По правде говоря, мне просто не следовало приходить, и всё. Еще нет и пяти вечера, а я уже мечтаю быстро и безболезненно сдохнуть. Но при этом как-нибудь подраматичнее: с эффектным падением на пол, закатившимися глазами и конвульсиями конечностей.

Итак, дело происходит на традиционном чаепитии, которое моя племянница ежегодно устраивает после Рождества, когда люди, едва оклемавшись от бесконечной череды праздничных закупок, вечеринок и похмелий, обнаруживают, что их ждет не дождется Венди Спиннакер, и поэтому приходится напялить красные свитера и брюки со стрелками, а потом часами выстаивать в гостиной, восхищаясь заново отделанным особняком, его богатым убранством и пить странного вида красный коктейль, который подаст на подносе наряженная официанткой старшеклассница.

Насколько я могу судить, единственная цель этого сборища — напомнить добрым людям города Фейрлейна, штат Вирджиния, что моя племянница — очень важная персона и притом состоятельная. Сила, с которой следует считаться. Благотворительница. Председатель много каких организации.

Если честно, мне не уследить за всеми направлениями ее деятельности.

Я чувствую искушение встать и устроить что-то вроде голосования: «Поднимите руку те, кто за последние несколько часов пал духом! А теперь те, кто хотел бы построиться паровозиком прямо за входными дверями!» Уверена, желающие найдутся. А потом племянница придушит меня в моей собственной постели.

Я живу далеко, и вообще я — старая развалина, поэтому, скорее всего, не явилась бы сюда (по большей части мне хватает здравого смысла манкировать этим ежегодным мероприятием), но Хаунди решил, что мне надо поехать. Он сказал, возможно, я пожалею, если не повидаюсь с семьей в последний раз. Хаунди волнуют такие штуки, как сожаления на смертном одре. Думаю, конец жизни представляется ему прекрасным финалом отличного романа: всё перевязано красивой ленточкой с бантиком, все грехи прощены. Можно подумать, такое бывает.

— Я пойду, — в конце концов пообещала я ему, — но скрою от них, что больна.

— Они поймут, когда тебя увидят, — сказал он. Но они, конечно, не поняли.

Хуже того, именно в этом году мой внучатый племянник наконец-то обручился, и вечеринке суждено растянуться до бесконечности, потому что все ждут, когда он доберется из Калифорнии вместе с невестой, чтобы та предстала перед высшим обществом, в которое ей предстоит влиться после свадьбы.

— Она просто вертихвостка, он познакомился с ней на какой-то конференции, и ей удалось его заарканить, — сказала мне Венди по телефону. — Возможно, у нее в голове всего полторы извилины, и те толком не работают. Воспитательница в детском саду, ну как вам это нравится? О семье и говорить нечего — отец занимается страхованием, а мать, насколько я могу судить, и вовсе ничего не делает. Они из Фла-ариды.

Это она так говорит: Фла-ариди.

Я все еще размышляю над словом «вертихвостка» и тем, что оно могло бы означать в представлении Венди. Вне всяческих сомнений, меня там описывают с таким же пренебрежением. Видите ли, я до сих пор считаюсь тем самым уродом, без которого не бывает семьи и за которым нужно хорошенько присматривать. Бликс-отщепенка, Бликс-нарушительница. Родственникам ненавистно то, что я забрала свою долю наследства и перебралась в Бруклин — а это, как всякому известно, неприемлемо, ведь там проживают так называемые северяне.

Я окидываю взглядом комнату. Этот дом некогда был семейной усадьбой, передаваемой из поколения в поколение от одной любимой дочери к другой (конечно, минуя меня), а сейчас мне приходится собирать все свои силы, чтобы блокировать негативную энергию, буквально разлитую в воздухе. Трехметровая искусственная елка со стеклянными украшениями от Кристофера Радко и мерцающие разноцветные гирлянды тщатся создать впечатление, будто все просто превосходно, всем бы так жить, но я-то лучше знаю, что к чему. Эта семья прогнила до самой сердцевины, и неважно, какая в доме обстановка и какой антураж.

Я вижу вещи насквозь такими, какие они есть, меня не сбить притворством и позерством, я до сих пор помню этот дом, когда он был по-настоящему грандиозным, еще до того, как Венди Спиннакер решила выбросить тысячи долларов на бутафорскую модернизацию его фасада. Впрочем, это отлично олицетворяет жизненную философию нашей семьи: заштукатурить то, что происходит в реальности, а поверх еще и облицовку какую-нибудь забабахать. И никто ничего не узнает.

Но я-то знаю.

Ко мне подходит слегка подвыпивший пожилой господин (к слову сказать, у него пахнет изо рта) и начинает рассказывать о слиянии неких банков, которое он провернул, и приобретении некой собственности, а также о том, что считает мою племянницу единственным человеком, способным придать хворосту вкус несвежих носков, я уже готова с ним согласиться, когда вдруг понимаю, что на самом деле он не говорил последних слов, в комнате слишком шумно и жарко, поэтому я силой мысли заставляю его испариться, и он, конечно же, ковыляет прочь.

Есть у меня кое-какие таланты.

Потом, чудо из чудес, когда все присутствующие уже совсем готовы предаться отчаянию и безудержному пьянству, входная дверь распахивается, и вечеринка внезапно обретает энергию, будто кто-то воткнул вилку в розетку, и нам словно разрешили вернуться к жизни.

Это является молодая чета.

Венди спешит к входу, хлопает в ладоши и восклицает:

— Внимание! Всем внимание! Конечно, все вы знаете моего дорогого, замечательного Ноа, а вот это — его прелестная невеста, Марни Макгроу, моя будущая чудесная сноха. Добро пожаловать, дорогая!

Маленький квартет в углу гостиной ударяет в смычки и заводит «Вот идет невеста», и все толпятся вокруг, пожимая руки молодой парочке и заслоняя мне обзор. Я слышу, как Ноа, унаследовавший семейное фанфаронство и браваду, басовито вещает что-то о перелете и дорожном движении, пока все обнимают и тискают его невесту, будто она — имущество, которое отныне принадлежит всем присутствующим. Вытянув шею и наклонив голову вправо, мне удается разглядеть, что невеста действительно прелестна — высокая и тоненькая, с румянцем и словно вся окружена золотой дымкой, а еще она носит свой голубой берет, заломив его набекрень с той лихой беспечностью, которую нечасто встретишь на приемах у Венди.

А потом я замечаю в ней нечто еще, то, как она смотрит из-под длинной светлой челки. И — оп! — наши взгляды встречаются через всю комнату, и, клянусь, что-то проскакивает между нами, какая-то искра.

Я уже совсем было поднялась со своего места на маленькой софе, но сейчас падаю обратно, закрываю глаза и стискиваю кулаки.

Я ее знаю.

Боже мой, у меня на самом деле возникает такое ощущение.

На то, чтобы собраться с духом, уходит минута. В конце концов, я могу ошибиться. Но нет, так оно и есть. Марни Макгроу, в точности как и я в старые добрые времена, смело противостоит натиску южной аристократии, и я вижу ее сразу молодой и старой, и это заставляет мое немощное сердце колотиться отчаянно, как в былые времена.

«Иди сюда, милая», — телепатически транслирую ей я.

Так вот, значит, для чего я здесь. Не для того, чтобы положить конец годам семейных неурядиц. Не для того, чтобы пить эти абсурдные коктейли, и даже не для того, чтобы припасть к корням.

Мне было суждено встретить Марни Макгроу.

Я кладу ладонь себе на живот, туда, где с прошлой зимы во мне растет клубок опухоли, плотная, твердая субстанция, которая, я уже знаю, убьет меня еще до наступления лета.

«Подойди сюда, Марни Макгроу. Мне так много нужно тебе сказать!»

Но пока нет. Пока нет. Она не подходит.

Ах да! Конечно же. Существуют правила, которые следует выполнять, когда тебя демонстрируют благовоспитанному южному обществу как нареченную наследника. И под напором происходящего Марни Макгроу начинает нервничать, трепетать, а потом совершает ужасную оплошность, настолько восхитительную и запредельно чудовищную, что ее одной хватило бы, чтобы раз и навсегда предстать передо мной в выгодном свете, даже если бы я еще не знала Марни. Она отказывается от хвороста, испеченного Венди. Сперва она просто вежливо качает головой, когда к ней подталкивают это традиционное блюдо. Она пытается утверждать, что не голодна. Это определенно не соответствует действительности, на что и указывает ей Венди, сверкнув глазами-лазерами: ведь им с Ноа пришлось много часов провести в пути, пропустить и завтрак, и обед, перебиваясь на борту самолета одним лишь арахисом.

Милочка, ты должна поесть! — восклицает Венди. — Да на твоих косточках нет ни единого лишнего грамма, благодарение небесам!

Я закрываю глаза. Ну вот, девушка провела здесь всего несколько минут и уже удостоилась уничижительной присказки «благодарение небесам». Марни, дрогнув, тянется к еде, берет булочку и темную виноградинку, но и это тоже ошибка.

— Нет-нет, моя дорогая, возьми хворост! — настаивает Венди. Мне знакомы эти интонации. Ноа каким-то образом умудрился не объяснить своей единственной и неповторимой, что семейный закон требует, чтобы гости угощались хворостом, после чего им следует грянуть оземь и извиваться от восхищения, потому что в этом году он удался гораздо лучше, чем в прошлом.

И тут Марни произносит фразу, которая определяет ее дальнейшую судьбу. Заикаясь, она выдавливает из себя:

— П-простите, но мне правда как-то неловко есть ветки…

Я прикрываю рот ладонью, чтобы никто не увидел моей широкой улыбки.

Ага! Глаза моей племянницы вспыхивают, она смеется своим раздраженным, пугающим смехом и говорит громким голосом, который заставляет всех замолчать и посмотреть на нее:

— Моя дорогая, с чего ты взяла, что хворост имеет что-то общее с ветками? Ради всего святого! Ты так решила потому, что оба этих слова вроде как связаны с деревьями? Пожалуйста, не говори, что ты именно так и подумала!

— Извините, я не… ох, я прошу прощения…

Однако ничего уже не изменишь. Что сделано, то сделано. Блюдо уносят, а Венди величаво удаляется, качая головой. Люди снова принимаются беседовать: Венди незаслуженно обидели; ну и детки нынче пошли; никакого воспитания!

А что же Ноа, надежда и опора Марни, ее защитник, где он был, пока разыгрывалась эта небольшая мизансцена? Я вытягиваю шею, чтобы его увидеть. Ах да, он, конечно же, отлучился со своим лучшим другом Саймоном Уипплом. Я вижу, как в прилегающей к гостиной бильярдной он смеется над чем-то, что сказал Уиппл, — два жеребчика бьют копытами, потешаясь над какой-то плоской, бессмысленной шуточкой.

Так что я поднимаюсь и иду к Марни. На ее щеках горят два ярких пятна, и теперь, без беретки, белокурые волосы свободно спадают вдоль лица. Возможно, они немного растрепались, и, вероятно, Венди уже сочла это непростительным. Пляжная прическа. Не для приемов в обществе. Определенно не та прическа, с которой следует появляться на послерождественском чаепитии, где собирается весь цвет города Фейрлейн штата Вирджиния.

Я отвожу Марни к своей кушетке, похлопываю по сиденью рядом с собой, и она садится, прижав к вискам кончики пальцев.

— Мне так жаль, — жалобно произносит она, — я такая идиотка, правда же?

— Пожалуйста, моя милая, — говорю я, — хватит уже извиняться.

По ее глазам я вижу, что до нее дошло, сколько ошибок она уже совершила. Даже если не упоминать хворост, остается одежда, которая совершенно не подходит для этого маленького званого вечера.

Черные брючки в обтяжку! Туника! В море требуемых этикетом красных кашемировых свитеров, тщательно уложенных, покрытых слоем лака волос и сережек в виде миниатюрных санта-клаусиков Марни Макгроу с ее длинными золотистыми волосами, спутанной челкой, падающей на глаза, осмелилась надеть серую рубашку — и без единого ювелирного украшения, блеск которого служил бы признанием того, что Рождество — всем праздникам праздник, а самая важная его часть — послерождественское чаепитие! А ее обувь: бирюзовые кожаные ковбойские сапожки! Потрясающие, конечно. Но совершенно неподходящие для высшего общества.

Я беру Марни за руку, чтобы утешить, а заодно незаметно посмотреть, что там у нее с линией жизни. Если женщина дожила до старости, она может безнаказанно дотрагиваться до людей, раз уж она по большей части незаметна и к тому же безвредна.

— Не обращай внимания на Венди, — шепчу я ей. — Она пропустила курс хороших манер, потому что посетила за это время целых два дополнительных индивидуальных курса по запугиванию людей.

Марни смотрит вниз на свои руки.

— Нет, я вела себя ужасно. Мне следовало взять этот хворост, — бормочет она снова.

— А вот и ни хера, — шепчу я в ответ, заставляя ее рассмеяться. Люди находят забавным, когда старухи упоминают в речи хер и тому подобное. Должно быть, сквернословя, мы нарушаем какой-то фундаментальный закон природы. — Ты пыталась вежливо уклониться от поедания занозистых деревяшек и на свою беду смутилась.

Она смотрит на меня.

— Но… но ведь такой хворост не имеет ничего общего с деревяшками. Вроде бы.

— Зато название самое деревянное, хоть и давно уже прижилось в языке. И что? Ты должна была изучить все европейские блюда для подготовки к рождественскому чаепитию? Не смеши меня!

— Мне следовало знать…

— Послушай, ты за кого? За себя или за нашу надменную леди всея особняка?

— Что?

Я похлопываю ее по руке.

— Ты восхитительна, — говорю я. — А моя племянница, сказать по правде, умом не блещет. Ты только посмотри на это сборище! Обычно я предпочитаю не привлекать к себе внимания сил зла тем, что критикую родственничков, но ты просто погляди на эти фальшивые улыбочки и кислые физиономии. Когда я уйду отсюда, мне придется залезть в ванну и долго тереться проволочной мочалкой, чтобы избавиться от негатива. Предлагаю тебе сделать то же самое. Эти люди — кучка чертовых лицемеров, поедающих хворост, нравится им это или нет. И знаешь, что еще?

— Что?

Я наклоняюсь к ней и театральным шепотом произношу:

— Это мог бы быть настоящий хворост из леса, причем в кроличьем помете, они все равно бы ели. Потому что Венди Спиннакер — их вождь и повелительница.

Она смеется. Мне нравится ее смех. Мы сидим в комфортном молчании — для посторонних глаз мы просто две гостьи, из вежливости вступившие в светскую беседу, потому что скоро станут родственниками. Но меня распирает от потребности рассказать ей обо всем. Хотя, конечно, я начала не лучшим образом — из-за отсутствия практики не чувствую себя сильной в светской болтовне.

— Итак, расскажи мне о себе, — говорю я, поддавшись порыву. — Ты делаешь все, что душе угодно, раз уж пока не замужем и не связала свою жизнь с этим парнем?

Она слегка поднимает брови:

— Ну да, у меня хорошая работа и вообще… всякое бывало. Знаете, мне же почти тридцать, так что пора уже взрослеть по-настоящему. Остепениться.

— Остепениться. Звучит кошмарно, не правда ли?

— Я думаю, это звучит… довольно приятно. Я имею в виду, если у людей взаимная любовь, очень даже хорошо перестать валять дурака и создать общий дом. — Она окидывает комнату глазами, вероятно, в поисках новой темы для разговора, а потом ее взгляд возвращается ко мне. — Кстати, мне очень нравится ваш наряд.

Сегодня я надела винтажное бархатное вечернее платье лилового цвета, купленное в бруклинской комиссионке. Оно все расшито бисером, и у него добротное, прямо-таки классическое декольте. Правда, моя зона декольте весьма так себе, честно говоря, она больше похожа на мешок с персиковыми косточками.

— Это мое платье для сенсаций, — говорю я, а потом склоняюсь к ней ближе и шепчу: — Я до смешного горжусь своими «девочками». Говоря по правде, пришлось засунуть их в этот приподнимающий лифчик, чтобы все выглядело как следует; я подумала, что они могли бы помочь мне произвести последний фурор. Но после этого больше никаких бюстгальтеров. Я им пообещала.

— Обожаю этот цвет. А я не знала, как одеться, поэтому надела серую рубашку, думала, она для всего подойдет, но на фоне остальных нарядов она выглядит ужасно уныло. — Марни слегка пригнулась и рассмеялась. — Вряд ли я когда-то видела столько красных свитеров в одной комнате сразу.

— Это рождественская форма у нас в Фейрлейне. Я удивлена, что тебе вообще разрешили въезд в город.

Тут как раз подоспела старшеклассница с подносом, и мы обе выбираем по стаканчику с красным напитком. Для меня это уже четвертый, но кто тут считает? Я чокаюсь с Марни, и она улыбается. Я все смотрю и смотрю в ее глаза, которые похожи на мои собственные так, что это сбивает с толку. Голову слегка покалывает там, где надо лбом начинаются волосы.

— Ну-с, — говорю я, — как по-твоему, выйдя замуж, ты сможешь остаться собой, сохранив этот чудесный свободный дух?

Ее глаза расширяются.

— Мой свободный дух? — повторяет она и смеется. — Нет-нет-нет! Я действительно предвкушаю, как остепенюсь. Как мы купим дом, заведем детей. — Марни улыбается. — Я думаю, каждому нужен небольшой жизненный план.

— Может, тут-то и кроется моя ошибка. Не думаю, чтобы я когда-нибудь хоть минуту следовала какому-то жизненному плану. — Улучив момент, я слегка вздыхаю и залезаю в декольте, чтобы чуть-чуть подправить своих «девочек», наставив их на путь истинный. — Скажи мне вот что: это стоит того, чтобы расстаться со свободным духом?

— Жизненный план означает безопасность. И обязательства.

— Ах, — скриплю я, — все это… Теперь понятно, почему я никогда не делала ничего подобного. У меня мурашки по коже каждый раз, когда кто-то говорит, что безопасность — это хорошо. А еще и обязательства. Бр-р-р.

— Э-э… а вы были когда-нибудь замужем?

— Господи, конечно да! Дважды. Вообще-то, даже почти трижды. В первый раз за профессором с прославленным именем Уоллес Элдерберри, на минуточку. — Я склоняюсь ближе к Марни, накрываю ее ладонь своей и улыбаюсь. — Он тратил свою драгоценную земную жизнь на изучение жизненного цикла определенного вида насекомых с зелеными головками. Мы путешествовали по Африке и собирали представителей этого вида. Таких, в твердом хитине, и настолько нелепых, что на них невозможно было смотреть дольше двадцати секунд. Можешь себе представить? А когда мы вернулись домой, я поняла, что навидалась всяких жуков на всю оставшуюся жизнь. — Я понижаю голос до шепота. — По правде говоря, и сам Уоллес Элдерберри начал смахивать для меня на большого таракана. Так что мы развелись.

— Ого! Муж, превратившийся в таракана! Совсем как у Кафки.

— Боже, неужели тебе не нравится, когда люди умудряются упомянуть Кафку в праздном разговоре на послерождественской вечеринке?

— Ну, вы первая начали, — улыбается она. — А что случилось со вторым мужем? Во что превратился он?

— Во второй раз я вышла замуж вопреки здравому смыслу — чего, кстати, никогда-никогда не следует делать, просто на случай, если ты раздумываешь на эту тему…

— Я не раздумываю, — говорит она.

— Ты-то, конечно, нет, но многие люди легко совершают подобную ошибку. Ладно, тогда я вышла за Руфуса Халлорана, адвоката для неимущих, и мы открыли в Бруклине контору в небольшом офисе на первом этаже с окнами на проезжую часть. Это было в семидесятые, в городе тогда царил полный бардак, и мы проделывали большую работу помогая беженцам и бездомным. Как-то так.

— И что случилось потом? Он что, тоже превратился в таракана?

— Нет. Боюсь, у него не хватило бы воображения во что-то превратиться. Он оказался адски скучным человеком, который видел лишь темную сторону вещей, я смотрела на него, и мне чудилось, что его окружает серая дымка, очень плотная, через нее не пробиться. Я уж к нему и так и сяк, по-доброму, как только могу, и все зря. Вообще никакого удовольствия, только заборы из скучных длинных слов. И в результате — развод. Вполне закономерно.

— Серьезно? — Она склоняет голову и усмехается. — Вы развелись с мужем потому, что он скучный? Не знала, что это законное основание.

— Мне пришлось. Я просто подыхала от того, насколько он скучный. Как будто помер, не дожидаясь смерти, и тянул меня за собой.

— Да, но ведь жизнь не может все время быть захватывающей.

— Ах, дорогая моя, может! Если я скучаю больше двух недель, то вношу в жизнь коррективы. — Я улыбаюсь ей прямо в глаза. — И это окупилось, потому что теперь я живу с ловцом омаров Хаунди, и его изюминка в том, что он может четыре дня без остановки рассказывать мне об этих самых омарах и их панцирях, о разных видах приливов и отливов, и о небе, и мне не скучно его слушать, потому что язык, на котором в действительности говорит Хаунди, преисполнен любви, благодарности, он и о жизни, и о смерти, и обо всем самом важном на свете.

Глаза Марни вспыхивают, и по ее лицу я вижу: она отлично понимает, о чем я.

— У меня так на работе бывает, — тихонько произносит она. — Я работаю в детском садике и поэтому провожу дни, сидя на полу в обществе трех-четырехлетних детей, разговаривая с ними. Считается, что это скучно, но боже ты мой! Дети рассказывают о всяких удивительных вещах. Затевают философские дискуссии о своих царапинах, и о том, что дождевые черви на обочине порой заставляют их страдать, и о том, почему желтый мелок самый вредный, а фиолетовый очень хороший. Вы можете в это поверить? Они знают, какие характеры у мелков! — Марни смеется и вытягивает ноги. — Я как-то рассказала об этом папе, но он совсем ничего не понял. Он, конечно же, считает, что я должна заниматься чем-то более… взрослым. Ему бы очень понравилось, если бы я заинтересовалась бизнесом. — Она со смущенным видом замолкает и добавляет: — Папа на самом деле хороший, просто, понимаете, он оплатил мне по-настоящему дорогой колледж, а я работаю всего лишь воспитательницей в детском саду. Не то что моя сестра ею он гордится. А я… Так что я сказала ему: «Послушай, пап, у тебя есть замечательная дочь и обычная дочь, а один замечательный ребенок из двух — это уже неплохо».

— Знаешь… — Я под впечатлением от ее слов. — Давай прогуляемся. Я хочу уйти отсюда. Ты видишь, как вон там, у пианино, скапливается негативная энергия? Видишь? Воздух там темнее. Думаю, нам нужно выйти на улицу и подышать свежим воздухом.

Марни, кажется, сомневается:

— Наверно, я должна найти Ноа. Где же он?

Обе мы неожиданно осознаем, что вокруг нас идет своим чередом вечеринка, люди собираются в кучки и беседуют между собой, а в столовой смеется резким неприятным смехом окруженная почитателями Венди.

И я сообщаю Марни, что Ноа ушел куда-то со своим неразлучным другом Уипплом. Пусть она знает, с кем имеет дело.

— О да, я уже много слышала о Уиппле, — быстро реагирует Марни. — Может, мне нужно пойти с ними поговорить? Заверить Уиппла, что я не собираюсь становиться женой, которая прячет мужа от его лучших друзей.

— Мне кажется, что тебе следует пойти со мной на улицу. Уиппл может и подождать. Конечно, ты тут почетная гостья, поэтому придется рассчитать время и выйти так, чтобы никто не вздумал нас остановить. Ты умеешь красться? Просто иди за мной и, бога ради, смотри не встречайся ни с кем взглядом.

Я хватаю ее за руку, и мы ретируемся: спускаемся по лестнице, спешим по коридору и проходим через кухню. Там намывают подносы служанки, и одна из них, Мэвис, влюбленная, как я заметила, в парня их службы доставки, который сегодня приходил, предостерегает меня: «Там холодно, миссис Холлидей», — а я отвечаю, что мы ненадолго и скоро вернемся, как раз к чаю.

И вот наконец мы на улице, и вечерний воздух такой холодный и пронизывающий, что нам трудно дышать. Тут, на заднем дворе, просто прекрасно: он просторный и тянется до самого поля для гольфа, с живой изгородью и розовыми кустами у пруда. Из окон дома, где продолжается вечеринка, сюда льется желтый свет, а розарий освещают десятки светильников — это такие белые бумажные кульки с электронными свечками внутри.

Ночь так совершенна, что меня не удивляет, когда начинает идти легкий снежок, будто кто-то включил его специально для нашего удовольствия.

— О боже! — восклицает Марни, протягивая руки. — Вот это да! Я никогда не видела снега! Он так прекрасен!

— Первый снег, — замечаю я, — всегда имеет успех.

— Ноа говорил мне, что вы отсюда родом. Вы не скучаете по этим местам?

— Нет, — говорю я. — Не скучаю и не буду скучать до тех пор, пока у меня есть Бруклин.

Я рассказываю ей о своем безумном доме и о безумном сообществе окружающих меня людей, об этой адской смеси детей, их родителей и стариков, где все ходят друг к другу в гости и рассказывают всякие истории, дают советы и командуют всеми вокруг, я рассказываю о Лоле, подруге из соседнего дома, потерявшем мужа двадцать лет назад, и о Джессике с ее милым забавным сынишкой, и о том, как сильно они все нуждаются в любви, но все равно всякий раз пугаются, если эта любовь вдруг появляется где-то на горизонте. Потом (Марни должна это узнать) объясняю, что колдую помаленьку для этих людей, устраиваю привороты. А все потому, что вижу, когда люди предназначены друг для друга, хочется мне этого или нет. Я собираюсь рассказать ей и о Патрике тоже, но потом останавливаюсь, потому что ее глаза расширяются, и она выпаливает:

— Вы делаете привороты?! Так вы — сводня?!

Бинго! Вот оно, точное попадание. Прямо в яблочко!

— Да. Когда я вижу людей, которым суждено быть вместе, у меня включается такое паучье чутье. И у тебя оно тоже есть, правда же?

Она пристально смотрит на меня и спрашивает:

— Откуда вы знаете? Я всю жизнь сталкиваюсь с тем, что постоянно думаю о таких вещах. Я вижу двух людей и сразу же понимаю, что они должны быть вместе, правда неизвестно, откуда я это знаю. Я просто знаю, и… всё.

— Да, у меня точно так же, — сказав это, я замолкаю: мне хочется, чтобы она сама заговорила.

— Круче всего вышло, когда я нашла мужа для сестры, — произносит наконец Марни. — Это был брат моей соседки по квартире. Я познакомилась с ним, когда он приехал забрать сестру на рождественские каникулы, и в тот же самый миг я уже знала, что он подойдет Натали. Я вообще больше ни о чем не могла думать. У меня будто бы даже сердце сердце болело до тех пор, пока я не исхитрилась их познакомить. А потом, когда они встретились, — разумеется, фейерверк! Они почти сразу влюбились друг в друга. Понятия не имею, откуда же я все это знала!

— Конечно ты знала, — мягко киваю я.

Я смотрю на сад и деревья, такие темные на фоне белоснежного неба, и хочу пасть ниц, возблагодарив мироздание. Наконец-то на склоне дней оно послало мне эту девушку. Наконец-то!

— У тебя множество дарований, — говорю я, когда ко мне возвращается дар речи.

— Вы думаете, это дар? Мне-то видится, что я просто сижу и думаю: «Вау, может, моя коллега Мелинда будет не против закрутить с футбольным тренером? Потому что они вроде бы подходят друг дружке», и в то время, как моя сестра изобретает всякие штуки, которые могут спасти мир, я по большей части думаю о том, кто из моих знакомых может влюбиться и в кого. Велика важность!

Мое сердце бьется так сильно, что мне приходится сжать кулаки, чтобы немного заземлиться.

— Но ведь сокрушительная сила любви в том и заключается, что она действительно чрезвычайно важна для всякого влюбленного, — замечаю я, — а вовсе не является спасательным кругом или страховкой от одиночества. Любовь вмещает в себя всё. Она правит миром!

— Ну, это всяко не важнее, чем изобретение лекарства от рака, — вставляет Марни.

— Нет, важнее. Это жизненная сила. Фактически это всё, что есть на свете.

Марни обхватывает себя руками, и я смотрю, как на них медленно садятся снежинки.

— Иногда, — признается она, — я вижу вокруг людей цвета. И маленькие огонечки. Если об этом узнают мои родственники, они придут в ужас. Думаю, решат, что у меня нервное расстройство. Но я вижу — это такие потоки искорок, которые невесть откуда берутся.

— Я знаю. Это просто энергия мысли, — объясняю ей я. А потом закусываю губу и решаюсь пуститься во все тяжкие: — А ты когда-нибудь делала что-то силой мысли? Просто забавы ради?

— Что вы имеете в виду?

— Ну, вот смотри. Повернись, и давай заглянем в окно и выберем женщину в красном свитере.

Она смеется.

— Которую? Они все в красных свитерах.

— Вон ту, рыжеволосую. Давай просто транслируем ей кое-какие мысли. Пошлем немного белого света. Вперед, и смотри, что будет.

Мы обе замолкаем. Я в своей привычной манере омываю женщину сияющим белым светом. И разумеется, где-то через полминуты она ставит свой бокал и озирается по сторонам, будто услышав, как ее окликнули. Марни ликует.

— Видишь? Мы это сделали. Мы послали ей маленький заряд доброты, и она его получила, — говорю я.

— Погодите минутку, это энергия? Это всегда так работает?

Не всегда. Иногда ощущается сопротивление. Я делаю такие вещи только ради развлечения. А вот с приворотом все, кажется, происходит несколько иначе. Как будто мне показывают, какие люди должны быть вместе.

Марни с интересом смотрит на меня. Румянец на ее щеках разгорается ярче.

— Так значит, вы нашли способ зарабатывать себе на жизнь сводничеством? — спрашивает она. — Может, и мне стоило бы этому научиться.

— Ах, дорогая! Я зарабатываю на жизнь тем, что всегда остаюсь собой. Я поняла, что та самая интуиция, благодаря которой я знаю, кто кому подходит, еще и ведет меня туда, куда мне надо. С тех самых пор, как я приняла решение жить так, как мне хочется, я вполне обеспечена.

— Вау! — смеется она, — представляю себе, как пытаюсь объяснить это своему папе. — Потом она хватает меня за руку. — Эй, а вы придете на нашу свадьбу? Я очень-очень хочу, чтобы вы пришли.

— Конечно приду, — соглашаюсь я. Если жива буду. Если смогу.

И тут вселенная определенно решает, что хорошенького понемножку, и появляется Ноа, он выходит из задней двери и устремляется к нам. Как человек, выполняющий миссию, которая несколько ему докучает.

— Я везде тебя искал, — бурчит он. — Господи, да тут снег идет! А вы даже пальто не накинули.

— Мне оно и не нужно. Снег такой чудесный! — восклицает Марни. — Посмотри, как он сверкает. Я понятия не имела, что так бывает.

— Это всего лишь снегопад, — роняет он и, подойдя, обнимает ее за плечи.

«Такой красивый мужчина, — думаю я, — и такая жалость, что его окружает мутно-бежевая аура».

Марни заливается приятным розовым цветом и так тепло смотрит на него, что вокруг нее будто рассыпается звездная пыль.

— У меня только что состоялся исключительно приятный разговор с твоей невестой, — сообщаю я ему.

— Что ж, это здорово, но нам нужно идти, — отвечает он, не глядя на меня. — Рад был повидаться, бабуля Бликс, извини, что так ненадолго, но мы должны быть на другой вечеринке.

Я уверена, что он не помнит, как когда-то души во мне не чаял, как мы вместе гуляли по лесу, и шлепали по лужам в резиновых сапогах или босиком, и как однажды летом ловили светлячков и пескарей, а потом отпускали их с благословением. Но это было очень давно, а потом в какой-то момент он, видимо, принял точку зрения своей матери: я не стою того, чтобы обо мне беспокоиться.

Я оставила все это в прошлом, — на самом деле оставила. Я надеялась на гораздо большее, но теперь так привыкла к безразличию своей семьи, что даже ничего не имею против, когда они закатывают глаза, думая, что я этого не замечаю, и вечно приговаривают: «Ох, Бликс!»

Марни берет Ноа под руку, целует его в щеку и рассказывает мне, на тот случай, если я не знаю, что он — самый лучший учитель третьих классов и что ученики и их матери любят его просто до смерти, я гляжу на него и улыбаюсь.

Ноа ерзает, ему явно неловко.

— Марни, боюсь, нам правда пора, — нетерпеливо произносит он. — Пока мы тут болтаем, машин на улице все больше.

— Конечно, вам пора, — киваю я утвердительно. — Я тоже уйду с этой вечеринки, как только появится благовидный предлог.

Выражение лица Ноа не меняется, но Марни поворачивается ко мне с улыбкой.

— Значит, — обращается к ней Ноа, — я принесу тебе пальто. Оно в кабинете?

— Я сама его заберу. — отвечает Марни, но я касаюсь ее руки и, когда она смотри на меня, едва заметно качаю головой: «Пусть он идет».

Как только Ноа удаляется, я говорю:

— Послушай, что я должна тебе скатать. Ты удивительная и сильная, и тебя ждет большая-большая жизнь. Она приготовила тебе множество сюрпризов. Вселенная поднимет тебя до небывалых высот.

Она смеется:

— Ой-ой-ой! Думаю, я не слишком-то люблю сюрпризы.

— Уверена, они будут хорошими, — заявляю я. — И вот что важно: не соглашайся на то, чего ты не хочешь. Это основное. — Я закрываю глаза. Я хочу сказать ей, что она вся золотая, а Ноа весь бежевый, и что, когда он на нее смотрит, в воздухе появляется сулящая неудачи муть, и если бы я могла, если бы я не знала, что она сочтет меня сумасшедшей, то сказала бы, что мы с ней каким-то образом связаны, что я ее искала.

В этот момент Ноа возвращается с ее пальто, сумочкой и указанием, что ей следует вернуться в дом и попрощаться с его родственниками.

Марни, кивнув, сообщает:

— Твоя двоюродная бабушка Бликс говорит, что придет к нам на свадьбу, здорово же?

Ноа, помогая нареченной надеть пальто, отвечает:

— Ну да, скажу матери, чтобы добавила ее в список гостей, — а потом чмокает меня в щеку: — Береги себя.

Пора уходить. Ноа шагает прочь, жестом позвав за собой Марни.

— Вот! Возьми это. Немножко цвета тебе не повредит. — Я снимаю любимый шарфик — шелковый, в голубых разводах с дырочками-подпалинами и неровном бахромой — и обматываю вокруг ее шеи. Она улыбается и шлет мне воздушный поцелуй.

Когда они идут в дом, я вижу, как ее лицо обращается к Ноа, такое и розовое, и золотое, и алое от любви в потоке золотых искр.

— Господи, это был полный провал, — говорит Ноа в автомобиле. — Полнейший! Уиппл, чудила, попробуй вести машину так, как будто ты не совсем в дрова. Сумеешь? Или хочешь, чтобы тебе впаяли вождение в нетрезвом виде? Мы, вообще-то, планируем еще пожить.

Клянусь, полное впечатление, что машина Уиппла — новехонький кабриолет БМВ — совершает повороты на двух колесах, а сам он демонстрирует искусство вождения двумя пальцами левой руки, держа в правой бокал с коктейлем. Красная жидкость периодически выплескивается на сиденья и приборную панель.

Я машинально села назад; Ноа, к моему удивлению, тоже прыгнул на заднее сиденье по соседству со мной, оставив Уиппла в одиночестве, и это означает, что тому приходится постоянно крутить головой, чтобы поддерживать разговор. И каждый раз, когда он оборачивается, машина виляет, но Уиппл лишь сильнее бьет по газам.

Ох, сегодня не день, а сплошное разочарование. Я не хочу начинать семейную жизнь с трений со свекровью. Моя начальница, Сильви, говорит, что это вообще наихудший вариант. А сейчас, когда я сижу в машине, в голове звучит еще и голос матери: «Так невежливо с твоей стороны провести весь вечер за разговорами с одной-единственной родственницей! Тебе следовало пообщаться со всеми гостями! Для того и устроили эту вечеринку, чтобы ты познакомилась с семьей и друзьями жениха».

А теперь еще и это, самое большое разочарование из всех: великий Саймон Уиппл, о котором я слышала столько фантастических историй, оказался всего лишь самым обычным краснолицым хохотуном, этаким переростком из студенческого братства. И, кажется, Ноа в его присутствии с каждой минутой тупеет.

Судя по всему, мы направляемся в дом одного из их общих друзей, с которым, по словам Ноа, я должна познакомиться. «Это экскурсия по моему родному городу, — сообщает он мне. — Знакомство с местными Фриками». Он притягивает меня к себе и впивается губами в шею, как будто собирается оставить засос. Может, лишь на том основании, что мы сидим сзади, он решил, будто мы снова старшеклассники?

— Охренеть, я дико извиняюсь, мне так стыдно за свой поступок, — слишком громко говорит он мне в ухо. — Подумать только, я оставил тебя один на один с бабулей Бликс.

— Будешь теперь должен, — встревает Уиппл.

— Да? Она ведь вроде той старухи, которая живет в лесу и питается детишками.

— Всё потому, что она ведьма, — заявляет Уиппл. — Марни, тебе повезло, что ты уцелела. Я сказал Ноа: «Чувак, иди спасай свою девушку, пока она не сбежала куда глаза глядят от твоей мамы и двоюродной бабушки».

— Только не она, — возражает Ноа. С ней у меня все схвачено.

Я отстраняюсь. У него колючая щетина, а изо рта пахнет пивом. Я тереблю шарфик, который подарила мне Бликс. Он просто чудесный, весь в разводах разных оттенков голубого цвета и дырочках, которые выглядят так, будто их прожгли нарочно.

— Она правда ведьма? — спрашиваю я, и они оба начинают ржать. — Нет-нет, расскажите. Она что, типа занимается колдовством? Ходит на шабаши и все такое?

— Насчет шабашей не знаю, — заявляет Уиппл, — но всякие чары она точно наводит. Да, чувак?

— Чары наводит, зелья варит, и прочая подобная чушь, — отвечает Ноа. — Вечно с этим заморачивается, по мне, так она перебирает с эффектами.

— Она вроде бы милая, — говорю я. — Мне понравилась.

Ноа нагибается вперед, влезает между передними сиденьями, берет из правой руки Уиппла бокал и одним глотком допивает его содержимое.

Уиппл ржет:

— Эй, это мой коктейль. Будешь должен, чувак.

— Мне было нужнее, братишка, и к тому же ты за рулем.

— Расскажите, — прошу я, — что она делала? Не могу поверить, что ее на самом деле считают ведьмой.

Однако они уже трындят о чем-то своем: о вечеринке, о том, придут ли туда их одноклассники, о какой-то Лейле, которая на дерьмо изойдет, узнав, что Ноа собрался жениться, не посоветовавшись с ней.

Я смотрю в окно на проносящиеся мимо дома — большие особняки с огромными газонами, где растут увитые белыми мерцающими гирляндами деревья; на наряженные елки в окнах; на «венки из остролиста, фа-ля-ля-ля-ля…» Так элегантно, так богато…

Я гадаю, действительно ли смогу сюда вписаться?

Спустя пять месяцев — после многих недель свадебных приготовлений, когда платье уже куплено, приглашения написаны, место празднования выбрано и все более-менее организовано моей мамой и подтверждено мною по телефону или по скайпу, — я сижу в маленькой комнатке приходской церкви моих родителей, что в Джексонвилле, штат Флорида, в комнатке, где в нормальной вселенной красавица-невеста ждет, когда за ней придут ее счастливые подружки, и наблюдаю, как моя жизнь, будто в замедленной съемке, разваливается на куски.

Ноа не явился на свадьбу.

Сейчас он опаздывает на сорок семь с половиной минут, и в этом, как я не перестаю объяснять всем, кто согласен меня слушать, нет ничего страшного. Он вот-вот появится. Конечно он придет.

Он может даже прислать сообщение, в котором будет что-то вроде:

«Эй! Я в епископальной церкви. Где все?»

И тогда я отвечу:

«Ха-ха-ха! Жди! Не епископальная церковь! Свадьба в методистской церкви, соседний квартал!»

И мы пошлем друг дружке по улыбающемуся смайлику, и все будет хорошо.

Но пока что ничего подобного не произошло.

Действительность такова: я потею в этой камере пыток вместе со своей сестрой Натали и двумя подругами детства, Эллен и Софронией. На мне выбранное мамой платье — платье, из-за которого, как мне теперь стало ясно, я выгляжу как гигантское белое кресло с мягкой обивкой. Язык во рту ощущается как толстый кусок пересохшего мяса, волосы собраны сзади в такой тугой пучок, что лоб болит; ступни отекли и стали вдвое больше обычного, а еще в этой крохотной комнатушке без окон, наверное, девяносто семь тысяч градусов выше ноля, и моя сестра с двумя подружками невесты, слава богу, не смотрят в мою сторону, потому что им ужасно за меня неловко, и они не смогли придумать ничего лучше, чем уставиться в свои телефоны и смотреть в них до конца времен.

Я слышу, как женщина-органистка снова и снова играет одни и те же три аккорда. Интересно, сколько еще часов она будет их играть и как узнает, когда придет пора остановиться? И вообще, в чьи обязанности входит отменять свадьбу? Может, это смерти подобно, и священник с моим отцом — а может, и я сама — будем поглядывать на часы, пока один из нас не произнесет: «Ну все, хватит. Пора уже это сказать. Четыре тридцать четыре. Свадьбы не будет, ребята».

О-боже-мой-боже-мой-боже-мой. Ноа никогда не опаздывает, если только в дело не замешаны авиаперелеты, и это означает, что либо он мертв, либо они с Уипплом устремились к какому-то невероятному приключению, в котором нет места девушкам. В этом случае мне придется выследить своего несостоявшегося мужа и убить его.

Но что, если он мертв? Что, если сюда вот-вот заявится полицейский, который отведет меня в больницу, и мне придется, истерически рыдая, стоять на опознании в морге в этом своем подвенечном платье?

Я откалываю фату и начинаю распускать слишком тугую прическу.

— Нет, — говорит Натали, — не делай этого. — Она подходит и садится рядом со мной, ее глаза увлажняются и блестят. Она на шестом месяце беременности, и, может, оттого, что носит в своем теле будущее, ее в последнее время слишком беспокоит мир, готовый в любой момент превратиться в непредсказуемое, иррациональное место. Сестра все время выглядит так, будто вот-вот заплачет. Два дня назад она встретила меня на своей машине в аэропорту, и когда в пути по радио зазвучала песня Принса, богом клянусь, ей пришлось остановить автомобиль, так как она толком ничего не видела от слез. А все потому, что «Принс не должен был умереть», — сказала она.

— Всему этому должно быть какое-то разумное объяснение, — говорит сестра высоким дрожащим голосом. — Может, мост сломался. Или магазин, где продают смокинги, закрыт. Напиши ему еще раз.

Я смеюсь:

— Серьезно, Нат?! Мост? Магазин смокингов? Серьезно?

— Напиши ему еще раз.

Я пишу:

«Прив, обезьян. Как оно? Лю».

Никакого ответа.

«Жду тя оч. #свадьба!!!!!»

Тишина. Через пять минут я набираю:

«Ты где? LOL»

Не сообщая Натали, я совершаю сделку со вселенной: если я сейчас положу трубку и не буду смотреть на нее, пока не досчитаю до тысячи, то, взяв ее снова, увижу, как Ноа набирает текст. На экране замигают три маленькие точечки, и Ноа сообщит, что как раз ехал на свадьбу, но тут пришлось спасти чью-то жизнь, или на улице ему попалась раненая собака и он бросился искать ее хозяина, потому что кем надо быть, чтобы бросить раненую собаку!

Я успеваю досчитать до восьмисот сорока восьми, но потом говорю себе: «Забудь это!» — и быстро набираю несколько сообщений подряд:

«Чо за нах??? Ты ОК?»

«Ноа Спиннакер, если ты скоро не появишься, я ПСИХАНУ ИЛИ УМРУ!!!!!!!!!!»

«Плзтзплзплзплз».

Мой папа, наряженный в смокинг отца невесты, заглядывает в дверь.

— Как ты, голубка? — спрашивает он.

Папа не называл меня голубкой с тех самых пор, как я в десять лет умолила его перестать это делать, и поэтому сейчас мне ясно, что он слетел с катушек.

— Она держится, о’кей? — встревает Натали. — Может, нужно, чтобы кто-то поискал этого сукина сына и приволок сюда?

Мы все потрясенно молчим.

Я вижу, как папа думает: «Опаньки, беременные гормоны». Потом он смотрит на меня и сообщает:

— Пришла двоюродная бабушка Ноа и спрашивает, нельзя ли ей с тобой поговорить.

— Конечно, пригласи ее сюда, — отвечаю я, сглатывая комок в горле.

И вот в комнату входит Бликс, которая нарядилась так, будто нашла свой гардероб среди уцененного товара в комиссионном магазине, специализирующемся на одежде семидесятых годов прошлого века, но выглядит при этом вполне симпатично и жизнерадостно. На ней длинная тюлевая юбка розового цвета, какая-то серебристая переливающаяся блузка с кучей кружевных шарфиков, завязанных многочисленными узлами, длинные бирюзовые серьги и около сотни бисерных браслетов. Все это вроде бы не сочетается между собой, но она все равно выглядит как произведение искусства. Ее безумная прическа, как у Эйнштейна, усыпана маленькими блесточками, она накрасила губы ярко-красной помадой, а глаза у нее сегодня особенно похожи на блестящие бусинки и смотрят остро — глаза-рентген, как называет их Ноа, — чтобы лучше видеть, что творится в самой глубине твоей души.

Должна признаться, я чувствую проблеск надежды: а вдруг она и вправду ведьма? Может, она вроде феи-крестной в «Золушке», скажет волшебные слова и наворожит, чтобы Ноа встал передо мной, как лист перед травой, — и вся моя жизнь, которая, кажется, скукожилась, приняв позу эмбриона, каким-то образом воспрянет, развернется, выпрямится и вернется в нормальное русло.

Да-да. Я действительно зашла так далеко.

Эллен, Софрония и Натали выглядят шокированными. Я поднимаю руку и вяло машу Бликс.

— Да у вас тут натуральный ад, как я посмотрю, — говорит Бликс, и все мы натужно смеемся. — Жизненные силы спасаются бегством из этой комнаты! Мне доводилось бывать на похоронах, где энергетика была получше, чем здесь. — Она упирает руки в боки, разглядывает нас, явно заинтересованная свадебными нарядами, и в какой-то момент мне кажется, что нам не избежать советов относительно стиля и моды. Может, главная проблема сегодняшнего дня в том, что у нас в одежде чего-то недостает, например воздушных шарфиков.

Вместо этого Бликс подходит ко мне и, взяв мои влажные руки в свои, холодные и костлявые, говорит сухо, хотя в глазах у нее прыгают чертики:

— Я тут не для того, чтобы окончательно испортить тебе настроение, но хочу сказать вот что: надеюсь, сегодня нам не придется его убивать. Но если понадобится, мы это сделаем. Знайте, я готова. Девочки, вы со мной?

Я вижу, что Натали начинает быстро-быстро моргать.

— Не думаю, что стоит его убивать, — шепчу я, хотя такие мысли у меня мелькали. Не удивлюсь, если Бликс это известно.

— Да, но он все равно искушает судьбу, — произносит она и подтягивает к себе кресло с видом человека, который намерен расположиться в нем надолго. — Однако нам в первую очередь нужно позаботиться о себе. Важный момент: как вы дышите! Вы делаете это осознанно? Вижу, что нет, не так ли?

Я делаю несколько старательных вдохов-выдохов.

— Знаете, что нам сейчас нужно? Позитивные вибрации. Нам нужно Дыхание Радости. Это в йоге есть такая штука. Я сейчас покажу, как оно делается.

К моему удивлению, она встает, вскидывает руки над головой, а потом резко опускает, одновременно согнув колени и наклоняясь вперед. Когда ее голова почти касается коленей, она испускает громкое: «АРРРРРРГХ!» Выпрямляется и смотрит на нас:

— Пять раз. Быстренько! Давайте, дамы. Выкрикните это: «Аррргх! Аррргх!»

Мы все, за исключением Натали, так и делаем. Нам слишком страшно, чтобы не послушаться.

Довольная Бликс хлопает в ладоши.

— Великолепно, великолепно. Бог ты мой! Вы, юные леди, такие красивые, вы знаете об этом? А мужчины… нет, я, конечно, очень люблю мужчин, однако будем честны: большинство из них — просто вонючие, потные, хрюкающие любители почесать яйца. Но предполагается, что мы все равно как-то должны их любить. — Она качает головой. — Такая вот шутка природы. Ни жить с ними не можем, ни пристрелить их. — С этими словами Бликс наклоняется, касается моей щеки теплым сухим поцелуем и смотрит мне в глаза. От нее пахнет пудрой, чаем со специями и какой-то травой, возможно марихуаной.

— Ты мне нравишься, — говорит она. — Уж можешь мне поверить. Ноа — мой внучатый племянник, но, как и большинство мужчин, особенно из моей семьи, к сожалению, ни черта не стоит. Думаю, сейчас самое время задать себе вопрос: действительно ли ты так хочешь быть с ним? Потому что, только без обид, мы сейчас можем все вместе уйти отсюда куда-нибудь на пляж. Искупаться голышом или сделать что-то еще в этом роде.

Бликс выпрямляется и снова смеется.

— Можете не благодарить, — заявляет она, — за ту картинку, которую я только что вложила вам в головы. Ну, с моим купанием голышом.

Потом она лезет в свой объемистый бюстгальтер и извлекает оттуда пузырек с ароматическим маслом, которое, по ее словам, я должна нюхать, потому что оно успокаивает, способствует возникновению положительных вибраций и чистит ауру. Она подносит пузырек к моему носу. Оттуда пахнет розами и лавандой. Бликс, закрыв глаза, бормочет что-то, чего я не могу толком расслышать, прижимается лбом к моему лбу, как бы слившись разумом, произносит: «Ради блага всех, ради свободной воли всех, да будет так», — а потом открывает глаза и смотрит на нас.

— Послушай, милая, я должна вернуться к родне. Мои родственники начинают беспокоиться. Пытаются выяснить, что стряслось с блудным сыном и нет ли в этом их вины. Может, они вырастили его в уверенности, что все ему должны, и тому подобное. — Она морщит нос. — Мне очень жаль, что он обрек тебя на такое. Я на самом деле считаю, что, возможно, с этим мальчишкой не всё в порядке.

— Может, он просто проспал, — говорю я. — Или мост застрял в разведенном положении, и ему не удалось перебраться на наш берег. Или, может быть, он куда-то засунул деталь смокинга, не понял, в каком магазине смокингов закупался мой папа, и заблудился, а телефон у него разрядился.

Бликс смеется:

— Да, а может, дело в ретроградном Меркурии, или у нашего жениха после перелета сбились биоритмы, или его обсыпало веснушками. Как знать? Но с тобой всё будет хорошо. Помни об этом. Я тебе серьезно говорю. Тебя ждет большая-большая жизнь.

Она шлет нам всем воздушный поцелуй и горделиво удаляется. А потом я слышу рев принадлежащего Уипплу BMW на парковке. Они прибыли. Опоздали на пятьдесят восемь минут, но явились, и в комнату возвращается кислород, словно кто-то снова открыл перекрывавший его клапан.

Я встаю, все еще дрожа.

Мы слышим звук шагов, потом дверь рывком распахивается, и вот он, Ноа, стоит перед нами, больше похожий на актера, готового сняться в батальной сцене, чем на жениха. Его волосы торчат в разные стороны, он небрит, глаза напоминают маленькие черные точки в пустом пространстве налившегося кровью моря, и… и… о боже мой, он надел рубашку от смокинга с синими джинсами.

Я прижимаю ладонь ко рту. Возможно, я даже издаю какой-то звук. Вроде тех, что издают голуби.

— Марни, — обращается ко мне Ноа, — Марни, мне надо с тобой поговорить.

Он ведет меня наружу. В смысле, совсем наружу — не на парковку, не к небольшому забетонированному участку, где все эти добрые люди собираются после церкви, чтобы побеседовать. Нет, он ведет меня за руку на луг за церковью, туда, где церковная школа устраивает пикники. Там я впервые поцеловалась, будучи семиклассницей, со Стиви Пикоком. Его родители сейчас в церкви, ждут, когда можно будет посмотреть, как я выхожу замуж.

— Марни, — говорит он. Во рту у него так пересохло, что слова вылетают с каким-то лязгающим звуком. Мне хочется, чтобы он перестал произносить мое имя. Я хочу, чтобы он выглядел нормальным, счастливым и похожим на жениха, но этому не бывать. — Марни, — повторяет он, — детка, прости меня, мне очень, очень жаль, но, боюсь, я никак не смогу этого сделать.

И мир — этот большой, необъятный, прекрасный мир — исчезает, сжимаясь до маленькой точки прямо передо мной. Остается лишь шум крови в ушах и ощущение полной бессмысленности дальнейшей жизни.

Вообще-то, нечто подобное случалось со мной и раньше.

В третьем классе меня выбрали на роль Марии в рождественской постановке. Я должна была надеть голубой мамин халат, тонюсенький, как паутинка, и нимб, который сделала из фольги, прикрепив ее к ободку для волос. Роль Марии в ту пору была важнейшим событием моей жизни — жизни, где я уже понимала, что моя старшая сестра Натали легко одерживает победы, собирая трофеи, к которым даже не особенно стремится: хорошие отметки, восхищение учителей, кавалеры, пластмассовые призовые колечки в коробочке с «Крекер Джеком»[2]

Но играть роль Марии она не могла, потому что уже делала это два года назад, ей пришлось стать пастухом. Мне и только мне предстояло сидеть у яслей, держа на руках восьминедельного малыша Смитов, который играл младенца Иисуса. Миссис Смит научила меня, как поддерживать ему головку и всякое такое в этом роде.

Однако, когда мы уже пришли в церковь, выяснилось, что произошла ужасная накладка: на самом деле играть Марию в этом году была очередь четвероклассницы Джейн Хопкинс. Дело в том, что существовал список. И хотя Джейн месяцами не показывала носа в воскресной школе, сегодня она явилась, к тому же грустная оттого, что весной должна будет уехать от нас навсегда. И вот директриса опустилась на колени, чтобы наши с ней лица оказались на одном уровне, и, глядя на меня полными сочувствия глазами, сказала, что надеется на мое понимание, что мы должны быть настоящими христианами и дать возможность Джейн изобразить Марию. У меня перехватило горло, но я умудрилась сказать, что да, конечно, пусть играет. Я сняла нимб вместе с халатом и села со зрителями, потому что к тому времени для меня не осталось даже костюма пастуха.

А спустя несколько лет, в девятом классе, Тодд Йеллин позвонил нам на домашний телефон, я сняла трубку, и он позвал меня в кино. Я согласилась, а на следующий день в школе, когда я подошла к нему во время обеда, выяснилось, что он думал, будто разговаривал не со мной, а с Натали, и пригласить хотел именно ее, Натали! Хотя она даже не училась с ним в одном классе, а я как раз училась.

А в двенадцатом классе произошла самая неприятная история из всех: мой бойфренд, Брэд Уитакер, самый крутой парень в выпускном классе, каким-то образом забыл, что встречается со мной, и пригласил на выпускной бал другую девушку.

И вот пожалуйста, та же Марни, вид в профиль, только все гораздо хуже, потому что это моя, чтоб ее, свадьба; день, который должен был стать самым главным в моей жизни и в жизни мужчины, который сказал, что любит меня, да только свет слишком яркий, пчелы гудят слишком громко, руки Ноа засунуты в карманы, а сам он ходит кругами, глядя в землю.

И все это ужасно несправедливо, ведь он полюбил меня первым, будь оно все проклято! И это именно он решил, что пришло время жить вместе. Он был тем чудесным парнем, любителем приключений, который сделал мне предложение, арендовав исключительно для этой цели сверхлегкий самолет — не сообразив, что на борту будет очень шумно, и поэтому ему придется кричать, а порыв ветра вырвет у него из рук и унесет в небо кольцо, так что потом придется покупать другое.

А еще он написал самую настоящую песню, чтобы спеть ее на свадьбе, песню о нашей любви. И он постоянно говорит, что любит меня, и приносит мне пакетик миндаля в шоколаде почти каждую пятницу. Подпиливает мне ногти на ногах и… и зажигает свечи вокруг ванны, когда я там лежу. А если мне становится грустно оттого, что я скучаю по семье, он объявляет День прогулов, и мы остаемся дома в пижамах, едим мороженое прямо из коробки и пьем пиво.

И вот он сошел с ума…

Это просто приступ паники, вот и все. Я глубоко вздыхаю и, потянувшись к нему, беру его за руку.

— Ноа, — слышу я себя, — все в порядке, дорогой. Дыши глубже. Вот, присядь, пожалуйста. Давай вместе будем глубоко дышать.

— Марни, послушай, я слишком люблю тебя, чтобы так с тобой поступить. Ничего не выйдет. Мы не должны этого делать. Теперь я понимаю. Мне очень, очень жаль, детка, прости, но я не могу.

— Конечно же можешь, — снова слышу я себя. — Мы любим друг друга, и…

— Нет! Нет, все не так. Недостаточно любить друг друга. Ты думаешь, я хочу так с тобой поступать? Марни, я облажался. Я не готов стать мужем. Я думал, что готов, но есть кое-что еще, что мне нужно сделать. Я не могу, детка.

— У тебя есть кто-то? Другая женщина? — Во рту у меня становится сухо.

— Нет, — отвечает он и поспешно отводит взгляд. — Черт, нет! Дело не в этом.

— А в чем?

— В двух словах не объяснить. Я просто не могу принести эти обеты, я пока не готов остепениться, стать мужиком с газонокосилкой.

— С газонокосилкой? При чем тут газонокосилка, чтоб ее?!

Он молчит.

— Все дело в постоянстве? — не отстаю я. — Это его символизирует газонокосилка? Что за танцы вокруг газонокосилки, Ноа?

Он прячет лицо в ладони и садится в высокую траву.

Я начинаю смеяться:

— О-о, я знаю, что произошло. Вы с Уипплом сегодня не ложились, так? И теперь у тебя похмелье, недосып и, вероятно, обезвоживание. Тебе нужно есть через каждые несколько часов и хотя бы немного поспать, иначе ты чокнешься.

Он ничего не отвечает, все так же закрывшись ладонями.

— Черт возьми, Ноа Спиннакер! Нас ждут люди, а тебе всего-то и надо вздремнуть, принять ибупрофена, выпить несколько литров ледяной воды и, может быть, «Кровавую Мэри» с чизбургером, и все будет в порядке. — Это внезапно становится кристально ясно даже посреди происходящего безумия.

Я плюхаюсь рядом с ним на землю. Лишь я одна могу его спасти, а единственное, что для этого нужно, выйти за него замуж, и да, на моем платье будут пятна от травы и, возможно, грязь, но мне наплевать. Я растираю его спину, его красивую мускулистую спину, как делала уже тысячу раз. Я хотела бы провести за этим занятием еще по меньшей мере лет пятьдесят.

— Ноа, дорогой, все в порядке, — продолжаю убеждать его я. — Послушай, я люблю тебя больше жизни и знаю, что нам суждено быть вместе и что у нас будет счастливая семья.

— Нет, — выдавливает из себя он, прикрывшись рукой, — ничего из этого не выйдет.

— Очень даже выйдет, поверь мне. А если даже и не выйдет, ничего страшного. Возьмем и разведемся. Люди то и дело разводятся.

Некоторое время царит молчание, а потом он бурчит:

— Развод — это ужасно.

Я объясняю, насколько ужаснее будет, если одному из нас придется сейчас пойти в церковь, чтобы отравить жизнь нашим родителям и всем, кто там собрался, объявив, что свадьбы не будет из-за газонокосилки.

Мгновение спустя он спрашивает:

— Что, если мы совершаем ужасную, чудовищную ошибку?

— Это не ошибка, — настаиваю я, понимая, что всем сердцем в это верю. — Да даже если и ошибка, давай совершим ее, раз так! Ну и что? Это и есть жизнь, Ноа. Терпеть поражения, совершать ошибки и понимать это через некоторое время, делать выводы. Во всяком случае, мы живы и пытаемся что-то делать. Слушай, давай просто возьмем и поженимся. А если завтра надо будет развестись, разведемся. А сегодня пойдем в церковь и скажем нужные слова, и все станут нам аплодировать, а потом мы станцуем вальс, и будем есть свадебный торт, и отправимся на медовый месяц, потому что виндсерфинг в Коста-Рике — это ведь здорово, правда? А когда вернемся, можем и развестись, если ты захочешь.

— Господи, да ты безумна, — говорит он. — Ты совсем, на хер, свихнулась!

— Сейчас трудно сказать, кто из нас сильнее свихнулся, — тихим голосом отвечаю я. — Ладно тебе. Давай выпьем за большую ошибку! — Вот он и попался. Я с некоторым удивлением понимаю, что сильнее него и что так было всегда. — Давай представим все иначе, — миролюбиво предлагаю я. — Сегодня я выхожу за тебя. Только я. Так что давай, вставай. Прими это и идем.

Он так и делает. Он действительно так и делает. Когда он встает, я даже не удивляюсь. Я знала, что так и будет.

Мы не касаемся друг друга по дороге в церковь. Мы идем быстро, опустив головы, а потом вместе направляемся по проходу к алтарю — Ноа в своих джинсах и я в испачканном травой свадебном платье, — а люди действительно встают и начинают нам хлопать. Они аплодируют. Аплодируют так яростно, что можно подумать, будто мы — это Принс и Майкл Джексон, а возможно, даже Элвис Пресли и три балбеса[3], которые дружно восстали из мертвых.

Я продолжаю улыбаться. Я не знаю, что делает Ноа, потому что не могу заставить себя посмотреть на него, но когда мы подходим к алтарю и церемония начинается, мы как ни в чем не бывало произносим все положенные слова. Я просто стою себе в церкви, выхожу замуж, как множество женщин до меня, и, может быть, потом, остановившись, чтобы разобраться со своими эмоциями, я смогу понять, что на самом деле чувствую. Но сейчас я просто продолжаю делать что положено, и Ноа делает то же самое, и наконец мы слышим слова: «Я объявляю вас мужем и женой», и Ноа целует меня, и мы вместе бежим по проходу, и всё именно так, как оно должно быть, если не считать ощущения где-то внутри, будто я катаюсь на американских горках и лечу вниз с километровой высоты, а потом вдруг обнаруживаю, что трасса впереди разобрана.

Прием, устроенный в загородном клубе моих родителей, великолепен, хоть я и занята главным образом тем, что пью коктейли в большем количестве, чем это целесообразно с медицинской точки зрения, и танцую со всяким, кто позовет, становясь с течением вечера все более и более шумной. По какой-то причине Ноа идет напролом и исполняет посвященную мне песню, которая пронизана правильными чувствами, потому что он написал ее, когда еще хотел на мне жениться. Народ ахает. Потом он поет следующую песню, и еще одну, как будто не может остановиться; ему просто нужно внимание.

Кое-кто из гостей спрашивает меня, с чем была связана недавняя задержка, и я говорю:

— О, просто возникла путаница со временем и с магазином смокингов.

Я машу рукой, как будто это все теперь не имеет для нас никакого значения; свадьба продолжается, и мы теперь женаты. И, ха-ха, на каждой свадьбе, чтобы она стала более запоминающейся, должна произойти какая-нибудь маленькая драма, верно? Жених в джинсах, явившийся с опозданием и раздувающий ноздри, как испуганный дикий жеребец. Ну и что?

Мои новые родственники сидят за своим столом с обескураженным и осуждающим видом. Возможно, загородный клуб моих родителей не соответствует их великосветским стандартам, поэтому они общаются только между собой. Или, не исключено, учитывая то, что уже случилось сегодня, они думают, что этот брак ненадолго, и не видят смысла налаживать связи. Но Бликс… я вижу, как Бликс отплясывает со всеми, включая друзей жениха, и даже в какой-то момент с Уипплом. Когда она подходит и вытаскивает меня на танцпол, мы, закрыв глаза и улыбаясь, начинаем двигаться в танце так раскрепощенно, будто общаемся между собой в нашем собственном идеальном невидимом мире.

Это моя свадьба, и я, замужняя, обреченная и полупьяная, парю на задворках безумия, весь мир кренится у меня под ногами, а в голове разворачивается ночь.

Позже, доплясавшись до головокружительного забытья, я выхожу одна подышать свежим воздухом.

Перевешиваюсь через перила террасы, смотрю на сияющую над болотом луну, впитываю флоридскую влажность и гадаю, не полегчает ли мне, если я разрешу себе отойти в сторонку и проблеваться. И тут за спиной раздается голос Бликс.

— Ну, теперь ты определенно создала себе занятную свадебную историю, которую можно будет рассказывать людям, правда, дорогая? — Она понижает голос: — С тобой все в порядке?

Я выпрямляюсь и надеваю предназначенное для публики лицо счастливенькой невесты:

— Привет! Ага, со мной все хорошо. Просто перетанцевала немного, вот и все.

Бликс снимает туфли, расстегивает верхние пуговки на блузке и начинает махать юбкой вверх-вниз, мыча какую-то мелодию.

— Я так пытаюсь охладить ноги, — поясняет она. — Твоим ногам становится жарко, когда ты натанцуешься?

— Не знаю. Вроде бы да. — Я внезапно чувствую страшную усталость. Я не хочу, чтобы она видела меня такой, готовой вот-вот расплакаться. Бегущий по террасе геккон останавливается посмотреть на меня, а потом спешит дальше, охотиться на насекомых. Я мысленно шлю ему свое благословение и пытаюсь собраться.

— Ух! Ну и вечерок выдался! — произносит тем временем Бликс. — Думаю, я сегодня сплясала со всеми, у кого есть две ноги. Если бы поблизости оказались какие-нибудь коты и псы, я бы, наверное, и с ними прошлась. — Она подходит ближе и становится рядом, зевая и потягиваясь. — Эй, да пошло оно все, — говорит она. — Почему мы с тобой не можем просто взять и поговорить начистоту? Можешь не отвечать, потому что я все равно буду честна. Мой внучатый племянник — тот еще мудак. Вот. Может, мы должны были разделаться с ним сразу, как только он все-таки явился и выяснилось, что он до сих пор дышит.

— Может, и так. — Я скребу перила наманикюренным ноготком.

Внизу звенят болотные насекомые.

— Он должен проделать над собой кое-какую работу, — продолжает она. — Вернее, потрудиться над своей аурой.

Мне не хочется на нее смотреть; мне и без того кажется, что ее глаза пробурили во мне дыру. Но когда я наконец к ней оборачиваюсь, лицо у нее такое доброе, что это почти обезоруживает меня.

— Я думаю, сегодня его просто накрыло серьезным приступом паники, вот и все, — говорю я ей. — Наверное, потому, что он пил слишком мало воды. И в любом случае он уже попросил прощения, так что, полагаю, у нас все будет нормально.

— Правда? — спрашивает она. Ее глаза моргают. — Ладно. Тогда давай будем считать это официальной версией.

— Мы все обсудили на лугу и собираемся поехать на медовый месяц, и это хорошо. Нам всегда хорошо, когда мы вместе путешествуем, а когда вернемся, снова начнется наша обычая совместная жизнь, мы же уже и так живем вместе. Мы остепенимся… — Я замолкаю, вспомнив, как ей не нравится сама идея насчет того, чтобы остепениться.

Бликс кладет ладонь мне на руку и говорит:

— Ну, все действительно будет хорошо, дорогая, хотя, может, и по другим причинам. Надеюсь, ты меня выслушаешь, потому что это не займет много времени. Тебе нужно забыть все, что говорит общество насчет жизни и ожиданий, и не позволять никому заставлять тебя притворяться. Ты хороша такая, какая есть, — ты меня слышишь? У тебя много дарований. Много-много дарований.

К собственному ужасу, я ударяюсь в слезы:

— О да, конечно. Я просто фантастичная. Нужно быть запредельно фантастичной, чтобы в день свадьбы твой парень раздумал на тебе жениться.

Бликс улыбается и гладит меня по щеке:

— Ну-ну. Не надо брать на себя вину за то, что он повел себя как козел. У тебя впереди такая большая жизнь, Марни! Тебе уготована длинная, содержательная, полная любви песнь жизни! Не стоит переживать из-за этого парня, поверь мне.

— Не думаю, что мне хочется длинной жизни! — навзрыд выкрикиваю я, и она со словами «Ну-ну-ну» прижимает меня к своей большой мягкой груди, и мы начинаем покачиваться, вроде бы как под играющую внутри нас музыку, а может, и нет. — Я хочу быть просто обычной, — бормочу я в ее шарфы и бусы. — Могу я стать обычной?

— Ох, девочка моя милая, господь с тобой! Нет, ты не можешь стать обычной. Боже мой, конечно нет. У меня такое чувство, как будто я стою перед прекрасной, величественной жирафой, которая говорит мне: «Почему я должна быть жирафой? Я не хочу больше расхаживать в таком виде». Так уж обстоят дела: ты замечательная, чудесная жирафа, и твоя жизнь приведет тебя в удивительные места. — Она прижимает меня к себе, а потом выпускает из объятий. — Знаешь, иногда мне хочется, чтобы моя жизнь не подходила сейчас к концу, и я могла еще побыть тут, просто чтобы увидеть твои свершения. Все-все.

— Погодите. Что вы такое говорите насчет конца жизни? Вы умираете? — Я промокаю глаза носовым платком, который она мне протянула.

На ее лице появляется странное выражение, и я начинаю жалеть о своем вопросе. Конечно, Ноа говорил мне, что ей восемьдесят пять. С какой стороны ни посмотри, а конец жизни близок.

— Так, госпожа жирафа, послушай-ка меня, я пришла сюда попрощаться с тобой, потому что мне уже пора возвращаться к себе в гостиницу, — говорит она. — Мой самолет рано утром, а Хаунди позвонил мне и сказал, что пригласил к нам на ужин с омарами человек двадцать. Он ничего не может с собой поделать. — Потом она улыбается. Ветер несет по воздуху несколько искр. — А ты, — продолжает она, — малое дитя, тебе предстоит совершить несколько чудес. Пожалуйста, постарайся ради меня помнить об этом, хорошо? Этот мир нуждается в твоих чудесах.

— Я не умею творить чудеса, — мямлю я.

— Ну, тогда тебе лучше начать тренироваться. В качестве первого шага хороши слова. Они обладают большой властью. Ты можешь вызывать вещи и события, просто веря в них. Вначале представляешь, что они существуют на самом деле, а потом так и происходит. Вот увидишь. — Она целует меня в обе щеки, а потом устремляется к двери, но останавливается и, обернувшись, произносит: — Ой, хотела сказать, что тебе нужна мантра. Она поможет. Если хочешь, можешь использовать мою: «Что бы ни случилось, полюби это».

Когда я возвращаюсь в помещение, Ноа идет навстречу, протягивая ко мне руки, и мы наконец танцуем вместе. Я кладу голову ему на плечо и шепчу прямо как настоящая жена:

— Ну как, тебе полегче? Ты поел чего-нибудь? — Возможно, ему чертовски обидно это слышать.

— Да, — отвечает он слабым голосом. — Да, мне легче. Я поел белковой пищи.

Черт возьми! Моя заботливость просто зашкаливает.

— Хорошо. Вы с Уипплом так много пели! Должно быть, это было здорово, да? — Не знаю, откуда во мне взялась храбрость, чтобы произнести эти слова. Возможно, я почерпнула ее из алкоголя, или из того, что сказала мне Бликс, или дело в том, что я чувствую себя оторванной от реальности, но я задаю страшный вопрос: — Как думаешь, что дальше?

— Не знаю. Медовый месяц?

— О’кей, — говорю я, — а как насчет сегодняшней ночи?

— Что ты имеешь в виду? Сегодня мы поедем в отель, у нас будет отличный секс, заснем мы поздно. Как и полагается молодоженам.

Мне хочется знать кое-что еще. Например, собирается ли он быть моим мужем? Действительно ли я теперь его жена? Применимы ли к нам эти слова? Ноа обнимает меня, и мы медленно танцуем под другую песню, а потом загорается свет, но я не вижу света в глазах Ноа. Воздух вокруг него мутно-бежевый, я никогда раньше этого не замечала.

Так что, думаю, в качестве первого своего чуда я попытаюсь заставить его опять загореться.

Идет следующая неделя после свадьбы, и я уже вернулась домой. Опухоль будит меня до рассвета. Она пульсирует прямо под кожей, как нечто живое, обладающее собственными силами.

«Привет, любимая, — говорит она, — чем сегодня займемся?»

— Дорогая, — отвечаю я ей, — я надеялась, что сегодня утром нам удастся еще немного поспать. Может, ты не будешь сильно возражать, если мы так и сделаем, а попозже поговорим, о чем тебе угодно.

Опухоль обычно не реагирует на увещевания такого рода. Ей ни к чему. Она знает, что я в ее власти. Я подружилась с ней, потому что не верю в то, что болезнь — это битва, не нравится мне такая метафора. В некрологах вечно пишут что-то вроде: «Он пять лет боролся с раком», или того хуже: «Он проиграл битву с раком». Не думаю, что раку нравится такой образ мысли. И как бы там ни было, я всю жизнь по-хорошему обходилась с неприятностями и заметила, что при таком обращении проблемы просто сворачиваются в клубок, как котята, уютно устраиваются у ног и засыпают. Потом смотришь вниз, а они куда-то исчезли. И остается только ласково попрощаться с ними и вернуться к тому, что изначально собиралась делать.

В интересах дружбы я дала своей опухоли имя: Кассандра. Так звали ту, чьим пророчествам никто не верил.

Я переворачиваюсь в постели и слышу, как тихо храпит рядом Хаунди, он совсем седой, и его красивое лицо обращено ко мне. Я лежу в предрассветном полумраке, смотрю, как он вдыхает и выдыхает, и чувствую магию пробуждающегося города. Проходит много времени, и солнце встает по-настоящему, потом проходит еще сколько-то времени, и из-за угла выкатывает автобус, тот, который по расписанию прибывает в 6:43 и на своей обычной сумасшедшей скорости попадает колесом в выбоину, отчего его металлические части, как всегда, жалобно дребезжат. Дрожат оконные стекла. Где-то, я слышу, включается сирена.

Раннее летнее утро в Бруклине. На окна уже наваливается жара. Я закрываю глаза и потягиваюсь. Кассандра, удовлетворенная моим пробуждением, возвращается к тому, чем она занималась до тех пор, пока ей не заблагорассудилось меня разбудить. Иногда она тихая и усталая, как само время, а иногда ведет себя как малолетний гаденыш, которого хлебом не корми, дай помучить что-нибудь живое.

Я кладу на нее руку и пою про себя ей песенку. Считайте меня сумасшедшей, но, назвав ее Кассандрой, я вдобавок начала ее наряжать. В те дни, когда она свирепая и горячая, я представляю ее в каске, а в другие дни — в такие, как, возможно, сегодня — я вижу ее в кружевном платье и приглашаю на чай. Я предлагаю ей вообразить себя с самой изящной и красивой из всех моих фарфоровых чашек, с той, которую я обычно вешаю на крючок над плитой.

— Я тебя не брошу, — обещаю я Кассандре. — Я знаю, ты явилась с какой-то целью, хотя будь я проклята, если понимаю, что это за цель.

На прошлой неделе, когда я вернулась со свадьбы почти сгибаясь пополам от боли, я как следует вознаградила себя за то, что это пережила. И еще отпраздновала встречу с Марни. Я рассказала Хаунди и Лоле, что нашла девушку, встречи с которой ждала всю жизнь, девушку, которую, возможно, знала на протяжении многих предыдущих жизней и которая была моей духовной дочерью. А потом я выкрасила холодильник в ярко-бирюзовый цвет. Я так гордилась тем, что никто из членов семьи не догадался о моей близкой смерти, что сделала это в качестве небольшого поощрения самой себе.

Хаунди — мой дорогой Хаунди, адепт семейных ценностей — считает, что я должна просто взять и рассказать родственникам об опухоли.

— Почему нет? — спрашивает он. — Разве они не заслуживают того, чтобы знать? Может, им захочется быть с тобой поласковее.

Ха! Члены моей семьи не захотели бы быть со мной ласковыми. Они захотели бы запереть меня в какой-нибудь больнице, где на Кассандру с иглами и ножами напали бы доктора с их особой, снисходительной манерой обращения с пациентами, которые начали бы разговаривать со мной так громко, как будто наличие Кассандры могло повлиять на мой слух.

Нет уж, спасибо. Я сходила к врачу и узнала свой диагноз, который не буду описывать тут медицинскими терминами, слишком много ему чести, к тому же, произнесенные вслух, эти слова заставляют меня чувствовать себя смертельно больной и неизлечимой, меня такое не устраивает. Скажу только вот что: я встала с диагностического стола, оделась, сказала «спасибо», порвала лист бумаги под названием «план лечения», который мне дали, и ушла. Больше я туда не вернусь.

Если Кассандра покинет мое тело — а она может, такое все еще не исключается, — это произойдет по ее собственному решению и будет означать, что наш совместный труд завершен. Умирать я не хочу, но и не боюсь. Я не стану прибегать к химиотерапии или пичкать свое тело ядами. Я не буду страдать. Вместо этого я пила тонизирующие напитки и пела мантры; консультировалась по Сети с шаманом из африканской деревни; зарывала талисманы, сажала семена и занималась йогой в полночь под полной луной. Я практиковала танцы, первичный крик, громкий смех, массаж и иглоукалывание. И рэйки[4].

Несмотря на всё это, Кассандра процветает. И знаете, что это значит? Это значит, что так и должно быть.

Так что я умру. Эта самая естественная в мире вещь. Жизнь конечна. Я нормально к этому отношусь. На самом деле, это просто смена адреса. Это не должно быть ужасно.

Я вздыхаю, пинком отбрасываю простыни, потому что мне вдруг становится жарко, а потом закрываю глаза и настраиваюсь на разговор, который завели на подоконнике голуби. Они все время издают такие звуки, будто вот-вот откроют мне истину.

Через некоторое время я встаю и иду на свою, как выражается Хаунди, долбанутую кухню, чтобы заварить чай. Эти бруклинские кирпичные дома ужасно забавные. В моем — паркетный пол, который, возможно, когда-то был великолепен, но теперь перекосился и идет под уклон к внешней стене. Этот пол приобрел индивидуальность, он весь в щербинках и царапинах, потому что по нему целый век ходили и босиком, и в обуви, заливали его водой и чем похуже, и высокий плиточный потолок, в пожелтевший центр которого вмонтирован яркий флуоресцентный светильник в форме кольца, — я никогда его не включаю, потому что он слишком безжалостный. В его свете все кажется уродливым, и поэтому вместо него я зажигаю расставленные тут и там лампы. Их теплый желтоватый свет придает всему мягкость.

Хаунди говорит, что мы могли бы выровнять пол и, может, поменять центральную лестницу, починить крышу. Он из тех ребят, которые всегда что-то делают, а не сидят и смотрят, как ржавеет металл. В конце концов пришлось сказать ему, чтобы он притормозил со своими начинаниями. Мне хочется просто наслаждаться тем, как солнце пробивается в щели у окон. Я устала от слишком серьезных усилий.

Хаунди не приходится убеждать слишком долго, чтобы он посмотрел на вещи с моей точки зрения, и именно поэтому я допустила его в свою жизнь и в свою постель. Мы не поженились, потому что я наконец-то поняла, что если тебе нужно привлекать в свои личные отношения закон, значит, с этими отношениями что-то не так. И со мной, и с Хаунди такое уже много раз происходило, поэтому мы просто скользим вместе по жизни уже двадцать с чем-то там лет.

Мы познакомились вскоре после смерти его сына, когда Хаунди был в таком ужасном состоянии и так горевал, что даже не мог наловить омаров. Омары просто обходили его ловушки и попадались другим людям, а Хаунди был так измордован жизнью, что даже не пытался что-то с этим поделать, с голоду не умирал, и ладно. Кто-то посоветовал ему прийти ко мне, а я, положив руки ему на сердце, произнесла несколько специальных, обладающих властью слов, призывая силы изобилия, — и омары стали выстраиваться в очередь к его ловушкам.

Как-то вечером он принес мне несколько штук, чтобы продемонстрировать, что мои чары сработали. Мы засиделись допоздна, ели омаров, пили мое домашнее вино, а потом — не знаю даже, как это началось, — обнаружили, что танцуем, а танец, конечно же, наркотик, от которого тянет целоваться, и каким-то образом в ту ночь благодаря Хаунди в мои глаза вернулся смех. Может, я напустила на нас немного любовных чар — есть у меня один приворот, который всегда помогал, если я в этом нуждалась. И вот как мы живем сейчас, два десятилетия спустя: я создаю заклинания, помаленьку колдую и, когда удается, помогаю людям найти любовь, а он дарит мне себя, старого грубоватого бруклинца с колючими щеками и счастливым храпом. И приносит омаров.

По утрам я готовлю ему яйца-пашот и лосося, делаю фруктовые коктейли, богатые антиоксидантами, а в хлебе, которым я пеку, много зерна и проростков. А потом мы сидим солнышке на крыше слушаем, как шевелится под нами город, и чувствуем энергию жизни. Ну, я чувствую. Хаунди сидит рядом со мной, улыбается, как какой-нибудь Будда, хоть я и считаю, что в его теле нет духовных клеток. Может, потому вселенная и послала его мне: мы друг друга уравновешиваем. Вселенной нравится, чтобы все было сбалансировано.

Наверху хлопает дверь, и дом начинает свой день.

С лестницы доносятся голоса:

— Ты взял на кухонном столе свой ланч… и карандаш? Сегодня в школе последний день занятий, поэтому у тебя не будет продленки, так что вернешься домой на автобусе, а потом… ну, будем созваниваться. Хорошо?

— Я буду звонить тебе каждую неделю.

— Нет, каждый день, Сэмми, обещай мне. Каждый день!

Потом раздаются шаги, и по ступеням сбегают две пары ног — сандалии Джессики негромко шлепают по дереву, топают кроссовки Сэмми, и, проходя мимо моей двери, он, как обычно, задевает ее своим самокатом, якобы нечаянно, и Джессика говорит, что она старается отучить Сэмми от этого, но я всегда отвечаю, что, мол, ничего страшного. Это наш ритуал. Сэмми уезжает на весь день и хочет, чтобы я его проводила.

Я вскакиваю, иду к задней двери, распахиваю ее — и вот он стоит в коридоре, чудесный десятилетний мальчик с торчащими желтыми волосами и такой бледной, светлой кожей, что она кажется прозрачной в лучах света, падающего из окна моей кухни, и смотрит на мир сквозь очаровательные громадные круглые очки, которые ему безумно нравятся.

— Сэмми-и-и-и! — говорю я, и мы здороваемся кулачками, что непросто сделать из-за самоката у него в руках и большого рюкзака за спиной.

У стоящей рядом с ним Джессики утреннее выражение лица, говорящее о спешке, она, как обычно, жонглирует кружкой кофе, сумкой, ключами от машины и тысячей забот.

Сейчас она к тому же выглядит так, будто готова разрыдаться. Сегодня не только последний день учебного года — отец Сэмми, которого Джессика ненавидит, как только можно ненавидеть того, кого когда-то без всякой меры любила, впервые забирает сына на север, чтобы тот пожил с ним и его таинственной новой подругой. И причем на целый месяц. Так решил суд, Джессика боролась сколько могла, но именно в этот день этому суждено произойти. Узнав новость, она спросила меня, не согласимся ли мы с Хаунди встретиться с ее бывшеньким и передать ему Сэмми, потому что сама она боится свихнуться в процессе. Так что мы согласились помочь.

Сэмми говорит:

— Бликс! Бликс! Знаешь что? Когда я приеду от папы, то буду уметь играть на барабанах, представляешь?

— Что? Ты станешь еще круче, чем сейчас?! — восклицаю я, и мы с ним трижды хлопаем друг друга по ладони. — Ты научишься барабанить?

Он покачивается на пятках, улыбается мне и кивает:

— Я поеду в лагерь для барабанщиков.

Джессика закатывает глаза:

— Ладно-ладно, там видно будет. Эндрю много обещает, но мало делает.

— Ма-а-а-а-ам, — тянет Сэмми, — я поеду!

— Что ж, будем надеяться, — бормочет Джессика мрачно.

Бедняжка, на нее навалилось больше, чем она может вынести, в том числе измена мужа и странности сынишки. Она постоянно крутит кольца на пальцах и выглядит озабоченной. Я всегда шлю этой женщине энергию любви, бомбардируя ее маленькими любовными частичками, и наблюдаю, что при этом происходит; но, должна признать, пока все это неэффективно. Если хотите знать правду, я вообще думаю, что она из тех, кому нравится злиться на своего бывшего. Трудно найти место для любви, если человеку доставляет удовольствие гнев.

— Значит, так, Сэмми, мой мальчик, — говорю я, — мы с Хаунди встретим тебя на автобусной остановке, а потом до прихода твоего папы потусуемся у нас.

— Погодите, а мамы с нами не будет?

— Нет, пирожок мой сладкий. Сегодня только Хаунди, я и шоколадное печенье.

Он поворачивается к Джессике, смотрит на нее своими крохотными серьезными глазками и спрашивает:

— Это потому, что тебе слишком грустно со мной прощаться?

У нее становится такое лицо, что на нем можно разглядеть все до единой марширующие в голове мысли, сейчас их примерно пятьдесят семь, и по большей части они трагические.

— Я… мне сегодня работать допоздна, и я подумала, что Бликс может встретить твоего папу вместо меня. — Она теребит ключи, трет глаза, перевешивает сумку с плеча на плечо.

— Ничего, — говорит Сэмми и сует свою ладошку ей в руку, — я понимаю. Тебе будет слишком грустно видеть, как папа меня забирает. Но все будет о’кей, мам.

Понимаете? Именно в такие моменты мне хочется ворваться и искупать их в любви.

— Я просто… я хочу, чтобы ты спокойно уехал и был счастлив, — произносит она, — но…

«Нет, — мысленно говорю я и шлю ей сигнал замолчать. — Не говори, что ты не хочешь, чтобы он любил отца и его новую подружку больше, чем тебя».

Она откашливается, и наши глаза встречаются. Она на грани слез. Поэтому я подхожу и обнимаю их обоих, главным образом чтобы не дать ей сказать о своем страхе — она боится, что Сэмми не пожелает вернуться. Что из-за уроков игры на ударных и непривычного внимания отца и его подруги мальчику захочется остаться там навсегда. Что их общий с сыном мир, мир домашних заданий, печали и школьной рутины, не выдержит сравнения с месяцем в Беркшире, где будет озеро и лагерь барабанщиков.

Ах, любовь! Почему с ней всегда так сложно? Я живу на этой планете восемьдесят пять лет и все еще думаю, что вселенная могла бы выработать систему получше, чем это обескураживающее месиво, в котором мы вечно оказываемся.

Я целую Сэмми в нежную маленькую макушку и говорю, что мы с ним увидимся позже; я сжимаю предплечье Джессики — и они удаляются, но сперва Джессика оборачивается ко мне и одаряет полным слез взглядом, в котором читается: «Все пропало».

Я всегда транслирую Джессике любовь и свет, но Лола, которая живет по соседству и ведет счет, говорит, что негативные вибрации Джессики до сих пор побеждают мои усилия. Лола в шутку утверждает, что у нее есть в «Эксель» файл под заголовком «Человеческие проекты Бликс» и она может рассказать мне, как обстояли дела с каждым из этих проектов в любой из прошедших дней. Судя по этим цифрам, говорит она, в том, что касается Джессики, дела идут не слишком успешно, но это, конечно, ничего не значит, потому что, как я объяснила Лоле, все может совершенно измениться в один миг, стоит лишь измениться вибрациям.

Правду сказать, проект «Лола» тоже нуждается в моих дополнительных усилиях. Лола целую вечность была вдовой, чувствуя себя, по ее словам, хорошо, но так уж случилось, что я знаю: имея совсем чуть-чуть мужества, она могла бы лучше распорядиться своей жизнью и полюбить снова. Я продолжаю просить вселенную послать ей любви, разбрасывая тут и там маленькие приворотные чары. Однако Лола этого не замечает.

Так что у меня есть Джессика и Лола… а теперь у меня есть еще и Марни.

И — о да, конечно! — у меня есть Патрик.

Хаунди входит в кухню, почесывая большой круглый живот и улыбаясь.

— Ну как, наш мальчик уже ушел в школу? — спрашивает он.

— Да, а еще сегодня он на месяц уезжает к своему отцу.

— Ox нет! Я должен был с ним попрощаться!

— Вы еще увидитесь. Мы…

Но Хаунди уже метнулся к задней двери, на лестницу, и я слышу, как он догоняет Сэмми и Джессику, слышу, как они все разом начинают говорить. А через некоторое время он топает по лестнице обратно, страшно запыхавшись, следом за ним идет Лола в лавандовом домашнем платье и с картонным подносом, на котором стоит кофе со льдом. Она покупает его каждое утро, хотя в этом нет никакого смысла. Сварить кофе мы можем и сами. Такова уж Лола; она всегда была моей лучшей подругой, в этой жизни и, вероятно, в предыдущих пяти (если вы верите в такие вещи, а я верю), так что я ни о чем ее не спрашиваю. Я складываю в блендер фрукты и овощи, чтобы приготовить наш традиционный капустно-клубничный смузи, а Лола достает сковородку и яйца для омлета с грибами, который мы возьмем с собой на крышу. У каждого из нас есть свои обязанности по приготовлению завтрака.

— Кстати, — говорит Хаунди, собирая тарелки и столовое серебро, — я сказал Джессике, что она может зайти к нам после работы на стаканчик вина. Все лучше, чем сидеть дома и засыпать в слезах. Эта девочка все время выглядит так, будто вот-вот на части развалится.

Тут звонит телефон. Это Патрик. Кажется, когда он звонит, сигнал телефона звучит по-особому.

Он живет в квартире на цокольном этаже, который почти целиком находится под землей, и уверяет, что это совершенно его устраивает, — а сейчас звонит выяснить, не приносили ли ему вчера посылку. Я говорю, что не приносили, и заодно приглашаю на омлет с грибами. Он интроверт наивысшей пробы и поэтому колеблется, говоря, что, возможно, придет, сперва должен задокументировать симптомы всех известных заболеваний и написать компьютерную программу, которая будет лечить болезнь Альцгеймера, поэтому некоторое время будет занят всем этим.

Я смеюсь:

— Поднимайся к нам, увалень. Спасти мир от болезней можно и после завтрака.

Он вздыхает. Это значит, что он не придет.

— Ладно тебе, — настаиваю я. — Посидим вчетвером на крыше, только мы, и всё.

— Э-э… мне надо вначале принять душ.

— Нет, не надо. Мы будем на крыше, там ветерок, он унесет вонь.

— Мне надо хотя бы голову вымыть.

— Надень шляпу. Ты же всегда ее носишь. — Я достаю бумажные салфетки и кладу их на поднос. Потом неожиданно отвлекаюсь на пылинку, которая словно бы светится в луче солнца. Кожу головы на линии волос начинает чуть-чуть покалывать.

— И я, возможно, должен подстричь ногти на ногах.

— А вот сейчас ты просто дурачишься.

— Поднимайся сюда! — орет через всю кухню Хаунди. — Мы нуждаемся в обладателях тестостерона. Мне одному не сладить с этими женщинами!

Патрик говорит что-то насчет того, что уже позавтракал и что у него действительно много работы. А еще он ждет посылку. Он сыплет оправданиями, как морскими камешками, и при этом смеется, зная, что я понимаю: он не может прийти. Сегодня не тот день, когда Патрик способен что-то делать.

Прищурившись, я неожиданно замечаю вокруг маленькие светящиеся точки. С моей головой происходит что-то странное, такое впечатление, что кто-то пытается подать мне сигнал.

— Мне нужно присесть, — шепчу я Лоле, и она бросает на меня непонимающий взгляд.

Хаунди взял поднос и понес его на крышу, и я слышу, как хлопает за ним дверь, когда он выходит на лестницу, а все здание будто бы содрогается при этом.

— Голова кружится? — спрашивает Лола.

— Нет…

— Может, тебе лучше воды попить, а не кофе. — Она поворачивается к раковине и открывает кран.

— Это… не…

И тут я понимаю, что происходит.

Марни. Патрику нужна Марни.

Они — пара.

Сразу многое встает на свои места: вот почему мне так важно было поехать на рождественскую вечеринку, которую племянница устраивала в Вирджинии, хотя родственнички сводят меня с ума; вот почему я должна была познакомиться с Марни, и вот почему Ноа замутил с женщиной, которую не был готов любить… Боже мой! Как будто мы все участвуем в сложном фигурном танце. И все это ради Патрика и Марни.

Патрик и Марни. Древние души, которым нужно найти друг друга.

Я люблю, когда все происходит именно так. Даже сейчас я ощущаю, как мое тело, такое усталое и дряхлое, наполняется энергией.

Лола внимательно смотрит на меня.

— Боженьки, — говорит она, — я знаю, что значит, когда ты становишься такой. Что-то происходит.

— Я тебе потом расскажу, — отвечаю я. — Сейчас мне надо подумать.

И мы с ней идем на крышу, взираем оттуда на город и напитываемся светом раннего летнего утра, пока едим. Тут так прекрасно, и жизнь полна возможностей, даже если мне уже недолго осталось быть здесь. Но как уйти, зная, что столько еще не сделано? Я должна доверить эту работу вселенной, пусть она потрудится.

Я смотрю в дверной проем, но Патрик не поднимается по лестнице и не выходит на крышу. В своем подвале он терзает клавиатуру компьютера в плену собственных демонов. А Марни… она сейчас где-то далеко, и ее сердце разбито. Я это чувствую.

«Все будет хорошо, — транслирую я ей. А потом им обоим: — Будь храбрым. Будь храброй».

Так много страхов придется преодолеть, прежде чем вы обретете любовь.

На третий день моего медового месяца Натали пишет:

«Ноа в Коста-Рике лучше Ноа на свадьбе?»

«ГОРАЗДО ЛУЧШЕ, — пишу я в ответ. — #ВСЕ ХОРОШО! СЛАВА БОГУ».

А потом смотрю на сидящего напротив мужа, растрепанного красавчика, который прихлебывает «Кровавую Мэри», глядя сквозь солнцезащитные очки «Рэй-Бэн» в сторону раскинувшегося за джунглями моря. Он похож на рекламу отдыха в тропиках. У нас совершенно нормальный поздний завтрак на веранде ресторана нашего отеля после совершенно нормального, подобающего медовому месяцу ночного секса, и я рада сообщить, что Ноа выглядит загорелым, хорошо отдохнувшим и вовсе не озабоченным. Есть лишь один крошечный нюанс: его колени под столом подпрыгивают и опускаются, будто подсоединенные к невидимому метроному.

Он чувствует, что я разглядываю его, и смотрит на меня. Мы оба улыбаемся, и я быстро перевожу взгляд к своей яичнице, чтобы не увидеть, как увядает его улыбка.

Боже… Он собирается со мной порвать. Просто ждет подходящего момента.

Может, поэтому практически все время, пока мы тут, у меня болит голова. Я чувствую, что моя улыбка похожа на оскал, вроде тех, что бывают у человеческих черепов. Ничего удивительного, что официант, поставив еду на стол, поскорее удаляется.

— Ноа… — говорю я, а потом вдруг забываю, что собиралась сказать дальше.

— Что? — спрашивает он.

«Ты меня любишь? Ты помнишь, как ты только начинал ночевать у меня и старая кровать долбилась в пол, когда мы занимались любовью? И тогда мы стали перед сексом перетаскивать матрас в гостиную. Ты шутил, что это — самые захватывающие предварительные ласки в твоей жизни, и я знала, что хочу быть с тобой навсегда».

— Ничего, забей.

— Не хочешь прогуляться после обеда? — хмуро предлагает он.

Мы так и поступаем. Проходим через маленький городишко и направляемся в джунгли. Ноа идет молча, как человек, движущийся к собственной погибели, время от времени останавливаясь, чтобы посмотреть в бинокль на птиц или торжественно вручить мне бутылку воды из своего рюкзака. Когда его длинные красивые пальцы задевают мои, мне приходится зажмуриться, чтобы не заплакать.

Я ковыляю за ним по тропинке, полуослепшая от слез, когда слышу у себя в голове голос:

«Все будет хорошо. Будь храброй».

И вот после этого я глубоко вздыхаю и говорю ему в спину:

— Ноа. Скажи мне, что происходит?

И он оборачивается, смотрит на меня, и я вижу, что мое недельное замужество приказывает долго жить прямо на тропке в джунглях Коста-Рики. Дело не в том, что он сошел с ума от волнения или стрaдает приступами паники, и не в одной из тех причин, которые я для себя придумывала и пыталась в них поверить. Дело и правда в газонокосилках.

— Газонокосилки, — без выражения изрекаю я. Нас обгоняет парочка средних лет в одинаковых бермудах и бледно-голубых футболках. Проходя мимо, женщина говорит мне, что если одеться в светло-голубое, на тебя могут сесть бабочки. Она хихикает, сообщая это, и мужчина тоже смеется, а потом они идут дальше, держась за руки. Я смотрю на их удаляющиеся спины. Женщина не знает, что на спине у нее пристроилась бабочка.

— Простите, сэр, — произношу я, понизив голос, так, чтобы услышал только Ноа, как только они оказываются вне зоны слышимости, — я знаю, это может прозвучать странно, но могу я спросить о ваших глубоких чувствах к газонокосилке, которую вы держите в своем гараже? Вы каким-то образом боитесь ее, сэр?

— Замолчи, Марни, — злится Ноа.

— Нет, Ноа, пожалуйста. Расскажи мне об этих твоих страхах, которые ты обнаружил в себе в тот день, когда должен был на мне жениться.

Он хмурится и говорит:

— Дело в тирании газонокосилок, а не только и не столько в них как таковых. Я не хочу ничего из этого набора: ни газона, ни семейного бюджета, ни счетов за электричество, ни ежедневных разговоров типа: «Как прошел твой день? — Нет, как прошел твой день? Все ли было хорошо?» Я этого не вынесу.

— Тирания газонокосилок и вопрос «Как прошел твой день?», — медленно произношу я. — Ты не можешь вынести вопроса «Как прошел твой день?».

В небе полно птиц. Вокруг нас орут попугаи.

Все будет хорошо. Марни.

Ноа пожимает плечами и смотрит вдаль, красивый, взъерошенный и скучающий в моем обществе.

В голове всплывает воспоминание о том времени, когда он в прошлом году поехал со мной во Флориду знакомиться с моими родителями. Моя мать, убежденная сторонница романтической теории «путь к сердцу мужчины лежит через его желудок», настояла на том, чтобы приготовить нам ужин. Мы все сидели в маминой маленькой кухоньке с обоями в петухах, где на столе стояли расписанные петухами солонки и перечницы, и мама подала свое коронное блюдо, которое отец называет «Мировой мясной рулет Милли», потому что в него, кроме мяса, входит два вида сыра, а еще он так аппетитно полит кетчупом.

Только самый лучший кетчуп для семьи Макгроу! Сколько я себя помню, четверг всегда был днем мясного рулета, и каждый раз отец потирал в предвкушении руки, приговаривая, что это как будто Рождество, Четвертое июля и День благодарения[5] сразу. И всем этим родители делились теперь с моим новым парнем. Они были так счастливы! Мое сердце разрывалось, когда я видела, как они радуются за нас, и понимала, парализованная стыдом, что мой симпатичный, ясноглазый бойфренд, который сидит сейчас в родительском скромном доме фермерского типа на три спальни, наблюдает за ними с легкой изумленной полуулыбкой на лице. Я знала, что это означает: в своей голове он лепит из всего происходящего комическую историю, которой потом будет развлекать народ. «Типа реально, чувак, налить сверху кетчупа? — скажет он. — Только не говорите, что вы правда собираетесь запихать туда два вида сыра! Это слишком экстравагантно, просто словами не передать!»

Он не понимает прелестей домашнего уклада, того, что можно радоваться таким простым, глупым вещам. Что в семейной жизни есть и разногласия, и ссоры, но потом приходит вечер четверга, и ваш брак спасает мясной рулет.

Мне следовало понять это еще тогда. Следовало сразу же порвать с ним. Черт, как бы мне хотелось, чтобы так оно и произошло.

— Ладно, слушай, я сделал кое-что ужасное, — наконец говорит Ноа и козырьком подносит к глазам ладонь. — Я не сказал тебе, что по приколу подал заявку на грант, чтобы поехать с Уипплом в Африку. Я никогда не думал, что мне его одобрят, да и вообще забыл о нем, если честно. Но потом — о чудо! — грант выделяют. Я узнал об этом за неделю до свадьбы. — Он подбирает палку и тычет в землю, рисуя круги в мягкой грязи, я будто бы уже слышу шум джунглей.

— О чудо, — говорю я, передразнивая его. — О чудо, ты подал заявку на грант. Чисто по приколу.

Он все тычет в землю концом палки.

— Что за херня, Ноа?

— Я знаю. Я не должен был этого делать.

— Нет же! Если ты действительно этого хотел, тогда, конечно, тебе нужно было подать заявку. И сразу же сообщить мне об этом. Сразу же сказать невесте, человеку, с которым ты собирался делить свою жизнь, что-то вроде: «Эй, тут подвернулось кое-что, чем мне, возможно, хотелось бы заняться. Что ты об этом думаешь?» В таких случаях люди обычно разговаривают.

— Не надо нам было жениться.

— Почему мы не можем быть женаты? Думаешь, в Африку только холостяков берут?

И тут до меня доходит настоящее значение его слов: тот факт, что он импульсивно подал заявку на грант, даже не сказав мне об этом, означает — я нахожусь где-то на самой периферии его жизни. Вот в чем все дело! Ноа всегда ужасно гордился тем, что мы никогда не ссоримся. Но, может, он не ссорился со мной просто потому, что ему просто наплевать на меня?

Я совершаю еще одну попытку:

— Что, если… что, если я приеду к тебе туда? Будем отрабатывать грант вместе. Вот увидишь, — говорю я, — я тоже могу быть авантюристкой. — Боже, какая я жалкая! С лиан слетает обезьянка, и я думаю, что она хочет напасть на меня, но ей всего лишь нужен мой батончик мюсли, поэтому я позволяю ей забрать его.

Ноа прокашливается и сообщает, что не хочет ничего из того, что мы с ним запланировали: ни дома в респектабельном пригороде, ни троих детей, ни карьеры преподавателя. Он вообще не хочет такой жизни.

— Я думал, что осилю все это, — говорит он. — Правда думал. Я люблю тебя, но…

— Замолчи, пожалуйста. Может, и есть фразы хуже, чем те, что начинаются со слов: «Я люблю тебя, но…» — да только я их не знаю.

— Ты права, — отвечает он. — Прости.

— И прекрати извиняться! Боже! Не говори, что ты меня любишь, и не говори, что ты сожалеешь! Ты меня, на хер, предал и знаешь об этом! Сколько времени ты уже об этом знаешь? Сколько, Ноа? Ты знал, что не хочешь жениться, все время, пока мы организовывали свадьбу, но ничего не сделал, не остановил подготовку! Ты позволил мне пригласить всех этих гостей и заставил их ждать, хотя уже много недель знал, что не можешь на мне жениться! Да кто ты после этого?

— Я хотел…

— Даже не заикайся о том, чего ты там хотел! Ты врал мне, ты поставил меня в дурацкое положение, а теперь бросаешь меня ради какой-то фантастической поездки, которая случайно тебе подвернулась! И когда я говорю, что люблю тебя и буду тебя поддерживать, ты от меня отворачиваешься. Как будто я вещь какая-то, которую можно просто в окошко выбросить! Как балласт!

— Ты вовсе не…

— Я сказала, заткнись! У тебя нет никакого права говорить мне, кто я и что я. Послушай, козел, я готова отдаться тебе всем сердцем, всей душой и вместе с тобой воплощать наши мечты в реальность. Всегда приходится чем-то жертвовать! Никто не бывает постоянно счастлив! Посмотри на моих родителей. У них очень удачный долгий брак, но ты же не думаешь, что они были счастливы каждый день своей совместной жизни? Так вообще не бывает. Над отношениями надо трудиться, а труд потому и называется трудом, что приходится прилагать усилия!

Нет, произносит Ноа, и его глаза делаются глянцевыми от грусти, — нет, твои родители явно несчастливы. И мои тоже. В том-то все и дело. Я не хочу такой жизни.

— Да пошел ты на хер! — ору я.

Он улыбается печальной понимающей улыбкой, а потом машет мне на прощание и уходит. Все, что нас окружает, приходит в неистовство, влажный тяжелый воздух наполняется криками и визгом, животные делятся на два лагеря и начинают швыряться листьями и орехами, хрипло споря, вероятно, о противостоянии любви и труда. Я резко сворачиваю с тропы и спускаюсь под гору другим путем. Я яростно вышагиваю, опустив голову, и меня не заботит, увижу ли я снова наш отель, или Ноа, или самолет, на котором мне предстоит вернуться в Калифорнию.

Мне хочется броситься со скалы в океан.

«Ох, остановись уже. Все с тобой будет хорошо», — говорит мне внутренний голос.

«Никогда со мной не будет все хорошо», — отвечаю я.

Но голос смеется: «Нет, с тобой абсолютно точно все будет хорошо. Тебя ждет большая жизнь. Большая, громадная песнь жизни».

И я говорю в ответ: «Да что это вообще значит?»

Как только мы возвращаемся в нашу квартиру в Берлингейме, где прожили полгода, Ноа немедленно съезжает. Он считает, что ему лучше пожить у друга, потому что — представьте себе! — чувствует себя слишком виноватым, чтобы видеть меня. Ему требуется наказать себя за то, что он так со мной обошелся. Мне тошно смотреть, как он упивается этими своими страданиями — и сам себе кажется героем, этаким негодяем с угрюмым взглядом, парнем, который постиг свою порочную сущность, признал поражение и закрыл глаза в сладком самобичевании.

Перед тем как навсегда уйти от меня с набитым под завязку рюкзаком и чемоданами, он рассказывает мне о своих планах. О том, что в следующем месяце они с Уипплом летят в Африку. О том, что он не собирается возвращаться к преподаванию. Никогда.

Он смотрит на меня с этим своим новым трагическим выражением лица и говорит, что будет со мной на связи, если я этого хочу, отчего я начинаю смеяться пронзительным маниакальным смехом и швыряю через всю комнату масленку. Я думаю о том, что Натали будет гордиться мной, узнав, что я не потерпела такого отношения к себе и стала кидаться посудой.

А потом я начинаю плакать, потому что знаю — по самому большому, непоправимому счету я недостойна любви.

В великой печали он собирает осколки, сметает их в мусорное ведро. Он говорит мне, что будет вносить свою часть квартплаты еще три месяца, чтобы я могла спокойно пожить одна, а не искать соседей. Он даже оставляет мне рецепт своего секретного шестислойного соуса для обмакивания крекеров — того самого, в который входят четыре вида сыра, красный лук и авокадо, того самого, тайну которого он собирался хранить от меня вечно. Я рву рецепт у него перед носом, визжа, как гиена. Он вздрагивает, и я прибавляю громкость.

Вот, значит, чего я добилась: теперь в расстроенных чувствах мне удается визжать достаточно громко, чтобы напугать его до безумия.

Через три недели, придя с работы, я обнаруживаю письмо с сайта, который занимается разводами. Я выпиваю два бокала вина, переворачиваю фотографию с нашей помолвки лицом к стене и подписываю документы, позволяющие Ноа не любить меня больше.

Вскоре мне приходит копия постановления.

Вот и все, раз — и я в разводе.

Каждый день я твержу себе слова, которые помогают мне выжить: я любила Ноа два года, наша свадьба была блажью и противоречила здравому смыслу, мы расстались, я все еще грущу. Я соберу вещи в стирку и отошлю назад свадебные подарки. Куплю кофе со сливками и буду есть на завтрак овсянку с клюквой.

Я говорю себе: «Вот плакат на стене. Вот мой кухонный стол. Вот мои ключи от машины. Я люблю кофе. Сегодня четверг».

Потом я делаю то, что всегда делают Макгроу во времена личных потрясений и горя: я ухожу в режим отрицания. Я запираю свои чувства в карцере и говорю им, чтобы они не смели проявляться публично.

По сути, я — королева-воительница отрицания, которая каждый день бросается на работу в детский садик и отыгрывает свою роль счастливой удовлетворенной новобрачной с широкой улыбкой на лице. Я никому не рассказываю, что случилось. Я прихожу спозаранок и остаюсь допоздна. Я так старательно улыбаюсь, что порой у меня болят щеки. Каждый день я придумываю для детишек штук по семь поделок, для которых приходится вырезать кучи бумажных деталей. В качестве вишенки на торте я делаю маленькие книжечки, по одной на каждого ребенка, с рассказиками о смеющихся котиках и говорящих черепашках.

Думаю, я могла бы рассказать своей начальнице, Сильви, о том, что случилось. Она возмутилась бы, забрала меня к себе домой и рассказала все своему мужу, они вместе утешали бы меня, устроили в гостевой комнате и возились бы со мной до тех пор, пока мне не полегчало бы. Сильви — самая заботливая их всех моих знакомых, она прямо как мамочка. В ее обществе можно позволить себе развалиться на части, потому что ей известно, как потом снова собрать тебя воедино.

Но в первый день я не сказала ей ничего, и поэтому на второй день сделать это было сложнее, а дальше уж и совсем невозможно. Может, если не говорить о моей беде вслух, она перестанет существовать?

Но поскольку вселенная настроена на то, чтобы испытывать меня и играть мною, разговоры на работе вечно крутятся вокруг свадьбы и ее последствий. Моя жизнь превращается в череду невестиных историй: тех, которые вытряхивают из меня мои сотрудницы («Сегодня на ужин мясной рулет! Ноа его просто обожает! Да, мы ужинаем при свечах! А потом сразу в постельку! Ну, вы же понимаете, как оно бывает!»), и тех, которые хотят слушать четырехлетние девочки. Они одержимы свадьбами и стремятся узнать все подробности.

— Вы в тот день были как принцесса? — спрашивают они с горящими глазами. «О да, я была!»

В честь моей свадьбы за едой они накрывают головы бумажными салфетками, а после тихого часа ходят, завернувшись в белые одеяла, которые волочатся за ними, как длинные шлейфы.

— Мы тоже невесты, — говорят они мне торжественно, а я смеюсь и помогаю им кидать свадебные букеты.

Горечь приходит ко мне лишь вечерами, обнажая всю мою несостоятельность и никчемность. Горечь провела дома весь день, расхаживая по квартире и нетерпеливо поджидая меня, а теперь сидит на краю кровати, подпиливая ногти и куря сигареты. «Ты уже готова, дорогуша? — ухмыляется она. — Пришло мое время!»

И тут-то я и осознаю, кто я есть на самом деле, и понимаю, что никогда не приду в норму, что человек, который говорил, что любит меня и хочет провести со мной всю жизнь, очнулся в последнюю, чтоб ее, минуту, но я, как идиотка какая-то, заставила его участвовать в фарсе бракосочетания.

Я — неудачница, которая не может дальше притворяться. Одуванчик на газоне. Гадкий утенок, затесавшийся среди лебедей в надежде, что те его не заметят.

После очередной бессонной ночи, когда я думала, что сойду с ума, я вскакиваю с постели в пять утра и обнаруживаю, что держу в руках телефон и набираю номер Бликс. Я не могу поверить, что не подумала об этом раньше. Наверно, она как раз тот единственный в мире человек, который может вернуть мне Ноа. В Бруклине сейчас восемь утра, и я каким-то образом знаю, что она не спит. И конечно же, она берет трубку.

— Привет, Марни, милая моя. Я ждала твоего звонка. — В ее голосе слышится радость.

Я несколько ошеломлена:

— Ждали?

— Конечно. Я о тебе думала.

Раз так, я выпаливаю:

— Бликс, это ужасно! Мне… мне нужна ваша помощь. Я знаю, вы можете делать всякие штуки, и я хочу, чтобы вы вернули мне Ноа.

Она молчит, и мне приходит в голову, что, может быть, до нее еще не дошла новость, что Ноа меня бросил. Поэтому я сдаю назад и рассказываю о медовом месяце, роковой прогулке, Африке, гранте, на который он подал, ничего мне не сказав, Уиппле, обо всем этом — и даже об онлайн-разводе.

Она говорит:

— О-о, дорогая. Я знаю, что сейчас ты чувствуешь себя кошмарно, но вот что я должна сказать тебе, зайка: мне кажется, что все это может стать началом твоей большой жизни.

— Моей большой жизни? Большой жизни? Да моя жизнь только уменьшается, сжимается! Я живу в квартире в Берлингейме, которая мне не по карману, работаю и схожу с ума, Бликс. Мне ужасно его не хватает, и я знаю, что вы видите суть вещей и можете дергать за какие-то ниточки, поэтому подумала, что вдруг у вас получится вернуть его. — Она молчит, и я понимаю, что нужно сказать что-то еще, чтобы ее уговорить. — я подумала над всем, что вы мне говорили, и поняла, что он действительно мне нужен! Он — лучшее, что случилось со мной в жизни, просто что-то у нас разладилось, но я хочу все исправить. Это и будет большая жизнь, как вы ее называете.

— Ты должна приехать в Бруклин, — говорит Бликс.

— В Бруклин? Я, скорее всего, не смогу, — отвечаю я. Честно говоря, чего мне не хочется, так это тащиться через всю страну в совершенно чужой город, где я никогда не была. И жить у кого-то в гостях. Бр-р.

— Ну, тогда скажи мне, чего тебе надо.

— Можете посмотреть так, как вы обычно смотрите, и сказать, вернется ли он ко мне? — Мой голос срывается. — Вы поколдуете для меня? Чтобы сделать меня не такой заурядной или чтобы Ноа смирился с моей заурядностью?

— Ох, золотце! Ты не хочешь его возвращать. Доверься мне в этом вопросе. Есть так много…

— Пожалуйста. Помогите мне. Насколько должен отчаяться человек, чтобы порвать с кем-то во время медового месяца? Как мне жить с этим?

Мгновение она молчит, а потом произносит тихим голосом:

— Послушай меня, ласточка. Перемены — это всегда тяжело. А Ноа — разбалованный самовлюбленный паршивец, который так и не вырос, и мне очень жаль, что он причинил тебе такую боль. Но поверь мне, тебя ждет нечто гораздо лучшее. Ты переживешь это и двинешься дальше. К тому прекрасному, что тебя ждет.

— Нет, — обрываю я ее, — ничего меня не ждет. Мы с Ноа созданы друг для друга. Я знаю это, точно так же, как знала про Натали и Брайана. Вы же сами говорили, что я сводня, и я знаю, что мне суждено быть с ним.

— Никто не может знать, что ему суждено, — говорит она, — иначе мне не пришлось бы пройти через жизнь с «тараканом» и с до смерти скучным и занудным человеком. Подумай об этом. И, кстати, ты вовсе не заурядная, и тебе нужно приехать в Бруклин.

— Я заурядная до смешного. Я вечно теряю эти проклятые ключи, я категоричная и нетерпеливая, у меня совсем нет честолюбия, я мало зарабатываю и не могу об этом не волноваться, и… и когда я была маленькая, то наряжала кошек в платья, и мне было наплевать, что им это не нравится.

Она вздыхает:

— Ладно, послушай меня. Я должна кое-что сказать тебе. Когда мне было восемнадцать, умер мой отец, и семейный дом, который я рассчитывала унаследовать, отошел моей сестре. Вот тогда-то я и поняла, что могу либо всю жизнь пассивно просидеть под кроватью, либо каждый день делать нечто, что меня пугает. Будучи умной девочкой, я выбрала пассивность. Это было отличным решением. Блестящим, по правде говоря. — Она издает смешок. — Так что я продолжала жить с тетей, пыталась угодить ей, делая все, что она скажет, и мило всем улыбалась. А потом тетя однажды сказала, что я — копия своего отца, что я неудачница и никогда ничего не добьюсь, и тогда во мне впервые вспыхнул гнев, который я подавляла в себе все это время. Я была просто в ярости! Вне себя от ярости. И тогда я забрала те небольшие деньги, которые оставил мне отец, и поехала в Бруклин. Это было просто место, которое я выбрала на карте исключительно потому, что оно чертовски меня пугало. Я понятия не имела, что я делаю. Я просто обезумела от страха.

Брикс на мгновение замолкает, и я слышу ее дыхание.

— Но то, что я оказалась тут, было божественным вмешательством или чем-то в том же духе. — продолжает она. — Потому что, когда я сюда прибыла, все изменилось. Я подружилась со своими страхами. Я вышла замуж за ученого, которого едва знала, и отправилась с ним в Африку изучать жуков… я ненавидела жуков! А еще я ненавидела жару, и змей, и переезжать в новые места, не зная, что меня там ждет, — но после этого я повидала весь мир. Я пела мантры в Индии; я плавала на суденышках, которые выглядели так, будто через пять минут затонут; я поднималась в горы; я изучала разные религии. Если что-то пугало меня так, что в глазах темнело, это было знаком: я должна через это пройти. И знаешь что? Именно так я и прожила всю свою жизнь — делая то, чего боюсь.

Я не хочу говорить ей, что, по мне, хуже жизни не придумаешь. Поэтому просто заявляю:

— Я всегда боюсь.

— Хорошо! Милая моя Марни, тебе действительно следует приехать со мной повидаться.

— Но я работаю…

— Ах да, чтобы обезопасить себя и не испортить кредитную историю.

— Да, я должна себя обеспечивать, — напоминаю я. — Никто этого за меня не сделает.

Бликс долгое время молчит, и я уверена, что обидела ее. Но тут она очень тихо произносит:

— Я хочу, чтобы ты очень внимательно осмотрелась вокруг. Потому что все изменится. Вся твоя жизнь, вообще всё. Ты должна запомнить всё таким, какое оно сейчас. Сделаешь это? — Она говорит так тихо, что я практически не слышу ее.

— Это колдовство? — спрашиваю я.

— Я шлю тебе свои лучшие слова силы, отвечает она. — И да, это колдовство.

Я умру очень скоро и хочу устроить себе веселые ирландские поминки, хоть я и не ирландка. И хотя предполагается, что во время собственных поминок ты уже мертв, я считаю, что это не обязательно. Насколько мне известно, насчет поминок вообще нет особенных правил. А если они и есть, то это неправильно. И у меня будет по-другому.

Так или иначе, я люблю множество людей и жажду собрать их вместе, чтобы можно было обняться, расцеловаться и попрощаться с ними. Я могу сделать им небольшие подарочки, рассказать о своих пожеланиях, мы бы устроили барбекю, приготовили много старых добрых салатов и пили виски, и все бы болтали и смеялись, танцевали и плакали. Я хочу бумажные фонарики, гирлянды и свечи. И может быть, спиритический сеанс, и громкую музыку, и чтобы Джессика сыграла на лютне, а Сэмми — на ударных. Мы разожжем костер, и я сожгу вещи, которые больше не нужны мне, вещи, которые я хочу преподнести вселенной.

Я хочу, чтобы мы все взялись за руки и станцевали паровозиком. Я слишком давно не танцевала паровозиком. Сейчас, когда Кассандра отожрала от меня такой большой кусок, будет так здорово и важно вспомнить тот самый момент танца паровозиком, когда поднимешь глаза и видишь одновременно всех, кого любишь, — может быть, это сделает расставание не таким болезненным.

Я постараюсь уговорить Патрика, чтобы он поднялся к нам, хоть он и откажется. Может, он и придет, потому что это будет моим концом, а когда он увидит, что люди добры, то изменит свою жизнь и снова вернется к живым. Может быть, я сумею объяснить, что любовь уже идет к нему, что мне известно: нечто неожиданное и чудесное выстраивается в невидимых сферах, и ему нужно только поверить в это. Чтобы с ним случилось что-то хорошее, нужно, чтобы он хоть чуть-чуть открылся навстречу, и что-то вроде нашего совместного танца паровозиком может стать хорошим началом.

Я говорю Хаунди, что мы назовем это отвальной Бликс. Он не особенно задумывается над концепцией принятия смерти, но бог мой, вечеринки-то он любит, я слишком хорошо его знаю: он думает, что после вечеринки, особенно если она выйдет веселой, я, возможно, начну отвечать на письма из онкологического центра, в которых меня уговаривают приступить к реализации нашего «плана лечения».

— Как знать? Может, после своих медицинских вузов они все-таки чему-то научились и сумеют тебя вылечить, — говорит он.

Ах, дорогой, чудесный Хаунди с его красным грубым лицом, белой бородой и раскосыми голубыми глазами, мутноватыми после стольких лет, проведенных в работе под палящим солнцем без защитных очков. Я всегда говорила ему, что у него душа поэта, а еще и морская душа, что несомненно. Он всегда был ловцом омаров, который теперь пересажен на городскую почву; он топчет ее и ведет себя так, будто земля — это вынужденный компромисс. Ну кто в здравом уме мог бы предположить, что я стану женщиной ловца омаров и буду ходить с ним на лодке между Бронксом и Лонг-Айлендом, ставя сети! Однако так и вышло.

— Нет, — не соглашаюсь я. — Доктора отрежут от меня кусок, а мне нужны все мои куски.

— Кусок с раком тебе не нужен, — говорит он. — Не думаю, что он может тебе пригодиться.

Я лишь улыбаюсь, потому что Хаунди не знает того, что известно мне: как бы глупо это ни прозвучало, иногда тебе приходится жить бок о бок с чем-то нежелательным, вроде рака, и делать так, чтобы это помогло тебе прочувствовать жизнь глубже, чем когда-либо раньше. Если бы мы все жили вечно, говорю я ему, жизнь не имела бы никакого смысла. Почему бы тогда не принять неизбежное, не приготовиться к нему, не полюбить его?

— Кому нужен смысл, когда у нас есть эта жизнь? — спрашивает Хаунди. Он протягивает руку и обводит ею все вокруг: наш дом, осколки пронзительно голубого неба, виднеющегося между крыш, парк через дорогу, где, раскачиваясь на качелях, кричат от восторга дети, и море, которое раскинулось в нескольких милях отсюда и которое он, по его собственному утверждению, может слышать.

Но он не знает. Я не собираюсь слишком уж надолго задерживаться в теле и сейчас нахожусь на том этапе, когда смысл — это для меня всё.

Ночью, свернувшись рядом со мной, он шепчет:

— Бликс, я не хочу, чтобы ты умерла.

На самом деле мне нечего на это сказать. Поэтому я просто тянусь через необъятные просторы одеяла и касаюсь Хаунди.

Его руки — словно большие теплые перчатки, и при этом форма у них утонченная, как у звезд. Хаунди сделан из звездной пыли, это точно.

— Ну как ты? — через два дня спрашивает меня по телефону Сильви.

Я, безработная и нелюбимая, лежу в данный момент под одеялом, читаю старый журнал «Пипл» и ем из баночки готовый магазинный пудинг, — вот как я.

А еще я чуть-чуть очарована пылинками. Знаю-знаю. Они фантастические. Но на самом деле они даже больше, чем просто фантастические. Эти пылинки могли бы многое нам порассказать про нас самих. Если надолго замереть в неподвижности, они перестают падать, но стоит лишь шевельнуться, махнуть рукой в воздухе или пошевелить под одеялом ногой, они снова взвихрятся вокруг, будто звездочки. Словно целые вселенные. Они заставляют задуматься — а вдруг наш мир, вся наша Солнечная система умещается в чьей-то пылинке? Что, если мы настолько незначительны?

Я бросаю в стенку носовые платки; я расхаживаю по квартире и танцую под дикую музыку, пока соседи снизу не начинают стучать шваброй в потолок.

Возможно, я могла бы навсегда остаться в таком состоянии, зависшей между мирами. Но я произношу вот что:

— Ох, на самом деле, у меня куча всяких разных чувств.

— Уже начала искать работу? — Я ничего не отвечаю, и она говорит: — Если хочешь, я кое-куда позвоню насчет тебя. Когда будешь готова. Ты на самом деле отличный преподаватель, правда. И произошедшее этого не изменило.

Чуть позже я звоню Натали, рассказываю ей всю историю, и сестра включает громкую связь, чтобы они с Брайаном могли подбадривать меня вдвоем.

Они говорят всякие правильные слова — я и сама сказала бы их подруге, если бы та позвонила с подобным рассказом: «Ох, ну и тяжелый же год у тебя выдался; конечно же, ты не сошла с ума; найдешь себе другого; мы тебя любим; возвращайся домой». Пока они говорят все это, я грызу костяшки пальцев, чтобы они не услышали, как я плачу.

Я должна со всем разобраться, но сейчас у меня болит голова, и мне нужно вздремнуть. Кроме того, я должна наблюдать за пылинками в свете солнца, пока не стало слишком темно и их можно разглядеть.

В один прекрасный день без всякого предупреждения ко мне заявляются родители.

Они живут почти в пяти тысячах километров от меня; когда они приезжают, значит, в этом были задействованы самолеты и арендованные автомобили. И как правило, этому предшествуют долгие и обстоятельные переговоры. Однако вот они, барабанят в мою дверь и выкрикивают мое имя, будто бы пытаясь вывести этим меня из комы. Довольно долго я думаю, что их голоса, наверно, просто мерещатся мне. Как могло дойти до такого? Но потом я понимаю. Да, конечно же, мне следовало бы знать. Натали с Брайаном рассказали родителям о том, что со мной случилось.

Я неуверенно приоткрываю дверь, внезапно осознавая при этом, что перепачкана в муке и шоколаде и одета в кимоно, которое мне безнадежно мало, ведь отец привез его из Японии, когда мне было тринадцать. Еще на одной ноге у меня пушистый тапочек-кролик, а на другой — носок, на голове спутанное гнездо, потому что четыре дня назад я заплела косичку, и теперь она похожа на один из тех кустов ежевики, которые вы старательно обходите в лесу.

Перед появлением родителей я пекла кексики. И не простые, а с предсказаниями, если уж хотите знать. Как печенье, но только кексики.

Когда Ноа вопреки всему вернется ко мне, он будет ужасно удивлен, откусив от шоколадного кекса и обнаружив там послание со словами: «Любовь всей твоей жизни сейчас с тобой».

Может, на этом удастся заработать. На кексиках с посланиями. Конечно, нужно будет изобрести им название получше, но вначале я должна придумать, как засунуть бумажки с надписями в тесто и при этом не дать им размокнуть. Я уже несколько дней ломаю над этим голову, но пока у меня ничего не получается.

Мама прикрывает рот рукой. Ее глаза наполняются слезами, пока мы с ней обе в полной мере осознаем весь ужас моей ситуации. Папа притягивает меня к себе и обнимает. Я начинаю плакать.

— Мы пытались связаться с тобой, и все напрасно, говорит он сдавленным голосом. — Почему ты не берешь трубку? Мы целыми днями тебе названивали. Чуть с ума не сошли. И конце концов твоя мать сказала, что пора брать билеты на самолет, арендовать машину и самим посмотреть, что с тобой происходит.

— Я хотела звонить в полицию, — вторит ему мама. — Как ты могла так с нами поступить?

— Простите меня, пожалуйста, мне очень-очень жаль, — говорю я. На самом деле, неужели действительно прошло так много времени? Возможно, я потеряла ему счет.

Родители заходят в квартиру с опаской, как на место преступления. Все здесь внезапно кажется просто ужасным: солнце светит на стол, по которому размазаны яйца, мука и сметана. Везде валяются обрывки бумаги с примитивными изречениями, которые кажутся глупыми и детскими. Краем глаза я вижу, как мама поднимает с пола один, на котором написано: «Не важно, что думают люди. Будь собой!»

Она протягивает его папе и смотрит на меня округлившимися трагическими глазами:

— Марни, милая, что происходит?

— Это… это идея… для бизнеса.

— Идея для бизнеса? — Мой отец одержим бизнес-идеями. Он смотрит на бумажную полоску, потом на меня, а потом снова на полоску. Та совершенно перемазана шоколадом. — Выброси это, Милли, — вполголоса велит он.

Мусорное ведро переполнено, на окне слой пыли. В раковине банки из-под консервированного супа, ложки и картонный кофейный стаканчик, в котором плавает что-то зеленое, а если быть точной, то — плесень. Но, в конце-то концов, плесень — это тоже жизнь. Когда я оглядываюсь по сторонам и вижу квартиру глазами родителей, то замечаю посреди комнаты, рядом с обогревателем, красную туфлю на высоком каблуке и фотографию, где мы с Ноа сняты на озере Тахо, с разбитой вдребезги стеклянной рамкой. (Да, я разбила ее каблуком, и что? Это было символическое действие, и я получила от него удовлетворение.)

Я хожу и пытаюсь подобрать как можно больше обломков своей жизни и спрятать их от родителей. Но я не могу спрятать их все, а теперь, когда Натали сказала папе с мамой, что я потеряла работу, им также ясно, что новой работы я до сих пор не нашла. Скоро они укажут мне, что когда Макгроу теряют работу, тогда-то они и удваивают усилия, они принимаются звонить и рассылать повсюду резюме и си-ви. Тогда-то они и добиваются успеха.

— Так что случилось с твоим телефоном? — хочет знать мама. Я озираюсь по сторонам. Кстати, где же этот самый телефон? Как я могла куда-то его засунуть? Ах да. Телефон. Все дело в том, что я, похоже, оставила зарядку на бывшей работе и совершенно искренне забыла о ней до этого самого момента. Неудивительно, что никто мне не звонил. С Сильви и Натали я разговаривала на прошлой неделе и после этого даже не пыталась зарядить трубку. Я чувствовала себя слишком… слишком разбитой. Может, у меня, что называется, нервное истощение. Я толком не знаю, что это такое, но это вовсе не значит, что у меня его нет.

— Ох, деточка… — сетует мама. Я жду, что она скажет то, что непременно сказала бы, когда я училась в школе: «Выпрямись, расчешись, почему посуда не вымыта?» — и оттого, что она не говорит ничего подобного, становится еще страшнее. Вместо этого она сжимает губы, будто затягивая ремешки кошелька, и начинает приводить мою квартиру в тот вид, который диктуют стандарты цивилизации.

Отец, определенно назначенный главным по объятиям, снова подходит, обхватывает меня руками и говорит:

— Тебе нужна забота.

Должно быть, они сильно обеспокоены, раз не спрашивают, почему я до сих пор не нашла работу, или почему я так распустилась, что меня уволили, или что я собираюсь делать дальше.

Никто не говорит ничего, что могло бы меня расстроить.

Я закрываю глаза, чувствуя благодарность. Родители здесь, и я могу перестать беспокоиться о своих проблемах. Мама с папой обо мне позаботятся, можно расслабиться и почувствовать себя маленькой.

Родители пакуют мои вещи, раздают мебель, убирают квартиру, звонят, куда надо, продают мою старую машину парню, который живет на той же улице по соседству.

И вот так просто все заканчивается.

Родители собираются отвезти меня домой для восстановления.

Когда ты, совсем расклеившись, возвращаешься домой, переживая большое горе, все некоторое время ходят вокруг на цыпочках, а потом в один прекрасный день нападают на тебя со своими соображениями, которые раньше держали при себе.

Сюрприз для меня: я ничего не имею против. Я снова в пригороде Джексонвилла, где я выросла, в пастельно-желтом фермерском доме постройки шестидесятых годов, который стоит в тупичке, в двух кварталах от него — ручей с черной водой, если идти в одну сторону, и низенькое здание розового кирпича, где располагается начальная школа, — если в другую. Старые дубы, поросшие испанским мхом, как и прежде, несут караул среди пальм. Здесь не может случиться ничего по-настоящему плохого — если у тебя хватит здравого смысла сидеть под крышей во время ежедневной грозы, которая обычно бывает около пяти часов вечера.

Отец уверен, что я должна найти новую работу, но он терпелив и готов мне помогать. Он говорит, что мне нужно нечто надежное! С медицинской страховкой! С пенсионными отчислениями! Он уже переговорил с Рэндом Карсоном (подростком я работала в его ресторане «Дом крабов и моллюсков» и была главной по моллюскам, если вам это интересно), а когда я делаю недовольную физиономию и говорю папе: «Не могу я больше жарить морских гадов!» — тот отвечает, что мне уготована гораздо более высокая должность менеджера обеденного зала. Я смогу командовать ребятишками с кухни, пока кто-то другой будет платить мои страховые взносы.

Мама хочет для меня совсем другой жизни, она видит во мне своего партнера. Мы с ней бегаем по ее общественным делам, и она радостно заявляет, что мы теперь «неразлейвода». Мы идем в бассейн, в магазин, в библиотеку, в тренажерный зал, обедать у ее друзей, а на следующий день все повторяется. Я — блудная дочь, возвращение которой радостно приветствуют все соседи, отпускающие комплименты насчет того, как я выросла и какая у меня милая улыбка. И это правда; я лучезарно улыбаюсь всем знакомым матери, а она знает почти всех в городе. Соседи, которые выходят полить свои газоны, непременно забегают на меня посмотреть, как, например, Рита, кассирша в сетевом магазине, и Дрена, парикмахерша, которая работает в салоне «Стригли-мигли» и, сколько я себя помню, занимается мамиными волосами. Все они смотрят на меня с выражением легкой жалости на лицах. Значит, они тоже всё знают. Конечно знают и всё понимают.

А еще есть сестра, которая живет в километре от родителей в новом микрорайоне, где у нее практически дом мечты, лучшее из того, что только могут себе позволить два специалиста с полной занятостью. Когда меня привезли, сестра только-только ушла в декретный отпуск и была идеальным примером идеального человека с идеальной жизнью. Знаю-знаю, я слишком часто употребила слово «идеальным», и ни одна жизнь на самом деле не может быть идеальной, но когда я сижу с Брайаном и Натали в их комфортном доме рядом с уютным большим животом сестры — вся мебель мягкая и удобная, стены выкрашены в приглушенные оттенки серого и бежевого с отдельными белыми элементами, окна чистые, — все вокруг выглядит таким мирным и успокаивающим… Мне думается, чего-то такого — именно такого — все хотят и для меня тоже, чтобы оно взяло и волшебным образом свалилось прямо мне в руки. Сама-то я, честно говоря, не вижу себя в подобной обстановке, учитывая, что в доме вроде этого покрасила бы стены в настоящие цвета, красной или бирюзовой палитры, и развесила бы повсюду произведения современного искусства.

Однажды, когда я завтракала с отцом на террасе, он спросил, какой я хотела бы видеть свою жизнь, чем хотела бы заниматься. Мы были одни, поэтому я сказала правду:

— Ну, на самом деле у меня много планов. Мне действительно нравится идея насчет того, чтобы печь кексики с маленькими записочками внутри — знаешь, это как печенье с предсказаниями, только кексы. А еще мне бы хотелось бы писать любовные письма за тех людей, которые сами не могут найти правильных слов. О! И еще мне бы понравилось шить костюмы, возможно маскарадные. Или делать кукольные мультфильмы, чтобы куклы были в исторических костюмах. Я могу писать сценарии. Или, скажем, я была бы рада работать в книжном магазине, потому что могла бы подбирать для людей книги, которые им надо прочесть в зависимости от того, что их беспокоит.

Папа складывает газету и улыбается мне.

Нам надо немного сузить круг и посмотреть, что из этого можно монетизировать, — изрекает он. — Когда думаешь, что делать со своей жизнью, нужно, независимо от профессии, учитывать и фактор денег.

— А еще, хоть ты и скажешь, что это безумие, — говорю я ему, — но, возможно, я могла бы быть свахой. Или сводней. Я имею в виду, несколько раз у меня это хорошо получилось, так что, может, мне стоило бы продолжить.

Папа встает, ему пора на работу. Проходя мимо меня, он взъерошивает мне волосы со словами:

— Голубка, я повторюсь. Ты замечательный человек, но этого недостаточно для жизни. Тебе нужно зарабатывать.

От меня не ускользает, что принадлежащий Натали и Брайану дом мечты — это награда за учебу и приобретение навыков, за которые люди хотят и будут платить. Ты встречаешь хорошего человека, и что с того, что он, возможно, окажется не самым прикольным, творческим и красивым парнем среди всех твоих знакомых, не тем, кто захочет играть на гитаре всю ночь напролет и станет писать тебе любовные письма, а потом в три часа ночи жарить для тебя омлет, как тот мужчина, за которого я вышла по ошибке, — но зато обладает другими качествами: он добытчик с высокой моралью, сильный, хороший человек с видами на будущее.

Ну вот, вы понимаете, как обстоят мои дела. Понимаете, как глубоко проник Ноа мне в душу. Он прочно обосновался у меня в голове со своими дурацкими любовными песнями, со своими солнечными очками «Рэй-Бэй», а при нем склад воспоминаний, например, о том, как он заявлял, что у него есть для меня срочная посылка с тысячей поцелуев, а потом целовал все мое тело сверху донизу, каждый его сантиметр. И оба мы смеялись, до тех пор пока… пока не наступал такой момент, когда мы больше не могли смеяться.

Однако думать об этом нет никакого смысла. Сейчас я в реальной жизни. Там, откуда я когда-то начинала и где мне теперь предстоит собирать обломки.

Моя комната до сих пор выкрашена в розовый цвет, и в ней пахнет так, будто я снова ребенок. Свет все так же пробивается под углом сквозь розовые хлопчатобумажные занавески, и эти косо падающие лучи так мне знакомы, что с тем же успехом могли бы быть встроены в мое ДНК — вместе со звуком, который издают двери в мою спальню, звенящим, как музыкальная нота, и ровным желтым светом на чердаке.

Поздним вечером, когда родители уже отправились в постель, я пробираюсь в общую гостиную, обжитое, уютное место, где не нужно притворяться. Там все тот же потертый вязаный половик, те же щербатые книжные полки и старый диван, обитый тканью в рубчик, который обнимает тебя, когда в него садишься, как будто рад тебя видеть. «Добро пожаловать домой, Марни», — словно говорит мне диван, и я проваливаюсь глубже в мягкие подушки, позволив себе поддаться чарам защищенности и расслабленности.

— Так хорошо, что ты наконец пришла в себя и вернулась домой, — произносит моя подруга Эллен однажды вечером, когда мы с ней и с Софронией встречаемся, чтобы втроем выпить и поужинать.

Я только три дня как вернулась домой, но мама сказала, что мне надо общаться с людьми, и она, возможно, нрава.

Эллен и Софрония работают в страховой компании в центре Джексонвилла и встречаются с мужчинами из своего корпоративного мирка. Они говорят мне, что жизнь в коллективе держит их на плаву: похмельные понедельники, сумасбродные среды и деловые четверги. А там и выходные с вечеринками на пляже, где много пива и танцев. Интрижки, свидания и всякое такое.

Я едва помню этот мир. Если подумать, я, пожалуй, на самом деле никогда не была его частью.

— Тебе непременно надо сходить с нами, — заявляет Эллен. — Раз уж ты вернулась, тебе необходимо выбросить этого мужика из своего сердца.

Софрония бросает на нее многозначительный взгляд, и обе они становятся печальными. Они грустят из-за меня.

— Ну так как, у тебя с ним и правда все? — спрашивает Эллен.

— Да, о да, окончательно! Я с ним рассталась, рассталась, рассталась, — повторяю я. Я рада, что они не почувствовали, что у меня образовался комок в горле при этих словах.

Обе подруги одновременно тянутся через стол и обнимают меня, и я вспоминаю, как они мне нравились в средних классах, до того, как мы разошлись по разным старшим школам и я сбилась с пути, а они в своей школе попали в избранную компанию крутых ребят.

Они до сих пор крутые девчонки, и, может, затусить с ними действительно хорошая идея, раз уж я вернулась домой. Мы пьем пиво, флиртуем с какими-то парнями, а потом на меня наваливаются усталость и грусть, и я говорю им, что у меня еще есть дела.

Диван в рубчик манит меня к себе, окликая по имени.

Однажды поздно вечером, проходя мимо двери родительской комнаты, я слышу спор. До меня доносятся мамины слова:

— …ей нужно больше времени, она восстанавливается. Разве ты не видишь этого?

Конечно же, я уже никуда не иду и сажусь на пол перед их комнатой.

Отец говорит:

— Ей нужно вернуться в строй. Снова почувствовать себя на коне. Конечно, у Марни произошли неприятности, но это не должно ее сломить или помешать идти своим путем.

— Тед, это не просто неприятности, — уточняет мама. — Она перенесла две большие беды: потерю мужа и потерю работы.

В какой-то момент все это начинает казаться мне увлекательной дискуссией, как будто речь идет о ком-то постороннем или о «Теории Большого взрыва». Я бы с удовольствием к ней присоединилась. Что мне нужно: подольше пожить дома, чтобы привести в порядок свои чувства, или снова оказаться на коне? И какой вообще в этом смысл? Что там говорится о таких вещах в научных исследованиях? Бить или бежать? Отдыхать или работать?

— Ты знаешь, в чем она нуждается, — с присущей ей уверенностью произносит мама. — Ей нужно начать встречаться с мужчиной.

— Мидди, бога ради, это последнее, что ей нужно! Почему ты все время ведешь себя так, будто это решит какие-то проблемы? Ей в первую очередь нужно найти себя! Почему в этой ситуации только я выступаю в роли феминиста? Девочке нужна работа. А там, если она захочет, то сможет найти себе мужчину.

— Ты ничего не понимаешь. Ей нужна любовь.

— Ну и замечательно, может, на работе она встретит хорошего парня. Начинать надо именно с работы.

— Слушай, — с неожиданной силой в голосе говорит мама, — не смей лишать меня такой возможности! Тед, сейчас с нами обе наши дочери, и я хочу, чтобы так оно было и дальше! Представь, как будет чудесно, если они смогут постоянно жить где-то по-соседству, с хорошими мужьями, их дети будут расти вместе, дружить с двоюродными братишками и сестренками, а по воскресеньям они будут приходить к нам, и мы сможем в конце концов все-таки сделать бассейн…

— Бассейн? — переспрашивает отец.

— …и установить качели, и мы сможем сидеть с внуками, ты и я. И я думаю, нам удастся сделать так, чтобы Марни осталась, если только ты не будешь давить на нее насчет работы! А то она однажды уедет, и нам снова придется тревожиться о ней, как я тревожилась каждый божий вечер, пока она жила в Калифорнии. Каждый вечер, Тед, я переживала! Но… если она познакомится с парнем здесь, может, они никуда не уедут.

— Господи боже мой, ты сошла с ума!

— Нет, я права, Тед Макгроу. Такие вещи не раз и не два происходили с моими подругами. Если твой ребенок влюбится в кого-то из местных, он никуда не уедет. Человека удерживает на месте любовь, а не работа.

— И ты планируешь это устроить?

— В том-то и дело, что я не могу.

— Ну вот видишь!

— Да ты и сам видишь!

— Выключи, пожалуйста, свет. Мне завтра рано вставать. Кто-то в этом доме должен работать.

Я встаю с пола, чтобы добраться до дивана и там, в удобной обстановке, обдумать все услышанное, и тут мама тихо произносит:

— Я слышала сегодня кое-что интересное…

Я приостанавливаюсь.

— Даже боюсь представить, что это может быть, — говорит отец.

— Если ты будешь так себя вести, я ничего тебе не скажу.

— Похоже, именно так я и буду себя вести. Пожалуйста, умоляю, выключи свет. У меня и без того из-за тебя давление подскочило, я теперь заснуть не смогу.

— Ладно.

— Что значит ладно?

— Спокойной ночи. Надеюсь, тебе приснятся очень хорошие сны.

— Спасибо. Постараюсь, чтобы так и было.

— И когда наша дочь уедет, потому что ты гонишь ее работать…

— Ох, Милли, ты меня с ума сводишь, ты это понимаешь? Давай выкладывай, что ты там хотела, и мы наконец-то сможем поспать.

Очень удачно, что он так сказал, потому что я уже подумывала начать дубасить в дверь и требовать, чтобы мама все нам рассказала.

— Джереми вернулся в город, — сообщает она и начинает говорить очень-очень быстро, чтобы папа не успел ее остановить: — Приехал полгода назад, когда его мать заболела, и теперь он физиотерапевт с хорошей практикой и живет с матерью. Он славный парень и всегда очень нравился Марни, и я думаю, может, это как раз то, что нам нужно.

— Кому нужно? — спрашивает отец. — Нет, серьезно, Милли, кому?

Диван зовет меня. Я встаю и на цыпочках крадусь прочь, не дожидаясь, пока мама начнет излагать отцу свое совершенно ошибочное представление о моей личной жизни.

Джереми Сандерс действительно был моим парнем в выпускном классе. Это тот самый возраст, когда у отношений появляются перспективы и твой бойфренд уже вполне может стать частью твоего будущего. Во всяком случае, мои родители определенно думали именно так. Хотя мы с Джереми и не пылали безумной страстью, нам было хорошо вместе, и смотрелись мы тоже хорошо — такие дружные, милые, очаровательные, — и родители думали, что этого будет достаточно на всю жизнь.

Джереми был саркастичен и умен, и я тоже, а поскольку ни один из нас не вписывался в общую массу, мы чудесно проводили время, высмеивая все, что волнует крутых ребят. Мы преодолевали старшую школу исключительно на этих подколах.

А потом однажды после того, как позади были многие месяцы, наполненные исключительно рутинными поцелуями, Джереми не выдержал.

— Думаю, пора перевести нашу дружбу на новый уровень, — предложил он.

Я была тогда умеренно симпатичной. Он тоже был симпатичным, хоть и не без изъянов: темноволосый, с красивыми глазами и усишками, которым определенно требовалось еще несколько лет, чтобы вырасти в нечто приличное, и я не понимала, почему его не смущает эта поросль и он не сбривает ее до лучших времен. Но таков уж был Джереми. Он оставлял недостатки без внимания. Говоря по правде, он был слишком обыкновенным. Помимо дурацких усиков, он обладал стандартным, то есть пухловатым, телом мальчишки, который не занимается спортом; руками, которые потели, если за них держаться; сальными волосами и прыщами на щеках. Понимаете ли, я тоже не была ослепительной красоткой. Мои белокурые волосы имели отчетливый зеленоватый оттенок, приобретенный от хлорированной воды бассейна, а еще я носила и брекеты, и очки. К тому же я думала, что у меня слишком острые и костлявые коленки, а ступни слишком крупные.

Все наше окружение, все одноклассники трахались как кролики, и мне показалось полным безумием, что мы такие сидим во второй половине дня в его машине на школьной парковке и говорим о сексе так же, как можно говорить о том, не пойти ли нам в сетевую забегаловку с мексиканской кухней «Тако Белл», или лучше выбрать нечто более впечатляющее вроде «Хардис». Должны мы вести половую жизнь или нет? Я сидела лицом к Джереми, прислонившись к окну и подобрав под себя ноги.

Джереми преподнес мне свое предложение без эмоций, словно речь шла о каком-то эксперименте. И ничего более.

— О’кееееей, — протянула я. — Я согласна, но ты должен купить презервативы.

Его лицо побледнело.

— Ну или можно, наверно, одолжить их у кого-то, — сказала я.

Он уставился в лобовое стекло. Снаружи моросил дождь, окна запотели, и ясно было, что вести машину скоро станет невозможно.

— Не знаю, — пробормотал он, — я типа хотел прямо сейчас.

— Сейчас? Ты хотел секса прямо сию минуту? В машине? Ты чокнулся?

— Люди занимаются сексом в машинах.

— Знаю, но это когда темно и никто не может их увидеть. И полиция вроде как подключается, если увидит, что кто-то занимается сексом в автомобиле.

Он поерзал на сиденье, барабаня пальцами по рычагу переключения передач.

— Вообще-то, я не говорил, что обязательно надо в машине. Можно куда-нибудь поехать.

— Ну точно не ко мне. Моя мама постоянно приходит и уходит.

— Можно ко мне. Мама на работе, а папа вернулся в больницу.

— У твоих родителей есть презервативы?

— Что? — Он уставился на меня. — Фу-у! Не могу поверить, что ты это сказала.

— Ладно, если их ни у кого нет, пойди и купи. Я без презерватива не буду.

— Знаю-знаю.

Я посмотрела на него и почувствовала, как во мне зашевелился интерес.

— Ты умеешь пользоваться презервативами?

— Ага. Нам на сексуальном просвещении показывали, на бананах.

Я отсутствовала на уроках в тот день, когда это было, поэтому Джереми изобразил, как натягивает что-то на воображаемый банан, и меня это взбесило.

— Не знаю, — сказала я ему. — Что, если мы это сделаем, но получится фигня и мы больше не сможем дружить?

— Я размышлял над этим, и вот один из моих аргументов за то, чтобы это сделать. Мы хорошие друзья и всегда будем хорошими друзьями, а если все получится плохо — типа нам не понравится или еще что-нибудь, — мы просто над этим посмеемся. Это мы отлично умеем — вместе над чем-то поржать.

— А тебе не кажется, что мы должны вроде как быть до безумия влюблены, чтобы пройти через это?

— Пройти через это! — повторил он. — Ты так говоришь, как будто это что-то плохое, я думаю, все будет замечательно, а когда все окончится и однажды у каждого из нас появится кто-то другой, мы уже будем знать, что делать. Хоть раз в жизни будем на шаг впереди.

В общем, мы поехали в аптеку, он зашел внутрь — я идти с ним отказалась, — но тут же вернулся и сказал, что это слишком страшно. Там оказались его знакомые. Вернее, одна из подруг его мамы именно в эту минуту покупала шампунь.

Так что в тот день с сексом у нас не вышло, и я помню чувство легкого разочарования, когда Джереми отвез меня домой. В том смысле, что если это действительно было для него важно, неужели он не мог проявить хоть на йоту мужества?

В общем — и тут мы приступаем к трагической части нашей с Джереми истории, — две недели спустя он не спеша подошел ко мне, когда я стояла у своего шкафчика, и сказал уголком рта: «Короче, обезьянка, я все достал. Заказал нам с тобой презиков с доставкой по почте, завтра их привезут, так что у нас будет целых десять коробок. На всю оставшуюся жизнь хватит». Он сделал вид, что затянулся воображаемой сигарой.

Суть в том, что это случилось спустя целых две недели, а когда тебе семнадцать, для тебя это все равно что вечность, и все изменилось. Вопреки всем шансам, я была каким-то образом вырвана из школьной безвестности парнем, который был до нелепости не моего поля ягода. Брэд Уитакер, парень, которого мы с Джереми высмеивали большую часть семестра, пригласил меня на свидание! Неважно, что до этого мои акции не котировались, сейчас я находилась на грани того, чтобы стать крутой девчонкой. И, как я старательно объяснила Джереми, я влюбилась.

Джереми был подавлен, и я ужасно себя чувствовала по этому поводу. Вышла кошмарная сцена, он сказал, что я делаю чудовищную ошибку, что я предала дело иронии, сарказма и нормального человеческого интеллекта, и в любом случае удачи в свиданиях с парнем, который не отличит свою задницу от дырки в земле, не будет. Вдобавок — он не смог удержаться от того, чтобы не указать мне на это, — он купил пожизненный запас презервативов для меня, и что ему с ними делать? Продать их Брэду Уитакеру?

Конечно я отругивалась. Почему нет?

Я была одурманена первой любовью, первой страстью и потому глуха к боли Джереми. Мне просто хотелось избавиться от него. Я стояла на пороге одного из величайших моментов моей жизни, почему он заставляет меня испытывать чувство вины?

Через несколько дней я потеряла девственность в спальне Брэда Уитакера, пока его родители были на работе. Саундтреком к этому событию была музыка «Бэкстрит Бойз». Помню, я чувствовала некоторое замешательство от потной напряженности секса, всех этих корчей и толчков, оттого, что он оказался больше похожим на физкультуру, чем на мое о нем представление, которое я вынесла из виденных в кино страстных поцелуев. Нам с Джереми ни за что бы не удалось провернуть такое смертельно серьезное дельце. Мы бы непременно расхохотались.

Тем не менее я была горда собой, потому что не жаловалась на боль и разочарование, а еще не слишком переживала о том, что Брэду Уитакеру по большому счету я была до лампочки. Я просто делала то, что все делают в те этапы своей жизни, когда строят из себя нечто, чем на самом деле не являются: старалась расти над собой, укоротила юбки, собирала волосы в боковой хвостик (уверяю, это было мегакруто), опускала глазки и поджимала губки таким образом, чтобы выглядеть очаровательно скучающей.

Ничего хорошего из этого не вышло. Брэд оказался душераздирающе распущенным нарциссом, который забыл, что на выпускной принято приходить со своей подругой, и пригласил вместо меня другую девушку, я стала считаться обманутой женщиной, все меня жалели, а мама сказала: «Тебе нужно было держаться этого Джереми Сандерса. Он такой хороший мальчик!»

Да, здорово. Просто здорово. Он вернулся домой. Ура.

Неделю спустя я расписываю стену детской в доме Натали, решив, что картинка с цветущим кизиловым деревом, пологим зеленым холмом и багряными тюльпанами как нельзя лучше подойдет для того, чтобы приветствовать малютку Амелию Джейн в этом мире, когда она в него явится.

Натали вроде бы возится в кухне, наводя порядок в новом шкафчике для специй, но когда я поднимаю глаза, то вижу ее прислонившейся к косяку детской. Она обнимает живот и щурится на стену. Не думаю, что ей действительно нравится моя картинка. Она хотела покрасить детскую в серый. В серый! Только представьте, как это может повлиять на психику новорожденной!

— Можешь сделать мне громадное одолжение? — спрашивает сестра.

— Отвезти тебя в больницу, потому что ты рожаешь?

— Прекрати, — сердится она. — Хочешь верь, хочешь нет, но мне надо к стоматологу, почистить зубы, а я уже толком не умещаюсь за рулем. Отвезешь?

— Как вышло, что тебе назначили чистить зубы сейчас! А если бы ты рожала? Или уже родила бы?

— Просто, — поясняет сестра, — на самом деле мне было назначено три недели назад, но стоматолог уехал в отпуск, поэтому прием перенесли.

Натали выглядит не лучшим образом, усаживаясь в машину и отодвигаясь как можно дальше, чтобы ее громадный живот не врезался в приборную панель.

— Ну как? — спрашиваю я.

— Заткнись.

Я завожу машину и пристегиваюсь.

— О-о, Аме-е-е-лия, слышала, что мне только что сказала твоя мать? Не бойся появиться на свет, крошка. На самом деле она очень милая дама, а ты, дорогая, просто давишь на ее жизненно важные органы.

Натали скалит зубы.

Я разворачиваю машину, чтобы двинуться к бульвару Рузвельта, удивляясь тому, что сестра орет на меня: якобы я еду слишком быстро и на дороге выбоины, которых я не чувствую, но они есть и просто УБИВАЮТ ЕЕ. Я послушно сбрасываю скорость. А потом она пищит:

— Ой!

— Нат, ты что, рожать собралась?

— Нет, — мотает она головой, — это тренировочные схватки. Ложные. — Она делает глубокий, рваный вдох.

— Слушай, без обид, но раз уж мы в машине и все такое, может, лучше поехать в больницу?

Она даже не отвечает, просто лежит, откинувшись, обнимая свой большой живот, выглядя при этом так, словно ее терзает боль, самая сильная за всю историю человечества, и, пыхтя, делает короткие выдохи.

— Очень… больно? — спрашиваю я. Мы проезжаем лесопилку и череду магазинов. — Если хочешь, я могу тут остановиться.

— Пожалуйста… я сосредоточиваюсь. Это не боль. Мы не используем слово «больно». Это просто…

— Просто что?

— Марни. Пожалуйста. Помолчи.

Наконец мы добираемся до медицинского центра — приземистого оштукатуренного здания с растущими перед фасадом банановыми деревьями и азалиями. Я открываю свою дверь, выхожу из машины и обхожу ее, чтобы помочь выйти сестре. Но та отмахивается от меня и потом — ни с того ни с сего — оступается и с громким смачным звуком падает на тротуар.

— Ой, нет-нет-нет! О боже! — восклицаю я и наклоняюсь, чтобы ей помочь. — Не двигайся! Дай поглядеть… Ты не на живот упала? Головой не ударилась?

— Нет, я не ударялась головой. Успокойся, ладно? Это сумочка так грохнула.

Она лежит на боку в клумбе с цветами. Ее голова покоится на большой старой пальмовой ветви, и на меня смотрят все те же, как обычно, спокойные глаза Натали. Изо рта у нее не идет пена, она не истекает кровью и не рожает. Просто лежит себе, как будто специально прилегла. Потом пытается встать и не может.

— Слушай, может, тебе стоит не двигаться? Серьезно, Нат. Может, у тебя что-то сломано.

— Перестань орать, — шипит она на меня, и это очень странно, потому что я почти уверена, что вовсе не кричу. — Все со мной нормально. Просто помоги… помоги мне встать, хорошо? И не привлекай к нам внимания.

— О'кей, держись за меня. Можешь за меня держаться? — Я обхожу ее, опускаюсь на колени, но не могу сообразить, за какое место ухватиться, она такая большая, но тут в моем поле зрения появляются мужские руки, и кто-то в белом халате осторожно подхватывает сестру под мышки и в несколько приемов поднимает на ноги, а потом поддерживает ее гигантское тело до тех пор, пока она не обретает устойчивость. Я все еще на земле, собираю рассыпавшееся содержимое сумочки Натали и не вижу лица мужчины, только замечаю, что у него черные волосы, и то, что сестра опирается на него, когда он ведет ее в медицинский центр.

— Ну вот, — слышу я его голос, — с вами все в порядке?

— Со мной все хорошо, — говорит она. Это неправда до такой степени, что даже не смешно. Но оставим это на совести сестры.

Я заканчиваю собирать ее помады, монетки и салфетки и бегу за ними. Ледяной кондиционированный воздух бьет в лицо, когда я открываю дверь, и до меня доносятся слова Натали:

— О-ой, тут прямо мороз!

— До нелепости холодно, — соглашается мужчина; тут-то я и смотрю ему в лицо, и выясняется, что сестру поддерживает Джереми Сандерс.

Джереми Сандерс! Ну конечно! Я готова расхохотаться. Вначале я думаю, что все это хитрый план моей матери, которая решила нас свести. Непостижимо, как ей вечно удается влезть в чужие дела. Краски, кажется, покидают лицо Джереми, когда он помогает сестре опуститься на скамейкуу лифтов. Устроив ее, он выпрямляется и смотрит на меня огромными, круглыми глазами.

Я, должно быть, выгляжу такой же шокированной. Я слышу собственный голос:

— Привет, как дела?

— Марни! — Он, кажется, ошеломлен, но ему удается взять себя в руки и сказать: — О боже, и Натали, да? Привет! Вау. Ты в порядке? Ну ты и шлепнулась! Вот, возьми мой халат. Ты вся дрожишь. — Он начинает стаскивать белый халат, и я замечаю на кармашке вышивку: «Джереми Сандерс, В-Ф». Что бы это ни значило, судя по его виду, это что-то официальное.

— Нет, — говорит Натали. Она уже совершенно пришла в себя и отмахивается от него, благодаря за заботу и уверяя, что ей надо к стоматологу и с ней все хорошо, на самом деле все хорошо, просто она чуть-чуть поскользнулась. Не о чем тревожиться. Сейчас она отдохнет минуточку, переведет дыхание и сможет пойти куда надо.

Я продолжаю исподтишка наблюдать за Джереми. Он, конечно, теперь выглядит старше, но это хорошо, он очень возмужал. Мне немедленно вспоминается его раздолбайство, его бунтарство, его язвительность. От всего этого не осталось и следа. Определенно, он стал полноправным членом общества. Кто бы мог подумать?

— Привет, дружище, как здорово тебя встретить! — говорю я. — Значит, ты теперь В-Ф! Вот это да!

— Да, — откликается он и улыбается мне белыми ровными зубами. Оказывается, я никогда раньше не замечала, какие у него белые и ровные зубы.

— Извини, — спрашиваю я, — а что значит В-Ф?

— Врач-физиотерапевт, — хором говорят они с Натали, а потом она обхватывает свой огромный живот и испускает крик.

— Э-э, я бы сказал, что у твоей сестры, кажется, начались схватки. Думаю, нужно вызвать скорую помощь. Нехорошо она как-то упала, — понизив голос, произносит Джереми.

— НЕТ! — рявкает Натали, поднимая одну руку, а другой прижимая живот. Мы как завороженные смотрим на нее, и она через мгновение выпрямляется со словами: — Я в порядке. Я к этому приготовилась.

— Она воительница, — говорю я Джереми. — Так ты по-прежнему живешь тут? Или вернулся?

Он отрывает взгляд от Натали и смотрит на меня.

— Вернулся где-то полгода назад. Моей маме понадобилась помощь… а ты, выходит, тоже вернулась? Или приехала в гости из-за… — Он делает жест в сторону Натали.

— Из-за младенца? Нет! Я вернулась жить. Тут дом. Теперь. Опять. — Я пожимаю плечами и изображаю маленькое нелепое танцевальное па, чтобы продемонстрировать собственную беззаботность. А сама уже начинаю жалеть, что одета в забрызганные краской джинсы и волосы собраны в неряшливый узел, хотя, конечно, Джереми доводилось меня еще и не такой видеть.

— Вовсе нет, — говорит он. Вроде бы это лишено всякого смысла, но кому какое дело. Он снова переводит взгляд на Натали, которая с округлившимися от испуга глазами, тяжело дыша, трясется на скамейке. Однозначно нам следует вызвать скорую помощь.

— Heт! Это… ложные схватки, — выдавливает сестра. — Мои тренер но методу Ламаза[6] считает, что если бы они были настоящими, то… — Вдруг Натали прерывается, не в силах больше ничего сказать, ее лицо бледнеет, и она, пыхтя, откидывается к стене.

Джереми смотрит на меня.

— Не знаю, что там считает тренерша по методу Ламаза, но да и бог с ней. Ее тут нет, а мы есть. Думаю, мы должны что-то делать. Как насчет больницы?

— Определенно надо в больницу.

— Определенно нет, — возражает Натали, выныривая из своих дыхательных упражнений. — Так это не работает. Вначале бывают тренировочные схватки, а настоящие начнутся очень нескоро. А у меня не тренировочные схватки. Поэтому быть не может…

И в этот самый миг по ее виду становится ясно, что она пришла в ужас, а по полу разливается громадная лужа.

— У меня отошли воды! — пищит сестра. — Господи, все идет совсем не так, как я планировала!

— О-о-о’кей, — тянет Джереми, доставая телефон, — вот оно как. Пора вызывать скорую.

Однако Натали, которая хочет править миром даже во время родов, не согласна.

— Нет. Что мы должны, так это прибрать все это, — говорит она вновь обретенным нормальным голосом, хоть и слишком медленно. — После того как отошли околоплодные воды, у тебя еще есть время. — Она будто читает по какому-то учебнику.

— Натали, милая, Джереми прав. Давай поедем в больницу, сестричка.

— Но мой план родов! Я не хочу в больницу! Помоги мне сесть в машину. И позвони Брайану. Пусть привезет мой чемоданчик, теннисные мячики и леденцов.

Тут у нее начинается очередная схватка, и она замолкает.

— Боже, — говорит Джереми, — я точно вызываю скорую. — И начинает набирать номер.

Сестра поднимает руку. Как только схватка отпускает, она приказывает:

— Забери у него телефон, Марни! Я со всем справлюсь. Я тренировалась и готовилась, и я королева-воительница, и я ГОТОВА. Не вставайте на моем пути, потому что я…

И тут она останавливается. Снова рушится на скамью. Начинает дышать ртом. Ее глаза округляются от приступа паники.

Сразу за этой схваткой начинается следующая. И следующая.

Джереми, который выглядит сейчас куда более красивым и ответственным, чем когда-либо, бросает на меня многозначительный взгляд, а потом быстро описывает диспетчеру скорой помощи ситуацию. Закончив вызов, он предлагает мне позвонить родителям и мужу Натали, и я делаю, как мне сказано. Никто не снимает трубки, но я всем оставляю сообщения.

Пока мы ждем, Джереми шепчет мне, что все будет хорошо, и я каким-то образом верю ему.

В промежутках между схватками Натали все еще кричит о своем плане родов, требует отвести ее в машину и делится кое-какой информацией, которую она почерпнула на занятиях по подготовке к родам. Как по мне, эта информация уже не актуальна.

— Королева-воительница не в восторге от нашего с тобой поведения, — выдает Джереми.

Я вся на нервах, но изрекаю самое умное, что мне удается придумать, а именно:

— Когда в конце концов она родит здорового ребенка, нам все будет прощено.

Потом я скрещиваю пальцы.

Проснувшись утром в день моих веселых поминок — иначе называемых отвальной Бликс, — я обнаруживаю в своей комнате ангела смерти.

Ладно, никуда не денешься.

— Привет, — говорю я ангелу, — я знаю, что уже пора. Я могу помереть как положено. Если надо, умру прямо на вечеринке, хотя, наверное, некоторые гости начнут от этого психовать. Но я не начну. Я готова встретиться со смертью.

Затем я снова ложусь, закрываю глаза и прошу о белом сиянии, которое окружило бы меня, Хаунди и весь Бруклин, а потом, для верности, всю страну и весь мир. Я благословляю всю планету. Повсюду возникают маленькие звездочки.

Ангел смерти взмывает к высокому потолку, кружит под ним и размещается в трещине на штукатурке, похожей на собачий нос. Наверно, она всегда была самой моей любимой.

Рядом со мной чуть шевелится и постанывает во сне Хаунди. Потом он садится и исполняет свой ежеутренний прочищающий горло эпический ритуал, включающий в себя лающие и фыркающие звуки. Они такие громкие, что вполне могли бы остановить дорожное движение.

Это всегда заставляет меня смеяться, потому что создается такое впечатление, будто Хаунди состоит исключительно из мокроты и старых табачных изделий его растраченной впустую юности, хоть мне и довелось узнать, что он сделан из морской воды, крепкого кофе и клешней омаров.

Когда он прокашливается, я тянусь и начинаю потирать ему спину, а он оборачивается и обращает ко мне взгляд, который я толком не могу прочесть, и это странно, потому что я способна понимать все взгляды Хаунди. Так было всегда. Он самый незагадочный из всех мужчин на этой планете, вот почему между нами все неизменно так славно. Хаунди смотрит на меня.

— Ты же не собираешься выздоравливать, ведь так?

— Не знаю. Я думаю, что чудо до сих пор возможно. Всякое случается.

— Она становится больше. Ты дала опухоли имя, и теперь она увеличивается. Как тебе кажется, может быть, ты ее слишком любишь? Ты же ее поощряешь. — Тут он качает головой. — Только послушай, как я заговорил! Как будто все это действительно может быть правдой. Бликс! Какого черта ты не можешь использовать свои… как их… свою власть, чтобы остановить это?

— Ох, Хаунди, пупсик, всем в конце концов предстоит совершить переход, и я сделала, что могла, но, может быть, мы должны признать, что мне суждено уйти из-за Кассандры. Иди сюда, большой мой старикан, дай я полюблю тебя минуточку.

Он отказывается, но сам пододвигается ближе и вцепляется в меня. Готова поспорить, в молодости он был прекрасным образцом мужчины, потому что до сих пор остается самым сильным, широкоплечим, мягкоухим, краснощеким и ясноглазым среди большинства людей, которые только встречаются в современной жизни. Как-то раз он сказал мне: «Знаешь, в молодости у меня был отличный пресс, такие кубики», а я ответила; «Неприлично старику хвастать всякими кубиками и пирамидками».

На самом деле он до сих пор очень красивый мужчина.

— Почему ты хочешь меня покинуть? — говорит он задыхающимся голосом, и я на минуту теряю дар речи. Просто круговыми движениями растираю ему спину, крепко закрыв глаза и упиваясь им — его запахом, тем, как играют его мышцы от моих прикосновений, стесненным дыханием, вздымающим его грудь.

Это, думаю я, и есть моя жизнь. Я живу свою жизнь. Прямо сейчас, сию минуту. Это мгновение, которое у нас есть.

Я глажу Хаунди по голове и заглядываю глубоко в его глаза. Это не ответ. Я не хочу покидать его, но верю, что мы все творим нашу собственную реальность, так что, должно быть, я сама это спланировала. Представить не могу, почему все пошло именно так, да и, по правде говоря, больно даже пытаться это сделать. Мне известно лишь, что от некоторых болезней не суждено исцелиться и что мы с Хаунди — и с Марни тоже, и со всеми, кого я знаю, — вовлечены в некий танец душ и находимся в этом мире, чтобы помогать друг другу. Об этом я сообщаю Хаунди, и он целует меня, а потом уже обычным голосом говорит, что я его самая любимая идиотка и, может быть, могу навести такие чары, чтобы омары сами повыпрыгивали из моря и ему не пришлось ловить их для сегодняшней вечеринки; а еще, может быть, пока суд да дело, я смогу навести другие чары, чтобы у него перестала болеть спина и чтобы мы оба вечно жили в этом идеальном маленьком доме, который каждый день грозит обрушиться на нас, но до сих пор этого не сделал.

— О’кей, я постараюсь, чтобы омары сами к тебе пришли, — обещаю я. — А еще у меня есть один новый план, о котором я тебе ничего не рассказывала, но ты должен о нем узнать.

— Надеюсь, это насчет того, что ты не умрешь.

— Тсс. Я думаю, что Марни и Патрику суждено быть вместе. Я над этим работаю.

Он лишь чуть-чуть отстраняется.

— Марни и Патрику? Ты в своем уме?

— Нет, послушай, она же создана для Патрика. Я в этом убеждена. Им предопределено стать парой. Потому-то все это и произошло, Хаунди. Абсолютно все. И мое знакомство с Марни на вечеринке, и то, что Патрик задолго до этого поселился у нас в доме. Кто знает, как давно все это началось?

— Ох нет, — говорит он. — Зачем ты это делаешь, Бликс?! Ты же не хочешь, чтобы бедный Патрик мучился еще сильнее, чем сейчас.

— Мучился? Любовь — это не мучение, — твердо заявляю я ему. — Поверь мне, эти двое подходят друг другу, они — пара. Я знала это с того момента, как увидела ее, просто не понимала, что знаю.

— Бликс…

— Хаунди?

— Он не хочет любви. Он подранок. — Хаунди встает с кровати, притворяясь старым брюзгой. — Патрик просто хочет, чтобы его оставили в покое.

— Это самое нелепое, что ты когда-либо мне говорил. Все хотят любви, а те, кто с виду хотят ее меньше всех остальных, на самом деле больше всего в ней нуждаются. Помнишь, как ты пришел ко мне в первый раз? А? Помнишь? Ты не знал, что хочешь любви.

— Да, но при всем уважении к твоим сводническим способностям, давай все же не забывать, что Марни замужем за Ноа. Как насчет этого? Ей нужен Ноа.

— Ну, она действительно за него вышла. Да ведь он ее бросил. Пути вселенной неисповедимы, Хаунди, и я знаю, что делаю. Ты просто должен мне довериться.

Я обхватываю себя руками и смеюсь.

Он начинает трясти кистями в воздухе вокруг собственной головы, словно отгоняя докучливую мошкару, в разговорах подобного рода он дальше этого не заходит. И конечно, к тому времени он уже натянул на себя одежду и идет к дверям спальни, снова ворча, что, мол, ему надо добывать омаров, и я напоминаю, что Гарри сказал, что принесет омаров сам, а потом говорю:

— Ну ладно, ты! Я думаю, что тебе нужно вернуться в постель ради знака особого внимания.

— Бликс, мне не хочется.

— Ну Хаунди-и-и-и-и-и…

— Нет.

— Ну пожа-а-а-а-алуйста…

— Нет, нет и нет. — Он уже снова стоит в дверях спальни, пытаясь скрыть улыбку.

Я делаю движения, будто рассыпая вокруг некий волшебный порошок. И маню его к себе пальцем.

Хауунди-Хаунди-Хаунди!

— Проклятье, Бликс, что ты со мной делаешь?

— Ты зна-а-а-аешь!

Ом подходит к кровати, я тянусь к нему, задираю рубашку и расстегиваю только что застегнутые им штаны-карго.

— Бликс, ты… ты не… ох-х-х-х-х! — И Хаунди опускается на кровать, вернее, шлепается на нее и смеется от изумления, так что я переворачиваю его и оказываюсь с ним нос к носу, а потом — и это требует усилий, доложу я вам — взгромождаюсь сверху и сижу, оседлав его. И медленно, очень медленно в Хаунди возвращается свет, и он отдает себя мне. Это почти то же самое, что пассеровать грибы — наступает момент, когда они сдаются, уступают, и тогда алхимическая реакция завершается.

Вот так мы с Хаунди творим любовь. Грибы в ковшичке.

Мы творим ее уже давно, толстый и худая, болезнь и здравие, и все такое. Никогда не знаешь, какой миг станет для тебя последним.

Он не был ни моей первой любовью, ни второй, ни третьей, ни четвертой, ни, может быть, даже тридцать четвертой. Но Хаунди, как я теперь понимаю, — простой, честный, прямой Хаунди — главная любовь моей жизни.

И когда я говорю ему об этом, он крепко зажмуривается, а потом снова открывает глаза, и свет его любви почти ослепляет меня.

Я шлю сообщение Брайану, когда подъезжает скорая.

— Все хорошо, все будет хорошо, — слышу я собственный голос. Двое медиков выскакивают из машины и спешат внутрь здания к Натали, которая теперь тяжело дышит при каждой схватке и слегка покачивается на скамье. Мне кажется, что ее губы слегка побелели, а по лбу текут струйки пота, хоть она вся дрожит.

Мне тяжело отпустить сестру, но эти ребята свое дело знают. Они присаживаются рядом с ней, проверяют пульс с давлением и задают множество вопросов:

— Когда должны были начаться роды? Когда вы ели в последний раз? К какой больнице вы прикреплены? Как часто идут схватки? Когда отошли воды?

Потом они кладут ее на носилки и заносят в машину, и один из медиков цепляет ей на палец оксиметр[8] а другой ставит капельницу. Их рация выдает сообщения о других людях, но они заняты Натали. Один из медиков целую минуту что-то говорит в трубку передатчика, но я не в том состоянии, чтобы прислушиваться к его словам.

Я усаживаюсь рядом с сестрой, стараясь не психовать в ее присутствии. Еще я пытаюсь помочь ей правильно дышать во время схваток, потому что она не больно-то справляется. Она по-прежнему выглядит так, будто вот-вот отключится.

— Так, Натали, меня зовут Джоэл, и я помогу вам взять под контроль дыхание, — говорит один из медиков, склоняясь к лицу сестры. Это молодой симпатичный парень с добрыми глазами и большими, надежными руками. — Думаю, дорогая, у вас гипервентиляция легких, поэтому попытайтесь дышать ме-е-е-е-едленнее, о’кей? Не… усердствуйте… слишком… дышите… вот так. — И он демонстрирует, как нужно дышать глубоко и медленно, а потом вручает Натали бумажный пакет, чтобы она прижала его ко рту. — Моя жена только что родила, — сообщает мне парень. — Доверьтесь мне, все будет хорошо.

— Я не… — начинает Натали, а потом испускает крик, подобных которому я не слышала от нее с тех пор, как она в седьмом классе получала четверку с минусом за исследовательскую работу о морских львах, и это после того, как прочла о них четыре книги. Я хватаю ее за руку, а Джоэл любезно, будто мы обсуждаем футбольный матч, говорит мне:

— Да, это была сильная схватка. О’кей, Натали, приготовьтесь к следующей. Сейчас они идут с интервалом примерно в сорок секунд, так что просто отдохните минутку… а теперь будьте готовы!

— Мы поедем в больницу? — спрашиваю я, он кивает со словами:

— Я просто хочу вначале ее стабилизировать, — и берет сестру за запястье.

Натали неожиданно издает самый жуткий звук из всех, что я когда-либо слышала, — и я цепенею, когда второй парень со скорой, Маркус, захлопывает заднюю дверь автомобиля и присоединяется к нам. Джоэл развивает бурную деятельность, он начинает стягивать с сестры брюки, которые промокли после происшествия с водами и поэтому не хотят сниматься, и делает мне жест, мол, помогай, потому что, сдается мне, внезапно оказывается, что мы страшно спешим.

Джоэл бросает своему коллеге какую-то реплику, которую мне не удается расслышать, и тот извлекает из шкафчика поднос со всякими предметами. Среди них полотенца, салфетки и какие-то серебристые металлические штучки, которые выглядят как медицинский инструментарий. Я точно не знаю, но думаю, что ребенок вот-вот родится. Глаза сестры закрыты, ее лицо искажено гримасой.

— Дышите. Оседлайте схватку, — говорит Джоэл. — Хорошо… вы отлично справляетесь, Натали.

Неожиданно до меня доходит, что Брайан, возможно, пропустит рождение собственного ребенка, если не поспешит, я поворачиваюсь, чтобы сказать это Джоэлу, словно тот может что-то изменить, например, отложить роды или еще что-нибудь — кто знает? Прежде чем я успеваю заговорить, Натали начинает орать во весь голос, Джоэл делает мне какой-то знак, и я внезапно понимаю: вот оно. Вот оно. Никто не едет в больницу — ребенок родится прямо сейчас, на автостоянке, и примем роды мы с этими двумя парнями.

Ладно, в основном их примут ребята-медики.

Ну и я тоже тут. Никто вроде бы не собирается повернуться ко мне со словами: «Э-э, мисс, не будете ли вы так любезны выйти из машины? Непохоже, чтобы у вас был допуск к деятельности подобного рода, не так ли? Вы сдавали акушерский тест? Нет? Тогда простите, но вам придется уйти».

Но я же ничего в этом не смыслю! На самом деле, я даже не знаю, что нужно прочесть, чтобы подготовиться к таким вещам. Это как во сне, когда ты выбираешь какой-то предмет для изучения, потом забываешь об этом и не выполняешь домашних заданий, а потом осознаешь свою ошибку, но ее уже поздно исправлять…

— АААРРРУУУУУУУГХГХГХГХ, — сипит моя сестра.

Я беру ее за руку, а когда смотрю вниз, то вижу макушку детской головки, которая типа вылезает из нее.

— Прорезалась головка, — сообщает Джоэл. — Поразительно, правда?

Лицо сестры покрасневшее, искаженное, глаза зажмурены. Мне в голову приходит идиотская мысль — Натали придется не по вкусу, что она не придерживалась своего изначального плана родов. Когда дело касается подобных вещей, она делается ужасно настырной. Тут сестру захлестывает очередной схваткой, она кричит, хватает меня за руку и так сильно стискивает ее, что я почти уверена: к среде пальцы у меня посинеют и отвалятся.

Джоэл инструктирует ее насчет того, как она должна тужиться: «Давай еще разок, сильно, хорошо, ровно!» — и тут, о боже мой, крохотный человечек, серенький, испещренный пятнами и покрытый чем-то, похожим на творог, выскальзывает наружу, направляемый одетыми в перчатки опытными руками Джоэла. Младенец! О мой бог, это малюсенькая девочка! С открытыми глазками, которые смотрят по сторонам! И маленькими, крепко сжатыми кулачками, и ножками, прежде подогнутыми, а теперь выпрямленными, она брыкается, кричит, дышит, как настоящая чемпионка. Джоэл держит ее на согнутой руке.

Я перевожу взгляд на Натали. Ее глаза блестят от слез, и по моему лицу текут влажные струйки. Мое сердце пустилось в галоп, а руки выглядят так, будто кровь вот-вот выступит в тех местах, где в них впились полумесяцы ногтей Натали.

— Хорошо сработано, — мягко говорит Джоэл. А Маркус улыбается и стягивает перчатки. Оба они так невозмутимы и собранны, что словно впрыскивают спокойствие в воздух. Это как любовь в чистом виде, и я снова слышу этот голос: «Ты любима, с тобой все будет в порядке». И моя племянница — Амелия Джейн — теперь смотрит на мир большими, синими, как море, глазами и издает тихие протестующие писки, ее малюсенькое тельце в один миг розовеет, будто омытое лучами какого-то космического света. У нее темная челочка, и маленькие ручки-ножки, и пальчики на них — вся самая важная оснастка, — она насторожена и явно что-то знает. Ее затуманенные глаза встречаются с моими, и вот я уже очарована, ошеломлена, я думаю: «Как такое может быть? Как получается, что подобные события каждый день происходят вокруг нас, — а мы идем себе преспокойно по жизни, как будто в этом нет ничего необычного?»

Двое медиков заняты какими-то рутинными медицинскими процедурами, они обмывают Натали. прикрывают ее. Джоэл вручает мне малышку, и я немедленно пугаюсь. Мне! Вы это серьезно? Я озираюсь по сторонам и выхожу из транса. Ого! Мы находимся в скорой помощи, которая стоит на автомобильной стоянке возле приемной стоматолога. Снаружи сигналят машины, доносятся голоса людей, которые проходят мимо нашей машины и ни о чем не знают. Где-то там, снаружи, Джереми; интересно, он уже поднялся в свой кабинет, чтобы облегчить кому-то боль в пояснице?

Здесь, в этом коконе, булькает у меня на руках завернутая в маленькое одеяльце моя племянница, кругленькая, розовая и такая же перепуганная, как я.

— Послушайте, давайте я отдам ее маме, — говорю я. Натали теперь полусидит, с ее лица ушло ошеломленное выражение, искажавшее черты. Она берет у меня малышку, и наши глаза встречаются.

Джоэл говорит:

— Чудесный ребенок. Вы замечательно справились. Господи, я больше всего люблю те дни, когда помогаю малышам прийти в мир.

Через некоторое время я понимаю, что машина движется. Маркус везет нас в больницу. Медленно. Без всяких сирен. Наше личное безопасное убежище движется, везет нас вместе со всем оборудованием, которое может понадобиться.

— Только подумай, что мы сделали! — говорит Натали, и ее взгляд встречается с моим. — Ты самая-самая лучшая сестра на свете! Как ты узнала, что должна быть здесь, что ты нужна мне?

Мы обе опускаем глаза к той маленькой жизни, которую только что привели в наш мир.

Мое сердце так переполнено чувствами, что кажется, будто оно вот-вот выскочит наружу.

— Знаешь, я должна скатать, что это лучшая из всех наших совместных сестринских проделок, — говорю я Натали. — Хоть ты и держала в голове другой план родов.

— Да, — отвечает она, — но это только потому, что я не думала, будто смогу осуществить этот.

Мне кажется, что я могу просто взять и умереть от этих слов.

Вечером вся наша семья собирается в палате у сестры, где та главенствует над всем, прекрасная, одетая в милый пеньюар персикового цвета, который я купила ей в магазине подарков, с чистыми блестящими волосами. Она лучится даже сильнее, чем обычно, ее кожа выглядит свежей и будто светится изнутри, а Амелия, маленькая розовенькая Амелия лежит, умиротворенная, на руках у матери, сложив бантиком свои нежные розовые маленькие губки.

Джоэл, очаровательный парень со скорой является в какой-то момент с букетом цветов, и вся моя семья приходит от этого в восторг. Он объясняет, как редко ему доводится принимать роды и что на самом деле он был в полном раздрае, когда рожала его собственная жена. От этого все начинают смеяться, а мама хочет пригласить его вместе со всей семьей на ужин, да только отец тихонько касается ее руки прежде, чем она успевает выпалить приглашение.

Брайан, сидящий подле сестры, явно сражен всей этой сценой. Я немного волновалась, не будет ли он переживать, узнав, что остался не у дел во время родов, но, похоже, особых возражений у него нет. Он получил идеальную малышку, и ему не пришлось услышать ни одного из пронзительных криков Натали, криков, которые никогда, ни при каких обстоятельствах никем не будут упомянуты, хоть и останутся живы в одном из закоулков моей памяти до конца времен.

— Она похожа на твоего брата, — говори мама отцу.

— На Джо? Я думаю, это просто потому, что он лысый.

— Да нет же. Погляди на ее подбородок. В точности как у Джо.

— А это из-за того, что ему повыбивали все зубы, когда он играл в дворовый хоккей. У всех беззубых людей — например, у Амелии, у нее же зубки пока не выросли — такие подбородки.

К моему удивлению, мама смеется. А отец опускает голову ей на плечо, и мгновение они оба улыбаются, глядя на малышку. Просто невозможно поверить, что это та самая чета, которая общается в основном посредством перебранок. Быть может, осеняет меня, именно к этому в конце концов приходит брак: вам приходится преодолевать тяжелые времена, чтобы добраться до кульминационных моментов, когда жизнь берет и вручает вам сияющую звезду.

Я даже не удивляюсь, когда является Джереми с воздушными шарами. Или когда мои родители приветствуют его, будто давно потерянного сына, которого на самом деле у них никогда не было. Никого не шокирует и то, что мы с ним вместе покидаем больницу, вместе отправляемся ужинать, а после всего этого идем к дому его матери и сидим на веранде, где провели тысячи часов, готовя домашние задания и сплетничая о других ребятах.

Джереми вырос в добронравного, симпатичного мужчину, который заботится о своей маме, и я внезапно ужасно раскаиваюсь, что разбила ему сердце, хоть и думаю, что нам всем нужно в какой-то момент обзавестись разбитым сердцем. Возможно, я сослужила ему хорошую службу, ведь когда сердце разбивается, а потом срастается снова — это такая вещь, которую необходимо знать о себе каждому.

Мое собственное сердце, отданное Ноа, теперь ворочается где-то глубоко внутри, потягивается, позевывает, смотрит на часы и сворачивается калачиком, пытаясь снова уснуть. Но одним глазом все же подглядывает, я заметила.

Очень быстро за бокалом вина мы обсудили наши студенческие годы и выбор профессии (он принял хорошее решение, а я — сомнительное). Затем, потому что так принято поступать в подобных обстоятельствах, перешли к обсуждению нашего разрыва, подавая его в новом, более философском и прощающем свете.

После того как он некоторое время дразнил меня влюбленностью в Брэда Уитакера, я говорю ему:

— А ты ни разу не думал, что тебе, возможно, следовало бы побороться за меня? Ты мог бы типа сказать, что я тебе нравлюсь. Или попросить с ним не встречаться.

— Э-э, ну, в семнадцать я был еще не готов к таким разговорам, — отвечает он.

— Ага, ну смотри, ты же вел себя со мной, как с одним из своих приятелей, и я, честно, понятия не имела, что тебе есть до меня дело в другом смысле.

Он улыбается и смотрит в мои глаза гораздо дольше необходимого.

— Не имела понятия, правда? — спрашивает он. — Ну да, я знаю, что, к несчастью, не был тогда принцем на белом коне. Но с другой стороны, это я сейчас сижу тут с тобой, в то время как некий лузер лишен такой возможности. Так что, может быть, добро в конце концов победило зло, как ты считаешь?

Джереми смотрит на меня так пристально, что мне приходится отвести взгляд.

— Я, гхм, слышал по сарафанному радио, что тебе пришлось хлебнуть горя. Можем не обсуждать это, если ты не хочешь, но…

— О, — говорю я, — ну да. Неудачно сходила под венец, история довольно обычная. Неидеально все вышло.

— Да, это действительно отстой. — Он глядит на меня так, будто хочет услышать подробности, чтобы можно было немного позлорадствовать относительно моего неудачного выбора.

Так что я посвящаю его в мою историю — в ее развернутой версии, включающей два года наших отношений с Ноа, воодушевление помолвкой, опоздавшего к алтарю жениха, ужасный разговор на лугу и все такое прочее, а потом рассказываю о медовом месяце, о вопящих обезьянках, потому что к тому времени это уже история моего замужества, которая всегда вызывает либо смешки, либо сочувственное кудахтанье, это уж в зависимости от слушателя.

Джереми я признаюсь в том, что не рассказывала никому, кроме Натали, — в том, что разрезала свадебное платье, потому что он единственный человек, способный понять, насколько это экстравагантный поступок, и счесть его забавным. Разумеется, он смеется в нужных местах и делает именно то, что, я помню, делал и в детстве — морщит нос и закрывает глаза, прежде чем расхохотаться. Это всего лишь небольшая причуда, но мое сердце радуется оттого, что он все еще так себя ведет.

Потом все чуть-чуть меняется. Джереми глядит на меня, не отводя глаз. Он говорит, что сегодня знаменательный день, потому что мы не только присутствовали при чуде рождения, но вдобавок он еще услышал о придурке, который, возможно, даже хуже, чем тот козел, ради которого я бросила его в выпускном классе.

Джереми подходит к дивану, где я сижу, и непринужденно накрывает мою руку ладонью, я пододвигаюсь ближе, и тут оказывается, благодарение богу, что за прошедшие годы он кое-что узнал о поцелуях, а еще я понимаю, что меня не целовали довольно давно, хотя я так нуждаюсь в этом.

Конечно, это пока что довольно осторожный поцелуй, на грани, ведь это Джереми, которому я когда-то нанесла рану, и теперь он мудро сдерживается, но я бросаюсь в поцелуй, целую его так страстно, как только могу, ничуть не сдерживаясь, просто чтобы продемонстрировать, как оно может быть, а потом… о боже, мгновение ока, и вот уже мы, задыхающиеся и потрясенные, оказываемся посреди нами же созданного накала.

Джереми изумленно смотрит на меня, и я вижу, как дергается его кадык. От него пахнет каким-то средством после бритья, и мои мысли на миг обращаются к школьным денькам, задним сиденьям автомобилей, горячему дыханию мальчишек и их запаху — это был запах «Олд Спайса»? Или какой-то другой?

— Ладно, слушай, небрежно говорит Джереми. — Ты согласна… в смысле, я понимаю, это странно, когда мама спит наверху, но раньше нам хорошо удавалось прокрадываться куда надо, и…

— Да, — говорю я, — согласна.

Он отстраняется с округлившимися глазами.

— Да? Правда? — Джереми моргает, и я думаю, что, возможно, он и сейчас струсит. Но он лишь говорит: — Тогда о’кей! О’кей. Давай так и сделаем. — И отводит меня наверх, в свою старую комнату, где он жил мальчишкой; клянусь, там все осталось по-прежнему, включая односпальную кровать и старые постеры с Гарри Поттером.

— Чувак, твоя комната! — говорю я. — Боже мой, тут все по-прежнему, кроме постельного белья со «Звездными войнами». Как вышло, что ты ничего не изменил?

Он осматривается по сторонам, будто впервые видит эту обстановку, и ерошит пальцами волосы.

— Знаю, я безнадежен. Наверно, я думал, что когда-нибудь перееду отсюда, и зачем тогда мне новые вещи? — Джереми кажется ужасно озабоченным. — Тут странно, да? Вопрос в том, не слишком ли тут странно для тебя. Не передумаешь? Может, прежде чем между нами что-то произойдет, нам стоит съездить в «Кмарт»[9]?

— Нет, — говорю я, — нет! Но это по правде? Гарри Поттер?

— Все знают, как крут Гарри Поттер, а кроме того… — Он обвивает меня рукой и, приблизив свое лицо к моему, шепчет: — Признаюсь уж тебе во всем: белье со «Звездными войнами» сейчас в стирке. Постелю его, когда ты придешь в следующий раз.

Я смеюсь и обнимаю его за шею.

— Ну, мне совершенно ясно, что ты нечасто водишь домой женщин.

Он становится очень серьезным.

— Нет. Ну… полагаю, что нет. Тут моя мама, и все такое. — Он начинает покрывать мой подбородок легкими поцелуями, спускаясь к шее. И правой рукой расстегивает на мне блузку. — Пожалуйста, не могла бы ты… не могли бы мы оба перестать смеяться, чтобы можно было заняться сексом? Или мне сходить за бумажным пакетом, чтобы ты в него дышала, потому что истерический смех сильно портит сцену соблазнения?

— Ох, братишка, так это сцена соблазнения?

— Ну, я стараюсь, — говорит Джереми и тянется расстегнуть мне лифчик, а я пытаюсь быть серьезной, отчего меня снова разбирает хохот. — Не могла бы ты перестать? — произносит он. И ведет меня вглубь комнаты, к своей кровати, мы валимся на матрас (Джереми сверху). Он говорит:

— Не могу поверить, как долго я ждал этого дня.

А я говорю:

— Я тоже, — нет, вы только представьте себе это!

Все это чуть-чуть неловко, но мне становится интересно: была бы наша жизнь сейчас совсем другой, если бы мы сделали это давным-давно — еще в тот день, когда Джереми не смог купить презервативы? Если бы можно было вернуться в прошлое, я бы настояла на том, чтобы поехать в другую аптеку.

Вот о чем я думаю, лежа под ним и глядя в его глаза, — а потом внезапно перестаю думать о чем бы то ни было. У секса есть свойство брать верх над всем остальным, пробуждая все части тела и используя их по назначению.

Потом, после всего, я думаю, как это замечательно — лежать здесь в его объятиях, как будто и не было всех этих лет. Словно нажал на кнопочку — и… бинго! Ты снова оказался в том самом месте, где тебе очень комфортно.

Вечером по дороге домой я понимаю, что и сама сплю в своей девичьей комнатке с теми же постерами и постельным бельем. Не такие уж мы с ним, в конце концов, и разные. Ходячие больные, которые приехали домой долечиваться.

Так что я не умираю.

Я не умираю той ночью и не умираю на следующей неделе, и через неделю тоже. На самом деле, у меня никогда не было такого отличного аппетита и такого пронзительного осознания того, каково это — быть живой. Все это ощущается как бонус, дополнительное время, как лишние дни, добавленные к отпуску потому, что авиакомпания отменила твой рейс.

В этих днях, в этом преисполненном боли времени, есть и какая-то святость. Может, мне просто суждено одинокое путешествие. А может, мне еще предстоит что-то совершить.

А может, когда за мной пришла смерть, Хаунди выскочил вперед и влез без очереди. Он же большой проныра, этот парень.

Все так, но если верить, как я, что ошибок не бывает, то становится ясно, что я должна быть здесь.

Лето кончается, и Бруклин вступает в сентябрь. Я устала. Вокруг меня продолжается безумное течение жизни. Снаружи вьется яркая лента человеческих жизней, активизируясь сейчас, когда летняя жара несколько спала; там смех, и хлопающие двери, и сирены, и автомобильные выхлопы, и разговоры со спорами на улице и за окнами. В вазонах на крыше цветут хризатемы Хаунди, как будто он так здоровается. Ночи становятся зябкими, а Сэмми возвращается в школу и приходит домой только после шести, потому что теперь у него каждый день внеклассные занятия. Патрик все так же пишет про заболевания, но иногда приходит со мной повидаться — когда знает, что у меня больше никого нет.

В это подаренное мне дополнительное время я ковыляю вниз по ступенькам и ношу Патрику пирожные, и соленья, и изысканные грибочки, а как-то раз и итальянское игристое вино, потому что мне нужно, чтобы он его попробовал, — но неважно, как часто я раздергиваю у него занавески и глажу его по голове, неважно, сколько раз я обнимаю его, наслаждаясь его обществом, — вряд ли мне удастся найти слова, убедившие бы Патрика в том, что он достоин любви. Я очень в этом сомневаюсь.

Порой у вселенной есть собственные идеи, а значит, я должна принять тот факт, что мое время здесь, на этой планете, вероятно, заканчивается, и надеяться, что у меня будет возможность наблюдать за людьми из духовных миров. Я задаюсь вопросом, правда ли это, смогу ли я видеть их и слышать. Смогу ли взаимодействовать с ними после смерти.

Я делаю глубокий-глубокий вдох — вдыхаю окружающий меня большой город, все его звуки и голоса, и гудки автомобилей, и смех, и всю неопределенность жизни на планете Земля. А потом некий голос говорит мне: «Нет ничего более важного, чем это».

Однажды я проснулась в четыре часа ночи и больше не смогла заснуть. У меня радикулит, и боль в груд, и ноют руки, и жжение в глазах, поэтому с первыми лучами солнца я выхожу из дому на улицу, где можно наблюдать за жизнью и, возможно, исцелиться гулом голосов и сигналами машин. Мне хочется перестать думать о боли как о проблеме, которую я должна решить.

Я сижу на своей голубой подушечке в цветочек, размышляя о смерти, когда замечаю человека, размашисто шагающего по тротуару. За плечами у него раскачивается рюкзак, и я наблюдаю, как он приближается, потому что, честно говоря, это проще, чем не смотреть на него, и потому что меня покалывает предчувствие: что-то вот-вот произойдет. Мужчина выглядит элегантным и взъерошенным одновременно, в том, как он движется, есть что-то животное, он размахивает руками, длинные ноги в шортах хаки ступают по улице, он озирается по сторонам, как это делают туристы. Он подходит всё ближе и ближе, пока наконец я не прижимаю ладонь к губам, разглядев, кто это.

— Ноа?! — восклицаю я и не могу даже встать, потому что внезапно чувствую себя сильно уставшей, и вот уже Ноа подхватывает меня, когда я начинаю падать. Может, он и есть то чудо, которого я ждала, спаситель, который пришел утешить меня, выразить мне свое уважение, попрощаться. Разве не удивительно будет, если после всей нашей семейной истории вселенная пошлет мне именно его, и он окажется тем, кто мне поможет?

Он смотрит на меня сквозь упавшую на глаза длинную челку, и я толком не вижу, но чувствую потрясение, которое он испытывает. И весь его ужас.

— Бабуля Бликс, что с тобой? — спрашивает он. — Ничего себе! Что… Ох, ты больна?

— Да, — отвечаю я. — На самом деле я вот-вот отдам концы. Потому-то ты и здесь.

— Потому-то я и здесь? — переспрашивает он. Проводит руками по копне своих волос и оглядывается по сторонам. — Ты умираешь? — Он нервно облизывает губы. — Разве тебе не надо в больницу? Кто за тобой ухаживает? — Он смотрит в один конец улицы, потом в другой, будто надеясь, что из кустов выйдет бригада врачей и медсестер со стетоскопами наперевес и заверит его, что все под контролем. Мне почти что хочется рассмеяться.

— Нет, милый. Не нужна мне больница. Я умираю, — говорю я. — Совершенно нормальное занятие для конца жизни. Подойди, сядь со мной. Я рада тебя видеть.

— Бабуля Бликс, нужно отвезти тебя к врачу.

— К черту, никаких врачей, дорогой.

— Но врачи могут помочь тебе!

— Я умираю уже некоторое время и не собираюсь сейчас посещать докторов. Присядь, пожалуйста. Возьми меня за руку.

Ноа выглядит таким грустным, таким перепуганным. Похоже, если бы он мог, то перемотал бы пленку назад, чтобы спиной вперед пробежать по улице, спуститься в подземку, забиться в вагон, возможно, проделать весь обратный путь до аэропорта, а может, и до самой Африки на летящем задом наперед лайнере. Однако он сидит на ступеньках, и я беру его руку в свою, и он позволяет мне держаться за нее. Я изливаю в него с избытком любовь и энергию.

Ах, мой внучатый племянник! Как же мы любили друг друга, когда ты был маленьким мальчиком, но, как это часто случается, когда в дело вмешивается время и расстояния, наши отношения испортились. Помню, как он приезжал навесить нас с Хаунди, когда ему было около девятнадцати, и он был полон собой. Меня потрясли произошедшие в нем перемены. Он стал тогда настоящим сыном своей матери — высокомерным и склонным к резким суждениям, он критиковал мои убеждения и смеялся над тем, что мы такие, по его словам, старые хиппи.

Хуже того, я почувствовала в нем первые смутные намеки на тщеславие, на уверенность в том, что значение имеет лишь видимость; так Венди переделывала наш старый особняк без внимания к его прошлому и к деталям, которые делали этот старый дом прекрасным. «Если тебе что-то не нравится, спрячь это под слоем штукатурки». Это словно стало нашим фамильным девизом.

И высмеивай в других все, чего не понимаешь.

Теперь, может быть, у нас появился шанс. Ясно же, что появление здесь Ноа означает именно это.

— Ну а тогда… что? — спрашивает он. — Что я могу сделать?

— Ты можешь облегчить мне переход на другую сторону, — отвечаю я. — Надеюсь, так ты и поступишь.

— Погоди. Мама знает, насколько ты больна?

— Нет. Никто в семье не знает. Потому что я так и хотела. Сейчас ты здесь, и, надеюсь, останешься со мной на время перехода. Это будет самое доброе, что ты вообще можешь для меня сделать.

— Я не смогу. Я не…

— Тсс. Ты сможешь. Все будет хорошо, — заверяю его я. — Неважно, известно тебе или нет, но ты был послан сюда, и теперь, раз уж оказался здесь, сможешь остаться со мной, пока я не уйду. Это может занять несколько дней, но все равно произойдет быстро. И, милый мой, это пойдет тебе на пользу. Это составляющая жизни, которую тебе нужно познать.

Его красивое лицо выглядит ужасно неуверенным. Мне почти что хочется потянуться и ущипнуть его за щеку, как я делала, когда он был маленьким.

— Но… когда? — мямлит он. — В смысле, как все произойдет?

— Ну, этого мы знать не можем. Я думала, все уже должно было закончиться, но ошиблась. Наверно, нужно было, чтобы сперва ты приехал. Это вселенная тебя послала.

Его плечи поникают. Я закрываю глаза и окружаю его белым сиянием, чтобы простить за то, что он сын своей матери. Он — ребенок, желторотик, из тех, кого Дж. К. Роулинг обозначала как маглов. Неподходящий для нашей задачи, но, возможно, это изменится.

— Ладно, давай начнем с того, что ты отведешь меня в дом, — предлагаю я.

— О’кей, — кивает он, берет меня под руку и умудряется поддерживать во время всего нашего медленного подъема по ступенькам. Забавно, я спустилась по ним совсем одна — медленно, но ведь спустилась же, — однако теперь мне приходится опираться на внучатого племянника. Когда требуется, я останавливаюсь (примерно миллион раз), потому что, возможно, это мой последний взгляд на эту прекрасную сцену, на мою здешнюю жизнь, которую я всем сердцем люблю.

— А ты… как ты думаешь, тебе придется мучиться? — спрашивает Ноа.

— О, дорогой, я решила не мучиться, — отвечаю я. — Мучения — это по желанию.

Мы добираемся до верха лестницы, и он открывает большую деревянную дверь, я мельком вижу наше отражение в освещенном солнечным светом оконном стекле, когда дверь распахивается. Здесь чудесно пахнет завтраком, а еще паркетным полом, занавески развеваются на сквозняке. Над нами утешительно звенит «музыка ветра»[10].

— Все действительно будет хорошо, — говорю я Ноа. — Мне не страшно, и я хочу, чтобы ты тоже не боялся.

Лето сменяется сентябрем, что для Джексонвилла означает «Лето. Серия вторая». Дни по-прежнему солнечные и жаркие, ночи полнятся электрическим гудением насекомых и вспышками зарниц, воздух все такой же влажный, как в собачьей пасти, и — да, я все еще живу у родителей, проводя время с Натали, Брайаном и их малюткой.

А теперь еще и с Джереми.

Мы устраиваем на пляже утренние пробежки; мы играем с моими родителями в карты; мы, как в старших классах, разъезжаем по окрестностям на автомобиле. Всё так, как будто мы снова стали подростками, если не считать того ошеломляющего факта, что на самом деле мы уже взрослые и поэтому еще и занимаемся сексом.

Есть что-то безыскусное и славное в этих днях — проводить время с парнем, с которым давно найден общий язык, который знает все старые анекдоты, который любил тебя, несмотря на брекеты и позеленевшие от хлорки волосы.

Мы даже знаем, как пахнет у каждого из нас дома. В каком шкафчике стоят бокалы под выпивку, а в каком ящике лежат столовые приборы. Ему давно уже нравится моя семья. Мне давно уже нравится его мама.

В эти дни мне порой удается дожить до обеда, не подумав о Ноа. Другая хорошая новость заключается в том, что Джереми попросил меня работать с ним в его офисе, что навсегда поставило крест на разговорах о моем трудоустройстве в «Дом крабов и моллюсков». Так что теперь три дня в неделю — это дни, когда я не помогаю Натали с малышкой, — я надеваю юбку, блузку, туфли на низком каблуке и иду изображать девушку из приемной, сидя в элегантно обставленном офисе, отвечая на телефонные звонки и провожая пациентов.

А пациенты в один голос рассказывают мне, как они любят Джереми, потому что у него, как назвала это одна женщина, просто волшебные руки. Он заставляет исчезнуть и боль в спине, и боль в коленках.

Когда пациентка произносит эти слова, я ощущаю легкий укол ревности, и для меня это явный знак того, что я влюбляюсь, в конце концов, в этой самой комнате он смотрит на женские тела, и не только смотрит, размышляет, как бы заставить их мышцы и связки чувствовать себя лучше. А я умудрилась стать той единственной, с кем он спит!

Я чувствую некоторое волнение, когда вижу, как он делает какие-то привычные, знакомые по прежним дням движения — отбрасывает волосы, морщит нос, потирает руки в ожидании чего-то приятного. Джереми никогда особо не любил долгие глубокие поцелуи — но при этом он настоящий мастер изумительных мини-поцелуйчиков и может прокладывать ими целые тропки вдоль моего подбородка.

Что я могу сказать? Ясно, что пока еще не время делать какие-то громкие заявления — я же не сошла с ума, ничего подобного, — но, как не устает твердить мне Натали, с каждым днем мы с Джереми становимся все больше и больше похожи на пару.

А уж кому знать, как не ей. Мы приходим к ним после работы по вечерам — и становимся великолепной четверкой; две обычные счастливые четы сидят в гостиной, мужчины беседуют о спорте, а мы с Натали рядышком возимся с младенцем. И все вчетвером передаем малышку по кругу, словно она большое блюдо, полное счастья, которое мы делим друг с другом.

Уж поверьте, это все равно что войти в дверь с табличкой «Нормальность», ту самую дверь, которую я всегда пыталась найти.

По вечерам, после визита к Натали с Брайаном, мы в основном возвращаемся домой к Джереми, немного беседуем с его мамой, а потом, потому что Джереми лучший в мире сын, он помогает ей устроиться в постели с сигаретами, грелкой, книжкой в мягкой обложке, стаканом содовой с лаймом и снотворными таблетками. Я жду, когда он спустится, потому что миссис Сандерс вроде как стесняется и со смерти мужа предпочитает, чтобы все шло заведенным порядком.

Убедившись, что она уснула, мы на цыпочках пробираемся в комнату Джереми и ложимся в постель (да, на белье со «Звездными войнами»). Это примерно как снова стать подростками, немного похоже, ведь нам приходится шептаться, потому что комната его матери прямо за стенкой. Джереми говорит, что, наверно, она вполне себе понимает, чем мы занимаемся у него в комнате, но незачем, как он выражается, «тыкать ее в это носом», раз уж она не одобряет секс до брака. Он всегда напоминает о том, что шуметь во время секса нельзя, зажимает мне рот, и поэтому, по правде сказать, частенько кажется, что овчинка выделки не стоит, так что по большей части ночами мы просто лежим, целомудренно держась за руки, и читаем книжки, прежде чем уснуть. По утрам я непременно должна уходить до того, как встанет миссис Сандерс.

Но оно все-таки стоит того. Мы пока не набрали нужных оборотов в сексе, но все еще впереди. Джереми умеет чудесно тереть спинку, а эти его нежные легкие поцелуйчики очень меня возбуждают, и вообще, каждой паре есть над чем работать.

— Будет куда лучше, когда я поселюсь отдельно, — говорит Джереми. — Просто эту мысль нужно доносить до моей матери очень деликатно, но я это сделаю. И если хочешь, мы можем как-нибудь снять номер в гостинице.

Порой глубокой ночью он спит, а я смотрю на его спокойное гладкое лицо. Может, в юности Джереми и был моим лучшим язвительным другом, но теперь мы оба узнали, почем фунт лиха (он так и называет это — ПФЛ), и вот мы снова здесь, мы стали мягче и добрее и ждем, что преподнесет нам жизнь.

Я уверена, что Джереми — полная противоположность Ноа, что он никогда не разбудит меня среди ночи и не погонит занимать очередь на концерт Леди Гаги. Что он даже не знает, какой у него безнадежно немодный автомобиль, и что его стрижка по калифорнийским стандартам никуда не годится. Он никогда не напьется в ресторане и не начнет вытанцовывать самбу между столиками, пока нас не выгонят, как это проделал Ноа во время нашей первой встречи. И никогда, как мой бывший муж, не выкинет купленную мною упаковку сельтерской, потому что она не той фирмы.

Джереми хочет детей. Любит свою мать. Любит меня. И отдает должное маминому мясному рулету.

Я ощущаю, как потихоньку влюбляюсь в него.

Я — все еще я. Я — все еще я. Я умираю, но по-прежнему остаюсь собой.

Я думаю, что вижу маму, чувствую ее руку у себя на лбу. Но потом оказывается, что это вовсе не мама; это Лола тут со мной.

И Патрик тоже. Я чувствую, как он держит меня за руку.

— Вы должны продолжать разбивать свое сердце, пока оно не откроется, — говорю я ему. — Это сказал Руми[11].

Хаунди откуда-то сообщает мне, что сердце Патрика уже разбито сильнее, чем это возможно вынести.

— Тсс, — шепчу я. — Для тебя осталось еще так много света, Патрик.

Я слышу, как он произносит:

— Бликс, я понятия не имею, о чем это ты. Хочешь, добавлю еще колотого льда?

Нет, я не хочу.

Ага! Тут снова появилась луна. И море. У нашей крови и у моря один и тот же pH, показатель кислотности.

Знает ли об этом Ноа? Патрик-то знает, могу поспорить.

Лола снова ушла, сказав, что ненадолго.

А бедный красавчик Ноа! Он так мало знает. Хочет, чтобы со мной тут вместо друзей были профессиональные медики. И не хочет разбираться в смерти. Не хочет знать, как она может быть частью хорошо прожитой жизни. Он сидит у моей постели рядом с Патриком и играет на гитаре, волосы падают на его прекрасное лицо, но я не столько слышу его музыку, сколько чувствую ее. Словно бы мои кости издают этот звук; трень, трень, трень.

Я чувствую, что говорю:

— Хаунди…

А Ноа смеется и повторяет: «Хаунди?» — и поэтому я понимаю, что сказала это вслух. Забавно, когда какие-то звуки существуют, но не достигают ушей.

Мне нравится слышать, как Ноа произносит это имя.

«Омары», — думаю я.

— Да, я помню. Когда я был тут в прошлый раз, Хаунди все время приносил нам омаров. — Он пропевает это под мелодию, которую я почти что помню.

Патрик говорит, что Хаунди был хорошим человеком. Он хочет знать, не вижу ли я сейчас Хаунди, но Ноа утверждает, что смерть устроена иначе.

Меня окружает свет, и я оказываюсь перед старой начальной школой в родном городке, девочка по имени Барбара-Анна предлагает мне шоколадку, я улыбаюсь и тянусь к ней, но рука на что-то натыкается. Это человек. Хаунди? Нет, Патрик.

— Я здесь, — говорит он.

Твердый, теплый. И я иду по утесу, глядя на звезды. Может быть, я стану звездой. Я привыкла думать, что, умирая, мы становимся звездами. Из звездной пыли в звездную пыль, сказал мне кто-то.

Когда я делюсь этим с Хаунди, он говорит:

— А вот и нет. Не в звезды. Я хочу стать картофельной чипсиной.

Его глаза заполняют мою голову целиком. Его смеющиеся глаза: «Ты идешь, любовь моя? Мне так тебя и ждать?»

Все есть любовь. Просто любовь.

Не бояться. Не цепляться ни за что. Это как в йоге, где есть жесткие позы, и если им сопротивляться, начинается боль.

«Просто отпустить не больно», — звучит теперь в моей голове голос Хаунди.

Я не могу придумать как. Что нужно отпустить, что позволяет тебе это сделать? Тьма овладевает мной, но я все еще держусь. Есть еще что-то, что я должна сделать.

— Что мне сделать… потом? — спрашивает Ноа.

«Позвать коронера, дурная башка. Этот парень и вправду ничего не знает, да? — Это снова Хаунди. — Что, по его мнению, ты намерена делать?»

Патрик говорит, мол, он знает, как надо поступить.

— Я позвонил матери, — бухтит у моего уха Ноа. Сколько прошло времени? Его голос звучит слишком близко, и мне щекотно. — Она говорит, что я должен вызвать тебе врача. Она настаивает на этом. Тебе нужна медицинская помощь, и срочно.

Нет. Нет. НЕТ.

Патрик, скажи ему.

— Нет, — говорит Патрик.

Боже, неужели такой и будет моя последняя мысль? Моей последней в жизни мыслью станет «НЕТ»? Мне хочется подумать о чем-то умиротворяющем, а не о Венди, которая распоряжается мною из Вирджинии, не о том, как, в представлении моей семьи, мне полагается умереть. Почему мне не позволяют сделать это так, как я хочу? Нужно умереть ПРЯМО сейчас. Как же заставить себя это сделать?

Патрик и Ноа спорят. «А вдруг мы можем сделать что-то еще, — говорит Ноа, — как-то продлить время жизни?» Мне не удается расслышать, что отвечает Патрик, но я слышу, как он это говорит — тихим, нежным, полным любви голосом.

Патрик знает, что я не хочу продлевать время жизни. Зачем, если я могу получить целую вечность!

Марни. Вот оно, вот о ком я буду думать. Я окутываю ее любовью и светом. Я шлю ей мысленное послание: «Только любовь имеет значение». Я хочу прекратить разговор мужчин, хочу сказать Патрику о Марни, но что-то подсказывает, что этого делать не надо, что Ноа услышит. Занятная все-таки штука любовь, и из этих двоих, что сидят здесь, один становится прошлым, а другой — вероятным будущим.

Я хочу еще очень многое сделать.

Потом я — уже под потолком, смотрю сверху вниз на себя, на идеальное ветхое тельце, прекрасное и странное. Это мое тельце, такое удобное и храброе, сейчас оно упаковано в белое свободное одеяние, я достала его и заставила Ноа помочь мне в него влезть. Патрик тут же, на кровати, смотрит вниз, на меня. Я чувствую, когда он замечает, что я больше не там. Он тянется и касается моей руки, сгибая ее пальцы своей, большой и обожженной.

«Спасибо, — говорю я. — А теперь мне пора. Столько всего еще осталось не сделано. Столько всего я еще хочу почувствовать и узнать. Я уже отпустила, пусть все идет своим чередом».

Я просыпаюсь среди ночи, рывком сажусь в постели и чувствую, как щемит сердце.

Воздух в комнате какой-то едкий, и вроде бы пахнет чем-то незнакомым. Будто где-то горит свеча. Я хочу разбудить Джереми, просто за компанию. Ужасно приятно, проснувшись в ночи, снова обнаружить кого-то в постели рядом.

Пока я не бужу его. Я лежу и жажду чего-то, названия чему я пока не знаю.

Что разбудило меня?

Счастье. Меня разбудило счастье, но и кое-что еще. Какое-то ощущение хрупкости жизни, и что только любовь имеет значение.

Я подхожу к окну и смотрю во тьму ночи, я вижу падающую звезду, а может, это просто след от самолета. Хотя нет, это точно звезда. Полыхает откуда-то из былого, возможно, из того мига, с которого минул уже миллион лет. Как там говорят? Когда мы смотрим на звезды, мы видим прошлое.

К тому времени как конверт от адвокатского бюро «Брокман, Уайетт и Санфорд» добирается до дома моих родителей, он имеет такой вид, словно с ним уже случилось все, что может случиться, когда за дело берется почтовая система. Я беру его за надорванный, почерневший уголок и несу в дом вместе с остальной почтой. На улице где-то миллион градусов жары, и я пребываю в радостном волнении, потому что вечером мы с Джереми собираемся обсудить совместный отпуск, в который намерены отправиться только вдвоем. Джереми говорит, что мы должны взять напрокат красный кабриолет и поехать на нем по побережью Джорджии, в Саванну и Чарльстон.

И… скажем так, есть кое-какие признаки, что Джереми собирается сделать мне предложение. Так думает Натали, которая от одних только разговоров на эту тему делается такой счастливой, что я особенно не возражаю, хоть и сказала ей, что как-то странно, а то и просто отстойно — получить за год два предложения руки и сердца от двух разных мужчин. На что она ответила:

— Ничего не отстойно, если твоя жизнь в результате наладится. И в любом случае у тебя будет крутая история, чтобы рассказать ее внукам, когда вы с Джереми будете праздновать золотую свадьбу. Про то, как ты дважды за год вышла замуж. Я думаю, это будет отличный рассказ.

Я иду на кухню, на ходу вскрывая конверт, и держу письмо в одной руке, пока другой открываю холодильник и достаю кувшин чая со льдом, затем беру в шкафчике стакан. Птицы у кормушки самозабвенно щебечут — вероятно, жалуются на жару, — и я останавливаюсь поглядеть на них, прихлебывая чай.

Когда я опускаю взгляд к письму, в глаза бросается имя Бликс.

Имуществом? Бликс умерла?

Господи боже! Бликс умерла…

Я оседаю на один из кухонных стульев. Кладу письмо на стол и на миг закрываю глаза, вспоминая вечер моей свадьбы, когда она сказала, что ее жизнь близится к концу, а я не настояла, чтобы она рассказала подробнее. Как давно это было!

Я собиралась поддерживать с ней отношения — честно собиралась, — хотела рассказать ей о Джереми и о том, что теперь живу в Джексонвилле и что все со мной будет в порядке благодаря ее добрым пожеланиям насчет большой жизни и всего остального в таком роде… Нет, честно, я ужасно себя повела. Столько всего случилось за такое короткое время, а я ничего ей не рассказала. Хотя, вообще-то, с какой стати? Она двоюродная бабушка Ноа и — да, была ко мне добра, но она из его стана. Однако, даже уговаривая себя таким образом, я знаю — все это лишь оправдания, и чувствую себя ужасно виноватой. Вся эта моя новая жизнь во Флориде — знала ли Бликс каким-то образом, что я в конце концов тут окажусь? Проклятие! Я же понятия не имела, что она болела!

А теперь она умерла.

Вот дерьмо.

Я снова беру письмо и пробегаю его глазами.

Я роняю письмо.

Конечно же это ошибка. Иначе и быть не может. Наверняка Бликс завещала дом Ноа, а почтовые службы доставили письмо мне, потому что он торчит в какой-то африканской дыре, у которой и адреса-то нормального нет… а может, она оставила дом нам обоим в те приблизительно двадцать минут, что мы были женаты, а потом не удосужилась изменить завещание и вычеркнуть из него мое имя.

Но нет. Я подбираю письмо и читаю дальше. Если верить мистеру Санфорду, я — единственная наследница дома.

Я, Марни Макгроу.

Мистер Санфорд настаивает, чтобы я приехала в Бруклин так быстро, как только смогу. Лучше сделать это немедленно, потому что от меня потребуется принятие решений.

Я перечитываю заключительную часть письма.

Вот тебе и раз! Я положила письмо и потерла виски. Бликс зовет меня. Раньше она меня приглашала, и я отказала ей — а теперь она требует, чтобы я приехала, теперь, когда уже слишком поздно. Слишком поздно, чтобы ее увидеть.

Почему? Чего она от меня хочет?

Я почти слышу ее голос: «Это твое приключение. Вперед!»

Серьезно? Мне предлагается приключение, когда я менее всего в нем нуждаюсь. Я гляжу в окно. Мимо него, мелькая крылышками, летит стрекоза.

Вечером я вручаю письмо Джереми, который читает его от начала до конца один раз, потом другой.

Oн уже собирается сделать это в третий раз, но я забираю письмо у него из рук. У него такое неодобрительное выражение лица, что я чувствую необходимость спрятать Бликс обратно в безопасное место у себя в сумочке между солнцезащитными очками и мешочком с принадлежностями для рисования.

— Я так понимаю, ты собираешься поехать ради этого в Бруклин, — говорит он самым невыразительным голосом. Ну еще бы. Он — прагматик, а тем, кто не знал Бликс, происходящего не понять.

— Ну да. Я забронировала билет на пятницу.

— На пятницу!

Он вздыхает. Я знаю, о чем он думает: ну вот, сидим мы в нашей любимой закусочной, где так хорошо говорится о кабриолетах, пляжах и островах, а приходится беседовать об этом. О постановлениях, которые не имеют к нам никакого отношения. О доме, про который мы тоже знать не знали и думать не думали. О поездке. Квартиросъемщиках. Бруклине. Чертовом Нью-Йорке. Какое нам до всего этого дело? И, догадываюсь я, хуже всего для него то, что двоюродная бабка моего бывшего мужа, человека, чье имя в присутствии Джереми мне даже произносить не разрешено, каким-то образом вернулась в мою жизнь, пусть даже и не напрямую. Должно быть, сейчас ему кажется, что Ноа лично явился в наши отношения, чтобы швырнуть гранату.

— Но откуда нам знать, что это не разводка? — говорит он. — Может, начнутся проблемы с законом. Осложнения. И к тому, нужно ли тебе с этим связываться? Ты же ее толком не знала.

Я помешиваю в своем стакане чай со льдом.

— Это не разводка. И я ее знала.

— У нее даже твоего нового адреса не было, — отмечает Джереми. — Разве это близкие отношения?

— Тут скорее моя вина, чем ее. Я не поддерживала с ней связь. Не знала, что она умирает, а то непременно стала бы с ней общаться. Она завещала мне свой дом от всей души. Это подарок, а не наказание.

Он усмехается:

— О'кей, может, я что-то упускаю, но мне до сих пор непонятно, почему она не оставила свое имущество родственникам. Разве не так принято поступать? Без обид, но зачем завещать все бывшей жене внучатого племянника?

— Ну, думаю, — пожимаю я плечами, — просто потому, что я ей понравилась.

Он съедает еще кусочек гамбургера и отодвигает тарелку со словами:

— К тому же мы планировали такую интересную поездку. Мне казалось, ты хочешь прокатиться со мной по побережью.

— Хочу, — киваю я, — и мы поедем, как только я вернусь. Но вначале мне нужно съездить в Бруклин и разобраться с этим домом. — Я приканчиваю два ломтика его картошки фри.

Мои родные не приходят в восторг от известия о моем новообретенном доме в Бруклине и предстоящей поездке. Они так расстроены, что я даже не рассказываю им другую новость, ту, которая их обрадует, — что мы с Джереми теперь помолвлены.

Вместо этого я выслушиваю от них о том, что совершенно не разбираюсь в недвижимости и в глаза не видела Бруклина, что речь идет о завещании женщины, которая в лучшем случае была с некоторыми чудачествами (это сказала Натали, которая видела Бликс во всей красе, пока мы перед свадьбой ждали Ноа), а в худшем — психопаткой и каждой бочке затычкой, которая пытается втянуть наивных людей в свои махинации с недвижимостью (это сказал папа, который еще заявил, что знает, как все в мире устроено).

Но я стою на своем, и в результате три дня спустя, приземлившись в аэропорту Кеннеди, жду автобуса до метро, а потом при помощи приложения на телефоне пытаюсь сообразить, какой поезд доставит меня в Парк-Слоуп[12] По-видимому, я должна найти площадь Гранд Арми. И я, безусловно, это сделаю. Если надо, я вполне способна функционировать в мегаполисе. Слава богу, я много раз бывала в Сан-Франциско, так что непременно сориентируюсь в большом городе, лишь бы карта имелась. И чтобы не было никаких дурацких холмов.

Мама, не переставая, шлет мне сообщения:

«Вы уже сели?»

«С тобой все норм?»

«НЕ садись на метро!!!!!!! Моя подруга Хелен Браун сказала, там ОЧЕНЬ опасно».

Увы, автобус до метро так и не приходит, и женщина в коричневом пальто, жонглируя грудничком и малышом лет двух-трех, говорит, что я все равно не захотела бы ехать из аэропорта на подземке: «На это уйдет вечность, уж поверьте мне, лучше пойдите и займите очередь на такси», — я так и поступаю, и, разумеется, у меня тут же создается впечатление, что все ньюйоркцы тоже собрались в Бруклин. Возглавляемые мужичком в черной вязаной шапочке, который похож на телевизионного комика и беспрерывно, скривив рот, скрипучим голосом сыплет шуточками, они развлекаются, жалуясь на медленное обслуживание и начинающийся дождь, а еще спорят, выиграет ли бейсбольная команда «Нью-Йорк Метс» Мировую серию. Женщина с синими прядями, которая стоит за мной, задевает мою руку чемоданом и стреляет в меня короткой извиняющейся улыбкой.

В тот же миг от мамы приходит сообщение, набранное капслоком:

«БОЖЕ МОЙ! СМОТРЮ НОВОСТИ. ВЧЕРА НОЧЬЮ В НЬЮ-ЙОРКСКОМ КЛУБЕ РАНИЛИ НОЖОМ ЧЕЛОВЕКА. НЕ ХОДИ В КЛУБЫ!!!!!!!»

Я быстро выключаю телефон и кладу его в карман пальто. А потом проделываю свой обычный маленький трюк с концентрацией — трюк, от которого светофоры выдают зеленую улицу, — такси тут же приезжают, и внезапно подходит моя очередь. Это всегда срабатывает.

— Это здесь, — говорит таксист, который привез меня к дому Бликс. Мы довольно долго двигались по принципу «газ-тормоз» по большому загруженному проспекту среди до нелепости дорогих бутиков, мимо гигантского магазина натуральных продуктов, маленьких ресторанчиков и кафе, в окнах которых виднелись рукописные объявления, сулящие чай маття и капустный смузи. Но через некоторое время машина сворачивает в усаженный деревьями переулок и подъезжает к обочине, чтобы меня высадить. Я замираю перед несколькими довольно высокими кирпичными домами, стоящими почти впритык друг к другу чуть в стороне от проезжей части.

Так вот где жила Бликс! Я глубоко вздыхаю и смотрю на листок бумаги с адресом, который дала мне Лару Беннетт. Дом Бликс, если честно, кажется слегка обшарпанным, с проржавевшей «музыкой ветра», свисающей с остроконечного козырька над дверью, и привязанной к перилам гирляндой потрепанных тибетских молитвенных флажков.

На соседнем крыльце сидит пожилая женщина, пьет из банки кока-колу и наблюдает за мной.

— Вы заблудились? — спрашивает она.

— На самом деле, нет, — откликаюсь я. — В смысле, надеюсь, что нет. Думаю, я ищу именно этот дом.

Она встает. Ей примерно за шестьдесят, а то и за семьдесят, но на ней штаны для йоги, джемпер с надписью «Свободу Тибету» и красные тенниски, а седые волосы вьются вокруг лица, ну точь-в-точь чья-нибудь любимая старенькая бабушка.

— Вы, случайно, не Марни?

— Да, это я!

— О, бог ты мой! Марни Макгроу! Я вас ждала. Я Лола. Лола Данливи. — Она спешит вниз по цементным ступенькам и протягивает ко мне руки, чтобы обнять.

— Лола. Да-да, — произношу я, смутно припоминая, что говорила Бликс о подруге-соседке.

— Вы в точности такая, как я и представляла! — говорит она. Ее окруженные лучиками морщин глаза сияют. Она хватает меня за руку и выглядит при этом так, словно готова разрыдаться. — Вы, наверно, устали и только с самолета, так что мне бы надо перестать болтать и позволить вам войти, но, милая вы моя!.. Так печально, что она скончалась, я до сих пор не могу с этим смириться. Хотя должна сказать, что она и тут все сделала по-своему. Если уж пришло время умирать, никто не сделает это с большим вкусом, чем Бликс Холлидей. — Она замолкает на мгновение и прикрывает глаза, а потом, понизив голос, наклоняется ко мне: — Итак, вам известно все, что происходит? Я имею в виду, вам понятен расклад?

Когда она говорит «расклад», брови у нее поднимаются домиком.

— Думаю, да. У меня и ключи есть. — Я отвожу от нее взгляд и лезу в карман пальто.

— Из адвокатской конторы? О-о, это хорошо. В смысле, я бы и сама дала вам ключи, но, полагаю, лучше, чтобы все было официально. Хотя, — она косится на дом и делает жест в его сторону, будто он может нас подслушивать, — на самом деле я не знаю, что именно там происходит. В смысле, в данный момент.

— Да, — соглашаюсь я. Похоже, никто этого не знает.

— Так, может, мне оставить вас в покое, чтобы вы вошли и разобрались, что к чему? Или вам лучше в компании?

— Так… думаю, я же просто должна отпереть дверь… и войти?

— О’кей! — жизнерадостно соглашается она. — И потом, если вам позже что-нибудь понадобится… ну, вы всегда можете мне позвонить. Пожалуй, я смогу пролить свет на…

— Конечно же.

Лола поднимается за мной по ступенькам.

— Бликс никогда не нравилось запирать тот замок, что поновее, — сообщает она. — Если честно, она вообще не любила замки. Я вечно приходила и обнаруживала, что тут все нараспашку. Помню, раз пришел парень из службы курьерской доставки — вроде бы оттуда, да, — открыл дверь и стал звать ее по имени, а она ему орет: «Заходите! Я в уборной!» Такой вот была наша Бликс.

Я поворачиваю ключ, но дверь не открывается. Я просматриваю всю связку ключей, которую мне дали, и начинаю пробовать разные. Некоторые даже не влезают в замочную скважину, другие влезают, но не поворачиваются. Внутри раздается каком-то шум, и я слышу приближающиеся шаги.

— Ой, мамочки, — понизив голос, говорит Лола, — выходит, он там. И мы его, наверное, побеспокоили.

— Он?

— Так вы не знали, да? — Она нагибается ко мне и складывает ладонь чашечкой. — Тут Ноа.

— Ноа?

Дверь открывается, и, будь я проклята, если это не Ноа собственной персоной стоит, переводя взгляд с меня на Лолу и обратно. На лице его шок, хотя еще неизвестно, кто шокирован сильнее — он или я. Я чувствую, как колени начинают слегка подрагивать.

— Марни? Какого фига ты тут делаешь, девочка? — Он улыбается, и его глаза превращаются в щелки.

Я не нахожу слов, так что просто пялюсь на него, как на мираж. На нем джинсы и футболка с длинными рукавами, а в руках, конечно же, бутылка пива и гитара.

Теперь все пропало. Я столько времени приходила в себя, и вот пожалуйста.

— Я могу задать тебе тот же вопрос, — удается выдавить из себя мне. — Что ты тут делаешь? Разве ты не должен быть в Африке?

В тот же миг выясняется, что Лола, оказывается, не самый храбрый человек на планете, потому что она касается моей руки и тихонько говорит, что у нее что-то там на плите кипит, но если она будет нужна, то пожалуйста, потом можно обращаться. Я слышу, как она приговаривает: «Ой, мамочки, ой, мамочки, ой, мамочки», пока спешит к своему дому.

А потом я оглядываюсь на Ноа, который улыбается, как пресловутый кот, собравшийся сожрать канарейку.

— Я так рад тебя видеть! — заявляет он. — Но, боюсь, если ты приехала навестить бабулю Бликс, то опоздала. Хотя, может, ты уже в курсе.

— Да, — говорю я тихо и ставлю чемодан. — Так печально было узнать.

Он все мелет и мелет языком. Интересуется, чего это я тут, а не в Берлингейме, и я сообщаю, что на самом деле уже какое-то время живу в Джексонвилле (вообще-то, он вполне мог бы узнать это, зайдя ко мне на «Фейсбук». Я имею в виду, разве люди не мониторят странички своих бывшеньких? Вот он, например, в последний раз написал, что в Африке жаркое солнце, и это было сразу после того, как мы расстались).

В общем, он треплется и треплется, а со мной, честно говоря, случается «внетелесное переживание». Как вышло, что лишь день назад я была в безопасности, влюбленная и снова помолвленная, и вот уже стою на каком-то крыльце посреди Бруклина и смотрю в лицо Ноа? По которому, как я теперь понимаю, скучала (и до сих пор скучаю), причем до неприличия отчаянно. И осознавать это просто ужасно.

Между тем он все продолжал болтать, но внезапно по его взгляду я понимаю, что он только что задал вопрос и теперь ждет, когда я отвечу. Я прокручиваю в голове последние несколько секунд, и до меня доходит — он хочет знать, почему я переехала в Джексонвилл.

— Сложно объяснить, но среди причин — финансовые обязательства и завышенная квартплата. Наверно, так, — отвечаю я.

— Но у тебя было три месяца! Я заплатил свою часть за три месяца.

— Да, но, может, ты в курсе, что три месяца уже прошли. — Я улыбаюсь.

— Да, но предполагалось, что потом ты найдешь соседа или соседку.

— Ну а я не нашла. Ты действительно хочешь стоять в дверях и обсуждать проблемы поиска соседей в Северной Калифорнии, или я могу войти?

— Конечно-конечно, — говорит он, отступает в сторону и прижимается к стене, чтобы я могла просочиться в дом. Когда я вскользь касаюсь его, некоторые особо чувствительные клетки моего организма подмечают, что некогда нам с ними это нравилось. Они лукаво и предательски забыли, что теперь мы с Ноа не в одной команде. Более того, я вместе со своими клетками в команде Джереми.

— Ты с чемоданом! Я должен предположить, что ты планируешь тут остановиться? Я буду наслаждаться твоим обществом не только сегодня вечером?

— Думаю, я на несколько дней.

— Чудесно, — усмехается он. — Если бы я знал, что ты приедешь…

— Я не могла тебя известить, раз понятия не имела, что ты здесь!

— Нет-нет, я не говорю, что ты должна была это сделать. Просто это неожиданность, вот и всё. Очень приятная, чудесная, замечательная неожиданность. Вот, проходи сюда, — говорит он, мотнув головой в сторону дверей.

Квартира Бликс на первом и втором этажах. У меня такое чувство, будто все биоритмы пошли вразнос из-за смены часовых поясов, хотя на самом деле я все в том же поясе. Может, я угодила в какое-то странное искривление времени? Когда мы входим в гостиную Бликс, меня поражает дубовый паркет, неотделанные кирпичные стены, свет, падающий из эркерных окон, висящие повсюду картины. Комната по-своему красива экстравагантной обветшалой красотой, вполне в стиле Бликс. Я издаю легкое восклицание, и Ноа говорит:

— Устроить тебе экскурсию? Ты же раньше не бывала в типичных для Бруклина кирпичных домах, верно?

— Экскурсия — это хорошо, давай.

Он продолжает украдкой поглядывать на меня, показывая квартиру: гостиная и две спальни на первом этаже, совмещенная со столовой большая кухня — наверху, там же кабинет, выход в общий коридор и ведущая на крышу лестница. Еще, говорит мне Ноа, дальше по коридору находится другая квартира с двумя спальнями. Там живет женщина с сыном, говорит он. Довольно привлекательная женщина. С прекрасными вьющимися волосами и красивой фигурой (он непременно должен как-то прокомментировать женскую фигуру, потому что, говорит он, в этом суть жизни: подмечать красоту, которая тебя окружает).

— Еще парень живет в цокольном этаже, — говорит он. — Своего рода отшельник. У него что-то не то с руками и лицом. Бликс, знаешь ли, коллекционировала чудаков. — Он склоняет голову, это выглядит очаровательно. — Если задуматься, может, ты тоже из них.

Серьезно?

— Тут слишком много света, — говорю я. Кухня с двумя гигантскими окнами, которые смотрят на Бруклин, на его дома, садики на крышах и кварталы больших жилых зданий вдалеке, просто потрясающая. Снаружи слышны сирены, грохот, голоса, гудки автомобилей.

— Как насчет подняться на крышу? — спрашивает Ноа. — Захватим пива или чего-нибудь еще, и, может, ты в конце концов умудришься объяснить, с чего ты приехала навещать мою старую родственницу, которая, так уж вышло, мертва.

— А ты сможешь рассказать мне, почему до сих пор не в годичной африканской командировке.

— Ох, ладно, с Африкой вышла очень длинная и очень странная история, — говорит он, открывая холодильник устаревшей модели, овальный сверху и выкрашенный в бирюзовый цвет. Все в этой кухне старое, обшарпанное и, похоже, перекрашенное вручную — деревянный исцарапанный обеденный стол по центру, расположенный вдоль стены кухонный стол — и выглядит так, будто перенеслось сюда из французской сельской кухни начала века. Прошлого века. В углу — раковина из мыльного камня[13] и газовая плита. По всем поверхностям расставлены вазочки с засушенными растениями и оплавленные свечи в блюдечках. Стены выкрашены в очень красивый оттенок красного с белыми вставками вокруг окон и шкафчиков. Пол потертый, в пятнах. В раковине — стопка тарелок, на столе — чашки с остатками кофе.

— У меня куча времени, чтобы ее выслушать, и чем страннее она будет, тем лучше, — говорю я ему.

Он вручает мне пиво с какой-то незнакомой бруклинской этикеткой, показывает путь по коридору и ведет вверх по лестнице. Там распахивает дверь, и неожиданно мы оказываемся на неухоженной террасе, с одного краю которой стоят вазоны с травой, окружающие костровую чашу и низенький стол. Газовый гриль в углу, несколько мягких плетеных диванов, парочка шезлонгов и портативная баскетбольная корзина. Мне приходится перевести дух. Вид на Бруклин до самого горизонта потрясает. Повсюду я вижу крыши с садиками и водяными баками. Большие окна безучастно смотрят на меня, отражая солнце.

— Сколько времени ты уже здесь? — спрашиваю я.

— Я здесь уже… э-э… может, недели три.

— А ты был тут, когда она… когда она умерла?

— Ага. Хотя она предпочла бы, чтобы мы говорили «совершила переход».

— Я даже не знала, что она болела. Мне так жаль. Прими мои соболезнования.

— Спасибо. Да, я тоже не знал. Пока не прилетел и не обнаружил, что она умирает. Она болела месяцами, а может, и годами, но ничего не говорила. Но раз уж я прилетел, она захотела, чтобы я остался… ну, знаешь, чтобы проводить ее. — Он открывает мое пиво, потом свое, кладет на стол открывашку. — Мне кажется, она была чудная, держала всё в тайне. Не хотела, чтобы ее жалели. Ты же знаешь, мы с ней вовсе не были близки. — Он окидывает крышу взглядом и качает головой. — Она всегда была для меня просто чокнутой бабулей Бликс, несущей разную мистическую чушь, на которую сложно обращать внимание. Однако ничего нельзя знать заранее, да? О том, что случится с людьми, с которыми ты как-то связан.

— Так странно, что из всех людей на свете именно ты мне это говоришь.

Он смеется немного в нос:

— О’кей, справедливо. — Он долгое мгновение смотрит на меня, и я удивлена тем, какие у него грустные глаза. — Ты имеешь полное право на меня злиться, — говорит он. — Я ужасно поступил с тобой и хочу, чтобы ты знала: я много раз гнобил себя за это.

Чувствуя прилив дурноты, я сажусь на один из диванчиков.

— Правда? А сейчас?

— Погоди, дай мне пояснить. Я гноблю себя за то, как это сделал.

Так, теперь все ясно. Ему не жаль, что мы расстались. Его не устраивает то, как это произошло. Очень мило.

Он опять смеется:

— Пожалуйста, давай не будем об этом. Это не приведет ни к чему хорошему.

— Так, а что случилось с Африкой? Почему ты все еще не там? Тебе и ее пришлось бросить?

От моей шутки он слегка кривится.

— Да. Африка. Ладно. — Он садится на диванчик напротив меня, принимается в своей обычной манере отдирать этикетку пивной бутылки и начинает историю, включающую Уиппла, подписавшегося от их имени обучать детишек музыке в рамках выделенною им гранта, и бюрократию, которая, но словам Ноа, началась потом. Уиппл, как ему свойственно, забыл подписать все необходимые документы, и после долгих тягомотных маневров и попыток как-то уладить ситуацию их в конце концов выперли из страны.

— Уиппл в своем репертуаре, — со вздохом произносит Ноа. — Все весело, но через задницу. Месяц или около того мы прятались, переезжали с места на место, чтобы нас не депортировали. Но это было очень рискованно, а потом… короче, я решил, что с меня хватит, пора возвращаться в Штаты, и приехал в Бруклин как раз перед смертью Бликс. А Уиппл, думаю, так и болтается с рюкзаком по Африке, скрываясь от тюрьмы.

Он замолкает, отковыривая что-то от своего ботинка. Потом смотрит прямо на меня, и мое сердце выполняет незапланированный подскок с переворотом.

— Ты ей нравилась, да? — спрашивает Ноа. — Ты поэтому приехала?

Неожиданно смутившись, я опускаю глаза и киваю:

— Да, думаю, я ей нравилась. Она была мила со мной.

— Знаю. Та ужасная вечеринка у моей мамы. Она там только с тобой все время и разговаривала. Боже, маму тогда так взбесило, что ты больше ни с кем не общалась! На самом деле, ни один из нас особо не пообщался тогда с гостями. А мама считает, что гости должны общаться, ты, наверное, этого не знала? Если ей верить, гость не может просто прийти и хорошо провести время, у него есть обязанности.

— Я что-то такое уже слышала.

— Да пошло оно куда подальше! Я ушел и играл в бильярд с Уипплом, потому что не мог слушать того, что несет моя мать и ее как бы друзья. И… были еще какие-то неприятности?

— Да. Ситуация с хворостом.

Он хохочет, запрокинув голову.

— Ах да! Мама сказала, ты не стала его есть из-за каких-то пафосных соображений?

— Нет, просто не знала, что это за фиговина такая! У Макгроу в Джексонвилле, штат Флорида, ничего подобного не было. А ты мог бы и предупредить, что мне предстоит экзамен по британской кулинарии. Но тебя поблизости не оказалось, и меня защищала только Бликс.

— Тогда-то все это и началось, — рассеянно произносит он. — Тогда-то все и разладилось. Мы с Уипплом играли в бильярд, он стал рассказывать про замечательный грант и уговаривать, чтобы я составил ему компанию, и я подумал, что мне нужно еще одно большое приключение. А ты, помнится, беседовала с бабулей Бликс во дворе под снегом. И все пришло в движение.

— Прямо тогда?

— В тот самый момент.

— Ты хочешь убедить меня, если бы мы не разошлись на этой вечеринке по разным углам, у нас была бы самая обычная свадьба, и ты остался бы со мной? Потому что, должна сказать, это абсурд, и ты это знаешь.

— Ну, точно-то знать нельзя, — говорит он и смотрит мне прямо в глаза. — Я просто хочу сказать, что действительно тебя любил, и действительно думал, что хочу жениться.

— Пока не передумал, — вставляю я, и Ноа смеется:

— Да, пока не передумал. Моя вина.

— Итак, мы пришли к выводу, что по большому счету я потеряла тебя, но получила твою двоюродную бабушку?

Он закидывает руки за голову и смотрит в небо.

— Может быть. Вот черт! Знаешь, когда я думаю о ней, то о многом жалею. Наша семья не была к ней добра. Под конец я пытался это исправить, но по большому счету мы все равно как следует не поладили, хоть я и старался. Она всегда была… ну, как бы это скатать… не такой, как все. — Он сделал паузу. — Слушай, — сказал он наконец, — как насчет поужинать? Я толком ничего не ел, только сэндвич с арахисовой пастой. Тут на Девятой есть классное местечко, бургеры отличные, и все остальное. Местное пиво. Хорошие люди. Раз уж мы оба тут, можем и повеселиться, так? Без обид?

Я понимаю, что тоже давно ничего не ела, и поэтому киваю:

— О’кей.

— Значит, ты честно на меня не злишься?

— Не очень, — говорю я. — Наверно, у меня недостаточно выражены гневные реакции.

— Ага. По идее, ты должна быть злой как черт. Но я рад, что это не так. — Он встает, потягивается, и мне открывается вид на его красивый плоский живот и джинсы с низкой посадкой.

Мне делается больно, все-таки у нас были долгие близкие отношения, а он такой секси, так что я одним глотком допиваю пиво и перевожу взгляд на огни Бруклина.

«Я должна быть здесь. Я должна быть здесь». Я делаю глубокий вдох, полной грудью вдыхая неизвестное. Надо позвонить Джереми. Я испытываю уйму чувств, с которыми придется разобраться позже.

— А пока будем ужинать, — говорит он, — можешь рассказать, как ты жила все это время и каким попутным ветром тебя занесло сегодня к порогу Бликс.

Думаю, именно сейчас меня осеняет: он, наверно, понятия не имеет, что Бликс завещала мне дом. Эта мысль зарождается где-то в области затылка, а потом пробирается к передним частям мозга, как будто какой-то жучок прокладывает себе туда извилистый путь, задевая в процессе нервные окончания.

В этот самый миг дверь на крышу с грохотом распахивается, и появляется мальчишка лет десяти с копной светлых волос и в огромных очках в черной пластмассовой оправе. Он, приплясывая, ведет баскетбольный мяч, собираясь послать его в один из керамических вазонов. Производя в уме какие-то расчеты, он до последнего нас не замечает, а заметив, вздрагивает от неожиданности и, кинув мяч, попадает прямо по вазону. Тот падает и разбивается вдребезги, заляпывая все вокруг своим содержимым.

— Сэмми, приятель, что ты творишь?! — восклицает Ноа.

— Ой, простите! — Мальчишка с испуганным видом замирает.

— Брось. Все о’кей, это всего лишь вазон. Ты меня напугал, только и всего.

— Я сейчас все уберу.

— Нет, лучше принеси метлу и совок, а я обо всем позабочусь. Не хочу, чтобы ты порезался. — Ноа поворачивается ко мне. — Это Сэмми, наш местный симпатичный малолетний правонарушитель, гроза горшков и вазонов. Сын Джессики, о которой я тебе рассказывал. Сэмми, это Марни.

Сэмми здоровается со мной, отбрасывает волосы с глаз, а затем убегает и возвращается с совком и метлой. Мы с Ноа подметаем осколки, а парнишка тем временем стучит своим баскетбольным мячом в другом углу крыши, я исподтишка вновь и вновь поглядываю на него, потому что он ужасно славный и похож на серьезную совушку, которая решила потанцевать.

— Эй, Ноа, а знаешь что?! — через несколько минут кричит он. — Мой папа приедет за мной завтра утром, и мы поедем на выходные в Куперстаун!

Ноа издает притворное рычание.

— И что такого крутого в Куперстауне? Тебя же не волнует бейсбол или что-то в этом духе?

— Волнует! Ты знаешь, что волнует! И мы остановимся в гостинице, где подают завтрак, и будем есть блинчики, и, папа говорит, может, пойдем в бассейн!

Тут появляется его мать. Она тоненькая и красивая, на ней джинсы и серый кардиган, и она часто вздыхает. Она смотрит на Сэмми так, будто тот в любой момент может превратиться во что-то такое, что возьмет и исчезнет.

Ноа знакомит нас:

— Джессика, это Марни. Марни — Джессика. — И она протягивает мне руку для пожатия.

— О-о, Марни! — говорит она. — Я слышала, как Бликс о вас говорила. Господи боже мой, это так ужасно — я скучаю по ней каждый день. — Она бросает взгляд на Сэмми и понижает голос. — И он тоже скучает. Он ее обожал. Таких, как она, больше нет.

Сэмми, прислушиваясь к нашему разговору, танцует с мячом у костровой чаши, похожий на бестолковую птицу, готовую в любой момент взлететь.

— Сэмми, пора мыться, а еще тебе нужно собрать вещи, — говорит его мать. Ее брови вдруг хмурятся. — Подожди. Ты разбил вазон?

— Я нечаянно.

— Он действительно нечаянно, — подтверждает Ноа. — Ничего страшного.

Но Джессика явно расстроена тем, что Сэмми такой безалаберный, вот и вазон разбил, а тот принадлежал Бликс и в нем была посажена красная герань Хаунди, и все вокруг них, грустно говорит она, словно рушится, идет к концу, — и именно тут у меня в кармане начинает жужжать телефон, и я радуюсь возможности уйти от этого разговора, но ровно до тех пор, пока не вижу на экранчике лица всех членов своей семьи, и Джереми вдобавок; все они улыбаются, машут и ждут, когда я начну видеочат. Как будто все внезапно оказались вместе со мной на крыше.

Я бросаюсь на лестницу, бегу вниз, потом по коридору и врываюсь в кухню Бликс, прежде чем они успевают увидеть, где я, и — не приведи господь! — с кем я.

— Привет! — говорю я и вижу всех родных, которые маневрируют, чтобы уместиться на маленьком экранчике.

Натали держит Амелию, которая пускает пузыри.

— Смотри, тетушка Марни, я разговариваю, и у меня слюнки текут! — детским голоском воркует сестра, а мама с папой сидят сбоку и смотрят, пытаясь задать миллион вопросов. Все вопросы сразу.

— Это ты где сейчас?

— Это правда дом Бликс? Покажи нам кухню!

— Дом старый? С виду так очень!

— Даже не говори, что там красные стены!

— Зайка, ты выглядишь усталой! Спорим, ты хотела бы сейчас вернуться домой!

Последним, с ужасно обаятельной улыбкой, вступает Джереми:

— Хорошо проводишь время? Тебе нравится дом?

Я слышу, как с крыши спускается Ноа, поэтому бросаюсь с телефоном вниз по лестнице, в гостиную, и сажусь там на пол, как можно дальше от окна.

— О да, он милый! — говорю я Джереми и могу только надеяться, что даже если мое лицо стало пепельно-бледным или ярко-красным, он не заметит этого в тусклом свете гостиной, с кухни слышно, как Ноа, насвистывая, выбрасывает наши бутылки из-под пива в мусорное ведро.

— Мы просто хотели убедиться, что с тобой все хорошо, ты добралась и все такое, — говорит отец. — А еще, дорогая, просто чтобы ты знала; мы провели семейный совет и решили сегодня вечером научить Джереми играть в четверной солитер.

— Да, но это выше моего разумения, — кричит оказавшийся за кадром Джереми.

— Так как ты, милая? — спрашивает папа.

— Хорошо. Пока особо не о чем рассказать.

Мамино лицо загораживает весь экран.

— МИЛАЯ, ТЫ МЕНЯ ВИДИШЬ?

— Да, мама! Да, я просто отлично тебя вижу. И слышу тоже.

— Тогда скажи нам хотя бы вот что: КАК ТЫ ДУМАЕШЬ, У ТЕБЯ ВЫЙДЕТ ПРОДАТЬ ЭТОТ ДОМ?

Я поднимаю взгляд и вижу Ноа, который стоит в дверях гостиной, сложив руки на груди.

Вот так. Приехали.

Когда я прерываю чат, Ноа заходит в гостиную, ступая так осторожно, будто идет не по полу, а по острым камешкам. Его глаза округлились и блестят от потрясения. Он садится передо мной на пол и качает головой.

— Ладно, Марни, — медленно произносит он, — почему бы тебе не рассказать мне, что происходит? И что ты тут делаешь?

— О боже, все так запутано и сложно… — Я сглатываю. — Я думала, ты в курсе, но, в общем, похоже, что бабуля Бликс завещала этот дом мне. Ты знал об этом?

— Нет, не знал! Откуда бы? — Он откидывается назад, прислонившись к дивану, и сильно трет обеими руками лицо. — Она завещала дом. Тебе. Моей бывшей. Господи, поверить не могу! — Потом он опускает руки и долгое мгновение смотрит на меня. — Почему она так поступила? С моей мамой, например?

— Не знаю. Сама в шоке.

Он вытаскивает телефон и смотрит на него.

— Вот блин! Я выключил звук, а тут, дай-ка посмотрю, э-э, девять, десять… нет, тринадцать пропущенных звонков от мамы за полтора дня. И три эсэмэски, где сказано, чтобы я немедленно перезвонил. — Он вздыхает и прячет телефон обратно в карман. — А ведь мама не верит в эсзмэски, так что она реально в отчаянии. Блин, блин, блинский блин. И что мне делать?

— Погоди. Ты серьезно не проверяешь телефон?

— Поправка: я проверяю телефон, но держу его на беззвучке, потому что иначе сойду с ума от мамы, которая хочет, чтобы я все время был на связи. Поверь мне, она звонила лишь чуть чаще, чем обычно. Я взял за правило перезванивать примерно после каждого пятого вызова.

— Ноа, но вдруг у нее действительно что-то случилось?

— Я в конце концов это узнаю. Она же сумасшедшая, моя мама. И ты это знаешь. — Через секунду он добавляет: — Прежде чем я позвоню, не могла бы ты ввести меня в курс дела? Как все это произошло. Ты обсуждала с Бликс ее завещание?

— Нет, мне пришло письмо из юридической конторы.

— Письмо. Теперь мне нужно узнать еще кое-что, так? Что говорилось в этом письме, Марни?

— Только то, что я наследую дом в Бруклине и должна приехать, как только смогу, потому что нужно что-то там сделать. Принять кое-какие решения.

— Решения?

— Да.

— Какого рода?

— Ноа, я не знаю, какого рода. Думаю, там есть какие-то условия. Что-то, наверное, мне нужно знать, или сделать, или… что-нибудь еще. Вот почему я здесь. В письме было сказано приехать как можно быстрее.

После этого он долго ничего не говорит, просто смотрит в никуда. Он потирает большим пальцем указательный — эта нервная привычка появилась у него, еще когда мы вместе преподавали в школе, задолго до всего этого. Когда мы еще были влюблены.

Я напоминаю себе, что мы больше не влюблены, ничего подобного. Он меня бросил, и не сожалеет об этом. А я унаследовала этот дом. И почему? Возможно, потому, что это часть той большой жизни, которая, по мнению Бликс, меня ждет. Впрочем, я все равно не смогу как следует объяснить ему это.

Он встает и начинает кругами расхаживать по центру комнаты, ероша волосы.

— Но вы с ней были на связи после свадьбы? Ты знала, что она это сделала? Вы вообще разговаривали?

Я очень тяжело вздыхаю, дабы продемонстрировать, что от этих расспросов у меня вот-вот лопнет терпение.

— Слушай, я разговаривала с ней однажды. Один раз. Но она ничего об этом не говорила, клянусь. Я даже не знала, что она болеет, тем более что умирает.

— Скажи мне правду. Просто для информации. Ты как-то заставила ее сделать это, чтобы отомстить мне?

— Ноа! Ты не настолько плохо меня знаешь!

— Но теперь ты собираешься продать дом? Так сказала твоя мать. «У тебя выйдет его продать?» — это ее слова. Она их практически прокричала. Ты ведь это планируешь, да?

Я ничего не отвечаю.

— Да, именно это ты и планируешь. О господи! Вот ведь ирония судьбы! Ну продашь ты его, и что? Купишь на вырученные деньги дом с тремя спальнями в респектабельном пригороде, да? Тебе даже дела до всего этого нет. — Он недоверчиво качает головой. — Слишком, слишком невероятно, просто невозможно. Хотя это моя бабуля Бликс как она есть. Она вечно сворачивала вправо, когда казалось, что она свернет влево, и делала совсем не то, что от нее ожидали. Всегда заставляла всех ломать головы над своими поступками. — Потом он остановился и вздохнул: — Но знаешь, что меня сейчас огорчает сильнее всего? Предстоящий разговор с матерью. Вот увидишь, она найдет миллион причин обвинить меня в том, что все так вышло. Можешь мне поверить.

— Ну… сочувствую.

Он смеется.

— Ничего ты мне не сочувствуешь. Все это ни хрена ни в какие ворота на лезет, понимаешь? Это я был здесь, когда моя двоюродная бабка умирала, но она все равно умудрилась ни словечка не сказать мне о доме, о том, что с ним будет дальше, и я, конечно, предположил, что могу здесь остаться, потому что дом отойдет моей семье, и тут появляешься ты.

С лестницы, откуда-то снизу, доносится громкий звук.

— Что это? — спрашиваю я.

Он ерошит пальцами волосы и отвечает:

— Я говорил тебе, там один мужик живет. У него идет какая-то жизнь, и иногда он роняет вещи.

— Как его зовут?

— Патрик Делени. Он полуинвалид. Обгорел, особо не выходит.

— Думаю, нужно к нему спуститься, посмотреть, все ли у него в порядке. — Я больше не могу вынести ни минуты в обществе Ноа.

Он снова принимается расхаживать кругами.

— Погоди. Я как раз кое о чем подумал. Как думаешь, может быть, чтобы она оставила дом нам обоим до того, как мы развелись, и мое письмо от адвокатов просто не дошло, потому что я был в Африке, а мама звонит сказать, что получила его? Может такое быть?

— Может, — пожимаю плечами я. — На самом деле, у меня назначена встреча с адвокатом. В понедельник, в десять утра. Почему бы тебе не пойти со мной? Возможно, мы получим какие-то ответы.

— О’кей, — говорит он мгновение спустя. — По крайней мере, я так и скажу маме.

Я встаю с пола и выхожу на улицу, закрыв за собой большую тяжелую дверь. Хотя уже вечер, тут по-прежнему светло от уличных фонарей и много людей, которые выгуливают собак и разговаривают по телефонам. Через четыре дома от этого — кофейня, там полно людей в шарфах и куртках. Я спускаюсь по ступенькам в цокольную квартиру. Лесенка узкая, темная и, возможно, ее наводняют собравшиеся со всего Нью-Йорка крысы и тараканы, но я все равно храбро стучу в дверь. Я смотрю под ноги на случай, если там вдруг появится что-то живое.

Никто не отвечает, поэтому я стучу снова. А потом снова. И снова. На окнах — решетки. Я поеживаюсь.

Наконец из-за двери доносится приглушенный голос:

— Что такое?

Я прижимаюсь губами к дверям:

— Э-Э… Патрик? Послушайте, меня зовут Марни. Я… подруга Бликс, наверное, так, да. А может, ее двоюродная внучка по мужу. Хотя «подруга» звучит лучше. Как бы там ни было, я была наверху и услышала грохот. Хотела узнать, все ли у вас в порядке.

За дверью молчат, а потом голос, еще более приглушенный, чем раньше, отвечает:

— У меня все в порядке.

— О’кей, — говорю я, — тогда спокойной ночи.

Новая пауза. И уже практически отчаявшись дождаться от него еще хоть чего-нибудь, я вдруг слышу теперь уже ближе к двери:

— Добро пожаловать в Бруклин, Марни. Ноа с вами?

Я прислоняюсь к двери, почти сбитая с ног этим вопросом. И добротой в голосе моего собеседника.

— Да, — произношу я наконец. — Не сию секунду, но он наверху. Я думаю сходить в кофейню перекусить. Составите компанию?

— Простите, не могу.

— Ничего страшного. Может, тогда вам что-нибудь принести?

— Нет, спасибо. Послушайте, там у Бликс был номер моего телефона. Звоните в любое время, если что-то понадобится.

— Спасибо. Дать вам мой номер? На случай, если и вам что-то понадобится.

— Конечно. Положите в ящик для почты, пожалуйста.

Когда я снова поднимаюсь, Ноа уже ушел в дальнюю спальню и закрыл за собой дверь. Мне слышно, как он разговаривает по телефону, без сомнения, с матерью. Его голос то громче, то тише, а когда я прохожу мимо, до меня доносится: «Я пытаюсь объяснить тебе — она сейчас здесь!»

Спальня побольше, в передней части дома, та, что со стенами цвета охры, открыта, так что я захожу в нее и закрываю дверь. Это какая-то сюрреалистическая комната с висящими повсюду постерами, большой двуспальной кроватью с неровным матрасом, индийским стеганым покрывалом, с расставленными повсюду сумасшедшими безделушками, всякими флагами на стенах, маленькими картинками, всякими штучками, которые Бликс, без сомнения, любила и которые, кажется, до сих пор хранят в себе ее частичку.

Я лежу и смотрю в потолок, освещенный уличными фонарями. Они такие яркие, что в комнате хоть кино снимай, так светло.

На потолке — трещина, похожая на симпатичного бурундучка, поедающего буррито.

«Не сдавайся, все будет хорошо», — говорит бурундучок.

«Все сложится именно так, как оно должно быть». Проходит долгое время, прежде чем мне удается закрыть глаза и заснуть.

Вот так и заканчивается первый день.

Когда я просыпаюсь наутро, Ноа уже ушел, и это не иначе как божеское благословение.

Я принимаю душ в сказочной ванне, стоящей на когтистых лапах, а потом поднимаюсь на кухню и ищу кофеварку, но нахожу только какое-то устройство вроде пресса, у которого, похоже, отсутствуют ключевые части. В холодильнике нет никакой нормальной еды, только уйма темного шоколада, что-то зеленое, кашицеобразное, предположительно чечевица, и несколько бутылок, наверное, с пищевыми добавками. И, конечно, пиво. Огромное количество пива.

По счастью, когда я начинаю планировать вылазку во внешний мир за едой, раздается быстрый стук в заднюю дверь.

Открыв дверь, я обнаруживаю за ней Джессику, одетую в розовое кимоно в цветочек и голубые джинсы, с влажными волосами, кое-как собранными в восхитительно небрежный пучок.

— О, привет! — выпаливает она. — Хотела предложить позавтракать вместе, если вы не возражаете. — Она делает печальное лицо. — Дело в том, что мой бывший, папаша Сэмми, приехал утром и забрал его, а мне всегда это тяжело дается и поэтому хочется немного отвлечься, и я подумала, что вам, возможно, захочется выбраться из квартиры.

— Я буду рада.

— Здорово! Я могу показать вам окрестности! Знаете, столпы Парк-Слоупа[14].

Я возвращаюсь взять мой тонкий, маленький, из серии «сойдет для Флориды» свитер, а она бросается к себе в квартиру за свитером настоящим, а потом рассказывает мне обо всех местных достопримечательностях. Когда мы выходим, Лола машет нам с крыльца соседнего дома и кричит:

— У вас все в порядке, Марни?! Устроились?!

— Все отлично, Лола, — кричу я в ответ и слышу:

— Заглядывайте при случае! Расскажу вам кое-что!

Джессика бормочет:

— Они с Бликс — та еще парочка. Всегда сидели на крыльце и заговаривали со всеми, кто проходил мимо. Играли с детишками, старичков звали посидеть вместе. Бликс всех знала.

Стоит чудесный денек — теплый для первого октября, как говорит Джессика, — и тротуары полны народу: дети в форме футболистов спешат на матчи, семьи с колясками, кучки молодых парней в черной одежде с множеством молний, мужчина на углу вроде как читает лекцию кирпичному дому, парень напротив продуктового магазинчика расставляет ведерки с цветами. Петляют по улицам автомобили, визжат тормозами, и прямо из второго ряда водители выскакивают из них, чтобы забежать в какой-нибудь магазин, вызывая потоки раздраженного бибиканья и ругани, — и хотя это заставляет меня подскакивать, Джессика не обращает на происходящее ни малейшего внимания.

Мне хочется приостановиться, впитать в себя окружающее, задержаться где-то и просто понаблюдать за всем этим, но Джессика продолжает нестись со скоростью пятьдесят километров в час, бодро разглагольствуя об отце Сэмми, который изменял ей, пока они были женаты, а теперь живет с другой женщиной. А тут еще судья решил, что у них должна быть совместная опека над сыном, — могу я вообще такое представить! Ей приходится отпускать туда Сэмми через выходные! Каждый второй уик-энд! Драгоценное время, свободное от работы и учебы, которое она должна проводить с собственным сыном, приходится теперь дарить этому паршивцу, бывшему мужу, которого она называет Мерзкозаврус!

— Я знаю, что ты, наверное, думаешь, и ты абсолютно права: я должна была уже все это преодолеть. Он — отец Сэмми, и Сэмми в нем нуждается, но — и это большое и толстое «но» — изменяя мне, он потерял кое-какие свои привилегии, и как мне это преодолеть? Вообще-то! — Она смотрит на меня, и я вижу, как ее распирает от гнева и как она прекрасна в своем возмущении. — Тебе тоже, как я понимаю, пришлось столкнуться с проблемами. Со всеми друзьями Бликс так. В смысле, для начала, ты была с Ноа…

— Проблемы были, да, — соглашаюсь я, и она продолжает:

— Эй, как ты относишься к тому, чтобы постоять в очереди, пока не освободится столик? Есть тут одно место, которое я люблю, но, чтобы туда попасть, нужно монументальное терпение, потому что там потрясающе. Сотни хвалебных отзывов на Yelp[15]

— Я не против подождать, — говорю я, хотя в животе бурчит. Даже странно, что Джессика этого не слышит.

— Отлично! Потому что там лучше всего в Парк-Слоуп готовят яйца! Надеюсь, ты их любишь? Там южная еда, я знаю, тебе понравится. Подходит к твоему акценту. Ага, вот мы и пришли! Видишь, как тут мило? Называется «Желток»!

Уж конечно, мы оказываемся возле малюсенького заведения, перед которым ошиваются человек тридцать, потягивая кофе и болтая. Внутри, я вижу, всего-то пять столиков, за один из которых нам предстоит сражаться. Мы вносим свои имена в список, а потом, по предложению Джессики, бродим по округе, заглядывая в магазины. Я пытаюсь смириться с мыслью, что не видать мне завтрака где-то до середины следующей недели.

— Знаю, для тебя, наверное, это еще хуже, но я до сих пор не могу поверить, что Бликс больше нет, — говорит она. — Я ужасно без нее тоскую, как будто бабушка умерла, ну или еще кто-то из близких. Я же каждый день ее видела! Сэмми из дома выйти не мог, пока не остановится перед ее квартирой. Она была всем.

— Ты давно ее знала? — спрашиваю я.

— С тех пор, как ушел Эндрю. Значит, выходит, три года? Но по ощущениям гораздо дольше, потому что она всегда была тем человеком, с которым можно обо всем поговорить. Как будто она мой гуру, психотерапевт, бабушка, мастер рэйки и лучшая подружка в одном лице. Мы поддерживали отношения, даже когда она болела.

— Я… я даже не знала, что она больна. Мы познакомились на прошлое Рождество, а потом она приехала ко мне на свадьбу… но и всё.

— Ну надо же! Она очень тебя любила. И всем о тебе рассказывала! Наверное, весь Бруклин знал, что ты должна приехать. А потом перед самой ее смертью явился Ноа, так что я подумала, что, наверное, теперь ты все-таки не приедешь. Мне так и не удалось остаться с ней наедине, чтобы спросить, понимаешь? Надеюсь, ты не против, что мне все это известно. Так уж бывает, если ты один из людей Бликс. Такое впечатление, что мы все как-то связаны.

— Должна признать, я понятия не имела, что была одной из людей Бликс.

— Нет? Ну, нас довольно много. С большинством я встретилась на поминках, которые она для себя закатила. Ты знала об этом?

— К сожалению, совершенно не в курсе.

— Тогда придется тебя просветить, — заявляет она. — В цоколе живет Патрик. Он удивительный человек, художник и скульптор, но с тех пор, как Бликс умерла, не вылезал на свет божий. Видела в гостиной Бликс его скульптуру — женщина с руками у лица? Неправдоподобная красота. Такая жалость, что он больше не творит!

— Перестал из-за ее смерти?

— Что ты, нет. Гораздо раньше. — Она смотрит на меня и смеется. — Я типа слишком много болтаю. Прости. Так что, Бликс оставила тебе дом, я не ошибаюсь? По завещанию?

— Как ни парадоксально — да.

Она так резко останавливается, что в нее чуть не врезаются двое прохожих.

— Как Ноа к этому отнесся?

— Ой, там жесть, — говорю я. — Ноа и его мамаша считают, что это они должны унаследовать дом, и если хочешь знать правду, я с ними согласна. И без обид, но я даже жить тут не хочу, так что, наверное, просто продам дом, и всё.

— Ой нет! — Ее лицо меняется. — Ты просто продашь его и уедешь?

— Ну-у… да. Я имею в виду, это же не мой дом, понимаешь? Моя жизнь в другом месте. Во Флориде.

— Я об этом даже не подумала. — Она изучает мое лицо. — Конечно же, у тебя есть своя жизнь! Ох, зараза! Все равно как если кто-то завещал бы мне дом в какой-нибудь Оклахоме или еще где — ожидая, что я подорвусь и приеду туда.

— Это действительно как-то непродуманно.

Джессика перекидывает сумочку на другое плечо и поджимает губы:

— Должна сказать, что это ужасно в стиле Бликс. Такие проделки. Ни предупреждения, ни пояснений. Мы все называли это «бликсануть». Хотя в основном все оборачивалось к лучшему… после того, как осядет пыль.

— Ха! Так значит, она меня… бликсанула? — спрашиваю я.

— Тебя, моя дорогая, она бликсанула по полной программе. Возможно, ты еще не завершила процесс расставания с Ноа. Такие вещи длятся вечность, а теперь тебе приходится начинать все сначала, раз он опять маячит у тебя перед глазами напоминает о прошлом. Он ведет себя… странно, ведь, правда? Признайся, так и есть. Я же вижу. Хотя бы по тому, каким он был вчера вечером.

— Ну да, немного странно, — соглашаюсь я, — но тут все ясно. Он в шоке.

Джессика хмурится.

— Могу я сказать тебе кое-что, или, может, мне лучше держать свой болтливый рот на замке?

— Давай.

— Бликс не хотела, чтобы ее дом достался ему или его семье. Она нарочно оставила его тебе.

— Да ну!

— Серьезно, она не то чтобы сильно обрадовалась, когда Ноа нарисовался. — Джессика резко останавливается у витрины, будто кто-то ударил по тормозам. — Смотри, это один из моих любимых магазинчиков, — все тем же оживленным тоном щебечет она. — Хочешь, зайдем, посмотрим пальтишки-курточки? Тебе может понадобиться что-нибудь такое.

— О’кей, — говорю я, — хотя во Флориде незачем иметь много пальто.

— Ну-у-у-у, — нараспев произносит она, — никогда не знаешь, чего ждать, если в деле замешана Бликс! Может обнаружиться, что она хотела, чтобы ты тут осталась.

— Раз она умерла, у нее нет особых методов воздействия.

— Это ты так думаешь, — усмехается Джессика.

Мы заходим в магазин, она устремляется к курткам и начинает разглядывать их, погрязнув во всевозможных оттенках серого, черного и коричневого. А потом внезапно, без предупреждения, замирает, напрягается и смотрит прямо перед собой.

Проследив за ее взглядом, я вижу уставившегося на нее мужчину, который пробирается к нам, а следом за ним идет Сэмми. Если бы Джессика была кошкой, она выгнула бы спину и зашипела.

— Эндрю! — восклицает она, и ее лицо делается злобным. — Что, ради всего святого, вы тут делаете? Разве вы не должны ехать в Куперстаун? — Она озирается по сторонам. — И где твоя подружка, а?

Она тянется вперед и кладет руку на плечо Сэмми, будто защищая его. На лице мальчика ошеломленное выражение, я вижу, как он одними губами артикулирует:

— Все нормально, мам, все нормально.

Мужчина выглядит сконфуженным, словно его поймали на чем-то, что вполне объясняет злобный тон Джессики. Сэмми, отбросив с глаз слишком длинные густые волосы, ускользает от матери, становится там, где она не сможет до него дотянуться, и говорит:

— Мам, полегче. Все о’кей. Мы просто хотели вначале поесть, а теперь смотрим перчатки.

Джессика поворачивается к бывшему мужу:

— Если бы я знала, Эндрю, что твоя подружка не собирается готовить вам еду, то накормила бы Сэмми завтраком.

— Да все в порядке! Мы хорошо позавтракали тут, по соседству. Мне всегда нравилось, как здесь кормят. — Эндрю кладет руку на голову сына, и я вижу, что Джессика расценивает это как возможное насилие, а Сэмми с несчастным видом смотрит вниз и пинает что-то на полу.

— Ну так где она?

Эндрю что-то мямлит, потом они с Джессикой некоторое время испепеляют друг друга взглядами, затем он опускает голову, улыбается и ведет сына туда, откуда они пришли, — в отдел перчаток.

— До свидания, — бросает им вслед Джессика. — И не задерживайтесь, о’кей? Мы оговорили расписание, Эндрю, и должны его придерживаться. — Она оборачивается ко мне: — Давай выбираться отсюда, не возражаешь?

Сэмми умоляюще смотрит на меня. На меня! Как будто я могу чем-то помочь.

— Конечно не возражаю, — отвечаю я. И улыбаюсь парнишке.

— Прости, неловко вышло, — извиняется Джессика. — Этот человек органически не способен придерживаться плана, даже если сам его составил.

— Выходит, не одна я в процессе расставания со своим бывшим, — изрекаю я и радуюсь, когда она смеется и отвечает:

— Ох! С этим мужиком я буду в процессе до конца жизни, если не поберегусь.

К тому времени как мы возвращаемся в «Желток» — предварительно Джессика, петляя по улице, проводит для меня экскурсию, показывая, где лучшее пиво, лучшая восточноазиатская одежда, ювелирные украшения, гамбургеры, кексики, кофе и все остальное, — наша очередь каким-то образом подходит, и мы втискиваемся за крошечный двухместный столик у стены.

Подходит официант, привлекательный с виду паренек в черной вязаной шапочке и очках в красной пластмассовой оправе, и я заказываю сырный омлет с беконом, кофе и тост на цельнозерновом хлебе, а Джессика говорит, что будет то же самое. Как только официант удаляется, она улыбается мне.

— О'кей, — говорит затем Джессика, — значит, мы установили, что обе пытаемся разобраться с бывшими, которые сейчас маячат у нас перед глазами, но на самом деле я даже не знаю, то там у тебя было с Ноа. Пока мы еще не стали лучшими подружками, не хочешь рассказать, что между вами произошло?

Так что я завожу обычную историю — про свадьбу, медовый месяц, разрыв — в общем, про все, за исключением разрезанного свадебного платья, — а потом приходит официантка, ставит на столик две чашки кофе, и я внезапно понимаю, что она недавно порвала с официантом, который подходил к нам до этого, и отношения между ними уже не наладятся, но зато сейчас по улице проходит парень, с которым они были бы идеальной парой. Может быть, ей следовало снять фартук, отпроситься на несколько минут и догнать его. Она могла бы обставить все это как-то естественно, непринужденно. Или, может, парню стоит зайти сюда. Ему нужен завтрак. Нужны объятия. Нужна она.

А двое за соседним столиком все сильнее влюбляются друг в друга. На улице золотистый ретривер подбегает по тротуару к карапузу лет двух-трех и лижет ему лицо. Карапуз хохочет и пищит:

— Мамочка, хочу собачку!

Где-то в моей голове возникает забавное ощущение, будто всё вокруг погружается в золотой свет, словно в кленовый сироп, затапливающий блинчики.

Я поднимаю глаза и вижу, что Джессика недоумевающе улыбается мне.

— Джессика, — говорю я, — тебе надо вернуться к Эндрю. Ты же знаешь это, верно?

Дымка цвета кленового сиропа никуда не девается. Я словно бы двигаюсь в каком-то напоенном светом тумане. Каждое мгновение особенное и отличается от других. Все сверкает, сияет и запечатлевается в моем мозгу, чтобы навечно остаться в памяти, несмотря на то что Джессика смеется и заверяет, что не собирается возвращаться к Эндрю. Нет, большое спасибо, ни сейчас, ни потом, вообще никогда.

— Он. Спит. С другой. Женщиной, — ледяным тоном отчеканивает она.

— Но вы подходите друг другу, — не сдаюсь я. — Вы отличная пара. Разве ты этого не видишь?

Джессика только смеется. Потом она платит за завтрак, мы идем обратно к дому, — и по пути она замечает:

— Вы с Бликс будто сговорились насчет моего возвращения к Эндрю! Я начинаю понимать, почему она хотела, чтобы ее дом достался тебе: это чтобы ты подхватила ее песню про меня и Эндрю! Ладно, скажи мне правду — это она тебя подговорила?

— Нет, — качаю головой я, и у меня опять возникает это сбивающее с толку зыбкое ощущение, будто воздух колеблется и подрагивает.

— Ну, — заявляет Джессика, — я не могу простить человека, который мне изменял. Извини, но тут все четко и ясно: он нарушил договор. Точка. Никаких оправдании. И никаких возвращений.

Я пытаюсь припомнить, что именно говорила мне Бликс о людях, которые составляют ее безумную маленькую общину. Она точно упоминала и Лолу, и Джессику, но просто сказала тогда, что обе они нуждаются в любви, хоть и боятся ее принять.

Однако штука в том, что сейчас я почти ощущаю присутствие Бликс где-то неподалеку, чувствую, как она думает, что Джессике и Эндрю суждено быть вместе. Может, оттого и возникает это мое смутное чувство.

— Слушай, — начинаю я, — как-то раз я позвонила ей, когда была ужасно несчастной, потому что Ноа ушел. И попросила ее поколдовать, чтобы мы снова сошлись. Могу тебе сказать, она не сочла это хорошей идеей. Сказала, что шлет мне кое-какие чары для хорошей жизни, для энергии, для любви…

— Наверно, она не думала, что Ноа тебе подходит. К тому же я не могу представить, чтобы она согласилась вот так манипулировать чьей-то жизнью.

— А потом, сразу после этого, я потеряла работу. Это, конечно, отстой, но я вернулась домой и влюбилась в Джереми, моего школьного бойфренда. Вот так! Вроде как явно ее чары, согласна?

— Ну… вроде похоже.

— Пока да. Но потом я узнаю, что она скончалась и завещала мне этот дом, приезжаю сюда, а тут Ноа! Он возвращается в мою жизнь. Так что… но вот что мне хотелось бы знать: может, это работа чар и заклинаний? И Бликс хотела, чтобы мы опять встретились?

Джессика таращится на меня.

— Ого! Не поймешь, как такие штуки работают. Может, это всё чары, а может, и нет. Мы не знаем.

— Мне нравится думать, что я верю в свободную волю.

— Наверное, Бликс сказала бы: надо верить в то, что делает тебя счастливой, — отвечает Джессика. — Она всегда говорила мне: верь радости. Это же самая настоящая свободная воля, разве нет?

В этот самый миг мой телефон звякает, информируя о сообщении. Я предполагаю, что оно от Джереми, но номер, с которого оно пришло, мне незнаком.

«Марни, это Патрик. Из цоколя. Простите за шум вчера вечером. Кот опрокинул вазу, она упала и залила принтер. Полетели искры и вспыхнуло. Новый принтер привезут в понедельник. Кот очень извиняется. Я велел ему больше не полагаться исключительно на свои внешние данные. Кот ищет новые варианты».

Джессика смотрит мне в лицо.

— Патрик, — поясняю я ей. Улыбаюсь и набираю ответное сообщение:

«Ой! Когда он будет съезжать, убедитесь, что ваш кошелек на месте».

Он печатает:

«Поздно. Кошелек уже пропал, и, по совпадению, доставили упаковку консервированного тунца».

Через несколько минут он пишет:

«Кстати, добро пожаловать! Бликс мне про вас рассказывала. Рад, что вы наконец приехали. Надеюсь, вам здесь понравится. Это, конечно, безумие, но хорошее. Я так думаю».

Золотистая дымка по-прежнему вокруг меня, когда я возвращаюсь в дом Бликс. В гостиной обнаруживается Ноа, который бренькает на своей гитаре, и дымка никуда не делась, даже когда он видит меня и хочет снова рассказать, как помогал Бликс перейти на другую сторону, как знал, что ей следует обратиться к медикам, но вместо этого она обратилась к нему — к нему! — и как печально, что даже этого, по всей видимости, оказалось для нее недостаточно. Он явно размышлял об этом всю ночь напролет, но я поглощена своей дымкой, как ничем и никогда прежде, и все наполняется для меня новыми смыслами.

Дымка держится, когда я получаю тридцать семь (да, ТРИДЦАТЬ СЕМЬ) текстовых сообщений от родственников и Джереми. Они спрашивают, что я собираюсь делать, выставила ли уже дом на продажу, когда вернусь во Флориду и, кстати, что это я ничего не рассказываю о Бруклине, ведь «мы же не жители Нью-Йорка». Автор этого последнего вопроса — Натали, которая сообщает, что печатает одной рукой, потому что на другой у нее младенец, и ей очень хотелось бы, чтобы я услышала, как этот младенец булькает, когда сестра произносит мое имя. Джереми снова и снова шлет один и тот же текст: «ВОЗВРАЩАЙСЯ ДОМОЙ».

Золотая дымка достигает апогея, когда я выхожу на улицу и вижу, как к соседнему дому подкатывает автомобиль, из которого выходит пожилой мужчина. Он направляется к крыльцу, где его ждет Лола. Он обнимает ее одной рукой, но Лола отстраняет его движением бедра, они вместе идут вниз по ступеням, и она ныряет в автомобиль, даже не поглядев в мою сторону.

Вечером Ноа куда-тo уходит в одиночестве, я беру еду навынос и ужинаю у себя в комнате, болтая по телефону с Джереми. Я рассказываю ему, что Бруклин большой, грязный и запутанный. Он говорит, что продолжает пробежки по пляжу, что во Флориде до сих пор так тепло, что он чуть было не соблазнился искупаться, а еще о том, что он ужинал с Натали и Брайаном.

— И, представляешь, это я в конце концов уложил Амелию, — говорит он. — Она никак не засыпала, а потом опустила головку мне на плечо, и я стал ходить кругами вокруг стола, пока она не уснула.

— Милота какая, — отзываюсь я.

Мне хочется рассказать о золотой дымке, но я не нахожу слов. Может, дымка — это волшебство, а Джереми в волшебство не верит.

Я перечитываю письмо не то три, не то четыре, не то десять раз, потом аккуратно складываю его и отправляю обратно в сумочку.

Забавы ради, я проделываю то маленькое упражнение, которое Бликс показала мне на вечеринке в честь помолвки — когда берешь и посылаешь луч энергии в человека, с которым даже незнаком, и смотришь, что будет.

Я выбираю младенца в высоком стульчике, который колотит чашечкой по столу. Я представляю, как его омывает белый свет счастья, — а потом жду эффекта. И таки да, он оставляет чашку в покое, смотрит по сторонам, наши глаза встречаются, и малыш начинает смеяться.

Я заставила младенца рассмеяться! Это так круто.

Когда дождь кончается, я иду в H&М купить свитер вместо промокшего. Сразу кладу глаз на длинный объемистый белый кардиган. В придачу выбираю черную вязаную жакетку, три пары леггинсов, короткое черное платье с красными диагональными полосками, четыре палантина, несколько пар теплых носков, множество трусиков (я обращаю на них внимание главным образом потому, что они ужасно сексуальные, и набираю столько, что на две недели хватит) и голубую вязаную шапочку. Пока кассирша пробивает мои покупки, я разглядываю украшения, и тут пожилая женщина с добрыми, окруженными морщинами глазами, которая стоит за мной в очереди, говорит:

— Вам нужно купить этот бирюзовый медальон. Только посмотрите на его форму! Думаю, он принесет вам удачу. Будет талисманом.

Конечно же я покупаю и его, и у меня опять появляется это странное чувство — то, которое ассоциируется с кленовым сиропом. Талисман на удачу! Именно то, что мне нужно. Когда я поворачиваюсь к старушке показать, что я купила медальон, ту уже обслуживает другой кассир, и она не смотрит на меня.

Погода на улице резко изменилась, прояснилось, и над высокими домами я вижу проносящиеся по небу белые лохматые облака. Воздух кажется чистым и свежим. Я надеваю кардиган, иду в ближайшее отделение банка и принимаюсь за оформление счета.

Судя по всему, я остаюсь.

Не то чтобы Бруклин внезапно показался мне таким прекрасным, или я вдруг стала меньше скучать по семье, или пришла к судьбоносному решению. Просто я словно почувствовала присутствие Бликс, словно она повсюду вокруг меня, ее слова каким-то непонятным образом проникли мне в душу. И я хочу как можно дольше наслаждаться этим ощущением.

Три месяца внезапно начинают казаться очень коротким сроком.

Возможно, это просто небольшой перерыв, отпуск от моей обычной жизни перед тем, как она потечет по нормальному руслу — к замужеству, детям и — да, к газонокосилкам.

У меня есть шанс сделать паузу. Я чувствую себя как та женщина, которой мы послали энергию во время вечеринки, посвященной моей помолвке, — и сейчас я веду себя в точности так же, как она в тот миг, когда оборачивалась по сторонам, чтобы увидеть, кто ее окликнул.

Без всяких на то причин я пишу Патрику:

«Только что купила самый теплый кардиган в жизни. Вопрос: действительно ли южный человек со странностями может тут выжить?»

Долгое время спустя он пишет в ответ:

«Кардиган для начала неплохо, хотя декабрь может быть морозным. Черт, ноябрь может быть морозным! К тому же Бруклин добр к людям со странностями. Больше всего неприятностей тут у нормальных. НО! Говорите ли вы: „Тю!“? Если да, ассимилироваться может быть сложнее».

«Не говорю. Жизнь в Северной Калифорнии выбила это из меня. (Кста, хорошая пунктуация. Двоеточие и кавычки! ©)»

«Тогда могу сказать, у вас хорошие шансы. (Мне говорили, что я мастер пунктуации.)»

«Если я справлюсь тут, справлюсь везде. Слышала, так говорят».

«Так то про Манхэттен. Бруклин ничего не гарантирует».

«Значит, мне нужна куртка?»

«Оч мож быть. („Очень может быть по-бруклински.“)»

«Поняла».

Я иду в Uniqlo и покупаю там одну из их замечательных, похожих на парашюты курток. Она темно-лиловая. Потому что — почему бы и нет?

Потом я иду домой, примеряя на себя роль обычной бруклинской девушки, которая прогуливается, надвинув капюшон.

Я остаюсь! Я действительно собираюсь прожить тут три месяца. У меня такое чувство, какое бывает, когда оказываешься в верхней точке тобою же оплаченных американских горок, и вот-вот со свистом полетишь вниз, и надеешься лишь на то, что не запаникуешь.

Идти до дома Бликс далеко, но с метро я еще не разобралась, а для такси день слишком хорош. И вообще, что мне еще делать, как не прогуливаться? Мне хочется просто поглядеть на все: на маникюрные салоны и дома из песчаника, на безликие многоквартирные дома и рестораны… все такое большое, шумное, наполненное обычной жизнью. Некоторое время я смотрю на прохожих, пытаясь отследить тех, кто мне улыбнется, их не так-то много, ну и ладно. Мне приходит в голову, что в толпе ты просто не можешь себе позволить каждому улыбнуться и с каждым поболтать, иначе выдохнешься через два квартала.

Я вижу женщину, подметающую свою лестницу, и ее коричневые руки в рукавах домашнего цветастого платья выглядят величественно. Вижу птичье гнездо на дереве гинкго. Листок в форме сердца на тротуаре.

И все три эти картинки — как будто озвучивают слова Бликс, которая говорит: «Добро пожаловать. Теперь ты здесь».

В тот же день, когда Ноа через некоторое время ушел, Лола приносит брауни, печенье, две тыквы и пару теплых вязаных носков с сердечками.

— Носки — это потому, что уже холодает, а тыквы — потому, что, по-моему, пора делать из них украшения, — говорит она. — Ну а с брауни и печеньками все и так ясно. — Лола улыбается мне, и я вижу, что ее серые глаза очень подходят для улыбок, они смотрят из перекрестья милых морщинок, как из гнездышек. — Мы с Бликс всегда вместе разбирались с тыквами, — заявляет она. — Понимаете, на Хеллоуин придут дети. Под детьми я подразумеваю хипстеров и их детей. Обычно выходит весьма занятно.

Я моргаю. До Хеллоуина еще несколько недель! Зачем нам сейчас с этим возиться? Лола улыбается и идет мимо меня вверх по лестнице на кухню.

— Так вы обосновались? — спрашивает она на ходу. — Здесь хорошо жить, правда? Все ужасно в духе Бликс! — Лола оглядывается, лучезарно улыбаясь, как будто дом — ее старый друг, с которым ей необходимо было повидаться.

— Я так рада, что вы зашли, — бормочу я, когда мы обе оказываемся в кухне, и Лола, сняв серую накидку с капюшоном, которая так подходит по цвету к ее глазам, вешает ее на один из кухонных стульев.

По тому, как она оглядывается по сторонам, становится ясно, что кухня принадлежит ей куда в большей степени, чем мне.

— Ах! — восклицает Лола и протягивает руки, будто хочет обнять кухню. — Ого, Бликс все еще здесь, не правда ли? Я чувствую ее присутствие во всем!

— Я сделаю чаю, — предлагаю я.

— А потом давайте займемся тыквами, хотите?

В результате именно Лола идет и достает из шкафчика чайник, наполняет его водой и ставит на дальнюю конфорку.

— Расскажите мне, как все прошло в понедельник, — просит она. — Полагаю, вам уже известны новости?

— Новости? А-а, вы о том, что я должна прожить тут три месяца?

— Да, конечно об этом. — Она внимательно смотрит на меня. — Вы удивились? Уж поверьте, не я придумала про три месяца. Я говорила Бликс, что это безумие. Что где-то в другом месте у вас есть своя жизнь. И что если вы отдаете кому-то дом, вы либо просто отдаете его, либо нет. Вы не пытаетесь навязать ему вдобавок целую жизнь. Но ее всегда было невозможно урезонить. Думаю, вы уже в курсе. — Лола открывает шкафчик, достает оттуда кривые ножи, пугающе острые с виду, и несет их к столу.

— Лола, — тихо говорю я, — вы же понимаете, что я не знала Бликс как следует? За всю жизнь я поговорила с ней, может, раза три. А потом она берет и завещает мне дом. Я не знаю, что и думать. Ноа был уверен, что дом отойдет ему и его семье, и я не могу сказать, что не согласна с ним.

Лицо Лолы темнеет, она берет нож и машет им в воздухе:

— Нет! Ни о чем таком Бликс даже слышать не хотела! Она называла Ноа неразвившимся шельмецом и, уж можете мне поверить, совсем не хотела, чтобы дом достался ему. Скажу вам: там, где она сейчас, где бы это ни было, ей известно, что вы разрешили ему тут остаться, и она, возможно, постарается сделать, чтобы вы передумали. Если есть какой-то способ дотянуться до вас из посмертия, она вполне способна его найти.

— Погодите, — лепечу я, — это все из-за того, что Ноа захотел развестись? Потому что…

— Нет. Это очень давняя история. Все родственники вели себя с ней высокомерно с тех самых пор, как умер ее отец. Он был ее защитником, — говорит Лола. — Бликс была сама любовь в чистом виде, и они не могли этого выносить. Обращались с ней ужасно неуважительно, и в конце концов ей это надоело. Она ни за что бы не оставила им свой дом!

Лола вручает мне нож:

— Справитесь? Я никогда не занималась этим без Бликс, так что сейчас больше хорохорюсь. Самое главное. Бликс говорит, что знает вас. Она необъяснимая, всегда делает то, чего меньше всего от нее ожидаешь. Я говорю ей: «Бликс, никому не пойдет на пользу, если ты будешь пытаться переделать жизнь человека без его согласия», — а она на это говорит: «На то есть свои причины». У меня такое чувство, что все тридцать с чем-то там лет нашего знакомства — это один сплошной спор. В промежутке между удовольствиями, конечно.

— Вы в курсе, что постоянно говорите о Бликс в настоящем времени? — спрашиваю я.

— Это потому, что она сейчас тут, с нами. Я знаю, вы тоже это чувствуете.

Я надрезаю одну из тыкв, отделяю черешок и кладу на стол. Я не занималась этим с тех пор, как была ребенком, но тогда резьба по тыквам мне нравилась. Мама всегда велела вырезать треугольные глаза и рты, но мне больше по душе были спирали и завитушки.

— Знаете, чего мне будет особенно не хватать? — спрашивает через некоторое время Лола. — Вечеринок с утешением, хоть это и звучит безумно. Бликс и Хаунди устраивали лучшие…

— Хаунди, ловец омаров? — перебиваю ее я. — А с ним что произошло?

— Он был ее настоящей любовью. Они жили вместе больше двадцати лет, но этим летом Бликс собрала всех друзей на прощальную вечеринку, потому что знала, что скоро умрет, и Хаунди умер как раз во время вечеринки. Ни с того ни с сего взял и упал замертво. — Сняв очки, она вытирает глаза носовым платком.

— Ох!

— Да, это стало для нее таким потрясением. И для всех нас тоже. Я думаю, Хаунди просто не вынес мысли о жизни без Бликс, вот и ушел первым. О-о, вместе они были… просто нечто. Единственные из моих знакомых, главным для которых было просто оставаться счастливыми, несмотря ни на что. У большинства людей нет навыка делать это день за днем, знаете ли. Но у них был. Они танцевали. Они устраивали вечеринки с угощением. О небо, эти вечеринки! Бликс изумительно готовила, но даже еще лучше понимала, кого надо пригласить, чтобы накормить своей стряпней. Она просто знакомилась с людьми на улице, и они сразу становились ее друзьями. У нее бывали музыканты, поэты, бездомные и владельцы магазинов. Они приходили снова и снова.

Ее глаза начинают блестеть от слез. Она поднимается, чтобы разлить чай по чашкам, несет их на стол и продолжает:

— И они были способны на всё. Это поражало меня больше всего. Они никогда не думали ни сколько им уже лет, ни о своих болезнях. Хотя у всех были обычные болячки, а Бликс, как выяснилось, вообще болела раком. Но она все равно купалась нагишом в океане, даже после восьмидесяти! Путешествовала повсюду. Был как-то год, когда она освоила гармошку и ходила с ней по барам, играла там. В барах! Где собирается молодежь, хипстеры, как будто она одна из них. И не то чтобы она вела себя просто как обычная милая старушка. Она мирила поссорившиеся пары, и давала советы, и притаскивала их к себе домой. Покупала им подарки. А Хаунди — ох уж этот Хаунди! — раздавал омаров так, будто это просто какие-то камни, которые он на пляже нашел.

— Мне бы хотелось быть такой.

Она складывает руки на коленях и задумчиво смотрит на меня.

— Знаете, когда наблюдаешь, как живут такие люди, то начинаешь понимать, что все остальные просто отсчитывают оставшиеся до смерти дни. А они были экспертами по жизни.

Я вырезаю в центре своей тыквы узор «огурец» и любуюсь своей работой.

— Она спасла меня на Рождество, когда мы были в гостях у родителей Ноа, — говорю я. — Я там выставила себя дурочкой, а она тут же подлетела и все уладила. И насмешила. Рассказала несколько эпатажных историй, которые меня развеселили.

Работая над глазами своей тыквы, Лола морщит лоб. Она вырезает стандартные треугольные глаза зловещего хеллоуинского светильника.

— О да! Я об этом слышала. Она вернулась такой взволнованной и обрадованной! И была просто ошеломлена тем, что нашла вас. Сказала, что вы ужасно напомнили ее саму в ваши годы. — Она склоняет голову набок, пытаясь понять, есть ли во мне что-то от Бликс. Я-то знаю, что нет. — Думаю, она вернулась домой, переполненная идеями насчет вас.

— Да вы посмотрите на меня, Лола! И увидите, что я совсем на нее не похожа. Совсем! Она была совершенно не права насчет меня. Я самый… бесталанный человек из всех, кого знаю! У меня даже храбрости нет. Нисколечко. — Я взмахиваю рукой, опрокидываю свою чашку, и мне приходится бежать к раковине за губкой, чтобы вытереть лужу.

Лола отодвигает газеты и говорит:

— Все это не имеет для Бликс никакого значения. Я ее лучшая подруга, но она далеко меня обогнала. Господи, да я служила секретарем отдела образования целых сорок два года. Бликс бы там ни минуты не провела, хоть ее режь. Я, — она понижает голос и наклоняется ко мне, — знаете, со сколькими мужчинами я переспала за свою жизнь? Ровно с одним! Я была за ним замужем сорок семь лет, он служил администратором на железной дороге. Я не танцевала на улицах. Я не купалась голышом, а если бы вдруг собралась это сделать, тут же нарисовались бы копы и забрали меня, уж поверьте. Может, мы должны просто доверять Бликс, когда она что-то там в вас видит. — Потом выражение ее лица меняется. — К тому же разве вы не сводня? Она говорила мне, что вы сводня.

— Не знаю. Не уверена. В смысле, иногда я вроде как вижу, что люди должны быть вместе. Но я не знаю… не знаю точно, как их свести, вот в чем дело. Я просто знаю, что это должно произойти.

Лола улыбается:

— Думаю, может, вы захотите заранее приготовиться к тому, что вам недолго оставаться обычной. Бликс сказала, что вас ждет большая жизнь.

Я морщусь.

— Да, мне она тоже это говорила. Но боюсь, что она много чего обо мне не знала. В смысле, я очень благодарна, что она завещала мне дом, но не могу тут остаться, — говорю я Лоле. — У меня начались отношения с моим прежним, еще школьным, бойфрендом. На самом деле, я должна выйти замуж, когда вернусь домой. Он — физиотерапевт, у него практика в Филадельфии, и мы распланировали всю нашу жизнь наперед. Видите ли, Бликс просто не знала этого…

Лола все так же улыбается своей незыблемой улыбкой и качает головой, будто ничто из того, что я сказала, не имеет ни капли значения.

— Кстати, — говорит она так, будто ей только что сказали это сделать, — вы познакомились с Патриком? Вам вроде как следует пойти его навестить.

На следующей неделе Джессика берет меня с собой, чтобы преподать несколько бруклинских уроков. Видимо, я не вполне успешно справляюсь с собственной бруклинизацией.

А все потому, что я назвала местную подземку «метро». Я хочу сказать, я знала, что это подземка, но полагала, что слова «метро» и «подземка» — синонимы. Это ведь одно и то же, так? Не так! Потом я сказала, что Лола подметает свою лестницу до самого поребрика. Не бордюра. А потом назвала магазин Пако «универсамом».

Услышав это, Джессика принимается хохотать, не выпуская из рук телефона.

— Тебе никто не говорил еще слова «ночник»? — спрашивает она.

— Я думала, это лампочка такая, которую оставляют гореть на ночь. Или, может, ночной горшок, — говорю я, после чего Джессика хватает меня в объятия и хохочет уже просто неприлично.

— Ладно. А что насчет плюшек? Имей в виду, под плюшками я подразумеваю любую сладкую выпечку.

— Все плюшки — это выпечка?

— Нет. Вся выпечка — это плюшки. Так как ты их назовешь?

— Булочки.

— Нет! Боже ты мой, булочки — это очень маленькие плюшки, остальные просто булки. И не вздумай назвать пончики пышками. Ни в одном местном заведении. Пообещай мне. А еще нельзя допустить, чтобы кто-то увидел, как ты ешь пиццу вилкой, даже если она очень горячая, а ты — очень голодная. Иначе стыда не оберешься, и над тобой будут насмехаться всю оставшуюся жизнь.

Итак, сегодня, в ее выходной, мы едем на подземке — где нам приходится использовать проездной для метрополитена, хотя использование слова «метро» и под запретом.

— Мне все-таки больше всего нравится перемещаться на автомобиле, — говорю я Джессике. — Правда, тут я, наверное, чокнулась бы и выехала на тротуар.

— Это ужасно по-калифорнийски. Или по-флоридски. Лучше подземки ничего не придумаешь, чтобы наблюдать за людьми, хоть и очень важно избегать прямого зрительного контакта. А самое лучшее то, что можно научиться гимнастике, когда в вагон набивается школота.

Золотое сияние такое яркое, что почти ослепляет меня.

Я знаю, что это значит. Это значит, что Джессика снова собирается заговорить об Эндрю. Ей кажется, что она жалуется на то, какой он гад, но когда я смотрю на нее при этом, то вижу вокруг розовую ауру и то, как освещается ее лицо. Все так, но на ее сердце под этим светом тяжелая, глубокая рана.

«Все в порядке. С ней все будет хорошо».

Потом я даю денег бездомному, который говорит, что откроет мне тайну. Шепотом он сообщает мне, что он был президентом Соединенных Штатов, но его заставляли спать в парке перед Белым домом, поэтому он ушел в отставку. Он говорит, что люди не должны мириться с некоторыми вещами, особенно если они слишком голодны, и тогда я захожу в кафе и покупаю ему сэндвич, а Джессика качает головой и говорит, что я совсем как Бликс.

Мы идем к дому по Бедфорд-авеню, когда я вижу чудесный цветочный магазинчик с выставленными на тротуар горшками с хризантемами и всякими другими растениями. На его дверях белыми небрежными буквами написано название «Наши корешки». И я знаю, что должна туда зайти.

— Знаешь, — говорю я Джессике, — иди домой, если хочешь, но мне нужно купить Патрику цветов.

Джессика слегка поднимает брови:

— Ты должна купить Патрику цветов?

— Да. Я на днях заносила ему печенье и…

— Погоди. Ты заносила ему печенье?

— Можешь не перебивать? Да, я заносила ему печенье с шоколадной крошкой, потому что хотела с ним познакомиться, мы поболтали, все прошло так живенько, а потом я уронила одну из его скульптур, и она разбилась.

— О нет!

— О да. На самом деле, тихий ужас. Так что я все думала, как бы это загладить, и мне кажется, цветы вполне подойдут. У него в квартире несколько мрачновато.

— Да ну? Он ни разу меня туда не приглашал.

— Не считая разбитой скульптуры, я совершила у него еще сотен пять промахов.

— Он непробиваемый. Только у Бликс хватало волшебства, чтобы его тронуть. Мне даже толком поговорить с ним никогда не удавалось. — Она перевешивает сумочку на другое плечо и говорит: — Слушай, если ты не против, я пойду прямо домой. Скоро придет школьный автобус, надо Сэмми встретить. Удачи тебе с проектом «Патрик»! — Джессика морщит нос. — А ты милая, тебе об этом известно? — Она устремляется по улице, а потом поворачивается и показывает на меня пальцем: — Как называются сладкие плюшки? Жги!

— Булки!

— А как мы едим пиццу?

— Руками!

Однажды вечером, когда я убираю после ужина посуду, а Ноа сидит за столом, залипнув в телефоне, он вдруг говорит:

— Хочу только, чтобы ты знала: когда я потерял тебя, это было самое плохое, что случилось в моей жизни.

Я смотрю в окно на огни Бруклина. Я вижу, что происходит в квартирах напротив, вижу, как там жестикулируют люди. За одним окном разговаривают мужчина и женщина, за другим — мужчина поднимает гантели. Мое сердце падает куда-то в пятки. С большим трудом мне удается выдавить:

— Ноа, завязывай с этим. Ты сам себе не веришь.

— Очень даже верю, — говорит он. — Это правда. А теперь у тебя какой-то другой мужик. Я проиграл, и сам в этом виноват. — Он качает головой и улыбается мне: — Я просто вообще не гожусь в мужья. Со-о-о-о-овсем не из такого теста.

— Совсем, — соглашаюсь я.

После этого он принимается болтать и говорит целую кучу всего.

— Уж прости, — говорит он, — но я не думаю, что ты мало-мальски влюблена в этого своего нынешнего парня.

— Помнишь, — говорит он, — как мы проснулись среди ночи и обнаружили, что занимаемся любовью, хотя до этого оба крепко спали и понятия не имели, как это вышло?

— А сейчас, — говорит он, в наших жизнях вроде как настало таинственное время. Время вне времени. Мы вместе, но врозь.

— Ничего мы не вместе, — с трудом бормочу я.

— Ты сказала своим, что я тут?

— Конечно нет.

Он улыбается, подходит, берет у меня из рук тарелки и ставит их на полку, до которой я как раз пытаюсь дотянуться. Но это ведь Ноа, он не может просто подойти и забрать посуду — он как бы подплывает. И когда он касается тарелок, то как бы невзначай едва-едва задевает и мою руку. А потом, водрузив тарелки на место, он не отходит, а стоит так близко ко мне, что я вижу на его подбородке крохотные точки там, где вот-вот пробьется щетина, и чувствую его дыхание, как свое. Его глаза устремлены на меня; я знаю это выражение, и что должно произойти дальше, тоже знаю. Он собирается склониться ко мне и поцеловать в губы.

Я вся напрягаюсь и отклоняюсь. Я изо всех сил думаю: «Нет-нет-нет-нет». К моему удивлению, Ноа отворачивается и возвращается к столу. Забрав телефон и едва-едва помахав мне, он покидает дом. Входная дверь захлопывается.

Меня бьет дрожь. Я наливаю себе стакан воды из-под крана. В окне напротив, через улицу, танцует человек. Он танцует, а я стою и пью воду, и каким-то образом знаю, что мы с Ноа непременно перейдем к поцелуям, это лишь вопрос времени.

Я никогда в жизни не хотела никого сильнее.

Я не maga, поэтому не притворяюсь, будто знаю, как происходят подобные вещи, но спустя два дня я возвращаюсь вечером из «Наших корешков», поднимаю взгляд и вижу, как с другой стороны к дому приближается Ноа — плывет этой своей сексапильной походочкой, которую я так хорошо помню, — и воздух начинает потрескивать, а когда мы достигаем входной двери, сердце у меня колотится так, будто вот-вот развалится на части от этой тряски. Он берет меня за руку, мы практически вваливаемся в квартиру, размазавшись по стенке, прижимаясь друг к другу телами, а его губы прикипают к моим губам.

Все, что я могу думать, это — «О мой бог!»

Дверь захлопывается — Ноа подталкивает ее ногой, и от грохота мы оба открываем глаза.

Его руки в моих волосах, он вынимает заколку, которая удерживала прическу, и говорит мне в шею:

— Ты сводишь меня с ума! Ты все время рядом, но мы больше не пара, и это меня убивает.

В этот миг мой телефон начинает звонить. Я лезу в карман джинсов, вынимаю его и смотрю на экран: Натали.

— Слушай, я должна ответить, — бормочу я.

Ноа со стоном отпускает меня, мы заходим в квартиру, и он устремляется вверх по лестнице на кухню.

— Ну как ты? — Я усаживаюсь на пол и слушаю, как сестра начинает изливать на меня жалобы. Брайан слишком много работает, и ей одиноко дома с малышкой. Я нужна ей там. Целыми днями она сидит без компании. Ей жаль, что все так, но из-за моего решения остаться в Бруклине, пусть и всего на три месяца, она чувствует себя преданной. Словно мы воссоединились и разработали прекрасный план нашей дальнейшей жизни, а потом я взяла и все переиграла. Пошла на попятный. А теперь она только что узнала от Джереми, что вдобавок я устроилась на работу — и как это понимать?

«Послушай, — хочу сказать я ей, — я… я… я снова падаю».

Спускается Ноа с тарелкой винограда и сыра. Он садится рядом со мной и начинает чистить виноградины и с намеком покачивает ягодами перед моим ртом, отчего я начинаю смеяться.

— Это не смешно, — стонет Натали. — Ты даже ничего не говорила мне про работу! Как получается, что я услышала такую новость от него?

Ноа начинает расстегивать мои сандалии и стягивает одну у меня с ноги. Я обнаруживаю у себя некоторые проблемы с дыханием.

— Мне надо идти, — говорю я сестре. — Я тебе перезвоню.

А потом — потом мы будто сходим с ума, срываем друг с друга одежду и занимаемся любовью прямо на ковре в гостиной Бликс, и такое впечатление, словно мы и не разлучались; в нем все, чего мне так недоставало: его губы и руки, и дыхание у меня на щеке, и миллион чувств, которые возникают у меня оттого, что он такой знакомый и волнующий, сексуальный и бешеный, — но потом все завершается. И в тот миг, когда мы кончили, стоило только ему откатиться в сторону, на меня обрушивается понимание, что хуже меня человека в мире нет. Перед моим внутренним взором возникает лицо Джереми с широко раскрытыми, полными боли глазами, и я ненавижу себя за то, что его предала.

Но знаете что? Даже когда я вот так сижу на холоде, схватив в охапку свою одежду, терзаясь чувством вины и разочарованием в себе самой, какая-то, причем большая, часть меня хочет выкинуть из головы все мысли и просто жить в ослепительном сиянии момента.

Так я и делаю. Вот просто беру и делаю. Может, спать с Ноа очень плохо, но совершенно необходимо. Может, позже я пойму, что творю. Может, я просто сейчас не могу об этом думать.

Ноа остается у меня в спальне этой ночью, и следующей, и той, что приходит за ней, и из окошка нам светит луна, и холодный воздух просачивается в щели там, где оконная створка неплотно прилегает к раме, и ветви скребут стены дома, как в фильме ужасов. Это первые по-настоящему холодные ночи, и Ноа обнимает меня, и мы лежим так каждую ночь после секса и перед тем, как нас обуяет сон, а я слушаю его дыхание и смотрю с подушки на серпик луны.

Во всем этом есть нечто неотвратимое, будто Ноа — какая-то старая привычка, от которой мне не избавиться. Я не спрашиваю себя, любовь ли это, и могу ли я ему доверять, или правильно ли так поступать, если судить с точки зрения жизненной мудрости, я знаю, что нет. Видит бог, все это неправильно, насколько только возможно.

Я ужасно себя чувствую. У себя в голове я слышу голос Джереми: «Что же ты опять со мной делаешь?» Я закрываю глаза. Днем я говорю себе, что должна освободиться. Говорю, что все дело просто в потребности разобраться с прошлым перед тем, как я в действительности смогу принять взрослую жизнь с Джереми. Может, этот небольшой промежуток времени — всего лишь завершение, после которого я смогу окончательно искоренить из своей реальности Ноа и двигаться дальше.

Все дело в том, что сейчас я делаю именно это. Я сплю со своим бывшим.

И это временно, временно, как работа в «Наших корешках», как дом в Бруклине, как солнце, просвечивающее сквозь ветви стремительно теряющих листья деревьев.

Время вне времени.

Как-то утром на этой же неделе в дверь звонят в самом начале девятого. Только бы не опять омары! У меня выходной, так что я до сих пор в халате и веду ежедневный неравный бой с этой фиговиной для заваривания кофе, которая имеет вид пресса, а Ноа заглатывает, не жуя, куски тоста и проглядывает сообщения в телефоне, собираясь на занятия. Конечно, у нас завязывается спор, кто должен открыть дверь. Я считаю, что он, потому что он одет, а он говорит, что я, потому что у него осталась всего пара минут до выхода.

В результате открывать иду я и вижу Лолу, одетую в потрясающие красные кроссовки и серую толстовку. Она широко улыбается, а в ее руках — кофе в картонной подставке и пакет с чем-то, что, я думаю, может быть сдобными булочками. Или пончиками.

— Ого, да вы теперь кофейная фея? — говорю я. — Значит, можно сегодня не сражаться со злым духом, который живет в этом френч прессе? Пожалуйста, заходите-заходите!

— Дорогая, вы уверены, что я не помешаю? Потому что я не хочу вторгаться, — произносит Лола. — Но сегодня я просто ничего не смогла с собой поделать. Я привыкла приходить по утрам и завтракать с Бликс и Хауиди… и вообще у меня возникло чувство, что надо сюда прийти, — Она пожимает плечами. — Знаю, это неправильно, и это не мой дом, и Бликс больше нет, но…

— Всё-всё, заходите! Я давно хотела с вами повидаться.

— Ну, если вы уверены… — Лола заходит, озирается по сторонам, и это снова выглядит так, будто она впитывает окружающее, набираясь сил просто оттого, что оказалась в доме Бликс. Потом смотрит на меня и говорит тихо: — А еще мне бы надо поговорить с тобой о любви, если у тебя найдется немного времени.

— О любви? Конечно у меня найдется время. У кого же нет времени, чтобы поговорить о любви?

И тут, кто бы сомневался, из кухни появляется Ноа, будто его приманило слово «любовь». Перекладывая из руки в руку чашку кофе, он надевает рюкзак, и я вижу, как глаза Лолы совсем чуть-чуть, но все же расширяются при виде него. При виде нас. Хотя, конечно, никаких «нас» на самом деле нет, но я знаю, все выглядит именно так, будто мы вместе.

— Привет, Лола, — бросает он. — Иду учиться. Марни, вечером увидимся.

— Ага. — Я крайне смущена.

В какой-то миг кажется, будто Ноа сейчас подойдет поцеловать меня на прощание, но потом он просто бросает:

— Оттянитесь тут, дамы, — и уходит, хлопнув дверью так, что стекла дрожат.

Я перевожу взгляд на Лолу и вижу ее легкую понимающую улыбку.

— Да, он все еще тут, — бурчу я, — и это странно.

— Кстати о любви, — замечает Лола.

— Ноа тут не по любви, а потому, что ему так удобно. Он на учебу поступил.

— О-о, — усмехается она, — ты забываешь, что я кое-чему выучилась у Бликс.

Мы поднимаемся на кухню, и только Лола собирается усесться в кресло-качалку у окна, как с лестницы доносится звук шагов. Как и каждое утро, Сэмми задевает заднюю дверь своим самокатом, и я слышу голос Джессики:

— Перестань уже так делать! Марни — не Бликс, и вообще, может, она еще спит.

Но Сэмми отвечает:

— Не спит она. А я просто хочу пожелать ей доброго утра!

Лола хлопает в ладоши:

— О-о, как же мне этого недоставало! Сэмми идет в школу! Ах! Слишком много времени прошло!

Я открываю дверь, и Сэмми бросается ко мне обниматься. Джессика говорит, что я унаследовала его вместе с домом. Потом он обнимает и Лолу тоже, а Джессика промокает глаза и шлет воздушный поцелуй, а когда все перестают обниматься и мои верхние соседи уходят, Лола смотрит на меня и спрашивает:

— Как ты думаешь, ты его любишь?

Сперва я решаю, что это она о Сэмми, но потом до меня доходит.

— Кого, Ноа? Нет. Ты же не всерьез спрашиваешь? Конечно нет!

— Это ничего, если ты его любишь, — говорит Лола, любовь ведь такая сложная штука, правда? Наверно, ты уже просчитала этого парня и сдала и архив, а потом — на тебе! — бывает же так, Бликс завещает тебе дом, и довеском к нему идет твой бывший. Кошмар наяву. Я называю это непредвиденными осложнениями.

— Но я его не люблю.

— Нет, но ты с ним спишь, — заявляет она. — Такие вот дела.

— Господи боже, так вы знаете?

Она кивает.

— А раз так, можно я спрошу, что не так у этого парня дома?

Я испускаю стон:

— Он просто торчит тут, и всё. Послушайте, я и сама ничем не лучше, это точно. Я всегда была пай-девочкой, которая делала все, что полагается. И теперь каждый день я говорю себе, что не хочу больше иметь ничего общего с Ноа, но потом наступает ночь, И я… Даже не знаю, как оно выходит…

Лола улыбается мне:

— Понимаю. У тебя просто такой год в жизни, что ты — как магнит. Милая, ты все к себе притягиваешь. Ситуации, любовников, жизнь — все это устремляется к тебе! У меня есть теория, что у каждого бывают такие годы. Все пройдет, не тревожься.

— А это не опасно? Потому что по ощущениям просто ужас-ужас.

— Ну, если все ограничится одним годом, тогда не опасно. Тебе сейчас сколько лет?

— Двадцать девять.

— Идеально! Знаешь что? С тобой все будет в порядке. Все войдет в нормальное русло, поверь, — говорит она. — И, к твоему сведению, я думаю. Бликс все это одобряет.

Я пристально смотрю на нее, помешивая в кофе сахар и сливки.

— Ну а я могу спросить о мужчине, который за вами заезжает? У него еще машина с номерами Нью-Джерси. Это и есть та любовь, о которой вы хотели со мной поговорить?

Она зыркает на меня и произносит:

— Вообще-то, да. Но вначале я должна тебе сказать, что мне даже близко нельзя в него влюбляться. Никогда и ни за что.

— Нет?

— Марни, он же был лучшим другом моего мужа.

— И?

— Ты не понимаешь, что в этом плохого? — Она поджимает губы. — А я вот не понимаю вас, сводней. У тебя вообще есть моральные принципы?

— Конечно нет. И я не понимаю, что вас смущает…

— Хорошо, я все тебе объясню. Бликс послала его ко мне. В этом-то она призналась. Делала все эти ее маленькие трюки и всякие вибрации во вселенную направляла. Неважно. Она сказала, что будет работать над тем, чтобы найти мне любимого, хоть я и говорила, что не нужно. А потом проходит время, и однажды ни с того ни с сего мне вдруг звонит Уильям Салливан. Уильям Салливан, лучший друг моего мужа! И хочет повидаться. После стольких лет. Вспомнить былое, ну, ты понимаешь. Он и понятия не имеет, что стал жертвой каких-то там вибраций! Просто берет и появляется.

Я без выражения смотрю на нее.

— И?..

— И, Марни, ничего из этого не выйдет, потому что я не могу крутить романы с Уильямом! Они с моим мужем были как братья! Мы на семейные пикники ездили я, Уолтер и Уильям с женой и детьми!

— Так у него есть жена?

— Была. Он вдовец. Ее звали Патрисия. Ужасно милая женщина. И я не собираюсь целоваться с ее мужем.

— А он хочет целоваться? Может, он тоже просто хочет дружить.

— Ох, не знаю я. Иной раз мы сидим в машине, и в какой-то момент я чувствую, как его рука ползет по спинке сиденья — ужасно недвусмысленно.

— Погодите. Ползет? — Вся эта история завораживает меня, а еще я заинтригована тем, как оживилось лицо Лолы, которая становится все розовее и розовее, а потом, отвлекая меня от повествования, за ее головой возникают состоящие из искр спирали.

— Ты знаешь, как это бывает, — говорит она. — Когда мужчина обвивает рукой спинку сиденья, и вроде бы все очень невинно, но при этом ясно, что ему хочется обнять этой рукой тебя. Чтобы завлечь! А лицо у него такое вроде бы застенчивое, но хитрое. Это ужасно. Просто ужасно. Мне за него даже неловко делается.

Я прыскаю от смеха.

— Лола, вы серьезно? Обвивается? И ползет? Вы себя слышите? Мне кажется, что вам просто приятно побеседовать с кем-то из прошлой жизни. Он не опасен. Он давно вас знает. И вы ему нравитесь. — Она пристально смотрит на меня, поэтому я добавляю: — Но если вы его не хотите, почему мы так долго о нем разговариваем?

— Потому что я видела, как ты посмотрела на меня в тот день, когда он за мной заезжал, и знаю, что вы с Бликс два сапога пара, и хочу, чтобы ты прекратила придумывать все эти глупости про меня и Уильяма. Просто прекратила. Бликс думает, что все должны быть как она с Хаунди. Потерял партнера — ищи другого. Как будто любого можно заменить.

— Ну-у… — говорю я.

Она смотрит на меня.

— Я была счастлива в браке сорок два года, и эта глава моей жизни завершена. И вообще, зачем мне теперь это нужно? Утруждать себя еще и этим? У меня есть телепрограммы, дамский бридж-клуб, соседи заходят, в церкви с людьми общаюсь… и что, вдобавок еще и попытать счастья с каким-то новым мужчиной? Сейчас у меня в жизни все именно так, как мне нравится. Я говорила Бликс, что никаких мужиков мне не надо. У них всегда есть свое мнение, на которое придется обращать внимание.

— Та-а-ак… и это, судя по всему, Бликс не слишком нравилось?

Лола грозит мне пальцем, и вокруг нее взрываются снопы искр.

— Позволь мне рассказать тебе кое-что про Бликс. Она — искательница приключений! Я уверена, она до сих пор думает, будто однажды она, Хаунди, и этот Уильям Салливан, и я станем все вместе резвиться в загробном мире, — чего не будет, потому что когда я попаду на тот свет, то буду попивать чаек с Уолтером, и мне не придется объясняться с ним насчет того, что я по случаю второй раз выскочила замуж за его старого друга.

На мгновение у меня в голове возникает ошеломляющее видение загробной жизни, в которой все мы слоняемся меж маленьких столиков бистро, за которыми сидят наши старые друзья и любовники, подмечая, с кем мы разговариваем дольше, чем с ними. Совсем как в восьмом классе.

— Не может быть такого загробного мира! — говорю я. — А если даже и может, вы что, действительно думаете, будто Уолтер и Уильям Салливан не дорастут до того, чтобы на том свете сидеть за одним столиком друг с другом и с вами? И со всеми остальными, кого они когда-либо любили? Я думаю, для того и посмертие — чтобы там мы наконец-то поняли все про эти любовные заморочки, в которых так тут путаемся. А там будет просто великолепно, когда все Уолтеры, Уильямы, Лолы, Бликсы и Хаунди соберутся вместе!

Я смотрю на Лолу: все краски покидают ее лицо, и она тихим, перепуганным голосом говорит:

— Марни… О нет! Я не могу дышать, и сердце…

И потом она падает, почти как в замедленной съемке.

Стоит только наступить первой неделе ноября, как на улице резко холодает, и погода наконец становится именно такой, какую я все время ожидала от Нью-Йорка. Ветер пронизывает город, нападает из-за углов и, гуляя туда-сюда по улицам, играет с мусором, заставляя пустые пластиковые бутылки и бумажки пускаться в пляс на тротуарах. Выведя Бедфорда на одну из ежедневных прогулок, я наблюдаю, как мой пес гоняет белок, как белый продуктовый пакет вальсирует в воздухе, пока его дразнящее кружение не прерывает оголившаяся верхушка дерева.

В одном из наших регулярных телефонных разговоров я говорю Джереми, что все выглядит так, будто невидимый рефери вдруг дунул в свисток, крикнул: «ЗАМЕНА!» — и старая летняя команда похромала прочь со стадиона, а на ее место выскочила свежая, дикая, ветреная команда осени с энергичными молодыми игроками. Это так не похоже на Флориду. И на Калифорнию.

Потом придет зима, и наступит Рождество, а потом я уеду. Осталось меньше двух месяцев. Моя родня уже поговаривает о том, как будет здорово, когда мы опять соберемся все вместе, и будет первое Рождество Амелии, чулки с подарками, праздничная индейка и множество светящихся украшений, которые моя мама развешивает повсюду, считая, что это очень весело.

Джереми говорит, что будет просто замечательно наконец-то отметить Рождество большой семьей, а не сидеть, как обычно, весь праздник вдвоем с матерью. Моя мама уже пригласила их обоих. На самом деле, он уже водил обеих мам позавтракать вместе на выходных и думает, что, когда они сидят вдвоем и любезно разговаривают о нас, это выглядит очень мило. Я не могу себе такого представить.

— О нас, — говорит Джереми, и все мои нервные окончания скукоживаются от чувства вины, когда я слышу эти слова. Потом он говорит: — Знаешь, может быть, тебе пора связаться с агентом по продаже недвижимости, чтобы, когда придет время продавать дом, все уже было на мази. — Он говорит: — Я так по тебе скучаю, что, когда ты выйдешь из самолета, еле сдержусь, чтобы не схватить тебя и не уволочь куда-нибудь.

— Э-э, — мямлю я.

В один из дней я просыпаюсь оттого, что все здание гремит и лязгает, а потом начинает дрожать, как будто пришли гунны и набросились на дом с ломами. Ноа уже встал и принимает душ. Источник всех этих беспорядков, кажется, находится в цокольном этаже, поэтому я хватаю телефон и набираю:

«Патрик, все нормально?»

«Да. Позвольте представить вам полтергейста отопительной системы. Предвестника зимы».

«Чего он хочет? Денег? Жертвенных животных?»

«Нет, он дружелюбный. У него просто воздух в трубах, и он хочет, чтобы вы об этом знали.

(Кстати, любопытно, что вы сразу подумали о жертвенных животных. Ваш пес достаточно благоразумен?)»

«О чем вы говорите? Я просто ОБОЖАЮ ходить в погрызенной обуви».

«Потому-то у собак такая дурная репутация, и их часто называют гадкими именами. Заметьте, сейчас я вовсе не имею в виду замечательное имя Бедфорд».

«Вы находите его имя замечательным? БОЛЬШОЕ СПАСИБО!»

«Ой, да ладно. Я думаю, любая собачья кличка замечательная, если это только не Бобик или Дружок. Кстати, что главный мужчина дома думает о вашем четвероногом друге?»

«Он не главный мужчина дома».

«Ну да, меня вы можете обмануть. Вы даже ЕГО можете обмануть, раз уж на то пошло».

Чтобы очухаться от этого, мне нужно некоторое время. Придя в себя, я набираю:

«Это сложно».

«Он собирается в ближайшее время съехать?»

«Какой милый разговор. Пора мне собаку кормить».

Через несколько дней, когда я на работе, в «Наши корешки» приходит старичок. Он выглядит как человек, которому адски нужно спросить о чем-то важном, поэтому я интересуюсь, могу ли чем-то помочь ему.

— Нет, — говорит он и украдкой озирается по сторонам, будто уверен, что я прячу что-то от него в ветвях пальмы.

Тогда я оставляю его наедине с его мыслями. Он бредет к холодильнику и стоит, руки в карманы, глядя на тугие маленькие розочки, потом идет дальше, посмотреть на пушистые зеленые веночки, а потом его взгляд внезапно устремляется на меня.

Я быстро опускаю глаза к прилавку.

Он откашливается, и я улыбаюсь ему. Наши глаза встречаются.

— Боюсь, я пока не готов, — заявляет он внезапно.

И ни с того ни с сего уходит из магазина.

Будь я другим человеком — скажем, Бликс, — возможно, я ринулась бы за дверь и окликнула его. Возможно, я сказала бы: «Но, сэр, все ведь всегда о себе так думают, что я, мол, пока не готов. По вашему виду ясно, что вы сию минуту созреете».

Но я — это я. Марни Макгроу. Поэтому старичок удаляется прочь по улице.

«Два месяца назад я был с Бликс, когда она умерла».

Я иду из «Наших корешков», и вокруг темно: мы уже перешли на зимнее время. Идти приходится быстро, потому что чертовски холодно. Но это сообщение заставляет меня застыть на месте. Я прислоняюсь к почтовому ящику и набираю:

«Мне надо поговорить о ней. Можно я зайду?»

«Нет. Хотя может быть. Да. ОК».

«Вы все варианты перебрали. Скажу вот что: я принесу курочку, потому что проголодалась».

Я жду, что он напишет, и когда он не отвечает, захожу к Пако и покупаю курицу гриль, пюре и брокколи. Стоящий за высоким прилавком в передней части магазина Пако сегодня шальной от радости, но говорит, что не может сказать мне, в чем дело. Пока не может, но уже скоро. Тем не менее, вручая мне пакет с покупками, он обходит прилавок и заключает меня в объятия.

— Сколько народу у вас сегодня кормится? Вы одна или еще этот ваш bandito? — Он корчит гримасу. Простите, не следовало мне этого говорить.

— Что за bandito? Ах, это вы про Ноа? Пако, он — внучатый племянник Бликс.

— Не нравится он мне. — Пако поворачивается к своему помощнику, Джорджу, который сидит на корточках, расставляя товар по нижним полкам.

— Он никому не нравится, — смеется Джордж. — Он даже Бликс не нравился.

— Смеешься, что ли? — говорит Пако. — Уж Бликс-то он особенно не нравился. — А потом добавляет: — Ладно, надо прекращать такие разговоры. Потому что он нравится Марни. Простите.

— Ну, ужинать я в любом случае собралась не с ним, — говорю я, — а с Патриком.

— О-о, с Патриком! — произносят они в унисон и переглядываются.

— Что? Что не так с Патриком?

— Ничего, с ним как раз все в порядке. Значит, вы навещаете Патрика. Вот вам еще пюре. Патрику надо есть картошку. И косточка вашему песику. Передайте Патрику, что привезли миндальную муку, которую он хотел. И ирландское масло.

— Давайте я заплачу и отнесу ему все это. Чтобы Патрику лишний раз не бегать.

Джордж издает короткий смешок:

— Вернее сказать, чтобы мне лишний раз не бегать.

— Патрик сюда не ходит, — объясняет Пако. — Мы носим ему покупки на дом.

— О-о, — говорю я, — конечно.

— Боюсь, тебе не понравится здешний конец ноября, — говорит Сэмми. Он ждет у меня на кухне, когда отец приедет забрать его на выходные. — Не знаю, поняла ты это или нет, но в ноябре здесь у всех начинают болеть зубы.

— Неужели! — удивляюсь я. — Я слышала о том, что облетят листья и, возможно, пойдет снег, но про зубы ничего не знала.

— Ну, мама работает у зубного врача, и она говорит, что это из-за холодной погоды. Что когда ты выходишь на улицу, то вдыхаешь холодный воздух, и зубы становятся чувствительными. А потом все идут к зубному. Так она говорит. — Сэмми принимается колотить по столешнице, как будто это барабан, потом встает и без труда проходится по полу колесом. Затем останавливается и смотрит на меня. — А еще, можно я тебе кое-что скажу? Ты знаешь, что у каждого есть суперспособность? А знаешь, какая у меня? У меня есть волшебная способность замечать, когда на часах 11:11 или 1:11. Я всегда-всегда вижу, когда там такое. Это вообще круть!

— Ого! Хорошо иметь такую суперспособность!

Я еще иногда вижу 2:22 и 4:44, хотя не очень часто.

Я изо всех сил стараюсь не рассмеяться:

— Ты явно на пути к тому, чтобы стать супергероем.

Он серьезно кивает, потом на мгновение садится на пол по-турецки, глядя на меня так пристально, что у меня замирает сердце. Прежде чем заговорить, он с трудом сглатывает.

— В общем, у меня есть план, как свести маму с папой вместе.

— Правда?

— Да, у нас в школе будет концерт, я на нем выступлю, и думаю, что они оба придут посмотреть, и тогда я выйду и сыграю на флейте, или спою, или прочту стишок, или еще что-нибудь, а потом мы все вместе пойдем поесть мороженого. Ты сможешь напустить на них небольшой приворот или еще чего-нибудь, и тогда, я думаю, они решат снова жить вместе.

— Все может быть.

— Но ты должна поворожить. Нам всего-то и нужно немного волшебства, чтобы они оба пришли на концерт и пообщались по-хорошему. Пока они только ссорятся.

— Да?

Сэмми садится за стол рядом со мной и кладет голову на локоть.

— Мама орет на папу, когда папа забывает приехать вовремя. И когда он не в той одежде. А потом говорит, что я должен сказать ему, чтобы он не приезжал с подружками, потому что она уйдет, если увидит его с женщиной.

— Но ты же сказал, что у него и подружки-то нет.

— Нет, но мама все равно волнуется. Может, боится, что он новую найдет. — Он снова водит пальцем по столу, чертя контуры такой же звезды, какую люблю чертить и я. Потом слегка улыбается мне: — Значит, чтобы ты наложила на них заклинание, нам надо поискать в книге какое-нибудь хорошее.

Я размышляю над этим.

— Думаю, мы должны использовать магию концерта, пусть она на них подействует. Сыграешь на флейте, и это будет достаточно волшебно. Прекрасная музыка раскрепощает аудиторию…

— Нет, — отказывается Сэмми, — нужно еще кое-что.

— А если это не сработает, — продолжаю я, — значит, сейчас просто не время. Потому что если чему-то суждено произойти, оно произойдет. События должны созреть. Мы не можем торопить их принудительно.

— Но ты можешь хотя бы посмотреть что-то подходящее в книге заклинаний? Пожалуйста! Я знаю, ты можешь найти там что-нибудь, что нам поможет. Одна девочка в школе сказала, что знает тетеньку-экстрасенса, которая потрет человеку голову, а потом говорит, что с ним будет. Так что я знаю, ты можешь просто прочитать нужные слова. Я бы и сам это сделал, только у меня нет волшебства, а у вас с Бликс — есть.

— Откуда ты знаешь? — спрашиваю я.

Он пожимает плечами:

— Просто знаю, и всё.

Я бросаю взгляд на полку, где стоит книга заклинаний, в которую вложено множество листочков. Ее обложка, кажется, надорвана. Странно, что в некоторые дни я даже не замечаю этой книги, а в некоторые она прямо-таки притягивает внимание, становясь самым заметным предметом на кухне, вот как сейчас.

Потом приходит Эндрю с этим своим неизменно пристыженным выражением лица (причина которого, я думаю, постоянное чувство вины), и Сэмми уходит с отцом, волоча сумку с самыми необходимыми вещами и держа футбольный мяч, предварительно оглянувшись на меня и поиграв бровками. Одними губами он произносит: «СДЕЛАЙ ЭТО», и оба они отбывают. Я еще долго сижу, пью свой чай, слушаю, как скрипит и потрескивает дом. Окна нужно помыть. Всё тут нужно помыть.

Необходимо позвонить агенту по продаже недвижимости, узнать, что я должна сделать, чтобы выставить дом на продажу. Почему я до сих пор этим не занялась?

Бедфорд, который лежит у меня в ногах, переворачивается во сне и начинает бить хвостиком — туда-сюда, туда-сюда.

Я мою посуду, подметаю на кухне пол, а потом отправляюсь подышать свежим воздухом. Ветер качает деревья. Патрик выставил на обочину предназначенный в утиль мусор, там полно картонных коробок и контейнеров. Я с тоской смотрю на окна его квартиры, они забраны коваными решетками — идеальная метафора всей жизни Патрика.

Я рада видеть, что жалюзи у Лолы подняты. На прошлой неделе ей поставили кардиостимулятор, благодаря которому она, по ее собственным словам, чувствует себя в разы лучше, гораздо более энергичной, чем в последние годы.

Я извлекаю из зарослей розовых кустов палые листья, потом поднимаюсь по лестнице и заодно поправляю тибетские флажки. Может, пора позвонить сестре… но тут я обнаруживаю, что стою перед книгой заклинаний.

Если я ее полистаю, вреда не будет.

Возможно, открыв ее, я обнаружу, как смехотворно ее содержание. Скорее всего, я найду там всего лишь описание салонных игр. Наверно, кто-то шутки ради подарил ее Бликс, потому что та интересовалась всякими нетрадиционными вещами.

Я раскрываю книгу. Меж страниц вложена целая куча листочков, я аккуратно вынимаю их и откладываю в сторону. Там списки покупок, какие-то каракули, записка, которую Бликс, судя по всему, оставляла Хаунди (с просьбой принести домой на четыре омара больше, потому что к ужину придут Лола и Патрик). Патрик ужинал у Бликс? Неужели? В общем, всякие бумажки, которые вы распихиваете куда попало в ожидании гостей, а потом не находите время, чтобы их перебрать, и они так и валяются на столе ненужным хламом.

Теперь сама книга. Она старается — очень-очень старается — быть серьезной. В ней есть целый раздел об истории заклинаний и всем таком прочем, мол, люди всегда искали способы противостоять превратностям судьбы и как-то на них влиять. А потом книга переходит непосредственно к делу, и выясняется, что в ней около пяти тысяч собственно заклинаний на все случаи жизни: чтобы почиститься энергетически, победить в судебной тяжбе, обеспечить себе безопасность, найти пропавшую вещь, вылечить болезнь, привлечь денежные потоки, — и, конечно, громадный раздел, посвященный любви и сексу.

В любовном разделе упоминаются ингредиенты для правильного наведения чар: розмарин, роза, корица. Ванильные бобы тоже не повредят.

На пол выпадает клочок бумаги.

Я вижу, что на нем кто-то написал угловатым небрежным почерком: «Лола, открой сердце смелым любовным мечтам. Теперь ты знаешь того самого мужчину. Мужчину, который тебя полюбит».

В самом конце книги зажат меж страниц тонкий дневник в зеленой кожаной обложке, обернутый коричневым шнуром с подвеской в виде звездочки.

Я не должна открывать его. Я уверена, что в нем тайны Бликс.

Но может быть — может быть, она хотела, чтобы я его прочла. В конце концов, дневник же не припрятан как следует. Бликс могла уничтожить все, что не предназначалось для посторонних глаз. Ведь смерть не настигла ее внезапно, она знала, что умирает, задолго до своего конца. Нет, я уверена, что она разложила все свои вещи именно так, как ей хотелось, и не без конкретного умысла.

Моя рука касается кожаного шнура, я глубоко вздыхаю, а потом слегка тяну за него и открываю блокнот. Почитаю немножко, говорю я себе. Погляжу, не упомянула ли она меня. Имею же я право знать, если кто-то упоминает меня в своем дневнике, верно? В конце концов. Бликс завещала мне дом, и, может, тут есть дополнительные инструкции насчет того, что еще я должна делать.

И вот дневник передо мной, и он разбивает мне сердце.

Бликс записывала в нем заклинания и чары, которые она наводила, чтобы исцелиться, ставила для каждого случая дату и потом фиксировала результат. Например, «Заклинание доброго здоровья на желудях», к которому она прибегла прошлой осенью. «Я бросала желуди в воздух. Они рассыпались по земле».

На другой странице дневника: «Иногда по утрам мне бывает страшно. Я смотрю на Хаунди и чувствую страх. Но я не отчаиваюсь». Она написала это красивым почерком с завитушками, сопроводив надпись росчерками и звездочками. «Все думают, что медицина может вылечить рак. Почему же они не видят того, что вижу я? Ведь смерть — не враг». Здесь она нарисовала многолучевую звезду. «Я знаю, что моя опухоль — живое существо и что мы с ней можем вместе исцелиться, если этому суждено случиться».

Я переворачиваю страницу и вижу: «Я не боюсь смерти, и я не боюсь жизни. Теперь, когда я знаю, что конец близок, мои дни полны страсти, любви и многообразия. Я несу в своей крови океан. Я плыву в ночи, зная, что, когда придет время, уйду на громадную сияющую молочно-белую луну. Я мало-помалу исчезаю, но хочу побыть здесь подольше, бросить взгляд назад, на всю свою прекрасную жизнь. Куда же ты ушла?»

Позднее Бликс взывала к Обатале[17], кем бы он ни был. Она написала, что она выходила из дому и ради исцеления предлагала ему молоко и кокосовый орех. Она вызывала Дух Темной Луны и устраивала ритуал древнеегипетского окуривания для изгнания демонов болезни.

Мое сердце часто бьется в груди.

Силы небесные, она действительно прибегала к заклинаниям.

«Я ношу специальные заговоренные кристаллы и янтарные бусы, — написала Бликс, — но Кассандра сильна. Я готовлюсь уйти, но иногда меня переполняет страстное желание остаться. Так ли это плохо — то, что я хочу остаться и посмотреть, как осуществятся мои проекты?»

В ушах у меня шумит. Я веду пальцами по строчкам. Слово «Кассандра» выведено старательным, почти детским почерком, все строчные буквы в нем разных цветов. Бликс написала его с таким нажимом, что, когда я касаюсь в этом месте бумаги, слово кажется мне почти трехмерным.

Еще несколько страниц: «Хаунди зовет меня с той стороны. Прошлой ночью я видела маму с бабушкой, сидела с ними в саду. Мама сказала, что я знаю, что мне нужно делать. У меня был разговор с Хаунди, он потянулся, коснулся моей руки, и на этом месте осталась маленькая отметинка. Он говорит, Патрик меня проводит. Патрик знает путь».

Я листаю страницы, вскользь проглядывая написанное, — и тут слышу, как хлопает входная дверь.

Я подскакиваю, испуганная, виноватая. Бедфорд поднимает голову и машет хвостиком.

— Марни! Ты дома? — кричит с лестницы Ноа, и я быстро закрываю книгу, засовывая поглубже в нее дневник, — но тут вижу свое имя на крохотном клочке бумаги, засунутом за переплет, и быстро вытаскиваю записку.

Наверху Бликс написала дату, десятое сентября, и я вспоминаю, что это день накануне ее смерти. Записка выглядит так, как будто ее нацарапали очень тупым карандашом, она почти не читается. Мне приходится напрячься, чтобы разобрать, что там написано.

Потом мое сердце будто выворачивается наизнанку. Бликс написала заглавными буквами, каждая из которых глубоко впечаталась в бумагу: «МАРНИ, НОА ДОЛЖЕН УЙТИ, НЕ ПОЗВОЛЯЙ ЕМУ ОСТАВАТЬСЯ!!!»

Я едва успеваю припрятать книгу заклинаний, а Ноа уже поднимается по лестнице, наполняя кухню своими нестройными, разрушительными эманациями.

Бликс не хотела, чтобы Ноа был здесь. Бликс не хотела, чтобы Ноа был здесь. Бликс не хотела, чтобы Ноа был здесь.

Это предложение крутится у меня в голове снова и снова, — а Ноа уже тут как тут, стоит передо мной, глаза улыбчиво прищурены, — и я чувствую себя, будто зверек в ловушке. Ну что за глупость, скажите на милость, стоять в самом центре кухни да еще с таким видом, будто стометровку пробежала, — щеки красные, волосы дыбом?

У меня возникает ощущение, что я поняла суть происходящего. Все вокруг пытались донести до меня, что Бликс не собиралась завещать дом Ноа, что она не хотела, чтобы он тут находился. Я почему-то пропускала мимо ушей всё, что мне говорили.

Однако теперь истина передо мной. Я видела записку, написанную самой Бликс. Накануне смерти. Ноа останавливается, впивается в меня глазами, и по его лицу расползается широкая усмешка.

— Привет! Что ты делаешь? — спрашивает он. — Что происходит?

По неизвестным мне причинам его взгляд перемещается к книжному шкафу. Может, я бежала от него так быстро, что мой след все еще виден в воздухе.

«Марни, НОА ДОЛЖЕН УЙТИ, НЕ ПОЗВОЛЯЙ ЕМУ ОСТАВАТЬСЯ!!!»

— Ничего. Просто кое-что привожу в порядок. Прибираю понемножку. Тут так грязно становится!

Он смеется, потом подходит и обвивает меня руками. Я чувствую, как вся ощетиниваюсь, но он притягивает меня к себе, прижимает лицом к своей груди.

— Нет, серьезно. Что с тобой? Я тебя напугал?

— Нет, — говорю я ему в рубашку.

— Черт, ты сегодня такая сексапильная. — Ноа целует меня в макушку. — Ну-у-у… а если нам спуститься вниз и потрахаться, что скажешь? Я только что разобрался со своим бумажными делами, сегодня выходной, надо бы отпраздновать. Тем более что ты такая знойная! Ты что-то сделала с прической?

— Нет, я просто не причесалась. И вообще-то, я собиралась уходить.

— Да? Куда?

— Э-э, хотела Лолу навестить, посмотреть, как у нее дела.

— Она только что ушла. Я видел ее, когда шел домой. Опять поехала куда-то с этим мужиком.

— Правда? — Я отлепляюсь от Ноа. — С тем, что из Нью-Джерси?

— Вообще-то, я с ним не беседовал. Не выяснял, откуда он.

— У него номера другого штата. По ним сразу все ясно.

Ноа смеется:

— Не хватало мне только номера разглядывать.

— Могу поспорить, что мужик тот самый. И это здорово! Ладно, не бери в голову.

— А раз так, — говорит он, показывает на себя, на меня, пытается снова обнять меня, — значит…

Я не ХОЧУ секса с ним. Я не хочу секса с ним. Мне удается высвободиться, подойти к раковине и включить кран. Буду цветы поливать, вот и хорошо, вот и правильно.

— На самом деле, я прямо сейчас не могу. А когда я тут все закончу, то уйду по делам.

— М-м… ты уже это говорила, но ведь Лола уехала.

— Да?

— Я же тебе сказал, что она уехала с тем мужиком, а ты сказала, что это отличная новость. Что с тобой сегодня такое? Ты нормально себя чувствуешь?

— Расскажи-ка мне кое-что. Что было с Бликс, когда ты сюда приехал?

Я осторожно пробираюсь со стаканом воды к окну. Поливая сперва розы, а потом ромашки, я чувствую на себе взгляд Ноа.

— Она умирала, — говорит он после короткой паузы. — Я приехал сюда за неделю до ее смерти.

— Ладно, скажи мне правду. Она хотела, чтобы ты тут был?

— Ты что, издеваешься? Она сказала, что я — тот самый человек, который может помочь ей перейти на ту сторону. — Он подходит, забирает у меня из рук стакан, ставит на стол и берет меня за плечи. — Что происходит? — Ноа наклоняется ко мне, ведет губами по моему подбородку.

Я отстраняюсь и смотрю ему в лицо.

— Ничего. Я просто подумала, как это было для тебя тяжело. Ужасно тяжело. Видеть ее такой. Умирающей.

Его прорывает:

— Знаешь, что было тяжело? То, что она не желала ничего делать, чтобы поправиться. Строго запретила вызывать врача. Я хотел ей помочь, но она хотела, чтобы я просто сидел рядом и смотрел, как она умирает.

Я отодвигаюсь от него со словами:

— Она ведь имела право поступить по-своему.

— Да, конечно. Но я вот о чем: почему именно я оказался тем парнем, который должен был за этим наблюдать? Вообще-то, для таких случаев существуют больницы. Ну да неважно! Я все равно это сделал. Ради нее. А потом… она умерла и завещала этот дом тебе. — Он издает короткий горький смешок.

— Не думаю, что это самое главное в ее смерти.

— Да какая разница. Все в прошлом. Я поступил так, как она хотела. Дело закрыто. Все в порядке. — Он окидывает меня взглядом, протягивает ко мне руки, улыбается. — И вообще, почему мы об этом разговариваем? Пойдем порадуем себя. И друг друга. Внизу, в спальне. — И он кивает на дверь.

Но я не могу. На самом деле, глядя на него сейчас, я не способна поверить, что когда-то позволила себе связаться с таким самовлюбленным, эгоистичным ребенком. Который во всем, что происходит вокруг, видит лишь себя одного. Честно говоря, меня даже чуть-чуть подташнивает.

— Нет, — говорю я и сглатываю, в надежде хоть немного увлажнить внезапно пересохший рот. — Я должна тебе сказать, что мне все это больше не подходит.

— Что?

— У меня такое дурацкое чувство появляется… Не должна я с тобой спать, когда собираюсь замуж за другого. От этого я себя чувствую виноватой. Ужасно так себя вести.

Он выглядит потрясенным, но через мгновение уже улыбается и включает на всю катушку свое чарующее обаяние.

— А-а, чувство вины! Разве не ужасно, когда вина мешает получать удовольствие? Смотри, что я об этом думаю. Мы не должны чувствовать себя виноватыми, потому что глобально наш с тобой секс никак не обделяет твоего жениха. Я не представляю угрозы для ваших отношений, потому что, во-первых, ты сто лет меня знаешь, а во-вторых, я наделал с тобой глупостей и не гожусь для чего-то серьезного. Так что, насколько я понимаю, ты принадлежишь ему. А у нас с тобой все просто для здоровья. Можешь считать меня мальчиком для удовольствий.

— К сожалению, я так не умею.

— Очень даже умеешь. Именно этим мы и занимались — получали удовольствие. И ничего плохого в этом нет.

— Я так больше не могу. И жалею, что начала. Так что, пожалуйста, отнесись с уважением к моему желанию.

Ноа искоса смотрит на меня. Я знаю, что мои слова звучат дико, такие они чопорные и формальные, но ничего не могу с этим поделать. Ноа идет к холодильнику, открывает его, смотрит внутрь и наконец извлекает пиво. Я знаю, что он просто тянет время, ждет, не очухаюсь ли я, не передумаю ли. Когда я больше ничего не говорю, он тяжело вздыхает, делает большой глоток пива и говорит:

— О’кей, будь по-твоему. Я отнесусь с уважением к твоему желанию: секса у нас больше не будет, но мне нужно остаться тут до конца семестра.

— Нет. Я хочу, чтобы ты съехал.

— Марни! Блин! А это еще что?

Я мотаю головой, стоя на своем. Такое чувство, что Бликс и все, кто ее любил, тоже находятся рядом со мной.

— Нет. Я не могу разрешить тебе остаться. Ты должен переехать.

Ноа пристально смотрит на меня, и в какой-то момент я думаю, что он станет спорить, или вообще откажется съезжать, или даже устроит сцену. Но он смеется, делает еще один большой глоток и качает головой, будто услышал самое безумное в своей жизни требование. Потом подхватывает свой рюкзак и спускается по лестнице. Я слышу, как льется вода в душе. Вскоре раздаются звуки выдвигаемых и задвигаемых ящиков комода, шаги по коридору, а потом хлопает входная дверь. Я смотрю в окно и вижу, как он идет по улице, разговаривая по телефону.

Вечером я забираю книгу заклинаний в свою комнату и ложусь на кровать, предвкушая встречу с дневником Бликс. Мне нравится, как она заполняла его страницы звездочками, филигранными узорами и кометами. Нравятся ее рассказы о маленьких искорках, которые она видела, когда замечала вокруг себя влюбленных. Она написала, что отправляет иногда в пространство послания и энергию, а потом наблюдает, как люди удивленно оборачиваются, когда их настигает любовь.

Я никогда не встречала таких, как она.

Потом я улыбаюсь, вспоминая прием в честь помолвки, когда мы окутали рыжеволосую женщину белым светом, и на миг у меня возникает ощущение, что Бликс здесь, у меня в комнате.

Я читаю список вещей, за которые она благодарна мирозданию: листок в форме сердца на тротуаре; голуби, которые разговаривают с ней, сидя на карнизе; стеганое индийское покрывало; скульптуры Патрика с их изяществом и мощью; то, как они с Хаунди сидели снежными вечерами у костровой чаши, свернувшись калачиком и обнявшись под байковыми одеялами; улыбка Сэмми.

Читаю, как важно добавлять к каждому заклинанию: «Ради блага всех, ради свободной воли всех».

А потом, в самом конце дневника, на самой последней его странице. Бликс написала список под заголовком «Мои проекты».

ДЖЕССИКА И ЭНДРЮ

ЛОЛА И УИЛЬЯМ

ПАТРИК И МАРНИ

ПАТРИК И МАРНИ

ПАТРИК И МАРНИ

ПАТРИК И МАРНИ

Я медленно и очень аккуратно закрываю книгу и кладу ее на пол.

Патрик?

Это Патрик — тот единственный мужчина, который, по мнению Бликс, мне предназначен?

Это до такой степени невозможно, что почти смехотворно. Патрик так замкнут на себе, он такой недоступный и… и… что, по ее мнению, я должна делать? До конца жизни переписываться с Патриком по телефону? Постепенно переходя от обычных сообщений к любовным письмам?! Может, после того, как я на протяжении двадцати лет буду писать Патрику «Я вас люблю», он в конце концов разрешит мне до него дотронуться.

О Бликс! Может, ты понимала многое про другие вещи, но в случае со мной ты очень-очень ошибалась.

На следующий день я с работы пишу Патрику о том, что попросила Ноа уйти, потом поднимаю глаза и вижу в дверях того самого старичка, который в прошлый раз был не готов. Но тем не менее на этот раз он уверенно входит в магазин и набирает калл, роз, гипсофил, гербер и зеленых веточек.

— Герберы — мои самые любимые цветы, — замечаю я, когда он выкладывает все это на прилавок.

Похоже, мне удается угодить ему. У него приятное лицо, морщинистое и доброе.

— Я собираюсь совершить очень храбрый поступок, — говорит он. Его глаза сияют. — Я даже на войне не делал ничего настолько храброго, если честно. Я решил сделать предложение.

— Правда?! — восхищаюсь я. — Как же это чудесно! Это будет для нее неожиданностью, или она уже знает?

— Нет, не знает. Кстати, не найдется ли у вас бумаги, чтобы написать ей? Мне пришло в голову, что, наверное, хорошо бы приложить к букету записку. Так будет убедительнее.

— Боже, вы что, собираетесь делать ей предложение на бумаге?

Он несколько настораживается:

— Да.

— Ничего-ничего, все в порядке, я понимаю. Вам помочь?

— Я должен все сделать сам, — строго заявляет старичок. — Все, от начала до конца. Хотя, знаете, много лет прошло с тех пор, как я… гхм… ну, знаете, пытался убедить даму, что стою ее интереса.

— Конечно-конечно. Вот, пожалуйста, присаживайтесь и не спешите. — Я отвожу его к маленькому белому столику в задней части магазина. — Принести вам воды? Или, может быть, словарь? Или любовный роман?

Он смеется над моими словами.

А потом долго сидит за столом, грызя кончик ручки.

Патрик пишет мне в ответ:

«Здорово! И как, ушел ли он с миром в ту добрую ночь? (Как вам мой слог?)»

«Ха! Он действительно ушел с миром. Во всяком случае, до сих пор никаких скандалов не было».

Старичок поворачивается ко мне, откашливается и произносит:

— Хотя я, наверное, все-таки могу принять от вас помощь, если вы найдете для этого время.

Я кладу телефон со словами:

— Буду рада помочь. Расскажите немного о ней. И о себе. И посмотрим, что придет мне в голову.

Он вздыхает.

— Хорошо, может, что-то из этого и выйдет… — Он закрывает глаза и начинает: — В общем, я встретился… с этой дамой. Приехал из Нью-Джерси ее навестить. И полгода приезжал к ней при каждой возможности. Каждый раз, когда она мне разрешала.

У меня перед глазами танцуют маленькие искорки. О боже! Это он!

— М… ну, она вдова моего лучшего друга. Она не знает, что я хочу стать для нее больше чем другом, потому что я боюсь ее спугнуть, и мы разговариваем только о наших покойных супругах. И о том, как у нас дела. О погоде. О передачах по телевизору. Она не знает, что у меня к ней… чувства. Она ведет себя очень порядочно.

Я откашливаюсь. Как этичнее всего поступить в такой ситуации? Может, мне следует сказать: «Эй, я знаю всю вашу историю, ведь вы — Уильям Салливан. Дело в том, что дама, о которой идет речь, мне о вас рассказывала!»

Но вместо этого я говорю:

— Это порядочное поведение из серии «держите дистанцию» или из серии «не хочу даже думать о том, что этот мужчина меня любит»? Я действительно хотела бы это понять.

— Откуда мне знать? — говорит он. — Потому я и собираюсь сделать ей предложение — посмотреть, что она скажет. — Выражение его лица до смешного серьезное. — Я, как говорится, иду с козырей.

О-о-о-ох. Лола разобьет ему сердце. Ничего хорошего из этого не выйдет.

— Да, — говорю я, — но… не будет ли это… я не знаю… слишком внезапно? Понимаете, это может поставить ее в затруднительное положение. Зачем сразу нырять с головой, если можно попытаться пройти вброд? Подойти на цыпочках, пощупать, теплая ли водичка.

— Нет. Категорически нет. Когда я делал предложение покойной жене, я именно так и поступил, и все отлично сработало. Мы с ней ели мороженое, я спросил, выйдет ли она за меня — вопрос сам выскочил, — и она уронила мороженое на землю, так была удивлена. А потом сказала «да». Мне пришлось купить ей еще одно мороженое. Лучшее вложение денег за всю мою жизнь.

В его лице есть что-то необыкновенно располагающее, выражение его глаз и вся эта неискушенность. Более того, есть что-то необыкновенно печальное в мужчинах того поколения, которое проламывалось сквозь жизнь, шло с козырей, понятия не имея, как это примут женщины. А может, они восхитительны, все эти славные мужчины, герои таинственных фронтов любви, и женщинам следует холить и лелеять их, и спасать от их же самых безумных импульсов, я не могу сразу сообразить, что мне делать.

— Думаю, не помешает поставить соответствующую музыку, это нам поможет, — говорю я, чтобы потянуть время.

Я ставлю любовные песни Фрэнка Синатры, а потом мы садимся бок о бок в фонтанах золотых искр, омываемые ароматами цветов. Я закрываю глаза и твержу себе мантру Бликс: «Что бы ни случилось, полюби это».

— Значит, нужно, чтобы она увидела во мне смелого романтического партнера, — изрекает он.

— Но, может быть, она… несколько стесняется? Представьте, что ей, возможно, хочется, чтобы все происходило постепеннее.

Он улыбается:

Теперь я понял, что не так с вашим поколением. Вы не рискуете. Вы вечно с этими своими смартфонами, текстовыми сообщениями, свайпами[18], онлайн-знакомствами, вы никогда не являетесь самолично, если это нужно. Я собираюсь охмурить ее, поразить ее и…

— Молодой человек! — восклицаю я, и он смеется. — Вы даже не пытались пока что поцеловать ее, но при этом считаете, что записка с просьбой выйти за вас замуж может сработать? Так? Я не понимаю мужчин!

Упс… надеюсь, он не задастся вопросом, откуда я знаю, что они еще не целовались. Но такая мысль даже не мелькает в его голове.

— Поверьте мне, это должно сработать, — говорит он. — Она все обдумает, вспомнит, как хорошо нам жилось много лет назад, задумается о будущем… и, к тому времени как я дам понять, что собираюсь ее поцеловать, скажет «да».

После этого я вижу, что у меня вряд ли найдутся доводы, которые произведут впечатление на Уильяма Салливана, поэтому я сажусь за стол, а он говорит мне написать его даме, что она прекрасная и добрая, и что когда он выходит с ней в мир, то не перестает улыбаться. Он хочет, чтобы я рассказала ей, что он живет ожиданием поездки к ней и ради того момента, когда она открывает ему дверь. И что когда она болела, он тоже был болен — болен от беспокойства — и, может, именно поэтому слишком много шутил, придя навестить ее в больницу, когда надо было сидеть и слушать.

Потом он нагибается ко мне через стол, и его глаза танцуют.

— Напишите, что я — арахисовое масло, а она — джем, — просит он. — И что ей никогда больше не придется отправляться в больницу в одиночестве.

— Серьезно?

— О’кей, а теперь пишите, что она — пчелки у меня на коленках и котики на моей пижаме.

Я записываю все это, улыбаясь:

— Все это начинает отдавать какой-то непоследовательностью, ну да ладно.

Из динамика на прилавке Фрэнк Синатра поет «Забери меня целиком», и Уильям Салливан велит мне написать: «Поэтому сейчас я прошу твоей руки и хочу на тебе жениться. Пожалуйста, сделай меня счастливейшим человеком в мире и выходи за меня. С любовью и искренностью, Уильям Салливан».

— Писать полное имя, вместе с фамилией? — спрашиваю я.

— Да, полное. Когда тебя зовут Уильям, одним именем не обойтись, нужна конкретика. — Он улыбается от уха до уха. — Так что, если вам несложно, напишите «Уильям Салливан».

— О’кей, молодой человек. Готово! — Я подписываю листок и даю ему ознакомиться.

Он читает очень серьезно и торжественно и, несколько раз прокашлявшись, говорит, что вышло хорошо.

— Мне вроде как нравится, когда вы называете меня молодым человеком, — сообщает он. Потом им снова овладевает страх: — Надеюсь, это сработает. А теперь, будьте добры, адресуйте его Лоле Данливи. Сейчас, только адрес из кармана достану.

И вот тут-тo мне и приходится скатать правду — что я знакома с Лолой и уже полюбила ее.

— Она моя соседка, — говорю я, а также сообщаю, что вижу его машину каждый раз, когда он приезжает за Лолой.

— Как думаете, есть у меня шанс? — расплывается он в улыбке.

— У вас всегда есть шанс. Конечно-конечно.

Я говорю ему, что, на самом деле, Лола будет ужинать у меня в День благодарения, и мы придумываем план. Мы решаем, что цветы доставят в День благодарения с утра, и если Лола их примет, то Уильям тоже придет на ужин. А если нет, то он поедет обратно и будет есть праздничную индейку в какой-нибудь закусочной.

Мы улыбаемся друг другу, а потом я выхожу из-за прилавка и обнимаю его. Он сперва немного тушуется, но я говорю:

— Молодой человек, вы вполне можете меня обнять. Мы вместе написали любовное письмо, а это значит, что мы в одной команде, — и после этого он меня обнимает.

На улице дождь, и когда он выходит из «Наших корешков», то выглядит так, будто для того, чтобы исполнить «Поющие под дождем»[19] прямо на Бедфорд-авеню, ему не хватает лишь зонтика.

Итак, я создаю приворотные чары для Сэмми.

Небольшие, но для меня это ответственное дело. На подоконнике растут розмарин и базилик, которые сажала еще Бликс, и я толку их в найденной под раковиной ступке. Когда в следующий раз я иду в «Наши корешки», то подбираю там несколько лепестков анютиных глазок (на любовь) и цветков гибискуса (на верность), а потом перемешиваю все ингредиенты.

В книге заклинаний не находится ничего подходящего, но Сэмми говорит, что сказать что-нибудь обязательно нужно, и по его настоянию мы закрываем глаза, беремся за руки и произносим всякие магически звучащие слова, призывающие силы любви, прощения и счастья для всех. Сэмми заставляет меня рассмеяться, выкрикнув: «Фокус-покус!»

Потом, и это самое приятное, мы сидим вместе, пока он играет на флейте, репетируя свое выступление, а я шью из красного шелка (красный цвет — на страсть) маленький мешочек для трав. Его нужно будет положить в мамину сумочку, которая будет при ней на концерте, говорю я Сэмми.

— А как же папа? Нужно же и на него чары навести, — замечает мальчик.

Так что я делаю еще одну цветочно-травяную смесь, шью второй красный мешочек, и Сэмми говорит, что подложит его отцу в машину.

Сэмми ударяет ладошкой в мою ладонь, мол, дай пять.

— Важнее всего твои действия, — говорю я. — Понял? Флейта и лучи любви, которые ты им пошлешь.

Школьный актовый зал набит родителями, дедушками и бабушками, здесь стоит гул разговоров, все улыбаются, приветствуют друг друга. Помещение наполняет возбужденное жужжание. Джессика заняла мне место, и я пробираюсь к ней, а она машет мне, улыбается и жестикулирует.

Щеки у нее сильно разрумянились, и она выглядит великолепно со своими длинными, блестящими, распущенными локонами. Эндрю наверняка растает, едва ее завидев.

— Ты только посмотри программку! Оказывается, он не только играет на флейте, — говорит она, — но еще и читает стихи. Которые сам сочинил. А мне ничего не сказал, негодник мелкий! Господи, меня, кажется, выносить отсюда придется. — И Джессика принимается обмахиваться программкой.

— На самом деле, это просто до невозможности здорово, — говорю я. — Кстати, ты прекрасно выглядишь. Думаю, тебе нужно расслабиться, если ты, конечно, сможешь, потому что все будет хорошо.

Джессика улыбается.

— Здорово-то оно здорово, но я бы лучше почитала эти стихи заранее.

— Гм-м. А может, и нет.

Я верчу программку в руках. Хоть в книге заклинаний и написано, что нужно навести чары, а потом выдохнуть и ни о чем не тревожиться, успокоиться мне не удастся. Я постоянно оборачиваюсь. чтобы посмотреть, кто входит в актовый зал. И вот наконец, наконец-то появляется Эндрю и, скромно повесив нос, останавливается у входа, сканируя взглядом зал; по нему сразу видно, что собственные нервы поджаривают его на медленном огне. Я вижу, как он замечает Джессику — брови его при этом поднимаются — и начинает пробираться к нам.

Джессика говорит мне:

— Не давай ему сесть со мной рядом. Он с женщиной? Нет, не смотри же на него! Он один или нет?

— Слушай, очень трудно сразу и смотреть и не смотреть, но, насколько я могу судить, никаких женщин с ним нет.

— Тогда ладно. Но все равно будем надеяться, что он сядет где-нибудь отдельно от нас.

— Не сядет он отдельно, он уже почти тут. Так что успокойся и улыбайся.

Когда Эндрю добирается до нас — с улыбкой и этим вечным своим выражением лица, в котором смешались чувство вины и надежда, — я отодвигаюсь, чтобы он мог сесть рядом с Джессикой. Она смотрит на меня не то с благодарностью, не то с ненавистью: похоже, для нее сейчас это одно и то же.

«Пусть тебе сопутствует отвага и благословение, — изо всех сил шлю я свою мысль Эндрю, одновременно окружая его белым светом. — и перестань выглядеть так виновато».

Он опускает глаза к программке. Он ерзает, рассказывает мне, как в детстве тоже играл на флейте, но так и не решился выступить перед публикой. Он говорит, что его сын отважнее практически всех его знакомых мальчиков.

Я собиралась пригласить его к себе на ужин в День благодарения, но тут открылся занавес, и учитель произнес речь о том, что сейчас на сцене дети продемонстрируют то, над чем так долго и упорно работали, и предупредил, если у кого-то зазвонит мобильник, он лично выйдет в зал и конфискует его. Аудитория нервно засмеялся, а учитель добавил, что он еще и разобьет такой мобильник вдребезги, и тут мы смеемся еще громче, а какой-то мужчина из зала кричит: «Пожалуйста, умоляю вас! Заберите мой телефон!»

Заиграла музыка, на сцену стали выбегать дети, скакать по ней и распевать песни. Кто-то ходит колесом, кто-то перепрыгивает через большие кресла-мешки. Дети поют о свободе и счастье, но я не могу сосредоточиться на словах, внезапно обнаружив, что улыбаюсь широко-широко, и мои уши из-за этого ничего не слышат. Сцена превращается в размытое пятно, сияющее и переливающееся разными цветами.

Когда появляется Сэмми, который несколько раз проходится по сцене колесом, я украдкой бросаю взгляд на Джессику и вижу, что она уже не в этом жарком душном зале, ее унесло куда-то, в какие-то далекие дали, и Эндрю там вместе с ней. Они улыбаются друг другу! Я сообщаю об этом Бликс, которая, возможно, меня не слышит, ведь она умерла и все такое.

На сцене танцы, и хоровое пение, и сияющие, радостные детские лица. Группа мальчиков разыгрывает классическую юмористическую сценку

«Кто на первой базе?»[20]. Девочка под шквал аплодисментов проносится через всю сцену, исполняя серию сальто.

Ближе к концу представления наступает миг, когда на сцене появляется Сэмми. Он выходит вперед, и мне кажется, будто все мы сейчас просто умрем на месте. Его освещает луч прожектора, и ох, какой же он маленький, когда стоит вот так в желтом пятне света, такой решительный и все же такой уязвимый. Он начинает дрожащим голоском:

— Когда уехал папа, яичницу я ел…

В зале становится тихо, и Джессика хватается за голову. Эндрю рядом со мной перестает дышать. Он тянется к Джессике и берет ее за руку.

Стихотворение оказывается коротеньким. Оно про мальчика, который смотрит на тарелку с яичницей и думает, что папа — это желток, а мама — белок, который находится по краям и скрепляет семью, но потом, когда мальчик ест яйцо вкрутую, желток неожиданно выпадает из него и укатывается. Там про то, что мальчик замечает, что сам он — кусочек хлеба, который не может удержать желток и белок вместе, но к которому и желток, и белок могут присоединиться, чтобы получился яичный сэндвич. Когда он заканчивает, весь зал переводит дыхание и начинает дружно аплодировать. Люди встают, хлопают, подбадривают Сэмми восклицаниями. Некоторые родители улыбаются Джессике и Эндрю, а одна женщина с улыбкой промокает слезы платочком. Эндрю теперь крепко обнимает Джессику за плечи, а она прижимается к нему, и оба они с улыбкой качают головами.

Когда концерт заканчивается, мы все вместе выходим на улицу, но я придумываю причину, чтобы уйти, отделившись от этого хрупкого, сокровенного любовного кокона, объединившего Джессику, Эндрю и Сэмми, потому что, видите ли, на этой стадии вечер еще удерживает его очень некрепко; я могу моргнуть, и все исчезнет, вся эта магия пропадет, и Джессика опять начнет жаловаться, что у Эндрю, наверно, есть девушка, а Сэмми снова станет несчастным, утратив свой ликующий вид.

Да и в любом случае больше всего на свете мне хочется вернуться в спальню Бликс, сидеть на ее индийском покрывале и разглядывать книгу заклинаний. И конечно, готовиться ко Дню благодарения. Куда ж без этого.

Пока я иду к станции подземки, телефон звякает, извещая о новых сообщениях. Однако я уже спустилась вниз, ушла из холодного, ветреного вечера в подземный мир, в гигантское царство света и шума, и вот подходит поезд. Он уже тут, он скрежещет, останавливаясь, лязгает всеми металлическими частями, будто намереваясь развалиться. Народ входит и выходит, и мне приходится спешить.

Я смотрю на экран телефона, но в вагоне слишком тесно — и это в такой поздний час! — и прежде чем сеть совершенно исчезает, я успеваю увидеть два слова сообщения Патрика:

«Вы можете…»

И я вдруг чувствую себя ужасно счастливой. Просто невероятно, что эти два слова произвели такой эффект. Это ведь даже не те слова, которые, по идее, должны радовать; например, это не слова «люблю тебя», но тем не менее они почему-то ничуть не хуже озарили мою жизнь. Я сияю, держась за поручень, болтаясь туда-сюда от тряски, улыбаясь незнакомым лицам, и думаю о том, как же мне повезло здесь оказаться.

Я шлю немного белого света помятому парню-попрошайке, и старушке, скатавшей вниз чулки и закрывшей глаза, и девушке в винтажной шляпке, которая поглаживает шею своего парня, а потом тянется поцеловать его. В нас всех так много любви, и Патрику нужно, чтобы я что-то сделала для него.

Вы можете, вы можете, вы можете.

О чем бы ни шла речь, я могу!

На своей остановке я нажимаю кнопку, телефон снова начинает светиться, и я вижу сообщение целиком. Сердце проваливается куда-то в пятки:

«Вы можете прийти, чем скорее, тем лучше? К себе не поднимайтесь!!!»

Патрик испек слойки с ванильным кремом, и когда я вхожу, он протягивает мне одну и говорит:

— Как вы считаете, может, лучше было сделать начинку из рикотты? Было бы аутентичнее, более по-итальянски.

— Мне больше нравится с кремом, — отвечаю я. — Итак, почему мне нельзя к себе наверх? Что случилось? После вашего сообщения я ожидала увидеть вокруг здания полицейскую заградительную ленту!

— Ой, у меня вышло слишком драматично? С сообщениями никогда не угадаешь. — Он смотрит на телефон, проматывает чат назад. — Да уж, вижу. Целых три восклицательных знака. Извините. Просто сегодня вечером произошло кое-что новенькое, и я хотел, чтобы вы сначала зашли ко мне, на случай, если наверху Ноа.

— Думаете, он там?

— Ну, точно я не знаю, уже некоторое время все тихо, но до этого он долго разговаривал по громкой связи со своей матерью — стоял на тротуаре совсем рядом и орал. Я выносил мусор на помойку, но вышел так, что меня было не видно, поэтому, конечно, подслушал немножко. Я знаю, подслушивать нехорошо, но, думаю, вам следует знать, что его мать в ярости. Она злилась на Ноа из-за завещания.

У меня падает сердце.

— Да. Видимо, они с мужем хотят оспорить завещание Бликс, и она кричала на Ноа, что он запорол свою часть работы.

— Свою часть?

— Да. Он должен был выяснить, как вы умудрились проманипулировать Бликс, чтобы она оставила вам свою собственность. Думаю, все дело в том, что вы — известная мошенница, которая регулярно заставляет старушек завещать себе их имущество.

— Только если их внучатые племянники меня бросают. Во всех остальных случаях пусть завещают свое барахло кому пожелают.

— Ну да, конечно. Вы так просто развлекаетесь.

— Ладно, а как они собираются выяснять, виновна ли я? Они не говорили?

— Этого я не знаю.

— Бликс написала письмо, мне его адвокат передал… и в нем… господи боже, в нем она вспоминает, как я просила ее поколдовать, чтобы вернуть Ноа. А он… как-то вечером он просил у меня разрешения прочесть это письмо. О господи! — Я прикрываю рот рукой.

— Погодите. Это еще не все, — говорит Патрик. — Его мать сказала, что если им удастся доказать ваше влияние на Бликс, они почти наверняка докажут и то, что она не была в здравом уме, когда писала завещание. Раз уж она ворожила и все такое. Бликс была практикующей ведьмой, сказала мать Ноа. Она считает, что это можно использовать в суде.

— И что, все ведьмы не в своем уме?

— Она твердила, что, мол, им удастся доказать все, что надо, а семейный адвокат только рад взяться за это дело, но — и я думаю, это и самом деле жутко, — она хотела, чтобы Ноа искал любой компромат на Бликс — ну, понимаете, что угодно, укатывающее на ее сумасшествие, — и слал домой по почте. Типа у них там есть человек, который может провести психологическое освидетельствование, поэтому надо слать им всё. Рисунки, поделки, талисманы, амулеты — всё, что он найдет.

— И что, после этого он поднялся наверх? Вы слышали?

— Нет, он даже заинтересованным не казался. Но мамаша все приставала к нему, спрашивала, в каком душевном состоянии была Бликс, когда он только приехал сюда, и тогда он начал рассказывать, как Бликс отказалась ехать в больницу. И как вместо этого произносила заклинания и плела чары. Честное слово, по реакции мамаши можно было подумать, что Бликс пила в полнолуние кровь летучих мышей.

— Вот блин! — Я с трудом сглатываю. — Может, сейчас самое время рассказать, что я нашла в дневнике Бликс. Он лежал в книге заклинаний на кухне, и я прочла его, и там были всякие заклинания насчет здоровья — не кровь летучих мышей, насколько я помню, но она обращалась к праотцам, связывалась с духами, на новой луне выходила…

— Ну а я рискну внести предложение: давайте спрячем этот дневник в надежном месте. Вы знаете, где он сейчас?

Я пытаюсь сообразить, что к чему. Я читала его в постели, потом отнесла вниз, когда шила мешочки для Сэмми, кажется, так? Я думаю, что вроде бы сунула его обратно на полку. Да, точно. Так и есть.

Поставила среди сборников рецептов на прежнее место.

У всех на виду.

Туда, где он всегда стоял, и любой мог его найти. Я встаю.

— Думаю, мне надо идти.

— Позвоните мне, если потребуется подкрепление.

В среду днем я наконец-то возвращаюсь домой из магазина, волоча восьмикилограммовую индейку и пакеты с другими продуктами — их так много, что я вызываю «Убер», вместо того чтобы воспользоваться подземкой.

Бедфорд даже оживленнее обычного, поэтому, выложив покупки, я беру его на поводок и вывожу на улицу. Но он ничем особенно не интересуется, с унылым видом орошает струей бортик тротуара, а потом садится на крыльцо и выжидающе смотрит на меня, словно это мне надо было выйти, а не ему.

Когда мы возвращаемся домой, он устремляется в спальню.

Моя голова полна кулинарных планов, но Бедфорд лает и носится вокруг… и тут-то по моему телу начинают бегать мурашки испуга.

Я иду за ним в спальню Бликс, которая выглядит иначе, не так, как два часа назад, когда я ее оставила. Ящики комода выдвинуты, и моя фланелевая пижама валяется на полу. А стены — они голые! Ну, не совсем, но с них сняты рисунки Бликс, ее талисманы, ее тканые панно.

И моя постель — она перерыта, одеяла расшвыряны.

Дыхание перехватывает в груди, когда я подбегаю к кровати и поднимаю подушку, под которой прятала «Энциклопедию заклинании».

Книги нет. Я роюсь в простынях и одеялах, заглядываю под индийское покрывало, смотрю на полу с другой стороны кровати.

Бедфорд глядит на меня.

Тайны Бликс исчезли. Я сползаю на пол.

Патрик приходит сразу, как только я ему звоню. Я впускаю его, мы идем по комнатам, я показываю ему все места, где висели раньше картины и поделки. В гостиной, в кухне, в коридоре — везде на стенах виднеются светлые пятна с торчащими гвоздиками.

У меня просто разрывается сердце.

Патрик говорит, что мне следует немедленно позвонить Чарльзу Санфорду, что я и делаю, но тот не снимает трубку. Ладно. Сегодня все-таки канун Дня благодарения, поэтому многие уже уехали на реку или в лес, вместо того чтобы сидеть у себя в офисах.

— Как вы думаете, мы должны позвонить в полицию? — спрашивает Патрик.

— Мне слишком грустно, — говорю я ему. — Мне не хочется, чтобы полиция охотилась на Ноа. Господи, его двоюродная бабушка умерла, может, с этими вещами у него связаны какие-то сентиментальные воспоминания. А потом, кто сказал, что Бликс не хотела, чтобы он взял кое-что из ее вещей?

— Ладно, — соглашается Патрик, хотя непохоже, чтобы я его убедила.

— Хотите кофе? — спрашиваю я. — Я каждый день сражаюсь с этим проклятым френчпрессом и сейчас готова к очередному раунду.

— О, я умею обращаться с этой штукой, — успокаивает он. И потом весьма квалифицированно готовит кофе. На нем джинсы и синяя кофта. Его темные волосы касаются воротничка, и мне это нравится, во всяком случае, в этот момент. У меня есть повод просто смотреть на него, я ведь притворяюсь, будто пытаюсь постигнуть тонкости взаимодействия с этим гнусным кофейным агрегатом, который меня ненавидит.

Обычно Патрик не любит, когда я на него смотрю. Но сейчас я вижу его удивительные, заново сшитые кисти рук и пальцы, вижу, как проворно он движется, и ничего не могу с собой поделать, думая, как поразительно то, что мы с ним сейчас вместе тут, в кухне Бликс. Стоим себе рядышком, я думаю о книге заклинаний, о дневнике Бликс, и дыхание в груди перехватывает. Все это кажется событием исключительной важности.

Патрик выпрямляется и вручает мне чашку с кофе.

— Хотите, немного помогу вам с пирогами? Чтобы у них вышла правильная корочка, — предлагает он. — Ведь я, как вам хорошо известно, король выпечки.

— Король выпечки, шеф чизкейков… у вас множество титулов.

— На День благодарения я предпочитаю пироги. Они как-то больше подходят к случаю.

Он раскатывает на столе тесто, а я принимаюсь крошить морковку и сельдерей на салат. Чуть позже я расхрабрилась, ведь терять-то нечего, а может, оттого, что знаю — через месяц я буду дома, а Патрик уедет в глухую глубинку Вайоминга.

— Мне хотелось бы знать, что с вами случилось, — аккуратно спрашиваю я. — Я уже рассказала вам о себе все щекотливые подробности, а теперь мне нужно узнать о вас. Пожалуйста, расскажите мне.

— Многие не знают, что настоящий секрет правильной корочки пирога заключается в том, что пекарь не может ни с кем разговаривать, пока его печет.

— Не отшучивайтесь. Мне нужно узнать. Есть кто-то, кто вас любит? Вы едете в Вайоминг потому, что среди этих двадцати восьми человек есть один, который любит вас и хочет, чтобы вы к нему вернулись?

Патрик вздергивает подбородок, и на миг кажется, что никакого ответа не будет, но потом он вздыхает. Может, его замучила моя настойчивость, но я почему-то предпочитаю думать, что это Бликс заставляет его со мной разговаривать — Бликс, которая действует из загробного мира.

— Она умерла, — говорит он наконец. — Женщина, которую я любил, умерла.

Его слова повисают в воздухе. Я сглатываю и прошу:

— Пожалуйста, расскажите мне.

Молчание затягивается, и я думаю, что Патрик решил полностью меня игнорировать. Потом он снова вздыхает и начинает сбивчиво, поспешно, может быть, потому, что ему кажется, будто так оно будет не настолько тяжело.

— Четыре года назад. Утечка газа. — Патрик не сводит глаз с окна. — Мы вместе были в мастерской. Я работал над скульптурой. Она заканчивала картину. Она вышла сварить кофе, чиркнула спичкой у плиты, и произошел взрыв. Синий свет, он залил всю комнату. Я посмотрел, а она горит. Она была в огне, и ее было никак оттуда не вытащить.

Патрик прерывается, смотрит прямо на меня.

Я стоял в другом конце комнаты, но, помню, побежал к ней, тяну в сторону… хватаю одеяло, набрасываю на нее. — Он вытягивает руки, растопыривает пальцы. Я вижу шрамы, заплатки, рубцы. — Это, хотите верьте, хотите нет, медицинское чудо. По какой-то причине с Аннелиз чуда не случилось. Только со мной. Хоть я и не хотел чуда. — Он расплющивает тесто ладонью. — Чего я хотел, так это умереть вместе с ней.

Я стараюсь держаться очень ровно. Как будто он — дикий зверь, которого мне не хочется спугнуть слишком сильным сочувствием, слишком явным состраданием. У меня такое ощущение, будто я покинула свое тело и наблюдаю за происходящим немного со стороны. Может, Бликс сделала бы так же, чтобы с этим справиться.

— Очень долгое время я хотел только смерти, больше ничего. Вместо этого меня оперировали. Тринадцать раз. Мне выплатили деньги. Я потерял свою любовь, свое искусство, я не мог даже смотреть на свои старые скульптуры без рвотных позывов, но, очевидно, общество считает, что за такие потери полагаются финансовые выплаты. И из типичного бедного, голодного, счастливого художника я превратился в богатого человека, у которого в этом мире нет ничего из того, что ему действительно нужно.

Подходит Бедфорд, он кладет на пол перед Патриком свой резиновый мячик, и Патрик гладит пса по голове, чешет за ушами. Он действительно улыбается Бедфорду.

— А когда появилась Бликс? Вы были с ней знакомы до несчастного случая?

— Серьезно, Марни? Нет, правда, нам обязательно об этом разговаривать? — Он переводит взгляд обратно на тесто. — Бликс как-то нашла меня на Манхэттене. Уже после того, как… сильно после. Я был при деньгах, жил в роскошном отеле, каждый вечер заказывал еду в номер, напивался до смерти, ну или пытался. Я ходил к психотерапевту, и она сказала, что мне пора бы снова посмотреть на произведения искусства, попытаться с ними подружиться. «Искусство, — сказала она, — не причиняло вам боли. Не исключено, что оно сможет вас вылечить. Вы должны дать ему шанс». И вот я пошел в музей современного искусства, вернее, подошел к нему и пытался заставить себя войти. Делал пять шагов внутрь, а потом разворачивался и шел обратно. Потом уговаривал себя, снова заходил, разворачивался и выходил. И так пять раз, туда-сюда, туда-сюда. И вдруг услышал голос: «Вы изображаете человека, который привязан к невидимой резинке? Это такая инсталляция перед музеем? Потому что если так, то я тоже участвую». Мне тут же захотелось убить того, кто это сказал, кем бы он ни был, но потом я увидел старушку в безумных одеждах, с взъерошенными волосами и добрыми, участливыми глазами. «Здрасьте, я Бликс», — сказала она. Вы же знаете, как это у нее выходит, как ее глаза заглядывают прямо в душу! Ох, господи! Никто раньшe так на меня не смотрел. «А может, — сказала она, — у вас внутри есть что-то, на что вы не в силах смотреть». Она просто глядела на меня, человек на человека. Как будто не видела всех этих моих шрамов. «Может, у вас внутри есть что-то, на что вы не в силах смотреть». — Он качает головой, вспоминая.

— Ого, — говорю я.

— Да. В общем, она берет меня за руку — за руку, которая, чтоб вы знали, еще болела, но Бликс не знала о боли, — и мы вместе идем попить кофе. Я слишком измотан, чтобы с ней спорить. Я был словно загипнотизирован или что-то в этом роде. Она приводит меня в темный ресторан, как будто инстинктивно знает, что мне требуется, там полумрак, и мы садимся в дальний угол. И она говорит: «Рассказывайте». И в общем… я рассказал ей кусочек моей истории. А ей захотелось услышать ее всю целиком. Вначале я отказывался, но потом из меня полились слова. Я тогда в первый раз рассказал свою историю целиком. Про пожар, про операции, про психотерапевта. А она выслушала меня и сказала, что мы должны пойти в музей вместе. Мы так и сделали.

— А дальше?

— Мы еще даже не добрались до картин, когда какой-то ребенок увидел меня и начал орать, но старушка Бликс… ну, она вообще не обращала на все это внимания. Взяла меня под руку и провела по музею. Она была готова ко всему, что бы ни случилось. И мне передалась ее уверенность, я прямо чувствовал, как она перетекает в меня. После этого мы стали встречаться каждую неделю. Мы больше не ходили в музей, где на меня таращились люди. Она приходила в мой помпезный гостиничный номер, где и горничные, и еда с доставкой, и все на свете, мы сидели там и болтали. О жизни, об искусстве, о политике. А потом однажды она сказала мне: «Послушай, мне нравится, как ты выглядишь, но ты как-то херово распорядился своей жизнью и тратишь ее впустую. Это вредно и опасно для здоровья. Перебирайся-ка в мой дом. В Бруклин. Будешь с людьми». Ну, я и перебрался.

Заметьте, я вовсе не хотел быть с какими-то там людьми, и человеческое общество казалось мне большим недостатком, но у меня появились Хаунди, Джессика и Сэмми. И Лола. Пять человек, включая Бликс. Столько я мог осилить. Я нашел эту работу с описанием симптомов. Потому что мне хотелось что-то делать. Решил, если займу себя чем-то, стану думать о других людях и об их болезнях, то отвлекусь. И это сработало. Я остаюсь в стороне от внешнего мира, от детей, которые вопят, когда видят меня, я не выхожу, мне незачем. Чего бы мне выносить свое уродство наружу, к людям, которые пялятся на меня и заставляют чувствовать себя страшилищем?

— Но Бликс… Бликс считала, что это нормально? То, что вы не выходите?

— И да и нет. Она не мешала мне жить своей жизнью, и я любил ее за это, а когда она заболела, я не говорил: «Поезжай в больницу, пусть там займутся твоей опухолью и удалят ее», потому что знал, она этого не хочет, да и с чего бы ей? И она не говорила мне: «Почему ты не пытаешься снова заняться творчеством? Почему не ходишь на нормальную работу, не общаешься с людьми?» Мы друг на дружку не давили. Я знал, что она не хочет, чтобы ей делали операцию, а она знала, почему мне нужен покой, чтобы прийти в себя.

У меня появляется предательская мысль. Я думаю, что, может, для Патрика было бы лучше, если бы, скажем, Бликс чуть-чуть подталкивала его в сторону нормальной жизни. Не сразу, конечно — наверняка вначале все силы ушли на то, чтобы заставить его хоть немного вынырнуть из своего горя и переехать в Бруклин. Потом, в какой-то момент.

Словно прочтя мои мысли, он говорит:

— Хотя через некоторое время все стало немного меняться. Бликс начала приходить, включать музыку и говорить, что пора нам немного потанцевать. Или настаивала, чтобы я приходил на ее вечеринки с угощением и общался с людьми, которые не будут на меня пялиться. Которых она заранее подготовила. Как-то она сказала… сказала, что для меня пришло время понять: большинство людей слишком зациклено на себе, чтобы смотреть на кого-то вроде меня и жалеть. Она сказала — ха! до сих пор не могу этого принять, — она сказала, что мир был бы куда лучше, если бы людям было дело до таких, как я. Мол, лучше бы они пялились. Но этого не происходит, сказала она. Люди думают лишь о собственных жизнях.

— Похоже на правду.

— Потом она начала кампанию, чтобы заставить меня снова поверить в любовь. Она утверждала, что владеет магией и что ко мне придет любовь. — Он шевелит перепачканными в муке пальцами и закатывает глаза. — Они с Лолой из тех старушек, которые все сводят к любви. Как будто мы в ситкоме или диснеевском фильме, где все в конце концов жили долго и счастливо. Вроде «Красавицы и чудовища». Как-то раз мы с ними всерьез обсуждали, действительно ли красавица — как там ее звали, Белль, кажется? — так вот, действительно ли она с самого начала любила чудовище или сперва только жалела его. — Патрик помещает верхний корж в форму для пирога и, склонив голову набок, заворачивает его в полном соответствии со всеми кулинарными стандартами. — Люди, читайте текст! Там про страх и жалость! Страх и жалость — чем не подходящая смесь для обреченных на неудачу отношений?

Я не могу говорить, я кладу нож, которым резала морковку, потому что у меня вроде бы дрожат руки.

— Так или иначе, — продолжает он, — вот факты, которые я принял: Аннелиз умерла, и это навсегда. И я вечно буду пытаться вовремя добраться до нее и никогда не смогу. Когда это действительно имело значение, я оказался бессилен что-либо изменить. — Он сглатывает и на некоторое время замолкает. Затем говорит: — Знаете, мне приснилось, что она сделала кофе, а взрыва не произошло. Потом приснилось, что взрыв все-таки произошел, но нас с ней там не было; мы вернулись в студию, а ее уже нет, зато мы целые и невредимые. А иногда мне снится, что она выжила, прошла через ожоги и боль, но больше не любит меня. Такая уж у меня теперь жизнь. Я притерпелся. Смерти уже не жду, но и таким, как был раньше, никогда не буду.

Когда я открываю рот, мой голос звучит тускло:

— И вы никуда не выходите? Совсем?

Он переводит на меня взгляд, будто только что вспомнил о моем присутствии:

— О, миленько, еще один соцработник. Нет, чтоб вы знали, выхожу. Иногда я прогуливаюсь по ночам или иду в круглосуточный тренажерный зал, тягаю железо в самой дальней комнате среди ночи, когда никому не приходится на меня смотреть.

— Что значит «приходится» или «не приходится»? Вы, это вы. Человек, который живет в этом мире. Да, у вас есть шрамы. Разве это значит, что люди не могут на вас смотреть? Почему бы нам с вами не взять и не сходить куда-нибудь? Днем. Можем, например, с собакой погулять. И нечего беспокоиться о том, что там люди подумают.

— Вы что, не слышали, о чем я вам рассказывал? Мне ничто в этом мире не нужно. На хер мне не надо никуда выходить. В этой жизни вам еще предстоит узнать, что человек, который живет один с котом, обычно не хочет выгуливать собак. И потом, я отправлюсь в Вайоминг, в дом моей сестры у черта на куличках, где для меня есть отдельный флигель. Сестра здорово играет в «Эрудит» и читает много книг. А я хорошо с ней уживаюсь.

— Боже, Патрик! Я должна сказать, что это звучит так, словно вы сдались.

— Ну и ладно, я могу и сдаться, если мне захочется. После того, через что я прошел, у меня есть на это право. — Он наклоняется и чешет Бедфорду за ушами: — Правда же, мальчик? Ты же тоже хочешь сдаться? Ну какой хороший мальчик этого не хочет? Да, ты хочешь! Хочешь-хочешь!

— Но разве нет такого вида искусства, которым вам хотелось бы заняться? О’кей, может, не скульптурой, а чем-то другим… живописью? Рисунком? Фотографией? Вы же парень творческий, но убедили себя поставить крест на этой стороне своей личности.

— Вау, вы только посмотрите, сколько времени! — саркастично произносит он.

— Понимаю. Обычно я не лезу с советами ко всем подряд. Я и в своей-то жизни порядок навести не могу. А еще хочу сказать, что с собаками у вас бы получилось. Это так, к слову.

— Нет, я убежденный кошатник. Кошкам так мало надо! Я просто пытаюсь ублажить вашего пса, потому что ему нужна эмоциональная подпитка. Все собаки бесстыдно занимаются саморекламой!

Патрик потягивается, и его рубашка задирается, обнажая живот, от которого я не могу оторвать глаз из-за обычной, гладкой, необожженной кожи. Все ожоги Патрика расположены на не закрытых одеждой местах.

— Неприятнее всего для меня то, что у родителей Ноа теперь будет дневник Бликс, — говорит он, — и они попытаются завладеть ее домом, а именно этого-то она и не хотела. Вот вам еще один пример бессилия перед лицом судьбы.

— Знаете что? Мне все равно, заберут они этот дом или нет. Все равно вы уезжаете отсюда, и я уезжаю тоже.

— Вы это не всерьез, — тихо произносит Патрик. — Они не должны заполучить дом Бликс, потому что дух ее должен быть здесь, даже если мы с вами уедем. Этот дом не для них.

— Нет. Я думаю, что ее дух где-то совершенно в другом месте. Скорее всего, в тех отношениях, что были у нее с людьми. Если мне придется отказаться от этого дома, то так тому и быть. Не собираюсь я затевать судебную тяжбу из-за здания, которым все равно даже заниматься не смогу.

Патрик выглядит ошеломленным. А потом я еще больше усугубляю ситуацию, потому что ничего не могу с собой поделать: я подхожу к нему, встаю на цыпочки и целую его в щеку, прямо под глазом, там, где у него особенно розовая и особенно сильно натянутая кожа. Мне просто хочется до него дотронуться. На ощупь его кожа как шелк. Но он шарахается от моего прикосновения и восклицает:

— Нет! Не делай этого!

— Тебе больно?

— Я не могу выносить жалость.

— Вовсе я тебя не жалею. Почему ты принимаешь симпатию за жалость? Может, и Бликс пыталась донести до тебя что-то подобное? — Я чувствую, что начинаю плакать, а это даже хуже, чем попытка до него дотронуться.

После этого начинается совсем уж полная дичь. Из-за моих действий все окончательно запутывается. Патрик взволнован и рассержен. Я начинаю извиняться, но ничего не помогает. Все кажется неправильным.

После того как он уходит, я иду в гостиную и останавливаюсь у скульптуры на каминной полке. Хоть ее-то Ноа оставил, может, потому, что она слишком большая. Я касаюсь ее сильных, глубоких линий, ощущая пальцами аккуратные сварочные швы под гладкой поверхностью. Патрик сделал эту скульптуру, когда был еще здоровым и цельным. Но он говорит, что больше никогда таким не будет.

Я закрываю глаза. Может, я и впрямь его жалею? Может, меня тянет к нему из-за того, что он кажется таким уязвимым? И я жалею его, потому что он травмирован физически и духовно?

«Все в порядке, — говорит мне некий голос. — Тебе предназначено быть там, где ты сейчас. И ты можешь любить его. Ему суждено быть любимым».

Рассвет Дня благодарения выдался дождливым, ветреным и зябким. Это первый по-настоящему холодный день осени. Деревянный паркет холодит ступни, когда я выбираюсь из постели. Время — половина шестого, пора заняться индейкой.

До меня неожиданно доходит, что я, кажется, пригласила к ужину тринадцать человек (четырнадцать, если считать и Патрика, да только он не придет) и понятия не имею, что принесут мои гости. Все они сказали, что принесут что-нибудь, и до сих пор меня это устраивало. Когда я планировала вечеринку, то решила так: что принесут, то и сгодится.

Теперь же… что, если у нас в результате будет только индейка, моя запеканка из зеленой фасоли, которая, может, вообще никому не понравится, пюре и пирог, который сделал Патрик? Тогда это будет первый в истории День благодарения, на который придется заказывать пиццу.

Уверена, одного сегодняшнего дня достаточно, чтобы официально признать меня взрослой, особенно если хватит еды. Я включаю на полную катушку какой-то забойный рок и принимаюсь за дело. Надев найденный в шкафчике старенький фартук, я верчусь по кухне, прежде чем встать лицом к лицу с лежащей в холодильнике громадной восьмикилограммовой индейкой. Или это индюк? Я прямо-таки какая-то счастливая домохозяйка.

— Том, — говорю я индюку, — ты у меня первый. Просто чтобы ты знал. Поэтому буду признательна, если ты станешь вести себя как следует, сообразно праздничку. Конечно-конечно, я сожалею о том, что тебе предстоит испытать, и все такое. Но все равно хочу, чтобы ты знал: я глубоко признательна и возношу благодарение за твою жизнь.

Для вечеринки мне приходится одолжить стулья, вилки, ножи, ложки, скатерти, тарелки и блюда. Джессика обещает мне с этим помочь, и Лола тоже, а если чего-то не хватит — что ж, кто-нибудь посидит на полу, а то еще можно есть посменно, говорит Джессика.

Есть посменно! Я думаю о матери, о ее белой жаккардовой скатерти, подсвечниках, серебряном блюде для индейки и десертных вилках. Она просто умрет от мысли, что гости могут сидеть на полу или угощаться по очереди.

Джессика появляется первой, в девять часов, она приносит два тыквенных пирога, капустный салат, четыре фунта моллюсков и яблочный крисп.

Все это до одури бессистемно и мало вяжется с Днем благодарения.

— Что мы будем делать из этих моллюсков? — несколько нервно спрашиваю я.

— Конечно суп-пюре! Знаю-знаю, суп-пюре из морепродуктов и капустный салат — не те блюда, которые представляются в первую очередь, когда речь заходит о Дне благодарения, — говорит Джессика, — но, думаю, будет весело. И вообще мне кажется, что в этот праздник можно приносить благодарности за все, что твоя душа пожелает, не только за индейку. Которая, между прочим, пахнет просто фантастически!

Лола, которая, оказывается, придерживается кое в чем более традиционной системы ценностей, приходит в десять часов и приносит запеканку из кабачков, домашние булочки и два тыквенных пирога.

Через час я, как настоящий эксперт, поливаю индейку в духовке натекшим жиром. Забегает Пако с ростбифом, свекольным салатом, бадьей лукового супа и дижонской горчицей. С тремя тыквенными пирогами. Официантка из «Желтка» является со своим бойфрендом, и они принимаются играть с моим псом и еще какой-то собакой, которую, вероятно, привел кто-то из друзей Бликс.

Спускаются Эндрю и Сэмми, они принимаются варить суп из моллюсков. Кастрюля такая, что можно накормить весь Бруклин, и, глядя на нее, Лола вспоминает, что она пригласила Гарри, который тут же прибывает с омарами. Их столько, что хватит на всех жителей восточного побережья.

— Вы — любимая племянница Бликс, — заявляет он мне, а когда я поправляю его, говорит: — О’кей, о’кей, жена внучатого племянника, пусть будет по-вашему! — И я начинаю чувствовать себя полной дурочкой из-за того, что влезла со своей ремаркой.

Вдобавок я понятия не имею, как нам приготовить этих тварей — ведь все конфорки заняты, а некоторые блюда еще ждут своей очереди, чтобы очутиться на плите. Приходят мои покупательницы из «Наших корешков», Лейла и Аманда, мамаши-лесбиянки, которые подписывали открытку для донора спермы, и приносят булочки и тыквенный пирог.

Тыквенных пирогов у нас теперь вагон и маленькая тележка, замечаю я.

Лейла начинает спрашивать, когда я продам дом и уеду, и я рассказываю обо всех сложностях, и слово за слово выясняется, что она знает агента по продаже недвижимости, который будет счастлив зайти, все посмотреть и помочь мне советом. Она извлекает телефон, звонит, а потом кричит мне:

— Завтра с утра нормально?! В районе одиннадцати!

— Конечно! — кричу я в ответ.

Тут подходит Джессика. Она похлопывает меня по руке и шепчет:

— Хм, просто к твоему сведенью, там Ноа пришел. Он сидит в гостиной, треплется с народом и вообще ведет себя как хозяин.

— Ноа?

Она улыбается, а потом произносит:

— А еще я должна тебе сказать, похоже, с Лолой что-то неладно. Она на крыльце с тем мужиком из Нью-Джерси, и, кажется, дела идут не слишком хорошо.

— О господи! Я думаю, он сделал ей предложение.

— Предложение? Лоле?

— Он с цветами?! — ору я Джессике, перекрикивая внезапный звон кастрюль и сковородок, и она отвечает, что вроде бы да, с цветами.

— Буду держать тебя в курсе, — кивает она мне.

Кухня начинает напоминать кладовую с продуктами в ресторане, правда, порядка у нас куда меньше… ну, можете себе представить. В углу Гарри и бойфренд официантки беседуют о политике. Лейла и Аманда пытаются накрыть в гостиной складные столики, но ножки у одного из них сломаны, и Эндрю говорит, что сейчас все починит, вот только ему бы отверточку. Он интересуется у меня, где же она может быть, а потом выясняется, что Бедфорд радостно грызет ее за диваном.

Официантка из «Желтка» говорит, что сама накроет все столы, но выясняется, что нужно помочь ей найти сервировочные ложки, а также скатерти и стаканы.

А потом она останавливается и восклицает:

— Эндрю? Эндрю! Боже, и ты тут! Ты с женой? И с сыном?

Ох, не могу. Только этого не хватало!

Эндрю, лицо которого делается белым, оглядывает кухню, возможно, чтобы понять, здесь ли Джессика, а потом я слышу, как он шепчет:

— Пожалуйста, не могла бы ты не…

— Не упоминать, что ты меня бросил? Конечно не буду, — слышу я ее ответ.

Эндрю берет официантку под локоть и уводит в другой угол кухни. Когда они проходят мимо, до меня доносится:

— В смысле, я рассказал ей о тебе. Просто мы совсем недавно снова сошлись…

Гарри на некоторое время перестает орать про республиканскую партию, чтобы сладким голосом спросить у меня, есть ли у его омаров шанс оказаться на плите. И не подскажу ли я, кстати, куда девалась кастрюля Хаунди для варки омаров?

— Так где сервировочные ложки? — хочет знать кто-то. — И кто делал кабачковую запеканку? Ее нужно еще в духовке подержать или нет?

Вокруг меня происходит миллион разговоров, и я в последний раз поливаю индейку, жонглируя алюминиевом фольгой и мясным соком, когда неожиданно понимаю, что ко мне обращается Ноа.

— Та-дам! — восклицает он. — Марни, ты только посмотри, кто приехал! Какой сюрприз!

Вначале я думаю, что он имеет в виду себя, и уже готова, испепелив его взглядом, заявить, что нечего ему тут делать после всего, что он наворотил — и уж во всяком случае, я его не приглашала, — но потом поворачиваю голову и — господи ты боже мой! — вижу лицо Джереми, которое будто бы заполняет всю кухню целиком.

Джереми. Мне требуется слишком много времени, чтобы осмыслить происходящее — с какого перепугу Джереми оказался тут, в Бруклине, в День благодарения, и стоит теперь здесь, да еще рядом с Ноа, именно с ним, а не с кем-то из моих гостей, а на лице у Ноа сияет эта его самодовольная ухмылочка на миллион ватт?

И вот когда я поворачиваю голову, моя рука в рукавице-прихватке почему-то поворачивается вместе с ней, и индейка — индюк Том, а также противень, мясной сок, начинка, весь комплект — начинает медленное скольжение в сторону пола, и я тоже падаю вместе с ней, в процессе ударяясь головой об стол, а потом, среди последовавших за всем этим криков, могу думать лишь об одном: вот было бы здорово, если бы я оказалась из тех девиц, которые чуть что хлопаются в обморок.

Но нет, с этим мне не везет, придется встретить грядущее в полном сознании.

Этого не может быть, просто не может, я с минуты на минуту проснусь, и все это окажется сном, я встану с кровати и заживу нормальной жизнью.

Но нет.

Рука Ноа так и остается переброшенной через плечо Джереми, который смотрит пустыми от потрясения глазами, пока Ноа ухмыляется этой своей ужасной ухмылкой, и — о мой бог! — если бы на меня не свалилось столько всего сразу и я не завязла бы тут в луже индюшачьего жира, то вскочила бы на ноги и сообразила, что сказать или сделать, чтобы сгладить ситуацию, да только даже в этой суматохе, хаосе и гуле голосов меня осеняет, что ничего тут не скажешь и не сделаешь. Такую ситуацию не сгладить ничем.

— Почему? — умудряюсь я спросить у Джереми, хотя, конечно, это он должен бы задать мне такой вопрос. Но я, конечно, имею в виду нечто вроде: «Почему я не знала, что ты приезжаешь, и как ты оказался в этой кухне?» Джереми не отвечает. Кто-то из женщин пытается помочь мне подняться, но тоже поскальзывается и падает рядом со мной в индюшачий жир. Мне хочется расхохотаться от мысли, что моя индейка, возможно, окончательно доконает всю вечернику: пытаясь спасти тех, кто уже упал, все попадают тоже, хорошенько вываляются в жире, и таким образом у нас выйдет худшее в американской истории празднование Дня благодарения.

На лице Джереми написано: «Ты самый гадкий человек в мире».

А потом он уходит.

— Подожди! — говорю я, хотя, может, меня и не слышно толком из-за царящих вокруг шума, боли и безумия. Еще два гостя поскальзываются на жире, кто-то отслеживает его путь по кухне, а Бедфорд лакает мясной сок. Я слышу, как Джессика и Эндрю спорят у кухонного стола.

Я все-таки поднимаюсь и устремляюсь в сторону коридора. Каждый шаг сопровождает адская боль, потом мимо меня проносится Бедфорд с индейкой в зубах, за ним кто-то гонится, но мне нет до этого дела. Я хромаю в прихожую, вижу Джереми, который направляется к входной двери, и прошу его:

— Пожалуйста, давай пойдем куда-нибудь и поговорим.

— Разве тут есть о чем разговаривать? — спрашивает он. — Мне кажется, я ухватил суть происходящего.

— Давай выйдем на крыльцо, — прошу я его, и мы выходим на улицу, где все еще вяло идет дождь, превратившийся в серую, депрессивную, навевающую мысли о конце света морось. Мне все равно. Я и так целиком, вместе с волосами, перемазана в индюшачьем жире, к которому кое-где прилипли мясные волокна, боль в бедре просто убивает, и мне кажется, что после удара об стол на голове растет здоровенная шишка.

Но все это ничто по сравнению с Джереми, глаза которого похожи на черные дыры посреди лица; и я вижу, что его руки, большие, опытные руки физиотерапевта, в буквальном смысле дрожат.

Я сломала этого человека.

Снова сломала.

— Поговори со мной, — прошу я. — Давай, выскажи все. Вперед.

Он качает головой. У меня нет сил на него смотреть.

— Нечего тут… я просто в шоке, — говорит он.

— Нет. Пожалуйста, выговорись.

Он вздыхает и оглядывается по сторонам. Я вижу, как он фиксирует в сознании всю эту дождливую, безотрадную картину. Потом его взгляд возвращается ко мне, и он говорит тихим голосом:

— За то время, что ты в Бруклине, мы с тобой созванивались раз пятьдесят, и тебе даже не пришло в голову упомянуть, что твой бывший тоже здесь? Ни единого разу?

— И что? Я же знала, что ты не поймешь!

— Что тут можно не понять?

— Что двое людей, которые были женаты, могут ужиться под одной крышей.

— Я бы понял, я тебе доверял.

— А вот и нет.

— Так ты меня испытай. Давай попробуем, — продолжает он. — Возьми и скажи мне, что у тебя с ним не было секса, и я тебе поверю. Я человек не подозрительный.

Вот тут-то мне и ударяет в голову, что на самом деле он ничего не знает. Я смотрю вниз на носки своих туфель.

— Боже мой, — говорит он, — мать его за ногу. Марни, у меня в голове не умещается! Ты снова так со мной поступила! Как ты могла?

— Я не собиралась этого делать.

— И что это значит? Что у тебя не было цели меня уничтожить, да? Но почему ты это сделала?

— Господи, Джереми, я действительно очень-очень сожалею. Послушай, пожалуйста. Когда я сюда ехала, то даже не знала, что он тут. А когда узнала, то подумала, ничего страшного, я ведь в следующем месяце вернусь домой, и мы поженимся, и…

— Что за херня? Ты мне врала! Разговаривала со мной по телефону почти каждый день и ни разу не сказала ничего даже близко похожего на правду. Я… у меня слов нет!

Он опять окидывает взглядом мрачную, неприветливую улицу, всю в палых листьях, и опять смотрит на меня.

— Отстойное местечко-то. Ты заметила? И ты променяешь на него жизнь, которую мы с тобой придумали? На все это?

— Сейчас тут действительно не очень, — признаю я. — Но на свой лад здесь красиво. Ты просто неудачно попал. А учитывая обстоятельства…

Он смотрит на меня долгим взглядом, потом качает головой:

— Надо мне отсюда выбираться. Думаю, я больше не вынесу.

— Пока ты не ушел, можно, я спрошу одну вещь? Это Ноа все подстроил? Он зазвал тебя сюда?

— Ого, у тебя вроде как настоящий бред, да? Я приехал, потому что соскучился по тебе, идиотка, потому что думал — будет весело вот так нагрянуть, раз уж ты не можешь быть дома на праздники. Мы спланировали это с твоей семьей. Вот почему никто из нас не звонил тебе на прошлой неделе — чтобы сюрприз на радостях не испортить.

— Ох, — говорю я, — понятно. Может, это и не в тему, но я всегда говорила, что ненавижу сюрпризы. Теперь ясно почему.

Джереми недоверчиво смотрит на меня:

— Ты хоть понимаешь, какой ты отстой?

Потом он опять качает головой и спускается по ступенькам на тротуар.

— Вызвать тебе такси? — кричу я ему.

Но он даже не удостаивает меня последнего взгляда, не оборачивается, и это хорошо. Я не заслуживаю даже этого. Я вообще ничего не заслуживаю.

— Прости! — кричу я. — Мне правда очень-очень жаль!

Но и после этого Джереми не оборачивается.

— Никогда раньше не слышал, чтобы в День благодарения так орали, — говорит мне Патрик. Он идет из кухни в гостиную с чашкой чая, которую вручает мне, и чайником. — Ну, может, на самом первом Дне благодарения был сопоставимый накал эмоций. Возможно, Майлз Стэндиш[21] и спровоцировал заварушку с индейцами, которая была ничуть не хуже — я слышал, он был грубоват, — но полной уверенности у меня все равно нет.

Он смотрит на меня. Я сижу на диване, моя нога зафиксирована в вытянутом положении, а к голове приложен лед, который теоретически должен облегчить последствия от удара головой. Возможно, Патрик забыл, что злится на меня за попытку его поцеловать. По крайней мере, он разрешил мне к нему спуститься. Мало того, сам поднялся ко мне и забрал меня. Приспособил мне лед. Дал выпить воды. А теперь вот поит травяным чаем. И даже отложил на потом то, что писал о раке прямой кишки, хоть и сказал, что дедлайн на носу.

— Сейчас это не имеет никакого значения, — пояснил он мне. — Люди переваривают праздничный ужин в честь Дня благодарения и по идее должны возносить благодарности, а не бросаться читать про рак прямой кишки. Все симптомы, которые могут появиться у них сегодня вечером, исключительно от переедания.

— Ну вот, я еще и в этом виновата.

— Ох, да прекрати уже себя жалеть. Все будет хорошо. Теперь всю оставшуюся жизнь ты сможешь рассказывать людям самую захватывающую историю о праздновании Дня благодарения.

Да. После того как все это безумие пошло на спад — то есть после того, как я вернулась в дом, наорала на Ноа, оттащила Бедфорда от мясного сока, потом убрала то, что он наблевал, потому что не прекратил лакать мясной сок; после того как поплакала вместе с Лолой, которая назвала меня предательницей, и попыталась уговорить Джессику не рвать в очередной раз отношения с Эндрю; после того как я снарядила в обратный путь Гарри с его мешком, полным копошащихся омаров, которые так и не были сварены, и прихрамывающую официантку с ее новым кавалером — так вот, после всего этого Патрик поднялся ко мне, взялся за мою реабилитацию и предоставил убежище. Осмотрел шишку на голове, внимательно посмотрел мне в глаза, задал несколько вопросов из области арифметики и констатировал отсутствие сотрясения мозга.

Все разрешилось, может быть, и не совсем уж хорошо — слишком много было пролито слез, — но хотя бы достаточно приемлемо. На большее рассчитывать все равно не приходилось. Патрик проводил домой Лолу. Думаю, он утешил Сэмми. Скорее всего, он даже ликвидировал большую часть беспорядка, пока я расхлебывала последствия своего паления. И обмотал мне голову марлей там, где она, кажется, немного кровоточила.

У меня слишком много поводов для расстройства. Возможно, один из самых серьезных — Лола, которая весьма недвусмысленно заявила, что она в ярости оттого, что я, как она выразилась, строю у нее за спиной козни, чтобы выдать ее за Уильяма Салливана. Занимаюсь пособничеством и подстрекательством, устроила у нее в тылу вражье подполье! Как я только посмела! Помогла ему написать письмо! Поощряла его! Давала ему надежду, хоть и знала — знала! — Лолину позицию!

А ведь я и правда знала. Так что она абсолютно права.

— Как ты могла не рассказать мне о вашем разговоре?! — вопрошала она. — Для вас, сводней, вообще ничего святого нет, что ли?

Но ведь магия, хотелось сказать мне. Искры ведь.

А потом еще Джессика — ну, та была просто убита горем, это понятно. Слава богу, она не так уж на меня злилась, потому что откуда же мнe было знать, что Эндрю изменял ей именно с официанткой «Желтка»? Джессика говорит, просто унизительно (ее собственное слово), что все это время и я, и она были с этой женщиной на дружеской ноге и обменивались с ней всякими пикантными новостями, понятия не имея, кто она на самом деле! (И хоть мне и есть за что просить прощения, кто же знал, что Бруклин окажется таким маленьким городком? Ведь вот что меня особенно поразило: как вышло, что из миллионов ошивающихся тут людей именно официантка «Желтка» оказалась разлучницей, отвратившей Эндрю от его брачных обетов?) с тем же успехом это мог бы быть какой-нибудь американский Мухосранск, говорю я Патрику.

Тот улыбается.

— Вот не надо, — говорю я, грозя ему пальцем, — слишком рано для улыбочек.

— У тебя такой залихватский вид с перевязанной головой, — говорит Патрик. — Ты прямо как пьяный матрос.

— Я говорила тебе, что Бедфорд утащил индейку в гостиную, и когда я погналась за Джереми и зашла туда, Ноа снимал со стен всякие штуки и складывал в коробку? Наверное, чтобы родителям переслать. Воспользовался, называется, случаем.

— Красавчик какой!

— Может, это он просто чтобы меня позлить.

Я замечаю, что Патрик сидит на другом краю дивана, чтобы быть как можно дальше от меня. И весело скалится.

— Что тут такого смешного?

— Я тебе отвечу. Но вначале ты должна рассказать мне все в подробностях — в благодарность за спасение и заботу. Баш на баш. И начнем с Джереми, — говорит он. — Бедный парень!

— Да уж. Блин, я такая дрянь! И при сегодняшнем бардаке я до сих пор не могу поверить, что Джереми нагрянул сюда сюрпризом и вся моя семья держала это в тайне.

— Ты вообще не догадывалась? — спрашивает Патрик. — Даже подозрений не было?

— Ну, он пару раз невнятно говорил, мол, плохо, что мы не можем быть вместе, предлагал приехать и помочь с продажей дома…

— А что-нибудь вроде «Увидимся в День благодарения, прилетаю в одиннадцать» было?

— Ничего подобного. На самом деле, я с ним всю неделю даже не разговаривала, слишком волновалась из-за Ноа и пропавших вещей Бликс. — Я кладу голову на руки. — Не могу поверить, что сотворила с ним такое. Этот его взгляд…

— Так он… не орал, не возмущался? На чем вы вообще расстались?

— Он был страшно разочарованный и печальный. И да, он покричал. Это совершенно не в его духе. А расстались мы вроде бы на том, что я отстой, я так понимаю. И я на самом деле отстой.

К этому времени Патрик уже смеется.

— Прекрати. С кем ты сейчас, по-твоему, разговариваешь? Ты же не собиралась с ним жить. Первое, что ты сказала мне о Джереми, — это что он запредельно скучный и скучнее его ты вообще никого не встречала. Твои слова.

— Быть скучным не преступление. И я так или иначе обманула его. И предала.

— Во-первых, ты его не обманывала. Ты просто определялась насчет него. И я считаю, что твое предательство, как ты его называешь, было частью этого процесса. А еще имей в виду: думаю, Бликс считала, что быть скучным как раз преступление, — говорит Патрик. — Так оно и есть, я с этим согласен.

— Ты прав, она так и считала. Она была замужем за скучным адвокатом… или за скучным исследователем жуков? И я сказала ей, нельзя же развестись с человеком только потому, что он скучный, а она сказала, что очень даже можно. Ей вот пришлось, сказала она. И она развелась.

Он наклоняется и подливает мне чаю из чайника.

— В любом случае мы сойдемся на том, что жить с ним ты не собиралась. И хотя все это стало для него шоком, мы должны признать, что он несет некоторую ответственность за случившееся. Когда собираешься удивить кого-то сюрпризом, стоит предполагать, что можешь и сам нечаянно удивиться, верно?

Я не свожу с него глаз.

— Патрик, меня оторопь берет от этой стороны твоей личности.

Он пожимает плечами.

— Почему? Я просто констатирую факты. Мне так видится, что в этой ситуации жертв вообще нет. А еще — посмотри на все с этой точки зрения — ты дала Джереми свободу, чтобы он мог найти истинную любовь всей своей жизни. И у него тоже всегда теперь будет наготове замечательный рассказ о Дне благодарения в Бруклине. Много ли на свете людей с такой классной историей разрыва отношений?

— Надеюсь, с ним все будет хорошо. Он такой человек, который словно бы спрятал свои эмоции в какой-то сейф, а ключ потерял.

Я с некоторым удивлением понимаю, что именно это и делает Джереми таким скучным. Он так густо подстелил своим эмоциям соломки, что она скрадывала и притупляла любое закравшееся в душу истинное чувство. Может, это оттого, что он так рано потерял отца и вынужден заботиться о вечно тревожной матери. При таком меню эмоции — слишком роскошное блюдо, которое Джереми никак не может себе позволить.

— Даже когда я согласилась за него выйти, он не был на седьмом небе от восторга, — медленно проговорила я. — Когда я сказала «да», он выглядел ужасно шокированным. Может, и счастливым тоже, но в основном шокированным. И даже во время секса он…

— О’кей, я готов выслушать многое из того, что ты собираешься мне поведать, но здесь давай подведем черту. Перед твоей сексуальной жизнью. Мне приходилось надевать наушники, когда ты и… ладно, не бери в голову.

— Извини. — Я смотрю на Патрика и думаю о том, как он слушал все, что происходило у нас с Ноа. Как мы занимаемся сексом. Ссоримся. Дуемся друг на друга. Опять миримся. И все это время знал, что Бликс не хотела, чтобы Ноа здесь жил.

Потом звонит его телефон, Патрик, отвечая на вызов, говорит: «Привет, Элизабет», — и уходит с трубкой на кухню.

— Да, думаю, скорее всего, на второй неделе декабря, — слышу я его голос. Он разговаривает и одновременно расхаживает по кухне. — Нет-нет. Я грузовик арендовал. Конечно… Нет, люди и зимой ездят. Слышал, это можно сделать. Думаю, мне полезно будет поручить.

А-а, это его сестра. Он действительно собирается в Вайоминг. На арендованном грузовике.

Я вжимаюсь в диван, чувствую себя запредельно опустошенной и измученной, в голове пульсирует, теперь еще и нога начинает болеть в том месте, где я ударилась, поскользнувшись, и мне хочется просто закрыть глаза и исчезнуть.

И еще я так устала, так парализующе устала, и все, о чем я тут думала и во что верила, оказалось неправильным. Не знаю, что там Бликс во мне увидела, но я не помогла никому. И уж наверняка никакая я не сводня. Я потеряла единственного парня, который действительно хотел на мне жениться, неважно, скучный он или нет, а все потому, что изменяла ему с парнем, который меня бросил! И с Лолой, которая мне так нравится, я наломала дров, а еще у меня такое чувство, будто я предала Бликс, потому что не смогла уберечь ее записи. И из-за этого ее тупой внучатый племянник со своей беспринципной семейкой теперь попытаются оспорить ее завещание.

И Патрик, единственный человек, с которым я могу поговорить здесь, который может меня насмешить, пусть даже и считает, что я его жалею, — Патрик собирается уехать далеко-далеко. И совсем спрятаться от людей. Да уж, Бликс хотела вовсе не этого!

— Я собираюсь ехать кратчайшим путем, пока едется, — говорит он тем временем и смеется. — правильно. Останавливаться вообще не в моем духе. Тем более там, где есть люди.

И что теперь делать мне, раз я не собираюсь, вернувшись домой, выходить за Джереми?

Все-таки поехать туда и столкнуться с недовольством всей моей семьи? Завтра все мои родственники узнают от Джереми, что произошло. А может, они сию секунду выслушивают всю историю по телефону! Джереми, конечно, продолжит жить своей жизнью, — и плакали теперь наши развеселые совместные планы, которые мы успели настроить насчет совместной работы у него в офисе, счастливого брака и переезда в Канкун на старости лет. Почему я не могла просто взять и воплотить все это в жизнь? Что, черт возьми, со мной не так? И теперь я опять вернусь в комнату, где жила ребенком, и увижу оцепеневшие лица всей родни, которая снова попытается решить, что же мне следует делать со своей жизнью.

«Ох-ох-ох, Марни!»

«Что же нам делать с Марни?»

И Натали… прости, сестричка, но я не рожу ребенка, который станет расти бок о бок с твоими детьми. Никаких барбекю у бассейна в обществе загорелых, благодушных мужей. Я все испортила.

Конечно, я не обязана возвращаться. Когда я уеду отсюда, предварительно испортив и/или разрушив тут всем и каждому жизнь, мне можно будет отправиться куда угодно. Посмотреть на карту и выбрать на ней новую точку, где никто не знает, какой хаос я создаю вокруг себя. Если честно, меня бы надо обязать носить на себе табличку: «Берегись! Эта женщина считает себя свахой. Держись подальше!»

Я закрываю глаза.

Голос Патрика доносится до меня словно издалека:

— Ну да. Да, сам. Нет… ну, мебели, конечно, немного, но у меня есть компьютеры. — Он смеется. — Нет, конечно же, они мне нужны! Их я однозначно не оставлю.

Я открываю один глаз и вижу в комнате эти самые компьютеры, которые одобрительно подмигивают, когда я проваливаюсь в темноту.

Через некоторое время я чувствую, как меня чем-то укрывают, и силюсь открыть глаза. Патрик говорит:

— Дай-ка я проверю, не расширены ли у тебя зрачки. — Он по очереди поднимает мои веки и говорит: — Гм-м.

— Патрик, — произношу я непослушными губами, — я больше не верю в магию.

— Чушь собачья, — говорит он.

— Нет, не чушь. И мне надо домой. — Я пытаюсь сесть. Рой, который спал в изгибе моей руки, спрыгивает с дивана. В голове пульсирует, как будто миллион крошечных молоточков долбят мне мозг. И глаза, кажется, функционируют как-то не совсем правильно.

— Категорически нет, — говорит Патрик, — ты должна остаться здесь. Ты не должна оставаться одна, когда у тебя с головой неизвестно что. Так что даже и не думай уйти. Можешь спать в моей кровати. Я помогу тебе устроиться.

Он осторожно помогает мне подняться и ведет в свою спальню. Даже в нынешнем сомнамбулическом состоянии я вижу, что все здесь устроено с монашеским аскетизмом. И света почти нет. Патрик сдвигает одеяла и, поддерживая меня за плечи, усаживает на край постели, а потом снимает с меня обувь и садится передо мной на корточки. Я чувствую на себе его взгляд.

— Гм-м. У тебя вся одежда в индейке. Сходить наверх за пижамой?

Я не отвечаю. Просто откидываюсь назад и шлепаюсь спиной на кровать.

— Ладно, я знаю. Можешь поспать в какой-нибудь моей толстовке.

— Слишком жарко.

— О’кей, тогда в футболке.

Раздается звук выдвигаемых и задвигаемых ящиков, и Патрик возвращается — я скорее чую его присутствие, чем вижу — держа что-то в руках. Футболку, доходит до меня.

— Помощь нужна? Вот блин! Этого я не продумал.

— Я справлюсь сама, — бормочу я.

А потом на меня cнова наваливается сон; я думаю о подмигивающих компьютерах — но они же не здесь, правильно? Не в этой комнате. Патрик говорит:

— Нет-нет, сиди прямо. Вот так. Ла-а-а-а-адно, помогу тебе. Руки вверх! Будем свитер через голову снимать. Ну вот.

Шею внезапно холодит воздух. Потом на грудь и руки опускается футболка. И на лифчик, наверное. Никто не любит спать в лифчике. Мужчины, вероятно, этого не знают. Я бы с удовольствием посмеялась над ситуацией, но сил нет.

В любом случае Патрик уже заваливает меня обратно на кровать и стягивает с меня брюки. Они очень узкие, и ему приходится сдергивать их рывками, освобождая сперва одну ногу, потом другую, и я стараюсь не думать о том, какие на мне трусы (ведь он же наверняка их видит), а потом меня укрывает одеяло, но мне хочется сказать Патрику что-то еще, только вот сейчас я не могу сообразить, что именно, я слишком устала, чтобы подбирать слова. Ах да, точно, я хочу попросить его не уезжать. Хочу сказать, что Бликс очень хотела, чтобы он остался. Что в мире существует множество видов творчества, которыми он мог бы заняться. Я хочу попробовать еще один трюк, последний, отчаянный, полный мольбы.

Позже — насколько позже? — я переворачиваюсь, и с меня спрыгивает кот. Я слышу где-то глубокое дыхание Патрика, а когда открываю глаза, выясняется, что он лежит на кровати совсем рядом со мной. Я командую себе: «Дотронься до его руки», — но не могу сказать, действительно ли мне это удается, или так и остается всего лишь мыслью, а потом я просыпаюсь снова, и в комнате пахнет корицей, и Патрик входит со словами:

— Как голова? Ты хорошо спала?

Первые слова, которые срываются с моих губ, возможно, не самые лучшие:

— Сколько времени? Что за запах?

— Дыши глубже. — говорит Патрик. — Я булочки с корицей сделал.

— Булочки с корицей? Я думала, мне все это снится. Ты их испек?

— Я их испек. — Он улыбается мне. — Я тебе еще и чаю заварил, так что, если хочешь, вставай и иди на кухню… или лучше сюда принести?

— Погоди. Я что, спала тут?

— Да, спала. Ты головой ударилась, помнишь? Поэтому я тебя тут уложил.

— Конечно помню.

А потом я вспоминаю и остальное — что все вышло из-под контроля, что я больше не верю в магию, и в подбор пар тоже, и в собственную исключительность, и от этого мне делается ужасно грустно, потому что мне хотелось верить Бликс и во все те вещи, которые она про меня говорила. Мне хотелось верить, что я тут не просто так, но с этим покончено, я чувствую, как к глазам подступают слезы, и вот они текут по щекам, и из носа тоже потекло, и это, должно быть, выглядит ужасно.

— Ну вот, только этого не хватало, — говорит Патрик, — давай иди лучше на кухню и выпей чаю с булочками. Пора тебе снова начинать шевелиться.

Я послушно спускаю ноги с кровати и смотрю на себя. Оказывается, что эти самые ноги голые, а одета я в футболку, которой никогда не видела прежде. Господи! Я снова поднимаю взгляд на Патрика.

— Ну да, ты в моей футболке. Я не мог позволить тебе ночевать наверху с травмой головы. А твоя одежда вся в индюшачьем жире.

Ах да. Теперь я вроде как припоминаю. Трусы. Как меня положили на кровать. Как Патрик тихо похрапывал среди ночи рядом. Все это возвращается. О боже-боже-боже-боже! Я осматриваюсь в поисках своей одежды, и Патрик вручает мне ее, аккуратно сложенную в стопочку.

— Ладно. Спасибо тебе, — говорю я чопорно. У меня нет желания на него смотреть, и я хотела бы, чтобы он тоже, блин, перестал таращиться на меня. Может, если я достаточно долго не буду на него смотреть, он сообразит, что к чему, и найдет себе другое занятие. Пойдет пугать кого-нибудь онкологическими заболеваниями или что-то еще придумает.

— Ну, — говорит Патрик, — ага. Всегда пожалуйста. — Он стоит передо мной чуть ли не целую вечность, а потом добавляет: — Ну так я не буду тут маячить и дам тебе переодеться.

— О’кей.

— Как оденешься, приходи в кухню, у меня для тебя сюрприз. Нет, давай не будем называть это сюрпризом, спасибо Джереми, после него это слово и произносить-то не хочется. Давай назовем это задумкой.

Ах да, Джереми. Бр-р-р!

Когда Патрик выходит, я сморкаюсь в бумажный носовой платок, пачку которых он оставил у кровати, потом поднимаюсь и начинаю сражаться с одеждой. В квартире Патрика нет зеркал — и мне приходит в голову, что ему не нравится на себя смотреть. Мне опять хочется расплакаться, но я, как могу, расчесываю волосы, в которых то тут, то там периодически попадается запекшаяся кровь. А еще мне бы хотелось, чтобы у меня была зубная щетка.

«Где же мои туфли? Боже, ведь скоро придет агент по продаже недвижимости! А у меня, наверно, полный бардак! Пожалуйста, скажите мне кто-нибудь, что посреди гостиной больше не валяется тушка индейки. Патрик спал ночью рядом со мной. Он обо мне заботился! Стоп… Ноа же съехал, но все равно явился в День благодарения, чего это вдруг? И Джереми. Я сломала жизнь Джереми». Что ж, теперь моя жизнь некоторое время будет выглядеть именно так — с мыслями, которые без предупреждения вдруг появляются в голове, и каждая из них требует безотлагательного обдумывания, расталкивая в стороны своих более расторопных товарок.

Я захожу в кухню, моргая от света флуоресцентных ламп.

— Гм-м, — говорит Патрик, — может быть, перед приходом агента тебе захочется как-то разобраться с этой залихватской повязкой на голове. Ты в ней малость на пирата смахиваешь.

Сверху доносится глухой удар.

— Ноа, наверно, — предполагаю я. — Я сказала тебе, что вчера он снимал со стен вещи Бликс прямо посреди всего этого безобразия? Могу поспорить, это он вернулся. И опять взялся за свое.

— Да, кстати, — говорит Патрик, — я хотел кое о чем поговорить с тобой вчера ночью, но сестра позвонила. Я должен тебе что-то показать. Можешь пойти со мной?

Он ведет меня к своей задней двери, открывает все засовы, и я вижу на его маленьком заднем дворике пирамиду картонных коробок. Их три, что ли. И они большие.

Я тупо смотрю на Патрика. Он улыбается:

— Вот честно, это был самый неэтичный поступок в моей жизни, но я вроде как совершенно на эту тему не парюсь.

— Но что там?

— Вещи, которые упаковал Ноа, — объясняет он. — Вещи Бликс. Они все тут.

— А как ты их достал? — У меня еще сильнее начинает болеть голова.

— У меня своя магия. — Глаза Патрика сияют.

Я никогда раньше не видела, чтобы он выглядел таким счастливым.

— Ты магией заставил коробки переместиться к тебе на террасу?

— Ну да. Подслушал при помощи магии, как Ноа спрашивал Пако, не согласится ли тот, чтобы водитель службы доставки забрал эти коробки из его магазина, раз уж Ноа лень тащить их в почтовое отделение, или откуда там еще посылки отправляют, прости господи. И Пако сказал, конечно, без проблем. А потом я…

— Не может быть!

— Очень даже может. Я заключил с Пако соглашение. Он принес коробки сюда, — а Ноа принес их к нему в среду, во второй половине дня, то есть там должен быть и дневник Бликс, и твое письмо.

— О-о, Патрик!

— Так что мы можем все там просмотреть, достать, все, что нам нужно, — ну, по мнению Бликс, конечно, — и решить, хотим ли мы, чтобы все остальное отослали по почте.

— Можно я тебя поцелую?

— Нет.

Он произносит это так поспешно, что я начинаю смеяться. Впервые с момента падения.

— Да ладно тебе. По сути, мы с тобой уже спали вместе, так что, думаю, я могу разок поцеловать тебя в щеку.

Он вроде бы раздумывает над моими словами.

— Так ты хочешь сделать это из жалости?

— Нет. Это будет нормальный закономерный поцелуй из серии «спасибо за магию», — говорю я и, подойдя ближе, становлюсь на цыпочки и целую его в щеку. — И, кстати, первый поцелуй тоже был вовсе не из жалости.

Но Патрик говорит, что он знает, что такое поцелуй из жалости; что, на самом деле, он по горло сыт жалостью в виде поцелуев, взглядов, печенья с шоколадной крошкой, а также приглашений в гости, поездок на машине, цветов, разговоров и сэндвичей.

Я бы поспорила, да только я не совсем в своем уме, к тому же пришло время подняться к себе и познакомиться с агентом по продаже недвижимости, человеком, который может все решить.

Я испытываю облегчение, когда вижу, что агент, Энни Тайрон, не из числа бруклинских хипстеров. Это пышногрудая и по-матерински уютная женщина, которая явно не ожидает, что наутро после Дня благодарения квартира будет в идеальном состоянии.

У нее, как у истинной пожилой леди, на шее висят на филигранной цепочке очки, и она ходит по дому, не делая ни единого замечания, лишь вживаясь в обстановку и озираясь по сторонам.

— Мило, очень мило, — бормочет она.

Я с радостью отмечаю, что дебош, имевший место всего несколько часов назад, не оставил в доме никаких следов; возможно, благодарить за это нужно Патрика, который все подчистил. Единственным намеком на возможные недавние безобразия служит то, что пол на кухне приобрел подозрительно красивый блеск, вероятно, из-за взаимодействия с индюшачьим жиром. На кухонном столе преспокойно стоят четыре тыквенных пирога, замотанные в пищевую пленку. Бедфорд отсутствует — Джессика забрала его к себе наверх, приходить в себя и отсыпаться после праздника живота с участием индейки. Все это следует из записки, которую я нахожу на кухонном столе.

Затем Энни Тайрон поднимается к Джессике осмотреть ее квартиру, потом спускается к Патрику и наконец возвращается ко мне и спрашивает:

— Итак, дорогая, насколько вы намерены переделать этот дом, прежде чем выставить его на продажу?

Я объясняю про свою жизнь, про Бликс, про свеженькую травму головы, три месяца обязательного проживания, про грядущее возвращение во Флориду и уже собираюсь начать разглагольствовать о своих сомнениях насчет того, нужен ли мне этот дом вообще, когда она похлопывает меня по руке и произносит:

— Значит, вы практически ничего не собираетесь тут переделывать? Вы же к этому ведете, верно?

Да. Я не могу. Просто не могу ничего здесь менять.

— Ну, — говорит Энни, — думаю, вам все время придется бороться с рынком. К тому же сейчас не лучшее время для продаж… и так далее, и тому подобное… и тут столько всего надо сделать… и все такое прочее… и дополнительно…

— А нельзя признать дом требующим ремонта и продать его задешево? — спрашиваю я.

Мне очень симпатичен такой вариант. Мы тут все требуем ремонта, все, кто здесь живет, говорю я ей. И вроде как должны бы держаться вместе, жить в доме, который нас понимает, — но как-то не получается. Вот-вот разлетимся кто куда, как перекати-поле на ветру. Может, это моя вина.

У Энни хватает вежливости пропустить все мои новости мимо ушей.

— Я постараюсь, — говорит она в конце концов. — Тем временем вам, возможно, захочется приложить усилия к тому, чтобы тут все выглядело получше. Знаете, может, холодильник там перекрасить. Хотя бы это.

— Конечно, — говорю я. — Спасибо вам. Спасибо.

«Какая уж теперь разница», — думаю я.

После того как она удаляется, я выхожу на крыльцо. Снимаю истрепанные тибетские флажки, убираю со ступеней часть листьев. Потом спускаюсь и смотрю на дверь Патрика. Его занавески задернуты, а у лестницы перед входом все еще громоздится куча листьев.

«Ах, Патрик».

Я вспоминаю его разговор с сестрой, который невольно подслушала, — арендованный грузовик, компьютеры, которые он собирается забрать с собой, — и мне снова хочется плакать. Я буду очень скучать по нему. Как так вышло, что я смогла пережить потерю и Джереми, и Ноа, а теперь лишь только подумаю об отъезде Патрика — Патрика, который даже до меня не дотрагивается, Патрика, настолько потрепанного жизнью, что он считает, будто его можно только жалеть, Патрика, который никогда, вообще НИКОГДА не появится со мной на людях, — и это пробирает меня до глубины души?

Любовь ли это? Или Патрик прав, и это жалость, возможно смешанная с каким-то благоговением, ведь он, выходит, прямо-таки трагический супергерой, который пытался спасти любимую из огня? Патрик сказал бы, что я влюблена в его историю, а не в него самого. Не в реального человека с выжженными до неузнаваемости душой и телом.

Лола выходит на свое крыльцо и равнодушно машет мне. Совсем не так, как раньше.

— Это агентша была? — кричит она.

— Ага.

— Значит, она всем будет заниматься?

— Наверно, да. А вы как? — спрашиваю я Лолу, и она отвечает, что хорошо.

Потом она перегибается через перила и говорит:

— Прости, что я вчера так на тебя разозлилась. На самом деле это наш старый спор с Бликс виноват, я поняла. Я любила ее до умопомрачения, но чтоб мне лопнуть, если эта женщина не считала всегда, что лучше всех знает, как, кому и с кем жить! А я не могу выносить ощущения, что мною манипулируют, даже при помощи магии. Особенно при помощи магии.

— Я знаю, — говорю я, — и прощу прощения. Я очень-очень сожалею, что так вышло.

— Уж ты-то должна бы меня понять! Взять хотя бы то, что она сделала с тобой и Патриком!

— Ну, — говорю я, — со мной и с Патриком это все равно не сработает.

Но Лола только машет руками над головой, будто разгоняя стаю мошкары, и уходит в дом.

Я тоже иду домой. Лучи солнца проникают в окна, и на дубовом паркете лежат пятна света. Мне нравятся эти эркерные окна, этот выложенный из кирпича камин, изящная скульптура, выполненная Патриком, на каминной полке. Я вдруг проникаюсь ощущением всей комнаты целиком, вместе с ее высокими потолками и ведущей в кухню лестницей. Замечаю нюансы убранства, деревянные стенные панели на кухне. То, как стоит плита — с легким, чуть заметным наклоном. Раковину из мыльного камня, которая потрясла меня, когда я увидела ее впервые во время устроенной Ноа экскурсии по дому.

А еще, просто к слову. Мне нравится покрашенный вручную бирюзовый холодильник.

Он что-то мне говорит.

О-о, этот дом хитер, он копит воспоминания — те, что принадлежат Бликс, и мои собственные. Исцарапанный стол с вырезанной на нем звездой. Зелень на подоконнике. Вид на парк и протянувшуюся за ним оживленную улицу.

Пылинки, готовые, как всегда, осесть на все поверхности, летят вниз в луче света, который все льется в дом, и по полу движутся тени, когда дерево гинкго снаружи гнется под порывами ветра, роняя последний свой лист и притворяясь, будто мы с ним подходим друг другу.

Марни, любить Патрика — вполне нормально. Даже хорошо.

Нет, он мне этого не позволит.

Любить его — хорошо.

Понедельник — обычный школьный день, и рано утром Джессика и Сэмми, как обычно, стучат в мою дверь. Это застает меня несколько врасплох, потому что в моем крохотном умишке поселилась мысль, будто все переменилось и никто меня больше не любит, кроме Бедфорда и Уильяма Салливана. О’кей, и еще Патрика, но он не считается, потому что уезжает и я больше никогда его не увижу.

Однако вот они оба — Сэмми со своим самокатом и Джессика, которая, как всегда, спешит, с сумкой на плече и стаканчиком кофе в руке. Стоит только мне открыть, как она широко улыбается и начинает извиняться за то, что не пришла навестить меня в выходные.

— Ты головой ударилась и все такое, а я закопалась по самую макушку в свои проблемы и даже не узнала, не в больнице ли ты, и вообще, — говорит она. Потом смеется. — Нет, на самом деле я знала, что ты не в больнице, мне агентша сказала, что с тобой вce нормально. А еще я заходила проведать тебя ночью, после того как все случилось, и обнаружила, что ты у Патрика. — Она слегка прищуривается, произнося его имя, — что на принятом между подружками языке жестов означает «что это было?» — а я пожимаю плечами в ответ, что значит: «Вообще ничего, уж поверь».

У Сэмми отсутствующий вид, он теребит руль самоката, ерзает, поправляя рюкзак за плечами. И то и дело поглядывает на меня, будто хочет что-то сказать. Без сомнения, о том, что наш магический проект пошел вкривь и вкось.

«Добро пожаловать в клуб, мой мальчик. Занимай очередь».

Джессика неожиданно говорит:

— Слушай, у меня все утро свободно. Я собиралась в парикмахерскую, но, может, сперва сходим позавтракать? Не в «Желток», конечно. — Она смеется и взъерошивает Сэмми волосы, а он делает потрясенные глаза и, пока мать не видит, одними губами говорит мне слово «желток».

Все эти околобрачные ситуации часто приводят детей в смятение. Особенно тех детей, которые пытаются управлять жизнями взрослых и обнаруживают, как это ужасающе трудно.

— Конечно, — говорю я Джессике, — завтрак — это то, что надо.

У меня совершенно выскочила из головы самая важная вещь насчет общения с Джессикой: как здорово, когда у тебя есть подруга, жизнь которой тоже довольно-таки хаотична. Потому что, должна сказать, это у меня все идет кувырком, это меня бросают у алтаря, это я режу потом свадебное платье, это я отправляюсь в чужой город и умудряюсь все запороть даже там.

А тут вот, пожалуйста, есть Джессика, идет под руку со мной по улице и в прямом смысле смеется, вспоминая катастрофический День благодарения.

Она говорит, что они с Эндрю повели себя так, будто это самый хреновый день.

— Типа случилась одна какая-то неприятность, а за ней сразу еще и еще, лавинообразно, и вот уже все кругом превратилось в дерьмо. С тобой ведь по большей части то же самое происходит, да?

— Сколько я себя помню. Не забывай, у меня недавно была травма головы.

— Ага. Хотя ты и после этого успела отличиться. Мне помнится, ты практически все разрулила, несмотря на все эти крики и вопли. И разом решила сразу обе свои насущные проблемы с парнями — избавилась и от Ноа, и от Джереми. На самом деле, это было просто эпично.

— Единственный в моей жизни День благодарения, на котором никто не поел индейки.

— Супа из моллюсков тоже никто не ел. И омаров. Говорю же, хреновый день. — Джессика улыбается мне.

К тому времени она уже привела меня к небольшому кафе, которое очень-очень далеко от «Желтка». Официант приносит нам меню и интересуется, желаем ли мы кофе с миндальным молоком, соевым молоком, сливками, смесью молока и сливок, обезжиренным молоком или обычным молоком. Получив ответ, он желает узнать, каким из видов сахарозаменителей мы будем сластить этот самый кофе: из розовых пакетиков, синих или желтых пакетиков, стевией, подсластителем на основе стевии, обычным сахаром, нерафинированным сахаром или сиропом.

— Я буду скучать по таким бруклинским штучкам, — говорю я Джессике, когда мы утрясаем наш заказ. — Здесь нельзя быть нерешительной. Даже если речь всего лишь о кофе, в Джексонвилле все совсем не так.

Она проводит рукой по своим длинным волнистым волосам, отбрасывая их назад, и смотрит в пространство. Ее сомкнутые губы превращаются в прямую линию. Такие волосы, как у нее, должны бы осчастливить свою обладательницу на всю жизнь. Жаль, что за любовные отношения человека отвечает не шевелюра, будь оно так, Джессика никогда не знала бы горя.

— Расскажи же мне, на чем вы там остановились, — прошу я. — Что ты выгнала Эндрю, я уже поняла. Он вернулся к статусу разведенного папаши, но я хочу сказать…

— На самом деле нет, — говорит она, но я не воспринимаю ее слова, потому что продолжаю свою речь:

— …но я хочу сказать, что со стороны официантки было ужасно глупо так себя повести, взять и заявить при всех то, что она заявила… ну, ты понимаешь… что она — та самая женщина.

Джессика смотрит на меня своими огромными голубыми глазами.

— Правда-правда, но знаешь, что еще? Это заставило меня понять, что я и близко не подошла к тому, чтобы полностью принять Эндрю. А я до сих пор это отрицала. Я была вся такая: «Ах, какой у нас чудесный сыночек, написал такой милый стишок, почему бы нам просто не забыть прошлое и не воссоединиться?» А это и близко не реалистично. Первая ссора, и все похерено. Так?

— Я думаю…

Джессика наклоняется вперед и перебивает меня.

— Зато эта боль заставила нас заговорить, — говорит она. — Разговор вышел тяжелым, мне даже странно, что ты нас не слышала. В пятницу мы подбросили Сэмми моей матери, чтобы можно было ссориться, орать, вопить и выплескивать все, что накопилось. Вообще-то, я не одобряю криков и воплей, но Эндрю сказал, что мы должны всё друг другу высказать, а раз получается только на повышенных тонах, значит, нам не наплевать на наши отношения и мы готовы рискнуть. Короче, мы так и сделали. И после многих и многих часов разговоров, метаний по квартире и криков, Эндрю в конце концов сказал, что хочет попытаться еще раз. И я сказала, что тоже этого хочу. Вот мы и пытаемся.

— Ого!

— Потому что до меня тут дошло, что я тоже поучаствовала в развале семьи. То есть я всю дорогу винила только его, но на самом деле первая начала все ломать. Я разочаровалась в своей работе, мне было там скучно, и я начала пилить Эндрю, критиковать по каждому поводу, раздражаться, игнорировать его и уходить куда-нибудь при каждой возможности. Он просто почувствовал, что я выдавливаю его, вот и всё. А потом подвернулась официантка, и готово дело. Никто не говорит, что он поступил правильно, но теперь я понимаю, что человека может потянуть к веселой интересной женщине, если его жена ложится спать в восемь вечера, лишь бы не разговаривать с ним.

Подходит официант, и мы освобождаем на столе место для гигантских тарелок с яичницей, картошкой и цельнозерновыми тостами.

И общем, суть в том, что мы решили — нам нужен новый дом. Чтобы не жить ни у него, ни у меня, тем более что моя квартира все равно вот-вот будет продана…

— Но не прямо сейчас! — протестую я. — Ты вполне можешь пожить там еще. На самом деле, я буду рада, если ты останешься.

Джессика печально качает головой:

— Не-а, так не пойдет. Нам нужно начать все с начала, хотя бы символически. Мы останемся в Бруклине, чтобы Сэмми мог и дальше ходить в школу, где детям можно позорить родителей стишками про хлеб и яйца. Я хочу когда-нибудь начать собственный бизнес, а Эндрю хочет, чтобы теперь, когда его родители состарились, мы проводили каждое лето в их домике в Беркшир-Хилс[22]. Так что… впереди большие перемены.

По дороге домой я в красках, со всеми подробностями, которые только могу вспомнить, рассказываю Джессике о том, что Ноа крал вещи Бликс, чтобы его родители могли оспорить завещание, а Уильям Салливан не сдается и продолжает добиваться благосклонности Лолы. И что Джереми разозлился на меня, потому что решил, что я все это время не хотела выходить за него и только морочила ему голову.

Она морщит нос:

— Ну, должна тебе сказать, я всегда сомневалась в том, что ты его любишь.

— Мои родственники, наверно, никогда в жизни больше не будут со мной разговаривать. Они-то все были уверены, что Джереми — тот самый парень, с которым я должна связать жизнь.

— Увы, но нет, нет и еще раз нет. Ты не стала бы им довольствоваться. Я бы тебе этого не позволила. А теперь пусть твоя родня говорит что ей угодно — теперь у тебя есть другие люди, которые могут о тебе позаботиться. Теперь мы — твоя братва.

— У меня есть братва?

— Да. И как полномочная представительница этой братвы я скажу, что тебе не надо возвращаться во Флориду. Нечего тебе там ловить. Хочешь не хочешь, но ты должна признать, что судьба тебе жить в Бруклине, как бы ты ни трепыхалась.

— Но тут грязно, и холодно, и мусор на улицах, и поезда подземки вечно не по расписанию ходят, и за продуктами приходится каждый день таскаться, потому что ни у кого нет машин…

— Ага, — говорит Джессика, легонько ударяя меня кулаком по бицепсу, — мы совершенно точно не идеальны, но это твой город, а мы — его люди. Лучше побереги силы и смирись с этим.

«А как же Патрик?» — думаю я. Я не могу рассказать Джессике об этом, о дыре, которая образовалась у меня в сердце.

Едва я открываю входную дверь и захожу в дом, как со мной едва не делается сердечный приступ, потому что посреди прихожей стоит Ноа с картонной коробкой в руках. Я издаю такой леденящий кровь вопль, что он подскакивает.

— КАКОГО ЧЕРТА ТЫ ДЕЛАЕШЬ? — спрашиваю я.

— КАКОГО ЧЕРТА ТЫ ДЕЛАЕШЬ? — сегодня Ноа совсем не оригинален.

Мы таращимся друг на друга. Потом он говорит:

— Я пришел за оставшимися вещами моей двоюродной бабушки. А теперь, если ты отойдешь с дороги, я отнесу их к Пако до прихода курьера.

— Погоди. Удели мне минутку. С чего ты взял, что можешь так поступать?

Ноа вздыхает:

— Маме нужна одежда Бликс.

— Почему? Зачем? Что она собирается делать со всеми этими вещами? Ты делаешь это, просто чтобы отомстить мне. Я не упрашивала твою бабушку оставить мне дом, ничего не делала, чтобы повлиять на завещание — так почему же ты так стремишься его оспорить, хоть и знаешь со слов адвоката Бликс, что оно абсолютно законно?

Ноа опять вздыхает.

— Слушай, — говорит он, — мои родаки просто в ярости, ясно? Они знают, что ты просила Бликс поколдовать, и думают, что завещание подделано. Или что вокруг него были еще какие-то там грязные манипуляции. Я толком не вникал.

— Ну и что, что я просила Бликс поколдовать? Я скучала по тебе. Хотела тебя вернуть. Что это доказывает?

На миг он кажется сконфуженным.

— Блин. Откуда я знаю? Может, она тебя пожалела, а на меня разозлилась, вот и переделала завещание.

— Тогда это был ее выбор, не мой.

— Ну, моей матери нужен этот дом, так что отец подключил своих адвокатов, и теперь они хотят получить все возможные улики и все, что есть в доме.

— Нет, — говорю я, — не выйдет. То, что есть в доме, прилагается к дому. Ты больше не вынесешь отсюда ни одной вещички.

— Знаешь, — говорит он, — это вообще все дичь какая-то, о’кей? Мне даром не нужен ни этот дом, ни это завещание, ни все это барахло. Мне пофиг, у тебя оно будет или у моих родителей, пусть его хоть в море выбросят. Но матери приспичило. Она… короче, будь у нас свободный денек, я бы рассказал тебе всю историю, но это бессмысленно и глупо, и…

— У меня как раз весь день свободен.

Он снова испускает тяжелый вздох, одаряет меня одним из своих фирменных виноватых взглядов, и мы идем в кухню, у меня почему-то возникает ощущение, что ему хочется облегчить душу.

Ноа достает из холодильника бутылку пива, восхищаемся блеском впитавшего индюшачий жир паркета. При этом он в прямом смысле смеется. «Ха-ха — это было что-то! — ты и твой женишок, и как все из духовки разлетелось, как раз когда он понял, что ты со мной жила!»

— Обхохочешься, — говорю я.

Я до сих пор ужасно на него зла, но и очарована им тоже, как всегда, и, наверное, мне никогда не избавиться от этого чувства. Мы садимся за изрезанный старый стол, Ноа барабанит по нему пальцами и начинает:

— Короче говоря, это Бликс должна была унаследовать особняк, который принадлежит нашей семье вот уже несколько поколений и передается от старшей дочери к старшей дочери. Но ее вычеркнули из завещания, и, зная моих родителей, можно предположить, что это был результат каких-то сложных махинаций, и… ладно, неважно. В результате особняк достался матери моей мамы.

После такого начала Ноа поднимается и начинает расхаживать по кухне, а история приобретает черты телевизионного готического мини-сериала из жизни Юга. Там и олигархи периода дикого капитализма, и герои войны, и завещания, и перестрелки поутру — но в основном все сводится к тому, что Бликс обманом лишили семейного особняка, и Ноа знал, что у его матери всегда был пунктик (его слово) насчет Бликс, может, из-за чувства вины. Чтобы как-то оправдать себя, она всегда распространялась, что заботится об особняке куда лучше, чем это делала бы Бликс, что ее связи с местной общественностью куда крепче и что она очень озабочена благотворительностью.

А Бликс тем временем путешествовала по свету, а потом приехала в Бруклин, и, конечно, вся семья в ужace наблюдала, как в ее жизнь входят всякие нетрадиционные интересы: магия и беспредел, как назвала это Венди.

— Мама никогда этого не признает, но я думаю, она боялась, что Бликс что-нибудь ей наворожит, сглазит там или ритуал вуду устроит, все такое. Заберет особняк, разоблачит ее. А теперь Бликс умерла, и дальше исключительно мои теории: мама отчаянно хочет заполучить бумаги Бликс и узнать, чем та занималась все эти годы. И если удастся, постарается доказать, что Бликс всегда была не в своем уме, а раз так, тебя нужно вычеркнуть из завещания.

— Нет слов, — говорю я. — У меня просто нет слов.

— Да уж. Это ужасно. Вот почему я никогда особо не рвался общаться с родителями. Отец хотел, чтобы я работал в его фирме, освоил все тонкости бизнеса, — но нет. Я решил преподавать в школе. И поехать в Африку. А теперь я хочу пойти еще дальше. Я планирую на той неделе уехать из страны. На этот раз на Бали.

— На Бали? Разве ты не занимаешься на курсах?

Он ухмыляется:

— На самом деле… гм… на самом деле нет.

— Но ты говорил, что хочешь тут пожить, потому что… — я вижу его лицо. — Нет? Ты не ходил на курсы?

— Нет. Я это придумал, чтобы остаться. Мне некуда было податься, к тому же я вроде как опять на тебя запал. Ну, ты понимаешь. Ты такая пылкая. И-и-и-и… в общем, мать хотела, чтобы я приглядывал за тем, что тут происходит.

— Вау. — Я сажусь обратно на свой стул. — О’кей, позволь мне расставить все точки над i. Значит, ты тащишь вещи из этого дома, чтобы помочь своей матери избавиться от меня, так? А самому тебе от этого никакой выгоды.

— Да, в целом так оно и есть. — Он сидит, повесив голову. — Прости.

— Тогда почему бы тебе не прекратить все это? Вот просто сию минуту взять и прекратить?

— Я бы и рад, честно, но ты не знаешь мою мать. Она непреклонна. Она звонит мне каждый день, требуя все больше и больше. — Ноа улыбается мне слабой виноватой улыбочкой. — А еще я уже отослал ей целую кучу барахла Бликс. Включая — и я сожалею об этом, Марни, на самом деле сожалею — письмо, которое Бликс тебе написала. И ее книгу заклинаний.

Я задумываюсь на миг, не сказать ли ему правду о том, что вещи Бликс никогда, ни при каких обстоятельствах не попадут в Вирджинию, но потом решаю, что не стоит.

Помимо всего прочего, Ноа — мой бывший муж. Приспособленец. Разрушитель. Двойной агент. Лучший любовник из всех, что у меня были. И я преисполнена решимости навсегда от него избавиться.

В эту самую минуту я решаю, что если он уедет на Бали, Венди Спиннакер останется лишь гадать всю оставшуюся жизнь, что там наколдовала тетушка Бликс и почему коробки с ее вещами так и не дошли до адресата. Так что Венди сможет хоть до посинения слать Ноа сообщения, пока он будет лежать где-нибудь на пляже, переворачиваясь с боку на бок на полотенце, поправляя солнечные очки, прихлебывая какой-нибудь «Май Тай» и глядя в лазурное небо.

Рассказать же ей, что произошло, Ноа не сможет никогда, потому что и сам этого не узнает.

«Вся нечестивая магическая карьера Бликс по-прежнему у меня на заднем дворе. Просто тебе к сведению. Может, мне надеть шапочку из фольги, спуститься туда и заняться всем этим?»

«Гм. Подозреваю, если ты пройдешься по ссылкам, имеющим отношение к массовой культуре, то поймешь, что шапочки из фольги защищают только от электромагнитных излучений и, следовательно, никак не влияют на магические».

«Ох. Но если у тебя есть шапочка, прихвати ее. Может получиться мило».

«Ужин тоже прихватить? Могу поспорить. Рой не откажется от курочки».

«Я пеку воздушную сдобу. Решил стать правящим принцем бриошей».

«Значит, понадобится корона из фольги».

Пятнадцатого числа Бруклин, пребывая в показушном настроении, устраивает первый снегопад. Снег начинает идти еще до восхода солнца, и к тому времени, как я встаю, мир снаружи делается белым. Снежный слой уже больше десяти сантиметров, и школы закрыты, к большой радости Сэмми. Мэр счел, что людям следует оставаться дома, если у них есть такая возможность, потому что снег в ближайшее время не перестанет.

— Вообще-то, мэр никогда так не говорит! — сообщает мне Сэмми. — Ну, может, два раза за мою жизнь сказал. Или три. А может, пять. Или один. Это большая редкость, ты уж мне поверь. — Пока его родители спят, он ходит за мной по кухне. — В смысле, у нас бывают снежные дни. Иногда. Не часто, но бывают. Но такой снег, чтобы мама с папой на работу не пошли, — так не бывает. Обычно не бывает.

— Сэмми, чего тебе больше хочется, овсянки или блинчиков?

— О-о, блинчиков! — восхищается он. — У нас правда будут блинчики? Никогда не ел блинчики в будний день. Потому что нет времени их готовить. Надо маму позвать, она тоже блинчики любит. Удивительно, что родители так долго спят.

— Вовсе не долго. Еще только восемь часов, говорю я.

— Может, я сбегаю сказать им, что ты делаешь крутой завтрак?

— Не надо, дай им поспать.

— Но почему они так устали?

— Не знаю. Но у меня есть твердая уверенность, что нужно давать усталым родителям выспаться. Мои родители иногда могли вздремнуть посреди дня. И мы с сестрой не должны были им мешать.

— Ну вы же примерно знали, почему это случалось? — спрашивает Сэмми.

— Ты хочешь блинчики с маслом и сиропом или с маслом и сахарной пудрой? — спрашиваю я.

— Могу поспорить, они разбирались с налогами, — заявляет Сэмми. — Родители говорят, что им нужны тишина и покой, чтобы разбираться с налогами. Поэтому если они уснут среди дня, значит, этим они и занимались. — Потом его лицо озаряется широкой улыбкой; — Могу я тебе что-то рассказать? Обещай, что никому не скажешь!

— О’кей, — киваю я.

— На самом деле это две вещи. Во-первых, я знаю про секс, — шепчет он. — Мне мама рассказывала.

— О-о, — тяну я. Мне нравится, когда Сэмми заявляет что-то невпопад, и я решаю предположить, что сейчас как раз такой случай. — А вторая вещь?

— Я слышал, как мама спрашивала папу, должны ли они устроить настоящую свадьбу, раз они теперь снова вместе, или лучше просто сходить в суд и подписать там все бумаги.

Правда? И что сказал папа?

— Он сказал, что хочет настоящую свадьбу, чтобы я шел с родителями к алтарю, и все бы нас поздравляли и радовались. И чтобы я держал их обоих за руки.

— Как это здорово! — радуюсь я. — И ты согласен? Могу поспорить, что да.

— Я согласен, — отвечает Сэмми.

Я не раскрываю ему секрет о том, что Джессика уже беременна. Малыш родится где-то через восемь с половиной месяцев. Да, она рано узнала. Она из тех женщин, которые знают о зачатии, едва только встав с постели, сказала мне Джессика. Пока она хранит это в тайне от Сэмми и расскажет ему, только когда будет абсолютно уверена, что все в порядке.

У меня есть и еще один секрет. Эндрю уже купил Джессике новое кольцо. Он говорит, что старое придется убрать. Оно как больное животное и вообще не справляется со своей работой.

А новое будет таким, чтобы можно было рассчитывать на него всю жизнь.

Сработает ли это? Что мне известно? Я знаю лишь, что чудеса иногда случаются и нужно просто принимать их. Джессика не может передать словами то, что произошло на самом деле: она просто настроила свой мозг на то, чтобы снова полюбить Эндрю.

Может, для этого пришло время, а может, как ни странно, причиной случившегося стала та самая официантка, которая пришла ко мне в гости на День благодарения. Однако я не могу исключать и того, что мое заклинание тоже сыграло роль.

Интересно, думаю я, бывали ли подобные сомнения у Бликс. Или она просто плела чары, просила о чудесах, а потом сидела и радостно принимала все происходящее. Может, вся система работает именно так. Ты загадываешь желание, а потом вселенная действует от твоего имени, стараясь воплотить его в жизнь.

Впрочем, если Бликс мечтала свести нас с Патриком, тут она не преуспела. Я жду предложения насчет продажи дома, и прямо сию секунду перед домом паркуется грузовик, это значит, что иногда колдовство просто не срабатывает.

Патрик собирается уехать.

В тот день, когда истекают три месяца, Чарльз Санфорд дает мне на подпись документы, по которым я становлюсь полноправной владелицей наследия Бликс, — а потом вручает ее последнее письмо, то самое, которое, по его словам, должно стать моим, когда я выполню все условия завещания.

— Просто из любопытства хочу спросить, — говорю я ему, — она что, написала два письма: на случай, если я останусь, и если уеду?

Немного посмеявшись, он отвечает:

— На самом деле, нет.

— А-а, это потому что Бликс была бы слишком разочарована, если бы я решила вернуться к своей обычной жизни, — предполагаю я.

— Можно и так посмотреть. Но, возможно, дело скорее в том, что она всегда была уверена: вы этого не сделаете.

— Но я почти что сделала, — говорю я. — Я даже нашла агента по продаже недвижимости, чтобы она показывала дом! И билет на самолет у меня был.

Чарльз Санфорд улыбается:

— Да, но никаких предложений о покупке дома так и не поступило, верно? И вы решили остаться. Видите ли, для Бликс не существовало никаких «почти». Она знала, что делает.

Я иду в «Старбакс», где три месяца назад читала первое письмо.

И когда я открываю это письмо, мое сердце начинает биться быстро-быстро.

Я кладу письмо и улыбаюсь, глядя в пространство.

Значит, она знала. Она сделала, чтобы все случилось именно так, как оно случилось.

У меня такое ощущение, что, если я сейчас достаточно быстро повернусь и законы времени-пространства каким-то образом это позволят, я увижу танцующую на улице Бликс, кружащуюся со вскинутыми в воздух руками — точно так же она танцевала на моей свадьбе.

И задаюсь вопросом, знала ли она уже тогда, что мне суждено быть с Патриком. Однажды я надеюсь спросить ее об этом.

Чтобы вырастить ребенка, обязательно нужна деревня, а вот чтобы в мир пришла книга, непременно требуется хотя бы искра волшебства, большая удача, а также терпение и интеллект бесчисленного количества хороших друзей. Мне повезло, потому что при написании «Бруклинских ведьм» у меня все это было.

Я хочу особенно отметить Ким Колдуэлл Штеффен, которая гуляет со мной чуть ли не каждый день и знает моих персонажей не хуже меня самой; Алису Маттисон, мою давнюю подругу, которая знает все о том, как написать текст и рассказать историю, и всегда готова помочь, если мое повествование застревает; и Лесли Коннор, которая выслушала великое множество первоначальных вариантов развития сюжета и делилась со мной своими идеями и мнениями. Нэнси Антл, которая прочла самый первый черновик этой истории и ободряла меня на каждом этапе написания, как и Сюзанна Дэвис, Холли Робинсон и Нэнси Холл. Карен и Терри Барганито, которые подарили мне неделю в их уютной, теплой квартире в Ньюпорте, где я писала без остановки.

Я очень благодарна моему замечательному, проницательному и блестящему редактору Джоди Уоршоу, которая любит поговорить о книгах и сюжетах, а еще всегда помогает мне лучше понять историю, которую я пытаюсь рассказать. Она и Амара Холстейн — гении редактуры. Моя агент Нэнси Йост — сокровище, она всегда знает, как рассмешить меня, и верит, что я смогу закончить книгу.

Множество благодарностей моим детям — Бену, Олли и Стефани, которые научили меня всему, что я знаю о любви и терпении, а также замечательным людям, которых они привели в мою жизнь: Эми, Майку, Алексу, Чарли, Джо, Майлсу и Эмме.

Я также признательна моей собственной Бликс, моей эпатажной, разбитной, пылкой бабушке Вирджинии Ривз, научившей меня тому, что любовь — это единственное, что на самом деле имеет значение.

И, как всегда, моя неугасимая любовь Джиму, который делит со мной жизнь и делает ее нескучной.

День независимости США, национальный праздник.

Быстрый завтрак с сувениром внутри коробки.

«Три балбеса» — в оригинале «The Three Stooges», серия комедийных фильмов, на протяжении многих лет снимавшихся студией «Коламбия Пикчерс». Актеры играли в них под своими настоящими именами.

Рейки — вид нетрадиционной медицины, в которой используется техника так называемого исцеления руками.

День благодарения — государственный праздник в США, отмечается в четвертый четверг ноября.

Методика подготовки к родам, разработанная французским акушером Ламазом в середине прошлого века, основанная на дыхательных и мышечных упражнениях и медитации.

«И цзин» (Книга Перемен) — гадание заключается в выборе с помощью довольно сложных псевдослучайных процедур, использующих монеты.

Прибор, измеряющий пульс и уровень насыщения крови кислородом.

Сеть магазинов, где продается мебель, бытовая техника, одежда, постельные принадлежности и пр.

Музыка ветра — это подвески, издающие звон при колебании воздуха. Инструмент фэншуй по оздоровлению пространства, привлечению в дом процветания и изобилия, а к человеку — успеха во всех делах.

Джалал ад-Дин Мухаммад Руми — персидский поэт-суфий тринадцатого века.

Район в западной части Бруклина.

Мыльный камень (талькохлорит) строительный и декоративный материал.

Исторический район Бруклина.

Сайт для поиска услуг с привязкой к местности с возможностью обратной связи.

Большой общественный парк в Бруклине.

В некоторых афро-бразильских культах, религии сантерия, а также в религии народа йоруба — дух, отвечающий, в частности, за здоровье.

Свайпнуть — это жест, когда вы касаетесь экрана и ведете его в нужном вам направлении. Например, листая страницы документа или смахивая фотографию (вправо или влево), таким образом ставите лайк (одобрение) или дизлайк (неодобрение).

Песня из одноименного легендарного американского фильма, вышедшего в 1952 году.

Классика американского юмора, которая позднее превратилась в классику советского юмора (номер «Авас» от А. И. Райкина и Р. А. Карцева).

Один из так называемых отцов-пилигримов, первых поселенцев, прибывших из Британии колонизировать Северную Америку на корабле «Мейфлауэр».

Горный туристическим регион США.

Устаревшая внесистемная единица измерения длины. В СИ единицей, самой близкой по величине к ангстрему, является нанометр (1 нм = 10 А).