Мама с трудом пробиралась распадком, по дну которого грохотала мелкая, но очень бурная речка. Оступись в такую речушку, мигом собьёт с ног, потащит вниз, ударяя о камни… и о том, что случится далее, можно не загадывать. Ничего не будет, кроме боли и смерти. Одно слово: горы. По утрам, когда солнце яростно обрушивается на скалы, округу сотрясает треск камнепадов. Слышно его за три дня пути, а кажется, что обломки валятся прямо на голову.

Горы — обиталище диких зверей. Маму они не то, чтобы не признают, но могут обходиться без неё. А мама не любит бывать в горах.

В болоте тоже радостине много. Жизнь здесь кипит не по-хорошему, так что это уже получается кипение не жизни, а смерти. Чуть не каждый день от болот доносится жалобный зов, который тут же сменяется хрустом пожираемой плоти. Куда спешить, кого спасать? Но если малыш зовёт, надо вставать и идти, даже если нет никакой надежды найти зовущего живым.

На этот раз кто-то звал маму с горного склона, где не так много шагов оставалось до ледника. Не самое лучшее место для рождения малыша. Но плач не смолкал, и мама шла.

Она успела вовремя, малыш ещё дышал. Сжавшись в комок он лежал между угловатых необкатанных камней. Такого чудика маме видеть не доводилось. Но сейчас это интересовало маму меньше всего. Малыш звал её, значит, ему нужно тепло и материнское молоко, а всё остальное неважно.

Две толстых складки кожи надёжно прикрывали грудь. Обычно мама сдвигала их, чтобы холод не мог ошпарить соски и заморозить малышка. А самой маме холод был не страшен: густая шерсть и подкожный жир надёжно берегли её. Мама раскрыла грудь, пробежала пальцами по соскам, выбирая, где больше молока. Когда-то выбирать не было нужды, молока была полно, но время никого не молодит. Когда-нибудь молока совсем не будет, а какая же мама без молока?

Теперь можно было спускаться в долину, никуда особо не торопясь. Дети, оставшиеся дома, достаточно большие, они прокормят и защитят себя сами, тем более, что не много найдётся охотников нападать на мамин дом, даже, когда хозяйки нет поблизости.

Ноги, изрезанные и избитые острыми камнями, болели, идти, даже вниз по склону, было тяжело, но главное она сделала: нашла малыша живым и теперь несла домой.

Странный оказался чудик, такого прежде не встречалось, но маме он уже нравился: нелепый, тощий, в чём душа держится. Ничего, откормится на мамином густом молоке. Надо будет проследить, чтобы другие дети малыша не обижали. Разумеется, никто из старших не захочет причинить чудику зла, но ведь они большие и могут нечаянно его придавить.

В груди у мамы сладко тянуло, чудик старался во всю, высасывая молоко. Какой замечательный чудик, интересно, кто из него вырастет?

Тропа шла через лес, заросший кустами жёлтой акации. Заросли ползучего можжевельника остались где-то выше. Затем тропа пошла через орешник. Подрост здесь был вытоптан, а земля усыпана ореховой скорлупой. Новый урожай только начинал наливаться на ветках, в лесу было тихо. Когда орех созреет, все лесные обитатели придут сюда отъедаться на богатом урожае. Мама тоже любила и умела брать орехи. Среди разгрызенной скорлупы попадалось довольно много целых скорлупок, но наклоняться за ними не имело смысла, нутро было изъедено червями, вместо ядра там оставалась одна труха. Пару раз встречались целые орехи, не замеченные и втоптанные в землю собирателями. Их мама обнаруживала по запаху, разгрызала и тоже съедала. Нет лучшей еды, чем ядро ореха, а мама устала за долгий поход и очень проголодалась.

И здесь же, в знакомых местах, куда по осени мама приходила лакомиться орехами, она наткнулась на стаю диких зверей. Обычно дикие мясоеды не собираются летом в стаи, и, тем более не пытаются нападать на общую маму, но сейчас жалобный крик чудика был слышен за два дня пути, и мясоеды ринулись на добычу, сбиваясь в стаю и не думая, что мяса в новорожденном чудике на один укус, да и то лишь тому, кто первым хапнет жертву.

Но сейчас вытянутые носы зверей учуяли запах молока и мягкого тёплого тела, которое так славно рвать зубами. А среди пяти хищников не оказалось ни одного, который когда-то ходил в воспитанниках у мамы и мог объяснить своим подельникам, что на маму нападать нельзя.

А мама, она, конечно, добрая и нежная, но когда на груди у неё малыш, удивительный чудик, которого встречные хотят скушать, мама начинает драться и дерётся очень больно.

Мама вскинула руки. Это не было угрозой, просто пальчики у неё тонкие и ловкие, какими удобно ласкать детей, чистить их, выбирать из шёрстки паразитов. А биться насмерть такими ручками нельзя. Для сражения существуют локти и шпоры на ногах. Когда мама поднимает руки к небу, локтевые бивни выдвигаются навстречу опасности и готовы бить.

Хищник, самый большой и лохматый, и потому много о себе мнящий, прыгнул, собираясь вцепиться в горло, но получил встречный удар локтевыми бивнями, которые пронзили его насквозь. На этом битву можно было бы и закончить, но мама не могла так просто успокоиться. Она сбросила с локтевых бивней труп вожака и прыгнула на второго хищника. Его постигла та же судьба. Прыгая, мама отбрасывала ноги назад, словно лошадь вздумавшая лягаться. Если бы кто из хищников кинулся сзади, он непременно напоролся бы на острую шпору. Предосторожность оказалась излишней, трое уцелевших хищников бежали. Вряд ли кто из них решится впредь нападать на маму, особенно, когда она несёт домой нового малыша.

А чудик даже не проснулся. После долгих испытаний он оказался дома, у материнской груди. Места спокойнее быть не может. А что мама в это время сражается, не так и важно.

Дом у мамы был обустроен в самом удобном месте. На берегу довольно большого озера была вырыта не нора, а маленькая пещерка. Некоторые малыши боятся нор, их туда силком не затащишь, под землёй они быстро зачахнут и жить не будут. Зато в пещерку зимой забиваются все и, сбившись в кучу, согревают друг друга, а сама мама лежит у входа, не пуская внутрь хищников и сберегая тепло.

Мама не было дома почти двое суток, и её появление радостный переполох. Те малыши, что ещё не вполне бросили титьку, кинулись к маме и высосали её досуха. Сама мама тем временем вылизывала и разглядывала найденного чудика. Прелесть был, а не чудик! Передник и задние лапки разные, словно ручки и ножки. Пальчики… ну, какие пальчики у младенца?.. Культяпки и только. Даже не разобрать, есть ли когти или нет. Ротик большой, у всех, кто сосёт титьку, большой, хорошо разинутый рот. И пузико, налитое молоком. До чего же приятно кормить таких сосунков!

Вскоре чудик был вылизан, от него стало пахнуть мамой, и остальные воспитанники приняли его за своего.

Через месяц чудик уже вовсю бегал по берегу, когда на четвереньках, а когда и на двух ногах, что у большинства воспитанников не получалось, нырял в озеро за ракушками и с хрустом разгрызал их. В бору он лопал грибы, безошибочно отличая съедобные от тех, что лучше обходить стороной. Но все эти лакомства забывались, когда появлялась возможность припасть к маминой груди и насосаться молока.

А молока с каждой неделей становилось всё меньше. Нижние соски высохли и уже не привлекали малышню. Всё чаще случалось так, что дети пихались, стараясь отнять друг у друга те сиськи, что помолочней.

Год катился к закату. Всё реже издалека можно было слышать плач малыша, зовущего маму. Каждый раз, услышав зов, мама отправлялась искать младенца, хотя и знала, что из осенничков очень немногие доживут до весны. Но пока в груди есть хоть немного молока, надо кормить.

Подросшее население маминого жилища уменьшалось. Трое остромордых хищников сбились в стайку и убежали, услышав далёкий вой своих собратьев. От зимней стаи пощады никому не будет, но эта стая на мамин дом не нападёт никогда. Сама мама тоже не задумывалась над сложностью жизни: она спокойно убивала взрослых хищников, когда те становились на её пути, и выкармливала их детёнышей. Детям надо молоко, взрослым — мясо, в этом вся разница. Стадо топунков явилось на водопой, и вместе с ними убрёл глупый телок, на которого было не напастись молока, хотя он давно мог обойтись одной травой.

Всё это было просто и естественно, дети выросли и должны уходить во взрослую жизнь.

Но не все воспитанники, даже потерявшие интерес к маминой титьке, торопились уйти в самостоятельную жизнь. Пушистый Полосатик, прекрасно кормившийся в озере, усеявший берег сколками ракушек и панцирями раков, оставался жить в семье и, что есть сил, старался превратить пещерку в глубокую нору, где кроме него почти никто и жить не мог. Мама терпеливо заваливала вырытые Пушистиком отнорки, а тот вновь и вновь выкапывал их.

Чудик тоже не одобрял работы Полосатика, но возне его не мешал, стараясь играть с новенькими воспитанниками.

Выпал снег, и поначалу сразу растаял, но это было предупреждение, что осени конец. Малыши, кто остался в семье, уже не возились на берегу, а сидели в пещере, прижавшись друг к дружке, а снаружи появлялись только чтобы пощипать пожухшей травы или извлечь со дна покуда не замёрзшей болотины спящую лягушку.

В тот день мама ушла не на зов умирающего малыша, а просто за едой. Самой тоже есть надо, а пищи встречалось всё меньше. На этот раз мама вышла на луг, где до самых больших снегов цвёл красный клевер. Цветочки клевера вкусны, но ещё лучше его корневища. Земля ещё не успела промёрзнуть и легко поддавалась локтевым бивням. На лугу то и дело встречались копанки, но и для мамы оставалось довольно вкусного коренья.

Мама наелась сама и набрала охапку корешков для тех детей, которые могут есть такое. Хорошо, когда у тебя не лапы, а руки, где кроме локтевых бивней есть ловкие пальцы.

Когда мама вышла к дому, то от неожиданности разроняла всю ношу. Впрочем, ни один корешок не пропал, малыши, кто умеет кушать клевер, мигом расхватали упавшее и дружно захрустели корешками.

А удивляться маме было с чего. Пока она отсутствовала произошли события, прежде невозможные. Полосатик отправился кормиться на озеро, вытаскивать из ила вкусных лягушек, устроившихся там на зимовку. Чудик, не любивший холодной воды, пошёл в лес. Там с умерших берёз и ольшин свисали купы подмёрзших вешенок, а в сосняке, свободном от снега, местами рдела наполовину осыпавшаяся брусника.

Мама безошибочно определяла, что старшие сыты, и грудь им не давала, сохраняя крохи молока для самых маленьких.

Полосатик навытаскивал из грязи сонных лягушек, наелся и, даже не почистившись, пошёл в дом, в тёплый, нагретый малышами угол. Растолкал мокрыми боками недовольно пискнувшую мелюзгу и улёгся на тёплом. К этому времени домой вернулся Чудик, набивший утробу подмороженными вешенками и рядовками. Он не сразу понял, что здесь происходит, чем недовольна малышня, а когда разобрался, действовал скоро и решительно. Полосатик был крупней и, наверное, сильнее, кроме того, по природе он был хищником, хотя до сих пор использовал зубы только против лягушек и раков. Прежде ему не приходилось драться, и, увидав разъярённого Чудика, он попросту испугался.

Чудику пугаться было нечего, и он вышвырнул старшего товарища из тёплой пещеры. Распределил мёрзнувших малышей по местам, а сам улёгся при входе, чтобы никто посторонний в убежище острый нос не просунул.

Отдохнув на мамином месте и слегка успокоившись, Чудик решил глянуть, что поделывает изгнанный Полосатик. Мама никогда никого не выгоняла, выросшие дети уходили сами. А Чудик распорядился самовольно, чего тоже прежде не бывало.

Далеко Полосатик не ушёл. Выбрал место на холме рядом с озером и, понимая, что в прежнее убежища ему ход закрыт, принялся рыть собственную нору, в чём ему никто не мешал. За этим занятием его и застал вышедший на поиски Чудик. Изгнанник ажно подпрыгнул от испуга. Он не пытался защищаться, полагая, что выгнан навсегда и отовсюду. Из круглых блестящих глаз катились слёзы.

Чудик подошёл ближе, взглянул на работу бывшего товарища. Накопано было немного, хотя земля не успела промёрзнуть и легко поддавалась усилиям землекопа.

Полосатик попятился. Он даже пытался зарычать, но лишь всхрюкнул, а слёзы и сопливый нос явно показывали, что он боится быть изгнанным и отсюда.

Чудику стало жалко товарища, хотя, конечно, и речи не могло идти о том, чтобы вернуть его домой.

Пропажу двух старших воспитанников мама обнаружила сразу. У входа в логово отчётливо пахло большой дракой, песок был взрыт, на нём отпечатались следы старших детишек. Малые воспитанники постоянно возились друг с дружкой, но серьёзных драк не случалось никогда, а тут едва не до крови дошло. Разроняв принесённые коренья, мама поспешила по следам. Идти пришлось недалеко, мама нашла драчунов на склоне соседнего холма. Никакой драки между ними уже не было, а сплошное умиление. Сдавшийся Полосатик лежал пузом вверх в позе подчинения, а Чудик вычёсывал дураку не просохшую после купания шерсть. Мама стояла и медленно соображала, что происходит. Целый год она не могла понять, в кого же вырастет Чудик, а теперь картина раскрылась перед ней разом, чётко, словно всегда была открыта.

Чудик это новая, молодая мама, пришедшая на смену постаревшей.

Взявшись за руки, старая и новая мамы отправились домой. Полосатик остался рыть нору. Он был прощён и обласкан, но вход в прежнее логово был для него закрыт навсегда. Это понимали все трое.

Зима выдалась суровой, но обошлась семье не слишком тяжело. Почти все малыши дожили до свежей травы и вкусных головастиков. Грудь у мамы налилась молоком, и даже у Чудиньки набухло что-то напоминающее сиськи. Теперь уже все признавали в ней маму.

Худой и облезший выбрался из своей норы перезимовавший Полосатик. Он быстро отъелся на майских жуках, стал важным и самостоятельным, хотя связи с прежней семьёй не потерял, любил, чтобы кто-нибудь их мам поперебирал ему шёрстку. Но в логово заходить не пытался, понимал, что нельзя.

Наконец издалека прилетел зов: плач младенца потерявшего родителей или брошенного родителями. Мало ли что может случиться в лесу, горах или на болоте с новорожденными существами. Может быть, малыша и вовсе никто не рожал, а он зародился сам по себе. Но как бы то ни было, без мамы малыш быть не может, и он плачет, так что зов его порой слышен за три дня пути. Не все его могут разобрать, но мама слышит всегда.

Мама привычно поднялась, вышла из логова. За детей она не беспокоилась, за зиму осенники стали большенькими. Да и никто из хищников не осмелится сунуться в мамин дом, тем более, что молодая мама присмотрит за детьми.

Поначалу дорога знакомая, многажды хоженая, но отчего-то плохо ложащаяся под ноги, словно мама вновь поднималась в гору, к самому леднику, где среди цветов эдельвейса отыскала замечательную чудиньку. Но там был крутой подъём, заваленный угловатыми камнями, а здесь хоженная-перехоженная тропинка. Всё, как прежде, только ноги уже не те.

Очень хотелось присесть и отдохнуть, но когда одинокий малыш зовёт маму, отдыхать некогда. На обратном пути, накормив и согрев найдёныша, можно будет присесть на пару минут и перевести дыхание. А сейчас надо торопиться.

Мама через силу ковыляла вперёд. И с удивлением обнаружила, что её догоняет чудинька. Теперь никто бы не ошибся, что видит юную будущую маму. Всё в ней было устремлено вперёд, где плакал, ожидающий детёныш. Юная мама не остановилась, успела лишь на ходу коснуться плеча мамы старой и побежала дальше.

Куда ж она? Ведь она ещё маленькая, ничего не умеет, не может…

Мама, старая мама, без сил опустилась на траву и заплакала, совсем как выгнанный Полосатик. А потом, отдышавшись, побрела к дому.

Молодая мама вернулась на следующий день. Она несла новорожденного малыша, который отчаянно теребил её грудь. Что он надеялся там найти? — разве что несколько капель молозива.

У самой мамы нижние пары грудей тоже были сухими, но верхние успели налиться на весенних кормах. Найдёныш перекочевал к маме и жадно зачмокал. Замечательный был малыш, мохнатенький, большелапый. Он был ещё слеп, и невозможно предугадать, что вырастет из этой крохи. Может быть, новый Полосатик. Хорошо бы это оказалась девочка. Тогда рядом с маминым логовом на холме появится настоящая нора с несколькими входами, где будет жить дружная семья полосатиков. Их детям окажется не нужна общая мама, ведь у них будет своя, полосатиковая. А в мамино логово они станут соваться в гости, чтобы поиграть с чужими детишками.

На остромордого хищника новый малыш не походил, этих мама узнавала с полувзгляда. А быть может, это и вовсе дремучее чудовище, какие порой встречаются в чаще. Победить такое невозможно, спасение от них только в бегстве. Зато детишки у страшных великанов слепые и беспомощные, такие, что их можно уложить на ладонь. Когда-то давно такой младенец попал в её семью и был выкормлен. Он убрёл в чащу как раз в ту пору, когда мама стала опасаться, что слишком большой воспитанник, не со зла, а нечаянно задавит кого-то из своих мелких братьев.

Что же, выкормили одно чащобное чудище, выкормим и второе. Вон он, как славно сосёт.

Постепенно жизнь наладилась по новому. Теперь, когда издалека доносился детский плач, на помощь спешила новая мама, грудь у которой налилась и была полна молока, а старая оставалась дома, следила за порядком, докармливала самых ненасытных, в общем, была на подхвате.

Дети росли, мама старела, лето клонилось к осени. Мама выводила подросших детишек в сосняк на чернику, которую любили все, даже те, кому предстояло стать мясоедами.

Дивное время — начало осени. Недаром его называют «мамино лето».

Настоящей осени в этом году не получилось. После недолгого маминого лета вместо затяжных дождей сразу пришли морозы, да ещё с ветром. Редкая позёмка зазмеилась в сосновом бору, и лишь трепетанье золотистых чешуек коры на сосновых стволах напоминало о солнечных днях.

Молоко у мамы пропало разом, как не было. Единственной кормилицей оставалась мама молоденькая. Она ходила на луг копать корни клевера, пробив оформившимися локтевыми бивнями тонкий ледок на бывшей шевелюге, доставала из ила спящих лягушек, ломала в ольшанике гроздья замёрзших вешенок. И, конечно, кормила молоком всех, кого могла.

А старая мама лежала в логове у самой стенки, и малыши, их которых ещё не погиб ни один, жались к ней, согреваясь маминым теплом.

Пока она была немножко нужна, но мама чувствовала, что с каждым днём ближе конец. Однажды утром она просто не проснётся, а дети не должны знать, что мамы тоже умирают. Невозможно представить, как молодая мама, которая навсегда останется в памяти Чудиком, будет выволакивать её мёртвое тело из логова и… бросать на пожрание трупоедам? Нет, Чудиньку надо избавить от такой обязанности. Просто, пока ноги ещё слушаются, пришла пора уходить.

Мама поднялась, устроила детишек поудобнее, чтобы они согревались не маминым теплом, а друг дружкой, и вышла под хмурое небо.

Снега намело ещё немного, но идти было трудно, словно под ноги ложились вьюжные намёты выше колена. Это не снег плохой, это ноги плохие. Но надо двигаться, она ушла ещё очень недалеко.

В неведомой дали воют остромордые. Когда-то она разогнала пятёрку зверей ударами локтей, а сейчас её могут взять без боя.

Мама никогда не удивлялась, как получается, что она выкармливает те существа, которые потом становятся её врагами. Но они станут врагами потом, да и необязательно, а поначалу это беспомощные малыши, ими нужны ласка и молоко. Но вот дети выросли и преспокойно съедят маму, даже если в стае найдутся её бывшие воспитанники. Последний раз она накормит своих детей.

Мама без сил опустилась на снег. Стоит ли идти дальше? Всё равно к весне от неё ничего не останется.

Зимой темнеет рано, но покуда сумерки только начали сгущаться, и в густой полутьме блеснули два красных огня. Если это глаза, то какой же величины должен быть их владелец?

Тень качнулась навстречу маме, и в полумраке обозначилась туша огромного чудовища, обитателя чащи, встреча с которым — верная смерть. Только стремительное бегство может спасти несчастного. А куда бежать маме, упавшей без сил?

Зверь приблизился вплотную, но страшные зубы не коснулись мамы, морда ткнулась, словно ища высохшие сосцы, горловое рычание, ничуть не напоминало жалобный мявк сосунка, но мама узнала его. Да и как не узнать того, кого выкормила, вырастила и пустила в жизнь.

Чудовище, захлёбываясь хриплой нежностью, вылизывало маму, а она немеющими пальцами гладила жёсткие волосья на огромной башке.

— Ну, что ты, малыш? Всё в порядке. Не бойся, ведь я с тобой.