородицкий краснел и злил ся. — Нужен был вам клуб, ну и строили бы его! — Он размахивал рука ми в сторону Ивана Лаврентьевича. — А чужое-то что ж прикарманивать… Да еще храм!</p>
   <p>— Простите, — сказал Сабуров, — а вы убеждены, господин, что каждый храм заслуживает того, чтобы его сохраняли?</p>
   <p>— Да, истинно убежден! Это — зодчество, народное творчество, душа народа.</p>
   <p>— Опиум народа! — под сурдинку сказал Генка, не рассчитывая, что его услышат. Но Богородицкий услышал.</p>
   <p>— Опиум! Повторяете, молодой человек, как попугай. Это религия имелась в виду, ее содержание, а не храмы. И то еще можно поспорить, опиум ли. И к тому же опиум — одно из лекарственных средств при сильных, стойких болях. Учтите.</p>
   <p>— А вы знаете, господин, — продолжал Сабуров, — на Западе, в частности, у нас, в нашей католической Италии, за религиозностью которой так неусыпно следит Ватикан, многие храмы были бы давно заброшены, если бы они не приносили дохода церковникам. А доход они часто приносят лишь потому, что в них, в этих церквах, похоронены знаменитые люди и туда идут отнюдь не богомольцы и отнюдь не во имя этих, часто безвкусных, не представляющих собою никакой художественной ценности сооружений, а во имя знаменитых могил. Храм храму рознь, как и всякое произведение рук человеческих. Одни — это подлинные свидетельства мастерства…</p>
   <p>— И такие мы бережно сохраняем, — откликнулся Иван Лаврентьевич. — Вы еще не побывали в Кремле?</p>
   <p>— А другие — ремесленная дань времени или плод чьей-то прихоти, — закончил Сабуров.</p>
   <p>— Я согласен с синьором Карадонна, — сказал Свешников.</p>
   <p>— Ты? Антонин? — изумился Богородицкий. — Человек тонкого вкуса!</p>
   <p>— Вот именно поэтому. — Свешников втягивал голову в плечи, как бы ждал по ней удара.</p>
   <p>— Господа, товарищи, друзья! — воскликнул Александр Максимович. — Наш разговор слишком серьезен. Прошу вас наполнить бокалы, я хотел бы предложить тост. Господа, товарищи, друзья! — заговорил он, когда в рюмки было долито, и встал. — Я рад, что у нас завязался такой оживленный и откровенный разговор. Пусть наши дорогие гости знают, что мы вопреки недоброжелательной буржуазной пропаганде на самом-то деле откровенны, мы свободны в своих суждениях, мы отнюдь не одна некая ударная бригада, как нас хотят представить на Западе. Мы люди. И к нам приехали посланцы другого мира. Тоже люди. Земляне, так сказать. Как мы. И мы им рады, мы их приветствуем. Мы готовы им помогать, кто только чем сможет. Мы рады нашим дружеским контактам. За здоровье наших уважаемых гостей! За ваше здоровье, госпожа Браун, за вас, господа Клауберг, Карадонна и Росс! Все встали, чокались, кланялись друг другу, долго держали рюмки в руках.</p>
   <p>Потом вновь пошли разговоры. К храмам больше, правда, не возвращались. Богородицкий усиленно звал всю группу издательства «New World» к себе в гости в ближайшее же время. Клауберг благодарил и заверял, что они будут рады возможности познакомиться ближе с замечательным русским поэтом и мыслителем.</p>
   <p>Юджин Росс тем временем пересел на стул рядом с Генкой.</p>
   <p>— Вы мне нравитесь, — сказал он Генке, положив руку на его колено. — Вы острый, современный юноша. Очень хочется как следует узнать вас, молодых советских людей. О вас пишут, конечно, на Западе. Но, должно быть, немало и врут. В футбол играете?</p>
   <p>— Нет.</p>
   <p>— А каким видом спорта увлекаетесь?</p>
   <p>— Насчет спорта я не очень. — Генка засмеялся.</p>
   <p>— Тогда в чем ваше хобби?</p>
   <p>— Хобби-то? Трудно сказать. Жизнь во всех ее проявлениях, — не определенно ответил Генка. — Языки изучаю. Английский. Итальянский.</p>
   <p>— Английский — это замечательно. Язык, на котором говорит пол мира. А итальянский… — Юджин Росс скривил губы. — Только как хобби. Не больше. У вас есть друзья, товарищи?</p>
   <p>— Есть. Сколько угодно. У меня, как пишут в романах, обширные знакомства в различных кругах.</p>
   <p>— Вы мне нравитесь, — повторил Юджин Росс и хлопнул Генку по плечу, — Давай выпьем на «ты». Мы с тобой не деды, чтобы на «вы» изъясняться. Тем более, что в английском языке этой разницы и нет. Ну как?</p>
   <p>— Давай, — сказал Генка. Они чокнулись и выпили.</p>
   <p>— Водка! — _ сказал Юджин Росс. — Я ее недолюбливаю. Слишком резкая жидкость. Виски лучше.</p>
   <p>— Виски мне тоже нравится, — согласился Генка.</p>
   <p>— Приходи ко мне в отель. У меня хороший запас виски.</p>
   <p>— В «Россию», что ли?</p>
   <p>— Нет, жить в «России» мы не захотели. Муравейник. Шум. Толкучка. Мы в «Метрополе». Запомни номер комнаты. Утром до десяти, во время обеда и вечером.</p>
   <p>— А вы долго пробудете в Советском Союзе?</p>
   <p>— Сколько надо. Может быть, полгода. А может быть, и год. Пока не сделаем дело.</p>
   <p>— Ну, красота! — обрадовался Генка. Юджин Росс ему тоже нравился. Замечательный американский парень. Все-таки эти американцы народ настоящий! Простота. Общительность. С ними можно не церемониться, не раздумывать, в какой руке держать вилку и из какого бокала какое пить вино. Держи, как хочешь, и пей, из чего вздумается, что под рукой.</p>
   <p>— Ладно, — пообещал Генка, — приду.</p>
   <p>— И друзей своих приводи. На всех хватит. — Юджин Росс приветливо, во весь рот, улыбался.</p>
   <p>К неудовольствию Сабурова Порция Браун увела от него Ию. Обе женщины уселись в «ситингрум», в уголке, возле курительного столика. Американская гостья угощала Ию особо пахучими сигаретами новой марки и расспрашивала о том, чем Ия занимается.</p>
   <p>Ие не очень нравилась голубоглазая собеседница. Но долг вежливости обязывал, она рассказывала о том, что по договору с одной научной организацией переводит статьи из научных и технических журналов.</p>
   <p>— И за это у вас хорошо платят?</p>
   <p>— По-моему, нормально, — ответила Ия.</p>
   <p>— Но вы так скромно одеты…</p>
   <p>— Это не от бедности. — Ия улыбнулась.</p>
   <p>— Отчего же?</p>
   <p>— Так сложилось. С детства не имела тяги к нарядам.</p>
   <p>— Вас больше привлекает интеллектуальная жизнь?</p>
   <p>— Может быть.</p>
   <p>— В нашем мире тоже есть подобные женщины. Обычно они ученые, общественные деятельницы. Но, как правило, они некрасивы, непривлекательны. А вы очень привлекательны. У вас такое лицо, такая фигура… Странно. У вас, очевидно, очень строгий муж?</p>
   <p>— Я не замужем.</p>
   <p>— О! Тогда я ничего не понимаю! Какие удивительные у вас мужчины! Если бы я была советским мужчиной…</p>
   <p>— Поскольку такая возможность вам не угрожает, дорогая мисс Браун, оставим этот разговор.</p>
   <p>— Пожалуйста, пожалуйста, — поспешно согласилась Порция Браун, не желая раздражать Ию. Но мне бы не хотелось, чтобы наше знакомство вот так сегодня и окончилось.</p>
   <p>— Если я вам могу быть полезной…</p>
   <p>— Нет, не в этом дело. Не в том, что полезной или неполезной. Просто дружба…</p>
   <p>Ия протянула ей руку. Порция Браун горячо ее пожала.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p id="bdn_23">23</p>
   </title>
   <p>Сабурову все же удалось отбить у Порции Браун эту интересную молодую русскую с не слишком часто встречающимся именем Ия.</p>
   <p>— Пожалуйста, простите мне мою, может быть, назойливость, — сказал он, — но иностранцу в чужой стране хочется знать все, а разговаривая с вами, я некоторые вещи понимаю лучше, чем при разговорах с кем-либо иным.</p>
   <p>— Какие же именно?</p>
   <p>— Видите ли, отправляясь в Советский Союз, я очень много прочел о вашей жизни, о вас, против вас, за вас. Многое мне было непонятно при этом чтении и после него. К пониманию некоторых явлений я не находил ключа. Собственными глазами в брюссельском аэропорту мне пришлось увидеть, как в самолет, отправляющийся в Москву, садилась скверная кабацкая певица из Соединенных Штатов, лезли крикливые английские гитаристы, которые там, в Англии, бродят и поют под свои гитары по дворам. А вы, великая страна, пригласили их к себе на гастроли! В Россию, мне известно, и до революции стремились гастролеры со всего света: их манил хороший заработок. Но, позвольте, на подмостки императорских театров, под своды знаменитых концертных залов допускались лишь миро вые имена! Сомнительные певички гастролировали в «Буффах» дешевого разбора да в «Луна-Парках». Теперь я начинаю понимать, почему получается так, вы прекрасно объяснили. Уход от действительности? Да? У вас, значит, тоже есть люди, которые устали? Которым все это оказалось не по силам?</p>
   <p>— Что «все это»? — спросила Ия, и Сабуров не мог не увидеть, как; она насторожилась.</p>
   <p>— Я имею в виду вашу борьбу за создание нового общества. Это ведь очень трудная борьба. Во много раз труднее, чем любые строительства, ракеты, спутники и прочее. Они же есть и в Соединенных Штатах. А вот нового общества там нет. Верно?</p>
   <p>— Да, вы правы, — ответила она. — Борьба эта трудная и не каждому по силам. И, действительно, уставшие от нее есть. Но есть и такие, кто и не боролся и не борется ни за что. Это никакие не борцы. Я, например. — Она подняла на него глаза и как бы ждала, что же скажет на это иностранец.</p>
   <p>— Вы? — поразился Сабуров. — Вы шутите, конечно. Вы такая идейная! Вы превосходно судите о мировой политике. Скажите, если это вам не трудно, кто ваши родители?</p>
   <p>— Родительницу мою вы можете видеть. Вон она, в кружевном платье! Хозяйка этого дома. А мой отец… Он погиб на войне. Он был политработником, комиссаром.</p>
   <p>— О, это грустно. Может быть, не надо об этом…</p>
   <p>— Ничего. Иногда надо.</p>
   <p>— Я бы хотел встретиться, поговорить с такими людьми, каким был ваш отец. Мне трудно поверить, что такие, как господин Богородицкий, да он, кажется, и молод для этого, — разбили гигантскую военную машину Гитлера. По воле нашего дуче мы, итальянцы, состояли в союзниках Гитлера, и я видел, какова была эта машина. Никто из нас не верил тогда, что возможна сила, которая бы не только выдержала ее натиск, но и покончила бы с ней. А вы это сделали. Почему? Как? Такие, как ваш отец, наверное бы, мне все объяснили. Но я не знаю, где с ними можно встретиться. Вокруг нас, нашей группы, лишь представители фирм, с которыми мы ведем дело, лишь деловые люди. Они смотрят на часы, отвечают «да», «нет» или «подумаем». Их даже неудобно занимать не связанными с делом разговорами. Я рад, что вы так любезны и тратите на меня свое время.</p>
   <p>— Если хотите, мы отсюда можем пройтись по улицам? — предложила Ия, которой, неизвестно почему, но стало жаль этого пожилого итальянца. Он не производил впечатления ни крупного преуспевающего ученого, ни того дельца, дела которого идут хорошо и приносят дивиденды. Он был устремлен в себя, у него там, внутри, что-то сидело и мучило его.</p>
   <p>— Да, конечно! — откликнулся он. — Я буду рад, если вам это не трудно. Погода мягкая. Ни жарко, ни холодно.</p>
   <p>И когда Клауберг после кофе и коньяка, сказав, что их группа более не смеет злоупотреблять гостеприимством радушных хозяев, произнес на прощание громоздкий немецкий тост, Сабуров не пошел в ожидавшую у подъезда машину, а вместе с Ией они, не торопясь, побрели по ночной Москве.</p>
   <p>— Меня поражает, — сказал он, — насколько то, что пишут о вас, не соответствует действительности. Например, везде говорится о том, что вам запрещается общение с иностранцами. А мы здесь уже неделю, и я еще не видел человека, который бы от меня шарахнулся. Напротив, вы удивительно общительны.</p>
   <p>— А еще что вам о нас известно? — Ия засмеялась. — Дело в том, что я тоже читаю много иностранной литературы и знаю об этой чепухе, о которой вы говорите. До вас туда, в ваши заграницы, и слова правды не доходит.</p>
   <p>— В Ленинграде я встречался с людьми, пережившими осаду. Рассказы их интересны, но просты, в них не слышишь никаких трагических нот. Напротив, очень буднично и вместе с тем необыкновенно героично. Я слушал и удивлялся. В моем кармане лежала книга какого-то Анатолия Дарова, купленная в Лондоне по объявлению в газете «Новое русское слово». Она так и называется, эта книга: «Блокада». Объявление оповещало, что это исторический роман об ужасах осады северной русской столицы во вторую мировую войну. Анатолий Даров-де, свидетель и очевидец апокалипсической осады, дал потрясающую в своей объективности картину, передающую весь ужас пережитого. Я поинтересовался, читал ли кто-нибудь из ленинградцев эту книгу. Нет, оказывается, никто. Знаком ли кому-нибудь из тех, кто пережил там годы войны, этот Анатолий Даров? Нет, ни кому он не известен, никто о нем и слышать не слыхивал. Значит, что же — фальшивка? Или, как делают некоторые, труд под псевдонимом? Кое-кому я пересказывал содержание книги, — люди смеялись. Или еще одна книга. «Крутой маршрут» Евгении Гинзбург. В объявлении, по которому я ее приобрел, было сказано, что в ней читателю показывается тюремный и лагерный мир, что Евгения Гинзбург рисует портреты следователей, надзирателей и заключенных, что она была арестована, как там выражено, в «тысяча девятьсот проклятом» и подчеркнуто в скобках «1937 году», и описывает все ужасы…</p>
   <p>— Там, значит, ужасы блокады! Здесь — ужасы Сибири?</p>
   <p>— Да, да, вот именно! Все, что о вас, — это одни ужасы. Литература ужасов.</p>
   <p>— Смотрите, дорогой господин Карадонна, внимательно осматривайтесь вокруг, ищите эти наши ужасы.</p>
   <p>— Да в том-то весь и ужас, — сказал он горячо, — что не вижу их, ужасов-то. Так называемые свидетельства очевидцев меня уже поставили в глупое положение в Ленинграде. До сих пор стыдно. Однажды вечером ко мне на улице подошел молодой человек. Из наших западных газет я знал, конечно, что к иностранцам советские молодые люди подходят лишь за тем, чтобы купить плащ или галстук, продать икону, получить валюту. Я и скажи ему: купить что-нибудь хотите? Нет, говорит, что вы, я думал, вы заблудились, хотел помочь. Чудесный был молодой человек, интересный. Ах, до чего же стыдно!</p>
   <p>— Такие, которые купить-продать, у нас тоже есть, дорогой синьор Карадонна. Не пугайтесь, если встретите. Гоните в шею. Это как раз производное от того, зачем к нам и таскаются певички, о которых вы говорили, и те нестриженые гитаристы. Между прочим, к нам ездят не только такие, нет. Мировое искусство представлено у нас вашей итальянской «Ла Скала», французской «Комеди франсез», лучшими театрами Англии, ансамблями Индии, Японии. Но вот подсовывают нам и таких — певичек и гитаристов. Нас пытаются разлагать «дарами Запада», испытанным библейским запретным плодом. Бывает, что наши молодые люди под таким воздействием убегают туда, на Запад, в «свободный мир». Недавно мне показывали одну нашу областную газету, в которой был опубликован судебный отчет. При большом стечении народа судили техника одного из уральских заводов. С группой туристов он поехал в Западную Германию, не выстоял перед соблазнами, остался. Из него вытянули необходимый для антисоветской пропаганды материал, а потом и бросили. Человек мыкался, слонялся без работы, без квартиры и, естественно, без денег. И в конце концов кое-как прорвался на восток, вернулся. Его, видите, судили и ничего интересного для вас в этом нет. Интересно последнее слово этого человека. Он сказал: «Сколько бы, — говорит, — мне вы, граждане судьи, ни припаяли, какой бы срок ни определили, — все вытерплю, все переживу, снова стану потом человеком. А ведь там-то остаться — это же бессрочно!»</p>
   <p>Весной вечерняя Москва многолюдна. Сабуров с Ией шли в толпе шумного, веселого народа. Ия рассказывала о разных случаях, которые неизменно заканчивались конфузом для иностранцев, если те к советской действительности подходили с готовой меркой, предложенной им западной пропагандой.</p>
   <p>— У нас далеко не все гладко, — говорила она. — Но и далеко не так шероховато, как думаете вы там, у себя. И природа наших шероховатостей иная. Мы хотим, чтобы у нас было лучше. Но мы вовсе не хотим, чтобы у нас было, как у вас. Вы можете, конечно, встретить людей, думающих и по-другому, услышать и другие мнения. Я говорю о большинстве, о народе.</p>
   <p>Сабуров слушал и ловил себя на том, что по временам забывает, что он итальянец Умберто Карадонна, что ничего общего он не имеет и не имел с Россией, что родной его дом в далекой от Москвы Вариготте, в Италии. Он чувствовал себя не Карадонной, не Умберто, а Петром Сабуровым, русским человеком, дом которого здесь, среди этих шумных и светлых улиц, полных веселого русского народа, говорящего и даже, если хотите, смеющегося на русском языке. Все, о чем рассказывала молодая женщина Ия, было ему близко, оно волновало его, он сам был готов говорить об этом часами. Черт побери, это же не только ее, а и его родина — Россия! Она могуча, и пусть мощь ее растет, нарастает; ослаблять ее, подрывать нельзя! Странны рассуждения поэта Богородицкого о храмах, о церквах… Церкви России ушли в прошлое — как же Богородицкий не видит этого? Они уходят в прошлое во всем мире. Даже в Италии под крыльями самого Ватикана религиозность народа — одна видимость. В бога верят по привычке. А скажи завтра, что всему этому церковничеству конец, никто же в петлю не полезет. В Советской России скорбеть о церквах и вовсе смешно. Почему окающий человек так рьяно стоит за свои церкви и соборы? Сабуров спросил об этом Ию.</p>
   <p>— Почему? — Она задумалась. — В данном случае я не знаю, почему. Говорят, что этот человек якобы русофил. Но русофил на очень западный манер. С одной стороны, он печется о храмах, об иконах, о благолепии, с другой же — пишет, как пишут западные экспериментаторы, не только без знаков препинания, а даже тем особым способом, каким писали на острове Пасхи. Так называемым перевернутым бустрофедоном, когда каждая следующая строка перевернута вверх ногами по отношению к предыдущей. Словом, в данном случае, повторяю, судить не могу, плохо знаю его и как поэта и как человека. Но у нас есть люди, вы их еще можете встретить, которым рамки нашего общества кажутся тесными. С одной стороны, это те, у кого много денег. С другой — те, которые вместе с революцией потеряли возможность иметь много денег. Те, у кого много денег, в какой-то момент упираются головой в потолок наших возможностей применения таких денег. Автомобиль, дача, магнитофон, холодильники, вазы и ларцы, ковры и норковые шубы — и стоп! Остров в Тихом океане не купишь, гарем не заведешь, бой быков не устроишь, акции компании «И. Г. Фарбениндустри» не скупишь. Тоска по возможностям. А где они. эти возможности? На Западе. А вторые — те любую напряженность в мире воспринимают как надежду на то, что, авось, все еще переменится, Советская власть, авось, либерализируется настолько, что и вовсе перестанет существовать, настанет эра парламентаризма, а там и до буржуазной республики рукой подать. А значит, и законные права на наследство папенек и маменек, дедушек и бабушек можно будет предъявлять. Именьице под Воронежем, универсальный магазин в Пскове, трактир на Вологодчине… Ну, вот вы бы, синьор Карадонна… У вас есть недвижимость в Италии?</p>
   <p>— Да, пансион на берегу моря.</p>
   <p>— Вот как!. И доходный?</p>
   <p>— Жить можно.</p>
   <p>— Скажите, пожалуйста! — Ия рассмеялась. — Так вы, оказывается, капиталист. А я так запросто с вами. Ну, вам тем более сейчас будет понятно. Вот бы у вас образовалась Советская власть, ваш пансиончик национализировали бы, и в нем бы итальянские трудящиеся устроили для своих детей санаторий. А вас бы заставили служить в государственном учреждении. Вы бы разве не лелеяли мечту рано или поздно да вернуть свой пансиончик обратно?</p>
   <p>— Логично, — согласился Сабуров. — Лелеял бы.</p>
   <p>— В войсках у немцев, я читала, служили сотни и тысячи наших русских эмигрантов, — продолжала Ия, — и что вы думаете, кто бы это был? Простые русские, неимущие люди? Совсем нет! Царская знать, вельможи или их сынки, то есть те, которые в революцию многое потеряли и ничего не приобрели. И шли они с немцами, угодничали перед ними затем, чтобы с их помощью вернуть утраченное.</p>
   <p>— А может быть, они хотели вернуть себе родину? — хмурясь, сказал Сабуров. — Не земли, не поместья, а родину. Вы не допускаете этой мысли?</p>
   <p>— Допускаю. Но путем порабощения своего народа чужеземцами родину, господин Карадонна, не возвращают. Кто тосковал по родине, он без помощи немцев вернулся в Советский Союз. Тысячи эмигрантов возвращались и в двадцатых годах, и в войну, и особенно после войны. Словом, деньги, деньги, всему они виной. — Ия смеялась. — Я против них. Мне их много не надо. Лишь бы, лишь бы … Не больше.</p>
   <p>— А что вы хотите сказать этим «лишь бы, лишь бы»? Это сколько?</p>
   <p>— Ровно столько, чтобы я не стала их рабой. Я люблю свободу. Свободу действий, свободу мысли.</p>
   <p>— Но ведь как раз именно деньги-то и дают такую свободу! — возразил Сабуров.</p>
   <p>— Одно из роковых заблуждений человечества! — ответила Ия. — Если вы служите у капиталиста на очень денежном месте — управляющим завода, например, то вы в дугу будете гнуть свою спину, лишь бы угодить хозяину и не потерять денежного места. Деньги, полученные за такой труд, дадут вам лишь свободу пить вино не за сто лир кувшин, а за две тысячи лир бутылка, жить не в одной комнатке, а в квартире из десяти комнат, иметь не один костюм, а пятнадцать. Вы разве так понимаете свободу? Я иначе. Я не хочу никому кланяться, и я не кланяюсь. Я не хочу никому угождать, и я не угождаю. Я хочу говорить то, что думаю, и я говорю это.</p>
   <p>— Позвольте, — не согласился Сабуров. — Вы все время говорите о капиталисте, о хозяине, от которых-де мы зависим. Ну, а если самому стать хозяином, капиталистом?</p>
   <p>— Этому нет конца, господин Карадонна.</p>
   <p>— Чему?</p>
   <p>— Этажам хозяев над хозяевами. Вы хозяин предприятия. Но над вами есть тот, кто может вас разорить, сожрать — банк какой-нибудь, трест. концерн, консорциум. С миллиардами лир, с триллионами. С ними не считаться вы не сможете.</p>
   <p>— Но есть же и самый верх!</p>
   <p>— Да, конечно. Но тот верх уже не вас, мелких хозяйчиков, боится, а нас. Он боится своих трудящихся — рабочих и крестьян, боится Советского Союза. И тоже не спит, ждет беды для себя, А я сплю спокойно и крепко. И ничего ниоткуда не жду. Я свободна.</p>
   <p>— Трудно это понять, — б раздумье ответил Сабуров. — Но в этом есть что-то притягивающее, привлекающее. А это не аскетизм, кстати? Коммунисты ведь против аскетизма.</p>
   <p>— Ну, нет, ко мне это не относится! — Ия засмеялась. — Я не очень требовательна к материальным благам. Но совсем не аскетка.</p>
   <p>Петляя по Москве, они дошли до «Метрополя».</p>
   <p>— Вот вы и дома, — сказала Ия и подала руку. — Желаю вам спокойной ночи.</p>
   <p>— Одну минуту, — удержал ее руку Сабуров. — На этом здании какие-то интересные фризы из майолики. Вы не знаете их истории? Кто автор хотя бы?</p>
   <p>Они отошли к скверу, среди которого стоял памятник Карлу Марксу, и взглянули на фасад гостиницы оттуда.</p>
   <p>— Это Врубель, синьор Карадонна. С помощью майолики воспроизведены его знаменитые холсты под названием «Принцесса Греза».</p>
   <p>— Что вы говорите?! Очень интересно. Расскажите подробней, пожалуйста, если можно.</p>
   <p>— О, это длинная история. Я сама знаю ее не очень хорошо. Знаю только, что художник получил заказ на панно для всероссийской ярмарки в Нижнем Новгороде, ныне городе Горьком. Работал, писал, избрал для сюжета ростановскую Грезу, появляющуюся перед умирающим рыцарем на палубе корабля. Вы это видите сами. Правда, надо пойти посмотреть то, что есть на фасаде со стороны проспекта.</p>
   <p>Они огибали здание. Ия рассказывала:</p>
   <p>— Холсты были уже там, на выставке, но кто-то из тогдашней Академии художеств их забраковал. А кто-то поместил их в отдельный павильон, выстроенный на собственные средства. Затем кто-то облюбовал «Грезу» для этих фасадов строящейся тогда гостиницы «Метрополь». И вот она в майолике.</p>
   <p>— Чудесно, чудесно! — повторял Сабуров, всматриваясь в панно, растянувшееся по фризам здания. — Но позвольте, а что там за надпись? — спросил он и прочел вслух, не сразу разбирая буквы и слова, скрытые в керамической пестроте: — «Только диктатура пролетариата в состоянии освободить человечество от гнета капитала»! На здании гостиницы «Интурист»? Такие слова? Врубель?… Нижегородская ярмарка?…</p>
   <p>Ия рассмеялась.</p>
   <p>— Вот это уже не Врубель. Там же сказано: «В. И. Ленин». В годы революции здесь был Дом Советов. Осталось с тех пор.</p>
   <p>— Но очень, очень символично, что каждого из нас, приезжающих из мира капитала, вы встречаете этими словами, этим утверждением.</p>
   <p>— Не пугайтесь, синьор Карадонна. Вам персонально это не угрожает. Можете быть спокойны. Между прочим, если говорить правду, вы по чему-то не воспринимаетесь мною не только как представитель мира капитала, но даже как итальянец. Может быть, потому, что уж очень хорошо говорите по-русски. Мне вы кажетесь русским.</p>
   <p>Он развел руками, поклонился.</p>
   <p>— Я польщен, — ответил шутливо. — Вы очень проницательны, Ия. Утверждают, что моя прапрапрабабушка была при дворе одного из очень давних русских царей то ли нянькой, то ли камеристкой или кормилицей, — не знаю, кем, и на родину вернулась с не совсем законными детьми, и кто-то из этих детей был моим прапрадедушкой или что-то в этом роде.</p>
   <p>— Вот видите, я сразу почувствовала! Меня обмануть трудно. Итак, успеха вам и приятного сна!</p>
   <p>Сабуров поднялся на свой этаж и по рассеянности чуть было не отворил дверь в комнату Клауберга. «Это плохо, — думалось ему, пока он расхаживал по комнате, сбрасывая пиджак, развязывая галстук, расстегивая пуговицы сорочки, — плохо, что потянуло не на деловые, а на праздные разговоры». Разболтался настолько, что в нем уже угадывают русского и он охотно это подтверждает, вместо того, чтобы решительно опровергать. Чего доброго, начнет изливать душу перед этой зеленоглазой Ией и во всем ей признается. Нет, это не то, не за этим он ехал в Россию, не за этим.</p>
   <p>«А за чем же?» — спросил он самого себя. Подзаработать английских фунтов или американских долларов? Не так уж велик заработок, чтобы тащиться за ним в этакую даль. Не в заработке, очевидно, дело. На родину потянуло, на родину, в ту Советскую страну, над которой он лет сорок назад изо всех сил потешался в своих юношеских романах. Тогда многие вокруг — и старые и молодые — сочиняли подобное. И в Париже, и в Берлине, и в Праге, и в Риге. Он слушал рассказы «очевидцев», читал написанное и напечатанное другими и сочинял свое, но подобное прочитанному. Однажды в руки к нему попал роман генерала Краснова, называвшийся «За чертополохом». Содержание его Сабуров помнил до сих пор. Это было сочинение о будущем России. Конец двадцатого столетия. Два американских журналиста сидят над картой мира. На месте старой царской России они видят сплошное пятно, через которое идет надпись: «Неизвестно что». Они знают, что в конце двадцатых годов государства Западной Европы установили глухой кордон перед границей СССР, граница заросла стеной чертополоха, и, что творится за нею, никто в мире не ведает. Журналисты решили проникнуть в «неизвестно что», рискуя головами. С ними отправился туда и потомок русских князей, некий набожный, высокоталантливый юноша, проживавший во Франции. Кое-как преодолев стоверстную полосу чертополоха, они добрались до границы. Их встретил там пограничник в старинной одежде стрельца, в высокой боярской шапке. После проверки паспортов всех троих усадили в дирижабль, в котором над спальными местами теплились лампады. В коридоре дирижабля журналисты и высокоталантливый юноша видят генерала, который курит папиросу марки Месаксуди. «Ваше превосходительство! Значит, Россия жива?» — вскрикивает растроганный до слез потомок русских князей. Генерал словоохотлив. Оказывается, в 1930 году, когда в Советской России еще существовала грозная ЧК, со стороны Памира, с диких, глухих гор, весь в белых царских мехах, спустился царевич из дома Романовых Игорь Владимирович. Он привел с собой превеликое войско в белоснежных одеждах. Солдаты Игоря Владимировича громили большевиков и двигались на север, к Москве. Заняв Москву, они тотчас начали строить новую, небольшевистскую Россию. Созван был всероссийский собор, появились царь, двор, генералы, сановники. Народ стал жить не классами, не партиями, а семьями, родами. Все везде стало благостно, задушевно, празднично звонили колокола в церквах, люди под их музыку возлюбили друг друга; если где-нибудь вдруг нарождался большевик, царская полиция в тюрьму его не заключала, не казнила. Только отрезали такому молодцу язык, дабы не распространял яд большевизма.</p>
   <p>Сабуров не казался себе чудаком, какими были те, красновские, отправившиеся в российское «неизвестно что». Он еще со времен войны знал, что в Советской России нет ни царя, ни сановников, ни колокольных звонов, ни чертополоха. Но вот поэт Богородицкий, живущий в Советском Союзе, в своих воззрениях возвращается, кажется, к тем временам, когда генералы Красновы еще проектировали такую Россию, такой строй для нее, при котором бы вера в господа бога сочеталась с верностью некоему монархического толка правителю, просвещенному и на свой манер демократичному. Откуда этот бред, с каких Памиров?</p>
   <p>У своих ворот Ия застала Генку. — Два часа дожидаюсь! — заговорил он. — Ты, кажется, с итальянцем смоталась. Старый он хрен, унылый какой-то. Этот Юджин потолковей. Вообще американцы — народ живой. У них есть что-то общее с нами.</p>
   <p>— Развязность, очевидно, Геночка.</p>
   <p>— Ты скажешь, как пулю в лоб всадишь. Из крупнокалиберного. Так вот, слушай, я тебя, знаешь, зачем жду?… Да слушай!.. Родители мои кудахчут там, спасу нет. Такие, мол, ученые, мировые имена! И куда пожаловали? Первый визит в Москве — и прямо к товарищу Зародову! Отец вопит: «Клауберг — это же выдающийся знаток, профессор, доктор. Кто его в мире не знает? Порция Браун! Нет номера журнала — он там какие-то названия перечислял, — чтобы не оказалось ее проблемной статьи о нашем искусстве, о нашей литературе! Юджин Росс! Это его выставка фоторабот нашумела в Рейкьявике на острове Исландия. А Умберто Карадонна! Ого-го! Кто такой синьор Карадонна? Галерея Уффици во Флоренции, галерея Питти — там же, Брера в Милане, музеи Турина — это все он, он, Карадонна, их хранитель и радетель. И умножатель.</p>
   <p>— Карадонна — владелец пансиона на берегу одного из итальянских морей, Генка, — спокойно ответила Ия.</p>
   <p>— Он врет тебе. Они любят выдавать себя не за тех, кем являются на деле. А к тому же пансиончик еще ни о чем не говорит. Купил по случаю доходный домик. Там у него управитель управляется и хозяину валюту в лирах исправно переводит по почте. Пансион на морском берегу, где-нибудь в Ривьере, — это же чистейшая монета.</p>
   <p>— Да, может быть, и так, — согласилась Ия. — Ну что же, пойдем ко мне. Рассказывай, что тебе надо.</p>
   <p>— Ййка, выручай! — говорил он, входя во двор. — Этот Юджин… во парень! Надо бы с ним встретиться. Но где? У нас дома? Родители не волят. Одно дело — они сами. Другое дело, если я ребят да девок захочу позвать.</p>
   <empty-line/>
   <p>— Так ты хочешь ко мне? Чудило! Мою комнату показывать иностранцам? Да ты знаешь, что и как они по этому поводу нарасписывают! Я просматриваю такую писанину. Нет, мой дорогой братец, не выйдет.</p>
   <empty-line/>
   <p>— Я берусь отремонтировать ее так, что ахнешь.</p>
   <p>— Вот даже как!</p>
   <p>— Ей-ей. Расходы за мой счет. Ты не истратишь ни копейки.</p>
   <p>— Дело же не в копейках.</p>
   <p>— Ты не истратишь и ни минуты своего драгоценного времени. Три дня, всего-то. Поживешь пока у кого-нибудь. У тебя же есть знакомые тетки. А потом вернешься и ахнешь.</p>
   <p>В комнате он разошелся.</p>
   <p>— Это все, твои занудные обои, сдираем. Обоев вообще не надо. Клеевой краской или гуашью. Свет организуем по-другому. Вот только мебель… Эх, ну и мебель же у тебя! Дрова! Утиль! И пол… Ну что это за пол! Плахи с Лобного места. Да, не больно ты культурно живешь.</p>
   <p>Он сел в дряхлое кресло, сидел, смотрел в пол, обдумывал.</p>
   <p>— И все-таки — три дня. В крайнем случае — неделя. Зато, Иинька, всю жизнь потом будешь меня вспоминать. Не сопротивляйся, очень тебя прошу. Хотят же люди окунуться в нашу жизнь, в нашу действительность.</p>
   <p>— Ладно, действуй, — согласилась в конце концов Ия. — Я попрошусь в мастерскую к Олимпиадиному мужу, к ее Антонину. Ночью-то мастерская у них пустует. А днем в библиотеках посижу. Но чтобы ничего не поломать, не разорить, слышишь?</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p id="bdn_24">24</p>
   </title>
   <p>Писать Василий Петрович Булатов начал еще до войны, когда был совсем молодым парнишкой и работал монтажником на авиационном заводе. Тогда, под стеклянными кровлями цеха, он сочинял стихи о летчиках, парашютистах, сам мечтал быть и летчиком и парашютистом, но ни в парашютисты, ни в летчики так и не попал — в военкомате его категорически забраковали по состоянию здоровья. Пришлось утешиться учением в вечернем техникуме при заводе, после чего он стал хорошим техником; а дальше ударила война, и техник Булатов все ее годы провел на военных аэродромах: летать, верно, не летал, но в боях участвовал, не раз отстаивал аэродром и от воздушных атак, и от прорвавшихся вражеских танков, и от парашютных десантов. Писать при этом, начав однажды, он продолжал. Не стихи, правда, а рассказы о своих боевых товарищах, обо всем том, что они. а вместе с ними и он переживали, испытывали на полевых боевых аэродромах. Рассказы его печатали в армейской и фронтовой газетах. А к концу войны имя Василия Булатова стало появляться и в центральной печати — и не только в газетах, но и в журналах.</p>
   <p>Года два спустя после победы вышел его первый роман, это был роман о летчиках, назывался он «Широкие крылья», и с него-то и началась по-настоящему писательская жизнь Булатова. Писал Василий Булатов остро, на самые горячие темы современности. Военным у него был, пожалуй, только один этот первый роман, но молодого писателя критики упорно числили среди авторов военных произведений, не желая замечать ни его следующих романов, ни его повестей, в которых действовали и врачи, и партийные работники, и лесоводы, обводнители среднеазиатских пустынь. Вначале Булатов огорчался этим, со временем прошло. Первый урок понимания происходящего вокруг него ему преподал седовласый, полный сил и бодрости поэт, начавший свой литературный путь еще в годы революции. «Дорогой мой младший товарищ, — сказал он, дружески взяв Булатова за плечи. — Вы слишком отчетливо заняли партийные позиции в литературе, слишком отчетливо обнародовали свое кредо. Значит, добровольно встали в передовой отряд борьбы за коммунистическое будущее. Чего же удивляться тому, что пули летят прежде всего в вас и в таких, как вы? Сидели б в заветрии, за омшаником, расписывали красоты природы, всякие омуты и заводи, сельские идиллии с буренками и жеребенками, от которых пахнет молоком и навозом, с мудрыми дедами Михеичами, с боевыми молодайками, лихими на тряску подолами, — исполать бы вам тогда, батюшка! А то вот все до главного докапываетесь: как, мол, то да се да третье-четвертое, с точки зрения интересов рабочих и крестьян, да какую роль в том да сем да в третьем-четвертом играют акулы мирового империализма. Ну, и коль без этого не можете и коль Михеичи да буренушки вас не вдохновляют, — терпите, дорогой мой, ко всему будьте готовы, ко всему. В меня барон Врангель стрелял… В вас… Вот уж разбирайтесь сами, кто в вас стреляет».</p>
   <p>С годами с каждой новой книгой, с каждой новой статьей в газете, с выступлением по радио Булатов и те, с кем он вместе шел по путям литературы, все сильнее мешали тем другим, кто пытался хоронить коммунистические идеалы, развенчивать героев революции и первых пятилеток, ставить под сомнение даже самое революцию — ее правомерность и неизбежность. Молодой писатель уже стал не молодым, и он давно разобрался, кто же в него стрелял, и отчетливо видел, что оружие это отнюдь не отечественного, а иностранного производства. Жить и работать под постоянным огнем было не легко, не просто, но в то же время интересно и по-своему радостно. Противник был хитер, ловок, находчив, он умел использовать любые возможности для нанесения удара. Если Булатов писал о людях труда так, что показывал и сам их труд, поэзию этого труда, о таком его произведении отзывались с пренебрежением: «производственный роман»; если он сосредоточивал внимание на семейной жизни героев, приклеивали табличку: «бытовщинка», да еще и «дурная»; если брался за общественные проблемы, говорилось тогда: «публицистика», — с добавлением эпитета «голая»; если был «рассказ», требовали: «где же показ?!»; если был «показ», кричали: «где же рассказ?»</p>
   <p>Критиков, овладевших такого рода методом, была едва ли пятерка, но зато какие-то скрытые в общественной тени силы всячески раздували авторитет их суждений, что называется, поднимали их, растили, лелеяли, поминали в газетах, в журналах, по радио, в докладах. И эти мастера литературной игры краплеными картами все распухали, разрастаясь чуть ли не до вселенских масштабов. Булатов был для них одной из мишеней. «Великолепная пятерка» рубила направо и налево всю ту советскую литературу, которая открыто и честно служила делу народа, партии, делу рабочих и крестьян, — литературу социалистического реализма. Методы ее «работы» удивительно совпадали и по форме и по существу с теми методами, которыми в борьбе против советской литературы пользовались буржуазные зарубежные поносители. Насмешка, фельетонность, передергивание, подтасовка цитат, намеки и догадки, полное игнорирование существа произведения, того главного, во имя чего оно написано. Лишь бы посмешнее, лишь бы побольнее, лишь бы покомпрометационней.</p>
   <p>Возможно, что в таких условиях жизнь Булатова была бы невыносимой, если бы не его разъезды по стране, не его встречи с читателями и героями написанных и ненаписанных книг. Среди них он отдыхал от наскоков и уколов, набирался уверенности в том, что делает полезное и нужное людям дело, сверял свое творчество с жизнью.</p>
   <p>Время от времени, раз в два-три года, бывал он и на том заводе, где после школы начинал свой трудовой путь, на родном ему авиационном. Именно там встретился он однажды с инженером инструментального цеха Феликсом Самариным.</p>
   <p>Булатов был в тот день в цехе, в котором работал лет тридцать назад и где еще оставались люди, знавшие его по тем, довоенным, временам… У них шел спор о судьбах рабочего класса.</p>
   <p>— Видишь ли, Василий Петрович, — говорил ему один из старых монтажников, — мы утверждаем одно, а нам в ответ преподносят другое. И не скажу, что глупое. От него не отмахнешься вот так, как корова хвостом от овода. На примере событий новейшей истории мы сейчас все больше и больше убеждаемся в том, что никакие настоящие революционные преобразования в мире невозможны без ведущей роли рабочего класса. На какую страну ни взгляни — если там забыли о рабочем классе, ничего хорошего не получается. А нам говорят: не в этом дело, совсем оно не в рабочем классе. А в том, дескать, что классовая борьба вообще затухает и самих классов-то уже не становится. Мол, вы все о рабочих да о рабочих талдычите. А пройдет с десяток-другой лет, ваших рабочих и вовсе не будет. Кибернетика, электроника! Всеми процессами на заводах — в доменных печах, в мартеновских, в прокатных, на любых конвейерных линиях — управлять будут счетные машины. Включил их утречком, они сами примутся следить за действием агрегатов, за соблюдением технологического процесса.</p>
   <p>— Заманчивая штука! — сказал Булатов. — Хорошо бы, если бы было так. Но это, конечно, ерунда. Не знаю, как будет обстоять дело через сотню-другую лет, но что человеческая рука, вот эта самая лапа, еще очень долго будет нужна на нашей земле, в этом нисколько не сомневаюсь. С нее начался человек — с того часа, как научился держать в руке палку, камень — орудие. Было это, по одним данным, пятьсот тысяч лет назад, по новым, последним — миллион и более. Миллион лет рука кормила человека! Думаю, что и еще покормит.</p>
   <p>— Слова ты говоришь красивые, но факты о другом напоминают, Василий Петрович. Рабочий класс, и верно, уже не тот, что был хотя бы четверть века назад, в войну, скажем.</p>
   <p>— Ясное дело, не тот! А по сравнению с тем, как было во времена Демидовых, сегодня и вовсе не найдешь ничего похожего. Эко ты рассуждаешь как!</p>
   <p>— Нет, не понял ты меня, Василий Петрович. Не тот, говорю, вот в каком смысле. Все хотят учиться и стать кто техником, кто инженером. Все рвутся только мозгой действовать. А руками-то кто же станет шевелить? Получается ведь как. Окончил малый десятилетку, куда идти? Не к станку же. В вуз, понятно. А если все в вуз попрут, кто в цехе дело станет делать? Вот я о чем.</p>
   <p>— Не все так рассуждают! — крикнул кто-то. — В инструментальном есть немало ребят, которые пришли туда после десятилетки. Хорошие ребята,</p>
   <p>— Не способны к учению, что ли? — поинтересовался Булатов.</p>
   <p>— Почему не способны! Очень способны. Из интереса к рабочему труду идут на производство. Да вы проведайте их, сами поинтересуйтесь.</p>
   <p>Так Булатов попал в инструментальный цех и так встретился с Феликсом.</p>
   <p>Феликс хорошо знал своих молодых товарищей. Он водил Булатова от одного к другому. Одни из ребят говорили писателю, что, конечно, не на всю жизнь приковали они себя к верстаку, рано или поздно пойдут учиться, — только вот жизненного опыта поднакопят. Другие уверяли, что работа у них интересная, творческая, никакой другой им и не надо. На ней не только руками, а и мозгами шевелишь.</p>
   <p>Наконец, устав от хождения, чтобы дать отдохнуть ногам, Булатов зашел в красный уголок. Феликс не решался оставить его одного, считая это невежливым. Они разговорились.</p>
   <p>— Значит, и вы предпочли завод ученой карьере? — спросил Булатов.</p>
   <p>— Так получилось, — уклончиво ответил Феликс. Он с интересом рас сматривал писателя, почти все книги которого у него были дома. — Потом, может быть, и что-то другое найду. Вы ведь тоже ушли с завода, Василий Петрович.</p>
   <p>— Да, ушел. Но куда? На фронт. Правда, не будь войны, все равно бы писать стал. Меня эта страстишка с детства мучила.</p>
   <p>— А вот у меня такой отчетливой страстишки пока нет. — Феликс усмехнулся. — Меня всему учили, хотели Леонардо да Винчи из меня сделать.</p>
   <p>— Это очень спорное положение, — серьезно сказал Булатов. — Чему-нибудь одному учить человека или многому. Учить одному — получится узкий специалист, может быть, очень полезный народному хозяйству. Но за этим таится опасность, что он будет невеждой во всем остальном, и что же тогда сам-то получит от жизни? Учить многому — может человек нахвататься всего помаленьку, стать превосходным рассуждателем и никудышным делателем. Нет, надо как-то очень разумно сочетать широкое общее образование с узким специальным.</p>
   <p>— Есть старая формула, — сказал Феликс— Многое обо всем и все об одном.</p>
   <p>— О, вы это знаете?</p>
   <p>— Да я много что знаю, Василий Петрович. Я же сказал, что меня всемy учили.</p>
   <p>Смена давно закончилась, народу в красном уголке прибывало, домой нe уходили, все прислушивались к разговору писателя с инженером.</p>
   <p>— Товарищ писатель, — сказал электрик Никитин. — Можно мне слово?</p>
   <p>— Пожалуйста! — Булатов засмеялся. — У нас не собрание, и я не председатель. Говорите, я слушаю. Хозяева здесь вы.</p>
   <p>— Я считаю, что Самарин поступил правильно, по-настоящему, — начал горячо Никитин. — Если у него нет призвания, страсти к науке — и нечего туда было идти, как другие делают. Он говорит, что и к технике не очень способен. Но мы видим другое. Инженер он умный, рабочего понимает, потому что и сам походил в рабочей спецовочке. И вообще голова! И еще главное что? Сумел трезво о себе рассудить. Это же ценить надо! Таких ребят много ли, которые бы, увидев, что идут не по той дорожке, взяли бы да и остановились на ней, осмотрелись и выбрали более правильную дорогу. Пока что только родители своим детям дорожки указывают. Сообразуются не с их способностями, а со своими собственными взглядами и интересами. У нас в доме тетка одна проживает, в утильпалатке сидит, пузырьки из-под лекарств скупает у населения. Так она свою девчонку просто даже палкой лупила, чтобы та после десятилетки в медицинский институт шла. «Доктором, — орет, — должна стать! Зря я тебя, такую-растакую, без отца-то до семнадцати годов растила, надрывалась!» «Мама, — отвечает дочка, — дай в швейный техникум пойду, видишь, как у меня шитье получается». «Доктором будешь, доктором!..» Приговаривает так да и лупит девчонку. Ну та и поступила в медицинский и теперь уже первый курс прошла. Вот и лечись потом у этой центрально-шпульной докторши. Будет людей гробить. А кто виноват? Вот скажите, кто тут виноват, товарищ писатель?</p>
   <p>— Все по малости, — рассудительно сказал мастер участка Рыжи ков. — И девка сама виновата, и матка ее тоже, и школа, и…</p>
   <p>— Бросьте, Иван Захарович! — крикнул один из молодых. — Это в старые времена мужики в деревне укокошат конокрада и давай вопить перед следователем: все, батюшка, виноватые, все руку прикладывали. А все виноваты не бывают.</p>
   <p>— Пример не очень удачен, — сказал Булатов. — Те мужички хитрый народ были. Стараясь всех связать общей виной, они заставляли каждого подойти да хотя бы разок вдарить, чтобы ни одного среди них не было такого, который смог бы сказать потом: а я ни при чем, я рук не прикладывал.</p>
   <p>— А я считаю, что пример как раз удачный, — подхватил Никитин. С девчонкой тоже ведь так получается. Все руку приложили. Школа? Там хоть и утверждают в общих словах, что все профессии почетны, а героями-то перед ребятишками кого выставляют? Ученых, космонавтов, артистов, изобретателей… Комсомол? Та же картина. Газеты, журналы?… Словом, одним профессиям все внимание, другим никакого. И получается, что на одну-то мать всю вину валить нельзя, несправедливо.</p>
   <p>— Что ж, может быть, — согласился Булатов. — Логика в этом есть. Сегодня в цехе, в котором я когда-то работал, тоже шел подобный разговор. О судьбах рабочего класса. Неправильной пропагандой можно все искри вить. Предав рабочий класс забвению в литературе, в искусстве, можно добиться того, что люди начнут судить о рабочем классе неверно. Начнут теоретизировать в том смысле, что, а не исчезает ли этот класс вообще, превращаясь в класс техников и инженеров, то есть переставая быть классом. Я вам расскажу невеселую историю. Несколько лет назад я побывал в Уэльсе, в Великобритании. Ездил в угольный район, который называется Ронда Валли. Ущелье реки Ронды — так, кажется, это можно перевести. Шахты там старые, традиции горняков тоже. Случались в тех местах когда-то большие забастовки, крупные волнения. О них писали, они во шли в историю мирового рабочего движения. И что вы скажете? У тамошних горняков есть неплохой рабочий клуб, созданный и существующий на профсоюзные средства. Так, говорят, клуб этот прогорает, не идут в него молодые горняки. Почему? А потому, чтобы кто-то не подумал, что они рабочие. Идут в любые кафе, в пивные, в клубы к служащим, лишь бы не в свой. Рабочие хотят казаться клерками, конторщиками, кем угодно, лишь бы не рабочими. Грустно? Да, грустно. Кто виноват? Кто добился этого? Тот, кто боится рабочего класса, зная, что рабочий класс — могильщик капитала. Всей мощью своей пропагандистской машины, изо дня в день влияя на молодые умы, капиталисты долбят, долбят и долбят одно: марксово учение об эксплуататорах и эксплуатируемых устарело, эксплуататоров и эксплуатируемых уже нет, есть партнеры в общем процессе производства. Некоторые хозяева идут даже на то, что известное число акций продают рабочим, и те как бы становятся совладельцами, тоже хозяевами предприятий, следовательно, уже не рабочими. Ловко? В нынешнем мире это один из главнейших вопросов: роль рабочего класса. В повседневной суете, шумя и политиканствуя, о нем начали было позабывать, и в итоге многое оказалось оторванным от почвы, повисло в воздухе, болтая беспомощно ногами. Некоторые революционные партии утратили чувство реальности и перспективы, позабыв, что и создавались-то они как партии рабочего класса, а вот, растворившись в обывательских массах, незаметно, исподволь превратились в партии мелкобуржуазные, с идеологией мелкой буржуазии. Нет, друзья, без рабочего класса, без ведущей его роли никакие революционные деяния и преобразования невозможны.</p>
   <p>— Значит, да здравствуют наши ребята? — воскликнул кто-то.</p>
   <p>— Значит, да. Да здравствуют! Желаю вам всем успеха!</p>
   <p>— Одну минутку, — сказал Никитин, видя, что Булатов собрался уходить. — Товарищ писатель! Мы тоже каждый день до хрипоты спорим по разным вопросам. И о политике и об искусстве. Феликса Самарина, к примеру, просили устроить нам встречу с одним из его родственников, с художником Свешниковым. Так тот, Свешников, отказался. Как вы считаете, почему?</p>
   <p>— Свешников? Свешников?… — глядя в потолок, вспоминал Була тов. — Какой же это Свешников? А! Может быть, этот: церкви, богородицы, Русь?… Значит, он ваш родственник, товарищ Самарин?</p>
   <p>— Седьмая вода на киселе, — ответил Феликс— Через мою двоюродную тетку.</p>
   <p>— Трудно даже представить себе подобную степень родства! Я в этих делах не особенный знаток. Ну, а что касается вашего вопроса, друзья мои, то я на него ответить не могу. Не я же отказался. И кстати, с какой целью вы хотели с ним встретиться?</p>
   <p>— Видите ли, — стал объяснять Никитин. — Вы только что сами сказали: церкви, богородицы, Русь! Вроде бы наше, внутреннее, русское. Тогда почему же о нем так шумят за рубежом? Вот хотели прийти к нему и разобраться, что у него хорошего, что плохого, чтобы или согласиться с теми, кто его хвалит, или согласиться с теми, кто его критикует. С чужих слов трудно же судить — то ли он страдалец, то ли от него страдают.</p>
   <p>— Желание законное. И, значит, не согласился?</p>
   <p>— Нет, — сказал Феликс— Я, говорит, работаю для тех, кто способен меня понять. С такими я готов встречаться. А ваши, заводские, меня не поймут, и будет у нас разговор двух глухих. Ни к чему это.</p>
   <p>— Значит, он уже заранее убежден в том, что заводские его не поймут? — заговорил Булатов. — Так, кстати, не часто бывает. Обычно творцы прекрасного, — он усмехнулся, — рассчитывают не на снобов, а на широкое понимание их творчества. Если, конечно, они сами не снобы.</p>
   <p>Булатов ехал в машине по весенней Москве, вспоминал и обдумывал разговоры на заводе. Вот этот Свешников… Да, да, он вспомнил теперь этого художника. О нем ходят разные толки. Одни клеймят его клеймом халтурщика и приспособленца. Другие утверждают, что это невиданный талант. Булатову однажды пришлось выслушать мнение старого, уважаемого живописца. «Паренек способный, — сказал старый мастер. — Но недоучка. Ему об этом говорили, он вместо того, чтобы учиться, обиделся. Нашла коса на камень. Ощетинился малый против стариков: дескать, зажимщики, человеконенавистники, все до единого зла ему желают. А старики тоже иглы навострили: строптивец, дескать. Вот глупость и получается. На произвол судьбы молодца бросили. А брошенного-то его наши заклятые друзья и подбирают. Нехорошо получается, нехорошо».</p>
   <p>И в самом же деле нехорошо, и в самом же деле Свешникова подбирают не те, кто бы должен был. Булатов вспомнил писания Спады, мужа той милой русской, с которой осенью прошлого года ему пришлось встречаться в Турине. Как раз Спада расписывает Свешникова страдающим от таких вот типов, как он, Булатов. Хитрым образом бойкий сочинитель сумел переплести все так, что и не расплетешь. Уж чем он, Булатов, не понравился желчному туринцу, но вот не понравился, и тот поистине не пожалел яду на характеристики ему.</p>
   <p>Возвратись из Италии, Булатов опубликовал в газетах несколько очерков об этой своей поездке. Спада немедленно откликнулся на них в своей печати. Очерки, дескать, не содержат в себе ничего живого, они не отражают итальянской действительности, это голая социология, только черное и белое, и никаких иных красок. Хорошо, что в Италии не дают ходу таким Булатовым, которые, конечно, и в ней есть; дай им ход, дай им волю, они задавят все свежее, свободное, все явления жизни примутся рассматривать с догматических классовых позиций, и тогда конец свободной мысли, ограниченной этой схемой, конец подлинному искусству, наступит царство и господство так называемого социалистического реализма. Спада прямо не говорил, но и без прямых слов, по всему духу его статьи было видно, что для сокрушения своих противников он готов сомкнуться в единый критический фронт с белоэмигрантской зарубежной прессой, выступить в едином хоре с Би-би-си, с «Голосом Америки», с «Немецкой волной», с брехунами из канадского радио и со всеми прочими, предающими анафеме Булатова, его товарищей, его единомышленников, героев его книг, его страну, те идеи, которым он служит своими книгами.</p>
   <p>Показать бы Спаде рабочих ребят, с которыми Булатов встретился в этот день. Интересно, что бы получилось. Отказался бы, поди, от встречи, как Свешников. Ах ты, Свешников, Свешников!.. Надо бы поговорить с ним. Ребята рабочие, и те хотят созданное им увидеть своими глазами. А уж писателю-то стыдно пробавляться чужими отзывами и мнениями о творчестве человека, который вызывает столько пересудов. Надо, надо будет ему позвонить и напроситься в мастерскую.</p>
   <p>Когда он вернулся домой, жена сказала ему:</p>
   <p>— Какая-то девка тебе звонила. Из Италии. Из Турина, кажется. И еще будет звонить. Вечером. Вот человек! Куда бы ни поехал, непременно баб заведет!</p>
   <p>Булатов ушел в свою комнату, лег на диван. Это становилось невыносимым. Жену надо было принудительно лечить от патологической ревности, от подозрительности, злобности характера. Думалось ли двадцать пять лет назад, что она станет когда-нибудь такой, что так изменится ее характер, все ее поведение! Тогда шел второй год войны. Она только-только окончила медицинский институт и так самоотверженно лечила в госпитале раненого при бомбежке аэродрома столь же молодого авиатехника Булатова, что вскоре они поженились. Жена оказалась песенницей, плясуньей, веселой жизнелюбкой. С ней — в гости, в бессонные компании, хоть до утра. В дни войны это было хорошо — развлекало, отвлекало. Все проявления жизни противостояли в те годы постоянно подкарауливающей тебя смерти, и незабвенная слава им. Но когда Василий Петрович брался за чтение, а еще пуще — за бумагу, положение осложнялось. Ушедшего в иную жизнь, где места ей, очевидно, не было, а были там иные люди, иные женщины — такого его она терпеть не могла. Пусть после войны он стал носить пиджаки и галстуки, ничего, она любила его, как и того молоденького авиатехника в хлопчатобумажной гимнастерке, и хотела бы всю жизнь, какие бы он ни надевал одежды, видеть его тем прежним авиатехником. Зачем ему какая-то изнуряющая писанина? Она злилась на него за эту «писанину», старалась оторвать от бумаги, тащила в привычные компании. Он, не желая скандалов, отправлялся за нею, как кандальник по Владимирке.</p>
   <p>Еще хуже пошло после того, как Булатов стал профессиональным писателем. Он начал разъезжать по Советскому Союзу, по зарубежным странам, стал то и дело где-то заседать, пропадать. Нина Александровна возненавидела его отлучки. Когда его не было дома, она беспокоилась, волновалась, бросалась к телефонам. Вначале ей думалось: не случилось ли с ним что? Но бомбежек давно не было, штурмовок тоже. Что же могло случиться? Вот тогда-то и пришли мысли о других женщинах. Мучительные, изматывающие мысли, «Где был? У кого? Это правда? А я звонила — мне не ответили». Стыдясь, но не в силах совладать с собой, она стала за ним следить, проверять, правду ли сказал. Всю радость ее прежней любви сжирала невероятных размеров ревность. Булатов даже советовался с врачами, с невропатологами, с психиатрами, не болезнь ли это, не навязчивая ли идея, и нельзя ли это лечить. Увы, говорили ему, даже если это болезнь, так называемая идея фикс, то, когда она выражается в ревности, ничто такого больного не вылечит, даже время.</p>
   <p>Жить становилось все труднее. Иной раз Нина Александровна ставила совсем немыслимые условия: «Или ты возвращайся домой до темноты, или же, возвратясь позже, найдешь не меня, а мой труп: я отравлюсь газом или выброшусь из окна. Ты мой характер знаешь, знаешь, что я не шучу». Он знал: какие шутки, когда в глазах говорившей это — черный, грозный пламень.</p>
   <p>И вот даже звонок из Италии — и то: баба!</p>
   <p>Вечером его еще раз предупредили, что разговор с ним заказан из Турина. Ему и в голову не могло прийти, что позвонит Лера, именно жена Спады, которого он в тот день несколько раз вспоминал.</p>
   <p>— Василий Петрович, — торопливо заговорила она в трубку, когда дали соединение и Булатов знал, что Нина Александровна в это время держит в руках вторую трубку и тоже слушает разговор. — Василий Петрович, извините меня, пожалуйста, но вы так хорошо отнеслись ко мне, когда бы ли у нас, в Турине, что я вот решилась позвонить вам. Мне очень, очень нужна ваша помощь, нужен ваш совет. Я должна как можно скорее уехать. Но у меня нет для этого средств.</p>
   <p>— Куда уехать? — спросил удивленный Булатов.</p>
   <p>— В Москву, в Москву. Домой. Помогите, одна надежда на вас. Вы такой человек, вы все сможете, если захотите. Я буду вам всегда благодарна. Да и не в этом дело. Я глупости говорю. Главное, мне надо, надо уехать. Иначе все будет совсем плохо. — Она заплакала.</p>
   <p>— Не волнуйтесь, — говорил он, уже обдумывая, как быть с этой не обыкновенной просьбой, как помочь человеку, что можно для нее сделать. — Только не волнуйтесь. Постараюсь что-нибудь. Но я не бог, я…</p>
   <p>— Нет, нет, если только согласитесь, вы все, все можете.</p>
   <p>Когда разговор окончился, вошла Нина Александровна.</p>
   <p>— Ну что, Саваоф, думаешь, я не понимаю, в чем дело? Наверное, эта мадам забеременела. И вот…</p>
   <p>— Нина!..</p>
   <p>— Не надо криков. Твои благородные возмущения мне осточертели.</p>
   <p>Не то, совсем не то хотела бы она сказать. Оскорблять мужа подозрениями — она понимала — скверно, пошло, низко. Но ничего не могла поделать с собой. Она же слышала рыдающий голос туринки, и ей нет никакого интереса выяснять подлинные причины этих рыданий. Кто-то — кто? — подсовывал ей под руку готовые, удобные, все объясняющие версии.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p id="bdn_25">25</p>
   </title>
   <p>Савва Богородицкий принимал гостей радушно.</p>
   <p>— По-русски, по-русски у нас, — повторял он, сразу приглашая всех к столу. Никаких племянниц с подносиками, никаких предварительных рюмочек с коньяком и стаканчиков с минеральной водой в его доме не было. На длинном столе стояли батареи бутылок, графины с квасом, штофы времен Александра III, наполненные водкой. — Супруга моя сама всю снедь изготовляла, собственноручно. Мастерица она по таким делам, — окал хозяин. — Мария Гавриловна! Покажись. Добрые люди видеть тебя хотят.</p>
   <p>К поэту прибыла не вся группа — только Сабуров да мисс Браун. Клауберг тот день был занят, Юджин Росс возился с фотоаппаратурой, готовя ее к работе. «А кроме того, — сказал он, — такой скуки, какая была у мистера Зародова, достаточно и одного раза. Для экзотики. На второй раз уже начнешь терять гемоглобин в крови». «Мне помнится, Юджин, что вас сюда послали не веселиться», — холодно сказала ему Порция Браун. «Но и не подыхать от русского занудства», — огрызнулся он.</p>
   <p>Сабуров был усажен подле хозяина, улыбавшегося во все розовое лицо. Кресло, в котором восседал сам Богородицкий. представляло собой нечто музейное. Ножки у него были устроены наподобие лошадиных ног — с копытами и подковами; подлокотниками служили деревянные топоры, как бы врубленные в круглые чурбачки; а спинка — это же расписная дуга из русских сказок, пестрая, яркая, с поддужным медным колокольцем. Сабурову смутно припоминались такие устройства для сидения, виденные им то ли в трактирах, где, бывало, по дороге в деревню его родители останавливались попить чайку, то ли у купцов в старом Петербурге.</p>
   <p>В комнате, в которой был накрыт стол, вся мебель, вся обстановка поражали разностильем. Если в доме Зародова все было выдержано в современном западном духе, то здесь дешевый модерн смешивался по принципу седла на корове со всевозможными стилизованными поделками. Дубовые сундуки и кленовые лари, черного лака ларцы, немецкие серванты и польские торшеры; на стенах — иконы и репродукции томных толстух Ренуара, натюрморты с разрезанными кроваво-красными арбузами и абстрактные штучки. На одной из стен, окруженные аркой будто полотняным полотенцем с петухами, висели лапти.</p>
   <p>Заметив взгляд Сабурова, хозяин сказал:</p>
   <p>— Выбился в люди-то и вот, чтоб не забывал, не забывал, откуда вы шел. О народе чтоб помнил, болел за него. Щуры-то мои, пращуры в такой обутке по земле хаживали.</p>
   <p>Приговаривая, радушно улыбаясь, Богородицкий наливал гостям в рюмки из бутылок и штофов.</p>
   <p>— Для знакомства у нас пьют водочку да икоркой, грибками закусывают. Госпожа дорогая, бутербродик, бутербродик себе изготовьте. Извините, что так вот называю вас. Нет у нас, у советских, должного слова для душевного, уважительного обращения друг к другу. Гражданин — звучит холодно, сухо. Официальное это слово. Для бумаг годно, а не для живой речи. Товарищ — оно и вовсе в людском обиходе неподходяще. Партийное слово, политическое. Вот было встарь «сударь», скажем, или «сударыня»!..</p>
   <p>За столом размещалось человек двенадцать — пятнадцать. Видимо, как думалось Сабурову, все приятели Богородицкого, давние единомышленники хозяина; они дружно улыбались его высказываниям, согласно кивали, подхватывали вслух: «Правильно, правильно!» Один, правда, отважился сказать:</p>
   <p>— Саввушка! От «сударя» да от «сударыни» до «вашего благородия» один шажок, да и до «вашего сиятельства» так дойти можно.</p>
   <p>Богородицкий улыбнулся еще шире.</p>
   <p>— Ну и что! — сказал. — «Сиятельство», может, и не того, конечно. А вот когда в Индию-то я ездил, меня там всюду «вашим превосходительством» кликали. На самую крайность-«сагибом», то есть «господином». И ничего, не рассыпался, подобно бесу от крестного знамения. Уважительно было, не по своему адресу принимал — по адресу державы, в ихние края меня пославшей. Господа, господа! Прошу вас, кушайте. Соловья-то не баснями кормят.</p>
   <p>Порция Браун принялась расспрашивать хозяина дома о том, что происходит в советской литературе, в советском искусстве. Что нового, кто в моде? Что о ком думает хозяин? Коснулась Булатова.</p>
   <p>— Василий-то Петрович?… — Богородицкий улыбаться перестал. — Не приемлю я, госпожа Браун, этого сочинителя. Может, он и неплохой человек, ежели человеческих качеств касаться, и войну прошел и всякое такое. Но прямолинеен до ужаса, догматичен, нетерпимостью болеет.</p>
   <p>— А в чем это выражается? — спросил Сабуров.</p>
   <p>— Да во всем, господин Карадонна. Во всем, что он делает, что пишет, что говорит.</p>
   <p>— Слушайте, хватит вам этих литературных разговоров! — крикнул кто-то. — За рубеж приедешь, сидишь с людьми, интересных историй на слушаешься. А у нас только «Булатов», «Петров», «Сидоров». Кто что сказал, кто что мазал.</p>
   <p>— Господин Богородицкий. — Сабуров отложил вилку. — Еще в прошлый раз я заметил у вас в руках вот эту интересную шкатулочку. Не старинная ли табакерка? Не будете любезны… Взглянуть бы на нее, а?</p>
   <p>— У вас глаз верный, господин Карадонна. Табакерочка, точно. И при том замечательнейшая, вы не ошиблись. — Богородицкий подал Сабурову покрытую эмалью крошечную шкатулочку, которую он лишь вертел в руках, не решаясь при иностранцах запускать табак в ноздри.</p>
   <p>Сабуров долго рассматривал искусно выполненную на крышке табакерки старинную миниатюру.</p>
   <p>— Маруся! Дай-кось лупу! — крикнул Богородицкий. И когда увеличительное стекло было принесено, посоветовал: — Через это взгляните, через это!</p>
   <p>Сабуров рассматривал поясной портрет знатной дамы в богатых, пышных одеждах. Разглядев корону на ее голове, он воскликнул с удивлением:</p>
   <p>— Неужели Екатерина?</p>
   <p>— Она, она, Екатерина Алексеевна! — самодовольно ответил Богородицкий. — Великая женщина, друг Вольтера и Дидерота. Самодержица всероссийская.</p>
   <p>— Принцесса Августа-София-Фридерика, дочь князя Христиана Ангальтцербского и княгини Иоганны… — Перечисляя эти имена, пораженный Сабуров всматривался сквозь увеличительное стекло в надменные черты немки, которая тридцать пять лет просидела на русском троне и, кое-как говоря по-русски, управляла сорока миллионами русских людей. — По чему вы держите эту вещь, именно с этим портретом? — спросил он.</p>
   <p>— Повторяю: великая была женщина. Преклоняюсь перед нею. Для возвеличения России она сделала больше, чем вознесенный до небес Петр Первый. Тот был хам, мужлан, ломал людей, уклад исконной русской жизни корежил. Екатерина же Алексеевна вела дело тонко, благородно, по-теперешнему если сказать, — интеллигентно. Нет, не проста она была, не примитивна, как Петр. С полетом, с великим полетом. И демократка, если хотите знать. Вы, как иностранец, можете многого не ведать из нашей истории… Я и тому удивляюсь, откудова полное имя этой нашей императрицы вам известно… Так вот. Была у Екатерины Алексеевны мечта заветная. Воскресить порабощенную турками Грецию, освободить из-под янычар всех южных славян, истекавших кровью. Константинополь, вновь отворяющий свои врата христианству, крест на Святой Софии вместо осквернявшего ее полумесяца. Ведь вот что великая женщина исподволь-то готовила! Второго сына Павла, внука своего, каким именем нарекли по ее приказу? Константином его нарекли! Не Петром и не Иваном. Со значением так сделали. Туда его прочили, в короли южных славян и греков. Потому и кормилицей у него не русская баба была, а чистопородная гречанка, и слугою грек был. Греческий кадетский корпус Екатерина Алексеевна учредила, греческую епархию в Херсоне возобновила. Медали чеканились: на одной стороне — сама матушка-императрица, на другой — Константинополь в пламени, минарет, падающий в море, и над ним крест в облаке. Тонко, тонко вела дело, так, чтобы идеи ее глубоко и широко, как бы сами собою, проникали в жизнь, без грубого нажима, без насилия…</p>
   <p>— Но в основе-то, — сказал Сабуров, — было все то же, что позже и у менее тонких людей было, вплоть до Гучкова и Милюкова. Проливы, а не кресты над Святой Софией. Босфор, Дарданеллы.</p>
   <p>— Этим материализмом можно что хочешь опошлить, — не согласился Богородицкий. — Вот вы спрашивали о Булатове. Он как раз так, в лоб, догматично, схематично, и рассуждает о подобных предметах. Человеческое, происходящее от личности, он отбрасывает. Одни интересы ищет. В чью, дескать, пользу. А что, без пользы-то нельзя разве? И вы вот сразу — немка! Да это же чисто формальное, биология, так сказать. А дух-то, дух Екатерины— русский дух! Ум какой! Широта! Вы не знаете, а я знаю. Святейший Синод пожаловался ей на казанского губернатора за то, что тот, обойдя тогдашние указы, дозволил построить в Казани несколько мечетей. И что же ответила на это Екатерина? — Богородицкий вытащил из кармана записную книжку, полистал, прочел: — «Как господь терпит на земле все вероисповедания, языки, религии, так и императрица, следуя в этом его святой воле и его заповедям, поступает, прося только, чтобы между ее подданными царили всегда любовь и согласие». Одобрила, значит! Вот так. Или по поводу церковных обрядов. Никого ничем не сковывала. — Он еще полистал. — Вот слова ее и по этому поводу: «Тот, кто творит добро ради добра, не нуждается ни в смешных обрядах, ни в костюмах, столь же смешных, как и легкомысленных». Великая женщина! В конце жизни как она писала?! «Мое желание и мое удовольствие были — сделать всех счастливыми».</p>
   <p>— Не всех, очевидно, — Сабуров улыбнулся, — а лишь своих фаворитов, несколько дюжин преуспевавших возле нее любовников. В этом смысле она — что да, то да — отличалась, скажем, от Екатерины Английской или от Христины Шведской. Те своих любовников просто-напросто приканчивали, когда надобность в них проходила, а Екатерина щедро награждала их за счет российской казны и ни одного не забыла милостями до конца ее дней. Да, в этом она была велика. Потемкин, всем известно, получил от нее в общей сложности пятьдесят миллионов рублей. Семнадцать миллионов перепало братьям Орловым и так далее.</p>
   <p>— Вот это и есть, простите меня, господин Карадонна, чистой воды булатовщина. Опошление всего высокого и светлого.</p>
   <p>— Ого! — сказал Сабуров. — Мы с господином Булатовым, которого я не имею чести знать, оказывается, одинаково судим о некоторых вещах. Мне бы хотелось с ним познакомиться.</p>
   <p>— Не велико удовольствие вам будет от этого.</p>
   <p>— Во всяком случае — я убежден теперь в этом — господин Булатов, как и я, не согласится с тем, что царица Екатерина Вторая стремилась сделать всех счастливыми, что она была такая гуманная и человечная, такая радетельница и благодетельница. А как же Пугачев, господин Богородицкий? Гуманнейшая из гуманнейших приказала разрубить человека живьем на четыре части, каждую часть отдельно насадить на кол, выставить их в четырех концах Москвы, потом сжечь. Уж до того она старалась истребить память о восстании против ее гуманности, что даже реку Яик велено было ею переименовать в Урал и казачеству яицкому именоваться впредь уральским!</p>
   <p>— Так ведь то бунт был, мятеж! А вы бы как на месте Екатерины поступили? — утрачивая добродушную свою улыбку, запротестовал Богородицкий.</p>
   <p>— Тогда, значит, и Радищева она правильно репрессировала?</p>
   <p>— А защищаться-то ей надо было! Тут своя логика. Нельзя не понять.</p>
   <p>— Так хорошо, как вы, господа, я старой истории России не знаю, — вступила в разговор Порция Браун, — но мне кажется, что господин Богородицкий прав. Сегодняшними мерками действия людей прошлого мерить нельзя. Царица Екатерина отвечала за судьбу государства, и она должна была защищать государство от поджигательств.</p>
   <p>— Простите, мисс Браун, — упрямо отстаивал свое Сабуров. — Вы мне рассказывали, да я и сам в десятках, в сотнях зарубежных изданий прочел о том, как и вы персонально и авторы многочисленных статей возмущаетесь советским судом, который осудил двух или трех литераторов, печатавших под псевдонимами за рубежом направленные против советского строя сочинения.</p>
   <p>— Да, да! — воскликнула Порция Браун. — Этим возмущены все порядочные люди в мире.</p>
   <p>— Но государство-то защищать надо! — в тон ей ответил Сабуров. — Почему царей, цариц, сатрапов, угнетавших народ, вы готовы оправдывать: мол, обязаны были защищать государство. А тут, где касается Советской России, вы непреклонны. Слишком избирателен ваш метод. Почему, по-вашему, Радищеву было нельзя выступать против государства Екатерины, государства абсолютистского, уродливого, тиранического, а какие-то злобные критиканы пусть на здоровье вредят своему государству, государству народа, молодому, прогрессирующему, и трогать их нельзя? Концы с концами у вас не вяжутся, мисс Браун.</p>
   <p>— Вы не коммунист ли, господин Карадонна? — с деланным смехом спросила Порция Браун.</p>
   <p>— Нет, я не коммунист, — ответил Сабуров. — Но я столько наделал в жизни ошибок, что очень многому на них научился.</p>
   <p>— Господа, господа! — стучал вилкой о графин хозяин дома. — Мы все горячимся, и это хорошо. Мы хотим истины, а истина рождается только в споре. Почему я так чту память и дела Екатерины Алексеевны? Потому что мне дорог каждый, кто радеет о народе. Не зря тут лапти-то висят. Это совсем не декорация. Я часто, часто бываю среди людей, среди тех, из кого вышел. Многое еще не сделано, чтобы всем жилось на земле хорошо. Еще трудна жизнь народная, ох, трудна! Иной раз глянешь, и вот тут запечет. — Он показал кулаком на свою грудь.</p>
   <p>Сабурову показалось, что своей резкостью в споре он обидел поэта, и, чтобы сгладить напряжение за столам, спросил:</p>
   <p>— А где, простите, вы бываете, господин Богородицкий? В каких местах России?</p>
   <p>— В разных, в разных, господин Карадонна. Чаще же всего в родных своих, северных. Дом у меня там родительский, гнездо родное. Заботы оно требует. И вот, как приедешь да глянешь, как народ все еще в избушках живет… Запечет, говорю, здесь. Сад у меня там большой, корней двести одних яблонь. Сам с ними справишься ли? Нет. Позовешь в помощь односельчан. Разговоры пойдут. Души изливаются. Трудно народу, ох, не легко! Глухие места, дальние.</p>
   <p>— А как же вы добираетесь туда? — любопытствовал Сабуров.</p>
   <p>— Я-то? Да машиной. «Волга» моя лесных колдобин не берет. Пришлось еще и вездеход купить, с передачей на обе оси. Приедешь, конечно, доберешься, а душа не на месте. Чуешь, что не можешь ты быть спокойным. Народ-то, народ…</p>
   <p>Штрих за штрихом перед Сабуровым раскрывалась натура ханжи, фарисея, лжепечальника за народ. На псковских, новгородских дорогах, по дороге в Москву группа сворачивала не в одно селение, и нигде ничего подобного, о чем печалится Богородицкий, никто из них не заметил. Видели множество сельскохозяйственных машин, в каждом доме телевизор или радиоприемник, видели велосипеды, мотоциклы. Дома, правда, еще не благоустроены, кое-где даже покрыты соломой. Но люди говорили: деньги есть, и руки рабочие есть, строительных материалов не хватает. Словом, у всех перспективы, у всех планы, надежды. А этот развесил лапти над обеденным столом, сидит жует паюсную икру, пьет водку и горюет.</p>
   <p>Сабуров знал, что среди русского крестьянства всегда водились такие, которые постоянно хныкали, прибирая тем временем своих односельчан к рукам. В долг давали, под проценты, под отработку и делали при этом вид, будто бы они самые что ни на есть бескорыстные благодетели. В хозяине дома ему увиделся именно такой мужичина. Ведь, поди, не в шутку сказал он это о сударе и сударыне, о вашем превосходительстве и вашем сиятельстве. Окажись такой в поле зрения матушки Екатерины Алексеевны, ох, и лебезил бы перед ней! Ох, и старался бы и днем и ночью за блага, какие сыпались на пригреваемых матушкой хитрецов!</p>
   <p>— Мисс Браун, — сказал он, взглянув на часы. — Я должен извинить ся перед хозяевами дома. Мне надо быть в отеле. Работа, господа! — Он встал и поклонился. — У нас, у людей нашего мира, известное вам жизнен ное правило: бизнес есть бизнес.</p>
   <p>— Что ж, а я еще побуду, — согласно кивнула Порция Браун. Ей хозяин дома нравился, ей был нужен, полезен такой человек.</p>
   <p>Когда Сабуров ушел, она сказала:</p>
   <p>— Это хороший специалист своего дела, но очень плохой политик. Простите ему, господа, его прямолинейность. Она — производное от недостаточной информации.</p>
   <p>— А мне показалось, — не согласился один из гостей, — что Россию он знает неплохо. Не говорю, правда, о Советском Союзе. А Россию знает, знает.</p>
   <p>Порция Браун заговорила о том, что ей очень было интересно узнать об оригинальной табакерке господина Богородицкого, о некоторых фактах из жизни русской императрицы Екатерины. Вообще весь разговор в этот день ей показался очень содержательным, свободным, глубоким.</p>
   <p>— Мне только одно не совсем понятно, господин Богородицкий, — она делала недоумевающие глаза, — как вам позволяют носить при себе такую криминальную вещицу. Вы, мне говорил кто-то, состоите в коммунистической партии.</p>
   <p>— Да, состою. Сразу после войны вступил. Сейчас я, может быть, и не сделал бы этого. А тогда… Подъем победы! Все так, и ты так. А если по раздумать, то литератору, работнику искусств, не совсем гоже в партиях быть. Там программа, там устав. Ограничивают они художника. Нельзя, чтобы тебя, пишущего, что бы там ни было, но загоняло в рамки, шоры бы ставило на твои глаза.</p>
   <p>— Но ведь можно и выйти из партии?</p>
   <p>— Можно. В принципе. На практике неудобно как-то. Вступил, так уж держись. Но я вам скажу, больших ограничений сейчас у нас и в этом смысле нету. На собрания я не хожу — ничего, терпят. Высказываюсь довольно свободно — ежатся, но помалкивают. Сейчас куда свободнее стало. Не то, что лет с десять, с пятнадцать назад. Тогда такая табакерочка разве же мыслима была!</p>
   <p>— А что, в Сибирь бы сослали?</p>
   <p>— В Сибирь-то, конечно, не в Сибирь бы. А вот из партии, уж это как есть, попросили бы.</p>
   <p>— За такой пустяк?</p>
   <p>— Да он не такой и пустяк, сударыня. Разобраться если по-настоящему. Это же знак моего несогласия со многим из того, что делается-то у нас. Россия — страна особенная, особого требует к себе подхода во всем.</p>
   <p>— Да, да, — охотно соглашалась Порция Браун, — русская душа, русская загадка…</p>
   <p>Богородицкого позвали к телефону. Возвратясь, он обрадованно сказал:</p>
   <p>— Сейчас приедет один молодой писатель. Хорошие рассказы о сирых людях пишет. Он, верно, не такой уж молодой. Лет под тридцать, поди. Но у нас тридцать — это еще почти младенчество. Вы, думаю, его знаете. Мамонов. Саша Мамонов.</p>
   <p>— О, да, конечно! На Западе он становится известным. Один мой друг переводил его книжку.</p>
   <p>Явившийся вскоре Мамонов принес две бутылки шампанского.</p>
   <p>— Русофилы паршивые! — сказал он с порога. — Водку дуете? Так вот вам хоть по глотку напитка, который не освинячивает, а облагораживает человека.</p>
   <p>— Познакомься, — сказал хозяин. — Мисс Браун.</p>
   <p>— Я вас знаю, — сказал Мамонов. — Это вы пишете в некоторых известных мне журналах? — Он стал бойко перечислять названия антисоветских и полуантисоветских зарубежных изданий.</p>
   <p>— Да, я. Мои несовершенные опыты…</p>
   <p>— Отчего же несовершенные? Здорово даете нашим догматикам. Согласен с вами от запятой до запятой.</p>
   <p>Его стали просить почитать новенькое. Он немного покочевряжился, потом, выпив бокал шампанского, вынул из кармана сложенные листки, стал читать рассказ. Рассказ имел двойной смысл. Речь шла о далеком прошлом, о Древнем Риме, о средних веках, но за этой декорацией легко угадывалась искусно подогнанная современность. Хозяин понимающе улыбался во все лицо. Глядя на него, улыбались и гости. А Порция Браун то и дело восторженно аплодировала.</p>
   <p>— Это, конечно, не напечатано? — спросила она после того, как рассказ был прочитан. И когда Мамонов сказал, что нет, не напечатано, обрадовалась: будет что привезти с собой для очередных номеров журналов, в которых она сотрудничала и под своей фамилией и под псевдонимами.</p>
   <p>Потом Мамонов провожал ее до гостиницы. Такси нигде не было, и они долго шли по длинным широким улицам нового, отдаленного района Москвы. У Порции Браун уже отказывали ноги в туфлях на высоких каблуках, которые не были рассчитаны на долгую ходьбу.</p>
   <p>— Давайте понесу! — предложил Мамонов и тут же, на улице, благо народу было немного, подхватил ее на руки.</p>
   <p>— А что, — сказала она, — довольно мило! Вы, оказывается, сильный.</p>
   <p>Он склонился над ее лицом и поцеловал в губы.</p>
   <p>— Вам разве это можно, советским литераторам? — Порция Браун засмеялась. — Вас не исключат из Союза писателей?</p>
   <p>На стоянке такси он усадил ее в машину; сел рядом, и она ощутила его руку на своем колене. Она не шевельнулась.</p>
   <p>Возле «Метрополя», когда Мамонов расплатился с шофером, она сказала:</p>
   <p>— Раз уж вы такой бесстрашный, поднимемся ко мне, попросим кофе или вина.</p>
   <p>Она видела, как разрывается надвое этот не слишком-то много поживший человек, который только делает вид, что он чертовски опытен. На самом же деле он сущий советский младенец, играющий роль фрондера. Нет, он не был излишне смелым. Одно дело — схватить ее на руки и целовать в темноте безлюдной улицы, другое — стоять с нею перед ярко освещенным подъездом гостиницы среди толпы народа. Ему очень хотелось подняться к ней в комнату, но он боялся сделать это. Она смотрела на него с улыбкой, догадываясь о том, какая в его сердце и в сознании происходит борьба. Он стоял, не выпуская ее руку из своей, не отрывая взгляда от ее голубых, усмехающихся глаз.</p>
   <p>— Хорошо, — сказал он, все же решившись. — На одну минутку.</p>
   <p>— Да, конечно, — согласилась она. — На одну-единственную.</p>
   <p>В своей комнате, защелкнув дверь на замок, она положила руки ему на плечи.</p>
   <p>— Вот мы и одни, мой милый. Ты этого хотел, будущий великий писатель.</p>
   <p>Не было никакого кофе, никакого вина. Русский парень торопливо расстегивал ее пуговицы, стаскивал одежды. Она смеялась:</p>
   <p>— О мой милый Руслан! Так спешить нельзя. Спокойней надо, мой дорогой. А то ничего не почувствуешь, ничего не увидишь. Ты знаешь, как к философу Канту… Тебе знакомо это имя? Иммануил Кант? Это не здесь расстегивается. У ваших русских дам это по-другому. Так вот, ученики Канта… Он, учти, был девствен… Его ученики решили, что нельзя, чтобы их учитель чего-либо не знал. Пусть он узнает и это… Тьфу, какой ты сумасшедший!..</p>
   <p>Потом, когда он лежал с краю постели и сбоку смотрел на нее, она сказала:</p>
   <p>— Вот дурной, не дал досказать. Узнал бы, так, может быть, и не спешил бы так. Они, те ученики Канта, все-таки убедили своего учителя, привели к нему девицу, оставили на ночь. А утром спросили: ну как, что было, что он чувствовал? Он ответил: «Масса смешных суетливых движений — не больше».</p>
   <p>— Ты змея, — сказал молодой прозаик и начал одеваться. — Я тебе этого не прощу.</p>
   <p>— Простишь! — С подчеркнутой фамильярностью она хлопнула его ладонью по голой спине. — Завтра я тебя буду ждать после восьми. И кофе будет, и вино будет. Все будет. Ты мне нравишься.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p id="bdn_26">26</p>
   </title>
   <p>Клауберг очень скоро понял, что подлинная цель группы, которую он привез в Советский Союз, отнюдь не репродуцирование произведений древнего русского искусства, и что по предначертаниям издательства «New World» подлинный руководитель группы совсем не он, а Порция Браун. Разложение, подпиливание идеологических, моральных устоев советского общества — вот на что в Лондоне среди прочих несравнимо более серьезных акций решили потратить нынешним летом несколько десятков тысяч фунтов стерлингов. Причем Клауберг отчетливо видел, что за фунтами — а может быть, в трогательном единении с ними — стояли доллары. Предприятие было явно американское. Он и Сабуров служили маскировочной сеткой, дабы группу, как говорится, не засекли с воздуха и не разбомбили, а по основной программе действовали Порция Браун и Юджин Росс. Несмотря на свои многочисленные бумаги, голубоглазенькая эта была, конечно, никакая не Браун, и фотограф этот не был никаким Россом. Оба они эмигрантская, антисоветская шваль. Видывал на своем веку целые толпы таких Клауберг. Они способны на все, ни совести у них, ни чести, ни родины. Этих подонков охотно подбирают теперь американцы и англичане. Такие на побегушках у хозяев, они провокаторы, они на всех антисоветских радиостанциях, во всех антисоветских газетах.</p>
   <p>Надрываться на работе Порции Браун и Юджина Росса, в которую его, кстати, и не очень посвящали, у Клауберга не было охоты. Он решил делать главным образом дело, которое могло быть полезным Германии, его, клауберговской, Германии, накапливающей силы для того, чтобы в какой-то день вновь заявить миру о себе в полный голос. Конечно, это — проверка сети — противоречит установкам, которые были даны группе в Лондоне. Но Германия превыше всего! И к тому же, кроме этой проверки, не было ничего больше: он не должен был ни давать заданий агентуре, ни инструктировать ее. Просто зайти, посмотреть, побеседовать. Мало ли от кого, от каких зарубежных знакомых мог уважаемый иностранный профессор привезти приветы в Советский Союз.</p>
   <p>По Москве он ходил пешком или ездил в метро. В метро спускался преимущественно в часы пик, когда москвичи ехали на работу или с работы. Тогда была такая толкучка на эскалаторах и в поездах, что, если бы за ним и вздумали следить, ничего бы в этом человеческом водовороте из слежки не получилось. Уж он-то, Клауберг, в подобных делах хоть что-нибудь да понимает.</p>
   <p>Беседуя с людьми, он убеждался, что москвичи очень любят свой город. Иной раз они ругательски ругают Моссовет за неурядицы и недостатки, но все равно Москву любят, следят за тем, как идут ее новостройки, знают планы порайонных строительств на несколько пятилеток вперед, могут рассказать, как через пять — десять лет будет вот там-то и там-то, какие и где появятся новые магистрали, какие крупные сооружения украсят районы многоэтажных кварталов. Клаубергу все их заботы и восторги были, естественно, чужды. Москва ему решительно не нравилась, и не потому не нравилась, что неудачей под этим русским городом в сорок первом году началась длинная цепь других неудач, закончившихся полным крахом великой гитлеровской империи. Просто ему не по душе были города, напоминавшие проходные дворы. С его точки зрения, Москва была суетливым городом, городом проезжих с вокзала на вокзал, из аэропорта в аэропорт: жители Москвы не знали своих соседей по дому, даже по лестничной площадке. Не только люди, даже дома-то в Москве долго не задерживались на месте — сегодня дом есть, завтра его сломали. Жить в такой сутолоке Клауберг совсем бы не хотел. Но делать дело, о котором его просили, здесь в связи с толкучкой было весьма удобно. Где-нибудь в милом, родном Кобурге и даже в столичном испанском Мадриде, в котором он провел послевоенные годы, зайди во двор и попробуй спросить такого-то, бог ты мой, что начнется! Набегут доброжелатели, начнут интересоваться, кем вы такому-то приходитесь, да откуда вы сами и так далее и тому подобное. Здесь же буркнут в ответ: «Не знаю» — и понеслись галопом дальше. И никто тобой не заинтересуется, никто не обратит на тебя никакого внимания.</p>
   <p>На улице Кропоткина Клауберг нашел старый, облезлый дом — наискось от особняка, занимаемого Советским комитетом защиты мира. Отыскал вход на лестницу со двора, поднялся к квартире, номер которой у него был зафиксирован в памяти. После звонка перед ним в дверях появился старый человек в подтяжках.</p>
   <p>— Мне нужен Николай Васильевич Свидерский, — сказал он этому человеку вполголоса.</p>
   <p>— Свидерский?… Не знаю. Может быть, тот тип, который жил здесь до меня? — с раздражением ответил человек в подтяжках. — Он получил новую квартиру, а меня вселили вот сюда. Так что вы думаете? Не только замки из дверей, ручки, и те отвинтил, паразит. Медные, видите ли, таких, дескать, нынче не найдешь. Выключатели поснимал, патроны срезал. Не знаю, где он теперь, я его новый адрес не записывал. В гости к нему не собираюсь. На кой леший он мне сдался, скотина!</p>
   <p>Новый адрес Николая Васильевича Свидерского Клаубергу выдал прекрасно работавший киоск Мосгорсправки. Оказалось, это на самом краю Москвы. Клауберг доехал до конечной станции метро, вышел прямо среди поля, на котором стояло несколько домов, и одним из них был именно тот, который назвала Мосгорслравка. Опять вопрос в дверях:</p>
   <p>— Мне нужен Свидерский, Николай Васильевич.</p>
   <p>— Заходите, пожалуйста! — пригласила, распахивая дверь пошире, девочка лет десяти и крикнула: — Дедушка, к тебе!</p>
   <p>«Дедушка! — усмехнулся Клауберг. — Ну и боевые же кадры у моих коллег!»</p>
   <p>Старик сидел в кресле и решал кроссворд, помещенный в иллюстрированном журнале.</p>
   <p>— Я Свидерский, — сказал он. — Прошу вас! — И указал на стул про тив своего кресла. — Слушаю.</p>
   <p>«Нет, этому уже терять нечего, — соображал Клауберг— Скажешь, зачем к нему пришел, непременно в свой КГБ заявит. Доживающий век пенсионер».</p>
   <p>— Ошибся я, очевидно, — сказал он. — Один мой знакомый поручил мне найти в Москве своего товарища. Горсправка дала ваш адрес. Да, видимо, не вы это, возраст не тот.</p>
   <p>— А тому-то, вашему, сколько? — любопытствовал дедушка-пенсионер.</p>
   <p>— Лет сорок — сорок пять.</p>
   <p>— Ну, это когда мне было, сорок-то! Хватили, дружище! Явно не я. А знакомого вашего как фамилия?</p>
   <p>Клауберг еле ноги унес от старого болтуна, который ни на что, кроме возни с кроссвордами, больше уже не годился. Когда, где подобрали его в агентурную сеть? В лагере ли военнопленных? На оккупированной территории? Во время заграничной поездки, может быть, еще до войны? Сидит вот теперь, пенсию получает, за внуками приглядывает, а где-то там, может быть, в Мюнхене, в том самом Пуллахе — пригороде баварской столицы — все еще хранят в картотеке его карточку с росписью, с обязательством работать в пользу великой Германии. Работничек!</p>
   <p>Зато несколькими днями позже на улице Горького, возле Белорусского вокзала, Клауберг испытал минуты истинной радости. Человеку, которого он искал, было не более тридцати. Был тот здоровым, крепким, полным сил.</p>
   <p>— Да, я Игнатьев, я Сергей Сергеевич. А в чем дело? — Человек стоял в дверях, загораживая собой переднюю квартиры.</p>
   <p>— Я от Ивана Петровича Сидорова. Из Калуги, — негромко сказал Клауберг.</p>
   <p>Человек замер на минуту, не то чтобы растерялся, просто замер, обдумывая, вспоминая, соображая. В нетерпении стоял и Клауберг. Мало ли что бывает в таких случаях!</p>
   <p>— Ага! — сказал наконец человек. — Заходите. — В комнате он спросил: — Как здоровье Ивана Петровича? У него было повышенное давление?</p>
   <p>Это были условные фразы. Клауберг понял, что все правильно, и, успокаиваясь, ответил:</p>
   <p>— Да, прыгало. Сейчас отрегулировалось.</p>
   <p>— Рад, рад, — говорил молодой хозяин квартиры, доставая из буфета бутылку с коньяком и рюмки. — Отметим встречу. Слушайте, — сказал он, наливая коньяк, — это же безобразие! Который год жду — и ни звука. Ни инструкций, ни заданий, ни — главное — монеты. Обещали всего воз. И куда подевались? Я же многое могу, чудаки! Я теперь в министерстве работаю. Тогда, в Брюсселе, во время выставки, я наскочил на вашего… Потеха! Он меня здорово выручил. Что ж, ваше здоровье! Как называть, извините?</p>
   <p>— Не в том дело, как называть. Никак не называйте. Дело в том, что меня просили напомнить вам…</p>
   <p>— Да я-то помню. А вот у вас у самих народ, видимо, забывчивый. Хотя бы сотенку-другую подкинули. Валютой, конечно. Сейчас у нас в Москве на валюту, что пожелаешь, можно купить. Валюта в большом ходу.</p>
   <p>— Меня как раз и просили напомнить: будьте готовы к выполнению заданий. Скоро понадобитесь. И валюта тогда будет, все будет.</p>
   <p>— Будет! Будет! Одни обещания. А мне сейчас бы авансик. На валюту сигаретки какие американские отламывают, виски прямо из Шотландии, джин, ботинки высшего класса, отрезы на костюм… Зайдешь, руки чешутся. Как за границей. Тогда, в Брюсселе, помню… Вы скажите им, гражданин, я готов. Но только прямо заявляю: по дешевке от меня не получите ничего. Это же риск! А риск должен компенсироваться на полную катушку. У вас есть при себе монета? Вы уполномоченный?</p>
   <p>— Нет, и никакой монеты пока нет. Я уполномочен только предупредить вас.</p>
   <p>— Как знаете. Была бы монета, завтра бы притащил вам для образчика то, чем располагаю. Наше министерство… заводы… такое сооружают, вы бы пальчики облизали, увидав… Неужели у вас не найдется хотя бы с полсотенки долларов?</p>
   <p>Клаубергу надо было уходить. Просьбу коллеги он выполнил, на большее же никем не уполномочен, да это большее уже сопряжено с опасностью. Но он не уходил: молодой русский крепыш его заинтересовал.</p>
   <p>— Слушайте, — сказал Клауберг, — мне кажется, что вы не совсем донимаете всю серьезность того, что вы сейчас собой представляете, и судите об этом излишне легко. Вы агент другого государства, вы сознаете это?</p>
   <p>— Я вижу, что другое государство этого не сознает, а я-то сознаю. Может быть, вы думаете, что я со всеми так откровенен, как с вами? Ну нет, я язык за зубами держать умею. О том, как меня засыпали тогда, в Брюсселе, ни одна душа не узнала. Я, как говорится, рта не раскрыл по этому поводу. Если бы не ваш человек, погорел бы я тогда крепко. Вы, может быть, знаете, а может быть, и не знаете, я же тогда на девках накололся. Вроде бы русские, завели к себе, такой вечерок закатили. Я гуляю, думаю: вот добрые души! А уходить стал — плати монету! И такую суммочку загнули! У нас на всю группу столько валюты не было, сколько они с меня потребовали. А нет, говорят, полицию позовем, в суд дело пойдет, отрабатывать будешь. И вот ваш тот выручил, ссудил, сколько надо было. По гроб не забуду. И дурень же он, говоря откровенно. «Услуга за услугу!» А услуг никаких и по сей день не требуют. Удивляюсь.</p>
   <p>— Ну и радовались бы, — неожиданно для себя сказал Клауберг. — Чего вам в петлю-то лезть, шею-то подставлять?</p>
   <p>— Если умненько себя вести, ни в какую петлю не попадешь. Это раз. Во-вторых, у нас сейчас совсем уже не так, как было. Это при культе — бац и в петлю. А сейчас!.. Ну дадут сколько-то лет… Я, видите, не старый — вернусь еще в полных силах. Важно, чтобы оплатили как следует. Чтобы успеть погулять.</p>
   <p>— А у вас никаких счетов с Советской властью нет случайно? — спросил Клауберг.</p>
   <p>— То есть?</p>
   <p>— Ну, может быть, ваши родители были репрессированы? Может быть, они из бывших, как у вас принято говорить? Может быть…</p>
   <p>— Обыкновенные у меня родители, — не дал досказать хозяин квартиры. — Отец в обществе слепых работает, он слепой — с войны, щетки делает. Мать его бросила. Сейчас буфетчицей в гостинице. Никто их ни когда не репрессировал, и нет у меня никаких счетов ни с какой властью. А платили бы валютой, я бы лично любую власть — во как! — обожал.</p>
   <p>— Так почему же вы…</p>
   <p>— Готов шпионить-то? Это хотите спросить, да? Ну ведь я еще не шпионил. И не знаю, как оно пойдет на деле. Как, словом, платить будете.</p>
   <p>— Что ж, желаю успеха! Ждите, вот-вот понадобитесь. — Клауберг пожал руку молодому сотруднику заведения в Пуллахе и ушел.</p>
   <p>На улице он еще долго раздумывал об этом человеке. Это был особо ценный сотрудник. Вернее, мог бы стать таковым. Очень жаль, что где-то упускают возможность использовать его. Ценность таких людей заключается в том, что они превыше всего любят деньги. Те, которые «имеют счеты», далеко не всегда надежны. Сегодня у них «счеты», завтра что-то произошло — и «счетов» нет. Те импульсивны, неуравновешенны, злобны, недостаточно расчетливы. А вот эти, такие, которые за деньги, они настоящий деловой народ. Ты ему монету — он тебе товар. Братия браунов и россов, пожалуй, находится на верном пути, расшатывая устои советской морали. Здоровенный этот малый — прямой продукт их деятельности. Лет двадцать — тридцать назад в России такого, пожалуй, было бы и не найти. Тогда было предостаточно иных, которые со «счетами» к Советской власти. А вот чтобы за деньги, «за валюту», — невозможно было и представить. Брауны и россы неплохо поработали.</p>
   <p>Что ж, пусть пилят-подпиливают, надо только, чтобы не хозяева браунов и россов в конце-то концов воспользовались результатами, а мы, немцы, обязаны на этот раз снять плоды с нивы всеобщих усилий.</p>
   <empty-line/>
   <p>Возвратясь в отель, Клауберг входил в вестибюль в превосходном настроении. Его уже знали и швейцары, и те малые разбойного вида, которые принимали пальто и плащи в гардеробе, и официанты в баре и в ресторане. Не скупясь, он раздавал на чай, и ему почтительно кланялись: господин профессор!</p>
   <p>Проходя на этот раз через вестибюль, он скользнул взглядом по лицам людей у киоска сувениров, у справочного бюро, просто толкавшихся в вестибюле и, уже нажав на кнопку лифта, ощутил непроизвольную, беспокоящую работу памяти. В чем дело? Вставляя ключ в дверь своей комнаты, он вспомнил: там, внизу, мелькнуло лицо… знакомое, очень знакомое лицо!.. Оно не из сегодняшних дней — из давних, может быть, даже очень давних, но каким-то странным образом еще совсем на днях возобновлявшееся в памяти. Он стоял среди комнаты и, ударяя ключом по ладони, старался поймать кончик ускользающего воспоминания.</p>
   <p>Наконец не выдержал, вернулся к лифту и спустился вниз. Он вглядывался в лица всех, кто был в вестибюле. Но того лица среди них не увидел. Оно должно было быть бесцветным, в мелких чертах, с белесыми прядками над лбом. Память ему это возвратила: мелкие черты, белесые прядки. Вот дьявольщина! Почему такая острая потребность вспомнить этого человека? И когда это могло быть? Война? После войны? Россия? Германия? Испания? Свой? Чужой? Далекий? Близкий?</p>
   <p>Появился Юджин Росс, тоже с очень знакомым парнем. Круглое лицо в веснушках, добродушно улыбающееся.</p>
   <p>— Добрый вечер, господин Клауберг, — сказал парень по-английски.</p>
   <p>«А, — вспомнил Клауберг, — это же сын того ученого редактора „Вестника“, у которого был устроен прием в честь группы. Зародов, кажется…»</p>
   <p>— Здравствуйте, — ответил он, вглядываясь в лицо зародовского отпрыска. — Аркадий?…</p>
   <p>— Геннадий!</p>
   <p>— Мы пробовали новую пленку для вечерних съемок, — сказал Юджин Росс. — Геннадий тоже, оказывается, занимается фотографированием.</p>
   <p>— Да нет, я просто так, по-любительски. Фотоматериалы порчу.</p>
   <p>Клауберг не слушал, о чем они ему говорили; он раздумывал о своем, продолжая оглядываться на тех, кто был в вестибюле.</p>
   <p>— Что? Иконы? Какие иконы? — Он как бы очнулся, услышав слова об иконах, обращенные к нему.</p>
   <p>— Геннадий говорит, что знает одного большого специалиста по иконам.</p>
   <p>— Да, да, — подтвердил Генка. — Богатое собрание. Может быть, ни у кого в частных руках такого больше и нет.</p>
   <p>— Интересно, — согласился Клауберг. — А его нельзя повидать?</p>
   <p>Сюда привести, например?</p>
   <p>— Можно и сюда. Но лучше съездить к нему домой. Все самое ценное у него в сундуке под замком. Захватить бутылочку виски и махнуть в Кунцево.</p>
   <p>— Кунцево? Это за Москвой?</p>
   <p>— Нет, в самой Москве. Только на окраине.</p>
   <p>— Хорошо, — сказал Клауберг. — Надо будет съездить. — И вновь все это исчезло с его глаз: и Юджин Росс, и Геннадий Зародов, и все иное вокруг, у кого или у чего не было мелких черт на лице и белесых прядок над лбом. Все отчетливее, все яснее вставало перед ним это тревожно знакомое лицо.</p>
   <p>К нему в комнату постучалась Порция Браун.</p>
   <p>— Господин Клауберг, — сказала она; садясь на диванчик, — ну как у нас идут дела? В каком они сейчас состоянии?</p>
   <p>— Домой торопитесь?</p>
   <p>— Нет, нисколько не тороплюсь. Просто интересно.</p>
   <p>— Мне кажется, что для вас, мисс Браун, в Москве отыскалось кое-что более интересное.</p>
   <p>— Что же именно? — Она рассматривала свои ногти.</p>
   <p>— Вы сами знаете.</p>
   <p>— Я вас предупреждала, Клауберг, давно предупреждала, не в свои дела не соваться. — Она подняла на него голубые холодные глаза. — Я не выслеживаю вас, когда вы целыми днями пропадаете неведомо где. Почему же вы нюхаете возле моих дверей?</p>
   <p>— Потому что то, чем вы занимаетесь, уважаемая, русские очень не любят. Они не желают, чтобы их отели превращались в дома свиданий, и, когда ваши похождения обнаружатся, может произойти крупный скандал. Скомпрометировав себя, вы скомпрометируете группу, все наше дело.</p>
   <p>— Ах, ах! — сказала она. — Немцы всегда были нацией образцовой нравственности, а кончилось все тем, что вы установили институт высокопородных квартальных жеребцов из войск СС для обслуживания ваших немецких вдов и тех женщин, мужья которых на фронте.</p>
   <p>— Враки! — рявкнул Клауберг. — А что касается нравственности, мне на вашу нравственность, сами понимаете, наплевать. Дело не в ней. А в том, что мы обязаны без всяких осложнений и инцидентов выполнить порученное нам дело.</p>
   <p>— Вам поручили одно, мне другое, Клауберг. Я и выполняю порученное мне. — Последние слова она произнесла с многозначительным на жимом.</p>
   <p>Она ушла. Клауберг, раздосадованный, отправился к Сабурову.</p>
   <p>— Умберто! — сказал он. — Как тебе нравится эта сука?</p>
   <p>— О ком ты? — удивился Сабуров. Он был в пижаме, в домашних туфлях, готовился лечь в постель.</p>
   <p>— Об этой нашей Порции. Она каждый день таскает к себе русских парней.</p>
   <p>— Что ты говоришь! — Сабуров удивился еще больше. — Я, знаешь, по горло занят. Времени замечать это у меня нет. В Москве слишком много интересного. Все-таки у них, у советских, есть что-то такое, чего ни у кого другого в мире нет.</p>
   <p>— Вздор! — сказал Клауберг. — Люди как люди. Деньги любят — валюту подавай. Баб обожают — к этой стерве нашей бегут так, что искры из-под копыт. Кстати, как бы нам в ней получше разобраться. У меня впечатление, что она в борделе работала, а не в институте по изучению России. — Клауберг прислушался. — Во, слышишь? Впустила к себе в комнату очередного гусенка! Ключом щелкает. Ну и мисс, черт ее задери.</p>
   <p>Клауберг вернулся к себе, распахнул окно. Вечер был свежий, с чистым синим небом в крупных звездах, почти как в Мадриде. И так же, как там, далекой зарей на западе светилось небо. Москва затихала, отходя ко сну. Чужой город, чужой мир, чужие заботы. Может быть, не надо было сюда приезжать. Может быть, кончится это плохо. Русские!.. Глыбистая, огромная, непонятная сила. По этим улицам однажды прогнали десятки, сотни тысяч пленных немецких солдат, офицеров и генералов. Клауберг видел эту кинохронику. Генералы шли впереди вразброд, а неисчислимые ряды солдат колыхались за ними в бесконечных колоннах. А вот там, за крышей того здания с башнями — Красная площадь. Мавзолей Ленина. Летом сорок пятого года перед Мавзолеем навалили груду знамен разбитых дивизий и полков немецкой армии. Русские умеют устраивать спектакли, которые потом входят в историю. И все-таки еще не все потеряно, есть надежды, есть. Если существуют люди, для которых дороже всего валюта, есть и надежда.</p>
   <p>И вновь перед ним стало выплывать из сумерек лицо со светлыми прядками над лбом.</p>
   <p>— Свихнусь, — сказал он сам себе и, перед тем как лечь в постель, принял таблетку снотворного.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p id="bdn_27">27</p>
   </title>
   <p>В Венеции вагон с табличкой «Милан — Москва» прицепили к поезду, который должен был идти на север Европы.</p>
   <p>Спада, провожавший Леру, стоял возле окна на перроне и злобно посматривал по сторонам. Очки его коротко поблескивали под жарким летним солнцем. Лицо Спады дергалось. Подергивались руки, ноги. Он как бы приплясывал в ожидании отхода поезда. Говорить было не о чем, оба молчали. Один Толик, поглядывая за окно из-под руки Леры, без умолку болтал, задавая всяческие вопросы то по-итальянски, то по-русски. На него оборачивались проходившие к своим вагонам пассажиры. Провожающих, кроме Спады, на перроне почти не было: кто и кого станет провожать в Венеции, где сплошь одни проезжающие, одни туристы. Разве что представители бюро путешествий да агенты отелей.</p>
   <p>Было ли для Спады неприятностью то, что Лера уезжала? Кто его знает. Может быть, он этому даже и рад. Но то, как о нем стали отзываться в среде коммунистов после демонстрации туринцев против пребывания Италии в НАТО, это не могло его не задевать. «Тот, — говорили о Спаде, — кто выступает против Советского Союза, против Коммунистической партии Советского Союза, независимо от его побуждений, не коммунист. Он раскольник, он предатель». Это было категорично, сурово, но верно. «Ну и черт с ними! — злобствовал Спада. — Не гожусь им — не надо! Не пропаду».</p>
   <p>Лера уже не пыталась его увещевать. Она вся была занята сборами к отъезду. Писатель Булатов откликнулся на ее отчаянный крик о помощи. Она кинулась тогда к международному телефону, как к последнему средству, и не зря это сделала, не ошиблась. Булатов принял должные меры, снесся, очевидно, с Министерством иностранных дел Советского Союза. Леру вызвали в Рим, в советское консульство, и вот все, что надо, сделано: есть документы, есть билеты, есть немного денег на дорогу. У Спады, хотя он и предлагал, она не взяла ни лиры.</p>
   <p>Вагоны шевельнулись, поезд медленно потянулся к длинному мосту через адриатические светло-зеленые волны. Спада стоял, засунув руки в карманы, смотрел вслед. Поблескивали его очки. Он не плакал. Не сделала этого и Лера. Лишь суетился, ничего не зная и не понимая, маленький Бартоломео, лицо бесконечно страдательное во всей этой путаной, никому не нужной, безрадостной истории.</p>
   <p>Стучали, стучали колеса. Поезд убыстрял ход. Мелькали станции — все в олеандрах и жасминах, поблескивали вдали тихие озера.</p>
   <p>Вскоре начались горы. Завечерело. В долинах лежали тени, красками заката отсвечивали вершины деревьев, к домам тянулись стада.</p>
   <p>Насколько жадно вглядывалась в новую, неведомую для нее жизнь Лера по дороге из Москвы в Турин, настолько же равнодушно смотрела она сквозь оконное стекло теперь. Жизнь — это не горы, не озера, не стада, не храмы или руины храмов, не витрины магазинов, не пестрая суета городов, распухших от обилия товаров. Жизнь — это люди. От них зависит, быть жизни радостной, счастливой, интересной или быть ей тусклой, унылой, тягостной. Жизнь Леры не получилась, не с тем человеком затеяла она ее создавать.</p>
   <p>Было и радостно — оттого, что все же вырвалась из болота, и вместе с тем грустно: столько пропало лет, их уже не вернешь, не восполнишь. О Спаде думать не хотелось. С каждым оборотом вагонных колес, с каждым километром, отдалявшим Леру от венецианского перрона, где остался этот человек, засунувший руки в карманы, он становился для нее все неприятнее, ненавистнее.</p>
   <p>В купе, кроме Леры с Толиком, была еще одна пассажирка — маленькая, сухонькая старушка, не то немка, не то австрийка. Из разговоров с проводником Лера поняла, что старушка сойдет в Вене.</p>
   <p>— Мадам, — заговорила соседка сначала по-немецки, потом, видя, что Лера немецкого не знает, по-английски, — вы, кажется, едете в Москву? Как вы на это решились? Вы привили себе и ребенку оспу? Там даже эпидемии холеры бывают.</p>
   <p>— Мадам, — вяло ответила Лера, — я там родилась и прожила чуть ли не тридцать лет и никогда ни разу не видела ни одного холерного больного.</p>
   <p>— Вы русская? — Соседка почти испугалась.</p>
   <p>— Да.</p>
   <p>— Советская?</p>
   <p>— Да.</p>
   <p>— О! О! О! — Повозившись со своим ридикюльчиком, поперебирав содержимое, соседка сказала со вздохом и уже на русском языке: — Я, знаете, тоже русская.</p>
   <p>— Так почему же вы говорите о холере? Такое простительно итальянцам, они меня даже про белых медведей спрашивали: как быть, если встретишь его на московской улице? Им головы позабивали подобной чушью. Но вы русская!</p>
   <p>— Увы, я слишком давно из России. Я уехала из нее в таком возрасте, в каком сейчас вы. Немногим старше.</p>
   <p>Она замолчала. Молчала и Лера. Ей не хотелось никакого разговора. Ей надо было многое, очень многое обдумать. Интерес к этим бродившим по Европе русским у нее давно пропал. Поначалу, встречая эмигранта или эмигрантку, она ощущала острое желание расспросить их и из первых уст услышать, почему человек покинул родину, когда, при каких обстоятельствах, что погнало его за тридевять земель. Один советский журналист даже предупреждал ее: «Лерочка, в некоторых городах Европы, в Париже, например, надо быть очень осторожным, изъясняясь по-русски. У меня был случай. Мы с моим другом ехали в парижском метро. Жара была, духотища. Вагон был переполнен, но мы сидели. Вошла крупная, расплывшаяся толстуха немолодых лет. Вся обвешана пакетами, картонками. Стоит, отдувается, пот с нее ручьями. Я и говорю, — извините, Лерочка, молодой был, на язык несдержанный, — я говорю: „Костя, уступим место этой корове“. „Давай, — отвечает. — Садитесь, мадам!“ Та села, утерла лицо платком, отдышалась и на чистейшем нашем русском: „Корова благодарит“.</p>
   <p>Поезд мчался, раскачиваясь и ревя перед тоннелями. В купе молчали. Первой вновь заговорила соседка.</p>
   <p>— Да, в свое время и я возмущалась подобными вопросами. А теперь сама задаю такие. Но в России случались же вспышки холеры?</p>
   <p>— А по Европе чума ходила, — ответила Лера. — Во многих странах памятники стоят — знаки радости избавления от нее.</p>
   <p>— Да, да, да, — согласилась старуха. — Видите, как бывает! И я уже заговорила, как все тут: холера, медведи. Время, время!.. А жили мы когда-то на Морской в Петербурге. Чудесный дом! Чудесный город! У них во всей Европе такого нет. Но когда мы уезжали, Петербург был до ужаса страшным: голод, холод, мрак, сугробы грязного снега, распоясавшиеся мужики, солдаты… На чужбине мы, я и муж, очень тосковали, очень.</p>
   <p>— Почему же не вернулись в Россию? Кто вам мешал?</p>
   <p>— Кто? Сами. Он был генералом, мой муж. Генералов у вас расстреливали.</p>
   <p>— Очень многие царские генералы служили в Красной Армии. Брусилов, например…</p>
   <p>— Да, мы знаем это. Но мой муж… Ему уже было поздно. Он уже связал свою судьбу с генералом Алексеевым, уже выступил против большевиков. Потом, в Белграде, в Казанлыке, в Софии, в Праге и, на конец, в Баварии, в крохотном немецком городке, он часто горевал по поводу этого. «Не на ту лошадку мы поставили, — говорил он с грустью. Были бы дома теперь, ездили бы на Острова кататься». Он обожал Острова, Каменноостровский проспект…</p>
   <p>— Он жив? — спросила Лера.</p>
   <p>— Нет. — Старушка приложила платок к глазам. — Когда началась война Германии с Россией, немцы заключили его в лагерь. Он умер там. Я не знаю даже, где его могила. Возможно, что зарыт он вместе с вашими советскими солдатами и офицерами.</p>
   <p>— За что же с ним так? — Леру заинтересовала эта не совсем обычная эмигрантская история.</p>
   <p>— Во-первых, он отказался пойти служить к немцам. У них ведь была армия из русских. А во-вторых, еще до начала войны с Россией наш старший сын, Коленька, сбежал во Францию и вместе с французами воевал там против немцев. Вот за это за все — за свое нежелание, за сына… Нелояльный элемент! И я, знаете ли, сидела в лагере. В Австрии. Землю копала. Нас там было много, русских. Одна дама, помню, говорит: «Лучше бы я большевикам копала землю, каналы бы какие-нибудь строила им, чем проклятым бошам. Все-таки большевики-то — русские». Так что вы меня извините, пожалуйста, за глупые слова об оспе и прочем. Я не думала, что вы из Советского Союза, нет. Что бы там ни было и как бы ни было, я люблю Россию. И муж мой любил ее до последнего своего часа, и детей учил этой любви, и внуки эту любовь восприняли. Мальчик второго сына, ему сейчас восемнадцать, он, знаете, какой номер отколол? — Старуха оживилась. — Из Советского Союза к нам приезжал очень модный литератор. О нем в немецких газетах писали, шумели, кричали. То ли он пел, то ли стихи читал или на вопросы отвечал… Не скажу точно… Стара стала, память уже не та. Одно помню: он призывал к миру, к дружбе, к братству. Мы сидели и думали: смешной какой! Кому он это говорит? Перед ним в зале наполовину бывшие гитлеровцы, эсэсовцы, гестаповцы. С ними он хочет дружбы, что ли? Мы-то знаем, какая с ними дружба! Овчарки, колючая проволока, палки и плетки. И вот мой внук, Юрик, подходит потом к этому вашему человеку, тоже молодому, и говорит: «Мне вас было стыдно слушать. Я русский, я за Россию в огонь пойду, я за нее землю есть буду. А вы там живете, вы счастливец, и вместо того, чтобы гордо держать голову перед этими баварскими колбасниками, юлите перед ними». Тот, наверно, ничего не понял, потому что Юрик горячился. А может быть, и понял, да сделал вид, что не понимает. Уехал восвояси. Потом, как писали в газетах, он уже и какому-то американскому генералу предлагал свою дружбу, хотя не мог не знать об атомных ракетах, которые тот генерал нацеливает на Москву.</p>
   <p>Лера слушала и думала: почему, почему некто Бенито Спада, называющий себя марксистом, дня не может прожить, чтобы не выплеснуть ушат грязи на Советский Союз, на его людей, а потомок белогвардейцев готов горло перегрызть тому, кто не защищает, а, следовательно, предает родную страну? И как это сложно переплелось.</p>
   <p>Старуха сошла в Вене, ей там надо было пересаживаться. Она долго гладила руки Леры, желала ей счастья.</p>
   <p>— Поклон Москве и Петербургу. России нашей. Милой, милой России.</p>
   <p>Назавтра долго ехали Польшей. Наконец, польско-советская граница, советские пограничники в зеленых фуражках возле вагонов. Советский город Брест. Позади осталось все сумрачное, тяжелое, каменное — туринское. Неважно, как там будет впереди. Все равно оно будет несравнимо лучшим, чем то, что осталось за границами. И поезд шел теперь, казалось, веселее, и небо было чище, и солнце ласковее. Оно было свое, родное, советское!</p>
   <p>Июльским утром поезд медленно подходил к перрону Белорусского вокзала. Первое лицо, какое Лера увидела за окном, было лицо матери. За нею шагал отец. А третьим был он, Булатов Василий Петрович, который так огромно много сделал для Леры. Обняв родителей, передав матери Толика, Лера сказала</p>
   <p>— Мама и папа, познакомьтесь, пожалуйста, это Василий Петрович, без которого я бы, наверное, никогда больше не увидела вас.</p>
   <p>— Преувеличиваете, до чего же вы преувеличиваете! — Булатов поклонился родителям Леры.</p>
   <p>— Что ж, поедем к нам, завтракать будем, — засуетилась мать Леры.</p>
   <p>— Прошу прощения, спасибо, но не могу, — отказался Булатов. — Дела, дела. Встретить вот только приехал, так сказать, удостовериться в том, что все в порядке. А дальше… Если понадоблюсь… Валерия…</p>
   <p>— Алексеевна, — подсказала Лера.</p>
   <p>— Если понадоблюсь, телефон знаете. Желаю всего-всего наилучшего.</p>
   <p>Дома, за столом, за чаем, мать Леры сказала ей:</p>
   <p>— А он симпатичный, этот Булатов. Только уже немолодой — под пятьдесят, наверно.</p>
   <p>— Ох, мама! — Лера засмеялась. — Совсем ты не дипломат, нисколько не умеешь хитрить. Я же отлично понимаю, к чему и куда ты клонишь. Нет, мамочка, ничего подобного. Просто хороший человек. Вот тот случай, когда человек человеку друг, товарищ и брат.</p>
   <p>Лера бегала по комнатам родного дома. Ничто в нем не изменилось, все было по-прежнему. Даже ее постель родители не тронули. Почему?</p>
   <p>— Отец не верил, что ты там насовсем.</p>
   <p>— А ты разве в это верила? — сказал отец.</p>
   <p>— Значит, только одна я, дурочка, ни над чем не задумывалась. — Лера вздохнула. — А вы, оказывается, наперед все знали, что и как будет.</p>
   <p>— Знали, доченька, знали. — Отец погладил ее по спине. — Ничего, нe отчаивайся, начнем все сначала.</p>
   <p>Вечером нагрянула толпа подруг и приятелей. Пошли расспросы, рассказы. Лера увидела, что только в родительском доме все осталось на местах, а вообще-то в жизни за время ее пребывания на чужбине произошло множество изменений. У одной из подруг родилась двойня, другая разошлась с мужем. Кто-то на несколько лет уехал в, Африку что-то строить. Один из приятелей блестяще выполнил какую-то работу и в двадцать девять лет стал доктором наук. Тот, кто с нею вместе оканчивал университет, перековался из историков в археологи, ведет раскопки близ Баку, там у него сенсационные открытия. Жизнь кипела, бурлила, захватывала людей. Лишь ее, Лерина, жизнь несколько долгих лет напоминала стоячее болото, в котором с ходом дней не изменялось ничто. Даже у родителей от прежнего осталась, пожалуй, только обстановка в доме. А отец уже был руководителем крупной московской клиники, мать к своему пятидесятилетию получила орден и заседает в ученом совете.</p>
   <p>— Чтобы я когда-нибудь да снова уехала от вас — не будет этого! — Лера была по-настоящему счастлива. Она ездила, ходила по Москве. Она как бы летала на крыльях. Затруднения происходили с Толиком. Всюду его не потаскаешь. Синьоры Марии Антониони во дворе не было. Отец обещал устроить мальчонку в детский сад, когда Лера — найдет себе работу. Пока же его можно было оставлять у старшей сестры отца, пенсионерки. Но и то не всегда: тетка была слаба здоровьем.</p>
   <p>Москва казалась Лере прекрасной. Просторной, светлой, живой. Нет, это не Турин, тяжелая и помпезная столица Савойского дома. В магазинах всюду было полно народа, не протолкаешься. Ничего особенного, думалось. Зато свои. А будет магазинов побольше, прибавится товаров — и это рассосется. Продавщицы в большинстве были злобные, как болонки у старых барынь, эка беда! С возрастом у них это, может быть и пройдет. На улицах толкнут и не извинятся: ничего не поделаешь — разный народ в Москве, из глухомани сколько наезжает летом. Это они, наезжие, толкаются, а не москвичи. Зимой потише будет. Всему она находила оправдание, от всего было у нее утешение. Зато все говорят по-русски, зато ты здесь не чужой, не посторонний, а свой, и все, что тут есть, твое. И оно замечательное. Строят, красят, улучшают, пробивают новые улицы, новые дороги.</p>
   <p>Однажды она зашла в будку телефона-автомата и позвонила Булатову.</p>
   <p>— Василий Петрович, это я, Лера. Хожу по Москве, всему радуюсь и от всей, от всей души вас благодарю. Спасибо вам! Это просто так, Василий Петрович, от полноты чувств.</p>
   <p>— Исключительно трогательно! — услышала она вдруг женский голос. — И исключительно оригинально таким способом…</p>
   <p>Послышались гудки, трубка была повешена. Лера недоумевала. Откуда ей было знать, что Нина Александровна, бдительная супруга Булатова, слушала ее восторженные излияния по параллельному аппарату, а когда Нине Александровне вздумалось тоже заговорить, Булатов поспешил положить трубку, чтобы оградить Леру от неприятности.</p>
   <p>Она не знала, повторять ли звонок, прерванный кем-то, или не надо. Решила, что не надо, уж очень там было что-то странное. Булатов сам позвонил ей вечером домой.</p>
   <p>— Извините, — сказал он, — у нас это случается с аппаратом, где-то на станции что-то замкнется, и то нас слушают посторонние, то мы посторонних. Ну не в этом дело. Нет ли у вас желания пойти со мной в театр? Прислали билеты. Две штуки.</p>
   <p>— Если это удобно… Почему же… Буду очень рада. Но…</p>
   <p>— «Но» всегда находятся. Не надо перед ними пасовать. Иначе они прикончат все на земле. Жизни не будет.</p>
   <p>Так они оказались в четвертом ряду одного из московских театров, труппа которого не уехала на летние гастроли. Шла пьеса, в которой рассказывалось о том, как в годы войны встретились и полюбили друг друга советский офицер и польская актриса. Они любили друг друга, очень, любили. Но жениться им не позволял жестокий советский закон, воспрещавший брак советских людей с подданными других стран.</p>
   <p>В ряду перед ними, наискось от них, сидела пара — красивая молодая женщина и тоже заметный молодой человек. Молодой человек оборачивался, смотрел по временам на Булатова. В антракте он подошел к Булатову, поздоровался, кивнул и ей, Лере.</p>
   <p>— Самарин?! — воскликнул Булатов. — Это, Лерочка, представитель нашей индустрии. Бывший слесарь-инструментальщик, ныне инженер энского завода. Энского, Самарин?</p>
   <p>— Так точно, Василий Петрович, энского. — Представляясь Лере, он назвал свое имя: — Феликс. А это Ия! — Феликс подвел к Булатову и свою эффектную спутницу.</p>
   <p>Та стояла, осматривая зелеными, чуть раскосыми по-восточному глазами Леру и Булатова, горделивая, немного ироничная, одетая очень просто, но держась так, будто на плечах у нее драгоценные редкие меха.</p>
   <p>— Тоже рабочий класс? — спросил Булатов, пожимая ее руку. — По руке это, скажу откровенно, не чувствуется.</p>
   <p>— Ия аристократка, — ответил Феликс, улыбаясь. — Ученая. Индолог, синолог, орнитолог…</p>
   <p>Ия тоже улыбнулась.</p>
   <p>— Только не орнитолог.</p>
   <p>— Ну, ориенталист, какая разница! — поправился Феликс.</p>
   <p>— Некоторая все же есть. — Смеялся и Булатов. — Как вам, молодые товарищи, спектакль?</p>
   <p>— Судить еще рано. Надо досмотреть.</p>
   <p>— Хорошо. Когда досмотрим, прошу не убегать за галошами. Обсудим вместе.</p>
   <p>Дело на сцене закончилось тем, что закон так и не дал любящим сердцам соединиться. А когда минуло лет пятнадцать и они встретились вновь, то закона того не было, но не было уже и любви. Закон ее убил.</p>
   <p>— Как жаль, что этот закон отменили, — сказала Лера.</p>
   <p>Ия и Феликс взглянули на нее с любопытством. Только Булатов знал, в чем тут дело.</p>
   <p>— Неверная эта пьеса. Частный случай. А частный случай, частная проблема и решаться должны в каждом случае индивидуально. Закон же, о котором речь, обобщал опыт жизни.</p>
   <p>— Какой, простите, опыт? — спросила Ия, видя, что Лера умолкла.</p>
   <p>— Может быть, зайдем в кафе да посидим там, поговорим? — предложил Булатов.</p>
   <p>В кафе, и в одном, и во втором, и в третьем, было переполнено, даже в дверях стояли, дожидаясь, когда освободится столик.</p>
   <p>— Мой дом рядом, — предложил Феликс. — Зайдемте к нам.</p>
   <p>— Если это не слишком поздно… — сказал Булатов,</p>
   <p>— Нет, нет, у меня свой ключ, своя комната. Даже если и поздно, это ничего. Я взрослый.</p>
   <p>Родители еще бодрствовали, смотрели по телевизору спортивные соревнования. Сергей Антропович тотчас выключил передачу. Раиса Алексеевна поставила чай. Они были рады тому, что к ним зашел такой известный писатель. Все пили чай, разговаривали обо всем понемножку. Но Ия вернулась к своему вопросу.</p>
   <p>— Все-таки, Лера, — повторила она, — какой опыт обобщал закон? Давайте рассказывайте.</p>
   <p>— Закон обобщил вот какой опыт, — заговорила Лера. — Молодые люди, граждане двух разных стран, вступая в брак, действуют под влиянием минуты. Они ничего не учитывают, и прежде всего не учитывают то, что кому-то из них придется покинуть свою родную страну и пере селиться в чужую, неведомую. Там все иное — язык, уклад жизни, круг людей. Каждодневные удары непривычного приведут к несовместимости субъекта и объективной действительности, и под этими ударами падет…</p>
   <p>— Любовь падет? — Ия слушала Леру с интересом.</p>
   <p>— Видите ли, если великая любовь — это одно, — ответила ей Лера. — Но в молодые годы за любовь часто принимают суматоху чувств, временную увлеченность. Закон как раз и стоял на страже — он не позволял поддаваться суматохе, он в нее не верил. Человек верил, а закон не верил. И правильно делал. Оттого, что людям вовремя не помешали, трагедий несравнимо больше, чем оттого, что помешали. Если бы продолжал действовать закон, против которого эта пьеса, со мной бы не случилось то, что случилось.</p>
   <p>Все деликатно молчали. Лера с улыбкой сказала:</p>
   <p>— Я понимаю вас — расспрашивать о моем личном вы считаете неудобным. Но Василий Петрович в основном все уже знает. Я вышла замуж за итальянца, уехала с ним, а вот теперь готова молиться во всех московских церквах — и действующих и недействующих — по поводу избавления от цепей этой заграничной жизни, жизни среди чужих, среди бездушных, жадных, расчетливых.</p>
   <p>— Но, может быть, вам просто попались плохие люди? Вы не за того вышли замуж? — Ия с любопытством рассматривала Леру.</p>
   <p>— Может быть. — Лера развела руками.</p>
   <p>— И там все это проявилось резче, отчетливей. — сказал Булатов. — Выросло в острый конфликт.</p>
   <p>— Нет, это все очень спорно. — Ия качала головой. — Это ваш личный опыт, а не обобщенный. Я никуда не уезжала, ни в какую Италию, а тоже выходила замуж, и тоже неудачно. Ну и что? Мораль, значит, такова, что счастье не вдвоем, а в одиночестве? И вообще, это чушь — разговоры о счастье, чушь! Вот уж если о чем и говорить, что оно сугубо индивидуально, так это счастье. Один видит счастье в том, чтобы выиграть по лотерее автомобиль «Москвич», другой в том, чтобы найти кошелек с деньгами, третий — чтобы жениться, четвертый — чтобы развестись. Уж очень это противоположно. Вы человеку будете внушать, что счастье заключается в том, чтобы иметь двухкомнатную квартиру с совмещенным санузлом, а он будет завидовать имеющему трехкомнатную с несовмещенным. И будет несчастлив. А тот, в трехкомнатной, увидит у кого-нибудь пятикомнатную и тоже станет обмирать от зависти. И даже, если вы над ними повесите плакат с надписью «Счастье», снабженный тремя восклицательными знаками, они все будут чувствовать себя несчастными, и об обществе, в котором они живут, можно будет говорить, что оно никуда не годно, так как не сделало всех людей счастливыми. Ерунда! Критерии должны быть научными, материальными, зримыми.</p>
   <p>— Ия, вы философ! — воскликнул Булатов.</p>
   <p>— Нет, я в данном случае политэконом. На плакатах надо писать не «Счастье», а совсем другое. Во-первых: каждый получает такую-то зарплату. Во-вторых: каждый получает столько-то квадратных метров жилой площади. В-третьих: каждому гарантированный отпуск столько-то дней. Каждый… и так далее. А уж он, получая все это, пусть сам судит, есть у него счастье или нет.</p>
   <p>Долго спорили и встали из-за стола поздно. Феликс пошел провожать своих неожиданных гостей. На улице получилось так, что Булатов взял под руку Ию, и они продолжали спор об объективных законах жизни. Феликс пошел с Лерой, расспрашивая ее об Италии. Она охотно paccказывала. На одном из углов пары потеряли друг друга из виду и не заметили этого.</p>
   <empty-line/>
   <p>— Мечтаю путешествовать, — сказал Феликс Лере. — Завидую вам, столько всего увидели.</p>
   <p>— Не завидуйте, — ответила Лера. — Я так счастлива, что эт кончилось, что я снова дома, в Москве. Знаете, иной раз пишут: готов был целовать землю. Когда мы пересекли свою границу, когда я увидела наших пограничников, наши поля, луга, то вот как раз так — готова была выскочить из вагона, убежать в березы, в елки, упасть среди них на землю и целовать ее.</p>
   <p>Они попрощались возле дома, в котором жила Лера.</p>
   <empty-line/>
   <p>— Вот он, мой родной дом, — показывала она рукой. — Вот моя парадная. Вон те окна, на третьем этаже, те, те… Это мои, наши окна. У меня своя комната, родители ничего в ней не трогали, не переставляли, сохранили, как было. Как ушла, так пришла. Одно изменилось. У меня теперь ребенок. Мальчик. Толька. Опыт жизни! Если будет желание, звоните, заходите. Всегда буду вам рада.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p id="bdn_28">28</p>
   </title>
   <p>Савва Богородицкий расхаживал по мастерской Свешникова.</p>
   <p>— Антонин, — заговорил он, останавливаясь грудь к груди перед художником, — ты получил письмо группы русских людей, подписанное видными деятелями русской культуры за рубежом?</p>
   <p>— Белоэмигрантами?</p>
   <p>— Ну уж так и «бело»! Эмигранты — да. Но почему «бело»?</p>
   <p>— По белой линии бежали они, или сами, или их родители, из России-то, Савва Миронович, — сказала Липочка, — письмо это получила я. Я его распечатала, я и прочла. Антонин даже в руках такую пакость не держал.</p>
   <p>— То есть как же пакость?! — Богородицкий всем корпусом повернулся к Липочке. — Это честное обращение к интеллигенции России.</p>
   <p>— А с чем те заграничные честняги обращаются к нашей интеллигенции? — Липочка выжидающе прищурила свои синие глаза. — Скорбят люди, скорбят, Олимпиада, по поводу того, что много у нас отклонений от ленинской линии.</p>
   <p>— От ленинской? — Липочка засмеялась. — Там, в их листовке, об этом и помину нет. Скорбят — верно. Но скорбят оттого, что Советской власти вот уже пятьдесят лет, а они в Россию так и не вернулись. Поместья их папочек все не возвращены владельцам, буржуазный строй не восстановлен. Жаль, я ту бумаженцию в мусоропровод отправила, я бы процитировала вам избранные местечки из этого «труда».</p>
   <p>— Коллективного труда! — воскликнул Богородицкий. — Это объединенный голос.</p>
   <p>— Коллективный! Объединенный! У них приписка там была. По смыслу такая…</p>
   <p>— Не надо воспоминаний. — Богородицкий извлек из кармана лист бумаги, сложенный вчетверо, развернул. — Приписано так: «Эмиграция давно не имеет возможности созывать съезды или совещания, на которых могли бы вырабатываться подобные обращения, и оно было составлено одним лицом. Затем, по переписке, к нему присоединились другие подписавшие его лица, одобрившие основные положения обращения». Это вы хотели процитировать?</p>
   <p>— Хотя бы. Это же стряпня, Савва Миронович, а не объединенный голос. И вообще они в своем «обращении» ноют о том, что у нас надо что-то менять, менять, менять… А нам с Антониной ничего менять не надо, нас вполне устраивает то, что есть. Чего к нам со всех сторон лезут?! Чего от нас хотят? — Да, да, — подтвердил все время молчавший Свешников — Пошли-ка они, эти американские русские или русские американцы…</p>
   <p>— Не понимаю тебя, Свешников. — Богородицкий тяжело плюхнулся в кресло. — Ты русский человек?</p>
   <p>— Я, Савва Миронович, советский человек.</p>
   <p>— До чего увертлив. Тьфу! — Богородицкий сделал вид, будто он плюнул на пол. — Допустим, хорошо, советский. Хотя такой нации нет на свете. Но советский-то ты не по рождению, не по крови, а по обстоятельствам — родился в Советской стране, вот и советский. По паспорту с гербом «серпастым и молоткастым». И только. Нет, дорогой мой, национальная принадлежность выше государственных устройств. Была царская власть, а русские оставались русскими. Было Временное, как в учебниках пишут, буржуазное правительство. А русские оставались русскими. Пришла Советская власть. Но русские-то от этого какими-нибудь эсперантскими не стали. Не крути, Антонин, не крути. Поглядите, какой большевик! А что же ты, советский-рассоветский, вокруг иностранцев волчком вращаешься? Почему ты заграничными бумажками за портретики берешь? Это что: доярка, ударница коммунистического труда? — Не вставая с кресла, носком ботинка Богородицкий указал на прислоненный к стене большой портрет сухой, румянощекой старухи в мехах. — Теща какого-нибудь секретаря или советника посольства энской державы, поди?</p>
   <p>— А что, я голодный сидеть должен, да? — засуетился по мастерской Свешников. — Верно, теща. Верно, энская. Верно, хорошо заплатят за эту рожу. Не я виноват. Меня даже в Союз художников не принимают.</p>
   <p>— Не прикидывайся ягненочком! Ты и не подавал в Союз-то. Все это знают, что ждешь, когда тебя под ручки, с почетом введут в братство советских художников. Горд, высокомерен в душе. А юродствуешь, дурачка из себя строишь.</p>
   <p>— Савва Миронович! — сказала Липочка. — Мне бы не хотелось, что бы вы с Антонином Иоакимовичем разговаривали в таком тоне.</p>
   <p>— Простите великодушно, простите. Но уж очень я не люблю, когда люди петляют, будто зайцы. Или уж одно, или уж другое.</p>
   <p>— А я не желаю, — выкрикнул Свешников, — чтобы от меня еще какое-то другое требовали! Не желаю!</p>
   <p>Богородицкий вытащил из кармана платок, утер им лицо, хотя в мастерской было прохладно, северный ветерок свободно проникал сквозь распахнутые окна.</p>
   <p>— Погорячились и будя, — сказал он примиряюще. — Давай поговорим спокойно. Не все же у этих эмигрантов в их письме несусветица. Вот, к примеру, о свободе творчества. Сам же чувствуешь на себе…</p>
   <p>— Ничего я не чувствую! — Свешников стукнул по столу тяжелой бронзовой пепельницей. — Что хочу, то и делаю. Никто меня ничем не ограничивает, и защитников мне никаких не надо!</p>
   <p>— Темный ты человек, Антонин, темный. — Богородицкий сокрушен но качал головой. — Ладно, допустим, что письмо ихнее — бред, допустим, что его и вовсе нету. Свое мы должны написать, обратиться с ним…</p>
   <p>— Куда же это, интересно?</p>
   <p>— К руководству, в верха. Напишем про тех, кто тебя зажимает…</p>
   <p>— Никто меня не зажимает! — Свешников еще сильнее стукнул пепельницей по столу.</p>
   <p>— О тех, кто у нас, в творческой среде, создает нездоровую обстановку, — продолжал, как бы не услыхав этого, Богородицкий. — Выведем их на чистую воду. Открыть надо фортки, проветрить наш дом.</p>
   <p>— Савва Миронович! — сказала Липочка. — Извините, но вы с этими предложениями обращаетесь явно не по адресу. Вас кто-то ввел в заблуждение.</p>
   <p>— Почтеннейшая! — Богородицкий вытащил зеленую книжку. — Никто меня в заблуждение не вводил. И адрес у меня верный. Свешникова, вашего отца, — глаза Богородицкого смотрели в странички его книжечки, — звали Иоакимом Филипповичем?</p>
   <p>— Ну и что?</p>
   <p>— Мамашу вашу, его супругу, звали Елизаветой Степановной?</p>
   <p>— Это все есть в моей метрике, в свидетельстве о рождении.</p>
   <p>— Верно, верно, там есть. Но не все. — Богородицкий усмехнулся. — А где они, ваши папаша и мамаша, ныне? Ну-ка ответствуйте!</p>
   <p>Свешников молчал. Молчала и Липочка, с трудом сдерживая волнение.</p>
   <p>— А не расстреляны ли они, Антонин Иоакимович? — с улыбочкой продолжал допрос Богородицкий.</p>
   <p>Свешников молчал. Липочка ответила:</p>
   <p>— Их повесили, Савва Миронович. Зачем вы об этом? И какое это имеет отношение?</p>
   <p>— Вешать, положим, тогда не вешали, это уж вы прибавляете. А что вышку дали, это факт. Так что почтеннейший враг народа и почтеннейшая его супружница были того… — Богородицкий сделал жест рукой, будто нажимает на невидимый спусковой крючок пистолета.</p>
   <p>— О чем вы? — Свешников, недоумевая, поднял на него глаза.</p>
   <p>— Да, о чем? — вся напряглась и Липочка.</p>
   <p>— О том, что правы люди, о которых, вы так недоброжелательно отозвались. — Богородицкий похлопал себя по карману, где сложенное вчетверо лежало подметное обращение белоэмигрантов. — Нас тут трое, в этой зале, и все трое мы на себе испытали несправедливость…</p>
   <p>— Вы что-то путаете, — сказала Липочка. — Мы не улавливаем вашу мысль. Савва Миронович. Какие враги народа? Какие дети врагов народа? Антонин, скажи же ты наконец человеку! Пусть знает.</p>
   <p>— Савва Миронович, — тихо заговорил Свешников. — Зачеркните то, что у вас там, в вашей книжечке, о моих родителях. Они погибли — это верно, и Липа правду сказала: их повесили, а не расстреляли. Но не те, не те вешали, кто вы думаете, нет. Не трое тут пострадавших от, как вы называете, несправедливости. А видимо, только вы один. Мы пострадали от фашистов. Родителей у меня отняли фашисты.</p>
   <p>— Позвольте! При чем тут фашисты?</p>
   <p>— А при том, Савва Миронович, что родители мои были разведчиками, чекистами. Немцы их зверски замучили. И не сами немцы докопались до того, кто же они на самом деле. Советских разведчиков выдал один из бывших кулаков, которого Советская власть пожалела и в свое время не отправила на Соловки.</p>
   <p>— Не может быть!.. — Богородицкий, отдуваясь, утирал лицо платком. — Водички у вас не найдется?</p>
   <p>Липочка подала ему стакан с водой. Он медленно пил, глоток за глотком, обдумывая положение, в каком оказался.</p>
   <p>— Да-а, — сказал он врастяжку. — Неужто так? А уж чего только не наплетут люди! Ну и что же вы теперь обо мне думаете?</p>
   <p>— Ничего особенного, Савва Миронович. Как сказано выше: не по адресу обратились, и только-то.</p>
   <p>Богородицкий ушел, растерянный. Затворив за ним дверь, Свешниковы подошли к окну, смотрели, как он переходил двор к воротам. Он шел так, будто вот ступит еще шаг и вернется. Без зимней хорьковой шубы, без шапки из бобра он выглядел весьма непредставительно. По летнему времени в пестрой распашонке навыпуск, в узких брючках, отчетливо отразивших кривизну ног, он не был ни внушительным, ни представительным, каким казался зимой, — летний, он был линялым, выцветшим и еще более неприятным.</p>
   <p>Свешниковы долго молчали, переглядывались.</p>
   <p>— Да, — как бы в тон Богородицкому сказала Липочка.</p>
   <p>— Да, — сказал Антонин.</p>
   <p>— Нехорошо.</p>
   <p>— Что именно нехорошо, Липочка?</p>
   <p>— А то, что к тебе ходят с такими предложениями.</p>
   <p>— Так это отчего? Оттого, что он меня за жертву принял, за пострадавшего от несправедливости. А он-то ведь кулачина. Он же сам рассказывал зимой о том, как их семья избегла раскулачивания благодаря некой счастливой справке.</p>
   <p>В дверь позвонили. Не вернулся ли Богородицкий? Нет, это была Ия.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>— Я пришла сказать, дорогие товарищи, — заговорила она с порога, — что освобождаю вас от своей особы. Спасибо за пристанище. Уже сегодня буду ночевать дома. Там такой шик-модерн! Просто мечта ваших заказчиков, Антонин. А что это вы оба не то расстроенные, не то ненастро енные?</p>
   </title>
   <p>— Нет. ничего, тебе кажется, — ответила Липочка.</p>
   <p>— Не хотите говорить, не надо, я никогда никого ни к чему не принуждаю. Вот бутылка вина, вот яблоки, вот конфеты. Мне помнится, у вас был штопор. — Она вытащила пробку из бутылки, достала стаканчики из серванта, наполнила их вином. — Давайте же чокнемся! За избавление от меня. Говорила: на три дня, а проторчала у вас все десять. Зато, если вам понадобится пристанище, мой дом к вашим услугам. Спасибо, Антонин! Спасибо, Липочка! Особенно, конечно, я ценю твое бесстрашие. Потому что давным-давно замечено, что подруг в семейный дом пускать нельзя. Змеи они, эти подружки.</p>
   <p>Как Ия ни старалась, расшевелить Свешниковых было невозможно.</p>
   <p>— Ну вас, — сказала она наконец. — Я пойду. А вы тут доругивайтесь. Очевидно, выясняли отношения?</p>
   <p>— Обожди, — сказала Липочка. — Посиди минутку. Антонин, давай скажем ей. Ийке можно.</p>
   <p>— Как хочешь, — сказал Свешников. — Секретов во всем этом не вижу, в общем-то,</p>
   <p>— Иинька, — заговорила Липочка, — можешь себе представить: при ходит один тип и предлагает Антонину сочинить какое-то коллективное письмо…</p>
   <p>— Куда, кому? О чем?</p>
   <p>— В верха. О том, что надо демократичней, свободней…</p>
   <p>— Не вздумайте, Антонин, связываться, — сказала Ия. — Это только разговор, что в верха. А его, это письмо, немедленно в зарубежное радио, в газеты, в журналы!.. Обычная антисоветчина. А что это за тип?</p>
   <p>— Просто удивительно! Ты его, между прочим, знаешь. Богородицкий.</p>
   <p>— А, великий русофил! У Зародовых тогда был, у моей мамочки и приемного папочки. Не связывайтесь.</p>
   <p>— Да ведь сам пришел. Мы его не звали. — Липочка пожала плечами.</p>
   <p>— Звать не звали. А повод все-таки дали, и ему и всяким подобным.</p>
   <p>— Какой же? — спросил Свешников.</p>
   <p>— Не сердитесь на меня, Антонин, — ответила Ия, — но я вам скажу правду. Вы мне, несмотря на все ваши чудачества, очень симпатичны, и поэтому я скажу правду. Я, например, если бы была в чем-то недовольна Советской властью, обратилась бы именно к вам, ища единомышленников.</p>
   <p>.— Ну, уж это слишком!</p>
   <p>— Нет, не слишком. Зачем вы так демонстративно путаетесь с зарубежной камарильей? Я тут, оставаясь поздними вечерами, отвечала на десятки звонков всяких говорящих с акцентом. «Господин Свешников» да «мадам Свешникова».</p>
   <p>— Но ведь, кроме работы и платы за нее, меня с ними ничто не связывает! — загорячился Свешников. — Ничто!</p>
   <p>— Верю. Но почему же тогда это же самое, работа и плата за нее, не связывает вас с вашими соотечественниками? Обиделись на них за что? Надулись? Вот по логике вещей к вам и обращаются за единомыслием другие.</p>
   <p>— И представь, Ийка, представь! — Липочка даже вскочила с дивана. — Вы же ведь, говорит, сын врагов народа! Расстрелянных! Услышал звон и вписал в свою книжечку.</p>
   <p>— Я не хочу быть советчицей, прорицательницей, потому что нет на свете более безответственного дела, чем дача советов. Но все же скажу: Антонину надо поотчетливей заявить себя. Вы, Антонин, талантливый человек, вы не должны ходить кривыми дорогами, нельзя, чтобы на вас делали ставку темные типы. У них свое, у вас свое. Не позволяйте связывать ваше имя с их именами.</p>
   <p>— И представь, Иичка, он еще ссылался на антисоветское «обращение» эмигрантов «К интеллигенции России», которое минувшей зимой из Мюнхена рассылали по нашим советским адресам. — И Антонину, конечно, прислали?</p>
   <p>— Прислали. Я его в мусоропровод сунула.</p>
   <p>— А кто подписал то сочинение?</p>
   <p>— Человек двадцать. Некоторых запомнила.</p>
   <p>— Ну-ка!</p>
   <p>— Какой-то Вейнбаум…</p>
   <p>— Редактор газетенки на русском языке! — подхватила Ия. — Роман Гуль, поди? Редактор «Нового журнала».</p>
   <p>— Верно, верно!</p>
   <p>— Всякие там Александры Шики, Борисы Зайцевы, Глебы Струве… Все ясно, друзья мои. Одно не ясно, почему Мюнхен. Эти братья в основном проживают на американской земле. Почему же Мюнхен? Надо будет спросить Булатова. Он эти штучки знает.</p>
   <p>— Кого, кого? — переспросила Липочка. — Какого Булатова?</p>
   <p>— Василия. Василия Петровича Булатова. Писателя.</p>
   <p>— Ты с ним знакома?</p>
   <p>— Немного да.</p>
   <p>— Но говорят, что это жуткий человек!</p>
   <p>Ия засмеялась.</p>
   <p>— Желчный, злобный, — продолжала Липочка. — Догматик до мозга костей. Сталинист!</p>
   <p>С каждым новым эпитетом, выдаваемым Булатову, Ия смеялась все веселее.</p>
   <p>— Но ты же убедилась, что это такое — «говорят», Липа. Говорят даже, что родители Антонина репрессированы как враги народа.</p>
   <p>— Это объяснимо. В этом сам Антонин виноват. Он так думал когда-то и так о них высказывался. Ты же эту историю знаешь.</p>
   <p>— Ну, а Булатов ничего о себе не выдумывал. Все о нем выдумали другие. Вот такие, как этот! — Ия постучала пальцем о стол, полагая, что Богородицкий сидел именно за ним. — Нет, с Булатовым вас надо, надо познакомить.</p>
   <p>— Избави бог, избави бог! — Липочка даже руками замахала, открещиваясь от подобной возможности. — Этого еще нам не хватало!</p>
   <p>— Да, этого вам не хватало и не хватает. Как не хватало и мне.</p>
   <p>— Ия, ты очень странно говоришь о Булатове, очень странно. Так, будто ты в него влюблена.</p>
   <p>— Ну, а если?… Так что? Запрещается?</p>
   <p>— А Феликс? Я тебя зря с ним знакомила?</p>
   <p>— Феликс — чудесный человек. Очень приятный, хороший. Но я с ним не смогу.</p>
   <p>— Может быть, мне выйти? — сказал Свешников. — У вас начинается профессиональный бабий разговор. Не хотелось бы стать совладетелем ваших тайн.</p>
   <p>— А это не тайны, — ответила Ия. — Просто надо иметь элементарную порядочность. Феликс во многом еще мальчишка, хотя уже успел и жениться и разойтись. А я… Я сильно попорчена моей трудной жизнью. Не Булатов, а вот я действительно злая, желчная, нетерпимая.</p>
   <p>— Все ты сочиняешь! — сказала Липочка.</p>
   <p>— Нет, правда. Я чувствую, что характером сильнее Феликса. И что же это будет? Ужас будет. Это же очень плохо, когда мужчина подчинен женщине.</p>
   <p>— Как я, например, — сказал Свешников, ухмыляясь.</p>
   <p>— Да, — согласилась Ия. — Но у вас это не потому, что Липа уж очень сильна. А просто потому, что вы, Антонин, еще слабее ее.</p>
   <p>— Хорошо, — сказала Липочка. — В твоих рассуждениях есть правда. Мне, например, часто невмоготу решать вопросы жизни в одиночку. Злюсь на Антонина за то, что он все на меня переваливает. Хотелось бы побыть за крепкой мужской спинищей.</p>
   <p>— Выходи за Богородицкого, — сказал Свешников. — У него спинища двухметровой ширины.</p>
   <p>— Когда в зимней шубе, — ответила Липочка. — А в рубашечке-то он не столь могуч. И не нужна мне его спина. Обойдусь твоей. Но по временам все-таки бывает досадно. Видимо, женщине свойственно искать заслон от житейских невзгод. Когда-то мужчина заслонял ее собой от динозавров…</p>
   <p>— Во времена динозавров человека еще не было, — сказал Свешников.</p>
   <p>— Хорошо, не от динозавров, так от саблезубых тигров и мамонтов. А теперь…</p>
   <p>— А теперь, — подхватила Ия, — мужчина должен защищать и жену и себя от Богородицких.</p>
   <empty-line/>
   <p>— Богородицкий что! — сказала Липочка. — А вот от монтеров, от водопроводчиков, от кровельщиков, от всех этих ужасных обдирал, у которых цены менее чем десятка ни на что не существует. Кран не завинчивается — десятка, пробки перегорели — десятка, крыша потекла, залезть на нее взглянуть — десятка. А починять — тут целую охапку десяток гони. Вот от кого надо бы меня защищать. Да, так вернемся к Феликсу. Он, значит, негож. А Булатов гож? Булатов сильнее тебя?</p>
   <p>— Липа, в таком тоне мы говорить о нем не будем. Хорошо? — мягко сказала Ия.</p>
   <p>— Хорошо. Но у него же, наверно, жена, дети.</p>
   <empty-line/>
   <p>— Наверно. Но какое это имеет значение! И вообще это все досужая болтовня. А вот что реальность, так это то, что вас с ним надо будет непременно познакомить. Если он согласится. Он ведь тоже может воскликнуть: «Избави бог!» О Свешникове тоже болтают немало. Булатов — догматик, прямолинеен, а Свешников продался за доллары и всякие иные пиастры. И сочиняют это, вполне возможно, одни и те же сочинители. Между прочим, Липа, ты сказала слово «сталинист». Не могла бы ты мне сообщить, откуда к тебе пришло это слово? Ты слышала его в речах наших руководителей? Ты прочла его в нашей партийной печати? Где ты его подцепила?</p>
   <p>— Странно, — удивилась Липочка. — Где, где? Откуда я знаю, где услышала! Очень распространенное слово.</p>
   <p>— Так вот, Липочка, ни в одном выступлении, ни в одной статье ты его услышать и прочесть не могла. Его там не было и быть не могло. Лишь в обывательской среде употребляли. Потому что это не наше слово. Его Троцкий придумал, еще до войны, когда боролся против партии, против Сталина. Повторяя это, ты повторяешь Троцкого, Липочка.</p>
   <p>— Что ты говоришь! Откуда это тебе известно?</p>
   <p>— Переводила кое-что. Рецензию на шикарную книгу о Троцком, вышедшую в Лондоне. Там и нашла.</p>
   <p>Когда Ия ушла, Липочка сказала:</p>
   <p>— Она говорит много правильного. Нам с тобой надо задуматься, Тоник, над тем, что вокруг нас происходит. Сын чекистов, таких замечательных людей, настоящих большевиков, а о нем распространяют слухи, будто бы он чуть ли не антисоветчик. Что-то мы с тобой делаем такое… Не совсем, наверное, правильное.</p>
   <p>— Я не знаю, Липочка. Мне кажется, что ничего неправильного мы не делаем. Портреты этих старых дур?… Ну и что? Сам великий Пикассо на потребу дураков наработал уйму дряни. Раз платят…</p>
   <p>— «Раз платят!» Это, Тоник, не доказательство. А мне бы, скажем, хорошо платили за мое тело, ты и тогда так же бы рассуждал: раз платят?</p>
   <p>— Как можно сравнивать! — возмутился Свешников.</p>
   <p>— А почему нельзя? В данном случае ты тоже торгуешь. Кистью торгуешь, своим искусством, талантом. Тебе разве доставляет удовольствие малевать эти хари?</p>
   <p>— Мне доставляет удовольствие то, что я получаю монету и таким образом доставляю тебе удовольствие.</p>
   <p>— Значит, в этой торговле виновата я? — Липочка принялась ходить по мастерской. — Какой-то, извини, заколдованный круг получается. Ох, права Ия, права! Ни у тебя, ни у меня нет настоящего характера.</p>
   <p>— А не всем он, Липочка, и нужен, — сказал Свешников. — Не всем и не для всего. Если бы я был хозяйственником, это — да, это — верно, без характера я и не достал бы ничего, и не обеспечил бы, и не справился.</p>
   <p>Они смотрели друг на друга и мучились мыслью, так ли они живут, верно ли поступают и нужен ли или не нужен им тот характер, который так помогает некоторым в жизни. Ни у него, ни у нее характера вообще не было. У него был талант, у нее была любовь и преданность ему, и они оба мало задумывались над тем, а что же еще надобно человеку в жизни.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p id="bdn_29">29</p>
   </title>
   <p>Такого, что произошло на этот раз с Феликсом, с ним еще не бывало. Чувства к Нонне, которые и он и Нонна называли любовью, настолько отличались от его чувств к Лере, что их даже рядом ставить было невозможно. Хотел ли он когда-нибудь, чтобы Нонна каждый час, каждую минуту, секунду была возле него? Хотел ли в свою бытность с Нонной, чтобы неотрывно смотреть в ее глаза, на ее лицо, на то, как она держит руки, как движется, как сидит, как улыбается, как поднимает ресницы, чтобы тоже ответно взглянуть на него? Было уютно, что Нонна рядом, было приятно, что она есть, что в ту минуту, когда тебе хочется ее обнять, протяни руку — и она под рукой. Но и совершенно необходимыми были такие часы, когда бы Нонна ничем и никак не давала знать о своем существовании, и если в такие часы она чем-то себя обнаруживала, это раздражало Феликса: он уходил из дому, придумывая всевозможные поводы. Живя с Нонной, Феликс время от времени испытывал непреодолимое желание побыть не просто наедине с собой, а лишь бы без нее, — можно и с кем-нибудь, но другим.</p>
   <p>С Лерой он бродил по Москве длинными летними вечерами и только и думал о том, чтобы вечеров этих было как можно больше, чтобы ими завершался каждый день его жизни. Он хотел бы носить эту маленькую, легкую женщину на руках, не отпускать бы ее от себя ни на минуту.</p>
   <p>А началось все с того, что в тот раз, когда они встретились в театре и когда получилось так, что Ия ушла с Булатовым, а он, Феликс, оказался с Лерой, она подробно рассказала ему всю свою невеселую историю, толкнула ее на это пьеса, по которой игрался только что просмотренный ими сентиментальный спектакль. Лера шла тогда рядом с Феликсом по улицам, едва доставая головой до его плеча, совсем еще, казалось, девочка; если бы не всматриваться в ее лицо, в ее глаза, то и трудно было бы поверить, что на долю этого хрупкого существа уже успели выпасть такие тягостные жизненные испытания и что она смогла вынести их на своих плечах, обтянутых шелковистой тканью короткого девчоночьего платья.</p>
   <p>Феликсу, с его доброй, мягкой душой, думалось, что он жалеет Леру и что все. чего бы ему хотелось, — это сделать так, чтобы для нее поскорее позабылись годы жизни в Италии. На самом же деле он ее полюбил той любовью, которая приходит к человеку, может быть, один-единственный раз в жизни. Ничто для него, кроме Леры, в эти дни на свете не существовало. Закончив работу, он уже и минуты лишней не просиживал в бытовке, он мчался к проходной, к автобусам, к троллейбусам, к станции метро. По двадцать раз на день звонил он Лере по телефону, он ждал ее на улицах «под часами», у разных памятников, на таких-то и таких-то скамейках, у подъезда ее дома. Но беда заключалась в том, что далеко не каждый раз, когда бы ему хотелось, была свободна Лера.</p>
   <p>— Феликс, пойми, пожалуйста, — говорила она ему в ответ на упреки и сетования, — я так поспешно умчалась в Москву из Турина совсем не для того, чтобы гулять с утра до ночи. У меня очень много дел. Я должна оформить развод со Спадой, я должна поместить в детский сад Толика, я должна, наконец, самой себе найти работу. Не могу же я снова усаживаться на шею родителям.</p>
   <p>— Это все второстепенное, это все устроится. Не в нем дело. — Феликс нервничал, волновался.</p>
   <p>— А что же, по-твоему, главное? — Лера хитрила. Она и сама все прекрасно понимала, она видела, что Феликс Самарин любит ее, и любит по-настоящему, но он ей об этом не говорил, все требовал, чтобы догадалась. И, кроме того, ей очень мешала поспешность, с которой она из одного состояния перешла в другое. Ей думалось, что после тяжких послед них месяцев в Турине она не может вот так легко и просто броситься в объятия другого. И еще было немаловажное обстоятельство, осложняв шее отношение Леры к Феликсу. Она была на три года старше его, и это ее тяготило.</p>
   <p>Однажды они сидели на обрыве над Москвой-рекой. За их спинами высились строгих, прекрасных пропорций университетские башни, а перед глазами, уходя в дымку, лежала Москва. Внизу по реке бежали теплоходики, на них гремело радио.</p>
   <p>— Странный, ох, ты и странный же, Феликс! — Лера сидела на его куртке, брошенной на траву, и подкидывала на ладони плоский камешек так, чтобы он попеременно ложился то одной стороной кверху, то другой.</p>
   <p>— Если любить человека — это странность, то да, я странный, очень странный. Я же люблю тебя, Лера. И если ты этого не поймешь, мне не жить. Я не смогу без тебя. Слышишь? — В его голосе была даже злость.</p>
   <p>— Пожалуйста, не думай, что ты мне безразличен, Феликс, нет. Но скажи честно: что может получиться из наших добрых отношений?</p>
   <p>— Не понимаю.</p>
   <p>— Чего ж не понять. У меня ребенок.</p>
   <p>— Ну и что?</p>
   <p>— Я старше тебя.</p>
   <p>— Если бы я был тебе нужен, ты бы не перечисляла все это.</p>
   <p>Она провела рукой по его щеке.</p>
   <p>— И страшно как-то.</p>
   <p>— Чего страшно? — Он схватил ее руку.</p>
   <p>— У меня еще не было счастья. И любви не было. Ничего не было. Что, если и на этот раз мы и сами обманываемся и друг друга обманываем? Второй раз такого не перенести.</p>
   <p>Она говорила эти рассудительные, так называемые благоразумные слова, а у самой было одно желание: кинуться к нему на грудь, чтобы он обнял ее, прижал, заслонил, защитил от всего, что с ней было, чтобы оно ушло навсегда в преисподнюю, а был бы на свете только он один, этот добрый, ласковый, хороший человек, который так ее любит и которого она тоже любит не меньше, а может быть, и больше, но вот в душе у нее еще сумбур после жизненных разрушений, там натоптано, намусорено и нет той чистоты, безоглядности, с какой навстречу своим чувствам, навстречу ей идет Феликс. Вдруг действительно Толик помешает, вдруг действительно разница в несколько лет окажется роковой — и тогда снова все прахом, снова черные дни, черные годы…</p>
   <p>— Хорошо, — сказал он. — Может быть, я чего-то не понимаю. Может быть, я слишком назойлив…</p>
   <p>— Нет, нет! — крикнула она. — Не в этом дело. Ты не так…</p>
   <p>— Неважно как. Может быть. Если угодно, можешь сделать мне проверку. Предположим, год. Мы не будем встречаться год. А потом встретимся и спросим друг друга…</p>
   <p>Лера почувствовала, что холодеет от этого высказанного так спокойно предложения.</p>
   <p>— Год мало, — сказала она, собрав силы, — Три, пять…</p>
   <p>— Пожалуйста, — согласился он. — Три, пять…</p>
   <p>На глазах Леры выступили слезы. Феликс их не увидел. Напрягая скулы, он смотрел на Москву в летней вечерней голубизне. Поблизости внезапно заблямкал церковный колокол, а радио на очередном проходящем внизу теплоходике пело нестареющую песню: «И тот, кто с песней по жизни шагает, тот никогда и нигде не пропадет».</p>
   <p>Они поднялись с земли как потерянные. Солнце было тусклым, воздух был мутным, все вокруг слышалось глухо, ветер был резким, неприятным. Они не понимали, как же все это случилось, как пришли они к такой безысходности. Много было перечитано о любви, и все же ни одна, даже самая гениальная книга не могла послужить им учебником. Много было читано о любовных муках, о том, что настоящей любви без них не бывает, и все-таки, когда эти муки возникли, они не показались неизбежными спутниками любви, ее продолжением и развитием, нет, от них повеяло крушением всего светлого, радостного, разгоревшегося, распылавшегося в молодых сердцах Феликса и Леры за несколько коротких недель после их первой встречи в театре.</p>
   <p>Они шли к автобусу молчаливые, отчужденные. И в автобусе ехали молча. Феликс проводил Леру до ее дома, там они пожали друг другу руки и разошлись.</p>
   <p>Дома Феликс, сказав родителям, что у него зверски болит голова, лег не раздеваясь на свою постель. Да, размышлял он, кто же он такой в ее глазах? Ничего особенного против того счастливого итальянца. Там автомобиль, там шикарная квартира в Турине, дачные выезды на берег теплого моря… Он говорил себе так, понимая, что не должен этого делать, понимая, что неправ, понимая, что дело не в автомобилях и теплых морях, И все-таки не мог не представлять мысленно во всевозможнейших ракурсах жизнь Леры с ее итальянцем. Картины и мысли были мучительные.</p>
   <p>Не выдержал их натиска, встал, подошел к телефону: к кому бы пойти, с кем бы поговорить, посоветоваться? В памяти проносилось множество лиц и имен. Зацепился за одно. Ия Паладьина! Но у Ии не было телефона.</p>
   <p>Сказал Раисе Алексеевне, что, видимо, воротится поздно, и бросился вниз по лестнице, не дожидаясь лифта.</p>
   <p>Ииной комнаты он не узнал. Куда подевались грязные обои, где теперь та ветхая, жуткая мебель, где все, что здесь было прежде? Две стены били по глазам оранжевым цветом, две другие умеривали впечатление — они светились небесно-голубым. Мебель была до того легкой и сверхсовременной, что садиться на нее было страшно. Свет взамен прежнего полусвета давали торшеры, расположенные по углам. Из прошлого Феликс увидел лишь груды бумаг на столе, да все те же две пишущие машинки, да, конечно, иконы, так не гармонировавшие с нелепой, смешной, ультрамодной раскраской стен.</p>
   <p>— Вы ошарашены, мой друг, озадачены, ошеломлены. Вас мучает мысль: не свихнулась ли окончательно и без того странноватая ваша знакомая? Не так ли? — Ия была довольна приходом Феликса, она радостно улыбалась ему своим большим подвижным ртом. — Не пугайтесь. Это не я натворила. Это мой братец хозяйничал. Известный вам Геннадий, А я только, по обыкновению, не противилась.</p>
   <p>— А зачем… именно так? — Феликс поразводил руками, указывая сразу на все, что произошло в комнате.</p>
   <p>— У него весьма загадочные планы. Понадобился вертеп для приема знатных иностранцев. — Ия бросала короткие, но внимательные взгляды на Феликса. — Вы чем-то расстроены, — сказала она, — Не любовная ли лодка наскочила на быт?</p>
   <p>Феликс смутился. Насколько он уже знал Ию, с ней невозможно было хитрить. Он, видимо, ошибся, прибежав к ней со своим душевным смятением. В его состоянии у нее просто так не посидишь. Надо было или рассказывать, что там такое с ним произошло, или уходить.</p>
   <p>— Может быть, вы хотите, чтобы я была вашей посланницей? — говорила Ия со своей открытой улыбкой. — Чтобы отнести записочку?</p>
   <p>— Ну вот, выдумаете! В краску вгоняете человека.</p>
   <p>— В детстве я это делала, — продолжала Ия. — Старшие девчонки постоянно меня эксплуатировали в качестве почтальона. Несешь прыщавому балбесу чьи-либо излияния в чувствах к сама вся преисполняешься чувствами величайшей ответственности, своей значительности. Так отнести письмецо? Ну, ладно, не буду. Может быть, приготовить кофе? Или вот что теперь у меня завелось. Смотрите! — Она подошла к ящику на ножках, откинула крышку. — Тут есть музыка. — Нажала белые кнопки. — Теперь можно танцевать. Видите, Генка даже пол исправил, покрыл этой блестящей дрянью. Приглашайте же меня!</p>
   <p>Игралось что-то неторопливое, приятное. Феликс, не больно мастер танцевать, под эту музыку вполне успешно водил продолжавшую улыбаться Ию.</p>
   <p>— А я вам не кажусь страннее? Точнее сказать, более странной, чем обычно? — спросила она.</p>
   <p>— Вы для меня всегда загадка, всегда сфинкс.</p>
   <p>— А вы знаете, Феликс, я влюбилась. Пойдемте сядем. Я вам кое-что расскажу. — Подобрав под себя свои длинные ноги на просевшем под нею диванчике, она продолжала: — Вам я оказалась ни к чему. Но не все же такие. Ну, ну, не протестуйте, я шучу, шучу. А всерьез… Всерьез — да, влюбилась. И знаете, в кого?</p>
   <p>— Нет, конечно.</p>
   <p>— В Булатова! — Она сказала и ждала реакции на свои слова.</p>
   <p>— Что? — изумился Феликс. — В того, в писателя?</p>
   <p>— Да. С ума схожу, понимаете. Места не могу найти. Мечусь. Я рада, что вы пришли. Чудовищная история. Я себе казалась такой рассудительной, такой разумной, такой обремененной опытом. И вот все кверху дном. Не сплю, не ем. Смешно даже! Хочу к нему, хочу быть с ним. Но как? Один разок мне удалось после того вечера в театре увязаться за ним на художественную выставку. А больше не знаю, что и придумать. Может быть, отнесете записочку? — Ия как-то неестественно засмеялась. — У него нет времени. Вы понимаете: времени нет! На все оно есть. На Дальний Восток таскаться, на Иссык-Куль, за границу, книги писать, выступать с речами — на это есть, есть, есть. А на живого человека его нет, нет.</p>
   <p>Феликс видел, что Ия не шутит и все, что она говорит, правда. Он ее понимал. Она всей душой влюбилась в человека и мучается оттого, что он-то о ее чувствах не ведает.</p>
   <p>— Вот видите, какие мы, женщины, несчастные, — сказала она почти серьезно. — Вам, мужчинам, проще: пошел и объяснился. А нам как? Жди и молчи, молчи и жди? А если так ничего и не дождешься?</p>
   <p>— И нам не очень просто, Ия. Объясниться объяснишься, а в ответ ни чего хорошего не получишь. Тогда что?</p>
   <p>— Но все-таки объяснишься, скажешь! — Ия раздражалась. — А тут и сказать невозможно. Я позвонила ему по телефону. Взяла трубку жена. Второй раз позвонила — опять жена. Чу-до-вищ-но!</p>
   <p>— А вы не считаете, Ия, что это не совсем хорошо?</p>
   <p>— Что именно?</p>
   <p>— Ну там жена… семья… дети, наверно.</p>
   <p>— Ерунда! Из евангелия! Не пожелай чужую жену или чужого мужа?! Когда приходит любовь, все летит в геенну огненную. Она, она, она — любовь диктует все и всем на земном шаре.</p>
   <p>— Зигмунд Фрейд, Ия! Это его объяснение всему, что происходит с человеком и с обществом. Начинается, мол, с взаимоотношения полов…</p>
   <p>— Я не о полах говорю! — почти крикнула Ия. — Не об этих взаимоотношениях. Они и у коз с козлами существуют. Я о любви, о любви! Человека к человеку! Мыслящего существа к мыслящему существу. У меня были отношения полов. И у вас они были. Ну и что? Что они вам и мне принесли? Какие богатства оставили в душе? А любовь!..</p>
   <p>— Но это тоже невелико богатство — вот так мучиться, — сказал Фе ликс, чтобы услышать, что ответит на это Ия. Он чувствовал, что его со стояние близко к ее состоянию, они были товарищами по несчастью или по счастью — установить еще не удалось.</p>
   <p>— А что, по-вашему, лучше составить так называемую счастливую парочку двух накопителей, которые в полном согласии, как два муравейника, как две трогательные хрестоматийные пчелки, все в домик, в домик, в домик тащат, руководствуясь тем, что курица, и та к себе гребет? И чем больше нагребли этак, тем счастливее?</p>
   <p>— Это крайность, Ия.</p>
   <p>— Настоящее только крайности. Все, что посерединке, — позорное благоразумие.</p>
   <p>— Вы боевой полемист. Но вы неправы. Одно дело — «третьего не дано», другое дело — за настоящее считать только крайности.</p>
   <p>— Ах, мне не до теоретических тонкостей, Феликс! Жизнь моя погибает, поймите, жизнь.</p>
   <p>— Хорошо, я схожу к Булатову, попрошу выкроить часок-другой.</p>
   <p>— С ума сошли! Ничего нелепей придумать не смогли?</p>
   <p>— И это вам, значит, не годится. Так что же делать?</p>
   <p>— Не знаю. — Она пригорюнилась на диванчике, затихла, подперев щеку рукой, смотрела в одну точку. — Совсем не знаю, — говорила еле слышно, не отводя глаз от той точки. — Ваша тетка Олимпиада, моя подруга, знакомя нас, хотела нам добра. Очень жаль, что из этого ничего не получилось. Выло бы все хорошо, спокойно, мирно.</p>
   <p>— Вы меня за муравейника считаете, за хрестоматийную пчелку? — Феликс обиделся и встал.</p>
   <p>Вскочила с диванчика и Ия.</p>
   <p>— Простите, дорогой мой, простите меня! — Она схватила его за плечи. — Не знаю, что говорю. Это прекрасно, что она привела нас друг к другу. И прекрасно то, что вы настоящий человек, что вы не согласились на то, на что я-то уже была согласна. Было бы все испорчено, и я бы, может быть, никогда не испытала того, что испытываю сейчас.</p>
   <p>Был двенадцатый час. В такое время в дома, где тебя не считают старым другом, обычно не ходят, не звонят, не стучатся. Распрощавшись с Ией, Феликс все же отправился к дому, в котором жила Лера. Дом ее стоял в глубине двора, когда-то обнесенного заборами. Теперь заборы снесли, насадили молодых деревьев, разбили цветники, понаставили скамеек.</p>
   <p>Феликс знал только подъезд, в котором после их совместных прогулок исчезала Лера. Но он не запомнил ни этаж, на котором была квартира ее родителей, ни окон их квартиры, хотя Лера указывала ему на них в первый вечер. Он сел на скамейку возле клумбы с ноготками и в сумраке летней ночи стал рассматривать все пять этажей Лериного дома, стараясь угадать, которое же из этих темных окон окно ее комнаты.</p>
   <p>Лера не спала. Она лежала на постели, устремив взгляд в потолок Там, на потолке, перед нею медленно, как длинная кинолента, развертывалась вся ее жизнь. С девчонок, с первых классов школы, с девчоночьими радостями и обидами. В подробностях виделось и полное жизнерадостных забот университетское время. Лишь жизнь со Спадой проскакивала вкривь и вкось, будто бы в этом месте лента рвалась по вине нерадивого киномеханика. Дальше же возникал он, Феликс Самарин, которым за слонилось все горькое, обидное, тяжкое, чем заполнялись эти рваные куски ее жизни. Только невыносимо было думать, что она рассталась с ним навсегда. Нет, не может же этого быть, не может, хотя, прощаясь, они не условились, как делали обычно, ни о месте, ни о времени следующей встречи. Это ни о чем еще не свидетельствует, — есть же телефон. И вместе с тем это было тревожным, пугающим. Лера старалась представить себе все, что могло обидеть Феликса, оттолкнуть его, заставить думать о ней как-то иначе. Может быть, так случилось потому, что она мямлит, не отвечает ему ничем определенным? Но как можно ответить определенно, если она еще не разведена со Спадой, если по документам она еще чужая жена, если у нее ребенок и притом наполовину принадлежащий чужому человеку, если… Да ведь неисчислима бездна этих «если». В конце концов что скажут его родители и что скажут ее родители?</p>
   <p>Она думала, думала и постепенно стала понимать, что именно это все, вместе взятое, опутало ее с головы до ног отвратительной нерешительностью, и Феликс, конечно же, вправе думать, что она на его чувства не отвечает такими же чувствами, что она его не любит: если бы любила, так бы не мямлила; известно, что настоящая, подлинная любовь все побеждает, все перебарывает.</p>
   <p>Теперь все дело в том, чтобы разобраться как следует в своих чувствах. Любит ли она Феликса? О да, да, да! Она любит его хотя бы уже за то, что он вернул ее к жизни после мрака заграничного прозябания.</p>
   <p>Значит, все ясно, все ясно. Она и только она одна виновата в том, что произошло сегодня там, над Москвой-рекой. Но что же делать, как быть? Можно ли исправить испорченное? И как? Чем? Ничего умного верного Лера придумать не могла.</p>
   <p>В коридоре зазвонил телефон. Она кинулась к аппарату, схватила трубку.</p>
   <p>— Алло! — сказала тихим голосом, почти шепча, чтобы не проснулись родители.</p>
   <p>— Извините, пожалуйста, но мне совершенно необходимо переговорить с Лерой, — услышала она голос Феликса.</p>
   <p>— Это я, я! — чуть не закричала она. — Я!</p>
   <p>— Оденься и выйди во двор, — сказал Феликс решительно. — Я тут неподалеку, в автомате.</p>
   <p>Пять минут спустя Лера уже была во дворе. С улицы навстречу ей шел Феликс. Они шли друг другу навстречу, не зная, что сейчас произойдет, как все будет, но чувствуя, что именно сейчас, вот здесь все и решится: или так, или по-другому, но уже не будет никакой неопределенности.</p>
   <p>Феликс схватил ее за плечи: «Лерка, милая!», — прижал к себе. Она уткнулась лицом в его грудь, как бы став еще меньше, чем была на самом деле. Они так стояли, боясь шелохнуться, и слушали, как гулко у него и у нее стучали сердца, как туго пульсировала под руками, под пальцами кровь в артериях.</p>
   <p>Вот этого, только этого и не хватало обоим для того, чтобы всему определиться. Все сомнения, все отговорки, все «если» отпали в эту минуту сами собой.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p id="bdn_30">30</p>
   </title>
   <p>На столе были расставлены бутылки виски, джина, содовой воды, экспортные коньяки и водки. Все это в пестрых пакетах магазина, в котором торгуют на валюту, натащили в комнату Ии Генка с Юджином Россом.</p>
   <p>— Будет дружеская, мужская вечеринка, — сказал Юджин Росс несколько дней назад. — Собери, Геннадий, самых лучших своих друзей. Повеселимся. У вас в Советском Союзе все хорошо. Только вот время проводить по-настоящему вы не умеете, хотя получили для этого два выходных дня в неделю.</p>
   <p>Генка насобирал семерых. Один был сыном заместителя министра по столовым и ресторанам, другой — пасынком крупного генерала, родители третьего постоянно делали что-то за границей и в Советском Союзе почти не жили, отец четвертого заведовал швейным ателье, мать пятого ведала чем-то в гастрольном эстрадном бюро, родители шестого ничего особенного собой не представляли, зато дед у него был очень знаменитым: он стал знаменитым после процесса вредителей из Промпартии, тогда его осудили, посадили, со временем он умер, дети о нем никогда не поминали, но внук им очень гордился и даже сочинил стихи, которые так и назывались: «Стихи о моем деде». О седьмом ничего особенного сказать было нельзя, его родители работали и жили, как живут и работают миллионы людей: отец — инженер, мать — домохозяйка. Зато сам он, по словам его приятелей, делал головокружительную карьеру. Перед окончанием института он проходил практику в одном из учреждений, осуществляющих связи с заграницей, приглянулся руководству и, получив диплом, был распределен именно в это учреждение и стал не кем-либо, а одним из помощников председателя. Пожалуй, только он один, этот Виталий Огурцов, был в собравшейся компании на год-два старше Геннадия, остальные все младше, они еще учились на разных курсах разных высших учебных заведений и в знакомстве с Геннадием состояли не по студенческой, не по молодежной среде, а по однодневным домам отдыха, где их родители, в том числе и родители Генки, обычно проводили выходные дни, а летом и вообще поселялись на месяц, на два, на три.</p>
   <p>Все эти парни были не дураки выпить, все имели магнитофоны — от фундаментальных, пудовых, до карманных, размерами с коробку папирос. У двоих из них, у Виталия Огурцова и Никиты Полузудова, сочинившего стихи о своем деде, были собственные автомобили: у Огурцова — «Волга», у Полузудова— «Москвич». Все у них у всех было, кроме денег в тех суммах, в каких бы ребятки эти хотели их иметь. Мальцы давным-давно поняли силу «презренного металла». Сын организатора швейных дел Шурка Базанов потому только и оказался в институте, что Шуркин отец не пожалел «бумажек» на подарки и подношения кому следовало. Все они, когда Генка сказал им о желании одного иностранца встретиться с советской молодежью, обрадовались подобной возможности. Ии дома не было, Генка упросил ее погулять часиков до двух, до трех ночи. Она поморщилась, но все же ушла еще до начала предполагаемой встречи.</p>
   <p>Квартира для таких дел была удобная. Старинный дом с почти метровыми наружными стенами, с кирпичными же толстыми стенками между комнатами, изолирующими от всяких звуков, с двойными межэтажными перекрытиями. Пляши, пой, ходи на головах — никто не прибежит с угрозами заявить в ЖЭК или в милицию. В самой этой четырехкомнатной квартире тоже все обстояло благополучно. В двух комнатах жил старый пенсионер, во время войны потерявший всех родственников и сам оглохший при бомбежке поезда, в котором они эвакуировались из Минска. Он ни во что не вмешивался, ни на что не реагировал потому, видимо, что ничего не слышал. В третьей комнате жила старушка. Ей полагалось в таких случаях презентовать трешницу «за беспокойство», тогда она тоже ничего не видела и не слышала.</p>
   <p>У старушки был холодильник, и Генка еще за одну трешницу поручил ей наготовить кубиков льда, о необходимости чего предупредил Юджин Росс.</p>
   <p>Теперь груда этого льда стояла в миске среди бутылок.</p>
   <p>Гости пришли все сразу, видимо, договорились где-то встретиться. Генка и американец уже были на месте. Комната Ии, преобразованная по Генкиным проектам, была ярко освещена всеми торшерами и плафонами, стол привлекал пестротой и нездешностью наклеек на бутылках, да и сами бутылки, их формы были не здешние, привлекающие.</p>
   <p>Юджин Росс гоготал, встряхивая руки пришедших, выслушивая их «Виталий», «Эдуард», «Никита», «Спартак»… Куда только и подевался обычно молчаливый, всегда жующий резинку малый! Он наливал кому виски, кому джина. К виски советовал добавлять содовой воды и непременно бросать в стакан парочку кубиков льда, джин же хорошо смешать с тоником, вот с этой тонизирующей индийской водой, которую вырабатывает фирма «Швипс» в Лондоне: в смесь джина с тоником можно выдавить несколько капель лимонного сока, но можно и без него, а вот лед, как и для виски, обязателен.</p>
   <p>Все получили по стакану непривычного питья. Кто хвалил его, смакуя, кто кривил губы: дескать, русские напитки, коньяк и водка, вкуснее.</p>
   <p>— Может быть, — отвечал таким Юджин Росс. — Не спорю. Но употребление их связано с наступающим затем упадком сил. Их действие резко: взлет!.. — Юджин размахнулся чуть ли не до потолка. — И через ка кое-то время — фьють! — Он опустил руку к самому полу. — И тогда почтенные советские граждане спят на скамейках московских парков, как безработные в капиталистических странах. От виски или джина этого не произойдет. Эти напитки тонизируют, поднимают силы. Они совершенно незаменимы в жарких странах. Там они еще и дезинфицируют, там они освежают, там…</p>
   <p>— А у нас страна холодная, — сказал Полузудов. — Мы поэтому водочники и коньяковисты. Нам не надо освежаться, нам надо разогреваться. Водка и коньяк — превосходнейший материал для разогрева.</p>
   <p>— А мне эта штука нравится! — Огурцов протянул Юджину Россу свой опустевший стакан. — Нельзя ли прибавки?</p>
   <p>— У нас обычно никто никого не приневоливает пить и никто никому не мешает это делать. Каждый пьет столько, сколько ему хочется. Потому и прибавка — дело самих пьющих. Вот вам бутылки, их у нас вполне достаточно. Вон там в углу чемодан, это наш винный погреб. Не стесняйтесь, господа, будьте свободны, веселы. У меня, кстати, есть новые записи на лентах. Геннадий, включи машину!</p>
   <p>Генка включил магнитофон с лентами Юджина Росса. Пошла та музыка, под воздействием которой человек постепенно начинает дергаться. Сначала он отбивает такт одной ногой, затем включается в это и вторая нога, позже в ход идут уже и руки, плечи, голова, бедра, спина. Все тело ходит ходуном.</p>
   <p>Виски, джин, музыка делали свое дело. Компания дрыгала ногами, размахивала руками, широкие безмятежные улыбки — от уха до уха — освещали лица захмелевших парней.</p>
   <p>Юджин пустился в пляс. Несмотря на тесноту в комнате Ии, он ухитрялся выписывать такие фигуры, что все ахали от восхищения. «Вот это артист!»</p>
   <p>— Мою бы мамочку столбняк хватил от такого виртуозного исполнения! — сказал сын дамы из гастрольного бюро, Ленька Пришибей. — Договор на пять лет по высшим ставкам!</p>
   <p>Кое-кто попробовал повторить дьявольский танец за американцем. В какой-то мере получилось это лишь у Огурцова.</p>
   <p>— Не огорчайтесь, — утешал Юджин Росс — Без девчонок всегда идет хуже. Будут девчонки — пойдет как надо. Как-нибудь устроим вече ринку с ними, если вы не против.</p>
   <p>Юджин Росс оказался подлинной душой общества. Вот бы увидели его такого Клауберг и Сабуров! Глазам бы не поверили. Он танцевал, он пел, он рассказывал анекдоты. Наконец, выдвинув на середину комнаты, раскрыл тот чемодан, который назвал винным погребом. Кроме бутылок, в чемодане были сложены пачками какие-то журналы. Он выбросил их на стол. Одни их обложки, яркие, красочные, уже захватывали воображение. Все на них было представлено натурально, все было голо, дразнило, волновало молодых парней. А когда они принялись листать страницы, то на первых минутах онемели, всем стало стыдно друг перед другом за то, что Они делают, что видят. Но постепенно освоились, отошли от столбняка, начали перебрасываться словами.</p>
   <p>— У вас странные порядки, — заговорил Юджин Росс, внимательно понаблюдав за тем действием, какое на советских парней производит полиграфическая продукция такого рода. — С одной стороны, вы за материализм, а с другой — делаете вид, будто родителям вас действительно аисты приносят. У вас много говорят и пишут об эстетическом воспитании молодежи. Но как оно осуществляется? Древние греки чувство красоты воспитывали материально. Что может быть прекраснее женского тела, если оно совершенно в своих формах! Греки не стеснялись показывать женщину такой, какая она есть. Отсюда и результаты! Любой знаменитый музей мира — Лувр, Британский, ваш Эрмитаж в Ленинграде — как великую драгоценность готов хранить хотя бы обломок тех древних мраморных женщин. Мало того, красота, начинаясь с понимания красоты женского тела, порождала органическое чувство красоты вообще. Все лучшее, прекраснейшее в истории человечества создано теми, кто был воспитан на красоте женского тела.</p>
   <p>— Это все верно, — сказал пасынок генерала Володька Решкин. — Тела тут, в ваших журнальчиках, будь здоров! Но школьникам их ведь не покажешь.</p>
   <p>— Почему же?</p>
   <p>— Позы-то какие! Не древнегреческие!</p>
   <p>Все захохотали.</p>
   <p>— Да, ребятишечки, наглядевшись на это, и сколько будет дважды два позабудут.</p>
   <p>— А ребятишечкам, — сказал Юджин Росс, — этого никто и не собирается показывать. Это для взрослых, для вас, друзья мои, для тех, кто уже знает, откуда и как происходят дети. Ну что ж, стаканы у всех пустые. Геннадий, шевельни нашими запасами, продолжим заседание, как говорят у вас.</p>
   <p>Стаканы не так уж и пустовали, но Юджину Россу хотелось, чтобы советские парни все больше бы развязывались, все больше бы теряли контроль над собой. Непривычные им напитки хорошо помогали ему в этом.</p>
   <p>— У вас много хвастают, — рассуждал он со стаканом в руке. — С первой строки любой газеты и до подписи редактора только и читаешь: чугуна выплавили в сто раз больше, чем в тринадцатом году, электроэнергии выработали в двести раз больше, чем в двадцать седьмом, медведей убили в эн-эн раз больше, чем в пятьдесят третьем, и те де и те пе. Я понимаю, что это не вы расписываете такие достижения. Я понимаю, что делают это сталинисты, те старые обломки, которых еще немало осталось на руководящих постах в вашей стране. Этими цифрами они сушат вашу жизнь. Они кричат о романтике, а сами эту романтику у вас отнимают. Таковы последствия культа личности, неискорененные, неликвидированные. Замечательно сказал один ваш поэт: надо так основательно завалить камнями могилу Сталина, чтобы вместе с ним вновь не вылезли на свет эти последствия. Только, видимо, надо не могилу Сталина заваливать, а кое-кого из все еще живущих поскорее провожать в могилы. Не один Сталин олицетворял в себе сталинизм, а вот и эти делали и делают то же, которые вам про чугун и электроэнергию каждый день дудят.</p>
   <p>— Да, это у нас случается, дудят, — согласился Огурцов. — Но по степенно оно пройдет. У меня естъ товарищ, Юшков Томас. После университета он пошел работать на радио. Нам, говорит, одно предписывают делать, а мы свое гнем. Про чугун там, про всякое такое поболтаем для вида, а между чугуном и зяблевой вспашкой твист, шейк вставим, осмеем что-нибудь. Старым хренам уже и сейчас за нами не углядеть, а еще пройдет немножечко годочков, они и вовсе на нет сойдут, на пенсиончик, будем жить без них, по-своему.</p>
   <p>— Это, конечно, чудесная программа, — сказал Юджин Росс. — Но не активная, а пассивная. Расчет на биологию. Не только будущее, но и настоящее должно принадлежать молодежи, вам, вам, друзья мои!</p>
   <p>— Может быть, вы хотите, чтобы мы поубивали их, этих старых хренов? — сказал Огурцов. — Это же, как ни крути, наши родители. Это у вас запросто можно кокнуть хоть президента. Уплатил монету — его и кокнут. Нам вы таких советов лучше не давайте.</p>
   <p>— Упаси господь! — воскликнул Юджин Росс, чувствуя, что он со вершил ошибку, излишне поспешив с нажимом на педали. — Вы меня не верно поняли. Зачем кого-то убивать? Просто везде и по любому поводу надо иметь свое собственное мнение. И оно восторжествует.</p>
   <p>— А у нас оно и есть свое. Я, например, совершенно согласен с тем своим другом, который на радио, с Томасом Юшковым. Процесс нелегкий — добиться, чтобы твое мнение восторжествовало, особенно если это мнение, может быть, целого поколения или даже нескольких поколений. Не надо раздражать стариков, пусть доживают свое, пусть думают, что дело идет так, как им хотелось бы, чтобы оно шло, пусть думают, что мы следуем по их основополагающим стопам. У меня вот начальничек, председатель, так сказать. Он старой формации. Любит почет, уважение, из вестный подхалимаж. А мне что, жалко, что ли? Я ему: «Сан Саныч» да «Сан Саныч», да «какие будут ваши указания, Сан Саныч», да «все, что вы приказали, Сан Саныч, я неукоснительно выполняю». Он доволен, он тает. А на самом-то деле не его указания выполняются, скажу вам честно, а мои, мои! Мне двадцать шесть лет. В эти годы люди армиями командовали, государствами управляли. Неужто Виталий Огурцов в двадцать шесть лет не может некоторое учрежденьице возглавить? Может! И возглавляет. Конфликтов, учтите, у меня с начальством никаких нет. Но для этого с ним надо работать, и много работать. Надо сделать так. чтобы оно, начальство, на все смотрело не своими и не чьими-либо еще. а твоими, только твоими глазами. Надо самому докладывать, надо самому комментировать, надо самому сообщать, составлять проекты бумаг всяких, статей, тексты его речей, выступлений.</p>
   <p>— Теперь понятно, — сказал Володька Решкин, — почему некоторые начальники говорят такие речи, какие и я запросто могу говорить. Это ты их, оказывается, сочиняешь! — Что же, признаться, я. И мои коллеги — помощники, референты тех начальников. А как же! Все сам, только сам ты должен делать. Сам брать трубки телефонов и сам решать, с кем соединить, а с кем нет. Сам должен решать, кого допустить на прием, а кого нет. Он у нас тут вес ной, недавно, не желал пригласить на гастроли одну девицу… Кстати, из вашей Америки, господин Росс!</p>
   <p>— Негритянку? Лили Пуппс? — сказал Росс, вспомнив брюссельский аэропорт и очередь пассажиров к советскому самолету.</p>
   <p>— Ну да! У нас, говорит, своих халтурщиц подобного рода хоть от бавляй, только, может быть, не такие черные после сочинских пляжей. Пришлось поработать. Составил ему справочку о том, что она участвует в движении борцов за мир… На каком-то благотворительном концерте она и верно выступила однажды в числе «многих других»… Нажал на то, что она еще и негритянка, так сказать, чуть ли не сестра Поля Робсона, гонимая нация в США. Парочку звонков организовал. Поскрипел, поскрипел мой босс — сдался. Сейчас она в Сочи. Поет. Вот секс-бомба, это да! Не хуже ваших этих картинок, мистер Росс!</p>
   <p>— Вы очень интересно рассказываете, господин Огурцов, очень. Вы настоящий человек. Я хотел бы выпить с вами за ваше здоровье! — Юджин Росс потянулся к Огурцову со стаканом.</p>
   <p>— То-то! — сказал, чокаясь, Огурцов. — А вы нам насчет убийств стали говорить!</p>
   <p>— Нет, нет, я же сказал, вы не так меня поняли!</p>
   <p>— Ладно, допустим. Еще раз говорю вам: подлинные хозяева мы. Уже сейчас. А что будет через пять — десять лет — это уже время покажет. За свое учреждение отвечаю полностью. Старичок наш идейный, конечно, неподкупный. Но притомился, связь с жизнью утратил. Он дачку обожает, цветочки выращивает, рыбку ездит ловить. Я у него был раз в воскресенье на даче. Потеха! Такой Саваоф среди внучат. Я их по головам погладил, пару баек рассказал, хохочут: «Дядя Витя, дядя Витя, еще!» Я им еще. Дед цветет. «Любят вас, Виталий Дмитриевич, — рассуждает. А дети, они чутки к человеку, сразу определят, хорош он или плох». Ну, я скромненько потупился. А он мне целую полсотню прибавки с нового года выхлопотал. Вот так!</p>
   <p>Генка с интересом слушал Виталия Огурцова. Он знал давно этого Витальку, еще со школы. Но понятия не имел о том, какой же это ловкий, хитрый и умный малый. У Виталия были общие черты с его, Генкиным, отцом. Генке приходилось слышать, как отец — не так, конечно, хвастливо и не так широковещательно, как Виталий Огурцов, — рассказывал матери о своих взаимоотношениях с начальством. Отец тоже уверял, что не вышестоящее начальство, а он решает многие вопросы. Он тоже говорил о том, как важно правильно и своевременно «доложить вопрос» начальству, как надо уметь информировать начальство, как вовремя оказаться на виду у начальства. Отец был большим ловкачом. У них в передней на столике перед зеркалом на медном индийском подносе каждый праздник раскладывались полученные поздравительные телеграммы. Среди них постоянно бывают две-три на бланках с красным грифом и с надписью: «Правительственная». Генка давно понял механику получения таких телеграмм. Отец заблаговременно рассылал соответствующим людям свои поздравления. Некоторые из его адресатов, кто повежливее, естественно, отвечали на приветы Зародова. И вот вам бросающиеся в глаза бланки. Когда взоры отцовских приятелей падали на них, он небрежно пояснял:</p>
   <p>— А Петр Ильич уже пятнадцать лет подряд меня поздравляет. Иван Данилович, правда, только в третий раз. А Матвей Григорьевич впервые. Что-то прочел, видимо, мое. А звонков сколько!..</p>
   <p>Да, схожее есть. Но в том, что и как делает отец, много показного, много пустопорожнего звона. У Виталия Огурцова все основательней, продуманней. С годами он будет несравнимо сильнее Александра Максимовича Зародова. Это растет настоящий орел!</p>
   <p>А может быть, коршун? Стервятник? Генка прохладно относился к своему отцу и, пожалуй, даже с некоторой иронией, и поэтому то, что Виталий Огурцов показался ему похожим на отца, сильно снизило Виталия в Генкиных глазах, так снизило, что Генка готов вот назвать его даже стервятником. Расчетлив больно и оборотист для орла. И слишком удачлив.</p>
   <p>Раздумывая об отце и о Виталии Огурцове, Генка упустил нить общего разговора. Он услышал вдруг слова Юджина Росса:</p>
   <p>— Нет, не надо ни пистолета, ни кинжала, ни кастета. Достаточно хорошего кулака. Удар сюда… — Юджин Росс показал на переносье Леньки Пришибея. — Косточка носа входит в мозг — и мгновенная смерть. И никто не сможет вам сказать, что вы убили человека преднамеренно. Обычная кулачная драка. Он-де ударил, я — в ответ. Легкий шум. А дело сделано. Если вам не обязательно уничтожить противника насмерть, хорош удар сюда, в печень… Шок, потеря памяти. Вы тем временем делаете свое дело.</p>
   <p>Пьяные ребята размахивали кулаками, стараясь угодить друг другу то в переносье, то в печень. Никита Полузудов увертывался от ударов.</p>
   <p>— Ребята, ребята, вы взбесились! Я больной, меня нельзя бить. У меня инфекционная желтуха была в детстве.</p>
   <p>— В самом деле, — сказал Генка. — Ну, что вы разошлись! Драка — это последнее дело.</p>
   <p>— Нет; мой друг, не последнее, — ответил Юджин Росс. — Для настоящего мужчины она первое дело. Конечно, для хлюпиков, для маменькиных соплячков получить хороший удар да ответить еще лучшим — это страшнее страшного. Но без ударов и жизни нет. Я говорил о романтике. Какая же романтика без радости победы?</p>
   <p>— Драться не обязательно, — настаивал Генка. — И кстати, у кого руки чешутся, может самбо изучать. Есть такой комплекс…</p>
   <p>— Знаю! — Юджин Росс махнул рукой. «Самооборона без оружия». Само название компрометирует ваш комплекс. Самооборона! А почему, собственно, только оборона? Еще древние говорили: лучший вид обороны — нападение. А где в этой вашей самбе начала нападения? Нет их. И почему без оружия? Почему такая боязнь оружия? Человек стал человеком только тогда, когда взял в руки палку и камень, то есть оружие. От казавшись от него, он перестает быть человеком. Я художник, но я стреляю из пистолетов, из винтовок, из пулеметов и получаю от этого удовольствие. Я художник, но я могу метнуть нож… — Юджин Росс выхватил из кармана кожаный футляр, достал из него большой складной нож с костяной ручкой, раскрыл его и коротким движением, почти не целясь, пустил в дверь. Нож впился лезвием в самую середину верхней филенки. — Я художник, но пощупайте мои мышцы!.. — Он согнул а локте правую руку и все по очереди подходили потрогать его вспухшие мускулы.</p>
   <p>— Вот это да!</p>
   <p>— Штука!</p>
   <p>Юджин вытащил нож из двери, сложил его, спрятал в карман.</p>
   <p>— Ваши родители в смысле физического развития превосходили вас. Вы излишне интеллектуализировались, так, что ли, сказать. Ну. впрочем, все это очень серьезные разговоры. Возможно, оттого, что собрались од ни мужчины. Было бы неплохо повторить нашу встречу, но уже с девушками. На, так сказать, расширенной основе. Тогда и танцы пошли бы и песни. Говорят, что в России ни одно застолье не обходится без песен. А вы сегодня даже попытки что-нибудь спеть не совершили. Хотите, я вам спою?</p>
   <p>Он не стал дожидаться приглашения, запел:</p>
   <poem>
    <stanza>
     <v>Я был батальонный разведчик,</v>
     <v>А он был наш писарь штабной.</v>
     <v>Ответ я держал за Россию,</v>
     <v>Он спал же с моею женой…</v>
     <v>Жена моя, бедная Шура,</v>
     <v>Неужто тебе все равно?</v>
     <v>Чего же ты, бедная дура.</v>
     <v>Сменила орла на дерьмо?</v>
    </stanza>
   </poem>
   <p>С первых слов песни Володька Решкин стал морщиться, как от боли. Когда дошло до этих слов, он, прерывая певца, сказал:</p>
   <p>— Не надо, мистер Росс, прошу вас!</p>
   <p>— А в чем дело? — Юджин Росс удивленно развел руками. — Русская народная песня.</p>
   <p>— Дело в том, мистер Росс, что вас ввели в заблуждение. Никакая она не народная. Сочинил ее, видимо, изрядный сукин сын. Я знаю ее тоже. Ее время от времени публикуют в эмигрантских газетках и журнальчиках. Мы не хотим, чтобы над тем, что совершил советский народ в годы Великой Отечественной войны, кто-нибудь смеялся. А это насмешка. Извините, но вас обманули. Если хотите песню о войне… Как, ребята, знает кто из вас слова «Войны народной»?</p>
   <p>— Я знаю, — сказал Генка. — Но не все слова. У моей сестры есть пластинка…</p>
   <p>— Не надо пластинок. Затягивай, что знаешь. Коллективно вспомним.</p>
   <p>Сначала не в лад, сбиваясь с мелодии, путаясь в словах, к великому удивлению Юджина Росса, эти парни, которые только что глушили виски и джин, которые только что рассказывали о целых системах одурачивания начальства, дальше все стройнее и стройнее пели грозную песню военных лет, все воодушевляясь, все сливаясь в единый поющий организм:</p>
   <poem>
    <stanza>
     <v>Пусть ярость благородная</v>
     <v>Вскипает, как волна,</v>
     <v>Идет война народная,</v>
     <v>Священная война!</v>
    </stanza>
   </poem>
   <p>Юджин Росс сидел, посматривал на них исподлобья и недоумевал, в чем же он ошибся, чего не учел, что сделал не так, почему налаженное было взаимопонимание вдруг разладилось, расстроилось. Ответа он не находил. А песня все гремела, сотрясая нелепо раскрашенные стены Ииной комнатки. Песне было в этих стенах тесно, она рвалась за окна, за двери, на улицу.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p id="bdn_31">31</p>
   </title>
   <p>День Сабурова строился так. Обычно он вставал одновременно с Клаубергом, часа на полтора, на два раньше, чем мисс Браун и Юджин Росс. Те шлялись далёко заполночь, иной раз даже до утра, во всяком случае, до рассвета, до розового, тихого, прозрачного московского рассвета, и, конечно же, дрыхали после этого, опаздывая на завтрак. Сабуров и Клауберг завтракали за отведенным им столиком на четверых, на котором в специальной подставке были укреплены маленькие флажки: советский — красный, с серпом и молотом, и британский — весь в пестрых скрещениях.</p>
   <p>Однажды, оглянувшись по сторонам, хотя в ресторане никого в тот ранний час, кроме них двоих, не было, Клауберг сказал:</p>
   <p>— Какие представительные флаги нас осеняют, Пе… тьфу!..Умберто! Не забавно ли, что никто из нашей группы ни к тому, ни к другому флагу не имеет никакого отношения?</p>
   <p>— Особенно ты, конечно, — ответил Сабуров, доедая яичницу.</p>
   <p>— Ты полагаешь, что эти ублюдки, — Клауберг указал глазами на потолок, имея в виду мисс Браун и Юджина Росса, еще спавших там, на своем этаже, — что они имеют право называться англичанами? — и щелкнул пальцем по британскому флагу. — Или быть причастными к этому, красному, лишь потому, что в них русская кровь?</p>
   <p>— Я говорю не о них.</p>
   <p>— Значит, о себе?</p>
   <p>— А что, разве это не так?</p>
   <p>Клауберг долго и изучающе смотрел на Сабурова. Тот уже пил кофе. А Клауберг раскуривал третью сигарету.</p>
   <p>— Что ж, ты прав, — сказал он, — стоит тебе пойти в милейший домик на площади Дзержинского, такой, многоэтажный, на весь квартал, и ты вернешься на родину, станешь советским гражданином. Но… — Он поднял палец, как учительскую указку, — тебя сделают советским гражданином только для того, чтобы повесить в полном соответствии с советскими законами. Ни твоя Делия, ни твои ребятки даже и знать не узнают, куда подевался их папочка.</p>
   <p>— А меня, Уве, вовсе и не повесят. Тебе известно это?</p>
   <p>— С чего бы такое персональное милосердие?</p>
   <p>— Когда мне пришлось рыться в советских газетах, особенно в провинциальных, я находил в них отчеты о судебных процессах над так называемыми военными преступниками. Совершенно верно: многих приговаривают к расстрелу. Но это как раз те, кто сам расстреливал и вешал. А так называемым пособникам, к которым отношусь я, дают различные сроки заключения. Лет пять, восемь, десять…</p>
   <p>— Двадцать пять!</p>
   <p>— Таких сроков у них уже нет. А и были бы, мне бы столько не дали: я никого не убивал.</p>
   <p>— Но грабил. Советское государство грабил.</p>
   <p>— Я могу чистосердечно раскаяться. Меня не изловят, а я сам приду. Нюанс. И весьма значительный.</p>
   <p>— И ты с удовольствием станешь «простым советским заключенным», как поется в одной песне? Обретешь «дом родной»? Осиротеет «Аркадия» в благословенной Вариготте?</p>
   <p>Сабуров не ответил, и оба они понимали, что ведут совершенно праздный разговор и что если у Клауберга еще есть возможность вернуться в свою Германию, которая даже усиливается по мере того, как неонацисты набирают силу и, по словам Клауберга, идут к тому, чтобы рано или поздно покончить с этим идиотским преследованием истинных патриотов, то у Сабурова нет никаких надежд вернуть себе родину. Она его никогда не признает. Да, собственно, и к чему это все теперь, когда жизнь-то позади, когда ее так мало осталось?…</p>
   <p>После разговоров за завтраком, не всегда, понятно, на такие острые темы, оба отправлялись по своим делам. Клауберг в различные комитеты и управления, Сабуров в музеи, хранилища, архивы. Кроме репродукций, надо было подготовить и текст к ним о русском искусстве. Этот текст не должен быть простым повторением ранее сказанного другими. Сабуров хотел дать свое собственное толкование искусству древней Руси, поэтому он глубоко вкапывался в старые книги и рукописи, добираясь до самых истоков русской художественной мысли. История России была многострадальна и героична. Русь складывалась в непрерывной, непрекращающейся борьбе за право на существование. Со всех сторон на нее шли и шли из века в век желающие поживиться богатствами ее природы, богатствами, создаваемыми искусными руками ее народа, и добрый, гостеприимный народ с широкой, ласковой, тонкой душой не имел возможности ни на час отложить в сторону оружие. Чего же удивляться, что и на иконах в его церквах многие святые вооружены мечами, копьями, одеты в кольчуги и шеломы!</p>
   <p>После обеда Сабуров к работе уже не возвращался. Он отдыхал в своей комнате, не отвечая ни на звонки по телефону, ни на стуки в дверь. Все-таки далеко от дома, в непривычных условиях надо было беречь силы: возраст уже не позволял тратить их без учета и расчета.</p>
   <p>А вечером у него стало привычкой ходить в театр и на концерты. Он попытался было смотреть советские фильмы. Но ему не повезло. Ничего заметного по летнему времени в Москве не показывали. Шла так называемая «средняя» продукция. При внешней, заданной многозначительности большинство фильмов этих по сути своей было ни о чем. Они были мелки, бесцветны, бесталанны.</p>
   <p>В театрах и особенно в концертах было совсем другое дело. На летнее время московские театры или ушли в отпуск, или отправились на гастроли, одни по стране, другие за рубеж. А в Москву съехались театры из других городов Советского Союза, из других республик. В их спектаклях было много живого, острого, волнующего, по ним Сабуров составлял представление о текущей жизни страны. Концертные же программы его просто приводили в восторг. Это были концерты ансамблей из национальных республик, из больших и из таких малых, как республики Северного Кавказа, Забайкалья, Поволжья. Их искусство было оптимистично, глубоко народно, красочно, умно. Конечно, его породил новый строй, революция. До семнадцатого года этого в России не было. Сила новой России, раздумывал Сабуров, в том, что новая власть дала всем народам страны возможность свободно развиваться. Таких примеров, такой власти, такого государственного устройства в истории человечества еще не было. Были могучие империи, но основанные на порабощении одних другими, что и приводило в конце концов к их распаду, крушению. Их сила была их же и слабостью.</p>
   <p>В этом широком разливе народного творчества как-то без всякого следа растворились и те, «наводящие мосты», сексуальные певицы из Соединенных Штатов и нестриженые английские олухи, на которых с таким умилением и надеждой взирала в брюссельском аэропорту Порция Браун.</p>
   <p>На концертах, в театрах Сабуров заводил разговоры с людьми. Русские, оказывается, как и встарь, любили поговорить, порассуждать на любые темы. Он не признавался в том, что иностранец. Одежды в Москве были пестры и ничем особенно-то не отличались от одежд в других городах Европы; его, Сабурова, по одежде никак нельзя было отделить от коренного советского гражданина; не выделялся он и говором, разве что язык его был несколько старомоден; но ему и в новой Москве встречались старики, которые говорили отнюдь не менее старомодно: «извольте», «батенька мой», «смею ли вас просить»… Акцент некоторый у него был, конечно, ничего не поделаешь: долгие десятилетия жизни за рубежом сказались, особенно после войны, когда русских он уже почти не встречал и говорил лишь по-итальянски. Но в Москву съезжались жители прибалтийских республик, украинцы, люди из Закавказья, из Средней Азии. У многих из них был такой отчаянный акцент, что на их фоне Сабуров говорил чистейшим русским языком. Беседы поэтому со случайными собеседниками были откровенные, с их стороны — откровенные, а не со стороны Сабурова: он-то в откровенность пускаться, само собой, не мог. Люди рассказывали ему о жизни то на Сахалине, то там, где добывают алмазы, то в местах недавно открытых огромных нефтяных залежей. Одни всю жизнь провели в Москве, другие всю жизнь плавают на кораблях по различным странам земли, одни занимаются техникой, другие наукой, одни рабочие, другие люди умственного труда. По их рассказам Сабуров видел, что жизнь обеспечена не у всех одинаково: одни живут в большем достатке, другие в меньшем, но не только нищенства, но и просто острой нужды в стране нет. Если увидишь нищего, попрошайку, то так и знай, что это жулик, аферист, что у него, в одном случае, есть собственный дом где-нибудь недалеко от Москвы, в другом — свой личный автомобиль, в третьем — это гуляка и пропойца. Нет никакой безработицы, неслыханно низка плата за квартиры, просто гроши по сравнению с заработками. А главное — у людей самые просторные горизонты. Все куда-то непрерывно движутся, развиваются, и пределов этому развитию, движению нет. И если люди высказывали тревоги, то их тревоги были совсем не личного порядка. Люди тревожились о том, что молодежь растет несколько легкодумней, чем надо бы, что не вся она понимает опасность, которая постоянно грозит лагерю стран социализма со стороны империалистического лагеря. Беспечность молодых была причиной тревоги очень многих собеседников Сабурова.</p>
   <p>— Я вам скажу так, гражданин хороший, — сказал ему, сидя рядом садовой скамейке, пожилой человек в очках с тонким золоченым ободком. — Если напустили полную Москву разных заграничных типов, то за ними надо и присматривать. Ходит этакий при галстучке, в пестром пиджачке. А может быть, он шпионит тут, вынюхивает, а? Бывает, таким другом, демократом прикидывается. А сам аппаратиком щелкает направо и налево. Или эти полуголые девки, которые не поют, а, как молодые волчицы, на луну воют, все на один мотив, они, может, только выдают себя за певиц, потому и поют так скверно, на самом же деле разлагать наших ребят ездят. Ляжками трясут, задами крутят — вот и все их искусство. А девчонки наши насмотрятся на это и тоже ляжками трясут, задами крутят…</p>
   <p>— А что вам видится в этом плохого? — спросил Сабуров.</p>
   <p>Пожилой человек задумался.</p>
   <p>— Особенно-то, если по-обывательски рассуждать, ничего. Все мы люди, все мы человеки. Все из плоти, у всех кровь с температурой тридцать шесть и шесть. Верно. Но обидно же — полсотни лет бились, бились, тяготы какие претерпевали, добровольно претерпевали, с радостью, с восторгом даже… На войнах гибли, руки в кровь ранили на стройках, облик нового человека уже узрели, облик замечательного, советского человека, который не волк друг другу, а брат, товарищ… И вот на тебе — снова, как полсотни лет назад в разных «Луна-парках» и в садах «Буфф», крутеж задами с эстрад и всяческие эти «смотрите здесь, смотрите там»… Гришка Распутин такое обожал, купчики вторых да третьих гильдий. А за ними и мы, значит? А главное-то, роль женщины опять та же? Для услады мужчины, и только? Вся катушка обратно пошла?</p>
   <p>— И что, это явление массовое?</p>
   <p>— Массовое не массовое. За всё не скажу. А есть. Очагами так… Вокруг чего-нибудь припахивающего. А кому положено препятствовать этому, всяким управлениям культуры, молодежным организациям, те ушами хлопают. Вот и говорю: беспечность страшна. В вихрях вальса, а по-современному говоря, в толкучке твиста, выстрелов на границе не услышишь. А вы как считаете?</p>
   <p>— Да, знаете, в ваших словах есть правда. Но во всем нужна разумная мера. Нельзя, чтобы страна превратилась в сплошной публичный дом — а такие страны есть, — но и нельзя, чтобы это был сплошной монастырь. Жизнь-то в Советском Союзе хорошая. Не пользоваться ею — грех.</p>
   <p>— Все в меру, все в меру, сами же говорите. А если через меру, несварение желудка получится, такой понос пойдет, не остановишь.</p>
   <p>Значит, думалось Сабурову, «наведение мостов» не такая уж безобидная вещь, если вот об этом сам советский человек говорит с искренней тревогой.</p>
   <p>В другой раз другой собеседник, лет тридцати пяти — сорока, сказал:</p>
   <p>— Вы, папаша, меньше всего ломайте себе голову над мировыми проблемами. Пенсию получили? Нет еще? Ну через год-другой придет срок, получите. И гуляйте себе. Я, как подойдет моя пенсия, и дня лишнего не перехожу. Человеку что надобно? Свобода. А полностью ты свободен только, когда получаешь пенсию. Наша власть — во власть: пенсион ное дело, как часы, у нас заведено. Работу побоку, удочки, ружьишко — и в леса, на озера. В старину только помещик мог себе это позволить, при Советской власти — любой пенсионер!</p>
   <p>— Но ведь пенсия не так уж велика, — сказал Сабуров.</p>
   <p>— Неважно. На хлеб, на сахар, на квартплату хватает? Хватает. Остальное приложится. Рыба, говорю. Ее насушить, насолить можно на весь год. Охота, дичь. Тоже приварок. Пушнина! Охотничий домишко построишь, на лето дачникам сдавай. Нет, только бы до пенсии, а там обернемся!</p>
   <p>Был разговор с женщиной. Она в Москве проездом. Из Мурманска на Севере в гости к сестре в Иркутск, который близ озера Байкал.</p>
   <p>— Теперь это просто, — говорила она. — Сел в самолет — и через не сколько часов где тебе надобно. Я бы уже сегодня была в Иркутске. Да решила задержаться. Москву посмотреть. Билет сколько стоит? Не дороже денег! — Она засмеялась. — Сколько бы ни стоил, какая разница. Муж у меня на рыболовном судне плавает. Получает с выработки. У нас на книжках столько, что у самого царя, может быть, не было.</p>
   <p>— И что же вы с этими деньгами делаете?</p>
   <p>— Чего захотим — купим, куда вздумаем — едем. А что же еще? Живем весело.</p>
   <p>Лишь одному собеседнику Сабуров признался в том, что приехал из Италии, и сказал о цели своей поездки. Это было на Пушкинской площади возле памятника Пушкину.</p>
   <p>Сабуров сидел там, раздумывая, наблюдая за проходящими, за пробегающими. Вокруг него возилось несколько ребят, они прятались за его скамейкой, они проползали под ногами, хватали за колени, убегая друг от друга с криками: «Дяденька, задержи его!» Досаждали своей возней страшно. Он уже хотел было уйти, как подошел и сел рядом молодой человек с весьма ранним брюшком, с портфелем в руках.</p>
   <p>— Брысь! — сказал он ребятам. — Ну, живо!</p>
   <p>Те действительно разбежались, ушли на другую сторону площадки.</p>
   <p>— Где-то я вас видел? — сказал, всматриваясь в Сабурова, молодой человек. — А! Вы итальянец! Вы в составе группы издательства «New World»?</p>
   <p>— Да, да, — вынужден был объявить себя Сабуров. — Из Италии. Да.</p>
   <p>— Что ж, вы затеяли хорошее дело. Я вас и ваших коллег видел в Третьяковке, в дирекции. Знаю о ваших планах, слышал разговор. Но за чем вам эта старина? Неужели вас не интересует наше молодое искусство? Обычно оно интересует всех иностранцев. Побывали бы, скажем, в мастерской у Свешникова. Он и старину может, если уж вам без нее никак, и со временность. Он синтетик.</p>
   <p>— Да, да, я знаю господина Свешникова. У нас были с ним встречи.</p>
   <p>— Свешников тоже, в общем-то, карта битая, — после некоторого раздумья сказал молодой человек. — Настоящего боевого авангарда у нас в живописи нет. Парочка-другая живописцев, два-три скульптора. Небоевиты, уступчивы. В литературе лучше. Жаль, что вам это ни к чему. Познакомил бы с интересными людьми.</p>
   <p>— По делам советской литературы специалист мисс Браун.</p>
   <p>— Порция? Она здесь? С вами?</p>
   <p>— Да. здесь. В тот день, когда мы приезжали в Третьяковскую галерею, ее не было. Но она в Москве, да, с нами.</p>
   <p>— Это интересно! Адрес?</p>
   <p>— Там же, где все мы, в «Метрополе».</p>
   <p>— Вы читали, как она пишет? Нет? Здорово пишет, умно, хитро, ловко. С ее помощью наш литературный авангард вышел на мировую арену. Сборники, альманахи, публикации в журналах — все она! И всегда с ее предисловиями, вводными статьями. Когда с остатками «культовиков» будет покончено, ей у нас памятник поставят, вон там, с той стороны площади. Здесь будет Александр Сергеевич Пушкин, напротив — она, Порция Браун. Она ловко вывозит рукописи за границу.</p>
   <p>— Почему вы со мной так откровенно разговариваете? — спросил Сабуров. — А вдруг я не сочувствую тому, что делает в Советском Союзе мисс Браун? Вы неосторожны.</p>
   <p>— Как так не сочувствуете?! — Молодой человек удивился. — Вы итальянец?</p>
   <p>— Да.</p>
   <p>— Из Италии?</p>
   <p>— Да.</p>
   <p>— Может быть, вы итальянский коммунист?</p>
   <p>— Нет.</p>
   <p>— Тогда не пугайте зря. Да, собственно, мне пугаться и нечего. Я разделяю точку зрения Порции Браун на советскую литературу, на советское искусство, как она, отрицаю социалистический реализм. Советская литература существовала как подлинная литература лишь до конца двадцатых годов, потом этот знаменитый соцреалистический провал до пятидесятых. И лишь теперь кое-что стало появляться, вновь заслуживающее внимания. Я об этом открыто говорю, открыто пишу. Порция Браун это знает. Недавно она ссылалась на мои статьи в своей новой работе.</p>
   <p>— А чего вы этим хотите достигнуть, такими высказываниями? — спросил Сабуров.</p>
   <p>— Как чего? Покончить с догматической литературой, которая тридцать лет давила на мозги советских людей, покончить с атмосферой, в которой такая литература возможна.</p>
   <p>— А затем?…</p>
   <p>— Затем? Расцвет новой литературы!</p>
   <p>— А именно? Назовите примеры ее.</p>
   <p>Молодой человек стал называть неизвестные Сабурову имена, их было очень мало, перечислять названия произведений, которых тоже было очень мало, еще меньше, чем имен авторов, Сабуров читал два-три из них.</p>
   <p>— Да, кое-что читывал, — сказал он. — А вот из той, как вы говорите, догматической литературы мне известны многие. Да, молодой человек, многие. — Сабуров тоже стал перечислять имена и называть книги, которые попадались ему еще до войны, и в войну, и после войны.</p>
   <p>Молодой человек, откидываясь на спинку скамьи, всхохатывал при каждом новом имени.</p>
   <p>— Макулатура! — сказал он, обобщая в конце концов. — Их давно и в руки никто не берет.</p>
   <p>— А вот один из моих знакомых, — сказал Сабуров, — из тех одураченных итальянцев, которые ходили воевать против Советской России в сорок первом, сорок втором и сорок третьем, рассказывал мне, что именно эти книги находили у пленных советских солдат, что именно с этими книгами они ходили в бой и, надо сказать, в конце концов весьма успешно его выиграли.</p>
   <p>— Ничего себе пропагандочка! — воскликнул молодой человек. — На вас она, оказывается, тоже действует. Значит, мы еще слабо разъясняем свои прогрессивные позиции, еще плохо знают в Италии нашу настоящую литературу. Хотите, я вас познакомлю…</p>
   <p>— Нет, — резко ответил Сабуров. — Обращайтесь с этим к мисс Браун. Я итальянец, мне в ваши дела лезть незачем. А она дитя белой эмиграции, и для нее все, что порождает надежды, — хлеб насущный.</p>
   <p>— Какие надежды? Вы о чем? — Молодой человек насторожился.</p>
   <p>— Надежды на то, что Советской власти в России не будет и что все бывшие русские сановники смогут вернуться в свои родовые поместья.</p>
   <p>— Глупости, господин итальянец! Вы начинаете приклеивать ярлыки. подобно тому, как их приклеивают некоторые из наших советских сочинителей, к примеру, некий товарищ Булатов! — Молодой человек сделал ударение на слове «товарищ».</p>
   <p>— Кстати, я читал его роман о военных летчиках, — сказал Сабуров. — И он мне понравился.</p>
   <p>— В переводе все выглядит лучше.</p>
   <p>— Зачем же в переводе? Я на русском языке читал. Вы же видите, как хорошо я владею вашим языком.</p>
   <p>— Все равно, вам, иностранцу, не ощутить всей силы или слабости книги, написанной на русском.</p>
   <p>— Да, конечно. — Сабуров встал. — Желаю вам успеха, молодой человек. У вас, русских, есть прекраснейшая басня Ивана Андреевича Крылова. Название ее: «Свинья под дубом вековым». Почитайте. Советую. — И ушел..</p>
   <p>Он с отвращением думал об этом человеке. Кто это такой? Из какого теста? На каких дрожжах взошел? Чего ему надо, чего не хватает? Какая-нибудь бездарность, много о себе мыслящая, завидующая другим, у кого успех, кто талантливее. Во все века будут подобные, и вот даже социалистическое общество не смогло их избежать. Нет, встречая таких, разговаривая с ними, не понять, почему же была разбита гитлеровская Германия, почему железные немецкие дивизии не смогли взять Москву, Ленинград, Сталинград, почему советские армии гнали немцев до самого Берлина. Кто же это делал? Где они? Надо прорваться к ним, увидеть их. Тех, тех, которые сидели в ледяных траншеях под Ленинградом зимой с сорок первого на сорок второй. С Белой башни в городе Пушкине эти траншеи казались черными царапинами на белом снегу. Но через эти тонкие полоски, через эти царапины немецкий сапог так и не смог переступить. В новых книгах, о которых разглагольствовал здесь молодой человек с брюшком и портфелем, о победителях говорят редко, и они в этих книгах совсем не такие, которые смогли бы разбить гитлеровскую армию, — это рефлектирующие хлюпики, боязливые, сомневающиеся, не верящие друг другу.</p>
   <p>Все сильнее было желание повидать писателя Булатова, имя которого было названо и в этот день. Не зря, наверно, с такой ненавистью его поминают некоторые. Немцы с ненавистью говорили в свое время о комиссарах, о политруках, коммунистах, вообще о каждом советском человеке, который не сдавался, противостоял им и отвечал ударом на удар. Булатов не комиссар, не политрук, а писатель, но о нем говорят тоже с ненавистью. И кто говорит? Люди, которые, как правило, неприятны и ему, Сабурову. Не. удивительно ли?</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p id="bdn_32">32</p>
   </title>
   <p>В свои предыдущие приезды в Советский Союз Порция Браун была постоянной посетительницей так называемых поэтических вечеров, огромных, порой многотысячных скоплений народа, то во Дворце спорта, то в Политехническом музее, то еще в каком-либо из вместительных помещений Москвы. Она всей душой радовалась тем чудесным вечерам, она с упоением писала о них в американские и английские еженедельники и ежемесячники, она собирала стенографические записи таких вечеров, щедро уплачивая стенографисткам-профессионалкам и любительницам чуть ли не за каждую строку. Однажды она даже сумела устроить так, что специально для нее сфотографировали президиум одного из наиболее шумных вечеров. Весь мир обошла фотография: сцена, на ней длинный стол, за столом — в ряд — три поэта-авангардиста, а над ними, на бархатном заднике, крупный лозунг: «Коммунизм — это молодость мира, и его возводить молодым!» Не было в том президиуме никаких отвратительных западному буржуазному миру физиономий, физиономий поэтов, которые десятилетиями действительно звали советский народ к коммунизму, не было и молодежи, в своих поэтических исканиях идущей по дороге поэтов революции. Сидело трое малых в пестрых свитерах, два из них угрюмы и бесцветны, третий — торжествующе сверкая белыми глазами и оскалом крикливого рта. Без всяких комментариев было видно, что же такие строители построят. За это фото Порция получила весьма внушительную премию от нескольких газетно-журнальных компаний.</p>
   <p>С виду эта мисс Браун была маленьким солдатиком в большой идеологической войне Запада, то есть антикоммунизма, против Советского Союза и социалистических стран, то есть коммунизма. Ее хозяева ценили Порцию Браун во много раз выше, чем ценили они те обломки русской эмиграции в первых, вторых и уже и в третьих поколениях, которые сидели в различных «институтах» по изучению Советского Союза, во множестве возникших после войны в США, в Англии, в ФРГ. Те обломки в общем-то варились в своем не очень обильном соку, злобствуя против народа, отнявшего у них собственность и высокое положение в обществе. Они питались надеждами на возврат утраченного, в идиллическом духе расписывали жизнь старой России, всячески изощрялись в выдумывании пакостей о Советской стране, о советских людях; издавали сами же для себя журнальчики, газетенки, шумели, гремели; сочинили вот обращение «К русской интеллигенции», убогие, жалкие люди — Глеб Струве, Борис Зайцев, Роман Гуль, всякие Вейнбаумы, Водовы, Франки, Оболенские, Шики…</p>
   <p>Порция была боевичкой, можно даже сказать, своего рода бомбисткой. К идиллиям она относилась скептически. Она верила в дело, только в дело. Не они сами, она, она придумала для поэтов-авангардистов так называемый исторический жанр. Ни с того ни с сего советский поэт насочиняет вдруг об Иване Грозном или о Петре, которые, укрепляя Россию, топтали судьбы отдельных людей, и напишет это так, будто бы дело-то не двухсотпятидесятилетней, не четырехсотлетней давности, а свеженькое, сегодняшнее. С помощью хитроумной подтасовки строки «исторического» стихотворения накладываются на битвы революции, на годы кровопролитной гражданской войны, на пятилетки с их трудностями, на еще более кровопролитные и опустошительные сражения Отечественной войны, и получается, что народ — жертва. Чего, кого? Соображай сам.</p>
   <p>Сюжеты для подобных сочинений Порция любила излагать, лежа с поэтом в постели. Это было интимно, это было между делом, по снизошедшему наитию, хотя на самом-то деле ей немало приходилось перелистывать книг в поисках и разработках сюжетов. Сами ее подопечные были не слишком перегружены знаниями истории и вообще какими-либо знаниями.</p>
   <p>Каждый такой стишок, поскольку его не просто было пробивать в советскую печать, она быстренько публиковала за границей, его передавали по зарубежному радио, поэт читал его на вечерах. Оно приобретало скандальную историю. Обожатели почти на каждом вечере вопили: «Про царей! Про царей!» Поломавшись, поэт читал «про царей». Обожатели неистовствовали.</p>
   <p>Порция Браун могла через зарубежную печать и через тамошнее радио пустить любой слух, любую сплетню против литераторов, которые были неугодны ее хозяевам, а ей мешали растить кадры авангардистов. Она делала это самыми разнообразными способами. Вдруг какой-нибудь «Голос» принимался вещать: «Известный, пользовавшийся в годы культа Сталина всеми благами, какими в те годы осыпались подобные люди, писатель (имярек) не избран в правление (сообщалось, в правление чего). В хорошо информированных кругах полагают, что это связано с тем, что в московских верхах к (имярек) отношение изменилось». Естественно, что после этого подымается шумок. В чем дело? А нет ли дыма без огня? В самом деле, что-то (имярек) никуда не приглашается. Неспроста, конечно. И начинает расти ком. В планах издательств книжку (имярек) с текущего года на всякий случай переносят на следующий год, в ту или иную комиссию его не включают — дыма-то без огня не бывает! — поездку его за рубеж задержат. А это, в свою очередь, даст повторный резонанс: «Ого! До этого даже дошло!» И никто не знает, что все это сработала голубоглазая, изящная, модно, но не броско, со вкусом одетая Порция Браун, американка, друг Советского Союза, знаток Советского Союза, специалистка по «наведению мостов» меж Западом и Востоком.</p>
   <p>Но в последний приезд — два года назад — для Порции Браун было как-то не все ладно. Она все время ощущала натянутую атмосферу вокруг себя. Следующий свободный ее вояж по Советской стране пришлось бы отложить, но хозяевам мисс Браун ее поездки были очень и очень нужны. Они подумали, придумали и включили испытанного своего сотрудника в группу по древнему искусству.</p>
   <p>Но в Москве вновь было как-то не все ладно. Боевые молодые поэты перестали быть молодыми, в их двусмысленных писаниях редакторы и читатели начали прекрасно разбираться, ниспровергатели облиняли, засели на дачах, на контакт с американской покровительницей и вдохновительницей шли неохотно. Поэтому она с еще большим жаром хваталась за молодых. Поэтому так поспешно притащила к себе и молодого автора рассказов, верность идейных позиций которого критики брали под сомнение. Для Порции Браун подобные сомнения были наилучшей рекомендацией. Она была на пятнадцать лет старше рассказчика, но ее не останавливало ничто. Она его ласкала в постели, она обещала ему толстые сборники в Англии, в Америке, она показывала наброски своей большой статьи о его творчестве, которую она готовила для журнала «Энкаунтер», распространяемого по всему белу свету. Он, еще несколько лет назад печатавшийся только в областной газете, цвел, перед ним раскрывались новые миры. Но для Порции Браун это было не то, не то… Ее кадры в Москве мельчали. Вечеров-демонстраций во Дворце спорта уже не было, молодежь утратила интерес к литературным скандалам, все работали, все были заняты, и бездельников требуемой кондиции находить стало не просто.</p>
   <p>Порция Браун еженощно приставала к молодому прозаику, чтобы тот устроил что-нибудь интересное. Неужели это невозможно? Что с вами сталось в последнее время со всеми? Неужели я должна бросить Советский Союз, который изучаю более пятнадцати лет, который знаю, в котором меня знают, и ехать куда-нибудь в Чехословакию, где процесс демократизации нарастает с каждым годом и где перспективы несравнимо определеннее, чем у вас?</p>
   <p>Все, что смог устроить ее приятель, — это заказать отдельный кабинет в одном из ресторанов и собрать компанию человек в пятнадцать. Большинство были поэты и поэтессы, несколько прозаиков и будущих прозаиков. Все они быстро напились и стали читать стихи для «заграничной гостьи». Стихи были посредственные. Порция Браун слушала и не находила среди них ничего такого, за что можно было бы ухватиться. Вокруг нее выкрикивались строки о России, патриотические, лирические, героические. «Нет, это не орлы, — раздумывала она, — это мелкие пташки, воробушки». Одна из поэтесс, с плоской грудью и крупными желтыми зубами, запела на английском языке. Произношение у нее было такое, что Порция Браун почти ничего не поняла, но весьма благосклонно улыбнулась певице.</p>
   <p>За столом было уныло, скучно. Молодые поэты затеяли спор о том, кто же из них значительнее в советской литературе. Вопрос этот, само собой, быстро разрешить было невозможно. Косясь на «заграничную гостью», они ушли в узкий тесный коридор, долго толпились и шумели там, а затем и вовсе исчезли.</p>
   <p>В первом часу ночи ресторан закрывался. Остатки компании вышли на улицу.</p>
   <p>— Что ж, уже и расходиться, что ли? — сказал кто-то. — В такую рань? Пошли в ВэТэО. Там еще открыто.</p>
   <p>Но и туда уже не впускали.</p>
   <p>— Ничего, — сказал все тот же человек. — Сейчас найду одного тут. Они с моим отцом старые друзья.</p>
   <p>Действительно, появился какой-то толстяк, он распорядился, и изрядно подвыпившую компанию — теперь в ней было человек шесть или семь — впустили через служебный ход в ресторан театрального общества. В зале было шумно, что называется, дым коромыслом. Кухня уже не работала, блюд не подавали. Приятель Порции Браун заказал шампанского, шоколаду и фруктов. Веселья все равно не получилось. Выпили шампанское, съели шоколад и фрукты, и выяснилось, что от компании осталось уже не семь и не шесть, а только трое. Она, Порция Браун, ее приятель — тот? кто провел их в это место, и совершенно опьяневший, растрепанный тип с университетским значком на лацкане пиджака.</p>
   <p>Пьяный сказал вдруг:</p>
   <p>— Гражданка, а что вам не сиделось дома, в вашей Америке?</p>
   <p>— Брось, Олег! — пытался остановить его молодой прозаик.</p>
   <p>— Отстань! — отмахнулся от него значкист. — Я желаю побеседовать. Вот вы, — он придвинулся поближе к Порции Браун, — я, думаете, не заметил этого? — вели с нами сегодня этакие двусмысленные разговорчики: что, да как, да почему? Вам чего хочется? Второй Вьетнам у нас устроить? Маком!</p>
   <p>— Олег!</p>
   <p>— Отстань, дай я ей все скажу. Не выйдет, гражданочка, у вас ничего. Немцы тоже хотели оставить нам выжженную землю. Во — получи ли! — Он показал кукиш.</p>
   <p>Порция Браун встала. Молодой прозаик загородил ее от разбушевавшегося малого с университетским образованием. А тот все шумел:</p>
   <p>— Сидели бы дома, милая, деток бы нянчили, возили бы их по Брод вею в американских рессорных колясочках. А то, что вы сейчас делаете, предоставили бы вашим цереушникам. Вы что, «корпус мира»?</p>
   <p>Приятель вывел Порцию на улицу.</p>
   <p>— Уйдем, — сказала она. — В гостиницу. Скорей!</p>
   <p>— А может быть, к кому-нибудь домой заглянем? — не очень решительно предложил он.</p>
   <p>— Нет, нет, на сегодня хватит: «Цереушники»! Какие у вас все просвещенные стали. Опять книг про шпионов навыпускали, опять фильмы про разведчиков, да? Раздуваете психоз подозрительности! Однажды уже было. Вам мало этого, мало?</p>
   <p>Она зло и звонко щелкала каблуками по асфальту, спускаясь по улице Горького к гостинице «Москва», затем повернув к «Метрополю».</p>
   <p>— Меня не впустят, — сказал он перед входом. — Поздний час.</p>
   <p>— Да, не впустят, — сказала и она и добавила по-английски: — Вы воробей!</p>
   <p>— Что? — переспросил он.</p>
   <p>— Ничего. До свидания.</p>
   <p>Она была взвинчена, раздосадована, как с ней уже давно не случалось. Спать ложиться в таком состоянии не могла. Позвонила по телефону в номер Юджину Россу, сказав себе, что если не ответит на второй звонок, то третьего она дожидаться не будет. Но тот ответил с первого.</p>
   <p>— Юджин, это вы?</p>
   <p>— А вы полагаете, мисс Браун, что я вожу к себе по ночам мужчин и они тут выполняют роль моих секретарей?</p>
   <p>— У вас нет выпить, Юджин?</p>
   <p>— О, сколько угодно! Принести к вам или вы сами зайдете?</p>
   <p>— Лучше я.</p>
   <p>— Жду.</p>
   <p>— Садитесь, — предложил он, когда впустил ее в свой заваленный хламом номер. Тут были фотоаппараты, фотоматериалы, раскиданные по всюду фотоснимки, коробки и пакеты от магазинных покупок. Он сбросил с кресла какой-то пакет, подвинул кресло к Порции Браун. — У вас чертовски бледное лицо, Порция. Вы устали?</p>
   <p>— Устала, Юджин. Очень. Хорошо бы виски.</p>
   <p>— О'кэй! — Он налил ей полстакана, она не останавливала его руку. — Льда нет. Содовой тоже.</p>
   <p>— Ничего, обойдусь. — Она залпом выпила все.</p>
   <p>— О, говаривал в таких случаях мой дедушка, леди пьет, как солдат. Еще?</p>
   <p>— Еще. — Через несколько минут она была пьяна. — Юджин, — сказала, — надо уезжать обратно. Ну это все к… к… к… — Из нее бурным потоком хлынула матерщина, да такая, что Юджин Росс, сначала удивив шийся было, повалился затем на постель и хохотал, как сумасшедший.</p>
   <p>— Ничего смешного! — кричала, переслаивая это еще более яростной матерщиной, Порция Браун. — Ничего смешного. Вы осел, если вам от этого смешно. От этого плакать, плакать надо! — И она заплакала.</p>
   <p>Юджин Росс немного успокоился, встал с постели, начал прикладывать к глазам и к щекам Порции Браун носовой платок.</p>
   <p>— Что случилось-то? Из-за чего вы так?</p>
   <p>— Дерьмо эти советские парни и девки! — Она стала рассказывать о неудаче своих контактов с молодежью последнего поколения, о том, как великолепно было несколько лет назад и как скверно стало теперь.</p>
   <p>— Порция, — сказал Юджин, — вы опытнее меня, не мне вас учить. Но я вас не понимаю. Вы просто нарвались на пустой пласт породы, без золотых вкраплений. А у меня, например, никакого желания немедленно уезжать нет. Я возле золотоносной жилы. Ребята, как губки, — все впитывают. Что нам с вами шеф говорил, чему учил? Самый неблагодарный материал — это работники литературы и искусства. Это перманентные климактерики. У них все неустойчиво, все неверно, сегодня они орлы, завтра чижики.</p>
   <p>— Воробьи!</p>
   <p>— Ну воробьи, пусть воробьи. Вернее, надежнее — кто? Дети хорошо обеспеченных. Забалованные, распущенные, жаждущие удовольствий.</p>
   <p>— И вы их нашли, Юджин?</p>
   <p>— Конечно.</p>
   <p>— Браво, мальчик! Дайте, я вас поцелую. У вас сравнительно чистая постель? Может быть, пригласите переночевать с вами? Вы хоть немножко джентльмен? Или и ночью будете жевать резинку?</p>
   <p>Юджин Росс пожал плечами, раздел Порцию Браун, разделся сам. Утром она поднялась, держась за голову.</p>
   <p>— Чем вы меня вчера напоили, чудовище?</p>
   <p>— Виски. Но я предупреждал, что ни содовой, ни льда у меня не было. И вы решили по-солдатски.</p>
   <p>— Но можно же было удержать меня, остановить. Ах, как трещит голова!</p>
   <p>— Надо снова выпить глоток, и станет легче.</p>
   <p>— Налейте. Но только не по-вчерашнему. Один глоток. — Она выпила, посидела, не одеваясь. — Да, пожалуй, — сказала через некоторое время, — легче, вы правы. Да, кстати, вчера вы тоже были хороши. Напились так, что сразу же уснули и забыли, зачем мужчина и женщина вместе залезают под одно одеяло.</p>
   <p>— У вас склочный характер, Порция. Не надо врать.</p>
   <p>Она оделась, в дверях помахала ему рукой и пошла к себе. Возле дверей ее комнаты стоял Клауберг.</p>
   <p>Он, не здороваясь, вошел вслед за нею.</p>
   <p>— У меня нет намерений блюсти вашу нравственность, мисс Браун, — сказал он, садясь без приглашения в кресло. — Это дело, очевидно, трудоемкое и не каждому по силам. Администрация гостиницы мне уже сделала весьма деликатное представление на ту тему, что у вас слишком поздно задерживаются мужчины.</p>
   <p>— Чтобы опровергнуть эту болтовню и как-то все уравновесить, — мисс Браун очаровательно улыбнулась, — сегодня я сама слишком поздно задержалась. А впрочем, — улыбка сошла с ее лица, — какого черта и вам и этой администрации от меня надо? Я живу и поступаю и буду жить и поступать так, как мне, мне, мне желательно, слышите? А не вам или их паршивой администрации. Я плачу валютой за эту нору, долларами, дол ларами, золотом. И за порогом ее я хозяйка.</p>
   <p>— Мисс Браун, не орите, в коридоре слышно, они теперь знают любые языки, так что не нажимайте на голос. Я повторяю, мне ваша нравственность ни к чему. Но вы компрометируете нашу фирму, наше дело. Мы научная экспедиция, мы ученые, а не какие-нибудь французские шансонье или мимы, не тренькалыцики на банджо и не чечеточники из Бразилии.</p>
   <p>— О я, я, герр Клауберг! Дакке шён! Киндер, кюхе, кирхе! Дойчланд. Дойчланд юбер аллее! Гот мит унс!</p>
   <p>— Вам, очевидно, нужны валерьяновые капли, мисс Браун. Или еще более радикальное средство для успокоения нервной системы: обертывание мокрыми простынями.</p>
   <p>— Можно обливание водой на морозе, как вы поступили с одним русским генералом и сделали из него сосульку. Можно подвесить на вывернутых руках. Можно…</p>
   <p>— Хватит! — Клауберг хлопнул ладонью по столу. — Иначе я на самом деле заткну вам глотку, идиотка вы этакая! Я позвоню в Лондон, чтобы вас немедленно отсюда убрали.</p>
   <p>Порция Браун усмехнулась.</p>
   <p>— Если кого и уберут, то им будете вы, герр Клауберг, а не я. Это я вам гарантирую. Ну что еще? Только с этим вы и шли ко мне?</p>
   <p>— Да, с этим, потому что, когда тобой начинает интересоваться администрация гостиницы, от этого совсем недалеко, что заинтересуется и площадь Дзержинского.</p>
   <p>— Но мы же не делаем ничего, что может заинтересовать эту уважаемую площадь. Или у вас есть тут какие-то свои, особые от группы делишки, герр Клауберг?</p>
   <p>— Я понимаю, что вы шутите. Но и шутить так не следовало бы. А вдруг у стен есть уши?</p>
   <p>— Но если у вас особых делишек нет, то почему надо опасаться стен?</p>
   <p>— До свидания, мисс Браун. Я вас предупредил. — Клауберг встал и вышел.</p>
   <p>Порция Браун смотрела ему вслед, в широкую тяжелую спину, и зло щурила глаза.</p>
   <p>Клауберг спустился на улицу, принялся ходить в тени лип по тротуару. Он взвинтился в этот день неспроста. Расставшись после завтрака с Сабуровым, который отправился в Музей Пушкина, он вот так же вышел сюда, под липы, рассматривал подъезжающие и отъезжающие автомобили и пытался вспомнить еще один, последний адрес, который был ему назван в Брюсселе. Номер дома помнил, квартиру помнил, фамилию, имя, отчество. А название улицы вылетело. Надо, значит, обращаться в Мосгорсправку, а там дадут длинный список этих повторяющихся имен, отчеств и фамилий, ходи потом и жди, что нарвешься на какого-нибудь бдительного молодца.</p>
   <p>И вдруг в толпе снова мелькнуло то самое в мелких чертах лицо под белесыми прядками, которое мучило его уже целый месяц. Он пошел за этим человеком, в двух шагах позади, даже не зная, зачем он это делает. Человек не оборачивался, шел тихо, спокойно, вошел в какую-то дверь и исчез. И опять Клауберг не мог решить, почему это лицо его так тревожит, в чем дело? Встречались? Да, совершенно ясно, что встречались. Но где, где? И когда? Человеческая память — штука капризная. Эта встреча могла быть всего лишь вчера, а память отнесет ее на долгие годы назад. И наоборот — виделся с человеком в незапамятные времена, а память ищет эту встречу во вчерашнем дне. И тогда стало тревожно: может быть, человек этот стал мелькать возле него со дня их прибытия в Москву? Может быть, это «хвост»? И, может быть, «хвост» уже зарегистрировал его разъезды по московским адресам? А тут еще потаскуха из ЦРУ или откуда-то там, из некоего такого подобного! Администрация гостиницы действительно предупредила его в весьма вежливой и деликатной форме, что член их группы госпожа Браун, очевидно, не знает советских порядков и что его, как руководителя группы, просят ей эти порядки разъяснить.</p>
   <p>Вот и разъяснил этой скорпионше! Киндер, кюхе, кирхе!.. Еще и смеется. А и им бы, в их Америке, не помешало иметь прочные основы в семейной жизни!..</p>
   <p>Он ходил и ходил по тротуару. Вокруг, огибая его, катясь навстречу, двигалась толпа хорошо одетых мужчин и женщин. У каждого были свои дела, свои заботы. Но вряд ли кто-либо еще, кроме Клауберга, мучился здесь такими заботами, какие мучили его.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p id="bdn_33">33</p>
   </title>
   <p>Булатов выступал в клубе подшипникового завода, рассказывал рабочим о том. над чем он работает, о поездках за рубеж, о новых книгах и новых явлениях в советской литературе, об идеологической борьбе в мире. Аудитория была хорошая, внимательная, чувствовалось, что все, о чем он говорит, людям интересно; Булатов разошелся и проговорил ровно два часа. Потом его окружили с разными вопросами, просили надписать его книги. На это ушло еще с полчаса. И когда он, наконец, вышел на улицу, где стояла его машина и где устроители вечера еще раз благодарили его и пожимали ему руки, он вдруг увидел в нескольких шагах от себя Ию.</p>
   <p>— Вы? — сказал он и шагнул к ней. — Куда же вы пропали?</p>
   <p>— Собственно, пропали-то вы, Василий Петрович, а не я, — ответила Ия, подходя.</p>
   <p>Булатов распахнул дверцу своей «Волги».</p>
   <p>— Садитесь, Иинька. Или у вас другие планы?</p>
   <p>Она молча села на место рядом с местом водителя, на водительское сел Булатов.</p>
   <p>— Как вы здесь оказались? — спросил он, когда машина тронулась. — Совершенно неожиданная встреча.</p>
   <p>— Это для вас она неожиданная. Василий Петрович. А я ее вот уже сколько жду. Нехорошо так. Приходится в объявлениях вычитывать, где вас можно поймать.</p>
   <p>— Занят, Ия. Чертовски занят. Знаете, как занят!</p>
   <p>Он легко и ловко управлял машиной. Она шла без рывков, без толчков, без резких торможений.</p>
   <p>— Сейчас вот, например, девять, да? Десятый? — Он взглянул на часы.</p>
   <p>— Василий Петрович, не говорите, пожалуйста, что и сейчас вы должны куда-то мчаться, что вас там ждут, что это очень важная, почти международная встреча. Не говорите.</p>
   <p>— Ладно. — Он усмехнулся весело и вместе с тем озадаченно. — Но, между прочим, дело обстоит почти именно так. Важная встреча. Международная. Просили заехать хотя бы на полчасика, показаться, сказать пару слов. В Дом дружбы. Если вы не против, заедем вместе.</p>
   <p>Ия согласилась.</p>
   <p>В Доме дружбы на проспекте Калинина принимали итальянцев. Когда Булатов и за ним, стараясь быть понезаметней, Ия вошли в уютный круглый зал с круглым столом, за которым, судя по дыму сигарет и по опустошенным бутылкам боржоми, хозяева и гости сидели, видимо, уже давно, навстречу Булатову раздались голоса:</p>
   <p>— О, синьор Булатов!</p>
   <p>— Василий Петрович!</p>
   <p>Он с кем-то обнимался, жал кому-то руки, что-то говорил на ходу: успел при этом представить Ию, назвав ее известным ориенталистом. Потом были налиты бокалы, чокались с Булатовым, он сказал тост, которому шумно аплодировали.</p>
   <p>Среди гостей оказались двое из Турина. Ия слушала их разговор с Булатовым о фиатовских заводах, о каких-то общих знакомых. Один из итальянцев сказал:</p>
   <p>— Ваш большой противник, этот желчный Спада, Бенито Спада, потерпел фиаско. От него уехала жена, та милая русская, которая, вы помните?…</p>
   <p>— Не только помню, дорогой Витторио! Я помогал ей устроить это: срочный отъезд. Она в Москве. Лера Васильева?</p>
   <p>— Да, да, синьора Лера! Бенито рвет на себе волосы. Получилось, что не он, а его бросили, предпочли ему, такому преуспевающему, другого. Но у него это не единственная неприятность. Коммунисты его хорошо отделали за трусость. Он не вышел на улицу, когда туринцы протестовали против натовских баз в Италии, против нахождения Италии в НАТО. С ним поговорили очень строго. Даже более чем строго. — Подумав, итальянец сказал: — Он негодяй. Я не понимаю, как таким удается пролезать в партию коммунистов. И зачем им это?</p>
   <p>— Ничего, Витторио, со временем все мы в этом разберемся, — отшутился Булатов. — Давай по глотку за прекрасную синьорину! — Он указал глазами на Ию. — Не правда ли, синьорина заслуживает этого комплимента и этих бокалов?</p>
   <p>— О да! — Итальянец даже встал, чтобы коснуться своим бокалом бокала густо раскрасневшейся Ии.</p>
   <p>— Василий Петрович!.. — сказала она протестующе. — Ну зачем вы!..</p>
   <p>Потом итальянец уже все время не отводил взгляда от нее. Она чувствовала, как он осматривает ее лицо, руки, плечи, шею, грудь. Почти физически ощущала скольжение по себе его глаз. «А Василию Петровичу хоть бы что, — усмехнулась она мысленно. — Этот готов слопать, а Василий Петрович будто ничего и не видит». Она прикоснулась плечом к плечу Булатова. Тот, занятый разговором, отодвинулся вместе со стулом, как от чего-то мешающего. Она тоже передвинула свой стул и еще раз коснулась плечом его плеча, делая вид, что ищет что-то на столе среди посуды. И снова он отодвинулся. Это ее обескуражило, она сникла, сидела молчаливая и безучастная.</p>
   <p>Пробыли они в Доме дружбы не полчаса, как предполагал Булатов, а целых полтора и в машине оказались только к одиннадцати.</p>
   <p>— Ну что, отвезти вас спать? — сказал Булатов, включая мотор.</p>
   <p>— А других предложений у вас нет? — грустно отозвалась Ия.</p>
   <p>— Покататься хотите?</p>
   <p>Она кивнула.</p>
   <p>— Что ж, с полчасика можно.</p>
   <p>По проспекту Калинина, по Кутузовскому они выехали на Минское шоссе. Там спустились под мост, повернули на какую-то другую дорогу — Ия в темноте не узнавала местности — и остановились среди кустов и деревьев. Не очень далеко, на холмах, был виден университет, многие окна его еще светились — там, как, бывало, и Ия, еще зубрили свое университетцы. Хотя что же сейчас зубрить? Лето, экзамены окончены. Видимо хвосты добивают.</p>
   <p>— Где мы? — спросила она, когда Булатов выключил мотор, а затем и фары.</p>
   <p>— Когда-то здесь было весьма примечательное местечко. Но теперь оно утратило свое значение. — Булатов распахнул дверцу.</p>
   <p>На воле оказалось не так уж и темно, шли первые дни июля, дни были длинные, ночи короткие и прозрачные. От земли поднималось мягкое тепло, стрекотали кузнечики, пахло травами.</p>
   <p>— Как в украинских степях! — сказала Ия. — Удивительно, рядом город — и вот так по-степному.</p>
   <p>— Город не рядом, а он тут, мы же в городе, в черте бетонки. Это бывшая дача Сталина, так называемая ближняя. Вот по этой дороге, туда, туда, меж сосен и елок… Пошли!..</p>
   <p>Он запер на ключ машину, и они пешком двинулись по дороге меж сосен и елок.</p>
   <p>— Говорят, что в свое время не только мы с вами оставляли тут свои машины и дальше шли пешком, но даже и члены Политбюро это делали, — сказал Булатов, — За точность сведений не ручаюсь. Но, во всяком случае, о многом, об очень многом могли бы порассказать эти дорожки и эти места.</p>
   <p>Они уперлись в глухие темные ворота, в стороны от которых уходили в молодой сосняк такие же глухие высокие заборы.</p>
   <p>— И все? — удивленно сказала Ия.</p>
   <p>— Все, — ответил он. — Пошли назад. А вы чего бы еще хотели?</p>
   <p>— Туда, за ворота.</p>
   <p>— Заперты. Увы!</p>
   <p>— Василий Петрович, — заговорила Ия, когда они тихо шли обратно, — о вас знаете что говорят? Что вы сталинист.</p>
   <p>— А кто говорит?</p>
   <p>— Да так, разные, в воздухе это плавает, как пух с тополей. Другой раз смотришь, где этот тополь, нет его поблизости, а пух летит.</p>
   <p>— А что это такое, по-вашему, сталинист, Ия?</p>
   <p>— Трудно сказать, Василий Петрович. Из зарубежной печати я кое-что вычитала. Смысл в это слово вкладывается нехороший. Вроде бы это такой человек, который везде и всюду хочет завинчивать гайки, что-то ограничивать, запрещать, наказывать людей, принуждать…</p>
   <p>— А не убеждать…</p>
   <p>— Да-да.</p>
   <p>— И безразлично, какие гайки, что ограничивать, что запрещать, за что наказывать, кого принуждать?</p>
   <p>— Да вот какой-нибудь ясности нет…</p>
   <p>— Что ж, Ия, в этом известная правда есть. Я за то, чтобы запрещать любую подрывную работу врага в социалистическом обществе и за нее наказывать. Я за то, чтобы запрещать у нас всякое мошенничество, во всех его видах, и за то, чтобы мошенников принуждать к честному труду, если уж за пятьдесят лет их не удалось убедить делать это. Подобные гайки, я убежден, надо закручивать. Иначе машина разболтается и перестанет тянуть. Но это, Иинька, не сталинизм, а ленинизм. У Троцкого, который до последнего хрипа боролся против Ленина и ленинизма, и у его последователей-троцкистов и слово «ленинец» было ведь бранным словом. Тот же Троцкий и «сталинизм» выдумал все с той же целью: для компрометации тех, кто и после смерти Ленина не дал Троцкому развернуться, продолжал ленинское дело.</p>
   <p>Ия слушала и слова Булатова сопоставляла с теми словами, какими она сама объясняла про «сталинистов» Свешниковым. Она объясняла, значит, правильно.</p>
   <p>— Это же средство борьбы, — продолжал тем временем Булатов, — придумывать устрашающие термины, спекулировать на словечках «сталинизм» и «сталинисты». Сколько с помощью этого приемчика всякой мрази навыползало на свет божий из клопиных щелей! Если бы вам показать письма, которые я храню! Одно от типа, осужденного на долгий срок от сидки. Он пишет: «Да, не спорю, принимал участие в расстрелах вместе с немцами. Но кого я лично расстреливал? Советских бюрократов, которые притесняли народ, тех, которые насильственно загоняли крестьян в колхозы и раскулачивали их. Пособников Сталина я расстреливал. Я уже тогда боролся против культа. А меня сталинисты-прокуроры и сталинисты-судьи упекли за это на двадцать пять лет. Прошу ходатайствовать…». Другое — это уже не письмо. Я в натуре знаю этого человека. Он был капо в гитлеровском лагере уничтожения. А вы знаете, кто такой капо?</p>
   <p>— Да, надсмотрщик, надзиратель.</p>
   <p>— Не так просто, Иинька. Они, эти капо, у немцев набирались из убийц, бандитов, насильников, всяких иных уголовников. И если советский человек оказался среди этой компании в роли капо, то можете себе представить, какой же он мерзавец. И что вы думаете, сейчас это кандидат наук, что-то пишет, кого-то поучает. А в те недавние годы, когда крикуны звали к расправам над «сталинистами», он орал больше всех и немало людей уложил в постель с инфарктами, а кого и в гроб вогнал.</p>
   <p>— Но это же страшно!</p>
   <p>— Да, конечно. Поэтому-то я и воюю против такого рода пакостей и пакостников, и за это пакостники, позаимствовавшие приемчик у иудушки Троцкого, и зачислили меня в «сталинисты». Ясно?</p>
   <p>Пройдя в молчании несколько десятков шагов, Ия сказала:</p>
   <p>— Василий Петрович, вы извините меня.</p>
   <p>— За что, Иинька? Что там у вас такое?</p>
   <p>— За то, что бегаю за вами, навязываюсь вам, мешаю, надоедаю.</p>
   <p>— Батюшки! Что за речи! — Он остановился и встал против нее.</p>
   <p>— Да-да, бегаю. — Ия готова была даже сказать — эти слова уже были на ее языке — «Я вас люблю», но все же заставила себя удержаться и не сказала.</p>
   <p>— Вот беда-то! — Он был явно обескуражен. — А я так мало уделяю вам времени. Рад бы побольше, да… — Булатов развел руками, улыбнулся, — А у вас есть друзья, своя компания?</p>
   <p>Усмехнулась и она:</p>
   <p>— Я вас понимаю, Василий Петрович. Вы думаете, что мне не с кем убивать время и вот я вяжусь к вам. А вы не способны разве допустить такую мысль, что мне с вами с одним интереснее, чем со всеми остальными десятками, сотнями, может быть, тысячами? Можете?</p>
   <p>— Боюсь, что это — преувеличение, Ия, — серьезно сказал Булатов. — Несусветнейшее преувеличение.</p>
   <p>— Вы когда-нибудь кого-нибудь любили?</p>
   <p>— Забавный разговор! Да, было, любил.</p>
   <p>— Очень?</p>
   <p>— Кажется, да. Впрочем, не кажется, а именно да, очень.</p>
   <p>— И разлюбили?</p>
   <p>— Нет… Но так как-то… Много времени прошло. Разные обстоятельства. Странный у нас с вами разговор, Ия.</p>
   <p>— Нет, Василий Петрович, совсем не странный, просто откровенный. Если вы любили, то вам знакомо такое состояние, когда, кроме того, любимого человека, тебе никого и ничего не надо, когда он заслоняет для тебя всех — пусть их десятки, сотни, тысячи, пусть все человечество!</p>
   <p>— О, это возможно только при очень, очень большой любви. И, оче видно, только один раз в жизни. Да, я с вами согласен. Но пардон! — Он засмеялся. — Мы уклонились в сторону от темы. Мы же говорили о…</p>
   <p>— …о том, что мне с вами с одним интереснее, чем со всеми остальными десятками, сотнями, тысячами, — с упрямым упорством в третий раз сказала Ия.</p>
   <p>— Ия! — Он взял ее за руку. — Так нельзя.</p>
   <p>— Почему?</p>
   <p>— Не знаю, но нельзя.</p>
   <p>— Вы же писатель, инженер человеческих душ. Вы все должны знать. И это тоже. Почему? Вы же что-то такое пишете в своих книгах.</p>
   <p>— Да, задали вы мне загадку, мой друг. Пойдемте-ка к машине. Время совсем позднее. Чуть ли уже не утро. Светает, кажется. Вам, не сердитесь за вопрос, сколько лет, Ия?</p>
   <p>— Нет, я еще не в бальзаковском возрасте, до тридцати не дотянула. Я в возрасте Анны Карениной.</p>
   <p>— Двадцать шесть, двадцать семь, значит?</p>
   <p>— Примерно. Была замужем. Неудачно.</p>
   <p>— Да-да, я знаю.</p>
   <p>— Родители…</p>
   <p>— Зачем анкета? Ну что с вами?</p>
   <p>— Вы же сами начали. Сами потребовали от меня листок по учету кадров.</p>
   <p>Ия твердо наступала каблуками на асфальт дороги. По лицу ее пошли первые блики утренней зари, но было это так, что казалось, будто красивое лицо молодой, сильной женщины разгоралось не то гневом, не то решимостью на что-то. Она шла гордая, совсем не похожая на ту, какой была с минуту назад. В ней что-то произошло, что-то изменилось. Булатов искоса поглядывал на нее. Она молчала, молчал и он.</p>
   <p>Так они сели в машину, так доехали до ее дома. Там она сказала: «Спасибо», — выскочила из машины и побежала в свой двор. Не оборачиваясь, не посылая рукой никаких приветов.</p>
   <p>Да, в Ие произошла явная перемена: она нашла в себе силу остановиться, не идти дальше по дороге, по которой идет лишь один; а второй не только не делает шага навстречу, но даже пятится, отступает. Как ни странно, но помог ей остановиться вопрос о ее возрасте. Может быть, Булатов совсем и не имел этого в виду, но она в его вопросе услышала намек на то, что, мол, ее терзает возраст, точнее, ее плоть, которая в этом возрасте требует своего. Если он думает именно так, то это ужасно, ужасно. Доказывать что-либо обратное, объяснять — бесполезно, глупо, никчемно.</p>
   <p>Она подтянулась, собралась, закаменела в этой своей подтянутости, ушла и решила, что с этой минуты все кончено, больше не будет никакой суеты, никакой беготни.</p>
   <p>В постели, под одеялом, железная ее решимость изрядно пообмякла. Нет, она, конечно, больше навязываться Булатову не станет, нет; это верно, но вместе с тем очень и очень жаль, что она его теперь не будет видеть, не будет с ним говорить, не будет смотреть на него. Странный, странный человек!.. Какую-то анкету затеял! Еще бы взял да спросил: а почему с ним ей интересно, а с другими нет? Хотя он на это явно уже намекал: есть ли друзья, нет ли друзей? Смешно! Почему же им у нее не быть? Не прокаженная же она. И пошли перед Ией в ночной темени образы ее друзей. Лучшим из них был, конечно, Феликс Самарин, друг недавний, но очень хороший, мужественный, сильный, умный, самостоятельный, хотя и живущий в родительском доме. С ним остро, с ним не пресно. Но и с Феликсом, как со многими иными, у нее не произошло того таинственного совпадения, когда человек делается для тебя всем, когда по отдельности его качества уже не рассматриваются, когда ты уже не станешь говорить о нем: умный, сильный, самостоятельный, красивый. Это такой сплав, в котором и не обязательно, чтобы тот человек был сильным или красивым, просто бы был им, именно им, этим, необходимым — и все. Таким необходимым Феликс Самарин для нее, Ии, не оказался. Хотя очень хорошо, что он появился в ее жизни и что у нее есть теперь такой знакомый, такой друг. Он, несомненно, друг, и верный друг, способный прийти на помощь в трудную минуту.</p>
   <p>Ну, а другие, все те, которые… «Знаю, что они прошли как тени, не коснувшись твоего огня», — вспомнила она строчки Есенина. Кто-то пел их ей однажды, бренча на гитаре… Да, вот так, бездумно, бестрепетно сверстники ее могли бренчать на гитарах, петь про черных или иных мастей котов, про ночные или дневные автобусы и троллейбусы, про шурики и мурики; один любил показывать, как здорово он стоит на голове; кто-то жонглировал тремя тарелками; умели многие из них поспорить о сроках высадки человека на Луне и о его полете к Венере; могли словесно расправиться с теми, кто когда-то недооценивал кибернетику, и знали они множество такого, среди которого было немало ценного, свидетельствующего об основательных знаниях того или иного предмета, но еще больше — всякого мусора, всякой бесполезной чепухи. А из всего вместе получалась грустная легковесность, беззаботность, полное отсутствие раздумий о завтрашнем дне, не говоря уже о послезавтрашнем.</p>
   <p>Ия устала от пустопорожности, маскируемой острословием, за которым якобы стоит еще более острое и содержательное. В своей трудной жизни она успела много прочесть, в том числе и хороших, умных книг, те книги сделали свое дело, и она уже не могла отделаться от убеждения в том, что у жизни должен быть, непременно должен быть смысл, и притом очень высокий смысл. Человек — такое удивительное, совершенное существо, что не может быть, чтобы природа много миллионов лет потратила на его создание, на его совершенствование лишь для того, чтобы это высокоразумное существо, homo sapiens, наделенное сложнейшими органами — мозгом, сердцем, хитрейшими и тончайшими сплетениями нервов, жило лишь для того, чтобы, выпив стакан водки, бренчать на гитаре, петь про кота или про шарик, рассказывать анекдоты и от девяти утра до пяти или шести вечера сидеть в каком-нибудь учреждении за столом и прокалывать дырки в бумагах.</p>
   <p>Жизнь Булатова виделась ей иной. Его невозможно было представить с гитарой в руках, поющего бессмысленную чушь. Но и не таким он был в ее представлении, каким увидела она его в минувший вечер. Встреча в клубе, прием в Доме дружбы — это лишь эпизоды. Главное у него другое, другое. Он обдумывает жизнь, обдумывает, как жизнь может превратиться в книгу, как в ней оживут люди, которые и придуманы и вместе с тем взяты из жизней. Хотелось увидеть, понять, проследить этот процесс, проникнуть в него душой. Булатов богаче тысяч других во множество раз. Перед ним открывается не одна жизнь, в которой он живет реально, а много, много жизней, рождаемых его воображением, его мозгом. Вот одно из подлинных предназначений человеческого мозга, а не анекдотики и пошлые песенки. Ах, мозг! Он и ракету может выдумать, и книгу сочинить, и одновременно он же придумывает, как обокрасть квартиру, как вынуть кошелек из кармана.</p>
   <p>Трудна, невообразимо трудна жизнь Булатова, но зато не скажешь, что она несодержательна. Интересно, как же в ней участвует его жена? Та, которая так грубо и так зло отвечает по телефону? Слишком часто оправдывается древняя мудрость о том, что «нет пророка в своем отечестве». Может быть, и здесь такой же случай? Может быть, эта женщина и не понимает и не хочет понимать, с кем рядом она находится? Может быть, она посылает его в лавку за солью или спичками, заставляет надевать передник и мыть посуду? Может быть, летом превращает его в дачного мужа, и он таскает авоськи по электричкам? Ах да, у него своя машина! Ну все равно, заставляет его совать эти авоськи в багажник машины. Не может быть, не может быть! Не должно быть! В Ие все протестовало против такой возможности, против того, чтобы Василий Петрович таскал авоськи и ходил в лавочку за солью. Мозг, такой мозг — его нельзя заставлять это делать! Она, Ия, ах, оказаться бы ей возле Василия Петровича, она бы, она бы, она бы!.. Но возле него была другая, у той, как виделось Ие, были совсем другие представления о жизни, о ее муже, о назначении его мозга. И что с этим всем могла поделать она, в общем-то несчастная, мятущаяся Ия, хотя и старающаяся всегда быть колючей, но на самом-то деле добрая и отзывчивая!..</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p id="bdn_34">34</p>
   </title>
   <p>В номер Сабурова позвонил человек, назвавшийся Сергеем Николаевичем Марковым. Объясняясь на английском, он попросил — так и выразился — «аудиенции», и, если возможно, сугубо конфиденциальной.</p>
   <p>Не очень жаждая какой-либо подобного заговорщического рода встречи, Сабуров местом ее предложил скверик возле Румянцевского музея.</p>
   <p>— Благодарю вас, благодарю, — сказал звонивший. — Никаких особых примет не надо, я вас видел в лицо на пресс-конференции, я к вам подойду.</p>
   <p>Ровно в четыре, как было условлено, к скамейке, на которой, перелистывая купленные в вестибюле гостиницы газеты, дожидался Сабуров, подошел высокий сухой старик; несмотря на жару, одет он был в темный костюм с белой сорочкой при бабочке, в шляпе и с легкой, подобной стеку, палочкой в руках.</p>
   <p>Он приподнял шляпу.</p>
   <p>— Господин Карадонна? Очень рад, очень. — Присел рядом. — Прошу прощения, что говорю с вами на английском. На вашем родном, на итальянском, не рискую. Уж очень он у меня плох. Мог бы с портье в альберго поговорить да с продавщицей в магазине, а вот так, по делу… увы!</p>
   <p>Снисходя к слабости собеседника, Сабуров слегка склонил голову: понимаю, дескать.</p>
   <p>— Господин Карадонна, может быть, вам этот разговор покажется странным и даже очень странным, но отказаться от него я не могу. Много дней ходил я со своими мыслями и сомнениями… Вы знаете, я пытался поговорить с руководителем вашей группы, с господином Клаубергом. Но он немец, и мне показалось, что общего языка мы с ним не найдем. Немец! Какой тут разговор! Господин Росс — это типичный боксер полусреднего веса. Он, я понял, у вас на подхвате, вещи перетаскивать, интеллект его невелик.</p>
   <p>— Остается мисс Браун, — сказал наконец и Сабуров.</p>
   <p>— О нет, она не остается. Остаетесь вы, господин Карадонна. А мисс Порция Браун… Как раз о ней-то и пойдет разговор. Мне пришлось читать в прессе, я слышал это и по радио и на пресс-конференции в комитете, который осуществляет культурные связи с заграницей, что ваша миссия — миссия группы издательства «New World» — весьма благородна, по составу своему группа весьма представительна и состоит из больших, выдающихся специалистов по искусству Древней Руси… И вот тут-то в меня закралось сомнение: не обманул ли и издательство и вас всех кто-то, кто в состав группы порекомендовал эту мисс Браун? Я повторяю, что пытался побеседовать об этом с господином профессором Клаубергом. Но он, еще раз повторяю, немец, а кроме того, он просто отказался. Отговорился большой занятостью. С частными лицами, дескать, он не уполномочен вести переговоры. А я не переговоры собирался вести. Какие переговоры! Я хотел только предупредить вас всех.</p>
   <p>Ему было за семьдесят, может быть, уже и все восемьдесят. Но он был сух, жилист, возраст таких не берет, они как бы еще при жизни мумифицируются и уже до гроба не подвержены внешним изменениям. Он даже курил; причем, достав из кармана портсигар с сигаретами, задал учтивый вопрос: «Вы не против табачного дыма?»</p>
   <p>— Я понимаю, что сейчас вас многое интересует: кто такой перед вами, насколько можно ему доверять, достаточно ли честны его побуждения. И вообще не агент ли он гепеу. — Старик весело и хитро рассмеялся. — Нет, господин Карадонна, я не агент гепеу. Хотя с учреждением этим прекрасно знаком. Вы, конечно, уже знаете площадь Дзержинского? Недалеко отсюда, по проспекту Маркса, по бывшему Охотному ряду. По старым святцам она иначе — Лубянкой — называлась. Знаете? Ну вот, там уже с восемнадцатого года засела Чека, грозная, скажу вам, организация. В этой Чеке я провел немало времени. Не в качестве агента — хе-хе! — а сидельца, господин Карадонна, да-с, сидельца, сидельца, то есть заключенного, узника.</p>
   <p>Сабуров уже окончательно был не рад, что согласился на эту встречу. Мало ли у кого и какие по сей день были счеты с Советской властью! Во имя счетов своей семьи он в составе гитлеровской армии промаршировал в сорок первом от баварского Кобурга до советского города Пушкина, под самые стены Ленинграда. Эти счеты история к оплате не приняла и совершенно ясно, что не примет; она, это же очевидно, не за тех, кто их все еще пытается предъявлять. И вот перед ним очередной обиженный, еще один, так сказать, его единомышленник. Но он-то, Сабуров, уже не так мыслит, как они, совсем не так, и ему не нужны эти излияния, эти раскрытия Душ!..</p>
   <p>Он уже хотел извиниться, сослаться на недостаток времени и уйти. Но старик, не дав раскрыть рта, заговорил снова:</p>
   <p>— Я вам уже, кажется, называл себя? Марков. Сергей Николаевич. Не надо путать ни с Марковым-вторым, ни с каким-либо другим. Род наш старый, екатерининских времен, его родоначальник был семилетним мальчиком подвергнут прививке оспы для того, чтобы полученной у него лимфой лечить больных в семье императрицы. Все обошлось тогда хорошо, мальчика взяли в царицыны покои, царица его обласкала и возвысила, возвела в дворянское достоинство и присвоила прозвище Оспинного. Но сегодня я вам представляюсь отнюдь не как дворянин, господин Карадонна, отнюдь нет. Сегодня я советский гражданин, и никакого иного звания не ношу и носить не желаю. Я вам не буду показывать перстней с фамильным гербом, хотя такой герб у нашей семьи, естественно, был. Не стану демонстрировать золотых пятирублевиков с профилем последнего «самодержца», «первого русского интеллигента и великого демократа», не потому, что у меня этих пятирублевиков не сохранилось, может быть, один-два еще и можно отыскать в моем домашнем хламе, а потому, что Николай Второй ни когда и никаким интеллигентом и демократом не был и не мог быть. Он был обывателем, хлюпиком, а хлюпики, обладающие властью, страшны, как ни кто. Он это и доказал и недаром был назван кровавым. Итак, я советский гражданин. Путь мой к этому гражданству был длинным, ох, длинным! Да, господин Карадонна, если бы я обладал сочинительским даром, какие бы романы могли выйти из-под моего пера! Я служил в гвардии, в одном из знаменитейших полков — детищ великого Петра. После февраля семнадцатого кочевал с полком по фронтам, после октября того же семнадцатого был на Кубани, на Дону, в Крыму. Да, да, сражался против красных. Не удивляйтесь. Потом нас выбросили в Черное море. Буквально в море. Меня из воды на пароход вытаскивали на веревке. Одни тащили, а другие пытались метким ударом сапога сбросить назад в воду. Потом — Константинополь, жуткие турецкие острова, Галиполи, Сербия и наконец Париж.</p>
   <p>Старик затянулся сигаретой, посидел с полминуты молча, сказал:</p>
   <p>— Вам этого не понять, друг мой, вы тогда уже мирно жили в своей Италии, под вашим античным солнцем, среди олив и виноградных лоз, а нас, русских, все мотало и мотало по Европе. Да что Европа! По всему миру мотало. Но, господин Карадонна, прошу учесть, кто был попорядочней, одного никогда не делал: не шел служить к немцам, нет! Немцы нашу белогвардейскую братию готовы были пригреть и пригревали, пригревали. И Врангель от них кое-что получил, и Краснов, и всякие там Бискупские паслись на лугах Баварии и под липами Берлина. Фашистские отряды создавались из белоэмигрантов, даже детские военизированные организации. Как ни трудно было нам, мы к немцам за куском хлеба не обращались. Бедствовали в Париже.</p>
   <p>Каждым своим словом, не зная того, потомок Маркова-Оспинного бил Сабурова по сердцу. Сабуров не сам выбирал себе убежище от большевиков, — отец и те, кто окружал отца, но факт фактом, да, Марков прав: воевали, воевали они, русские, против немцев, императрицу ненавидели за то, что она немка, весь царский двор, все правительство подозревали в игре на руку кайзера. И что же? Бросились в объятия этих самых «исконных врагов матушки России». А сделав один неверный шаг, пошли дальше по ложной, ошибочной, ставшей кровавой дороге. Вот Марков говорит… А Сабуров-то сам состоял в профашистских и фашистских отрядах, сам занимался их организацией. Знал бы этот человек правду о том, с кем он пришел потолковать по душам!</p>
   <p>А тот продолжал свое:</p>
   <p>— Вот теперь о Париже. Вы такую фамилию — Цандлер — слышали когда-нибудь?</p>
   <p>— Вообще-то, конечно, да, слышал, — ответил Сабуров. — Фамилия по меньшей мере не редкостная. Но персонально никого припомнить сейчас не смогу.</p>
   <p>— Я так и знал!. Вам, очевидно, и невдомек, что ваша Браун совсем не Браун, а именно Цандлер, Цандлер. — Старик почти обрадовался.</p>
   <p>— Что ж, вышла замуж, и вот… — начал было Сабуров.</p>
   <p>— Какой замуж! Она же мисс — девица!</p>
   <p>— Во-первых, она могла развестись и сохранить фамилию мужа, во-вторых, в Англии и в Америке секретарш и прочих деловых женщин очень часто называют «мисс», независимо от их семейного положения, а в-третьих, Цандлер — так Цандлер. Какое это имеет значение?</p>
   <p>— Очень важное. Она нисколько не украшает вашу группу. Она не может выполнить никакой благородной миссии, ее амплуа — только низменные роли. Она внучка управляющего одним из московских банков, не коего Цандлера, полунемка или австрийка, полу, сатана лишь знает, кто — таких в России со времен Петра было хоть пруд пруди, осели тогда, впились в тело России, сосали ее кровь, наживались. В дни революции ее дед ухитрился хапнуть очень крупные деньги, чьи-то драгоценности, пытался бежать с ними, как один советский литературный персонаж, Остап Бендер. Но в Одессе нарвался на еще более ловких деляг. Они его обобрали. Цандлер оказался там же, где и все мы, — в Константинополе. Сдох от сыпного тифа, от чумы, от оспы — не знаю. Его вдова спала с любым — с нашим вшивым офицером или солдатом, с французом экспедиционных войск, с турком, с курдом… И что там — спала! Ее просто заводили в первую попавшуюся подворотню. Но это все ладно, ладно, я никого не осуждаю. Время было страшное. Своих родителей я с великим трудом сохранил в те времена от нищенства. Я работал кем угодно, даже погрузчиком угля на железной дороге, и еще радовался, что хоть такая-то работа у меня есть. Я не дал им выйти на мостовую с протянутой рукой. Они умерли в теплой квартире, и не от голода, а от немецкой бомбы под Парижем. А вот бабка этой грязной девки Цандлер-Браун… Почему, думаете, ваша Порция носит фамилию Браун? Потому, что мать Порции прижила ее от какого-то Брауна. И только. А мать Порции, дочь той константинопольской шлюхи, Цандлерши, известная в эмиграции Линда Мулине.</p>
   <p>— Писательница?! — воскликнул удивленный Сабуров. Этого он не знал.</p>
   <p>— Сказать точнее, сочинительница! Линда Мулине! Ох-хо-хо! — хохотнул старик. — Она, эта Мулине, оказалась счастливее мамаши, под росла в эмигрантском далеко и хорошо выскочила замуж… Нет, не за Брауна, Браун был так, между делом, а за социалистического деятеля. Тот пошел в гору, стал депутатом и так далее и тому подобное. А когда при шли немцы. Мулине кинулась им на шею, а вместе с ней на шею к ним кинулась и ее доченька, эта ваша Порция, хотя тогда ей было лет пятнадцать, не больше. После изгнания немцев французы хотели маменьку и доченьку выставить коленом пониже спины за сотрудничество с бошами. Но в Париже уже оказались американцы. Обе дивы — и старая и юная — повисли на их шеях. Покровители отстояли своих подопечных от гнева французов. И вот она с вами. Она не впервые в Советском Союзе. От редакций каких-то журнальчиков она уже два или три раза приезжала сюда. Я слежу за ней. Она подло пишет о Советском Союзе, очень подло. И делает это хитро, не прямо так: долой, мол, Советы, долой большевиков, как делали наши белые вожди. Она насыщает свою грязную писанину медленно действующим ядом. Господин Карадонна! Не грустно ли? Для вашего святого дела вы взяли с собой такую мерзавку, такую политическую шлюху! Конечно, потаскуха потаскухе рознь. Одну из них бог даже вознес телесно на небо. Но то была раскаявшаяся потаскуха. А эта каяться и не думает. Она враг, всего, что есть в этой стране.</p>
   <p>— Вы уж очень резко, господин Марков. Что вы, что вы! Мисс Браун — большой специалист.</p>
   <p>— Специалист чего? Подрывной деятельности! Я понимаю наши советские органы безопасности — они не могут предъявить ей ничего особенного, впрямую она ничего предосудительного не делает. За руку ее не схватишь. Эта рука ни стилетом, ни браунингом не вооружена. В ней перо, обычное, мирное, пишущее перо. Но вы-то, вы же должны гнать ее поганой метлой. Она компрометирует ваше дело!</p>
   <p>Он все щелкал портсигаром, все курил, пальцы его, в которых он держал сигарету, дрожали. Он волновался. И вдруг в какой-то момент он стал понятен и симпатичен Сабурову. Ведь и он, он, Сабуров, если бы в его жизни не все, а хотя бы часть сложилась иначе, он тоже мог бы оказаться на месте этого человека. Не в Германию бы занесла судьба их семью, а в Париж, не в гитлеровских войсках мог оказаться тогда молодой Сабуров, а в отрядах Сопротивления Франции. А после войны мог бы, как этот человек, вернуться домой, на родину, вот сюда, в Россию. Их же в. ту пору много вернулось, бывших беглецов от революции. Симпатия Сабурова к старику была такой явной, активной, что его подмывало открыться перед ним, сказать, что он тоже русский, тоже эмигрант, тоже тоскует о России и что она ему совсем-совсем не безразлична. Но благоразумие брало свое.</p>
   <p>— Скажите, господин Марков, — спросил он, несколько успокоив себя, — а когда и как вы возвратились в Россию, как стали советским гражданином?</p>
   <p>— Все удивительно просто. Во время войны, после гибели моих родителей, я был с теми французами, которые боролись против немцев. Это, знаете, еще один роман. Совсем особый. Потом Гитлер сдох в своей берлинской конуре, армия его и вся гитлеровская машина капитулировали. Многие из нас, эмигрантов, были буквально на седьмом небе от восторга. А как же! Кто, кто сломал хребтину этому ящеру фашизма? Россия, наша Россия! Пусть она называется советской-рассоветской, но это Россия, Россия! И многим из нас захотелось, остро, нестерпимо, чтобы она вновь стала нашей, точнее, чтобы мы вновь стали ее гражданами. Пусть с неизбежными унижениями, это ничего, перед такой могучей победительницей унизиться совсем не унизительно. Это же не перед немцами склонять колени, верно? И мы стали ходить в советское посольство толпами. И многих из нас, сначала осторожно — мы же бывшие враги, мы же стреляли когда-то в красных, это. так понятно, — советские дипломаты стали приближать к себе, а позже приняли и в советское подданство. А наконец, не всем, но многим выдали разрешение на въезд в СССР. Увы, я приехал сюда уже без моих дорогих, добрых родителей. Но с семьей, с семьей, господин Карадонна! Старушка жена, женатый сын… Дочь уже здесь вышла замуж. Внуки. И вы, господин Карадонна, должны меня понять, вы поймете меня, непременно поймете… Я однажды терял родину, я мыкался без нее не по белому свету, нет, по серому, темному для меня свету, безродный, ничейный, отребье рода человеческого. Второй раз терять я ее не хочу, нет, не желаю. Я старый, как видите, однако, если эти Цандлеры-Брауны попытаются в открытую напасть на Советский Союз, я еще могу держать винтовку вот в этих руках. Я в таврических степях в полный рост ходил в атаки. Против кого? Против своих русских мужиков. А уж перед лицом новых фашистов тем более не дрогну, господин Карадонна. Но беда вся в том, что Цандлеры-Брауны не в открытую идут, а пытаются точить наше тело как жуки-точильщики, чтобы в какой-то день оказалось, что нет могучего дуба, нет красавца кедра, а есть лишь одна видимость, стукни слегка — и все древо рассыплется в пыль. Я читаю газеты, я слушаю радио на многих языках. Я ощущаю этот процесс, эту скрытую борьбу. И я ненавижу мерзавцев и мерзавок, которые не с добрым к нам сюда ездят, а с пакостью!</p>
   <p>— Скажите, — спросил Сабуров, — вы упомянули учреждение на Лубянке. А как вы оказались там? И когда?</p>
   <p>— О да! Совсем забыл. Вот память! Нет, не думайте, не после того, как возвратился из Франции, нет-нет. А в восемнадцатом. Когда качались заговоры против большевиков, они стали хватать нашего брата. Как дворянина, как гвардейского офицера, забрали и меня. Сидел там, сидел. У них тюряга была во дворе, переделанная из гостиницы. Скажу вам честно, сволочи всякой в камерах было предостаточно. Ну что мы, дворяне, офицеры? Примитивный народец. «Матушка Россия! Батюшка царь! Белый крест! Трехцветное знамя!» Очень примитивны мы были. А всякие социал-революционеры из партии госпожи Спиридоновой да господ Савинкова, Керенского, Чернова и других — те оголтелые, те просто бешеные псы. Под стать им меньшевики разные, Даны какие-то и прочие-прочие. Их действительно надо было держать в клетках. До того доходили они в своей оголтелости, что башки себе пытались раскалывать ударами об стену. Слюна с губ падала. И можете себе представить, у большевиков какой-то принцип, однако, был. Одних они с удивительной оперативностью ставили к стенке, других, правда, не так оперативно, но отпускали. Меня мурыжили-муры жили, потом вывели на улицу и сказали: «Мотай, но чтоб ни-ни против Советской власти». А я что? Эх!</p>
   <p>Он усмехнулся, закурил новую сигарету, уже, наверно, десятую.</p>
   <p>— Обрадовался, словом, свободе. Кинулся в Харьков, там мои родители находились, захватил их да и на Дон, на Дон, к нашим родным генералам!.. — Старик не без горечи усмехнулся. — И в итоге прозевал все. Да, все. Это же представить только, как было тут захватывающе интересно после окончания гражданской войны! Голод, холод — а мечты о сплошной электрификации! Вошь, тиф — а всеобщая ликвидация неграмотности.</p>
   <p>Огромные людские массы совершали огромные исторические маневры, перестроения, перегруппировки, меняя все в укладе России, меняя тысячелетние принципы существования человека. Дорого бы отдал я за то, чтобы в те времена не официантом бегать в третьеразрядных парижских трактирах, а быть здесь, дома, и участвовать во всем этом. Знаете, сейчас не каждый это понимает, а может быть, даже и никто не понимает, что происходило на русской земле в те годы и как значительна, как грандиозна та эпоха в истории человечества. Когда-нибудь летосчисление пойдет не от мифической даты рождения Иисуса Христа, а с Октября тысяча девятьсот семнадцатого года. Я убежден в этом. Если, конечно, до того времени Цандлеры-Брауны, жуки-точильщики, не подточат это прекрасное социалистическое здание. Я не могу поверить в такую возможность, я не хочу в нее верить и все-таки тревожусь. Поэтому-то мне и хотелось увидеться с вами и все это вам сказать. Нельзя ли вашу мисс обратно отправить? Она компрометирует прекрасное дело. А главное — пакостит здесь. — Я не знаю, как, но она пакостит, пакостит, не сомневаюсь. Она это умеет, это ее стихия. Империалистический Запад присылал сюда колорадских жуков, — сбрасывал с воздушных шаров всякие книжечки — это ерунда: жуков опрыснули купоросом, книжки собрали и сожгли. А Цандлеров-то да Браунов чем же опрыснешь?</p>
   <p>Старик мучился своей заботой. Сабурову она была далека. В подрывную работу мисс Браун ему не верилось, он видел в ней просто потаскуху, авантюристку, которая, может быть, и получает что-то от своих хозяев, но не слишком оправдывает средства, которые на нее отпускаются. Она и хозяев, видимо, надувает. Сабурова заинтересовал сам старик, который, оказавшись полвека назад в положении, сходном с положением его, Сабурова, нашел в конце концов иной исход.</p>
   <p>— А у вас, у вашей семьи была собственность до революции? — расспрашивал он.</p>
   <p>— Была, конечно, была. Матушка-императрица нашего исходного Маркова щедро наделила добром. Землями, крепостными мужиками, деньгами. Но мои прадеды не умножили полученное. Напротив, они да затем и деды только растрачивали его. Не обладали, видимо, должной жилкой предпринимательства. К революции какое-то поместье значилось за семьей. Да и оно было то ли заложено, то ли сдано в аренду. Я ваш вопрос понимаю, господин Карадонна. Вы так размышляете: у старика ничего не было, Советская власть, следовательно, у него ничего не отняла, у него к ней счетов и нет. Было, оказывается, все было, отняла, счет можно расписать длиннющий. При желании. Но желания — вот чего нет, господин Карадонна. Я стрелял в красных, я боролся против революции, и что вы думаете, несмотря на это. они мне пенсию назначили! Я монархист, я врангелевец, и, вот как получается, они меня в архивариусы определили! Не могу сидеть дома на пенсионном положении. Хожу в должность, и с большим удовольствием хожу. Не каждый день, правда. Иной раз неможется. Ни слова не говорят. А дети? Сын — агроном, его жена с ним там же, в совхозе, дочь — диктор на радио, на французских передачах. Нет, те наши потери не ослепляют меня. Вот кто лавочку потерял, я заметил, тот никак не успокоится, и даже дети, внуки его эту галантерейную лавочку помнят где-нибудь тут, на Кузнецком, или в Питере, на Невском. Ох, за лавочку они готовы посчитаться с Советской властью.</p>
   <p>— И в Советском Союзе есть такие?</p>
   <p>— А как вы думаете, дорогой мой! Всего полсотни лет прошло! Лавочка, мещанская квартирка, беккеровский рояльчик, подшивка «Нивы» или «Синего журнала»… Это я привожу вам названия обывательских русских журнальчиков, распространенных до революции… Пасхальная служба, христосование… На улицах в этот день незнакомые чмокали друг друга в губы. Разговление. Жратва. Грошовое вольнодумство, так чтобы крамольных речей квартальный не услышал. Обыватель, господин Карадонна, лавочник — он страшнее Врангеля. Это здесь один поэт был. Маяковский. Владимир. Он очень тонко заметил: «Страшнее Врангеля обывательский быт!» Кто за Гитлером в первых рядах пошел? Лавочник. Кто за вашим дуче пошагал? Лавочник. Кто негров линчует в Соединенных Штатах? Лавочники. Кто сейчас вокруг нового фюрера вертится в Западной Германии, вокруг фон Таддена-то? Все лавочники. Я, честно говоря, людей делю на две категории. Я не марксист, могу и ошибаться. Но у меня вот такой, свой, домашний критерий. Лавочник или не лавочник. Посмотрю на иного. Он ученым себя называет. Верно, сидит, выписки делает, диссертацию или еще что-то стряпает. А гражданской души у него ни на грош. Все в своем индивидуальном мирке видит, все в домик тащит. Ну, я на него свой инвентарный номерок и приколачиваю: «Лавочник». Писателя слушал как-то, был у нас, читательскую конференцию проводили. Все о себе, о себе, о том, как он настрочил гениальный труд, а его не возносят, затирают, ходу не дают, в то время как другие вот идут незаслуженно в гору. Зачем он нам это говорил? Почему? А потому, что лавочник. Директора одного знаю. На моих глазах в два раза толще за семь лет стал. Еле в автомобиль влезает. Ему даже автомобиль дали в два раза больший, чем прежний. От дома отъезжает минута в минуту, возвращается минута в минуту, пакеты какие-то таскает с харчами. Я человек общительный, пытался было здороваться с ним — он в нашем доме живет, — кивнул в ответ, как бонза. А заговорить — и не думай. Знающие люди рассказывали, что до него вообще не дойдешь. Звонить станешь — секретарши тебя отсекут, прийти захочешь — пропуск нужен, а пропуск — опять звони, а там все равно отсекающие секретарши. Мне один сказал про него: сенатор. А какой же это сенатор! Лавочник. Они, лавочники-то, ни на что настоящее не годны. Случись что, власть бы, скажем, — тьфу, тьфу, тьфу! — переменилась, — утром выйди при новой власти на улицу, а они, эти, уже в лавочках сидят, за при лавками торгуют кто чем, за ночь переоборудовались. Так кое-где во вторую мировую войну и было в местах, захваченных гитлеровцами. Бойтесь лавочников, господин Карадонна! Словом, я рад, что побеседовал с вами и все вам сказал. А кстати, с чего это ваш господин Клауберг такой необщительный? Он не из лавочников? Ну, я шучу, шучу. Так обдумайте, как со шлюхой быть. Гнать ее надо, гнать. Дед ее тоже лавочником был. И отец, месье Браун, тоже, если не вру.</p>
   <p>Сабуров уже не раскаивался в том, что согласился на встречу с этим человеком. Марков помогал ему проникнуть в сущность явлений, в которую без хорошего, знающего проводника не проникнешь.</p>
   <p>— Послушайте, господин Марков, — сказал он. — Я, пожалуй, способен понять вас, так радующегося тому, что вы хотя и поздно, но возвратились на родину и готовы теперь сражаться за нее, если над нею на виснет угроза. Но вот у нас за границей известно, что белые эмигранты, остающиеся там и сегодня, продолжают надеяться на то, что они еще вернутся в Россию, и не в такую, какая она есть, а в такую, какой бы им ее хотелось видеть…</p>
   <p>— Знаю, — перебил старик. — Прихвостни. Жалкие прихвостни! Служат врагам России, получают от них подачки, а выдают себя за радетелей русского народа. Вот я вам скажу. Они к пятидесятилетию сочинили обращение к интеллигенции России. Наплели всякого о страданиях, о стенаниях, о том, что… В общем, долой коммунистов, да здравствует хваленая буржуазная демократия. Подписались мастодонты, эмигрантские киты. Увидел я среди них и имечко знакомого мне господина Вейдле, который выдает себя за писателя, искусствоведа, а в общем-то, если говорить по правде, он публицист, и притом не больно крупный. Ну и что? Разговорился я тут с одним из наших — тоже вернувшийся на родину после войны. Тот сказал мне: «Батенька Сергей Николаевич, не верь ты им, радетелям этим. За кость, за мосол с хозяйского стола тявкают на Советскую власть. Ты же знаешь, что Вейдле этот на мюнхенскую радиостанцию по шел работать, антисоветчину вещать на русском языке. Повстречал его не сколько лет назад в Западной Германии, говорю ему: что ж так, во время войны вроде бы трепыхался, „ура“ покрикивал Красной Армии там, во Франции, а теперь вот — антисоветчина, служба у американцев. Он в ответ: „Платят хорошо. Нащелкаю у них зеленых бумажек, куплю виллу на Лазурном берегу, тогда и удалюсь на покой“. Вот вам, господин Карадонна, и вся идея этих господ, плакальщиков о судьбах России. Вилла под Ниццей! Ну что ж… — Он поднялся со скамейки. — Желаю успеха вашему предприятию. Хорошее дело, хорошее. Только гоните, пожалуйста, свою паршивую мисс долой от него.</p>
   <p>Старик пожал руку Сабурову и ушагал, высокий, прямой, преисполненный горделивого достоинства.</p>
   <p>Сабуров вновь опустился на скамейку, смотрел ему вслед, пока он не скрылся в уличной толчее, и еще долго раздумывал обо всем, что услышал от старика. Возвратясь в отель, он постучал к Клаубергу. Тот был дома.</p>
   <p>— Слушай, Уве, а ты был прав насчет Порции. Видишь ли, русские ее неплохо знают. Кое-что они мне порассказали. Она-то нет, ни в каком, как ты говоришь, борделе не работала. Но ее мамаша — да, потрудилась, это, утверждают, совершенно точно. Линда Мулине! Ты слышал такое имя?</p>
   <p>— Она что-то пишет, кажется? Такая кочующая русская стерьвь. То она в Лондоне, то в Нью-Йорке, то в Париже. Эта?</p>
   <p>— Видимо, да. В революцию ее родители бежали в Одессу, оттуда в Стамбул вместе с войсками Деникина и Врангеля.</p>
   <p>— Верно, верно! — воскликнул Клауберг. — Папаша там умер от по носа. Мамаша, у нее две девчонки были, занялась проституцией. Кормить-то девчонок надо! Неужто наша Порция одна из тех девок?</p>
   <p>— Нет, этого не может быть по возрасту. Она дочка одной из тех, как ты говоришь, девок Линды, которая стала Мулине.</p>
   <p>— Так она кто же, Мулине? Браун?</p>
   <p>— Цандлер!</p>
   <p>— Ну не немка же, Умберто!</p>
   <p>— Именно немка. Твоя соотечественница. Фольксдойче. Из тех немцев, которые еще при Петре Первом поселились в России.</p>
   <p>— Я думаю, что со времен Петра дело так перепуталось, что в ней и единой капли немецкой крови уже нет, — сказал Клауберг. — Только фамилия.</p>
   <p>— Меня твои заботы о чистоте немецкой расы не волнуют, — ото звался Сабуров.</p>
   <p>— Да, вы, русские, народ неразборчивый. Вы и на японках, и на негритянках, и на черт те ком жениться готовы. Широкие натуры! А пройдет время — и спохватитесь: где русский народ? Нет его. Растворился в разных других нациях. Посмотри на евреев. Железный закон: жениться только на еврейках, выходить замуж только за евреев.</p>
   <p>— Чушь! Давно этого закона нет.</p>
   <p>— Нет, есть, но, может быть, неписаный. Иначе они бы давно ассимилировались.</p>
   <p>— И тогда вам, немцам, не было бы столько хлопот по спасению от них человечества?</p>
   <p>— Ну, начинаешь свои проповеди, Умберто! Пошел ты к свиньям!</p>
   <p>Клауберг перекидывался так словами с Сабуровым, а сам раздумывал о мисс Браун. Это было забавным, что она оказалась дочерью Линды Мулине, которая во время войны пописывала при немцах в Париже прогитлеровские статейки и вообще была на хорошем счету у немцев. В качестве кого же лондонские дельцы подсунули ее в группу — в качестве русской, американки или немки? Могли бы ему-то сказать своевременно правду.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p id="bdn_35">35</p>
   </title>
   <p>Поезд шел из Москвы в Псков. В нескольких купе одного из вагонов разместились писатели, живописцы и скульпторы. Среди них были маститые, пожилые, были и средних лет, начавшие свой путь в искусстве и в литературе во время войны или по ее окончании. Одни обладали обширными лысинами во всю голову, другие еле продирали расческами свои превосходные шевелюры; одни пили чай, принесенный проводницей, другие коньяк из прихваченных с собой бутылок; одни шумно рассказывали какие-то истории, другие молча и сосредоточенно смотрели сквозь стекла окон в завагонную темень. Все были разные; объединяло их в этом вагоне лишь тo, что во время войны они находились в составе войск, действовавших на северо-западном участке фронта борьбы против гитлеровских армий, в том числе и там, куда спешил скорый ночной поезд.</p>
   <p>Время было позднее, пассажиры в других купе давным-давно спали, но в купе, занятых творцами прекрасного, о сне еще никто и не думал. Вспоминали былое — дивизионные и армейские газеты, артиллерийские дивизионы, разведывательные роты, политотделы, в которых они служили, своих фронтовых друзей, смешные и трагические случаи из военной жизни.</p>
   <p>Почти все они собрались в конце концов в купе, в котором вместе с тремя своими коллегами расположился Василий Петрович Булатов. Писатель-кубанец, с наголо обритой головой, плотный, неторопливый, больше похожий не на писателя, а на председателя богатого колхоза, подымая стакан, в котором был коньяк, сказал:</p>
   <p>— А не выпить ли нам, други мои, за здоровье того псковского редактора, который свел нас в этом вагоне? Годами же не встречались, а тут встретились, и до чего же это хорошо!</p>
   <p>Тост одобрили, с кубанцем чокнулись, кто коньяком, а кто и чаем, лимонадом, минеральной миргородской водой, неведомо как оказавшейся в поезде, следовавшем из Москвы через Псков в Таллин.</p>
   <p>— Леший его знает, — философствовал кубанец, — живешь, кипятишься, дел всяких по горло, а о друзьях своих, об единомышленниках забываешь. Где они, что с ними? Ну, прочтешь новый роман, ну, репродукцию с новой картины, скажем, в «Огоньке» увидишь, порадуешься: живет наше военное братство, действует, и только. А вот так, посидеть, по душам покалякать, — нету этого. А жаль. Жизнь-то уходит, уходит. Самому молодому среди нас тут, пожалуй, не менее сорока пяти? — Он оглядел до отказа набившихся в купе. — Да, вот так. Не успеешь оглянуться — и уже в газете нечто печатное за подписью: «Группа товарищей».</p>
   <p>— Завел, Степан! — сказал густобровый москвич, тоже, как кубанец, писатель-прозаик. — Ты всегда был пессимистом.</p>
   <p>— Не пессимист я, а реалист, в облаках не витаю, смотрю всегда в корень.</p>
   <p>— И ты, в общем, прав, — поддержал кубанца второй москвич, известный скульптор. — Вы, конечно, знаете, товарищи, моего друга-бородача, с которым мы работали над последним памятником. Талант, широкая натура, чудесная душа. Казалось, могуч здоровьем — дальше некуда. А вот лежит с инфарктом, и врачи говорят, положение угрожающее. Кстати, — скульптор невесело усмехнулся, — инфаркт к нему пришел не сам собою. На фронте пуля миновала, в мирное время не смог уберечься от нее.</p>
   <p>— Неужели? — разом воскликнуло несколько человек. — В него стреляли? Кто же? Где?</p>
   <p>— Пуля та была особого рода. Вы же знаете его, знаете, какого он общественного темперамента, каких политических убеждений. Выступал, кое-кому портил кровь, не давал безнаказанно штукарствовать, угождать западным ценителям и покровителям. Ну и вот сначала его прокатили на выборах в правление. Пожимал плечами, смеялся. Потом оплевали с помощью наемного пера его новую работу. Выстоял, говорил: «И не такое видывали». Подобрались совсем с другой стороны. Допекли анонимками: в партийный комитет — о том, что избил, пьяный, шофера такси: еще куда-то — что он наркоман и получает наркотики из-за границы; жену поздравили с тем, что он завел себе молодую блондиночку и таскает ее по дачам своих приятелей. Покуда бегал и доказывал, что все это ложь, бред, свинство, инфаркт его и хватил.</p>
   <p>— Слушайте, — сказал кубанец, — други мои ридны, тогда я вам вот какую цидулю покажу. — Он порылся в карманах, вытащил конверт и из него листок тетрадочной бумаги в клетку. — Слушайте: «Да будет вам известно, что отец ваш во время войны укрывался от мобилизации в армию Будучи, наконец, разыскан и доставлен в военкомат милицией, сумел устроиться в дивизионной газете. Но и там проявил себя как последний трус. Под обстрелом немецкой артиллерии он бросил редакцию, своих товарищей и прямо из-под Великих Лук бежал в Москву. Вы дочь презренного труса, который ныне в своих писаниях восхваляет героизм, клеймит дезертиров, хотя сам он и есть первый дезертир». Ну и так далее. — Кубанец стал складывать листок в конверт. — Это моей дочери-студентке прислали. Три дня ревела. Как мы с матерью ни объясняли, не помогает. Цидулька все равно ей душу мутит. А потом говорит: «Ну почему же с такими не борются, которые способны на подобную гадость, вот так писать? Их же надо наказывать». Верно, надо. Но поймай-ка за руку!</p>
   <p>В купе заговорили, зашумели. Оказалось, что не было в нем человека, который так или иначе не столкнулся бы с анонимками. Об одном писали, что он, выдавая, видите ли, себя за твердокаменного ленинца, скрыл свое подлинное социальное происхождение: никакой он не крестьянин, а сын казачьего урядника; другому грозились, ни многим ни малым, а повешением на фонарном столбе «в свое время», третьему предлагалось самому, добровольно, своею собственной рукой застрелиться во избежание «суда грозного и беспощадного»…</p>
   <p>— А ведь действительно пули свищут, — сказал Булатов, внимательно слушавший рассказы своих товарищей. — Какая-то индустрия клеветы действует.</p>
   <p>— Насколько все было проще, когда мы воевали вот здесь, — сказал московский скульптор и указал рукой за темные окна вагона, за которыми пролетали черные болотистые леса. — Вот так враг, вот так ты. Все ясно. Он пулей — ты пулей, он гранатой — ты гранатой. А как быть с этими доводящими до инфарктов письменами?</p>
   <p>Всем стало противно, мерзко; стали расходиться по своим купе.</p>
   <p>Утром в Пскове их встретил тот самый редактор газеты, за здоровье которого они чокались ночью и который и был подлинным виновником их появления в древнем русском городе. Он был молодой, доброжелательный, всем понравившийся, и встреча, общение с ним в какой-то мере освободили людей от того тяжкого душевного гнета, какой ощутили они после разговора о ядовитых, как мышьяк, злобных анонимках.</p>
   <p>Энергичный редактор созвал в свой Псков столько писателей, живописцев и скульпторов для того, чтобы показать им, по его мнению, замечательный памятник в одной из деревень, точнее, на месте одной из бывших деревень, поскольку деревня была сожжена гитлеровцами до основания.</p>
   <p>Не откладывая этого на завтра, группа, прибывшая из Москвы, разместилась в специальном автобусе и отправилась по дороге на Порхов. Проплывали по сторонам живописные земли древней Руси — пологие холмы с желтеющими колхозными нивами, задумчивые леса, на опушках которых паслись пестрые степенные коровы, темные глубокие речки с нависшими над ними ивами, куда-то уходящие проселки и тропинки. Трудно было бы представить себе, что по этим местам прошла одна из самых кровопролитных и всесжигающих войн во всей истории человечества, если бы люди, которые ехали в автобусе, сами не принимали участия в борьбе с фашистскими ордами, зверствовавшими в этих местах, и сами не повидали то, что ныне уже скрыто временем от глаз новых поколений.</p>
   <p>— Красуха! — сказал с волнением редактор. — Вот она!</p>
   <p>Но никакой Красухи нигде не было. Кое-где в траве виделись камни былых фундаментов да свисали над ними ветви одиноких берез и лип. как-то избежавших огня пробушевавшего здесь пожарища. Лента дороги рассекала надвое этот скорбный пустырь. По одну сторону от нее стоял в отдалении обелиск братской могилы. По другую…</p>
   <p>Взгляды всех вышедших из автобуса остановились на поразившей их фигуре женщины, которую скульптор вырубил из серого гранита. Женщина в платке, деревенская, простая женщина, каких в России миллионы, совсем живая, не каменная, сидела на камне и, опустив голову, придерживая ее рукой труженицы, раздумывала над пепелищем. В ее памяти проходило все, что случилось на этом месте двадцать седьмого ноября тысяча девятьсот сорок третьего года. Как здесь стучали немецкие автоматы, как трескуче пылал огонь, в котором сгорали обжитые, уютные особым сельским уютом красухинские дома, как в этом треске и свисте каратели одного за другим, расстреливая, приканчивая штыками и ударами прикладов, кидая живыми в огонь, лишили жизни двести восемьдесят красухинских односельчан — старых, молодых, совсем детишек.</p>
   <p>— Послушайте, за что же? — сказал московский скульптор, всматриваясь в прекрасно выполненную фигуру женщины-матери, потерявшей своих детей. — Почему так жестоко?</p>
   <p>— Да потому, — ответил редактор, — что среди этих двухсот восьмидесяти не нашлось ни одного, кто бы выдал немцам партизан, кто бы согласился показать места, где они скрываются после успешных нападений на коммуникации Восемнадцатой немецкой армии, на эшелоны с пополнением для ее частей, на штабы.</p>
   <p>Все разбрелись по пепелищу, каждый по-своему обдумывал то, что видели его глаза.</p>
   <p>«Двести восемьдесят человек! — думал Булатов. — В живых не оставили даже грудных ребятишек. Почему же в мире знают Лидице, знают Орадур, хотя в Лидице ни женщин, ни детей не расстреливали и живьем в огонь никого не кидали, но совсем не знают о псковской, русской Красухе? Почему даже советские публицисты непременно оснастят свои статьи названиями Лидице и Орадур, но о Красухе не вспомнят?» Он думал о том, что вот здесь, на каменистой северной земле, под этим мягко-голубым, светлым, высоким северным небом, где в далекие века рождалось могучее русское государство, должен бы ежегодно исполняться какой-то очень волнующий сердца и чувства народный гимн: что для исполнения его на месте гибели двухсот восьмидесяти верных Родине советских людей должны съезжаться лучшие голоса страны; не по церквам бы, в дыму свечей и ладана, петь иным знаменитым русским тенорам, а вот здесь, над пеплом геройски и мученически павших голубоглазых и русоволосых псковичей и псковитянок.</p>
   <p>— Из всех из них, — услышал он голос редактора, — осталась в живых одна Мария Лукинична Павлова. Случайно осталась. Раненная, свалилась под пол, под сырую солому. Но двое ее детей были брошены в огонь. Представляете?</p>
   <p>Трудно это было представить во всей жестокой действительности, и потому люди молчали.</p>
   <p>— А кто автор памятника? — спросил наконец один из скульпторов.</p>
   <p>— Совсем молодой автор, — ответил редактор. — Девушка. Это ее дипломная работа. У нее у самой три брата погибли в боях Отечественной войны, а сестру немцы угнали в Германию.</p>
   <p>— Вот и видно, что тема прошла через сердце человека, — сказал кубанец. — С холодным сердцем такого не создашь. Можно нагромоздить мечей, щитов и прочего реквизита, раздуть в несусветных масштабах, и все равно те груды камня и металла не будут затрагивать душу, не будут волновать. А тут… Да… Спасибо автору, земной ей поклон!</p>
   <p>Булатова интересовало, известны ли имена тех, кто учинил расправу над красухинцами, понесли ли палачи наказание. Кое-кого, как рассказал редактор, изловили. Но главные-то преступники скрылись, сидят в ФРГ и лелеют мечту о новых, более успешных походах на Восток по дорогам, облюбованным еще их далекими предками, псами-рыцарями, битыми на Чудском озере, неподалеку от Пскова.</p>
   <p>Приезжим захотелось побывать на знаменитых местах Псковщины. Хозяева дали им и такую возможность. К рыбакам? Пожалуйста, к рыбакам. К Вороньему камню? Вот вам Вороний камень, точнее, то место. где он должен бы быть, но не то рассыпался от времени, не то ушел на дно озера. Труворова могила? Вот и она близ обомшелых Изборских стен.</p>
   <p>Долго ходили по дворам Псково-Печорского монастыря. Многие о нем кое-что знали. Знали, например, о том, какую неприглядную роль святые отцы сыграли во время войны, истово сотрудничая с немцами.</p>
   <p>— Вот кто мог бы порассказать о виновниках трагедии Красухи, — сказал Булатов, указывая глазами на типов, сновавших вокруг в черных монашеских одеждах. — Но они. конечно, немы, как рыбы, и глухи, как булыжники монастырских стен.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p id="bdn_36">36</p>
   </title>
   <p>Порция Браун расхаживала по мастерской Свешникова, Липочка цепко рассматривала ее своими пристальными глазами и в мыслях придиралась к каждому движению гостьи. Все-таки эти иностранцы, засевшие в посольствах, представляющие в Москве разные газеты и телеграфные агентства, наезжающие сюда по чьим-то заданиям, нельзя, конечно, сказать — все, но уж очень многие, — все-таки они большие нахалы. Откуда у них этакое самомнение, этакое воображение о своем превосходстве? Почему они так развязны и самодовольны? Посмотрите, как ходит эта мисс! Даже своей походкой, случайно, на ходу забредшего человека, который сейчас и уйдет отсюда, она демонстрирует не то снисходительность к художнику, что-то малюющему под этой стеклянной крышей, не то поощрение сверху вниз, этакое поощрение босса, хозяина, работнику.</p>
   <p>Да, у них, у этих зарубежников, много превосходных вещей. Всяких плащей, шуб, кофточек, туфель, платочков, сумочек, которые так нравятся ей, Липочке. Да, она любит красивые вещи, ей приятно быть хорошо одетой. Но почему за это надо расплачиваться унижением? Да, да, унижением, потому что, принимая услуги иностранцев, причем вот именно такие, связанные с меркантильностью, как ни говори, а унижаешься, делаешься каким-то очень им обязанным, зависимым, второстепенным. Идешь во всем красивом, броском, а все равно ты второстепенный, потому что раздобыл это не тем путем, каким его приобретают первосортные.</p>
   <p>Вот эта Браун — она одета, в общем-то, в дрянцо. А посмотрите, какая самодержавная стать и походка, будто американская мисс вся в соболях, горностаях и бриллиантах!</p>
   <p>За ней на вялых ногах ходит ее, Липочкин, Антонин, художник Свешников. Просто обидно, что он такой вялый и бледный перед этой мадамой, нисколько не энергичный.</p>
   <p>Обычно Липочку не тяготило то, что все организационные дела в семье лежали полностью на ней. Ничего не поделаешь — художник есть художник, он мыслит образами, цветом, светом, у него глаза другие, чем у иных, и мир его совсем другой. Липочка платила за все, за что надо было платить, приобретала необходимое, распоряжалась ремонтами и перестройками, с кем надо связывалась, с кем надо встречалась. Близким своим друзьям она вполушутку-вполусерьез говаривала: «Главный мужик в нашем доме — я, а главная баба — Антонин». Ия как-то ей сказала: «Ты не права, Липа, ты его держишь под колпаком, он у тебя существует, как коза на веревке вокруг вбитого колышка. Ни ты, ни он поэтому несвободны, это может начать тяготить вас, и тогда будет беда». Но у Ийки понятия свободы своеобразные, на них равняться нельзя. Пусть коза, пусть веревка, пусть она, Липочка, пастушка. Лишь бы ему работалось.</p>
   <p>Иногда все же хотелось бы, чтобы Антонин заявил о себе, проявил бы мужскую решительность. Хотелось бы не его заслонять собою, а побыть за его спиной. Вот не таскался бы он сейчас за американской фрей, а что-нибудь бы сказал такое внушительное, веское, отчего фря была бы поставлена на должное место, а он бы возвышался над нею, превосходил ее, торжествовал.</p>
   <p>— Да, — сказала, садясь на стул, мисс Браун и вытащила из сумочки пачку сигарет и ронсоновскую газовую зажигалку. — Безусловно, надо устроить выставку. Как же это сделать? — Она наморщила лоб, глубоко затянулась сигаретой. — Совсем не обязательно, чтобы это было в рамках Союза художников, под эгидой всяких управлений и главков. Это могут сделать ваши друзья. Ваша жена. — Порция Браун благосклонно, обласкивая глазами, взглянула на Липочку. — Тут нужна решимость и больше ничего. Фойе любого кинотеатра или клуба. У вас в Москве много дворцов культуры при заводах и крупных учреждениях. Что тут такого — молодой художник развесит по стенам несколько десятков работ! Приходят друзья, знакомые, почитатели. Вернисаж. Пресса. Я не отвечаю за вашу, советскую, а западная, свободная, можете мне поверить, создаст должное паблисити.</p>
   <p>Ни сам Свешников, ни Липочка ничего определенного ответить ей не могли, оба мямлили, мялись, улыбались. Она ушла, одарив их еще одной ободряющей и поощряющей царственной улыбкой, сказав на прощание, что посоветуется со своими московскими друзьями. Уже вечером она звонила по телефону о том, что все-все в порядке: поэт Богородицкий и другие известные деятели советской культуры разделяют идею выставки работ Свешникова, что скорей всего это будет в одном из домов культуры, об этом уже договариваются, что завтра же она снова приедет в мастерскую, надо начать отбор полотен для выставки, составить список, где и у кого они находятся, взять их там на время — дел, как видите, господа, очень много, и с ними нельзя медлить.</p>
   <p>— Тоник, — сказала Липочка. — Нам, очевидно, тоже надо посоветоваться с друзьями, и, очевидно, нельзя с этим тянуть. А то нас завертит какой-нибудь водоворот, не скоро из него выплывешь. Эта дама чересчур энергична. Я, пожалуй, съезжу к Ие. Она, ты знаешь, и сама не дура, и у нее знакомства…</p>
   <p>Ия при распахнутом во двор окне стучала на машинке. Она была лишь в трусах и в лифчике. Как на пляже.</p>
   <p>— В честь чего это ты? — удивилась Липочка, разглядывая завидную фигуру Ии, пока та доставала из-за шкафа легкий халатик. — Неужели тебе так жарко?</p>
   <p>— Да, знаешь, жарковато. В Москве нынче, как в Сахаре. По радио сообщали, что такой жары не было восемьдесят с чем-то лет. А главное — посмотри туда. Видишь окно? Вон там, на четвертом этаже…</p>
   <p>— Вижу.</p>
   <p>— Там один старый идиот сидит с подзорной трубой. Окно, заметь, темное. Он гасит свет и глазеет на меня. Жена в это время на кухне жарит котлеты. У них бывают жуткие побоища, когда она ловит его возле трубы. Он по всем окнам шарит, не я одна в поле его зрения.</p>
   <p>— А ты бы задернула занавеску.</p>
   <p>— Зачем! Пусть его. Ты не представляешь, какие у них изумительные свары.</p>
   <p>— Ия, на тебя это совсем не похоже. Ты же добрая.</p>
   <p>— К идиотам? Нет.</p>
   <p>Они посидели, поспорили так. В конце концов Ия задернула занавеску. Липочка заговорила о своем.</p>
   <p>— Неужели ты ничего не понимаешь, Липа! — ответила, выслушав ее, Ия. — Если они, такие, предлагают помощь, то, значит, это им почему-то выгодно. Им нужен очередной скандальчик, возле которого они погреют руки. Вот и вся механика. А скандал они раздуть сумеют, был бы повод. Уже сколько такого всякого было! Не хватает, чтобы и вы с Антониной впутались. Знаешь, я посоветуюсь с Булатовым. Если удастся.</p>
   <p>— С Булатовым? — Липочка ошеломленно смотрела на Ию.</p>
   <p>— Да, а что?</p>
   <p>— Но он же…</p>
   <p>— Ах, сейчас начнутся эпитеты, почерпнутые у «Немецкой волны»! Не будь, Липа, дурой. Вас там всех, в вашем мире искусств, друг на друга ловко натравливают эти зарубежные борцы за советское искусство. Каждый такой эпитет, прилипший к тому или иному писателю, художнику, музыканту, — это их успех, их победа, и они наверняка получают за это по таксе. Если укоренилось мнение о Булатове, что он рутинер, сто долларов, если сталинист, — пятьсот, если еще в юности, проявив каннибальские наклонности, съел отца, — уже целую тысячу. Если будет сформулировано, что молодой художник Свешников — фрондер, мисс Браун заработает себе на норковую шубу. Сейчас, кстати, от этих норок все ошалели, и, если на тебе ее к зиме не будет, ты, Липочка, не человек, с тобой порядочные здороваться перестанут. И чтобы хоть как-то отделяться от вашей братии порядочных, я сошью себе из барана, из обычного барана, да-да, и выйду на перекрестки улицы Горького.</p>
   <p>— Тебе можно. — Липочка вздохнула. — Ты даже и без всего, а вон телескопы на тебя наводят.</p>
   <p>— Так вот, — заключила Ия, — завтра посидите дома, а я, если смогу, привезу к вам Булатова. И мы сообща все решим. Так?</p>
   <p>— Уж не знаю, — тянула Липочка.</p>
   <p>— А я знаю. Так! Пошли! Ты можешь катить домой. А я отправлюсь в телефонную будку. Но только учтите с Антониной: ничего этой змее, если она нас опередит, определенного, никаких согласий и обещаний. Они расстались на углу. Ия вошла в будку автомата.</p>
   <p>— Василия Петровича? — ответил ей уже знакомый женский голос. — По весьма приятному контральто я вас, кажется, научилась узнавать, милочка. Увы, его нет дома. Должна вас огорчить. И не льстите себя, пожалуйста, надеждой, что вы единственная, с кем он проводит время. Не льстите. — Трубка была повешена. Звучали короткие гудки.</p>
   <p>Чего же тут льстить или не льстить! Не за препровождением времени обращается она на этот раз к писателю Булатову. А за очень и очень важным общественным, а может быть, и государственным делом. Если он способен был заниматься тем. чтобы помочь советской женщине вырваться из Турина, куда ее занесла нелегкая, то судьба художника Свешникова — дело нисколько не менее важное.</p>
   <p>Ия решила доехать до дома, где жил Булатов, и самым вульгарным образом, как делают истеричные почитательницы знаменитых теноров, дождаться его у подъезда. Когда бы он ни вернулся оттуда, где он не только с ней проводит свое время.</p>
   <p>Улица была вся каменная, без палисадников, без сквериков, в которых можно было бы найти скамейку. Ия ходила и ходила по тротуару, постукивая каблуками и чувствуя, как у нее все тяжелеют и тяжелеют ноги. Эта однообразная, размеренная ходьба неимоверно утомительна.</p>
   <p>Булатов подъехал, когда у нее уже шумело и стучало в голове. Она как-то странно дернулась навстречу ему, вышедшему из машины, и невольно вспомнила утверждение одного американского профессора: «Усталый человек — безумный человек». Да, усталость делает человека не совсем нормальным. Он вял, недееспособен, раздражителен, даже злобен. Ия чувствовала, что в этот момент она и на самом деле совсем не такая, какой бы ей надо было быть.</p>
   <p>— Ия?! — сказал Булатов. Он все еще не отвык удивляться ее неожиданным появлениям.</p>
   <p>— Представьте, Василий Петрович, я. Но такая, которая уже не в силах стоять на ногах. Можно сесть в вашу машину?</p>
   <p>— Пожалуйста! — Он вновь отомкнул замкнутую было дверцу «Волги».</p>
   <p>— Я разгуливаю здесь третий час. По камням. На каблуках.</p>
   <p>Она села, выпрямила ноги и почувствовала такое облегчение, такое блаженство, что даже зажмурилась от удовольствия, от радости. «Вот сейчас, скоро, через несколько минут, я уже буду совсем другая, не затасканная кляча».</p>
   <p>И в самом деле, посидев под его молчаливо вопрошающим взглядом, она заговорила:</p>
   <p>— Не пугайтесь, Василий Петрович, на этот раз ничего личного. И это даже не скрытый повод для того, чтобы побыть с вами. Дело вот в чем… — И она стала пересказывать все, что ей рассказала Липочка. — Понимаете, Василий Петрович, у меня ощущение, что тут хотят погреть руки. А вы как думаете?</p>
   <p>— Представьте себе, так же, Ия. Вы правы, и вы правильно сделали, что так остро отреагировали на эту историю. Беда наша в том, что мы ко многому пригляделись и стали спокойно проходить мимо такого, которое бы лет пятнадцать-двадцать назад нас спокойными не оставляло. Кто-то там другой все должен видеть, а только не мы. Там, мол, умнее нас люди есть, им виднее, им карты в руки. Вы молодец. Только не знаю, как сам Свешников к моему участию отнесется. А впрочем, это не важно, как он. Важно, как мы с вами. Ну что же, завтра, считаете, надо поехать.</p>
   <p>— Да, завтра, Василий Петрович. И хорошо бы прямо с утра. Та американская баба не дремлет. Она очень деловая дрянь. Я познакомилась с ней у отчима на рауте. Пронзительная. — Видя, что он собирается включать мотор, Ия почти закричала: — Нет, нет, я сама, сама доеду! На метро. Вам и так достанется. Я же звонила вам и кое-что выслушала в порядке назидания.</p>
   <p>— Что же именно? — Он все-таки включил мотор и прислушивался к его работе.</p>
   <p>— Я не сплетница, — ответила Ия, смиряясь с тем, что ее все же до везут до дому. — Между прочим, — сказала она, стараясь сделать это как можно безразличней, — что-то о вас не слышно в последние дни: ни по радио, ни в газетах — нигде.</p>
   <p>— В Псков ездил с товарищами. Несколько чудесных дней.</p>
   <p>Ия молча завидовала тем, с кем провел в Пскове эти несколько дней Булатов. До чего бы ей хотелось побывать там вместе с ним!</p>
   <p>Назавтра, оставив машину на улице, они через двор шли к мастерской Свешникова.</p>
   <p>— А что, если она уже там? — волновалась Ия.</p>
   <p>— Ну и что? Объяснимся. Вам она знакома, но и мне тоже.</p>
   <p>Порции Браун в мастерской не было. Свешниковы встретили Булатова настороженно. Особенно Липочка. Она смотрела на него исподлобья, сторонилась, держалась на расстоянии. Свешников хотя и подал руку, но растерянно, деланно, неуклюже.</p>
   <p>Булатов сел, окинул взглядом стены, улыбнулся той открытой, понимающей улыбкой, которую так любила Ия, и сказал:</p>
   <p>— Может быть, мой и ваш молодой друг Ия натворила бед, притащив меня к вам, незваного, и, может быть, вам совершенно ни к чему мое у вас появление, но, дорогие товарищи Свешниковы, в той ситуации, в какую вас хотят втянуть, не стоит отмахиваться ни от кого, протягивающего руку.</p>
   <p>— Но мы и сами не дадим себя втянуть. — сказал Свешников. — Ко мне, знаете, приходили — письмо какое-то требовали подписать. Я не стал подписывать. Вы, может быть, не знаете моей биографии?</p>
   <p>— Знаю, Антонин Иоакимович, знаю. — Булатов снова улыбнулся. — И если быть честным, в последнее время слежу за вашим творчеством и далеко не все ваши деяния одобряю. У меня о вас даже как-то был разговор с молодыми рабочими на одном московском заводе. Очень они вас ругали за то, что вы позволяете хвалить себя западным радиостанциям.</p>
   <p>— Я позволяю! Как это я могу позволять или запрещать? — засуетился Свешников. — Они сами!..</p>
   <p>— Но вы разве где-нибудь выразили публично свое отношение к этому? Нет же. Ну, народ и делает выводы: нравятся, значит, эти похвалы товарищу Свешникову. Вы такого молодого человека — Феликса Самари на — знаете?</p>
   <p>— Росли с ним вместе!</p>
   <p>— Он обращался к вам от имени рабочих своего завода с тем, что бы им прийти к вам в мастерскую?</p>
   <p>— Да, было, было такое дело. — Ну и что вы ответили?</p>
   <p>— Василий Петрович! — воскликнул Свешников. — Меня и так все у нас ругают. А придут еще они, ничего в искусстве не понимающие, начнутся вопросы в духе передовиц… Одна трепка нервов. Ни к чему это.</p>
   <p>— А я бы на вашем месте встретился с ними, попытался раскрыть мир, каким вы живете, попытался убедить их в том, что мир этот прекрасен, если он действительно прекрасен. Но для этого надо быть самому убежденным, полностью убежденным в том, что мир твой прекрасен.</p>
   <p>— А ваш каков мир? — вдруг резко сказала Липочка. — Вот на вашем, на своем месте? Не на месте Антонина Свешникова.</p>
   <p>— То есть что вы хотите сказать, не совсем вас понимаю? — Булатов смотрел в ее синие глубокие глаза, холодные, но красивые. «Это для меня они такие холодные, — думал он. — Наслушалась, начиталась вся кого».</p>
   <p>— Что? Да то! — Липочка была непреклонна в своей резкости. — Вы постоянно взываете: служить рабочим и крестьянам, во имя рабочих и крестьян, с точки зрения рабочих и крестьян! А где же в таком рабочекрестьянском мире место нерабочим и некрестьянам? Вот объясните!</p>
   <p>— Постараюсь. Но сначала вы мне ответьте на один анкетный вопрос. Вот видите, Иинька, — он обернулся к Ие, — не могу без анкет, вы правы. Так ответьте, пожалуйста, какого вы, граждане дорогие, происхождения? Вот вы! — Он указал на Липочку.</p>
   <p>— Пожалуйста! Дед был крестьянином, отец на рыболовном судне в Архангельске работал. Машинистом.</p>
   <p>— Прекрасно! А ваши родители, Антонин Иоакимович? Они, я знаю, были разведчиками во время войны, а происхождение, происхождение?</p>
   <p>— Дед — сельский священник, а его сын, мой отец, вот чекист. Бабка — крестьянка.</p>
   <p>— О том, как вы с ней пробирались из-под Порхова в Ленинград, мне кто-то рассказывал, — сказал Булатов. — Вернемся к деду. Священник, говорите. А его отец, то есть ваш прадед?</p>
   <p>— Не знаю. Возможно, тоже поп. А может быть, и крестьянин.</p>
   <p>— Это, откровенно говоря, затрудняет дальнейшие рассуждения. Все мы, здесь собравшиеся, оказались… Я, кстати, тоже крестьянского корня… Вот, кажется, только Ия из рабочего класса… Точнее, ее отец.</p>
   <p>— Дед, — сказала Ия. — Отец после школы пошел прямо в военное училище.</p>
   <p>— Да, это осложняет дело. Но все равно, попробуем разобраться. Рабочие и крестьяне производят все материальные ценности на земле, без которых духовная жизнь была бы просто невозможна, ее бы не было. В старые времена… да и сейчас в капиталистическом мире… вопрос решался и решается так: удел одних — производить хлеб и прочее, а другие, пользуясь этим, лишь мыслят, лишь истончают свои чувства, изощряются в искусствах, гурманствуют духовно, живут жизнью обеспеченной за счет труда других. Марксизм и марксисты требуют: долой эту чудовищную несправедливость, тот, кто производит блага жизни, тот ее и хозяин, подлинный хозяин, и отсюда ведется весь счет, от этой отметки.</p>
   <p>— Ну так, а мы-то куда? — не выдержала Липочка.</p>
   <p>— Вы-то или, вернее, мы-то? — Булатов посмотрел на нее. — А мы, если мы люди порядочные, должны все свои силы приложить к тому, чтобы такая несправедливость, когда одни везут, а другие погоняют, на земле кончилась бы, как кончилась она у нас в стране. Разве не захватывающее дело — служить тому, чтобы и рабочие наши и крестьяне в изобилии получали духовную пищу, пользовались бы всеми духовными благами, накопленными человечеством?</p>
   <p>— Вот видите — служить! — сказала Липочка. — Мы, оказывается, должны только служить. Где же тогда равноправие?</p>
   <p>— Да, служить, служить! — сказал Булатов. — Ничего не поделаешь. Не мы с вами выращиваем хлеб. А они, труженики. Выращивайте его сами, и никому служить не будете. С головы-то на ноги все встало. Раньше было по-другому. Было и ушло. Можешь — выращивай хлеб, к другому тянет — не забывай, чей хлеб ешь. Когда ты ощутишь всю историческую важность служения классам творцов, то ты будешь делать это с радостью, оно станет делом твоей жизни.</p>
   <p>— А если не ощутишь? — Липочка не могла успокоиться.</p>
   <p>— Вот тогда возникает конфликт с временем, с классами, с историей, с исторической неизбежностью. Вот тогда вам захочется тех порядков, какие существовали у нас до семнадцатого года, или тех, которые пока еще сохраняются в буржуазном мире. Начинаются вопли о несвободности творчества, вздохи: о том, что нам-де не хватает демократии. А затем появляется Порция Браун. Кстати, она уже идет, вон там, во дворе! — Булатов смотрел в окно.</p>
   <p>На звонок отворила Липочка. Войдя, Порция Браун скользнула взглядом по лицу Булатова, еще раз взглянула и еще раз.</p>
   <p>— Да, да, мисс Браун, — сказал он. поняв ее взгляды. — Вы не ошиблись. Это я.</p>
   <p>— О! — Порция Браун улыбнулась весьма кислой улыбкой. — Какая встреча, господин Булатов!</p>
   <p>— Она вас, вижу, не слишком радует.</p>
   <p>— Нет, почему же?</p>
   <p>— Хотя бы уж потому, что, видимо, всегда неприятно встречаться во второй раз с человеком, которого после первой встречи оболжешь и будешь знать, что ему об этом известно.</p>
   <p>— О, господин Булатов, вы имеете в виду ту статью? Но мы же западная, свободная пресса. У нас так принято: мы не только расточаем комплименты, мы говорим все, что думаем. У нас свобода.</p>
   <p>— Свобода врать, клеветать, шельмовать? Мне казалось, что свобода тогда свобода, когда ты уверен, что тебя не опакостят, не оболгут. А что за свобода, если ты все время должен ходить с кастетом в кармане и ждать встречи вот с такими, как вы, мисс Браун? Уж простите за прямоту, за свободу открыто выражать свое мнение. Вы не читали этой статейки мисс Браун? — Булатов обратился к Свешниковым. — Поразительная статейка! Мисс несколько лет назад провела в разговорах со мной три или четыре часа. Я полагал, что имею дело с леди…</p>
   <p>— Господин Булатов! — Порция Браун вся натянулась, как струна, вскинула голову. — Вы забываетесь!</p>
   <p>— Нет, что вы, у меня прекрасная память. Она, товарищи, до того дописалась… Ну, что я каннибал, перекусываю горла и прочее — это само собой, это для нее мелочь. Нет, она дописалась даже до того, что, прощаясь с ней, я, дескать, похлопал ее по некой части организма… До чего, мол, дремуч и почвенен сей догматик. Чтобы, милая мисс, на этот раз вы написали правду, я на самом деле это сделаю. Аванс, как говорится, был даден. — И Булатов слегка хлопнул ее пониже спины. — Вот теперь все на месте: что было, то было.</p>
   <p>Мисс Браун размахнулась, стараясь, надо полагать, влепить историческую пощечину, рассказ о которой пошел бы во все западные газеты под аршинными заголовками. Но Булатов ловко поймал ее руку.</p>
   <p>— Зачем же так волноваться, мадам? Вас совсем не волновало, когда вы подобную ситуацию изображали с помощью чернил. За описание этого вы спокойненько получили гонорар.</p>
   <p>— Я буду жаловаться! Я пойду к нашему послу! Я добьюсь приема в Верховном Совете!</p>
   <p>Булатов смеялся. И, как ни странно, не могла удержать восторженной улыбки и Липочка. Ие показалось, что это уже чересчур, то, что сделал Булатов, это ни для его возраста, ни для его положения. А Свешников нервно потирал руки.</p>
   <p>Мисс Браун бросилась к дверям, ее не удерживали. Она двинула дверью изо всех сил, дверь выстрелила, как из пушки.</p>
   <p>— Что вы на все на это, товарищи, скажете? — спросил Булатов, сам немало смущенный своим неожиданным жестом, сделанным под влиянием минутного импульса. — У вас нет рюмки чего-нибудь?</p>
   <p>— Сейчас, сейчас, все будет!</p>
   <p>Липочка кинулась накрывать на стол. Бутылки, графины, банки консервов.</p>
   <p>Свешников чесал за ухом, ухмыляясь.</p>
   <p>— А в общем, вы ее здорово, Василий Петрович! Может быть, так и надо, а? А то мы все как-то благостно… Диалог двух систем… В духе взаимного понимания, сердечности и так далее. А она действительно описала это в своей статье? Ну скажите, пожалуйста!</p>
   <p>Ия смотрела на Булатова все более и более строгим взглядом. Ей было обидно, что он сделал так; та шкура недостойна была этого; он не должен был ее касаться, не должен. У нее даже слезы выбились из-под ресниц. Она почувствовала их и незаметно для других стерла пальцем.</p>
   <p>— Да. да, — сказал Свешников, — собаки они в общем-то. Заглядишься — сожрут. Я тоже за ваше здоровье. Это хорошо, что Ия нас познакомила.</p>
   <p>Напряжение первых минут ослабевало, разговор пошел свободней, перебрасываясь с предмета на предмет, хотя никто не забывал того главного, во имя чего и состоялась эта встреча.</p>
   <p>— Не надо вам сейчас никакой выставки, дорогой товарищ Свешников, — сказал вдруг Булатов. — Слетится воронье, — он кивнул в сторону двери, в которую полчаса назад выскочила Порция Браун, — начнутся провокации. К чему вам это?</p>
   <p>— Но они жмут, они ходят, бегают ко мне!.. Не сидеть же нам с Липой запертыми на ключ!</p>
   <p>Подумав, Булатов достал из пиджачного кармана большой конверт и начал извлекать из него одну фотографию за другой.</p>
   <p>— Всмотритесь, — говорил он, передавая их Антонину и Липочке. — Как, по-вашему, что это? И где?</p>
   <p>На фотографиях были запечатленные с разных направлений камни и одинокие березы деревни Красухи, обелиск над братской могилой и скорбная, поразительно живая и впечатляющая фигура женщины, вырубленная из серого гранита.</p>
   <p>Свешников схватил снимок и не мог оторвать от него глаз.</p>
   <p>— Где поставлен такой памятник? В связи с чем? Когда? Кто автор?</p>
   <p>— Если говорить с полной откровенностью, — ответил Булатов, — то его автором должны быть вы, и только вы, и очень жаль, что это не вы. Памятник стоит в псковской деревне Красухе…</p>
   <p>— Красуха?! — выкрикнул Свешников.</p>
   <p>— Да, Красуха. Та самая Красуха. откуда вы с вашей бабушкой ушли в Ленинград и где начали свою работу среди немецких войск ваши родители, а двумя годами позже разыгралась кровавая трагедия…</p>
   <p>Булатов рассказывал о судьбе Красухи, о двухстах восьмидесяти расстрелянных и сожженных. Свешников сидел, опустив голову на руки, слушал, молчал. Было видно, что он и подавлен тем, что слышали его уши, и взволнован до самых скрытых душевных глубин, и одновременно зажжен еще не ясной, но настойчиво разрастающейся беспокойной мыслью, которая уводила его с московского двора, где располагалась его мастерская, туда, на Псковщину, в его далекое, трудное детство.</p>
   <p>— Съездили бы, — сказал Булатов. — Посмотрели бы своими глазами. С людьми бы повстречались. Там есть женщина, которая все это пережила и оказалась единственной, кто вышел живым из этого ада.</p>
   <p>— Да, да, — вдруг согласился Свешников. — Замкнем здесь, Липа, все на ключ и поедем. Жива, говорите? И с ней можно встретиться?</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p id="bdn_37">37</p>
   </title>
   <p>Дело с разводом все тянулось. Оно было канительное, и Лера постоянно вспоминала спектакль о польской актрисе и советском офицере, которым закон помешал пожениться. Она с еще большим основанием, чем прежде, считала тот закон мудрейшим из мудрейших, а вот другой, который создавал человеку столько препятствий на пути к разводу с ненавистным, чужим человеком, вот этот, конечно же, был, по ее мнению, чудовищным; он-то действительно заслуживал осуждения в пьесах, в кинофильмах, в романах.</p>
   <p>Лера не знала законов, не знала бесчисленных строгих правил и инструкций, да и знать их не хотела, и она бы даже не подумала заниматься всей этой бракоразводной пакостью, если бы не Феликс. Он настаивал на том, чтобы она развелась как можно скорее, и они бы тогда поженились. «Конечно, в так называемый дворец бракосочетаний мы с тобой не пойдем, — говорил он ей. — Насколько я тебя уже знаю, ты тоже против пошлостей с фатой, с автомобилями, на которых изображены обручальные кольца, и прочей мещанской требухой. Кто только надумал вытащить это из нафталина? Никаких демонстраций с плакатами и транспарантами как будто бы не было, никаких выступлений масс с требованиями: „Фаты, фаты! Обручальных колец!“ — тоже. Тихонько, по чьей-то единоличной воле, выползло это, подобно клопам из-за старых обоев». И регистрация-то брака, как считал Феликс, в условиях социалистического общества — простая формальность; желающие могут ее соблюдать, а кто не желает, может обойтись и без нее.</p>
   <p>«Ну и обойдемся», — согласилась было с его рассуждениями Лера. «Нет, — сказал он, — у нас с тобой тот случай, когда регистрация просто необходима». Феликс хитрил. Он боялся потерять Леру. Лера была для него так хороша и желанна, он так ее полюбил, такую радость принесло ему чувство к ней, что он понял: вот настоящая-то любовь, которая бывает, может быть, раз в жизни. Но Лера. пока она не развелась там и пока не оформлена должными бумагами здесь, была в его глазах еще несвободной, такой, когда кто-то чужой еще может заявлять на нее свои какие-то права. И, кроме того, Феликсу казалось, что при его необъятной любви к ней она-то все еще недостаточно твердо решила все для себя, что она колеблется, сомневается, раздумывает.</p>
   <p>Лера знала эти волнения Феликса, он говорил ей о них то и дело, она бы и рада его успокоить, ни о чем больше не раздумывать, поступать только так, как хочет он. Но как же не раздумывать? Как не считаться с действительностью? Во-первых, она не разведена. Во-вторых, Толик. В-третьих, да, да, она на три года его старше. «Значит, ты меня не любишь, — сказал ей Феликс, — если способна вот так спокойненько взвешивать все эти „во-первых“ и „в-третьих“?» «Нет, напротив, это значит, что я тебя люблю! — ответила она ему. — Если бы не любила, то, пожалуйста, на тебе, получай и чужого сына и старую, пожившую бабу!» Все их встречи стали заканчиваться мучительными перепалками. В довершение ко всему, вместо того чтобы прислать согласие на развод, Спада прислал письмо.</p>
   <p>«Развод получишь, — писал он Лере, — когда пройдешь все семь кругов ада. Нет, не думай, твоего полурусского сыночка я у тебя требовать не стану, возьми его себе на память обо мне, об Италии. Нет, не в нем дело. А в том, что и ты и твой Булатов набегаетесь, как у вас там, в Советском Союзе, называют, по инстанциям. Я уже послал письмо в партийный комитет этого ловеласа о том, как он проводил с тобой время в Турине, как подло и нагло законную жену законного мужа таскал к себе в гостиницу, как переманил тебя в Москву, стоптав в хлопотах об этом все свои каблуки. Вы еще повертитесь, покрутитесь с ним перед своей общественностью. Вот когда тебя вместе с ним все оплюют, катись тогда на все четыре стороны, и еще катись…» — Дальше шли целых четыре строки матерщины, омерзительных слов о ней и обращенных к ней. Звучало это так обнаженно грязно, так страшно, что в первые минуты Лере стало физически скверно, сна почувствовала, как на ее лбу, на висках выступили холодные капли. Ее даже шатнуло. Она села на стул. Затем пришла мысль о том, что гадость эту Спада приписал лишь для того, чтобы Лера никому не смогла показать его письмо. Он раскрывается в этом письме во всей своей отвратительной сущности, но попробуй предъяви письмо с такой припиской в суд или в партийный комитет, о котором, помянул Спада! Это же ужас, ужас! И отрезать грязные строки нельзя — не будет подписи.</p>
   <p>Лера взяла спички и сожгла листки письма вместе с конвертом. От того, что в доме не стало этих гадостных слов, сделалось легче. Но все же Спада сумел ввести в ее сознание отнимающий силы яд. Как же гнусен был человек, с которым она провела столько лет! Вот как на самом-то деле думал он о ней, с притворной заботой и регламентированной нежностью целуя ее пальцы; такой считал, обнимая, в качестве такой держал в своем доме. Не потому ли столь официальны и прохладны были всегда к ней его родители? Взял, мол, сынок девку на время, поиграется и отправит обратно, откуда взял. Обойдется это им во столько-то тысяч, или сотен тысяч, или даже миллионов лир. Они, такие расчетливые — и родители и их сынок, — наверняка все это давным-давно подсчитали. Интересно, во сколько же она им обошлась?</p>
   <p>Лера окинула мыслью жизнь, прожитую с Бенито Спада, с первых букетиков гвоздики в Москве до ежегодных пансионов в Вариготте, до ее поездок на его машине по Ломбардии, Лигурии, Тоскане. Нет, он не разорился, девка, в общем-то, оказалась недорогой. Ни бриллиантов, ни жемчугов не накупала, ни собольих шуб, ни горностаевых палантинов, даже ни транзисторов и ни магнитофонов — несколько платьишек, да туфель, да каких-то блестящих и пестрых мелочей, которые в Советском Союзе носят обобщенное наименование предметов ширпотреба.</p>
   <p>Не разорился, не разорился. За что же такая ядовитая злоба, откуда желание причинить боль, исковеркать жизнь не только ей, но еще и ни в чем не повинному человеку— Василию Петровичу Булатову? В памяти перед ней пошли лица могучего Эммануэле, старого, седенького Пьетро, лохматого Пеппо, Луиджи, композитора Чезаре Аквароне, мечтавшего побывать в Советском Союзе. Все они или делались каменными при упоминании имени Спады, или усмехались, в лучшем случае кривились и, щадя ее, как-то неопределенно кивали. Даше синьора Мария Антониони не скрывала своей неприязни к человеку, который при рождении получил имя в честь Муссолини.</p>
   <p>Стояли теплые, ясные летние дни. Но для Леры и Феликса эти дни были наполнены напряжением, волнениями, любовь их была такой трудной, что не хотелось есть, не было сил спать, невозможно было ни на чем сосредоточиться.</p>
   <p>— Феликс, — сказала Раиса Алексеевна, с тревогой наблюдавшая за сыном, за его состоянием. — Напрасно ты молчишь, милый. Я понимаю, может быть, не все, но многое. У тебя есть девушка, и у вас с ней что-то неладно. Я же слышу звонки, ваши переговоры, вижу твою нервозность. Ты бы рассказал нам с отцом. Обдумали бы вместе. Ты похудел, даже мало сказать — похудел, отощал просто. Нельзя же так! Вот — Нонна. Вышла замуж и, кажется, довольна. Ты ее давно не видал?</p>
   <p>— Давно. И при чем тут Нонна?!</p>
   <p>— Это к слову. К тому, что рано или поздно у человека все устраивается, ни из чего не надо делать трагедий. Жизнь идет, и сопротивляться ей незачем.</p>
   <p>Феликс невесело усмехнулся.</p>
   <p>— Ты, помню, в пристрастии к философии обвиняла папу. А оказывается, и ты философ.</p>
   <p>— Судьба родителей, матерей и отцов — нелегкая судьба, Феликс. Кем только не станешь, будучи матерью-то или отцом! Сам узнаешь со временем и поймешь нас. Давай-ка выкладывай все начистоту! Почему ни разу не привел ее домой? Почему прячешь? Чего стесняешься?</p>
   <p>— Замужняя она, понимаешь! — в отчаянии выкрикнул Феликс.</p>
   <p>— Еще этого не хватало! — Раиса Алексеевна даже руки выставила ладонями вперед, как бы защищаясь от напасти. — Отбивать чужую жену? Феликс!</p>
   <p>— Ушла она от мужа. Уехала. Там все кончено. Развода только нет. Понимаешь? — И он с трудом, как бы отламывая слова от своего тела, с болью, чуть ли не со стоном, стал рассказывать Раисе Алексеевне историю Леры.</p>
   <p>С грустью слушала Раиса Алексеевна, глядя печальными, любящими глазами на своего такого хорошего, умного, талантливого, но несчастного, очень несчастного сына. Ничего у него не получалось. Ни к искусствам, ни к наукам, как ни старалась она, не приобщился. В аспирантуру не пошел. Жену, хорошую, спокойную, положительную, потерял. И вот тебе — какая-то крым, рым и медные трубы прошедшая особа, и уже с ребенком, и на три года его старше, забрала мальчика в руки так, что он белого света не видит.</p>
   <p>— Не знаю, не знаю, — сказала она, выслушав его рассказ, — что уж и посоветовать тебе, дружок. И ребеночек уже есть, значит?</p>
   <p>— Какое это имеет значение? Ты не с того начинаешь, мама. Это же отсталый, старый, мещанский взгляд.</p>
   <p>— Ну ведь и я не молоденькая. Мне по-другому думать трудно.</p>
   <p>— Жаль, мама.</p>
   <p>— Нет, нет, ты из моих слов ничего не заключай, — поспешила сказать Раиса Алексеевна. — Дело очень серьезное, Феликс. Давай отца дождемся. У них отчетно-выборное в главке. Видишь, как поздно, а его все нет. Расскажем отцу. Он нас с тобой умнее. Надеюсь, этого ты оспаривать не станешь.</p>
   <p>Отец пришел бодрый и веселый.</p>
   <p>— Ух, баня была! Одного бюрократа с таким песком чистили — как жив остался, удивляюсь!</p>
   <p>— Уж не тебя ли? — с тревогой спросила Раиса Алексеевна.</p>
   <p>— А я что, бюрократ, по-твоему? — Сергей Антропович даже вилку отложил— так удивило его это высказывание Раисы Алексеевны. — За все время, что ты меня знаешь, разве были такие сигналы?</p>
   <p>— Да нет. не так ты меня понял. Просто сейчас время такое: как человек пожилой, так его непременно в каких-нибудь грехах обвиняют. Время неосмотрительное.</p>
   <p>— Ничего, ничего! Очень осмотрительно сегодня шло дело. Моего зама проработали. Доклад выслушали спокойно, прения шли благополучно, вот-вот и конец уже был виден. Вдруг встает одна наша старая работница, еще с довоенных лет в наркомате была, опытная, справедливая, и как давай по моему заму реактивными бить! Все ему выдала: сотрудников он не принимает, ни с кем не советуется, дурацкие отчетности придумал, шофер у него не шофер, а человек на побегушках. Куйбышева вспомнила. Орджоникидзе вспомнила, с которыми она работала. А вы, говорит, молодой, да ранний. Вам еще только тридцать восемь. Что же к пятидесяти из вас сформируется! Бронзой с головы до ног оплывете! Что поднялось! Давно у нас так откровенно не говорили. Каким-то, знаешь, добрым ветром большевизма потянуло! А то в «великое»-то, пережитое нами, десятилетие на людей, как на кнопки, нажимали. А кнопки, как известно, безголосы. Осуждали понятие «винтики». Но винтики работают — они рабочая часть машины. Кнопки же — они и есть кнопки, управленческая деталь.</p>
   <p>— Погоди, — сказала Раиса Алексеевна, — ну, а ты? Ты же начальник. Под твоим руководством твой заместитель работает. Ты вместе с ним в ответе. А тебе?…</p>
   <p>— Мне, мать, тоже досталось… Я не возражал. Согласен. Виноват, что не трогал этого гуся. Из самых что ни на есть беспринципных соображений. Чтобы не обвинили в том, что молодых зажимаю. Да, мать, да, дал ему до рогу, хотя видел, кто он, и что он, и как ведет себя. Поначалу говорил ему, пытался внушать что-то. А он этак, знаешь, высокомерненько сказал мне раз: «Знаете, Сергей Антропович, давайте условимся не учить друг друга, как жить, как работать». Я и не стал учить. И обо всем этом честно сказал сегодня коммунистам. Меня за это не одобрили, нет. Но ему-то, ему-то всыпали! — Сергей Антропович искренне был доволен тем, как прошло собрание. Он радовался, не скрывая этого. — Ведь только так, прямыми, честными словами, критикой, не взирающей на лица, мы можем всерьез бороться с нашими недостатками и побороть их. Других путей нет.</p>
   <p>— А что же с ним будет, с твоим замом? — спросил Феликс.</p>
   <p>— Ну что будет! Ничего особенного. Учить его будем. Такая встряска, как сегодня, слона может заставить призадуматься — не то что человека. Не сделает выводов — новый разговор поведем. Важно, что извлекли его из капсюльки неприкосновенности. Такой, знаешь, модный, «шипром» за версту пахнет, набрильянтиненный. Манекен с витрины — как такого тронешь. И вот на тебе! Тронули. Замечательно! Может быть, получится из него человек. Вообще-то малый не без головы. Петрит. Если вот так пальцем укажешь — то-то и то-то, неплохо сделает. А сам… Сам в плену ложных идей и представлений, а потому постоянно буксует на холостом ходу. Не столько пять рабочих дней у него в голове, сколько два выходных. Едва до пятницы дотягивает. А тогда — магнитофончики, пластиночки, буги-вуги…</p>
   <p>— А у нас свои беды, — без всяких предисловий сказала Раиса Алексеевна. — Сынок наш в женщину влюбился, которая старше его, замужняя да еще и с ребенком.</p>
   <p>— Ну, мама! — запротестовал Феликс. — Если так объяснять, то лучше уж совсем не надо.</p>
   <p>— Вот и объясняй сам.</p>
   <p>Снова вынужден был рассказывать свою историю с Лерой Феликс. Теперь он се уже сокращал, выбрасывая подробности и то, что считал необязательным говорить отцу.</p>
   <p>— Да, — сказал Сергей Антропович. — Беды, конечно, беды! Но в общем-то ничего особенного, мать. В книжках об этом читаешь — кому сочувствуешь? Вот таким, страдающим. Не так, что ли? А когда своей семьи коснулось — прямо-таки беда, да и только. Жизнь. В ней все бывает. Позаковыристей, чем в книжках. Привел бы ты ее сюда, даму своего сердца, показал бы, потолковали бы…</p>
   <p>— Вот и я говорю, — подхватила Раиса Алексеевна. — Чего прячешь!</p>
   <p>— «Привел»! — сказал Феликс. — Вы очень странно рассуждаете. Да она, может быть, и не пойдет со мной. Еще ничего не ясно. Может быть, она и не согласится быть со мной. Чудаки! Будто я ее спасаю, да? Как в старину, позор покрываю? Позора нет, спасать не от чего. С ней по-хорошему надо, по-настоящему.</p>
   <p>Сергей Антропович ерошил свои седые волосы, пропуская их сквозь пальцы.</p>
   <p>— Веди по-хорошему, будем по-настоящему. А кто против? — Он окинул всех взглядом. — Кто воздержался? Нет. Принято единогласно. Скажи, что мы приглашаем ее в гости. Совершенно официально. Хочешь, письмо ей напишу?</p>
   <p>— Письма не надо. Так передам. Но у нее же…</p>
   <p>— С ним пусть и приходит, — догадался Сергей Антропович. — Уж все сразу. Только без того туринского стрекулиста. Он, видать, вроде моего зама штучка. В плену ложных идей и представлений.</p>
   <p>— Он просто сволочь, — сказал Феликс.</p>
   <p>Сергей Антропович усмехнулся.</p>
   <p>— В делах сердечных соперник всегда сволочь. Ты не оригинален, Феликс. Словом, договорились. На воскресенье, что ли?</p>
   <p>В воскресенье Феликс с Лерой и с Толиком приехали на дачу электричкой. Сергей Антропович предлагал вызвать машину. Феликс отказался: «Если уж у вас возрождается критика, невзирая на лица, тебе, отец, могут на очередном собрании вполне справедливо сказать: детишек на казенной машине катаешь! Лучше этого не надо. Душа спокойней, не правда ли?»</p>
   <p>Уговорить Леру поехать было нелегко. Она почему-то страшилась встречи с родителями Феликса. Она не могла дать себе ясного отчета, почему. Может быть, потому, что все еще не разведена с одним, а уже завязала отношения с другим или что старше Феликса, да вот и Толик?… Как бы там ни было, но путь от электрички до калитки дачи Самариных показался ей тем самым библейским восхождением на Голгофу, которое всегда в таких случаях вспоминают.</p>
   <p>И для Самариных минута встречи была полна напряжения: что такое явится сегодня перед ними, и не оказаться бы неловкими с этим соприкоснувшимся с их жизнью неведомым существом, не вспугнуть бы его незаслуженно какой-нибудь пустяковой мелочью, порой вырастающей до катастрофических размеров.</p>
   <p>Одно короткое мгновение стояли друг перед другом в молчании приехавшие и встречающие. У Раисы Алексеевны мелко задергалось под глазом. Спокойными были двое: Сергей Антропович и маленький Лерин парнишка с античным именем Бартоломео. Но если для парнишки его спокойствие было совершенно естественным, то Сергей Антропович прилагал усилия для того, чтобы казаться таким. Как там ни говори, а происходило весьма немаловажное событие, от того или иного исхода которого зависит многое.</p>
   <p>Но все это лишь мелькнуло.</p>
   <p>— Лера, — назвал ее имя Феликс, взяв Леру за локоть, и побледнел еще сильнее.</p>
   <p>— А этого молодца как зовут? — Сергей Антропович присел перед мальчишкой, отчего Раиса Алексеевна испугалась: сможет ли подняться сам? Но он не только легко встал, но поднял на руки и Лериного сына. — Как зовут-то тебя, спрашиваю?</p>
   <p>— Толик.</p>
   <p>— Превосходно. Пошли чай пить. За стол еще не садились.</p>
   <p>Ждем вас.</p>
   <p>Страшная минута прошла. Дальше было легче.</p>
   <p>Расселись за столом. Масло, сыр, варенье стали передвигать друг другу в вазочках и на тарелках. Наливался чай в стаканы и чашки. С криками изгоняли с веранды осу, которая пока лезла только в варенье, но могла полезть и за шиворот кому-нибудь. Сергей Антропович спросил, кто Лера по образованию.</p>
   <empty-line/>
   <p>— Историк, — ответила она. — Именно по образованию. Вы правильно спросили. А по специальности, как говорят обычно, никто. Специальности не получила, потому что еще не работала. Так сложилось.</p>
   <p>Сергей Антропович затеял разговор об истории, о том, как неустойчива эта наука, как ее перекраивают все, кому не лень и кто имеет на то власть. Лера согласилась с ним. сказала, что она убедилась в этом на собственном опыте. У них на отделении преподаватели менялись довольно часто, и вот эти меняющиеся люди одни и те же минувшие и даже современные события ухитрялись освещать и преподносить студентам настолько по-разному, что некоторые из оценок были совершенно противоположными. Там, где у одного плюс, у другого получался категорический минус.</p>
   <p>День прошел благополучно. Гуляли в лесу, обедали; вечером приехавших провожали на электричку. Как Раисе Алексеевне ни хотелось поговорить с Лерой «начистоту», она сдержалась, тоже понимая важность очень тонкого соблюдения такта при первой встрече.</p>
   <empty-line/>
   <p>Когда электричка умчалась, оставшись вдвоем, родители Феликса посмотрели друг на друга глазами, в которых был один и тот же вопрос: «Ну как?»</p>
   <p>— А ничего, ничего она, эта молодая особа. Мне понравилась, — сказал Сергей Антропович.</p>
   <p>— Мне тоже, — не так решительно, но согласилась и Раиса Алексеевна.</p>
   <p>Они шли по лесной тропинке к своей даче.</p>
   <p>— Одно все-таки беспокоит, — вновь начала Раиса Алексеевна.</p>
   <p>— Разведут, — сказал Сергей Антропович. — Он там, она здесь — кому такой брак нужен?</p>
   <p>— Я о другом. Парнишка-то…</p>
   <p>— А это уж дело Феликса. Это дело сверхтонкое. И не нам о нем судить.</p>
   <p>— А потом у них свой появится. Как Феликс будет относиться к этому, чужому? Хоть человек человеку друг, товарищ и брат, а сердцу не прикажешь: оно еще по старым порядкам живет.</p>
   <p>— Возьмем этого к себе, он нас итальянскому языку учить станет.</p>
   <p>— Вот смеешься, а вопрос серьезный.</p>
   <p>— А кстати, — сказал Сергей Антропович. — Он, видать, итальянского уже и не помнит. Ни словечка не обронил.</p>
   <p>— У детей это быстро. За месяд научатся, за месяц и разучатся.</p>
   <p>Дальше они шли молча, каждый по-своему обдумывая минувший лень. Лишь войдя в калитку, Сергей Антропович сказал:</p>
   <p>— Во всяком случае, мешать Феликсу не надо. Рая. Пусть все идет своим естественным чередом. Отощал, говоришь, — ничего, когда вся эта история уладится, снова отъестся. Будем терпеливы и благоразумны.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p id="bdn_38">38</p>
   </title>
   <p>Порция Браун сходила с ума от ярости. С нею не спорили, ее не упрекали в том, что она неверно, тенденциозно написала о том-то и о том-то, не втягивались ни в какой диалог — ее просто-напросто с усмешкой и даже с обидным снисходительным сожалением хлопнули пониже спины. Нет, такого случая в литературной жизни, в борьбе идеологий еще не было. Об этом, конечно же, распространится слух, и она будет осмеяна, скомпрометирована. Конкуренты, ее завистники будут говорить о ней: «А, Порция! Это которая получила в Москве по заду?!» Тогда конец, тогда можно уже ни на что не рассчитывать: ни на какие ответственные задания, ни на визы, ни на сверхмерные гонорары.</p>
   <p>Хлопнута она была слегка и символически, отпечатка пятерни Булатова на ней не осталось, никаких, естественно, справок о синяках врачебная экспертиза не выдаст, и вообще не в этом дело.</p>
   <p>Она уже и себя винила. Это было, правда, очень лихо — напечатать тогда о том, как один из партийных советских писателей, заканчивая с ней беседу, похлопал ее ниже спины. Ее коллеги по кремленологии отлично поняли свеженький приемчик находчивой Порции Браун. Советский писатель представал после этого перед легковерными западными читателями в качестве грубого малого, едва закончившего несколько классов начальной школы; не лишено возможности, что он даже еще и икает во время еды, норовит вытереть пальцы о скатерть, владеть ножом и вилкой, конечно же, не умеет; кто станет считать такого подлинным писателем, кто возьмется читать его сочинения; несомненно, что они столь же грубы и примитивны, как он сам.</p>
   <p>Да, конечно, тогда это было сделано ловко. Она помнит, как радовалась, как улыбалась, когда мысль об этом пришла ей в голову. Но теперь… Повторение приема? Нет, это исключено. Люди не дураки, и, как бы она ни изворачивалась, все поймут, что Порция Браун на этот раз попалась в собственную ловушку. Чудовищно!</p>
   <p>Знакомый ей малый из посольства, к которому она кинулась было со своим возмущением, сказал, посасывая сигарету:</p>
   <p>— Есть три варианта, мисс Браун. Первый: дать ему хорошую пощечину. Получится скандал, вам, конечно, придется уехать, но моральные преимущества окажутся на вашей стороне. Вариант второй до крайности банален: подать в суд. Но, знаете, это тоже славы вам не принесет: смеяться будут. Третий: купить билет и спокойненько уехать по своему почину, не слишком разбалтывая о происшествии.</p>
   <p>— Как так уехать, если мы не завершили работу?! У нас контракт, обязательства, авансы, сроки!..</p>
   <p>— Ничем не могу помочь. Не хотите ли выпить чего-нибудь?</p>
   <p>Она кидалась ко всем, кого считала своими московскими друзьями.</p>
   <p>Поэт Богородицкий возмущенно окал, слушая ее, чесал меж лопаток своей широкой спины и под мышками, говорил, что Булатов — нетонкий человек, что от него и не этого ждать можно, он за пределами духа, он в мире материального, неэластичен, прямолинеен: самым правильным будет подать на него заявление, написать бумагу. В конце концов поэт отвез ее к Зародову, в редакцию «Вестника», сказав, что хотя Зародов препаскудный человечишка, преподлейший и способный на любую пакость, но это ничего, в данном случае это как раз есть благо: где не способен порядочный человек, там полезна такая вот рептилия.</p>
   <p>Зародов сидел в пустом кабинете на столе, качал ногой и сквозь, пыльные стекла окон смотрел на московские крыши.</p>
   <p>— Булатов! — сказал он. — Это, кажется, писатель? Мое дело, судари мои, — наука. Я считаю, что в дела литературы лучше не лезть: там черт ногу сломит.</p>
   <p>На одной из улиц в районе Чистых Прудов Порция Браун подошла к старому четырехэтажному дому, поблизости от которого стоял дом, где когда-то жил Горький, о чем оповещала мемориальная доска, прикрепленная на фасаде. Постояв минуту в раздумье, вспомнив этих увертливых, только собою занятых людишек — Богородицкого с Зародовым, она энергично толкнула дверь в темный подъезд и поднялась к темной двери на третьем этаже.</p>
   <p>На звонок ей отворила нечесаная женщина лет шестидесяти, в грязном халате, в стоптанных шлепанцах, без чулок, с лицом серым и сальным.</p>
   <p>— Порция! — сказала она по-французски. — Наконец-то! Читала в «Вечерке», что вы в Москве. Все ждала.</p>
   <p>— Ах, Жанна Матвеевна, столько дел, столько дел! Вроде бы и провинция ваша Москва, а попадешь сюда — с ног сбиваешься. Так все суматошно, неорганизованно!</p>
   <p>Хозяйка тем временем вела гостью через темный коридор к своей комнате. Комната была завалена хламом, заставлена цветочными горшками, клетками с птицами. Пахло пылью, этими клетками, грязью. Во всех углах виднелись пишущие машинки в футлярах. Их было не менее десятка, и это не удивило гостью; она была здесь не один раз и давно знала, что хозяйкины машинки имеют не только русский шрифт, но и латинский, арабский, еврейский и еще несколько каких-то, вплоть, кажется, до китайского. Среди хлама на столах и столиках можно было обнаружить дыроколы для бумаг, скоросшиватели, флаконы разных — жидких и густых — клеев, чернил и туши любого цвета.</p>
   <p>Жанночка, как принято было называть эту старую грязнулю, из дому почти никуда и никогда не выходила — только разве в соседние лавочки за продуктами, но все и всегда знала. Она слушала радио десятков стран, у нее было несколько транзисторных приемников, принимающих и сверхкороткие волны и сверхдлинные: каждый день соседская девчонка за весьма скромную плату бегала для нее по газетным киоскам гостиниц «Интуриста» и приносила свежие номера итальянской «Униты», французской «Юманите», английской «Морнинг стар», различных газет Чехословакии, Югославии и всякие другие зарубежные издания, какие только попадутся. Она стенографировала радиопередачи, она делала вырезки из газет и журналов, все это тщательно, ловко, умело систематизировала, подбирала по темам. Зачем? Не ради простого любопытства, нет. В таких материалах нуждались научные работники, литературоведы, международники. То, что они не могли получить в ТАСС или АПН, они получали у Жанночки. Ее адрес сообщался только самым верным, самым надежным людям и под строгим секретом. У нее можно было найти копии стенограмм, скажем, закрытых секретариатов Союза писателей, на которых обсуждалось что-либо такое, что писатели считали сугубо своим внутренним делом, записи некоторых судебных процессов, даже бесед с кем-либо в руководящих партийных сферах. Как такие материалы попадали к ней, Жанна Матвеевна не рассказывала, да ее об этом и не спрашивали. Она могла ссудить — для прочтения или насовсем — машинописную копию какого-нибудь скандального произведения, которое все редакции Советского Союза отказались публиковать по причине его идейной и художественной недоброкачественности, размноженный текст скандальной речи то ли литератора, то ли кинорежиссера, то ли научного работника.</p>
   <p>А еще Жанночка могла и такое, за чем, собственно, к ней и пожаловала мисс Порция Браун.</p>
   <p>— Садитесь, садитесь, голубушка! — приглашала хозяйка гостью в пыльное, обитое разлезшимся, размочаленным штофом кресло. — Похорошели вы, похорошели! Все молодеете. Чего не скажешь обо мне, дорогая. Во — ноги опухли! — Она распахнула полу халата, показывая бревноподобную, страшную ногу. — Еле хожу. Чайку не желаете ли? Можно чайник воткнуть, вон за вашей спиной розетка.</p>
   <p>— Нет, нет, спасибо.</p>
   <p>— Ну тогда приступим к делу. Без дела-то ко мне, просто посидеть, никто не ходит. Понимаю: старая баба, грязь вокруг, птицы орут. Бедлам. А я привыкла. Убери это все, очисть — и можете в гроб меня укладывать. Так чего надо?</p>
   <p>— Булатова знаете, конечно, Жанна Матвеевна?</p>
   <p>— Булатова? Хм! — Еще бы ей да не знать Булатова. Полное досье на этого типа заведено у Жанны Матвеевны. Все западные передачи о нем и о его сочинениях, все анекдоты, все сплетни собраны у нее, сняты копии с автобиографии, с анкетных листков, уложены в папку подлинные булатовские письма, не предназначенные никому иному, только адресату, да вот ушедшие из рук адресата; есть разные записочки. Все есть о Булатове, все! Десятки, многие десятки анонимок сочинила Жанна Матвеевна по заказу клиентуры на этого Булатова. И ему самому были писаны письма, и его жене, и в любые высокие инстанции о нем. Жанна Матвеевна владела великим даром так перемешивать факты действительности с ее собственными измышлениями или с измышлениями заказчиков, что письменные Жанночкины «сигналы» приобретали от этого полное правдоподобие, от них нелегко было отмахнуться. В жизни Булатова было немало таких полос, когда его давние и, как ему думалось, добрые знакомые вдруг начинали смотреть на него холодно, здороваться сухо, встреч избегать. Когда вдруг в тех организациях, где он постоянно бывал, где актив но работал, его фамилию начинали вычеркивать из различных списков, и тогда он ощущал вдруг какую-то изолированность от окружавшей его общественной жизни. Никому и в голову не могло прийти, что в немалой мере это было результатом неутомимой деятельности нечесаной, немытой Жанночки, образцово и талантливо выполнившей чей-то заказ.</p>
   <p>Жанночка не была бесталанна. Когда-то она окончила университет, защитила диссертацию, стала кандидатом наук. Она слыла тогда ортодоксом, произносила на собраниях самые правильные речи, уж такие правильные, что всех от этих ее речей коробило. Позже она запуталась в общественных ориентирах и сочла за благо устроить свою жизнь на иных началах. Ходьба в должность, как она называла повседневную работу, ее уже не устраивала. Там ты все время на виду у людей; хочешь не хочешь, а должна с ними считаться, приноравливаться к ним, зависеть от них. Нет ничего выше и сладостней свободы! Жанночка знала множество языков и могла с любого из них стенографировать; она печатала на любых машинках, могла писать любыми почерками — от примитивно-детских до сверх-интеллектуальных, профессорских. Ей не надо было, как это делают анонимщики-кустари, приглашать соседского десятилетнего Ваську или еще более юную Лялечку, дабы сочиненную взрослыми гнусь перенести детской рукой на страничку линованной тетрадной бумаги. При выполнении заказов Жанночка не шла на то, чтобы подписывать анонимки по-старомодному: «Доброжелатель» или «Ваш друг». Сочинялся очень достоверный адрес: Сыктывкар, скажем, Анадырь, Южно-Сахалинск, с улицей, номером дома, квартиры — в расчете, что в такой дали никто не станет проверять подлинность автора письма. Глупо, считала она, бросать письма в ящики тех районов Москвы, где живут возможные анонимщики. Письма должны сходиться в Москву из разных концов страны. У Жанночки было несколько верных помощников, которые могли скатать пригородным поездом до Серпухова или до Клина и бросить письма там. Причем не на вокзалах следовало бросать, а надо было сходить для этого на городскую почту: вокзальные штемпеля все-таки вызывают подозрение. С Анадырем и Южно-Сахалинском было, естественно, сложнее. Для этого существовал старый Жанночкин приятель, которого, несмотря на его шестидесятилетний возраст, все звали Петюней. Аккуратненький, чистенький, благообразный, он служил бухгалтером в одной из всесоюзных снабженческих организаций, в которую со всех концов страны приезжали командировочные. Петюня, выдававший себя за страстного филателиста, вручая им то или иное письмецо, просил: «Штемпелечек вашего города ценно будет получить одному из моих коллег. Опустите там у вас в ящичек». И люди, снисходя к человеческой слабости товарища бухгалтера, к его хобби, опускали. И ядовитое письмецо, расцвеченное красивыми почтовыми марками, шло куда надо было Жанночкиным заказчикам.</p>
   <p>Многое могла всесильная Жанна Матвеевна, многое!</p>
   <p>— Булатов! — говорила она. — Известная личность. Что у него там новенького?</p>
   <p>Обе они, и Жанна Матвеевна и Порция Браун, были негодяйками: они не стеснялись друг друга, и никаких декораций им было не надо.</p>
   <p>— Путается с одной молодой особой по имени Ия, по фамилии Паладьина. Образ жизни этой особы весьма сомнителен. Занимается переводами из нелегальной иностранной литературы. — Порция Браун сообщала Жанночке сведения, которые ей удалось выудить у болтливого Ииного брата Геннадия.</p>
   <p>— Все? — Жанна Матвеевна ждала продолжения. Но его не было. — Жидковато, мисс Браун.</p>
   <p>— Да. я понимаю. Но что делать?</p>
   <p>— Надо творить. Надо вот что! Надо с болью душевной, с благородным партийным возмущением открыть на него глаза тем, которые наверху. Они его читают, они ему верят. Надо им показать подлинное его лицо.</p>
   <p>— То есть?</p>
   <p>— Пишет он, скажем, о бюрократах?</p>
   <p>— Пишет.</p>
   <p>— Это мы должны представить так, будто за, его литературным героем стоит подлинное лицо. И кто именно. Понимаете? Дескать, Булатов пишет как бы и о колхозе, а в виду-то имеет… ну министерство, что ли, или и повыше что. Я не могу вам вот так сразу сейчас все и выложить. Это требует изучения, обдумывания. Но в конце концов может получиться здорово. Этакий, знаете ли, правоверный большевик, и вдруг вульгарный Эзоп, трусливый критикан, наносящий удары из-за угла. Прозвучит, уве ряю вас!</p>
   <p>— Но это бы надо быстро, очень быстро.</p>
   <p>— Приходите завтра вечером. Вы с какой нынче валюткой прибыли — с долларами, с фунтами, марками? Впрочем, это все равно. Притащите из валютного магазина парочку бутылок джина да парочку виски. Крабов там каких-нибудь, икорки. Посидим завтра, и я надеюсь вам уже продемонстрировать тогда проектец взволнованного, отнюдь не злопыхательского письмеца, этакого с болью в сердце за великое общее дело. — Жанна Матвеевна нагнулась, пошарила рукой под столиком, вытащила из-под него полупорожнюю квадратную бутылку лондонского джина «Биф итер» с яркой наклейкой и проколотую в двух местах на крышке жестянку с лимонным соком. — Тоника нет, приходится разбавлять этой кислятиной. А что делать? Давайте по стопочке, по самой единой, за благополучное исполнение нашего начинания.</p>
   <p>Она налила не в слишком чистые стопки, Порции Браун было противно пить в такой обстановке, но все же она пригубила из поданной ей стопки. А Жанночка свою ахнула одним духом.</p>
   <p>— Обожаю джин! Недаром в Англии его называют «маминым разорением». Я понимаю английских женщин. — Она налила себе снова, уже нисколько не добавляя соку.</p>
   <p>Хмель ее взял быстро.</p>
   <p>— Мисс Порция! — Она хлопнула гостью по выставленному из-под короткой юбки колену. — Мы друг друга знаем и понимаем. Но все-таки, думается, вы не слишком верно судите обо мне. То, что я делаю, требует громадных знаний и порядочного-таки интеллекта. Это не стряпня. И училась и учусь я не на заурядном материале. — Она протянула руку к груде книг, сваленных возле ее кресла, взяла одну, раскрыла на бумажной закладке. — Послушайте, пожалуйста: «Вчера был на собрании „среды“. Много было „молодых“. Маяковский, державшийся, в общем, довольно пристойно, хотя все время с какой-то хамской независимостью, щеголявший стоеросовой прямотой суждений…» И так далее. Давайте разберем прочитанное. Надо полагать, помянутый здесь Маяковский вел себя, как все, но высказывался с обычной для него убежденностью, то есть Маяковский был Маяковским. А смотрите, как тонко сделано! «В общем, довольно пристойно». В этом многое скрыто. Обычно о человеке так говорить не станут. А если говорят, то это означает, что он уже на подозрении: дескать, мог вести себя и непристойно, он такой, но вот почему-то в данном случае вел себя ничего, терпимо. «Хотя» — смотрите! — «хотя» «с какой-то хамской независимостью». Просто сказать с «хамской независимостью» пишущий не может, потому что это будет чересчур неверным. А вот добавка с «какой-то» все меняет. Есть независимость, свойственная Маяковскому. Ее можно назвать «какой-то», а тогда и «хамская» проскочит. А прямота, знаменитая прямота Маяковского — она же далеко, очень далеко не всем была свойственна и доступна в литературном мирке того времени, ей завидовали и за эту свою зависть не терпели его. И вот вам — «стоеросовая». А почему? И что это значит? Чем обычная прямота отличается от стоеросовой? А в итоге такого описания перед вами весьма непривлекательный образ. «Ну и Маяковский!» — скажут прочитавшие это. А если и не скажут, то на сознание, помимо воли, отложится такой вот контур: в общем, довольно пристойно, но хамовато и стоеросово.</p>
   <p>— Что это за книга? — спросила Порция Браун.</p>
   <p>— Она вам известна, дорогая. «Окаянные дни» господина Бунина. Запись от пятого февраля восемнадцатого года. — Жанночка полистала странички. — А вот вам от второго марта: «Новая литературная новость, ниже которой падать, кажется, уже некуда: открылась в гнуснейшем кабаке какая-то „музыкальная табакерка“ — сидят спекулянты, шулера, публичные девки и лопают пирожки по сто целковых штука, пьют ханжу из чайников, а поэты и беллетристы (Алешка Толстой, Брюсов и так далее) читают им свои и чужие произведения, выбирая наиболее похабные. Брюсов, говорят, читал „Гаврилиаду“, произнося все, что заменено многоточиями, полностью». — Тоже, как видите, очень ловко. Сажаются Алексей Толстой и Валерий Брюсов, очень неугодные и неприятные автору записи за несколько иное, чем у него, отношение к революции, сажаются среди такой вот компании. Толстой назван при этом «Алешкой», после имени Брюсова идет обобщающее его с какой-то шушерой «и так далее» — и в итоге этих неприятий автора на неприятных ему людях уже налет чего-то явно порочного. А еще и «Гаврилиада» полностью, без многоточий! Страховочное словцо «говорят» проскочит незамеченно. Человек и не читал никакой «Гаврилиады», да получится, что читал. Вот работа классика, увенчанного лаврами Нобелевской премии! Тонкий стилист! Эстет! Филигранщик! Когда надо, мисс Браун, вы же по себе знаете: все мы, кто бы мы там ни были, эстеты-разэстеты, беремся и за черновое дело. Ни революцию, ни обратное ей, что верно, то верно, в белых перчатках не сделаешь. Друг-то перед другом нам прикидываться незачем.</p>
   <p>— Жанна Матвеевна, — сказала, вглядываясь в старуху, мисс Браун, — а вы рассчитываете на это «обратное ей»?</p>
   <p>— А, чепуха! — отмахнулась та. — К слову просто. Им, тем, тогдашним, — она потрясла книгой, — действительно хотелось чего-то обратного. А мне?… Мне все равно. Совершенно все равно. Вы думаете, что я иначе бы жила в другое время и при другом строе? — Она налила себе третий стаканчик джина. — Или там у вас, на Западе? Нет, так же. Только там у меня были бы заработки хуже, там, подобных мне, не одна бы я была, конкуренция бы меня, пожалуй, задавила. Вот и все. Здесь я почти вне конкуренции. Монополистка, так сказать. Это мое призвание, скажу я вам. Я люблю это дело, оно меня бодрит, я чувствую вдохновение, когда полу чаю интересный заказ.</p>
   <p>Порция Браун никогда не была дурой: она умела оценивать реальную действительность и встреченных людей. Конечно, по тому прейскуранту, которым располагала. По отношению к этой захмелевшей и расхваставшейся неопрятной бабе она ощущала гадливость. Сидит в грязи, среди верещащих птиц, в духоте, в скверном запахе, вокруг нее груды ценных книг, заляпанных маслом, кофе, вареньем, и рассуждает о великих людях, о культуре, мнит невесть что о себе, на одну доску с собой ставит ее, Порцию Браун, тонко, изящно образованную, красивую, выхоленную, всегда обласканную успехом. «Обманываем мы себя, — подумалось мисс Браун, — полагая, что такие люди способны нам помочь сокрушить коммунизм. Они слишком мелки и ничтожны, они делают это за бутылку джина и банку крабов. Значит, если большевики до наших решительных усилий успеют сделать так, что в каждом их магазине будут и крабы и этот джин, то наши здешние помощники отвалятся сами собой. Кто же тогда? На кого мы обопремся? О, боже! Карьерист Зародов? Но он хочет делать карьеру в рамках своего строя, своего. Ему наш не нужен. Он здесь хочет пробиться в министры, в советские, только в советские министры. Хотя бы потому, что понимает полную безнадежность своих шансов на это в западном мире. Богородицкий? Он помешан на величии своей Руси, на царях и императорах-освободителях, просветителях, благодетелях. Его обожаемая матушка Екатерина пуще всего наказывала: не пускать в Россию никаких иностранцев!.. Нет, это обломки, это мираж. Только молодые еще чего-то стоят. На них надежды. Верно, очень верно говорили об этом и в Вашингтоне, и в Лондоне, и в Мюнхене. И не пришла бы я к этой грязной бабе ни за что, если бы не скверная история с Булатовым. А в таких случаях любые помощники хороши, лишь бы они помогли достигнуть цели. Черту, дьяволу закладывали свои души люди, когда ничего иного им не оставалось, а тут не черт и не дьявол — просто мелкая дрянь».</p>
   <p>— Хотите, я вам еще почитаю из разных книжечек? — предложила Жанночка, тяня руку к груде книг. — Есть очень любопытное…</p>
   <p>— Нет, благодарю. — Порция Браун взглянула на часы. — Время мое ограничено. Я же не одна здесь. Бизнес есть бизнес. Не так ли? — Она даже попыталась улыбнуться, хотя это было нелегко. — Итак, до завтра!</p>
   <p>Хозяйка, ковыляя, проводила ее по темному коридору до двери, проследила взглядом, как гостья стала спускаться по лестнице. И тогда захлопнула дверь. Заслышав этот звук, Порция Браун вздохнула с облегчением.</p>
   <p>Выйдя на улицу, на солнце, на свежий воздух, она уже смогла улыбнуться, не по обязанности, а от прихлынувшей бодрости. Нет, это не конец. Порция Браун так легко никогда не сдавала позиций.</p>
   <p>Каблуки ее энергично стучали по асфальту. Люди оборачивались, смотрели ей вслед: какая интересная особа! Артистка, наверно, или стюардесса с зарубежной авиалинии.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p id="bdn_39">39</p>
   </title>
   <p>Бледное, в мелких чертах лицо человека, где-то когда-то виденное, а теперь вот нет-нет да и мелькавшее в толпе возле гостиницы, до того взвинтило нервную систему Клауберга, что по последнему адресу, названному ему в Брюсселе, хотя его и удалось уточнить через Мосгорсправку. он не пошел. Нет, сказал он себе, рисковать не к чему, он, Клауберг, не шпион, не авантюрист, незачем ему в его возрасте лезть в русскую тюрьму. Причем, несомненно, лезть надолго, может быть, даже на полное дожитие. Никаких сроков давности для так называемых военных преступлений русские не признают, доканываться до корней они умеют, и встреча с их органами безопасности никак не ограничится разговором о нескромности приезжего профессора; они вытащат наружу все: и разграбление культурных и материальных ценностей, и подготовку диверсантов, и карательные действия против партизан, и участие в расстрелах.</p>
   <p>Когда он сказал себе это: «Карательные действия против партизан и участие в расстрелах», — в мозгу у него будто вспыхнул магний, при свете которого ярко осветилась одна из страниц прошлого, казалось бы, уже давно и прочно позабытая. Он увидел перед собой деревню Красуху под Псковом. Всех жителей этой деревни за отказ выдать партизан пришлось уничтожить, а саму деревню стереть с лица земли. Клауберг в том деле не был главным, и вообще он приехал туда лишь затем, чтобы полюбоваться на акцию принципиального, устрашающего значения. Важно, что он присутствовал при осуществлении акции, и именно там, там впервые встретил этого человека, крутившегося среди немецких офицеров с блокнотом в руках. Кондратьев! Тот самый Кондратьев, сотрудник газеты «Новое время», специальный корреспондент, сочиненьица которого Клауберг почитывал из любопытства и которого не раз встречал позже и в Печорском монастыре, и в Пскове, и в окрестных псковских селах; и он же, этот Кондратьев, поднял однажды тревогу, примчавшись в Псков с известием о том, что в лесах под самым городом орудуют партизаны.</p>
   <p>Сделав такое неожиданное открытие, Клауберг не знал, куда кинуться, что предпринять. Опасность была страшная. Нет никакого сомнения в том, что Кондратьев за ним следит. Но в каком качестве? Первая мысль была о том, что он делает это по заданию советской госбезопасности. Отбыл, может быть, наказание за свои преступления, совершенные в годы войны, и вот сотрудничает. Вместе с тем казалось странным, почему же Кондратьев действует так неуклюже, то и дело попадаясь на глаза тому, за кем поставлен наблюдать? Может быть, дело совсем и не в госбезопасности? Может быть, этот ничтожный, грязный тип просто собрался его шантажировать, но поскольку он именно ничтожество, то не знает, как подойти к объекту, намеченному для шантажа, не решается начать разговор, попытаться схватить его, Клауберга, за глотку?</p>
   <p>Как бы там ни было, оставаться пассивным стало невозможно. Надо было действовать! Или немедленно купить билет на самолет куда угодно — в Лондон, в Париж, Брюссель, Стокгольм и даже Тегеран, — или как-то разобраться с этим Кондратьевым: чего ему надо, от кого он работает, на кого?</p>
   <p>Дело облегчилось тем, что Клауберг увидел своего давнего знакомца в компании с Юджином Россом и тем парнем, сыном доцента Зародова, кажется, по имени Геннадий, с которым Росс разводит какие-то шашни. Клауберг был настолько взвинчен и встревожен, что даже и парень этот, Геннадий, показался ему кем-то другим, а не сыном доцента Зародова; Клауберг явно видел где-то и это лицо, совсем, правда, в ином месте, не в Пскове, но вот точно такое же, круглое, веснушчатое.</p>
   <p>Встретив Юджина Росса за обедом, он спросил его о бледнолицем, кто это такой.</p>
   <p>— Торгует иконами, — коротко ответил Росс.</p>
   <p>— Фамилию знаешь? Имя?</p>
   <p>— Голубков, Семен Семенович.</p>
   <p>— Голубков?… — Это, конечно, еще ни о чем не свидетельствовало: не так просто, как костюм, но все же и фамилию и имя сменить было можно. — Где он живет, тебе известно?</p>
   <p>— Не интересовался. Если надо, спрошу у Геннадия.</p>
   <p>— Спроси, Юджин. — Давать этому «зеленому берету», как про себя Клауберг называл Росса, повод для каких-либо домыслов было нельзя; следовательно, и показывать слишком острую свою заинтересованность в Голубкове тоже нельзя. — Они, эти русские, народ прижимистый. Сюда таскает разные отходы, а главное добро хранит дома, за печкой, в сундуке. — Клауберг посмеялся. — Не зря же они такие объемистые печки строят. Русские печки! Чтобы за ними прятать ценности. Может быть, нагрянем к нему домой да там, на месте, товар посмотрим. Карадонна наш, знаток русской старины, постоянно предупреждает, что с рук ничего покупать нельзя. Русские — мастера на подделки.</p>
   <p>— Ему бы, господину Карадонна, помалкивать лучше, — ответил Юджин Росс. — Таких мошенников в смысле подделок, да и в любых иных смыслах, как итальянцы, вторых и на свете нет.</p>
   <p>— Вообще-то ты прав, Юджин: итальяшки — дрянь порядочная. Ну так ты узнай адрес, не позабудь.</p>
   <p>Вместо адреса Голубкова Юджин Росс привел в комнату Клауберга Генку.</p>
   <p>— Он знает все, господин профессор. Оставляю его вам. А у меня, прошу прощения, дел по горло. Ответственные съемки идут. Господин Карадонна торопит. Говорит, сроки поджимают. Скоро, говорит, домой.</p>
   <p>— Да, да, — кивнул Клауберг, не вслушиваясь в то, что говорил «зеленый берет». Он разглядывал Генку.</p>
   <p>Когда Юджин Росс ушел, Клауберг предложил Генке присесть, поставил перед ним бутылку вина, стакан и тоже сел напротив.</p>
   <p>— Меня заинтересовал человек, о котором мне рассказал господин Росс. Он что, специалист по искусству?</p>
   <p>— Обыкновенный торгаш, господин Клауберг, — напрямик ответил Генка. — Его товар, ваши деньги — вот и все. Но товар у него, надо отдать должное, доброкачественный.</p>
   <p>— Он москвич?</p>
   <p>— Кто же его знает, господин Клауберг! По рассказам судя, по всей стране таскался. Где-то с геологами бывал, на севере, с экспедициями.</p>
   <p>— На севере? И в Сибири, значит?</p>
   <p>— Да, бывал и там, в Сибири. Там такой товар еще сохранился в таежных селениях.</p>
   <p>— А вы что, в этом деле тоже понимаете? — поинтересовался Клауберг. — Это ваша специальность? Вы историк? Искусствовед?</p>
   <p>— Кое-что понимаю. Вернее, начинаю понимать. Но это попутно. Я же еще учусь. Перерывчик, правда, получился. Сейчас перехожу в другой институт. Знаете, выбрать себе специальность по душе — это совсем не просто.</p>
   <p>— Но ведь у вас, в Советском Союзе, все пути человеку открыты. Не так ли?</p>
   <p>— Это так, открыты. А что из того? Вот учился я в техническом — там надо знать математику. А у меня способностей к точным наукам ни каких, меня от них воротит. Пошел я в театральный — тоже не лучше. Глупцом себя чувствуешь, как попугай, повторяя чужие слова. В литературный можно бы, конечно. Рассказика два нацарапай — примут. Но кем же ты оттуда выйдешь? Сиди всю жизнь, приклеенный к стулу, и изводи бумагу. Душу вложишь в писанину, а критики тебя, как подушку, распотрошат и по всей улице пустят. Нет, господин Клауберг, нелегко, очень нелегко определиться в жизни. Теперь решил начать все сначала: пойду попробую в медицинский. Гинекологом буду.</p>
   <p>— Да, это весьма доходная профессия. Гинекологи — народ богатый. — Клауберг никак не мог понять, всерьез с ним разговаривает этот парень или чудака из себя изображает. — Выходит, — сказал он, помолчав, — что когда слишком много дорог открыто, тоже не очень хорошо?</p>
   <p>— Я разве сказал это? — удивился Генка.</p>
   <p>— Нет, не сказали. Но по логике оно так. Сюда попробовали, туда, в третье место… А время-то идет, идет. Это, знаете, как в зрительном зале: когда он почти пуст, совершенно немыслимо выбрать подходящее место. А когда есть всего одно свободное — с какой радостью кидаешься к нему и садишься. Ну, это к слову. Так, если вас не затруднит, сообщите мне адрес этого… как вы сказали?</p>
   <p>— Голубкова?</p>
   <p>— Да, да, господина Голубкова.</p>
   <p>В тот же вечер Клауберг приехал в Кунцево на такси. Улицу, название которой было записано у Клауберга, шофер не знал. Ну ничего, решил Клауберг, вышел где пришлось и, расспрашивая прохожих, отправился искать сам. Это был такой московский район, где новые городские дома перемешивались со старыми, почти деревенскими. Соломенных крыш, правда, не было, но дома по-деревенски украшались резными наличниками, крылечками, были обшиты тесом, покрашены. Видимо, совсем еще недавно это считалось пригородом. Может быть, даже дачной местностью. Некоторые улицы были непроезжими, тихими, как бы всеми забытыми.</p>
   <p>Одна из них оказалась именно той, которую и разыскивал Клауберг. Дом номер одиннадцать стоял на земле низко, он как бы врос с годами в почву, краска на его дощатой обшивке облиняла, а там, где еще сохранялась, она была похожа на бурую шелуху. Несколько небольших окон, крыльцо в одну ступеньку. Клауберг подошел к нему — следов ног на досках не было. И ручки у двери не было. Только черное отверстие от нее. Он знал такие дома, он видел их и под Ленинградом, и под Новгородом, и на Псковщине. Он врывался в такие дома, он жег их. Были такие и в Красухе…</p>
   <p>Он толкнул калитку ворот рядом с крыльцом.</p>
   <p>За калиткой увидел второе крыльцо, второй вход в дом. Дверь открыта. Клауберг вошел, потоптался в сенях, спросил, как обычно спрашивают в таких случаях русские:</p>
   <p>— Хозяева! Есть кто дома?</p>
   <p>Вышла старуха.</p>
   <p>— Семена Семеныча? Да вон в ту дверь, за чуланом которая. Не знаю, дома ли. Погляди сам.</p>
   <p>— Ну кто там? — услышал он в ответ на свой стук в дверь за чуланом.</p>
   <p>Жилец комнатенки, с одним окном, с низким потолком, сидел за столом перед этим распахнутым в сад окошком и подклеивал что-то в старой книге с пожелтевшими листами, в буром, желто-черном переплете, возможно, из свиной кожи.</p>
   <p>Момент был напряженный.</p>
   <p>Голубков скользнул раз, другой по лицу, по фигуре гостя, ничто его в нем, видимо, не заинтересовало. Он сказал: «Слушаю» — и продолжал свою работу.</p>
   <p>Клауберг сел на вторую табуретку возле стола.</p>
   <p>— Я по рекомендации, — сказал он, а сам все вглядывался в лицо человека за столом.</p>
   <p>Да, сомнений не было. Время прошло немалое, изменения произошли заметные: и волосы поредели, и кожа в морщинах, и мешки под глазами. Но общая белесость, эти белые, быстрые реснички все те же. Кондратьев, конечно, он, сотрудник «Нового времени».</p>
   <p>— По какой такой рекомендации? — спросил тем временем Кондратьев, замаскированный под Голубкова. — От кого?</p>
   <p>— От Кондратьева, — тихо сказал Клауберг.</p>
   <p>Кондратьев дернулся, будто его хватило током. Но глаз не вскинул, а поднял медленно, тяжело. Вот они, эти два кондратьевских глаза, которые так же смотрели на огонь Красухи, на повешенных, на убитых выстрелами в затылок, заколотых штыками жителей псковской деревни.</p>
   <p>— Вы из КГБ? — спросил он сухим горлом, откладывая свою работу в сторону.</p>
   <p>И тут Клауберг проклял себя за то, что поддался панике, за то, что засуетился, забегал, вместо того чтобы держаться как ни в чем не бывало и продолжать свое дело. Кондратьев его не узнавал, явно не узнавал, в его глазах не было ни искры воспоминаний. Но теперь… теперь уже просто так не уйдешь: вскочил и исчез. Имя Кондратьева названо. Теперь уже Кондратьев не успокоится, теперь-то он действительно начнет искать, следить, выяснять, с кем имеет дело, кто такой тот, кто знает Кондратьева, о котором, видимо, и сам-то Кондратьев-Голубков постарался уже позабыть.</p>
   <p>Клауберг не сумел ответить быстро, он не знал, что отвечать. Он с напряжением думал и смотрел на Кондратьева. А у того в глазах уже забегало, завертелось, память стала оживать.</p>
   <p>— Нет, — сказал он, — нет! Не может быть! Как вы сюда попали? — Он вскочил из-за стола. — Штурмбанфюрер!..</p>
   <p>Клауберг схватил его за руку. Рывком посадил обратно.</p>
   <p>— Не орите. Идиот! Если это еще не из КГБ, то после ваших воплей будут и из КГБ.</p>
   <p>Он отпустил руку Кондратьева. Тот сидел, как зашибленный, и не знал, что думать: лучше ли это, чем КГБ, или КГБ было бы лучше, чем вылезший откуда-то эсэсовский офицер. Клауберг же окончательно убедился в том, что его подвели нервы, Кондратьев и ведать не ведал о его пребывании в Москве, и сам он, конечно, живет по чужим документам, пряча от советских властей свое подлинное лицо. Это несло с собой Клаубергу некоторое облегчение. Надо было выпутываться.</p>
   <p>— Ну что ж, Кондратьев, будем считать, что Кондратьева нет, есть Голубков. Так? — Кондратьев молчал. — Но нет и штурмбанфюрера… Есть профессор, уважаемый иностранный профессор! — Он даже улыбнулся.</p>
   <p>Но Кондратьев как бы окаменел. Страх не только не отпускал его, но забирал все сильнее, отнимая волю, отнимая силы, отнимая способность шевельнуться. Он холодел, медленно застывал. Столько лет, столько лет собачьей, волчьей жизни, односторонней, изнурительной игры в прятки, столько лет страшных снов, страшных мыслей — и все зря! С какой радостью он наблюдал на Ваганьковском за похоронами того чекиста, который, как думалось ему, был последним, кто знал, что Голубков не Голубков, а Кондратьев. А вот есть и еще, и еще живой. Почему этот эсэсовец не сдох? Их же ловили, судили, казнили. Они преступники. Но вот жив, жив, нашелся, пришел. Зачем? С какой бы радостью схватил в эту минуту он, Кондратьев, топор, который стоит там, за дверью в чулане, и рубанул бы по этой круглой, как у сома, башке. Рука бы не дрогнула, нет. Может быть, выскочить в окно, броситься через малину туда, к главной улице, к Минскому шоссе, где милиция, крикнуть — пусть возьмут душителя и вешателя? Да, возьмут… Но возьмут и того, кто на этих вешателей работал. Чекиста нет. Но есть этот штурмбанфюрер. Он же не промолчит, он скажет, начнут искать газеты, листать их, объявят, кто он такой, из псковских лесов выйдут свидетели: выдал, выдал партизан — заорут. И крышка, на старости лет крышка.</p>
   <p>— Чего молчите-то, Кондратьев? — сказал Клауберг, наблюдая за его лицом, в котором все было видно, как в зеркале. — Думаете, как бы меня прикончить, как бы выдать так, чтобы самому остаться целым? Увы, не получится. Есть такие тупики, из которых обратного хода нет. Вы в нем, в этом тупике. В подобных случаях спасение одно: сидеть тихо и не трепыхаться. Видите, я вас не забыл, я решил вас проведать. Вспомнил, знаете, о вас в Пскове. Я недавно был в тех местах. С научной экспедицией. Вспомнил партизан, которых мои соотечественники вешали по вашей любезной указке. Красуху, деревню эту сожженную, вспомнил. Вы, кажет ся, там так хорошо фотографировали пожар, трупы повешенных и расстрелянных? В монастыре был, иконы смотрел, тот зал, где мы, офицеры великой Германии, заседали с русскими попами, о чем вы так красочно расписывали в газете «Новое время». Видите, и название газеты помню. И вот решил проведать вас. Как вам живется? Не надо ли помочь? — Клауберг постепенно овладевал собой. Трудно сказать, что будет дальше; от таких мозгляков, как Кондратьев, ждать можно чего угодно; но пока он раздавлен, он весь у тебя в кулаке, такой он не только не страшен — он жалок, смешон, ничтожен. Над ним можно сколько угодно потешаться. Кондратьев действительно был раздавлен. У него даже постукивали зубы.</p>
   <p>— Ну полно, — сказал Клауберг, — возьмите себя в руки. У вас есть водка или что?</p>
   <p>— Там… — Кондратьев кивком указал на небольшой шкафик из темного, старого дерева, втиснутый в угол меж столом и кроватью.</p>
   <p>Клауберг распахнул дверцу, среди разнокалиберной щербатой посуды увидел бутылку, налил из нее в чашку, подал Кондратьеву.</p>
   <p>— Надо это выпить.</p>
   <p>Тот, постукивая зубами о край чашки, стал пить, давясь и кашляя. Может быть, ему стало легче, но немного. Он все-таки по-настоящему не приходил в себя, даже захмелев, раскрасневшись до пота.</p>
   <p>Положение в общем-то оставалось безвыходным. Уехать в гостиницу, бросив вот такого Кондратьева? А тот отойдет потом и, махнув на все рукой, отправится в КГБ. В отчаянии-то чего только люди не делают! Дать ему какой-нибудь железиной в переносье и уложить на месте — могут несколько дней не хватиться, а тем временем улететь из Москвы? А вдруг это обнаружится быстрее? Зайдет через полчаса та бабка — и тревога. Отпечатки подошв во дворе, на улице, на этой мягкой сельской земле, ищейки, уголовный розыск…</p>
   <p>— Эх, Кондратьев, Кондратьев! — сказал Клауберг. — Какого вы черта остались в России! Жили бы в свободном мире, свободным человеком, не тряслись бы от стука в дверь, имени могли бы не менять. Россию вам подавай!</p>
   <p>— На черта мне эта Россия! — огрызнулся вдруг Кондратьев. — Но и вас, вас мне не надо!</p>
   <p>— А чего вам надо? Денег?</p>
   <p>— Есть у меня деньги, есть! — Хмель все-таки действовал на Кондратьева. — Вас с вашими потрохами купить могу. Долларами могу уплатить, кронами, фунтами.</p>
   <p>— Все, все купишь, заяц! Только покоя себе не купишь!</p>
   <p>Чтобы уйти, не оставалось ничего другого, как посильнее припугнуть Кондратьева.</p>
   <p>— Итак, Кондратьев, — сказал Клауберг, вставая с табуретки, — если вы раскроете где-нибудь рот, будете, словом, нескромны, для меня все это обойдется неприятным собеседованием, поскольку я подданный такой страны, с которой ваши власти не захотят ссориться из-за моей персоны, — она не столь велика и заметна. А вот я скромничать уже не стану, и вы предстанете перед вашим судом со всеми, как вы изволили выразиться, вашими коллаборационистскими потрохами. Изменник родины! Враг народа! Вот так, Кондратьев!</p>
   <p>Он ушел. Но шел неторопливо, шел трудно, его тянуло назад, чтобы развязать затянувшийся узел как-то иначе, радикальней, надежней.</p>
   <p>Отыскал стоянку такси на одном из перекрестков, попросил довезти до центра. Расплатился у Библиотеки Ленина, к гостинице шел пешком, все раздумывал. Возле гостиницы машинально, как делал постоянно, поднял глаза к фронтону и прочел надпись, указанную ему однажды Сабуровым: «Только диктатура пролетариата в состоянии освободить человечество от гнета капитала. В. И. Ленин».</p>
   <p>Поднявшись на свой этаж, постучался в комнату Сабурова. Был уже одиннадцатый час. При свете сильных ламп Сабуров и Юджин Росс рассматривали превосходно выполненные Россом большие цветные фотоснимки не только с икон или старых картин. Юджин Росс ухитрился сфотографировать и те полотна французов, которые имелись в Москве, — Сезанна, Дега, Ренуара, и много знаменитых ценностей Третьяковской галереи.</p>
   <empty-line/>
   <p>— Чудесно, чудесно! — восхищался Сабуров. Юджин Росс, самодовольно ухмыляясь, жевал резинку. — Я надеюсь, Юджин, что вы мне подарите комплект ваших снимков. Мне это будет бесконечно дорого там, в моей далекой Вариготте, на Лигурийском берегу. Такая память о России! О нашем совместном путешествии. Оно мне кажется очень удачным. Не так ли, профессор? — Он взглянул на Клауберга.</p>
   <empty-line/>
   <p>Лицо у Клауберга было темное, напряженное.</p>
   <p>— Да, безусловно, — ответил он как-то тускло и для него непривычно. — Надо бы выпить по этому поводу. У тебя, конечно, ничего нет. — Он посмотрел на Сабурова. — У меня тоже. Один русский юнец вылакал остатки.</p>
   <p>— Да! — сказал Юджин. — Как вы сговорились, профессор, с Геннадием? Он дал вам адрес того торговца?</p>
   <p>— Дал.</p>
   <p>— Вы были там?</p>
   <p>— Нет еще. На днях соберусь, — ответил Клауберг и тотчас подумал: зачем соврал? Кондратьев встретит того юнца или этого Росса, может болтнуть, и пойдет закручиваться клубок. Как все скверно, когда врешь без нужды и не по программе, и как, значит, он, Клауберг, основательно выбит из привычного состояния, если идет на мелкое вранье. — Да, так я говорю, что у меня нет ни глотка. Одна надежда на тебя, Юджин. У тебя всегда в запасе.</p>
   <p>— У меня есть, конечно. Принести? Или ко мне зайдете?</p>
   <p>— Неси ко мне. Не будем засвинячивать комнату господина Карадонна. А у меня — сам бог велел это делать. Я руководитель группы. Кстати, где мисс Браун? Я ее уже два дня не вижу.</p>
   <p>— Ее кто-то хлопнул по ягодицам, — сказал Юджин Росс, уже стоя в дверях. — Разволновалась, бегает по всей Москве, пьет валерьянку. — Он ушел.</p>
   <p>— Что за история? — спросил Клауберг у Сабурова, когда они пе реходили по коридору к комнате Клауберга. — Кто ее хлопнул?</p>
   <p>— Он что-то объяснял, этот Росс, я не вник. С кем-то спорила… — Сабуров шагнул в дверь, которую отворил Клауберг. — Нет, кого-то она тут в прошлый приезд оболгала в своем журнальчике… Где она там печатается?… А он, оболганный ею, вновь встретил ее — и вот что-то вышло.</p>
   <p>Появился Юджин Росс с охапкой бутылок.</p>
   <p>— Батарея, к бою! — воскликнул он, закрыв за собой дверь ногой, и принялся расставлять бутылки на столе.</p>
   <p>— Юджин, — сказал Клауберг. — Как это произошло?… С мисс Браун?</p>
   <p>— Она написала, что этот человек — кажется, писатель — в тот раз, когда она брала у него интервью, похлопал ее по заду. Ну поднажала на педали, как водится. А он ей на этот раз и сказал: «Я понял ваши слова, как аванс, и дабы ваша брехня была правдой, вот вам, получите!»</p>
   <p>— А что, он не дурак, этот русский! — Клауберг рассмеялся. Сама, дура, виновата.</p>
   <p>Они сидели до глубокой ночи. Сабуров пил мало: он не любил этих виски и джинов, в Италии привык к сухим виноградным винам, которые у них с Делией бочками стояли в подвале. Там были даже такие, которым уже по двадцать с лишним лет. Он только мочил губы в этих северных питиях. Зато Юджин Росс и почему-то обычно сдержанный на выпивку в Москве Клауберг дали себе волю. Юджин разошелся, хлопал их по коленям и рукам, говорил, что вначале думал о них не. очень одобрительно; старые, мол, сухари и перечницы. Но они, оказывается, ничего ребята. Клауберг в шумном разговоре назвал его «зеленым беретом», Юджин начал было приставать к нему, требуя ответить, что Клауберг имеет в виду, говоря так, но сбился с мысли и понес чепуху уже в другом направлении.</p>
   <p>Часа в три ночи Сабуров и Юджин Росс ушли к себе. Росс был вдребезги пьян, держался за стену, когда шел коридором. Клауберг долго сидел, тупо посматривая на тот ералаш, какой остался на столе от компании: на пустые и полупустые бутылки, на огрызки яблок и кожуру бананов, на груды окурков и россыпи пепла. Потом поднялся, подошел к телефонному аппарату и набрал номер Порции Браун.</p>
   <p>— Я разбудил вас, — сказал он, когда она откликнулась сонным голосом. — Но у меня важное дело. Отомкните вашу дверь. Сейчас приду.</p>
   <p>Она встретила его встревоженная, в одной нижней сорочке. Он замкнул дверь за собой, сгреб ее и плюхнул плашмя на теплую постель. Она пыталась вскочить, но руки у него были из железа. Одной рукой он держал мисс Браун, другой стаскивал с себя одежды. Она не кричала, она боялась кричать, она шипела:</p>
   <p>— Бош, бош! Скотина! Ты не посмеешь!</p>
   <p>— Брось наконец свою проповедь! — рявкнул он на нее, и она затихла.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p id="bdn_40">40</p>
   </title>
   <p>Телефон зазвонил так рано, как еще не бывало. Подошла мать Леры, Мария Васильевна, встававшая в доме первой. Но даже и для нее такое время было необычным.</p>
   <p>— Я попрошу позвать Валерию Васильеву, — услышала она знакомый ей голос с иностранным акцентом.</p>
   <p>— Во-первых, — ответила Мария Васильевна, — вы прекрасно знаете, кто живет в этом доме, вы тоже в нем жили и могли бы, следовательно, поздороваться, Бенито. А во-вторых, нельзя ли позвонить позже, все еще спят.</p>
   <p>— Здравствуйте, здравствуйте, — сказал Спада досадливо. — Но все-таки разбудите, пожалуйста, Леру. У меня очень срочный вопрос, очень.</p>
   <p>— Прискакал? — сказала Лера, когда Мария Васильевна, разбудив ее, объяснила, кто к ним названивает в такую рань. — Ах, мама, надо было сказать, что меня нет, что я уехала куда-нибудь на полгода. Ну, как ты не сообразила. Чего я с ним буду объясняться.</p>
   <p>Она все же поднялась, подошла к аппарату.</p>
   <p>— Мне надо с тобой встретиться, — заговорил Спада. — У меня очень мало времени, всего три или четыре дня, и за эти дни надо кое-что решить.</p>
   <p>— А разве мы еще не все решили?</p>
   <p>— Ты, может быть, и все. А я не все. Так или иначе, я жду тебя возле гостиницы «Националь» ровно в десять.</p>
   <p>Он повесил трубку. Лера стояла возле телефонного аппарата и раздумывала о том, что же это значит: зачем он приехал, что ему понадобилось решать, почему позвонил в такую рань? Звонок его был не просто неприятен, даже отвратителен. Она не могла спокойно слышать этот голос, не то что идти куда-то и встречаться с ненавистным ей человеком. Но кто же его знает, что он задумал. Может быть, подготовил новые пакости ей или, еще хуже, Василию Петровичу. Василий Петрович рассказывал по телефону о том, как к ним в партийный комитет пришел то ли второй, то ли третий экземпляр письма Спады, одновременно адресованного в несколько организаций. Спада поносил его, Булатова, обвинял в нарушении морального кодекса строителей коммунизма, но не жалел в своем письмеце и ее, свою еще не разведенную супругу. «Ну и что?» — спросила тогда с волнением Лера. «А ничего, — ответил Булатов. — Люди уже стали привыкать к тому, что подобная литература в наши дни заменяет кольца с ядом, которые в некие века были в большом ходу. Тогда над кубком с вином, предназначенным противнику, нажимали незримый механизм такого колечка и роняли в вино пару капель отравы. Теперь стругают письмецо в партийный комитет, так сказать, сигнализируют».</p>
   <p>Обдумав все, Лера решила пойти и ровно в десять была возле «Националя». Подкатывали и отъезжали автомобили с иностранными номерами, из всех стран, всяческих марок, слышалась речь на разных языках. Пестрые дамы — в брюках и брючках, в шортах, в темных очках. Солидные мужчины в дорожных куртках. Они смеялись, болтали, что-то обсуждали. Спады среди них не было. Он явился только в пятнадцать минут одиннадцатого.</p>
   <p>— Опоздал, — сказал он сухо. — Прошу прощения. Ну что, пойдем ко мне в номер?</p>
   <p>— Чтобы ты потом написал куда-нибудь, что некая Васильева бегает по номерам гостиницы «Националь» в поисках легкого заработка? Спасибо. Если у тебя действительно есть какой-то разговор, пойдем вон туда, в сад, через площадь.</p>
   <p>В саду они нашли свободную скамейку.</p>
   <p>— Вот что, — заговорил Спада. — У меня, я уже сказал, очень мало времени. Я звонил так рано, чтобы не терять его напрасно и непременно застать тебя дома. Фирма прислала меня с образцами продукции — всего на несколько дней. За это время надо решить, как быть с Бартоломео.</p>
   <p>— Ты ведь решил, ты написал мне об этом: он остается на память мне.</p>
   <p>— Я написал в раздражении. Я должен его забрать.</p>
   <p>— Что ж, попробуй. У нас не Италия. С полицией по такому делу не придешь, судей не подкупишь, гангстеров не наймешь. Действуйте, синьор Спада, действуйте, в добрый час. Это все?</p>
   <p>— Нет, это не все! — Спада вскочил. У него вообще никаких дел к Лере не было, и ребенок ему был не нужен. Правдой в его словах было только то, что он приехал пo делам фирмы, в сущности, как посыльный. Остальное он выдумал, чтобы только потрепать нервы Лере. — Не все, не все! — восклицал он, не зная, что же сказать еще. Его бесило спокойствие Леры бесило то, что теперь она была неуязвима. Это там, у себя в Турине, он мог издеваться над нею сколько ему было угодно. Здесь она была у себя, ее от него защищал закон ее страны. Ничего не мог он сделать с этой женщиной в этой стране, хотя эта женщина все еще оставалась по документам его законной женой.</p>
   <p>Он метался возле скамьи, Лера смотрела на него с усмешкой.</p>
   <p>— Что, — сказала она, — не приходит ли тебе на память ваша итальянская кинокартина о разводе по-итальянски, не припоминаешь ли ты того итальянского мужа, который в мечтах видел, как он варит мыло из своей жены? Ах, золотая мечта! Да? — Лера встала. — Учти, — сказала она, — что больше я на твои звонки не отвечу, больше мы не встретимся. Если тебе еще что-то надо, — говори. Нет? Тогда будьте здоровы, синьор Спада! Успехов вам в продвижении по службе!</p>
   <p>Как он ни бесился, она ушла, на его глазах спустилась по ступеням в подземный переход и там исчезла.</p>
   <p>— Будь ты проклята! — сказал он вслух с такой злобой, что на него оглянулись. — «Будь ты проклята со всей своей страной вместе!» — добавил он уже про себя.</p>
   <p>В Москве у Спады были приятели. Днем он делал дела фирмы в соответствующих советских организациях, вечерами таскался к ним, к приятелям, с которыми окончил университет. Один из них состоял в штате какого-то журнала, другой писал в газеты статьи по театру, третий был связан с кино. Собственно, под их воздействием еще тогда, когда учился, он, выбравший себе профессией юриспруденцию, приобщился к делам литературы и искусства.</p>
   <p>— Что нового? — интересовался он теперь. — Чем живет литературная Москва?</p>
   <p>Сплетен было сколько угодно, хоть отбавляй. За бутылками принесенных Спадой дешевых вермутов «Чинзано» и «Кампари» представители литературного, как в старину называли «демимонда», или «полусвета», наперебой рассказывали ему анекдоты о том, о другом, о третьем; так или иначе были помянуты и художник Свешников, и поэт Богородицкий, и ретроград Булатов, который… и так далее. За это время, пока Спады не было в Москве, кого-то где-то обсуждали, кого-то прорабатывали, кого-то разделали под орех в газете, в журнале. В этой мутной словесной воде он плавал, как болотный линь, упиваясь слухами, кухонными рассказами, и так и этак разваливался на тинистом дне жизни, какой жили его здешние единомышленники-обыватели. В этой тине было привольно, вольготно. Благодать!</p>
   <p>— Только бы мне прихватить кое-что с собой! — время от времени повторял он. — Вот эта ненапечатанная статейка есть где-нибудь? А это коллективное письмо? А эту беседу кто-нибудь записал?</p>
   <p>— Есть, есть, — говорили ему. — Чего не найдем у себя, у Жанночки получим. Ты Жанну-то Матвеевну не забыл? То-то! Прихватишь своего «Чинзано», и все тебе будет сделано. Ты молодец, Бенито, мы читали твои статьи, твои письма в газеты, заметки. Не только Жанночка, многие теперь насобачились переводить. Здорово пишешь! Как ты Булатова оттаскал за его очерки — одно удовольствие читать.</p>
   <p>— Только поспешил, — сказал, второй приятель. — В последнем куске он успел тебе подножку подставить. Не спеши так никогда. Имей выдержку.</p>
   <p>— Темперамент! — сказал третий, — Тоже бушевали — итальянец!</p>
   <p>Срок пребывания Спады в Москве действительно был мал. Не откладывая дела, его повели к Жанне Матвеевне за стенограммами, записями, письмами и всем тем прочим товаром, каким она славилась.</p>
   <p>На стол была выставлена большая бутыль «Чинзано». Жанна Матвеевна при виде ее заболтала по-итальянски.</p>
   <p>— Ох, давно, мой дорогой Спада, не приходилось мне говорить на вашем божественном языке! Весь мир сейчас помешался на английском. И ваши и наши. А я его недолюбливаю. Неблагозвучен и, по моим понятиям, примитивен. Он хорош для дикарей. Шестьсот слов выучил и можешь болтать. Культурному человеку нужен более тонкий язык, более развитый. Ваш язык, повторяю, божествен. А это что? «Чинзано»? Изумительно. Прелестный напиток. А до чего пробка хороша! Повернул — и открыто. Об наши капсюли из кровельного железа на коньяке и на водке я только ногти ломаю, а все равно открыть никогда не могу. За ваше здоровье, милый Спада!</p>
   <p>Совершенно неожиданно для Спады в берлоге Жанночки появился еще один посетитель, точнее, посетительница, с голубыми, встревожившимися при виде чужих ей людей, холодными глазами.</p>
   <p>— Ничего, ничего, — сказала Жанна Матвеевна. — Знакомьтесь. Здесь все только свои, только свои. Мисс Порция, это наш большой итальянский друг — Бенито Спада. А это, синьор Спада, мисс Порция Браун!</p>
   <p>— Бенито Спада?! — переспросила пришедшая.</p>
   <p>— Порция Браун?! — одновременно и таким же тоном воскликнул он.</p>
   <p>Они пожали друг другу руки. Они слышали друг о друге, они знают друг друга, она читала его статьи, он читал ее статьи.</p>
   <p>— Рад, очень рад! — сказал он.</p>
   <p>— И я рада! — ответила она.</p>
   <p>Они печатались в изданиях противоположных друг другу. Спада всюду называл себя марксистом, она всю жизнь боролась против марксизма. И вот они рады друг другу. Приятель Спады, приведший его к Жанночке, весело посмеивался, наблюдая за этой трогательной сценкой.</p>
   <p>Они разговорились.</p>
   <p>— Сейчас я пишу о Маяковском, — рассыпался Спада. — Он совсем не был тем Маяковским, какого из него пытаются делать большевиствующие литературоведы и маяковисты. Как вы там ни толкуйте, а его свидетельство о том, что он наступал «на горло собственной песне», никуда не денешь. Да, воспевал, да, рекламировал. Но все это против его воли, в железных тисках соцреализма и диктатуры пролетариата. Ха-ха-ха! Когда тебе диктуют, не распоешься. Ты подчиняешься диктату.</p>
   <p>— Вы только не облегчайте себе задачу, Бенито, — вмешалась Жанночка. — Рассматривая одну сторону чего-либо, не забывайте о другой. А может быть, он считал, что и он участвует в диктатуре, что и он диктует. А не подчиняется. Нет, нет, я не настаиваю. Но надо иметь в виду и обдумать и подобный поворот явления. Иначе вам преподнесут вот такое, когда у вас уже будет готова концепция и ее одностороннее обоснование. И вас собьют с позиции, вы растерялись, вы перечеркнуты. Не спешите, не спешите, никуда не спешите. Не обгоняйте крота истории. Он копает, вы следуйте за ним. Надо прежде всего узнать, разузнать, взвесить все «за» и «против».</p>
   <p>Жанночка ворочалась в своем пыльном кресле, тянулась к бутылке «Чинзано», наливала в стаканчик, отпивала и все говорила:</p>
   <p>— Зачем вам, Спада, так расправляться с Маяковским? Это и без вас, другие сделают. У него свои стойкие кадры противников. Вы марксист, вы иное должны делать. Вам, латынянину, должно быть известно латинское Tactica adversa, то есть в переводе — обратная тактика? Ну да, конечно. Вы к тому же еще юрист, древних читали в подлинниках. Так вот вам, марксисту, надо почаще пользоваться этой тактикой. Напротив, не Маяковского отлучать от коммунизма. А тащить в коммунизм, скажем, Мандельштама, Цветаеву, Пастернака… Изучите повнимательней их тексты, проинтерпретируйте, прокомментируйте. Вот, мол, подлинная поэзия революции, вот, мол, поэзия, рожденная Октябрем! Э, други мои, прислушайтесь к Жанниным советам, не суетитесь по младости лет своих. Вы набрасываетесь на всяких Булатовых. А вас не поддерживают. Tactica adversa чего требует? Замените все эти имена другими. Постепенно, пядь за пядью вытесняйте теми другими таких, которых в лоб не взять. Литературный портрет нужен? Портрет Цветаевой! Литературный радиотеатр? Андреева! Стихи на эстраду? Мандельштама! На сцену? Бабель! Все будто бы и на месте. А что, разве Леонид Андреев плох? Разве Цветаева не вернулась на родину и не писала патриотического? Разве Пастернак не был членом Союза советских писателей? А Бабель?… Тем более! Tactica adversa, друзья мои! Чингисхан ее обожал. Ею пользовались ваши древнеримские полководцы, милый Спада. Да и наш Суворов. «Заманивай, братцы, заманивай!» Вот так!</p>
   <p>Порция Браун зааплодировала.</p>
   <p>— Замечательно, Жанна Матвеевна! Я не думала, что вы ко всему прочему еще и великий стратег.</p>
   <p>— Я не стратег. Я тактик.</p>
   <p>— Все равно. Вы очень хорошо сказали. Это очень важно. Да, ино гда много делается глупостей из-за пристрастия к ударам с фронта. Все сейчас так вооружены, что фронтом на фронт, в открытую, воевать нельзя. Тактика адверза? Это замечательно!</p>
   <p>— Ergo! — сказала Жанна Матвеевна, наполняя рюмки. — Раз уж мы перешли на латынь. Bibamus! Что значит: выпьем!</p>
   <p>Спада уходил из комнаты Жанночки с набитым портфелем. Уплатить за все пришлось по таксе. Порция Браун осталась, но они со Спадой обменялись телефонами и условились завтрашний, предпоследний вечер Спады в Москве провести вместе: им надо было о многом поговорить, они почувствовали друг в друге родственные души.</p>
   <p>Но когда назавтра он в своем номере ждал ее звонка о том, что она-де находится в вестибюле, в его дверь постучали. Появился отец Леры, Алексей Михайлович, крупный, внушительный, с клочковатыми черными бровями, с большими, сильными руками хирурга, спасшего на своем веку сотни и тысячи жизней.</p>
   <p>— Ну-с, — сказал он, без всякого приглашения садясь на гостиничный диванчик и вытаскивая из кармана просторного пиджака сложенный вчетверо лист. — Ставь вот здесь свою подпись. Хватит мытарить мою дочь. Это заявление о расторжении брака. Ни в чем тебя, господин хороший, не виню, претензий не имею. Ставь подпись — и делу конец.</p>
   <p>Спада пробежал глазами заявление в суд, пожал плечами, вынул авторучку и небрежно расписался.</p>
   <p>— И еще вот это! — Алексей Михайлович подал вторую бумагу — письмо с просьбой заверить подпись Спады. — Завтра съезжу к вашему консулу, оформим, как полагается.</p>
   <p>И эту бумагу Спада подписал беспрекословно. Прекословить отцу Леры он не мог, он не был способен на такое. Он боялся сильного, спокойного, неторопливого человека. Тот как взглянет из-под своих черных густых бровей — Спада сразу сжимается под его убийственным, все понимающим взглядом.</p>
   <p>— Ну вот и все, гражданин! Гуд бай! Или как там у вас? Чао!</p>
   <p>Он поднялся. Вскочил и Спада и, кланяясь, проводил его до дверей.</p>
   <p>Вскоре пришла и раскрасневшаяся мисс Браун.</p>
   <p>— Не позвонила, — сказала она, — потому что там, внизу, возле аппарата, много народу, долго ждать. А я и так задержалась. Что ж, каков будет план?</p>
   <p>— Может быть, немного выпьем? — Спада засуетился по комнате.</p>
   <p>— Я не против. Но у вас, очевидно, только ваши чинзаны. Не сердитесь, Бенито… Можно, я вас буду называть Беном? Бен.</p>
   <p>— Да, да, как угодно.</p>
   <empty-line/>
   <p>— Не сердитесь, но это же бурда, а не напиток. От этой дряни голова трещит. Давайте обойдемся без нее. Или же отправимся ко мне в «Метрополь», у меня есть виски, джин. Словом, для начала выйдем на улицу.</p>
   <empty-line/>
   <p>Они пошли не к «Метрополю», а в обратную сторону, к Москве-реке.</p>
   <p>— Я здесь учился. — Спада указал на старое здание университета.</p>
   <p>— Да, да, я слышала о том, что вы учились в Советском Союзе.</p>
   <p>— Я, правда, и в Италии учился. В Миланском университете. У меня два высших образования. Московское — это просто так, для забавы. Предложили поехать. Я не отказался.</p>
   <p>— Вы говорите это, будто оправдываетесь в чем-то неблаговидном. А это очень же хорошо — учиться в Советском Союзе. Вы знаете страну, ее жизнь, тонкости быта, психологии, идеологии советских людей. У вас чрезвычайно ценный багаж. Им надо только уметь распоряжаться. А вы, по-моему, умеете. Я читала ваши работы. Не все, конечно, некоторые, какие попадались. Я за итальянской прессой не слежу. Сначала ваши позиции были не совсем ясными. В последнее время они стали ясней. Я вижу, как вы заинтересованы в том, чтобы в России была настоящая литература, было бы настоящее искусство.</p>
   <p>— Да, да, вот именно! — обрадовался такому повороту разговора Спада. — Они меня винят тут в том, что я что-то искажаю, извращаю, не на то и не на тех ориентируюсь. А у меня один ориентир: литература и искусство должны быть литературой и искусством, а не выполнять заказы департаментов пропаганды. Я отвергаю классовость художественного творчества, я отвергаю социалистический реализм, который, как там они ни крутят, предполагает и определенное мировоззрение.</p>
   <p>— Мы можем быть с вами по разные стороны баррикад… Я не марксистка, Бен… — Мисс Браун взяла его под руку, создавая этим как бы атмосферу интимности. — Но мы же люди своего века, мы люди одной культуры и, находясь по разные стороны баррикад, как любят все это называть русские, можем восхищаться одними и теми же произведениями талантливых мастеров. Не правда ли?</p>
   <p>— Да, вот именно!</p>
   <p>— Мы можем горевать общим горем. Мы можем радоваться общей радостью.</p>
   <p>— Вот и я все время говорю и пишу об этом! — Спада нашел единомышленницу, с которой было так легко и свободно. — Вот вы сказали, что вначале мои позиции были якобы не ясны. Конечно, я пишу одно, а меня начинают заставлять делать всякие добавки, убавки, вставки, изъятия, вот и получается нечто неясное, потому, что я тяну в одну сторону, а редакторы в другую. Сейчас редакторы с более широкими взглядами и не мешают высказываться.</p>
   <p>Они бродили по набережным Москвы-реки, сидели возле Кремлевской стены, рассматривая, как за рекой, на противоположной набережной, к зданию посольства Великобритании подкатывали лимузины с дипломатическими флажками.</p>
   <p>— Коктейль, наверно, — сказала мисс Браун. — Никаких праздников как будто бы не должно быть. Или чьи-нибудь именины.</p>
   <p>Потом в одном из ресторанов новой гостиницы «Россия» они поужинали. Спада рассказывал об Италии, о Турине.</p>
   <p>— Никогда не бывала в Турине, — сказала Порция Браун. — В Милане была, а до Турина не добралась. Он где-то в стороне от главных туристских дорог. Там автомобили, аэропланы, заводы?…</p>
   <p>— Не только. Это замечательный город. Приезжайте. Мы вас отлично встретим и все вам покажем.</p>
   <p>Какими-то улицами они прошли потом до площади Ногина и стали подходить к Старой площади.</p>
   <p>— Вот, — сказала Порция, останавливаясь у подъезда с двумя небольшими гранитными колоннами. — Видите? «Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза»! — прочла вслух. — Пойдемте дальше, а то там военные на нас строго смотрят. Этот подъезд вам должен быть знаком. Вы тут бываете?</p>
   <p>— Нет. Никогда не бывал, скажу вам честно.</p>
   <p>— Отсюда начинается все, отсюда идет та лихорадка, которая мешает людям на земле жить в мире. Мне трудно понять, как вы, такой образованный и тонкий человек, могли стать коммунистом. Ведь коммунизм — это разрушение морали, разрушение очагов, гибель культуры. Вы читали, конечно, «Доктора Живаго»? Как там рассказано о революции, о зле, о насилии, о дикости.</p>
   <p>— Но можно же без этого, без русских излишеств. Такие, как я, как раз и настаивают на том, что к коммунизму есть иные пути, не обязательно русского, советского образца. Мы хотим прийти к коммунизму мирным путем. Поэтому-то нам не годятся и советская литература и советское искусство. Они воинственны, они пропагандируют один, свой путь. Они без диктатуры пролетариата не мыслят возможности строительства социализма.</p>
   <p>Такой коммунист Порции Браун нравился. Она привела его к «Метрополю», взяв за локоть, ввела в вестибюль, и когда они оказались у нее в комнате, она сказала:</p>
   <p>— Закрепим нашу дружбу, дорогой синьор Спада, стаканчиком виски. Это не «Чинзано». Это настоящее. Присаживайтесь, вот ваше место. Будьте, как дома, насколько это возможно здесь, в Москве. Снимите свой пиджак.</p>
   <p>Из постели голубоглазой мисс Браун Спада выбрался лишь на рассвете, с раскалывающейся от виски головой. Он еле доплелся до «Националя», до своего номера, и там долго, почти до отъезда в аэропорт, сидел в ванной комнате, склонив голову над унитазом.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p id="bdn_41">41</p>
   </title>
   <p>В конце-то концов так и оказалось: никто не отказывал Антонину Свешникову в приеме в Союз художников, потому что он, наслушавшись советов, туда и не подавал, никто не мешал ему устраивать выставки, потому что никому и в голову не приходило устраивать их; и вообще, многое из того, что происходило вокруг Свешникова и его имени, было результатом неведомо кем и откуда направляемой, темной, потаенной возни. Советники и секретари западных посольств, иностранные журналисты, заезжие дяди и тети… Булатов убедился в том, что два безвольных человека — сам Антонин Свешников и его жена Липочка — были опутаны заманчивой паутиной сладкой лести, всяческих обещаний, щедрых подачек.</p>
   <p>Никто нигде не возражал; напротив, все говорили: «Помилуйте, Василий Петрович! Какие разговоры! Конечно же, конечно! Он должен быть в Союзе художников! О чем разговор!»</p>
   <p>Один из старых мастеров живописи с охотой откликнулся на просьбу Булатова съездить в мастерскую Свешникова и посмотреть его последние работы. Приехали они не совсем удачно, самого Свешникова в мастерской не было, застали только Липочку, в отсутствие мужа наводившую порядок.</p>
   <p>Все осмотрели, и когда покинули мастерскую, Булатов спросил:</p>
   <p>— Ваше мнение, без скидок, без дипломатии, Александр Николаевич? Что бы о работе Свешникова вы сказали самому себе, так вот, один на один с самим собой?</p>
   <p>— Самому себе-то? — заговорил старик, усевшись в машину. — Ну как вам сказать? История эта, по-видимому, не простая. Но в искусстве — закономерная. Парень способный… Я не хочу бросаться великим словом «талант». Не говорю, значит, что талантливый, я говорю осторожно: способный. Но он без школы, Василий Петрович. Мало и плохо ученый. Припомните, пожалуйста, портретик той бледной девицы, который у окна… Вяло, неуверенно наметил линию ее лица, да еще и на каком мутном фоне его выписал. Лицо сплылось с этим фоном, пятно, мазня получилась. А как бы надо-то, по науке, по здравому живописному смыслу?… — Он стал объяснять Булатову законы и тонкости рисунка, цвета, света. — Ну, я его не во всем виню, — сказал дальше. — От себя он виноват в том, что не доучился, не больно умно обиделся на нас, стариков, которые учиться-то его заставляли. Но есть грех у нас и общий. Краски у нас пока еще неважные. И у Антонина вашего красок должных нет. Однако все на краски тоже не свалишь. И муть только отсутствием должных красок не объяснишь. Идет она, если хотите знать, оттого, что свои тональные искания он производит не в воображении, как делали великие мастера, а по-ремесленнически, тут же, на полотне. Из одного тюбика наляпал, из другого, перемешал все это кистью, вот грязь и получилась. Лицо-то у дипломата сине-лиловое вышло. Кто это?… Будто бы Римский-Корсаков сказал: есть, мол, композиторы без рояля, а есть композиторы у рояля. Что сие значит? Без рояля который, он всем своим существом слышит и творит музыку, она в нем в самом звучит, поет в нем музыка. А который у рояля — тот эмпирическим путем, тренькая и бренькая, сочиняет. Не так, так этак. И краски тоже, подобно музыке, всю гамму их, всю радугу нутром чуять надо, ощущать их с закрытыми, завязанными глазами. А вот этак мешать, что пойло корове в ведре, — нет, братики, это не художество!</p>
   <p>— Значит?…</p>
   <p>— Да ничего еще оно не значит! — досадливо отмахнулся старик. — В основе, говорю, парень способный. Рисунок у него есть, удар, как говорится, точный. Не будет лениться, будет работать, — свое возьмет. А история-то, начал я с чего, насчет общего-то нашего греха, она, непростая. Она вот чем непростая. Какие-то суетливые людишки, не пойму уж и кто, ухитрились-таки разъединить нас, старых и молодых. Вот и Свешников ваш страдает из-за этого разъединения. Маракует что-то сам — один, сызнова самовар да велосипед изобретает, А они уже давно есть — и велосипед, и самовар, и что хочешь. Он к старикам не идет — внушили ему предубеждение против них, они к нему тоже не идут, они не любят, когда к ним по-хамски относятся. Ну и в самом деле, Василий Петрович!.. Получаю вот на днях письмишко… Вот оно, кстати… — Он достал из кармана пиджака измятый конверт, вытащил из него листок бумаги. — Чего пишет гражданин! «Прочел вашу статейку в газете. Хватит трезвонить, долой с колокольни! Сорок лет давил ты своей преуспевающей тушей наше искусство. Хватит! Или загибайся сам скорее. Или…» А подпись: «Один из молодых». И откуда? Штемпель-то… Из Бобруйска! Кому я там, в Бобруйске, так насолил, что «или» предлагают сделать, диву даешься. Ну как тут быть?</p>
   <p>Шум насчет возможностей выставки Свешникова в эти дни все нарастал. В мастерскую наведывались заказчики Антонина, они звонили ему, на что-то намекали, все время как бы подмигивали. Антонин даже стал побаиваться оставаться в мастерской один на один с ними.</p>
   <p>Прикатил в своем длинном голубом автомобиле Гарри Соммерс, добродушный корреспондент сразу нескольких газет. Он был из какого-то иного теста, чем многие из его коллег, ничего скандального никогда не писал; он, кажется, даже симпатизировал Советскому Союзу.</p>
   <p>Он сказал:</p>
   <p>— Мое дело десятое, как говорят у вас в России. Но мне было бы очень жаль, если бы на вас мои коллеги сделали бизнес.</p>
   <p>После его отъезда Липочка заволновалась.</p>
   <p>— Все это очень странно, Антонин! И от этого делается страшно. Чего от нас хотят?</p>
   <p>— Не знаю и знать не хочу, — в раздражении ответил Свешников. — Пошли они все к черту.</p>
   <p>— Но они не идут к черту, — возразила Липочка. — Они наседают. Видишь, даже Соммерс сказал, что на тебе делают бизнес.</p>
   <p>— Он сказал не «делают», а не хотел бы, чтобы делали. Это разные вещи.</p>
   <p>— Он просто так уклончиво выразился. А смысл один: делают, делают, делают! Тебя обрабатывают, Антонин.</p>
   <p>— Тебя, если хочешь знать, тоже! — крикнул Свешников. — И еще как! Туфли, кофты, всякое такое. Суетилась, Липа, чего уж там.</p>
   <p>— Я баба, мне простительно. Ты, мужчина, должен мыслить, разбираться, что к чему. Так же нельзя, чтобы тобой играли.</p>
   <p>В довершение ко всему заехал Феликс Самарин и сказал:</p>
   <p>— Заводские слышали совсем уж гнусное иностранное радио. Одна эмигрантская скотина утверждает, что ты их верная опора внутри нашей страны. Неужели промолчишь? Не дашь им сдачи?</p>
   <p>— А что, что я могу? Как дать? Где?</p>
   <p>— Я не знаю, но несколько лет назад я читал о Серове, о Валентине Александровиче. Ты уважаешь, кажется, его. Ну вот он сказал однажды так: «Каков бы ни был человек, а хоть раз в жизни ему придется показать свой истинный паспорт». Покажи, наконец, Антонин!</p>
   <p>— Все, Липынька, — сказал, проснувшись среди ночи, Свешников. — Больше нет сил выдерживать это. Мы завтра же… сегодня же… уезжаем в Псков. Помнишь фотографические снимки, которые приносил Булатов?</p>
   <p>И вот все осталось позади: звонки, визиты, намеки, нервотрепка. Антонин и Липочка Свешниковы живут в деревне неподалеку от сожженной Красухи. Они уже в натуре не один раз осмотрели талантливый памятник погибшим здесь осенью 1943 года, все снова и снова ощущая его могучую впечатляющую силу.</p>
   <p>— Ты знаешь, о чем я думаю? — сказала однажды Липочка. — О том, что если бы твоя бабушка не увела тебя отсюда в Ленинград, то ведь и она бы и ты лежали сегодня под этими камнями. Страшно представить!</p>
   <p>Они бродили пешком по деревням, встречались с людьми, пережившими немецкую оккупацию. Антонин вглядывался в их черты, отыскивая в них складки скорби, отрешенности, чего-то неземного, богодуховенного. Первые его наброски были все в той же, характерной для него манере: лица святых с древних икон, лица нездешних, давних. Но он злился за это на себя, рвал бумагу, картон. Для этого не надо было никуда ездить, можно было сидеть в своей мастерской и, вспоминая фрески Владимира, Суздаля, Ярославля, Ростова-Ярославского, видеть сквозь них лица современников и переносить на холст эти причудливые, создающие видимость новизны сочетания древности с сегодняшней действительностью.</p>
   <p>Но чем больше было встреч с людьми окрестных селений, чем больше разговоров с ними, тем все сильнее давало себя знать чувство неудовлетворенности своей работой, тем настойчивее разрасталось желание найти более верную форму для раскрытия внутренней сущности тех, кто жил сегодня и работал на псковской земле.</p>
   <p>Никто здесь не мог ответить Антонину на его вопросы о судьбе родителей. Их могли знать, очевидно, только красухинцы, но из красухинцев в живых осталась одна-единственная жительница, и та пережила столько личного горя, что многое улетучилось из ее памяти. Но его родители ходили по этой земле, они боролись тут с врагом, они здесь геройски погибли. И сколько бы Антонин ни старался думать о них, как о мучениках, о жертвах, у него это не получалось. Верх брали иные начала. Он взялся писать портрет старой женщины, лицо которой изрезали морщины; в них, казалось ему, лежала глубокая скорбь. Но в разговоре с нею он выяснил, что она была партизанской пулеметчицей, на ее счету десятки убитых гитлеровцев, и когда она рассказывала о своих боевых делах, морщины разглаживались, в глазах загорался огонь азарта, будто она вновь у своего пулемета и косит его огнем кого-то там впереди, видимого только ей одной. И так было с каждым, на кого бы ни обращалось внимание Свешникова. Один, прихрамывающий, казалось бы, совсем немощный, подрывал, оказывается, немецкие железнодорожные эшелоны. Другая была партизанской связной и не раз пробиралась через линию фронта. Третий ходил в блокированный Ленинград со знаменитым продовольственным обозом весной 1942 года. Теперь они и сами, и их дети, и даже внуки работали в колхозах, на льнозаводах, в различных советских учреждениях. Они могли сколько угодно рассказывать о радостных переменах в жизни, о своих планах на будущее. Но о чем-либо страшном, трагическом, ушедшем говорили уже скупо, немногословно и без особой охоты. Антонин Свешников не находил среди них ни тех лиц, которые, как ему думалось в своей мастерской, знаменуют собой подлинный лик русского народа, ни тех черт сельской жизни, которые ему так старательно расписывал поэт Богородицкий.</p>
   <p>Как-то они поехали на катере по Псковскому и Чудскому озерам. День был теплый, но ветреный, и ветер, срывая гребни волн, бросался в лицо брызгами. Дышалось легко, во всю грудь.</p>
   <p>Антонин и Липочка стояли на мостике катера возле рулевого и всматривались в зеленую даль. На затянутых дымкой берегах белели древние-церковки под зелеными куполами. Но только они, пожалуй, и были здесь из того далекого, навсегда ушедшего, которое еще совсем недавно виделось Антонину сущим. Рулевой был крепким псковичем, недавно окончившим речное училище. Он заговаривал о прочитанных книгах, о виденных кинофильмах. Моторист играл на гитаре и пел модные песенки. Мимо проносились другие катера. Промчалась поднявшая над водой свое стремительное, узкое туловище «Ракета». Невысоко ходил над озером кругами легкий самолетик, высматривая скопление рыбы для того, чтобы сообщить о них чудским рыбакам.</p>
   <p>Антонин посмотрел на Липочку, она взглянула на него, поняв его без слов. Он говорил ей глазами: «Не так мы жили, Липочка, не так». В ответ она положила свою ладонь на его руку, обхватившую медный поручень. Как надо жить, ни тот, ни другой еще не знали, до сознания этого еще надо было пройти, может быть, немалый путь. Но одно то, что им становилось очевидным, как жить не надо, само по себе было уже началом этого нового пути.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p id="bdn_42">42</p>
   </title>
   <p>Все дни Ия проводила в библиотеках. Иино внимание было сосредоточено на этот раз на публикациях, связанных с идеологической борьбой, особенно в области литературы и искусства. Во всем она искала теперь Булатова, видела Булатова. В хранилищах книг и периодической печати, присылаемых из десятков разных стран, она узнала о Булатове так много, что, пожалуй, столько о себе он не знал и сам. Немалое место в борьбе идей, во всем том, что в ходе этой борьбы выплескивалось на страницы газет и журналов мира, занимали советские писатели — поэты, прозаики и драматурги. На многих из них, не угодных Западу, велись ожесточенные атаки в Соединенных Штатах, в ФРГ, в Англии, в Италии… Читая злобные писания, Ия чувствовала, понимала, как необходимо было противнику сокрушить бастион партийности, народности, социалистического реализма, в рядах защитников которого находился Василий Петрович. Атаки на этот бастион обрушивались так яростно, с такой концентрацией сил, как, представлялось Ие, во время войны на фронте враг атаковал наиболее прочные укрепленные узлы нашего сопротивления. Расчет у противника, как и на войне, был тот, что, когда эти узлы будут взяты, его войска вырвутся на оперативный простор и смогут наступать дальше без помех, с ходу круша и опрокидывая все на своем пути. Как только не обзывали Василия Петровича, в каких только грехах не обвиняли! Удивительно, что он еще не только продолжал жить, не только не получил инфаркта, но даже бодр, весел и другим не дает падать духом. Ия в мыслях ставила его рядом со своим отцом, с политруком Паладьиным, который в боях был, несомненно, на самых-самых тяжелых и ответственных участках фронта и также был бесстрашен при встречах с врагом.</p>
   <p>На советскую литературу, на советское искусство, как видела она своими собственными глазами, лаяли из самых различных подворотен, тявкали на все лады, на все голоса. Но нельзя было не увидеть и того, что в этой разноголосой стае были особо назойливые псы, среди которых, в свою очередь, выделялись, оказывается, вот эта самая, болтающаяся в Москве, отвратительная мисс Порция Браун и бывший муж Леры Васильевой — Бенито Спада. Они не стеснялись ни в приемах, ни в выражениях.</p>
   <p>Своими изысканиями Ия занималась отнюдь не из праздного любопытства. Ей казалось, что так, будучи в курсе всего, связанного с жизнью Булатова, она в какой-то мере разделит с ним и его жизнь и его трудности, тяготы. Навязываться ему она уже не могла, бегать за ним было просто невыносимо; не для нее невыносимо, — она бы бегала, но эта ее беготня могла бросить тень на него, дать в руки его противникам еще один козырь. У Ии по этому поводу был долгий серьезный разговор с Липочкой Свешниковой накануне того, как Свешниковы собрались ехать на Псковщину. Липочка сказала ей тогда: «Знаешь, Ийка, я лично не могу одобрить твое поведение в отношении Булатова. Мнение у меня о нем несколько изменилось. Нет, он совсем не то чудовище, каким его расписывают некоторые. И тем более поэтому ты не должна себя так вести». «То есть как так?» «Хватать его за рукава везде и всюду». «А почему?» «А потому, Иинька, что все это представляется мне очень тонкой материей. Если ты не будешь меня перебивать, я постараюсь не утерять нить мысли и передам свою мысль тебе. Слушай. Во время войны твой Булатов был солдатом или офицером, не знаю, кем, но он воевал?» «Да, конечно». «Так. Встретилась ему молодая женщина. Поженились, стали жить-поживать и добра наживать. Он, солдатик, превратился в писателя, не без мытарств, наверно. Мы-то с Антониной знаем, как в это искусство пробиваться. Вроде нас, наверно, и недоедали они оба и одевались кое-как. Годы труда, годы тягот — и вот он теперь кто! Все трудности, все лишения делила с ним она, та женщина. А ты, милая, хочешь прийти на все готовенькое. Этакая птичка, спорхнула с ветки ему на шею и зачирикала. Не поймут тебя люди, да и у него на сердце будет мутный осадок. Ты меня понимаешь или нет? Что сидишь, будто каменная?» «Понимать понимаю, но не разделяю. У него и сейчас совсем нелегкая жизнь. Если тогда были трудности материальные, то сейчас они неизмеримо крупнее — он все время, как под пыткой. Даже вот ты, такая деликатная, тонкая, и то, помнишь, что бросала ему в лицо?!» «И все равно тебя назовут выскочкой, ловицей удачи, лисой, поймавшей бобра, какой-нибудь акулой или щукой. К тебе, Ия, будут плохо относиться». «Ну и пусть! — гордо ответила Ия. — Плевала я на всех. Я его люблю».</p>
   <p>Разговор в общем-то был беспочвенный. Говорили они так, будто бы дело уже было решено — вот-вот Ия выйдет за Булатова замуж. И все равно, несмотря на беспочвенность, разговор с Липочкой был для Ии очень важным. Заносчиво ответить «Ну и пусть! Плевала я!» не так уж и трудно. Слова эти, скорые, бездумные, обычно сами слетают с языка. Но, навидавшись на своем не длинном и вместе с тем уже не коротком веку всяческих несправедливостей, Ия на прямые несправедливости была неспособна. В самом деле, было в этом что-то такое, что останавливало ее; она видела, ощущала неравенство сил. А всякая борьба, казалось ей, честна лишь тогда, когда шансы у борющихся равны. «Но, собственно, — говорила она мысленно, колеблясь и возражая то себе, то своим, подобным Липочке, возможным оппонентам, — а кто выдумал, что я хочу за него замуж, кто утверждает, что я вздумала лишить ту женщину ее материальных благ? Я просто люблю его и хочу, чтобы и он меня любил. И все. Ничего другого мне не надо».</p>
   <p>У нее и на уме не было искать встреч с женой Булатова. Были случайные разговоры по телефону, когда та брала трубку, и этого Ие было вполне достаточно, более чем достаточно. И все же встреча произошла.</p>
   <p>Ия стучала на машинке, прямо из журнала, как говорится, с листа, переводя длинную и нудную, научную статью. Делала она это почти автоматически, не очень вникая в смысл того, о чем шла речь в статье.</p>
   <p>В дверь позвонили ее звонком, пришлось идти отворять. На площадке стояла не молодая, но и не старая, хорошо, со вкусом одетая женщина, ярко загорелая, отчего особо эффектно выглядели ее почти белые крашеные волосы. Она назвала имя и фамилию Ии.</p>
   <p>— Да, я, — ответила Ия, удивляясь гостье.</p>
   <p>— Разрешите, я пройду к вам, здесь разговаривать не совсем удобно.</p>
   <p>— Да, да, пожалуйста!</p>
   <p>В комнате Ии гостья огляделась, села в жиденькое креслице шик-модерн, раздобытое Генкой. Креслице пискнуло — женщина была отнюдь не эфемерным существом; правда, если сравнивать с Ией, то заметно слабже, потому что в связи с возрастом была и рыхлее ее. Она вытащила из сумочки пачку сигарет: «Не возражаете?» — и закурила.</p>
   <p>Под ее изучающим, несколько насмешливым взглядом Ия чувствовала себя не совсем ловко. Может быть, впервые в жизни она подосадовала на то, что так простенько, бедненько одета, что не очень изобретательно причесана, что сидит без чулок и не имеет на пальцах бьющего по глазам маникюра.</p>
   <p>— Меня зовут Ниной Александровной, — сказала наконец гостья. — По фамилии я Булатова.</p>
   <p>Нет, Ия никуда не годилась, как дипломат, как организатор интриг, как устроитель личных дел. Она почувствовала, что лицо ее при этом имени вспыхнуло костром. Да что лицо, вся она вспыхнула и с каждым мгновением пылала предательски выдававшим ее пламенем все ярче.</p>
   <p>— Мы знакомы с вами по телефону, — продолжала Булатова, затягиваясь сигаретой. — Скажите, чего вы хотите от Василия Петровича, моего мужа? Вы не стесняйтесь, говорите все. Я пришла как раз для того, чтобы выяснить это и что-то решить. Нельзя же так. Вы за ним гоняетесь, вы его преследуете. Звонки, звонки, звонки! Вы молодая, мужчины в возрасте Василия Петровича перед такими, как вы, теряют характер, которым они так любят щеголять перед женами. Словом, извольте изложить мне вашу программу.</p>
   <p>Ия, отчаянно потерявшаяся было в первые минуты, постепенно приходила в себя, и чем свободнее держалась ее гостья, тем собраннее делалась она, Ия, и когда ей предложено было «изложить программу», она уже была почти спокойной.</p>
   <p>— Вы напрасно так обеспокоились, Нина Александровна, — ответила она, тоже закуривая. — Напрасно. Вашему благополучию, уверяю вас, ничто не угрожает. Замуж за Василия Петровича я не пойду. Мне очень убедительно разъяснили, почему этого делать не следует.</p>
   <p>— Почему же, интересно?</p>
   <p>— Потому что нехорошо приходить, сказали мне, на готовенькое. Он со своей женой, то есть с вами, накапливал что-то там. А я, мол, приду и приберу все к рукам.</p>
   <p>— А вы убеждены, что вот так могли бы прийти и прибрать, как вы выразились? Вы убеждены в том, что Василий Петрович оставил бы меня и связал бы свою жизнь с вами?</p>
   <p>— Нет. К сожалению, нет.</p>
   <p>— Так в чем же дело?</p>
   <p>— Вот и я хочу вас спросить: в чем же дело? Чего вам от меня надо, Нина Александровна? Неужели вы не кажетесь себе смешной?</p>
   <p>— Увы, дорогая, мне совсем не смешно. Мне, напротив, грустно. Вы, оказывается, еще и дерзки неимоверно. Не надейтесь, Василия Петровича вам не видать.</p>
   <p>Ия внутренне закипела, возмущенная и тоном и словами этой самоуверенной женщины.</p>
   <p>— Время покажет, Нина Александровна, — ответила она ей, глядя прямо в большие карие глаза. — Подождем.</p>
   <p>— Чего, интересно? Когда я сдохну? Долго ждать, дорогая. Я на здоровье не жалуюсь.</p>
   <p>— Нет, не этого подождем.</p>
   <p>— Чего же еще?</p>
   <p>— Того времени, когда Василию Петровичу понадобится верный друг, товарищ, способный поддержать его в трудный час, разделить с ним не нажитое добро, а ту опасность, ту тяжесть, которые сопутствуют каждому его шагу!</p>
   <p>— Ого! Красивенько говорите, дорогая! Никаких тяжестей, никаких опасностей у Василия Петровича не было, нет и не будет. Разве что неприятности от его неуживчивого, упрямого характера, оттого, что он вы брал себе такую хлопотную профессию. Но это неприятность, а не опасность. Вот так.</p>
   <p>— Ничего-то вы о своем муже не знаете, Нина Александровна. И выяснять нам с вами нечего и решать нечего. Идите домой и успокойтесь.</p>
   <p>Ия уже совсем была собою, острой, ироничной, спокойной.</p>
   <p>Булатова еще что-то говорила, кипятилась, не выдержав роли этакой умудренной жизнью львицы, пришедшей к котенку, что она долго и старательно репетировала при активном содействии своих многочисленных приятельниц; она стала повышать голос, выкрикивать стандартные угрозы из анекдотов насчет парткома и парткомиссии. Но Ия не отвечала на это, спокойно курила, выпускала кольцами дым и всем своим видом показывала, что посетительница давно здесь надоела и пора бы уже ей удаляться восвояси.</p>
   <p>— Нет, мы еще встретимся, еще встретимся! — восклицала Нина Александровна, идя к двери. — Вы не думайте, я этого так не оставлю, нет. Мне уже письма пишут, меня жалеют: все, мол, видят, только одна я нет! А я тоже вижу, я все вижу!</p>
   <p>— Да, Нина Александровна, — миролюбиво говорила, выпроваживая ее, Ия. — Конечно, встретимся, и не раз. В парткоме, конечно. Не так ли?</p>
   <p>Сцена была пошлая, гадостная и утомительная. После ухода Булатовой Ия кинулась на кушетку и лежала, почти не шевелясь, до самых сумерек. Ни работать, ни есть, ни пить — ничего не хотелось. Только вот лежать так и ни о чем не думать. Но не думать не удавалось. Все думалось, думалось и думалось о том, как быть, что делать, на что решиться и вообще надо ли на что-то решаться.</p>
   <p>Она предполагала, что эта яркая, крашеная дама, устроившая спектакль ей, конечно же, устроит сцену и своему мужу. Но если бы Ия могла только знать, какого характера будет та сцена!</p>
   <p>Булатов работал в своей комнате, писал статью для газеты.</p>
   <p>Нина Александровна никогда особенно-то не деликатничала с ним, его просьбы не мешать ему, когда он пишет, считала капризами и два с лишним десятилетия все пыталась отучить его от них. А тут она просто влетела в комнату и уселась рядом с его столом в низком кресле.</p>
   <p>— Ну-с, побывала у твоей дульцинеи! — объявила она воинственно и торжествуя. — Мила, мила, ничего не скажешь. Двадцать шесть лет, а клетчатки на троих хватит. Фламандия! Рубенс!</p>
   <p>— Ах вот ты о чем! — Булатов догадался и, отрываясь от бумаг, повернулся к ней. — Нет, скорее Ренуар, сказал бы я. Неужели у тебя хватило этого самого… — Он сделал пальцами неопределенный жест возле виска. — И ты пошла устраивать скандал? Жутковато, Нина, жутковато. Кто это тебе дает такие советы? Твои вороны и галки, которые собираются у нас, когда я уезжаю или ухожу?</p>
   <p>— А что, по-твоему, у меня своего ума нет? — Нина Александровна чувствовала, что ведет себя не так, как надо, не так, как ей советовали ее многомудрые приятельницы. Она сделала попытку вернуться на правильный путь. По примеру одной действительно умной жены она сказала: — Ну это ладно, Василий. Я другое хочу тебе сказать. Ты с этой особой бываешь на людях, ты известный человек, неудобно же ей так ходить с тобой. Простушка какая-то, замарашка. Давай чулки ей, что ли, купим, кофточку какую-нибудь.</p>
   <p>Он знал, что когда-то так поступила та женщина, которой сейчас пыталась подражать его супруга. У той это получилось в свое время тонко, остроумно, без нажима. А его супруга берет, что называется, быка за рога. Он внутренне усмехнулся, ответил с готовностью:</p>
   <p>— Давай! Мысль хорошая. — Вынул из кармана несколько крупных бумажек, подал ей. — Съезди куда там следует, в Петровский пассаж или еще куда, купи.</p>
   <p>Она вскочила, отшвырнула деньги.</p>
   <p>— Вот, значит, у вас уже до чего дошло, вот, значит! Правду мне пишут, не ошибаются. — Она стала выбрасывать из сумочки на его стол конверты со штемпелями разных почтовых отделений Москвы. — Нет, ты не отвертывайся, ты читай, читай! — Она вытаскивала листки бумаги из конвертов. «Дорогая Нина Александровна!..» «Дорогая Нина Александровна!..» «Дорогая товарищ Булатова!..» Вот, вот, люди!.. Сообщают. «Вот вам адрес, там вы застанете…» «Это стало сказкой всего города…».</p>
   <p>— Нина, Нина, — сказал Булатов с грустью. — Что с тобой сталось, Нина?</p>
   <p>Вечером к Ие явился Генка.</p>
   <p>— Ты ничего не имеешь против, — заговорил он, — если мы у тебя снова соберемся? Завтра, например?</p>
   <p>— Пожалуйста! Мне все равно. Веди своих олухов. Где-нибудь про гуляю вечер.</p>
   <p>— Нет, ты тоже будь. Понимаешь, на этот раз и девчонки придут.</p>
   <p>— Можно без меня.</p>
   <p>— Нет, нельзя. Сюда еще явится и эта, помнишь, у батьки на приеме была, мисс Браун, Порция Браун? Мы можем чего-нибудь не так. А ты знаешь, как с такими. Пожалуйста, Ия?…</p>
   <p>Мисс Браун! Это меняло дело. Посмотреть на мисс Браун еще разок, после того, как Ия начиталась ее сочинений, было любопытно. Можно будет и поговорить, выяснить, почему лично у нее, у этой голубоглазой, такую ярость вызывают имя Булатова, каждая строка, написанная им.</p>
   <p>— Хорошо, — сказала она. — Уговорил.</p>
   <p>На улицу они вышли вместе с Генкой: Ия захотела прогуляться. Не спеша шли они к Москве-реке, к Кремлю. Летняя Москва и вечером была многолюдной, шумной. Народ тек потоками по тротуарам, занимал частью и мостовые. Люди были всех цветов кожи, говорили на всяческих языках. Ия ловила высказывания по поводу красоты Кремля и его соборов, недовольные замечания по поводу того, что нигде не поймать такси, что все рестораны и кафе переполнены, негде посидеть и выпить чашку кофе. Один высокий, сутулый тип в котелке говорил своему спутнику по-французски о том, что, если бы ему дали возможность, он бы зарабатывал в Москве миллионы. Люди тут не знают настоящего сервиса, за то, что способны преподнести им мы, они отдадут все свои деньги и только радоваться будут. Его спутник отвечал: нет, они упрямые, они хотят достичь всего своими силами. Со временем они это сделают сами, и их миллионы нам с тобой не достанутся. Было время, они сдавали кое-что в концессию — фабрики карандашей, изделий из вискозы и еще подобное тому. Но потом концессионеров вытеснили, и производство всего этого превосходно осуществляют сами.</p>
   <p>— А ты все спекулируешь? — спросила Ия Генку.</p>
   <p>— Почему же так грубо и примитивно? Не спекулирую, а являюсь посредником между производителем продукта и его потребителем. — Генка засмеялся.</p>
   <p>— Богатым стал?</p>
   <p>— Как сказать? Есть монета. И даже изрядная. Если понадобится, учти, могу ссудить. Под какой-нибудь ничтожный процент, под чисто символический. Потому что давать без процента — это не коммерция, это профанация. Такого дельца перестанут уважать.</p>
   <p>— Ты когда-нибудь очень нарвешься, Генка. То, что ты делаешь, противоречит нашему строю. Тебе оно, может быть, кажется честным. Но оно противоречит, понимаешь? И поэтому оно до времени, до случая.</p>
   <p>— Пока не нарвусь на кого-нибудь бдительного?</p>
   <p>— Может быть. Во всяком случае, я хотела бы, чтобы ты это бросил. Отец-то, мать-то тебе ничего, что ли, не говорят?</p>
   <p>— Отец? Ему все, знаешь…</p>
   <p>— До феньки?</p>
   <p>— Примерно. Он свое кует. А наша мутти?… — Он махнул рукой.</p>
   <p>Ия шла и думала о той семье, в которой они с Генкой выросли. Она была там беспризорной, может быть, потому, что оказалась Александру Максимовичу чужой дочерью. Но Генка-то ему не чужой. А вот, в сущности, тоже беспризорник. Почему же свой-то, родной сын брошен на произвол судьбы? Шутки шутками, а немало таких ребят вывихивают себе мозги на свободном предпринимательстве, без руководящей руки родителей, без влияния семьи.</p>
   <p>— Ладно, Ия, — сказал Генка, — ты особенно-то за меня не переживай. Годам к сорока из твоего брата, может быть, что и выйдет. А там, глядишь, и пенсионный возраст подойдет. Так и завершим помаленьку свой жизненный путь.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p id="bdn_43">43</p>
   </title>
   <p>Пришло несколько девушек, две вполне миловидные, приятные, третья — развеселая, с очень смешным и непривлекательным длинным лицом, зато превосходно сложенная. Пришли молодые мужчины, именно мужчины, иначе их уже не назовешь. Мальчикообразным среди них, пожалуй, был только Генка, который старательно изображал из себя хозяина, поскольку Ия сказала ему, чтобы в этом смысле он на нее не рассчитывал.</p>
   <p>Первым любовником в разноголосо беседовавшей толпе, как заметила для себя Ия, был тонкогубый, тщательно, по самым последним модам разодетый красавец, посматривавший на всех многозначительно и усмешливо. — Ну, а где же метатель навах и томагавков? — спросил он, огляды ваясь.</p>
   <p>— Юджин Росс? — поспешно откликнулся Генка. — Его, Кирюша, сегодня, к сожалению, не будет. Только Порция Браун. Но и она, сказала, немного задержится. Но что нам! Виски есть, джин есть. Даже индийские орешки! Этот Юджин — жаль, ты не увидишь его — парень деловой. Обо всем позаботился, все доставил еще вчера. Ваше здоровье, доблестные гидальго!</p>
   <p>Среди собравшихся был паренек — его, пожалуй, можно было назвать именно пареньком, — невысокий ростом, щупловатый, скромный. Все время он пытался что-то сказать, но его перебивали, он терялся и смущенно пожимал плечами да поправлял очки с толстыми стеклами. Его звали Шуриком. Ия поняла, что он работает вместе с Кирюшей — Кириллом в таком институте, который для простых смертных не имел названия.</p>
   <p>Кто-то из гостей, положив и тому и другому руки на плечи, сказал:</p>
   <p>— Надежда мира! Со скольких ударов можно расколоть планетку?</p>
   <p>Шурик заулыбался в ответ. Кирилл молча сбросил руку со своего плеча.</p>
   <p>— Избегай, друг мой, безудержного панибратства.</p>
   <p>Девушки толпились вокруг него. Он понимал, какой вызывает у них интерес, открыто куражился, изрекал афоризмы, мудрствовал. «В наш век время, потраченное на любовь, — потерянное время. Все эти любовные воздыхания родились в средние века. До того любовь была лишь натуральной, так сказать, деловой. Недаром античный мир дал человечеству столько мудрецов».</p>
   <p>— А что значит деловая любовь? — спросила одна из девушек.</p>
   <p>— Такая, которая своей целью имеет лишь продолжение рода человеческого — не более, — ответил, рассматривая ее, Кирилл.</p>
   <p>— Какая же тогда это любовь! Это звериная любовь.</p>
   <p>— А человек и есть зверь. Сильный, умный, далеко ушедший от своих собратьев, но зверь. Не надо идиллий, девочки и мальчики. Он жрет, он лапает самок — своих и чужих, он убивает, он…</p>
   <p>— Не надо, Кирилл, не надо! — воскликнул Шурик. — Зачем же ты так? Товарищи могут подумать, что ты это вправду все говоришь и так думаешь.</p>
   <p>— А я именно так вправду и думаю. Ракеты и любовь, любовь и атом — они несовместимы. Вы помните кинокартину про атомщиков? Почему я ее признаю из немногих наших картин? Потому что она реалистична, в ней много обнаженной, не закамуфлированной идеализмом правды. Как там поставлен вопрос одной умной девушкой, умной, подчеркиваю, со временной? «Возьми меня с собой туда, куда ты отправляешься. Тебе же понадобится там женщина. Ну вот и возьми меня на этот предмет на какое-то время». Делово, реалистично, современно.</p>
   <p>— Совсем как в античном мире, до рождества Христова! — сказал кто-то, хохотнув.</p>
   <p>— Идеалисты под воздействием церковников средних веков много лишнего нагромоздили на плечи человечества, — продолжал Кирилл. — Культивируя романтическую любовь, они увели человечество в сторону. Можете себе представить, сколько энергии миллионов и миллиардов людей ухлопано на то, чтобы часами торчать на углах под дождями, чтобы драться на дуэлях, петь серенады, объясняться, объясняться и объяснять ся, требуя ответа на до крайности затасканный вопрос «Ты любишь меня?» и радуясь в конце концов столь же затасканному ответу: «Да, люблю». Люди, охваченные любовью, тащились на так называемый «край света», затевали войны из-за так называемого «предмета любви». Мы бы давно летали и на Венеру, и на Марс, и дальше, если бы не любовная суета, на каком-то этапе нашего развития охватившая человечество.</p>
   <p>— Послушайте, Кирилл, — не выдержала Ия. — Или вы просто дразните всех оригинальностью своих суждений, или вы страшный человек.</p>
   <p>— Всех, кто не стеснялся говорить человечеству правду, предавали анафеме, — ответил Кирилл небрежно. — А некоторых даже жгли на кострах. Но правда от этого не переставала быть правдой.</p>
   <p>— Мне думается, что дело обстоит совсем иначе, — не сдавалась Ия. — Любовь не убила энергию человечества, а породила и порождает ее. Без любви не было бы литературы, музыки, живописи, скульптуры, не было бы искусств и вообще не было бы духовных богатств, какими мы располагаем.</p>
   <p>— Вот вы и убили себя этим высказыванием, богиня! — обрадованно воскликнул Кирилл. — В своей пламенной речи вы не назвали ничего, что двигало бы прогресс. Искусство, литература! Это же словесность, болтовня, мазня. Это нематериально. Вот-вот, так мысль человеческая и пошла уходить в этот суетный песок. Все это порождено чувствами, а не мыслью. Не любовь Ньютона к какой-то тогдашней красотке дала нам за кон всемирного тяготения, а его мысль, трезвая мысль. Не любовь дала нам представление о строении Вселенной, а мысль, мысль Галилео Галилея. Не любовь, не эти воздыхания дали нам возможность влезть в атом, вырваться за пределы земного притяжения, а мысль, мысль, мысль. Ваши «духовные богатства» — только помеха на пути человека к прогрессу. Недаром, когда Гитлер задумал до зубов вооружить свою Германию, он прежде всего сжег книги, и прежде всего про любовь. Солдату нужна не любовь, а…</p>
   <p>— Публичный дом! — сказал вдруг Шурик со злостью.</p>
   <p>Кирилл усмехнулся, взглянув на него.</p>
   <p>— Устами младенцев глаголет истина. Браво, мой мальчик!</p>
   <p>Нарочитой оригинальностью своих суждений Кирилл раздражал не только Ию и не только своего сослуживца Шурика, но и других. Они, правда, переглядываясь и пожимая плечами, молчали. И неведомо, до какого напряжения дошло бы дело, если бы не явилась наконец-то Порция Браун. Она мило улыбалась, видя, сколько молодых мужчин обратило на нее заинтересованные взоры. Она не зря оделась так легко и открыто в короткую юбчонку выше колен, в невесомую блузку без рукавов, не сковав себя никакими поясами и прочими невыносимыми летом оковами туалета.</p>
   <p>— Я виновата, — сказала она. — Я надеюсь, меня простят. О, госпожа Ия! — Она протянула руку. — Как приятно!.. — Но рукопожатие ее было вялым. Именно Ия, эта красивая девушка, была свидетельницей то го, как с ней обошелся Булатов. Да, неприятно. Но что поделаешь…</p>
   <p>Ей налили виски, она выпила, раскраснелась.</p>
   <p>— У вас есть магнитофон? Да? Я принесла новые записи. Самые последние. — Она вынула из сумочки две бобины магнитофонной пленки. — Кто умеет, может потом завести.</p>
   <p>Генка тотчас предложил тост за гостью, прибывшую в Советский Союз с такой благородной целью — показать миру красоту русского искусства. Все выпили. Кирилл, улыбаясь, заговорил с ней.</p>
   <p>— Перед вашим приходом мы решали один важный вопрос, мисс Браун: что такое любовь в жизни человечества — прогрессивна она или регрессивна?</p>
   <p>— О, это очень важная проблема! — Порция Браун стрельнула голубыми глазами, прошлась ими по лицу Кирилла. — Я не большой специалист в этой области. Но мне кажется, что любовью, друзья, как и всем иным, чем располагает человек, надо уметь пользоваться. Она может и ничего не приносить человеку, а может и очень много ему при носить.</p>
   <p>— Не очень ясно, объясните.</p>
   <p>— Надо уметь чувствовать того, кого любишь, развивать эти чувства, — стала объяснять Порция Браун. — А этому мешает стыдливость, которую веками и тысячелетиями культивировали… Я даже не знаю, кто это культивировал персонально. Общество! Все общество в целом. Оно шло за проповедниками стыдливости и постепенно заболевало ею. Стыдливость, я считаю, — это болезнь, которая вредит любви.</p>
   <p>— Интересно! — сказал кто-то.</p>
   <p>— Да-да, очень интересно! — подхватила Порция Браун. — Стыдливость берет начало в тех временах, когда женщина была собственностью мужчины, когда ее запирали именно как собственность в четы рех стенах, под прочные замки и никому, как сундук с золотом, не показывали, дабы не было соблазна. А если все-таки ей предстояло показаться людям, то она должна была закрыть лицо, закутаться с ног до головы, превратиться в этакий бесформенный куль. Кто же мог полюбить куль? Кого эта куча тряпок способна была заинтересовать? Вот как воспитывалась в человеке стыдливость и вот по какой причине. По самой что ни на есть материальной.</p>
   <p>— И, конечно, в те времена не было любви? — сказал Кирилл, по чувствовав поддержку в некоторой части своих утверждений.</p>
   <p>— Да, я думаю, не было. Во всяком случае, любовь не имела почвы для расцвета.</p>
   <empty-line/>
   <p>— Вы хотите, словом, сказать, что чем больше женщина открыта, тем больше ее любят? — спросила одна из девушек.</p>
   <empty-line/>
   <p>— Да, это верно. — Порция Браун закурила. — И женщине при ее естественном стремлении к любви свойственно не закутываться, а совсем напротив.</p>
   <p>Разговор был острый. Все курили, все доливали свои стаканы из бутылок, пили, вслушиваясь в слова заокеанской гостьи. Она растревожила всех, разволновала.</p>
   <p>Ия, видя, что разговор сводится лишь к одной теме, попыталась пригласить гостей танцевать, пыталась заговорить о чем-то ином. Но Порция Браун довольно бесцеремонно парализовала ее старания.</p>
   <p>— Темой любви, — говорила она, — занят сейчас весь мир. Так, может быть, не было никогда, как сейчас. Кинематограф на девяносто процентов — любовь. Литература на девяносто процентов — любовь. Я уже не говорю об эстраде, обозрениях и прочем. А что, друзья, остается человечеству? Атомный век! Никто не знает, что с каждым из нас будет завтра.</p>
   <p>— Положим, — начал было Шурик, — у нас есть кое-какие наметки и на завтрашний день…</p>
   <p>— О, пропаганда! — парировала Порция Браун. — У вас есть про грамма коммунистического переустройства мира. Это прекрасно. Но во дородные бомбы не считаются с программами. Реальны сегодня лишь удовольствия, какие мы можем получить в современных условиях. — Откинувшись в кресле, она так задрала свою куцую юбчонку, что ноги ее открылись без малого до талии. — Вы очень смешные, наивные пуритане. Во Флоренции когда-то жил один очень строгий блюститель нравов, Фра Джироламо Савонарола. Его сожгли. У вас таких савонароликов множество. Вот вы, — указала она на Шурика, — я по глазам вижу, что вы со мной не согласны и меня осуждаете… Вон та пугливая девушка, которая так настороженно на меня смотрит… И даже наша очаровательная хозяйка, поистине созданная для любви, и та не на моей стороне.</p>
   <p>— Нет, — решительно заявила Ия, — не на вашей, мисс Браун.</p>
   <p>— Ну вот вас всех ваши менее строгие соотечественники и сожгут! — Порция Браун засмеялась. — Как того флорентийского монаха. Ну что, может быть, пора послушать, музыку?</p>
   <p>Генка включил магнитофон с принесенными гостьей записями. Загрохотал джаз. Порция поднялась.</p>
   <p>— Приглашайте, господа!</p>
   <p>Кирилл принялся выделывать с нею лихие кренделя под суматошный джаз. Подхватились и другие. Началась сутолока. Дом трясся от общего танца. Останавливались лишь затем, чтобы еще выпить из расставленных повсюду стаканов. Уже никто не заботился о том, чтобы найти свой стакан, пили из попадавшихся под руку.</p>
   <p>Ия думала о том, как же все это прекратить, а если не удастся прекратить, то как сбежать от все больше шалеющей компании. Она видела, понимала, как мерзка эта мисс Браун, как искусно она высмеивает даже намек на какие-либо высокие чувства, как стремится освободить окружавших ее от моральных обязательств, называя эти обязательства оковами.</p>
   <p>— Господа! — Резким своим выкриком Порция Браун остановила танец. Она стояла с поднятой рукой. — Одну минуточку! Кирилл вздумал меня поймать на расхождении моих слов о стыдливости с делом. Мы только что заключили пари. Сейчас будет стриптиз. Прошу устроить свет соответственным образом.</p>
   <p>В лицо Ии ударил жар. Не может быть, этого не будет, американка не решится на это, нет!</p>
   <p>— Товарищи, товарищи!.. — в отчаянии восклицала она.</p>
   <p>Порция Браун тем временем выключила верхний свет, набросила чей-то пиджак на один торшер, что-то еще на второй, в комнате сделалось полутемно. На пол она скинула плюшевый коврик с дивана.</p>
   <p>— Ну-ка, Геннадий, найдите там что-нибудь ритмичное и небыстрое.</p>
   <p>Генка бросился к магнитофону. Все остальные — кто потирал руки в предвкушении непривычного зрелища, хотя и не очень верил в его возможность, кто искал воды, чтобы смочить сохнувшее от волнения горло, кто ухмылялся. Девушки были испуганы и жались в углах. У Ии появилась было надежда на то, что дело еще может ограничиться шуткой, каким-нибудь фокусом, и все.</p>
   <p>Но вот Генка включил ритмичное, тихое и даже мелодичное.</p>
   <p>Порция Браун поправила укрытия торшеров, встала посреди диванного коврика и принялась под музыку совершать такие движения, будто танцевала восточный танец. Медленно, медленно, однообразно, гибко, не без изящества. Так же медленно, не прекращая танца, она стала расстегивать пуговки на блузке. Одна, вторая, третья… Блузка расстегнута. Освобождена от нее одна рука, вторая… Блузка полетела на пол. В танце, под музыку, Порция Браун стала расстегивать крючки на юбке.</p>
   <p>— Не может быть, не может быть!.. — почти задыхаясь, крикнула Ия.</p>
   <p>— Заткнись! — зло рявкнул вполголоса на нее Кирилл.</p>
   <p>Ие показалось, что он хочет ее ударить. Она кинулась к двери, выбежала на улицу. Что-то надо было делать. Но что? Не за милиционером же бежать. «К Булатову, к Булатову!..» — было первой мыслью. Но нет, к нему обращаться было невозможно.</p>
   <p>Мимо катилось такси с зеленым огоньком. Ия подняла руку; когда шофер остановил машину, распахнула дверцу и села на сиденье рядом с ним.</p>
   <p>— Куда? — спросил он.</p>
   <p>— Пожалуйста, только скорее! — И неожиданно ее осенило. Она дала адрес Феликса Самарина. Да-да, Феликс! К Феликсу.</p>
   <p>Оставив жакет на сиденье, чтобы шофер не уехал, она бросилась в подъезд, к лифту, поднялась на тот этаж, где была квартира Самариных. На счастье Феликс оказался дома. Была там и Лера. Взволнованная, задыхающаяся, Ия проскочила мимо нее.</p>
   <p>— Феликс, милый! — закричала она. — Скорее, только скорее! Там ужасно, ужасно.</p>
   <p>— Где, где, Ия?</p>
   <p>— Там, у меня дома!</p>
   <p>— Извини, Лерочка, — сказал Феликс, хватаясь за пиджак. — Что-то действительно серьезное.</p>
   <p>— И я с тобой! — крикнула Лера.</p>
   <p>Втроем они почти скатились с лестницы, такси их в несколько минут по набережной Москвы-реки донесло до Каменного моста, затем на Якиманку к Ииному дому.</p>
   <p>— Феликс… — Ия остановилась посреди двора. — Там иностранка, из Англии, из Америки — не знаю, откуда, показывает стриптиз.</p>
   <p>— Что?! -</p>
   <p>— Да-да, надо это остановить. Нельзя это!</p>
   <p>Они вбежали в квартиру, распахнули дверь в комнату. Так же, в клубах табачного дыма, в сумраке, звучала ритмичная музыка. Но время прошло, Порция Браун, видимо, уже закончила свое представление. Она сидела, отвалясь, на диване, куря и улыбаясь, а на коврике, сбрасывая с себя исподнее, изгибалась пьяная девица с лошадиным лицом и античной фигурой.</p>
   <p>Оттолкнув толпившихся, Феликс шагнул к ней, рывком поднял с пола.</p>
   <p>— Немедленно одевайся! — крикнул.</p>
   <p>Ия тем временем включила верхний свет.</p>
   <p>Порция Браун вскочила с дивана.</p>
   <p>— Это что такое? Полиция нравов?</p>
   <p>— Товарищи! — сказал Феликс, оглядываясь вокруг. — Стыдно же! Как же вы?</p>
   <p>— А вы кто такой? — слегка покачиваясь, спросил с надменностью Кирилл.</p>
   <p>— Это Феликс, Феликс, — засуетился Генка. — Верно же, ребята, как-то не того. Уж мы чересчур.</p>
   <p>— Не суетись! — одернул его Кирилл и продолжал наступать на Феликса. — Нет, извольте сказать, кто вы такой и по какому праву врываетесь в чужой дом?</p>
   <p>Ия подымала с пола одежды дуры, последовавшей за Порцией Браун, помогала ей одеваться. Лера стояла совершенно растерянная. Ей вспомнились разговоры итальянок о зрелищах такого рода, их слова: «Как хорошо, что в вашей стране это не разрешено».</p>
   <p>— Успокойтесь, Кирилл, — сказала Порция Браун. — Это очень интересно. Очевидно, перед нами молодой большевик, идейный строитель коммунизма, юный Фра Джироламо.</p>
   <p>— Да, мадам, вы не ошиблись, — ответил Феликс. — Фра Джироламо. И поскольку идут такие параллели, хочу вам сообщить одну старую русскую поговорку: в чужой монастырь со своим уставом соваться не следует. У вас там свое, у нас свое.</p>
   <p>— Она гостья, учти, — сказал Шурик, поправляя очки.</p>
   <p>— Поэтому я с ней так вежливо и говорю.</p>
   <p>— Товарищи! И вообще поздно уже! — закричал Генка.</p>
   <p>— Бригадмил, что ли? — Кирилл разглядывал Феликса и Леру. — Дружинники?</p>
   <p>— Да Феликс же это, Феликс! — опять объяснял Генка.</p>
   <p>— Надеюсь, не Дзержинский? — Кирилл усмехался.</p>
   <p>— Но названный так в его память! — Феликс своим взглядом готов был перерубить пополам Кирилла.</p>
   <p>Генка начал подталкивать гостей к выходу. Он был напуган происшедшим. Он никак не думал, что дело дойдет до таких неожиданностей, какую учудили мисс Браун, а за ней и дурашливая уродина Юлька. Теперь скандалу не оберешься. Дойдет до отца — он раскудахтается: карьеру мне губишь.</p>
   <p>Посмеиваясь, поеживаясь, гости один за другим выскальзывали за дверь. Всем было неловко, даже Кириллу, который после такого ответа Феликса перестал вязаться к нему с вопросом, кто он такой. У всех было чувство, будто в тот вечер они участвовали в очень грязном деле. Никто бы не смог ответить, как это произошло, с чего началось, кому оно понадобилось.</p>
   <p>— Ну что ж, юный воин, — сказала Порция Браун, обращаясь к Феликсу, — вы довольны? Испортили людям настроение, помешали им ве селиться, и так, вам кажется, вы строите коммунизм?</p>
   <p>— Я помешал людям не веселиться, а терять человеческое достоинство. И я буду это делать. Всегда буду делать. И все мои товарищи будут так делать. И если вы ездите к нам с этим, что сегодня тут было, то лучше бы вам сидеть дома.</p>
   <p>— Да, я не учла одного, — стараясь быть веселой, сказала Порция Браун, — не учла, в какой дом пошла. Хозяева таких домов обычно прикидываются святошами. Это ханжи, под показной святостью скрывающие свое подлинное лицо.</p>
   <p>— Простите, что вы этим хотите сказать,? — не выдержала Ия.</p>
   <p>— То, что не надо было идти в дом к почитательнице таланта господина Булатова и, если не ошибаюсь, даме его сердца, вот что.</p>
   <p>— Не стыдно вам? — только и смогла ответить Ия.</p>
   <p>— Ия, не волнуйтесь, — сказал ей Феликс. — Не надо. Вы же сами должны понять, кто перед вами. А вы, мадам, идите-ка лучше к себе. Вы сделали свое дело, можете вставлять его в отчет.</p>
   <p>— До новых встреч, юные большевики! — сказала Порция Браун и ушла.</p>
   <p>В комнате остались Ия, Лера, Генка и Феликс. Сидели вчетвером и молчали, изредка поглядывая друг на друга, на тот ералаш, какой был на столе, на подоконниках, на полу.</p>
   <p>— Просто не верится, — сказала Ия, сжимая ладонями виски, — не верится, что это возможно, что это только что вот тут было. Какой кошмар! Неужели и мы можем прийти к тому, к чему пришли они, эти люди в том мире? И как плохо, как робко мы от этого обороняемся!</p>
   <empty-line/>
   <p>— Потому что не все понимают, что это такое, что за этим стоит и что за ним идет, — сказал Феликс. — Троянский конь!</p>
   <p>— Вернее, троянская кобыла, если ты имеешь в виду эту Браун, — засмеялся Генка. Но его веселости никто не разделил.</p>
   <p>— И первый ты ничего не понимаешь, Генка, — сказал ему Феликс. — Ты отворил этой кобыле ворота сюда. Тебе надо задуматься, Генка. До большой беды дойдешь сам и другим бед натворишь.</p>
   <p>Поздно среди ночи Феликс и Лера шли по Москве.</p>
   <empty-line/>
   <p>— Почему та дрянь так сказала о Ие и о Булатове? — спросила Лера.</p>
   <p>— Откуда же я могу знать, Лерочка! — ответил он. — Я же сплетен не собираю. Я никогда в чужие дела не суюсь.</p>
   <p>— Но вот сегодня же сунулся…</p>
   <p>— Это совсем не чужое дело. Ни мне, ни тебе, ни кому-либо. Оно наше общее.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p id="bdn_44">44</p>
   </title>
   <p>Клауберг не выдержал и двух дней. Железной занозой в его мозгу, во всем его существе сидел этот бывший Кондратьев, ныне Голубков. Он трус, паникер, а такие на все способны от страха. Что он никакой не агент госбезопасности, — это очевидно; что он сам прячет подлинное лицо свое, — тоже. И все равно нет гарантий, что он смолчит, не попытается заработать себе если не полное прощение, то хотя бы смягчение наказания, выдав властям эсэсовца, побывавшего в свое время в Советской России отнюдь не в качестве туриста.</p>
   <p>Надо было или немедленно улетать из Москвы на Запад, или предпринимать что-то не менее верное.</p>
   <p>Перед глазами Клауберга все время стоял дальний угол Москвы, в недавнем прошлом загородный поселок, виделись глухая улица, старый домишко среди таких же отживающих свое дряхлых халуп, тесная комнатуха за чуланом, с окном, выходящим в заросли сада; и особенно ясно представлялась ему меж столом и шкафом покрытая старым стеганым одеялом железная кровать с облезлой краской и на ней тот, Кондратьев, раздумывающий — о чем? О том же, конечно, о чем раздумывает и он, Клауберг: как быть, что делать? Есть наивернейший выход: подойти к этой грязной кровати и чем-нибудь увесистым, надежным ударить как следует по голове с жидкими белесыми волосенками. И тогда вновь все станет тихо, спокойно, как было. Что ж, не будет только Кондратьева? Но его же давно и нет. Видимо, с войны. Есть Голубков. Но Голубков — миф. Одним мифом больше, одним меньше — какая разница!</p>
   <p>Клауберг решился. Купив в магазине инструментов на улице Кирова молоток, он долго путался, тиская его в кармане, по Москве — то спускался в метро, то вновь поднимался — уже на другой станции; чуть было не потерял ориентировку, заехав на другую окраину, почти в лес. И все же через несколько часов добрался до Кунцева.</p>
   <p>Вечерело. Солнце было над самой землей, оно отсветило здесь и было теперь там, куда вело пересекавшее Кунцево Минское шоссе, на родном Клаубергу Западе, где столько надежных убежищ, где, несмотря на разрозненные выкрики всяких демократов, можно все-таки спать спокойно, где ты сам себе хозяин, где ты человек, а не волк в окружении красных флажков.</p>
   <p>Он крутился по улицам до тех пор, пока солнце не ушло совсем, и только тогда, в теплых сумерках, отправился на знакомую улицу, к тому знакомому дому.</p>
   <p>«Может быть, следовало идти не в дверь? — возникла мысль. — Может быть, лучше влезть в комнату Голубкова через окно? А что это даст? Будет лишняя возня, за что-либо заденешь, что-нибудь опрокинешь. Шум, тревога… Нет, чего там! Надо решительно войти, как уже было однажды, и дать ему по башке».</p>
   <p>Клауберг уверенно распахнул знакомую калитку, прошел через двор, поднялся на крыльцо, обогнул в сенцах чулан и дернул за ручку двери Голубкова. Дверь была заперта. Постучал — ответа не получил. Уже не ведая зачем, постучал еще раз.</p>
   <p>Заскрипела другая дверь в сенях. Из нее, щелкнув выключателем на стене и дав свет, вышла та бабка, у которой Клауберг спрашивал о Голубкове в прошлый приход сюда.</p>
   <p>— Кого тебе? А, это ты? — Она его узнала. — Так он же наутро съехал, Семен-то Семенович. Я думала, ты его сманил куда. Всю ночь сундучки свои собирал, вещички увязывал, а утром пригнал грузовик, расплатился со мной честь по чести и укатил. Не к тебе, значит? Ну, адреса не сказал, потому и не спрашивай, не знаю, почтенный, не ведаю.</p>
   <p>Это было такой неожиданностью, перед которой Клауберг растерялся. Ничего этому подлецу теперь не стоит где-то в пути сунуть в почтовый ящик конвертик с сообщением о присутствии в Москве некоего штурмбанфюрера и описанием его примет.</p>
   <p>Да, надо было действовать быстро и решительно.</p>
   <p>Из Кунцева Клауберг помчался было на международную телефонную станцию. Но лондонская контора издательства не отвечала, и за поздним временем это было естественным; номерами же домашних телефонов он не располагал, ничего, следовательно, не оставалось, как ждать до утра.</p>
   <p>Нервы Клауберга так напряглись, что он уже боялся войти в вестибюль гостиницы, все ходил и ходил вокруг площади, в сквере на которой стоял памятник Карлу Марксу, и по временам невольно посматривал на тот лозунг о диктатуре пролетариата, который был выложен керамическими плитками на фронтоне гостиничного здания.</p>
   <p>— Ну как, господин Клауберг? — услышал он голос рядом с собой. — Нашли Голубкова?</p>
   <p>Он готов был бежать от этого возгласа, полагая, что его вот-вот схватят за локти и скуют руки стальными браслетами. Но возле него стоял безобидный, улыбающийся приятель Юджина Росса, сын доцента Зародова.</p>
   <p>— Что? — сказал Клауберг, бешено ненавидя этого парня и все же стараясь быть приветливым. — Голубкова? Да-да, конечно. Мы с ним договорились встретиться еще. Но он почему-то не приходит.</p>
   <p>— Не приходит? Я съезжу к нему завтра, спрошу, чего это он. Обычно он аккуратен. Деловой человек. Вы куда-то шли? Я вам не помешаю?</p>
   <p>— Нет-нет. — У Клауберга мелькнула мысль, нельзя ли предстоящую ночь провести не в гостинице, а скажем, у этого парня или у кого-то из его приятелей. — Гуляю, гуляю, — сказал он, пытаясь улыбаться. — Изучаю вашу московскую жизнь. Скоро уже и конец, домой отправимся. Как поживают ваши родители?</p>
   <p>— Муттер на даче. Фатер — в трудах. Сегодня он, правда, тоже на даче. Суббота! Уик энд!</p>
   <p>Клауберг запомнил дом, в котором жили Зародовы. Сопровождаемый Генкой, он шел такой дорогой, чтобы выйти на улицу Горького и как бы случайно добраться именно до их дома. А там, кто знает, может быть, этот простодушный малый пригласит его к себе.</p>
   <p>Так и случилось. Возле своего дома Генка сказал:</p>
   <p>— Наша берлога!</p>
   <p>— Что это означает? — Клауберг сделал вид, что не понимает его терминологии.</p>
   <p>— Здесь мы живем, — пояснил Генка. — Вы же у нас были, господин Клауберг.</p>
   <p>— Неужели? — изумился Клауберг. — Плохая память! Да и вообще в новом городе с первого раза можно запомнить лишь нечто равнозначное Эйфелевой башне, вашему Кремлю, Колизею. А уж, скажем, башню, на которой установлен лондонский Биг Бен, вполне спутаешь с башнями Стокгольма или Брюсселя, а папский собор святого Петра — с Казанским собором в Ленинграде. Да-да, теперь вспоминаю вашу квартиру, очень было мило, гостеприимно.</p>
   <p>— Господин Клауберг, — сказал Генка, — может быть, зайдем к нам? Правда, родителей нет. Но если хотите…</p>
   <p>Клауберг помедлил ровно столько, сколько надо было, чтобы это походило на его натуральные колебания и в то же время, чтобы русский малый не успел сказать: «Ну что ж, не смею настаивать», — и согласился.</p>
   <p>— Люблю изучать жизнь, — сказал он, подымаясь в лифте. — А где еще увидишь ее так отчетливо, как можно увидеть в домашней, неофициальной обстановке?</p>
   <p>Если бы мать и особенно отец узнали, что Генка без всяких приготовлений приведет к ним в квартиру гостя, да еще и иностранца, они бы обрушили на голову своего сыночка все ругательства, какие им были известны. Без предварительных приглашений в квартиру Зародовых не пускали никого по причинам крайней неряшливости всех ее обитателей. Сам Александр Максимович, на людях появлявшийся в ультразападном виде, дома расхаживал в старых шлепанцах, небритый, всюду сыпал пепел сигарет и сигар. Супруга его была ему под стать. По всем комнатам были раскиданы ее импортные кофты, юбки, чулки, пояса. В доме был пылесос, были полотерная машина, совки, веники. Но добровольно никто к ним не прикасался. Поэтому, когда разговор заходил о том, что кого-то надо позвать, кому-то устроить, как у Зародовых называлось, прием, в квартиру созывались многочисленные родственники Александра Максимовича, и вот они-то и наводили должный порядок. А сами Зародовы грязи, среди которой проходила их жизнь, не замечали, грязь для них была явлением нормальным, бытовым. Тем более она не тревожила Генку. Стены есть, потолок есть, магнитофон есть, холодильник тоже — ну и ладно. Берлога!</p>
   <p>Немец Клауберг сразу увидел разницу между тем, как выглядела квартира Зародовых тогда, во время приема, и какой она предстала перед ним теперь. Можно было подумать, что здесь или готовились к ремонту, или к переезду. Но, конечно, он и слова не сказал о своих впечатлениях.</p>
   <p>Генка усадил его на диван перед овальным столиком.</p>
   <p>— Сейчас, господин Клауберг, кое-что будет. Одна минута!</p>
   <p>Он натащил из холодильника бутылок — и начатых и неначатых, банок с консервами, нарезал прямо на газете, которую разостлал на столике, большими ломтями хлеб.</p>
   <p>— Ни виски, ни джина, извините, нету, — пояснял он. — Но вот хорошая, холодненькая водчонка. Вот армянский коньяк. Три звездочки. А это для знатоков. Это нам из Болгарии привезли — мастика. Пахнет каплями датского короля. Вы знаете такие — от кашля? А это очень ценный напиток. Черный рижский бальзам. В керамической посудине который. В нем травы какие-то. От всех болезней. Его можно и так, голый. А можно и в водку капать. Запах отбивает и вкус облагораживает,</p>
   <p>— Вы большой знаток выпивок, Геннадий, — сказал Клауберг, все раздумывая об этом проклятом Кондратьеве-Голубкове.</p>
   <p>— Ну какой там знаток! Дилетант. Любитель. А что, господин Клауберг, некоторые думают, что выпить — это разложение. А это же жизнь, верно? Выпьешь — какие-то фантазии возникают в голове, идеи рождают ся, чего-то такого особенного хочется. И даже сам себе кажешься лучше, чем есть. Ну, за ваше здоровье, за успешное окончание вашей работы, за благополучное ваше возвращение домой!</p>
   <p>Оба они выпили водки, подкрашенной рижским бальзамом.</p>
   <empty-line/>
   <p>— Меня, господин Клауберг, все кроют: и родственники и разные там солидные знакомые. Дескать, не определился, балбес, и все такое. А что значит не определился! Зарабатываю? Зарабатываю. А что еще вам от меня надо? Не ваше ем. Свое. Я, понимаете, жизнь люблю. Вот так, что бы жилось — и все. А жизнь, я вам скажу, у нас очень приличная. Были бы деньги!</p>
   <p>— Верно, верно, — кивал на его слова Клауберг и подливал себе в рюмку то водки, то бальзама. — Вы правы. Жизнь у человека одна, и нет никакого смысла вколачивать ее в колодки принятых правил. Надо ею пользоваться.</p>
   <p>Оба они понемногу хмелели, особенно Генка, который, красуясь перед иностранцем, лихо выливал рюмку за рюмкой себе в рот и не закусывал.</p>
   <empty-line/>
   <p>В комнате стоял полусвет от торшера с абажуром из синтетической пленки. В этом свете лицо Генки казалось бледнее обычного, оно было почти белым и, круглое, мальчишеское, постепенно стало все больше тревожить память Клауберга. Мало этого проклятого Голубкова, думал он, вот и еще кто-то из прошлого лезет в душу, будь он тоже проклят. Он увидел рыжие веснушки на этом белом круглом лице, увидел растрепавшиеся Генкины светлые волосы и глаза, устремленные на него с каким-то вопросом. «Он, — сказал себе Клауберг, — он! Тот, из Чудова. Звереныш». Его бросило в жар, он не донес рюмку до рта, поставил ее обратно на стол. Забытое, острое, ни с чем иным не сравнимое чувство жестокого властвования над человеком передернуло его всего, охватило неудержимой судорожной дрожью.</p>
   <p>— Жизнь, значит, любишь? — сказал он, подымаясь. — А смерть ты видел?</p>
   <p>Пьяному Генке показался смешным вопрос гостя. Он ухмыльнулся во весь рот, добродушно и понимающе: дескать, оба мы надрались, ну и что тут такого? И тотчас ощутил удар в лицо. Это было как толчок — тупое, резкое, бросающее на спину.</p>
   <p>Недоумевая, он поднялся с пола, в глазах его были смятение, растерянность.</p>
   <p>Клауберг снова ударил, и Генка снова упал. Встав, он начал пятиться от непонятного, озверевшего человека с железными руками. Дойдя спиной до диванчика, он опустился на него. Клауберг стоял над ним, как глыба.</p>
   <p>— Любишь жизнь?</p>
   <p>— Люблю, — сказал Генка и получил пощечину.</p>
   <p>— Любишь? — Новая пощечина. — Любишь? Любишь? — Клауберг хлестал его правой и левой, правой и левой. Генкина голова моталась из стороны в сторону. Нет, он не пытался кинуться и укусить того, кто его бил, нет, он не плюнул ему в лицо, он только заслонялся руками, извиваясь под ударами, стонал и вскрикивал, а Клауберг в исступлении все бил, бил, бил… Он плевал в это круглое веснушчатое лицо. — Вот, вот! Тьфу! Гаденыш! Мразь! — Все, что штурмбанфюрер СС не сделал тогда в Чудове, все, что более чем четверть века носил в себе мутным осад ком, все мучавшее его он выплескивал в это мальчишечье лицо, так по хожее на то, давнишнее.</p>
   <p>И только когда Генка потерял сознание, то ли от побоев, то ли от выпитой водки, Клауберг остановился. В какой-то короткий миг пришло отрезвление. Что же это такое? Что случилось? Почему? Он схватил со столика не рюмку, а стакан для воды, вылил в него остатки водки из бутылки — это составило половину стакана, дополнил бальзамом и жадно, одним духом выпил. Потом взял графин и вылил всю воду из него на Генкину голову. Генка застонал, шевельнулся. Открыл один глаз.</p>
   <p>— Зачем же вы так, господин Клауберг? — сказал он, всхлипнув. — Что я вам сделал?</p>
   <p>Оставалось прикинуться мертвецки пьяным, что Клауберг и сделал. Под взглядом Генкиного глаза, из которого катились слезы, он, шатаясь, походил по комнате, задевая за стулья, роняя их, бормоча ругательства, и в конце концов плюхнулся на диван рядом с Генкой и захрапел.</p>
   <p>Он и в самом деле скоро уснул. Проснулся, когда уже было светло. Огляделся, вспомнил все, что произошло ночью. Генки рядом не было. Встал, кое-как расправил мятые брюки и пиджак, пошел искать Генку. Тот спал у себя в комнате. Лицо его было в синяках и кровоподтеках, правый глаз скрылся в тяжелой опухоли.</p>
   <p>Клауберг подумал-подумал, стоя над ним, порылся у себя в бумажнике, достал бумажку в сто долларов и положил на тумбочку возле Генкиной постели. Потом, захлопнув за собой дверь на французский замок, вышел на улицу, отыскал раннее кафе, заказал рассеянной официантке завтрак. Она принесла ему совсем не то, что он просил, но он и сам забыл, что заказывал, и как рассеянно она обслуживала, так же рассеянно он ел. Надо было дотянуть до начала работы в издательской конторе в Лондоне. Он понимал, что если этот парень, может быть, и успокоится на ста долларах компенсации за битую морду, но Голубков-то где-то есть и способен оттуда с полной для себя безнаказанностью делать с ним, Клаубергом, что угодно. В любую минуту могут прийти с площади Дзержинского. Надо уносить ноги. Но не по-глупому, а по-умному: надо получить разрешение на двух-трехдневный приезд в Лондон для согласования кое-каких накопившихся вопросов. Если следят, если проверяют, все будет законно, в порядке работы, вне подозрений.</p>
   <p>Когда наконец среди, дня, потому что московское время опережало часы Западной Европы, он услышал голос одного из ответственных лиц в конторе издательства и изложил ему свою просьбу, он получил обрадовавший его ответ:</p>
   <p>— Пожалуйста. Хоть на пять дней. Ждем.</p>
   <p>Тогда он отправился в бюро обслуживания. Французская «Каравелла» шла на следующий день. Он заказал билет до Лондона с пересадкой в Париже.</p>
   <p>— Где ты пропадал, Уве? — спросил его зашедший к нему днем Сабуров. — Я искал тебя весь вечер.</p>
   <p>— А что такое? — встревожился Клауберг.</p>
   <p>— Ничего особенного. Но все же…</p>
   <p>— А!.. — сказал Клауберг, махнув рукой. — Закатился к одной особочке.</p>
   <empty-line/>
   <p>— Ты неутомим. — Сабуров улыбнулся. — Годы тебя не берут. Все такой же.</p>
   <p>— Учти, что несколько дней меня не будет, — сказал, переходя на деловой тон, Клауберг… — Вызывают в Лондон. Какие-нибудь дополнительные инструкции. А ты продолжай дело, оставляю тебя моим заместителем. Следи за этой шайкой, за Браун и за Россом.</p>
   <p>— Знаешь, я тебе как раз и хотел вчера сказать о мисс Браун. Она что-то натворила не очень принятое здесь. Ее сегодня вызвали в посольство.</p>
   <p>— А, черт с ней! — отмахнулся Клауберг. — Нам с тобой плевать на них, этих заокеанских. А что касается Браун… Ну сам же знаешь, кто такая она. Обычная шкура, проститутка с образованием. Какие у нее идеи? Никаких. За деньги готова служить кому угодно.</p>
   <p>Назавтра, когда Клауберг и Сабуров, отправившийся его провожать, приехали в аэропорт, они увидели Порцию Браун в очереди к пограничникам, которые проверяли паспорта.</p>
   <empty-line/>
   <p>— Хелло! — сказала она, нахально усмехаясь им обоим. — Надеюсь, вы извините меня, что не пришла попрощаться с вами. Меня так быстро выставляют из этой миленькой страны, что я вообще ничего не успела.</p>
   <p>Потом она ушла, и Сабуров ее уже не увидел. Клауберг пожал ему руку, еще раз сказал: «До скорой встречи. По поводу этой стервы не тревожься. Она к нашей работе не имеет никакого отношения. С нас за нее не спросят» — и ушел тоже.</p>
   <p>Сабуров на смотровом балконе аэровокзала простоял до момента взлета «Каравеллы». Клауберг долго видел его с воздуха — одинокую недвижную точку.</p>
   <p>Места Порции Браун и Клауберга были в разных рядах. Но поскольку самолет не был заполнен пассажирами и наполовину, то они при желании могли бы устроиться рядом. Такого желания не было, они сидели каждый в своем кресле, как было указано в билетах, и сквозь иллюминаторы смотрели вниз, на землю. Клауберга не покидала тревога: хотя самолет французский и команда французская, но территория-то внизу советская, и воздух над нею советский, и каждую минуту команде самолета мог последовать приказ вернуться в Москву или сесть на каком-нибудь ином советском аэродроме. И только когда стюардесса сказала, что самолет пересек границу Восточной и Западной Германии, он распрямился в своем кресле и нажал кнопку вызова стюардессы.</p>
   <p>— Пожалуйста, — сказал он ей, изящной и приветливо улыбающейся, — сигареты и двойной джин.</p>
   <p>В Париже, в аэропорту Бурже, Клауберг подошел к мисс Браун.</p>
   <p>— До свидания, дорогая, — сказал он. — Были приятные минутки…</p>
   <p>— Мне бы не хотелось больше никаких свиданий с вами, Клауберг, — заносчиво ответила Порция Браун. — И никаких минуток.</p>
   <p>— Кто знает, — сказал он с усмешкой, — еще, может быть, они и будут. Может, еще встретимся с вами.</p>
   <p>— В каком-нибудь новом Равенсбрюке? Рассчитываете на это?</p>
   <p>— Авось и посолиднее что придумаем. — Клауберг ухмыльнулся. Не зарекайтесь, мадам.</p>
   <p>Он козырнул ей и уверенным шагом солдафона пошагал узнавать, когда очередной самолет на Мадрид. Он хотел домой. А дом его пока что был там, в Мадриде.</p>
   <p>— А, Клауберг! — окликнули его возле бюро справок. — Откуда и куда? — Спрашивал один из его мадридских знакомых.</p>
   <p>— Из Москвы, знаешь. И в Мадрид, — ответил Клауберг.</p>
   <p>— По второму разу? — Знакомый засмеялся. — Роковой маршрут. А как тебя занесло в Москву?</p>
   <p>— Долгая песня. Дело! Бизнес.</p>
   <p>— Хватит бездомничать, Клауберг, хватит. Есть новости. Меня фюрер вызвал.</p>
   <p>— Кто?</p>
   <p>— Фюрер, говорю. Ты перестал понимать немецкий язык. В Ганновер. Там большие дела развертываются. Идет бой за наше место под солнцем. За место под ним для настоящих немцев. Какого черта нас, как евреев, разбросало по всему свету… «Преступники!» Не мы, а те, кто ослабил мускулатуру нации, кто дал ее разорвать на части, — вот кто настоящие преступники. И мы до них еще доберемся. Задача — овладеть бундестагом. Надо на полную мощность запустить машину пропаганды. Меня вот и вспомнили. Фюрер вызвал, понимаешь?</p>
   <p>Клауберг смотрел на довольное выражение лица мадридского знакомого, и у него стало ныть в груди.</p>
   <p>— А почему только тебя? — спросил он. — А других?</p>
   <p>— Не знаю. Наверно, и до других дойдет очередь. Не всех еще, на верно, можно. Там еще все-таки сильны всякие демократишки. Еще судят настоящих немцев за их верность великой Германии. Но когда бундестаг будет нашим, мы эти законы окончательно прихлопнем. Не железными решетками, а «железными крестами» будут награждены все, кто выстоял в этой борьбе. Будь здоров!</p>
   <p>Клауберг смотрел на довольное выражение лица мадридского знакомого, и мысль о Мадриде, как о доме, уже не возвращалась. Что ни говори, дом его был не в Мадриде, а там, в Кобурге, в Баварии, в Германии. Захотелось кинуться вслед за этим знакомым, за счастливчиком, который через какой-нибудь час выйдет из самолета в Ганновере. Черт побери, будет, будет такое время, эта голубоглазенькая дрянь, давно растаявшая в парижской толпе, еще поваляется в ногах у него, у Клауберга. «Равенсбрюк!» Нет, будет почище, почище всех Равенсбрюков, Бухенвальдов и Освенцимов, вместе взятых.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p id="bdn_45">45</p>
   </title>
   <p>Генка два дня не выходил на улицу, до вечера понедельника. Он знал, что в понедельник отец ездит на свою службу прямо с дачи и, значит, домой явится именно только к вечеру этого дня. К тому моменту должна быть приведена хотя бы в относительный порядок расквашенная Генкина физиономия. Он грел синяки грелкой, прикладывал кубики льда из холодильника к разбитой губе, к опухоли вокруг глаза. Лечение шло успешно, но медленно. А главное, Генкину душу раздирала нестерпимая обида. Бывает, конечно, люди напьются и лезут в драку; обычно хорошие, мирные люди, а вот, выпив, становятся как бы совсем другими. У отца есть знакомый, который, когда трезвый, что называется, мухи не обидит, такой всегда грустный, с печальными серыми глазами в густых девичьих ресницах; а напьется — первые у него слова: «Хочешь, я тебе сейчас дам под ребро, хочешь?» — и в самом деле так и прет на тебя, вращая кулаками, глазами, не обережешься — двинет в печень, дух захватит. Может быть, и этот Клауберг, несмотря на то, что он профессор, подвержен озверению в состоянии хмеля.</p>
   <p>Допустить все можно. Но ведь он, этот профессор, — Генка отлично помнит, — бил как садист, как палач, со вкусом, профессионально. Да еще и плевался. Почему?</p>
   <p>Обида мучила. Благо, никто не видел, Генка то и дело принимался плакать. Сидит, смотрит в одну точку, а слезы по щекам так и бегут, так и бегут.</p>
   <p>Нисколько не утешала стодолларовая бумажка на тумбочке. Она свидетельствовала, конечно, что Клауберг понимает свинство своего поведения. Но тоже, скажите, пожалуйста, способ принесения извинений! Сунул купюру — и чист.</p>
   <p>Купюра, правда, была крупная, солидная. Сто долларов в мировой, свободно конвертируемой валюте — это не шуточки. В валютном магазине на нее можно сорок бутылок виски отхватить. Или какого хочешь барахла охапками: ботинок, туфель, галстуков, пиджаков, отрезов на костюмы, плащей. Можно, конечно… Но это же неслыханное падение, это, как хотите, а все-таки тоже торговля телом: тебя бьют и за это платят. Бумажка ценная, что говорить. Но мог бы не ее, а записку оставить: извини, мол, все мы человеки, перехватил.</p>
   <p>При всей Генкиной любви к деньгам, тем более к валюте, редкостная бумажка эта его не радовала. Чем больше он раздумывал над нею, тем больше она его угнетала, унижала, оскорбляла.</p>
   <p>К понедельничному вечеру еще нельзя было сказать, что следы событий с его лица сошли; отцу, во всяком случае, в таком виде показываться не следовало. Но выйти на улицу было можно. И Генка решил пойти к Клаубергу, отдать ему сотню и, может быть, если сумеет набраться духа, высказать свою обиду. Пусть не думает, что за деньги все можно. У нас не заграница.</p>
   <p>На стук в дверь комнаты Клауберга в «Метрополе» ответа не было. Постучал к Юджину Россу.</p>
   <p>— О, Геннадий! — воскликнул тот, отворяя. — Сколько лет, сколько зим! Ты где же пропадал? И что это за пятна у тебя на лице? Подрался?</p>
   <p>— Да, — решил соврать Генка. — Тренировались, применяя твои приемчики, Юджин. Вот и результаты.</p>
   <p>— Ты молодец! Смельчак! — одобрял, гладя его по плечу, Юджин Росс. — Хороший удар — это не то, что вонючие стриптизы. Слышал я, как Порция Браун отличилась. Главное, нашла что показывать. Она же старая выдра, ей давно за тридцать. Словом, тю-тю, не то посольство, не то ваши власти, но кто-то из них дал ей коленом под зад, отбыла в Париж. И герр Клауберг — тоже. Но он через несколько деньков вернется. А она — нет.</p>
   <empty-line/>
   <p>— Господин Клауберг уехал? — Генка растерялся. Бумажка в сто долларов жгла ему карман. Он хотел во что бы то ни стало отделаться от нее, это была позорная бумажка.</p>
   <empty-line/>
   <p>— Значит, вас осталось двое? — сказал он. — Ты и господин Карадонна? Он-то не уехал?</p>
   <p>— Он — нет. Он теперь у нас главный, до возвращения Клауберга.</p>
   <p>Сабуров сидел в своей комнате, читал очередное письмо от Делии.</p>
   <p>Как обычно, она начинала с упреков за то, что он слишком надолго застрял в России; вместе с тем временем, которое он провел в Лондоне, это уже скоро будет полный год, как его нет дома, наверняка он спутался с какой-нибудь русской; пусть-ка только он вернется, она тотчас влепит ему за это пару отборных пощечин. Он, конечно, понимал, что все это шутки в духе Делии, и видел ее воинственную улыбку, с которой она писала такие строки.</p>
   <p>Дальше в письме сообщались вариготтские и туринские новости.</p>
   <p>«Синьора Антоииони получила письмо от бывшей жены Спада, — сообщала Делия. — От синьоры Леры. Ты, может быть, встречаешь ее там, в Москве. Если нет, вот тебе адрес, навести и передай привет. А еще передай, если синьора Антониони не успела ей сообщить, что бывшего муженька синьоры Леры выгнали из коммунистов. Он болтался, оказывается, в Москве по делам фирмы, и что ты думаешь, Умберто? Напихал в свой чемодан контрабанды, чего-то такого, что нельзя вывозить, и таможенники его застукали. Получился скандал. В одной миланской газете было написано, что он вез что-то печатное, очень недружественное Советскому Союзу. А что я говорила? Тезка Муссолини не может быть порядочным человеком. Но он нисколько не горюет. Он быстренько опубликовал письмецо в газетах. Его выгнали грязной метлой, а он пишет: „Почему я разошелся с коммунистами“. Да потому, что он негодяй. Чего тут объяснять! Его папаша путается с МСИ, с этим „социалистическим движением“, которое вздыхает по покойному дуче, и дает этим новофашистским молодчикам деньги. У него связи среди больших богачей. Он уже нашел своему Бенито уродину, вместе с которой, как говорят, ее папаша отдает жениху шикарную виллу за Альбенгой, почти на самой границе с Францией, так что синьор Спада в нашу Вариготту уже не заглянет. Разве если проплывет мимо на яхте из Ливорно или Савоны».</p>
   <p>Заканчивалось письмо тоже в ее обычном стиле:</p>
   <p>«Дети тебя ждут и целуют. Ну и я могу чмокнуть, если тебе это еще надо».</p>
   <p>Сабуров улыбался прочитанному, за расползающимися кривыми строками письма видел его автора, Делию, видел свой дом — виллу «Аркадия», зеленые улицы Вариготты, каменистый берег, море, и ему захотелось поскорее туда, к Делии и к детям. Здесь, в России, он родину потерял. Как ни тоскливо думать об этом, но потерял, потерял. Не она его отвергла, а он сам перечеркнул все, надев когда-то по роковой, губительной ошибке немецкий мундир.</p>
   <p>Он поморщился, когда постучали в дверь. Поди, Юджин, который каждый вечер напивается и не дает ни себе, ни ему, Сабурову, покоя.</p>
   <p>— Войдите! — крикнул он с досадой по-русски.</p>
   <p>Нет, это был не Юджин. Это был Геннадий, сын доцента Зародова.</p>
   <p>— Господин Карадонна, — заговорил Геннадий, — извините, что беспокою. Но я шел к господину Клаубергу. А его, оказывается, нет.</p>
   <p>— Да, он улетел.</p>
   <p>— А у меня такое дело. Ждать его возвращения… Он забыл у меня эту бумажку… Я бы хотел оставить ее у вас…</p>
   <p>— Сто долларов?! Как забыл?</p>
   <p>Сабуров смотрел на парня и думал о том, что тут какая-то очередная темная история. Такие бумажки спроста не оставляют, не забывают. Тем более не сделал бы этого Клауберг с его немецкими правилами.</p>
   <p>— Товарищ… то есть господин Карадонна, — заговорил Генка, чувствуя, как у него вновь начинают от обиды дергаться губы. — Я вам скажу правду. Я пригласил господина Клауберга ко мне домой. Мы там не множко выпили, и он… Нет, вы даже представить себе не можете… Он меня избил. Вот, вот, вот!.. — Генка указывал на своем лице места ударов. — Господин Карадонна, он же известный профессор! Почему же это? Почему? И вот, уходя, сунул мне эту бумажку. Оставил на тумбочке возле кровати. Скажите, что же это такое?</p>
   <p>С недоумением, с возмущением слушал Сабуров торопливый мальчишеский рассказ человека, которого назвать мальчишкой уже было нельзя. По летам он взрослый, вполне взрослый, а по духовному миру, по развитию?… Странно.</p>
   <p>— Зачем вы пили с ним, Геннадий, зачем? — спросил он с какой-то внутренней мукой. — Что общего у вас с этим человеком, с профессором Клаубергом? Ни возрастом, ни профессией, ни идеалами — ничем, решительно ничем вы с ним не связаны. Что вас заставило водить с ним компанию и даже взять вот и напиться со старым, чужим вам представителем чужого, чуждого мира?</p>
   <p>Геннадий смотрел в пол и молчал. А что он мог ответить? В самом деле, почему он потащил Клауберга к себе домой? Почему он вообще больше крутится вокруг всяких иностранцев, чем общается со своими сверстниками? А Карадонна как бы подслушал его мысли.</p>
   <p>— Разве у вас нет лучшей компании? Разве у вас нет друзей, таких же молодых, как вы, ваших русских, советских, которые заняты такими интересными, удивительными делами, о чем мы, иностранцы, можем лишь вычитывать из газет, а вы это все можете делать своими руками, участвовать в этом, быть хозяевами этого.</p>
   <p>— Чего? — спросил Генка, не подымая головы.</p>
   <p>— Как чего? Великой страны! Великих дел! России! Да вы знаете, что такое Россия? Нет на земном шаре сегодня страны, нет народа, на которые бы так или иначе, но не оказывала своего влияния Советская Россия! Одни ей завидуют, другие подражают, третьи учатся у нее, даже не желая в этом признаваться. Будущее за теми, кто пойдет дорогой России.</p>
   <p>— Это говорите вы, итальянец? — Генка поднял глаза на Сабурова.</p>
   <p>Тот встал.</p>
   <p>— Да, это говорю я. Я многое повидал на своем веку, очень многое. И очень горькое. Слушайте. — Он подошел близко к Генке, навис над ним. — Вы мечетесь, вы разбрасываетесь, а потом вот глотаете слезы обиды. Молодой человек, — как-то разом он заговорил с ним на ты, — я тебе задам вопрос: чего же ты хочешь? Чего? Ответь!</p>
   <p>В мозгу Генки, путаясь, сплетаясь, неслись клочьями торопливые мысли. Как, что ответить на так вот прямо, отчетливо поставленный вопрос: чего же он хочет? Отец, это известно, тот рвется в верха. Тот хочет иметь кабинет с кондиционированным воздухом, черный длинный автомобиль, сидеть в президиумах, красоваться на экранах телевизоров, быть депутатом, лауреатом. А ему, Генке, что надобно? Он никогда об этом не думал, он не знает — что. Взять, скажем, сестру Ию. Ия — идеалистка. Ей нужна жизнь возвышенная, красивая, интеллектуальная, а не материальная. А ему? Он не думал, не знает. Феликс Самарин? Того вообще не понять. «Класс! Классы! Борьба миров! Человек должен быть всегда честным, к чему-то стремиться значительному». А к чему — никто толком не знает, не объяснит, все болтают общие слова.</p>
   <p>— Не знаю, — ответил Генка наконец на вопрос Сабурова. — Так вроде бы всяких мыслей полна голова. А вот такого бы… — Он поделал в воздухе руками, как бы охватывая некий шар, округляя его. — Такого — не скажу. Не знаю.</p>
   <p>Сабуров ходил от окна к двери, от двери к окну.</p>
   <p>— Ты хочешь, — сказал он вдруг, — чтобы в вашей России кончилась Советская власть?</p>
   <p>— Что вы, господин Карадонна! Зачем так?</p>
   <p>— Ты хочешь, — не замечая его протеста, продолжал Сабуров, — чтобы началась новая война, чтобы вы потерпели в ней поражение и к вам бы наводить свои порядки ворвались какие-нибудь неоэсэсовцы, неогитлеровцы — неважно какой национальности — снова ли немцы, или кто другой</p>
   <p>— Я вас не понимаю, господин Карадонна! — Генка тоже встал.</p>
   <empty-line/>
   <p>— Ты хочешь новых Майданеков и Освенцимов, Равенсбрюков и Бухенвальдов? Ты хочешь, чтобы русских и всех других, из кого состоит советский народ, превратили в пыль для удобрения европейских или американских полей? Ты хочешь, чтобы Россия была только там, за Уралом, а до Урала весь ваш народ был истреблен и на его землях расселились завоеватели? Ты знаешь о плане ОСТ? Пойди в библиотеку, найди со ответствующие книги и познакомься с планом ОСТ, вдумайся в него, про чувствуй его. Ты увидишь, что приход западной «демократии», которой завлекают вас, молодых русских, западные пропагандисты, — это отнюдь не полные витрины ширпотреба, а прежде всего истребление ваших народов, уничтожение вашего государства, уничтожение России. По плану ОСТ предстояло или полностью уничтожить русский народ, или если какую-то часть оставить, то только ту, которая явно обладает так называемыми признаками нордической расы, да и то при непременном условии ее онемечивания. Учебные заведения у вас были бы ликвидированы, за исключением четырехклассных школ, всюду как государственный был бы введен немецкий язык, немцы принудительно сократили бы рождаемость русских. Это обширный и жестокий план, план ОСТ. Ты хочешь, чтобы его где-то возродили?</p>
   <empty-line/>
   <p>Сабуров открыл бутылку минеральной воды, налил в стакан, выпил.</p>
   <p>— Ты протестуешь, отмахиваешься. Но были русские, которые этого хотели, полагая, что так они вернут себе родину. Среди них были и такие, как ты, молодые, запутавшиеся. Они надели на себя немецкие мундиры и вместе с гитлеровцами маршировали по русским дорогам и полям. На их глазах жгли русские деревни, убивали русских женщин и детей, а они думали, что так и надо, что это для них путь на родину, путь к возврату былого. И все рассеялось как дым. Они обманули себя. Никакой чужак тебе не поможет, он думает о своем, ему плевать на тебя, ты нужен ему лишь до той поры, пока он добьется своего, а тогда и ты лети ко всем чертям, и тебя сожгут, растопчут, развеют пеплом по свету. Пальцы грызут сейчас те, кто поверил врагам России, пытаясь видеть в них своих если не друзей, то хотя бы союзников. До того, как напялить на себя немецкие мундиры, они еще могли на что-то надеяться, на то, что русский народ примет их обратно, простит ошибки и заблуждения горячих лет революции. Но после тех мундиров — все, конец. Родина потеряна на веки. Не только родина — имена, фамилии русские потеряны. Поверь мне, Геннадий. Уж я-то знаю, я-то видел, я-то испытал.</p>
   <p>— Что же делать? — сказал Генка растерянно.</p>
   <p>Сабуров уже успокоился, говорил обычным своим ровным тоном:</p>
   <p>— Прежде всего ответить самому себе на этот вопрос: чего же ты хочешь? Или того, о чем я только что сказал, или того, к чему призывает тебя твой народ. Третьего нет. Вот слушай. Я получил письмо из дому. У нас там был некий синьор Спада. Собственно, он и сейчас есть. Но я говорю «был», потому что он состоял в партии коммунистов, а теперь его в ней нет. Послушай. — И Сабуров прочел то, что о Спаде, о его провале на советской таможне, о его родне, о предстоящей новой женитьбе сообщала Делия.</p>
   <p>— Я знаю его бывшую жену, — сказал, тоже приходя в себя после волнения, вызванного речью Сабурова, Генка, — Лера Васильева. Она выходит замуж за одного моего знакомого.</p>
   <p>— Меня вот просят передать ей привет, — сказал Сабуров. — В Турине ее многие полюбили. Я ведь тоже ее знаю. Мы как-то однажды очень хорошо с ней беседовали на одном из итальянских холмов, высоко над морем.</p>
   <p>— Хотите, мы к ним сходим завтра? — предложил Генка. — Сегодня-то поздно, в такой час даже к хорошим знакомым и то не очень удобно вваливаться.</p>
   <p>Назавтра он созвонился с Лерой и Феликсом. Оказалось, что Лера уже переехала к Самариным, что они уже зарегистрировали свой брак в загсе и что вот несколько дней подряд к ним ходят поздравители, и как они ни старались избежать свадьбы, ничего из этого не вышло. Дробными частями свадебные торжества происходят каждый вечер, в том числе и в тот день состоится гулянка, и если Генка приведет иностранца, ничего страшного не будет, напротив, очень хорошо.</p>
   <p>Узнав об этом, Сабуров раскопал в своем багаже альбом превосходных репродукций, лучших произведений живописи из музеев и частных собраний Венеции, тщательно, как и полагается в таких случаях, оделся, и они вместе с Генкой отправились к Самариным.</p>
   <p>В тот вечер у Самариных собралась родня молодых — родители Феликса, родители Леры — да самые близкие друзья родителей, всего человек с двадцать. Подарок Сабурова был принят радостно, Лера поцеловала «синьора Карадонну» в щеку, сказав, что они старые знакомые. Его усадили на почетное место за столом. Справа и слева от него располагались крепкие здоровяки его возраста, видимо, любители не столько выпить («печень, сердце, давление»), сколько поговорить.</p>
   <p>— Знаю вас, итальянцев, — сказал один с широкой улыбкой. — Под Сталинградом встречались, на Дону.</p>
   <p>— Я там не бывал, — счел необходимым сказать Сабуров.</p>
   <p>— Это эпизод, — согласился сосед. — А студень у вас в Италии едят? Мы считаем его чисто русским кушаньем.</p>
   <p>— Да, — сказал Сабуров, — вы, очевидно, правы. Заливные делают во многих странах, а вот такой холодец…</p>
   <p>— Ого, вы даже тонкости русского языка знаете! — восхитился сосед. — Холодец!</p>
   <p>— Да, знаю. Холодец. Так вот, такого холодца нигде не встречал, кроме как в России, а если видывал его и за рубежами, то тоже только у ваших русских.</p>
   <p>— Встречались с нашими эмигрантами-то?</p>
   <p>— Случалось, конечно.</p>
   <p>— Ну и как они? Все еще точат на нас зубы? Или одряхлели?</p>
   <p>— Старые уж не точат. Точить нечего. Жалеют, жалеют, что удрали из России. А молодые… Из тех, знаете, которые во время войны ушли…</p>
   <p>— Это же недобитки. Это понятно.</p>
   <p>— Что значит — недобитки?</p>
   <p>— Вражье. Кулачье. Мелкая дрянь. Я слышал, княгиня одна русская была в героях французского Сопротивления.</p>
   <p>— Да, была. Вика Оболенская. Ее гитлеровцы казнили. Отрубили в берлинской тюрьме голову.</p>
   <p>— Ну вот. А кулак, брат ты мой, на это неспособен. У него даже и показного благородства нет. Одна подлость.</p>
   <p>— Вы, пожалуй, правы, — согласился Сабуров. — Очень нечисто плотный народец эти неоэмигранты.</p>
   <p>Кто-то за столом затеял речь о том, как, мол, здорово, что Лерочка снова в Советском Союзе, на родине, и что еще не настали времена, когда человеку независимо от его национальности, от принадлежности к тому или иному народу на земле всюду будет дом родной.</p>
   <p>Худенький старичок, как сказали — дедушка Леры, тихо, но очень внятно утверждал:</p>
   <p>— Русский человек должен жить в России, а если Россия его не устраивает, он не русский человек. Россия!.. Да ты выйди на берег русской речки, на холмик подымись, взгляни окрест — луга какие, поля, березки, а воздух-то, воздух — прозрачный, голубой, в ушах от него туго, аж звенит! Леса вдали. Облачка над ними. Белые на голубом. Краски мягкие, тонкие, по глазам не хлещут. Сядешь и засмотришься. И подумаешь. Об истории нашей подумаешь.</p>
   <p>Он говорил об истории России, хорошо говорил, красочно, образно, и перед Сабуровым медленно проплывали картины давней, нездешней Руси, которая как бы и ушла в невозвратное, но связи с ней, минувшей, у новой России не оборвались. И, может быть, потому, что, став совсем другой, Россия не отказалась все же от древних ценностей своих, не порвала с ними, она вот так могуча ныне духом и своими начинаниями. Сабурову захотелось сказать тост. Спросив у соседа, как имя и отчество Лериного деда, он назвал его по имени и отчеству и заговорил:</p>
   <p>— Вы сказали чудесную речь. Мне, иностранцу, она напомнила многое. У меня есть друг, русский человек. Он тоже живет в Италии, и мы с ним видимся иной раз. Родители увезли его из России маленьким. В годы революции. Они думали спастись от нее на чужбине. Своего сына они воспитывали в ненависти к ней. Вернее, они учили его раздваиваться: любить Россию и ненавидеть ее народ. Получилось плохо. Во имя такой странной любви к России без народа он, этот мальчик, когда вырос, пошел вместе с немцами отвоевывать себе Россию от ее народа. А оказывается, без народа страна не существует. Она существует только с народом и для народа, для того, кто ей верен, кто никогда ей не изменит. Кто изменил России, пусть никогда ее своей родиной не называет, потому что это неправда. Некоторые из тех, кто бросил ее в трудные годы, кто проклял ее, под старость рвутся обратно: хотя бы, мол, умереть на родной земле. Но умереть на этой земле — это совсем не то, что жить на ней, и они не родину находят таким образом, а всего лишь могилу. За вашу замечательную Россию! За вашу! Я бы с радостью сказал: «И за мою, за нашу», — но она, вы сами знаете, не моя. За вашу!</p>
   <p>Леру насторожил тост синьора Карадонна. Она вспоминала разговор с владельцем виллы «Аркадия» там, в Вариготте, она вслушивалась в его чистую, правильную русскую речь, она видела, как дрожали его пальцы, в которых он держал бокал с вином, и ее стала мучить мысль: кто же он такой, почему так, почти со слезами на глазах, говорит о России?</p>
   <p>— Феликс, ты знаешь, он русский, — шепнула она Феликсу. — Честное слово, русский. И тот мальчик, увезенный родителями, никакой не его приятель, а он сам.</p>
   <p>— Не может быть, — тоже шепотом ответил Феликс. — Тогда почему он так свободно держится, не боится, что его разоблачат?</p>
   <p>— Потому, что он хороший человек и об этом не думает. Мне его очень жалко.</p>
   <p>В тот вечер Сабуров наконец-то увидел тех, кто разбил гитлеровскую военную машину. Друзья Самариных почти все были на фронте. Каждый готов был рассказывать об этом хоть всю ночь. Отец Леры, бывший военный хирург, пришел для торжественного случая при всех орденах. Сабурову разъясняли, что каждый орден собой представляет, за что его дают. Ему понравился и орден Ленина, и орден Красного Знамени, и орден Красной Звезды. Они были сделаны с большим вкусом. Пришлось и отцу Феликса доставать шкатулку с орденами. За каждым из этих знаков, изготовленных из платины, золота и серебра, стояли бои, атаки, раны, организация производства оружия, боеприпасов, ночи без сна, годы нечеловеческого напряжения. И в конце концов — победа.</p>
   <p>Гости расходились среди ночи. Сабуров как пришел, так и ушел в сопровождении Генки.</p>
   <p>— Еще раз говорю тебе, Геннадий, сказал он ему, прощаясь возле гостиницы, — непременно ответь себе на вопрос: чего ты хочешь?</p>
   <p>— Стараюсь, господин профессор, — серьезно ответил Генка. — Ничего пока толком не скажу. Но стараюсь.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p id="bdn_46">46</p>
   </title>
   <p>В Шереметьевском аэропорту Москвы, кроме представителей учреждений, с которыми была связана группа по своей работе, Сабурова провожали Генка Зародов и Лера Васильева. Лера просила синьора Карадонна отвезти синьоре Делии и синьоре Антониони какие-то пустячки из высоко-ценимого на Западе русского янтаря, передать приветы Чезаре Аквароне, старому Пьетро, Луиджи, Пеппо, Эммануэле — всем, кого она знала в Турине. Генка ничего и ни о чем не просил, просто был готов подтащить чемодан, если надо, постоять в какой-нибудь очереди. Но и чемоданы таскал кто-то другой и очередей никаких не было, и применения он себе среди провожающих не находил. Заговаривал лишь время от времени с Юджином Россом. Но тот уже потерял интерес и к Генке, и к Москве, и вообще ко всей этой стране, куда Юджина загнали его хозяева. Он уже был в мыслях далеко от Шереметьева. Он получит деньги в Лондоне и махнет отдыхать. Куда? В Монако, на Цейлон, во Флориду…</p>
   <p>Клауберг не вернулся в Москву. Работу завершали они вдвоем, Сабуров и Юджин Росс. После отъезда Клауберга и Порции Браун в группе все было спокойно, тихо, шло по плану. Юджин ни в какие авантюры уже не лез, учтя опыт Порции. Какие у нее были инструкции, он не знал, но ему было сказано весьма строго, что он обязан был делать свое дело в таких пределах, чтобы ни в коем случае не скомпрометироваться и не попасть в число таких иностранцев, которым въездных виз в Советский Союз больше никогда не дают. Он только зверски напивался каждый вечер и тогда мучил Сабурова бесконечными разговорами.</p>
   <p>Среди толпы провожающих это сделать было нелегко, но Лера все-таки ухитрилась отвести Сабурова в сторонку и почти в самое ухо спросила:</p>
   <p>— Синьор Карадонна, вы не в первый раз в Москве? Вообще в Советском Союзе?</p>
   <p>— Нет, не в первый, — ответил он, помолчав.</p>
   <p>— А родились вы не в России? Если не хотите, можете не отвечать. Но меня это очень волнует. Вы тогда сказали такой тост…</p>
   <p>— Да, я родился в России. Я русский, Лера.</p>
   <p>— Но тогда почему же?… Почему?…</p>
   <p>— Невозможно. — Он понял ее. — Я опоздал. Лежать в земле? Не все ли равно в какой! А жить на этой земле с высоко поднятой головой я не могу, не имею права. Я ей изменял. Спасибо за участие. — Он пожал ее руку.</p>
   <p>В положенный час самолет поднялся в воздух. Внизу лежали поля, изрезанные реками и речками, бесконечные леса. В них скрывались селения, заводы, города и городки. Карта под крылом была зеленой и голубой — от лесов и воды. Сабурову приходилось летать над многими странами. Они были раскрашены в другие цвета. Италия, от ее холмов, гор и ущелий, казалась бурой и лиловой, Германия почти вся была застроена, и всюду можно было видеть только красную черепицу. Нет, таких красок, мягких и тонких — старик, дед Леры, прав. — нигде, кроме как в России, не найдешь. Вот она там, бесконечная, неохватная, огромная. Какой идиот мог вбить себе в голову, что он может покорить, завоевать эту страну! Она плыла, плыла, плыла под крыльями самолета. Она уходила в оставленную даль. И Сабуров понимал, что от него она уходит уже навечно, что новой встречи с нею никогда больше не будет. От этого сжималось сердце, к горлу подкатывало, щемило. Юджин Росс возле него давно спал, приоткрыв рот. Тоже русский, думал о нем Сабуров. Ничтожество, обломок народа, пыль, разнесенная по свету ветром истории. Как было когда-то и с ним, с Сабуровым, этот щенок помогает ныне врагам России, прислуживает им, но он, Сабуров, не зная правды, делал это из той ложной идеи, будто бы русский народ томится под властью большевиков и что он, идя на восток локоть о локоть с врагом, выполняет освободительную миссию, завещанную ему отцом. А этот? Он за деньги вредит родине своих отцов. Наемник. Ландскнехт. Мразь.</p>
   <p>Подумав так, он усмехнулся. До чего же хитроумен человек! Всему, что касается его самого, он найдет оправдание. Смотрите, как ловко отделил себя от этого Росса. Он-де идейный, а тот наемник. На самом же деле разницы между ними нет никакой. Психологи, может быть, еще и могут копаться в их душах, история же заниматься этим не будет. Для истории они оба навсегда, на вечные времена эмигранты и даже, как в Советском Союзе по сей день говорят, белоэмигранты.</p>
   <p>Под самолетом была уже Польша. Потом приблизилась и тоже ушла Восточная Германия. Потом Западная. Дания. Голландия. А дальше началось море, а за ним возникли берега Англии.</p>
   <p>В Лондоне их встретил Клауберг. Он слетал, оказывается, в Мадрид, а к возвращению группы, к расчетам с издательством вот подоспел. Он был бодр, полон планов, на что-то намекал, подмигивал, говорил, что, видимо, махнет в Германию, в Ганновер.</p>
   <p>Издательство приняло работу группы, специалисты хорошо о ней отозвались, и Сабуров получил такую сумму денег в английских фунтах, на какую даже и не рассчитывал.</p>
   <empty-line/>
   <p>— Да, заплатили щедро, — сказал Клауберг. — Надо по вашему русскому обычаю, Петер, спрыснуть успех.</p>
   <empty-line/>
   <p>Юджин, получив деньги, тотчас исчез, даже не попрощавшись, а Порция Браун в издательстве и вовсе не появилась — ни Клауберг, ни Сабуров не знали, где она, да и не хотели знать. От всей группы они остались вдвоем, и вдвоем спрыскивали хороший гонорар.</p>
   <p>Они сходили в русский ресторан «Ля водка», хозяином которого был русский, много лет прослуживший поваром в ресторане офицерской русской вдовы Любы, обобравший ее и открывший это свое заведение. На эстрадке кривлялись напудренные певцы, с надрывом исполнявшие русские романсы, драли струны балалаек балалаечники. Это была карикатура на Россию, на русское, и при виде этого почему-то вспоминался оставшийся в Москве поэт Богородицкий.</p>
   <p>Потом они сидели и в немецком ресторане, ели сосиски с капустой, пили пиво из гигантских двухлитровых кружек.</p>
   <p>— Ну, не жалеешь, что послушался меня, Петер? — сказал в одну из лирических минут Клауберг. — Не зря я вытащил тебя из твоей глуши? Ну скажи!</p>
   <p>— Нет, не жалею, Уве, — ответил Сабуров. — Хотя тут вот больно. — Он указал на сердце.</p>
   <p>— Не теряй надежд, дружище! — Клауберг пробарабанил пальцами какой-то боевой марш о пивной столик. — Не все потеряно. Мы еще туда вернемся. Еще…</p>
   <p>— Ты меня неверно понял, — перебил его Сабуров. — Мне больно потому, что я не с ними.</p>
   <p>— Что?!</p>
   <p>— То, что слышишь. И если вы, — он надавил на слово «вы», — когда-нибудь пойдете туда еще раз, я уже буду не с вами, а против. Понял, Уве?</p>
   <p>— Распропагандировали тебя, Сабуров! — зло сказал Клауберг, называя его подлинной фамилией. — Раскис. Он, видите ли, будет против нас! Да ты уже сейчас старые дрова. А что станет с тобой завтра? Мы вас всех… Мы из вас сделаем свиной фарш!</p>
   <p>Сабуров поднялся и вышел из ресторана. Он еще день пробыл в Лондоне, накупая всякой всячины Делии и ребятам, и постарался с Клаубергом больше не встретиться. Все было кончено. Свиной фарш!</p>
   <p>И вот снова Вариготта, Лигурийское побережье, голубое, в жемчужной дымке сентябрьское море. Ничто не изменилось за год на вилле «Аркадия». Чуть-чуть больше стало морщинок на лице Делии, немножко подросли ребятки, совсем красавицей стала дочь, уже невеста.</p>
   <p>Прошли дни радостей от встречи, дни расспросов о том, что было за это время там и что было здесь, все улеглось в русло привычной, размеренной, однообразной жизни. Потекли дни будней.</p>
   <p>В один из таких дней Сабуров отправился на автомобиле по своим любимым местам. Он углубился в ущелье, оставил там автомобиль и медленно, еще медленнее, чем год назад, поднялся на вершину холма, на котором встретил тогда Леру Васильеву. Он сел на то место, где сидел в тот раз, и стал смотреть на далекое море. Где-то вправо по берегу была Альбенга, затем— дальше — Санремо, а там и те места, в которых находится, как рассказывает Делия, роскошная вилла бывшего мужа Леры, Бенито Спада. Влево Савона, Генуя, Специя — то побережье, близ которого утонул поэт Шелли и где сочиняла свое страшное, полное глубокого смысла произведение его супруга мисс Мэри Шелли, известное миру под названием «Франкенштейн».</p>
   <p>В морской дымке плыл большой военный корабль. За ним показался второй, третий… Тяжелый гул катился над морем. Где-то там был район учений военно-морского флота Италии. Там же находили себе прибежище американские корабли.</p>
   <p>Сабуров смотрел вдаль, представлял себе мысленно Леру — и ту, какой увидел ее здесь, и ту счастливую, какой встретил в Москве. Подумал о Москве. «Чего же ты хочешь?» — вспомнился ему вопрос, который он задал там круглолицему, в веснушках, Геннадию. «А ты чего хочешь? — вдруг спросил он самого себя. — Ну-ка скажи, чего, чего?» «Но я же спросил так не потому, что сам все знаю. Я спросил так потому, что много ошибался в своих желаниях. На ошибках же учатся, и если мне уже учиться нечему, то не хотелось бы, чтобы мои ошибки повторяли другие. Пусть на них учатся они. Человек обязан знать, чего он хочет».</p>
   <p>— Пешеканэ! Пешеканэ! — орали ребятишки, когда Сабуров вернулся в Вариготту. — Пешеканэ!</p>
   <p>— Что, опять акулы? — спросил он у Делии, ставя машину на место.</p>
   <p>— В этом году они стали еще крупнее, — сказала она. — Наши власти хотят воду посыпать от них порошком. Если не поможет порошок, надо будет ставить железные сетки с электрическим током. Иначе хоть море закрывай. Вот какие дела, пока ты пропадал где-то.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p id="bdn_47">47</p>
   </title>
   <p>Булатов перечитывал короткое Иино письмо. В нескольких шутливых словах она сообщала ему о том, что на целых два года уезжает в Индию. «В Мадрасе есть университет, и я там буду преподавать. Не знаю, многому ли научатся молодые индусы от меня: мне всегда думалось, что учить я не способна. Но я-то, несомненно, кое-чему поучусь у их отцов и дедов. Возможно, что по возвращении вы увидите во мне убеждённого йога».</p>
   <p>Представив лицо Ии, правильное, с крупным ртом и несколько суженными, удлиненными глазами, он подумал о том, что, когда кожа ее приобретет загар под индийским горячим солнцем, Ия станет походить на красивую индуску, особенно если еще наденет местные одежды — сари.</p>
   <p>Было немного грустно от того, что она уезжает, что ее не будет в Москве, — так бывает каждый раз, когда из круга твоих встреч уходят, или надолго, или навсегда, хороший, интересный человек. Но было и радостно за Ию. Ей, молодой, пытливой, беспокойной, это долгое и нелегкое пребывание в ином, непохожем мире даст много, и она, в свою очередь, не будет в нем пассивна; напрасно она скромничает: молодые индусы приобретут совсем неплохую наставницу.</p>
   <p>Булатов раздумывал о Ииной судьбе, о ее жизни, о том, как с жизнью Ии пересеклась и его жизнь, о напрасных, мучительных подозрениях жены по поводу характера его и Ииных отношений, и жалел о том, что письмо пришло слишком поздно: оно было брошено в ящик почтового отделения аэропорта. Ия улетела, она вчера уже вышла в Дели, под опаловое небо индийской столицы, в котором кружат и кружат черные коршуны, а на днях будет и в Мадрасе, на берегу теплого Бенгальского залива. Он ее не проводил, не пожелал ей счастливого пути. Жаль, очень жаль!..</p>
   <p>В письме не было об этом ни строки, но Булатов не мог не понимать истинных причин столь неожиданного и поспешного отъезда Ии буквально за тридевять земель. Он не знал Ииных разговоров с Липочкой Свешниковой, он не знал ее долгих размышлений о правомерностях и не-правомерностях вторжения в чужую жизнь, но он догадывался о чем-то подобном, и для него было ясно, что если Ия и могла в своем обескураживающе прямом стиле делать категорические заявления о том, что все средства хороши, если с их помощью достигают цели, то это только слова, на деле же она совсем иная.</p>
   <p>Телефонный звонок прервал его раздумья над письмом.</p>
   <p>— Василий Петрович, простите, пожалуйста, — говорил в трубку молодой голос. — Это Феликс Самарин. Я долго не решался обратиться к вам. Но Лера сказала мне, что вы… Словом, мне очень надо с вами посоветоваться. Василий Петрович, не можете ли…</p>
   <p>— Давай, Феликс, приезжай, — перебил его Булатов, слыша, как тот волнуется у телефонной трубки. — Давай. Сейчас же. Жду.</p>
   <p>Через полчаса Феликс сидел перед ним в кресле и, бледнея, крутил в руках свернутую в трубку школьную тетрадь.</p>
   <p>— Ну, излагай, — подбодрил его Булатов, бросив взгляд на эту лиловую трубку и прекрасно понимая, зачем к нему примчался молодой Лерин муж. Вот так же когда-то, еще до войны, он сам, рабочий авиазавода, прибежал к прославленному советскому писателю, держа в руках такую же вот лиловую трубку. — Рассказ, что ли? — спросил он точно так же, как его спросил тогда писатель. И так же, как тогда он, Булатов, Феликс вместо ответа только кивнул. — Ну давай, давай сюда! — Он взял трубку, нагретую рукой Феликса, развернул, разгладил на колене, про чел название рассказа: «Сладкая жизнь». — Наверно, о том, как одной молодой особе, уехавшей из Москвы за рубеж, не слишком-то сладко жилось там, а?</p>
   <p>Феликс растерялся.</p>
   <p>— Да, — сказал, смущенно улыбаясь. — А вы откуда знаете?</p>
   <p>— Да знаю, брат, все знаю. Мой первый рассказ был, ты даже представить себе не можешь, о чем… О том, как поп порвал с религией, с церковниками. Это я чего-то такого тогда наслушался или начитался в га зетах.</p>
   <p>— И что с тем рассказом было?</p>
   <p>— Что? В печку сунул. Один хороший, умный человек посоветовал. Он сказал: «Ты поп?» «Нет». «У тебя знакомые попы есть?» «Нет». «А кто твои знакомые, друзья, приятели?» «Рабочие, — говорю. — Ребята по дому». «Вот о них и напиши. А тогда приходи снова».</p>
   <p>— Понял, Василий Петрович. Отдайте тетрадку.</p>
   <p>— Не спеши. Я ее все-таки прочту. Сунуть в печку никогда не поздно. Но вот что учти, дорогой мой. Если тебе вздумалось писать, пропащий ты человек. Одну тетрадку сунешь в печь, другую, десятую… Но все равно рука твоя потянется к следующей, к новой — одиннадцатой, двадцатой… Жена твоя будет на тебя злиться за то, что…</p>
   <p>— Лера не будет! Она не такая, Василий Петрович!..</p>
   <p>— Да, я понимаю, она особенная. Но ей захочется в театр, в кино, на Химкинское водохранилище, а ты со своими тетрадками. Друзья тоже начнут выражать недовольство. Забурел, мол, прячешься. А ты над своими тетрадками сидишь. Тебя будут бить критики по рукам, по голове, по чему попало. А ты… Ну скажи: во имя чего ты хочешь пойти на такие муки?</p>
   <p>Феликс не ожидал подобного вопроса. Он не находил ответа. Молча смотрел на Булатова. Но смотрел не растерянно, а с тем самым упрямством, о котором только что сказал Булатов, когда рука сама собой тянется к одиннадцатой, к двадцатой тетрадке. По ней бьют, а она, тянется, тянется.</p>
   <p>— Столько всего на свете, — сказал он наконец. — Вот хочется сказать людям, что ты об этом думаешь. Как расцениваешь то или иное.</p>
   <p>— «То или иное»! Попробуй прежде всего рассказать людям о себе. На твоем поколении величайшая ответственность за судьбу страны, а в конечном счете за судьбу коммунистического завтра на земле. Вот что ты думаешь о себе, о своих друзьях, о своих подругах, расскажи. Так ли живешь сам, так ли живут твои товарищи. Куда вы идете, к чему стремитесь. Ты прав: столько всего на свете. Но среди этого всего есть главное. Не трать себя на раздумья о пустяках, на расписывание их на бумаге. Думай о главном. О цели нашей жизни, о путях к ее достижению. Мы прокладываем дорогу человечеству. Нам трудно. Но это трудность не обывателей, а пионеров, разведчиков. Ты меня понимаешь?</p>
   <p>— Понимаю, Василий Петрович. Хотя бы потому понимаю, что так же, как вы, говорит мой отец. На вас, мол, ответственность — не про пляшите то, что вам передают из рук в руки старшие поколения. Вы уже не мальчики, задумывайтесь о будущем. У вас уже свои дети — у кого есть, у кого вот-вот будут. О их судьбах подумайте. — Ну и что, думаете?</p>
   <p>— Думаем. На днях Свешниковы вернулись из Пскова. В восторге оба от поездки. Антонин — он же мне вроде молочного брата — просто вопит: «Я, дескать, в трех соснах путался, жизни, души народа не знал, я ему богородиц и страстотерпиц преподносил, а народ не бледно-зеленое, не синее лицо, а румянец во все щеки! Не святые и не святоши жизнь творят, а богатыри-труженики».</p>
   <p>— Вы у него в мастерской были? — поинтересовался Булатов.</p>
   <p>— Нет, Василий Петрович. В Шереметьевском аэропорту позавчера встретились. Ию Паладьину провожали в Индию.</p>
   <p>— Ию? Вы были в аэропорту? — Булатов чиркнул зажигалкой, что бы прикурить сигарету.</p>
   <p>— Да. Такая мужественная, шутила до последней минуты, но все-таки прослезилась. Просила поцеловать вас при случае. Я сказал: сама целуй, когда вернешься.</p>
   <p>Зажигалка все горела, неприкуренная сигарета была зажата в пальцах, Булатов смотрел в глаза Феликсу, но видел не только эти настороженные глаза. В глазах этих ему виделся мир, в который вступал Феликс. В том мире были радости, горести, встречи, расставания, была любовь, были трагические разрывы, был труд — как подневольная лямка для одних, и труд — как радость, как творчество для других, — было все, из чего состоит жизнь человека и человечества.</p>
   <p>Занятый мыслями, он не заметил, как Феликс, именно и стараясь сделать это понезаметней, взял со стола свою тетрадь, вновь скрутил ее в трубку и сунул в карман. Чтобы через какой-то срок принести, конечно, вторую, третью, двадцатую…</p>
  </section>
 </body>
 <binary id="cover.jpg" content-type="image/jpeg">/9j/4RqbRXhpZgAASUkqAAgAAAAMAAABAwABAAAAhgMAAAEBAwABAAAAeAUAAAIBAwADAAAA
ngAAAAYBAwABAAAAAgAAABIBAwABAAAAAQAAABUBAwABAAAAAwAAABoBBQABAAAApAAAABsB
BQABAAAArAAAACgBAwABAAAAAgAAADEBAgAfAAAAtAAAADIBAgAUAAAA0wAAAGmHBAABAAAA
6AAAACABAAAIAAgACACA/AoAECcAAID8CgAQJwAAQWRvYmUgUGhvdG9zaG9wIDIxLjIgKFdp
bmRvd3MpADIwMjM6MDY6MDYgMTA6NTM6MDkAAAQAAJAHAAQAAAAwMjMxAaADAAEAAAD//wAA
AqAEAAEAAABYAgAAA6AEAAEAAACiAwAAAAAAAAAABgADAQMAAQAAAAYAAAAaAQUAAQAAAG4B
AAAbAQUAAQAAAHYBAAAoAQMAAQAAAAIAAAABAgQAAQAAAH4BAAACAgQAAQAAABUZAAAAAAAA
SAAAAAEAAABIAAAAAQAAAP/Y/+0ADEFkb2JlX0NNAAL/7gAOQWRvYmUAZIAAAAAB/9sAhAAM
CAgICQgMCQkMEQsKCxEVDwwMDxUYExMVExMYEQwMDAwMDBEMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwM
DAwMDAwMDAwMAQ0LCw0ODRAODhAUDg4OFBQODg4OFBEMDAwMDBERDAwMDAwMEQwMDAwMDAwM
DAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAz/wAARCACgAGcDASIAAhEBAxEB/90ABAAH/8QBPwAAAQUB
AQEBAQEAAAAAAAAAAwABAgQFBgcICQoLAQABBQEBAQEBAQAAAAAAAAABAAIDBAUGBwgJCgsQ
AAEEAQMCBAIFBwYIBQMMMwEAAhEDBCESMQVBUWETInGBMgYUkaGxQiMkFVLBYjM0coLRQwcl
klPw4fFjczUWorKDJkSTVGRFwqN0NhfSVeJl8rOEw9N14/NGJ5SkhbSVxNTk9KW1xdXl9VZm
doaWprbG1ub2N0dXZ3eHl6e3x9fn9xEAAgIBAgQEAwQFBgcHBgU1AQACEQMhMRIEQVFhcSIT
BTKBkRShsUIjwVLR8DMkYuFygpJDUxVjczTxJQYWorKDByY1wtJEk1SjF2RFVTZ0ZeLys4TD
03Xj80aUpIW0lcTU5PSltcXV5fVWZnaGlqa2xtbm9ic3R1dnd4eXp7fH/9oADAMBAAIRAxEA
PwDYrr4BOk/68LPa4G4u1n9JoGgxuNv5y1awJaI55+9ZzWl1jSx0uc54AbGph/t/OVOLLl6I
HFxrd47WiYdyAfpaeacEFzy0ADdDSHO7l1je6OxhbYTJAJ2ujTXa9zfbtd+a1Ay8tuLZtdZY
bXn1XCPo0sY23Iy7ttLvZRX7f+2/8FvtTwxJgPcyADIG07nCZPM/2lGljzsIge9p+kI5a/v7
foooa9le7c8FjN0Q3iN2m4NVanPoJeH3CqyuxzLK7PTBYWBtdllkCxjafYxzLn/ovR/Sf6VK
lWlbTuDWmNawdeZDd37ykSyXHQNdrrH5zN3+k/dep1FwtoZYXsdaWtqb7ZcS1lra627Pc/0X
PdtUWMeWNkPa5zH6Exo0WVOn2/8AB+mkpi17RQ0bmsduE6+DWNadLD/1P01AMoeC02NkuifI
yz6X9tFqy6XAYv2hgua/Y+h17d7SfTa3fVuD2/5n0EO622nGsuDi22WNaze4ATWbHWWke9tV
NbXX27Wb9n6Ov9L6aVKRbgbGAva4Q2XGTBLmud+a791O0EhsRBYSYZwNljDu9m385MyRBsMW
HbvZuEtcC0Pb+f8AR2qcD2gF2jXDUt8N+3+a9ySkuNZbXk2S7Vwfrxz7x7S39781JOyr9YsP
vPsaORIlru+3b+b9BJJXT6v/0NymNAInQFUGbLMhjQ7aDdBO7je8S76Cv0tBIIjkKi217Mhj
2uAJfW5vJ+i5ipxZcvT6ogJu0dpprJP5p8Gf98TZPSnPy7RYWuc6mplLXtNmyWvvsdYx21tv
qu9H2f6KpSG42PcX7drh3jhr/wDyCPaHtyDucDsrBaSNNu0f9QngsX8WpRivrxjXXfveK3+m
54cQDY53paHc/wBKj+bqr/S/o0NnSL66X4jclr6rQ92Uy2rcSbQ19rmWttxrnfT2frL7memr
LmuZukGYA4HbY/8Ad/dVguH2h4ayA1oBY4N0Ex+bVt/N/wBGjampX0nJspDL7XHILXkX1T7R
Y2mqxjN73OYy/wBDc/0fQ9L+bxvQ/nFFmBnMsucXADIDztbXBb6YsrdRVY6+zbjs/f2/bPT/
AJrIr+mrlLWF7Q9mhLWmAwnad35rqNvZQDW+hXD2++tx1Yw/nOrjSrd/0krKtEWN0vqWPVUM
m0WNqDA+r0mEONTq32W+rdY9++xlfp2+p/gf0dHoqnl4NVOOcP1D9ovu9HEaXAO3MHp25G4W
er+gprtyr7rP8P8ApKvTvvWltpDD7qw6XNB2NB02fS/Q/nb09gYDc8WMDg+yoOAAdsfYx7xu
bUP0bva/a39xKyrRpW4rnutt9ewDc5za22sYGgltm2uus+7bu/PfarPoitrWG1zyXmS61tpg
s3D3Nftb7WqLoLSBa8D3mNxMz6fhWz6aM580/TsBD2bZNx0cysc72t+k52xJSzaQXOfBLQAQ
7bJ2gFvZ21vP7ySiHAu3Hc/2l0mSRG52m67d/wBNJBT/AP/R26B9E+YVQBvtcXbYYNurezmE
/Td/IcrdE7W99dPwVLa4kO3gSHNHMwHcaN/sqnFly9GTBX68OeTWXAuiHHixv+l9P6W385Tv
Y3c4l/tNZ19OQCGAbd2785Be11thZvAlpG47jp6j+Bt+ks39r5N1FWRX0nKjNf6VDQ1zi5oY
LTk1badt1Wzd/N/6LeniJOzFbqZBAruiS5lndrdoBE6a/wAh278xO4kZDnFkywtdDWgD3/ul
ix8rqzm52ThY2FdmDEc1uVZS0l7HA2b3Nx2M9R7K/wBI2yx/po1vUrbM63Cxun3ZnoATfW/Y
z3hloM2t9m5jv5p7vUejwlVutYbGBj40fAAmsH2nb9EV/wDDJt8Mra5jXO2kR7f9JI+izd+a
sw9Tqsy30U4GZZTi2enlZdbHOax7odvtxhX67KNrN3qO/wC2/oK9ZXjggtZII1+lzv8A3i1n
5iVKbDHguggMIdB0aY938pjfduQnXQyxjSd1jnS1rWmfUhkGDuWZZ9YMak57m9PyHtxLm1F7
G7mlwe2lzK37vp727vd7/wBKjO63Vdl5DLMGyhmHWy6+2xpawNaa7mVnX6fp3MZ6f+ES4T2V
ae65+yTuEt5cGAncGD81JpL6S7aTDgAHP1Oz0vzdrfzFRwOpnPrrLcGymrYPSyXsmuzb7Pbe
zdW2/wDRfzLlfp91Vf6NoBcZO0Ro1n/B+z6CR03Uw9MB7QYI1GpP8rxDvopIjg9tTHw0GXaa
jnt/NhJNvVT/AP/S3KD7GE9z/AKk6dtZBEgu03gSHWWNcNv9dW6zDKzOoI/IqdjXRZ9KWudE
WDbo9x7n+S9U4suXooFrX1veTpIdDhqA8l06N/NV/pdb6MH6q0P+lV6zD/Yxctizmh77ahuZ
S1znfpC9rg2Zlx2/SWh0+/LZ1HDwXV1X0tfkOF4Ie+lzWvO5j6vo+vv9J/qf9BPtjG6PpzfR
xMu2omuy76ykXPa4guAzKqdjnD8z0vZ6asYYNfVPrQ6s+mS7FfuDtsOOI17nb/zfchtZ1LA6
R1B2Hj15WY7q11mLVYSKyLsis12Pc11bmeju3u93sexNgDMdkfWO3Np+zvsfjgAAlhDMZrNz
H+7f/YRJ3/l+6mtv5fvI/q5feeg9BvFthuzOoWPybS877SR1Bv6xZO67249DP0n+hq/0aln7
BnXNAaC28uGruAzcWw1v8ne1P0HEyaOhfV6mysiyjMe+3vDI6kfU/qfpK/8AtxC6kyOqXvJA
LbmmAPEB3u9276KUqs/X80foj6fkw6O7HycDqvTcC12RlVdVryr6o2w1+Ri5Fr63OP6Sqj7P
k+/6f6H6H836tn60usxuifWa64EV5jWfZTP0/wBBRS941/wdjH/T/wBGqnRMct6Dmj0yH2dc
a4kAyQ3Mwgx+v0mMrarvXcR+R0r601V1l9l4Z6TI+mWYuK5uz9925n5v56V6/X/vUgafT/vm
8ynbnfs9m4YbOl1VtxwTsH6SyppbX9D1PTaudqa77OCXOgAk7Z4O/d9Fjf8ARLoszJ6mOoU0
4OLU/FfQbcvLtJG0Av2UUtY7c9/+E+i/6awMe2iqnbAcH1g7HNnd7LGta53phzfe9NvRUhr9
qnCsU1lwfu3PIHv8We393+2kme+s1taS0tbJ2hsf6I+5233JIWh//9PXYT6bIMwR+RCrYdWO
DrWte/QEkH+cf7fd9H2ozP5tnxafwVZrGua8t2tPqvDRBJOlro3R+buVIM2Tow2P2byx+j9o
gE6bXkfmn91HZkWYtrrQXsdve02Buo3Oc386h/5v+vqfo1VNZIc4N7tgjQ/RsbJMKwaSLHgB
ob6206OJmW/2W8/+jE9hTMzsysB9dljbLoNhhsFxDj3r2/nOfvQW5mSK8isOdsyCTYNJcXl7
vc41uf7mKDa3mukyCwFriQw8/m8j81MKiS5pDXFpBE6fSFrY1/4pFWrYq6hm42O1lNjq2BjD
tAB14sc3cz28IF3qOc4AQC8CDsmGts/tf4NZd2V1qzNycPpnTmZleJU11j2Mlzd7TkN37fpu
c5ttdbG/zv8ANo2FkfWO/MxqMrottNVu19tzajLAfUp9Wxrqv0VT373fZ7P0uz9MjwnfTuq/
N12ZuZRa+llhFTbSQ0GsRLnva9u5p+i1tf8AISPUMh+Pay21rvWFe+XM1llbfaxmxyyukZ2d
ntyMu7D9DFqeRRktBDLHb7aLG+ps/SbHfmtciYWVm5mZ1HCqxIwsPdUMtk7S+v0q2MfLfSY7
0rPWsa3/AIxNINnwTfm6IzMs1uxd7SwWNraPU3GA5o9IuY/fs/tqtW0l1ZNLCC2kCTqRtd5/
nb0ZsllkbS6WgOa4gbQGuI2N37tv/biFXsbbjVtG13t3SyTuhrQ125m7+ump7Nd1jvTIIBIg
gEwBLav++tSULGDjt6bZIZrPptj+T9NqSSn/1NhsbK/AbfyIDXEOcC5o/TvgF/ZwdVr7vzWo
4EMYfJsa+SrtaPXd7XkF7jtaBHBc6XEj8xUos2Toie1vpvhwI2sgNEDT1ePcf3FbaGC8NbbW
JvYLLPaQ5xdWdwZtb6Ta2u27Gf4NVn1iLd9ZBaa/c4xAc2x0fT/OSa8F8QWascYcZgbW7ve7
/glIwpa2RjUBtgEyHNgAiG2aHTd+b7v+DUWjdTIcX7w13JES9zAOfb/OJ2tZ6MbpbvdAeT2b
Y6YB/l/nJrmPAiWkMHGp4exzJaXP/eSUv0EGvN+spb7HsxsYt26FpGPk/R2/RexwW1g3XHO6
I11j3C3AsttBcSHOH7L/AEtmvvs/SWe9/wDpLFi9C2tz/rSwx+jpx2nboI+z5TtB+bytfpx/
yj0KNZ6XbH39JSl+wf8AQXx2/l+85GNm04H1NvzLgRTj595fsEkNOcWOdt/dbvRegbX4v1jt
pdua7PufW8EOkOope10t/eaUXoVttX1fpfVYWl/VLK3REllmea7ma7v5ys7FdrxqGnrbamNa
y8sssrAgGx+Mzd7W/v8Aps/64gf0vNPbyc2r1j63qOcA59ZH0pM1uuc1uo/c9zVWBbvpe1zt
7Pe0bfokBzxs+l+cFPfsfsLWyTQdNIJqNZd+7u/SpbK2PdLWtA2tgkDjaP5W72uQWonvs+1M
tABc53qlkabhvdsgM/N+j+5sSQj/ADjJJ0JAaC2dSR/FJN6qt//V22ma2GJiPyKlcwNyYn2m
x0kSdI8w33q5XPos4H0fv2qq7YcsCN02FxAMaRLm6lUos2TYMWtG65jCAHCuQSZHtezdwoBv
6TWGS1kQAO3bcPNBb9YekvD8puTNM1Mc/a9vuO4sbsFD3P8A0bbPzUrer9NxW0Zdt7W1WjdW
73FzmhrdrhU1jX/ne72MUlHsWHTu3X7vQ1cdpfLdhaAJZ7T/ADjfoqN5OsuJ9kGSC7U1W67X
/uoF3U+nMwPtguZ9nttLGWN3kOsFY/RljW763+36H5ii7q/S3WMx23t9TIDHVNm4bxZU1tZ/
M9r7G/4RKj2U6mNnWUNurawO9bcCQHSPp+72Ndu9r93uVtvVshra/wBCww1usPk+xzo2+3/Q
tXO3db6Rj5RxrrmV3Ndttl1jmtP+EbZa51lVdjf5f/XUc9QxKLacbJyK6b3NG2su9zpJrY5p
DXbn2Ob7EDE9lwl4unV1R3pCn0m2gPFwPu5dY61j3Nad3sf/AJ6b9p3kZdTqvfcXAuO4EEt9
Frdn8lrFj19Q6e9heMtjm0CtlsPa1rd59JjXOcxuz9J7FJvU+n1+k9+WwfaHF1Fm7Rw3Oqe5
p/41qRB7KB8WzbW1pgCtrd1bTtGo2jY76f76g0fpeWct5DQJHpO/Ob9FSzC2l/q2uLamTve5
zWhpaS33vgs2tlVcXLxM7cMW31yNLALDubPpe50sr9m5u1v/AKj/AEgQmeLhc18wHunjTcBu
STANDmvcWBpLjwY+hLfov/sJJvVPR//W2qyS0CPAz8lVyHB1ry0CZaOCNY9P3Of/AOfFbrJN
YJ8W6fJVciusvtsiXNIMnWHQfa72s3e73/8Ak1SizZNg1On9A6Y36nYNmThhuXZkYgyi4va9
x+2NwrGuG5u39Xttp+j+ermR9XMCz664VFbBTi9OwK7zW2Yd6d9lGNUHPLvY32Ot/f8A+uIP
1ctyrvqfTf1ab8azMo+y7DttIOXUA/IsfuZ6bc/6DNv9G/R/6NamO3Ib/jAy/XMs/ZlX2YDj
Z649T+rtv9TcpiTctf3mMAVHTs5Gd0Ho93RHZWFiNwmU9SZTkY7XPcy1mPlO6W7dvduqssZk
Os3Vf8UtEfVzozfrbRSMVorx8EW0s3P9r6sgY9Vn857/AE6fZ7kfApbd9XsuqzcWtz8uyGkA
/oc9+QG7rPZ7nVK7Sx+T9YWdUq2uxH4Qp9QOEi05H2n0jXPqN/RfvMQMjrr3Twixp2ePwOhd
Pp6P1rqmbQcvHGc6vHxPUfW0NpyDjNssuqd67n/rdnt/4H/hFet+rXTqPrjhYbqzbgVYL7Ma
t73bmPxrfbusa5tj2s9T9Hv/AKiudLwHdQ+q+dhNeGG7PyzuIkDZl+t3cz6Xo7PpK5nbX/XP
p5Me7AzD5fztTkjI2de6BEaaaaOJf0LpFPQfrLZVj7X1W5DayH2aDH9O/E5f/grrHv8A5f56
tdU+rvRa+udAwK8bbjTmNNXqWailgzKvebPV9mT+k+l/0EbNkfV36zRyb87j4UhXOsE/86eh
R+91D4iaGJWb3/e/6KqFbdv+k5X1t6NZ1C3GwsPbUbLa3WuduMB28Os4d6jm+2z0tyuYv1a6
FR1T7JTimu7FxKXjM3u9R/qOuxv01GmNZu+x+tZ+j/nUTL6bjZXUeqZVL7vtdVdIupdsNNhb
V69Poy11lVrqf0L7d301Q+pjLsbpuT9YeovO/qRbZVUeBSwv9HaPzPXtud6VTf8AA7LP8Ihr
w7/yknTi2R2+m6prGPaCAJAHtnY1hdJDf3XpKTrnGsO3AOiY2jVw2t+iG/RSTKRb/9fbrkMj
WdI+YULDItb6mhIAG4iJbuPcfnNRGR6YM9ghWMc+z27CHPgEtk6y33ez3e5Uos2TYJsDpNtX
1Pw+m+rW92M+m02tnY4U5bct+zTf7217G7v8ItK6nHq+sdWe+wsstxXYoYYDCPW9djtzvoWb
t9f/AAizAx3q1glo9ljS5shshs79vpe3+c+ixK71WssDNpYYDQ46n9F7vb6f5300+z9v7Vl6
DTavwbood07pGTS959S7IybKyzQk5F1mU0Mjd9Gt6zvq3g3VdfzOoyNluNVUGuDvUljwdz/b
s2ez95TfbvFRc2CC8GAeztg/M/Pcqoe5tbSwQRJmHAyNjv3Wpd/FBOoPZtWdLZkfVzqnRsay
LL77ngPEuAtubkvHpz+k2xYyt6jg/V7G6d9Z8ezCtL8bF6e7FcywgvEO/QwWta33zvt/cS9V
xva5zogTM6gln0t/pqVJc2ys7TG5pkOLSRNZ5a395Kzt3Vo28npObd0jrWE0NFvUbcl+PJO3
bd6fpeo7b7PoO3ovUsS6/wCsHSMpgHpY/wBt3hxId+lqYyssbHu/lqiHNDd+3UbCQXkae4e7
+ooyDcSGt3Nc9wbJJGm93A+j9FqVn8/xTY/L8HVbR9ku6lmWuLWZAqLS4aN9OgY7Y+n6m63+
QsqpnWGfV3EbmNoDmtqaXUmwuOm1tjvZTWzf+dUxvsQCd1EFhe/ZX7nbjr7Tpu+ju2e9IHdV
Y4gD0zrLPFw2/wBXaki2D22k/ROoaNp3dosiZ/kJKZdV6jYgAsknY79wj6Me7e5JBT//0Nip
49IGfzW/lU4rLwXhxcLWE7THtAe7Y3R3/QQMcktPfSPhr/sR7msraHD6Use6W6SYfWGQ33e3
fv8AUVIFnmF9pFzf0cbi8A7wZ3Nq/lf1U91djw1waJOzQnUfom+f8pSDbnXQ0y1zrCW7CQAR
WQHEfS9qrGy3cGh7T7dW7Y/wbBt+i9EFjIT10ulrywCLBILiNCXud+99FwQhUGsraQNHnSSe
zdHNj+0nqbYCQBG1zSf0ZJ8/8D9H+QiVNfIJLiJgAMe06iv3NhjPBG0UyvaWWVPDSXemW6mR
3A7KdbZNRcCCHMIJIHDw2HbS79z85RvftZS4l4OwSIdp7mT4fvuSpvqDQXbiPTMgl0e33ub9
Pc33JWmlm1AMEDQgt0+Lmf8ARUG1ubaZa86FxbEj3Bmnu2or7Ca9xLg4SJkcucX/AL/0m7v8
xCc6LAC58lpgS0xG1v7/APwf+elaGm4ODdWk6MIILRz9HtuTBjW02uNYMElomeI3+5Sewghp
aZaGn3bp0LvB30VGWeg5swCX6D+tHi5FCYsYbA1rYgawCAdPdrP0UlANrJdq2drXA7gdZeXd
v3WJJt6p6P8A/9n/7SKqUGhvdG9zaG9wIDMuMAA4QklNBAQAAAAAABYcAgAAAgAAHAJBAApU
b3BheiBMYWJzOEJJTQQlAAAAAAAQ7bPULjv8rWPx7ms5i46iijhCSU0EOgAAAAABFwAAABAA
AAABAAAAAAALcHJpbnRPdXRwdXQAAAAFAAAAAFBzdFNib29sAQAAAABJbnRlZW51bQAAAABJ
bnRlAAAAAEltZyAAAAAPcHJpbnRTaXh0ZWVuQml0Ym9vbAAAAAALcHJpbnRlck5hbWVURVhU
AAAAEQBIAFAAIABMAGEAcwBlAHIASgBlAHQAIAAxADAAMQA4AAAAAAAPcHJpbnRQcm9vZlNl
dHVwT2JqYwAAABUEHwQwBEAEMAQ8BDUEQgRABEsAIARGBDIENQRCBD4EPwRABD4EMQRLAAAA
AAAKcHJvb2ZTZXR1cAAAAAEAAAAAQmx0bmVudW0AAAAMYnVpbHRpblByb29mAAAACXByb29m
Q01ZSwA4QklNBDsAAAAAAi0AAAAQAAAAAQAAAAAAEnByaW50T3V0cHV0T3B0aW9ucwAAABcA
AAAAQ3B0bmJvb2wAAAAAAENsYnJib29sAAAAAABSZ3NNYm9vbAAAAAAAQ3JuQ2Jvb2wAAAAA
AENudENib29sAAAAAABMYmxzYm9vbAAAAAAATmd0dmJvb2wAAAAAAEVtbERib29sAAAAAABJ
bnRyYm9vbAAAAAAAQmNrZ09iamMAAAABAAAAAAAAUkdCQwAAAAMAAAAAUmQgIGRvdWJAb+AA
AAAAAAAAAABHcm4gZG91YkBv4AAAAAAAAAAAAEJsICBkb3ViQG/gAAAAAAAAAAAAQnJkVFVu
dEYjUmx0AAAAAAAAAAAAAAAAQmxkIFVudEYjUmx0AAAAAAAAAAAAAAAAUnNsdFVudEYjUHhs
QFIAAAAAAAAAAAAKdmVjdG9yRGF0YWJvb2wBAAAAAFBnUHNlbnVtAAAAAFBnUHMAAAAAUGdQ
QwAAAABMZWZ0VW50RiNSbHQAAAAAAAAAAAAAAABUb3AgVW50RiNSbHQAAAAAAAAAAAAAAABT
Y2wgVW50RiNQcmNAWQAAAAAAAAAAABBjcm9wV2hlblByaW50aW5nYm9vbAAAAAAOY3JvcFJl
Y3RCb3R0b21sb25nAAAAAAAAAAxjcm9wUmVjdExlZnRsb25nAAAAAAAAAA1jcm9wUmVjdFJp
Z2h0bG9uZwAAAAAAAAALY3JvcFJlY3RUb3Bsb25nAAAAAAA4QklNA+0AAAAAABAASAAAAAEA
AgBIAAAAAQACOEJJTQQmAAAAAAAOAAAAAAAAAAAAAD+AAAA4QklNBA0AAAAAAAQAAAAeOEJJ
TQQZAAAAAAAEAAAAHjhCSU0D8wAAAAAACQAAAAAAAAAAAQA4QklNJxAAAAAAAAoAAQAAAAAA
AAACOEJJTQP1AAAAAABIAC9mZgABAGxmZgAGAAAAAAABAC9mZgABAKGZmgAGAAAAAAABADIA
AAABAFoAAAAGAAAAAAABADUAAAABAC0AAAAGAAAAAAABOEJJTQP4AAAAAABwAAD/////////
////////////////////A+gAAAAA/////////////////////////////wPoAAAAAP//////
//////////////////////8D6AAAAAD/////////////////////////////A+gAADhCSU0E
CAAAAAAAEAAAAAEAAAJAAAACQAAAAAA4QklNBB4AAAAAAAQAAAAAOEJJTQQaAAAAAAOHAAAA
BgAAAAAAAAAAAAADogAAAlgAAAApADEAMAAwADUANwA5ADcANgAxADYALQBzAHQAYQBuAGQA
YQByAGQALQBzAGMAYQBsAGUALQAyAF8AMAAwAHgALQBnAGkAZwBhAHAAaQB4AGUAbAAAAAEA
AAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAQAAAAAAAAAAAAACWAAAA6IAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAQAA
AAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAQAAAAAQAAAAAAAG51bGwAAAACAAAABmJvdW5kc09iamMAAAAB
AAAAAAAAUmN0MQAAAAQAAAAAVG9wIGxvbmcAAAAAAAAAAExlZnRsb25nAAAAAAAAAABCdG9t
bG9uZwAAA6IAAAAAUmdodGxvbmcAAAJYAAAABnNsaWNlc1ZsTHMAAAABT2JqYwAAAAEAAAAA
AAVzbGljZQAAABIAAAAHc2xpY2VJRGxvbmcAAAAAAAAAB2dyb3VwSURsb25nAAAAAAAAAAZv
cmlnaW5lbnVtAAAADEVTbGljZU9yaWdpbgAAAA1hdXRvR2VuZXJhdGVkAAAAAFR5cGVlbnVt
AAAACkVTbGljZVR5cGUAAAAASW1nIAAAAAZib3VuZHNPYmpjAAAAAQAAAAAAAFJjdDEAAAAE
AAAAAFRvcCBsb25nAAAAAAAAAABMZWZ0bG9uZwAAAAAAAAAAQnRvbWxvbmcAAAOiAAAAAFJn
aHRsb25nAAACWAAAAAN1cmxURVhUAAAAAQAAAAAAAG51bGxURVhUAAAAAQAAAAAAAE1zZ2VU
RVhUAAAAAQAAAAAABmFsdFRhZ1RFWFQAAAABAAAAAAAOY2VsbFRleHRJc0hUTUxib29sAQAA
AAhjZWxsVGV4dFRFWFQAAAABAAAAAAAJaG9yekFsaWduZW51bQAAAA9FU2xpY2VIb3J6QWxp
Z24AAAAHZGVmYXVsdAAAAAl2ZXJ0QWxpZ25lbnVtAAAAD0VTbGljZVZlcnRBbGlnbgAAAAdk
ZWZhdWx0AAAAC2JnQ29sb3JUeXBlZW51bQAAABFFU2xpY2VCR0NvbG9yVHlwZQAAAABOb25l
AAAACXRvcE91dHNldGxvbmcAAAAAAAAACmxlZnRPdXRzZXRsb25nAAAAAAAAAAxib3R0b21P
dXRzZXRsb25nAAAAAAAAAAtyaWdodE91dHNldGxvbmcAAAAAADhCSU0EKAAAAAAADAAAAAI/
8AAAAAAAADhCSU0EEQAAAAAAAQEAOEJJTQQUAAAAAAAEAAAAAThCSU0EDAAAAAAZMQAAAAEA
AABnAAAAoAAAATgAAMMAAAAZFQAYAAH/2P/tAAxBZG9iZV9DTQAC/+4ADkFkb2JlAGSAAAAA
Af/bAIQADAgICAkIDAkJDBELCgsRFQ8MDA8VGBMTFRMTGBEMDAwMDAwRDAwMDAwMDAwMDAwM
DAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAENCwsNDg0QDg4QFA4ODhQUDg4ODhQRDAwMDAwREQwMDAwMDBEM
DAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwM/8AAEQgAoABnAwEiAAIRAQMRAf/dAAQAB//E
AT8AAAEFAQEBAQEBAAAAAAAAAAMAAQIEBQYHCAkKCwEAAQUBAQEBAQEAAAAAAAAAAQACAwQF
BgcICQoLEAABBAEDAgQCBQcGCAUDDDMBAAIRAwQhEjEFQVFhEyJxgTIGFJGhsUIjJBVSwWIz
NHKC0UMHJZJT8OHxY3M1FqKygyZEk1RkRcKjdDYX0lXiZfKzhMPTdePzRieUpIW0lcTU5PSl
tcXV5fVWZnaGlqa2xtbm9jdHV2d3h5ent8fX5/cRAAICAQIEBAMEBQYHBwYFNQEAAhEDITES
BEFRYXEiEwUygZEUobFCI8FS0fAzJGLhcoKSQ1MVY3M08SUGFqKygwcmNcLSRJNUoxdkRVU2
dGXi8rOEw9N14/NGlKSFtJXE1OT0pbXF1eX1VmZ2hpamtsbW5vYnN0dXZ3eHl6e3x//aAAwD
AQACEQMRAD8A2K6+ATpP+vCz2uBuLtZ/SaBoMbjb+ctWsCWiOefvWc1pdY0sdLnOeAGxqYf7
fzlTiy5eiBxca3eO1omHcgH6WnmnBBc8tAA3Q0hzu5dY3ujsYW2EyQCdro012vc327XfmtQM
vLbi2bXWWG159Vwj6NLGNtyMu7bS72UV+3/tv/Bb7U8MSYD3MgAyBtO5wmTzP9pRpY87CIHv
afpCOWv7+36KKGvZXu3PBYzdEN4jdpuDVWpz6CXh9wqsrscyyuz0wWFgbXZZZAsY2n2Mcy5/
6L0f0n+lSpVpW07g1pjWsHXmQ3d+8pEslx0DXa6x+czd/pP3XqdRcLaGWF7HWlram+2XEtZa
2utuz3P9Fz3bVFjHljZD2ucx+hMaNFlTp9v/AAfppKYte0UNG5rHbhOvg1jWnSw/9T9NQDKH
gtNjZLonyMs+l/bRasulwGL9oYLmv2Pode3e0n02t31bg9v+Z9BDuttpxrLg4ttljWs3uAE1
mx1lpHvbVTW119u1m/Z+jr/S+mlSkW4GxgL2uENlxkwS5rnfmu/dTtBIbEQWEmGcDZYw7vZt
/OTMkQbDFh272bhLXAtD2/n/AEdqnA9oBdo1w1LfDft/mvckpLjWW15Nku1cH68c+8e0t/e/
NSTsq/WLD7z7GjkSJa7vt2/m/QSSV0+r/9DcpjQCJ0BVBmyzIY0O2g3QTu43vEu+gr9LQSCI
5CottezIY9rgCX1ubyfouYqcWXL0+qICbtHaaayT+afBn/fE2T0pz8u0WFrnOpqZS17TZslr
77HWMdtbb6rvR9n+iqUhuNj3F+3a4d44a/8A8gj2h7cg7nA7KwWkjTbtH/UJ4LF/FqUYr68Y
11373it/pueHEA2Od6Wh3P8ASo/m6q/0v6NDZ0i+ul+I3Ja+q0PdlMtq3Em0Nfa5lrbca530
9n6y+5npqy5rmbpBmAOB22P/AHf3VYLh9oeGsgNaAWODdBMfm1bfzf8ARo2pqV9JybKQy+1x
yC15F9U+0WNpqsYze9zmMv8AQ3P9H0PS/m8b0P5xRZgZzLLnFwAyA87W1wW+mLK3UVWOvs24
7P39v2z0/wCayK/pq5S1he0PZoS1pgMJ2nd+a6jb2UA1voVw9vvrcdWMP5zq40q3f9JKyrRF
jdL6lj1VDJtFjagwPq9JhDjU6t9lvq3WPfvsZX6dvqf4H9HR6Kp5eDVTjnD9Q/aL7vRxGlwD
tzB6duRuFnq/oKa7cq+6z/D/AKSr0771pbaQw+6sOlzQdjQdNn0v0P529PYGA3PFjA4PsqDg
AHbH2Me8bm1D9G72v2t/cSsq0aVuK57rbfXsA3Oc2ttrGBoJbZtrrrPu27vz32qz6Ira1htc
8l5kutbaYLNw9zX7W+1qi6C0gWvA95jcTM+n4Vs+mjOfNP07AQ9m2TcdHMrHO9rfpOdsSUs2
kFznwS0AEO2ydoBb2dtbz+8kohwLtx3P9pdJkkRudpuu3f8ATSQU/wD/0dugfRPmFUAb7XF2
2GDbq3s5hP03fyHK3RO1vfXT8FS2uJDt4EhzRzMB3Gjf7KpxZcvRkwV+vDnk1lwLohx4sb/p
fT+lt/OU72N3OJf7TWdfTkAhgG3du/OQXtdbYWbwJaRuO46eo/gbfpLN/a+TdRVkV9JyozX+
lQ0Nc4uaGC05NW2nbdVs3fzf+i3p4iTsxW6mQQK7okuZZ3a3aAROmv8AIdu/MTuJGQ5xZMsL
XQ1oA9/7pYsfK6s5udk4WNhXZgxHNblWUtJexwNm9zcdjPUeyv8ASNssf6aNb1K2zOtwsbp9
2Z6AE31v2M94ZaDNrfZuY7+ae71Ho8JVbrWGxgY+NHwAJrB9p2/RFf8AwybfDK2uY1ztpEe3
/SSPos3fmrMPU6rMt9FOBmWU4tnp5WXWxzmse6Hb7cYV+uyjazd6jv8Atv6CvWV44ILWSCNf
pc7/AN4tZ+YlSmwx4LoIDCHQdGmPd/KY33bkJ10MsY0ndY50ta1pn1IZBg7lmWfWDGpOe5vT
8h7cS5tRexu5pcHtpcyt+76e9u73e/8ASozut1XZeQyzBsoZh1suvtsaWsDWmu5lZ1+n6dzG
en/hEuE9lWnuufsk7hLeXBgJ3Bg/NSaS+ku2kw4ABz9Ts9L83a38xUcDqZz66y3Bspq2D0sl
7Jrs2+z23s3Vtv8A0X8y5X6fdVX+jaAXGTtEaNZ/wfs+gkdN1MPTAe0GCNRqT/K8Q76KSI4P
bUx8NBl2mo57fzYSTb1U/wD/0tyg+xhPc/wCpOnbWQRILtN4Eh1ljXDb/XVuswyszqCPyKnY
10WfSlrnRFg26Pce5/kvVOLLl6KBa19b3k6SHQ4agPJdOjfzVf6XW+jB+qtD/pVesw/2MXLY
s5oe+2obmUtc536Qva4NmZcdv0lodPvy2dRw8F1dV9LX5DheCHvpc1rzuY+r6Pr7/Sf6n/QT
7Yxuj6c30cTLtqJrsu+spFz2uILgMyqnY5w/M9L2emrGGDX1T60OrPpkuxX7g7bDjiNe52/8
33IbWdSwOkdQdh49eVmO6tdZi1WEisi7IrNdj3NdW5no7t7vd7HsTYAzHZH1jtzafs77H44A
AJYQzGazcx/u3/2ESd/5fuprb+X7yP6uX3noPQbxbYbszqFj8m0vO+0kdQb+sWTuu9uPQz9J
/oav9GpZ+wZ1zQGgtvLhq7gM3FsNb/J3tT9BxMmjoX1epsrIsozHvt7wyOpH1P6n6Sv/ALcQ
upMjql7yQC25pgDxAd7vdu+ilKrP1/NH6I+n5MOjux8nA6r03AtdkZVXVa8q+qNsNfkYuRa+
tzj+kqo+z5Pv+n+h+h/N+rZ+tLrMbon1muuBFeY1n2Uz9P8AQUUveNf8HYx/0/8ARqp0THLe
g5o9Mh9nXGuJAMkNzMIMfr9JjK2q713EfkdK+tNVdZfZeGekyPplmLiubs/fduZ+b+elev1/
71IGn0/75vMp2537PZuGGzpdVbccE7B+ksqaW1/Q9T02rnamu+zglzoAJO2eDv3fRY3/AES6
LMyepjqFNODi1PxX0G3Ly7SRtAL9lFLWO3Pf/hPov+msDHtoqp2wHB9YOxzZ3eyxrWud6Yc3
3vTb0VIa/apwrFNZcH7tzyB7/Fnt/d/tpJnvrNbWktLWydobH+iPudt9ySFof//T12E+myDM
EfkQq2HVjg61rXv0BJB/nH+33fR9qMz+bZ8Wn8FWaxrmvLdrT6rw0QSTpa6N0fm7lSDNk6MN
j9m8sfo/aIBOm15H5p/dR2ZFmLa60F7Hb3tNgbqNznN/Oof+b/r6n6NVTWSHODe7YI0P0bGy
TCsGkix4AaG+ttOjiZlv9lvP/oxPYUzM7MrAfXZY2y6DYYbBcQ4969v5zn70FuZkivIrDnbM
gk2DSXF5e73ONbn+5ig2t5rpMgsBa4kMPP5vI/NTCokuaQ1xaQROn0ha2Nf+KRVq2KuoZuNj
tZTY6tgYw7QAdeLHN3M9vCBd6jnOAEAvAg7JhrbP7X+DWXdldaszcnD6Z05mZXiVNdY9jJc3
e05Dd+36bnObbXWxv87/ADaNhZH1jvzMajK6LbTVbtfbc2oywH1KfVsa6r9FU9+932ez9Ls/
TI8J307qvzddmbmUWvpZYRU20kNBrES572vbuafotbX/ACEj1DIfj2stta71hXvlzNZZW32s
ZscsrpGdnZ7cjLuw/QxankUZLQQyx2+2ixvqbP0mx35rXImFlZuZmdRwqsSMLD3VDLZO0vr9
KtjHy30mO9Kz1rGt/wCMTSDZ8E35uiMzLNbsXe0sFja2j1NxgOaPSLmP37P7arVtJdWTSwgt
pAk6kbXef529GbJZZG0uloDmuIG0BriNjd+7b/24hV7G241bRtd7d0sk7oa0NduZu/rpqezX
dY70yCASIIBMAS2r/vrUlCxg47em2SGaz6bY/k/Takkp/9TYbGyvwG38iA1xDnAuaP074Bf2
cHVa+781qOBDGHybGvkq7Wj13e15Be47WgRwXOlxI/MVKLNk6Intb6b4cCNrIDRA09Xj3H9x
W2hgvDW21ib2Cyz2kOcXVncGbW+k2trtuxn+DVZ9Yi3fWQWmv3OMQHNsdH0/zkmvBfEFmrHG
HGYG1u73u/4JSMKWtkY1AbYBMhzYAIhtmh03fm+7/g1Fo3UyHF+8NdyREvcwDn2/zidrWejG
6W73QHk9m2OmAf5f5ya5jwIlpDBxqeHscyWlz/3klL9BBrzfrKW+x7MbGLduhaRj5P0dv0Xs
cFtYN1xzuiNdY9wtwLLbQXEhzh+y/wBLZr77P0lnvf8A6SxYvQtrc/60sMfo6cdp26CPs+U7
Qfm8rX6cf8o9CjWel2x9/SUpfsH/AEF8dv5fvORjZtOB9Tb8y4EU4+feX7BJDTnFjnbf3W70
XoG1+L9Y7aXbmuz7n1vBDpDqKXtdLf3mlF6FbbV9X6X1WFpf1Syt0RJZZnmu5mu7+crOxXa8
ahp622pjWsvLLLKwIBsfjM3e1v7/AKbP+uIH9LzT28nNq9Y+t6jnAOfWR9KTNbrnNbqP3Pc1
VgW76Xtc7ez3tG36JAc8bPpfnBT37H7C1sk0HTSCajWXfu7v0qWytj3S1rQNrYJA42j+Vu9r
kFqJ77PtTLQAXOd6pZGm4b3bIDPzfo/ubEkI/wA4ySdCQGgtnUkfxSTeqrf/1dtpmthiYj8i
pXMDcmJ9psdJEnSPMN96uVz6LOB9H79qqu2HLAjdNhcQDGkS5upVKLNk2DFrRuuYwgBwrkEm
R7Xs3cKAb+k1hktZEADt23DzQW/WHpLw/KbkzTNTHP2vb7juLG7BQ9z/ANG2z81K3q/TcVtG
Xbe1tVo3Vu9xc5oa3a4VNY1/53u9jFJR7Fh07t1+70NXHaXy3YWgCWe0/wA436KjeTrLifZB
kgu1NVuu1/7qBd1PpzMD7YLmfZ7bSxljd5DrBWP0ZY1u+t/t+h+You6v0t1jMdt7fUyAx1TZ
uG8WVNbWfzPa+xv+ESo9lOpjZ1lDbq2sDvW3AkB0j6fu9jXbva/d7lbb1bIa2v8AQsMNbrD5
Psc6Nvt/0LVzt3W+kY+Uca65ldzXbbZdY5rT/hG2WudZVXY3+X/11HPUMSi2nGycium9zRtr
Lvc6Sa2OaQ1259jm+xAxPZcJeLp1dUd6Qp9JtoDxcD7uXWOtY9zWnd7H/wCem/ad5GXU6r33
FwLjuBBLfRa3Z/JaxY9fUOnvYXjLY5tArZbD2ta3efSY1znMbs/SexSb1Pp9fpPflsH2hxdR
Zu0cNzqnuaf+NakQeygfFs21taYAra3dW07RqNo2O+n++oNH6XlnLeQ0CR6Tvzm/RUswtpf6
tri2pk73uc1oaWkt974LNrZVXFy8TO3DFt9cjSwCw7mz6XudLK/Zubtb/wCo/wBIEJni4XNf
MB7p403AbkkwDQ5r3FgaS48GPoS36L/7CSb1T0f/1tqsktAjwM/JVchwda8tAmWjgjWPT9zn
/wDnxW6yTWCfFunyVXIrrL7bIlzSDJ1h0H2u9rN3u9//AJNUos2TYNTp/QOmN+p2DZk4Ybl2
ZGIMouL2vcftjcKxrhubt/V7bafo/nq5kfVzAs+uuFRWwU4vTsCu81tmHenfZRjVBzy72N9j
rf3/APriD9XLcq76n039Wm/GszKPsuw7bSDl1APyLH7mem3P+gzb/Rv0f+jWpjtyG/4wMv1z
LP2ZV9mA42euPU/q7b/U3KYk3LX95jAFR07ORndB6Pd0R2VhYjcJlPUmU5GO1z3MtZj5Tulu
3b3bqrLGZDrN1X/FLRH1c6M3620UjFaK8fBFtLNz/a+rIGPVZ/Oe/wBOn2e5HwKW3fV7Lqs3
Frc/LshpAP6HPfkBu6z2e51Su0sfk/WFnVKtrsR+EKfUDhItOR9p9I1z6jf0X7zEDI66908I
sadnj8DoXT6ej9a6pm0HLxxnOrx8T1H1tDacg4zbLLqneu5/63Z7f+B/4RXrfq106j644WG6
s24FWC+zGre925j8a327rGubY9rPU/R7/wCornS8B3UPqvnYTXhhuz8s7iJA2Zfrd3M+l6Oz
6SuZ21/1z6eTHuwMw+X87U5IyNnXugRGmmmjiX9C6RT0H6y2VY+19VuQ2sh9mgx/TvxOX/4K
6x7/AOX+erXVPq70WvrnQMCvG2405jTV6lmopYMyr3mz1fZk/pPpf9BGzZH1d+s0cm/O4+FI
VzrBP/OnoUfvdQ+ImhiVm9/3v+iqhW3b/pOV9bejWdQtxsLD21Gy2t1rnbjAdvDrOHeo5vts
9LcrmL9WuhUdU+yU4pruxcSl4zN7vUf6jrsb9NRpjWbvsfrWfo/51Ey+m42V1HqmVS+77XVX
SLqXbDTYW1evT6MtdZVa6n9C+3d9NUPqYy7G6bk/WHqLzv6kW2VVHgUsL/R2j8z17bnelU3/
AAOyz/CIa8O/8pJ04tkdvpuqaxj2ggCQB7Z2NYXSQ3916Sk65xrDtwDomNo1cNrfohv0Ukyk
W//X265DI1nSPmFCwyLW+poSABuIiW7j3H5zURkemDPYIVjHPs9uwhz4BLZOst93s93uVKLN
k2CbA6TbV9T8Ppvq1vdjPptNrZ2OFOW3Lfs03+9texu7/CLSupx6vrHVnvsLLLcV2KGGAwj1
vXY7c76Fm7fX/wAIswMd6tYJaPZY0ubIbIbO/b6Xt/nPosSu9VrLAzaWGA0OOp/Re72+n+d9
NPs/b+1Zeg02r8G6KHdO6Rk0vefUuyMmyss0JORdZlNDI3fRres76t4N1XX8zqMjZbjVVBrg
71JY8Hc/27Nns/eU327xUXNggvBgHs7YPzPz3KqHubW0sEESZhwMjY791qXfxQTqD2bVnS2Z
H1c6p0bGsiy++54DxLgLbm5Lx6c/pNsWMreo4P1exunfWfHswrS/GxenuxXMsILxDv0MFrWt
9877f3EvVcb2uc6IEzOoJZ9Lf6alSXNsrO0xuaZDi0kTWeWt/eSs7d1aNvJ6Tm3dI61hNDRb
1G3JfjyTt23en6XqO2+z6Dt6L1LEuv8ArB0jKYB6WP8Abd4cSHfpamMrLGx7v5aohzQ3ft1G
wkF5GnuHu/qKMg3EhrdzXPcGySRpvdwPo/RalZ/P8U2Py/B1W0fZLupZlri1mQKi0uGjfToG
O2Pp+put/kLKqZ1hn1dxG5jaA5raml1JsLjptbY72U1s3/nVMb7EAndRBYXv2V+5246+06bv
o7tnvSB3VWOIA9M6yzxcNv8AV2pItg9tpP0TqGjad3aLImf5CSmXVeo2IALJJ2O/cI+jHu3u
SQU//9DYqePSBn81v5VOKy8F4cXC1hO0x7QHu2N0d/0EDHJLT30j4a/7Ee5rK2hw+lLHuluk
mH1hkN93t37/AFFSBZ5hfaRc39HG4vAO8Gdzav5X9VPdXY8NcGiTs0J1H6Jvn/KUg2510NMt
c6wluwkAEVkBxH0vaqxst3Boe0+3Vu2P8GwbfovRBYyE9dLpa8sAiwSC4jQl7nfvfRcEIVBr
K2kDR50kns3RzY/tJ6m2AkARtc0n9GSfP/A/R/kIlTXyCS4iYADHtOor9zYYzwRtFMr2lllT
w0l3plupkdwOynW2TUXAghzCCSBw8Nh20u/c/OUb37WUuJeDsEiHae5k+H77kqb6g0F24j0z
IJdHt97m/T3N9yVppZtQDBA0ILdPi5n/AEVBtbm2mWvOhcWxI9wZp7tqK+wmvcS4OEiZHLnF
/wC/9Ju7/MQnOiwAufJaYEtMRtb+/wD8H/npWhpuDg3VpOjCCC0c/R7bkwY1tNrjWDBJaJni
N/uUnsIIaWmWhp926dC7wd9FRlnoObMAl+g/rR4uRQmLGGwNa2IGsAgHT3az9FJQDayXatna
1wO4HWXl3b91iSbeqej/AP/ZADhCSU0EIQAAAAAAVwAAAAEBAAAADwBBAGQAbwBiAGUAIABQ
AGgAbwB0AG8AcwBoAG8AcAAAABQAQQBkAG8AYgBlACAAUABoAG8AdABvAHMAaABvAHAAIAAy
ADAAMgAwAAAAAQA4QklNBAYAAAAAAAcABAEBAAEBAP/hDhxodHRwOi8vbnMuYWRvYmUuY29t
L3hhcC8xLjAvADw/eHBhY2tldCBiZWdpbj0i77u/IiBpZD0iVzVNME1wQ2VoaUh6cmVTek5U
Y3prYzlkIj8+IDx4OnhtcG1ldGEgeG1sbnM6eD0iYWRvYmU6bnM6bWV0YS8iIHg6eG1wdGs9
IkFkb2JlIFhNUCBDb3JlIDYuMC1jMDAyIDc5LjE2NDQ2MCwgMjAyMC8wNS8xMi0xNjowNDox
NyAgICAgICAgIj4gPHJkZjpSREYgeG1sbnM6cmRmPSJodHRwOi8vd3d3LnczLm9yZy8xOTk5
LzAyLzIyLXJkZi1zeW50YXgtbnMjIj4gPHJkZjpEZXNjcmlwdGlvbiByZGY6YWJvdXQ9IiIg
eG1sbnM6eG1wPSJodHRwOi8vbnMuYWRvYmUuY29tL3hhcC8xLjAvIiB4bWxuczp4bXBNTT0i
aHR0cDovL25zLmFkb2JlLmNvbS94YXAvMS4wL21tLyIgeG1sbnM6c3RSZWY9Imh0dHA6Ly9u
cy5hZG9iZS5jb20veGFwLzEuMC9zVHlwZS9SZXNvdXJjZVJlZiMiIHhtbG5zOnN0RXZ0PSJo
dHRwOi8vbnMuYWRvYmUuY29tL3hhcC8xLjAvc1R5cGUvUmVzb3VyY2VFdmVudCMiIHhtbG5z
OnBob3Rvc2hvcD0iaHR0cDovL25zLmFkb2JlLmNvbS9waG90b3Nob3AvMS4wLyIgeG1sbnM6
ZGM9Imh0dHA6Ly9wdXJsLm9yZy9kYy9lbGVtZW50cy8xLjEvIiB4bXA6Q3JlYXRvclRvb2w9
IkFkb2JlIFBob3Rvc2hvcCBDUzUgV2luZG93cyIgeG1wOkNyZWF0ZURhdGU9IjIwMjMtMDYt
MDZUMTA6NTA6NTcrMDM6MDAiIHhtcDpNb2RpZnlEYXRlPSIyMDIzLTA2LTA2VDEwOjUzOjA5
KzAzOjAwIiB4bXA6TWV0YWRhdGFEYXRlPSIyMDIzLTA2LTA2VDEwOjUzOjA5KzAzOjAwIiB4
bXBNTTpJbnN0YW5jZUlEPSJ4bXAuaWlkOjgxNDg0Mzg0LTc1ZGItZGQ0YS04ZDRmLTUzM2Y4
ZGYzZmIyZiIgeG1wTU06RG9jdW1lbnRJRD0ieG1wLmRpZDo1N0ZGNzAxRDY5RjExMUUyQjhC
RTgzOUI5OTIzRDlFRSIgeG1wTU06T3JpZ2luYWxEb2N1bWVudElEPSJ4bXAuZGlkOjU3RkY3
MDFENjlGMTExRTJCOEJFODM5Qjk5MjNEOUVFIiBwaG90b3Nob3A6TGVnYWN5SVBUQ0RpZ2Vz
dD0iQTIzOEI5QzYxMTc4MkU0Q0RDNkZGN0MwMEEyNkQ2QzMiIHBob3Rvc2hvcDpDb2xvck1v
ZGU9IjMiIHBob3Rvc2hvcDpJQ0NQcm9maWxlPSIiIGRjOmZvcm1hdD0iaW1hZ2UvanBlZyI+
IDx4bXBNTTpEZXJpdmVkRnJvbSBzdFJlZjppbnN0YW5jZUlEPSJ4bXAuaWlkOjU3RkY3MDFB
NjlGMTExRTJCOEJFODM5Qjk5MjNEOUVFIiBzdFJlZjpkb2N1bWVudElEPSJ4bXAuZGlkOjU3
RkY3MDFCNjlGMTExRTJCOEJFODM5Qjk5MjNEOUVFIi8+IDx4bXBNTTpIaXN0b3J5PiA8cmRm
OlNlcT4gPHJkZjpsaSBzdEV2dDphY3Rpb249InNhdmVkIiBzdEV2dDppbnN0YW5jZUlEPSJ4
bXAuaWlkOjgxNDg0Mzg0LTc1ZGItZGQ0YS04ZDRmLTUzM2Y4ZGYzZmIyZiIgc3RFdnQ6d2hl
bj0iMjAyMy0wNi0wNlQxMDo1MzowOSswMzowMCIgc3RFdnQ6c29mdHdhcmVBZ2VudD0iQWRv
YmUgUGhvdG9zaG9wIDIxLjIgKFdpbmRvd3MpIiBzdEV2dDpjaGFuZ2VkPSIvIi8+IDwvcmRm
OlNlcT4gPC94bXBNTTpIaXN0b3J5PiA8L3JkZjpEZXNjcmlwdGlvbj4gPC9yZGY6UkRGPiA8
L3g6eG1wbWV0YT4gICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICA8P3hwYWNrZXQgZW5kPSJ3Ij8+/+4AIUFkb2JlAGQAAAAAAQMAEAMCAwYAAAAA
AAAAAAAAAAD/2wCEAAYEBAQFBAYFBQYJBgUGCQsIBgYICwwKCgsKCgwQDAwMDAwMEAwMDAwM
DAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwBBwcHDQwNGBAQGBQODg4UFA4ODg4UEQwMDAwMEREM
DAwMDAwRDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDP/CABEIA6ICWAMBEQACEQEDEQH/
xADrAAACAgMBAQAAAAAAAAAAAAAEBQMGAQIHCAABAAMBAQEAAAAAAAAAAAAAAAABAgMEBRAA
AQQCAgEDAwQCAgEEAgIDAQIDBAUAESEGEhAxByIyE0EUFQgzFiAjF0I0NTYkJkMlJzBGEQAC
AQMDAwIEBAQDBgUBABMBAgMAEQQhEgUxIhNBMlFhQhRxUiMGgWIzFZFyQ6GxwYJTJJKismM0
0cIl8DXhc4MW8dLyo0RU4rN0dQcSAAICAQMEAgADBQgDAQADAAABEBEhIDFhMEFRcYECEnKC
8CJCUmJAkbHBMpKisqHC0vLR4eL/2gAMAwEBAhEDEQAAAHXh+gZRM3siBrYQVckLE+mU8uyr
RDUMI0GqIqk2bDuYpBaksvZRKtInE6e1UTFJKyexf1NZWexMxc5Q0h4V28ns6LameWG0QE5c
iW7QqDiktQ2mk1Rdcd1N56gIpGoBpENDjIVTJ6CIBJpmcq2TActUwREFts2hvKyrVTWcYrVG
7ZXVebp3tTNyJ/CmEi04xKgWpIi3CpJUSJyh9U5HAPItmyFWhGjcLneTLCRzjAc7gAPYWo5k
DtNItRpm8mw3JKa8CmzJsNwwQuabq0tZtJoNq0ZbV3XLVMZxAORo+NQLygZLNfCLGsqHEXgS
0GxS8gxWQ0pcsJtVWcg3s2c9AOXrjtFs2RlqUVe04tmK7zMi2c2qqJU4GtqnI4k5hjVMgy5Y
NIwW8Vu2wBQ0eqwC9zOKNUeCypaZ3X9cX0aDNYR8EVIxXCTqGrRM0sqMhOmcrVVMqWU4qndN
orgc6JguDhrxA2mCo1CskguJJg3NLUOSEw2pQcqrHWqrk6/mpqWAkZKKk6cBDNmsJkzotckA
FUTplDCYxBQ53G3mltprD2FkqBRFRLNb3KsRiCC/hK6lvFLnL5ag1mENkBI5M6icr9Jkmp5o
epCSJpWnPWsaZEJhi1D5prOkIvhgkkAjvPVVO21VqTN1NqGpxlyxmiEwajQRY3RW/L6E1Tmj
VOVqMVS04DAW2SIaRovcEUwSChwt7SbNfCBobRQLD5NqJHUamC5li2gJmjJrLUoRJO50q+mV
gnQQle5dqwaWJYZB6pfUnOlqlgNfSt3PvXd8TUCy5GlzGk3LazLjkhua24JZvLZq0mmTeLXO
YxHTQKJ6Xwh22sUZQRy+jLc7N7JZZuTUNeHDnYqcGCpe0On85mA90Ap0pDjgFYc7VXMqcLlp
NygrpEw5QWaSXIU2TNK6zPWiysnU6DNKZTqqGa1gFaYMUimAQZDJWtx7ywXPwvk9HJRUicjY
JIrnUJprRk4YB1GilzMFhz0rWmTGajqQKJoGDovk9KW1mpnkw1KTV9eQaomk+Y5nRfUaNKwY
JnFTRZFxGrqV4XKNljlgqUvMoZLYDl1noI5DZsJgC+5lmjk0lZ2U1WEqFNjjXdCK88NEukzi
1xtUrwbzrKKQNxxylFTNNrNM283oBQANCVI4pJJ3U41rh9GgbS4l5nosuSwJar1S6ztg2Rx+
nvpP1KeVhkxFS24tUt2BAwHsgJhwBVMrJYoBxGzLrdKBxuPaSRsgqAWwaNaj0FKq3FqyZGjX
w90L2iWiI0HqZ04hfNSKsJaNPVUIHlAuRkpJtbcHNihMIQocgdqZUWELkcMJzph0Fi0RKGjQ
4Oo0ZsJ4vTNpb6RAHwGopG3mkOtgzLJVRiBbPEExkmcUO5+RXNM7PG4VZ19hyizrVaKWVs2q
cwCPDQnQrUJxwCMoLjRK5dzRxVbvFhFJ7hqrnTCaEqGM3OPcBnAKMprLmyrRBUqXNZ0Lng92
phlNyyatsIYglGkWbHVHSdqpKinVlcstZXUXJ6O+k70ohTIMqaZr50o4gjGdNiOfmQ1JU1lk
yejkt1W3m9V832m7ZGhLlXEqnF83XiU2qZw7DKikhqZigWjCpgDkbDazdL0wsMaLqRKbEpDU
xkuYuYqNzEyGVEnJonc6pqy5TvNlyH2dGUwpn6lCLZppFQqkumb6KWtMSp0J7lrnezTTj9aW
4kqIU5GECqO3mmK9U4Wj40guRHJDckUsuD40HqDx1ys1l3S9cn8t3kXJWEOZIpWjeZCfGOzL
uHDpX9Wr0m55WuedknReJM5Zzb6iquLHF16o2Tti0r9ZrHJ8aM50IpLKzgakVQ1LjPTmu+do
zQBeFm/LXhHc5T3lQMkljUm6pcSyVEBXLyseep5WOP0vqk24hHM1uFQ280Ny6nReJ9OrgquE
h3LCLAuHsbi1k6z05t081D6JunMxLoRT17KwXQ6RRVdee7nknXNhw0ssxYM9OK9kdz5LODEX
wTv5+hcul9x0S6ZsR1KpdobRa5yl0njXWrXnTqXIldcnDItqXc6UzWQ6Vr5rW7ZETeCZ6NEM
E9UTpqqTCXEIsck0pvJ5jtPaxy+nK52uZk5aMirGvnBVLebGAITZaL6yBtbojTZOhSJRhXHL
Ny+Ymqa5uNq6ZPKZDqJTUOgpumfZuPYSo3T5Z1Z9H5tUFu/5LnHQujcr5T2x1Pluk7E0zcpH
GevJujIpO9wJyrUmpFUNIjZHN9Dg5FsFTNwyuKs2EVV7nFB0Nkq1EYVghpLAaKbIRX3DqdCG
Y4/UNqZandPW1IJLp56qpJlwsHFYI2VPNbamHqwtORpknzrbPRlwwda0GsPk3Zn2jh1Q7Fvy
qm3KO4ru6bxTrKrljdR1QlZzIv2V1+0j0lvlpa5OE9cdV5qNHTNc5BSTfzdF2y7ZzdPOejC9
81qndb257rz77uaNtHQOXXlXbgfLaQE0hpGU21Q6mgxZl4Hu1MALhjF6sI5PULclUo6cothL
teBG8zZoZg7LpntXKlZWc6YNpgngHc3xnrwv2NywR0VrRPsxjLnsylzrVQ0dU5r1DmfRALVw
xuibxYIOhYWIxtFc/wBo1oMl07Wbbk7nnfHunD4fQMmht2zNkyz00jnA2JW5PIunPqfHotuT
R6qo7iFFmmwgPpqCSpqRL5gbmELFGq5yTyelswm4kZ8iViLXz1LzOm9ShKm/59FTvNVWc0Pa
kzNDEji61WMg42O89UtZGo2tig3gT1JIWvHeob840toaKazyJhOkLSuoseWi25U3ByFDk1Ua
NYJsVlG7D5quVDsquvPVt7lrWtJrtxbcn8G1I2LCuA0jHZch5IDe6cki+1OjSU0Wm1Kfj9TF
SXa3D5Ejmqa+eASUOZMGlds+ipViLckRQzRVNsy6TpzuspQihuy61WRQbD2tGRaxw1GdnaTS
B0XyN6xpixi2iqtOS6lhGmwhmpW0glGmV5y3VVBMNjTjEMnu0wnTme3LY41kp8A68e/cGwlK
YkmbhZiknUW2dpUJ3EIgaglMOiUWiG82I1tyenva2pShOBBKnThRVJaTGdElR0rLro15J9MG
2WgdowG0a2Z1Sq5x6WoWKdqleBTrVGjkqbFcGFM4pBpjrFuXSsnCTB2AIpzLNxBkN2CkrdIs
OO6q8zU9mQsmTyJiqrFZsg5rurhnozymFmomxaGsmaqJM5DQoNBw1ojZpbcu5pRUsYFtIjk9
PXSc0FSED0aUaecncyNM42ArPoWHbQdeVZpkQqEA8pim5GhvKOajFYFqhvLRPIhaTmdFFZ2i
dXUul3jEi4TssaDSbMqLmwlFS1dLdDJVhpNeb7PStaZMo0nZgMhEFlVc51wfxa+iy5aVB4x0
42mKElKQI0ZYQmzTV1OqN5eGpWYltYZdvHF6kms5qZpeWSkqdOBHU4qS4sJq0YdCTbJFeTGN
A7hgmyi4KkO4GKNSyrxciy9xRsPmhCbCXgEDg8o5GyoGs5ZrRm4FICGvvM9UM1G5lVCKZ29a
DJZpSwRqaWsySiEyVSV5nup5NGBpfMITalF5uS3OrqdYmRQ1TE5wqMJgG24/V2pS3GyrLRBN
X086BuNreWG1Zo3rmmI9DmaUmbUv4Gw644OKEcv89U2uOw5k17lpOixxZ40ICp3mwDKqMInB
QwxMlWCrC6qjysEaIqiGkVLCqDpsapPVbpqHFnnWo6YyFN5caaJ5My4E5xItIZqpE9UESTUi
3SNBkmjNxxoISdKw+X0c6TO1Mn8ycSLTzxaBSco2G3z2Ta5BCbTa6pcpuFRoVKoFcnRpONfc
DgQALmdUIJ+Oaar15MFbJXoTq0U0moayCA4br0l6WlQeeRGRYtqMG6rDnZWA4uE7c605T1oz
HHLS1kxNAUpwWVDFMYBhHpsA2KROSYa+0SGsVC420bnh9MulJalh/MkqKvpwkgoFrS3HYs9K
1ploqZzUDndm4rjO9KrGAh4tV4imaBqJezYWAdFLklTzKpto1GcaBsADTNVGBjExNnLXkiCm
GPU7BCBirQBHL5aIiNGnM38hVcTKvkQtDElD+DRMtvRI5NC0wQvaMbimpxM29OP0SaWlBSco
TirGvAyYnqNVRDpxha2korOyTog0zOmvnNmnZLeasz2rQqTckRpwrTvOENht1Y4q08y27BNQ
UaIblVms3yoUU7YST9OtkysiAsYNBQtpfzXyGxdYqNRWaNpWkLiZPIoXQqmcIWokWNWATimn
SJQC0a3iV8yQGvF6e9re1JL2YSKsacTFiNxsiZ0/z0qemWlSZNwCZKynNjWtQrGco9NaI1NV
WbadPrlYlMN3OnzVPrLQV7z2W3MyZCKledgTiGaClOzKlzUDkFqZgaHgDq2JKJjNXXayMTJm
pBA0RC3lTVQBMLU4LHLLPQGs2StZSJlqqk1OAmVNorM5fSlqSLJ5NWECrWnDtRAIxMCoY5aC
UB3JcWFWbgs1yXGlS0xHEzmoCi3IInpa9zAINpzFYTX6xGKx57Q1JAp1pXKzbjGQxloGWIcR
AFDpXEiJosIE4gVUrJJWazHKcxQ4haARHyQMHalT+owDybGSw0NS0m1rgyTVL5hpRXL6U1Iy
jVLYJWJtOGZC+k1K+IYzsJMqdJLm0bz6CbBPNxltXdM1dZ2CNBGDPMUHK02FSrw+BkqkVJan
SkymmIx3JatPUDk4BrGqSot82ivPaTFGoQiOLYogHunOEZMpZIDiBEOBMsRwluHSpDUSKoGi
kz1QhJCrRzGjUejCIt1zejNUlN5HkmcEmvCWgJqcrZrVMcmKnsSvA8ZIO1Y4VCsXU1K7HcAu
Y0NVpX7yklPJ1ioAcRC2ZsMkbNUYFdcbDJm17zsapLUQgYqjVLahwXuLVEYHFBkCjgcbFDih
EaOJGgalfOYEpm36rUldNa1M6odyxmlyqeWz5+/ekdT3awlO1WNOI1So0meKmpDM1k3sxJKP
5ucTXOxqAXLBCds4lHWZStuqR3nmW1LiaEFuqKRombSmVFMqFYElNJpaxwmjvLIy0mM6oazO
bNl4GoqW82ISOyAmYreXBUtI0BqV5OrBxai+HaY1Dpao3EOnIyfJoNM2sWw5/RKuTKIU5UiK
lHpy4JQ3m7mtQHomlk00zz3KjSiacKlRG1DGaVtStCSEMObTCMQYVuzWWsqJk8AczAy00bzO
LNSThqKGpmHmQ92K5xLKAtuFS2nQ4dfpLyfmQiGJPm801xGAnTDCcHypbURSygFCYbybrTys
caD8/olXJ7IRyElMp+nCTSBFIGjDGgE2A1LhoqXCJG7KUuYQfS65SYoFHMI8aRkBDh0QrjlR
3IaPk3Aaj+Krd4EKmZQBBSqGpgQchotMOUNKxzZKaFxZJ0+QLaSJEybNpqyuGXSK4BtQKT1o
oqHUudVA0vEQ0AIkZ8VVqzfxpDl3y1LYUQbNZCt6cXzmBrZk6ZCoRpkqTVEoLKhvNWFaJbzG
QzHXXJY4lWaiSb0EOQwLKVwysXPw8CZBIOebrGvPZMtpncZJ4JSVFI5D+Nld5oah9GmAErN3
OwakVi6oZZ2Bcr3DaLjQu0nVhkWtM7BOpVJY0GJxOix5aMsM3WiCYpvh6O1I9nzUaN2VbTgK
ZIyEUg/hguDCl1ZnToLU1vWaHtETOqce/LOrDLXb+PeIOP8AXnWNoll9H5dej4Og9EUjecj3
Qyl9d5dKprNB3gZz0nl1vcaJ1LtWsvKAPmOc751vnXrTkVmzuj2mLTjKqltGEXvnuVFW2mpa
yQi4c2rcnQY7kkMj2D4ZKau8z40czVeUzpPOb09mMLIglJyxNfESzVmlRmL3oRuHapLcO4oW
jnW+VB6Fmo6v5/VyHu5oGvRfndHLOrOldE3DF0/Sfm+48G1Q3jn3RG7XU+LTZk01yDuxeZ1C
0qpdl49nedaMgUR0pVWRc56YpuyIF0Xl15l1Zmi6By68v6ssi9I+b10fbHlXZDKASzUfbuCy
xqWncaTzQ7idU1VILzczoQmElFJnLuKBjaEFOLYKpvwOooepXsKGQhHUOptTeZpcbKJvm+nT
pmGmyrgXdyd34exyl5N9DjW2uycu1ty1xLVXFI1xrO09m5Oh9lW1JVovP3Xz9Lx063zbC00V
45zewpBp7jMVYJrh/ZjDZ1TDZ5k+AdvP2Hl6H2b8/wDdz9a5tr3z6+eu3kq209P5teh47ECT
qMoU0nU01illwXLEcq2PY0KlqnC+k75vRLGVShCaoyFX14bBNJqS9w1bgRCzYpZWbNVAKj7x
eJ27LzdEZPmvv5PS3B37E+K/R4Oixfozg7ef65WmaaRXn3s5K5rHqrzu+MVerOnbzzTow9U+
d3J6mu3N2zpATR9MGhogeW83aSuC9mFgnT0VxdW4vLnfw+neDula82dvL6S4ez4Xlbu4klr1
75veruQGrTF8yvmroj3J8aC3E0sKkMpmLZQ1ohWWHl9Eps4NGtrncVVvisK0V1ClwawpNdcu
VdfrP5NgKl7zap37HzdGpPmr0OP0z5/d8T4r9Hh9PcfZdMtOL9PPfsrtWWvKOjn5h04epvO7
8hyTTk4f34dq5ursnN0Va457vh2zl6wXHMa5rEaUmsXM24V8M6+ezrT0Xx9cYvM3fx+meDt0
c+d+zl9E8fbsl5b7eKzRp3rk6KTtnW9M+s8vTVry5hpykFmpxC+DUJpJirLlpXSQql3zeic2
ewUU1zKFY04W5Y4l7UjW7FhFuW9dvGeaAcJtk2WnZebo0S83ehyeleHtwl4t9Lg9fcHc0iuL
dPN0DK7bnvzTXDkfVz+pPP7tmuWXycH78vQnJ1dK596lrnQdse08vWO55RfJZ52qFc5xTlXS
tIl0rt/J1Ro849/F6Q4ez5rzR3cfpng79ReVu7h6Tz9HYMdaZrlVNJ6vy9ETOQ68Rk6SJFlC
kYTCaY5aOZ0C0yWjK5+88bC0KL6pICq6cJTAiMNgtGJxUj0wrRUsUX1OPR9t5emAXm3u5PSv
D2zi8S+jw+veHtdxXG+nnvedWXLo53phyXs5vUXnd27XHdOThfdn6L4urpeO1S1y59tl2vl6
o3PMr5pygDOZaGUL1Nc2O98fXLU+Z+7k9JcPbqLzT3cXpfh74lPkP0vP7Lx9fXMdqftjUaXW
MOgWo5TXNOiFDooMQ0itFqNGGeiRx8lvn3sAPuQWEk4armnFc42QvMp0hqGSYKhwrTaZio3b
guWF6dW591ouAdvJ6L4e0hrxN6PD694O17Ncc6Oa856WjPbn+mPHuzm9R+d3Za53pzebe7D0
lx9XQcN6xrlQNs+2c3SGLnr54aErysM6ik0HeOWdceo+Ds6BjrQd8r7z7SOefbZXzHakOPNf
pcPceLs65hrSryrei6njsOLk2nKSiAZoLUAIkSObaZa1jTGdW+w9BkBVATCSJBV/finhhXMA
w7h7lYNotMWkMSWEgGOul5dQqXnzt5PRvH2EC8R+jwevODufTXG+jmvuW1li+da5cl6ef0/w
duWuN6cvDe/P0jw9HQ8eira5UPbPtnN0L1PKr5SARXL7OxbXJumKpsu8c+vZuDrS6w8jSYmp
XNojWk1zebvR5O6cXb1Hn2qeuIrd5z0iZyA52CYjmwqlzSOo2zoqh1jtWtMthucu48ZdAosi
nFX9uIvNhXGGxqRsOOlMqjqVrl2VpFLNMuv4d+pPM9sOm57yC8Xel5/rbz+91NVl4vjU6Xzf
bLkXTz+ouDt0DkevLw3vx9I8PV0PHera50LfHtvL0pyeUa8kCcgvgdF8U68dbXr/AMv0Ikeb
u/k9J8Pb8Lzh3cfovz+6Inx/6vnd84O3onPuNeZjU5SwXH75LFG4ji6rVIQmSDqbA22x3pOu
Oktnl2shn0gwwIhpftxLktQ2YrEzKkSyyEpfWTQsKpwpfztcstWLr4NxeLPS4PW/B32GXAjd
VkXO9suSdXP6X8/t3a5TpycC9DH0xw9fR8tqdpnSd8uzcnSOLmWnLAChzKnbFrwHs5brGvof
i7Nheau3l9I8fZIl5y7eT0VxdkMnlv0fP63y9fTMNdms0tBrlPJb5mUuRNtOw9wbFJFK7fBz
lugcEpsse9mwmgVrKJHKTTk+S2pNY0rdZbtzgE52KBckttQQvN6tEFIO33fk6yHPjH0eH1pw
9riK5L04cJ6ufqHI0+jjt+lPP7ZRcq34+Dd2fpfh67/jrUNMqT0Zdp4+oBzyfXl1CdEDGU1x
Tsw6Flv33k6pXPm7s5vRvF16i88dnP6J5OrEnlfv4Os8vV07Dat9GHD+vnRTPV+TeJZnGsEp
orDcjyTDrmuNjw3X1mYXJl3MWiKBhYaITR68IbiFm6cAtRRW50QgK56EavZrmtYFGiFyJsvQ
PH2bB5u7OLvnN2OYrjnRzcR6ubrvDpUOhT6V6S87tnFzPXm4z2Yd84+y7Z61fTKjb5do5OoK
o5hfLsqTKWLbGb4p2897y377y9OWvOfXzejuLrw58+dnN6C4+zZT5T9Dh6rx9nUMNeedXN50
7uTsXD09Ey05+8LROgEtlOg9ygeLjLdXpg/x6E+uRCqbPsJYdQGLVqdOHXjHRoplq9Wl6zYF
mtAy095W9bMSlzgVJI4F1fX+frka5vXNeJ6W4ucXk1irAq5L1c9b0XoPh7NxcovlW3HSc+m1
TrWKhbpF1y1CU84rAukjSmomi+R93Pecd+98nVu5879nN6E4eyVz5+6eb0BzdeouUbcrGd7/
AIa13XIOpt2Gy6p47rx2OdFTiaNBmoqlrhor1zY5bBbZfDdc3oH1JTcDWgTtKb5HIalKjONJ
TSYUfD2Qn0zezq7VUt4NVpIFnjS6u4VXPq5rPOz0sUQgmTqi1z4m74ttHPLq5x6nouXS4dCp
fDICvmdM0x2SBF9VP5usuLfOt0z1mpU5526NtmqOs7yaxp0a+YKav66N2hUi063WXPb522ey
PTKdP5OSalaXXFiy2S3mUM7HuPamKHcwAXRXL4dxFDja1AOw8ASZxrHD1aFhXHDhU0mnka2B
tU0hrPdDhWYVsmgeVS0ysWe1zWojnl98u1Fsx2sBbUqEa5qpVhq0XNVNwyBgqXssJpaMrmaR
VLqbyim3NyzuBVQteYMl5Otlz1OHWqyp2mQNRY8tq9pjZufqru/OzjTRFc2ws/P0LtM9RF4+
i1a2HrS0JlBPpxRiLVCtGj2kV6xHLIqRKRCogVfqHBciJ4qduv3k4myh7ICcggxkW2p5o5LL
YwL7zseey+51l7iObGJHZsCgkgdhnSt1E8VHUTRpJSDabxeXJsamRSDXF9jstrNqaDhC5wkr
vN3lvV9uewY9AV5HOkSSfXB/hvqEVB2XaSw10G51FsJXryTwp6UIPi64ZyUwpTV1WNMrRN7K
qzWThWYEMt06p143PPf6kAiG4VAQgGo+m53JYKWvibFGylyyQjuW0vCcDW6atxJQ5jRReZWe
kNQU61RuiRVkW6qcK1eb3LVFWeWyhasGRqJvGiCsrVj0JdsW0WsQn3xf4dESkWm5z7Tqc4ay
h6UqM68iYjcNhTDUOJR7IYu0LhtScxrUtMH86YEOqlpI3Fgm9GBIzcSphOdE5pqVkohhDUrH
nslrNjNJ7zlVQt6OWEiO5cRbIuBSqFs53VlS4AaqgiZSzArt5WfPWr3m1i5GoxkxVd0wscbJ
ahhnoLebPLZHtiHctMNYkaqmC62Le6eWoKkhMPTilhlUgmWFVS7yaj1DZUtqCB/MErPROZoR
MJxsVaCoFR8tHeTvPZZWYDXyG7pS8yJtdedkjZbUFKlgikSA1mwWgahrNbuvpK3UNVW8uXPR
VrjaFaIG6cSdV2x6BlvXXBs2HUQymM6VfXC45bqamOBXrnYc9q/eQNSdlqQ5Abd59pSDhwgM
wlzXteKSJkp4qWc2k0kiSFogFbl4r2YgrNgUYH0VE0nIsBp8wxOpXi5L0TWCLTjQvqJx6UjZ
sNwamPSkk2GyVQtBCdxeysRyuJ+YZLbZ6VDXJzFw3LeagBLeTHPbLnKZpUimJOua52KNFKCU
xal9GiC8hAAJlT1asuXonDnpRoHbJEj04Skt2DtSzQF5zBKrHYFUEgU1rNBubFNw05UVqodK
t0MZqraZOFpoC55sleqQDlkWmc3ONUumZ2etdvJkmXDlTclVN5Huz5alrZm0NaJpLS6Rapuq
iejgCvXk9m5KS0c8MgYUiXXO6Za7SwWK6zt2PTWtecArZLWajuXOfa1D7QjRCBjI74khmW6h
SkBLadSlFBCqOpjTcWos6IcI2Mi4pFF5/DaTQ9IC4ZRURcbgqUzNAHBJQgYpVm0dLmSr+sM8
tLRDROS4oljBpI3BKImrQrnilNZlFL2jFTVOr6Yyxc4rNdTzS1CiUm0i1RYiSK40HY8dkmmM
Lc6Qgmq0nz62Tf1P4BWiHKh8wF87uNhqnKpRebJC4IgNcwtnMwgERzckhCpJUM1RyoOpEExl
6tBtjOGkaKrzZFhio28886s/g3kwEYGyw6WEdu4tnMV5w9LmkRZYvuPmdRAhhcn7+eidEZD0
j4/cDeUNBoQxTlidVGTGDgbCHULzcTRi1gvJQ0JKiCyzpBPW1TltxOYQmErfNFWbOaKGr0zA
kxanDYYLgmWydRM0JNV4Rsqr7zfOoEyJcNSKLZuVJFUWyN69eBQxkqd0HMerLRl25dqV04SF
W/n0rG2QwX7HTp/Jr5q9PlJmrThXd+LpWGZ06ci7+ei75xM9WeP6FUvB3VQypWazRI4ZdY0y
s86LSFIiqLbjvVteedWkI3GSm1jtNVYskcQpyNKq5RHlZ8t02uDKbU3AbHSrIbUlkj6mKCus
3+esTN0VesnboyNWSawlVpD6NA3NdvK5570y8bHGtfqKvvHPeqPYHldmqqib5s4pkly3oy6D
hsWKvKfMXqcnoPg6r3jttBz/AE5mk6cj7ucWn3Pz+y9461bXmT6TlONBYQoDCJmUoQBqN07l
GyCsxRDJZVSAyjuZKpbWhIAFD0rkUVjb8+msac7mbrdQLUtU9GEjTuD1U7aqoeutIokK24PV
MVRjUALktypmhSbJOlKrFgNRSquyq/VHr/xvS+oVuW6essUQ9jKK+1y8O+nw+qvO7L3hsvJ5
hfNdMunz56XFrZ6j8n0Y6Vb0wjaglDum9IOAVioRCN0V7SJkugrdW5q6WpGJqNDhdrKa2sjR
CBaFenEtvKxZ7V68nhQbnVqJENJoqrlQ7NBUt6idNjF6MSuPhuVp8JYQBczpgNSlPxpJidss
dJ3mn9Ofr/yPSwzgndwdZ4u1xF1Xowp1z17k6Wmmfhj0+H1B5/Xdsdgxc0vksmfRxD0ePZ16
V8r0CbVIeCvSI3nGrtmeiLTEcvRIFE8vSkvqbBGjYqpEBOcTUqbpdjmagtaownI0LfFX7ytu
Wym4nbiaRuWUvOizLGcjMshVinWqPEdEbI2Rg8nT5Ku3k7WqkzKCaaaN1twzKERU+mKb1Z+v
fI9LRvhfbxda4+h3GtW3xo9T2Pm3NqPDXqcPpvz+u647QOeXacvQs9/P3fx4demPN78J0541
/XKSRJpnf+fpQaRNNLXGWYYNIUwhOSa0RXLjRI2NHD6nE0FZuKOXOAF8SnTJ7OozjQrUWtSc
n8yJg1TEKyq6q8WiuEdjnSvuJmm86bp1C8Xk0BSMKOTwFWebhMJKpdcU3efXfk+jhvgXdxdl
4+l7GlH2zqFR1nl6W1ZeFfV4fUXB1XLn6NLy8/8ARzda5duM9+K616h83ulRSXkg0xJm0F5X
3LdI0YUiWdgT+qkqXzUTfyghXXLzgl2DDYmulnNj6o5SGiUYt8a3TJtFjNDttBI6hnNAuTLa
0lgyyxoiqJpqcZ40rzHbs8axIV6ZSxdbvF4tNEvgRVFgjVY5r26591ZevfL9DI/Pvbxdp5ep
xGnPtca7U9b5Og258Qep5/pXi67/AM24FR4p9jze7eb01Xozip+oPP7dk6U8qnWL5a0W+frG
XXVnlhiQidnyY6ZoRgQUzzqsXGUMZqddjOK00W9TDJKAN8ajTMhMcU9KABhMR/CzZoNa4cxo
rrOwFqZRqra0qJexeQCqSVSCosZY6ZyFDg+a2Zz3ompdGXrjyvSkZwjt4uucnW8i+fb4JWut
8289T4Z9Ph9N8PXf+fbFR4y9bzyYdt59AtD1L5/dMFNeVb0xfRdduLXO1MWbt0iM5hfCAlux
4Vai0KW0BLN1ltO+phF40n5zEqnaX1xodMX06AOWCA2/qzjGHS2mpWhRPilZJ6o2XDUxoR1N
ljQsdeqBWTktFcQ/ml5OExhVTcrvTn688r0s0uD9nF1fk7LDNc+2wVNdZ5+khz4X9Pz/AFPw
9dww2mCBJe1yfpwo3Tn6i8ztIs5muauXk8jVJcdCNecrG51tWpidoUUqoiXqmFUnjVqhSTk2
UdjOLj0UjmAZACvkQ3gzdwkllGjgEvqZR7DgqR0rYrpdZOzTAL1JaaGofzbebW1HyJiy2o0B
OB0GFZZz7eah0Zeu/L9KJnDu3j6vydTyb55tgDUdc5+nUXiH1PP9Qed2W/Hbeo4zvh2rm6tq
nzf28vozh656KxMc/wBOW35dVX1wuk71VYzN7h82rc7SHp6sQEz2lqiBUcnYsu9hFx6TK5jH
8Gj5q/eBg52yU80wnAblqqGCIUIi0Q05yV43BQwa3O8UZNiVmqcFuokplQ1TNNBOD5qhdUpt
I9aeZ6eguJdnJ1fl6XU1zbfFVS67z77JeH/U8/1X5/Zb8dgnPIurm7Vy9XyXGuzn6/x9UtKr
PKkXz2GN6xWFujes6YtI13a2aVoYElRrsxHWQkuIYtZto1Y59jGa00WzQbUqYNcwLxajDDYW
9kqE7koeScOoGsp61JIahqqezVa0xcTbSdRTMOhvNiOSppNeRasAm0xpw3uwV6T688v04GuI
9fH1fl63iObbZKaXXOfokS8Pep5vrHg7LblsKTxnq5+2cfXsLknbh17k3lZWKy5xWFrjStGZ
Zaas2Ss9UPUYQGJkWIC9TKnpIFUmzb7PtYq/rnSkOiQYb5FVZZZkl4aANEor+kNVRaa9mtSt
UTFTJH04pqdoBy/iyhisXJNnXyRJVcrM+LVPN2XxrrxXaL1t5vpbE8I6+Tr/ACdTgrnXRzqk
+v4b4F4g9XzvVvm915z0V1HF9ce1c3T8jkPZzdr5unDKxWNLWVmWlPrKedBbhxNyjGcwI3lu
EwwT1E2bGYE0RFPF2sJf2i0GOGGCvkX1iwo1E3NVrl+FKebJ1sqBvOBBoBihJOKwmQwKKdUt
pseoUJWl6L0h1WlZljXpPSuQ9OK3Q9aed6MLXD+rk67y9bOSh7Yq9F1Xl6MuPFHp+f6n87ut
MaQVPHdsOw8nV8HKOzl7LydWtKr64VqZkFWKhhNhXmTLZzQ9L5tYTKmZNQojEMGYqaaeHYfF
bWhmRy56lY+VZpz7UQNHFQpzSktp1Q1jTRyjqWw1yiBs6a1EwmsUMJZyut3knasSsYJ00lZn
jWA5THTsqu5zvlqmvK6RtGLZESeR73PO9ML5nuSEKKJpy3nDr2FQ9ufoGfVhquaYUZZOlSK8
387V+smM18yBmkOZmkt7NwDq15SxWWRRT9dbaKjtZAdrdpY8INOeJAtSwVjjLaSCJpPZoBoC
os06Vd5w0i0/hlTQ9KeRkqHqEwjxsFW7FbkqKhcu51UuH83bp3wij64XvPoyEriOaiTJpcp0
5ekT1SyfIGaniqzriIK8RvhlMvnWVNgy3penM9nWpPIyWTQtcyS4mGKilUMii41RGEkVY57X
U1rRoyFohoc5kTxkbW6QTNuix1Ku4GpM40iqYKgyWqqS5ZTGSuBArRzZ8vCaC4sqYgRsrRm8
WsakpUOIpW4mgHI7JBmJxpA1LMoRSk0zexrMggagWghanVtxNs5pE81NRYJ1qdYHFA3DbPSB
A1LCI2MYrJQ0P6oVDyBedOn1M87+pZHG1tQe+aq1kZTrtYti3M1oytPM8o1VAyeo+ik157Km
IZkibMbBcHzah5iUHqjpejE6h02rG1RBNEDwno5mTKdZFGOJpnDAqRGstiEs1UAmk2jcxi+C
dVMmbRtD00kOGk0yf5ax6SEKODWpIjUlONJeZ7lCNGToedJcWQz4MNSUCPmGeUAk2mbov5UW
hdSHqbArGRA1OCZwInYVUcsm5KWmxM41lQABabBPZlXUtmK0mzaVyUqDFInI5ImnFOFEowkL
3MrZ80sJLZoImGFaFQSPdveU0dCIJtS51W3myjbWs1jk1MahnLZK0iUN5kTaYk3OzX1MI0Mp
fAIyekufMveWaSyoNmj1UraF5wUPlpGs5bcQxlOHMDDYta5OH9Q3ilpIjTNMgY7UE0faVSn6
tWS1VKE3YlomjcCouXEKKmqrOBpgqTuLLOkMsxC65XCnTjGaI4pQ0rMmi1SVkfGhra15kTYr
T3K4andNa183JKimjH1Ns73sIYEKdi58yvTEyWjvNq6ZTo8mq/eKRq0xqGQxqtIda0xkskkd
xprSWC1BsmtUqKZLW4TTSm4wLCW48M1VHJnS4GpRtVQ4o0YYscmJkU1KklGqvdALlqXA1OmR
DkHBcDVIiIHJMaD3AFZtM9VtwQmMDWKgS3VhC1BxPYyiy6NmgmiBj3zgnOVbrhDsp2aLUgKl
MptJpCTl1sStJZMVg+VRjKEMIiWA0qadDbrTClemDUZVWeaBTjYu0z2liNBtNZoFrcCk0NRM
z4BhTKyYoqUuskRYItfpMctnNpNMdxr3GzJ4sdzmSR38SwKFFvNAPM6NA2WLLVZWps3OwsQV
m4R1zrTI21XCXo3M2HSAQlrOxLQCpcJrSVTRoR0HzQTCWtBHTY1QiUnNuVWjAJNGYJNKHCQI
2QJNQrgrCOeX8Hype4jKKCNyfFrmfSCUvlbwFsmwWRabVKIS55mKsjGrP6KmpqajKe4tJJGb
RcSZ6rc6GmektKZgjmYAXgNpiLUrEmIzVeWwBAE2igUClQwl7jYNmKtB9lU4h2N1Stygedgd
bRYdQVna+pkZlGyFtGjJ0GIBY8TES3VGxaTXFhGol54BqWlJmysS4dTovchy2jbQatJiyvVn
EM+aXVBk21VV/TKaLZBhJYI+LhG+KANzYs1mKQKZIl9c4OmIziFpurpO88r7cNkugceovQqR
pOjnr/Hq5ytNocy68B2EDsWN9Y5tWknmX0MJUtWu5ef08N7+WRVsHZeHd6HHezKpbRhKRV0z
k1umdZl8a7cZANTu/PVB6JmYdB0rm15b1ZWEFGZ0Xl6OU93PiQhHauHrXVDKdUd5LKmt6zUO
nEUVox1vWGjCGaNSRom0zpRZNnTSuibOyaN2BiJQHpzq9MMEhsMRSOlc66cfgvnNqNrFT1Wo
dU49T4fEu7DDLPDAoHTsMHW+TXzn6OBEvNT3Xy+rgfqckkXFc958vpqnXnzXoz1ZfebSh9Ge
zOk8W1xyvgHpc3yMB2Xg25D6GOQdZPsvD1efvT48TVhyO2+f1eb/AF+TeWxk9E+Z1iWt5qt1
lROrKmdEZT1ZMh/lfXODaUapyXNTN6IClPV1zRZNG7UaNwFvCS81bxgtxyUjoyoXTn0/n6LP
lSzRch6ufoMadL496ZtHGevmMVdR492mkgBT98eh8XVwrv5XmdW6L6rxb8K7ucBxY1fYvP6O
EejzVfSci7H5/Ryz0efMuWH13i24X6POUnas66fy7ca7ufaS1Za9B59eC+hx6IvmGvV+LfzX
6vLuk9m+8ef0atjCSuOCehz7Jyo7b5/XT+nJPrFq49Lvz6wUEAc3WjOeKNXXLNGoxTjay0YZ
KLwgcw2lQql0xUtsvXnm+kUA4eXe/g9VcXcLN0/bHy938TyT1Lw9rjOvitUgbz8d+lx9P5Nv
QPH1xJ8n6MUu2XfuLqDi+MejxcR6ed4q9ceX3nqoEl++XP3HnXv5ugc+nprz+/UOd741vXLs
/J1Ss5J2cpmWnT+feNriHdx1W59P+f3Ya+S5/WVQ0z4n3c8qOxc3T3Dz+2INkh3NLvJZWZo1
0sSkMk/z7pU5h6sla3pAvDSsQKyKNEZNQ6orl5+tvP8ASKZ8T5V9Hh9W+f6HydS2w8qehxeh
+Hr6jhsK58wdvH6i4O8lrhXZyrVPf+Ts0T5V04KKjt/H15l8W9Di4j04+pPN7bpjry/q540d
U5+hTUeQfT4Oic2nonh75g5p04I6z7Ly9cgce7OQzLTp+W8yXEO3jq9x6Y4O/YWoUS8aprlw
7t5+gc+/o3g7pkcN7+Hq/ndrwrSo5Oc5zbFtSqGhHrrKmtWjGxmp6URhDpksMcO1xKDdU/fL
1n5/olBuLyP6HF674e7VHPdsfOnbye0PN7oFQbXkr0OL2B53du3TtceVaYegObrjHzLp50KO
28nVMzhnZycy3y9i+Z3wo4/1YaI6/wA3TojzF6nnMMb9H8PbIPm/RhXKjsPJ1kNcf6+U/O+n
Y7yC4b3cdYqPTnD36i2RTqzUVlUbjpmXTZ40+H527+Dufm9zUrdnOXzSRYjgJmJZp1zy5WEN
aNSUlL5w7yy1hAKTGqoHVh6O4fRmCQfk70vP9a+f36BzvbHz32cvsTz+zaaEF5E9Hh9j+d3y
hW9J4xvzeiOXqwq5P08yQXcuXryzhfXyVK59S8PZ8nx/q5V812jn6I0eeu/jFU+keDu0Vc46
edHU9k5uncOQ9XI3jTo2G24cL7uNE59LcXdEluHMb5xajAXrLpcl6h5v7uH0R5/aaVo1yeuT
ZOGWUOGRmuyaWW2QIGkTQPXPWngLS0RmpIVg2uzc/YSEgeRvU8/1j5voGs51vz8F6ub1h5vd
O6gJ8n+hw+wvP9DIq7c8b35fQnN2bI451YK5XaOXrMtcD6uSr1PqPi6/iuM9PNHJ2zn6REee
e/igk7/x9hM1zrowRVHYubqJa5H1crTPTouO8yXB+7kQOPT/ACdmyB5PJXfx9d47WVDadC1S
S1yzsw9Q+b3nt/C5pXPsnmSFMMTnPr2VSNzND0TsAOcTTD6pCkzSVlch9Hn9S+Z6Fmz0yLyZ
6nn+tvN9DAcG7uPl+2XsHze82aWVPk7v4PYnn+hIJDccd25/Q/P16o471c6qTtPN1SI4J28l
aqPUHF3bI471cscvsnN1bC869/DAn6G4+uea5n0YKqnr/L1Za5D18jvPXoWG8guJ93GlF6B4
e2drCPEvreZ1Hh3tmdGjRWcd7ecdr2P5PqH1O4uZGTBOKRO5kHJl1FTZNE1AgiGZrnAIxUDg
KHMezCpbzYc69Ief3WCbVa5uM7SVPnL0OKuVPsDzu5jNL2vIvo+f7E870SgHa5reXUo1iT5B
08yyX27DpiRwvs5K7Wfpvg7th8a6+aOTsfN04Z557uIUPSHD27J8x6eZW113m6pBch6+V7lf
QMd5Q4R3ciFT6P4u2VrIc03xgIxmQuOVdmdd0mwZ36x87vyAYuRvjMdypgimGbz9xSoy1MwY
N6Qbx0MYbiMv4nmPXlRt5sMP1F53czT490Y9jw3gceV/Q4k7PY/nd+4wnPk3v4PYHn+hsEo6
A+e6R0SueSdXMjH3Pm6so4J2ciGs/THB3yBW6z1FZFtqHAu7iUpel+LtjT5j0861x1zl69hc
Y7OawZX0jHbCfDe7jrjn0tw92wvmqoTbwhHxbfm4t28+A9Qed3XfLWAVXeVQecgiFa8U4GY9
pCouiVoNuZqIxieENT8Na55/05886s/Tnmd17z1zR5T9Hz/WXn98o+EdnJy/bH1z5veYnFS8
f+h5/sLzvRlDUdCrmmnS7rSna57lW/OsI4P2cteqPTHD3SBElCE48B5z7+MQn03w9vw+W74D
Oer8/VElx3t5X2N9Gx3+Fwns5UdR6T4e7YWw/MXocXpvz+zKOcdGHnPu5Onc2/obi7Bwgc0C
sFpExTyLVCEpMMO0lUU3JpMASAMYoq53wxmlguddedL6svY/k+gwK3a8hejwev8Az/QynQts
PNfbyeuvN7miscXj/wBHzvYfneluBAc+eFeuHkaOXb+bmT1Fwvt5a9WXpXh7904yVAED1T4D
38YrXpfg7cp856eVKPr3P0/C4/2cr3K+h4bxo4h3caFr0nxduESpeXPR4vTnn90jSWo8n+jw
+r/L9BuqjCl3z1a8yJZUEDocInLvn7y1RLN7UITMhMdaxOaEaGDlnRlTenL1z5noNS4mvHvp
ef7B870N06Rpn5x7uH1n5ve1dDC8feh53sTzvRmHsyrmNaqEVRwr0cO18PV2/m6tUcF7uNM5
9LcXbqnyTq5uA9vK3yfeODs81+pw9C59vTXB26KuedPMoDrvP0ZFxjr5nuWnScttUcK7eNG5
9IcPdqBRPlnv4/UnB3QtRi4ptzdmw6SFWUUKsR3EycFIeTZ0qcN+bu3KLaLYJROEFc6iueam
UJIOgdOdd3y9X+X6Dp3CT5F9Lg9bef3mJ1G8/LnocPr/AMz0CnUAvJHoef6+870N1WWuN6cc
IRNcS9HLt3D09q5un5Pg3dxp3PpTj7dJfI+rm4J28l2wu9cu/CfR5eh823pni7d0+adHMsT6
5hvsHEuzlsWWnTMd40uBdvIC16M4e3QJBeXvQ4vTvB3TJKKXmvr4vUPD3bN6yuV7cuQnRqiJ
MkawTnDuJVGUZagRhkt4A1zzjjZAnzLrxrG2Xq/zfRPK1F4+9XzvYPl+luEiXnDu8/vHF3Oi
gXPkj0eD1553oTp6C5lfOOJbccI78+18fT2zk6coqOuHM+vn9B8XdGnxnq5aVrn3zh6RLPN3
fxPsr9M8PcQzl3RzJ5rr2HRIHFOzkt2GvQc9dUef+zjXUvSHB3aMJR5o7uX0txdeXNfqPJPp
cHoTzOxsKMK44iQ5VKXESPqQ5Vg5e6UqagtoWXJRNeC6sGIxWogrFyNU9o5+1gzDXF9sex46
kD2Sod42edGzrVHNNMelZ77NChzKubVyC1TeldS5Om/ZbYRWbyFc3Vb7IrVQivPoGW2g+Cdf
EcHb+Pt3aoGuKZnUsd9w5N0c9lyu5RpkOJ9fMvcd84u35qZOkvK2ms4kGmfnLr5LRN9X4ujZ
lCvnmHPJCLJeGtIpxh3Ths2TQMlIza8F9YHyY0JpARsRXSOrap1GkUNaZIyRc2rEgd3WsoJX
DdXkKOYonK+ojbITvmWzlabIqWmNaefQ1sznRekk0yt0bii5dXJa51t87bMFGM4NVyNQCmHG
EoVGsdJq4LX5nwqzUWZXGFPrCqPPrefXunAlyrfiMVyzQjmSaFRKg/LtlKkpT0hJZNC94CVz
7URk/IEYTR1PHq0VSMr7zdFzoMpcxvnCJeFWSdmCewJXHPawsk6gVnq2Kncc9rGriCu3jXSd
qHEaP5slMUKhWKa8rVOtsnX5uZkaI0E0sIjb2DQKtWEQXCdsj2S0ZGhKZ0HfBnnfRI6MhlPm
WvIwnQiaXE5oAmXU6Cx1GqtKU9IaXKzesF9c5DBWpIr5m7DosO5WCs60WEnzSvXO0za5ArzK
KiG4TrFZgEtlorvMYbCXA1LIQU2dfSy6VaIdLXVCdRi4FTcrRa4s8aprxUDbsXMZIMVJXLME
ImVhUUvEzQjqcqimlFS2zpTpDSbFS+A1MuWqtQohE8jUHLqMV7VMzIEEsA0wiXPFaymMEyUt
J1Otb0xHRY53SGdhdV+8n0aI2j0FNyDZzVUvIFy+nVO8/gPnQS4khxWi5olieYkGydKlLUtW
5PDdVrcXTHprWnPur+cA0nE3KmmqZ5pXUGJ5BE87Dnsq0h0qgBDeLLPVbUN40UOWZQVS8ztV
UDuY5p5Fgx1mzU1G1IQUos1kjfIZVBtYDKeaVojdRWYxFxnoq1ZWydaJWD6dK48zaUyrCdkm
6zeZAM1pV6wMmo2K6UjNFLmbZxqg0xwKxrXaWIxPWbRPWa0qLxn01G8JBmuVYTtyoDa+TFDA
pELLhpNxI+onkQ6RLFDOW02I4mV7VLPPUSs1SCBsZuDLqZKtrclTEGEbXiK+aUtQLZD52OlM
C65DSu07KbxYzrWbyKVDkQs2QG5uOXRTtcPh2SdKxpibLjBYxgIIbNP5PAaibKonOBpHLQoJ
LDTyLiqR2zZBEx2hGNQXzJdOBstALTRNHQxmpWq5eT6LTktJpqOKbgqXUbhmYpKEm7T0VmNm
I96ctSEjccLwwc+acLkSptUbgE6CHowKwLQCoKjVPpi4jRBUTNBSwKzs2e1b1xKnSdqvVmfD
JGuaNYKhlOjOhUTAkzVzJ5GO4yzE1mpcrReRuySTLF4pG5EtgXNMG9JpHeTaaU0ETWKmMCAU
KWEjGrjljkgtYCBI8rCC8PQZjhpMLkGXuIN5tjFJUzAvqLzn0IHmNUlK1ri0mtYedtjav3ht
FV6s3lUTNJqiw56p9c8Ia561rXnblTqkikunAkcqaN16pyoNL2kZq9KkeTKYekWONUVZyJ6O
Y5bFsFz8mPSHA6aOQh0hxnda0hhNYqIZrekrJIltncciaoZ56SUlZOyHM2Dl3OE9bkmlCnI1
O80T5hqDIa+otE6rGtakVE1ptOmiTebr+mJKpAJgOaWpuDFYricGiuvPIpthOiOsdymqcw7L
OtKvGJza1oMkZND0hw1hrNIusbVy8ZZvVxrNzVKRBQs0lc02psFSKsjItfUlqwnGGtELBOFe
XJMUpubDna+pwqgckTY+Pa6VB3LG5Hh5a2ecT553QVSCnfp1Qkas3ZA5PmwHFqWlSvIuKRqT
9EVnos1zYTcCB3NpLpbzPY3VIkgqiwZ7TXL6bpt5gOLBGn1RBNyDLAZJfcWWNa1UME17mWaP
udE0opKUEuWpdZ7J7whVA1BSqdUsqG6tIS4T+QcrXuXxS4Ws0A4GT+x7nCf1ou5GhytaVl8Z
MCtWBkXRa1hIGoyyJyeNW1aY0qV5HlKlGzTEoRBSooFFS5TVM2cto0rF5s05pbF09m0FxWHm
0mtE2VB80tE3mlWmVmz3rF5N3VfebSaipYg3ZGNCJ+VImjvIuarjhiVIC5xKrVETNOJuUaVx
YJoJkCZCNlQeXY1V5qDrQyNRfOda5pkxhaUmk7CEKXG1Ewjhhis06Lqg1WhI0bKcjpkjcqkl
5s4tKBFSyVpjOBjw12FYs7qtZqnO8khWGzmCOXEWvuHi0QmLctPUHRcdqSSRUrrNSh0XEIao
HGtcSqsoGaPdApGNNM7KVVLTK85aqSBm9040xc+xwqjtMLkGH8wwzBrn+cku44Zg2wwqmArD
iVPQTibWXBU0vpEJ7uVxBi0NbFM4G/hj1LPPSvvLFKdWwG9KSKFFxpLLKPijnSq82EUpqbbG
1K05rGtVxJcsCpIVaiTOZGGFSS1VZvI1quuLOawCmpczdflPrYsrcENQ/wArHoAJYzZE0rXU
fNZpE3OZeBbuRnhqRs7FSb1R8tPWZY8BC3Ih5FpbzIHAESNnC1p4UMn841LjFEDMaIluw+dN
kWirqyzVVPwHyzJ03qUDmxK0kzZ6tA8282iuGEXEggG6uv1kJUMlrNFVrXnYxdZvNgqBqdRz
jWpXV2skmmazpFuy2Q1G8VqGBaT2ERWzRFqUfwtid6w3l6Eo6m9LcQSh4mmghLdWLSMiq9eL
t6IlLBA1Icls7mhrNYPjTRTE1htU4dzoK5MByqr9TAKGTalInqzAM5oyWQ3W3lbJ1qNYuZ2X
OAKh/O1WrBg62VFBXKzLTWkyjga2GWCpS9dxpkir5m8WoRHybzLVM4jO76GSBtyUMYPlE1Zb
QZtK7hrN4lrqyyUMyyq0zjKFlRhmrk2dAnmenBQRLlb+FCjNo2aBU2l6hC1StS1rolDyFByU
ylwjV0nk1LSPl0O8bVOldrM1MBoQCildZ7IMjTSgOpZpo6zeRoM5hTKpJJmwO1pM4LyS1pIA
cJ/lukrPR9f0s8CGStaFmGbGsd4qtPGAbt1FFr9MZ41XXkznQOoNQsqcMjkkZq5Jl66JhFqK
TZONqAPh7zLJ3oNcTdFqscpCRwMGbD+ZoBjGM0vcrNM2WemWEiVS4akyahqYQLL+aAeZCdXr
MxkLUKbNUkIuBqtSLTTuC5qEE1RcMelE8YjskiphH0Dpyjdkx55i6QQmuIiWjSbj0w3Wi283
0ag1BaKveRyveWLQRUGq43LONV2uRc1gFDhsqDeZhcQhgtc6LBILkCJamw6RbB1P1J7FpnGN
cyI0AY6ErRgnWjYoAn4RDc7QgLXBQSqhHJStS4smeqqpaDTEtJsdIci0ZdCqs1D69oo0GVzC
PKGSI8Uv1w2mlw5E37F2mTONArzamoylYRWayMd/KZqewtJe7GCrSjcIWvgIRhs1E6pdc2PK
1FpKQvaLz12cbjIGBUWaNFCk3aSYqUYlQkcWKdhSI01zjRjZafORx16sWFOSWG1KNeQ2nUMm
ShWk7mzE6883+WuNEqnrgkZptbmJV9Sdwz4ABpzDWNRtEZAv1538bAa53OdaiZANKKzsprgk
xaPy9YlBUu05XYzgJE7eryXunWdmjR642CNPi6bWBsbfRWpExTEKxrz2idKmZw9GYuW90c1l
yyGRF1jTncxpWqhgg1bMmn8VVtcKi5arRLtnrDIUryWcaG0BpRVLidag4uGex20//9oACAEC
AAEFAMGH/g2cdVoJ1hWMcVrEqGlKAWFDe8QQRvDgHoRweC4NJ/IQ2lW8SryOefCl6G+BrYO8
SrYChpavHByN6Pl9WwADyVJOBQzeLOhwM8ud4o4RrArZPuo6BUQNnRUdnN4jFDeFJz3Oa1hG
80BniDgA1oDFJ36AJ8lDeeQxesI4GDCOPTWIAxSQc8eeMWBtIGK1sa3sYgpICgcUdYDvArZK
9Z5gErwr2nQxKtlebGbGH0/ROeI0oA57DxST46OuPRKQAMIzjOPI8YQDh4wKGawgawE4CcAO
x7nec4vfocCTi0klQ2oJ0Ep0EI0XMIAI0FKI8eApetpH04P+Lehh1iuM8tY5ifY6wDNDTYAC
U6K0k4MKOVJ4KcIBzxPgUkhKCMOznidEH01h2QE6zx4UjZ3wBo/rrjWbz9E+xG8AGyBvjehh
PPjmjmsHBGEYn7gnlKdAaGK8dn0GgVazQ348DQxKQCtWgpfPltQ9geVq1n/pOa/4pwjlY2FD
6XU+R1oFI9DgOcDDrBgxR42cSd4pWgpWsK8UQM8uDx6b4J0EqwexJ2N7R7jCeD76wJPihPCh
vAk+YT9ej5KRshJ2AdYdnDxgH0qOITpSEkZogADRSN7GbzQ2sjCOQU62M3i1DRc1nntQVvOc
UrWDhP8AySNBSTspGa0FDeAcYM8cCRnACtADWe+H2HObGuCDrFH08sWrXp5YTob4BwrOA8pV
sgnBvNnYOKURidnCThJ35nf6lWeRxKiSByrDsYB9JGyEnySNFSfoSnaV5rNYlOsWCcVrNDAB
mhtwABaTid7B3gxZUMAODBh9N+g9t5vCcJ1g3g9hn6foCdcn1Ufp8TrXPOHy2ScOFJxZ1ntg
OFWsKuCsjCsjPLkKKjs62dbJI3hJGJ2cIOFPPOawcDjOMGHNjWxmhvjWwcK+AeNj0CuMJ1gI
2pXHlx5cqJKNbxO9pO8/VYJzx9Bh9CMGAn0B9FHNnRwDFb1o+J3pZzZ1mzgJ8TvNnWzok63i
lHxcOs89FB3hVo74KyMLhzeylWz5HxXvEqJIWo4o6xB4O9650d4RytBISggoQQQjjx4KfQp+
kAjA2QkI0nxxXOAazjDg9/IZsaJwunx8jgVsj3xSTmsGDD/wTnODD6H2AwA5s6BxQOHeDNYN
+v6a9APTZzfoRm84wkHCOQBn6HjNnNLw7zROKz9R5bO898I4HulPKhsePGhms0PFOtA4FbHp
rEkEgj08c5z3IJw8gn03mjrZ2MGfpgzWsRhPO94Dhc5UrR8sK88/pCz4qXrFKIzy0N4lZISd
hxBRgwr4UrWKOLII4wgbSOVgkEcEHezvR3yRogYhKs8VaJJCknAOBhRysE5reFOwE8pGitIO
eA0psEkDS+QNeLbe8W3wn2BJJ3sEkknD5b+rSQR6AK14qxO/JJw4SdeXIwem/Qe4Gh+oOJ0M
UobXoE8ZvCRpJBClaKuMWoAk4kg4wE6cd81jDrXGHWaBCEBWFpO1NlBUnYOySONYRg3nOlZy
M0rDihvB7JGjrkgYMURpJ5SobUQM8ycKvqO8WTiCcUr8YQfHEg4kkkk739RPIPIXx56AGiNk
bwKJIJJ1ySdfqMHrrBg4BGAEBOKQolaSVEckHFNkhAOloUrFgqKwSSN42zvHFBIbSlZIKSd6
IO1g4oHQTnjzrybAUvA0o4WVELCkhW8Aw8gjefadJ3+qh6hWE+i1cJVyFE4ToBR155vFKIxo
gAKKi8rxA3myc+rWySdnCDoA6IOEbwhRPjwN5s73gJwbGb9N/wDAcjACM5xROL3iyd6ICifB
vfipSgoq+pwnyA3jSirFHyLCSFSTpYV6PYo8A8b5aH0lbbYcdUcKfqbTsHkJGHnGUjHHfyFI
0U72oHCkjEjWBvWKBODQJcSAl9Jz/qOFps5wMGtnFDHvt8vEKKtn0/T0KMSnQUnAM8RnjrEp
IISR6BGa51gHrvBieBrkDWAHOdny81FWyc2dbzZGb5VvBwD9KW1az8gTjazjjQB3vN4TwMbQ
NOL0kAjATiOMJDaWgFlvxXgSdlX/AFBJSkJATvFq/GlQJaJ4TonwCQ8kJwpBxCDnknCdY2kK
MhxO30gJKiMJ8QyjyU8lKVq5wJOfjVooOFs7Swc/AoBSCAn20NfSCkcgDARn04NE4PTXoMTx
n6pw6xIxWvJzx2B6kgZwMVrGhsyFYnWkIKs0QXPYeyWxoezSN4V7KkeRLI0qORhBCkNlSnla
U3vah9aV6KFoBkKPmlJ8nUpVinCotoVohLeJBUqQdlLZOIIAYRy6tOMK8MEY7WpIH7jxxDhG
IUo5J2pzyQgF/C65n5F7/Ko4Xlb/ACHSgDiNa2nRUNBQJQtJwK5CjgUd/wDEYn2/VI1gHAHC
iNu+ODWiQQNaJAw62o4yQMUrZSDpLqkn8+LcKsAwLIw701gIQPFeAaxL+s/cBILy1Z5oXilp
SADg2M+rSXdAyNYHSB+dOKkk4N7bUM2lOLUo4h36S4SCdYdDCkYE4lzeFQ2D4IJ0FKG/Aa8U
kFI2nEhOHx0ocJ1gIwnjYwHeeXJUcBJ9R6E4MTzh4wa0PHSThXy48QQveLc1gUMKtYpR2Vaw
E6UrWbOud7GHeA8H28vp9gkEKSDtzek+2leXOBJ8S2rSk7wknAkoSG1D0OyN4fcbzQ2EjCnh
I0QnWEYU7O+QCAG9Y20CZCwo8BRA8iBo6zgqBGbGbGjrSdYRvCE68dlIBzYGeeilwYcGD0Iw
YnOM8RrxGhoYEp8l6KgQMVrPLWAjZXslWb4Jzy3hPPoCNH2SoZvAeQrlZICD5Ak7G9jnD9qv
u2dt8BAGIIxXsVYBooPOx5NEAoPKDyg8g8q98HAbbKjpKBveL4V7rdUcV7bPm3jaFZ4nxWMT
i/tUk+OuUgggDCUYFJ2MHofQZ/6dEEK2ElXijnPLHllJBOnFkBRUMST5JWfNXB8j4knNkBZ5
J1n/AKgc3ic2RiffQ8jg1pKTsE4EjCB6eIxKNAI0UoxbZIU3wdHEo0SB5JRohBBSPEgaOhsp
GaBwEaYGPLBzyG9jPIZsYF6zz2Ur8gV8hZIK8Cjpaj4qO072pJ5CcKDnjyDg9CeSMGAbHABU
APNHigjA4nbhTtOsWoDAsbbcBP5B5LUMCtJB1hUM2Nk6zXIw5veDAok753n6bOxvejvD7n3B
ICVEnSjjuzmj4q5CEEYd+SVEkKO0KKilWyFbJXyMC94HFb0N6xPuMVms8OfHnxGAYcHGHONc
ZxnlnlsoIPoPTefqnP0AwDNp8UEaIaBcQg4kDFgbTxjagTv6nFc+XGjhODZznevT29eN750T
g5AUNg4BvBokcAYNZwcJxSgM9s0M3vNYcPOb3iSDmsOgRm95sHCoenGfkTorAwq1gVs+XHls
p+1Z5BPjvgg+J8gQedk5+qd7OD/hvB7azWEHNaw+W1c4OSoHNHGwrNq2Qd6wjjYwpT5ODkDN
Z+oBGawJVvxO1DeJHCUjYA2Bg9j7JTrAjjjCAcUlO9DWt5pIzgYAnPEDG9DE6zWKA3+oSnEh
IIA9NJzSAFAYPY62DhVnlvAdDyzeFWgTrPLZ3nlz5HywD0OazW8Ga9CMQDooOzvP1WDgGsQn
RGHW/wBCCQUk4U7J+oaOKSThHOuc8RsgbOhgOAjY1sEYNAa4ToEeOaGaGKHJGwcCTrgFA0f/
AEtDEp0AOFHkcYPZAIKQd84kEYU8OAnFDY1yBoHnEpxz2/8ASBwQNcZoeQznaR6A/wDAHAfV
QxOFIJwA44kkePA35BP1FJOHeH0PufYbxQ3hGaznCR6HE6ABTvecZrjWBPITrAPRSST+gwYN
+hB0N5pWc5yDrNYMSnRA1gTrCBi0hQIGEDYAzYwaxShoKGvfCrWbOE/VsnDvNH/kDiTr0/RW
J4C21EqSd6O1gnE70kcp90jAd4RmuAOXBwBigNkDAAM8RmvQ4PbWe+awjjywDWJwDNAYrW+N
YNZsZvWbAwEZoHOMOsGsOJ1sawaw60opxQGaGfqNZoYk4VADy+kYVEDN85xgAwYP+AwDeDfo
d4Byvy2vetHFbzR0kHNHZ3vZzZznR5KuQN4sEnRObJwJOiDsnWe/oPfWaOik6zXKBiTxrFnn
f05rCOMA4SeBmtgpOwMUnlKSCEHQHjhTihhGycA5SM4zyGlHWJUfUZs4QfTeDBm/+Cc/T0AA
xxOypskFJJWgnADpKTs5+u9+n6egxRwbObznFeWKURhIGfp5c/rm+ARhwHeeQwnFL0d8cDCd
YThIwK4Rm9ZvgnkZs7TsFIIAGK5xYHkrWbGwUkhQzy58+FKIzyOgTo7zRw4kaHGwobGDN+u8
A0CODvahg5CwBjyjs/e8eN8BXKTspz9RoEHgHFHQT7LPK9b/AEw+6/Y4NYU87GcYSM3xgThV
iPdRO/cDWwoDCoZob3is/TAcGE8g4njDvShsFJ2pGyAN6SCBmuecUTh2MHoATnIIB0Tit4MH
/AHN6xS9YVYpesC+CrWKdGHWzrPbON6BzxGFOwc0Na3ivZPsTiiR6axW9kenO+dneHeHfqNn
FEjNEYSRm9ZvnyGA8HRw+/Az9M3mvTfCQSNZ7YdYVDN4lYObzfI2cVvASAN6JOjs4eSEnWvq
UD6j0HorgLXrBhGaGEZ4jAkYrRwD0SNBKjgVzs78tjFYn23hWQQpRwDFLOys4FclR2o/UQrO
dEKw7w4kaxQUSQcVvN8A871g3rP1UBr9MGvTnFeyF8KVrArhJ5JwZsnN5v0UCT4kDR0QdK2c
JJwoPjrkowZr1HpvFK1gOE6wq1ijrDvez6HyznOcBVh2c1h2MIzWAYM2fTfCt5zrnfrv0OHn
EjWKGaw4BmudYE8ePGAbzWbwq0PPnjZJ0knFFWb4BO8Gc4PVWHeDeieOc2dj7f1KeB/w16bz
ZwZznOfr6bGEbz9TgHJGDknBnGaGJ1s5vDnjv0J+rBrfkMUrQ8sUeRvfJK/YjY1mvRIGioAl
RGD3Tm8JwHjyzzxwkBCtY7iDtKfffP6tjga8dckaxzWyAEkfSRgBOfqgEoT7gEJSP+G/XWAZ
xmvXWeOa36KHAKcOsA5BGA8aGE+hRvBxm8A4J1hUPJahmxhVhc0FLwnN8tn6nCMJ4J5XvD7N
+x3tXJGBOEcq9/01hHK07SlJ8XEkgcBPBT9xAxIAB1reF3QUs72QCTryVs70d6T5a8TtKNYD
m8GH1B0DrD7nWA69RretAk4eMaRs/jTn4U5HPkr8acDScB2oKxDehvCAcdY1iVY0kE/jRn4k
Z+BGKZQMIAxDPlgjowspxbXiQN4SAPLRKtDy1gVvFLPkhsqz8Bz8J02nyz9uc/ArTSPImPn7
beEYreNtE5+FOGMMcSUlJGbzWeRxQVn16KV4UrJ8SAEHEp0NaxIGD/iM0SCk7XydYQTnvgwJ
0SN4RsEYzydbwDIoIVo4BynaVMI9HllIHtvHEaLI5w5+4OKcJDLflnsHF6Da/IDHW9Hx3hSM
POAZrWH3Z9uc/SL7k4faKOTgObBxpPkcWsJCT5AjeK4VvkYoEhYJI3p3HAVZ4q8fBQxtJGBC
gW0qA9BmvUeyhhAPprk8ehGifbjWsY+6StSSHV7DhGSSQn8zmeXLf27ySobMk4mQvHHUqSxy
XFeKf3KtAjPLEu6xCtiQsDA6oYHlY655JK9A84obwYnjFJG2vZxzxT+6xt0JBVtP7skNO+Ge
X0fuM0MYA8QMkqwSCMD6sKvIpVvEnCSAtWiRysnHCQPI6ClY2ScBOgDgzfpv01gxfrrCNgDC
OTmvRj3mfdgySfowY3/jfd8E6xlrzx1PgoYwdl/hvfp4nEsqIKvBHOITsutFHorFAaIGcZxp
ZG2Rkn7PTf8A1pHGsV/g9vSOfpcUEgqKihPkXWyj0B4BwgYrW9DCOCOCDgBAa3n6YPXeD0GK
Vz6gYPQ5r0Y+6X9wwcZK/wAZwYz/AI3ztWRvd/8AyZHP1P8A2en6Nn6ZJ5xr7pnv6E4SN4SM
UobjniV9vor/ABJ9hhH/AEYMi8iWfpAxn75n3Yn3A9CPUkZ5J15DcdIGeQ16awDB6cYn2JxS
gMBzes8sCuCs7UcCjrnGd+cv7vSX9hwYyP8Arc+/I2Pn/sxj73/s9NcNn6ZJ+rGful++DPHH
Boa4CU+RCQpC/HJSgpPoof8ASD6f/wAQ9siD6JXKhjOvKV92EYQCVA4TyfcjeKAwBODx0xo4
CCeD6j1Bwe3GFOvQjNehQMI3gGa1g95XPoMm/wCMnBjR/wCt37zkY4/9+M/e+Po9NaxH2yPu
xn7pXvg1itY4lOeQCfyDalaOt44x9CfRQ0z6H/CPY5HTpEn7/wBGifOUfqwe+hpRGE8KIClA
YsjQViCMaOBfDaioeifUYPZYGPeylYd4PYbw72ScAOJBGD3cP04n3m/Z6Nf43D9eR8kffjX3
yPs9NbCD9Mj3xn7pX3YBhQCCjyzjR8PJWsYbBw462U5vC/8AQPT8x8B7cjGvtlH68Z++V9+8
BwJGKT5Z4jFpG1EAKHG9AEY0oHATiDseg9Rn6KTskYsHDzmzg3g3nOgDgTsqTvFjg4n3mn6f
Rr/G595yMdF/78a+9/7fRHsj7ZH3Yz90v7vQaxR4OEkEk7ZPAJx2RrBhSdenirW8VyW/aX92
8Y4U6vyObwHjeEnxcPLgBxW/HavFtSsbW4B5KxpSiBgwH1Ga4U1vFo3ikEj9AnWDjCM50Bni
Tiknah6vO+afRr/G59+DF++M/fI4Tr0GwEfbI+7Gh9Uv3we+j6DjCM1yzjqtDe/R4/8AQPYH
hzX4QdjeMHaJX3DEnR16o5CXd4VnS16LyiFKWdBxRCHDtp1RBWdsuFYGbwZrNZ+vlwVYDvAs
kA8KGDNA5oYBvAnWa3h0c/HwQRms3m8a/wAbv35rNHDjIPnI+31R9sj7sa++X74OcIGHx0dH
NDDrbOSVaQBhx7/AM/R0/wDQBn6xOG5I+vWa9QcC94FDazixy7zhUQNYTy2CM2doKsGDBm8H
qpOwkYkaKRxrY0M8M1ms0dK3o4gABo8ykAAejP8Ajc15ZGAJCEnHkp8o4TuR9voRw39sj7sZ
H1y/fBnGeXG+Qd4SNsjiWdJGfo7/AIQeDjv/ALfP1h/45X3DGkhR/G2S422kJIGbzWyonSlk
YpeigaCiRijiFKzZ2gEYPQeowegGaGa16b9Rh3gOgc8gcbWFGZ7YcjugBz7sje6lgZyTGPMn
7PQr0I6vJL/34190v3wHDojWxgxRALHtN+30d/wjP0d/9uc/WLrwlD6t5GP1hPMhYUU70Dgc
2PPYcWdvDCAMe9l8BnEkEtlOhgweg9Bi0qIc2ARxs6zWcYd7JwHNaH6JJxvgyHPNIw4ggYTv
0bX44p1RwLVkd3l9aSnXok8IUU46rasSQC+75nANkA6/TBvFp2Y4yZ7D0c/xDB7OHbBOA8su
fjx9YUcaV4qceWfTWaxHiQnRCynFcgjl7Qw40ePLBx6A4PUYjYxWLJzZ0FHQObzy1mzv39CS
BzpJ2AfLDvxHsc2dJ2fTeazWA8AceiT9PI/5aOJ3hzWIBwnPJeOFR9BhUdHEjCfTfKhtJHoD
rFaAGE6xo/ShZ2g7Bc0VEpz6/JxZGE8NqKihRxKiR6j0GJ5CtDFqAzyHiFZsYFDRUMUr02Bh
VgVwlQONLJO9p8uOcSdJB3muNazeazejvhODnE+2xg59AoHNjFDWFZ8UknHVcbxve1KIPOnP
f0UcOjgOEcbzjejopwt6zyGbGePDihpBHilwbbJUA6olxes/Jw57EbDZ0PIAIVseg9DgxPsp
JOOIJxSSEpSQCMAOiknFgEqOeGFJ0QMCQMaI2ghWE6GJVsBX0+Q04eD7JA2RmtZobSoZsYrg
I1iFceZ8gv6vPRKuEq3hVrN5vHFEYd+PkfIr1hWrTiyFJdJz8h8udKxW9DeKUfDyP4ydJeJ2
kfSvyKU78W94nywJVtxKiVJxxGwr2To5tAQ3wMH/ABT7KG8WNgg+I4wYngFO8UNnes8TooJB
GNAgMoKShBBUkgAYN6H2JJ0d5o653zvWaOBJGe2EbCUAFIAzjY1iyBh+1CiQskYknWzjm8O/
Fe88jid6WCTyc8jhSdKQTi0kA8BAOtHXOK2cRvSgrSQrSQSQNZ4qxfJVzjw+lXs2U4lKQhrx
1gGEceqThbBCkbzWs8cHASnCknFJJwDQThSrQ2QlW8bKttrVilEAZs6ST4gnXtm+MJz9D6bw
kYDgAzXOK4xI0PfCFEDCMWkHFa8Cjec6bH0rRshJGFP1OJBC2grFoGleyE6CcCBjgBxCR4qS
k4kAYnx2ToKCQV+GytALqgACFBL6CQpHiHUegVm/TfonFqIx32SOB7AY2obK/pW6U42oKAXs
/kICDspVvArkL2d6wjPIEfk2AslKjrFL0knQ2M3mxveeQzeAg4DhJ2DytWsST4jyJWlRxKdA
tHHG+FN7Q42FZ+PeNtlKXmVKUUaKtqLze8U2Ti2t546ARiWsLWsWgYlH0rQAAOEo0SAcKE4Q
NltO3dEA8J8Qo+CkNqQrD6DD6p9nFAYvQCdaJGDE+OaTpaEnEaA+kFSRoaGBOiE6KABh1o4N
DEeOk61vCRrj0JObwawAenjgGaGawjhPsAdkbxKcU2ccbPiWz4lvavYpxQ2r3xWgVEHFlO1+
OA5sY2RhAJXrAB4kAgDge6kjPxjXgCfxJxaQcGgPAYlAGED0GazWEYcHspeg4oaB48thJ4T7
+XBIwc5+p1oEYRiTyjWEp0rEkYkgjCcJBG8J5J1m+MHor3I+pSM8efElKR9KBy4OUAgL8scB
1o6KD5eJJaSQFJJV48q5w5rlSNnR0EpASyBhaxSNhKR4kfTvAT5qTvEIJT+I7/CduDYT9vjy
Gk6CAcOAYPXWA4dDHDwk8K1iTgAGA4ojxSePYjWxrR4KU6xKdFWtHB7pGsA1m83sbOc4PfyO
b0RgOBBVhaXhacI8FAhokLQU4DhSrPJWeWb1hCteKthKgWyTik7KknyUCc0SAg7KvqSNpAON
cYFaxxJOJHBBz9BvY2cbPCUnaEHbvskcEA4ABh0DgwZr0/VJzWsXvf6EjSTwNb2cUVaSSc/X
NEAYBmjh8tEHE72kYMPoNKB5zWE4fceyvaP77zZz9Sc3iUAHDzjqPBQ49N4+dtsg4obUve45
wnNjFglWuDifdSVYTgJznFHWDW0BOk60lI20lIKxvOACvWA4hQJwYPQ4MAwgnCnefjzxJznN
5o4QdaOc59WaIz3UlJGJBSFBRTziCdtAjEA5s7UknAggFOa4I5ViRhGRwQc1jrqg6oYnHX/B
QOxkgfQ2fpV6SjptBGFZ25smN6az/wBQGs8dFAwpJCsTrF+y0g4kfU2NhBGgBgAxehgAIcA0
EAYoD0GD1/UDDzjhxI+lw4lfGDkk/SnAeAORm8R7tbOKJAHshWy0vZbXslRAUo6B3hHA9lDZ
OJ49GAdnEvLxSlEtvkZ+4WcKyomUkJVIWcDpIQkaOSHlpWp5SglZxSTtbf1RjsPqISmU4MPO
J5wIwIwp4Vh4B1pSxidbbO83sbwKGOHjyPiskDyPh5nR9Bm/XeHkOD6knhZxO9YFbPlwDnGH
gpzWDRLat4pWik7CV7KVYlYzz0Cs6DhOeWAnFLIIPGzm8Y9ziBxrAk5vWHEo3iklPok8D2kH
/sOD2WNlaOY+SD9A9EgkgkFCSMUgkeGKTwEaBQMA+psAYPYnQGPH6SfpOBW83xm8Bw+gPoDi
1YDwo6zy4IG0e51rjQ1it4hGsJ1iQU4gaLiRtOsGkkAbAG/EEaGxrND0CsUc5BJxhJCleyB9
ORTjo/7Dkf3me4GJOIH0SP8AJgxQOeHEfJH2AYMSCcOyR7kbGwT47BHGJGIxOHB7nFjaSN4n
20pQIwDBivQ4PcDHNbSRo4TrD7tkbOs8tAAa2M3nJwHhs7xas/TZ2nE72retHZ4wnOcIOAaG
iM5xne1eyB9P6xcd+/GPumnBgxP2yP8AKn2/RSudDIp4f+weiRsq2cSDms4BB+kqzeeXKCo4
gHCSMSTslWlFXirYCfLTuzhOA4MPqPfFqIzy48tYpeiVcpVs+WsGBQA3x5HfngUdJJOKJGc6
2doJOIJJIwe++QT5bxWAcejKdKX7IHByN7O/fjH3TTo+iT9Mn/IMRjzSgTkXHz9AGsOAjPbE
kYThUcKzrZPohSvJJOJKsKjgJGKJ0VaSo4nRzzT6A4MV6p5KTwojNjONKAJVradAk6wZrQPs
DycB3iDsqwe3ljZxHuoYEnPY871hGADRIzYIYO1Ofan2OR/Z0fXjH3zDyDn6I5Ej/Jid4ocv
t+Jje8n7AMOADOAW/dWb5JOkq3isSvZSrfosE4gaB1pQT4lKCWvDC2ynFeicPqkYM8eNZrCn
nWDW1axJBwHjjEk7UMJ3gB2regNhIxAxJOyRpGb5PvxhAOJPA0M1jCAC57I9jkf2d+/I/wB8
r31icT9sn79YM8gQ815phK3kn/GlOEcjCRgVm+CvFe2znObO8I9EDjjxUoaOthQ2p3lWDBh9
QdYPTRw7OK35c4d7O8B9RvaxgBB+rCSM1xo4lJAQM8eMI52SdYcTivYDGB9Tn2p9sj+zo+sZ
H/ySj9QGDAfpk/ecGHYxK1AxVAGX/jTihicIxJ5BzesVnGJz3J0MIGKKcSRpOiCB4/rh9lYM
GHNegOJzeJ0QQMWB5qUApRAKiMSsZ5DW843iSnEnFnjjR4xPslROeRxKlYFHN8pJOLOglXCs
RjA+pz7U+2MHHdfkGR/8kv7s3g+2Sf8AtOJGS0BIHOAcvL8mQdAHYzWI9zrDwScJ2QskBQOe
WFR2FnN4nE+Ov03yd7Vgwev6pHIxJ2RzmuF8KWoJKjyoDB45xnGaGwRnlgI0TgUM40lR0kk4
CRmyM2TgBznDiScOeewwMc+1Ptkf2d+/I/3zPuwYPtkD/sGIPM3NnCcHLA5AzWDEjnFcKWQM
8hoK3iVDPygYHfr/ACKIUs6QeCc3nO96CsGAf8E4NZrNcADFj6lAb/VQ3iQBmxsED08sC+fL
hZOtnQOAHEpOFGwlIASjWAcJGHE6xSgnA4MY9nPtT7ZHxz78j/fL+7BgH0yPvxGTdem8P+AD
jCM1iRzi9eRAVhCdJKdeSdBSRhI8gsY4vhPstO8KAT+uuDgwYc49PbOM2MB3nlorV9S16KtY
VaxKuQed4N5zmziSQec0c8gT4nQGj44MCcSAMHjiiMBBw8Zwcj+zn2p9si4v/Jkb/JM+/wBE
/Y+NuYg8zD9XoP8AAPTWe+ISd63jiQSUjZ1pOtAgDyIwkgpViiQNnSwTh3iUnbaeCM/UYTgP
oM9/T3w4fZROHFcAjj9MO984N7TsEZ45+LFIwDR/TWHE+w0ASMBCsOJ1jB1jqh4j2yMeXBpz
GDpcvRUDhxDifB0n8mI4yZyc9iOWgfRIwI0EjBitZvCcJAzQwnDnOLVgViyE4VDaXR5eeyr0
GHN+n65+m/U7wHFHQ8icTv0KhsDCMG81hOsWrleD30PUDWAYRvAkYQNDFAnFI4GbxOEHZGa3
hTgxOeKc9vQnh0aSDisWNIHoM98SrZJxRzYwYo5vPLFcAKBJdOKWcWTmzrZ8iVYvXoPQYM3m
tegzYGeWFQAGK1oHAfTYBAwgYNYBrCMPurYwb35awnDvE7zRxY4QOVAnNKGFBOKToDDjRzfO
DCfTfGHk+hJOHGjypRI9E84DmxmwMLgzfBOKzjDnGb3hOyo8ne8TvFHFYMH/AB3vAcGH3V7K
HHOHCMI41rDgw7JA1g9iMOtlXCVchZ1vny4QreeXBOJIJViV7ClkYDwU6JTyjgADaU8pTiWw
QUDZThSc8cCc8cKM8RpKdBSBgQMSnZQeBrfiNnRwgZoYr2dwe2s1iARngdqb8j484BikDasH
rvBm+M2NDNHATiteh9kkEA79CoAggZ754YAMOE4r2SRvx0M4AGs0D6cbOD2UdYPYkgne0HYB
OD30dI2AUHyLZJKNgIOgjlKPq8MKM/GCn8eBPOuUewOBW8B48iMBOKVy77q2QpR2N40lQxLS
tlBKiD5aOBPPhsr981ms3gz9EYogHXprWKAwjWH2TrxTogHNjARm842FZ7Ak7JOkrOwvjyO0
rOIJJ3obzZ2CdBXHtiDhJ2d+nO97PjiDwr3IJxSTiEkApOJT9RbGFGJHHud8j3/ROtkjQWcK
uUneLc0ZCyACSPJWwTje9pB34ny8dqHuPdzgqGD/AIgbxKcUASfTj/gDwg4BhBwE+mxvYwYC
M2MGt74zyxKt5xhVhVnlwF4tR0lR0onZ3iPb9Qg70dJB8VA4AdEnaFbwnhKSFHeaVg3gB8jh
z9E+/G084fHDyVr5cXolRzz+ryIDayTo+a/uI5A+pOtrUnF5rBmt4M/VI4STh2c3g9wOFb2T
hG8AxvEnDvWjn6HjBg2QMVsAKOeR1o7SMGKPJA2QM0NaHoPcnNnE7PokHBsZohLgJABCf1G8
Hln1aIVspVobxW8JwjCknEJIIHI4wjAMUgEueJxIG/FPloYEgYMC9KUo+WuQnWaxfoMGe2DB
mzg9xiiBn6E6xStYTvEqObOBWFZAK1Z5ZvAc2QN4o8eZ15qAKlb2SUnZWdKcJ8lbxJ+kE6Vv
F72oHPqxObwk658TvR3pI49ynWJ5xLiSC4NlzjeKVpSVk4o4SfFsnYOiCd7z2w6xQBIUnyOv
InAvN87Pltfls+YJ2eCvB6+2AYOMG80djHBsq9lDeKHCRiU4lOgARn6H24zjQ1njwE4o4SdK
UQNq0dnEe5wnRUcB2FYDhWd+ROEnBvPYqw+3uk+yc4Ck6BbI02gAEJ35D03rFq1hJwKOkE55
HATtWD3WCVAElKNKKeSMAG/EbPiDsEpUCULCipfK8Gb9N4PcazQGcemt4eQd4c3hJB8joqwH
DvACc8iCW1kEKGJViiQATonDyCcSreE6zZxRxJGgrZ42M+rPyYlQIGsOs2CAoaKwcCgR5DyB
5KgcQN4QACTn6pOys6BVnngXnmdpc3hOfqpWsLmJUc8udaCU6Pjz4jaSk4gglAG1axfr+hwD
0SeMBOHIqRvebySNFg8HWDWPK0rG2yohAGDeaxbIOFJGe+fjTninAhPp+NGfjTn40YNDAjG4
4ASAM8sUlKscY8cSDgRtRjp1+BOCMk4kDyMZGfgTjjISmMCsqigZ+Hh5gISFcmKkZ+3Tiow8
UH6gT5hXKjm8RHKsDCBn4UYuLnthTyEkkpG0kENkEpxQO1eg4/4a3hVv01ihsRUjZ9JHvHH0
4Me+5CPJQSB6LcAxJ2k460VJAw5rBiU4ePRAwe0ZH057Y26VEj0da0R96vQY3orPo8dIib81
ekkbb42obzWHgI0MG9kEqONN8E+ms3jrfmEa3gwE6Bwbwk7X6bzeAeg9gd4RgGa2Iowq1n7k
DHHQvG3kpCiEj86BjywosaAOfrJBKkOpSn9ynTbqVY6kBZO8WsJwSkYlXKHQouLCMEhOBQGN
kEYPaOnayoDAQcdGwnlw4SAPzJGIWnyCknFupTjzySiKQF7Bw6BeWnx1snnDilpCUjknPPhK
d4c3i/aK6Eky29tyEKLqClxS/qJ1jZ4ChsHNk4v3zjB78+nsloYoYgHQyKnQcH069ZJ02UgY
dZH5VhVrFr8icOHEq1iRkobzw9Ig/wCyadgnDvIv26xSgAFEZvfol9YCAFKyV9mEZEH1TAPI
DAnIh5lD/s8cORzxI+w4DhOeIxPucOSHABrggHNYCcBGFWJ4wK53nOL994PTXor2TgSCcHtG
9nv8evQe8j/GR6Mff+r7myc1vHGEBGHGF7yQfQ5FH1zPQjIg+kY8veAZGQFGUhKXMbVpQOTP
t9If3zPu/TInvK/yDDkb7ZA+jBhz9EDRyQ74g7OePEZtJSrggYMPukaG8KsCgcOD0Az9RniS
E8ZrAknBkbhT/CfRI5kf4/SPvyJxWtnEe7uij0jHS5PrE++Z7jCMiezqtJzWQzzLA8/Rk7RM
+30h/dL9/SLkr/LhOR/tf+301gwHPyqxR36xvsUOc3niSEchKNZ+PgI1ivQegGAcp9t7we6E
7IHAOiXUqQOcJxOSP8e/SN9znsRrNYj3c9tc4yfrk+sT7pZ+sYRkX2lf4zhGQ/ulfefSL9ks
fThyH90r39IuSP8AJvDkc/TI9jmvQkDDrDxij6xvs3mvRODNHNnAjWK/4DBnGk63zgHoAMCN
pHIOJOPf4/0yP7rB8f1xv7nfsGHGfukesT7pZ+sekb2mfZh9onvK+44RxG+yR7EekT7pf3D0
jDiT/k9I4+mTyk+hGOxwoBGKGEDCkYlgkMoKUj10QNnCrPI62dq/4D3w4PYHkHWA7LafI6T4
kaJwY/8A4h6R08LA8AfRv7nftGHGvuk+sT3lfd6RftmH6N+kP3la88OMfbJP05rIY+qUOf0y
Nzkk/wDZ6Rh9L/2+hwDYmN6V44BiU7I4G8HI9PHkk5+Q6O9aOH0Aw84PQYk4rWEAhQGmE69H
GgrFJKTrFPKKR7ZG+1Z+jWbxv3c+0eiTouuFRw5E95X+T0i+0v7PSJ7y/wDIPRj7ZP2g4ch/
dK+70i5J/wAmsORftlfafQ4JKsee80742MaRwMdVoHN+oVvPIkHBhwYMPprNYnWFGyRsKTwx
hxxwJC1lRAxcYgDB7R9eDn2Aejf3P8IHthxSdkHN5D95Y+vWayIOJn2YcbKgV8n0jfZJ+0Yc
iffL9/SLkn/J6RfaX9nqpJT6tjzODHnPJXoMOt+OBGHAOD669SMQkb1hHCuQx748ryVrE8ZI
B8fSMr6XB9HJOI95B+g+hw84oejLvhjrhWr0i+0wfRhxJ0SreDDkX7ZX2DDkT75RHlhyJkkf
9g9I3tL+z0OST/1+jCtKx53WH0GEcKzxwDg+ydYfQZr1Gc4oHR34pyP7gkEc+rw2jfpHJC1+
2sODJB+k+usIOeBwpIzjN+kT2lj6MPprNZvIp+iT9g9Iv3yj9WHImSf8npG9pf2ehyR/jwYg
6Lh8QVEnBgzebzZ1z6DnD6D0Hp+qTrCo4Dwk8RidrOkgaHo79mHGfvX7AeiRkj7D7+g9wTtB
PkTzLAC8ORfaX9uHIn3HHlaSxwtQ5kn6PSL98o/X6RclH/s9IvtL+zfocfH0egx9zyw+h9ic
ObO9nR3o4PUD1Honj0GtJHEcnHB9I9sGP/4/RpX1ODSR6DJI22rn0Obw8Yk/UfeWPrw5EPEs
fRhyKOcf9mwPJXvI+z0jD/skn6t4ci5J/wAnpE9pJ+n0PtL4b9EjeGOMB36K9ipOEjCU4VDR
UAFEYDms49RgznEjWKTx7JIOo45cH0+gx8fR6h8eOtegySP+skehzZwngH6lfdK+7DjJIVJW
FN4cie7z3jnmraHNKQ4FZIG0j0i/5JR2v0i5I3+T0ie0j7R6K9pix4D0b91+yGVDCnPx7wJG
AYQANYU4UjQ49Bgw4MHoOcWeASAdkJdKMVJJB9TJWoH39P0/X0UtTgHr454+gkDHXfM+gzWx
hxDpRjivIejDyEh95JSPSOsIckrClejLqUY6oKVv0jKSnJDiSB6K9lp36tcEyEE/uU6SojA4
QBvWtYUkggnFgnFJSQEJ9BgGawYMHunCo6SrgK+k+yN4PTeEbwnnDhPCuc36A69DiDnGD1WO
fROcYsAHAdFSgRv08RhPI9Sd5v03z6jAnkehwqB9UDnQ1+uH2zyO1JKgpsqCm9gpUQUK9NYB
mhhzefqDm8/TDzgGH336BeK99jCcKjgwgn02M36J3ryOFRzyOfqrfqk6xIOuRhB0cOA4NgbG
KBOD11ms16a9QMOa9deiTs75PIJ59E+yd7WFYry0VKwbxSSSfQH0B9D7+QwHEAEbGidZvhJG
JIISBnnyTo70c8zoq0Eqwk4SRhUdlSsGyATsYDrN6OySOSeMTvySSSDopIGBWbBxROio62dk
k4EjANZobAGtazxwgZrAN4U4BhThGsSN4UjCgAp0cGiTryKtDPIYlW8Qdho7KlaxR4UVaPu5
vRwYPQYMAzWa4T7KTwpOyRiPdIGEca5OEcjNcfolWHeaODeaO0g59WydHnSt5vEHaieTgwkY
DwdYn3JOieN8+R2DyDs7wH6SojNkenviNYTrABnlm94kfTvk+6RykgkgEn21o6+kA40dYkEF
wbxY2gjeaxWhhwYMGs1gw+h14p9uNEDPHkcFOEZ44RsnnCM8Tmj4owg4RwSQf1aOwjkj3/Q+
gThGAcgkE84TzzvRwg4oHxAO1I0f18dFXvrgjhQ416D3IzQw6zWD2IwHnYCk/cdb1rN8jfon
YwjlxIIdSPHxzWKCcODBg9NZzmxiljXkNeYzyzeA8g4eBhVgJGbwKzfCTvCRokYVjyVrbKgU
pUM/XewT6DRJIxJGbBH6D3PB2MOsJwK5Khg0SCNnAeFHg+28I2B7kZrjW/RPsonOd7+sfcPf
nROid6B3icGL93PtIGEcKB8jgwegwYecCeSoeO0kcZ5JzjON7GEDWfpwMJGHRzY0jWyoYDit
eYGi19oOHeaw4MB0d4MGsOsIz9UHg4ec8Tik4TnsSeN6CjwcVxgHCRrFeg0MTxiAMJSCdDNj
y48gQc4Oe+EjEgYnRzYxRSMUnYO89geMODBn6AcEYByNaUdJSRrFaw8Ep1iTm8PuRwrjDrFa
1g9yRr9CfqON+3koHnPI4onN4TziN7BOA69FEkoOE8KVwVYo7wqJPOK3id6BwngklSvZPuo8
HDyUjnCkDCnPH6iOUjCMI4IxJxvjAMW35lSNjWe+H3wYMBzeA4dYOMJ45wnFEn0UeEggeXAG
HjFYrFK43gPIJzWbJK+MGaOcgc+p49PHNZs6/UqOxizoK9vfFYo7xGbGbAwexJCf1Jwe5Pop
Oz+p9zvNnRB8tHYABTxgzesSreNK3mxizy4NhXOKOOZr0HoM3m+Rit4kHRPpvFHhJOFR0d4V
HSlck8E8HPL6hvAcPOK9/T3H6q3pIxQwKOA4Bn6DFDnWKI2v3OeXBPKTgzgZ7ZvYJGeWJ36H
2/UJ5wgH0POFQ0cCsSd4VcNnYQd+hVrFqOFRGFRGEkqPok+gHoMRsYRg4zeA4ok4fZBzyOeR
xJOidYffnAnBg90DeAHWt+hGBOeXKjoHYT92HkjBwP0xR5JGyQASM3wreDATongHBvYOwd4S
dpCtE4d+I35AfUnFADCnjXPtg1msHt7Y3ziCT6KJ0onStkk7xQ5ODBgzfp75s4QcG8JzjN4N
Z75sZ+g9lc4OM/TjR4zXKOcAGfoOc8jgIAI5UeFKHiDxgOe4UeD7FOjxms0BnsCvWH38+T7e
g1mhn6kgYTxoEc71ynDgGE4cHuCc1hPKCRiTxiwcWgnFAnHEk4tJJ1gwf8P1AxaB46GJAGDW
EjN4k4r3KsQeFnFb1raSrgHEYByPc4kE4VA4CNEDB7HXjvWEcJOa51gxWbO8XgB1rR8SDhGh
4jBo4FcDWbwnnfO+ATmyCCdqURhJwnZB2QeQc3wDyN7CiMAw+RxfkRvFgkr3s+gPqc3gSRig
ClJOgBgSnPpOHWDQzjBo4kDRSCSQc1wRsBI34gHQzx4OADet4cUecWTonWbODjN86Gv0Vreh
vWsV7++D3HB0N6GgRm88RgAA8sCsJ5xBJUCd84rebxWEAYdems2dgbwAnEg6UTi/LXifJSSS
eSRh9xm/Q+hPKwMAGtYUgZxt0jEnP1T7jDh9z7H2we6cBGHgA5sAJ1re8V7H21yRhHOt544U
8ePPjrCneFPlhAAPvrDrCOOM1gGbGeWeXCvcAHArnz2cUc/Qem85z3zy2Qc1ieMKtYpWs39T
h+sg+Rw+4/4KOsQBhSnyCRrSTngklKRtaRidehzeEDfPoB6HAD6KBwAYMAz9D7BXHGfoOM2d
+R0pRwHYQeVKOj7bz9UH6tYs5vn9OMJznOcI3iTop9wNHDzhwgk6zRwbGazxIIT4kawDN6wr
+ry5Kz5L35E4TyD/AMD7DQJA34jAkZ4p2nxBcUMSRhIzYIB3nkNkggK3hPBOznOA8q9gMWc3
nthzy43yo4MBwkaUdAK2PIbWoacPJUCeNg5ztXOb3myMT7jYwqOHZxRJKt5/6gPr52vYHOvL
gYd5rnEfcgYj2xQGlpBwDFb8l7Pofcf8CeEJ2VJ2fEa8OAgbQnkpxIxScSU6bxWtFW8bVvPP
eE8c73gP1EnWzhPA+0nfoDiRyoc5rCMcwfaAMWkaUBsBJz3xGjhPP65xg4Oa0PLOCd+gI3sb
UNjeeOFQGK1hGjrONp5A0RvCdBSjrZzfKufQ+4zfprCNDfK16xJ2QoaJAKF8/kwOYVHAvEnC
cO8AGazjP1ChgI2TrN558eY0pWeQ2DvEL5K8J1gPor2RoAAYoAhY2SBmsbGKPJ4UDyT6az9D
7gbVrWBOsSNK4z3wHgjWFXClbzjfoDiffnZB0oK1gbz8fkTh9xhz9Th9lezuNfd/6cH3HE4f
Rv2XisOH2Xh91Z+qsGH2/wDSnP1Rjf3q91+wxXs57D2H2q9lfcPRGOfcfuHsr7U+x9jh9h9x
xOJ9zifuR7J904r3w4cVg9zhw+2H3Gf/2gAIAQMAAQUAw+gHq+nllsKwg4EHGkAhQ0QnaCng
JG18HEnFK5IGgMSOG+VBIK1pALqQkfp48pRvACc0c1oqGiUY2jeKHJBA/TkkZ4nawQSOWzv0
KePHQRm94pOgDwgbxI2rXJTx+gxfuk556HlwDhVvEr0Nk55HCdlwk4g6BB2pS/FGEaDG9JJ9
NYPf1f3tKlABR1onG/IBW8SD46Ogk7WlW1gjEDeKGipGkoRvAg68Dn4z58+SkkFPOAHEpJxI
2BmuVJOyTjaiMIJP1AeWbO9HR3tzZUsEFIxQOvFXj+id6CdgoOjicGHFAYvXjgGAgBJGgdAc
4ojSVgBKtDy2VnZdc2GTn5DpSypKd7OylpR0N7/4njH9kgHQ5wJJxknS97STrefq4okuK2G1
AYo5+T6UK0Qo5sgpcAWFjyW4lRSoA+Y2hYACgAFjErAz8nJXy2sJHOyvYBzebOeR8ir6lnZC
vHFH6fNXjzrZwE6Kzgw5reHNYsjxCtYV7KuSAdYPY8gA4c3yobwr2Gk7zx4UnScPs0nhGa9N
eu8d5IWdIOlJVpTLniDyUq4zfKvc84kHDhOJHOhtY0UI2UIBARiBslPKec1muQkElIwkb40d
Y6QQcGtjWKI2pQ8iv6grWKUPAq+gq+kL0PIaKhm8AzW8V7pGLXtBIxBHks7IUdEHfvhPCQcH
OeJ2BhHDYOBveKRwpOsIGkIBDWtnN4Dzn66x47KXAEoOsJ2UK0CeQdDfKVfUV7Ozg3nO8TvF
YoHBwUg6SDg9wnEDeAZ4jEgEhI2oAZ+JOiNBaQAU4QM0MViUglwAEBOiE+JbHidAJSDhSMdS
BhHCdDBo4SN+YAW6kocIIQvbil8tqAG8J2VK2G16CTrAo4onPI42TtGH2I1n6ISk4gjD6D14
xY51gG8GJ1g1v0/Ugb1g9U/cSN7xR5bA0kDE4nWIwYoDEpBxKRvwGktp0UgBSAkADZ1vQ0QM
SBtwDYAIIzxGbzROawg4RoAbwpO/A5o54EkoIIbO1I0fEnDzhTnjgRvCNYhOyRo64RoL3rFg
acGf+lB1iePT9cGbxWLIwEYrPbEDAOdYTjetjW0axoDEAbPuEjZCQpISSdFQI2kDYxCQSgAl
KBjqQMSjYCNkNg5+Ea8NBaAM8U7GsUkaUlIDadlxPKNeKvYqHgNYFAJbXrFrBDiwR5jflyF5
vEr+pSgT+YFRc2fLWDjFHeHeDFHeISo4ocgYlv6lADCkAL9sT7A4cI/4EYv34xfoDidZ74dZ
+pGJ1idZrWDCM16H3GDBgzWa9ArADnODec4d5o4BvCnWaTgTyNbHGHCBoZ4gYnkqHClbCVZv
kb0PfX1KwjnxIJB9CcWCBzmjmzicJ416AZr0SRmh6HP1w574r38cUnRWnQS2PFCAQEcJbzw2
oo+ptAOIQDngN/qpsArb5T4nABsNjEo2G04gHYz3Cjwngg5sa48SoYdAgjYxZGFScHBQobVy
XM8vpQrQHBSrFK4WraUqIwr5S6QAeUe5B8lHWJUNnglIAToYoAAAHBrElIUSCSc2nZKcc8dO
+g1v9MP/AAPAV92iQfdQOJSfFAJA2Ro4kHagdoRwgbxCScGEEY5vA2UpGfVg8tIJGJJBJIwK
42CArWA5vEjj9VgYAM1nGFScONnWE8uK2NnxHsdYByrWiOEjFIGISPFGsa8cXvevLCdjaduJ
ToJGinQ1x+pSDgQDm9g6B1wpI0tIAGEDYHBw+x9P0OK+78gOKIJWreIWEpbUAlK+PIYhwArP
LbgSG1BOIIABxS9DZUVqIAwKG0nQQRiCNk8+WsUdEaSQdBKgMSBpA5c1tIxJ5UN4fYjhHscI
4I4SNjG07KkcKR4hI2VJ5CBg5xIGl84oaKADhAzxGDxwAa9gNeX6p1gzacJ5OsWOBhABzXoP
+CxojFHeEjEa0gjSAnQ8dpCfN3W0JR4eI8UJHidbUdAjQWRpA40nY8cZ1iPc++uFgDNrUUtj
Ek68tFP3u4n28uACkKPCyNIOK91q3inNhKhmznJJQoYSsYlxQwneE6AxJxP3KGyAkgZxv3wc
ZvgHny5STihm+fLeKVvHFbznFL5B4z9PTXGt4r3BxatlSgSNaSE+CEpOaBwIBOsABGuEDgDe
b2TmwcPsF+Q1njgThGKPjiRs8HFDlW9jFfSFAgbGvH6t7OEABKPInSVEYoEjyAPKsCjh91II
wJ3iyRiEnSOSEbA5xRAxGylOE8kgn3wKGlOchzErxatnzUTtRxRJCyc/QpUB46G+fTeazjSx
sjeL9xvFYkHxbSo4eMAz9QkkaJDYUAeC2nlW9+Oh6Ec4Ryo6KEnY0Ale88gcA4J0BnOIP0a4
O8aSAONJJBKNYsjPIqwaAQMKgke+OLGAkYsBZKxratlBIOtcbYWAnRUfDAlOeIzwGeIxLeyN
jHBojewnCnWLQQCnQKU4APQewPqfYq0fLHFbO+T7p34tFWHexvf6gk5yQgDSsAxQGykZrANY
cAwa2rWid4CnWycUnn8ZJAAPKc3vNjW842oE4EnPEYEnPADFa0Tx5E4NbUk78NYATgB0CTh4
Km9Z+M68fIoRsBJ0lR3tQIJ0rFE4PLEnFg7CSc8edYoaHjx4AZ469P0/4FJKkjZKST4kKI5/
Hw0wCCnRQjeeOylGwEjSEAgjlCdnQxQHggbHBwDEHkD69/Uo7QTw2eV+4KfHjZI2lacQsADj
FLC1LWD6A8geijwDoHEnRXvFrJzesSopAHB0oqUSFLOmwQOSkbCQDnOHyCSDngc8DtHkSoHE
EgjeydYvYwbOBB0WyM1msOvU4VaUARnmd+at7xTivFClADZI3mt5yB4fSlAAI5A2SnWa+hPs
N4Qdp9yOdDak/T4/S3oqeGlADRA0UnAOUj6fHHBtTm8cSTjIwJ4J8scHASfF0cKHDoOOjhz2
bH087UralLGuVHWJ+0nSGtaRok68HOSp1OKcHkhQxZ5a15JWN7OKO8VvYSvChXrvAMOHPEFw
pGijR8U+SholvhltKhoeSEgkAYdeKkDwb5T4DyTonxBxGghA3nATg91e/wCq/t39I91cqUR4
kazzVgWc3hUdrWSVr3hdxt0DEOEEEpKndgKIStex+TYWvyxa94snSFHW9YpJBWeEIzwOAHCg
4lGx+MnPxgBaNH8eFsApb3hQNtgeSEgK4A40ojAsDCsaOEDB6bzjDvz+okJJP41grBGKSrxa
bUQRylJVhbOnGiAWj4tIJzw+pIBKUHPDQSMHtifdWtk4tCQkpASPf9djx2NeYGKUN+XBOsIB
UtKc+nGikAKG0gAuKGgR4rSACkaWAEuJADgACUjSuCpOsUga50o4T9JOIWRnlnnxvPI4Tg3h
3vezzvR14nCkjC3x+PXoMHofZWFX1k55ckr2veAuqShSxnOJ8sVvFg6P2NDge51gGAaAPAPq
QRhwtnxCD48YRik/SUnSkkFSSD48rTngcWgpzWIbJzROcnFpIzWePOtEp1i0EYoYEqII5IxS
CMDSs1hbIHgdoaKsI5UnQ8eQkDFkBTOtHx8hryChsEeJ5xYAI9jr/hrDigM9lk+qhidaSNYo
cJI0ccUk5oaGtexB2QMCleDZ4KuArQ3rFrBzZxTwIDvCVaxRxSj4+R0VHCrZ8scXvPP6l7wq
ONqVrnf6qK82dbVhUTjqiSfLaidoUrQwknHCohRVoqObVrasQFa1hSdKSRgThTrEJ2QgbI58
AcSjYWjWKABKRgSNZvOfQnWHN6VvkkYk6Lp2Ur4GsPs2cJxZ2CdAbAGBWsSrhLn0I+nCcQrX
p5cZ5HxSsge+BOwUnx0fEoOKSdhGOJxRUCoq2CcR7A6LZ0VKBVvYUreeQ83zyte1KP1I14k7
OwSsghxX0k7xxQOBXLSgMSrWKXwpW8SdFZ3jRO9nyJ+rywE4ok4v3I2BhOb/AOB9ydLB5OJw
4lWgCM4xogYTypX0qXx58IOgMB0E8IQcJ4QdAcneAazxOAH08ScKT46OEHPq2CcJObJxZIzz
ONuaCVcpOjvRHOa1nBUvW9jZ9wsawYo4tWwTsqXspJOIJGDeHfio4AcKVYhB3+M+ShrAN5oZ
xokYMBAwewwYcOHCoBWx6Nn6neSlaQEqQQSNNkYsjbqvpXrSl7AICdcJOs8vpZOeWNkhKFEY
VbwrzzOkk6HoVem+d8nFq3ijytXO+E+WgDiN7ViRmsA2SnZ8cKTtKTrRwbxYOvE4tJGJSraA
vEBek7xe9KGJ2MX7oB8tfWvWxrN8AYdDCcBOa416nnDh15eIzQxAG3CNpA02lO9J03rDrfGl
qAxWtDOMBG9jxaOEgY2sBLRAAAwqGwpPihQCeNDCfp8hnkNhwZ5YtWOKxRG9jTQHijgoPJ9w
dYcUfqJ53yVAEuDxKuEOaDjmx+Tla/LA7rEOkYlwhIVhJIVvASMKTttJUSkeSsSN4Roa1isP
skDWHDn65vnel71nviPdR2UezawCCNNqAwqBPnsL91K2Cc3gPO+Gzh92wMQUg63nGJKfFKQQ
EnQzw48c8efAYE548LGeA2EghtHCRyjk6wDjQ0Wh5lIB0CSBsgaWRpKR4r0QoglR3ieMbJ8U
EgchJCgHARgRwUDaEjPEeStbTrQI0nFq2f0CePTXqRiVjySsbGtNLAxR5bOw2kDEgeDOBGa0
l7eOchKfp9wkfV4/SwOXBtTftH9v1JGceDfsnFEnPI62c2cG85zeE5+P0SBobwEjF7ODeHee
OsSMTgxY4WB4oA8SBtet8bSvWJdHilwAb4WokZvga2jWD3V7/oNeIA2rW8Rn6Zv1OsCQS02D
gSMbbCsKNkI2A0cAPineeJOJ8gFEjFKIxK8STiFkEKOm97VnjvG0A+qNeLZ0DrARo+w36DNZ
xiwNNJBGxiEgjAM0cAwA4MA5AwDCAAoYBx+qtb3mt4negjCMUnWEZrjQxIBwAeShyBg0E8a8
h5b+hKhhHHqT6EbLTe8AwKIwKOJUcKjmzobGBJPoo8upThSNeIILelfo17uHlQ1iEgjQw4hC
fFCAUlseKEAjxHiCnDrYUnG1JGbGKVsNrSkBQGIUAAOdDStHEkYB6D3HvvWHeKxJGkjlaNY2
jeKBBV9qQNHnDxgGa4xGsCh5EglJAIIA4A8gFb4SrZPsM3gw4c8RtCQcOIGwgA4gbJA1x4g7
xISB6LSM40BgSPTesIwjEgHCM0M0nSUpGHWhrNDWs0MGA6z2xSt4nBgHrveJXrAc3nkfXWFH
AB0lI2sDEgYrCPp1xrDxhGazWIGa5IGwkbCRh1ih9ZOsSrlX/A5rD7p1hxGD3T7kZwRrBoZ+
gxSuN8E8De1E78jsk6UTpscH3POA8JGwPtSneH2CcSN4lI0lI0fbgBvnAdEeg5xWxiEnSU79
CCMAOJGePOuQnG0glYxnHBpSjx/6dcOe6uFbGb2WjwlW1b5CtZsDCRpatL2MKwVH0P8AwXry
GsIwYMHBJGeWx5YFa9E+5GAcb40cUDgJJGzhJ0gnFA4RgJITyPE+DaTpKc8DpLe8bb2EpGvH
hwfQynhAxPsnEHl08pI8UK0M8sBxOA4FYFfSFaUVDybUAVclSvpUr6Ss4oknnf6hveIQNBI2
UjZSnQ1vQ2oJCioYteyRmsOa9B7rG1J5wDYGAbwclWH2GBAwDeKOs8sKzix4pCyMLqhhGsCT
ilegJGBXlngdE6BWrPNQH5VYHFHBvFL0PyqzzOeXkEpOBCsQglITsoTsuJ1iEjxUrWfkGeYB
PGfkGFwYs6Hnn5BgIxObGeeBwYDsK3sg7OeOJ1n07ChgUnCQSVjFK2SrCTv/AInCQlaVjSNA
JOJIGNnRXi1bCTopVrAcWeN4rHdFOxhOwdEFXo2kKJPIxKthR4w4EYk6Kl6w4gbKxonEO/SH
CAhwkAnAdFRznHPfWHHRvNYRjnsMVgSdE69Akkq4I4BGxoYcSQMbUAnacbIxCkDPNO/NO3XB
tTqcUUk/8nPdoHQxHuDiN7Ob2BmucX7MJSofhTngnGEgrLKcKBpZ+rGEqxMcYplOBopKsQPI
lgA/jOvxYWd4oaLSN5+IHC2nAjxwDhCgAkgZ+qzvEqOljEI8j+HFtE54/V+DWLb3gT9Zj6zx
OlbB3jaN5+AYpkZ+Ipzw5UOQAcQnaUj6WwMZSCUpGeKMeAGKSnfG8I/4HHPdv2GJOsCsQdHe
8B4GJObxz2je2Kxj/IcVjn3tN+ZGOueONq8gRjidY19598LmfmAxA8laAxZ0G3AvNZ443iRn
6nEpPivI/wB/oPvPuTw0NPDnN8ODlAJPiBilABDgXhxadKUMTg3ob0hXKTyDnknbpT//AKD7
ue6BwMODN4cH/Bz7Yw4xWR/8uKx37mU6Tkn2Y+zHRw1959FDlQ5jDjHfti+wGLB0hJwJOjwf
E4lCvFeR/vw4PvPuo8JP/cMIx/YMYbOPfbE+3Hk7SDgwKwDgAnGwSfBWy0ceQRnjyBz6H1OO
fckDTY3gTjadlCdqWCD4DQGBA8le7uvCJ9uKxj/Jisc+9vXjvJGM/bj32sfdhzyPkocsfbj/
ANsb0WeArhpXBPJ34oCikoByMkhQw4D/ANmKGAf9v6n2f1uN9px32i/bm9YCRiCMA4T9qCRj
RO/JWK8/J8qzWsI0dYMOHD6OfcAcTvEA4DyARhOAqwKzy5OySdiKdDDkb/IMVjn3t/ZkgYz9
uO/bHP1YTh91e7H24/8AbG9hi96SDpBOFJKi2fFKNjGl84c2C5rDg/zH3Pss7Mf7cdH0xR9O
HjDvaE7wJOJTtKRjSTsp5U3y8gYUAlYCfUjDm/R33bJ00rRaOsT7k8qI2FcAjCrPIHFezB9F
ZF/yYrHPvb+zH8Y+3Hftj/cfQkAkcsHjHx9Mb2xWJWQUL1hPP1eCPLSic9saX5A4G/qOEYGh
5qOKUFAneR/tx4/TFH0DCMUs4lWs2RiCfFAJwHk73o48ggHWKGs/TWHN+rp5QogJON636KzY
1sYDzvWDI50dYrIx+sYfZz72/sGSASGhxjvswPqPofuX90ccHH/tjfbihh90jnAAQlPCvfjG
294rArk+2BXOFvxAPEf7cf8AtYGknCMX9ycTraNeLKtYnRUQPJwJxwIOaTjoAz9NYfQ4MWdK
Q9oNr0ULAI9ydk6KgrjAeQdYFcJJ2cOMtlKsOOfe39uPAkNjScd9o/3ehP1K92PbHvti+2L9
v1w84DwD9JxI2dYremx/3HDid/mPuRixox/tOLGwnj0OL4JawIG0oT4spHiEDyKE7cQnTjaR
niMfQEn0ObGE5+ivdKNnw5Q3sn3T7kfUCRhJ0DrCeEnhOwfychYPqRjg+ts/TrBrPHeax0fT
H+4+hH1K92Ptx77Y3tivYe42D7HZzX0qxhO1Yca/ynFY2P8AuOH2f+9j7Sc36cYcKOVIOkpx
B+mKdYpI23rNY4UkHWLIz9Nehzfo59yV6IVyjkrP1efJUdhZwq2N4F4hXCeSocqPEZwqJw47
wtH25IOgVqxLitLWSI/3E5vPZS/uYH048fpin6cUOPE78c8cUMCeF5H99Ycb/wApHJxv/Lxn
6SPvj/acc4B8kgLWcPOH3OsAG20pIYAx5Z22AQCNu+IzaccUDh9tZrD6fo5785s4FH/gPYYD
iDokbAzxIxQIEUc+jzZ2kfTkj7Rs5oY5wGOVb9PHanBotfaceH0xOU4RnIVyMOHEJ2lfvG+4
Ycb/AMhxWI/zDD7Pn6o326x/7fLeMoIzxBJA2trR/H4lpA8WBvDs5HG8R9z3OLQRi0nDn6Yc
Po57oWElojyQoeSgNnWbGJV9KFfQngqI8m3BhUAVLG3DkYaV6OHlJ4x5Ow02NFAx9HDCCFH0
UdK0DjR+nFjYYT4jFK1ilaKVcqOKOJVoOZGPOK9m/wDIcV7Nb/MRhHDiPLI6dJxwbDbaQDij
oe+L8gVAgtpVpJIOMqODWO+5Tyr14/4Pa2OQy2NaBUANlOawDhKR4n30PJsJw68nAAVaGIA8
j74v7vIeqOBijtSFAq9FaCkrG0qGDCcHpsbd1iAB6PKBCCAlPjjQGaw40PqwnEe+EcKPLR0S
MPOD3Ofq6B5uIGlnRCNhOjn0eLCQcOvJaQnFAeTgAVrCPXXo79ydkMhSsCT5BGyoYUnfgcQg
kAc+B2hs4r3cRouoAAACt8+YxzW1JG0r58gcJGOOcAbDYHkc8gMV9wTskeOBQ9QoEIQPN4AY
zrDj2tNpSUjxxrXjsZsYjQwHWEjE+4O83wo/UlWih7Z3v0W5iEklYPkpvhweJLSQEI3gQMaG
HHB5HwPm4nSj/wAd499yToNL1iVfUD9RVyo4FaxCiEpGFZ2leHeKJIcHC0+IQnZA5UnRKedY
gcpB1z4hWHNkhSM8N4nkuIOOoIOvpWPpba2PD6lt6KEbwpzx1jSQc0CfAeIQSQgYhH0qRrPx
/SANo1pJGyeUpHlofkQBtjXio/UnQJI8nNYrx2pafFtaQEHhtXoonNKK3B9X/J0cp4xpRBB+
r9SOVq2QcbUQnW8KhtCwDvl5QOOLBC3EnEOAnY2pQ3seatbGthQwnaRwPLN4VeWFW8HBcJIc
2cAOjvTe8H3OJALYGLHOhprQzjyRoDXJA2njFnAfpQrWIUBiTs4ffX1ADGuMX9ySNqPK+MJ2
dpxJ4B4Y9xiycUpXm4VbB9Aed+hxw7IWQW3SM8uUuHZP1LVvAvxxDgAJ3iiMbUnaiNuADHQn
S0IGNhJw6zSdkDyKRsEYCM2MHtvkHPPDs4BjiTpRJzf064RzhPJxGsVgxrYJ+4KGDW1nlKtA
rBxKvpZUQUOFOIWdg8qJJIJOzjKiMWs+aSrFb2sK0EeWAnSQvSULIZTsq4K2VAFK/Itq3/w1
6OHlCUnI4w68kgbXoF5GgGxtpoKxxPiVN6AaG1p+laNYtvQWjQA3iTrC2QfxkKKBtABKEJJQ
gE6OazxOhvCknCDhSdKGsSB4qH0tAHCB5K8QG1JGLOyHBjbvIc+ttZGBzRccCiy8Ep8uEL0l
lzxCHMQ7nlslzlT2yHeG1na1/WhZOK35OLPilRGeSsBPiFK03sFaedkgFQWoK3rN69BgGEHT
vulJONb2VHaN4ecc3nkrG1qGKJJ2SAogkE4pW8WrYcJOJB2eMUDtQUCUneuQnkA4neaznQJw
7w7zZ8VHNnX6JPJ91EYhQGLXy24MadAJdGwsa1vFYg/SeMQNhCTjaDpCVaUnPqOOA4N6a3ig
fMKIw+5c4Qs4HDn5dBTqtNKIKySfI5s4N+u95vAc1jvuhIONpO1J0UbBVvyUMKeUDhWfoN7V
ve8c3pze0pVvWyQcKTtQIIGAHAOU+wG8KcQNlWH2B4VwltQ8QrQBAUT9S1cNqGl620UjGSAR
rYI8SoadIOJI15cAkBs6wL4DugVbKVq2p7A4dIXolR8vLk4QPBCgMW54qKxpT3DJIKySres8
zvzwD0OvTebx3AScb4K97QFbI5Vz6IB8lDn3A9le/JxSicWonEE4CcO8UdlXJIzWiOM16eI0
BhAwgYDrPIZtAJIOeWI+rCPTwGJRshIwa3+nBDgACT9KVDSCABwSrYSPpUeeMcOzwQ2oDFcl
Os1ydaKQkuD6la06vhk/UokqBIzyO2+T6H0Obx5POsaTwQcSCcUDs7zWDWzg9sPucJxWsRrf
G1Yv3WcT7e+KBB0QcA2E4fcHFA61mh6DNYpRPoN42rY4PprGhpTx4QsBKPEBftrNHEq+knke
yhwkjSMPJGAbw70vYKvdRPi6VFLPuUq2E7wjAPEgYRh9TjvuFaxtZGFzEkDOMIwawFJKtYMG
tq5I+1SwccUCUKGyRtzWnlA46Rg14pIBU5spXhPKFcBXKlnyCjtw7APolseAOHG2vMHg7xof
UpP1D0aG1OfalCfFGgFj1/8ASecUr6Vk4g8oCsKSSj3QSMJ+l06K97UTpRJDJO/I+SN7KjiS
fQYRmvQjh5XKVaxr2J+pvWeIB/TgJSNqcSAT78adGjoDF47rTYBK/uUkY+gDHkABCEnAkFSt
DEqG1HlGglPuTyTytQIR7/iGBAAU0Dn4Botaz9sSUsDC2BnicGMsgpDSRjiBpKgAHPpVjSQV
FhOEY4AMU5wXDm9Y3shGyQDtLZwj6XABhGs1yEHG08+I80cnx+rx5Ga9Rmxjp5T7tfaR9SAM
Ot4RoAHZB3+uicWDg91bGLSdNt8LTorQdONHFtHEt7z8Y2pAThbw6xCQR7q0Nn3X7IObzeeQ
z3zWE6IUDmsUM/Vj7MWMQdAL4VjP3nfo6eCdhxYxLmsSs6SdH8nPln/pdxXvrkDG0gKSjakc
lSdHWe+D0/X0f99bxtHCvdA3gSN/oocAHP1IOIIGOObwJOFfli1eWMqOl72okhayQpXCXCCp
RIUDiT6BOJ9wBn6rIITn65KGsR9useyPhxeK+5j7MXiDnni8Z+7fo6rgqBDgxJ0EpIBUQRhx
R0HSQVcegPHsUK0pJ0T78Aj1T6vHN6xvkEcpwYfZQOk7Oa5/XfJAzYGK93ABjQw++hpRBC9A
J1hWPHe/VGHk7GHF+yPc++SvZv7cd9oowg4rD90c/QcVjYAHnvFgba+4+jp0n9HBwFcJVsHX
kQDhwjh0JxXjiQDignAQVJCCpOsXraCMGa9Ac3gx731vGkg548pRvEoBzw4UnQSnea5CdkJH
k4kDCnFIT5OhIxoJIIHlwEr0MdAGJIGHkADRSMIGN4r7j7/qTsIHO+QclDGvtx7hMZJ9FYr7
o4+k4sHEHPbHBjPKt79HUkgc4pJxKeUgYlA2oDP0UE+K/HagnAkbXo4lI8gnZAxYOg2o+mvQ
egOPjkJ2UJO/E7G9p3oE6IPigbw+55LY2p3WkkAL0C77M4ocgA48Rp7kbGHWt4CMWcbBxQOw
g7KSCsfS37/rkg42fpx88R8OKxXCo/2AYr3GIWTi96jfeTgx46T5bDiR6caCR5KHHOEcK1sn
Eq1iz9QUSpPl5Dy055YFuHE4BhGDB6PnkcYFkEqOwcCjreE/SneKGjrBsY7rSfZSdYrG1AYd
Yr2eVy4BpA5X7AbA9lbxGxi/u0So+6zw37n3GSMR9uP+0fBivZX3R/sxRwg4lzxx4axgfWTn
6LGwEDToGBOfo3ra9aPGa4Ogf0AxZ2obKglW9HxIOm0YM3hwZ+px4YMHOeWilQ0D9P6DWhhG
aw4SNIxR3iiMRre+d8ur2pat4lzkq2N8JVx57wHWH3R9x+5Z4b+4++Pk4g/Tj/2x/bFYr7o/
2DCcCQcLadON5GP/AGZvHxs+J26nWEcJBIbBOLOwvQw8A+49hvZHPPknZVrYKSMQjZGe+EYP
Yej49EZ/6gDpP2hP0oG0tJ3im9YWzsp48Dr2KknbiNBkcgHeOaKlhICEjFAbWlG/p2vWNnZP
3Nn6nNEuezf3H3OSMbP0nH/tY9FDDypjlGODIyvJRGifZsBLw98WkEJJ26OAMa0UtgYPYpG1
DCnONEDY4J9ySCffAfTeE5xgzjHxhGKQcDZzwOBB8EIJSlJ00DhBBUDvRI2rW80SVbBRh9zv
CkbcA0lIwjnwGyNFQxOEDN8n3Xjf3H31krG/tx/2jjgYrFfcz9mKG8iehGAf9u+ccUQNkhxS
iBjf2JQTgb+r8eitGj+Hefj+lTSdpQNn7gMCeCOANlPpv0Ho+dHeA6wq5CyMQv6Er0BvSDrC
SVKJ2Qc3sEawjnjyRrfG8KuVr4SrRUdqKtlR+pWD6sKcCQSWsXiB9R98k84j7cf9o/sMVh+5
n7cV7xc1hGA/9gw44eCo+K1EgA41spTsFGyopPkpJ2Uk4ASkt42kAkjyB1iVaGBWiM1hwYN5
+rqdk8YecUdYEDSB9KEAhONjeFIxWtkYBitb1igM0MOEcBeiVbCFYo6JOyreyDiPcg4kDYBx
0Yj7iecleyN+GP8AtGHGKxX3snSBisie2+Dm/wDtw44rjXCz9KVaxpRACj4tgkqR9Sk8hOJT
wvnEhJwa2kjQI0tYx1W1D1GawY99xOs1hHKQCEpGkJAzWNjD7lOidaTrR1nGEjNjN5+TELIx
SjpKiMPJ9ir3OziRvCggoHOjtzGwfI++slbIT9mOjYjDQxWLSorbGk4rnInsRnuP/wCTXo6d
4pWE8H2T7AYMBUSSc5wD0QnkJ2EDeBPCmvp/Hgzeb9B6P+/qBvAnAnY/VHJUMWMJAzXHOJOs
UOSBicHs0rWKPAJ2cB5J2VHEnRLhJ/XEnlCvqODHcHtv0Tm8Jz8mb3m81sxVEqObxlR8/wBR
jnsRikaAG8QNjxOeONp5I58cAOKB0loaQkaTrBrOPEaxPpv01n6PJ9PHDiQdAcJBxQxHur3V
7nFbIB2BxhUd7xJ4BOkkbURpGvROtk8qUMQdFat4lQBChiVAYhWycGP548aw4MPGEYRoj7fQ
AD0cxCdKPo77rRrFNaCQTiWzmucSdE72nATigRifZI4A4IwgYMHp+mD0d9xg5BxI4BxvPbB7
753hO8PIAzgDNcjAOEt7LjegltO/HhKBtadHx5OKGgBypGsQgHCAMC+Py6DnOKWdLXrCvFul
J/IrX5jnls/mVhWQPyED8xz8itqV9SHCMLxOFwjHd7UCQrfgD44FH0QMaOK9+MKhjpBwKGkr
0AQBrCeEqICfTjDg9HhysjSiBgxOjmhjWxnO0jkp0padFYxKSQRvN6xStZ5YPYDhB5WngLJO
De9cneDCeArD7pG8Pv8A+kgeLnGEDFAaB5dUCoL+kL1iV6LivLCrhbn0hwDPP6lOEK/JrCvQ
Wdh37lp0FI48RoJTpWjiUcMp40AQAAQnbvgcUsaCgEgjxPsTwlWgk8YPTXo97uAjEJ2PLeA5
57xCyMCsSeT9y/dYwJOHeazk5reBOylP0hP1KRrPHnWBPLoGEc6zWx+pB2FYo5rga0vONH28
uXPuRznkMSobWsHPMYVfT555cqUdg6GtpJOiCS4D4/jOi0nQaBxQ1iG9iOgHFDRAGtAYvWlk
AAjxGvFQ+laSEo3pPoPTeDjH8X7IJAGDeaOAEj3we5BBd3tWJ1ogYM8TgScO82rQ3s7zXoBj
icSCc8DiU4RoqTyhIJIGDx0gjHFck4Vg55DyUQVoOEjY1p1GAYpe0hQxJTjqgcSQEJIA3h3t
z20dHefUQAcSk6ab2PEZ4fT4gl1vxCteCCPAK0kr+lwnxbSogehzfOsHGP4vQDetaGAYMTrS
RiDorPLpG3QMAGDXoOcGHQwjhBG169OMJGKxPt5HAThPJ2SkHAc1gTyvQOKI8lDkkFSSNk7V
saVrFawgbBToFO1AYgpASRiVgH8mlOOAgqGlaICuCoDEuEBBUMJOkkkE5skHPx7SE/SDwpew
FHSfU4PfHRyoDAM3iATmsQNgJwJ5UjlSMWjhLe8CBhScCc8c0M1iUjyKBvxBIA14p04kaa0U
gDTfjjmvLjyQRseOhrBrFDB7qAKiNkDlOtqwjhQwjWKQQQ1vPDSvHAnY8BgTzoeTiRpQBSdE
AZrecjAojFIUEJ8vEDFpwjQIHj9Pj5DxUAAlX0p9AcOD0e1tY0ACM3iDrArlB1gVhJ2pe8Ur
ZUdjeAHZJwc5o4fcnE+5A2lAJIGxoY5rSRwEghCRtY5SOdYEjXiBmhiiMGaGaBI+4e6zm/pU
rYWdlxZJSpWiFHBnjsNJ3gA2pABc1ogaV4+KfYnhCwlIUAFubSlz6fbCokbOtK8SkgKSQFoK
QhvYR/ydJ2vOcOIJzZGJwDCnAAQUc+OH3wkYlIOeQ2QMKcQB5K15I4OuQkbWNYBmhiQdqT9S
kEZr08Rn4zik4RwneAEK0dhB2pPIT9PjniQV+4KsQOBik6COSBhTi0aHhrFtazRzXCUeWeO8
WkDPHQ9ypWwT9IUSF+QxwEBZOkHWJGc+gwb9HvdQzWEDEnHidazxxn2c5wbxW8b9uMUUgFRO
EZ7kLwEYr38znkcK1YcC1Z5qz8is98UveKWcJOEYCoYlYUVEYVfSHDv8hz82EYHTr8mJc2pz
jA/hdG0OeZKDge4/Ic/KduD6FJAQoaSkZreKd8QXFZ5qxL3BGb+kq4BxYIxwEAjAoYNem9+g
zWPE7I8cAzjBwX1/SN5zjfss8jDiBwskYT6JSTmtEDeNuAKUNjeb4UOCcB9FHgnl1R36FAGD
0CtgHaPQ4rYGAYkbU/8AaPYY19/6DBn6q2QpI0DwMUvAMJzfohWsXvX6a5UMKAQfYawE+nvh
9XPd3WhhzgY6onNHAwdJZ1imlHBsq/EvG0ax4bwYTwwdAtKJDRxxsjGyS2BiUkksKOeBxbRT
iEFWFlWfiOL36HFkePicPGD39kYASfxqOKbVog4hJVjbavJ4HQSQAScbQd+BABwbxKCVePHg
cLRGa1gzWDkuNcftl4ppSc3tPjtCU7L45Un6TrNAFOAemsPov7nlYjeLPJOi6reE8hR1hxn/
ACb3gx46GBPliEeOe3oRikDDkc6O/SR9sXg6GDJA5JwJ2Qka4w84WhtQ8Rkf7vSQcinSeBhO
SfaKdN4MfHLAHnms8cUThPAz3xlvZ9OBhQDha1g5LmKToFIwkYMH/AjWO+6wrSVHBvCeVneA
/UPRR4b4cBwcF77R7Mo0BivZLiir0eTrGPQZIP0xh6bySecab1m8fWUiMsqRjidg+8f7xvWP
nI32+kn2i7/ETgyQPqY+7jD6KxStgYwjyI0PR9ZCk+xxQ4CeXPcpOeOeJGDB/wADjqtFS94k
55AYdYvkDkjnN8rPDZ+vDj2vFA5G9A4v7UnSvR8fSxry9JI+mKON4MlHloeSgM43J9o32aw4
4Pqi/cPbWSMjfacAyTkX/Fv0f+5nfkPVeKGBIONp0MGPD6knjNYFgLePK3dnz58sGDN+v6PA
bUnEA62QFHANj8ZBOAHFeyPu1n6vkaQPqSd5vHPtB+oa1jw+lj33gySOI/2nBkn3j/eBxkn2
jH6Dhx77ox+oekn2jfafSRkf/HgGSB9TP3DN+it4dnBs4gZr0f8AuGHWA4saUsYdZxhXvBg/
4EY8DiydBWsOHATnnojNcqHCB9W/R/EH6kjN459qfv8AR37WPuHpJ9o/2+kkcxvvT7ZJ9o32
69HvuY99+kj2jEawjHzjH+PWDJJ+pgcgehxL2lEnATgcVgcVn7gAurCl+hxTe1LSAQjnxG8H
oDhwc4ceOKO8SBoDZIIzy0DvaTsDF+yN+fo+eR9yRm8c+0fd6Oj6Y/J9JGsY9sO8k+8b70jj
JJ4jfbrBj33Rx9QHpJ9o/Iw4+OY/DebyT9zH3a9VfcyvY8sKsKuDzmsAwnDi8cA3+Mb2NgjB
6j1fHCxwzs4NhQ3tZG8bcKcSsEHA3o4pWPHakD60+xxz2H3eihsNI16yRxG+3fpIHMc/WPSS
Mig+Gax77mPuA9JPtH9j6SMj/YcGSfujn6geMIz8KSUtAEp1h4xR9G07PtmsJGhyVJ5SjkD0
HrvB6O8Y4FHGlEBPuVaxeaxKSoto8Qo6AkDeKTvHByj7gNZrHPtT949NYHAnCPST7RiPHfpI
PMf/ACDBjgGNn0GP/dH+4DN5JH0x/b0kHI3+PN5J9433j0OIVvNYcc2MAw4034j0WvPI55bI
Xykcnex6azeDBjnGLVjasQrkHlWHGU+IBxR4a15g+j6dY2dKToYcX7J+4em8UjeNK0NY435Y
2gJHpI94/wB4PoobASB6v/dH+4D0kn6Yw+n0k5G/xn0kDmN9w9Y/DgGHHU7AONN7PoTnngzf
Plstk+RJ2MHoPV7DziFAFA2ojHPZetDNDDieFAejw4T7pPor2T9wz3w4TiTrA8MCwRvNekj3
YP1D2zfPkM8s3y+NKj8rHpJH0xh9PpJyP/j9JPvH+/0UOGjpfovkIGykAehxas4OawAb4xPu
eCM3m/T9MdwnABiSNq0S6NYcSfRQz/1D0e9h7g+izwn7h6HFa0PEFQGtcRj9Po/yYp+vBkjg
c4hO1PEFIJOR/vHpKI8WBpPpIyMP+v0k+8f7x6KxB+v0VjaNYkceiUjONJSNfTtOiUHD6b9N
+roxWtgjBvyPu5mzifRWJ+/0d9knke+LHCPvGH01sgYQcByN9o9JHvF+/AckHjG/dX2jGD9Y
9JXCWBpOvSRkb7PSSeY4+oeiucY5c9FHA6c1r1Das8DngrPA4hPliRhTrN4Dn6n1d0MVziFj
aVbPkNu+wPKQdYrEn6teis/GSQfRWI35jD6cZxh4H6Rxx6Pa0wgpX6SOA035Z+MaU2CFIKcY
4UPSV9kcaT6SMjfZ6SOCz92HCcjoPmT6OYMU9gdwvawqOE8Akk7xJwKO836cZ7574eccw4yk
bVoka3oHC0nE+hGBhIKTxrDgJ2k79DgATg9sOeQOeXIGyW1HGm/ED0cPB+k616Lb8sZ4Ofo8
lRU00oKzWPo8kx06B9HWycaSUj0kJJxlKgR6Actq9XPb8ahgjq2WU7LKdnRJ5zy0QoDEEDEq
IzyVnO/Xfo9wMTratb2PJOtkjyJzeEYSBiOBhOJJ2k+pT6bxxeHP1Gxh3pk4ffHfbWsbO/RQ
2GkFJwnWFWyka9Bm8SNem8P/AAdwHf8AwSjWH0cVh3sHjNYeCdY2sJKVgFteikgELB9N+m81
gx48a4GtnBgIGEg4DxmxigMQfp3m88BsnEO+I/IM3m8/IMXrZA0kbwJGEcIAAzeO+y3EnAsb
/Lz5YDhOsUoKwjWIUPUnAc36bzfq8N4g879N5vN44rQIwAbHA3hIxw/Usp02pOIKdtlOEjEL
Ghg9P19HvYIzx2Ve4Tstt7ASPJSOSnnnSmx4648OEEb8RtKRikjQSnWxnGgE4vQKkjWs0DgA
1oAK9kcpc8fF4DRAOODatDN8gDYABVojYCVK4J4bViidg4Tmzs4skYnkEnE857lZ8T+hWdOA
gKTpISSPxg4PYp5WBtxGi6nQbRvGhsoCfJI+lsjB/wAnzwPce49wrkEpGtl7COfbD9gH0g6Q
neJ9/YqxOs2MOtbGlqGz4+IGJAxPtoaUnSQPpAHiofSMUOQPqI5QN4kaxXsR9JGFOwnfkRyE
7wDeBJ2QcXiRmsCN4U6Lh+op2n8f0uDSXEkJSk547UOR7qURt33cVvG96a4Ukc+wTs4PfDnO
bz9XfZJxIO/1HJ1x5YtQGOnkHgq+lJGgQAggFKxvyG3DyCNA5x4g8OjSljjWfqk8fpvgk4o/
S6fp9AQM8/qaVwkjajwHNgnCrhre/LG1HNnArPIkrxJOiToE4fdZ2f0J+k7KVK2P03msJ2Sr
lxWyo8MqOMqVsKIwnaUFWgPQjRJ9XMSjENbIRyEHPx6zw3hbxxOs1mhoIGigEJb3iWxst8qT
rAk+ngfEJJx1BSVJzR0RyhO81h9tYpJ0pJGBOLHJHJB2nEjCk6AOj7EHSPcY0cGawcFQ4B2N
aAGgRwsaO82PHY8FkeJ9vLnebHkoax3F7IZH0t/cN6502R4DBhzXpzjmaOJSdhJzRwg60dJ2
cWMHOBHHuQneIGJ4PjsrwjkjB9h5xwcnODm8Sdeh9sVi1YMUeVqG3DynEnWE6wHjfB5S2rRB
xGb4Ht5crO8SrWeWgSvF704DiUqICSc8D46ISUkAIOyORyTjo1h5xvyISSM3gBISDoYfc4ff
0Wrge6eVKB3n6J9mzsujEjhJHik8p9kk6TvATijvNcj319CQNOkbHjreJA2jWHWH2IxYxxOe
OwRmhixygY2NZrNaCuATwj34GA5rONJPK/ZA5IOtnTvsvnAokBesK/o2SCTgJGA7zfK1cuK3
iucbd8EpXr03idlIw4cOEcnjFewPKfdRzXAI8d4gcuEEjjArgaOJPCcAwe+jo84cAASj2XrP
IYffjBzgHoRx5bwZvDn6OYjG/cgYDwNYs8IHKRmxv6dj2Az9Enk84k8K0Uq9kqGDWwoePkNF
XCz5Z+gGy5wp5OsV7I1ppWinjE+zS9ZvDm8Jw+jnsMbKdvEbGvEJ+kcYjW16xOtp1oa2hP0o
SNj3T7qB8T74n2SODrEjg8K/RHuQdg8qHBB1zpIwjB7LOfoj2zxwDFawnEHea5GAeivdIwHR
OtLVsLxOwAnAk4GzmuCzyoaPj9TqdKdSAVa0lIKWgnODiQCEpHiMOHNcn0d9geW1jalA4Txv
hOgE+7mjgIxIAxR5T7DAM3yc3wo4TieAPdC9Aq+oAaQdkEeQIGeyVb8RzgxObGKJ2BwnAORr
CBh8cAGxrDretHXHGE7xA5AOz9q/tUMHOJOA8E4TwVDZPJPLnBcABV7IA0jWD2TwEHgYThwj
D6L4zjEEbXrejgB0BwN7UnWBJxIOynlJ0AOfckc4fY4MTgSdpSNqQSpI2EDRSPr/AFIGgONA
YNYk5vDmwQATmufDeePBb0AknAnNcn3HsoYBvE+6iQSfpKuFYM3zr0I44w++OqG3B9RxtQAa
WBiVaDavENrAG8Ob/wCCxwrG1EKUTijsEHSUkpbTy6MGgEjFI5SnEa2OFBPKkYRm9KAxAxPK
kpzX1A8AjagAoYFZvY1wjE4MUOAOG+Qr3Pso/Sd4kklI4UdEpHkBsFIzQ1+hGK9uCk60nxOD
Wa4VoDXBAwjlRxwg4547Ud4FJGNFI9EEab1r3wHD6HBjg4KsQ4oKVzmzo+eglYDYUSsK2EHZ
SU4sK2NgI9yT5AkFW9eRI9wFE4gnCOE4CNj2SDniNjWEbTslIHCQSUDlOHgDkNjhXB8PpWPp
CeAnkc4oaJRyAMKRniMToBWgXdeCvHXGJ1h4w68U+36KwnnxBxZAKyDi1DaSNIUkYF/ShXiA
rN+pz39Fex9kEnPq2Sc8lEFRAjk7d3g3igdr3sY2M1pW9EnYPsr2SjB7j3QRskefGkHRJ+pQ
+kK48jpKjpKtFKtHfG955EBKtA55HxIJCRwpXKQMV7qSc8Sc1gawDYWNYRpPj9J5wDNYU+ms
Os/VacUjHBycQNgIBzX0oA8Eka/Uf8COFDFNk5tQT5K2ryz6gFkgNEgrKsTnOKOj5HQGHf8A
wI43rAcPt4jCM0Mb91jlRJwDjQ14jQSNtaOEAFzE6GIGsI4P2q9vIYn3GtKGir3GAYTicIOH
WjogHE8ZveeX0+W8B3itHN8qVvFqJxZUSrANgI+kp4S39CNaH/D29HN5+Q6Vvx81b2oYFqAc
CiGUElxsjEpOeCgXElOJQdDYKkkYnAeAcJ8sViDzvEAeWudHE+7iDtQ+kfaPbjSRrGvdaQFF
BxtOIHBB0NhJTwNaSOd6wneKO82MGt+QGeySr6d/9fkPEkaQQcPvi84xWD3eGLOKB8t4lWIP
0nAR4o0MAweowYsY6rQaVoBRCluHfmdPOHSHOVrOm14oK8nziDsBPLjYxDYwISQdeDiRgA0g
JwBOI8fMkeWxpKhtwbUtewk8A8E6CDjB5c5WTiCSQTr6hm+F71oka0Od+OyecCedbwI2OQle
9clJCgFIOIGlFPJPGsJwk5+q8PueD45rANA85o+KPYYPQem8Udkg6aQcUjj8ZxtG0rbABb5U
1iGxss8rSBniACMJ2EJG/E+JQrS21YEkJQ35Z+IjPw8ls+Qb3gbxaNYpGkhvgN8BJwION72v
ezvaSQW1HOc9scHAPHHir3A5Gb5bxKuN6So8b2FHaSDsDRUOdHWuQnDm+Thw8+gIwEa3hd4b
XrB7jP0Hp+pxONezn2p+5vHPtOL9m/f9FfePcYfZrGfZPsr3H+Nv2/UfeP8AI5iccx37R7I+
0Yj3je59/wD1j3T9uK+5Xsj7c/8AUPdPuMZwe5+z9F5+n6q9nMHsrBhwe49kYfbBifT/ANDW
f//aAAgBAQABBQA+P5m1/t24yn22ZCVDAh7S3AGe61SIVnSUSp+PwbJuEmqnFXW4TsqjU3JR
LbrBI6xNqpkWnhxJIs7cWlRaKQ6WKtJlu2ElSZMpyH/CQHY8qyqI7UrrXWn2136Ipsey9ir4
FevslZ+wZkDS4tA0u/oamNawYlVOmRWKyzecj1Fn/sCod8325Uu9uT0ytVY07rfi72OpuIPX
5Qtg9Jau5t0+3LdrnIF9D7JbwrkX0qv/AD9m6pEVIjrckuQ36SDH6g9EQyz16qjP1rD63mJ1
ExApNvJ631RlE5+nisSbSK6yA0uuPWVzlmhZlORZ147HRa0VrKYrYNvDb69IvlHrX5XpDlje
yLSHR39nXlD1u5Fct+xQ7ORKsROv7nsFkeqWNm2XF2CVdindrcpqq5sIrDMmyjsdNl3JjRP2
EqsC1+bcx0EBLsNgJZBZW5HQg67qiwiWFc5fR6ZqTOdrhFlvx+vR+w/wMw2AkwIFiaqfEs2a
UQZbVjbxbtuVOqrGHlbCXNMqvdrnLmjahUNRR/y9w1QTHa56odbT/rqkX8Wr/bSrGrdq36Jh
mXPrKOVLXT0Mqc23DcLUStekusMym7FxuezaqffaXTTextVILIXctdmY6z/IWKJ1e5cmc3Fs
XqFuPeo7Jcm6f7xb081i8oYV5NqkV1sjrbtTdu9Ek1khuD19meihaon/AODuOo2f8cuqe/iu
twp0t6tgwZVyP2TNs9Y1P+tWt5Vq6nY2yJ9rPmRHZVXYQ4aqKbUQ4Ue5r09VQGVyLXtEORSd
f7XHrqOLcx2utWHd4ki4v+zPWNv23sNhbN9HurKI21e3Emjvp9y9R00ixLy37GX17rT12uoq
rfsDFK80YqEMNKxX5PFoKbSFvhlDQCu4uWTtw2zcDrrLa5GQqmVPHVYtoRNdmSLquFl/AuPT
11Tgnm4vpcyRY3E12UjrVpGrskKU+85ZNO1tDLcidoM1SoE11UKzrbevg9prrisbt5HaqwWX
WrCJW2ND2GFDtOqdij08JNsGerRbhgWnXbWDTzUdqkDtLtjJfdpO1Ctpm/ytyew9sfuax+/s
nZ8W0mwX4ly6OstXM97sc+/We1SLiUex1VrcV8L93bOdSR2a4e6vMmWb1Q1ZXCK1ky3aiRaW
H4QtpgqMNT0RyiSqQ2hybOVFTSX1qmR1SyvALKwvhJ7JZi1emVsXsQpI/wBFchH0zrJyZCpD
et9bjNWS0rnX6uw3abF+b2iZ2eW307r8uxlxa9P8JZQjHo1upQ/JjQ0U3Tma5uN1rwcpJCVB
xhRDe5brSyWV/gWWGI3i5NsZ9pMTevIoosmFAm1d0iG71jsbVFHXLZfsKuzsosIf90MP2sm9
nTXJU6wTZzLbrauxNxixJWt2VLdb63SzP9qciRHYsulkIvet08aw7LSddj2cSBSpeZ61AVZW
ZrH0XHXqODOhNV4/YwYCXreloa2ylIo6OP2eS0BMLVBC660/XRVd+dpn4l+qtk9hiorDDVKr
G/j63mw6/uUm6jSfkOX2NMfttJdv13WJloX+mSLdl3o93MiGnrLZ2FTOWTcyjtuwU7qjPjOV
HWZtTXv0M+FFs5MxAuFT5D1R2G4jTunWc2ufs4UxMnvNn/Mvdip5PZn6p2DMS+5XrQ/Pr7Jq
JQU/YpfXqZy5fkJqe6T+0u1/ZFwrWmvo6ep1F47MidXmuVll1JyDRXnXlVDi6+H+woaitsHe
ixGnJkljb6UFtYDhjIfMeP742pSU302DJtoV/VjrVPcSqq1RbgzqXstdVsMSXWhQdkVXwYxb
S5E7JPV2Czu7iXdJl2EiypJlml6FH/fpbcjxJSevXMq/nNSIM16rtxc0tUs39F16RNramAhU
OsRVvPxaynks9WpaGxrqiGxOCurxk3XXevUdo1U9fqVXjtfHNdP6j1mrgzq9tDHc6qkjVs2J
1hztEpNGqDaV3WU0fZa6lYsKWr61Pu+zDr8a2q6/rP8AqbkHr/8ArMum62x0y2dglVPQR3up
hivJ7RBhRqqeirTT9MtWIL/X53XEWbV7ATav3rKemdg7JHlUN/Y18+dS3Ad747eKj3fXr12t
r5T0pcidLM2ZYWRloqextM9XpZFnFm09j2WRZzHbpCH12yGKQidOgykpqbyJDj1d7T11dI8E
pgdbhdTlN9FsaBFt4q82lBK0gKQh5bCFHzDDryZUmSmStwQFx2UwDYBirVYdYRQPxq5zr8iX
ATSt10dyKXkGoXerhUP+0LYrJFpEYqW7BpqGhpxz8SaxBb7hJcjrlNOwilz9qqRQxuovV0VP
WEVtY3VOyquN1FedUgUDsGLBiyTcoqHLrr1T1+wgQ6mtckwKWtfoI9F1xXXrCvr2a3uFd1mD
BqqzqTvY3PwNSn19HT1zsMbr7MiCiiTcXqKZFnVr6mjrz6GkxQ5TJrQtz87MCQ9G/jZTiLSp
soke2hyILLEWY5ZJr7CTPFZYzlR4D7rbXX7J6zm00qPNb6m4/wBil0jzd4YbqgUeSna7U2VD
kMRK6iRIrjRWSV0nWBNtpFY01YN0biEVcWqhdyLgjVHZYNKqm7rCro0lT0d2i65a1dW31Gzd
ZskfkdXGjPrLTSFR2yhtLgQI7UcPPyzVNVH5mX492isl2C115vOlN1LtdDhdYDNY0wzQzFx/
zdffqXptNYdeR3Xqqq1s9E/iPJh/rj8uMGDIYX1l35HsXaRi/q5fVVWlcaxPaKUdW1Sr6sKr
qTNXKturNULvYOjRqiVFp6iqmQe7wa2JZ9W61SWNTS01XLu4nXKd/q8jp9E3U21XFgM9i691
2Pa9drOsT7p5XWP460r+tNdeta3pjEHrIiuW9qxVG+opXX2uoLVDcqZF9QP9Oakw2Hq3tLcT
qnWeyfwknsfdYk2m7l2qHcsTu4sOdirb2TGuYfYJH7SNMaQ7W9jSLmwvoku1mdnjP92l9llu
9onPy48qMlcdyY+qS7bRbOPlbX2y+vtsPlEHqyn+wzqByNZt177TsbrcB/tbrEZNZ2OPSwqj
uxitKEd0sUtjAjxqftM4RQ4kPISrJXk3CShQYUFpbaZCZE6dAl1yXa6M/wBlFKqxUqIp6rFE
ur69KpY1KJteaycqpNshNO1ZMnqyr+pX11FSuNUqfVEaaeWtTrk9dQJ6wEPNJiR0/naXMgyI
bQZNe8049DWplLcmYGIvn5NodQCkQ5MyGiNDkupAmfhcYmNLWr9xDDcl0wk1X73837xMk9fL
a3+iqTBFcHYsyImZERGEPTSqqeuiXXpfDBQ7+LKqfPgXnZLGTPo+wXCrCmo7SfXyIV/JYs2p
nZP4SrcfcsYkK8kdrs0XMuzmwXldmaiS/wCeV+5W4PwNIcU5u3r24kX9i1/GLbZbDEwpmNyE
OKW3IYjyU0v8pHeSlKV1UmFZtxUIaIKq+d15hysZpItW4pgGEXA6448qKwsbSSGkpQXLURwu
XUGM3dUbdZa2XW3a2NW9dqn6GhoquzpUdeW5Rv8AWoh7E7VMTu11tLSL7x1Cpo5tV1ugpLJE
OgrZZhsxn5tr1Slg9s7RWU1de9F7X1XutjAi171xX9QrlTuv9bqJPUun9deu5PTKq0FvWV9m
5Hku3AouzonRoFIJTNnWylN1sJ+ErpSn6j/Xp06ocRKndYh9h6xbdYiT4yoqp152fq0uXM7n
1Mu9btq2ptOodjgwH50guv3PZa+zlSO4RJHV6O8i1lVQW38XdQe1OROzdp7Bbzuq9jur2f1/
q9p2KNBRfXES6idvu4lXXT7NNz04WLHZlvOqv+9dgpes3HUvkWQuxeSYyHU1CGGH6Bul7Aep
fxFS91BVHHsumKiRLTqlf22PadYds3nWTNXb9OY7ZLsuurg9lR15yn705WLoooGVrfXY9pXw
KCN1kveIjIeUFuKEZhP4ZAU4Aw04mXaJmIsrFh1TNtFtBa3TFt4QKee31utp35EBqFKdr/4a
euc1W2ku5T1mW92Tr3XkSqKtq3Zdd1PrcqzrWGfNy167Lg9g+V37BXYKjpaaPrLDLchpjrva
Gr+iZuF0HVoV7Mlddhdkft7zsLtJWXHbvlOv6hQ97j94quu2NpHj11rIi9XrX7dFJHNi11dc
h5I7K8092KnnsQV1jiYD13Z0tjZWPfOtvOw1Qw71q7iVbq3tDtt5HuUqsZ0rpLDNt/E9fcku
X1NDtpdv2dywFF2Riw/hOu1kibWO0VfDuINbBkdS6rKpEWHUGustzu8WMJNr0WlHfu2doaqL
3spl1Ja7X/EhcQQk9ds4sWPTtw4yqGAzAXaVlfQP9oqaaG4667+6ZiRKZPZ1xIv7e4Yog12+
r63WBv8AEy9Jruqp7BAgdTTWI2AqKjzHi3H+15CXEKSt0O2yxYOzexonTL+2iWnYO1WKrCyp
ux08PrtdbwGupouVq685b1rnaqW5ro4s3EOdjpL6sr6WkuIUGrorerpOvNuy0R+3fLceD2Pp
vX5V29fSe69EbpruNdUkCZXJ7VQ2MCJ13p1pCh2XU7HrcOfFKcsbFl2LSxv9Y+TuuKdgxR8u
dHoKKH8u9XR1rpPZ+o9k6rWocZvO/t2TXYaJFmipMk0ztnLVfM9qpu1xosqunwM6fHnyXXFr
SLD+RZE6EhrrCK9UmgET8iOuVFMt/sdDWt1XYes1FPW9RrqqYmw640Ow1lPTjqfToddOvuqw
etyIPyxAN58gPVXReuyPiegpbqxWmrVGso3UotsmT1n8dk5QihYfoW6uDKo49sj/AE5ywpVV
CJSkoQ3X2ddHtZr0l2ZbJ67Hh9vbpWWUri7vR1ePZIb6wywuQUlIbZQ4XSxHU6qQwpaUMhDz
ltHVCejyS0rtVs3Y2M16tfm0FhSw+s0tj1dyhpE1RoYj9PIveuRo/wDs/aFQFdhqkUj/AMd1
zVZ/436kKI0s51iOz8uVPXev39ZDr6mk+W+2fGVj074vjg0K09Jmdpo3Ktnq/Q36RVv09dQ4
t9Fc9ZSVSpNP32VNPyvC6j3Htz/Xur08KFVWkiB1vu0hnqnyT1tt9zuHcXpTUyDK/YdW+TOz
y7a3+PusI6rCuJ7UynsJ1XKjdZ7LTU9PRWtZd1ljYKfm33ZLCT1ylsZyKGxgXdx1uL8f9ru7
d74M7NVuS6f+xdXE652v5qgl9mW49IcT/CwXpUV/raa1zPjNmmbtpT1R3q/rXusLgMJkPLjv
Ij2Dyf3K3jGMb96wxUxrqxhTmbi3aueuXPYBOnKnx327e9iW6rexfh2/anLhXb7WRYF6YuXI
uu4srtmrGMzXpCkAAlUhg/ij/wD5K1NuJQhBXJs7GZY3Lcpn8fbrhvsNtNtaCXdtO0BqGnuu
PdZix+rJSQ3IXDqmrG2bTt6JD65Lro7UL+OgNVrrTMb9wersye0d2vevTrORL65aW87u/Uqq
RA6B3R68mtMGNYuRPGVRs0IfDEZSO59lgyV/HFUqw7LAn0L4dYpWlzpNdKhIqrv5C7T3W7n9
Z6v2e07X0t9qXTGo6iwEfPVvZJ7Bc9m7L2D5E7nKSy+nq8SZ8kd6q7dh/wCZ5rNg07dwe2u9
RX3G57IPi6/t+x9fompMy37R2GloLy56ffQolLUDsb/yml/rED4t+PbaDTfHLd3Y3qurqo4n
X6u37xB7xbDq8L42suy3Px9DjPOwp3dhD7JN7x09Vq53jrcyLH7rWR4k75WpodvB+autRZHx
929U1V7aP2FnEuu0TrpubeO1V/a9imp7hYdgnSVQnXG7yo7FExnr9xEr20hceQ246matptaZ
DpdbW6MYQhTlo7Z2Fql191vsc2ZLsYLNn/IT/wAjb8Kn7PX9Mo2eyv5JektLhszZUlsKMmJS
WNgzGpJz9B1+h7PHid8mOo618IVT0SZYGQLPt3cqLrVhDfjSa341iSpHZkV8BT8bvkGD8j0D
/VIszufYayl61GrE9R+Our3TfUagfK/yFTii+YY02FF7D0yR0r5E+T+vr6J0KkrLH43+Q5NV
G+PK6wjsdD7XQ9dvk98p7+bSfEddRPfEXabWgZo+hXfYoDNX1um6/Rd/+ROix2pUzuXyZG7p
dQaH43+JK5cPow+UXo1jddTsEd0+ce3dMh1/xn0PsFl2D5V66jsaD8y9Se63WUdzaW8D4r6m
HL7rPS+wQ73r/wAd9a6v8RSKGm6hL6p23stjG+JaJlyL0Lo6FyeldN/hT0Tpaij46oEPUHRY
78zrx7TFmdprrWvt6ir7I/cwurzp7FxUWcJvsHXZkN5dM2INxRVUaXAqKRSfxOLS4pKkOpb3
+NQHlEBLoWJ1z+Dtn7ryZv7huTbSrFyT2P8AMtTyI93/AOOetp7G+ZpmIfrWpcWRDgzZEmrp
v3NdBQXKGloqyRUfI9R2W0n9cqqSK/aKhuq7B1X4+vaKt+NGnGeq9e611p952IrKFumMuJL6
6ZvdWZ7NrMYn91s7a0647CppENmRdfGdTLnf+JrefPrOkdNqaylpflHp9jXdT7BbX1fb0rFU
8thb0m26+32W4+M+lz7ul+IPjp21s/jXo3Yq+P8AD9ylFT8Y9GoHrOd1CZ1r5B6rdzLmN0vv
nZGurUlPSs3nw3aLv2fjiq6lPpKdy2ECD2L9ut6a62tH4rCb1WPXwldMkOVds0jund4HXf3s
dNTMMOlRezJ7MrscSS3Ku/4WRHdQl6LeybKpZ7m1P67EsbGLeQbVub/qNo5c0vUXLOW70uxi
QezUbFWY/WmXetv/AB1SJk1vW40G0bRHEWSSpSypSm0NOIS40HWWvAyOuTH7yBEen21nS3sj
sgoeyG8RBWuwvOjwzBqejQJlLY1q4cio6wuyym665Yy6TrVXOoaqu63E6z1bolLZVzldVMSO
twYr95aQqpuRLZq09LhwltdRgpqZHY6qsrX6Pp8uuT2mklxYfyBWOU5672K3jzOk2k9xyr6D
bQYl7fONvW8zsnVn+sx7GmhwkWlertcXtEGNL6/2VmHR1suFW2n89U2HZbrt1VcM2MiLIV1m
bCiJbS0mNPmRp9fY2zEyjedmGitplm+21cXMay7FZW6pPZr+baw4kt+OamzsoHV3WihlwszJ
1hb9it635D7veVHSfiLrdnFo4ybeV15DFsx1+jTbrl1sCa5HkxrNnq85h9hz+MuWVpoOzmwp
o3YnpXYmbiPYUjdzHuqlrt67FLl47TWVZ2qGZ1NcR6+T0S3kMf6dOhyfzSy08sqS2lxS/wAa
lxwttKQ14i5uLFdxCcmsy27ywFqbnsaJS/zk3srsa+nwXrqLAQ1KlSaxueVsQUzYa40pqjZ6
1Dd6lV9Hp69p+FANjU1ldLtVw2WURago6U0Eqh1/k5b2FVINp1j9g9fR6fq47iqA1+z7T15M
OvuOuUEeN1lnr8nsF7Eg1di7Ho0daEGvRWzhMPfKuK4m5ilMfo8itYZtOzRH5veO5SZH8l3W
G9KX8asOLroVWpfVyY9kO7RUr6b/ABVk31PvlepdP3CucCu/QpqM7cp2Qrv8Z1dFTomL6wgu
tyu2yXW7z5U7vO6/8ZyJnafknunUWK+D1+ocaV8cT3YUP4/+PF1zUfqciM1QWC6//wAX9sDb
1jYdk64OwPdrhMdvobtknu1gxYWfUJ37W+pO0/sZ0O8nJ61Y3NhYSOxPXTcp6P35K/4PtSnn
AhZd2UMsuNhlKlBtbiQlTqURKmK/3VbUUR0wENW8iFTr7baREx59x1mrXA6pU9fsq9uPAVP6
7UVMqTWsddeqZsSlT1mdW0DPV+otpXUMVdN/KdfcqGb2tjUb0Ol/bJ6NGhQZsae31luLZxKR
61o0Q3bWwgVzfa3IsUVnZnIUituH64VlS2yZTrM8yLqfSP0TrDbbjtnd6a7HdGczOfMA9jup
N1ZdrtpF7edlXMbt+zNyJfTu3RKOJU9sWwww5Mrl3PcV21Oq7sTS3val2cS07YZ0a87LMu2L
fsAuYV/JvnK6lmWr0SPOmRJ3Y6ieLb5e/dxpPxN8T2TNC11y5j166WxZ6u7165Qmk6m9aVhq
nlx7TqUWppL+kao50bqrUWUjodWrsPW+swJa7zqHXk9n6jXRV9q61VVH8+7DgwuiX71exd90
mVr009lpP5Vu1r2aFpUVbigGoq46lR3WlfjWFh2GIqHKiqvJnbtWr0uNXSZMxuj7T/L2bU8v
XLFvIoqGmuZdcxHkOyIdfImuu10tESdVy4bQ6rJT1rrVOuXWRKxudb0lVHt7iHSSZUCL1BoV
0GBWzI9nUx2KKRX1qpdZEhyp1nRR6p+QiCUdw6/12s65ap663RV6oCbmahhUy+sqiX1SZI67
I6hNsKdK7HsfWz2L95FHWuwTIELsE+L16V3Hu3+tIgm86XFv/j29pYlV1S36q32GjchV1r2q
56+/TOyqhXS+yR+vs0Xaq6lRR95jdPrYvdaOhra/u0bq8aBRUnWXKKQmBHuexdTr4aO4/G/X
o9AzUdi/bPx3WY856Q512ZOfmK6/byYlMLV1qNNuP3cN55xxh6ysClyZIZVTNWgjTW5syzhp
ctLQQ7J6eiDZmIYF3KmW9JKqZcrpFgzFX8e29eVuISt1filte0PsfkQ4naWmJH52LR492sHl
SXkzVmbIk2w7HNW4HWHO8SKrr671T0kSFu08iyYDqVvOWEGWzCitx/8AU6WJGbqmm2nZHlDX
IgIZZbhoqIcRpguxC4RCiVlq9hKZDk2FPr7BDEZKJPXrqLQN9cnwqgOQm21OxI06z6/HiVLl
OwKOyqJdc7I67NVeiDYob7hSzY9+5QWCJ9z1+b16varXWJHXOoW9xChUk+yXETaTpNhWTKSU
pDn7FuG6mU1HcYTOpXIDt91i3r1WtO9TuxOpWs6ulQ0offrGq9m0o76tjp6j2GO2qFIaTYdZ
uaqQvoV6uz630x27iu1S3JFr1tcGFO603DuInXa6psOyP17HcugpiIp2ldca+Q6p6rg9rqLK
kZtY0rri+lSUpdf7CzTxLWxTBYx2NVpikLWp3/G2gNh1fBXIQ7CZAeZsEIt5U6O1jziWkl6C
l1Di3o8CX1J2riuiEtTzLKKSbXNrjuR5LU22hvrbR1X+FK6puialGM3SLnTblcGe2zOmdsdo
KN2+/ernzldMg318zCZkhmFa3gs3G5DBr7rukGwpne7zpDKLGVFZltz2Y1pNmrrZsy5XRWdr
OsGv9s7A5ZqtrNNf2e0tZ63ewdj/ANguX7J7q5s+0Rl9dmfIjdNGsOxqfgxp8i3mRe3vzUQ7
pEC6su4tNSpnY5jvcJfZpdtMPbbC/wCxyLhx6nmd7/1lK5fnbx7lVl2uF3D9tcO9tiVcgOtC
W925Lal9iftOvxO2vQXo80GzoL6LVdg6/PqZsHr9nHm3/XW6SR1Hr0a2nM9Jp/3bdQl3scOg
h2Fm1TRHOs2/V4dZUduq6ettbCpqIEasq+pKTKCUr8mnHCzXqj/kSqIuSkuMF+LkKxlUF+1O
YesXJjaHBYiLZ9ltja2/+0ob65WyKJp9T+qnpd0xX2X8k0jOxXF7OhPdh7TBpjcdrruvmbOD
NB2B6ss2rZK6SJeoVUU1jLprAXc5VDQ3H7RuPNU3Xu2b/wCxSrwRaSrp3r0Kw7MOtLbkOQbO
K/I6r2anmQut2NRdRaa4qLVvtjXSX3Owx+uLkUPfqq7gWNkjt0O67Ojt8KwjSL5UTrEbsAoo
fZhCsOl2L8W3T2ZiT2qPPL/Vu23iLlb9nBk/IvyBNUxai8Q93vs1m07MqpUZjrdS3Endj/dV
EjuHfrGjchdy7FSSqeRaR3nezXXXpkystVKtOo30WvbiXSoUnt17InM9ivWbG+r5Tkef2mdH
kzvjm6egyIl/NZ7m9Of/ANojWUpb0MTXYHYHLM1XeH1WVy+alVcxKqYL7QUZH5H1zAtIaU8Z
i/IjGW2yquuzU9kiXaVWrng5BizJkUzX1zXoHabGt64iyCW33akO9PuI9XJTaMGRa9gFp1+d
cfvaFHZesuOVkpuFURZSGpFZdLj0n8rGRS9b7G/W2z9ow31brFraxKWqdccW1aP/AJJbLFfN
agdjVTxYkt+rR4B2WwwOvX1TMhUlpVzW5BrL5jsDD/cRMhu2seLfV/ZlTls3COxdqVeQ+wId
mR43V71cbr8DsTNcrrE1NdaxLOLFvAzFUxLENxQZ649cdgPWnp65nWBczXKl12FddScp2pHi
uNJEeT2q+fkRu2dhsbGDb2xn2Mrsrs28qV9mU111faK9SV20RUtd7/A9gk3yizUW4n2nWu1K
nU1G/Pku9MtldqnsuV86opYU6tabqv4+wd6u1Q37/WlSnJ3UHI/Xe3dapypK/wArg8lqWpbL
Cojy0yVttspBNBbdfruzmTQx1CZXNUVNKiM2nanKa07BA7Z1yDUw7Pr6KxT0Ruj6XY0sGRqA
g2tnDsIE2zjJlW/eWbGtN82z1aP+GSz1q3bhJsLWerrPQLGVEtmuxzRR9avLKF02htrdlUuY
tx6XazpclPa+wiipp1mijZkNoKZSZFX2O8tZ3WbGyuh2Gdb3S76L2e6hWSbeajq3a7S2m2zs
2wkdt7VZ9jkdgYbsV9f6r/vJ6/FkXDrnUUdgduIkmexOpYNyvr9ibWVEfp7RN/aQ7RV61Avk
WsqFZ/vm4feI3TpUCwbgtwrbO6Q+3/sbWi7BLve2Q7uNaVFb2GX2ChjdyNb1mN3RyrYa7A9X
XUG7jdZ7dXTolrDaua93uUOe5eUMeweuItbAT3uzLaLeri0MmOt6rVUT3OtmLYWtetLd2lM+
s7dfw1qXHQ6tLinDJUtgOOOuAvIU02EZETVw+zKZ6qMc/ikMVDlI3K7HY0cm2q+w9Uhdfr10
wS4/AXF69NpY0lUmMp5b9Qun7FY9fi2t1d9YdqK1LBrmHevpVVWNHEfalV0XrPUbSqh2rsxl
hrrPZaqvpOj3tNAr3qusgwk2vWF2Nd2rr46j1C4pm6d01qIUd5plnvE2Da9Dvbirf7JP7nXf
7TA+RKuPMbtVf6x3XtSbif2q0rZVvNn0a/kepnVI6p0WFXo6309+nqYnQJlaidIdoE9qqp9E
eoSp0V+usbyjX3hm2rHO8UlohfanrxTaZ/eG5HWptpFk1Nf2MqpO19zgWJn93R/st32tV69T
92n10ml7JasUdL2q8g9W/fWIq7XsVy/X3thaTJapdg2uUxcSOwVMKTPL9HXPX9i1DhWVZCqp
kN4tKgQmqdx2WqvbXJQymNVmnFAnyUoBCh+zfQ06nayhkCElxuT1u1lV/YWOyzEdkEuI/EoX
bONOs5M+Tb0t7LgV8K3hQWU2jMeg6hfQqd1du2tuxvZdxCvpsuP2Ttl9Es60SVRKovqePX7a
XHc/kkmi6fLMCxdeiOS+qV9LYV1UvrMNUiMCYcysDtbZ0TvU6Ovq3ahdalPXlwLiFEu+l0td
08UzdPePUEKN36q6pAVEaomv9T7RUQ49b2atpIVoOq9VT3SnhUkyn6x0frVnR9c6h1y3Y6JS
wbpx1mnre7Qv4+R8cW7fUYabGk6/YfIDHVqN3tEbrlGezfn65+07BFqq3pN1d0stiRNpP9c+
QbeqekXPYKid3G2voEq/rXy05SzJY6VUP3MOseZsmut2ELsJi9jrLiusUdbH8G31XrDfbKCr
6tNSir6antNqz0n+X6zP6nDiJm1iaczG3J/YrCZOuJ8Ke1XVdNGfhOrQ466ClfigpAHl+Ufj
itgSepXaIfZOvXMVHaqqXDaoOmXcaFEurj/9h6pOfn1fWGWVdYrohHRPjuGpydDrWlw46Y8b
qnyG0pyw7DVLsKqAxMi/HUxiT/AdWjhPbHesSmeq/GbIfs7ivf8A5f46bYVT9FeW/wBcSWBH
EyAXo8+ub6V1xNMaOsdrFBMixXHeaqh09VQ+LdUesVc1lPVuVtYipkUTgrUxpv8AEOuw43VG
ex10OplUvW4nSf4SnNNHoqpt2F2C4h1jnY2K+Aqnfg1DLMqk60jsNRSUEzslFUUEyVEraNHV
O0wOrwKfuIqFRGY9A38d3aetPdw7PK6293CbaUMvu3Xuw1tXCj9xhp6jU9jSx16TPlrpe0NT
EwXVJZVMcitwkKrFSakdedbbmdfYs7KU3MtK++m1kSPcQ2uppmxI8vsFhFsLuRALVbUSKxiE
pJU/4tLeQlshLXIVtuGhtEjqNNXzbnp3Wquxfj0kFyB13rMHsCF9MC7er661dob6faSKh+rt
U9Q6jSzbGaxAlvwgzewepy4Pbq7Oyfz9fXdbbvT12F/JFjrNh2KP2SLb3sSs6rV2r95exFRr
eqqE2crqFHCtIUePHXGZRFRN68itTXUdw1BopyYCY0RcNutlLr3KRhNEZrTPXv5aljdLCGqP
p3+uQWKKO92VmjbX1er6lLTVSOtiu6pF6s71ivfo3KRubXuuNPdSVdVK+vKopb8F2qtnOsNz
a9HVJN/UI62+uvZhM9V7NRV0Fu3rURHo0Sljdccj17N5eigRcxVtRpLcZt0xa/sb9BFopz9S
uPIZgdhpHqZVjUPwJy2QqrU3Txj1uz6mOv1yuvu91m2FVLtKW0jxBEuaWP02yta+RBl9trnu
yi9jq6rDsqFpYDhkNfWt78imUBxrPMpEdpbcjrtWufb9So4NuyxBZefqXErRQPWjsummTW3G
pM9iCy08Kauiqdm9fq66dDhM2satu5sddp3SNCZrH639nQSY1YuljdfYj9qZH4+udGa12K5Q
I9i/DqYi+ssdZc65Ia6w1FXOWyqsa6Mnq/V2+sudeLNQvrVGuiVVrm0Q6Gm1pU20O962z2Xr
PZetV0bq3Z+uVXXGJ0RsW98qzY6df9fpMprikh1HXeyUMLq8KbTM1kSwgBqLc16LXp7ryeth
+a51mZY9hlWlSvsquzdYVZsViLGQmq7E1bv2Nyj8c+FYx2qWn/PKvO21r0a36zTtWbiqEImo
isMdDXEqD1CycWGbtqjYyDDZkyFR45rVoabTQ3VBA6/B7VWDt8W/hJdorytqlQrulb6pJ7FU
fxTnaKZy5TKgIhJ7Kl+eEKMhS5CHFstKZeUwX0eLYaPg71+jgPz+rUdHNDwZaf69Ag28bqcW
hnz+vCmNrBhVKaJyf1NzptImoVPrHKhqkWIjda8aUZ2Q9X/YMP1ArwqKhmGx1SdYxgmUqlCR
YvfnZkyolnHh9feqv4n8iGnIMqmbeg3HXmuv1Yp2+uqNM506E/Diobs4blExNRFmpuYka2qO
zLrK7rHazC69HWxCk2lja2udUsp0OTVSX2pkaQ4zHZSApLjulzS7KoLjs8JiPIvU9djS7RmO
y12WXOr6exs68My5CJ/XbeVdO9OfkMxqtLvV6uLTOzLqPRMSKVXXfyOKUHhVwmenNxIn+rOI
bdywFaiYY6JCfqaadUFo62/+eirD+0v2ZrDLtLIjLsW5jKKH97WyY94p094YmsMNVvYJjF+s
HCVma2+laVv/AJX3EKUivLLSYMWLJHX19TWiO9XNR6xXW1Jr36RqX1ybXwpanlPJsLBZpf2s
xL1FbLi17byEQa2ahybf26rWlbnS10bi7ZET9x29nuFw4/8AvIk/sf8AuC1W0el7A72KTB6I
e4IiymnlXKIpkyWGuzq6/QQLw0VPS2r3SKGnb7G8mtX/AK6unSX6qrp5V11ynobGjpqbrw6e
r9u9WtCjQOmwHJ9pAZejT6yusHaWthXciJTQ5k65vIls1fdf67ezaeppJr/TK2AuzmdeobN5
zrtG051OroZTj0OhiSu8/wALVzO5w+v9dd6x0ysr50zsteJNj0MttnskFqFbWv4UdNntFj44
s4a46e6iE/2ELlsd+qp5VElTbST2P46fnJpuu3zz/ea+7lxGIXZUpednwYvXbWXVIXaXNYx8
gP8A4myewU7/AGNvTdi4ErdbU9+2knxfUsJKD4KnQoMe9gqr2kqTEZj07i46aZ12M/QP3Qup
EywZk2tndP8AXYlrZxLSssJ9GGlJTEgfnfsL9HdJMSyh2/8AqipFgmvbrL57tS0uy51Qyuxv
W6aS3WTYEpum686si2YkSZZ23LrW+zSIfXK65lUkSkkzundOof8AYJsfrapHW2+sJYaoekQ5
vZut9Mi2VD1rrNfZdMNcyx1ztdSqH1r46qZpHRoj37qirxF6H1qzZaq+sRmVXHbVMf7F12XS
IoKqZWt9CrpAjWFTbUaEwbPrjPTKexqmp/Xrmih9nrb6jRfsXVYz0hm+jQLKPd0zXausXtRX
WltJhT7Kbe10/rtk/wCXS3B2CUu4Rdm3XTWrVuwhxx9np1Iqz6vS9On1Eal6gey17VI7CXF+
PXGmWqQRWXuvpsLKd0Ct7I/NgbsLQWN43H85aUs7BKMUtsOFDaBHAcfXDky7etasXRTQH5VZ
Rt2cp6oj2Ew1qZy3bFU+RMtYU6JSQFrlOderGJq4VfPnwPk61sq5A7r2/TXbe5NZ8rsSqfqv
+39sGOd17ghl2BXwL1LHXx1/tPebC1WiJHyOtyFI6n3Z60MTrL8is+Q7q7rKlPcO2IjDuPd4
ik977o1H6z27vVn2GDUdjc7BbfKFj1KGfk3v5Yg917TEVS93g9mhdSpJtzVVXWXZnXKD4+bs
6Gs6q3Pe6nXQbC47pSQqi1ouv9TcoOxd9ruuxm/l6U27175rCJPYO61PWvjxv5fIFL81Vaey
9k7Y31dpfzC8qq/8ySGJkKzD02mlOx53ZO0V1S5I+Q+0lMb5W7I7Epex1t7FtY0xEqwguxZp
eQy5ER1th6o/1zIB6smbXzqNuvTe9XbelKZlOWdi6872S3nq7HIsZCly5EqRagqFihzWM+Qa
LjokK2pEZqOcbcjU3beu3tXBh9Ss41c11me9Hn9PvZ0O261YTo3ZJ9lIk2HdOxzp8CutnqmZ
0yyXCkU9s7C6t8pLUGYMpxnGpaFWvzBaty+gymYyXFvJMJnsEX/ZvlbsD0y5cJcPxb1in7HP
kBH71tkuN9Ovv5Tr/wAkLc/gUBwlqPJU7F+K+vPxqXpVFV3vb+1SaJttCgvqNIzdXPb+vM9f
t0NtPOdH77fSKWDcriVELsd1BgBUlostSFuWCpAnIrZqo3ykVi5UUOZUod/mPlIsmgLf5HaO
MV9k+V0LNWEKKnIjzjHXuo2MiV2m+kUMZZU2qk61L7C7Z1E6snxJMytfsEQJUC/jdei28mSy
uyY7B1uNP6n2mhqqF28pkzOsX0Firqux9Irw9cVbLcnuNHJs+zdqoxc33YeqyItxb9bl9kjl
RsHnT+ZoteL4AcKPEqJ/JbMOpserwLr9jTK7E0ugft021I1fudg63As3bSS2fxWcTtH8TGjS
lQev1ttMsItVJdoPlSJ+Jj4F6v07sNV/4p6GU9l+O+m2lN8D0FZ2TvL/AMPfFjqJ3UeuWie3
usnuSAnw+GvjzuIgxvgD45bbtfgj4/lyepfF191aZ8nMJZ690fr7PYu5sf1z6KzOT8bNN4n4
1hxzbfAnX76wuqj+Is/hD4ysrJj/AMU/GbqJPw58Zy2ar40f+OpdHDum+rUXYexRqbrsu5XV
U06Umf2eXLn9go5/fUwPlJBbt/jLojXeexxf60wmHu1fCqOzA9TCu9RP631Nbadr+GoHZ4UH
qLsn5Ad/q5UnGfj5xlPfWpkXsrzqnF/DHSuyWbS/gLokqwmfAvxVJjsfHcrrLDnXo6+29gb/
AA2lPHq7BzpUFp3qEJpDlF1Cqr34vQGqexlx2OvuVN1B6W1M7dCqI0rsMKmXKYl0rlkha1yy
papKUoQolxBcK0OfkccV2FC/5no6btMSE64iTVfiYjQLedMuIEmSx2dxE2fES9eOUomyw1RS
7dpxVhOYjfJ76Etf1kbW3SE+KVBt1H9ZvFPyKVpWG3B+5u3vydr+B+q1HZuzSQt0/LvyHedI
rOl3krsfSHGGH43zFVOU8P4g8V/Ka220YpTbpk97rEznv7EdVhXPx11JPyF8lp8XV9puW6Ci
+L/kxnvlSgstOroBHqKOBYSqLrtdeO1VW1OdtHI05Sq2itF0HywoKtf62xWnu9x3FFCVkuQP
yO/PjzbZW2ohPSmQP7FFCvxpWkj5MbI7d0fqT/cOxsNQGIXb+yM9coPjr5Bgd6qPL6b/AKi3
W9gMZZbpojrtZ16FbOdRqWp8eso5n7KZ16dBbs1CAmvad6ku47dP6tJlpkV6ZLC0MyGR/wD2
wdbQqOpz8ay8FpS8jGwlK7QLVadbqW5HX6etfmzWGXFQOvkSLX+WiIkRXoKnV2doYLn5kKjW
0+KqKH3W/l1p4wv62Fz/AF/fP/WhP9Z0IPySkKAZSlT/AGFIR2D4YoBS/GSiAP7MeX8D8R7H
xOhJJ/sdBSrqvwuC98uhhhp5aFpWv/s7LctvOX/9aIzDdKk58oKT/wCNf6tL3UeGk21fNs6i
u6/drp+v9c7DJpXK0fvz1S1j9fo+o9kdqflf838h/WpgK7ssADxKDVNFP9hghX40KWHeoSA3
/Y4tBQUlXn82w/2fyD/WytDt0hJUfmZal9L/AKzLKeioKkq7/XqldeLjimocdciLSzkMUEGN
KkKg1lpav09fc2Mx+tv2IUij7NIsO3dU7LPZX16W/YVFeuXcQ0//AJafyeDbG1OLCXwlAxpC
Emw/aLn1nWuvyKXq1TST4ldW0zyunsQJl5VUdH/tU2DDh2DNZ0yRUNNxWeowqqBN7O4WGWfm
WK7H6n/Wwfk68kjTm1RP6ylLff0tvJEZppc3tkt5zsXUojUPpu0b/s4pX+vfFCUj4u5Gf2FU
2fi34MI/8vJPIWC4Zqme4XcN1i8/rqy0fipJGfKzuvjL+r7TP8N5qOWM5qur0W8gMfHNzMfc
clvybafF7VDo4NX3W26z2Ppcq8oP69dY7HRdscdViUuE9SkFP9jyp3y4C+rueH9ito8lBah8
ySG3/kn+uMf8fSkKc8vmEa6H/WrxV0l3fnIMlMOPOlsQeuSktRutCSvrdUvsQ6r1Nvt783pD
XY121q/2NSXIXa2e09ste5UyE9JtA7Y1t71ftjIUZYLpTEQsIC1LeD6vBPkHZqFruY8Sycis
IekIiQJU5bUhvxjRp7Ng7GcZegOXslDBWmsi2j0R0uy7Kd2WVa37P9ZQtorS6DNcWIP9Zlg9
6QvYjHyldkQoW/RUhvoaEDy/s622Or/Ef4U/E6+B/YZPn8TfA7iP/LkZICUsNuvWimv5u3AF
3/X1RT8XD8Ra+XEp/wDGH9VkMrjtJIXds2L9bUweweHRl9uW+xVXlj2B/rNpHoK3qipXS3aK
TH630f5fspfyJopU2G/DqyGx/ZkpQXHEvBrq7Tp/sMtplpuRKbYR3CcLDuP9cwlPR0tulHyy
SPjz+tAI6IsAqnLltVjjdww/1OEJL1JXTXGaHrn8n1npde3PtetVLz/YLeA7GdtaSe32Tt1E
ZL0jqyk39o0zBt4iwiYlKHHImhkl1P5i79TLiym8/M5c9TlvN9Y6fcuxbHoalNPUk5f8zcXk
trvVvbx3raj7U6mrrrpcDqaLkCxmXjMxt6fqo+KKN7/cvFC03X5BUf1rDyu4oB/Cw207O7Qk
s33SWGR09Rb8P7OnXWfjBpKvir8Zbz54+n4l+A47rnys0fJKCn9xYTaSJaWjaUXH9fUtq+Jm
08fK7Re+M/6rkfxK0hSrRTyovWbbtjV70p7tibBuXavXT8ftZ6DWwLw9P+TuwTI/WlKX4fFX
y9X90hhPgKT4Voa7u5W4oDkVfxPQ1PyC6ltKbrtvXrevt0Fy+/ro2r/RGvpa+W3lI6D/AFzb
8fjdShklao7dhMtHV9VsLissoltaRolIexR+oUFLY2jlay1JtjAW45aQJZkdr67MiRJDFQl1
+qZj2sc6koUEuRFlSpL6HJSFJ81NNhF6h9u/69d2cWvqVlM6mMVMuJ+GOtNjFTdSbBmPYVtn
OjVUSZbM9YqpMuNNkTLQSaB61ZjfGMhcW+SseVrsVf8AWdEZrtgUhLLThQ/2PyXb9I/cI6Qv
ZR/ZhiQ71b4wYkR/jEqUT/YFSj8Uf16SG/lpEhlxJd8nJH4Z1tcxgm6/r6Ft/Ep8w18pjXxl
/V3aKEtuFNslTtUz+5T2TrMZhzscNaSiMitk0zdfTN9U+SHEudjfTAEP4v8AgyMltx1xb1P8
k9ItrwBYVuPlF8odItu1uq8Bc0r3Xa+/Ugdk/rkAPj1Ly3VfJjCJPU/hamq6ToyVMoU4ELy+
RHctqWVGp72pmVyJNAuE50fpUqth3Feqjd7LIMIv3y+k+NnB+N5zYj9dXNvYtVBs4IeRPHiF
MrU6Xx/3NuoUsM+YuLWQ72eg7c5CjdZ7C/Szqbs8isugvwsXb+fP7FPnyf8AYqJ64ZqA9YR+
vRpz7M/rN1Zs2vX7uU1V9fs3o1ofxuKkJEyH8ZfGM/plww8+otPPpm9g2bnpIQnoh/OpPyPG
nuVvX1yh1pv6R/YJp1XxP8El0fK+1BktfkdfXDT2a3W67b/An5f/ABN4O+Xyk4lr40/qylCK
bxBHZf2rfXWRX/y7SFIlOu/vHmQ83EdR2aP035EKv57496s12ructaPyuo2r4njhP9heVNAK
Kfjll9f9i0LUoutNSI/Zqxdf27+vxePxg3+fV/WfyNFX18eBAdI8bSGmbFvIrUO1f6XBbuDW
9dhnrdJ1L/TekwqGXVO9fpj3B+roo7N712gRH7F13rf8S5WUJh9woodPcMOtCeVNfkYQ285L
YWXmFuoUVs/hv3kxOzQqgrthTSjYVPWUTu0SIf4JLNbbwLebXXsm6p2uwsxY67Y9arlzxKi2
vaa65op/Y4saEqyrHU967UxZ1nZ6Kxx1gKQl1tCYyGzLv1FFt0CPL/0ALLaTHmOlUeYA4040
38//AJHfij+v+0fK6EOlh3xS8tpMzsE0I/f/ANfGXT8UOR1Jz5dbaV8Zf1gDKaYk5YvzGa6i
su0t3NCOxf7TEQ6LCSLKOpNfeH42+RyF3X9bK6PI74gKQ2qP5p+MlKX/AGGYQQlhwLV8atBX
9i2GwQ+2f3Hyt5o+SP67kq+Ly07t5B8PKQVPKUkXsaQ9T3VRXw5U7rrwNRUwJiesyK5zqHxg
8yp2dH6UvsVA9QP01bEiQondJXTJeSWeupVfpoGp8aT+Ocl2R+5iNFxuT+RMhlKfIMIKu3Km
tXtfa27d7BctbHtPVzLe7tfSC/dTbSVIs5tvIVNg3FizAXKLdYxPVFXX2CWLnpKrFunonorF
n3BE+T2T5Hkyrnrn9c7u6FsFJdSiOr8vaYsiL2n47Ykn48Q2Fp/ss4+1QouLJDPR7vsUTpny
1Z9jlRvgQIc+UoSUll1WpRfDHa56im8/r+jw+Im3GFJ+Xv8Ar+Mf6vMh2AtTvlcxpEmhhU9t
PvYXWnZ/YF9bkg31bEqbdvpn4+rfJC1G+/q/LSm7ae8g1oL+LGPzf2EYCQ3pJz4xS0r+w8dR
DTzDYc+YXHHPk7+va0u/G481J+Wuyy6L44+RL7tdZJ632zu9tftyauVIfkU8a5dc6YVpidSH
aOswegzaH48PW2pvYL5Njd0L/WpFbFah77ivp5jojdZdj9ssuvWcutDpkh5DwhPJfckhv9yh
XmgBTCe1oni2Zes4z65ktanJcyO6X1PtpEdTTENlUkqW7BWjyhKXpv4+nt1clEOPfwmf266u
X1KVXvdzo51NT/1ujOuX6I5ZS44UM/NnRrCJ2HoUlxXRHEnX9lElXXKesft3rBmvhwvlZDDa
/gJSW/lppK1MqWtDrtHBmRfkamk09/8ACDb7fxElbb5+YG0r+NP6xtITX7SEz4jcuBGYvB2q
gTOasGluJT2T86Lesqv3PUfkVh5XYv60hr/Yx+P8a/Fs/ELrA+fj9KWwkO/FYCP7CltQSj8r
h+X6+bD+Qf67lSPi2O+4jP7Bht34ukz50tPxf8c3FLKYgtTewKgMi67bVQ/5VukjVEzpkOEq
l+Nozj8J6NNU10tx/wDZ0ZDtv3VIcXbwpH7jsdVc/wAzUNBc/wAWiuLJXIXJ8DKS2kveTzY7
lY0riazsFNEv+ozqFy+pryEjts5/p7UhmS07SzLupkdi65aUbPVaqezE6J1+yTU3cS5pI/yZ
07uFC+X+z0MY3vaaRXbfkRinsGfhbqn8D2FEY6dQ9IzsNtQxu6U8unlVo/B4fM9BVXlR8fU1
HD6UiBWuZ/YLra36P4T6x2CN8l/gQhI/L5WssIyU1X20P4qhMV3RCsKR8nwJNl8ffD/Varr3
TkbI7BYVdTCl3tcjtfTe0UlFazLVuRBu72vvJ1T2iQx1n5SdaPY/6xqU52dASlSkl5/4bEY/
PyUN/kSQH/jFiQj5/W44gxZKFv8AyJ1aV2aB8KUXY6TqTrTgR8ldbT2XovxR0Ko63DKZRV2y
Vas0DrC5sueLCHJuYNhWXNDW2qUUxmtuNqdbZ60qd+KM6hLvYYwTJ/aNreluKmzIjTjk5swn
lxFvSXLBt4SmRsR46HUdvkRrR/rCIc2r6FAiLhwY1c72ujZp3J78KIa2JDr3LaBWUkuvjw6C
TXNtsRHna2mq+5dMpKR6obhMNSuyopY1z2Rrr4rOtpoYfam1fjZS4fO0l9ePdGu59eVauH8a
ZESBNTR1RqalKCgPdjp5fd/j2RUq7GdKQEYqfQpj0c+gRZUlpVqYUpxQtIDVhAra6NXxghak
WHduttXncZ/Xpln0m869Q2DgSY3YLWusZXW+y08XqNfD6quv+LBQxWmXdLZQG5Hx3Crw4+Vp
xYPj1GdVS+yEhSGkgKkdijRHuj2TtfOacfJcQpbNFVSK5kJJXc2KZdv2CIye09joosZi2Yhx
5VfURJ0angV1szIHWHazq8Cml4YjaZt/SQq6vmVqYfYOxJqkdgg/iVN/LLZeaeS43OIMhpba
lpeSlHZHnGOyVBvno1Em3faraWaO1x6mTI7DOob6omPsXLN83DkS2KjrsqyoXPwku9RmOdm6
Z15d1n7qQyntfXzUWHcqSPXuV1bXxe1u2MJTUTuHVZEm7Ykud77DAjPfJTfaTHRVdko7Yyr2
qiRO5Xk1XU6mBXKtepO1ke+YdjpYkdh65Fm3DcGFdt1C3Jl7TQ6yC92iljvJWyUSn40JNV2q
ksbOgh9aY7n3wUEd74yRTJYfVCbpe5yety1dDl9ZFJWnrgrek39FCpBNrN/v69J6m3Fralcq
M5jlhCrxSWnXldxkyYyJ6wHH+zXMVUiJffivqf5JdMxi9rJi1SGFOXPbZ38l12HOQ/Z1sxd9
b0DUiB2SDGrLFvqHWYVd1ali2CajrdQqv6LHgWS3fJxvtTU12XPq33uwXtO7BsoUcInKeYdU
wp9JnPBWNuKcR5p8e0fkRd0V6/Agdesna2OL9DXaeuz2bXu972mWXbK18rqvuGIDFGu9Z6+m
pfrkSL67VedbsWYc5sNNG6i3rL1/X2jMm6o5NQYFJXTreuQyZXYKCmp7yXR1jXdnapp2w6kw
xMsK2PNd69P/ANoc6quTZPSpNNbJkyYtzMi23UbVNw512yWqvS7Nd7TQSWIXZ6VVRYyqOmb6
h2Cjq43Xup9OhXuPdbjNd27LQxqiT1HrMS+LTcdNe7Dix3Oi0VBKpt138iynq6utURp5FjXR
uqu3ECrpF9GtqWgjrlxaCT02pidVf7B0l6s/GwvrsbsFtcMOXUlcF/5HC6yN33qCqAs/H6aZ
yr7BZRo3yBVP9biTFyao9n7P/rgj9nR19qbO7H1P+C6tddRg13S3+u2EPq1gxWyUOHdjNu2m
nk9gn9m7YHl9hYBVL/cpS9BKUtS1KU4lTpK1Hw7IwWbujt3KxjpnZ5MJcC8/D2Lrvd61M26/
K5Ou+1z3OyVXZnozHXb+fD6+f/yJEnvKXe3dT7T/ABcqNNdrpneL2tu7HsXcae4gWPa4U49f
7lVN3MC1RDkWUqie7fImVcb5HXN6ixP65J6rW3FLc0zFLYdgppHTk3DRZdu5a7JqxlfsLKZ2
i0u5K7X98xJnV0vtMXuUahuDcvS3ofYh0yRDcYrOp0KJ8kxEI7b2qrqK6x6uz1NxExqMmwfR
RtJ6DI6lHybJ6+1ZV17U/wATAsOqtl3snXG7umv6qLS9kvqmyCbanX1bq3YKmrtuv3XU4ztb
YVVrZR2m5drOlQD3VUivdltyK78VFPr62y7CusldjQ3SkSna5yf2tuBWsOSf3MlHY47NfBs4
ooGuw2bPXulTp8axbYK1WVnfORrWXc23ZOyy7F+2jo/IsfhbWykKROSlKnWmQ2WkpY7WyhmR
E7VbQp/X+1y6dmvvpqbKp7rZQ7uZOYsrvsfYl31hU9mapY/We6s1tFd2Uq1nSO1xXr3pPaaq
HZOoah2fcJcZ6V2B7qL7/ZovVITvT5fWpDpKDGeidM/2iUx11HbnYfTm7yjua2PP6/c9eimP
2KEvq7cyweqrabYyrdUq4HSrF3tc6/t0zP5ZqFKOdhrLWPTWzjzjf8i810WUmAxXUYr5Nh2N
EFVvYO0bL9M7VRLCQ2tC6m0ei2Xx/M7fGkTmr2w7Ui5Sioqv3MG27AqwkXtDbW8KjeskWTkW
4sk9L6la2cKw6l2G3rWaG6t5L0Oc7As7O87A33d+ZbCzhXPaFO9Uc7HVL7JbWr/bqu17kzCt
VWsqy7UjuCIdbTTrCzrG+0OUddRdsVXwqTvb7HXKm4srB0zI8ix6x2CLDn1t8i2f65cxxFEj
8zb7olsF1ceb4BwBOJbS632wx3ralooMiw+P40hD82HHd7X0SsDN52eugwrDuHX3osqi63ER
2Hr/AFeptKnt9NKoLqX0VyIvrvUY1hLtEsN1l31h+ql9i6+KaBcdWl0bseG7YCMHFN2fWWa/
sDnUmGO4xOu9WN11WtrbS46d1zrTt51aoYmShGkTaaZDZZxqghu9Jg1cFyUaOIq1Ne5/H2vW
ritouw9fFbGh0saX0t6rgqoOsQa2ws7iJ15ztnYbvryaLpV9WVdh2S3E+/i9/knsvRuxWbao
/bJ/+31d5JroULuBjw7zskOztur9hgV8A20eUwz3iuHVendqbpMoPkKvgwYPexGQ/dNSrS77
RKjzbjvv7q6o+8Wj8KivexTJdj2S0idx6jZ3skW0p96w7LInzqSonXSLlm17Y3A//ZWuqxrD
tbsLra+xJmvmQidYr7G/UGRaQL+dGtIC4MFbwbYGo+1ZYJIUSFK2n8HY4y4N1UVVtYK69V9g
mPyIXZHLvrFV2F+bYic6e1VnY66fYM30O+6pG7O/SXQtzOpm+1ypnW7LuFdfXDVr+TuVtaWU
3tUztUp7ur3aZVp12B3Z+4Q4+t2/q+y/z0qm7Erss7qF5O7fHgOSnutdQn2N1VdaU/KEeCmM
1V0Dc5g1q6uF+FEh1yvRPUUNtNTHh1uVYLdgQmbb9k2+qREgyXWLS4ajpn3Mv8dHQ2lnUSLa
dLsplX2ydFtOo3yjbRe7SIT/APO2CKaXZy3YvY51rYTqK0vYdDKacasql69MCuh3Uw9d692N
3rVFC7o1R2EJ9hViO5vXXba3tSHKlru64HSo/a/30ljuS+30szu8Fme8hdrK7paT+vVM67cs
pHb7MPC/vE0dhdd6YY63Z3kSVNesJM4zrBUdyS/ILH70Rojqf3ImMrejLeUmwT5LBbKWW1Bv
sK0G267TVdpN6tUIkv2NcuFZUFPWImWUOQudd1xapZlLX/y/X6j+Uj2dUmrny6KWjrlLFv7T
tPYYtgiU67bTXe0RrxpHZIXY3e003Ur6RaQaVx2osOtzY0+2ozF7jOo1xu11MUy0db6siVYV
dDBkdgjQIDtDSN1VlIqGIzVbVWKKjsKLSjHdHZFI71aN2zryupWcitc6t1m6oo1KzcqT1B6d
SRe2WE+O38gdzsEuVHQZkdum7LNrZNl1W56ZBk9NtusRbWF/rK40eZ189Kub3r6Krt9rV3M/
qnaI8OrTMbYgs3tbFpKe8frotXfW0HoVL3mVX9dsbJywskr7pLnvd4k+S+6XcWt69cdhi9hn
Xtl/uMCXGfeH7ZNfaxaxrpdDMiMdomWLcS2euK39hfd2a/Y9ImyYtnauyHLx20lGAvs92mcb
uZFmxHpG0yZKnA0psSHS+VBSUKithHfYLSqymQqc51xFP/I3EZ8zutwOwuy7WE6md2CHZsUU
xB/d9TrTOurSjmNzpDcmRCjwpjHYOxMzlXkCR/INXt2bdN/2E3czra7L+TD0sRXX5BrexuwX
ry1nOW0xttsocZgwLt+HViQkVBjw34DMmA7SCgpV18W2uraue7U7JrVdend1paClmfJ/SZFT
175R+Oa6JBuaud14/IPVg11rsvWb2T2Kng1NvEsugOMsSKeUa9ij/kaxXSEWFZe/H6Gmb7rb
EB+16pLrO/1lYw1U9mMfqvWraFKqKW9paOsr7yqh1svtNQvqvX571f1rs8pDPYptzXGB2W9Z
tLjr/e4EOj6c/wBUelSZNYe50Fh1uKxFS2tnsjtSzVTI0apvr1E562mPp/jLi3D1Z0tx1js1
o67ZT5FpcRnolvaM2nV2ptjfRD5KcWtRjKVHXZB9aFJ8VKTFUxb0st66jNOyj1GFV2DcaqcV
ader2badYxYzNjefsm+rxE1DE2qf6+iVcuVsYNTiGaKVGiXl7KCLeRGL1zaMqNhf3UF666hY
UMKczPivNdlfkvtdym//ANr3G3/krWlsWBX1ctarJ9i2rux08qyaFPZSK16iYn/6xXrsP31m
7fvdgTJnIovlxD6Kr8bmkBYUUvFtKPpfjBw3PYry7jlSQ20gJe+OvkBmxT/OxhNjMMFAailf
xqttnuHc+zQ7Q13cYbHVusv9ajdX+UI7gW03HCpsVCY9J3CNHobi0bmWjbkWcO5J8cp7KKml
6jayKWM5YQm+4Vdn+zcqH0Cp7A12RmvvpfbG7ee9OXPmK7G3C7O92ebT/H6h/NWlZ2FyzZp1
y1RaxQsaGtcj9khhTk1S1Ldg7YRPW03ivFOLjyC12V+2Z7NR37Vavq9tdMCb8iIVL632GNVR
538YZk+dDlU7dxRM9lobeip7CyndbdlMPx/2XXrtqBK7LZNXthOshHZ7B2GgtbHtvYqGx7T1
XtHWoNg4/XswO1di67IV3W/qLFzu931u1ci2PXFdJormpr5z/b2nb7r3ZWK21r7N6HYdR7BF
j9cppjrFleWN9J7c7MtUUPzbe2lrBS/+NDVjDSmu6tTSPjj90god8yvpXxq/2brVjHeg2JcH
4vgZ51z5H/bRVyoSlKZ8WkufGaPPsPahWu9P/D00dYpLuNE6T8pSH1Lcd29PS8lB7FZxuuok
2c1rutn2I1/cru/Xc9VtrqJ1bpEnsSHGYN0/3PrdxLjwa9Fmazs0+UvqPZ5ct7tNq1IXPmW1
yqucX2P+F6e3cPX8t7uT17UvzWpsuTKkyYTtt+eCCXUv+bTLn4lzVDyWh8IdU6Y9/azo1/Sq
nVL/AFCXZ19eq1jO9n6JMjx0tGmaFkyyrqtzEcR2SmiOI7xObYi9tmMzQmts1wrf5NS/X9gq
na5uT3qIw1I+QXaRC+msVMm1vUo/lr6B1lqT3Gir5L3eq2IqJS0Vc/H621TM3V05Abv620ix
u82Uqtdses3FLW9TppjLFpP7nTud3urJqykfOFxY3FZ0eNGc7rN631FRVUVRg9z+F6Ls86s+
HPiSOmP8ZdPjph/11u5HYq34S+KquE78VfH7132Oih9fajNlTXxB8Y/Htz8cV3xd8c00q76z
Ss1EafVimi3rKOrfJYR+T46pq287mfg/4iCpTTSoPb3Zkeo7F3GfIiTe69o86a67Iml6Xc9g
cY6vJ7DL7CzDsJLR63Ka692GNZLgdhrXWbN+HIjSBXremtdSclwup0lbKuWqClVd0NZHnT1V
DDt+imS69XONqmB0ELecSmXtBQRvzWY1rLZT2GpdjsSempmyusOVX/7T0mDUu09g1QfupX7Y
9c7FRRKqzjdfTM7LKooyOxMMSjEWh23e7vBmxriFGaY7HN65Ngye80Ar0UnTYVjAv6d+ruLr
qCYT3ZOjMwUW3x0tuZWdaVOnv9ZqU3Nr0nrlbYROo0czslrE60K3obPUW+vh6Ixd297Ru9kl
OGY58uGexXdDbS73aT5h8PICb7t3VOtON/gDa3HXV2l1V09P1XuHWOz1xKEZb1bVnQRkeTPw
Og/+Jn9FydIZECHYw43U4VnDlVHyaGSj4bjJkfKaS0X2vBUj5HnMxq/s97UvRLrtVc12Gs7g
qD1zqPYRaTqrtMlu4gdsnNR37i4T1a6VLR1XuEexFq8k/voLEhy26j1VNYKrqkGn+Qa7r0+V
P6tBcsry5ipiz2/3DTjSVB8raeIQlUWc0nQfdx0OkdoYcYuamCmxtuq17qK+RAkSewdKjdas
K+ppqWfWSIjh6b3ChfiCppLZ67r4PYn+x/hs47XX7eog03a+0PzrKvoOzvWtj3RVndd4uZFv
E6WO1yKa+Nw7OsWb+R1vuc/syay8n9hcxU+zgy1WEuVFtUrW/CmoZQWosWVC/wBMGNNtKct7
ByTc2z02dO+b7y2tKrorkkd4cQtLmlrz+1LKCrpKFnoxdUlHzGw2v4e/rOy8vq7nil2KFIlS
vyrl/B4SPiVY3l6gogUlszGqz3dhUT5ORH/H8K/gHywGCssKZab+RLRv9zddrcuInfps+bax
LCzrqash9wrnXIvZYHYoDV6OsXPWptfSW6rhiB2By4etLkqfAYLcittLaG93aXHd7pXS0s2l
bL/ZT3lMGzdcpoUqGmSqQyzJfb8fFmUh7EFKmH0gsd4fZNlBnyo0/pgku10SNMPY+oN2kg19
fXz+tuV6YvWe01c6uh9Sq2La4iUH8nf1Eeda26/NbfZP2dt2p3svV2E9mjwnu1dvjUTFh1Nm
kfYlrbYnSk9Taou0vdZlQe1WfVVQ0SKhmTZ9sTOoZNsHna+7cXeRuxUDY6P2tqvrZUqbMl9h
7QiffXl09aS/nS2sbCh+P47iu9utkuuea8/tR5l3oYeV0VhOh8zSGW/iv+tfk31NBbWppJ/e
acTJ+ED/AP4miF5WWqFmLSWNE3T1faqKxHzOlhNh8MpU58pJZUFukfk+QbEoh2FrLsHe2PXT
LzcmYK2kPYZFY3BTP7HXhiv632H8D1VZQaNuj7Ix1mK/OFPKXGZ6vMVLe6xGetXuqyuzUg6i
uwqlw0vSpFW3Y9fmUTDsBwKkuJSXm2E+crxeKVApA82u4u/jta+OH7Hp3XqW1Yh9Sgv3lB1p
N2mv6tUzOsudbq4nV+6dTrKSi6n12lndiX05lztNL1qss5/WaGmse0d9h0MaG3WsuiwidIe7
x32L1FmR0Rnr8uqtV0JvH7Xqk2o7hadcRe/I8ivarK/sUauk9pvZU2vgdgsU5EtrZ7vXYJlw
zY/GE6ybFsbJUi0T2OX2e2lTnz8+QbOLT/GifyfI0xqO6pavxp/tSsB3o6PHpK/xpHzDYMM/
FH9ZFtJ65HONuoUvTZX8Dy1yPiRpI3YTG0V3T+89bt6dvsVChr5nkMSHPhdk/wDkhrzS6C0t
PfDMLU+N2qQ726p7Ap0tNiVG6L0+PEgdb60z2bsdH1mJ16yi08Lr3aKig/iexuddR2W/NS9F
pmKD/aeyf6sXqidWTOyVlR+5uY6Hnok5mel1nq9y8IrflIU/pb6XUtWDLi0MugqKg4x2aCp6
yr6V237D1/r9/wDu4PWLWbbU1DNlKYruwPdZ/wBfto3Te00/YU9a6VUT7axpuvsI7vWUMe5Z
6Iw612H5IYCuvQJ1UOiXcaupe2/LzYamfGr7DsK0bi/7DBsYthG71PZC/kgRv4F+0o7C/c7F
FsKQ3UtiXXWt3I7ZcK7mJXSV9nny7n+VTNd6/wBoYu7mkmwV/wBgaFur6l8XfjT8kLUgvFDf
7b+0n7eQ70hEZ3ozaCM+filPxJ/WZtsdab/7SwkByUhDUv4CSB8UJcbXlz/01MUMJg/GHyB2
C6p/lVl8QvhNnfyayhRdsHmTL761JaizWX/xdp69Vzp/4w2m2gV1nBrK3rznYe0x6QU8yLWO
PWk2gdbnSaBjs1s/UqYgWcd67tJ8r/ZUDsS+2UkvsDjcc9jbqbuFcxpX7vvVkICH1SmjK8jH
eQ7YJafjhIGNpWtvtVj5yoTzsORE7BPh2Ui0lOyK2TFiSEWaVVyH/wBtBmmuTS9Wrauxsf46
lTexYNcJcBoKe7avr6E08oMp7NEoK3td1Z0E0dTvuu0Mp2vhKLz1a5Q9pmNWN53apgwarrka
4mzL+VaMdQUqZHS2922T3eb/ALHOe+O482VcdlZDXYmqdy17J24mGfmeqnwOq/HRDfyEh9tS
1kFn+0aW0SOiNrR0RDiCr53WlPxl/WRKx14N/jagNufuDoS/gRP/APijwQMeZ/JEuOrdi6u3
0nssnrncfmJ6fIz4Te38pMMJUqR/1zO9wy5VTevdabc7HW9eqMrOvUdqm4rOi01RUJ624vtN
PRxeuzUVLYnyKllU+Q3F7LLS0KxuotjaWNbMl94NbbTu1U3X7x+QzUTZPWJsJ8NU/U4b8iC3
+ZZXGeWpCW35BSt5OvxJbSpHYkJlzvOU29ROFM2LbkWFRYGJ16HZOf6Ubj8vXJU11yiqi247
YQlNzmnmw23OQGba9p7Gur3XvC4l1byLWwpZMno8+ihPs9glRbiDIig9psLCVedttrOd12u7
HJgzEvSWKWJ2CVGkN9vkw7ub2qxtMo7SxoJlipT8ijjttWC3WnpfyzODnXfjRptHyOQQ4062
o/2ldbXI6omJI6Oh5am/7ApQr4q/rIh9HUWV7Uw4pqQ6gfufhltlj4hbS01kR51xdpDQpq8o
ay3T85dFmJqvhpBV8mMgIVL/AALX8kRJKrliIFjuFWqPMmwI7RkV8WT06BXyrFPea6Q8mZUv
C57FWWrcqbWz2LE0s8dYX1lTNy1QuTezM1Drt3RVds85W1Tknr8qB+1l0lLRSrKqZYW55AsO
qc/NYIcZQnzCEp/Km8jLEuUla862qJGs65uWm3o2rtHWWW58P41/irhHQYNM/I6r0uil2Eq8
6w8i3R1ecewu9cmijuervtU1hXTKW17LRPo7L2Dr7UXOtVbTt7TUkmyfQiQprtEyvk9ns0dR
ZqerM9NRaWUagrLy2e6DO7MuZ19HdO2yuuPP9KuTWXVu5FE/pdvBr7Xs11SzpnzNatzOs/Ga
f/8AIzxRtLQI/tOWgrpjA/0hRdSv580Pi7+roU705chSMZ/MZSGHH8+IH23vjGQhbyG1KLH9
eeydht0Q5Dym30Ica6F1dvrnzw5+BLbExDjHbYrL1Yhc783alKao3Ishxynra6w6bT09XYi4
p+tsuroqGH3Sf1ejau5dZQAvQKn+Dl9c6irsD1X1JfaJbdEmypGKNxAUlSUx2pAAgjIrzJxx
qWlx9Sgqb4KBbdShTJWjsUB6ZjsZ1h5dApciq6RIspbPXbh2pkdXs4XQYnT7G46zWUjsvrnS
IM+e5Z9bt2LubU3i+4ITbSOsX1d2ZhiQ/fG1mGPb393D7BWPQavqsh52o66zNuayNHjWzXx4
Lbs9v0R+s667XxbeGuIuTcNwzdMKgN9gW9GYapZLCbbzqBPrHAiet+HFtflqwiuUfxclbvya
soDTTrq3v7UtJ/juqEJ6qA6D8+uI/wDFH9a3z/rk7wQ60sJkFSEn4YZjj4uaTp2ylfjhf1WZ
efo0vMpSHkurtGWIP9nQjzQylxs9+MyNCsbe0XXdwnzJcJqRM3Sw5snq9dTPPPN9Zai9gter
x2uwXfWGpvdo1K0uI/1+CesWXU+rRe01nU6uVeT266D2Ooi07kll6I7SqEN0MuOo7PUT30PS
HE/uZC5iS+/IW2psnGYkV82qGY86Qh8qZn2FZfIfvmbSqndmkUKLWz/1GvsO0M9VbTbLoeou
XDVnYz7eZfWzc12/n1ynY0qNXvwLyupoUmW1QsXr8jqwuet2lJAn0s/oDUgSIopLDsnXpNx2
u5mvUtDe2cftkh2Z/tt1ddke7o5YdwV8gz2u9mL1Zu1sp7XXb2ym0UGNZTT0Drstfyk02hXx
cAfkklISlWf2vd84fVH2j1ZalLR8+6R8Tf1rjvN9TW35LheRkA/lc+Hl/k+Jm2Qty0Yaj1/9
YEvN0ZkOBlLbX7XshbV/ZZhh0HX/AGfIinf9eftLX+L7zItl0kUS3FUwuRXSWpDKKWPbyLaw
gWY7wiqmt9pTRKsYymm2q+36dHbHXq6kNymRCbn09qmIGLi1h1KJjqmnew3S7+uZZGPfgJkp
bcakBKYqFeKFpWrLSKzLu5yaxE+VDW45ObECZT9Liv0FbUF7qFL1OitevQYrD1b1OmqJj3a4
PVUXdgeqRO0uu0AdnNRFSbg06pcR6qNvInViexN21ZWXdhcJl2A/lP8AXh263fs+3Xlw91rr
kjsbffDc2JvLab2Cd3+zidqPyLL6j26YeoU9naT19Rs/ydcr27mZ/oFS5N+Uk7jfFha/8kqd
JeUpH5v7TuKWenuId6mHPJX9gktN/En9dH/PpyVD8rSAJq1pRJ+J2Vf+MfoWizSpFT/Wj8rN
A+lwLKm1mz/Gn+0S16x0pS98kyCzT3di4/W9+dS1TVdma+X13+fj1TT0puk6vXSH+1yusJkd
vuqavHaamJR2VDYVlF/r3Y26WTZdZf63JlVUfrxi09jVFqM9GY6/PsQ7UXE15/sFa2rxWoKx
9cplMtDzSACtsgqbunK5dnYOw4tnKg0TdJMq6dE/rXW+u2FDW9Wq3en9U6r1SR15cGrRG6LX
9emW3c3epNXFxPqpFk7atpabtLJuhnznZNdWPSf5p+6uG+1tSbNjtEW8uf5OBHumaGkue1Ld
7dZdpdoOrzeyw5+lrftG5TXcuxN2j3yAupupEjqrzkqdY9MZq73p8SHZWMXrcAdj+UWJkqN8
YQbQ/Jaz+QJSUZ/aiBOch9WYWOpvbQn5sZsHfi/+utZbQer+DYU1zIl1lq3I+K1PN/HSFK/H
JCjV/wBcG0QesqU9+6fQllyyQ69/aaQ6kKU9pXdXJ783uF63Mk3fZ02VG8plJivQmokZtliN
QiC3OhIqZF07H66q5ZRTNJS823VzTTIzqlbEdkw6xmRW1kSRMhmmlor7LrrzdBZUkmHZ1hU2
T/2uvhbbs9tDZQw0tCmQFdkkB2bKkNSZimFxYjiG3FVPVrK4htdbs5FLS9QkWVWENkdVjKdv
e9NyXrnuUgR+w2KpLc+woLyF1pDUxMLqVROlWQhdkV2WOm+ndkgu2lhWxa+2a6PSz7rfb7GE
31Wsu/wW9fbWsCNZdmXJ7pNv12Pe7XtVmx2CpsbWomvdg7Lb2dbZ/isGZHVWpnTrSDX2Nb2B
hztiNICXUk/IExceQgFLRDmK/fJBmynnPLySwjSrHvNVNtILn7pplxsosfJNd8cJcVNK0h6b
MiR4nVLCUrsiB/1l9wq+R5K4tLYUi4LVt1tmHQ19K3IcrOhrsBFrEPQq3rDE676116HP7A71
dn/bI1VWy4kCmoodL2LrkOug0fReuFmi6vVS6mnhVb2RYNHIx9inc6ZOZ6+JVe7KWHXRJL5l
OpsQAWEIZL60Mq7K6YsyZTPRUtRILtXIByFXw59RS9XZtavrnW02FL+1QuHVVCnrS8oLJu37
hWT2LzsFLY1Ui5qOzwaZcGwFf1xE9m4etbuPdRbCeLKsYRH6+61Ro6zWo62/Y9h/19NP02TA
iSGl06q6De1LPYJNix/tH8425N6ZfWNVd9jlXLl1TXLdb2qL292tuafuaKZdP2tFj2RLiCp5
0IPfp70OdBlSX4wK/FK0KR+ePIU2tkhDoCBYdPbmw3I7kRf42XZCA/Fr66FHUCn8N8+mdcdS
YaZ7KralFRUr5JEdc3snWIsKsk9aiR6KprJnYZVP0d4ux69CRU1LMlmugtKtLGEP5SsEOIhl
tCoEyBArpVXH60pNdGr1Vbb0duAgbbeTDLNfHfWzUojIQFNuPufWqxcaMdh0NELIT2DsYixp
ISXKcdeEKR4JbqbCnhs0yK6D1XrNrUxq4/wbbdU227OvZbr91cgi6sIX7XHodnKoo0Z9wRki
RdSKu2Zv6+snS5VLVdic6wKq0a6n13qMaRO7B02tLND0qml9kiUVDIpY3VahHepfVut/77/r
NAxbxI7n4b+gfgLp+vO2HaJkLrsOX1qqqrWPMhwkob7JeDpknvEg1XdLliwlSu3y4edm7Y+x
IV2tyR2a77ddQ7lntXZmepw+73z0cdhki9Y732GC5J7laMQJHbu4w23/AJBumQ12XtP81K7A
/F7LQdumwI1b3m5fr5PariO78gKfdvbqBeN13YIN431hiO/EMGvunGXIv/V13rqJ9L1mviWF
vaxWots7MrlxC8DB7TOhWryr6hTWQbx+sjMXC2aFt+OsqnvOQ4NlZpj1oQ+j8snw8QkWI22g
P+AcU83Kp6+dQ2UWGYtjYdfa6zLZDeV8ma09T2l9G6n1GfPq6aE3OknqMbsAvLun7K72rt9X
cQrvuNTZwMPV7tdKitspNQ0y88pPXbxHZ6mvu5k2mr/3HWI/VoEjqXWERXbjsvWZrVcxbByy
jsQ3FNx5A7NPgRmez1tfQyrvybFX2WrdZ6/AlzG7ewoqeFP67SUNliOsU0uLEiVjvRXpPUXo
3fUVabW2m9Ql2ver+qflKvqVXyJ2ufVTuwN93pBRN9tiIrZ3bYRte2dhqLSYexTn6Hs13YTI
EfucmDJmdwsm+wTOyW0bsUPsLbEOvtp9XTzv5N6p7ozJcuL7qEGr692LqFdE6o3A6+OtVlL1
KWypyokyKfr9RM618c01XZySnrtZZNfxDNQ6usTG7JYdRnPO9tpFVlXZGHUKmw01dldLcqly
3/4qsvXoVR15baoJkoeKUspjTG9x0R1JSWz+bshdTU9ihWKm6ynlv1g207Gb7YTTK7AKfqzP
ZmqiqkXf8F1hqxl9ger7Idr7JFt6q+7XBsIs9XTn/wBimI2alSIRmGirf9o6/RR5tw51qNP6
9E6/SjpDvVa5jtVz07q0Wlp6HrLvaKuv60upc67TJ7d3hmmZ7TV1/Q5VmuvqmOp3NP1mIWU0
6ewyGOpNdhgw6x60mp645LK6X+MB/fM9ilR1ThZMLd7j2G0k5JvUTO89stamH3XrtvDiRDeV
CJEXsET+QuO5Q5VvXXLkOssbi0/1+BfWv8TKv+wSp0myuUXsQSRBgS57nWH3bZqLeRbld92+
LNY6rP6RIY6zOpaprqjnT+rS3FVzcaBQ9OqJvWeo1NZbWMyBFhWUKNQN9cuBUsQ+09jp3otj
8h1b8GPfxm+rJuIa+q3U2xcqLYWiI1PKtDW1MiM42qahx2K/IUiedxI/1MoWWc7O+9/GuuvM
1NS84xGASl96LCbdpoFTO63R1EKy6/EjVCY1dGcdn9irqSFc9qr6CLKtGKFJq3eosNqjVaGG
FVa2I8am/J16lo5Ukt6deU6jr8JqCq3ta2vj2sOsgWDzMWK/CaqI0Kz7vS19dI6l1eDdQGKA
u9UPRm2Mso1bF7T/ABPx/X31JGpZl7SwKB+0q5dMz0T/AGCvRP7rbRLa7ue20qpXYO8wDYTZ
MBPyLYX9SPkP4/vq6JJtLiKm7h2cVtnvciM/2JuNIy37HXyoVdb0Cafr9x1ByR2WzoZtnCsa
iL1yvsqWH1pfYC9FtpEmV2zu81BqpVbPRQzGZ8ZDC+yy61lMtUGpolyKzq/WYlzBfhxjIcq2
ldJtI1OW+9QGoVfaz2l9QorRaOnQ+y/taG07Bdy+tdpsbeeulr+wqb6+PyR0qK1sF0xZ6kpY
jq2EvOBztz7qqWzcqVQ6SDHfSXHi1Xfx38/Xwa6LV0SIH+j0DNE316gu2ayyu7BlPb+2TI0/
tvbn2Xrujk0cuvYZhrrKJ2NDX06TCbs+udhqoWV921IZv5bC6SldqX+w20qoN9AdqZPb5C2D
S2bXXXJ9/HoUSutwqdqtRIeXXmW+3McefW65Or1ym2oT6GZNShppmhPWKif1uPY9qep27CVd
QP5DuNrTt3/Znalvuv8AOUqu9dbu6Ki7VOkwZV6u168xTdus6CZ2Sydo1zXpFCq5jWVEzQ18
/qSJ0xyofmdcs+qiljT6RdPX9mhRZjvYYkK8uez9fmUll2CjsOq2V7DtOuR+yyofX4L8lisr
re2roEad2CmW5Lkecas7RJ6x+5f/AGs2HcNMBl/9u71yRJ66/GhGjkPPjrVjKkSyyuS3G669
+VhDZWGUsoRNMUxG0MrbSGA7fSoCqy8r6eNnXaONKiss7js1FOz2KooWm6HrdXAn9a6vS0th
Bhw0IjX9LS19nf8AWocTsnY+vR4t5U9VqbGexX9bkR5fX6JHaaaHGsbrqNd1ab2KJF6yihb6
zSV1LUUFG72md1KgjdlpaSjk9viJ68OuCH1j932+lqRD+PkVzvXKiNWn406s1SLn9rTAX3SK
utHyB1NNY3OoWqF3okWwqnPjyZZdS32dpl6StPXFTuydg6u92CTbUMnt0W+6q32qmtUvdxu3
1OWMhK0de7BXWyFWVbY0zkuito9jV9WtpcFzqCm72JU+brNUqR16u6zQtGgqKqQ+qPVR+2du
gtpp5f8ABSuoypXXZFQyuvZqa5l2QK83P7SqeshBMGyi09fVWz9PCisvOdn621XOSadESmVD
ph1qQ5QP9cnmtV0+xiQY7FZNSup6y7I/AtxQcjOFmO9sR0eS8C2XF3ZdnQ+0UC6fKWqnNWLY
WhVXEsB2Pq0q3njpgliD1p3sDcQz58d7t3ZfzXlp2NE7stl2uBZy2LKV/sQaZdh3jslMukfh
Ktq1vq78xqmiNVvZX+vri16uttXM6F1dvtfXKnrNx2BTcYuCL1pE7uLFOlnrFbSO0VZCoHqX
rddAlWvY6tqsua2j6mvsbcGha7HT19CukYRSHrQjQEzLqbTSov719Zesl3vYkdmdsO+1Dtqj
5E63aXKO4dnk2jlxKT2mf027TfyIPZP5c9h7HL7DH7JHY7GmgY63dTLavq0zIUeujvVHSes1
lozWU1V/J31LTVvYO21PXW6W4PV3Ol30rrUigqZrdOmguI9fB652Sooqbq/ZEUsKd2RNh1ml
7kYHWmG3mUybS1n1y7GxXTLrrdMCbW2UOktOr2NZTWXXbGsXR9MenNdcS4lsuyFOIaQ8w+0w
3XsD6SylKrr8j7/YkQv3UXzZe8YiVV86XCtKaUhp7rFhX1rVYuE3DfSyppSKlPYZM/rqu32V
j1+0uHZ3WE37Ca4wu0XNZJXSs1LE1HyJ8cV3Y3uzdKtqmxq4Uemqz15fZLhVY93/AK9+zr71
2OiPPqY9AxK7a9T/ALyhiwJcGC1UxjWRrSVM7NUSIl//AKfZN2cSvtbmRtsLmXPWJK4tfMkJ
7axbQ5syJPagsVncnrk0U1+XBoJx7JV9dgudltWVQphoG09AVDjxqi1qUV1z2jrKYNgtUt2H
QUkSQuIhhVPZ0FPE6nTMwJc2Oy2JEjrqWs7nUxm6mXSwGmO1dboIsR2rT+WPGh/t6Woet3NP
O1lnWwI0Kpg1j3X5j0aQuzslLp5dhcq6oj/ZpFHbQb+vgXFIqJRdorZcWR1V5mBR0rbhRGU2
t38iAxJWW48d1KVFC/ydhX5R7t7rzjkiwiARJbEcdOvZFa/8xz5D0L8cZS0pQtfx6tz+L+aZ
7Fr3iM3twNFtv4snSovX3riyaX3nuwpW7a9trNE6W29kuy/ln6Pvsqkto07r19J7TAhNdhbs
LN8pdugJE2xAeUpqmjWt2GlXt7td3fIMl6wkR51p2mFeXvylZzpL6GXSuE2hEN6ZBNB8kzex
ZaWtjM6xJmduZqYXyD29lwfJXeG3ZfzJ3xVbcWchzq7fyl3BuEPkTsiW+u94u7Psvy9PkU9R
E+ULyM/3H5xevIfWO52VzatxK5iCj5RtnG0/Ic2Q/B+QJj0+e4XvjSwYqk9Pm9chx+mQaeKn
FxQ/Ydl+Ra6sU73PtbqG+09lbaovlOVFZrXIs6Q5PfNBa2tl/qyJ9oI1tWzYUnsVVaQ6GfFY
8Rb1yY9WzFGRv2oLLrbzTq1NsNl5CW2fMXUKXKHap0F+wYdIZcmJbdpLKwhS/l+xnyIrAX+3
8XNdDCE9e+X3JrfeR5px1JTnxzFc/wBW7hcWvXK7ymrU4FeHV+n33ZMvKqTVXNQ09MsOld5R
Q9ldVbWkttpf4P3C24rDTK4xnTn6uGhS4qyEKlhBjuNSX2fnXtdhZXDiG/yRmUuvdm6FR1fX
XEJx4NuRul90nWlM43Zv9Vb/ACmMVqbD7qUtdlbdi9BK0lCtLe6k2l3tXzhR9ej/AB4Ula0p
8kfHhQjtURFMmjj6CHltB+m/JIu7yvrYHUpddSHqdXWUi6SIthau7dodM1hTKSp3aQ604hDi
VDp3ZpNPMn2dxOqUybh2oW4lUiziwEplUbLlL2FPX28jiAmupHvBP4QSwrxblrYLDK22mkeB
XKnusXPyQ5IeEJmzCob89y0iuNfvPmVcty4r65+ZJr/689mfgdS+GL+lj91+G+63dvXxZllO
a/r18k/t/i/o3bOs1HzH1nu8/sjf41lt5Qq/g1qdXtXvw53rtnaq/wDrR2Jpzs3w38h9eR8L
9hgSOlRQ21WdS6z2Ps85HwP8oGTL6DdGr7X8Z9x6fV9X6Z2PtcpfwH8sLiyuk2cuZ8k9Z7P1
67V5LTECP5DuFtZMfGELpfc50e06v22uV098OdnTERI6vHJlN0/X7bsFq78IfK5bvfjPtTvS
b7o3bqaD1vo3bO1DqXw58jR+1/MXS7Ox6Tb9Z7FVLquuX1rnx58adza7M10u4EV6qtqeZUwZ
9i51voXd5N+OvdkgUEjoc/8Ag7npsWD1q5qZ9AllP5D+BhBrmw7P+RvjTsVtRL+BPkstXXxP
8oVrPU31T+sT6tK+kN08B/sPyNUMNWfYamwk9Ovf2Uu2cYp4crrzTjrJR/8AmBtxaX0lphhT
DLLDK/JuXBjZ3SVNSKFNvLt2pFs12KB+WXJ+bYk1nuPUNjssFEZysSoNNaAY+K6hdh3lxtSI
DDb5PzW+9E+JHC4V0vXnb53p/WqnqtW6p1KPyEN/nc/NZddhX1S+JqpP9fVvJ7I4wFLQ4y1n
9iHnXen/ANav+q/lPOgf9mf2Vk+ebdQrqPXLfsfZaWpbqUKkS3nG3n2suurdVuX+6wJ3WKVs
I/F8GLSx8mKUHMSY68/sI+878U/1tQnwDbqg00pCP7Kqdc6//XJwtfHoUh1biFjP7HmdLuvg
hxSPldUh0gFhRZaZcd7LG7X/ABXZzcI63HK/xtrbcb+LPiuwlWEcBSWmvFhCnvwyoMOdGtup
uVtXEqqGT2DvFNEjXNlS0zNE/Drglxde1LpPzfty005IbWQlMlp2O0pxOIAWbFubOmdkidhb
jUX80/MqmL9yasMhr5QirTa9Meda7hDdberWkhRLIdHxm5Db746wVIedUpj5okLa+MmvxNsf
AnTp1RQnSUyZIjV3TfkP5AV2Rhtt1Cg0lH9h+oxoFh8CsLPa3lhWJVz/AGObUvp39aBN/kUp
UcabKkf2TabcWl1ppr4d6SnqvRyUsD+xdnZwOp/1/srC06wtAVH7NWP3fV1MrZR8DqS78joS
z+ZsOKX/AGDcb/8AFX9a3PFlRQMAckJ/skpYpP6/rDXQ1qUlTafzn+wqmJXYfhEv/wDldzzE
dlchbbKUpe7G52lrr/ff5xfVW45bZ+D+nQewdpKzKdbQlbnz32DsNT3jqS3EdcZLXhOqocuJ
CgOy7XuMSeOyXFHJZjWrDMWrcrb2BLpVfkjgrVKaP4VyJT0mM0hgMxghRm3DdbPc7eixr+s2
9rXSIUm1U+FyXM+Raya71jprSFdohvocpS1+aMwfGR0l/ffvzfQpCWkfPim//F3WmoMjszke
M4ksBhNuD/rvQTJr+4Q0pAeQvPl6IuX8bfATjEjtYaWpIkocb/sUiT/pP9bfMzI7K1PyEuNq
/syt5UrodErsHc5P5nnlqfDH9k2fydf/AK5uJFN+RoIQ6pK/mWlaq/lH4H+jvoZBIW75/wBg
llPxV/XZ5P4vr26+pTP9j21/wf8AX1DH/jpbJUUFKU/2PbfbtvgVDo+VFLQghC9jx/P3hme1
1zsrSHK6J07rC5XR6lFMhC/rU40Vf2Kd8vkPrbQV1tklKm5ClOv28Fju3cLxQv7fuSpIveyG
bcvzbGfLpEF1KWm0SVhCkuDwbaDIdb+oXrn4LG7h3yE9ZjTZFpRNSZcqO08ywYlits/HfZuv
/IkFC2611TZMdbiJ3QFLf74l5IjrU6pHz7IfPxZSQ5rfbEtvMMr02m0bbfpephaO0QkK/C4Q
D8geI+Pv69ux19lUz+NSkLbP9jJTDfTf62ul2fAWpAfJ8/7NKQid8HKba+TwpanlIVv+y6Uj
p/8AW/zNW6ClBQoNf2HL6vkH4JW2vvwUUjz8z8+fnV8X/wBdg402PEFZbUP7JNpVR/AbHn8e
I/KkOKHl/ZR0/wCxfArqv/KL6ltJdXGVjbavLtVF2KFXO9cu/wB5Hq59u9RU9hCJQAHC4c/s
OpCvkOmkOf68lC0hem1Wi69jsfYma79/KkUhsLGxrExX7wzpNE02kSG2m5n4XHEvNOrZih7a
VBMm4Bh9fsJE9EmnsJ1Y+JSghaozzsb+TaYk9tahdipkldQUEKirSqd0tpau7Mf9a2HG1p+f
3G0/FyOwW9p22hlfuqMs/kcv1ONUHx80w73JoKQoNn8vfkIPRP66qkpuPyLBjx0JR/ZU2Ses
f1ujNvyGitOICC1/ZJfnb/CCv/8AIzQLi5CR+T+yg8es/wBbin9o842W/qW3/Ydn8XyH8Ep8
u6NyJBHiFtfP5I+LP65fiVW+DLMcPBTP9jgoUfwCEo+OVbWCkIV/ZRhTN18DKZHyolTodWrx
bSpSH+s/JHYa6LCnX0h1uNbPLauu8tS03/ezRzvndVTbfKHbGO19ipw8KsO7x1Ki3Y9OlMWl
11luosqjqzE68erKFqyUzTKXXfhJc80PeTvi54pZCE+CV+K7dKGbLsN8iS7196amyrWJzs1i
plrvr3tc+jo0SpiJ3xj2CHZdWkO7VGQVT+kONHuAR5Y42FZ/YvtX7nsNL5t2tGPx0ACkq7AX
Udb6KVO9nipCWQAqR8htq/8AH/8AXFl/+TCVKHCEf2fZSer/ANbWWlSghaUMqSE/2UUk33ws
0XvkNJHmNKT/AGKU8Otf1phSHad1pr8SlA5/YZttv5B+A4T6O/swgrPBhI/sIxER8Z/17VHU
2h6MkOvMIR/Y2YlFP/X2G6x8ZPNqWWVJC/7KKKbf+vk5mH8gq8iptb4WUhzG0LMf4iv7AMS7
u0cmyLK7lWsntLtP0559+Q++44IsCOGYjPmslCsuXYjtj2hFWrsjPV6ZfYYUuig2xX1uS7UK
CytbqH31eWSW3W65hXkWnfEisjzn+2VV6tnoYnt2jcK9Z7VWxuzfv/kibOWCh5Kel95s+p2P
Ve39e7e0XnA7B6l0du68Vh637RErnfl2Naw/kKiQXOwV7So0VCUBVyJKeu9K/K32OGF/jKAr
LWJFsYPxN06jobFL52kAq/snILnV/wCua21zXmvFbYIz+yTKHL74UC09+cT4p8tN/wBk3vDr
39Y5LsqiQHE48kE/2E/Kj5D+Cm1M/IX5m/zNrKh/YYoX8Z/1wdAr0nydQWlj+ySkt139e9j4
sWhILrwZb/shKQb34KWWvkcI3iiUhtwJce/r98buI6x8FCivrvr1vW2jVEUzfkG6Nr2EqUp/
oXTZPb+1uR20pStRTcWDcSBAZjuO2FYwzcGiDV9VwHJsxcORGlVC3lL/AHLqXUoR+WQ4yYza
EoCVoD09Nu72G6h9n/jeqWlvHsaeXbf7am2voFj8jSmVNtEKR03p9n2y36n1es61VSnP20Pr
f9gLSzs0jWW1LDsWvlCukV/yH1lSmeyQWvwwyXEp7M3+bq/x8HXO1tuJcGipLX4ya3uVVCiI
d8mUOt5/ZGOwer/1waaWtaVKCfJ3P7LIQOw/BDP5fkJ5ClPSQrx7lEoHuvdYmtzrNpKW1N/l
dP8AY+Wf9y+B1uL76pxtxLjCEt/PxKfjT+t6dxkteK2lKQn+xgSmv+AFsp+OAPyNhP0/2Nab
b7D8GFA+RghKEoR5BTi1KrPkLr15cIWlaZMZhbfyRHm9KirUsYkK8PiToz/VepqUtoKWlLna
uzuMy417KSJNtOlWzdvfzeyU67d/sEiJcSey1rbTqVuRVTIyD+RTryYiA6pLamzkmUmvsewz
756n6/cXLHYuu2dlH7MXbx3sXyq4pdakoDXw31WHUdVZivedlFP8f8cqjf7q2EIbeHkf7IdU
ZiTuqS/2na4zrkitPksWrbjvXPj5KE9lhcxlJKsR+QIm9TkRqvp92muWt15SvkT47T3mv+Of
jeq6RGSOVq8k/wBmW5Kuw/BBSO9LCy/IPihcVmRHZgtIkLQVY6VeX9kFLV8g/AbTB+RFPYpa
Px/2DbP/AIy/rgh3/XXlNkJ8Ej+w6VLZ+BStz40WQhpvST/YZlb/AG74OQ4r5FIWcbZPgyoF
z4PbB+VW3NNIaUU/O9P+9+OlqC3fhX48R2Ce64+s+YyfObrYEa+CGUynnYL1lYKkQpF053fr
z0xHap8u6N3A8/yfmeU5HA0t1tcNpKEqQXS9dqgNMzHOuPHp8ygiX0NFW5238tS7N+UXGUw/
CLKV0thodabdJQ6fKN0uUpruoWs4lwA/OsNUr4qpEKe7NSIbfpgosonKUur6G23/ALIhf5G2
yotthByX2KO9QxLbr0R2t74xHcpvkTo9k3HnQ3iHWyC+Px/2TbP8t8IPRv8AcwcfCnDIkxo8
VXbOshTl/QNGVbVSUf2EDX/kD4LIc+Ry4EH68/sQ41/4v/rmwk1aiVLcbAa/sNGma+BEpT8c
JWlLn/c2r+xP7qPefCURbnyKpITgfWvGWklz4RCU/KjrSW0hKQjukBNl0vrdcu8c6tWV1VRK
c5UtSz220FjIabSpt2My2YsGocuGmutvGmrqmbbSo0eHLhBCcQ40p5CmXVFBajILKSnl6fYs
QWLG6667YVM3raL6olMM93sLGrb7P8oGCio65HD/AGHpzDgoHW1KbdUHo/VlN/7Yx+RbKPyK
PzM8f/FlMddm62FrqVMgizZUus+PXktdpi6LP4g2OctJVZP65Unr0ftFouucrkstOs/1rS6p
C0sOh8p/H/ZT83+x/wBf31o+QkHzC3HVK/siyp7q6mI6c6WwJXbflSRDl/HiXFqR8GMPq78k
aCWkId/sM8tPxl/XJkoqVlxRcSCj+yKHnGv6/Idb+NWeErB8P7JOFHY/gryR8hfkIUfFa21l
t/4WlOn5VP4wUlsic045D6b8b/wlXXRUtV4ToL/blMehoZFI7WUkKmoOs1MmGiH1Zu3rq/rH
831SsjypU5qrE+EoNvNvKcWyApDAKIkUqWhC0Fyzkx2WLC0r5trVXbIvat6T/tcuNP8A5P5R
ZbbPT23n+z9TW4vrwWolRSEdQbU52uAkJgaZQz8owJcr416mtCuy05Bog8pxEx+SK7oaAz29
lLTTaVOIS2tJSqNDVIiKeVY29fIVDYH4mv64Jcjha1LQpY/J/Y9hxvtHwDGLnfGUpUlxlAR/
ZGW4jqgIcT8Z1L4a7nWz2ehoCfxfB/kj5CW2gJ0oZ/YVTDPxz/XNpqPVtuJVm1kf2Qe3I/r/
AA20/GPgoCR+Px/sdtXcfgWHDd74XS46IygvxW4fgOK4/wDJaG1KG0Nr7FdOwuuV3yF2BaG0
hppKh+N5KvxfwF9Hr3+u2UKEjp3ZEx6nrNxIRR0Au3Ou1dvIXJrnEx4rshLyvziQ00FOIaLU
ZUdQU0orwvFmPYWtnHmdb7S2m9jd3jROxo7M+5ZfJkmQ5UdQXLc7Z1gpa6246hpMkrbR0lUh
/sLOxHSl9RbSFKe+ML49k6yzJfoPwrQZ6ECD8bxbGd2VsbisrSrJDzCUPTY7FGx/Gtzpba5k
qvlJFd/X5v8AK0y4E4lYUj5QrK65610HqHYOk/MKlLS+SgO/2ZW4mr+I/i+J3qUjpNKxSdv6
Gxe9a7t0q16VdfCiT/v/AIvBHPh/Ylon46/ri3/+vpR4DwVv+yYU278FSUq+LdJUVtlaf7FK
LPdvgtYPyGop8l+RK3Fhv+udBbv9qSNhKNp7q2yen1AS3YRfmWuLZ+RZqW5nyCssy3JxclTZ
Ig0FlJn2S5MlpcL8wlQZtzGtHo0hJZBW7IStt9pZSlJShr6NFalvMivlN2NZUQOwdUgVMDsz
poVd4hdhqIFpM611W9XV9H6FV39a0iLWIWSpbrMgTviXqdBLgeC61pQbbYZaafrO5SItfQ3b
lrECS4p1LKhWR+s9FhspOggNpkrjIS5Y20ulrn7MqdZnuJt/gq6rq34z+OZnS4qEAYyFfm70
Xv4TsENuhklxxpzyUpPcOidZ7qx8R01bUtHw26fo+Z+qd17B334u+Me59T7ovYU0435/OXXb
W96B8A9es6itLRQ4lDSG/n3p3ZuyPfEdPOqeiqWrQaK8/sF17sdl2j4S6v2Sv7ktCfyLSfyJ
UlDvS5ynI5fSC3tA7xCeselu/GfcoorP6+9pbvv/ABvRLlyOidcXYPfhfmSZDcyI12p6uu4s
8wcpb2TVSY1j2KMVW91IgRA8HZiJCXktKS68hIYaZW2G0HzMhSGrOJUM9h6fB6/B7i0/19ru
1G9WMdqpJVfWt/zlarthaSsNoSgJ8gvtFgzGREShiAJK2UtFINVdITW9fvEwQhQQPP8AJlh1
qJMY8fJTwSrO83anYN0Xk1cZmS4pMBaVSIbo611kONxUEnFvab+QmnXauzTXR5VfY1bVg26n
V3VqtqvpFFb1E9whYnT4kGFIejT1U9f1qPYD8aX3EBvJsV2bBpKaNSxwPA/kIExEl1pBVihs
oOk96XI/fRmbyw7QNrddUrZaKh1LrV5SSEpbDritju/ZXY8qS5Yfyey4wpxYxxDT0dciI01K
s+tv2vX+wUtDbw+wQapyg7NAgWbdhXQpqL7rsqPDS2p8yIi2EOAO+Sm4rak4wHDl5+ZyM4KR
64q/9Zaun0Uzs6DIro8mNIgstsORHngNNBp1JgrWpfcINV+2gK1Uq/IttalMIiV1Mzk2dE/h
KLucCDHruxUkt9MyEvHrSviFHeqR3LZiocsOwRupGkYHV1SYtd1mQZ0emHWeptdeKD+YMtMh
9fyCwy7U9it6CxfcuevP9nj/ACHGcmRLCHOZIUG5drUQ2pV/Bs25bzE1ml7VQPTFtu/lR+6W
2WyUOKkjFNy9qbXv69KCvM6J/wD5PkAPBjrthaO3Pvni6pHivzdSdeRUntl5Mp4MeJFdsnzW
fzzaEiIgJx4tRW+0yKly6vXutOSuo2XVISae268yrrz/AEyLOnzoEx+v7dRxo9eEB1t/xTtC
Sk+TCHfENrCjIQxMpmeoINy31Jt7sL1G+92qr6yiXI6t1Bixq2usRWOzWdJBV2lPWah7tUOj
Cuv33XYSqa0rqt3qsPpVM5U0rNFOtmKXrTyKUUAqe4MRm2VwulLqY3XOlP8AWlVnUY1VHg9K
cg37FVGs+2UdDXVUmu6648xBoJLqqTrjnTLWDTQ+uW8Clj9TjCqb6H2eRWij+R47ArZVRTu9
i7OzGmdyjVXXEdwjK6THs+rROltqoP8AXo9LZSetuVVtadWX1a37Jpi6t4iqzpD7LEx+tddj
dUsbyE1BFzJhsu3a+ysMdidndjjz4kirruySqeRXWkmqZ6pcNyVI7bM7Pey+x1kx+F3WN1dq
37Ua7svVrKqb7HSSaerj0L3k31KvnLMOvW3ddF/b3N5XQ48zuvXnai07pU/sbTqsR96L1yBA
kiqj9cTOiOwE9d6s5159cNO3GUbwLbLjBQWEOaS2tWWjTkmJGq4ES4/E2L5MaMe3Vn4vBb7q
GpLUWbed1iNKmSokGPYsxFR417WhnqK0MKoJMusY6JDYYePWo0KTcx11YmWxrnZNTcdJBRK6
k116VU9QegBXU1Ud07TqdtB07+AYYq3Y0GD158wqzr6OmT66rZoez1VfEr3qunb6Xedepqyj
7RS1MOtYgVislR2IVjWt9bV2Zb9Im76uw2/GpZ7cWvt3UvdPuEvJ65axZflOq02bXTXZse0h
tS/4frcG8ar2xdTamvrLlHYodN26PK7VBlxE0dNcLq00s4dWi9TBkmnkMd17SuQ32Y0a09Cm
9VEKi7HGksdc7ZV2FfT1FNIdsk1Tsy+jyJNgHJEBfd3pNOiw+S34cq37Lc1tlJ6dLSzC6y4i
LdUz7sW3nJYj1ESf2KUIfmhaWHTi1r8mtJZSlKcEYkykhVAPFNlQwLA9oZgzmeyV0CVZxjFt
BTPPz2rDtlnHiy+3vl20gyZg63c2Dquow34b9G7Y1cOl67LhV8nqs2vbsmpFcGe421c/Zsy4
TdHAl/kpmmK97pjthFf6125wsW3b4zEOnkJS2zFYZcnV7kVPSZbbTcCw848MrdMS2XDXUd6c
hv1a11getXI6bqstIjV+32AjsXUreVEraqwlR6WwtbNzqk64s7vr1rY2yauVYGPTdNkT4suF
evMwujLlrjRrGy/1avuewSL2P2Ltxue0WF8zEiSe2sUMWdet9YjS+0NIvLC/rrzsMu0lW8eV
Pi9Tt5Vk51i8lW0jqd3fOzOqPyJLdbKtEzbZiW3+Od2hldz2C0TYS+02K7CVfdkmTz0CwtmF
0c/spn/zUqI1KsZNj1yjs++yWoqv+1ttlWB2KBGZ80Nb22uQEBqI3RNdcSjsFJ1Ctl3Vf1sS
rU9ZeTGjdDglhXVo7VJO6C65Z9ipolO4mqdldereuQ26WZTw4PV5tDU2EKj63EsYtR0th+zb
6ZIl2N5RtV02v65PfqGEvJjx6yyV1NFfPfa7JUPRLK+oexoYNe63A/h7D+Vo+vqsKhcV7/X7
GNKgxXquzaZn0PZ2jb9ctqKDY9fuItNYU9jG7EivvR22TUTV9moo18iKZslcGayf9WXFS31h
6W8I1hWfhr+qTE/uY1iwjq3TZ8eJEbaoVdfqXK5hbrH/AHd5itRHv3EubVSIqa/psquhNw+6
Ip3F9oiw4N5ANAjqz86qX1G4RSvdL7Y/UiqeeiFmBc9bi9mrpTGzZQ5HZe5yXX+w/KTz7Ert
TtvKX0P8r9P1R+c7PjMWLFK2pQjU4qpVJGWpt9JC8SFtupkeWIU34skJFgtTNO5T2rnY41Xb
uTF0l6hwVs0UX7S/r6N6otnuoQIvY/3/AGWNLhy48X8nVIvW3JHXojcibXw6iyk9U6bRv2SW
qi5hOwupX8mRZVEhi5Zg2D1YY8ZSVQwnpsl9cyL2JqQ3cy47b8dhTYSzJmxJVBZSautblzxU
T3W5FaUO/mtqyqZk9utGLDAzWvVU6QETUWNbH7Tazqr/AGvr8rwqKGzjCsNrGe64i0ZmdOub
xMqitbVK6bqVzGr8p72G31jrdv8Air3kpHVGrZEWPOvU/wA73CQqQumuRH6xJ7E4rriZHa22
e2G4fquwx7FpyND7ZKqGkWX8S/S2kbqFrWT4ddYQLKHAHVrcdkcjlhtFbaKsr+JdwZ/yLFs4
hlRrVLtE32V+FXLnIAjsIMWssJEKHEuH2IDy0KLP/Ww+PzRS4pTZ3jCnQbOLKlorIEpu6pIT
Dt9Kr62TIQwn+PZrGD1qsKWun0r0ZVr2+NXhQVWu9fZZrZHSK8RJVDBako6lWwZaUxXJKqxL
LTptHID1rHg0seLVtQpAccr2/j+va6+ljty69+1jt9AMNUuCYURPXD2boLFI+x+ygq65ZGC8
uw/Zfs7Rvr093utfSmUp+sRDtpLLljaTqmwlW4qx27qC3Wus9Hn1bVQ/Oea6UHkSOj2F3Gm1
thdGK31Of+zlQrBDsXqr1iyG5c4dRek9mTCrZt5Hte4TZjrFA/ex6+xg9kj9et5t8W+5y56q
Ls0yep9qy7c5VQruSzVO9glvdQlWs2WJV4qXB/lp6bFxxDmKWz+77L2VUvsPcLtF6/OdgS86
r2Vypi1N7IpErnzvwpfDSon7xrrjDiUPkqdLrTflFbjpO0JUlxhaW3G2osV+gXbVUalXaWye
tKmqbo24VLI67A69Af6+jrvXY9fDsbaTUTLWoFSqsVc9dR1NMbqyItfPqmOlV8ilcjQH+su9
QjSIy1Tp1C5cQDXKlMFtpxr+Da6nBeqQq+cguWbVz1FuW+zE1X2sVF112TGQykpTSLcQpFzE
ESJc3brsZ+7X++VNH8W41+FqK9aRl3yZjl51ichPWeksS00ssyU9OFrPT19qwebi9r/eLT1a
tnIdp6d2XF661GYlttWSelS54VStJiql9ukB2bSzpEKK9JfXDu7BxMHtSD/p9xBWmogyemPT
K56hboJ9nWv9BuZVU+p6wnPdb7HKVZWM5fk1+wiP3F/XR09k7fURK63sYiBVdUVXNV/UZy6+
bUOmuVUKRHi9SvVxWAtH8gpcdxAcaW5DbQp5O0vo8FCS9HREhSKkW/UlV8y+7guEbSaaz+Ji
UFc31umc65XUfUl1zFj2CR11+Z0+HWLkVEiijVST0ww4jVYet9VapE2tJMpGmkWFIpibJqTK
pbGqevqqyREuoEplvpNal12tt11a+yU7jrgLCGn/AOQQiV0VmB5/uNdeEh51zs86zcgWFnZS
KpmwnuQ62BausR0l+RIrpU2ts40qB2WJE/F0+LGaV1yuNMertVPVf4WRDqGo3YGOpOtPPVhj
dYi0cqHWr6yLOVOo3aOykUkOvTc0f8o5axHG+vS6dpo3nl1+7tYS6TsFw9KquxWMl+RCV2L9
nDZsnqmFV2bFUesW0eU5Wy2KpfU2XO3So0iHbz+sNJ7f2WgRD7V2XrVfW9jl1lOeq9e6n1qd
V9TrOv8A8e471ufEpovWZ8KH/rcWkV4/uULadacYYKobRQoMqQ402MmFaUQL1mvvOmXEOFE7
Hd19pHmWVQ9WKsquwq6KyoonXOnGP/IX7VfIuHV9WbsKh3pMeNIc663IjLp3aGClEBxL1fCt
G57seUt2WmJHl2MC6qlWKbJm0m/s4E5aOmsSpTMmj7Ka5KrjyD0wuVvUrOKizW6zIasbNsRp
cxuVSMSLs1dRY3ck9ekyG4kFASbGudr2r1FhDms9fq3OpdcpqWQxBg9fTTR4lIxSTGKXytme
vOQamDBdbp5lBEo2nK0dquprC8nLcXWOdgdRbyp17N6/1GRJamxINimo7I/59M7suUjq/bvJ
blLG7n4xLCWmO4qQnqNpJr7B2wloegLsK7+aJWX0OJk2Pc0V0bsPZ4lFC7I+qvVXdNZoXayg
i0ZZrl1bNPBZhRqqlnOV3WHVJdeV4PRXZzRVHV4le0PfmC25Lz8WC3YwEzKqzitjs8yLKmyo
MWRCaQ+/Vjr0kVUSDPmSpFVMq0pqJpPVJE12SuPOFnRLsW6LrsGwFxQM36beJEsWbZuuliqX
WWkjs9RAkS5NHVTJ0mlD0vrdVQW9iOnVsf8AkjAs0S/4iK2ulpIzVrFiNIjSVh9VkimeojVp
Zpq2rj1dV15LTlC3XuSICGKxbFvHokoW+X+tdfo7WY2lL0W0R1NxXWV0MpqltOoVjcSBRuzU
UfWWnIkGpU92fsVQTYPsupq7evludhgVdi5R9WX+0tHDbIM64KqC2tZMyiupapy4D0aKVvtI
wtNxIE50PSVANxlWNfHvCypD65bMiX2pcN297SUq765tKutSqyP1Wg7FAg1NbattU9ZeNxKL
rlvEi9aDqwpSnlsuOadifgSjzQJHilag7HTGkyrBd3TSbaPZ9iuJ5Mx68sa92r7E/RVNPMdo
uk1ENdl23roirTBqo0yDADXYZ9Q3Y9npauM513psuKbNhhyPcx6CNDvLTqzSJcTrzLXcKGvY
euqimK5nVIJc6f1hudYWfWKqydTJoJsuXXMtN1HVo7Ddi9GQwygBRbdrf2t43EcpZVQw91rq
8WFPqq5MBiwdqkrauoMQMw0zk9f6VLdkMWURt+xmmxX0mxZtv9ZWu5TW1iLyZI65WXy4i4jb
N0/1qoTgpKt2rn0tIxIcoqiJ1+QxBEZUOjfmdhV14VXY4lIqi7N/FliLH6uuCVVpq7Otr6+n
7ZHr2US4wajT00rXcUONs2F9aUTlj2KV1iXc2svrEq4mSW3H66461Aq+vOUUFiC/XumkuaJi
r62YS+rtpaS6hvyRJR4OQ2Uky2UfkbJUiWqWlqztpzj9HeWDE27luTp7s+b/ABVk53ORRKg9
sr6mlqbuUu9qrs5H6pPiy5UK4qLG0c7M9edcfvTE6wzPKpTF4nszkC8nT7eLfxK2yndgffdZ
mfyUWXeSbyqkWLXX3UIQ5AbYDkYRgiY3HRB6hHqXFBEFtCW4yk3QekdfnT5D1Sg2JZ6w1bGP
VOWGo0a9XQ9nRdxa8M2k6l6OzJcqJy7Jg2tLYnrtpHku9W/jpyo1bT2FjY0aXXIrtcuP2CXR
x3rWJVVLtFYweqtSv2fXHmq3+Ci0PYmKav7J3WRTv9Y7Y5Su0XY49G03WtdYfYWaxVLMh1jH
XZrEZuJJZgu10iTTRbyP+zFhNX12TfdhnUSe3dgtOsp7DJlwVSuu3dNDh9esa9uH/sDbfXav
sTMCmgdh1UJUhCYj8lbElT6XKtD6XHAP3ABWHQtqruf5QQKaRLjoVd9gXcmS/wDinzu1KrrC
VewuudEfsESO6pkBiSbd6feCwF1ZGe32yvjrjUPVHQ0YVX+G5iSXUTbY/krLaIy3V27X4bCn
6zXKt+tRqSRDpZfX27nqNhXxXrCRTOTEXVE5Tdf7ExAdVZS3WbdFtJoZFneP1Ftb28mtjWXZ
GzTWrjUuqt1QFOzGjTTbGfaY3bW0aLSXtnWVxRKkIc7DcxaC/jTplP1Splxaw3E78VHXxmaa
Q7ZWFiKSzm2zFWZ0E17JLnU46BGjSDC7PXqrLCyqYlZR2fV6SBUS0sOLqK2llIcjSRDnojSY
zyZCiI60w7FEFM3RS7f1ioNtYwZDdzbVExXZiWnJ1LROz6mLXGRUSqx6PU1Eeue6ZWuVTdS8
4hLTQDcV8KdXXAqS8lSnm3mltWTkhmHc1vZL8gdqjV383eN2NvZW68Tcdjar+x3l8a2hsrCP
Jvf9kdxpiXMdkSnYVnZPSYdi2/ZxOroiMOtygkyY7mlPtqarzLecQ/BehlwO18iDNrW43gWI
ldTRA5+3H7tQnJ671eRZCwlMfhm2SrGfMdaeco5sQmmchyP2ldRVYY6vHiSEPGuj3XalwfLr
thRoc6QpqNAC5DvVriS091fs0yKirXbVaqaoVBU9EVQGslthmzs3q6LdxHq9dUwqv/bSJHWV
Y2YamHw4p6xLMvrtiulfqnjXLMGxqKqtEzwj3fZIrtRZ2y5dwb2ctFjfuP3keWpqTa9jn2Tt
xOuJljbf7HIu3WnVqpoaZNfHpieqzYMdmJC63VChhN1zdEtnbTTSXI63mWVMPodDji1qS0fx
1QYRLr+xyHWe0mzRB/nezql2r9+W6/slozAvH+xzaHr1VLlLu6WwisQa2xW8vrdtBk21W/Wy
EdcuX6SDFcZek0c+BLq12rkVL801H8st2Bc3Mu6efurVxfT3YJTFcjITTJq0WEeRA/l1fkcq
oDUZyddREs2XgtqmcQiH1dsOR49pWfnqq6mcgVvWo5fsreGwxZ2dZIfR0mGkr6yXEdbuHXx1
aVHLtV2SK0+xUWtFE6rBrWYsmuteuR5NmgWcm0tuvv3zEqjagVjtQqxX2Pr7UKXOpIvVLi9r
J3U7yRD/APHXYbCpkdMunuvm06KuvKZ5gfk82FVFiWnrSW1IS3dMzP51pckzuzCWxe3U+2d7
bMi3Cvkqtnza+bTykBilmKjdSmBkx2rTqv8ArtbbViKNSfBmMpxEaU6EuhpbcTyW3g4PUUtm
17HetmFSWElutYuZzV3P7ZPffakXquvW9y9DoY3YpDd32KRYmPQXsxRuW7uRZ93lRUOdeXOR
WVtXFKbOtrVyes1FSvEVFW91C2jV7vV+4VMcvMQK9S+oxaRxNXX9NQ3VIiHt1Q9QsXqZcFrr
dbKg2Pau4Q2f9i7HcRZUITFO9MRaS0Udpbuw4vXJjJourPft3bia4uyn3FvLtOtzp7cmoVbJ
gxl3LUdywmORey23YosOQuWeoUz8qq7BGXfNdkhRrGY1ZNWL123XWsiClixXPnx7U9bdftWO
n2r9k9Hfasz1rs0K/RWXVPbSOxdXpLczTCCiWvCNJg27l5KRPEXsEC1j2yP+13sNPNV2ifBQ
e0O1NW32mBCrlsdfg9eer4UmqT1GxTH/AGabF5mlqX5v+pOoc8GWgI52p/8ACDFH4kHx2KB9
IsLN2UxQdVkTtdhkzUolxpz9jXMypHWLNuujVdlWMt3k/q8D9pWUsVqxtOopU/2CnjfuWogR
SuRYSY8z8Jh1bEJUp+DIVRPUl8Y9t1u8juPwraJR0vWnbxDfWZ7Qa6lH/l63q82Ves9deNCq
lnF/sda9XWV9RTY1Iz1axXE/hLl2jU1cx1U9V2JmPVtznVWyrRc5+yvP5iNJto1t16xltRos
yXBjR5n44/bJbaKyomJa6q7otx5wh9gSxHiw4Fma5qMm0Ycit/uOrQr9L/X7OXbnps+xsFNS
xYjrna/5aR1SXG7E/eVdN2iB2xyJZtSY1VIdZh0Lr3YVUqW6/sjMlFg0gKk37UAzbRNcm4mt
dYVeMNwVtwb2uS9Xdnbf6w2h1cZ3vltFidbupz6JP/sW/wD2Dv2L/wAKP/aN/wCTq3/y/bP/
AILqX/1js3+OB/8AZY3/AMHbf/HTP/kewf8Ax/Sv/krLJH/3mt93P/Y3n/xfx7/k6B/9dp//
AIiy/wAcj/6X1j/2zv2xP/tlZ/8Ae+z/AP12L/7/ALn/APY+8f8AwMT/AOJqP/q0z/3sL/23
x772H/vlf/PO/wDy3X//AK+v/wCRhf8AzF//APW6/wD+jPf/AGSD/wDbOg//AE+B/wDUz/7b
rP8A7fr/APlt/wD6nB++8/8AYn/2ML/5qf8A/KW33wf/AJ3sH/zM/wD9k1/76J972K+y8/8A
cxP/AGjH+ar/APrA/wA3/wDxvx79v//aAAgBAgIGPwDVQnW4hMotCXkajGmxQjMJMujaHxN6
b7CRsbGwsCRU1ouEtGTgvRkZgwXgwPMV3OTGvBksQrMbRyWYMaLFzFllauDEZjkfJwLyUUjB
nQijaMyiz3ONpycCfgcbli4GZjJffpLwxXpxGIuFQyih8mCoQ+YaKmx86/jThaGLwWPmPJll
xZlxhxvksoaqUq36NlCQo9TjTYl5Gy0Lk9xcUXFllS4Q6OShF9qhsT8FziKl3ucxl6M7xxOY
odFR76Va+NTZwKViEXFi/qKRXiGxFaKKlH/XRgqLZmMGNGDOhYsWDaMotf6T/trWrnoXQsDx
GBRyc6LrIkbFeDgb05Mab0XNxZbm5oujYrgsXgdxwUugtSqMQq0NiGcimy4cWJeYqL1IuMRg
tlswVFlKGiinotlGxcN1sKx2OMdBaa76VRic9POizBsZMxgxvPGurFmNzBwXodI2zpccTyL1
qcVNS/CLLFC5hxnZlllRmWzBgT7Fr/TDKi3FIpFD0UXGSrLKMHiMZcpKMbFrbQ+RD8ClPXgu
MGRXPBZRVS0XWCu31U5Myk/t+8cHEXyIRTGY1WXqVobrYUJR5/8Ab7D+z/h/b8IhtiXZj4Kq
Lcti8aG6yKuh7MxjwJotDYkUxNGOwqhu8C+qVowqZTGhGIRZnf8A9pqpyeiii3GYxCniW/E1
3H9n2Pxf7RfVb/xCGL/kcH9McmIb8imxivWozChUfb/iZlIYht/w/u/UvsJ1QixaEjHllpfi
+3838Jl0IaY/6Yo/F/t/+oVzkZbi2cGFcbmP9Io2Pr9f5v8AqZ/1fw//AEYipsaTKMRSE/Gh
pnxqsUWxi/5GNj92LLMTZzGN/wCYz/pLWn+kbHW5+3+42wX9t3+8JfzP94xaPUZPxfb/APP/
APoyfi/if+n+kz5X4Zt/3CcY2m+wvr3/AOovsoTf8P1/D+H/AOhti8V+KHVm0XnA9yhXDEcl
2KikfHUTe6MvVQkIRjYaMw2zbMJL/SV4KTZf1EhNr936r+L/AORVukYVP7ft/tG1t/8AI7z9
X/CYW4k9qGJv+EX8P1RnyefsK9l+8Jfq+xnCMf6Synlfyiv/AElvJ+F/vDX0+tL+Y2//AEJL
C/8AUbXbAr3MI7TuZYm3F9hDMC5Hg2/h6FziLZibjaG6FZaLazo2yNdzy/8AqVeDBX2ML7H8
p4ZX13l33F+JfiZj6i/F+8zZmFRwNdzy3Fbm/wDdDsosRQ/s/wBv5TK/E/sfh7nAr2P6odbC
faMFLsXKXkZ8a1ODBdCSRcWYKKLGKEMUrzHzN9jBXc3MFoa/iM6bs3Lu9GTxFdi7j8L/ADf/
AD9RX/qL/iMxf8RgovsZMGTiMFJjx0qKKKjBbmossXJ6EMUWxf1FGw2XHwbwj7ZHHwITHZbP
0iGUfEOPkqM7/ZiihSxih0JC4MHoY66CGWJli8FiYq7lRXY9jrcUfJxoRxGRdi6L7GCi/A/L
M/xGRoVfqKKZks9f6Sy5zDGV/uL7w5oY+CxcjfiEIZ+o+3InxrqWYjOTgyUNLsbZKqVX8R6P
ZU505ij/AAGIY+DLGJdoriOCpqbOSlC03NTkt4Kml0aZsbYMbGbL+xSMw1VM2yZXUrRTM9i+
xnuUhvxozGCh9mJmJpziK7lWW4vyUWlDEOFW5hGxtQ8G1a1puhRg9DXaUMRd94vQjgfiPUWo
ps9Q0KhmWcGTAs7mN4tMwYNzAkjG5ie34TPRsoqG+yK6FTmbl6KF4Rei5vRjcryOh+BeWYKR
SEX5KUPk+v7fhMn2h3D0s2KFWq5zGD5H1tyykJeCyxiikWij1ONWCo4ilGD0WVFKLOehbmns
U5cYE9HBwZ6NziLFUqG4xpQui9aRkxNzvOdDqMiszHI6KjBtGBRnpcyzAhGI4ODG4h/8dC4M
QtbihRkYo9w1FjbM6LLL0KFouLejbqZlZF4E/BQixwqh6cTjRgafYZei4pFwxGBmR6FGYXAh
WzkxuYKGxcmTkpC8aEq6KZcWhej6wv6ta0LViHppzQvI72MTxqQ4wVFl9zE4MGYoXiMxv0EI
wZ0Uxc6M6Keta9tdyqRt0LerEVGBuGkcQ0WLq2WZmjgcNil6KRRUcDmppFRQuB8j8C6Nacac
RWirLKvp4moxo4jnRvppdLvpqL6OTEUVqRiGKGLp46ORMuMQjnpbFRxOOlWpabGKhihIYrGN
CK56GOopVQhPdmZsuM6qihdW4ruKtOJwjCLoRsbDhFa103c0bQ14NtzMZLW0ZNjY2Niy2ZyY
wX2/mLc2XFFm48/+Cjcq1G5vptPJT/vMGJ/dP6jBueR5N8iMa8C6GI+JUtlvtFoUND0UymUi
9WYpQ5Ur1qtloo/C5oVFWIdbCX+4+1nwLwh3vfU41MVOi7MDaZuX5FzCV5MHkvv9T4LNkbGx
gTK7mMG5WzKL20bxbNjayzY2PxG3/nQkykovvpUfuiGfAh3/AGJn1+YZ/dP1/KY3c/hUX7H6
myzlf9jJRvvFlxYuZ+Z+PsKK/p/z0W+xbKRmMxkyooxlw/8AiZ/snwfX5n+6fr+Ur+WPgfxH
sfqUIXzCFo5L7FGwxfmn4+wo/T/nLK8v/rCf7bi9QtWRUMbL616cn1+Z/ulflPt+aPgfxH1H
6lC9ShSi1vHJncTFXmV6lfln9QvUIXr/ADm4s3M7GRf8T7UVkfjo51ZmkX6E/c/3T9fyn29x
8Dj6/t2H6lC9Sj++MlmSyu833lfllfllC9Qj6+tGVZZkyIQ1UMt9FV2FqfIl4EU/OpflPt7h
+hx9fY/U8ClexfOhZOD+ovuZjiPw12n8FQsCF6hC9SuChCszCYzCqL6F2XeTGIqeLj0caPmV
+U+3uP0jhexyhepXsXzqwJDMlKPxVibr92Fb2EL8v+cJ6XSF5EZFW4sDModmV0UbzWil0F+V
H296V7HKoXqV7F8zzo3H7L8T+mV+WUxeoT0ZM9hVu4X9RYuT8p7GNvo2pyYjJRSeDeiozo+v
5R+9KHKF6lexfq0cFSxr+afiU/6f85+WL1q2KUX3Yn4PRyV2qc9GtFSyp3j8VZleh+4yuxsU
kWOUL1K9i+Z4LnkYvzT+mf0qf1MXqK8jx3LououjEXGIycGeht0rFGCp/CNcx8GS4cor+WV7
F8zxODkYvzT+lSvifkT4hRS2HFs/d3srYQkL2OLRXQwY0MrSos+ZZfmNuwsm5+8+w6crgwXC
bnA+SozDF+afiV8SmJqEyrx/To2MFPJkQriqov8Al/sViEUytjPmWy+jSHqtGY3HZR+66Mu5
3xrcqo/8fWKqkeCqspRaLKL6OS2Wi4s9zcIodjvzGwyxf1TTj3o9GdNyhzUr1qQ+TGZt4+or
R4LrcuKK7wi6yWZ3XQ3iioYhNxRUOh0UXUO9i6EcT7PyxiLMDoprBVFFyoVCZXaORJDwcQjg
zKEMRkUPEXODz9R9KtC/pE4fIlZRkbZbKENDKiouLmjDGX3myjEqhGNix+RV/pMnoo3N45OT
G5SKMGZyzc3Muii0Xv8AU/d6FRRjRcO+4kcjsd6Gy+5Y6KnAh9L90yNG5uXcbizQ7dllN0LI
leirh5EmzBgtmTO5WTJZSRhYMdBC/q0MsSH5H4E0X5Wpv+UstlifkRUcnqKnGnBQ87izRv3E
/A3wUxPtHBgQqElHs3wbjXkUejOxdl9x2zJgpbjX8Jf16Ks4EJmDgTZgZwVYzDyOi+wuRmNF
69tWWbw1e4s7CVl3G5vCZkzeBJswOv1FIzD8CMRwUJm5ntFmDt0VjRQ8bCheYwYMDNsC5GtF
whyxaEyhxYoQkWWO4sc3DhQxY0bl9iiosq8C1/BnJtOIyeTEowbjfkyLS6OZrRiKKcZjCMqO
Zt7GYtGCi+xRRZfmL7aHY43LvEI23KQuhuYjacmNzM053ORR5HFGGZ6mJxt9v2/CP9vwyzML
Q2fJvG+ijkdGNi+5uVGYTvfW4WhDOYRgyOGLyIbZkyIaQ+dNC4LfeV9e2JX1r/UJw34O35pf
6SkUUOWXDli8CZuO4sxHBsYQrWtlCaKYoVDcNiHkoZThQzML+oevJnxG7Lt2P8V/Y3o/e/eK
XYw/wlN/iX9Q4pFNxwbjMbm//iLLGv8AdFvcxLRelNDo/E/BetnMqKGjYeNtNrsUUtG1ItDd
aKFN8H9/+Ao2mjKhx8Sq/hGz4H6n1D5FQ3FCsbH5hiGi/wCwUYOBwqi43LZjY5hlFzjTb7o+
H/gKPt+U+3uF7F8yvR8aMHwP1osbhnEZORl+YQ9CzT6KUqKU32iyyx4wLH4jYyXovXb/AJT+
/wDwl/lPt7hez6/qleh/l/ylR8D9alxqyZQ8CtFLc5NjO589FFzWi/JZZkZmPnoOXG/YfoUP
8p9vcL2L5lekfpm1lQx+p5/hOTGqhihMqzc3Kuyvxa2ixd4yZF51IWhxcMvsY0YHgwfA/Uv0
P3C9i+ZXo/Tof2/h/wDYfoYpSHU2oxDThyr2M7j/AAiT6NFRtGxlGVFaahGTI4RnUn3/AAj9
S/yjj6+xfqlflP0wyxofob/bcU0UUyjnQ43jgTanK13FWbi8IRxFm5Qpc0YjsUoucaP0j9OX
+UfuF7F+qV6K4+ui7K/mGWX01HgzsXRnoucwvMLzFUXowbHktwzJgsyhvTZ+kfqX+U+3uPr7
F8/4xQvR8fX/AAn60t5v9t5s+IfiL7s4jJsJUW1sZjO8YN9bjJYn3EbRkrscRXecGUbGBmZz
o5n4H6FD/Kfb3C9i/VK/KXwv8J+ssrVkzH5TJR+FwmXGBFPouFGXGTMIqc7nJzDMsasqzDHR
ubjPxP8AhMw/Uv0fb3C9i/VK/KP4/wAJ+s/YU5nMZHijAsOzb9RTQsaLK6GNCKUXF6eSp3hp
anZbl+pf5T7e4XsX6pX5T9v5ZUv82jEULORNlxZZieS0LwPI8/iV9OzmFGNONzmKE7NzcxsV
ozoyOnL/ACn29wnyJ+5Sv+EalV2l+9FnEbRkVw60ezJTPwjpd+pcvTfmMFi5KG+8Oc6KNilp
z1MFf3znRg/No9mN5swjkS7G3fq86tpx30WtzfRkc43NxaWulnXRY33KrobWbFRx1XrtFGD0
MzOxgQx2W42jAuTPcSOCx+DJZbKjM76dx8FmJzDMRub4Mm8XF9zPRqeDM3O0UVpVIxqxKL0W
WMZah8jLLcMq4sevMYm2W2XZjYs3/sWIeDmOCxFDYkWIszr2MbaFDFTEPI0+4hsWSrKKm4vS
qEY2jJksvtNt9TnoWcxdTkutL8lRZcoc+BjiocMVbm0Jj1VFCQkUMyWKLGzKvqcaGpsWhQ5o
yYKoucac6VUcRlmRDyZnBWi5zDcYUUVRt0cQ4xpyZixY3L0UXFmB4OYRxWvJkycnM7jScX4M
lxXBlRjeM6KMnI5opG/7o12GJdFqPXRUZM6eTJsWXHGjE5L02clGPI1dqNtGDlTkssuLHHMc
yzboY0Y0XpzGxlRfUx3NjOraKKLRwXquGitFIyVGSy+8s/N0MaLlPgbfdzU8xktfuszvGxsb
DNjY2nJSUZRa2MlaGo7jaK2NzLPxWZN4bUVRspt7Tf0eTJZcYHCm+hQ/Uob8/Zy4pRkuOTGh
vQ/JbnNTjZ6f1S9FcmZcZjBnTfcruVHia03GNLyWbM7lFvCN/wDwfulpyqEt2bM3H/fFtm5Z
S3Mm5RicRiFcWzLLMMyOmZZgy0VZviXlHEq++jJ//Rhj8Q2UX0sxjxH2Q/WuosvRkwVPwLTk
wZirE1vHzoUsc3psU/hXebjM01GdeYqzEND1qK/lii62n8JUv8p9dbvJX1XaE4Xua0Mc/OpR
S3Mxkejcuy+r7HrQ2u0r2NaFL9CWhuXoQvetj6W5bn5H70P0Z1505i1uO9D0PWtFnxLP1Sz4
n5F71sfR96fkenmPPVv+XoMdwhyvYpYlxoVfzS9K96FLHoWi1/qKMxuWU99GYycm3QRaej8K
2Gp50P1K9jlexSypYvzS9PzrY3ovSvt5Mm8VpV7FobrJyUtuh7jJguOTMU9D9aHNmyVS9DF7
lnxKPnWx6PnSvP1m9NdRiiofxFstxvOBriUN63ofsX5p/dM//U/OlS9Pzoz0k43MdPEP0v8A
OHxLqaH60PRZcbFyxfmm9HyfOhSxyz50fH1lRS30V1+Tkfx/nDlqUP0zMvRmc6GL3q9GPJ8y
tDWh6fhaLZb00jCycxfbpcw/yr/MfrR8SvY/T0PobaF70bDM6UL1LPiWfOjP8q0f06qMHJwW
+hmMQ/FId/yvQ/Ur2P09D6HxLF+afiKKvSvkUv0fEs+ZYvy/X/GaN9NG8+yl0MTR8D/LLH60
V9t/w6N66eBNdnmfg5L7l13MaF+oUv0Oft+3bSl3/D9ZwP0ZN9DZTPJkrx0cRXcwNVvorGdC
0U9KjZm1aFoty7e5Sc/VvZCqXZa2l2YcsT4n5h5zpavcpxkV71+HWh6EPoKy1ONa0ZjEWVKX
b+w/HQyNsoXlQl/pY89PfJiMyl2scr8JxrodHMU9Gdh/1HJmb7nBf9io4LHLTGIXBXcQ9aLH
FtRYx2hcj8R6PBuK3mHUVOD0eyrnBgux0z5HPJxGIqNhcj01cWZKK2OSi4cZ3QxCZjcQ/HR2
jJbjjoLzGNhQsmdNTUbRtpq59iMCM6EO5vwUUizJcMyWMQs0biyPOtG5uWjcWTeHFaM4FG4v
6Z3N5XvSyy4eDBwWX2ij1Kep6eTgyMsrRyK2U+wng31oZbhDF0Lhlx6H5MKoo2wcxjQiobPR
UKOR8lQuI2HCjYYhQ4aLljEfUWC+ghoWMHEbari3+mWuBNqNivJtQ8a9hiU5hlihoZUJeBWU
OLPcUXZTKPUMUbVRgdfqFYkos31qE5pdhab7xwpZ/wBYUZGKx+ZcsRmGMfgQixqWJxmHOBsp
noTG+4vOjI4uyp2t9DOq0ZMQ5qL/ANsrxDH4E/A4WhlQm9Chf7ZSGIUPUxCGIcP2WMqLMHyY
1qMF66MxZmLlCcMQ+YWipXIxTgRgx3jIhUYhlFzll2V3HRQ4bXaGJFCMIwKv9PQxK08xzHJj
cqxFFHoSHpU3NCMCoYkv4ikYh6FF9h0XcsdbiQhljtaHicQq6CKhxvNFxvFo3OBDUXHE0MTm
oR5lR7Mfwy3C8GBUM3haMIqeB+YyZHosVdugh5N4VsRtFHA2NuVLhmRmxfYqEYij1DoRk4EX
CsxGReP5YSnJbjI7N4q4Q5ybZjBjtCovo1GZpmIuLZRUWbmDeHNIyJuL8w4ZzKENii3CH4sS
hihHzDjYwVNzRgVHAmugjkodMV9irMRyOKmhRtpVlSozFlady/EZKjAoRsMQ0ilO3R32hHtl
eD0cdC44jfJuZMQ0oVnOi9HxKcsXmVHJkyZFei/CEZNsy8HoZdHEYjIy5XkSvRRRg46FCzGC
28xk2KjEUY0Wz3G0bTkoUZhmY9ilxUWMsb1MViuHYhq9DKL5FfmH0HODLEzA/Mtua8IviFL9
CYvUpj6LQslOLmosZuMpsRbYs5MbjMRX8T/4jaORw6LoYoUbm+tm8YHg2hmwzPUuXGEbC0YG
kyrPGmyj5n2Nx7F5hoxiWLwYjGFGY+dGNfwdp+T6w9j+GXpXrSj5P1C9jGIYpQ4X5pXqHDhj
/TDPiEdu44Qtbn5hCP/aAAgBAwIGPwDVY87DiyhsTFoxLh+JwIcoz302cjYlG4xlzeiobnBj
VgRb0K1Fj8dDI62hmJ4K7mTMUWUhiKKZnR6jkzGI4PRyPwJmSh1HEOixZjBRg8lC8Tb3KjBR
QoqsFFC8GIpDX7fbXk4KHwOodQjMU4qGJn4hsRksY+RIyWWcxR6lPwWi5qKODLmhHJQuC1Fp
dDgZYnZiLMdCobGWV5i+5ksxND4EimPiKGouaRguMChsQixnMJFeSoZbizmF/KcRSWjGFpcW
ZLHbHWmowVF6bnGlQ5ZkZUUN+C3vHIkPTZyXrzFFIxDsdllxkxobGbm5gzuPW4z0N43jceRZ
jI4fgd6Ksbs3L7nIlejcwZ36GCpqKspZmps/zi2UMVTnoMWh3OYdjMwhsRxoodjyYihvwIsw
VHM4HCUUZKRSLLm3Floxi5yYjcqKYyxRXQehj0uzM46eNFGYwYjJnoYUWOFiF5KWhXq36rE/
JUWW5pFDsY+ISMbGCobh0NQkZGPyf1GBFxiLZbLFGSyyioso5Mz4Gcls5iiy1CGKt+go2GIy
ZhzyUNjnJyX5l1GIwsRiGOMGddFasG4x2Nx4KX5YSW433FyXFTRyIuKvX7hcFxTGvJQhstDT
HzKTG3FwzJY7KnNG83NziMlaOZSMxZSPw/3ljEP/AInJzHEpeJx0nodjHYv+Q62FRksQz3+9
DR7Ehw4bM7JIx+6v+Q3VjE0J+Ysr/cf+ulRRUZqKo5i4b/k/7/8A5KRnVZc2UKUytVMcYF4H
/wATO5mKKOdLjG5WnP8Aq/hEjOx+3+03yV9dl+6flRk9zSKR+Ht/EJTS3c5cbnJb2/7DTLHz
D9xbLii6LaHCGZjJkWt6eDGq0XORGPMI3wN+C3v+34S3GR9x8jMsS/b94pGRvuIdD7sXo8Id
ehv9MW96KLQ4tCbZ+3+kszux0ZZ3jJsbFJRXecjEfPQqLmkZmou4SsdFFKeDg4K/3G2TLwWj
NF7mxmVRg3KWDdGXZyWeItnmL3qKcWL6obv8P4T8XYwOjbEK9xxk9lTbEb99dIooqWyi4sss
ZkcMX/IcvxC9TXeLLajIm9p8zVGxWnzHJR6LX7f1D8H9JiOIuMGTE5MizrocWWXGDI0PQyhn
sYhxgfEbiU2bQ/YsCljQqKR8ji/ErEfBfBRj+EfsqHFoUOMjZ7KcIWjCmhiKKNh2UMZdlljz
hGdh3K86GcxgfcqyosoXBa7FoQz2WmYKPcVOJRZvpuzcRQ+BGBjEfAitbo9TTNzEYLE2X2Ls
cPg3GXOIvvGWYKhHoYvAjCh+dHOnkuczUsrRiMFLJc30MFm5uZOBr6mTEXZuYfRzFljqLLQq
7lHoyL6+YzGCjMtGYyWpzF6K8FlXoRwM+RFb9Ch3OJcZGJxsO4ZVRWmjCj3FCLhCZmMFdzBT
jMZRkpnBkyZ2MzyOtovVRuXFCXnuXrZfnqNw/JXeHDKiilFlsuxW8iyMyX3LcUOzIhlIRgVH
oQ4cJRY76FmCunfQsZUIa8wymWPRnRwZmu8WzMexpjcW9p2wYmtFTaG1pyVFRzGOjmczneWJ
IUUxaGNmND03DWhsxorTWi2Zi0OjEqxVGTeMnMY6Ls4jIjI7zGY5FGRQzYcMetFljFRgVDMj
GWOEYmooouXRgeql1nqdbjRbihdF3Od4uLFyJaasdstlDQi4rsUtL8wqhjwYODOxksSHwYOC
x3/qi4edbuHLhuHfaFUoY4Yx2M2MzmF0LsZjfXc2LRRRxoyZ0Py9G163Y7GWYngwM3wZMnBU
PwWsS5yO4suczgyMt6MjtmHL00prXkSi2cxZQ9bHporsY0YFUUip3jeLe42yy2c6HORxY5f9
jyWXKRdFdBjuHY7Ki7M/2C3/AGCitXMZ0WXqZmMxyK8xjoZ0Z10ipyZGca8GJtlxc3ovTenA
9CsqHcOGIYhMZfQz0MaeNDK7FKMFFRjTkuX1aMF9hssqEjJzG5llJ4GbwrOBl9B6KmtV6N8a
Ke5UbzRSKMRRSjOhPRcbTdadi0ZMlR+8cGY8CLquk+Rjet6HFCR7ipvTeukUY1uXqpFOLQpd
l0OzkeBeIwhdB6Mbxeix2iqMlNYNo9RfaPBXZ/8AYZRubzRZk2LG0UPTSNzDKNzcf1Mm5UWX
ccFSxsdj/EMSPkfSemtL1ObLihTRTikXNDSjBfg3hep/2z86MFIt7GIVd5c5xC8fxGOtjW9T
9nuP7hSpbGOXGJos3xH6Z+UOP28DhFy4cucDEorpO4ooqan7amKVDFL0uWVHBjaPiWOPmfgc
/b3LUM2HW46H/wAj62ZFnr0ossoacqWLSxdBxgopFF9i9L9/5Dj9Q4Y4Y9G9DnA7E7jcx0Xf
cer0PkZfGpn10sUuHL0ON8FdhxzFz+KHUP3DHLXksY6MG8K2ZfSqrKqx3mLipwXrYox5li6D
1ZLEovtFd5qG/r3h+9asd7DRgztC/wDJSEY12UMeN4RZU3pty/Z9YxuKGLoPoIorxHyOPmaH
710MsfBXYddhV3MCEl0aKKOTI6OCzk2LnEv2LSxaXL1VKcr3PzofvXdm5R9lDtiMRjpsRcNT
S0U5YowbypsZ8wxzXRvmX+afgfuOBZ3RubxVw7HDbjG8Y6G8V0GPVaF60JQpfBfnQ550o+J+
ZfvQ4cWzaKR+9tRYxsdCjJfQzDsuWVLnGhGJcYFcszrT0rR8y3LHDNtCTZk8GIdON7Kvfo5Q
zOxRcMuMzjcwYHCK6LbMmNNGJVFmdD1UU+8vRd2zyXsW4aZS2iiug6iipfBcUOEYFUoQ+JtR
xGRxgqcRgyMVGR3G8O/Opi/pM4mluOnFXsVLncox0rLhDGkZ0KxXFDiowM4j2UpoyxWWi2WV
e5vDh2MuOBt7iOSrwPS6GIehQ1o8fbpMubHyNQmNlmBIpFjEIuLKK02ZFZxG5RgduXGdxHBy
YOSzY2jjTkxOEbGIsplbfY/e6LLL0UWKuw2zgVCqMmBCXY4MlznVerJidihGxsYRVDdWNUNp
TZhHkTY2kZLZgwY2jBRdnJnoMcOEUxnByNMrvYhCMQle4lFD8IcZLm3NlozGDMvFm3Ya8iLQ
13jkYxluPRybCY49mNzazGwqRgyJsT7mei6h0MycjoyI5hGdjJjeFZmcFLXvqwjaNh4G6K0s
dDodGRNmSlC8jRko5ijYfezPUeixZ3HDqMxkVmBic4KRQ4vQoaY0WLRY7G4oxFacm3RaK7lz
Rffo4wbxgzCoqbmhGOlcLRZcY08TjcxFDRc2VG49KLYsFVDi+k7irnA/EOV0tjHXfH7fiLlR
RzoS4LijY2nEZMlPYyjI+koahyjjRgUIYxJcFIwOPWm6HzovvLd1RULQvkzuW9z/AB0IrzCH
5OBD8j5NhRRmMdOx2WOGKEhihGDEowUO/wCEWjxCjBmKoxiMFmcmC3Fua7lVFPZzVYEmXFdt
CYktLTMldBHEUOMiKW4s7ji3GdCZjsb2U3sJXNlsdFdLGj5l33Ej5F7n3ooZY6EJ9pbMjXUe
a0WZlmdNQvEJliRvrxo+T6y9HzLMjF7mihRZy4wIyJFwouONa0uLmihISKh5qaRgzsUouHow
f3T8in7Sz5l2ofv/ACFPAkcHvTyKjEYLew4xtoxpocMZc0UUUjAjEcGd4a63yKXL9l8zRmF7
LjgXgyLUhxRsbGxZdS9CZQ0mVoty4cWp4KlFGS4pGRRjR+3AoY5Z+qF7GL69/wD1/l/SP3/k
L2OLL8iUVpVQotDMbGR1ONCi9eHrzGBUYQi4Wio4PlaFDHL9j9whifgr+oS5/wDUcp2XtGTJ
icRtLSnfWotmw/Oq42hTZkWitdci9qf24F6h+h6Pl6KrA33F+3YcJnsU2VoeilOXWtRRibnc
pFyrlqEYMlIwxS2Zj5F7HKhj0f3/AOM/b+mLEl+YceBcQlFXOIbEkzEY26SqKTKhuGYjkvsZ
ijzFwjE46C9jleoY5fs+f85+0/X9vM404KZXkpHouGV20Y1qouGUilpcoxscHEI2oTLLaoyX
NSvzaF6hjl+z9vM/aV+3kcMrxOC+xhxlm8Wth5mitWIxotllxkwY6O1wmXC07wvzaFDHPyft
5n7SvX/86MlQ0h1NaMDMwlRtWOjcuHOJwZ0VRsbF99VeY+Ri0KGuBqcLuKftfdyq/l0VGIyY
MdCz8Rv21p6rhaeEcy2WV2i9No2m3pXSdzfmXpz2moc5Ms4L7m+taOIxtrs5PRY4zt0c7Q9K
fSx0aNx6rN6i5xrrrrmHRZRuZGUKilpd9j0XCsSRgoosqMouNos2NhY3jIsxjRUV3MGwyunj
fRyUpSi2XO0OcvRicy7KhQkUIRThcCKKRdFltDf8w15EqKhaWzM19TCKas5KjjoIuaMStNi8
lDLEhlRUuK0Z1IdwsFwkNsvwW9y4RzGWclpy7jO8YMDKOIwsdF9BFxzoqa08FxRWhQlCcPSh
/i2lru9N9iy5b2LLQpZRQuhRgd6XCEIoeh1CK6O+nGizMcxgwUzbBg5NjJe80VL0Ziy5evc3
nxGYehqx6bMxULJxDObl6cGNNitRXmKi5zsXQmi1ODBwZ2my2cnIuhWlqMTcuMGNe5WvM41U
cFisvvostzcYiiooSem4X9jxOI3MZOejb61wk5yX3FNQmXLZbLLjBRSKhf2BoxqrtGDOTzo3
nc3mjeMM5jOhFdoSLKowiqNzYoqE7N5pTX2WIoooyISNta0XoYteJp7GdC01qt7l9OzzKjEZ
Maa7aPJz0VcbGY200ss2Mo209ozvFI2i+xg2LMyr8xnBU4NpwbTgZzKmx40YNjKYnCMdJS7h
CRt0K04WpxjRkxNef2/ej4jAvI9CqX0fxOaKN5vo4i5TFNilx7mpvS9eC/t5h10cCm+g72nA
tCEqKfQXOpTelJivV86W9CUrQx+pWldLYpaFoX9Jjp5MZjIugl/YPjR8yx9BRQ/7Bg46XOmu
gnLFoejGh/llaGOUXKFoeinsXoyXoX9RxHBxrTjMUcFlztLEVD0Mb0Xof5dbPg41IS0Vrusx
em7KZVxb10epyYjgwZLUUt4Wuui/WjMs+OguhY6mtdWV46KHFwopFGBKtCZWvPQfr+0YnjVU
WX36PrRzqWhdDG5U0tD9TX9l/wB0uL7arjHU4lStCMdCzOp6qK0MdzZ89Be3opFLTfTvT86f
nQugy5320P1pWYzoY/ej56GPL6FxcZK79Nyq8qcnz13oQ/Wq9Lej5H+bRnxo/U5vVfbTb6Fx
ZZ8i96K50Wtr0baOdD0PnTUZ0P4GlPyVKFob7fif+GnsbaEi5z07KZv30XnQ0tHOnO010GlK
ot4n7LgdzjyU5VaWudO08RxOOg2LQ2LSpdZKeqtF6MCKii3Lff8AslQpwYLY8bw+5t0+Ixob
7ic5H56drR+6LwtGSjkr+x3Cm0JjHyWMWtwkUNWN2V5EVY2KEUbDwYFr9FlnJbL7FULB8CUN
nBRQjEOGhTcYKK3LLLiyvEIpGBDGjOw/JjfoJG8MwJGNFaGo5HHJgVHMWWWWXcKMQ52EzI/6
Rw7Ez3/+pcKKEzPaahGChDHizYeDGneGKKlOEyorzDMDzGx7mpoZcoVFaHFFQmfmGz5GhTiE
KeDgzvCKL0PwOke4WOgjeVmLEXoZwPwIahCoVuLNzfRXaGyoRjvrcPk5mvA/RcKKjByJlQhC
j7DpjVi1sQ/MYlGYRR7K/wBxcL2NRZfjRepDZZaMTRRQnH25KHzFoUUKti3sWUWiy/5iyhyr
ENrsOdtC0UPQ+kh3DjArHXcUMRiWYMTyOKE5Q0MxFnAvA7EJmO40Jdiuxc4FFUYmrxozN68x
mE+2mhQ73MiFY/6hQ9CH5iixw4ZgY4cqUpVjGhQj0KEXDUMrWzOxkpHOnY5MCm9DGKPsLx9Y
+yjg4LHUpjrVwUKhsd6PZXecGC+wrLEnCTEKiyx3Fszv0MjitGDiOJt7FjOIfI2LxDZQj7ci
GvBiG9Dhtl6MS9DqULwNjFC8aF4l3DuK02Mvp4My2IaK/wCQ0Y3Pysx7L7CvYaMnJiHoosoz
30ZKPgYh+4dRUZhysRgwKMw0O+g4wixj0JFCGPQooZwMrv8AzFx9inHJ7jOu4xNDfeLHW8YK
QhRYoU4F4LMme8O0Vo2035ijgwWjMVLZzKMnIxQl2z9jO5gcV4PgQzA5YxFxgtwl5Q2fAh+T
4HXg+C53/eLLlQjBkdzWtmdi0jYZc8CYhRZY9GRw/wDiX+35iofozFdob0UOcRUZMjoqxWMR
ZcZjnSheTbqsoSRyZF4NjBmEZL0PSvcbDlft+odbFw2ZOCjBgfjR8xwKUcnJQv5tFC020ZLi
+lRbMIruZMLBZiMd4zFsyOoqMmTDPRvGD0XQy9GItzQotRSENCraaihDocLTQix6M617HGTC
lXKSiz2yhjYjGBDQ/ZfENCFDKhxgTGY0pyhoXosZRT2LewlPAkWW4Vy+ohxlmHkeYWcThm44
3MjMQ2pruUYYp9jNxlIyJtDZtquOIv8AlFCH40MuHpxqrX33HL9H2hbn8UMU/EP3LlflH+U+
3oQh+hDlih+pcIWhfJ/fpXwLod4Wlx//2gAIAQEBBj8AlfHmCLI9pYmXbAXAF7qb9aKh5YYd
xdY02kx2BJMYHuiv6U0ljK4YSAKbSnfcB0J0Xd0e9IL7UQb3yEC/cwsxIu1veCdKa6t5ShLQ
h7ptJtvhf0l9TQkMoRSBGJ+5xckDZID/AOZq865bSryEm6WFwP0rAA7CNDHb21ycpy5Y8fBl
8eHkwEbX9dzXr74ylkbJOKjE6s9zrWXD92qy4ba3J7mUbmC1k8lFmZmNkTuIoCHXYZR2i6+7
qalwuTL52ZiHc5L7TbqW3G/+FZ3IRZR8+K5vjG1mQj49b1xuWMlnhyk3Kkhv4yNSE+FcXC00
t8p42ilY6oL+9fwtpWYcrMOXJlghZ5STIPQD/CvtciVBH41yMVbasehorlciMGGA9jEXYH1I
H4VNJx75Dcc52qXOslvcTb0Y1izwtL/cpJScuME2EfwF9Kkx3leDHix3nxXYguXXojHoa5bO
ysqRcqIqI8VbBTf83xFYH3QWDG3/AK5Qlbi2mvpWVjDPTHw3aZoz227T2iP03NWBJiZM0Szx
7ctXId1kDDv001FYezkpeSxpWuUkKlQBrdQOlS5cUjwl5AyJ1YsSFtejxQ5Xw4Bi+5y5xtIT
tuQCdC1ck5zZIhiEHHkj23ca23bh629K5DKmzFjg4+MzRKxUtKR0UDrrWHAJYY2zIjLqReIa
HvH8axcTBzo/u42uuYndGtl10ocfic2f7gy+d8qPSMELou21ZZnyopsrGVmneeIM+2MW0Yfh
WRkScmcNcr9OOKNVG4Rm/dfqKkVgGCOVJ+Nj1qKWfM8uFtDLABbZuW4G7+NcJFlZzvLKiHjk
TXZfpfQdKysUZRk5EOpfN6ECEe2srOfIaPAyMxYp4A/cMhiAHZbe29Q4Scqz58gVY8ssWRAR
c20rCxIOZlycrJCquU4KNEysdwt12g6ijhNyMpnijBnznIJaVF7gv5az8yXkMrFhxWMkfiCs
GOpJfd1vb0rlOdfKCpvWP7JQd26SxEn8o+VS8i2RPkZrIsqymyRkMdAqgdBWIJizmdTLq1wL
m2ormcoJJJkYij7cbyEVQNxIW/XSpcsSAuTtVS2uvyqOctsyzEpJDnukPyqB2uJ8hniSQMRa
NDft+bNWYeQV8jHgi2WLEMtzq9x8KyMTJyWXDRWkiRpNivImiXbSuUhyH0iW0e87mVmuLA+t
ZCORBnRZH6Oh3yIQP9lQx/YyxPtAhztvYGv6X91YmXkR96slmK7Rtv3G3zrKk42SOTDdt3mU
2C7h3KtZ+LhrsaNVliQ9X3aNe/xrI4qKORMrJfbLB7Sgc3bU30rM4fHjWDY6h21ZbEjsHzsO
tEQybRGBuWTXp8KgxtjNHBdpnVTt3Wtf5U6YYmyMeM+QMQWEDEa7bD+NZMGLkSSYOTJ5cvaC
Iy973c1xfISYzxTtD9vi7+9MhSfoFu30rIkzvImW0hY/Q0b9RoR6ViTcpB42WPYMogqZdb7r
HT/w1kYkWBl50Nw0U+EVVkcr9ZcEFR8KzTkTzRzwiWKcqlj5CCNpboNetYpy+PTCw8iJEfJa
RZJGZVBAsvs32vWXDEJJoZo1TKLKXWBA2sgt0627qOf9qwxWJjgy+gJP/HSs5m/7nAUbopCQ
GWdz3Ifj260+ThiaTkYkMGYAS2ORvv3C1ldPo+qiHKRTse2Zxvxphfo19E6VsEK4pEhZVikB
KGx2yQk6Fde6P+apQwyDKxZZJGIQlybMsij2xy29wqPe20xAFGjS8uPu7bN18kbfGpMUxyIE
u74xHv1vvif0b/y1Ab+N5V2QMbNBMoYExyn6XX+akPJSrkF1LYqQrt2Ix9rKdVt9NZz4yBMG
e33JGoF+hHwNRYSoZsRJ96lvWY+t65LL8qxT4MoGXCdGJfS4P1a0RhcnjQY8speKKdLsJF/K
3pWSmZubkWBEpAFio1uD+FZHJwSA4Uf6eZjN1ddNf9tcc5j8uLmXGJFckoP+FRYzysmUvjGM
xa5R+ot17R8KL8jMs+RceJrAbyxtYChHlpcuodXU7rA69fSsgdpaGPvk6hgdAHpcKQ3dUubG
8Vj+U1hcjHkCWWeVFMCg6q3XdepOPE0eFGsbSqw7zu02qLmuUzHk8E3GExTR9ElC9WFYcP8A
Xkz41kjUdU3G1mocRNOkToCZZwNyoQLgf41NhZcRzeScWhjLWiUj6mPqtYyySR508sLSvDBu
2xgdbX62FTKpUzZGKy4qTEIi3GrofzCpkjbvhR2ZibAbfQn51mzIQh48bZttzfQmwC9elZXI
xxfc4cKrGw3bbMelx1qLFxVLZOSrB3sEuANxVC3rYUuLxkEq5UR6oxeW/qSVpA8U8XKxOSzJ
uMztbQH+X8KknlMizTO33Gu3cSdQwqWDicE5EEUjMckJu2htStCWCOSQEk99vT0oxckBFxkg
W6vrIoY9oH5a4yUY4XJgiWLj0dGIYL9Vj7jWZLxy7s2zScqsy2sbknxknT/LWdyIjU8U+Soe
MAl/LpY3+F6wy6q/Ih45Ylb2gEWF7W7bVjRTFTnKyRwsgITawvvJ+AvU+LO4nyN9y6A2YW3X
A61y8vHj/wC1jnZPEtgVKre6X6fzVJyIJTjsyYCWM7SJGiO1f5h0ryK7LjI3nTEkszfbg+jD
0HuVawcyVrQZgY49muwC6WI9K5vLhneA45iYsFBV0F96m40NvhUPIGNB/cZ3GM/VgAep+GtI
x5GeZoUDSK5GxiFubVj57OBDc7dz2IN7XVb1mGPP+ziji/W/9zd9JPwoY2ftgxgC+64Cvt6B
SfjWUww3kx0uIIBopINhuPwrwY2E0nLyyN5slxYRLu+kdOmlQ8Rih3sUEZ1VVYe9mJ93roKx
cko7YuPEkBxyNzMEFrgD4/CozhY2yEgjIgmTbdvQr+Wskz4BycySPZhlf6cfxLL629Kzpc79
fk2HjiEgPQ/D5ipuHig/+2maxeadgDtG4EG/+UV5mUFMYBzENA9vS/zpsHjMV8aTKb9ZCoAV
dCbEVk8eMd/uzvWRVUEEOCA5b5U3AgyAzTLNM8YFtoYFgP8AlFcPN9tL9px5eyPt3dyhV2/h
asjKUBId6S46WFw8YABY+t7d1Qx5mA+LAlpIWkBHeygN42IF0PUCs2LHhEmPArZHkvYrIF7d
3xXtrMxZZVbHzpWycpggu0rG/X0GlcZ5IPFxsxDySp3eR412rr6fhWf9pMsOO0DDKDMF8kXq
m0+/X0rjVycpPtVMi4eOi7SApsWc+pqc4YgbCw5Cc1CxjmVWUfrIfa+wj2VzSsytjYUZyeOk
8fj+4gjBMjuVLAur6WvupXaIk3IYp3xP63ljPs+On1U5kEHjkQlsNx2Xv1gkBO1taMQfJLRx
lBcAsqubBZSNCj+rfRUY3+Ewgh5E1kg/H/qwtUsai6wgboY5fduN90B6/itRyXVvKdsDMCEk
bQbJUU9kyn6rd1StycaQ5BA0jN1220IJrK0H9pkKhnvtYkdLfxqFQf6hEcIXTax9AP8A1GuS
ljkBmxNv3EPUuF0L3+q1ZpwRA2AllkfIBbbN1/TUa9OtSwZG3InFl8kXZYEaWHyrkxBIiYtw
uQJAS5JHRLVjRZTmLHw2P2LN/qMbdluulRnIxinKtJEYYASCd1tv+NSnkIzDkRLtih9EIPWo
0lleObxKJFOg/Ffka8c8Ty+Q9zJ7CB0ElNBNI8kOSDKcdjdUdieh+kCsTDlR2yMRwQ7nbFKo
Oik0mW+EZRLFJ/22OBJb5r8QtchG0hnx5pXcNqsiE9AwPoK4/JQlvtY4P1lbRxbogPpU3KNj
TS4kpcjHd1LAuNSSdDXJ8hmY0pM0Yj42JHXagHXcSahzosB5dmE+KAwUDyuevX2baxJ+Rx3k
XB8hhAsT3aqLHTRq5nKlxpWHJxOIVQAiNmJ029LEVyIijK5UrbsYN0LgFSG/xrkOKmh8eTnS
rIs8RBsVN9fWuP5CXGaRMGPxlARu8hXbvH061ky5JlRJi9pY7F1ubqNP9tJzTwlY/HsRlKl9
u2274bq5SSDEXbzHY2RJYvG19WGh91/Sjx6RsZIXKXFrPc9as7BVVt4sCdtzfWhitEY/IVM0
hI6pqNgrB5GOOP7njoxHEspO06WLE/E/Ks3JJ8svIAl9vRWa97fHrU3CY9o5pZxkLMQSqlWD
AH/CsTlc0BsiApHNtFgY1+Cj11peRbHYxkrFHEylJGjAsDb0NZPIQSeGdUKxGZDdAV2jtP8A
LWTiYyb1yzdpFLARlhZjZRrf51j8c0Y+yhml/wC7JIUtuJAr7SMePHt4BmkaMo0KAdPbWFvi
tiwb0w5wNOveDr8qm47GcHAy1V8xthuCPpDem6ohkyunG4pIgVBtHkc9N3xqJc/kZoWdbRxN
dbr0GtrGiJYjLkKbIHJ2hT61kSZpMTbFEIiOjsPQ/KtnN480mKADGYdSrA+o+BqRoFaPHna+
MhBG1fQNUGLATFlGZ/umIO0g+2zetQ8fjITDjCJS+0CxAte/zrjeQixU+3wkWFAGXWwsxJUe
6sbkMDE8niIKRZHaJGtb0rKnCLhTSNuljW90vrYXt2mknw+PgmwpcggZbEHIvorbUP0iuR49
wqvLLczn3drXIJ61Giv41I0J1N1+NRY0OKqSxsWlzBfuVVtYLbT41y4wcGGbHk2jL5JjaQR2
uY4x636moMY4yxqhEkLlB5H1uF01ZT8KjzpeMH94RF8PHJHuVlAIBEZ9NutS5E2MsLhFlyYo
1AWPebL0/MTXHty+F48ZEEeK5ceigC6j26VlwNkHHwIl35RiN2aymyi1qzOReWXZHN4I4Irb
VZrkNJf6bD0ricv+4GeCZDsxCbeNrndZfh/NURgyVCtH79gUKxuCpv1rjmbLEvIvJIZMdD2Q
RgkC4H1P7qy+Szstro3ig41WCliQLy6nuH8tcliwTl8Bmklxygt4vIO7ucd2229l27akeNZS
+y6OT2KbE9wrYgiWQozSw5JHgkFr3QjVWLN6ULGWMxxsGSO7OgbQwsCNUf8AOfbQu4w44RdJ
HTyPC7DVX63Rr1IhARhGrfbLHZotb74m6NuvTTxLGZ5bbnDHxSsouEcdYp0PxqSXkZjLMgKN
IVC7QvRbLppUvE/18R2BEhuCliCVFYXK4KloVZt2JLclWC/HXtrMyzjHyZ6SJjxxtZVL/Enq
q1kYkoMv3X6gddQGIsQay8mV/tRLERH4lLd49o66bvzVncesRyMedfNPIFJMbEdbihFIzSBH
Dwux7lakyxufkUdDHpaxittFvhpU03Lwl+QLG0a3Vbubihj5MTz5xQlcdBqkY16DpU0nGQq+
IG8csUiqxZ7XO2+u4CpjDHIDApkym9UXdYk/IXqLCfME+NHZ0jKj/C4pOP8AvHwMmNWeWROs
UVrkD07ga5fKLSxnj5GC7FDPIpfaHINtPVq43iIpmkmyY4rzSKAoDXJZAPpFqk4rNLZIieVD
JGQlxHexrkysv/xZPFG1/aS5W5rlFafY3FodPSRhe9v8Kx8OfckGTE8jS21UJ6i+lcrh4eSF
i4pZHlyXAF1QXHy3NfbXI5uVOI2xo1eKOQDvZr6a6+n00ctJ4o2nyhjrhyKS6j1kLE6JRwp8
3HiwsVGky5kYLcKpPYT7jU/nn2YypG8W5lDNvuWOvwo4WXk+bjFQOAjBdWGgZh0qXGhkkXCh
kdg/Xsv26/hSvCRNyOVEHViSSpJ629P41CWJmR9rZbn6W3XI/wAKxm45ka0ncqC1gRcaWrGZ
WQ4rY0Y00j3hdQbada5ORmCToQcWAN7r6HaPWvs8eQJk5GSGykuPKbG4Fvdt0FcZOsscscEU
HlZCrIGtrutpdb1DkZORCcVdscOd2iPeq9dTt9ayOVnEPIKiNjo0WxUIAsrG9xXL4McofO5D
tQrqdslwbH0sDXG8OQMebHkYTY1xcBBYSafmvWHgoofc5hhgFrp4zrJ8bvXE4GKlsZIW+4LH
vXI3WKH4ad1chw6RbjnvGVe4awXqPjrXD8bBGf0J2OTinR2dW9PS22njyI1yNiDwYm0HbYdo
v+a/wpcJ0UckZnknsNLHQLu+VZj8pCspMVoE2eTU9fTT8aORlx7oHBSMFd+xibhip+VciYC8
seUllZ1sQbe4L6VjQY+OiwYe5pZ5NfK56+lYm2A44eVS21GEdkBF99gutcNMOOYcdEu1sdY9
jzMPgthu9Kx8kYDokB3JgxJ3qFWwJXT/ADVyLviSnJYGZ4CO4Q/SzX9LClxuLwTJBv2JNuF0
Mh1tepsN0PmiciVGIB3K1iL/AI1IcoHDkjsrIdbDqKxoslZcaLJRpsOYgJ5Ih1v8jWdnYmam
BxrBlOEqXMyoLFlJ9p0rCTBiZsyw+3uwBAHqWbtWwrInGUMflcOMocgOGWxX2K4G0777dKnz
c0vFjIwQyObeSSNrKo/NtNceufknJyeRYtDj+QyMDYEE30HWuQjwMoYTlfHkE3YNrbbpXIZk
kywrhvKksVidxi0B6ga/OoeRky0cN40GOFN7yi4sSbVx0GZOsyzRCWaOMG8YLarc9WrHy4Jl
byu6y49jujCntJbodwqY5maMc4wuIlUbth6ybiRoDpasl8fk3h5HDaSNMIAbJcSYDbIQeu61
FvIXBT9TJWykW9JF9a2qsULNESZZSWxypNjtubpI3StsEGQJI42R7SLuRSf6UlzuZXHtlFLJ
HIMcRIWfcpk2KdCZuu9fmtZcMweRY4VZseN+5Ta4kgbQkHqaVpVQF0A+4BvDkIuu2UDpMn0s
O7dWbl4F1xsgqVBFu/aN+n+a9Px0+MDJc6bfcxNw+70tUb5EZlx0VjFEQBbeOouKzMo4EMoy
E2wRv7YTe+5QPWsjFOIJvuXDFrKSDazKAfia5LPjxERYpFWMyAHxiU2Paera6VkcaMbzw5Ll
mmc7SoK7bEW1WlV5/CA3lv4ixumoANJym0SSlxtj27VawtZrdK+5fYcpZF8ShbhT9KqD1qbJ
GQIeVhdvuJdFLKosy1fBn8b44knhWQ9qs3uIv9TVy82blLh/bY6SzzNdlbe9jdV1bX6aidDH
KqybI3sQJQ2gIB1qfihIcTLeLfNMxNyhsdSDfWpcSUo+Xh3jle/Y8R6kfwrFwopTmvPB5cOQ
OVAhtqoY+21RYGJkvhZhVxJkrICii2q3HWuUlTkhhYsE7Y8ygttmdD17fx0rOyMzPiw8UAwb
Nx3zsl7AKtz/AM1YuNm5T43Ho9vNqWjUjW1ta5PHysxsdMW8mK9x/wBwNxtYH3aAGsrOyct5
Hx2KCOwAVVW67iR60I3yG+6my0iOMbKvgb6rn6vhR46TKhaLeyY2VNYELbdte1Zpy5PAuNtW
PxuFBZiRfXqNKmw5cnbxkYMZy9oO8gakX7e0ms3MjzRJj4+Q2PEosJHRW2iSw9La1m5ETy5s
y45kjyJJBbyWuNFtexrjB9wJV5JB5QCtopbgMCB6AH6qxIOPAfLEiRvMpuzoBqbA1j4sErHi
IYf1izaM6qfX8bVkzYu6Pk4ck/bxlTY43pb50qKkUPJ5ixrDMjXazMrOW1sDbdXHyYiKvCWC
5TRsHLWPd0JJY1LGkJ/tyd2PDJ7iLC97/OnTjo0XBWJVMa+kv1dTWdkyS7uVkWRoV32YbLFF
C36GsLLjlL8pk3OQrMOxvht6j+NGVNsXMrErq0b3LPcXBANqjjxXZsaSGMzg3N5vUf8ALWfn
+UJyEcrfYsuhG0CwPxuTWNjGE7JQo5OQuTeQsL66bR+FB8d4vuIQEw1BU+P0G2uKix5Y0yDG
wyWuGkMpNyZLG/8AjWUMyfHx5QFUTOAWaM3JC30rJ+9KJslMmJkzr2FQdLD27v4VzfJs36k0
TQYm1T37xYsLCwW1Q8HjRM7pIZJ5SNqjc17CsbCxJD9nE8HmiKkALGw9Len8tYPI4OQ2S0M6
LuO5ERAbmwYCs3IsviyoyBOdNoS1iCfjaucTk2VfvoxBj50P6l441KqGUG6jWp8XIyhjpH34
zgauT8PU1NJMWZ375pFIDXY7tL+tNLHKQVRWjfI1ZigFt38xrEMryzZEKEyeZgYw7ADsA6LW
fhzS7J0JGNCl97GRbEKADpeoIsECXJIMfhb6wV7lPSpIMOFHlclFhYkJBs0bb+HzrL4/IyZM
jHbIbdCO5RIrXZkB1XWsaZssmWEboHDBpIgOm4HpesiduYbisYRh8kRECWZr67AwPzauUVuc
eCK5EHGPdnyi1+p9D+Y1hD+8S5uRMI3kwidyY4K36j4fCsJYM2XPnljEs7swKAN0C2uf8af7
fLJllZjkYNjZUDAId3qTWRHniSTk1jaRcdQwHhjW7EMO2/yao8JIJ05PLnkOJkITtfDRbiKT
+WNlJpmB3Mvf5V9yL6rIG0eiyRbY2j3MmQ1onB0BUEtrRUKJgqOiud263/RIGrw2PvpGgdMc
QoALXk8Sk6iQHuZPh+WpoVsDFs2wrcTRX18kT/Xf8lRmMxNJL3I6i2PlbPdGVP8ATntWXlSY
arNl5LMFXsjj1N4gg+qo8ePFaOf/AFZS2mh+gVCM3ccePaoANyy+utZc6YsrcbHdfGrgSx3F
kc9brurKPN4UTyLaWNQSN6qOgsbgk1ltyOJ9tBlFxiwxswWJ19hOtZzy5Eo5jyqmDEq742U9
d3pUCS5UjIjBch7W2i/dtX8K+3kndeJkl2RzP2MVJ9Tbtv8AGtnGwSHiQVBlDnyKAO9kJ1/C
s+V3klxYXJjeMjySBmspLH/zNQi5EyY+KEZjJCC8rEDtTT8x9azJeRgnR5I9mHDDclnLdm/0
2gdaihttCuAWcd6FiNTf8tSYWRybFZcfxpyokBa6qGGpuP5dtckJZhkyq5GLkSDtkCmxuBWJ
jTctLFhlWEzxqQ+O1rgRsO5lb8tSSJkPHjbCsMrCzadGcfzetZLchyDRZhYmHHRvHGxAHewt
9Vc7izus7RsTxrjcb7RdWUr8/jUMnK5AgwYyGlZLlmFj2aA23H6q5HI5rIfHSNf/ALV44Ju9
9xBJsenbWWeUz346PIUCFCfHHIQTqxPuA+FCCTPGKryLsnCmyhW1bd6ae2phFlM3Gx2SCXaX
d9qi7elyzVmPnzfaMgH267wpPW5a/WpsDI5Bo8SF740odUWeLbckX9b1nchFOU5GGZlh47cP
1I7jUA9x0PWsjIyM0zzNAZ8ePf4wkyAnZtvdqxnimjlyM5UlvEQWiX6lYD6qxU4g7cxCPPP5
C5dCNW62FHHmyN/GCFjDK7FdzAD1NvW9q8iE/ZiV7W7uwEgD51CFi8WXJLHvcAl2Qmzk/kFQ
TcSwOMLBccNuUOOpt86WHlnKYqkMGQlA5te24U/9oRDxpUFSWLEOb7uutZJyIVl5o7/CzFu1
rjZa3bWPMqMjyvIciVwPFuBGxE/Ae6ki+0d80zF5MtiRGU9FQCoxEUTaxeFWFzcjXWp8gNJ4
I5BHI8d1UO/t1oY2K8ueRGGzIAt9rA9AfWopszCkxoXsIJfTcenT/jWIuRx6YTuLPkHduma/
ua/aP8qUMeGMyTkEiI9pIHU91qbHTHZsqO5eAC7AL10rKkjQpDhi+Rchdth8D16VikjbFlye
PHJIu7A2t8v41PhLaCbGUNMZGsqqTp061hYsWSkz5xMQlN1SNh62PWm4fIziq48YmecALvUg
e0E/OpeKwZRmPGgk3DQhfgb/AFCmZpFlGOe8BtzRm/w9NaQSKwd2UM+7qDpe1qlhVwft2I3v
oCB8qx8qZl25gaSLb12K225v8ayOTkzvtcbGkVZHK7mIOp22PX4CuOlhIki5DIYcfNG4EzKp
sSyg3jaxrKxByU2Bh8fK4+6tad5GFmVjcaVyEkXI2Tjw/iyLG8rdAB/m+NcFLL4p3zMhEnaK
QSH9SzBXt669KzsGDGjlkx8c+CdxfY9wPae0anU1y3kTGm5GbL8JlEaMVQe9ovVNfqWuKi4+
eM5k5EcwBjNhYEliNep+qsSLElWWVYF8gQCyD01X3but6x8aBlTJjkkkynKkM17BF3eot0FZ
kmaC2VOvgjKjcVQgljrb121j42PjibKlyAyclFGWVILFpIyCBsUsFVjWyLzTBe0yqAPHp0f8
38a8a41nMTbUkI8T+itcltv/AC06LP4GSMg/bBpGHo0RLDtUno9L4l2CJAFka4aPdoRL+ZW+
NZKgyNGhRxD/AK0Lf9SNvrVqC7o3jyLLLIxCxykC5dR/pZCD3D6qfj4PKcnHyncSSdXVr9x+
BrBiSFvLjFjksSB5FJvYGlfiYvFFFGpljY/UOup+VRclEDItjE8QNgQyW7h62NZ0Ocyfc5M/
gVum1dpK7D+NefK+4czGWOBlI2rMjbRvH5TUU2ZiNFySTs0soHaUFwNtR/bNJJJYtM7rsXed
dqj+X4mm/uwiktESjS6orA9LfEijk8gUTjSXERQHxBttk0H01z75pi8spkjT2iMROCUKfhU2
RKIsiXoA7KJIk9e1iNH/ADVz5jYrEi3wLv7bC7lL9e720smWpePzpJNu6mMML3/hWG8AgGAc
fyRiEL4vMq6Xt2iv3JI8fkMiEcciW2LJJq7XGnWuIm8ES4mLhyLkCQC8mUxFi9+thfbTHNjX
+0NKzSq2q7LkgCuRTNxoQBPI+LK+hMDG6KvxIHpXLzSweDKJkWIbip8TL+nZSev5qiTPxg+C
0b+RHBI3gdvS1c/g+OOWFXP2CyqDtRVIIQtWfLyapkpjnxwRzWKoATqoPxrEm5WeNZZcthHC
rBVMIJsGH81YycaqxY08O5gpugYEjQ62vTzcjGs8pdlXaxFlUDSwPrWbxs/kTCgkH27xG5jQ
ddzEHtrm+QiYyT4kk32eSWN9iMAlwO07hWXNBMzvjY3maUuCpk23t8CNK4yXH2k5USSSMBr+
owU3/wBtcTiQImLFku8eRdiAUC3uWYm1czhzpvxdUwt5Jbxx6NIGHz1rjcfj4pYpZJ2TKypy
wYKOjgHtKtepExUifIBiiTJVwzOWdQzCxt7b3rKkxkiMkcLfbsHBZpfpAAOtRHkFiOLHE/6U
20LuNvzHrWY3GFTxlhsBsFDW7gt/pFcjFkLE3IzvL42O3yAgjYV+rbb4VjYa9+T5ZJp3Y9oH
RFA+PxoYDFUykiSOOILdklX6rj0PxonKSWVGjcRNEAv6nRSSfprK4oRl8udw4kI7QQwIPxvp
Wa2eHZ5lXaFW5BIPX/GosDDjeRmljlmeQBVXYwYhddelYvH48T+WKVJiZE2gBNba1/cJsGR5
Dj+KGBSCwF7sxsKn5JolmeYEHexXaGIPoD8K5NsbALw5LMc2dnIWHfcKF07uvrWMuWj5eLjE
tHAreLU6+8An3a1k8nnQtNNNCYYVSxVPhe/XT1ripHxmTF4/qmm520voNPSsPlVgeMY8T48t
7FnBGh2j8tS8vjQIJo7RpigENJEBb0+qsgjGXClzBvmgtuYq+tiaUwRiXJm2pFJJrscG/avS
pcks7NL2zu6gWkHadB9NYMPIRIIlgCQxKTfxA33/APMTXKZOO0CcTC/lkiyAWZ3jF7Jbp6da
hiVkgmyWjaOaNjujLkWs30dfSsnjcnlZUTGUHIzoCSZHb4g/j7jWTx338U0UdmTMNyLHUB7D
3/GofDMFeSYKjglEDXtvvUnHZfIO+OuMZ8nLjbYXcn2hmvdRWVMkjS8h5WixoYlBQY66BjYd
etcVDgYsYWdPI+Urb5JCVAYNqbVx8EBQquJGsDxkMdp6KxHqPnRdnSIRNaRdw8jFulk62H5q
zcLkYIw0gD4uWYvId1rFdKweGkwod/kP2ssTLGhisWdZDc9/5RTODL2ACRbhWXd/1ASNwqGG
aNdpUmHHZrB7a3R1Pa38r0ZZN0RYiFHSyyoW6RSFL9jfmpGDmHx2VrDf4ibW3hvej+1qn3If
0Nt4h/Uxy3qjfUvyoCWNfNMBvlUjxTqBdXX0WVPlRjkh3/uD7gxy5IaxeME7bxjt+C6Vjl8U
yRQWGfHISCTextboKvwAJxBGGnEW7bf1tuof2t5IVYWIyLbgba6j0qYcjG7ZGPJ5IRG20yN6
XFcovJECUsWxMc6t5GNwR8vzVlxylpuSmdTjzKW8aWIv6gUHxwVxA0SZwew1I7imtCLJLx8e
HYu0YHk2X0IvUkhWd+CFzHHe0zEL8f8APXJQcxCXzZhIeMlFyULCyBiDbrSLn4v6iqsIlRth
VB1Y/m+VI0ThI8eNZI5DqWsfhQeSMiLXcDrYNQ/tELx4AQK/mtuMnqR/LVndFQXttNyfhe1b
2jMlyNyg2269alId442ZjG1yVAPtvapMjMEuWykCBUYRgEdS3rWR9xJvYukmNuUOQLdykki1
qUnyD9S4QXAFh1uKMUaHTueVQ25R6k2py7MFZiAVDCw+elMQY5ARohX0Gg9KCyn9OS7qgBKj
0vamGKzor6OguN1//u9KzZGcQSQ7VMVypYN0Bt6VJBDMky6HJigbtW5tZh2isjEDSNx00H67
DRAG+H81KsIZYsdFh8slybIdP41G+Xmi0t7PId5t8gazV5d8hY8eNrfbMqsStgp102/GhKJL
vCm6eMpt2x3sNp6MaiTjy8kMRO6WVbPr6C1OMXDyVyFQiOR3AAf0Y1u5WJ5cQIzeNDZi30i/
wpnysOTJWSCSLFghHsZxZWt67BUqPGUmBtHKRZl2izKb1DGMQplQh/LOdPIHN0NvkKx/ssWS
OVEVZ53VirSdGsenWo5HgWSAqU3P7Qx6WpnkgJUugUoN1zuFhtGutcjFHxbcnnzoHMJA/TCi
5JBB+NYcj8QuDiCa+RmaDVfoFgD/AI1jwnipcPFZllx82UBA4AICoba7r3rJy8bCbJdoljmb
a1lXqO5QbXrKzsHBiE+UpAXaZBGCbsUX4/O1ZxTCD8SjMczJkTuLkgn4Xtp0HbWK8ECz5Ujk
xYzWUGwPW/pROHhr/c4mLvhllMIsNQxuFtr8aX7vG2ciZRGsCgKA6mwUAelYfFTyrjZ09hNm
e5QzLcjTT5U2DxBMvIxFtstu47bgsL9KyJBJ9xlwX+6vclLaE3+VQMxLy794Vf8AiayFhDPI
92EfpXGZCcr9/Plx2miLBnhIA7DqbLrasic8rGkjNt/tW5/I5BADlR2bfxqK2SkxADSRoGBi
t0BJsD/y0zJOQJRZrMdzW/31NFIHMZQ94uTf0Jpo55GKgBgSNEDnrb/bUURnZYY42AzLaMw6
aE9DTNj5Kx5hBWHXRt3aQf4VjQ8fhDFnx4mPJTkgmVk0/TF/WofDiyYsZjVis39R2J1boLUJ
mUWjsCo9RWbnZ+MZIJPGvH4bEsFa9mLMLDT51g/ceLMzDyHkhRGAe5uvob7FH/LRleR0EZsg
kUmSM/Fm+paHhx94nWzwOBslFvdGxPZ19tOf6XWEPGo3ox0EM4N9276ZRQkmkVBENnebvGw6
q6j3Rt9BqSTuhiRQ9lBaaFifr/6kZ9P5aAkx1mZkQfbo18eVP+pER0k9JEppVgDJA5jeRF2+
P8qn1rjPOVZOVeMK6teyk+vz1o4Mb7iygxkXBIbpWN5mVp5VZ51PVLHS1qkzky/JkzI7RRDQ
IU07hWblZE6xZEAKwbdbuoud3yNSctJKqQxzCKOHaSX+J3DQWrF4wZUY+4gSefIbRdlr7U+L
WrJw1yXnx8dkDPIQZWj0Fltp06VkcNJHJ/b0jcxOzWcMqBtSPhWevJY8cuTFLIqtu7xEPaws
f9tSZOR5Z44phCI1k27YwPc2hNcpPjyO2LiPJHgohFwqDRmNjfWsWLKnYRyTIk4U2Owmxrgc
fFiL4mWztkQSuXDeMXX561l5H3MWJx0eM2ZIbApCYzYpbWspcjByuOixwN+ZcNFPrYOLAbWs
LslY+HJIyYUs4jaQEA7C1r66XtXPRsxlh44/9oC3uUoWBciuQ5Zt8nIgyCKIPtjQxDS4+dTO
sn2qwKEd/eSJAQRt+FhWd9kceKbBJinfLJ2OrEqARY+63rWdIiRSRxrNJNDLayiM2do9R3Je
67axYJo7cbK5kxMgovUnus9t2t+hNcPiZWJ9v4cctHKGUiVWbqLajX81bcri5eRUwHxwQkmS
J5PbIWHTQVntm4+VkxzssWLmxhfFG6E3SRj1rNx2xv8A7YRZlo5ghsyPbSSRQRtHpepcSwj5
fFXcZo0dg9z7X9Nv5TXHQ4CyRGPH/wDtiSDZpidSo/D4Vj5vERRzcTGipkpbcRLrdiG+quTy
ORjjL5HdEJo7jYxJIAsQPprGmzdo477pXe+q+Cx9wH09KiHH4UeXFhbRk7FCL4ib3sAN2wih
keGKVzG8ePAYQiuSCAdV+dJmcnCM6No5AYlGiOemjaaVkPnY7eTJucORE3EAEnaD6aWrK5Ta
Ex3kd/GNQC7a2rjxEFwlxcdoxPPHZX2gePeuu4C1HFlxlXJyUCyIqgIjAi7JYW1I3Vkq+ImV
kSyBRNIAyiMqewA9LmkyzA0oudscdi1z0239az+QkwZmk5FWjXGSxlj0HuH/AC61FBLxsmHg
SShWyJU03Ie0EfzWqCCfiZMPC8kdsmewAcISoiHXuF6zU4/jX5CMFWy2Uj9PQhdPW4vWTnTY
qwZ0kYgSNhZIYj9Vh1Y0/GQbHx0Zychr7jvbcTbpUWXg2PKMxMEhUMLtcHRu3ofWs3Ens2W6
eeWKJgWckh9ykHbtBPcN1bcrlmXyZLh8+QHajAkM2/4L8qgUmTnJJoS+JEsmwyPa4mdvcmOP
zfX9NQ5f7owTg8FnSNDj85xqupx8gmyB9W8kTHta/d9VZUO3yTzOd7AkaD5/A1h/bs754JOY
W/pgeioP+Ncm2WrvzEsgXC2hiI09X7dPj7q4mPhdsmUiE5koUhtxA0cnq269ZiZO1OW2uoMi
ncWtdCh6VgYcuNtljP6+WqWO4+kh9VvSZkaxfbx49hOse9fJfuso+or9VcjlTM0OFKDHGoU7
mR2u1gOmldzE4c7qG8g6whgBe/8ALTTBIGw4sQRQHaGi3lrkAWIvauZxBjIM2XJSTjpI16RM
RusRoABXBYcDRo6yo7zxbTIkW3uVmGo3H81cdFAVmzFmkJmWzOYrdu8jWiJbAXG7cbdo61nt
j5GMcbJx9mIk5BiRpBZtW+pf/TWHgPkwtnHMjl46dzZnkDWnS67mCdrbfzLtpmMkiEaL5O8o
1va49b0m6CQCZf1YS4VWI1vDr2n+X6qRzKUYEweZtAAdBHOtySx+l6MgC7IRsE7L3pp7JAR+
pF+VqlUb4lRRIw/1ITeyup/1I2+r8q1EVWEZbvFIqK23HkcWAMTgEI5+quU/uzueTeZlyIgw
MQYHUm2jfy1x2HIr40UEQfHRmLsSxvvB+m/wFJBmzNLlkKEklNjr7da8XKmRchT2PvuWT019
VpszDyUUNdxihu+QIbPr9On01yGfDN4oodpeG+0SlvT8RUkkCzjjEIMg3diMR630vWBgR3ae
fa2P5DeyvqDcX0p8fGCvycchinyl7fGqmzMSPQU/FffbpYxI08qMQzALuIuTfUVl8yuY0GQs
phxoEN+xNLP+NZPJQclHiZpLRPjlgm8KL669D9OlR5eLmrhSJDIjBZNpaVWPaVHXePWskyPt
NjdrdCD1vXGYj8kcnIzFDRZiE3jDDtsTrpX/AOYWDMOR5RHA5XPjYgTbyGig19uz3zH6q4Tj
+KKzzcorTbo+1y4JBQknuLEGi2RL4YI38bOoJkEl7AEDp3fVWbwuLlAZDQ755ZG7XRV3atXK
5vH5UeLgwXOVjONxkKKA5S4O24qUcRMsa+JTk5EmipuNlX/M2tZX9skx5cnU5Ek+idpNibkD
qKzZ8zJljwWYCeHEQSySzTXVooifYHNQ5k37Qxo/2lDIZAcmZpcpA2gMhjdWiA/L4+36qggd
RjZ3FhmzoGJZvEwGwxn6or9PytWXBxUSyxzws2SGbayIoI3bwRawPSsnjsdTNxk0jCCRgQqy
Mbtp7Wb8tchh42PKcKeRPuclb7FKAnax+d6mhWPZjZOQl+RZV8hMZv42JO4p8BQhxWEmWHB+
4UWJW47QKky3wf7bJ4olk48DR9LlyABdnvXKAYBz1ycQiBo1EngIvfeT7LXrHmeNZklKjZo+
4jXZtrFzlwBhw4akZePERG0tyApsAL7fy/VTxthNNCIiIZjEFAa1rL+RqKswlTYSNwPW/Q//
AFphjxPlwLG4kk228bOQbKT+FqyMlIE+2yS7yQvrGqs17KPQisZPtFgaBW/UHRla1gug7Rao
oxBDjceGTFnfad+nRkFvW2pvUs0Lg8ekqwz9PewLISp+IX3VipjSxwTxyq5lmt40A9SCR/vr
lMiDko8bkceeUCcLuEwYm+0a23WrF/u/IDOR2kilwEXY3kbWORyNOw1x8uVyzZn2ypG0UYGw
yuDq1j/pqAtzWb9rzE+JkOyrNhwgASJ9JLddNaweIn5MPkZod8mWQbvGoF1vc6lvxrkc4uGz
IZiIIgwQLHG4U3U6uXXuqeblVjfFGOU2S6JqwHyrPzMeGOKRsjbxxQmyRWsQtz7SfjWXmcrk
yPxHAR+dMQ2EZUgAwxWsN08pEd6zOZ/c8y4/BxS/ccvkrcNKEH6PG43wiVR37foriP2xhD7L
AzeUjz5cYARrjcbirc3HtTeRsT/LXO+aFpeRlYrxBBPjCl7bgQbXt8a4vD4iFIykIbPnTuJk
IGhbWuYkSF5ORSUKZnGix3GsY+frXEPBsV8uBpplS27futdrf7KkyfvI2zWkIixbXkCiwv8A
IfjWImxDiyKoy/Kdq7hfdcm2lchHMIv7dEhOMm8LHqQAQb61yQzViXxwPJhruG0spNiLHu0r
GaYAoy7WVRYhR8BWLhYkCzYkkO/HErG0sh163FyPyisoG6cqsrCPGCmxiUne+7p22tXFjHC/
byhDnhW3EDtvuP0/VUL8IVvkbWdkbfdCDb1NLjMFEGW6M73Utsv6N9FJCeReLhUiZ5pgRIRK
L7UU213fhUGRPmu3PfdxxtAp2tCGlsxVbX1i+oVLsLAxkqZCpkdWOm1h9S6++o90UyFltIJZ
gIiV6PGQSVZaLecSEECfKjXdJqdDNG2jJb6lqaUo/lj27XLXVV9C6j3Rm9SJF5IWiAdI2O9o
S3+qjG++J/VaVAsDGRRMceEXgm8et4m/057jvWs7kCQGynMiLe5Tcfa3xYetcdyMeOoTjUih
y4H+sqdSAPpp+TxztxE2bCwIJKgaAfjUc9gqGFAiaXAt629afi5ccvmzSP4xtFu4WB3W9Kk4
PNxZTNkFyclFUC4N0ux9RT8HMtu8SeSPo9h0f1ricmJpUxMKOLyhFs26JfaATrrXI8sIMlpc
vLcOEAISJmurSH0qXOxlabHyJlZFPYxjAF+t7A1yWHPCVzGmkkxgtmC7xdBe/wBJqfElxBlz
ZbKzO+0WIFrXIJtc1Ljzws3IrK8q5CAbBv6JuJ6VOYyCmau2SOwOt9LH0rHg4fj48vmeLjEX
kklP2scwFyTt/qMv5d1Zf7gy+SysXkcrLfZk45CyySuT5XBINl7tiVx878sP3JwbzNjR4WUP
HkwOtiUMi6jd9Eit/wAtR5+ISmJNIyGBrCRJFPcj/Ej81Py2ZJkx4DwFQJJLyAFNtiUsDrXJ
8dl33ZLsYQvcQCNCf8KyzyV4YJIowiG+0lSbGw6kXrkBk5Th8hSkaMrKH1JBUj0rKwkZAM1h
4J5Bv8RVjZrfGoOEaISY2Nu8iu+2KeM3VxtsP05NetJxxLxYqZMmJGzjV8XIF4g38ClcjLj4
jTF1CvHcR44j13GaZyqxr/Gs/h8rkk5DMnl3wYeDC2SsDfURL2Rtf+VqyuOyOL/cEieZp0zo
oFWCHeADvTfZulclxnCq/M5sMG+aI/pTrua4kEcm1tqdHaLfWJJAnjkWVBHEgLdxPS1Q52Vi
jDm2KuMzFX3GPW/Ze1r+tc3Fx+Hvwnx/JmT7gm03JYqT72a/srJ5sukcPERfcyLJ7TGQQQNf
6jfStcbzHFNjZ+PkwgRyYzBg7sblGHVZEvZkfuWl46NYDxePDF90MfYZi9u4Wbq1/wAtQk4o
jGSnkAdlZjHutaQA3S/wrISJYYMNl7ciVA5EijVEW40ta7Vl4BkR4oXcbWFt9msbfCsCLkZj
lxyRD7GO21VjboFItUuLyPIPvxlEmLFDF+gCnSOSTXc5v/KtZGYMp4cdJFeXCjAKuyLZXb+B
NRTyD9OW6xqBqwGlZD5fJpiZsO37PBbJjgnkJvc2YhrVjpjSSnOlyFDZLS+YFWuGvb0qWfFx
snFyoI1TIka7QTK5AJN/n0YVn/drK0wVVx2jd4wAwbcbr63tWNw0LPk5DxCbzTkeRQwO1N2n
wrkuVyIDkZ+NO0TR7iFiYMFAYXH+amXOhV8NYHd4WvY7WB9PlU3Iycf91DmTSfbpLcmOIOdi
ql7e2uO/ZH7ThVseURvmY4YlEmZST3MTsSCMtI381QYAyZMX9r8LCxy8zqXlRS0sq6HfJPLa
NK5D97/uGTx5vMMw47BeTYuJx4O2IyajczqOn5e/66midi5gndcWSPQPGXIB/CuERZbYWp5X
xS7zYKLe25B3VzIVJHlmcjiSxY7I7/Wb2v8A5qwIeIRTyBBbkZmDB91tF1+nr0ry4vnHOqAh
A1hvu7i3y20zzYMkuFJEwaKRt+2Q9WH8vw/LT+VZ4OKCWiKHdIri3abg39amEyzsq3+ylQE9
puO+w+FqbypIWeN0iMem1m03fwrizDx04XjFb7TGHfKHItvN/wAxOtZbywSpkSSSkKFJEe8k
hSR+NcdnY0ORjYwQHNhljctNtIBZA3X16VgHAwRjwZSGQzqSSU2grcE6HWld900MRAVT2sVB
1H8a4jJXj2k43JUy5GGpYPYk6db3Sscw8XkTZWVkDJxcggoxRZSfGsl7f0u3/lp7ysLWjWGx
WZb/AOxo/wCasddiqZGIV5V3o5PUXPt/lpCwRZIu0SSHaYQ2mq37w/8A5akjx3CvCQ0bDVIy
RqzG9mib8tSRgyQose91Vd0qEnVkP1wt+WolZHKZJjVY12xxPft8sZuNsovaVayuPdCJcfJd
DIeoT0BAqN0UPKkgZr2KsAb2Irf9ocWFUQPBtCbj13KB8fSt0EIhxmACRudzCw6k/Ems+GaS
Ecq0rDBdgpdbqu0rfXrepsKVYcTkoldM2LIZd0xYH9SMsen+X21yf3KQjICFceckeTdbttc/
EVwEmVD4cRYyvKs2iGWx2s1j7elZkWNJH9uVd4ot+yOVQ19l/wArCp/smjxhGm5oQw2q9tUU
jSnacQeQLI8qjb5lmDHbr779KzJ5MeM5DMVbKKgupBFgrdVrExJ/DlYs8TfdTOVukoF9r31X
SspI2/T3uiBTrtuQLH8Kxv2r+1kZOPhghypizeWV8zMUGzSnU2Qpp9NQxOykYaL55d6oqLcb
nd2IUa/+KpOF4LkkzeWxZo5keEO5lbeC8jykCM7EGu01JKZIs5cnIfKlxMaVJZIFuFO6NCXW
+2+q1BFcJwyYnmk2m0flOgSQk9fqtX7jk5GJSgdxjkqBJ4yP02S/dp8qlbkPHM32wbEMtiu3
XyWv9dvbWbPlRjKmia+EJy4URhjv2lCO7ba26uQiwUMcEkjNgyMToepQ3+PzrExpcvHyJDMs
cOCiL5oyCTZnsGIPu29y1nZcUP8AdcqDJxlijhcNHK0cCfp9mgCsLaUR+7eTyBjFWyP/AM3s
BxEiRqfqvZPhr+o1Z/8AaOPxoIsNC3lcB5rXtfyPq3TpUufHml5hkKk/HSJrLEVIKkEFZI7E
l/a3tpuV/a9+LMSQ52J4nO1TIP1oiP8ApSrdWSonhi2rKrvG4N0UGMtdCPdasDGligkeOKVn
kUtubeQBcH8KydswhyHEuyJZFa/kATa8ZN+mqm1SftzFVpcHDnWLwAW+5zrBdzbdTHH9C1Hk
/e7586aM83ASAkMiX2PEgA23UkP/AP01mSY2UJ5mlj3ojXZQQx3WHyrj3hZp58aIwyi42gg6
E+pNqz584hGxy88zysqRpEQADucgXvpb3NWTyfCyjOhDMudJGh3Ql23WZWs6rb69u2sGbJxm
MGLDEsUKmzOgUHeCw0DVKi8LPi4OUQr5MhG0SE3FtP5aysCPivuLd2RmBidqtog2j8vWsrh4
MuTjIIw8mDnott0mpfHke11WQabk7ql43C4TIzeSiUNKzaqqdA5mchSv/NQXM5/H43LKgpjx
NKxCkX1ZANutDCPMvyuFKgEeLNIk6yx6EWEwDW6dGr7TH/b2G5mcRNLlgwIkiGxu4kVaxWy+
YxYv3VIBJyE2KxeKPTasURNzZfbeuUT7xfA+Wt8QKC0z3/qFut9N3dSZuG8mM6AqH01B9CCD
oaeKbmp+LnyZDeOOPdHtJudn0ozV+8v35yEkqQy8jPxGArMPKkdg08rHt18QTcf8y0v2wki/
YXFygkkMJOSyE9saDr4l+r/7tufHncZN96JH+3yI0LQxi1o4iQdq7KjjSNXPU2AUKE1OtJnw
YcR2k3hcEoxOl2rMY46HILBtkXYsV/gtYUa464wjjKyNuuzsTq7X/wB1TYWPhxNkO26fPOrb
A1wq/lrFzxxiQ5Ukfjw8RUYq6hbGQr7ixrK5Y8SJXYBBE8beJGW122gddKyHTi15OWd2yHWJ
doW+m34BakizcVsWcKW+3PuG47h1qPmOQxB5sqAKI5FaPdGo2gjS/bWdHZ0xJZhlZDxgkKya
jc1tFWsCSTGYLGYzjpGpCuVI37N357dKgZ+OnxHxx0nXbu36AD8LUMjIUb4QgliFhdY7LtA/
AVxvKYmERNjSyeeJyAfEy7StgOtjXDYEkMhhilGQckSqSkblnCo0ZLKbN7fdXuaNlvIzSavG
T0RPzq31VjOsi7pAQquQ0Mw3XKqTpcVEBKhKu5fKlYO8QUk7FVgPTtoKjq/YTGfH442+krNb
4GjJvKQDYviRjugkXqzH/pGvG8KGUbZp8c322vfy4zf9U9WWuTyPHG2W0pHmbsUiPtXtP1BR
3VggY6xvjy78qYamTuv/ALqjl4vGumPGFO+yF1U36GsOfIxXiwli8WZEo2t0Oq7az4PGw5JZ
g3FzWJJj3DtYjS4FK02MxzRIYY8x4twEjHcRv/Cp/wC75UkWQrbYIIUJ8mnW9j9WlY4eM40S
BUncC/aD7rfG1Q4TSNBDIWWHItfpcru6bd1SYTQLIqMdpAuWZD1B+GlZWVJPHicvErMuL0jf
aL2F/VulPM0wSd3VBiC9jcX8hHtstZJz55o8gG8aYsQbysPbvPotO8jwq8BaWTFDAOUQFiSD
b6RRzpkeUNI2bMii5G5tkCAfJa477DHx8iDjcsZWTgZbtHjZfj0SJtoJbYfcGrGzf3Nn4bDF
kL4fCcbCIsOBibl5GCq8rfKpea4hUwP3DxoM0j4hMAyYR7tF22cdbioOK5+2ZkIglxMsgK88
Si7RzEDukj+mX3N9dPPjESMjl4oj3Dafp166VNDK0WyNm2gKB11Av/GshuTWTbGq/bRxEgF7
nde2lf8AaysXZ38iMtgLm6kH8Kx/2z+yYpsn93OHXnuWFlhgQAhxG3Re3+pJ9NIMa8ePxsLZ
mQQ5HlKdiLf8zuelYuTziST4uGrLZDeQ3Pap7lYhfUXrKaQz5o93HZENoo1lZv6cjncu1Dao
S00o5GNXEzgWhSIXZkQEbnFvq3Vm8rDiti8JkmPFknZAphxoyqhVj/MVS1/5qzuS4p2x82Oa
DC47ILlVxfMSolOndtRWsPZWJl8vzY/dfGZLLHyMjwHHy8WYj/TbpJH+Xu2/5KgWPGMuTIPP
HmuCBskO6PQjWw/mrNllijkmWduUwcUppKGBLKij69Tt/mWhlRYf20QVleN4/AigEkmUmyhv
zXpOL/bkL8RxkDD7HEwiFWMR2EmZlyoBu3KDs/l/80MQ2xCNgr5CrsLrYDe5HrpWYVjRv2r+
1Cs0ODLpHkTEt4nlAH6i/ps20/T/AM1c7k8XDHj4sfEtjc0MO0eO+SSFAKrtRmudn+apsjli
zZmIkMMBBQqUF1jX4WW1S5nL8ljjExZFfNhkKx+ONb7XL6LtF6y+G/aefLxXA46vlfuL9wKG
DGGFCQkQ0bZbdbVfI38tclh8jnST/wBgEeVJGes2NL2LIf54mpcLEzZseKSNnikxz3XuBfX8
dai4DnOViyObnlEc2RGrP4t5Cx/cH2q1jehPk8xHlfbKPO7sYlRFFgu5jtCqNPpqbC47Lxsl
4EMuRsnjlaNRoGEalnN27aXhoHU5vIOVyM0Eq0cCKHZvxBNS/vXKd4cGQCKHAZt3miazJkTg
32udNtfuT9v5+TLl5eLG2bxTSG7FI274gPgyyKy/5aw+a5nl8Pi+JIXIycnKOzYpsyIqtrJI
fRVr/wDNHDkTH4LAzszlcmUN4c7lFy5CY3hhk2t4RGqjdbb/AOmsXguAlPH8tEFQFCPJiweq
29JJv/Fs3N9VfctkxKcjIniz8llCl1isAVRBtLN9TdtTxpGzF9pjkJCoSrA7TWJzGTmcZFl4
sIjfGDr4SFG0XRSTvsay55uVTzZLNJKsYYrvfXQgdBeoMXL5iER4+7wEoU1b8zW16VFxi8tg
JBI4yjIx3EvGQVV2t0/lrHz5uT41sloDGqoZZUQFrluy+1jU8s3MY8zeUyIoEqoiv/UQdvdv
P5qzV4SFeX4yN/Ll+FmhdGlJ2AMw7l09tNmZUDY+TGNiprYKgsOvWsTIMcednY+I/hiUbdsc
hGpudT8q5aKBQMHKyEfPmNgqt1Ef4G1ce2dixxZJ2txfittdbqARqfXbWDh5eIcbMVBZWdG3
uDe4OgHcayZcq8ObHIoZWI7nZyCdw/KaxszlcqLMz8p2hhUbdyxoo1YgKut9tcNhTT48eFNm
x/Zxp3FZJ0LEvbaTb8adYt8ZDAxFj5jEevcGsVDdKxcVYEWFjZ4L+MqdGEkLHRtprxqqmKKR
QrECRJ3GoLki6yK3tYVOCY1BXZG0h7CSLmOQDQH8r/VTeLcnijVWfaSdh6q6/wCoi/TUUYVt
p8ckSlwoDhu2SKRtBc9Y65bGy8NcTk4MgSpjIhIlLqLgMtxd1s1RKcZoj5QmKWQBDKG1Rj9W
oopk4Iw8uJRHJFCLAkfKoZYsaLMmCsp4+UhXIA+pDr01pfLjDGeRi7QINI7n2/wqWURQZHE5
UwyHjJJnCA/1I/QFbdy1JLxmOmVCXIEkqR7rqeql9VNeBoiuSrmNomOu8mxB/CgmPiSzyw90
8cWp2jqdOlCYw70jO446OUO1eqhqy+QxIU+w3M0LOQCABfYPiyisjl3EcGBiusbSdXZjboP4
ioeS4vKihmzFJi8iggoTax3XFZ8cSrHyGdIuGrmwbaxvMVb4bRt/56bKhyUw8zIyQmNns36U
ccA27rGwcM1+tZ2NPMMqYymaPNhASNmY3Zh+XuPtrJ4945+S5tIEnx0hW2O+4XYmQm7bF3Ht
X3dtPy8UYzsTH46bLyWA7PtvHrp+e9lUfnrjTFGCmLL5pXW9445WtZiPb2n21mLNmNDJAf8A
t0VGPlBNiN1x47de6sP9uczxf3XDZCJHLnhnEihl/rAiy2ibR/dWYvMsNWH9uSQMu9dxBbT4
LtrkhjNK/PZ064HANGOx/IbzSWI6xRlVX+eRa5JopQvKTIYss7rFp5eql/XxqW7a/wC1x5M/
92cwI5MLCS7R48S6Rl0Xukme7Msf5Kmk5XEw8deUIvFyHGhFidRYbZCFcfx3Vk4P7owZYlig
8mFLh2kxVn6eWWMWk1/Mvk2fStR4kWbh5WUrh/uY5olcHfuBYvJHIo+O5ah/a3FZ33XLT5Ab
MnxVZVSGIm0JmFvI7dSyfTUmLzM02ZicrlyA7522qcfUIGYnxSKBuW/upsPKlnzVk8eFwzO4
eYzQkWu5He6gfrMBXGcFmyFuTx8KHEeyDajlSd26xJsp21wjxyZH7f5niY9kXNYo2zmYHS5B
Xs6sO7fWfnc9+7eQ/cM2BjBsLGVI8TGZlsC0sa38vb7/AK3/ADUcjj5JJeSycwnlZYlInTaC
FTs3N4V0PSsCTk55cTBxoBDlZM3bMkzAhImQgGQFdd6+2uR4bis7FwYuanhjzuWymYLhrE7F
Jxt9Crbe7tqPD46JsjJnylkzs6Rg0mWou7ZCyqTGUP5Q/ZU4XLOR9zjxKmJBaTIMiMbrZCyo
3TVmqaLmc5+D/a+LsMHDBdkuQ6i+5yQry/zSt27vYtH9v8bjw4eVz2R9tMkOpTBgCtM7E6lp
W2pc/TurneWYjGyecnigwo5OwNh453O7M2gjvuO7+Sk4z/8A55jtyn7lyFbHbPaO0EZZhcxo
3ut/1X7Kf9ojIPI87mZWPDnZwNw/ITSB5WDHVlhZtn/I1ZPCZXJSclKyiI8diOqiPIQDbNO6
kv7vbEPqrA5fjHj/AGvFizRSz5kr+Cd4lIMkaRXDSCVRY+Ts/NWZyHD7M7mv2/mnKk49z25e
HKbmIfHcijb+bvWsvjpsbkuL5PIyhL/bDjO4KKABErL2i23b0pv3U3IZP7b5x5LcecVdrQQC
PYPPf/qDqn/irE5v94/ug/ubPCiWdMyfyxQs1j2Qgndbpsb/AMNRZ/KchJFyUEsjY2djXiy4
4VdhEkToO2PxW2pauS5tBLn/ALjY/acQcpmkWSaYXkyW3Abnx47/APPsrieO5Escho5J8mAx
yMSZgXXbYa9R0rOljd8TjoJXVYsudo1VASQscV+7t+VYzZfITTxyHv8At0CDQe3XcdTTj+1T
5bKLEiRyVOvvt61iu37ePm8h8udIX8UvWyoAbLt9a7uLj3SbTF42a1ulrX9fWsXExf2qY8m5
jkha7STG191nP8azI8P9v4br5vHNjZaRrsaEAFdxBsfjauSwMPFhL4hTz47sEjiQsQNm0Wbb
/wCmvFnsk02QokiaI9tmNgLEkrWRBBmDjsuGE+aUkC0YKjboK5dEzLYfGgTT3LCOZgSoItpu
003Vx4bNiYsohxZopd5hUEMN35LXrjV5LmznZGWQrZL6iJSw1BvqO7dWbl/3CJsTFyxiLGbm
SS7W8q/yW1rhR/e90WY0hnnlkD+GMW22UX2n8a4uQc3LnzS5soix77UjiQsu8W1RrBWBqdZp
HVEfazT6sR6HT+ojf+Jax4FA2ruC45YdzD6seX+X8rUAIUkfUeQMRHIANQ4/6ttBTlZCEZdq
KyBg6gWWKX8uw+1qLvlyB4gFWWO4CSW0XIX8nzFJE2IigFDPFq0cLbgTJA35XXu2/mrk8rJm
Dl7rx82Mbqz7QqXI0DL9VRYeZK/igmM62AuJSb3Y+tLmKSJMZorygGzhCDcA2Nf3PEjYTvN5
IAykO1ugsNayJMmfY0ru7FV3OrsSbbT86xIoXxpp0JmGX5CqRw3LMCpHc9jtKVLhcTLjCJby
q0jBW7j0Un51JLmwr9zNIU8jNdg9/fp+FSHG5AYs6RF5X3FC92sUU/UakQ5KY0ciu2+WwDAH
UA/E1NHLy4xZcRneLj2YqX2ruuov9XtrLz05QwyLKqDi7Eh2sDdl9v8AspsrK5eWLMhib/s/
KEEL627D6fy1hS4GHJmcTBiNE7oQNuRI3e7rfd2gCuKwcuV04bHRI5pACjbVXUkDXuNSriSt
HjeZvABf+n9LG+vSoMZzNNzGJIdmXE3jdFYXe5sbqW+mhwg/d+fi8MxZmhTZtBOtiQLkH8v5
qihWHIl4p3YZxie80jqCEkZu25H5fbUoYy+aTccdJNobbftLsfgvwrEl52KHK41vKuPExAkD
gC+uh23tXKtycc78dFHKONCjcInZuy7i52j5tXA/uSLBPL8Xx7OsuFD/AFo5XIIe1jo30ttq
B+Qxv7FwHGt5cTiJiDJNMbF5cg2UNu6BfyUJDwQh5OaKNcvkFhWJt0a2QxsB7aEPMIvKcVlY
7HJ4jIiGSCljtdN+im9HO/b+d/aYnlLQ8VNE08MSX9oa/kC26qdy1LlZnN4cOOHG94YipsLA
BA6oFa1clglhyh5WBsXMzmN8uENqkkbMAFZXAPYKOTwg+4VWt5kWPIxJdLK0+NKe2ZfR7bqg
/cv74zhmZsYLQYi7diNe66KFhhQf9KJf81TYWRhmXIkkZmy3BIu3RlItt2/OkQwR5WEsySmE
WZ2uR236tcabb1FmtxSY+FBD4sjjiguQRrvRgR3A/lrPzP29ymb+18fNAYcVAd0JfqxvcbU/
9uzbf8tK/wC5ud5HLhgJLxltyyADpuALJfpXKZPHMf23n4abOMSI78fIxlPbFkRN3NKDr5Fa
kxsj9xYuPisReBPKx1PURCy/7ajzH5B+Z5NRcXTxY0J6gqupZ/8AMaKYcDjmEkjZ5ZTeRVB7
wHuAy6adtR8lhQHkuPkx0x444zZ4JBcsJENtGJ3bhUD8/m/acZgRrAuMpDGKFLAKkaWRf41H
j8Tglc0vt8tjJlZBU+QBioHb/IoqbPzeWm4+TkZDk46mP/uWklbuCyBu3butf3LWQOG4hI3Z
F+45POcTsCF3M6SP7Szddq+6smchZBixM8jGXxXN/cdyncKxOT4xYsp4UeFGd0i2xqb+Ni20
SIvuW1STM4K+Yo0zAGSSRhuJUdbX9tfZZLGORpFSS5AKlgL77XttvU2VFJFmSRSBJ4Qr22k2
3KSdfx9tQ5uPPEjTgucaTcNiAaEudP8AZXH8Fjf/AHrhSRIp47nesR35M7D6RIR44/5dtSc0
+cmBDjRsuKoXdfxAgL1Fum2o+cfb48ibxYyxkFg6/EH42oLxxZsuK7G+wBb6EkkbfWuRXEaQ
Nq3JmFUcGxKszafj7axIH80nDiZjhlUXxeRgb93W/WkQxSQSwKHWRzYXL3DpYe3pXDjkYHT9
ysZJoM2KW0niC2Qsnst/9jWfj4WYgbBkkn5HLb2Ev3MSWteuR5HA5fxZQIGYkiaTk327CLt2
/hUqc1Luz1jEi31ug9oFvwrDweRkCycspk8ySeXaiqCN+2uQwvK0a4O9SocqkjIxVA9vpvr0
7aZYpoJsfLTZyIjddkT7/wBPxO9vIX+VQJvedZ12/qjWMpb4elZvKnLjWTGkRYYwAQ4a1wT1
V9dFtWFEc1lln2hsZtokkL2s8X8g+omuGkXNR8jMypMaXxBXWLY7JfW4ZtFPcv1UNhj/AEHu
Wkd1kRybag3BBqLyKxQsxMLRBXQdQ0bC19fWmRlRN7qrlrmOUAXVlA/1EI7rVO6I8pyEN/Gb
LLs02re216jmeRFIUKnlsDvIt4MgL1H5XpYjaAjaftSDvUudpZHFxJDr7a5LhcZUeaCdmxgL
Rhk2hlI9BcGoOPaQQyyMUd2FwrrfQj11FS8fJLHPyFgd4sqEIot10HbWNhz3hz5I2kxJSRYi
P1DLSY07iPJkyUimbQkFm2ufxqDDx8zJjGMrBQH7JGJ+pOn+FQ8vNkyplSyNGYI9oC7WK6H+
FZWPvMixSqiu3UgjcDb0rKlOQsUeKNz/AFNY/K9TQedVjxImnYuT0X4Vk8rlZTRZyFmxkBFi
EtYG/q1f3+Z4jlSIwdZO5fIGIVAvo+i1jTcwPLyOWH87rJbxsblBp1bb9NZ8Bl8WVjRSCEO1
1eSFrA//AJSsMc3GrwTJKzRlrIQi9SQRaubGPIskeJLG3GiMggwyC7An12dKhOPBuMzI8WUq
7O46NvYel/z1zEsbImRHMoEvaSB1I3a1woixoWw5IQciBL2lkKE7jc2veuUK9hEjGeKcAyY7
I/YQx/07Un3IXOYpIMZseO0IcD2hWA9L62rkmyIIvspUkvAQNg7ASAD23sOlc/lz+T7iJ18R
QANEu4iPap6j0krhpFgRW8142Rfcw0a7AfGs6bLxd2OcKywaWDEe/X4UySQq0uTH4YpZCAsY
Hc1y3pYVlzQRp495UOttp16i1RcKjxDJjMd8YoVdpgQxbpr/AJqxWyuPXLdMv7jMy0IH6ZNh
BZtLbvzVHn4+ArYrS3TBdhtKgdDe4Jrmfu+LC/esftVjRQsV0IHX2+nSn4nMwpZXnjljjkAB
RvJcA3P5b+lY089zDgSLNJGBrJs07fixbpQ/cGTF4cWHFLGGWwkWSJgAGX1Y/TXgxMJId7KX
zpEtJGQblVAF/lUMSYoxpsZNmRItyZmHRyvRSBpWfjS8LNy/3KAwlV1gIVgX0udb/wDlqSNs
XfkFv6z6lFA6AVgQYmKuPLApjlmTQTnSzt/NpUGD/YxA+JtWPk10JK6MrWUbt/XualiiwGhg
ORc8ggYmVyLLGx6dv0rWPjclx4wkx4kXGiiXxbyOryM3vJt/y0mXDgWzIILpEYyoaIkLuW1r
3/Mtcbl5eFLjTQh2hjmDd7M4dtu4D5VFGcF8MZNpLuRuYKdVAsNL1OmMxhfKQwOjDtZSQWWx
/CoEi46TLwN87feACyOxKlSDfbtPrUcRm8q7lmVFBXaSbHr6jbU0gJGZIQ4aa9ma/de+tQrB
gSR8ejiGfLxB5AWUgAFjYKC3uocfLAmHkcmr4nHZA3CZ4U7JpCL9F9u+s79x8bZsrJRscI1t
8eCh75QD/wBVx/4VrIZGC8RiSeSRGsAZL67R1Y91RTrIRw80x2R3Gky31t7vjUv9pneLKeMm
QIdpZAbnU6da5NxlS4kEUA/uDIA+/qdm4Huv7tKxpFyDLw0kzeGMrtKPrc/x7qaHJnuUUKb3
sFsCBrWCYzKJc5lXEkuyuQ3qCdQtjWbxmySadbS5exiUIVdw3tcBu09Kk5DhcpcCOBEgeKwA
lZtbFSLKR+aol5hWM8ib95O8sAxGjXoP+3jfKlLEbyrDbt1vvuorl8XCiDZ7gjkhvVb7mO4K
em4/y1FjtFNJxMcvjgsNypNv2gFh3LZjtu1Yw5CNpnndosRHkErllsCAtzbrWTm5EIx4seXx
ZEG9dyzGw1jubdfdXHNk8sHTIuizSeQiABA+0HU21+muMnOQmLDlZf20Mqk38kd7OLfn2m1K
ROskYNopAAO5f9Oe3t3DRf5qhQKyRJIS2O/9WPcT3x+rKf8A002NkSPCsh0RALsoOhje3+P1
U7uqSMSyq9ypdAfpKn+stMryRAOiqZjFclR6TD0Ppvr7YL+lsEmzyG6sNQ2PL69O6JqyOSST
7eaRjH5Yl8e8KNnTXUr7qjyMaMeWBhKCTfUG+v41LzACx5QLAhR2jeLGykmsXk5DvlgRo8Qs
BdUcdNtHkWmj86t5dD3773vb8aw+WlyY4Mpid6hNpkRtFKkm2/1NMmJmQxxByzLIR5Axte17
9aQ5uV45WlETzHuuGFwxt9Olqy0wsyLClQSxytJoJo1+kXH1fTWXlfdxwT4qhkhe48ijqAR6
/KnvlRQzZEoeHFB1KgWJNvbesafjshY8/NMcObjM4aM5DOQlgb7WqDCyi2TOY75arIbJMBby
Ri+n5a5nGXMSKDEVjCZRulyGjNhGOmrNWJiZ0/2uL43JdCBrYEC5rNyfuYBDgyGEYjtaee/t
ZVHVfjWS0vIMTnwiaOBBuiRYyD4/le9ZwQt4MeSIy4bMQHUixNhWBjDJjx3sDDkIbtAjGwU2
9a5bHGXeHi7yTsdDILi52+uvxpYOTJOMUYxPB+mxf6QCtj/hWTx+TmT4vGKS4JP6vl2XsWYf
j/mrmJ0n2jj3GPASusvmf9Mm40uLVg5MWYczOmYRSYu8eCNgtzsUDQi3dWcByPINHFiWiQyh
ofMy7w9h1hb0rExM/wDUwpYHU4zLdcicDtA6a/l1p8TCLJiIdyY99xh39zR319tB4cWOOKKM
GGeRR5WJ13M9t1yfnX7fy5MRZMZck+eP6ZWLELvv7gG7ttY9sEbZJUEYkUBS/jsWT07R7Wr9
xQrjb5HWNvHKVBCbGF/rH+FZcaRtkJDlOEuQrKHAINz8L9BX7UA49I5ZYd8Qvu3yoQxeY+u1
da4bHVYWlmXyO8sfY6xNdvxZV9u6sNcWPHmk+9jji3xhC1rkq7C9xXFw4ngVsuSVXCKIyJEj
3Eluu0bSK5Y3eMZEggMlhZiiEEofqj7q5zFkjRMnAzdsmbtDO8SAHbGeqj81cFjQRNjByIJ5
APe+++8WPwNRx4AJixZ03QIPRSy3Kj1O7ca/bsME5ilyeTEwi+izB2u6+rWFQ5rZLrFjZCrP
hdUJc7bg9V/CuGdJpQpkXGjTSwD2I1sOm2uI5GFZJocPIRZV9zAOwG4+vpreuIQkHIiy1EUj
/SGUgjcPwrDnZlijxJbM41a7rbX/ADMBUCLG0MXgKtA9rG49/wA916EvkE7KVuoTbcqfaPjX
LLkY0cmY+Fjz4TN0iAF9mlu7rS50OOYn5kRY2Ljl1QLLJ3lwBqUUL3VhY2blJkclyJTDjlhU
pj4uHCN0zQp9KIoYs31NX7gbDYfa48f2uPp0hjjKoP8Am91Z6SEI5aVIbjVpWdSLVgY7oTLK
bwkj69d5/wANKyp/EfvJf0pHJ/0yLgAfOv3EkhEfiVyqH4eNlA1rAxFbyZEzKYkQi4feSxbX
QWr7rFAmU+MyKpDDtUXvb09K4SSXIWZPDIsjxnckLOoADkdPhUnimiOJNjKYZ2e0byFQOovr
ZdutZDNlwQSy5jS5GPkMYyyEaGNgrC4NQnAuiwRld7uHSQsb309tQGZhFdJDLJ1QFUJ6etcn
nSsDJyBaSARLqpB7S1zoKy+GGR4syedpjkpbZsLB9vx92tcbkLBsz8YKiyKxcTSBgQbWHuP0
is9M6M4+TlRxycjjKpCMxAKMQSbGuKxGlZpZIm+2gjKiHxLF7pba+S3qa4TLy5lcyZCRQYcz
sywykEb2UdNwHuWnBFghIyJCNu429k6X7h/NUCq7yFNFUD9SFLe9HP8AVT6dt6Kl3CzMSolb
cJlXqYTp4pPW1SmNEkZkKpCWKo6+hv8ARkbetCzogVEhvJ3SX/6c+n9P/wBypo1UY4EY3Y9v
Iitu7ZIuu+P41Nx23dghnlnSRidFQF7H6WLVnyw70kikBhBNz4dxX+PpWCFhZlyWhVkZrqxe
264/xoccMeYHzrFOqtZNrWAK29tr1PhbQRFkGLyHqQGtUyNxYK48J2nyMdp23DKN2lSjLx3y
MyN7SurFdsR6MLHU0uEFZ4A+0SljcqCbH8bVyCZUZmGMbxWYg7DfuNutclLmxuuZAb4W1iu6
+gFvqAPWsXNHkhy55NjM77lcLfcFTqNulCfBhAzYRFNi8kHN5Jb3Hbfbp0tXGcnDC8udkI45
DJZiGYuTuvrbRh21+5JMucvj8WjSQKzWd5XJEa3+rurGHPbZcRonupuFWTb23IrmM/Ik8eTj
swwoiRqCCRYNctWRBvklTJikaSdbfpED2AelcxNkzNiDDw1fAUMoaWQeh0vJu+Vft/7SAxvK
Im5mRCd5XTcL/S3WuRPHTTyQQxmTGkfrNpcqWa263SsCTL3w4ayo08ZazC3rcdNay8iWGXK4
eHJ8mUkT7nCMO0xvrv8A5qyZcgzLvd8nCcCyuQbKrj5D/wANcS6TwzcjiRlJVxnDb1ezHfbo
6+29Qni+UyJJxAqf21wjr4bW2u1rjYDtCnc1Yr+eaPBinQZUyKA8W4/6dwbNf6hU/hmlz4Ic
p1lmZVMoRm7Wfb1NvqricQcrN51lTHZblANpIZig6+lu6l44zyPmRSOhgclUTXcjK3xe+6ky
JsuZ5oGMcU+4kxlTrYjpWRyUeUIp5oUgyHKi7bBowA7Q1qPDMAyTz/cNlMbHaB0+QsK4qeQR
pjce+zD2qb7GADbgSb9gr+5xx/bLxylYY3GpSQ23C+vf8axJuOUQz48hn8sxDustrdPy6nur
iuThjDnGikE6PdQMiUBXIt1Xb0rlElnlKzSmTjsTa0qqxU7h2jQE7az74xyMvPBeNLKqRFgQ
7sD8jWLn4ssUyRNvjj3b9fVWT0rwYiy4ol/+UCQHS2u1GHVW/NXHYo3Y78ZIZsecsXZnJuLg
0IYoDi4rsk2YhbyF5l1uoPRd301iRGXIT7TbMys4s2SBYN/LGt9IxUWOztEkBWTxROURpENw
1hrb+XdUcWXD45oTvR4GIvIB2k7vQVhvyGbFJhZcSMcWG24ldVZx8aXJh5aKPGxf0v7ZlSKp
IC6OXA37f5KWTHmEm8t+ptspDadoYf4VkN5Xyp4sUT5shZRaPpsubDcv5Vr9rQ52V9yPsXyo
Q7lo4RI20dp7bqi0/wC48nNj4/lediK4ETXDxcee7oPa2RozfyVzBjzo4uLwJFTMUHd55ALr
tX4WbrejzD5Eaxu9o8Uk3YFtt/ygm1cfEsf3DZq78eIPcqxsWWzEW60uYmbNx0kE00eVBHb9
Tx2C2a/bY1yGWkimPjFDzBibsXO3bpcGsfkDnDJkkdAYFTaoEov2m59tQwHJM5yIDLbZs27r
hQdTe9cDG+Uzjk4i+YgVRsOwMAp1+NqzONXNKYseNHkRwja0wkkYqLsR7e29ZWTyUYMMGSYA
tyLLGbM2nxrDwYpWwsSXHefMPkBK7SQpBe+29qSCMmYYoleJrAiQWK6j5rX7hZSqYgZok3jd
4gb393zpkXKWaBcp0bkUjsW2udpUHu6H81ftoQ5CLhpEAk+5QosF2sx6KfXurnYIMpsyTLhx
mxJg4YCVLeQF10sFHtrgeRORkbcaKWHkIArWXfGACB0e57axcbHnyp+Rj5JMuXIdCPHAGIsr
EtchbVHI5i8UZdInJbcAFttmvppXhkyJJIldxJCqESQ39phNu6O3uFKhjLGbX7IsP1EFjvia
/Yw6sKlR1SSKRR2qQry2Asgtosq260pIdWWMbZZAojmTb/8AHlJ+H5qMezZGyiRxdjJjuehQ
fXF/krNx8HIGNyJaZnlkB2lStybEfWD8KmRlPnwo3E+6w2qpNx89ahiTcjuwKTOSmyS24a/+
m1Y4MghzpEaaPJaTcdsfUset9a+1zBF5pLNHOrXa7H3MetPhDKWOQw3mkiDMzBVvYEm/d60c
jDnXBRXEbqzEF3PtWy9etQxeIQSo+2ZidqrrtLMfhWX/AG6dZPtkYyTRFlR9ptsU6E3tpU+a
HRYoSqtjFx5rt/L8Kwc/PkD4uZC/28SamM2+q/8AwrH5iLkFONj95x9rKoubHab9b/KuO5HH
5WTFyy8y+JQHiK/kcXG3d+auSysxt0XFxieVCAGfaxAGmlY+JI/hxMhpTJKLFlUIWTr865vK
dxj5vCKPtJFUGGYKx6k/EDSswZ3ORxzTRJMxi/oi+rBrfh6VzmUuSsU/HxCTFjI7X1N7311t
XDcgmWWyeTYLJjmwWO4uSG+C1yOPDyMcuLgQ+SDLJt5pNtzGi+u09t6w8WeURQZMgSaYnaVU
g3sT630qROKzJ5WKb1jB3NjbdXdvRtyjtWnbHy3yFmsGkka9hu9B6U82BDGksYRvKp3OwJG4
1NJjYeO0SxoPPEo3eUlQvePx1pD+5zIcJAzhYyfFc6L/AE6y4uLEeNGZiY4FfTx9V3MT/wCq
niwI8dp8aSBPCdo7bruZba7taOW0CyczKhbHMX9fyxMF/VCnoo+NcPLx8LNhqn/2xFy22ZiL
MwPwNR8gEvDDhSQzosBIaYkCPS23pu76OE0Bl5HIylcFReXwL1RPXurEmw9n9nmx4Skcqsjx
SKL7glg20+16wJXVZ8HJwnlMpkIgEkbWVZDfT+VaWTh4IpuRx5FMwx1YxePXcJGBt/hRzsGD
ypPiLFHhom+Dzka+89o+LVlyZLxYfIvMxyzKQu5Pp8d+q/Ja5ibJxB48hmMGfMgMDReq6js3
fhXESMYVwpppny2OxojGwYxpc9AO2pY41xpuTZ2+1MCpdI/S7L/LXgSBIefjYO8spszpv6pc
2Pb8qx5MeGOHNmMZiniYhm013C9q4hUw1jycyWF5MyI7vJjKP1nNjp1+FYsXE4QhymdVWfc2
4xk3a6km9x8agnx4psWTIljSOx3o6vru1vYW+dRQ8UYGyTtu0BDvtHXcQT1rHWLEgkilhU5E
0qqZgxGt26qb0cRG8uJFPsbeeqB7dR8vhWXyWLnpBxykDGgkbzMXc7fHuB9v8x+muOmzGOfk
xSKmFHmapeXXap93hX3bT21x0R53HeFl25jeBQIwoG0RMPd8Na53xZ6nEx5AuRZiRk3btKD1
1rB4/IOOYFvkr4n3ZAD3FpF+j3dtI8y+OJEWKCJOqIg0167j61ymH91jTY8qXGPklo5bkWPh
Kjuas3Dhj8WPnqiPGRuICm+jHW9YXGmMRQ4wJlmF97tawJufT5UsTy+W41me5kIvp3H0FY6v
kzE4w2wNuPaOlgRWTNNKX5HkEHmmdy0o2HtII6aVl5+K8+VGbRywKbkysBdtvTbb6qDZ0Upa
wklRjeURKdWbrZVpIcGR43eW0bIxRgl/iLHRay8TjopM8LuOQC20eONiPI5JC/40vKrBIMGJ
zGMkMPEG6Edf/saxMI4x38jtOIjGyuGNgwJ9PnU+DkBPuYBucI+4ai+hFcZLFko8nKSrAsbK
VCFkD7t1zvWx9KZk5DHmz4ciCKLERDaQytYDczKLgg7ltRKMJQT4V3CwkvY9/TbINaRMaVys
bmy32ZED/V7v6sZ6Nb6ax4zjxh3ZiYy5uLGxeCT4/FamJHnVo2VhG22OZgx7EvrFOvrekZ2U
QlViYyqzBpLdseQvw/8AdFJ50dHxgrKoIPiF7Foj/rQH1X3LWTlcbkefNbJaOAEEJMttrIdB
tAtX3qPJkZk8znkkRCkWOwOisTo1Qn7qRchXUxzMC0aWNhYfKn8vI+blYmESZPSII49CO0L3
d1STSlcjMdys8pvay6KUtbSlyMUQjEETneWBkKKCD1vrYGnw+IdXlYDJKNaw2j3XbS9eeeby
tKrM4HUNfUMKZMKURrOBuBKqpI/GpHlWzXJmkJsNTasSU5pyMGNjbFJLPHGdN20/Sak3czHJ
gO93wZYysgcG6Klj9VMYudGB52LTcayMzh79rKw6KwrIxcmU4ssyhYsgufCzKb2cj0YfGpHh
iaONiVijLFQGAtYNWYuRPPHKFQjEQ3Vweu65tpWUuTPktkFnXHRBsTX2Fvl8qkMaSPlrJtys
eBC2+MDcrm30007Y5OJO98XJdWsj+oQ+3WnkhxDKMazz6W2qRuF79LjWo1RNrSOFjjB0LX0t
/GlbNjZciYrMwdy28AaXsf8AZQkA3xyM3lVhZRb51jZokOwWcYgJI8DC6jX1/lr+4CSeElBL
m417x2JuNyEegp48KWXdLIFMEe5zIXP0/h8KfImhaXFld4svj5gqvLIo13bT223CuMz/ALjy
NK6efHUW8SN3IivruCqNvdWTzeNkx4mZv82NxYtaWAEBt7e7yNqaXDKwpi8q6KrliPDvYEKz
Edt+g/NS/tziJl5IxIGlnGixo2rbz/JWDzPHAbiz4+JmTEgPLExUqqP07brtqNc4SyHOSM4z
ae42DRpbQbWPSsX9rZPhaeWOTLbKxwdqRi9vJoLt+C1BmRzrJj5a7ZSoO0MTYKSfjesjj8jH
d8/HQTvHAhbxxuu4OxA6WNT5aJbHgJEHo0zAXKJfS4qc4CysmPbzRP2kH1B1t6UvFY+OjSSv
shjTaoBHXU6V9tyoSGQoey+78Lbet/jX3s+I7Y7Ej7u141UdoVSdL1hyyB8rAkj2x742XZbU
kbgA1q/tWbjzNk5Exlxd5ZLxk6eMH6T9VqihzIzPk5RMfGTM11RyNUJJ+elYqyXcSKsRx3k8
g3Aa7NTpRxZohj5LIs7Le52tqt/gflUPI4WNaLJuJBLL47sDYsoPVTUsEin7iJ/CIx9Thrbb
1seBsTMx7xz4zt5WlLe1ipFk2mo/7o8jRS2XFBbcNzC20anb1tU00kngxY03sn3BtoNe0H5V
jZyhYMORmXHyWAZTJGL7band/mqFJsSKeTlXUxtDbc0j6kObfT7jWRhYirJJiIj5N3AC713a
fm0p8lslcdVdkiWxYsVNj8La1mwTZKxvxkTu24XuY79gIPU2rjct8pXyORIHh2kbFcKQxN+7
3Vkcdl8nEVxYN65L3RN5FxEOutft+Ycn5sl8xUy4nKmNlaMntHw3EdzGhOSjo0LRykEEL27Q
NKXGhuwWZjla7juLGxN/p22qadp4kC4ihrlVhN9HVr6E2+msfLyl24EeQ7b4z2gd209v01zu
LnLbis7e2OAptIpckBLa/MClxeSycoTrNI6YES7ZAx9u8Edy21vXGu3JyzNL4VfJlYJ9vGLD
xqR7fGPhU8XGZM2XilAVyZSG3uR3AMPd+NcTNxv7ieXLVlEjSbjHiqY9SNPpbsrFEH7imzc7
7pGkR0kVIdT+uh6sy/KnFt+6TcWeyFwdCG/KV+ml3Ty2gkJZGQHIx0btuhtd91QpCqP5NzeJ
zuAQH+pF/Pcd6/mqXZZ5JYyTbsjmYGxI/JkAVFMDIrNH4hPMR4DcawTqPb8nqGNGjV4f1Fjd
mYRuDceJmGsVvSsnJzYbR5M87TnGuNWYjfGR86nj8kmVxzhVx93YSRrucD8vSo1KFIcqMFST
d1B0JX8a8EOPM+GibQy/1S3xNRw7woEmokFpF/H1tUONlTZRzMSOSJzEZUhLOxYG4sprIWfH
kaVk24rBtoD/ABLA19qYlMwO5sgEksT1GvpUz5nGNnWgCwRoN+yxJZitZcKe2VCyxsSGJU3C
2tXHzpgzYXLRqcfIdx+k0O3tFutx+FS4wwcuXOZgDnkXiWUXIXTQJ/5qixeR/bWdLmxRjw58
SWRwblCWBvtW/wAKzcbIh3SZCbVbT9NgwO63ytVsbEXOmMLkxuLAALYuANLis6L7R3gCI+Xk
XBaIdQQfwpseDi0jwExo1++2KzOgAO6/4CpsviFklm+2eLOiiTdaJtCT/Clw5Md4eFgmC4GW
UJJlNz49fhXIQxYsmdNIofPyowAiqU2orC2m1RUGKCCzPHkvK8ffHIpPYrflI61EZICk2O7E
MLkyAi3w06VNHLfyQy+VIT9atYFf9lRjGhnxp3VVyVsRs2kbbMLD2/CimJxU0/8A2riadkDu
QwCh2sO9F1omCcoilZI5o1/iVU26i/tvQxMXDKY8kv3kM8oXzv5F6sSe3db21xsOdiyQYjAS
Y80QA8sir2oxPboDrahxOdx8qYIDOZsdfHMwS57pCCuwH3dtQxtBHGviRZMEvvEwisVMjNbc
2npU3J4KRcfyb4i4uVDChVI4Fa6uu7/V/GoMHJmA4/CyjnQvIhLmVgWF2vY7ib1xo5fFGLyc
MYzOMZWIDF/aWBuNdvtrDyZsZsbnmxmxocbxHY6SnR2G6+jVLwvO48aci6//AGtyYSGgyJUI
Yhbe2Vf/ANms3LZG+7ysJU5LMVLyeH2hnP8ApXUW6LWFDxXFYzYQjvjZkslvJuu19oYd1ctg
bf8AuJnkm5gRA3TaxDlTfot+2oYv27jM8uEolicjpbTfJft6/GoMfNiV+QIlGNvVWd1XucA2
OlxU+b9vu4/jJ1Equ140nLCyiInruYbrLWNN+4jIIbNJioyqsYFrXAT4fOuNxcrHkkzEZH4a
WRSszBmB0c2vH/5a42DmcFMV4iWwVQ+SN3uPaQTdunbUWHyPlfk1Xz4KxBFEYAuWbb2j/GjD
yuPKmZGP1ZJr+RvgSfXSg320UuEINmJlbbSKgB79gPdb8KUMPucwSC8jC7vJuve3xJrPys9j
jz5EiSHchDNJcFVRaxZeblQ4hIMbhkHf16DXfUY5ZWOJPbxSiQMwU9BJs/40YQpfH2iQQ2JQ
swtuAOn8RXFy5EkwLN/9qrbb79oG0f8AKfqqaXxZh/cGKpOS8TKFMdtQwX4Cmn4g5B4u7goj
oCJbXawPdTl1KTgt9yzXZjc67xXE5+XtaLkHSKCPcxkj3ewspHav4Vj4CzDOysmF8mVFFguw
2K9x7mIrjBlMkQ5HdJHGx3FYQPf23toe2sWNMpcyOdDIrgFDYNbXU1OcqSXGwolO5oGIkZ2N
k6A+33VJiYvL/efaIZMyNoDuS50ZjUXDiZQszFVnt2gbdwa34VyEOJms2DxaFkm2DdIyjuG2
/b3Cn/cU2eI0jcqYGQlmYG2xTf3NXG+VpDl8jNHJLO52pFBJbsA17tfdTYOBOzwxxqwkkYMb
lbnUBRauLwYc1sbNzkEuZyLW8TROgYBb6LZq4Seb7gzZEhSGRZLjIkQlbXsBF6N1qTfHH5Gk
ARZmDFiLdsgH/leo1yeVSaC7bHxg33GE5FwHUjvT6aMeZLNMrLvyvGoT2/6sG3uHkP8AUpJx
BG65QJjCNYTFOjgNosoA1B20JNokLL9u7sf0RcA+PKA9r37RJSJ4pfDDYCAspaJTp2N/qQ3r
OfJxPuocOWWEY42ybBKdykW0+qnnOEHXli0SY72VYmJ91qzCYVaVScSPfrsRPqWoeRxlJSFk
Z1W9msBu/wDEaly2ijjAsI2jA6aWDWtrWHHm8Y0kUaslwu2OUAmzbvlXIHMxicTKS+AvkDeE
kelzTYTwxDwSpL92LeSRWU9m75U6nEeWfJjCQqLWBBv3WB0NZT+K8U6lJDHcbGJv7rfSa4fJ
zVgxUictjZIVgmQCAFBv+FHF5TjMXFwZztyMlb3Ak6ME6Bvg1Yc8mAJpMawEgmWzwsDZzEBu
27fdXIZCYizYeVGYXy4wAIWY7juJuetR52MwOVDG0PiQdkm4WvuJrkuNggnbInj3S3XRWfVm
cj6Py1BgPNIvJWTGSdUJiSG9jpfub0rkMeHHnkfKgeARoGDhr2VzUXFZDNKsc5fuX9MMAdNN
N1ctHO7JDnwCPxpGzEsAQDuGi9aycQN5UyAu5WHcrRntIPpWPEoKhLpvttYX6gEdalGgZlsC
dTe9YcDxxyYUsAeTIjWxHjNrP8CKlWBIV47GQquUrmOdSOqgD3aNUH3M6LhO58UCMPIAb3YI
Ol7e6k/c0uSLjIXCXjWJG5IwFViynrbuasPLzOZGdHimOMccse1IxJpZGvftoZGRyH6uKgXj
MZHuu2QgMSLAtp+bdXH8W/I/e5v2qZMeVIoWOEX17V923burk4jyKIeLxo8rKyPGSs6zBnbt
Lae2uN5BpyIuV5H7PEwxdmXUgy7ieihfZXHS5/KHlXdTFjK0SRGMoQQO3rqfWsbKyJgnM5IS
GGTcj7kLe1wL9tcEcqaHLyZ/I3G42OLRx5BUC7AgXsjVzUs7yPx2URHzsyqrWdTYEk69nTYK
48mDxokZiwJ1yFXywqLrJ4yOzdp61zP97STdyCSwTeMDdDMSQu4iwIv1qRVyhjLNAQXOoJVg
R10qHkRJ4sPFEkCSubAkI3cDr7nNcs0mVFBnPnRZLYdxbJRGDdo6ltwvXH/btJIoUPmRAlki
CnvbX29vWuMyVzo5+NkgEEEqMB4iVPbf07jXDosyyz8azTyRotwASNu4j6mUVhZmDl+LFkjW
KaW4KiNl3MrFtOorMzRm/dJ5Xgxma21IwtiVtodSa46aXLWSOHHQ7mYC/b6C9RTmX7bAGc8z
SAkWQEv1HSoeRbkZMjBbIEzSZKkMuxrKp07lFutqiih5BMzLadcmOIHfZR7iPRdt6jwuOzPu
J3IEtwwAQAsRqAPdXFTxQyg8Xjos8jAqjMhBKhT7q4/KizMi2PKHm0dViG07dqkDuLaaVyfK
fq5smTjyNCsCFVjS1t8pB9La1mxTxTTs6CSEQKzKHI6tt6VyMk3H/dpnxqcjuYBXbXcWsTXH
BYpIYsSCJnlIJVyliGjH5R+aoc2DEmxlWIhnkPvV7BjpWA8URnixnfwLE25pN2pXX22+FQtk
Y8mDmqpj+2lbezq2qsBYbQKz8VIfud6b41Xar3W+gLG1NlwcdL99lQeOXG3qO1TcE/4UvJTQ
3yfIzPjsdgHUbb61zWRxwxeOinQM6TkklrEFYiLC5I+Ff29skfbMWvhOw1Zluzp/h7q4pc3O
TMaJVMMSkFo41C7RLbqdba1NKZoZFjgjSKSA9jBUGn4jpXH42NLkZSxxA5QlH9ORuqRX+ha4
8t9w+THlq+TjsgMAxfig1ZpPzVYyowjYII5FBkAH+nKT9P5ZBUMbtlHIBd4kCxRyqLf/AMPL
7Z4+g2PSxtJ3nUStYFmGv/bk2CSDrKh9zVJ5G8yvAGSEjxA26vE35viDSMnjR3XYZFGxZCdP
Fkqfabe16RW8xkh0K/Vjr0I/93HJ+FT8jJih/JNMWxlJKtuYgEbvUdda5PNlxN0WUjSQpIRa
KT0IsKMfjBmlYs8rEl/4VFJAI2MLqUSVSUdlPQip8gosMuTMGGPELRg21tfoNKwMM4WPmRT+
VAjq7bWVj2v/ADH5VPD9hj/rsDIJQxaPU3EWt16+tNBHjh8ZZDJG7k7y221tD7d1Zedkb9wj
VQUW6ht1wCfpvXI+BEgg5ZJBLGWLIpOu4C1+vSsDi8lvG+KGU9gC7QAqlNfdprUPHh3yZsRV
+4mdzumUGygL8UrHfIE0MEmOYZZJ1dDA4Tb3A9u1vQiuQwTZo8+QFZt3bb1FvzEVEXigeHH3
EQMNqFRoLnresnj8hInzuTjf7WcMqGUE7URdPov9VDh8zFsybozkxsFbyBrgggd1jWXyOTHk
8q8+MqMYlDOhDWBNugsKl4mCGST7vMfKMnj2gK3tUsfq+Nchx8ODNmISb5CKziIMNb2BqSCN
d2NORHluFu4Um4I0O3Ua0cfI3Top8WPoLqb2BtbrWTjZCtNlrYHeNoj0v3D1qLxZ3i47JhaS
SC1k22JKm1z3WrJ5KPLWHjsRwGglZrbyo1QKOvp3U0iBPLYkS3s206EAUnKRZizP5/txxZXt
Nh7rnS9v5axcvKzcmXe0fk45kXxoGBJtJ9Vvprj5p5JsrJz4f/tfCjWZS1gAwPau2/Wo8COd
5+YjsFmZzcAi9g7e5bVzK4/mkyBCIuWdVVl8K32gXHzb21j5UTTR4UIY40w71E1xuWBbFRK3
rWB/fYi+dlrbBDspk1I0bZ2q2tY+NkKZuXikj8CyNvAJNxc6i1Y+M+XLl8nGnmxBCT7n0McN
/r/hWfizplJjTFf7ljg2s5Nx5bjRr1NFLjScjDjLsxpJFJXYNRGOtmX6q5d2x1nfPZScWZBZ
eo+DaLu6Uct4JMpxEVEMa7m7iPQ1NynI4iT42TI4bDCi0O46EL0O2uRxUxmysuZg3H5G4IYk
Zu0sAwXUelYeNBieKDEG3kTvBkmYEXU69Da2lYuV9nNF+3Wl25kTdpjNtbEHfYPUEX7eEn2E
Q/7qXczeRiRZULm/ShkPjzJxaHZJgNcMGCWLF727m+dM+LEkOKzXjxGY6C2mvqTWNG37fld8
ZBFLmshMQP1FmF9L1k5axbI2TxthxdEBayybibbbVjTR4xyHw3SMxN/qOW3bQNfwoDK4UcOF
dWineLczlTcxggLo31VhYmRxJ46OPbLC8i7d9hbt0Xt1rHzDi+AQrHFNEGJDmOxBAI7bisfl
IeOV8nBJWHGYlkYWIu4C91r1n53FY0v3TtInJFEBhMUncU19rLWbl8LFJMoXw5W0eQC/02H1
fhWXCwdPukQ5UciX2j0ufpvWFJlRtDxUSPDiZqqDuBa5RtelxpWHlcun2xkgU4mMFCho9Bu0
JPcB61iwCKaDKlR8jGhgs0lrdrLrttWCeSliyM/kBsgmlfuXZrte3ttWfwiZC4nJ8fPHMZAT
Z1UlZAjL3dt6k4mbOhlnfH8pyFdv6baAE23btKkwZi0kmOxjMnW9vmazcjLn8MGOwCkgG7MC
bG9TzxNIeZid1GITZRBs/qj51gR8cC8mS0Q5SZgSyA2LgX/j0p04eJosZY9iaEbnv7rEk9K4
iH7RzHE2/kXhukrtttt3X7u7WopJOKlfMjnmUZxiEhgimuIrkn003UGkHaNdV70X/puQDuxz
8axVMZdSWAwidlha5OI5tqBrt3VDJ5UVchmVXeMbJgvtV7eyUerfVRi2m0iaQuTGGZTZrE/0
3HTbV7pHsHhIlUlyOghn9LflmqNPHtERErQtdmiUdShH9SBvy199kjz4CNI8LnuUkk7G/jXJ
ZLwfc4nNSs+OwOzwaX7R/mN6lgQtHy0eSssM9g26MCxX8Kwc7kmEmOJhJP8AUL+lwBUuTx7h
MdYvLGsZ+v1BGlYWPJI0GXjXR7JuDlzfyD81ulZEM8Pkz5smSUyyLd2Vzca+lNjvHGc5sgNG
wsXEYBJ1/GnGdkRlcqNd6TW2B1NwjX01rmIDjK5l3nj5Qf6LB7lo7EAqRXHcPh4QbJh2ock7
bsWGoFh8fzVgRw4qA8SFacrb9SWNunzX41JFi4kmTHlAxGF4wALjXc2osp6Vmft7kMKJMlY9
3HzxqpB3dCxHR1rEmiw8QEE4tzIWZ2ZD3Pr1BFZUORgx8hG6GMyEAtEATcI9jtFzWLhzwY32
UbGKLNUB3JHdtYi9nt61lRYwjnDwbnLMEttPbqb+pqbhWEcYyclppJmI3r3X2L/GsqJIWlmb
KkVciEX8asigF7a1kYPHeINkBRNkPEJGsoOg+F71AyyLIyEESKiqu9Te+mh1rOmymhmyMsAZ
DGNAbgWBFvb/AArGkx8GCDDgi+3+8MRdZNvae49tc1jY+HHlY02PvyJUB/TvcXsP/u7aCzRs
HUAxlCP9uhqXj2jEWDDM2Z57jeJCAuwaVhQZ3HDFxZ2VoszcV3FBZRrom4fGsHJyONbHzYYB
j4WBclWU9GHQmo89sJl5zFK2xVDLdUHRhqTuBrmM2TElzGysaCPLhETJDiMUJKtoSfd7mpeK
RBDgQZZzI8zbvHlOoQN7bVxmfmY0mF40D4BZf6j6HU/jWFlvhfZcoCirjMSFkcHRiT0Vqwmn
42LE5LEY/aCA3Z7i9wT7vlXK8qJVl4/MkEfINMCJjMGGoB/KxtQx+JTBl49HcxySttYse4qf
8a5qbHghy58lWGfi7WZokBs7x/g1SLwbY6ZrQMxlyL7BGpF/wNZpxJIYs6UPJOzhZCrXO9oB
+Ws98OSD+3BhJyEkyASyFO8GNjfX5CsGPPxoYInjLYcka7JZRIwIaQnrSQ5cEWJy8LQvjxAi
SCawAVXVbjvt31kYufxsOHyuRsbFxMUgwqR9dx0GmtY3HypD/cpn3iKZVeBxcm5bUenrXKGe
LGkj48M+aI0UxqzLps2gfHSmAfGw+KETSywyEedoTqdLGsaaRFOFmLui8ZHcAejW6fxrEnhx
JltOoxZ2I8TSX7R8DqKhl5fKgyIpHWGKCAL2yyevQfCuPw+TyI5sg40ngnUXih9AzKLbjcVB
BmZS5mUipHBmRR7BIb9Nv5lvasx8E/a52GBHPI+iAW1AOvca5h+Mmj/t7TSfdBjZ2kUdxSsk
/t6Yw4c0hadhtjJlUa7SwvWfnqGkwQRHyOSxF3YG3de5LBvhXGJl5U8iZJYY3HkL4Ywx7WFt
dzX9aix8mWbJeDFiExnYMy3F9q/BB9NYM+NkywT5kVsPJDbiiE2KENfaPlXCh84q00RXHb2m
N1AJa4/NRx+Qnjin452yMfMBUSya7WCsPfuvru7aTHyc6YrOjSyZEchjlYMCfGzr02/y1NFA
zmASMFLsZGIB9WOprkBybyK0NpIkjYi4A+A93dWT5ARzcMp2PYlXx2W1r+0Fa41OPwXTG2xv
yJN1mkcEbghY9OvdWTFx/GxY2LLtOOXG+eMi279S/dutXH5UHG44OEQWia+2Y7bbpLW/HSs3
C8OPLFyE/llJQgqJNNqkei/TVgkjOshCiSTx6kk7fnE3000cSMxQlxjOSGQAaPjNb6ulr1DJ
OPGpAVXVdsTtu9jCxKNra9Sq2yXzguySex9doYMQNsulRN5zGEBiE8gUhBfSGdfy/CSkXaYR
v3KI2LSxO+heLr5MZvqX6ayMTl8QSwGd1eCEblvckABfmfSpBk+QcPJNKnHOjMGjkAB2OOu3
0W9ZWM8Xjz5CrYc19yKo6r/GsQ8nFL9rCbv4xfc1tLgdRSvxOC0cU0XgFkMR8hPuIPyqPhOQ
x1yZ4GYZCNHuKKxJ3I4H/Gsktjy5pLE48cZIdIwT3MfwtRg8ISd5w0OcTosQU3jI/NephyWJ
97FMirGwjMgVlJJJA1F65NRhMf7gQOLsNojIa9xcj0rAwsDDmXkR/wDfLLSNiyAt3MrfVb+W
sJuKxJVhwEX74CIlnQkbywPd3Co8Uugh5BU+xTHUiZXIupCLbbt+dZ3D/aff89I4TjpgQV0F
9p19+hr9vZkeGIQGk/uadAJY7A7h8Q1fuCSNTFHyMLzYmGkZLGIkhraELubuqHiUxweR85kk
1uuxx2sT7dwHbSBsNUkOKyZEpO7yPG28ufRQFFcxgwQQ5+LyOR9xh5QsHgIa+mn8KycLKheH
kQ7tG41V1dQBusfT51Ng8ihjly5iZXtYtEwC2WQG62rPImZMnFzyvHQs1/8At1bXeD7twPur
kmnwNMjCEWK43MBNrr1069f5axcDKcJLjx+GXAtq9urfDu61nNO0cBUHzYxIDzJYhQt7btDa
o4YY5RnidzIHBCmAj9OxvbrXgaBGnL+d5mJZAE6RKPzOfcadsR452yjC8eChHlUA9w29UK1w
2dBIZuPwsRUy2A8hiYfQfnUHNRY7TYMeN4fILBzbS9j02+2uXynjZv7h4/t43uquY49u1msa
i4TwoGxc9+QjhSzBurLGb26E1x0ES7MKGOHJlS3essliUJvbtWuNyuOyDO2O4E8x7Ng3LbqB
86xcyPkvJx+NA0ks8sgZBKFI2IxFfuSaTKEXI5DynHw5GA3KWBXYp1bf10qOXJkjkmnkYyh5
AhjA0soJFfuTMbP8OXjPJH+qyglSWMey/uJIrNbl1EOXOo8GTOQImVjuYW0XdXIS3deNZJES
dB/qMv07fpLVyHGPIYeXyW24yneRpaza9q6Xrhkh8s0nHII8yVlsAVkB7L+5dKwOWx8lTxbR
GLJmFwymx7ipF6GdByPi4df0Xd/e6MvcLkXtu9ayZV5FIeHaOWKOWQIxYxgEKN3prXNYxe8P
NQvCMlYwO8XCNb0BqTCdCnIyY64ksbKSoAFrhv5qw+KhVonwiTLMPa5brasbhpYN7cfkjLhl
U+4I24rb461x8WPjSY6RTplTGYAbjHftAH/qrH5UY8wgx4TF9lJ2sd+u6+ulQZcaDGPHMJ8f
cb9ysDtIFr7ulZU7x/cPmSGSQe0K7fVb100rOxMOMO+TNK8nJEbY4zLqbL8R+NNgcfHHkNCz
XyipNgxubi41rMhiB/tK5KzToF2oZ3AuN34i+2sI5W1IeNdTiN4yN9rW3Envtall5bFiXMnR
d+QgKF0t2aXPSlkafa6ssWIjG4Fjbp6V9nyeXHlZfj1a90UFbhQdKhgRo8VoiyyZM7BVEanu
VG+omk4nG5GKGIL5Y+VJDBFIJKPqPhpUkUOUOSjU7RlqNqSG2pA+VchJm5Qgnijti46tteVy
NAL9aYM5XMSQJ9tYX2AdzM3/AKahjzcqTHxGAE+SBuaPT6UF93woCCWSRHYiNnXY2wHtYqfz
CsOWKGdGkYiWaW3ik108en+NcjkZOA8uVFMETNPcsTEXjUC/16+lbY4o5muIWhyEIWxIugZv
j9LUsHhkj8Tl2hd7Pj6alGHcRSqs6FSwKyICpkjBuBHfTep935qcs4dipbwN/ROvVG9KWVh3
EbPJMNym/wDozgfT+SSogIvGYdUVV3SxM2lo2+uFhWXLjYEnKZW6XyoFu6Hf77WNiKz8iPjh
kxZ4JyuNdLlSi2ZgLdrW91ZGFhmI42QVcLkL+tCQbgI46054zjouUyEQMI5Bu8ZP1WqfkM5F
jyCAmRjgFfDtFrhflQeDj0yjHkduSR2FZFIKtp3ms3GTEMnJ5pLtPFoFQm5iP5ayeMki3S5k
65OOQtwm3RhuqfMycaeaYoEi8Kb1UE6lxXKY64of+4upx3frAA27s+ZrieMj4yXFyndcbGz0
7FY9CEIt1tXExycfNx+ZjqAImtKcpd1nZmS+69qiCcRLhyzSeOHkHQRrdDqobQ6isjF+1cDI
lWVs9QQytGe3xuPbb8axRlQuhu8izqG3ZBa2hJ7fT3LXItDgvmmXGfGCLe8KMep0JNq/t6wp
4XlWWfNNw5YCwS5HQVO2Lxj8zN4jZYgC8anQmx9De1SyyQnG8rHZCgK+Nh1jt8azYJOPkk5D
dukzGBZRGdEAa9kOlchj83iPLE7tHBmFGZYVCkW3Dob1uyoJHbKiQ4GXuBR1QWJt8wKZsrEf
JgdGjQK3jKS30b50mFyCwx5MTSgMyjzOb3Qq/wDHpXOwuIjy8ECTYaZFxtQ3BKN+aoeaOUqh
pmx8iBvcj/Rt17t1Ziz4b4xZUZI8pWS6lveppud88qZiqrJErXR95A106etft2GKQbOVxkmy
UmN4pGf6Doe3WoeMyIliwsgbnhjv4wsiEhQT8xX7qjfMGRj4t48V2G7xmMFwU+BPta1Sc02S
j5CZHiTCZe5l0HVTu9b1+2ZcNUiXlFRMxRcssnadwYkkdWWoMPHckiRI+RB9gDMPa34daPHN
kbOGGKzogkv+uB0MvoLd1q5jKycjxZuA18KN2VRKBcCwOrdPSoM7lkmknyS+6RZCkcY3ECwH
qtcvLmb8mHjXaKNlcIpSNSVkNuu7bWSOXjkyeOhQMuNETuMt7BrghrW+dZOKMWN+P+w7Mfrs
kCix+b1nnKjZxjOzpLYbvJuFip6jQ1weXxUVsfcPuY5GLB0IBvILn191Y+DL4IMJ8T7iSCBg
qO66Bdw6fGuQxGRk47DjWZYYW1YHQruNZnH5c5j4eCD7lQXCsQ1jt3/K9cjvUqwcRcLjsWLE
MfefV6+1h1yCVdvJpM7X1vfusK437BP1IovHmqE2KGNtL27/APNUUKwluSTMD7kureIsL7mH
vH8tcR9vOmSkDB5wm1vGAy9p2j4fTWJyOLK2XhY9lmLLY22mwVTa/Woc2OFJIMAbI8Zl2eUM
Tu3i3XXSuXiERP3aGSMKpkMCi5ALHoPS9Za/Z/8AbRylGcEXZZOsgH8jVmpj8d5uOnbcMlms
V2ixIA60JiG/tmVOWU7hYyrcdOtcbh8qR9nIoOCGIPjVrAE2/wCNDDz8sZ58SyY83oF+Fvla
sbmMjLEceVkRxKjKD2O+xmv8V60/FzZ0svHvihrhgshkDdNwGi29K5SPk3mkXDyXhw8OI2Cx
IdGvpdm/NS4yZAPEiJZBGzbbyX7o2kFZiyNLjcT4i3Gfa3cmcAXBPd2k/GsqXllabPK3xoNh
a3bob/5qzI58e/NTzBlnVbqsZsSNw0Brh5sLj1x58cJGY2BkGTIpvvK29fy0+RLjrj5cd45E
sVAAHTawutca+RnI2PMBLj4oJYY6MbBmv7dx+mpCOdhxsqbkEheF3AgeMDSZk+Wu2o1Z3LM3
jkEhIQtYnwuQO3+WSkQb9sRHZc/coF12sTq6/OorONsraKhtFJfWwv8A0pF61J3BiVJdX9rA
G1hbTyDp20xWQoqgI0xX09I509Af+oKTdDKAGVjGsndCB/qRnpJD8vprPkkKouWZAJWO25Vy
3X41n5cioRkiRRPI23aPkf5rWrmMQwxq/mSTDZwPIbNbQ9bAVLh5Pjx5VmXIOUWszk6BST+W
uZ7V25UG3eu1gSFUg3HWs7js9sfHTGP3GOYlCghgbnXTrU0qiMzZE0gnKEbgpJtvvqNK5ae4
8qZUSRFxrtDa2P8ANesqQyXf7coYF1B3G243/LXN5ksvjyeKdVghAB33J3E/IVwkzhs5MWTH
nwwti5JJLbf8t2JrgeRxZWVcqcw/cxmzBTZjr6VyEEUAfORSYQSbdut1udtytDIxZDIuQHkk
hnUMsYBIYD19K/aRkkQyPO5hgSxVLyCwL+uhr9yv9ccqR7hoLMLnT4VlY+ZIhOVJLkRWtsQR
N23t8RWdKmSUkhgVCYtGsWA7TXNo6fczgHwOQOxbAu/+a1ctMZLoFAIvoAoJDVm5AykMTZLm
SA7dVsL7wQe1qzhuvuN8OMtpFd7naPwrGm+zUskLwZA3ErI/0y7fRhQwZJ0OX9w7HHcLuAJu
rC43V+4E5eZojDHC6yqLkAhtq7rHQta9I+RirnKA/kikkKxm4sjADW4qLDny3yFhuUjdjIFB
0tdrtb5VHkxTv545TFPxk0hZz1vIq+kf5a47i4M/HylyMdZRIy2+2XqRe5O9QPaKTGl5UycX
Jcryqhiqsumxl1a9/X21ymXLyiY3haRMKFJAGlMf1uh12v8ARXKz5k7w8tAyf2xUOkgPv7bW
NYVpHd5LNmgalStrhQbVC2IksEEjqk6zOGsL9zA+mlcjj5PJRycJj4+7HYyDySuVB2o2lyDc
VmZ+Xl/b5cIvh4NhvlN9NT6VG2byLiSdbywtOY9jgd3YP+Ncx9zn5GPmTduLiQghJlF7CQ22
7f8AmWsCI5knGwTqBLkQ2HYRcj8tTQ4OdK+IgMhnyHBZ3sNLi3U1nZUmUicnE1sTjjJ2yKQA
zEfH8tcccbNXJky0U50I7RjtuAZWP+NcfhDOGRxE0n6+TC3enXTcPSuQj87Y/AY8dsaZpirM
wsDdmsT6+lZ0nM5arx2LviwYVfZNNYmz7vVRUue0u7lzMY8d3fuhUOFVgo/KvdurDTFnGdyL
5Ebz53mMsjx37wVvZVNQ5eC8UZdwowYwL7QNXNqXMTwRZZm2mZgHn8okBEajrdhpX7cnhEcW
PKGkzPao3qvb5fRe6uMn2xnAjfbyGTDYRll1W5Ws7OylvhtBux5Y1unmUAKSAOhrkzlRyPl5
6sjEKCpBBsL3+JpuKPHMuUsBg86AeMg/UTa9Pxn2jSyBXDzF1VQHJ1sRfSlgEi/2yKUvGnVh
J63P8a458nk8fJaeFAmLFo8SbQVLG5pY3yROIxYyKSbfIk1j+KYTSMBvxmLGJCfqW/Snj5Pz
SY5UhZsT3CT6TdvpqZeYhy2lW320mK4juoGoc3HWouRj41k4GFfGuNI4Z5JBfeWJPxpsyGFM
bBnXdBAn+mo0tp9RqdoMeELlgoZpkDSqLbTsv0/wrJ4xe7NbLScDaDviA7tz+liKweRxWkJx
ZElnUjRSDqEv8qy8rH8ywTHyhMglphcC5Y/D4VjynBkx0nJJ5B2vHKD7Qi+lqzYZ+MgyYXGw
8vKSfAziwBW3p1Xb3UsRR5ZCxQRyqyhwBfaW/wDS1MrvK0UJAf8A/mMckX23HvW//lpseXws
0hJDoSqzJ/8AYyr9VSx2AJBYY7i6SW+tGHtc1HOspjKrtWRtQn/szg9VP0vSXRo2U3jg1Zom
I90f54WrkYs1PuIIofKADYyMX/qL6r19tcqmWhkjxJPHEFYgre5vcdbWrm5Mmch+OlEeKy2u
Tfof81SzZ87pDjyrFFjR2UMQtyzMfxrmMDEyjG/G4yZUCuLhtx7kNvkKzMp8oYseGoMOMmp3
Abiz/wApIocw7wwJkoZIEU2L7fzAaC9DlTmj7V3VZsAkizBtoPwuKyBhZn2U8cIbyC/cCbbT
auV5SGYK2Cypkre3lDMVP41x/KpyROGZAnG8dGu5w7uV2gW+XSuN5Gbx50eYr48GFIbmDImO
vYPq/wDS1Y8nKumThFUhmhgcpLHMRcOzf6iEDa1Z2UpVuCVpdgcbpGQjWJAPaPzMaxsKEr4I
nJwU07ZJCPYx6Gs2FIvPnOhfPjyGvdYOrbx9QFS52NHFNwSZLKIsk75Hkl90Q/l1oy4DjC9Z
2W+yznRdo6gVy0ORIrSI2xnF+8kC5qWDzrBFjYzys4uEfYNE0/NXKwqywQFIkkNyjQmxbePz
DSs2SedIcnCKjEhP+upaxI/Ad1K+a5jwWhPeikny/T0rLjzXxCsjtt81vuNu3ttfprXMs8cM
ssjQIuPOAVlQsVsQeopIsXHjOe8skuUkYIEaW7VjP5ayCXWPIkjvEW929T7RWE+OVOfEHXM3
E+RmbVTb8o+Nce/lmkxCE/uBA2urkfqCP4gelDzHIThzI9iD+oqn2sdNT8a5OPkicnc9+OlK
uG8YB1IFtutqzDgfdSZcy7VlYM4glPQqB0X4lq4uPLTJ3pIy8q9w4dT7TEq60sPFw5MYVyXf
JVl3qehXdXIY/MIyZkcazwyKDtWHadzAjQm/01mx5Mc0+e7AcZIoIjVR9Umv+ysvkeU40Zn2
8kgnc+7aoBHjUEGwrklmg8mVkEDi0a/6aG/cxB+nT3Vw6ZxyJY8VinIsSpVogdEhC2YafGsy
eeB4+OKX43HjuHJ6fqG9+tcmMvHaTmUu2JsDsEv0JYdg2/zVgRYvHSR5q3XOyV1E7Fu0KATX
FSQYs2HCn/3zx2RxICPQX1P/AC1mSZiZkvD7PJh48Sszg+u+3dXKZOTDOkcCMeMwl3X2m9t7
Dpb51PnNjGbk58lYIZyCURTbQj21xH6DI00Z+5MVru9x7fQdaUfZT8eHiBjxsthJK3xe69L1
m5OYyPyWRkL9lBfvjCEXl+VRPkohwmeN57k2MTEbr1PHx0yyYMzh4jB/SjW3TT4VvR2lia6y
PtJ09Dat7zbzLuLx2/p7Tow/zCsjIxvPJw8bt5mAAiG069dTrR5FWVcNpCrAkByUHovrWMXj
EePmG8CadCdt3HpUaTTxzPMu5fH0GttTSYs2TDd4VlBjYFTuFwCfjX3cjCbOaTxrhqQNiD62
NZEcssmQ326NiPDYIZ21YPf6Vo43J4uJ9+2jZE5/U3E6AVGsHHxHGiiPhxSxEHlC3MjBuv4V
yGSYfCXW2JChtEjKdbLWd9ziJPLlQmODMcj9K4IsFIPX41n8QsEcfMSOq+Q2Z5VLBrq1tAoG
vdXD/Zsoiw41TkoiuxmfcNOndp61l8h40MORgthpbWxC2U2tpXFcdOC2RgZQebQFfACehvqd
ayI0hOXFk5Ry8cSgpGnjTUugJLflWhEQ8gts25D7W01sD/1Ne1qjdnLGC/6wP6kVr9sqfX8N
1OEiSVjZvCq2JudHhbT/AJ6OPtDrsFonOy7HqyN0oO/bZfGXdet/omX1U/S9QnayeEb4lDBz
ET6oevhP5anEHKDHmkjkkEqqyndu7kF7XVhWfNNlyQZeO2wLE+0tYX3EA6is4z5SY741ykRu
POwNrC3rWdCeTl4swRiePabpK3Tbb81clI/KfbcpPiXheUA/cKvWI3HUr7ayB922G2QhV5FQ
Nut9BHpT4wyyE8lhhHc11PUxtqoHyrKzospSqzqjcO43GQGw8ny2VPDHnHA/S3Ce5Cvr7NK5
R8zJWLMwlMkaNbbKQD89TesPk4ctXOFmB8Pjfdsktq2z0rDzYOWDGQibkFi7ftJnYB7el9et
Y74HKT5ssJBOHLIJhKG13g/SV/GsaaDnpF3Y5kx4Ea0G5tXhKDqb6NXEZWNI8oy5AubFe8mN
tbvYD0BrKw25Fk498J5cXJjcCR1tfxyEfPqKDZcrfcTzj7XBVtEHrKw9KlSeaSBZMaTxS7yt
m+IvpcVnpHkyZyxSNbKlO53HxJFcb4s9p1y8Zpcrovjk+lNPjWXkZxR895jG6SMUKxgCxW1q
zmgE5yERRx4JurSE2YnQ6AUGSUNC2GUKMAbSg3Bt8aHIciqZnMyEiTHLlZL3IXaAfaK5Y5rw
HlyGOJFM36sdh2GNT7taw5i23mxM4nAaxMYv7lrm1zYlbNEVsBnPRyD7Bf3VFhgxf3mRrNYD
ygbj1Nr2tXGTyYYXFxMZY8hkUEtMv1lb9wrIz5Yi/HGEtEjx9vnNr9mvb8K5B8zXPynZoVaM
lSh1CjSy9aniEZXInklbLj2lmdWJ2AP+VQRWKxx/1IZS8sgbcZFvdQAfbtqOHIidMqJ28TH2
+M+hHxFZX9wjabMZR4tsZk/Tsdw09tc3DIrwZ3IKVw0VS6hWJIBI9tqPHTfp8nGZGik2EhvJ
6bh8fWuRgyYPJyOVsXBk2kiIC+43rjocvE3Djp/J5xb9dGN/GRp0+dc3nY3GqFzAExI2KjwK
RtZra+vd21zWHHxmRlSyqwbKgTchDKbAm+hWoI5MYx4mJPdOTQEDcDfY1vUGuOznxgOTl2Dj
Iyu+KdRoXOvre9cmkEMUfJCF/u437UQaFtv/AArncqAwywgBcqWR7FRtIso9etLx0ascFZRO
721EnxBrh8DMzY1E0QfHyLbVRWse/wDmp4fvDnyRgKchiTe3wJrkuOfDifJym/8AvhIN7xrY
WVdNP8a45Y/C0/sH3GsXaOrD1FOWnxJVcbtmGuxUt1uv41PH98MIpZY2AuXLenUVyUB5SKJ+
P7UeTTzPa4VRWK8nMPHPNM0w49D2Pc2KEf7aTKky2XlI5XOJjRyWIa9rlPnWEZ8g5GRNGDkx
W/pgnT/ZUa8ZK2SjLeRm6KfhTo80cUcabg7g9xAvtUfmpJLSJnSzWRAOwRDrf50zIRNHGO42
syt8CDU2Ny6RHM8hlQGEM9tCljY2ocvmwmXEaEKqeO/da1ytc/JPh48uXnf/AHsRVAESWtpp
o1qn8nG+dJ4gnjlsxV/U630rJ4uSFf7iWbZIY7tYuDo/UWFcVj42Dc4UyTZsrIAzkabd31Bq
y89cERwTYwx/t3CqQ+vf/tqGAwxsYMgTtITq6XuUb5VJKeMxtuXKkEbrHv8ADFINllW3pbcT
QR4oru+yKNid7ra+xW6bh1Rqd45NksY8QleMBk19mSoF9Ppk7qWMv4yD2wxNqTa5aFx0/wAt
CG7sJY/Y9wjEadrH2t8qQAuzxjYPJrIq+odP9RfwpV2g2BMMV9fm0L/lP/Tas7FmzZgrRtNA
F/TN7km/w21kSclkPHNATFGkT7HI/wCrpqbVPGZvIsVxHNr+oQev8azocyVjJFDvx40AUWHV
i41uPhWQebJkONCFgs2yxvbfcfkrJi5N2GD45RHNcghgO1h86ycgyy/fFwYnc9wUeqIPjSQY
0hPKKf1XbtmLFu7T8tMOZeU4hhcQBCR+rbsuRXMT8vAr8hAsZ46OPRjckEm3X51vYzxcyzBw
NBEYSNLEa7qxVhhmfDKoeVci2+S/eqn4Vgy8ZjpgzOLRMjMQ8dvqJuNymhHIzryhNscHWI/n
OvSoJEDLNa2TYAxSd30216aVPgyY2UmGEL46KC0u4DcQ1tdt/bVjEYwoN0YfqG3RQDYsxpFy
eNyMsRh9/HAFZbEdbdRbrWQ8GOyY9yNrWJRCdFc9L1FLPijHxcuzQSFRZ9vqp/jWYnIcJkcp
kmQ+HIgBCoLDta1bBZIC5JVwdw/lrJbPgOREYCmHEBbbMToxIIr7fI4pmzwGQZgjuoY+076z
pZ+MbL5NyVgzAl1gG26sW+nWkQ8dLHybzbW5ZV3I1iTsvfTSspsrC880kQTEdtBG4v3kfVUn
GyYCz8gZA68oll2pcHZt61hTriBlgYeaJyLSD4HrapOQj4pNrBhHiM26NNwtu1Hdas7CnwUy
GzSdk8rexSCBYbSfX81ZnDjCSRisrtmswuqyaABNvp/mqLJjN2gKusTjcrMNbH5VHlz5eO0Y
YmPAijCGO4t7h3H+NZYxM3D4+V4wWkzEDh9t+1elqmnXLhw2eNg8s0fkVt2pVUsxufl7akKz
iJ9OxkDbvwJFxRQvvaX2qL3v8jSI4KSYrB03KGuy9LjS9TZixxrkzgrOu1lvf+W/bXIR8VvO
LsD5Kqu4Iuo3A/TU2HHv/sZkMk36d037gbs9vzfOsM42WyNDJbF2k7lYnTYTe38Kz5sNJ5+U
2t9713kD3b/8KPLcbj+aDHAbJVCFUuoubqT3bahaPJLyZsiqkGgUOT8vhR4zLcHkvty8UjN2
WHQD4Vh4xz4xLjQMpDgC7A3spGrfi1crmvlfbZuFkiN4XtaSPpZQdb3rEPIC2GAxnk3FbN9I
BFA8TK828MJ9zFgNdAL1Kc9ZZJgQsCxEqi39WYVkPHbwydrO3d7Tob/Gn5KOOV8k5e1Xa5RF
C/SP5jWPnNgyJlzTG+awPj2A22g0ZIwx3NtU9b/hQPHRzpiqqh0nsHL27/4fCvDFjy4+du7c
QXculr7tRe9MJEmG19qt1VWHVfxoOE8TMv6kZUq2n16/GuWXJwMnNgujtkwqGLhdAm7qLfy1
FM3H5GTHJE7JxxTdKFIspIt0rlI/tmRZwBcqTLAVNyL27ax2zIfLx7IyzOL7iANHDD8lcjiH
BE8skwkwM/YNypu7gz3+FYePxeBJBlhovuC7eTyyKRYqvwJ9KUScW/JsIQ8+KEA3DbqdoFtK
BgwoZvFlJPG8l/JYMf0SNQVPrXK5OBiw4uLLjMcrFbRokUAFoVNruhN9tFXCwxoQ4NjLFtP1
XB3+P/L/AE6QAPlbV7Y99pj674XNvPF8N3dVotsgksJNCisw1Ib/AKUq/mHvoxi5eVAyLN2q
xGlr/TJVgGkeHRHPbPCel9f6i0kxMUrMT5A5KpKR11P9GQ/D21OmZK+DjQyS7JQd0tySUi+Y
+dSpzSzRZAS2PKjMtz8G21kY+d5HnQkYioAVIPq7VLHyiZSbhaDIxG2lD63W4uKmOckvg8RR
DFo/kB7W69LVJLnYbcljBGK4m27E+h0qWSFHil3l4RY9ovfYf91YyTft77UuRt5MDWY3NwdN
KkxzjszxnULqRcX9K5aBeKOfFPj+OacW3Q2vZuhotkYnknmYfb5CyHcqqOhXpWKZMfzxYiM8
uNI1klIF7vp0rFwTw5w8dnD401gmPGfUroNLUnEeJWgTIMuHkiPVmIIYK5rj8Yx+OOFrY+5e
zcW+pvXWpBLiY7c/JB4o4RohATtYa/lqDNy57ctuEmUiJYQyo1ghHQm4peTeN5eekAhjx7LF
uuth/KO2uVR1/SzM3byWMoDvCUe+7cPS9cbHkxxDicVSnGTpq0mgvv8AnpWd/YFhnxLf94sx
2bJrabPzdtb+YjWDJdjJJjWO1v8AKaKRKN7XaOP4KPU1l/aQxnhkY/csbbyy23bfXSuQzsGV
PsJVaHJxnFy21dSvwIBqfPw8wJgxyszYUuoYxnUg+hrN+3lXHkxIlZVcbkZ2vp6EDSuTzPPG
s/FzBZYIxcyqxsdp+VcSWzEkg5LaS8Y1jXQ2a/RtazsLIzm+wgjkME4KqWKWtfSs/I5HLMeT
HuXGUuF6A2O23dWbk8nOYeXBkWOJHIIC6xblHVX60jsrx8r5O6JdYfDbRgeu8mvJiSSyZs0e
yWGUFURhqSp9azMJMNcl3xmQSzMFjic9CTqbn6bVmQTcWc+TBSSHKgQ3EbDTyXF7hetcjy6r
DPhCEY8srX3ILhi0Y/PQi43F+5x5GuZgAHUr1CuStqwMbAbZkPNvhaSxAZQT3X69KzYsx0nz
AytOyLYG6gi38KcYfKnEwskuZMdQt5NvVXb3bdKy8pOVnihi8jnjBtMDBDchj7u61YeFiM0L
5M1lZz2IbE3uPwrnZP702EuGxgyJ4+4T2U3ub3t6VPlrnPi42SHDxwmwvHexOv1WrgWabwLy
btIGi98Sx+t/zGsjCnzsmVcGFZIsryEPvOu0n4fKphJyjRxY0DFFMlnWQjVhf0HrWbkZX/dZ
paWSLIdyCdpO2w+dNkyqynAjMzwubwmS9kJHrWJj4kUUOVk72c+0NbXQfOuRSZVOxlV4Nqtu
GoJN6zMeF1GPcOLdFDi/+ypkjzxjrFiqUAC7JjawWx13Gkx/uCF8KuI7KQWJB0v86/asL5AY
lATIqhbXYH+Nqw+PVmMpMf3EtgFO5tOnWnbjVSR0xv1EfqFAA7fnWVjLIEzxyH3ODjuARIS1
mX5muVj2Y0s2PgHeJyLxoR3IltC9zU2EiLEkMnkUlrF1cH4/CuQyWVWaXGEEEysAU2NX7qUR
hZsmQxtMLHduJBFvUEetcDBPBHHx2HE6TsEAI8g27QB6WFczxODIzSTzkxQupN494IKtb4fO
v28VyUhgRUGRLERcEFd24joaxsyHNT7GSERS5KvuQbgfcRWXix45KSZazw5EZ1SJHJOnU7lO
lcpKYz9tycAhxsorZ4SAAX2GxNJYPGYQZbL3hCfdIg/1Ij/qR/TUMCIjRu+6JS/jUMdQ+LJ9
F/8ApmpULhrELlM62OnTzIP/AO4lDft8XjUEsS0Jb0B+pW/moRSl91rpDIbkX9YpR7v41GwY
B2O37pgGiB/JkRdflvWs9IY3mxQ5bZG+iyFQSUJ+jdWRLmwtkSSw7cZNpIR9dTapklDSTyov
jkjHbG176n59KnD4ozoHF2it3KfRr1M0fGjkcqSMt4SLiNL+4ixpsrisNJcoI3kx/oUP/Gsy
LMhEGRO5eVSpUqT+UVBByMYxcJwDg5CIWEpTSxP0tS5XEqsc7xiDIeTuGvV9elZkGHLBkLya
NHOsgvY6klfh1oHbdiRY9GUj0t8Keed4UyEh8eLbWNtwsAwX4X7r1E+fLiTw4sfjTAx5AIvJ
awlb8B9K1w33MiS4LeV/BjqAY5LkWY9b1hYM04lwXOyLFVgJInY9pI9NahDcv9ty+woORaRJ
E7Vtt3jS4GlZCSTtNOskhnnP+o6Nbf8AxtekGZzBxle8svJMRujIFrA/H0rlsqPMdGx5jC2M
7Ffu42bR7X7r+6uNf7/yJOX8PGK3dBb6rfOs7Cw/3ThcPs2vLHPkRx+dmuO0k6ldtm/LVjnx
comOq7p8aZZ9l/mpNqSJS3lAFpkPuB+NchiYU7DBxwXy03hUO70t6k2rNzeO5EY2JibjlYbH
+pprYfEis/ksfLaCKBmEfHhyFe1i5t+Y19rHkNxwEJklZLhpAmm301rmOYgmCS8a7CKMi6uq
Gx3/AMx9K/bsksxCc93ugFtptcj/AANchhZM2zE43URg2Z1YXGtZedku6zB5lwVisFURkgFz
9V7Vk5mRGPuyZduSL3tFptPp6VByByFafKyvtQi2vGo011vWHd1d4ciNQ4UKSrKwNz61m8g0
ypjZDeGNUPeGj6k/DrXO5cZ/VjkmhLX0brq1+vSsnJgInTJRp2gkG2MEGzBSOvSuUgeZMaS7
Njxs1tXQ6L/GuNZ80Yu2UBpGFwjWNr9LX6VkPxeW2VaNRJKpvucCzAH4UqR5cWFlzwsZJHIL
xzC4PX41PHLyseJnESAY5f3EnRSo1O+sTNDlsKB7zxrqA1raXrljkNklOT3GCLHWyFtQN5+m
sniclynIHeIogpJuT2nd0FcA7y+OPFV4uUVgQy3vtYaag1yKfcCPj8phLi5EnaO1faWNcrk5
EXnhyhJHBOFvZel1/GsrjJX38m2+PHCi5szdvd06VhycZBdRjDH5KHUlmX3Oax+RnlD8akLq
zSXLpIy6BRasybM3+GW/jdVubFr6/wAKy58e8eJKf0t/U6etDiZYmTOCouNKpBjuvqx+FY6r
iBIhMsUmczg72XqEX4VgY0oIeP8A+9r3AunUWPrUUPIRleSGwQuQF3flsRpSpmZiYmfLF5Pu
TIdR02lhSY0kixK0gEmWekYvq4NTQzc2v25hEsOYGA3sSQwNzXn5LNaLMx5XSJjOYuzoO31F
Nx8vJBeKxcdpkyNwXfKW9m76rVzT5sjJmR2bi0ViPIAddPWsOZsyWIAAZ0CFj1XqDbTurkmO
Rk/cRuw4pEF0eO+hlauIMw/7UIU5WOUXTextu/AVgyw48WVgxY5XJhiXyK0hJ2EC43N0rI8m
O6STT+fHmU9IVe4hCD23HU1JybwpBBI6KiA3CKgCkadOnwoFb+N28qtENsiR2FpY7+6Xdo6V
KQ6tHK5JeVP+3nt+YDWCYfKkJMgMI7Se6VV9Qbf1oSP/AA15QoVUiG1L7wAT+X6o/n9FLAws
srEpFq0emt4pPSlIYMyrsMj6W10WZf8A0yVk40FpsmXIYRx32i69fW1qy8aO0Ekccn3JPRVU
dwv8dKz2izExIY4QsjOCwksbhLfHT3VHgY09pEEkyxbbXITXcepvWRLxM8uNnGLxZZvt3o1/
0hpScZgzSYmTI6BpoTrtW/a1vS9SryM0kmTETGzOdzdunWsWbKypHivePEkJsm4dQp6XowQk
BctCkpXVu3u0H8Ky4IIy00ULv5pFuF2j0HxrKnxI2llwwpYBbrsB7yfmBXDycdJJCk6y+eSK
wU7dpHp6XpgOcyNgHaARe3S3SotnJZO2SVVVS4IN2se0/GoeRw42xJ5zH45kcMRqL/G3Wiq8
rkKg1CXXQ/H20sictlRqLAurKLhmAYHShxGbG8/HZ0Md5Y22yqsigsbgfT7q53k+TzJWPEER
8bKWsmh2q7N9X+WvtsDfg8eV2ySL25GSD6sw/pxt+Rf+ahuiXt1Fxe38TQnwpXxZwbiWFijf
7KHFcwyLmsQMTPNozJf6Htpc/TJXIZAyPtFwSEgiBuZZLXa/xrCi4zNkwY82VlzBCbeUqtwG
plj5rJjgRtYlI23It0tSBOWnSRxcBSu4KfU2Gl6kwxy06Y0vdJFZNrH4nt1rheJTl5ZjkZUe
NjROE2p5DY7dO3Ss/EwM1l5CIOubO8mjqmlt1v8ACpOEwMuTLzHLefjkYBYCTqXe3Zv/ACju
qXExuWl43BnJZsPDCqLt17iC5v691K/3ozYrjfjZaBlax9WWzIf5hSxf3OWDk8c7peCy3DoV
H+rizADzbb+xv1KnnXPbBAd4oVhS9yo1Mn41kcqvIiAxvLG2GASXMRIOt/qoT5ebLjtIQ2PG
SSgXrfbuHrXJtkZgx4sBnRJQu4SMgJ+I23pMXN7o2VmKA7d5UdL0UwgY4ZIhIEJJsxvcAn0r
Hy+RUxGaItNk+QrZwD7RfVr+lScSOATkmyyZcTkXnMbw+Pb1QKd3/ipJP7KjLcFo2mO1v/LW
RgTftiB8blpUUSDJbfjsw2bkGzpc7tvbRVuOiz+RlzFid3fZKFl3HctlJsm3b1rHaTgIpDBZ
WLZDDyKPRu2o5cv9oiXDzAmK2KuWZAjOQodFdLX+RrPyF4ePPGRkCCJJGZBArFjddotfS1Nx
z/t/HNpN6ZglYSjXobCkzIOBjiMahWVJz3W9dVqHMOCmU+XArY+Gw3IGkAbUD3WFTCLAhy3m
QqceZbqADc2/LatjxDJzcoF4uOibasSk3Blb6V/KPdSqiYOPCgsqLCG0P5mYljUPHcjjYWVx
kDFkhhQwOpPUqwJX/FajfjpXWbFNm4+Y7ZoSTbeLe5B13LUOFyWWuVO7LedZPII79Lt6UuLJ
nJklttsrdvQA/E/KmxQyNFJIEkymBsF6XArIgzJWmh2EY+ZGDtV/Q7fy1IvOedCB+hNjjejj
1/Csr7h5241IycOO1pXlJ6N+Vaz4srBbIz5AFwJh7IrizEm4rCmh4BJIseFosnHaQkyTXH6r
Gx/wqUr/ANlG+6SJRdtpOqoLelcNlS8YsSY3jjeOJSv3BQg3uQNWrjuRm4b+2TYgDYuLMu5Z
LHdchQL/AMKneNI0mlk8hbbqh3FrLf2rc9KMudskyJnVpNlhG1gOm3Tp1ryb7yAsVAJ33RQL
qttJl/8ANXkWdXMhukki/pyn8mSn0SD89BoVdHjuTFY+SF/Vo3N7rUbHZH2hlkkGx1udQCLj
u9a+3jdbtufwEfpsp6+N16NSSMfGkYCxyEXKD1imHqp9GrMbJj3LG5aPaLkB1DAjUdL1yyZi
Svk5jSNHJHGZBtYGwY37dTWckmLPNNkJffCu9VQDrYnTX6qyeRhx5cvLxYHMKRi5JftG7126
+lGdcN8ubNR3yceMWdGQkk2I6CsnLiwXy1yI3Y4sQu4IO4MPw9akzjZJnfftt0I9NawY83jj
hNIA25wCsgA7SulY+Xh4sa50RL+WQfpMhFiuwevzrlnlx5MibKhdkTGXcy7ib3H5Na5DEUMG
ypRuZDYkHqP8K4KMTsVi+4Dwt9JJX5a3pmjKLfRgwBP+2sHzt5Q2VFZAABq400qDHO45WPLH
EZmNgylxsQL8Vt1pmT9MG3azBj011rw7g0akELcaG4vXH8oT5Vx8dA0KgbrbAN2vwNNxUZVe
MAXNyYItFkmkJ2bwOuxP/VRc631Nv9lcnDyySOuIsLx7WaP3lgfb+FZUaJtjjkkVFY37VYgC
9EJbevdG6+8EdLWps2F2+5yMfxZkZJ2+eAbXNvp3+6uH3AbjNIN1jcHaOlOii7Kbrp1+ZqOM
D9bIlWNWH5nNqy5vDmZMeLtEspyApBt3EbV6XrB5fjo8r+4cfMk+IskwaMSJ03Lt7hU2TFKw
53li4hhjYqkd9GlYD3BfpU/VTM7s8juzyyubvI5OrMfUmvssh2hR4JJYpYWAcMhAF7gj1qDB
iyS4eEStLKwvuubg2t1tUUcTogLLtl3WMbE9QRqKkxo8psbMxycLOMYG12X2TG40d003fVtr
J4nHmjxYp3Mu+wabuWzKu7put1oYkWQ74bEJE0veY9NQh9KlwsXKkMMhDTncQjEj6rdahbGh
eSdJQsLQ33ltbBQNalPKrK2SoG9Zt28C1xoflUMn2krmbXHJU7bdbgVhWjC/pSbk+FiKtICp
9COlqwVx1FzkRBS2g94qMNj7JI82IyOwuDdX9ppEVgFc9XO1R+JriYoFMksubAqImu47xU6N
IQDmo+0/FSwtrVhqfUV6KJGWJXYgC7kD/jQijyWxYOMxhH99Bq5cJoq9NCKmkxHJzZd0GIb6
7298h+SL/wCamkdzNLkHfOz6kt+N6yk4x44/s40lyBkMwADkgBbA36VPgzqsk0aK2+K7R2dd
ym5AqHlMfa2bhOriO9iw+pCPVWGhFYWfxSJBh8rBDlLFfd4zJoyG/wCRrisXCgAPHQhBmiNr
hntdjevuhCiYauFigUXTYumvxJFZc39sCY00Hix0VQ6hrG7spOl6fAzMdRlGRpfuJIxIHU9F
XqQanzV4uGePLiC4ytosbroWI+dcrxE8H/dcldsdlUFT2EFb/RrWLGuGMLISHxzytHuLHQFW
vf3dd1cqcvGL5GW+7jrLdYkB6E+lxXASRTI2NjwsJyw0hdlCgNp6EVwWakv32Nx8jNkNDdyl
wAo9PWsuLF44pLmyrLNlv77brsUubq38tJkbGycAYog7AImMgFvJoQBUJLXdWLOIyzOVP+pH
f6x9cdM6sJTLJ42kCgRyD8syN7JLetQxBXjWLc0O9z5Y1+rp/VSo3/TMqKFDAsyqrHRSttVb
81CLYiG+sKkiM/ONx7WrewIVFs+1SZVH86f6ifzLWUVk8gWU7mvuAHwBOthWTnYWfjQRMfGc
bIUt5Db0IHZ1rPgwFSGeCBzkKWU3jU6qrHS9RQ4Eoxp8xdiuTZddVF9ba+tMmFIMXk4zKJnk
Ntbd4Y6+6h9nyS4/Mo7+KNhdbD3bm6d3QVkzyqzTeZ0mZxYBwe638axm5SVMzCmiWTDbcp8O
lgDYCx20uVkxeSCRmx4ZAbBZE7trL/MOlZr8bJ9pmNAzRncVsn1KLfEaVzHIBvE2N41OLYlj
3e4N0Fft6WaQnJnSWVlUjaqi1gdPca59OZwEzMzEyYmjnce2ORDZFPT3K26lC8VGjRukqulg
10O4WIG4a1lw5PHsEihlmWPyuFEkcbMr6Hqra1j4PLYqZWEvGTTvjSDcGkRgiub+pvXjT9v4
6WuGZVsRf4ddfnWNFJivC+OvihmgYxSbbAasB3DT6q5rxqTDBlyYyA23FYD4xuNh+WmVyE2A
lpDoNorM5TKjTjeP5RYvt5Mj+rsQkh/EBu779t9tXzXzMzJJLyzrKYg7sb9qKNFpcjAiyOMm
ve8L9l7flIIrluNnzUfCzGGRxM5j3KZCdrxSD+ZAtcaGO5UzWCynrZkJ2/hXFcLlyumLyc5i
mlhYK4REZ+0kaHspZxyPJb4ZQ8AMysA6G402d1SNJysu6UXkVYrISOjbdwpJH5KWW7XJEe0q
vxFmNDN5PmctHKqiGFUQBR00Jb41yPHNOluOysjHaaW5YxQOwDsBpdlArJ/cfKQf27icuFYe
Kkk3CeYFtzTJHfSM20Zvd9NA53DjkJgNpnzLyOwBvoL7VH8KyYv7JDjefaFkg/TeLYLL4yvt
+f5q53lcEnnv27zGIsOTgTgeeGdG7JiRffGoZ7ldrrXJfZ8Wkzz32clMgYrAR1jJ+Ap8DjeM
jy8DHcvLkvGJCWYXa5OmlcnPi8IcvHzTqYx2R7bg2UfjWK+DCXyo5lfHhvq7a9oNTzZmI+FO
yoJ8drMwsoH+0UkuBgRT4ax7MeRxY7Bpu66msQbrsEnMnxvvF/8AfWRw0nIvxcMOE2YZ44lm
LbZFTbtZl/NesSdP3XkSpjzJKqNhxjcEa+24k0vS4M/OyYsUbieJkxlLXVSAGu4Fu6oP2ici
RpJ8yHEOY0aqyrKwUuEB23Ud229Y2di/urNM2FKk0anGgI3xsCL2INiaOO3LzYjmTztMkKtd
wCehYALc1j/tKPJcCfO+xfO2BnVRe8my4Hpe16AP7qy2eMg7jiRbbg30AenXH/ceVjNkDZKY
4kAfS2tzX20rAnGiKIQbrZZCpNj8dtFiBdye3pes7mIkXC4TKiGJjZ0w1leN7s8ajudV7l3e
2hyHMZXI8hkbQs0SzeCFiBYdqDdYf56SGHi58PZcrPDlSmUk/mZy+4VgYbSnJ4WGcquSBuki
V3LKJR+X03UuDkq+zKYyiRSO4D5j41lxLj/aiJgsUF9No+r191cjJj8YFx1xFUTsdwWULdjt
J9zHpamduOTKkRpW8xVS1kOg11rJlj4pMjLbItHuVj2OPoUH6a5uR8MZGbjR/pp1aIlW9oJ7
da5SLk8E5UqRL7gdoCH6f52Jrlps05MXKQyt/bcEe3YToGuL6fjXAqjxwxSi2cIz67VKhydF
JauKkighxp8zLWLMw4mBXxC1na3TSubkjy4YTjsq4OIouJAwFyrD4ViscdsfD+3WGUIodzOB
rJtJsdxqCEus8Msm7xC8Zd1/JIdYsgfA9jVLIwKoW23mG4i+niyAtwfk9RQGPxqGLRxbtzLp
q0T3O9filYpeVfaV86auBfTT1T81FFIVZGLWPfA9vgfppDZ4JIiBFMlndD8re9D+Ws4MVf8A
U7jHdQTYa7TqKnVIoTxkpO1pH2yeS1rKLHctSZEEZmkzI8iDJwF3CWHqGMmmqj3bhVmLOYJF
fFcC7KyNcrS5fG4bT8gshjle53Sqy2s0fyH10WwsZpsyIOGw29W+ruH5TWbO5dkjfdO7EbEZ
j7f8ajw5IivFqwC5AXTcPaC/w1o46iV/BL5UVNUSQab7VPnQ+SbNVWR8YIW7HGrG3trIjjWe
HAlZRmgKSov7Q5sdori4inkZo5jAzaEDcBpev3GjxMryZUBu1iGURkdvxtRCg30AufT+FZEb
kNG8EgYX9ChB6VsA2gcdlBJT1sJRp/loFozGPqBA9D/uqO5G0sAGA0/A1z8thtfk8sqv/wCW
asvkeaxRLx/7dSNo4mH6UmVMSYxJ+bYBu2/5aDSm7L7Sh0X4WGlcRl8Ri4mTPyGU+PkfdhmU
KqXG3ay9Sa4bncqCLFyOThMs0EAOxCHK2G4k/TUuJlqXxJ12SC/ofUEdDWLg7d8eJmL9tkXs
Srxkr2+ugO4/mr9sRy6B8maQsb3JGPIRamktuCsTG5Pr0pZCh3HRzaw/wqbi3xphLFJ4FcAE
MRrfqLCpuPyeI5BxhSmFsiExMrMmmill0uKzVzVc/t9MibmeXWQjc0LSkw4zEH63IDW+hWpF
AWMKNsUQACogHaigaCwFcpzjRDMXjMaScQbvH5DGL7b2bbf42auVy/7W3F5nEyxRzYvlEyMs
q7lYOFT56Wq7RXupBIN73+XSs/jMCeePj5y82Ou7TH3avHe/dHu1Ufzba5NMHkJcZcE7snEB
skqODcqfj20c3iuWkwXMbRR8YUBVghN33E2G+uH4xHGNM0w8cqsBIhP1D8KzuSzJAVjnkxTI
8m6R3XS+g7r1xkmByk8f6byNFe8beuzXpWNK67d6zBo9bg7luK5Mqzo68OSpViLbp10NKdzW
tYhhrcD1pmJF9pP+yuLV7iQ8rFc2tfaC3QUZb7TusQPWnW1lANtPW1Y7y2mQ5WaQtttpFiYB
h8etFwRYXLX62v0FKQLpYEfVf1qQOoG9J3sRYhRM2hrC4CF2jOXIzZUx0EWFEN07f5mH6af5
qx+Nw4Vx8PDRYMLGTtVUjG1QP8KyebnxjkJirvMANmcfBSdL1m8hg8fkcaMGcY8kWSUYsxQP
dSh6AGr6NG3a6t0IOljUGPiZDRYfJtI8M7kkwMBfYGJ9pPtqWWcjciheu4uQ20nWuTkx8iWH
7ZQ5jhYKJAQR3A9azjFyRghhdm8UUhBIIuwYdBups8cnLjLG+yDEjOr3HX5VzJmldJM7E7HU
6Stc6H/GpZeWeSOOaIgHHLIFcWtdU1PSs5pklbO3K+HkfSRuswYE36VxjzQS/wBsRAORE25w
2RtPsX1XdasL+24rboJA+W7RmIvFa2wbrVnLPx7KMlLYcRbSIehv9VLJ41tEQDF8SRUSzbmj
kZlZGATeQNBp0nX89eZdt4m2h2bUEXG2UD+otvqPtopHB9usrXSNbSEM31w3/N+PbSyeIQuo
spVdxU7rMNPoP1V2hEeQkeNG7HHqFB6PSMQUWNgC4G2WM+m8dGH81chJkSeSdp23NpZtdLW0
qUw8yYsp5Wk8BCsI7dNDqKyw/LLBPErIsgcBpib9q6rdT61LvUK+MxZiGG5gdCAPW1QzY+b9
hLApkOZ0ttFip+O69Tw4+QIMve5XPRCV8bG7f+KoTNPJPjTTb8vBW6rfop+dqmhXlsfG4+OJ
zBhNECHsdI5DbqfSiU1YgGYxaKu7otTGGZ4HnTxyEaEpfoTU2EcxhHnCMzKO2NgpuLn5V+3M
7bG0cT5GMjAhlsApsf8Aw1+4S9jEM5GjKk3G6MXFuirWzf233ADT/GppW7rxSFnGotsNHS6/
23KsfSxlWijjfttbb10qHY+4BxdW0Ya1zxse3k81QXuCAJn/APpXCRSJG8/JoeTypbG7tObx
3uPoj2LR6Aelq/bBACqeQkNibXsgr9qhgS32jNc6nWV6Ygm9xa9YXOQkb8LITHkQWBtMCoOt
/aa/badt4zORuN+mO/SpLJuLm5HpuvW0C56kA/8A1rOmjuQcuQm+moJFq5iaPbIFy5d6FgrX
LnUD1tX7o5COQPkZGdDhX+EcEW7T/M0jULat9R+dfuZnOz/sZQDfodBX7s3t3mXEDH4nxEXp
QWJbpc1lYODOYMqVe1wbEgalb/zVn8hjZL4+NjbosvvILAaMpUe616Pj5X7KJk8eFKi+XcNb
7lNto+dS8dmEx5uNLsbPQkldmh29D3UnPGSKPHDG2I5O90J2q9rlQz/CoMleekxEnh88OEoO
yMML6m/+6uPeY7ywnDN6FlK31rlSxZf/ALTowZSdN040NXubmyn0v86s3UKfl1rjAHEhblN1
1O6w2N1onbfuJ6C4+dSFtoiZRsNzu3fUCOlIJDcf3DOjHwG+NrUu6xTeSGGhGvTb61cWupNr
DaKlhjyC4OMkrxj6DJI77f8Abev3By5P/wADEixIj6Bshy73/wCWMUJAwZSLC2v+GlTxxRlr
F/JcHbYRMfT51ztzuUco2wrp1iT41ZrPuGg+HyNRmMMkuLOsymO5ZtCCun40B3MgY3NtLn0v
U/jwZJniBdslL7Y1t9QAtauQgPF/ctlsFj5PdaOG3pt9WoqIJJYbkNKjAWsL6A+63wFSxYWO
2Q2PEXZAQDtB+frQh4lNubCC7G4XaOmpNc5LLH+hx5VOVkcg3lciyx210uDXBcblpBj5U8az
YTrbasC2bfJb3OLdKXNadeVfj5DHPjrGMcrAVBMo17reor7GF1neGITRZyveNo7aIg/HS9Ji
LdJXa9uuqan/AHVA0S7ZWjdYi9ydPdH8BKPpf6qWcN7QIzM8NnFzqs6nQ/56jYBUZPaqP7gR
7onU2/5axpg42ksm9A3kH8PyX916Usyl3B2rqYWufQnVGpWUbRCf6m4nx7uodSe+M/mrkoId
oiEpaOW92DGxa/8AJUk888y5sasZnicBB6rcH41kHmIAuXGNkaodpt/1BauSMuaYlwF/RNgT
K2oFQ4+eqjEmSRJ1Gm8bdBf8a/ts88kmGzuiAH0+nuGulT4KS+aKKQqk41JAPWsnJhwmfFaA
hcje+5JIwbswvpc1lTS9uW+XEmNOCdrIRqrEaVi4AjDQvH+ugY9x2E9tZ3hx5cQY7mJVkcOw
UaFWFq4vHbjzhPiumSU3bj42Gwt+B3Xr9xiO4kTMjWRgSCymO6jrbS1bbXe4F3tr8qy0Y7SM
eUAWNgNja3oqsjOp4zIG8rtv+otEMRMlgVcGxP8AhWPJJHtkDja3qLm3XrX7mncWkPIZ24qe
2/mcXFftyFDuSPi8QRhW8gA8SnQnrrRLP3fW34/gK/a8e6+7OyNosLm0afGv2gsTbg2BY20/
1Gv/AIGiL6X16f4VlgAbxn4VzYf9Q1wQZFkJTLIPoCIG1FWIIW+pte+voajYDdc/4f41yKTE
SCTIkUOmtiWsvX4dK5N5VS8uXO0LKwJazkXYeh+VRqoB38pluxtYnaVGtquCNp0+dfuM9t/t
JAL9Dciv3hLdVl+5xFMYPRRFcH+JoAC9+lT5cl1WBdwtca3sOlcjBM5kweQt5FRiAj7twa3r
WRxY/WxsUGTGyI1PatiSGv2kn0rNyXd0y2d3I8ep11DJ0WsRs6NTxuYfNjnfuYBl3AEfTpqB
WO2FnxjAttXHvscLGbEM1r2Ful6eTIaOHAgmaODkbXeKY6WK6F4mOjVzc3JcdIvHTccsMXJD
WB5I5gdsbD3br3oD0IAHpTXBIANYq44DQzclMqNGeiLC99PhTAkBQ5sB+NOJUuX9rXBtYVDb
VP7zOthr9D1KC1nRiRtOv4UhDdoF7i+p+YNcgVtdYokHXUqDXNzBQXm5ULKynuYRwptHTS26
oiSLDQLr16VyL7m8Vv1do3ErtOljt9bVzkSaAcsSD+MSf/SgpDGwvYG9vmayhioJMgQv4EGl
2sRa50vWXxEcZOPLKZJ2lX9RHXqtx8xXKYf/AHbJkRBkhhBZfLqCzhfo2/GuVxI8EZUOLMJv
ugyqI9NRsOp6elRnH4rHzYGleVGZrSI+6wdV+VZuN+3yseW8RGS77QVQML2LdDurIfhDCZ44
7ZK5BshG7/8AWr9xbzvxmkU8uI7eIyhgqWvra49K4GPkMqJ83xbseSEbhFDY9rDSmeTNx8nD
zh9v4owUe7g3G310rBi4nm8WDl1QR5WPNJYRFxuWNQvd6/8AiqGHVMqX+jmbQ8d2WzMtxY6k
9aAkd5DIGGyRRY21A3L7SPpekcyPdfcQD5Ix8JF6SL6XqIRlZd77luoEYKi/aV6X/wDVSTAb
g6n9RdHJJvtA+XwrdLsTHa4PjF473+pTqtRKbeRQTAi9GBHSNjo//wCLas1UjAdpGZlYbbC1
7EVJk4UM8mM6EZMkQ7e3qp11tREGNNPLEt3CKSEX4sRUkeJiiV4r72j6C3x1pu0h1fb47ENu
6WFR/ZQ5A5Mi/h2kttI62I6WqUzRvBPG95YH9y+vr8az34qCRsYR2zo0sqBGUjo3Xt+FSR4/
kbjmmQysyFokmA0Xd8bVDkR4xXLxpd+G1jukLC2y1u5TWVLnMcbIzZwOUXbsEbN8UPSocLOQ
X+xkxhMSNhUGyuWJ0IIXcPpr948bIxizIZ8Z5InOtrOtwD8xXdcgWb42HytWezHQYk9n9R+k
2tq3LuCJxs6MCS1yWBvr/uqPb2FBob6kGobsdhca216/Gv3IgJkUZ2eNpADE+Z9a/a4RFjA4
nE7VPaLwqafYCWfV1I0P4V+3JXRbLyMo3EkFLxjUW0+mv2gL9xwSQXF9DIxOo0oMoB7tLW/3
ms/aNVzMNiAP/dtrb8a4MFAFOPmBTfoTAfgKUFgEHQj5H50qh2BVr6Ea/C9T/bTDIc5ck03h
F2iQSEFJPmCKz5Hfu+9lkcHpZnJqFYyQf7nmlD0a24UlrbiLW/L+Jr9ykgdmIx1PTuWv3f5d
Ed8RT8f6bW1qwNtnqay4eO8f3ssLJD5rbLn81wfSp+FxMSJlJL50KIGbs63lbp8ttZY4GXDi
4yPWaHK0jErjtKlQX39v+WuRx4J4YsyITT57A2jZUP6gBAOhJqPl8rN2QNGHXF3O5CEdoW52
3t8Kj5eDKl8xMjvjMxSMKrEaWPu0pOV5HPEYLXixzcxqnqWPTQDU1xHB4mRHj/tTLnkxjvjG
/IlaNhG28+xWlCqlMsgsynoetC+hI6f/AIaxQsgRU5TNsI9B/Tayn5GmsQQXa1vQ3+NEKu5g
CAQ1hWMjR2dOWndwNSBsc3vXjh07ybk9fU6m96llmPix4ULySGx9L3+PpXK5CFijTkbTpYDU
W0+Brl3jvd+XbuvoLRINacbySvVzqWv/ALq5M7RKQnoNbHS40N21rmyu0oeYYBVFmAEUfupr
C1h7uv8AsqU8egm5JV/7VWbarPpYudNKzWycYxzF2+7t/TDvqQf8azHbmZeJ2qB44dGlU62v
8PlXIsmS8OJAJBO6khZNvowB9ahzsfmcnGkieQZGOhJjSOMk9oHq9ZRk5LIwFVCPJjttd9zW
s5/L6msjBx+SnwZY3kieeBtpYISQfmDauRgkymkaGfbLLc/qG9w7i9tPnX7dR+VeTIy1itmG
ylFBuQtj7WGlLkQ5CxZPmEUS5b2XbfV4b6XtrWFFDlCaXJkY5WVdRtCC4F7+4n40uBg5+VDj
NLGM37hxMsbyHrGx6XGposF2yTbldRolrewn6CPRqhUiVTECGsf1I/hf86VGihZA90JVrJOD
rtFvZJWPGQdzEjwKDuYKdGDH6loSh/ILbWndb2/llj/+yoJGUdSSXxlPbb0aInVWFZhtISGG
2R9XayjrWNIJEjI8isWAHQk6/Csxslo2izlZfudwVPIpJAvoNelcq80awyy7pI4mIG8C/tJt
euPyHjTxxTNoy32l79zfhUXIpIsU2OoimBF4thFtT8LVymVMkcpyoxHFYgqSV27gR1tWVhT+
NEXEMOPENGZglgSx9flWZwk8Q3ZD+YsOvQafAHTrWFliOQY3HiJ0iFmYGP5/zGuUyJoGGTzE
odEiF9uwjRmbXoKRFg8ObjZDTwye8uJBZ0kW23Zaua/dELxPHlYkeLyOOWKSpMGDRSIgG1om
RSjXK7WWijXU37ZAQNvz1rllQs8qYWQFeMgMT4W6fOphIjKq8ewXd2nqL9OutRhwx2DUMfhU
UiOexwdvQf4etfuFDKJmXPzAXQ3uTM3roK/baKv6f9pxdqsxuLRLc3GlfqdijQKDdulq/bcS
lFx25F94Ybn0i02j/Gv2iZNLceLbOlixtRRiCCLpbQCuba9ikmKbf/l1H/GuHkWxjjxcxiSf
jAaiuU2bdVB/HpUZI7lI/wAL1ygx45Mfkc2V2mZgqI0Kt3qhvZmud2331yKI4dDkSFSdTbeb
DX4VhOmjHkMzcTqb+S3rTbyVPQH1r9zre4+xkI+dip9a/dS7gf18RinqP0jSuxN16ADrUzYs
RycuNCcaK5XdIOg0rLw8OKI8lmF5JuPyO0CRASQG9CBWZh8Di4suTIxlysfIO1UKEi6m/oWr
MngcY2dP548oRHsZWJ8q6X7NKgfJyoPsN6KIBHaVYjfYRJ9V6nyE5BRwqZBWTEDkSs9xcf5T
+WsfiI5pNvJZDExFrrHBELsEv03EgGlEbmDxFXgkQ2eN0O5GU/EMN1Q8fyZXD/d2PGFngYhU
zQo1nx/meskXuT/LTjb1ubHqL0n71j5LNk5KOeXJXDYQ/bsZgVK+3fYA9d26ugRr96i3+6mF
xoNST8aP74/u2U+WZJZxx7Rx+EvMpU2f3bVDdtBy6RoLyMSRYDqx1Olq5LCxppAkCh48lbrF
Myk6X+qK+jMe2uQ6JKcgsWHtGg6VyT9rRHlZNV0JKxpqf+FNtYjeO4GwFcmIm2lgFOg1BPQX
rkXUszSctKxDrtFhHEO0jqKR4SWQreT1trbSjMYy7DuWAe9m9B+JrPgd9rZmT58nHYWKlfap
v0tQycPBbKkyISFxmW1kBH6oNjoK5LEjWOWDMkkkyRItwHNyQGFttZUmHCPsHyd87qTvQAAE
Afk+NcguFLJD9tHv3RtZna5sv8aiXIzXiLg75yCro4v2N07r1mRs5tudn3m29Y7m+vuJtpXE
xPyX3Jzo42xZd9zjKWAVWN+wr8Kxsjk+XfkoFfYqTaspIPcmvwFYvhyPDiT2XIyCCwRr/Uo1
0r7ETB4Y2VmyVIZZAbEMvysaiQsziUsDEwAtYe1z+X4NW143stra98Q9dh+tKAUoGmY9yaRy
AdFH5JBelAaRle94joWseqt6SLQcSB9y7UyJAVJ/klA9aEZS99Zom96L+eJx+Ws6JpVeSIRt
A1jd1MakXHqaysNsD7/FuXlkFwFVxqG0OlSwnjF5bFnjKrhR9pQdd0YHqKQPxbcw6LIn292D
xLf1t60VUk46yhpcFi29lDX8Zt3fKk5BMAK8reKLhCCWYbdDYjp+NclPPx6K+UnjTEcWXGb8
ygD3Vn40fFfeQZA2yZLKf0jbRrgenWuShXFXL46eaMTZZBLxOLWAb51BLiRbsrzKYInF1bQ9
pU9a5GFMJxlyKz8lEUuYwW3M6gf0xrXKNxuGM3FyMLbmSX/o9Tuv69oN0rJhYhl5DFuCvq0J
3C/8C1DeFV7etgp/xrkSEBDYmQAL6kmJqnICvkNx1pnLXKaiy2t8KDbjewAY9wYfHWoURdxZ
lHS1unwrnnkTZKc/MZkHofM2lftldoLNxGKHsdBeJbUCAQUsWI6tp0r9u/a47zCLkZJZHjV2
ZAIrA9oa3dX7RiyI5YpBx48kcgtIAWJsQQLUSVO36SNLj8K5SwO158RTut0Mw6VxqqtkjwM4
kE3uTFRO7aF0Pb0Hw1pdrDT4jWspDkKJDnyqvkNzG28jofRiBXKoXLGPLmUzqLXIci9vnXHb
tzFs7Na1rE/q2ohl2n0tqa/c6pvcnBkL6ncRdSetfumURm8mXjKnxIWEaH/GgxIRz9Nw1v41
yCJO2G7wsq5iaNE3o4/CmGfzAxMxZTFPzKNtFyvvZhawcfVWXjR8hPFjxxzlc3Fa0koTW4Ov
a/U0JoZwodSJomurSX6ov4+tZEvI5k+LnYqg4HGmbdHJHbqqfI3qLmJJnj5CTNbHiiBJRgBc
3X0IH1Vird2SHFZ0Nztu7m/+6kmiyHcNGZMjcu3YQbFVN9delcb+5f3fKXytkWZw3C47vGMY
mzxy5EiWZ5T2/pqdi/VuoyMbl77j8qk/bWByv/29hZ41xJkKlzELtsPta1jSO43hiQ1yNa3F
Cumnw09LU/7TxciY85G0iiCaB1RjCLvtktsPT4077RJ1BSwI/Ag+lcjNweJEnE8tb+4Qm3/b
MdC8QAO6M3/p+1K5NQ5VfMbBT6D+FZewMinlZjd/XsTUE0QDcX06lbj4VlRyf0WkRZ217Qfw
9b0cPAklmbJy5sqafIYFmY2S2naNFHSn2oTuGutlW/X4Vt3ePaQVl67bdGF/hXIzHKOQd7eS
bQb2HxtXHTyc6fNl4hExWPyxQroRHuJtp8q5mXLzkXAn8iAMthKxJZWVdbW61PEvJHHdzJkN
jo6qzRqNAwOu029KyCeUHHYUkCyBmYAO+7pcj6fdU8nLyMcLIkkIyo2KjcWO2QkDoa5RXyj7
D/b5gNyyEGy3Nu3ctcZj8fCUwbwpzEqhwtyQXG467vdqKU4OR9vsjkaJopHcdiE22tu61xqQ
NN9jKF+++4GqyE923T2ioIuMymycdlBdnWwVt1tq/K1JGrpE1nRQ/erepQk67D6NSxCCRvC2
0hTdoPWyfnjpYCkczlzuhI2xyqLjsb6ZF+qthiEvcSsYaxLW+kn61/8ANRkeS8ltm/abE/lm
X0b50cZAY3ALGEmz3P1QufS301lZsXi8+HHEiFuhEaBbkfn/AJalw2hadJQWDIFUhz7rluoN
ZOdFh/exEWRnbxtHc6gH1rJ5H7MbeRJBiElipJuDuPzp87fDE+8zMwffMHU7lQH22PxrC5TD
xkhzZHVYo7hy7dNfxrksuXFUZDrJDLjS67W2gFhprauUxsSZmieBWncrdEBBFr/TcetZmJBF
JHxszxSTmMb03Aerel6xp1kRp8d1kxVdSdzge0gda5bMMUmZymTEz7EQ9V1K7eoW1cpiY2Oz
tyETzSPCo2QblIYyW6LasRoIXnjjdAFhW8rHoQF/Iy+6mYLvQAFH+H+Pr8ayMeQbvNE8RYG3
a6lfd/GhkHj1jh+2kx58o5ImaQg/pWRUjGo9zWoGMCJkBLxNqpoB9oIZSbaX/wAK50BbeTNz
CQD26ytpX7aZF8f/ANqcYbPWwiW+tJ4laQldSbmw9en/ABrBXjIJpZQ0wnWIMRtZBq1tOvtr
iY5wTJFiqr+Ukvf4HdWqbVOgt6W+VcgVYFTlYe65sf6v+FcaFUTu2Jl9wYLYeLVvXp+WtyyE
C9jJ8f4VHuyGLJYkC2v41kvIN0ozGFjcKbMQGLCuUkVbLNlzMR+Mja1xRkBBTNzQCT/7p/2U
He+xdQqi9/xr90s4MgfAlUqDbqVGn4V+6tilYUysba7G8hvD0YelqudPW9ckcqOSbEMJ88cV
97ISLhfnWO0PGzz4O0eDDkQ73hUdu82O61PFjFlkAbdH3LIgvqO3UAdDSLNZnG1U8Si4CiwV
VFqyTDjPJjpJ+pksmsfpsJ+jWlaDioM3hcppJZpd22WFl08hH8NKgYIArYi7btb6216GuD4b
IiLYuXkCTkTE1gYcceSQG1u1gtr0XjitGTsVVtbaNF6fKiRpdTY2+PzpoJF/+NNyLKD1DCJx
cf40Qulm63+dSoDotwSdQbi/TrX6Mg2jM5AuPUIIm+PzqTcBYEg2v8fWpcHIN0nRo2X0swIr
mOOdneTGyXCO57mX0Y/jQncLb+55K6m1gAosorZcBLgofh/hWRgeTaXeJwTcghHDW0+QoYsM
ceOGcvshQIl2+V260qWOht6G+7rUuCCwSSPuMZIawPQN0HS1SYGLNuxxKEFrXAYjdc+pFYnC
RZ/22LJG8/nazONbbbEga1z7ZzSZMHGusOI3TWQf1GC6dagmZY51yMdzJlva/cCGt/lqN89I
M2bEkbDRgoMSI50LKerEV/a0kX+3POUARgNq2v16CzVzEcEsssuFOqwO3seK9mtbqVPrX7aw
+MBigz5I58l5HMiODt91ybeorMyngTHysGOQwtBaNWD9q7lH+yuJjTLZpsvXNyN5JiN7BAtu
2ocbGlkfHkhSUq7FypYkdfnagu9YiWZGLaob/wCm3wW/tej5RMXxpAUSH+pApH/72M2pIEQz
RPdlX2ia97mJie10t3142Xynaez2byDpZvplWt8cymT2F5ej2+mX8sg6bq2So5ZWLNGSd8RH
1xt9SfmX8tJj8fjY8DyxReWURBy/m9SG0v8AOsnEaeZUjYh3x03WPxKfkFf2NpfNI2Qm2eId
Y313a/AVk8M8pRMZmInI9yIdQB+asmLcEETsoMmhIBsOnxrExjEMXl5dkmELqRtf6z8FFqnx
5kOTzG4vKsRA3XGrAiw6Vy44ssIRAV5GOQBlCG4NifqGtZckGS0XEw2WWNNd0hsACPgfzVit
hIv3/mQ4R2hiZfpGvpes2R4bfuBi75Q2qdtxukYgdtgtcrHwsayYc8R/umQFBBjkv0v0OrdK
HIccl5owix5CkHx7jqpQ6tvGnShJkYjMWRVlwXQoslzfyRsfa9v8ytTNDlrh5ESk5WFnD7aS
O3U99gQPzA7ajkNyg7lkQ7lYEaG40tSqysoJPeNdfSk8htJ2kgjqL9dNBXOKV3D7zMcFfX9Z
+lftkFrseLxmO/qLxg2+ehrcjHxMLMFJH8CBQMRe3VQOlC8D9LEX+NKwVgSbshtfT/GuSTxn
b9zhklhbQS61x7k6rhZhCWvdfF6GlYMO9rhPgNaAiJ3LbcyiwN/kayMWMEztnusq6W8dyd2t
Z0KSnYuRMqtfuFpCNKwIXcuf7jmHcTuJ/VOlzRV2MS+rg3J/xr9xBCTGMN7quh9y/Gv3ch37
lzMc7ibgqYu3+ND8q9T8fwrKlwcf7nMSJmhxy23e1vZuPS9OuPi7uSVJNvHu6/8AbAkE2dtG
21nHElxYeSljm+8kyCDGVJvIFI+r8KibGnVJvKojcCyK17A3b0/Gs3BOYT55L5qROrRSODe5
I0NSzryUfjsxGLa/6ANmQn8xPdWLGwFkxVK6a38jWufy1mciG2ScZxkgmUf0y2RIqrt+BCg7
q8SLZwb7+gAOtNexNib/ABIqZ23M/l5A7r/+03rSkjusSR/tp96i1iCB6VIjbVWGTknRmJO4
CMhdv81NY2JY2B19flWpXetty9b/ADHzrnptYxE0YCerAoNb9KWQE7BymVuR7ka7eg/jQsFB
01W/Q/KrRod1wDuuP8BQJF/SQH/hpSlV3gkhrgiwPzrIWLMfjWkAtnJYvH3Cx1sp/Lb+asqL
HzWyJMWxjmYC8zjV2uvavdWDmchnLl4meoEmUw7oSV3emp60VizVxcRIzDmeQ65To10JU/Ta
pkycqPFyMIzwrihlBS5JHb6q/pWbiz2E0mzIAIFnC3UqBWdxXMpHDE8Ryo/CGSRDa5Z2H5vp
Fc3DmZ74srgphI7WLqqEpcEG92FcTnmaTbNOByAZriNVIF1H0inXjM6fIyCotJubxNY+1r2v
asL7f7kxBl+8MhXcem7xAfxturHfh5Z5VdA065LXdTftHr6VfzRRmUlGMqbkA6bHI+k/mogQ
zSCNht8FhJj6WBBOksP1aVGzp5t5ZLJLtSdvUJreFvWT+aljLqd1yyIdzOBpqp0G3pf3U7Qk
PIQUsykKy/CYN0f50kMnl3ICVit3xqNSyH6qSSV2cHGifHkK7Hstwun8KlzcLeciWNZcrGEZ
YSAjpoLr+NLlYyeLN371xIztYInUXa3pWVDkQGGTGd5smOQ96q47QSD9V6z5nBURT+OQyKQq
20X/AHVg8k06vn4sfjVwOwovt/31HzUTouREuyVYmtY29R7rVl4oyUUcgl5kAI7WbrcCs/Cj
2vi2QNNG5UO46WUjurj8iO/lxJRIo/NYdL1lzKhnOXFKXx9zuV8wPbvF23VzWHh8echWxwsv
ndo5EFmAshHftvWHOchEeKVTkTTEgWVgCvrSxZeTHNMEjXi542DY32xYnU3sH/zVyUWVmwz5
8MLqsZAESxKp3NcDvZraW7fqrM4ds6Z+Ihx0eDBdt0KE3uUvqt7e0V2A7XNmN+h/hSNL0QgK
6G4IFc9j5IMEmPmZQeMG4AZyw/8AEpFft2eSUySHi8cFXJBA2C3+ygHusY6sOv8A+EV+3PDl
ZGMDnypIkEjxFwYr9zLY2G2gYeWzlcsRKoypj06fVUbvyuYgyMqSSGR5HdtgKoe5iTtJXTWu
JjzuVlysV5ZimCHZo3KAFWdb7W2300rjGR1QDDzhtJsbiPUbetKAdu833XtqfgKPjksGsCxF
7kemtZskMwikXNbenq43EEWrPSc+P/u8jyWUnUysbWFcQ40H3eY7WF73ncaCh43aRY9ZGlut
gfmRX7kZiSsmJZWHUgulfu5NxBTIw2uDY38ZOv8AhTiZ9/wVL6CuRhxplx8uSErjys5Xa2li
W9Kn46XJWHkornImLMCxXRttu5tKl4jGlj3Qbz91ISIz4zYnS5rjDNLEmFyUniiy1bcos1m3
DSsnBSZclICAssY7WuoPxPxqbmH5uSOOKFpk49LmFr67b361jPtsv2iAmxsDvY9a/dcJdCWw
saQC3cdkpH+HdSluwHU30FrU5LEr1IGoFZRjARUk5ORfkNjAdKs5tcHuvcmtqEgAElhf/Csk
AX2vyRa50FkagAb9dp1I1PxoyFNSe5vXdXKJuG1hBttbptsAx+Ohp4w25oOVyhJsOgJVDqaA
JZQLbGU3t865jlcGRU5VI1gw2dgn6szql4zpufaWYKK437D9y8s+NkcdjZBJl2REut3ZWFmP
6mnd/lrjsCf9zcimHLOpy5XmcxxxKdzs9vSwtX2k37kyIcFGE33LFnSRlYWUIb/jrUkUcRn4
t5LGd7CQI2jP6fjWPxsfL5ObhRps88abhjKGJG8hResxBny/aeFUw5F9ruVAa6kakk1kRZpj
PNASNkmZtssYQnaVuelrUXz5nXKFpMdbEqVS59AdfWuRy4P/AI0iJGrmNd+xPS57rXrl5eWx
lnmRAYZCNVtHZAlral+tYYyEcDyIcsG9jHcX0HyqCHjoYV5FHNzj3CGK2m69tawpYFlaWC0v
JxPcW2sCdp6MtvhWPNw8KO4FpZUjMR2jorKQP8aePxxu79qpLbY4X6Wv8R0pgkci+A7UjU2m
x/zGL/qJTeN4388mw2XslCixv6xP8T9TUqWdldjEh2K1mue12HcvypSY3lupVmn7H7WsEb/7
Giv6ke2ztjsdx2/mQ/AfVarchlnwRKrYhbaGWJxuW5FvU1K0Oc65aqHRxJ3lG663uRX3f3ki
Z+6/3CNaS7aday4TmZByWYfeTFisjMB9TCzUUE7KvvK3L+RwNC16WJQQ3qR1J/H4VLkMCDHE
QyqL2XqWIoyKjypjKiNkqLLErnsvYabqfxsT4X3TSAXGvSonC71Da266/CpeH+3lfIyJPJH4
4N0x3gFfMx7kCCubw7SztJKWl7hA4niA2xow0KqVF/pqBcuHZnZPINhyx7AxUCy7EUa6k++m
47IHjx1YKcpirAGTUXVAzL1FZsGWqG+PLtdGV/oPW1clNELiDHj8lzY2diK8ZQlr3v0Bvf1+
NI0ZAue5WN7fh0rM57BY5X3kZnz8cDc+220S2+Gm1v8Alr9tlSvifjcUKpFiT4lFmvRRgbkE
qR8f4V+2luA55KVdz7lFvAxuaOJhsEOj5M5sqJEGsbepd/pWsUQ5sf2sapEuPGrMsarrdv8A
CuGSDIhlkjLyKYiWQLIgNifkeoFcaxsx+wzrt0G4x62qMpYtfcKXepsSDrX7i5o5AjzcLkZB
EtwL9/tN/j6VJksS2Lyo+6iZdVVzo6E/G/d/zV+2mhQMXlyWl122RsiQlhSPGyzxyXVyCdrA
aHp8K/cq67fsyV1+DKa/eM6+98vEQC/VVhuB/wCai6g663qeBpVxiyFVyGG7Yb3DH/Clx0yo
v7y5aJcvZZdgU/qdPVazvDlJgTYkczZGQiiXyAHuUK35zrUGc5EeLK3/AGwY9i7CNx2+mvW1
SDLyMaR2SOQS4ljC6soII+fxrkcqfkpolaN2g4+Pb4iEPrcbu6301AXBWIYUb7SQobvcV+5W
SO3/ANrscdO7WUmlCKxjt3hr3B+Wpo7TY9PlWT4rmNzyQQDuv2Mb/hSLtHtuB6i5poyuoBO6
/W/41n3JAZuSVTa9yAeteMGwa+ltTb8KQEdtrBifUf8AGuQny4Wjjyj5MOT0kCsQ2o+DVkTq
bCTlskm2gNggoDbtJtboAfxtUnmIVoeQw3TaPr8lvW/oTWNx5MuQDKVxMZA0kjSSG+yNBqdz
dxWhPzXGSLnSn9fGkAKJERdV3Akbmv3L9NZUMv7fEHFSQBMWQwgfqqTc3HTdftpMTMO2L7oR
zC9jtD2I/wAKw+O4TBTGxMgPFO8Y2+Qr3a/HT23rkE5vFidPthkY0cRLOjnRUBBuG+NTZIws
fkcho3LGVVaRbDpuPp6VyrQ4yfdQsj4qyEXVxc7QxvZWrM5ZIdsbZLw5BXURyA3KKPy1zYw4
oslnRS0M1xuupHadbbawTIgx54mBck71smp09aidMTHmGQVjx+ST9OW512PGO0fjXGcfJjY8
ao6Q2glDK+57/quCe5jXJ8hIuMsSNEHSKQb1DKFUbbD4VsWNZBsYFX7UIHob+0/BqKrB4/GV
ESMx8sQHrEwusl/qppIpFmJbYIkG1XsDcNf2sDqxqJVZ2vdJ2cGMte5s5+ll/wBN6O9iCi6o
7qWtft8q9D/nrbsRJjdvtmJDgkdxiboy7eq1xUKxR5+VhxJ94pPRTqEYjow+FZ2UyfoPGv2k
xT+n2jdHb0qePOgVnykklx8g6pGU7tpXoNPWs7lMoKyyqI45GUFLoNt9p+IrkIsTDC/e45kX
kFJbx5LX7UT6Ub+WjjPjxnOUK8eUxCnsIY2I9WttocyYGGFFhGPYoAbyMLBNvt61zGLnRxYk
kgDvHI9mnO07SN2vX6FrL47JAizHJeKGSwaUMQQQOpUVgZ06RtEJlWXeLqgft36/lvepc7z3
w2heLJyke8TORfdcXuoIrNwWcYuUkzzrK9gkys1gUY2u1vprBEeFApMzPmTSIGmETyFiyldQ
461jZ5hbKwEVUfGHbvkNwsrgeq3qfBwC588LDkM9B2rI52x7Eb+U3rKmjlfMjyMTxTSWVQpj
YW0BPuvRCEyqBvQdGV/h/GgrRFZVABBHrUWZlKORwI40hzIQSyAEEMAAbdvXbUcvDx345Lxw
LqANhII110oq6XKrewvqflXBQchlywLjZjyJjxKhaYmMqV3N7ND7trVx0OJx8ES98km5Vkd5
C7as7XZqZJONxWD+9RChBt8dK4JOGwMZZUzZXnWJY4SY/FYd3bcA+lcfm5WE0OJDhZgeUshs
WjCroCepPwqN95RV7SL9b/GliaNdpPY+70HyOtc9wMuCjRZme+Tj5/lVdhQ9Ctv9lMnN44zs
FlVXSNhHIrIu1Hjb6XS+n5vqri+Kx3kkXBaVEMoAYgyM92A7fqqzgRlR0A0H+WubwcaSKPIy
YPFHJkMyxjcwvuK3OgvWQnG5b50uZkmXOymAUNKiKm1BpZEttWgpJsbX1r7rP3HDdlhkRBuY
7+mnyteoeUwQZsLHCoQ2jsm3a3X110vXKZE8MskWajeAKqudSbIReygg1i4EyR7eOmdoI1A2
NBI24xs3xWmyOOx48WDxJG2KQDsMYtfSs7jZMNshTGyRZaKLRhzb9Qnp8qwV3gEYMIIPTQtr
/jX7nQag8fjktfQDynpaljZWQ22rqW1+JqNBcKlg5v8A7a5VSWDxryX25Cki97G7enbeo2LM
D7XGlmtUvpsNrevxrlLxSCORM9/LY7EUta4Y6antqND7OisOunxvQFn0bQ9QbH5VyqNheIQ5
s0ictJ7sc3FgqjrEVC76zeI5oxMI85puPMBBhMMqK2+MjUqz7vd3K1byqszdhVV1a/T5Vk8Y
2M88xkhmghicI6vG41DGy6KW61k5S8WmLzTyusGTkET5CRgAAeQ7tt792yjIJfI27vCglj+F
ZD8YHXKW249G2fVaseNpVWWaQbpZOlyfcaweOl5J53aVds0gACEdq6fK/rWRhZub58kMZGmj
csh3i4JPXd8R9NZE2DyUfE+WIifd/reuo9Kyc3G5EcfLBATIxdk8gB9i26tfpQzGf7cyML45
J8r7xfyFfX/NXJnDzlw2WLzShtu5wulkLeutbASJ5GXw5J9sZ3Almo5UfJJyU0j/AKoQbbae
4AaWpuOSdTFnxRyyzIdoheM7j1+ta+5eYLMzhS7HvlRBtBe3aCLU0UYeUHts43Je+qSD8hHs
asvbIYUgdfEirskxSo2sTv8AdG5H/hoeZ3yJ5FDMgTbjzRgHaEnFlVr6tUi+N8hlAUxiVAZF
Iv43B/Jftah4o1MTpsikZRLKgB7o5Ne4flNbVcjCi3EKoKywt03bXF9prHkeMxSYqiDNmVFS
SYp7JCR7hsPr7a5FcvDWKGCNmTKsNuwLezAa7vqrIyn4xZPMD4J3sxCjqtjolZWPn45OK5Cx
QIduywuzMV/21yXH5WOJo3VpOMyVk23KXPi3XtuI+NNlu3es6IMZG/0z7rnrpaogIWk4943b
IxhIdBGp7w3XrauXblYmnzIYN+FMzm0SoCfaD3elZssjO3JYcCZGJkl9qmAr3RC/ua/01gyZ
SnJwZyssyjUlC1nX5G3xqDjppEm/b0pMgYOFKIwJEbvf3XrksnOx8cSS50v2sMrqfFjppHtY
nduK91Y+U9ssy5vjihBIikCP/S3/AJulxS5/BrNBJl7o+S45tRE6GzBf/wAFYcPAOXJLvlBn
3vuG0DyD6fqqb+0uv9ulxVJSJiw8otvuSfzUkjPZpWNiBftHQGpHD2bU66kWrEb7dGgRAM+6
qq+Vr3Y6dxW4qLjROgEpMaSooSNX+hLdvc/8tdxt6M34UqZGNHkJ1TyKGKk6EqT7SflWJx8p
WR8dCrNHci5YtpfX1ohTbcNT0FjUD5jQvw/GI8JaddyM7C7yWsb6qqrXKphGdjlq02KXj2xp
ErarHporXoqVBX/H/ZSvYhhqpI0/hX7tws/F83KZGRIcHJ0kVSW0sTqhX5VDkZ2CqRtj/alw
N6Bh0dk+NQ4fFzK0oDMwgUlFAPVjbt3eimrG/wDOzenztT4Um2aKYpuV9FKhgx6fhRgiRY4V
LGGOIbVAJv7R61oCxuNP8Kk4XLsIcVBI+e674BKTYx9D3AfVUMnDPDP+mfOMddqlge3cLD0r
Mk5xPuZZlVcZceMTJGpB3IR6MdNalx4eMjJ+5M6zp7/ETcRm5+BqCTAwxiTQRGPLAjET7r6K
yjrtA91ZnHZgQOWdTCvumEo0Yn4oazsfmuKxc3kZECcdk5MSyeO19NzAlLXvpWdg4eFBjcjt
ByMnHgWISRg9qeRfftJpmkY2tYk6baF72PU+lcvlDG28hBkywfc6X8buWsvz/NUTLY7Td/kP
jTy9Se4n0rkZsWFkUpsge1gdQZWtfTcwFKGFgBoVvSsjMoJ1v1tX7l4VvPKZpZXErBdkRZdb
G4PzrFwcrIP2OcjR4cQ7v107ib/QrIfX6qYSBkRNF+YplBIJ7gb26G9qzJMzJE0mVPJNEgJY
Ro3tUE/Kg8DlWI0uCND8RWPFj5TRJw7B+SUaiZ5BtSLX8btU0LOqY/3C73W1o1Zhcj8KiL5s
2VJPIsbZsoB2i996BdBYCnu/3X2jWhyGa6yhh77UcubOjxXAZo8dBva69DqQNafO5aUp9utn
xY7BpT6FaGTH9w2Q4MUYmYhoCh+oW7tK5KPmYjNNBCHgRbhgvq4ta3p1pYkLPiiQAFffsJ+f
1UjYeLP9xNIkZMrBdCetQ4WSLLDkRiVZu1SGINm/l1rPCYTYkhMUeJhx7fCtv6jMwP16bLVI
ZsdJ0d2xfBG7LJcrYpqfet+01K3kVUw5Asc+wtIUAsEyIz3H8t6lidGSMsHeCE6xnduDxWHd
uOrflqdJNvn3K0ciJZrKv0E9XA94pTYMj9qyx6JP67Wt/SYGu4FjikeQyA+eK57dQR5Iqz22
ogXaE1LId0Y1U/EeorPxsTLRI3gJnU2AkW2qqSD3WpYMPkHw40TtYMRGCegI9Wav7VnzEyzh
2nykbVgyk6H+al4tXjxsWG6GRASCFvcm9rvfSoPusVBDPIPs8hSHjkDHQH+b4o1Q4k6Q43Iv
FIqqCixMhGi9nbc2rkskr4cjjwGngVrFQ+gK39yaNWVyGQxXGxYyuI1xYyC7MNv5VWoY8Nkm
MxWPcp7S7EAG49Naw/2sJkXI8flyZbHYCFLMY/VulchHycngxsSVoUmFixmX2SBD9O33VNgO
pcQ5fngCeyOeM7fMltbsoFY7JK0n3USyyTuwJaQ6SG3061ws2HiY+LFL+lP4iC0pO07pNO78
b0TiY8cOI2CGnuQo8nksCFJ6NajHFKjeMb3UMDtPy+VDHh5GOSdiq2IcLdtANxFutcFFLjRH
ImIjyMcOsgG25/UsD6fmrjoY8bHkZlEmbBKgs6qCFKXsu5LaVzZ5aF0PE5y40ePGoZxFIgMb
AfWtrtuqU4OWsj44DTQe2RFPQspsbfOpeQnzIhjQaSOrB7E6bbLcljSZuKs2HiZ+qZDgBmjt
f29UV6/bvkikyIMzumWe22Rh9KhT7a53IaGTj5MeV408g2pHBusEC+lNPkT3iaQLE57QL9Fv
8aOJm8rHjzEgJBKSD3dP/Feucx5IXlfys2NJD/ps9m3Pf3A39lYWF9yv2+SI5Jci22xcXZAP
zWFY+TwuY3C50sqRrJuJvHc72KE2fT41i4XIZawT5KfpzkbY2tpdm9q7j8aV4ZY5k6K6spH+
ypMnLyYoIzYlpXCqoHzJFTY+DkLIIdu52OyOQMOsLNby2+opXIY0bwS8MYiMJXvKpyGe7pvY
G5U321jQcXBDHL3fctCqqdLaEAXrkUkiiE8kocNLt6bfTf0GnpWXhMxyMp+QLLIjAt9uGOgb
8PbWHk8TJMdkZidiApCi1g467qzMflcfHllMjGUTgGTx2G1kaxIt8jXNQ5ih8yRieIla+qgW
Wx+k3+NRY5eKHLmLLkGdwGDBrXW/00Sc+BkIGvkXW/r1pImzoD8W8i6Dr8anmmyMbFmnzMhw
7SpaQFzsJN+tvppLZcEzNo9pUuNPQXpQ+ZB4TZQXkS3+N6yGxk/t+O8JhhkkskbyCQl3WxIs
y22sabHiyEIjjErsWWwVuh6/GkkTLVrjRUYEbR16GuZ4FIPH5JRNJmO12kNha3/prC5JoImj
xIvCMVSQGsth3Ee+pouZVIcQNuxpIgWZf5JANdPzWp5cXkIp0YXKKQNi3tcg6j8WowxZUMjx
AFyrA7L9N2ulDg+FSOfknYrkSzMIhEoHuF7X/wA1Zs2FlRRbZhHlCYtM0hH+ovrpR4/fHNkZ
bqFyIr+Mlxe+vS3rUUJ5KSXI41UjcWCowZ1jZiv5lVvd/LR4vGbzRxgHyt9RbW2nwqV5o2kv
jfceQyMCr7elh6Xo5M+aY4Im2TwA7T07bGuTn5TMj/USU4eSH7UkQmyt8WYba5SXPkfFY4yR
EXABjv3N/wAtS4okbwpKY1y1upZN1g3+FQxx5cuVjsirixxm8ZcAAbdo7mNQcXmzSO4Eb5M7
hmlClQxDKe7co7aijijeODOjE/GyTSByyA2O5h9X8tSb1ZyCAFkb36aLv+l7H9KSvJPJLIYf
6jA7MqEXt3r/AKu21qCgoSzFoljFzNGB1jI9sn5loxPtdyb+MEqWt0CH6ZVpZfJJYgKrsF2M
b6CUD22vt3UV7bwODsckSxOTrc/XG1ZkcqBUDxTxxkA7d0am9x+as5oeP+7ydjWmPREYW1Fj
WTD/AGvI5bHyI0lGPAvfC4+pSfd/CouXe8cFtYesgAW2xgbd/wCahny48sqyl2+1j0iR2WwD
L6g/FqzUzIvFiwOIzjtq0UiHt2j816hduPkx0x8eOL7acHcyFTZwTY3J7t1csq4pnbkIhFLL
KzMYtTYgga9fqrMx+M46WeDNcqcnqiLts4F/U6VI2U2O0aweYxB9tifQWt3n+WsflsaCbH5b
GgGLBgSo7TNEVt5C2jFtvyrO5McdJlSOqiaFdzmNwSS1tf41ZciSZ23P3KEKsxvYWLbgKwTz
ZNpMVTiyEjeYiejgfWD8a47A5rGZo2QR4LtIWG0W9VNlsCL1iZGTmST4mZIkGQ0RLPFGp7Vj
3EltC22uW4jJy8nw4UXk4tkDXJfu3TbRrt/L21BhiZoZMqRYDKqGxLNbqKwsXjs2dRnOPvJW
fdLESwVm3AA9CTWHw55aZcQgZEeZKbzKYwf0lbTq1c7kSctK0nFNuxxIQ7ZKkEANqOh+VZ8E
Uoxc+bFlG8lQsqKLsjEi/t+BrMyMV4sTF41lTIx797bzYEaHd/GsP7uaObipW/7YM+6Q9e1v
ULp0rAcxHFykcLx/juul7Dx+nWsvjZd33jqZ8tpGuSCdxZ2ub1xcJyUj46aRIYyrHaXY6yG/
Wo8aTNhzBKP08ote0ai4LX1Fvy1ned45MnGVsiWRJN2+JR7yeu42sL0mJAr5DsL46nQhrXv/
AAri5+T5EZWHLImLKFH6kPk+Z67TX2ss/wDc8VcdftXbRtpJNnFz7axee42DIizEkT7weRxj
gkkNoba3t7a4vJxEdpuQUz5JnlaZfTRQwstr1j5ubKdiSGGGGNgpXaNTf069Kb9sJlTJiGTf
BNHbU7N+wnpuF7UgizDlTyFllhcrviC2tex9b1mo2WMbMx1DRFwChUg3LXIPX4VJlKQuVBOY
jCjBg6jTevyoNBIM3zxLNJ02o7XumhPT1rkZM3DhzuQjnBeN5GVo4XFlK7TqNwNZ2MZnDpKY
8BI7eMEHUOza22+21ZGS6PL+4AWQRSPsEYD7bqn1XX5VgR8koHGLIFzfI20bSDbuHzrkI5pP
FxsfkbDkubHWyAN9WlcjlyODyaFjFDOQAu0jayro3dWIOPdmmXGSXLlD7leVhcgAewCsOXBi
gGfDMBLHI4EkjD+puuf/AA1lztE8XEYmIshSYtZXG0MzML6E321yn3fj+6M4aF2KsZMO42qo
P0ixrOx8bFgweQazxiU9rwOoJC20G71WsQ4eDDBBBJGiO1i8m1wRvt86yy+Gm8YqeOIgeFJb
3Lm423qYKFjhnhEc08P9MSkBm6dL2rn1kYRSSvJHmPIApMAWylb20OtTpHFHjymYhjKwLSRg
9jlSetqxmilVVix1hnlYKQwfXab/AOFcu8cMkUkzgxRSkKg6jdH07b+lY0+NI0O6ZXlPb4ho
AbW/40kE2XJEHkV4xFY+WzbijP6KfWkURTo06754zIHAv7fGyk/76SGHKlbJmgWJ0FyU2Lbu
vpX22a8jZExZstVTcswOigNpsrkMSXGWDFwoJTkmQNJCqMSVYsb3kWs6JojyTfbssEsK3Uq3
qQ3QAUEPeWI2/AGuLileJTCwbCMaFbMLWBPxvanOXOmHy/jLtIFK71VdRpfVlrGLzTCCJIWw
1kBGxHHcEU/TuFZMYBYB9ll0W4sTGSfW/wDTao53dlaC+3LZP1YD8MhejKw0qa0O1lLZG6Nt
1ib/AKkX8zD6BXlJDxTgbQpAaQgXDR36SrXYVlluFjyQR45GB7ldQff/APZU9ns6m5iyEtIl
z3Xb6kb0ppJXLHKjiZI2A7VCbQFI1bp61yEYwJM2GcKMnx3DRixFzofjUyHGyc1FS0H28YZ4
he9jf0rM5aLG+5meO2TgTxHyXuP1bWOoPurLnmxmjlmVRkiGMl2mUWUlFFxvH/mWszmJ40XL
GQJRgsRv2aBTt6bqweYGC2DmYMW37XKTcJUa5DN0010rnFfA+6HNgieRbqkRJYg6AiyltKlx
v7dkZWMsu9MyIWiWwA2NYdbipcuWMQeRy8QFzZka9tp1FYX7kVJBJBGYMiNlFyNttyn2+tc7
nyYMuRHmO2Sz46eRo4yzN3j0Hd1rA5HJxkyMd3GZBEx0eIuSLML9LdKjfi3myVhX9XKk0Qk6
7UXqLeprBw+PnnijgcHkA6alQoBVGJPqPSsIRxGPGwMmCdmZgSVjbUKmv++v3Jm8pMMDE5Ax
DHlNy7BAV2gAHuYUmQITLDFkq5hY2UruuCT6NXE50WbDKmNFMuTsO9U8gGy5Fx2k1j52RMiY
MWC6jJIPiLsbABrW3V+58nJnGR9+qPx8q7mKtYl0Sw07vzUsnMRBOOzMZnWeZWZ03DRRt/N/
lrluPzcVp8zkkP8AbslVDFSpPjEmo2+h3WrH4KPHlxuYR1aZ5NYxtuWMbX+oelq4zHnRi3Dn
zcdYm8khYEox/JWfmSRuJM0NHlYz3G1CLFVOjDSsRfFKONgmjOPJtLBZEXsjU/UT8Kw3n45o
OSg/UxYFVoy4HqQevSsvJzcYY+Vkm2ViPuXcBpc7SDUOWtt8bAJt11bQKT8NaX++Q48uEJFl
lnxzdlYntFtLC561DNyERxd2OHx4tO6LoCfW9LlPkluKEnlOFtXaV3dSw1946VhSjOeYZhaR
sIk+OKxHt19fwqaaSeeCTH2tjpjylFuxO42HrT8dlS5CwhzlPlb2jyJDt0DSeny21jZOBHK2
Nko5yQJWmcsCLNcktreppeQlHkLlIcLI3JIR6EaqWrJkhDKkEjR4sItsEYNunzqKTDikiBi/
7sEnaZfVkF9BWQvKRk5sr3hl/UIaPbqrFNP/ABVyUmFitNj5TEccJAUEL+r6921ddtcmmfjR
z87kxGKHLaJe1Atl2t9FcL9xhkrhndzQ2h/uLg22qTZrH/LUuXBxSy8XKsiQYhtGE3CyuVF9
QfSs+HNwm5DlckLGMmQKUWEEdu4+3/lFYcXDccmCRcZCxhBuuRa5UC+23rUPCrxbNn72kGZI
gWIMHuxElxdtnbXJynHlmwcjH8KwraRthI0cadtr1mDM4+aaSQbMaOKIyRjHNyUY301rkP7j
xrSQFFeCUD9WKBBsVCfjYVHBCCYxlKI421Zog97Ej121PLLx844soC+ON8jAKLeTQltt/hTu
RKeMfIYyeKyuUuQpUG3QVNHl4074RhK42SpJkie5ILG2oP1XqHKzMeaXkFZDix443mRSpv29
DpWXOIDgw5CqzYk6sshfbdmAPtu1A5UeXkQJGVUxln2te+wEDTcKhXj0ePHsieKW28mwBHQV
xzx8W+BircGR+9lOtw63brSyyKkkakN2KdhQHoLj1FZOPhftkNhTF2aUKCF3DqTYkbf81JxZ
wY/fIWz2W8isdV2m2m3pUiwcTBDhZERhmnQlRIbbWkZfVqnhxIYsh5saUukhIuiC5sRSyIWU
qw19BuNhrUOHmRRxPxkytBN7mkdiCFNKsUS4vNIEj8aX27vzEt0BWsWPlZ4sjJxEXHSTGB2W
B3Fd31Mt7UW7J0l08ZPj3AGxVm/6q/Q1R2yLrI+zHzQd4La/pZaW6emtZADDFEZaTxtGQYpO
hmRj/Ujt9NRyXVxcPKILEjT+vEpHUHqtNvRsqSRlLLEnjVwToyem9fqqVfIZLMUjm8o729Yp
DbtK/TftauGkEHn5WHEDyRbh+mu7tZx6X9Kz80os39y7cuJri1rgFSPUXrLQ4oyYJ2LDbcHp
9VutHl8KOMZLQGGVJL9L33HprUvJ5OHFNJIoiywiFQVvdWYi9mHxr7qfH8sQk8zIj7SVDX2X
P+FRtLEMaTHXxLALltl7jX1NchgPC0sHJwmLadBG9iodtPn0ocC0TSqrNKJktZgDu22vddzC
p+SeJIJECiRQbgkmw/E1xnLRYePCcSIR5WIy7o5dLEiw6/C4rmp5ZVxYsucPjxGwDRG/6Z02
hVvTKAsnGPkyfax3DbYi27RfRLnbWBnYhhERhIniiVU8sC/EKNGr9vJx0EUUOWy+cxrsXxll
W0h0193uNPPiYkE86S7MaLGdtm1NGaQXIOt/81ctk86ccySBJMfGm0Uld27YP8KBgUyRh98q
he3ax7FP/LpWBFBjbv29lwmKfK3Oqrl2LAb7jZb261Dx8jvkft4R2ZHlJRJCDtJe/tH41zGM
8kv2EcbnjJY2Z1MoW6qWF9y39aTkOfwJczFhxPEkKKrqCbWZgxAt1rlcjKxWcckjxYiIqN4I
7ts6kWNivtqbgcvi1lyzK0uPyC23oxsQToW9PjUONFNG+FiSB4W8Y8i5BPRm922psjlmEGZ9
uoXwqrxkgWUtb40kM80MWJi5gZNgIYORe9zXEtPlqeSeONcDIiIVDHJ03G3X41m4+ZL5cyJi
k8l9wJUa2ItesbFlMeNg8gpkMxYPZb2LWv2sLetSb+bfksODx3hkQbWU22m4+FYOXk5n3M2R
EypESAYkRrAG3o301Diy5khIyXXxrbaY+vjtbp61DImaZXmszYZUqYT6/wCNR/3Dkm4/EgZZ
UfuCmVfZut1t86l8fKvyOG+0tyK9z6+4WJ+joKiHBzZGQmz9SScBW3fICpG53CPJQmParLaU
xs400v1/ClEG+OFHIKyXDW+LA60mRx/Hx8hkx48kUsVmayOQfIUAO61ZEHC4sGZhs6vOZl2b
DqLByV2/hXLyZ3Gpk5ywkSY6sVTFiHtkQA/qNp61NxEOGcgSP5JcrxbnQEjRWA7elcc2PjNs
ZvJxsuShUTSL1TXR7H51K+bx6YfM5RUvjr2psC6bU/mtuvWbx0XHJnYrl/NK6F/GWGoBXpWN
IMKLEhx4mitjLtDMTfc1+tS8a3EST4qo4Ga2iLvYtvXTXbf41nZPF8UOTeSBY5IwSoRb9TYH
rbpTrBwsucGkfzePtVWvfZezdK5jIxeFBGTKglUn+iwBGw/m/NWO0MAaSPIG5WFrsXsRr8b1
PyWFx0mLmcfAIlwpV3F45L3fsNiL/lNfdjFMGX5DkRQSRkKSG3N2EareuT5DCxEmx8uPZmqI
zsiLA32xm3TurFl4/Dj5HHyGPiMhCSgWt2ueiX+NQZGRxhx+RxkMYx9JS2/UMAOulci3DYbM
ks18ssqjawWxABItUc00XjzNyqSybR5Ba3yrBy+WEEaQnxZDKwby+Q2uUGl6nxuKgE0OMvll
YkRDYdep7QT+WuUnwkMfHyxESCQgMiX2swQ6kaVi5mGsE2CJCUDuqlWB1Lg/EippHycaLF2S
MuGwDEAXYothoD86I4mRMaVYmWV2uBsc7SunxvT4bgN4nMTQpoHYNYC5+frUmVLkxO7zReRV
csVdnCr1GtmPpUSZmSpzJ1aON9wDWh7ddovt+FOsvinTEaNpJFbQGU2Ug+t+lSiHWOR1DlrF
Q1gRcdVPzr7ktBjtI2zLyACyAKNBOmlr+j06TZDhlVpHkB1jQnR4g2jL/LUc5Hn9uyaKyuQB
fyRqOp/Mn5aKP3SSMHhOOWAY312g+1h9VStEe0HY8yWCSjoVljPR1+NYyoxTLTFix+SlBs0j
Ibpu+ao1q5aOQMUx9iY8RbW0i7ix+dcpl486JNjn7YIyBwQTckX0F7VjYKbFy8kB8iIaK2xu
4gDQb1HpXPTxSxyypMcd8FACqL1G++gWszFxQ0jxMrv41sqPJ9APwv7a/beNNODNkpHjSzbQ
GVmIBOnuteuf4bMCZE3HwCXDE91SQEbmLW+GlS83P42kfIEUUSExxIg0fft1/CjBDFH9jk4p
bHQAvusbEsWud6tauDxYZAc7kLJmTEF4ozbcW+Ol65/DyUWWDAkMUeSoKuXS92Avopt7a4vj
MrEWPP4rkcnHyJkADvASGTcRq192lQxyZDN9yu+ONlKmNDfaGJ9a4xZWafLyMbyIgBCiQsO0
D42asZ8liXmH6xFwLstwgW30/H6qlGHEZHgVmsq67U93+FHBlVlGQVQlTbaQdCfkL1i8C+S3
2HKRxyyEEARPGCC9vXdbtrC4Z5y2Bkr5GL2WTapPbpp327WrnMGHKMsWDEVix2Nmjk2kt3HV
9tQYPKT+PCdG8l3CFtguFDH41+44ZoVnwsCbx4ibz2RknuDX7ulZ/I4/IPi5HGyMcPIiKdBu
Cl1YEOulZn7jz8tVyZ8jxeKJQvkk0uxRbAC3wFTo2VFlyxxoYsiEnbrqUb+YVPyi5jSZUW6Q
8cQDE23pf+e1cTBLmvDHylgzqpdsdl6Kda5fE+9vJx6uYma26Zk1+Pr8qxM0ANHmEqkatdlI
/MPSny1z5JsLGVRkYhW0bX/KxP0XrFyY5POuTCJXDABkbS409NaflHxJo8zGlcx5KyHYY16k
x32/xtUObiZAycrIkC5CsReMgE2ApsfkIw+QoDY3ka0d16qUHvvSBTFj4EQRZ8XHsiFgO8t/
GkwONixpn8gKzwqiuqj00F9elTeSCWSR9j+KNPI4236KKz87HhOMMhtyidCGBUAdynpe1Y3I
4XER5UmNhnEkxsYbWsxDNKbDUXFcoMPjH5fGnk8jR47LE8bknT9QjdXJl+LeHKkxliyMaQ3e
IKtxuZQRXJcUBux84qWl1upWuHhWATRcVO80hfViWuLRn6e1qflseCVL4/2o8iqrK9ydw1Pb
tNq+zONNPkxmSaXYl1ff7fXXbbWsWLFh2ZOOJEd0HbIkjFgWH51val4aeNhkYMPhY7S0bF72
uw6H5GsoTxfpzjdHtHcSvTX0WmxpYvBLPO7RsiXjLStcAnqDXKefFtLHMZYpYgfFvfTxyN03
WXdUeXJEcjLypVebFVdi+TyXCRn4Eabq4jKTjMgchO8uKeHZR5WRVDkowJBtftqLksbBKNjR
PjJjz3V0Zz3k2+oEU2LHxTZ2agLeSJSqWHqzHQ/O1bYMJctBoIlPiRbm/v8AShnzYJh5DFjV
WxXO/tCmzXX5HrWYRhyZeHktJOzrYHysb27ioZflU7O7iRJTeN+1kcHpYX6VxWNPiywrn9/3
BAYLKoukbW6GX0qVeLiV8mdUTMhkDKqFBtYtYX6VymPHiJl4a74svLXcpVDclFBt0vUbPjzn
iC+6F10vc9T9RHzqDJ4zjzkkYzfcSlgO09hIQkFrD4U54aPyZRG1wTZQtwbkn5isgZMZGVC5
84vqHve4P41j8pmBzx7SBMeZbe8GylrdDppesCUEZXL48EjZiZV0uZhcJf8AlUhr1HDyMU6G
J1hyZwx8ZL3eP4jaASyt9VSySR/chyArFvGJFXptt9aio5o5o0cnYmY4IQm+kGYnp8nqYyY6
KYrmMs10V/zfHwXoscaMWKlZcNgSGsDuhU/+mnFlMk+3cqMUGRb8t/6Tp9VFsiAOC3jd3YKs
utgj/klH0t9VZWO2/ezCZZXbfIBIgYKx+V+2p5IshUnRA7GSQq7g6WBv8qyX4TI+1EG37ly5
UG/TSxvTYLZS/wB2jZWXI3KrEMvRZNOimuTPHZaQ5kTeLJcSANKdbm+u/X6qzeKkyVM3GzGf
zodJ8i4Egd/rKX7f8tYS8xnDJySFkxWSQtsII1F/br61k7sppuU8ZE06P5C8ZQEgOfdZD0rP
/sckLYGK18rEnZVJZlButx/KPqrbyuWkORFEbxqSwVWGncCV/hXF5HH5WLPNx0IlxY5ZQvna
S6nbu922uXhw8Ncnl5meTPxZjbYQbs2hUetNPPinF+6BkBZtzFjrv11HyrAyOQhbDVMWKNI3
OspI/q/g1cdF+4eLTF8O7+3zQObSe0a9zDTtrisbmcZIs6UKuLFE2kxLWS+pAYEkVm43GpBi
5fHhosp5favlaxvtB3NdetZSGRGlwywyih0Ug7Cwv9O6uGgz8vHGVkRJBh5ERbaoXQbrgd2v
pXHQZ/IxnkGcpjZVgexH7rrYbrdUv7qzcfFyYN6QK8udIPG8iyjUMsYPqCKhhwyPO8qwxhyA
gcmwJY6Ba5CIcgmN9goGTkwm4dnJXt9oZdDXIYkk+2XAikkYqNG8bWI+V6zJHnKzjaMTHHRr
+4sfS1NHDlytD9sZZJXW4EyjQKAAStZAmzWx8sDdjwgnZIfQWAqM5LyxRtKPM6FiQnqVH5qm
+3mlyccBjFlbT5bn82l6SaJwjNbQGzAj1IrPdXzpMTyhfEDIYDI3vLk3G2o8WHIknyC23a7M
wVLaLr6VkQ45yRCiE5MaGRoQPr3AdgH5qeKHHA8ciMJY0IsQCLEjTuJqKaXGOVPG39FDtZmI
sOnwpZVwTjbgrNgklnv9Wvu76iiT9tLxkc8ibM3ZqepClyNw3UWh4l8p5rMk6hyCR7bMoI0r
Ly+QVYsqeYq8K6bCAFsb61jZeBxEM+Rj4QxMiKA2aRI20l0F9wsA1cokfGT5LZTHKMONZTC4
ZjYklfzVzcqwI2bzTXEkh7oAoKAMB1p+EbEil8sm9M8aW9St+m4/jXHwTcfHjfYDZHKnSc7g
13+Jp5uR484mZKqFItpRdgFgVX4VGvH8TNNlxu7pMgBUxhrOfj29KyVwXZcdJTvfoLv3W0/G
uVw4cUT8ckkc+fODZwUS6deq63rPm47HTJEMBGTHLbRGNyVH5htqXK46XGTGzFMj4+Sha+y4
7WIOwn0NZc2BhrLiZkoMkb7CxK6EqG6rRi5CJcbIxXNjHq1370YW+F9KxIM2VsjlpYNnGZUZ
CCNGYM0mgHdbR6GRnYN8h1QS5EABUhdL6fm+pqZeIUx8fuIVyVurD3hCbH3VOcCOKHGx5DFy
DZRIWSQDogUFtOu6mMOLjHk/tiPKTeFod+nvt3A6VmDFxkz4IZnORHFtURPcsyi3tF6eTJDS
WIkn8RW4L66H4gmpeJKpE8JQQZjMNWjYMCw/NYfTUs3HzgcsAXSdgTE7rqytb863tWdEiLi4
2ewaZFUNtcoEcqW6brUnEHIaWHyqIWCgditcJeo/Jxz4yvj7JDGotYE6rt6C2tSR8PB9zNMh
Lpt3EKpvf0rPmyoiMvtbICrtVfTUU8ZL/auReMX2bl6G3S4pJMsyyso8cgJYylOo7jc/hR2+
edDKEaM7m9LRhv5vRaeKd41WUi5LlBvH0hfpl1FtteSSc+EnxHIkQlm2fTlRgbWjv/qU7xY8
isl+wL3iMn+pFf8AqY/rsaleySbGWS8Ys5sujwAD3fnQ1LZ48v7gjfEFMYnINtik+yZPqptl
ndm2OHa4k2f6Lg+1ox7GrLaLyFZljMkWSTuDKoUlWb6BanTMeaIJEvjaA9De1ze/bXIiTlpM
GKBtqiP3Ti5A6kCo8XImGZLmn9GZtHCtprb6hWW2VLPjZfGkScdn4xuWN7GKZD7gzVlRNteO
NvPJGCEBaXVmVTqTeuJ5AY5jWZDCzsxbe6sbOLkn21h4ycg08ORCzxyi28S7SRGwvpcisqA8
kcNVlVJMSPV3JGjFbqCop+OaUNGFV2mI23VtLlT8Kw+UjeN+Py8tlRbFXikUlUlT4JJY+2mx
xyQxuRy4WkObISPKFABQkDrYf+WjBmZEUmdixKMvbvJKqTtclhbQdulRYWXGZ53gix8FHSz2
H9PaT8b9a4n++cjjwyZUiQR4l93gnIA7iBa2g3MK43j+TzceTkX2tx+RG21Rtey9wVbG4+Fc
3F/eHwJ8VtuVJjsX8rlj7hdCV/mrP5GDY6cQx+9Zjt3b2IBt1bWv2/j5PLLyDcmUkjnDFjAD
tFkJZtNe2sLDk5JplmaPbmMQJYizbbm5t29Qd1Pxb85KGzcVmmz3YJORGpKw7t23xm1R4heD
HxM6ZceaeU3CGxKsRe+tvSuT4vIyzhPhkrvxyR50DEXsT7fWpcXIzWjwoY2ORMXCPYWt8jrX
KZR3PlYcyiAhtGiLWJK/hrTLmSnFxY8Ro8eQkLul67via5eLMEKO0IONkPtLXUnRR+Y1x2Rk
2OLDKshk0J22IOnyvWZyAXZxE8b74vpckCx2j13V9moB5uPLeQkA90J9vdWTityKYPkwmh+x
JAYzAWAVSNS5ri8fDlGRyiMhkx9qh47A3ubDT+NcvhZOb9vnyGVZYd/9VZF7SlhYg9Km4pEZ
ZHylnVwLdsRvYn8axuTxg5wXjiZmjs4+6kGqa20+NY2Q8o8cdhM5IKghCOo+dJjGUyiSRZYt
jFtyrfX/AG1HA8saTB3aOJ2CsB16E3rmfKipPmOiY+U2qKqWEhBW+ulYuTkzPHlJjtDJMyuI
17gNmi6lh3bq/cIfLSHEyMjy4crttDR2Nwhtu0Jr92l7NLkFBxMj+6S9z+ncdN3U1BxDv58z
IythxUO1omJ1lJt6L86wMPGjOQ/FyWZVAv4ktdtx9zMResfMwcuVn8QSdSSApBuoH8OtqGPL
nHEyoGliDMC10k1uNCKHGh0lyGkaXIzYifGwvZOo1a1S8XFBkTTPx/lyeVbYPJuNmBC+sZ7d
v8tciFjefzwsDLF/pqQQXcD0ANHFbjpJsOVGGLycTjZtkOm5fcNtNhtgvmhbpDkAMCpOu26g
ilnmDmYRqXVVJCsBZUN/WsLkD4Y5seJhBHcWKHUxWvcs/wD4qmXxSty8Y/RSdSsCXt2hR3O3
+aocRcZ8MTSs6ZZjYCWR3uwQEbVG40cDEf7zLzTc49i0SsRcu5HtbSsWfKylxJMdft3SBSxB
Ld7Mre7pXMxZHIz42Nlh5DkQjVmDE9yDT9RaaSOUmSRwI+3tCXtdj1LVxUEEMbOXE+PM4AkY
k2JYfzetTiCNIGygpxI4haISotnuPmO6uc46TBXIky9YQFU7GcX3XYdtqwkxAYsnClJycV9U
JWxY3/mIqDKhRJZMjH/7TH1B7hZ93w23qd8eHzT5MLRxQr1uhDNr6WFT7gccZTCOZT3Fbaa/
xrGwpMdXjwtzxHayrO17XNvl+WjnSYqxZckaJG1rKsQ7QHUg9u31qYY6r4MuaNm2kmPygaFC
QG91eOPwxRSXMaRgM820XuhI7ZR86WQcgHaZfFFkyIoV9vXGyVt2Nr76lEi5StESGG7c6Xt3
JqA2IoNJJ5I8gizrkY4KMUIt5INDuJt3r/LTo7Sd6keAAESKTf8AQcW/XX66mWYxN5CBFOQU
SZF/0ZD9GRGNVb6q4B/Iv3ixTDbJ7vArX2MfkT29teIZP9tgiRi0iX3svUqdRcaUu7JluU3B
rBUMgOisDe+ndpWVBk5JkM5SWOYxhGW17IhB7QhH/NUr4RXyWIyciQXQfA2/NTYs8SZWehDN
llypJ66fL+WuJbPmdcEF5I8fYPJGzdQPzbvpvUGNgsHyZ0iKXAWRH1sjN0vaspRyB4nPWEiC
TYCZHB71N9LabqbI5LLHIOfGMfIBFpAQdy7R02EGnkinVYEmSJMIMd/ZqpRddoF6wYJMtWyY
jBLG+0MYUlYBla3VlvqK585Uh3zl48RUUu0iJbaVVb2369awF5LJOLnwN5OPeQg9sKElXHoJ
NNv5agf7eNJsUMEUktC27qW3dGBrjp4sdSmEgilljdTscC6tc62rIycLNTBtFNNLlTDyiTZ3
GIrfuLGspUm8S5xBlijYJDKCbm4/3VhNsEEOJO8WLKGBcG6ltRrZT0oPiztyMMSorTyRmMuy
9QV9RWXJNMrTqAZ8d4wpC9AI769tWDASowAB1uD00+VFOQyZoYE7ZcrHJ8ouv0/xpZMnKkbj
PJsmmXXI2sLoxBvqfWsnyGd52smFlQn9O46CUH4ioJ+Shky8bHUqYIxcE+h9OnrXMAcY+RkT
u742Su0rCGHbuJN12/IVxLfaPKWcHI8m10kvpZI7elPmQcT5MPxHHbjGTwnyqf6oAHbS8QOO
TGz45vNLyS28mwm/ivb4aVJ/f+GhKzL9txGaqB23WuzMNTvHxrFwPG8OVAX35iRvvcMejfG1
ZuLmwSZpyY1VJ3hYPGVB9hPTU03JplJHwySNuy5LoQy/QEPcW1p48TE5DLVXN5ysccRt1K7j
c/xqDFwc9MbPldVGBmjwPqwBs2qOP8poLj5yZ3HxqzzyXCokgNtoNyNnzqWbmP3Nj4OeGKwR
KS/adO5lDW/AVkY3HchjZrRLG+M2MQwc26EHUH82lYknK5/mRl8udixRyXDt/pRm1mYfVt7V
rkpeRheTjIgxwodfJYnQm5W21fzVyY5PJJ33HDlZUvFa9vIN4v8ATQvPjjN33GQZIiuyx0C7
r7v5qxIOL1zQ981FmjdpUuL7NpvbrpauOfisQYayxk+MxlGKm1twIvekQ8WCcUSY75QQMsim
95C1tLX22Nf/AJsZcKSvJubEygACrqdwufhauQwOVZRJksRjEFGXx9GCuT0v+WuZGO0Dy5yC
OKUOhIBOqsN3ttS8fjTbM3xiFsYFREQD7gQeprj8XjUGZ9zKXzHNh4mJ1NvqAtUs8TP48hwW
cW0VhYkAev5b1g4OJuaHi50aEm/lYM12fd8qxs6MDHWBQQjCzynozG3y9aEGdkRZMsZbx4WQ
pYm7dq7iLdK5b/8AN+Q42U8qy5GDNo0ZIuwib647/D20k8MYmwxux+Rd9rF22k7lUdy7TXNx
5sxTGnkaOCNV3NIjE7VXTcKmjCLjZaMfFCx7EgHRm+LVxsvHucjHyIExVd1JYFWsxjBttOpq
HHw8GWWOaLz4EkrnyOzjaQb9Det8rmLMI/Xh18kbDorH1vUJhwBjyoVLZEqkI20i/fbXefSn
wXw2hzVCNCwSyo5tvTfa3T4Vjso2sUl3KRrcgCwrNlzGCOk5gYKNhIvYG3++sWTzRzJx7PBi
oVAAsu3dt+q4+NJyM0ZyZAe9ZfbLcWKN8QahxiyQ4skv3UuMyhtzx3KLGLaBb1vixw4munYQ
hZhqGS9tkq/lpJi+PKM0jHlyZTtTII//AIaaK14ZBb+tWQzOsSYz+FkjRpZYox6Bz/UxFb6q
XYzyAsCJsJQni0/qwqb7oj003fVUqzI8YN9yI/aVBP62Oy6JN/1VpvGUtML7ibw5YHVdbFMh
dCG/NXJZSSCVEgjy7zsRIBYKUC/mS3/hpk+yOU/jLqVcrtA+q31Wqf7/ABcidrhYZ4eyNDbo
W0G6sidkyMPFxJHOXkZ6sW7BoEXXfce3b21l4D/uF8R7PLjfbjYZUv8AUrW1UVLjI8mViwaL
kFt0pIAvfb/NXCCDMbNyYmmllgZizRo/0k/KsWGSd5uKkCtnNJcTga32MNd1TpyLTPhHyLiS
tuBVv9IuVsenvpMXhMmQRpGmRHMoBQsx7lKtdqDMfFN5oyjBAWZL3Jaw9PnSZqPLLiQznyOr
AvJdg21gbmxrlZ8FJkdsgy4m4+Nk8wB7g2q/KsdcPFlCqkMU+CW3yyMwAZ4yNNr/AE1j4EXB
HiJMZl/7J23HJBa93Y9d1ttY7ZPAxcfgY2xc/DiAhklUG5uU2C/5bVm4/wDb/wC5Q53fhDtk
SFSWO1w2oO3ar2rMx1x4cSTKcnFiY7hAo6iNvS/z9tcPjTcfDjeNR9qMcg/cXK7WJsLsawuU
yePbi3VUDwNsImCG5bchKk+lY2aeP+zQQt41a3ldSb7mI/8ALU+NLiReOCdMzJyz/WYaBIFv
ooJGtZeZNx8ebyWc/iwcCYKYYywuZHvptUCsJjg4ufPOhaLEQBcdnAO7bbTsrOwcDESXGyt/
3O/9RIjc3K2+HSpskIJ2iUrHEQSrmQbdbVzUfFlfHNYZWU97dvc0cf8A9lXDzxrHK8cwWFRu
G5twO1vl+FcjLOsScujB1w47vYWGm4/KsqAoPsjkiTIkKXtLa5Xyf/Y1+31kO3zyyyRRsDfY
FFmHyN6LAbzbuNtBRum64tYdKjWQs8EbHbjMxEYJ6tYUu+QbY/6UA6An5Ul1BKNezGzKPzIe
orDwuTyTk4vHqUxgQEurG95dtvK/8z0EKghfS2lRz40z4mUrXjyImKMnzuLVxnIcxDGX4Ldj
Z8ii28SapOqj3brd381fuDLhwVnbksXIGI7qpWHcrd7X9o29aRJIVJJ3eX4/I0QYlFifmKgn
SFBBHDI0km3UAFfjUEcCy3xRcyzWViH1AUX3bf8ANTcOuM33LCSyhdyN5CWuT/H1rkMN0U8h
PIwaUjujIA27HI7fXRTX7ffJx7pLFkmItY3QOuoH40RsuCdbC1vxqXt2qQNr311+FcTjx8TM
qY0KxvMrAI5VBqLDUk1nZsOOq40sUS+GSwa9hcILe4VBDmYR4ZAviTLsxLsoG0HT3MPWsfjn
x4xJg2ODmKD+tCyjQWGv8381ZsB4770yDbJKql/FYHUadtqWDO4l5tzebHyIU8knjfQai5G7
5mnzUwJjhAkSceUHkJcEnT11NchHhcY04lm8sYKbzDGL9Rrqt6keTCXJ49ch5M3Ldf1wT0QX
6LeuKORNjPCkkS4DIm1YmNjGsh/9VYk2akEmfMgSHYewm97r8NvWpUy08vJyMWlZdDvOii9Y
eDPAH4/IZLRuOmSp3+MH52onJ4xcbGhlUs0T73DDQadba0yTA+TJhkjLsBeK2qya/MVyIyYW
yMvCXyZwResN7JIoHXcutRRxQTSZjXcixuqKL6g1BizeWJ3kCP5bqRu0BFLD+pirx2SqZHKs
wZBuBAUDTse/eze2hH2M0jgKhuz3C3I3r0f4UAssE0k9oUyZUPjmANzjzIf6b+vmrcqywRwS
7AkZD+IE6IGPvxRfuNRo23GWDezMSR4d5JWRCvWOT8tSA74FVAcmCIhxHc6SQ/Hf/qVJF4ms
xUmEKHhkjDXvAfpl/NUhxn8vmxbR7F18JXvWRe7uT40sk2O025DD+jYkKR11qTCi46TM4tJQ
0rQjuBGv+Vvwp/tcWV+OIOLnCWOzqVJ1Cg9tt1u6uQWbB/uKWE2HMkG50Avcs1iUsK88IbCm
KjIxDjkkZAk6qV6aVj4sXGleVxJfIuellEiXJZZenxtUHKf2w/2uOJUzcR1Bs7rZnRT7lDVy
s3JRnM47O8q8ewj3hQ7bkDIbbSF0rjxxmHKuNEQM1FJjeb5C+7b/AArJBxVkxsvKEcGUvuhj
hF2CXN9emtf3DjuKiyMyKJlCQA75Tp3bO4bkW+5lozwYXg5d8MmWCW6+250vbcVFftfkZgAy
YSLkCC24CN7en/GuJ53DmZpOMlCviuNrMtw19b+0iuCzIyuVg4fdnAqbFWYHawI7tv5a/cEs
tsDGnnMmAWQhWjN/01sDt/Ntrk4f7eJoOSYSYvIg/qQ2a/aD0U61+23wCJo+LnV55ACAqAKL
agE+2saHBaPIxkfzOVvZToCo3AdaxpuMyEEsFxICrAMm21hp1vWbg5SRRclKztBKFJaTQbLs
B+NDLz4ZJSMdoImj1ZXYW3WYha4zLSMvi4AI+0VRvkLCzG46XrNnwuOd4ckuyYqXJQM1wD+F
PkhNe4lLaAm/p8qfjDizTsGlklliS8I8lz3Maw54FGScaTfBCDo7A6LpUWf9iOO5twqQ4YBY
vobEhvdcVyPDzbo4pZ/NnYzLaRZVIbT+XSv22MmPYIvMsTlNm5NqdD/CnVpvGoH6nwIPxpgJ
o2JFgS1rfhWd+5sgh8yLGkdC0rKEdZbBgimzdttt6RUdJTcEbGBvfodKPkXaVsATe223oTXI
fuEZxigwMtcQ4scYdmJVWL3P+f4VnccP1ftp5IfIQL2Q2vYaXoSOw2roSxA/+7rWHhwLFPHl
Y0xKTMPH+iu9SeoOo2j/ADV+844MRDnQ4WT9viyO21N0b+RogFIY/lqIm+7YBShwdfd0tWUG
kRN/HZAiSTqxBU2UfmrichXifMUxPlRC3lljCW2369p9KE0ccic3NvWJfI4YNe6sVB27VWuQ
kwCGEieKeR0F1yD2mRd3+auBGTkfdNDFkKG0BsWT0FNvjERPRBeiHUKgIG64rixFwkn2sUKA
zgx7PZ7to7rUcf7cJFnuckZHjLb3iNkSM9F1G2uKyOU4tMONJkK9wdmmXVVZRqqtWI/2UceS
sZOLGqM19y3fZf3DbXLT4+NG3GkM5lOj+VtGAHr1/wCWpvGizYkyhhC1+509io3QVHlBY4c1
kLzrcMMdo109e+4stfuIhY4uU3v+sUPcCSD/AJdTWXCq+TjpZlfJySdq7m0C/iTXF4/Ice2M
ZpIw6h9VERsG1GpK61xb8Y1m8Qiwkle6EAXLE9BuqRpbo8xVJ2ja4VupINYmBIwR8TJE8GUW
vvA0Xd+FS5HL5kMnjV5MfGxV2vKxQ7Nzfy/yioZOPyI4ctcYvbJuyk+oNcwyZmPHyZiCciyO
qq8aDQRX+A+Fb1yZMfJaInHkkNka3UMx6XHSo3nyjIWAAkJJ8evS4+HXSsxVzElgjCCVt5Qy
7m23UN3PVkVDvO9vE1pZUA/qAeki/CpHY/dJPKsJmUhY8pPSE6/ozKD3PXjxsYSrizCK6Lef
HQi/28h+vHY9ZaukbQJAAXdiGEQ6hVB0mhb+X2tRLQOqoPIwhKsUVj/Ug/N/7kdeAtfdIvjc
BljYXuDCw9kv5lNSwwucc+JUikkWzOpSzqzEG7GpcibHtEsZUM3svJYAg2NT8dPkNGyzl8VW
jb9RSAfeq7T/ABNZXLxk4uOhMXI7xdHZRtN0F9X9tclCnICCPJO7Hwm27pQR9N9dv8tcli5p
MyBmXBWEkSxTqbqUYdFa/cKxxNkD75Mtg2MSPJ42X3EDXaK/bsGJLBMXhhQeTa0anowcf/Wu
SgGNDM0ZmLRFgkag2uY1YW/yrXDYePBGgldJ1nt7dp13em6v3DkZ2MiSbpWxUisqsCw71VT2
G1ftjfgLiSeFlsqhZD5QEuT1Y/jWPkwyrFkPjMxWQbnYO7KQDrrb41wUHGxLk7YWbl8Wcdrm
92W50+a2riuXhix/tHkVMmARAAorBtdul9p21wcw49HBn3S40CiJpYBa6kJtrmZUwkjRGX7X
Cn2sI4mva2+4LVnYaQrBCdwSKL2Lca7bV+058KONMVZQmVMpAEkahLeUeuu67MK4qfDjhhjf
KXHnaHYCUfpdV+FqwcVosbCByUigkKKpsQQSbWNj9VfuE5WJCcjjUAxVW+1SkbXkUk67mF64
9svJGXi5EUnmeYKsST27R/D51+3p8dseOPGkk+6yF2bQHsF3ba5nKyMuKGOc2xJRYRSBQAQL
fGsubBVU8jvtPQXPXQ+l6YclnYscqsyTY0Y7yzai4GpJBrj5XAXBw5g08vqiM17sB8KxuXiJ
m4zFhMRlKEyEm/coNctyGMfF9zKrYxf3AAAaj+FftXKycRceGD7iNSgIVrqliLn5V+3oJ4hL
jy8pjLNGwDK6mTUMpuGBqWKT9vcW9iQd2Hjm9uhPZUmInHYP2LgL9qMeHxEfBo7bSP8AlriJ
IJMbgMDDEx5ccbjRxZOSHC+JIyq7E2kNuZh9VCNf2797Ith5czImmdj8Wu+3/Bamg4XGk/bz
zuJV+0lcxNIo298LlonuNKz5f3JzuPiYE8zyh+PR3nmWRr2KyC0X499EY3C/3AgjyZPJO0zs
R67TZf8AwotYvNQ8UnGcljEbZeOdsZHTaV2ukdkIN/Rd381cxkcrDLmYufjyxcTmoXLQy7HI
DlSrC4P1dtBBZRt3a6fxri+U5nhY+Q5DLlyS+TLJKrWWVkVe1gLALUeXx37fhxs8blWdpJZL
K4s6qGYjuFZ2RDgY8JETMtgdytbqCSbVPivh7+ScHbyLMfHEt/QD6qycL+1yrG6NFFkpEfEz
lbFnv8/hXEgMN/inS4PcBuQiuD4vl4fPxeXNNHkJvZGZliLJ3IVcHcPppWfhJcllILK2blas
DpuXfYikifHVbqFiW91VQLBTY19hj48cXHxhHxSgYFZ+rbXGi7SL1xuDzGCyQSeLKbKHvdlX
VVuLXv61gSzYSxZpSRMEPHciOQAXRfdut21y4+0V8Aq+Pl5IG1Ymb3FV6M2tqxsSHDhXg4t/
iyJAyHegJ0PufcepWszNjjVMxFlbOlZTsVFH6cSbvj7v5q5WbH3hpkZcnFYWDsWvsB6qWPwr
Iyc47ceGHccONmITIHtc20O2uK5GbIny8WQqjGQ3ClgO1PhpWHweJ5CjqsmM2SBvjL9QJF6r
8KyIzMHZLRygdCQdetQ4MMiSGXRL3sGOtmFeTD5R4OTghkjGMrXR5YxqO6+3T0qKB85vGImW
OaN9rSMfcqn12/VXM8dPyLmLjk8uFkqPcx+gg+6zdt6wMfkc14MXKLiRB7xtW62vpq1f22Cd
1x/M8aSEAvZQbdNLm1ZLKzmLAQu0yrci31Nb2inBjMuQ7HZLGoTdt18sd/rQe6Ohly+F1kYw
PLEWCSj1jniNvA3qZqEasqtHII+xC7iICxhN/wCvCenkWgYnURRd0SRnVVIFzANd6A6mNqUL
4TckosTHvkB1OOw9rD/UjbtqQLLFKszMZUiJEEgXqsYPdFkL107ax5ZpocqHHwkgtKp8m2VS
w8oNwJhf3LUqTduDNYSoSWXT1t8axcOSWRpI5HEkly+hYkAk39DWRxsTokSsXn0ITcVv3a9G
9akys1cSaSPIKMZVImjtp+lbu6aq61NBi5MjcbjJIYZI12zGe/aJGb8p9fy1FnxxqvKRTeHO
lLFgVbVWC9ADXDpG0kUedDFJkKsveGJsxRyO2/pWTi42ZOfFJf7l3vkWC3tuHU1j8TLyk8gz
UWeLMuGeEi9rjT4VlpJlMfEJBkE9zPtOt/hurhWzOU8MebI2Pi5bWV4nis2xVFt276KD5cjc
hhnaIWmP6njGpUMPTrUUGC4zMYzJEkzKyBhL0BBsw67a4bgudmHIYeZL5S0UjI8bswUjUaju
7aTll5GbKmeZYI4ZVC7IwpOhH4V97nzzNkyyGOKOBl22sCGYkH49KnwI3DJGiyQysLFgwvY2
9a4ZjmtPFysogUkCyEgG9wTca1jZfH5bRxbkx5PNo4dmsJFtbtrDkx82bkcyVhHMuYysioB3
SrfWy/lrnsbk8ojL4+PxYTKSkQ3AlZWXqydO2sHhjnyyxzxNLlAqFQOBcGNuh3VwKTZM0WFy
MrrnSFxZVW20qbaXJ1NcpgxZLx4HHOv27GRWLKVBJ3dD/Cvv+Mlk+5Mxhkxp7XUKSC2n4aVJ
5vtpc9pHfIM20va9ltu+VI0cPkwvOrZgazK0ave4X8tqblOJjjgxEiWOPGdf0zINCxUDpUkr
GI+Vt7Swiya6WC+lq4DEyCTjhpGxXUWHtF7setft3a43HlMbUf5xUrNcBZHY3W4sD1+NCxVW
cWsb2Px0/wB1Yn985bG4xstWGKMhinkEZG4jT6dy1G0YWRZ0E0eREQyujC6kWPqKvEl/V3cg
aD4X/wCFZvL8zlLg40Gs2VMCyrc7RfYCTuJsAKyMrheRTkMPEdYslgroyOwuBZwrait5aygH
cpOpHpXJcaFs2biSxRNbdtco1mA+IJqNZSFksYpNwsQykgi3prXA7u4iXJsoAB0nfSiClthB
D/EWvpWaZIyxSKSQLYFWQIep6VlcbkQB8nIlWSO2m5L3BDfL4GkkMTx4iRlHx3jYahbEWtY/
5q4F44dg3ZSqfXbdCBev24rkIiy5LofXesDEDWiTqNQ7C9xalj1sAXjjv7ib661xvGTKRLPO
cmYIbgKg22P43rgsaUExLPHNKApuiIunUfE/TWDmY6TTx4KOd23xli+gF3Ht/Cs4nj5ZMczz
NHJGt4A83daU/ItWBx+ZiSeTHxWZcgR7Y5LAWC/SL1+4sqTj5Zh5I2aKAbmHhAXxkqNqhbb2
NctlphpkYmRJui3LYxM49X9dvWnbFaL7FZWgyVl7p2Mg3bvmvzrgEuRDpIy+hKn/AOlcVky5
A+1y1RcNQpRo2sC12663qQ44eNrsHkdtwdr27b9R86wwsgSaUkzTj6GA0tUeZnyfeQ5GQHxQ
jaGSW6Mz/HtqbiceRslYIJJx9KxDJvtRBr7V+quQxVQtJxGO8rL1lYh7WJ9axcUymOOdiC4F
3Wyk9t68OO7sFnIky3PcltLkip9s2/BYJFPHHIYzkXBYbh7ioPupWjkVhM25QA7Fgo/MLeGc
dGv7qadpoykzCL7k/p+dxouPkrY7VU67/qqYb5jaaNJMeNlMmOB1fHPb+gnU/mpCI1QyOHE0
THuUD+vD/Np3x1KJJDZxuZcaMHep9rwMPbN/1KYMshkIFmWNXhlv7drabZ1+qkkjAZsjEjZl
K9xCAglx+YWqHCdzjwTkguo3EWUkG1T5CT5UDwSmOSTHciN19N4IYXFZHGSzu0kxZhM5O+QF
Q21yKz2y3eXPgAiaNiVeONBp4gpuf81c68eQ8bYxZop19EUE946G9taTl8bkIsuPlJEhycIx
KGjKkkKG16ba4lWy3zpMjujaS4Kdo/SU3Pat6OJiSricpBEcgZhclVsB2G3uJvYrTfeYccvK
4+IZYoFlWFpJH9sq7v6gXu/TXuoThXmbL3fcbVISMm4ZXB13VkZOXixTZ+DkpNxsLod0lxtk
CyEEJ1vWFlR8e+EqRnxwyMGEhc26gAU082GMFcFY82ZJ5BGrJCbrZhf3WIrjuQm4/wC1hwZA
6xqxZnAYMdWHyrIgzOHkxfFEk3HTO+1y7GwLJoCNu+pI+CjQiM2lyZmUBZWUdFbqbVlz8ku/
kMONIcgRKNgcDVjbQC3wri+Qzp0HCw3lwZIiN6sx9x03brj1rjoM/EhXEytrQ58M3l8pRQ2q
gDYdbmv27LlYrQZe7fhKr7hNfaAWA1Qn8prlsvMlhlzORRoJIASyop0OvTcPprhOLVBEcHcm
PPuJdo291z8FFbIspsrEhRtskvTaOoAPpet1hEpuC9u3XpSQMRlGyuYyCHBbXb/MKnTkOGzJ
smV2ki+z3FIoz7UYgjUVkNBJ9pGiMYFnuSbdIzp7mrHyoOLTjZYRHtw1XQsNbkWF91CXIx0w
crYBIirtBsNGKn41+1HzcBcHwGeNGClPN2r3qnomlftqybz/AHXG8YWwN9/rfpTuZGJ8jbtd
Dc6KBRWJLyAXJfoPka/bDSL3JByAsNV18QvrX7b2yNsbi8cmw1sEHqda3ROWicbSCdwF/qB6
6etfudZLsfDGys5BN1yIyDpX7oe5AfkMcM/Q3SBb9flQNmJdrAE6AVGAxD36H2m3wrkpclFW
ZsrIM0Q6BvK1wOtft2wNmbIJW/T9Z9aVx/SNlubk3/Nr8elZ0gG6M40pZDe5AQ6D4aVLjnHj
lHkVopZgNqqWHaTYka07Z2PPFGhYFkiZktrbuAttrhBDKZFjOQzWFmBYIba1wGTkRtaVMsQ3
0Afwstz8aBTRwW3fDU9DSr4v1D73OpB6aVBgsAIgySTuwBfaR1X1AriuNxsIJLjlWx2Pdv2A
KLaCy6d1YRzMVcaHxePHlhuVke92uflWdgYkEeZxGQVikzQSpSRwLqyn6hXHp97inHijMQhd
WLRIVBV2I91q5c4MqtKoVuVkj/Tj2ut9+vt0NZcmGgn4oy/92yqC7KOvjv1/GsHlp4dmNO5W
bDkba3jYXTUfUwrisSXMSWHaXxbL3xhjosnxtWFx3JzrlyxJGsbxW2bW/wBm781YqeUg8QDj
5hRQA2t4yD6j81QyZb+OJ72nGm0H1NcVBj8l91gz5KRoZFCqhvYWJqKOPO/tTQQ7M/NjHfuI
3KpIrNlnmyBM0MhiyIJCjyNftZrEXH1FTWNIjOPEwvmAlSGe49PxoJkzGbGea0r7jdlvqfjW
cixnKx8geLBvcvGxtte51tT7GdhIVctYASWvoy/TkJbtP1VLJGq5SSjYZpCqLMqn+jOlv0nX
/q0yzQxCTEKJDGz7p4g3RDtt5oR8jUaQlfEDuQw+zf1MmOGvZuu6I1uQhFnk7Uia29ul4728
Mv5gaDCQrGT41CvaEvfULbXz/nasOKORxNBhIkklzc95Oxj13CocqA+N4SddCdRY6H4is/w8
p4Xldt0AALx3H9a3WuSEfJxnMwkLNy2RbbkBlHYosQHX29tZORxTYfHtCn/dNP3ySbtWdBYn
/wCxrks/ip2weRW8eZgbxtzNurOUY3VmU/T7qxc37xFimyC/2SN3I4BG4x1xuW/LjkRIu7Gi
PuiJVWuoue3X/wAtCPkeSfEljikmjyEIVmk0stza+hNYuBm8qTkLuYclvIdAqllXcT8fnUnF
RZsGJlOJFEmU7CKV100Zb6v6Vh4OdmR4yxTmHKYHciHdtaQW6qBXH8HByyScUsMapLGoAxoQ
hMrhm7WldlX/AJabgnyPPmzYv2uNyWQLxTbNE3lbruvr0pcHHzYfCPDHJlyMu2E9GuRp29ax
H4/k5+TnVHXJlll8qqbCxU/zflFZhzudyuEcMoEUb7Iplt1tbuasyLGyDJiSEnyOBumVRpYn
43rjIsLLlkOWx/vWIWYiGxHsBFl6nbtrj8fheVef7FlCYrkgCMrYnuVddKxcThsiXKzTYvL5
GPjVfcF39D/lrKXJxpmw5Mdkxu4bxNYWdj+NYPF4vHtgQ4gUPO8Y7iF12N11JvWHI+PHG/Fi
6ltFyQDcBlt0qfkpMJMg5XccGEAIBYCygg/CuRil41omnlMnHlwDJE4A7WOhsCNKzcWWCebK
md8iOSNCy3sAFJHSm5Y47HGWQvlsVsFa/tqDlocdopYo4wkEim5K9Db51960ZxhEixyR6k7h
rfW3xr9lvlYbwJCcmOLKJW06hUAKr7ha1ftsB9oPKYrFmOujaCpndAWEhKkG2g0pPEfJcgOt
9osPia/bAQgWi5G8fy/Tr9qmQqJf7XBcdNdgtRYL3L1A1B+OlfugFlCPhqsYe197TRgD8a/c
kxJaZuQiSSHdcDbCouB8TekYMvkuA0R6ilkYkhhdSOg0+FZryNvEs0/kZvdYyNdjX7e7xfdk
CMr0P670xYEWbuBNwLfCs/v/AE3xpFKuLgkIxvc0icjijIb7pJGRS1vGtxrbQ2b0pYlmCKxa
MYhjN9gOl/TUVxiQjxRbskJHcA7Q6benyrgI3t9mzTtZjfayY7WC31FyacrGVFyAL6WB61JG
LKAA6j1N6ix5MRJMeRxeYe7eBYKflXF40HHnBycJFWEpe8gawuCR/Glx+YjZIYADjSRjsMh6
Nf5D6angjnBx2kWWaA6M0h6OKSfJ5bDiTarrKLNJ8onXSxrnIM7lhANgklKnbHM6gBEKg6qv
5afIj5qVVDG2JGw8ZlU+y1iVv8ahzW5ebOEp3PjM4ZYiVBIFvy+2uHbH5OSSeaRDn+Vg5jjY
Dcqi2m2sMcPOZMJD/wB1PuZmDMbX11qVMTOnE1tA6jwuoGu62vpWKnI58kMBQFo1ttV1Ntpv
fQ1FlY+Y0+Lx2ZHIOONrSqv+oh/lPpQzczKOZx3IRtJNvBTwynQI1vgork45dq4Qj24UkrEW
A6+MnW9J9zMTx8klp0OreJWve35qkycaHfiIzGGF9SVsQL3rPhnG+bIgUYzlDIUlsdRp22r9
Nk+63rHLJMDvWymy9ugY2/qVKSzOqCzP0dVYaGeP/Ugv9dAOkR8joywi6k218+PKdVC+7xtS
OAH3TdlmsXAGrxr6TC1SuZVyN9/J4oz+qoOiW9JUt3WqVnkUlrIXRdiFQb+FVa4E9ur1iTMw
nSXDUeNvdENxFiAf6lhq1Y+LJLGRPqskp0UdbMdPhWbNlxGfKhlaACORo9qqAeqlf9tclhRz
PDjYKBoYy28+R/zE+l65B8qWSPNwWEcPhKqlgDZmHqLisvlZRK+bjPIkUqNtVXQ23N8awuRJ
b+750nildTui8TEgg/BxasWbioXjzN4EmRNIXkkUj22J2qB6aVLHIs+bx2JjrKN3ZI8slg3t
t2oSaThY57cbkl2YoVeeOwJCv6bq5Pj8/N+2xuOdo0ygVDErIVvZj8FvpS4OS5y+PiWUoqna
2QyCyjTX+btrhuEjCYrY4eQY6m0n2+0gjf17m01NY0uMskPEwkPlGVwzxDeFb8dO6sDFxZ1k
4fJjBy8gEhfIqtfu062WsLH/AG+FRk3HMkhLFGUgbL7iRu93StuaYsp8RH8QmUBVjDAsxvb1
YamudjaJZMRcZv7Q0R/12C22WPtB+Nftbj0xIW5RZo15KFE2tZe0q7WG/eTfrX7fWaBVeGTv
cQMEaI/prHfb3kE+2oMX7SFZjkAJIkJidFS57XsL7uhqfL/t8EsGTGIljybusO2/coA6tfur
i35Dj34/yq206NDIoVdrxkai4/NXDRQYCyyYEjmIGO7ZKSHujJIsf5aGXBxQxZciTxHEkFig
2geltp0vurm/LwkM0bwwnMkCgtj7lIWQkX1I1rOxYsQT4DXdcxmCssttIyp9GrMxspWhymmZ
p8WNgVVibggjqLGsKSbGXF5eDHRoonAVWWI9r3N1NZaciofMMgabxW0sB1I06V+y5ZciHK46
RZ1w2jBBiuiEre9nr9qo8QyXPJRHZISANtzu09V61IrdymXcwBtYg31pmVjdLbVA6/ga/a+h
DHH5Ak9T1jr9rL9K8XBeTre6DS1Bovd7WCm4Ar9zySlQHxxjxi1z5JZkVevrev3Uk0YBXPi/
U6sf0BYfwryKPUsA34n4UtwArr2fHprWRsO0eWZQL6EeQ/7K4Nbq3ikyY1sLe2d6SQ7Sq7tN
ep0rMaZdzLBKdhuQwCHTT41kw8gi8Zzd1bCg3kwzLuF0Rm6M2va1Yy4GOIcjKh8a47IYysha
3cxHur9vhUj8+KMmGZVOu4FNToL/AI1w88qkiKWXZGpuxJgc3Ov02ouy9jE95bXX0tTv2kqS
tz7jr0/hUJ+3K8ZGnlmyAQ15g1liCdfnv9tcHj5SosjWfjWje42CzKr26+lNnclkicyEbcYk
RrHYalR9WtIqRqMYqAZixLBrdTSTrI2TJlIhfc5Xe/XcvS3WuQwcqTdiwqkiY0sliXYXPdcF
rVK+LjpFkyv+i8LnYWOoVtbdKwsaFFkzsiTyzyrYhY/UNr1rhsqOKBXGRD4hFYGVCBcG3uri
fuTDBq33GMsd0l7exXAHUN7ac4mIYMt8m2LCF2tICbWS3pWLB9g7xNGIpcfK1Jnt3EChi8RE
75iZQEmOI3F9hJdBcfwqV4uLU406qn9vUXCPH17SBbdburnIG45JMeOF5IklFvtpQCyKlvj8
KSR+O84EwCToD3sNTGAOulQ5KQHFjmJeBGHay36KDrasjJfjg2QADA+9UQeQgG4Gv+WlBTyA
PtdnOxnYi3jkI7fh471IwEoKOIwxP6sTAdJPz4tSx/as7GWNnx9e4qwtkQNf+knqlJMVQyMR
5nhYIxUe14r+yQ/VTOMhkFwFlgAIkBP+mv8A1V/1KnZZWmKuUZgt/J63iU/60du6uDnk/wDi
Z0S4j5DER7ZGY7Gl3X2de6jxuKYhJGzxRMx3p+lfW6gbgdvutXLJjZ44yXGfxzLjJuEjDTdY
kf8A61T4MvIDCyMVDLPOA7NMHbRtCp1H5vbXLQ4fMNhZGHGzBkVj51F79GB9Kl5XgymHwcmK
I87ij+o7TKNsmTGxHZuUdyVHySZiNw00xdMIMfKjElfILiw1B0vXH5WXyQz1G3wgKFUB10LN
7mew1oxRTyQNioXyTFIVksNBb8y7vjQ4iTk5kOYGyTPGbSLk7SQCfVbCuTOXlLD9hJNJPI1i
7OrFVAW4JLsKORjPGM2KAxYySC4RpSE329ezdWP5fF92JldpSF3mNQ24Rt7trHabLU0ciIub
kZf26tYF5IQUZ/wCjTdXF5HCojxZaqI8dRvjF+w/Hre9cVjqkYjIkZ3RQpLDaD09KyII1RpY
Nsc8RH0G7BvnuJr9ymeOB4lxm+0hfaCk1gNyajuHwWv2rhvHjocTMByHjK+b9IHukNgQrX01
rBhnVZBBkJmxsT0SNtRf0vUJldHczrPHdgSFCm5Fj09L1jZeBx7Z8M/G+DJxGjCwpOPa259q
3/CpIn4x25PB8UTNkD/t1toQpBsp06VxmRGRJPx0rPGp6G50Sw9Py2p+WTDP9xk2xx8fc2bc
ADe4BFgN165R5FYZErIudHEQYlRBeFd3rtF6z4+Oy0hnliWTNaeMbNykqoRV0VjWUM4KOR3b
Zdtrs1gBqKxceflEfmJYhKs8g3KkVrGOx9xrIm5TJWSXInVbx9iOGFmvbpX7LSGZ5k82QY42
cNHGDGrbY7elftrIdgZF5KFVBNrA3BAHrU20aO1t1rf40d7HauhQkX/lr9tLG3cmLnFj0sC0
YHXrX7aeCdpITxkARx2lhsFz3WNbYdq7B7z8PhauZLoF/UxhGR6/rpY1+5ZJATI3IobMeo8S
20piNdTe3S9+lAgbmIO0fwqa6CPZK8bRA66sTu/21xRVmVVyctRazg/rNqx9KI3ED4kfLUW9
KzDCQJFxpiARcj9NvWog77nKgoo1DE/7rVLwccKZvKcXjtJNLKR5JcRRZGUnXfETZv8Alr9t
zZWOkLZC5LwTkESSrePuZq4QBPISMlg/ou2Bxb1pBuB2vc21tY+oqREN3U9yAetR8jHlbMVQ
IZsELdnlLbgxP5AOq1gnL5EvjybWh8RKvjhmG8aarodKVMKZsyZccurySs4Pj1BAF+62lAi4
WZtrt1Gmh/jWDjYnJxYuHsTx+NgJuxde09DXI8bybGeJIRPjchMQdzntb9T+X4VgjDyESZHt
k40b71l2jRrA/pk0g4VZWR03ZaPqVa1iik9RXHjjcfIEmBKrywhmKeMf1ND0/wCWo8zEDNxz
EPJG12Zbju1NzoaaPjsmbJSOXejzkh1DDWx0tY1gtkRtjrFGIoRGNQSPdc+4/Oo58UOs+NIi
Qx7bFiNDe/1N8aiyYseNOUyXOzGbRVXabliNb2FfuXJxEikyhJ4clDuuCqm7R262/mo5eM7w
YGNkARFSo25B03D1vrXHvngLlFBLBeQSLfd1K9FufprMycWbdDEUfKiiKIBYbgVv6aX7aKxR
krM20qzWV9q38cl/Y4A7Wp5lK2XbAkgI8ym+sU6kH9L+f8lTMibViZCT5dyRuB7obf6AVjvF
ICiMWk3O8ZIIC+2SK3u2+tSF49htuKwkEMgP9SMj2S391CSQybS3a6OApv7dv5Jvz1x+DHuP
2mOwyfKtyTI9wHB7SbClnxW8ORjSK+OQNGIOqkj0tU/LJNH5Ml3ORhFioN9QQfl6VPmqxjzM
t1Fw17IosFuPzXrI+7yZoprEvhwAK7NptTyG+1W+usyCTlZ8WcyqYONiLbJN3W5HaFFCCHLm
hyEYtkYbWMYb0ZT8/Wo3x/3FLlONjS8U6WUSHqVuB7K2ZXMZWC/ilkeeFvEw2gGxPR166VhQ
f36R+Ll3CflVsJVksdqB/wCauSTk8k4ceKJUwcnQtNIjHYW67t4r7rInkglbatobhyp925tN
otUK4GVPmFI9mN5GukMTG7ILgFmJAouwEcL3ilyjF5GQOevwFqhxcKPIwsWPHjmlyCWLSbgS
ZYb36iw7frrCTiJJvAm5s3z7nKSk2Vi56eQC+2peS5GWUX/QYxgmPa2oY7e7ffpXI/uSTjcy
b9uyMy4UyMu9GbTfKrNv8e6sJkgiws3FyVjkzAe/JQsb7lH09NtYyY2PMcFYR92GVw8qKdRE
Htt0rDTBwHxVjsr5DMGDpJr42YksXDU32QjC4kfnlxp2KK23TQisHAyBCMPOnaWR8c7i7DuU
M40rCJiCBZlOI23RnUg2JGp121LlwgY3MKiyEAXWNSoFmV79V+NcssmRsiimj/u87rtXcNYz
Ha2npaslYM+THx4orzMgBeQ7rKCD6VL5pmMrPuld7e4HQ2Hyr7Xkstp9sJnaeNzu2gAjafle
o+OzHE8cu2XCyyddoHtZehJ/NX7MyJs98jHzTkSQ4jL2QNsUkIerda/axaz25KG5ta2hpypJ
7zc/DWmFrlzoo0PyP8K/ajPbtgzt0R95G6Pp+FftmMCyDjoL9PVAba0FUkOCAoI0v0rk2ZLy
eXHB+FzKovYdLV+5ndGe3JqBI1rH9Fel/wAaMkCWsW3X+JNDeO4J1HQixqYFQZPuJC7XJJIc
1xngisr5OU0iubXJna7C34UziQnyWvICLJpa1TwKqSTSQusJa4Ul0I6n01rHwv3Px0nEzDd9
u8wAjl2+5o3F0ca/mrieThkGLKziKUSqUE2JlDYxAawdOjKw/LX7awM/IEwwlyUgdUVVCu6W
9umlrV+31KWMZy0BDaG0JHSvO/vMhKBTtsQfX41LIxA1AI+NZXIQZZD4xRWxTojbj7hfX1rg
MvEz3+3zezlY/JuCsihiLnVNdGrE5HBlbFyg4RcfFksZIWFyzC5rOnTPbjc6OQGHFnbcsgJ7
nF7d38tGPyRiXIsv3T65DSepv7h/lrkU5OdzjeNlxRYl3bcNoQAe6uNysfHGJ7RaMXLggE+X
+eoU4gT7WiDZM03Zuc+iXtXGPg8e+FyQK/dxvfZLEwA1B0Jf3XqbJ4vjGjjERE2FNGRcKLs4
Bv21hEcftE7s82WDo5Y3WLTpWK2ZhDahjMKo2lri1z/vqfDSWLE5CPbNHIjGRNdYzqBr8akw
25FI+XxVLZGWim29lt2jrqprk8DF5BcdYLvkyENaV9RrbpWRyKzKcbFe02KGYsDcWcr7db9a
wklnjkWWPeoBJaME9GvSTvybSQhow0ULFQSo9r660QceN0eyMWkIZok6C19ZE1/mpZhIAQAv
3yQN3oCQMZiTq1/rp9sKwpGECxbSkkDfSCRfdFIfcfy0rvGMfIhsymRxsjlIsGiboVN6liJX
cWLTbAVfcP8AWX03/wAq04dFKMf1LSbBLuGshBFll+NYmLHCIJcPDUeQkETAOzLcj126a0Hj
/TdGDIRqNy69KyeRk4WDkfMipFhRkaSdSwVidW/KKnyoeJjnkbVsN0bbjhDrZV+FtS1ctgR8
ZLlPM7TZHIbAyxCQXUXtdbW0rMwU46Vo0lV/7iidu4sCRI9vhQ4x+LQiBvInLiM7r39jyWt9
VtWrGZOCCwYl4s3kwo2v5TaOxt1Wo1xMX+6ZEG4nFmH6bqRY/DVah+444YET+3jgxsDbqp9A
TUXIyccsuMjeKfHEhc3H1WOo/GpFOMoAyDLGw67CNIy35RQf/wDNxcQ5e1MfNjI2LLEfiFHp
9NZoXIHly43iXEC+4gXHy11WuJQcbJhDHDJlRylml1C2jLMzNtt3LT4+PxMWJDFGn3WEyqkk
0qD9PcVI9gb41mvn4JzHchBFEizMltzXCOR26W3CubyuMxnOHzMLLBgajxhRYuYxdfU1iLlY
7RlWBjmQBi0oPbcfjWHH9m+LyOIgeIXBaUMQVBtpbtow5nESYEiTRTyZO5XRNp6kWv3VPLIB
PLkRGJnA2gow0OlfY+/AbIEqhhcq+3oD6CsJwyOuDJ5YIivZuuCb/jas79wFImysxlVsZi23
aFA09fSpZGSNcOcfq4ijt3r0bd7riiuK0bZOagMcewsDFbdf49po5cw8smS7b2F91z8PhVxL
LE8SOWKsfIVtqo/Go41jc8fLJtRpiWMb+mp9DX7Xhlkk88EmWggfeVUDaO0t29Py1+1g5BB5
OI3NzqAana+5XdiqkAEEUjuN8q/QvW4+Fftu8igfa5zGA33avGL3H4V+2RPbaONxnjW5FnCD
uFBHG7YwG6wUWrld7d4yMIBVPS863Bt8q/cRc3iHKdg1vpCg1J/hRkGrsSAg0qMgbks17mxB
t6VkZJUrI8sjkLrY7j0rgWhe8kiTSNf3XeZybfCvJ5diSABgw9bfOmhZgQ3sG0jS3S9v4U2L
yGJHnYcgAWHJjWVFJPorgiosflePxs/FgIEUU0EbLEUsV8ZsGjt/Iaw/3P8AtuE5GDxskp5r
DcktCkgH6yE9YVtqtcC6BY+7JZP+aE3q7IdwYlr9ND1FJkBwddrgjr+NfcY8bPEIYw5AJUbW
PW2nrUWP9pI2XnTK2PK5CwhRpICD1rDnjxY4EVPFLJjg9zEeq6+lJL90pmh2OiyIxDlhfT5g
0mdkYWNLktDvWa2yTcB1YkdadI5I4Xg2t3naSWYAWP8AGuG46OSOWUKEmdJB41fRdzC/8axu
NzeRjnjhCwrkg/poDqB/CojNkwzGXZiY8kbaBUsqsfhapMbJz/M+P2S5NzIGVhcBTf8AxqPP
TkYrzZhhbElJBViwVbC/oO5q+yTnBIoiErTxvcA7trIO4/5utNxZ5LxxLGXg5EsFdwALDdf0
/wA1SYEPIeGaN338jIxu3j09ym5v+NcysPKtF4Y38rp/rqt+t/Q2rP5bHz2D46qk2DY/qKbW
1B9L+q0kIyEyt6Rsr9F7xfbr+WpouRzEwnWL9NUYKrSbtT1sdKmk8YcI2+27aHJGrbDqGt8D
UeR9wbyyLEZWb9CRSbeIoPbJ6b7e6pFjl3LBMkSo9xJGW027rHdC310qvGIjCSSZB5I0Fvcp
Huj/ADA0+4RLHsL7QxCrfXyxOPqtrtqOIWJktII3k7Zhb+spI0k/krjczyoDNBIFx1XaUWI9
Seh3Nf8Ay0oWyRyDyqy30HrahiCOLKhmbcmewKTQSAaMjm4WuQw8XL+08iumTyM7Ar426qxU
dxkJ+muRzlyVwOMUNBk3G6WXxAiwB9u/dapJc9wcVmQ4+NjuFYb29swsbyFjTJmZrJgBhLDg
Ii7Rdr/rSe4sD0rIy3zWONjyDxYe/sdjb0v1F6lMcrYaYh3yso3MVYEWQejX9ahUcgMqTNlV
B5iVlTcQu5rfC9ZvAYUyibFUmSYXUOu0E6an6qi5eKQNx7TCKR2O0rJfbqv5fnXE42PlpkyY
5UZGG7LHAPNcCZWIvuDNt1oYvIqA8ZWR3Q7l2N9QI+FYWKvLpmxZ8Mc8eWy2IUAhQQCd2g7a
kTIy5Mrkc5YZlfaFX9RyDvuS27trFiknOHlwGYqgt5HdO3YVPVCG7v5a5GQct9gvHBkynjA3
krf9OxI7Tt1ryRyE5SShVgtY6C4f/GsYSZfixnx0TNyVLMwcA6KRe16WT9vrH/ccsDHy8Xyu
RNC2jmTeTYr/AFA9Mn7i8dmQfYCR2EZYEh/adf41DjY0jphNkpNmI7+SAQtYjaTc7QvuFYOT
j5EUXErYZawK3jdgdBYD2t9Ro5MMUZ4uPakcqreBbqADY/OsiLCkMUy7XhSEXhaRh33tp0r7
nMVXieJoPO1iyX1AF+g+Ncokax+J3SXDmUm6ke5FA02tTz8gyhJ4jGJSLlWJHQ620qGGBG+0
w7+N0AHkkIsC19dt6/Z+DLGUmxjlFpI2BQhlUDt67q/abW3W5GMfP2nU07qbAM92/E+lBiWU
dFC6Ej41+14/Ht3QZ/617dWi7f8AjX7aGQFZxx0GgH8oIP8ACgQNynS3qPWuWRdpc5GM0lx6
iYE3I9a/cjSOTH/de299AIIzQkBFhcDT/bSs5DxvuJA9w0J7fTX1rOljT9LDeRpFLBSqs5Ch
QTqbn0r9ul+0rE4RPU2mcelbNmg1CG99BoKMq74poYpCSwO0EKT/AMK5qTleUy+SVJ4vG+Y5
fYSrX2X9oPrTgAsSzBgotqOhApoMiEeOeMwzIOkkcgIYOtrWtUX7cMzTR8VPkjDYnUwyQGSL
f8SEO2v1bt1ub6mx+PwoxJEBGF9tvifjWQ7ZD4z4qeQ46sLSru0D/URXGP5JV3yFYJWVtqBz
qFJ7T/Co8rCkbIljkAzYpO1gCu0EfDdTQwImR4sZZZUyCVZATqqsPqpMZPJFjTxtvcOWkiJv
cKT8KyYpOR74o9mLMCIw5ja5Lg/KuJix8oQ5GawHJbX3KYwB117CWqLj0m+34jKjHlgUl/JK
B2qr67b9TQ46TOTH4h1LSyPIGmRifZHrfdes58HOdYsQ+PCwWJvLa252c6m5qHPOWTly5Mf3
eMGB2qDtZlHx2/VWHiwTmLiZB5XljcMdy9UdtbBqOPLlLBw8MZbGs7AKba7W1JN6lh8s83Hg
t4ZEYBz+Uk1lrm58mHOgDYW1WcSkA9jW6bj8adnvHnuStlO1CnztSxZL9xYr2+mmlYznER54
FaCfGB/WQqQVl/BgaRXyfJkNsJULvc633qQPT3a0jqocZJAWWNwsMqjUjYdFnNSmWTxrGRGo
k7ZogxFopLfXJ7kallMMkLYxtLs/UlQf9R9dsmOw0uBTLtdO7zCJdrNGltJ4rGzp8UpYjulm
d0lEe8RrKP8A+Ygb6XH1R1xksAZljDx3+kmRtrdw6HTup4sgbFxyYTtO4AjrqKxeNwMhpnzr
TLkONieP6iF9zWqXFWV0hgyXx8qXrG4jsY3Qdbt0t9Ncnyvnigw8bKaHHxG3S7/EdplmI7VY
t8BWRmfcxrmvkLyEmOreVCo0tuHaX13j/wANSct960GPNulbEZm2Oy9WOtl3EdK5DkZJVxcX
GFljUE73AG22o2/jU0vH8g2FmYsFjMAHDlzYK6HRgKxo3z1n5HMmRfuWBHjIO7yAa+vRamwY
MppeSRTI+a0njaQbAfcPlptrkM2TLKcRxZH3OC7EEyFh7VA11a+tcamblo0GSY2ghMm/xsR+
mXFu219DQmyp44uTVVhbLm8b40kYsALe323JrGOfkRT5TFYF5GH9GPHSMdhWMWFr/Vemmlyf
vjmLux85G8kf6bHeA350+FIIv3C2HKYYZHnkQGdMhgfJslNm2AD2VmZMnNSGNWIi5AKJG3qe
5nQe9JPzD21imXIOVzeSUnhXFfdHLgke5msNkp1stIC878P9pcpE7iU5Qb2s51Glf/aNWPKH
xoiKjqgiuPJuJ7d236qmaXg5OawjCNsKBZJI/UlQ3z+FDKyMRmxIZQ0uDIdrFA39PXrcaVDN
jcRLhwMYy/FvGY2cHr41/K1uootjcdkywFwTwrht5ToyEnX8DXKQHAlwImfdx6zA+SHp2OWH
etYq5uJ95iKx8mOh1YFT3D5jras9HxHbHmDJghiUaBiex29Tt+FRpNjjNj3bDHfYCW0GtcgD
xiLAkPiGIzlzHL/1Q3rX7XwYsVYsnFly3myQoDSBwltxGp2/Ov2wIQN336uxt9Koxan2te8j
7kOmt6LlblFsqr01r9pyvYOXz0uV9CsR0+FftpXYBm4zHIYA6/pr+NMQbqeu75fCuSeM2DZO
MpFv/dGmtfuezWjblE2r12nwr6UqtZiLaD8P99RMdbA7PlprTkKWBllCOb2vubU/H5V+2nMe
gilPkOvd5np1LXvbaT8etqzl3EypjzbQOl/Eetq/cLyBfEuTAocgf9Niw/204xImis22Vze2
7061vZikiizjqB6+lcTlQqwj5HFW5IJ3OMd1Yj46baaJLEncdpGpv/upU3dRYIn0/wAaLwRb
Vl7cjMBBZRfRQnw/mrjUi3bsdw+LE6nucHqp03KflUEWbjpiRT7Xnkgbc+9RdQR6A1keOfay
QsshlGpUagXHVvy1vgzBEmwmaFR3HT0a/rTN5YhHAFMxDa9+irWLh5ZM6vCZlkhG0EhgNrX1
tWLwmNkSw/fKctlZrlNjW2ox1BYVj8SuR4MR4RIs7Ab4QosI1/6jufzGuSnlnMMuIzJhwOF/
UEbWJf1u38tcbyOD/wDJlyFXNffcCEtZ+0/l0rAhM8mNhZUZM0KsQJJQ1gob6NwrN42d47cX
II8WP6jFJd9z69/XbWdjTYizY0IeIxRqbXKdjA37SH7qyEzzKr+AyQPApYIy/nUfTWaMrHnl
zUkX7POhjYwootuEjD4/Oo2LeRjOu7YpA2eqjT3VkZPHYUm6AWngIPlMTKLb1PT5GrwPKFVg
00KoBqwsWUMD2jqyrRkEKbZmG6A2aGVzYbo5BYRzN7QPz1Iyd6xlYzJl2BQsReLIHq5+h6bG
JGM8L+NY4jufGuLgEn+rjyfWPppvKPG0Z3IqIQ0e33Sx398Xr46CPPujkbyoIAQJF/60N/a3
5468eHkziCSMSCQv2Fzf6R7W07hUk0gO51WSRB6AGxYisZ8bx5hVdnHTZBMa7HGqkD4X0rIw
YXGNySzSZcjIWG0sNzEH27AK5lEyjHikmaW6BvIz/wBSxHtuBuocXjmGbhMQJHkZIJErNId3
ijHqRu1qXjcbCim4oM0xy5ZLSLF9ShbjpapjCGHFmQCZVPbu0sSOvwrZxfIYfFyeP9Rs0dkw
Bvs/zetYcmbn4+FP5d2PmIAYI7Nbe3Xt/wA1b/7jFn5wYKORiCxxvttYqF021y+Q/IIn2eQk
a4djtyixuzgXFwvXVan5GbkS/Iuyf9kq9E3bT1+C6ralx8GWWRWjV5PuV2NHL8LDqrCsVI4J
ZONjhibkIpLkl/8AUt67dfpp8bHWUftOYrJkYyM4MUtrM8StrepZOURJOJmUxhmjDyLtPYbA
FlLL7itcyuRszOOWINhLJG7MUNy9ha6tew1r7c4njy3kibEzY22yRwoSSlv5hUWTxnDo8kcL
IOORbM//ALhuu3+NfaZv7cyOJhdo/BlFUaNXuOxmQdt+go5MPEWyGxzC2DCNgChRZiCPlual
nxMRJclskTJiMbASX3FCT864eXI4dcfPjj24+I8wZZQWvfeB22NDIOBDHyxDJHAzfoBNul5A
b9B1rmc3lseGXDNvPiBg0Y8diGiPuNupqM8WkMHIYzPIHlXou2xOnUa1zDZbRyZXHIZZ2BO6
RiCUC29O2ouOyI4oIZAJ8wsT5GSLXxRsCNpYn3VLMnIS4ccikpGzhhuXpudvS9cTE0g3xtlK
ZAdw02Wr9sKJCGOeArrcBrKbi2lSQ3DlmbS3cb60Li3xXof41+2MdReRRnS/Gy/pC5r9uRMo
aR+Kx2QDoAEW5vQjQ7fSw1sa5QsAx+7xU/UFwSZQP8fhX7gmbYUflQsdvlEnX/GiAltd2430
t61qt2AJa3qLG1SvGGCO81o/pVtzaG1ftfVI/HjH9FTe58j9x9dasoO4qL+g22vpXIZMZWVh
iznY+qi0THu00vXNw3t5JoJgBop7CNDTxE3U9FYetElP1D2tfS9tbCv2ksDXX+3taMHtUmKS
9v4AVcAKwJ3n0uTQt77asbWqYRsoQFTOpPeUJ6KPxrjMeVPCuKzNgSuhDMrN3HXRlHyrERsa
CKGYp5J423S3AuO2w27rfGpwmOrAREZDuAzKg0LC/wA68mAyvhKdswLWkCE6lFPW1ZnijkPH
eRRkzISN120Zqgi43K+2EQvJkykkqvXbY33f5aXDOeuTN4RtznFnjuNxNge3afhUGPnZkc7B
y8/INIQu0C4IY9Knys7msfEEDyLgoxLGdLklh0bu6CsOdMxkzolcZ2BMjBCm6yAfBnSsfOXk
ZW4Jypn+5Y/cwbxooB6j8prOi5XkwEwGDYsiybWlj6h9+u7aPctZsCs2VjTs5ScuQST7XB9b
VkwDcnlXxvMFurD/AKZf6d9ZuFiITxuRIPO7XujEaKbaa1E6tFBHC4ksQfcv1H/Cpc9plxsv
LjjgzJIlsDGPYSGvbQ9av/cAhB3NFGv6kYAv5IyeqqTe35aVYbSxTsWdLWiyBb+qptZJr+g/
LUqAkFQEeZl7gD0TKVvUj2SUkDK8MMI7MedS0kYYWPeL+THcf+GlRI2cRKZYgrncpJtvgZve
v/ttQR0LmaRZI20SNpRrvjb/AEJ/jC/a9MTkRiOcxx5PaYjEwGpkX0Y1LDjTtLjqxRJz6r69
KjkldJILrGRGw3JfTdt6/wDNRWPME0arsEpa+9GGqkg1NyEmdO6/bvKMKFisYO0ld/5hpTct
jZxU8bI0rYbBTEsn4W3EkGn5fkM93yX3yHHjkCKCL6OvU1PkeYpluwTFxCLJ4lNmLOfX8tTx
886I6BZcFXcIhZWsyu19Rb0rjceDwDALp96sTbowC3dexPpStx8Ak4Af1VxS1lYD3ad229cw
2Os0oynUcMUvt6d5kLa2v8ajxUBSdQoZwxAZxqzfhUU0CZEjTDyZLztcOw0sh+FY2YmAXgjj
VsnBDmRne+qjd7vwrjOZwsALAPIg4iSMoTINP1Esb+66aUnKS4MPILks7SccqEGFmY/01I2k
L6CuZzeOwY2x+QxxiPCyhXgUgDdtAtfSoIWIPCxTjbkGIsd6CwUyem34U32/G42XPLiJCU2G
Psjv+puP5t1TDJ4s8fivJD5JBN5dzq3bYV48iJZOWyolWYz/AOnGyA7iI+nYBX93haF877sh
MOxB0faLk/mH/hrj4JII8HLhdJcNW7isP+oHK33dDRVcmKHLfxnFniF4Uxj1Yo/czAizVnzZ
HORmaR5FEYRliayjQoPbda+0+5OFMIndZY7lmCHUKQRWZkpygjjhh8rTHeHkUX7SFPy+qhiz
NZTG7lho10toD86xsNOTmwWzUlManvDvEA1r3sLA1xMh7u/Kj3J0bZsW/wDG1ftUs4jCZl1v
1JKnranKllAezSAWAP4mixbdKLXvb/G3wr9tqNTszQrL638R6etftqZkAP8AasYAhStv01vo
enStwbbG1ghtrf8AhWcZVa33uJtVT1byjadfSufVIwkY5ftPqW8Md9Olr9KYEkm1ww0F7dKh
ZSQWJFvQ6VlA6Os8+34W3tev2l4EA/7UFpD8CzHSmjSTxOR3ShRtNvQfCuR9WOHkJa2jfot6
1nu+qK6q6DqNw+NKwAZSQAp/31sLj9NtuxtQT8a4Ms12TECKPQbsZz0rx7dzl/wFj1NRsbqw
Gn1VGqw+aPIk2JKOscg1W4t3bvhXCQ5uGyTQI6YzW1kBIttB+furCwkxpPPII5p5VuYY9q2s
5PS56VlZLYyZb5ERidWJsgPXQamst8DHGRhSFzFKzAbbjusDqQtZfH42SJMbIljSSWSwsSd0
m35VKsu2KHGisPG+7yEgbWB+NZONLlNExjGSuap7tpO0xtU3DDNOJg+NJFzXbcYhs3EfPc1c
kmUxl5LBDjDkLEXRPayr/NWLmmeSXly8Rl2klFjv9X4WrjMvN5F8nAylvnCN1KqiLeOyrr1r
k4Z5ooJYy7RQMqgjFHR9xH+NctHkhzOys/FFlO0oSbOCNKlwuTx5ooHiEbT4674wb3Vnt61y
uCkP3PIZEyNjTr7REmp3/OuPjjxljnxQ6PoLSKzXBv615IsRsLLEEMU6sQ4kYIArADp20g88
gAYOqxqN5I1LxOR09TGahCgSxzsbShwkMzHQAqf6U5tUiB1BjAVnmF5YL/TP/wBRW6bqENjC
mN/VWBvJHDu/6d73jb6l9tGGUqLdy7QQrJ180TD2MPyU7FEyY5ttn8hWPICn3OD7J1+msJpS
TDGQnIo4K9jW2uZFvuZB/wCWpk4xQ2CXvjvbddSP5qwOVSRmyAwTPgFzuUubtp7dNKbHx8qK
Djs8IyZLd/hFv1A3qDWTPlSyx5eG74sc8U0kayxLrG+zpqDXJcpyOQcXKZn+zEcxAaOLQbow
dr7nrGys6HFfkIyy5UrSbSDf07h9NqzU88hnWcLgjrGIg53kt8lttrJ/u5ikigXdirM21S9/
dqRfSsMcPEgyIW83JOpLQutxtWx0J67ttZOZw8EmCscKQywbfGszFu9wo+hk0rkXj46KOHOi
VIU9cYL2l4v5m+o1Biw4iJx2GoWfOKbjtc2u0hvYtu9KwcafGXHhxyxwZgDumRj8/p/CsZuN
h8uZG4ZY0BuWXX1/Co+UzULcri5CnwSLcbgLBSq29PhUubx8H3eUkzv45FI3+S5ddvuXrXKc
xgYUTDLTxZuOwKri2Fr7Sbn/ADGuQONFOvFyypHyEplDY+9rbWERGhHb3Kal4jExYsuebHOL
i7l8Y6aSmQjVAtSYefwX2mLvRJc0SeRTLG1u23oxrKl47GOVzksRZ45ySzKAOpYg9LW1qHMx
InfMziVx40QkNkOe9Vbp2sa/bmKsU2PykOIjZ+T5DNvYi2wX6+07qihOTNBKTH9tKq2YRnXt
A+ndeubfkpcgZkbmaFkJVXNyC23/AKZTt0pI5JJoMeGN4ZJIla+2TqoZdU3fnrD4uCeZcXkf
KI8gSFrALvCsOj/ChhchCWijWQyiAssl09pBUg1j8Fk5bScc8c00MW874SDdCHHtZh7hXHf2
/HkmjgnyAVhjLbEIUC6oDbVa/bbZOBkRxx5QdpJY3jQDY1rkrTi24MSAPpHwN6LOu6VO3yDp
Y/Cv2xkwY8kkUP3vnniUsYywi2k2GgJFft2NiWkj4/G1Nxc+Ie4UANQDcJ0ArkUx4nmnkkxx
HBHE0khLTKO2NQzbtp+mue/uWFk4qz8mJMN8qJ4WkXwoGKo4VuoppA116sjdf4VG40ZQdmvx
0rNU8dls0eRkDTHlN/1G9vb3D5iv2tBGxT/sY1dJFKsj2JYWYX+VPDKd3iuXHofhrrWfG7jY
Mafba91Bjbp8KfFyYZYs3IlaZo5VYMUWwGjDSlXcUKncjHWwqMsT2El2UG+4n0riZIkbwtiR
iaZlNgUxnJXda26mB/NZR6dfWiBclRa97ix/CuD4mO8UeTmRyDIVLqGjudT6aUeIIBbBeSR8
1wPIrg9F26bW61hccsU2FmTIj5mYwLRPEo6D8zOR/wAtTNGGknLXM+twg+A+dbMjmJuPWOFj
Biom4bze+7TRTSZrzRtlubfYMjHtI/qAnt1qBMjLfAwlZpTlWLOr2st/5ay05TLlOBFucZMR
KyPH9LqOpH4VlSzST5HDFUGLlbtssjfz3+kVn/3eNfOUDcZkYzXGwgrtstv+bfWNNBCVmx3/
AF239sgY2ClP+Nfcx4gQ5GP480KWKJJu0KgdL6VkQ5mTjRmbGUYsuQoItJ1ANxrXJ5T5jYY4
mNo8WNbETEE6d30NU44vPOCrRCTPgkPbPtNwir6tWTnY2SiQRuoOLIbTtv6kD1UVh8gJjJFk
gh7f6ZB6WGtSY82YGmijimjyCdo2OoK3Px9KTdI0bsVkkia6gxg380Wy9nH/AIaZ8aTEyTkL
eRGvGs4va6j6J1olp28CgJHOReSAk6xZKn37vzUjFpVWNiNpIUwm3TeB3o49Gp441kMRbybw
4IV/iqjXxH1pomjSGU90qv7ZrC4eGQaBk67a4/awkmbFcylRYSwg+q20en+1jMOILeKNzuKW
ABu341KYcR44Jk8c+Qz7o2YG9kHzpJGjeONCOwj3L9QB9TWVlYTzY+HiutmlJKuNTZlFu0Vk
cwrwpjYEjwyxs5Fr6naLW6mmyAbwRaNGXtZrXNhTCV3aNCYgn1AjoFrGx0xg0qbkyoXGixlf
c/WuKhiwMcom2HGV2Cxy94urEANtrj5MnAGJm4sQ3YaMGim2kGLaw6pfSuUyuUwb8lmQESKo
Bix1a2wqV0BNY0gyEyOBlijlzcWNiC0nUOwI+jToaTl80qOOxYzj8VATd2Y31UfBOtRRcVkP
FyAJkkyZmC7EtckAA7vwqySh+UlmJxst1AR3Q28gBHQW+FZb48yjmsVzJLFopZo9H2qdG6Vz
3M408CyTqYs6F1szRoveyKNF60fDyKZPEyPvbAACvGx6sW+rUdKgxJuWiwMKXjn+2UsGsbgK
TMR/UX/piiv9zhzpV8S+GM2d3BHewBbbYCos483/AG+Z8d2bkXg8ieTp4fH8LfXUAgyLQxZB
yYALG0vrIL/m+FcVyWRyGPDi46oHzI1IhQFTv3BrndrScjhZJeKF0hwc2NQYvGpvvYHQLqxa
9Z2Rx+amRDOxXyMqsrRgDtC+i0MvipX8xDBlI3qwYdGUdQKwYYo4sTLxlZkBIRGJ90jeTtX/
ANNR5olmgXc0eVNDbeQTZ9th61HjTZea3FFHyJFC2yfMSSjF11ZF+f5aebIgl5My7lxo8aNp
GG5gblfwqSJ+NeGDLCpCDEfLFIg6yD/TUijdtqH06i9OhNmGtvl8a42dYhkmNmIjOoIBUkW+
BFDJ2MsEiI0YAuACtwNOlq8m3tYX+G350rQhJpb9wY7dL6kEfVapPNE8TxOYwrm4ZR9S/I13
aEdFHrbSmZ126XDfIel64rkMeNoI+OaQZOO47ZPIwF1cf5d3dUeYrbYJkEiDQ6NqKWVn7HGk
Y1Jv8ayghEZ8Ul5P+Q0+TkOrzTYwaMJqVXdbU/O1B3u1iAug6/OpMzIlEcUI3ySHQWHprUrZ
1mflxJLBKqqSojHbdhqnZ213jcAPhSv7CBbXTSsbJxQ33AkKvkesUTCzWHS7XtesSWWWIvnJ
vjjBvKFcDul/lINSyw5b5ErRqJYdCFQa3T1UCmw45HhyjGJIZpT+nIOu2/xpp58wZOY2OdkS
WYRnpaQHUmsjksyeIS4Dpivgxm0ltxXeoPUX+mpOLycnwSzgHH2MJA6BdxJH0n5VlcfkzOJu
PV0hdLNuQNtOh+VS8G2Q2NGqboJZBcEldyggdBU/3Ezjk+OZ4pMCFgwmA9skJOpA9VrBzeQz
WmnzdxkxU1SFBcbpLdGrEm4vIeT7kB8mPfuUx9Q9vl8KklzCvInJjDRRR3AiX1Yn81zXM4eR
D5ZMJpHhydxVo4lUlDYHuqHI5fMfFxdxjTwnv3AAhmGvZXJTZuQ6+JG/t7lu6Qi+2oMzEZ4O
Ywz48uISNaTe1g2wn4flqZ48vJlf7KNz5D5A05PdGSem1fbUStaJlZXuo9m1vcpFzs+K0yeM
u5IkYAhYS1wPJExHZL/JUkpPldiiHL0vof6eUhtr+V6dY28BEioInPsewOx737WHtanml3sI
m8ZAk7o3J9llGuO35qkiK+IgiWXGVRkKQwADY/8Ak6stYGamVA2RHCYlcQFPJGx67TcB1qaF
5sbMXIiSUmJtrxltSHGlqmyJc5ongKmDGDXV2Gntv/tqNAzGUMWABugFr/41lyz8w3HeAFZc
UybRIwFx23GjdK5GY57RriqZ3wNTuCLcOQCBa/besjNfmZeP8LkfawPZT26M4/jU6fcqJEZS
IiNZATbcrfKocTF5EYuVMO7NuVZSBfZe43bjprXGYmRnS5WZGwME9lsgJHew9FHxqPjuUmTO
LRboptx3IpJtZu31pMPKmSSTxKxELl1KHUbj6tWOmZyyZHH+ASrilAgaOw7FcdetQ8jO0b4j
sYIYC5LQbtb7egrGiwsmLHzHk/RyZzaJQQfeTpao+bldsmbEkaMsRaMspsyqo6Ib6VlcnHkI
MnJ3vHmyqQY9/uW3x+lb1yOW/LwYcu84xwXj3GYst9G6jffSsdkzpJOTlkCScep2pH3HVjbp
YVJHykM0nHvDtjx+5gmS1ixRV17iO2pcSDgZ8HJyGT7eeSIRAlCNdTexFZM2VhJnh4WVuNl2
Lt2kXb9TTX+Xuo4uPjo0u8ypnys6yp/7IT2lPmai5LN4qL7OOLa2Djaxl9u0OFk0+ZrG5bhs
f/7WExSZGCGiXf49GAW+2xFtGr9x5EHCMyZeOsahBExxrDa0hC3Hr/p1C+LAc1J1eF4CyqO7
oSTp6ViTT8Y0fgNsWJiJRKNwbaWUkFdQtZGTNxrzLOzx/wBqhCkRyyEDaiHtNiOlSPkcGmM+
olJVEl2OLgNpa3trKy/tFigz52kESaDRrFI2AsLfzUrwYEiJkhY3ad18gNjZrD3CvFutIpvY
jp86333brLYep+VcTlY/9WJ5igkB2bto0b01qAyoCjwI7op7Vew0A+GtBWYgFtFJ+Gtj+NIG
fwFXAViQAxbouv5vlUm1i0ikq5se0r1A/CijEpe6t1FvS9NCvcEFgT0tXGS4OPLJiQmSHPxW
UuXk3H2hvct9aiSKAYyFV8cBtZFP06adPhQQ7UPRY7jTTppTRMPIsgKOhNxtYaj56UsPHwQ4
xUBLRqFsg+k21qZgCGRijaEbifVfwrhuDZnPG5cl8uFR+szLqjFjp41I76zseL9eLD8xilNz
aIyW6/KrAqVHU/ClUgW6H+FYH3E0gxZYpIvtUO1C4YWdv8awcjHymbkMnZGfIbqyGwAX1stZ
a4hLZ0MNsmSZiIpABcgflqHDm5XxQ42M0sCAX2FDonp/jRZubvl5Ufm8mG9gqiwKv8TWdK2W
rSwytCIypMjqW/qD4LUssXIQ400cwgijkbbL3j+oDfRPjS4z8hEu4uI87yGPaUGpLD83pRhm
5FpJYtDmBt4dR0sb61kO2Qw5OJx9lItgjBgQ5ZuoNvbSD7xWike2TiAjeoJ1b+asCbicwZ6S
I25d19hGhVl9KGzn8jjMnID+XHOiK19Bu/K1chLJyM+NySkoyhXMbRj2hmX0ehPkY8m+RzFE
LHawA6g2qOAq7Ox7V6nWlUxyLkbivk+hrHp+NZMuPDKBAQ2TKBdLem4mt3hYY0cpMcjMRZyd
SSL9p+oVkLKCUlkVnxwQVLr/AKsbD6x12UzBElc2V5rFY51B9s1rbZB9Jq6QlYixXxTG97Cx
jc9R/I1SGMLG8CiKGV13SRI2vjYfXEfz0sdh5Sd0MSINysPWGS4BVvy1i4qwxSZUyyeR51Vr
LcXAU+1qmGOiIJ413kPfot7WPTWnPIxhMlI28Fm0LEWFx8qlieW0912svtZRr1FchHm4Iy5s
2Mx4+TofEWBGt/mfdXKpykf27tEuLBkRhmcs122kr9NwvWsvBz8KXIkkFxPDooXba19PWshc
mB3lZFbjGibVASbiX0IFReTCfPx1e82PFu3lPW23W4ppUw8nEmkRMfGxJGbyeO4GpPqam82B
LBsjVfs8p2kl226h9PxFLFPg5GNkSoCGnJ1Q9CtYM3IY88iY3ZxMzSDwslzuVl6307abIUFY
siQQOJD+m7/Ify/mpMSJN7QyJHFC5CxuVNtm4/H41/bMnC8vJyv9xHgB7xNGbk3K/lrNmx8f
H8UeNOPs7lrvtKMFH51v23rkMjAbGk42eIrlLMpMwMOpI+kMvxp+TOVDLgTSmPIxvF33va+7
/wClZUHIz/rJjx5GN9tKNbi41t6C3+WsTMgzslS+RBjTrkyb+2VrbkJHVa5bj+TU5f2QVMUT
OVY7iSWuhW7Us2XkunInlExVG/ahxg4Dafm2/VT4EWN95iLF5XSRiwhsulgPdr+aoMOOfwcf
mC2XAj7R57HbGCPaDp21+4MDFy50hwMcSYscMl97kaq513KHrIZQ0axWDsjdL/MVgriZ8zDM
vGhnewS+0bgw9Ne6hx+O5hmiZjkSrIdyiIaujHuYk+2seHJzp8sTSTR5eRKwLxNEBtB0GhOl
ZUubZ/tplSPFV/HGysbbieo/5a5TLx5o+LzuKnQcWY5d147AkFW95OtHm0lx58lZDAWk7dzd
CbD1ufbXHzwZGP8A3dP/AL44zxEhvS6EEbK+3LY+TixY6Tpism//ALgsfrBuLJWLJw2RBIUj
QcnjujsAbDSM3BH1fmrBPESsoyAXkheO4JJ9GPdWPhPtl49cxJMcKpEm8Kdu6522Tc19K5CL
iJUixRNeRJYwzM3Rit7drVFyM+NBkSyZMkXkZCojivaNrKQC2lNFdFyE3uM9U/RMSDVSp13X
+oNXGciuJDNm4yM6xIptIGJ1kUH0vpXhyuNiikYWgMgZGZSb7rE/8ulRZk/AxeDMleMTAuIw
B9W75mknXhImxJrCPa7OemhsKy4DhY2LOTtS4fchYAnqf99Y4zMKSTIWDbHibXWMxMwJm2jV
mFrbqPK46tJLiOVx8Z0ZbIL3DAa+tcnk4+Kk0c/fkk7v01Zjpp8z9VTT4vFQnGx9JpGkYddR
6fCuOjTj8fIyeQUOqDI2BBpe5ZfgaiileN0THUwLE27RySSf41hHOyFmRj/2imTcyIFBFwPb
UObBysZxZoozmY0xFyGAvtPWjG25WnQrBkxErt3de76lt6UcrAzII51Ro5I0kETvEuh2qfzW
o5cPlhieQRNHL7rkX09TqK5nOnREXFUmDIJu28C/j2/A/GsVMgo5uYxhEW8l1PU9LCsrAIha
IMTGIBuVbfSG66etHDbAL8g9vt5ksALe78QawPDhquRiMfuWFh5F3XAJHrUEnHQpjrDGIyq2
Ut6knpUUKcfF906iPInlF1O3S61mceO9M4C7qh27B01NZXDsRIsj+ZHkX+k2ntJ/NQKykE9Z
ADcfG1HDgyDJiQuZVgbQhj1Y/OspsNS3H50UePkqFJCSD6r+jWp2wjKkBsd3UhgRchejW+qp
EV48qQyhzDfxpZR74/yyfFKkltJ+sylpVAKsB0Eq30alci/xV11A6eNz6g+jUAUaMqo/UTuk
iU/Rb646dPINhZdkY0jlAOvjPWOQflpuQzUhVMNnWOaS5mZjqEuLdfWsPwcc3H5uQnkErvdZ
VGnT01rExUwlfkRHty3I6TMfRvVVoPKmnbqmqj/9NT5OPir9kYjHmssXkWOJtCy3+r1rNhw8
IZWKN0KZzWt3CwdkOpsKyEwcH+7RWByZJbKFksbqNDvWsxcPiwyyuZZzYkxAHVUI9iA0kfCT
pi5Lo7eaYblCgDdcW1NYUHIckrZeWN0eeidsUaG52p0veofuOR/uU88arDNIgRgN1gCBpWGv
J5LZeY+6T7rdcKhttjC6W21izrzgyEkjedcdh+nEB0Rf5rVLzZyoY8TEsiRuDuZyRooGl646
CPGjhmkazZG83eSRgFJHps+VQcYub5c2b9Vc9WYtELHcrP1/5azMDH5GLDmxWczzu2ze4JFl
t3OzWrPy35OfGjWcwy4KX2SMLXLL1s1ZHJryh+4x5WJg8gEKqACV2fn1qPFPLLjtNGwhy4zZ
lJFwhDfE0uTm88M+HFlUQxoLWZjodD6Wo5Gc7RTIhQchAzbr7bKV/wDsqjhkkVDLKvmyXFwo
J/qW+XwqOJOYjKK6g8pcqhisCdxJGn07WNeN+UjGHJKs8k0Vt8cL9WDjcNwPttWViZ3OyRQR
gf2/ku1WmVr7vIenbTtLKoSWZ4JIoxdnCdHvf23rjZM/lY+QybER4sRjYRqQPeU1JttFRcmM
yaKQ6SzpYPtI2tra3trBgy8+WePLMsswUKW2bbo7fF2dqzByGQ8eWkvihg3iMyRj2kL6t/lr
lnedoX4eWSOCXcF7AgZN6n33OlZcbp/30TvKljqH0IZQD6rX7dywEjngeNOSA9+0Du3ge7u1
rGOEqlfHeWSHaFZWP8vyrjMjDmIhxWUZSLGyb4LW1FhvZSK437ATSTYbrNukRkHjNu0XAJ6U
ufj74OLeIpLM8bK4lKW3hLbtenShk413WGDwSMUKbpBcqVB62B61iYM2QTNAQuWsiFkcr01t
ZutS8di4Pj+5eQQuzAJeU6k3Gguaxc2CFVg46H7fKKgBpGB7tttT07d1YLzRTQwYsZjyIgm2
cRv3IVLdulHg5IW+zgZZFnsSVW+5Qx9g0NcfEsUuCuKYpsWZLjzMosAdB21lZ8cEOTNyMivl
wzRtZGjURoEPzt/4qweUzeLdHysI40OHGd0hXybi4uAdpvUfJDBU5cCmJMeRWC7NRc7dSdp6
1y2O+MhTmSPKYxZIySSQPW2vbXKcSYPNjZIVlyB9Ctpf8a4lGhjRrj7XLuTKxBtYj0/y1iY7
RxBo4UigaG4ZlPQPf1v6VHmGVnkJQSvJ27WOhUL8KbNZ9uZHGk0chcsJA1v07HT8NtfZ4OWJ
M7JAysiSVhdSE0jT8lQTHmPFI8YdgLIYXTVlN/jWXmCV5nErERKbG1yAQKn5OTk3gyohKYcW
JgqblvYTr9TGmyeTO9wCIYS5TU9WuCD2iszGghlm+1eSOB5SXLAk9W9aKRSFOSy3Yy5Thi0M
Z/04/hf1tWEkAYR47D71VUgTqDrc9ahg4hG+5hTcURCqlPRTf6qTGx+PYIg8UkeQgWMSW6hv
x6Vmcbkw+Z5GDQSOLpGGHS+tqhiljWXKctHKH1UsD2EfwpMF4od+G2hjQXsB0DVHjvCir5TN
M6KPIbjQFvhWSn2Rbjc8iKCQiwTJUalv99R3SV1jJMZxzdlPS+z3f5qkxxskkMgkVtjIW2/W
D9Mg/m91SzRllRyA2SqNIG/zp6MDW3cscgIu0akEAehv7kb5VuRJgEZQtm70/mQ/XEasJoon
kbtRluk34fkkrjSjg4n3E2/HYESGVdNzE9QB0rjclp48hZIf+2WPrGi6sGFT5sORFtVmQwSJ
uBUC5N/T5UrJuaN7Ki+4br6aVyCYuQYjCl83HRlVXRx0C2t0rKfjMuP7ExH7iKZrWB0Nh03V
yBwPHFg45Ms8M5LSMwTVo7WsthWflYjeLHdgM83Cnua4CfVrfWo4ONzFwMvuMcsi71FhqLet
6WLlOaQ8kwC4uWFCRqG+CdL/AI1jpk5y8lNkqI8TJmRUEdmsenb1PWomys08i8yA+S21UKG1
gATp86xsmLnFdcuJ5DjMWRVk67QQfWsT/vkMHnYz4gJOwj6iBp6VBjTy+PyuqrKl7gM3Un+W
l4rE5OWCIRFpcxn9zBdxsdKzUysyVBxj78Z4rBprEgdR/urO/ckuc8efjySqkSvZCsRsBIv1
OfzVDzUcH6uUiStLISy3LWPZ7aPHqsU8UmMuYGNw4B0MZ29PjUboGwZfMn6yu0vkaRtu3Y1c
hg8g7Jg4q3xhJLtBO3ubfput121g5OVkeTImzvt3RG0eIm17dV9Naj4uXTixMrOrG+5R3eMn
1u2lcWfAiQSvG3Iqo23hQhQDa23t+FfuHfFFJiY20cfFK7IArISxjJYFu+oMlZnbkTMwKlhZ
YRcDt/8Asq/b+VCyQYOcyrnbXJBQqLydSV1vejHvnyODWfbG17Ex3te4saZMkzf2maARpkoX
Phk12m5v/hUkHLZ0ghD7cbNx1JdgrWFhY7bjUNWRFKM1ePVbYjCxmdl924NpZz9VTxyrInMB
1fHnje6CP1Rx06Vx+Ji8WFzLfquBZsrUG40FtAelGPG488XNFEI3xHA0YX1FutcblDijhQY0
ShYm1bJlVhuKi31H/wBVYX3nDtgeKdJVWYAyOegRSPj8KTLyOOdj9v4Tx4CiYH0babbmrDzc
vBabHw8YRnFG1CzkEqzA+i7qz/u+OOSPOsmK3jUyFDqe03/p2+NcllR42+TKeRsIyjuxxJf2
rqu7cb/y1gZsXGo02LHtzZVA3Tmw7itrXW1cZykGD+tiM4nE6DujcWAIFz21yeEYTNx2XvZQ
DbwljfoR0vXDQTQW2Ms2Ezhrska2UgWHW/SuWD46GDLdRkZfiH6cpPYovoLkVxvKT40MXIwg
wYLC5WUHr230pJslRHn4hLDHK2XvBuLfUutcjmeNJMbIIiyggsImZtybRXIYiywtHFLGMjyD
9Zo79rRt/Lb21xOLKhi/XWTj8nRgyyH4fKpMGeRTye+NcfJBCRkdQxv0NYEWXkHNRZLZJDEk
zN0DX6p+WouQfNSSSP8AUkx3k/TRCNFRibblrjVhaCPkprSQTTCwkIO4xkj83toZ2HJLDDk6
SxoR4sea2qkEXturIWRohL9y0GLLDq0gHXc3/Cs7PyMiWDLxnYyEPZQy6jenrem+9/UEUYWO
NXMYuzam4t6VmQSPvx4ZWWBY3uRf2gmpmy2MPKFWbHyGYkXvp21xD4kZnZk3cjOr3Fzbt2Vx
sHDRRK2Myy5MqxBfpsybrAmkxOOxYQm3bPFlQ3TbaxPzb51m8ZJiy7ZXtjZSLeMm4I3uehWj
w82GS65CgcltusZ3bi24a7relQ8fkYCY2HHJ/wBlmxgAzgj3Sj0JrGXlIvFkJGEQqoXci9Cb
dT+NZWLxuMsnHhWMomG5o3KC8ov0PwqOSeefIBW2+AGKVWXXfHtt3D6vzVLEZS8e/wAo2IQ0
7AbQ+63a6/8AmppTPFBNdVjkUHbMW67h7Vf0pY3Z49u4eBxrGW/02YfS30tUqAMjIFO0N3xK
Pgv1R/G1OHWNZcg/pRMGaKb5xt9DGuNRAFxDPL3m7SRkWDB7+gqGGTLjLpNKsbQsC3iexDED
Xbf0rkWi5CPGk2WQPe05OhVAR7qVZEaJXAtrax+N6mQ8hYxxhmnjLHzu3RB/l9Say8bNzftv
HI0kMKOFaaQC6g36gH0rkc/Jy3j5HFPiMfkKkRhe0bR1qR8zPlhlsvgxkBbytr1toLH40IyJ
HG4Xjx9JWW9iFPxqLCgizJ2MEbPEdzTlzrsF/wDbWNBjx5UH6azPHMxYjedQtz6dKik4Ncia
KOEjMll3e42sAWsP/DUUefk5c8rh4fsCLCPf0cG41H41Hj8WJ2y43bzwyWZZUPt2fMetSY/J
qiYQjkkjUkLKJfpZSO46/TULZmTlHipEtNOPfut6AXsL1NiZHI5SpFG83HSRqQCgJBJPXd07
ayk3bY8VlDMNzI7sb9/pf8aEw5RxlCcxx8WR+mYwNxdR00Y/CscNykixThPJyEe4MGYDdFbq
SG7fy1iYsHPSciMfIV89ZmG3HjFiNw9XPTbXJpm8lHhwwCSbFySR42O7QANY2b+WsZnykTJm
lWObEKEFEI0nLdNhNQYqZceVgZUsaDkEb+k5NmUi/wDxpPHI2Q00bIZJH3SKykHUfkN+2uSn
lzGjnwE2xQqBY3UsGN/mLaU3ORZy2xNwlJ1jYbtuxf8A3AT/AJa/bs75Qmj5iTbIFJsqhd7K
p11FjWXx5DZPFQTBI0LalRYtdlt8xUODlyzRQyQGZ4iWMG5z2d97h9oPbWcdyJxyswxBLJss
A1lsSbk1yyuFYQKqQtK5Madpuy3NuvrWcqRp/c5XkjUvtLsSwUOt9dor9qRtEpfDhIysoMu1
S6bLN8NvuoS4Zinx4oljV7dWW5NmPWuImEIyY8JklmcLaQMFttjuB61gnEwJJsuBxNPDnIVa
IMbAj4ya3U+2sHOieGVZoDFNlKQQsrKQmv5vSkyczGiOCMN8Sd2Aa8i9wa1vj2ijHkYxbPIk
bGyNpfbDfvQWBN/4VynMY3Hx5GDkIEihZBeOQaFwCNLkVw6xY+2aFycpja8hkPQn+X50mThI
gYwqMlgygMy//ZCsspLAqzx3u8qjcF1C7fzV+250yFli46SNuTgVS0kY2BdoA+fwrnlz3eNO
QyHfAVoyykk9pW3+ovWoUyy75HHQNLjTOOgvZrqPrqPk4MmUh4JIlsvbuS1h+OtcjgTuV5LL
eNoIrNqo6G/tH8a5HjsmM/fZJ3RZIsVB0CKD/vrgOP8AtXkz+PmRiegkS4Chb69KknxIpI8/
HKFsDIW52KAbnQrWPF9mMfEzDvzJSf1I5V6KEP8AvrAM+QJuMyiS2E5AkXbfa6/mWsXIyJiy
SLuxVDG6rGbAhT7delT8zFmKFl3LmYpUBXVBt3G2m61L449nHGUb5YxcRSEadem+uQzEmeCB
ZhG2JCCzTGwO461M+ck0c8eQoxTGTGxjA13W61mTxrtgifwQwOxDFgbAmjyseHJDyUc5RQ7e
SN1BsbD6a4ebDbxwSqByThu4SEjQj6awP7fgxwcfJo8im7sxAsSfnXGQZOMElIPiyk2neF0C
sBqP41nYoEcqs+0wuQGQMP6gU9f4U/ELjwSQyF980m4vub6rdLj0rj+KyMcxQQMBj8kUYh9u
g1HbXGR5uKImEFopzoZrWG8j6a5DOxssYuOgC5cYUFZEUWKa9GpCch2Zdyqqx98SjoFbTcw+
NN3tKZP1CtgokEZNpE/LImh8f1U5MsTRM1zK4HiyC1/6o+iUHp/NVkEayEbPEzWkVQL7JSfd
c+x6F1bdEv6Ug0niHqh/Onzq0cqgTFQEY2hkI/If9GYf+FqxIUYvGZ5fI0gAcsPmNP4/VWBB
x+OEy01yn2kE/jWb90iS4aIxEzaFWAv2CgxJfFBspYC5F9bVCzlPsFtYyABbEWG78GrmniWO
fmMUtGeSCboCJDdRF9O7bSTZCQusxKSlwBMJbaEHS9Z8ug5AbklWVbkbSfYD6n5VFl7DK0b9
y9AEYWJJ+VcTy5kjkxo4xvZGFrNfqfS16wDtRYx4lVWKkEM+7UjTWuG4uQkY0krq8XsUDba/
/wCGv7NLiwx5eCZC4mVf1QCQrxzetvWsyLaozBMghse4C53dw0tauTGU6iJ8dlxJygk2yjpY
WNR5fKhWxsdSBe20SP0JT1vWVkZ0aRz5GY5NgG3QsbWFhotq5P8AbixQ4seXmleLyMeMMrMe
/wAUul72HvrH4uCKIcxBI5aOAdyKh1fd63rFnnAxkixSbPZF8/1OR07q45plxchASciSMIqs
LgDy27dKy15OOBeNcShI1sIRYdmwjS+nb/NWPmJkMOVWVo58VxYiIX2E/hWFHDK39qyljkzG
N9olU2kK6XABo/23JlysMxr5XJLgSgm21zbS3pXJ52dyUvH5UQtGsMgVZkIsFIsd2p+NQwDP
SJIQUxcFB+mybt3fbTdfu6Vj+bJfbC9xJExZlLCzCNfzfhSNk7muSYUlULKsZOm+wvvNLfzt
hgjzRlhLNoNSCQBU08mNNkRxJvMUWl+4AFiAbdazIsmBzkyhRiOhOyM6ko9yNbf5qyZRDL/d
oJF2OgbxBWI95tsH1eu6uKkiD5BMUi8qZlG1XYWGwN9PWgeLiT7V4+9Ylsokub9PlXE5Ma+S
HCx4Y8iErt2st723e6uKmkVpfCVly5gty0bkFUPxA91cfyBbw48DxtnT2vGhC3QAfVu03WqX
kJVV+NnxzEk3jLoW7RuCgHrY+lcjNJLJDhZAkGJIUcnazggKLblBqZ8GU4+Bklz5SG2A2J3M
vpc1wcmLEBzuFkK2bIFYFo1vu3E6NurDysKKKbCdVfN02k/iptftrL+242J8RZUfBmHZZBYu
CD19axMrEwGOCu48hjWsu3pdtbWrKwhhjJlOQ0kEEqnZYvddrejBaOVlcdImLlY/giCn+nIr
XYNY+tGPj4jj4cKNtx73G86s4/Gp+NzI3mzchjaIoXeQj2BGt2Vy3EScQxbL/pojrI8YUdtm
/kOt1rHk5jA+4+3hWLGeMDehQDU3trT8pgiSfFyot2TiObyBb663NHHhx5JMgj9EzKC0bD6t
3zr7KKInkcdFPmKH9O3Uq1Y+DNjeDKxiu3OKjuQCxVQO7WpOCjjR0lYlcwXuUfqCPjWXiwvG
MfKCrKknuJBupQfGuTEEYbEYKJWH+mxFi1K2Lk+OcqAGh/UUpJqCw1AqRpYwZ9xMs+pJdtST
6XqbkIADwsblpIxLZi69X2GoYIpFfHY75YGA1b43tWOcmULDKC2Mjvut+Ck6VHru2XIJ9T8q
TkxmxRykm+Mlt4Qfm1rzRSx48x0OEygtIFHvDX3A1iLj8v54JXvNxWm6FlN9/wAbVE87F58e
MqJma4Iv2gD6aliBmRpZI/vIrnYwAurfiKQMmRlHaypjItn2jpseyrdb/GpDKiqz2f7eRiHZ
kJFjbSOZOvb7qaRp1hEzrfICiRdenmXpurvydhjYq6bQ3jOvaR7tj2uKO3yyGILujjPfEP5P
jH+anBiR3nADRsf0p1H5T9Ei1hYGUt2kkd4ZEXYUjQ2feem8elR5HG5Usq5C7oRItgEAs12/
Nurkw0hbJx8VpVhV9DcHvuNKhmkLIrPsDkEpY+tqxOKzZRPDPD5Z2xwWG5vYgt8fWuYxc2SW
CPEkkbHh3bQZAv6d/iKzRyLeaSJj9rcnbDIBoV1FyxrkGzsmePKQkY6xAXLgG1y35m9Kjnna
yyZIxZYwLva+pHzrhoIUk/tWSipkox3MzM9iLaa2r+zcPJ/2swS6THcYmbqoJ17a4bAGVIwn
QxT5M7birFrE61mwJmylMGZo4ZFVTdQNSbel6nys/NaFMfMXDjMWgkUnuZl+Iqfi4/PDxmHj
CSJ4nu5cru3ktcMDUWJKu9SN7SJo9gLhR6A1yEkmM0MGNvEeNkPvV1QWYsT6/VXJ8vHkMxwc
qQ4BBKmHdoLjq3XtJrC5wArysqiQySSBwUbU3jPrQwcrIj5THy8f7jGAuoWS99jWPp8L1j40
jHGw8oOZsVTdXdRdFUk3j3E/GuS4vlI3Tj4Fb7KMuVUqLG/kNt1ZhnVm5SPKlijkEhusQbsf
YT3jbX7eihyDNi5KbMmYDfL5xayyKP6cTsaXKmmXj8HF3qIsdQTNKwARLf8AmP5azXMYeQOw
y0mAZUVBdSg1tu+qnWQRPmnIkkkBC7wfIStvqGm2v26Y0B5Bp5ZMhj7lZQQm74VPDNKsUIKS
zznqWUAmMH03VBNjjGdJ+NdfJGFKqyuN1wNL7TX7gxVlWOIyFFV7KClmuFv6X+FSY8k8OOsA
k+5aTbu81ztex7t7abWFZvFxsfvpJBJNFb9RyCoDBfVQtfteONEyI8eMx8iwUaDaAPLYDdtN
zTwft9VXAgPkyokItITpvRb67flXHzRLN9sCq8njzXW1j1DH0NRz8eBm47RJBmNCNNiHSNEY
fD1rHngwZsficcKHxXjPcwXWQRd1/SpsxeLnyOLS6tBGpBMht3+M22r17amy8Lj35HEeKWTF
xQFR8aPdotnO3/8AarKllw345cpi32jjYbE+np19RWJJLw6xwQ71GeL+adjcAu/1W+kVjTcl
irHM8EcULxsLuEG1S1vq1sal4/OgvkxlCIifz2IsR1BvUHHTlY5swCwRiy6noxtWdNixrJk4
soihid9iswNm7vS1R8M06yOkIy8x0Bbaz9ET81vzVnl5Y4Rx+/e7AkkgkbR8L0/JYy7clJ1j
klJsvifQn/lPWs7Jkzo5cNcbxY8sbhS07Aajp7amGbmeNI17XDhS5vbqadsgIvGtEQyo3YQw
tcm9Q5cIhGQrIcdIioZobfUAfhWLJxGVt5GKQjMx2ssrW1Ym/Vfy1Dl8dm+LkolVJ8OdSwI6
Fk+dTwTyqJZXV45gpJQL6fg1SyRQb5Ij54pSpIG0dyX+Fqz8nBiV8WUFsyJe5QLa7hWfHxkC
xCQK2U66tt+C3oZEuPfDymsZGa7X+NqnzfLLLxGIT5MSMkEjqT8/nXHNmqv9seRnMUfvWMD6
ra0mdihpuNyrmJ5mN4z1CRqfptWPy2PNL5JmIeJrGNLeqH51PyMiTy57sB5d+1VJPTaOv8aS
NscvzcbbYciIkCME3vIfaQaxlSGN+UlBDzqLOBGbm5FY8PhZc2eCOYEPuQN1OnpcVybx48Qe
RFUSOQCXUD4+o9KSMPkSGxRY5UMbBQt9sN/h/wCapI4iglkCMga67wDfU/RKn/mou0lldwBk
NtEL7r9sytbu+kMv1V+orY8uP2FPHvCI30tIPeG+ljXj7g8XcVUWlhseh/PFRKRCYTWKrGxE
MpU/6TH2Sr+X6qwMKPHbIlyMhvt8hgI92gHjcD61pFMheJpPHscGyNa5A/lrJ4zFbumwfI8i
m11cdBb0NMDLaKMGM3uQD06ViwYzfb5UsKu0sQDWjUXvY1y+HFIrLju75cmYC3k9NqW+QrnY
cZw8a28EbKCqy2N2vWQnFQ47PATJkyyW3M1z7b9a+9RVXZkB33DpNe91WuOnGMyLx8kcsvlI
G4uA3aFvSc1jwqTGyskMhBDMlupHxrjo4IFwslshWzZJivi2gXtvbXaKzXxOSjwUlnYS5KKJ
IzF6bUGjKa5CRpEYx5Kqki3VTdu6Tb8+tPHx/If3FBCrR5UFgQLdG/yjSlXLyRh4zoTJkrYW
cL10/MfSsmIy5EHGytIsWejqjSlRuJ29QGPpU3L5eVMrShjxeI63jyY0Om8D1+DVj5mLO8XM
5EIU45LFfEw7htJsrD5ViAmY8S+yIqTaRJJBYEuv07q8T5MuNwcaMMsTOxtKASu19W2v8KzI
s3IlPERB5MGAErujQ6721Nrd1THBCPAkrnGP1SRgmwv6aVjy42fkJjNCpyJY13Ms7f6ZHbdL
9WrG43j8nyLiqQ8KktFHMTdmU9Sze01zE+bN4ORgQtGnlMd7Idp23G9WYU+RkzvHy8W6SOx7
WFrqm0/+qoIOSyGxHyHtCY9HkYg9m/ou74mszHxjvjYK4jnbeQCNV39d3wrAxFyWkxWxjJmS
K4jBnA1XeLbVrlMXlp3bjsePIODNGxJd1t4rkA3+FTLykjQ8jPF58Ii9m2g2BXodxqaTKn8P
7gaUmDbuDhdAFsum1qwNuOAMYhOWUPfyqOpW51LflWgcPHkweQh/SxdwMRWM+tujisPIyY2y
PA43sQQkojIuAT1+DUvIcfgCCbFiRsfHIVHLIb9xAVdb2rByMfFEGREBAcaTUqwBDluno2lZ
KAQpkZUspYDvXbt+q1j6a2rMbExYpuSyi65MLDZGoBG8r+X2+tZuLyePBkZDyh8aQEj7dEB3
ILdbj41FKWhbhoMgmONdJVkRrgEk67ielQ5/KTrJE4EaBSqtju2oDqL7b/mpn5KSJ82GPHiX
YS8RCgEEset791KZsZMbmI0jbDOOfLHJuNrjd/urlMpMwY+LHk+PkI3NpElci7gj5n0rO8nM
os2FAr5OZuZvJGVuiqRrUmUkxfLgdY48BRdsi9yTf4isvkGnaJ8aYRS4NzaxNqycnJlGRjY7
GOLATRkLC+9iK5IZ06jDwz+jc2B79tr1hYTsp4mZEyZVdroGYmw3fD5U2RMER4QrJLCO/axs
AAOqmsVyYHypok+12BVmU9O7b3fjeosPAjWLKx9sUSlNshYWB3H1HzqbEy8WHNea6lwVYbCL
WvrqKycclVtG0caSGwYOet/iKzcCWBpZZ95glTVSJBazfhWSHx/PNlAxxbxtRdOpJGtYvFmI
R5UMhM8oYFWtoNorkOMkj3LIHix3A1DsO7eP/TWL/cEOPj2ujFrM4AvtAHTdUeNkkni4Zm+2
Ltdka3t3fhWPxW0/21XLxZJU9zjqu/ppU2WkTy8M9ll36Aump0v0+dQcokEUfE5qgK6sC+/4
Fev8ah5OeRHwpUBcxHdt8nS/+NYMbzRyQZa7oZ1N9u63X/GpZo+QRWjJcxdQVQ9xJ9L0BNky
ZTA2DE2kgjIulrWJf8xFTeTIRHeItJFDdll62kUWurI3vX8tL5pUyN4UPjtGPBIp0sW/Hobd
tCJElTxk+PzsQYyP9KXruX/p06RgRtHq99JoQdbfzxNTQDsjlXc2LGf02I+uFx9a/AVxKvyJ
hxbybHbsZXBA3/Ij41Eq8m3KPtNmuCgYdNx+LVDKvIjDae4yWF/019F+YNSl5i1nYEIO1xf3
VjZaSzjerKr46h5mQCxVAdK5B58yXEYRu8SqwQu7m1pL6bte6s05+YFxsmFkMcEg/VmAJBY/
TTyyyyw5keuNDE9la56S62ZadpfIJmkvG/8ApbCO7TrvvXGymA4YxIUYY+VEP+4IFtyoxsfj
rT5EeGh4hUbywKLeSX+XXtrDyf7UsHF4CE5SlAxcnRQVUndb50+Y2BI3FupV8OONlsAtrEC2
2slo8dmjy5z9pFqR41a+wn8+3t1pMniMZcGPHRVeEDxv89PqqDleUgWHhY4PNkyN/TTXZvkL
G3cwrlMth95xL2jxTBC7om73MAABtA+qhj4nJY+bnxBf7HCW8TRCRgArK229ib1jcfPNEeRn
nVfPdWlUvqu4i+2O9Y/lxxFhQxqszyG0ZzEFma7ae72iuPuUaCFQM05C3hIP1Kuu829tZk2Q
jDDYTpiCRSWYMbBZFA0Vhesj7eB4sYF2ggAudjHQf7ax+UMEzYuDHEPGybRNmN1WQHu8UXuf
TbUK8c8bvlCVsiPHvY3XddQdBtf/AJq5GPkMBsqQCL7aQHbKNr9yg3A9vxrKjOCX5KNzPHPE
5Ph2arDvbbv+elY7bQ5knH6M3Tde5JPp/CvDkR/c5GYFkhjhc+MKx2gd3d6Vj8CchI8zIjeV
n6jQEhLka2trWRi4xUpFDtyZiu3xmEXKKgFzuItS5GbmwYpwVMccc8ixLIhu1l3Gsg4nL4CR
SsphjEyM6IRdl7yDuX4ioG4xopMR22pP5AzBnPVrXFRf3Gc5jiFUjlOm3roF9BWFLO5fAl1x
0LX8TPqVP5d57/8ALWYcfcnKxxxxT5HZ4wrKGQ7j2+wD20I8XJOR+5BIrTyIQEVCNZRICfba
oMTIzpvuJHklmzcPSUgKbkOeimsmKSTMMEETHPyGl2TeV3uhLpqdyi5rLgjMksEEjnHnkO5r
epeTq1Jn/cZTs8qTmCNrwNuNg20jt1t60vJnMSRMiZMXMgKPti8mqtI/RtBftqXjfuWyII9g
TI1G5HUEFQSel9K4yTCyJlWS15sl9FIOhLkdotXLZM/KqiQZKq+GemQT/qqfawWsnK5TKP2E
mOxwjE3iWSZfpZj7tv5ayM3ccTl8Qg4TKdhIJtcfGsHLinX+9ttky2V9zSK+pZ09CKmjbJOF
vjMhkBZBIUF9rFbe6pYsmUKGiZopgbhTf6h9WlYuFjclH9rnBX8sybxHf6tprCyYyXTj125M
7X/VcjtdrabfyrXB8kZguDmgHLyI+iupubfOv7jiPP4ZSHeZ2ViVPQgADQ1Essox4smIS42T
YtCbjRWYextLU0kz78yFxaFrGMqfX+BrkshZUjfFSzIBZemmvpUqyzs1pP8At8ewNzbUg1xn
IxohJAeeJSQzGP8AMK5TMlePDyMqT7qPzfkUaKrehb0rHyCj+F9JRL1v07flTx4uEsGJG6+U
IvuY6BrmsbCyeP8ABxUTK0OUg0Z/mfnS48DIeLyJlx1Ldp3tqP8AGpEnQvh4khx5O7ciSflt
frUeUZnkw2VCUUkpuNja3TSsNRKkuHJChw5Q24NGw9R9LDpXM5klpO9OORToAZPcf8KT7hwy
ww7YvCoui27enca8jzr42j3MEW8rWX+pGpA2kW7qIx8lpjMBsnnVUjl1/wBRQLAr7fzUQ7sr
RXSzfqMhOm2b88Z+lqMhLGaMKHI6xk6bLn3xN8aZBjBEY7hihuxx6mNvpkFYMuQRNj72RJiL
TKQdRIp/LUacQg8iXORkEbY306AH/fWMgwFiMK7ciItuMpJ916zj9kjmaMqm/Xx3PUD4iikO
I+ckynYiLeRCNbrf/bUeLlRHEkzM/wC4mxHUb7KhttcabTerCMuWY9qk7VrxhSSptZmI0t/h
UsBPYma0ahiSqqUU+46da+9yPJDlwYONFLjncqugXtkht9LdaMELnayXRmcjU/Eki1PcyAXG
+0j6/wCBrDyYg0xDOFRiWL3c6a3rMTIQY8mQ5eQbSoi3HUWHt9KxuP5DAV+ejiCYeCSLLCxL
LLOy6quuiN3P/LW/l8l8mOwRVuViVQb7URe1QtRnfqiBBAPadflUYkhijZRHGzxjbtRBtG35
moPumfmuDgUbYZSFkikUfmADSeP+b3VHlpkpl8VyWRDL5ANimTad0JTTYysFXb7qaTkZTFxS
8ZLkShOyUSohEKIR9RP/AKaM83IZTOb7mM8m6/QdDWmTlTxod0sizSsQnxOtfp8nlWEi/ptM
91BOhtf1qOHHx417TImYy/rSEoSYwTqVB/LUWQnJ5iDcRu8rjU/xpl/u+X+oe4id7k/40Lc1
mxyoNynzPof8axJwXjndB4p3JLnpoP41BncqkDZXG40mW0+QAkawqpDklSt7XqZP27JPx0GS
zeXNQlZ5lPVV/wCnGf8AxUZcgyTSm93nJYk3+N6V5sZY1dboSh1/A0JOOzZ8GQWIMDnb/FCd
p/CouL/cBiTlY0WPEyreNJwvQfyyH4fVXF4WVBJFjRMCcllsGkjG1UBHoo7a5zmE3yZEeE8k
+OwPiRI07WKggjt6VHPDlQQs4uWSNlFj6XDa0zx5yFhchwpBA/xqLGV8FMiIXfOWN/POpPtm
YPtIH06VJyEkQQcZgJOzjdYs4DkSknc47qjjtjLjEWEJ8mwL6AgtRx4vsxi5R880fjfVkFlO
rW9TXH8dmDFTHyiVkn2ybkVFuLXY0/LYOUOTbbDAuHPcwRgnaXXaQdzVhy5XF4ObDjOCMKQS
LGb6dbnp+FY+HjcJjwY+JGCcd2ITyPowj2gaChxsvHxRw+FpVlSRmZdhAtY/jSZcU0sma1/J
FKLxka6aa6U27jYAXY2ZGkAG09OlRwf2+HyyNtBMr+v8Kg4+bDCyyyiA2le6X0vYioXWVnGG
iyb1NySp2srfIfOsTKhyNrh96xs11vJoTsOg20QuXNnCOP7iRi947kXsq/lrCBzN2LlY3mnu
wKxtf2bb1KbosSHxvEvadg6sFb5VJxfEqeReMsC97IoGo8rr/UK/lpCucUhFz4oFEYS/pci9
JH95JIS7SFpwrkgjpqLmmweaw0zONkt5ZI17kA9rFTrpWGFijyIclGbElUnYBYkD4bqHFy8f
JEqPv+4lSy6H0asPj5MAthyjcmcL2UqdFIHrSceMlocSeRF2XHjuToxPpasmPKylZIpbSo0h
cm4Fn+d649fulmglVjHEuiAMAwuDXHYuDsWYx78yeVrIWHot+grLxI8RosyWaGbEkZy8flXt
ZyNLAih/3QjZoVF4luyNbus3+WpIEB8e26qGtI6DQmJvRxbuX66MYIIaxEzjtmAPskB9rjpu
FEIqxqDZlkt5lLaBJj6g9Eerm6xxaFiLvFf6SOkifGjGF1kXeYEIaKS3rEx9j/KsHwf9z4iW
k8mkgViBtceu340kcEXhOJGIpkK7Cx+Q/wDsqgmw8QPPx53uzkMSG6H52qaeSE+STf5d4uAX
1uB6Uk3HKr5kimOKAi4u4tZh864nHndkHnlMmIQLLMF7u/rb5URIwjUjtC9Db1sOtB1FkOjk
df8AD0qWNtu0524sDuKBkUaip4MtPFkY2NiY8Y2r3RGEMr7l/wDTRd5kjGiu4AYKp+ItctRS
Ny8d7p6bh03FfprBycWYvk47nwYwUsS7OTWZLy2Mn90zI2ihhJDKWcD9U21tGO7/ADVNkTyn
KmkffLkSEs0pPTcSbmtyKwU3CtrYsLEi9Rw8YsW8SeOZ5bhw9r+gbt1rP4jMtHyHFlI2kiuY
2ZhuBFwNLGliRlEysGQPoHAPcbmyj+NZD5OMZ+O5CcFkdrRwSq3ZPYaWXo/8lZmdBhjLzo4J
XaMAyRi6P4je9vaNy37aDqvs9yXG65+HxoR48hR3v90T0Zfyj/L9VKwN5WnQAkdx7wOv5flW
Lh+OHZhytJDkv26GI7iW/Kvt21tLh1BuwbQXvc7TW3xgo5IdbDQfGnGwKTYq7Ekj/fWA0Baa
PHjRWCkq24sNVJH0gVDw0svkOJCr5eRFbxtG9ii207urP/y0IgCR7kNiLiwOvWoow4QSuitu
a/VraD1rJ5DEXNZ8dVc5czs0Fy4HjsRtW9+2kVmA3e1x11pfJdkvtVh7gR0IHWk/bvK5Uzy4
BORiliAHhY23N6mRD9X5a/cs2PzBjccXPJlY8ymR5IAjC4c/+H+WoX8YTcgtc2W1rXrbu2yn
tBXqR0sa7UAZFPb0DA3+NcjjvM4+44XHkaxUoQyqNoGvwrobsqLuvptHpSxByBe+9mBAT1Ws
BpWAiDyGWTSwjCG5HytUmTFj/abnxmxnjNvMu8WLat+NTp7ym1jYk9tr6U6FzdmG1bE6WoBW
IH2Uov0PVakMKLJnrdpzICXAIJBQ3+VMqtZ2c7VJte5Nx8qBuscxC22ahQD6EVgFE3tHkL3X
u7Hr1Pwrj83Dm8GT4oS0Ra4k3KCwdL2I17qk5PBy1fLHZkzgWsH6ReM+wE/VTx8RyBjy5UE2
WmQzC6ot2RVOmyiYQMiVr+JQNq7joO35VLxGHKXNwvJZiHUn/oof/XTCE7OoEZB1vpeirgBE
PQGwP8KZVPka22Mm19dNDQk2jeB4mY6gDoG/Go8Xe68bKdOtopT7XX4Kze6o8gcijY0pCy4b
aFCD+Hq1YyR55kxmkaCfjNgCqyXO4SetYx8xjRG2SY5Ulhr12/V8qlGDljNkyQZHmyVMbxlf
oINQZPHSzS5AVXyYMhnEUaAdzRse06/CsX+xvHLhTRAzSO5eVJwe/tPsWp5Wyf8A7Yzyp4It
hYhYvS/pvqJYnCgXjfaA6pt+ofnY+tSPE4UOtwsa7b/ONj7G/OtF2lVhMANr6RS+hVv+lJ8/
zVtZVYKAl5haVgDrFN6f5HoreVFiswce9Sde8a7l/moAoEEvf4h/SkPxiceySuJ+1DTSyNIk
j2tuWPXbIPiPjWNfHQxL+o/IhbOpOni/mArjcnC44NFKHSNUFpMm2pLhj6elZks6HcAyDFkS
5UgWO4AfTUMcCSPMrixiG1i59oufprjxkAQzOk7uI1DoikhO9h9VY+HvMYmdYUk27tpJ+FRZ
o/cGHCJ0VwjwSttB9CR1rNjk5bCn87byywSqoBXb0PrTctByfHzxLixpMkvlil/7WPbuHa4O
5RUGLh44yc/JG1Iidqj8T0063NRy+PAheZSzRNlqSoHtu22x3fy1hHllwBmR+SJsZD5iiFiV
mEi9rPbS1qz+a5DAjl4LjsHZhczGwMbXId1khUl1keQ+Nbr9NM4HhVOsVz1+VNikBY3kvvez
BGNgWVR3X+NRZkOLNkxy5MpdFB3SRgBfKL2uPlXO8tkTYfF8byTBoFnZpMhBGoQB44xbvtu/
qdtPNk/uTBikQMIUjglYsbdl23DZr8mp8rM4scxxEalWyuMcyspOoaWGwmRfzdlZ+NyOesLP
hTY6TbrMUxkbyAbvrVGUgUs99k+Qb40co7liH+sP859l/wDNX2XB4MWRkKnllZ5ViiUj6iz3
935ag8+Px6wLPFJIy5qWADXbTb6fAVNxeNn4ci3LrdWQv2keMvqyqT9X/kqPL5vHwlwZJhjx
NiZJlIZgxA2lVboOtSYH7dxY8rJw4/Pk+eZYO1m2izNoTW5eMwt/XY2dCGWx6dLGoVlmhjhj
CqVjJsF269Bqb1Lkc/jiBeWmmlwZIpVnikghKqAduqMq7Oxq3lBtvdthtb00rGQ7ijTRLvPV
e8db6Wr9x4IYtgTCOGSORSSp8g1S316VDNhft7k8uCUKRkR4k3jItpZiAKWTP4HksKFR3ZEm
JL4gPmwU2I+dcfPj5Uckm6SDIiNlYxMNvQ2bQ27dtfu5IskQ5EXEzGFSm5SiqzOLgqe49tKX
cFBGAym4UC2gJ/Gk4ng8cZnIsjSJj7lS6pa5DOVWoVP7fBkItJ58mBQD8m3msjCx/FlZ8fHx
Y8eMsi+RnUKGRbkJprruqPN5Tg8jAwVkXGbJmClGmftUEoze4iw+mpTwOEmX9oyx5LNLHF4y
4uujFd3SoDyHEpiYUMchlzHliaG5QhV7GLNc/wAtA8Hx82fn4smOJ8KAF3ljDd5jT+W+7b+W
kk5ThszhIJ+yNsvHeISOBcqrEWLU7cJxmdyKxHbN9nA84RvgzKLA1vyeHysTH+xkZszMibHj
Du67Y7te7W91NtfFGVsdUjDkkkggDcVHWpMbl+Nmws2MMXw8qJo32kkBwGHch+ll7afDwIGy
s7JRhBx8SF5WEQ3sQEB6WrjGPBZ+OI51YyyQSJGANe5mAt0qDDijxm5Cd9uYzsLDHv8A01kI
Nm+NqeOLIL5/lEi4iuI8eT02yer7V9t6PJGY/wByxQfNDa0aoTbatr/76x+ZlWBY2xTl4cMW
4m6R7rPf50JJtHnZpZvzF5DckA/OtkgZmAIDg2H/AN3yrDWMLJMMiJFVwLNdxZSPnUbcHjpn
ZKTQyLghY8eRbkh9r9qhEB1q8WLgmT1iOYunxUnZa9F5+EeWG1j9jMuV/sTu/wBlRHKL4xjf
x5czowLSQabDcDu/NSTYriOWCRp5owwdWZ+l/heuJw8aUqZY0myBIdQ6alYzUeZHF44sqIrM
b6bhpXER4kwbCxVT7iKEgtt677+oX8tLOohhx2CCXIjUKXVbAyFR60bZZnOV3YORFFdNgFy3
+ZaiSKWMRY5I2w2bab6lLjU/G9ZDeYhiosgS0TjpusOjoetqLCRJHkUL5vZHIw9JFNwv5aZl
eFYVFmdyRILf6coIO5fyvQI8gZLMirZmhv6/zxmmO2zS2bwA2WQj64j7RIPVax1yQ2Xyjzum
Eydo2OBv8i/nWpMXJxZVwo2VxIRdG06XHwNcRZ5VjRGfEyfRUHxB9wvXLY+IPucwJJ924FyU
b3OKiMcpQmRV3E7QDfQk1D9yTGVxCZNrB4RE5IDC3Vm1ri1SIsPNG6IQQ0gX1rDjBCgwq6xj
8Pj6VcdZNGYam3poayCis0kkUgCj3ewgWB+NcbiTb0lRZ5JWOhQxg2uBpSo7oy+JQrhr7RbV
RQ3Fk0A22vsX+Omtc0Y2KIz44Yj6FadbkWFOyaoSCNxGtYvE8esr81mSIFdLGGLFsfLJLpuu
ptsqDjuKLGDHi8Uk8hvIzHUm56DcelKF1JuVF+tvwoM0R8bn0Bvc/wC6vJGxjkUWjU/C3xrI
w5sPHSCRJDG8cao3ndSA+5Qttze7/wA1SjkbtycMjQ5cTLsaFojs8ez6dtu0flrLQEKdvQaK
VKHr160WVuxTt8S2IBvqx0rxvGxtYJMF6k9LW9F+dcdEEKibkgo3G27bE5uK5hotyx/bRpM/
UghzYfhStYSBR1XQ2Pwo2ZQb6p8Afia/aeMYX8m3OKNoEa5iFgb/AC+FKQdFuXGu240AIrB4
fjIvJmTOs0rOD44YFILTyN9Kj6fzVJjYZEkbOXmyXVS0kh+o6W9O1fbTR+V5JNu5RchfwFrC
vIGMLgfqKX0On49axczl+ExMzKxJBNjZwTxyKy/zx2Lfg3bXNywyCXhs3AyIgGQboXZf6bsP
QgnxtUKoD4bXY3IJN7ANWKSvlY4c6JKoJK3ZQL6UC9zOpK7ybHaGP4/7qcJ+nIWN5R1JPwJF
EttSJ+TxEQKdTtYt3f4V+4iAx8s0ZEYubFFa1qBsTY3udALa61594Zm0uo6W9D66V+24ZHu7
chLtBbraLprWQBaE/fzNdjYknbpet87urA+0k2v06UdQX1sT2jr6g6/xr9tQtFulGDlOJlIV
gVkUkanuXTpXDSB7ssWTZQNCWiIOo+FOwkJJPsJIvr86IJDlDcjqdfiab9NgoXQH016ipmzJ
Y5sCaVt8UAPlEQbt3n8OtqmfJ8iJHgzf2+ScEWTaRYXpRYMdoP6fUWHxNEu6JsG7cxsunXr6
1x37u/cSLjYkWyfieO2gS5DIOyeVTpHHfvUe56ZixDILuegHxv8AhTsJRDJkXdWGhIOgNiaE
uOdzj+ptOp26enS9Pi5GMjQSA+SIACzHqQQB3fOpmhyzZWBhEpCq6A+xre+QfOsd8yeaDElK
FpJHs5cDVVK+xWNBMXLMqMhf7JnL+GwG3qT7qxeR47k5UyJz/wBxx7SaW9TtHpcViOs4XCdd
019ZB+aNQOvyoR8cxfEN2EUoLNFfQ3tpc/y0jI7eYsRFJEwjVjfUJf6ttOSt08WrHt7lb1va
0i+v5qmdRIzPYySKgYWUW2SoCbgj1pmhkaOXGYh8fb+pCT0szauhHo26gz3ZlXcGjI3xk9TH
/wBRPzLVrIwmGutoZyPyn/RmFcbBA5UI0jlXFpVAFu4jU/jURy5Gm45VDOga7Aeha9RHj5ds
iApBIW/pxn0+GtZb8fkJFmxpImYzWPkUe6xt61HuDK4v5/y/ylawczJDvNm4LrG7P2siGwvc
6WvXFZBlLPjG4Z+5WAQjb+NYrKQFeJbjaQRp0A9KImuPQuDYWA0GtP3mJpI3W3r7CL1xBw8s
tGPJC0jbhKz3IMe03O3S+6mOw7rAhAeltbW/GlZrIdAe0gj4A2+NcwTIcdnbHSSRY/Ke6UDa
FPx/NWR5mQJttHrqWXp/jU3PSjx8hzIUKZBYRQDVdqn43NRqTuIJA01BA6n8Kz8wK5kxsWbI
i269yIzdvXuuKxET9wZs68nPHHmxysHVkItuVbdjKPyUiq9yYwA+t/b7vT8aMaNdkAUMRZb+
h61xf7xxkCTcq64fLyouhmRLxS2Hq6Ao/wDkrNyZF32VllQHTWPTofxqxRY1W4RTcn4gkL0r
x+QFgLtYafx10vXDkysDHyJvHbRrwuNdPSv3A8cgGIsUAWP80ndre3Stvx/9Xr1pd9jIr7Sv
pr8SPQV+1wjlB488xDbfuUxknT8PjUrsC0SLuIAN2uNFrElmxwnOc2i5nLTPfeobWHHFr9qI
f/FuoMqhdbEEkWH/AN3SuFj47LnwTmciBlTYzmOUxxxMwUMpBtuI6Vyk/JZc2ZNBkbFaeRpD
s9PcfnR8YPmGqqTYAfwuK5XhseyZOfiSwQF1uvkZe2/T1HWlx54zFkQM0OWNS8cidrKR66in
jILE4bGFylrDegqXx37Xs19LkaEWoohFh2t6WBGlhWwlm8PLYik2sAbOdNK512Ys6TIFW38p
+FhQXdvLHeoOn+2ggUqEYdovY216/Gv22ii7NnygSk22/pD09d1SrKzbWzZrSNqFIK/ClKNe
xurWuTprc0XmDSNH1FrenpX7bxxAwC4OSzP49p0kBK7zoLgVxMeNGGibGyn8JN7ARnu3GrN3
KQTYjdtPztTpdWO0bFYWtSq9kJ6lddKb77HhbEeRjkyYqv5FjDdlgTru0vU55HGkKphO2Abf
1IGTTpfpURdN0kiDYoOgBGhNHkuRxhmcTxK+XwHWOfLBsm4escfut9VM+QtpFOoI/wALW+kV
NALFlADXBsb661hQ4OaMbFxuKWbHg2bv1JHcOWufktq4tpX3yZGNE8pXtJd0BJArddu0kA9N
TprUmPNGuSJASvkFwGtpb+NYmzFVsppNrQTErGoU2J/hWQM3AWKWQpHFkoxtMAvaI7/CuHjn
4yBsFQkD5UDXm8kmhElvpN+1qwuHkRcaWCSSXCzGG4TRE+1wNbioII5IGbkmBWKH/pgXMlyB
YfKgskckwUKHjUKqy/NEuLf56lPjdfLEOyQ+4KbbNNOz4/VRkiYRyx2ZZ3YKoIFtrAgD/Gg+
RLGmSgLCHYN8S/UzMv8AUVqREG2OMbofGO5Ln3wn6/51pmVVndx3Khsku35H2SVi3hbIykDn
e9gyQsLlGt9S1kcfjYyJO6sJJXbpF1tY/VRPH40eRLsKtAQdVGtx86kn4uCQMxd8vW+r+5f8
tMdolAYkL63t0Fqgz8jGk8vHSKYhINGhn7XA+SttNcdiykbg5fUaKVU3B+NY8jMHjeNQ8vsu
LdflR2sBELbmtcFfkaV37WTcWubqVAN/9lY0sMSiRst3gdB2KrSG9x63rcFMjFR7NPl8dKsy
3RWDbST/AI//AErlEKMYky8HftNmS8w1YnrXDY3LxJJgZvIQJkxm6q0YkF72uBcdaaLHYQAF
QqAXRVXRQtrD20XdvJK/Y7A9T8hXLM91lODkBG3bWF4mtr9NcFK0SM3mWyONykOCL+lRlDbZ
GqMpF+gFrH412nqD0OmnqPxOlc9sYpNiRR5uObAhWglW4/5lZlNZs4iVJJVW8Ubdq/pkWAP4
U7WL7b7B0+dIVJjkdgtrX19d3p6VxJBVoxyQEsRFiwML21HwNc7JEt47xqyn6VUNa1K25lIJ
utr3HxFdduzXaddx/H8a/askg/SEOW20NsO9mjXoPhXBcOUvHkZIlyk6HwQje9/xAtTRqdoG
kfysLW/hX6qWDGxU6m4+Y9K/bc9zsi5CRdgGtnhPqLfCuaiKqsOPkRl9mouVJve/QUQFAt36
eqnX+NKw122K+tviPjXMRx/p4+csXIxG3rkJd7X/APdD0LC5bGYo5FiBvT/7rVIz3Vt7EqNd
N3pcfxpWMiMHYqWNtRbpuFqKglUHJ4gufQ9/SudIG2QzJtj+RB1PyrxeQPINWa1hcm/aKXaw
VdBa1gT86/a7uN0a58wYG/uaIbSPkLU8RV9/305ckaalTpSMCVRDc2BPUaXq6rucaAjob1+2
S5eWEYWVIyFrAN5AL29a4N8Zm2tFlNLbQePxG97/ADpnitskJHdfr8q7nDlPZ8Rf0PxoSDvY
f4C3pTiLMkBadVYXuV3Hd106VxeceQaeGfH8YxZQLgINrjS42N0qFP7XjRo7KkjBFsvkNt1v
hrWfjpHFG0UohVYECDag0Nh8b1166m+lMQCu73r0v6VOFIDRcLj7AzW+tvT+NcQpUq6YcDhy
Bo2wW1olo1YFvb6fEmixbYAdoQdP4UkyQHxxTNAY3YEMzkgG/prXGgm8WC77xIocsbar+FYu
Nxq/b4cbB53ksWKod2xPh8qx85IU8cFxjQSDegRuqsBa7fzVjTIH/wC2RpcOKKMApGp7iepI
FvWlEjNJjqAqqoCm9rbVJI2sD8u6mIYNuQiQG8fcG0Lp9DbfrTten3SFy4EZGhUa271I1qOJ
MspGiuFxfCDqQe6OWwbaPy1FDGXKkExKB9Xq0DaWPxU05MiouiSMiizfKZPch/nFcJtxzJaW
S0Tm7yAfQG+tRRmz8COGESlt8IVWG7put6CnHGZIW8Z3zKt5FsOm0/m/NWThxZZwZdsjZEhN
lYp6GnyI2DfqFPGOrae5awkz4JeSwM+MLBBIDYhztKfitYeOsAy8J52ME8fdsDgnZN6qy/8A
mrFhdlkKqFkUkC9hYiwpYlFo3NlW4Fj6Ai9FZdFVWLEH0t8K48MSsSZU7uZWsBErlrnoDSmI
33ACMrY3v0P4VGGfW1mYkXv8LVyJ2kMuZggbl7mAm66e6uJ47JE2C8vIY6zRyoUlUSMCktnH
TabrTYeRI80kJCfc7R+oPzELoP4VHazRx9yR3sSR6j41ySZDBVlxpiXHVYmjINr9ba1xkalm
8U6eFmvqtza1/wDdULF2JkiS4+nQD09DRXrERdSNRcelfuhW6pxeQbAH6QD/ALxU0scbRtsR
G7TbcI26UHdTZjckA2b8aMUR3x2LBgdReuISXGDvNyVldybx7ImJZfjcaVzvilWNW2nxNYs5
AIFv99HebsPag1J/+gpZJTYP1UHcAT6Gv2rHYHbj5ht8i6WsK42SS7P9pKyBfTcQi/jpTrft
DEFbdR8jRW9gfrv6/LrX7fgVSzPyRO/UkBYT+PW9fuCU7SnniEijTcSrel9BSuygqV9wte3/
ANKaYH3alCLhAP8ACsNXFwOKg8bAXBG9/wCNBwy+aPFdTG24D3LqDb/ZTOLoylv1NA20HoL+
lKAe1zuRTop3df8Ad6UUjCuq8pidOn11+5PNZSZ4gSCCL2a96SRSFAuQot/vtQZgoLahWvY1
+13Y7QnITBQdR3RC1bshex8zI8ZNx0cdKvE4AY2e+pt/93xoMFuvQhepNftTbZl+wytsBHdu
8o1v8qwFgmvF9nkLNCRZh2gnQ/zfClYx7lud+30Fb1aR+m0CxF/hegXDB21KtYdfh8qTNy8m
OfAdiqeEkoCxI3XPUjpXFYzpE2RyMAlxoA1lRALgPfoWGtZCGGFTC64szMwUIxfZdQLFiPpr
Kjz5hJJ5FVXjUi6qoUXF+ptW49zg9luv8bUANHfVW9yj5npWddd7x8Rj9y6bSWOuvWuMi9Bh
wKCwtfsFLvQbSbWA1v8AhTfpiwICbdT/ABqLLS8+FLkCWRZBdlYP39Ph6V93x0hyIpcoyku1
22souu0/TQMWITxnSaO/6l2XXb8LNqKxExcGHHcRB/uXKuzMhsqkdLfmqLIjlfCzMXWHHQBI
jE4sRcWZlP5aMYnEi30V1sL9dra9v+eiAP1TFZJDc2Ba4VyNHS+qPUoi8m9VUF0UE/HUH3VG
fLkyQRq26GPx7d1v9JhqGH5TSrYl5gWClwASB/p/kf4ii7uiExhd5X9VPS0yj3J/NWPnxSgZ
ceanjkdb7Va4Ijv9LVNDJky5EmawaSKS/t62HwrIm45jHkn9M9uthqRrXmdVLyvva2vr3A/j
TDHBHke4UaFb+gvSZCSTpMJgmORchX9Ctr61DxOQ88vOZhdMtydvhdR2hz18jn4Visr3k2KZ
C1msfquet6QlVEovcWuTf1HzpIy17q19OpsdLioLkGTdkXN7LYu3utUa7QSqKVsNLWsSPhRL
pqCTu0FiRrp+FZZyJXRnz8FMVk0YuJt5Ufgis2tYPKcnkPnZ0E+OkczN3FITZEaw91vqrDke
8ck8YkddWG86t8dPlTbF1Q7w3tBt1uf+Fc28KlnTAyWSLqbiJraf7r1wBypGT/uA7OLDXaSl
wfpJqImx3RhgfW5AH4U7KpNwWI9N3w/wr9zl5hHv4rIG99FXs9T+NSRshLuEZw/qPEe4Wpy0
jOAbCKw7b6HX1pjENOu4sevwvauCCTBYv7kwkK2ubwtbS341z2XI5ZYjHGQSSbWawpdpAHqA
BYWHxNakEfUD/wDQ+v4V+3CqkuuJlpFrYXMi/DrpWI/Xbh7XRgSAodbWtRdn2bWYAHQNra1z
QC6Nf8Bf+FftzezeT+4SjduPbeK/yrn4WRiDJAxe4s3a3QdaG1NqpoTc31+NMrlmuLkXsdv8
P+FQM1rS8VjPFZiWGx3W230FZJ3lViwJJALDuYOmmoPSovIpnSa7RyxLZFA6Xuf91G9210Vt
NtunzApwZV7uVxL7GP8APpp61+408pAyMpT4SlmCopG7cetAIASNHL3OnzoNOiAWARVuTav2
skDspl5CawQFt36IuG/x60w7bRZmTt2NvXUg9p/jUSupW+t2Av8Aia2XZ4j+Wy2I6kV+2ZWd
C/2uTsnN91lddOuo1qBPt1ylmwZQgfteM2Us46fD/wANbQqdLa9bf8aIeG8baF4eo+ZA1FqP
lfcoRir+llG7/Gp+M5PKkz/27mZLyT4kurQFpCfJCeosTu2e1qxYMKY5mZHGF4qSIDcIitxs
P+X41lZMMDnMwpQctmuHExbrYn3X61kYks8651t8gsraAXvqCNFo81FlY8mMknieJkG+17bi
ABp/Gn4/JEc2TAoadUiLKtwDqR661nc5ireGbDhgUFDHbw+8kEk2ua44SMEC40N7Dp2Dpem8
e697sovf/hXZoze3W5v/APWuORgftOQldpZr929dWUKQCv8AGoGy5GXAdWOI5I3bhrZvjanU
5EaYeOqZckhHbIpb2df8ammkCTcDmxy7EVv1YJW9lr69rD/w0kkGR58aMgqjgI6FLWufW+tM
YcdTECY4w3T4eNyfo+DV2xGHYjKEsVaM9Sp9GjbqjVI7GULGhPYfab/D/bWOYyAbWkWJLhri
/k3A+/4rUMUMIldixyICSG2D1jb8wolnCnYBHMQCwXp48j+X51xmTOAYY5AZIQd0Z/mj9Nan
ix8b7UGfeGYEyk20uT0FLkYOKeRlSBt8SjaYmbS5J0ao0xcUSZru94WF7fmNvlWRiNGrxQgz
ZZBsqoou1S5sTNjwySOvGY6rdfM+i2c/k91f3Fsh58zf55ZJjeRnB3Fr/OsaFFEjhQ8L9C6N
qdDruVu01Ze0KRuVrA/xpRIrOCrA3GtiprCEV5FbImiQJbfcsR0vfS1Kt2ICKoLX0NuhsBRQ
ptbtD/Gx106/hXG/tLFkK4/F45z89T0fInG2JR/kj7v+euNFwj/dwt5TqWu3TX4fhWFAwAlZ
Fsg6aEkkG9OyN22vtOg2jr/srmTAnkb+35QQWNzeJtPiTXBgtZ0ZVPqBZDYG+t6hBPcI1W/W
2gpioJZR6HaSfjX7q32AficnqL7f0ybfOiYtFRELG9rr4mA09b0TIoZlbRbf4f7K2AERkaoT
cD51+3WUnfHyZZCp0A8LBv8AGuZLSAyzbWuFNgAG9enrRDlSRbcyi9j8f8aue5x3bTbQf/hr
9uRrZCMTJmt0Osqj/hWIFusZxSHkPTR1a3pQ3CwU2231I+VMNNdbH6fxr9sQvHcyZ03lYDQF
Yjb+Nc9LIWjxUnjSOcG5ZwGZgdb6bl/8VAxgh0G1067rH/fRI7dq6DQ2P+PSoJEYtkzcRjrO
SBZQJH22+HzqLL3BIftpInAOjklTYjWmaNTDGZGMuK7blWzHWK3x607i5XoWPXX4mroWXycv
hvKVIJO7fu239a58xJL4klCxvMVPUH3BdA1bDGS8g2sLX6DrSRooYDr/AA/31+04lLKzchOQ
doPSJe0m4tfdSO8Sxrk52S0aA7htDAdf4UQXALg7QxsRb4mlhd9ryCysAdvTWxt/xr9qQwlW
kOLmAvtUy2DL7b9L19kIPNJyHGMv3PVojGwa5P5X9p/5afwk7jow6gfOgx7iNA+g0+Y0vU0d
yrSRsLG+hKkXp2urBWa9/WzEVHi4l5c/jspGxPUmCTXYfkvetcjkQx/brlSk5EbG4MgftAt6
i1PFPHFjcxFCUyHuPC8JS9uv9SxrPmlIXFSQLBAV7pJidFAvU8+U21528k6oLEFje38KyUjI
VJk8LXGoV2AuPnWKu7ekUEUYkJsdEGoplcX2CxIGtvxpSig7O4AaGw19eprCzF5CbMx8ucpM
JW2yRAuAw2C2xfT+ao+NzZ2fjQodGYkCNmFliB+Gl6kwmznnw4MRZcOFHCEXY3XcL7qXKx0l
nxUQywrNtPiyLEDf0DhTWFn5qPl57iReQsmwb3/pnxrbcPTdRCruY3GyxUDr2G41/Gi0bSxJ
sCPHMNzHXRDb/TX0anYs5ZYTsKalCp9wb6lH5WrxlghmCyLHGO0af11N/wDxJUcalWVrlo7l
n/zxH+b4V5DMVVgFWRlBIF/6c/xX+asLFjlOJMk7TLBIu5bJqwX+Q9u2s7lsieI40TjdHbaX
12rtFSzYuUIo0iBy1dNykE6a6U8GBKn9xZ5pIp10TaRc3GuljXJMP1ikMp5R4CNnjII1Y/C3
Sv2/gTBjx0UEuThq1tsjFtjOfi49tLuINvQaW/wpJod+Rib7yxXvtv1KA9Abd1DO4+TyEgM8
J7XRl63X5NTPFcPEAwb106Xp+cw/25gRc1ct/cI4trB2Hcyj2q/xZRThy219WA01H4U2JHG2
RyFwFxx0G4gB3ZrKF1+NchHyzK+U0EEitcGyOlwpt8CTpXDItrPmQqSwuBdx66VHAn6wx+1J
CBdiOvxPrUiuvkUA7VU2Ja3p/jXMtABFkLx+S0TubqGELEE2PxriWSNXDOjspBZj2nUXqNZk
O4oqsAb62+qkUC6k6EH4G9jWbx2dEZsXOhfHyYVNiY5Rtddw6XB61nycN/cWifJmUS5lmgSC
G6pjqSd+9SfdavZ6np0vTSexybgAnr6i2vWuAicxxr/c2LB+rAQMbKP461yTxAxqdCr23Nf5
0CbKluwa6/4VodhN7n4a6HWuLkDXycbjpCYrgDxvPbeNdTu7axIl7gcY7ka+neuv40QGurMx
YnqDf/hW5O0a63sdTqa/a5dnEo5KUKp0/wBAk3+NxXNIs6PEmUN0SE7VZgeoHroO6ru1tult
ST/MTTbmVluAqdoANtBf0P8ACsRZAAjcXCqaattd/q9ajFtw+2c7Cf5l7r0XKuslyPJe6kfO
iBY2ubdOo6g+lR/pk25TEN111Cyam1c3DGBNBJMsjygE7dD8fjV2cbF1Khei+tulOBFu2kdx
Frg9LWr9rFPGkRzJwbqD/pqO2sZRKWJzsvtP0HyDtFOGa+2xJI/41HqxG3SMajXS+tftbHZA
WXEynMiD9WzuBtHwU2rEYzjHSTElQKOrjQhDe/wvSy3AQ3sV63v8aG57C47T9X+30oPHfalw
VIuakMWRymPNK7SEjJQorOSxCoY9oW59tZEz8sMniMnDKJMitj5cOUsitHINpaNrDdqP/DXi
zV+5w5EKxchENqTO2p8g/wBOb/ytQxBkHJlkxhMY1tYbRqBIerLUmLj7hg8T+jHc3Vp+kj6a
Hb7BSgfrEjqmlz8/wrG4eJSMVHGTzGXbSLGjINr9N8h7EpgilUUAIBqNoFhpS2diF6J0Jt8b
Vk5zbrQxtc7Sbbhb/jSx5UTu0ugGqlg57bGk4gPK+GswDROxkH6gUGzn6rGsjjPDNPHgCXxx
xnbIUK7o9R11rFxkxmyI1Y/cQhhGSl7asbWINZ2PKoSfHmRI45XG9IkIdO5bbib61JJsfJSx
AdSFufwuNKGyaSMbdJptSmpvG9+qfCpXLD2XYxjusNQwB0ZL+6lK5HjR1VlSJLptP+oLjT+a
OgnxBMaIQjf54W/N/JSN9IQocoa7vgsyen81cfBxcu3NWNjDFJqo/Mqt6x6dtTzc2QuAsgRV
i2lWe+ltb9abCwME5t0vlxyfp9v09x6V5oIpJMuJ5VkifVVB+kkfStc1iQYiJLye+KbHW5Cq
wvdbH4NuvX7dhjg2TY2Nkos737lMvtH06Ut1IJBC2Itcdabj+PJGKCDnZYAtHcaLUPFYEIVY
U75vVmOpJ+o91ZOTEBJPHC8ixdAxRSQvxs1rVh8Rnftj7UZLhciaCZj4gfXaVBYfHupZCf0g
NWPpf53p4ZSLuAY5xbcpHTafx+muWw8mYTyxxwWkJJaxiG3df2n5Vwc6R+V4s+ELEbHyOXso
t/vqIKTdQS6sNrbmuWFvp1NK6AXXoCfle17Vzii9v7dlXS9gf0W9eoBrhPCu4nXYTYKAhLH+
FK6MCGVd1tR6a3pkubEevQ/P/wCtKzHv9bf/AEqbGyYMhMnHnmMiQxghlMjbWuSLGxqNYzvS
VQ6C49p1vehGQw03E+o+dcBkB186ck5RZNGZfCwbavy7da5JgpE3kKhibkDToCdP81JvJcR9
rkEE3qU9QD2g69B/ur9tOWEbjAyCrbbk3ltb1tUUZkKyJhyyK1wNVdNKJlACC7WX43oKuoJ0
Hw0vpbrTZXO8bDysfHsJoopV3tE7MF3x/B1vWdJjYDcZHDBAkmPLGIWaTuO51X8wPuNMNoYk
hmLDcATa203pxKgKak309bf83SuLx5Aohx+M8sWl3d5ZSCrG/tAQEUtwbDGYkgC4JdfUUd8W
0rcFOhIGlxakYPuU3sp62+GlIyoYWblcNiG/BwDp/wAa/cO9oxukXQ6G5DXIFRq12HRPGQbf
jepZnI7ARdegHpbT1r9qhZSpGVkMvoTdFuDYGkG4SuuZklkGjIWcG9BrhwdV10YetKvU9QR8
PhXCsrbJP7dMCCdu4eXQaamsOFgZZlxZPG5sABYE/jTOu7u6qP8AhehujVx7TcaD8KMOgkBt
u6aDQEU2HxRbMhikaHIzYiDGjLf3j3gEiytburrdW0IIt/GpcaWMT40qlJI3PbY//dpUj4cz
S43IMIuJJ1k8rX3xk/CNe6/1UBcrtuHXoxa+v8b00ji/cAIl1kZvpVfmahhyorcvyhGZy5vq
hYfpY4P5Yk/8+6rBrsdRuOoraCCzfV8/WpuIx4o54/AfvJHOiGQWUaetcbFI6Tnj3IRnXUqb
WufW301NlMjzztkRmHGjjI27NbbR9TWqXksbGmfkVjaNscx2MYHQ7NDeO/1VD9krHk2dveBb
c197ODZe3WsjGkiH95je+SzsNsgUAqdw06UzoolYdqLr43U9dwBuN1IWMg3L41Ypojf9JhbW
P+amEYYyxx96oAGjN+q/ni/CowJI1jJWQvHqt26S9OpP0VHHeJhcusHVW1PfG35v5alLZJs6
7VmRLXJ02Tr9J/mrC5PHx3LIjYsME7WIcrqVP/S+FcfByESFZZHcmMjaHTpcAn0N6eVcc5mX
lJ+qt7KVUWUi3wtTfawGTKyvKs0DEKAVB1v8BWflQr4eUcSHKvYKI4070G7+UV+3EkG1FXJR
CNL3cEknr60NEYRr0vZiPTSsbJisM3JDNLJ+ZnUMxIv6e2mO4kbbIik6i+n+JrOZtC2LMDbW
36bf/dpXEiVTLHIjRupuxJZCAflUaKtmKrvDaaf8bUtl3G/pc7TXF/vCBWvnkcdygA7Q8Skw
SH5sgZP+WuFzUjWY4+dDIY3Nie6w23qLIacSRzJvLqNp1PW38KHpICNW0B/wvXLRKoZpcLJQ
AmwuYm0JrhbSCPVl7/btCNcX+JrH27URYUNvWwUUA6lVtdT8/lTSAfPd/G/WppEkfM5XJmaR
lNl/SY+g9fT6qj4fOikgYyMuLOx7Qx7vGfx6rV9CDo4PUWrjI5OUk4wcZkSypKkKzbzIoUqw
crawFZWNj583J5WbJ5ZcmdVQKCANiKultNaYLZVF9fS56/hrRiPpe5HQg/H+PrXAKu5ocfjp
pCq633Tbbm34Ct/jMm/DKRyDSzGRQw1/CmZnuosfwNBi3bYBfXU/4Vk4ksYMU8TpMrCwKsLG
pszxg5E8cUBdT1ix1IS/8xuxakVAe2xWx9Rp/wDprV7svtA0HTX/ADVhaB//ALVQ9lh/1HFK
TG4ZcXVbmwbethQSZd2wakXuB6GnAFyOlutj8aQ79wTlcTct7m9pO03+Fc606J25wEUoFtNm
qknXr0pU22PUOt7gUWcbEvtQX91/lX7XVoFcHIyba9xJRdoArG228rZE62Ata0nqR1IFeMa6
6E9b06nQ+oGvd1/21wxkKiP+2SEdt2BWY6gn4Vhl5FR1x5DIW0dhaygf7KYqdC1mHqPwogE3
a5a5JtarCUGQ9XA7a4tmCqsjckqyC4aYgHub8PSmcAMQSFufgddL0xuSpB7bnr8qPIdyzft/
NizEtpeOQ+GX/wBYagx7o2JsQQTrre9LzvJAPxfGMGwYrWMk4a+9viFtTMe4r3E/GiSDr7if
Q1LnTL2RW2LoCzH0BrmPuMRZG5Zt/lLd6t0HobisCF/F9zHujZI0DSGzXQn5r+WjlQtaaZ44
2m0QK6EDc4v260mSZoZc2SNy80IJxmVI7DdqNwuO6pDB4czInaYz3LRxtuuW8fqAPprGzJts
Ms//AE+3sQ2Cvru/xpmcMdpIH24HeT8L2t8v5qRFyvMyEqocFHsBfxuP/s62BXVlRiyF7ZCE
6naT7kH5aSXGYwxuFdjGnbKo/wBUqw0sfprc5ZiFZ5Yolt7j2zRfP4rW9iCGTZHlKQC9/wDT
nQ1iScissscc5VMclgAdmqrfXb+Wsd8KCWFopS+ZA0jG8Vx2jX3WrNnXdi8bMt8bysSy26gt
qf4VkZQkMXHJ5pVCkglQB7SuutZj5ayT4pV3w4kN38tiI9xPoDq1ft14huyWTI+4t02Blsv4
3vSqsQGTJLEkYIPRmANYjKixARWv6WB//BVwrBCfffQk6fjep1yLGPwyFyPy7Cdb/KuIaKPY
nnjKoO3QsRYW+VICmzailEU7tSNRegpJW4JZCbf+EVzAsHix5MXIjN9QUnUE6/HdXFRhF8Rz
YC24gKF3dLnSuP2BAqrYBSClgTbUUENg7MSVNr21v16VyUatbfiZHcNB/TYetcT3ePxEsAAW
uSpsNax2dFAkjj8ZHabhR6D/AHUXDkgm3jYeo6kH03fCtrXSP8p/21lQJjZkvKFnikyFjZPH
FuuoDAW7lGlRZGRxmQ2N4vDNiTPuk85teQdPd1H5a2DFmk44GwaZw2RGgFu4/wCoB/4qEmPy
kQjkO1VlPja/+VrUThzJlKVvdGDC17X0p94KoSLOdL260yqNvdtYHQ263+dftwpuUvgzK7X0
2ibQHWoEceGRV7XQHuu4sK69xJGn46Ui7QUAL3OouP4U+VlSpj48QBlmmYKig6XLH0/Giv8A
esFgLaedLC/rofW/SrvyeKrde2VQflYA1DuzYk+/BOOC20SBOpBPXrrWEQwdV4mA7o9esknr
egu7cBjFhf1KspA0osoIZu0KRqbn4Cuy24m7P1Ov+2k8iErLyuKrMpAGiyakkVzMxurR5Soi
g7lICfHo9IzBV9EUXX8elEOd8nXaeg/A1+2OR7PBjTTb2Y9wZlXbYHr0qGNGZpPvMh5WIsFJ
cG2lEt2rYkC3r+FeRfqHf+BHrXBTFQ2O/GTi/qG81v8AjWGY2btwmZh2i6gi/wAaa4s69fmK
KmwsB2Af7DW9b6I1kJINyL+mlcCkgH6snIqoW7ldCddKKCU7FFlmVbte/wCWxoqATb1T1/8A
pX7i44sL5PG5FmI0DLGzqbfioqDFhvFFkIJMtwBaOJPey9LXNYmNgQeDHEasqXDFtNGLD3XF
DYdo/wBppQ3cpOoGlqycaPIC4nHOqtGti8khFmZR+RPqNMHnJkQsVcm4O09pAPxrAyp8gZEe
SScgxjZNFIDbaCOtLj52Y64KHcEl7GYn6XYe0fOsjHzM+bFxIJWOMIe9yC1tPiu2l4/KyZ4I
shtuJlxEKykG4Z7+hUa1LFi5k2VPBOy+WUJsaO9g6nregZEllUkgSQk9+3r0tZhSPDKfGNCs
llcXNhjvu928n3UPIdgjjNomU+WMki67x1jWlF4lQAGbaWsXvo8YB0T81QuN2yLcV8bXdSdf
Jb1j+VKSVkeZLSOygRTE+oP5qwJsiBcmGGciNTZ3QAEFe73bfRqjnXioZ4V2yySOPHcE9CB7
qPInEXAwpYrY5YXRr6FtouBevDOqJx/nkXDUqNqySi43H1v9I+muYTNjjjihP6Dqo2nIAsgu
Pzn6a/bDQIH5LyZ0mTGPSNnULc/j0riV9DkRlnbUaNesNiBsbybra3uxtemO5o5V0XcBqfw+
FTrKLoYXVwOuqEGuJlhARZckCKAHeyqpJ1Yj4VF5EcM0aggnodvRiK2jUoCBpc3+et7V+4HA
GyH7fcCdCwyE0riSYzuHIY8+0tYbi4sKxXSPYWUuI77gNxJte1d8hOT6H49NK5KxKRthZGg6
/wBJh1riAUBjuLFhde1GvcGsdC53tEg3EDxntHtPpUb7jdbjTUE/GgGO8fTb0+VZoOeIo0Uo
U3hZGeP0+fyFcbknMX7CHH8k+TlJe7hSfHqNWBPbpXMzPAEMyTzcaBdWUAMbjUelRTPEwkIu
zL1KdDcfDXrXIxM7PiY5aPG3ntG472UfK9byLFRZB6X+YtQ13W0I+IINft/HBDKvFyOE6sC2
Qbkf4UEL3ikwZFK2G3eGUqbn2vRbaAEY6npYeoqySXNwAF0sPQ6Vws8zSHGjzHSWEMyJIWju
hkQW3W29v5aPijOuoAcha4yO4Cw+SZgzNYBFOhubG5NZsuE8csccbCIRWJQhLErY9mlI7SEl
o1BLEmwUdDeoZ9jeEwOoldbK7BluFtatwDWJI2gDT8Df40s+9iQCrKbagm+ht6UJI2Cf/bTG
R47BgwZZF26j51yaW8THKPkS+7RVsAPy0EjUELoU+IrS5Nu0X6EfG1ftRJPYZcjtFixIC20v
r0pWnA2vlT+IAaldwFyb66110b2qRYj40Rb3dLHX56Xr9vqsou/GzKICNB+se657daxklkCr
9g42/WzbgQARYnpTrsIN7lT8B8KJYeMP1OoPyv1oSWLeJGcoLEWUX7QfXSv29Mm6NHyOTeUK
ASUYE7WGtuovtpyG7bkkX6X1tQAJL7r7VG21ZOOCokyceaGMuCFvJGVXdYdNda5DC5DOxjyc
MCyZc0LCSOfdoqRMQEZE9VrEiGojhRRbQaKBVlGg9TrVyRtAJLDQ/PpU3KvkHIzYlYNloSqs
SxOzaPT0rzJuyM7LvJFLoY8ZF1WP/OfnXGzyt5WyZJJJ4HlKhpNQoFvaundTJlZflgLMY4rn
ZHJezQtJrvX8lZz58qfYAEYkbPa7Hobj0WjiZFlyWBZboHV4Af1CjfS+3pWXicWDPxUGUJcX
JfSQFV2tGToSl/T+WjHHPkxrewiVAS19Tb+ao5R5pSLxsZIwOh9jsNA9/qNARiYeFSH0vMhP
o6/WPXdQO+M70BLKLbv5kX/p/mFINvcpLWh0eMf9RL9U+KVdm3LKpJYjbC4X0df9GT5isbKG
MsuTiZA3QyC94mU7kv7S35fzVj5mFgR42CgUZWNrucX1Yr02j5U+Rj8X93EF8eHx8LsY4tfc
AwPX+b20MzksSSKQZgkjxgAzB7flHXaDWfCMJnyhktKcYnaUDEkM38qiuA2ho2aPIV5tvYx3
g2DfK3SuGWJykjZIaQ2tZVuf+FYtpjcMwRxfbbcel9KKL2KBdpSOhqQe6PwytL8+06a2/wB1
cQuHHHeacRwxY5KiNnDC+6Q+n1NeoGkV2lWNdLkkkAC1Fgv6rWIJtYXIvax61+5cbHxPvJ2x
DImMLlj42DMy/FkUb1H5lrgpX70fMxz5La6Ne1j/AMKw5gRYxAb1uLEE9L1vB3MfYo0s1Z7o
VYnEnHiPx8bdR1HwrjoZEBjZXDhyNoDRtc3U/T6VHjo17IvaNRZQBoaDL3KTcqT6nrW7oCb/
AA6fjUkES3yJZCVmYltpuQbiojFEuQsQKtBKvattCTa2741nTKY5SIJvCL7WVNh0IFwKiIbY
5AVmB7iHGq1yccm83mbYjW7LAHUfxq+0m5uUHQi/zoroNPZ8rda4DJawhl4+SGOWxsWWUsVB
+Nm9tGJJnV1wJXCaAlgydf5Ren8iguSV0NwdfiRS2JIiGiqfl6gdbVwUCxmWLKzmZyxAZTHG
SLW633UFVgGFmFza/wAv/wBNZ37jfFkfjIgmHBkldqh9S4DW7tQF7RWZykeEIMc4Lq8i7mdg
5GrR2ACC/vqLtJSMC7DoWPTr8KjWRt7eAlTuFthZbC17L1oKUJLE7CPje9XUWkB3a+2/p86C
M5j/APtrjbEUBi5KyXUX+VzXKkq0bNkFTu1AA9N35qZgoMmu1viP40ApCsRd29b/AA/Cv2kr
xAmP7orM7bIw3aOvXdWO+9pBPl5DRtc6KH2kD+INXubj6jrSlQNT1GhUD/8ADXCRJEss39rk
IDEg2EzX229bV/3CeVo+O8uOXYgLIHWy2v3bRQWwO3r/AB+ZrYjb4+rBviDfTX/CslW3RuuP
KA23TVW6N0uK4cLIo+0i5GUsw/5T8N170AANt7sbgHrf0vQJbrfaW1NyPS3Subz4gPNg4WRL
GrKShKRMRuHX8awIsnFwZoWMePjgLIrJvIGgDbT7qiS5BVFBvp0Hyrt0J0F/bUijUlGsB13b
dLfxoySSJAnGELmIkl2XyncGKj3aNQzJHRseQCwVrk7hcHb+FQMI8c42YpEcofUNs3hXFu0k
Cst9qx/2xPJKrejC5CqB1OlZV8oYskUfmDFd4NjrcXFSZeBnRQTYMm0tIpJCup7gNRtb22p8
zLxkx5JcpoNq3UsxBbyKg02GmMTzbC9mWNOp9CtyLGkTyFJG0ZWBj8gv0lXqjenkpY41ZHiQ
+Rg26aMel/8AqJ/NUQ2qju3aqi4d9bGInRU17kNCGYMGDkgIbG4GpRhcEf8At0WacMr3F5Bt
SQeisD7XoZUaIcfAyUH28wIYTOrJHd/+mt/5qxMrOw4Ic/GkPmiisQwYHbqNGjrNMvHq83JK
BFDiLZiyD2hT8R86m5p8YTY8kfgSPpJCVPQX+pvrrOyY4w03JC+5l3BEQWCgj5e41wGDKqGC
OfJmRVFn3EKCS1/gdNK4hoyrlZdTJcjUH1rj7Fbqh3gXAuSet9aMuwyFyO2PrZtPnpU5exQY
8jrr2iyMfX/aa4DYVjnlyAUkjJjCbie/6rbb0jraQlAI39LWtu9KVFa9hdiNVPxHyoMxsegN
7tb+FYv7m/b2IzcV9602TBJZHx2il/UeNTbyJ9Vh3fTWAmTuVDHuWPaUNgSRcEBloOLbPVeh
F6znZSkQxJyzt1sI2uTXFQcbhtnzNFNugj0EWOUK+eRz2xxi/ub3fTWMpASWBFVza9+0abqf
Rj8D6aVuUF26bFGv4600Y4WSOYzODyrLbed56N06VxM7QSxYwYDkYpFbfO2psBfuve3bWXDg
wv4vHkH7ZDbYiox2sx/LUcaHbvkVw5W500Nqzp1a0YlmIGuttoplvvJFgo6f4062uy9dfles
LiuTQtgT50e+VCBLASrASxt+ZCd232v7K/sGXMHy5sRp8fmI0vFNhh1NyCexmt4nX6W/lohl
VFuba66+nStqmyWvtW9zfrcD0r9rbGtAcvILQEC7sqKV6/xrNzOVyHx/29xjiOfFgIGRNkEb
lTfY7IgNdw7mpOERZo+OTUQLKSENrDbuvtNv/NWRxWPlSpmPiHGxMmeWQoGAG0yqlgy6d3bU
HC8rLj5Ms2MuVFkYxfaAzFbFXCm91+FRbmNjjFbBRcHevTQUN6Hxi4N79o/AUCrqF03aW0+Z
qBkCgw8rjFmbX3RyLcf41zBUIceLM2KwJJ3bdf8Al6elbRcFxcrfT8bUY2kDfzD/AHEV+1CW
OzdlbISwAYjZrfXpXFQRqqHGfIQkm5YmUtu/81a9baXOv4UYynz23+HxtXFTbWKvxLRmTaSA
fO593t3WNRrdQz4h3q41AWx7LEC+l+lBQLNra9tR69au3a1xtZddL/76n1LL43te1j2n+NYn
7geEpxMUWakU8oKCWZ32tHET72Re5vpX/NTAi5HyFrUCpDbfW3X41+5zkbRF/a8lWcmwF4m1
J9K4bysIkinhkaRyAgCkMSW9vpV2XBysi+1IVmMbtfpa5IufhSq/CeNdmqGXUFtbDtqTGTi3
jypkKxSLL7S3Q221KZ8sbskLHmbTfdt7hvA/LUEUuU8sTAmFN2ibSV1HX0rEwcrOliwIYnYt
Ge+Nwlg4JvU+bxs0kmLC7Y808rFXmV7g+UX+qo0gabFzJN5iESs4NhcJZLnu6Us+HFI+THcZ
EW0srW6rIo62qHIyocm2WxyIJRudJNT7Tqth+WmJkBmB2ONxC/JST0f+ahGBlMU2gq675AdD
scfWn5Zfy0SISwRQWjAYsjX02No2z8wpZjH42AuXRyVkvruRfl9a0ZGQBi4aQI7Lax0kW/41
q6MsgLMZBdJVH1Db9YpMOZjNjTZKKyG+57K3Yx66fGm4HEkk8O9Xy8iWTeFUn2IW/KKzmiy4
p0RNnHysw37m6hfQt+FJkZKRjHRC+XKADEZVBsWC6F9P/FXK8hIHaDk0ePGeJCe1RYhFHt3V
BDyyZUkZQyYpxnKPGH0cvb4bfUViZeKeTmhhkB8Ukm5mI+AAB61FHiRSwRC5SPKJZ1BN7Mxv
SkFQ2o2nTW3r61NExDK6mKSMaLYrtIv/ABNLnYsfI+DiJkfByBlLcxqATdPFqjE7f+WsQN3g
xJddOm3qTb0po0Q+FveNT89ajKDtk/pq3ov8f8elcjjDFY42LNMvnkZVKM8htcH6QW0agcdd
v2hC5DyW8jhgLOq6W/jVi1tupsdCKkhkHkjkRo3U31VhYi/4VzHA/tvi3wcrNmV/uG3ZJMNg
AskzncqJ3eNT2rQa570S4vYaD4Uz30JO8XubE+lTTu1o8eNpS3p2i+tQw5WNJBxJlMhySrWb
cb6aaViPnJJkByV4bHS25yGsNrHpY1n5+OGWCIumRIpH6TSXTYxHrqRXF5S/uDHnwMpiuMDj
sksVxdt1idwH40YzyEfIxTb5WkSJozukse27HSjtOpA26+o66U5YEqBqD0F9Kx4I4w0c2Ui5
G8C6xG+5lY+1l+lq4rIgypsiJg8UcWU5lfutvYMe63S9BlHldlF2B6361diBa5Hyv1FqwsXn
0yGTDkd8N8aZseRGkFmuQDfQVn8bgCSPGVQ6hm3TyWlazyMPcwvt3fl20gHa3zO5m/jQO7aL
2I9fxqXk8HDgmwIocfj8KQ5KK91Xc5kRiNne5rD5X9wxY8OFkK0MPhyBkMZTZgNq/JalCk3Z
yzMDoPgBQLkL6gqCflUuHxSLJlJmwZckcjiJfFGHD3Zv8wrkxnRxxZGTOHaGJxKoQjtO8E1o
t9LBx8673sBqWXqb/Gv20/C4Izo8f7pJw0ixKhk2FGYsR+U+3urG4/kkWPNx5ZhIsbXUHf8A
Sw6ikFgvx2gEk/jRLgLrooOnxvpXCTcTiSZWP/b3gljidADL5iy2VmFzZvpqPI5Dj2xIXhZN
8jIW3q/SyMxBteidt/QW6j8aSxueo/lt1oOpvod3p0FYuC2HOYMWWd8bOWNVxwGLboxtOhu3
tVaKknqALj/ZShm22PZqSLelfuHAxVWfPz8RsfFia6qzyWUBmHtX4mmxpo8ISRkCTHSfda3o
CVFcXNnpgS8SmVFLmvDkFZRAp3EhSim/+U0MhmyDCCSYjKxU39L9RRzZYpIokUbkWZlQhR6j
8P5qyZl3Q40TuYIUG8lRci7E/KseV4Y/LGhivGQu+MdLj8/XuqHlIcaOKMQfanC8YK7AttxC
+4+rMaPJ40kax5peFoHjV4JI21ZSpuNDSZGHsfNjlJh3puURspVhob1kcpx80i48eSJ84x7Q
hllJsrgj2tr206KVXBxJzktHFYCKSVvl9JY+3+aix8ZVgQzBb71t8AfdWOMeaLwuoCOFkuRf
WNjfs/loFZLlQQCjsohPUIwsbhvzWpnMhE6qBJv7kAOtl0G65+qi7yFUIB/Ptt6AfVF86tsV
mILBIbhWH/VQ/mX8tK8s27HmkSMZAQK5LhlVy2ltvSsbj5pDlYbBPLKNCC3W7Cso7kOPFF/2
ckjXUOdGIJ+qpGcr9q8gYypbxGcDr/j7q5PKaFGVXY4wWwQsdLoOmtcrmTFZcl38SIjAvsYk
nbfp11rB5eLaIGiELOUsFLXB3D8381XWQbGO9XuGDDqKZdyncTr8q2hLxj2qL3F+unpT4rZE
S5E8bIFAJKo6kbiDurHWGVpQkSCx0LDaL6WFXSMF21YKBfXS1zUZddF1uQNCa5LjP7eMqfLy
Z1juI1CRXO13DHvKnurjsLJZpHjWQSyqBu8RIClwD8fSldGvA/dG62KkGtw9dB6WqbEy2fw5
brJkWNmYodAG+GnSgFuALBQfgPxohAdx0tbS/wA6biMR1Eatu5GVTtZgnSNSOov7qxcfF5r+
7QTbGyePQgNDYX6jTT51hxifwpK3jhndj+iAerEewfhWVixS75FkIkKN+hKFPu3Gw+a3rAzj
nnLd5jG+Kx2tAQNAFv3KfzCh4c5cyPxJ+ijArEfw916d2W+xb39Tf0qzsAjkBSOpv6H8KwhH
IShyPEY+m4lDa/x6Vg4XGZbZcCYy+Q5R3vFIXLMo+Crp2ipOH8/mx2gXL46SQMriM6PGQQps
rC6H8rUCoADfEWK20rJwzMYZnAbHmUkFJEN0bQg+7qKyJOSOPFjPCI1eOQuzyFrm3apVaC9t
l1Zj6fx+NNkzLsgh1LNp5GPtRSepY1Jl+ApymVNI3MGJbgxbrJtOm4gWrjsrjOSjnnV9pS+8
yFlNwFv2lflTCU6E3boLk60fHuVSP092h/wqbGLKDMNrsyhha/5T1qXHgmeYTtuleWxINrWU
ACy/Kjua2mpA/wCFWKh7j2gAX+d6iTEkEEyyK4laISrtB7l2krbcum76abylXcdALLp8La0G
C2YXUP6gHqL0EK9pvurjHxlImiuYmFgA4cFbVi5eXgphvi/1inYGUgm+h72ua37ttj00F/wv
V7BR6n1v/GgGAbQi406io1mz1lwrytNi9zoS5umzcBtP5qeSaxA1CD1+AoBRYnW51/hWJxvG
5Hh8UyvmZd7orfSj26pf31M8yY8+XPuRJIW/RYsdwe97Ff8Aw1jN2rL40MiegO0XFdlreoBv
/Cpock7YGRhL8dpBvSS4q7IipRFJ7mQ3Fz+I61x+QvEhcOGIJyMBAUTta1wFPu/mrKnTCY4O
QT9uF75ooyb+MljqPjrXKwy4vjw+QaQ4qpYiEyAlOvt662qSTIjjhxp9WeHudCq2AH8retcm
VhOfgZx348Tu0YVgSVdlHuZb0iy8PFFnwRSLO8W4RsjJt3WB9+7UX+qnjtbQuDEpDXP1LfT/
AJa2sSUkIUlQyox9Hk/6Uqk/5auZHJjUpI1gXiX03qP6iP8AmrcZPGVU2TcSguCQ8XXt/H20
xBJWNgJ9oN4jtFmT/wBpvWljVVd3u48bWSQfmj/I6/l+qoC4/wCxWdBPLYi7A+1l+ljrUrsk
44yZVEePcbty6e4dFNSyZ2NJj4Lx7Y8QbpWEm7qCNamP20uJjxyhdjDaTH9RVD6mp2bBfJwy
S2C/+om3p5ADa1SxZcImkmDSQZEZ2lGHo99Np+FCLi4WmRnRnxydzsAO7cx0UNUCFI4I9qlo
S19gtYqCPhTFY1MQ1FiAN38fWlKE3YEBGN/n0P4VyWW4K8p4g4O8Ejxiyqq62v61gZMb7y8K
BGJF77R1Old7qkjELId/xNtNdCaQNMqR9NrEAkD8a5VuYgZslch5uPVWIYtuOwkgjsPzqaJc
OWDl3cefKD3Ajvcp1uFNZEUpneF0jOHjKisiyAEPZr3G4/GhCudHDlFdwxJWCuRe1x6H/lpT
j5UUzD6VdWOn8aJnzIlBBspZb/wF71CIsmeCaSUowaG401sxPaAazDBI6YoYyLHGpYXPUjcb
gHWhMpggkeJTi5WKu2Rm9EYD3bq/b6OVQiNk5xN7KoK22s9/Yx+VfuE/cn7cX/swEltxAJH/
AOMF64+fHkEnMoR9xBu/UVip3Jtvoqmo5uP8ceVLAn3GhWQsBc3B+m9FwVAva9wQflUiqAXW
249f41x0eWbY6ZsckrA7TsQG/wDs+FY0vDwhcra0DLIniXxaKLN6/GsXnSBJjYuKuLkYzqPI
rRjbdVJ7vxrLXJiMfFeQDDyolJdVI6TLbt/zChNhZUcqnUMCL2/A0XLAv9AB0/xpTk5cSMQf
0A13J/AVyK8nEAy93BoxOw203m9hu3eg+isEQxOmdjKRnyxggS66bbf76wMHjoWxYpLqk7oq
L5LaruOu5zR3Ldl07jpW3awuxsrfAdaDIpNiAbWvTIFsyaiQ21+VDyA3kPQW1rZIABHrYaf7
qD7tyfTf/wCtXC3brvHWjcWv6UCVuRoG+H4Vh+IHyAts+O4FSKWLOn/7mYFVjiKMqqoJIOp6
29KswJf6fgKFhuAuGB63rVCABo97/wALUzNf8B86KyWH5WJ6il+1MQyMhjEJZOkYIvcAfUfp
rjZPOk7ZkyjMEu7Ym03ZWt7iw6VzWPLjxLgmJhiLcx+OwtcH51Ed6BVjXa97kjaOlJqq7tL3
A1qWWdgsaKTLK5AVVt9R+FR53HXON4QrlwVVmN9UU/TYjbpXB8tF48nCjtFnYlu+xA96aXsb
1yJklixWE7G81iGgc3jQbvy1zmFl48ZXLeSfH3apKliVjZj7Tp22qbkcjBMUWxftMWQLILkd
zWJOn5b1yggiCJlT+TCewUIhFipA9ouPprAwcpUwMoBosiaNEZfGI7IzPtOjvt7WFdtxGEvf
cdx/mFx1q0MySjIG1mChVdR+cHTygUjjVYWKQZDKRJHf/q26r+WgijxyEEgRgPtHr479d35a
UoTG5P6RS14/jt9Hi+VbDEGExJRINElYdXjf6H/l+qsyCRvFDkTQCXItYhgSLsh+pfqqbjZc
3y48SKwyoVswLC+0qSRWNx0uVYeIzGZVs1lOgsSda/s8cplSSS5yHtvVALndbTSs2T74xYnH
rIuR2qxMi31HwXTWlzcqY+KeRhFChAuqmwNzR4mVmhw54wxCtZ5R12lh8x6VxonLjj5IzCkW
9gfLECVY6+orL4+PNyI8RYzMyrIW2TW9b9an5U8kyZUc7YwiubgXA3Br/A3qGPDVEzOPgDY+
R9Ugtdt7kktu+dHkMOZ3lxxuWZncIkmm4FPb/srGfIXe00QlnyVZgQ9rl1vdRasQIr5UTLNG
TnMxcEEFSLHW/wA6z5Y4Y2dLRSysbj9IXPjv0rlXzvGkL5AvHkG58SAWJ69dfbUQx4Y4ZsZV
Jhh2kNBKL3JXQNp21C2Q+GudDi/cIW2mfda/uvu9x9tBslUDACTKaIlMmOU2bYGWzD/LUOWc
aKPCnX9CViBIzEE21799XLspypT+nI7LNDISQL632VDDxiBBBGizkXa5J7mJJPpUP2wQyo6N
iymxdmuN1tfhXBxjKZpc0seakv8A0lWxDNpZB+Nc158gRx4gvxBDhfIFuBYW791qyeRTa+fL
v8Kg3m8gIACi99BWLyPHyt91viQ2kJlBI79yXuNagaESzczkOkznzOWNzcnbu2qPlapmyIDJ
nZuQ0ULKzJJ5FUG4YHoq1wubn7ZcUy4xEfVbEWkBAvusAd1YMwxEk+1mDRY62AMJGttvp0ri
MhsWF5JoZJY3A2HeoWwcfVb6aMLP4YpI4kn2Asu8H+nZfWpogQmS2IPtcQf0wg1lNum4nbU/
HuxTKyk3yHe3g2WuRvvtU/y1yiTsqSNLIm6YXjaH6BG7db9dKz4svFjycuHd9i8p3yFXHaiX
vt21xMcIfEycNx95GqneyEa3YaPr86bFxYYFYxD7eEW3pLuB3mxvu9TXBT4srNnYce7LVT+m
5LWCsL3JtU9nkjmbHJ8WxxtYgXAbQU0rNJLkSII2UAkbXI1a5AFczkKctsbDn1YOSm29tvW5
2ipIePhfkFkO+OXMZm8QC6iMtawtWOqxyeGWaRcN53IE0qMS6bibnXRVNNmpxwXKxoFizOML
FIto9VQk95vX3UONHxjQxt9tFKd4N7gghfq1+FZCTedsjJHnadWKxs2hYoB0FHIxMqJ2njjP
ictuYIdbHordf81ZvLmUzY2K+2WIvpEGtuNj9Av6ViPxU8Ee+PzxTwSbgoBCnbp11qbipOZb
EaCEOvjRWEiADuS49x6ndUnFRchlZUqGOc5hZFujr/SVAPRtWY1Pya82JpIiJwFsR4ALOt7a
uPdWJyM/KO+LluyMVIHjKtbuHX+alzJeTfk489jBIZ/aiyao6C522t1rC8055HjT2r5dXjlK
aFW9V/l+muEcyrN/cHAdU7WQAgG5/wCNcvjyzmPK4QTfZl2BMse3f3391qw1gzJrtAi5agtd
ZHP+mDYetYmD93OMOTH8zTM58ilDYjXtXdWPBgTs2BklUzYRK0iAlgA3Ujdb41Di4ZZ4M9F8
URYl9yWHcW0Fz0tXDyovix5sWKJ10/qIoDdCdf5q5qF1xTFLIYJgU3zOu26kk6KE3VyQy5oZ
eM2kZJZf1BHG1gUP0FvzVmDLITEljdMBpCbRkHsOvrb41mxz+MZrSq2ObDybQRcKbdKIVoY+
ROI8eTBKn9WND5Ga5HuK+teU3OjJJJHbrbprSAK0satdY2A2zAer29kg9KkaORyqtd5TpIhO
m11P0i9r04AkR7G5a22PX3RH6jQHeiQk3cILxN67dO+N/WkV40m3XdcaNtgf/wByP4FfqFRr
93FCMl03Sgk+cbra/Bogakwk5XdjOoc5ytYKVGoJvUQHMO2Nv8f30QIfUel/pubVLjT8qYI1
dt3IBtrN239wNgW9tcokef8AaYsiOB5Dc5LbiABf8/5qhxIWWCOJBDHj32ogJBMh/wAagVeS
+4MDIiZSe3S2i2661w6JkeNkaxUaMFNgZL1PHiZbSKrhBIwYSMT7mIsOxalyI4XEUzlBkrqm
862tWK8cmVLGYlaSVQewC11ZNLJU7RQzeZJQxlvfFZdvYrW+paxcdZJ5DkRlN8TFQJupZ/8A
21PbaojNIPtoyj5CA2ktfadtZeKuNN41WUwws220QA7env1qRc/ElmgaS2NHvsVG43UnW9Mv
G4MuIz2MksjEghR02n21E+ZjBcpISJcraO6QfSo/+yp8hoBkNDJ+qL/rqXYld5v+WhlyxpFE
LWkeQlFZtL+4gNUP3WKjcokqmeMBtzxrIbuSL9pSpJeEXdgsqg7AfdbuFzSrhtA5MFsWNrGe
Ke3QGuLhiL4eQDbmmkfSRAbtY620vav3BkRMZsLGxzJxzSE71O73L0vWbybBf7hjqxTIuwZG
ewjtr1vXHSQES57yH7nJ/wBT232uB0rBy8SUkZUSCRGO7cxFyy/Co+SEkkvIHK8C7LlVUWJ3
r6WH1Vg58OQEysqLeiOxcNuHdZfTrWKmNM8k6IrSO7MWmZwLbAfagri2lzJTDNf75SbGB7+0
N+FHDTMB4mJxkRTREM8jmw1kHqopRi4+VkwSY7GNpCC29QWkt8QRRli4zInwNp3YBjIkR+lz
8Frk534/7nEVZEClVIRiCRYE37Qda5FDj/ctJEFjyvpiHQ6W6/OuPU4bI8bX+82DaQ1+3f63
pJhwsGPCqJG+S20zbzbvsO4XriJWwRjZcsYjWTG2s8jLYh/HoAQKjxclpGdowrtIPGyyW91l
0P8AlqZWEbQiQ4s3aQ7SLcR2PTX51+544Q4jkmIdGTeokU3dY7HRT9RqHKx84RY06SGLGtuF
wp9CCvUdKxs1EkllOVuSNOkOy2+RFGisbVm5MuQJMSRF8/IMP1AWXQIq9TWNjY+XHLxqkyR5
JT9VdjGwKt+YNalOZl5Obw8rkLOAN0Uq6vGAOqv9NRchFktjyMrpi4StZSSCt5Lmxbx6f5qy
eVx8l/NHI33PFHWGdIyFfdr7qiXHnOPiSY4y2MLFJADYeJdbDr1qHGnyJprx78LLP9RiltqS
W92g2/zVkqXYZJYOA99yqVGt/RaeDipMlIo4vu73HjnJ7pFI6hOulcbyLKfLluolRj+nZxdb
fDSoRyimSxjxlih7kjJNlcN+a1jWF5cm+JiWRoVue1ukjfPXbXHyCR4I8pmSTKW/ZGpuCp+J
rnMCaRpJcWB5cbLksrkKvVrW6iuNaTHZiFjxMYC1wYze4/xrNyMmRlxMeFkkilJK71A3blJ9
pvoKfK43HtxyvEcpBYRiUP1jBPRlqKLFjYSwIHmbb2urjcNpvroa4rKjx5sTLx4Ak8Eke1Te
1ijX7hoaycd8PJZ4JfKcjGQFXDi+yS9t1vprkUg4xs2BwyBpSI44zu3DzF+0A+2sEPxgz7b/
ADQkeSPadCbgMBt+k1ykOPgytCmU8TcjMmy0hYMBHfooHbWMBwcMAjxgZszKZFEkJTxqFIG5
Q7dFt3UGMgSO5G+MEn/MQaFlaVpXDdxEaS29f5XWmmadEO4hckjcF0sRKB89NaVFyd4i3b8Y
KPDESSd6OQLqw9Py0R5XQobKF7jEx+mw90bfmoImP5W90uOhKtcC4kgY9Nv1LXIZc/jLIMfx
sNoSY79dvqj/APUo5sPGRfbyqAuFuJTda17/AI91JjWx0VfJI0/9SIWW4HX51LgwYuLlZcTF
/wBY2x3IFza/X3VyMkMURXHa+UHIRIzckrGprKyxhK2HJbfyAKlrDQKLnda4+FcblT4UUSSr
GYljWyyhTbc209rVj42VhBI8J48yPI8gN997qF6ttpMm+6OSANjyvYAh9Tr8qzcWOE/bidJF
zQV2hlANtpN/SnzlH3iSY3ieGGwJ3Daxvf0vrS8JixueUzWRnxSbpZB7tx7b26/VUwhVceOK
B42QqCS1tjHb661k5eRIJIsZQkasAPNG7WNh6betZzw5wgwJ2eSKaX1BHftZh23qXDiRdr5f
lOVMTvSMN2hD6ButRyiCaLKxYxDIrqNsqjowtf8A8VR5ycauUuBKQssigKpc3sR1ca+tctjD
CMmPPL55stbALvA2hl+VtKaWfFVIZI7mMqFVmQ2Vrfw0qKJsMY8pmRMecAdyK9yA3Xp7hX2W
FEmNAESTxrZVlZhffpUAj4xHeWxOSii8TC3cWXrurj5YsMxPNLdsiVtyyspF0t0Va50jEfHZ
cN2hwMdgBuItc2+ge7SuZEsReWP7c48zC6ht9rD03L1rCycWFlnk3rluz3BZbFXHw3KaxF+y
OKuSnmR2bf5ATbct/YP5RUeOuOYZW3ytNeyzRNpYDp2EGuPmwoJF5HFiWCaWaMqjREbto/P/
AJq4ifFV2ecKIJ77kiVV7kv1vWIIcB8fGhVS0ctyMt72Ylv5jpVoOL+xgxzGjYCj6j3G/wDm
vQjj4yaCPKX/AOLGnfGyi97DUKfqrkGXFmQyY6xpHt2zM0d+4L1trWTjthy5JjkklmaL4vc7
WFq5MYOLfDyGH3hcbmRfRb+lYsOTgCLEKxiDJVriy6qWU/GpXOE0iRr48rNQqqKARqEripZo
ZAcJPJi5BsWmN9t2t06a03KSRvZYFl2JtbuZfcBp0JrJ2I+THkr55Gt3Br6XH8a5bITClbFy
ZSTkaAQSSEq6MD+b6aTHONM2JAZUXPBAjsTfxsv5ta240rwQ8fmShZYynkLXuEYbt3j/AIVF
NiQopkhvlYzyDaSg0Iv7S1RRyQqnlWRzi7lVHQ/VuubMLfGscZUEcGM0jSQNFIJNzkdT+FRT
4uLtgO6Qu5V3e5uXCE30rPkjiWXAn3CSQkLIqvo7WBHVj1tXGwJLDDBNEwxsmQXAVNdkji51
t0NYOZlrAclYlfHWAsY2QNY3vrrWVk5aYzzlUhYwWkj2dQEf1IvqalxIOTilxN/26xhbSRvJ
3NGSfxNYCzTw5HGR5BjWNQRKrwi1iw+msGTIlRcWNzJFGCfIzKSAGY+7bWNjrKXysgIMxLB3
8a6hvlc2pDFlyRPCx8wDkXTSyqK+9lhklOVjum6N7FTtA79vXp0rFeIFs3GkEhkPapKkbApH
yFTckmNCmRONuThyLvEhKgAbrfEfCsLIi4wYs+Kn/cwCwD7W3Cy/Dbp0qCR8CTisiOABIm7h
KtyVN7LbQ2rj8bOwXxcWPHSynUuLACRSQLBrVkQIvkwC7MjStZ/MBcBR9QYVyOVxmIJVux5G
CUdnUnbtJHd17aOXjiTF47OlcZiRofGlzogI9nr21liOHIyY/IpmypDeFNe2wOu+2lYKphpL
jpFIseQ5CmWKLa6jU6vEy747U4ZmBKXZCLgA+otp/wAtAfaJKjWLRJIRdvzx66f5aVoYFhyn
JRslgWSUdSjp0BH5qmxg4ARS/iaK2249oJ0aMn/y0ArOkiNsLqqqUFriNh9cfwol4nshvIkb
3MQYaSw290Z+ta5iSbHjmVlxwJ423RuzShVkRT7HS/fX9rmnvjRwJKriwZ2kAuP+WuRhkeQ4
XGMFkiDWZiybtu4dLXqTCyJzjMhlMTEbmVR7Sb/H1rOf7tWeB1iiK22OzfHW/SkiXIlSS26V
vdErAXvbT1rHzsfMnaSZ0fJnij0CBiGC7/atRvizhcfIsCMotI/S+7X3X+FYWNLkGSBfIu91
9rDUHYNdl6k5MzAPHOqtDEpWMDQbrfgafGMzSwum58gXXdu1bQaUmcNkGZx85aOdPhfoWPdf
bS8g4cvKBN99GbKO3W9u0g0j5OQMaEu4ZEUHykGwFz0NZUOSkkmLh2MWNEbeQPcgyN9NvlWf
jF1x8VJlixmLKbqwuAvqdnrWHgeQ5mVLG0f3LkgmWw2/LaK5GQZQx5IJQngZrwllGpe/T5Gs
yGPKONJBEGlx4yDHlKNT19fwr7XNZZA0JcBBtVFtcD5t864tBNDHh5chhw2IO5JZNCXB/Dtr
GxZ8183LcBpZnBAVegFR5BzRlxJAwmxJB4wUUdY7eqW9a47PfKUJmTGJsZTuaI30k1PqKz8a
DLEebhwGZ8ncbTR7btGbH6lqTMhzZVhcGSHHRdyGQDUMCaxeVLbTLLJEygDbuQ6da49suSPN
x8uNd8u0+SAHUrESdtv+WuMeWVJIMouMQK1yLsAQwGq1CuTkw5MMUqY4gSbeyBzYXUgaVGZM
sSYUk21o7ErHv+pAT8qw5JslcrEyJlGLEHsF36h/l86g4w5avkzPEy5PXVrEHXranxl5JW5C
OMyPlxrZu4W2EHSpsfM5XZnY+L90M8+5V9EAGmtctNh5Qw3RElywV8kjHazArf6jRmx5GhxM
hFbNRhpJILgsV+d6wHzc7fjmQNBiRgBCqAgbnHdu16VNmwZhL+cI+JYquy+mo+r5GsNoM37i
TaUyMIofHEpN1VWb1N+6mkzORycXbHtxcJ7tDrbQm9Z8iPI8uPjEQpGLCQE2LEEjUaWtXL42
VM6PkS+RYyjEMwtbc40B0rMeQZAlaJizBC+PZRdWuD/U9KEEPkm5HILyyZYjKoyg7itydWQV
jjHeaBxuPITAFn8baKYdfd6NUiw5GWIiwWGfb+uqMe4qvSuOjjkkkhMA2QzG0OgtuAGqu31V
BJOMll49tuLKoPiVG0dCVsemutcjJPFNiz5E8QUSG6vE57VW1+2/xrFyXeYQiFZJYLO7Md1u
ywGjVwmQmbtimjCP5FYbIhawa/1+6pIcNv8AtDHFIqAGyuVBtauUxjhpHmsVnmle5DyyAGNk
J+rW1R4EMMkfIJlF3UAtHrcFi30/hXFxgy/cpJZVDaeT6z/kb0risnBJSdUWC0em1R9Ln824
aVhf9o3kgkLZExuyTgsCEPoLVk8gnHsMOeFiINgbY5Wx2qDoprDMyxvBhPvSMCxcBt3jNScn
j4Yxpp2BiimAILCwH8b1xOL9m6SxqgkncC0hLDqV6hTfdXH7IiIIY3DzFdGkuNFPyrjI58VE
/wDtfG5dWFpb63H4egpZJIpF2ZbKrEjUKBcW9PgtfuJYRtnabcySnSKQF7E29wrLEXO8dJFN
MGkRoyd0rSXtp+Z/5fbXIp9yMWeNv18EIfFMQ3+lrYdNDXEbpxFJBI0eGzHayZDbtCAQGVlB
C7quXKG3vCFh/G3VaK/pSOXBZEOwuPpaM/S1Bi5TyMSsrFSklr3WUD27aliadmVVYiI3ut/y
ke6M+lM5exU2VjuJAt7JQb3X8r1FGI5IzGpYCM98YP1RN0dfitOIUGybJhZpUZdkjBjoUvuV
j9YpcJZDFmgCSOZNdoK7ib/y/Cn4qDM+2zIJpJs/OLlxkSG23db+X6fprNSTKh+6gUyTpuIL
xnUENp1HpTcjFPGkQlG/DYncz3AUj51kZM+aZ5ZDulxhciKMAaA3/wDFW2Pl2EDkyJCGupUm
4S9/jXFxZfKtJJNG7p0YxWFlVqV83kRn5DKQweJUaMj22K6EGsvkJMpknims2Op/RK2AuR+a
oIuR5DIMLJ5Y3jk2KNLqrf5azMnlskPh8dtkGPYeKSQDTd8d1tamiy5ZPHlBp0jifbGAdUUg
dFB+mijB149LjKZG2us6X2Mn8az75kq+XbHEYjYzaW/U+Fr1ktHPBDPiShVkM2pJFyQR6rfu
risfMzWyJ8x3imZhoAFvdQfSuWWLlCuLiyEvjABUmG4L8e029Kn+4y9nii3Y6G5LNf8AprtH
WmyYeSy0WWIEIr9sci9UI+DfCos6TItNHkRrJgRdkiICoEy20B/D6qyhNlHJ8e0RTO132WBA
Y/EXrEJ59GePHOzDJIC7iSyBh+b51K0asrAhWHQ7VOhvUWSk4llZSRJ7htYWKsPWy1nnEyo0
VgGjxpUL7mbRihuNh21BiPsfDjladInX6mvfUen8tcafujIsYZXgEe1VYm9gTqaV5ZXfGhKm
OJTpGC3dtotw/JvnM7FpYdSwI1vuFg9YrQZjStjxDyRxC0avb6ierVFIGccnJlAMpY7FitqV
XUVJJDO+Q0TIkOS471RddPhWFyGC8j4k5EebuZt2pClxfXqaycvLh8uHChgyFJu8hGqG1/Q1
zWZ9vJkzZKKsaoxXYjbgdfUKKl4lcT7nNljZsV4V8rC+rCT8qqKg4vJ43Z+q4hygrCEyAGwJ
HR6m4uTFGPl4mQpewtDJJ1Dbh8R1rHwMfEPH/bWkJkAXeANSvq4LXoQzwSyy52EGASPcgA1v
uHtt606Ji2dsZ2Sa5bdtNwv8ptXL40ioTM5kTydbt/LbqKyocpN0sEbZkSqukispDAn5daTF
RY45lnE3k3DZ45BuuhW/cVNitcdky4M+P9k+11KAJkQueoc/l9Kjz8ZJZ8S/6cYjJYx+ug6W
rGyFlL40uKdsMnpdu0/EN8qOL9o75R37JE70s3ueS3tCr8ah4uWGWQi6SZbraNlQ9gB9axMp
0QYOIkcSuqg7hIQQoHUn5rWLPyMUWLE83bC+snkW4F7aagVDPyG0ZOZGJdqaAJ7V0+nQdKOO
mBGMJiry5LlUmkSEXXaCdx/wqfk8e6ceshWQnrvtc7x/Go+Qv+gp888Z6hWPaw/x6ViRyqJR
mNHNARqCSNAfha9YpljIxc2UxRAONiyhtpuPSsnhEljjyYYxPFJewkUgEDXpemZVLGSQ7yNd
VOtvgaxMZpkgOYBNDMWB8anUXt7X06VxGDPybZk2ZkCSDJYWdXJCp8dATWAnIZjZTbXJOrKT
cXuDWLBl8l5458JX41ywCotriG30/lrKzcHJaKHGkvLCJHViwtcoBdTtrkMxZc3zTpeSTHjM
gZybss5uLCxvenUmV9likkURMRa1wCxPaayshcSbIjxkWQzo6BY9CSHViGP/AC0ksPFyZEMx
3nIQKV2L9Vz6jWhKkrKpuQYwTYn8y1ZkvucOdtyW1uWhP/CnkIWKQyN4cqxaN4xeyzKfbTLJ
faULW2Aqt/VGH0fy1LYyqICSCQN6C3Ww90Z+qkSMAv7xAG23/mx39D/LWKilhFkT2kyAtgzJ
6yLb9OaP/wA1ZSycq8XjW0OU+0u7MNVDt8KycLKzXiKu0gkRx+o49ST8qzop+RP3MMX3MUra
7gOsbEaelf3KKdBkRyB4saTUALqGIvrrWbJl5cmTJnY/my3jbaN6ru7PyjTbX3keQjyhxkDH
VVZYpFPYjKetQpdhNMDLNN6eTqFX0Gv01LmJPJLyU7IxxrjYoHboBreszGaYQTi7qC3VyB22
9elY8WVkEwoLZa7rkSgXC39LelcjAcuRRjlZIMd7BCq/jqSaGNLlFMiWIurAXEel1A/lpsRO
TPGypEMjIzozuUmQ3YbemlZmVDy5fOxi6mBzfyxAaSDX3154Zmwo8eJXmxyx3ZDs17r/ADfm
ri8qDk3yoiQk2QbF4dPQD1WubXLyXmgS7xRS/pmZyLrIQNTr0p4siTwlRuxJ7arL6Xb4VMHL
HIZAJwrHWe/UC/r61gZs85TOgkX76JdbxFhbcLaKNDegeHj8uOqGTOzBcrJIxvox+C1jz50E
YnSIPJDuKsTb5H6qYQwiOd5hIgGv6RJvHuOtvSg74hj4vJg2tASQIpSmrrYmuSjyow0sYPiE
oFiov0v61G+M1877h2yVY2IhOihQfSuHgxYB+ljETXPVwejWN6xMjBhEeUrOMxFJ2BQe1yG6
3+FcZDxqeDJeRPNLEbMR9Rt8aiWUSwTjHJxxAt4yYyP6tvczUZkjI5GHJRogO0eLqwOtZGbD
jtJh5Ox0QlRqoG8dawpMDEkxcsmKIQSptQpfUAjqazwkMbwGBopIidgM23qD+auYyGi/TjjC
pf3Mqob2/wAanxca0ORGrTTkjaSj6C7n4H0qPDzVXzNMyxOBZCFa63b8zXqeKGJo8qB/+/jt
dzE31rb3VxeHi8eJcnAWNEckneq27FPru9aEmTxU8XmhKmK6sAG0IIHtNMuPgSZsLIwWwDMg
DXF/l6VyGLJxUs6ZO++RAoYQsSSN35dtZgXB/ucyp4g7uqLEu06BfqvTwSYwj4/7jvyx1Lpr
tt9P5b1wmIuDHMrur4kLsGLbFJsw+BWsyXHxTJlOsiyYqkJsJboAfRT9NYWNl4H2LbCUUlWZ
m+rp6CswYMCzx+No8k2BYJIOoWo2mIbi49pAG3cN2o3D3da4Tj5dmKzqjY0kTFkfTsMoI0t8
qwcfKjjkyY8hWmykBWMOoNgoP5vqrAy+ThRPDihsedDeJkDXuw17tbWpOXjysMs0Ukv9usPI
McrpIp/Nt7ttZnFKyvxnIgGVWW7qxA3MpuLXtS8eZY5R5/tpF2FW8CAEa3sWrjI5wI8TEBbF
kFybDSzf5bUUz4jPgwys0EcaMGMpOj6a6day+Q+5c5QjjiEyjaQvXab/ACqULM8QRvJHr6t1
0rEnSIxDF8b5O8n9Q3BuF9P/ALKoc/jZCMXFVPHEVCliNXBOpAqCTCcxRxRkMkul2JuQNT0q
ER4YxGEYjmCsSHZfruel/gKkwY+OOVDGZJJpQTuVJLA7rA9ulZsnF/q4Uh8uasgLGLf2KSRp
b6b1NjbnXBypBNJEp7C3xqWFJJY1mQCdVkYJIo6bgDrWEJOTnwcSXJfHxMeCIytK1t22Ugj/
ALf84qKQytGsZ1YhgwcfG1X3JIxPkESHYJfmhv2OtGQyyqsXSdxYEn6JV+pR+atI3Rrh1jU3
iQ6fqRtf2H6kr9WNo2iclnDFpIwTcSD88beqn20qL45C5uISQik/nhP0v/LWdm5KMkuOiKJV
PcyysEZXj9pfb0kpmnSYcUGcEPfcWAtew6DdTjkCI8RS7QkfUL9q3GtCHELJi+JhIIvSQ9ND
/trFXFEr8ixtlTSt+mFF/anzqQw5ThMgt5opbhmJGoQH6Kyoz+rycrF1QAgE3smz0pI+Yu6q
dG7tsclri9tTU7cejiZmIkmmDIGtcArut21k8ZlRIORlf9GVrEg2Gu40sfIBpplYj7SO6yNI
NNwK/wDqNZGTIlxkwxnHV23NG9iWv8F9tSZQyg8niIkmP/UYaAfhUh5SN2y5cYnHyFYKrL02
FV0LA93dU+H9tNNk6yy5MaaIx9qq1923So/vEEZVdkCY4sXYnUyMdBXGyJjMmDgr/wB1D49g
mY6WGo31zBXGZnlhZ8KC2/xIeoNzpYUyndMqqGWFSD19T6dtZGJjo0vIzybpJ1Tct1a/v+my
0F5LHnJXbtzojaNQv+nIv1Amlk49Ps41hDSo/Ypcm4tGPiPlWFlSca2U8OP4p5RGDukt8OjW
1rKiEgWIyeSBiPYpNwv8B20mW2E08Mqg/ai7LuC23DTofhWfkZOEZ4XSTtTbtABJtqV1Wo28
JWLybvu/QbukZPW9RyY8Zjc3MsgBPyGvTWuPzGhRYJFA0a7vIO7vX0vX6/GJxh7d0yRdzJ1C
Kwse6oXx+Plkxo8bzPK6hUDEduh17fwrJw8SCKeMTeSXPjXcLub7QxFwKRZMURBiqBi9xduj
AVx55TDV8LFkECSx7S7FxtRh8bVkZMHGg5Hi0gazK8K6SOw9HC9K5OZIbYcBcQxt0sF13fxr
LilxRJgyoxSVVBZpGFgL/l/9NY2NIIjEkohnLFWkaQNfag1ttHucVkQLCgwWLRxZaMBKm4i6
7RrWEmUFWDjW/wC2iVdhfewuXYdWNRpiZuPgYsp25ORKSz9w7VVbat/Gnng5CPistCyuuSCf
Mh6OFPoSKzMo8qcRJ8hky0QhEex91iRXK4iZ6JkiNkxGlKmGUgepuLN+XWnVZFZfKyZGBkRg
733C+xwb2rjkkzEhkBXZkwA+bCdNNdTuUjtrJGRyhx1szDPIO+Tu1NgdC1RyfeplY6RRGAhQ
CC/U6X+FcpJgvEzwxo8aSab+6zBbkXNjXjkmZ4pid8L3srjUqNenwrj8EyLk4zYiTxThNs8D
g22Cx7ttq44vK0sZkjkcyx7HuVIu+t9wJrGwzkHKyMdAXhK3Kqz33Ej6CvSklzsM4UxxvFJk
qWWMMLKpCg2Pr6Vz2DlQj7tQhwssal13i20/RUMKYpaZHMKuAFYTKoPkW2tiDrXHvHgFDjYo
jyIQSheW3vAH+NcfjC6riZBniyoyN4Cn2Ff41FlHxyfdwxiTxttIKaXcfntQmj1hjBVhbusD
YH+FY0E2S2RjLDDZ72MrrqY7noB0FHHhQYUGQYiYx0j3AAkVCsEPiheJN21twLKdpf8AFra1
iZ8UgZpy6TxAi6MjELYdbFRU0U2XFG+bG0c8UjKpuNFNz6a1yGHJHHkxTRlZDGBKHVSRtt6h
r1yZzsUxrNjPHjY0q23FzZbX9u0VymKrxnOyMdI4cWZdZULAkwsfrWsvBkyzjnawgY62cixW
xvbUVGLlymgI1bX0INqZXSOVJWLIpvHvkUW2sRqjJ/5qLPPJI4YAhdZIyBazp0eOtjsVU9wi
H9PcP9RD/vSpRsZNrFkAN3QX1ZPzp+eOlRlimjdu2MWVC1/dET7ZP5ankym8pV4wse4qZGVx
aKUenb/4qnyM/CD4rKfFh4wZgp01N7GpGkww4lVmxlK/pxBTe3+a1SwYmJ9t9tYZErLsV2fU
bCRZrDraoIceMxc5Ao/WcHxSqxJvb161AmckQV4Uad3sO61ybnUVPFO6ZeQrSFhH3ELfTYwH
bYa3ryZOWMqIxsfuMggksRpuY/UvtqOPNl8uTBICY4OrRkaqWGgU1ymRLjo8cZZ8RpwLItyA
LmoZWOOuRCWjndtpvuPW51261yuPCnikfGMqTyqQhbWxiv8AGsPFmSARJjKZY1AEagqL9ay5
ZnVVxC32yEXQq3Vgeht6LWdLFkR4jQs0mOG0aYG912npf5VlLmHdicgm5YYx3RuD7VP0s1ft
/EDmGDFIZ4yDI0Sr0EhtqzWrk3kSRPuY3OMjLo2z4/ANahymPiFcefyQrCo32cjpb0vRGPjS
XknkEzonapLG+5r6U0WVx/kwln/UyNwCquh3MQbggj4U8zQyrivEvljC/qbghC2ufadO6uMg
xeMIwQv/AHE67bKwW+4XOvdXNII/05HZG8qk7HLXOw2IFcfl5GK0EGHGscGMn+o4BC2v1Vr6
1yiw4pWVlZkgl7rMb3UX6Xrl8PKgMTjNQtGxBWJlNzcigI337mHk2+wL0HyArHh5XCSDGRl8
EkYBdmQaagkbahly8Mw46zRuktgdxUdvZ7talyl495Q8assQsJTuHcCp61yK8XDDJgh/+5jl
Fn7Rf2/FaEYmQNN27pLnZYE7gPSuOzcnkJEAnVIkuALXssiD81JinkD55sd2+/yOh3C2xraa
1yEDz/aTrMFyYUIbzC40W/tVgfStqclOrQ7zHgxsblPUKh/HrUYMY8ySssSsAZQT8P41nzyt
v5GMsu4symOUHVNo0rhmM8kkOS3/AHkbG3j7wNyt6C9AzOmafL+kwlbsl22ViL22r+FPl8vD
95NKn2+DOhJZXRidwGlkF6y15LbNPB+tMzlv6R6bNp6i1ZE5jOTxQRmihkWz3Fvjap8aBHxM
pphJEm5idpb6WPQba4qbj2Q5u8JL26lQLnyaWap8qbjRLHloVx40QNvZNGuutr1yca44EE5X
RYiGgsdEW/tF+tZB5PFeVj/QZVuUYA639KPDTRo25y5yRbQk3W3835jXFL4ZI8/BCL93IpVC
qm+xLe7d+Y0mVm8bPxplaMGSSzxvY9t/Vd3zWsfM2HDllBhnhUlWKRge69tyPfSpsPE4tp8f
JRgjyRKW2sDfaTb46VmS42PvxoTGmeBbyKF1GnXaD1ocvMkX9rkJSKO5Y7muF3D/ADVjLnZE
Cy5cDz46ltNqj2kn11rj88MIznSMm032owaw/wAaxeFOWyMYvuGewBYbddnpfd6VkYc8qv4p
dgcDT3WJ/wAKw+Pllf7DkAGx8gkAlgL7Qy9LNUWBJlSyRzGEPJM287ZDa19NKwcOHJbE4/OR
vJISZVikQ2XVie16i5LHTbyqztDmWYm4DMLlfToKhznx0yZ2DDJV3fcrA2G1VNhXMT5xC+CQ
qwVisohCk/p2IJa9cg7ZMuQ8jR/ZyOSMgIiAW17dgb5Vkry++PmUJ+xnSRkBIU7LD2+4Vkry
e08xFMqsquwaxYbtF0bt9aEhhWYsR+gDZyt+oJ0a1LaRA0jkXuFMx6Fdp9rJXlDuu1tjZCLa
RGtpvA+ipI/A1hZn7wVbS3kUf71ogRyKqNvKghnS5I8kZudy/mWhHHslEh3GM/0pfmp+iQVj
ZAhM/jnXvIDMSp0RmHw+lqyuRyIzE04bwp7thPQNasg5sh8ku+aZxqhsb3U/8KSJMYT+CTcI
pTturi1xrWBgeEpnYORG2QhsdiAklVYe8H+Wp8uSaNMZlI8UpVWAGncpNxekxsiSOJ03o8Wm
99xNunxBp8dkUEhhjroL636nTpWMLo6RSXz1gsX2LrYsKzGznL4EpA4+NCwVPirW6/y1HDIB
JM0myfyJ6Lc3uR7K5OT7OOdcuVBibjdYYl9UANh0pjnOEUuWKONweNTZAAPpoNyOMX+2kOzF
6rKkntWw+VS5GLx/naZFMGC6bnx5B1BFjepVj4+LKlmQ+XGKX2sxvuUW+mo/EkZwoZkeaUL3
tITort62/LXml48vkZMbKmOpFzHIO1ltf8ax4cWNnlEwYRsFALIf5tL2rm+Ox8ZhCHmkybj+
kpbW9tLaVJB9uyDLlKjKYXjsxA7ra1O/IwNlyrC0SxrY7CnapDflAO6hxxjaRY1BiEV3LsdW
2gfSFrkFSFjhZ+4Y+8ESXv7yott19tYBdPE3EgeHK3hw9zcFktpWbk5Ug80sRfaLAWvcm507
vSs9ZV/QkyPJI6+4AmyrY+7rS4owxj3gGPP4bLusbqx/hpXG45FsGFzjEk/qmRQDuufpsahy
87xLiYs6NE76kxR/FR6msvLycaJMac+TiLPd9lv9QAdl6/cOX41ChWZyG3HyEEEWNj60JyVE
D9kkrLu8St2lj/jWAv8AdPvsF3AgBtaMKQdyWvcVJjZXIHOWdRJjubAW+FvShmlXi5Ddud5G
3X2noAL6baXMDt5VRz5t1hFcWYgfL51NzSSO+fA7QI4LFwL9jGPoC1T5mLCs+878gObyGcAA
ht2imuJeUiadnVcuQns2Kb7dn/2VqkyJvtzFIuwTKFZwttFUi+tT4uXktLLBAVwx2qBG1zqf
z/GoY1ZRu7Z5FUlwb2O7S9CXHiGVEuRtXFt2yI+l1BrkcT+3/cGGRGOVsVY8dTYeMHqfhXFB
8ZkeKX9BogNrJ6btb3oy8dgxQSFdksTJ3jadXQabWtWdOmNC2E5IedVCuwRwd2nWxFbZvFNB
lxsWjdSDdNAL1nTriQtx2PK/kBsWN2I0/wAlcfB4trZHh8KSAn2gWN/Q0IJ1WYyPAJkUgvYs
PaPpuaxvO29IMZPtgQLi5t4m+JS3uqDk4cpHxYoS0eNcEhox2pt662rOnE8kGVmuQ8EagRtG
1y4a+t70vG/cRT4OWxdnVtrpIDfxsP4VgZMTTxQjHGOTIdyI8fXYOoufdWJgxyOsmK0kmRjz
kGPaRo0RFjuNYWdMZ3wFQJYOTNGbdVf1FO5lDI0hYMQdzKW0ufjaseGKVosUzptsTdAWFyvw
NSeSbImghMP3Msj+VwptuAJ10FQY+LNInFzwo0rITIy7wSrIG/5TULwiVOT3MuYWIMcg+mRP
UfNTXIT5ZkXIhW0z7TZbg7ShXU6e7Ssw8pA8s/iMuLM4fYygEHVdA1/jTrLAn/ctsXJkuXUr
r+nbpXLx8njjLEaLLHlxKznGZhZQ2gsLamuR34qjHmYhOUVUe7svsbddhcfUKgO8SGO4ESaM
Cv8A0/5l+FLMGjn3WJ3IVeQpr8B4pV+P1U84mcrJZXyguxgbgbJY7W2/TuqzxxP0ZxGb7fhK
D6rUhKeNV/UDR3LWP+pER1/9yOoom2MsrdgU7UkJ/K30SUxO79U7VmXW7L0WRfzD831VDkyc
evjEJSaBF3s8uoBApcb7R8zy3X7dY72BN+nyqBkwpI2SMxkhdrXHQbflXGiDEkx3V2iysoaM
8jaolqyZH/b4x2+3MbZ8sgLMoFrrH9RqWPDwVmxpyvizJiPKwHUqD7OlSRYkQcgMFVyAQFNi
FJ+Hxpzn4xjE9wAki9T9XaTX2McQ82OiyncQ0e1uhDC+tZHH42Fj5GVtYmTIaylehVTYi1SY
yYUGNNCjSZkNgQAdSFtp2rUy4WPHlYY13s4DKrddPWxp4YFjlyoBJJ5Mi4RpG1FiP99ZqLjp
jzyqJH8yhykp9N4PsrJJlSDMxhK8xB6rbu2t6hr1j5kjWxp5ycfD3WZ5GFg23/61i4U+WIeQ
kjGyWG48Q2mytf5fCpcTyePIVjGJ7ntfdq4rPxXz2ijjZxlIh7svY3duv/pr9VclPCoMEl0e
K9kRotAYD+Tb7v5qngwZYYljY7p5CzKVa6sumtJmY7KkGLvjeazFiyjZtUG9hWX5h9wvFo75
OxrSNExJVkFuu3rXHtLOjQ8pGZMUk2AQ/mA6NWXiZKpkQMhVFNix6WJA1FZiAxLmxzMkBbVQ
obo9vwqTKjKo1gXHxYmx23+fSseaJQMnyLGEAIdpF0b/AGa0smLliVMwmLKxprEafUmtwVoM
mWJsVIyWynb1Hpodtc+yFVmfbtLGwYG563qMT5P2sV28MIK7ZpB9LHr/AJaw/wBd5cSIqk+H
NdXiZj37LfTpW7j8oyTRNsljlsQqH8l9dKyY8YZOSOPnWVXWyptaw7l67aymgKcdFJYM6guS
TqQb+nxrkFgyi6YZRHaJNvldR0G759TWcufkSpmT3ypBe0Qfr3W61xGaWDy5JCTG3s3H9Pb/
AMteLCJx54QXJszKX0uWB+I/LWc8cgibBUeOPb73P+4aVHLPNJ5ZVO6BQuzdfqD1r+3eVozH
kWTIA2uqKb9fjWe2M7Lg/p+SNn/qOovdfi1cbPi5jlpJdkkJK/pG/UetY0By1kz5BuGSPyKD
7gKyJBnxRwTGVTjMzIF2sfbr9W29RM0nil37BK3dGwdTdXuR23rNiifZH5mE0IYCOS7dbA6i
uNhYx5Zx1LTpCbFLGyxt87VHx4njy8tiJJAquJBbvRd+i9g0NRLJlQzpHAhjEQI8bnrG+mrA
9aGU/JFcpEmSPGjUkbmFtW9KM1/+4cqmp0F+poFc2PJlMp8MSAgprfcxI7r0jIqQnIjAmYe0
SDq1h7b1smhDZKtZZxrdb6/7Kx86Dj1OAqhBiu1lL7bM5Gv41Ii2aGQlonHtsdbD8KxJ4Eiw
jiiJWU6ByrC7/jUMuDBG+5k+7yAQySOWG07b2tWOB+nuh7twsCVU+01Z23SsNzaWsSfbWTks
IjMqSiS9g3lIO0W/CliIbIMkUkM8IIFw3o1zWZxc5SRCpbDTbciQkdSfh13VyXF5oIkzV2qy
WYHtsNxvpWbg5XhklZtkGK4vdZVtI4/ybVpVWJWmVwwsbDaerbvzUrRqCJz3bTZpFBsb6aFf
/NTXmDSAkJJobAa7JV/L86EbKuO7MHZFHU29ykH2fy1MLd27eWjOsZ/6i39w/MtDYYn1/UQ/
0pT8VP0yUuTMxEqOzYzoCxMiCwikQj6um6sfLXFbj8+VQ0UCnVmAtu1oPhY5nnkEgk7toDDr
uP09awA8UeNKqgsy97Fzo25j9NCbxx4XHrkRxoobdLI6n+oCPaCazMrJzmixASsWN0uoPXf1
telSXNcR5ILArb9JDpZCf8aleXL80uGrJjC4G8Ekbjt66VPyDZDNJlsFMT3cWbQbb+21YfFY
+VIscmO33cyNu62sCbW61g4WLl7Uj3ss0ZCiYKL+NivxvrUiwZDYqLEZM4A+wk2MevofnR2u
74+WXAIOwhFNgFt6kimxZjIsz7zB5G1O0/Ae6uUxjlPuzU3KEuzrc2J2nSlxsTNMzxwFnyZF
H6ZvbaR01+dYynN+1SSVNqX3BnY3/Tb0v1oJmzyZjNjtIHlOu69gLj4XrM4rPfwpKzKHB794
N49rdQb/APirki+Q6xYiPA202ZmtYqba/wD61TwyMseLuk8YF1KFDqWYHWuRkxplw8MqNY1B
F7EDT8e5mqSbB5EYoifxSxou4M1+9+421rkZI51ikw1Y5GXECPPHa5jGu0kWrB8uTC0XIyGP
NiIHnxoje20k6D+FZcYykkOODHBIxG+VNbvqfprLEWSzSJkOyMpBDhj61jyTBceXBNxCLHe/
0k39Nb15TkyQZ6BpViILq7HQslh2k1xsuGV+4xEMs5Oj7W9Dp8fjUWDFuDeETiIKfeq7iNv1
FqzQYLv4ioVxYoxvfQ+2nxmxH5VdhURIhO31Dg/TY1jmTjp4GZrzT77LOhOkaem61Yhh4h+J
yUa0LSDtkX1DE6t/GposbFjZ3Z2y8qNv1GHoNpA6VOx3GGNlQSkdzORqAg+FczLjo32+IVmz
GdiLsOm1bafwovM5E5RZG3MQwhDXA/ma3o1YUeUhx8CfIR4JCx8hdtVZrdF+FS/dwo+ekZ8L
qSUdR6/5jWVkYL/bFBvyCzdut7jab1AuRleGF2vDCgG/a3cWZjWLx0czRt5m8nJ7iXcFj2N/
ja9ZUcefJDJiySSRxbtxRiL/AFdd1hWBLGzTcpnSg5yF+4xi+87B7bVNiQ50qrFEGgBUNuud
V8lCafKYZksbNFECLbrkC4rDldJFV5NuWGPY8YA9tuhrICyPj8fjlWwmUXDKLXQn0NYYwYRC
pctLIosWjPUlvqNY2PxxUtIomjLWSRokF3OnrXEScbEkTSY4bOWK2jXsu63rTZJw4vL4XEqK
AS1l7jb4tSzY+IsahDsjcX06i5PrSyJiRseQ8fhzwxtjMVBKbB8TfurjIIMQFWx1LTptAkLf
Vca1Ezw7ZPOoJDDcyaAjb/xrDeFVbj2iP3Z27o9xU6bbe6pfA18byM0DN1VSTYH+FcVkRBHm
j8bZ6MtlKadqgCx21Dk4kYbjmK/eBVaMMb62AtqB8K8sUk0/HLt0UESQEWt4y/X+NRPteUyy
OJZbdATdC9uho4OXjeaUGR3zQgLK7Cyqt/QfGsjE5LH3PyKEY+a6XAuCQBb2nd9VDGfEXKyH
DKGjYhxtF9B8dKysDkMNymSTbKCB/G4Fk16jurkMOSIffKkjM7qLW+kpIR7v5b0Bqke6/aCw
NteoFIUAQSXYxpuHkJ/I30tTS7x2qAsmyzg+qy2vuU0oKBZxZo4mYshb89x7V+QqXtDbO+Tw
g70c/XH8R6stJIn6vl7RCwCRyt8Qf9OWop3shgbuZj/HYwX/AFF/NWJnTwGLMjuMd3UgFSOm
vrUnjheSTIu8kYTQuTYkEe2opIsCSKbCQmRFuTsbQXW3Qmmx44ymKXDtL9XkU6AfDWo3lxpV
46ALG0K2EshY2DbR3W1pYMGSOLChF/t5v1JAtrspfpUc3FNHiohE2RkA/pqfy7R3H8BTclmZ
EeTA7LGpUt2u2i2UjQVHiSFTNlROySBiES1uvx61g4KqssuSwaHJjU7Qyte1zqAPqrJx2Cf3
OWJQqwqCjQ+o/GnxoMPdgLthw5HOw2UHyMLX+qkyMTZLlSTSwh5joigFmYnr0FCAKv8AcHQT
I0DXujC3U9LfOs3AGNL5/GiS3sZCPcpZgdvp21DLMJhDGUEeSSGeIr9LAfP6qwpZoFhmyIRN
h5LkW2x6kaerHqppDkRtDyTsshVjYuzG6svwrmYsFEgzJ13ZaysujQrtIX+dq5GJM2GPFItN
j5DASmRtSsS9dzVi46ZQ47FyYEkmyQfabHQ2PvrxSZcmFjuh/WxwS0wjJA22/N9VSxS5kuPi
wQSHHQ3XdPIx129fxqHI2SpmuiRtKygwyqAbuvqGrJbMx3eOOIlHG4sQ2jAbfSspcdWjxxKT
DjEkso/nJ/N6ViJJijEM0G6TKe7FmLXFrfy1C5xliMEgixshrBiF9234I3/qoRrhI+KY1TzS
myswHRitm69Kh3JHE/gAQkEsslrWNzbaK5pomR0ZZElyZm2P5gDuOxQe38tZ7YSruXCbztuO
g6EpbXca4tVyI3hll24ULNt8bAElmvY3FYT52cmYXkKxaMWU2uWu3pSS42asIWN+wJrNtvus
wsN3pU0iO+IrSt2FVfUD1v0vXMTtIQ/lGPMhBHmJ7lcAabVFY32k7zzYyiXIxJDuWUAXI1sR
/lrE5SfImljnkULhMSUQBiBt+G22lKYOVn2lQwkaxQJp2D1vWUpy/tcOMsQ1rvKU6blB6fGn
kXIlVcsbN9t6rIhttjB9qmlxmEp1UHIkC9xc3OwW9K5HEfLkUY4jnypAe82W6ofTTrRzot33
U0iRySsSjqu8BlXp9NZUG50kiSJwobcqgEez4k/VU0kaQd6SAK239OwNup61xsz+CWWPLWPK
32N1YkENfrYEGp8BYgsUwSQqgOxQbbtoGguKEkRQ4/nhWBIheyAgMLD5dany42id0VI8UqQW
AYi6pY6bhXGSYJSF54f+4jQ31Frbxc2NF12wZKRWmLXW5K2YIP5qjTFmf7ze6TRvYIgB7do6
0jw8m0maNsjhuh3LbYV6dlYn22WcoywhshWBvEwN9qn8tYeWuUxyXZhmJpdQrDaVt/LWNLx6
tm8XGoMyuSCzEWbXSg0gY4vlvIo1bxlug+e2uDXCVJZIhcxItwI1BIDMfrX+av04BJgO0bZE
SjaqydGaw/8ANWNO6g4bRH7046gF2XVALf8AhJppo9sEOQ5XYNABe66VOnKJEcqWIRSNsGx4
ogfGT/NZu6uRxeQjaWDLuMYgbmitcqUv0sax8SBY8Wdw6SzbVEm4G1twG4KwrM4rJwRMSxPn
jYEHclrNfS31A1kcFDiNkwZRjm3nV42QWbtUahrUZdxMhb0sBY9OnyoFm8pdgoYkDUMdDa21
rdKc+QQbdWyG+gW6yILbkt60EUpLIx3asCpHrIPyKV9Kdg4WJGLgJcTJbqwA98Z61tvu8pBE
R/pyg+qn6ZKybR+cOPAm1u8EsABKp+tem/8ALWHl8vGv6Cv9skdrCTaAu6nycHFky4p4wFVy
E7wbmzeoBpvFx23KhiJeK1/0gbglvXX21KscMkP3U3nZJQQBICToD7daSaKGNtyKLpe67hox
vTRZdpZwh8uSrbjZr3NrUxhRnxlivK507b6WH1Go5pDfjcgBYY4j3K513kH6tK4xHz75/jHh
WNfakgG0SG9iWA1rjMaE78gklVNhsItucD4ECjHiTxjPmhXdO4ChFtqg1Ip8uXkZMhXjmkjk
iYrGhudFA6a1i5eU9oVlIWRjtXytoCT63rPXO5JPvJ0EuBIpCvsJP6ba9PwrN8vIyY0at+pk
bzukC6BFt1t6VC/G53lhcqmRjTG7KLXuwOuhrhY8vkpN0shZCwukIbqQfhX2ImM8kTIYMy+r
b7EfhtvWdHm5flmwNs0RU2Egdbli3xVq5F5VTIyFdpIp3Tc1rWug/MtqikmhMuE8RXJ+6ClR
MPqW3xFZgyVWEtIzYOQTeNI7m6i2o0rPaCUebINklmN4VAGpHWxasXjHjAmxn3GQnt+ZFvdf
4VkQGG33MbJjzxoSqBde5fmKyTGqqs06sAQNzsBtTbcXt6WrEkzsZ4jgOyNCbKzbrHcPUr/6
ahhyIivGLcQvtA321K7j1rGhmxRi4eQFGMbHonUj40IpMGWVYI1YS7d5kS3XQ2DVkTY0e+bk
ZGXZIQE2ser+gK9K5BI0u8m5BYBrG59pvasRdWOPMHaUWvHuuCLA3qITAGKMfojbYKg0ZyTU
mDjqsuHKWPijBZlBHuWxut+tqynxIDkwEgFSGYrI3RtPh1qSKS88hVg/IkkRobeRkue1mWoG
XDeLFsiSZwuWnb8ovrtb5ViShosRIQzS4CAqpXr2k9WX4UJU5EyrlReSFSptEx17gT/5TThG
8GSzsHzQB45D0Nj6UoiyhMgBZptx2Ca9+0G1u6gWDtmOyxw5DnZGqI/0/OstOQBxBGd03I3t
HKu0WRASNz/GpZMeQR5eNMy5HkcFPFawZbepqWP7lPuMYI8S2v5Qx6AnqBTyZeU5nSNmSNGV
QN6k6j4VBLNHEVllEJLaFW0O7be/T40Ypck5s8ieSKb2WkPaAQLkqlYuXAHkGQQs2Q2is5XX
ap6a1x8uOxhzC6MZQwk8oZd1yraA3+FKyTRyxTBiMh1MREinVCD6/wA1eKfKmi5F0ZoIQAEd
wO0Bj7r00rwou17GzAnQ61gJEs8c7uzSs6r4JGHQRsD6KPWkDrIsJUrHCwIII9R8qWQwsm1w
JG2+h9Vv7q3Y0rfabFCCRLSXYdxI+VKYe87gFKgtc300qDGxVMcuWiGLHFzuluNy3+m9Q4uO
A+crRyRwsRsV2IPjdvxocYmDiwZjoZoO/agJXcw3NYfHStzQLuIN1t2BhobVyc0qJaVQBNI1
5F8Xd2KNflXLZi7fNhRCTGjJszFdW09e2sN28OX99CciMRDuRgAbNfoakjOTFjyZxZ7uwVg8
YC7CDr6VyCzTJDyrmI41jtZlU96rbSmCm53DbDax0uT3CrxQuWaxMb6dwa+t76+ootujWZD3
knVVtfvB02tTCKIKWWylSAbX6k3BWPS+2nWBCjRgFdms3jOpKXBD2P00jB0kimfobIHbpt2m
3jlP1WpZ4wsixOPPKr9ygMNqPbrb81eI4pwsPFTyx7z/AFZbaAGuOihEcUuOGWaNiO4k/K9S
QpjNNnJEizqFJGpLIQR+Nbc6N4JHAWc7O219BfoKwozA449le97mRyttov8ASjXpcR+MMCsF
884YuFF/b0oHjoVypnQq63sqga9P5a8/JwiPDRhsjQ9iM2gNhUEOGzfdRDc7bgo237bGoJMv
LeXKy8IxCaMK/hkQgDaR9LX6mnOU6yZ6Kr+dSH3E62Pp0rczRPx+SS3ijZfIiyNr2/jWTNGp
kSEmWLGGtkU6sVvV5XWUlAwljNxb8ovUF0AjZtLi7KL/APGshliYZcrBlZlIJiAsbHp1rGhl
kaXExltEjAkAE9wGlQ4k0Dxo7+bFeXRtrdATSK8bbmUnxWP6itqfxFSyKuRjyJFvx5YBcIxJ
BWS2oQ361x0hdWwGeZpAASSdAXI9bX0p25KOQ4pCtjMp2lx1Jte9SXwWeBlLLjhixjVvYzEX
PbWOZMZI8VcmS09v1HY9AP5QKZMRkR3gZIY5LbSzdS38KLuAmRjSWupNt6/CsSSRU+3yMQyM
0bG8KqQSX0t39BU0n394HnEWNhMhbaiakofpL1h5cuQHdpLMGe/hiUaIovp8TSIc+SKMqrxv
Eyr226HTWudlkyTNGxkUW6IVuxIt9V6cZLEwxr2ru2kOTt3X0v1qSBr/ANseZA4U6gAAHX8a
wMVn8WHEf1DFraIkeg9K5DIxUOLMdxfd0ZFG1NremlZSCJxCHaSTcNDuX1N65hogYsWHK8mM
rAjcrEBrfGsULBNsAicORujTbofXSoopIy0zyRyQKBffazPtN/yisnmsWRBhBFJjGq+Xpsb1
BuRUcfKRM+HjrK8qxgsBuJYHT+Y1HjCZPt3cP9tISrktaxt1pIZJguAZNsEpbUBmuSo6nXtv
U2Pk508vHrHaKKdiGRyL3UEX1/Cmx5Hdsli7Qt2xaA6K1uqn/LWSJzIvIRIGx3ewiWMDVFbq
WPwpJWysufJkUM/m6A7bAfO1KV3pk22k7CyMQbjcR7NPWsOWNwJZ1fyNOduii52E1ieCXJGQ
shtDkbvt2sDrGbbb1jrhM8HMIFMyzbzGCqkvtJFuo9KjghlbIx/FuPmUArM/v22+n4UHy4jl
clKjCCRBdVjttXb+U/Goow6yKf1AnUgHqrEVhwYGMsePGFMmMLbQ4OrIeu6oXyWVEihChVYO
uy1wu4aBvjUEUdmTCfyQxyHQKDcKTUXIxYscT23lCdwDINbUMmNXi2SiQEdbA30qHKyMJ4cn
EyEbAQIRLIW1G4Wu2nwps2Tj2iyTNHHuVTGRKDdU19zGoosuJZORKb2WwMkaR9xJtp0pJcU+
eLIZnWMLci2pNh8K5XNZMgGHHK42RG4EYkJ71YHX21kcmxdp7oUe/aEU2cn/ABrcckrkO0bK
i28XjYG5vf3XoS5niyZnx5Jw5B3IrGybSPq03VmqVik5HyxnGmOrrCRrt+BB0amkQKgKjYUs
R0+knrTNGux2KiS5IDXNtfgb05ku7IdxIH6gAHRlAvIlExlNskZaRSdq7und/L8qKsy74rWa
K48egPZe24VFErK0chu9/bI1/n/Tk+YrJnz8ZcpMSKaRoid1yiaBr+4+lYsmbhyRJOoEqyAq
FYnt2E/y1BNxcKytG5Lx63I+Vj/jTLHE0eQ1j4ljsSo0ANxe1SJn74oslVEgZSUUA+649axC
eP8ANxOKQs2Qp1AX6gh61k5DCNcSRt7ILiRUBBUdNaBglfAeIAzTbe/adGFjU0/38uTho1wk
xJZAfqPUG1RHGxTJJkJvVmtqnTd3GwqC4BOQjx48MbaxsRdtx9u3+NQx5kocsmkwUkXHVemt
qgmh8YxgpaFdd/W4FrfGllbIGzKQ40FjYvJLowa3tUVh40giWSf9KF73jVh8SfxrPOJFGy44
ZcqRgpW5Nv07+th6VHjHMibEhkuse68wkIPoe7ZWJhmy/Ytvjcj3a9D8bVCXcPPAtk8ahFHq
dNawsnIdFy8DckLBFI2EW7r+6uWmy3VIvDslkuFUK7Enpp7qgWPO8LvI8eSwuSkJNrqPnWVH
lciwwcIMuLnkAHY38rA1keDkWTDVCsGRHdpJdo0LW+NQRpNI08kjsce90dPzKDez/hWPjx5E
kcUnj8zBSJ93qqW6D+as77dTHiY0g2q5u1mF766teg7YrwLlWClZSPOW6Myi57fhRl2FcqTI
MC5ANtij0JPx+VQNIUGJM5QNt3EkDuubV4YcdZnjjUY0KsAyA/UC3r8q5FyP+5ylIk3OCRtU
6m2l6xyT5sWRGbLjYBoht6XHx+dZUEOLsjd90MWpcA/DXo1YpjxhjQSY7KsETb5WlGvdutcV
yGXMhMUcDY8e4jViLsLVyEZTzeR2jWHcASCbbFb0bUmpePiaXIjhMcXlkKrJDqLq233qOm4V
wXDyy+GOVlOQ69GC6gfO9PDHhHIlgieSF2uoj0spuLf4VIuWxlxUQRchDEgAV5T2HX3OpHUV
iweV+Uwc9pFkuCJUQ22g7dRtp4Y4GwnxztbfEZGKqbW3WdhSRxLEg4vZPiR7lL5EBG47L6rt
IN1rinnEcqSQSDJyGsyKpts33F/lT4fJ48cm95DCR1MIc6qw1XSs+EYhi48QKMeKS3UC9u46
M3008cESNNjRFYsaRbuptbqb+29RYHGK0jTOFZiDeRgA0j7vy/TUEAIXJhYIFdbMjKDqv8pr
HhD3EqRpGR6SKe63wNQoqASSGICMgB1EZAb5+lYk8cUYjghU5kG3b5fVBYeqnr/LXJPdQyye
eSQgbUi1JUA9FFZ0uEqeN52miYiwZWPsWsSNMKPHmikMxznOkgGuwqf8KilhwPsGmiDHBKsF
BB1dQ3o/WsVftmTysftWYXVu7ofjY1HBkwR/3OdI7CJewqB0Avbp1pPttysJxCqNbQlrevpX
CCfIBmMkaibUNZW7luSQevuoYbsQ2HmK2PPYeFEci25fqkH5qKYc8STIrP3EupG3o1z9fS1K
+FJ4H2u+REVG1HdirKL6reufwYpo8eaWMzrAwuHW1mCkkWYX61mwpkrjTGeOOXEksXlgPvEQ
b1NKqhRjyyM621lQL27GHp8hWIiSlJZIioEgbcsg0ufgL/TWdhSxN99kSKYhHGCjMvtJfqo6
9tbDptZQNNqfDQ39bUDMqDaQVc6gqWPa3Td8q8kLBdp7JFF5Im/MAfcPUrXkfxl5CAzkKEu3
1N/mqaYBrKQHjABK2PujJ00vQ2uJZWsrxvfwOrG69PbK1Qs8asmyZBqe1tu7xsrfx1p4fHMR
M39QC6ixve/pSYyxS5ck8pWBwQSCBcnX0vTLk4jCVYxDIhFiVDFrq50La9KyMWLFc4MkbxTw
yqA6BhYSWv6VHiw4siQSZHg+9iClVS463Oh+mljngvkF1ilkJBjAB0K26tpSS50JhhyYVUKC
CCT7XNzpespExAcEL3ZfkVwdLkbRrUKwxCbLkHiWE9qbfTUa6Vi4UZXGxG7lzw2okUXZNt/W
sPHCXlVmVYWB2t0u1wdNayM9pNw2kfbXJjUIL+vT+FcWBOsWJlZMpyH39xcgkDX2iuNwHzJc
ZWldRC95CdOqsdBf8alE0TT5GPM6tGzlY9o1DuAdb1m5hhY8hFLIRMCRYBtAB8LVwC+QRyZb
qlx0BGjFvXrQlxcuHDzceEbMdAN8gHViRp0r9uTTCOSCNZDks1mMj21Et/pUntrkseCJBjrl
S+WA9Cm68YN+qfCsJMuQTZb5UzRzQMFdF3Eqsw1ui/TXIMuRDJjlFEKTKpjLWG4noNK5eWN4
kaFW8My2VGDrZyqi+imhx8Um7Nw8gvCzAnejEtuS3Qelqx3UnGWDEC2sFs3S7E3+OlXD2SKO
IzyHVinQkD81qxUigkxoGIOLPONoCrpusPj1obYZchQWx8jIfaIlJa6uB1Ln41h7sb9PEyC8
UxsVdjpbafy0cpYMjMkZVLKtkKaalhauTkdNhjMk0kg3MhEl79e649aM23dFkq8XkUjxofch
1/NbWsnLXcksWwm5N2IHaRfWxtWBySQOrxpePC1LE27yQBeuTjghDEq00qPfdHa9yvwNzRm4
18eaLKYfd40t1KuTYEMOl/nXIceIPvNjss8m4bUZiSCG+oCsOCaFnhjnWHFy4CFO9V9uvWsm
2KkmP4ws+XCTuVSOpVqjlCQTcVI5aXYlp0ZRobnrY+6uPx2Q+LNRFimKEFi43JIEv03f+Wsg
cdjxTvMrmTNdTFCdnvuG6NurP57y+N8GU5B3AbZfGe6JGX2/D8u2uLysTGx4ZOUjEuJvAeOE
KnfG1uyRvqvXIYox4HELmTIkbb5bo1z4fgKzt0JkkTGjljjUqQqsO1je3ctYkv20M+Ct2Oao
AyYySd17WvGfb9VQq+IrYMuQoWfpIi7i17W9jHTdWJx8uF9viIDLiTFbNKW9SfXQ1BPLAowT
OywyDaWWQelr3VS1cdncmYvtY9sIxowBZ3bobaUnGSCBsjOh8+GI/wBNSI12lNzDTbbWuSEc
ab8eNsacM36bu5I2dvX8a2ZszYkUTmDLAUMwkUkAoPXpWMJIjm4eVeHBG8RkSBrGWZNdtvlU
GBmTLnZeHEwSQS3UoguEBHwFYLS5SOuYWfFTybzAyvYqR9NzSvyGWJs6GNGSeMbbKdQPxFbZ
G/XmdURySCl294ItrXFcdNyTpCyExSzsJHVx9SkaDfbS9JgzZ2RkRNKsZ5WSS4iexLRFQNpd
vpJoYY5GbwZEZ8/ILIFeKcDtjZ/a4a1ZuXyObIpiyxHJHE6iSTH1HmXcTuO6uUXlYyRDE5w8
0sFkK3O1gb6sbqtZ65WKTkNkJ9nnMt3Qi19pI+Xoahgx4THkEhkmXQzB+jOpJ7tdNtSjO4R4
cDFBWdY4kAYMoDMd5vcHu7ayMY4Yk4wuciHkFKHxIrX7h7y2ltKKSN+lcEgaKSRYamrSoqxi
2wsxYbS3tNzr07aIiCyRqbohIUo1ran8p9a2JGGcgGfdrGTaypr9HpRhG1RYF4VF3jPQMt/e
ltNtHcFYE20F1cL+X8sg61LLHGZst8eZcawPcdth69vwapEysM4zY0VpRcMCToStrFrdbmpp
sJdyiMx4kz2CKT7m16VgvPkpNlzsVl2AiNR6EfGpxHlmWdICHd1C7oupSw1Un81HJj5AwxLO
dsA0UODt/U/wrB8xMx3ALuIsWl67tNfWsBJMgz4067QpULtv8x6CsjLfMlxvt4JA2LExKS7Q
SAb63bpXHxsfIM7GORLCjENAgA6uPVidBWNPhZUkBxiQIZTvVkcgkX67vheonjzFQFbGOSzS
D8xW+tcpJDmSHEhVkiEUlkkYjUEDqT8KhV5FZJELeAXLI/Tu/LesJo8+XIC38uOVa2OLdd5H
dWzNadjIp+3+3bbukHTcT7VqWRoXjmhkRPNHKHXawJIKqe78fprjGjiEsGQ9sQp6t6lvy9Pq
pHaFysYdppEO9VReoLUmXEEaDOZPOQT5EjGiqB0Ab1oyfdSYcMCqjhRYym3Qn+Wmm+2MUc5O
PFMrA7ZC1rkDu6A0OMyXZ8op52njH6Ii6a313k1m8YJlw0xQxbIkB1h9Da/1VLykeaIYcdn8
ylDcoht269W9K4uJJI9uepMKotnVQL3ex9xqGGOeefzJocjbuLA2toTp+NRy5vJS5K44QR4r
INihjYhWB121JDHybQwECaLGVCIi2h7yTbpWPMVEEuVkiNINSQAe111IsbXq7Zq5EhGyQOnj
XcNOoFZO+SHGiyCYvC4EqS6m4PXSpIMDxbrSMCynxqoNvgdtj7ac58NsyNE1j0UgW2Edd1Yn
Ky4bDKmUQ4zAlYyR13AntvXKZpxJRkyRMMyBddizDRtb6etZP2/Hvm4rqPKVvdWAI06bjr9N
ZCHDlE+Xj6NooBubXB7gRfWsPBgkD7siOZFW+5ZDoQT6H+WuVwooZ5ZMaNGnkbcVAZgbs5Nj
b6VoY0yucXOZxHJEquATr0YDTTVhX7YLSKeS45I5ZUUDySwkkR+NdN38y1n42RMJcTk5FbHl
iYMI5HvdQovu1961+4OPV5M2OPQyRR7IvZZkDrp2n361h4WfsTjZ4jDiN5RKI3UXV4nGupNn
rI45lkTPW4fJI27Ec33/AM4dfy1k8xiqcfNQSJlA9zyIFKr19mndavDHiMcTHh8UkhPdut7b
Dpf41xsU7Isc7kMQu0qkf9NdDZq4l8pVaHHR/tWU3DqpAbdY9rL8KfJlBXjpMwPji9irH4r1
2n0rjsjNiCQSyofDGCwZjrHLuB0/y1wUeRkwtO6MIciNSGiiYd7XFu61ZWDg5QjkEZnXIku0
E6bu1imt3vXKR58p+9gfyzqwG1t5vdT+auNl+9iij5HeN0mniK9d340nGfdjCl7kOWLkEgE3
XpYPSg5qRGXIkjmcgEbojaN0P82teOPkGzJMeKMzzMo9pGliL3AvUEGTN5N5IGSgvb13afCs
NMZ8jMjgaNMnKkkLSMDqzID7VWo2aFkwi6v4S+5pI00Lkg+5qhyIsRv7DHpmYbs5eQNoHh/n
Xrq1ZOOmKMm5J49+jiIOSFf+bZpXM4M0XjxcnFEWNiv/AKRVbAKfmTWdx0uP5cZEAUkD9OR+
0E/lFxSw7o4cmI7hM79Sp0AoY+XHHlmZSgyN5KEHopUDrUf7RgxNQxkyMy5CKpO+zLb06U/u
946ezp60nX2N/W/zL7vl+Sl69fo6/wDN/LUvv9kPv9vU/wD7v8lL/wD5Lfj/APkK+v3D2f5v
T/3vzVH7+s3v69D1qT+j/Sf+p7v4fL41L/8AC9x/of0eg99cb/S/qJ/l6/T8/wAtct7vYvv/
AKnT/wBFcz/S/r/T/S9On83/ANnWP7f6g/re32n2/wA/5a4r/wCT7Y/d7vT2/wA1f/xfr7/4
+6pPb7D7/wAR0pf86e7r19Kh/pf/ABMj+p/U6/8AprI/+B0f/wCN/S9v+n/7tR//ABeh9v8A
X6/6lY/s/wDjf6Ps9Pf/AC1l/wDxfq/q/wBX2H+l/LWR/wDE/qzez+j19f8AjWB7fZJ7P6fu
PT+as7r/AE29vs6fV8/jR/zRdevX6flUfT/h0HurD6//AC5P/wAX7X93835al6f/AAV/y++u
c6f0oP6vt6Dr/LXJf0vcP6H9PqPd86/b/wDR+v8Ao9f6frXG9PYOv+b1qT3f6XT20vX+gev+
WuF/qf8AzU/z/wBQ9P5al9vuHu/Gvp6v7Pb1rM6dX/zf1Kh9n9WL3/1Op9n8tDp/U+n29Pr/
AJq/cft/+Fj9Ovsb/ZWB7ere3/Of/N8ak/pe9fx6fVS/0v8A76Se3+n19PnX7m6/0W/rf0/b
XG/0/wD4sn+boenyrgf6f/xMf+n/AF/bXJf/ABv9b+l/V6H+j/7v/wBnWV09sn+X2H3fz/n/
AJqyf/if0l/+T19x/wDj/wA3/Upen/3k9f8A5f8AVHT+X4U3/wDr3939Lqf6vz/L/LWd7f6L
f/iPb9X/ANlXA9fX3dPX/wC5aHX3Sdfb1HT+esz/AOR/Vj/r/wDxunp/P8KT+v8A/IX+r/Q/
pj2fy/8AT/mrgPb/APHm6+/2jr/wriP6fsk6+7qPbWJ0/wDmy+/3+76//a+ND/4//wAj/W/+
J7vp+VZf9b+qev8AU6fT/L+X+So/8snv/p9R7f5/jUP9PrH7+vp7v/b+NP8A0vZN7fb6+3/7
Gh7fenT/AIf/AGVH+n/THt/H6PlWJ7f6a/8A4j2D2/8AGsjp/Sf+n16n2UP/AI/9NOv9T3D3
fP8A+xr93f0//jxfh7/99Y/9Lqv/ANzVkf8Aw/8A5n+n7uo9n/ufGsr2+9ev9Tqf638tf//Z
</binary>
</FictionBook>
