Text copyright © 1998 by Margaret Peterson Haddix

© Соломахина В. В., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Он увидел, как вдали содрогнулось и упало первое дерево. Потом сквозь кухонное окно услышал зов матери:

– Люк! Домой. Сейчас же.

Если приказывали прятаться, он всегда слушался. Даже когда был совсем крохой. С трудом переступая в бурьяне на заднем дворе, он уже каким-то образом улавливал страх в материнском голосе. Но в этот день, когда начали уничтожать лес, Люк замешкался, глотнул свежего воздуха с ароматом клевера, жимолости и доносящегося издали дыма от горящих сосен, осторожно положил мотыгу и, с наслаждением ощутив под босыми ногами тёплую землю, напомнил себе: «Больше меня не выпустят. Может, до самой смерти».

И, повернувшись, безмолвно, словно тень, зашагал к дому.

– Почему? – спросил он в тот вечер за ужином.

В семье Гарнер редко задавали такой вопрос. Зато часто спрашивали «как»: «Как там с дождями на дальнем поле? Как посевы?»

Ещё спрашивали «что» или «зачем»: «Зачем Мэтью гаечный ключ пять на шестнадцать? Что папа будет делать с лопнувшей шиной?»

Но спрашивать «почему» было без толку.

– Почему вам пришлось продать лес? – снова спросил Люк.

Отец недовольно хмыкнул, и его рука, держащая вилку с варёной картошкой, застыла на полпути к цели.

– Я же тебе говорил. У нас нет выбора: это нужно правительству. А ему не откажешь.

Мать подошла к Люку и, прежде чем вернуться к плите, успокаивающе сжала его плечо. Однажды родители уже пошли наперекор правительству, как раз из-за младшего сына. На этот шаг ушёл весь их мятежный дух. А то и больше.

– Мы бы не продали лес, будь у нас выбор, – черпая половником густой томатный суп, ответила мать. – Здесь будут строить дома, а нашего мнения на этот счёт никто не спрашивал.

Поджав губы, она расставила на столе тарелки с супом.

– Но не правительство же поселится в этих домах, – возразил Люк.

В свои двенадцать он уже знал, как устроен мир, но иногда всё ещё представлял правительство злым и жадным толстяком, в два или три раза выше обычного мужчины, орущим на людей: «Запретить!» и «Прекратить!». А всё из-за разговоров родителей и старших братьев:

– Правительство ни за что не разрешит нам сеять кукурузу. Правительство снижает цены. Правительству этот урожай не понравится.

– Может, в этих домах поселят и государственных служащих, – пояснила мать. – Там будут жить городские.

Разрешили бы, и Люк высунулся бы из кухонного окна и глядел на лес, в сотый раз пытаясь представить ряды домов там, где стоят ели, дубы и клёны. То есть стояли… После беглого осмотра как раз перед ужином он понял, что половину деревьев вырубили. Некоторые уже лежали на земле, другие повисли под причудливыми углами к былому величественному стремлению в небеса. С их исчезновением пейзаж изменился подобно тому, как новая стрижка обнажает на лбу полоску незагоревшей кожи. Даже из глубины кухни было заметно, что леса больше нет, потому что всё вокруг вдруг стало ярче, открытее. Страшнее.

– А потом, когда эти люди вселятся, мне даже к окну нельзя будет подойти? – спросил Люк, хотя предполагал ответ.

От вопроса отец вышел из себя и жахнул кулаком по столу:

– Потом? Да тебе и сейчас нельзя высовываться! Вокруг рыщут все кому не лень, вынюхивают что да как. А стоит им тебя увидеть…

Он неистово взмахнул вилкой. Люк точно не знал, что означает этот жест, но ничего хорошего ожидать не приходилось.

Никто никогда не рассказывал, что может случиться, если вдруг его заметят. Смерть? Смерть наступала, когда самых маленьких поросят затаптывали их крепкие братья и сёстры. Или когда умолкала настигнутая мухобойкой муха. Ему страшно было представить в такой ситуации себя, как раздавленную муху или дохлого поросёнка, застывших на солнце. При первой же попытке подступала тошнота.

– Это что же, теперь нам за него пахать? Нечестно, – пробурчал второй брат, Марк. – Разве Люку нельзя иногда выходить? Хотя бы ночью?

Люк с надеждой ждал ответа. Но отец, не поднимая глаз, просто бросил:

– Нет.

– Так нечестно, – повторил Марк.

Марк был вторым сыном… «Везёт же некоторым», – думал Люк, жалея самого себя. Марк был на два года старше Люка и всего лишь на год моложе Мэтью. Старшие братья, Мэтью и Марк, были очень похожи друг на друга: оба темноволосые, с точёными чертами лица. Люк был посветлее, тоньше в кости, более хрупкий и нежный. Он частенько задумывался, станет ли когда-нибудь таким же крепышом, как братья, но почему-то сомневался.

– От Люка всё равно толку мало. Так что не заметишь, работает он или нет, – насмешливо заметил Мэтью.

– Я не виноват! Помогал бы больше, если бы… – запротестовал Люк.

– А ну, тихо, – шикнула на них мать, положив ему руки на плечи. – Люк будет делать то, что ему по силам. Впрочем, как всегда.

Сквозь открытое окно донеслось шуршание шин по засыпанной гравием подъездной дорожке.

– Ну, кого там… – начал отец.

Продолжение Люк хорошо знал: «Кого там ещё несёт? Да что ж ему покоя не дадут… только присел!»

Конец вопроса Люк всегда слышал уже по другую сторону двери. И сегодня, напуганный вырубкой леса, он ринулся к чёрному ходу и шустрее обычного вскарабкался по лестнице к себе наверх. Он не глядя знал, что мать уберёт со стола его тарелку и спрячет в буфет, а стул отодвинет в угол кухни, словно он там так, на всякий случай. В три секунды она заметёт все следы младшего сына и вовремя с утомлённой улыбкой шагнёт к двери встречать продавца удобрений, представителя власти или кого бог послал нарушить семейный ужин.

Люк был вне закона. Не то чтобы лично, а вместе с другими, ему подобными, кто родился после того, как в семье уже росло двое детей.

Вообще-то Люк не знал, есть ли ещё такие же, как он. Он не должен был появиться на свет. Может, он такой единственный? После рождения второго ребёнка женщинам проводили какую-то процедуру, чтобы детей у них больше не было. А случись ошибка, и беременность всё равно наступала – от ребёнка нужно было избавиться.

Так много лет назад объяснила ему мать, в тот первый и единственный раз, когда Люк спросил, почему он должен прятаться.

Тогда ему было шесть.

До этого он думал, что только малыши должны от всех прятаться. А когда он вырастет, как Мэтью и Марк, то будет везде гулять, как и они, ездить на поле и даже в город с отцом, высовывая голову и руки из окошка пикапа. Раньше думал: вот исполнится ему столько же, сколько Мэтью и Марку, и он сможет играть перед домом, а захочет – кинет мяч прямо на дорогу. А ещё, что дорастет до Мэтью и Марка и пойдёт в школу. Правда, они вечно жаловались, ныли:

– Боже, нам же ещё уроки делать!

Или:

– И кто только придумал это правописание?

Зато рассказывали про игры на переменках, про друзей, которые в обед делились конфетами или одалживали перочинные ножики.

Но Люк не взрослел, как старшие братья.

В тот день, когда ему исполнилось шесть, мама испекла необыкновенный торт с малиновым джемом, капельками стекающим по бокам. Вечером за ужином она водрузила на торт шесть свечек, поставила его перед Люком и шепнула:

– Загадай желание.

Он уставился на кольцо, гордо рассматривая свечи, замкнувшие круг на торте, и вдруг припомнил другой торт, другое колечко из шести свечек – в день рождения Марка. А вспомнилось ему это, потому что, несмотря на торт, Марк капризничал:

– Я хочу-у праздник и гостей! Вот к Роберту Джо в день рождения приходили в гости трое друзей.

– Ш-ш-ш, – прошептала тогда мама и показала глазами на Люка, будто на что-то намекала, но он ничего не понял.

Поражённый воспоминанием, Люк шумно вздохнул. Две свечки тут же мигнули, и одна из них погасла. Мэтью с Марком засмеялись.

– Желание отменяется, – сообщил Марк. – Эх ты, малявка. Даже свечки задуть не можешь.

Люк чуть не расплакался. Впопыхах он даже желание забыл загадать, а если бы не удивился, то задул бы все шесть свечек. Запросто. А потом получил бы… Он даже не знал, что выбрать. Прокатиться в город? Или поиграть в том дворе, перед домом? Или пойти в школу?

Вместо этого возникло нелепое, совершенно неправдоподобное воспоминание. Наверняка это был седьмой или даже восьмой день рождения Марка. Ну не мог Марк дружить с Робертом Джо в шестилетнем возрасте, ведь тогда бы он прятался, как Люк.

Целых три дня эта мысль не давала Люку покоя. Он хвостом ходил за матерью, пока та развешивала на верёвке бельё, варила на зиму компот и варенье из земляники, драила в ванной пол.

«Сколько мне должно быть лет, чтобы я мог выходить на люди?» – порывался спросить он, но каждый раз его что-то останавливало.

Наконец на четвертый день, после того как отец, Мэтью и Марк, позавтракав, встали из-за стола и направились в сарай, Люк, пригнувшись, сел у кухонного окна, выглядывать в которое ему не разрешалось, ведь проезжающие могли мельком заметить его лицо.

Он склонил голову набок и приподнялся так, что левый глаз оказался чуть выше подоконника. Так ему было видно Мэтью и Марка, которые бегали на солнце, а высокие голенища сапог из свиной кожи хлопали им по коленкам.

Вот ведь резвятся на глазах у всех, ничего не опасаясь. Носятся у входа в сарай, просматриваемого с дороги, а не бокового, выходящего на задний дворик, которым обычно пользовался Люк.

Люк отвернулся и сполз на пол, скрываясь от чужих глаз.

– А Мэтью и Марк никогда не прятались? – спросил он.

Мать очищала сковородку от остатков яичницы. Она обернулась и настороженно посмотрела на сына.

– Никогда, – подтвердила она.

– Тогда почему я должен?

Мать вытерла руки и отошла от мойки. Люк раньше никогда не видел, чтобы она вот так бросала гору немытой посуды. Уселась рядом и откинула с его лба волосы.

– Ох, Люк, оно тебе надо? Просто знай, что у тебя своя жизнь, другая.

Он задумался. Мама всегда говорила, что только он сидел у неё на коленях и обнимал, ласкался. Она до сих пор читала ему на ночь сказки, из-за чего Мэтью с Марком поддразнивали, мол, фу, совсем как девчонка. Об этом она говорила? Просто он младше всех. Но ведь подрастёт же. Разве он не станет таким же, как и они?

– Почему у меня другая жизнь? – с неожиданным упрямством настаивал Люк. – Хочу знать, почему я должен прятаться?

И тогда она рассказала.

Позже он пожалел, что не выспросил побольше. Но тогда он мог только слушать. Казалось, он тонет в потоке её слов.

– Так получилось, появился ты. Желанный. У меня и в мыслях не было от тебя избавиться, и отцу твоему сказала, чтоб даже думать не смел.

Люк живо представил себя младенцем, брошенным в коробке где-то на обочине дороги. Отец часто рассказывал, что раньше так подкидывали котят, в те времена, когда ещё разрешалось держать домашних животных. Но, может, мама говорила не об этом.

– Закон о народонаселении был принят сравнительно недавно, а я всегда мечтала иметь полный дом детей. Я имею в виду раньше. Твоё появление стало чудом. Я надеялась, что правительство отменит глупый закон, может, даже до твоего рождения, и тогда я всем покажу ещё одного сыночка.

– Но не вышло. Ты меня скрывала, – с трудом выговорил Люк. Голос прозвучал неожиданно хрипло, словно чужой.

Мать кивнула.

– Когда живот стал заметен, я перестала выходить из дому. Это оказалось совсем нетрудно, я ведь редко куда хожу. И Мэтью с Марком также запретила далеко отходить, боялась, что проболтаются. Даже матери и сестре ничего о тебе не написала, хотя тогда я ещё так не боялась. Просто из суеверия. Да и хвастаться не хотелось. Думала, рожать пойду в больницу. Я не собиралась скрывать тебя всегда. Но потом…

– Что потом? – спросил Люк.

Мать отвела взгляд.

– Потом по телевизору стали показывать передачи про демографический надзор, что делает полиция, выискивая нарушения, как следит за соблюдением закона.

Люк бросил взгляд на огромный телевизор в гостиной, который ему смотреть не разрешали. Не потому ли?

– Потом отец кое-что узнал. По городу поползли слухи о других детях…

Люк вздрогнул. Мать смотрела вдаль, туда, где кукурузное поле сливалось с горизонтом.

– А ещё я мечтала о Джоне, – призналась она. – Помнишь детский стишок: «Мэтью, Марк, Люк и Джон, мой благословите сон»? Но я благодарю Господа, что он по крайней мере дал мне тебя. И ты здорово научился прятаться, да?

Она неуверенно улыбнулась, и ему захотелось её поддержать.

– Конечно, – согласился он.

И как-то после этого разговора он больше не возражал прятаться. Зачем ему новые знакомства? И кому охота ходить в школу, где, если верить Мэтью с Марком, учителя будут на тебя орать, а другие ученики будут так и норовить обмануть, и придётся держать ухо востро? Он был не таким, как все. Тайным ребёнком. Домашним. Это ему доставался первый кусок яблочного пирога, ведь в отличие от других мальчишек Люк всегда был дома. До́ма, и мог возиться в сарае с новорождёнными поросятами, лазать по деревьям на опушке леса, бросать снежками в столбы для бельевой верёвки. До́ма, где всегда манил безопасностью задний двор, защищённый родными стенами, сараем. И лесом.

Пока лес не вырубили.

Люк растянулся на полу на животе и лениво гонял по рельсам игрушечный поезд. Этим поездом в детстве играл ещё отец, а до него – дед. Люк помнил, с каким нетерпением дожидался, когда Марк наконец вырастет, потеряет к игрушке интерес, и поезд достанется ему, самому младшему. Но сегодня играть не хотелось. Денёк распогодился: по небесной синеве плыли пушистые облака, и на заднем дворе шелестел в траве лёгкий ветерок. Вот уже неделю Люк не выходил из дома и почти ощущал, как манит его свежий воздух. Но теперь ему даже не разрешалось находиться в комнате с незашторенным окном.

– Ты что, хочешь, чтобы тебя увидели? – заорал на него в то утро отец, когда он чуть приподнял край жалюзи на кухонном окне и жадно выглянул в щёлочку.

Люк вздрогнул. Он так замечтался о том, как хорошо бы босиком пробежаться по траве, что совершенно забыл, где он и с кем.

– Да нет там никого, – проверив ещё раз, сказал он.

Он старался не смотреть за растерзанный край двора, на сдвинутую бульдозером кучу веток, стволов, листьев и грязи, что когда-то была его любимым лесом.

– Да? А тебе никогда не приходило в голову, что если там кто-то есть, то они заметят тебя скорее, чем ты их? – спросил отец.

Он схватил Люка за руку и оттащил от окна на добрых три фута. Выскользнувший край жалюзи хлопнул по подоконнику.

– Не выглядывай, – предупредил отец. – Кому сказал, держись от окон подальше. И не входи в комнату, пока мы не опустим жалюзи или не задёрнем шторы.

– Но я же тогда ничего не увижу, – возразил Люк.

– Всё лучше, чем угодить в лапы полиции, – заметил отец.

В его голосе послышалась жалость, но от этого стало только хуже. Боясь расплакаться на глазах у отца, Люк отвернулся и вышел.

Он толкнул игрушечный поезд, и тот сошёл с рельсов, опрокинулся, только колёса закрутились.

– Какая разница, – буркнул он себе под нос.

В дверь громко постучали.

– Откройте! Полиция!

Люк не шелохнулся.

– Марк, не смешно! – крикнул он.

Марк распахнул дверь и вбежал по лестнице, ведущей прямо в комнату. Вообще-то это был чердак, что Люка полностью устраивало.

Мать давным-давно распихала все чемоданы и коробки по углам, под скаты крыши, очистив место для латунной кровати, потрёпанного круглого коврика и книжек с игрушками. Люк даже слышал, как Мэтью с Марком жаловались, что ему досталась самая просторная комната. Зато в их комнатах были окна.

– Что, испугался? – спросил Марк.

– Нет, – ответил Люк.

Как же, сейчас признается, что сердце ухнуло в пятки. Да ни за что на свете.

Марк годами подшучивал над ним, изображая полицию, когда не слышали родители. Обычно Люк не обращал на него внимания, но теперь, когда отец так всполошился… А если бы и впрямь нагрянула полиция, куда деваться? И что бы они с ним сделали?

– Мы с Мэтом никогда никому о тебе не рассказывали, – внезапно посерьёзнев, неожиданно заметил Марк. – И мама с папой тоже не проговорятся, ты знаешь. Прятаться ты умеешь. Так что бояться нечего.

– Знаю, – пробормотал Люк.

– Ой, да мы всё ещё в игрушки играем? – спросил Марк, будто компенсируя свой промах, что чересчур расчувствовался, и поддал ногой попавший в крушение игрушечный поезд.

Люк пожал плечами. Вообще-то ему не хотелось, чтобы Марк узнал про игры с поездом. Но сегодня всё пошло наперекосяк, так что какая уж разница.

– А ты сюда специально пришёл меня помучить? – спросил Люк.

Марк сделал обиженное лицо.

– Думал, может, в шашки сыграем, – сообщил он.

– Мать, что ли, послала? – прищурился Люк.

– Да ты что?

– Врёшь ты всё, – заявил Люк, не обращая внимания на то, как гадко себя ведёт.

– Ну, если ты так…

– Просто отстань, ясно?

– Ладно, ладно. Чёрт!

Марк спустился по лестнице.

Оставшись в одиночестве, Люк пожалел, что так разозлился. Вдруг Марк предложил искренне, от чистого сердца? Наверное, придётся извиниться. Но, честно говоря, не хотелось.

Люк вскочил и зашагал по комнате, раздражаясь от скрипа третьей половицы от входа. Он терпеть не мог пригибаться под стропилами за кроватью. Сегодня его раздражали даже любимые модели машин, выстроившиеся ровным рядком на полках в углу. Зачем они ему? Он никогда даже не сидел в настоящей машине. И не будет сидеть. Никогда не найдёт себе настоящего дела, никуда не отправится. Так и сгниёт тут, на чердаке. Он и раньше, бывало, об этом задумывался, в тех редких случаях, когда мать, отец, Мэтью и Марк куда-нибудь уходили и бросали его одного… А вдруг с ними что-то случится и они не вернутся? Обнаружит ли кто-нибудь спустя годы его забытый всеми труп?

В найденной на чердаке старой книжке он прочитал историю о детях, обнаруживших покинутый пиратский корабль со скелетом в одной из кают. И от него останется то же самое. А поскольку ему не разрешается находиться в комнате с незашторенными окнами, он будет скелетом во тьме.

Люк машинально поднял глаза, словно напоминая себе, что, кроме единственной лампочки над головой, освещения нет. Только… С каждой стороны виднелся свет, просачивающийся внутрь под крышу.

Люк поднялся и пошёл на разведку. Ну конечно. Мог бы и сообразить. С двух сторон под самым коньком крыши находились вентиляционные отдушины. Отец ворчал иногда насчёт обогрева чердака, мол, бросаем деньги на ветер. Однако под пристальным взглядом матери умолкал, и всё оставалось по-прежнему.

Тогда Люк вскарабкался на самый большой сундук и заглянул в вентиляционное окошко. И увидел улицу! Точнее, полоску дороги и за ней кукурузное поле с развевающимися на ветру листьями. Вентиляционное окно было закрыто косой решёткой, много в него не разглядеть, зато можно было не опасаться, что его кто-нибудь заметит.

Сначала он очень обрадовался, но восторг быстро угас. Не будешь же всю оставшуюся жизнь наблюдать, как растёт кукуруза.

Без особой надежды он слез с сундука и направился к другому концу чердака, той его части, что выходила на задний двор. Пришлось передвинуть ящики и подтащить старую стремянку, однако он всё же подобрался и к этой вентиляционной решётке.

Заднего двора видно не было – слишком близко к дому, но зато он мог наблюдать за бывшим лесом. Раньше он как-то не замечал, что земля за их домом шла под уклон, поэтому глазам открылась панорама огромного участка, когда-то покрытого деревьями. Там кипела работа. Огромные жёлтые бульдозеры отодвигали кустарник с неровной дороги, покрытой гравием. Другие незнакомые Люку машины копали ямы под огромные бетонные трубы. Люк заворожённо наблюдал. Тракторы и комбайны он видел раньше, как и отцовский корчеватель пней и кустарников, разбрасыватель навоза и прицепы довольно близко, в сарае. Но тут были другие машины для иной работы. И управляли ими чужие.

Однажды, когда Люк был помладше, к дому притащился бродяга, и не успел Люк спрятаться под мойкой в тамбуре, тот ввалился в дом, выпрашивая еду. В двери каморки была трещина, сквозь которую Люк разглядел заплатки на штанах нищего, дырявые башмаки и услышал плаксивый голос:

– Безработный я, слышь, три дня во рту ни маковой росинки… оголодал… Нет, работать на ферме за жратву нету сил, того и гляди ноги протяну. Да ты глянь на меня. Хвораю шибко. Помру с голоду…

Кроме того бродяги и картинок в книжке, других людей Люк никогда не видел – только родителей и братьев.

Он даже не представлял, что люди такие разные.

Многие из тех, что работали на бульдозерах и штуковинах с ковшом, обнажились до пояса, а другие, стоявшие неподалёку, наоборот, были в пиджаках и при галстуках. И каких только людей не было – толстых, худых, загоревших на солнце и тех, что бледнее Люка, которому солнца больше не видать. Все они постоянно двигались: управляли машинами, опускали трубу, махали друг другу, приглашая к работе, или просто быстро говорили. От их бурной деятельности у Люка голова пошла кругом. На картинках в книжках люди никогда не шевелились.

Ошалев от избытка впечатлений, Люк закрыл глаза, потом снова открыл, боясь что-нибудь пропустить.

– Люк?

Люк неохотно сполз со своего наблюдательного пункта на стремянке и небрежно откинулся на кровати.

– Мам, заходи, – позвал он.

Она тяжело поднялась по ступенькам.

– Как ты?

Люк покачал свесившейся с кровати ногой.

– Ничего. Нормально.

Мать села рядом и погладила его по ноге.

– Конечно, тебе нелегко, – она с трудом сглотнула. – Понятно, что не терпится выглянуть в окно, выйти на улицу…

– Всё нормально, мам, – перебил Люк.

Он мог бы рассказать ей про вентиляционные отдушины. Разве станет кто запрещать смотреть сквозь них на улицу? Но что-то его останавливало. А ну как и это отберут?

Мама сообщит папе, а тот решит: «Нет-нет, слишком рискованно. Запрещаю». Люк этого не вынесет. И он промолчал.

Мать взъерошила ему волосы.

– Ты у нас боец, – подбодрила его она. – Справишься с любыми трудностями.

Он прижался к материнской руке, мать обняла его за плечи и крепко притянула к себе. На мгновение Люк почувствовал угрызения совести за скрытность, но быстро успокоился – его любили и утешали.

Потом, больше для себя, чем для него, мать добавила:

– А могло бы быть и хуже.

Это заявление шло вразрез с утешениями. Неизвестно почему он вдруг принял его за предупреждение, что дальше будет ещё хуже, и крепче прижался к матери в надежде, что ошибается.

Через несколько дней, спустившись к завтраку, Люк понял, что мать имела в виду. Как обычно, чуть приоткрыл дверь и в щёлочку заглянул на кухню. Утром, перед завтраком, к ним заходили крайне редко, и всякий раз мать посылала Мэтью или Марка наверх, чтобы его предупредить. Но он на всякий случай всё равно всегда проверял. Сегодня отец, Мэтью и Марк сидели за столом, а мать, судя по шкворчанию жарящегося бекона, стояла у плиты.

– Жалюзи закрыли? – тихо спросил он.

Дверь на лестницу распахнулась, и Люк хотел было войти в кухню, но мать его удержала, протянув тарелку с яичницей и беконом.

– Люк, солнышко, сядь на нижнюю ступеньку и поешь здесь, ладно?

– Что? – спросил он.

Мать умоляюще оглянулась.

– Папа считает… тебе небезопасно появляться на кухне. Ты можешь по-прежнему есть с нами, разговаривать и всё такое, но… сиди здесь.

Она махнула на лестницу за его спиной.

– Но ведь жалюзи закрыты… – начал было он.

– Вчера меня подозвал рабочий и спросил: «Слышь, дядя, у тебя в доме кондиционер, что ли?» – не поворачивая головы и не глядя на Люка, сообщил из-за стола отец. – Окна-то у нас закрыты, жалюзи опущены, а на улице жара. Вот им и подозрительно. Так что, прости, на лестнице будет надёжнее.

Тут он повернулся и мельком взглянул на Люка, всего лишь раз. Люк не подал виду, что расстроился.

– А ты что ответил? – спросил Мэтью, словно рабочий спрашивал из чистого любопытства.

– Сказал, конечно, какой, мол, кондиционер. От сельского труда ещё никто миллионов не огребает.

И отхлебнул кофе.

– Люк, понял? – спросила мать.

– Да, – пробормотал он. Взял тарелку с яичницей и беконом, но теперь потерял к еде всякий интерес. Знал, что каждый кусок застрянет в горле. Потом устроился на ступеньке так, чтобы никто не увидел его через кухонные окна.

– Дверь останется открытой, – сообщила мать, наклонившись над ним, словно не хотела возвращаться к плите. – Разница не велика, верно?

– Мать… – предостерегая, перебил отец.

Сквозь открытые окна слышался грохот грузовиков и легковушек. Начинался рабочий день.

Последние несколько дней, наблюдая через вентиляционное окно, по утрам он видел вереницу машин, идущую по дороге, будто на параде.

Автомобили поновее останавливались на обочине и доставляли хорошо одетую публику. Другие, видавшие виды, припарковывались на самых грязных участках, и их владельцы бежали к бульдозерам и экскаваторам, ночевавшим под открытым небом. Машины едва успевали остыть, потому что теперь работа шла с рассвета до заката. Кому-то не терпелось скорее закончить это дело.

– Люк, потерпи, сынок, – обронила мать и поспешила к плите. Она наполнила тарелку для себя и села за стол рядом с его обычным местом. Из кухни унесли даже его стул.

Отец, мать, Мэтью и Марк завтракали молча. Ничего особенного, самый обычный завтрак семьи из четырёх человек. Он было откашлялся, чтобы крикнуть: «Так нельзя! Это несправедливо!» Но подавил протест, ведь они старались как могли его защитить. Что тут поделаешь?

Он решительно подцепил яичницу вилкой и поднёс ко рту. Потом, не ощущая вкуса, съел всё, что лежало на тарелке.

С тех пор он всегда ел на нижней ступеньке лестницы. Постепенно это вошло в привычку, правда, в ненавистную. Раньше он как-то не обращал внимания на то, что мама часто говорит слишком тихо и её почти не слышно, а Мэтью и Марк отпускают злые шуточки на его счёт шёпотом, себе под нос. Они смеялись над ним, а он даже не мог ничего предъявить в свою защиту, потому что не знал, о чём идёт речь. И не слышал, как мать их стыдила: «Ведите себя прилично». Через пару недель он и вовсе перестал прислушиваться к семейным разговорам.

Но в тот жаркий июльский день, когда пришло письмо о свиньях, даже он заинтересовался. Письмо из почтового ящика, что находился на перекрёстке примерно в миле от дома, принёс Мэтью. Конечно, почтовых ящиков Люк никогда не видел, но из рассказов Мэтью и Марка знал, что там их три, по одному на каждую семью, живущую близ дороги. Почту Гарнеров обычно составляли счета да тонкие правительственные конверты с краткими распоряжениями, сколько сеять кукурузы, какие использовать удобрения, куда везти собранный урожай. Письму от родственника радовались, словно празднику, мать бросала все дела и дрожащими руками открывала конверт, временами вскрикивая: «Ах, тётя Эффи снова в больнице…» или «Надо же, Лизабет всё-таки собирается замуж за того парня».

Люку казалось, что он почти знаком со своей роднёй, хотя жили они за сотни миль от фермы. И конечно, не подозревали о его существовании.

В ответных письмах, которые мать старательно выводила по ночам, когда собирала деньги на марку, сообщалось много новостей о Мэтью и Марке, но никогда не упоминалось имя Люка.

Это письмо было таким же толстенным, как письма от бабушки Люка, но на нём стоял официальный штамп и адрес отправителя был написан крупными буквами: «ДЕПАРТАМЕНТ ЖИЛИЩНОГО ХОЗЯЙСТВА. ОТДЕЛ ОХРАНЫ ОКРУЖАЮЩЕЙ СРЕДЫ».

Мэтью держал письмо в вытянутой руке, как мёртвых поросят, когда выносил их из сарая.

Едва увидев письмо, отец встревожился. Мэтью положил конверт на стол рядом с отцовской вилкой.

– Новость наверняка плохая, – вздохнул отец. – Так что подождёт. Зачем же портить обед.

И вновь принялся за курицу и пельмени. Только после отрыжки взял конверт и ногтем с грязной каймой его вскрыл.

– «Нам стало известно…» – прочитал он вслух. – «Ну насколько я понимаю…»

Потом стал читать про себя, иногда уточняя:

– Мать, что такое «фекалии»? Где этот словарь? Мэтью, глянь, что такое «обоюдность»?

Наконец бросил толстый конверт на стол и произнёс:

– Хотят, чтобы мы перевели свиней.

– Что? – опешил Мэтью.

Мэтью был основательнее Марка. Он не раз заявлял: «Вот будет у меня собственная ферма, займусь только разведением свиней. Постараюсь, чтобы правительство мне разрешило…»

Сейчас он заглядывал отцу через плечо.

– Думаешь, нас заставят за раз продать очень много свиней? Но мы сможем восстановить поголовье…

– Нет, – возразил отец. – Те люди в новых красивых домах не переносят запах свиней. Так что нам теперь запрещено их выращивать…

Он швырнул письмо на стол для всеобщего обозрения.

– Интересно, а чего они ожидали, начав строительство рядом с фермой?

Сидя на ступеньке лестницы, Люк едва сдержался, чтобы не выхватить письмо из подливки к курице и не взглянуть своими глазами.

– Неужели можно вот так… просто?.. – спросил он.

Никто не ответил. В этом не было нужды. Как только вопрос слетел с языка, Люк почувствовал себя круглым дураком и был рад, что его никто не видит.

– Со свиньями мы хоть как-то держимся на плаву… А нынешние цены на зерно… На что жить-то будем? – вздохнула мать, теребя в руке кухонное полотенце.

Отец просто на неё посмотрел. А через мгновение и Мэтью с Марком. Только Люк ничего не понял.

Через две недели они получили налоговое уведомление. В тот день отец, Мэтью и Марк погрузили поросят в трейлер и увезли. Большая часть отправилась на скотобойню, а малышня, за которых не получить хорошей цены, – на распродажу для свинооткормочных хозяйств. Через вентиляционное окошко, выходящее на улицу, Люк наблюдал, как отец выводил разбитый старенький пикап с прицепом. Мэтью с Марком сидели на заднем сиденье пикапа и следили, чтобы трейлер по дороге не отцепился. Уже после третьего захода Мэтью выглядел как побитая собака.

Когда они, трое, вернулись домой к обеду и отмыли руки, отец молча вручил матери налоговое уведомление.

Отложив деревянную ложку, которой помешивала овощное рагу, она раскрыла письмо, прочитала, и листок выпал у неё из рук.

– А что, это… – казалось, она производила в голове вычисления и наклонилась, чтобы подобрать бумагу. – Сумма чуть ли не в три раза больше обычной. Они, должно быть, ошиблись.

– Если бы, – мрачно покачал головой отец. – На распродаже я переговорил с Уилликером.

Дом Уилликеров, ближайших соседей, располагался в трёх километрах от Гарнеров. Из-за многочисленных предостережений: «Смотри, вот увидят тебя Уилликеры», – Люк представлял их в чешуе, как у чудовищ, и с острыми когтями.

– Уилликер говорит, что из-за этих распрекрасных домов налоги подняли всем. Наша земля подорожала, – продолжил отец.

– Разве это плохо? – живо спросил Люк.

Странно… казалось, он должен ненавидеть новые дома, вытеснившие родные леса и вынудившие его сидеть в четырёх стенах. Но, наблюдая, как заливали бетонные фундаменты, возводили стены и крыши, он в них чуть ли не влюбился.

Они наполняли его жизнь, как и разговоры с матерью, когда та приходила на чердак его навестить. «Отдохнуть у Люка» – так это называлось. Иногда она притворялась, что его комнату нужно срочно убрать, как испечь хлеб или прополоть огород. А то просто садилась и разговаривала.

– Э-э, нет. Хорошо, если бы продавали мы. А нас это не касается, – недовольно покачал головой отец. – Правительство хочет выжать из нас больше денег, только и всего.

Мэтью откинулся на спинку стула.

– Чем платить-то будем? – спросил он. – Сумма гораздо больше той, что мы выручили за продажу свиней, а её нам должно было хватить на жизнь надолго…

Отец не ответил. Притих даже Марк, который обычно за словом в карман не лезет.

Мать вернулась к плите.

– Сегодня я получила разрешение на работу, – тихо сообщила она. – На фабрику требуются рабочие. Если примут, попробую взять аванс.

От неожиданности Люк открыл рот.

– Ты уйдёшь на работу? – удивился он. – А как же…

Он хотел сказать: «А как же я? С кем я буду разговаривать, если никого не останется?»

Но вовремя одумался и замолчал. Что за эгоизм? Он огляделся. Маминым словам никто не удивился.

К середине сентября все дни стали похожи друг на друга. Люк вставал на рассвете, чтобы посидеть на лестнице и посмотреть, как завтракает его семья. Теперь все куда-то спешили. У матери работа на фабрике начиналась в семь. Отец готовил технику к уборке урожая. А Мэтью и Марк вернулись в школу. Только Люк мог неторопливо доесть недожаренный бекон и сухой тост. Масла он не просил, чтобы никого не беспокоить и нести к лестнице, да ещё притворяться из-за открытого окна, что забыл наверху позарез нужную вещь.

Как только семья выходила из дому, Люк возвращался в свою комнату к отдушинам: сначала смотрел сквозь ту, что выходила на улицу, – провожал Мэтью и Марка к школьному автобусу, потом сквозь другую рассматривал новые дома. Строительство почти завершилось. Особняки были размером с дом и сарай Гарнеров, вместе взятые. Они блестели под утренними лучами солнца, будто сложенные из драгоценных камней. Может, так и было, почём знать?

Каждое утро сюда по-прежнему прибывали толпы строителей, но почти все занимались внутренними работами. Они направлялись к домам с рулонами коврового покрытия, гипсокартоном, банками краски и надолго исчезали. Теперь у Люка появилось новое развлечение: к особнякам по свежеасфальтированным улицам приезжали роскошные машины.

Иногда они сворачивали на подъездные дорожки, и в какой-нибудь особняк заходили мужчины обычно в сопровождении оживлённо щебечущих женщин. Это наводило Люка на размышления. Он не отваживался спросить родителей или братьев, но предполагал, что люди присматривают себе дом. Как только он это понял, то стал тщательно изучать возможных соседей. Он слышал, как мать с отцом изумлялись, что владельцы новых домов не простые горожане, а знать. Эти люди были сказочно богаты. Могли себе позволить такую роскошь, которая простым гражданам и не снилась. Он не представлял, как они обогащались, когда остальные едва сводили концы с концами. Но отец никогда не произносил слова «богачи», не приправив его смачным ругательством.

Люди, мельтешащие вокруг новых особняков, и внешне отличались от членов его семьи. Среди них были стройные красавицы в облегающих платьях и коренастые мужчины, одетые как «чистоплюи». Так отец с братьями называли тех, кто носил начищенные туфли и шикарные модные пиджаки с брюками.

Люка всегда немного смущала такая показуха. А может быть, он стеснялся своей семьи, ведь они никогда не носили роскошной одежды, как богачи. Он любил разглядывать пары с детьми. Малыши были так же расфуфырены, как и их родители, с бантами, подтяжками и другими безделушками, которые его отец с матерью никогда бы не купили. Старшие дети, казалось, надели то, что им первым делом попалось под руку в шкафу. Хоть он и предполагал, что никто не отважится показаться на людях с тремя детьми, всё равно считал: «Один, два…», «Один…», «Один, два…»

Что, если по соседству поселится семья с одним ребёнком, тогда можно проникнуть к ним в дом и притвориться их сыном? Он мог бы ходить в школу, ездить в город, как Мэтью и Марк…

Вот так придумал – жить с богачами! Да его пристрелят за нарушение границ частного владения. Или сдадут в полицию.

Когда в голову приходили такие мысли, он спрыгивал со стремянки у отдушины и хватал какую-нибудь книжку из пыльных стопочек в углах чердака. Мать научила его тому, что умела сама, – читать и считать.

– По крайней мере, тебе есть что почитать, – часто с грустью бормотала она, убегая на работу.

Люк десятки раз перечитал всё что было, даже книги с такими названиями, как «Болезни свинообразных» и «Травы нашего региона».

Больше всего он любил читать о приключениях и представлять себя то рыцарем, сражающимся с драконом, чтобы вызволить из плена похищенную принцессу, то путешественником, вцепившимся в мачту на палубе корабля в открытом бушующем море.

Ему хотелось забыть, что он Люк Гарнер, третий ребёнок, которого прячут на чердаке.

Иногда около полудня, заслышав, как хлопнула дверь из тамбура в кухню, он спускался и обедал с отцом. Без матери на кухне не пахло ни пирогами, ни картофельным пюре, ни жареным мясом, аромат которого стоял во всём доме. Отец делал четыре бутерброда, озирался, не следит ли кто, и вручал два из них Люку, притаившемуся на ступеньке.

Ели молча, отец боялся, что кто-нибудь их услышит и обратит внимание. Зато включал радио и слушал передачу для фермеров, после которой обычно передавали пару песен. Потом выключал радио и возвращался к работе.

После ухода отца Люк шёл в свою комнату почитать или понаблюдать за новыми домами.

В половине седьмого приходила мать, на минуту заглядывала к нему, чтобы поздороваться, прежде чем хвататься за домашние дела, стараясь перелопатить дневную норму за несколько часов перед сном. Забегали и Мэтью с Марком, но тоже ненадолго. Перед ужином они помогали отцу и делали уроки.

А как весело они раньше играли вместе на улице! До того как вырубили лес, после школы и домашних дел они втроём гоняли во дворе в футбол или бейсбол, рыхлили в огороде землю. Мэтью с Марком из-за него спорили, старались перетянуть в свою команду, ведь, хоть игрок из него никудышный, двое всегда сильнее одного.

Теперь же они нехотя играли с ним в карты или шашки, хотя с бо́льшим удовольствием побегали бы на улице.

Как и он.

Но об этом лучше не думать.

Самый приятный момент наступал в конце дня, когда мать приходила укладывать его спать. Для неё это тоже был отдых. Иногда она засиживалась по часу, интересуясь, что он читал, рассказывала о работе на фабрике.

Однажды вечером, описывая, как резиновая перчатка застряла в курице, которую она в тот день разделывала, мать вдруг замолчала посреди фразы.

– Мам? – позвал Люк.

В ответ она всхрапнула. Просто сидя заснула.

Люк рассматривал её лицо, морщинки, которых раньше не было, седину в волосах, наполовину вытеснившую прежний шатен.

– Мама? – повторил он, осторожно дёрнув её за руку.

Она вздрогнула.

– Но я выпотрошила ту курицу… Ох, прости, Люк. Давай подоткну одеяло.

Она взбила подушку, разгладила простыню.

– Всё в порядке, ма. По-моему, я вырос из этого… – Он приподнялся на постели и сглотнул ком в горле. – Ты же не укладывала Мэтью и Марка, когда им исполнилось двенадцать?

– Нет, – тихо призналась она.

– Ну и меня не нужно.

– Хорошо, – согласилась она и, поцеловав его в лоб, выключила свет.

Люк отвернулся к стене, ожидая, когда она уйдёт.

Прошла ещё пара месяцев. Однажды холодным дождливым утром семья выскочила из дома в такой спешке, что едва успела попрощаться с младшеньким. После завтрака все ринулись на выход: Мэтью с Марком недовольно обсуждали впопыхах собранную с собой в школу еду, отец на ходу сообщил:

– Еду в Чайтлсвилль на аукцион. Вернусь к ужину.

Мать бегом метнулась назад, вручила Люку пакет со свиными шкварками, три груши и печенье, оставшееся от ужина, и, пробормотав «Тут есть чем подкрепиться», чмокнула его в макушку. Потом тоже убежала.

Люк выглянул из двери в кухню, обозревая гору грязных кастрюль и немытых тарелок с крошками. Знал, что на окна смотреть запрещено, но не удержался. При виде закрытого окна сердце странно подпрыгнуло: наверное, кто-то ещё вечером опустил жалюзи, сберегая тепло, а утром забыл их поднять. Он осмелился выглянуть немного дальше – на втором окне жалюзи тоже были опущены. Впервые за полгода он мог выйти в кухню, не опасаясь, что его заметят. Мог без страха бегать скакать, прыгать, даже танцевать на покрытом линолеумом полу. А ещё убрать кухню и удивить мать. И вообще делать всё, что хочет.

Он нерешительно выставил в кухню правую ногу, не отваживаясь шагнуть в полную силу. Половица скрипнула. Он обмер. Вроде ничего не произошло, но он всё равно попятился.

Люк поднялся по лестнице, прополз по коридору второго этажа, избегая окон, потом полез на чердак, презирая самого себя.

«Трус! Жалкий трус! Запрут навеки на чердаке, так тебе и надо, – подумал он и тут же возразил: – Ничего подобного. Осторожность не мешает. Нужно всё продумать».

Он забрался по стремянке на крышку сундука, служившего «мостиком» для наблюдения за особняками. Новые дома за их амбаром полностью заселили. Он знал все семьи в лицо и большинству придумал прозвища. У «суперских авто» на подъездной дорожке стояло четыре роскошных автомобиля. «Золотое семейство» было светловолосым, словно солнышки. «Любители птиц» установили вдоль забора частокол из тридцати скворечников, хотя Люка подмывало им подсказать, что до весны птичек ждать бесполезно.

В ближайшем доме, сразу за их двором, поселились «спортсмены». Там жили два мальчика-подростка, и веранда была завалена футбольными и баскетбольными мячами, бейсбольными битами, теннисными ракетками, хоккейными клюшками и спортивным инвентарём к другим играм, о которых Люк мог только гадать.

Сегодня игры его не интересовали. Он наблюдал, как соседи разъезжаются по делам. Ещё раньше он для себя отметил, что дома пустели к девяти утра: детей отвозили в школу, а взрослые уезжали на работу. Три или четыре женщины, похоже, не работали, но тоже уезжали, возвращаясь к вечеру с покупками. Сегодня ему нужно было выяснить, не заболел ли кто и не остался ли дома.

Первым отбыло «золотое семейство»: две светловолосые головы в одной машине и ещё две такие же в другой. Следом отправились «спортсмены», мальчишки несли футбольные шлемы и щитки, за ними в туфлях на высоких каблуках шла мать. Потом с каждой подъездной дорожки на сверкающие новые улицы устремился целый шквал машин.

Люк тщательно сосчитал людей, делая отметки на стене, потом дважды пересчитал эти отметины. Да… Уехало двадцать восемь человек. Теперь бояться нечего.

Он спустился со стремянки, от планов голова шла кругом. Сначала он уберёт кухню, потом замесит тесто для хлеба к ужину. Печь хлеб ему ещё не приходилось, но он миллион раз видел, как это делала мать. Ещё, может быть, опустит жалюзи во всём доме и наведёт порядок. Пылесосить нельзя – слишком шумно. Но он вытрет пыль, всё отчистит и наведёт лоск. Мама обрадуется. Потом, после полудня, перед приходом из школы Мэтью и Марка или соседских детей что-нибудь приготовит на ужин. Например, картофельный суп. Да он мог бы проводить так дни напролёт!

Раньше он не считал уборку или приготовление пищи интересным занятием – Мэтью с Марком всегда подсмеивались, что это женская работа. Но выбирать не приходится. И может быть, – ну так, не загадывая, – если получится, убедит отца разрешить ему тихонько прокрасться в сарай, чтобы помочь и там.

Люк так разволновался, что тут же, не раздумывая, шагнул в кухню. Ну скрипнет половица, и что? Никто не услышит, потому что вокруг никого нет. Он собрал со стола посуду и положил в мойку, вычищая её с необычайным усердием. Отмерил муку, топлёное масло, молоко и дрожжи, положил всё это в миску, и тут ему в голову пришло, что неплохо бы включить радио, совсем тихонько. Никто не услышит. А если и услышит, решит, что просто забыли выключить, так же как поднять жалюзи на окнах.

Хлеб стоял в духовке, Люк вручную чистил ковёр в гостиной, когда вдруг раздался скрежет шин по гравию. Было два часа дня – для школьного автобуса и возвращения мамы с папой рановато. Он кинулся к лестнице в надежде, что, кто бы там ни приехал, вскоре уйдёт. Но не тут-то было. Входная дверь скрипнула, и он услышал голос отца:

– Что за…

Отец вернулся. Ну неважно. Только, прячась на лестнице, Люк вдруг услышал, что радио звучало как целый оркестр, а запах хлеба в духовке поднял бы на ноги всю округу.

– Люк! – взревел отец.

Люк услышал, как он крутит ручку, и распахнул дверь.

– Я просто хотел помочь, – забормотал он. – Всё проверил. Жалюзи были опущены, и я подумал, что всё в порядке, дождался, пока из соседних домов все уехали, и…

Отец прищурился, пристально его рассматривая.

– Тут никогда не угадаешь, – рявкнул он. – У этих… То доставка курьерами, то вдруг заболеют и уйдут с работы, а днём ещё прислуга приходит порядок наводить…

Люк мог бы возразить, что служанки приходят, только когда дети возвращаются из школы. Но он и так себя уже выдал, этого достаточно.

– Жалюзи были опущены, – повторил он. – Света я не зажигал. Пусть бы хоть тысяча людей вернулась, меня бы не заметили! Ну надо же чем-то заниматься! Смотри, я хлеб испёк, всё убрал и…

– А вдруг явился бы инспектор или ещё кто из чиновников?

– Спрятался бы, как всегда.

– И он учуял бы запах хлеба в пустом доме? Ты, похоже, не понимаешь, – покачал головой отец. – Рисковать нельзя. Тебе особенно. Потому что…

В этот момент громко, словно сирена, заголосил таймер. Отец косо взглянул на Люка и подошел к духовке. Он вытащил две буханки хлеба и положил их на плиту. Потом выключил радио.

– Чтобы на кухню больше ни ногой, – предупредил он. – И носа не высовывай. Ясно?

И не оглядываясь вышел.

Люк пулей взлетел наверх. Он бы топнул в сердцах, но сдержался. Шуметь нельзя. Вернувшись в комнату, он замешкался. Взял было книгу, но читать не смог, слишком расстроился, тревога мешала сосредоточиться на чём-нибудь ещё. В ушах так и звенело: «И носа не высовывай. Ясно?» Так он и не высовывался. Не рисковал. И чтобы лишний раз доказать это, хотя бы самому себе, забрался на свой наблюдательный пункт у отдушины, выходящей на задний двор, и оглядел соседние дома.

Подъездные дорожки пустовали. Ничто не шевелилось: ни полотнище на флагштоке у дома «золотого семейства», ни крылья игрушечной ветряной мельницы во дворе «любителей птиц». И вдруг Люк краем глаза заметил, как в окошке особняка «спортсменов» что-то мелькнуло. Лицо. Детское личико. В доме, где уже жили два мальчика.

Люк так удивился, что потерял равновесие и чуть не слетел с сундука. А когда пришёл в себя, личико исчезло. Показалось? Наверное, один из братьев «спортсменов» рано вернулся из школы. Отец же говорил, что дети часто болеют или сбегают с уроков. Люк вспоминал мелькнувшее лицо во всех подробностях. А может, ему только привиделось? Оно казалось младше, чем у братьев «спортсменов». Нежнее. Неужели? А вдруг это был вор? Или служанка пришла пораньше?

Нет, точно ребёнок. Третий…

Он даже представить себе не мог, что в таком доме может быть ещё один ребёнок.

Люк часами наблюдал за особняком, но новое лицо больше не появлялось. До шести всё было тихо, потом на джипе вернулись братья «спортсмены», выгрузили футбольное снаряжение и отнесли в дом. Никто не выбежал с криками об ограблении. И уходящего грабителя он тоже не заметил. Как и служанки.

В половине седьмого, услышав стук в дверь, он неохотно слез с наблюдательного мостика, сел на кровать и рассеянно откликнулся:

– Мам, заходи.

Мать крепко его обняла.

– Люк, не расстраивайся. Я понимаю, что ты просто решил помочь. А какая кругом чистота! Я бы не нарадовалась такой помощи, хоть каждый день. Но отец считает… В общем, нельзя…

Люка настолько занимали мысли о новом открытии, что поначалу он даже не разобрал, о чём она говорит. Ах да. Хлеб. Уборка. Радио.

– Да ладно, и так ясно, – пробормотал он.

Хотя на самом деле он ничего не понимал и никогда, наверное, не поймёт. Он снова разозлился. Почему родители так боятся? Тогда уж лучше запереть его в каком-нибудь сундуке – и делу конец.

– Может, поговоришь с отцом? – попросил он. – Убедишь…

Мать откинула волосы с его лба.

– Попробую. Но ты ведь понимаешь, он просто пытается тебя защитить. Рисковать нельзя.

Даже если замеченное им лицо в окне дома «спортсменов» – это тоже третий ребёнок, какая разница? Тот ребёнок и Люк могут прожить по соседству всю жизнь и не встретиться. Люк может никогда больше не увидеть того ребёнка. А тот никогда не увидит Люка.

Мальчик опустил голову.

– Чем же заняться? – спросил он. – Мне совершенно нечего делать. Не сидеть же на чердаке до конца жизни?

Мать гладила его по голове. Голова зудела, и он раздражался.

– Ох, Люк, мне бы твои заботы, – вздохнула она. – Тебе столько всего дано. Читай, играй, спи, когда захочется… Мне бы хоть денёк пожить такой жизнью, особенно сейчас.

– Что-то не верится, – буркнул он, но так тихо, чтобы она не услышала.

Вряд ли она поймёт.

А третий ребёнок из семьи «спортсменов», если это было не наваждение… он поймёт? Он такой же, как и Люк?

Когда Люк спустился к ужину, на столе на фарфоровом блюде, которое мать вынимала по праздникам и торжественным случаям, лежал испечённый им хлеб. Она выставила буханки с той же гордостью, с какой когда-то развешивала неумелые детские рисунки, которые Мэтью с Марком приносили из школы, когда были маленькими. Хлеб не удался, может, не хватило дрожжей или Люк плохо вымесил тесто – оно не поднялось, буханки получились кривобокими и в центре стола выглядели жалко.

Лучше бы выбросила.

– Сегодня холодно. Никто меня не увидит, если вы опустите жалюзи. Можно мне посидеть со всеми за столом? – спросил он, спустившись по лестнице.

– Ой, Люк… – начала мать.

– Сквозь жалюзи могут увидеть твою тень, – ответил отец.

– Откуда они узнают, что тень моя? – возразил Люк.

– Но теней будет пять. Кто-нибудь обязательно заподозрит, – терпеливо пояснила мать. – Люк, мы просто стараемся тебя защитить. Хочешь хлеба? Ещё есть холодное мясо с фасолью.

Люк безропотно уселся на ступеньку.

Мэтью спросил отца про аукцион.

– Зря только время потратил, – сердито ответил тот. – Четыре часа прождал тракторов, а потом не потянул даже первоначально заявленную цену.

– Зато вернулся засветло и починил забор на заднем дворе, – нарезая хлеб, заметила мать.

«И на меня наорал», – с горечью подумал Люк.

Что это с ним? Вроде ничего не изменилось. Кроме того, что он, может, впервые увидел себе подобного…

Мэтью с Марком вдруг обратили внимание на хлеб, который раздавала мать.

– Что-то не получилось? – спросил Марк.

– Хлеб наверняка очень вкусный, – сообщила она. – Люк испёк. Первый опыт.

– И последний, – пробормотал тот себе под нос, чтобы никто не услышал.

В конце концов, сидеть на другом конце комнаты, вдали от всех, иногда бывало на руку.

– Люк испёк хлеб? – недоверчиво спросил Марк. – Фу, гадость.

– Ага. И в одну буханку положил особую отраву. Действует только на четырнадцатилетних, – огрызнулся Люк и изобразил, как душит себя, обхватив шею, высунул язык и склонил набок голову. – Попросишь хорошенько, так и быть, покажу, какую можно есть без опаски.

Марк замолк, но мать нахмурилась.

От шутки Люку стало не по себе. Конечно, он никогда никого не отравит, но… случись что-нибудь с Мэтью или Марком, придётся ли ему прятаться и дальше? Или его официально признают вторым сыном, который может свободно отправиться в город, пойти в школу и вообще везде, куда ходят братья? Смогли бы родители как-то объяснить появление ещё одного, уже двенадцатилетнего сына?

И ведь не спросишь никого. Из-за таких мыслей он сразу почувствовал себя виноватым.

Марк разыграл целое представление: поднёс хлеб ко рту и откусил побольше.

– А я тебя не боюсь, – поддразнил он.

С трудом проглотив кусок, притворился, что задыхается.

– Воды, воды… скорее!

Заглотнув полстакана воды, он посмотрел на Люка.

– На вкус – точно отрава.

Тот попробовал свой кусок. Хлеб получился совсем не как у матери: безвкусный и сухой, аж крошился. И все это понимали.

Даже отец с матерью едва не морщились, прожёвывая кусочек, а отец отодвинул свою долю.

– Всё нормально, Люк, – заметил он. – Знаешь, мне бы вовсе не хотелось, чтобы из сыновей вышли пекари. На то есть жёны.

Мэтью с Марком захохотали.

– Люк, говорят, ты скоро женишься? – усмехнулся Марк.

– Конечно, – ответил Люк, стараясь говорить так же беспечно, как Марк. – Только тебя на свадьбу не приглашу, даже не надейся.

И тут же почувствовал в желудке твёрдый холодный ком. Но это был не хлеб. Конечно, он никогда не женится. Ничего такого у него не будет. Ему даже из дома никогда не выйти.

Марк тут же переключился на Мэтью, у которого, очевидно, была подружка. Люк наблюдал, как все остальные смеялись.

– Можно я пойду к себе? – спросил он.

Все удивлённо повернулась к нему. Обычно он отпрашивался последним, и мать часто просила Мэтью с Марком:

– Останьтесь и поговорите с Люком подольше.

– Уже поел? – спросила мать.

– Что-то не хочется, – ответил он.

Мать обеспокоенно на него глянула, но кивнула.

Люк вернулся к себе в комнату и полез на стремянку к отдушине, выходящей на задний двор. В темноте хорошо были видны дома нового района. Их окна светились в ночи. Некоторые семьи тоже ужинали. В одном особняке за обеденным столом сидело четверо, в другом – трое. В некоторых домах шторы и жалюзи были опущены, но иногда материал просвечивался, и он видел силуэты хозяев.

Только у семьи «спортсменов» все окна были задёрнуты плотными шторами.

После этого Люк начал пристально следить за домом «спортсменов».

Раньше он просто смотрел в отдушины рано утром и в конце дня, когда можно было увидеть людей. Но лицо в окне он заметил в два часа дня. Может быть, тот ребёнок тоже знал распорядок жизни местных жителей и переставал прятаться, считая, что он в безопасности.

За три долгих дня ничего нового Люк не увидел.

На четвертый день его терпение было вознаграждено: в одиннадцать часов край жалюзи в одном окне быстро приподнялся и упал.

На седьмой день жалюзи в нижнем окне остались утром подняты. Люк увидел, как в 9:07 в комнате зажгли и выключили свет, прошло целых два часа после отъезда последнего из «спортсменов». Через полчаса к дому на красной машине подъехала мать мальчиков и зашла в дом. Через две минуты жалюзи опустились, закрывая окно, и она уехала.

Тринадцатый день оказался не по сезону тёплым, и Люк на своём чердаке взмок. Некоторые окна в доме «спортсменов» оставили открытыми, хотя с опущенными жалюзи. Пару раз шторы качнуло ветерком. Люк заметил, что то в одних, то в других комнатах в течение дня горел свет. Один раз он увидел мерцание телеэкрана. Сомнений не осталось: в доме «спортсменов» кто-то прятался.

Вот только он не знал, что с этим делать.

Пришло время убирать урожай. Мэтью с Марком на время перестали ходить в школу, чтобы помочь отцу в поле, и все трое работали не покладая рук с рассвета до полуночи. На фабрике, куда устроилась мать, тоже наступили горячие деньки, и ей, как и другим работницам, приходилось каждый день задерживаться на два, а то и на три часа. Она принесла Люку в комнату запас еды, чтобы подкрепиться, пока остальных не было дома.

– Смотри-ка! – весело объявила она, выстраивая рядком коробки с крекерами и пакеты с фруктами. – С этим ты не заскучаешь. – А её глаза будто умоляли потерпеть.

– С этим точно пробьёмся, – стараясь держаться бодрячком, подтвердил он.

Теперь за особняком «спортсменов» он наблюдал только иногда. Какие ещё требовались доказательства? Ну нашёлся ещё один третий ребёнок, и что? Что хорошего это дало? А чего он ожидал? Что тот прибежит к нему во двор и позовёт играть?

Люк в одиночестве жевал яблоки. Хрустел крекерами.

И всё же вопреки всем страхам в голове зрела безумная мысль, ежедневно обрастающая новыми подробностями. А не пробраться ли в тот особняк и познакомиться с ещё одним третьим ребёнком?

Почему бы и нет. Теоретически вполне возможно.

Теперь он целыми днями разрабатывал маршрут. Пересекая свой двор, он будет прятаться в кустах и за сараем. Отсюда до ближайшего дерева во дворе «спортсменов» всего шесть футов. Такое расстояние можно даже проползти. Дальше его прикроет забор между участком «спортсменов» и их соседей, «любителей птиц», тут и скворечники очень кстати. И до самого дома останется каких-то три шага. Задняя дверь у них раздвижная, стеклянная, и в тёплую погоду её оставляли открытой, задвигая лишь москитную сетку. Он сможет войти в дом.

Только вот хватит ли ему смелости?

Нет, конечно, но всё же, всё же…

Выглянув в отдушины, он вдруг обратил внимание, что кленовые листья покраснели, пожелтели, и запаниковал. Где же он будет прятаться, перебегая к заветной цели? Если ещё проканителиться, все листья опадут.

По утрам он просыпался в холодном поту с мыслью: может, сегодня? Может, осмелюсь?

От страха накатывала тошнота.

В начале октября трое суток подряд лил дождь, и он почти успокоился, в такие дни лучше не выходить, нечего и думать. На сырой земле остаются следы. Да и отец с Мэтью и Марком не дали бы, они целыми днями слонялись по дому и сараю, ворча, что выйти в поле нет никакой возможности.

Наконец дождь перестал, поля просохли, и отец со старшими братьями вернулись к комбайну и тракторам на участках вдали от дома.

Земля в обоих дворах высохла.

Погода наладилась, потеплело, и соседи оставили раздвижную стеклянную дверь открытой.

Дожди не успели сбить все листья с деревьев во дворе, отложив расправу до следующего раза.

На третий день после дождей Люк наблюдал, как соседи разъезжаются по делам, и у него неприятно свело живот. Он вдруг ясно понял, что если идти, то сегодня. Не ждать же до весны? Да такого он просто не вытерпит.

Он прилип к отдушине: в машинах и на школьном автобусе уехало двадцать восемь человек. Дрожащими руками царапал палочки на стене и пересчитывал – один раз, второй, третий. Двадцать восемь. Да. Двадцать восемь. Магическое число. Кровь прилила к голове, запульсировала в висках. Он двигался как во сне. Слез со стремянки. Спустился по лестнице. И вышел через заднюю дверь.

Он уже забыл, каким бывает свежий воздух, наполняющий нос и лёгкие.

И настроение сразу поднялось. Постоял немного, прижимаясь спиной к дому, просто дыша. И время, проведённое взаперти, показалось ему сном. Он представил себя зверьком, который по недомыслию впал в спячку в тёплое время года. Последним настоящим событием в его жизни был зов матери, когда начали вырубать лес. Настоящая жизнь была здесь, на улице.

Однако снаружи подстерегала опасность. И чем дольше он тянул, тем больше рисковал.

Он заставил себя пригнуться и, где почти ползком, где короткими перебежками вдоль дома, кустов и сарая, двинулся по двору.

У сарая немного замешкался, рассматривая будто бесконечное поле до деревьев на границе между их двором и соседским.

«Все уехали, – напомнил он себе. – Ни одна живая душа тебя не увидит».

И всё равно задержался, глядя под ноги, на остроконечные травинки.

Всю жизнь его учили опасаться открытого пространства, подобного тому, что лежало перед ним сейчас. Сюда выходили десятки окон. Он ни разу не рисковал появляться на открытых пространствах, даже если там не было ни души. Прикрытый тенью сарая, Люк сделал шаг вперёд. И тут же вернулся.

Обернулся и посмотрел на родительский дом, такой надёжный и безопасный. Его убежище. В голове звучал голос матери: «Люк! Домой. Сейчас же».

Голос показался ему таким живым, что напомнил об одной старой книге о телепатии, хранившейся на чердаке. Если ты в опасности, то те, кто тебя по-настоящему любит, могут докричаться за сотню миль.

Надо вернуться. Рисковать ни к чему.

Глядя вперёд, на соседский особняк, Люк тяжело вздохнул, потом снова оглянулся на родной дом. Представил, как возвращается, устало тащится наверх по старой лестнице, заходит в знакомую комнату, смотрит на надоевшие стены. Нет, это не убежище. Это тюрьма.

И пока не передумал, помчался бегом, бездумно проносясь по траве не останавливаясь, чтобы осмотреться, в тени деревьев. Подскочил прямо к двери соседского дома и потянул за сетчатую дверь. Закрыто.

Разрабатывая планы, Люк даже представить себе не мог, что дверь с москитной сеткой может быть заперта. А ведь знал, что родители запирали дом на ночь, когда не забывали, но для него двери в родном доме всегда были открыты. А в чужих ему бывать не приходилось.

– Вот дурак, – пробормотал он.

Он сильнее дёрнул дверь, но никак не мог сосредоточиться и найти замок. С каждой секундой от страха кожа покрывалась мурашками. Он в жизни не был так уязвим, как сейчас.

Скорее, скорее, скорее. Надо спрятаться…

Дверь не поддавалась. Придётся возвращаться. «Беги», – диктовал мозг. А пальцы пробивались к замку.

Он оттянул сетку от рамы и просунул в отверстие руку. Сетка оцарапала кожу, но его это не остановило. Оттянул защелку изнутри и услышал, как она щелкнула.

Потом тихонько отворил дверь и, отодвинув жалюзи, вошёл в дом.

Даже с опущенными жалюзи на окнах в комнате было светло и легко дышалось. Всё было новёхоньким: от свежевыкрашенных стен, блестящих стеклянных столешниц до гладких полов. Люк осмотрелся. В родном доме мебель сохранилась с незапамятных времён и давно утратила изначальный цвет и дизайн. Например, и диван, бывший когда-то оранжевым, и стулья с зелёной обивкой постепенно приобрели одинаковый грязно-коричневый оттенок. В этой комнате всё было по-другому. Люку вспомнилось слово, которое он никогда не слышал, только читал: «первозданное». По белым коврам не ходили в сапогах, испачканных навозом. А на нежно-голубые диваны не садились в пыльных джинсах.

Сражённый наповал, он так бы и застыл в дверях, если бы из другой комнаты не донёсся кашель. Потом послышался странный звук: «би-би-бип». Люк на цыпочках пошёл вперёд. Была не была. Лучшая защита – нападение.

Потом гудки превратились в гул, исходящий от комнаты в самом конце длинного коридора.

Затаив дыхание, он остановился перед дверью и собирался с духом, чтобы заглянуть в щёлку. Сердце едва не выпрыгивало из груди.

Ещё не поздно повернуть назад, улизнуть незамеченным, вернуться в родимый дом, на чердак к прежней безопасной жизни. Вот только так и будет гадать…

Люк наклонился, медленно приоткрывая дверь и увеличивая обзор, пока не увидел комнату.

Внутри стоял стул и письменный стол с какой-то аппаратурой, вероятнее всего, компьютером. А за ним, бешено печатая, сидела девчонка.

От неожиданности Люк моргнул. Вот так сюрприз! Он и подумать не мог, что третий ребенок «спортсменов» окажется девчонкой. Она сидела к нему спиной. В джинсах и сером свитере, с короткой стрижкой, она почти не отличалась от братьев.

Но, глядя на её лицо, наклон головы, на то, как свитер облегал фигуру или свободно болтался, Люк понимал, что она совсем не такая, как он.

Он покраснел. Потом шумно вздохнул.

Девчонка обернулась.

– Я… – прохрипел он.

Не успел он придумать продолжения, как девчонка оказалась рядом и сбила его с ног. Потом пригвоздила к полу, скрутив за спиной руки и ткнув носом в ковёр. Люк с трудом повернул голову, чтобы не задохнуться.

– Что же это, – прошипела ему в ухо девчонка. – Решил застать врасплох бедную глупышку, которая осталась одна дома? О сигнализации тебе рассказать забыли? Как только ты пролез в дом, охрана получила сигнал тревоги. Они явятся с минуты на минуту.

Люк испугался. Вот и смерть пришла. Нужно объясниться. Нужно убежать.

– Нет, – возразил он. – Никто не придёт. Я…

– И кто их остановит? Ты, что ли? Да кто ты такой?

Люк поднял голову, и сказал первое, что пришло на ум.

– Полиция. Демографический надзор.

Девчонка ослабила хватку.

Он сел, проверяя, целы ли руки. С неё станется.

– Врёшь ты всё, – сказала девчонка, но сбивать с ног не стала, а, присев на корточки, озадаченно его рассматривала. Потом ухмыльнулась. – Поняла! Значит, ты тоже. Кстати, хороший пароль. Пригодится для митинга.

Теперь Люк недоуменно покосился в её сторону.

Девчонка хихикнула.

– Так ты ещё один «призрак», тайный ребёнок?

– «Призрак»?

Что-то он тупит. Может, потому что девчонка даст ему сто очков вперёд?

– Ты по-другому называешь таких, как мы? – поинтересовалась она. – Я-то думала, что «дети-призраки» у всех на слуху. Ну, знаешь, нелегал, чьи родители нарушили закон о народонаселении 3903 года. Третий ребёнок.

– Я…

Признаться почему-то было тяжело. Каких только запретов он сегодня не нарушил: ушёл из дома, стоял во дворе на виду у всех, разговаривал с незнакомкой. Ну, будет ещё одним больше. Какая разница?

– Нет, ты скажи, скажи, – уговаривала девчонка. – «Я третий ребёнок». Что тут такого?

Отвечать не пришлось, потому что она вдруг вскочила и воскликнула:

– Ой! Сигнализация!

И побежала по коридору, потом завернула за угол. Люк следовал за ней по пятам. Она рывком распахнула дверцу шкафчика и начала нажимать кнопки на панели с разноцветными огоньками.

– Чёрт! Слишком поздно!

Потом помчалась к телефону. Затаив дыхание, Люк едва за ней поспевал. Она набрала номер. Люк изумлённо распахнул глаза, он никогда не разговаривал по телефону. Родители уверяли, что правительство прослушивает разговоры и может по голосу отличить тех, кто вне закона и не должен существовать.

– Папа… – Она скорчила гримасу. – Да знаю, знаю. Позвони охране, пусть отменят выезд, ладно? – Пауза. – Может, тебе напомнить, что штраф за укрывательство «ребёнка-призрака» – пять миллионов долларов или смертная казнь, в зависимости от настроения судьи?

И слушая длинный ответ, закатила глаза.

– Ой, ну ты же знаешь, всякое случается… – Ещё одна пауза. – Да, да. Я тебя тоже люблю. Спасибо, папочка.

Она повесила трубку. Люк подумал, не пора ли дать дёру домой, пока не нагрянула настоящая полиция.

– Теперь они тебя обнаружат, – сказал Люк. – Узнают по голосу…

Девочка засмеялась.

– Так говорят. Но все знают, что правительство любит преувеличивать.

Люк на всякий случай подвинулся к чёрному ходу.

– У вас правда установлена сигнализация? – спросил он. – И охрана приезжает?

– Ну конечно, как у всех, – она мельком взглянула на Люка. – Ой, может, и не у всех…

Она сморщилась, словно признавая свою ошибку. Люк предпочёл пропустить обиду мимо ушей.

– А охрана в курсе, что ты здесь? – спросил он.

– Да ты что, нет, конечно, – ответила девочка. – Если они приезжают, я прячусь. Лично мне кажется, что родители установили сигнализацию, чтобы я не удрала из дома. Они и не подозревают, что я могу её отключить. Но… – она хитро усмехнулась. – Иногда я нарочно устраиваю так, чтобы она сработала, развлекаюсь.

– Ничего себе развлечение, – заметил Люк.

Он-то ожидал, что все третьи дети – родственные души и сразу найдут общий язык. Однако эта девочка была совсем другой.

– А не боишься, что охрана тебя застукает?

– Да как-то не очень, – пожала она плечами. – Видишь, как сегодня нам сыграли на руку мои игры с сигнализацией? Отец даже не спросил, почему система сработала и её понадобилось отключать. Просто принял за очередную шалость.

В каком-то смысле, хотя и несколько извращённом, она была права. Голова Люка трещала от старательных попыток во всё вникнуть. Он посмотрел на дверь. Как бы без проблем вернуться домой? Кажется, он больше не будет жаловаться на скуку. Тут он был сбит с толку, как Алиса в Стране Чудес из детской книжки. А может, он стал добычей змеи, гипнотизирующей своих жертв, перед тем как проглотить, как в книге о природе, которая ему вдруг вспомнилась? Вряд ли девчонка его покалечит, но может запросто задурить голову и отвлечь, пока не нагрянет полиция, или охрана, или кто-нибудь ещё.

Девочка проследила за его взглядом.

– Испугался? – спросила она. – «Призраки» такие нервные. Не робей, здесь безопасно. Давай начнём сначала? Может, сядем? Слушай, как тебя зовут-то?

Люк представился.

– Очень приятно познакомиться, – манерно сказала она, пожимая руку, и ему показалось, что над ним подшучивают.

Потом повела к дивану в первой комнате от входа и уселась рядом.

– А я Джен. Вообще-то официально меня зовут Дженнифер Роза Толбот, но разве я похожа на Дженнифер?

Она покачала головой и развела руками, будто, увидев её мятый свитер и взлохмаченные волосы, Люк должен был сделать вывод.

– Не знаю, – нахмурился он. – Никогда не был знаком с какой-нибудь Дженнифер. Знаю только Мэтью, Марка да мать с отцом.

Родителей звали Эдна и Харлан, но не лучше ли об этом умолчать. Так, на всякий случай. Может, и про Мэтью с Марком зря сказал, но только потому, что вдруг изумлённо представил себе мир, полный незнакомых ему людей с разными именами, которых никогда не слыхал.

– Гм, – задумалась девочка. – Тогда лучше объяснить… Дженнифер должна быть такой изнеженной, чопорной. В общем, над мамой природа подшутила. Ей-то хотелось маленькую девочку, чтобы наряжать в кружевные платьица с рюшечками и сажать в угол. Как куклу. – Она помолчала. – А Мэтью с Марком – твои старшие братья?

Люк кивнул.

– Так ты никогда ни с кем не встречался, кроме семьи?

Он покачал головой. Джен, видимо, это настолько поразило, что ему захотелось оправдаться.

– А ты, можно подумать, встречалась? – спросил он почти так же ехидно, как разговаривал с Марком.

– Ну да, – ответила она.

– Но ты ведь тоже третий ребёнок, – возразил Люк. – «Призрак»?

Хотелось разреветься, но он сдержался. Всю жизнь ему запрещали вести себя как братья, только из-за того, что он третий. Но если Джен могла ходить свободно, то это бессмысленно. Неужели родители его обманывают?

– И не прячешься? – спросил он.

– Почему, прячусь, – ответила она. – В основном. Но родители знают, кому дать взятку. И я тоже.

Она криво усмехнулась. Потом покосилась на Люка.

– А как ты про меня узнал? Как вообще узнал, что я здесь?

Люк рассказал. Начать пришлось с вырубки леса, поэтому история получилась длинной. Джен по ходу прерывала его вопросами и комментариями: «Так ты нигде не был, кроме дома, и выходил только во двор или в сарай?», «Полгода не выходил на улицу?», «Боже, как ты, наверное, ненавидишь эти особняки?». А когда он рассказал, что заметил её лицо в окне, прикусила губу.

– Отец убил бы меня, если бы узнал. Просто ни одного зеркала было не найти, да ещё Карлос подначивал, что я даже не знаю, какая на улице погода и…

– Что? – переспросил Люк. – Зеркала? Карлос?

Джен только отмахнулась.

– Люк Гарнер, – торжественно объявила она. – Ты пришёл куда надо. Хватит уже прятаться, как крот. Я твой ключ к свободе.

– Люк, хочешь ещё картошки? – предложила за ужином мать. – А, Люк? – Её голос звучал настойчивей. – Люк?

Он словно очнулся от своих мыслей и вернулся к семье. Мать протягивала ему миску с картофельным пюре.

– Э-э, нет, – отказался он. – Нет, спасибо. Я ещё не доел.

– Мне, мне добавку! – радостно крикнул Марк.

Люк снова ушёл в себя. Он с трудом доел первую порцию картошки, так был занят воспоминаниями о тайном походе в дом «спортсменов». Всё ещё никак не мог опомниться, что на такое решился. От одной только мысли о пробежке через задний двор сердце бешено заколотилось в страхе и гордости. Неужели он это сделал?

И это удивительное знакомство с Джен. По-другому и не скажешь. Его просто ошеломило всё, что он увидел в её доме, всё, что она рассказала, и он чуть не проговорился вслух:

– Ты знаешь, Джен…

В последний момент он сжал зубы, чтобы удержаться. Чуть не лопнул. Даже лицо покраснело от усилия. Склонился над тарелкой, чтобы никто не заметил. Удастся ли ему не разболтать про Джен? Нет, нужно держать себя в руках, иначе ему запретят выходить.

А он должен к ней вернуться.

– Давай придумаем условный сигнал, – предложила перед его уходом Джен. – Такой, чтобы я могла увидеть…

– У вас ведь нет вентиляционных отдушин, – возразил Люк. – А из окон тебе выглядывать опасно.

– Ой, с зеркалами это не проблема. Смотри.

Она подвела его к окну рядом с раздвигающейся стеклянной дверью и показала зеркало, отражавшее обширный вид на двор Толботов и пейзаж за ним. Сначала оно захватывало только угол сарая Гарнеров, но стоило Джен немного повернуть зеркало, и дом стал виден целиком.

Люк задумался, могли бы его родители установить такую систему? Потом решил, что это, должно быть, недёшево. Да и как объяснить, откуда взялась такая мысль.

– Так, что ещё можно придумать, – размышляла Джен. – А, вот… Давай я буду выглядывать каждое утро в девять часов, и если ты можешь прийти, то посвети фонариком. А я посвечу в ответ, если тут безопасно.

– Нет у нас фонариков, таких, чтобы работали, – ответил он.

– Как это? – нахмурилась Джен.

– Батареек не было, не помню, года четыре, а то и пять, – объяснил Люк.

Вообще он гордился тем, что помнит, что такое фонарик.

– Ладно, ясно, – ответила Джен. – Фонарика нет, компьютера тоже…

– Компьютер есть. Только он у родителей. Наверное, ещё работает. Но он в отцовском кабинете, который выходит окнами на улицу, а мне туда хода нет. И всё равно мне никогда не разрешат к нему прикоснуться.

Люк вспомнил, как однажды, совсем маленьким, когда ему было три или четыре года, он пошёл за матерью, убиравшей отцовский кабинет. Буквы на клавиатуре показались ему игрушкой, он дотянулся до неё пальцем и стал снова и снова стучать по клавише пробела. Мать увидела и пришла в ужас.

– Они тебя найдут! – закричала она. – Вдруг там установлена слежка?..

И после этого прятала его ещё тщательней, чем обычно, запирая в комнате, когда приходилось выходить из дома.

Джен закатила глаза.

– Неужели твоя семья верит правительственной пропаганде? – удивилась она. – Сколько денег потратили власти, чтобы убедить народ в слежке через телевизоры и компьютеры, а на самом деле не могут себе этого позволить. Я пользуюсь компьютером с трёх лет и телевизор тоже смотрю, но меня никто не поймал. Слушай, а свечи у вас есть?

– Что?

Люк сразу не понял, что она вновь вернулась к разговору о сигнале.

– Свечи… Они на кухне, а мне туда… заходить нельзя.

Джен скопировала его последние слова одними губами.

– Похоже, тебя держат на очень коротком поводке?

– Нет. То есть да. Они просто стараются меня защитить…

– Ага, знакомая тема, – покачала головой она. – А не слушаться не пробовал?

– Но я… Я ведь здесь? – обидчиво возразил он.

– Подловил, – засмеялась она. – Послушай, раз с фонариком и свечами не выходит, может, просто включишь свет там, где мне будет видно?

На этот раз он скорее догадался, что она опять говорит об условном сигнале.

– Лампочка у задней двери. Точно увидишь.

Включать свет тоже не разрешалось, но сказать об этом Джен он не отважился.

Люк размазывал по тарелке картофельное пюре. Весь разговор с Джен проходил одинаково: она его поддразнивала, он защищался, но она всегда добивалась своего.

Конечно, ведь она и знала, и повидала больше него – так он её оправдывал в своих глазах.

После того как он закончил свою историю, она рассказала ему о себе.

– Во-первых, родители знали, что делали. Тринадцать лет назад, – с вызовом начала она. – У мамы уже было двое детей от первого брака, Бычок и Тушка…

– Твои братья? – спросил Люк.

– Ага. На самом деле их зовут Буэллтон и Браунли, но разве эти имена подходят таким дуракам? В первой семье у мамы возникли трения с чванливой элитой.

– Она что, выходила замуж несколько раз? – удивился Люк.

Он и не подозревал, что такое возможно.

– Ну конечно, – ответила Джен. – Папа, который на самом деле мой отчим, у неё третий.

Люк так смутился, что просто замолчал.

– В общем, маме до смерти хотелось маленькую девочку, поэтому, выйдя замуж второй раз, она заплатила кучу денег какому-то врачу, чтобы родить ещё одного ребёнка.

– А если бы родился мальчик? – спросил Люк.

– В то время как раз начались эксперименты по выбору пола ребёнка.

Должно быть, Люк особенно тупо на неё посмотрел, потому что она принялась объяснять.

– Это значит, что они были уверены, родится девочка. Врачи умеют такое делать, только правительство запретило процедуру, испугавшись, что ситуация с населением станет ещё хуже. Конечно, родители немало заплатили. А твои родители не хотели девочку?

Люк задумался. Мать не раз говорила, что мечтала о четырёх мальчиках, но, может, девочку хотелось ещё больше? Такую, как мама? Правда, он с трудом представлял в доме девочку.

– Они не старались, – пояснил он. – Я появился случайно. Повезло.

– Вряд ли твои родители за тебя заплатили, – кивнула она и тут же закрыла рот рукой. – Ужас, что говорю, но я не нарочно. Просто раньше никогда не встречалась с простыми людьми, не из богатых.

– Откуда ты знаешь, что я не из богатых? – сухо спросил Люк.

– Ну…

Джен неопределённо взмахнула рукой, и Люк сразу почувствовал, как странно выглядит в своей потрёпанной фланелевой рубашке и залатанных джинсах в идеальном доме Джен.

– Слушай, не злись. Это совсем не важно. Или, может, и важно, но даже здо́рово, что ты не из богатых. Ты мне ещё лучше поможешь.

– Я? Тебе? – спросил Люк.

– Я про митинг, – сказала Джен и прикусила губу. – Наверное… Нет, ты не шпион, не похоже. Я могу тебе доверять?

– Ну конечно, – ответил он и снова обиделся.

Джен запрокинула голову и уставилась в потолок, словно в поисках ответа. Потом посмотрела на Люка.

– Извини, мне нужно подумать. Я не привыкла вот так болтать, всё больше в Сети. Нет, я тебе доверяю, но тут дело не только во мне. Есть и другие. Так что давай подождём, ладно?

– Ладно, – согласился он, но не смог скрыть обиды.

Джен потянулась к нему и встряхнула за плечи.

– Вот не надо так. Скажи: «Ладно, Джен, я тебе доверяю». Или: «Ладно, Джен, ты, как всегда, права», – хихикнула она. – Так папа учит меня отвечать, когда я с ним не согласна. Веришь? Ох, уж эти юристы!

Люк обрадовался смене темы.

– Твой отец юрист? – спросил он.

Джен закатила глаза.

– Да, как и все мамины мужья. Странный вкус. Первый был специалист по охране окружающей среды – выбрал работу, ничего не скажешь; второй – в корпоративном праве, так что зарабатывал достаточно, чтобы обеспечить моё появление на свет. А третий папа работает в правительстве. Занимает довольно высокий пост, скажу тебе.

– Как же так… ты вне закона…

Люк не ожидал, что смутится ещё сильнее.

– А ты ещё не понял? – засмеялась Джен. – Правительственные чиновники больше всех нарушают законы. Откуда у нас такой дом? Откуда у меня доступ к интернету? На что мы вообще живём? Как ты думаешь?

– Не знаю, – честно признался Люк. – Но я и вообще почти ничего не знаю.

Джен погладила его по голове, будто малыша или щенка.

– Ничего. Научишься.

Вскоре он решил, что пора домой: вдруг Мэтью, Марк или отец вернутся обедать раньше обычного? Идти обратно он откровенно боялся.

Джен проводила его к выходу, болтая всю дорогу.

– Я починю дверь с сеткой и разберусь с сигнализацией – никто и не узнает, что ты приходил, – сообщила она. – И… Ой, нет!

Люк проследил за её взглядом. Она уставилась на три капельки крови на ковре.

– Извини, это я руку поцарапал. Сейчас почищу. Время ещё есть.

Он втайне обрадовался отсрочке.

– Да нет же, – нетерпеливо ответила она. – Дело не в ковре. Просто мать с отцом увидят, что я даже не оцарапалась…

И не успел Люк сообразить, что она делает, стукнула рукой по разорванной сетке. Неровный конец поранил не сразу, пришлось держать сетку правой рукой и левой провести по краю. Когда Джен отдёрнула руку, Люк увидел порез, глубже, чем у него. Джен выдавила несколько капель крови на ковёр.

– Ну вот, – сказала она.

Люк ошеломлённо попятился из дома.

– Приходи скорей, сын фермера, – пригласила Джен.

Люк повернулся и побежал не разбирая дороги, не замедляя хода у сарая, прямиком к чёрному ходу, распахнул его и захлопнул за собой.

…Сейчас, сидя за ужином, он ощущал, как колотится сердце при одной только мысли, насколько всё это было опасно. Почему он сначала не огляделся? Почему не полз? Он тыкал вилкой в картошку, холодное, застывшее пюре. Потом смотрел, как мать собирает грязные тарелки, пока отец, Мэтью и Марк, откинувшись на спинки стульев, обсуждали урожай зерновых. Джен его напугала… Он вспомнил, как она порезала руку, и ужаснулся. Как она могла порезаться ради него, ведь они только что познакомились?

Следующие три дня Люк каждое мгновение либо вновь переживал встречу с Джен, либо планировал новую.

В первый день на ферму явился государственный инспектор, чтобы оценить урожай, и Люку пришлось весь день проторчать на чердаке. На второй лил дождь, и отец всё утро разбирал счета и квитанции. На третий день отец вернулся в поле, но когда Люк точно в девять подкрался к чёрному ходу и дерзко включил свет, ответного сигнала от Джен не последовало. Может, в её доме отстали часы? Он не гасил свет целых пятнадцать минут, в постоянном страхе, что его заметит кто-нибудь ещё. Наконец, совсем пав духом, выключил и на трясущихся ногах полез к себе наверх.

А вдруг с ней что-нибудь случилось? Вдруг она больна, лежит при смерти одна в доме? А если её поймали и сдали в полицию? Даже за короткое время, проведённое с Джен, он догадался, что она часто рискует.

Вот уж не предполагал, что, познакомившись с другим человеком, будет из-за него переживать.

Он успокоился, привалившись к стене на верхней ступеньке лестницы, и напомнил себе о других возможных причинах.

Может, кто-то из родителей в тот день не пошёл на работу, а вышел по делам и вскоре должен был вернуться. Может… он пытался придумать ещё какую-нибудь причину, по которой Джен не посигналила в ответ. Но Люк с трудом представлял себе её обычную жизнь, и воображение его подвело.

Истинную причину он узнал на следующий день, ринувшись в соседский дом, как только получил ответный сигнал.

– Где ты была? – первым делом спросил он.

– Когда? Вчера? – Она зевнула, задвигая за ним заднюю дверь. – Ты хотел прийти? Извини. Мама взяла выходной и потащила меня с собой по магазинам.

Люк изумлённо разинул рот.

– За покупками? Ты уезжала?

Джен небрежно кивнула.

– Я не видел, как ты выходила, – заметил он.

Джен взглянула на него так, словно серьёзно сомневалась, есть ли у него мозги.

– Конечно, не видел. Я же пряталась. В нашей машине убрано заднее сиденье… Папа переделал салон по спецзаказу.

– Ты выезжала… – с благоговением повторил Люк.

– Ну, пока не приехали в торговый центр, я ничего не видела. И сидеть два часа в темноте вовсе не весело. Ненавижу такие поездки.

– А в торговом центре ты вышла? Там прятаться не пришлось?

– Мама давным-давно достала мне фальшивый пропуск, – увидев его удивление, засмеялась Джен. – Типа я её племянница. Продавцов убедить ничего не стоит, но если по дороге нас остановит полиция, мне не жить. Вот такие у мамы приоритеты. Для неё покупки важнее моей жизни.

Люк покачал головой и сел на диван – от страха у него затряслись коленки.

– Не знал, – проговорил он. – Не представлял, что третьи дети могут такое проделывать.

А если мать с отцом достанут ему поддельный пропуск? Он даже представил себе, как его прячут под мешками в кузове пикапа.

В городке мать с отцом знали все. Как и то, что у них два сына. Мэтью и Марк.

– Надо же, ты ездила в город, – повторил он.

– Ну да, ведь здесь нигде поблизости нет торговых центров.

– Расскажи, как там? – почти прошептал Люк.

– Скукотища, – ответила Джен. – Правда, тоска зелёная. Маме захотелось купить мне платье, уж не знаю почему, поэтому бродили из одного магазина в другой, мне пришлось перемерить их целую кучу, таких царапающих, колючих. А потом заставила купить несколько лифчиков… Ой, извини! – опомнилась она, когда Люк покраснел до корней волос. – Наверное, в вашем доме про такое не говорят.

– Мэтью и Марк иногда говорят, когда… ну… про всякие гадости.

– Лифчики – вовсе не гадости, – возразила Джен, – это просто орудия пыток, изобретённые мужчинами или мамами.

– А-а, – смущённо потупившись, протянул Люк.

– Ну да ладно, – сказала она, вскочив с дивана. – Я проверила твои данные по компьютеру, у тебя всё в порядке, ты не существуешь. По крайней мере, официально. Так что тебе ничего не грозит. И…

Услышав, как Джен небрежно бросила «ты не существуешь», у Люка голова пошла кругом.

– Откуда ты знаешь, что не грозит? – перебил он.

– По отпечаткам пальцев, – ответила Джен.

Когда Люк озадаченно на неё посмотрел, она пояснила:

– Мой братец Тушка мечтал стать детективом и изучал отпечатки пальцев… Вовсе не от большого ума. И тут я вспомнила, что у него до сих пор сохранился дактилоскопический набор. В общем, я искала отпечатки там, где ты к чему-то прикасался, прямо как показывают по телевизору. Нашла хороший образец на стене. Отсканировала его, подключилась к государственной базе личных данных и – вуаля! – ничего похожего там не нашла. Твоих отпечатков нет, а значит, официально нет и тебя. – И подчеркивая свои слова, скорчила рожицу.

«А полиция не найдет меня из-за твоих поисков?» – хотелось ему спросить. Но он так мало понял из объяснений, что вопросы ему вряд ли бы помогли. А Джен уже говорила о другом.

– И я считаю, тебе можно доверять. Раз я убедилась, что ты не предатель, тебе можно рассказать о митинге, показать наши тайные чат-румы и всё такое.

Джен, болтая на ходу, вышла, и Люк поспешил за ней, чтобы не упустить окончание фразы.

– Есть хочешь? Или пить? – предложила она, задержавшись у двери в большую кухню. – А то в прошлый раз я так удивилась, что совсем забыла, как ведут себя хорошие хозяйки. Что будешь? Лимонад? Чипсы?

– Они же запрещены, – возразил Люк.

Он вспомнил, как в найденной на чердаке книге что-то прочитал о «нездоровой» пище и спросил потом у матери. Она объяснила, что раньше люди их ели всегда, пока правительство не прикрыло фабрики, где производили такие продукты. Почему так случилось, она не сказала.

Однако как особенное лакомство принесла пакет картофельных чипсов, который берегла долгие годы, и поделилась только с ним. Он с притворным удовольствием пожевал солёные жёсткие чипсы, только чтобы сделать матери приятное.

– Да, ну так и мы тоже вне закона, что ж теперь лишать себя мелких радостей жизни? – спросила Джен, пододвигая к нему чашу с чипсами.

Люк из вежливости взял одну штучку. Потом другую. И ещё. Чипсы оказались такими вкусными, что он едва удержался, чтобы не схватить целую пригоршню. Джен пристально на него смотрела.

– А ты когда-нибудь голодал? – тихо спросила она.

– Нет, – удивлённо ответил Люк.

– Некоторые «дети-призраки» голодают, потому что у них нет продовольственных карточек, а другие члены семьи с ними не делятся, – заметила она, открывая огромный холодильник, вместивший бы всю кухонную технику Гарнеров. – Моя семья может достать всё, что нам требуется, конечно, но… – Она посмотрела на него так же, как в прошлый раз, когда он понял, в какие лохмотья одет. – А твоя семья, как они достают тебе еду?

Люка вопрос озадачил.

– Да так же, как и себе, – ответил он. – Мы сами её выращиваем. У нас есть огород… Раньше я там подолгу работал. Ещё у нас свиньи… ну, раньше были, и иногда мы обменивали забитую свинью на бычка, получали говядину…

Люк смутно припоминал те сделки. Пришлось напрячься, и в памяти всплыло, как отец или Мэтью говорят маме: «Готовься жарить отбивные. Джонстону, что живёт близ Либервилля, захотелось ветчинки…»

Джен уронила пластиковую бутылку с коричневой жидкостью.

– Вы даже мясо едите? – воскликнула она.

– Ну да. А вы? – спросил Люк.

– Когда отец достанет, – ответила Джен, наклоняясь за бутылкой.

Она налила по стакану себе и Люку. Газировка шипела и пузырилась.

– Даже его высокопоставленное положение не спасает. Правительство заставляет всех, даже знать, переходить на вегетарианство.

– Почему? – спросил Люк.

Джен передала ему стакан.

– Говорят, выращивать овощи выгоднее, – пояснила она. – Для производства фунта мяса фермерам нужно гораздо больше земли, чем для выращивания… Как это называется? Соевых бобов.

При мысли о сое Люк поморщился.

– Не знаю, – медленно сказал он. – Мы всегда кормили свиней тем зерном, которое не могли продать, потому что оно не проходило по государственным стандартам. Но раз правительство заставило нас избавиться от свиней, отец просто оставляет то зерно гнить на полях.

– Да ты что? – усмехнулась Джен, будто он только что объявил о свержении правительства.

Она хлопнула его по спине, как раз когда он сделал первый глоток.

Из-за шипучего напитка и её восторженного хлопка Люк закашлялся.

Джен, казалось, этого не заметила.

– Слушай, я так и знала, что ты здорово поможешь. Я сейчас же про это напишу на доске новостей.

– Погоди… – выговорил Люк между кашлем.

Он не понимал, о чём она говорит. И очень боялся навлечь на семью беду. Он бежал за Джен по коридору, догнав только когда она села в кресло перед компьютером и включила его. Послышались те же звуки: «И-ти-би-би-биип», как и в прошлый раз. Люк стоял сбоку, стараясь не попасть в поле зрения экрана.

– Он не кусается, – заметила Джен. – Бери стул. Подсаживайся.

– Но как же правительство… – пятясь, спросил он.

– Правительство в этом ничего не смыслит, – заявила Джен. – Понял? Поверь, если бы за мной следили через экран компа, я бы давно узнала.

Люк послушно пододвинул мягкий стул и сел.

Он наблюдал, как Джен печатает: «Если правительство разрешит фермерам откармливать скот тем зерном, которое они не могут продать, мяса будет больше».

Люк облегчённо вздохнул, когда увидел, что его семью она не упомянула. Только если правительство за ними не следит, непонятно, зачем она это написала.

– И куда это пойдёт? – спросил он, когда слова исчезли с экрана. – Кто это увидит?

– Я поместила это на доску объявлений Департамента сельского хозяйства. Прочитать может любой, у кого есть компьютер. Может, какой-то госслужащий, у которого ещё остались мозги, увидит и задумается впервые лет за десять.

– Не понял… – смущённо прищурился Люк. – Зачем всё это?

Джен на него уставилась.

– Ты даже этого не знаешь? – удивилась она. – Не знаешь, почему приняли закон о народонаселении?

– Н-нет, – признался он.

– Да всё из-за еды. Правительство боялось, что из-за прироста населения еды на всех не хватит. Поэтому тебя и меня объявили вне закона, чтобы люди не голодали.

Люк вдруг почувствовал себя вдвойне виноватым из-за того, что до сих пор хрустит чипсами. Он с трудом сглотнул и опустил руки на колени, чтобы не лезть в соблазнительную чашу.

– Значит, если бы я не ел, моя порция досталась бы законному гражданину, – заметил он.

Но в его семье это был бы Мэтью или Марк, а уж они точно не голодали.

Мэтью начал даже обрастать жирком вокруг пояса, совсем как отец.

Потом Люку почему-то вспомнился бродяга из далёкого прошлого, жалующийся: «Три дня во рту ни маковой росинки… оголодал…»

Может, и в этом была вина Люка?

– Не переживай так, – засмеялась Джен. – Мало ли что считают в правительстве? Они ошибаются. Отец говорит, еды полно, просто распределяется неправильно. Поэтому пусть отменят закон о народонаселении. Пусть признают тебя, меня и других детей-нелегалов. Для этого нам и нужен митинг.

Даже не имея ни о чём представления, по её тону Люк догадывался, что митинг – дело важное.

– А теперь ты можешь рассказать мне о митинге? – робко попросил он.

– Хорошо.

Джен отодвинулась от компьютера и развернулась вместе с креслом.

– Сотни наших, все «дети-призраки», которых я смогла найти, собираются на демонстрацию протеста против правительства. Мы пойдём прямо к дому президента. И не оставим их в покое, пока не получим такие же права, как все.

«Везёт как утопленнику, – подумал Люк. – Наконец познакомился с другим третьим ребёнком, и надо же, она совсем чокнутая».

– И ты приходи! Будет здо́рово, правда! – энергично, как шипучая газировка, сообщила Джен.

Я… Я не… – замялся Люк, страшась взглянуть в лицо ликующей Джен, и думал только о том, как страшно бегать туда-сюда, от его дома до её и наоборот. Даже сегодня утром, когда он в третий раз перебегал через их дворы, сердце так колотилось, будто от страха сейчас выскочит из груди. Так это – во дворе, где он был почти уверен, что за ним никто не наблюдает. Как только Джен в голову пришло, что он отважится выйти на люди, на всеобщее обозрение, включая правительственных чиновников, и заявит: «Я третий ребёнок! Дайте мне такие же права, как у всех!»

– Боишься? – тихо спросила Джен.

Люк смог только кивнуть.

Джен повернулась к компьютеру.

– Так и я тоже, – буднично призналась она.

Она что-то напечатала, потом оглянулась на Люка.

– Немного. Но, может, от этого станет легче? Не нужно будет больше прятаться, притворяться, а просто… можно будет наслаждаться свободой!

Люк подумал, что до сих пор он неправильно понимал значение слова «облегчение». Митинг, планируемый Джен, походил на самый страшный кошмар.

– Ещё успеешь всё обдумать. Необязательно принимать решение прямо сегодня. Ну что, готов поболтать?

Люк взглянул на экран компьютера, где появлялись ряды слов:

Карлос: «В доме температура выше сорока, а родители считают, включать кондиционер днём – только пускать деньги на ветер. Жесть!»

Шон: «Просто вруби его и не забудь выключить перед их приходом. Как мы с Пэт. Никто не узнает».

Карлос: «Да, но мои родители следят за счетами».

Иоланда: «А что они с тобой сделают? Запрут дома?»

Карлос: «И то правда. Сейчас найду регулятор температуры».

Иоланда: «Где Джен?»

Шон: «Ты же знаешь, она так рано не встаёт».

Карлос: «Чёрт… родители как-то блокировали регулятор температуры. Говорил же, они хитрые. Где Джен? Жду не дождусь её саркарстических комментов».

Люк читал слова, которые печатала Джен: «Всем привет! Шон, я встаю рано, только сразу не кидаюсь к компу, чтобы с тобой повидаться. Карлос, что случилось? Неужто ослеп от пота? Откуда взялось второе «р» в слове «саркастических»?»

Она нажала ещё на одну клавишу, и слова появились рядом с другими.

И сразу побежали новые строки.

Шон: «И тебе доброго утра, Джен. Рад видеть среди живых».

Джен написала: «Нет, среди «призраков». Это не одно и то же!!!»

Потом быстро отправила.

– Что это? – спросил Люк. – Типа игры, что ли?

Он вспомнил, что Джен раньше упоминала Карлоса, не объясняя, кто он.

Какие-то выдуманные друзья?

– Карлос, Шон, Иоланда – они все третьи дети. У Шона даже есть братишка Пэт, он четвёртый ребёнок! Мы здесь болтаем.

Люк увидел, как появилась следующая строка:

Карлос: «Джен, спасибо за сочувствие».

– Но как это… – начал Люк, всё ещё сомневаясь.

– Ой, ну это интернет, – ответила Джен. – Если у тебя как-нибудь будет лишний час или два, я объясню эту техническую белиберду. Главное, что она работает. Я бы не выжила, ни с кем не общаясь.

Даже разговаривая с ним, она непрерывно печатала. Люк наклонился взглянуть, что она пишет.

«Угадайте, кто стоит рядом? Мальчик, о котором я вам рассказывала, Люк».

И тут же на экране появились три одинаковые фразы: «Привет, Люк».

Люк поборол панику.

– Но правительство… Они меня обнаружат…

– Успокойся, ладно? – понарошку стукнула его по руке Джен. – В этот чат не может попасть посторонний, тем более никто из правительства. Войти можно, зная пароль. А он известен только третьим детям. И даже если кто-то чужой прочитает эти строки, что они могут узнать? Что где-то в мире есть ребёнок по имени Люк? Ну и что?

– А если тебя выследят через компьютер, а потом и меня вычислят? – У Люка бешено заколотилось сердце.

– Послушай, если бы они могли выслеживать людей через компьютер или чат-рум, то почему до сих пор не обнаружили меня? – спросила Джен.

– Твои родители… ты сама сказала, что они могут подкупать людей, – трезво рассудил он. – Так что тебе ничего не грозит. А вот мои…

Джен покачала головой.

– Ошибаешься, – мрачно ответила она. – Даже мои родители не смогут подкупить полицию, если те меня обнаружат. Разве что не пустить их в дом, отвлечь, и то вряд ли. Агентам демографического надзора выплачивают небывалое вознаграждение за каждого обнаруженного нелегала. А то стала бы я прятаться? Почему, думаешь, нужно организовать этот митинг? Все должны быть свободны. И никто не должен давать взятки, чтобы просто ходить по улицам, в магазин или ездить на машине…

Люк перевёл взгляд на экран компьютера, где продолжался разговор.

– А как все эти люди узнали пароль? – заинтересовался он. – И ты сама?

– Ну, этот чат-рум создала я, и пароль придумала, – пояснила Джен. – А ещё я знала пару других «детей-призраков» и попросила своих родителей передать им пароль через их родителей. Потом те дети передали его другим знакомым. Последний раз я насчитала, что знакома с восемью сотнями детей.

Люк покачал головой. Даже у его родителей не было столько знакомых.

– И что за пароль? – спросил он.

– «Свобода», – ответила Джен.

В тот день Люк вышел от Джен, прижимая к груди стопку книг и статей, отпечатанных на компьютере.

– Подобрала тебе кое-что почитать. Давай разбирайся.

Вернувшись к себе в комнату, Люк сел на кровать и открыл первую книгу, толстую, с заголовком, набранным зловещими чёрными буквами:

ДЕМОГРАФИЧЕСКАЯ КАТАСТРОФА

Внутри шрифт был мелкий и буквы располагались близко друг к другу. Он наугад выбрал предложение: «Пока продолжаются дебаты о максимальной плотности населения Земли…» Он пролистал несколько страниц. «Если бы общий коэффициент рождаемости в развитых странах остался на уровне 2,1 или ниже…» Да, прочитать эту книгу будет непросто. Она напомнила ему о разгадывании писем, которые отец получал от властей. Взглянул на другие две книги: «Ещё раз о голоде» и «О политике в сфере народонаселения». Час от часу не легче. Другое дело – статьи, отпечатанные на компьютере, они хоть покороче, но обе «Проблемы “детей-призраков”» и «Закон о народонаселении – ошибка нашего государства» пестрели очень длинными словами.

Люк вздохнул. Его так и подмывало отложить книги и просто попросить Джен их растолковать. Наверное, он так бы и сделал, если бы Джен, давая ему книги, вдруг не охнула:

– О боже! Я как-то не подумала… ты читать-то умеешь?

– Конечно, – натянуто ответил он. – Ты же видела, я читал в чат-руме.

– Да, но ты мог… ой, не обращай внимания. Опять обидела. А всё мой длинный язык. Даже если не умеешь, тут нечего стыдиться. Ладно, проехали. Лучше помолчать. Вот.

После чего сняла с полки несколько книг, ещё толще.

Теперь он решительно вернулся к началу «Демографической катастрофы» и начал читать: «Поскольку некоторые признаки кризиса перенаселения наблюдались ещё в 1800-х, неосведомлённому наблюдателю остаётся только удивляться, почему человечество так близко подошло к полному уничтожению. Однако…»

Люк полез за словарём и погрузился в долгие поиски.

Несколько дней лил дождь, так что читать ничто не мешало, а о встрече с Джен он даже не помышлял. Слышал, как внизу отец громыхал по дому, то входя, то выходя из амбара и гаража с техникой. Урожай хранился в амбаре, и отцу наверняка было скучно без забот о свиньях. Так что читать приходилось осторожно, всегда наготове запихнуть книгу о населении под подушку и заменить её на один из приключенческих романов.

Предосторожность с лихвой окупилась на четвёртый день, когда он услышал, как отец поднимается по лестнице.

– Люк, чем занимаешься?

– Ничем, – ответил Люк, в самый последний момент успев перевернуть «Остров сокровищ» нужной стороной. Отец ничего не заметил.

– В картишки сыграем?

Они сидели на его кровати и играли в рамми. Люк всю игру чувствовал, как угол «Демографической катастрофы» колет его в спину из-под подушки. А ещё тянуло расспросить отца про то, что узнал, но он изо всех сил сдерживался. Отец выиграл.

– Ещё? – спросил отец, перетасовывая карты.

– Если ты сейчас не занят?

– В ноябре-то? Без живности? Сейчас меня занимает только одна мысль: чем оплачивать счета без такого подспорья, как свиньи, когда кончатся вырученные за них деньги.

– А нет ли какого-нибудь способа зимой выращивать что-то в помещении? Например, в подвале с подсветкой, водой и подкормкой. А потом продавать урожай, – без задней мысли спросил Люк.

Он только что прочитал главу о гидропонике.

– Сдаётся мне, я что-то такое когда-то слыхал, – прищурился отец.

Следующую партию выиграл Люк. Отец играл рассеянно.

– Пойду я, наверно, – сказал он в конце.

Люк так боялся, что отец спросит, откуда он узнал о гидропонике, что поспешно согласился.

– Конечно.

– Гм, выращивать в помещении… – бормотал себе под нос отец.

Жаль, что Люк не отважился спросить его про закон о народонаселении, голоде и каком-нибудь семейном предании.

Когда он преодолел этот непонятный язык, книги, одолженные ему Джен, оказались полны откровений. Насколько он сумел понять, ещё двадцать лет назад в мире стало слишком много людей. В бедных странах положение особенно ухудшилось: население недоедало или часто голодало. А потом произошла настоящая катастрофа: сельскохозяйственные районы, обеспечивавшие население продуктами питания, поразила жестокая засуха. Три года там ничего не росло.

По всему миру начался голод. В их стране правительство занялось распределением продуктов, разрешая гражданам потреблять не более 1500 калорий в сутки. И чтобы оценивать запасы пищи, они установили контроль за её производством. Вынудили фабрики, производившие чипсы и тому подобное, перейти на производство здоровой пищи. Заставили фермеров переселиться на новые, более урожайные земли. («Не потому ли мы живём вдали от бабушки с дедушкой?» – хотелось Люку спросить родителей.) Но власти на этом не остановились. Требовалось принять меры, чтобы населения в стране было не больше, чем смогут прокормить фермеры. Потому и приняли закон о народонаселении.

По вечерам, ковыряя ложкой рагу или разрезая мясо, Люк терзался приступами вины. Может, из-за него сейчас кто-то где-то голодает. Но там, где голодали, еды не было, она лежала здесь, на его тарелке. И он её ел.

– Люк, что-то в последнее время тебя совсем не слышно. У тебя всё нормально? – однажды вечером спросила мать, когда он отказался от добавки тушёной капусты.

– Нормально, – ответил он и продолжил молча есть.

Тревожные мысли не давали ему покоя. Может быть, власти правы, и он не должен существовать?

И только добравшись наконец до двух компьютерных распечаток, почувствовал себя лучше. Одна из статей начиналась так: «Закон о народонаселении преступен». Другая сообщала: «Сотни детей скрываются, с ними жестоко обращаются, им не уделяют внимания, они голодают, их оскорбляют и даже ни за что убивают. Постоянная необходимость скрываться – это настоящий геноцид».

– Почему так? – спросил он Джен через неделю, когда наконец смог к ней выбраться. – Как книги и статьи могут по-разному говорить об одном и том же?

– О чём это ты? – спросила она, протягивая ему стакан газировки.

Люк ткнул пальцем в обложку «Демографической катастрофы».

– Здесь пишут, что, если бы не закон о народонаселении, человечество бы вымерло. А здесь, – он поднял и потряс листочками статьи «Проблемы “детей-призраков”», – здесь говорится, что закон о народонаселении жесток и абсолютно не нужен. Что продуктов всегда было много, даже во время голода, только богатые запасались впрок.

– Прости, – сказал он, запоздало вспомнив, что Джен тоже была из богатой семьи.

Ничуть не обидевшись, Джен пожала плечами.

– Так где же правда? – спросил Люк.

Джен наполнила чашу чипсами.

– А ты подумай хорошенько. Те книги власти разрешили опубликовать, наверное, даже за них заплатили. Конечно же, в них будет написано то, что им выгодно, и они хотят, чтобы люди тоже в это поверили. Это просто пропаганда. Ложь. А авторы статей, наверное, рисковали, выкладывая информацию в сети. Так что они правы.

Люк тщательно обдумал сказанное.

– Тогда зачем ты дала мне эти книги? – спросил он.

– Чтобы ты понял, какие глупцы заседают в правительстве. И ещё понял, почему мы хотим заставить их взглянуть правде в глаза.

Люк оглядел стопку толстых книг на длинном кухонном столе Толботов.

Таких представительных, важных… Ему ли заявлять, что в них сплошное враньё? Да кто он такой?

Когда выпал снег, Люк испугался, что теперь встречи с Джен придётся ждать месяцами. Но погода в ту зиму к ним благоволила – дни в основном стояли ясные и сухие. И хотя спасительная листва с деревьев опала, он уже не так боялся, переползая свой и соседский задние дворы. К середине января он совершал этот поход уже без сумасшедшего сердцебиения. Вероятность, что его заметят из других особняков, была слишком велика, чтобы пугаться. Беспокоил его только отец.

Зимой отец обычно работал по дому. А без ухода за свиньями он так и сидел бы дома ещё дольше, вообще не давая Люку улизнуть. Но неожиданно по утрам отец зачастил в город, крича сыну на чердак: «Пойду в библиотеку. У тебя ведь есть чем перекусить?» или «В Слайтоне появились пластмассовые трубы. Хочу посмотреть. Скажи ребятам, когда придут из школы, слышишь?».

– А всё из-за гидропоники, – однажды в конце января похвастался Люк Джен, когда они сидели за компьютером. – Отец так воодушевился, заинтересовался и на меня совсем не обращает внимания.

– Что такое гидропоника? – спросила Джен.

– Об этом я прочитал в одной из твоих книжек… выращивание растений в помещении без почвы, только с водой и минеральными удобрениями.

– А правительство ему разрешит? – усомнилась Джен.

– Наверное, почему бы им не разрешить?

– Почему они вообще что-то не разрешают? – пожала плечами Джен.

На это у него ответа не было. Джен повернулась к компьютеру, где разговор шёл о фальшивых удостоверениях личности.

Карлос: «Мама говорит, никаких удостоверений, пока не исполнится восемнадцать, считает, что на взрослых правительство не обращает столько внимания. И может, к тому времени они подешевеют».

Пэт: «А мы с Шоном получим свои годам к девяноста, не раньше. Сколько себя помню, мама с папой копят на них деньги».

Иоланда: «Мой отец говорит, что пока ждёт надёжный источник, чтобы не напороться на подделку. Говорит, подделок сейчас очень много».

Джен начала яростно печатать:

«Кому нужны фальшивые удостоверения? Карлос, ну добудут тебе такое на имя Джона Смита, и остаток жизни будешь стараться пройти за англичанина. Мои родители годами уговаривают меня взять фальшивое удостоверение, но я не возьму, пока на нём не будет написано: «Джен Толбот». Тогда оно будет по-настоящему моим. А про митинг забыли? Мы все получим настоящие удостоверения с нашими именами!!! МЫ НЕ ФАЛЬШИВЫЕ! И НЕ БУДЕМ ПРЯТАТЬСЯ!»

Она с такой силой ударила по клавише Enter, что компьютер затрясся.

– Джен, а как же твоё фальшивое удостоверение, с которым вы с матерью ездили за покупками? На нём ещё было написано, что ты её племянница, – робко спросил Люк.

– Нет, это был пропуск в магазины, – яростно взглянув на него, ответила Джен. – Я и этим не люблю пользоваться, но не могу же перечить родителям во всём. А они говорят о том, чтобы получить постоянное фальшивое удостоверение личности. – Она показала на экран компьютера. – Большинство «детей-призраков» со временем ими обзаводятся, живут в чужих семьях, притворяются другим человеком всю оставшуюся жизнь.

– А ты считаешь, лучше прятаться? – спросил Люк.

Он подумал о другом имени, жизни в чужой семье. Жить как другой человек. Он с трудом мог себе это представить.

– Нет, скрываться – тоже не дело, – раздражённо ответила Джен. – Ведь фальшивое удостоверение – это просто другой способ спрятаться. Я хочу быть самой собой и свободно ходить, куда вздумается, как все остальные. На меньшее я не согласна. Поэтому я должна убедить этих дураков, что митинг – их единственный шанс.

После последней записи Джен на экране компьютера образовалась пугающая пустота. Потом Карлос отважился написать: «М-м, Джен, есть под рукой родительские таблетки от давления? Похоже, тебе пора принять парочку».

Джен выключила компьютер. Экран мгновенно потемнел. Она развернулась вместе с креслом и сжала кулаки.

– Чёрт! – расстроенно вскрикнула она.

– Джен? – откликнулся Люк. И на всякий случай отодвинулся, вдруг ей захочется пустить кулаки в ход.

Джен удивлённо повернулась к Люку, будто забыла, что он рядом.

– Разве тебе иногда не хочется завопить «Не могу больше!»? – Она вскочила и начала вышагивать по комнате. – Никогда не хотелось просто выйти на солнышко и сказать: «Надоели прятки! Мне всё равно»? Или только я так себя чувствую?

– Нет, не только ты, – прошептал Люк.

Она повернулась вместе с креслом и указала на компьютер.

– Тогда что с ними? Почему они не понимают? Почему не принимают всерьёз?

Люк прикусил губу.

– Знаешь, люди по-разному выражают свои чувства. Те дети шутят и жалуются. А ты бегаешь, кричишь и пытаешься переубедить.

Он очень гордился собой, что сумел в этом разобраться, хотя на самом деле из всего мира знал лишь пятерых людей. Однако его впервые по-настоящему заинтересовало, как бы на его месте справились остальные члены семьи. Отец бы ворчал. Мать наверняка стойко выносила бы все трудности, однако по ней сразу было бы видно, как она несчастна. Мэтью бы притих и загрустил, как каждый раз при упоминании свиней, которых им нельзя было больше держать. Марк бесконечными стонами и жалобами довёл бы всех до ручки.

Впервые в душе Люка забрезжила гордость, что он переносил свою судьбу достойнее, чем если бы на его месте оказался любой из его семьи. И задумался.

В ответ на его объяснение Джен только фыркнула.

– Без разницы, – сказала она и села в кресло у компьютера. – Митинг будет в апреле. У меня три месяца, чтобы всех подготовить.

Она включила компьютер и начала снова яростно печатать.

Через несколько часов Люк ушёл. Джен этого, похоже, даже не заметила.

В феврале отец получил официальное письмо, запрещавшее выращивать что-либо в помещении.

«Нам стало известно, что вы приобрели избыточное количество пластмассовых труб, используемых для проращивания семян, выращивания растений во внутренних помещениях», – так начиналось письмо.

«Поскольку данная методика производства преобладает в выращивании запрещённых культур, приказываем вам немедленно прекратить работы и отказаться от дальнейших противоправных действий…»

Люк прочитал письмо за ужином после неудачных попыток остальных членов семьи понять то, что там было написано. Надо отметить, что, одолев толстенные книги, предложенные ему Джен, он перестал пугаться причудливых слов.

– Тебе приказывают прекратить работы, – пояснил Люк. – Боятся, что ты будешь выращивать что-то незаконное. А здесь, – он ткнул пальцем в письмо, хотя все остальные сидели за столом, далеко от него, а он на своём обычном месте, на лестнице, – здесь говорится: «передать все материалы для вынесения судебного решения». Это значит, ты должен передать им всё купленное оборудование, а они решат, штрафовать тебя или нет.

Родители и братья изумлённо на него уставились.

– Наркотики. Подозревают, что ты собираешься заняться наркотиками, – хихикнул Марк.

Отец бросил на него презрительный взгляд.

– Смешно? Посмотрим, что ты запоёшь через год, когда ботинки станут малы. На новые-то денег нет и не будет.

Марк умолк.

– Как-нибудь переживём, – спокойно сказала мать. – Не вперво́й.

Отец отодвинулся от стола.

– А может, подать заявку? – воскликнул он, ни к кому не обращаясь. – Может, если подам заявку…

К тому времени Люк дочитал письмо до конца.

– На гидропонику разрешения не выдают. Тут дальше говорится, что её всегда применяют для незаконных действий.

На этот раз отец на него только пристально посмотрел.

Отец сильно расстроился, и Люк, чувствуя родительскую тревогу из-за денег, услышал, как внутренний голос в голове прошептал: «А вот без тебя они, может, и осилили бы всё, что хотят». Но ел он не так уж много, ходил в обносках, оставшихся от Мэтью и Марка. Да и разве дорого обходится обогрев чердака?

На внутренний голос он не обращал внимания. Иногда, залезая на стремянку, с которой наблюдал за соседними домами, он находил на ней ледяные сосульки. Гораздо больше его беспокоило то, что, оставив мысли о гидропонике, отец до конца зимы практически не выходил из дома. В феврале Люку удалось побывать у Джен всего один раз и в марте дважды, когда отец стал разъезжать по округе в поисках лучших цен на семена. Каждый раз Джен его обнимала и была искренне рада приходу. Январская вспышка раздражения была забыта. Однажды, решив испечь печенье, они устроили на кухне Толботов настоящий кавардак.

– А родители не заругают? – спросил Люк, когда Джен набросилась на него за то, что он попытался вытереть отпечатки пальцев со шкафов, плиты и холодильника.

– Ты шутишь? Пусть мучные следы остаются. Родители будут в восторге оттого, что я хлопочу по дому.

В другой раз они все утро играли в настольные игры, растянувшись на полу в гостиной.

А на третий день просто разговаривали. Джен покорила его захватывающими рассказами о местах, в которых была, о людях, с какими встречалась, обо всём, что видела.

– Когда я была совсем маленькой, мама водила меня в группу для третьих детей. – Она хихикнула. – Это были дети правительственных чиновников. Наверное, некоторые родители этих своих детей не любили, просто нарушить закон о народонаселении и при этом выйти сухим из воды было как бы показателем их положения в обществе.

– И чем вы там занимались? – спросил Люк.

– Играли, конечно. У всех было много игрушек. А у одного ребёнка даже собака, которую он иногда приводил с собой, и мы по очереди кормили её собачьими галетами.

– У них и собаки были? – недоверчиво спросил Люк.

– Ну это же высшее общество, – заметила Джен.

Люк нахмурился. Он заёрзал на мягком диване, так не похожем на мебель в родном доме.

– Мой отец рассказывает, что, когда он был маленьким, почти у всех знакомых были домашние животные. У него была собака по кличке Бутси и кот Страйп. Он до сих пор их вспоминает. Вот зачем правительству запрещать домашних животных?

– Ой, ну опять же из-за еды, – ответила Джен. Она достала из пакета печенье с шоколадом и помахала им для убедительности. – Без кошек и собак людям достаётся больше продуктов. Отец говорит, что если бы богатые не нарушали закон, то многие виды животных просто вымерли бы.

Люк взглянул на печенье в руке. Значит, теперь он виноват ещё и в том, что объедает не только людей, но и животных?

Джен увидела выражение его лица.

– Слушай, дурью-то не майся, – заметила она. – Это всё жульничество, понял? В мире продуктов больше чем достаточно, особенно сейчас, когда детей рождается очень мало.

– Что? – спросил Люк.

– Ну так, кроме принятия закона о народонаселении, правительство организовало целую кампанию, чтобы отвадить женщин от рождения детей. Во всех городах развесили плакаты с изображением беременной женщины и суровых преступников с подписью: «Кто самый страшный преступник?» Прочитаешь плакат, и ясно, что это женщина. На другом плакате, – она хихикнула, – был нарисован огромный живот с подписью: «Дамы, неужели вы хотите так выглядеть?» Вдобавок беременным женщинам не разрешается никуда ходить. Отец сказал, что сейчас рождается так мало детей, что население скоро сократится наполовину.

Люк ошеломлённо покачал головой.

– Так почему бы не снять плакаты и не разрешить людям иметь столько детей, сколько им хочется?

– Люк, перестань искать в этом какой-то смысл, – закатила глаза Джен. – Пойми, это правительство. Поэтому нам и нужно провести митинг…

Люк тут же быстро сменил тему.

– А чем же занимаются беременные женщины, если не могут никуда пойти? Про людей не знаю, но у свиней дети появляются через четыре месяца. Неужели женщины всё это время сидят дома?

– Хочешь сказать, прячутся, как мы? – спросила Джен. Она попалась на удочку и отвлеклась. – Многие просто притворяются, что располнели. Мама рассказывала, что в тот день, перед тем, как меня родить, ходила по магазинам, и никто ничего не заметил. Но это же моя мама!

И потом добавила, как мать потащила её за покупками в город в десяти часах езды отсюда, потому что, по слухам, там продаются хорошие дамские сумочки.

– Наверное, именно поэтому братья не сдают меня в полицию, – заметила Джен. – Если бы не я, мать затаскала бы их по магазинам. Представь себе эту парочку горилл с сумками!

Она забавно изобразила, как еле тащит набитые всякой всячиной пакеты.

Хотя Люк видел её братьев только издали, он уловил сходство и захохотал.

– Братья тебя никогда не выдадут, – возразил он. – Никогда.

– Конечно, – согласилась Джен. – Они меня лю-ю-бят.

Она шутливо обняла себя и плюхнулась рядом с ним на диван.

– У них просто ума не хватит, как меня выдать и не навредить родителям и себе заодно. А твои?

– Мои не дураки, – возразил Люк. – Или… ты о чём?..

– А они тебя не выдадут? – прищурилась Джен. – Не сейчас, а когда-нибудь потом, в будущем, когда не станет родителей. Плохо от этого будет только тебе, а они получат кучу денег…

Об этом он раньше не задумывался. Но ответ знал.

– Никогда, – срывающимся голосом без колебаний заявил он. – Я в них уверен, как в самом себе, мы ведь вместе росли.

Странная уверенность, потому что теперь братья даже дразнили его крайне редко. Мэтью серьёзно ухаживал за девушкой, проводя каждую свободную минуту у неё дома. Марк неожиданно увлёкся баскетболом и даже уговорил отца прибить старый обод от колеса к амбару вместо корзины. Люк слышал, как он допоздна бросает мяч в кольцо. Хоть Люк и чувствовал, что братья его переросли, в их преданности он был уверен.

Ему их не хватало.

Но всё это не имело значения. Теперь у него была Джен. Остаток дня Люк удерживал Джен от разговоров о митинге, и к компьютеру они даже не подходили. Просто развлекались. Через несколько часов он пополз домой, размышляя о том, что в принципе не возражает прятаться. Так могло продолжаться вечно, лишь бы они с Джен могли встречаться. Скоро на деревьях вновь зазеленеют листья, и пробираться к её особняку будет не так страшно. А начнётся посевная – отец весь день будет работать в поле, и они с Джен смогут видеться чаще.

Однако апрель наступил до посевной.

Первые две недели апреля лил дождь, и Люк в панике никак не мог дождаться новой встречи с Джен. Наконец земля просохла, отец поехал в поле пахать, и Люк бегом помчался к Джен.

– Ой, хорошо! – обрадовалась она. – Сейчас расскажу тебе предварительные боевые планы. Боялась, что придётся просто заехать за тобой в четверг вечером, а потом по пути сообщать подробности.

Люк осторожно закрыл за собой дверь и поправил жалюзи, чтобы их с Джен никто не заметил. Потом повернулся к ней.

– Это ты о чём? – спросил он.

Хотя и так знал. И его сердце заколотилось сильнее, чем при пробежке через дворы.

– О митинге, конечно, – нетерпеливо ответила Джен. – Всё готово. Я возьму одну из родительских машин и по дороге захвачу ещё троих наших. Но я позаботилась, чтобы для тебя тоже осталось место. Тебе повезло… многим детям придётся добираться пешком. В шесть утра встречаемся у дома президента.

Люк стиснул шнур от жалюзи.

– Ты умеешь водить машину? – спросил он.

– Очень даже неплохо, – язвительно усмехнулась она. – Братья научили. Давай садись.

Она указала ему на диван. Он уселся, а Джен примостилась на краешке.

– А ну как полиция вас остановит ещё по пути в столицу? – спросил он.

– Ты хотел сказать «нас»? Нас же двое. Ты ведь тоже едешь, помнишь? Не волнуйся, никто не остановит, – хихикнула она. – Я проверила график работы госслужащих по компьютеру. Скажем так, несколько полицейских из демографического надзора неожиданно получили выходные.

– Ты что, изменила их график работы? Ты и это умеешь?

Джен, хитро блеснув глазами, кивнула.

– Я целый месяц прикидывала, как туда подобраться, но сейчас перед тобой опытный хакер.

Теперь Люк смутно понимал, почему в прошлые встречи она казалась спокойной и счастливой. Для неё словно наступили каникулы, перерыв в напряженной работе по подготовке к митингу. Хорошенько присмотревшись, он увидел в её глазах усталость. Джен была похожа на его мать после двадцатичасовой смены на птицефабрике или отца после того, как он целый день тюковал сено.

Но, в отличие от его родителей, в её глазах было что-то ещё: удача вскружила ей голову!

– А если кто-нибудь обнаружит изменения? И восстановит график?

– Не обнаружит, – покачала головой Джен. – Я тщательно выбирала. Разработала маршруты для всех наших и убрала только нужных полицейских. Ты не рад? После стольких лет мы будем свободны.

Она наклонилась и вытащила из-под дивана стопку бумаг.

– Лучший тайник в мире. Горничной лень там убирать. Ну давай прикинем, я заеду за тобой в десять вечера, и…

Люк обрадовался, что она смотрит на бумаги, а не на него. Он бы не смог взглянуть ей в глаза.

– Хорошо, допустим, по дороге в столицу никого не поймают. Но доберешься ты до дома президента, тут кто-нибудь вызовет полицию, и тогда…

От одной только мысли об этом он пришёл в ужас. Джен это ничуть не смутило.

– Ну и что? – спросила она. – Мне всё равно, кого вызовут, раз мы уже будем на месте. Чёрт! Да я и сама могу вызвать демографический надзор. С толпой в тысячу человек они ничего не сделают, ведь многие из нас родственники правительственных чиновников. Мы заставим их к нам прислушаться. Это революция!

Люк отвёл взгляд.

– Твои друзья… помнится, ты ещё на них сердилась, им это вроде было неинтересно… а если они не придут?

– О чём это ты? – со злостью спросила Джен.

Из-за накатившей паники у него с трудом поворачивался язык.

– Тогда, в чат-руме, они шутили. Карлос, Шон и другие. Ты ещё сказала, что они не воспринимают митинг серьёзно.

– А, тогда… Это было давно. Теперь всё по-другому. Они психологически созрели. Карлос в этом деле – моя правая рука. Ты не поверишь, как он помогает. Ладно, значит, в десять часов, потом восемь часов езды до столицы, и… – заглянув в бумаги, сообщила она. – Какой плакат тебе дать? «Я имею право на жизнь», или «Долой демографический надзор!», или вот ещё… я нашла в старой книге… «Свобода или смерть»?

Люк постарался представить то, что Джен считала само собой разумеющимся. В машину он залезть сумеет. Сидел раньше в пикапе в амбаре… разницы с легковым автомобилем практически никакой. Нужно будет высидеть восемь часов. Тоже не так трудно. Кроме борьбы с нарастающей паникой из-за цели их поездки. А вот как потом выйти на люди перед домом президента? С плакатом? Этого он себе представить не смог. И покрылся холодной испариной.

– Джен, я… – начал он.

– Что?

Джен ждала. Тишина между ними раздувалась, как воздушный шар.

– Я не могу пойти, – с трудом выговорил Люк.

Джен изумленно на него уставилась.

– Не могу, – тихо повторил он.

– Нет, можешь, – резко встряхнула головой она. – Ты боишься, это понятно… любой испугается. Но дело важное. Ты хочешь всю жизнь прятаться или всё-таки изменить ход истории?

– Другого выбора нет? – попытался пошутить он.

Джен не засмеялась. И спрыгнула с дивана.

– Другого выбора. Какого? – Она зашагала по комнате, потом рванула назад к Люку. – Есть. Можешь трусить и надеяться, что кто-нибудь другой изменит для тебя мир. Можешь прятаться на чердаке, пока кто-нибудь не постучит в дверь и не скажет: «Эй, всех «призраков» освободили. Выходи». Ты этого хочешь?

Люк не ответил.

– Ты должен пойти с нами, Люк, иначе будешь ненавидеть себя всю оставшуюся жизнь. Когда тебе не придётся больше прятаться, даже спустя годы, твой внутренний голос нет-нет, да подскажет: «Я этого не заслуживаю. Недостоин. Я за это не боролся». А ты достоин, Люк, достоин. Ты умный, весёлый и славный и должен жить по-настоящему, а не хоронить себя заживо в старом доме…

– Наверное, я не такой, как ты, и просто не имею ничего против того, чтобы прятаться, – прошептал Люк.

Джен пристально посмотрела ему в глаза.

– Нет, ты такой же. Так же, как и я, ненавидишь сидеть в четырёх стенах. Может, даже больше. Прислушайся к себе. Каждый раз вспоминая, как, бывало, выходил из дома и работал в огороде, ты весь светишься. Оживаешь. Даже если других желаний у тебя нет, разве не хочется, как раньше, по-прежнему выходить на воздух?

Ему хотелось поскорее уйти. Джен была права. Права в каждом слове. Однако это не значит, что он должен идти с ними. Люк съёжился на огромном диване.

– Я не такой смелый, как ты.

Джен схватила его за плечи и заглянула в глаза.

– Да? Сюда ты прийти отважился? И кстати… почему только ты всегда проделываешь этот путь? Никогда не задумывался? Если я намного храбрее, почему не рискую жизнью, чтобы повидаться с тобой?

На это у него нашлась бы тысяча ответов. Потому что я первым тебя нашёл. Потому что в твоём доме безопаснее. Потому что ты мне нужна больше, чем я тебе. У тебя есть компьютер и друзья из чат-рума. Ты ездишь в разные места.

Люк заёрзал.

– Так безопаснее. Отец почти всё время дома. Я… я просто тебя оберегаю.

Джен отступила.

– Спасибо, мой рыцарь, – с горечью сказала она. – У меня и без того много защитников. Если ты так обо мне заботишься, почему бы не помочь мне получить свободу? Говоришь, не пойдешь на митинг ради себя, так сделай это для меня. Я больше никогда тебя ни о чём не попрошу.

Люк вздрогнул. Как не пойти, когда она так ставит вопрос? Только… он не мог.

– С ума сошла, – сказал он. – И я не пойду, и тебе не надо. Слишком опасно.

Джен презрительно на него посмотрела.

– Уходи, – резко сказала она. – Я с тобой только время теряю.

От её слов повеяло холодом. Он встал.

– Но…

– Уходи, – повторила она.

Люк, спотыкаясь, побрёл к двери. Остановился у жалюзи и обернулся.

– Джен, ты не понимаешь, я хочу, чтобы у тебя всё получилось. Надеюсь…

– Одной надеждой ничего не добьёшься. Нужно действовать.

Люк вышел во двор. Он стоял, щурясь на солнце, вдыхая ароматы весенней свежести и опасности. Потом повернулся и побежал домой.

Дверь в кухню с шумом захлопнулась, но Люку было всё равно. Он был так взбешён, что перед глазами всё плыло. Какая наглость с её стороны заявить: «Я с тобой только время теряю». Что она о себе возомнила? Он побрёл вверх по лестнице. Она всегда считала себя лучше него, просто потому, что из богатой семьи, хвалилась газировкой и чипсами, своим расчудесным компьютером. Ну и что? Пусть у её родителей куча денег, в ней самой нет ничего особенного. Ведь не она их заработала? И вообще, кто она такая? Просто глупая девчонка. Он уже пожалел, что с ней связался. Только и делает, что хвастается… хвастается да рисуется. И этот митинг – тоже хвастовство: эй, смотрите, я третий ребёнок! Сейчас подойду к дому самого президента, и мне ничего не будет! Хоть бы кто её подстрелил. Может, что-то поймёт.

Люк замер на пороге своей комнаты, не закрыв дверь чердака. Нет, нет, он берёт свои слова обратно. Не дай Бог, если с Джен что-то случится. Колени вдруг задрожали, он опустился на ступеньку, и вся ярость обернулась страхом. А если Джен на самом деле подстрелят? Ему вспомнился плакат, который она предлагала нести: «Свобода или смерть». Неужели она говорила серьёзно? Неужели ожидает?.. Додумывать мысль до конца он не стал. А вдруг Джен не вернётся? Надо бы пойти на митинг, чтобы только её защитить. Но он не мог…

Люк закрыл лицо руками, пытаясь спрятаться от собственных мыслей.

Через несколько часов мать нашла его, сгорбившегося, на ступеньках.

– Люк! Ты меня ждёшь? Потерял всякое терпение? Как прошёл день?

Люк уставился на мать, словно на привидение из другого мира.

– Я… – начал он, готовый выложить ей всё.

У него больше не было сил молчать.

Мать пощупала его лоб.

– Часом, не заболел? Что-то ты бледный… Люк, я тревожусь о тебе целый день. Но потом напоминаю себе: дома ты в безопасности, тебе ничто не угрожает.

Устало улыбнувшись, она взъерошила ему волосы.

Люк сглотнул подступивший к горлу ком и пришёл в себя. О чём только он думает. Про Джен никому говорить нельзя. Он её не предаст.

– Всё в порядке, ма, – соврал он. – Просто долго не был на солнышке. Нет, я не жалуюсь, – торопливо добавил он.

И снова спрятался.

Три дня Люк мучился, не зная, как поступить. То решал, что нужно остановить Джен, убедить, чтобы она не ходила на митинг. То думал, что должен к ней присоединиться. Иногда снова приходил в ярость и порывался пойти и потребовать извинений.

Но все порывы требовали встречи с ней, что было совершенно невозможно. Дождь, казалось, никогда не кончится, его потоки унылой серой пеленой закрывали обзор и омрачали настроение Люка, наблюдавшего за внешним миром через отдушину. Было слышно, как внизу вышагивает отец, время от времени бормоча о безвозвратной потере времени и верхнего слоя почвы с каждой каплей с небес. Люк чувствовал себя узником.

В четверг вечером он лёг в кровать, убеждённый, что ни за что не заснёт: он представлял Джен и других детей в машине, постепенно удалявшейся от него и приближавшейся к опасности. Но, должно быть, всё-таки задремал, потому что очнулся в холодном поту в полной темноте. Бешено колотилось сердце. Наверное, что-то приснилось. Или послышалось? Скрипнула половица. Он напряжённо прислушался, аж в ушах загудело.

Интересно, это он сам так громко и испуганно дышит или кто-то другой? В лицо брызнул луч света.

– Люк? – позвал кто-то шёпотом.

Люк подскочил на кровати.

– Джен? Это ты?

Она выключила фонарик.

– Да. Думала, расшибусь на твоей лестнице. Почему ты не предупредил, что она такая узкая?

Он слышал прежнюю Джен, без раздражения в голосе. Без одержимости.

– У меня и в мыслях не было, что ты будешь по ней карабкаться, – удивился он.

Сейчас, среди ночи, в его комнате обсуждать лестницу было почти безумием. Каждое произнесенное ими слово грозило опасностью. Мать спала очень чутко. Люк был рад, что не нужно двигаться дальше и обсуждать то, о чём Джен пришла поговорить на самом деле.

– Твои родители не заперли двери, – сообщила Джен. Она, казалось, тоже увиливала от главной темы. – Прикинь, как мне повезло, что правительство запретило домашних животных. Кажется, фермеры раньше держали огромных сторожевых псов, которые одним махом откусывали людям головы?

Люк пожал плечами, но потом вспомнил, что Джен в темноте его не видит.

– Джен, я…

Он долго колебался, подбирая слова, пока не проговорил:

– Я всё равно не могу пойти. Прости. Мои родители – простые фермеры, не юристы. И не из богатых. Историю меняют такие, как ты. А люди, как я, просто принимают жизнь такой, какая она есть.

– Нет. Ошибаешься. Ты тоже можешь влиять на ход событий…

Люк скорее почувствовал, чем увидел, как Джен покачала головой.

Даже в темноте он мог представить, как её аккуратно подстриженные пряди волос подпрыгнули и легли на место.

– Прости меня, – продолжила она. – Я пришла не уговаривать. Дело опасное, и принуждать никого нельзя. В прошлый раз я, пожалуй, перегнула палку. Просто хочу сказать, что ты настоящий друг. Мне будет тебя не хватать.

– Но ты ведь вернешься. Завтра… или послезавтра… после митинга. Я приду. Если всё пройдёт успешно, я войду через парадный вход.

– Будем надеяться, – тихо ответила Джен. Голос растворился в темноте. – До свидания, Люк.

Всю ночь Люк не смыкал глаз. С первыми лучами солнца он встал и тщательно уничтожил следы, оставленные Джен на полу и на лестнице.

Конечно, когда там ей о грязи задумываться. Он страстно надеялся, что хотя бы при подготовке митинга она продумала всё до мелочей.

Уже домывая пол на кухне, Люк услышал шум воды в туалете наверху. Он спрятал грязные тряпки в мусорный бачок и едва успел усесться на нижнюю ступеньку, как увидел на лестнице мать.

– Доброе утро, ранняя пташка, – зевая, сказала она. – Небось всю ночь не спал? Кажется, я что-то слышала.

– Да, не спалось, – откровенно признался Люк.

– И чуть свет уже на ногах… Ты не заболел? – Мать снова зевнула.

– Просто проголодался, – ответил он.

Но только поковырял еду вилкой. Кусок не лез в горло.

Когда семья разошлась по делам, он рискнул спуститься и тихонько включить радио. Передавали сводку погоды, рекламу семян сои и музыку.

– Ну давай, давай, – бормотал он, не сводя глаз с бокового окна и высматривая отца.

Наконец очередь дошла до новостей. Чьё-то стадо вырвалось из загона и устроило небольшую автомобильную аварию. Никто не пострадал.

Правительственный чиновник предрёк неудачную посевную из-за дождей.

Про митинг ни слова.

Заметив в окно отца, Люк выключил радио и бросился к лестнице.

За обедом отец забыл включить радио, и Люку пришлось ему напомнить.

Диктор пообещал интересную новость после рекламы. Доев бутерброд, отец хотел выключить радио.

– Нет, нет, погоди, – попросил Люк. – Вдруг там что-нибудь интересное…

Отец недовольно хмыкнул, но выключать не стал.

Снова заговорил диктор. Он откашлялся и объявил, что новые статистические данные правительства подтвердили, что прошлогодний урожай люцерны стал рекордным за последнее десятилетие.

И так изо дня в день.

Люк ждал, надеясь что-нибудь узнать. Сколько он ни включал радио, так ничего о митинге и не услышал.

Стоило отцу выйти из дома, Люк включал свет у задней двери, прежний сигнал для Джен. Он так напряженно смотрел, ожидая ответной вспышки, что боялся ослепнуть. Но ответа не было.

Он вновь стал наблюдать за её домом с той же одержимостью, как и раньше, когда заметил её впервые. Она не появлялась. Её родители и братья приезжали и уезжали, как обычно. Грустили? Радовались? Тревожились? Вели себя как ни в чём не бывало?

Издалека было не разобрать.

В отчаянии он даже спросил мать, не собирается ли она нанести визит вежливости соседям, чтобы поздравить их с новосельем. Она посмотрела на него как на сумасшедшего.

– Они здесь уже давно. Так что уже не новенькие. К тому же богатые, – заметила она и засмеялась, не скрывая горечи. – Поверь мне, они в нашем внимании не нуждаются.

А что бы она им сказала? «Рада с вами познакомиться. Расскажите о ребёнке, о котором никому не говорите»?

Через неделю Люк и впрямь стал сходить с ума. Когда к нему обращались, он вздрагивал. Мать так часто его спрашивала: «Ты здоров?», – что он стал её избегать. Однако просто сидеть на чердаке сложа руки и ждать он не мог.

Он шагал по комнате. Волновался. Грыз ногти.

И наконец придумал план.

И вот наконец спустя десять дней после митинга утро выдалось такое ясное и сухое, что Люк понял: отец будет работать в поле дотемна.

Без особой надежды включив свет у задней двери, он подождал минут пять и, не получив ответа, выключил его и тихонько выскользнул за дверь.

Ошеломлённый прохладным ветром, он на мгновение замер, подвергая себя большей опасности, чем когда-либо.

– Нет, я должен всё выяснить, – яростно пробормотал он и прокрался мимо амбара, перед тем как метнуться к дому Джен.

Хоть ему это не нравилось, пришлось оторвать оконную сетку и выдавить кусок стекла в одном из окон. Но это неважно, если Джен дома, она придумает оправдание. А если нет… Если нет, он больше никогда не вернётся в дом Толботов.

Попав внутрь, он бросился отключать сигнализацию. Джен однажды объяснила ему, как это делается, назвала точную последовательность кнопок, на которые следовало нажать.

Он подбежал к шкафу в коридоре, распахнул дверцу и стал быстро нажимать на кнопки, ни секунды не мешкая, чтобы не забыть очерёдность: зелёная, синяя, жёлтая, зелёная, синяя, оранжевая, красная.

Не успел он нажать на последнюю, как огоньки погасли. Он испугался. Так ли это должно сработать?

«Скорей, скорей», – подгонял он себя, повторяя в уме слова.

– Джен? – звал он. – Джен?

Он бегал вверх и вниз по лестнице, заглядывая в каждую комнату.

– Джен? Не прячься. Это я. Люк.

Дом был огромный: три этажа и подвал. Он не мог обыскать его целиком, но если Джен его слышит, разве станет прятаться?

Вопреки рассудку он надеялся, что она прячется.

– Джен? Ну хватит. Это не смешно.

Он нашёл спальни – огромные шикарные комнаты с красивыми резными кроватями и длинными зеркальными шкафами. В какой из них спала Джен, он не смог отличить.

Наконец, признав поражение, Люк бросился к компьютеру.

Он подошел к клавиатуре и набрал ту же последовательность букв, как это делала Джен. Сколько раз он это видел! Неловкие пальцы не слушались, и он много раз ошибался. Наконец дошёл до пароля в чат-рум. «СВО-ДО-БА». Нет. Сотри. «СДО-БО-ДА». Нет. Наконец получилось. «СВО-БО-ДА».

Экран был пуст. Никаких шутливых пикировок, которые магически появлялись, когда он наблюдал за Джен. Может, он что-то сделал не так?

Он лихорадочно вышел и снова вошёл в чат-рум. Руки тряслись. Снова пустой экран. Потом правым указательным пальцем робко напечатал: «Где Джен?» Пришлось поддерживать одной рукой другую, чтобы нажать Enter.

Почти мгновенно его слова исчезли и вновь появились на экране вверху.

Он подождал. Никакой реакции. На экране та же пустота после его вопроса. Нет ничего хуже, чем просто ждать, ничего не предпринимая. Он снова начал печатать: «Привет! Есть тут кто-нибудь?» Ответа не было. Он так сильно стукнул кулаком по столу, что заболела рука.

– Я должен знать! – крикнул он. – Скажите мне! Я не уйду домой, пока не узнаю!

Люк услышал, как открылась дверь, но было уже слишком поздно.

И за спиной прогремел голос:

– А ну, повернись. Медленно. У меня пистолет. Кто ты такой и что тебе нужно?

Люк подавил желание убежать. Он повернулся как можно медленнее. Оружие было запрещено для всех, кроме правительственных чиновников, задолго до его рождения. Но он узнал нацеленный на него предмет по описаниям в книгах и рассказам отца. Отец часто рассказывал о ружьях, дробовиках для охоты на оленей и волков. Это оружие было намного меньше.

Таким убивают людей.

Все эти мысли промелькнули у него в голове, прежде чем он взглянул на человека, который держал пистолет. Тот был высокий, плотного телосложения, под дорогой одеждой без труда угадывалось мускулистое тело. Раньше Люк видел его только издали.

– Вы отец Джен, – сказал он.

– Я не спрашиваю, кто я, – рявкнул мужчина. – Ты кто такой?

Люк медленно выдохнул.

– Друг Джен, – осторожно сказал он.

Внимательно наблюдая, он заметил, что мужчина чуть-чуть опустил оружие.

– Пожалуйста, я просто хочу узнать, где она, – спросил Люк.

На этот раз мужчина опустил руку с пистолетом. Он обошёл Люка и выключил компьютер.

– Джен говорит, сначала нужно отключить жесткий диск, – напомнил Люк.

– Откуда ты знаешь Джен? – нахмурившись, спросил мужчина.

Люк моргнул. Похоже, ему предлагают сделку, переговоры. Этот человек хочет что-то выведать, прежде чем рассказать о Джен.

Но что именно?

– Я тоже третий ребёнок, – наконец признался Люк. Выражение лица мужчины не изменилось, но в глазах появился интерес. – Живу по соседству. Познакомился с Джен, потом, когда удавалось, иногда приходил к ней в гости.

– Как ты о ней узнал?

– Увидел… – Люк старался оградить Джен от неприятностей. – Замечал в доме свет, когда все ушли. И догадался. Мне так хотелось познакомиться ещё с одним третьим ребёнком.

– Значит, Джен допустила оплошность, – с непонятным раздражением в голосе сказал мужчина.

– Нет, – с сомнением ответил Люк, – просто я очень наблюдательный.

Мужчина кивнул, принимая его ответ. Потом сел перед компьютером и опустил пистолет на колени. Люк понял, что, прежде чем что-нибудь узнает, ему предстоит долгий разговор.

– Это Джен научила тебя отключать сигнализацию?

Люк посчитал, что скрывать ни к чему.

– Да. Но, наверное, я что-нибудь напутал, раз вы пришли…

– Нет. Если бы напутал, охрана бы уже появилась. Я установил автоматическое уведомление на свой мобильник, если система отключится в моё отсутствие… Учитывая обстоятельства, решил проверить сам.

«Обстоятельства»? Люку до смерти хотелось узнать, что тот имеет в виду, но мужчина уже спрашивал о другом.

– Ну и чем вы тут с Джен занимались?

Люк не понимал его обвинительного тона.

– Ничем. Просто разговаривали. Она показывала мне компьютер. Она… ей хотелось, чтобы я пошёл на митинг, но я очень боялся.

Слишком поздно он подумал о том, знает ли отец Джен про митинг. Неужели Люк предал её? Но мужчина вовсе не удивился. Он так же пристально приглядывался к Люку, как и тот к нему.

– Почему ты её не остановил?

– Остановить Джен? Разве можно остановить солнце? – удивился Люк.

– Просто помни об этом, – ответил отец Джен и едва заметно грустно улыбнулся.

– Так где она? – спросил Люк.

Мужчина отвёл взгляд.

– Джен… – его голос сорвался. – Джен больше нет.

– Она…

– Она умерла, – резко сказал мужчина.

Каким-то образом Люк уже всё понял, сам того не желая, но всё равно, спотыкаясь, в шоке попятился. Наткнувшись на диван, сел на мягкие подушки.

– Нет, – сказал он. – Только не Джен. Нет. Вы врёте.

В ушах звенело. Голова шла кругом. Это какой-то сон. Кошмар. Я сейчас очнусь. Он вспомнил, как Джен болтала без умолку, размахивая руками. Разве она могла умереть? Он попытался представить, как она лежит без движения. Мёртвая. Но не смог.

Мужчина безнадежно покачал головой.

– Я бы отдал всё на свете, чтобы её вернуть, – прошептал он. – Но это правда. Я сам видел. Нам выдали… нам выдали тело. Особая привилегия для правительственного чиновника.

Его голос звучал так горько, что Люк едва мог слушать.

– Нам не разрешили похоронить её на семейном участке кладбища. Не отпустили с работы в день похорон. Мы не могли ни с кем поделиться, почему ходим с красными глазами и разбитыми сердцами. Нет… пришлось притворяться, что нас всё так же четверо в семье, как было всегда.

– Как? – спросил Люк. – Как она… умерла?

Он размышлял. Если машина попала в аварию, это ещё ничего. Может, митинг тут ни при чём? Мало ли, может, заболела.

– Её застрелили, – ответил отец Джен. – Убили всех. Все сорок детей, пришедшие на митинг, полегли прямо перед домом президента. Их кровью пропиталась земля под кустами роз. Однако ещё до прихода экскурсий тротуары тщательно вычистили, чтобы никто не догадался о происшествии.

Люк затряс головой и не мог остановиться.

– Джен говорила, что людей будет много и вряд ли станут стрелять. Говорила, их будет почти тысяча, – возразил Люк, словно слова Джен как-то могли изменить то, что он услышал.

– Наша Джен слишком верила в храбрость своих товарищей по несчастью, – заметил отец Джен.

Люк вздрогнул.

– Я ей сразу сказал, что не могу пойти. Я её предупредил! Я не виноват!

– Не виноват, – спокойно согласился отец Джен. – И остановить её ты бы не смог. Виноваты совсем другие люди. Они бы и тысячу детей расстреляли. И пятнадцать тысяч. Им всё равно.

Его лицо исказилось от боли. Такого Люк никогда не видел, даже когда Мэтью уронил на ногу кувалду. По лицу отца Джен текли слёзы.

– Я всё никак не пойму… зачем она устроила этот детский крестовый поход? Она была не из глупых. И мы её всю жизнь предупреждали насчёт демографического надзора. Неужели она серьёзно думала, что митинг поможет? – задался вопросом мистер Толбот.

– Да, – уверил его Люк. Потом непрошено ему пришли на ум её последние слова: «Будем надеяться…» И это после того, что она уверяла его, что надеяться бесполезно. Может, она понимала, что митинг провалится? Может, даже знала, что умрёт. Он вспомнил первый день их знакомства, когда она порезала руку, чтобы объяснить капли крови на ковре. Было в Джен нечто странное, чего он никак не мог понять, её готовность жертвовать собой ради других. Хотя бы попытаться.

– Наверное, сначала она думала, что митинг поможет, – объяснил Люк. – А потом, даже когда уверенности поубавилось… она всё равно должна была пойти. Она бы его не отменила.

– Почему? – всхлипнув, спросил отец Джен. – Ей хотелось умереть?

– Нет, – сказал Люк. – Она хотела жить. Не умереть. Не прятаться. Жить.

Слова снова и снова повторялись в его голове: «Не прятаться. Жить. Не прятаться. Жить». И пока он за них держался, Джен будто была здесь. Просто на минутку вышла из комнаты за чипсами и скоро вернётся, чтобы убедить его, что они оба заслуживают лучшей жизни, чем «призрачная». Её голос эхом отдавался у него в ушах.

Если он их отпустит и они затихнут хоть на мгновение, он пропал. Ему казалось, мир уплывает от него и он остается один. Хотелось крикнуть «Джен! Вернись!», будто она могла его услыхать, остановить головокружение и подойти к нему.

Словно издалека Люк услыхал, как отец Джен тяжело вздохнул и деловито высморкался.

– Может быть, ты не готов к этому, но…

У Люка кружилась голова, но он поднял её и скрепя сердце прислушался.

– Когда ты вошёл в чат-рум, – сказал отец Джен, – в управлении полиции, в отделе демографического надзора, сработал сигнал. Они тщательно следят за чатом… обнаружили его после митинга. Я сумел… скрыть информацию о Джен, но они проследят твоё сообщение и выйдут на этот компьютер. У полиции сейчас дел выше крыши, отслеживают все связи тех, кто пришёл на митинг, так что у меня будет день-два, чтобы придумать правдоподобное объяснение. Если они отнесутся к делу более дотошно, ты можешь попасть в беду.

– С большей вероятностью, чем обычно? – с сарказмом спросил Люк.

Однако отец Джен отнесся к вопросу серьёзно.

– Да. Тебя будут рьяно искать. Обыщут каждый дом в округе. И найти тебя не составит труда.

По спине Люка пробежали мурашки. Значит, он умрёт, как Джен. Хотя нет, не так… она погибла геройски. А его поймают, как мышь в собственной норке.

– Но если позволишь, – продолжил отец Джен. – Я достану для тебя фальшивое удостоверение личности. И когда за тобой придут, ты будешь уже далеко.

– И вы сделаете это для меня? – спросил Люк. – Почему?

– Из-за Джен.

– Но… как?

– Воспользуюсь своими связями. Видишь ли… – засомневался отец Джен. – Я работаю в полиции, в демографическом надзоре.

Люк закричал и никак не мог успокоиться. Словно тело перестало подчиняться разуму. Он вскочил, и ноги сами понесли его к отцу Джен. Будто со стороны он наблюдал, как его рука хватает пистолет и отбрасывает прочь. Он слышал какой-то голос и вдруг понял, что кричит он сам, повторяя снова и снова:

– Нет! Нет! Нет!

– Прекрати! – крикнул отец Джен. – Прекрати, дурачок, не то ты погубишь нас обоих…

Пистолет каким-то образом вновь оказался в руке Люка. Отец Джен бросился к нему, и Люку показалось, что сейчас он схватит его и встряхнёт, как это делала Джен. Но на этот раз Люк в последний момент увернулся, и отец Джен врезался в стену. Люк наставил на него пистолет, изо всех сил стараясь, чтобы рука не дрожала.

Отец Джен медленно повернулся.

– Можешь меня убить, – беспомощно подняв руки вверх, заметил он. – Я даже буду рад – смерть избавит меня от тоски по Джен. Но ты ошибаешься. Клянусь во имя всего святого… именем Джен… я на вашей стороне.

Отец Джен смотрел в глаза Люка и ждал.

Люк ощутил прилив гордости, что одержал верх и заработал право самому решать, как поступить дальше. Но откуда ему знать, что правильно? Не будет же отец Джен лгать, поклявшись её именем?

Люк зажмурился и опустил пистолет.

– Так-то лучше, – заметил отец Джен, шумно переводя дыхание.

Люк подпустил его к себе, отдал пистолет, и отец Джен положил оружие на стол.

– Хочу объяснить, – сообщил отец Джен, чуть запыхавшись. И сел. – Я работаю в главном управлении демографической полиции. И далеко не согласен с их деятельностью. Пытаюсь по возможности подорвать их деятельность. Джен тоже этого не понимала… но иногда приходится внедряться в ряды врага и действовать изнутри.

Он говорил, говорил и говорил. Люку казалось, будто отец Джен повторяет сказанное по два или три раза, но он не возражал, поскольку соображал так туго, что сразу ничего бы и не уловил.

– Ты читал что-нибудь по истории? – спросил отец Джен.

Люк попытался припомнить какие-то книги по истории в своей коллекции на чердаке. Интересно, можно ли сюда включить старые приключенческие романы?

– Только… – Он откашлялся. – Разве что книги, что давала Джен.

– Какие?

Люк показал на те, что стояли на полке над письменным столом.

– Ещё она давала статьи, распечатки с компьютера.

Отец Джен кивнул.

– Понятно. Выходит, ты ознакомился с пропагандой с обеих сторон, – кивнул отец Джен. – Обе далеки от истины.

– Как это? – спросил Люк.

– Правительство пытается убедить народ в том, что ему выгодно, передёргивая факты. Оппозиция делает то же самое, подгоняя статистику под свои теории. Короче, ничего ты не знаешь.

– Джен говорила, что компьютерным распечаткам можно верить, – обиженно сказал Люк.

Произнося её имя, он вздрогнул. И теперь её нет. Её нет. Просто не верится.

Отец Джен только нетерпеливо отмахнулся.

– Она верила в то, о чём мечтала. Но боюсь… – Он запнулся, будто сейчас сорвётся и разрыдается. Но только сглотнул ком в горле и продолжил: – Боюсь, я её поощрял. Сообщал необъективную информацию. Хотел поддержать надежду, что однажды закон о народонаселении отменят. Не знал, что она… она…

Люк испугался, что не перенесёт очередного срыва, и быстро его перебил:

– Так что я должен знать? В чём правда?

– Правда? – пробормотал отец Джен, цепляясь за слово, будто утопающий за соломинку. И быстро пришёл в себя. – На самом деле никто не знает. Слишком долго все лгали. Тоталитарным правительствам правда не нужна.

Люк мало что понял из сказанного, но дал отцу Джен выговориться.

– Ты слыхал про голод?

Люк кивнул.

– До него наша страна верила в свободу, демократию и всеобщее равенство. Потом наступили голодные времена. Правительство свергли, в городах начались массовые беспорядки из-за нехватки продовольствия, погибло много народа. Когда к власти пришёл генерал Шервуд, он пообещал закон, порядок и продовольствие для всех. Тогда людям больше ничего не требовалось. И они это получили.

Люк прищурился, стараясь понять. Речь взрослого человека звучала ясно и просто. Но она отличалась от привычной речи взрослых в его семье: родители обсуждали урожай зерновых, счета и вероятность майских заморозков. Это он понимал. А свергнутое правительство и массовые беспорядки в городах были выше его понимания.

– Богатые получили больше, – ляпнул он и покраснел, смутившись от собственной грубости.

Отец Джен засмеялся.

– Верно подмечено. Это, конечно, несправедливо, и гордиться тут нечем, но… Правительственные чиновники сознательно наделили некоторых особыми привилегиями… Наверное, Джен познакомила тебя с так называемой нездоровой пищей?

Люк кивнул.

– Вот тебе наглядный пример. Официально она запрещена, но ещё никого не арестовали за доставку богатым разных «деликатесов». И это чрезвычайно удобно, зная, что все могущественные правительственные чиновники далеко не бедные.

Даже цинизм в его голосе так напоминал Джен, что Люк чуть вновь не поддался горю. Но взял себя в руки и сосредоточился на том, что говорит отец Джен.

– Правительство считает, что держать остальных в бедности выгодно, поскольку на грани выживания люди работают с максимальной отдачей, – продолжил он. – И власти стараются, чтобы большинство благонадёжных граждан действительно выжили. Послушай разговоры родителей о других фермерах. Наверняка узнаешь, что больше никто не разоряется. Однако никто и не зарабатывает столько, чтобы жить в достатке.

Люк вспомнил о том, как родители постоянно думали о деньгах.

Выходит, они зря беспокоились? Ими просто манипулировали? Он было рассердился, но постарался не показывать, потому что у него возникли ещё вопросы.

– Но даже богатым приходится соблюдать закон о народонаселении. В этом… – Он сглотнул. – В этом есть необходимость? Людей слишком много? Правда?

– Вряд ли дело в этом, – ответил отец Джен. – Если бы продукты распределяли по справедливости… люди не паниковали бы… будь у нас нормальное правительство, признай оно, что без помощи всего народа ему не обойтись… Глядишь, и не пришлось бы ущемлять ничьих прав, чтобы выбраться из кризиса. И сейчас… Если бы некоторые семьи решили иметь троих, четверых детей, а другие жить без детей – какие проблемы? Но закон о народонаселении стал гордостью генерала Шервуда, его величайшим достижением. Вот почему даже богатые не пользуются привилегиями. Генерал подчёркивает это обстоятельство: «Смотрите, какая у меня власть над людьми».

– Значит, всё несправедливо, – сделал вывод Люк, стараясь ухватить смысл.

– Наверное, да, – согласился отец Джен.

Люк с облегчением подумал, что на самом деле ничего плохого в том, что он существует, нет. Пусть даже нелегально. Как ни странно, впервые после того, как прочитал книги, изданные правительством, он осознал, что эти два понятия никак между собой не связаны. Может, поэтому он так боялся идти на митинг. Если бы он по-настоящему верил, как Джен, то, наверное, пошёл бы.

И его бы тоже убили, как и её?

Об этом было страшно подумать, и он пришёл в замешательство.

Отец Джен посмотрел на часы.

– Нужно возвращаться на работу. Мне нельзя надолго отлучаться. Если хочешь, к завтрашнему вечеру достану тебе фальшивое удостоверение. А пока советую…

Он оборвал себя на полуслове, и Люк не удивился.

Словно звук из его самых страшных кошмаров, раздался стук в дверь и затем команда:

– Откройте! Полиция!

Не успел Люк двинуться с места, как отец Джен схватил его и толкнул в гардеробную.

– Там, в задней стене, потайная дверь, – прошептал он. – Найдёшь.

Люк искал вслепую, пробираясь через что-то, похожее на ворох волос.

Он услышал, как отец Джен закричал:

– Иду! Иду! Дверь, между прочим, стоит двенадцать тысяч баксов. Сломаете – будете платить!

Потом послышался писк компьютера: «Би-би-би-ип!» И бормотание отца Джен:

– Чёрт, когда не надо, они тут как тут! Давай, давай, включайся…

Стук в дверь становился всё громче, и кто-то заорал грубым голосом:

– Джордж! У тебя три секунды!

Люк глубже зарылся в гардеробной. Он даже заднюю стенку найти не мог, не говоря уже о потайной двери. И потом послышался треск парадной двери. Через несколько секунд топот раздавался уже из комнаты с компьютером.

– Что это значит? – донёсся до Люка возмущённый голос отца Джен.

Если бы он не слышал это собственными ушами, то никогда бы не догадался, что всего несколько минут назад отец Джен плакал. Его голос был таким волевым, таким наглым, таким самоуверенным, допускающим, что прав только он, а все несогласные с ним – неправы. Топот прекратился. Сидя в глубине комнатки, Люк услышал чей-то смех.

– Застали врасплох без штанов, да, Джордж?

– Да, да, очень смешно, – ответил отец Джен без тени улыбки. Потом послышалось, как застегивают молнию. – Вот, значит, до чего дошли? Уже и в туалет не отойти, чтобы дверь не взломала кучка идиотов, которые не знают, куда девать дурацкую энергию. Попомните, вы за эту дверь дорого заплатите.

Окажись Люк на месте полицейских, перепугался бы будь здоров. Отступил бы, бормоча: «Простите, простите». Ни за что бы не поверил, что отец Джен прячет третьего ребёнка. С этой надеждой Люк притих и перестал зарываться в каморку.

Но в голосе, который ответил отцу Джен, прозвучали едва заметные нотки сомнения.

– Брось, Джордж. Ты же знаешь, у нас есть право на обыск. Поступил сигнал, что этот компьютер используют в нелегальных целях. Ровно полчаса назад.

– Вы ещё бо́льшие придурки, чем я думал, – ответил отец Джен. – Вы свои служебные записки хоть иногда читаете? Сегодня утром я докладывал в Главное управление, что собираюсь продолжить спецоперацию в нелегальных чат-румах. Видите, я написал: «Где Джен?» и «Привет? Есть кто-нибудь?». Такое может написать какой-нибудь отчаявшийся, запутавшийся третий ребёнок, который пропустил митинг. Или вы чином не вышли, и вам недоступна информация, что я прикинулся предводителем повстанцев по имени Джен? А церемонию, где меня наградили за устранение сорока нелегалов, тоже про-пустили?

И как только отец Джен мог говорить о ней недрогнувшим голосом! Если бы Люк не знал Джен… раньше не знал – дёрнувшись, поправил он себя, – и не был в курсе, насколько она доверяла отцу, то подумал бы, что тот её обманул. И всё же у него голова шла кругом от страха, что отец Джен может его выдать. Как можно доверять тому, кто так хладнокровно говорит об «устранении» третьих детей? Люк пробирался через гардеробную к стопке одеял сзади. Наконец он добрался до стены, но она оказалась совершенно гладкой. Отец Джен говорил, что в ней дверь. Здесь должна быть дверь.

Голоса снаружи теперь звучали приглушённо.

– …посмотреть служебную записку…

– Наверное, она на твоем столе в кабинете, среди бумаг, которые ты не читаешь, – отец Джен повысил голос, и Люк его прекрасно слышал. – Ты читать-то умеешь?

Полицейский пропустил оскорбление мимо ушей.

– Покажи в компьютере.

– Хорошо.

Люк молился, чтобы отец Джен им что-нибудь показал. Дверь он так и не нашёл, хотя несколько раз пробежался пальцами по стене. Его сердце колотилось так громко, что полицейские наверняка его слышали.

Снаружи доносилось только бормотание полицейского и отца Джен.

– Джордж, ты лжёшь. Мы обыщем дом! – воскликнул полицейский.

– Потому что компьютер не работает? Ладно. Это не моё дело. – Люка поразило безразличие в голосе отца Джен. – Но когда вы ничего не обнаружите… а вы ничего не обнаружите… вы ведь знаете, что, как официальное лицо, я имею право на льготы и подам в суд за незаконный обыск. На что бы мне потратить лишние деньги, на икру или шампанское?

– Да ладно, Джордж! Не пойдёшь ты в суд.

– Ты так думаешь? Тогда давай. Начинай отсюда.

Неожиданно гардеробную озарило светом. Люк затаил дыхание. Как отец Джен мог распахнуть дверь его убежища? Люк в отчаянии накрылся одеялом.

Никто из полицейских отцу Джен не ответил, но их тени, упавшие на одеяло, под которым прятался Люк, явно указывали на то, что люди стояли в дверях гардеробной. Послышался шорох плечиков с одеждой, передвигаемых по металлической перекладине. А потом полиция ушла.

Люк в страхе и растерянности не вылезал из-под одеяла. Он смутно слышал, как полицейские ходят по дому, и был уверен, что они вернутся в комнату с компьютером в любую минуту.

Интересно, перед смертью ему разрешат повидаться с родителями и попросить у них прощения? И у Мэтью с Марком тоже, за то, что не любил играть с ними в карты и шашки, потому что знал, что им охота побегать на улице. И наверное, в первую очередь следовало попросить прощения у родителей за то, что ослушался и явился в дом Джен. Только даже до смерти боясь, что его найдут, он не сильно об этом сожалел.

Но не похоже, чтобы перед смертью ему позволили попрощаться с родителями. И вообще он должен их защищать и даже не признаваться, кто они…

Он придумывал самые безумные планы, когда услышал шаги в комнате с компьютером. Ходил только один человек, и Люк надеялся…

– Могли бы, уходя, убрать за собой разбитое стекло!

Это был голос отца Джен. Люк напрягся, чтобы услышать ответ, но его не последовало. Неужели полиция ушла?

Люк не поднимал головы. Он услышал, как отец Джен вошёл в гардеробную. Потом стянул с Люка одеяло и закрыл его рот рукой. Люк начал вырываться, пока не прочитал слова на листке бумаги, который отец Джен держал у него перед глазами:

«Они ушли. Тебе ничто не угрожает, но МОЛЧИ!!!»

Люк облегченно вздохнул и кивнул в знак согласия. Отец Джен его отпустил и, перевернув листок, начал энергично писать.

«Дом весь в “жучках”».

Люк озадаченно на него посмотрел.

– В… – начал он, потом опомнился и замолчал.

Взял ручку и листок и написал:

«В жучках? Муравьи? Тараканы?»

Отец Джен неистово замотал головой.

«Жучки – скрытые подслушивающие устройства. Полиция всё слышит. Поэтому разговаривать нельзя. Они всегда так делают, если налёт не удался. Даже на мне оставили “жучок”».

Он повернулся и показал на маленький диск, прикрепленный к воротнику.

Люк нахмурился: «А снять нельзя?»

Тот покачал головой.

«Так безопаснее. Пока они думают, что всё слышат, сюда не вернутся».

Он показал на волосатую одежду на вешалке.

«Подкупил шубами. Очень редкими и очень дорогими».

Люк взглянул на шубы. Теперь их, кажется, поубавилось. Это ведь звериные шкуры. Зачем они вообще?

Спрашивать не стал, потому что отец Джен уже строчил дальше.

«Просто купил себе отсрочку. Наверное, моя песенка спета… я ведь не успел послать служебную записку. Скоро всё выяснится».

Люк потянулся за ручкой.

«Что они с вами сделают?»

Отец Джен покачал головой.

«Не знаю. У меня уже было такое раньше. Но сейчас как повезёт. Одно то, что они кинулись сюда со всех ног, значит, на меня кто-то имеет зуб».

Люк прислонился затылком к стене и сразу вспомнил лихорадочные поиски. Он потянулся к листку и написал:

«Где дверь?»

Отец Джен достал новый листок бумаги и, качая головой, написал:

«Двери нет. Просто хотел, чтобы ты прошёл в конец комнаты».

Люк закрыл лицо руками.

Да, врать отец Джен умел. Несомненно. Как после этого ему доверять?

Люк поднял голову и смотрел, как отец Джен пишет что-то ещё.

Он был озабочен, и Люк знал, что доверять ему можно. Что ему стоило выдать Люка и получить за него похвалу начальства и ещё одну награду?

Но как же трудно угадать, когда кто-то лжёт.

Отец Джен показал ему исписанный листок. Там говорилось:

«Так что? Хочешь фальшивое удостоверение или нет?»

Люк сглотнул. Через минуту написал в ответ:

«А если откажусь, со мной ничего не случится?»

Отец Джен, казалось, взвешивал все «за» и «против».

Потом прищурился и написал: «Всё может быть. Сейчас они гоняются за мной, а не за тобой. Если бы они на самом деле думали, что здесь прячется нелегал, то не стали бы брать взятку. Или взяли бы и её, и тебя. Но я тебе советую взять удостоверение».

«А нельзя подождать? Немного подумать?»

Вот чего он хотел. Не столько подумать, сколько спрятаться на какое-то время от раздумий. Ему хотелось вспомнить Джен, погоревать в одиночестве. Не хотелось думать о том, что в законе о народонаселении хорошо, а что плохо, почему его семья едва сводит концы с концами. Не хотелось размышлять об отце Джен и ему подобных, умевших притворяться такими многоликими. Не хотелось решать что-то прямо сейчас, причём такое, что изменит его дальнейшую жизнь.

«Не знаю. Тут дело такое: или сейчас, или никогда», – написал отец Джен.

«Почему?» – нацарапал Люк.

Отец Джен писал долго. Потом повернул лист к Люку.

«Сейчас у меня есть власть. Может, будет ещё завтра. На следующей неделе????? В следующем году????? С нашим правительством не загадывают. Сегодня ты любимый лакей, завтра persona non grata. Никогда не угадаешь. Никакой гарантии».

Люк уставился на бумагу, пока слова не стали расплываться. Придётся решать. Сейчас.

А он-то думал, что остаток жизни проведёт на чердаке, читая и мечтая.

Родители его любили, хотя и заходили на чердак не часто. И как бы ни дразнили его Мэтью с Марком, он был уверен, что они о нём позаботятся, когда родители отойдут от дел. Его жизнь была ограничена, теперь он понимал это лучше, чем когда-либо. Но он привык. Она была безопасной. А развлечь себя он умел. Только…

Люк вспомнил, как скучно он жил до встречи с Джен, как отчаянно хватался за разные дела, пытаясь хоть чем-нибудь заняться, кроме чтения и размышлений. Настолько отчаянно, что рискнул жизнью, чтобы познакомиться с ещё одним ребёнком. Разве ему хотелось провести в отчаянии остаток жизни? Потратить её на пустяки?

А будь у него фальшивые документы, чем бы он занялся?

Ответ неожиданно подвернулся сам, словно он всю жизнь его знал, и разум лишь дожидался вопроса.

Он найдёт способ помочь другим третьим детям выйти из подполья. Не устраивая ещё один трагический митинг, как пыталась сделать Джен, и не с помощью фальшивых удостоверений, что доставал отец Джен. Может, и для него найдётся небольшое дело. Пусть не такое заметное. Изучить возможности, как производить больше продуктов питания, чтобы никто не голодал, сколь бы детей ни было в семье. Или сменить правительство, разрешить фермерам выращивать свиней, использовать гидропонику, чтобы и простые люди, не только богатые, могли жить в достатке. Или придумать, как переселить людей в космос, чтобы на Земле не было такой толчеи и не приходилось вырубать прекрасные леса из-за строительства жилья. Он пока точно не представлял, как воплотить это в жизнь, и даже не решил, какой путь правильный. Но ему хотелось что-то сделать.

Он вспомнил, что говорил Джен в их последнюю встречу: «Историю меняют такие, как ты. А люди, как я, просто принимают жизнь такой, какая она есть». И он в это верил. Так жила его семья. Но может, это неправильно. Может, он преуспеет там, где не получилось у Джен, потому что он не богат… и не ждёт, что мир ему чем-то обязан. У него больше терпения, осмотрительности, практичности.

Только прячась, он ничего не добьётся. Люк прикусил губу.

«Да, я хочу получить фальшивое удостоверение», – вывел он дрожащей рукой.

Ли Грант уселся в машину, которая увезёт его с фермы, где он нашёл пристанище после побега из дома. Он заблудился… и уж точно не собирался оставаться тут навсегда. Перед ним был пыльный двор, обезображенный колеёй с комками засохшей грязи, следами тракторов и грузовиков. Он уставился на обветшалый амбар и облупившуюся краску старого дома – всё, что должно быть для него таким чужим, но… Он…

Люк сглотнул, полностью перевоплотиться в новый образ пока не получалось. События развивались слишком поспешно, слишком драматично, его плечи хранили тепло материнских прощальных объятий. Он взглянул на руки, сложенные на коленях, они уже казались чужими на фоне новеньких шуршащих брюк. Залатанные синие джинсы и поношенные фланелевые рубашки остались в прошлом… В багажнике лежал целый чемодан с новёхонькой чудно́й одеждой, над которой он когда-то потешался. Ладно, одежда, но ему хотелось сохранить хотя бы собственное имя. И всё же отец Джен гордился, что ему удалось сохранить те же инициалы.

«В такой-то спешке просто чудо, что ты не превратился в Альфонса Ксеркса», – хвастался он в письме, которое оставил до этого вечером, притворившись, что зашёл попросить родителей Люка опилить иву, свешивавшуюся над участком Толботов.

Настоящий Ли Грант был знатного рода. Он погиб, катаясь на лыжах, за день до этого. Его родители не хотели видеть Люка… «слишком больно», как объяснил отец Джен… но согласились пожертвовать именем сына и его удостоверением личности так же, как когда-то люди становились донорами органов, отдавали сердца и почки. Всё организовала тайная группа, помогавшая третьим детям. Те же люди согласились заплатить за обучение и проживание Люка в частном круглогодичном пансионе. Как будто его перевели туда в середине учебного года в наказание за побег. Он читал о таких заведениях в старых книжках. Как ни странно казалось жить без семьи, но он был очень рад, что не придётся притворяться, что любит чужих родителей.

Сейчас Люк оглядывался на родное крыльцо, где стояли и махали ему вслед мать, отец и Мэтью с Марком. Отец и Мэтью хмурились, Марк был необычно серьёзен, а по лицу матери катились слёзы.

И в тот вечер, когда Люк рассказал всё родителям, она тоже плакала.

Начал он с первого похода в дом Джен, и мать сразу на него напустилась:

– Ой, Люк, как ты мог? Это так опасно… Знаю, тебе одиноко, но, солнышко, обещай, что больше никогда…

– Это ещё не всё, – сказал Люк.

Остальное он рассказывал, не глядя на неё, пока не дошёл до конца и решения получить фальшивое удостоверение личности. Услышав её рыдания, он уже не мог на неё не смотреть: глаза матери покраснели от слёз, и она была совершенно убита горем.

– Нет, Люк. Как ты можешь? Ты же знаешь, как нам тебя будет не хватать, – вздыхала она.

– Но, мама, я не хочу уходить, – вздохнул Люк. – Просто… придётся. Не могу же я провести остаток жизни, скрываясь на чердаке. А что будет, когда вы с отцом не сможете обо мне заботиться?

– Тогда позаботятся Мэтью и Марк, – ответила она.

– Но я не хочу быть обузой. Хочу что-то сделать в жизни. Узнать, как можно помочь другим третьим детям. Изменить…

Всё, о чём он думал под всхлипывания матери, звучало как детский лепет, поэтому он тихо добавил:

– Изменить мир.

– Я не говорю, что это невозможно, – ответила она. – Но до этого ещё пройдут годы. Мы найдём способ добыть для тебя фальшивое удостоверение, когда ты станешь взрослым. Как-нибудь, – она повернулась к отцу Люка. – Скажи ему, Харлан.

– Мальчик прав. Если есть возможность, нужно уходить сейчас, – тяжело вздохнул отец.

Люк видел, как больно дались отцу эти слова, но они всё равно его ранили. Наверное, он втайне надеялся, что родители запретят уходить, запрут его на чердаке и будут держать там, как маленького ребёнка, всегда.

– Я тут потихоньку навёл справки, чтобы понять, не слыхал ли кто, что третий ребёнок может жить нормальной жизнью. В нашей округе это невозможно. И насколько я понимаю, другого шанса у него не будет.

Люк повернулся к матери, ему тяжело было смотреть на отца и слышать от него такие слова. Но смотреть на искажённое болью лицо матери оказалось ещё хуже.

– Ну, значит, выбора у нас нет, – пробормотала она.

Разговор этот состоялся два дня назад, и с тех пор она, сказавшись на работе больной, осталась дома, проводя с Люком каждое мгновение. Они играли в настольные игры и карты, и она часто заговаривала о прошлом:

«А помнишь…» или «А я помню…».

И вспоминала его детский лепет. Первые шаги. Восторг, когда он, двухлетний, впервые открыл для себя весной грязь. Как впервые сделал мотыгой на грядке прямой рядок. Как вырастил цукини длиной с руку. Как она рассказывала на ночь сказки и укладывала его спать, подоткнув одеяло.

Она словно наполняла его воспоминаниями про запас на то время, когда ему не с кем будет поговорить о своём детстве. Но слушать было нелегко. Он жалел, что нельзя просто передвигать фишки, играя в «Монополию», и притворяться, что время стоит на месте.

Вскоре наступило это утро. Отец Джен прикатил на своей дорогой машине и вышел поздороваться с родителями Люка.

– Мистер Гарнер, миссис Гарнер, благодарю вас за то, что сразу сообщили о мальчике. Насколько я знаю, Гранты сходят с ума от беспокойства.

Он повернулся к Люку.

– Молодой человек, вы поступили безответственно и опрометчиво. Хорошо ещё, что не забыли взять с собой удостоверение личности. Надеюсь, вы слышали, что демографический надзор сначала стреляет, а потом задаёт вопросы.

Похлопав Люка по спине, он незаметно опустил ему что-то в карман пиджака. Люк потрогал жёсткий край удостоверения. Его удостоверения личности.

– Нам уже начинать притворяться? – прошептала мать Люка с глазами, полными слёз.

Отец Джен строго покачал головой и погладил себя по груди, словно нащупывая что-то в потайном кармане.

– «Жучок», – проговорил он беззвучно, одними губами.

Родители Люка кивнули, чтобы показать, что поняли, и он прекратил «поиски» и достал какие-то официальные бумаги.

– Да вот же они. Твои проездные документы. Родители посылают тебя в школу Хендрикса для мальчиков. И если ты не возьмёшься за ум…

Отец Джен сурово и в то же время с искренним сочувствием посмотрел на него.

– Можно нам обнять его на прощание? – мать откашлялась. – За эти дни мы к нему привязались.

Отец Джен кивнул, родители сжали Люка в объятиях и отпустили.

– Веди себя хорошо, слышишь? – напутствовала его мать.

Люк понимал, что она пытается шутить, словно провожает чужого, сбежавшего от родителей сына. Но хоть убей, не смог ответить тем же, а только, усиленно моргая, кивнул.

А потом, спотыкаясь, пошёл к машине, пытаясь притвориться другим человеком, мальчиком по имени Ли.

Отец Джен обошёл машину и сел за руль. Потом завёл её и выехал.

– Тебе крупно повезло с таким высокооплачиваемым шофёром, – заметил он. – Если бы я не дружил с двоюродным братом твоего отца…

Интересно, был ли в его словах скрытый смысл или это говорилось ради «жучка»? С этим Люку, пожалуй, пока не разобраться.

Он оглянулся и смотрел на отчаянно машущих родных, пока те не скрылись из виду.

Вскоре машина объехала амбар, за которым начиналось поле. Люк никогда не видел ни поля, ни амбара с другой стороны, хотя всю жизнь провёл с ними рядом. Несмотря на подсознательный страх, сводивший живот, и уже щемящую тоску по семье, его охватило волнение. Кругом было столько нового. Надо рассказать Джен…

Джен… Горе, которого он все эти дни избегал, вновь затуманило его глаза.

– Джен, я это делаю и ради тебя тоже, – не слышно ни для отца Джен, ни для тех, кто подслушивал, прошептал он под шум мотора. – Однажды, когда мы, третьи дети, освободимся, я расскажу о тебе всем. Тебе поставят памятник и твоим именем назовут праздник…

Как бы то ни было, ему стало легче. Чуть-чуть.

Люк долго смотрел на родную ферму. За редкими деревьями ещё виднелась крыша дома Джен. А потом в мгновение ока знакомые места скрылись за горизонтом.

Ли Грант повернулся навстречу будущему.