– Тебе не следует туда ехать, Оля. Чужая страна…пока нет отца, я бы не стал.

Отец Даниил сложил руки на груди. На толстых пальцах сверкали перстни, а он смотрел на дочь олигарха Лебединского. Она стояла у окна в черном платье, расшитом тонкой серебристой ниткой. Священнослужитель и думать не хотел, сколько могло стоить это платье. Ее ярко-рыжие почти красные волосы спускались ниже поясницы вьющимися волнами и огненным пятном выделялись на черном фоне. Этот цвет волос вводил людей в ступор. Потому что это не краска. А настоящий цвет от рождения. Огненно-рыже-красный. Похожий на кровь. Дьявольский цвет. Отец Даниил считал, что такие волосы надо обривать наголо или всегда носить платок, но в современном мире женщины редко покрывают голову.

Отец Даниил крестил Ольгу, ей тогда было десять дней. Ее мать умерла при родах от кровотечения. Не помогли деньги мужа, не помогли связи, дорогая больница, лекарства, аппаратура. Он тогда еще перекрестился, увидев младенца с красными волосами, и подумал, что это происки нечистой силы. Женщину отпел как положено и мужа ее утешил. Несмотря на свое положение, власть, возможности, Олег Александрович Лебединский был верующим. Это не такая уж редкость среди олигархов на сегодняшний день. Модно ходить в церковь, давать детям старославянские имена, радеть за чистоту крови. Маленькую Олю отправили в огромный особняк в деревне, чтоб растить подальше от сплетен. Цвет ее волос вызывал много вопросов, несмотря на то, что тест ДНК показал, что она истинная дочь своего отца. Но когда у светловолосой женщины и светловолосого мужчины рождается огненно-рыжий ребенок, это вызывает вопросы.

Отец Даниил мечтал, видя, как Олег Александрович скрывает дочь, что рано или поздно Ольга примет постриг и останется в монастыре, что принесло бы невероятную прибыль самому священнослужителю и храму. Давно пора сделать ремонт, отстроить здесь все, установить новый колокол с золотым напылением, облагородить фрески, обзавестись исповедальней. Не простой, а обитой бархатом и расшитой золотом. Ну и…самому Даниилу не мешает сменить машину, приобрести более просторный дом и участок земли эдак в соток восемьдесят-сто. Не то, что у него…всего-то двадцать. Отец Даниил говорил с Олегом Александровичем о его дочери, но тот не торопился с решениями. Когда ей исполнилось восемнадцать, он решил выдать ее замуж за сына своего партнера по бизнесу Вячеслава Калюжного, наследника огромной корпорации. Это сподвигло бы к слиянию двух компаний и появлению огромного концерна, которым бы управлял сам Лебединский. Прорыв на рынок черного золота в Африке – вот предел мечтаний миллионера, а чем больше денег у Лебединского, тем жирнее пирог на столе отца Даниила.

Олег Александрович не учел только одного, что слиянию двух корпораций будут не рады конкуренты и уберут наследника прямо во время свадьбы выстрелом в сердце. Не успев познать все радости супружеской жизни, сразу после венчания Ольга Олеговна стала вдовой и лакомым кусочком для церкви. Теперь-то уж точно можно уговорить ее отца на постриг.

Люди в окружении болтали, что все это цыганское проклятие, которое наслали на весь род Лебединского ромалы, чьи земли он тронул и выселил цыганский табор…не просто выселил, а пролил там немало крови, заставляя людей уйти и освободить место под строительство одного из филиалов. Говорят, старая цыганка прокляла его на крови своих детей и внуков…

Возможно, и была в этом доля правды, потому что наследника от своих сыновей Олег Александрович так и не смог получить. Старший женился на бесплодной, и за десять лет у них так и не родились дети…хотя, так же не рожали от него и многочисленные любовницы, средний сын мужеложец, как теперь модно говорить – гей, а самый младший погиб в горах два дня назад. На границе, там, где как раз построен тот самый филиал.

Отец Даниил смотрел на девушку и не чувствовал по отношению к ней ни жалости, ни сострадания. Он был очень зол. Ему с трудом удавалось себя сдерживать. Ольга своенравная, дерзкая. Не захотела в монастырь после смерти мужа. Никогда не проявляла интереса к церкви, в отличие от ее отца.

Она лишила Даниила щедрого взноса Лебединского в казну храма, на который священник так рассчитывал. Лишила мечты о новом доме, о новом «мерседесе», о поездке по святым местам и покупке золотого креста размером во всю стену.

Надежда отца Даниила на то, что девка одумается и все же решится, таяла с каждым днем. Ничего…пусть оступится, пусть делает что-то такое, отчего Олег Александрович лишит ее всего. Рано или поздно с таким характером она нарвется. Лебединский деспот и тиран. Всех в своей семье держит в ежовых рукавицах.

Будь это в другие времена, он бы с радостью посмотрел, как красноволосую сучку вытащили бы на площадь совершенно голой и забили камнями.

– Я больше не останусь в деревне. Я пробыла здесь более чем достаточно. Как в тюрьме. Братья не против. Я поеду к границе и заберу тело Артема домой. Когда вся моя семья находится далеко, я единственная близкая родственница, и я хочу найти виновного. Хочу, чтобы враг был наказан за смерть моего брата.

Голос девушки звучал глухо…отец Даниил даже подумал, что она плачет. Но он слишком хорошо ее знал. Эта упрямая девка не проронит ни слезинки. Он действительно никогда не видел ее слез. Даже когда была ребенком.

– Отец говорил, что у него много врагов было всегда. Если кто-то захочет, то достанет меня где угодно и даже в этом захолустье.

– Я просто опасаюсь, что ты поедешь одна…А у семьи Лебединских полно врагов. Не стоит подвергать себя опасности! Артем погиб…его не вернуть! Я понимаю, как тебе больно, но…не стоит рисковать!

Девушка резко обернулась, и священник сдавленно выдохнул, когда увидел, как блестят ее красивые ярко-бирюзовые глаза. Ему понравился этот блеск. Он предшественник слез. Удовольствие растеклось по его телу приятными волнами, потянулось мурашками вдоль позвоночника. Пусть заплачет. Это будет красиво. Пусть покажет свою слабость маленькая, проклятая ведьма. Хотя бы раз. Один единственный раз, черт ее раздери.

Ольга была единственной женщиной, которую отец Даниил страстно ненавидел. Нет…не только потому, что она разрушила его планы по обогащению, и не только за то, что в ее присутствии его скукоженная и годами спящая плоть восставала, причиняя неудобства, он ненавидел ее за несколько ожогов на своих пальцах…после этого они утратили чувствительность. Отец Даниил не мог избавиться от навязчивых мыслей о дочери Лебединского. О ее голом теле, совсем юном…там в душевой кабинке в монастыре. Когда он со свечой в руках подглядывал, как она моется. Девушка намыливала тело, терла белоснежную кожу мочалкой, мыла себя между ног, и священник впервые в жизни испытал дичайшее сексуальное возбуждение, глядя на ее полную грудь с розовыми сосками, которая колыхалась в такт ее плавным движениям, глядя на длинные ноги, между которыми, он знал, его ждут врата чертовой бездны и сладкого разврата. Он произносил молитвы, ощущая, как под пальцами проносятся искры, и каждая вена в его собственном теле вибрирует от бешеной энергии, которая проходит сквозь него. Он схватился за пламя свечи…но кончики его пальцев были в масле и вспыхнули с адской силой. Он чудом сдержался, чтобы не заорать, бежал к себе в келью, смачивал руки в холодной воде, дул на них, но пальцы обгорели до мяса. А еще…под длинной позолоченной рясой на штанах священника осталось мокрое пятно от растекшейся спермы…когда он все же кончил, глядя на белоснежную женскую грудь, то именно в этот момент и сжег свои пальцы.

По ночам он хлестал себя по спине, чтобы унять отвратительные фантазии и грязные желания, которые лезли к нему в голову. Ему, могущественному и сильному, давшему обет безбрачия и испытавшему свой единственный оргазм, глядя на красноволосую дрянь. Это она виновата, проклятая ведьма. Она искушает его только одним своим видом. Напоминает ему о падении.

– Погиб? – Ольга сжала руки в кулаки и сильно побледнела, а ее глаза казались настолько яркими, что священнику захотелось их выцарапать, чтоб не соблазняла, – Человек, который посвятил себя горнолыжному спорту, просто взял и погиб? Он катался, как сам дьявол! Я в это никогда не поверю! Я думаю…что Артема убили!

– На все воля Господа! И не смей сравнивать Артема с дьяволом!

Девушка вздернула подбородок, продолжая смотреть в глаза священнослужителю с вызывающей дерзостью.

– После смерти моего брата Огнево теперь принадлежит мне. Я могу вступить в права наследия. Не стану ждать и минуты – завтра же выезжаю.

– Твой отец был бы против этой поездки.

– Мой отец был бы рад отправить меня подальше от своих глаз и одобрил её до своего отъезда, а сейчас он где-то в джунглях Африки заключает новые сделки и не отвечает на звонки…Разве не вы благословили его на эту поездку, уверенные в том, что будут найдены залежи нефти? Так что оставайтесь здесь, а мне нужно ехать туда и заняться похоронами моего брата. Никто другой этого теперь не сделает.

– В аэропорту к тебе присоединится отец Михаил. В горы вы можете отправиться вместе. Теперь в его распоряжении приход имени Святого Пантелеймона, как раз неподалеку от Огнево.

Девчонка дерзко усмехнулась, и на обеих ее щеках заиграли ямочки. Отцу Даниилу тут же захотелось оказаться в своей келье и начать неистово молиться, потому что у него зудели губы от желания касаться её кожи. Сколько женщин он перевидел за всю свою жизнь, но такую красивую не встречал никогда.

– Кого еще вы приставите ко мне, чтобы следить за каждым моим шагом, дожидаться, когда я оступлюсь, и сожрать меня? Почему вы считаете, что ко мне можно отправить кого-то в сопровождающие без моего согласия? Кто вам дал право считать себя уполномоченным лезть в мою жизнь?

– Что за оскорбления, Оленька? У твоего отца полно врагов, я лишь боюсь за тебя и…вообще там поговаривают о нечистой силе, о цыганах. Ты хрупкая девочка. Тебе опасно бродить по горам совершенно одной. Я всего лишь забочусь о тебе. А отцу Михаилу как раз нужно отправиться в местное святилище, и он составил бы тебе компанию.

– Я не просто девушка. Я – Ольга Лебединская. Я не трусливая овца, и со мной так же будет моя охрана. Зачем мне священник? Если вы все еще питаете иллюзии насчет пострига, я их разрушу – моя душа принадлежит только мне, как и мое сердце. Ими вы никогда не сможете распорядиться.

– Замолчи! Следи за словами и побойся гнева Господа! – воскликнул священник и возвел глаза к резному потолку, украшенному разноцветными стеклянными фресками.

– Мне давно уже нечего бояться. В этом мире я боюсь только смерти близких! Больше меня ничего не пугает, и я достаточно потеряла за последнее время, чтобы верить в вашего Бога и в его справедливость. Артем был таким юным и чистым…а его забрали у нас. Где она, справедливость? А нет ее и никогда не будет, пока кто-то жаждет власти и золота – другие будут умирать. А вы торгуете этим страхом и неплохо преуспели, ведь его легче всего продать.

– Дьявол вкладывает эти мерзости в твои уста! – крикнул священник и в ярости посмотрел на девушку.

– Мерзости? Неужели! Как красиво и по-старинному вычурно вы говорите, отец Даниил. Мерзость – это то, что вы творите во имя вашего Бога. Мерзость – это брать деньги за каждую молитву и сорокоуст, или молебен, или отпевание, мерзость – это затевать войну, где брат убивает брата…мерзость – это национализм, который вы разжигаете. Вот что мерзость! А слова – это всего лишь слова, увы, они не поразят ни одного из убийц Артема. И я не сомневаюсь в том, что его убили. Посылайте со мной кого угодно – хоть поезжайте сами. Мне все равно. Я собираюсь вступить в права владения шахтами и северным филиалом. Мне никто в этом не помешает. Даже вы. У меня на руках все документы. А вы никогда не дождетесь меня в своей обители жадности.

– Скажи спасибо, что мы с тобой одни, и тебя не настигнет кара за эти речи!

– Я скажу спасибо тем взносам, которые храм получает от моего отца. Но все же недостаточно, раз вам так хочется получить с меня еще больше. Не говорите мне о моей душе, когда вы осеняете себя крестным знамением пальцами, унизанными перстнями, а под стенами вашего храма умирают голодные нищие, в то время как ваши свиньи едят отходы с обильных ужинов и обедов.

– Ольга Олеговна!

– Я никогда не приму постриг ради вашего обогащения – я лучше раздам золото со своего приданого голодным и нищим прихожанам вашего храма.

Священник стиснул пальцы так, что они захрустели, когда девушка прошла мимо него с прямой спиной и гордо поднятой головой, оставляя позади себя запах свежести и мятного мыла.

– Куда мы едем? Что это за заросли? – спросил шепотом отец Михаил своего алтарника и посмотрел на их провожатого, который оглядывал скалистую местность близко к границе. – Разве дочка Лебединского не должна была появиться здесь еще пару часов назад?

– Ману работает на самого Олега Александровича и сопровождает нас, он прекрасно знает эти края. В Карпатских лесах можно легко заблудиться! – алтарник погладил короткую черную бородку, – И он единственный, кто может провести нас через лес и горы в рабочий городок к шахтам. Здесь развилка, которую я вижу в навигаторе, вон указатель. Мы должны молиться Создателю за то, что послал нам такого прекрасного проводника и заодно надежного охранника. Вы сами знаете, эти края дикие. Из-за тумана видимость плохая, думаю, скоро выйдем к дороге и там нас подберет машина Ольги Олеговны. Кто знал, что наш джип пробьет сразу оба колеса.

– Как он здесь оказался? У нас должен был быть свой сопровождающий, наш, а не этот…но нашего нет!

– Кто знает. Этот, не этот. Человек самого Лебединского. Нам повезло, что он оказался неподалеку, и как только я сообщил об аварии, пришел на помощь.

– Разве ты не говорил, что нет связи?

– Ну так я все равно отправил сообщение, значит оно дошло. А вообще в это время все заваливает снегом, и не проберешься. Огнево отрезало от автострады еще в первые дни снегопада, и теперь месяцев пять точно не пробраться. Так что проводник из местных, да еще и человек самого Лебединского – это дар Божий. Думаю, уже на окружной дороге нас ждет кортеж Ольги Олеговны.

– Угу…конечно. А то, что это место гиблое и о нем ходят всякие слухи, ты не знаешь? – отец Михаил осенил себя крестным знамением, – Как некстати погиб сын Лебединского. Горнолыжный спорт, соревнования, амбиции…совсем у молодежи ума нет. А нам отдувайся. Сидели бы сейчас у себя по домам, ужинали, к праздникам готовились, винцо попивали и на метель на дворе церкви смотрели только через толстые стекла окон.

– Ну, как говорят, там, где тонко там и рвется, отец Михаил. Вы совсем недавно приход получили в свое распоряжение и за Ольгой Олеговной теперь присматривать будете. А Лебединский и на приход пожертвует, и вас в обиде не оставит.

– Так-то оно так…только надо ли мне это в глуши такой? Приход можно было и в столице дать, а не отослать подальше. У меня такое впечатление, что это не Божья миссия, а призвание сдохнуть в этих адских местах.

На круглом, бородатом лице отца Михаила с носом картошкой и чуть приподнятой верхней губой, так, что открывались передние зубы, появилось выражение глубокой печали.

– Ну ничего, главное, добраться до места назначения. Нас теперь сопровождают, так что есть все шансы через пару часов встретить Лебединскую и сопроводить в Огнево.

– Сопровождают? Да он внушает мне ужас. Похож на самого черта! Он и это проклятое место. От него мурашки по всему телу. – очень тихо прошептал отец Михаил, поднял повыше воротник зимнего пуховика, подбитого овечьим мехом. Священник поправил толстыми пальцами жидкие, мокрые волосы, прилипшие ко лбу, и посмотрел на своего алтарника, который не сводил взгляда с проводника, возвышающегося над обрывом.

Справа от мужчины в черной одежде виднелся старый деревянный столб с тремя указателями, привязанными цепками. Их концы свисали вниз и противно скрипели от порывов ветра. Над макушками деревьев кружили вороны. Они громко каркали, и звук терялся эхом вдалеке, навевая тоску и мысли о смерти. Отец Михаил снова поморщился от холода и спрятал руки в карманы своего пальто, продолжая вместе с алтарником рассматривать проводника.

Одет в черное пальто до колен с низким капюшоном, наброшенным на голову. Он очень высокий, поджарый, ноги сильные, накачанные. Высокие кожаные сапоги поблескивают от влаги и от выходящего из-за туч тусклого солнца, которое немного рассеивает туман.

– Говорят, Ману родился в этих местах, когда здесь еще не было шахт, и Огнево населял цыганский табор, и всем заправлял цыганский барон Алмазов, – послышался голос алтарника.

– Вор, наркоторговец, приверженец дьявола. Тьфу! Пусть он горит в вечном пекле! Цыгане – это рабское племя! Воры, фальшивомонетчики, конокрады! Испокон веков их гнали отовсюду взашей. Хуже еврея может быть только цыган! Как можно ему было доверить сопровождать нас? И вообще…как он может быть человеком Лебединского?

– Олег Александрович, когда взял власть в свои руки и полностью отстроил Огнево после пожара, наладил мир с цыганами. Они в обмен на нормальную жизнь и свободу покинули эти места, а кто-то стал верным слугой Лебединского. Ману давно не живет с табором. Ну и скажите спасибо. Благодаря ему на нас не напали кочевые ублюдки, промышляющие разбоем в этом лесу. Черт их раздери тварей.

– Не ругайся! Вот я и говорю, что цыгане мерзкое отродье и все их кланы! Откуда только взялись на севере. – отец Михаил повел плечами, вспоминая, как на них напал отряд негодяев. Они могли их оставить в одних трусах, а то и без трусов, обобрав до нитки. И это в лучшем случае. В худшем – кочевые вполне могли избавиться от путников и закопать под снег. Нашли бы не скоро, а только весной.

– Зимой всегда голод, и все твари становятся опасны. Мы неплохая добыча для кочевых цыган. Ману послал сам Бог, иначе вспороли бы нам сейчас ножами животы и забрали деньги и золото с иконами.

Отец Михаил поежился и снова перевел взгляд на проводника. Тот продолжал стоять у края оврага. Сизые облака окрасились в насыщенный малиновый цвет заката, и мужчина походил на изваяние из черного камня.

– Для человека Лебединского не слишком ли он молод?

– Я бы не сказал, что он молод. Для их брата возраст – это роскошь. Мало кто доживает до глубокой старости.

– Почему он в маске?

– Никто не видел его без нее. И не осмелился бы. Ману опасный человек. Самый жестокий и кровожадный из всех, кого я знал. Поговаривают, что он служил наемником в горячих точках…да и много чего поговаривают. Не наше это дело. Главное, до места назначения добраться.

– Что с его лицом?

– Говорят, когда-то, когда он был еще подростком, кто-то посмеялся над ним и разрезал пацану рот от уха до уха. Как у Гуинплена Гюго. Помните? Человек, который смеется? Но это могут быть просто слухи.

– Понятно. Урод, недоносок с кривой рожей, обозленный на весь мир и на нас в том числе.

В ту же секунду проводник-цыган обернулся, и священник вздрогнул от ужаса. Возникло ощущение, что он мог их слышать.

Над черной маской, закрывающей его лицо снизу до половины, виднелись пронзительные угольно черные глаза. Холодные, страшные, как две черные ямы.

Глаза либо безумца, либо мертвеца – пустые, и в то же время наполненные насыщенным мраком. Отец Михаил поежился и отвел взгляд.

Он вспомнил, как испугались его кочевые. Как что-то болтали на своем языке и отступали. В их глазах отчетливо виднелся страх. При столкновении двоих он застрелил. Свои их не забрали…и отец Михаил никогда не забудет жуткого зрелища, как проводник начал танцевать. Очень странный танец, похожий на полет ворона над мертвой добычей.

– Это танец смерти. В клане Ману его исполняют еще с давних времен. Это Карпаты. Здесь все по-другому…свои обычаи и законы.

Так сказал алтарник священнику, пока тот в ужасе смотрел на жуткое зрелище, а позже произнес молитвы и проводил души усопших в мир иной. Какими бы грешниками они ни были, а молитва нужна. На то он и помазанник Божий.

Ману подошел к священникам, поправил капюшон пальто.

– Их машины должны прибыть с юга. Если ожидать здесь, то мы непременно с ними пересечемся. Они будут проезжать мимо в любом случае. Другой дороги в Огнево нет.

– И машины смогут здесь проехать?

– Смогут, если знать куда ехать.

– Может, лучше повернуть назад до ближайшего города? Или деревни?

– Уже поздно назад. Все дороги занесло. Позади нас ураган. Так что потом поедем через лес, я знаю куда. Там не рыскают даже дикие звери.

Отец Михаил судорожно сглотнул слюну.

– И что не так с дорогой через лес, что там и звери не рыскают?

– Говорят, в этом лесу бродят души невинно убитых нашим дорогим Лебединским, цыган. Их не похоронили. Сожгли в лесу вместе с лошадьми, машинами, шатрами. – зловеще сказал Ману, продолжая сверлить отца Михаила взглядом своих черных глаз, и от этого пронизывающего взора у священника по всему телу расползлись мурашки. – Десятки мертвых тел. Старики, изнасилованные женщины и девочки, кастрированные и замученные мужчины, младенцы, сгоревшие заживо…

– Здесь был рассадник ереси, рассадник преступлений, воровства, наркоторговли. Я уже молчу про ворованных детей, попрошайничество, всякие сатанинские гадания и обирание несчастных людей. Лебединский освободил это место, зачистил его, превратил в процветающий поселок городского типа, открыл шахты. А вся нечисть…вся нечисть получила деньги и ушла отсюда вместе со своими шатрами. Так что не нужно тут рассказывать лживые истории про невинно убиенных младенцев.

– Ну значит это не души, а сам дьявол бродит по этому лесу. Ваши молитвы непременно вас защитят, отец Михаил.

Проводник усмехнулся, но эту усмешку никто не увидел, только глаза стали немного уже, и у отца Михаила от глухого смеха цыгана по всему телу встали волоски

– Мы разве не можем идти другой дорогой?

– Неужели вы суеверны? Разве суеверие – это не грех? И священнослужители не призваны спасать мир от нечистой силы?

Дерзкое цыганское отродье. Но придется проглотить, иначе с Ольгой ему так и не встретиться, и в Огнево он не доберется.

Хотя, зачем лгать – он попросту боится этого жуткого психа, от которого веет смертью, но также боится и продолжать дорогу один в сопровождении алтарника, совершенно не зная здешних мест и потеряв любую связь с цивилизацией и проводником, который должен был с ними встретиться, но так и не объявился.

– Я не суеверен, а ты много болтаешь, цыган.

Ману резко подался вперед, и отец Михаил тут же дернулся назад, вжимая голову в плечи.

– Кто сопровождает дочь Лебединского?

– Охрана. Самые лучшие люди. Насколько мне известно.

– Ясно.

Ману повернулся к своим людям, натягивая капюшон на лицо.

– Не думаю, что они смогли перебраться через Затоку. Метель была слишком сильной. Подозреваю, что они пошли пешком так же, как и мы, и бросили машины, поэтому их так долго нет. Оставайтесь здесь с отцом Михаилом и его скарбом, а я пойду навстречу дочери Лебединского.

Десять лет назад

Забор был очень высоким. Кирпичным. Кладка аккуратная, стройная. Кирпичик к кирпичику. Даже по самой кладке видно, каких денег стоила сама работа и великолепный кирпич, выкрашенный в бежевый цвет. Через каждый пролет возвышается колонна со шпилем в виде креста на конце. Ни для кого не секрет, что владелец шикарного поместья, которое находилось за забором верующий и невероятно богатый человек, известный не только в городе, но и во всей области – Олег Александрович Лебединский.

Я поднял руку и заслонил глаза от слепящего солнца, чуть выше над заповедником кружился коршун.

Тот самый, который убил мою добычу – бурого кролика, и взмыл с ним вверх, а потом разжал когти, и жертва, упав на острые камни, разорвалась на части. Я знал, что птица хочет спуститься и полакомиться убитым кроликом, но именно я ей мешаю это сделать, так как стою у разорванной тушки и внимательно наблюдаю за вором. Мне интересен ход его мыслей, он ведь не собирается отступить, а я не собираюсь отдать ему то, что осталось от его жертвы. Я – Ману, мое имя означает Дьявол, и я сын цыганского барона. Который, возможно, намного богаче этого расфуфыренного попугая Лебединского.

– Ману! Не надо! Не ходи туда! Ты же знаешь, нам нельзя приближаться к их дому! Ману!

Я не оборачивался на окрик сестры, я смотрел на коршуна, похожего на черную огромную кляксу на фоне малинового заката. Птица спикировала вниз, а потом снова взмыла вверх. Хитрая тварь. Хочет все же напасть на кролика.

– Ману! Ты все равно не убьешь его! А нас заметит охрана!

Засмеялся, тряхнув густой шевелюрой, откидывая волосы назад. Дея маленькая и наивная, она не верит, что я попаду в коршуна с такого расстояния и снесу ему башку. Я прекрасно стреляю. Отец лично позаботился о том, чтобы я был лучшим во всем, что касается охоты, рыбалки, спорта, стрельбы. Да всего абсолютно. Когда ты, априори, низшее существо только потому, что родился цыганом, евреем, армянином, то стараешься доказать всем этим сверхрасам, что ты не просто такой же, а намного лучше их. Умнее, проворнее, сильнее.

Птица кружила над стеной и не улетала, словно дразнила меня, то снижаясь, то набирая высоту. Я прицелился, каждый мускул превратился в камень, и я на несколько секунд мысленно сам взлетел в небо, словно стал этим коршуном, расправившим крылья и кружащим над своей добычей. МОЕЙ ДОБЫЧЕЙ. Которую он убил, и этим испортил мне охоту. Нажал спусковой крючок, заставив пальцы онеметь от напряжения, я услышал, как засвистела выпущенная пуля, и увидел, как она взмыла ввысь. Отдача рубанула по плечу. Дея вскрикнула, когда сраженный коршун камнем полетел на землю и упал неподалеку от забора. Я бросился к нему, перепрыгивая через острые камни. Подошел к несчастной птице, которая конвульсивно вздрагивала…еще живая. Я не чувствовал жалости, только триумф и презрение. Триумф – потому что смог его подстрелить, а презрение – потому что он позволил себя подстрелить. Черные глаза коршуна, казалось, сверлят меня насквозь ненавистью. Я наклонился, глядя, как коршун подергивает лапами, подыхая.

– Никогда не бери то, что не принадлежит тебе, – сказал я птице и повернулся к сестре, она махала мне рукой, – за это приходится дорого платить. Всегда.

– Ману! Они заметят тебя!

Словно в ответ на её слова послышались громкие голоса, к нам приближалась охрана. Я бросился бежать вдоль забора, а Дея спряталась в гуще деревьев.

Отдаляясь от погони, спустился к воде и застыл, забыв о том, что за мной гонятся. На том берегу реки я увидал девчонку, и меня пригвоздило к месту.

Наверное, всё дело в её волосах, они завораживали, бордово-красные, развевались на ветру, как кровавое знамя, и окутывали гибкое девичье тело густым покрывалом. Девчонка, наверняка, думала, что её никто не видит, она что-то напевала тонким голосом и окунала в воду стройную, обнаженную до бедра ногу. Какая ослепительно белая у неё кожа! Отливающая перламутром, она контрастирует с ярко-зеленым купальником. Я судорожно сглотнул и сжал челюсти.

Меня парализовало, даже в горле пересохло, когда она встала на камнях в полный рост. Нас разделяло несколько метров бурлящих вод, но мне был хорошо виден каждый изгиб стройного тела. Идеальная, совершенная и каким-то невероятным, непостижимым образом настоящая. Смотрел на её лицо, и мне казалось, что я слепну.

Бирюзовые глаза девчонки в удивлении широко распахнулись, когда она заметила меня. Слишком красивая. Никогда раньше не видел таких. Не похожа на темноволосых и смуглых цыганских женщин, к которым я привык. Не то, чтобы других не видел, когда учился…видел. Просто она не такая.

Время остановилось, застыло там, где горизонт пожирал солнце, и оно, умирая, окрашивало небо в ярко-красный, как волосы девчонки, цвет. Она не уходила, смотрела, а потом улыбнулась, и я вздрогнул. Меня затягивало в эти яркие глаза, в эту улыбку, как в болото. Где-то в глубине сознания я понимал, что она по другую сторону и там останется навсегда. Нас разделяют не только воды этой реки, а пропасть, самая настоящая бездна, которая только может пролечь между цыганом и городской, белой девчонкой. Это и есть болото, от меня зависит ступить в него или обойти. Обойти? Черта с два. В грязь и захлебнуться, но попытаться доплыть до неё. Потому что я так хочу. Ману Алмазов никогда и ни в чем себе не отказывает!

Тогда я даже не думал, что через месяц не смогу себе представить хотя бы один день без нее, а через полгода готов буду убивать любого, кто мне помешает быть с ней, что буду жить нашими встречами и мечтать прикоснуться к её волосам хотя бы кончиками пальцев. Но едва пытался приблизиться – девчонка пятилась к забору, и я останавливался, боялся, что она уйдет. Да, я, б*ядь, боялся, что никогда не увижу её, а это было невозможно. Потому что знал – она мне необходима, как воздух или вода. Чувствовал зависимость, как от наркоты. Героина или кокаина…только тут подсел даже не с дозы, а просто увидел, сука, и я уже там. Уже в каком-то нереальном пекле.

Я не спал ночами, снова и снова пробираясь к реке, следил, как одержимый, за воротами. Я хотел знать, кто она, как зовут, почему живет в Карпатах неподалеку от Огнево…где расположились цыганские поместья. Неподалеку от границы, в глуши. Где кроме церкви, леса и цыганского табора с глухими деревеньками и нет ничего. Никакой цивилизации.

Я хотел приблизиться к ней…Хотел и понимал, что это невозможно, потому что девчонка по ту сторону двух миров, и в любой момент может начаться бойня с гаджо*(так цыгане называют чужаков, не имеющих кровного отношения к ромалам).

С Лебединским, возомнившим себя местным царьком и стремящимся выжить нас из наших домов, потому что неподалеку находятся соляные шахты, а также рядом с ними граничит его лесопилка…которую он хочет расширить, а мы, ромалы, ему мешаем.

Я дал ей имя. Шукар. Красивая. На цыганском. Близко к сахарной на ее языке. У меня дома говорили на двух языках. На нашем родном и на том, что понимала эта красноволосая девчонка.

Она приходила вместе со мной, иногда уже ждала там, а иногда ждал её я и сжимал в ярости кулаки, если ждать приходилось слишком долго, но она всегда приходила. Мы не сказали друг другу ни слова за несколько месяцев, и я даже не знал её имени, но мне было наплевать. Смотрел и понимал, что нахрен не нужны слова – мне бы волос её коснуться, зарыться в них пальцами и в глаза вблизи посмотреть. Утонуть на их глубине с камнем на шее весом в мою непонятную одержимость. Возвращался домой и есть не мог, кусок в горло не лез. На шлюх не смотрел, девок гнал. Иногда драл остервенело, слышал, как орет подо мной, а сам кайфа не получал. Кончал, а перед глазами она, и от понимания, что с ней – никогда, выть волком хотелось. Ни одна на неё не похожа. Ни у одной нет таких волос и таких глаз. Ни у наших, ни у этих…чужих. Нет такой, как моя Шукар. Но моей она никогда не станет. И вражда между нами лежит многовековая. Моей красноволосая и такая чистенькая, белая девочка никогда не станет. Не дадут ей с грязным цыганом. А мои…мои никогда не впустят ее в нашу семью. Разве что в табор. Но она сгинет там от таборной жизни. Да и не пойдет никогда. Кто я, и кто она. Сколько бы золота и денег не было у моего отца, между нами всегда будет адская пропасть.

– Опять к белой своей сучке ходил? – спрашивала Дея и хмурила густые черные брови.

– Ходил, – мрачно отвечал я, вспоминая, как девчонка снова пятилась к забору, когда я ступал в воды реки в жалкой надежде приблизиться. Зачем приходит ко мне, если боится? Можно подумать, для меня проблема переплыть три метра, чтобы добраться до нее. Если я захочу, меня не остановит ни один охранник в ее гребаном каменном мешке. Но мне было мало хотеть – мне было нужно, чтобы она хотела.

– Надо отцу рассказать, где ты лазишь по вечерам. Пусть всыплет тебе ремня или поколотит так, чтоб в синяках весь ходил. Мы не приближаемся к домам гаджо. Особенно к дому этого упыря.

Дея прицелилась и запустила нож так, что острие попало прямо в центр мишени, выпрямилась, откинув толстую косу за плечо и триумфально опустила руку.

– Сукой чтоб больше ее не называла. А я не мальчишка уже, чтоб ремня от отца получать. Так ты брата любишь, да? Я ей тощий зад прикрываю, а она меня отцу заложить хочет?

– Потому что люблю. Страшно мне, брат. Ведьма она! У них тоже ведьмы бывают! Пострашнее наших! Волосы у нее кровавые, и значит, ведьма. Я к Лоле ходила. Она карты разложила и будущее твое мне предсказала. Девка эта…она тебя уничтожит! Она змея! А может, и всех наших уничтожит! Не ходи туда, Ману. Забудь про нее. Вот на наших женись. Мирела на тебя смотрит, глаз не сводит. Она сильная, грудастая. Она тебе много сыновей родит… а не эта с глазами, как у кошки, и каменным сердцем. Они же…их бабы, они такие. Продажные, шлюховатые. Зачем она тебе?

Я отобрал у Деи нож и сам, прицелившись, метнул, попал так, что выбил ее кинжал, а мой встрял ровно на то же место. Опустил руку.

– Не лезь в это, Дея. Просто не лезь.

– Не лезь! Это ты мне говоришь? Ты себя со стороны не видишь. Ты как сумасшедший! Ты только ночи ждешь и к суке этой бежишь! Чем она тебя приворожила? Может, к кому-то из наших ходила?

– К Лоле не смей ходить…с таборными не водись. Они нам не друзья.

– Точно приворожила!

А потом впервые прикоснулся к ней и понял, что смотреть было ничтожно мало в сравнении с тем, что попробовал сейчас. Ее волосы на ощупь именно такие, как я представлял – нежнее шелка, а глаза еще ярче вблизи. Море в них. Адская бездна, сочная и опасная. Она странная такая – ресницы мои трогала кончиками пальцев, а мне, б*ядь, казалось, что это она душу дразнит. Осторожно, нежно, прикусив нижнюю губу и тяжело дыша, словно всегда мечтала делать именно это – касаться моих ресниц. Сказала что-то, а я за губами слежу, и мне внутренности в узел стягивает от бешеного желания наброситься на её рот и сминать его губами, чтоб капельки крови выступили от нашей одержимости друг другом. Руку мне на грудь положила, и я чувствую, как сердце ломает ребра и бросается в ее ладонь словно бешеное.

Она по губам моим пальцем проводит, а меня то в жар, то в холод, и дикость по нарастающей, как пружина, сжатая в спираль, закручивается.

Чем больше касался, тем сильнее пальцы ломало от желания под кожу ей влезть, проникнуть в неё, и я проникал языком в её рот, в ямочки на щеках, в ушко, нашептывая, какая она сладкая и горькая. Смотрел в глаза, видел, как они закатываются от наслаждения, слышал, как шепчет мне на своем языке, и пожирал ее шепот, жадно задирая тонкое платье, скользя голодно по бедрам, сминая кожу. Такая нежная и бесстыжая: то отталкивает, то сама руки мои к себе на грудь кладет и трется сосками о ладони, а я, одичавший от похоти, готов ради неё с обрыва вниз на камни, только бы смотрела вот так и шептала губами искусанными, перехватывала запястья мои, когда гладил между ног, умоляя позволить, а потом, когда переставала содрогаться в моих руках, пальцы облизывал и ей давал попробовать, какая она совершенная во всем. Оседает послевкусием на зубах, на теле так, что запах её еще сутками чувствую и от счастья уносит. Я себе её хотел. Навсегда хотел. Женой моей. Только моей. Плевать, кто она: славянка, ведьма, дочка олигарха. Я сын цыганского барона и могу все к её ногам бросить. Деньги, золото, драгоценности, дом, машины, меха. Да все, б*ядь.

И понимал, что несбыточно это, и она, видать, понимала. Иногда уходил, а она за руку держит, не отпускает, и в глазах морская гладь темнеет, как в ураган. Я не брал её, ласкал, дразнил, сам выл от бешеного желания, но не брал. Хотел. Видит дьявол, я мечтал об этом, но я берег, слишком обезумел, чтобы испортить то, что уже начал считать своим. Потому что потом, когда женой своей сделаю, своим надо будет показывать, что невеста честная. Не то брак будет недействительным. Так я ее любил. Чтоб никто не смел слово о ней гадское сказать.

Время вражды с Лебединским вроде бы окончилось. Отец на встрече с ним был и принес хорошую новость: Олег Александрович пообещал разобраться с властями насчет земли, а в обмен на это мы позволим ему расширить лесопилку на нашей территории. Но для этого таборные должны уйти из леса к югу, освободить место.

Мирный договор впервые за долгие годы неприязни и конфликтов с гаджо. Это означало, что у нас с Шукар появился шанс. Мизерный, ничтожный, но появился.

Я жестоко ошибался, как и мой отец, как и все мы, потому что поверили Лебединскому, этой подлой сволочи. Мрази, которая предала нас…Мрази, чьей родной дочерью оказалась моя Шукар. И не Шукар она, а Ольга Олеговна Лебединская.

В ту ночь я бежал по лесу, чувствуя запах гари и слыша издалека потрескивание пламени и выстрелы. Ржание лошадей, чьи трупы потом будут валяться на залитой кровью траве. Ветки цеплялись за мои волосы, хлестали по лицу, царапая щеки. Я задыхался, стараясь не думать…но я уже чуял вонь этой войны, этот смрад заполнял легкие и заставлял сердце судорожно сжиматься и разжиматься в груди.

От звука первого выстрела вскочил вместе с ней, все еще прижимая к себе, опутанный её волосами и руками. Еще не подозревая, кого держу в своих объятиях. Да и не скоро узнаю. Совсем не скоро. Замер, не понимая, слышится ли мне этот жуткий звук со стороны Огнево? Какого хрена там происходит?

Я на ходу натягивал рубаху и целовал её руки, зарываясь в роскошные волосы пальцами, и шептал, что вернусь завтра, обещал, а внутри уже нарастал рев адреналина и страха.

Бросился вплавь через ледяную реку и в лес, сломя голову, к дому. Подвернул ногу, упал лицом в грязь, снова поднялся, смахивая липкую жижу со щеки. Чем ближе лагерь, тем сильнее вонь, и мне уже слышны душераздирающие крики и мольбы о помощи. Смерть…ее вонь разносится по воздуху и забивается в ноздри. Звуки выстрелов…самые страшные звуки для меня тогда. Звук, который я потом слышал во сне и просыпался в холодном поту. В ту ночь я стал тем, кто я есть сейчас. В армии меня называли Хищник. Ману-убийца. Ману-психопат. Цыганский демон. А я чувствовал себя проклятым своим народом. Проклятым за то, что в ту ночь не был рядом с ними и не защищал их. А ее я тоже проклял. Ее и весь ее род. Всех уничтожу. Придет время, и каждый из них поплатится за то, что сделали со мной, с моей семьей и с моими людьми.

Ворота распахнуты настежь – Огнево полыхает в огне и тонет в крови моих братьев, моего народа. Они все мертвы…я не вижу живых. Только мертвые тела, и то, как ходят среди них люди гаджо и пинают, проверяя – не уцелел ли кто ненароком.

Кровь растеклась ручьями по траве. В ней чавкают ботинки, и от ее запаха выворачивает наизнанку. Смерть цвета ЕЕ волос.

Я остановился, тяжело дыша и чувствуя, как начинает печь глаза и драть горло от понимания – нас предали. Разделили с табором и напали…Потом я узнаю, что и от табора ничего не осталось.

На нас напали те, кто должны были протянуть руку помощи. Мирный договор был нарушен именно сейчас, когда отец распахнул ворота для предателей и сам впустил смерть на улицы нашей деревни.

Я рванул туда, в самое пекло, доставая пистолет, содрогаясь от вида мёртвых тел, оглушенный воплями ужаса и агонии.

Эти твари заметили меня сразу, мальчишку, который с яростью дикого зверя кидался на них, ранил парочку, а одному попал в голову. Я обезумел и вращал глазами от сумасшествия, содрогаясь от лютой ненависти.

– Сдохните, твари проклятые, сдохните, суки! – срывающимся голосом, доставая нож и полосуя каждого, кто бросался ко мне, кто обманулся моим юным возрастом и пытался преградить дорогу к дому, из окон которого валил дым и раздавались душераздирающие крики и плач. Всё, о чем я думал сейчас – это моя семья. Я должен найти сестру и мать, вытащить из этого пекла. Если успел. Если они еще живы.

– Хватайте звереныша. Ведите к Олегу Александровичу.

– Эта бешеная собака зарезал двоих наших людей. Не подпускает к себе, ублюдок. Не подступишься.

– Эта бешеная собака сын Баро. Возьмите его и тащите во двор, пусть смотрит, как поджаривают яйца его папаше и трахают его шлюху-сестру и ведьму-мать.

Я ловко изворачивался от их лап, пока меня не окружили со всех сторон, оттесняя к забору. Проклятые твари впятером на одного и рассчитывают, что я сдамся – черта с два. Ману не сдается. Лучше пусть убьют, на хер.

Меня придавили к ограде, избивая ногами и руками, оглушая ударами по голове, пока я не упал. Сын Баро не сдастся белым псинам. Они взяли меня только сворой. Так бы не смогли. Каждый лет на десять старше и крупнее телосложением.

– Тащите его к Лебединскому – пусть решает, что с ним делать.

– Прострелить башку и в братскую могилу к его сородичам. В лес!

Меня волоком потащили по земле в сторону дома, где посреди мертвых тел, в лужах крови стояли люди местного царька и вершили свое правосудие. Надо же, он и сам не побрезговал и принял участие. Мой отец стоял на коленях с приставленным к голове пистолетом. Мою мать и сестру держали ублюдки Лебединского, приставив к горлу ножи. Женщины в разорванной одежде, заплаканные, перепачканные кровью. Я посмотрел на Дею и на миг закрыл глаза, чувствуя, как слёзы обожгли веки. По её мертвому взгляду и окровавленным ногам я понял, что с ней сделали проклятые твари. Я не хотел думать о том, что они также надругались над мамой. Настолько больно мне не было никогда. Это плевок в самую душу. Ударить больнее вряд ли возможно. Тронуть самое святое для мужчины: мать, сестру, жену, дочь. Испачкать самое чистое и неприкосновенное. Посреди всего этого безумия в светлом костюме стоял сам Лебединский. Не измазанный кровью и в то же время перепачканный ею с ног до головы. Он осматривал оставшихся в живых цыган со снисходительной усмешкой на тонких губах. Высокомерный и уверенный в себе, а я рвался из рук его псов, чтобы грызть его горло зубами.

– Вы, грязное и мерзкое племя вздумали мешать мне, вздумали играть со мной в свои цыганские игры. Так вот, вы – никто и ничто. Вы – грязь под моими ногами. Вы – дьявольские отродья! Вы все здесь сегодня сдохнете. Я расчищу это место от черных мразей. А ты…Баро. Разве я не говорил тебе убраться с этой земли? Не предлагал тебе деньги? Не предлагал тебе сделки?

Отец приподнял голову, с трудом открывая заплывшие от побоев глаза:

– Да чтоб ты сгорел в дьявольском огне. Будь проклят и ты, и весь твой род. Это наша земля! Запомни выродок – НАША.

– Ваша земля там, где вы поставили свои кибитки. И то временно. А здесь нет ничего вашего! Сдохни, упрямая скотина!

Лебединский выхватил пистолет у своего пса и выстрелил отцу в голову.

Кровь фонтаном брызнула на землю, и я услышал вопль матери, переходящий в вой, оглушительный крик сестры, а сам не издал ни звука. Я смотрел остекленевшим взглядом на голову отца и чувствовал, как внутри раскалилась и обжигает вены дикая ненависть. Она заглушает отчаяние, она анестезией замораживает боль от утраты.

– Олег Александрович, мы поймали ублюдочного сына Баро. Прирезал нескольких наших.

Подонки выволокли меня из толпы и швырнули к ногам Лебединского. Я поднялся с колен, обвел взглядом убийц, прикидывая, скольких из них я смогу задушить голыми руками, прежде чем меня изрешетят. Лебединский несколько секунд смотрел мне в глаза, а я, тяжело дыша и стиснув челюсти, мечтал о том, чтобы вырвать ему сердце, и раздавить в ладонях, или выгрызть его зубами, ломая ему ребра голыми руками.

– Ты…щенок. Стань на колени и клянись, что навсегда уберешься отсюда и, может быть, тогда останешься в живых. Давай. Покажи, насколько ты умный…Или такой же тупой и упрямый придурок, как твой отец. Хотя…что вы из себя представляете? Тупое племя. Воры, убийцы, бомжи.

Я бросил взгляд на Дею, потом на маму – долго смотрел на них, прощаясь и чувствуя, как ненависть пульсирует в висках и пенится, выплескиваясь через край, материализуясь в безумие. Если выживу – раздеру проклятого убийцу на ошметки, на ленточки.

– Не хрен меня жалеть. Я вижу только одного убийцу перед собой, одного вора. И это не кто-то из цыган. Это ты! Ты, Олег Александрович Лебединский, иди на х*й!

Меня ударили стволом по зубам, хрустнуло в носу, и от боли ослепило на секунду, но я снова выпрямился и, когда Лебединский приблизился ко мне, я сплюнул на него кровью, попал на белоснежную рубашку и истерически расхохотался, когда он брезгливо поморщился. В ту же секунду ублюдок выдернул нож из рук своего пса.

– Держите выродка.

Меня схватили с двух сторон, выкручивая руки за спину.

– Смеешься, цыганское отродье? Теперь ты будешь смеяться вечно!

Полоснул по лицу, и кровь брызгами залила ему пиджак. Моя кровь.

– Если выживешь…

– А с этими что делать?

– Вы*бать во все дыры, вспороть животы и закопать в братской могиле. Пусть все думают, что эти ублюдки порешили друг друга.

Тогда я думал, что правосудие свершится, думал, что убийц поймают и накажут. Наивный, глупый идиот. Никто никогда не накажет тех, кто имеет столько денег и связей. Позже скажут, что цыгане сами порезали и перестреляли друг друга. Цыганская мафия что-то не поделила между собой. Выживших нет…Огнево теперь принадлежит целиком и полностью Лебединскому.

Ману

Я пробирался по снегу в сторону дороги. Почему они застряли. Хер его знает. Но я ее найду. Кажется, я могу ощутить ее по запаху. Как собака, как дикий зверь, который всегда точно может определить, где его добыча. Я помнил все оттенки аромата ее тела и мог узнать его через вечность. Я бы различил его в горстке пепла, я бы учуял его через смрад и самые изысканные ароматы – потому что так могла пахнуть только она. Только её запах заставлял меня звереть от ненависти, жажды крови и одержимости ею, настолько, что у меня дрожали руки и трепетали ноздри. Думаю, они столкнулись с бандой Гайдака. Отмороженные твари орудуют в лесах и на дорогах. Гребаные Робин Гуды с подгнившим понятием о справедливости грабят машины, убивают. Если тачка круче обычной Лады, то на нее непременно нападут. С нашими таборными у них договоренность не трогать…а вот проезжих тормошат хорошо.

Но мне насрать, сколько их там. Если тронули ЕЕ, раздеру на части. Солнце совершенно спряталось за тучи, стало сумрачно, как будто вечер навалился своим свинцовым грузом на горы и лес. Я ощутил зуд под кожей. Так было всегда, когда шкалил адреналин и приходило понимание, что вот-вот запахнет кровью и смертью.

Я не боялся ни того, ни другого. Иногда, когда смотрел в зеркало на свою изуродованную рожу, мне казалось, что там и есть сама смерть в моем отражении. И она скалится и смотрит на меня моими же глазами. Со временем привык к уродству и сросся с ним. Мне нравилось пугать своим оскалом тех, кто видел меня без маски, нравилось видеть, как округляются их глаза от ужаса, когда видят мои обнажившиеся в оскале зубы.

Я помню, как учился дружить с этой самой смертью, помню, как стал одним из лучших и смертоносных, помню, как впервые убил врага на войне. Не моей войне. Потому что я продавал свое умение убивать за деньги. За огромные деньги, которые не снились простым людишкам с белой кожей. Тем самым, которые презирали меня и называли вонючим цыганом. Теперь их презрение сменялось маской страха, и она нравилась мне намного больше. И этим я обязан своему уродству.

Когда вы сильнее, когда внутри вас живет сильное и мощное животное, машина, которая умеет лучше всего в своей жизни – убивать, то вы впервые в своей жизни ощущаете эту власть. Власть зверя над человеком. Вокруг меня тишина…но она обманчива, и я уже вижу по следам, что они пробирались лесом. Вижу, сколько их человек, примерно знаю, чем они вооружены и какое я встречу сопротивление.

Сначала я позволю шакалам Гайдака убить ее личную охрану, а потом я перебью их всех, как щенков. В свое время меня научили выживать в любых условиях, научили убивать даже спичкой или иголкой. Я был не просто в горячих точках, а выживал там, где другие дохли, как мухи. Наемник или, если хотите, контрактник элитного подразделения войск в отставке. Отряд Гайдака для меня просто овцы с оружием. Я переломаю их, как цыплят.

И увижу ее снова. Увижу ее лицо. Спустя десять лет. И я не поддамся искушению убить ее прямо сейчас. Это слишком рано. Охота только началась.

Ольга

Я смотрела, как искрится в малиновых лучах заходящего солнца снег, и сжимала руки в кулаки, терла их между собой, чтобы не замерзнуть. Нам пришлось бросить машины и идти пешком. Дорогу перекрыло поваленное дерево. Убрать его возможности не было. Шесть человек охраны и я. Эти люди научены не деревьями ворочать, а защищать меня. Они прекрасно справлялись. Но без проводника в лесу, когда все дороги замело и даже внедорожники не смогут здесь проехать, мы словно малые дети. Беспомощны и жалки на лоне дикой природы в самую ее суровую пору.

Мы блуждали по лесу и никак не могли выйти к тропинке, ведущей к ущелью. Оттуда дорога должна увести нас к указателям. Там мы должны встретиться с проводником и отцом Михаилом.

Наш маленький отряд остановился на опушке, и мы застыли, загнанные в ловушку в окружении мощных елей, чьи лапы гнулись под тяжестью снега. Я смотрела на своих людей, стиснув челюсти и сжав до боли руки в кулаки. В полной тишине, под завывание ветра между макушками, уходящими так далеко ввысь, что не видно и клочка неба.

От холода покалывало щеки, губы, даже тело под одеждой, и все понимали, что ночью станет еще холоднее, а если пойдет снег, то утром мы заледенеем. Двое из нас ушли исследовать лес, но так и не вернулись. Теперь нас шестеро вместе со мной, моей подругой Мирой…Я бы сказала, сводной сестрой, но это не совсем верно. Миру мне привез отец. В подарок, если бы о человеке можно было так выразиться. Ей было столько же, сколько и мне. Тринадцать…Она плохо говорила по-русски, бесновалась, пела песни на чужом языке, носила цветастый сарафан и по десять серег в ушах.

– Она цыганка. У нее погибла вся семья. Я подобрал ее в деревне, где мы остановились. Я привез ее для тебя. Ее зовут Мира, и она будет убирать в твоей комнате, раскладывать твои вещи, а если что-то украдет, ее изобьют и утопят!

Сказал грозно отец и посмотрел на девчонку исподлобья.

– Она не будет воровать.

Я протянула девочке руку.

– Меня зовут Оля. Хочешь быть моей сестрой?

Не знаю почему, но отец смирился с моей блажью и содержал Миру так, как хотела и просила я. Мои вещи отдавались ей, мои заколки, резинки, моя обувь. У нас одинаковый размер ноги. Мира не занималась работой по дому, только мной, моей комнатой, всем, что касалось меня. И более преданного человека в моей жизни не было и никогда не будет. Когда ко мне приходили учителя, она сидела в стороне и вышивала. Учиться она не захотела.

– Зачем мне уроки, Оля? Думаешь, я хочу выучиться и уйти от тебя? Думаешь, я хочу жизнь вдали от тебя и твоего дома? У меня больше никого нет, и я ничего не умею. И не хочу уметь без тебя. Мне не нужно учиться. Если ты позволишь, я останусь рядом…столько, сколько ты захочешь.

Потом, спустя годы я спросила у нее снова, хочет ли она уехать, выучиться, стать самостоятельной, и она снова твердо ответила «нет»

– Но почему? Тебе нужна семья, дети. Как же обычная жизнь?

– Моя жизнь рядом с тобой, и другой жизни я не знаю и знать не хочу. Моя семья погибла. Они были таборными цыганами. Я знаю, какой жизнью они жили, я все это помню. Что меня ждет? Думаешь, мне дадут выучиться? Дадут нормальную работу? Стигма помешает людям смотреть на меня, как на равную себе. Я всегда буду цыганским отродьем.

– Ты можешь…можешь уйти к своим.

– Своим? Я для них уже давно чужая и…и я не хочу прежней жизни. Оставь меня рядом с тобой, пожалуйста. Или ты так хочешь, чтобы я ушла. Ты скажи, и Мира исчезнет из твоей жизни.

– Что ты! – я схватила ее в объятия и крепко сдавила, – Нет! Я хочу, чтобы ты всегда была рядом со мной.

И сейчас Мира в теплом пальто и высоких меховых сапогах вышагивает следом за мной и нашими охранниками.

– Геннадий Викторович! – я посмотрела на главного, на человека, который отвечал за мою безопасность. – У вас есть связь с вашими людьми?

– Нет. Здесь нет ни интернета, ни связи. Ждать мы их не будем. Куда идти, они знают, и, если что, встретимся там.

Но с каждой секундой таяла надежда, что они вернутся, как и надежда, что мы выберемся до заката.

Я старалась не думать о плохом, не думать о том, что загнала себя и своих людей в эту ситуацию только потому, что поступила наперекор советам отца Даниила, которого ненавидела настолько сильно, что иногда мне казалось – я могу убить его лично.

Четыре года назад я увидела его. Увидела, как он подглядывает за мной, как горят его мерзкие свиные глазки похотливым блеском, и я помнила, как он говорил отцу, что меня следует отдать на постриг…Что это стало бы своего рода жертвой отца за все совершенные им грехи. И я знала, насколько отец прислушивается к нему. Эта религиозность в сочетании с деспотизмом и жестокостью всегда меня пугали. И управлял этим страхом священник. Он словно советник, словно серый кардинал нашептывал отцу, приезжал к нему и уводил в кабинет. И я не понимала, неужели отец не видит – священник хочет побольше денег, больше пожертвований. Три прихода отстроены на средства отца. За эти годы монах пересел из жигуленка на новенький опель, потом на Мазду, а потом и на джип. Теперь у него личный водитель, загородный особняк и куча прислуги. И я даже не сомневаюсь в том, кто все это содержит. Только отцу Даниилу мало. Он хочет заполучить меня, как гарантию того, что отец отпишет львиную долю наследства не мне, а церкви.

Отец Даниил упивался своей властью, а я чувствовала это каждой клеточкой – его наслаждение. Когда-нибудь я сдеру с него расшитую золотом рясу и поставлю клеймо со свиным рылом на каждом клочке его рыхлого тела. Ублюдок будет визжать, как свинья, а я буду смотреть, как дымится его розовая кожа, и наслаждаться агонией. Я мечтала об этом с самого детства.

– Мы крутимся несколько часов на одном и том же месте – я вижу наши же следы. Черт раздери этот проклятый лес. – крикнул Геннадий Викторович, а я потерла замерзшие руки. Даже кожаные перчатки с мехом не греют. Все же придется ночевать здесь, а утром снова плутать в поиске развилки.

– Делаем привал? – спросила я и осмотрелась по сторонам.

– Стратегически опасное место, как в ловушке, но лучше, чем в чаще, где между деревьями нет даже просвета.

Сказал Гена и посмотрел наверх.

– Солнца почти не видно. Стемнеет очень рано. Разведем костер и будем надеяться, что переночуем без приключений. Не нравится мне это место.

Мужчины развели костер, освещая опушку и заодно отпугивая диких зверей.

В детстве этот лес мы называли черным. Люди говорили, что в нем бродят призраки страшных людоедов. Те двое так и не вернулись, и мы уже не надеялись, что они найдут нас в этом лесу. Повсюду могли быть охотничьи капканы, которые до сих пор нам удавалось избегать.

Я присела на ствол поваленной ели рядом с Мирой и сняла перчатки, протянула руки к огню, согревая пальцы.

Мира ободряюще улыбнулась мне, а я тяжело вздохнула, глядя на ее синие губы и бледное лицо. Моя преданная и отважная Мира, готовая умереть за меня, если понадобится.

– Мы выйдем отсюда, – тихо сказала я, – обязательно выйдем. Дождемся утра и найдем дорогу.

– Выйдем…я точно знаю, я гадала…

Я приложила палец к губам, и она замолчала, а я посмотрела на костер, пожирающий сухие ветки.

– Дикое место, здесь может шататься всякий сброд. Я слыхал про банды цыган, – прошептал один из охраны, – говорят, когда-то здесь сгорел целый табор цыган, и теперь их души бродят по этому месту…в этой части леса нашли кучу скелетов и костей.

Гена рассмеялся.

– Боишься? Так ты, если что, ссы прям здесь, а то если пойдешь в кусты, призраки цыган увидят твою голую жопу и оторвут тебе яйца.

– Если бы они у него были – он бы не боялся призраков. Видать, в детстве их уже кто-то оторвал.

– Заткнись, Леха, не то я оторву тебе твои и заставлю сожрать.

Мужчины расхохотались, а я снова посмотрела на огонь.

Нет, я не жалела, что, вопреки всем доводам рассудка, тронулась в такой опасный путь и блефовала перед отцом Даниилом, будь он трижды проклят, старый жадный урод. Отец не разрешал мне уезжать. И я с ним ни о чем не говорила. Хотя, я более чем уверена, что Олег Александрович Лебединский мечтал избавиться от моего присутствия. Замуж выдать не вышло, значит он бы придумал что-то еще, лишь бы меня не было рядом. Хотя и утверждал всегда, что любит свою огненную девочку, приезжая несколько раз в год навестить. Я ему не верила. Когда любят, хочется видеть постоянно, каждую секунду. Когда любят, скучают, как я по нему и братьям. Если бы мне было можно спокойно разъезжать везде, как и мужчинам, я бы навещала их каждый день, но они не приезжали ко мне – значит, это их выбор.

Я знала, что говорят у меня за спиной – что я не дочка Лебединского. Что моя мать нагуляла меня. И сколько бы мои волосы не прятали под головными уборами, люди знали, какой у них цвет. И знали, что ни у кого из нашей семьи таких волос никогда не было.

Пусть даже отец и говорит, что все молчат, и он вырвет язык любому, кто скажет плохое слово обо мне. Я ему не верила. Вернее, я точно знала, что любой обидчик будет наказан по приказу отца, но не потому что оскорбил его маленькую девочку, а потому что посмел сквернословить о дочери самого Олега Александровича Лебединского. Любовь не живет в словах, она живет в поступках, а когда поступки вызывают сомнения в ней, то её там и нет вовсе. Если вы задаетесь вопросом любит ли вас человек, то, наверное, уже можно его не задавать вслух – ответ до боли очевиден.

Меня сопровождали лучшие люди, из тех, что остались дома. Остальные поехали с отцом. Что-что, а стеречь меня папа умел хорошо. Какая же я дура, что надела платье и шубу. Надо было одеться по-спортивному, тогда и я бы могла за себя постоять. Стрелять умею, драться тоже. Чем еще было заниматься в постоянном одиночестве с частными учителями и совершенно без друзей. Я попросила отца нанять мне тренера по стрельбе и по рукопашному бою. Отец тогда возмутился «Лучше бы училась танцам». Я его услышала… и каждый мой день был полностью забит тренировками. Чтобы ночью упасть в постель и уснуть, а утром снова встать и не чувствовать дикого одиночества, окружавшего меня со всех сторон в роскошном доме.

Я подумала о гибели Артема и почувствовала, как сердце снова болезненно сжимается в твердый камень. Нет, я не плакала. Свое потрясение пережила, когда нам позвонили и сказали, что Артем разбился. Что он сломал позвоночник и свернул шею. Мастер спорта, человек, который проводил свое время на горнолыжных тренировках с самого детства.

Целый день я не выходила из комнаты и смотрела в одну точку, но так и не заплакала. Разучилась или выплакала так много за эти годы понимания, что отец и братья меня стесняются, прячут, не считают достойной носить фамилию Лебединская. Слез давно не осталось.

Я просто понимала – пустота внутри меня стала больше. В моем сердце теперь просторней, и скоро там будет звенеть от опустошения. Артем – единственный из братьев, с кем я была близка. Единственный, кто практически жил в этом своеобразном заточении со мной добровольно и любил меня. Он был всего лишь на три года старше. Тема научил меня всему, что знал сам. Это он нашел и привел ко мне своего тренера по борьбе. Он проводил со мной много часов и тренировался вместе. Боже! Кто мог желать Артему зла?

Ведь он был слишком мягок и добр, чтобы нажить врагов так быстро. Я никогда не поверю, что он разбился сам. Мой любимый Тема, который перебирал мои волосы и говорил, что никогда в жизни не видел ничего красивее их.

А я никогда не видела кого-то красивее моего братика. Светловолосый, с глазами такого же цвета, как и у меня, высокий и сильный. Когда смотрела на него, то чувствовала, как сердце согревает любовь. Зачем отец отправил его одного так далеко? Разлучил нас. Почему не позволил поехать вместе с ним? Впрочем, я ведь прекрасно знала ответ на этот вопрос – папа лелеял тайную надежду, что я все же уйду в монастырь. Ведь потом можно будет рассказывать своим друзьям и газетчикам, что его дочь святая, потом можно будет добиться большего на выборах в мэры города.

От одной мысли об этом внутри поднималась волна дикой ярости. Почти такой же, как когда я узнала о смерти своего жениха. Нет, я не скорбела о нем, потому что видела всего лишь раз в жизни – на собственной свадьбе. Я понимала, что он женится не на мне, а на кошельке моего отца и на моем щедром приданом, которое папа увеличивал с каждым годом, разыскивая для меня женихов еще до того, как точно решил определить меня в монастырь.

Речи о том, чтобы я выбрала себе кого-то по любви, и не было, и не могло быть. Папа хотел выбрать кого-то из своего окружения, кого-то с таким же доходом, с такими же возможностями. Сына его партнера по бизнесу звали Роберт. Его мать была англичанкой, и всю свою жизнь он провел в Англии. Отучился в Оксфорде и должен был унаследовать весь бизнес своего отца.

Но не сложилось… я помню, как он упал навзничь, и из дырки на лбу на пол фонтанировала кровь. Люди орали, разбегались в панике, охрана толпилась возле трупа, а я в окровавленном свадебном платье просто смотрела на умирающего жениха и…понимала, что ощущаю дикую жалость и в то же время освобождение.

А потом я плакала от злости, плакала и понимала, что замужество было единственной возможностью сбежать от отца, стать независимой, уехать подальше. А теперь…теперь это точно приговор. Отец не оставит мысли избавиться от меня.

Моя жизнь разделилась на «до» и «после». Я смотрела на лицо своего мертвого жениха с короткой рыжей бородой, веснушками на щеках, которые стали коричневого цвета из-за синевы холодной кожи, и понимала, что меня начинает тошнить еще больше, чем когда я представляла себе, как он будет ко мне прикасаться.

Иногда я раздевалась у зеркала и подолгу смотрела на свое тело, слушала лесть Миры и думала о том, что могла бы быть жуткой уродиной – это все равно ничего бы не изменило. Иногда мне самой хотелось взять нож и исполосовать себя до мяса, чтобы понять, что я еще жива, чтобы в этом однообразии изменилось хоть что-то. Чтобы отец приехал из своих вечных поездок или кто-то из братьев навестил меня. Но они все слишком заняты или слишком считают меня другой, чтобы любить в открытую. Идеальность нарушена – Олег Александрович Лебединский не само совершенство. У него родилась дочь с очень странным цветом волос. Дочь…которую втайне все считали чужой. Из-за которой могли за спиной называть его рогоносцем.

– Оля, с замужеством не вышло. Может, ты все-таки обдумаешь мысль о том, чтобы обратиться к Богу? Спокойная жизнь, твое любимое одиночество…

– А почему ты решил, папа, что одиночество мною любимо?

– Ты никогда не жаловалась.

– Значит пришло время жаловаться. Мне не нужно проклятое одиночество. Я всю жизнь ждала своего совершеннолетия, я хотела учиться, я хотела выйти в люди. Неужели то, что скажут другие, намного важнее меня? Важнее моей судьбы? Или поддержка церкви на выборах стоит того, чтобы упрятать меня навечно?

– Как ты смеешь со мной так говорить и перечить мне!

– Наконец-то смею. Что я теряю и что могу потерять? Разве может быть хуже, чем уже есть?

– Может! Мои враги воспользуются тобой!

– Я никогда не приму постриг, отец. Никогда. И можешь делать со мной что угодно.

Но внутри появился страх, что отец заставит меня насильно. Отвезет и оставит в монастыре, где проклятые фанатики скрутят мне руки и постригут, не спрашивая моего мнения. Я бы не удивилась. Зачем мне это тело, которое больше никогда не увидит мужчина, зачем мне эти волосы, к которым никогда никто не прикоснется, кроме стилистов и парикмахеров? Хотя и они мне нужны. На меня все равно никто не смотрит. Я даже никогда не давала интервью и фотообъективы газетчиков попадала так редко, что люди забыли о том, что у Лебединского помимо трех сыновей есть еще и дочь. Я даже не успела любить… Судьба, проклятая лживая тварь, выдрала у меня даже это, едва дав потрогать кончиками пальцев языки пламени…Я уже любила. Но жизнь распорядилась иначе, и он исчез. Исчез мой Хищник…Так я его называла. Мальчишку с карими бархатными глазами и лицом, как на картинах художников. С черными волосами и худощавым мускулистым телом.

– Ольга Олеговна, – я вздрогнула, очнувшись от воспоминаний, и перевела взгляд на одного из охранников, бегущего к костру и размахивающего руками, – там люди, две машины приехали. Они прочесывают лес. У них оружие…Говорят, здесь есть местные группировки. Кажется, мы на них нарвались. На банду самого Гайдака.

Я почувствовала, как по спине прошел холодок ужаса. Я слышала о них. Ублюдках, рыскающих в лесу, и убивающих, и грабящих путников.

Со мной всего четверо, двоих мы потеряли. Они так и не вернулись с разведки. И здесь не наша стихия – это для гайдаковских дом родной, а мы чужаки, против которых будут даже ветки на деревьях. Тем более мы не знаем этот лес, и у нас нет проводника из местных жителей. Я посмотрела на Гену, который нервно покусывал губы, глядя то на своих парней, то на меня.

– Мы их задержим, – наконец-то сказал он, – а вы бегите. Бегите так быстро, как только сможете в том направлении, которого мы старались держаться. Мы близки к развилке, я точно знаю.

Я судорожно сглотнула, чувствуя, как от волнения разрывает легкие. Я не могу их бросить. Не могу бежать, прятаться. Я не трусливое животное. Меня учили сражаться и смотреть в глаза опасности, а не бегать от нее.

– Я могу драться вместе с вами. Пусть Мира бежит одна. Пытайтесь дозвониться до проводника, там с ним тоже охрана, они могут прийти к нам на помощь.

Гена нахмурил густые брови и шумно выдохнул.

– Ольга Олеговна, это банда. Охреневшие от вседозволенности, их даже местные власти боятся. Бывшие зэки, отребье. Эта стычка не будет равной. Сила на их стороне. Вы не знаете, с чем имеете дело. Мы не продержимся долго, а если они вас схватят…

– Не схватят, – жестко сказала я, думая о том, что быстрее погибну, если буду бегать по этому проклятому лесу одна. – Дайте мне ваш второй пистолет. Не забывайте, что я тоже умею стрелять и могу постоять за себя.

– Оля, я умоляю тебя, надо бежать, – простонала Мира, глядя на меня расширенными от ужаса глазами, – Геннадий прав. Если это банда Гайдака, то мы в большой опасности. Нам с тобой лучше спрятаться, и они нас, может быть, не заметят, а утром.

– Поздно, – мрачно сказал Геннадий и протянул мне пистолет, – вы уже не успеете, они пойдут по вашему следу. Пусть Мира бежит. Может быть, ей удастся встретится с отцом Михаилом и их людьми.

Только сейчас я поняла, насколько отец изолировал меня от жизни, насколько отдалил от понимания, как страшен человеческий мир и насколько он полон зла.

– Не нападаем! Просто стоим вместе! Посмотрим, что они скажут!

Но он ошибся, никто не собирался с нами говорить. Это была одичавшая толпа убийц и самых последних отмороженных ублюдков. Они меньше всего походили на людей. Одетые в рвань, с нахлобученными на лбы теплыми шапками. Их рты блестели золотыми зубами, а у кого-то и вовсе были беззубые. Беглые зэки…значит Гена точно понимал, на кого мы здесь можем нарваться.

С ними две псины беспородные, большие, клыкастые. Они тут же бросились на нас. Без предупреждения.

Они клацали острыми клыками, царапая ноги моих людей, и тут же мерзко скулили, получая смертельные раны от кинжалов. Псины падали замертво, окрашивая снег в красный цвет, и к моим ногам упала туша одной из них с острыми ушами и худой узкой мордой. Похожа на шакала или гиену, но прирученная и обученная убивать в команде со своими жуткими хозяевами. В иной ситуации мне было бы ее жаль. Но не сейчас, когда она кидалась мне в лицо и готова была отодрать от меня кусок мяса. Ее этому научили.

– Почему эти проклятые ублюдки стоят? Почему не бросаются сами? – хрипло спросил один из парней, и напряжение повисло в воздухе. Каждый из нас ощущал его кожей, тяжело дыша и оглядываясь по сторонам, силясь разглядеть через клубы дыма от костра притаившегося врага. Оказывается, страшно не только когда нападают со спины – страшно не видеть, откуда на тебя обрушится смерть, и понимать, что обрушится она непременно, и твой пульс отсчитывает секунды до кровавой бойни.

– Они выжидают, вселяя страх неизвестностью. А также смотрят, что у нас есть. Ждут, когда мы истратим пули. Такова их стратегия. Не размыкать круг и не двигаться. Они рядом. Я видел тени за кустами. Еще немного, и они нападут.

В этот момент послышались отвратительные крики. Они взорвали тишину так резко, что у меня заложило уши. Я не видела нападавших, меня защищали с дикой яростью, отбивая нападение и не размыкая круг. Свистели пули, раздавались выстрелы.

Я смотрела в спины моих охранников расширенными от ужаса глазами, видя, как на них набрасываются эти нелюди. Ловкие, опасные и жуткие. Сами похожие на псов. Так похожи на людей, и тем не менее давно переставшие ими быть. Они сыпались, как горох, с разных сторон, и все плотней сжималось живое кольцо. На глаза навернулись слезы от понимания, что все мои люди готовы ради меня умереть. Моя охрана, парни, которых Артем отобрал лично. Каждый верный и поклялся жизнью защищать меня, иных здесь и не было. Я никогда не думала, что им придется это делать в полном смысле этого слова. Враги были эфемерны. Конкуренты отца, какие-то немыслимые злопыхатели и хейтеры. Ничего такого, что могло угрожать настолько явно.

Их было слишком много, слишком, чтобы мы смогли выстоять. Первым к моим ногам упал самый молодой из ребят, держась за лицо окровавленными ладонями. Из его глаза торчала рукоять ножа. Он дико орал, и меня всю трясло от ужаса. Эти нелюди буквально резали моих людей. Они просто превращали их в мясо.

– Бегите, Ольга Олеговна, бегите, мы их задержим, – заорал Гена, когда трое из зэков бросились к нам, скалясь и размахивая окровавленными ножами и пистолетами, которые уже успели отобрать. Остальные сдирали вещи, обувь с мертвых, стягивали крестики с шеи, сдирали кольца.

– Мы больше не сможем вас защитить. Спасайтесь.

Он бросился вперед, и троица накинулась на него, повалила в снег. Один из них замахнулся ножом, и я услыхала крик Гены.

Я спряталась за деревьями, тяжело дыша и зажмурившись, чувствуя, как по спине ручьями стекает холодный пот, и тошнота подступает к горлу. Я поняла, что это конец.

Мы в каком-то адском месте, где люди перестали быть людьми, где они убивают друг друга, как животные. Я, осторожно ступая, двигалась спиной к чаще. Пока они, занятые воровством, не заметили меня. Мне казалось, что не заметили…но я ошиблась. Меня просто пока не трогали, но едва я попыталась бежать, как ко мне повернулись сразу несколько лиц. Они еще как заметили.

– Сучка…беленькая, свеженькая. А ну иди сюда цыпа. Настоящих мужиков видала? Ну что? Развлечемся?

Они смеялись, переглядываясь, и загоняли меня в чащу, потому что точно знали – я не сбегу. Некуда бежать. Я прислонилась спиной к дереву, задыхаясь, выставила дрожащий нож впереди себя. Насколько мне хватит ножа? На минуты, пока его не выбьют из моих рук. Я заставила себя успокоиться. Но напрасно. Один из них поднял пистолет и наставил на меня.

– Раздевайся, сучка. Хотим посмотреть на твои голые сиськи тут в снегу. Давай, покажи их нам. Прежде чем мы тебя вые*ем всей толпой!

Мира …она уже могла добежать за помощью. Она может привести людей. Каждая секунда, что я их задержу, продлит мне жизнь. Принялась медленно раздеваться, стягивать с себя вещи одну за другой, под мерзкое улюлюканье мужиков, под их ужасные шуточки и обещания со мной сделать такие вещи, от которых внутри все сжималось.

Когда я осталась полностью обнаженной, они расхохотались, переглядываясь и скалясь. Я знала, о чём они думали – им предлагают утехи взамен на жизнь. Будь это на самом деле так, то меня бы сначала отымели, а потом всё равно убили.

Колючие снежинки обжигали кожу, заставляя покрываться мурашками, а ветер трепал волосы, и они хлестали меня по голой спине, как мокрые плетки.

Мне не было холодно – адреналин взрывал меня изнутри. Я буду драться, я буду грызть их зубами, я буду отбиваться, я буду царапаться и выкалывать глаза. Так просто меня не возьмут.

Вдобавок ко всему я успею порезать некоторых из них на ленточки, а потом перережу себе глотку. Только сейчас я поняла, почему Гена все-таки дал мне нож. Он знал, что я с ними не справлюсь, но также знал, какое решение я могу принять.

Один из ублюдков подошел ко мне, скалясь желтыми зубами и источая зловонный смрад немытого тела и алкоголя.

Не знаю, что случилось и как передо мной оказался человек. Во всем черном. В ночной темноте он казался тенью. Он словно выпрыгнул из ниоткуда. Из самой ночи, но, увидев его, банда замерла.

– Она наша! – крикнул один из них и поднял вверх руку, – Мы первыми нашли их! Это наше место!

Пока я пыталась справиться с оцепенением и вздохнуть, мужчина, наклонив голову вперед, смотрел на зэков.

– Вон пошли. Передайте вашему главарю, что это моя добыча! Ману сказал!

А я, словно под гипнозом, смотрела, как под его ногами остаются большие следы, он идет, не торопясь, втаптывая капли крови в снег с хрустом, который бьет по натянутым нервам.

Мужчина остановился, закрывая меня от толпы одичавших нелюдей. Его черная кожаная зимняя куртка поблескивала от мокрого снега, а глаза словно фосфорились металлическим блеском хладнокровного убийцы, и он прекрасно знал, кого убьет первым. Он не спешил, как будто раздумывал или давал им время на раздумья.

– Есть уговор…цыгане сюда не лезут. Это наше.

Сказал один с золотым зубом.

– Телку отдай нам и иди, Ману. Тебя никто не тронет.

– Телка моя! – рыкнул мужчина, – Забирайте награбленное и валите на х*й!

Зэки в очередной раз переглянулись, осторожно отступая, но мужчина словно ждал первого движения и не дал им шанса. Когда он напал на них, меня затошнило от ужаса и отвращения. Уже через секунду я, зажмурившись, слушала, как он их убивает. Он двигался и молча косил их. Скручивал головы, резал горло. Вначале на него бросились, а потом все же посыпались врассыпную.

Я слышала, как истошно вопят бандиты, которые теперь сами стали добычей чудовища.

Я попятилась назад, стараясь не смотреть, что там происходит, споткнулась о чье-то тело и упала на четвереньки, закрыла уши руками. Не знаю, как долго длилась эта вакханалия смерти, мне казалось, что целую вечность, пока вдруг все опять не стихло. Ни звука…только завывание ветра и шорох осыпающегося снега вперемешку с моим бешеным сердцебиением. Где-то вдали стоны тех, кто выжил, заглушаемые порывами ветра. Я все еще не решалась открыть глаза, а когда открыла, чуть не закричала, увидев лицо убийцы прямо перед собой.

– Они мне не нравятся, – прошептал отец Михаил, склонившись к своему алтарнику Савелию, – кучка оборванцев, которым мы доверили свои жизни. У меня какое-то странное чувство, что это ловушка. Посмотри на них, они не сказали ни слова – стоят, как каменные изваяния, словно не охраняют нас, а сторожат, чтоб не сбежали. Где их предводитель? Может, он сам дал деру и бросил нас? Или та банда, о которой мы слышали, они убили всех в проклятом лесу вместе с Ольгой Олеговной и этим монстром в маске, а теперь идут сюда…

Где-то вдалеке раздался волчий вой, и по коже отца Михаила поползли мурашки ужаса, а волосы на затылке зашевелились. В его зрачках отражались безмолвные люди в черном, стоящие в ряд у обрыва.

– Что это, черт раздери? Что это было? – но взгляд от охраны так и не отвел, а те даже не вздрогнули от страшного воя. Охрана священника плотно сбилась позади. Они тихо перешептывались, явно взбудораженные звуком. Слухи о волках никогда не смолкали и передавались из поколения в поколение.

– Волки. Всего лишь волки, которыми полон и этот лес, и эти земли. Вы просто устали от ожидания. От ожидания и от трудной дороги. Ману не так-то просто убить – он один утянет за собой штук двадцать такого сброда, как они, если не все сто.

– Почему они не спешат к нему на помощь? Его уже нет довольно долго!

– Потому что у них приказ не двигаться с места, и они не смеют ослушаться своего… начальника.

Священнослужитель обеспокоенно осмотрелся по сторонам.

– Мне все это не нравится. Зачем Олегу Александровичу бывшие наемники? Как могут вызывать доверие люди, которые отдавали долг Родине за деньги?

– А провожать в опасной дороге? Защита, охрана. Наемники ничего не боятся, у них свой кодекс.

– У проводника свой отряд. Разве это не странно? Почему он не один?

– Вы должны успокоиться и дождаться Ману. Может, все далеко не так плохо, как вы думаете, а паника не лучший советчик. Смотрите! – глаза Савелия расширились, – Там!

Отец Михаил резко обернулся в сторону леса – большая темная фигура вышла из-за заснеженных деревьев. Словно выскочила из самого ада. Волосы развеваются на ветру из-под капюшона, похож на саму смерть в плаще.

Отец Михаил не мог отвести от цыгана взгляд, его словно пригвоздило к земле, так как он видел нечто завораживающее и вселяющее ужас одновременно – на фоне черной парки ярко выделялись красные полосы, они развевались на ветру, опутывая самого человека кровавыми веревками, алыми змеями струились почти к самым носкам сапог. Из-за туч вышла полная луна, и игра света увеличила тень человека до невероятных размеров. И там, на тени, казалось, что это он сам кишит змеями, они словно растут из его тела. Отец Михаил несколько раз перекрестился и шумно выдохнул, читая про себя молитву, пока Ману не приблизился настолько, чтобы священник смог понять, что это за мистическое видение ввело его в заблуждение. Пока не рассмотрел на руках цыгана девушку, прикрытую полой куртки. Кроваво-красные волосы Ольги окутали цыгана. Именно они и создали жуткую иллюзию, которая повергла отца Михаила в состояние шока.

Цыган остановился неподалеку от священника, прижимая к себе девушку одной рукой.

– Бандиты Гайдака уничтожили охрану, – сказал он, оглядывая своих людей, – я перебил несколько, остальные сбежали вглубь леса. Ренат, возьми наших и людей отца Михаила – осмотрите местность, соберите оружие ублюдков, будем двигаться дальше, к переправе.

– Как ты посмел трогать дочь Олега Александровича своими грязными руками, цыган? – зашипел отец Михаил, науськанный Даниилом. Он обрел дар речи и вышел из оцепенения. Разве эта красноволосая девка не должна принять постриг? Разве не об этом говорит отец Даниил? – Господин Лебединский прикажет руки тебе оторвать!

Цыган резко обернулся к священнослужителю и громко расхохотался.

– Его бы больше обрадовал труп его дочери? – позади раздался хохот его людей.

– Тебе жить надоело? Ты разве не знаешь, кто ее отец?

– Знаешь, как меня называют, Святой Отец? Меня называют Ману Мертвец. А мертвеца разве можно убить? Или вы верите в то, что они умеют возвращаться с того света?

– Я верю в свет, цыган. Верю в Бога и его силу.

– Свет – это обратная сторона тьмы. Как зеркало…Почему вы уверены, что находитесь на правильной стороне, отец Михаил? Вы так уверены, что поклоняетесь свету?

– Вера сильнее любых доказательств – она в них не нуждается.

– В таком случае вам нечего бояться, не так ли? Ведь ваш Бог защитит вас.

Отец Михаил отшатнулся от цыгана и бросил взгляд на девушку, укутанную в его парку, подбитую черным мехом. Наслышанный о ней и её внешности, священник все же не мог отвести взгляд от чертовых красно-рыжих волос, которые кровавыми змеями струились по черному плащу проводника. Вблизи они завораживали так же, как и её белая кожа на фоне черного свитера цыгана.

Священнику захотелось молиться или ослепнуть. Его об этом предупреждали, но он не верил. Его никогда не волновали женщины, он считал себя неподвластным такому недугу, как поклонение или восхищение женской красотой. Соблазн – это всего лишь происки дьявола, не более. Отец Михаил в силах выстоять перед любым искушением.

– Каким плотоядным взглядом вы смотрите на дочь самого Лебединского, уважаемый Святой Отец, – но тот, словно его не слышал, он продолжал смотреть застывшим взглядом. – Разве не грех потакать реакции плоти?

Девушка прислонилась щекой к груди цыгана, в расстегнутом вороте свитера виднелась золотая цепочка с каким-то талисманом. Священник поежился и, тряхнув головой, посмотрел на страшную черную маску и похожие на бездны самой смерти такие же черные глаза под ней. По коже прошел мороз, и отец Михаил, бросив взгляд на Савелия, угрюмо сказал:

– Не богохульствуй, цыган. Всевышний покарает каждого грешника, за поступки и мысли его воздаст по заслугам. Рано или поздно его гнев настигнет и тебя. Девушка совершенно голая… а ты трогаешь ее своими лапами. Кто знает…что ты там с ней успел сделать!

Человек в маске громко расхохотался, и разговоры снова смолкли, все обернулись к ним, а мужчина посмотрел сверху вниз на священника:

– Может, стоило бросить ее в лесу, чтобы ваш Бог позаботился о ней? Запомните, Святой Отец, если ваш опыт настолько мал, что трактовать древние писания вы умеете, только выучив наизусть библию, иногда стоит мыслить глубже и шире, выходить за рамки вашего узкого религиозного мирка. Спасение часто приходит в виде чудовищных деяний, а наказание зачастую маскируется за протянутой рукой помощи. Или, по-вашему, стоило оставить её там на съедение волкам?

– На все воля Бога, – выкрикнул отец Михаил и гневно посмотрел на Ману, он не любил словесные ребусы, но прекрасно понял наглого цыгана, слишком умного для такого отродья, как он, выросшего в степи и в грязи, – Не нам нарушать планы Всевышнего, возможно, для неё было бы лучше остаться в лесу и умереть там, как было предначертано ей свыше.

– Возможно, – зловеще ответил цыган, выпрямляясь, – вполне возможно, именно так и есть.

– Здесь её сопровождающая, Ману.

Цыган посмотрел на хрупкую черноволосую женщину в джинсах, теплом свитере с норвежскими узорами и теплой куртке. Скорее, похожую на мальчишку, если бы не длинный хвост и тонкие черты лица. Держалась она воинственно и, казалось, совершенно не боялась цыгана в маске. Он кивком головы подозвал её к себе. Увидев на его руках девушку, всхлипнула и громко закричала:

– Вы спасли её…спасибо. Я думала, что уже не увижу ее живой. Оляяя!

Ману несколько секунд смотрел ей в глаза, потом перевел взгляд на тонкий кожаный шнурок, который та наконец-то выпустила из пальцев, и на котором красовался вырезанный из дерева образ волка, задравшего морду в победном вое, и снова посмотрел в глаза девушки.

– Откуда это у тебя?

– Досталось от матери…

– Твоя мать цыганка?

– Да…

Годы и лишения вносят свои коррективы в жизненные ценности. Особенно, когда умираешь и возрождаешься, чтобы снова умирать. Только теперь, медленно поджариваясь на костре воспоминаний, обрастая пеплом из дней, месяцев, лет и разгребая дрожащими пальцами золу прошлого, я понимал, что эта агония бесконечна. У предательства нет срока годности, нет времени для забвения и прощения. Есть вещи, которые простить невозможно, а забыть – тем более.

Я жил планами мести, я их вынашивал, как мать вынашивает дитя с любовью и благоговением. Я ненавидел так люто, насколько человек вообще способен ненавидеть, и ждал, когда смогу вернуть долг. Ненависть давала мне силы не сдохнуть, а до этого невыносимо хотелось вогнать лезвие ножа под ребра. Бывало, часами смотрел на блестящее лезвие и думал о том, что, стоит надавить пальцем посильнее, и на выцветших полах церкви растечется бордовый рисунок смерти. Тогда я не знал, что костлявая сука уже давно меня не хочет. Теперь мы с ней породнились. Я подкидываю ей души, а она их забирает и хохочет беззубым ртом, над тем, что я завидую ее добыче, потому что иногда хочется сдохнуть и наконец успокоиться. Куда я только не бросался, в какое пекло не лез. И наемник, и снайпер, и просто убийца. Я был тем, в кого меня превратили – мертвечиной.

Символично в храме наложить на себя руки. Священник-целитель, который подобрал меня в лесу и выходил, говорил, что молитва поможет, а я смеялся ему в лицо – такие не молятся. Такие уже ни во что не верят. Я еще не знал, что я такое. Только начинал меняться внутренне. Превращаться из доброго цыганского мальчика с открытой душой в кровожадное животное, и этот процесс был медленным. Моя ненависть подняла голову лишь тогда, когда из овального окна храма я увидел кортеж из белоснежных машин и узнал человека, который вышел из самой шикарной из них. Он пожертвовал храму, выстроенному на моих землях, золото, украденное у мертвых цыган и у моего отца, золото, снятое с шеи моей матери и сестры. Проклятый ублюдок жил, жрал, смеялся и трахался, тогда как вся моя семья гнила в братской могиле, и я не мог их даже похоронить. Я поклялся, что отниму у него всё, что он любит. Всё, что заставляет его улыбаться. Именно тогда я понял, что самоубийство – это удел слабаков, трусливых, жалких слабаков. Я должен выбирать: или жить дальше, как непотребное насекомое, или встать с колен на негнущиеся, раздробленные ноги и копать могилу своим врагам, медленно, день за днем, год за годом, а потом столкнуть их туда всех по очереди, изуродованных, расчлененных или обглоданных живьем, и начать засыпать землей, похоронив заживо. Её последней. Для красоты. Пусть она ни в чем не виновата, но в ней течет ЕГО кровь, и её участь предрешена и приговор вынесен.

Зверь во мне только начинал возрождаться. Я не умел его контролировать, не справлялся с ним. Я его боялся. Зверь…бесчеловечное существо, вечно жаждущее чьей-то смерти. Оно появилось после того, как я увидел, во что превратился мой табор, во что превратили людей, как их закапывали и сжигали.

Я орал, сотрясая резные, разноцветные стены храма, призывал их Бога сотворить чудо…но о каком чуде речь, если само зло нашло приют за стенами святого места?

Я ушел из монастыря. Я так и не избавился от этой боли между лопатками. Жить с ножом в спине годами – это изощренная пытка. Его всадили по самую рукоятку, и, как бы я ни извивался и ни пытался его вытащить, мои пальцы только царапали воздух, а лезвие продолжало ранить изнутри монотонно-одинаковой болью, кровоточить и заливать простыни сукровицей бессонными ночами.

Я вспомнил, как впервые почувствовал эту дикую боль и невольно потянул руку назад, схватил пальцами воздух и упал на колени, понимая, что там торчит предательство, которое совершил Лебединский по отношению к моему народу и превратил нас в своих рабов.

Вспомнил, как смотрел на трупы, которыми был усеян весь ров, стоя на коленях и завывая, словно раненое, обезумевшее животное, и не верил, что это происходит на самом деле.

Я слишком долго был никем. Мертвецом, изъеденным червями, восставшим из Ада, чтобы попасть обратно в Ад. Проклятым, кем только можно. Отверженным своими и ненавистный чужим. Зверь в человеческом обличье.

Я получил полный набор, комплект от смерти в подарок. Я потерял абсолютно всё, в полном смысле этого слова. Увидев себя в зеркале после, я долго смеялся. Истерически хохотал, а потом раскрошил его в ладонях, утративших от ожогов чувствительность. Долго смотрел, как на пол капает кровь, и понимал, что назад дороги нет.

Помню, как приполз в какой-то клуб на окраине города. Мрачное место на задворках мира с кучкой б*ядей у шестов и старым сутенером с заплывшей от сала рожей. Я еще не прятал свое лицо и, видя, как люди оборачиваются, смотрят мне вслед расширенными от ужаса глазами, а псы жалобно скулят при моем приближении, я наполнялся горечью. Едкой и отчаянной горечью презрения к себе и ненависти к ним. Это трудно принять после того, как у меня было все, а женщины сами раздвигали передо мной ноги. Самые красивые и достойные из них, а сейчас даже шлюхи плакали от страха, увидев мой оскал и тело, покрытое шрамами. Тогда у меня еще не было бабла, чтобы купить их тела и заставить заткнуться и не всхлипывать подо мной от ужаса и боли.

Какие-то парни сидели за столиками, лапая костлявых, голодных шлюх, угощая их вином, играя в карты. Они ржали надо мной с того момента, как я переступил порог заведения и рухнул на стул, отыскивая в дырявых карманах деньги, чтобы расплатиться за кофе и булку – это все, что я мог себе тогда позволить.

– Эй, Урод! Ты над нами смеешься?

– Таких надо в цирке показывать! Может, заберем его с собой? Можно продать пацана Шиве. Он найдет ему применение.

– Да, кому он нужен? Народ от страха передохнет. Ты видел это лицо? Ночью приснится – сердце остановится!

– Эй! Уродец! Лови денежку, попугай нас. Рычать и бегать на четвереньках умеешь? Не хочешь денежку? А ее?

Один из мужиков стащил с колен шлюху и подтолкнул ко мне, но она в ужасе попятилась назад.

– Кажется, она тебя нет. А если я ей приплачу, чтоб ты ее оттрахал здесь при нас? Твой член так же уродлив, как и твоя рожа? Или хоть в чем-то природа тебя не обделила?

Я почувствовал, как зверь впервые внутри меня расправляет плечи и скалится, готовый превратить всех в обглоданное и растрепанное мясо. Желание убивать. Желание рвать глаза голыми руками и выгрызать языки за болтовню. Никто из них не представлял, какой я конченный психопат.

Я избил их до полусмерти. Сломал руки, ребра, носы. А потом я трахал ту самую шлюху прямо в туалете. Она с готовностью отдалась мне за те деньги, которые я отобрал у конченых ублюдков. Если я цыган вороватый, то почему бы не оправдать то, кем меня считают.

Со временем я осознал, что моя дикая ярость, моя физическая сила дает возможности отомстить. Я научился убивать правильно, красиво и виртуозно. Теперь я мог сам сеять смерть, оставлять ее за собой кровавым шлейфом.

Я коллекционировал своих врагов, я убивал их по одному и ждал, когда подберусь достаточно близко, как зверь, к самому главному из них и отомщу, со всей изощренностью больного психопата.

А потом я снова смеялся и плакал. Рыдал, как ребенок, который проснулся после сказочного сна в диком кошмаре, в котором самым страшным монстром оказался он сам.

Нищим, изгнанным монстром без имени и без роду. Человек без прошлого и без лица. От меня шарахались даже бездомные псины, в ужасе поджав хвосты. Но судьба – хитрая, трусливая сука, отобрав всё, она пытается восстановить баланс, подсунуть тебе что-то другое. Взамен на утраченное. На, ублюдок, утешься, не ной! Эдакая дьявольская сделка. Я получил больше, чем имел, но потерял душу. Внутри меня зияла черная дыра, персональная бездна, воронка, которая постепенно засасывала в себя все то человеческое, что оставалось во мне из прошлого. И я перевоплощался, менялся… в кого? Я и сам не знаю. Я не знаю того человека, который резал, колол и убивал, я сеял смерть.

Иногда я смотрел на свои руки и видел их по локоть в крови, а мне было мало. Недостаточно. Здесь, в этой глуши, куда никто не смел сунуться, я построил себе новую жизнь. Среди отморозков и отребья, которые пошли за мной, потому что я пообещал им свободу и потому что боялись меня. Они пошли за сильнейшим.

От ядовитой горечи одиночества и подтачивающей изнутри ненависти не спасало ничего. Ни спиртное, ни женщины, ни власть. Но все же какой это сильный стимул не развалиться на куски и не сгнить заживо! Впрочем, и себя я ненавидел не меньше. Но с этим справлялся намного лучше, чем с воспоминаниями. Я ждал. Терпеливо. Собирая себя по осколкам, учился жить заново, как когда-то ходить, снова разговаривать, есть самостоятельно. Первое время беспробудно пил, только так мог уснуть, а точнее, вырубиться хотя бы на несколько часов. Без спиртного я не спал сутками.

Потому что эта тварь снилась мне ночь за ночью. На своей белой тачке. В моем доме, на моих землях. Как навязчивый бред, как дикое безумие. Я бежал от него, а он настигал меня везде, едва солнце пряталось за горизонтом. Проклятое солнце, оно напоминало мне о ней. Мои пальцы утратили чувствительность, и ни один врач не мог ее вернуть, а я ходил к самым лучшим. Шарлатаны. Жалкие и бездарные. Чудес не бывает. Мне перерезали сухожилия на запястьях и раздробили ноги в ту самую ночь, когда Лебединский отобрал у меня семью и мой дом.

Чувствительность возвращалась постепенно.

Да, мне, мать его, все же повезло! Я добрался до Лебединского, втерся к нему в доверие и даже вошел в состав его личной охраны.

Первый шаг в кровавом танце с венценосной семейкой. Тот, кому Олег Александрович доверил охранять те самые земли…МОИ, СУКА, ЗЕМЛИ! Только где она, грань между добром и злом? Люди называли дьяволом меня самого и осеняли себя крестами, когда я проходил мимо их домов. Они брызгали святую воду в каждом углу своих жилищ и молились, когда я выходил за порог. Я быстро нашел единомышленников. Они все примкнули ко мне в дикой жажде уничтожить Лебединского. Так было испокон веков. Есть главарь, есть и те, кто хотят его свергнуть. Нужно только найти и дать то, чего они жаждут.

Умный вожак знает, чем сплотить вокруг себя стаю преданных псов – бросить им кусок мяса, хлеба да водки побольше, и они преданы тебе навек после долгих лет голода. И мы начали сеять смерть.

Деньги. Я загребал их лопатой в полном смысле этого слова. Я и мои люди грабили каждое селение, в которое попадали. Уничтожали тех, кто были причастны к смерти целого табора и получили за это свой куш. Как мелочна человеческая душонка. Истинная вера воспета только в пафосной пропаганде, на самом деле человек готов предать кого и что угодно за кусок хлеба, за жизнь своих близких. И они предавали ради тех благ, что я не только обещал, но и давал с лихвой.

Миром правит похоть, власть и деньги. Всё. На этом жирная точка. И тот, кто думает иначе, может однажды найти себя на обочине жизни в вонючей яме. Время всё расставит по местам, а если подсобить ему увесистыми мешками драгметалла, то эти самые места будут там, где угодно мне и когда угодно мне.

Время прогнется подо мной, как портовая шлюха, оттопырив тощий зад, и я буду иметь его раком до тех самых пор, пока не придет мой час. Долгие месяцы, когда я не мог говорить и мочился под себя, как старик или младенец, научили меня терпеливо и выносливо ждать.

А потом судьба все же повернулась ко мне лицом, извечно скрытым от меня под фальшивой личиной, чтобы оскалиться в победном хохоте. Я слышу ее надтреснутый, истерический смех и понимаю, что мы смеемся вместе. Мой голос разносится по пустому дому и звенит под потолком, как колокольный звон по усопшему. Она и я победили. Какой ценой? Какая к черту разница? Победителей не судят – их награждают медалями. Из красного, мать его, золота.

«Ожидайте дня через три, идут лесом. Их ведет наш человек – Савелий. С бандой договорились они загонят их в самую чащу и потрепают. Шанса, что они свернут, нет. Наша часть сделки выполнена.

Ваш вечный должник».

Я встал с кресла и, прихрамывая, прошел к камину. Старые шрамы ныли от пронизывающего холода. Наклонился и помешал угли, искры огня взметнулись к потолку. Красно-оранжевые…яркие, как её волосы. Сколько раз я мысленно касался кончиками пальцев ее волос, гладил, перебирал, а потом впивался в них пятерней и выдирал до мяса. Те самые волосы, на которых помешался с первого взгляда…

Но в этом проклятом Аду я больше не буду гореть один, я стану зрителем и буду наблюдать за их агонией. Ничего не делает человека более уязвимым, чем зависимость от другого человека. А она будет зависеть от меня. Каждый её вздох, каждый шаг и телодвижение будут зависеть от того, за какую ниточку я дерну, а может, и обрублю все нити, обездвижу, обескровлю и оставлю подыхать на мерзлой земле, где даже горстка снега теперь принадлежит мне.

Я запрещал себе думать о прошлом. Запрещал возвращаться туда, где был счастливым, но таким жалким и слабым, где все еще умел смеяться и плакать. Был человеком. Любил и верил, что меня тоже любят. Она. Девочка с красными волосами.

Вспоминал, как еще долго приходил на наше место, чтобы увидеть её хотя бы издалека. Но ни разу больше она не ждала меня. Наверное, я и сам не понимал, чего хотел от неё тогда. Ведь она клялась мне в любви. Дьявол меня раздери, как она клялась своими бирюзовыми глазами, стонами и криками, бусинками пота на шёлковой коже и твердыми красными сосками, искусанными мной в порыве страсти. Клялась слезами и робкими ласками. Клялась, стоя на коленях и протягивая ко мне тонкие руки, умоляя, чтобы взял её. Я готов был поверить – меня примут любым. Потому что так должно быть, если любила…Нет! Будь она трижды проклята! Но нет! Не ждала и никогда не любила! Крутила мной, как марионеткой, усыпила бдительность. Дергала за веревочки и манипулировала так изощренно, как не смог бы ни один кукловод. Кукловод с лицом ангела, способного совратить самого дьявола.

Мы двигаемся в путь, как только вернется Ренат, – крикнул своим людям, – будьте готовы, мы идем прямо на снежную бурю. Закройте лица, хлебните самогона. Будет пиздец как холодно.

– Дочь самого Лебединского не может вот так…с тобой, цыган. Ничтожество ты не можешь к ней…, – отец Михаил сорвался на крик, стараясь привлечь внимание Ману.

– Не смеет к ней прикасаться? – перебил его цыган и криво усмехнулся, – На ней из одежды только мой плащ. Бандиты унесли все вещи и чемодан до того, как я там появился. Может, вы сами понесете ее на руках, а, святой отец? Ее голое тело такое горячее под моим плащом. Вам, несомненно, станет жарко.

Цыган сделал несколько шагов в сторону священника и тот отшатнулся назад, осенив себя крестным знамением несколько раз.

– Ну же. На вас перчатки, и вы сам служитель господа. Боитесь искушения?

Цыган оскорбительно расхохотался.

– А, может, гнева вашего Бога?

– Вы будете гореть в Преисподней!

– Я и там побывал – есть места пострашнее пекла, Святой Отец, и они намного ближе, чем вы думаете. Наааамнооого блиииже, – закончил мрачным шепотом, вселяя в отца Михаила праведный ужас, – они в нас самих.

Вернулись остальные люди проклятого головореза в маске и несколько людей сопровождавших отряд священника.

– Твою мать, ну и месиво там! Выживших нет! Они просто вспороли им животы!

– После недельного урагана заметет так, что трупы найдут только весной. Решат, что напали дикие звери. Никто не станет связываться с бандой.

– Святой Боже! Сколько смерти… Неужели нет закона, который может все это прекратить? Мы что живем в каменном веке?

– А если они вернутся? Возьмут еще своих людей и…придут снова. Говорят, банда передвигается даже в ураган и ночью. Они нападают в любое время суток.

– Заткнешься прямо сейчас, трусливая задница!

– Там следы…там был один человек. – сказал задумчиво кто-то из людей охранявших священника, – и это он всех убил.

– И кто это?

– Неизвестно…

– Он вернется. Вот увидите! Говорят здесь бродит беглый зэк и он жрет человечину!

Ману резко обернулся к охраннику священника и двинулся на него.

– Еще одно слово, и я сам раздеру тебя на части так, что со мной ни один беглый зэк не сравнится, привяжу куски твоего мяса дереву и оставлю кормить волков.

– Оставим трупы здесь? – спросил тот, кого Ману называл Ренатом и склонил голову, ожидая ответа.

– Оставим. Им уже не помочь. Пусть снег их укроет.

– Это противоречит законам господним! – воскликнул священник, – Разве можно бросить здесь этих несчастных?

– Они все мертвы, а мы рискуем застрять в бурю на переправе, которая и так может не выдержать вес всего отряда. Или вы готовы пожертвовать своей жизнью, святой отец? – цыган несколько секунд смотрел в глаза священнослужителя, – Так я и думал, – усмехнулся он.

– У меня иная миссия, – высокомерно сказал отец Михаил, – я должен сопровождать мою подопечную. Дайте хотя бы отмолить их души перед Господом.

– Отмаливайте, может ваши молитвы избавят их души от страданий.

Священник подошел и склонился над тремя несчастными мертвецами, лежащими в снегу. Сжимая пальцами крестик на длинной цепи, он освящал их души молитвами, отпуская в царство вечного покоя, беззвучно шевеля губами и стараясь не смотреть на развороченные грудные клетки и вспоротые животы. Поистине, эта миссия не нравилась ему все больше и больше, но мысли о повышении ранга и деньгах, которые обещал дать сам Лебединский не давали ему покоя.

Проклятый Ману был прав – они только задержат всех в дороге. Все равно уже все мертвы. Вдруг один из мертвых резко схватил священника за руку.

– Это предатели! – хриплый шепот заставил отца Михаила вздрогнуть от ужаса, – цыгане – изменники, мать вашу! Кому…кому вы доверились? Все цыгане …это убийцы…За их головы…

Его слова оборвал нож, он метко встрял прямо во рту раненого, пригвоздив к земле, и заставил замолчать навечно, заливая снег кровью. Отец Михаил медленно поднял голову и увидел Савелия, склонившегося над ним и бесцеремонно выдернувшего нож из глотки мертвеца.

– Ни звука, святой отец, иначе следующим я перережу глотку тебе, – вытирая окровавленное лезвие о рясу отца Михаила.

– Предатель! – зашипел священник, вскочил на ноги и заорал – Взять его! Взять их всех! Предатель! Все они – предатели!

Люди священника схватились за оружие, но их уже успели окружить плотным кольцом, а Савелий приставил нож к горлу священника.

– Я предупреждал!

– Тцццц….как неловко вышло. Не дергаемся. Вы же не хотите, чтобы я перерезал ей горло? – голос предводителя заставил всех замолчать, – Вам дорога ваша эммм госпожа, не так ли? Она как раз пришла в себя, – он перевел взгляд на девушку и рывком прижал к себе, заставив ту глухо застонать, – Как вовремя. Сложите оружие и станьте на колени.

Ману приблизил лезвие ножа к лицу девушки и, проведя тонким лезвием по скуле, вжал острием в щеку. Та зажмурилась, кусая губы, а он обвел всех сверкающим взглядом. В темноте отцу Михаилу опять показалось, что глаза проклятого цыгана черные как у самого дьявола.

– Все должно было пройти гладко до самого Отрадного. Без жертв, но, видимо, вашему Богу стало скучно. Или он покинул вас, отдав мне на растерзание. Пусть ваши люди сложат оружие, иначе я нарисую на лице вашей госпожи крестик в знак ее святости.

– Сражайтесь с предателями! – завопил священник, – Режьте их!

Но охранники смотрели не на него, а на цыгана, который водил острием кинжала по щеке Ольги.

– Так кому вы присягнули в верности? Вашему олигарху Лебединскому или Богу? Или вы думаете, что кучка охранников сможет справиться с тринадцатью наемниками? – он кивнул своим людям, и в ту же секунду раздалось несколько выстрелов. Трое из людей отца Михаила замертво упали в снег, тот едва успел моргнуть, как его с ног до головы забрызгало кровью.

Остальные швырнули пистолеты, поднимая руки и опускаясь на колени. Ману удовлетворенно усмехнулся и снова повернулся к отцу Михаилу:

– Бог принес в жертву ваших людей, отец Михаил. Остальные жалкие трусы. Савелий, свяжи своего дьяка, да покрепче. Будет сопротивляться – перережь ему глотку. Он мне особо не нужен. Мне была нужна только эта сука. Охранникам вспороть животы, обезглавить, тела в пропасть, а головы закопать.

– Зачем? Они же бросили оружие! Стали на колени! – голос девушки зазвучал в тишине так звонко, что отец Михаил поморщился, обливаясь холодным потом от ужаса и предчувствия смерти. Пусть замолчит! Она разозлит монстра еще сильнее!

Ману дернул девушку за волосы, заставляя посмотреть на себя.

– В нашем мире нет справедливости. Разве отец не научил тебя этому? Как долго я ждал этого дня, Ольга Лебединская. Добро пожаловать в Отрадное, – под истошные крики несчастных, эхо которых разносилось вместе с завыванием ветра, – В мое Отрадное. В мои земли. Позволь представиться – Ману. Сын цыганского барона Баро. Здесь все принадлежит мне. И ты теперь тоже моя!

Я никогда не видела столько смерти. Даже после, когда она будет идти за мной по пятам, не забуду этот жуткий день моего прибытия в Огнево. Адскую дорогу пешком. Дорогу прозрения. Так я ее назвала. Потому что только сейчас я увидела, кто и чего стоит на самом деле, как человек меняется за какие-то часы до неузнаваемости.

Нас вели через снежную пустыню. Связали веревками и тянули. Как свору ободранных собак. Он вел меня на поводке. Жуткий Ману в маске. Убийца, живодер и психопат. Слышала историю о том, как цыгане не поладили между собой и вырезали друг друга. Но мне все эти рассказы казались просто страшной сказкой. Отец договорился с оставшимися цыганами, выкупил Огнево, и оно стало нашим. Цыгане больше не враждовали, наступил мир.

Из семьи Баро никто не выжил. Кто-то рассказывал о призраках цыганских ведьм и убитых детей, но это не более чем просто сказки. Местные в деревне крестились когда речь заходила о Баро. Он был самим Сатаной, наркоторговцем, отдавал приказы воровать детей и продавать на органы. Так что никому не было жаль…ни его, ни его ужасную семью. А Ману он врет. Никто не выжил. Я знаю эту историю.

А я не верила в восставших мертвецов. Я тогда мало во что верила… и моя вера медленно выворачивалась наизнанку с каждой минутой этого адского плена.

Когда самозванец шел быстрее, нам приходилось бежать, задыхаясь и спотыкаясь, проваливаясь в сугробы. Два часа, как два столетия. Людей пугает жара и засуха, но нет ничего страшнее снега и льда. Холода, пробирающего до костей, и жажды. Мучительной и иссушающей. Вокруг мерзлая вода, а ты не можешь ее испить, потому что тебе не дают, и в воздухе звучит звук выстрела. Ману наказывает каждого, кто смеет зачерпнуть снег, превращая наш путь до самого поместья в адскую пытку.

Я не смотрела под ноги, я уже старалась не смотреть и не думать ни о чем. Только выжить и дойти в Огнево. Мне почему-то казалось, что там все будет иначе, что там – наши люди, там тело Артема, там папины парни, и они отобьют нас у проклятых черных шакалов, которые посмели напасть на отряд Ольги Лебединской и схватить ее в плен.

Никогда до этого я не задумывалась о том, что же на самом деле значит предательство. Я видела иные ценности, я выросла с иными представлениями о чести. Пусть я не молилась Богу и не приняла постриг, но я с трепетом относилась к тем, кто верил.

От усталости рябило перед глазами, а туфли стерлись и промокли, и я уже не чувствовала пальцев от дикого холода. Мира поддерживала меня под локоть, когда я спотыкалась. Она растирала мне руки. Мне казалось, кожа под веревками вздулась волдырями и, когда их снимут, она облезет струпьями.

– Попроси, он пощадит тебя, развяжет. Он же предлагал! Зачем ты отказалась? Мне невыносимо видеть твои мучения!

– Просить? Его? Я лучше сдохну, чем попрошу о чем-то этого проклятого ублюдка.

– Ты женщина. Всего лишь слабая женщина, попавшая в плен. Кто посмеет тебя осудить?

– Чем я лучше всех остальных? Они идут, и я буду идти. Они умрут, и я умру. Ты же не просишь для себя.

– Я из этих мест. Я цыганка. Они принимают меня за свою.

– А я дочь самого Олега Лебединского, и я повела свой отряд в эту ловушку, а значит, я разделю участь моих людей.

Мира тяжело вздохнула и снова насыпала мне снег за веревки, утихомиривая боль.

Бесконечное шествие смерти следом за ее приспешником. Он даже не оборачивался на пленников, а только дергал иногда веревку, чтобы заставить нас идти быстрее, и, самое страшное, ему было наплевать, сколько из нас дойдут туда живыми. Моих раненых парней становилось все меньше, они умирали жуткой смертью у меня на глазах, и я ничем не могла им помочь. Отец Михаил скулил и стонал, как побитая собака, и иногда мне хотелось придушить его лично, чтобы заткнулся. Как быстро меняются ценности, как быстро верность рассыпается в прах под тяжестью животного ужаса и банального эгоизма. Тот, кто проклинал цыгана всего лишь пару часов назад, сейчас готов был стелиться у его ног лишь бы выжить, и я содрогалась от омерзения. И этого человека дали мне в наставники, оберегать мою душу от зла и соблазнов, а он готов был предать своего Бога за глоток воды.

Отец Михаил умолял Ману развязать его, обещал деньги и вечные молитвы за душу этого дьявольского отродья. Когда он в очередной раз заорал имя цыгана, взывая к нему в мольбах, я схватила его за руку.

– Если вы не заткнетесь, я лично вас прикончу! Я вырву вам глаза! Молитесь за тех, кто остался на дороге! Не позорьте имя моего отца!

– Они уже мертвы! Им не нужны мои молитвы!

– Вы – священник! И, если вам суждено умереть здесь, вы умрете с честью!

– Я молод! Я жить хочу!

– Я бы убила вас лично за трусость! Вы омерзительны!

Он отпрянул, выдернув руку, заливаясь слезами от ужаса. Но заткнулся. Перестал умолять и унизительно звать цыгана по имени. Гнусное пресмыкающееся, которое должно было молиться за души убитых и растерзанных этим садистом в маске, а не вымаливать для себя пощады. Только цыган вдруг остановился и повернулся к священнику.

– Говоришь, будешь молиться за меня, святой отец? А если я прикажу перерезать тебе горло, тоже помолишься?

Ману выдернул нож из-за пояса, и священник упал на колени, протягивая к цыгану дрожащие руки.

– Пощадите!

– Зачем? Ты устал, падаешь с ног, задерживаешь отряд. Ты мне не нужен.

– Я не простой смертный. Я – священник, я служитель Господа, я могу вымолить у Бога благосклонность для вас! Я буду молиться за вашу душу денно и нощно! Я ведь избран!

– Кем? Олегом Лебединским? Отцом Даниилом? Людьми?

– Самим Господом. Он отметил меня при рождении, и я посвятил ему жизнь!

– Неужели? А Разве Когортов Николай Андреевич не пропил все свои деньги и не отдал своего единственного сына в услужение отцу Даниилу, потому что прокормить было нечем, а так церковь разрешила ему побираться у ворот?

– Пощадите! И я буду молиться о вашей душе.

– Молиться о том, чтобы я вырезал твоих собратьев, разорял их и шел по их трупам без единой царапины? Лжешь, и я отрежу тебе за это язык.

Глаза под маской сверкнули предвкушением, а я пожелала ему трижды сдохнуть и ослепнуть. Им обоим!

– Да! Молиться за вас. Каждый день и каждую ночь!

Цыган, казалось, раздумывает. Потом спрятал нож, а под священником разлилась желтая лужица.

– Твои молитвы моей душе уже не помогут, но кое-что ты для меня сможешь сделать.

– Что угодно. Что угодно – только развяжите и дайте мне воды!

Я с ненавистью посмотрела на священника – трусливая псина. Жалкое подобие человека. Как высокомерно он смотрел на цыгана каких-то несколько часов назад и сейчас скулит, и молит, словно презренный раб своего хозяина.

– Я отрекусь от веры, я стану вашим верным слугой.

Ману расхохотался, и его смех просочился мне под кожу, отравляя ее ненавистью и яростью.

– Мне не нужно твое отречение, как раз, наоборот, твой сан мне может пригодиться. А вот верным слугой…Я сомневаюсь насчет верности, но мне нравится твое рвение. Снимите с него веревки. Посмотрим, какой ты верный, святой отец. Савелий, дай ему воды.

Отца Михаила развязали, и он снова мешком рухнул к ногам цыгана. Ему поднесли флягу с водой, но, когда тот собрался отпить, Ману выбил у него сосуд, и вода расплескалась в снег под хохот ублюдков и скулеж священника.

– Верным… верным рабом! Клянусь!

– Если я прикажу перерезать всех твоих людей, включая дочь Лебединского, ты это сделаешь?

– Зубами им глотки перегрызу.

Головорезы Ману весело хохотали, а сам предводитель перестал вдруг смеяться, когда священник потянулся целовать его руку. Пнул ногой в грудь.

– Ноги целуй, ублюдок. Руки ты пока не заслужил. Вылизывай подошву, чтобы я поверил в твою верность, пресмыкающееся.

И я смотрела, как чопорный отец Михаил лижет сапог цыгана. Стоит на коленях и, как пес, вылизывает грязь и мокрый снег. Как низко может пасть человек ради собственной шкуры, как легко ломается под давлением обстоятельств. Ману смотрел на меня с триумфом, вздернув подбородок, и я могла поклясться, что проклятый ублюдок улыбается. Думает, и я стану перед ним на колени? Никогда – я лучше сама перережу себе горло. Он перевел взгляд на священника.

– Достаточно. Дайте куртку моему рабу. Он нализал себе на пару глотков глинтвейна и кусок хлеба. В дорогу! Мы почти у цели!

Я смотрела на людей моего отца, стоящих на коленях вдоль дороги, и не могла разобраться, что меня настораживает, и почему по спине пробегает ледяной холод ужаса. Пока не поняла, что все они мертвы, проткнуты кольями и пригвождены к мерзлой земле в вечном поклоне при въезде в Огнево. Десятки трупов, облепленных воронами, припорошённые снегом. Они приветствовали отряд выклеванными глазницами и развевающимися на ветру волосами. Люди моего брата. Божеее…Я узнавала их одного за одним. Помнила каждого в лицо, и сердце сжимали клещи ужаса и ненависти к их убийцам. Как это произошло? Кто предал их? Что же это за ад вокруг меня?

Теперь я уже не сомневалась – проклятый цыган в кожаной маске убил моего брата. Если я выживу, если меня не убьют прямо здесь, то когда-нибудь я отомщу и лично убью этого ублюдка. Я воткну ему нож прямо в сердце и несколько раз проверну там, ловя его последний вздох. Когда-нибудь я отомщу за нас всех.

Цыган поравнялся со мной и, когда я подняла к нему лицо, сделал широкий жест рукой.

– Добро пожаловать в Огнево, госпожа Лебединская. Ваши верные охранники выстроились в ряд, приветствуя вас. Я заставил их всех преклонить колени пред их госпожой в надежде, что вы оцените. Посмотрите, в вашу честь звонит колокол в церкви. Огнево ждет вас с распростертыми объятиями.

Я посмотрела на возвышающийся за за забором особняк, и сердце сжалось от понимания, что это конец. Дом больше не принадлежал ни мне, ни моему отцу. Проклятые ублюдки во главе с цыганом-предателем захватили его, видимо, еще несколько дней назад.

Цыган издевательски рассмеялся, а я зажмурилась, глотая слёзы.

– Отец найдет меня и сделает все чтобы ты заплатил за это!

– Я очень надеюсь на то, что он тебя найдет. Разве ты этого не поняла? Тебя никто не прячет, Оляяяя.

Нет, я не поняла. Ничего я не поняла. Да и как понять, когда вокруг меня одни мертвецы, и дом, который сулил мне новую жизнь, превратился в кладбище, усеянное костями моих людей. Я не знаю, что за чудовище влезло, втерлось к ним в доверие, что за монстр, который смог убить столько людей и не боялся полиции, наказания, был уверен в своей безнаказанности. Сколько мертвецов стоят, окрашивая снег в алый цвет страданий и смерти.

Ману вошел за ворота триумфально и медленно, продолжая удерживать веревку одной рукой, а другую поднял, приветствуя свою армию смерти, тут же склонившую головы. Я с непониманием и неверием смотрела, как люди кричат, швыряют в воздух головные уборы, тянут к нему руки. Что тут происходит, черт их всех раздери? Разве они не присягнули в верности моему отцу и брату, разве они в чем-то нуждались, когда здесь был мой брат? Почему они рады видеть этого проклятого захватчика? Что происходит вокруг меня? В какой кошмарный фарс я попала?

Они кричали на гортанном и непонятном языке, они швыряли под ноги ему засушенные цветы. Проклятые изменники. Лепестки пионов, которые цветут в начале лета. Это означало только одно – они хранили их. Они ждали, когда этот жуткий монстр в маске войдет сюда…чтобы приветствовать его цветами победы. А папа верил, что цыгане ему преданы…что эти люди никогда не восстанут против него. И страшная догадка пронзила мозг – они сами это сделали. Это они всех убили. Нет одного предателя – они все предатели. Это они впустили проклятого ублюдка в наш дом, на периметр. И этот язык…он говорит с ними на цыганском языке. Он не может быть сыном барона. Не может! Потому что если это правда, то… Я чувствовала, как вместе с телом замерзает все внутри от предчувствия катастрофы. Ведь это война. Война, о которой не знает ни мой отец, ни братья. Война, которая уже началась здесь и сейчас. И у проклятого цыгана есть фора и козырь…Этот козырь, несомненно, я.

Ману двинулся по вымощенной брусчаткой дороге к дому, продолжая тянуть за собой веревку с пленными.

– Я привез вам трофеи – трусливых охранников долбаного Лебединского, сдавших мне свое оружие в обмен на жизнь. На рассвете мы сдерем с них кожу живьем и закопаем в братской могиле как они когда-то закопали наших братьев и сестер!

Люди швыряли в нас лед и комья снега с грязью. Те, кто постарше посылали нам проклятия, а подростки норовили попасть камнями в головы, в лица и, если им это удавалось, триумфально выли и вопили. Толпа восторженно скандировала имя цыгана и вопила на двух языках, озверевшая от запаха крови, предвкушая зрелища и праздник.

Кто-то содрал с моей головы капюшон, и на секунду голоса стихли, а потом началась вакханалия, какое-то дикое безумие. Все эти люди рванули ко мне, пытаясь пробиться сквозь охрану.

– Да это же дочь Лебединского! Сука! Проклятая ведьма! Чтоб ты сдохла шлюха!

– Дочь Лебединского у нас в плену! Она хочет последовать за своим братом! Она хочет, чтоб ее сожгли живьем!

– Разорвать на части суку! Сжечь!

Лица их исказились ненавистью. Я никогда не видела такой отчаянной злобы и презрения. Они жаждали моей крови и смерти. Если бы могли прорваться через плотно стоявших охранниеов, они бы разодрали меня на части. Они плевались и поднимали руки в воздух. Позже я узнаю, что это означает на их языке проклятие. Они проклинали меня. И я с горечью поняла, что, когда убили моего брата, все эти люди радовались его смерти. Его не приняли в Огнево. «Дружелюбные и добрые» цыгане только и ждали момента, когда смогут уничтожить нас. Все сообщения, смски, что он писал мне отсюда, были ложью. Не было никаких венков из красных пионов, не было песнопений у костров и хлеба с солью. Они все жаждали его смерти. Нет! Отец не объединил два народа, он всего лишь загнал стихию в недра страха и сковал оковами рабства, и сейчас она вырвалась на свободу, грозясь поглотить под собой нас всех.

– Отдайте её нам! Лебединскую шлюху нам!

В тот же момент кто-то дернул меня к себе, и я увидела лицо одного из людей цыгана. Того самого, который сопровождал отца Михаила, того, кто привел его в ловушку. Савелий быстро развязал веревку на моих руках и петлю на моей шее. Я со стоном схватилась за истерзанное горло и посмотрела на окровавленные пальцы.

– Идите за мной. Иначе они разорвут вас на части.

Закрывая собой от разъяренной толпы, он потащил меня, удерживая под руку в сторону дома. Я оглядывалась в поисках Миры, но так и не увидела ее среди толпы.

Он вел меня по длинной узкой лестнице вниз, в подвал, вдоль влажных от сырости стен, и я чувствовала, как силы покидают мое тело, и, когда споткнулась в очередной раз, он поднял меня на руки, но я тут же впилась ему в шею ногтями, и он, взвыв от боли, отшвырнул меня с такой силой, что я покатилась по ступеням, чувствуя, как потемнело в глазах от ударов.

– Проклятье! – завопил он, трогая затылок, а я вскочила на ноги, тяжело дыша, и, глядя ему в глаза, прошипела:

– Это чтоб ты никогда не забывал, что ко мне нельзя прикасаться, и хозяину своему скажи, если кто приблизится – глаза выдеру!

Савелий стиснул челюсти и шумно выдохнул.

– У меня приказ закрыть вас здесь, и я его выполню, даже если мне придется для этого отрезать вам пальцы! Пошла! Вперед!

– Так отрежь, проклятый ублюдок! Чего ты ждешь? Я никуда не пойду. Ты никто, чтобы приказывать дочери Лебединского! Ты вонючий плебей! Цыганское отродье как и твой хозяин! Пошел ты на хер!

– Отрежет, если я ему прикажу это сделать.

Голос Ману заставил меня вздрогнуть и вжаться в стену, я увидела, как он спустился по лестнице. Блики от тусклого освещения плясали по его черной маске, отражаясь в глазах, как всегда, непроницаемых и страшных.

– Иди, Савелий, празднуй победу с остальными. Я сам разберусь с дочкой чуть ли не короля или кем она там возомнила своего папашу олигарха…

Когда Савелий оставил меня наедине с этим ублюдком, я почувствовала, что вот теперь мне становится по-настоящему страшно, потому что он не боялся ничего и никого. И я в этом уже убедилась. Жуткое чудовище, превратившее мою жизнь в ад в одно мгновение, пыталось издевательски вежливо оказывать мне уважение, и от того я чувствовала себя еще более униженной, чем если бы со мной обходились грубо. Я попятилась вниз по лестнице, оглядываясь комнаты подвала с решетчатыми дверьми, и понимая, что там буду в большей безопасности, чем так близко от него.

– Правильно, Оля, умное решение. Страх – это самое естественное состояние для человека. Ведь ваши пальцы вам еще понадобятся, чтобы ублажать своего мужа, как, впрочем, и ваше тело, и ваш грязный рот, которым вы ругаетесь, как шлюшка, а не дочь Лебединского. Вас разве не учили не сквернословить?

Вздернула подбородок, глядя ему в глаза, а он расхохотался. Как всегда, от его смеха по коже пошли мурашки. Мне захотелось, чтобы он замолчал, чтобы эхо от его голоса не оглушало, пульсируя в висках.

– У меня нет мужа. Я – вдова. А к моему телу никто и никогда не прикоснется без моего желания!

– Пока нет, но скоро будет. За этим я и привез вас сюда. А насчет вашего тела…разве вы не знаете, что прикасаться можно по-разному, как и вызывать желание?

Теперь истерически расхохоталась я, чувствуя, как мои нервы сдают, как мне хочется выдрать у него нож, спрятанный в сапоге и воткнуть ему в живот или в глаз.

– Скоро вас обвенчают и у вас появится муж.

Я продолжала смеяться и не могла остановиться. Какой обряд венчания? Со мной?

– И кто он этот безумец, который отважится жениться на дочери Лебединского без его ведома?

– Он стоит перед вами. Это я.

– Отец! Я не знал, что так выйдет! Победа была почти у меня в руках! Ничтожный ублюдок…он подставил меня с этой сделкой. Кто мог подумать, что они пойдут на такую хитрость?!

Олег Лебединский смотрел на старшего сына, который опустил взгляд, как провинившийся ребенок, и отцу хотелось отхлестать этого розовощекого тупого бугая по лицу. Да так отхлестать, чтоб раны от острых камней с перстня династии Лебединских оставили кровавые полосы. На память. Макар – старший сын. Надежда на светлое будущее корпорации трусливо трясся, стоя перед отцом, опустив голову и покрываясь липким потом.

– Ты! Ты должен был подумать! Ты должен был знать все, прежде чем идти с ним на встречу. А еще…ты должен был договориться с Казахом. И ты бы кормил сейчас рыб своим никчемным мясом, если бы я не пришел прикрыть твой зад, которым ты так ритмично двигал ночью, взобравшись на шлюху вместо того, чтобы просчитать все ходы, на худой конец, вздрючить свою собственную жену, у которой, поди, между ног мхом поросло от того, что ты свою сперму спускаешь куда попало, но только не в пи**** своей жены!

– Но мы же победили! Отец!

Кажется, он ничерта не понимал. Наследник, мать его. Тот, кто должен завладеть корпорацией после смерти отца и удерживать купленные, можно сказать отвоеванные с таким трудом земли. Земли, на которых выстроились заводы и предприятия, принадлежащие Лебединским. А он не справился с самым слабым и мелким противником, позволил себя загнать в ловушку. И сейчас об этом позоре знает каждая псина. Трусливый придурок, который проиграл какому-то…Казаху. По глупости! Цену перебили и компанию выкупили. Лебединским достались лишь огрызки в виде пятнадцати процентов. Это уже после встречи и после того, как чуть не началась перестрелка. За товар пришлось вывалить в три раза больше.

Огромные голубые глаза смотрели на отца с раболепной преданностью и даже страхом. Единственное достоинство поганца – это красивая физиономия и неуемная кобелиная энергия.

– Я вышвырну тебя заграницу, если мы хотя бы еще раз победим такой ценой. Ты будешь наследником какого-то страхового агентства, а не моих земель и корпорации. Это я тебе обещаю.

Макар судорожно сглотнул и, казалось, каждый волосок на его светлой голове завибрировал от страха.

– Остриги патлы. Похож на пидора!

– Я бы… все бы получилось. Я не думал…

– Решил, что тебя там ждут с распростертыми объятиями? Это тебе сказала та шлюха, которая сосала у тебя ночью? Ты идиот или притворяешься? Я очень надеюсь на второе, но первое все же намного очевидней. Лучше бы я отдал тебя в свое время в монастырь. Пошел вон отсюда. У меня нет настроения смотреть на тебя.

– Деньги от продажи товара…Отец!

– Ни копейки не заслужил.

– Но мои люди!

– Твои люди свою долю получат. За то, что послушали твои тупые приказы и пошли за тобой на верную смерть. А ты можешь всем хвастать, что папочка помог тебе победить злого Казаха, когда ты наложил в штаны от страха. Пошел вон отсюда!

Ему всегда нравилось смотреть на город с высоты. Так он чувствовал свою победу полнее.

– Что делать с людьми Казаха?

Голос Ивана, личного охранника и верного приспешника, отвлек от мыслей о полном триумфе в скором будущем.

– Как и всегда – избавиться от них. И от тел тоже.

– Деньги?

– Треть отдать отцу Даниилу на Храм. Остальное в общую казну. Фирма Казаха теперь наша. Начни там наводить порядок, поставь наших людей. Что с Обереговым? С банками?

– Пока ведем переговоры.

– Давайте побыстрее. Сейчас самое время отстранить владельца. Мне нужны офшорные счета, а Оберегов отказывается. Сджелай его посговорчивее.

Лебединский так и не обернулся к своему верному псу, он продолжал смотреть, как заходящее солнце освещает город и окрашивает в пурпурные тона.

– Пусть Васька нарисует для меня это великолепное зрелище.

– Васька недавно умер…печень не выдержала. Слишком много пил.

– Жаль. Он прекрасно рисовал. Ты можешь отдыхать, Иван. Отмечайте нашу победу. Пейте, веселитесь и трахайтесь.

Олег Александрович поставил ногу на выступающий камень и, положив руку на колено, пытался запомнить все до мельчайших деталей. Город словно был его детищем. Принадлежал ему. Свергнув конкурента он почти победил. Он любил коллекционировать свои победы. Особенно такие, когда возможности противника превышала его собственные. Но Лебединский всегда говорил, что один лев с легкостью может перебить целую стаю шакалов, особенно если сожрал вожака. Побеждают не численностью, а мозгами. Теперь нужно дожать Оберегова. Интересно где сейчас его жена и дети?

– Приехал Артур. У него важные новости.

– Я устал. Утром. – потом обернулся к Ивану, стоявшему позади своего господина, – Что там у него? Есть что-то интересное?

Иван, получивший далеко не один смертельный удар защищая своего хозяина, весь покрытый шрамами и ожогами. Страшный, как ад, и преданный, как пес. Он доказывал свою верность десятилетиями. Единственный, к кому Олег Лебединский мог рискнуть повернуться спиной. Впрочем, рука олигарха всегда лежала на заряженном стволе, а взгляд внимательно следил за тенью собеседника. Скорее привычка, чем опасение. Ивану Олег доверял как самому себе.

Он толкнул носком сапога камень, и тот полетел с горы вниз. Если каждый день сбрасывать по одному из этой насыпи ничего не останется уже через год. Так же он поступит и с Обереговскими банками. По одному раз в месяц и уже чрез год они все будут принадлежать Лебединскому целиком и полностью. Он, Олег Александрович Лебединский, никуда не торопится.

Огнево тоже досталось ему не сразу. Не один год пришлось распивать рюмку мира с цыганским бароном прежде, чем тот сам можно сказать подставился. Добровольно. Победа без потерь. Побеждать мозгами намного интересней, чем силой. Олег Александрович любил продумывать такие победы и вынашивать их месяцами. Выстраивать на своеобразной карте деревянных солдатиков и «воевать» за каждую из сторон с полной отдачей, пока не найдет брешь и слабое место, и не ударит именно туда. Отец Даниил, как всегда, преувеличил силу врага и опасность, исходящую от цыган с Огнево в то время. Он говорил, что цыгане наводят порчу, что они делают разные ритуалы чтобы ослабить и даже умертвить Лебединского.

Священнику всегда удавалось поселить в Олеге Александровиче суеверный ужас и веру в силу Тьмы, которая может свергнуть Свет.

Иногда по ночам Олег снова и снова видел страшные глаза огромного волка и кровь, стекающую с его клыков на заснеженную дорогу. Этот волк был похож на сына цыганского барона. На того ублюдка, которого Олег заставил вечно смеяться, а потом отправил на тот свет. Отец Даниил обещал, что Олег избавится от ночных кошмаров, когда захватит земли врага. Прошло много лет, а он все еще видел тревожные сны, и Даниил объяснял это тем, что зло и нечистая сила слишком близко. ПрОклятые преследуют его, потому что не убили в детстве ведь они всегда были соседями. Олег должен истребить их всех, и тогда к нему придет покой.

– Воронецкие предлагают жениться на их дочери Лиле. А по второму вопросу с вами он хочет говорить лично.

Снова Иван отвлек его от воспоминаний. Олег Александрович вздернул светлую бровь. Предлагают? Прекрасно. Он думал, что хотя бы поторгуются, но видимо дела совсем плохи…

Я ждал этого момента долгих пять лет. Я прокручивал его в голове миллионы раз и с разных сторон. Я разговаривал с ней и получал её ответы. Самое паршивое, что я угадал почти каждый из них. И эту презрительную усмешку, и эту брезгливость в бирюзовых глазах. Только иногда я все же думал, что она меня узнает. Я надеялся на это. На то, что у нее не было мужчин после меня. И если я единственный, кто к ней прикасался, она не могла забыть… А потом думал о том, что меня не было слишком долго. Пока учился ходить и разговаривать, пока зарастали раны, пока рубцевались шрамы, что мешало ей завести себе еще одного «друга», а то и несколько? Дочь Лебединского не может быть святой и невинной. У нее в крови грязь и порок. Он живет в ее генах. Как и у всех олигархов. И я был прав. Не узнала. Она меня забыла. Как самый незначительный эпизод в своей жизни.

– Ты? Он есть ты? – она хохотала и не могла остановиться, а мне хотелось рывком сжать ее идеальное горло и заставить заткнуться. Никто и никогда не смел смеяться мне в лицо с тех пор, как я надел маску. Каждый, кто осмелился – смеялся последний раз в своей жизни. Только я уже давно понял, что не могу ее убить. Я пока не готов к этому шагу. Потому что меня подпитывает не только жажда мести, но и больная любовь к этой женщине, вывернувшей мне мозги еще пять лет назад. Права была моя маленькая Дана, назвавшая ее ведьмой и поплатившаяся за мою слабость своей жизнью.

И вдруг Оля замолчала сама, губы скривила очередная презрительная усмешка.

– А кто сказал, что я соглашусь на этот брак? Брак с цыганом. Пусть даже и баронской крови. Ни один священник не обвенчает нас без обоюдного согласия.

И я знал об этом. Иначе этот брак не признает ни одна церковь и ни одна вера. А я хотел не просто ЗАГС. Я хотел ее душу!

– У меня есть миллионы способов заставить тебя согласиться, Ольга Лебединская. Миллионы изощренных и болезненных способов. Я использую каждый из них.

Прошептал и увидел, как она содрогнулась от моего шепота. Каждый раз, когда слышала мой голос, вздрагивала от ужаса и отвращения. Что будет, когда она увидит мое лицо?

– Думаешь, я боюсь боли? – нагло посмотрела мне в глаза, и я мысленно застонал, проклиная прозрачность этой бирюзы, в которой дрожало отражение черной маски. Захотелось заорать, чтобы она их закрыла. Ненавижу зеркала. Я уничтожил их все. Но нашел единственное в ее глазах. И когда-нибудь я вырежу из них свое отражение кинжалом.

– Что ты знаешь о боли, маленькая ведьма? Я познакомлю тебя с ней очень медленно. С каждой гранью этой самой боли, которая тебе и не снилась. Ты думаешь это будут физические страдания? Нееет. Слишком мало. Я заставлю тебя стоять на коленях и плакать кровавыми слезами, а на тебе в этот момент не будет ни единого шрама. Ты истечешь кровью изнутри.

Последний раз, когда я видел ее так близко, она смотрела на меня совсем иначе. Но тогда на мне не было маски, и она называла меня просто «мой». Я запомнил каждое ее слово. Потом, выучив ее язык, я перебирал все, что она мне говорила. Но с того момента между нами разверзлась такая пропасть, которую не перепрыгнуть и не переплыть. Она переполнена кровью моих родных и моего народа. Ее отец по сей день увеличивает в ней уровень ненависти и жажды мести, превращая моих соотечественников в живое мясо, торгуя ими для тяжелого труда и удовлетворения самых низких желаний высокородных ублюдков. Поэтому пропасть между нами не сократится никогда. Потому что я не забуду и не прощу.

И она. Как противовес каждому моему решению. Каждому проклятию, посланному Лебединским. Такая красивая. До боли красивая, лживая и высокомерная сука. С изумительной кожей, созданной для диких ласк, с пухлыми губами, созданными для поцелуев, с волосами цвета моей одержимости, которые хочется наматывать на руку или нежно перебирать пальцами каждый завиток. Проклятая, как и я сам.

Хочу её. Потому что слишком близко. Потому что теперь в моей власти. За это я ненавижу нас обоих с такой силой, что ломит кости и темнеет перед глазами.

– Сначала попробуй заставить меня встать на колени. Разве ты не был рабом моего отца? Разве он не платил тебе? Заставь, а потом хвались.

Меня заводил даже её гнев, в паху простреливало адским возбуждением и вместе с этим хотелось задушить её только за слово «раб» и за то, как она его произнесла. Нет, это не было обычным оскорблением. Она просто называла вещи своими именами. Для дочери олигарха Лебединского я всегда буду цыганским рабом.

– Заставлю. И не один раз. – наклонился к ней, принюхиваясь к запаху волос, пахнет, как и тогда, морским бризом, свежестью и женщиной, – ты станешь на колени добровольно, как самая грязная шлюха. Потому что я прикажу подвесить труп твоего брата за ноги у ворот и скормлю его гнилое мясо собакам вместо того, чтобы придать тело земле. Потому что пришло время перевернуть все с головы на ноги, и очень скоро такие, как твой отец, сами станут нашими рабами.

В её глазах блеснули слезы, и она замахнулась, чтобы вцепиться мне в лицо, но я перехватил ее тонкую руку за запястье. Первое прикосновение за пять лет. Я бы обгорел до костей за право прикасаться к ней каждый день… но не в этой жизни и не в этом мире, который ее отец вымостил для меня на крови моих близких, на слезах моего народа.

– Если и этого недостаточно для твоего согласия – я расчленю каждого из твоих людей у тебя на глазах. Я буду отрезать от них по кусочку и кормить ими своих доберманов. Каждый день по одному и каждый на твоей совести. Или у дочери Лебединского она отсутствует так же, как и у ее отца?

Она смертельно побледнела, глядя расширенными от ужаса глазами на мои пальцы. Да, девочка, я все еще прикасаюсь к тебе. Я бы прикасался даже если бы ты сожгла мне кожу до костей. Физическая боль ничто в сравнении с тем, как болит внутри, когда я каждый день закрываю глаза и вижу изнасилованных мать и сестру. Когда думаю, сколько потных и вонючих ублюдков покрыли их, прежде чем они умерли под одним из них. Когда смотрю в зеркало и вижу собственное уродливое лицо. Когда смотрю на тебя и понимаю, что ты никогда не будешь принадлежать мне, даже если и станешь моей женой.

Но и в этом есть свое наслаждение. Я бы никогда не принес столько ужаса, будь я таким, как все. Ты содрогнешься, когда поймешь, какое чудовище жаждет получить тебя в жены.

– Мой брат мертв, а я не верю в Бога. Ему уже все равно, что станет с его телом, а я буду оплакивать его душу до самой смерти. Моя совесть чиста. На моих руках нет его крови, и я любила его всем сердцем. Он знал об этом, и этого достаточно. Мои люди и так умрут ты не оставишь их в живых, так что я буду милосердной и позволю этому произойти быстрее.

Я усмехнулся, не отрывая взгляда от ее глаз. Слишком благородно для дочери паршивого предателя. Слишком честно для мерзкой твари, которая удерживала меня в своих объятиях, пока ее отец резал на куски мой народ.

– Какая красивая сделка с собственной совестью. Блестящая защита. Браво. Суд аплодировал бы тебе стоя.

– Зачем тебе все это? Я могу позвонить отцу, и он даст за меня миллионы. Он вернет тебе Огнево. Отпусти меня, и ты станешь богатым человеком!

– Что еще он сможет мне вернуть, Ольга Лебединская? Он вернет мне мать, которую трахали ваши люди прямо на глазах у её мужа? Он вернет мне сестру? Ее пустили по кругу по приказу твоего отца. Он вернет мне мою жизнь до того, как мой народ открыл двери предателям и впустил смерть в свой дом? Он вернет мне все это? Я видел цыганских девочек, совсем маленьких, девочек с пустыми глазами в услужении старым и обрюзгшим жирным свиньям, тыкающим в них свои вялые стручки и толстые пальцы, я видел мальчиков с разорванными и искалеченными телами. Я видел стариков, забитых насмерть за то, что не могут работать. Моих соотечественников, моих людей, которых лишили будущего только за то, что они другие, у них другой цвет кожи и они говорят на другом языке. Это все можно вернуть? Исправить?

Она судорожно сглотнула и медленно выдохнула, взгляд подернулся дымкой слёз. Я бы мог на это купиться несколько лет назад, но не сейчас. Я больше не верил ни слезливым речам, ни отчаянью во взглядах, а верил только в поступки.

– Мне жаль, что тебе пришлось пережить и видеть все это…

Оля замолчала, я знал, как сейчас сверкнули мои глаза. Она испугалась и сильно вздрогнула. Дааа, зверя внутри меня чувствуют все. Его не скрыть и не спрятать. Им воняет за версту. Его чуют на уровне подсознания. Я мог бы убить её. Просто она об этом не знает. А я пока не хочу ее смерти.

– Так вот, эта война, которую начал твой отец, не закончилась. Она продолжается каждую секунду, пока мои люди носят клеймо рабов и развлекают твоего отца. Кажется, у него есть любимый цирк если я не ошибаюсь. Его детище…цыганский цирк.

Девушка меня поняла и теперь молчала, продолжая смотреть мне в глаза, нахмурившись и тяжело дыша. Не может отвести взгляд, потому что я не даю.

– Зачем тогда тебе жениться на мне? Просто убей меня и отправь отцу мое тело. Разве это не станет справедливой местью?

Идеально наивное благородство. Браво. Я впечатлился.

– Просто.

– Что?

– Вот именно – слишком просто. Я хочу больше! Я хочу все! И я это получу. Рано или поздно ты сделаешь так, как я желаю.

– Не получишь. От меня не получишь никогда!

Я рассмеялся ее упрямству и в то же время невольно восхитился – смелая или глупая. Счастливое неведение и непонимание. В каком сказочном мире ее держали? Наивна, как ребенок. До абсурда. Либо великолепная актриса. Со временем проверим, что она такое – Оля Лебединская, и из чего сделаны ее мечты, иллюзии и страхи.

– Маленькая золотая принцесса, которая не видела настоящей бойни и впервые увидела смерть в самом неприглядном ее облике. Это лишь малая часть того, что могу тебе показать. Оглянись вокруг – ты в моем царстве. Я здесь решаю, как тебе жить, сколько и когда ты умрешь. И если я захочу, то уже сегодня ночью я отымею тебя как обычную шлюху.

– И я оторву тебе член, – она зло усмехнулась, – вряд ли без члена ты будешь так же грозен, как и с ним.

Я приподнял одну бровь и ухмыльнулся:

– Даже так? Дочка Лебединского умеет говорить пошлости? – наклонился к её уху и прошептал, – Ты слишком неопытна, девочка…трахать можно не только членом. Трахать можно чем угодно, но я не стану ломать твой розовый мир и приводить примеры. Тебя ведь никогда не трахали, правда? Даже пальцами?

Теперь она дернулась изо всех сил и толкнула меня в грудь, но я даже не шелохнулся.

– Ублюдок!

– Намного хуже, Оляяяя. Намного страшнее. Ты даже не представляешь, кто я и что я с тобой сделаю. Со всеми вами. После того, как убью всех твоих людей.

– Ты больной психопат. Когда ты будешь подыхать я буду плевать тебе в лицо до последнего твоего вздоха. Ты не получишь ни меня, ни Огнево. НИКОГДА! Запомни – никогда! Слово Ольги Лебединской!

– Не бросайся словами, сучка. И запомни: у каждого есть что терять. Без исключения, у каждого. А терять – это больно. Когда начнешь терять, ты поймешь, что ничего в этом мире не стоит дороже того, что составляет смысл твоей жизни. Ты не знаешь меня… а я знаю о тебе все. И я начну отнимать. Ты готова отдать, Оляяя? Чем ты готова пожертвовать? Мы начнем с твоих людей. Двое? Да? Пока всего лишь двое. Твоих верных охранников. Выбирай забить до смерти? Расстрелять? Зарезать?

– И чем ты лучше моего отца? Чем? – наконец-то закричала отчаянно и с яростью. В бессилии и ужасе. А я вдохнул полной грудью эти эмоции, меня от них зашатало, как пьяного. Вот теперь намного лучше. Заплачь. Я бы слизал каждую слезинку с твоих щек.

– Ничем. Я хуже. В тысячу раз хуже. Запомни это и вспоминай каждый раз, когда решишь ответить мне отказом. За каждую отнятую жизнь – я отниму десять. Но ты можешь сократить количество жертв. Подумай об этом, Оляяя. Отсюда ты выйдешь либо моей женой, либо не выйдешь никогда. Если ты так любишь своих людей, а не бросаешься пафосными словами – ты сделаешь правильный выбор. А теперь посиди здесь до вечера и подумай.

Я втолкнул ее в одну из клеток подвала, удерживая за волосы подтянул к стене, надевая ошейник. Ооо, я готовил эти клетки с огромной любовью заранее. Когда уходил услышал, как она звякнула цепью и в бессилии дернула прутья решетки.

– Да, теоретически это возможно, – отец Михаил нажимал на хлеб с салом и, громко чавкая, запивал вином. – я только не пойму, зачем вам это нужно? Два разных народа.

Я ударил кулаком по столу, и бокал с вином скатился на пол, а он подавился хлебом.

– Тебе не нужно что-то понимать.

Если бы не его ряса и сан, так нужный мне на данном этапе, я бы убил его одним из первых, а не кормил хлебом с салом в этой чистенькой келье для монахов.

– Если это месть, то она могла бы быть гениальной. Хотя и невыполнимой. Более жестокую расплату трудно придумать, при условии, что кто-либо проведет это действо.

Он поднял бокал с пола и снова наполнил его вином, а я резко подался вперед.

– Что ты имеешь в виду?

– А то, что Лебединский никогда не примет этот брак. Этот союз никогда не станет легальным он придумает что угодно и оспорит. А еще…за брак с цыганом что угодно может быть. Осуждение, которого не потерпит Олег Александрович. Там целая секта религиозных фанатиков. Ее заклюют. Если бы вы совершили это и отправили ее после домой, то не придумать участи страшнее, чем эта.

Я отобрал у него бутыль и приложился к вину, вытер рот тыльной стороной ладони.

– Она никогда не вернется домой. А ты будешь держать свой поганый язык за зубами.

Михаил посмотрел на меня в недоумении и надкусил хлеб, поднятый с пола. Жирного урода не кормили целый день, и теперь он пожирал даже крошки со стола.

– Я молчу… всегда молчу. Отец Михаил никогда не болтает лишнего, – и вдруг он застыл с ломтем хлеба у рта, – А причем здесь я?

– Притом! Обряд венчания исполнишь ты.

– Я? Нееет! Я не могу! Нееет! – он затрясся мелкой дрожью, как жалкая псина, – Меня покарают! Я не могу!

В эту секунду я сгреб его за шиворот и протянул к себе по столу.

– Ты сделаешь так, как я тебе скажу. Проведешь венчание. Ты убедишь каждую псину в том, что этот брак более чем законный. Иначе я сдеру с тебя шкуру живьем и сошью из нее ошейники для моих собак. Она у тебя просаленная и толстая. В самый раз удерживать рвущиеся поводки.

Он быстро и коротко закивал, не смея дышать мне в лицо, а я медленно разжал пальцы и толкнул его обратно на стул. Сзади откашлялся Савелий и поставил на стол еще один бокал.

– После венчания он уже не сможет запереть ее в монастырь?

Священник тяжело дышал и сделал несколько глотков из бокала. Его все ещё продолжало трясти.

– Я не знаю.

– Дочка Овчинникова…где она сейчас?

Он смотрел на меня округлившимися глазами:

– Нам не задают таких вопросов. Она приняла постриг и наверняка носит другое имя.

– Я задал. Отвечай!

Отец Михаил несколько раз оглянулся, а потом осенил себя крестом.

– Тайна священна. Я поплачусь, если выдам её.

– Ты поплатишься, если хотя бы еще раз мне откажешь.

– Он забирает их, – прошептал отец Михаил и снова несколько раз оглянулся, хотя его келья была совершенно пуста, и окно, под самым потолком, уходило на внешнюю сторону стены. Я бросил взгляд на Савелия и снова повернулся к отцу Михаилу.

– Кто он?

– Наш Господь, – снова несколько звезд и дрожащий подбородок. – Это ведь его невесты.

– Куда? – меня раздражала его лихорадка и капли пота над верхней губой, как и провонявшаяся едким запахом страха ряса.

– Этого никто не знает. Он присылает за ними ангелов. Но так говорят. Я не знаю, и никто никогда этого не видел.

– Короче говори нормальным языком. Их сливают. Богатых наследниц просто уничтожают и забирают себе их наследство, – я усмехнулся и опрокинул в себя еще вина. – хорош ваш Бог.

– Он дарит им новую жизнь в раю.

– Или страшную смерть.

Я резко встал со стула, и отец Михаил поднялся вместе со мной.

– Отдыхай. Тебя будут хорошо кормить и дадут теплую одежду.

– Простите!

Он окликнул меня уже прямо у двери.

– Заприте меня снаружи и заберите ключ. Отдайте его тому, кому вы доверяете.

– Я обещал, что тебя не тронут, и я всегда держу свое слово. Прекрати трястись и прими ванну, от тебя воняет, как от свиньи.

Когда мы вышли с Савелием на улицу, и я вдохнул полной грудью морозный воздух, тот положил руку мне на плечо и спросил:

– И в чем тогда смысл? Если Лебединский и его секта не признает этот брак, то какую выгоду он принесет всем нам? Не проще ли обменять ее сейчас? Выдвинуть ему свои условия.

Я резко повернулся к другу и, прищурившись, посмотрел прямо в глаза.

– Условия, которые он нарушит, едва заполучив ее обратно? Нет. Я отниму у него возможность получить дочь. Я отниму у нее возможность вернуться назад. И он будет вынужден принять все наши условия … и принимать их постоянно, пока она находится здесь, под нашей охраной. Все ради моего народа. Ведь я могу выгнать его шлюху, и ему придется смотреть, как она опозоренная унижается у него на глазах.

– Все ради твоего народа? А не потому ли, что ты сам ее хочешь, Ману?

Я несколько секунд молчал, а потом ответил, продолжая смотреть ему в глаза и зная, как он сжимается под этим взглядом, уже жалея о заданном вопросе.

– И потому что я ее хочу.

Я слышала каждый их крик, каждый вопль боли и раздирала в кровь ладони. Знают ли они, как мне больно сейчас? Знают ли, как я бьюсь головой о каменную стену и глотаю слезы. Да, я не умею плакать. С детства не умела. Ни одной слезы, ни одного рыдания, только кожу резала на тыльных сторонах ладоней, когда невыносимо становилось. Артем всегда говорил, что слезы живут у меня на дне глаз. Он их видит. Они там точно есть. А другие, что я просто холодная и бесчувственная и не умею плакать. Мои невестки заливались слезами, когда узнали о смерти Артема, братья рвали на себе волосы, а я… я только не могла разговаривать несколько часов, а слез так и не было. И сейчас нет. Но брат знает, как я оплакиваю его. Изнутри. С изнанки. Там я захлебываюсь слезами и буду оплакивать до самой смерти.

О, Боже , если ты существуешь, дай мне силы заплакать! По ним! Заплакать, потому что я не могу их спасти! И они бы не хотели этого. Стать женой цыгана, захватившего наших людей. Я слышала, что проклятый ублюдок говорил им. Он говорил, что это я послала их на пытки. Что это я виновата в их страданиях.

– Слышишь?! Слышишь, как они кричат? А ведь ты можешь это остановить. Всего лишь одно коротенькое слово «да». Их уже восемь, Оляяя… а скоро станет семь. Ты их считаешь вместе со мной?

Они… захлебываются криками, а я лежу на каменном полу, впервые в жизни осознавая, что такое ненависть. Она впитывается мне в кожу с каждым их криком и стоном, а я хриплю и зажимаю уши руками. Простите меня! Пожалуйстаааа. Когда-нибудь я отомщу за вас. Когда-нибудь я буду сдирать с него кожу так же, как он это делает сейчас с вами. Проклятый безумец, фанатик и психопат. Чудовище в облике человека… а человек ли он? Сегодня на лестнице мне показалось, что он сам Дьявол. Он улыбался этими чувственными губами под черной маской. Оскал адского чудовища и взгляд зверя. Кто его породил? Какая мать выносила такого нелюдя? Неужели его вскармливали молоком и пели ему колыбельные? Мне казалось, он возник из ада сам по себе. Как истинное проклятие.

Потом все стихло, а я так и лежала на полу, вспоминая их лица. Каждого, кого повела за собой в лес навстречу мучительной смерти. Перечисляла про себя их имена и просила у каждого прощения. Самые преданные, верные. Артем отбирал для моей личной охраны лучших.

Повсюду одна смерть. Я веду её за собой по пятам. Я и есть смерть во плоти. Я привела всех в ловушку, и сама попалась. Так глупо. Так нелепо. И ни одной мысли, как отсюда выбраться. Ни одной идеи. Но я смогу ведь? Я же Ольга Лебединская. И не позволю какому-то цыгану искалечить мне жизнь.

Он пришел под утро. Неожиданно. Один. И я вскочила с пола, услышав лязг замка, глядя, как дрожит в его руке фонарь, и как он не может попасть в замок ключом.

Ненависть завибрировала под кожей волнами, закопошилась тысячами мелких иголок. Она зажила своей жизнью. Никогда не испытывала такой всепоглощающей ярости, как по отношению к этому человеку. Он всколыхнул во мне что-то страшное и темное, о существовании которого я даже не подозревала.

И страх. Я боялась его так сильно, как только можно бояться ночных кошмаров, когда полностью не контролируешь ни себя, ни ситуацию. Все зависит от случайного течения «сюжета». Я же зависела от больного разума этого мстительного психопата. От изощренности его фантазии в разных способах получить желаемое.

Сейчас на нем не было того страшного плаща, в котором Ману больше походил на тень, а не на человека. Но его образ от этого не изменился. Вокруг него вибрировала аура бездны. Какой-то непроницаемой тьмы и порока.

Опять во всем черном. Высокий и мощный. Под кожей сталь или раскаленная магма и, кажется, что она перекатывается и бугрится мышцами на его сильном теле. Одет небрежно, длинные волосы всклокочены, словно всю ночь его терзали самые жуткие дьявольские твари. Лучше бы они утащили его в ад. Распахнутая на мускулистой груди черная рубашка небрежно одной стороной заправлена в штаны и маска неизменна.

Ману слегка пошатывался, и я поняла, что цыган пьян. Запах вина и сигар наполнил мою темницу, забиваясь в ноздри, а я отскочила к стене, гремя длинной цепью и глядя расширенными глазам, как он наконец-то справился с замком и вошел ко мне. Издевательски склонился в поклоне. Как шут при дворе королей.

– Доброе утро, Оля. Как спалось? Вам было удобно на вашей новой постели? Ох, простите, у вас нет постели, только тюфяк с соломой. Цветы под вашими окнами еще не благоухают… но мороз плохо способствует трупному смраду.

– Убирайтесь вон!

Он повесил фонарь на крючок на стене и усмехнувшись, направился ко мне. Не спеша, и мерцающий свет фонаря отразился на зеркально вычищенных высоких сапогах.

И мне стало страшно, страшнее, чем сегодня вечером на лестнице. Наверное, потому что сейчас он мне казался более безумным и невменяемым. Я скорее почувствовала, чем увидела, что и он напряжен. Только мне это не сулило ничего хорошего. Я была в этом уверена.

– Какая вы негостеприимная, а где же хлеб-соль для гостя, а, Оленька? Как – никак ваш будущий муж пришел навестить вас.

– Вы не станете мне мужем! Никогда!

Если бы я могла просочиться сквозь сырые камни, я бы это сделала, а сейчас только старалась не стучать зубами от ледяного холода. Слишком холодная стена. Меня до костей пробрал этот могильный холод.

– Стану, Оля. Я всегда получаю то, что хочу.

Не бахвальство. Ману сказал это слишком спокойно, даже насмешливо. Он действительно знает, что получит меня рано или поздно. Сломает одним из своих больных методов. Еще один шаг ко мне, а я чувствую, как от ненависти клокочет все внутри. Если бы я могла убить его сейчас взглядом, я бы убила. Но я сделаю это позже, когда смогу, и не взглядом, а собственными руками.

– Сколько ярости. Она так вкусно пахнет. Вы знаете, что каждая эмоция имеет запах, Оля? Каждая ваша эмоция. Остальные меня не волнуют.

Теперь Ману стоял ко мне так близко, что я сама чувствовала его запах… Кожаной маски, вина и табака… и еще один едва уловимый, но смутно знакомый. Но мне не хотелось сейчас вспоминать, где раньше его чувствовала, я была слишком сосредоточена на нем самом и на том, как защитить себя.

Вжалась в стену, готовая драться до последней капли крови. Но он словно прочитал мои мысли:

– Тц, девочка, – под ребра уперлось лезвие кинжала, – Ты просто не двигаешься. Ни одного движения руками. Поняла? Не двигайся, и я не причиню тебе боли. А дернешься, и это лезвие мягко войдет в твое тело. Как в масло. Ты же не хочешь умереть сегодня, правда?

Я замерла словно под взглядом ядовитой змеи. Не смея даже вздохнуть. А он смотрел мне в глаза, и его зрачки расширялись. Тяжелый взгляд. Как каменная гиря или магнит. У меня возникло ощущение, что из его зрачков к моим протянулись невидимые липкие нити и не дают мне оторваться.

Цыган вдруг схватил меня пятерней за лицо, а я дернула головой, пытаясь освободиться, но пальцы сжимали сильно и крепко, сдавив щеки и заставив чуть приоткрыть от боли рот.

– Осторожно, не то ненароком сверну тебе челюсть. Не дергайся и ничего не случится. Я просто хочу…

Он не договорил. Глаза в прорезях маски потемнели и лихорадочно сверкали, то обжигая, то заставляя трястись от отвращения, презрения и понимания, что я в полной его власти и что этот маньяк может сделать со мной что угодно. Хватка на лице ослабла, и теперь он гладил мои скулы костяшками пальцев, затянутыми в перчатку, но даже сквозь материю я чувствовала, какие горячие у него руки.

Он что-то бормотал на своем языке, как в каком-то трансе, скользя взглядом по моему лицу, и в этот момент я все отчетливей понимала, насколько он пьян, а от того боялась его еще сильнее.

Ману смотрел на мои губы и водил по ним большим пальцем, интонация голоса изменилась, он стал тише и вибрировал странной тональностью. Словно успокаивая то ли себя, то ли меня.

От тела цыгана исходил жар, казалось, он пылал в лихорадке. Прикосновения кожаных перчаток к губам заставляли вздрагивать. Я не привыкла, чтоб меня трогали. Долгие годы это делала лишь я сама и Мира. Но не так, как он.

– Какие нежные губы. Сочные. Сладкие. Так хочется их целовать. Тебя когда-нибудь целовали? Отвечай честно.

Острие ножа сильнее впилось в тело, заставив напрячься снова.

– Да!

– Сколько их было?

– Поцелуев? – я боялась вздохнуть, кинжал мог в любую секунду дрогнуть в его руке.

– Нет…мужчин, которые тебя целовали?

– Вы пришли, чтобы спросить меня об этом после того, как убили десять моих человек и …

– Отвечай! – рявкнул так неожиданно, что я всё же дернулась, но он успел отвести кинжал и снова приставил к моему телу, – Или я прямо сейчас прикажу убить последних семерых и вместе с ними твою любимую собачку Миру.

– Один.

Ману склонял голову все ниже к моей голове, и теперь я не видела его лица под маской, потому что он уперся лбом в стену над моим плечом, а палец продолжал гладить мои губы.

– Давно? – голос прозвучал очень глухо, а я постоянно думала о том, что если он дернется, то пригвоздит меня этим кинжалом к стене, как бабочку.

– Да. Десять лет назад.

Теперь кожаная маска скользила по моей щеке, а он буквально впечатал меня в стену своим телом. И я дожала от страха и напряжения, чувствуя его лихорадку и какое-то больное любопытство. Непонятное мне. Впрочем, я не понимала ничего из того, что он делал.

– Как его звали?

– О, Боже! Какая разница! Зачем вам это?

– Отвечай!

– Я не знаю. Он не говорил мне своего имени.

Я почувствовала, как Ману копошится внизу, резко опустила голову и меня затошнило, когда я увидела, как его длинные пальцы дергают ремень на штанах, где так явно выпирала длинная эрекция. Развращённый порочный ублюдок возбуждался от моих слов. Задохнулась от ужаса, на мгновение теряя здравомыслие, тяжело дыша, на грани истерики. Он же не может меня взять? Только паника заставляла дрожать и задыхаться.

– В глаза мне смотри.

Теперь кинжал упирался мне в подбородок. Я судорожно сглотнула и посмотрела ему в глаза.

– Как ты его называла, Оля?

– Я не помню.

Какие странные у него глаза: черные пречерные как бездна. Моментами они становятся светлее нежно шоколадного цвета и даже янтарного.

– Вспоминай, – удерживает взгляд, и я чувствую, что он продолжает что-то делать рукой, – ты же как-то его называла, если он целовал тебя. Просто отвечай на вопросы, и с тобой сегодня ничего не случится. Обещаю. Вспомнила?

Глаза снова потемнели, и острие кинжала, заставило меня запрокинуть голову, упираясь чуть ниже подбородка.

– Да. Я называла его …мой Хищник.

– Повтори,– глаза на тон светлее, а в них молнии гуляют, одна страшнее другой, с металлическими всполохами. Переплетаются друг с другом, светятся в полумраке. Жуткие глаза и в то же время гипнотически красивые. Как у хищника. Как у волка.

– Мой Хищник…

Кинжал пополз по моей шее ниже, царапая кожу, но не раня. Его рука внизу начала двигаться, и взгляд подернулся пьяной дымкой. Лезвие поддело пуговки на кофте, и я всхлипнула.

– Скажи еще раз, как ты его называла.

– Мой…Хищник.

Кинжал срезал еще одну пуговицу, вспорол материю, и кофта соскользнула с моих плеч, обнажая грудь. Сзади ледяной холод, а от цыгана огнём даже воздух полыхает. Я все еще смотрю ему в глаза, завороженная адскими молниями, а они вертятся там в зрачках, беснуются, цепляясь друг за друга.

– Он тебя трогал? – хрипло, надрывно.

– Да.

– Вот здесь?

Лезвие скользило по обнаженной груди, словно рисуя окружность, и соски сжались в твердые бусины от прикосновения. Ко мне пять лет никто не прикасался, и вместе с отвращением внутри происходило что-то странное. Напряжение, оно вибрировало на кончиках груди и где-то внизу живота. Я не знала, на что это похоже, но в тот же момент мое собственное тело начинало нагреваться и даже пылать.

Его рука задвигалась быстрее, с шуршанием материи и звуком трения, когда он отпустил мой взгляд и посмотрел на грудь, тяжело дыша, приоткрыв рот. В прорези маски видны только губы. Они подрагивают, и его дыхание такое горячее, оно обвевает мое лицо. И я уже понимаю, что именно происходит. Что он сейчас делает. Будь он проклят за это унижение!

Провел лезвием по соску, заставляя взвиться и сцепить челюсти.

– Здесь?

– Да.

– Тебе нравилось?

– Да.

– Очень?

– Да!

Провел по соску еще раз, и я вся внутренне сжалась, чувствуя слабость в ногах и головокружение. Прикосновения посылали импульсы в пах. Вызывали странную пульсацию и томление между ног, вместе с диким страхом и отвращением к тому, что происходит. Я понимала, что это и есть насилие. Да, не в полном смысле этого слова, но это насилие.

– Не трогай меня.

– Страшно? Возбудиться, когда тебя трогают кинжалом? Опасно и страшно…я знаю…о, какая же ты красивая, Оляяяя.

– Чтоб ты сдох. Чтоб ты сдох долго и мучительно.

Но он уже ничего не слышал, быстро и со свистом выдыхая, двигая рукой, смотрел на мои соски, и его глаза то закрывались, то открывались снова.

– Как ты его называла?

Я молчала, кусая губы и молила, чтобы это поскорее закончилось.

– Как называла? – поднял кинжалом мое лицо, снова заставляя запрокинуть голову.

– Мой…

– Еще. Повторяй, блядь, мать твою!

– Мой! Мой! Мой Хищник!

– Твою…гребаную мать! – выдохнул, резко подавшись вперед, наваливаясь на меня, ударяясь лбом о стену, роняя кинжал и вздрагивая всем телом, а меня пошатнуло, но он удержал сильно за талию, все еще содрогаясь и глухо постанывая. От отвращения потемнело перед глазами. Проклятый цыганский ублюдок только что кончил, а я…я помогла ему в этом. Сильно оттолкнула от себя, задыхаясь от отчаянной ненависти и презрения к нему и к себе.

– Чтоб ты сгорел в аду! Сотни раз!

Стиснула кофту на груди, глядя, как он пошатываясь застегивает штаны, подхватывает кинжал с пола, прячет за пояс. Выпрямился и посмотрел на меня, заправляя рубашку в штаны:

– Ад здесь, Оля. Оглянись по сторонам, видишь его? Нет? Правильно. Он внутри тебя и меня. Только что ты его почувствовала. Я поделился с тобой моим адом.

Снова схватил меня за лицо и заставил смотреть себе в глаза уже в который раз.

– Пока это так. Баловство. Я покажу, как это бывает по-настоящему адски приятно, Оля. Я затрахаю тебя пальцами, языком и членом. Кстати… вы так пахнете, когда возбуждены, что у меня скулы сводит от желания вас сожрать. Вы раньше тоже так возбуждались? Или это моя заслуга?

– Будь ты проклят!

Он расхохотался, облокачиваясь локтем о стену. Казалось, все мои оскорбления отскакивают от него и рассыпаются вокруг, даже не пачкая его и не задевая, и от этого моя злость и ярость усиливается троекратно.

– Уже! Проклят миллионы раз! Не слышала про жуткого цыгана с ужасной маской на лице? Про убийцу и палача? Про маньяка, убивающего таких как твой отец?

Пошатнулся и снова засмеялся, продолжая сжимать мои щеки. Он, словно наслаждался рассказывая о себе…только с какой-то едва уловимой горечью. И я не понимала, кажется она мне или все же звучит в его голосе.

– Это все про меня. Страшный, уродливый, дикий, больной! Все я. Ведь никто не видел моего лица.

Очертил овал вокруг головы.

– А, может быть, жуткий? Хотела бы увидеть, что прячется под этой маской?

– У тебя нет ни лица, ни сердца, ни души. Мне плевать, как ты выглядишь. Там внутри ты разложившийся и омерзительный, твоя внешность не имеет никакого значения.

Он пафосно кивнул, задерживая поклон.

– Не имеет вообще! И сердца нет, и души! Ты права. Завтра, если я все еще не услышу от тебя «да», умрут все остальные. Твою собачку Миру я оставлю на закуску. И да… даже в такой мороз тела все же разлагаются. А ваш брат? Вы помните, когда он умер? Пока вы решитесь, вам уже станет нечего хоронить.

– Проклятый больной ублюдок.

– Он самый. Вам принесут поесть и… спасибо. У вас красивая грудь. Особенно соски. Они очень маленькие, темно-розовые и очень твердые. Очень скоро я буду их сосать и ласкать часами напролет. Вам понравится…может быть, вы даже назовете меня, как его – «Мой Хищник», когда кончите.

– Никогда!

– Никогда не кончите или никогда не назовете?

– Иди ты на хер!

Когда за ним захлопнулась клетка и вверху стихли тяжелые шаги, я с силой ударила кулаками по стене. Я била ими, пока не содрала костяшки пальцев, а потом лихорадочно пыталась застегнуть оставшиеся пуговки на груди. Я знала только одно – я больше не вынесу чьих-то пыток. Я не хочу никого терять, хочу похоронить Артема и увидеть Миру. А еще я безумно хочу ЕГО смерти. Да, сейчас он победил. Мне придется согласиться. И, может быть, тогда я убью его намного быстрее! Как говорит мой отец, побеждать надо не силой, а мозгами. И я больше не намерена проигрывать.

Я не притрагивался к ней целую вечность. Целую проклятую вечность я каждый день думал о ней. О мести и о ней. О смерти и о ней. О власти и о ней. Обо всем и всегда, черт ее раздери, о ней. У меня были женщины до нее, у меня были женщины после нее, а она никогда не была моей. Я её даже не имел…но, то что мы делали там, на берегу реки…я помнил в тысячу раз ярче, чем любой самый феерический секс в моей жизни. Словно запомнил каждое прикосновение, как заноза в мозги въелось, отпечаталось тайными знаками и ныло, болело тянущей болью жажды повторения. И чем больше понимал, что никогда…тем больше болело и сильнее. Права была моя сестра – ведьма она проклятая, приворожила меня. Иначе и не назовешь. В душу продралась, пустила там корни, как паразит, и проросла внутри. Магия её волос и запаха. Говорят, ведьмы пахнут так, что мужчина лишается покоя, если хоть раз вдохнул их запах возбуждения, станет зависимым. А я не только вдыхал, я её возбуждение языком слизывал и пальцами собирал, членом терся и скрежетал зубами, чтобы не войти раньше времени. Берег для себя же.

Иногда закрывал глаза и под кончиком языка ощущал вкус её кожи, а под пальцами мягкость и влажную тесноту плоти.

У меня не было недостатка в женщинах. На определенном этапе меня перестало волновать собственное лицо, а их волновали мои бабки либо то, что я давал им в постели. Моя популярность у женского пола росла пропорционально количеству скулящих от наслаждения сук, готовых рвать друг другу глотки за право подольше задержаться рядом со мной. Они выползали на дрожащих ногах с онемевшими языками, сведенными скулами и растёртыми до крови промежностями, а у меня все еще стоял. Извечная проблема получить разрядку. Редкая, как цветок победы, распускающийся один раз в году.

И некоторые задерживались, как, например, моя любовница Тамара. Замужняя рыжеволосая шлюха. Ее муж из свиты Артема Лебединского. Он сдох одним из первых когда я пришел с Отрадное.

Возможно, именно поэтому Тамара сейчас жила в моем доме вместе с прислугой. Мне нравилась ее готовность раздвигать ноги по первому зову… а еще мне нравились её медные волосы. Почти красные. Нравились и одновременно с этим ненавидел их. Я наматывал их на кулак, я терся о них лицом, губами, зудящим членом и, наконец, получал разрядку. Кончал и рычал проклятия от облегчения и горечи на губах.

Она терпела, даже когда я их срезал под корень бритвой, а потом остервенело трахал ее во все отверстия, вдавив лысую голову в кровать и представлял на ее месте совсем другую женщину. Сейчас я ее не звал. Без волос она потеряла свою привлекательность для меня…Да, и зачем, если суррогат больше не нужен. Оригинал совсем рядом. Так близко, что меня от этой мысли трясет всего.

Иногда думал, что все кончено. Избавился, отболело – теперь только жажда мести и крови династии Лебединских и ничего больше. А потом снова накатывало…иногда волнами тихими, а иногда девятым валом, и тогда я убивал. Я лез в самое пекло и искал смерть. Но она тоже любила со мной играть в прятки. Ей не нравилось мое жуткое лицо, не нравились мои правила, и она слишком часто мне проигрывала. Иногда мне казалось, что эта сука просто меня боится. Танцевал над трупами поверженных врагов, а она из-за кустов наблюдала, а потом уходила куда-то в свой черный ад. То ли ей не нравилось, как я танцую, то ли у нее занижена самооценка.

И я снова воскресал для еще одного раунда.

Терпел насмешки, подыхал от ненависти к себе и ждал своего часа. Стиснув зубы, срезал клеймо которое выжег на мне своей печаткой Лебединский, отслужил в отряде смертников в горячих точках, став одним из лучших в свите моего же врага, и пришел к тому, что у меня есть сейчас, а увидел её опять, и всё к черту. Всё в бездну. Опять трясет в жажде адской, опять пекло невыносимое.

Прикоснулся и понял, что меня потом холодным прошибает от радости и этого унизительного обожания, когда голод прикосновений лишает разума. Когда-то видел тех, кто героин вдыхал через трубку, они за дурь убивали родню, продавали собственные органы. Ползали на сгнивших культях, как собаки, и подаяние просили, чтоб только дозу купить. Жалкие недочеловеки. Только ничем не отличался от них. Так и я на её запах шел, а влечение превратилось в наваждение.

Я жаждал Олю так сильно, что мне становилось наплевать, что нас с ней разделяет, плевать на слова монаха и справедливое замечание Савелия, на мой народ, который уже пятый день ждет, когда я отдам им на растерзание дочь их мучителя и палача или приму какое-то решение. И они правы. Они тысячу, миллион раз правы. Так и должно было бы быть за все те унижения, что они вытерпели здесь, в своем доме, когда подыхали от боли и голода под захватчиками. Детей хоронили, матерей и отцов, братьев и сестер. Мертвая долина вся костями моих собратьев усеяна. А я просто жду её согласия. Они смотрят на меня глазами, полными надежды, как на Бога, а я жду, когда эта проклятая девка просто согласится лечь в мою постель. Даже против воли, даже с ненавистью в глазах, но согласится, и она молчит… Не понимает, что от ее согласия, будь она трижды проклята, зависит её жизнь.

С первой секунды она действовала на меня, как наркотик. От возбуждения и похоти терял контроль. Думал, потому что тогда мальчишкой был. Все же пять лет прошло. А на губы её посмотрел вблизи, и все тело судорогой свело, внутренности скрутило в жгуты, в пружины ржавые. И глаза. Проклятые омуты, как вода в Океане. Тело совершенное. У меня были сотни женщин, тысячи. Красивых женщин. Шлюх и аристократок. Но ни одна не заставляла выть волком от вожделения. Грудь ее увидел, соски торчащие розовые, и дрожащими пальцами потянул за ремень, член ладонью обхватил и как в трансе двигал рукой по болезненной от возбуждения плоти, пока пальцы и ее платье семенем не испачкал. Оргазм, как адский смерч. Как агония. Казалось, под кожей все нервы полопались. С другими сутки напролет трахаю и кончить не могу, а с ней…

Её голосом «мой Хищник»… и точка невозврата пройдена. Плевать, что насильно, плевать на презрение в её глазах, на ненависть, на отвращение. Никогда женщин силой не брал. Шлюх и тех за бабки. А с ней в животное превращаюсь. Ненависть и похоть, одна эмоция страшнее другой, а от прикосновений кровь кипит, как в жерле вулкана магма, и жжет меня изнутри. Я хочу, чтобы она была моей. И она станет моей. Насильно. Против воли. Надо будет – тысячами убью её ублюдочных охранников псов ее отца, но она согласится. Не согласится – руку отрежу и подпись ее пальцами поставлю. Так и буду держать при себе безрукую. Но при себе. Рядом. Не отпущу больше.

Швырнул бутылку из-под виски в камин и голову запрокинул, закрывая глаза, а перед ними снова грудь ее идеальная, округлая, с кожей перламутровой, отливает в свете фонаря серебром. Все эти дни напивался до полусмерти, чтоб к ней снова не пойти. Моментами казалось, что легче спуститься туда, порвать на ней одежду и свернуть ей шею, а потом сдохнуть у её ног, как собака у ног хозяйки.

– Хреновое утро, Ману?

Поднял голову, нащупывая на полу маску. К черту. Сава и так не раз видел мое лицо. Уже давно не содрогается от ужаса.

– Не из лучших.

– Люди недовольны. Спрашивают, когда дочь Лебединского отдашь им. На площади дети кукол с красными волосами потрошат. А каждую скотину, которую на убой ведут сукой Лебединской называют. Выйди к ним еще раз. Поговори.

Я поморщился, поднимаясь с пола и спотыкаясь через пустые бутылки, к окну подошел, распахнул настежь. В комнату вихрем ворвались снежинки, оседая на толстый ковер из овечьей шерсти. Внизу жизнь кипит. Дети цыганские деревянными мечами колют друг друга. У одних белый флаг в руках, у других черный. До меня их голоса доносятся.

«У нас твоя дочь, Лебединский недорезанный. Мы ей брюхо вспорем и кишками, как гирляндами, двор украсим»

«Ой, как страшно. Не убивайте мою девочку. Я вам все деньги отдам за её космы красные».

Не отдаст и клпейки. И пядь земли не уступит. Хитрая тварь думать будет, как все провернуть, чтоб и овцы целы остались, и волки сыты. Его овцы и его волки.

– Отдать толпе всегда успеем. Я уже сказал, какие планы у нас на дочь Лебединского. Мы не варвары, мы не отребье и не грязные тупые цыгане, у нас свои законы есть. Она отречется от своих и станет одной из нас. Победа не всегда на поле боя случается.

– Когда, Ману? Пять дней прошло. Людям нужны ответы.

– Будут ответы. Еще троим горло перережем из ее людей и будут ответы.

– А если не согласится, что тогда? Если всех перебьешь, а она не даст согласия. Что тогда? Кого убивать будешь, чтоб отсрочить смерть дочери нашего врага? Недовольных? Как сегодня ночью? Думаешь я не знаю что Ваньку и его зятя с головорезами за стену вывели, и они не вернулись обратно? Сколько наших умрут из-за нее, Ману?

Резко повернулся и помощник отпрянул, увидев мой взгляд. А меня от злости на части рвет. Потому что прав. Потому что да! Готов убивать, чтоб заткнулись. Сколькие умрут? Не знаю. Многие. Пока я не готов с ней расстаться, умрет каждый, кто будет мне мешать или причинит ей вред.

– Ты сомневаешься в моих решениях, Сава? Во мне сомневаешься?

– Мы оба знаем, Ману, что это не самое лучшее твое решение, и оба знаем, почему ты так решил.

Я в один шаг преодолел расстояние между нами и теперь возвышался над Савелием, который смело смотрел мне в глаза, хотя и боялся. Бойтесь. Мне это на руку. Уважайте, любите, но, главное, всегда бойтесь.

– И почему я так решил, по-твоему? Озвучь мне свои предположения.

– Потому что красноволосая сука вскружила тебе голову, потому что ты её хочешь. И из-за бабы, Ману, ты можешь потерять все, что завоевал. Доверие своего народа, который молится на тебя и жаждет наказания для дочери их палача. Жаждет справедливости.

Я зарычал и впечатал Савелия в стену, приподнял за шиворот над полом.

– По-твоему, я готов предать свой народ из-за этой русской шлюхи?

– По-моему, у тебя поехала из-за неё крыша. Ты сам не знаешь, что делать.

– Я могу вырвать тебе язык за эти слова.

– Можешь. Но ты знаешь, что я прав. Какой прок нам от нее? Какой? Если Лебединский никогда ее не признает твоей женой. Думаешь, он будет готов принять наши условия только ради дочери?

Я медленно разжал пальцы.

– Она согласится.

– А если…

– Я сказал, согласится! Надо будет, отрежу ей руку и сам распишусь её пальцами. Надо будет – отрежу две.

– Только бы не убить? Это не просто похоть, да?

Мы смотрели друг другу в глаза, я видел, как там на дне глаз Савы плескается понимание и разочарование, а во мне ярость растет. Голодная, жгучая, как живая. Потому что прав он. И потому что уже знает меня не один год. Потому что каждое слово, как удар хлыста по натянутым нервам и рубцами внутри. Ради суки этой. Если бы убил её там в лесу все было бы кончено.

Вот что было бы честно по отношению к моему народу, да, и по отношению к ней тоже. Но она – мой героин, и я уже не в силах отказаться от дозы.

– Не просто похоть.

– Ты мне скажи, это надо тебе лично, Ману? Она нужна тебе?

– Это надо мне лично, Савелий.

Вот я и сказал это вслух. Выплюнул как грязь и сам ею же и испачкался. Она по мне изнутри стекает. Вязкая жижа пагубной зависимости от суки проклятой, приворожившей меня к себе намертво глазами своими паршивыми, лживыми.

– Значит, сдержим людей столько, сколько возможно. Брошу слух среди наших по таборам, что надо обрюхатить шлюху, вытравить семя Лебединское и заставить Олега преклонить перед нами колени.

Я коротко кивнул, продолжая смотреть ему в глаза, вспоминая, как мы с ним познакомились, когда я беглых к себе взял, сколько раз Сава был готов умереть за меня и за свой народ. Сколько месяцев провел в услужении жирному отцу Михаилу, чтобы воплотить мои планы в жизнь.

– Священник может проболтаться.

– Не проболтается – заперт в келье. Трясется, как псина полудохлая. Боится кары Божьей или того что Лебединский узнает и отрежет ему яйца.

– Пожалуй, после венчания не мешало бы Богу его покарать.

Я расхохотался, и Сава следом за мной. Только смех натянутый, и между нами дрожит его ожидание моих решений, а у меня их нет пока. Ни одного.

– Что там с ублюдками слышно? Наш человек вернулся?

– Нет, не вернулся. Ничего нового. Шайка Удава уходит в лес. По пути наши таборы разоряют. Взяли троих тварей в плен, среди них ведьма слепая. Говорят, родная тетка Удава.

– Допросили?

– Допрашивают двоих. Ведьма слишком опасная. Четверых наших отравила ядом, прежде чем ее вырубили. Корчатся в страшных муках.

– Сам допрошу. Где она?

– Заперта сука старая.

– Отведи меня к ней. У меня заговорит.

Едва я вошел в полутемное помещение подвала, старуха к стене шарахнулась и зашипела, как ящерица. Глаза жуткие, на обоих бельма, подбородок дергается. И вонь…невыносимая вонь грязного тела. Гайдак где держал эту сучку старую? Но ведь держал и зачем-то она была ему нужна.

– Звеееерь, лютыыый, – зашипела и в стену ногтями скребётся, точно просочиться сквозь камни хочет, а я усмехнулся – знает, что в один миг ей шею сверну.

– Не бойся. Убивать тебя пока никто не собирается. А если полезной окажешься, еще и накормят.

– Интересно они знают какой ты психопат?

Её слепота – это лишь видимость, видит она намного лучше чем можно себе представить. Старая цыганка потомственная ведьма. Одна из самых сильных если верить слухам. Именно поэтому ее при себе держал Гайдак и так глупо потерял.

– Почему уходили, что за стратегия? Гайдак решил сменить место дислокации или задумали что-то?

– Две маски, а останется одна и та ненадолго.

– Я тебя погадать не просил, для этого таборные гадалки есть. Ты на вопросы отвечай, старая, иначе к рассвету твоя шкура на стене рядом с медвежьми висеть будет и вонять за версту жиром и гнилью.

Она снова зашипела, показывая мне желтые зубы, готовая драться, но в то же время смертельно перепуганная. Знает, что смерть рядом, и нервничает.

– Зло идет сюда…

– Что ты мелешь? Какое зло? Правду говори. Я терпением не отличаюсь. Голову мне не морочь.

– Старая Сара всегда правду говорит. Ведьмам запрещено лгать. Их Боги покарают и силу отнимут. Придет к тебе зло и все отнимет. Плакать будешь.

Я смотрел, как она зубами клацает и скрюченные пальцы то сжимает, то разжимает. Мимо меня смотрит, но за каждым моим движением головой ведет.

– Отдай девку. Мир еще много лет продлится.

Я насторожился. Она дернула за самую больную струну внутри меня.

– При чем здесь девка?

– Он за ней придет. И тогда кровь реками литься будет.

Вдруг посмотрела прямо на меня белыми глазами, и я почувствовал, как по коже паутина расползается, но проникнуть не может – не по зубам я старой суке. Потому что человек во мне давно умер. Потому что вытравили из меня все человеческое.

– Погубит тебя. В ней твоя смерть.

– Правильно! Моя! Я ее такой сделал, старая, я же и обратно верну.

– Не вернешшшь. Поздно уже. Они придут за ней, если не отдашь. И люди твои умрут. Из-за тебя и страсти твоей дикой.

– Ты совсем помешалась в своем лесу. Самое страшное зло здесь я, да и ты – то еще отродье.

– Тьма не всегда так черна, как кажется. Смерть она белая, а не черная. Запомни. Свет наполнен тьмой… и она страшнее тем, что ты ее не видишь. Сражайся со Светом, Ману, иначе он отберет ее у тебя. Все изменится…не будет, как прежде никогда. Ты открыл ящик пандоры.

Совсем мозги от старости иссохли. Чокнутая старуха. Гайдлак, наверняка, увидел место потеплее. Зима гонит шайку на юг. Вряд ли они испугались нашествия Лебединского.

– Не станешь ты бароном из-за неё. Не здесь. Не в этой жизни. Если выбор не сделаешь, она тебя погубит. Зверем лютым и одиноким будешь. Все потеряешь. Отдай ее. Вернииии. Женщина-смерть с красными волосами не имеет права любить ее обещали их Богу. Не тронь её тело. И душу не тронь.

Захотелось старой суке выдрать язык, а еще лучше – голову открутить, чтоб заткнулась.

– Мне плевать на твои пророчества. И толку от тебя нет. Ничего умного не сказала. Велю тебе пальцы отрубить.

Дернула головой, как змея из стороны в сторону двигает, а шея на месте и глаза все белее и белее, как снег.

– Я могу пригодиться. Тебе ведь нужен проводник через лес? Людей твоих могу вылечить. Я пригожусь, Ману. Не убивай Сару. Сара много чего умеет. Её сами Боги выбрали. Гайдак молился на Сару, но потерял. Она сама ушла. Смерть шайку первой заберет.

Я смотрел на старую тварь и думал, насколько она может быть полезной в дороге, и не лжет ли мне. Подлая сука могла что-то придумать, чтобы шкуру свою вонючую спасти. Лучше избавиться от неё. Нельзя доверять отщепенцам, рем кто из табора бежал и к врагам примкнул. Они, как гиены.

– Не нужна ты мне, ведьма проклятая.

Я развернулся к двери, слыша, как внизу снова начались беспорядки и голоса людей скандировали «смерть красноволосой суке».

– Она согласится. Сегодня согласится. И её тело получишь. Заставь ее хотеть. Разбуди в ней женщину.

Повернулся к ведьме: все так же смотрит сквозь меня и ногтями по воздуху водит.

– Люби её тело, и оно ответит. Только душа полна ненависти и презрения…душу не так просто получить. Да, и зачем тебе душа, когда твоя плоть разрывается от похоти.

Знает, на какие струны надавить, видит, что внутри меня происходит. Тем и опасна. Но мы ведь любим говорить о своей боли и слабости. Мы любим, когда кто-то её готов унять и дает нам бальзам, чтобы не так сильно болело. Ведьма только что дала мне то, что я отчаялся увидеть – надежду. И, пожалуй, за это я пощажу её.

– Если лжешь, и она не согласится, я отрежу тебе язык.

– Сара никогда не лжееет.

В дверь кельи постучали, и когда я распахнул ее настежь, увидел одного из охранников.

– Пленница зовет тебя, Ману.

Вздернул бровь, а сердце глухо ударилось о ребра. Резко обернулся к старой ведьме, а она по-прежнему смотрела сквозь меня.

– Вылечи моих людей. Через неделю пойдем через лес. Поведешь нас через болота.

– Сара не может повести, у нее ноги перебиты. За неделю не заживут. Твои люди это сделали, Ману.

Я нахмурился, опуская взгляд к ее ногам. Тряпки, намотанные на подошвы, взмокли от крови.

– А мне какое до этого дело? Ты ведьма – ты себя и лечи.

– Найди для меня травы целебные, у ваших целительниц они есть, я вылечу раны и смогу идти.

– Да, мне проще оторвать тебе голову, ведьма.

Я смотрел на неё и думал о том, что старая сука права – нужна она мне.

– Тебе принесут травы, и врач займется твоими ранами. Будешь сидеть здесь, пока мой отряд не двинется в поход.

– Глаз с нее не спускать. Не открывать келью и не разговаривать с ней.

Спускался по лестнице, и удары сердца отсчитывали каждую из ступеней. Если ведьма не солгала, то меня все же ждет победа над высокомерной, упрямой сучкой. Подошел к клетке и, едва увидев девушку, снова почувствовал, как падаю в пропасть и внутри все накаляется до невыносимого ощущения горящих нервов и напряжения в каждой мышце. Особенно в паху, где скручивает всего от одного взгляда на эти волосы. Личный фетиш.

Стоит спиной ко мне, и локоны до колен вьются. Окутывают ее алым, живым плащом. А мне видится, как они разбросаны по моей постели, как оплетают мое тело, пока я жадно вбиваюсь в нее, покорную и стонущую подо мной. От предвкушения сводит скулы и глухой стон триумфа дрожит в пересохшем горле. Сломалась? Неужели сломалась?

Открыл клетку, но Ольга не обернулась, только тихо сказала то, от чего у меня кровь в висках запульсировала до разрыва барабанных перепонок.

– Я согласна стать твоей женой, цыган…

Я напрягся…потому что был уверен, что за этим последует пресловутое «но». Дочь Олега Лебединского слишком умна, чтобы не поставить свои условия. Я бы разочаровался, не сделай она это. Я достаточно ее изучил за долгие годы, пока следил за каждым её шагом.

– Только прежде, чем ты это объявишь во всеуслышание, я хочу увидеть тело моего брата и похоронить его.

Не разочаровала. Начала с условий. Ну что ж, поторгуемся, принцесска. Посмотрим, за какую цену ты мне продашься.

– Ты не в том положении, чтобы чего-то хотеть.

О, Боги! Она всегда именно в том положении, чтобы хотеть, просить, требовать. Как любая красивая женщина. Безумно красивая. Настолько, что я каждый раз чувствую в крови всплеск адреналина и резь в глазах. Потому что слепит. Потому что это жестокая насмешка судьбы – такую красоту отдать такому уроду, как я. Но фортуна любит хохотать, издеваться, плевать в лицо, ставить на колени. И в этот раз уже не меня. Моё время прошло. Я нынче не в фаворитах, а в зрителях.

– Я в положении пленницы. Я знаю.

– Ты уже изменила это положение своим согласием.

– Значит, ты готов исполнять мои желания?

– Естественно, – я склонил голову вбок, рассматривая, как блики зимнего солнца ползут по металлической решетке. А мне кажется, что в клетке не она, а я, и если позволю больше, чем то, на что может рассчитывать пленница, я сам перережу себе глотку. Она резко обернулась, и я увидел, как блестят лихорадочно её зрачки, как осунулось лицо за эти дни. Если ублюдки плохо её кормили, каждого из них сожгу на хрен. Живьем. А может, и порежу по кускам. Я видел, как в ней происходит внутренняя борьба. Переступает через себя, чтобы что-то сказать.

– Желания, а не условия.

– Хорошо, это не условия, а просьба. Как твоя будущая жена, я же могу просить своего мужа о милости?

Прищурился, не веря своим ушам. Просить? Я не ослышался? Даже так? Поняла, с кем имеет дело, или это уловка?

– Ты увидишь тело брата, но похоронить его по христианским обычаям я тебе не позволю. Здесь жаждут чтобы я утопил его тело или просто кинул в яму с экскрементами.

Слегка повернула лицо вбок и сжала челюсти. Сильно. Так сильно, что я увидел, как выпирают её скулы. Всего лишь на мгновение. Да, маленькая женщина-смерть, придется просить. А я сожру каждое твое унижение. Каждый раз, когда ты переступишь через себя – это будет моя победа.

– Но ты же барон, разве ты не сможешь сделать исключение?

И ты научишься проглатывать отказы.

– Нет. Твой брат около года бесчинствовал в моем поместье. Ты знаешь сколько цыган были растерзаны и проданы за время его эмм…как там говорят о наследнике, правления, блядь? Мой народ ненавидит его так же сильно, как и твоего отца. Максимум что я могу сделать – это сжечь его тело и принести тебе его прах в урне.

Она снова отвернулась к окну. Положила тонкие руки на грязный подоконник, и я позавидовал проклятому ржавому металлу.

– Хорошо, пусть так. Хотя бы так. И закопайте…моих людей. Пусть без отпевания, но предайте их земле. По-человечески. Дай поставить крест на каждой могиле.

– Тела будут выброшены в ров и засыпаны землей.

– Так какие из моих просьб ты готов выполнять, если на каждую из них ты ответил отказом? – пальцы сильно сжали металл, и костяшки побелели.

Я подошел к ней сзади и, стиснув челюсти смотрел на её волосы, все такие же великолепные, невыносимо великолепные. Какими длинными стали за эти годы, вьются почти до самых бедер. И опять это дикое желание впиться в них пальцами, гладить, перебирать, ласкать. Сжать ее плечи и, резко развернув к себе, дико целовать губы. Просто почувствовать её…за столько проклятых лет. Когда я смогу прикоснуться к ней, меня разорвет от наслаждения и горечи на ошметки. Провел пальцами над ее волосами, в миллиметрах, не прикасаясь…но я помнил, какие они на ощупь, волосы цвета моей одержимости…волосы цвета смерти моей семьи, волосы цвета адского счастья. Я искал их годами. Каждый проклятый день я думал о них… видел во всем. В каждой девке, стонущей подо мной, я искал её, а сейчас, когда нашел, уже не отпущу. Буду держать за эти самые волосы или сдеру вместе с кожей, но не отпущу.

– Проси все, что не затрагивает интересы моего народа. Цацки золотые, шмотки, шубы, любые подарки. Красное, белое золото, бриллианты и изумруды. Все что хочешь!

И в этот момент она сама резко повернулась ко мне, а я одернул руку.

– А чтоб ты сдох, можно попросить? Хотя… это ведь затронет интересы твоего народа. Жаль…очень жаль.

Триумф сменился ядовитой горечью, потому что в её глазах было столько ненависти, сколько я не видел даже в глазах моих врагов. Сучка не понимает, что торгуется со мной за свою собственную жизнь. Только она ищет смерти, а я не даю ей умереть. И не дам.

– Да. Ты можешь просить. У своего Бога. Вдруг он тебя услышит и исполнит твои мечты. Но какая досада, ты, кажется, сказала, что не веришь в него?

– Ради этого я готова поверить во что угодно. Даже в черта!

– У тебя будут долгие годы для выбора нужной молитвы. А сейчас тебя отведут в твою комнату и начнут готовить к венчанию. Завтра ты станешь моей женой Ольга Лебединская!

– Твоей вещью, ты хотел сказать. Твоим орудием мести моему отцу. Твоей подстилкой, только законной, чтобы спасти ваши цыганские шкуры от гнева Лебединского. Потому что вы слишком слабы против него. Жалкие псы боятся льва, не так ли? Надеюсь я умру под тобой от омерзения, когда ты тронешь меня своими грязными пальцами!

На мгновение перед глазами появилась красная пелена. Я забыл, кто она…Напомнила. Минута очарования исчезла, и внутри снова заклокотала ненависть. Я усмехнулся и наклонился к ее лицу.

– А еще моей женщиной, матерью моих детей. Немало в обмен, на сомнительное счастье, сочетаться браком с такой как ты. Наши на ваших не женятся.

– Тогда зачем женишься ты?

– Затем, что только так я могу спасти мой народ.

– Потому что мой отец сильнее. Он придет сюда и уничтожит вас всех!

– Но только если ты не станешь одной из нас. Как можно уничтожить семью своей дочери, а вдруг кроме всего прочего она беремена?

– НИКОГДА!

– Что никогда? Не понесешь от меня? – наклонился к ее лицу и повел носом возле ее шеи. Как же сладко она пахнет. Меня трясет от ее запаха. – В первую же ночь я впрысну в тебя свою сперму. И в первую, и во вторую и во многие другие после нее. Я буду трахать тебя снова и снова всеми мыслимыми и немыслимыми способами. Я слышал твоя мать была очень плодовитой. Сколько вас в семье? Четверо? А нет…уже трое. Как я мог забыть – твой брат совсем недавно умер!

– Вы его убили. Ты и твои проклятые мерзкие людишки. Набросились на одного всей толпой. Знаю я вашу трусость.

– Ты ничего о нас не знаешь! – зашипел ей в лицо, – Ничего! Но ты узнаешь и научишься. Ты станешь одной из нас!

Наклонился еще ниже, сатанея от её запаха и участившегося дыхания:

– И да – станешь моей вещью, моей собственностью. Мне ничего не помешает если я захочу тебя взять. Но ты и об этом можешь молиться, пока я буду иметь тебя снова и снова, распластанную подо мной. Мою. Ты можешь орать от наслаждения твои молитвы. Со мной можно все, Оляяя, пока мне это нравится. У нас в таборе женщина должна удовлетворять прихоти своего мужа. Все прихоти. Учись покорности – она тебе пригодиться.

Вздернула подбородок и посмотрела прямо мне в глаза.

– Я никогда тебе не покорюсь. Запомни – НИКОГДА. Читай по слогам или запиши где-нибудь. Никогда не стану вещью. Так что, согласна, твое счастье весьма сомнительно, цыган. Ты выбрал в жены женщину, которая желает тебе смерти.

Я прищелкнул языком и приподнял ее подбородок еще выше кончиком пальца в перчатке. Меня заводит и одновременно бесит ее упрямство. Меня трясет от него и бросает в холодный пот. Хочется ударить и обнять. Убить и воскресить.

– Это был правильный выбор. Поверь, я не совершаю необдуманных поступков. Впрочем, это и твой выбор тоже.

– У меня его не было, – сказала с горечью, и на дне глаз снова блеснули слезы, – Я бы лучше перерезала себе горло.

– Неужели? Так что тебе мешало отказаться? Разве не желание остаться в живых?

– Нет! Желание, чтобы из-за меня не страдали мои люди. Я их привела сюда, и я за них отвечаю. Но я тебе обещаю: когда-нибудь один из нас с тобой обязательно сдохнет. Слово Ольги Лебединской.

– Завтра у тебя не будет даже этой фамилии. Ты станешь Алмазовой. А насчет того, кто из нас сдохнет, решать буду я.

– Ты самоуверенный идиот. И тебе не хватает мозгов понять, что твой план обречен на провал. Мой отец все равно убьет всех вас, он вас уничтожит, как и много лет назад. Он не посмотрит на меня. Я это последнее что его волнует в этом мире. Неправильные ставки, цыган! Ты самоуверенный, ты не понимаешь, что может быть и по другому, мой отец стратег, он привык строить ловушки и ты попадешься, а я не помогу. Я последнее на что посмотрит Лебединский принимая решения.

– Думаешь? Значит стоит выпустить тебе кишки или отправить на потеху своим ребятам, а потом вернуть тебя попользованую отцу. Опустить тебя так низко, чтоб ты больше не могла подняться? Что лучше стать подстилкой цыгана и его шлюхой или стать его женой!

– Лучше умереть!

– Сколько пафоса. Слишком много книг прочла, Оля. Слишком много лишних слов и мыслей. Ты ведь не идиотка и прекрасно понимаешь, что я предлагаю тебе далеко не самую худшую сделку. Стать женой цыганского барона, родить ему наследников, спасти наших людей от вражды и наконец-то, возможно, достигнуть мира. Огнево принадлежит мне. И теперь будет принадлежать и тебе. Ты не думала об этом?

– А ты слишком глуп, чтобы не понять – иногда невозможно переступить через себя и через свою ненависть. Мне лучше умереть, чем позволить тебе к себе прикоснуться!

– Думаешь я спрошу разрешения?

Опустил взгляд на её губы и резко прижал девушку к стене, от неожиданности она вцепилась мне в плечи, глядя расширенными от ужаса глазами. И все завертелось внутри. К черту её реальность, где она что-то из себя представляла и имела право голоса. Здесь она никто. Все стерлось. Она запомнит этот момент на всю жизнь. Потом будут другие, когда я покажу ей, кто она, и кто я, но этот она запомнит.

Не удержался, провел пальцами по её губам.

– Прежде всего покорность, – хрипло, продолжая трогать, ласкать её рот, оттягивая губу вниз, глядя на ровные зубы, на десны, мечтая вылизывать их языком, погружать его глубже, переплетать с ее языком.

– Не смей, – а я смотрел, как двигаются её губы, и внутри меня все переворачивалось. То самое темное волчье, звериное, лишающее контроля. Эти губы… везде на моем теле. Она помнит мой вкус? Помнит вкус моего оргазма у нее во рту? Помнит, как этими губами…Проклятье!

Рука скользнула по ее лицу и я рывком сжал горло Ольги, одновременно с этим прижимаясь к ее губам своими… жадно в них вгрызаясь, удерживая девушку за шею. Замычала, пытаясь вырваться, но я сжал сильнее пальцы и еле сдержал стон от этого прикосновения. Вкусно…даже так. По телу прошла волна. Я кусал её губы: верхнюю, нижнюю, и с трудом сдерживал стоны дичайшего удовольствия. Пока не почувствовал, как она оседает в моих руках, и тут же разжал пальцы. Посмотрел ей в глаза…Лучше бы не смотрел – там не просто отвращение, а шок от ненависти и презрения. Полоснула по сердцу. Я думал, уже не возьмет ничем. Время закалило. Шрамы дубовые стали. Ан нет. Режет, входит, как по маслу, взгляд этот. Она сползала по стене, а я уже шел к выходу, пряча платок в карман и посылая ей и себе проклятия.

Когда я выходил из клетки она вдруг крикнула мне вдогонку.

– Мира. Моя подруга. Я хочу, чтобы она была со мной. И да – ты прав…прав, черт бы тебя разодрал!

Ничего не ответил, вышел из подвала на воздух и только сейчас почувствовал облегчение и вместе с тем всё такую же глухую ярость. Она не покорилась война только начинается.

Возле усадьбы собралась толпа, сужающийся круг, оттесняющий моих людей все ближе и ближе к зданию, грозящий сломать двери и хлынуть потоком в дом.

– Убить суку Лебединского! Растерзать проклятую! За наших людей!

Я выдохнул и вышел в самую середину, поднял руки вверх, а потом громко свистнул так, что в ушах у самого зазвенело.

Меня заметили и притихли, ожидая, что именно я скажу. А я смотрел на их лица, полные фанатичной ненависти и понимал, что истинный ураган – он здесь, в толпе, которая помешалась на жажде мести. Они могут смести и меня, если я сейчас не покажу им силу и несгибаемость, мой же народ начнет диктовать мне свои правила.

– Я не растерзаю Ольгу Лебединскую. Мы отличаемся от этого зверя! Мы не животные, какими они нас выставляют! У нас иные иные законы. Вы не стали дикими собаками, как бродячие. Это они псы.

Толпа взревела, но я поднял руку вверх, и они снова умолкли.

– Завтра их священник обвенчает нас, и мы сочетаемся браком по их законам, а потом по нашим. Она станет женой барона. За неуважение поплатится каждый. Я ваш предводитель. Я знаю, что нужно для моего народа. Расходитесь. Завтра начнутся празднества по случаю нашей свадьбы. Вы получите деньги, водку, вино и еду. Все получат.

Послышались недовольные крики, толпа снова загудела, а я продолжил, обводя их свирепым взглядом из-под маски.

– Нам это нужно. Мы заставим дочь Лебединского преклонить колени. И Огнево будет снова наше, как и было много лет назад!

– Зачем для этого жениться на суке?

– Затем, что нас меньше. Затем, что мы не справимся если Лебединский пришлет сюда своих людей. Сейчас. Сегодня не справимся. Я покупаю нам отсрочку. Жажда мести закончится поражением и смертью. А теперь расходитесь. Каждого, кто будет подстрекать к бунту, я пристрелю лично.

– Своих людей ради шлюхи?

Я спрыгнул с бордюра и посмотрел в толпу, отыскивая наглеца, посмевшего мне перечить прилюдно.

– Я хочу смерти красноволосой шлюхи, дочери того, кто убил всю мою семью. Мы хотим ее смерти с момента, как приняли тебя и провозгласили нашим бароном!

Толпа заскандировала, как под гипнозом «Смерть суке!».

Я наконец-то заметил говорившего – высокий цыган с развевающимися черными волосами, без одного глаза, не прикрывший увечье даже повязкой и лицом, испещрённым шрамами. Так вот кто управлял ими изнутри и вот, кто подначивал толпу. Миро. Сын перекупщика и торгаша.

– Это сделает тебя счастливым, Миро? Решит все наши проблемы?

Я усмехнулся и сделал шаг к нему, люди расступились, пропуская меня. Но я чувствовал вибрацию толпы. Зверь ощущал этот запах пота и адреналина, тяжелый и навязчивый запах нависающей угрозы, исходившей от этого самца, который был здесь за главного до моего возвращения и явно не смирился с утерей авторитета.

– Из-за проклятых ублюдков я потерял один глаз и стал похож на чудовище, которым можно пугать детей по ночам. Я хочу изрезать ее тело так же, как резали мое за каждое неповиновение. Вы! Богатенькие бароны! Что вы знаете о горе своего народа? Где вы были все это время? Служили Олегу Лебединскому? Жрали с его стола и трахали русских девок, пока мы тут умирали? Вы пришли сюда со своими людьми, вооруженные до зубов и сменили одну власть на другую. А что нам с этого? Тем, у кого нет стволов в руках? Что нам с барона, который скрывает свое лицо от народа. Может быть, он и не сын нашего погибшего Бахти вовсе!

Я приближался к нему, глядя в один уцелевший глаз и чувствовал, как ярость усиливается с каждым шагом. Она оседает на мне слоем копоти и гари, сжигая изнутри. Несколько секунд смотрел ему в глаз и сделал то, чего не делал долгие десять лет – я содрал маску с лица и швырнул ее на землю. Толпа ахнула, а я обвел их всех тяжелым взглядом, видя, как они в ужасе шарахнулись в стороны от меня. Да! Ваш баро не красавец. Страшно? Кто-то из детей закричал, заскулили собаки, вжались в ноги стражей, поджав хвосты, когда я метнул на них свирепый взгляд.

Миро прищурился, но не отступил, смотрел на меня исподлобья.

– Мы все много чего потеряли из-за Лебединского! И лицо – не самая страшная потеря.

Швырнул пистолет Савелию, сдернул куртку с плеч.

– Я без оружия, Миро. Ты все еще хочешь смерти моей будущей жены или признаешь мое право вершить правосудие так, как Я считаю нужным?

Один глаз противника слегка подергивался. Он думает. Прикидывает, насколько силен и сможет ли побороть меня. Ведь если убьет своего баро это означает полный переворот и его абсолютную власть. Семья мИро вполне могла быть избрана.

– Драться с Ману – это безумие, – шепнул кто-то.

– Миро силен, как бык. Кто знает, чья возьмет.

– Ставлю тысячу на баро.

– А я на Миро. Он голыми руками коровам головы сворачивает. Ману слишком тощий против него.

Всегда и везде одно и тоже. Зрелища. Удовольствие от чьей-то боли и смерти. Люди их желают, невзирая ни на что. Толпа начала дрожать закипающим адреналином, я снова почувствовал вибрацию нарастающего безумия и жажды крови. Животное предвкушение расправы над одним из нас. И я не был уверен, что все сто процентов на моей стороне. Его они знают намного лучше, а я им не знаком. И лишь отголоски былого величия семьи Алмазовых сдерживают их, заставляя склонять головы.

Одноглазый еще несколько секунд промедлил, а потом прорычал:

– Смерть суке!

Это был вызов. Он принял свое последнее решение в жизни, а мне дал тот самый шанс, когда можно наглядно показать, кто я и на что способен. Вызвать тот самый страх. Суеверный ужас перед сильнейшим. Я всегда знал, что нет ничего сильнее страха. В чертовую бездну уважение, благородство и честь. Только страх. Ужас перед неминуемой расплатой. Вот что пробуждает любовь и сдерживает переполох и хаос. На одной справедливости далеко не уедешь.

Он скинул с себя куртку, сдернул с головы свитер, тряхнув засаленными волосами. Кое-где на теле виднелись следы от плетей, шрамы от ударов ножом. Здоровенный, сильный. Раза в два больше меня самого. И я мысленно пожалел о том, что сейчас убью его и потеряю сильного воина, способного драть противника голыми руками. Я одной рукой рванул свою рубаху на груди и отшвырнул в сторону. Не потому что драться без одежды удобней, а морозный воздух контрастирует с кипятком, текущим по венам вместо крови, а потому что я хотел, чтоб они видели, что я один из них. На мне меток раба больше, чем на них на всех вместе взятых.

Толпа отшатнулась еще дальше, и я знал почему, моя спина ничем не отличалась от спины Миро. Это опускало его на ступень ниже меня. И это же давало мне право говорить от имени всех, не разделяя меня с ними на баро и обычных смертных цыган.

Мой зверь внутри заурчал в предвкушении бойни, мотнул головой, оскалился. Настал его час…Не в полную меру, но это его время. Его личное пиршество. Пора выпускать наружу свое чудовище, которое всегда жаждало крови и мяса.

Одноглазый тут же кинулся в бой. Рванул с места, наклонив голову. Стихли все звуки. Я отсчитывал секунды до его приближения. Я даже знал, куда он нанесет удар. И когда эта туша обрушилась на меня с ревом дикой обезьяны, я встретил его резким выпадом руки, и кулак, рассекая воздух, угодил четко в сердце. По телу одноглазого прошла волна от силы моего удара, его отшвырнуло на спину, протащив на несколько метров вперед, под ноги людям. Земля, грязь и талый снег взметнулись под ним вихрем.

Я не дал опомниться, метнулся к нему и еще один удар в то же место, останавливая жизнь, ломая грудную клетку. Ребра впиваются ему в легкие, раздирая его изнутри. Сердце не бьется от болевого шока. Единственный глаз Миро вылез из орбиты, он задыхался от боли и удивления. Он умирал. Очень больно и очень быстро. Все его величие в ошметки гордости к моим ногам в грязных сапогах.

Я склонился над ним на одно колено, выпивая его ужас и суеверное понимание того, что сейчас происходит, гипнотизируя, забирая и впитывая боль. Медленно взяв за голову обеими руками, резко крутанул в сторону, до характерного хруста. Со рта Миро полилась кровь, а я вдохнул ее запах всей грудью и медленно встал с колен. Магическая тишина дрожала в воздухе плотной стеной, а я распрямил руки и захохотал, совершая первый круг полета Коршуна над телом противника. Они молчали пока длился мой танец смерти, пока я наслаждался минутами триумфа, вселяя в них ужас. Послышались первые крики в толпе, она, как муравейник загудела от восторга, пробуждая во мне ответную волну самоуверенной наглой радости.

Когда я выпрямился в полный рост, кто-то из мальчишек попытался стащить у меня из-под ног маску, но я повернулся к нему и, перехватив тонкую ручонку, заглянув в расширенные от страха и восхищения глаза, спросил:

– Как звать?

– Василь, – на вид ему лет двенадцать.

– Чей сын?

– Василь сын Лачо.

Он смотрел на меня, и его губы подрагивали от желания расплакаться от страха.

– Страшный?

Он кивнул, а я засмеялся, заставив его зажмуриться.

– Возьми ее себе, Василь, и сохрани. Передай своему отцу, пусть учит тебя ремеслу, отдает в школу, а не учит воровать.

– Я цыган! – гордо ответил мальчишка

– Ты – мужчина, прежде всего. Ты должен показать всем, что цыгане – это не воровство и хаос. А теперь брысь отсюда.

Он быстро закивал и, когда я разжал пальцы, метнулся в гущу людей, унося ноги и не забыв прихватить маску.

Я прошел вдоль толпы, по периметру того самого круга, который они образовали для боя.

Успокаивая бешено бухающее сердце и срывающийся пульс.

Когда снова заговорил, крики тут же стихли, толпа внимала мне с ужасом и преклонением. Только что я показал им, что по праву являюсь их бароном. По самому естественному праву и по всем законам природы – по праву сильнейшего.

– Кто вы? Те самые животные, привыкшие сидеть на цепи, не достойные свободы, или вы люди? Вы хотите воевать здесь с пленными или отомстить и забрать свое? Либо мы испытаем наслаждение от мести сейчас и будем ждать весны. Ждать, когда Лебединский первый придет сюда, чтобы снова посадить нас на цепь.

Я всматривался в лица, отыскивая в них отклик моим словам, отыскивая в них ту жажду свободы, которая клокотала во мне, и я видел. Видел, как тупое выражение алчного желания убивать сменяется пониманием.

– Мы заберем Огнево и землю, которая много лет была нашей. Мы снова начнем торговлю, откроем рестораны, займемся честным трудом, и больше никогда не будем голодать. Мы построим новый мир. Разве не ради этого умирали ваши отцы и матери, ваши братья и сестры, сыновья и дочери? Или они умирали ради скоротечной расправы?

Воцарилась гробовая тишина, как и во время скоротечного боя, только ветер гулял в густых деревьях и шелестел в лапах елей.

– Ману! Да! Ману наш Баро! Ману нас не бросит!

– Мы за тебя, Ману!

Даааа! Вот так! По телу прошла волна почти сексуального возбуждения! ДА! Мать вашу! Вот так!

В этот же момент открылись двери в подвалы, и Ольгу вывели оттуда в сопровождении моей охраны. Все головы повернулись в её сторону, а я стиснул челюсти, чувствуя, как сердце снова колотится в горле. Именно в эти секунды и станет ясно, со мной они или нет. Потому что, если толпа ринется на девчонку, они сметут моих людей в два счета. И я уже мысленно рассчитывал расстояние до нее…и скольких уложит мой нож, прежде чем они смогут убить меня. Напряжение загудело в мышцах, снова побуждая готовиться к бойне. Теперь уже насмерть.

Я смотрела на лицо мертвого Артема и глотала слезы. Какой же он красивый! Даже сейчас с синеватой ледяной кожей и инеем, осевшим на светлых волосах и ресницах. Мне казалось, что, если развести костер, если укутать его потеплее, он откроет глаза, посмотрит на меня и шутливо назовет маленькой ведьмочкой. Но в этом мире не происходит чудес, только самые страшные чудовища вылезают из своей дьявольской бездны, чтобы сеять повсюду смерть. Такие чудовища, как мой будущий муж, который назначил дату венчания и кремирования тела Артема на один день. Чудовище, которое уничтожило почти всех моих людей. Они умерли просто так. За ту, кто ответила «да» и позволила им погибнуть бессмысленно. Не пошла следом за ними, как обещала.

Я положила голову Артему на грудь и шепотом рассказывала ему ту самую сказку, которую он рассказывал мне, когда я была маленькой и забиралась к нему в постель, потому что не могла уснуть сама. Страшную сказку, в которой никто не выжил. Сказку, где любовь оказалась не светлым и прекрасным чувством, а жутким злом.

В детстве я плакала и боялась её слушать, а сейчас…сейчас я понимаю, что эта сказка страшная, лишь потому что похожа на реальность. Я и есть та самая принцесса, которая, предав свой народ и семью, была так же предана тем, ради кого пошла на такое. Она сошла с ума и удавилась, обмотав свои длинные волосы вокруг шеи и спрыгнув с высокой башни, в которой её заточил вероломный монстр.

Артем тогда сказал мне, что самое страшное в этой сказке не то, что никто не выжил, а то, что принцесса оказалась такой дурой.

– Оля!

Я вздрогнула и приподняла голову, оглядываясь назад, увидев Миру, тяжело вздохнула, понимая, что моё время с Артемом окончено. Нужно уходить из морга, устроенного прямо в подвале одной из пристроек.

– Нам пора. Еще нужно нарядить вас для церемонии. Времени мало. Венчание состоится в полночь.

Я провела пальцами по волосам брата, глядя долгим взглядом на его лицо, потом сняла с шеи кулон с изображением клевера и положила мертвому брату на грудь.

– Прощай, мой хороший, мой самый любимый. Я буду помнить о тебе до самого последнего вздоха. Ты скоро встретишься с мамой. Я развею твой прах над Огнево. Здесь отец развеял прах нашей мамы. Она ждет тебя там… а ты жди меня.

Я выходила из подвала в сопровождении Миры. Здесь в пристройке находились люди. Несколько десятков цыган, зараженных Лепрой, болезнью Хенсена. Если кто-то думает, что она исчезла еще со времен средневековья сильно ошибается. К сожалению болезнь иногда вспыхивает как в Европе и Индонезии так и у в наших странах, особенно где царит антисанитария, бедность. Но цыгане считают, что их заразили намеренно…привезли инфекцию и распространили в нескольких таборах, зная о том, что средств на лечение не будет, как и возможности остановить эту дрянь. Они во всем обвиняли моего отца. Я бы никогда не поверила, что он мог так поступить с этими несчастными.

За подвалами ближе к лесу возвели лепрозорий в здании старой церкви. Когда я выходила из морга, то шла очень медленно, оглядываясь на несчастных обреченных в длинных робах, с лицами закрытыми капюшонами от людских глаз. Они протягивали руку за милостыней, и я видела на них страшные язвы, струпьями свисавшую кожу. Нет, я не содрогалась от брезгливости, скорее, от жалости, что они умирают мучительной смертью, презираемые всеми.

Я смотрела на раскрытые дрожащие ладони, ждущие подаяния, но у меня ничего не было. Ничего из того, что я могла бы им дать, и я шептала им, что на все воля Господа и они должны верить в лучшее. Должны бороться с болезнью силой духа, а я помолюсь за них. Ведь я такая же прокаженная, такая же презираемая всеми. Я понимала, что дарила им надежду, которой у них раньше не было никогда. Артема кремируют в этом месте вечной скорби, и я свято верила в то, что это лучшее погребение. Прокаженные цыгане искренне отмолят его прах и не станут проклинать.

Я ждала на крыше здания, у самых зубьев, а позади стоили три охранника, как каменные изваяния. Можно подумать, они успели бы подхватить меня, если бы я ступила ногой в пропасть. Но я не собиралась этого делать…Моя сказка еще не окончена. Она тоже будет страшной, но принцесса не будет идиоткой, а отомстит за себя, прежде чем уйти на небеса. Я смотрела вниз, на крематорий, из которого валил дым и, стиснув челюсти, глотала слёзы, мысленно прощаясь с Артемом и чувствуя какое-то удовлетворение от того, что все же смогла добиться для него сожжения.

А молитвы я вознесу о нем и сама. Те самые, которые мы с ним вместе придумали. Ведь если там, на небесах, есть кто-то Всемогущий, он услышит нас на любом языке и любыми словами. Для него необязательно учить Библию. Он один для всех и славян и для цыган, просто люди не знают об этом.

Урну с прахом принес Савелий. Верный пес Ману, который грозился отрубить мне руки. Он стоял позади меня, пока я открывала крышку холодными пальцами, а потом развевала по воздуху пепел, закрыв глаза и оставляя прах на ладони, чтобы он сам летел навстречу надвигающейся снежной буре. Когда последнюю крупинку сдул ветер, я швырнула урну вниз в ров и, развернувшись на пятках, прошла мимо Савелия к Мире, которая ждала меня у выхода на лестницу. Одно из своих обещаний я выполнила. Настал черед второго обещания. Но до этого еще есть время…

Мира укладывала мои волосы, а я смотрела на свое отражение в зеркале. Ярость утихла. Её сменили апатия и дикая усталость, а также решимость. Мне казалось, я вся превратилась в камень, готовый выдержать любые удары…но только после того, как разобьет собой самоуверенность и надежды цыгана. Будь он трижды проклят!

– Моя любимая Олечка, это не самое страшное, что могло произойти. Это лучшее из того, что случилось с пленницей цыганского барона. Я даже не надеялась на такое счастье для вас!

Ее голос врывался сквозь мрачные мысли, а пальцы раздражали прикосновениями к волосам. Счастье? О чем она говорит? Подо мной земля полыхает и воняет кровью моих людей. Счастья нет в этом мире. Его придумали идиоты и клоуны. Одни – потому что не имеют разума, а другие – потому что дарят фальшивую иллюзию радости идиотам.

– Это самое позорное, что могло с ней произойти, – отчеканила я, глядя, как Мира заплетает мои косы короной вокруг головы и выпускает пряди мне на голые плечи. Красные многочисленные юбки, красная блуза, красная вуаль и фата. Кровавая свадьба. По обычаям этого табора невеста выходит замуж в красном. Это символ ее девственности и кровных уз с семьей мужа.

– Вы избежали ужасной участи. Избежали насилия, смерти, пыток. Разве не стоит поблагодарить за это Бога?

– Думаешь я избегу насилия? Он придет ночью предъявить свои права на меня. Эта участь ничем не лучше, чем быть изнасилованной любым из его плебеев.

Меня передернуло от одной мысли о том, что руки цыгана снова будут прикасаться к моему телу.

– Не лучше…но и не хуже. Вы не знаете, что такое насилие, Оля. И я молю Бога, чтобы никогда не узнали. Цыгане не будут издеваться так, как это делают славяне…

Я сбросила ее руки с плеч и встала со стула. Подол платья тяжело опустился к ногам, захрустел от количества украшений и страз. Ману не поскупился на подвенечное платье…только купил он его за ворованные деньги, отобранные у моих людей.

– С каких пор ты начала так говорить?

– Я цыганка и я не забыла как меня отняли от груди матери и подарили вашему отцу, как зверушку.

Она прямо смотрела мне в глаза, и в этот момент я вдруг поняла, что она больше не смотрит на меня, как на хозяйку…она смотрит на меня с жалостью. Она меня жалеет и, возможно, она заодно со всеми ими, стоящими там внизу, теми, кто кричал «сжечь суку!».

– Уходи, Мира, – прошептала я, сжимая пальцы в кулаки, – уходи и больше не возвращайся в мою комнату.

– Почему?

Она побледнела и прижала руки к груди. В темных глазах отразилась боль и непонимание, а я уже не могла остановиться:

– Потому что мы слишком разные, и твоя ненависть к моему отцу, ко мне теперь рвется наружу. Ты перестала быть верной мне, ты стала равной и свободной. Что тебе делать возле меня, Мира? Уходи и строй свою жизнь здесь со своими людьми.

От отчаянья заболело в груди, под ребрами, и я почувствовала, как внутри поднимается смерч горечи и разочарования.

Женщина смотрела на меня несколько секунд, а потом вдруг схватила со стола нож для резки фруктов и приставила к своему горлу.

– Я поклялась умереть за вас в тот день, когда вы не дали голодным ротвейлерам разорвать маленькую девочку, укравшую из их миски кусок сырого мяса. Тогда вы сказали, что скорее пристрелите их, чем позволите причинить мне боль. Все сбежались смотреть на то, как расправятся псы с голодной цыганской девчонкой и предвкушали жуткое пиршество. А вы выхватили пистолет у Артема и прицелились в псов, которых получили в подарок еще щенками. Вы любили их… я знаю…но вы выбрали жизнь маленькой цыганки. Ваш отец подарил меня вам в тот вечер. С тех пор мы были неразлучны. И если вы хотите, чтоб я вас покинула, вам придется меня убить. Мира не нарушает клятвы.

Меня трясло мелкой дрожью, пока я смотрела ей в глаза, на ее дрожащую руку у горла, на полыхающие карие глаза. А потом холодно сказала.

– Давай! Убей себя! Докажи, что не лжешь, если любишь меня .

Её глаза расширились…по смуглым щекам потекли слёзы, боль на дне зрачков сконцентрировалась и теперь выплёскивалась в воздух, обжигая мне нервы упреком и отчаянием. А я, тяжело дыша, ждала, какое решение она примет. Когда вокруг одно предательство, ожесточаешься, превращаешься в циничную тварь, готовую убить каждого, кто вызывает недоверие. Лучше оплакивать воспоминания о преданности, чем рыдать после того, как тебе вонзили нож в спину. Если бы она сейчас отказалась, я бы свернула ей шею лично.

Но когда Мира взмахнула рукой, я выбила у нее нож и сильно прижала её к себе. Рыдающую, всхлипывающую и дрожащую. Она плакала, а я гладила ее по темным волосам и смотрела на нож, валяющийся на полу.

– Закончи мою прическу, Мира.

Она быстро кивала головой, а я приподняла её лицо за подбородок.

– Что бы ни произошло на венчании, обещай мне, что позаботишься о себе.

Она все еще дрожала, глядя мне в глаза, а я смотрела на нее, и сердце сжималось от понимания, что здесь в этом проклятом месте у меня больше никого нет. Никого, кто вот так был бы готов умереть за меня.

– Вы позаботитесь обо мне, – тихо сказала она.

– Нет…возможно, тебе придется сделать это самой.

Огромная зала особняка была наполнена людьми, под окнами собралась толпа. Та самая, которая требовала меня уничтожить, теперь они швыряли в воздух красные ленты и подбирали деньги, которые им бросали из окон. Как говорит мой отец, толпу всегда можно купить. Не важно, что они думают, с какими принципами выросли и во что верят. Достаточно бросить стае одичавших псов куски мяса, пусть и гнилого, и они будут всегда встречать тебя, виляя хвостами в ожидании новой подачки, с учетом, что их не кормит кто-то другой.

Меня провели по атласной дорожке, расстеленной до самого алтаря, где священник должен обвенчать нас. Мой прозрачный шлейф несли следом за мной несколько цыганок, а я смотрела на всех через кружево красной вуали…ступая по дорожке и глядя только на священника, который стоял ко всем спиной и тихо молился. Проклятый предатель. Сукин сын, продавшийся цагану и продавший меня и отца. Краем глаза заметила Ману и стиснула челюсти. Он не изменил себе – как всегда, во всем черном. Похож на коршуна, на вестника смерти. Разодет шикарно, длинные волосы вьются по широким плечам все такими же косичками и варварскими жгутами. Животное. Вот кого он мне напоминал. Подлое и коварное, опасное животное, живущее не по людским законам. Взгляд под маской стал острее, вспыхнул и заскользил по моему лицу, волосам, телу. Доволен собой и своим выбором. Пошлый взгляд, сдирающий с меня одежду и касающийся холодной кожи грязными мыслями и фантазиями. Я даже не сомневалась, что наряд он выбирал сам.

Цыган приблизился и встал рядом. От него всегда исходил странный запах…именно ЕГО запах, и он всегда мне что-то напоминал, словно я чувствовала его когда-то раньше. Ману был мне ненавистен… а вот его запах мне нравился. Запах свежего леса, морозного воздуха и табака вперемешку с каким-то очень тонким ароматом. Едва уловимым.

Стальные зубцы расчески укололи мне ладонь, и я сжала их сильнее, стараясь унять дрожь.

– Тебе говорили, что ты охрененно красивая? Говорили, что при взгляде на тебя режет глаза?

– Что толку от слов? Если бы ты ослеп, я бы поверила.

Засмеялся так тихо, что услышать могла только я, а меня снова передернуло от его смеха. Как же жутко он смеется, и в то же время завораживающе. Потому что у него очень красивый голос.

– Считай, что я слепну, но зрение возвращается ко мне, когда глаза привыкают к твоей красоте.

– А жаль.

– Когда-нибудь я отрежу тебе язык. Немая жена – это, пожалуй, прекрасней, чем красивая жена. А красивая и немая – это предел мечтаний.

– Так что тебя останавливает? Не думаю, что ты привык себе в чем-то отказывать.

Слегка склонился вперед к моему уху под тонкой вуалью, касаясь губами через материю:

– Меня останавливают другие мечты…о том, что ты еще сможешь делать своим языком, Ооооля. Если бы не они, я бы отрезал его при первой нашей встрече.

Грязная мерзость. Он отвратителен…Но вкрадчивая хрипотца все же отдалась мурашками по коже, а перед глазами непрошено возникло лезвие ножа, скользящее по моему напряженному соску. Вместо отвращения внизу живота стало невыносимо горячо. За это я ненавидела его еще сильнее, чем это возможно вообще.

– Твои щеки вспыхнули… Что могла представить девственница…ты расскажешь мне об этом? О, да, я знаю. Что ты еще девственница, иначе этой свадьбы не было бы.

Не ответила, только почувствовала, как зубец гребня впился в кожу сильнее. Отец Михаил наконец обернулся к нам.

– Нам нужно остаться у алтаря одним.

Теперь уже усмехнулась я, зная о ритуале и ожидая именно этого. Когда все отступили назад, и мы остались с священником одни, он подошел ко мне и откинул вуаль с моего лица.

– Предатель, – прошипела я, едва слышно.

– Всего лишь хочу выжить и вам советую того же.

Он пафосно поднял глаза к потолку и, сложив руки на груди, начал говорить свою речь, оставляя паузы для моих «да». Орошал меня водой, окуная пальцы в золотой чан.

А я лишь ждала, когда он подойдет ко мне слишком близко, чтобы оросить мое лицо и провести по нему пальцами. Наконец-то он встал напротив меня, удерживая в одной руке чашу с святой водой.

Я смотрела в маленькие глазки священника, потом опустила взгляд к его толстой шее, прикрытой воротником расшитой сутаны, под подбородком, ближе к уху пульсировала вена. Он нервничал, а я сильнее сжала гребень. Так сильно, что он уже оцарапал кожу до крови.

По зале прошел легкий ропот от того, что невеста тянула с ответом. Подняв глаза, я посмотрела отцу Михаилу в лицо.

– Конечно, ваше Преосвященство….

Глазки священника блеснули триумфом, и он удовлетворенно кивнул мне, а я в этот момент прокричала:

– Конечно же, нет! Будь ты проклят!

И вонзила гребень в его дряблое горло с такой силой, что почувствовала, как зубья вошли в плоть, словно в масло, с характерным треском разрывая кожу.

Тишина воцарилась на секунду… а мне казалось, она растянулась на вечность, пока он оседал к моим ногам, открывая рот, как рыба, выброшенная на берег, харкая кровью и хватаясь за мое платье окровавленными пальцами.

Вокруг раздались вопли и крики…но я их почти не слышала, я с безумным триумфом смотрела на подыхающего у моих ног священника. Вот так, падаль! Вот она твоя участь! Вот чего ты заслужил, жирная свинья, и когда-нибудь и твой начальник отправится следом за тобой!

Когда на моем запястье сомкнулась чья-то рука, сжимая до хруста, я медленно повернула голову и встретилась с бешеным диким взглядом под кожаной маской, продолжая улыбаться и тяжело дышать, чувствуя, как адреналин воет внутри, словно снежная стихия за окнами Огнево.

– Вот тебе мой ответ – НИКОГДА!

А потом его губы растянула усмешка, похожая на оскал… меня шатает, а перед глазами плывут разноцветные круги. Почему он не вынет нож и не прирежет меня? Здесь, в угоду своему народу? Чего он медлит?

– Поздно! Твое да уже было произнесено, а Савелий продолжит обряд венчания так как был принят в сан!

Он поднял взгляд на орущих гостей. Кое-где опять слышались вопли «убить!».

– Церемония венчания будет окончена здесь и сейчас. Потом принесут подарки и угощения гостям!

Он больше не смотрел на меня. Повернулся к охране, которая выносила труп священника, а Савелий надевал сутану. И я, несмотря на клокочущую во мне ненависть, осознала всю мощь его власти над ними. Над этими жалкими людишками, сразу закрывшими свои рты, не смеющими ему возразить и поднять на него глаза. Восхищение и страх. Дикое восхищение и дикий страх. Вот что он внушал им…И мой поступок ничего не изменил…

– Всем оставаться в зале. После венчания по закону нашего табора ей поставят метку принадлежности мне! Для меня от твоего выбора ничего не изменилось. Для тебя перевернулась вселенная.

– Ты уже сжег ее дотла. Лучше сдохнуть под пытками, чем носить твое имя.

– Вначале будешь носить! А потом может быть сдохнешь. Сдохнешь. Когда я решу, что ты мне надоела.

– А, может быть, сдохнешь ты, когда мой отец придет сюда, чтобы…

Он не дал мне договорить… замахнулся, и от удара по лицу я пошатнулась, из разбитой губы закапала кровь, потекла по подбородку.

– Твои крики, Оооля, станут музыкой для этой залы, где их ждали намного сильнее, чем венчальные мелодии. Ты угодила моему народу больше, чем можешь себе представить.

– Но я не угодила ТЕБЕ! Я вижу ярость в твоих зрачках. Глухую ярость и ненависть. Это дорогого стоит! И нет! Я не закричу. Даже не надейся, проклятый цыган. Такого удовольствия я тебе не доставлю.

Ману склонился ко мне, приподнимая за волосы.

– Доставишь. Намного быстрее, чем думаешь. Ты доставишь мне столько удовольствия, сколько я захочу. И как я захочу! Заканчивай венчание, Савелий! Свидетели, займите свои места!

Коридоры казались бесконечными. Несколько пустующих комнат. Я не заводил себе постоянных любовниц. Мне хватало шлюх. Мне не была нужна долгоиграющая игрушка с определенными правами. Бесправные мне нравились куда больше. И хотя каждая из моих подстилок мечтала получить официальный статус, я не торопился кого-то приручать. Мне хватало моих псов и лошадей. Только с ней все было иначе.

Когда распахнул ногой дверь в ее спальню, старая цыганка зашипела и метнулась к стене, выронив склянки с вонючими бальзамами. Они покатились по полу, разрывая тишину и отдавая набатом у меня в висках. Терпение лопалось, как струны на гитаре, больно лопалось, с отдачей.

– Пошла вон.

Старая ведьма склонила голову и попятилась к двери, а я уже не смотрел на нее, я видел только девчонку, которая вскочила с постели и теперь стояла посредине комнаты в тонкой длинной ночной рубашке на голое тело, и запах этого тела остро пробивался сквозь ароматы мазей цыганки…запах тела, от которого в голове помутнело, а перед глазами пошли разноцветные круги, окрашивая добычу в самые яркие краски, усиливая восприятие и заставляя сдержаться от рыка, когда увидел, насколько просвечивает через материю её тело, стройные ноги и темные соски под белой тканью. Сама невинность во плоти. Когда я выйду, отсюда ты уже не будешь прежней, Ольга… и надеюсь, что и я тоже.

Дверь со скрипом затворилась, и мы остались одни. Она с ужасом смотрела на меня, понимая, что в этот раз я больше не скажу ей, чтоб не боялась или что ничего не случится. Случится. Она видит это в моих глазах, а я не намерен скрывать, что хочу ее.

– Убирайся, – прошипела девушка, а я сделал шаг к ней, глядя, как расширяются от страха бирюзовые глаза, как учащается дыхание и взрывается в воздухе адреналин.

– Ты теперь моя жена. На тебе клеймо нашего табора. Ты принадлежишь мне!

– Для меня это клеймо ничего не значит. Плевать я на него хотела, – вздернула подбородок, но ещё один шаг назад сделала. Лихорадочно оглядывается. Думает, как избежать того, что я намерен с ней сделать и понимает, что никак.

– Сними с себя эту тряпку. Я хочу видеть твое тело.

– Нет!

Сжала рубаху на груди двумя руками. Близка к истерике и отчаянию. Я мог бы разодрать на ней одежду и грязно оттрахать прямо на полу, ломая сопротивление, но я пока не хотел ее боли. Хотя, все может измениться в считанные секунды.

– Савелий!

Оглушительно громко, так что задрожали стекла. Услышал бы не только мой друг, но и охрана. Она вздрогнула, когда дверь приоткрылась.

– Отдай как ее там зовут – Мира? Отдай ее моим ротвейлерам. Живьем. Сейчас. Можете ее оттрахать перед этим. Так, чтоб мы все тут слышали, как она орет.

Глаза девушки расширились, и она стиснула челюсти.

– Да, сейчас найду ее.

– Не надо! – голос девушки дрогнул, а я усмехнулся уголком рта, зная, что Савелий ждет моих указаний. Моего окончательного слова.

– Выведи ее на улицу, раздень наголо и пусть ждет своей участи, пока я не отдам очередной приказ. Свободен.

Дверь снова закрылась, и на этот раз я повернул в замке ключ и сунул его в карман. Обернулся к жене и отчеканил каждый слог:

– Снимай! Я жду!

Она сдернула ночнушку через голову, тут же прикрыла грудь руками и скрестила ноги, тяжело дыша, смотрела на меня, сжимая шелковую материю дрожащими пальцами.

– Ублюдок, – прошипела очень тихо, но достаточно громко, чтобы я услышал.

– За каждое твое НЕТ ее будут бить камнямии. Как тебе такая цена? Одна жизнь измеряется в «нет» Ольги Алмазовой.

Я обошел вокруг нее, чувствуя, как раздирает пах от желания швырнуть ее на пол на четвереньки и войти тут же. Глубоко и мощно. Встал сзади, глядя на узкую спину, тонкую талию и крутые бедра.

Линия позвоночника такая трогательно нежная и ямочки ниже поясницы. Черт меня раздери, но даже они сводят с ума. Клеймо блестело от жира и кровоточило по краям. Где-то внутри сковырнуло как лезвием – ей больно. И тут же злорадный внутренний голос «и вполовину не так, как мне». А я хотел бы в полной мере, чтоб в легких хрипело от нехватки кислорода, когда душу раздирают на части.

Подошел к ней вплотную, проводя пальцами в миллиметре от кожи, и снова обошел её, встал напротив. Наклонился, втянул запах волос, чувствуя, как по телу девушки проходит дрожь отвращения. Провел по её груди пальцами в перчатке, дразня соски и глядя в ее глаза, горящие ненавистью, чувствуя, как возбужден до предела, до сумасшествия, готов опять кончить вхолостую, просто трогая ее грудь. Если возьму соски в рот, меня разорвет от наслаждения. Сука! Чертовая сука! Что ж она творит со мной?!

Сжал сильно грудь от ярости, и когда она охнула, в паху прострелило болью. Я буду брать ее долго. Мучительно долго для нас обоих. Пока мне не осточертеет.

Не шелохнулась, смотрит, как заворожённая, в глаза, и я понимаю, что это волк гипнотизирует ее, держит, заставляет оцепенеть.

Выдернул ремень из штанов и перекинул через балку под низким потолком, создавая петлю, захватил ее запястья, затягивая, заставляя выпрямиться и вытянуться вверх, стать почти на носочки. От ужаса она всхлипнула и зажмурилась, когда я наклонился над ней, дрожа от желания провести языком по ее губам.

– Ты даже не представляешь, КАК я хочу тебя, Оля, и что я с тобой сделаю сегодня.

– Зато я не хочу тебя и никогда не захочу, – огрызнулась она, и страх в ее зрачках снова сменила отчаянная ненависть.

– Ошибаешься…ты плохо знаешь свою плоть, Оля. Женское тело намного коварнее, чем ты думаешь. А если знать, КАК с ним обращаться оно может очень сильно удивить тебя. Но не меня…

– Никогда мое тело не пойдет против моего разума и души, а они желают тебе долгой и мучительной смерти, цыган.

– Муж. С этой минуты твой муж.

– Нет. Не муж, а грязный цыган.

Я накрыл ее рот ладонью, заставляя замолчать, а другой рукой провел по ее шее сдерживая стон изнеможения от прикосновений к ней даже в перчатках. Заскользил по груди вниз, обрисовывая ареолы сосков пальцами, дразня кончики, то сжимая, то слегка царапая, пока они не стали твердыми как камушки. Снова посмотрел ей в глаза – напряжена, дрожит и пытается дернуться каждый раз, когда я сжимаю сосок и покручиваю, перекатываю.

– Вот и первое предательство…им нравится то, что я с ними делаю. Они жаждут продолжения. Если бы я ласкал их языком, им бы понравилось еще больше. Облизывал их по кругу, прикусывая, трепеща на самых кончиках…Но это не самое главное предательство, девочка. Это его зарождение.

Легкий, едва уловимый запах возбуждения и такая же легкая волна триумфа внутри, у меня под кожей. Рябью зарождающейся животной похоти. Повел ладонью по ее животу, ниже, к паху с повязкой пропитанной мазью, и девушка сильно сжала ноги, до судороги, напрягаясь всем телом.

– Раздвинь ноги, Оля.

Мотнула головой, а я усмехнулся.

– Тшшш…будем считать, что я не слышал твоего «нет». Ты же не сказала его вслух. На улице маленькая Мира совершенно голая стоит в окружении голодных мужиков. Они не будут с ней так нежны, как я с тобой. Одно мое слово, и ее начнут рвать на части…

Слегка развела стройные ноги, а я коленом расставил их шире, продолжая смотреть ей в глаза.

– Когда ты последний раз кончала?

Пальцы гладили внутреннюю поверхность бедер, еще не касаясь плоти. Я ждал острого запаха ее возбуждения. Но в комнате воняло страхом и ненавистью, а возбуждение было слишком слабым по сравнению с ними.

Я облизал пальцы и накрыл ее лоно, прошелся средним между складками, продолжая смотреть ей в глаза, расширенные от ужаса.

– Ждешь боли? Её не будет сейчас. Можешь не ждать. Я пока не хочу давать тебе боль, Оля. – Она задыхалась под моей рукой, слишком тяжело дышать носом, когда ее всю трясет словно в лихорадке.

– Я уберу руку от твоего рта, если ты не станешь разговаривать…ты можешь стонать…но не разговаривать…ты можешь кричать, но не разговаривать. Главное не зли меня, поняла?

Медленно отнял руку и тут же пожалел об этом.

– Чтоб ты сдох, Ману! Мучительно корчился у меня на глазах и горел до костей!

Снова накрыл ее рот, теперь уже сильно, сжимая скулы до синяков.

– Тогда ты будешь молчать и дышать носом, Оля, пока я буду показывать тебе, насколько твое тело умеет подчиняться мне, и кто его настоящий хозяин.

Раздвинул складки ее плоти и неспешно нашел между ними тугой бугорок. Глаза девушки распахнулись ещё шире, а я медленно водил пальцем по кругу, потом снова облизал их, зарычав от ее вкуса, закатывая глаза от этого дикого всплеска восторга вкушать его губами, и вернул пальцы обратно, ускоряя движения, но в одном ритме без давления, только дразня все быстрее и быстрее.

– Какая горячая и безумно сладкая. Я хочу тебя, – бормоча в ее волосы, в исступлении и потере контроля, – Я так хочу тебя, девочка-смерть. И я тебя получу. Всегда помни об этом.

Я надавил чуть сильнее, меняя направление пальцев уже не по кругу, а вверх и вниз, сильно цепляя клитор. Её взгляд начал затуманиваться, и я чуть не заорал, когда в комнате насыщенно взорвался запах ее возбуждения, когда палец уже заскользил по ее влаге, а тело подо мной начало подрагивать в самой примитивной лихорадке желания.

– Чувствуешь, как оно предает тебя, Оля? Как ты пульсируешь под моими пальцами, как течешь на них. Что тебя заводит больше? То, что я говорю или то, как я тебя трогаю?

Она прикрыла отяжелевшие веки, но тут же их открыла, стараясь сосредоточиться на мне, вкладывая во взгляд всю свою ненависть и отчаянное упрямство.

– Ты не сможешь это контролировать, девочка. ЭТО контролирую я. Всегда только я.

Перестал двигать пальцами, и по ее телу прошла волна дрожи. Инстинктивное разочарование плоти, невольное движение навстречу моим ласкам, и я снова медленно обвел клитор. Очень медленно. Не задевая чувствительной вершинки.

Сладкий стон мычанием, напряженная, истекающая потом, дышит так шумно и часто. И я с ней уже не чертов цыган в маске, развращенный до мозга костей, я с ней Ману…который шептал ей на ушко, какая она вкусная, лаская ее кончиками пальцев…Вот так, как сейчас. Близка…как же она близка к оргазму, соски подрагивают в миллиметрах от моей груди, а по внутренней стороне бедер течет влага. Я двигаю пальцами слишком медленно, слишком нарочито «не там», чтобы она не могла кончить, и ее начинает трясти, глаза то вспыхивают яростью, то закатываются в лихорадке наслаждения и ожидания. Какая же она отзывчивая. Я уже успел забыть, насколько она чувствительная.

– Предательское… тело, Оля. Чувствуешь, как оно тебя предает? Как оно хочет того, что я могу ему дать.?

Снова остановился, и она медленно открыла глаза…пьяные, подернутые дымкой.

– Хочешь, чтобы я продолжил? Кивни, и я продолжу…дам тебе то, чего ты ждешь.

Мотнула отрицательно головой, а я сжал клитор двумя пальцами и убрал руку от ее рта как в раз в тот момент, когда она закричала, содрогаясь в конвульсиях и закатывая глаза, по её щекам потекли слезы. Я обхватил торчащий сосок губами, в бешеном желании усилить ее наслаждение, и яркой вспышкой понимание – Я МОГУ! Вот он этот момент, КОГДА Я ВСЕ МОГУ!

Сдернул перчатку и с хриплым стоном погрузил в нее один палец, чувствуя, как она сокращается вокруг него и как мое семя выстреливает мне в ширинку, с глухим рычанием всасываю ее сосок и кончаю, черт ее раздери. Кончаю так, словно это не мой палец так туго и плотно обхватила влажная плоть, а мой член. Сучка… сорвала меня в очередной раз, как прыщавого подростка, как голодного пса, и эрекция не спадает, у меня продолжает болезненно стоять несмотря на разрядку, хочу ее еще сильнее, и легкие раздирает запахом нашего секса.

– Ненавижу тебя…как же я тебя ненавижу, проклятый.

Первые слова…Усмехнулся, глядя в блестящие от слёз глаза.

– Ненавидеть иногда очень сладко…мне понравилось, как ты кричала в самый острый момент своей ненависти ко мне.

А потом наклонился к ее уху.

– Я брал тебя… твое тело настолько предало тебя, что было готово принять меня в себе…но это пиршество я оставлю на потом. У нас так много времени с тобой теперь. Ты вся в моей власти. Моя жена, моя игрушка…моя шлюха.

А ведь могло все быть иначе. Сама выбрала не меня, а унижение. И я ей его дам. Сполна. Смотрел на нее и понимал, что хочу этой дрожи еще раз. Хочу ее оргазмов и стонов. Хочу, чтобы просила меня не останавливаться. Она закрыла глаза, и по щекам снова потекли слезы, а я отвязал ей руки и подтолкнул её к постели, опрокидывая навзничь и сдирая с себя одежду.

Мой голод набирал дикие обороты, нескончаемые круги спиралевидного личного восхождения в пекло.

Я обжигался об нее и рычал когда она драла на мне кожу ногтями и кусала до мяса, снова прикасаясь, видя в ее глазах всю ту же дикую ненависть с отвращением…а потом волны страха, когда начала понимать, что мне плевать на ее сопротивление. Что я кровоточу, но не прекращаю трогать ее тело снова и снова, пробуждая, дразня и улавливая тот момент, когда она сдается, когда распахивает ноги шире и, закатывая глаза, начинает опять дрожать от возбуждения, стонет в изнеможении, и тогда наступает мое царство.

Я жадно ее пил, как обезумевший от голода зверь. Я лизал ее тело везде, где мог проникнуть языком. Каждую складку и отверстие, сосал ее клитор до очередного оргазма, чтобы вести ее к новому без передышки и жалости, не слыша ее просьб прекратить, не обращая внимание на слезы и мольбы оставить, на боль от чувствительности после бесконечных волн удовольствия, на сукровицу, пачкающую простыни, и на отодравшуюся повязку. Я хотел получить все. Слишком долго ждал этой минуты, меня бы сейчас не остановил даже апокалипсис.

Пока не обезумел окончательно перевернув ее на живот и вонзаясь в неё на все глубину, резко и мощно под крик её боли и собственный вой агонии. Сжал замершее, окаменевшее тело девчонки за бедра, чтобы тут же в него излиться…успеть за мгновения ее эйфории.

Когда откинулся на спину и со стоном закрыл глаза, она так и осталась лежать на краю постели, дрожа всем телом и сотрясаясь от слез. Знаю, что в конце причинил ей боль и сорвался, но ни одна девственница не расстается с невинностью безболезненно. Забудет. Заставлю забыть.

– Иди в ванну, помойся и переоденься. Днем поедешь со мной в город. Хватит оплакивать свою судьбу. Ты сама ею распорядилась.

– Ненавижу…

Очень тихо, захлебываясь слезами и продолжая дрожать. Я ухмыльнулся и встал с постели, сгребая окровавленную простыню. Просто она не знает, что могло быть и хуже. Что могло быть без удовольствия, только в боли и в крови со слезами.

– Себя или меня? Потому что этой ночью Ольга Лебединская… а точнее уже Алмазлва кончала со мной, как голодная грязная сука, которая только и мечтала, чтоб ее отымели?

– Потому что ты чудовище и психопат, и я желаю тебе смерти.

– Ты сама меня хотела.

– Когда-нибудь я убью тебя.

– Это я уже слышал. Не интересно. Ты становишься предсказуемой, птичка. Кто знает…может тебе удастся мне наскучить. Помолись об этом своему Богу…только не забудь ему рассказать, что стала женой цыгана и смела отвергать своего мужа. Я был с тобой иным, чем должен был быть тот, чью сестру и мать насиловали по приказу твоего отца. Чем тот, кого ты чуть не опозорила на церемонии венчания.

– Я должна сказать тебе спасибо?

– Вот именно.

Я встал с кровати и голый подошел к окну, глядя, как по улицам снуют люди и молочница развозит свежее молоко. На душе дикое разочарование, и удовлетворенная плоть хоть и не мучит болью, но и насыщение не пришло. Словно голоден в тысячи раз сильнее, чем до того, как взял ее и внутри пустота адская, как выжженная пустыня.

– Оцени, какой я добрый, Оля. Твоя подружку вчера накормили и уложили спать в отдельной комнате.

Резко обернулся к ней и поморщился, увидев, как она спрятала лицо в подушки, содрогаясь от рыданий.

– Я пришлю к тебе твою Миру.

Когда оказался в своей комнате, в ярости врезал со всей дури о стену, а потом еще и еще, пока не услышал хруст сбитых костяшек. Пальцы еще пахли ею, ее наслаждением и болью, а я вдруг понял, что моя жажда по ее телу ничто в сравнении с жаждой по ее душе… а вот душу свою Оля скорее продаст дьяволу, чем отдаст мне. И я когда-нибудь убью ее за это…

Я не подпустила к себе Миру. Заперлась изнутри, после того как вымылась в ванной. Я не хотела, чтобы она видела следы от его пальцев и засосов. Смывала с ног кровь и содрогалась от презрения к себе, потому что в какой-то момент мое тело не просто предало меня. Оно зажило своей собственной жизнью. Как какой-то чудовищный механизм, которым смог управлять этот проклятый зверь…Неужели я настолько развратное существо? Что со мной происходило. Что он такое? Что за дьявольское отродье брало меня всю ночь напролет и не устало, не сдалось? В какой момент все изменилось во мне самой?

В голове мелькают картинки – лицо цыгана с горящим взглядом под маской. Голодным, алчным, бешеным. Я видела множество мужских откровенных и похотливых взглядов, устремленных на меня, но никто не смотрел вот так…Как он. Никто не прикасался ко мне. Никогда с тех пор, как мой хищник исчез.... Я стонала под ним, я выла и плакала от ненависти к себе и от наслаждения. Адского и острого, никогда ранее не изведанного. От стыда и ярости пылали щеки, каждая клеточка тела помнила прикосновение его пальцев, его бесстыжего рта, языка. О, Боже, что же он вытворял со мной. …и все что он делал сводило с ума, заставляло стонать, закатывать глаза, плакать. Под пальцами скользили его влажные от пота волосы, мокрое тело, железные мышцы. Такой сильный, жесткий, властный. Он шептал мне пошлые комплименты, он подначивал мою фантазию, он грязно ругался и вплетал нежные слова…иногда говорил на своем диком наречии, а меня в кипяток от его голоса хриплого, от рычания и стонов, криков, которые он не сдерживал. Обещал, что не сделает больно, а сам разодрал на части… я возненавидела его в этот момент еще сильнее, чем раньше. Это было больше, чем унижение – это был надлом. Я хрустнула изнутри, как ветка под сапогами. Вся моя вера в то, что мое тело и есть спасение, рухнула в одночасье.

Все оказалось бессмысленным. Все эти годы одиночества, личного заточения, боязни прикосновений. Только для того, чтобы мой враг смог так легко сломать то, чем я жила и во что верила. Нет больше этой веры.

И за это я презирала себя до тошноты, до такой степени, что мне хотелось умереть. Пока он лежал рядом, я смотрела в потолок и думала о том, что не выдержу этого. Рано или поздно просто сойду с ума. Как же я хочу домой. К реке. Хочу к своей няне. К берегу, где весной зацветут яблони. За что Бог наказывает меня? Я не нарушала его заповедей. А теперь я жена ублюдка и чудовища. Не свободная…Но я не чувствую себя женой. Я просто шлюха проклятого цыгана, который никогда не отпустит меня.

Когда он ушел, я еще долго неподвижно смотрела в никуда, а потом заставила себя встать и пойти в ванную. Вымылась тщательно, настолько тщательно, что от трения мылом болело все тело. Какая наивная вера в то, что водой с мылом можно смыть всю грязь. Только не ту, что скопилась внутри.

Мокрая и голая подошла к зеркалу, где во весь рост отразилось мое тело с красными сосками и засосами на шее, ключицах, ребрах. Повсюду его знаки, его отметины. Иногда мне казалось, что со мной в постели сам Дьявол. Глаза цыгана сверкали страстными и дикими вспышками, и запах его тела…насыщенный, звериный, он вбился в каждую пору на мне. Остался на волосах, под ногтями.

Если бы можно было кожу содрать до мяса, я бы так и сделала.

Отец больше никогда не примет меня обратно. После этого позора я уже не вернусь в свой дом. Обесчещенная. Это моя вина. От начала и до конца. Отец не станет слушать оправданий. Я сама выбрала эту участь, когда, нарушив запрет, поехала в Огнево.

Олег Лебединский предпочел бы смерть унижению. Мою гибель ему было бы перенести легче, чем позор нашей семьи.

Уже давно настал день, и внизу доносились привычные городские звуки. В дверь стучала Мира.

– Оля, тебя ждут. Тебе приказано спуститься вниз. Открой мне. Я помогу тебе одеться.

– Пусть убирается к черту, я никуда не поеду. Так и передай ему. Я не выйду отсюда.

Смотрела на себя в зеркало с ненавистью и каким-то оцепенением. Как во сне, заторможенно подошла к комоду, выдвинула ящик, достала белоснежную чистую сорочку, набросила на себя и медленно подошла к окну.

Распахнула настежь и дернула ажурную решетку.

«Я никогда не вернусь домой. Никогда…никогда не вернусь. Меня не примут. Отец проклянет меня, как и братья. Я всегда буду цыганской шлюхой. И ничто это теперь не изменит».

Я билась в решетку, сдирая кожу на руках до мяса, ломая ногти. Стук в дверь доносился сквозь шум в ушах. Я должна вырвать эти проклятые прутья и вдохнуть свежего воздуха. На меня давят стены и потолки. На меня давит неволя. И ведь я в какой-то момент сломаюсь, и тогда ненависть к самой себе задушит окончательно.

Решетка начала расшатываться под моими пальцами, и наконец-то поддалась. Распахнулась наружу. Я взобралась на подоконник. Вылезла на широкий бордюр.

Холодно. Мороз по разгоряченному телу и капли воды застывают на щеках, волосах, но ненависть гореть внутри не перестает. Смотрела вниз, туда, где грузили тела моих людей на машину. Кто бы мог поверить, что это происходит в наше время. Но Огнево теперь полностью принадлежит цыганам, они обосновались здесь, повсюду их охрана. Как государство в государстве. Целая деревня, которая теперь только их.

Я предала своих людей…Каждого, кто был мне верен, и каждого, кто умер за меня. Я проиграла проклятому ублюдку в маске. Никогда это все не закончится, и он меня не отпустит. Больной психопат, который ведет себя так, будто я принадлежу ему по какому-то, только одному черту известному, праву.

Высота манила и пугала одновременно. Я выпрямилась во весь рост, глядя вниз и чувствуя, как дрожат колени. Подняла голову, посмотрела вверх на небо. Впервые синее, а не серое, и тучами не затянуто. Солнце слепит глаза. Там Артем и мама ждут меня. И Хищник ждет…я знала, что он там. Сгорел тогда в лесу. Это я, как проклятье. Я – смерть. Надо было тогда в реку прыгнуть… и все бы закончилось. Все были бы счастливы.

«Лети, птичка, лети, маленькая,

Высоко лети, прямо к солнцу!

Лети, птичка, лети, аленькая,

Высоко лети, выпорхни из оконца.

К свободе лети, песню пой

О закате кровавом и о ночи,

О цветах, о грозе весной.

Громко пой, что есть мочи.

Солнце прячется за карниз,

Плачет небо дождем…

Не успела.

ЧирЕклы камнем падает вниз

ЧирЕклы к солнцу не долетела».

Давно её не пела. С тех пор, как ждать его у реки перестала, выглядывать из окна в сумеречный лес. Каждый день на закате.

А сейчас вспомнила…Непрошено и нежданно. Значит, так и не забыла. Говорят, если впустишь кого-то в сердце, он там навсегда остается.

Слова сами с губ срывались. Руки подняла, раскрыла. Свобода. Всего лишь недавно я была полностью свободной и даже в страшном сне не видела себя в неволе. Я не могу кому-то принадлежать. Я не могу сидеть в клетке.

Шаг к краю. Внизу земля шатается, кружится.

И в этот момент почувствовала, как меня сдернули с подоконника, сжали до хруста так сильно, что в глазах потемнело.

– Оля. Родная моя. Что же ты делаешь?! Холод какой. Ты с ума сошла?!

Голос Миры, как сквозь вату.

– Вон пошла! Вон! Я сказал!

От ненавистного голоса все похолодело внутри. Попыталась вырваться, но он сжимал меня, как в тисках, и я ударила его по стальной груди кулаками, пачкая кровью белую рубашку цыгана, не замечая, как она по запястьям течет. Ману сильно прижал меня к себе, перехватывая руки со скрюченными окровавленными пальцами, заводя мне за спину.

– Отпустииии, проклятый! Ненавижууу!

– Тшшш девочка. Тихо. Иди ко мне. Вот так.

Завернул в покрывало, подхватил на руки и вынес из спальни. Я брыкалась, пытаясь вырваться, но он держал так крепко, что я быстро выбилась из сил. Ногой распахнул дверь в свою комнату и, увидев, огромную расстеленную постель, я в ужасе закричала, срываясь на рыдания.

Поставил на пол, к себе лицом развернул, а я не вижу его от слез. Только маску проклятую. Чтоб он весь сгорел живьем! А я бы смотрела, как обугливается его кожа до мяса. До костей.

– Слабая девочка. Не сильная. Глупая. Очень глупая. Рано падать. Я не хочу. Жить будешь. Пока не решу иначе. Поняла?

А сам волосы мои гладит, скулы, черты лица пальцами повторяет.

– Чокнутая идиотка. – голос тихий, хриплый, без ярости. Опять как сам с собой говорит, – Ты чего добивалась?

– Сдохнуть хочу, чтоб ты больше никогда не прикоснулся. Сдохнуть, понимаешь? Ты когда-нибудь хотел сдохнуть, чтобы гордость твоя не сломалась?

– Хотел. Тысячи раз хотел. Только сила не в этом, девочка-смерть. Сила в том, чтобы гордость свою из пепла поднять, а сдохнуть каждый может. Это слишком легко. Жить сложнее.

– Зачем ты это делаешь со мной, Ману? – Вздрогнул. Я впервые назвала его по имени. – Отпусти меня. Убей. Ты же мести хочешь. Отомстил. Ты выиграл. Дай умереть. Позор скрыть. Я из-за тебя теперь никогда домой не вернусь. Зачем я тебе? Я от ненависти дышать не могу. Я же презираю тебя так сильно, что меня трясет от мысли о тебе.

Взгляд под маской непроницаемый, тяжелый. Только секунду назад огнем полыхал, а сейчас замерз за какие-то мгновения.

– Ты принадлежишь мне. Ты моя. И пока я не решу иначе, ты не умрешь, не поранишься, не покалечишься. Ты будешь рядом со мной. И мне все равно, что ты чувствуешь. Ты моя вещь, Оля. Теперь. Жена – это собственность цыгана. Дорогая, строптивая, но слишком нужная мне. Разве тебя волнует, что чувствуют твое колье или серьги? Так и мне наплевать на твои чувства.

– Не уследишь, – яростно прошипела, – утоплюсь. Со стены прыгну, лошади под копыта брошусь, только бы с тобой никогда больше…

Замахнулась, а он мне руки за спину заломил и к себе дернул, так близко, что я снова запах его почувствовала и дыхание на своем лице.

– Сама за собой следить будешь. Еще одна подобная выходка, и я убью твою Миру, убью тех, кто остался из твоих людей. Я буду убивать из-за тебя, Оля. Я буду убивать, а настоящей убийцей всегда будешь только ты. Возьмешь такой груз на свою совесть? М? Честная и добрая Оля Алмазова готова отвечать за смерти своих людей?

Я смотрела на него и ничего не понимала. Только ненависть полыхала все сильнее в груди, испепеляла, грызла душу, а он вдруг пятерней за лицо схватил и губами к моим губам прижался. Я мотнула головой, а он крепче сжал мои скулы и целует жадно, сильно. Укусила до крови. А когда оторвался, его кровь по подбородку потекла. Вытер тыльной стороной ладони, усмехаясь.

– Ты ненормальный. Одержимый дьяволом ублюдок.

– Не дьяволом, Оля…не дьяволом. Тобой. Ты еще не поняла? Ты мой персональный дьявол, и я не отступлюсь от тебя. Не имеет никакого значения, что ты этого не хочешь. Я хочу. Всегда хотел.

Всегда? Какое всегда, если я знаю-то его меньше месяца. Не видела никогда раньше. Он конченый, больной отморозок. Тяжело дыша, смотрю в его глаза, а по коже мурашки. Каждое его слово страшное, как приговор, как необратимость. Психопат, действительно никогда меня не отпустит. Его взгляд скользил по моему лицу, шее, груди, вспыхнул, задержавшись на сосках, и снова вернулся к лицу. Я тут же прикрылась руками, а он на мне покрывало поправил.

– Сейчас пойдешь в ванну, надерут полную – согреешься, и мы едем в город. Выберем для тебя новую теплую одежду… а еще золото, моя жена должна быть красивее других. И с этого дня ты спишь в моей комнате. Никаких служанок, горничных. Я сам твоя горничная и служанка.

– Боишься, что не уследят? Боишься, что сбегу от тебя или покончу с собой?

Он усмехнулся. Страшно усмехнулся, как оскалился.

– Нет. Не доверяю никому. Я уже давно разучился бояться. Страх не живет вместе со смертью…только с жизнью. Запомни это, девочка. Когда перестанешь бояться, значит нет больше жизни в тебе.

– Вода набрана, – тихо сказала цыганка, звеня монетками на шнурке и в ушах. Она тихо вышла из комнаты. А он потащил меня в ванную комнату.

– Давай. Залезай и грейся.

– При тебе?

Пожал плечами.

– А чего я там не видел сегодня ночью? Раздевайся! Или тебе помочь?

– Не подходи ко мне.

Взгляд под маской вспыхнул насмешкой, а чувственные губы снова изогнула ухмылка.

– Ты до сих пор считаешь, что эти твои слова меня удержат?

Отвернулась от него, сбрасывая покрывало на пол. Стянула сорочку через голову и шагнула в горячую воду. Только сейчас поняла, насколько замерзла. Все тело свело. Пока я молча сидела в ванной, он так же молча сидел напротив в кресле, раскинув длинные ноги в сапогах, и курил, пуская кольца дыма к мозаичному потолку. Ужасен и прекрасен одновременно. Я все чаще ловила себя на мысли, что он притягивает взгляд. Что-то есть в нем такое, необъяснимо притягательное. То ли волосы, то ли весь его облик в целом, и эта маска…Мне всегда хотелось её содрать, чтобы обнажить его тайны, так же, как он сдирал с меня одежду.

– Что за песню ты пела?

– Когда? – сморщилась, промывая порезы на пальцах.

– Там. На карнизе. Ты пела песню.

– Не твое дело, цыган.

– Ты одно слово на цыганском произносила…где ты его слышала?

– Не твое дело, – повторила и закрыла глаза, чтобы не смотреть на него…чтобы не видеть, как он смотрит на меня.

– Где ты слышала эту песню?

– Нигде не слышала.

– Значит, сама придумала, птичка?

– Не смей меня так называть! Никогда!

– Почему?! Мне нравится! Птиииичка, ЧирЕклы, – он отчетливо произнес каждую букву, а у меня в груди засаднило, – Тебе подходит. Маленькая красная птичка, поющая только на закате, возвещая о смерти солнца. Это он тебя так называл?

Я промолчала, чувствуя, как приятно растекается тепло по всему телу, а внутри все равно холодно. Все равно сердце клещами сжато и не отпускает. Не дает вырваться из них. Пусть просто замолчит и оставит меня в покое. Уйдет, наконец. Избавит от своего присутствия. От себя.

– Он был цыганом, Оля? Ты его любила, птичка?

– Он был человеком, а не животным, как ты.

Открыла глаза и вздрогнула, когда увидела Ману совсем рядом, он сидел у ванной на корточках и смотрел на меня. На губах опять усмешка…только в этот раз с оттенком горечи. Никогда его не пойму. Никогда не пойму, что он от меня хочет.

– Каждый человек может стать животным. Если его заставить им стать.

Я стояла, стиснув зубы, пока он бинтовал порезы, а потом одевал меня, действительно, ничем не хуже любой служанки. Расчесывал волосы. Долго расчесывал. А я стояла с закрытыми глазами и проклинала его. Так яростно, так неистово. Кто-то сказал бы, что это лестно, когда тебя одевает мужчина, но я знала, зачем он это делает. Он унижает. Играется, принуждает, давит своими прикосновениями. Своим вечным навязчивым присутствием рядом со мной. И это невыносимо. Это ужасно настолько, что меня трясет каждый раз, когда он ко мне приближается. Ману все делает мне назло. Все для того, чтобы я стала перед ним на колени так или иначе. Чтобы смирилась.

Он меня ломал. Методично и профессионально. Он стирал мою личность. Я чувствовала, как появляются на мне шероховатые трещины, как склоняет голову Ольга Лебединская, постепенно впадая в состояние равнодушного спокойствия. Нельзя ломаться. Нельзя.

Я должна вытерпеть и сбежать от него при первой же возможности. Куда-нибудь. Пусть не домой. Цыган прав – я слабая. Вот почему он все время выигрывает. Я должна быть сильной. И моя сила будет не в гневе и ненависти, а в презрительном равнодушии к нему. Рано или поздно это выведет из себя цыгана, и он или убьет меня, или отпустит.

Заплел мне косу, глядя на меня через зеркало, провел пальцами над плечами, шумно вдыхая мой запах. Темные глаза подернулись дымкой, и мне не нравился этот взгляд, он заставлял насторожиться. Сжаться всем телом.

– Я думал об этой ночи. Отдавал приказы своим людям, а сам думал о тебе. О том, как стонала подо мной. О том, как пахнет твоя кожа, Оля. Ты даже не представляешь, как я хочу тебя каждую секунду. Ты как наваждение. Как героин. С ума меня сводишь. Птииииичка.

– Не смей. Не называй!

Я закрыла глаза, стиснув челюсти и медленно выдыхая воздух. Он все равно будет. Теперь нарочно. Специально.

– Ты думала обо мне? Когда я ушел. Думала? Скажи. Хотя бы один раз.

Пальцы, ласкающие затылок, вдруг впились в волосы.

– Конечно думала. В твоих мыслях я корчился в агонии, да? Ты сжигала меня на костре или резала ножом? Как ты убивала меня в своих мыслях, Оля?

Я молчала, стиснув пальцами спинку стула, за который держалась, пока он затягивал на мне корсет.

– Отвечай! Никогда не молчи, когда я с тобой разговариваю.

– Я буду молчать, если захочу молчать, но мне хочется тебе сказать, о чем думала и как убивала тебя сотни раз – я вырезала твое сердце. Тупым кинжалом. На живую.

– И как? Вырезала?

– Да.

– И что бы ты с ним сделала, девочка?

– Я сожгла бы его и спрятала пепел в шкатулку. Чтобы всегда открывать и смаковать каждую секунду твоей смерти. Чтобы каждый раз вспоминать, как ты корчился у меня на глазах от боли, и наслаждаться.

Закрыла глаза, чувствуя, как все сильнее пальцы сжимают мои волосы, а он вдруг расхохотался. Оглушительно громко. Раскатисто. Так, что зазвенели люстры под потолком. И вдруг замолчал, дернул меня за руку.

– Идем. Эта твоя мечта уже никогда не исполнится. Но мне понравился полет твоей фантазии. Он мне близок.

Под ногами хрустел снег, а слишком холодная куртка почти не грела, и я куталась в нее, стараясь не дрожать от холода.

Он вел меня по рынку, заглядывая в каждый павильон. Мне казалось, что это специально, чтобы еще больше унизить. Чтобы показать, что я теперь с ним и он выгуливает меня, как свою собачонку, показывая всем, кем теперь стала дочь Олега Лебединского.

Люди уступали ему дорогу, глядя нам вслед. Кто-то склонял голову, кто-то кричал на цыганском… и я иногда разбирала грязные ругательства и проклятия.

– Надоешь ему и он тебя утопит.

– Похотливая сучка, чтоб ты сдохла.

– На простынях краска с ее волос или кровь была?

Медленно выдохнула и выше голову подняла. Когда-нибудь я войду сюда с людьми отца, и они все преклонят передо мной колени. Не как перед женой цыгана, а как перед хозяйкой этой деревни. Когда-нибудь я сожгу Огнево дотла, если они не преклонят передо мной колени.

Ману остановился перед павильона торговца шубами, а я осмотрелась по сторонам. Какое же все чужое и враждебное. Никогда это место не станет моим домом. Все ненавистно: и язык их, и лица, и взгляды. Как я могла думать, что смогу управлять этими дикарями мирно и справедливо? Они как животные, как звери. Прав был мой отец. Тысячу раз прав.

– Иди сюда, женщина. Примерь.

Обернулась к Ману, рассматривающему шубу из черного соболиного меха. Хозяин лавки не смотрел на гостя, стоял, потупив глаза. И мне вдруг подумалось, что никогда раньше он не ходил по деревенскому рынку. Люди в смятении и замешательстве от его визита. Лавочник дрожит от страха и суеверного трепета перед самим цыганским бароном.

Ману потянул меня за руку к себе, набросил мне на плечи теплую шубу и капюшон на голову. Рассмотрел со всех сторон и удовлетворенно прищелкнул языком.

– Дай зеркало.

Хозяин засуетился, принес большое круглое зеркало, а я даже в него не посмотрела.

– Нравится?

– Нет.

– Покажи, что еще у тебя есть. Угоди ей, и я заплачу вдвое больше.

Я усмехнулась. Угодить мне? Да я бы лучше насмерть замёрзла. Лысый лавочник, таскал одну шубу за другой. пока не принес великолепный белый песец. Он переливался на солнце и контрастировал с моими волосами.

– Самая дорогая вещь в моей лавке.

Глаза Ману загорелись, он мех тонкими пальцами гладил и на меня смотрел. А я начала согреваться, перестало трясти от холода. Красивая шуба. Невероятно красивая. Я сама невольно провела пальцами по меху, и они утонули в длинных ворсинках.

– Тебе нравится, Оля?

– Нет. Не нравится. Ничего не нравится. Подари своим шлюхам. Мне и так хорошо.

Стиснул челюсти, заскрежетал зубами.

– Голая будешь в ней ходить. пока мне не надоест. Трахать тебя в ней сегодня буду. Заверни. Я забираю.

Дал хозяину пачку денег и повернулся ко мне.

– Ты и есть моя шлюха. Пока что единственная. Я исполнил твою волю.

– Спасибо, – выдавила из себя и одернула руку, когда он хотел взять меня под локоть. – ты сама доброта.

– Одним «спасибо» не отделаешься, женщина. Давай. Пошли. Я голоден.

В этот момент в лавку забежал мальчишка, кубарем подкатился к столу хозяина, но тот схватил его за шиворот.

– Что украл, гаденыш?! Пошел вон отсюда! Нечего тут прятаться. Это тебе не мамкина юбка.

Вышвырнул мальчишку за дверь. Тут же раздались детские крики, и я выскочила на улицу. Пока Ману о чем-то говорил с продавцом. Двое стражей порядка на рынке били черноволосого маленького паренька ногами, а вокруг них бегал жирный тип с вязанкой бубликов на шее.

– Хлеб украл, сученыш. Целую буханку. Руки поганцу перебейте. Это он по рынку ворует.

– Прекратите! Вы что?! Это же ребенок, вы его убьете! – у меня от ужаса глаза расширились.

– Не вмешивайтесь, – раздался голос Савелия над ухом, – воровство жестоко карается. У своих воровать нельзя!

– Но это же ребенок. Совсем малыш. Он, наверное, голодает. Как можно бить ребенка?!

– Законы равны для всех без исключения. Уведите мальчишку.

– Нет!

Я схватила ребенка за прохудившуюся куртку и потянула к себе. Мальчишка за моей спиной спрятался, обхватив за ноги руками.

– Вы не можете здесь диктовать ваши правила, – Савелий схватил ребенка за руку, но я оттолкнула помощника Ману и с вызовом посмотрела ему в глаза.

– Так помешай мне! Давай!

Тяжело дыша, увидела, как Ману со свертком выходит из лавки и смотрит на своего помощника.

– В чем дело, Савелий?!

– Мальчишка лавку булочника уже какой день обворовывает. Сегодня поймали. Руки поотрезать надо поганцу, чтоб неповадно было. Твоя жена вмешалась, не дала мальчишку с площади увести.

– Они его ногами били! – крикнула я – Ногами! Маленького мальчика! Что вы за народ?! Животные! Дикари! Нелюди! Таковы ваши законы?!

Ману перевел взгляд на меня. Тяжелый взгляд, свинцовый. У меня от него все внутри сжалось.

– Да! Отрезать сученышу руки! – послышался голос булочника, – Каждый день у меня ворует. Вокруг куча других булочных, а он ко мне повадился, ублюдок мелкий.

– Отойди, женщина. Не тебе о наших законах трепаться!

Мальчишку сцапали и подтащили к Ману, но цыган даже не смотрел на него, а сверлил взглядом булочника.

– Так что сделать с воришкой, булочник?!

– Как и со всеми ворами поступают. Руку отрубить!

– Так отруби сам. Вынес приговор? Исполняй.

Толстяк с удивлением уставился на Ману.

– Я не палач и…

– Ты же хочешь его наказать? Так наказывай. Савелий, дай булочнику топор.

– Ману, -я вцепилась в руку цыгана, но он стряхнул мои пальцы, продолжая смотреть на толстяка, которому Савелий подал небольшой топор для мяса. Мой муж схватил мальчишку за руку и потянул к булочнику. Ребенок заплакал, пытаясь вырваться, а я бросилась к Ману, повисла на его руке, но он отшвырнул меня с такой силой, что я едва устояла на ногах. Чудовище! Какое же он чудовище! Неужели позволит искалечить ребенка?!

– Режь!

– Я заплачу за мальчишку! – выпалил кто-то в толпе.

– И я! – послышался еще один голос.

– Пощади его барон! У мальчишки мать больная и отец безногий. Голодают они. Нершо у булочника пекарем и развозчиком работал. Его телегой придавило на рынке, и булочник выкинул несчастного на улицу.

Я, тяжело дыша, смотрела то на Ману, то на булочника, не решающегося взять топор.

– Какую руку отрезать ему хочешь? Правую или левую? Замахивайся сильнее, если удар слабым будет, кисть на сухожильях повиснет, и придется дорубить, жилы подрезать. Осилишь, мучной палач?

Булочник побледнел до синевы, бросил взгляд в толпу и снова на Ману посмотрел.

– Я…не могу. Я же не живодер какой-то…а он совсем ребенок…. И…

– Не можешь?! Законы говоришь?

Ману сгреб толстяка за шиворот:

– Ты его отцу компенсацию платишь? Как полагается по нашим законам? Пятьдесят процентов. Разве это не воровство? М? Какую руку тебе отрубить, булочник?

Толстяк судорожно сглотнул слюну, и на жирной шее дернулся кадык.

– Баро…так зима сейчас…доходов никаких и…Пощадитеееее!

Я не сразу поняла, что произошло. Свист рассекаемого топором воздуха и дикий крик булочника заставили зажмуриться. Держась за горло, смотрела, как толстяк корчится на мостовой, сжимая окровавленный обрубок, а его рука рядом валяется, шевеля толстыми пальцами.

– Пацана и отца его к себе на работу возьмешь. Тебе теперь одному не справиться. Весь долг выплатишь. Я проверю.

И Ману наконец-то перевел взгляд на мальчишку, а у меня отлегло на сердце. Даже колени задрожали от слабости. На цыгана смотрела и чувствовала, как все переворачивается внутри. Непредсказуемый. И в этом жуткий, несмотря на свою ужасающую справедливость.

– Работать будешь, Василь. Семью честным трудом кормить надо, а не воровать. В следующий раз сам тебе руки отрежу. Обе. Понял?

Мальчишка быстро закивал, пятясь назад.

– Вы…мое имя запомнили?!

– Память у меня хорошая, пацан. Держи!

Денег в грязную ладошку сунул и парнишка что есть мочи побежал между рыночными рядами прочь.

Что ожидало дочь Лебединского, посмевшую тайно встречаться с цыганом прямо возле дома отца? Но я была в том возрасте, когда риск будоражит кровь, взрывает адреналин в венах, и когда меньше всего думаешь о последствиях. Да, и никто не следил за мной. Брошенная всеми, забытая и отвергнутая собственной семьей, я была предоставлена сама себе, а Мира скорее дала бы себя изрезать на куски, чем предала меня.

Мой сильный Хищник… я ждала его каждый день. Как же я была счастлива, когда издалека видела пыль, вышибаемую из-под копыт его жеребца, и сломя голову бежала по ступеням в сад, а оттуда к лазейке в стене. Запыхавшаяся, задыхающаяся, я смотрела, как он спрыгивает с коня и бежит ко мне, чтобы жадно стиснуть в объятиях, до хруста, до боли. Как яростно целует мое лицо, волосы, шею, руки и снова губы. Шепчет бессвязно на своем языке, прижимая меня к себе, зарываясь в мои волосы пальцами, вдыхая мой запах и закатывая глаза от наслаждения. Когда нас любят, мы это чувствуем кожей, каждой порой, каждым вздохом. О любви не надо говорить, она живет во взгляде, в прикосновении, в тембре голоса, в каждом движении. И я чувствовала его лихорадку, его одержимость мною и нежность. Безграничную, необъятную. Никто не смотрел на меня так, как он. Никогда. Прижимал мои руки к своей груди, где бешено колотилось его сердце, и долго смотрел мне в глаза. Что-то спрашивал на своем языке. И я быстро кивала головой, прижимала его ладони к себе, туда, где мое собственное сердце билось так же дико и необузданно. Потом, я узнаю от Миры, что значат на цыганском эти слова…Он клялся, что будет любить меня до самой смерти. Будет моим всегда. Никому и никогда не отдаст меня. Он не сдержал своего слова…или сдержал…и любил до самой смерти. Только жизнь у него оказалась слишком короткой. И я не знала, почему нам было дано так мало времени на эту любовь. Словно все напрасно: и наши встречи, и наши чувства. Не было в них никакого смысла. Оборвалось так внезапно, так болезненно и так ужасно. Потому что нет ничего страшнее войны. Нет ничего и никого беспощадней, чем эта тварь, которая заключает в себе все самое жуткое, что человек может сотворить с человеком за клочки земли, во имя денег, во имя веры и во имя субъективной справедливости. Война забрала у меня счастье…у него она отобрала жизнь. И даже спустя столько лет, я понимала, что до сих пор мое сердце не принадлежит мне и моя душа всегда возвращается в прошлое. К нему. К мальчику, который поклялся любить меня до самой смерти.

Я безрассудно хотела ему отдаться, когда мы виделась в последний раз. Я изнывала от желания ощутить на себе тяжесть его тела. Физическая принадлежность своему мужчине, некая особая печать плоти на плоти, когда последующий уже не станет иметь никакого значения, будет вторым или третьим… ведь первого женщина запомнит навсегда. Даже если мы не будем вместе. Я хотела быть его. В полной мере. Я хотела, чтобы у меня остались эти воспоминания. Умом я знала, что цыган никогда не станет мужем для русской. Отец не позволит.

Я видела эту страсть в его глазах, безумие, и сама сходила с ума точно так же. Он разбудил во мне женщину, разбудил во мне дикую лихорадку, и меня скручивало от едкого желания почувствовать его власть над моим телом в полной мере. Но он не брал…только ласкал до исступления. Изощренно, нагло и умело. Я стонала от наслаждения, впиваясь ему в волосы, когда он жадно вылизывал мою плоть, заставляя извиваться и кричать, как животное. Я цеплялась за его запястье, когда он брал меня пальцами и стонал вместе со мной, когда меня накрывало оргазмом, а потом, стиснув челюсти, хрипло рычал, пока я ласкала руками его плоть, а он направлял мою ладонь и смотрел мне в глаза, широко приоткрыв рот и выдыхая: «ЧирЕклы мирО…!»*1.Бесстыдно тянула его на себя, распахивая ноги, подставляя соски его жадным губам, задыхаясь в примитивном желании получить от него все, изнывая от болезненного, адского возбуждения, но он отрицательно качал головой и возвращал мою руку на свой член, пачкал ее семенем, сдирая траву дрожащими пальцами и запрокидывая голову, содрогаясь от наслаждения. Я плакала от разочарования, а он смеялся и целовал кончик моего носа и снова исступленно ласкал, пока я не забывала собственное имя, извиваясь в его руках.

А еще он любил мои волосы. Он был одержим ими. Он всегда их трогал, долго гладил, зарывался в них лицом, оплетал ими свою шею и смеялся, когда я затягивала узел посильнее, показывая, что он мой. В нашу последнюю встречу я срезала прядь волос его тонким кинжалом, заплела в тонкую косичку и надела ему на палец. Я думала он будет смеяться, но он серьезно посмотрел мне в глаза и притянув к себе сжал до боли в объятиях. А потом срезал волосы у себя, и, когда я заплела их в такой же жгут, надел на палец мне. Я сняла их перед венчанием со своим женихом, а потом спрятала в мамин медальон. Все вещи пропали по дороге домой…У меня ничего о нем не осталось, кроме воспоминаний. Иногда мне кажется, что я даже не помню его лицо… и это страшно…помнить чувства и забыть черты того, кого поклялась любить всегда. Но разве мы любим лица? Тела? Если это так, то грош цена такой любви.

Сейчас я понимаю, какими наивными и чистыми детьми мы тогда были. Искренними и настоящими. Как мало я похожа на себя ту, несколько лет назад, жизнерадостную и верящую в чудо, в любовь, в сказку.

Какое счастье заключалось просто в его улыбке, в его взгляде, в том, как он, прощаясь, несколько раз возвращался, чтобы поцеловать и так опухшие от поцелуев губы еще раз. Радость не живет вечно, а счастье – это слишком большая роскошь в этом мире, полном боли и смерти, чтобы длиться долго. Как я не хотела его отпускать тогда, как сжимала его руки и тянула к себе. Ведь еще было время до восхода. Время…неумолимый, страшный и безжалостный палач. Сколько всего он отнял у меня. Всех, кого я любила, забрал.

Я чувствовала, что мое счастье заканчивается…инстинктивно, на уровне подсознания. Понимала, что там полыхает его дом…что, скорей всего, полыхает от рук людей моего отца, и боялась отпустить его ладонь, потому что уже знала – не увижу больше.

Он вернулся в последний раз, соскочив с коня, сжимая меня снова до боли, вдыхая запах моих волос, лихорадочно зарываясь в них пальцами и шепнул мне на ухо:

«Чиреклы, тырдёв!»

Он просил ждать. И я ждала. Я ждала столько, сколько теплилась надежда. Её не стало, когда отец решил выдать меня замуж. Ждать было уже бессмысленно. Если бы могла, я бы сбежала с ним тогда. Я бы ни на секунду не задумалась об отце и братьях. Если бы он захотел. И мне было все равно, кто он. Пусть даже нищий голодранец. В том возрасте не особо думаешь о будущем…да, и я была влюблена. Безумно влюблена. Я хотела только одного будущего – с ним. Воспоминания, имеющие вкус сладкой горечи и соленых слез. Как много я их пролила тогда по нему. Несколько лет…почти каждую ночь. Мне казалось, что он обязательно вернется ко мне, что он не мог погибнуть, не мог сгореть в пепле проклятой бойни, в которой я тогда ничего не понимала. Это сейчас только одно слово «цыган» внушало мне едкую, фанатичную ненависть, а тогда он и враги нашей семьи не имели между собой ничего общего. Словно существовали по две разные стороны пропасти. Мои воспоминания о нем всегда взрывали душу болезненной тоской. Наверное, именно тогда я была единственный раз в жизни по-настоящему счастлива и искренне любима. И я бережно хранила эти ощущения где-то глубоко внутри, чтобы иногда позволять себе снова уноситься на десять лет назад и иметь право беззаботно, исступленно ждать каждый день цыганского мальчишку. Я дала ему клятву любить его всегда и только его. Ольга Лебединская никогда не нарушает клятвы. И тело ничто. Тело ничего не значит.

Увидела во сне, и внутри опять всколыхнулось пламя. Оно вспыхнуло яркими, ослепительными языками и лизнуло мне душу до ожогов. Я жадно целовала его губы, перебирая пальцами непослушные волосы. И закатывала глаза от его жаркого шепота, изнывая от отчаянной тоски, от понимания, что стоит мне открыть глаза, и он исчезнет:

«Птичка…моя…моя девочка, моя любимая»… он выучил столько слов на нашем, чтобы ласкать меня ими, искушать, любить. С этим восхитительным акцентом, от которого у меня сердце замирало, а потом бешено билось в висках.

Иногда он шептал мне на цыганском. Горячо, рвано, задыхаясь от страсти, а я понимала каждое его слово. У любви нет языкового барьера, она говорит на своем, понятном только для двоих. Я могла просто часами смотреть ему в глаза. Они казались мне особенными. Завораживающими. Карие, бархатные или сверкающие бездной.

Хищник. Он всегда напоминал мне сильного и смелого молодого зверя, готового в любой момент сорваться с места в яростную погоню за добычей. Мне иногда казалось, что он уходит от меня не к себе а в лес. Потому что пах хвоей, свежестью и кровью. У него был свой неповторимый запах…возможно, именно так пахнут те, кого мы любим. Особенно. Неповторимо. Они пахнут счастьем.

Впивалась пальцами в его волосы, лихорадочно гладила скулы:

– Ты ведь вернешься ко мне? Завтра? Послезавтра? Твоя чиреклы будет ждать тебя всегда. Никого и никогда не буду любить, как тебя. Никогда. Ничья. Только твоя. Мой?

Кивает и молчит, ловит губами мои ладони, лихорадочно развязывая тесемки на моем платье, спуская с плеч тонкую материю, лаская соски костяшками пальцев с глухими стонами, и хищный взгляд тяжелеет, начинает обжигать кожу, пробираясь под нее.

А потом он тает в моих руках, превращаясь в прозрачный туман, а я рыдаю от разочарования.

И бегу за ним в лес. Зову его…. Понимаю, что зову, но не по имени. Он так его мне и не сказал. Да и что такое имя? Люди придают ему слишком много значения. Когда любим, мы называем любимых иначе. Мы находим им самые сумасшедшие имена… клеймим их, как в знак принадлежности нам. Как будто подчеркивая особенное право, которое имеем только мы – называть их иначе, чем другие.

Деревья смыкаются над моей головой, больно хлещут ветки по босым ногам, а я слышу этот голос и топот копыт его коня везде. Он отдается эхом у меня в голове. Размазывая слезы, я оглядываюсь по сторонам, и этот голос…он везде…он словно звучит у меня в голове. Истязает, бьет по нервам.

«Где ты? Я не могу тебя найти. Я не вижу тебя!»

«Чиреклы…моя чиреклы… я здесь… рядом…почувствуй меня… так близко… никогда не оставлял тебя…Я же поклялся».

– Тсссс…это я…посмотри на меня, птичка. Тебе страшно? Ты боишься меня?

Распахнула глаза и вздрогнула под диким взглядом моего Хищника. Во сне он говорит на моем языке. Пахнет зверем, кровью и тем самым запахом, который принадлежит только ему.

Бледный с горящим взглядом и растрепанными волосами. Безумно красивый, настолько, что я задыхаюсь от этой красоты…тянусь сама к его губам…Вернулся. Вернулся ко мне.

Но он жадно прижимается поцелуями к моей шее, избегая целовать в губы, спускаясь вниз, лихорадочно задирая платье на талию, скользя горячими ладонями по моим ногам, раздвигая колени. Какой горячий сон…какой нереально-реальный! И каждое прикосновение ЕГО пальцев заставляет выгибаться, тяжело дыша, притягивая его к себе. Как же давно я не чувствовала ничего подобного, и на глаза наворачиваются слезы от того, как раздирает изнутри от каждого поцелуя, как возбуждение накрывает кипящей волной, обжигая каждый миллиметр кожи, к которому он прикасается губами. Не так, как раньше, не осторожно, не нежно, а жадно и дико. Словно мы с ним оба изменились за это время.

В голодной лихорадке, сильно сжимая мои ноги, разводя их шире в стороны он приникает к моему лону губами, и я выгибаюсь уже на постели с громким стоном, когда его язык скользит по горящей плоти, отыскивая клитор, трепеща на нем, посасывая, втягивая в себя. Мне хорошо…мне таааак хорошо. От наслаждения закатываются глаза и пальцы сжимают шелковые простыни. Он никогда раньше не любил меня на постели.

Какой волшебный сон…О, Божеее, пусть только не останавливается! И я слышу собственные хриплые стоны, мои колени дрожат от напряжения. Я чувствую его язык внутри своего тела, чувствую его везде, он подхватывает мои ноги под колени, прижимая к моей груди, удерживая, а я извиваюсь змеей под ним, впиваясь пальцами ему в волосы, кусая свои губы до крови, пока все тело не пронизывает, как тонкой острой иголкой, она разламывается на куски и течет по венам, распространяя режуще-ослепительную волну оргазма. Я кричу, сжимая его голову коленями, изогнувшись всем телом, содрогаясь и сжимаясь вокруг его языка.

Чувствую, как он поднимается ко мне, устраиваясь между моих ног.

– Чиреклы…как же громко ты кричишь. Так громко, мирО…так пронзительно сладко кричишь для меня.

И это уже не голос Хищника…это другой голос. Низкий, надорванный и красивый…голос ненавистного Ману.

*1 – Птичка моя (цыганский прим автора)

Я распахиваю широко глаза как раз в тот момент, когда он резким толчком входит в меня, глядя горящим взглядом из-под неизменной маски. Невольно выгибаюсь навстречу проникновению, и меня накрывает снова…ненавистное тело пронизывает изнеможением, дьявольским наслаждением на грани с безумием, и я судорожно сжимаюсь вокруг его члена до боли внизу живота, до слез из глаз…от оргазма и от ненависти к нам обоим.

Впиваюсь в его плечи, пытаясь оттолкнуть, сбросить с себя, но он перехватывает мои руки за запястья, задирая вверх и делая первый сильный толчок во мне…ответной волной по телу новая судорога удовольствия…Проклятое тело, проклятый ублюдок – цыган.

– Так быстро? Хотела меня, девочка? Что тебе снилось?

– Отпустииии! Пожалуйстаааа! – ненавистный …ненавистный, проклятый садист и психопат.

– Неееет…уже нет. Поздно. Помнишь? Твое тело принадлежит мне, – с ужасом понимаю, что это уже не сон и изначально не было сном… этот сукин сын пришел ко мне, пока я спала, и снова меня насилует. Закричала, дергаясь под ним в безуспешных попытках вырваться.

– Расслабься, Оля. Я уже в тебе. Ты ведь чувствуешь меня…какая же ты чувствительная. Невероятно чувствительная, – шепчет хаотично, хрипло, – всегда была…такоооой чувствительной.

Нет. Я не чувствую тебя. Я тебя ощущаю каждой клеткой моей лютой ненависти. Я тебя физически ненавижу, как паразита, вдирающегося в меня против моей воли, порабощающего мою плоть. Нет ничего страшнее этого безумия, когда тело живет своей жизнью и подло, омерзительно предает меня.

– Нееет, – яростно сопротивляясь, выгибаясь под ним в жажде оттолкнуть, а он сжимает мои руки до синяков и двигается резкими толчками, все сильнее и сильнее, и я чувствую, как внизу живота становится горячо, как все те же волны идут по телу рябью извращенно-ненавистного наслаждения, яркого, как падающие звезды и острого, как лезвия ножа…как его волчий взгляд из-под маски. Он жрет меня этим взглядом…трахает им так же глубоко, как и членом.

– Мокрая, ты знаешь, какая ты сейчас мокрая и скользкая? Как тесно сжимаешь меня изнутри…ооо, Чееерт, какая же ты…отзывчивая.

Впился в мой рот поцелуем, с рычанием, переходящим в надсадный стон, но я укусила его за губу до крови, задыхаясь, продолжая извиваться, сохраняя остатки гордости…заливаясь слезами. Я так давно не плакала… а сейчас не просыхаю от слез, потому что меня больно ломают до треска, до адской болезненной пустоты внутри. Это так страшно: быть беспомощной перед грубой мужской силой…это так страшно: быть жалкой никем в руках сумасшедшего садиста и при всей ненависти к нему, чувствовать возбуждение.

– Нееет!

– Нет? ДААААА! Я сказал!

Сильнее, яростней двигается во мне, наклоняясь к груди, обхватывая губами сосок, втягивая в рот, ударяя по нему языком, сжимая зубами. И я уже не контролирую его власть над моим телом, невольно подаваясь навстречу толчкам его плоти во мне. Такой разрывающе огромной. Сама не заметила, как выгнулась, подставляя соски его рту, когда Ману оторвался от моей груди. На его влажных губах заиграла ненавистная порочная улыбка.

– Нравится, когда я ласкаю тебя? Нравится, птичка? Покричишь еще для меня? Так же громко, как когда я вылизывал тебя?

Просунул руку между нашими телами, растирая мою плоть горячими пальцами, вглядываясь в мои пьяные глаза.

– Ненавижу, – с рыданием, переходящим в стон.

– О даааа, ненавидь…мать твою, какая же ты там горячая для меня. Я с тобой как животное…ненасытное, жадное, голодное. Что ты делаешь со мной, птичка? Пока смотрел на тебя спящую, – двигается во мне все быстрее и быстрее, говорит срывающимся шепотом, от которого все тело покрывается мурашками, жадно целуя мои губы, скулы, шею, – думал с ума сойду…одержим тобой, девочка-смерть…одержим…тобой…ведьма, черт раздери. Удушил бы тебя, суку, за это. Смотри на меня. Тебе хорошо со мной?

– Нет! Отвратительно, – выплевывая ему в лицо, не позволяя целовать, уворачиваясь от его губ и чувствуя, как по телу проходит уже знакомая волна приближающегося урагана. Снова…унижая меня еще больше, вызывая отвращение к себе с такой силой, что меня знобит от этой ненависти. Скоро я сойду с ума. Я долго не выдержу. Меня тошнит от реакции на его ненавистные ласки.

– Отвратительно?! А так? – забросил мои ноги себе на плечи и, опираясь на подушку, вошел еще глубже, и мои глаза сами закатываются от невыносимого ощущения наполненности…от ощущения каждой вены на его плоти, от ощущения его мощи, безжалостно таранящей мое лоно.

– Сдохниии, – искренне, исступленно хватая пересохшими губами раскалённый ядовитый воздух.

– Сдохну! Когда-нибудь…но не пока тебя трахаю, – зло сморит мне в глаза и остервенело долбится в мое тело, – не пока ты кончаешь подо мной и так кричишь. Давай еще раз…девочка. Давай, для меня, пока я не взорвался сам.

Отпустил мои руки, и я впилась ими в его плечи, оставляя кровавые борозды. С наслаждением сдирая его кожу и дрожа от напряжения. Все нервы гудят, как от озноба, натянуты до разрыва. Не так я представляла себе секс с мужчиной…совсем не так. Это не секс, а война… и я в ней всегда проигрываю. Унизительно, жалко и почти без сопротивления.

– Да! Вот так! Сходи с ума! Оставляй на мне свои следы…

Сама не понимаю, как обхватила его бедра ногами, изгибаясь, двигаясь навстречу, обезумевшая, взмокшая.

– Даааааа, девочка…как же ты близко.

Обхватил мое лицо ладонью, погружая большой палец мне в рот, набирая бешеный темп, от которого мне хочется выть и, обезумев, раздирать его ногтями.

– Кончай и смотри мне в глаза. Ненавидь меня. Громко ненавидь. Очень громко. Давай, закричи мне, как ненавидишь.

– Ненавижууу…будь ты, – оргазм, как стрела в висок, как высшая мера за то, что допустила все это безумие, – прокляяяят…Манууу.

– Твоя мать…ведьма…моя ведьма… – сквозь пелену адского наслаждения вижу, как он запрокинул голову, как натянулись мышцы у него на груди, словно сейчас лопнут от напряжения, как приоткрылся рот в вопле наслаждения. Рычит, рвано двигаясь во мне, изливаясь внутри моего тела… а я… меня трясет от наслаждения и искренней ярости.

Откинулся на спину, тяжело дыша, а я снова свернулась на краю кровати, обхватив колени руками, стараясь не всхлипывать и не дрожать. Просто ждать, когда он уйдет и оставит меня одну, чтобы я терла свое тело мочалкой до красноты и рыдала над своим очередным поражением.

– Иди ко мне, птичка.

Тронул мою спину, а я дернулась от гадливости. Пусть он убирается. Пусть не трогает меня хотя бы после.

– Не прикасайся ко мне.

Усмехнулся и дернул за волосы, разворачивая лицом к себе и заглядывая в глаза.

– Несколько минут назад ты кончала подо мной…от каждого, мать твою, прикосновения выла, как голодная самка. А теперь «не прикасайся»?! Чего ты добиваешься? Ты с ума меня свести хочешь?

В темноте его глаза словно горели, как у настоящего зверя, но мне не было страшно. Самое страшное уже случилось.

– Я не знаю, почему мое тело так меня предает. Я не знаю, что ТЫ делаешь с ним и какими дьявольскими силами ты заставляешь меня хотеть тебя, но внутри…там внутри я тебя не просто ненавижу. Я тебя презираю. И я не знаю, что это, но мне больно хотеть тебя…мне больно! – всхлипнула, глотая слезы.

– Похоть…вожделение. Вот что это. Банально просто, девочка-смерть. А боль и удовольствие всегда ходят по руку друг с другом.

– Нееет, цыган – это грязь, скверна, болото. Вот что это.

Сжал мои волосы на затылке с такой силой, что я всхлипнула, притянул на себя, и его кожа под моей зашипела.

– А ты святая, да? Ты у нас непорочная?

– Ты убил моих людей и держишь меня рабыней. Насилуешь мое тело. Ты – мой смертельный враг, и все, чего я хочу – это когда-нибудь лично оторвать тебе голову. И каждое твое прикосновение оскверняет не только мое тело, но и мою душу, моего отца, братьев. Неужели ты этого не понимаешь?

Взгляд Ману стал не просто тяжелым, он стал весом в каменную глыбу, тянущую на самое дно бездны.

– Ты просто глупая женщина, которая жаждала потешить свое эго, прикрываясь смертями своих людей. Ты бы стала моей женой по своей воле и получила все, чего пожелаешь…потому что я готов был дать тебе все, а ты просто эмоциональная папенькина дочка, только и умеющая вопить – я Ольга Лебединская. Да никто ты теперь. Моя девка, моя жена, моя подстилка. И ублажаешь меня, как я захочу и когда захочу. А теперь ляг и заткнись.

– Убирайся! – прошипела я, задыхаясь от ярости.

– Я буду спать здесь. С тобой, в этой постели. А утром ты ублажишь меня еще раз и, как бы тебе это ни было ненавистно, опять будешь кричать подо мной.

Ману буквально швырнул меня на себя, прижимая с такой силой, что я задохнулась от боли в ребрах.

Мы не спали оба. Он скрежетал зубами, а я смотрела в темноту и думала о том, что, когда убью его стану по-настоящему счастливой…еще один раз в своей жизни. Никому и никогда я не желала смерти настолько сильно, как ему.

Утром он встал с постели и голым прошелся по комнате, натягивая на ходу штаны. Больной, невменяемый ублюдок! Он сумасшедший!

Повернулся ко мне спиной, подхватывая рубашку с пола, а я увидела, что на его коже нет живого места. Вся спина покрыта уродливыми узловатыми шрамами, и внутри что-то сжалось в тугой узел от понимания, что мы все просто жертвы обстоятельств и войны между нашими народами. Это она сделала нас такими.

– Почему ты не убьешь меня, Ману? Отомсти за кровь своих близких, отомсти за их смерть – убей меня. Отправь мое тело отцу. Сжалься надо мной и над собой. Это не может продолжаться вечно!

Он резко обернулся ко мне. Медленно подошел к постели, опускаясь на ее краешек и наклоняясь надо мной так низко, что я ощущала его горячее дыхание. Он всегда был горячим, как кипяток, даже в холод, даже на улице.

– Ты еще не поняла, птичка? Я не могу тебя убить!

– Почему? – всхлипнула я, – Прекрати эту пытку. Освободи нас обоих.

– Я люблю тебя. Ничего не изменится с твоей смертью, птичка. Пытка не закончится. Для меня никогда…а твоя… Я бы лучше перерезал себе глотку, чем прекратил твои мучения. Мы будем гореть в этом аду только вместе, Оооооля. Только вдвоем.

Мне казалось, он снова издевается надо мной. Насмехается и играет в какую-то грязную, только ему понятную игру.

– Ты не умеешь любить. Ты – чудовище. Ты отвратительное, жестокое чудовище.

– Тогда представь, какой чудовищной может быть моя любовь к тебе, птичка.

– Любовь не может быть чудовищной…любовь – это свет…это счастье. Ты не знаешь, что это такое. Такие, как ты, не умеют любить.

– Счастье придумали наивные маленькие девочки с красными волосами. Эфемерное счастье с безымянным любовником из своего прошлого. А любовь, она страшная и черная…она убивает. Любовь убивает, птичка…оставляет самые скверные черты…обнажает самые уродливые шрамы души. Выворачивает недостатки и страхи мясом наружу. У любви больные и сумасшедшие глаза. Любовь и счастье редко ходят вместе.

Когда он ушел, я еще долго смотрела в пустое пространство его спальни, а в голове звучали его зловещие слова о любви. Это у него она такая…Звериная. Я же знаю, что она может быть другой.

Олег, запрокинув голову, с наслаждением закрыл глаза, впиваясь в волосы блондинки, энергично сосущей его член, оттягивая ее от себя и наклоняя к своей вздыбленной плоти другую шлюху, толкаясь ей прямо в горло. Хорошенькие, как на подбор. Все светлокожие, голубоглазые с розовыми сосками и лоснящимися перламутровыми телами. Стоят перед ним на коленях и жадно тянут губы, отталкивая друг друга в жажде заполучить член олигарха себе в глотку. Еще бы. Он сказал, что заплатит втрое больше той, что ему понравится. На самом деле ему не нравился никто. Ему нравилось только то, что они с ним делают и он делает с ними.

Ничего так не расслабляет, как секс и хорошая сделка. Сделка уже была, теперь он хотел секса. Много разного, грязного секса с проститутками, смотрящими на него, как на Бога, и готовыми ползать у его ног и лизать его сапоги за несколько сотен долларов. Но, так как сапоги всегда начищены до блеска, Олег предпочитал, чтобы они вылизывали его яйца или друг дружку. Он любил наблюдать за такими играми и нередко развлекал себя подобным образом.

Ему нравилось, когда их много. Олег не любил заводить себе постоянных любовниц. Хватит с него одной…проклятой цыганской сучки, вскружившей ему голову много лет назад. Но она поплатилась за свои игры с ним сполна. Лебединский не умеет прощать тех, кто его унизил или отверг.

А еще Олегу казалось, что любовница к чему-то обязывает. Обязательства он предпочитал иметь только в отношении своих детей. Все остальные – мусор и недочеловеки. Особенно эти разнокалиберные шлюхи.

У него не было предпочтения в женщинах, скорее, исключения – никаких брюнеток. Они слишком напоминали ему…А вспоминать он не хотел. Никогда. В аду пусть горит. Цыганская тварь. Он бы никогда и никому не признался, что из-за женщины в свое время готов был наделать много глупостей.

Как досадно, что ту, кого он хотел взять в жены, имеет темные волосы. Впрочем, волосы – это последнее, на что он будет смотреть, когда уложит её в свою постель. Ему нужны законные наследники. И она будет исправно раздвигать ноги. Максимум, он наденет ей на голову парик. А вообще Олег был всеядным. Полная, худая, высокая, маленькая. Плевать, лишь бы делала все, что он хочет. Абсолютно все. А ему последнее время не хотелось ничего. Он слишком много думает. У него черт раздери проклятого Романа Озерского, теперь возникли серьезные проблемы. Лилия не прибыла в пункт назначения. Она, мать ее, исчезла. Испарилась. Растаяла. Хитрожопый Озерский наверняка сам подстроил это похищение. Взял откуп и решил не выдавать свою дочь замуж или выторговать побольше. Несколько дней назад Олег приказал старшему сыну выехать в город и найти беглянку. Найти и привезти в пункт назначения. Олигарх искренне надеялся, что на этот раз Макар не оплошает и сделает все, как надо. Ведь отец пообещал ему корпорацию Озерского после его смерти. Пусть шевелит своей задницей и докажет, что достоин получить наследство отца…если, конечно, Лиля не родит ему сына. Тогда Макару придется довольствоваться приданным невесты. Этого предостаточно. Однозначно больше, чем он может предложить Семену и тем более Ольге. На данный момент. Пока северные острова не принадлежат ему целиком и полностью.

Почему эти шлюхи такие медлительные? Почему вместо того, чтобы рычать от кайфа, он снова думает о проблемах?

– Ты! Давай трахни свою подружку, а ты, – он поманил рыжую пальцем, – садись сверху и прыгай так быстро, как умеешь. Не сможешь – выпорю до мяса.

Постепенно мысли о сыне сменялись возбуждением. Он смотрел, как девушки ласкают друг друга на ковре и насаживал на себя рыжую все быстрее и быстрее, выкручивая ей соски и дергая ее за волосы. Ему нравилось, когда они визжат, а еще больше, когда кричат. Вот так, как эта шлюха сейчас после того, как он вошел в ее округлый, полноватый зад и, наконец, почувствовал приближение оргазма, продолжая смотреть как стонет под блондинкой вторая светловолосая девка.

– Пусть орет, – простонал он, – я хочу, чтоб она не стонала, а орала. Трахни ее. Сильнее. Засунь в нее не пальцы, а руку. Я сказал, всю руку или я ее отрублю.

И, под разрывающий барабанные перепонки вопль агонии, он наконец-то кончил. Стряхнул с себя рыжую и, брезгливо морщась, последовал в смежную комнату, где его ждала наполненная ванна. За стеной все еще слышался скулеж шалавы, и Олег презрительно скривился, прислушиваясь к тому, как шлюху вынесли из его комнаты. Надо распорядиться, чтоб всех троих отдали охране на потеху. Чем не награда за способности? Обслуживать его охрану – это великая честь.

– Мой господин.

– Опять ты?! – проворчал Олег, усаживаясь в горячую ванну и закрывая глаза. Назар вошел в комнату и прикрыл за собой дверь.

– Есть не особо приятные новости о Макаре.

Олег тяжело вздохнул и сжал пальцы в кулак.

– Что там вытворил этот идиот?!

– Ослушался вашего приказа. Ночью он отжал корпорацию Озерского. Все акции, все что было у старикана. А Озерский выпрыгнул в окно своего офиса.

Олег резко встал во весь рост в ванной, и Назар судорожно сглотнул слюну. Гнева Лебединского боялся каждый. Под горячую руку попасть не хотел никто. Но Олег вдруг расхохотался, запрокидывая голову.

– Взял корпорацию? Реально? Ахахаха. Умно. Ну что ж, впервые этот слабак поступил, как настоящий Лебединский. Как МОЙ сын. Я им доволен.

Назар медленно выдохнул, подавая Олегу халат.

– Лилю не нашли?

– Нет.

– Когда ты получал последние вести от Артура?

– В прошлом месяце.

– Почему я об этом не знаю?

– Вы не захотели читать. Вы были слишком расстроены и …

– Твой человек присматривает за ним? Мальчишка получает надлежащее образование?

– Да. Конечно. Мой человек всегда рядом, жизнь за него отдаст, если потребуется.

– Я хочу, чтобы Артура привезли сюда.

– Да, ваш сын стал взрослым. Ему уже исполнилось двадцать два.

Олег метнул на Назара яростный взгляд.

– Не мой сын, а Артур Лебедев. Даже у стен есть уши, Назар. Следи за своим языком! – зашипел на своего преданного помощника, – Сними для Артура квартиру, проследи, чтобы он поступил в ВУЗ и начни обучать его бизнесу!

– Слушаюсь.

– От Оли нет вестей? – спросил и почувствовал, как больно сжалось сердце. Слишком долго без известий от дочери. Он не привык. Она писала ему всегда, а он всегда отвечал. Единственная, кому Лебединский отвечал лично.

– Нет. Огнево занесено снегом. Оттуда еще долго не будет известий.

– Найди человека, который хорошо знает местность, и отправь в Огнево. Я хочу знать, что с ней все в порядке.

– Садись за стол, птичка. Поешь с нами, – кивнул на место рядом с собой.

– Я не голодна.

В глазах слезы блестят, и подбородок подрагивает. Как же мне хочется, чтобы она хотя бы раз сказала мне, что-то без ненависти и холода. Безо льда.

Схватив за руку, насильно усадил рядом.

– Не позволю. Я хочу, чтобы ты со мной ела. Эй ты, принеси моей жене столовые приборы и бокал вина.

Возле Оли поставили бокал и столовые приборы, но она продолжала смотреть впереди себя, даже не прикасаясь к еде. Я кивнул слуге и тот наполнил ее тарелку блюдами, которые выбрал я сам.

– А я думал ты женишься на Лиле Озерской. Разве ее отец не обещал тебе ее руку взамен на инвестиции?

– Я передумал.

– Ты выбрал себе другую славянку, да, баро? Говорят славянки не выдерживают нашего цыганского темперамента.

– Выдерживают. Славянки намного выносливей, чем кажется на первый взгляд.

Посмотрел на свою жену, а та опять сжала челюсти, проворачивая нож в тонких пальцах.

– Красный тебе к лицу, птичка. Определенно, природа не ошиблась, одарив тебя кровавыми волосами. Это твой цвет.

– Природа никогда не ошибается. Она одарила тебя жутким лицом и жутким нутром, цыган. Удивительная гармония и сочетание.

Я расхохотался. Она даже не представляет, насколько я жуткий. Ей это в голову не приходит. Она видит только то, что я позволяю ей видеть, удерживая зверя под контролем.

– Не природа, птичка. А человек. Человек уродует, если считает, что имеет на это право.

– Значит, кто-то был невероятно справедлив к тебе, – отчеканила она, и я почувствовал, как глаза застилает алой пеленой, а в венах взрывается ненависть…которая всего лишь минуту назад, казалось, склонила голову перед моими воспоминаниями. Ядовитым контрастом, с такой силой, что у меня скрутило все внутренности от едкого желания схватить ее за волосы, заставляя запрокинуть голову, открывая горло и полоснуть по нему тем самым ножом, который она сжимала в тонких пальцах.

– Так же, как и я справедлив к тебе, жена. Отправляйся в спальню и жди меня.

Она резко обернулась и выпалила мне в лицо:

– Никогда не буду тебя ждать, проклятый цыганский ублюдок! Ты никто, чтоб я тебя ждала!

Перехватил за запястье, дергая ее к себе, слыша, как потрескивает моя кожа, глядя в потемневшие зрачки и гримасу отчаянной решимости на лице. Как тогда, когда убиласвященника. Сумасшедшая вздорная сука.

– Будешь ждать. Голая. На моей постели. С раздвинутыми ногами. Давай. Пошла отсюда.

Кивнул своим, чтоб увели сучку, иначе я могу потерять контроль.

– Что такое? Никак не укротишь кобылку?

– Не лезь не в свое дело, Свелий.

Схватил бокал и осушил до дна.

– Не о тебе, а своем баро, скоро могут прийти…эти. И кто знает, что нас ждет.

– Твой баро живее всех живых. А ты не суй свой нос, куда тебя не просят. Заносишься, Савелий. То, что ты рядом, еще не значит, что завтра я не пристрелю тебя или не прирежу.

– Не значит. Для тебя уже многое ничего не значит.

Я резко вогнал нож рядом с его рукой, и он дернулся всем телом, глядя, как рукоять раскачивается из стороны в сторону, отражая в блестящем лезвии его испуганное лицо.

– Запомни, как только перестанет значить, это лезвие войдет в твое горло, как по маслу.

Встал с кресла и направился в комнату, ощущая, как зверь поднимается во весь рост. Я буквально чувствую ЕЕ запах. Выбил дверь ногой, и она со скрипом задрожала на петлях. Девчонка не обернулась. Стоит возле зеркала, полностью одетая. Смотрит на свое отражение.

В ушах нарастает гул от одного вида ее открытой спины и выпирающих лопаток. Такой контраст тонкого шелка шали и белоснежной кожи. Захлопнул за собой дверь, швырнул бокал с вином в огонь и сделал шаг к ней. Одно ее проклятое «нет», и я убью ее сегодня. Встал сзади, шумно вдыхая запах кожи и волос. Дурманит, пьянит сильнее вина и героина. Потянул шнуровку платья, распуская, стягивая с ее плеч, глядя на нее через зеркало и чувствуя, как простреливает в паху. Больно настолько, что хочется взвыть…но она молчит. Впервые молчит, и похоть начинает реветь взбесившимся зверем.

Потянул за конец шали, завороженно глядя, как алая материя скользит по нежной коже, слегка впиваясь и заставляя девушку распахнуть шире глаза. Смотрит на свое отражение. Не на меня.

– Сочетание красного и белого…крови и смерти.

Платье упало к ее ногам, а я медленно расшнуровал корсет, глядя на обнаженную грудь над ним. На ее тугие соски. Такие зовущие, острые. Отшвырнул корсет в сторону.

Потянул за шаль. Шелк легко соскользнул по ее плечу, задевая сосок. Бирюзовый взгляд потемнел, а я ощутил, как от напряжения начинаю дрожать. Натягивая материю двумя руками, чтобы скользить по ее телу, следя за мурашками на перламутровой коже.

– Чувствительная…отзывчивая и чувствительная, моя девочка. С утра до вечера думал о тебе, жена…

Шаль удавкой тянется по её горлу и между грудями, по животу, между ног и ягодиц по спине наверх, образуя петлю. Ее дыхание учащается, а я держу взгляд. Цепко, сильно, не давая ей уйти из-под контроля, вырваться, ускользнуть.

– Чувствуешь, как тяжело дышать? Когда я смотрю на тебя, мне хочется разодрать себе грудную клетку.

Дернуть шаль вверх, заставляя ее взвиться и запрокинуть голову. Кровавый шелк впивается между стройных ног, а я пожираю ее голодным взглядом и завидую проклятой материи, она может касаться ее в любое время и не дымиться, превращаясь в пепел.

– Нравится?

Не отвечает, только взгляд поплыл, стал рассеянным, пьяным, и я потянул за другой конец шали теперь уже вверх. Застонала, закатывая глаза, кусая пухлые губы, сейчас уже дрожит она, вместе со мной.

Подхватил ладонью под грудью, прижимая спиной к себе, впиваясь жадными губами в ее шею и проникая пальцами сзади, потирая материей горячую влажную плоть, продолжая смотреть на нее в зеркало. Ее молчание заводит, сводит с ума…Как согласие. Первое согласие за все эти адские недели рядом с ней. Я прижимаюсь к ней ноющим от возбуждения членом, чтобы чувствовала, как я хочу ее. Как я дико хочу ее всегда. Медленно вхожу двумя пальцами, выдыхая. Когда почувствовал влажность и горячую тесноту. Ее рот приоткрывается в немом крике…Неет…Не дам. Узнай, что такое боль, когда разрывает от неудовлетворенного желания. Выдернуть пальцы, усмехаясь в зеркало.

– Не так быстро, Ооооля….

Поставил ее ногу коленом на трельяж, заставляя девушку прогнуться. Покусывая ей затылок, снова потянуть за шаль, теперь назад, глядя, как она исчезает между нижними губами, как просвечивает под ней розовая, блестящая плоть. Кончиками пальцев другой руки пробежаться вдоль позвоночника, повторяя каждый изгиб, вниз к ямочкам на пояснице, вызывая очередную волну мурашек, цепляя их языком с ее затылка, сатанея от её запаха и ответной реакции на ласку. И снова потянуть за шаль под ее надсадный стон и дрожь по всему телу. Зашипеть, слегка проталкивая пальцы во влагалище вместе с шелком, но не проникая, а лаская у самого входа, дразня и прикусывая мочку ее уха, сжимая сосок второй рукой.

– Видишь, какая ты для меня, девочка-смерть? Посмотри на себя. Смотри.

– Я хочу смотреть на тебя.

Триумфально застонать ей в ухо, чувствуя, как раздуваются ноздри и нервы натянуты до разрыва.

– Повтори, – растирая клитор, через материю, – скажи это еще раз.

– Я хочу смотреть на тебя.

Резко развернул к себе, сажая на дубовый трильяж, склоняясь к ее рту чтобы жадно впиться в него, проталкивая язык, сплетая с ее языком, продолжая ласкать ее пальцами, чувствуя, как срывает контроль, как нарастает внутри торнадо, закручивается по спирали в адское стихийное бедствие. Твою ж чертовую блядскую мать… услышать от нее…хотя бы так.

– Еще…

И в этот момент мне в грудь упирается острие ножа. Под ребра. Слева. Чуть ниже сердца, которое разрывается от понимания, почему молчала и не сопротивлялась.

– Одно движение и… – дрожащим голосом, хрипло, а я все еще поглаживаю ее клитор.

За волосы потянул к себе, вдираясь в ее губы звериным поцелуем и проникая в нее пальцами на всю длину.

– И что? – рычанием в задыхающийся рот, позволяя лезвию слегка войти в плоть. Расстегивая дрожащими пальцами застежки штанов, приподнимая сучку за бедра и одним толчком заполняя собой.

– Твою мать! – выдыхая, гортанно выстанывая ей в губы.

Глаза девчонки широко распахиваются…первые судороги наслаждения сжимают мне член, и нож со звоном катится по полу. Сильнее к себе за ягодицы, рывком глубже в неё, зажимая зубами соски, всасывая, дразня. Под ее крики. Кончает так сильно, так мощно, а меня самого рвет на части от похоти и разочарования. Ядовитый коктейль, отдающий горечью. Подхватил ее ногу под колено, упираясь ладонями в трельяж, врываясь в нее все быстрее и быстрее, глядя в бирюзовые глаза, то открывающиеся, то закрывающиеся от удовольствия. Пьяные, влажные…

– Смотри на меня…ты хотела смотреть? Смотри!

Рычу ей в лицо, толкаясь все сильнее, чувствуя, как режет изнутри адским удовольствием, как туго она сжимает меня, как отзывается на каждый толчок.

Потянул за концы шали, все еще обвитой вокруг ее шеи. Толчок-натяжение. Толчок-натяжение.

– Любить саму смерть…это больно, – бирюзовые глаза распахиваются и закатываются, когда я ослабляю хватку и выхожу из нее почти полностью, чтобы ворваться снова, затягивая петлю сильнее, – это…адски…больно…Но если бы смерть, – войти так глубоко, что она изогнулась, хватая пересохшими губами воздух, а я вижу, как окрашивается моя рубашка в алый цвет, пачкая её тело кровью, – любила меня… я бы за нее …, – запрокинуть голову, чувствуя приближение оргазма, огненные искры вдоль позвоночника заставляют стонать в унисон ей, – сдооох…ЧирЕклы.

Ее крик с моим вместе, и я отпускаю концы шали, позволяя ей кричать и извиваться в моих руках. Пока изливаюсь в ее тело, прижимая к себе, впиваясь в красные волосы дрожащими пальцами.

Вышел из нее, продолжая смотреть в подернутые дымкой глаза. Застегнул штаны.

А потом наклонился, подцепил нож, прокручивая его между пальцев, глядя на собственную кровь, засохшую на лезвии, снова поднял на нее взгляд, чувствуя, как горечь отравляет все внутри еще сильнее. Сколько нам осталось? Сколько мы оба еще выдержим?

– Говоришь, он для тебя бессмертный? А ведь он все же умер, птица…ты его убила. Не боишься мертвецов, девочка-смерть? Не боишься, что он вернется с того света, чтобы покарать тебя?

В её глазах застыло непонимание и страх…где-то на глубине зрачков. И я не знаю, чего она испугалась больше: моей угрозы или того, что я ей только что сказал.

– Раны, нанесенные женщиной, никогда не затягиваются.

Я старался не вдыхать гнилостный запах, исходивший от Сары, пока она смазывала рану в моем боку какой-то еще более вонючей, чем она сама, дрянью.

– Затянутся. Ты же хороший лекарь, Сара. Иначе зачем ты мне нужна? Может, стоит освежевать тебя и отдать мясо моим волкам?

– Я не про тело, баро… я про сердце. Кровоточит, гниет оно. Твое сердце.

– Заткнись и мажь.

– Ты насилуешь ее душу, а она умертвляет твою плоть.

– Она меня хочет. Это не насилие. Не выдумывай, старая.

Ведьма положила еще один слой мази, и я поморщился от едкого запаха гнили.

– С таким же успехом она может хотеть даже меня.

Резко открыл глаза и посмотрел в морщинистое лицо уродливой цыганки. Она, как всегда, шевелила губами, даже когда не разговаривала.

– Что это значит?

– Ты насилуешь душу. И ее ненависть, и отчаяние растут с каждым твоим прикосновением. Насилуешь, как ее отец и его люди насиловали твоего брата и мать. Когда-нибудь она не выдержит и сойдет с ума.

– Лжешь, старая сука!

– Сара никогда не лжет. Ты лжешь сам себе. Эта женщина не для тебя. Она погубит всех вас. Всех до единого.

Я сделал шаг к ведьме, но она, закатив глаза, опять погружалась в себя, шевеля губами.

Я не знала, что со мной происходит. Меня трясло от странного предчувствия. От какого-то ощущения, что все, что я вижу и чувствую… оно ненастоящее. Какое-то поверхностное, как тонкая корка льда, под которой прячется нечто, способное утянуть меня в бездну. Это состояние усиливалось день ото дня. От секунды к секунде. Оно меня пугало. Заставляло дрожать от напряжения. Я менялась. Очень странно, какими-то хаотичными рывками. Меня пугали эти перемены. Это страшно – не понимать собственные эмоции. Смотреть в зеркало, видеть там себя прежнюю, знать, что ты и кто ты, и в тоже время осознавать, как становишься другим человеком, способным предавать собственные принципы и убеждения. Во мне проснулась женщина, и она начала мешать мне ненавидеть и презирать того, кто её разбудил.

Вчера, там, в переполненной зале, освещенной яркими люстрами, я смотрела на цыгана и чувствовала, как меня переполняет гнев…и нет, не такой, как всегда. Другой гнев. Особый. Он схож с разочарованием. Чисто женский гнев, который не был знаком мне раньше.

Я вдруг увидела его глазами тех самых танцовщиц, вьющихся у его ног, глазами женщин, которые стояли рядом со мной, перешептываясь и вздрагивая каждый раз, когда он смотрел наверх. Я слышала, о чем они говорят – мечтают попасть к нему в постель, мечтают, чтобы он снова их позвал к себе. Вначале я считала, что это корысть, что это жажда привилегий и власти, а потом поняла, что нет. Они фанатично им одержимы. Все в этой зале. Я достаточно пробыла рядом с отцом, чтобы знать, о чем шепчутся люди, чтобы знать, какие интриги плетутся за спиной, сколько яда выливается на успешную и богатую семью. Но здесь царила иная атмосфера – они его обожали. Боялись, суеверно тряслись от ужаса, и все же обожали. Как Бога. Цыгане молились на своего баро. У каждой медали есть две стороны, и иногда мы упорно видим только одну, потому что нам только её и показали. Я привыкла считать цыган примитивными плебеями, народом, который способен лишь на убийства, алчность и жажду наживы. Рабами от рождения. Я выросла с осознанием, что это правильно: забрать их земли, уничтожать их род, запрещать их язык и считать их своими врагами. Но самое удивительное, что именно здесь, среди непонятных и ненавистных мне людей я поняла истинное значение слова «патриотизм». Они любили свою землю, своего баро, свое поселение. Нет, это не отменяло того, что они мои враги, но это вызывало, по крайней мере, уважение. Вот в чем я менялась, и мне не нравились эти перемены, я винила в них только его.

– О, Боже! Он посмотрел на меня. Вы видели? Он на меня посмотрел. Он все время смотрит наверх. Девочкиии, возможно, сегодня ночью…

Очнулась от своих мыслей и невольно прислушалась к их беседе.

– Размечталась. Пока эта славянская сучка вертит им, как хочет, не видать нам баро, как своих ушей. Ведьма проклятая приворожила его. Опоила. Не вылезает из его спальни и постели.

Они меня не видели. Я стояла в тени, за стеной. Кто они? Любовницы? Сколько их вокруг него? Раньше я даже не задумывалась об этом… и осознание кольнуло тонкой острой иголкой. Я далеко не единственная, на кого распространяется внимание Ману Алмазова.

– Возвел ее в ранг жены? А что теперь с нами? Как же мы?

– А мы? Мы его шлюхи, только без почестей, как у этой дряни. Говорят весной сюда приедут еще люди и наши ряды пополнятся.

– И пусть, чтоб эта дрянь не задирала кверху свой нос, считая себя выше нас. Я надеялась, что он её вышвырнет после выходки во время венчания. Да, кем она себя возомнила?

– Она дочь Лебединского. Не забываем об этом. Она не такая, как мы.

– Насмешила. На ней такое же клеймо как и на любой цыганской женщине нашего табора. Она теперь никто для своих. Жена ненавистного цыгана. Оооо, я бы хотела оказаться на месте танцовщицы, вот так сидеть у него на коленях…Боже, какой же он страстный, властный. Его пальцы…они сводят с ума.

– Ману меняет любовниц так же часто, как и свою маску. Утром трахает одну, вечером другую. Жена скоро ему надоест, и он вспомнит о нас.

– Интересно, кто-то видел его без маски?

– Говорят, он недавно снял ее, и от ужаса даже псы попрятались.

– О, Боже! Он так уродлив?

– Обезображен. Люди Лебединского изрезали ему лицо, когда он был еще мальчишкой, и бросили умирать.

– Какая разница, какое у него лицо? Он всегда вызывает ужас и восхищение. Эта маска сводит с ума. Такое ощущение, что занимаешься любовью с самим чертом. Когда он смотрит на меня своими темными глазами, я чувствую, как тянет низ живота и хочется опуститься перед ним на колени, умолять, чтобы прикоснулся.

Я перевела взгляд на Ману, и почувствовала, как начинает жечь в груди от того, как его длинные пальцы сминают смуглую кожу танцовщицы…Видела ее закатывающиеся глаза и знала…отлично знала, что она испытывает. Особенно, если он что-то шепчет ей на ухо. Его голос…от него всегда появляются мурашки. Хриплый, низкий, вибрирующий. Он знает, что сказать, чтобы внутри все задрожало, чтобы пересохло в горле и сильно сжались колени. Порок во плоти. Грязный, порабощающий волю порок. От каждого слова возникает ощущение, что тебя уже имеют, уже поставили на четвереньки и врываются на дикой скорости в твое тело. Всплеск ненависти заставил задохнуться…Иной ненависти. Не такой, как раньше. Ненависти за то, что прикасается к другой женщине. За то, о чем говорят эти шлюхи за стеной, которые побывали в его постели и, возможно, не раз. И еще, за то, что от воспоминания, как он это делает со мной, пересохло в горле, и тело отозвалось томлением. За то, что хочу его.

– Савелий поднимается к нам.

– Ману выпил коньяк, хочет ночных развлечений. Девочки, может быть сегодня нам повезет. Я не видела красноволосую в зале.

Савелий тогда пришел за мной. Помню их лица, когда он отодвинул портьеру. Ненависть в чистом виде. Они готовы были выдрать мне волосы за то, что Ману позвал меня, и я чувствовала эту откровенную волну зависти. Женщины могут простить друг другу многое, но только не первенство в борьбе за внимание популярного самца.

А я не собиралась бежать по первому его зову. Сидеть там, внизу, пока он лапает эту… Я не такая, как они. Я не одна из его сучек, которые готовы перегрызть друг другу глотки за его благосклонность. Встретилась с пылающим взглядом под маской и поняла, что не будет по-моему. Никогда не позволит. В очередной раз будет прогибать под себя. Любыми методами. И, самое страшное, что я начинала прогибаться. Унижает и ласкает. Возносит в небо своим одержимым поклонением и тут же скидывает в грязь наглыми, унизительными намеками. Каждый в этой зале знает, что я с ним сплю. Что он имеет меня каждую ночь и остается со мной до утра. Проклятый ублюдок этим швыряется при любом удобном случае. И иногда мне кажется, что его завожу не я, а осознание того, что он это делает с дочерью самого Лебединского. Я сжимала нож, и мне казалось, я готова сломать и погнуть железо под похотливыми взглядами его придворных псов, рассматривающих меня, как экзотическое животное.

И я ждала его прихода впервые. Ждала, сжимая тот самый нож в жажде всадить ему в сердце, и пусть все закончится именно сегодня. Его смертью. А потом моей. Логично и закономерно. И…не смогла. Потому что он ко мне прикасался…потому что снова погрузил в порочное безумие своей жуткой власти над моим телом. Одним взглядом через зеркало, голосом…Ласками. Развращенными, грязными ласками, которыми он ставил пятна на моей душе. Вместе с красным шелком, скользящим по моей коже, на мне проявлялись эти знаки принадлежности ему. Адская фантазия, извращенная и такая же дикая, как он сам. Все, что цыган творил со мной, выходило за рамки моего понимания. Ману клеймил, подписывался, отчеканивал на мне свои права, а я стонала от удовольствия. Смотрела в завораживающие волчьи глаза и всхлипывала под его пальцами…потому что знала, что они могут делать с моей плотью. Потому что жаждала их вторжения. Его вторжения в меня. Рычания и ругательств, бешеных поцелуев-укусов. И я отвечала ему…впервые яростно отвечала на каждое прикосновение. Понимала умом – он безумец и психопат, он аморальный мерзавец, который погружает меня в свой ад, и не могла остановиться, не могла больше кричать «нет»…особенно когда увидела, как нож входит в его тело, а этот чокнутый, ненормальный ублюдок продолжает меня целовать и ласкать. Оказывается, чья-то одержимость тобой заражает так же, как и самая опасная болезнь. Она льстит самым темным уголкам твоей сущности, она заставляет верить в свою уникальность. И когда я видела это алчное безумство в глазах Алмазова, меня пронизывало острыми иголками удовольствия от понимания, насколько он меня желает.

Смотрела, как он застегивает штаны, тяжело дыша, подбирает нож с пола и чувствовала, как вдоль позвоночника опять ползет липкое ощущение страха. То самое предчувствие, что все не такое, каким кажется. То самое ощущение скользкого тонкого льда под ногами. Его взгляд…Многие говорили о том, что у него жуткие глаза зверя, а мне казалось, что они слишком откровенные, слишком яркие. Он умел разговаривать взглядом. Если хотел…И я видела там нечто такое, что заставило меня обхватить плечи руками и вздрогнуть.

– Говоришь, он для тебя бессмертный? А ведь он все же умер, птичка…ты его убила. Не боишься мертвецов, девочка-смерть? Не боишься, что он вернется с того света, чтобы покарать тебя?

Он ушел, а мне стало страшно…почему-то невыносимо страшно. Как будто каким-то дьявольским образом цыган знает, о чем говорит. Ощущение, что ОН МЕНЯ ЗНАЕТ… и знает лучше, чем я сама. И я слышу треск льда под ногами, понимая, что вот-вот провалюсь куда-то, откуда уже не будет выхода. Кто он такой? Кто прячется под маской? Сам дьявол? Возник ниоткуда, из преисподней для того чтобы сводить меня с ума. Издеваться, унижать, мучать. Я бросилась к ящикам его стола. Отодвигая каждый из них, перетряхивая содержимое, скользя пальцами по бумагам. Пусто. До отчаянья пусто. Он что-то скрывает. У него есть какая-то тайна, неизвестная никому, кроме него самого. Залезла под матрас, под подушки. У каждого есть нечто сокровенное, что он прячет от чужих глаз. У каждого есть материальное воспоминание из пошлого. Люди так устроены. Они любят возвращаться туда, где им было хорошо…или плохо. Если, конечно, он человек. Но ничего, кроме чистой бумаги и нескольких масок, я там не нашла.

Стащила с себя шаль, отшвырнула в сторону, оглядываясь по сторонам, скользя взглядом по стенам, портьерам, шторам. Ничего здесь нет. Слишком умный, чтобы оставить следы для меня или для кого-то еще. В ярости ударила кулаками по стене. Проклятая клетка, проклятый цыган! И под руками что-то щелкнуло. В ужасе дернулась назад, видя, как открывается углубление в стене.

Шкатулка. Маленькая. Настолько маленькая, что может поместиться на ладони. Я протянула за ней руку и услышала шаги в коридоре, захлопнула дверцу тайника, лихорадочно сдергивая покрывало с постели, закутываясь в него.

Дверь распахнулась, и я увидела несколько служанок во главе с Марой. Она следила за порядком в замке и нанимала прислугу.

– Ману передал вам, что рассмотрел вашу просьбу и распорядился, чтобы вы вернулись в вашу комнату. Теперь вы не будете спать в его комнате.

– Просьбу? Сейчас?

Бросила взгляд на стену и снова на служанок. Девушки собирали мои вещи и драгоценности, а одна уже застегивала на мне халат.

– Неуклюжая. Одевай жену баро, да пошустрее.

– Я сама оденусь, – завязала тесемки халата, поправила воротник, – новая комната говоришь?

– Да. Более того, для вас выделили просторную, великолепную спальню в другом конце этажа. Наш баро невероятно щедр к вам, Ольга.

Я её восторга не разделила. Сама не понимала, почему начинаю нервничать.

– Где Мира?

– Мы не знаем. Видели её перед ужином. Возможно, все еще прислуживает за столом. Идемте, наш баро велел, чтобы вас переселили, как можно быстрее. Он хочет вернуться отдохнуть.

Усмехнулась, поправляя волосы и глядя в зеркало на отметины на шее, оставленные им. От меня? Это такое неожиданное счастье или очередная игра в кошки-мышки? Или решил привести к себе другую, более сговорчивую и покладистую?

«Ману меняет любовниц так же часто, как и свою маску. Утром трахает одну, вечером другую. Его шлюха скоро ему надоест, и он вспомнит о нас».

Пусть вспоминает. Избавит меня от своего извечного внимания. Только внутри все сжалось в тугой узел. Неожиданно. Непривычно и очень сильно. Даже дышать стало больно. Я шла следом за Марой, и меня не отпускало ощущение, что я не хочу в другую комнату. Не хочу спать одна в холодной постели, не хочу думать о том, что он привел в свою спальню одну из тех…внизу. Что они оказались правы, и я ему надоела. И за эти мысли я ненавидела себя. Презирала с такой яростью, что, казалось, я готова снова ступить с подоконника в бездну, лишь бы не осознавать, что становлюсь зависима от цыгана настолько, что мне причиняет боль мысль о других женщинах в его объятиях.

Спальня и правда была очень красивой. Темно-бордовые обои на стенах, яркие картины… с красными птицами. Баро, видимо, решил, что мне понравится. Но мне какая разница? Очередная клетка. Камера-одиночка. Пусть хоть золотом ее раскрасит, мне наплевать. Ничего мне не нравится…Особенно сейчас, когда ноги скользят по тому самому льду, и я не могу найти опору, как слепой котенок скольжу по тонкой и шаткой поверхности, понимая, что утону.

Рано или поздно это чудовище меня утащит в свой ад, как и обещал.

Как скоро Ману отправит меня еще дальше от себя? И я так и не могла понять, почему меня это не радует. Почему от этой мысли сердце начинает колотиться в горле и пульсировать в висках. В какой момент я начала бояться его равнодушия? Или это то пресловутое чувство разочарования, когда понимаешь, что мужчина, который уверял тебя в своей одержимости, на самом деле обыкновенный лжец? Разве меня это способно ранить? Ненавижу ублюдка. Ненавижу за то, что опустил в эту грязь, за то, что заставил это почувствовать…за то, что вообще заставил чувствовать.

Я металась по комнате от стены к стене, обхватывая пылающие щеки ладонями, проклиная себя и его. Проклиная Огнево и свое решение приехать за телом Артема. Мне казалось, что меня специально заманили в ловушку. Специально привели к нему в лапы. Какой-то адский рок, какая-то злая насмешка над всем, во что я верила.

Я подошла к зеркалу и посмотрела себе в глаза.

– Влюбилась в цыгана, Оля?! Влюбилась в своего лютого врага? Кто ты теперь? Тварь и мразь, которая предала свою семью…предала всех, кто в тебя верил. Цыганская шлюха! Когда ты ему надоешь, тебя проклянет даже твоя собственная тень!

Артем…мой Артем… Не была дурой та принцесса. Она просто сошла с ума от отчаяния. Она поняла, какое ничтожество и, не выдержав позора, полетела, как птица в пропасть. А я слабая…такая слабая. Не могу, как она. Я позволила и ему, и себе. Позволила!

Смела все с комода и увидела, как по ковру покатилась шкатулка из красного золота, украшенная кружевной алой лентой. Она раскрылась, и ее содержимое сверкало в бликах камина и свеч. Серьги и колье с кровавыми камнями. Рубины и золото высшей пробы.

Я наклонилась и подняла украшения, рассматривая их в каком-то оцепенении и восторге. Золото отлито в форме слёз. Невероятная работа очень талантливого мастера. Захлопнула шкатулку. Поставила на комод, и, сбросив халат, легла в постель.

Не смогла уснуть. Вертелась с боку на бок, прислушивалась к голосам внизу, к шагам за дверью. Но ко мне никто не приходил. И на следующий день меня не трогали. Только приносили поесть, прибирались в комнате. Я поняла, что вчерашнее веселье продолжилось и сегодня с самого утра. Меня туда не позвали.

Непривычное одиночество поначалу обрадовало. И я все утро провела в постели. Ко мне никто не пришел до позднего вечера. Только Мара сообщила, что поездка откладывается из-за урагана, который разыгрался как минимум на несколько дней, но все мои вещи собраны в дорогу. Может он привел новую женщину? Одну из тех, из залы, из тех, которых я считала шлюхами. Только от одной мысли об этом меня начинало лихорадить, и я металась по спальне, как запертое в клетку животное. Какую же жалость теперь буду вызывать я… а еще и презрение. Никогда не ставь кого-то ниже себя – вы можете очень быстро поменяться местами. Тот, кто ничего не имеет, никогда не сможет потерять столько, сколько тот, кто имел всё.

Я же потеряла так много, что от отчаянной тоски мне хотелось выть и ломать ногти. И самое ужасное…мне казалось, что я могу потерять еще больше – саму себя. Себя в проклятых волчьих глазах цыгана.

Ближе к полуночи наконец-то появилась Мира и выдернула меня из тревожного, поверхностного сна, в который мне удалось погрузиться.

– Зашла проверить, все ли у вас в порядке.

– Где ты была весь день? Почему не приходила ко мне?

– Прислуживала за столом. Веселилась с другими людьми. Праздник длился почти до утра.

– Праздник? Еще какой-то праздник?

– Да. Сегодня мы отмечали первый день зимы. Позавчера было преддверие самого праздника. По старым поверьям нужно накрыть стол побогаче, устроить празднество на несколько дней, позвать музыкантов, танцоров, зарезать барана или свинью, есть много сладостей, пить вино, дарить подарки тем, кого любишь. Как проведешь первый день зимы – таким будет весь год. Цыгане суеверны.

– Понятно. Было весело?

Я чувствовала себя разбитой. Как будто не спала несколько суток, а не несколько часов. И я не могла понять, что со мной происходит, что именно меня настолько мучает. Мне казалось, что я, как натянутая тетива лука, вот-вот порвусь от напряжения.

– Последний раз я такое видела, когда была ребенком. Завтра веселье продолжится.

Я приподнялась на постели, глядя на раскрасневшуюся Миру. Давно ее такой не видела…Можно сказать, никогда. Казалось, она меняется также, как и я. Только из моих глаз исчез подобный блеск, а в её появился. Будь это в иной ситуации, я бы порадовалась за нее. Но сейчас я почти ее ненавидела.

– А он? Тоже веселился?

– Кто? Баро?

– Да, твой соплеменник в маске.

– А почему ему не веселиться, Оля? Это же его первый праздник дома. Он возобновил традиции нашего народа.

– Дома? Ты забываешь, Мира, что этот особняк, вся эта деревня принадлежала моему отцу. Что его жители подло взбунтовались и убили наших людей. А ваш Баро просто захватчик и…

– Этот особняк принадлежал цыганской семье Алмазовых. Этот особняк взяли ваши люди, убив его хозяев, надругавшись над ними и изрезав на куски. Ману Алмазов не захватчик – он освободитель.

Я вскочила с постели, тяжело дыша и глядя на нее яростным взглядом.

– Ты все больше и больше осваиваешься здесь. Ты наслаждаешься их обществом, ты…

– Я – цыганка. Я дома, моя дорогая госпожа, в своей стране и впервые могу говорить на своем языке без риска, что мне отрежут язык. И я сегодня нашла могилы моих родителей.

– Ты говорила на своем языке, Мира. Никто и никогда не обижал тебя.

– Потому что я принадлежала вам…но если бы моей хозяйкой была другая, какая участь бы меня ждала? Вы вообще нормально относитесь к тому, что в наше время у кого-то все еще есть рабы? Что людей можно считать низшим сортом?

Я, встала с кровати, натягивая на ходу халат и отстраняясь от ее помощи. Отошла к окну, прислонилась лбом к решеткам, тяжело вздыхая. Я все понимаю. Она права. Это ее дом. Ее лагерь…И именно наши убили ее семью и отдали Миру моему отцу. А для меня здесь все чужое и враждебное. Я тоже хочу домой. Я просто хочу открыть глаза и понять, что все это ужасный сон. Что я дома. И все это закончилось, так и не начавшись. Я хочу сбежать от себя и от позора, потому что рано или поздно я сдамся Ману, не физически, а морально, стану зависима от него, и тогда я никогда себе этого не прощу.

– Вас переселили в отдельную комнату. Вы не рады?

– Рада? Чему я вообще здесь могу радоваться? Это клетка. Позорная. Пожизненная тюрьма. И хозяин этой тюрьмы насилует мое тело и мою душу. Чему мне радоваться, Мира? Я умереть хочу с каждым днем все сильнее.

Она снова начала говорить со мной на «вы», словно показывая пропасть между нами.

– Он теперь не так скоро к вам придет, – тихо сказала она, и я резко обернулась.

– Что? Почему ты так решила?

– К нему приехала из табора Аза…говорят, у них был бурный роман в прошлом. Она сегодня осталась здесь. Возможно, Ману заведет себе любовницу и оставит вас. Возможно, наконец попросит откуп у вашего отца и разведется с вами. Я слышала, как они говорили об этом с Савелием.

– Она в его спальне?

– Не знаю. Я не видела. Я сразу пошла к вам. Но, скорее всего, в правом крыле дома с другими гостями. Аза дочь очень богатого предпринимателя и бизнесмена. Она была влюблена в нашего баро еще в юности, а потом вышла замуж за…

– Мне это не интересно. Биография его любовниц меня не волнует.

Не поняла, как дернула решетку. Прислонилась к ней пылающим лицом… внутри саднило, жгло, как раскаленным железом. Даже дышать стало больно. Сама не понимала, что со мной происходит. По телу проходили волны болезненного разочарования. Настолько сильного, что у меня слегка подогнулись колени.

– Вам плохо?

– Нет… мне хорошо. Я радуюсь, что он наконец-то оставит меня в покое. Ты можешь идти, Мира. Иди. Оставь меня одну. Я устала. Спать хочу.

Но она не ушла…я слышала, как стала у меня за спиной, а потом положила руки мне на плечи.

– Я не хотела вам говорить…я думала…думала, так будет лучше, если я промолчу.

Я медленно повернулась к ней и посмотрела в темные глаза.

– Что именно? Говори, Мира! Никогда и ничего не скрывай от меня!

– Сегодня привезли пленного. Отловили неподалёку в деревне.

– Нашего?

– Да. Он прятался, и кто-то выдал его цыганам.

О, Боже, неужели выжившие? Но кто? Те, кого бросили на дороге? Или, может, в лесу? А может разведка отца? Или гонец?

– Это Глеб. Он жив, Оля. Наш Глеб. Начальник вашей охраны. Мне удалось…удалось подойти близко, и он сказал мне, что у него для вас новость.

Я медленно выдохнула, чувствуя, как быстро забилось сердце, и от радости задрожал подбородок.

– Глеб?

– Да. Да. Живой. Исхудал, изранен, но жив…Я не знаю, в каком он состоянии. Его пытали. Завтра снова будут допрашивать. Если узнают, кто он…Узнают, что он с нами…Если проговорится – его убьют.

– Он должен молчать. Обязан молчать. Куда его увели?

– Вниз. В подвал.

Я снова повернулась к окну. Внутри всколыхнулась надежда и сильное волнение. Какое-то неописуемое двоякое чувство, что моя жизнь снова перевернется. Глеб пришел не просто так. Он слишком умен, чтобы лезть в лапы к врагу просто так.

– Я должна его увидеть. Нужно облегчить его страдания. Нужно узнать, что именно он хочет мне передать и от кого. Это ты должна была мне сказать… именно это, а не рассказывать про дурацкие праздники и любовниц цыгана!

Вцепилась в ее плечи и тряхнула, вглядываясь в блестящие глаза, ощущая какой-то чудовищный прилив сил.

– Придумай что-нибудь. Ты же знаешь здесь каждую лазейку.

– Я боюсь, что нам не с кем говорить… Палачи Ману слишком искусны, чтобы выпустить из своих лап человека, а не кусок мяса.

Я смотрела на нее и вдруг поняла, что надо делать.

– Отведи меня к Саре. Она даст лекарство, которое облегчит боль Глеба. Она мне поможет. Она ненавидит баро и его людей так же сильно, как и мы…как и я. Я должна знать, как он попал сюда. Кто ему помог.

– Это опасно, Оля. Вас накажут. Вы не знаете Ману. Он страшен в гневе. Когда он злится, то превращается в монстра. Он вас не пощадит. И меня вместе с вами. Не нужно вам знать… вы же уже смирились и …Ману…он.

– Смирилась? Я похожа на смиренную?! Они мои враги. Все до единого и твой баро самый первый враг. Когда он сдохнет, я станцую победный танец на его костях! Веди меня к ней. Мы должны помочь Глебу.

– Я знала, что вы так поступите. Вы погубите нас обеих!

– Боишься? – я сжала челюсти.

– Я принадлежу вам. Я ваша целиком и полностью. И я пойду за вами даже в ад.

Комната ведьмы была если не адом, то весьма напоминала его. Сара, как старая паучиха, разукрасила её черными нитками, сухими травами, сетками, в которых трепыхались ночные мотыльки и летучие мыши. Кто только приносит ей всю эту дрянь. Меня передернуло от гадливости, когда я переступила порог ее обиталища.

– Красноволосая женщщщинааа-сссмееерть… – ведьма склонила голову. – Входи. Пусть цыганка ждет за дверью. Иначе я буду молчать.

Я бросила взгляд на Миру и кивнула ей на дверь, но та не спешила уходить. Я видела тревогу в ее глазах.

– Что она может мне сделать? Выйди, Мира. Оставь нас.

Когда за Мирой закрылась дверь, я снова посмотрела на ведьму и снова вздрогнула. Ничего более отталкивающего и уродливого я в своей жизни не видела. Старая цыганка внушала отвращение, граничащее с ужасом одним своим видом. Наверное, именно такой ужас ощущаешь, когда сталкиваешься с чем-то, что явно стоит на грани света и тьмы. Старуха мало чем напоминала человека. Она, скорее, была похожа на порождение ночных кошмаров.

– Подойдиии.

Я сделала шаг, преодолевая страх и отвращение.

– Ближеее.

Едва я подошла, она бросилась ко мне, принюхалась и в экстазе закатила глаза, а я в очередной раз вздрогнула.

– Запах чистоты…запах любви…

– Мне нужна твоя помощь.

Живые и подвижные, выпученные

глаза ведьмы медленно открылись, но она смотрела, словно, сквозь меня.

– Не тебееее….твоему в подвале. Позднооо. Не спасеешшь. Не жилец он. Завтра все они умрут. В доме смертью воняет. Я ее чую. А ты?

Приблизила свое лицо ко мне, а я отпрянула.

– Помоги мне, Сара. И, может быть, когда-нибудь я помогу тебе.

– Не поможеееешшшь. Ты – предательство. Видишь только то, что хочешь видеть. Слепая девка. Глупая, слепая… но так лучше для всех нас.

Она отвратительно склоняла голову то к одному плечу, то к другому, рассматривая что-то вне меня. Или внутри меня. У нее как будто не было зрачков и понять, куда она смотрит, невозможно.

– Дай мне зелье, Сара. Зелье, облегчающее боль, и проси, что хочешь взамен.

Она усмехнулась и завоняло гнилью, а я поморщилась, стараясь не дышать этим смрадом.

– Зелье…будет тебе зелье.

Исчезла, и я увидела ее скрюченный силуэт в глубине комнаты. Бормочет что-то, роется в ящиках, покрытых мешковиной с сухими травами. Она вернулась довольно скоро, но не торопилась мне отдать то, что нашла.

– Я дам тебе мазь и яд. Смажь ему раны и дай яду. Он подействует не мгновенно. Никто не заподозрит. И во время пыток твой человек умрет. Палач будет думать, что он не выдержал.

– Зачем мне яд, старая?! Я не хочу, чтоб он умирал. Я пришла к тебе, чтобы ты спасла его, а ты не можешь мне помочь!

Она расхохоталась мне в лицо надтреснутым мерзким хохотом.

– Он все равно умрет. Завтра. Думаешь, баро пощадит человека приближенного к твоему отцу? А у тебя есть выбор – дать ему легкую смерть или в адских мучениях. Цыган их превратит в фарш и будет наслаждаться их болью…и твоей. Не дашь ему зелье – сам сдохнет, а может и проболтается, зачем он здесь… – я в удивлении смотрела на ведьму. Сейчас она говорила так же, как и обычные люди. И ее речь не походила на речь безумной старухи. Сара благополучно притворялась блаженной. – А взамен я хочу твою кровь. Несколько капель смерти для Сары.

– Слишком много за яд. Я просила тебя дать мне жизнь, а ты…

– А я торгую легкой смертью. Так ты покупаешь? Если нет, то убирайся. Старой Саре больше нечего тебе дать.

Я закрыла глаза, ощущая, как надежда все же покидает меня…Медленно вытекает, как песок сквозь пальцы. Еще одна смерть. Протянула руку и с омерзением почувствовала ледяные пальцы старухи на своем запястье.

– У тебя должна быть светло-алая кровь. Яркая. Ароматная. Ты вкусная. Наркотик… ядовитая тварь, смертоносная. Но ведьма тебя не боится, ведь она тоже тварь.

Полоснула меня по руке чем-то острым, а я зажмурилась, ощущая, как она выдавливает мою кровь. Когда открыла глаза, цыганка смотрела на меня фосфорящимися глазами, полными жуткого голода и наслаждения. Она вытирала рот тыльной стороной ладони, а меня затошнило от понимания, что она ее выпила. Не выдавливала, а высасывала. Я отдернула руку, а Сара положила мне на ладонь два черных шарика и протянула прозрачную банку с темно-зеленым содержимым.

– Зачем два?

– Смерть в наше время такая же большая роскошь, как и жизнь. Подарок от старой Сары. Вдруг ты захочешь подарить ее не только своему человеку.

Я стиснула пальцами банку, глядя на ведьму.

– Ты видишь будущее, Сара?

– Уходи. Сара и так рискует. Возможно, её ждет за это страшное наказание.

Я спрятала ядовитые шарики в карман и развернулась, чтобы уйти, но вдруг услышала ее голос:

– Помни, что всегда есть вероятность, что ты совершаешь ошибку…и убиваешь будущее, ради неопределенного настоящего. Сара – честная ведьма. Сара обязана предупредить, когда отдает смерть.

Я распахнула дверь и вышла в коридор. Глотнула воздуха и только сейчас поняла, что почти не дышала от смрада в ее келье.

Мира взяла меня под руку и шепнула на ухо:

– Я достала ключ от подвала. Но нам нужно его вернуть как можно быстрее, пока пропажу не обнаружили.

– Когда достала?

– Еще на празднике.

Я усмехнулась сквозь слезы и сжала ей руку, глядя в преданные темные глаза.

– Тогда идем. Быстрее.

– Что она вам сказала? На вас лица нет.

– Сказала, что Глеб не выживет. Проклятый цыганский ублюдок не пощадит его. Нам остается только облегчить его страдания и успеть узнать, зачем он пришел в Огнево, рискуя жизнью.

Я спускалась по темной лестнице в подвал в сопровождении Миры, лихорадочно оглядываясь назад и дергаясь от малейшего шороха. Мне казалось, что кто-то может нас застать здесь, и тогда Ману не пощадит ни меня, ни Глеба, ни Миру. Не знаю, как ей удалось раздобыть ключи и у кого, но их следовало вернуть, иначе нам всем здесь не поздоровится.

Когда мы спустились вниз, я глухо застонала, увидев Глеба. Бросилась к клетке, впиваясь в нее пальцами, жадно осматривая израненное тело, чувствуя, как слезы наворачиваются на глаза. Терять каждого из них слишком больно. Настолько больно, что, кажется, я сама умираю. Это мои люди. Я должна была заботиться о них. Я же привела их на верную смерть. И Глеб…он умирал за меня второй раз.

– Глеб, ты слышишь меня. Это я. Ольга. Открой глаза. Посмотри на меня.

Он застонал, приоткрывая веки, поднимая на меня затуманенный взгляд. Пусть только очнется, придет в себя. Мира открыла клетку, и я бросилась к нему, падая на колени, трогая его лицо ладонями. Мужчина поднял на меня взгляд, и я услышала тихое, надтреснутое:

– …Вы живы. Я хотел успеть.

Вся его одежда пропиталась кровью. А на израненном лице не осталось живого места. Я обернулась к Мире.

– Помоги мне. Давай смажем его раны, и ему станет легче.

– Вас ждут…возле озера, – он закашлялся, и я снова впилась в него взглядом, стараясь расслышать, что он говорит. – Они ждут вас у озера. Ваш брат…он идет на Огнево. Три дня пути, и он будет здесь. Много людей. Цыганам не жить!

Сердце забилось где-то в висках, и по телу прошла дрожь.

– Макар? Он здесь?

– Через несколько дней он будет в деревне. Уходите. Бегите навстречу его отряду.

– Кто они? – я смотрела, как пальцы Миры быстро и умело смазывают раны Глеба, а меня уже лихорадило от вновь ожившей надежды.

– Они ждут вас. Главное, выйти за ворота и добраться до озера. …Мальчик. До восхода…у южной стены. Он поможет.

Глеб задыхался, и в уголке рта появилась тонкая струйка крови. Я перевела взгляд на Миру, и та смотрела на меня, дрожа всем телом.

– Меня хватятся.

– Если только не будут думать, что вы у баро.

– Я опоздал…попался. Если не успеете…будет поздно… Успеть до рассвета…надо.

Я гладила щеку Глеба и чувствовала, как сжимается сердце, как становится страшно от понимания, что и его я сейчас потеряю. Последнего преданного мне человека, который прошел адский путь, чтобы вытащить меня отсюда. Даже не вытащить, а дать мне ничтожный шанс на спасение. Я сунула в его руку один из маленьких шариков и зажала его пальцами в ладони.

– Это облегчит твои муки завтра. Ты ничего не почувствуешь…

Он прикрыл глаза, и на его губах появилась блаженная улыбка.

– Я мечтал умереть за вас, Ольга Олеговна. Умереть…чтоб вы знали, что я это сделал ради вас.

Я гладила его щеку и глотала слезы, чувствуя, как проходит дрожь по его телу. Он медленно положил шарик в рот и проглотил, глядя мне в глаза. Я всхлипнула и стиснула пальцами его рубашку.

– Я бы никогда не посмел…если бы знал, что выживу. Не посмел бы сказать вам, как я вас люблю, преклоняюсь перед вами…боготворю вас.

Накрыл мою руку своей и сильно прижал к груди.

– Прикоснитесь ко мне… Дайте мне сил уйти достойно.

Я провела пальцами по его щеке. Глеб прижался губами к моим пальцам, и я почувствовала, как по щекам покатились слезы.

– Если бы я могла что-то сделать для тебя. Если бы могла все повернуть назад… я бы не потеряла вас всех.

– Мы умирали за вас. Это был наш выбор и наша работа. Мы знали на что шли!

Я сплела свои пальцы с его пальцами.

– Они завидуют мне с того света. Они бы сдохли еще раз за возможность прикасаться к вам. Обещайте выжить и отомстить. Обещайте не сдаваться.

– Обещаю, – я прижала его руку к своей щеке, – обещаю отомстить за каждого из вас.

– Как трогательно! Я б расплакался, если бы умел. Никогда не давайте ложных обещаний.

От ужаса я вскрикнула и резко обернулась. Цыган стоял в нескольких шагах от нас, скрестив руки на груди. Позади него показался Савелий и еще три человека. Стены подвала завертелись на такой скорости, что меня затошнило. Как долго он здесь? Что успел услышать?

Над маской на меня смотрели страшные глаза. В них не осталось ничего человеческого. Никогда не видела его таким…даже в тот день, когда убила священника, Ману не смотрел на меня с такой яростью, как сейчас.

– Она украла у меня ключи. Ведьма проклятая вилась возле меня весь вечер. Она меня соблазнила, чтобы их стащить. Мерзкая сука.

Один из цыган указал пальцем на Миру, и та побледнела, пятясь к стене. А я перевела взгляд на Глеба, который, закатив глаза, дергался в легком ознобе.

– Уведите их. Цыганке отрубить руки за воровство. Этого в пыточную. Он явно не всё нам рассказал. Мою жену запереть в комнате до моих дальнейших распоряжений. А ты…, ты теперь будешь сидеть на воротах.

– Мой баро…не прогоняйте. Сорок плетей. Сто плетей.

– Будешь держать свой член в штанах и учиться работать руками. Отличишься – верну обратно.

– Двестиии.

– Ты сдохнешь после пятидесяти. А мне нужны сильные люди. Докажи свою верность. Пошел вон!

Люди Ману подняли меня с пола, но я даже не сопротивлялась. Я задыхалась от понимания, что все напрасно. Глеб вынес столько страданий напрасно. Мне не удастся бежать. Не удастся выйти сегодня к стене. Я потеряю Миру… я не могу больше никого терять.

Когда они схватили её, до меня начал доходить смысл его слов, и я закричала. Бросилась к Алмазову, но меня схватили и удерживали на расстоянии, пока я вырывалась, глядя на этого монстра в маске, который стоял над нами, широко расставив ноги и сложив руки на груди. Он явно наслаждался своим превосходством.

– Не надо, Ману. Она не виновата. Это я попросила. Я заставила её. Пощади Миру. Она не в чем не виноватаааа.

Медленно повернулся ко мне.

– А ты молись своему богу? Молись, чтобы я не убил тебя сегодня ночью. Молись, чтобы не свернул тебе шею. Уведите! Всех! Сейчас!

Я дернулась в руках стражников.

– Пощади её, Ману! Умоляю! Она не виновата, что выполняет приказы своей госпожи. Она просто верна мне. Только в этом её вина. Разве справедливый баро накажет за верность?! Разве ты не требуешь верности от свои людей?

Сделал шаг ко мне и схватил меня за подбородок.

– Но ты-то прекрасно понимала, что ей за это будет, верно? Ты-то знала, на что она пойдет РАДИ ТЕБЯ! И все же заставила это сделать. Так кто из нас наказывает за верность?

Меня трясло от понимания, что он не купится на мои слова, не проникнется. Он понимает, зачем я все это говорю.

– Накажи меня. Зачем наказывать её. Я виновата.

– Это и есть наказание для тебя, девочка-смерть. Знать, что из-за тебя она будет орать от боли, что из-за тебя останется калекой и сдохнет в сточной канаве…если сама боль и потеря крови не убьют ее до этого.

Меня тошнило так сильно, что казалось, я сейчас упаду в обморок.

– Пощади её. Прошу тебя. Хотя бы один раз смилуйся над кем-то.

– Уведите её в комнату и глаз с нее не спускать.

Он смотрел на меня своими светлыми глазами, и я чувствовала в них тот самый приговор, неизбежность и необратимость. Сейчас убивает мою душу, а ночью будет насиловать мое тело. И он не сжалится ни над кем, потому что он чудовище. Он наслаждается тем, что мне больно. Наслаждается моим отчаянием.

Люди перекрыли вход в мою спальню, не давая мне выйти. Они даже на меня не смотрели.

– Я хочу видеть вашего баро. Пусть ему доложат, что я хочу его видеть. Отведите меня к нему. Немедленно!

Валяться у него в ногах и вымаливать пощады для Миры. Больше никто не умрет из-за моей гордости. Никто не умрет, потому что верен мне.

– Никто не может наносить визит баро, если он сам не позвал. Для визитов имеются определенные часы, обговоренные заранее со мной.

Я медленно выдохнула, поднимая взгляд на Савелия, который, вопросительно приподняв бровь, осматривал меня с явным презрением.

– Значит доложите ему сейчас. Доложите, что я хочу его видеть!

– О визите женщины? – усмехнулся, но очень мимолетно – Вы наверняка плохо знаете правила – женщины не могут входить к баро тогда, когда им захотелось. Их приводят, когда этого хочет он сам. Вам вообще не место наверху. С мужчинами.

– Откуда вы знаете, может быть, он хочет!

– Хотел бы, мы бы сейчас с вами тут не разговаривали, а вы бы находились там, куда хотите попастб, но вы в этой спальне и вы под стражей, а, возможно, уже и одной ногой в пекле.

– Так, может, потрудитесь у него об этом спросить?

Савелий прищурился, глядя мне прямо в глаза.

– Когда-нибудь я лично прирежу вас. Разумеется, выполняя волю моего баро.

– Вы можете молиться о приближении этого дня, и ваш Бог вас услышит. А пока этот день не настал, доложите ВАШЕМУ баро, что я хочу его видеть.

А потом так же тихо добавила:

– И еще…может быть, очень скоро именно вас прирежут по моему приказу. Всегда помните об этом, Савелий. Фортуна весьма переменчива. Уж я-то точно знаю.

– О да, опыт у вас впечатляющий. От дочери олигарха, до цыганской таборной.

Я вздернула подбородок.

– Кто знает, возможно, для вас было бы лучше, чтобы я оставалась дочерью олигарха.

– Век жены тоже не весьма велик, судя по вашему нынешнему положению.

– Для того, чтобы вы стали трупом, может хватить и одного мгновения. Да, и женское положение при мужчине меняется быстрее, чем погода весной.

Я знала, что он меня ненавидит. И он этого не скрывал. С самой первой нашей встречи смотрел на меня с нескрываемой яростью. Это он все подстроил. Я знала, что он. Следил за Мирой, за мной. За всеми здесь, чтобы подставить. Если когда-нибудь я все же смогу, я убью его первым.

От понимания, что у меня почти не осталось времени, сердце заходилось от разочарования. Нет времени ни на что. Может быть, в эту самую секунду пытают мою Миру. Из-за меня. Из-за моей трусливой гордости.

Савелий исчез в глубине коридора, а я посмотрела на каждого из цыган по очереди. Они нас словно и не слышали. Такие же лица, такие же взгляды. Истуканы. Изваяния. И сколько тайн могут скрывать эти изваяния, одному черту известно. А у меня в голове секундная стрелка отсчитывает минуты до рассвета. Я должна спасти Миру. Должна сделать хоть что-то, если даже не смогу уйти. Я должна использовать то, что у меня есть…то, что сводит с ума этого проклятого ублюдка. Я должна сделать то, чего никогда в своей жизни не делала – заставить его поверить мне, заставить тем способом, которого он жаждет.

Верный пес баро вернулся довольно быстро и, судя по его потемневшим глазам, он вернулся, чтобы проводить меня к своему господину.

– Выпустите жену Баро.

Я последовала за цыганом, глядя на связку ключей, болтающуюся у него на поясе, и когда он открыл передо мной дверь спальни Ману, набрала в легкие побольше воздуха. Переступила порог, мгновенно ощущая его присутствие. Оказывается, некоторых людей можно чувствовать физически даже на расстоянии. Алмазов сидел в кресле, вытянув длинные ноги и покручивая в пальцах бокал. Без верхней одежды. В одной тонкой белой рубашке, узких штанах, заправленных в высокие ботинки и в неизменной маске. Повернулся ко мне и усмехнулся уголком рта, а у меня вся решимость испарилась. Стало страшно от собственной затеи. Появилось ощущение, что он почувствует мою игру, не дав ей даже начаться. С такими, как он, лучше не играть, не зная всех правил.

– Какая невиданная честь – ты пришла ко мне сама. Я могу подумать, что сегодня начнется звездопад или наступит весна. Впрочем, я знаю, зачем ты пришла, но, возможно, тебе удастся меня удивить.

Полное равнодушие к тому, что я чувствую. Ему плевать. Он упивается моим унижением. Упивается тем, что я пришла к нему сама. Никогда и ни перед кем я не чувствовала такой скованности, как перед ним. Алмазов прогибал даже интонацией голоса, заставляя нервничать.

– И чем обязан? Соскучились по мне, Ооооля? Давайте сыграем в эту игру. Сыграем в счастливых любовников. Мне хочется сегодня узнать, насколько хорошо ты умеешь просить. Ты ведь пришла просить, не так ли?

Я медленно выдохнула.

– Давай сыграем, если тебе угодно… – я попыталась выдавить подобие улыбки, – Мира сказала мне, что сегодня у вас праздник. Я пришла поздравить.

Его брови в удивлении вздернулись вверх, и он встал с кресла. Сделал несколько шагов ко мне, внимательно осматривая меня с ног до головы. Протянул руку, и я диким усилием воли заставила себя не дернуться назад. Он тронул мои серьги.

– Тебе понравился мой подарок, птичка?

– Да.

– Невероятно. Ты сказала «да»? Мне начинает нравиться эта игра, даже несмотря на то, что ты лжешь и мой подарок даже не надела.

Обошел меня по кругу и снова остановился напротив, заставляя нервничать. Каждый раз, когда находится рядом, я испытываю это непреодолимое желание бежать от него без оглядки и как можно дальше. А самое ужасное – с надеждой и со страхом, что он меня найдет, куда бы ни убежала… Но не сегодня. Сегодня у меня нет выбора. Либо я выйду отсюда, либо навсегда останусь его вещью. Пальцы судорожно сжали шарик яда. Я должна это сделать. Хотя бы попытаться ради Миры и ради Глеба.

– Значит, ты пришла меня поздравить? У нас принято дарить подарки в этот день, Оля. У тебя есть для меня подарок?

И снова это ощущение льда под ногами. Скользко, холодно и страшно.

– Нет. У меня ничего нет, Ману…И мне нечего тебе подарить.

Он протянул руку и пропустил мои локоны сквозь пальцы.

– Ты сильно ошибаешься. Ты столько всего можешь мне подарить, ЧирЕклы.

Я бросила взгляд на кинжал, лежащий на трельяже рядом с ключами, и снова посмотрела на Алмазова.

– Все это ты можешь взять сам. Это не подарок.

Прокручивает мой локон, глядя мне в глаза.

– Верно. Не подарок. Потому что подарки не берут – их получают добровольно, и именно поэтому они доставляют удовольствие обоим.

Несколько секунд смотрел мне в глаза, а потом отстранился и сложил руки на груди. Я снова засмотрелась на его пальцы – очень длинные. Не нежные и не грубые, с выпирающими костяшками и толстыми перстнями. Все та же раззявленная волчья пасть на печатке. Запекло спину, как напоминание, что это изображение есть у меня на вечную память.

– А теперь к делу. Ты не умеешь врать. И я всегда чувствую ложь. Так кого из них ты хочешь спасти больше? Твоего любовника или твою подстилку Миру?

– Он мне не любовник.

– Неужели? Ты к нему прикасалась…Ты стояла перед ним на коленях и гладила его лицо! – резко дернул меня к себе за руку. – Еще секунду – и ты бы целовала его там на полу! Кто он тебе?! Как далеко вы зашли в ваших отношениях?

– У нас не было отношений! От начальник моей охраны!

– Он трахал тебя пальцами, как я, чтобы ты осталась целкой? Что он делал с тобой? Чем заслужил такую благосклонность?

Сдавил резко мое горло и заставил подняться на носочки. Вдоль позвоночника прошел холодок паники, и пальцы сильнее сжали яд.

– Я сверну тебе, шею, если ты солжешь мне.

– Ничего и никогда. Он бы не посмел!

– А тебе хотелось, чтоб посмел?

– НЕТ!

Смотрит мне в глаза. То в один, то в другой и меня обжигает от этого взгляда. Ревность. Проклятый цыган ревнует к Глебу. Вот что его так взбесило. Теперь я знала, каким мучениям он подвергнет моего бедного преданного Глеба.

– Так за кого из них ты пришла просить?! За кого из них готова валяться у меня в ногах и делать все, что я пожелаю? М? За своего любовника, которому сейчас срезают кожу по лоскутку в тех местах, где ты его касалась, или за твою подружку, которую смачно трахают мои люди на железном столе…На том самом, где ей отрубят руки.

Все еще сжимает мне горло, а его дыхание жжет кожу на лице и заставляет смотреть на его рот. Так близко от моего рта. На его губы под маской.

– Мира, – выдохнула я.

Усмехнулся уголком рта, и пальцы слегка разжались.

– Ты всегда так легко отказываешься от своих мужчин?

– Он не мой мужчина и, – я проглотила комок в горле, мысленно умоляя Глеба простить меня, – он уже не жилец.

– Верно. Вы выбрали правильное имя. Умная девочка-смерть. Очень умная. Я никогда в этом не сомневался.

Наши взгляды скрестились, и я в очередной раз подумала о том, какой же невероятно жесткий у него взгляд. Жесткий и острый, как клинок. Входит мне в душу, как по маслу, режет и так натянутые нервы.

– Как думаете, когда я прикажу посадить его на бутылку, он все еще будет думать о тебе? И как думать, Оля? Как о женщине или как о дочери своего хозяина?

– Я его работодатель. Прежде всего.

– Разве? А мне показалось, он говорил тебе о любви. Клялся, что продержится, если к тебе прикоснется.

– Он лучший. Он верен моей семье.

– Об этом я осведомлен.

– Ты о многом осведомлен. Прям не цыган, а дворцовая сплетница.

– Я много лет служил работал у твоего отца.

– Работал и предал его?! Раб, который пошел против хозяина! Тебе плохо заплатили?

– Нет, цыган, который выгрызал себе свободу любыми путями и жаждал справедливости.

– Ты считаешь, что ты ее добился?

– Пока нет. Но я на верном пути. Если ты пришла говорить именно об этом, то я думаю, тебе пора к себе в спальню. Мне становится скучно. Пытки твоего начальника охраны намного интересней. Я бы послушал, что он мне скажет о ваших отношениях…может быть, у него есть иная версия.

– Меня охранял отряд и сопровождал сюда! И Глеб в том числе! Они все были готовы умереть за меня!

Он усмехнулся, и в полумраке сверкнули красивые ровные зубы.

– Отряд, которую вы завели в лес и скормили банде? Отряд, который я истребил так же легко, как истребил бы отряд детей? Они все мечтали тебя отыметь. Все до банального просто. Никакой отряд ты сюда вести не могла.

Стиснула челюсти, стараясь успокоиться. Он намеренно пытается вывести меня из себя, а я не позволю. Мне нужно смягчить этого ублюдка, чтобы он расслабился и дал мне сделать то, зачем я пришла сюда. Мира как-то говорила мне, что женщины должны использовать иное оружие, если убеждают в чем-то мужчину.

– Это говорит о плохих стратегических способностях.

– Надо же, ты признала себя плохим стратегом?

– Я признала себя хорошим бойцом, я умею драться не хуже тебя и твоих людей! Возможно, даже лучшим по сравнению с ними. Или даже с тобой.

Смеется, продолжая наматывать мои волосы себе на палец.

– Ты бросаешь мне вызов?

– А ты бы его принял?

– Нет.

– Значит, ты трус?

Снова взгляд потемнел и сверкнули зрачки.

– Нет, я не дерусь с женщинами, чиреклы.

– Конечно, ты их просто вешаешь, режешь, пытаешь или… насилуешь. Зачем с ними драться? Вдруг они окажутся сильнее тебя!

Резко дернул меня к себе, схватив за руку чуть выше локтя.

– Хочешь вывести меня на эмоции, Ооооля? Да, я вешаю, пытаю и насилую. Если они мои враги. И пусть твой Бог убережет тебя, чтобы ты никогда не стала моим врагом.

И я вдруг поняла, что что-то делаю не так. Надо иначе. Надо по-другому. Я всего лишь злю его и отдаляю от себя все дальше и дальше. Я пришла совсем не за этим. Перевела взгляд на его губы под маской и невольно провела языком по своим губам. Я пришла соблазнить баро, чтобы подсыпать ему яд в бокал и сбежать сегодня ночью или умереть самой.

– Пожалуйста, Ману…Пощади Миру. Я умоляю тебя. Ради меня. Сделай хотя бы раз то, о чем я прошу.

Хватка на моей руке ослабла.

– Повтори, что ты сказала.

– Пожалуйста?

– И еще разок. Умоляй. Мне нравится.

– Пожалуйста. Умоляю!

Теперь он смотрел на мои губы, и между бровей пролегла складка.

– Черт меня раздери, как же я хотел увидеть это.

– Что? – заглянула ему в глаза, чувствуя, как на какие-то мгновения он вдруг перестает быть ненавистным ублюдком.

– Как ты улыбаешься. Пусть даже неискренне.

– Разве я никогда не улыбалась?

– Мне? Никогда.

Провел большим пальцем по моим губам.

– Готова умолять на коленях, Оля?

– Готова даже стать на колени, – его губы под маской так близко к моим губам… и я опять ощущаю эту близость кожей.

– Она будет цела и невредима, если мне понравится, как ты меня будешь умолять.

Продолжает гладить мои губы и ошарашенно смотреть мне в глаза, а я не понимаю, почему его зрачки расширяются.

– Спасибо.

– Я боюсь, что у меня галлюцинации.

– Почему?

– Ты позволяешь к себе прикасаться…

– Не позволяю.

– Позволяешь.

– Нет!

– Это самое лживое «нет» из всех, что я от тебя слышал.

– Возможно…потому что ты не отнимаешь сам, – выдохнула я, пытаясь удержать его на расстоянии вытянутых рук. – Ты сказал, что подарок становится ценным, когда дали его добровольно.

– Почему ты такая бледная, чиреклы? Боишься меня?

– Угости меня вином, Ману. Я переволновалась сегодня ночью.

Усмехнулся с неизменным сарказмом, осматривая меня с ног до головы.

– Вином? Это не вино, это цыганская настойка!

– Да. Угости меня ею!

– Не боишься перестать контролировать ситуацию?

– Боюсь.

Он отошел к столу и наполнил темно-красной жидкостью два бокала. У меня сердце билось прямо в горле. Сильно билось, как ненормальное. Сколько осталось до рассвета? Час? Два?

Алмазов подал мне бокал, и я сделала большой глоток, чувствуя, как обожгло вены и немного зашумело в голове. Отошла с бокалом к окну, глядя на черное небо и умоляя время не бежать так быстро и неумолимо. Только именно в эту секунду я не знала сама, почему хочу, чтобы оно остановилось. Потому что могу не или потому что понимаю, что, подсыпав яда Ману, я больше никогда его не увижу… я стану его убийцей и должна буду с этим жить до самой своей смерти. А еще я буду убийцей Миры.

– Так что ты готова мне подарить взамен на мою щедрость по отношению к твоей подружке?

Смерть. Я готова подарить тебе только смерть. Больше ничего. Не имею морального права. Пальцы сами бросили шарик в настойку, и я увидела, как забурлила жидкость мелкими пузырями. Повернулась к Алмазову.

– Говорят если выпить из бокала врага, вы узнаете его мысли.

– Ты считаешь меня своим врагом, Оля?

– Мы родились врагами, Ману. Возможно, когда-нибудь это изменится… но не сейчас.

Он вдруг привлек меня к себе за талию, и я опять занервничала. Только не позволять ему отобрать контроль, не позволять заставить снова желать его.

– Если бы я считал тебя врагом, я бы давно содрал с тебя кожу живьем или отдал на потеху своим людям. Я бы изуродовал твое лицо и тело до неузнаваемости…Сегодня, когда увидел тебя перед ним на коленях, мне хотелось это сделать. Исполосовать тебя плетью. До мяса. Чтоб места живого не осталось. Ты принадлежишь мне, чиреклы, и, если я узнаю, что кто-то к тебе прикасался, твоя смерть будет страшной, как и того безумца, который осмелится.

Залпом осушил бокал и швырнул на пол, а я шумно выдохнула и посмотрела ему в лицо, чувствуя, как меня начинает шатать от нервного напряжения. Почему-то именно в эту секунду я вдруг подумала о том, что совсем не уверена…о том, что я могла бы его…Могла бы, родись мы в другое время и при других обстоятельствах. Я бы могла …любить Ману Алмазова даже сильнее, чем любила моего Хищника.

– Так что ты готова мне подарить, девочка-смерть?

Он выжидал. А я не знала, что именно сказать, чтобы не загнать себя еще больше в угол, чтобы вырваться отсюда, чтобы не смотреть в его горящие глаза, когда знаю, что ему осталось несколько часов жизни, и он уже в эту секунду умирает. Кажется, я начинаю сходить с ума.

– Дай мне кинжал, Ману.

Намеренно по имени несколько раз подряд, видя, как светлеют его глаза. Ему нравится. Я это чувствую кожей, потому что воздух вокруг нас начинает нагреваться. Не спеша подошел к трельяжу, взял кинжал и вернулся ко мне. Протянул рукоятью вперед.

– Надеюсь, ты не решила снова меня зарезать, как вчера ночью?

Невольно опустила взгляд вниз, под тонкой рубашкой видна повязка. Сердце забилось быстрее от понимания, что он в любую секунду мог убить меня саму, но не сделал этого. Ману позволял мне ранить его тело снова и снова, и я не могла понять, почему. Точнее я понимала… любая бы поняла, но поверить в это было слишком сложно. Нет… не зарезать. Я пришла тебя отравить.

Он снова пропустил сквозь пальцы, погладил мои волосы, а я осторожно высвободила локон из плена мужских пальцев и срезала его. Протянула цыгану.

– Ты много раз говорил, что тебе нравятся мои волосы. Это все, что у меня есть на данный момент.

Он взял прядь и накрутил ее на палец, рассматривая блеск на свету от камина.

– Ценный подарок… Я бы сказал невероятный.

Потом поднял на меня опять потемневший взгляд и тихо спросил.

– Ты всем любовникам даришь свои волосы?

Лед под ногами пошел трещинами, и я судорожно глотнула воздух.

– У меня не было любовников.

– А парень из прошлого? Ему ты тоже дарила такие подарки?

Как же шатается пол под ногами. Смотрю в его глаза, и в голове свистит время. Оно отшвыривает меня назад на невероятной скорости. Пальцы Хищника, его улыбка, его голос… и кольцо из волос на ладони.

– Нет. Не дарила.

– Лжешь…Дарила. По глазам вижу, что дарила. А, может, ты их даже заплела в тонкую косу и надели ему на палец?

Мне захотелось за что-либо ухватиться, потому что меня пошатнуло и задрожали колени.

– Кто ты?! Кто вы такой, чертов Алмазов? Откуда, дьявол тебя раздери, ты все это знаешь? Или ты просто решил свести меня с ума?!

Он расхохотался очень громко, оглушительно, а у меня комната перед глазами вертится, вращается, и я держусь за горло, тяжело дыша. Бросила взгляд на пустой бокал на полу и почувствовала, как все внутри замирает от отчаяния.

Губы…руки…волосы. И по новой. Картинками. Даже туман появился перед глазами, и в ушах запульсировало до боли.

– Всего лишь догадка, Оля. Чего ты так испугалась? Побледнела. Дрожишь. Тебе страшно?

Провел костяшками пальцев по моей щеке.

– Боишься, что мертвецы умеют воскресать? Или что кто-то знает твои тайны? Не бойся. Те, кто умер, уже никогда не вернутся, а твои тайны известны только тебе и некому больше. Мертвые не могут проболтаться, не так ли?

Я смотрела ему в глаза, тяжело дыша, и понимала, что он прав. Этого не может быть. Никто ничего не знает, а мой Хищник мертв. А Алмазов…он просто угадал. Так ведь тоже бывает. Они нисколько не похожи и …он просто не может быть ИМ. Я бы непременно его узнала.

– Кроме того, пока ты рядом со мной, никто и никогда не осмелится причинить тебе боль…кроме меня самого, разумеется.

Пальцы все еще гладили мою скулу.

– Почему ты это делаешь?

– Что, Оля?

– Прикасаешься ко мне…постоянно…

Чувственные губы слегка дрогнули, и он наклонился ко мне еще ниже.

– Потому что мне настолько хочется тебя касаться, что это желание сводит меня с ума..

Взял меня за руки и положил к себе на грудь, прижал сильно.

– А говорят, что женщины намного чувствительней мужчин и умеют узнавать сердцем. У тебя, есть сердце, чиреклы? Или там остался один высокомерный лед и ненависть?

Интонация голоса менялась так стремительно, что меня начинало тошнить от ужасного ощущения, что я уже пошла ко дну. Барахтаюсь, пытаясь выплыть, и не могу. Меня засасывает в воронку, в жуткий круговорот.

– Не знаю.

– И я не знаю. Иногда мне хочется вскрыть тебе грудную клетку и посмотреть, есть ли оно у тебя на самом деле.

– Чего ты хочешь от меня, Мену? Я не понимаю тебя. Я не понимаю ни одного из твоих поступков. Я не понимаю твоих проклятых ребусов. Отпусти меня!

– Отпустить? Ты сама сюда пришла. И мне не нужно твое понимание. К черту его вместе с тобой и твоими подарками. Такими же лживыми, как и ты сама.

Швырнул мои волосы в камин и резко привлек меня к себе за затылок, сжимая волосы пятерней.

– Зачем пришла? Чтоб я тебя отымел? Так и скажи. Если тебе больше нечего мне предложить, убирайся. Мне тоже надоело играть с тобой в интеллектуальные игры. Ты прекрасно понимала, на что нарываешься…даже больше – ты хотела этой реакции. Так о чем мы сейчас говорим? Ты знала, чего я захочу взамен!

Его настроение изменилось с такой дикой скоростью, что я не успела понять, где и когда, каким словом вывела его из себя и сколько времени у меня есть, пока он…

– И ты права, подарки отдают добровольно.

Он подошел к стене…той самой с тайником. Надавил на невидимый рычаг, и тайник открылся. Меня снова пошатнуло, пол крутился под ногами так быстро, что мне хотелось за что-нибудь взяться. И я сделала шаг назад, увидев в его руке шкатулку. Ту самую, которую нашла у него вчера. Зачем он ее достал? Я не хочу ничего знать! Только не сейчас. Не сегодня! Он открыл ее, а я зажмурилась с такой силой, что перед глазами пошли черные круги.

– Зачем мне второй точно такой же?! Открой глаза, чиреклы. Посмотри…разве они тебе не знакомы? Открой глаза, мать твою! Открой, или я заставлю тебя их открыть. Я их выколю к черту за то, что они такие же лживые, как и ты сама!

Я медленно подняла веки, пошатываясь и делая глубокие глотки воздуха. Мне почему-то казалось, что я разучилась дышать. Вздохи-всхлипы, рваные, истеричные – на ладони цыгана кольцо из моих волос. То самое… Переплетенные пряди, завязанные моей лентой. Я, наверное, сошла с ума. Я брежу. Это я выпила яд, а не он. У меня галлюцинации, и я сейчас закричу.

– Не потемнели даже…Время не властно над ними. Они более постоянны, чем их хозяйка. Сколько бы я ни трогал их пальцами, губами, где бы ни носил с собой, они всегда оставались кроваво-красными, как и моя одержимость тобой… чиреклы.

Мои руки дрожали с такой силой, что казалось, я хватаю пальцами тот самый кислород, которого так не хватает. Все переворачивалось внутри, горело, пылало.

И я кричала. Беззвучно. Широко открывала рот, понимая, как наполняются слезами мои глаза, как раздирает внутренности от осознания. Как складывается уродливая мозаика в жуткую картину, где, оскалившись, прошлое смотрит на меня волчьми глазами цыгана и плачет кровавыми слезами.

«Не убивай свое будущее ради настоящего»…

– Говоришь, что любила, птичка, а сама убила его только что еще раз, – сколько горечи в его голосе, и он как эхо того, другого голоса. – Даже пальцы не дрогнули. Девочка-ложь…девочка-смерть…девочка-предательство…ты ведь умрешь вместе со мной…Я поклялся никогда не оставлять тебя. Ты помнишь?

Больно. Адски больно. Я в агонии, от которой из груди рвутся болезненные рыдания. Отчаянно громкие, страшные, как и понимание, что я только что натворила…понимание, что это не он, это я сейчас умираю. Настолько мучительно, настолько жестоко, что я начала захлебываться каждым вздохом и выдохом.

Сама не поняла, как протянула руки, завела ему за голову и лихорадочно развязала тесемки кожаной маски. Не помешал…смотрит в глаза затуманенным взглядом, сильно сжимая челюсти, до хруста… Я слышу этот хруст вместе с оглушительным треском льда, под который я падаю и иду на дно. Маска соскользнула на пол, а я сделала очередной надсадный вздох и выдох с хриплым криком. Я его узнала.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

20.04.2023

Германия