***

Вокруг не было ничего. Тим барахтался в пустом чёрном пространстве, крепко держась за края сундука — единственного в этом мире осязаемого предмета. Казалось, разожмёшь на миг пальцы, выпустишь из рук опору — и понесёшься безвольно в бескрайней невесомости, отчаянно хватаясь за воздух…

Воздух. Здесь он был затхлый, мёртвый, и изменить это в очередной раз не получалось. Поняв, что сил совсем не осталось, Тим подтянулся, откинул легчайшую крышку и нырнул в сундук. А в следующее мгновение вынырнул в своей комнате и грохнулся на пол.

Яркий утренний свет резанул по глазам, заставил зажмуриться. Звон листвы за окном показался оглушительным. Тим лежал, жадно дыша. Пахло пылью и тёплой древесиной. В голове крутились привычные мысли о том, как же хорошо жить в мире, уже созданном кем-то до тебя. И как трудно, оказывается, творить самому…

Половицы в коридоре вдруг тонко зазвякали под торопливыми шагами мамы. Она всегда и всюду бегала или быстро ходила — лёгкая, изящная и звонкоголосая, способная радоваться даже уборке.

Тим нехотя разлепил веки. В солнечных лучах над ним лениво кружили пылинки; на бревенчатом потолке дрожали радужные блики. С кряхтением Тим поднялся, поправил рубаху, штаны и взмокшие волосы и с самым расслабленным видом облокотился о сундук.

Шаги, как и стоило ожидать, смолкли прямо за порогом. Рассыпался тихий звон — это мама постучала.

— Заходи! — отозвался Тим.

Дверь открылась, визгливо звякнув. Мама в мешковатом рабочем платье и выцветшем переднике проворно шагнула в комнату. Перехватила поудобнее таз, полный грязного белья, и воскликнула с шутливым недовольством:

— Тимка, твоя дверь звенит звонче всего древесного! Всё обещаешь, что исправишь это, а сам… — Она осеклась, а затем продолжила тихо и серьёзно: — Как дела с творением мира? Ты ведь нырял сейчас, да?

— Ага. Ну, небольшие успехи есть!

Тим хотел произнести это весело, чтобы не огорчать маму, но ясно услышал в своём голосе истерические нотки. Потупившись, провёл пальцем по краешку сундука и поёжился. Совсем недавно он судорожно цеплялся за этот самый край, а вокруг клубилась Тьма. Лишённая всякой жизни, она, однако, была живой и враждебной.

— Понятно, опять ничего не создал, — вздохнула мама. Опустила ношу на пол и решительно махнула светло-рыжими волосами. Будто попыталась отогнать печальные мысли. — Так, сейчас тебе надо передохнуть! Вот в тазу занавески. Сбегай к ручью, выстирай.

— Хороший отдых, — протянул Тим.

— Руки работают — голова отдыхает! — провозгласила мама. — Это лучше, чем валяться на полу и размышлять, какой же ты несчастный. Давай-давай.

***

Тим с деревянным тазом спустился по ступеням крыльца. Самую нижнюю перепрыгнул, ведь она всегда пронзительно звенела, стоило коснуться её хотя бы пальцем ноги. Солнечные лучи уже не резали глаза; от звучащего вокруг многоголосого звона больше не хотелось кривиться и затыкать уши. Словом, Тим вновь ощущал себя полноценным древеснозвоновцем.

По тропе меж басовито звенящих сосен Тим добрался до ручья. Тот широкой извилистой лентой струился сквозь обласканную солнцем долину. Вдоль берега тянулись раскидистые кустарники, переливчато звякая на тёплом ветру. Тим поставил таз под сенью листвы, умылся и хлебнул из сложенных ковшиком ладоней. А затем принялся полоскать в быстром холодном потоке кухонную занавеску. Руки работали, но и голова ничуть не отдыхала от мыслей.

Если оглянуться, то за кустарниками и деревьями, за листьями и иголками, за ветвями и стволами в танцующих пятнах света можно увидеть дом, сложенный из широких гладко струганных брёвен. Есть в нём комната с самой звонкой в мире дверью. Там стоит большой деревянный сундук с прозрачным камнем, врезанным в крышку. С виду он кажется чем-то обыденным, как стул или койка. Но только кажется.

Этот сундук мама с отцом подарили Тиму почти месяц назад, на пятнадцатилетие. Тщательно отполированный, снабжённый блестящими застёжками из Серых Ветров, любовно украшенный вязью затейливых узоров. На крышке узоры сходились в причудливый хоровод и окружали гладкий бесцветный камень. Такой камешек появляется у каждого при рождении — возникает из ниоткуда таинственным посланцем высших сил, их благословением на творчество. Те же неведомые божества в начале времён утвердили законы вселенной. Один из них заключается в том, чтобы всякий человек, достигший пятнадцати лет, создавал себе мир и переселялся в него, покидая родительский. Потому-то, когда ребёнок вырастает, ему вручают ларец с прикреплённым небесным камнем, который наделяет подарок необыкновенными свойствами.

Сундук родители делали втайне от сына. Тим и представить боялся, сколько времени и сил они вложили во все эти тончайшие завитушки-узорчики. Наружность подарка казалась в сотню раз привлекательнее его содержимого — бескрайней безвоздушной Тьмы. Тьма эта была будто бревном, из которого Тиму предстояло выстругать собственный мир. Первое время Тим нырял в темноту с воодушевлением, но вскоре понял: у него не получается творить. Будто мешает что-то. Или кто-то…

Вспомнив о черноте из сундука, Тим поморщился. А может, сморщился он оттого, что кусты за спиной зазвякали вдруг отрывисто и невыносимо высоко. Такой звук они издавали, когда кто-нибудь раздвигал ветки, желая пройти к ручью.

Ступая тяжело и неторопливо, на берег вышел отец.

— Я окна мыть собираюсь, — сообщил он чуть скрипучим низким голосом. Наклонился, чтобы зачерпнуть ведром воду.

— Мама одобрит, — откликнулся Тим.

Помедлив, отец оставил наполненное ведро под кустом и сел на корточки рядом с сыном.

— Так ты, Тима, всё ещё не сотворил даже воздух?

Тим отвлёкся от стирки и взглянул на отца. Здоровенный и невозмутимый, похожий на толстый дуб позади дома: как тот даже в бурю звякает тихонько и сдержанно, так и папа сохраняет внешнее спокойствие во время трудностей.

— Па, я же вам с мамой много раз рассказывал. — Тим старательно выжал занавеску. — Сотворил я воздух. Годится он только для того, чтобы задыхаться, но это уже другой вопрос.

Отец покачал головой. Лучи, пробираясь сквозь листву, золотили курчавые тёмные волосы, едва заметно тронутые сединой. Тим продолжал стирать и думать.

Он прекрасно понимал, отчего родители заводят разговор о его творчестве так болезненно часто, иногда даже забывая про свои дела. Тим понимал их тревожное недоумение, потому что знал, что, когда маме было пятнадцать, она создала Звенящие Брызги за десять дней. Всегда, стоило ей упомянуть об этом, как Тиму сразу представлялась тоненькая девушка Рада, со счастливым смехом творящая мир, полный шумных прозрачных ручьёв. А отец трудился над Большими Деревьями две недели. Тим глядел на него и видел рослого парня по имени Эд, который, сосредоточенно сдвинув кустистые брови, подолгу оттачивает каждый листочек своей лесной обители. Когда же Эд и Рада поженились, то соединили два мира в Древесные Звоны за несколько часов. Да и все родственники древеснозвоновцев творили довольно быстро. Мама с папой совсем не ожидали, что у сына возникнут проблемы с творчеством. И главное, не могли выяснить причину этого недоразумения.

— Понимаешь, — вновь заговорил отец. Стало ясно, что всё это время он тщательно продумывал речь. — Воздух — это ведь первая ступень творения мира. Самая простая и естественная. Ты просто ныряешь в сундук и представляешь, что тебе есть, чем дышать. И вот в темноте появляется свежий ветерок. Дальше будет сложнее. Чтобы создать небо и землю, пригодные для жизни, потребуется изучить их строение, состав и вообще всё, что только может происходить в природе. На этой ступени творец обращается к сведениям, которые заложены в его голову от рождения и прячутся там до поры. Принято считать, что много лет назад высшие силы сотворили самый первый мир и людей в нём, каждый потомок которых рождается со знанием того, как был устроен первозданный мир, а также как жили и чего достигли наши предки. Но мы, простые смертные, намного слабее высших, и чтобы воплощать в своих мирах законы, придуманные ими, нам приходится прилагать немало сил. Ещё и Тьма нарочно мешает… А самое трудное ждёт на последней ступени творения, когда нужно пустить в ход воображение и добавить в свой мир то, чего не было в замысле богов. Посмотри на наши деревья и на ручей, чтобы понять, о чём я говорю.

Тим понимал и это. Он никогда не бывал за пределами Древесных Звонов, но ему было точно известно: деревья на самом деле не должны звенеть. Они издают другие звуки: скрипят, качаясь на ветру, и шелестят листвой, а опавшие листья шуршат под ногами. Что же до ручья… Не может вода в нём всегда оставаться такой чистой и пригодной для питья. Неправильно и то, что грязь так легко и бесследно отстирывается, стоит лишь опустить полотно в холодный поток и слегка прополоскать. Тимовские глаза не видели засоренных ручьёв, уши не слышали скрип деревьев и лиственный шорох, но знания обо всём этом действительно хранились в его голове и всплывали, когда нужно. И дело здесь было не в поучительных беседах с родителями, особенно участившихся в последний месяц, а в том, что Тим — потомок первых людей.

— Итак, чтобы быть творцом в полной мере, человек добавляет в свой мир что-то, придуманное им самим. Чистейшие ручьи, звенящие деревья… Или вот комочки света, с помощью которых можно отправлять послания сквозь вселенную.

Отец со звоном отодвинул ветви и теперь прищурившись глядел в небо. Тим поспешно выжал и метнул в таз последнюю выстиранную занавеску, а затем тоже запрокинул голову. С высоты прямо к ним спускался сияющий золотистый шарик. Казалось, от солнца откололся крохотный кусочек и плавно летел вниз, будто не замечая сильных порывов ветра.

— Весточка от солнечноснеговцев! — выпалил Тим и без опаски подставил мокрые ладони. Вода не могла затушить этот чуть тёплый огонёк.

Солнечные Снега… От одного названия, а уж тем более от увиденного послания, в памяти ожили и красочно, полнозвучно понеслись воспоминания двухлетней давности.

Вот Тим спускается по крыльцу. Торопливо, не обувшись даже. Нижняя ступенька разражается пронзительным звоном, какой-то острый камешек больно врезается в голую ступню, но Тим не обращает на всё это никакого внимания. Ведь напротив дома, там, где обрывается сосновая тропка и начинается открытая долина, приземлилась колесница: сверкающая так, будто вылита из солнечного света, запряжённая двумя громадными белоснежными орлами. Этих птиц Тим видит далеко не впервые, но всё же замирает с разинутым ртом, уставившись на них снизу вверх. Орлы приоткрывают мощные загнутые клювы, глаза мерцают ледяной синевой, ветер ерошит перья…

— Тимка, ты наших проводников будто бы ждал больше, чем нас, — слышится негромкий голос Вита, двоюродного брата.

Тим с трудом отрывает взор от птиц и щурится в сторону колесницы. На ней прилетела мамина сестра с мужем и двумя детьми — жители Солнечных Снегов, гости редкие и единственные.

— Поглазеть на орлов здорово, — произносит Тим, — но встреча с роднёй всё-таки радует больше!

Первым на древеснозвоновскую траву выбирается Вит. Тим обнимает брата, обхватив поперёк длинного тощего туловища. Виту четырнадцать. За тот год, что они не виделись, брат явно стал ещё выше и тоньше. Одежда его сияет едва ли тусклее колесницы, но на ощупь она шероховатая и грубая — вовсе не из солнечных лучей соткана.

— Тимка, пусти, задушишь! — Вит расслабленно смеётся.

Тем временем летучую повозку покидает тётин муж, дядя Ян, румяный и коренастый. Поправляет густые чёрные усы и легко подхватывает дочку. Среди четверых солнечноснеговцев рыженькая Сона больше всех похожа на солнце, ласковое, заразительно хихикающее солнышко, которое в свои одиннадцать лет не умеет говорить и не слишком понимает окружающих.

Последней, опираясь о руку мужа, с колесницы сходит тётя Асмань. Движения её плавны и величественны. Огненные кудри, что струятся почти до пояса, и длинное платье придают женщине сходство с изящной ивой, растущей в лесу у пруда — именно такое сравнение приходит в голову Тиму.

— Рада, Эд, Тим! Здравствуйте, мои хорошие!

Голос у тёти чистый и певучий, подобный звону всё той же ивы. Асмань принимается обнимать Тима и его подоспевших родителей. Вит расчёсывает пышные волосы Соны, а дядя Ян выгружает из колесницы дары для древеснозвоновцев. Два белых орла, освобождённые от упряжки, отходят подальше и взмывают в небо, шумно хлопая огромными крыльями. Когда гости решат покинуть Древесные Звоны, дядя свистнет — и птицы, проводники между мирами, быстро вернутся, услышав хозяйский зов из далёкой дали.

Также вспоминаются посиделки в беседке, увитой плющом. За плетёными стульями для гостей Тиму пришлось сбегать в кладовую, где пахнет пылью и какой-то стариной. Семеро человек за столиком слегка теснятся. Но это многолетний обычай: распивать здесь пахучий янтарный чай, заваренный из местных и солнечноснеговских трав, хрустеть питательными древеснозвоновскими орешками и жевать сочные сияющие плоды светоцвета, который принесли родственники. Попутно течёт разговор о разных мирах.

Тим надеется однажды побывать в Солнечных Снегах. По словам родни, там с неба вместо дождя проливается свет, орошающий почву. Золотятся поля, окружённые кольцом вечно заснеженных гор. А в горах обитают великанские белые орлы. В том мире никогда не наступает ночь, ведь стоит негреющему бледно-золотому солнцу уйти из виду, как восходит другое, пылающе-красное…

Тим глотает дольку светоцвета, запивает горьковатым чаем и слушает дядин рассказ об умных орлах, помогающих вспахивать поля в долине. В мыслях невольно возникают здешние птицы.

В Древесных Звонах, помимо прочего, водятся дрозды. Красноклювые, с чёрным оперением и жёлтыми ободками вокруг глаз. Дрозды клюют виноград. Нет, конечно, Тим знает, что пернатые также поедают садовых вредителей вроде гусениц, червяков и разных букашек, но это не так бросается в глаза. А вот когда в винограднике начинают зреть плоды и дрозды слетаются туда со всего мира — здесь уж трудно не заметить. Кстати, родственники почти всегда прилетают в это же время.

Отодвинув опустевшую тарелку и кружку с чайным осадком на дне, Тим заговорщически подмигивает Виту:

— Пойдём?

Вит не отвечает. Он заворожённо слушает взрослых, добравшихся до обсуждения Крылатых Волн. Любят они поболтать про этот мир, созданный тимовским дедом по имени Дан, которого все ласково называют дедушкой. К примеру, в каждую встречу непременно вспоминают, как однажды в дедовском доме на вершине скалы гостили юная Рада и Асмань, совсем недавно сотворившая Златые Рассветы. И вдруг возле дома приземлился чернявый красавец Ян на белоснежном орле — творец Снежных Крыльев, странствующий по вселенной в поисках спутницы жизни. А через год на крылатоволновском море отдыхали молодые супруги-солнечноснеговцы и Рада, только-только завершившая работу над Звенящими Брызгами. Нежданно на их глазах из расщелины в скале выросла сосна. Ну, если точнее, оттуда высунулась растрёпанная верхушка сосны, с которой на обогретые солнцем камни осторожно ступил рослый юноша с кустистыми бровями и курчавыми волосами. Эд искал в чужих мирах ту, с чьим миром сможет навсегда соединить Большие Деревья. И он нашёл её там, в Крылатых Волнах — взбалмошную, непоседливую и шумливую рыженькую девчонку. Рада начала знакомство с того, что смущённо покраснела, а затем обрызгала Эда водой, поймав пролетавшую мимо волну, и звонко выкрикнула: «Ты чего, тоже невесту себе ищешь? Ну извини, я жду жениха на белом орле, как у сестрицы!»

— Ви-ит, — шепчет Тим, — мы это уже сто раз слышали. Идём лучше виноград от дроздов спасать.

— Ладно, пошли, — сдаётся Вит. Глядит на Сону, сидящую между ним и тётей Асманью. Девочка потряхивает рукой и улыбается, но улыбка эта вряд ли вызвана забавностями из рассказа тимовского папы. Вит заметно мрачнеет и, вставая из-за стола, произносит с какой-то страдальческой ласковостью: — Веди себя хорошо, солнце. А может, пойдёшь с нами в виноградник?

— Вит, перестань. — Теперь мрачнеет тётя Асмань.

Дядя Ян умолкает на полусмешке, отец Тима — на полуслове. Мама тревожно замирает. С её лица ещё не сошёл румянец, который возник, стоило Эду вспомнить их первую встречу, но теперь ей не до этого: обстановка начинает накаляться.

— Вот она возьмёт и в лес убежит из виноградника, и что мы будем делать? — продолжает Асмань, раздражённо смахивая с покрасневшего лба рыжую прядь. Напряжённый голос теряет всякую певучесть. — Ты хоть при людях не заводи своё нытьё, я тебя сколько просила… Пусть сидит здесь со мной рядом.

— Ой, ладно, ладно. — Вит морщится и передёргивает узкими плечами. — Слова нельзя сказать… Идём, Тим.

Тим выпрыгивает из беседки. Его радует, что солнечноснеговские семейные разборки на сей раз не успели как следует разгореться.

И вот он, виноградник. Стебли вьются по столбикам крепкой деревянной опоры, а на козырьке её образуют звенящий зелёный потолок. Среди крупных листьев всюду виднеются желтоватые гроздья.

— Хочешь недозрелый виноград? — Тим срывает с кисточки, поклёванной дроздами, пару уцелевших ягод.

— Благодарю, нет. Я же не дрозд, — сообщает Вит. Он раскрывает мешок, внутри которого — множество мелких сетчатых мешочков и тонкие потрёпанные верёвочки. Слабые лучи утреннего солнца играют на непокрытой голове брата, и коротко стриженные тёмные волосы отливают рыжиной.

Тим усмехается, закидывая в рот ягодки, кисловатые и чуть травянистые на вкус. Выплёвывает скользкие косточки.

— Как знаешь. А я, получается… Дрозд! Эй! А ну пшёл, тьфу, плетел отсюда!

Чёрная птаха с красным клювом, что сидит, ухватившись лапками за тонкую ветвь, глядит на вопящего Тима словно с осуждением. Затем легко отталкивается и улетает. Ветка качается, звенит.

— Почему-то яблоки, груши и орешки наших дроздов куда меньше привлекают, — бормочет Тим, жуя. — Всё думаю: отчего родители не создали птиц, которые бы не покушались на людскую еду?.. Так, ладно. Я подвязываю нижние гроздья, а ты — вон те, под самым козырьком. Вдвоём с перерывами управимся до сумерек, как всегда. Если где-то какую гроздь не заметим — пусть клюют, так уж и быть.

— Если бы Сона могла нам помогать, мы бы справились ещё быстрее, — вздыхает Вит. Длинные пальцы торопливо, но тщательно заворачивают ягодные кисти в мешочки, не оставляя снаружи ни одной виноградинки, затем затягивают несильные узелки.

Тим тоже принимается за дело. Поглядывая на брата, древеснозвоновец размышляет: а стал бы он сам с такой отдачей задаром трудиться в чужом мире, пряча от вредителей плоды, которые и есть-то не будет? Нет, не стал. Он не умеет работать так, как Вит: погружаясь в труд с головой, словно ныряя глубоко в озеро, будто пытаясь отвлечься, убежать от чего-то.

— Знаешь, мне нравится посещать иные миры, — вдруг произносит Вит, легко дотягиваясь до небольшой грозди в вышине. Бережно помещает её в мешочек и продолжает: — Мы ведь с родителями и Соной проводим в странствиях много времени. Иногда просто в гости летаем, но чаще перевозим из одного мира в другой какие-нибудь изделия. Я бывал в Серых Ветрах, где создаётся стекло и металлические предметы; в Бегущих Камнях, где ничего нет, кроме этих самых камней и их творца. А ещё в Крылатых Волнах… — На лице его ненадолго появляется радостно-умиротворённое выражение. — Странствую и думаю, что скоро мне стукнет пятнадцать, и я сам стану творцом. Это та-а-акие возможности! Дух захватывает. Но потом я смотрю на Сону. Моя сестрёнка никогда не создаст мир, понимаешь? Будет достижением, если она научится сама причёсываться и без маминой помощи справлять нужду. Папа твердит, что однажды мы добьёмся больших улучшений в её развитии, но… Я сомневаюсь в этом.

На ветку прямо перед Витом по-хозяйски усаживается крупный дрозд. Тим подходит и молча машет на птицу рукой, поскольку брат, кажется, её даже не замечает. То, от чего пытался сбежать солнечноснеговец, всё-таки его догнало и навалилось всей тяжестью.

— И вот что ещё, — Вит, встрепенувшись, недоумённым взглядом провожает улетающего дрозда. — Сона будто с рождения живёт в собственном мире. И где бы нам отыскать такого проводника, который поможет добраться до этого мирка и вытащить её оттуда, чтобы она стала обычной, нормальной девочкой…

Солнце начинает припекать. Тим оценивает проделанную работу. Мешочков навешано достаточно, и если обойти весь виноградник, бегло зыркая по сторонам, то не заметишь почти нигде неприкрытые ягодные гроздья. Значит, можно заслуженно отдохнуть…

— Пойдём домой. — Отцовский скрипучий голос вернул Тима в настоящее время, на берег ручья. — Как ты помнишь, прослушать послание мы сможем, только когда соберёмся всей семьёй.

Тим подхватил таз с выстиранными занавесками и кивнул отцу:

— Ага, пошли!

Вскоре они добрались до сосновой тропы. Отец с полным ведром. Тим с тазом и посланием — бережно сжатое в кулаке, оно тепло сияло сквозь пальцы.

— Интересно, что нам хотят сообщить солнечноснеговцы? Надеюсь, не то же самое, что в прошлый раз: «Извините, в этом году мы не прилетим»! — Тим взбежал по ступенькам крыльца, привычно перемахнув нижнюю. Оглянулся на отца, проговорил задумчиво: — Вот ты говоришь, что воздух — самая простая ступень творения мира. А вдруг для меня она, наоборот, сложнейшая? Можно мне перепрыгнуть её, вот как эту ступеньку, и попробовать вначале создать что-то другое?

Отец, глядящий под ноги, молча мотнул головой.

— Нет, да? Ну ладно, буду и дальше над воздухом биться. Сотворю когда-нибудь. Наверное.

***

Искрящийся шарик несколько мгновений пролежал на столе недвижимо и безмолвно, а затем вздрогнул и заговорил голосом тёти Асмани.

— Здравствуйте, мои хорошие.

Тим напрягся. Слова приветствия Асмань всегда произносила тепло и ласково: услышишь их, и чувство такое, будто тебя согрело рассветными лучами. Сейчас этого не было. Речь её не журчала ивовым звоном, а звучала как-то слишком ровно и чуть отстранённо. Тим взглянул на родителей, сидящих напротив. Они, казалось, не заподозрили ничего необычного.

— Вы, конечно, ждёте от меня хороших вестей, — продолжал трепещущий огонёк. — Например, что мы с семьёй наконец собираемся прилететь к вам в гости. Но, извините, сейчас я не могу вас порадовать.

Всё-таки не обмануло Тима его нехорошее предчувствие. Впрочем, оно сроду не подводило.

— Это послание я отправляю нескольким мирам сразу. Оно для всех, кто был знаком с Даном, творцом Крылатых Волн.

Был. Тихо вскрикнула мама, сжал кулак отец.

— Я гостила у него вместе с Соной, когда… — Ровный голос дрогнул, шарик затих на мгновение, а затем тётя продолжила с каким-то бесцветным, неестественным спокойствием: — Дедушка Дан немного не дожил до восьмидесяти лет. Он был одарённым творцом и щедрым, гостеприимным человеком. Если вы слышите это послание, значит, приглашены посетить Крылатые Волны в последний раз. Нужно провести здесь поминки. Как можно скорее, пока мир ещё не исчез. Поэтому, если вы хотите прибыть сюда, то сегодня можете собираться и заканчивать свои мировые дела, а завтра отправляйтесь в путь. Всего доброго, мои хорошие, жду вас в Крылатых Волнах.

Тишину нарушил отец — не то кашлянул, не то всхлипнул.

— Асмань хорошо владеет собой, — особенно скрипуче проронил он. — Я бы не сумел так спокойно рассказывать…

Мама вскочила и опрометью выбежала из комнаты. Отец поднялся и тоже направился к двери. Половицы позвякивали, отзываясь на тяжёлые шаги.

— Па, — окликнул Тим, — вы с мамой отправитесь на поминки?

Отец остановился. Медленно повернулся к Тиму. По щекам, от уголков глаз до бороды, тянулись тонкие полоски слёз, подсвеченные солнцем. Тим не соврал бы, сказав, что увидел отца плачущим впервые в жизни.

— А ты, Тима, разве не хочешь с нами? — хрипловато вопросил папа.

— А? Но у меня ведь не получится выбраться из Древесных Звонов… Никогда не получалось!

— В этот раз получится. — Отец почему-то торопливо отвёл взгляд. — И это… Сундук с собой возьми. Странствия нередко вдохновляют на творчество… Извини, я сейчас вернусь и объясню всё по порядку.

Он вышел. Тим немного посидел в недоумении, а затем снова глянул на стол. Огонёк, присланный тётей Асманью из Крылатых Волн, стремительно угасал и растворялся. Наблюдая за этим, Тим понял, что ничего не чувствует. Раньше, слушая полные тихого восторга рассказы про деда и его мир, он не мог разделить этого восхищения. Теперь, когда все вокруг оплакивали кончину Дана, не ощущал никакой скорби. Тим ведь совсем не знал крылатоволновского творца.

Вот уже не осталось от послания никаких следов. Чистое, протёртое от пыли и крошек гладкое дерево столешницы…

Тим, погружённый в размышления, пожал плечами. Виноват ли он в том, что его родители больше пятнадцати лет не покидали Древесные Звоны и не виделись с дедом, а теперь и не увидятся никогда?

Виноват ли? Когда отец закончил творить Большие Деревья, то создал проводник — высоченную, толстенную сосну, по ветвям которой можно карабкаться прямо в иные миры. Потом Большие Деревья стали Древесными Звонами, и проводник чуть изменился: теперь это была сосна звенящая. Эд и Рада нередко выбирались за пределы своего мира, в том числе в любимые ими Крылатые Волны. Затем родился Тим. В пору его раннего детства о странствиях и речи не шло. Когда же мальчик подрос, выяснилось, что у него не получается взбираться по проводнику. По словам отца, ничего необычного в этом не было: во вселенной жило множество людей, которым не удавалось пользоваться проводниками. «Досадно, но что уж поделать? — говорила мама. — Чтобы тебе не было обидно, мы с папой тоже не будем странствовать по вселенной. А ты всё же тренируйся иногда: вдруг получится победить эту сосну?» Тим пытался отговорить родителей, убеждал их, что спокойно может оставаться в Древесных Звонах один, пока родители будут в гостях. Но папа с мамой стояли на своём.

Звякнула, отворяясь, дверь. Это отец вернулся. Уселся напротив Тима и заговорил почти спокойно:

— Как я понимаю, у тебя сейчас два вопроса. Во-первых, почему я так уверен, что на сей раз ты сумеешь преодолеть границу нашего мира, если прежде тебе с великим трудом удавалось приподняться над землёй. Во-вторых, как ты потащишь с собой сундук.

— Примерно так, — подтвердил Тим. — Давай с первого.

— Итак. Ты знаешь: когда человек уходит из жизни, вместе с ним умирает всё, что он создал. Поглощается Тьмой и исчезает без следа. Правда, это происходит постепенно. Тьма неспешно наползает на осиротевший мир, съедает по кусочкам. Но тебе неизвестно, ведь об этом как-то не принято говорить, следующее: светлые высшие силы дают всем желающим возможность попрощаться с миром умершего, посетить его в последний раз.

Отец рассказал, как раньше, до рождения Тима, они с мамой перебирались из Древесных Звонов в другие миры. Мало того, что каждое такое странствие занимало целую неделю, так ещё и было оно невыносимо трудным: на высоте гудел пронизывающий ветер, становилось то холодно, то внезапно очень жарко, пальцы немели и соскальзывали, кружилась голова, с веток в лицо сыпались иголки, и даже привалы и ночёвки в дуплах не спасали от усталости.

— Так происходит всегда и со всеми проводниками, — вздохнул отец. — Даже солнечноснеговцам на колеснице летать несладко, они просто этого не показывают. Героев из себя строят… Так вот, такое чувство всякий раз, будто какая-то высшая сила удерживает, нарочно ставит преграды между мирами, противится людскому желанию странствовать.

Тим понимающе кивнул.

— А вот случалось нам с твоей мамой бывать в умирающих мирах, — продолжал папа. — Честное слово, направляясь туда, мы по сосне не карабкались, а будто взлетали. За два-три часа. Словно та же самая сила вмешивалась, чтобы помочь. Вот почему я предполагаю, что на сей раз и у тебя всё получится.

Тима невольно охватила радость. Он смутился от неуместности этого чувства и поспешно вопросил:

— Что же насчёт сундука?

Отец торжественно выложил на стол спичечный коробок.

— Когда я решил, что проводником в Больших Деревьях станет сосна, то задумался, конечно: а ведь не с пустыми же руками я буду перемещаться в другие миры! А карабкаться по веткам, волоча мешки и корзинки, не так-то легко. Я поразмыслил и сотворил эти спички. Их огонь не сжигает, а меняет размеры предметов. Могу показать прямо сейчас, только отойди чуть подальше.

Тим, не отводя от коробка заинтересованный взгляд, поднялся со стула. Отец же чиркнул спичкой и поднёс её к столу. Трепещущее пламя проворно скакнуло на деревянную поверхность, стол вспыхнул и почти мгновенно исчез в огне. Ни дыма, ни запаха гари.

Тим вскрикнул. Он помнил слова отца про особые спички, но зрелище было пугающим. Правда, не успел Тим испугаться как следует, а костёр уже потух. Внезапно и бесследно. Ни пепла не осталось, ни обугленных останков стола. Даже половицы не выглядели обожжёнными.

— А где… — начал Тим и умолк: огонь вдруг вспыхнул снова. Сам по себе, из ниоткуда. Затрещал, разбрасывая холодные искры. Из затухающего пламени вновь возник стол, совершенно невредимый, но сильно уменьшенный.

— Вот как-то так. — Отец наблюдал, как Тим осторожно берёт столик в руки, взвешивает на ладонях. — Если бы нам требовалось его перенести в иной мир, подвесили бы на верёвочку на шею. Или в заплечный мешок сунули. Сам понимаешь, так гораздо легче, чем тащить за собой полноразмерную вещь. Так… Ещё одна особенность этих спичек: они не кончаются. Сколько ни жги, коробок никогда не пустеет. Я тебе раньше не рассказывал об этом творении, потому что повод не представлялся. Не нуждался ты в таких знаниях. Ну, теперь ясно, как ты понесёшь сундук?

— Угу…

В комнату заглянула мама. Тихонечко, что для неё было совсем не свойственно. Увидев Тима с игрушечным столом, одобрительно кивнула и сипло проговорила:

— Идёмте обедать, потом понемногу начнём собираться. Эд, ты вроде окна вымыть хотел…

Дверь за мамой закрылась без малейшего звона. Тим поставил столик на место, между огромных стульев.

— Пап, а можно мне попробовать… Ну, поджечь? Или эти спички работают только в твоих руках?

Отец протянул ему коробок. Тим чиркнул спичкой и неотрывно смотрел, как огонь разгорается, затухает и вспыхивает вновь, чтобы вернуть столу его первоначальный размер.

— Здорово, — едва слышно проговорил Тим и отдал спички отцу.

Остаток дня прошёл в непривычной для Тима суете. Мама раскладывала по мешкам и плетёным корзинкам всё, что понадобится в странствии. Отец мыл окна, то и дело отвлекаясь, чтобы помочь ей. Тим понял, что ему здесь делать нечего, и скрылся в винограднике. Кто знает, сколько продлится отсутствие древеснозвоновцев? А плоды уже зреют, надо хоть малую часть попрятать от дроздов… Возвращаясь из сада, Тим обнаружил, что во дворе высохли занавески. Занёс их, пахнущие солнцем, в дом, развесил по местам. А потом, до самого ужина, в молчаливом потрясении бродил по комнатам, дышащим свежестью и чистотой. Один раз Тим прервал свои блуждания, чтобы нырнуть во тьму сундука. Чуть не задохнулся, выбрался, больно стукнулся о пол…

А следующим утром древеснозвоновцы отправились в странствие.

***

Толстый сосновый ствол тянулся ввысь — прямо в другие миры, и макушку дерева с земли было не увидеть. Тим стоял, запрокинув голову, и чувствовал, как потеют ладони. Путь от дома до проводника по тихим лесным тропам был долгим, но Тим шагал бы ещё и ещё. Он бы обошёл сейчас весь мир, слушая древесный звон, стук своего сердца и позвякивания сундучка, привязанного к поясу. Только бы не лезть вверх.

— Ну, как вы знаете, — нарушил молчание отец, поправляя заплечный мешок, — никакой страховки нам не понадобится. Если кто-то оступится и сорвётся, проводник подхватит его ветвями и удержит. Тим, попробуй-ка вскарабкаться невысоко.

На деревянных ногах, заставляя опавшую листву сдавленно звякать, Тим приблизился к стволу. Обхватил руками одну из ветвей и подтянулся. Старые мозоли на ладонях отозвались тянущей болью. Тим зажмурился, собрал все силы… А в следующий миг открыл глаза и обнаружил себя сидящим на ветви. Будто кто-то подсадил.

— Ого, — выдохнул Тим. Глянул вниз и впервые не ощутил ни страха, ни головокружения. Тогда он решил взобраться повыше. Дрожали потные руки, подрагивали под ногами ветки, сыпались иголки…

— Фух, я рад, что не ошибся, — донёсся издалека отцовский голос. — Наконец-то парень вселенную посмотрит… Тима, ты только нас подожди, а то рванул так!

Древесные Звоны вскоре скрылись за серой пеленой облаков, лишь кое-где просматривались тёмные растрёпанные макушки исполинских деревьев. Тим глядел на них и поверить не мог: он впервые покидает родительский мир! Впереди пара часов карабканья, а потом — Крылатые Волны.

Древеснозвоновцы взбирались всё выше. Переговаривались изредка, и окружающее безмолвие в основном нарушалось лишь низким, больше на гул похожим, звоном сосны-проводника. Тим поглядывал на сундучок с темнотой внутри и с крохотным камешком на крышке. Может быть, раз он сумел пересечь границу мира, то сумеет и сотворить что-нибудь? Ну, хотя бы свежий воздух…

***

Море плескалось далеко внизу. Сияло солнце. По ясному небу скользила, пронизанная лучами, крылатая волна. Неуловимо меняла очертания, роняла холодные капли. Тим провожал её воспалёнными глазами, обессиленно развалившись на нагретом камне. По сосне Тим поднимался играючи, почти с удовольствием, но когда ступил с игольчатой верхушки дерева на твёрдую поверхность, то понял, как сильно устал. Вот и лежал теперь, привыкая к незнакомому миру и ожидая отставших родителей.

Волна вдруг стремительно снизилась и шумно пронеслась прямо над Тимом, едва не задев, обдав тучей колючих брызг. Тим зафыркал, подскочил от неожиданности и возмущённо воззрился вслед нарушительнице спокойствия. А потом, наконец, огляделся.

Небольшая скалистая площадка полнилась проводниками из разных миров. Ближе всего к расщелине, в которой росла сосна, располагалась угловатая фигура, сложенная из камней разных размеров. Вставая, Тим краем глаза уловил движение: четвероногое каменное существо резко шевельнулось, будто готовилось отскочить или наброситься. Теперь неведомый зверь лежал смирно, сложив перед собой массивные булыжники передних лап, однако от него ощутимо веяло угрозой. Тим, желающий рассмотреть поближе прочие проводники, на цыпочках прокрался мимо. В щёлках на пёстро-серой морде напряжённо сверкнули два красных огонька.

Дальше обнаружилась лодка. Совсем не тот древний остроносый челнок, на каком Тим переплывал озеро в родительском мире, нет, — это судно переливалось в лучах металлическим блеском; сквозь застеклённые окна виднелись занавески, скрывающие, должно быть, целую комнату. По каждому боку тянулся узор в виде сложенного крыла. Тим присмотрелся, дотронулся ладонью и понял, что крылья не нарисованы, а плотно прижаты к лодке. Похоже, этот проводник умел и плавать, и летать. Теперь ясно, как лодка оказалась так высоко на скале.

Ещё несколько шагов. Впереди, почти на самом краю обрыва, мягко сияла хорошо знакомая колесница. Без орлов — дядя Ян, разумеется, отпустил их домой, как только солнечноснеговцы приземлились здесь. Тим миновал повозку и впервые увидел море. От высоты закружилась голова, он привалился к сверкающему боку колесницы и продолжил смотреть. Итак, море. Искрится, пенится, отдельными волнами взлетает ввысь. Синее-синее, живое и бескрайнее. Ну, почти. Ведь если глядеть со скалы не прямо перед собой, а чуть левее, то окажется, что там Тьма. Огромное безобразное чёрное пятно, разметавшее кривые щупальца по небу и морю, чтобы медленно, с наслаждением сожрать Крылатые Волны. Та же Тьма, что и в тимовском сундучке на поясе — враждебная и мертвящая. Злая высшая сила. Тим не удержался, попятился от обрыва ещё дальше, стиснув зубы и крепко держась за шероховатый край повозки. Когда отошёл на безопасное расстояние, за спиной послышалось:

— Тима, здравствуй, мой хороший. Я услышала звон и поняла, что это ваш проводник… Что вы уже на месте. Вот и решила спуститься, встретить.

Он оглянулся на тихий голос, напомнивший усталое звяканье лесной ивы после бури. С тётей Асманью Тим не виделся два года. А такою он вообще наблюдал её впервые: затянутые в небрежный пучок волосы, тускло мерцающая шаль на опущенных плечах и простой сарафан, лицо бледное. Тим осторожно обнял тётю и сообщил, что родители тоже скоро поднимутся.

— Вот молодец! — Асмань улыбнулась с привычной теплотой. — Впервые перебирался в другой мир, а сумел обогнать опытных странников.

— Ну, как сказал папа, в мир умершего человека перемещаться гораздо проще. А так я бы не смог… — Тим осёкся, потому что увидел, как задрожали губы Асмани.

— Да, я тоже замечала такую закономерность, — сдержанно произнесла она и продолжила бодрее: — Теперь все, кто собирался на поминки, прибыли. Киф из Бегущих Камней, Бас и Дивна из Серых Ветров… — Тётя кивнула в сторону красноглазого каменного зверя, затем указала на крылатую лодку. — Вит из Тихих Ночей, а также мы, то есть Асмань и Сона из Златых Рассветов. Ждали только вас, древеснозвоновцев, и ещё семью из Звёздных Терний. Но те наверняка прибудут прямиком к поминальному ужину.

Тим нахмурился, задумавшись. Златые Рассветы — так ведь назывался тётин мир до замужества…

— В прошлогоднем послании ты рассказывала, что Вит сотворил свой мир, Тихие Ночи. Но что Солнечные Снега снова стали Златыми Рассветами, я слышу впервые. Извини… Вы с дядей Яном расстались?

Асмань спокойно кивнула.

— А… Э-э… Он сюда не прилетит? — неловко помявшись, вопросил Тим.

— Не знаю, — сказала тётя. — Я отправляла ему послание, и обратно оно не вернулось, а это означает только одно: Ян его прослушал. Но пока вот не прилетел.

Продолжить разговор не получилось: в далёкий звон сосны влились голоса тимовских родителей. Они добрались до вершины. Тим и тётя Асмань кивнули друг другу и направились мимо проводников к расщелине.

***

В Крылатых Волнах было свежо и прохладно. Ветер то усиливался, то становился едва ощутимым. Посвистывал в ушах и гулял по волосам; приносил с моря запахи водорослей, соли и пустоты. Именно так казалось Тиму. Родители и тётя шагали впереди, переговариваясь о деде, новостях и несносных летучих волнах, которые в любое мгновение могут окатить брызгами. Тим же чуть отстал: ему хотелось как следует рассмотреть и прочувствовать окружающий мир. Очень скоро он почуял присутствие смерти. Тёмное, хищное и гнетущее. Захочешь забыть, что вдалеке чернеет громадное пятно, — не сумеешь. Оттого каждый порыв радостного ветерка заставлял Тима вздрагивать и покашливать.

Подъём делался всё круче. Под ногами хрустели мелкие камешки. Тропка петляла, кружила и, наконец, вывела на самый верх. Вершина скалы венчалась домиком, выкрашенным белой краской.

— Ого! — воскликнул Тим, отвлёкшись от созерцания и размышлений. — Он такой маленький. Кажется, что внутри даже троим тесно будет.

— Вот именно, что кажется, — хитро сказала мама, махнула волосами и улыбнулась. Едва ли не впервые за последние дни.

— Дело в том, что этот дом… — начал отец, подойдя к Тиму поближе.

— Эд, пускай он хоть что-то сначала сам увидит, потом будешь объяснять. А то неинтересно, — хмыкнула тётя Асмань и потянула за ручку двери.

За порогом оказалась просторная прихожая. Впереди виднелся длинный коридор с дверями по обе стороны.

— Несостыковка какая-то, — пробормотал Тим, попятился и вышел из дома.

Да, действительно. Снаружи домишко крошечный — хватит нескольких шагов, чтобы его обойти со всех сторон, и даже до крыши можно дотянуться, если встать на цыпочки. Тим снова заглянул внутрь. Прихожая с высоким потолком; коридор, в котором можно стол поставить и чаепития устраивать. Вновь выглянул за дверь, и в этот самый миг мимо с шумным плеском пролетела волна. Задела козырёк крыши и щедро, с макушки до сандалий, обрызгала Тима.

— Уф, опять! — возопил он и шмыгнул в прихожую. Глаза застилала мокрая пелена; Тим наскоро протёр лицо руками и сообщил отцу: — Дом снаружи выглядит намного меньше.

Отец копался в заплечном мешке. Перебирал уменьшенные мешочки с продуктами и одеждой. Мамы и тёти Асмани поблизости не было: видимо, уже прошли в комнату.

— Так и есть. — Папа достал обрывок ткани и протянул Тиму, чтобы тот вытерся. Затем махнул рукой, призывая пойти по коридору. — Понимаешь, дедушка Дан наделил своё жилище особым свойством. Подстраиваться под количество и нужды гостей. К примеру, сейчас здесь находятся жители пяти разных миров, а потому комнат пять. Причём каждая комната выглядит как частичка какого-то мира. А вот снаружи дом всегда остаётся таким, каким дедушка его построил.

Отец шагал, как всегда, тяжело и неспешно. Было странно идти с ним рядом, не слыша под ногами басовитого звона. Тим крутил головой, рассматривал двери и осторожно касался их.

Вот гладкая металлическая дверь.

— Здесь, похоже, поселилась Дивна, твоя бабушка из Серых Ветров, — сказал папа. — Та самая умелица, которая создаёт стекло и металлические изделия. А с ней — её сын Бас, тоже сероветровец. Ему под сорок, а он без бабы Дивны шагу ступить не может. Своего мира у него нет, живёт в материнском.

Вот дверь, сияющая янтарным светом, на ощупь почти бесплотная, не имеющая ни замочной скважины, ни ручки. Напротив — тоже неосязаемая, но тёмная, и от неё веет прохладой. Мимо этих дверей отец прошёл молча, а когда тимовская ладонь коснулась следующей двери, каменной и шероховатой, заговорил вновь.

— Тут, выходит, обитает Киф из Бегущих Камней. С необычной и тяжелой судьбой парень. Его родители погибли, когда ему было десять, и он остался один в умирающем мире. Так бы и сгинул во тьме, если бы его не обнаружили ребята из Звёздных Терний. Они спасли Кифа и стали спрашивать у знакомых, не может ли кто приютить пацана. Дедушка Дан решил взять его к себе, так что Киф жил здесь, в Крылатых Волнах, до самого пятнадцатилетия. Пока сам не стал творцом. Деду очень хотелось, чтобы Киф, несмотря на всё пережитое, стал счастливым и добрым человеком. Чтобы не озлобился после того, как насмотрелся в детстве на смерть и тьму. Но, увы, Киф вырос замкнутым и неприветливым… А вот мы и пришли.

Тим увидел деревянную дверь с узорчатой резьбой. Она выглядела очень знакомой. Казалось, стоит тронуть её, как она зазвенит пронзительно-визгливо.

Так и произошло. Привычно морщась, Тим отворил самую звонкую во вселенной дверь и шагнул… Да, будто бы в свою комнату. На оконце покачивалась чистая занавеска, пахнущая солнцем. С кровати криво свисало покрывало. Бревенчатый потолок, стул с резной спинкой… Правда, здесь нашлось место и вещам, которые в Древесных Звонах располагались в родительской комнате. А за окном вместо звякающей зелени виднелась сияющая синева моря, чистая голубизна неба и растрёпанная чернота пятна. Но в целом ощущение было такое, будто Тим действительно оказался в родном мире.

Мама и тётя сидели за столом.

— Дедушка Дан создал все условия для гостей, как видишь, — сказала Асмань изумлённому Тиму. — На закате устроим поминальный ужин, там все и пообщаемся. А пока можете отдохнуть.

— Тимка, приляг ненадолго, только сундучок отвяжи, — произнесла мама.

Он с воодушевлением прошествовал к кровати. Плюхнулся поверх покрывала; доски сдавленно звякнули. Тим даже захотел вздремнуть, пока родители возятся со спичками, возвращая мешочкам, корзинкам и сундучку их первоначальный вид. Но вдруг подскочил.

— Ой, а можно с Витом сейчас увидеться? Поздравлю его, наконец, с сотворением мира.

Тётя остановилась у двери и кивнула.

— Да, он прилетел несколько часов назад и уже поспал. Теперь сидит в своей комнате, за Соной присматривает. Идём, проведу тебя.

Тим спрыгнул на пол. Пробрался между мешков. Перемахнул сундук, на котором искрился, отбрасывая радужные блики, прозрачный камешек.

— Если я правильно понял, — сказал Тим, чуть запыхавшись, — комната Вита должна быть за тёмной дверью. Он ведь житель Тихих Ночей.

— Верно. — Асмань пропустила племянника вперёд, поморщилась от пронзительного звона. — Дедушке было важно, чтобы всякий гость здесь чувствовал себя как дома. Пожалуй, ему удалось воплотить это желание.

От витовской двери веяло спокойствием и ночной прохладой. Асмань сообщила, что хочет ещё раз заглянуть к древеснозвоновцам и ушла, оставив Тима перед вратами в Тихие Ночи. Он немного постоял на месте. Отец говорил, что за каждой дверью в этом коридоре скрываются словно бы частички разных миров. А значит, если повезёт, удастся побывать и в Златых Рассветах, и в Серых Ветрах, и в Бегущих Камнях… Но прежде всего, конечно, здесь.

Шаг, ещё шаг. Дверь в мирок Вита оказалась просто пеленой темноты. Невесомый клубящийся полог, окутав на миг, расступился, и Тим очутился в комнате двоюродного брата.

На окне с распахнутыми створками качалась полупрозрачная занавеска. Она казалась границей между внешним миром и комнатой. Там — весёлый солнечный свет, журчание волн и свежий ветерок, переплетение жизни и грядущей смерти. Здесь — непроницаемая мгла, безмолвие и затхлая сырость. Странный мир: ни живой, ни мёртвый, а будто замерший в ожидании.

Но вон впереди, под самым окном, сквозь мглу что-то мерцает.

— Вит, Сона, вы там? Это я, Тим.

Вроде он произнёс это громко, но с губ сорвался почти шёпот. Однако, как бы то ни было, его услышали.

— Тимка? — Голос Вита тоже прозвучал очень тихо, но отчётливо. — Так ты всё-таки сумел выбраться из Древесных Звонов, здорово. Подожди, я подойду к тебе.

— Ага, сумел, — сказал Тим спокойно и буднично.

Глаза понемногу привыкали к темноте, и начали вырисовываться смутные очертания предметов. Узкая длинная кровать. Стол и стул, на спинке которого — куча одежды. А под окном, на полу, двоюродная сестрёнка. Сидит, облокотившись о поросшую мхом стену, и крутит в руках сияющий плод светодрева. Одежда на ней совсем тусклая.

Брат приблизился неслышной тенью. Крепко обнял, и от этих объятий Тима захлестнула вдруг какая-то немая всепоглощающая тоска. Стало жалко, жалко до боли всю вселенную. Возможно, Тим бы даже заплакал, но тут Вит отстранился.

— Очень рад тебя видеть, братишка, — сообщил он бесцветным тоном и зевнул. — Правда, по мне незаметно. Таковы законы моего мира: в нём, увы, заглушаются все светлые чувства. Хочешь сказать что-то весело или восторженно даже, а получается вот так. И твоё веселье, и восторг тоже делаются будто смазанными, блеклыми… Пойдём к окошку, мы там с Соной сидим светоцветики жуём.

— Знаешь, я тебя собирался поздравить с сотворением мира, но теперь что-то передумал, — признался Тим. — Судя по этой комнате, в Тихих Ночах не очень-то хорошо живётся.

— Увы, — повторил Вит и развёл руками. — Что сумел, то и создал.

Порыв ветра. Занавеска надулась парусом, начала развеваться. Тонкая ткань, пронизанная солнцем… Тиму захотелось подбежать к окну и высунуть голову наружу, чтобы глотнуть свежего воздуха. Но вместо этого он спокойно подошёл к стене и сказал, вернее, шепнул:

— Привет, Сона. Как ты выросла, сестричка.

Слабого света от платья Соны действительно хватало, чтобы увидеть: внешне она была теперь не девочкой, а девушкой. Стройная, с точёными чертами лица. Длинные тёмно-рыжие волосы выглядели, правда, запутанными и неухоженными.

Сона подняла голову и внимательно посмотрела на Тима. А потом протянула ему крупный пушистый шарик светоцвета.

— Ти.

— О, ты меня угощаешь? — Тим наклонился, распахнул ладонь. — Какая молодец.

— Скорее просит, чтобы ты кожуру счистил, — пробормотал за спиной Вит и протяжно зевнул.

Тим пожал плечами, уселся на пол — ни тёплый, ни холодный — и подцепил ногтем искристую кожицу. Пальцы дрожали и казались слабыми, как после сна. Но вскоре Тим уже разделил на троих мягковатые дольки светоцвета. По рукам потёк тонкими струйками липкий светящийся сок.

Проглотив последнюю из своих долек, Тим глянул на брата. Тот жевал, уставившись куда-то в сторону. Свет от одежды Соны очерчивал его жёсткое напряжённое лицо, набрасывал тени, и Тиму подумалось, что Вит кажется не повзрослевшим, а постаревшим. Шестнадцать лет, всего год как творец. На груди, поверх чёрной рубахи, — насыщенно-синий камешек, подвешенный на верёвочке. Когда-то этот камень был прозрачным; дядя Ян и тётя Асмань бережно хранили его во времена витовского детства, а затем прикрепили к крышке сундука. Вит творил Тихие Ночи, а небесный камешек постепенно приобретал окраску, подходящую создаваемому миру. Отец однажды объяснял Тиму, что камень таинственно исчезает, когда творцу исполняется двадцать лет. А до тех пор этот дар высших сил можно таскать с собой повсюду — не только как украшение, но и с практической пользой, ведь в памяти камешка записываются все события, происходящие с творцом…

Тим подумал, что нужно снова завязать беседу. Например, поведать о творческих неудачах. Или о своём первом странствии между мирами. Жаль только, что рассказ прозвучит так, будто карабканье по сосне Тима глубоко разочаровало. А может, спросить о том, как поживает Вит в Тихих Ночах? В смысле, чем питается, чем занимается…

Нет. Есть более надёжный способ разговорить Вита.

— А как вообще дела у Соны, есть успехи? — равнодушно спросил Тим.

Сестрёнка пару мгновений смотрела на него выжидающе. Услышала своё имя и решила, видно, что обращаются к ней.

Вит зевнул и едва заметно оживился.

— Ей недавно тринадцать исполнилось. Знаешь, подростковый возраст ведь у многих проходит непросто. А у таких, как Сона, — тем более. Это, кстати, и стало поводом к тому, что мама и отец разорвали Солнечные Снега на два отдельных мира.

— Как это?

Вит поджал губы. Опустил голову, а затем вдруг встрепенулся. Коснулся тёмно-синего камня на груди.

— Вообще, Тимка, я могу не рассказать, а показать, как всё было в прошлом году, когда родители собирались расстаться. Мне так даже легче будет. Конечно, если тебе интересно.

— Очень, — мертвенным голосом подтвердил Тим. Вит подобрался поближе и нацепил верёвочку ему на шею.

Тим тихонько ойкнул, а в следующее мгновение стал Витом.

Не в прямом смысле, конечно. Не полностью. Тим прекрасно понимал, что продолжает сидеть на полу в витовской комнате, чувствовал лёгкое неудобство в затёкшей левой ноге, ощущал на руках липкие полоски светоцветного сока и знал, что Вит и Сона рядом. И всё-таки какая-то часть Тима очутилась в Солнечных Снегах, чтобы глазами Вита увидеть его воспоминания.

Вот он стоит на крыльце дома. У него длинные жилистые руки с обкусанными ногтями и почти лысая башка. Рубаха со штанами совсем погасшие, и это ясно указывает на то, что в душе его темно и грустно. А мир вокруг невозмутимо живёт и радуется — так было во времена, когда Вит считал, что у него лучшие во вселенной родители, так происходит и сейчас, когда вера в любовь между папой и мамой сильно пошатнулась. Мощным искристым потоком льётся с небес золотой свет, играет переливами в поспевающих колосьях. А поле шумит, облитое благотворным солнечным ливнем, и где-то далеко в горах протяжно кричат орлы. Он закрывает глаза, веки дрожат. Всё хорошо, говорит он себе. Живут Солнечные Снега, живём и мы сами. Всё в порядке.

— Ма-а! — слышится требовательный крик из дома. А затем грохот. Сона опять недовольна. Снова лупит кулаками по стенам. Большая стала, сильная. Вот вроде спокойная, но иногда как начнёт вопить…

Скрип двери. Кто-то выходит на крыльцо и замирает рядом. По тяжёлой одышке Вит узнаёт отца.

— Что ты здесь торчишь? — недовольно вопрошает тот. — Шёл бы всё-таки матери помог. Она никак не может заставить Сону купаться. Или иди в сундук нырни, для кого мы с матерью его делали?

— Я сотворю мир, пап, — тихо отвечает Вит. У него лопается пересохшая нижняя губа; Тим чувствует это так же отчётливо, как свою затёкшую ногу.

— Когда? Ты вдохновение ждёшь, что ли? Так оно во время работы приходит. И что вообще за неуважение: разговаривать, зажмурясь?

Да, действительно. Вит открывает глаза. За последний год он вытянулся ещё сильнее, и отец стал казаться каким-то маленьким. Вот и теперь: глядит снизу вверх, поправляет поредевшие чёрные усы, вздыхает. Забавно: когда Тим глядел на дядю с высоты своего роста, тот казался ему внушительным и величественным, а сейчас…

— Я слышал, что творить лучше всего в добром расположении духа, — говорит Вит. — Иначе есть риск создать печальный мир, не особо пригодный для жизни. Вот его-то, доброе расположение духа, я и жду.

Бах! Очередной удар по стенке, возмущённое верещание Соны. Может, пойти помогать маме? Она, конечно, попросила, чтобы Вит с папой вышли, поскольку их Сона вообще не слушается, но всё же.

— Боюсь, это пустые надежды, — ёжась, бормочет отец. — Сынок, тебе своей жизнью пора жить. В своём мире. Невесту найдёшь, дети родятся. Нормальные здоровые ребятишки. А Сона… Ну, так уж вышло с ней. Ничего не поделаешь.

— Раньше ты говорил, что к пятнадцати годам она будет здорова. Благодаря занятиям.

Ливень сходит на нет. Колосья выпрямляются, роняют капли, сверкающие всеми цветами радуги. Огненное солнце клонится к закату, небосвод пылает. Вот-вот взойдёт другое светило, холодное и бледное, и тогда Виту станет легче. Он устаёт в последнее время от яркого света.

— Вит, я думал так, пока не началось… Вот это всё. Никто ведь не ожидал, что в подростковом возрасте она станет такой буйной.

От удара дрожит оконное стекло.

— Ой, пап, пойдём поможем. Хватит, я уже боюсь за них обеих.

Вит срывается с места, одним прыжком оказывается у двери в дом. Сзади вдруг раздаётся свист. Такой бывает, когда отец призывает горного орла.

— Папа? Ты улетаешь куда-то?

Взметая брызги и холодный ветер серебрящимися крыльями, у самых ступеней приземляется крупная, чуть растрёпанная птица. Сверкает горящими синими глазами, приветственно щёлкает загнутым клювом. Отец начинает взбираться ей на спину. Слегка неуклюже, соскальзывая. Когда же наконец он усаживается, уперев ноги в птичьи бока, то оглядывается на Вита сверху вниз.

— Извини, сынок, мне по делам нужно отлучиться в один мирок. Ждал, пока дождь кончится. Надеюсь, вы сумеете искупать Сону.

И улетает. Как красиво смотрится белый орёл в лучах восходящего бледного солнца. И всадник на нём — крохотный человек в ослепительно сияющих одеждах. Если бы он на самом деле переживал за Сону, не сверкали бы так его штаны и рубаха…

Виту хочется искусать себе руки. Тим аж содрогается, ощутив это желание. Вит пугается тоже. Рывком открывает дверь и спешит маме на помощь. Проходит по коридору с золотисто-мерцающими стенами, вбегает в комнату. Общими усилиями они с мамой всё-таки заталкивают Сону в банную, и там сестрёнка понемногу успокаивается.

Картинка сменяется. Вит сидит на полу своей комнаты, привалившись спиной к сундуку. У него нет вдохновения и нет доброго расположения духа. Но ему пятнадцать… Он должен творить, здесь отец прав.

Тим снял камешек с шеи, протянул Виту и сказал:

— Неожиданно, если честно. Мне казалось, что у вас такая дружная и счастливая семья. Что вы все трудности вместе преодолеваете. Я даже верил, что Сона и вправду выздоровеет в пятнадцать лет. А тётя Асмань всегда выглядела такой радостной и красивой…

Вит невесело зевнул.

— Сам же сказал: тебе казалось. Знаешь, Тимка, я тоже всё детство верил, что у меня прекрасная семья и лучшие во вселенной родители. А потом понял, что отца, в общем-то, не особо волнует наше благополучие. Ему лишь хотелось красоваться перед жителями других миров, показывать, какие мы сильные, как много странствуем, да ещё и разносим по мирам всякие полезные вещи… Ладно.

Вит махнул рукой, показывая, что не хочет обсуждать это дальше. Но Тим почувствовал, что обстановка в комнате уже не такая гнетущая.

***

Девять. Столько человек собралось в доме на скале. И именно такое количество тарелок Тим обнаружил на полке. На прибитой к стене дощечке свисали с крючков девять кружек. Пересчитав стулья, Тим окончательно убедился в гостеприимности деда.

Близился вечер. По кухне разливался золотистый закатный свет. Гости готовились к поминальному ужину. Тим шустро раскладывал столовые приборы, попутно любуясь крылатоволновской посудой — она была белая и хрупкая, расписанная тонкими синими узорами…

В середине длинного стола располагалась большая миска, полная кушаний из разных миров. Тим, как того требовал вселенский обычай, наложил оттуда себе в тарелку всего понемножку: пушистый шарик светоцвета, скользкий иссиня-чёрный плод темнодрева, пару бугристых рассыпчатых каменьев, печёный пирожок, древеснозвоновский орешек. Затем к миске потянулся Бас из Серых Ветров. Он был мужчиной суровой наружности, с жёстким обветренным лицом. Если бы не рассказ отца, Тим решил бы, что именно Бас создаёт стекло и всякие штуки из металла, которыми пользуется едва ли не вся вселенная.

— Сынок, давай помогу! — решительно и громогласно вмешалась баба Дивна.

Бас пробормотал:

— Да, давай, мам. А то я не так сделаю.

По поведению он казался малышом. Робким неуклюжим мальчиком тридцати восьми лет. А ещё дядя Бас походил на тонкую берёзку, которая от малейшего ветерка со взволнованным звоном прижималась к растущему рядом дубу. Тим смотрел на сероветровца, на его доверчивую смущённую улыбку, и в голову лезли глупые мысли о том, что однажды он и сам станет таким. Если так и не сумеет сотворить мир и останется жить с родителями.

Киф, парень лет двадцати пяти, торопливо наполнял тарелку. Он сидел как-то съёжившись, ни с кем не заговаривая; худой, неопрятный, с оттопыренными немытыми ушами.

Мама и отец о чём-то шептались с тётей Асманью. Сона сидела, низко опустив лохматую голову (как объяснил Вит, она в последнее время не позволяла себя расчёсывать) и заткнув уши ладонями.

— Солнце, ушки открой, — уговаривал её Вит. — Не пугайся, баба Дивна не ругается, у неё просто такой громкий голос.

— А где же наши знакомцы из Звёздных Терний? — спросил вдруг отец. — Они вообще прибудут?

— Теперь уж точно явятся, — сказала Асмань. Она наполнила тарелку последней. Но когда тётя отставила от себя миску, оказалось вдруг, что в посудине ещё много еды. Тим мог поклясться: мгновение назад угощений в миске было гораздо меньше.

Глянув на свою тарелку, Тим обнаружил на самом краю, рядом с орехом, печеньки в форме полумесяца и звезды. Ну, они уж точно появились только что…

— А вот и Звёздные Тернии прибыли, — сказал папа.

Тим услышал тихий стук. Напротив появилось четыре новых стула. Перед каждым из них на столе, который стал заметно длиннее, возникло по тарелке с горсткой печенья. А в следующий миг явились новые гости. Тим не видел, как они входили в кухню — эти четверо будто сразу очутились на стульях.

— Здра-авствуйте, — медленно произнёс один из гостей. Это был мужчина лет сорока в сиреневой накидке, расшитой золотистыми звёздами. Острым внимательным взглядом он прошёлся по всем собравшимся. Встретившись глазами с Тимом, задумчиво сощурился.

— Мы слышали, кто-то здесь нас упомянул, — хитро улыбнулась женщина в таком же одеянии, только лилового оттенка. Цвет её губ был под стать накидке; чёрные волосы, коротко стриженные с одной стороны головы, с другой доходили до подбородка и косой чёлкой прикрывали половину бледного лба. Гостья окинула стол цепким взором и продолжила: — Кажется, это были вы, Эд из Древесных Звонов. Я вас сразу и не узнала: давно не виделись, а время никого не щадит.

Пожалуй, Тима могли разозлить эти слова, ведь отец вовсе не выглядел стариком. Но Тим был слишком занят тем, что изумлённо глядел на детей из Звёздных Терний. Два совершенно одинаковых мальчика лет восьми: сиреневые балахоны, чёрные хохолки на макушках и блестящая тёмно-синяя кожа. Близнецы заметили, с каким удивлением смотрит на них древеснозвоновец, обнажили белоснежные зубы и принялись беззвучно смеяться.

— Мы уже засомневались, что вы явитесь, — призналась тётя Асмань. — А вы, оказывается, особого приглашения ждали.

— Да отчего бы не явиться. — Мужчина в накидке картинно всплеснул руками, а затем протянул ладонь к миске. Орех, светоцвет и темноцвет, рассыпчатый камешек, печёный пирожок взлетели в воздух и по очереди приземлились на тарелку гостя. Его жена и дети повторили этот жест, и миска опустела. — Дан был хороший мужик. Да и в мире его находиться приятно. Солнышко, ветерок, волны летают и плещутся… Кстати. — Он вдруг уставился на Тима. — Я вижу, здесь есть те, кто с нами ещё не знаком лично. Итак, меня зовут Митр, это моя супруга Лима и сыновья Ник и Нил. Не хочу показаться нескромным, но наши с Лимой творческие способности столь велики, что мы можем перемещаться сквозь вселенную за мгновения, легко и безо всяких проводников.

— А ещё мы способны, находясь дома, видеть и слышать, что происходит где-нибудь в Крылатых Волнах, — проворковала Лима и подмигнула тимовскому отцу.

— А ещё вы ведёте себя как подростки, которым лишь бы похвастаться недавно сотворённым миром, — мрачно и скрипуче сказал отец. — Я не спорю, вам есть чем гордиться, но…

— А ты у нас Тимка, верно? — весело вопросил Митр, не сводя с Тима глаз. — Тот самый Тим из Древесных Звонов, который, хоть убей, не может сотворить даже воздух. И, если не ошибаюсь, с родительским проводником у тебя тоже проблемы. Вот так вот в жизни: кому-то всё и даже больше, а кому-то ничего.

Под взглядом Митра становилось всё неуютнее. Тим склонился над тарелкой и схватил первое, что попалось под руку — печенье в виде звезды. Сунул в рот, принялся сосредоточенно жевать. Отец однажды сказал: пробуя иномирную еду, человек при желании может почувствовать вкус того мира. Ощутить, каков он — пригодный для жизни или созданный как попало, солнечный или туманный, почти не отличается от Первозданного Мира или воплощает в себе самые невероятные замыслы творца. Так вот… Судя по этой сладкой слоёной печеньке, обсыпанной маковыми семенами, в Звёздных Терниях вполне приличные условия для проживания. Но после печенья Тим неожиданно ощутил горьковатый привкус. Это навело на мысли, что у мира супругов в сиренево-лиловых одеждах есть какая-то мрачная тайна.

Тим поднял голову и вновь встретился взглядом с Митром. Тот взял со своей тарелки орешек, закинул в рот и прикрыл глаза — принялся изучать на вкус Древесные Звоны.

— Ладно, что же, — заговорила тётя Асмань, — теперь точно все на месте. Все, кто хотел. Знаете, а ведь такое произошло впервые, что в доме дедушки одновременно собралось столько его близких.

— Он всю жизнь мечтал объединять миры, и после смерти ему это отчасти удалось, — сказал Вит.

— Объединять миры? — громко переспросил Тим. Он никогда не слышал ничего подобного.

— Ну да. — Вит взял Сону за руки, не позволяя снова заткнуть уши. — Дедушка Дан очень переживал, что в другие миры добираться тяжело и долго, и что люди от этого редко видятся. Пытался придумать нечто, способное хоть немного размывать границы между мирами.

— Сотворить способ лёгкого перемещения по вселенной, как у нас, он был не в силах, — вставила Лима.

— И всё-таки братик мой был очень одарённый, — проговорила баба Дивна. — Он ведь сотворил Крылатые Волны в двенадцать лет. Так ему хотелось творить, что не мог ждать, пока там пятнадцать стукнет — взял и слепил сундук из глины, а потом выпросил у родителей свой небесный камень и прилепил к крышке. Такой радостный ходил, счастливый… А через несколько дней уже переселился из мира мамы с папой.

— А мне кажется странным, — сказал Митр, дожевав орех, — что дед Дан, будучи одарённым выше среднего, сотворил так мало. Ну что это такое: летучая вода со скверным характером и голая скала с одним-единственным деревцем. Ему были даны такие возможности, а он их не использовал.

— Так он все усилия направил на дом, — заметила тимовская мама. — На то, чтобы здесь были отличные условия для гостей.

— Если есть желание, можно и дом свой обустроить, как хочется, и обо всём мире позаботиться, — заявила Лима.

Киф вдруг вскинул голову и заговорил, стремительно краснея:

— А почему вы уверены, что знаете о его мире всё? Вдруг дедушка Дан что-то скрывал от чужих глаз? Вот случай один помню, когда меня только перенесли из мира родителей. Я до жути боялся волн и очень скучал по маме с папой. Дедушка постоянно был со мной рядом, пытался развлекать, радовать чем-нибудь. И вот играем мы однажды с камешками, и вдруг за окном слышится крик. Я не уверен, конечно, что там правда кто-то кричал — может, мне послышалось или память обманывает. Но помню, что в то мгновение дед побледнел сильно, будто испугался. Сказал мне, чтобы я оставался на месте и не глядел в окна, потом быстро вышел. Я захотел всё же незаметно посмотреть, что творится на скале, но в комнате вдруг пропали и окно, и дверь. Даже подслушать не удалось. Вскоре дед вернулся и сказал, что принёс мне подарок. В руках у него была горстка красивых камней. Сейчас немного отойду от этой темы… Вот вы все, наверное, знаете, каким было моё детство: я родился в мире, где на каждом шагу таилась какая-то опасность. Дикие звери, хищные растения… Мои родители нарочно сотворили всё это, потому что любили риск. Была у них нездоровая тяга к разным острым ощущениям, которая в итоге их и погубила. А я в основном сидел дома, где было безопасно, и придумывал себе игры. С камешками, которые собирал во дворе. В конце концов так полюбил всякие камешки… И вот, когда дедушка Дан принёс мне эту горстку необычных камней, я так обрадовался, что совсем забыл о каких-то криках за окнами. И можно решить, конечно, что дед действительно просто ходил за подарком для меня, но как объяснить то, что дом не позволил мне ни подсмотреть, ни подслушать происходящее? Это может означать только одно: деду было что скрывать.

Выпалив всё это, он замолчал и, тяжело дыша, оглядел сидящих за столом. Потное лицо его пылало; уши казались ещё более оттопыренными, чем прежде.

Митр, рассеянно жующий светоцвет, чуть невнятно проговорил:

— Было или не было — в общем-то, неважно теперь. Мир скоро умрёт без следа, всё станет Тьмой.

И снова все притихли. Вдруг тётя Асмань горько усмехнулась, а потом заговорила, и слова её были подобны звону лесной ивы на рассвете летнего дня.

— А умер он, знаете, тихо и спокойно. В своей постели. В окно почти сразу начали залетать волны. Волна за волной… Окружили его, подхватили — и унесли через окно в море. Казалось бы, вредные, несносные создания. Но с каким трепетом, с каким скорбным журчащим плеском они прощались со своим творцом!

— О-ох, — сказал Киф. — Да, они бывают так добры. Я однажды свалился со скалы, так волны кинулись толпой целой, поймали меня. Странное, если честно, ощущение, когда тебя несёт летящая вода.

Киф неуверенно улыбнулся, и Тим заметил лишь теперь, что у творца Бегущих Камней открытый взгляд и светлое дружелюбное лицо. Не такой уж он неприветливый, похоже.

— Да, — с тем же умилением продолжала Асмань. — Давайте постараемся достойно почтить память дедушки, без всяких ссор и перебранок. Больше нас никогда здесь не будет…

За окном, далеко-далеко, колыхалось чёрное пятно. Будто занавеска. Тим смотрел туда, жуя светоцвет, и думал про то, как в этом мире проходит стирка. Прямо в море? То есть, волны берут и полощут собою бельё?

Расходиться начали, когда стало темнеть. В окно вдруг влетела волна, собрала со стола всю посуду и унеслась прочь. Вскоре волна вернулась. Оставила на столе ровную стопку чистых сверкающих тарелок, выстроила рядышком кружки. И тихо, без лишних брызг и плеска, скрылась за окном, мгновенно растворившись в синеющем небе. Только тогда Тим понял, что всё это время сидел с разинутым ртом и что из кухни ушли все, кроме него самого и бабы Дивны.

— Поможешь посуду по местам расставить? — строго осведомилась бабушка.

— Ага… — выдохнул Тим. От удивления он даже не сразу сообразил, на что соглашается.

Из-под стола вдруг вынырнули синекожие близняшки.

— Мы тоже хотим помочь! — в один голос сообщили они, сверкая в темноте белыми зубами.

Вчетвером взялись за дело.

— Спасибо, без вас я не смог бы разбить эту кружку, — вскоре сказал детям Тим, собирая осколки.

Братья переглянулись. Молча выставили перед собой синие ладошки. Осколки мягко выпорхнули из рук Тима и соединились в воздухе. Тим посмотрел на восстановленную кружку и рухнул на стул, который заботливо появился прямо позади него. Вон как некоторые творят! Настоящие чудеса создают. Даже синекожие дети со сверхспособностями у них рождаются…

Древеснозвоновская комната встретила Тима сонной тишиной. Родители уже спали, их даже звон двери не разбудил. Тим осторожно зашагал к своей кровати, но на середине пути споткнулся о сундук и замер. Ему пришла неожиданная мысль. Сирота Киф с живыми камнями — мягкий и разговорчивый под твёрдой коркой. Заносчивые Митр и Лима с синекожими сыновьями, громогласная сероветровская бабуля и её великовозрастный сынок, расставание солнечноснеговцев, воспоминания Вита… Тима переполняло всё, увиденное и услышанное сегодня. Будто он был рекой, что готовилась выйти из берегов. Ему срочно требовалось выплеснуть куда-то накопившиеся впечатления. Да нет, не куда-то. В свой мир. Похоже, это то самое, о чём говорил отец: странствия вдохновляют на творчество…

Он вернулся на кухню, которая стала теперь совсем маленькой. Клацнули в ночной тиши застёжки сундука, поднялась крышка. Да! Сейчас он сотворит. Нырнёт и в порыве вдохновения создаст воздух, небо, землю… Что же здесь сложного, если задуматься? Нужно лишь желание и доброе расположение духа, а у него этого в избытке.

…На кухне было темно, как в сундуке. Тим лежал на холодном полу и не мог выровнять дыхание. Вытирал с лица пот и слёзы, убеждаясь: он никогда не создаст свой мир.

Никогда! Никогда его сундук не взорвётся, будучи не в силах вмещать созданный мир. Никогда Тим не познает радость творца, глядящего на свои творения. Никогда не создаст семью: стыдно приводить невесту в мир своих родителей! И ещё много всяких «никогда».

Над Тимом нависло чьё-то лицо.

— О, наш юный… — Следующее слово нависший произнёс, широко зевая. Тим скорее догадался, чем расслышал: «древеснозвоновец».

— Доброй ночи, Вит.

— Что случилось? — Вит вновь зевнул.

— Да вот, творю, — вздохнул Тим. — А ты чего не спишь?

— Сона сначала в моей комнате захотела лечь спать, а сейчас потребовала, чтобы я её отвёл к маме. И вот я шёл с Сонкой по коридору и услышал из кухни какие-то… Ну, всхлипы. Решил узнать, кто здесь и в чём дело. Погоди-ка…

Зевая, Вит наклонился и поднял с пола что-то длинное и белое. Две штуки.

— Творец из тебя, видно, совсем никакущий, — сказал брат. — Смотри, это тюфяки. Один из них, кстати, уже лежал тут, когда я зашёл. Дом о тебе заботится, а ты на ледяном полу валяешься…

Тим рассеянно устроился на мягком тюфяке.

— Да понимаешь, Вит, я месяц нырял в сундук и не создал почти ничего. Сотворил какое-то жалкое подобие воздуха, и всё на этом. С одной стороны, меня это даже радует: могу подольше пожить с мамой и папой. Но с другой… Что, если я так никогда и не создам мир? Буду всю жизнь зависеть от родителей; вырасту таким, как дядя Бас…

Вит осуждающе зевнул.

— Тимка, ну ты и древо звенящее. То, что дядя Бас живёт в материнском мире — не причина его несамостоятельности, а скорее следствие. Он сам по себе такой. Ну, и бабуля его не совсем правильно воспитывала. Мою маму и тётю Раду она воспитала лучше. А дядя Бас — младший ребёнок, избалованный… А в целом, я считаю, что самостоятельность человека не зависит от того, в своём мире он живёт, в родительском или странствует всю жизнь. — Вит помолчал и признал: — Свой мир иметь лучше. Но раз он не создаётся никак, надо отставить сундук в сторону. Жить здесь и сейчас. Наслаждаться тем, что имеешь.

— Вит, не все рассуждают так, как ты. — Тим невольно перенял у брата вкрадчивый наставительный тон. — Мои папа с мамой вот очень встревожены из-за того, что я так плохо творю. Они считают, что я не смогу повзрослеть и стать счастливым, пока не переселюсь в свой мир. Я…

— Тихо, — шикнул вдруг Вит.

Тим и так уже молчал. Хлопал ресницами и, приподнявшись на локтях, вглядывался в темноту ночи. Вит сполз со своего тюфяка и метнулся к окну, попутно ударившись о край стола.

Было очень тихо. Мгновение назад негромкая беседа двоюродных братьев сопровождалась далёким шелестом моря и всплесками отдельных волн, взлетающих в небо. Теперь всё смолкло. Страшное, пронзительное безмолвие. Затишье перед бурей?

— Тьма. — Вит мрачно зевнул. Его сутулый силуэт едва угадывался на фоне окна. — Это Тьма сожрала очередной кусочек мира. Да уж, недолго Крылатым Волнам осталось. Иди сюда, легко увидишь границу меж темнотой и Тьмой. Осторожно, об стол не…

— Ай! — шёпотом вскрикнул Тим. — Об стол не, да. Почему вообще этот стол не исчез, ведь он нам сейчас не нужен?

— А ты думал, всё всегда работает без ошибок? — Вит посторонился.

— Я ничего не думал, я просто ушибся… — пробурчал Тим и прижался носом к стеклу, пытаясь разглядеть, где же темнота обрывается Тьмой. — Слушай, а что здесь происходит с комнатами, когда в них никого нет?

— Я не бывал там, где никого нет, — ухмыльнулся Вит. — Смотри, звуки вернулись!

— Я не умею смотреть на звуки, — мстительно откликнулся Тим. Море вновь бурлило волнами, и Тим наконец увидел границу. Чёрные гребни волн задевали растрёпанное чёрное ничто. Не исчезали в нём, а натыкались, как на препятствие. Жутко.

— Испугался, когда море и лес притихли? — Голос Вита будто осип. — А в моём мире всегда такая тишь. Ну, почти такая. Я ведь не сумел толком создать звуки, не хватило сил и желания разбираться… В Тихих Ночах холод, темнота, огромные белые птицы. Я, кстати, создал таких же птиц, как отцовские, у меня даже проводник — белоснежный орёл… И ещё там безмолвие. Своего голоса почти не слышу. Когда я творил, мамин мир ещё лежал в руинах. Мама сильно выматывалась, Сона всё в углу сидела. Вот я все переживания, какие скопились внутри, в мир и вложил. Жуткий вышел мирок, там вечно в сон клонит, а уснуть не могу. Мне в нём противно, и я часто улетаю к маме и Соне. А мама переживает, что я не живу своей жизнью, а только вокруг них с Сонкой кручусь.

— Вот почему ты теперь такой бледный и зеваешь всё время… Из-за своего мира.

— Зато я научился зевком разные чувства выражать, заметил?

Они вернулись к тюфякам, осторожно обойдя стол. Тим почувствовал, что наконец-то ему хочется спать.

А приснились ему разные миры, собранные в один общий. Светили в небе два солнца — бледно-золотое и пылающе-красное. Под ними с шумом и плеском летело море — стая живых волн. Меж звенящих дерев бродили каменные звери, свистел ветер, а дальше чернели дремучие леса и ледяные озёра. Там бесшумно носились громадные белые птицы.

Наяву тем временем начался дождь, быстро переросший в ливень. Он шёл до самого утра, но пару раз вдруг смолкал вместе с морем и лесом. В тихие эти моменты Тьма, дремлющая до поры, распускала кривые щупальца и поглощала небесно-морской кусочек. И снова лился дождь, шумело и пузырилось море, звякала сосна-проводник… Тим и Вит спали на белых тюфяках в крохотной тёмной кухне, возле деревянного узорчатого сундука. А где-то рядом, в комнатах, которые похожи на маленькие миры, спали прочие одиннадцать человек. Хлопнула, скрипнула оконная створка. Кажется, окно открылось — шум моря стал громче. Надо бы встать, закрыть…

***

Проснувшись, Тим обнаружил себя летящим над морем. Решил, что всё ещё спит, но холодные брызги, слепящие блики на воде и бьющий в лицо рассветный ветер напрочь отмели эту мысль. Не бывает снов с настолько яркими ощущениями.

Летел Тим не сам по себе. Его за поднятые руки тащила волна. Маленькая. Ей явно непросто было лететь с таким грузом, и полёт был петляющий. Волна то снижалась, так что Тим по колено погружался в море, то бросалась ввысь. Бешено разбрызгивала капли; Тим жмурился, отплёвывался, дрожал. Но не вырывался: разве есть смысл спасаться от одной волны, чтобы рухнуть в целое море? А оно, похоже, не видит ничего плохого в том, что один мелкий клочок воды тащит человека неясно куда…

Как вообще это произошло? Тим смутно вспомнил: порыв ветра под утро распахнул окно, Тим хотел закрыть, но вновь провалился в сон. Видно, через окно волна и проникла в дом. Тихо схватила спящего Тима и утащила. Куда? Зачем? Видел это кто-нибудь или все беспробудно спали?

Вдруг впереди показался берег. Узкая полоска суши становилась всё ближе, и чем ближе, тем шире и больше, пока наконец не оказалась огромным островом с песчаным побережьем, ограниченным густым шелестящим лесом.

Едва добравшись до земли, волна пошла на посадку. Странные ощущения, когда тебя несёт летящая вода, но ещё страннее, когда она, мгновенье назад обволакивающая твои руки цепкой хваткой, вдруг начинает утекать сквозь пальцы.

Тим шлёпнулся на влажно чавкнувшую кромку моря. Поднялся, покачнулся, бегло огляделся. С одной стороны темнел лес, с двух других — бесконечно тянулось побережье, пустынное и однообразное. Тим повернулся к морю и вгляделся вдаль, щуря воспалённые глаза. Волны, волны, волны… Плещутся, пенятся, перемигиваются искрами. Набегают на далёкую чёрную стену — Тьму. Тим смотрел на море долго-долго, никак не желая поверить в то, что скалы с белым домиком отсюда не видно. Он даже не сразу почувствовал, что волна висит у него над головой и сыплет колючими брызгами, будто сама не знает, что делать дальше.

Тим вздрогнул, выдохнул сквозь зубы и подпрыгнул, пытаясь ухватить волну.

— Эй! Отнеси, где взяла!

Хорошее занятие — воду ловить! Волну, которая выскальзывает меж пальцев, взмывает всё выше в светлеющее небо. Тим прыгал, скользил, падал, вновь отталкивался от влажной земли.

В очередной раз поскользнувшись и шмякнувшись, Тим обхватил левую лодыжку и заскулил. Одновременно с этим из леса донёсся звон. Тим подумал, что это ему от боли чудится, будто деревья звенят. Но тут в звон вплёлся певучий девчоночий голос:

— Волнушка! Где тебя носит?

Волна, снизившаяся было над Тимом, с плеском бросилась в лес. Тим остался лежать скрючившись. Волны тихо шелестели, набегая на берег и, кажется, намеренно огибали Тима. Да, нескучно начался день. Родители проснутся и кинутся разыскивать сына. Ни за что не догадаются, что он валяется на далёком берегу, о существовании которого, возможно, знал один только дед… Да не только мама с папой, его поисками озаботятся ещё и Митр с Лимой и синекожими мальчишками, Киф, баба Дивна со своим сыночком, тётя Асмань, а Вит, наверное, чуть не помрёт от беспокойства…

Песок заскрипел под быстрыми шагами. Над Тимом кто-то склонился. Длинные чёрные волосы, большие изумлённые глаза, синее узорчатое платье. На плечах девушки, будто воротник, лежала та самая волна. Волнушка.

— Что с тобой? — В певучий голос проникли звонкие нотки беспокойства.

— Упал, ногу повредил, — чуть ли не прохныкал Тим.

— Волнушка, лечи! — неожиданно звучно и властно скомандовала девчонка.

Волна взлетела с её плеч и приятной прохладой обтекла тимовскую лодыжку. Мгновение, второе — боль исчезла.

— Порядок? — осведомилась девчонка.

Тим медленно поднялся. Сделал пару шагов, подпрыгнул. И ещё раз. По лицу его растеклась счастливая улыбка.

— Если ты сейчас опять упадёшь, Волнушка не сможет помочь. Она уже совсем без сил, бедняжка.

Волнушка, снова занявшая место на плечах хозяйки, издала усталый плеск. Девчонка изящно уселась на песок. Щурясь и разглаживая складки на длинном тёмно-синем платье, представилась:

— Меня зовут Назик. Ты из другого посёлка?

Восторг от чудесного исцеления схлынул, и Тиму стало неловко, что он скакал и лыбился, как дурень. Он шмякнулся рядом с Назик, случайно усевшись на краешек подола. Девчонка невозмутимо поправила платье, а Тим, смутившись ещё сильнее, сосредоточенно уставился на море и далёкую Тьму.

— Почти. Из другого мира. Звать Тим.

Тиму показалось: сейчас у Назик от удивления глаза выпадут. Он усмехнулся, но тут же поглядел на новую знакомую с не меньшим изумлением. А потом они одновременно заговорили:

— Из какого ещё другого мира?

— Здесь есть посёлок?

— Так, стой! — властно произнесла Назик. — Кто ты такой и как попал сюда?

— Я внук творца этого мира. Он умер. — Тим кивнул в сторону Тьмы: — Его родственники собрались на поминки. Меня твоя Волнушка сюда притащила. Вынесла спящего из окна. Зачем, не знаешь?

Назик вдруг покраснела.

— Понимаешь, мне пятнадцать, — сказала она, разглядывая узоры на локтях. — Родители говорят, чтобы я уже начинала думать о том, кто из соседей станет моим мужем через несколько лет. А в посёлке нет моих ровесников. Вернее, есть, но мне особо не нравится никто из них. Недавно я собирала ягоды в лесу и жаловалась Волнушке. Потом в шутку сказала ей: если вдруг найдёшь нормального жениха, принеси его мне. Так себе шутка, а волна её к тому же, как оказалось, приняла за команду.

Волнушка беспокойно заплескалась. Не она ли вчера назойливо кружила над скалой?

— Скажи, Тим… — Назик заговорила вдруг осторожно, даже робко. — Поминки… Вы их устроили в белом доме на скале?

Тим кивнул.

Назик помолчала. Лицо её оставалось спокойным и доброжелательным, но она, казалось, занервничала. Несколько раз поселянка открывала рот, чтобы что-то сказать, но затем качала головой и отворачивалась.

— Ты тоже бог, как твой дед? — наконец выпалила девчонка торопливо и отчаянно.

— Бог? — Тим в недоумении хлопнул ресницами. — С чего ты взяла?

Назик глубоко вздохнула.

— У нас в посёлке есть давнишнее сказание про бога, который сотворил этот мир. Говорят, творец живёт… Ой, то есть… Жил очень далеко отсюда, на вершине скалы. Иногда кто-нибудь из наших пытается добраться туда на волне, но это редко кому удаётся. Вот мне мама рассказывала… В год, когда я родилась, один смельчак сумел долететь до белого дома на скале. Даже закричал от радости, и бог вышел на этот крик. Творец оказался пожилым мужчиной, а ещё он был какой-то встревоженный, не стал долго разговаривать…

Назик говорила торопливо, с заметным волнением — совсем как Киф на вчерашних поминках. Да и, похоже, они с Кифом рассказывали про один и тот же случай.

Выходит, деду Дану действительно было что скрывать.

— Я не бог, — тихо сказал Тим. Ему подумалось вдруг, что он и Назик живут не в разных мирах, а в разных вселенных: удивительно по-разному видят всё вокруг. — Я обычный человек, и мой дед, кстати, тоже. Вот только…

Тим замолчал, задумался. Вводить Назик в заблуждение не хотелось, но вроде бы всё сходилось: дед сотворил для своего мира людей. И почему-то держал это в тайне. Лишь теперь, после его смерти, одна маленькая Волнушка, готовая кинуться выполнять каждое слово юной хозяйки, случайно разрушила эту тайну… Или не случайно?

— Эй, ты чего? — Назик махнула рукой перед его лицом. — Слушай, может, тебе сейчас лучше вернуться на скалу? Переоденься в сухое, отдохни… И извини нас с Волнушкой, пожалуйста.

Тим поднялся. Потёр виски.

— Не беспокойся, всё хорошо. Так ты говоришь, у вас есть посёлок?

— Ну да, в лесу. — Взгляд Назик оставался встревоженным. — Вот только… недолго ему осталось. Как и всему миру.

И она кивнула в сторону Тьмы. Значит, поселяне прекрасно понимали, к чему идёт дело. Но продолжали жить, Назик вон даже замуж отдавать собирались.

— Домой тебя отнесёт другая волна, — продолжила Назик. — Волнушка, договоришься?

Клочок воды соскользнул с хозяйских плеч и понёсся к морю «договариваться». Назик повернулась к Тиму и решительно сообщила:

— Я не против снова с тобой встретиться. Кажется, нам есть что обсуждать. И если захочешь увидеться, то вот. Позвони. Сегодня или завтра — больше-то времени у нашего мира нет.

Она произнесла это очень спокойно. А затем протянула Тиму деревянный колокольчик.

— Древесный звон, — пробормотал Тим. — Ладно. Я тоже думаю, что нам стоит ещё пообщаться.

Обратный путь пролетел незаметно. Тима несла крупная волна, спокойная и сдержанная — никаких бешеных обрызгиваний, никаких метаний вверх-вниз. Только негромкое пенистое журчание на гребне и редкие осторожные всплески, напоминающие вздохи. Были мгновения, когда Тим даже радовался, что его утащили из дома. Весь полёт он глядел то на тихо шелестящие внизу воды, то на щупальца Тьмы. И думал о таинственном острове, о спрятанном в лесу посёлке и о чёрненькой девчонке в синем платье, у которой не речь, а плеск волн, не походка, а величественное морское течение…

И вот вдалеке показалась скала. На самой вершине её будто огонёк горел: это сверкали оконные стёкла белого домика. Здания, где, по мнению поселян, совсем недавно обитал бог.

Босые ступни шлёпнули о влажный камень скалы, с утра ещё холодный. Тим подумал, что волна здесь его и оставит, но она вдруг подлетела к кухонному окну, до сих пор распахнутому, и лёгким толчком отправила Тима внутрь.

— О-ой!

Тим тут же прикрыл рот мокрой ладонью: на тюфяке всё ещё спал Вит. Во сне лицо его выглядело безмятежным и почти счастливым. Так… Раз уж Вит спит, значит, отсутствие Тима наверняка не заметили. Это радует.

Тим осторожно вышел из кухни. Наверное, стоило опять лечь спать — ранний утренний час и сонная расслабленность в доме хорошо к этому располагали. Но Тим не лёг. У него вдруг возникло неясное, но очень сильное желание пройтись по дому. Одежда его, кстати, чудесным образом стала совсем сухой.

Каменный пол не выдавал звуков шагов, но Тим, крадясь по коридору, невольно боялся, что вот-вот под ногами зазвенит. Странный мир: здесь и деревянные половицы не издали бы звон…

Коридор упёрся вдруг в холодную влажную стену. Тим нащупал в стене ручку, заросшую чем-то скользким, косматым. Потянул на себя — бесполезно. Навалился всем весом — дверь открылась, тяжело и неохотно: косяки её поросли тем же космато-скользким, что и ручка.

Утренний ветер лизнул в лицо. Море тихо журчало, и казалось, будто оно дышит. Мирно дышит во сне, как тимовские родственники в комнатах по обеим сторонам коридора. Издалека слышался одинокий звон дерева в расщелине скалы.

Тим прикрыл за собой дверь, вытряхнул из-под рубахи клочки космато-скользкого. Пригляделся — он оказался с задней стороны дома. Здесь была полукруглая скалистая площадка, которая завершалась обрывом.

Тим присел недалеко от края обрыва и начал размышлять. Правда, долго размышлять ему не пришлось: сзади скрипнула дверь.

— Кто здесь у нас? М-м, Тим из Древесных Звонов. И о чём же ты хотел со мной поговорить?

Рядом с Тимом уселся худощавый мужчина в поношенных штанах и выцветшей рубахе, с волосами, собранными в растрёпанный хвост. Лишь задиристый голос и острый внимательный взгляд мужчины помогли Тиму понять, что этот человек ему знаком.

— Митр из Звёздных Терний? — на всякий случай уточнил Тим.

— Ну да. А чего ты так удивился? Думал, я всегда хожу в сиреневом балахоне? Да ведь это просто образ, Тима. Игра во всемогущего волшебника. А на самом деле я обычный человек. Несомненно, щедро одарённый, но всё-таки однажды и мне придётся уйти во-он туда. — Щурясь, Митр указал в сторону Тьмы, а потом посмотрел на Тима и подмигнул: — Ты только не рассказывай никому.

— Ладно. — Тим пожал плечами. — А почему вы решили, что я хотел с вами о чём-то поговорить?

Митр мотнул головой в сторону дома.

— Видишь эту дверь мшистую, через которую мы вышли сюда? Она появляется не всегда и не перед каждым. Её можно обнаружить лишь в том случае, если тебе необходимо побыть одному и спокойно поразмыслить. Однако бывает и так, что возле этого обрывчика одновременно оказывается больше одного человека. Люди, которым надо поговорить в стороне от любопытных глаз и ушей.

— Ого, я не знал, — сказал Тим. — Как дед вообще смог такое создать, столько всего выдумать?

— Я считаю так. Когда хорошо понимаешь, куда двигаться, то творить намного легче. Отпадают внутренние препятствия: сомнения, метания, страхи, которые больше всего тормозят работу. А если нет внутренних преград, то и внешние делаются более преодолимыми. Дедуля Дан с самого начала знал, чего хочет от Крылатых Волн, и усердно работал в этом направлении. Без лишней скромности могу то же самое сказать о себе. А вот ты, Тим… — Митр впервые посмотрел на него совсем без насмешки. — Ты знаешь, какой мир тебе хочется?

Тим отвёл взгляд.

— Тебе никто не сумеет помочь, если ты сам не поймёшь, чего хочешь, — вкрадчиво произнёс Митр.

— Нет, я понимаю, чего хочу, — пробормотал Тим. Он ещё никогда никому этого не рассказывал, и ему казалось сейчас, будто он прыгает со скалы в море. — Я хочу вообще не создавать мир. Знаете, почему? Я ведь тогда буду очень редко видеться с родителями. Я думаю, что человек отдаляется от других, когда творит себе мир. Да, творец обретает личное счастье, но становится чуть одиноким. А я бы хотел создать что-то, что наоборот, объединило бы людей.

— Ну, не ты первый, — помолчав, заметил Митр. — Но давай честно: кому нужны эти твои размышления и душевные терзания, если они ни к чему полезному не приводят? Ходишь, носишь это всё в голове, страдаешь. А толку никакого, только губишь себя. Ты уж сотвори хоть что-нибудь.

— Какой мудрый совет, я б сам не догадался, — пробурчал Тим. — Понимаете, я в сундук ныряю, а там эта Тьма. Мешает творить. И вообще, слушайте… Вот мы творим миры из Тьмы, а потом они растворяются во Тьме. И никаких следов. А зачем тогда вообще что-то создавать, если пройдёт несколько десятков лет, и не останется ничего? Может быть, мы творим только для того, чтобы счастливо прожить свои восемьдесят лет, а то и меньше? Чтобы взять от жизни всё и уйти в небытие, насытившись? Но почему тогда люди так много страдают? Посмотрите на моих родственников. Почти у каждого из них какая-то проблема, какая-то сердечная горечь, не дающая спокойно жить и радоваться. Почему это так? Чего вообще хотели от людей высшие силы, когда создавали первозданный мир?

— Вот это напор, — одобрил Митр. — Я сейчас постараюсь ответить на последний вопрос. Слушай. Под высшими силами жители нашей вселенной обычно подразумевают Свет и Тьму. Причём с Тьмой сталкивается каждый из нас, а вот Свет — это для большинства нечто неведомое, недостижимое. Но мало кто знает, что изначально никакой Тьмы не существовало. Единственный творец вселенной, в том числе людей — Свет. Он наделил человечество творческими способностями. Считай, наградил их теми же свойствами, что были у него самого. Это очень большой и щедрый дар, если вдуматься. И это указывает на то, что Свет очень полюбил людей, которых сотворил. Но потом что-то пошло не так. Люди не оправдали его надежд. Был у него какой-то замысел о людях, а те взяли да и пошли по другому пути. И Свет позволил им уйти. Туда, где Света не было.

— Вы хотите сказать, что Тьма — это просто отсутствие Света? И что она появилась из-за каких-то неправильных действий наших предков?

Митр кивнул.

— Но почему она тогда такая сильная? Она правит вселенной! Жрёт наши миры и нас самих, мешает творить и странствовать…

— Тьма просто наглая. Лезет во все щели без приглашения, и это бросается в глаза. Но всё-таки она подчиняется Свету, который незримо и почти неощутимо наполняет вселенную, защищая нас от полной власти Тьмы. Более того. Свет не только вокруг. Свет — это ещё и тихое сияние где-то внутри тебя.

Тим задумчиво нахмурился.

— Извините, а откуда вы это знаете? Мой отец никогда мне ничего такого не рассказывал, а ведь он любит всё дотошно объяснять.

— Я общался с Тьмой, — просто сказал Митр. — Когда мне было пятнадцать, я нырнул в сундук и ощутил, что темнота вокруг — живая и разумная. И тогда мне пришло в голову завести беседу с этим чёрным существом. Тьма оказалась очень сговорчивой. Одарила меня способностью мгновенно перемещаться в любую точку вселенной и на расстоянии видеть, что творится в иных мирах. Позволила создать Прелестные Тернии легко и быстро. Вот только плату взяла большую.

— Какую?

— Она отняла у меня внутренний мир. Знаешь, почему я так назвал своё творение — Прелестные Тернии? Потому что прельстился и напоролся на колючки. С появлением Лимы в моём мире хоть немного радостнее стало…

— А что это значит: отнять внутренний мир? — спросил Тим.

— Это значит, что я уже много лет живу с неспокойной душой, постоянно в какой-то неясной тревоге, в смятении. И дети мои Тьмой помеченные… Уж не знаю, что будет, когда помру, и Тьма меня полностью поглотит.

Подул ветер, и вместе с брызгами и запахами моря Тим ощутил дыхание смерти. Оно чувствовалось куда отчётливее, чем вчера: Тьма подобралась намного ближе к скале. День-два, и придётся покидать умирающий мир. А то сожрёт.

Митр вздрогнул. Поднялся на ноги.

— Пожалуй, мы с семьёй отбудем домой уже сегодня, — сказал он. — Незачем этой смертью дышать. Успехов тебе, Тим. Прислушайся к себе. Говорят, бездарных людей вообще не существует, и каждый может принести пользу, только нужно найти свой путь. И это необязательно творение миров. А ещё, знаешь… Тебе бы отдохнуть немного от мыслей, развеяться. Здесь для этого все условия.

Тим поёжился от нового порыва ветра, сунул руки в карманы. Пальцы нащупали деревянный колокольчик, подаренный Назик.

— Слушайте, — заговорил Тим прежде, чем успел подумать, — а если мне понадобится покинуть скалу на несколько часов, и чтобы за это время никто в доме про меня не вспоминал — такое возможно? Или подобное не входит во «все условия для удобства гостей»?

Митр глянул на него с любопытством.

— Думаю, это зависит от того, с какой целью ты собираешься сбегать.

***

— Скоро придём, — сообщила Назик.

Она шагала чуть впереди, одетая во всё то же синее платье с узорами на локтях. Где-то в вышине, под потолком лесного полумрака, весело плескалась Волнушка. Полчаса назад волна принеслась к вершине скалы, где Тим позвякивал колокольчиком и хмуро рассматривал Тьму. Чернота подобралась совсем уж близко к дому, а потому после завтрака умирающий мир поспешили покинуть все, кроме древеснозвоновцев и тёти Асмани с детьми. Мама и тётя после завтрака затеяли уборку; отец тут же присоединился к ним, сообщив Тиму, что это древний обычай — прибираться в доме перед тем, как он исчезнет во Тьме. Сона начала капризничать, и Вит принялся возиться с ней, забыв обо всём во вселенной. Ну, а Тим вышел в коридор и вновь наткнулся на замшелую дверь. Более того, прочие двери вдруг пропали. Тим решил, что это знак. Что сейчас самое время встретиться с Назик. А потому он вышел на скалу и достал из кармана подаренный колокольчик. Ему почему-то не хотелось никому рассказывать о своём открытии, о существовании посёлка. И о Назик.

— Эй, Тим, ты заснул, что ли? — послышался голос поселянки.

Он вскинул голову, отвлекаясь от мыслей.

— Мы пришли, — сообщила Назик. — Вот он, посёлок.

Тим недоумённо огляделся. Они стояли средь высоких деревьев; никаких домов поблизости не виднелось.

Назик засмеялась.

— Да ты не туда смотришь!

Вслед за ней Тим запрокинул голову и не сдержал восторженного возгласа.

Дома располагались на деревьях, прячась меж ветвей и листвы. Друг с другом они соединялись такими же неприметными верёвочными мостами. Тим долго крутился, глядя вверх, жмурясь от солнечных лучей, что пробивались сквозь листья. Даже шея заболела.

— Впечатляет? — с улыбкой осведомилась Назик. — Полезли к нам! Дома сейчас только мои братик с сестричкой, Казик и Зана.

И поселянка ловко взобралась на ветку.

Тим помедлил. Вот уж чего он не ожидал, так это того, что ему придётся здесь по деревьям лазать…

— Тим, ну ты чего? Тебя может кто-то из соседей увидеть, расспросы начнутся… Взбирайся скорей!

Он глубоко вздохнул и принялся карабкаться.

На небольшой площадке, окружающей дом, стоял Казик. Чернявый мальчишка лет семи.

— Назик привела жениха! — закричал он, топоча по крепким доскам. Пригляделся и сообщил Тиму: — Ты не из нашего посёлка.

Назик кинулась поучать брата:

— Тим просто мой приятель. Да, он нездешний, но орать об этом не надо. Можете идти к Армику, я разрешаю. Только про Тима никому не рассказывайте.

— А Волнушку можно взять? Тогда не расскажем! — Из дома, хлопнув дверью, резво выскочила Зана. Похоже, они с Казиком были двойняшки, совсем как синекожие сыновья Митра.

Назик сочувственно покосилась на волну, которая кружила над крышей. Волнушка с готовностью слетела к детям. Они понеслись по доскам верёвочного моста, взвизгивая от брызг, что срывались с волны.

— Наш посёлок с давних пор устроен таким образом, чтобы никто чужой его не обнаружил, — сказала Назик, глядя малышне вслед. — Мосты позволяют быстро и легко перебираться между домами. Я часто по этому мосту бегаю к своей подружке по имени Настик — она старшая сестра Армика… Эй, ты чего?

Мосты между домами. Когда Тим услышал это, ему вдруг пришла мысль, которая давно крутилась в голове, но лишь теперь смогла чётко оформиться. Что, если попробовать создавать мосты между мирами? Для этого, между прочим, не потребуется работать над воздухом. Вот и перепрыгнет Тим ту самую первую ступень творения… Хотя, с другой стороны, он всё равно мало что сумеет сотворить в сундуке, если там будет нечем дышать.

— А? Всё хорошо. — Тим перестал ошарашенно пялиться на качающийся мост.

— Тогда идём чай пить.

Сидя на табуретке, Тим понял, что эта комнатушка похожа на его, древеснозвоновскую. Запах дерева, свет сквозь переплетенье ветвей за окном. Лишь звона нет.

Назик полезла в шкафчик и вдруг застыла, будто раздумывая. Потом решительно достала крохотный деревянный чайник и миску с ягодами. Села напротив.

Тим никогда не пил такого чаю. Душистый запах, вкус многих трав. Правда, в чае чувствовался и привкус пыли.

— Мы давно не трогали этот чайник, — призналась Назик, сделав глоток. — А ягоды свежие, сама собирала. В тот день, когда жаловалась Волнушке на отсутствие женихов. Кстати, вопрос такой… Как по-твоему, я похожа на лесную иву?

Тим подавился чаем.

— Пф-ф! Неожиданный вопрос, надо сказать.

— Мне просто любопытно стало, — сказала Назик. — Ты ведь постоянно у себя в голове людей с деревьями сравниваешь. А когда считаешь кого-то особенно красивым, непременно делаешь вывод, что он будто лесная ива.

— Откуда ты это знаешь? — пробормотал Тим, чувствуя, что щёки и уши его пылают не хуже, чем позавчера у Кифа.

— У Волнушки немало полезных способностей. Как ты сам вчера убедился, она может мгновенно исцелять. Кроме того, когда Волнушка кого-то переносит, а потом приземляется мне на плечи, то я узнаю многое об этом человеке. Такое свойство имеют все волны, у которых есть хозяева: они своим хозяевам передают знания об окружающих. В нашем посёлке волны есть у всех, так что мы всё друг про друга знаем. Извини, ты так удивился… У вас вроде нет ничего подобного, да?

— Да, нет, — сказал Тим, пряча лицо в кружке. Допил чай и продолжил: — У нас в основном все что-то скрывают. Кто-то держит в тайне то, что в его мире есть остров, где живут созданные им люди. А кто-то — то, что мысленно сравнивает всех с деревьями. Кстати, тебя я не с ивой сравнивал, а с морем. Тоже красиво. Ладно уж… Давай о чём-нибудь другом поговорим.

Давно кончилась заварка в пыльном чайничке и вода в кувшине. В миске остались лишь липкие пятна ягодного сока. Назик рассказывала, как ныряла с Волнушкой: обтекает волна твою голову так, чтоб внутри оставался воздух. И воздух этот никуда не девается — можно с волной на голове всё море переплыть, не выныривая. Они с Настик частенько соревнуются, кто проплывёт быстрее и дальше.

— Хм… А как думаешь, Волнушка может так же помочь не под водой, а в безвоздушном пространстве? — спросил Тим.

Назик пожала плечами.

— Даже не знаю. Не приходилось пробовать.

— Слушай, вот когда Волнушка понесёт меня обратно… Я её немного задержу у себя, ладно? Дело одно есть, её помощь не помешает. Или давай с нами на скалу! Тебя никто не увидит, там у дома свои законы. А вот ты увидишь столько всего необычного!

— Нет, не получится. — Назик вдруг помрачнела. — Скоро родители придут. Я объясню им, почему израсходовала эту заварку. Понимаешь, в нашем посёлке в каждом доме хранится чайничек с превосходной заваркой на случай, если вдруг в гости зайдёт бог со скалы. Он никогда ни к кому не заходил, но все всегда этого ждали. И я подумала… Да, ты говорил, что это не так, но всё-таки… Ты ведь и есть бог в какой-то мере.

***

Ясно одно: замысел Творца состоит не только в том, чтобы люди создавали себе миры и наслаждались жизнью. Есть что-то ещё, что-то выше и больше. Должно же быть какое-то призвание у неспособных творить миры? Не в том ведь оно, чтобы чувствовать себя обузой, бездарностью?

Тим откинул крышку сундука. В древеснозвоновской комнате было всё чисто вымыто, и витал в ней какой-то дух надежды и свободы. А ещё по комнате витала Волнушка.

В коридоре же происходила истерика. Сона громко плакала, вопила что-то жалобное на своём языке и колотила по стенам.

— Может, вы всё-таки уже вернётесь в Златые Рассветы, раз она так просится? — послышался голос тимовской мамы.

— Асмань, вот действительно! — присоединился отец. — Я понимаю, что тебе тяжело навсегда прощаться с этим миром, но она же так плачет!

— Вот они сейчас полетят домой, — выкрикнул Вит, — и Сона сразу же захочет обратно в Крылатые Волны!

— Да, — подтвердила тётя. — А их к тому времени уже не будет. Если б можно было быстро переноситься туда и обратно…

Тим глубоко вздохнул, поманил Волнушку пальцем и, с волной на голове, нырнул во Тьму. Хотя нет. Привычной Тьмы в сундуке не оказалось.

Там был Свет. Живой и полный жизни. Тиму стало ясно вдруг, что этот Свет незримо наполняет все миры, и вся бескрайняя вселенная умещается в нем, потому что он сам безграничен и бессмертен. Тиму не нужно было, чтобы кто-то что-то ему сейчас объяснял: он сам понял всё, потому что встретился с тем, кто создал однажды первозданный мир и людей в нём, с тем, кто вложил в тимовскую память знания обо всех творениях и послал прозрачный камень… И даже те досадные трудности, неудачи, которые были в жизни Тима, показались теперь подарком небес и благословением, потому что в конечном итоге привели его сюда. К Свету. И когда Тим понял всё это, он не мог больше молчать. Волна перетекла ему на плечо — оказывается, здесь был чистейший до боли и восторга воздух. Он обжёг лёгкие, и Тим прошептал:

— Это же ты… Высший Творец… Это ты, Боже!

Свет молчал. У него не было рта, чтобы ответить Тиму. Не было рук, чтобы его обнять. Но Тим почувствовал вдруг, что похож, очень похож на высшего Творца. Что он делает именно то, к чему там, в бездонной глубине веков, были призваны первые люди.

— Мне нужен мост, — сказал Тим, хотя и чувствовал, что Свету не нужно ничего объяснять. — Мост в Златые Рассветы, чтобы тётя Асмань и Сона могли быстро перебраться к себе и так же быстро вернуться, если Сона захочет. Ты знаешь, что я не умею творить, я бездарный и никчёмный, но…

Тим осёкся. Он почувствовал: Свет возражает ему. Одарённый. Способный на всё. Твори.

— Хорошо, — сказал Тим. — Я попробую.

Тим снова висел, держась за края сундука, и снова осознавал своё бессилие. Но теперь его окружала не мертвящая равнодушная Тьма, а Свет, который гораздо сильнее.

Тим глубоко вздохнул. Волнушка подбадривающе побрызгала ему в лицо.

Итак, ему нужен был мост в Златые Рассветы. Мост, сотканный из плеска летящих волн и сияния двух солнц, из доверчивых улыбок Соны и из той нежной грусти, с какой тётя Асмань провожала умирающие Крылатые Волны. Тим подумал и вложил в мост свою слабость и желание понять замысел Творца, заботу своих родителей, зевки и размышления Вита, разговор с Митром. Выудил из глубины души надежду на то, что Крылатые Волны вдруг перестанут рушиться и что его будущее как-то связано с Назик. Потом Тим сказал Свету:

— Вот. Это материал для творения моста. Но мне не хватает воображения, чтобы всё это воплотить. Пожалуйста, помоги.

***

— Думаю, что примерно в этом замысел Света и заключался. — Вит задумчиво зевнул. — Чтобы каждый творил не только для себя, но и для других. Становясь через это лучше, сильнее, ближе к людям и Творцу. Счастливее. А наши предки начали только себе миры творить, вот их и потащило во Тьму…

Тим подумал и кивнул. Запрокинул голову, глянул на золотой мост, уходящий со скалы в облака. Сона полюбила гулять по этому мосту из мира в мир; тётя Асмань призналась, что и ей такие прогулки доставляют радость. Солнечную колесницу тётя перевезла по мосту в Златые Рассветы, предварительно разослав родне послания с хорошей вестью.

Море плескалось у самого горизонта — Крылатые Волны были отняты Светом у Тьмы. Жаль лишь, что деда Свет не вернул. Но Тим верил, что тот теперь в лучшем мире. Да, теперь Тим точно знал, что после смерти люди уходят вовсе не в небытие. Они уходят в объятия Света или в пасть Тьмы — это уж зависит от того, ради какой из этих сторон человек трудился всю жизнь. Тим знал теперь многое. Но ему ещё нужно было применять эти знания в жизни, иначе никакого толку. Про посёлок Тим всё ещё никому не рассказал. Но если случится так, что он в самом деле решит связать своё будущее с Назик — тогда, конечно, рассказать придётся. А пока…

— Давай следующий мост тебе сотворим? — предложил Тим Виту. — Отсюда до Тихих Ночей! А потом до Древесных Звонов…

— А потом сюда налетит вся родня, — усмехнулся Вит. — Теперь тебе всю жизнь мосты творить! Раньше дед Дан людям помогал объединяться, теперь ты будешь. Кстати, ты знаешь, что твой камешек на сундуке золотым стал?

Конец.