<p>Сказочник</p> <p>Новая сказка о Колобке</p>

А началась история сия

в тот мрачный день, когда родился я,

умножив страшных тварей поголовье.

Позвольте небольшое предисловье.

Отец мой был, представь, хороший малый.

Был человеком, что ни говори.

Ещё он был такой кузнец удалый!

И сердце доброе имел в своей груди.

А мать всю жизнь на поле пропадала.

Таких родителей не видел белый свет.

Их житие одно лишь омрачало –

то, что детишек не было. Привет.

И стал отец ковать себе сыночка –

такая вот на них тоска напала.

Как ни старался — ни сынка, ни дочки –

не вышло человечка из металла.

Года летели, всё шумя крылами,

их стаи пронеслись над головой.

Вернее, над седыми головами

всех тех, кого давно уже нет с нами,

но образ их храним своей душой.

На моё счастье (иль несчастье злое?),

чрез череду давно минувших лет

прошли живыми мама, папа, дед.

О дедушке я расскажу немного.

Изобретатель был он мировой,

все знали — у него талант от Бога.

Куда б ни привела его дорога

научных изысканий, мой герой

познаньям применение находит:

то тормоз смастерит он головной

(ножной, ручной придумал дед мой тоже),

то вдруг изобрести печенье может,

что ешь его — становишься худей.

За то в немилости бывал он у людей,

ведь худоба в те дни была не в моде.

Но не сдавался он; в таком же роде

его изобретеньям нет числа.

И наконец — Всевышнему хвала! –

и до меня однажды в непогоду

мысль гения тихонечко дошла.

Осенний день. Дождливо. Слякоть. Грязь.

А дед сидит, скучая без работы,

и моя мать, устало помолясь,

замешивает тесто для чего-то.

(И этим «что-то» скоро стану я.

Но забегать вперёд, друзья, не будем –

о том ещё не ведала семья.)

Вот мой отец (вот-вот отцом он станет)

почитывает, сидя на диване,

последний выпуск «Энских Новостей»:

— Вот, скукота… совсем уж нет вестей, -

заводят диалог мать и отец.

— Неужто своей жизни под конец –

тут в разговор дедуля мой вступает –

с внучатами я, блин, не поиграю.

— Ты что ругаешься, дедуля, постыдись -

вдруг нашу сказку дети прочитают.

А коль блинов ты хочешь — попроси.

(Меня тут нет и я пока молчаю).

— Нет, испеки ты лучше колобок, -

отец с дивана голос подаёт.

— Вот именно, шар — форма совершенства.

Но дело не в еде, а в той беде,

что нет у вас, родименьких, детей.

— Ты здесь, дедуля, горю не поможешь –

ты нам ребёночка родить уже не сможешь.

— Смеётесь всё над бедным стариком.

Однако ж вы подумайте о том:

что если нам усыновить дитятю?

— Ну, вот те раз, отец, и вот те нате -

не сможем мы ребёнка прокормить.

— Но дальше так вам невозможно жить.

Зачем существование своё

мы превращаем в жалкое нытьё?

Заначки сложим — очень может быть

мы новый дом смогём себе купить.

И что тут говорить о пропитаньи?

И так ли тяжело нам воспитанье?

Не так уж стар я для делов таких.

Да, нам воспитывать не хочется чужих

детей.

— Отец, тебе признаюсь я –

мне было жаль, что мы бездетная семья.

Да, было — мы о детях тосковали,

но те года давно уж миновали.

Не нужно никого нам тут ковать.

— Ты просто обленился — я-то знаю! –

с газетой на диване почивая.

А если б телевизор в доме был,

на улицу б ты вовсе не ходил.

— Скажи на милость: твой сынок — лентяй?

— Он отдых заслужил работой тяжкой, -

вступилась мать за папку моего.

— Ну посмотри, какие вы бедняжки…

— А ты скажи, пожалуйста, отец:

что за напасть такая — телевизор?

— Когда приходит он, активности — конец.

Все замирают, перед ним столпясь.

Я не видал такую штуку отродясь,

но говорят, что — адская машина.

О том мне рассказал один мущына…

— Косматый весь, в разорванных штанах?

Так то юродивый, отец, его не слушай.

— А я-то, вот дела, развесил уши.

Как мог поверить в этакую муть?

От болтовни нам надо отдохнуть,

но есть последнее, однако, предложенье –

я вам из теста сотворю сынка.

— И что же это будет за творенье?

— Я оживлю сегодня колобка.

— Но как, отец?

— Я знаю способ верный.

— И ты уверен в нём наверняка?

Тогда вот, слушай: не забудь про нервы.

Я понял: оживляешь колобка.

Дай волос, — дед мой маме говорит –

А ты, сынок, отрежь кусочек ногтя.

— Ты не колдуешь? Так скажи: чего ты

сейчас творишь, милейший инвалид?

— А, часом, голова у деда не болит?

— О, как же далеки вы от науки –

вздохнул мой дед, не знавший ране скуки, -

я клона сделаю, хотя, признаюсь честно,

не делал отродясь такого с тестом.

Я изобрёл чудесный эликсир,

Который потрясёт однажды мир.

Ну а сегодня — дайте позволенье –

Произведу я первое творенье.

И тут он ноготь в тесто замесил,

Потом и волос, эликсир полил.

Мать придала творенью форму шара

и собралась поставить тесто в глубь

(Ей богу, я не вру) печного жара.

— Коль хочешь съесть его, так ставь скорей,

но будет он невкусным, ты поверь.

А коль сыночка хочешь, то, конечно,

не стоит относиться столь беспечно

к его созданью. Лучше положи

его на печку и садися, жди.

Притихли все и стали ждать; уж вечерело.

И тут впервые я на мир взглянул несмело:

На тесте появилися глаза.

Потом и рот, и нос, и — посмотри –

Внутри зашевелилися мозги.

Всё остальное в росте отставало.

В ту пору не имел ни рук, ни ног –

типичный, прямо скажем, колобок.

— О, Боже… Ты прости нам этот грех:

кажись, не получился человек, -

то мать моя в углу запричитала.

— Уродов в жизни повидал немало,

но этот — всем уродам есть урод.

Увидит кто — так сразу и прибьёт.

— Вы подождите — всё нормально будет.

И труд родительский вам будет не тяжёл.

За сотворенье Бог нас не осудит,

ведь человек тот будет — не осёл.

Шли дни, меня скрывали от людей.

Соображать я начал понемногу.

Родного дома не было милей,

но всё ж манила дальняя дорога.

(А почему она меня манила?

Ведь дома было очень даже мило.)

И вот однажды в сумеречный день,

когда в домишке было пусто и темно,

на волю укатился чрез плетень,

с разбегу лихо выпрыгнув в окно.

Катясь туда, где никогда я не был,

шурша ушами чрез опавшую листву,

я наблюдал траву, деревья, небо,

опять деревья и опять траву.

Катился я катился понемногу,

вдруг вижу — заяц на меня идёт.

«Эх, поскорее отрастить бы ноги,

ведь этот зверь шутя меня сожрёт», -

подумал я.

— Стой, колобок с ушами!

— Вот это нечисть — говорящий заяц…

— Тебя сейчас сожру я с потрохами!

— Рискни, но знай, что больно я кусаюсь.

— Не хватит мочи справиться со мной! –

не унималась всё зверюга злая.

— Ну, посмотрите — доблестный герой.

Не ешь меня, тебя я умоляю.

А коль не миновать судьбины злой

нелепому созданию из теста,

позволь мне, заяц, горестной порой

прощальную свою исполнить песню:

«Ой, ты, мама, ой ты, папа!

Разнесчастный я ребёнок!

Для того ль меня растили,

чтоб мой век был так недолог?

Вы простите, что сбежал я –

в этом, безусловно, каюсь.

Мама, мне конец приходит –

меня съест голодный заяц…»

Тут расплакался зайчонок –

хоть зверюга, но живая.

И порою чувства наши

близко к сердцу принимает.

— Что ж, иди, — он тут промолвил. –

Только, слышишь: постарайся

избежать волков голодных,

и в деревню возвращайся.

Вне себя от впечатлений,

улыбаясь во весь рот,

вновь навстречу приключеньям

смело двинул я вперёд.

Но заметил, что мешают

(эх, судьбина нелегка!)

И из тела выпирают

аж четыре бугорка.

«Мне конец! Я раком болен!

Метастазы уж пошли», -

пошутил я перед встречей с тем,

кто будет на пути.

Страшный волк тропою мрачной

шёл ко мне, разинув пасть.

Логово своё покинув,

на меня пёр, не боясь.

И кричал, маньяк типичный –

любо-дорого смотреть:

— Выбирай, какою смертью

ты желаешь умереть!

— Ну, опять! Вот невезуха –

ведь второй мутант подряд.

Неужель в лесочке этом

все зверюги говорят?

Тут, пошевелив мозгами

(есть мозги, я не шучу),

быстро побежал к обрыву,

а совсем не к Ильичу.

Всё ж в рубашке я родился:

видно, буду вечно жить –

ведь летать я научился,

не умеючи ходить.

Правда, я летел недолго –

сплоховал, видать, Дедал.

Был я шар, но не воздушный,

и поэтому упал

прямо в глубь какой-то речки.

Погружался. Не устал.

Спас меня медведь какой-то.

Говорящий, безусловно.

И представился:

— Семён я.

— Где ваш паспорт? Покажите.

— А зачем тебе мой паспорт?

Мой дружок, прими на веру

то, что я — Семён Потапыч.

— Я, наверно, подполковник

в МВД. Мне нужен паспорт.

— Вижу, что не супермен ты,

а бесформенная масса.

Может, ты спасибо скажешь,

коль я спас тебя успешно?

— Да, спасибо, — отвечал я.

(Без рыданий тут, конечно).

Я, потомки, был не в силах

там ползти чрез валуны.

Да и выступы на теле…

(Нет, не «слишком уж длинны»).

Пообсохнув, подкрепившись –

всё Семён для жизни дал –

медовухою напившись,

у него заночевал.

Поутру прошу медведа:

— Слышь, Потапыч, выручай:

здесь метро совсем не едет -

довези хоть на плечах.

И такси здесь нету тоже…

— Коль не я — ты бы пропал.

Так вести себя негоже.

Жаль, Лису ты не встречал.

— Но, Семён, ты — добрый малый,

и до дома донесёшь?

— Ты смотри — какой нахальный.

Сам тихонечко дойдёшь.

Всё ж донёс до края леса

И промолвил мне: «Иди».

Я пошёл-пополз, счастливый,

Видя домик впереди.

Не прополз я и двух метров -

чу! Шуршание за мной.

Нет, шуршание не ветра –

Это рандеву с Лисой.

Болтать с Лисой я начал по привычке:

Она не слушает, да и не говорит.

И вдруг в глазах малюсенькой лисички

Я обнаружил волчий аппетит.

«Да, песни петь, как видно, бесполезно.

Её, как волка, вряд ли проведёшь», -

подумал я.

«Одно в запасе средство:

испытанный охотничий мой нож.» -

хотелось бы сказать, но к счастью, братцы,

таких страстей чудовищный накал

легко помог мне на ноги подняться,

и я пошёл, вернее — побежал.

Как пуля я влетел в родную хату.

Отец и мать с трудом меня признали.

Не слышал я от них ни слова мату,

но батя с дедом крепко наказали,

чтоб не ходил гулять куда попало,

и тут же закатили пир горой.

Хмельных гостей увидел я немало,

но не был сим испорчен праздник мой.

Мне не было от роду и недели,

но всё ж в тот день был заново рождён:

всё появилось — руки, ноги, шея…

Интим, друзья, молчаньем обойдём.

Прошли года… Я время не терял:

родителям и деду помогал.

Построил город, парков насажал,

И девушку однажды повстречал.

Ну, что сказать о ней? Стройна, умна.

Глаза — два бриллианта цвета неба;

находчива, но главное — добра.

А кожа — в цвет поджаристого хлеба…