Третья часть из цикла про Андроида. На этот раз историю рассказывает Рина, которая слышит слово "Андроид" в подкасте про Писателя и его величественную Одиллию…
ИЛИ ИСТОРИЯ ОТ РИНЫ
Когда разговор с Полли и Кэт заходит об Эл, что собирается прийти на вечеринку со своим ухажером, девочки картинно прыскают:
— Пф-ф, тогда мы точно пас.
Полли залпом допивает остатки горячего шоколада. В напитке из местного кафе больше сахара, чем какао, но ощущается он все же приятнее, чем пара по экономике.
— Почему? — наигранно удивляюсь.
Кривлю душой. Я знаю, что девочки недолюбливают ее. С их слов, правда, дело не в самой Эл, а в том, что вокруг нее крутится столько парней. Та, мол, еще золотинка.
Но отчего-то я им не верю.
— Таких называют
Прошлым летом она три месяца провела в Америке. Проработала там по программе «Work and Travel» и вернулась с багажом подобных фразочек. Мы их терпеть не могли.
— Не думаю, что Эл это специально делает, — говорю. — Мне кажется, она вообще замкнута на своих проблемах…
Глаза Полли на долю секунды чернеют.
— Может, сменим пластинку? — предлагает Кэт.
— Ага, — бесстрастно вторит ей сестра. — Мы тогда себе киновечер устроим с «Восхождением».
Я вздыхаю. Интересно, они когда-нибудь перестанут смотреть эту галиматью?
— Или ты что еще подскажешь, Рин?
Кэт опускает взгляд и увлекается своими многочисленными кольцами, принимается их крутить.
Мне вдруг становится не по себе рядом с девочками. Все первые годы учебы я считала их близкими подругами, а теперь… Что-то не то. Мы сидим, как чужие, каждая в своем мирке. Делимся, но не разделяем.
И какой толк в этих кофе, десертах, если вам не интересны жизни друг друга? Ради мнимого чувства общности? Побег от одиночества и только. Есть ли смысл в нем?
Как громом поражает эта мысль.
— Гм… — отвечаю заторможенно на вопрос Кэт. — Пока ничего на ум не приходит. В последние дни ушла с головой в «Мир».
— О-о, тяжелый случай, — усмехается Полли.
Так называлось приложение c подкастами в любительском формате. Вышло буквально с месяц назад, но уже всюду разлетелось.
Обычно «Миры» представляли собой аудио-дневники актеров или ведущих. Иногда попадались записи инстаграм-див с гнусавыми голосами. По правде говоря, интереса особого их дни для меня не представляли. Жаль, не существует фильтра «без репортажей из спортзала/магазина/мейнстримной кофейни».
— Не говори, — хмыкаю. — А, мне, пожалуй, пора.
Наблюдаю за счастливчиками-диспетчерами, что уже освободились с пар и теперь спешат на автобусную остановку. Группа вдохновленно боготворит своего благодетеля-преподавателя и попутно поливает помоями другого, который обычно их задерживает. Классика.
— Только не говори, что ты на пары! — восклицает Полли.
Я встречаюсь с ней взглядом. Она, кажется, не догадывается о причине моего ухода, в отличие от проницательной Кэт. Та бросает на меня фирменный вызывающе-флегматичный взгляд:
— Конечно, иди.
На прощание что-то бормочу, собираю сумку и выхожу из кафетерия. Такой неловкости я давно не испытывала… Разберемся с этим диссонансом позже, Рина?
Сразу после коридора-моста — вечно пустующая поточная аудитория. В ней я и укрываюсь. К величайшей радости, кроме меня в ней никого. Что же, настало время снова окунуться в чей-то «мир»?
Затягивает похлеще любого сериала, скажу вам. Ведь сцены из жизни людей не написаны. Их эмоции, пусть не так ярки, как у персонажей на экране, но они искренние. Это меня и притягивает.
Листаю список новых «миров». Одно из названий меня цепляет: «
Рейтинга у подкаста пока нет, что к лучшему, как по мне. Так в Рине-критике не формируется предвзятости к материалу.
Включаю. Голос у незнакомца (этот «мир» опубликован анонимно) тихий, какой-то… Поверженный?
* * *
«Холодный серый октябрь. Питер. Кажется, погода этого месяца превратилась для меня в состояние души.
Моя история о преодолении. И сегодняшний день первый, когда я начинаю жить. Прежде я словно все время чего-то ждал, ждал… Это время, наконец, пришло. Я знаю, что моему одиночеству вот-вот настанет конец. Я не могу больше его выносить.
Мне нужен человек, нужна
Первый раз она привиделась мне с неделю назад. Во сне я сидел и читал в парке, как вдруг ощутил легкое прикосновение чьей-то нежной руки к плечу. Я вздрогнул и посмотрел наверх…
Девушка была высокая, тонкая, словно высеченная из белого мрамора. Темные волосы завесой опутали острые девичьи плечи. Незнакомка смотрела на меня красивыми агатовыми глазами и улыбалась.
— Что читаете? — спросила она и бросила взгляд на мою книгу.
Тут буквы на странице стали выплясывать круги, а название на обложке предательски свернулось калачиком. Я оторопел:
— Не знаю. Забыл, когда…
…едва не добавил «увидел вас».
— Вы забавный, — ее улыбка стала еще мягче и нежнее.
Она сделала два шага и обогнула скамейку, затем осторожно присела на нее. Та причудливо вытянулась, и девушка оказалась метрах в трех от меня. Я стал щурился, тщетно пытаясь разглядеть ее лицо. Черты размывались. Но отчего-то я знал, что она очень красива.
— Почему вы так далеко? — вырвалось у меня.
— Я близко, что вы, — прошептала она. — Очень близко, вам нужно просто
Она раскрыла свою книгу и принялась читать. Я и сам попробовал вернуться к чтению, но не смог. Любопытство разъедало меня изнутри. В то же время я боялся спугнуть девушку. Она была как призрак — вот-вот растает.
— Знакомая обложка, — соврал я, потому что видел бордовый корешок впервые. — Не подскажете автора?
— Но ведь Автор — вы, — она рассмеялась неожиданно громко. — Не так ли, Писатель, или не узнаете?
И в самом деле, у нее в руках был мой роман. Только в ту минуту я признал его. Она заливалась смехом и все твердила: «Вы забавный, забавный, забавный…». А я, зардевшись, стал мысленно до нее тянуться. Не получалось.
Так продолжалось еще с минуту, а потом я проснулся. На часах было пять утра… Более я не смог уснуть.
Но теперь я знаю, что
На этом первая запись заканчивается.
Гм, звучит многообещающе. Выходит, этот «мир» принадлежит какому-то писателю? И даже, скорее всего, известному, раз его книги уже напечатаны.
Прокручиваю записи «Андроиды» дальше — их всего семь. На этом «мир» заканчивается, причем датируется последний отрывок началом апреля. Видимо, у любви Писателя таки будет конец. Счастливый или несчастливый.
Что же, узнаем.
Смотрю на часы и ужасаюсь — до пары электроники остается всего ничего. А на нее, конечно, лучше не опаздывать. Туренко, преподаватель, испытывает ко мне особенный вид неприязни.
По пути успеваю включить вторую часть «Андроиды»…
«Я видел Тебя на каждой киноленте, слышал в каждой песне, чувствовал в каждом рассвете и закате. Я не знал Твоего имени. Не мог сказать, какого цвета Твои волосы, но, клянусь, я чувствовал шлейф Твоего парфюма, что они впитывали.
В кафе я слышал отголоски Твоего смеха. На петербургских набережных видел тени Твоего трепещущего шарфа.
Поиск Тебя стал для меня всем.
Я так одинок, знала бы Ты! И всегда был одинок, просто не сознавал этого…
На днях мы сидели в кафе с моей бывшей почти-что-женой, Мари. Сейчас мы просто дружим, пьем напитки и поем песни печали о своей личной жизни. Она, конечно, удивилась, когда узнала о Тебе.
Видишь ли, Мари не привыкла делить меня с кем-то. Та еще собственница. При том, что сама она ушла к моему лучшему другу, Тёме, пять лет назад.
Ей нравилось чувствовать свою власть надо мной (и не только, готов поспорить, я такой не один). Моя любовь к ней давно прошла, но нездоровая привязанность сохранилась. С Тёмой я перестал общаться, хотя он был по большей части ни при чем.
Все она, бестия в ангельском обличье. Темно-бирюзовые глаза смеются, горят жизнью и страстью, а нежная рука скрывает меж тонких лопаток нож. Что однажды войдет еще в одно сердце.
— Тебе приснилась девушка. Теперь ты помешался на ее поиске, — усмехалась Мари, потягивая коктейль. — Помнится, кто-то плакался, что писательство не для мужика…
— Перестань, — умоляюще пробормотал я.
— Напишешь про нее новый роман?
Она продолжала издеваться и сверлила меня подозрительным взглядом. Знал я его.
— Я напишу роман про вас с Тёмой, — я перебросил мяч укола на сторону противника. — Когда он, наконец, скажет, что против наших с тобой встреч. А книгу назову: «Он поднял со дна свою самооценку».
— У Тёмы все с ней в порядке, — пробормотала Мари неуверенно. — Мы не ревнуем друг друга, не дети уже.
— Правда? — я усмехнулся, вспоминая бесконечный флирт Мари со всеми подряд на вечеринках. — Даже когда к тебе женщины подкатывали прямо на корпоративе, на который ты с ним пришла? Ах да, точно, он же тогда напился до чертиков, и я помогал тебе тащить его из толчка.
— Либо я сейчас встаю и ухожу, — тихо прорычала она в ответ. — Либо ты затыкаешься и выпиваешь все это залпом.
Мари указала бордовым когтем на вереницу настоек, что мне принес официант. Клюквенная сладость тут же ударила в голову.
Кадры начали мелькать перед глазами: ее смех, гладкая светлая кожа, к которой она прикасалась татуированными пальцами. Темные густые ресницы и потерянный взгляд.
Я помню, как доехал с Мари до ее дома на такси, помню поцелуй на своих губах, помню страсть нашего дыхания перед тем, как она вышла из машины.
С хлопком двери я протрезвел, и мне стало страшно. Что я наделал, мой ангел? Я предал Тебя».
Ставлю на паузу «Мир» перед входом в аудиторию. Вздыхаю с облегчением: преподавателя в ней еще нет, три группы курсантов гудят без умолку. Продираюсь сквозь них к заветной последней парте.
Здесь ряд флегматичных молчунов создает некий звукоизоляционный барьер, отчего дышится чуть легче. Спокойнее.
Остается всего пять записей.
«С неделю я сокрушался из-за поцелуя с Мари. Казалось бы, я знал, что ничего не будет, но сама мысль о
Она написала мне что-то, но я даже не стал читать. В другой жизни прочту. В этой я хочу всецело принадлежать
Возможно, однажды ты найдешь этот «мир», или же я сам покажу его, сидя рядом с Тобой на каком-нибудь далеком пирсе. И мы будем смотреть на море, на темную гладь, в которой будет отражаться Луна и тысячи звезд-крапинок; любоваться зеркалом Вселенной, держась за руки.
Кто бы мог подумать, что я, писатель каких-то мрачных рассказов, вдруг так проникнусь собственно созданным светлейшим персонажем?.. Хотя, постой, я ведь Тебя не создавал.
Сегодня я зашел в книжный, пребывая в очередных поисках. Да-да, я ищу Тебя именно в таких местах. В антикварных лавочках, магазинах старых книг и на распродажах виниловых пластинок. Иногда надеюсь встретить на дегустациях вина, поэтому Кирочная с ее барами тоже не остается без внимания. Увы!
Ни в одной девушке я так и не узнал Тебя. Чем бы они не занимались, какими бы красивыми ни были… Они не Ты.
Я понимаю, что теряю себя как писателя с каждым днем. Вернее, теряю себя прежнего. Я перерождаюсь, становясь чем-то совсем другим. Лучшим ли? Не знаю. Может, Ты дашь мне этот ответ, или же мне суждено отыскать его самому, заглянув в Твои глаза?
Город меняется вместе со мной. Петербургский декабрь вдруг потерял свою странную меланхоличную прелесть. Он превратился в декорации, залитые тусклым светом фонаря.
Все карикатурно, все пошло и бессмысленно. Сочти меня глупым, странным, но знай, что я таким не буду всегда. Всегда я лишь буду влюблен в Твой образ».
— … Екатерина, вы меня вообще слышите? — меня вырывает из «мира» голос появившегося из ниоткуда Туренко.
Поднимаю голову. В горле вмиг пересыхает: он стоит посреди класса, пожирает все мое существо взглядом.
«Сукин сын, а ведь раньше даже фамилию правильно выговорить не мог!» — думаю.
— Я задал вам простейший вопрос, — он цокает. — И вы даже не писали конспект, так?
Туренко наблюдает за тем, я судорожно листаю тетрадь. Упивается.
— Д-да, — сипло отвечаю я. — Повторите, пожалуйста, о чем вы спросили?
Он качает головой.
— Повторяю еще раз для особо одаренных: какой редуктор используется в системе управления закрылками Ан-2?
— Червячный? — наобум выпаливаю я.
— Хоть это знаешь, — выдыхает Туренко. — Я уж думал, совсем безнадежна. Екатерина, лучше, лучше надо готовиться! В свободное время читать литературу не помешает, да?
— Конечно, обязательно почитаю, — отвечаю с нескрываемой иронией.
Он уходит обратно к учительской парте и принимается за поиски журнала в своем портфеле. Наверное, хочет записать меня в списочек
Едва ли не каждый преподаватель советует «почитать» в свободное время им же написанную методичку — обожаю! Интересно, как эти люди представляют себе это самое наше
Воображение тут же услужливо рисует картину: вот студент залетает в общежитие, где все едва ли не на головах друг у друга сидят. Переодевшись, он тут же кидается поглощать «ненаглядные» странички, одну за другой!..
Вот менеджмент и какие-нибудь безопасности полетов, экологии — интеллектуальный обед начинается с лёгких закусок. Передохнет — и тут его ждет не дождется второе блюдо — порция горяченькой навигации с воздушным правом. Ну а на десерт, конечно же, авиационный английский с метео. Вишенка на торте — задачка по математике, но вкусняшка достается только первокурсникам, у них быстрый обмен веществ.
Я снова отвлекаюсь на игру фантазии, ничего не могу с собой поделать. Слишком уж скучно слушать про все эти механизмы — про схемы уборки шасси, закрылков и проч. у советских самолетов. Большей части из них уже давно нет в живых.
Поэтому ручки мои даже не пытаются противостоять искушению — едва Туренко опускает взгляд в записи и начинает бубнить, я тут же включаю «мир» в наушниках…
«Неужели настал день, когда я все-таки встретил Тебя? Даже не верится в это! Теперь я, и впрямь не сомневаюсь в том, что это
Это случалось в аэропорту, представляешь? Никогда бы не поверил, что встречу Тебя в службе… Безопасности. Но я узнал Тебя, моя любовь, по одному жесту тонкой руки в черной перчатке. Ты была одета в светло-синюю строгую рубашку и брюки, которые Тебе очень шли. Вернее, идут, ведь Ты эту форму носишь каждый день.
Ты ласково спросила меня: «Куда летите?», сдвинув прекрасные тонкие брови. А я, расплылся в улыбке и ответил: «В Питер». Ты непонимающе переспросила. Я понял, что сморозил глупость, и поспешил поправиться: «В Москву из Питера».
В столице меня ждали друзья, владельцы небольшой книжной лавки. Позвали к открытию и заодно на автограф-сессию для небольшого пиара. Благо, книга моя пока еще на слуху.
— То, что из Питера, догадаться не сложно, — пробормотала Ты без тени улыбки.
И продолжила передвигать корзинки на ленте. Сколько в тебе серьезности!
— Обувь нужно снять, — бросила Ты, оглядывая меня с ног до головы.
— Но у меня низкий каблук…
Ты присела на табуретку. Я залюбовался очертаниями Твоих стройных ног.
— Мужчина, — Ты приставила линейку к полу. — У вас каблук больше двух с половиной сантиметров. Снимайте обувь.
В ответ я только развел руками. Не объяснять же Тебе, что измерять надо с уровня подошвы.
Я вернулся за рамку и прошел через нее снова. Не мог не залюбоваться твоими движениями — они были сродни прима-балерине. Изящные, легкие — Ты досматривала незнакомцев, словно танцевала партию Одиллии.
Но как я мог подойти к Тебе, Царевне, что испепелила бы взглядом? Я не осмелился. Одно лишь мне посчастливилось узнать: Твое имя. Ирис, так Тебя окликнула начальница.
Ирис, Ирис… Я готов скупить билеты на все рейсы из Пулкова, лишь бы видеть Тебя, исполняющей каждый день свой грозный и величественный танец».
По коже бегут мурашки. И что же теперь, можно ждать долго и счастливо? Наверняка нет. Подобные истории, мне кажется, просто обречены стать пустырем чьих-то надежд на хэппи-энд.
Начинается перерыв. Туренко выходит из аудитории и через минуту возвращается в нее с еще более недовольным, чем прежде, взглядом:
— Меня вызывают на срочное собрание в деканате, — вздыхает он и собирает подагрическими пальцами бумаги с парты. — Придется вас покинуть и отправить на самоподготовку. Справитесь?
— Неужто мои молитвы услышали… — я потираю виски, а затем неожиданно для себя и всех выкрикиваю: — Конечно, справимся!
Он ехидно усмехается.
— Что же, я запомнил ваше заверение, Екатерина. На следующей паре вы мне первая ответите.
— Непременно, — снова понижаю голос и достаю наушники.
Первая выхожу из аудитории и вылетаю вон из здания. Бегу в теплый весенний вечер, в магазин за закусками к вечеринке и в «мир» неразделенной (а она должна быть такой!) любви Писателя и Ирис.
«После нашей с тобой встречи прошла неделя. Я решил купить билет куда угодно, лишь бы увидеться с Тобой. Лететь обороткой полтора часа туда — полтора обратно, погулять по улицам Калининграда или Казани вдруг показалось мне донельзя романтичным.
Пока я гулял там один морозными днями. Но однажды я возьму Тебя с собой. Обещаю.
Я надеялся, что Ты вспомнишь мое лицо, но этого не произошло. Твои глаза бесстрастно смотрели всякий раз сквозь меня. Но я не мог осуждать Тебя за это. В конце концов, Твоей вины не было в том, что я даже не представился.
Во вторую поездку я гулял по Светлогорску (на этот раз я решил снять там номер на сутки). Слушал прибой холодного моря и пил горячий глинтвейн. Пустынный пляж пожирал меня своим безразличием, прямо как Ты.
Кто вообще сказал, что природа бывает живой и неживой? Мне видится, что она вся живая, Ирис. Я хочу называть море живым, потому что оно сродни душевному океану моей тоски.
И все же я решился. Решился во что бы то ни стало узнать Тебя.
В неуютном номере с видом на берег я сидел в одиночестве. Оно так давило! Я открыл бутылку терпкого испанского вина. Пью в одного, зная, что наутро будет болеть голова. Но на кой черт она мне сдалась, если на здоровую я пребываю лишь в кромешной тьме…
Я перешел в настоящее время?
Ты в это веришь, Ирис?..»
— Д-д-девушка, осторожнее же надо!.. — возмущается работяга с одутловатым лицом на входе в местный «Магнит». Он сам едва не сбил меня с ног.
На часах около двенадцати дня, но в этих краях счастливые часов не наблюдают. Счастливые в своем алкогольном забытии.
— Не трожь руками! Тебя за это арестуют! — восклицает малолетняя мамаша у витрины со сладостями.
Он силой отдергивает от витрины своего маленького сына. Тот на свою беду потянулся за каким-то шоколадным яйцом. Мальчик от испуга начинает плакать.
— Вот не пойду больше с тобой никогда в магазин! Ты меня только позоришь. Нет у нас на это денег, неужели не ясно?!
И вдруг вижу эту картину: уже будучи взрослым, он устраивает неприятную сцену в кафе или магазине. Выходит из себя по самой нелепой причине, а тот, кто стоит рядом с ним, краснеет до кончиков ушей.
Парень покроет матом дорогого человека, оскорбит прохожего. А после бессильно прокричит что-то в пустоту темной ночи. Его никто не услышит, и он никого не услышит.
Зажмуриваюсь на секунду. Открываю глаза и, к облегчению, вижу перед собой мальчишку с беззлобным, не почерневшим взглядом. Хочется верить, он таким и останется.
— Дура, ему три года, конечно, не ясно! — вдруг огрызается стоящий рядом с ней мужчина.
Цепная реакция запущена.
Образумит ли эта сказанная в сердцах фраза мамочку? Сомневаюсь. Скорее, наоборот.
Я уже жалею, что поставила на паузу «мир»…
…«Наконец, я нашел Тебя в соцсетях. Осмелился написать… Ты ответила на мой запрос в друзья настороженным «мы знакомы??», но все же приняла заявку. У Тебя почти не оказалось фотографий, хотя, готов поспорить, многие предлагали снять Твои портреты.
Я признался, что видел тебя в аэропорту и что ты мне понравилась. Предложил встретиться. Ты согласилась — к моей величайшей радости! Но только на чашку кофе, сказала Ты. Только на чашку кофе.
Я записываю это сообщение, готовясь к нашей встрече. Она состоится на Фонтанке ровно через час. Знала бы Ты, милая Ирис, как же глупо я себя сейчас чувствую! Как мальчишка, а ведь мне уже за тридцать, и за плечами у меня багаж… Багаж! И нужен ли тебе такой, как я?.. Нет, даже думать об этом не хочу.
А если ты и впрямь однажды откроешь мою книгу, ангел? Я ужасаюсь при одной мысли, что Ты прочитаешь эту грязь. Пойду, умоюсь…
Напоследок смотрюсь в зеркало. В нем высоченный недотепа с потерянным взглядом. Никак не похож на харизматичного обладателя литературной премии прошлого года. Где моя пресловутая уверенность, куда подевалось ненасытное Эго?
Я улыбаюсь и такому себе. Знаю, что послужило причиной этим переменам. Все Ты, все Ты…».
О боги, ну что за тривиальщина?! Дорогой мой Писатель! Неужели в жизни все влюбляются одинаково глупо? А где же тургеневские эпитеты, где эти приподнимающие от земли чувства? Или пошлость — болезнь нашего времени?
Вспоминаю об Эл и ее свите.
Она не может не замечать этих животных взглядов, устремленных на нее в аудитории. День ото дня, кто-нибудь да без зазрения совести начинает на нее пялиться.
С одной стороны, я даже немного завидую ее привлекательности. Кажется, ее хотят
А с другой, становится жаль ее. Ведь на самом деле никто из моих одногруппников не обожествлял Эл так, как Писатель Ирис. Чтобы искать всюду, любить даже саму мысль о человеке.
Одногруппница стала для них особенным трофеем, эдаким лавровым венком. Да, паршивое, наверное, чувство. О котором мало кто догадывается. Если я-то за годы «дружбы» ни разу о нем не подумала, то что говорить о парнях…
Кто спросит, что у тебя на душе, если ты на деле
Я в ступоре.
Сметаю пачки чипсов с полки, продвигаюсь к кассе. Может, я не меньшая трусиха, чем парни? Все это время я ни разу не поговорила с ней откровенно, боялась этой правды, хотя и не признавалась себе… Наши с ней встречи ограничивались стенами универа и кафе, потому что я не хотела проникаться ее миром по-настоящему.
Вот оно. Выкладываю на ленту продукты и вдруг слышу за спиной звонкий голос.
— Рина?
Вздрагиваю от неожиданности. Это Эл. И как тут не верить в знаки??
— Вот это поворот! Здравствуй, — так рада ее видеть. — Ты чего здесь делаешь?
Я обнимаю ее хрупкую фигурку. У Эл, как всегда, потрясающие сладкие духи. В ответ она улыбается как-то вымученно, глаза у нее грустные:
— Да я решила не возвращаться домой до вечеринки. Гуляю, жду Леву. Он приедет с города. Тебе помочь с продуктами?
— Ага, спасибо. — я вручаю ей пакет у кассы. — Можно было бы и парней наших подключить, но я как-то забыла об их существовании.
На лице Эл читаю облегчение.
— Да оно и к лучшему… Хочется поменьше с ними пересекаться. Тем более, я буду с Левой на вечеринке, переживаю…
Выходим из магазина и направляемся к общаге.
— Из-за чего? Думаешь, что он не впишется?
Вдалеке вижу близняшек. Кэт и Полли наверняка уже начали легкое опрыскивание Эл грязью.
— Даже не знаю, — Эл поджимает губы. — Просто чувствую, что он совсем другой. Лева не понравится вам, вы ему. Хотя он обещал, что постарается с вами подружиться… Я ему не верю. Уж слишком другие у него «друзья» в физтехе. Ты извини, я так откровенничаю…
Я чувствую, что вот он — этот момент, когда она мне доверяется. Его нельзя упустить.
— Ну-ка, перестань. Ты этим делишься, потому что так тебе нужно. За вечер не переживай, я его спасу своими коктейлями и десертами. Когда устанут пить, отправлю на танцпол.
Эл усмехается:
— Я предупредила!
Машу рукой близняшкам, что проходят мимо нас, якобы не замечая Эл:
— Он сноб? — продолжаю расспрос.
Эл, конечно, не могла не почувствовать волн презрения, что исходили от Кэт с Полли.
— Еще какой, — бормочет она. — А это обязательно, да? Так беспардонно… И я даже не понимаю, что сделала им. Вот именно этим двум.
— Ты никому ничего не сделала, — пожимаю плечами. — Просто ты это ты.
— В смысле?
Она искренне недоумевает.
— Кому-то ты нравишься, кому-то нет. Это нормально, разве нет?
— Просто как будто я нравлюсь людям в меньшем соотношении, чем все остальные.
Я опускаю взгляд на дорогу и указываю пальцем прямо нам под ноги:
— Ой, а что это?!
— Где? — Эл хмурится. — Я не вижу.
— Кажется, это твои тараканы бегут, моя хорошая.
Она улыбается.
— Да, Рин, как раз они, наверное, и вышли на свободу.
— Тебе нужно переключиться, — говорю я, когда мы походим к общежитию. Мне вспоминается прерванный рассказ Писателя. — Ты же слушаешь «мир»?
— Иногда, когда что-то интересненькое попадается.
— Я тут наткнулась на неплохой эпизод, называется «Андроида».
— Забавное совпадение, — откликается Эл. — Ты когда-нибудь замечала, какие слова пишет изо дня в день наш охранник? Парень такой молодой, на первом этаже сидит обычно.
Не будь у меня пакета в руке, так и хлопнула бы себя ею по лбу:
— Точно. Вот я тугодум! Даже не пришло в голову, что он мог иметь в виду тот эпизод. Получается, он уже который год это слово пишет. А вдруг он и есть главный герой, а?
— Или просто ему в душу история запала… О нем много легенд ходит. Вот только о подкасте в честь Андроида слышу впервые, это уж точно.
— Тогда дослушаем вместе? Пока будем разбирать продукты?
— Да, но как же Лева…
— Пусть с нами посидит. Или в чем-то проблема?
По ее взгляду, догадываюсь, что проблема
Когда мы заходим в мою комнату, я бросаю сумки и не сдерживаюсь:
— Эл. Я вижу, что ты влюблена в этого парня по уши и уже который месяц пытаешься всячески ему угодить. Да-да, я видела, как ты уходишь с пар, чтобы подстроиться под его расписание. Как ты ради него пошла в зал, хотя всегда презирала подобное времяпровождение.
Эл, что стоит на пороге, округляет глаза. Я продолжаю свою тираду.
— Ты любила свое женственное, хрупкое тело. Боги, да теперь ты даже перестала есть столовскую пиццу и сосиски в тесте. Потому что «нельзя, вредно»! Допустим, поедание сдобы в одного меня немного расстроило, но когда ты перестала пить кофе… Это перешло все границы!
Тут я открываю шкафчик с гейзерной кофеваркой.
— Если ты так хочешь кому-то подчиняться, то подчиняйся сейчас мне. Сначала я сварю твой любимый кофе со сливками, потом мы наедимся шоколада и напьемся вина еще до прихода гостей под последний эпизод «Андроиды». Идет?
Эл устало сбрасывает туфли на пороге. Взгляд ее отвечает: «делай со мной что хочешь».
— Да, накипело, — насыпаю горстку молотой лаваццы в металлический контейнер.
Эл проходит до пустующей кровати справа и падает на нее.
— Не в бровь, а в глаз, — бормочет она, глядя в потолок.
В комнате со мной была прописана одна «мертвая душа», за которую я доплачивала сто рублей в месяц. Жизнь в одиночестве по цене парочки твиксов, как вам такое?
— Я всегда считала себя независимой, знаешь? — вырывается у Эл.
Ее голос едва различим в неистовом щебетании птиц за окном.
— Знаю, — ставлю кофеварку на плиту и тянусь за колонкой. — Не только ты. Мы все так о тебе думали. Именно поэтому я уже и не могла иначе. Я не хочу тебя терять, Эл.
— Это очень мило, Рина… Есть страх, что назад пути уже нет. Что я уже потеряла себя.
— Еще нет. Но именно тогда, когда это случится окончательно, — все так же рублю с плеча. — Он тебя и бросит. Потому что ты уже не будешь Эл, а его проектом. А как долго творцы любуются своими творениями? Они отправляют их в свободное плавание и переходят к новым.
Какое-то время мы молчим. Слушаем потрескивание воды в кофеварке. Эл вся в своих мыслях.
— Что же, — когда напиток сварен, протягиваю чашечку ей. — Включаем?
— Давай.
Она с благодарностью принимает кофе и делает первый глоток. Улыбается и на секунду закрывает глаза. Видно, слишком долго себя ограничивала.
— Просто великолепно. Хочу пить такой каждый день.
— Хо-хо, — прикрываю рот рукой. — Только не говори, что со мной.
— Кто знает, кто знает… — ухмыляется она в ответ. — Включай давай.
Я пересказываю Эл вкратце начало истории и ставлю «мир» на полную громкость:
«Никогда не забуду это мгновение. Ту долю секунды, что превратилась в вечность, когда я понял, что чувство, которое я воспевал все эти дни, превратилось в мое же проклятие. Я бессилен, опустошен, я не чувствую и не вижу вдохновения ни в чем. Ломались ли крылья раньше? Да, но не такими чистыми и невинными руками.
Я не скажу больше ни слова о тебе, дорогая Ирис, но я никогда не забуду твой образ.
Ты была точь-в-точь девушкой из моего сна. Только появилась не в платье, а нежно-голубых джинсах, которые тебе очень шли. Нужно ли в твои годы что-то девушке, кроме белой футболки и джинсов, чтобы быть сногсшибательной? Правда, улыбка твоя была несколько скованной, но это казалось милым.
Пока ты не открыла рот.
Из него лилась желчь и неестественное разочарование для такой юной особы; голос казался безрадостным и серым. Я пригласил тебя в кино — ты отказалась. Позвал в парк — там тоже было «не то».
— Мы вроде на кофе собирались? — спросила ты.
— Да, но что нам мешает взять его и пойти на прогулку?
— Ничего, — пробормотала ты бесстрастно. — Просто гулять скучно.
Хлоп.
Следующий кадр — я беру тебе горячий латте. Ты даже не благодаришь за него.
— Чересчур сладко, — сказала ты, сделав первый глоток.
Эти слова, наконец, пробудили во мне чувство собственного достоинства.
— Ирис, — я позволил себе коснуться твоего плеча. — Скажи честно, тебе не нравится мое общество? Если нет, то есть ли смысл нам продолжать вообще?..
Ты покраснела.
— Не хотела задеть, извини. У меня есть причина, я расскажу о ней позже… Просто мне нужно привыкнуть.
Общение пошло чуточку лучше. Я уговорил тебя сходить на выставку, на которой ты все равно ни черта не поняла. Смотрела в искреннем недоумении на Моне и твердила: «Так рисуют дети».
Тебе оказались чужды искусство и красота, которые ты выражала сама для меня. Что за жестокий парадокс природы?
Это было горько. В сердце глухой болью отзывались твоя жестокость и глупость.
Ни тепла во взгляде, ни плавности движений, что рисовало мне воображение, я не отметил. Даже в аэропорту ты казалась живее. Молодая немецкая овчарка, которая знает свое место и любит порядок.
Когда мы вышли из галереи, я по привычке бросил:
— Ну что, по коктейлю?
Вот теперь я саморучно допилил сук, за который едва-едва держался.
— Приятный вечер, спасибо, — впервые я услышал от тебя «волшебное слово». — Только вот без картин было бы лучше.
«Или без тебя» — мысленно добавил я.
— И что же в них было такого плохо?
— Да все! — ты взмахнула руками. Но даже этот жест вышел у тебя картонно.
Я думал только о том, что больше никогда не хочу тебя видеть. Моя Ирис, моя Одиллия. Не зря я увидел в тебе тень, злого двойника.
— Особенно мне не нравится тема любви, — добавила ты.
— Почему?
— Потому что она злая.
Я тяжело вздохнул и залпом выпил клюквенную настойку. Приятное тепло разлилось по телу. Точь-в-точь такую мы пили с Мари. Стерва, ты в моей голове!
Но я не мог не закончить с моим падшим ангелом:
— Как же без нее, Ирис? Тогда жизнь станет совсем бессмысленной. Она единственный свет.
— Этот свет стоил мне шести лет жизни, — сыронизировала Ирис. — Я поклялась себе больше…
— Н-да, какая же ты черствая!
Стук. Я едва не оставил выбоину своей стопкой. Голова закружилась, когда я стал подниматься, дабы покинуть свою спутницу.
— Мы с тобой вряд ли уже когда-либо увидимся, — продолжил я. — Но напоследок я вот что тебе… хочу сказать.
Я посмотрел в ее изумленные глаза. Девочке-то казалось, что все идет хорошо.
— Без любви наступает метафизическая смерть. На этом, на этом… Я желаю тебе доброй ночи. Прощай.
Выглядел мой уход, должно быть, драматично. Когда я уже несколько пьян, позволяю себе подобную театральщину. Готов поспорить, Ирис долго еще сидела в недоумении.
Ой, кажется, я перестал говорить «ты». Теперь это «она».
Я уже немного протрезвел и записываю это на пути к заветной улице Рубинштейна. Продолжу ночной обход по злачным местам.
Я прожил половину — а моя печень больше шестидесяти не протянет — жизни. И понял лишь одну вещь. Ту самую, что когда-то провозгласил древний мудрец: я знаю то, что ничего не знаю.
Ни образование, ни жизненный опыт не наградили меня умом. Грабли с каждым годом все болезненнее трескают по лбу.
Я пытаюсь сбежать от них, но тщетно. Механизм как вечный двигатель. Все-таки он существует!
Прохожу мимо «Огнива». В этой лавочке-кофейне лучший табак для самокруток. Кого я там вижу, догадаетесь?
Сидит на летней веранде с новой прической. Теперь у нее каре, а волосы перекрашены в угольно-черный. Я узнаю ее, даже если она станет платиновой блондинкой, если побреется налысо или сменит пол.
Мари.
Загадочно улыбается и пьет наверняка что-то крепкое. Она и чай-то пьет очень крепким, это я помню.
— Присяду?
Она вздрагивает и с грустью оглядывает мою понурую фигуру:
— Опять?
Киваю и сокрушенно закрываю глаза.
— Сегодня я угощаю.
Я смотрю на ее безупречную кожу, на эти тонкие музыкальные пальцы, и думаю: “Прав был Лейбниц. Мы живем в поистине лучшем из всех возможных миров”».