В доме тихо. Только здесь, почти в лесу, начинаешь понимать, что такое настоящая тишина. В городе, даже если ты в квартире один и окна плотно закрыты, доносятся посторонние звуки: у кого-то сработает в машине сигнализация, кто-то из соседей пустит воду в ванной, а этажом выше ребенок вздумает попрыгать через скакалку, пусть и в половине двенадцатого ночи. Собственный дом, окруженный высокими соснами и буками, к тому же стоящий на отшибе, позволяет узнать истинную тишину и научит ею наслаждаться.

Сашка сидит на крыльце, прижавшись затылком к еще теплому, нагретому солнечными лучами дереву перил. В руке тлеет сигарета, дожидаясь следующей редкой, но глубокой затяжки. Ее единственная за день сигарета. Уступка старой жизни, которая закончилась в тот день, когда он перешагнул порог ее дома. Очень неуверенно перешагнул, на ногах он тогда держался не слишком хорошо. Сейчас лучше. Это тоже уступка, теперь уже со стороны костлявой. Тогда Сашка его вырвала, выцарапала. Не столько знанием – уж знаний у столичных эскулапов было поболее. Скорее характером. Упертостью своей. Сжала зубы, прорычала «не отдам». И не отдала. На сколько раундов еще ее хватит?

Сашка прислушивается, не доносится ли из дома знакомый голос. Самый знакомый на свете. Всеволод Алексеевич утверждает, что с возрастом голос становится ниже. Как-то взялся на примерах ей доказывать, разбирать, в какой тесситуре пел в молодости, в какой под конец.

– Разница в половину октавы! – Он размашисто подчеркивал что-то в нотах, в которых Сашка все равно ничего не понимала. – Видишь?

– Вижу, – кивала она.

Но не слышу. Молодой Туманов ее вообще мало волновал. Для нее голос оставался тем же самым. Пусть поет в любой тесситуре. Пусть ворчит на телевизор и изгаляющихся в нем политиков. Пусть доказывает, что ему хочется. Только бы не хрипел, сдавленный астматическим кашлем.

Двери, выходя на крыльцо, Сашка не закрыла. Ни в его комнату, ни во двор. Чтобы услышать, если понадобится. Она тщательно следит, чтобы телефон всегда был при нем, включенный, заряженный, с ярким экраном и быстрым набором ее номера. Но он все равно чаще зовет, чем звонит. Ему так привычнее. А она привыкла слышать его из любой комнаты. Но двери все равно старается не закрывать, если позволяет погода. Сегодня позволяет. Первый по-настоящему весенний день, хотя на календаре середина апреля. Если тепло продержится хотя бы неделю, зазеленеют деревья, покажется первая трава. И Всеволод Алексеевич, бродя по их огромному участку, будет восторженно звать ее тем самым голосом.

– Саша, иди сюда. Посмотри, яблонька зацвела!

И ей придется, бросив на плите кастрюлю, спешить на его зов любоваться яблонькой. Сашке сад даром не нужен. Когда они переехали, выяснилось, что сад безбожно запущен, многие деревья давно одичали. А у него оказался дар – что ни посадит, что ни привьет, все приживается. И нравится ему в земле возиться. Сил только маловато, Сашка как увидит, что он ведро с удобрениями тащит или саженец очередной с нее ростом, так сердце кровью обливается. И не скажешь же ничего, не заберешь. Обидеть его она боится не меньше, чем потерять.

– Только не преврати его в комнатную собачку, – сказала ей Тоня еще тогда, в самом начале, когда сам Всеволод Алексеевич не расставался с кислородной маской и по этой причине был не слишком разговорчив. – Он тебе не простит.

– Думаю, что он мне и не позволит, – хмыкнула Сашка.

Это в первые месяцы он был практически беззащитен. Задыхающийся, слабый, с постоянно скачущим сахаром, зависимый от нее как ребенок. Но чем лучше ему становилось, тем чаще просыпался тот самый, настоящий Туманов, перед которым грозная доктор Тамарина восхищенно замирала, как влюбленная четырнадцатилетняя дурочка из Мытищ. Они искали друг к другу подход долго. Благо спешить обоим было некуда. И роли до сих пор четко не распределились. Рассеянного, часто хворающего дедушку сменял гордый и самолюбивый артист, привыкший быть центром всеобщего притяжения. А Сашка то становилась мамкой и нянькой, нежной, заботливой, умеющей успокоить, когда ему приснится очередной кошмар или астма опять о себе напомнит. То вот так, поддернув грубые армейские штаны, сидела на крыльце и курила, выпуская кольца дыма навстречу ярко-звездному небу.

Если сегодня среди ночи проснется, а он часто просыпается, надо обязательно рассказать ему, что в воздухе пахнет весной. Он очень ждет весну, как все старики.

Сашка присыпает окурок землей и возвращается в дом, осторожно ступая по скрипучим половицам. Дом у них маленький, но уютный. Впрочем, раньше она не оценивала жилье с этой точки зрения. Раньше ей было все равно. Дом и дом, крыша над головой. А теперь убирает, намывает чуть ли не каждый день. Просто водой, все моющие средства с запахами способны вызвать приступ, так что находятся под строжайшим запретом. Пусть лучше в доме пахнет едой, свежим хлебом. Хлеб каждый день печет хлебопечка. Сашка точно знает, что в нем не будет никакой дряни, которую ему нельзя. А он по утрам идет на запах, улыбаясь до ушей. И счастлив, что его ждут за уже накрытым столом, с салфеточками, тарелочками, горячим завтраком. Именно его ждут, именно для него накрывали. И уже не так важно, что меню строго ограничено списком низкоуглеводных продуктов. Сашка очень старается из них сотворить что-то вкусное, каждый день разное. Но его диабет непредсказуем, и часто скачки сахара связаны не с тем, что он съел, а с тем, о чем думал. Можно сидеть на голой гречке и получить шокирующую цифру на глюкометре, потому что недосмотрела, недолюбила, не заговорила, не отвлекла и он загнал себя в водоворот воспоминаний. Поэтому Сашка неестественно много для себя улыбается. Для него улыбаться не сложно. И говорит с ним постоянно. И сейчас, прежде чем лечь спать, идет к нему.

Спальни у них разные, через стенку. Но это чистая условность, у него она проводит времени гораздо больше, чем у себя. Если проснется ночью и позовет, до утра уже от себя не отпустит. В его спальне, помимо кровати, стоит диван, на котором Сашка часто досыпает остаток ночи. Давно пора бы переехать на него окончательно. Но они оба держатся за какие-то странные представления о достоинстве, которые неизвестно кто придумал. Согласно им в начале одиннадцатого, внимательно посмотрев программу «Время» в большой комнате, Всеволод Алексеевич желает ей спокойной ночи и отправляется к себе. Сашка заканчивает домашние дела, домывает посуду, заматывает в полотенце кастрюлю с гречкой – упариваться до утра и идет курить на крыльцо. Потом через ванную комнату, почистив зубы и переодевшись в ночное, окончательно избавившись от запаха табака, идет к нему. Если все хорошо, он уже спит.

У него спящего выражение лица такое благостное, чисто добрый волшебник из детской сказки. Когда-то, тысячу лет назад, он снимался для новогодней передачи, играл там звездочета. Пел колыбельную в расшитом звездами плаще и колпаке. И укладывался спать прямо на сцене. Она тогда впервые увидела его таким – безобидным, умиротворенным. Хотя он всего лишь играл заявленный образ добряка-звездочета. И только теперь стал на этот образ по-настоящему похож. Ее добрый сказочник, персональный.

Он спит с ночником, чтобы не натыкаться в темноте на предметы, если придется вставать. И чтобы Сашке не пришлось подсвечивать себе телефоном. Она подходит к нему, слушает. Слух теперь ее главный инструмент диагностики, весьма удобный, надо сказать. По звуку его дыхания она может многое узнать, и при этом ничем не побеспокоить Всеволода Алексеевича. Вроде бы все нормально, ночь должна пройти без сюрпризов. Сашка наклоняется к нему и позволяет себе вторую роскошь за долгий и трудный день. Они оба неплохие артисты. Он делает вид, что всегда крепко спит в этот момент. А Сашка делает вид, что никакого прикосновения губ к седому виску не было.

– Саша…

Ей достаточно, чтобы проснуться. Тоня говорит, что она и не спит вовсе, в лучшем случае дремлет. Твердит, что так нельзя. Раньше предлагала свою помощь. Но толку-то, если зовет он именно ее? И Сашка все равно будет подскакивать при первых звуках из его спальни.

Секунда – и она уже у него. Он сидит, но дышит нормально. Не астма, однако привычка всех астматиков при первых тревожных признаках садиться у него работает четко. Для Сашки самое главное – излучать спокойствие. В любой ситуации, а ночью особенно. Он ее, может, для того и зовет.

– Что случилось? – Неспешно (теперь уже неспешно, так нужно) подходит, садится на край постели. – Ну, что такое?

– Пить хочется.

На тумбочке у его кровати всегда стоит термокружка, в которой с вечера заготовлено теплое питье, обычно чай с молоком. Сашка на нее выразительно смотрит.

– Кончилось!

А вот это плохо. Кружка большая, на пол-литра. Сильная жажда – признак высокого сахара. Сашка тянется за глюкометром.

– Руку давайте.

Она к нему на «вы» почти всегда. И лучше бы тех ситуаций, когда прорывается «ты», совсем не существовало.

Глюкометром приходится пользоваться часто, но она следит, чтобы пальцы успевали заживать, постоянно чередует руки. Когда он попал к ней, на правую было страшно смотреть, потому что колол он всегда себя сам. Страшная тайна Всеволода Туманова – он переученный левша. Пишет правой, а микрофон всю жизнь держал левой.

– Всегда у тебя сначала гадости, потом радости, – ворчит он.

– Что поделать?

Сашка сцеживает капельку крови на полоску, напряженно смотрит на экранчик. Многовато, но не критично. Видели и хуже.

– Ну что там?

– Жить будем. Чуть-чуть добавим инсулина.

Он горестно вздыхает, но Сашка хорошо знает, где его неизменный артистизм, а где настоящие печали. Сейчас Туманов на сцене. Потому что никаких особых неудобств ее назначение ему не доставит. Но он с лицом героя-панфиловца, идущего с лопатой против танка, медленно расстегивает пижамную куртку, чтобы дать Сашке доступ к маленькому приборчику, на котором достаточно нажать всего лишь одну кнопку. Все, дополнительная доза инсулина введена. Мог бы и сам справиться, артист. И даже не почувствовал же ничего, но как не пострадать на публику?

– Всё, с гадостями закончили, – она застегивает на нем куртку, помогает удобно устроиться под одеялом, – сейчас будут вам радости.

– Наконец-то! Я уж и не надеялся! – язвит он.

Сашка идет готовить свежий чай. Сна уже ни в одном глазу, причем у обоих. Она сова, и в три часа ночи ей как раз хорошо. Зато в восемь, когда он бодрый и веселый заруливает на кухню, Сашке хочется сдохнуть и искупаться в тазу с кофе одновременно. Кто он в птичье-биоритмической классификации, Сашка не возьмется определять.

Он сам по себе. Почти пятьдесят лет гастрольной жизни способны сбить любые внутренние часы, даже если бы их изготавливали швейцарцы. Он может резво скакать с раннего утра, а может весь день провести в постели, если его оттуда не выгнать.

Ночью ей его особенно жалко. Она знает, как он боится ночи. Хорошо помнит, как в первые месяцы категорически не хотел оставаться на ночь один, как долго еще жил в нем страх задохнуться. Сейчас все проще, он даже шутит, играет на публику. Но всем было бы лучше, если бы обходилось без ночных подъемов. Не обходится.

Хочется его побаловать, и Сашка вместо обыкновенного чая заваривает тертую облепиху. Он любит ягодные напитки. Возни больше, зато сколько радости на его лице, когда он замечает в ее руках стакан с янтарно-желтой жидкостью. Медный подстаканник, ложечка. Всё как в лучших домах.

– Приятного. – Сашка снова садится к нему на постель.

– А ты?

Сашка морщится. Она облепиху терпеть не может.

– Вкусно, – довольно щурится он. – Так просто, а вкусно. Так всегда и бывает. В детстве мама нальет стакан кипятка, растворит в нем кусок сахарина – вкуснотища! Сахарин растворяется плохо, на дне кристаллики оседают. И ты пьешь горячую воду, и ждешь, когда же конец, чтобы самое вкусное ложкой соскрести.

– А почему кипяток? Почему не чай?

– Так не было заварки. Морковка иногда была, ее заваривали. Противная. Лучше просто кипяток.

– Вы всегда сладкое любили?

Всеволод Алексеевич кивает.

– В сорок шестом, на первый послевоенный Новый год, мама мне «рожок» подарила – из фольги свернутый кулечек. А там немного грецких орехов, одна мандаринка и конфета «Мишка». Тоже одна. Столько счастья было! До сих пор вспоминаю с теплотой. Теперь не из-за конфеты, конечно.

Сашка кивает. Она поняла. Из-за мамы. Всеволод Алексеевич остался, считай, сиротой в пять лет. У отца служба, военный госпиталь, потом новая семья. Маленький Севушка болтался за ним хвостиком, передаваемый с рук на руки медсестрам, адъютантам, мачехе.

Про его маму говорить сложно обоим. Никогда не видевшая ее Сашка часто думает о женщине, которая прожила почти вдвое меньше, чем ей сейчас. Понимала ли она, сгорая от чахотки, что это конец? И что маленький мальчик, сын, остается один? Было ли у нее время подумать о его судьбе? Наверняка. Вряд ли она тогда могла думать о чем-то еще. Сашка не особо верит в ангелов-хранителей и прочую околорелигиозную мифологию. Но сказочное везение Всеволода Алексеевича, которое помогало ему выигрывать конкурсы, получать самые шлягерные песни, раз за разом вытягивать счастливые билеты прямо из-под носа коллег, порой куда более одаренных природой, иначе чем ангелом-хранителем объяснить трудно. И если таковой существовал, у него точно были глаза его мамы.

Допил облепиховый чай, Сашка забирает стакан. Поднимается, собираясь идти.

– Посиди еще.

Спокойно говорит. Знает, что ему не откажут и не нужно выдумывать причины. Она останется просто потому, что он так хочет, объяснять не обязательно.

Какое-то время сидят молча. Наконец Сашка вспоминает неписаное правило хорошего тона: в любой неловкой паузе говорить о погоде. Хотя их пауза совсем не неловкая, вместе им и молчать хорошо.

– На улице настоящая весна, Всеволод Алексеевич. Тепло. Завтра прогуляемся?

Кивает.

– А какое число?

– Пятнадцатое.

– Уже? Скоро майские. В майские всегда было столько работы.

Сашка прикусывает губу. Она до сих пор не знает, как реагировать на разговоры о сцене. Сначала обрывала, хотя перебить его – немыслимо. Но старалась отвлечь, сменить тему. Чтобы не грустил еще больше, не вспоминал, не сравнивал себя сегодняшнего и того, экранного, Туманова в костюме с бабочкой. Но он так часто и упорно возвращался к этим воспоминаниям. Именно они позволяли отвлечься, когда он скверно себя чувствовал. Он хотел говорить о сцене. И Сашка сдалась.

– А я никогда их не любила. Первые майские. День Победы – да, особенно в нулевые. А Первомай – ну что это за праздник?

– Славный праздник Первомай, я нассу, а ты поймай, – ехидно комментирует Всеволод Алексеевич.

Сашка чуть стакан не роняет от неожиданности. Никак она не привыкнет к настоящему Туманову. Настоящий – тот еще лицедей. Это на сцене он всегда был правильным. Правильный костюм, правильные слова, правильный репертуар и очень ограниченный набор жестов, эмоций, красок. У настоящего палитра куда богаче. Он и трогательный, цепляющийся за ее руку в темноте, и нежный, заснувший с улыбкой, и невыносимый, изводящий стариковскими капризами, и ехидный, выдающий что-то совершенно мальчишеское. Порой его шутки в диванной плоскости или откровенно детские подколы родом, как потом выяснялось, из артистической среды, вводят Сашку в ступор. Нет, она и сама не нежная ромашка, а детство в мытищенских дворах, да в девяностые, на ее врожденной интеллигентности оставило свой отпечаток. Но от него Сашка до сих пор подсознательно ждет сценического пафоса, а никак не дворовых прибауток.

– Так чем тебе Первомай не угодил? – невозмутимо продолжает он.

– Я его не понимала. Что празднуем, почему? В моем детстве уже ведь не было демонстраций. И вообще какого-то обоснования этой даты. Просто четыре выходных подряд, когда все уезжают на «маевки». То есть на дачи, бухать и жарить шашлыки. Чаще просто бухать. Одна радость, что на майские всегда какие-нибудь хорошие концерты повторяли. Помню, ваш юбилейный, пятидесятилетие, поставили на четвертое мая. Повтор, конечно, но у меня не было записи. И я так надеялась, что запишу. А в моей идиотской школе вечно сокращали праздничные дни. Мы и в каникулы отдыхали меньше, чем все нормальные дети. И я боялась, что как раз четвертое объявят учебным днем. Класснуха пришла, зачитывает выходные дни. И когда назвала четвертое, я громче всех от радости орала. Она на меня даже покосилась. Решила, что я главный лодырь. В общем, я готовилась, заранее чистую кассету припасла, записывать. А четвертого утром родители объявляют, что мы всей семьей едем за город, в лес. Грибы собирать. На черта мне те грибы? Как я просила оставить меня дома! Но папа уперся, мол, семейный выезд. Первый раз за год вспомнил, что с семьей надо время проводить, поди ж ты. И концерт я пропустила. Так расстроилась. Мелкая же совсем была. Потом, через пару лет, мне уже никто указывать не мог.

Всеволод Алексеевич качает головой. Ему интересно слушать ее рассказы, в которых он главный персонаж. Но странно. Чаще всего он ее не понимает. Но очень старается понять.

– А что, так важно было записать? Ты же уже видела тот концерт, когда его первый раз показывали.

– Конечно важно! Во-первых, для истории. Тогда еще речь не шла ни об интернете, ни о каких-то оцифровках. Но я уже понимала, что все ваши записи надо сохранять, что это будущий архив. Мне невероятно нравилось с ним возиться: подписывать кассеты, составлять каталоги. И то же самое со всеми публикациями о вас в газетах, журналах. Подшивала, подклеивала, в папки собирала.

– Маленький архивариус, – хмыкает Туманов. – Надо же… А мне всегда плевать было. Я ничего не собирал. Даже пластинки свои куда-то все подевал. А во-вторых?

– А во-вторых, я пересматривала записи. По много раз, особенно юбилейные концерты. И с большим удовольствием.

– Нашла что пересматривать. Пятидесятилетие, говоришь? Черный костюм с белыми треугольными вставками, да? Люстры вместо декораций?

Сашка кивает. Странные у него ориентиры. Должен был бы программу вспомнить, репертуар. А ему запомнились пиджак и люстры. Оригинально.

– Саш, я же был пьян в хламину. Мы с утра праздновать начали. Эти так называемые мои друзья еще на генеральном прогоне заныли, мол, не идет на сухую, что за праздник без коньяка и так далее. А коньяка у нас хоть залейся: главный спонсор концерта – коньячный завод. Тогда на рестораны ни у кого денег не было, столы накрывали прямо за кулисами. Ну и мы по маленькой, по маленькой. Им-то ничего, они закусывают. А я мало того что на нервах, так еще и наедаться не могу, мне же петь весь вечер. И к началу концерта уже на бровях. Неужели ты не заметила?

– Всеволод Алексеевич, мне было двенадцать лет. Хотя ладно, на пьяных мужиков я к тому времени насмотрелась достаточно. Но вы сильно от них отличались, поверьте. У меня тот концерт до сих пор один из любимых. Вы там такой… неформальный. Рубашка полурасстегнута, грудь расхристана, глаза блестят. В общем, я сочла это все за творческий кураж. Потом закрались подозрения, конечно. Спустя лет десять. Но спустя лет десять мне уже все равно было, что и как вы на сцене делаете. Главное, что вы на нее выходите.

Смотрит на нее со странной смесью удивления и восхищения. Не одобряет, конечно. Он всю эту фанатскую историю в принципе не одобряет. Но ему интересно.

– Можно мне еще чаю? Только заведение посещу.

Сашка поднимается, чтобы не мешать ему вылезать из кровати. Не помогает. Без лишней нужды никогда не помогает, если сам не скажет. Хотя порой очень хочется поддержать за локоть, довести, чтобы наверняка. Инстинкты. А ведь смешно же, он выше на полметра, в два раза шире в плечах. И если его не шатает от высокого сахара или еще какой беды, то и сильнее ее значительно. Даром что вдвое старше.

Пока она возится с новой порцией чая, он возвращается в кровать. Сашка отдает ему стакан, заглядывая в глаза.

– Всё? Спать? Половина пятого уже.

– Я не хочу. Но ты иди, если хочешь, я телевизор посмотрю.

А сам сразу с лица спадает. Понятно, как ему тот телевизор нужен. И Сашка возвращается на свое прежнее место. Он грустно улыбается, прихлебывает чай.

– Так ты Первомай только за тот несчастный концерт недолюбливаешь?

– Нет. За ваши «маевки».

– Вот как! – Пепельно-серые брови ползут вверх. – Странный вы народ, поклонники! Я думал, для вас стараюсь. Мне ведь тоже мало радости каждый год да еще в самое жаркое в плане концертов время бесплатно работать. Но традиция, куда денешься? Благотворительность, опять же, дань памяти ветеранам. Мне казалось, вам нравилось!

– Кому – «вам», Всеволод Алексеевич? Когда вы всю эту благотворительную историю начали, у меня не было возможности ездить в Москву, пусть даже и на бесплатный концерт. Телевидение ваши «маевки» не снимало, если только в новостях полминуты покажут, как вы в спортивной куртке кашу из полевой кухни лопаете.

– Отличная была каша, – мечтательно замечает он. – Я, может, ради нее все и затевал!

– Ну да, больше же народному артисту пожрать негде, – подхватывает Сашка его ироничный тон. – Думаю, там не только каша была, но и фронтовые сто граммов, и прочие радости.

– А как же! Ветераны же собирались!

Сашка решает не уточнять, что если ветераны там и были, то точно не Великой Отечественной. Среди публики она чаще видела жителей окрестных дач, в трениках и шлепанцах вылезших посмотреть халявный концерт и поесть халявной же каши. Но расстраивать его она не любит.

– Вот. И что мне делать на вашем празднике жизни? До Москвы мне не добраться, к ветеранам я не отношусь, водку тоже не пью. А московские девчонки каждый год туда ездят, для них это самое главное мероприятие, не считая вашего дня рождения, конечно. Но на концерте где-нибудь в Кремле с вами, юбиляром, даже не сфотографируешься. А там, в подмосковной деревне, вы более доступны. И каждый год в интернете череда снимков с вами в обнимку. Создавалось впечатление, будто вы там по полдня торчали, тусили с фан-клубом. Представьте, как мне было обидно? Да и чего уж там, банально завидно.

– Глупости какие! – возмущается он. – Я приезжал максимум на час, из которых полчаса занимал торжественный митинг, когда все стоят как дураки возле крохотного памятника, пафосные речи толкают. Потом первым спел свои три песни, сфотографировался с самыми настырными и бегом в машину. Меня же в начале мая всегда разрывали, мероприятий в городе миллион. И, заметь, за живые деньги.

Сашка усмехается.

– Это я потом поняла. Когда время мобильных телефонов и социальных сетей наступило. Верите, я так ни разу лично и не приехала. Хотя уже жила в Москве. Принципиально именно на «маевку» не ездила. Боялась, что разочаруюсь. Что вы вот так споете три песни и прыгнете в машину. А я останусь в окружении людей, с которыми не хочу иметь ничего общего. С теми, кто вешался на вас и пил водку с вашим коллективом.

Морщится.

– Ты не представляешь, сколько артисту приходится обниматься с совершенно незнакомыми, а порой и неприятными ему людьми. Зрителям же кажется, что ты их давний друг. Они тебя с детства в телевизоре видели. А то, что ты их видишь в первый раз в жизни, не понимают. Раньше просто обнимали, когда дарили цветы. Потом, после перестройки, нравы вольнее стали, норовили в щеку поцеловать. Дамы. Парни хоть просто руку жали. А ты стоишь в гриме, под софитами. С тебя и так течет пот вместе с краской. Еще и помадой перемазанный. Мне однажды шикарный белый пиджак ушатали. Абсолютно новый. Не знаю, как так получилось, но после концерта он оказался в следах помады и разводах от цветов. Девушка какая-то букет вручила, а потом полезла с объятиями, ну я и прижал букет к себе. Но хуже всего в последнее время было, когда появились соцсети ваши.

– Почему сразу наши? Я их терпеть не могу.

Сашка огрызается, а сама ловит каждое его слово. Слушать его невероятно интересно, открывать для себя истинное положение вещей. Только бы он не расстраивался, погружаясь в омут воспоминаний. Чему она сейчас потворствует? Доктор, называется. Ему бы спать в такое время, а не память ворошить.

– Так вот, с появлением соцсетей жизнь артистов стала невыносимой. Теперь каждому встречному-поперечному нужно сфотографироваться на телефон и куда-то там выложить. Поклонникам, не поклонникам, уже не так важно. А для меня сущее мучение. Тебя ловят на улице, по дороге к машине, в коридорах. Ты устал, спешишь, тебе жарко или холодно, ты хочешь быстрее сесть или просто избавиться от всеобщего внимания. Никого не волнует. Давай вставай, «селфи» будем делать. Потом начинается: «Ой, плохо получилось, давайте еще раз». И все это время тебя опять же обнимают совершенно посторонние люди.

Сашка сразу вспоминает их первые месяцы вместе. Вместе. Так звучит, как будто речь идет о семейной паре. Но в их случае «вместе» означало врач и пациент. И предполагало неизбежные тактильные контакты. Ему тогда было не до таких мелочей, он так хреново себя чувствовал, что вовсе не обращал внимания, кто и что с ним делает. А она пыталась совместить невозможное: не отходить от него ни на шаг, лечить, выхаживать и в то же время не дотрагиваться лишний раз. В конце концов он это заметил.

– Тетя доктор, вы боитесь, что я рассыплюсь от ваших прикосновений? Со мной все настолько плохо? – не без сарказма поинтересовался он.

Сашка вспыхнула. В тот момент она пыталась послушать его бронхи, держась на максимальном, сколько позволяла длина фонендоскопа расстоянии.

– Не хочу вторгаться в личное пространство, – процедила она.

– Вы бы знали, сколько людей это проделывают с завидной регулярностью, – вздохнул он. – Не стесняйтесь, тетя доктор. Делайте, что вам нужно и как вам нужно. Если обещаете втыкать в меня не слишком много иголок, я потерплю.

Тогда ему удалось разрядить обстановку. Но стеснялась она еще очень долго.

Звякает подстаканник. Сашка поднимает взгляд, только заметив, что пауза затянулась. Всеволод Алексеевич спит.

Рука разжалась, стакан оказался на постели. Хорошо хоть пустой. Этот товарищ ни капли врагам не оставит. После него даже посуду можно не мыть, сразу в шкаф убирать. Чемпион общества чистых тарелок.

Сашка осторожно забирает стакан, поправляет одеяло. Минуту раздумывает, идти к себе или остаться на диване. И, как всегда, выбирает последнее. Так спокойнее обоим. Спи, сокровище. Сладких тебе снов.

Самое сложное для Сашки – встать раньше, чем он. Проснуться без будильника, выскользнуть из комнаты, чтобы он не услышал, привести себя в порядок и заняться завтраком. Всегда разное, всегда свежее. Она никогда не умела и не любила готовить, а теперь пришлось научиться. В его случае правильное питание – это решение как минимум половины проблем хотя бы с диабетом. Еще по работе в военном госпитале Сашка знала: чаще всего диабет обостряется из-за срывов. Любому человеку надоест изо дня в день жевать гречневую кашу и капустные котлеты, и он слопает какую-нибудь булку или кусок копченой колбасы. У Всеволода Алексеевича оказалась совсем другая реакция. В первый месяц, когда пришлось его жестко ограничить практически во всем, он просто отказывался от еды. Сашка ставит перед ним тарелку с кашей, он ее молча отодвигает. Раз за разом. И что с ним делать? Не насильно же впихивать.

И Сашка стала учиться. Подняла все книжки, какие нашла, перерыла интернет. Собирала рецепты, высчитывала хлебные единицы и три раза в день приносила в больницу домашнюю еду. А вскоре уже забрала его к себе домой, и жизнь наладилась. Главное, что она поняла, – у него очень эмоциональное отношение к еде. Еда как источник положительных эмоций. И строгая диета становится в его случае особо изощренным издевательством. Откуда это, догадаться было несложно. Послевоенное детство, несчастная конфета как подарок на Новый год. Кусок белой булки с маслом как невиданная роскошь. За всю долгую, сытую артистическую жизнь с чуть ли не ежедневными банкетами он так и не наелся.

Так что теперь Сашка очень старалась, чтобы он не чувствовал себя ни в чем ограниченным. И каждое утро на вопрос: «Что сегодня на завтрак?» получал разные ответы.

Сегодня сырники. Можно исхитриться и сделать их без муки. Полить не сметаной, а йогуртом. Добавить сверху черничного джема на фруктозе, который она тоже готовит сама. Мама, ты бы это видела. Твоя дочь, мисс «Руки-из-задницы», верхом кулинарного мастерства которой был «дошик» с мелко нарезанным плавленым сырком и сосиской, умеет не только готовить, но и подавать, как в хорошем ресторане. Главное не талант, а мотивация.

Всеволод Алексеевич появляется ровно в восемь. Сегодня не очень бодрый, все же половину ночи они не спали. Но чисто выбритый, причесанный, в свежей рубашке и домашней курточке, похожей на пиджак, только более мягкой и удобной. Сашка тщательно следит, чтобы у него была чистая и красивая одежда, знает, как для него это важно. Выбирает он всегда сам, каждый сезон они обновляют ему гардероб. По интернету покупать ему не нравится, и Сашка подозревает, что дело не только в путанице размеров. Ему не хватает событий, а поход по магазинам за новыми тряпками какое-никакое, а развлечение.

– Сырники? Чудесно!

Он радостно потирает руки и усаживается за стол. Нож справа, вилка слева, на колени салфетку. Все как в лучших домах, как он привык.

– Ты бледная, – подмечает он с сожалением, – совсем не спишь из-за меня.

Ага, лет с двенадцати, хочется добавить Сашке. Но она только пожимает плечами, мол, ерунда какая.

– Тебе сегодня не надо на работу?

Тон встревоженный. Он ненавидит ее работу. Хотя виду не показывает, но у него все на лице написано. Он боится оставаться один. И Сашка боится за него. Если у него повышается сахар, он становится рассеянным. Сашка боится, что случится приступ астмы, когда ее нет дома. Что он где-нибудь запнется и упадет. Что… Лучше даже не продолжать. Она постаралась исключить все источники опасности: дом обогревается газовым котлом, камин имеется, но служит скорее красивой декорацией, нежели источником тепла, еду он себе разогревает в микроволновке. Телефон с тревожной кнопкой быстрого набора всегда у него в кармане. И все равно Сашке страшно.

На работу в больницу она ходит всего на пару часов и не каждый день. Прибегает проконсультировать тяжелых, посмотреть сложных. Бросить отделение совсем не получается, не так много в их городке специалистов. Руководство смотрит сквозь пальцы на ее свободный график. В курсе всех личных обстоятельств.

Всеволод Алексеевич несколько раз предлагал взять на себя все финансовые вопросы. Но Сашке достаточно и того, что большая часть продуктов и лекарств покупается на его деньги. Ее зарплаты не хватило бы даже на инсулин. Импортный, разумеется, – израильский. Она не хочет, чтобы у него были синяки по всему животу и не рассасывающиеся шишки от дозатора. Она могла бы зарабатывать больше, до его появления как-то крутилась, подрабатывала платными консультациями в областном центре. Но теперь уехать из дома на лишний час – проблема.

– Женщина не должна работать, – рассуждает он. – Женщина работает только из страха. Чтобы не бояться, что мужчина ее бросит и ей не на что будет жить. Так не надо жить с теми, с кем страшно.

Как у него все просто. Сашка только усмехается, но не спорит. Сама же на его патриархальных постулатах выросла. А он их всегда пропагандировал. Он искренне так считает. Поэтому Зарина Туманова ни одного дня в жизни не работала. И сейчас, надо думать, живет неплохо, оставил он много, там только недвижимости столько, что, сдавая хотя бы половину, можно ни в чем себе не отказывать. Фишка в том, что Зарина точно женщина. Красивая, ухоженная, с длинными волосами и ногтями. А вот на свой счет Сашка совсем не уверена. Она женщина, только когда ревет по ночам в подушку. Впрочем, сейчас уже не ревет. Теперь вот сокровище рядом имеется. Она с ним скоро поседеет, конечно. Но рыдать уже не тянет.

– Нет, Всеволод Алексеевич, сегодня я дома. Погода хорошая. Хотите, погуляем?

Надо вытаскивать его из дома при первой возможности. Чтобы не сидел целыми днями у телевизора, не закисал. Ну сейчас еще сад начнется, он сам на полевые работы выйдет.

– Хочу. И в строительный магазин зайдем, мне гвозди нужны, краска. Давно пора лавочки обновить, за зиму совсем развалились.

– Какая краска, Всеволод Алексеевич, – вздыхает Сашка, но тут же, заметив, как он переменился в лице, добавляет: – Хорошо, всё купим. Только красить я буду. А вы сбивать доски.

Соглашается. Так и живем, на компромиссах.

Всю жизнь Сашка носилась как угорелая, часто слыша замечания, что девушке не пристало ходить широким, мужским шагом, что надо семенить или выступать павой, а не шагать, как матрос, сошедший на берег после года плавания. И только теперь, под руку с ним, она научилась сбавлять шаг. А заодно и обращать внимание на пейзажи по сторонам. И даже наслаждаться ими, так же как и его обществом.

А Всеволод Алексеевич даже по проселочной дороге ходит, как по сцене. Несет себя зрителям. У него движения плавные, спокойные, полные достоинства. Если, конечно, не беспокоит колено, но когда беспокоит, они и не гуляют. К счастью, его старая травма – самая меньшая из всех проблем, вполне поддается дрессировке, в отличие от непредсказуемой астмы.

– Ты посмотри, везде уже листочки. Еще три дня назад ни одного не было, – восхищается он. – Вот это что цветет? Вишня?

Он с интересом разглядывает дерево, высоко вымахавшее над соседским забором. Сашка пожимает плечами. Она ничего не смыслит в садоводстве. Может, и вишня. А может, черешня или яблоня. Или вообще слива.

– До моря дойдем? – обеспокоено спрашивает он. – Хочется морским воздухом подышать.

– Это к вам вопрос, Всеволод Алексеевич. Есть у вас желание? Тогда дойдем.

Он улыбается, рука, держащая ее под локоть, слегка сжимается, а шаг убыстряется. Он очень любит море. Готов сидеть там часами, если погода позволяет. Уже в конце мая лезет купаться, и так до самого октября. Сашка каждый раз пугается, что слишком рано, что вода холодная, только простуды им не хватает. Но молчит. «Не преврати его в комнатную собачку». Она старается изо всех сил.

В Прибрежный они перебрались, когда обоим стало понятно, что всё всерьез и надолго. Сашка видела, как тесно ему в маленьком алтайском поселке, куда она когда-то сбежала… от него. Так что теперь их совместное пребывание вдали от цивилизации не имело никакого смысла. Но о возвращении в Москву он речи не заводил. И Сашка всем сердцем не хотела в Первопрестольную. Да, там рядом хорошие, оборудованные клиники и лучшие врачи. Только эти лучшие врачи уже довели его до того состояния, из которого она его еле вытащила. Сейчас ему были нужны не столько технологии и столичные эскулапы, сколько ежедневная забота и железная уверенность, что его любят. Что ради него кто-то готов не спать ночами, вскакивать по первой просьбе, быть рядом и говорить обо всем, что его волнует. А главное, слушать.

К тому же в Москве их обоих ждало излишнее внимание журналистов и его знакомых, а еще вечно хмурое небо и холодные семь-восемь месяцев. Ради чего? Он сам предложил, давай уедем к морю. Всегда мечтал жить там, где тепло, где растут пальмы и платаны. Астма и влажный воздух плохо сочетаются, сразу подумала Сашка. Впрочем, астма так же плохо сочетается с выбросами заводов и смогом от лесных пожаров над столицей. А побережье длинное, и субтропики не везде. И они решили попробовать. Дом подыскали не на первой линии – там слишком шумно в сезон и слишком влажно, – а чуть повыше. Минут пятнадцать пешком, если она одна, полчаса, если вдвоем. Место не туристическое, спокойное, забор высокий. И рядом больница, где очень обрадовались опытному и еще молодому доктору. Всеволод Алексеевич, правда, не обрадовался. Опять завел шарманку насчет работающих женщин. Но Сашка для себя всё решила. Пока его здоровье позволяет, она будет работать. Хоть на полставки, набегами. Но жить за его счет для нее невозможно.

За климат она зря опасалась, он им обоим подошел. Приступы не стали чаще, а Сашке достаточно было один раз увидеть его счастливые глаза, когда они впервые спустились к морю, чтобы убедиться в правильности решения.

На пляже почти никого. Вдалеке, на самом краю волнореза устроился мужик с удочкой и оптимистично большим ведром для улова. Женщина гуляет с овчаркой, спустив ее с поводка. Овчарка пытается ловить волны и смешно прыгает на них, стараясь не замочить лапы. Даже не верится, что через несколько месяцев тут будет не протолкнуться.

На гальку они не спускаются, для водных процедур еще слишком холодно, а лишний раз преодолевать крутую лестницу ему не хочется. К тому же на набережной есть скамейки, развернутые к морю. Они устраиваются на одной из них. Всеволод Алексеевич с удовольствием глубоко вдыхает, и Сашка физически чувствует, как ему хорошо.

– Я все детство мечтал увидеть море. Просто увидеть! Но мог только читать о нем в книжках про дальние плавания. А когда пришла пора идти в армию, сказал в военкомате, что хочу стать моряком. На флот попросился, представляешь? Только чтобы море увидеть.

– А почему не взяли?

Всеволод Алексеевич удивленно вскидывает брови, а потом усмехается. Он все никак не привыкнет, что она знает о нем много больше, чем он успевает рассказать. Но ей часто непонятны мотивы тех или иных его поступков, какие-то детали. А порой она сильно заблуждается, но тут уже виноват он и его привычка выдавать журналистам подправленную биографию. И, столкнувшись с очередной, кем-то, а может, и им самим выдуманной сказкой, он спешит объяснить, рассказать ей правду. Для него вдруг оказалось важным рассказать правду именно ей. И именно сейчас, когда правда не имеет никакого значения и никому, кроме Сашки, не интересна.

– Отец вмешался. Объявил мне, что я идиот. Что на флоте служат на год больше. Тогда в общевойсковых служили три года, а на флоте четыре. А мне еще учиться надо, поступать. В общем, море я увидел только на первых гастролях спустя пять лет. Это был богом забытый поселок.

– Не наш с вами?

– А черт его знает. – Снова усмехается. – Думаешь, я сейчас вспомню? И ты представь, как он мог измениться с тех пор. Жили мы в каком-то бараке, пели тоже в бараке. В местном Доме культуры. Целую неделю пели, каждый вечер концерт для трудового народа, отдыхающего после очередного всесоюзного подвига. Кажется, это были строители Днепрогэс, но не ручаюсь. А нам что, молодым? Мы полдня на море, потом быстро пожрали, окатились холодной водой из-под колонки, надели наши единственные костюмы – и на сцену. Счастливые, здоровые как черти. После концерта сабантуй, местное вино литрами, шашлык-машлык, посиделки до рассвета. И всё по-новой. И работали же на совесть. Живьем, честно, искренно. Я наслаждался каждой минутой на сцене, каждой песней. Как хорошо все начиналось. И к чему все пришло? Вот ты народный, живая (еле живая) легенда. К твоему приезду готовится весь город, целая делегация встречающих. Ты летишь бизнес-классом, в широком кресле, чтобы твоей старой заднице было удобно, чтобы ты мог вытянуть (спасибо, что не протянуть) ноги. Тебе подают отдельную машину к трапу, привозят в лучшую гостиницу. В холле уже толпа из персонала, девчонки с хлебом-солью. Угощают, фотографируют. А ты только мечтаешь, чтобы быстрее все закончилось и ты закрыл за собой дверь в номер, снял тесные ботинки и рухнул на кровать. И тебе дали полежать в тишине хотя бы пару часов перед саунд-чеком. И не нужны тебе ни внимание, ни фотографии, ни хлеб их с солью. Получил ты славу, о которой так мечтал. И что, хорошо тебе? Ноги от перелета отекают, на морду без слез не взглянешь, а тебе на сцену выходить. От собственного репертуара тошнит, голоса практически нет. Да какой голос, если у меня дыхалка еще десять лет назад стала сдавать?

Пятнадцать, думает Сашка. Но молчит, разумеется. Все, о чем он говорит, она видела своими глазами. И понимала не хуже, чем он. И знала, что дело идет к катастрофе без шансов на достойный финал. А вот счастливые годы, про которые он говорил вначале, не видела. Она тогда еще не родилась. Сашка опоздала на целую жизнь.

Всеволод Алексеевич молчит, и Сашка чувствует, что ее очередь говорить. Утешать его не имеет смысла, да и не умеет она словами утешать. Умеет просто быть рядом и надеется, что это как-то ему помогает. Так что заговаривает о своем.

– А я на море попала лет в двенадцать. Тоже какая-то жопа мира. Не Сочи совсем. Деревянный домик без всяких удобств, даже без электричества. Заросший камышами пляж. До сих пор не понимаю, откуда на море взяться камышам? Но, честное слово, они были. Грязное море и сомнительный контингент. Знаете, что мне больше всего запомнилось? Вы будете смеяться.

Собственно, она и хочет, чтобы он засмеялся, отвлекся. Только комик из нее никудышный.

– Мы идем по пляжу, родители впереди, я сзади плетусь. И у меня на дороге лежит какой-то мужик лет шестидесяти, загорает. В семейных трусах. Обычных хлопковых трусах. Одну ногу в колене согнул, а другую на нее положил. И все, о существовании чего я в свои двенадцать и не подозреваю, у меня перед глазами, так сказать, крупным планом…

Всеволод Алексеевич ухмыляется и качает головой.

– Сейчас ты скажешь, что с этого и началось твое увлечение артистом Тумановым. Ты искала что-то похожее. Отвисшие причиндалы…

– Да ну вас, – смеется Сашка.

И он смеется. Чего она и добивалась.

– Нет, Всеволод Алексеевич, в тот чудесный край я уже ехала с вашей кассетой в плеере и подкассетником под подушкой.

– А подкассетник зачем?

– Ну там же вы были изображены. Красивый. В черной рубашке с коротким рукавом, руки на груди скрещены. Взгляд такой…

– С прищуром, – подхватывает он. – Толик Веровой, фотограф, меня полдня мучил. А потом еще и ретушировал.

– Тогда я этого не знала! И ваши отретушированные фотографии видела куда чаще, чем вас же а-ля натурель. Собственно, поэтому встреча оказалась шоком. Но тогда я таскала подкассетник в качестве то ли талисмана, то ли куклы Барби.

– Что?!

– Ну то есть «вы» со мной вместе спали, ходили в школу и на море вот тоже поехали. Не закатывайте глаза, мне было двенадцать лет! Вы вот что в двенадцать лет делали?

– В пристеночек играл и водку пил с пацанами на спор, – честно признается Всеволод Алексеевич.

– Вот именно. И знаете, без вас там, на море, я бы от тоски повесилась. А так – наушники воткнула, и целый день ваш новый альбом крутится. Вроде как от реальности отгораживает. Море мне тогда не особо понравилось. Одно развлечение – вечером в клуб сходить. Там такой клуб был! Центр культурной жизни. Сарай вроде как из вашего рассказа. Да чем черт не шутит, может, это и правда один и тот же поселок? Часов с семи в клубе начиналась дискотека. На ней мне с моими музыкальными пристрастиями делать было нечего. Но мама давала немножко денег, и я покупала себе коктейль. Безалкогольный, между прочим. Мороженое, молоко, чуть-чуть апельсинового сока и шоколадная стружка. Посижу немножко, коктейль выпью, на дергающихся девчонок посмотрю и назад. А в какой-то день вдруг концерт объявили. «Кубанский казачий хор». А для меня слово «концерт» уже как волшебное звучало. На ваш сольник я, понятно, и не надеялась. Но хоть чей-нибудь концерт! Причем я подозреваю, что приехал тогда не «Кубанский казачий», а какая-то бледная копия или десятый состав. Но весь концерт я сидела в первом ряду и чувствовала, как приобщаюсь к искусству. Эх, грустные были времена.

– Ну почему же грустные? – удивляется. – Море, концерт, дискотеки.

– Потому что одинокие, Всеволод Алексеевич. Вся компания – это ваш подкассетник. С черной рубашкой и прищуром.

Он кладет свою большую и теплую руку на ее, маленькую и холодную.

– А сейчас времена лучше? – спрашивает тихо.

– Никакого сравнения, – честно отвечает она.

– Странная ты девочка.

Сашка пожимает плечами. Мол, какая есть.

– Ты замерзла. Пойдем домой.

Они одеты примерно одинаково – в легкие куртки. Но Сашка давно заметила, что он мерзнет гораздо меньше, чем она, и не смеет его кутать. Не вмешивается, когда он выбирает, что надеть, хотя порой очень хочется всучить ему какой-нибудь шарф, грудь прикрыть, ветер же, а у него астма. Но молчит. Он большой мальчик, он знает, что делает.

– Пойдемте. Вы еще в магазин хотели за гвоздями и краской.

Кивает. Первым встает со скамейки и галантно подает ей руку. Сашка делает вид, что пользуется его помощью. Вот правда же, никакого сравнения.

По пути домой она понимает, что он устал. Шаг становится медленней, разговор ни о чем незаметно прерывается.

Когда все хорошо несколько дней, неделю подряд, обоим так легко забыть, почему он ушел со сцены. И тогда он начинает жалеть, а Сашка начинает бояться. Ему трудно вот так, без всеобщего внимания, без аплодисментов, без расписанного по минутам графика на месяцы вперед. Без музыки трудно, без пения. Хотя последние годы какое там было пение. Иллюзия то ли для зрителей, то ли для самого себя, чудеса современной звукорежиссуры. Он скучает по сцене, он постоянно хочет говорить о ней. И когда астма не напоминает о себе долго, а сахар как-то держится под контролем, ему кажется, что он поторопился. Что можно было еще пару лет как-нибудь продержаться. Он никогда не озвучивает подобные мысли, но Сашка знает его слишком хорошо, чтобы читать по взгляду. А потом обязательно что-нибудь случается. Или просто проявляется в мелочах. В том, как он опирается на ее руку. В предложении постоять пять минут в тенечке, прежде чем продолжить путь.

– Есть хочется, – вздыхает он, приваливаясь к пятнистому стволу платана. – Обедать уже пора?

Вполне безобидный вопрос, но Сашка сразу настораживается. Это он для среднестатистического человека безобидный. Вот откуда внезапная усталость. Глюкометра с собой, конечно, нет. Сашка, мысленно напомнив себе, что так надо, что она в конце концов доктор и имеет право, сжимает его ладонь – рука холодная и влажная. Она оглядывается по сторонам. Рядом, очень удачно, торгуют лимонадом на розлив из желтой бочки.

– Пора, Всеволод Алексеевич. Но обед только дома. Лимонад будете?

– А можно? – удивляется.

– Нужно.

Приносит ему стаканчик. Он старается не пить слишком быстро, хотя видно, как его потряхивает. Низкий сахар ощущается еще противнее, чем высокий. При высоком может подташнивать, может кружиться голова, но в целом симптомы похожи на ту же гипертонию, и в его возрасте знакомы и привычны почти каждому. А при низком трясет и кажется, что, если срочно что-то не сожрать, рухнешь в обморок прямо тут. Впрочем, не кажется. Весь спектр «чудесных» ощущений Сашка тоже испытывала в юности, когда слишком много училась и слишком мало ела. Но то дела давно минувших дней. А для него – ежедневная реальность.

К концу стаканчика он оживает. На лице появляется улыбка.

– Вкусно. И что это было?

Сашка закатывает глаза. Ваш непредсказуемый диабет это был. Ночью подняли инсулин, но позавтракали как обычно. Плюс физическая нагрузка. Плюс еще миллион факторов, которые невозможно просчитать. Но объяснения ему и не особо нужны, он уже переключился на другую тему.

– Так, а про строительный магазин-то мы забыли. Чуть не проскочили!

Они как раз рядом. Сашка покорно тащится за ним в магазин. Где, черт подери, пахнет красками, лаками и еще какой-нибудь дрянью, к которой ему на расстояние выстрела подходить нельзя. Но не скажешь же ничего. Ладно, будем надеяться, что пронесет.

– Вот этих гвоздей. – Всеволод Алексеевич достал из кармана куртки очки, надел и увлеченно рассматривает образцы на витрине. – Да, этих, длинненьких. Что значит сколько? Двести граммов, молодой человек! Ну коробку дайте!

Сашка хмыкает и отходит в сторонку. Начался вынос мозга. Спасибо, что не ее собственного. Мальчик за прилавком его еще и не узнал. Что хорошо, потому что первое время хотелось застрелиться от бесконечного: «Ой, это вы? Можно с вами сфотографироваться?» Он сделал селфи со всеми продавщицами всех продуктовых магазинов. И всем дал обстоятельные интервью минимальной правдивости. Он большой мастер уходить от неудобных вопросов, оставаясь при этом милым и доброжелательным, любой политик обзавидуется.

– И мне нужна краска, – безапелляционным тоном.

– Какая?

– Качественная!

Сашка давится смехом и выходит на улицу. Ему явно похорошело, дальше справится сам. Всеволод Алексеевич появляется с банкой желтой краски и пакетом. Очевидно, с гвоздями. А может, еще что-то дико нужное прихватил. Сашка даже не хочет уточнять. Равно как и спрашивать, почему краска желтая. С утра лавочка была зеленой. Но он художник, он так видит, пусть.

– А что у нас на обед? – возвращается он к продовольственной теме, пока они поднимаются к дому.

Ну да, что ему тот лимонад.

– Куриный суп. На второе можно курицу выловить и с салатиком, – меланхолично отзывается Сашка, думая о другом. – А что? Есть пожелания?

– Да. У нас кабачки оставались?

Сашка кивает. И уже заранее знает, что он скажет.

– Оладушки с кабачками?

– Иногда мне кажется, что ты читаешь мысли!

– Ну, во-первых, не так уж много приличных блюд можно приготовить из кабачков. Не компот же из них варить! Во-вторых, мне ваши кабачки еще в детстве покоя не давали. Я же все ваши фирменные рецепты повторяла. Из всех передач и журналов, где вы делились кулинарным опытом.

– Серьезно? И как? Получалось?

– Вот сейчас чувствуется, что вы удивлены. И не даром. Помните «Будь готов» на каком-то дециметровом канале? Коричневый пиджак и дерганый белобрысый ведущий?

Всеволод Алексеевич притворно морщит лоб, а глаза смеются. Еще бы он помнил всех ведущих и все свои пиджаки.

– Что-то такое припоминаю. Я там оладушки жарил, да?

– Да. И мне таки интересно, с какого дубля вы это сняли в итоге? И кто за вас те оладушки жарил на самом деле?

– Никто! – возмущается. – Я сам все делал, без дублеров! Между прочим, ободрал палец о терку и обжегся маслом.

Сашка думает, что ни капли не удивлена. Его кулинарные опыты вызывали у нее ужас. Даже после монтажа было видно, что человек крайне редко подходит к плите. Когда он что-то резал в кадре, Сашке казалось, что следом за тушкой кальмара он настругает собственные пальцы. Когда жарил, масло шипело и плевалось в камеру. В передаче на Первом канале ведущий, профессиональный повар, только успевал у него отбирать опасные предметы. А сидящая у телевизора Сашка хоть и переживала, но обязательно повторяла каждый рецепт. Потом недоумевала, что за гадость получилась?

– Всегда хотела спросить, а кто вам подбирал блюда? Редакторы передач предлагали или вы правда готовили свое любимое?

– По-разному, – пожимает плечами. – Я обычно предлагал оладушки. Но если формат программы требовал чего-то другого, подключалась Зарина.

Сашка молчит. Есть темы, которых она старается избегать, но поддерживает, если он начинает первым, – это сцена и его здоровье. Но есть тема, на которую она не говорит никогда, – это его жена.

– Она со мной репетировала, потом я на съемках повторял. Супы всякие готовил. Это же не сложно, нарезал чего-нибудь, покидал в кастрюлю.

– В таком формате не сложно, – хмыкает Сашка. – А кто придумал креветки в беконе запекать? Вот честно, извращение же! Абсолютно несочетаемые вкусы.

– Ты и это повторила?

– А то! Половину стипендии потратила! Гадость такая получилась, жирная. Но съели, конечно. В студенческой общаге и не такое сожрут.

– Фирменный рецепт Зарины для девичников. Одно время было модно устраивать домашние праздники. Как-то они еще странно назывались. «Вечеринка в ночнушках», что ли.

– В пижамах, – подсказывает Сашка.

– Вот, точно. Вроде как неформальные посиделки, шампанское, «Бейлиз» и легкие закусочки. Девочки развлекались, пока их мальчики зарабатывали большие деньги. Ну вот для таких случаев креветки в беконе и готовились.

Сашка молчит. Ей лучше не говорить, что она думает и по поводу рублевских девочек, и по поводу «легкой» закусочки с диким содержанием холестерина, и особенно Зарины Тумановой. И думает, какой же она была дурой. Может быть, там, в апартаментах на Новом Арбате или «скромном», в шестьсот квадратов, домике на Рублево-Успенском шоссе такого рода рецепты смотрелись и уместно. А на общажной кухне в окружении битого кафеля и разваливающихся шкафов? Но готовила, повторяла, пыталась приобщиться. Непонятно только к чему.

– Чего я вам не забуду, Всеволод Алексеевич, так это лимонного кекса, – возвращается она к кулинарной теме. – Второй канал. Новогодняя передача. Год примерно девяносто девятый.

– А что с ним-то не так?

Он, конечно, не помнит ни год, ни передачу. Кекс вроде бы помнит.

– С ним всё так. А вот с глазурью, которой его следовало покрыть, были проблемы. Вы что сказали в камеру? Берем пачку сахарной пудры и два литра воды. Разводим пудру в воде, получается глазурь.

Смотрит честными голубыми глазами. Которые уже почти не имеют цвета, но для Сашки все равно голубые.

– Всеволод Алексеевич, если в двух литрах развести полкилограмма сахарной пудры, получится сладкая вода, а не глазурь. Я пробовала.

Моргает. Не понимает.

– Я потом, спустя пару лет, догадалась. В шпаргалке вам супруга, надо думать, написала «2 л. воды». Две ложки. А вы налили два литра. И я вслед за вами.

– Ну так свою голову надо на плечах иметь, – ворчит он.

– Безусловно! Только у вас почему-то глазурь получилась!

Он улыбается. Сашка тоже. Как все-таки хорошо, что телевизионная магия осталась в прошлом. Реальность не такая симпатичная, без фрака и бабочки, без тонны грима, убавляющего с десяток лет. Зато настоящая.

В интернет она полезла, чтобы найти и показать ему ту самую запись с волшебным превращением сахарной воды в глазурь. Кекс не нашла, зато нашла кое-что другое. И теперь с планшетом в руках идет искать его. Заглядывает в его спальню, но кровать с утра заправлена, телевизор выключен. Она была в полной уверенности, что после обеда он пойдет отдыхать, уж больно насыщенным выдалось утро. На всякий случай стучит в дверь ванной комнаты.

– Всеволод Алексеевич?

Тишина. Сашка толкает дверь. По негласному договору они никогда ничего не запирают. Только входную дверь и только если вместе уходят из дома. В самом начале Сашка хотела его на этот счет предупредить, но не знала, как подступиться, чтобы не обидеть. А потом он, пряча глаза, сказал, что не будет запирать за собой двери даже в ванную, потому что чрезмерная влажность иногда вызывает приступы, и однажды он… Господи, если бы Сашка каждый раз опрокидывала по рюмке, когда ей хотелось убить Зарину после его рассказов, она бы давно спилась. Но такой роскоши она себе позволить не могла. Словом, двери у них не запираются.

В ванной идеальный порядок. Бритва стоит на зарядке. Сашку поначалу так удивляло, что он пользуется современным электрическим станком.

– А ты думала, я бреюсь топором, как деды? – не преминул сыронизировать он. – Или просто отрубаю бороду, когда слишком отрастает?

Ну, не так радикально. Но она ожидала увидеть обычную бритву и, возможно, помазок-кисточку. Однако Всеволод Алексеевич убедительно объяснил, что лишние порезы ему и до диабета удовольствия не доставляли, а потом еще и цифровое телевидение началось, слишком крупные планы, от которых ничего не скроешь. Так что пришлось осваивать передовые технологии.

На полу резиновый коврик. Такой же в душевой кабинке. Когда выбирали дом, она стала камнем преткновения. На переделки и ремонты у них не было ни сил, ни времени. Искали то, что сразу будет отвечать всем их требованиям. Душевая кабинка относилась к требованиям критическим. Сашка хорошо понимала, что шагать через высокий борт ванны ему станет сложно уже скоро. С душевой кабинкой другая беда – при закрытых дверцах моментально создается парная. Так что их тоже не закрывают, ну а неизбежно залитый пол – что ж, не такая большая проблема, если нет соседей снизу.

Но сейчас пол сухой, полотенца висят по линеечке. Сашка выходит из ванной озадаченная. Куда он делся-то? Скорее машинально выглядывает в окно, и нецензурная фраза вылетает сама. Окно, к счастью, закрыто, и он вряд ли услышит. Да-да, при нем она культурная девочка. А он при ней интеллигентный артист. И она будто бы не слышала, как он тремя этажами крыл своего директора где-то там, в прошлой жизни.

Сашка выходит на улицу. Нарочито спокойно, хотя хочется бегом. Отобрать у него банку с краской и высказать все, что думает. Но нельзя. Опять нельзя. Эти бесконечные нельзя. Такое ощущение, что она работает в каком-нибудь реабилитационном центре для суицидников, где сплошные нежные ромашки, которым слова не скажи. Помнится, в своей земской больнице выкидывающих подобные фортеля дедушек-хроников врачи спокойно крыли матом. До них так лучше и быстрее доходило. И никто не обижался, все же любя, из лучших побуждений. А с ним так нельзя.

– Всеволод Алексеевич! Мы же договорились: вы скамейку чините, я крашу.

– Ну ты же занята. Я уже починил. Да тут и красить нечего.

Сашка закатывает глаза. Чем она занята? В интернете сидит? Он ведь даже не сказал, что пошел во двор. Тихо слинял. Он просто хочет делать все сам.

– Всеволод Алексеевич, вы издеваетесь? Ну краска же!

Она почти стонет. Масляная краска, самая обыкновенная. Воняет как… Как ей и положено вонять. Приступов не было где-то неделю. Он соскучился? Одна надежда, что улица да еще ветерок. Отбирать кисточку уже бесполезно, он почти докрасил. Скамеечка получилась красивая, спору нет. Но так как садиться на нее сейчас явно не стоит, Сашка устраивается на пеньке, который обычно служит им столом. В хорошую погоду она накрывает на нем полдник. Всеволоду Алексеевичу на улице любая еда в два раза вкуснее.

– А ты чего с волшебной говорилкой? – он замечает планшет в ее руках.

– Да вообще-то шла показать вам одну вещь. Точнее, дать послушать.

Сашка нажимает на экран «волшебной говорилки», с которой у Всеволода Алексеевича сложные отношения. Ему трудно попадать по мелким изображениям, да и в целом интернет он недолюбливает, предпочитая старый добрый телевизор. Правда, со спутниковым вещанием и полным пакетом спортивных каналов. Сашка прибавляет громкость. Из динамика доносится до боли знакомый голос.

«Ты моя судьба, Катылхан. Ты мой край родной, Катылхан. Сердце мое всегда с тобой, Катылхан». Шедевр… И в плане музыки, и в плане, прости господи, поэзии.

– Это что? – Всеволод Алексеевич распрямляется, упирая руки в бока – краска с кисточки капает ему на ботинки.

– Это песня «Катылхан моя судьба», – ехидно поясняет Сашка. – Сегодня в интернете выложили.

– Где ее откопали?

– Скорее к вам вопрос. Может, в том самом Катылхане и откопали. Это, кстати, где?

– Понятия не имею.

– Да ладно! А поете так, как будто там половину жизни прожили. Лучшую половину, начиная с детства.

– Саша, ты с ума сошла? Я родился в Москве.

Совсем иронии не понимает, да? Сашка встает, пристраивает поющий про Катылхан планшет на пенек, подходит к Туманову, осторожно забирает кисточку, кидает в банку.

– Я в курсе, Всеволод Алексеевич. Поверьте, уж я точно в курсе. Мне просто всегда было интересно. У вас есть песня про Ростов-на-Дону, про Набережные Челны, про каждую деревню Подмосковья. Про Москву не говорю, это ваш город, там на целый альбом наберется. Но остальное? Даже про Николаев есть. Теперь вот Катылхан нашелся. А сколько еще найдется.

– Саша, это была моя работа. Я должен за нее оправдываться, что ли? Мне приносили, а чаще присылали ноты и слова, переводили гонорар, я записывал песню и отсылал запись. Они потом ставили ее на своих городских праздниках и радовались. Это все ваши интернеты, пропади они совсем! Сами раскапываете, что не надо, потом возмущаетесь.

Обиделся. Но Сашка не испытывает угрызений совести. Так его заводить можно. Отчитывать за скамейку и отбирать краску нельзя. А поспорить про творчество – святое дело.

– Я не возмущаюсь, Всеволод Алексеевич. Мне любопытно. Как у вас так получалось? Искренно, проникновенно! Вы правда в том Катылхане были?

– Никогда в жизни. Хотя… В советское время мы так колесили, что я мог и не запомнить.

– Однако запись сделана относительно недавно.

Она хорошо различает оттенки его голоса по годам. К его неудовольствию. Он предпочитает думать, что пел всю жизнь одинаково хорошо. Ага, и в одной тональности, и в двадцать, и в шестьдесят. Сказочник.

– Саш, ну какая разница, Катылхан, Самара или Мичуринск? Или Москва. Это все песни о нашей Родине. Поешь про Катылхан, а представляешь Марьину Рощу, в которой вырос. Родные дворы, в которых коленки об заборы обдирал, друзей, которых уже в живых нет никого. И поешь. И все нужные оттенки в голосе сами появляются. В том и заключается суть профессии. А вовсе не в том, какую ноту ты вытягиваешь и насколько чисто. Молодые этого и не понимают, кстати. Копируют внешнее, нотки выпевают. А содержания ноль. Эмоционального содержания.

По молодому поколению проехался, понимает Сашка. Недавно по телевизору увидели, как какой-то хлыщ поет его песню. Мальчик все перенял: и репертуар, и манеру зачесывать волосы назад, укладывая их на гель, и даже характерный жест рукой. Главного не понял – о чем поет. Сашка тогда возмутилась, мол, авторские права, как они могли передать кому-то песню Туманова. На что Всеволод Алексеевич резонно заметил, что не пропадать же хорошей песне, если сам Туманов больше не поет. Ну передали, и что? Ну орет ее со сцены молодой и здоровый. Толку-то? Не видел этот мальчик салюта над Москвой девятого мая сорок пятого года. Не получал хлеб по карточкам. Не стоял над могилой матери в пять лет. Не выдаст он всех тех эмоций, которые через край хлестали у Туманова. Сколько бы октав ни вытягивал.

– Так что, Сашенька, и для заказных песен талант требуется, – сообщает Всеволод Алексеевич.

И, очевидно устав стоять, плюхается на скамейку. Свежевыкрашенную.

День не ладился с самого утра. С того момента, когда выяснилось, что он рабочий.

– Нужна ваша консультация, Александра Николаевна. Да, я знаю, что вы завтра выходите. Но поймите, племянница Сан Саныча. Как кто это? Глава нашего фонда ОМС.

Сашка молчит. Прижимает телефон плечом к уху, потому что руки заняты – она варит амарантовую кашу на завтрак. Всеволод Алексеевич явится на кухню с минуты на минуту, она уже слышала его шаги по комнате и плеск воды в ванной.

– Вы же понимаете, какой это человек? В его руках все финансирование медицины в городе. А у его племянницы нехорошие анализы.

Знает Сашка таких «племянниц» высокопоставленных дядечек. Можно биться об заклад, племяшке лет двадцать, она блондинка с осиной талией, пухлыми губками и оттопыренной попой. Пережрала каких-нибудь таблеток для похудения или просто ничего не ест пару месяцев. И пытающийся спастись любой ценой организм потихоньку перерабатывает запасы вколотой в смазливое личико гиалуронки. Ну и травит сам себя. Сашка таких случаев знает десятки – распространенный в Москве недуг. Синдром маленького головного мозга называется.

– Я вас очень прошу, придите хотя бы на час.

– А завтра?

– А завтра по расписанию.

Сашка скрипит зубами. Нет, до больницы не так уж далеко, два квартала. Но ведь не уложится она в час, даже если племянница удовлетворится беглым осмотром и обычной консультацией, а не захочет рассказать всю историю жизни доктору и пройти полное обследование прямо сегодня. Вот только Сашка хорошо знает, стоит переступить порог отделения и на тебя свалится еще куча проблем, больных, недописанных карт и нерешенных вопросов. Заведующая спит и видит, как бы положить конец вольной жизни доктора Тамариной, ей специалистов не хватает, и нагружает врача-фрилансера по полной программе. Мол, дело твое, приходи на полдня три раза в неделю. Но как ты будешь при этом выкручиваться – твои проблемы.

– Хорошо, я скоро буду.

– Где ты скоро будешь?

Сашка от неожиданности едва не роняет телефон прямо в кастрюльку. Опять он подкрался!

– На работу вызывают, Всеволод Алексеевич. Я ненадолго.

Мрачно на нее смотрит, но молчит. Сашка и так знает все, что он хочет сказать. К этому разговору они возвращались уже миллион раз. Он не понимает, зачем ей работать. Он готов оплачивать все их расходы. Однажды он даже предложил платить ей зарплату. В конце концов, сказал он, она почти круглосуточно работает при нем врачом и сиделкой. Получил по морде. Натурально. Сашка как-то разом забыла и про разницу в возрасте, и что перед ней персональное божество, к которому в другой ситуации она боится лишний раз прикоснуться, и просто что старших бить нехорошо. Съездила ему по щеке со всей дури. Как он смеялся. Потом оба извинялись. Но проблема осталась.

Сашка ставит перед ним тарелку горячей каши. Сверху красиво нарезанная клубника. Первая в этом году. Сашка старается покупать как можно больше фруктов и ягод из тех, что ему можно, заменяя ими сладости, которых ему всегда не хватает.

– Кушайте.

– Не хочу.

Даже не смотрит на тарелку. Машинально прихлебывает чай. И так каждый раз. Каждый чертов день, когда ей надо идти на работу. Сашка прекрасно знает, что он манипулятор. Что это не очень здоровая история. Он хочет, чтобы она постоянно была рядом, и добивается этого эмоциональным насилием. Знает, что работа для нее – способ не потерять квалификацию и, что еще важнее, независимость. Пусть иллюзорную. Но еще она знает, что за его актерством есть вполне реальный страх одиночества. И беспомощности. Когда она где-то поблизости, он живет: копается в саду, смотрит телевизор, что-то бесконечно чинит или мастерит, спорит с ней о чем угодно. А когда она уходит, он просто ждет ее возвращения. Для него время останавливается. Время, которого и так не слишком много.

Сашка быстро собирается. Перед тем как уйти, еще раз заглядывает на кухню. Он так и сидит перед полной тарелкой. Если он пропустит завтрак, сахар может резко упасть, а это опасно. Вдвойне опасно, если он остается один. Сашка открывает настенный шкаф и достает пачку печенья для диабетиков. Кладет перед ним.

– Хотя бы чай попейте. Телефон при вас? Я буду звонить.

Кивает, глядя мимо. Засранец.

На работу она практически бежит. Не потому, что опаздывает. Напротив, стоило бы идти помедленнее. Пусть не думает «племяшка» большого дяди, что ради нее доктор летит, роняя тапочки. Хорошо бы ее заставить подождать. Но Сашка просто не может находиться дома и выносить этот взгляд побитой собаки. Ну черт возьми, все же было хорошо. Ночью нормально спали, каждый в своей комнате. Она надеялась на такой же хороший день. Как с ним иногда сложно, даже сейчас, когда он практически беззубый. Не в прямом смысле. В прямом он сияет вполне голливудской, полностью искусственной, но отлично сделанной улыбкой. Но если он так насилует душу и мозг, почти не имея рычагов воздействия, страшно представить, что он творил в расцвете сил. Иногда Сашке хочется Зарину пожалеть. А всех, кто был до и во время Зарины, особенно.

«Племяшка» уже ждет ее в кабинете. У доктора Тамариной райские условия – собственный кабинет. Заведующая неоднократно подчеркивала, как в их больнице любят и ценят квалифицированных московских специалистов. Еще и относительно молодых. М-да уж, особенно ее любит коллектив. Обожает просто. Дай волю, сожрали бы и не подавились. Сашка иллюзий не питает. Впрочем, и дружбу ни с кем не пытается заводить, не для того она здесь.

Заведующая тоже тут. Она кабинет и открыла. Чуть не за руку подводит «племяшку» к запыхавшейся Сашке.

– Знакомьтесь, пожалуйста. Это доктор Тамарина, чудесный специалист. А это Виктория Платонова. Вот ее история. Ну дальше вы сами?

Сашка кивает, забирая тощую папку. Когда они уже на электронные карты перейдут? Каменный век, честное слово. Папка картонная, с завязочками. На хозяйку папки Сашка и не смотрит. Что на нее смотреть? Ну ошиблась немножко, не блондинка. Брюнетка. А все остальное, как и предполагалось. Тонкая талия, высокие каблуки, набитые брови, наращенные ногти.

– На что жалуетесь?

Сашка задает традиционный вопрос, а сама поворачивается к кофемашине. Еще одна неслыханная роскошь и объект всеобщей зависти. Причем кофемашина ее собственная, из дома принесенная. Дешевая, капсульная. Стоит чуть дороже обычного электрочайника. Если не считать стоимость капсул, конечно. Как чайник Сашка ее и использует обычно, от кофе ей скорее плохо становится, чем хорошо. Но в коллективе все решили, что для «москвички» невиданный агрегат поставили за казенные деньги. Тот факт, что Сашка охотно угощает кофе всех заглядывающих в кабинет коллег, дела не меняет.

Пока кофемашина, урча, готовит ей средней паршивости какао, Сашка слушает стандартный список жалоб. Вполглаза просматривает выписки и результаты анализов.

– И голова постоянно кружится. А перед «этими днями», которые теперь еще и задерживаются на неделю, а то и две, просто невыносимо…

– Все правильно…

Сашка делает глоток горячей жидкости, лезет в ящик стола, достает оттуда шоколадку, притащенную кем-то из пациентов, ломает на куски и подталкивает к «племяшке».

– Угощайтесь. Хотите кофе?

– Что? Погодите! Вот так сразу? А вдруг мне нельзя? А вдруг у меня диабет? – возмущается она.

– С чего бы? – усмехается Сашка. – У меня в руках расшифровка свеженького анализа вашей крови. Кушайте шоколадку, вам даже полезно. А у вас, Виктория… э-э-э… Владимировна, тестостерон зашкаливает. Знаете, что это? Мужской гормон. У нас, девочек, он тоже присутствует, но в малой степени. Это в норме. А у вас он, простите, как у половозрелого мужика в период активной половой охоты. Так что ничего удивительного, что вам «не очень». И «эти дни» не спешат наступать, как им положено. Ваш организм в тихом шоке от такого диссонанса.

– Но как? Почему?!

Теперь шок у обладательницы неправильного организма.

– Вы хотите сказать, что я мужик?! Я?! Вы с ума сошли?!

– Я хочу сказать, что вашему, кхм, сексуальному партнеру нужно сменить стимуляторы. Судя по всему, он пачками глотает препарат, стимулирующий выработку тестостерона у не очень молодых мужчин. И вы в некотором смысле тоже этот препарат глотаете… А вам он на пользу не идет. Либо меняйте членоподнимающее лекарство, я могу дать рекомендации. Либо меняйте постельный сценарий.

У девчонки краска заливает даже уши. Надо же. Спать с папиками за их деньги они не стесняются. А тут краснеют, как гимназистки. Сашка отпивает из кружки и пишет назначения, не особо обращая внимание на душевные терзания гостьи. Ну что? Ну не умеет она словесные кружева плести, ковриком тут стелиться тоже не станет. Весь ее запас дипломатии и политкорректности уходит на одного товарища. Остальным достается суровая правда жизни и фирменный врачебный цинизм.

А до девчонки тем временем доходит, что именно ей сказали.

– Послушайте, как вы со мной разговариваете?!

– Как доктор с пациенткой, – флегматично отзывается Сашка, присаживаясь на край стола.

– Нет, подождите! Вы меня сейчас обвинили в том, что я – мужик!!! И в том, что я занимаюсь… Боже! Да как вы смеете!

– Вам не кажется, что это взаимоисключающие обвинения? – хмыкает Сашка. – И я ни в чем вас не обвиняю. Я предлагаю решение проблемы.

– Нет, вы заявили, что я не женщина! – с убийственной логикой настаивает «племяшка». – Вы на себя бы посмотрели! Если кто из нас и мужик, то это вы! Я хочу другого доктора! И вообще я буду жаловаться!

Сашка пожимает плечами, спрыгивает со стола и подходит к двери, распахивая ее.

– Пожалуйста. Кабинет заведующей последний по коридору.

Мелькает мысль, что будет даже весело, если девчонка правда накатает жалобу. Да не заведующей, а сразу своему «дядюшке». И Сашку уволят. Все проблемы решатся одним махом. Как следует обдумать эту мысль Сашка не успевает, потому что мобильник голосом Шарля Азнавура начинает петь про вечную любовь. Да, на Сашкином телефоне в качестве звонка стоит что угодно, но только не Туманов. И звонок самого Туманова поет голосом Азнавура. И в тайных смыслах, заложенных в выбор мелодий, сам черт сломает не только ногу, но и хвост. В трех местах.

– Да, Всеволод Алексеевич.

– Сашенька, ты… скоро? Я… как-то неважно…

– Я сейчас буду.

Она все понимает по голосу, по паузам между словами. И несется домой, не разбирая дороги, не сняв халат, хотя выходить на улицу в белом халате, даже (тем более!) на перекур строжайше запрещено. Кабинет остается открытым, равно как и рот заведующей, которую Сашка едва не сбивает с ног.

Она боялась этого с самого начала. Что когда-нибудь понадобится ему именно в те часы, когда будет на работе. Но днем он, как правило, чувствовал себя нормально, все неприятности происходили ночью, а ночные дежурства она никогда не брала.

Сашка оказывается дома через каких-то пять минут. И сразу видит, а точнее слышит, что все не так уж страшно, как она успела себе напредставлять. Он стоит на кухне, опираясь на спинку стула. Свистит, конечно. То есть дышит часто, мелко и со свистом. Но это только начало приступа, который еще может и не развиться. Он вовремя почувствовал его приближение и вовремя позвонил. У человека богатый опыт самодиагностики, к сожалению.

Сашка как-то сразу успокаивается. Все под контролем, с таким они справлялись десятки раз. Начинает привычно шнырять по кухне: чайник на плиту, его усадить, сказать что-то ободряющее и вообще разговаривать, не молчать. Но и ответов, понятное дело, не требовать, он сейчас не слишком разговорчив. В специальном шкафчике на этот случай всегда лежит уже набранный шприц и пачка спиртовых салфеток.

– Дайте мне руку. Все хорошо, Всеволод Алексеевич. Сейчас задышим нормально. Это вот ваша лавочка, будь она неладна. Просила же не дышать краской.

Мотает головой в знак протеста, но ответить не может, кашель его душит. Глазами сверкает, возмущен до глубины души. Ну да, она не права. Лавочка была вчера. Так это не работает спустя почти сутки.

Попасть ему в вену – тот еще квест. Но зря она, что ли, столько лет в военном госпитале практиковалась? Труднее морально – смотреть, как доверчиво он закатывает рукав и протягивает ей руку. Знать, что он безоговорочно доверяет, что надеется на нее целиком и полностью. Иногда Сашке кажется, что он считает ее каким-то всесильным волшебником. И это чертовски пугает, потому что все, что есть в ее распоряжении, – это стандартный алгоритм лечения и знание конкретно этого пациента. А, ну и огромная эмпатия, от которой вреда больше, чем пользы, ибо еще чуть-чуть, и она начнет задыхаться вместе с ним.

– На меня смотрите, – осторожно берет его за подбородок, поворачивая лицо к свету. – Хорошо все, Всеволод Алексеевич. Вовремя успели. Сейчас будет чай. С молоком?

Кивает. Главное, что губы не синие, черных синяков под глазами нет. До кислородного голодания дело не дошло. Дома есть все: от сильных препаратов, за хранение которых можно и огрести неприятностей, до кислородного баллона и маски. Но до всей этой артиллерии лучше не доводить.

Сашка ставит перед ним кружку. Замечает на раковине утреннюю тарелку, полную. Вздыхает, но от комментариев воздерживается. Садится напротив. Смотрит, а скорее, слушает, как он пьет.

– Все? Легче?

– Да. Ты в халате. Настоящая тетя доктор.

– Вам нравится?

Качает головой.

– Нет? Почему?

– Никогда не любил ролевые игры.

И смотрит ехидно. Сашка улыбается. Да, теперь она видит, что ему легче. Еще минут двадцать они проводят в тишине. Всеволод Алексеевич не спеша пьет чай и приходит в себя, Сашка возится рядом: моет посуду, протирает стол, раскладывает по ячейкам в ящике вилки и ложки, сваленные на раковине кучкой со вчерашнего дня. Когда Всеволод Алексеевич, пусть и делая долгие паузы между фразами, начинает рассказ, Сашка вздыхает с облегчением.

– Однажды мы были на гастролях в Америке. Тогда еще, в советское время. Считалось огромной удачей выехать на гастроли в капиталистическую страну, тем более в США. Нам, счастливчикам, все коллеги завидовали. Хотя условия предоставляли дикие. Мы сопровождали нашу олимпийскую сборную, выступали для своих же спортсменов, а жили, не поверишь, в здании тюрьмы. На время Олимпиады ее освободили от заключенных и поселили советских артистов! Впрочем, их тюрьма оказалась получше некоторых наших отечественных гостиниц, но речь не о том.

Сашка само внимание. Она готова его слушать бесконечно. Несмотря на то, что ей надо бы вернуться на работу. Или хотя бы позвонить. Оставлять его снова одного точно нельзя.

– Никаких экскурсий нам не устраивали, посмотреть страну не давали. На автобусе привезли в так называемую гостиницу тире тюрьму, на автобусе увезли. Сопровождающие из одного всем известного ведомства тщательно следили, чтобы мы не ходили по их «загнивающим» магазинам и не покупали всякий хлам. Впрочем, у нас и денег-то не водилось, жалкие пара долларов суточных, сэкономленных на еде. Но на обратном пути, по дороге в аэропорт автобус застрял в пробке. Аккурат возле редакции журнала «Плейбой», представляешь? Мы тогда о нем и не слышали, конечно. Но фишка в том, что на улице возле редакции именно в тот день стояли девчонки в их «фирменных» костюмах. То есть почти раздетые, но с заячьими хвостиками и ушками. И раздавали что-то прохожим. Наверное, новый выпуск журнала, а может, какие-то рекламные листовки. Что мы тогда в этом понимали-то? Мы, осатаневшие от почти что тюремной жизни и двухнедельных гастролей, вполне еще молодые ребята увидели полураздетых девок-зайчиков! Из автобуса нас, конечно, никто не выпустил. Но увиденное еще долго будоражило наше воображение. А когда границы открыли, железный занавес рухнул и «Плейбой» стал продаваться в любом киоске, все это интересовало гораздо меньше. Что ты ухмыляешься?

– Да так, ничего. Вспомнила, как году так в девяносто восьмом вы сами для «Плейбоя» снялись!

– Я?!

Он, бедный, чуть чаем не давится.

– Вот и у меня была такая реакция, когда мне сообщили. Рванула в город, искать журнал. Пока бегала, столько всякого в воображении нарисовала.

– Саша, что за глупости. Не снимался я для «Плейбоя»! И вообще, мне в девяносто восьмом уже было лет…

– Да я вам даже найду этот выпуск, если захотите! Вы дослушайте. Покупаю я журнал, открываю. Там вы на целый разворот. В костюме, даже с галстуком. И с новогодней мишурой на шее, дело-то было перед Новым годом. Поздравляете всех девушек страны с праздником.

– Ах, вот оно что! Представляю уровень твоего разочарования.

– Скорее облегчения!

Вопросительно поднимает бровь.

– Ты настолько не питала иллюзий по моему поводу? Возможно, в девяносто восьмом для «Плейбоя» я был и староват, но в целом вполне еще…

– Я просто не хотела, чтобы вами любовалась вся страна и целевая аудитория «Плейбоя» в частности, – хмыкает Сашка. – Ревновала, да. Мне хватило публикации в «Спид-инфо» топлес с какой-то девкой в обнимку.

– А вот это помню! Ты поверила? Серьезно? Тебя не смутило, что я стою в одних брюках, а девушка в вечернем платье и при полном макияже? Несколько странное сочетание, тем более для позирования фотографу. Это был наглый фотомонтаж и откровенное вранье в статье.

– А мне было двенадцать лет, Всеволод Алексеевич. И я еще верила тому, что пишут в газетах. Но, вы правы, в фото я не особо поверила. Но не из-за странного сочетания. Просто тело на фотографии было не ваше. У вас всегда на одной цепочке крестик и кулон с Зодиаком висели. А на фото их не оказалось.

– Ну, их я мог и снять.

– Никогда не снимали и вдруг сняли?

Крестик и кулон он носит до сих пор, ему не мешает, он их даже не замечает. К большому удивлению Сашки, которой мешает любой аксессуар, начиная с колец и заканчивая сережками. Серьги она не носит с окончания школы, уже и дырки в ушах заросли, наверное. Часы надевает, в силу необходимости. И то затягивает ремешок до упора, чтобы сидели намертво, не болтались, лишний раз напоминая о себе.

– Тебе на сыщика надо было идти учиться. Такие мелочи замечаешь. А с газетой той мне следовало бы судиться. Но в то время это еще не практиковалось.

– Надо было, – соглашается Сашка. – Хоть заставить опровержение опубликовать. Я неделю ревела.

Она поздно спохватывается, что сказала лишнее. Он уже услышал.

– Господи, почему еще? Ну подумаешь, идиоты журналисты.

– Потому что вы – Туманов! Вы, с вашим репертуаром и послужным списком, не должны в таком вот виде на газетных страницах появляться.

Она выдает дежурную, только что пришедшую в голову версию. Ну не правду же ему говорить. Что ревела она из-за прилагавшегося к фотографии интервью той самой девушки. Которая рассказывала, как Всеволод Алексеевич называл ее «доченькой», а она его «папой». После сума сшедшего секса за кулисами, в гостиницах и даже в машинах. Сашку от степени откровенности той статьи до сих пор передергивает. Что уж говорить о ней в двенадцать лет.

– У тебя телефон сейчас разорвется, – замечает Всеволод Алексеевич, скорее, чтобы сменить неловкую тему.

Телефон переведен в беззвучный режим, и на экране высвечивается, что Сашка пропустила уже двенадцать вызовов.

– Это с работы. Боюсь, что ничего ободряющего они мне не скажут, а плохих новостей на сегодня и так достаточно, – вздыхает Сашка и встает, чтобы помыть его чашку. – Шли бы вы отдохнуть. А я придумаю что-нибудь особенное на обед, раз уж завтрак вы проигнорировали.

– Я тебя расстроил? – серьезно спрашивает он.

– Не больше, чем в девяносто восьмом, – отшучивается Сашка. – Идите полежите, у вас уже взгляд плавает.

Нормальное действие лекарства, которое она ему вколола. Сашка дожидается, пока утихнут шаги, и берется за телефон. С заведующей разговор будет не из приятных.

Ночь. Благословенное время суток, когда, если очень повезет, никому ничего от нее не надо. Когда можно снять все маски, особенно самую непосильную, ту, что с улыбкой «у нас все хорошо». Выкурить традиционную сигарету. Но сегодня сигарета не одна. В банке-пепельнице гора окурков, на крыльце рядом с Сашкой пустая смятая пачка. А Сашка сидит, уткнув голову в колени, и ревет. Потому что просто больше не может.

Слишком много в один день. Каждую из этих ситуаций поодиночке она бы пережила спокойно. И не такое переживали. Идиотский вызов и очередная ботоксная дура. Мало таких ей в Москве встречалось, что ли? Здесь они еще экзотика, а в столице каждая вторая с ботоксом, связями и амбициями. Сипящий Всеволод Алексеевич. Тоже не впервой. Хотя каждый раз страшно, да. Она молодец, не дала приступу развиться, успела вовремя, отделались легким испугом и одним уколом, ерунда. Она сволочь, ее не было рядом, когда все началось. И она не знает, с какими глазами завтра будет уходить на работу. И, наконец, выволочка заведующей. Тоже ничего нового, когда-то молодому ординатору Тамариной доставалось от грозного начальника чуть ли не каждый день. Вот только те времена в далеком прошлом, и за последние лет семь Сашка привыкла к совсем другому обращению. Выслушать сегодня пришлось много, и с какими-то претензиями даже можно было согласиться. Да, она не слишком вежливо обошлась с пациенткой. Да, она покинула рабочее место, никому ничего не объяснив. У заведующей были все основания выражать недовольство. Но то, в какой форме она предпочла это сделать…

– Вы, москвичи, приезжаете сюда на заработки и считаете, что вам все можно, – кричала она в трубку. – Что вы такие великие специалисты, и мы, неучи колхозные, должны на вас молиться. Для вас и так создали все условия! Вы приходите, когда хотите, уходите, когда вам надо. Но это уже ни в какие ворота! Вы подставили меня перед самим Сан Санычем! Да что меня – всю больницу! Виктория Владимировна уже пишет жалобу в Минздрав!

– А что не сразу Президенту?

На момент их разговора Сашка только уложила Всеволода Алексеевича и больше всего мечтала о чашке чая и хотя бы пятнадцати минутах покоя.

– Вы еще иронизируете? Знаете, Александра Николаевна, вы хороший специалист, но я согласна и с пациенткой, и с Сан Санычем, который уже был сегодня у меня в кабинете. Ваша манера общения и ваш внешний вид не соответствуют статусу врача! И я настоятельно прошу вас пересмотреть и то и другое, если вы хотите дальше работать в нашей больнице.

– А если не хочу? – машинально вырвалось у Сашки. – Я сегодня же напишу заявление.

– Но извольте две недели отработать. И выглядеть так, как положено врачу!

– Отпущу косу и надену розовое платье с блестками! – не выдержала Сашка, после чего бросила трубку.

Еще какое-то время держалась. Машинально делала домашние дела, стараясь думать только о них: зарядила стиральную машинку, приготовила ужин, который Всеволод Алексеевич успешно проспал, даже затеяла влажную уборку. Раньше ненавидела мыть полы и протирать мебель, но в доме, где живет астматик, пыль клубиться не должна, и она привыкла в любой непонятной ситуации хвататься за тряпку. Даже полюбила, хорошо от дурных мыслей отвлекает.

А с наступлением сумерек, когда пошла выкурить традиционную сигарету, накрыло. И теперь Сашка сидит на крыльце и ревет, зная, что никто ее не видит. Ее первая школьная учительница, незабвенная Галина Сергеевна, говорила, что плакать можно только дома в туалете. И обязательно за собой смывать.

Сашка и сама не знает, что стало последней каплей. Наверное, слова про внешний вид. Господи, ей почти сорок лет. Она отличный специалист, к которому бегут в самых трудных случаях. Неужели так важно, какой длины у нее волосы и ногти? Красит ли она и то и другое? Носит ли юбки и каблуки? Сколько еще ей будут тыкать в нос этими идиотскими стандартами? Школа, одноклассники, мама. Потом короткая передышка на институт, там каблуки были не в чести, а на маникюр ни у кого не оставалось сил и времени. Дальше она помнит только бесконечную работу, смены, смены, ночные дежурства, ветеранов в военном госпитале. И среди них раз в полгода, в год – его концерты.

И возвращение отвратительного чувства собственной неполноценности, когда и в зале, и на сцене нарядные дивы в платьях. И ведь могла купить себе платье, не такая уж великая ценность. Но чувствовала в нем себя идиоткой. Вроде не кривая, не горбатая, не страшнее всех. Но что-то чужеродное было для нее в женских нарядах и смотрелись они на ней, как на корове седло. И, нарядившись, еще на пару лет бросала эту дурную затею, возвращаясь к привычным джинсам и футболкам. Тем обиднее оказались сегодняшние слова заведующей. Как будто перечеркнули все годы учебы, практики, работы, весь накопленный опыт и профессионализм.

Сашка не слышит шагов. Он опять подплыл, а не подошел. Он долго стоит у нее за спиной, оценивает ситуацию. А потом кладет теплую руку на ее плечо.

– Кто тебя, девочка, обидел?

Сашка вздрагивает. Судорожно пытается привести лицо в порядок, но куда там.

– Я обидел?

Сашка мотает головой. Еще не хватало. Он не убирает руку и явно ждет ответа.

– Не обращайте внимания, Всеволод Алексеевич, – выдавливает Сашка. – Просто ПМС.

Спохватывается, что ему такой ответ не очень понятен.

– Ну, в некоторые дни женщин просто так накрывает и…

– Сашенька, я давно живу на свете. И большую часть жизни в окружении женщин. Я знаю, о чем ты говоришь. Только на тебя это не похоже.

Не без труда, держась за перила, он усаживается рядом с ней.

– Рассказывай.

Еще не хватало на него свои проблемы выливать. Но он вдруг, не спрашивая позволения, обнимает ее за плечи, прижимая к себе. Сашка цепенеет, но сопротивляться не может. Столько лет прошло, а рядом с ним она все та же змея во власти факира. Вздумай он вдруг ее придушить, она даже не пикнет.

– У тебя проблемы из-за меня?

В этой фразе весь Туманов. Господин Народный артист, центр Вселенной. Других вариантов у него и быть не может. Он феерический эгоист и в то же время феерический эмпат. Его невозможно обмануть, ему нельзя соврать, он почувствует. Но Сашка не знает ответа. Из-за него у нее проблемы или из-за себя самой?

– Я уволилась, Всеволод Алексеевич. Или меня уволили. Я даже не поняла.

– Тебя уволили? Такого прекрасного специалиста?

А это комплимент с его стороны. И Сашке приятно. Когда-то его признание было ее главной целью. Что она только ни делала: таскала самые большие букеты на его выступления, вела его сайт, добывая самые редкие записи, и училась, училась, училась. И она его в итоге получила, впервые вытащив Туманова из астматического статуса. И каждый раз, когда он ночью хватается за ее руку, твердо зная, что вот теперь, когда дозвался, когда она появилась, все будет хорошо, Сашка хотя бы себя не ненавидит. Недолгое время, примерно до утра.

Конечно, она ему все рассказывает. Без лишних эмоций и пересказа собственных мыслей, только факты выкладывает. Он слушает молча, не перебивая.

– Не знаю, как быть теперь с отработкой. Видеть их всех не хочу, – заканчивает она. – Завтра точно никуда не пойду. Пусть ставят прогул.

Он как-то странно вздыхает. То ли с горечью, то ли с облегчением. Пойди пойми, что у него в голове. Смотрит с сочувствием, но Сашка ведь понимает, для него лучше, чтобы она всегда была дома, при нем. Сколько раз они на эту тему говорили? Даже ссорились, хотя поссориться с ним для нее равнозначно ссоре с самим господом богом.

– Ты рассказала не всё, – вдруг заявляет он. – Ты не плакала бы из-за рабочего конфликта. Ты бы хлопнула дверью и устроилась в другое место.

Психолог доморощенный. Значит, не так уж он зациклен на себе, как ей кажется. Значит, наблюдает, делает выводы. В целом правильные. И Сашка досказывает конец разговора с заведующей.

– У меня эта пресловутая женственность уже в кишках сидит. Знаю, что вы сейчас не одобрите. Только я вам так скажу – не всем быть милыми и обаятельными красотками, нежными феями с длинными волосами и короткими юбками.

Уже давно стемнело, но над крыльцом горит фонарь, и в его свете Сашка замечает, как у Всеволода Алексеевича ползут вверх брови и округляются глаза. Он чем-то искренне удивлен. Его рука вдруг тянется к ее щеке.

– Глупая ты девочка. Ты чудесная. Ты считаешь, что красота в длине волос, что ли? И почему я должен не одобрить что-то? Что ты вообще знаешь о моих представлениях о красоте?

Сашка фыркает. Уж это она точно знает.

– Зарина…

– И где сейчас Зарина? А все те девочки модельной внешности, что были помимо Зарины, где? И не думай, пожалуйста, что всегда их бросал я. Предпоследние две, прости за откровенность, исчезли, когда мои доходы перестали покрывать их ожидания. Очень большие ожидания. Каждая в первый же год отношений хочет как минимум квартиру в Москве и приличную машину. А мне уже здоровье не позволяло столько работать.

– А последняя? – против собственной воли, скорее машинально, уточняет Сашка. – Вы сказали «предпоследние две».

– А последняя испугалась, когда вместо романтической ночи у меня случился неромантический приступ астмы и пришлось вызывать скорую. Так что до обсуждения финансовых вопросов дело просто не дошло.

Сашка тянется к сигаретной пачке, даже забыв, кто с ней рядом сидит. Пачка давно пуста, но она крутит ее в руках, чтобы делать хоть что-то. Как же дико обсуждать с ним такие вещи. И к чему он ведет? Хочет сказать, что Сашка выгодно отличается от красивых эскортниц тем, что не пугается астматического кашля?

– Поверь, я очень хорошо разбираюсь в женской красоте. Можно сказать, ценитель и эксперт. И знаешь, что по-настоящему завораживает? Не каблуки и не длина ног, волос или ногтей. Завораживает верность. Только я думал, что она уже не встречается.

Он вдруг как-то резко встает, словно хочет перебить сам себя. И, что еще неожиданней, поднимает за локоть ее.

– Пошли в дом. Здесь становится холодно. И всем давно пора спать.

Сашка молча подчиняется. Она змея, он факир. Так правильно, ее так всегда устраивало. Мелькает шальная мысль, что, если бы рядом с самого начала был вот такой он – сильный, решительный, безусловный для нее авторитет, то и она была бы другой. Может, кто знает, ей даже захотелось бы заплетать косы и рядиться в платья? Да нет, бред. Он прав, всем давно пора спать.

Утром она просыпается от его шагов. Бросает взгляд на часы и с ужасом понимает, что проспала всё на свете: приготовление завтрака, сам завтрак и работу! А он стоит в дверях и улыбается.

– Вечером молодежь, а утром не найдешь. Не вскакивай. Я позавтракал каким-то йогуртом из холодильника, сахар не рухнет. А на работу тебе не нужно. По крайней мере на эту работу. А в любое другое медицинское учреждение нашего славного города тебя возьмут с огромным удовольствием.

Сашка садится на постели, решительно ничего не понимая. Всеволод Алексеевич демонстрирует ей смартфон, который держит в руках.

– У меня осталось много друзей, Сашенька. В том числе в Минздраве. И в других интересных структурах. Знаешь, сколько я для них пел? И не только в Кремлевском дворце на официальных праздниках. Многие из них рады сделать мне маленькое одолжение. Так, так, ну что это опять такое? Ты каждый день реветь собралась? Правда, что ли, ПМС?!

С ним гулять – отдельное удовольствие. Его все интересует, он постоянно порывается что-то рассказать Сашке. А она и рада слушать. У него в запасе миллион историй. Проходя мимо цветущего куста олеандра, он вспоминает, как кто-то из их артистической бригады решил пожарить шашлыки, а вместо шампуров использовал длинные и прочные олеандровые ветви, и как перетравились все, хорошо хоть не насмерть. На набережной ему непременно нужно купить семечек у словоохотливой бабки, которая каждый раз его узнает и каждый раз говорит, что любит его песни с детства. Он ехидно ухмыляется и идет кормить голубей. Голуби слетаются к нему моментально. Он сидит на лавочке в окружении птиц и, что особенно поражает Сашку, пытается погладить особо смелых. Такой фамильярности голуби, конечно, не позволяют. Но его это ничуть не смущает, и он не теряет надежды приручить своих питомцев.

Сашка мужественно молчит, воздерживается от лекции о болезнях, переносимых птицами, тем более голубями, не гнушающимися копаться в помойках. Ей достаточно, что он счастлив в такие минуты. Часто ли он бывает счастлив в последние годы? Сашка очень надеется, что да. Очень старается. Но что она может? Кое-как удерживать в узде его хронические болячки? Вкусно кормить и развлекать разговорами? Не слишком-то впечатляюще и для обычного старика. А для человека, в чьей жизни было всё? Вообще всё, больше, чем Сашка может себе представить. Путешествия по всему миру, доступность самых красивых женщин, всякие там устрицы и фуа-гра, прелести которых Сашка в принципе не понимает. Оно даже на вид так себе, ничего аппетитного. Он разбирается в вине, наручных часах и яхтах. И, самое главное, у него была сцена. Внимание публики, тысяч человек каждый вечер. А теперь одна Сашка. И вместо красивого пиджака с блестящими лацканами удобная домашняя курточка и вельветовые штаны, на ремне которых дозатор инсулина. И Сашка в сотый раз задает себе вопрос: правильно ли то, что произошло? Да, это было не ее решение. Он все сделал сам, это был только его выбор. Он мог остаться в Москве, хотя вряд ли мог остаться на сцене. Но сохранил бы привычное окружение: красивый дом, старых друзей, свой любимый Арбат. Или не сохранил бы? По крайней мере друзей. Он ведь далеко не дурак и импульсивных решений не любит. Значит, понимал что-то, чего Сашка не понимает?

Но затевать с ним такой разговор она не хочет. И пытается найти ответ по кусочкам, по случайно брошенным фразам, по отдельным эпизодам.

Они гуляют вдоль моря, и путь лежит мимо концертного зала. Большого и слегка несуразного, напрочь лишенного изящества. Кусок бетона с прорубленными окнами. Сезон еще не наступил, но фасад уже увешан рекламными растяжками и афишами. Всеволод Алексеевич, как всегда, пристально в них вглядывается. У него дальнозоркость, иногда даже удобно, Сашка так далеко буквы не видит.

– Ты посмотри, Сашенька, Соколовский приезжает! Я всё ждал!

– В смысле, ждали? – удивляется Сашка, пытаясь вспомнить, о ком речь.

Вроде был какой-то там певец Соколовский. Из «молодых», которым на самом деле уже хорошо за сорок, но они так и застряли в статусе юного поколения. Раньше Сашка его и не замечала. Заметила, когда уже после ухода Туманова со сцены, он взял в репертуар несколько его песен. И вдруг начал так же зачесывать назад волосы. И пиджак у него появился подозрительно похожий. Совсем смешно стало, когда Сашка увидела по телевизору его выступление: Соколовский даже микрофон держал в левой руке и за нижний край. Характерным движением Всеволода Алексеевича. Вот только Туманов был переученный левша. Он рассказывал Сашке, как в детстве ему привязывали левую руку к телу, заставляя всё делать правой. Он выучился и есть, и писать, как полагается. Но на сцене какой-то ограничитель слетал, и микрофон, хоть и брался правой, спустя секунду перекладывался в левую, там и оставался. А Соколовский просто собезьянничал. Непонятно зачем.

Впрочем, все это Сашку мало трогало. Ну мало ли идиотов на сцене? Странно, что Всеволод Алексеевич так выразился.

– А ты не заметила? Он в прошлом году приезжал шесть раз! С июня по конец августа, каждые две недели концерт. Видимо, по всему побережью туда-сюда колесит. Курортная публика меняется, и он снова тут. Чес это называется. А в этом году решил пораньше начать, чтобы еще больше заработать.

Сашка задумчиво на него смотрит. Ну и? Хочет человек упахиваться, его проблемы. В его возрасте вполне нормально. Молодых Сашка не жалеет. Молодые должны пахать, с ее точки зрения. Тем более так, как они сейчас «работают». Под фанеру за себя стоят, не велик труд. Не в забое уголь добывают.

Примерно так она вслух и высказывается. Всеволод Алексеевич смеется.

– Сашенька, ты чудо. Если бы не знал, как ты ко мне относишься, обиделся бы. Зайдем, попьем кофе?

Они останавливаются возле уютной уличной кофейни, как раз между концертным залом и морем. Он всегда ее сюда тянет. Сашка всегда соглашается. Еще одно удовольствие в его копилку. Хоть в чем-то ему повезло, кофе он может пить без всяких последствий.

В кафе он заходит так, как, наверное, заходил в персональную гримерку. Только что не ногой дверь открывает. Подбородок высоко поднят, в каждом движении уверенность, что его здесь ждут. Но здесь его действительно ждут, весь персонал его знает и любит.

– Ваш столик свободен, Всеволод Алексеевич. Здравствуйте, Александра Николаевна!

Он величественно кивает и шествует к столику. Отодвигает стул для Сашки и не садится, пока не сядет она. К этому церемониалу она тоже привыкла. Даже дома то же самое. Поначалу он еще и вставал, когда она в комнату входила. Уверял, что так полагается по этикету. Через пару недель Сашка взвыла, что вообще перестанет к нему заходить! Тогда только успокоился.

Официантка приносит меню, не переставая улыбаться абсолютно идиотской улыбкой. Магия Туманова! Сколько бы ему ни было лет, женщины в его присутствии стремительно теряют адекватность.

– Мне как обычно. Двойной и без сахара. Сашенька, тебе чай?

– А что еще? – тоскливо отзывается она.

– А почему бы тебе не попробовать раф? Например, пряничный? – вдруг выдает он, и Сашка чуть не роняет свой экземпляр меню. – Что? Он готовится на основе сливок, и кофеина там самая малость. Ты попробуй! Ну сколько можно мочу молодого поросенка хлебать?

Нет, никогда она не привыкнет к его фокусам. И к сочетанию несочетаемого. Только уверится, что он динозавр, шарахающийся от техники, как он выдаст что-нибудь такое, гламурное. Раф! Он такие слова-то откуда знает? Про сравнения ее напитка с хрестоматийной жидкостью она вообще молчит.

– Давайте раф, – соглашается она. – Если что, сами меня домой потащите. Буду нагло виснуть на вас всю дорогу.

– Без проблем, – серьезно кивает он. – У меня богатый опыт. Правда, барышни по большей части напивались не рафом. А одна… Впрочем, ладно.

Он умолкает на полуслове, но по потеплевшему взгляду Сашка понимает, что воспоминания приятные. Значит, речь не о Зарине. Хотя кто знает. Были же у них когда-то и нормальные отношения.

– Ну рассказывайте уже, раз начали!

– А ты не будешь, как гимназистка, краснеть? – ехидно ухмыляется он. – Смотри мне. Ее звали Бэлла. Я звал Белочкой. И она была очень маленькой. Мне по грудь. Мне всегда нравились маленькие женщины, но эта била все рекорды.

Сашка удивленно вскидывает брови и не может удержаться от комментария.

– То-то в вашем коллективе одни лошади работали!

– А причем тут работа?! Сашенька, это основы сценографии. Бэк не должен быть ниже меня, а я дядька не маленький. Так вот, Белочка была миниатюрной. И при совершенно детской внешности обладала стальным характером. Подобное сочетание меня с ума сводило. Но возникал один технический нюанс. Гулять вместе, если она не надевала каблуки, было совершенно невозможно. А на каблуках она ходить не умела и надевала их только из-за меня. В итоге натурально висела на моей руке во время всех прогулок. Смотрелось очень забавно и очень мило. До тех пор, пока однажды мы не встретили моего приятеля. И он не спросил, почему я не познакомлю его с дочкой.

Сашка качает головой. Сомнительные какие-то у него приколы. А выражение глаз нечитаемое. Вроде бы и грустно ему, и радостно от воспоминаний.

Всеволод Алексеевич задумчиво мешает ложкой в чашке, хотя мешать там нечего, у него же просто кофе без сахара и испытующе смотрит на Сашку.

– Саша, а почему у тебя Соколовский вызывает такую агрессию?

– А у вас? – не остается она в долгу.

И тут же прикусывает язык. Вот что делать с ее отвратительным характером? Она может с ним нормально общаться, только когда он болеет. В позиции доктора она человек. А без белого халата, пусть и условного, острая на язык стерва. Благо Туманов на ее выпады не особо реагирует. Сидит, усмехается.

– Ну со мной-то все понятно. Банальная стариковская зависть. Не прочь бы я сейчас покататься взад-вперед по побережью, да еще с уверенностью, что везде соберу залы. Вот посмотри ради интереса в своей волшебной говорилке, в Сочи он в каком зале выступает?

Сашка достает телефон, воздерживаясь от комментария, что у Всеволода Алексеевича точно такая же «говорилка». Ей не сложно.

– В «Фестивальном».

– Вот! Очень самоуверенный молодой человек. Знаешь, какой это страшный зал? В нем со всех мест открывается панорамный вид на море! И огромные балконы с барами, кафе, соединенные с залом. То есть люди могу пойти в бар прямо посреди твоего концерта и дослушивать твою гражданскую лирику уже оттуда за чашкой кофе.

– Ну и что? Сейчас много таких залов специально строят, со столиками, с обслуживанием. Вы так возмущаетесь, как будто никогда корпоративы не работали.

– Есть разница! На корпоративе другой репертуар, да и гонорар гораздо выше. Туда ты идешь, зная, что просто зарабатываешь деньги. А к афишному концерту ты готовишься, ты настроен на творчество. А они жуют. Или на море пялятся. К тому же собрать «Фестивальный» крайне сложно. Вот любой другой зал в Сочи – пожалуйста. А с ним беда какая-то. Заколдованный он, что ли! Хуже только стадионы, но стадионы я не работал с советских времен. Но не уходи от ответа! Тебе-то что Соколовский сделал?

– Да ничего. – Сашка пожимает плечами. – Мне все они до одного места. Что вы так смотрите? Ну да, он раздражает больше остальных. Потому что он вас пародирует.

– Ну все же не пародирует, а копирует. Разница большая. И что в этом плохого?

– Всё плохо. Надо быть собой. А у него ваши жесты, ваши костюмы, ваши песни! Вы могли бы устроить разбирательство, кстати. Это вообще законно?

– Вполне, песнями распоряжается автор, а не исполнитель. Но мне не жалко. Разве лучше было бы, чтобы их забыли, если я не могу петь? А ты, Сашенька, злишься, потому что на самом деле Соколовский тебе нравится. Не может не нравиться, он ведь несет ту же эстетику, что и я. Эстетику, которая тебе по душе. Но он не я. И этого ты ему простить не можешь.

Сашка фыркает. Психолог нашелся. Потрясающе! Только задушевных бесед с элементами психоанализа ей и не хватало.

– Добавь сюда свой консерватизм, – продолжает он как ни в чем не бывало. – Ты невероятно консервативна. Вот нравится тебе пряничный раф?

– Ну ничего, – соглашается Сашка, хотя напиток оказался очень вкусным.

– Но ты ведь не хотела его пробовать. Ты уступила моему авторитету. Спорить готов, будь на моем месте кто угодно другой, ты бы не послушала совета. И давилась бы зеленым чаем. Просто по какой-то неведомой причине я имею на тебя влияние.

– Ага. Главное, не советуйте мне шагнуть с крыши или что-то еще в этом духе, – усмехается Сашка. – А то я не смогу отказать.

Всеволод Алексеевич качает головой. Шутка ему явно не понравилась.

– И так во всем, Саша. Ты ставишь себе какие-то странные рамки. Одни и те же наряды, всегда подчеркнуто строгие. Одна и та же прическа. Ты же молодая женщина. А как будто специально показываешь «не подходите ко мне». Тебе не хочется экспериментировать?

– Нет. А зачем? И да, я не хочу, чтобы ко мне подходили, чтобы на меня обращали внимание.

– Ты не хочешь нравиться мужчинам?

Хочу, но только одному, думает Сашка, но молчит, разумеется. Потому что не имеет никакого значения, что она там хочет. Теперь уже точно не имеет.

Он как-то странно, оценивающе на нее смотрит. И Сашка делает вполне определенные выводы.

– Всеволод Алексеевич, ради бога, не вздумайте тащить меня в какой-нибудь магазин и одевать по своему вкусу. Это будет так банально. Как сценка из пошлого кинофильма.

– И в мыслях не имел. Мало того что банально, еще и совершенно бесполезно. Ты сама должна захотеть перемен. А сделать из тебя куклу не получится, только не из тебя.

– Хорошо, что вы это понимаете.

– Огромный опыт!

И опять самодовольно усмехается. Вот ведь засранец.

Приносят счет. Всеволод Алексеевич успевает его оплатить раньше, чем Сашка дергается в сторону своего рюкзака. Как и всегда, делает это величественно-небрежным жестом. И Сашка в который раз думает, что, если бы не скручивающие его время от времени, делающие таким зависимым болячки, он бы еще долго оставался тем самым Тумановым-не-подходите-близко. Господином Народным артистом, центром мироздания. И о существовании Сашки даже никогда бы не вспоминал. В платье она там или без, с косой до пояса или вообще лысая.

Первым встает, подает ей руку. Сашка укоризненно смотрит, мол, не настолько же все плохо. Но он настойчиво протягивает ладонь, приходится сделать вид, что принимает помощь.

– Можешь повиснуть, я не рассыплюсь, – негромко сообщает он, когда они выходят из кафе.

Еще не хватало. Сашка идет рядом с ним, подставляя лицо соленому, пахнущему морем ветру, и вспоминает старую фан-клубную шутку. Когда они с девчонками находили очередное фото артиста с какой-нибудь журналисткой, артисткой, да просто поклонницей, слишком уж откровенно к нему на снимке льнувшей, то складывали их в папку с ироничным названием «Хочу повеситься на Туманове». И Сашка все время думала, что в названии ошибка. В ее случае правильнее было бы «из-за Туманова». Тем страннее было неспешно, подстраиваясь под его шаг, идти по набережной так близко к нему. Да, невероятно странно.

Торговый центр в их городке только один, зато большой. И с весьма приличным фуд-кортом, что для Сашки самое главное. Сидеть на диете Всеволода Алексеевича полезно для фигуры, но очень вредно для хорошего настроения, особенно если любишь сочные жирные бургеры. С какой-нибудь экзотической прослойкой, например, вишневой. И куском сыра с плесенью. Страшный сон диетолога. А запить ядреной газировкой из автомата. И мороженое с бисквитной крошкой и клубничным джемом. Ужас.

Всем этим безобразием она наслаждается, усевшись за самый дальний столик. Такие вылазки у нее случаются редко, раньше забегала после, а чаще во время работы. С того момента как уволилась, она тут впервые. Всеволод Алексеевич дома один. По собственному желанию! Он практически силой ее выпроводил. С утра завел разговор о том, что ей надо сменить обстановку, прогуляться. Тут же, прежде чем Сашка успела рот открыть, заверил, что прекрасно себя чувствует, а по телевизору сегодня очень важный хоккейный матч, который он собирается посмотреть.

Сашка хотела возразить, предложить вместе прогуляться в тот же торговый центр. Но вовремя подумала, что положительную тенденцию не надо пресекать. Ну серьезно, нет ничего здорового в том, что он цепляется за нее как за мамкину юбку. Не от хорошей жизни так происходит, и понятно, что рано или поздно она станет к нему привязана намертво. Впрочем, лучше подобрать какое-то другое определение. А сейчас стоит воспользоваться предложением. Не потому, что ей так уж хочется погулять. А чтобы он побыл один. Возможно, ему тоже хочется немного одиночества.

Условились, что телефон все время будет при нем, что он позвонит в любой непонятной ситуации, и Сашка отправилась гулять. В торговом центре в первую очередь бросилась к бургерной. И даже сама немного устыдилась той жадности, с которой заглатывала «Двойного острого Джо». Взрослая же тетя с медицинским образованием. Но организм требовал холестерина и сахара и побольше. Она могла бы готовить себе отдельно. Всеволод Алексеевич вполне адекватен, чтобы не воровать конфеты из шкафчика, а в холодильник вообще не полезет. Зачем? Он знает, что ему разогреют, красиво сервируют и подадут в нужное время и в нужном количестве. Но Сашка просто не могла так над ним издеваться, и дома «запрещенки» не было в принципе.

Телефон лежит перед ней экраном вверх, и Сашка постоянно на него косится. Тоже психоз своего рода. Ну оставь ты человека в покое. Еще вопрос, кто от кого зависит. Надо срочно устраиваться на работу, иначе она сойдет с ума. Где бы только ее найти, нормальную работу со свободным графиком? В частную клинику податься? Выписывать богатым дурочкам дорогущие таблетки от ПМС? Кончится все опять скандалом.

Мороженое она ест уже спокойно, наслаждаясь. Попутно ловит себя на мысли, что без Туманова ей скучно. Она привыкла, что Всеволод Алексеевич всегда что-нибудь рассказывает. Привыкла строить маршруты, планировать, куда они пойдут, где передохнут, где перекусят, привыкла подстраиваться под его темп и возможности. А одной скучно. В телефон пялиться, в социальные сети? Там нет для нее ничего интересного.

Сашка относит поднос на стойку и неторопливо выходит из фуд-корта. И куда теперь? Что ей тут еще нужно? Не прошло и часа, как она ушла из дома. Всеволод Алексеевич не успел соскучиться, даже отдохнуть от нее не успел. Ну не в кино же идти? Кинотеатры Сашку пугают. Глупо, иррационально и все-таки. Темное закрытое пространство с узким коридором, толпа людей и громкие звуки из стен. Все вместе ей очень не нравится, какой бы фильм ни шел на экране. По магазинам ей не нужно, продукты недавно закупали. Разве что за желейными конфетами с имбирем в супермаркет зайти. Очень они Всеволоду Алексеевичу нравятся. Подобрать сладости на фруктозе или сорбите со вкусом, отличным от вкуса подслащенного дерьма, крайне сложно. И если ему что-то понравилось, надо брать три мешка, пока не надоест.

– Заходите к нам на маникюр! У нас акция! Скидка пятьдесят процентов!

Сашка по привычке шарахается, но улыбчивая девушка стоит прямо посреди дороги. С одной стороны какая-то мамочка замешкалась с коляской, с другой раскорячился огромный Дарт Вейдер из кубиков «Лего», охраняющий вход в магазин космически дорогих конструкторов. И девушка успевает всучить Сашке флаер.

– Заходите, – просто говорит она. – У нас отличный мастер! Делает лучший френч в городе!

– Что она делает? Можно по-русски? – ворчит Сашка, а сама думает, что отличный мастер не устраивает акций и скидок, у него и так очередь на полгода.

– Натуральный маникюр. Розовые пластины, белые кончики, – терпеливо объясняет девушка.

И у Сашки перед глазами встают руки… Зарины. Ну а чьи же еще. На какой-то фотографии в журнале их выхватил крупный план. Длинные острые ногти какого-то темного оттенка. Они вполне сочетались с восточной внешностью Зарины, с ее зеленым, кажется, платьем и золотыми кольцами. Сашка из прошлого, если бы и решилась сделать маникюр, выбрала бы такой, как у Зарины. И плевать, что внешне они совершенно разные и золотых колец у Сашки нет. Но Сашка сегодняшняя оценивающе посмотрела на девушку и вдруг кивнула:

– А давайте ваш френч. Долго это?

Ее заверяют, что не долго. Что каких-то два часа. И Сашка чуть не разворачивается на месте. Два часа! На ногти! Они с ума сошли! Дома она тратит две минуты, чтобы обкусать их удобными щипчиками. Но вовремя вспоминает, что ей надо убить время. А девушка щебечет что-то про вкусный травяной чай с бельгийским шоколадом, который они подают гостям, и свежие журналы. Журналы Сашку мало трогают, а чая с шоколадом вдруг захотелось. И она поддается.

В салоне довольно мило, по крайней мере, нет засилья розового цвета и так раздражающих ярких ламп. Для Сашки главная беда торговых центров – слишком агрессивное освещение, от которого уже через полчаса раскалывается голова. По этой причине в подобных местах она не снимает темные очки. Всеволод Алексеевич научил, между прочим. Он категорически не переносит яркий свет, дома Сашка давно отучилась включать люстры – только настенные и настольные светильники с матовыми плафонами. Ну еще бы – столько лет под софитами. И когда она первый раз слегла с мигренью после нескольких часов, проведенных в торговом центре, Всеволод Алексеевич прочитал лекцию, а в следующую вылазку сам отвел ее в магазин дорогущей оптики и купил ей очки, очень похожие на его собственные. Так они и ходят, как два замаскированных спецагента.

Женщине-мастеру на вид лет тридцать пять, и Сашке она нравится. Спокойная, не гламурная. Правда, на Сашкины руки смотрит с удивлением. Ну да, ни формы, ни следов какого-либо профессионального вмешательства. К счастью, не пытается завести разговор, просто предлагает Сашке расслабиться и выпить чаю, пока одна рука свободна.

Чай приносят неплохой, с мятой. И шоколад действительно бельгийский. Хотя Сашка не понимает всеобщей страсти. Чем плоха отечественная «Аленка»? Она вспоминает, как недавно в супермаркете стала свидетельницей не слишком приятной сцены. Старик замешкался возле стенда с шоколадками, пытаясь разобраться в многообразии марок. А молодая девица громко его окрикнула: «Папа, зачем тебе это дерьмо? Я же из Швейцарии привезла тебе настоящий шоколад!» Смущенный старик что-то лепетал, мол, не нравится ему швейцарский. Дочь возмущалась, что швейцарский не нравиться не может, и волокла отца к кассе. А Сашка и Всеволод Алексеевич стояли и смотрели. Туманов как-то особенно горько вздохнул. Сашке показалось, она поняла все, о чем он промолчал. И мысленно поклялась себе, что между ними так никогда не будет. Она его слушает, слышит и уважает. Да, и думает только о нем. Сходила развеялась, называется. Отвлеклась. И спорить же можно, он сейчас наслаждается футболом. Или что у него там? Хоккей? И думает он исключительно о результатах нашей сборной.

В ту же секунду у Сашки звонит мобильник. Она хватает его так быстро, что едва не разливает чай и изрядно пугает маникюршу.

– Что, Всеволод Алексеевич?!

– Ничего. – Голос абсолютно спокойный, хотя и немного удивленный. – А ты чего кричишь? Звоню узнать, как твои дела. Чем занимаешься?

– Маникюром, – честно признается слегка ошалевшая Сашка. – Всеволод Алексеевич, ну вы…

– Что?

– Ничего. Вы хоккей смотрите?

– Да. Наши выигрывают. Первый период закончился.

– У вас все хорошо?

– Конечно. Говорю же, наши выигрывают. Ты не спеши, отдохни как следует. Так, второй период начинается.

И кладет трубку. Сашка переводит дыхание, залпом допивает чай. Сметливая девочка на ресепшне тут же бежит за новой чашкой. М-да… По крайней мере с ним не скучно.

С маникюром управляются на удивление быстро. Сашка выходит из салона довольная результатом, хотя и не вполне довольная счетом. Ну да, пятьдесят процентов скидка. И все же, такие деньги за ногти? Которые через три недели надо снова поправлять? Да это сумасшествие! Нет, ну выглядят симпатично, не по шло. Естественно, вот! Но ощущаются как-то странно, как будто не ее руки. Интересно, что скажет Всеволод Алексеевич? Тьфу! Опять! Глупости какие. Да она ему даже показывать не станет, еще не хватало его в бабские дела впутывать. Очень ему это интересно, ага. Надо срочно искать работу, у нее уже крыша едет. Он ей не подружка, в конце концов. С Тонечкой можешь про ногти потрепаться по телефону. То-то Тонечка обалдеет.

Какое-то время Сашка бесцельно бродит по галереям торгового центра, не зная, куда податься. Еще раз перекусить? Про запас? Или спуститься в супермаркет, взять ему конфеты да уже выдвигаться домой? Будет ворчать, что рано вернулась. Сказал ведь, чтобы не спешила. Что он там делает, интересно? Если бы наслаждался одиночеством, не звонил бы, наверное? А Сашка уже скучает. По голосу, с детства знакомому, самому любимому на свете. Который теперь немного ниже и от этого только лучше. Черт с ним, что не поет. Сколько можно? У нее в ноутбуке шестьсот семнадцать его песен, обслушаешься. Главное, что разговаривает. С ней разговаривает. По шаркающим шагам скучает. По запаху, только ему присущему.

Хочется домой, к нему, в привычный и уютный мир. Но Сашка нарочито медленно выхаживает по галереям. Настолько медленно, что невольно рассматривает витрины. В одной на редкость удачный костюм: юбка и жакет. Юбка прямая, до колена. Классика, но не скучная. Перламутровый цвет. Не розовый, не банально-черный, не вызывающе-красный. А именно то, что надо. И жакет прямого покроя. С белой блузкой должно быть идеально. У Сашки мелькает мысль зайти и примерить. Ну почему нет? Просто примерить. В конце концов, тысячи женщин именно так и развлекаются в торговых центрах, бродят по магазинам и меряют шмотки. Иногда и в планах не имея ничего покупать. Почему ей не поступить так же? Ради эксперимента.

Сашка заходит в магазин. К ней тут же бежит консультант, но доктор Тамарина при всей нелюдимости и необщительности давно их не пугается. Да плевать. Да, ей нужен вот тот костюм. Сорок шестой размер. Да, она видела цену, не обязательно ее озвучивать. Что за хамство? Сомневающийся взгляд продавца, мол, а можете ли вы себе такую вещь позволить, крайне раздражает. Хочется переспросить, а вы с вашей зарплатой?

Сашка гордо удаляется в примерочную. Костюм сидит как влитой! Правда, не очень сочетается с ее футболкой и кроссовками. Ну и колготки нужны! Выходя из дома в джинсах, она их не надевала. Ладно, будем честными, у нее вообще колготок не водится.

Ну вот, Всеволод Алексеевич, мысленно обращается она к нему. Достаточно смело для меня? Не подчеркнуто строго? Ладно, строго. Но не подчеркнуто! Цвет веселенький. Юбка, опять же, не штаны. Могу! Вам бы понравилось?

Нормальная женщина сделала бы селфи в зеркале. И отправила тому, чье мнение для нее важно. Но Сашка даже представить себе не может, ни как делает селфи в зеркале, ни тем более как отправляет снимок Туманову. А он смотрит в телефоне и строчит ей ответ, да? Ну смешно! Правда, он умеет открывать сообщения в мессенджере. Не без труда, не быстро, но умеет. Отвечать не любит, перезванивает. Полумамонт.

Сашка ограничивается внутренним диалогом. Приходит к выводу, что Всеволоду Алексеевичу бы понравилось. Снимает костюм, аккуратно возвращает на вешалку, влезает в джинсы и выходит из примерочной. Консультант следит за ней взглядом. Сашка равнодушно пожимает плечами и возвращает ему вешалку:

– Не подошло.

– Поискать другой размер?

– Не требуется.

И уходит с самым невозмутимым видом. Да плевать. Она не сошла с ума, чтобы за две тряпочки отдавать зарплату главного врача в хорошей клинике. Да у нее столько и нет. Развлеклась в типично женском стиле и хватит.

Дальше все по плану: супермаркет, конфеты для сокровища, а заодно и печеньки, какие-то новые завезли с якобы шоколадом. Который, конечно, не шоколад, а просто какао-порошок, дающий цвет. Но все разнообразие, очередной способ его порадовать. На улице уже стемнело, но Сашка идет домой короткой дорогой, дворами. Курортный спокойный город, кому она нужна? Любители приключений будут приставать к отдыхающим и не раньше, чем начнется сезон. К тому же она с юности привыкла, что не вызывает интереса у противоположного пола, и в ряде случаев это очень хорошо. По крайней мере безопасно.

Сашка поворачивает в узкий проход между частными гостиницами, в проулок, ведущий к их дому, и едва не подскакивает от мягкого голоса:

– Добрейший вечерочек, барышня. Куда вы так торопитесь?

Всеволод Алексеевич поднимается со скамейки и уверенно забирает у нее пакет.

– Да он легкий, – вяло сопротивляется Сашка, но пакет отдает. – Вы что тут делаете?

– Тебя встречаю. Не дело женщине одной переулками ходить. А ты центральную дорогу не любишь.

А если бы я задержалась?! Еще бы час там проторчала? Хоть бы позвонил! Прохладно уже на улице. Хотя вроде в куртке. Под курткой, кажется, толстовка. Ну хоть не раздетый. Но все равно. Мало ли что! Кто кого оберегать должен?! Да кому она нужна-то? Джентльмен! Да скорее его кто-нибудь обидит в темном переулке, чем ее.

Но Сашка благоразумно молчит. Уважать. Признавать в нем мужчину. Который несет пакет и встречает вечером. Да и что скрывать, приятно же.

– Как хоккей?

– Продули, – вздыхает. – Никто играть не умеет. Они даже не стараются! Вот когда играл Харламов, Третьяк, вот тогда была команда! Красная машина! Я с ними со всеми дружил, знаешь? Такие ребята хорошие, настоящие. За честь страны играли, а не за деньги, как сейчас. Ой, даже начинать не хочу. А что ты купила?

Сует нос в пакет.

– Там все вам, Всеволод Алексеевич. Конфеты с имбирем и печенье какое-то. Сейчас будем чай пить.

Они уже дошли до дома, Всеволод Алексеевич открывает дверь, пропускает ее вперед.

– Спасибо. А себе?

– Что себе?

– Ты полдня гуляла по магазинам. Что ты купила себе?

– Ничего. У меня такой цели не было.

Он выглядит разочарованным, непонятно, почему. И Сашка, заметив это, спешит добавить:

– Я костюм примеряла. Симпатичный такой попался, перламутровый. Юбка с жакетом.

– И где он?

– В магазине, Всеволод Алексеевич, – улыбается Сашка и водружает на плиту чайник. – Зачем он мне? Куда ходить-то? Вы во сколько ели последний раз? А, хорошо. Тогда чай. Мойте руки, раздевайтесь. Будем печенье пробовать, мне самой интересно.

Всеволод Алексеевич качает головой, но идет, следуя указаниям. Когда возвращается, стол уже накрыт. Сашка разливает чай. Замечает, что он внимательно смотрит на ее руки. Ничего не говорит, но взгляд заинтересованный. Берет чашку, тянется за печеньем.

– Ну что ты молчишь? Я жду подробностей. Опыт подсказывает, что у женщины, вернувшейся из похода по магазинам, всегда масса новостей. И раньше у меня не находилось времени и желания их выслушивать. А теперь все иначе, и я весь внимание.

– Да нечего рассказывать, Всеволод Алексеевич. Ерунда это все. Вы лучше про Харламова расскажите! Про Третьяка! Вот что интересно!

Она усаживается напротив, тоже берет несладкую печеньку. Ничего так, есть можно. И здесь, на тихой кухне, в его компании, чувствует себя гораздо лучше, чем за весь день.

Сашка просыпается от недовольного пыхтения. Открывает глаза, мысленно проклиная чертов диван. Она так часто на нем ночует, что впору уже поменять его на что-то более удобное. Почему накануне опять выбрала диван? Сама не знает. Он спросил: «Ты у меня?» А когда спрашивает, то это не вопрос, а просьба, только иначе озвученная. Значит, хочет, чтобы у него. А когда он чего-то хочет… В общем, все как обычно. Так откуда пыхтение?

– Всеволод Алексеевич?

Сашка садится на диване, пытаясь разлепить глаза. А, ну все понятно. Туманов и смартфон, вечная битва, раунд очередной. Сидит на краю своей кровати, уже полностью одетый, выбритый и причесанный, жених. На носу очки, перед носом телефон. Что-то тыкает, ищет.

– Всеволод Алексеевич, не надо печатать. Спросите Алису, – напоминает Сашка, поднимаясь.

На подлокотнике дивана ее халат, который она старается надеть раньше, чем вынырнет из-под одеяла. Хотя на ней вполне приличная, даже слишком приличная пижама. Но она все равно смущается появляться перед ним так, без лифчика, непричесанной, заспанной. Как совместить обязанности няньки и безупречный внешний вид в любое время дня и ночи, для нее загадка. Она успокаивает себя, что в моменты ночных побудок ее облик волнует Туманова в самую последнюю очередь.

– Я уже спрашивал, – ворчит. – Глупая она, твоя Алиса, ничего не понимает.

– А что вы ищете?

– Да неважно!

Кому он заливает? Было бы не важно, подождал бы, пока она проснется и все ему найдет. Всеволод Алексеевич замечает ее пристальный взгляд и машет рукой.

– Из газеты одной звонили. Просят прокомментировать итоги какого-то телевизионного конкурса. Детского. А что я им скажу, если не смотрел? Вот, хотел в интернете этом вашем глянуть. Они перезвонить обещали.

Сашка приносит ему планшет, там экран побольше, смотреть удобнее. По дороге находит и включает нужную запись, дает в руки.

– Снизу держите, не лапайте экран, а то переключите на что-нибудь.

– Да знаю! Как у вас, молодежи, все шустро получается!

А сам довольный-довольный. Сашка знает, как для него важны звонки из газет. Хотя ее они бесят необыкновенно. Сначала журналисты звонили только с одной целью: выпытать подробности. Почему ушел со сцены, где живет, с кем живет, как живет, на что живет. Иногда даже до Сашки дозванивались, хотя ее номера ни у кого быть не могло. Сашка кидала трубку. Всеволод Алексеевич жестко обрывал расспросы, предлагая либо говорить о творчестве, либо не говорить вообще. То есть на первый вопрос, почему ушел со сцены, еще давал сдержанный ответ, а дальше начинал рычать. Потом звонки прекратились, на полгода о нем словно забыли. Сашка вздохнула с облегчением, а вот Всеволод Алексеевич загрустил. Он привык к постоянному вниманию. Да, раздражало, да, часто бывало не к месту, но оно составляло часть его жизни десятки лет. И вдруг случилось очередное скандальное Евровидение, на которое отправилась его бывшая ученица. Ученица, по Сашкиным наблюдениям, пела совсем не то и не так, как мог учить Туманов, да и выглядела совсем иначе, чем во времена ученичества. Но победа так поразила общественность, что вспомнили всех, кто был как-то связан с дивой. В том числе и мэтра на пенсии. И Всеволод Алексеевич заливался соловьем, расхваливая «чудесную девочку с ангельским голосом», которая давно хрипела прокуренным меццо-сопрано и вид имела весьма потасканный.

И как-то все закрутилось, Туманову стали звонить всё чаще с просьбой прокомментировать то результаты футбольного матча, то итоги выборов, то очередной скандал в шоу-бизнесе. Иногда вопросы бывали столь идиотскими и такими далекими от сферы его интересов, что Сашка стала подозревать неладное. Ему же льстит внимание, он, даже если ни черта не понимает, наплетет с три короба. В лучшем случае попросит перезвонить и полезет в «волшебную говорилку» разбираться. А Сашке казалось, что некоторые издания просто его троллят. Ну или используют. Особо напрягаться не нужно, набрал номер, задал вопрос, знаменитый старик сам тебе выдал сенсационный контент. И чем несуразнее его комментарии, тем выше рейтинг у публикации.

Но что она могла? Только помогать ему разбираться в ситуациях. Сегодня вот завтракали под детский певческий конкурс.

– Ну и чем они возмущаются? – недоумевает Всеволод Алексеевич. – Ну выиграла девочка. Хорошая девочка, голосок приятный, личико симпатичное. Лет через десять…

Сашка давится чаем. Сразу вспоминается Тонечка, детский конкурс и его пожелание ей прийти к нему вот так, лет через десять. И то, чем все это закончилось.

– Наверное, людей возмущает то, что папа этой девочки владеет нефтяными вышками, – осторожно замечает Сашка, откашлявшись. – А так все нормально…

– И что? Хорошо петь в нашей стране можно только детям трудящихся?

Сашка предпочитает промолчать. Не хватало еще его завести. А потом самой же прыгать вокруг и лечить. Уж ей-то какое дело, кто там выиграл?

– Что-то не звонят они, – замечает Всеволод Алексеевич, озабоченно косясь на телефон.

– А вы ответ подготовили? Что им скажете?

– Скажу, что девочка талантливая, что это низко, травить ребенка и обвинять уважаемое жюри в подкупе. К тому же там еще народное голосование было. Его-то нельзя подделать.

Если бы чай не кончился, Сашка бы еще раз подавилась. Это ей говорит человек, который работал в нескольких предвыборных кампаниях. И который судил фестиваль «Песни дружбы». На котором именно в тот год, когда Туманов возглавлял жюри, вдруг победила его бэк-вокалистка. Вот же сокровище. И глаза такие честные!

Телефон таки звонит, и счастливый Всеволод Алексеевич, схватив его, уходит к себе, объясняться с журналистами. Сашка убирает со стола, озабоченно прислушиваясь, не начнет ли кричать, доказывая свою позицию? Бывают журналисты-камикадзе, которые ради горячего материала пытаются с ним поспорить. Один раз до ненормативной лексики дошло. И это было так… смешно! Они сидели в его спальне, когда раздался звонок. И Всеволод Алексеевич, поняв, что нормальных слов ему не хватает, отстранил телефон и попросил Сашку выйти, закрыв за собой дверь.

Она, ничего не понимая, с каменным лицом вышла, дверь закрыла. Но двери-то нынче делают чуть ли не из картона. И услышала, как он матерится. А потом открывает дверь как ни в чем не бывало и приглашает ее войти. Хихикала потом весь вечер.

Возвращается спустя двадцать минут, одетый как на выход. Белый спортивный костюм с орлом во всю спину и гордой надписью «Russia». В белых кроссовках. Никогда в жизни не наденет черную обувь под белый наряд. В руках барсетка, на носу темные очки. Словом, человек явно не в огород собрался. На вопросительный взгляд Сашки отвечает как о чем-то давно решенном:

– Пойдем в торговый центр, в тот магазин, где ты вчера костюм примеряла.

– Зачем?!

– Я хочу посмотреть, что за костюм такой.

– Всеволод Алексеевич, я же говорила, ничего интересного.

Стоит, ждет. И Сашке приходится срочно собираться. Возвращаться в тот магазин, особенно после обмена любезностями с продавцом, ей совершенно не хочется. И она уже подозревает, чем кончится дело. Сейчас Всеволод Алексеевич решит купить ей этот костюм. За сумасшедшие деньги. И они поссорятся. Ну и кому все это надо?

Но в магазин они все-таки идут. Не очень быстро, и Сашка дополнительно корит себя за длинный язык и вчерашнюю откровенность. Судя по шагу, сегодня Всеволод Алексеевич предпочел бы побыть дома, если бы не она. Погода меняется, небо заволокло тучами, но дождь никак не пойдет. Вечная проблема приморских городов, так крутить может несколько дней. И он в такие периоды не слишком бодрый. Да что он, Сашке самой хочется залезть в кровать, отвернуться к стенке и лежать, ни с кем не разговаривая. Кроме него, естественно.

Если бы в этом магазине была дверь, Всеволод Алексеевич открыл бы ее ногой – именно с таким видом он вошел внутрь. Консультант к ним бежит все тот же, но Туманов окидывает его надменным взглядом, и парень шарахается назад. А дома обаятельнейший дедушка, между прочим. Он иногда пугает Сашку своим лицедейством.

– И где?

Сашка плетется к нужным вешалкам. Мелькает мысль обмануть. Показать не тот костюм, который вчера примеряла. Ну да, только тут вся одежда примерно в одной ценовой категории. И она его не обманывает никогда, даже когда следовало бы. Честно предупреждает, если собирается сделать больно, как при замене инсулинового дозатора, например. Он первый раз аж обиделся. Мол, могла бы обмануть. Кстати, дозатор скоро менять. Как же Сашка это ненавидит.

Сашка вытаскивает нужную вешалку, стараясь не смотреть на консультанта. Как тот ликует, наверное. Папика привела. Сейчас папик откроет кошелек и купит дорогую тряпочку. Но Всеволод Алексеевич морщится и качает головой. Подходит к вешалкам с таким видом, как будто они не в бутике, а в секонд-хенде. Перебирает их, изредка фыркая.

– Боюсь, Сашенька, что это, с позволения сказать, заведение, несколько не адекватно себя оценивает…

– У нас модели ведущих брендов, – обиженно встревает консультант.

– Да. Десятилетней давности. Основной поставщик – распродажи в Италии. На окраинах Милана есть целые ангары, куда свозится всякий невостребованный хлам, – невозмутимо продолжает Туманов. – Да и бог с ней, с модой. Ваш ассортимент удивляет. Неприятно. Личный вкус владелицы магазина?

Бедный парень не знает, как возразить на такую тираду. Сашка сохраняет невозмутимый вид, но про себя улыбается. Включился московский сноб. Еще одна маска. Не самая приятная в обычной жизни, но сейчас весьма уместная.

– Ну, либо нам надо искать другой магазин, – резюмирует Всеволод Алексеевич, выуживая какую-то вешалку, – либо примерь вот это. Не совсем то, что хотелось бы, но на безрыбье…

Костюм. Брючный. И почему она решила, что он непременно навяжет ей платье? Строгий, темно-синий. С удлиненным пиджаком. Настроение костюму придает узкая полоска черного кружева на манжетах и лацканах.

– Белую блузку к нему найди, – бросает Всеволод Алексеевич, даже не глядя на консультанта.

И тот мчится искать блузку. Сашка как под гипнозом идет в примерочную. Пока разбирается с брюками, консультант приносит блузку. Из-за двери слышится ворчание Всеволода Алексеевича. Блузка его тоже устроила не на сто процентов. Но, мол, как временный вариант… Сашка смотрит на ценники. Временный?! Она в год тратит меньше на гардероб.

Неуверенно выходит из примерочной. Ну, вроде, ничего так. Всеволод Алексеевич удовлетворенно хмыкает.

– Срежь этикетки и рассчитай нас, – все тем же небрежным тоном.

Сашкину одежду, оставленную в примерочной, тут же упаковывают в красивый пакет. Парень носится как угорелый. Всеволод Алексеевич нетерпеливо постукивает карточкой по кассе. Сашка туда даже не подходит. Вот оно и случилось. Он ее одел. На свой вкус. На свой, надо признать, идеальный вкус. Полностью совпадающий с ее собственным. В принципе, было бы странно, случись иначе. Кто ее вкус воспитывал-то? Песнями, музыкой, общей эстетикой. Просто Сашка не рассматривала такого рода костюмы. Никогда не думала, что они ей подойдут. Как он это делает? И с размером угадал с первой попытки. Как?!

– Еще в обувной зайдем, – говорит он, когда они выходят из магазина.

Сашка пытается возразить, но он прерывает ее жестом.

– В мужской отдел. Мне нужны мокасины. И кроссовки на размер больше.

Сашка не может спорить. Его обувь – отдельная проблема. С его диагнозом упаси господи что-то натереть, всех лишних травм, даже самых мелких, лучше избегать. А отекают у него ноги часто, так что ботинок, мокасин и прочей обуви дома по несколько пар, его реального размера и на один размер больше.

– Можно я с вами не пойду? Вы же без меня прекрасно справитесь? Мне надо в комнату для девочек.

– Пожалуйста, – кивает.

Никуда ей не надо, просто не хочет слоняться без дела между витринами, пока он будет персонал гонять. В обувном ее помощь не нужна, там его консультанты и обуют, и разуют двадцать раз подряд, и все его претензии по поводу убогого ассортимента и отвратительного качества выслушают.

До дамской комнаты Сашка все-таки прогуливается, только чтобы его не обманывать. Долго стоит у зеркала, рассматривая свое отражение. Ишь ты. Маникюр у нее, костюм. Ну осталось волосы до попы отрастить и губы накачать. Нет, последнее ему не понравится, он ярый противник пластики. Хотя Сашка подозревает, что, если бы не диабет и хреновая заживляемость, он бы первый бежал подтягивать, утягивать, натягивать. Когда работал, конечно. Но коль ему нельзя, то и у других осуждает. Сокровище ни разу не толерантное.

Назад идет с мыслью, что можно успеть какой-нибудь бургер перехватить, пока он там десять пар перемеряет. Но Всеволод Алексеевич шагает ей навстречу. В руках два пакета. На удивление быстро.

– Всё удачно? – осведомляется она.

– Вполне. Возьми, пожалуйста.

Протягивает один пакет ей. Сашка машинально берет. Машинально же заглядывает внутрь, достает коробку.

– К костюму, – невозмутимо сообщает он. – Прости, ты ушла, я взял на свой вкус.

«Прости», ага! А так бы он на ее вкус взял! Впрочем, они уже выяснили, что разница тут не большая, если только в цене. Туфли. Не лодочки, не на шпильке, на которой она бы все равно не смогла ходить. А ровно такие, какие ей всегда нравились. Похожие на мужские, с длинным тупым носом, шнуровкой на подъеме и широким устойчивым каблуком.

– Всеволод Алексеевич, вы… Ну куда я во всем этом буду ходить?

– Куда угодно! Хоть бы и за хлебом. Но в целом согласен, культурного досуга нам с тобой не хватает. Пойдем на концерт Соколовского?

И оба начинают ржать как сумасшедшие.

– С праздником, Всеволод Алексеевич. Вы, главное, будьте здоровы.

Сегодня вместо «доброго утра». Улыбается, довольный. К завтраку вышел в белой рубашке. А если соберутся гулять, то еще и пиджак с орденами наденет. Есть у него такой, особый. К которому раз и навсегда ордена прикручены, чтобы каждый год не мучиться. Тяжеленный.

Как его песочили в интернете за этот пиджак, когда он работал. Хотя надевал его Туманов раз в год и не на главный праздничный концерт на Красной площади, а на тот, локальный, поселковый, который сам же устраивал и который так Сашку раздражал. Звенел наградами в узком кругу. И Сашка не знала, как к этому относиться. Ведь его награды. Да, не в Великую Отечественную полученные. Но полученные же, не на рынке купленные. Одну можно даже считать «боевой», за выступления в Афганистане. Да, не стрелял – пел. Но, думается, толку от него как от певца там было больше, чем возьми он автомат. И действительно рисковал, далеко не все артисты соглашались туда ехать. Остальные награды за заслуги перед государством и искусством. И тоже ведь не с неба на него упавшие. Другой вопрос, уместно ли надевать их в День Победы. Вроде как наравне с ветеранами. Которых почти не осталось. И большая часть публики на концертах для ветеранов состоит, в лучшем случае, из детей войны. К которым он тоже относится. И Сашка не случайно его поздравляет. Для него это не абстрактный праздник, а самые настоящие живые воспоминания.

Сейчас всё гораздо проще. Теперь к нему не приковано внимание журналистов, и здесь, в тихом Прибрежном, никому не придет в голову проверять, какого он там года рождения. Идет красивый старик, звеня наградами, и идет. Ему улыбаются. И он счастлив. А что еще Сашке надо?

Сашка уже не спрашивая включает телевизор. Знает, что он будет смотреть парад.

– Всеволод Алексеевич, а вы помните девятое мая сорок пятого?

Неопределенно пожимает плечами.

– Смутно. Мне кажется, что помню. Но кто даст гарантию, что я себе это воспоминание не придумал? Так же, как маму вроде бы помню. А может, и нет. Описать тебе праздничную Москву, как потом показывали в кинохронике, не смогу. Все бытовые тяготы я на себе почувствовал, скорее, в послевоенное время, его уже память захватила крепко. Продукты по карточкам, очереди за ними. Несколько раз я карточки терял. Как все дети. Дровяная печка и вязанки дров, за которыми я ходил во двор, где стоял специальный сарайчик. Самодельные леденцы. Мы растапливали в ложке сахар, он застывал и получался леденец. Парусиновые штаны до колен на помочах. Жизнь была суровая, Саш, но обыкновенная, у всех одинаковая. И даже то, что я рос без мамы, не казалось чем-то из ряда вон. В классе почти у половины ребят отцы с фронта не вернулись. Да и женщины тоже гибли и на фронте, и в госпиталях, и в тылу. Сейчас жутко звучит, а в те годы таковой была реальность.

Гулять они все-таки идут. Не сидеть же дома у телевизора. Там еще и концерты начнутся, он совсем раскиснет. Он и так не может говорить ни о чем другом. И до Сашки вскоре доходит, что воспоминания о Победе как историческом событии, свидетелем которого он был, пусть и в далеком детстве, у него давно вытеснились бесконечными концертами. Его, и так востребованного артиста, в майские праздники просто рвали на куски.

Они идут по набережной, в конце которой есть памятник погибшим кораблям. К нему обычно несут цветы местные жители, там же неподалеку площадка для городских праздников, где вечером ожидаются концерт и салют. Опять концерт. Сашку уже потряхивает от этого слова. И от выражения его лица хочется выть. Такая тоска в глазах. Каждый год одно и то же, каждые праздники. Он никак не может привыкнуть, что не нужен, что без него обошлись.

– Всеволод Алексеевич, у памятника полевая кухня будет. Поедим каши? – предлагает она.

Неопределенно пожимает плечами.

– Да я не голоден.

Он не голоден. Когда такое бывало? Практически никогда!

И снова идут в молчании. И Сашка не знает, как его отвлечь, поэтому говорит первое, что приходит в голову:

– Стыдно признаться, но у меня в семье нет ни одного героя. У всех есть, а у меня нет. Даже самого завалящего. В школе перед Днем Победы всегда сочинение писали, рассказывали о своих героических родственниках. У одной из моих одноклассниц дедушка до Берлина дошел, на стене Рейхстага расписался, даже фото есть. А мне написать нечего. Когда подросла, стала допытываться, как так? А родители руками разводят, что-то невнятное рассказывают про прадеда-снабженца и про какую-то дальнюю родственницу, которая вроде бы воевала. Где, кем, без подробностей. Поэтому до вашего появления праздник я воспринимала абстрактно, как страницу учебника истории. А потом через вас. Через ваши эмоции, песни, горящие глаза и требование дать салют, разносящееся над Красной площадью.

– Ты видела тот концерт?

– Вы его тоже помните?

– Такое не забывается. Эти сволочи организаторы что-то там напутали с хронометражем, и получилось, что я закончил песню, отзвучал последний аккорд, а салюта нет. А передо мной многотысячная заведенная толпа. И что я должен делать? Анекдоты ей рассказывать, что ли? Или просто уйти со сцены, а они пусть расходятся? Трансляция в прямом эфире на всю страну! И тут оркестр начинает играть финальную песню по второму кругу. И я, как дурак, начинаю ее петь, тоже по второму кругу. Голоса уже нет, срывается. Я целый день по всей Москве носился и везде живым звуком. И вместо третьего куплета, уже чувствуя, что не вытягиваю, просто кричу в микрофон, мол, дайте салют!

– …и дают салют, – подхватывает Сашка. – Это выглядело волшебно! Как будто вы минимум Президент! Верховный главнокомандующий нашей эстрады и того концерта.

Он грустно усмехается.

– Ты все романтизируешь. Тебе был нужен герой, и ты его себе придумала. Только я мало гожусь на эту роль.

– Вы прекрасно справлялись. И сейчас справляетесь.

А чтобы он поверил, что она говорит правду, Сашка добавляет совсем уж невпопад, но именно то, о чем думает:

– Я невероятно за вас боялась в майские праздники. Не в тот год, когда вы орали про салют. Тогда еще нет. Позже. Чем старше вы становились, тем более сумасшедшим был ваш график. Вопреки всякой логике. Я помню предпоследний, кажется, год перед тем, как вы ушли со сцены. Это же невероятно! В один день какой-то Сыктывкар, сольник для ветеранов в закрытом зале и три песни там же на открытой городской площадке. Потом перелет в Москву и выступление на Красной площади. На следующее утро вылет в Беларусь, там три концерта в разных городах. Вы что творили? Вы вообще спали?

– Во-первых, в Беларусь мы ездили поездом. Очень удобный ночной рейс, вечером сел в вагон, попил чайку и можешь спокойно спать. Утром свеженький приезжаешь на место.

– Свеженький? Так я и поверила, что вам с вашим ростом удобно спать в поезде.

– Ну, удобнее, чем в кресле самолета. Во-вторых, ты же понимаешь, что за такие вот корпоративы для ветеранов мне платили очень большие деньги. Регионы соперничали, чуть ли не аукцион устраивали, кто больше предложит, к кому я девятого мая приеду. Ну и от правительственных концертов отказываться нельзя, хотя за них и не платят.

– О чем я и говорю, – вздыхает Сашка. – Я примерно так и думала. И очень боялась, что с вами что-нибудь случится. Причем в дороге. Или в каком-нибудь Мухосранске, где никто не сможет квалифицированную помощь оказать.

– В итоге так и получилось. Но в Мухосранске оказалась ты, – усмехается. – А в-третьих, Сашенька, нагрузка не росла из года в год. Просто ваши социальные сети дурацкие появились. И вы стали больше узнавать. А я разницы даже не чувствовал, я привык. Мне всегда было хуже, когда я без дела сидел. Знаешь, когда жизнь тебя мотает: поезда, самолеты, гостиницы, – ты мечтаешь об отпуске. Чтобы уехать к морю и две недели просто лежать на пляже. Потом наступает отпуск. Первый день высыпаешься в номере. Второй лежишь на пляже. На третий Зарина тащит на какую-нибудь экскурсию, на которой совершенно неинтересно. Потому что объездил весь свет и впечатлений на работе хватает выше крыши. А на четвертый день я обычно сбегал. Почти всегда кто-нибудь звонил из Москвы, куда-нибудь приглашал, и я радостно соскакивал. Ну не могу я без дела! И сейчас…

Он обрывает себя на полуслове, и Сашка понимает почему. Она всё услышала в его голосе. И, наверное, впервые по собственной инициативе, а не по острой необходимости, Сашка осторожно сжимает его руку. Что еще она может сделать? Глупо же его утешать. Взрослый человек, сам все понимает. И решение уйти со сцены принимал сам, никто бы его не уговорил. Сашка может только показать, что рядом. И чувствует ответное пожатие теплой ладони.

Всеволод Алексеевич покупает гвоздики и кладет их к памятнику погибшим кораблям. Потом они вместе идут на раздачу каши. Сашка втискивается в очередь, его оставляет на скамеечке в тени. Возвращается с двумя мисками и одной рюмкой.

– Это еще что?

– Фронтовые сто граммов! Вам. Я водку не пью.

Косится. Ой, ну если бы она хотела прочитать ему лекцию, то не принесла бы рюмку. От того что он себя накрутит, сахар сильнее поднимется, чем от ста граммов. Усмехается, опрокидывает рюмку залпом. Заедает кашей. Каша вкусная, но чертовски горячая. Еще и из пластиковых тарелок, которые обжигают руки. Профанация. Хотя жестяные миски, как в войну, надо думать, тоже обжигали.

– Я тебя расстроил, девочка, – констатирует Всеволод Алексеевич. – Не бери в голову. Просто брюзжание старика. Вот уж не думал, что таким стану. Надеялся, раньше унесут. И лучше бы со сцены.

– Сейчас точно расстроите! Концерт останемся смотреть?

– Местной самодеятельности? Пожалей мой слух и свою нервную систему, я же начну комментировать. В особо язвительной форме!

– Отлично! Обожаю ваши язвительные комментарии.

– Да? Ну тогда остаемся!

Сашка узнала, конечно же, быстрее, чем он, у нее интернет всегда под рукой, рассылки в смартфоне приходят исправно. А ему позвонил кто-то из родственников композитора. Сашка услышала обрывки разговора.

– Да не может быть… Светлая память Николаю Павловичу… Столько песен… Нет, я не смогу, Оксаночка. Лерочка? Прости, милая. Нет, я сейчас не в Москве. И не буду. Но я передаю вам самые теплые слова поддержки…

Сашка входит в комнату, которая служит им и гостиной, и библиотекой, и чем угодно. Мрачный донельзя Всеволод Алексеевич сидит у окна и что-то выстукивает пальцами о подоконник.

– Николай Добров умер. Мне только что позвонили. Композитор, написавший…

– Я знаю, Всеволод Алексеевич.

Написавший три десятка детских песен, на которых выросло и ее поколение, и несколько предыдущих. И еще много лирических взрослых песен, куда менее известных, но не менее гениальных. И о чем сейчас думает ее сокровище, Сашка тоже знает. Поэтому садится в кресло напротив, оставив идею перегладить только что снятое с веревки белье. Успеется, сейчас есть задача поважнее.

– От воспаления легких, Саш. Вот ты мне скажи, как можно в двадцать первом веке от воспаления легких умереть? В Москве! Не последнему в стране человеку!

Сашка не знает, что сказать. Объяснять, что чудесному Николаю Павловичу было за девяносто, а в этом возрасте смертельно опасным может оказаться даже насморк, она совсем не хочет. Зачем Всеволоду Алексеевичу такие сведения? Он ведь на себя все примерит. Уже примеряет. И почему у него в глазах звериная тоска, тоже понятно. Доброва жаль, но дело не в жалости. Страшно осознавать, что его поколение уходит. Уже проще пересчитать оставшихся, чем ушедших. И Сашке тоже страшно.

– Не всегда болезнь можно задавить антибиотиками, – начинает Сашка пространно. – Не каждый организм к ним восприимчив. Антибиотики стали считать панацеей, население думает, что надо всобачить дозу посильнее и дело в шляпе. Еще и самолечением занимаются, сами себе назначают препараты. Потом бросают, у организма вырабатывается иммунитет. В следующий раз требуется большая доза, чтобы подействовало. Мы имеем все шансы через несколько лет получить поколение, которое вообще никакие антибиотики брать не будут.

Сашка старается увести разговор подальше от композитора, рассказать о медицине будущего, но замечает, что Всеволод Алексеевич ее не слушает.

– Саша, – перебивает он. – Воспаление легких – это же не причина смерти? Это диагноз. А причина должна быть более конкретной. Он задохнулся, да?

Сашке хочется взвыть. Главный страх Всеволода Алексеевича. Проблема, решения которой у Сашки нет. Объяснять бесполезно. Она до сих пор не знает, сколько раз его приступы доходили до серьезного удушья в той, прежней, жизни. В этой, новой, – ни разу. Сашка всегда успевала. Но и одного раза достаточно, чтобы в человеке поселился страх. А еще Сашка думает, как меняется с возрастом характер. Как судорожно цепляются за жизнь старики, в молодости рисковавшие ею легко и охотно. Цепляются, когда в их распоряжении лишь истаскавшаяся оболочка, доставляющая массу проблем. И не ценят здоровое сильное тело и саму возможность жить, когда впереди столько интересного. Иногда Сашке кажется, что рядом со Всеволодом Алексеевичем она сама стареет в разы быстрее. Сначала взрослела, глядя на него, раньше сверстников. Теперь стареет. Всё закономерно.

– Я не знаю, что с ним произошло, Всеволод Алексеевич. Подробностей не сообщают. Да и зачем? Пусть люди запомнят его песни, а не последний диагноз. Вы ведь много его песен спели?

– Немало. Саша, а что делают, если астматический статус не получается снять?

Опять двадцать пять. Она пытается с ним о творчестве, а он о болячках. Еще и дождь как назло, сейчас вытащить бы его на улицу, отвлечь. Какой он все-таки феноменальный эгоист. Ведь не об ушедшем товарище он сейчас думает. На себя все перевел и сидит, гоняет в голове старых добрых тараканов.

– Добавляют гормоны. Иногда адреналин вводят.

– А если и они не помогают, то прорезают в горле дырку и вставляют трубку? Этот… как его… дренаж? Это очень больно?

О, господи! Иногда Сашке хочется отобрать у него «волшебную говорилку», или хотя бы отключить в ней интернет. Это он у Алисы выяснил? Или какую-нибудь идиотскую передачу по телевизору посмотрел, где выжившая из ума бабушка, которой белый халат достался по недоразумению, пляшет в костюме матки, объясняя не менее идиотическим зрителям природу месячных?

– А если мне такую придется ставить, то как? У меня же не заживет из-за сахара…

Так, всё. Финиш. Сашка больше не может видеть этот расфокусированный, будто внутрь себя смотрящий взгляд. И то, как он перебирает пальцами по подоконнику. С ним уже несколько раз случалось подобное. Однажды после разговора с Зариной по телефону. Черт ее знает, что она ему сказала, Сашка принципиально вышла во двор, чтобы даже случайно не подслушать. Но потом он дня два вот так внутрь себя смотрел, на вопросы отвечал невпопад, медитировал на окошко и молчал. Другой раз на его день рождения. Первый день рождения не на сцене, не в Москве. Когда никто не позвонил. Оба раза закончились плохо – жестокими приступами астмы и скачками сахара. И сегодня Сашка не хочет повторения этого сценария.

– Ну-ка вставайте! – Она решительно подходит к нему и вопреки собственным принципам берет за плечи, понуждая подняться. – Вставайте, вставайте. Идите переодевайтесь, куртку потеплее наденьте.

– Зачем еще? – возмущается он. – Куда ты собралась? Дождь на улице.

– Ничего страшного, вы сами утверждали, что не сахарный. Пройдемся до почты, мне извещение пришло, надо посылку получить.

– А я тебе зачем? Не хочу я никуда идти в такую погоду.

– Посылка тяжелая, я не дотащу.

Запрещенный прием, да. Но он же у нас рыцарь?

– И к чему такая срочность? Завтра бы сходили, – ворчит он, но поднимается.

Сашка идет за ним по пятам. Пока он роется в шкафу, сообщает нейтральным тоном:

– У меня к вам огромная просьба, Всеволод Алексеевич. Не смотреть и не читать никаких околомедицинских ужасов. Вы знаете, что такое синдром третьекурсника?

Мотает головой.

– Это когда на третьем курсе у студентов меда начинаются профильные предметы и они разом обнаруживают у себя признаки всех болезней, которые изучают. К пятому курсу все проходит. Когда вы смотрите или читаете всякую ересь, вы оказываетесь на месте третьекурсника. Зачем оно вам надо? Спрашивайте у меня.

– Я и спрашиваю! А ты злишься!

– Господи, да я не на вас злюсь! А что вы ту синюю толстовку отложили? Наденьте ее, она чистая. И теплая. С белой курткой будет идеально. Так вот, я не на вас злюсь. А на тех, кто поселил в вашей голове столько тараканов. Ну какие еще трубки? С чего вдруг? Трахеостомия не имеет никакого отношения к астме. Проще говоря, если спазм в бронхах, нет никакого толка делать дырки в трахее. Шикарно смотритесь. И обувь непромокаемую. Вон те ботинки у вас самые крепкие, мне кажется. Всё, жених. Я пойду тоже переоденусь.

Вроде бы пришел в себя, стал реагировать на раздражители. Сашку все еще потряхивает. Ну в конце концов, она не на психотерапевта училась! У нее за плечами общий курс психиатрии, прослушанный вполуха как абсолютно ненужный и неинтересный. Как ей тогда казалось. В юности нам свойственно ошибаться.

На улицу Всеволод Алексеевич идет без особого энтузиазма, сырость ему не нравится. Но больше не ворчит. Галантно открывает над ними зонтик, один на двоих. Он намного выше, поэтому зонт сподручнее держать ему. Свой зонт Сашка найти не смогла.

– А что за посылка? К чему такая срочность?

– Сладости ваши пришли. Помните, мы на сайте выбирали?

– Что ж ты сразу не сказала?!

Вот, тут же появилось настроение на почту топать. И даже шаг прибавился. Сашка едва за ним поспевает. Хорошо хоть настояла на ботинках, лужи обходить ниже его королевского достоинства.

В местных магазинах выбор сладостей для диабетиков ограниченный, бесконечные батончики, похожие на замазку, и банальные леденцы. Сашка их тоже ест, за компанию. Дрянь редкостная. Поэтому приходится заказывать через интернет всякие вкусности. И посылка пришла как нельзя кстати – и из дома его вытащила, и чай со сладостями ему не помешает для поднятия жизненного тонуса.

Чтобы оставаться под защитой зонта, Сашке приходится идти вплотную к Всеволоду Алексеевичу. Она слышит его дыхание, машинально отмечая, что все нормально, в пределах его нормы. Без свистов и сипов. То есть причина всех мрачных мыслей исключительно в Доброве. Может быть, оберегать его от печальных новостей? Ну да, и вообще от жизни оберегать. Отобрать телефон, отключить интернет, пусть сидит в гетто собственных мыслей. Быстрее с ума сойдет. Молодец, Сашенька. Гений психотерапии. Доктор Фрейд рыдает от зависти вместе с доктором Менгеле.

– Если ты возьмешь меня под локоть, идти будет удобнее, – спокойно говорит он.

Сашка хочет возмутиться, но у него такой уверенный тон, а у нее не находится ни одной убедительной причины отказаться. Приходится взяться за его локоть. Так и правда удобнее. И даже теплее.

– Всеволод Алексеевич…

– М-м-м?

– А помните, вы в девяносто девятом клип сняли, где летали на истребителе? Это ведь не монтаж был, да? Вы действительно летали?

– Летал. Планировался монтаж. Я должен был просто посидеть в кабине и всё. А летчики предложили по-настоящему всё сделать. Хотя полеты на истребителях даже профессионалы прекращают в сорок пять. А я был уже постарше. Лет на много. Но какой-то кураж охватил. Потом, когда взлетели, пожалел. Давление бешеное, глаза на лоб лезут в буквальном смысле. Меня вторым пилотом посадили, считай, что пассажиром. А первый пилот как начал фигуры пилотажа показывать: бочка, мертвая петля. Куда там американским горкам.

– А клип получился шикарный, – хихикает Сашка. – Вы такой задумчивый, рассекаете небо.

– Ага, задумчивый. Ты бы видела, что потом было. Как я два дня с унитазом расстаться не мог. Обнимал его как родного.

– А правда, что вы начали летать в Израиль, когда это еще было очень опасно? Во время военного конфликта?

– Саш, летать всегда опасно. Самолеты падают. А поезда сходят с рельсов.

– Ну, в Израиле тогда еще и стреляли.

Всеволод Алексеевич неопределенно пожимает плечами.

– От судьбы все равно не уйдешь.

Сашка кивает. Она нашла подтверждение своим мыслям. И рассказам других артистов, которые всегда утверждали, что Туманов фаталист. И явно знает какую-то тайну, другим не доступную. Считали его чем-то вроде талисмана. Мол, если страшно лететь, лети с Тумановым и ничего не случится. Он всю жизнь летал, плавал, ездил на чем угодно и куда угодно, не рефлексируя. Не побоялся сесть в истребитель. Пел в горячих точках. И теперь этот человек боится задохнуться ночью в собственной кровати. Где логика? Или в этом логика и заключается? В своей кровати особенно обидно. После стольких абсолютно безбашенных лет.

Он идет неторопливо, но в его спокойном шаге не старческая немощь, а чувство собственного достоинства. Большинство прохожих в такую погоду смотрят под ноги, а у него, как всегда, взгляд поверх голов. Как будто он на сцене. Сашка втайне любуется им. И вздернутым подбородком, и широкими плечами, и идеальной осанкой, которую не испортили годы. И даже волосами цвета перца с солью, которые он зачесывает назад, слегка фиксируя гелем. Раньше они держались еще и на лаке, но чертова астма внесла коррективы. И Сашке еще больше нравится легкая растрепанность в его прическе, появляющаяся к вечеру или в сырую погоду, когда одного геля явно недостаточно. Ой, кого она обманывает. Ей нравится абсолютно все. С ней рядом идет ее придуманный мужчина. Ее идеальный мужчина. Что бы ни казалось окружающим, до которых ей теперь нет ровно никакого дела.

Дверь почтового отделения он открывает царственным жестом. Пропускает ее вперед. К счастью, дождь смыл вечных бабулечек, желающих оплатить коммунальные услуги. У стойки только один влагоустойчивый дед заполняет какие-то бланки. Сашка встает за ним, жестом предлагая Всеволоду Алексеевичу сесть на стул. Всеволод Алексеевич отрицательно качает головой и остается стоять у нее за спиной. Не устал, хорошо. Правильно она сделала, что вытащила его из дома.

Дед все еще возится с бланками, никак не разберется, в какой графе что писать. Обычный дед, не слишком ухоженный, неприятно пахнущий, и Сашке даже не хочется анализировать природу этого запаха. С желтыми длинными ногтями и трясущимися руками. А ведь ему может быть даже меньше лет, чем Туманову. Сашка уже не раз убеждалась, что важен не год рождения, а то, как человек себя держит. Подумала и тут же устыдилась своих мыслей. Ей хорошо рассуждать. Может быть, дед одинокий. Может, у него нет никого, готового следовать по пятам днем и ночью. Гладить рубашки и стричь ногти. Впрочем, с маникюром Всеволод Алексеевич справляется сам. И следит за собой тоже сам. И гладит он лучше, чем Сашка, у которой вечно на каждой брючине по пять стрелок получается. К стирке она его не подпускает, даром что у них стиральная машинка. Порошки, кондиционеры – все это серьезные раздражители для астматика. Но в любом случае их двое. И у каждого есть как минимум одна причина чисто одеваться, аккуратно причесываться и прямо держать спину. А деда, может, никто дома не ждет.

– А здесь что писать? – в пятый раз спрашивает дед у почтовой работницы, которой нет до него никакого дела.

– Ну я же вам все сказала! Не отвлекайте, я почту отправляю!

Сашка заглядывает деду через плечо, придвигаясь чуть ближе.

– Вот тут дату и подпись, – показывает пальцем.

Дед резко оборачивается.

– А ты чего лезешь? Спрашивали тебя? Ишь ты, курвица! Табачищем от тебя, как от пепельницы, несет. А потом у таких, как ты, дети без ушей рождаются!

Сашка на мгновение теряется. Давно она не работала с таким контингентом, поотвыкла от проявлений старческой деменции. Пытается соотнести услышанное с реальностью, найти причинно-следственные связи в неожиданных претензиях деда. И в следующую секунду видит, как тяжелая рука Всеволода Алексеевича сгребает деда за грудки.

– Слышь, ты, мудак недоделанный! Сиди дома со своим маразмом и пей галоперидольчик! Ты как с женщиной разговариваешь? Думаешь, если до седой жопы дожил, то все можно? Старость нужно уважать? Ну так я тебе на правах старшего сейчас как въе…

И все это красивым, поставленным баритоном, надо заметить. Договорить Всеволод Алексеевич не успевает, деда как ветром сдувает. Даже бумажки свои забыл недозаполненные. Почтовая работница поднимает голову от стопки писем и без всяких эмоций констатирует:

– Как хорошо, что вы его прогнали. Может, сегодня не вернется. Каждый день сюда шастает и скандалы закатывает. Следующий!

Сашка все еще в оцепенении, поэтому Всеволод Алексеевич молча берет из ее рук паспорт и кладет на стойку.

– Выдайте нам посылочку, будьте любезны. На фамилию Тамариной.

Он само обаяние. Народный артист, интеллигент, франт. Который ну никак не мог произнести все то, прозвучавшее в адрес деда. Сашка сто раз себе напоминала, в какой среде прошло детство маленького Севы. Послевоенная Марьина Роща – самый криминальный район Москвы. Да и шоу-бизнес – не институт благородных девиц и не кадетский корпус. И Туманов совершенно прав, дементные агрессивные деды понимают только силу. Бить их, конечно, нельзя, но разговаривать надо жестко, иначе не поймут. И все-таки…

Посылочку им, разумеется, выдают. И через пять минут Всеволод Алексеевич уже увлеченно роется в коробке, рассматривая яркие пакетики с конфетами и баночки с конфитюром на фруктозе. Довольный как ребенок, получивший новогодний подарок. Как и договаривались, сам несет коробку домой. По дороге Сашка все-таки решается задать мучающий ее вопрос:

– Всеволод Алексеевич, а от меня действительно пахнет табаком?

Черт бы подрал этого деда. Она ведь всегда переодевается. И руки моет. Волосы у нее короткие, вряд ли хранят запах. Может, у деда просто пунктик? Мало ли, как его глючит. Может, он всем женщинам одно и то же выдает. Но Всеволод Алексеевич как-то странно ухмыляется.

– Что? Пахнет?!

Кивает.

– Предупреждая твой сеанс самобичевания, замечу, что мне нравится запах табака. И если ты не станешь курить в спальне, то ничего не случится. Я и сам бы с удовольствием курил, если бы мог. И сигарета в женской руке мне нравится. Вот такой я извращенец. Это чертовски сексуально.

Сашка тихо ойкает. А он смеется. И берет ее под руку, потому что дождь усиливается, а зонт у них по-прежнему один.

– Можно, Всеволод Алексеевич? – Сашка замирает на пороге.

Глупо, конечно, стучаться в спальню, где ты ночуешь чаще, чем в своей собственной. Но она встает гораздо раньше его и, если потом требуется зайти назад, стучится.

И он прекрасно знает, зачем она пришла, не дождавшись его появления на кухне. И сразу мрачнеет. Он сидит на краю кровати, только что из душа, влажные волосы зачесаны назад. На Туманове синий махровый халат, и даже в нем он выглядит артистом, хоть сейчас на сцену.

– Опять? Всё чаще и чаще. Скоро каждый день начнем менять!

– Неделя прошла, Всеволод Алексеевич.

Сашка сама предпочла бы, чтобы это происходило реже. Лучше вообще никогда. Никогда у доктора Тамариной не дрожали руки, никогда ничего не екало, даже в бытность студенткой-практиканткой. А сейчас и опыта завались, и рука набита до автоматизма. Но только не с ним. Иногда Сашке кажется, что легче было бы нанять медсестру. Но он же никого к себе не подпустит.

Всеволод Алексеевич тяжело вздыхает и скидывает халат. Дозатор инсулина лежит на тумбочке, он может не подсоединять его около часа. Вполне хватает, чтобы спокойно принять душ и не спеша одеться. Электронная коробочка цепляется на пояс брюк, а ночью он кладет его рядом на постель. Очень удобная штука, если бы не еженедельная замена канюли – иглы с фиксатором, через которую инсулин поступает в организм. Одна неприятная процедура в неделю при ее установке вместо ежедневных многократных инъекций. Чудеса техники и электроники. Проблема в том, что он вообще боль не переносит. И Сашка чувствует себя последней сволочью, когда приходит к нему вот так, по утрам понедельника.

Он, конечно, молчит. Все-таки большой мальчик. Отводит взгляд, пока она снимает старую канюлю и обрабатывает место прошлого прокола. Заживать оно будет еще дня два, поэтому новую надо ставить как можно дальше, на другую сторону живота. Иногда ставят на руку или на бедро, они пробовали по-разному, но ему так неудобно: на руке постоянно задевает, а на бедро еще больнее. Технологии шагнули далеко вперед, устанавливается канюля одним щелчком, чтобы пациент мог справиться сам. Более молодые диабетики обычно справляются. Но в его случае уже моторика не та.

– Сейчас сделаем и на неделю забудем.

Сашка повторяет одно и то же каждый раз, привычно его забалтывает, прикладывая к животу ватный диск, щедро смоченный лидокаином. Методика, подсмотренная когда-то у педиатров. Взрослые терпят, но только не это сокровище.

– Погода на улице изумительная. Пойдемте в парк погуляем? Или у вас есть какие-нибудь пожелания? Всеволод Алексеевич, на меня смотрите, пожалуйста.

Щелчок, и он вздрагивает всем телом, со свистом втягивает воздух и тут же порывается сесть. Только не это опять!

– Всё, всё нормально, дышим. Ну всё, мой хороший. Всё, солнышко.

То самое исключение, когда Сашка забывает про вечное «вы». И про дистанцию, которую держит всегда, тоже забывает. Потому что сейчас главное – не допустить приступа чертовой астмы, который случается чуть ли не через раз при этой, плевой в общем-то, процедуре. Ему больно, и в мозгу срабатывает какая-то защитная реакция, вызывающая в том числе бронхоспазм.

– Дышим. Не надо глубоко. Главное медленно. Ну всё, уже не больно ведь? Нет? Водички хотите? А сладкой? Пойдемте на кухню. Пойдемте, пойдемте. Вставайте. Вы дыши те, всё хорошо.

Не то чтобы совсем хорошо, он свистит, как закипевший чайник. Но если сейчас успокоить, переключить на что-то внешнее, то может обойтись. Тут такая тонкая грань между психологией и физиологией, что Сашке порой хочется застрелиться. А лучше бы перестрелять всех, кто в таком его состоянии виноват. У нее целый список есть.

– Ну одевайтесь, Всеволод Алексеевич. Вы с голым торсом за стол собрались?

Она бы и слова против не сказала. Хоть без штанов. Но ей надо, чтобы он «включился». На кухню идет за ним след в след, на всякий случай – его пошатывает. Надо подсоединить дозатор инсулина, и лучше побыстрее. Но сначала сделать замер, опыт подсказывает, что сейчас сахар низкий. Она уже определяет на глаз лучше любого глюкометра, по движениям, по взгляду, по тому, как он облизывает губы, сам того не замечая.

И так, ну или почти так, каждое гребаное утро понедельника. И жалко его до слез, но жалеть нельзя. И самой раскисать нельзя. Все, что у него есть, это ее оптимизм и уверенность, что она справится с ситуацией.

Через полчаса все входит в норму. Он накормлен и напоен сладким чаем, дозатор инсулина подключен. Можно жить дальше. Но гулять обоим уже не хочется, Всеволод Алексеевич возвращается в кровать, тихий, молчаливый, грустный. Тоже привычно, ничего нового. Сашка пробовала разные подходы, в ее распоряжении каждый понедельник. Пробовала тащить на улицу насильно, пробовала чем-то занять. Ничего хорошего не выходило. Лучшее, что она может сделать, это посидеть рядом. Что-нибудь рассказать, он будет охотно слушать. Если просто оставить в покое, он уйдет в свои мрачные мысли и станет только хуже.

Кровать застелить не успели, и он лезет под одеяло. Что еще за дела? Май месяц. Морозит, что ли? Сашка озабоченно касается его лба, шеи. Никакой реакции с его стороны, как кукла. Только смотрит грустными больными глазами. И Сашке реветь хочется от собственной беспомощности.

– А я уже видел у тебя этот взгляд, – вдруг выдает он негромко. – Я его помню.

– Что?

Мысли Сашки витают исключительно в области медицины, и она не сразу понимает, о чем он.

– Вот этот взгляд побитой собаки. Я его помню. Не помню город. Москва, наверное же? Хотя вряд ли юбилей, на юбилейном концерте мне точно не до деталей было бы. А обычные концерты я в Москве не пел. У меня саунд-чек был, а ты вошла через служебку. И в дверях встала еще с какими-то девочками. И вот так же на меня смотрела. Я мельком глянул, кто вошел. И чуть с текста не сбился. Взгляд у тебя, конечно…

Сашка не знает, что сказать. Она считала, что он ее не замечал до самой их встречи в маленьком городке на Алтае.

– Мама говорила, ведьминский взгляд. Она вечно орет, а я сижу молча и просто на нее смотрю. А что мне, отвечать, что ли? А ее это только больше раззадоривает. «Что ты смотришь на меня глазами своими ведьминскими? Признавайся, смерти моей хочешь».

По лицу Всеволода Алексеевича пробегает тень, и Сашка понимает, что зря подняла эту тему.

– Я, конечно, ничего не смыслю в воспитании, но, по-моему, так детям говорить нельзя. Глупости какие. Причем тут ведьмы? У тебя тогда были глаза побитой собаки. И я как будто споткнулся о твой взгляд, понимаешь? Потом собрался, конечно, решил, что не мое дело. У меня концерт, мне готовиться надо. Мало ли, кто там пришел и с какими проблемами. Вот ты сейчас так же на меня смотришь. Я тебя обидел?

– Чем? Тем фактом, что здоровье у вас хреновое? Ну что за ерунда. Не обращайте внимания. У меня национальная многовековая грусть еврейского народа в глазах, это неистребимо.

Качает головой. Не поверил, конечно же.

– А там? В Москве?

– В Новосибирске, Всеволод Алексеевич. Это был Новосибирск.

– Еще не легче. И как ты туда попала?

– На самолете. Так же, как и вы, полагаю. На концерт ваш полетела.

– А ближе никак нельзя было? Из Москвы на концерт в Новосибирск? Саш, ты с ума сошла?

– Ну, поклонники вообще люди ограниченно вменяемые, это факт. В Москве вы обычные концерты не давали.

– Почему Новосибирск?!

– Я не помню детали, Всеволод Алексеевич. По-моему, вы тогда в очередной раз заболели. Точнее, вам первый раз стало плохо на глазах у журналистов. На съемках новогодней Песни года.

Хмурится. Вспомнил ту отвратительную статью и беспардонные фотографии налетевших журналистов, где Ренат ведет его, бледного, под руку в гримерку.

– Да, было такое. Пришлось отменить потом несколько выступлений.

– И первый раз после болезни вы вышли в Новосибирске. Ну я и метнулась за вами. Увидеть вживую. Убедиться, что вы в порядке.

У него так смешно изгибается одна бровь, что Сашка не может сдержать улыбки несмотря на общую тональность разговора и ситуации.

– М-да, девочка, ты выбрала самый простой способ! Деньги же огромные. А работала ты тогда кем, напомни?

– Нянечкой в военном госпитале. Я же еще в университете училась. На самолет не очень дорогие билеты удалось взять. А на концерт меня Тоня провела. Поэтому я и вошла через служебку и явилась на саунд-чек. На саунд-чеке самое правильное впечатление можно получить. Когда зажгутся прожекторы и вы выйдете к зрителям, там уже включится артист. Как бы вы себя ни чувствовали, вы будете веселить народ. А на саунде вы еще человек, живой.

– Или еле живой, – хмыкает он. – Вот детали не помню. Ни город, ни как себя чувствовал в тот момент. А тебя помню. Так откуда страдальческий взгляд тогда? Приехала на концерт любимого артиста. Или я так плохо выглядел?

– Да нет, нормально. Просто… Как вам объяснить…

Сашка тяжело вздыхает. Вот нужен ему сейчас такой разговор? Судя по заинтересованному лицу – нужен. Он уже не пластается по кровати сломанной игрушкой, а полусидит, и взгляд оживился.

– Не знаю, как для всех поклонников. Но для меня ваши концерты никогда не были радостью. Точнее, не так. Это мазохистская радость. Когда сначала хорошо, а потом больно. И ты заранее знаешь, что будет больно. И с каждым разом всё хуже. И всё безнадежнее.

У него округляются глаза. Похоже, Сашка сообщает ему сенсационные новости, и он представлял все это совсем иначе.

– Просто ты заранее знаешь, что сказка на два часа. А потом вы уйдете в кулисы, быстро переоденетесь, сядете в свой «мерседес» и уедете в гостиницу. А потом и из этого города, который вам на фиг не упал. Вы просто отрабатываете время и хотите, чтобы вас как можно меньше беспокоили сверх положенного, верно же? Вам не доставляет удовольствия общаться с поклонниками за кулисами, поэтому их туда и не пускают. Вы не хотите ни с кем фотографироваться, раздавать автографы и прочее. Вы хотите быстрее на диван к телевизору. И я это чувствовала, понимала. А потом, под конец, и злилась на зрителей, которые вас задерживали, устраивали овации, шли за автографами. Поэтому никогда сама не подходила, не хотела вас раздражать.

Всеволод Алексеевич качает головой.

– Неужели было так заметно?

– Нормальным зрителям, я думаю, нет. Но мы же не нормальные. Они вас видят пять минут по телевизору и раз в год в лучшем случае на концерте. А поклонники – каждый день. Пусть на записях, но все-таки. Они уже по-другому чувствуют, воспринимают. Опять же, не все. Я, наверное, была самая мнительная и депрессивная из всех.

Он внимательно на нее смотрит и, кажется, что-то понимает. Впервые ставит себя на ее место. И продолжает ее мысль:

– Меня увозят в хорошую гостиницу. Где уже накрыт ужин и ждут большая мягкая кровать и мои законные восемь часов тишины и покоя. А куда идешь ты?

Сашка горько усмехается.

– На вокзал, он там рядом с концертным залом. Ну как рядом, минут десять. Потому что самолет только утром, а лишних денег на гостиницу у меня нет. Ой, Всеволод Алексеевич, ну не смотрите на меня так. В этом-то вы точно не виноваты. Я сама за вами поперлась в Сибирь. Декабристка, блин.

– Пешком на вокзал? Ночью, после концерта? В незнакомом городе? Еще скажи, что дело было зимой.

Сашка кивает.

– Ты с ума сошла? Ты понимаешь, что с тобой что угодно могло случиться?

– Что? У меня не та внешность, чтобы опасаться.

– Дурочка! – не выдерживает он. – Те, кого надо опасаться, не смотрят на внешность!

Сашка молчит. Вряд ли надо ему объяснять, насколько в тот момент тебе плевать на собственную судьбу. Как ты глубоко себя ненавидишь, такую никчемную, ненужную, страшную. Ненормальную декабристку, совершающую бессмысленный подвиг ради какого-то проходного концерта. Все ведь она прекрасно понимала: и безнадежность своего вояжа, и то, чем он закончится. На что она надеялась? На что они все надеялись, карауля его у служебок, протискиваясь за кулисы, гоняясь за ним по гастролям? Что заметит? Возьмет за руку, выведет из толпы конкуренток и предложит… что? Замуж, что ли?

– И вот ты мне скажи, – продолжает Всеволод Алексеевич. – Четыре часа перелета, мыканье в чужом городе, столько потраченных денег и сил. Все это стоило двухчасового концерта? Обычного гастрольного концерта по отработанной программе, которую ты наверняка знала наизусть, включая шутки и подводки к номерам?

Сашка кивает.

– Стоило. Не в шутках дело и не в песнях. Я вас увидела. Увидела, как вы работаете, общаетесь с залом, подпрыгиваете после одной из песен. Убедилась, что вы в порядке. Можно жить дальше.

– Кому жить?

– Мне. Ну вам, само собой.

Молчит. Осмысливает. А Сашка даже не жалеет, что они дошли до таких откровений. Может быть, если он будет понимать, как ей дорог, будет немножко активнее за жизнь цепляться? Не пластаться вот так при первых признаках астмы?

– Ты на том концерте еще на сцену поднималась, да? С цветами и медведем игрушечным.

– Вы помните? – Теперь у Сашки глаза на лоб лезут.

Она ведь ничего не сказала ему про медведя. Господи, да у него таких концертов каждый год сотни. И чего ему только не несут и не дарят. Она себя за того медведя сто раз прокляла. Дура тоже еще. Что за идиотское желание дарить взрослому мужику мягкие игрушки?

– Сейчас вспомнил. Меня тогда очень твой медведь удивил. Последний раз мне дарили игрушки лет за сорок до этого.

– Глупо вышло, я понимаю. Не знаю, зачем это сделала. Хотелось что-то к цветам особенное. Милое. Вы на меня так посмотрели…

– Как?

– Как на говно.

– Что?!

Он, бедный, аж садится, давно забыв про все свои немочи.

– Еще раз, с этого места подробнее. Саша! Откуда ты знаешь, как я смотрю, прошу прощения, на говно? Где ты это могла видеть?

Сашка начинает ржать.

– Не надо так буквально…

– Надо! Потому что ты поверила, да? Ты себе что-то придумала. Что лично ты мне чем-то не нравишься? Или медведь твой? И вот из этой ерунды, из моих случайных взглядов, из не пойми чего складывалась твоя самооценка? Согласно которой тебя даже изнасиловать в подворотне не могут?

Его как-то ненормально заводит тема. В глазах нехороший блеск, дышит часто. Зря она все это затеяла сегодня. Нашла время для сеанса психоанализа.

– Саш, ты представляешь, о скольких вещах на сцене мне надо думать одновременно? О реакции зала, о голосе, о том, какая песня идет следующей, о подводках, в которых нужно не запутаться. Что же удивительного, что у меня взгляд стеклянный?

Сашка грустно улыбается. Потому что знает она все его взгляды. Лучше, чем он сам. Сам себя он в зеркале меньше видит, чем она его со стороны. И точно знает, что тогда, будучи просто поклонницей, девочкой с цветами и собачьими глазами, вызывала у него раздражение. Потому что он стоял на сцене, востребованный красивый артист. А она вышла из зала, маленькая и некрасивая, чего-то от него хотящая. А у него таких, хотящих, уже лет сорок очередь не переводилась. И было из кого выбирать. Это сейчас всё иначе. Хриплое «Саша» по ночам и полный благодарности взгляд, когда в очередной раз удалось унять астму. Сашка его очень любит. Все на свете за него отдаст. Но она давно не питает иллюзий ни на чей счет. Даже на его.

– Вы не устали, Всеволод Алексеевич? Может быть, хотите подремать? Мне надо пойти обедом заняться.

Ничего ей не надо. В холодильнике полная кастрюля супа и котлеты она еще вчера нажарила. Или наварила? Если паровые, то как правильно? Теоретически, все-таки наварила. На пару приготовила, короче. Сашка просто хочет уйти от этого разговора. Всеволод Алексеевич качает головой и сползает на подушки.

– Дай «волшебную говорилку» и очки, пожалуйста. Почитаю что-нибудь.

– Только не по медицине, я вас умоляю!

Сашка подает требуемое.

– Очень надо! Посмотрю, как «Динамо» с «Зенитом» сыграло.

Утыкается в планшет. Сашка выходит из комнаты, оставив дверь приоткрытой. На кухне заваривает себе крепкий чай с тремя кусками сахара, пока он не видит, и ложкой коньяка. Чтобы успокоиться. Садится к окну. И в своей «волшебной говорилке», прикрутив звук, включает старенькую видеозапись. Всеволод Туманов времен Новосибирска стоит на сцене, гордый и красивый, и поет. Про любовь, естественно.

Телевизоров в доме три. Один в его спальне, разумеется. Несмотря на нежные отношения с «волшебной говорилкой», Всеволод Алексеевич все же предпочитает ей старый добрый «ящик». И экран больше, и в руках держать не нужно, рискуя куда-нибудь не туда нажать. Второй телевизор на кухне, его Сашка иногда включает фоном, когда долго готовит. Но ставили его тоже для Всеволода Алексеевича, чтобы не скучал, обедая без Сашки, когда она еще работала. М-да, вот о работе лучше не вспоминать. Сашка до сих пор не может смириться со статусом домохозяйки. Она – домохозяйка? Какой-то бред. С поступления в медицинский институт она только и делала, что работала. Подрывалась по утрам и куда-то бежала всегда. Ночные дежурства, дополнительные смены, подработки, подмены всех вокруг по первому требованию – все это про доктора Тамарину. И вдруг ничего. Только он и его потребности. И ведь с него все началось, ради него все затевалось, вплоть до поступления в медицинский. Практика, ординатура, одна, вторая, военный госпиталь. Все так или иначе было из-за него. Ты добилась своего, Александра Николаевна, пришла к финишу, а твой главный приз в твоих руках. Счастлива? И Сашка мысленно кивает. Да. Было бы свинством предъявлять судьбе какие-то претензии. Но даже понимая, что все было из-за него и сейчас она нужна ему постоянно, Сашка скучает по работе. Где цель и средства подменили друг друга? Что она упустила?

Третий, самый большой телевизор, в гостиной. Со слегка изогнутым экраном. Всеволод Алексеевич сам выбирал. Его он даже без очков смотрит, только садится подальше. Перед ним они и расположились. Всеволод Алексеевич в кресле, а Сашка на полу. Ей так удобнее, она с детства привыкла смотреть телевизор, сидя или лежа на полу. Сразу ностальгия накатывает, вспоминаются бесконечные концерты, в которых она караулила Туманова. Сядет перед экраном, подогнув под себя ноги, словно послушный ученик на занятиях восточными единоборствами, и ждет. Теперь ждать никого не надо, оригинал вон, в кресле устроился с миской клубники. Сашка целый пакет купила, как только увидела. Ей все время хочется его баловать чем-то вкусным из того, что ему можно. Он так по-детски радуется любому угощению, как будто в его жизни только и было, что голодное детство. А зрелости с ресторанами-банкетами, лобстерами и устрицами под черной икрой не было.

– Вы точно хотите это смотреть? – ворчит Сашка. – Расстроитесь же сейчас!

– С чего бы? У меня никогда не было амбиций по поводу Евровидения. Когда наша страна стала участвовать в этом балагане, у меня уже и возраст был не тот, и статус.

– Так а зачем мы тогда смотрим?

– Потому что Евровидение – своего рода срез музыкальной поп-культуры, – наставительно говорит он, и Сашка понимает, что логику искать бесполезно. – Ты можешь не смотреть, если тебе не интересно!

– Нет уж, посмотрю.

Евровидение само по себе ей совсем не интересно. То ли дело его комментарии. И вообще ей чертовски уютно сидеть на паласе, привалившись спиной к его креслу, практически у него в ногах, слушать его голос, смотреть какую-то ересь в телевизоре и просто наслаждаться спокойным вечером, майским теплом и его присутствием.

– И что, каким мы номером, Всеволод Алексеевич?

– Десятым. Почти середина.

– А поехал-то от нас кто?

Он так на нее смотрит, что Сашка невольно начинает хихикать.

– Что? Ну не интересен мне теперь ваш зоопарк.

– Теперь?

– Когда вы здесь. Живой и теплый.

– М-да, было бы печально, если бы я был здесь, но неживой и холодный.

– Да ну вас! Между прочим, я первый раз Евровидение посмотрела, когда вы поехали в группе поддержки. Этой… Как же ее…

– Алеси, – подсказывает Всеволод Алексеевич. – Хорошая девочка, талантливая. Я считаю, что мы тогда победили. Второе место, впервые за всю историю нашего участия! Раньше всегда в хвосте плелись.

Сашка пропускает мимо ушей «талантливую девочку». У которой не было голоса от слова «совсем», зато был очень богатый папа, спонсировавший юбилеи и новые альбомы Туманова в лихие девяностые. Каждый выживал как мог, не Сашке его судить. И да, да, ревновала она к этой талантливой девочке. Старше ее на два года, между прочим.

– Начинается! Саш, прибавь звук. А ты почему без клубники? Держи.

Протягивает свою миску. Сашка отрицательно мотает головой.

– У меня аллергия, ешьте. Господи боже, это что? Мужик в платье?!

– Европа, – хмыкает Всеволод Алексеевич философски. – Толерантность, все дела. А этот конкурс всегда имел некую… кхм… направленность.

– Вы считаете, что это нормально? Вы?!

– А что я? Не человек? Просто в мое время конкурсы выглядели иначе. Да и артисты тоже. Что у нас было? Фестиваль советской песни в Сопоте, Золотой Орфей в Болгарии, конкурс артистов эстрады в Москве. Ну, последний для совсем начинающих. Был строго определенный формат: что ты должен петь, как ты должен выглядеть, с кем ты должен спать.

– Что, это тоже Лапин[1] регламентировал? Лично проверял?

– Нет. Но проводилась мысль, что советский артист должен быть женат. Желательно на одной-единственной на всю жизнь. И если ты не обзаводился семьей да еще позволял себе какую-то фривольность в одежде, прическе, к тебе относились с подозрением. Проводили беседы. А потом и вовсе убирали из эфира. Поэтому все были как под копирку: костюм, галстук, пробор на левую сторону, комсомольская улыбка.

– Я считала, что для вас перечисленное органично.

– Для меня органично. А для многих людей искусства – нет. Но им приходилось изображать то, чем они не являлись. И я не вижу в этом ничего хорошего. И конкурсы декларировали тот же формат. Вот взять Сопот. Ты же знаешь, что у меня была первая премия?

– Конечно! Вы привезли «Янтарного соловья» в Советский Союз впервые после десятилетнего перерыва!

Он как-то печально улыбается, глядя сквозь экран. И Сашка чувствует неладное. Что? У нее даже видеозапись есть! Ее потом сотни раз по каналу «Ностальгия» крутили. Триумф советского певца. Туманов и проснулся знаменитым как раз после того конкурса.

– Но ты не знаешь, что я не выиграл главную премию Сопота, – вдруг спокойно продолжает Всеволод Алексеевич. – Это был конкурс эстрадной песни. Эстрадной музыки. Ну примерно как Евровидение. А нас, советских артистов, посылали туда с политическими балладами. На русском языке. Которые никто не понимал. Ты представь, если сейчас на Евровидении выйдет кто-то с серьезным лицом и комсомольским пробором и начнет задвигать шестиминутную оду дорогой партии. Как он будет смотреться на общем фоне? Вот и мы так смотрелись. Мой соперник из Польши – молодой веселый парень в джинсах, в расстегнутой на две пуговицы рубашке, с задорной песней про любовь. Он тогда получил первую премию.

– Как?! А «Соловей»?!

– Был еще дополнительный приз. Вторая статуэтка. В дополнительной номинации «Политическая песня». И я сильно подозреваю, что ее придумали специально для участников из Советского Союза, для большого брата, который всех там основательно достал. И за победу в ней тоже давали «Соловья». Которого я и привез. Но об этом ни по телевидению, ни в газетах, ни даже в моей официальной биографии не было сказано ни слова.

Сашка тянется за кружкой с чаем, оставленной на журнальном столике. Такую новость еще надо переварить.

– Надеюсь, ты не слишком во мне разочаровалась, – усмехается Туманов.

– В вас?! Ни капли. Еще не хватало. Вы-то причем? Это система.

– Мне иногда интересно, что я должен сделать, чтобы тебя разочаровать? Убить котика?

Сашка оценивающе на него смотрит пару секунд, потом качает головой.

– Нет, котика вы не убьете. Человек, который пытается погладить голубей на улице, не может убить котика. Даже в ритуальных целях. Мы смотрим или болтаем? Там вон уже поют!

– Смотрим, смотрим. И слушаем. Ну и зачем он выбрал такую тесситуру? Что за манера пищать у сегодняшних теноров? Или еще лучше шептать? А бэк вообще кто в лес, кто по дрова. Нет, ну а сценография где?!

Сашка снова приваливается к его креслу и блаженно прикрывает глаза. Началось!

Через пять номеров становится ясно: петь никто не умеет в принципе. Для Сашки не новость. Она хорошо помнит его интервью с заголовком «Даже не пытайтесь петь при мне». Так это не вырванная журналистами из контекста фраза, как часто бывает, а правда. При нем лучше не петь и о вокале не рассуждать, он всё знает лучше всех. Но Сашка и не пытается – ни рассуждать, ни тем более петь. Ей интересно его слушать. Особенно когда с вокала он переходит на личность. Или ее отсутствие.

– Все одинаковые, ты посмотри! Смазливые мальчики в узких штанишках. Вот участника от Израиля видела?

Ну конечно видела, рядом же сидят. Не слышала толком из-за его комментариев, правда.

– Нормальный дядька. Голос приятный, – осторожно высказывается она, видя, что он ждет реакции. – Баритон. Мне баритоны как-то ближе, чем воющая или шепчущая мелочь.

– Вот! А его сейчас прокатят. Знаешь почему? Потому что ему полтинник. И аудитория Евровидения не станет за него голосовать. Плевать, какой вокал, какой голос. Неформат!

Сашка чувствует, что у Всеволода Алексеевича личное включается. Чего она и боялась. Сейчас разнервничается, уже нервничает, сахар поднимется.

– Тогда бы в условиях конкурса прописали, что участники не старше тридцати, например. Нетрадиционной ориентации. И конкурс назвали не музыкальным, а конкурсом спецэффектов, – горячится он. – У кого шоу круче.

– Всеволод Алексеевич, это все и так знают. И те страны, в которых грамотные люди в отборочных комиссиях, подходящих участников и посылают. Не принимайте так близко к сердцу, пожалуйста. Накапать вам корвалольчика?

Фыркает, не отрываясь от экрана.

– Самое печальное, что за такую вот, с позволения сказать, музыку голосуют люди. Голосование-то зрительское. Значит, большинству зрителей в Европе нравится бесполое безликое нечто, мяукающее примитивный мотивчик. Вот оно, лицо современной поп-культуры!

– Ну какое оно зрительское, Всеволод Алексеевич? Россия голосует за Беларусь, Беларусь за Россию и так все. По-соседски, по-дружески. У кого больше лояльных соседей, кто обаятельный зайчик во внешней политике, тот и выиграл, – подает голос Сашка и замечает, как внимательно он на нее смотрит. – Что?

– Ничего. Никак не привыкну к твоим рассуждениям. Ты умная девочка.

Сашка хмыкает. Если сравнивать с теми, кто вас обычно окружал, то конечно. А она никак не привыкнет к его махровому сексизму и установке, что женщина должна, открыв рот от восхищения и капая слюной на ковер, внимать говорящему мужчине.

– Матерь божья, а это что…

Сашка поднимает глаза и в первую секунду думает, что он сел на пульт и случайно переключил на ночной канал. Хотя и для ночного канала слишком. Такое можно только в Интернете на специальных сайтах посмотреть. Правда что, матерь божья…

На сцене две девчонки в кожаном белье, высоких сапогах и ошейниках с шипами охаживали плетками полуголого мужика. Пели что-то про мир во всем мире, насколько Сашкин средненький английский позволял уловить текст. Стало как-то неудобно, что рядом сидит Туманов. Как будто при отце порноканал включила. Хотя, если разобраться, Всеволод Алексеевич в подобных вопросах должен быть куда искушеннее, чем она. Но все же.

– Пойду сделаю чай. – Сашка быстренько поднимается с пола. – Печеньки будете?

– Да какие тут печеньки, – бормочет он и тянется за очками. – Что за страна выступает? Франция?! То есть от Джо Дассена мы пришли вот к этому…

Сашка оставляет его наедине с культурным потрясением. Долго возится на кухне, собирает ему на поднос и печеньки, и вафли, и шоколадные батончики, которые без шоколада. Судя по всему, спать они еще долго не лягут, надо подкрепиться. И себе еще чашку заваривает.

Возвращается как раз к выступлению отечественного певца. Тоже какой-то безликий мальчик с писклявым голосом. Всеволод Алексеевич говорит, что помнит его еще по детскому конкурсу в Артеке, который судил.

– Надо же, десять лет прошло, а голос не поменялся, – ухмыляется он. – Как пищал, так и пищит. Контртенор.

– И что вы думаете? Есть у нас шансы?

– Третье место, – заявляет он. – В крайнем случае четвертое. Ну посмотрим еще на остальных участников. Но первое место будет у Хорватии, я считаю.

После выступления российского участника Сашке становится скучно, потому что комментарии Всеволода Алексеевича скоро сходят на нет – он задремывает в кресле. Сашке приходится встать и аккуратно, чтобы не разбудить, снять с него очки. Нормальная ситуация, он часто засыпает перед телевизором. Ни звук ему не мешает, ни мелькание экрана. На голосовании, бесконечно нудном, Сашка и сама дремлет, растянувшись на полу. Просыпается от истошного телевизионного вопля. Отечественный комментатор, весь вечер раздражавший ее шутками в диванной плоскости, вопит, что кто-то дал нам двенадцать баллов. Сашка открывает один глаз, поворачивается к Туманову – он тоже просыпается, что-то недовольно ворчит.

– Ну и где они?

– Кто?

– Очки мои. На мне же были.

– На столике лежат. Что вы там смотреть собрались? Таблицу? Мы четвертые.

– Я же говорил! Сколько уже проголосовало?

– Еще семь стран осталось. Может, спать пойдем? Третий час уже.

– Куда?! Самое интересное начинается!

Ну да, неинтересное он уже проспал. Сашка, пользуясь моментом, идет к нему в спальню приготовить постель: убрать покрывало, да и проветрить комнату заодно. В процессе решает, что пора и постельное белье поменять. Все равно надо дождаться финала, а если она сейчас сядет куда-нибудь, то опять уснет.

– Я же говорил!

Появляется на пороге, довольный, как веник.

– Третье место!

– Мне радоваться, что сбылись ваши предсказания, расстраиваться за державу или расстраиваться же за судьбу музыкальной культуры? – уточняет Сашка.

– Язва ты желудка! Всё, я баиньки. – С явным удовольствием садится на кровать, стягивает с себя толстовку, под которой еще белая тонкая футболка.

– Давно пора. Спокойной ночи.

Сашка собирается выйти. Все же хорошо: он довольный, счастливый, уже сонный. Сейчас ляжет и выключится до утра. Но единственный и неповторимый, легко отличимый (не в пример всем прозвучавшим сегодня на конкурсе) баритон догоняет ее на пороге:

– Куда ты собралась? Ты же говорила, что диван невероятно удобный.

– Всеволод Алексеевич, вам никогда не хочется от меня отдохнуть?

Спрашивает полушутя. Но ответ получает самый серьезный.

– Нет.

Ни тени улыбки на лице. Глаза смотрят пристально и напряженно. Боится, что она уйдет. Чего, спрашивается, боится? Ну ляжет она спать через стенку. Все равно ведь слышит каждый его вздох и подрывается по первому тревожному звуку.

Сашка пожимает плечами и начинает расстилать простыню на диване. Он укладывается, снимает с пояса дозатор инсулина, кладет рядом, гасит свет, оставляя ночник в форме Спасской башни. Сашке его ночник очень нравится, он настоящий советский, из детства. У нее был точно такой же. Он им вместе с домом достался от прежних хозяев. Единственная вещь, которую они забыли. И которую рука не поднялась выбросить.

Как она и предполагала, Всеволод Алексеевич засыпает через несколько минут. Она по дыханию слышит. А Сашка еще долго не спит, проигрывая в голове их диалог. И стесняясь признаться себе, что ждала его фразы. Хотела, чтобы он ее остановил.

– Александра Николаевна! Александра Николаевна! А я к вам! Что ж вы трубку-то не берете?

Сашка едва удерживается, чтобы не шарахнуться от окна. И черт же дернул сегодня стекла мыть. Трудно притвориться, что тебя нет дома, если ты стоишь на подоконнике с ведром и тряпкой. А очень бы хотелось.

– Я телефон потеряла, Сергей Дмитриевич. Пришлось номер сменить.

Делает вид, что поверил. Как будто сим-карта не восстанавливается за пять минут в любом салоне связи.

– Еле нашел ваш адрес. Впустите меня?

Ну это уже ни в какие ворота! Адрес он нашел, приперся. Звали его сюда? Сашка никогда никого не приглашает в гости, ее адреса не знает никто, кроме отдела кадров. Стоит у калитки, лыбится. Рубашка выглаженная, галстук. Как на свидание собрался. Терапевт из отделения, где Сашка работала. Придурок.

– У меня уборка, Сергей Дмитриевич. Сейчас я к вам выйду.

Не потащит она его в дом. Еще не хватало. Всеволод Алексеевич только ушел к себе отдыхать. Сашка слезает с подоконника, ополаскивает руки и выходит во двор, тщательно прикрыв за собой дверь. Доходит до калитки, распахивает ее.

– Проходите, Сергей Дмитриевич. Вот сюда, под навес.

Рядом с домом у них навес, под которым деревянный стол и плетеные стулья. Всеволод Алексеевич любит тут чаевничать с газетой в теплую погоду.

– Да можно просто Сергей, не на работе же.

Сашка вздыхает. Почему мужики никогда не понимают по-хорошему? Их надо прямым текстом послать, чтобы они поняли, что их ухаживания не интересны? Мало она в больнице от него отмахивалась? От его «давайте провожу», «пойдемте вместе пообедаем»? Ладно, посмотрим, что дальше будет.

Сашка садится на стул Всеволода Алексеевича, напротив гостя. И демонстративно закуривает, у нее тут и пепельница стоит. После их объяснения с Тумановым поставила. Он прав, на улице можно. А если его не раздражает, и даже наоборот, то смысл мучиться? Как она и предполагала, лицо у терапевта вытягивается.

– Так о чем вы хотели поговорить?

– Александра Николаевна, вы так внезапно уволились… Я не знаю, что было причиной. Но без вас просто беда. Все наши хроники воют. Не знаю, к кому отправлять астматиков. Иванченко помните? Опять у нас лежит. Два дня не можем из статуса вывести.

Сашку передергивает. Помнит она Иванченко, как не помнить? Молодой еще мужик, по Сашкиным понятиям. Шестьдесят с чем-то. Астматик, хроник, по осени и весне стабильно в стационар попадает. И чего они там не могут? Можно подумать, она волшебник какой, не по обычной схеме лечит, а наложением рук и чтением молитв.

– А что капаете и сколько?

И тут же понимает, что зря спросила. Всё, Саша, ты уволилась. Ты там не работаешь. Это не твоя зона ответственности. Ты не отвечаешь ни за Иванченко, ни за других пациентов. Только за одного, самого главного. Но Сергей уже перечисляет препараты и дозировки, а Сашка машинально прикидывает, правильно или нет. Минут пятнадцать обсуждают Иванченко, а потом терапевт вспоминает, для чего пришел.

– Александра Николаевна, я так понимаю, что вы в отделение не вернетесь?

Сашка отрицательно качает головой и закуривает вторую сигарету. Следовало бы предложить гостю кофе. Здесь так принято: кто бы ни пришел, хоть почтальон с пенсией, предлагай кофе. Но ей не хочется идти в дом, накрывать, угощать, давать какую-то надежду.

– Я могу узнать причину?

– По семейным обстоятельствам.

Смотрит на нее и продолжает улыбаться. Совсем идиот, что ли? Ну что ты молчишь? Ждешь продолжения или объяснения? Она ему обязана, что ли?

– Простите, но вы не носите кольца. Или?

Сашка уже готова сказать что-нибудь резкое. Она терпеть не может, когда лезут в личное. Но в этот момент дверь в дом открывается.

– Сашенька? Ой, у нас гости?

Видимо, он не собирался вставать, потому что не оделся. Стоит в домашних штанах и майке, через которую отчетливо видно дозатор инсулина. Растрепанный, полусонный.

– Я хотел чайку попросить. Что-то меня ведет… Но занимайся гостем, я сам тогда.

Да конечно, сам он! Гостя этого Сашка бы с удовольствием за шкирку выкинула. Тот, кстати, онемел от удивления. Сидит, глаза вытаращил. Да, да, это легенда из твоего детства. Выползла. Да, ты еще на горшке сидел перед телевизором и слушал, как этот дядька поет. Рот уже можно закрыть. Как будто мамонта увидел, честное слово.

– Идите к нам, Всеволод Алексеевич, – вздыхает Сашка. – А я сейчас приготовлю чай. Садитесь.

Она снимается с его стула.

– Да мне бы одеться тогда…

– Садитесь, я вам принесу.

Она быстренько приносит ему рубашку и скрывается на кухне. Пока кипятится чайник, выглядывает в окно, прислушивается к разговору. В умении общаться Всеволоду Алексеевичу не откажешь. Он уже расспрашивает собеседника о чем-то. М-да… Вот ей это всё надо было?

Сашка выносит поднос, расставляет дымящиеся чашки.

– Сладости у нас специфические, – предупреждает она. – Но довольно вкусные. Вот это печенье рекомендую.

Всеволод Алексеевич сразу тянется за конфетой. Надо бы ему сахар измерить, но не при Сергее же. Даром что тот врач. Слишком уж интимная процедура, а Сашка знает, что Туманов терпеть не может любое афиширование своих проблем.

– Я, собственно, зачем пришел, – пользуясь паузой, начинает Сергей. – Мне тоже стало тесно в рамках родного отделения. Словом, Александра Николаевна, я открываю частную клинику. Пока небольшую, пока речь идет, скорее, о нескольких кабинетах. Но уже всё есть: и помещение, и лицензии, и даже стойка ресепшена уже заказана и вывеска. А вот кадров не хватает. И я был бы безумно рад видеть такого специалиста, как вы… Я всё понимаю! Теперь понимаю. Вам нужен свободный график, чтобы присматривать за… отцом?

О, господи! Да Сашка его сейчас… Она косится на Всеволода Алексеевича и видит, что тот едва сдерживает смех. Зато глаза смеются, не стесняясь. Очень смешно! Обхохочешься!

– Я, конечно, не предполагал, что у вас такой знаменитый родственник. Всеволод Алексеевич, для меня огромная честь с вами познакомиться!

– Я Николаевна, – мрачно замечает Сашка. – Вы сами ко мне обращаетесь Александра Николаевна. Он – Всеволод Алексеевич. Никакой нестыковки не замечаете? А еще мы похожи, как лиса на ежа!

Ну правда! Резкие Сашкины черты и округлые, мягкие тумановские. Ее черные и пристальные глаза, его светло-голубые и рассеянные, полупрозрачные. Высоченный он и маленькая она.

– Простите, это, конечно, не мое дело…

– Вот именно, не ваше, – не слишком любезно соглашается Сашка. – Я не сторонник частной медицины. И я не ищу сейчас работу.

Всеволод Алексеевич хмурится. Чего вдруг? Он же первый против, чтобы она работала. Сто раз обсуждали.

– Я все же настаиваю, чтобы вы подумали. Запишите мой телефон. Мне нужен пульмонолог, мне нужен эндокринолог, вы сможете полностью себя реализовать. Мне нужен заместитель, в конце концов. Я предложу вам очень достойные деньги. Обещайте мне хотя бы подумать!

– Я не буду думать, я же сказала, что…

– Сашенька, может быть, не стоит рубить сплеча? – мягко замечает вдруг Всеволод Алексеевич. – Может быть, мы обсудим вечером? Мне кажется, предложение молодого человека весьма любопытное.

Да они сговорились, что ли? А кто тут в актерские обмороки падал, как только подходило ее дежурство? Кто умирающего лебедя изображал каждые три дня с завидной регулярностью? Так-то была нормальная работа, нормальная больница. А теперь ее куда выпроваживают? Сидеть в кабинете и разводить состоятельных дураков на бабки? За каким чертом нужен эндокринолог в частной клинике? Все равно с чем-нибудь серьезным отправят в государственную больницу. Нет, это всё без нее!

– Вы пейте чай, Сергей Дмитриевич, – продолжает Туманов. – Попробуйте желейные конфеты, они с натуральной брусникой. А вот эти вафли Сашенька сама печет. Вы еще не пробовали?

– Правда? Александра Николаевна, вы еще и кулинар?

Да, и крестиком вышиваю. Матерные слова на подушках. Сашке кажется, что у нее сейчас дым из ушей пойдет. Что со Всеволодом Алексеевичем? Что за цирк с конями? Он ее сватает этому придурку, что ли? Ну да, вафли она пекла. Потому что сокровище вафли обожает, а в фабричных такое содержание сахара, что и здоровый сляжет. Сашка заказала через Интернет вафельницу и раз в три дня печет ему целую гору относительно безвредных вафель на стевии. Он ими радостно хрустит с чаем. И нет тут никакого подвига, тоже мне, верх кулинарного искусства, яйца с мукой намешать и на антипригарную панель вылить.

– Вафли потрясающие!

– А я что говорил! – радостно соглашается Всеволод Алексеевич. – Ну ладно, вы, молодые, тут беседуйте, а я пойду телевизор посмотрю.

Он поднимается. Сашка подскакивает за ним.

– Да мы уже всё обсудили.

Сергей со вздохом поднимается.

– Но вы подумаете над моим предложением? Прошу вас, просто подумайте.

В гробу я твои просьбы видела, про себя ворчит Сашка, но соглашается подумать. И причина совсем не в терапевте, а в странном выражении лица Всеволода Алексеевича. Проводив непрошеного гостя до калитки, она возвращается в дом. Где ее уже ждет крайне серьезный Туманов.

– Что вы на меня так смотрите?

Прозвучало резче, чем хотелось бы, но у Сашки нервы уже на пределе.

– Ничего.

Пожимает плечами, разворачивается и уходит к себе. Сашке становится совестно, и через минуту она скребется в его дверь.

– Всеволод Алексеевич! Простите за тон. Ну выбесил этот придурок.

Он сидит на ее диване с книгой на коленях, которую даже не успел открыть. Смотрит задумчиво. Вроде бы не сердится.

– Прежде всего, хотелось бы узнать, почему он «придурок»? И что тебя так разозлило? Вы не ладили на работе?

– Да не то чтобы. Мы не так уж часто пересекались. Он вполне заурядный доктор – ни хороший, ни плохой. Обычный.

– Тогда в чем дело?

– Я не люблю, когда вторгаются в мое пространство. Его сюда никто не звал, я не давала адреса! Это нахальство, сюда явиться.

Всеволод Алексеевич кивает на свободное место на диване рядом с собой. А когда Сашка садится, спрашивает в лоб:

– Ты меня стесняешься?

– Что?!

– Ты прячешь меня от своих знакомых? Поэтому не даешь адреса. Не пустила мальчика на порог. Если бы я не вышел, ты бы чаю ему не предложила.

– Да нет же! Вы всё не так поняли…

А теперь вот придется объяснять. Потому что его выводы Сашке совершенно не нравятся.

– Просто мне больше никто не нужен, Всеволод Алексеевич. Мне вот так хорошо, с вами. Я не люблю людей. Посторонних. Вам мало было нашествий журналистов?

– Он вроде бы не журналист. Он даже не попросил меня с ним сфотографироваться.

– Сергей слишком навязчивый! Меры не знает. Я еще когда мы работали вместе, давала ему понять, что он мне не интересен. Но нет же, приперся, с приглашением своим идиотским.

– Так, а почему приглашение идиотское? Мне оно показалось вполне интересным. Он готов дать тебе и хорошую должность, и свободный график. Ты ведь скучаешь по работе, по своим больным.

– По настоящим больным, Всеволод Алексеевич. А не по тому контингенту, который ходит по частным клиникам в поисках внимания к своей ненаглядной персоне за большие деньги. И потом, вы ведь были против того, чтобы я работала?

– Был. Я и сейчас против, – кивает вопреки всякой логике. – Но я же вижу, что ты тоскуешь. Ты не можешь жить при мне затворницей – это неправильно.

Видит он. И выводы делает далеко идущие. Диванный психолог!

– И вообще, не хочу я с ним работать, под его начальством тем более. Вы не заметили? Он ко мне клинья подбивает. И если я соглашусь на его предложение о работе, все станет только хуже.

– Заметил. И не вижу в этом ничего плохого!

– А я вижу!!!

– Не кричи, я прекрасно слышу, – морщится Всеволод Алексеевич. – Саша, нам явно нужно обговорить одну важную вещь. Посмотри на меня, пожалуйста.

Сашка нехотя отрывается от смартфона, который машинально крутит в руках, бездумно щелкая то в одном, то другом приложении.

– Саша, ты молодая, красивая девушка.

По вашим понятиям, думает она. И то вряд ли. Знает она его стандарты красоты и молодости. Первым она не соответствовала вообще никогда, вторым не соответствует уже лет пятнадцать как.

– Это абсолютно нормально, что тобой интересуются молодые люди. И не нормально что ты так агрессивно реагируешь на их ухаживания. Ты была похожа на волчицу, которая защищает свою нору.

Так и есть. Отличное сравнение. Сашке нравится. Только в норе не волчата, а старый и не очень здоровый волк. Которому какой-то недоделанный щенок пытается составить конкуренцию. Пусть даже всего лишь за ее внимание.

Но свои мысли она ему озвучить не может, поэтому просто пожимает плечами. Мол, ну похожа и похожа, что теперь?

– Саша, ты имеешь полное право сходить на свидание. И кем-то увлечься. И выйти замуж, в конце концов. Это твоя жизнь, и она у тебя одна.

– Ага, а вы уйдете в закат? Или вернетесь к Зарине?

– Не знаю. Но я взрослый человек, что-нибудь придумаю. Саш, когда-нибудь я уйду совсем, ты это понимаешь? У тебя должна быть жизнь кроме меня.

– У меня ее никогда не было, – вдруг срывается Сашка, которой уже надоел этот бессмысленный разговор. – И знаете почему? Потому что я не хотела! Что вы мне сватаете этого придурка? Для чего тут мхатовские страсти, «я тебя отпускаю, живи своей жизнью». Вы меня-то спросили? Нужна мне «своя жизнь»? Не говоря уже про «жениха», на роль которого вы так легко определили первого встречного? Вы прямо как из мемов в Интернете. «Все хотят замуж, не выдумывай». Еще про часики расскажите!

– Какие часики?

Он, бедный, не ожидал такого напора. Сашка же никогда не кричит. Не то что на него, а хотя бы просто при нем. Сидит, глазами хлопает, ошарашенный.

– Биологические. Всеволод Алексеевич, давайте закончим этот разговор? Мне не интересен Сергей, его предложение как работы, так и руки и сердца. Которое, кстати, еще не прозвучало. Слава богу! И, пожалуйста, не выпроваживайте меня в кино, на свидание и замуж. Лучше тогда скажите, что я вам надоела и вы в моих услугах больше не нуждаетесь.

Сашка встает, порываясь уйти. Потому что еще немножко, и она разревется. Всему есть предел, а ее нервам и подавно. Но он неожиданно проворно ловит ее за локоть. Осторожно разворачивает к себе лицом, смотрит в глаза.

– Нуждаюсь, Сашенька. Очень нуждаюсь. Больше не буду никуда выпроваживать, обещаю. Я хотел как лучше.

– Можно, я сама буду решать, как лучше? – уже шепотом спрашивает Сашка.

Однако локоть не вырывает. Змея застыла перед факиром.

Всеволод Алексеевич молча кивает и отпускает ее руку. И Сашка чуть ли не бежит в ванную комнату. Подальше от него. Реветь, разумеется.

Сашка просыпается второй раз за полчаса, о чем красноречиво свидетельствуют часы на смартфоне. Приподнимается на локте. Ну что он там опять возится? У нее чуткий слух, еще и натасканный на одного конкретного товарища. И если товарищу не спится, то и ей можно попрощаться с крепким сном.

– Всеволод Алексеевич? – шепотом на случай, если он все-таки спит.

– Я за него, – мрачно отзывается сокровище.

И по тону ясно, что вообще не засыпал.

– Что там у вас? Плохо себя чувствуете?

Молчание.

– Всеволод Алексеевич?

– Я есть хочу.

Сашка аж садится. Тянется к выключателю, одного ночника тут явно маловато. Включив свет обнаруживает, что Всеволод Алексеевич лежит в карикатурной позе: на спине, руки на груди сложил, глаза в потолок устремлены, и лицо печальное-печальное. МХАТ отдыхает.

– Так, а в чем дело? Вы забыли, где холодильник? Там запеканка оставалась творожная. Ну и мяско есть, холодное, можно бутерброд сделать.

Утром ей наверняка будет совестно, что она так с ним разговаривала. Но, во-первых, Тоня абсолютно права, надо хоть иногда заставлять его что-то делать самостоятельно. Если будет по первому требованию носить тапочки в зубах, когда он более-менее здоров, на пользу это никому не пойдет. Во-вторых, Сашка крайне плохо переносит ночные подъемы. Ладно еще по делу, когда ему правда нужна помощь. Но дойти до холодильника он вполне в состоянии!

– А что, можно? – вдруг удивляется он. – Ночью? В половине первого? Мне можно?

– Господи, ну почему нельзя-то! Вы серьезно? Мы из-за этого не спим?!

– У меня же диабет. Режим питания и все такое.

Вот где взять столько терпения? И любви к окружающим, в том числе к тем идиотам, которые подселили к нему в голову очередных тараканов? Сашка уже замучилась их обнаруживать и классифицировать. И сколько раз, интересно, он засыпал голодным, просто не говоря ей?

– Всеволод Алексеевич, у вас стоит дозатор инсулина. В чем проблема-то? Вы поели, на кнопочку нажали. Днем, утром, ночью. Какая разница?! А вот если вы хотите есть, но терпите, а при этом инсулин поступает в обычном режиме, последствия могут быть печальными.

Он уже встает, нашаривает тапки, накидывает халат.

– Да понял я, понял, что ты сразу кричишь?

– Кто кричит? Я вообще шепотом разговариваю!

– Шепотом кричишь! Всё, пошел за мяском.

– Слава богу… Кнопочку потом на дозаторе не забудьте нажать.

Сашка возвращается под одеяло. Ну правда же, они не договаривались, что Сашка будет милой двадцать четыре на семь. Ночью без серьезного повода ее лучше не поднимать.

Она, разумеется, слышит, как он возвращается с бутербродами. И как закусывает, сидя в кровати, тоже слышит. Потом, порядочный, снова идет на кухню, посуду в раковину ставить. На этом моменте Сашка начинает дремать, как вдруг раздается его встревоженный голос:

– Саша! А как скорую с мобильного вызвать?

– Сто двенадцать. Что?! – Она мигом просыпается. – Кому вы собрались скорую вызывать?!

– Да не себе, успокойся.

Он топчется возле ее дивана, щурится в экран телефона, пытаясь разобрать цифры.

– Соседу нашему нехорошо. Возле калитки стоит, за забор держится. Я его из окна кухни увидел, спросил, что случилось. Говорит, переработал. Но что-то мне кажется, там дело серьезнее.

Их ближайший сосед, дядя Коля, крепкий мужик лет пятидесяти, таксует. Причем не зная меры, днем и ночью, если есть интересные заказы, в холод и в жару. На полуразбитых «Жигулях» без кондиционера, разумеется. Видимо, доигрался. Дни стоят очень жаркие, да и ночью духота не особо спадает. Сашке приходится включать сплит-систему, выгоняя Всеволода Алексеевича то в одну комнату, то в другую.

– Погодите вы со скорой, я гляну, что там с ним.

Сашка проворно выбирается из постели и, по дороге подхватывая свой халат, увы, домашний, а не белый, спешит на улицу. Всеволод Алексеевич топает за ней.

Анамнез он правильно собрал. Сосед дядя Коля стоит у заборчика. Бледнее, чем должен быть, даже с учетом светодиодного фонаря, тот самый забор освещающего. Это их с Тумановым забор, между прочим. До дома дяди Коли еще метров сто пешком. Он совсем в лес забрался, туда даже машина не проезжает, приходится «жигуль» возле их дома бросать.

– Что случилось? На что жалуемся? Ну-ка пошли в дом. В наш дом, куда вы собрались?

– Да в ушах шумит, дочка, темнеет все, слабость. Переутомился. Посплю, само пройдет.

– Пройдет оно, конечно. Сутки таксовали? – ворчит Сашка. – Все деньги хотите заработать? Давно началось?

Совместными усилиями доводят соседа до стула, усаживают. Сашка быстро забегает в дом за тонометром и фонендоскопом, на всякий случай.

– Днем плохо себя почувствовал, голова что-то закружилась, ну прыснул нитроспрей, – неохотно отвечает дядя Коля.

– Дальше, – требует Сашка, застегивая на его руке манжетку. – Сколько раз прыскали?

– Ну два. Или три. Черт его знает.

– Крепкий вы человек, дядя Коля. С таким давлением уже можно отъехать в места последней регистрации граждан. Всеволод Алексеевич, покараульте его, пожалуйста, я кофе сварю. Нитроспрей, чтобы вы понимали, применяется в одном-единственном случае: при болях в сердце!!! Он не помогает от недомогания, от усталости, от теплового удара и всего, что еще может с вами приключиться. И он понижает давление!!! Которое вы не мерили, естественно.

– А мне кофе? – доносится вслед самый любимый баритон.

Глубокая ночь, между прочим! Он ему нужен, тот кофе? Нет, конечно. Ему внимание нужно. И если Сашка хоть что-нибудь понимает, Всеволод Алексеевич ревнует! С ума сойти можно…

Но приносит она две чашки, ставит перед обоими. Пока дядя Коля реанимируется кофеином, берет фонендоскоп. В своем диагнозе она уверена, но мало ли, что у него там еще, до кучи? Мотор послушать никогда не лишнее.

Не особо церемонясь, Сашка расстегивает на дяде Коле рубашку, слушает сердце. Ее еще терзают сомнения, правильно ли она поступила? Ну прочитает она ему нотацию, что надо отдыхать, отправит в поликлинику на всякий случай. Но он же не пойдет ни в какую поликлинику. А завтра с утра опять прыгнет за руль и отправится катать отдыхающих. Семья большая, всех кормить надо. А скорая ему хотя бы пару поддерживающих укольчиков вкатила бы. С другой стороны, ну ясно же все, как божий день. Чего лишний раз бригаду гонять? Да и качество местного скоропомощного обслуживания Сашку не впечатляло. Пару раз сталкивалась по работе, после чего твердо решила, что ко Всеволоду Алексеевичу таких спецов подпустит, только если другого выбора не останется. К счастью, пока справлялась сама.

– Да нормально уже все, дочка. – Дядя Коля пришел в себя и теперь немного стесняется. – Пойду я. Хорошая у тебя девочка, Лексеич.

Поднимается, протягивает Лексеичу руку. Тот сдержанно кивает. Сашка с сомнением качает головой. «Не надо никому причинять добро насильно», – вспоминаются слова ее первого наставника, сказанные еще в военном госпитале в Москве. Полегчало дяде Коле? Ну и пусть идет себе. Дальше жена позаботится. По-хорошему надо было его на полчасика хотя бы уложить куда-нибудь. Но дядя Коля вряд ли согласится, а Лексеич только еще больше разнервничается.

Всеволод Алексеевич закрывает калитку и молча идет домой. Сашка за ним, прихватывая по дороге чашки из-под кофе. Его чашка, кстати, полная. Она так и думала, ему не пить, ему внимание нужно!

Сна теперь у Сашки ни в одном глазу, но маяться до утра, а потом весь день ходить сомнамбулой тоже не хочется. Так что идет за ним в спальню, на свой диван. Всеволод Алексеевич тоже ложится, но на спину. В этой позе он никогда не спит, исключительно телевизор смотрит, читает или разговаривает. Однако пульт он не берет, свет не включает. Сашка ждет. Она хорошо его изучила. Сейчас задушевные разговоры начнутся.

– Знаешь, что примечательно, «доченька»?

Тон невозмутимый, но в последнем слове она прекрасно слышит иронию. Он никогда так к ней не обращается. И слава богу. Еще не хватало.

– Вот есть наш сосед Коля. С которым ты общаешься раз в неделю, и всего общения – поздороваться, когда он мимо нашего забора проезжает. Можно сказать, ты и не знаешь его толком.

Он делает паузу, но Сашка молчит. Ждет продолжения, затаив дыхание. Потому что уже поняла, куда он придет, к каким выводам.

– Но ты бросаешься к нему, как к родному, помощь оказывать. И тебя не смущает, что он целый день катался по жаре в машине без кондиционера. И пахнет от него, мягко говоря, не французским одеколоном. И раздевала ты его без капли смущения.

Сашка тяжело вздыхает.

– Всеволод Алексеевич, я доктор. Я Гиппократу давала…

– Что?!

– Простите, шутка у нас такая была в меде. Клятву я ему давала. И по законам нашей страны врач не может не оказать помощь. Даже если он не на работе. За это уголовная ответственность предусмотрена, между прочим.

– Саша, ты кому зубы заговариваешь?

Действительно, кому…

– Ты от меня шарахаешься, как от чумного. Меня давно это удивляло, как-то не сочетается с твоей профессией. Ну мало ли, думаю. Но что я сегодня вижу? То есть грязный, потный, вонючий дядька, которого ты едва знаешь, у тебя никакого смущения не вызывает. А приближаясь ко мне, ты краснеешь, бледнеешь и держишь дистанцию, будто я бомж из подворотни, которого сейчас вырвет на твой халат вчерашним самогоном.

Ему бы книжки писать художественные. Но, кроме шуток, Сашка слышит в его тоне самую настоящую обиду. И ревность. Доигрались. Никогда еще Штирлиц не был так близко к провалу. И придется ведь объясняться. Никуда не денешься.

Сашка встает. Снова накидывает халат. Подходит к его кровати и садится на край. У него горит ночник, да и луна в окно заглядывает. И Сашка видит, что он не шутит и не играет. Он на полном серьезе расстроен. И обижен. И это единственная причина, по которой она скажет то, что собирается.

– Всеволод Алексеевич…

– Ну я всё еще.

Сашка берет его за руку, скорбно лежащую поверх тонкого одеяла. Без всякого повода берет, без медицинских целей и ста предупреждений, как обычно.

– Всеволод Алексеевич, что вы себе придумали? Какой бомж с перегаром? Вам не приходило в голову, что все с точностью до наоборот.

Она снова вздыхает. Черт, патетическая риторика – это его сильная сторона, а не ее.

– То есть я должен не мыться неделю и перестать с тобой разговаривать?!

– Ну хотя бы перестать ерничать! Всеволод Алексеевич, просто есть вы и есть все остальные люди на этом свете. Мужчины, женщины, взрослые, молодые, старые. Все остальные – просто пациенты. А вы… не просто…

– Поэтому ты меня боишься?!

– Да не вас я боюсь! Я себя боюсь!!! Потому что нельзя… Ну вот она это и сказала. Господи, сделай так, чтобы дальше он все понял сам, ну пожалуйста. Он же догадливый. В сфере межчеловеческих отношений просто гуру, она уже не раз убеждалась, как легко и просто он разбирается в самых запутанных ситуациях, раскладывает все по полочкам. Опыт плюс эмпатия.

Но он молчит. А потом вдруг сжимает ее руку.

– Вот ты дурочка… Кто ж тебе сказал, что нельзя? Все «нельзя» только в твоей голове. Ну и чего ты опять ревешь? Саш, ну серьезно. Хорошо хоть у нас дом, а не квартира. Соседи решили бы, что я тебя избиваю. Старый извращенец каждый вечер доводит девчонку до рыданий.

– Не каждый…

– Ну через один. Вставай давай.

Он хочет вылезти из кровати, и Сашка ему мешает. Она поднимается.

– Вы куда?

– Я на кухню, чай заваривать. А ты иди умойся. И приходи. Спать сегодня нам уже не светит.

Когда Сашка возвращается на кухню, он уже сидит за столом. В двух дымящихся чашках ароматный, пахнущий мятой и мелиссой чай. Его фирменный рецепт. Всеволод Алексеевич редко подходит к плите, но травяной чай умеет заваривать просто божественный. Травы сам выращивает и собирает. На зиму сушит, летом свежие использует. Кому расскажи, не поверят. Он и крапиву перетертую трескает, ложками. Она хорошо снижает сахар, но Сашка подозревает, что ему просто нравится.

Обычно прозрачно-голубые, сейчас его глаза почти синие. То ли от темного халата, струящегося мягкими складками. То ли от того, что часы показывают половину третьего ночи. Но смотрит внимательно и… ласково? Непривычно как-то смотрит.

– Садись, – кивает на стул. – Будем разговоры разговаривать.

Сашка так вымотана эмоционально, что ей даже не страшно. Хотя говорить они будут на ту тему, которой она всегда тщательно избегала. Даже в своих собственных мыслях. Но у Всеволода Алексеевича совсем другие планы. Он невозмутимо дует на чай, разламывает в руках баранку – зубами опасается, они уже не свои. Впрочем, Сашке в два раза меньше лет, а у нее не своих тоже процентов шестьдесят, не повезло с генетикой.

– Знаешь, я всегда боялся поклонников, – неожиданно говорит он. – Летать не боялся, хотя самолеты периодически падают, а артисты проводят в воздухе времени больше, чем пилоты. В горячих точках выступать не боялся. Считал, что это часть профессии. И если судьба, то от нее не убежишь. В девяностые с бандитами дружить не боялся. Ну как дружить… Пел для них чуть ли не в бане. Времена такие были, артисты выживали как могли.

– Ну, с бандитами дружить скорее полезно, чем опасно, – замечает Сашка.

– Не скажи. Бандиты могут между собой конфликтовать, а ты попадешь под раздачу. Всякое случалось. Но я ко всему относился философски. А вот поклонников боялся.

Сашка кивает. Она-то в курсе. Ее больше причина интересует. И Всеволод Алексеевич продолжает.

– Потому что они непредсказуемые.

– А самолеты предсказуемо падают, что ли? В горячих точках враги тоже предупреждают перед тем, как обстрел начать?

– Ты хотя бы понимаешь, с чем сталкиваешься, чего ждать. А поклонники, фанаты – они же иррациональны. Мне их поведение, их психология абсолютно не понятны… были.

Сашка поднимает бровь. Ага, а теперь он всё понял. Просто пожив рядом с ней, большей частью молчащей о своем прошлом, он всё понял. Его самоуверенность порой поражает.

– Первый раз я столкнулся с неадекватностью почитательниц в начале семидесятых. Когда уже конкурс в Сопоте прошел, когда телевизионные эфиры начались. Пока на радио работал, фанаток не было. Или они меня просто не узнавали в лицо. А после конкурса с трансляцией на весь Союз началось. Выхожу утром из дома, помятый, не выспавшийся, какая-то ранняя запись планировалась, а жил я тогда в Марьиной Роще, пока доберешься. Уже «предвкушал» утомительную дорогу в переполненном потными согражданами автобусе. И тут она, тетка лет под сорок, в платочке, в юбке до полу. Вы, говорит, Всеволод Туманов? Я по неопытности еще не знал, что в таких случаях надо отчаянно врать.

– Как это врать? Если вас в лицо узнали.

– А вот так. Мол, просто похож на него, вы обознались. И пока человек стоит в растерянности, соображает, ты быстренько смываешься. Очень многие артисты таким приемом пользуются. Но тогда я признал, что Туманов. И она выдает: «Я к вам трое суток ехала. Меня к вам Богородица послала, небом вы мне предначертанный…» И дальше в таком духе. До меня доходит, что тетка невменяемая. А как от нее избавиться? Она увидела меня по телевизору, решила, что смотрю я лично на нее, пою лично для нее, и во всем этом безобразии еще и Богородица виновата. И что я должен делать? Это сейчас сфотографировался с человеком на его телефон, автограф оставил для бабушки – и все счастливы.

– Боюсь, даже существуй в те годы Инстаграм и телефоны, не помогло бы, – хмыкает Сашка. – Встречала я таких, осененных предзнаменованием, судьбой, Богом и еще чем-нибудь. Это не лечится и не корректируется. Пожалуй, второй по неадекватности тип поклонников.

– Второй? – Всеволод Алексеевич аж откладывает новую баранку, за которой уже потянулся. – То есть у тебя своя классификация есть? А на первом месте кто тогда?

– На первом ваши «жены».

– А, ну да, верно. – Он кивает. – Я как раз хотел другой запоминающийся случай рассказать. Моей женой она себя и называла. Встретившись нос к носу с Зариной, что примечательно. Просто приехала, тоже откуда-то там, позвонила в дверь, открыла Зарина. Спрашивает, вы кто. Та отвечает, что жена. И я, как назло, дома. Зарина меня за шкирку, мол, рассказывай, чего я не знаю. А я ни сном ни духом. Я эту страшную тетку первый раз в жизни вижу! Что ты на меня так смотришь? Не веришь? Ну да, святым я никогда не был. Но, знаешь ли, заявиться к жене с подобным заявлением может только неадекватная женщина. А с неадекватными я никогда не связывался.

– Всеволод Алексеевич, я в вас не сомневаюсь. Просто вспомнила, сколько я таких ваших «жен» встречала. Наверное, чуть поменьше, чем посланных Богородицей, но тоже на целый отряд хватило бы. Они более предсказуемые, чем «посланницы», но такие же агрессивные. Ни те ни другие не терпят сомнений в своей роли и рассказывают о вас совершенно невероятные вещи. Только для «посланниц» вы ангел во плоти, а для «жен» – демон, тоже во плоти. Первые рассказывают, как вы добры и милосердны, вторые шокируют постельными историями с вашим участием. Всеволод Алексеевич, вам нехорошо? Как-то вы побледнели.

– Не в том смысле нехорошо, в каком тебя это может беспокоить, – качает он головой и поднимается, чтобы снова поставить чайник. – У меня такое ощущение, что ты знакома с моими поклонниками куда лучше, чем я.

– Разумеется. Я сколько лет администрировала всю эту богадельню?

– И зачем? Сомнительное удовольствие.

– Очень сомнительное. Но они все равно нашли бы место, где собраться. Я исходила из принципа «не можешь победить – возглавь». Так все под контролем, можно сказать, медицинским. Сидят себе смирненько. И я делала все, что могла, чтобы они вас не подставили, не скомпрометировали. Чтобы хотя бы в интернете о вас не появлялись гадости с их стороны. Журналисты же хитрые, они сидят по фанатским группам, сплетни собирают, а потом статьи строчат. Контролировать их на концертах и гастролях я, конечно, не могла. Но некую культуру поведения мы с моими девчонками прививали. Задавали тренды, как сейчас модно говорить. Например, не подавать цветы из-под сцены, из партера. Перед каждым концертом об этом писали, предупреждали, сами показывали пример. И постепенно до всех дошло, что так делать не надо.

Смотрит удивленно. Вспоминает, видимо, в какой момент количество переданных из партера букетов пошло на спад.

– А почему, Саш?

– Потому что мы увидели, как вам неудобно нагибаться за ними. Что у вас колено плохо гнется, что вы морщитесь, особенно если вам протягивают уже пятый букет за вечер или десятый.

Он кивает.

– Все верно. Я не думал, что так заметно.

– Нормальным людям не заметно. Просто мы не вполне нормальные. Когда ходишь на ваши концерты несколько раз в год, всю программу знаешь наизусть. И не столько слушаешь исполнение, сколько смотришь на любимого артиста. И замечаешь всякие детали. К сожалению, многие поклонники ставят свои интересы выше ваших. Им хочется вручить вам букет, им страшно подниматься на сцену или вообще охрана не пускает, а бодаться с ней не хочется, ну и подают снизу. Еще и блокноты вам суют на подпись, тоже на сцене. Не особо заботясь, что мешают вам работать. С почетными караулами» у служебок после концерта мы тоже боролись. Пропагандировали идею, что, если неймется, лучше караулить до, а не после. Потому что вид у вас на тех фотографиях, что делали фанаты «после», поймав вас по дороге от двери до машины, просто обнять и зарыдать. Простите за подробности.

– Серьезно? Ну да, наверное. Уставший же, мокрый, в наполовину стертом гриме. Та еще красота, я думаю.

Сашка кивает, встает из-за стола, подходит к открытому окну, усаживается на подоконник, вполоборота к улице. Всеволод Алексеевич недовольно цокает, но ничего не говорит. Что такого? Первый этаж, под окном палисадник. Максимум, что ей грозит, – прилететь задницей на его розы. Сам разрешил курить. Не в него же дым пускать. А такой разговор и вообще эта ночь явно требовали сигареты.

– Так вы ушли от темы, Всеволод Алексеевич. Ну подумаешь, одна посланница Богородицы, одна «жена». И среди обычных людей встречаются сумасшедшие. Что ж теперь, ходить оглядываться? Не вижу повода бояться поклонников.

– Я не всё рассказал. Через несколько лет меня едва не разорвали на стадионе. На стадионе люди вообще неуправляемые, они просто сметают все ограждения и лезут на сцену, которой фактически нет. И рвут тебя на сувениры. Одна дамочка за один конец галстука тянет, вторая за другой. Испугаешься тут!

Сашка молчит и радуется, что у нее есть повод не смотреть ему в глаза. Останься она за столом, это трудно было бы сделать. Потому что рассказывает он не свою историю. Байке про стадион и галстук сто лет. И первым ее начал травить совсем другой артист, коллега и конкурент Туманова, любимец женщин. Что его рвали на сувениры, Сашка бы поверила. Но Всеволод Алексеевич в советское время был более сдержанный, более правильный, более комсомольский. Он не вызывал массового женского помешательства. А после развала Союза пришли совсем другие кумиры и старшее поколение тем более никто не пытался растащить на память по кускам.

– Да много было неприятных историй, Саш. И у меня, и у моих коллег. У кого-то жену кислотой облили, кому-то прислали варенье с битым стеклом. Это нормально, что ли? Причем все по-настоящему жуткие ситуации случались с теми артистами, которые изначально поклонников к себе приближали. Фан-клубы ваши поддерживали, билеты на концерты дарили и тому подобное. Приручали. А потом неконтролируемая толпа срывалась с цепи.

Ага… И из страшилок, рассказанных коллегами где-нибудь за кулисами по пьяной лавочке, да еще с изрядным преувеличением для пущего эффекта, он сделал собственные выводы. Почему нельзя сказать честно, что плевать ему всегда было на своих поклонников? На всех: адекватных, неадекватных, молодых, старых, красивых и страшненьких. Ему хотелось, чтобы залы наполнялись, билеты продавались, аплодисменты звучали, он занимался любимым делом и… всё. Поклонники ему требовались только как статисты в зале. Люди, которые покупают билеты и исправно хлопают. А как только отзвучала последняя песня, господин артист уехал заниматься куда более интересными делами. На спортивный матч, за любимую команду болеть. Или «в номера» отнюдь не с поклонницей. Вот почему он просто не может это признать? Зачем врать? Зачем казаться правильным, придумывать какое-то идиотское обоснование, травить чужие байки? Он человек, у него есть право на свое представление о работе артиста, об отношениях с поклонниками, о творчестве и личной жизни. Ради бога. Но выскажи ты его честно, хотя бы здесь, на кухне. Не перед журналистами же. Хотя на его месте, Сашка и журналистам бы в глаза правду-матку говорила. Правда, особенно «неправильная», некорректная впечатляет гораздо сильнее, чем красивые, вылизанные ответы, от которых подташнивает.

– Саша…

Голос звучит совсем рядом. Сашка бросает окурок в окно и оборачивается. Он стоит и тревожно заглядывает ей в глаза.

– Саш, что-то не так?

Эх, порой она забывает, насколько он сильный эмпат. Кто бы мог подумать. Эгоист в квадрате и эмпат. Жуткое сочетание. Но рядом с ним эмоциональный настрой надо все-таки контролировать.

– Все хорошо, Всеволод Алексеевич. Мне просто не нравятся разговоры про поклонников.

– Почему?

Так искренне удивляется. То есть он хотел ей приятное сделать, что ли, подобную тему заводя?

Потому что много личного. Потому что она сама, до сих пор, несмотря на все зигзаги биографии, не знает, кто она. Слишком много времени проведено среди фанатов. Слишком много историй и судеб перед глазами. Не только «жен» и «божественных посланниц». Но и нормальных девчонок, со временем ставших грустными тетеньками. Но рассказывать ему бесполезно да и бессмысленно. Можно только порадоваться за себя, любимую, получившую «главный приз». Ровно в тот момент, когда другие от такого счастья, пожалуй, и отказались бы.

Стоило вспомнить про колено, и оно разболелось. Ходит по дому, переваливаясь, сильно хромая и охая. Поначалу вообще отказался вставать. Проснулись они после полуночных заседаний в половине одиннадцатого, одинаково отекшие (по три чашки чая перед сном, шутка ли), помятые, но неожиданно в хорошем настроении. А потом Всеволод Алексеевич попытался встать и, чертыхнувшись, плюхнулся обратно на кровать.

– Сто лет не болело! – шипит он сквозь зубы, медленно бредя до туалета, все остальные маршруты на сегодня отменены. – Ну что опять?

Действительно, за то время, что они живут вместе, колено почти не напоминало о себе. Сашка надеялась, что старая травма осталась в прошлом. Текущих болячек вполне хватало для «веселой» жизни. А главное, она понятия не имела, что с ним делать. Она же не ортопед.

– И как часто вот такое происходит?

Сашка сидит на его кровати и рассматривает опухший, ставший в два раза шире сустав. Всеволод Алексеевич благопристойно прикрывает все, что выше, одеялом и смотрит на нее грустными глазами.

– Раз в два-три года. Мне кажется, интервалы сокращаются.

В автомобильную аварию он попал, когда Сашка еще в школе училась. Чуть ли не в начальной. Тогда же ему это колено по кускам и собирали. Тогда же Сашка определилась с выбором профессии. Только специализация изменилась в соответствии с новыми диагнозами, которыми он успел обзавестись к ее взрослению. Оказывается, надо было все-таки и на ортопеда учиться. Ну замечательно…

– Вполне естественно, что они сокращаются. Сустав-то изнашивается.

Сашка поздно понимает, что стоило бы заткнуться. Он и так расстроен до чертиков. Ну хоть не напуган. Болячка старая, хорошо ему известная, и более предсказуемая, чем астма.

– Похоже на воспаление. Можно?

Она подносит к колену руку. Всеволод Алексеевич усмехается.

– Мы вроде это недавно обсуждали?

Сашка мигом краснеет.

– Просто я могу сделать вам больно.

– Ты всех своих пациентов по пять раз спрашивала и предупреждала? В военном госпитале тоже? Старички хоть успевали дожить до того счастливого момента, когда ты начинала осмотр?

Вот же зараза! Значит, не так уж ему и плохо. Пока не встает, по крайней мере. Сашка осторожно ощупывает колено и понимает, что в суставе жидкость. Которую надо убирать. И вводить лекарство. И все вместе это чертовски болезненно. И точно вне ее компетенции. Колено еще и горячее, чем положено, то есть воспалительный процесс идет. Сашка заодно тянется к его лбу. Лоб вроде бы не горячий.

– Мама тоже так проверяла, – внезапно говорит он. – Тыльной стороной ладони.

Откуда бы он помнил? Он же совсем маленький был.

– Знаешь, она мне недавно снилась.

Сашка вздрагивает. Еще не хватало.

– Надеюсь, никуда не звала? – с напряжением спрашивает она.

– Нет. Просто стояла и улыбалась. А что?

– Ничего. И как вам обычно это безобразие лечили?

Тяжкий вздох.

– Если доходило дело до больницы, вытягивали шприцом какую-то гадость и заливали обратно другую гадость. Но я на такое не согласен! Я тогда чуть копыта не откидывал каждый раз, а сейчас так точно… Иногда сам справлялся. Есть мази всякие и таблетки обезболивающие. День-два перетерпеть можно, а потом само проходило. Главное было до сцены доползти, а там все как-то забывается. А теперь я даже не знаю…

Сашка мрачно смотрит на него, на колено. Вот так он всю жизнь и лечился: как-нибудь до сцены доползти. Результаты ошеломляющие, конечно…

– Схожу в аптеку, возьму лекарства. Обещаете лежать до моего возвращения?

– Нет, я воспользуюсь твоим отсутствием, чтобы сплясать джигу! Очень давно не плясал, знаешь ли!

– Смешно! И чего вы в комедийных передачах не снимались?

– Снимался! – возмущенно. – В девяностые!

– В девяностые не считается. Это была, простите, порнография, а не юмор. Помню я вас в «Вечере смеха». У вас там вообще кто-нибудь трезвый был? Никогда не забуду тот шедевральный эпизод, где вы, переодевшись в женщину, соблазняли жуткую тетку-ведущую дешевым мороженым.

Ржет. Ага, самому смешно. И, главное, не стыдно. Сашке вон до сих пор стыдно за то, что он в девяностые творил.

– Так вы обещаете?

– Торжественно клянусь.

До аптеки Сашка летит бешеным кабанчиком, размышляя на ходу, как тяжко без Тони. Обещала ведь приехать и все никак не соберется. И вдруг ловит себя на мысли, что впервые не очень-то и хочет, чтобы Тоня приезжала. Да, любимая подруга. Да, второй верный человек, с которым можно оставить Всеволода Алексеевича хотя бы на несколько часов. Но что-то изменилось между Сашкой и Тумановым. Что-то неуловимое, еще не вполне осознанное родилось совсем недавно. И в глубине души Сашка чувствует, что присутствие любого постороннего человека сейчас будет лишним.

Бред какой. Надо искать работу. В четырех стенах у нее уже крыша едет. Сашка решительно толкает дверь аптеки. Противно звенит колокольчик над входом. Музыка ветра, чтоб ее. Еще бы тут нормальный выбор был, а то придется до Приморской бежать. Надо же такое придумать. «Между ней и Тумановым». Между ней и Тумановым только стопятьсот его болячек и ее умение как-то держать их в рамках приличия. А сказать честно, с ними справился бы любой врач. Банальные болячки, не синдром Гентингтона[2] же она лечит. Другой вопрос, что обычный врач, а тем более врач необычный, из дорогой или правительственной клиники, не станет ходить по пятам, вставать по ночам и до утра разговоры разговаривать, потому что сокровищу не спится. Впрочем, за определенную сумму…

А для него и важно, что не за сумму. Понимает же все прекрасно. Или Сашке хочется верить, что понимает.

– Следующий, подходите. Что вам?

Сашка оглашает список, называя не торговые марки, а действующие вещества. В той области современной фармакологии, которая ей сегодня понадобилась, она не очень сильна. Но фармацевт за прилавком ее сразу понимает, быстро собирает пакет.

– И леденцов каких-нибудь на сахарозаменителе, – напоследок вспоминает Сашка.

Как же домой вернуться без гостинца. Тем более, если сокровище расхворалось. Детский садик, ясельная группа. Не натворил бы чего, пока она шатается.

Сашка достает телефон, чтобы набрать самого главного абонента и узнать, как у него дела. Но, прежде чем успевает нажать вызов, телефон разражается какой-то типовой мелодией. Сашка принимает звонок, попутно удивляясь, вроде бы на все свои контакты проставляла пользовательские мелодии.

– Я вас слушаю.

– Саша? Ты меня не узнала? Это мама.

Она ни на секунду не сбавляет шаг. И даже выражение лица сохраняет бесстрастное, хотя лицо ее собеседнику не видно. Просто идет по улице женщина с телефоном, куда-то спешит, ничего необычного.

Не общались они много лет. Сашка даже не помнит, когда и при каких обстоятельствах был последний разговор. Помнит, что он как-то касался Всеволода Алексеевича. А что в ее жизни его не касалось? В очередной раз поругались. Мама твердила про замужество и гипотетическое продолжение рода. Про внучку с бантиками, которую хочет иметь. «Внучку, которой вы бы с отцом не занимались точно так же, как не занимались мной?» – спросила тогда Сашка. В те годы она была много злее. Изматывающая работа, дежурства, тяжелые старики в военном госпитале, вечная нехватка денег, съемная квартира на окраине Москвы и Всеволод Алексеевич, треплющий нервы сумасшедшими чесами по просторам необъятной родины. По сравнению с теми временами сейчас Сашка ангел. Что ей беситься, если все в итоге сложилось, как она и не мечтала. Пусть и с опозданием лет на …дцать.

Чем кончился тот разговор, Сашка не помнила. Кажется, очередными оскорблениями в адрес Туманова, напоминанием о христианских заповедях и вечном «не сотвори себе кумира». Перечислением всего, что сделали родители для неблагодарной дочери. Которой, разумеется, никто воды в старости не подаст. Это же самое главное, чтобы вода была в старости. Впрочем, глядя на Всеволода Алексеевича… Но рожать будущих водоносов Сашка в любом случае не планировала ни тогда, ни сейчас. Сейчас просто смешно было бы.

– Узнала. Я слушаю.

Сашка уже почти дома. Почему-то теперь хочется бежать домой в два раза быстрее. Домой. Быстро же небольшой, купленный на его, между прочим, деньги особняк в незнакомом приморском городе стал для нее домом. Дом там, где шаркает домашними туфлями Всеволод Алексеевич. Где его запах, его голос, его прозрачные глаза.

– Саша, мы давно не разговаривали. Мне нужна твоя помощь. Твой отец…

А дальше так предсказуемо. Можно было долго и не объяснять. Твой отец допился. Умные медицинские термины, которые мама путает – еще не успела выучить, звучат так банально. Цирроз, ну разумеется. Еще и диабет? Надо же, какое совпадение. Гипертония? Да это мелочи, у Сашки уже самой гипертония. Спасибо вам, любимые родственники, за отличную генетику. Главное, не сдохнуть раньше, чем в ней перестанет нуждаться тот самый, голубоглазый.

Сашка открывает дверь, заходит домой все еще с телефоном, все еще слушая мамин рассказ. Скидывает кеды и босиком идет к нему в спальню. На месте, никуда не убежал. И джигу не отплясывал. Лежит смирненько, телевизор смотрит. Сашка кидает ему леденцы и садится рядом. Всеволод Алексеевич заинтересованно на нее поглядывает. Не часто она телефонные переговоры ведет.

– И что ты от меня хочешь? Приехать? Зачем?

– Ты же врач, Саша. И ты его дочь. Я не справляюсь одна.

– А откуда приехать, мам?

Вопрос звучит не без иронии. Как тест на знание биографии. Давай, мам, угадай, где сейчас твоя дочь живет. Чем живет, она даже не спрашивает, такие мелочи маму вообще никогда не волновали. Угадай хотя бы, где. Когда они в последний раз общались, Сашка еще даже на Алтай не переехала. Или переехала?

– Ты не в Москве?

– Нет. И я не одна, мам.

– У тебя появилась семья?

«Да, муж-алкоголик и пятеро детей. Три мальчика, одна девочка и одна неведома зверушка», – очень хочется съязвить Сашке. Но она уже уловила вопросительный взгляд Всеволода Алексеевича. Слух у него прекрасный. Скорее всего, он слышит и мамин голос в динамике, Сашка близко к нему сидит. И, прижимая телефон плечом, откидывает одеяло, закатывает ему штанину домашних брюк, освобождая колено. Открывает банку с мазью, начинает аккуратно втирать содержимое в многострадальный сустав.

– Саша, я задала вопрос!

Сашка поднимает глаза. Всеволод Алексеевич поджал губы, но терпит. Она старается нежно, не давить. Но попробуй вотри мазь, не создавая давления на несчастную коленку. И таблетки противовоспалительные надо как-то впихнуть в его и без того плотное расписание лекарств.

– Да, у меня есть семья. И приехать я не смогу.

Она еще немного слушает, а потом убирает плечо. Телефон падает на кровать. Сашка нажимает красную кнопку «отбоя», на экране остается жирный отпечаток от мази.

– Саша?

– Больно, Всеволод Алексеевич?

– Терпимо. Кто звонил?

Сашка морщится. Она не хочет это с ним обсуждать. Ее куда больше беспокоит его колено. Такое воспаление притирками не вылечишь. И что делать? Искать специалистов здесь? А они вообще есть в курортном городе? Везти его в Москву? Столица вытреплет все нервы и ему, и ей. А если он решит не возвращаться? В Москве он прожил больше полувека. Он ее знал и любил, он был москвичом в самом классическом понимании. Вдруг, ступив на родную землю, поймет, что последние несколько лет – просто морок, наваждение, затянувшиеся гастроли. И Сашка снова окажется по другую сторону занавеса, в толпе расходящихся по домам зрителей.

– Саша, у меня такое ощущение, что больно тебе.

Он говорит без тени улыбки, одним движением выключив телевизор и приподнявшись на локте, чтобы лучше ее видеть.

– Что случилось? Кто звонил?

– Моя мама. Да, она существует. Но мы не общаемся. Долгой истории о наших непростых взаимоотношениях не будет, если вы позволите.

– Вот как… И чего она хотела?

– Чтобы я приехала ухаживать за отцом. Так, с коленкой пока закончили. Укройтесь и не вставайте полчасика, хорошо? Сейчас еще таблетку надо выпить, я только с дозировками разберусь.

– Саша…

– Всеволод Алексеевич, я никуда не уеду. Если сами не выгоните, конечно. Не смотрите на меня так, пожалуйста.

– Саша, так нельзя. Речь идет о твоих родителях.

– Они всю жизнь справлялись без меня.

Хотелось добавить: а я без них. А знаете, Всеволод Алексеевич, кто утешал меня, когда в школе не ладилось, одноклассники обижали, учителя придирались, первая любовь не сложилась, первый секс оказался отвратительным? Папа? Мама? Нет, вы. А учиться в медицинский я из-за кого пошла? А все положительные эмоции в моей жизни кто дарил? И стоял невидимой защитой за спиной. Вот вам я и обязана.

– Держите.

Сашка протягивает ему стакан воды – таблетку запить. И не сдерживает ухмылки. Хрестоматийный стакан, классика жанра.

Собирается он неохотно. То есть вообще не собирается. Сидит в кресле, вытянув больную ногу, вторую, по обыкновению, поджав под стул. Всегда поджимает ноги под себя. В какой-то глупой девчачьей книге в далеком детстве Сашка вычитала, что так делают мужчины, ценящие домашний уют. А широко расставляют ноги уверенные в себе альфа-самцы. Господи, какую дурь она в детстве читала! Тогда популярны были всякие энциклопедии для девочек, в которые появившиеся на волне перестройки многочисленные издательства совали что ни попадя: одна статья рассказывала, как стать балериной, а другая крупным планом демонстрировала женские половые органы. Впрочем, определенная связь между первым и вторым имелась.

Если верить книжке, Всеволод Алексеевич любит домашний уют. И если не верить, тоже любит. Кто бы мог подумать, что человек, большую часть жизни промотавшийся по гостиницам бескрайней родины, привязан к своей подушке, любимой чашке и привычному виду из окна. И теперь он сидит в кресле, смотрит, как Сашка укладывает в чемодан его вещи, и ворчит.

– Почему ты не можешь сама меня лечить?

– Потому что я эндокринолог и пульмонолог, Всеволод Алексеевич. Ну сойду еще за врача общей практики. Я не полезу в сустав! А мазями мы не обойдемся.

От ее притираний стало немножко легче, но отек не спадает, а обезболивающие Всеволод Алексеевич глотает уже чуть ли не горстями. На фоне чего предсказуемо скачет сахар, и Сашке категорически не нравятся ни его самочувствие, ни его настроение.

– А нельзя найти врача здесь? Неужели на весь город нет ни одного… Как его там, кто нам нужен?

– Ортопеда. Есть, целых два. Я знаю обоих. Лучше бы не знала! А в Москве есть профессор Свешников, я уже с ним созвонилась. Мы с ним в военном госпитале работали, очень хороший дядька.

– Сколько лет? – неожиданно уточняет он.

– Семьдесят. Тогда было, – удивляется Сашка. – А что?

– Тебя всегда к стареньким тянуло?

– Да ну вас! Лучше бы помогали вещи собирать! Что вам брать? Брюки белые брать?

– Ну да, по Москве только в белых брюках шастать. Хотя бы бежевые! Рубашки эти не клади! Они с коротким рукавом.

– И что? Вы с длинным собрались ходить? Летом? Москва – не Северный полюс.

– Сашенька, после определенного возраста мужчине лучше не носить короткий рукав. По крайней мере если он не на курорте.

– Некоторым мужчинам лучше в любом возрасте не носить короткий рукав, – фыркает Сашка. – Но вы к ним не относитесь! Ну серьезно! С вашей осанкой, с вашим разворотом плеч, еще чего-то стесняться?

Это не лесть, фигура у него, по мнению Сашки, идеальная. По мнению Сашки, он вообще идеален. Несмотря ни на что. А то, что мышцы на руках провисают, так они и у молодых дрыщей, сидящих за компьютерами, часто как кисель. Ему-то хоть простительно.

– Тебя послушать, я Ален Делон, – ворчит Всеволод Алексеевич, но видно, что ему приятно.

– Лучше. Никогда мне этот слащавый красавчик не нравился. Но футболки я все равно кладу – для больницы.

Он сразу сникает.

– Всеволод Алексеевич, всего на пару дней. Если получится, поселимся в гостинице неподалеку, а в госпиталь будем ходить на процедуры. Но, боюсь, первые два дня ходить вы не захотите. Всеволод Алексеевич!

Сашка не выдерживает его несчастного взгляда, бросает несложенную рубашку в чемодан, подходит, садится на корточки перед его креслом.

– Ну вы чего раскисли? В Москву вашу любимую едем. Вы же соскучились по ней, наверное? Колено вылечим и забудем про него еще на несколько лет. А может, Свешников чудо сотворит, так и навсегда?

– Ага, – печально кивает он. – Просто мечтаю в родном городе в гостинице пожить. Саша, у меня там, вообще-то, дом есть. И квартира на Арбате, моя собственная. Горлом заработанная. Врачи тоже есть свои, но твоим я больше доверяю.

– Хоть что-то…

Сашка резко встает и возвращается к чемодану, стараясь на Туманова не смотреть. Ну да, кого она уговаривает. Ты еще предложи ему Москву показать, экскурсию провести. Совсем уже крыша едет. Привыкла, что он за ней, как за мамкой, ходит. Так то здесь. А в Москве он быстро превратится в настоящего Туманова. Нашла себе ручного зверька. Съест и не заметит. Скольких таких съел до нее, дурочек?

– Саша, я тебя обидел?

Встает, героическими усилиями, топает к ней. Сашка предельно внимательно складывает вещи. Трусы и носки мог бы сам сложить, между прочим. Хромающий, но не безрукий же.

– Вот поэтому я не хочу в Москву. Там слишком много всего, – вздыхает он. – Воспоминаний, связей, проблем. И ты ее не любишь.

– Почему не люблю? Когда-то я мечтала до нее добраться, добралась. Просто у меня там тоже слишком много… всего.

Сашка вздрагивает, потому что он вдруг обнимает ее за плечи. Невинным отеческим жестом, но, черт возьми, это же Туманов!

– Саша, никаких гостиниц не будет. Я не гость в Москве. И ты тоже.

– Поселите меня на Арбате? С Зариной и Нурай? Я лучше тогда вообще тут останусь, а вы поезжайте!

– Саша, прекрати! Коленку, значит, разрежут мне, а истерики закатываешь ты!

– Господи, Всеволод Алексеевич, ничего вам не разрежут! Проколют аккуратно, с анестезией. И ничего я не закатываю. Просто не люблю куда-то ездить.

– И я не люблю, – усмехается он и, отпустив ее плечи, потихонечку бредет обратно.

– Странно для артиста.

– Ничего странного. Накатался за всю жизнь. В последние годы так до тошноты, в прямом и переносном смысле. Особенно мне Курск запомнился.

– А что Курск?

Сашка с озабоченным видом вытаскивает из-за шкафа гладильную доску. Всеволод Алексеевич тяжко вздыхает, то ли от воспоминаний о Курске, то ли потому, что не успевает ей помочь.

– Ну и зачем гладить? Все помнется, пока доедем.

– А сами вы мятый поедете? Я вам белую льняную рубашку тогда поглажу, раз вы хотите с длинным рукавом. И брюки к ней. Рассказывайте про Курск.

– Да дурость была чистой воды. Лето, самое начало, но жара уже стояла дикая. Коллектив на каникулы отпустил, как всегда. Только с одного фестиваля вернулся, на другой собирался. Два дня в Москве свободных. Нет бы на диване полежать. Звонит какой-то хмырь из местной администрации, то ли депутат, то ли кто. Помните, говорит, Всеволод Алексеевич, село Верхние Грязи? А я и нижние не помню! Так вы же, говорит, оттуда родом, корни ваши там. Я слегка обалдеваю от новостей. Потом кое-как вспоминаю, что дед мой из какого-то села под Курском. И, наверное, я в каком-то интервью что-то ляпнул. А хмырь мне в уши льет, что на местном заводе красный уголок есть, нашей семье посвященный. Что все жители того села меня помнят, любят и безмерно ждут. Что у них и церковь сохранилась, где отца моего крестили.

– Отца или деда?

Всеволод Алексеевич на секунду задумывается.

– Слушай, я не помню. Наверное, все-таки деда.

– Угу. Ваш папа мало походил на воцерковленного человека.

– Так родился-то он до революции. Могли и покрестить сразу после рождения. Неважно. В общем, приезжайте, дорогой Всеволод Алексеевич. Поклонитесь земле предков. Уж мы вас встретим! А вы, может, и споете что-нибудь для земляков…

– Бесплатно, – хмыкает Сашка. – Припоминаю я что-то такое. Вы вообще без сцены пели, кажется. На какой-то полянке, окруженный толпой бабушек. В черном костюме под палящим солнцем. Я тогда очень хотела убить Рената!

– Так Рената там не было. Говорю же, коллектив весь в отпусках. Я один, как дурак, без ансамбля. Но не бесплатно! Хотя согласился не из-за денег, честно скажу. Просто заскучал в Москве, ну и любопытно же взглянуть на их красный уголок.

Сашка тяжело вздыхает. Он удовлетворял любопытство и разгонял скуку, а она бегала по потолку, боясь, как бы его солнечный удар не хватил.

– Да, Всеволод Алексеевич, вы идеальный домосед, ага. Два дня в Москве – и вы заскучали настолько, что рванули в первую попавшуюся деревню!

– Ты понимаешь, я каждый раз соглашался, куда-то ехал, лишь бы дома не сидеть, не киснуть. А потом, уже в поездке, понимал, как тянет домой. Дома расслабляешься, не одетый, не причесанный, весь какой-то разобранный. На второй день мне уже казалось, что и никому не нужный. А поездки, концерты дисциплинируют, держат в тонусе. Надел костюм, грим наложил, и уже настроение другое, уже человек. Но с каждым годом в таких поездках все меньше впечатлений. Все предсказуемо до зубовного скрежета. Вот я приехал. Встречает целая делегация, местная власть в костюмах, рожи протокольные. Девушка в кокошнике обязательно каравай вынесет. Если национальная какая-нибудь республика, то чак-чак. А мне же ни то, ни другое нельзя. Ну делаешь вид, что рад, пробуешь кусочек, забираешь все это счастье, потом коллектив доедает. Потом тебя тащат по местным достопримечательностям. В данном случае на завод, красный уголок показывать. Стою дурак дураком, фотографии маленькие, очки дома забыл. Улыбаюсь.

– Улыбаемся и машем, – усмехается Сашка. – Как пингвины из мультика.

– Потом в церковь меня потащили. Комсомольский певец Туманов стоит со свечкой в руках всю службу. Воск, зараза, на руки капает, обжигает. Жарко, душно. Я даже путаю, в какой последовательности креститься надо! И везде люди, люди, как к Ленину в мавзолей ко мне идут. Фотографироваться, автографы брать, просто слова какие-то говорить. А ты же все знаешь, что они скажут. И что сделают. Стоишь памятником самому себе, фотографируешься. Тоскливо, хоть вешайся. Ты для них столичный гость, ходячая достопримечательность, событие года. А они для тебя? Концерта ждешь уже с облегчением, там хоть ты в своей тарелке. Поешь по накатанной, отрабатываешь гонорар. Но потом же банкет с местной властью! Где тебе опять нельзя половину. И ты не можешь это объяснять каждому встречному. У меня тогда даже дозатора не было, на глаз инсулин колол.

– Вот не рассказывайте мне эти ужасы, пожалуйста! Я и так не высыпаюсь! – фыркает Сашка. – Все равно не понимаю, кто вас заставлял? Лишь бы дома не сидеть? Тогда тем более не понимаю ваших нынешних настроений.

– Дом, Сашенька, понятие философское, – вздыхает Всеволод Алексеевич. – Дело не в количестве квадратов и престижности района. Вопрос, хочется тебе там находиться или нет.

Сашка молча наутюживает брюки. Надо полагать, что теперь ему хочется. 

Перелет прошел лучше, чем она ожидала. Летели бизнес-классом, конечно. Он уже и забыл, когда последний раз экономом летал, а Сашка на прицепе, что ее неимоверно злило, но варианты? Оставить его одного, а самой принципиально лететь в экономе? Когда она заикнулась на эту тему, он моментально завелся, ругались полчаса, прошлись по всем извечным вопросам, кто кому обязан больше. Но Сашка изначально понимала, что он прав. Она нужна ему рядом, а не через полсамолета. Мало ли: астма, сахар. Но все обошлось, Сашке даже показалось, что он в небе чувствует себя лучше, чем она. Устроился удобно в кресле, взял у стюардессы все газеты, какие были, потребовал приветственное шампанское. У Сашки глаза на лоб полезли. Шампанского только и не хватало. А он невозмутимо поставил на ее подлокотник оба бокала.

– Я, пожалуй, ограничусь минералкой. А ты угощайся. И расслабься наконец. У тебя такой вид, словно ты зайцем летишь. И ждешь, пока тетенька-контролер тебя выгонит.

– Ну простите, я не привыкла к бизнес-классу.

– Привыкай. Сейчас еще и обед принесут.

– Мы же ели дома.

– И мороженое, – словно не слыша ее, припечатал Всеволод Алексеевич. – Саша, расслабься!

Легко сказать. Сашке казалось, все на нее смотрят. И все, от стюардесс до пожилой пары в соседних креслах думают, что она его содержанка. Туманова, конечно же, узнали. Он уже принял участие в обязательной фотосессии на смартфоны. Сашке хотелось провалиться куда-нибудь. А он «расслабься».

Наконец они на месте. В аэропорту их встречает заранее заказанное такси и везет сразу в госпиталь. Они не обсуждали, что будет потом, не брали обратных билетов. Он не поднимал эту тему, а Сашка тем более не хочет начинать. Пусть будет как будет. Ее задача его лечить, точка. Она договорилась со Свешниковым, чудесным Иваном Павловичем, который их уже ждет на консультацию. А там посмотрим…

– Сашенька! Как же я рад тебя снова видеть! – Свешников сгребает ее в объятия. – Ну что, земский доктор, в Москву-то не тянет? Всеволод Алексеевич! Мое почтение!

Протягивает руку Туманову, а тот стоит мрачнее тучи. Что это с ним? Всю дорогу бодрячком, пересказывал ей новости из газет и делился опытом полетов, в такси обсуждали московские пробки с шофером и политику мэра, которую их водитель, конечно же, осуждал, зная, как следует управлять столицей. А теперь что?

– Туманов, – сухо представляется тот, кто в представлении совсем не нуждается.

– Чаю? – любезно предлагает хозяин кабинета. – У меня есть очень вкусные конфеты из Израиля, представляете? Пациентка подарила. У нас таких не продают. Саша, ты по-прежнему только зеленый пьешь?

– У меня диабет, – не слишком любезно прерывает его Всеволод Алексеевич.

Да какая муха его укусила? Сашка в полной растерянности сидит между двумя дорогими ее сердцу стариками. Еще не хватало, чтобы они перессорились. И с чего? Чем ему Иван Павлович не угодил? Милейший человек, он был первым, кто обратил внимание на старательную практикантку, готовую мыть полы и оставаться на ночные дежурства. Он подкармливал ее конфетами, шоколадками и прочими гостинцами от больных все ее полуголодные годы учебы. Он же способствовал, чтобы ее взяли в штат, и очень сожалел, что Сашка выбрала другую специализацию. И все равно помогал, подсказывал, опекал. Без всякой задней… Стоп. Так вот о чем подумал Всеволод Алексеевич! Ну конечно, объятия при встрече. Это с Сашкой-то, до которой посторонним и дотронуться нельзя. Вот в какую сторону у него мысли поехали. Господи! То есть он ее…

Додумать Сашка не успевает, потому что Всеволод Алексеевич интересуется, когда начнется осмотр?

– Мы устали с дороги и хотели бы уже определиться со своим пребыванием в столице, – ворчит он.

– Я к вашим услугам, – лучезарно улыбается Иван Павлович. – Раздевайтесь!

– Вот наши старые выписки. – Сашка кладет на стол Свешникову папку, одним глазом наблюдая, как Всеволод Алексеевич возится с ремнем.

Дома подошла бы и помогла, в последние дни она постоянно помогала ему одеваться-раздеваться из-за больного колена. Но то дома. А как он отреагирует при профессоре? Он и так злой как черт. Москва ему на нервы действует, что ли?

Свешников быстро пролистывает бумаги, качая головой, надевает перчатки, подходит к кушетке, на которую Всеволод Алексеевич улегся с самым скорбным лицом.

– Снимок не делали? А внутрисуставную жидкость на анализ брали? Почему? Саша, ты меня удивляешь. Неужели на местном уровне даже такие элементарные вещи нельзя сделать?

Прежде, чем Сашка успевает ответить, Всеволод Алексеевич выдает, как бы в воздух, ни к кому не обращаясь:

– Надо же, а я думал, перчатки надевают только хирурги и венерологи. Это всего лишь колено, а не член сифилитика.

Сашка давится чаем, который допивала скорее машинально, чтобы успокоиться. Да что с ним такое сегодня?! Свешников по-прежнему невозмутим:

– Есть стандарты гигиены, Всеволод Алексеевич. Сейчас может быть немножко больно…

– Да вашу ж мать!

Туманов со свистом втягивает воздух, Сашка бросает чашку и срывается к нему.

– Нет, Иван Павлович! С ним нельзя так! Все, все хорошо, дышим. Дышим, Всеволод Алексеевич. Все, все, уже не больно.

Сажает его, держит за плечи, заставляет смотреть в глаза и дышать.

– Дайте что-нибудь обезболивающее сначала, Иван Павлович. Я же вам говорила, астма. Приступы завязаны на стресс, на боль. Тихо, тихо, солнышко. Все хорошо.

Профессор совершенно ошарашен, то ли нестандартной реакцией пациента, то ли еще более нестандартной реакцией доктора Тамариной. Спокойной, рассудительной доктора Тамариной, которую он никогда не видел такой, как сейчас.

– Так, понятно. – Свешников наконец приходит к себя. – Давайте-ка мы вас положим в генеральскую палату, Всеволод Алексеевич. Сделаем снимки, возьмем анализы, а потом подумаем, как быть дальше.

– Генеральская одноместная, – замечает Сашка, все еще прислушиваясь, как он дышит, и не отпуская его ставшую холодной и влажной руку. – А нам нужна двухместная. Ну или раскладушку какую поставить.

У Свешникова лезут глаза на лоб, но Сашке уже плевать, кто и что подумает, потому что Всеволод Алексеевич вцепился в нее мертвой хваткой. Молчит, конечно, сохраняет остатки достоинства. Но Сашка и так все знает. И не оставит она его, даже и в мыслях не было. Не просто так они в ее родной госпиталь приехали, где все пойдут навстречу.

– Иван Павлович, просто сделайте, как я прошу, – с нажимом говорит Сашка, глядя своему наставнику в глаза, мол, потом все объясню.

Свешников кивает и зовет медсестру, чтобы отдать распоряжения.

– Втиснем для вас вторую кровать. Будешь ты, Сашенька, генеральской женой, – шутит он напоследок.

Всеволод Алексеевич скрипит зубами так, что стоящей рядом Сашке слышно. 

– Ну а теперь рассказывай, Александра Николаевна, как ты докатилась до жизни такой?

Иван Павлович улыбается, но глаза серьезные. На столе снова коробка израильских конфет, только теперь к ней добавился торт «Москва», с красным желейным верхом и орехами по краям. Сказал, что пациенты подарили, но Сашка подозревает, что торт специально куплен для вечернего чаепития. С чего бы пациенты скоропортящиеся продукты таскали да еще врачу? Ладно там на пост медсестрам тортик принести. А докторам обычно коньяк перепадает.

Прогадал Иван Павлович или подзабыл, она «Москву» не любит. Приторная гадость. Сашке нравятся «Графские развалины». «Москву» любила Нюрка. И скорее из-за названия и пафоса, нежели вкуса. Официальный торт столицы, кондитерский символ твоей принадлежности к элите. Бред.

Сашка берет предложенный кусочек и беспокойно косится на телефон, лежащий рядом.

– Да не дергайся ты, доктор Тамарина. Во-первых, он сладко спит, и ты не хуже меня знаешь, что проспит до утра. Во-вторых, к нему приставили лучшую сиделку госпиталя. Не такую, какой была ты в свое время, но, поверь, тоже очень ответственную и надежную барышню.

Сашка тяжело вздыхает. Как-то много всего для одного дня. Перелет, встреча с Москвой и родным госпиталем, явно неадекватное поведение Всеволода Алексеевича, почти развившийся приступ. Ну а что она хотела? Если она устала, то какой для него стресс? А еще анализы и МРТ, перед которым Сашка малодушно согласилась на предложение Ивана Павловича сделать сокровищу укол седативного препарата. Спасибо, он хоть не спросил, что она ему колет. Доверяет ей безоговорочно. Решил, что от астмы, наверное. И выключился практически сразу, дав профессору Свешникову возможность спокойно провести все обследования, а Сашке хоть немного передохнуть. А потом Иван Павлович увел ее к себе в кабинет, приставив к спящему Туманову сиделку.

– Ты не перестаешь меня удивлять, – продолжает Свешников. – Сначала сбегаешь из Москвы в какую-то тьмутаракань. Земский доктор. Надо же было додуматься, Саш! А потом возвращаешься вот с ним… И, если я правильно понимаю, ты не просто личный доктор при капризной звезде?

– Он не капризная звезда, – тут же заводится Сашка и осекается под насмешливым взглядом. – Ну да, с ним бывает. Он привык, что всю жизнь мир вертелся вокруг него. И дома, в привычной обстановке, он не так невыносим. Устал сегодня, понервничал, да и колено его замучило. Равно как и остальные болячки.

– Ты не ответила на главный вопрос. Как?!

– Я не знаю, Иван Павлович. Так получилось. Судьба у меня такая, все мои желания сбываются, но с очень большим опозданием.

– Кажется, он был твоим любимым артистом?

– Он и есть мой любимый артист. Хотя концерты у нас теперь все больше домашние, – усмехается Сашка.

И кратко пересказывает. Очень кратко, потому что иначе пришлось бы рассказать всю свою жизнь.

– То есть у вас классическая модель привязанности. Ты его спасла, выходила, и он связывает собственное благополучие исключительно с твоим присутствием.

Иван Павлович откидывается в кресле и привычным жестом сдвигает на переносицу съехавшие очки.

– Ну зачем вы так? – вяло огрызается Сашка, хотя понимает, что Свешников прав.

Она тоже человек прямой и любящий называть вещи своими именами. Когда это не касается Туманова.

– Смею предположить, что присутствие медика ему объективно нужно, – добавляет она. – Диабет, астма…

– И с ними справился бы фельдшер. Или даже заботливая жена. Тысячи людей живут с такими диагнозами без личного врача тире няньки.

Сашка мрачно смотрит на своего наставника. Кого другого уже порвала бы на мелкие кусочки за такие разговоры.

– Чего вы от меня хотите, Иван Павлович?

– Понять хочу, как молодой перспективный врач превратился в личную сиделку.

– Исключительно по собственному желанию. Надеюсь, вы не думаете, что дело в деньгах?

– Зная тебя, это последнее, о чем я бы подумал. Ладно, Сашенька, твоя жизнь. Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь. И, надеюсь, ты учитываешь два важных обстоятельства.

– Какие еще обстоятельства?

– Что твоему Туманову очень много лет. И что он тебя ревнует. Выводы сделаешь сама. А пока, – он быстро берет со стола снимки, чтобы она не успела возразить, – давай обсудим то, из-за чего вы приехали. И подумаем, что делать с его коленом. Вариантов я тебе предложу немного, потому что масочный наркоз твоему подопечному делать нельзя, а если он хотя бы пикнет во время процедур, ты меня лично разорвешь. Под местной анестезией пропунктируем и введем внутрисуставно глюкокортикоиды и гиалуронку. А дальше таблеточки, укольчики и физиотерапия. Полежит у нас недельки две. Можем заодно прокапать чем-нибудь полезным общеукрепляющим.

Сашка кивает. Вопрос только, согласится ли Всеволод Алексеевич провести две недели в больнице. Опыт подсказывал, что нет. Если неделю продержится, уже хорошо.

– Суставом вы займетесь?

– Конечно, Сашенька, лично займусь. Но при одном условии – тебя рядом не будет. Знаешь, как в детских больницах мамок выводят из палаты, когда ребенку капельницу ставят? Потому что дети орут, а у мамок инстинкты срабатывают, и они на врачей кидаются. Я боюсь, тут у нас аналогичный вариант.

– Иван Павлович, я все-таки медик, и…

– Я видел сегодня достаточно. И всё сказал! Со старшими по званию не спорят.

– Он с ума сойдет. И точно приступ получит.

– Саша, мы тут тоже врачи, на минуточку. Ты не единственный человек с дипломом на весь мир. И нет, не единственный, кто может справиться с твоим капризным артистом.

– Да не капризный он! Ладно. Договорились.

– Вот и умница. Возьми еще тортика, а я расскажу тебе все новости нашего зоопарка. Помнишь уролога Дьяченко? Что он учудил недавно…

– Подождите, не рассказывайте! Я на минутку, загляну к нему и вернусь. Мне можно пока вторую чашку чая налить. Спасибо!

И выскакивает за дверь, проверять, как там ее капризное сокровище. Иван Павлович только головой качает ей вслед и идет снова наполнять чайник. 

Ночь Сашка практически не спит, думает о предстоящем дне. О том, как поговорить со Всеволодом Алексеевичем. Одно дело пообещать Свешникову, что не будет присутствовать при болезненных манипуляциях, наблюдать которые ей хотелось меньше всего на свете. И другое дело, сказать Туманову, что бросит его в тот момент, когда особенно нужна. Проворочавшись до рассвета, понимает, что просто не сможет так поступить. Мало ли о чем они там со Свешниковым договорились, мало ли чего она хочет и не хочет. Зато Всеволод Алексеевич безмятежно спит, в какой-то момент Сашка ему даже завидует, а к пяти утра на полном серьезе рассматривает вопрос, не всадить ли и себе пару кубиков волшебного лекарства. Но потом все-таки засыпает собственными силами.

Будильник срабатывает ровно в семь, потом в семь ноль пять, в семь десять. В семь пятнадцать раздается зычный, хотя и сонный баритон:

– Да выключи ты эту мерзость, в конце концов!

– Вы не любите Поля Мориа? – тоже сонно бормочет Сашка, пытаясь продрать глаза.

– Я не люблю отвратительное исполнение. У тебя басы валят, а верха звенят. Давно пора купить тебе нормальный телефон.

– Можно подумать! Нормальная у меня полифония. Ну не айфоны ваши хваленые. Так, Всеволод Алексеевич, мы встаем. Я что, просто так будильник включала?

Сашка вовремя замечает, что он переворачивается на другой бок с явным намерением поспать еще.

– Зачем? Мы куда-то торопимся?

– В восемь начинается обход. Вы ведь хотите к этому времени быть умытым, побритым, красиво одетым?

– Господи, я уже забыл, где мы, – стонет он и накрывается с головой простынкой. – Лучше бы не просыпался, честное слово.

Сашка тяжело вздыхает и идет к нему. Садится рядом, стаскивает простынку.

– Всеволод Алексеевич, ну несколько дней надо потерпеть. Сегодня вам отремонтируют колено, потом легче уже будет. Массажи там всякие, прогревания.

– Дерьмовая еда, иголки в руках и подъемы в семь утра. Не жизнь, а праздник, – констатирует он.

– Неправда, еда тут нормальная, обычная. Днем будет время доспать. А иголки… Ну хотите, я вам порт-систему поставлю, временно, чтобы каждый раз не колоть?

– Не хочу, это еще хуже. Колоть ты будешь?

– Ну а кто?

– А массажи тоже ты?

– Нет, специально обученные люди. Вам же не обычный массаж нужен, а лечебный.

– В чем разница?

Он садится на кровати, морщась растирает колено, чтобы встать. Цепляет на пояс дозатор инсулина, ночью лежавший рядом на кровати.

– Лечебный более интенсивный. А обычный – это скорее про «погладить», а не про «вылечить», – усмехается Сашка.

– Ну не скажи, иногда погладить и есть вылечить. А где мне взять чем побриться? У вас тут зубные наборы в номера кладут?

– Ага, и приветственный коктейль от отеля приносят. Все ваши принадлежности уже в ванной комнате, Всеволод Алексеевич. Я еще вчера всё приготовила. Тенниски в шкафу.

– Еще и тенниску надеть? Тебя смущает мое голое пузо?

– Меня вообще ничего не смущает, но сейчас набегут молодые медсестры с айфонами и будут просить с вами «селфануться».

Сашка намеренно его подначивает, приводит в чувство. И добивается своего, он, качая головой, но улыбаясь, топает бриться, мыться и одеваться. Она тем временем прибирает их постели и идет на пост выяснять, почему до сих пор не принесли завтрак. Когда она работала в госпитале, в генеральские палаты еду приносили вне зависимости от состояния ее обитателей. Остальные же пациенты делились на тех, кто сам ходил в столовую, и тех, кому требовалась помощь персонала.

В коридорах все здороваются, Сашку помнят и медсестры, и даже нянечки. И она помнит каждый сантиметр вытертого линолеума (давно пора делать ремонт, но начальство предпочитает вкладываться в оборудование, а не в интерьеры), каждый поворот коридора, каждый фикус в кадке. Здесь ей всегда было хорошо. Здесь ее любили и ценили почти с первого дня, когда она практиканткой пришла мыть полы. Здесь она выросла до доктора Тамариной, весь ее опыт, все знания отсюда, из этих стен, от доброжелательных коллег и капризных осененных погонами пациентов. Вернуться бы, но невозможно. И военный госпиталь, и медицина вообще были только ступеньками на пути к большой мечте. Которая неожиданно сбылась. Теперь уже ничего не вернешь и ничего не изменишь.

Они успевают позавтракать до обхода, Всеволод Алексеевич ворчит: каша не такая, йогурт пресный, чай невкусный.

– Вот починим колено, будем ходить в кафе поблизости. Я знаю отличное место, там волшебные блинчики готовят! По особым случаям я туда бегала, когда здесь работала.

Всеволод Алексеевич отставляет чашку и серьезно смотрит на нее.

– Саша, я хотел тебя попросить. Тебе же не обязательно присутствовать, когда бодяга с коленом начнется? Только не обижайся. Я помню, как его промывали в прошлые разы. Я докторов трехэтажным матом крыл. Не хочу, чтобы ты видела и слышала. И чтобы переживала за меня. У тебя вчера такое лицо было…

У Сашки бутерброд с маслом встает поперек горла.

– Не обижайся, девочка, ради бога. Ты и так видишь меня в худшие моменты жизни. А я вчера тебе еще и синяк поставил.

– Где?

– Ты не заметила? Ну руку посмотри.

Действительно, у нее на запястье несколько фиолетовых пятен. Это он так вчера вцепился. Ерунда какая, просто у нее сосуды близко, с детства синяки по малейшему поводу. Нашел, о чем думать.

– Я не обижаюсь, Всеволод Алексеевич. Я согласна, так будет лучше. Свешников поклялся, что больно вам никто не сделает. Но неприятно будет, скорее всего. А я, если вы не возражаете, съезжу домой на пару часов. Мама вчера опять звонила. Я ей не сказала, что в Москве. Но, наверное, надо съездить…

– Обязательно надо, я тебе еще в прошлый раз сказал. Ну вот и договорились.

– Договорились, – вздыхает Сашка.

– Но вечером с тебя массаж, – хитро щурится он. – Который про «погладить».

– Вы меня точно отпускаете? Где ваш телефон? Он заряжен? Держите его под рукой, хорошо?

– Саша, я большой мальчик, – усмехается. – Поезжай. Только, пожалуйста, на такси.

– Всеволод Алексеевич, такси до Мытищ будет целое состояние стоить. И плюхать два часа по пробкам.

– Саша, я все сказал! Даже не вздумай, особенно на обратном пути! Никакого метро, тем более вокзалов! Никаких шатаний по темноте. Вызвала к дому машину и доехала.

– По какой еще темноте? – ворчит Сашка, проверяя, не выложила ли из рюкзака свой телефон, кошелек и документы. – Я вернусь после обеда. А вы мне позвоните, как только все закончится, хорошо? И вообще звоните, если что. Будьте умницей, не скандальте со Свешниковым, он очень грамотный доктор, ладно? И за инсулином следите, скорее всего, после… процедуры сахар будет падать. Ну, Свешников должен знать, и я его сейчас еще раз предупрежу, и…

– Ты уйдешь уже сегодня? – притворно сердито рычит он.

Сашка поспешно закрывает за собой дверь. На душе все равно кошки насрали. Ну как можно сейчас его оставить одного? Не одного, а с кучей врачей, каждого из которых ты знаешь лично, напоминает себе Сашка. И Свешников абсолютно прав, от тебя будет больше вреда, чем пользы. Ты ортопед? Нет. Хирург? Нет. Анестезиолог? Нет. Ну вот и топай в свои Мытищи. Как он там пел? «Мытищи, Мытищи, любимый город мой».

Она заглядывает к Свешникову, чтобы еще раз напомнить про инсулин и необходимость максимальной анестезии, но того нет на месте.

– На обходе уже, – сообщает дежурная медсестра. – Александра Николаевна, он просил вам передать, что все помнит и сделает в лучшем виде.

– Что «всё»?

– Сказал: «Что бы вы ни придумали себе». Цитирую дословно.

Сашке остается только фыркнуть и вызвать лифт. И такси тоже вызвать, она не сомневается, что Всеволод Алексеевич проследит из окна. Даже встать не поленится по такому случаю. Она садится в машину, и как только такси отъезжает, телефон возмущенно пищит. Сашка достает его из рюкзака, досадуя на надоевший спам. Ну не Всеволод Алексеевич же ей смс-ки пишет. Сообщение о пополнении карты. Что? От суммы у Сашки отвисает челюсть. Это что еще такое? Это на такси? Ей его купить сейчас, вместе с водителем?!

Мобильный банк Всеволод Алексеевич освоил уже давно, Сашка сама ему настроила «избранные» операции, чтобы он мог одной кнопкой проводить основные расчеты. Он периодически кидал ей на карту какие-то суммы на покупки, потом они ругались, Сашка не хотела тратить его деньги. Сценарий повторялся регулярно, так что Всеволод Алексеевич предпочитал ходить в магазины вместе с ней. Но не всегда получалось, и вопрос товарно-денежных отношений оставался открытым.

Сашка тут же набирает его.

– Вы что творите? Куда столько? Зачем?

– Это вообще не тебе, – невозмутимо сообщает Всеволод Алексеевич. – Это твоим родителям на лечение. Снимешь и отдашь. Только аккуратно, не свети наличными около банкоматов. Лучше в банк зайди.

– Всеволод Алексеевич, они не…

– Саш, ко мне врачи пришли. Сделай как я сказал.

И разъединяется. Ну и как с ним разговаривать?

Всю дорогу Сашка угрюмо молчит, игнорируя попытки таксиста завести разговор. Она не хочет обсуждать политику мэра и качество дорожного покрытия, ей плевать. И на ходовые качества «ниссана» плевать тоже. Вообще на все и всех плевать, кроме одного товарища. Иногда даже страшно осознавать, как много он для нее значит. Ей должно быть стыдно, у нее отец болен, а она к нему едет так, по остаточному принципу. Потому что звезды сошлись. И с большой неохотой. А если уж совсем честно, не прояви Всеволод Алексеевич настойчивость, и не поехала бы. Опять он. Только он. Его слово, его воля.

Когда начинают мелькать знакомые с детства пейзажи, становится совсем тошно. Сразу кажется, что она никогда отсюда и не уезжала. Она по-прежнему затравленный подросток, который ненавидит свою школу, своих одноклассников и в целом свою жизнь. А все остальное – только плод ее воображения. И хочется немедленно вытащить телефон и набрать Туманова. Убедиться, что он есть, что он ответит на ее звонок и назовет ее «девочкой».

– Сейчас налево и во двор. – Сашка замечает, что водитель не притормаживает перед нужным поворотом.

– Да? А навигатор показывает еще квартал.

– Я сама как навигатор. Тормозите, я дойду.

Сашка вылезает из машины и раздраженно хлопает дверью, как будто это таксист виноват, что она сюда вернулась. Уже возле дома вспоминает про банк, про то, что надо снять деньги. Да с какой стати? Его деньги, заработанные его горлом, его здоровьем, отдать им? За что? За то, что воспитали? Так не воспитывали. Что вообще родили и не дали в детстве с голоду сдохнуть? Ну разве что за это.

Когда мать открывает дверь, они еще с минуту молча смотрят друг на друга, разделенные порогом.

– А я думала, совесть так и не проснется, – горько изрекает мать и отходит в сторону, давая ей возможность зайти. – Ты почти вовремя. Врачи сказали, еще дней пять.

– Выписки из больницы есть? – сухо интересуется Сашка.

– На столе, – хмыкает мать. – В зале. Можешь изучить во всех подробностях. Что, вылечишь? Ты чудо-доктор Айболит?

Сашка неопределенно пожимает плечами. Нет, мама, у тебя не получится вывести меня на эмоции. Я столько раз обижалась, злилась, пыталась что-то изменить, пыталась тебе понравиться. А потом перегорела. Мне теперь все равно. Даже у посторонних людей, у каких-нибудь хамов в очереди на почте больше шансов разозлить меня, чем у тебя. Потому что я жду от тебя гадостей и контролирую свои реакции. И нервы тратить не собираюсь, у меня их на самого главного человека не хватает.

Сначала она идет в зал, берет со стола толстую папку, начинает листать. Машинально отмечает, что в доме почти ничего не изменилось. Та же фарфоровая вазочка на комоде, то же зеленое собрание Гиляровского, которое никто никогда не открывал. Разве что исчез ее видеомагнитофон, а телевизор, перед которым она когда-то часами сидела на коленях в ожидании Туманова, заменен на более современную плазму.

В папке куча выписок, анализы, результаты УЗИ. Диагноз сомнений не вызывает, прогноз очевиден. Причины тоже очевидны. Было бы странно, если бы отец не допился. О чем тут говорить? Сашка откладывает папку и идет в спальню. Когда-то бывшую ее комнатой. А здесь всю мебель поменяли и ремонт делали пару лет назад.

Отца узнать сложно, он сильно похудел и ужасно состарился. Ну, болезнь никого не красит, а пьянка тем более. Он то ли спит, то ли в полузабытьи. Сашке не хочется проверять, не хочется подходить близко, не хочется его касаться. Он не ее пациент, она не обязана. Дочь? Ну дочь. И что? Здравствуй, папа, я вернулась? Стакан воды подать? Ты ж для этого «рожал».

– Ну что ты стоишь? Подойди к нему. Он не заразный.

В комнате появляется мама. Тон уже смягчился. Видимо, отошла от первого шока после появления блудной дочери.

– Да пусть отдыхает.

– Через час все равно будить, надо лекарство давать.

Сашке хочется сказать, что это бессмысленно, но она прикусывает язык. Совсем уж верх цинизма.

– Голодная? У меня только куриный бульон. Ему же нельзя ничего, я и не готовлю. Колбаса есть в холодильнике.

– Нет, мам, я недавно завтракала.

– Где ты завтракала? Где ты вообще живешь? С кем? Ты бы хоть звонила иногда матери.

И вот с какого места начинать? И стоит ли начинать вообще? Сашка решает, что не стоит. Неопределенно пожимает плечами и идет за матерью на кухню пить ритуальный чай.

Сашка молчит. Мать тоже постарела, осунулась. Но в доме идеальный порядок, чистота. В прихожей на вешалке Сашка видела рабочий жилет. Так и не уволилась, хотя давно уже пенсию получает. Наверное.

– Ну скажи хоть что-нибудь. Про семью расскажи. Кто он?

Сашка пожимает плечами.

– Человек. Мужчина.

– Ну спасибо, что не женщина! – Мать всплескивает руками. – Конечно, старше тебя.

– Конечно.

– Я так и думала. Всегда говорила, что тебе надо в дом престарелых идти.

– Так можно считать, что я пошла. Я же сколько лет в военном госпитале проработала.

– А сейчас где работаешь?

– Нигде. Домохозяйка.

– Он содержит?

Сашка кивает с мрачным выражением. Ну правда же, хоть и глаза колет. Но матери такая правда нравится, она одобрительно кивает:

– Ну и правильно, дочь. Я вон всю жизнь пашу, и что? Много напахала? А ты молодец, что за ум взялась, хоть для себя поживешь. А помнишь твою «любовь» вечную? Туманова? На днях его по телевизору показывали, концерт какой-то повторяли. Я как его вижу, аж вздрагиваю. Он вообще жив еще?

Сашка глубоко вдыхает, долго пьет невкусный черный чай. Мать так и не запомнила, что она любит зеленый. Она обещала себе не тратить эмоции.

– Жив, – сухо сообщает она.

– Всё поет? Или ты уже не интересуешься?

– Не поет. На пенсии.

– Надо же. Я думала, такие на пенсию не уходят, их со сцены вперед ногами уносят. Да уж… А помнишь, у тебя вся комната в его плакатах была? И концерты его ты все ждала по телевизору.

– Помню, мам. Давай не будем о нем, ладно? Про себя расскажи.

Мать охотно переключается на рассказ о себе. О себе же оно всегда интереснее. Что примечательно, об отце почти не говорит. Не плачет, на стену не лезет. То ли не понимает, что ей предстоит. То ли он за такое количество лет беспробудного пьянства изрядно ее достал. Насколько Сашка знала, последние годы отец не работал, кому нужен вечно пьяный водитель? Кажется, его и прав лишили, попался где-то. Сидел дома, продолжал квасить. А мама никогда не отличалась широтой души. Сашку циником сделала профессия, и цинизм у нее выборочный. А у матери он врожденный и всеобъемлющий, Сашке до нее учиться и учиться.

Неожиданно мать спохватывается, что пора делать укол. Сашка совсем не хочет вмешиваться, но все-таки идет за ней в спальню. Проснувшийся отец ее не узнает, даже не замечает. Сашка понимает, что он вообще уже мало что замечает. Но отбирает у матери шприц.

– Давай я.

– Как-то мы без тебя справлялись, – усмехается мать. – Ты хоть сможешь? Ты же доктор, доктора таким не занимаются.

– Доктора всяким занимаются, – вздыхает Сашка и забирает шприц.

– И родных лечить не страшно?

Страшно, мысленно соглашается Сашка. Поэтому я здесь, а не рядом со Всеволодом Алексеевичем. И, закончив с инъекцией, в сотый раз проверяет телефон. Пропущенных нет, связь отличная, телефон не разрядился. Просто еще слишком рано. Успокойся и жди.

Какое-то время они с матерью сидят в спальне, но отец никак на их присутствие не реагирует, и они снова уходят на кухню.

– И так все время? От укола до укола?

Мать кивает. И по ее бесстрастному лицу Сашка еще раз убеждается, что она смирилась и просто ждет.

– Ты надолго в Москву?

– Не знаю.

Сашке не хочется называть точных дат и связывать себя обязательствами. Не хочется сюда еще раз возвращаться. Но, наверное, придется.

– От него звонка ждешь? – мать кивает на телефон.

– Да.

– Любишь его?

– Да.

Как бы плохо они друг друга ни понимали, мать знает, чего стоит Сашкино «да». Особенно на такой вопрос.

– А он тебя?

Сашка пожимает плечами. Вряд ли. Господи, о чем она. Конечно же нет. Она ему нужна. Но этого уже очень много. «Как хочется любить и быть любимыми. Жизнь, безлюбовьем ты нас не обидь. Но даже если счастья не достанется, то разве мало просто жизнь любить?» Евтушенко, поздний. Поздний ей особенно нравится.

Не клеится у них разговор. В нем опять не хватает правды. Мать не знает, про кого она говорит. Сашка не скажет. Зачем? Понимания она уж точно не найдет. В мелочах-то не находила, а уж глобально…

– Я пойду, мам. Буду звонить.

– Чаще, чем раз в пять лет, – усмехается мать, но не удерживает.

Ей тоже в тягость их разговор. Провожает до двери. Сашка выходит из подъезда и уже на улице достает телефон. Всеволод Алексеевич такой смешной, мамонт. Сними деньги в банке. Зачем? Две секунды, чтобы убедиться: у матери есть карточка главного государственного банка и она привязана к номеру телефона. Еще две секунды, чтобы сделать перевод. А вот на несколько строк в графе «сообщение получателю» у Сашки уходит минут пять. В итоге останавливается на формулировке: «На отца. Найми сиделку, дальше совсем тяжело будет. Прости».

Прости, что сиделкой буду не я. Прости, что так не похожа на твою идеальную дочь. Так не похожа на тебя. Не получилось, мам. Не надо было останавливаться на мне одной. Когда двое или трое, больше шансов, что кто-нибудь да удастся. А на одном ребенке слишком много ответственности, слишком много ожиданий. От которых очень хочется сбежать. В Москву или на Алтай земским доктором.

Всеволод Алексеевич просил не ходить пешком, вызвать такси к дому. А она шатается по дворам своего детства, потому что некуда пойти. Но не чувствует никакой опасности. С чего бы? Кому она нужна среди бела дня в районе, где знает каждый переулок? Вон на то дерево они с дворовыми друзьями однажды привязали толстый канат и потом катались на нем до умопомрачения. По тем гаражам прыгали. Был такой особый вид развлечения у детей девяностых – по гаражам прыгать. Зачем, для чего? Загадка. Что-то изображали, придумывали. Тысяча и один способ покалечиться. Вон там пустырь был, где сейчас супермаркет средней паршивости. На пустыре они однажды грандиозный костер развели. Стащили весь мусор, какой нашли, веток накидали, коробок каких-то и подожгли. А потом, разумеется, стали кидать в костер баллончики от маминых лаков и дезодорантов. Чтобы бабахало посильнее! В том весь смысл! А вон там, на трубах центрального отопления, протянувшихся на уровне второго этажа, на минуточку, у них штаб был. Наверх по дереву забирались, и спрыгивали обратно, повисев какое-то время на руках. Идиоты малолетние. И, что удивительно, никто не покалечился.

Сашка подходит к одной из опор, на которых держатся трубы. Обычная железная колонна, покрытая ржавчиной внизу от мочи окрестных собак. А чуть повыше ржавчины белой краской… Да нет, никакая не краска, краска бы уже слезла, облупилась. Корректор! Жидкость для замазывания ошибок в школьных тетрадях. Да, точно, это был корректор.

Корректором выведены три буквы. Но не те, вечные, которые все нормальные дети на стенах пишут. На столбе значилось «В. А. Т». Детская шалость, откровенная глупость. Что Сашка хотела этим выразить двадцать, два дцать пять или уже все тридцать (господи, какая страшная математика!) лет назад? Всеволод Алексеевич Туманов, разумеется. Памятник при жизни. Обоссанный дворовыми собаками железный столб под трубами отопления. Достойнейшее место.

Всё о нем. Везде он. Иногда кажется, что он в ее жизни был всегда. До него-то что-нибудь было? Играла же она в какие-то игрушки, читала книжки, чем-то увлекалась. Чем? Черт его знает. Из раннего детства Сашка помнит напугавшего ее Деда Мороза (отец переоделся и пришел вручать подарки), походы в цирк (тоже с папой, ему цирк нравился, а Сашка боялась клоунов) и книжки про пионеров, которые она любила читать, лежа на диване. В окно заглядывал тополь, и, отрываясь от книжки, Сашка на него глазела, мечтая о приключениях, верных друзьях-тимуровцах и поездке в пионерлагерь «Артек», которая так и не состоялась. И, наверное, хорошо. Сейчас Сашка подозревала, что «Артек» в девяностых сильно отличался бы от того, который описывали ее книжки.

Сашка в очередной раз достает телефон. Ну где ты там? Что ты там? У нее же екнет, если что-то не так. Всегда екает. И не только когда стали вместе жить. Когда вместе, оно понятно. Сашка может услышать сквозь сон и даже через стену, если он начинает сипеть. Несколько раз бывало, что просыпалась среди ночи от чувства смутной тревоги, вставала, подходила к нему спящему. Один раз обнаружила, что дозатор инсулина отсоединился. Не смертельно, но неприятно, утром цифры на глюкометре были бы бешеные. Другой раз не нашла его в кровати. Он сидел у окна на кухне с таким лицом, что хотелось немедленно в петлю залезть. Что-то прочитал про себя в интернете на ночь глядя. Это еще в самом начале было, когда он только ушел со сцены и постоянно возвращался к ней мысленно. Сашка потом до утра его заговаривала, отвлекала и развлекала.

Но это все объяснимо, когда рядом. Надо совсем уж чурбаном быть, чтобы не чувствовать человека, с которым живешь бок о бок. Но Сашка его чувствовала и раньше. Можно не верить, можно считать это больным воображением поклонника. Но в тот день, когда он в аварию попал, у Сашки с утра была душа не на месте. Дальше сложно отследить, Сашке казалось, что с того момента, как стало известно о его диабете, душа уже никогда на месте не присутствовала. Сашка ведь в то время в медицинском училась, уже все понимала.

Нет, так невозможно. Сашка достает телефон, который от постоянных дерганий потерял половину зарядки. Набирает Свешникова.

– Мы только что закончили, – даже не тратясь на «алло», сообщает он. – Вышел от него две минуты назад, даже до кабинета еще не дошел. Саш, ну лечить придется основательно, запустили вы сустав. У него там…

– Как Всеволод Алексеевич? – перебивает Сашка.

– Да как? Нормально, обычно. Саш, ты чего? Вроде не операция под наркозом. Рядовая процедура с местным обезболиванием. Что с твоим Тумановым станется? Ну устал, конечно. От снотворного отказался. Да я думаю, он сам сейчас уснет.

– Дышит нормально? Сахар?

– Все в рамках нормы. Можешь возвращаться и нянькать. Вечером еще перевязка потребуется, я думаю, такие интимные процедуры он посторонним медсестрам не доверит.

– Спасибо, Иван Павлович! – выдыхает Сашка.

Теперь быстрее такси и в госпиталь. Нянькать, утешать, разговоры разговаривать. Ну или просто рядом сидеть. И еще вопрос, кому из них это больше нужно. Сашке до слез сейчас хочется почувствовать его запах, его тепло, его энергетику. Убедиться, что он есть в ее жизни. А все, что она видела сегодня днем, просто страшное эхо из прошлого.

Едва Сашка садится в такси, телефон оживает. Ну вот, собственной персоной.

– Да, Всеволод Алексеевич. Да, мне Свешников сказал, что всё. Но я не стала звонить, думала, вы отдыхаете. Как вы себя чувствуете?

– Сашенька, приезжай скорее. Ты мне очень нужна.

Главные слова, которые она хотела бы услышать. Уже еду, Всеволод Алексеевич. 

Это в рамках нормы?! Вот это в рамках нормы?!! Сашке очень хочется устроить скандал, но кому? Свешникову, которого считает своим наставником? Он, кстати, уже уехал домой, не дождавшись ее возвращения, вверив Всеволода Алексеевича медсестрам и дежурному врачу. У него есть другие пациенты и своя жизнь помимо госпиталя. И Сашка знает, что бы он ей сказал. Ты неадекватно его воспринимаешь, близких лечить нельзя. Возьми с полки учебник и почитай про границы нормы. И прочие правильные слова, которые ей не хочется слушать.

Всеволод Алексеевич ни на что не жалуется, даже попытался улыбнуться, когда она вошла. И по этой попытке Сашка сразу все поняла. Они же вместе двадцать четыре на семь, если кого и обманет его отрепетированная улыбка, то точно не ее. Лицо бледное, черты заострились, взгляд плавает. Сахар двенадцать. То есть для нормального человека такое состояние уже называется «ложись и помирай». Колено перевязано, но в назначениях рукой Свешникова настойчивые рекомендации пациента «расхаживать». Иван Павлович всегда любил свободные формулировки. Расхаживать его, да. Сашка не уверена, что он до туалета сегодня дойдет. Хуже всего, что он молчит. Ничего не требует, ничем не возмущается, впечатлениями тоже не делится. Тихий Всеволод Алексеевич – это точно не норма.

– Бронхоспазма хотя бы не было? – интересуется Сашка, надевая халат.

– Нет, – отзывается медсестра.

Сашка окидывает ее тем коронным взглядом, от которого более чувствительные люди сразу пятый угол ищут. Но медсестра не очень чувствительная. Даже не поняла, что спрашивали не ее. Ну ладно, сама нарвалась на разговор, решает Сашка и поворачивается к ней.

– Вы капельницу ставили?

– Да, Иван Павлович назначил.

– Сколько лет работаете?

– Два года. А что? – хлопает длинными, не иначе как наращенными ресницами.

– За два года не научились с первого раза в вену попадать? Это что?

Сашка осторожно приподнимает левый локоть Туманова со свежей гематомой. Капельница установлена на правую руку.

– Да у него вены не найдешь! Пациент-то возрастной! – вскидывается медсестра. – Ему по показаниям вообще надо порт-систему ставить.

– А вам, по показаниям, надо в швеи-мотористки идти! – рявкает Сашка. – Вон отсюда! Чтобы я вас вообще в этой палате и возле «возрастного пациента» не видела!

Зато теперь Всеволод Алексеевич улыбается вполне искренне. Качает головой.

– Ты чего лютуешь, девочка?

– Да ничего! Понабрали идиоток! – Сашка подсаживается к нему. – Я же говорила, надо было остаться. Они даже капельницу поставить не могут нормально. Сейчас сделаю спиртовой компресс, быстро рассосется.

– Саш! Просто синяк. Мне не больно.

– Я вижу. На вас лица нет.

– Мне в целом хреновастенько, – неохотно соглашается Всеволод Алексеевич. – Но конкретно рука не болит.

– А что болит?

– Все остальное.

– Классический диагноз «ушиб всей бабушки»?

Сашка пытается его «заговорить», а руки уже совершают привычные действия: разматывают фонендоскоп, поднимают тенниску, тянутся к дозатору инсулина.

– Скорее, всего дедушки. Слышала? Возрастной пациент. Какая корректная формулировка.

– Я ей устрою корректную формулировку. При мне такие дуры не работали. Можете конкретнее описать, что не так? Тошнит? Голова кружится? Слабость?

– Все, что ты перечислила, и еще ломает, как при температуре. И колено дергает. Саш, ты зачем этот халат дурацкий надеваешь? Дома же ты его не носишь.

– Потому что тут больница, Всеволод Алексеевич. Положено тут так. Ничего он не дурацкий. Для меня халат, между прочим, как для вас бабочка. Или лаковые туфли. Атрибут профессии. Сесть можете? Я послушаю.

Как-то он не слишком уверенно кивает, и Сашка поддерживает его за плечи. Быстро слушает и возвращает в прежнее положение. Признаков надвигающегося бронхоспазма нет, уже хорошо. С сахаром как-нибудь справятся, тем более что есть он явно не хочет и сегодня вряд ли захочет. Чаем бы его напоить, каким-нибудь травяным, успокаивающим. И понять, что вообще происходит. Он просто устал и перенервничал, или в колене какой-то воспалительный процесс, из-за которого его лихорадит?

– Лаковые туфли – да! Я мечтал о них, о первых. Долго купить не мог, в Союзе только у фарцовщиков такие были и стоили бешеных денег. А за границу меня не выпускали поначалу.

Ну хоть заговорил, уже хорошо. Что ему капают? И что кололи? Сашка зарывается в выписки. Почерк у того, кто бумажки заполнял… Позвать дуру-медсестру, что ли? Как не вовремя Свешников домой уехал.

– Да что туфли! Туфли, по крайней мере, долго служат. А рубашки! После каждого концерта надо стирать, а в советское время мы как работали? По два концерта в день, по три. То есть надо минимум три хорошие рубашки иметь. И стирали по вечерам в гостиницах, в раковинах, хозяйственным мылом. Рубашки застирывались, а новые пойди достань.

– Вы умеете стирать? Дайте руку. Левую, зачем мне ваша правая?

– Я всё умею! А левая тебе зачем? Саш, я же сказал, рука не болит. Сделай что-нибудь с коленом, пожалуйста.

Что, хотелось бы знать. Ему и так сегодня засандалили дикое количество обезболивающих. Мотор-то тоже не железный. Хотя еще вопрос, что для него хуже, анальгетики или постоянный стресс.

Сашка откидывает простынь. Тугая повязка-то зачем? Свешников же ясно сказал, что надо расхаживать сустав. Зачем тогда его жестко фиксировать?

– Всеволод Алексеевич, а перевязывал колено профессор или средний медперсонал?

– Да конечно, будет твой профессор что-то там перевязывать. Девчонка эта перевязывала с ресничками.

– А, тогда понятно. Реснички – самое главное для хорошего медика, безусловно. Ш-ш-ш, не дергайтесь, уже всё, всё. Вот так будет гораздо легче.

Сашка полностью снимает повязку, мочит под краном полотенце и кладет на колено.

– Обойдемся вообще без перевязки. Вы простите, Всеволод Алексеевич, но в следующий раз, когда вы из гуманных соображений решите меня куда-нибудь отослать, я вас сама отошлю. В места всем известные.

Смеется. Ну слава богу. Сашка решает, что теперь можно и чаем заняться. Но стоит ей повернуться к двери, как в спину летит встревоженное: «Ты куда?»

– Всеволод Алексеевич, два шага до сестры-хозяйки сделаю, чайник возьму. Будем чай пить?

– Да бог с ним, с чаем. Не ходи никуда, посиди со мной.

– Две минуты!

Ну что вот с ним делать? То выпроваживает, то на шаг отойти не дает. Сашка чуть ли не бегом бежит по коридору за чайником. Возвращается быстрее, чем он успевает обидеться. Заваривает мяту и мелиссу, прихваченные из дома, достает из дома же привезенные конфеты. Подает ему чашку, садится рядом на постель. Тут, кстати, предусмотрены стулья для медперсонала и посетителей. Но Сашке хочется быть как можно ближе. И она знает, что он хочет того же. Человеку нужен человек. Всеволоду Алексеевичу нужно знать, что его любят. Что о нем заботятся не по обязанности, не из-за наличия полиса ОМС или суммы, заплаченной в кассу, и даже не из-за того, что он Туманов. А Сашке надо чувствовать его тепло и слышать его голос, только и всего.

– Ты расскажешь, как съездила? – спрашивает он, без особой охоты делая первый глоток.

– Пейте, пейте. Нельзя на одних капельницах жить.

– А потом как? Под себя? Я в «утку» не буду!

– Господи, вы поэтому от чая отказываетесь? С ума сошли? Теперь вообще не будем пить и получим обезвоживание? Дойдем как-нибудь до заведения!

– Я тебя однажды раздавлю. Рухну, а ты меня не удержишь.

– Всеволод Алексеевич, мы в военном госпитале. Здесь есть крепкие парни-санитары. Пейте уже!

И, убедившись, что сопротивление сломлено, сама с удовольствием отпивает из своей чашки. Неужели этот жуткий день все-таки заканчивается? Свет она притушила, оставила одну лампочку над кроватью. Шторы не задвигала, и из окна видно соседний корпус и немножко городскую магистраль.

– Странный город Москва. Никогда не спит. В лечебном корпусе тоже почти во всех окнах свет горит. Ночная смена трудится.

– Саша. – Внимательный взгляд. – Я просил рассказать, как ты съездила домой.

Сашка вздыхает.

– Вам правда нужно знать? Там все плохо, Всеволод Алексеевич. Было и осталось. Отец не поправится. Деньги я матери перевела. Не хотела, но потом, когда увидела…

– Ты там нужна, да?

– Нет, Всеволод Алексеевич. – Сашка накрывает его руку своей. – Там я как раз не нужна. И никогда не была нужна. Можно я не буду сегодня ничего рассказывать, пожалуйста?

И он что-то понимает. Или чувствует. Народный эмпат России. Вдруг садится повыше и обнимает ее свободной рукой. И Сашка, дикая Сашка «не подходи-не трогай» утыкается ему в грудь, позволяет гладить себя по спине и прилагает все усилия, чтобы не зареветь. 

Сашка решает совсем не ложиться. Интуиция, помноженная на жизненный опыт, подсказывает, что спать он ей все равно не даст, только придется скакать туда-сюда.

Засыпает Всеволод Алексеевич около полуночи, после героического похода до туалета. Сам справился, по стеночке дошел, даже санитаров звать не потребовалось. Хромает, конечно, но если наступать может, то уже хорошо. Теперь спит, а Сашка сидит на подоконнике и смотрит на московское небо. Вспоминает, как когда-то вот так же сидела на подоконнике съемной конуры за третьим кольцом и представляла, что в этот момент они с Тумановым смотрят на одни и те же звезды. Наивная такая была, романтичная барышня хренова. А вот теперь- сплошная романтика. Мечтала стать доктором и спасти его от всех болезней? Он в твоем полном распоряжении. Давай спасай! Получается? А что так?

На третьем и четвертом этажах соседнего корпуса окна с наступлением ночи не погасли. Там интенсивная терапия, если Сашка ничего не путает. У них веселье не заканчивается круглые сутки. По Москве Сашка не соскучилась ни капли, а вот по госпиталю – очень. По настоящей работе, когда твои руки и знания постоянно в цене. По уважению коллег. По несущемуся издалека «доктор Тамарина!».

– Доктор Тамарина!

Сашка чуть не сваливается с подоконника от неожиданности. В приоткрывшуюся дверь кто-то заглядывает и громко шепчет:

– Доктор Тамарина! Сашка!

– Валька?

– Ну слава богу, узнала!

В палату просачивается Валечка Исхакова. Валя пришла работать в госпиталь через год после Сашки, и вскоре оказалось, что они близки друг другу не только по возрасту, но и в отношении к жизни и пациентам. Не то чтобы по дружились – Сашка не стремилась заводить друзей ни тогда, ни сейчас, но сблизились. Валя работала терапевтом, но имела специализацию кардиолога.

– Ты как меня тут нашла? – шепчет Сашка, пытаясь рассмотреть Валю в полумраке.

– Шутишь? Весь госпиталь обсуждает твое возвращение.

– Так уж весь! Тоже мне – новость века.

– А то! Ты и твой генерал – главные герои сплетен в курилке! Где генерал-то?

– Кто? – шепот становится возмущенным. – С ума посходили? Пошли в коридор, мы сейчас генерала разбудим.

Дверь Сашка оставляет приоткрытой на всякий случай. И телефон с собой взять не забывает. В коридоре очень кстати стоит диванчик и пара кресел. ВИП-блок все-таки.

– Ты совсем не изменилась, – завистливо вздыхает Валечка. – Как была тростинкой, так и осталась. А у меня после тридцатника вес попер!

– Я на диете диабетика. Особо не раскабанеешь.

– Почему? У тебя что, сахар?

– Не у меня. У генерала.

– Так это правда? Ты замуж вышла? Кто он хоть?

Сашка молча проводит пальцем по смартфону, заставляя его проснуться. На заставке рабочего стола фотография Всеволода Алексеевича. В домашней рубашке он сидит во дворе возле цветущего куста сирени. Валя с минуту смотрит на экран, потом на Сашку.

– Серьезно?!

– Я просто врач при нем, не выдумывай, пожалуйста.

– Но это же… это же… Тот, за которым ты…

– На чьи концерты я ходила, да, – конкретизирует Сашка.

– Слушай, но ему же сейчас… Он же тебя старше на…

– Да, поэтому мы тут. Если бы он был молодой и здоровый, он наверняка нашел бы занятия поинтереснее. И я при нем просто доктор!

– Ты это уже говорила. Так и что у него?

Сашка перечисляет диагнозы. Как раз, когда доходит до колена, из палаты доносится встревоженное «Сашенька?». Она мигом подрывается. Валя, скорее машинально, по врачебной привычке, за ней.

Сидит, озирается по сторонам. Сашка зажигает лампочку над кроватью в четверть мощности, чтобы не слепить его.

– Что случилось, Всеволод Алексеевич?

– А ты куда ушла? – вопросом на вопрос отвечает он и тянется за стаканом.

– Никуда, я в коридоре сидела. Всеволод Алексеевич, вам нехорошо?

Дебильный вопрос, хорошо ему сегодня и не было. Но он опять бледный, еще и мокрый, по вискам пот течет.

– Колено болит очень, Саш.

– Сейчас холод приложим.

Сашка берет давно высохшее полотенце и направляется к раковине.

– Саша, ты обалдела?! Холод себе куда-нибудь приложи! Промедол ему вводи и быстро! Что за эксперименты на людях?

Валя, не особо церемонясь, наклоняется над Всеволодом Алексеевичем и, выудив из кармана халата маленький фонарик, направляет ему в глаза. Быстро надевает фонендоскоп. Обалдевший от ее внезапного появления Туманов даже не сопротивляется.

– Что тут у вас вообще? Синовиальную жидкость откачивали? Кто? Свешников? А адекватное обезболивание не назначил, конечно же. Саш, ты чем думаешь? Ты знаешь, что у него кличка Гестапо?

– А ты чем думаешь? Я здесь не работаю. Как я наркоту достану?!

– Девочки, вы можете потом отношения выяснить? – тихо интересуется Всеволод Алексеевич.

Валя фыркает и куда-то уносится, через минуту возвращается с ампулой.

– Под мою ответственность спишем. А завтра я Свешникову устрою. Садист херов.

– Ого, да у вас личное, – замечает Сашка, быстро набирая шприц. – Всеволод Алексеевич, если сейчас все поплывет, не пугайтесь.

– Будет хорошо, – добавляет Валя ехидно. – Даже очень. Личное у нас, да. Дед давно из ума выжил. Причем, с ним не угадаешь. Один день нормальный, а на второй такую дичь творит. И ничего с ним не сделаешь, профессор же, светило отечественной ортопедии. Саш, у вас тут еще и воспалительный процесс идет, ты не заметила? Посмотри, отек какой. И колено горячее, чем все тело.

Валя безо всякого пиетета ощупывает многострадальное колено и цокает языком.

– Ладно, до утра обезболили. А утром уже терапию подберем. Ну вы даете, эскулапы. Мучаете мужика.

– Приятно быть мужиком, а не «возрастным пациентом», – не очень внятно бормочет Всеволод Алексеевич.

Валя хихикает.

– А он у тебя прикольный!

– Не то слово, – вздыхает Сашка, поправляя одеяло.

Они еще какое-то время сидят возле него, переговариваясь шепотом. Потом Валя поднимается.

– Ну всё, до утра твой генерал советской песни точно проспит. Пойду обход своих гавриков сделаю. А ты тоже давай ложись.

Сашка отрицательно мотает головой.

– Чего это? Завтра он проснется бодреньким и с новыми силами начнет тебе мозг выносить. А ты будешь как вареный рак. Ложись, говорю. Я своих проверю и вернусь, за твоим присмотрю.

Сашка криво усмехается.

– Да я сама проснусь при первом шорохе.

– Так тем более. Давай уже, героический доктор Тамарина. Надо же… Чего только в жизни не бывает.

Засыпает Сашка с неутешительной мыслью, что возраст не щадит никого и даже умница Свешников не исключение. Радует и успокаивает только мерное сопение на соседней кровати. 

«Первый день самый тяжелый, потом легче», – уговаривает себя Сашка. «Завтра будет лучше, а послезавтра совсем хорошо», – уговаривает она Всеволода Алексеевича. Ему действительно лучше. На утреннем обходе Валя, не особо церемонясь, ткнула Свешникова носом в их ночные открытия. А он с невозмутимым лицом скорректировал назначения, как будто все шло по его плану. Валя закатила глаза, Сашка сделала вид, что ничего не заметила. Главное, что Всеволод Алексеевич сносно себя чувствует.

– Гулять пойдем? – интересуется Сашка, наблюдая, как Всеволод Алексеевич размазывает по тарелке больничную кашу. – До кафе дойдем, нормально вас покормим.

– Грешно смеяться над больным человеком!

– Кто над вами смеется? Всеволод Алексеевич, лежать нельзя. У вас не перелом, вы не после операции. Сустав надо расхаживать, тут Свешников абсолютно прав. Следующая капельница у вас после обеда. Пошли гулять!

Жалко его до безумия. Но она в первую очередь доктор, и только во вторую девочка из Мытищ, готовая молиться на Туманова. К тому же обезболивающие ему с утра вкололи, противовоспалительные тоже дают. Чего жалеть? Пусть идет на свежий воздух. Нечего в четырех стенах сидеть и больничной атмосферой пропитываться.

– Ты серьезно, что ли? Саш, я еле до туалета дошел.

– А от туалета до кровати уже гораздо лучше получилось. Дайте сюда эту размазню, – Сашка решительно забирает у него тарелку с недоеденной кашей. – Манка, господи, дрянь какая. Вы вообще в курсе, что это не ваша еда? У нее гликемический индекс запредельный. Когда уже в наших больницах питание станет частью терапии? Нет же, засандалят всем кашу эту вечную и еще хлеб с маслом.

– Ну что ты ворчишь, – улыбается Всеволод Алексеевич. – Что дали, то и ем. Вечером ворчишь, ночью ворчишь, с утра опять показательные выступления. На тебя Москва плохо влияет.

– Отвратительно она на меня влияет. Я город вашей любви, простите, терпеть не могу.

– Ты его просто не знаешь, – задумчиво говорит он.

– Так покажите! – вдруг приходит ей в голову светлая мысль. – Проведите экскурсию по местам боевой славы. Сегодня давайте далеко отходить не будем, а завтра или там послезавтра можем взять такси и поехать в центр.

Всеволоду Алексеевичу идея явно нравится, аж глаза засветились. Вот и чудесно, а то разлегся, болезный.

До лифта топают медленно, но за стенку уже не держится, держится за Сашку. По холлу больницы идет тоже медленно. Территория вокруг госпиталя огромная и ухоженная, везде клумбы с цветочками и скамейки с генеральскими женами. Мимо одной такой и пролегает их путь. Всеволод Алексеевич не успевает сделать шаг, как раздается:

– Ой, это вы?!

Одна из теток вскакивает и чуть ли не кидается на него.

– Всеволод Алексеевич? Вы же Туманов, да?

– К вашим услугам.

Сашка скромно отходит в сторону. Локоть его она сразу отпустила, когда визг тетки услышала. В ее поддержке сокровище явно не нуждается. Он уже приосанился, улыбка до ушей, как на сцене. Не зря они полчаса потратили на сборы и одели его как на парад: светлая рубашка, льняные брюки. Волосы уложили как полагается. Очень кстати оказалось, потому что фотосессия уже началась. Генеральские жены дружно подоставали из сумочек телефоны.

– И со мной, Всеволод Алексеевич! Я обожаю ваши песни!

– И со мной. Вот сюда смотрите, сюда!

– Ой, а давайте вот к этим кустам встанем, они так чудесно цветут.

И Всеволод Алексеевич уже забыл, что он хромает. Царственной походкой перемещается к нужным кустам, позирует, приобняв страстных поклонниц за безразмерные талии. Само обаяние. Настоящий Туманов, хоть сейчас на сцену.

Сашка не отсвечивает. Меньше всего ей хочется вмешиваться. Потому что Всеволод Алексеевич получает сейчас лучшую терапию из возможных.

Наконец он фотографируется с последней из страждущих, выслушивает последний комплимент и возвращается к ней. Довольный, счастливый, улыбающийся. И идет абсолютно ровно. Сашка усмехается и локоть ему не предлагает.

– Ты представляешь, они помнят мой последний альбом «Зона сердца», – восхищается он. – А одна даже была на моем концерте в Москве, как раз на той программе. А я думал, альбом провалился и никто его так и не послушал. У меня тогда уже не было сил на нормальный промоушен.

– Почему последний? Последним был «Золотое избранное», для которого вы переписали все шлягеры за все годы, – педантично поправляет Сашка.

Всеволод Алексеевич на нее озадаченно косится, а потом смеется.

– Знаешь, после того как ты двое суток крутилась возле меня в белом халате, я снова начинаю воспринимать тебя как тетю доктора и забываю про твое темное поклонническое прошлое.

– Вполне себе светлое. Без него не было бы «тети доктора». Переходим дорогу, Всеволод Алексеевич. Нам вон туда, где вывеска с клубничкой.

– Саша, а как связано твое увлечение моим творчеством и выбор профессии? – бормочет он под нос.

Кхм. И что ему ответить? Правду? А почему бы и нет? В последнее время она только так и поступает. И каждый раз убеждается, что бояться нечего. Еще ни разу он не сказал ей в ответ ничего обидного. Может не сразу понять, может промолчать, может удивиться. Но не обидеть. Сколько раз в детстве и юности ей прилетало от друзей, одноклассников, родителей: «Сумасшедшая!», «У тебя больные фантазии», «Пора повзрослеть!». И мамино любимое «Ты как в том анекдоте, птица сильная, но долбанутая». Мама употребляла другое слово, но суть понятна. А Всеволод Алексеевич, человек, которого вся ее ненормальность касалась в первую очередь, ни разу не сделал ей больно. Удивительное дело.

– Долгая история, Всеволод Алексеевич. Но если коротко, с вашего колена все и началось.

Он успевает распахнуть перед ней дверь, ведущую в кафе. Сонная официантка, не ожидающая посетителей в столь ранний час, замирает у барной стойки с подносом в руках, словно привидение увидела. Все-таки в Москве его чаще и активнее узнают, это факт. А Всеволод Алексеевич с невозмутимым видом проходит к столику у окна, отодвигает для Сашки стул.

– Девушка, вы меню сегодня подадите или после второго пришествия?

Вот так выглядит и звучит настоящее счастье. У него недовольный голос Туманова и блеск его светлых, непонятного цвета глаз.

– Ну и что тут у них вкусного есть?

Достает очки и откидывается на спинку стула с видом профессора. Как будто не было жуткой ночи и распухшего колена. Всего-то пара правильных уколов и немного внимания благодарной публики.

– Греческий салат с печеными баклажанами возьмите. И мяса кусок, стейк какой-нибудь. Вам надо силы восстанавливать. Не манной кашей!

Когда они определяются с заказом, Всеволод Алексеевич откладывает меню и вопросительно смотрит на Сашку.

– Рассказывай!

– Да что рассказывать? Вы попали в аварию, об этом написали все газеты. И про подвиг какого-то провинциального врача, который вам коленку собрал, отдельная статья вышла. Я, впечатлительная девочка, прочитала. И твердо решила стать врачом.

– Чтобы мне коленку долечить? – поражается Всеволод Алексеевич. – Ты Ванга, что ли? Ты заранее знала, чем все кончится?!

– Заметьте, специалистом по коленкам я так и не стала, – фыркает Сашка. – К тому моменту, когда надо было выбирать интернатуру, вы уже новыми диагнозами обзавелись. Но в целом да, в медицину я пошла, чтобы вас спасать. В своих фантазиях, разумеется.

– Однако, фантазии у тебя. Девочки о принцах на конях мечтают. На конях, а не на больничной койке!

– Да и принц из вас специфический, – усмехается Сашка.

Ему приносят стейк, и Сашка испытывает отдельное удовольствие, наблюдая, как он на него накидывается. Жить будет. Главное, кормить получше и на люди выводить почаще.

– Я просто училась, Всеволод Алексеевич. Безо всякой надежды. Просто работала, получала опыт, дополнительную специализацию по эндокринологии. Мне всегда нравилась медицина. А потом все сложилось… как сложилось.

– То есть сбылась твоя детская мечта? Ты получила старого больного меня?

От осознания этого факта он даже жевать перестает.

– Ой, ладно: «старого, больного». Вас сегодня эти бабки чуть на сувениры не разорвали. А если бы не печальные обстоятельства вашей встречи, еще бы и в «номера» уволочь попытались бы.

– Саш, я серьезно!

Сашка пожимает плечами.

– Ну в целом – да. Именно так все и получилось. Вы кушайте, не отвлекайтесь.

Но его не обманула ее попытка сменить тему. Он по-прежнему внимательно на нее смотрит, делая для себя какое-то очередное открытие.

– Саша… Но ведь это… ужасно.

– Чего вдруг? Сильно я похожа на человека, не довольного жизнью? Вы, главное, не болейте. Сейчас мне для полного счастья достаточно, чтобы вы были рядом. Лечить и спасать не обязательно.

Говорит и сама поражается той степени откровенности, которая появляется в их разговорах. Что же дальше будет? 

– Ну вот он, район моего детства!

Всеволод Алексеевич широким жестом обводит совершенно обычную московскую улицу. Они только что вылезли из такси. Погода отличная, не слишком жарко, но солнечно, в такую только и гулять. Сашка вытаскивает его на свежий воздух каждый день, но сегодня они впервые решились на долгую прогулку. Он уже нормально ходит и нормально себя чувствует. Только больничные стены его угнетают, поэтому после утренних физиоизмывательств над коленом и капельницы Сашка уводит его гулять.

– Вот здесь стояли деревянные двухэтажные дома. Кажется…

Он озадаченно смотрит на длинную блочную девятиэтажку.

– А между ними росли липы. На которые мы привязывали веревочные качели и качались до одури. Смотри, это же липа?

Подходит к дереву, не слишком высокому. Сашка всегда считала, что это та самая липа, хотя и подозревала, что за полвека с лишним дерево должно было вырасти до крыши девятиэтажки. Или нет? А сколько вообще живут липы? И сколько растут?

– Весной собирали соцветия, чтобы потом вместо чая заваривать. После войны не было же ничего, ни заварки, ни сладостей. Вечно лопали, что придется. Жмых любили жевать. Знаешь, что такое жмых? Это семечки подсолнечника, из которых уже отжали масло. Жмыхом лошадей кормят. Ну и мы им кормились. Смолу с деревьев собирали, жевали.

Они идут вдоль шумной магистрали и неспешно беседуют. На них оглядываются куда-то несущиеся прохожие. Середина рабочего дня, между прочим. И не самое подходящее место для прогулок. Но тем лучше, никто не останавливается, чтобы взять автограф или сделать фото. Он еще и очки темные надел. Хотя физиономия все равно узнаваемая. Щеки хомячьи, глядя на которые, не очень веришь в рассказы про голодное детство.

– Здесь везде частные дома стояли. Ну как – частные? Всех уплотнили, в каждом доме по три-четыре семьи. Но еще дворы были, огороды. С которых мы вечно старались что-нибудь стащить. Я один раз, перемахивая через забор, не рассчитал и свалился в заросли крапивы. Так обидно было. А батя меня еще и выпорол потом, соседка-то нажаловалась. Батя строгий был. Три шкуры с меня спускал, человека хотел вырастить.

– И вырастил же. А я как-то приезжала сюда, – неожиданно признается Сашка. – Специально. Искала ваш дом, школу.

– Искала следы моего детства? – улыбается Всеволод Алексеевич. – Боюсь, они только в моей памяти сохранились. Даже церковь вот эта – новодел. Я сам видел, как ее взрывали. А заново уже в девяностые отстроили. Почти вся Москва такая – переделанная, перекроенная. Давай-ка сюда свернем.

Он поворачивает в какую-то подворотню, которую Сашка и не заметила, проходит двор насквозь, и они оказываются в уютном скверике.

– Ну хоть сквер остался, не застроили, – удовлетворенно говорит он. – Мы здесь с гитарами сидели, песни пели, курили, на девочек впечатление произвести пытались.

– Ой, можно подумать, вам надо было что-то там производить. И так штабелями лежали, наверное? Помню я ту передачу. «Одноклассники» или как там ее? Когда вокруг вас целый гарем бабулек собрался, с которыми вы учились. Все сорок минут эфира они елей разливали. «Севушка был самым красивым», «все без ума были от Севушки».

– И все они врали, – припечатывает Всеволод Алексеевич. – Не напоминай, а? У меня та передача до сих пор содрогание вызывает. Саш, я был закомплексованным подростком в протертых на заднице штанах и папиных поношенных ботинках. На меня обращали внимания не больше, чем на предмет мебели. Всю эту любовь они придумали себе потом, глядя на знаменитого артиста.

– А вы иллюзий не питаете, я смотрю.

Всеволод Алексеевич пожимает плечами.

– Не мог же я забыть все десять лет школы? Детали могу не помнить, имена. Но общую тональность помню. Я сидел на задней парте, она Камчаткой называлась, плохо учился и не вызывал у девочек ни малейшего интереса.

– А у нас много общего, оказывается, – усмехается Сашка. – Я школу просто ненавидела.

– Почему? Тебя обижали?

Сашка дергает плечом, как всегда, когда не хочет вдаваться в подробности. Знал бы он, из-за кого ее обижали. Но Всеволод Алексеевич оказывается весьма проницательным.

– Одноклассники не разделяли твоих интересов?

Он останавливается возле лавочки и смотрит на нее оценивающим взглядом. Устал шагать, но и садиться на что-то низкое не рискует – вставать без посторонней помощи ему пока сложно.

– Низкая, Всеволод Алексеевич, – соглашается с его невысказанными сомнениями Сашка. – Пройдете еще чуть-чуть? Там дальше универмаг есть, а в нем чудесная кафешка.

– Я – знаю, – говорит он с ударением на первом слове и усмехается. – Этот универмаг и кафешка в нем были еще в моей юности. Ну, пойдем. А ты рассказывай про школу, я слушаю. Училась ты, разумеется, хорошо?

– Хорошо, но не отлично. Мне мотивации не хватало, пока не решила в медицинский поступать.

– Тогда не понимаю. Обижают либо отличниц-зазнаек, либо тихих двоечников. Середняки никому не мешают обычно.

– Если не слишком выделяются. Я выделялась. Да я сама виновата, Всеволод Алексеевич. У меня все учебники были вашими портретами обклеены. И тетради. И дневник. И даже на подставке для книжек и пенале вы красовались.

– Ужас какой, – искренне поражается он.

– Ага. Если б на вашем месте какой Ди Каприо был, еще ладно, и то бы посмеивались. Но вы, мягко говоря, не вписывались в эстетический контекст моего поколения.

– Надо думать. И зачем тебе было так много меня? Одной фотографии не хватило бы?

Сашка пожимает плечами.

– Не знаю. Мне кажется, я какую-то пустоту заполняла.

– Заполнила? Саша, ты в курсе, что все время обнимаешь себя руками? – вдруг спрашивает он, останавливаясь. – Не замечала? Особенно, когда мы такие разговоры ведем. Я сначала думал, тебе холодно. Но лето на дворе. Знаешь, гораздо лучше, когда вот так…

И неожиданно он обнимает ее. Просто накрывает огромными руками, без тени сомнения, в полной уверенности в своем праве. И Сашка не знает, как реагировать. Любой другой летел бы уже, согнувшись от удара локтем в живот. Но он не «любой». Он тот, из-за которого все остальные и летали.

– Скажи же, так лучше? – участливо спрашивает он и отпускает.

Ошеломленная Сашка кивает.

– Ну, вот видишь. А там наш универмаг. Пойдем скорее, колено уже ныть начинает.

Сашка ему не верит. Два дня не жаловался, наоборот, утверждал, что они зря тратят время, что давно пора выписываться, что ему надоели все процедуры, Сашка его с трудом уговорила закончить хотя бы курс капельниц. А теперь вдруг вспомнил, когда потребовалось тему сменить.

– Ты посмотри, даже название прежнее осталось! – восхищается Всеволод Алексеевич. – «Малахит». Точно, так оно и называлось! И интерьер сохранили, потрясающе!

Кафешка втиснута между бутиками, с одной стороны от нее торгуют шубами, с другой какой-то бижутерией. Стеклянные витрины с подсветкой, манекены, пафосные плазменные экраны с рекламой. А кафе между всем этим великолепием выглядит сущим анахронизмом, окном в советское прошлое. Сашка охотно верит, что высокие круглые табуретки и такие же высокие столики здесь со времен Тумановской юности. И посуда – стаканы из толстого граненого стекла и алюминиевые вазочки для мороженого – тоже родом из СССР. И даже полная тетка за кассой с ярким макияжем – оттуда.

– Возьми мне кофе глясе, – просит Всеволод Алексеевич, не слишком ловко забираясь на стул. – Можно же шарик мороженого?

Да все тебе можно, солнышко, думает про себя Сашка, хотя внешне лишь невозмутимо кивает. Спрашивает он. Когда обнимал, не спрашивал. В праве себя чувствует. С ума сойти. А она что? Змея перед факиром. Сильная и независимая доктор Тамарина. Одно его прикосновение – и вся ее независимость плавится, как церковная свечка в жаркий день.

Приносит две чашки. И две порции чизкейка.

– Кафе вашей молодости, Всеволод Алексеевич, вполне в тренде! Вот, даже чизкейки имеются. Держите ложку. Что? Да кушайте, это полезный десерт. Ну, добавите чуть-чуть инсулина. Мы с вами три дня по норме идем.

Она не уточняет, что столь похвальным результатом они обязаны так надоевшим ему капельницам. Какая разница? Когда еще они будут сидеть в таком удивительном месте, вдвоем? В Москве. И она будет все еще ощущать прикосновение его рук. Господи…

– А сама что не ешь?

Он уже хомячит. Довольный, аж светится.

– Ем я, Всеволод Алексеевич, ем.

Сашка берется за ложку, хотя кусок в горло не лезет. Прям как раньше перед его концертами. Однажды, в какой-то из первых его юбилеев, на который Сашка могла пойти, она решила себе устроить праздник. Перед концертом зарулила в кафе, что для нее тогдашней было непозволительной роскошью. Заказала себе чай и какой-то очень красивый десерт. И не смогла проглотить ни ложки, так переживала из-за предстоящей встречи. Сашка сама не замечает, как начинает рассказывать ему эту историю вслух. Он слушает очень внимательно, не забывая уничтожать чизкейк.

– Саш, мне порой кажется, что я… Ну как – я? Тот «светлый образ», который был в твоей голове. Вся эта история, одним словом, вся эта выдуманная реальность приносила тебе больше переживаний, чем радости.

Сашка отрицательно мотает головой.

– Нет. Реальность была намного хуже.

Она не уточняет, что все изменилось потом, когда он начал болеть и чудить, когда каждый его концерт превращался для поклонников в муку, в напряженное ожидание какой-нибудь оплошности: перепутает текст, оступится на сцене, уйдет не в ту кулису. А что напишут газеты? А что подумают обычные зрители? А продадутся ли в свете всего этого билеты на следующий концерт? И будет ли следующий концерт вообще?

Но Сашка ничего ему не рассказывает, молча доедает свой чизкейк и допивает кофе.

– Поедем домой? Вызывать такси?

Всеволод Алексеевич грустно усмехается.

– Странные у тебя представления о доме. Нет, я понимаю, для тебя твой госпиталь и есть дом родной. А мне, знаешь ли, там не так уж уютно.

– Всеволод Алексеевич, вы же обещали!

– Что я обещал? Еще две капельницы? Ну, обещал, значит, сделаю. Между прочим, на капельницы можно было бы приезжать.

Сашка напряженно молчит и смотрит на него. Ждет продолжения.

– Мне надоела казенная кровать. По ночам спать невозможно, все время какой-то переполох.

– Не все время, а один раз!

Прошедшей ночью генерал из соседней палаты, настоящий генерал, безуспешно пытался задохнуться от астмы. Очень неудачное стечение обстоятельств: дежурная сестра перепугалась, вместо того чтобы позвонить по телефону, зачем-то стала звать дежурного врача, крича на весь коридор. Сашка, конечно же, подорвалась. Инстинкты! Услышала сквозь сон вопли медсестры и характерные сипы через тонкую стенку и подорвалась. В итоге проснулся Всеволод Алексеевич. И тоже услышал много такого, чего ему слышать бы не стоило. С его-то страхом задохнуться ночью в одиночестве. И неважно, что астма у генерала сильно запущенная, а у Всеволода Алексеевича хорошо залеченная. Все равно сокровище до утра уже не заснуло, Сашке пришлось сидеть с ним и разговоры разговаривать, пока не рассвело. Зато с генералом все обошлось.

– Сашенька, поехали домой?

Еще и за руку ее берет. Почувствовал, засранец, свою власть. Ну а что она хотела? Мальчик перед ней, что ли? Безобидный дедушка? Ага, конечно. И весь свой опыт общения с женщинами, который исчисляется десятилетиями, он вместе с костюмом, в гримерке оставил, что ли?

– Куда именно «домой»?

– Ко мне домой. У меня в Москве есть дом. И не один, кстати.

– В гости к Зарине? Без меня, Всеволод Алексеевич.

– Зарина живет в подмосковном коттедже. А квартира на Арбате осталась за мной.

– Вы же говорили…

– А ты больше слушай, что я журналистам говорю. Саш, ты меня удивляешь, честное слово. Поехали.

Он решительно встает и тянет ее за собой. Сам вызывает такси. И куда только подевался ее тихий, вечно прибаливающий, за ней хвостом ходящий Всеволод Алексеевич? Она же говорила, – в Москве все изменится. 

Чем ближе они подъезжают к знакомым местам, тем мрачнее становится Сашка. Надо было сказать ему «нет» и уйти. Но куда, интересно? Ну, предположим, нашла бы, где переночевать. А дальше что? А если он не вернется? Обошелся без тебя один раз, обойдется и дальше. Да и не оставишь ты его, кому ты сказки рассказываешь? С тех пор как он появился на пороге твоего дома, вы ни разу не расставались больше, чем на день. Это не он без тебя с астмой справиться не может. Это тебе без него дышать нечем.

Всеволод Алексеевич первым вылезает из машины, придерживает для Сашки дверь. А потом небрежно вручает ей свой телефон:

– Нажми там, что надо, чтобы мальчику на чай деньги отправились.

И идет к шлагбауму. Тому самому шлагбауму, у которого они когда-то караулили часами. Все они. Только не у всех хватало смелости признаться. Сашка никому никогда не рассказывала, как торчала тут после учебы, или после смены, когда следовало бы отсыпаться дома в тепле. Никогда не подходила, даже если удавалось заметить черную «ауди» с заветным номером. В хорошую погоду Всеволод Алексеевич часто вылезал из машины перед шлагбаумом и до подъезда доходил пешком. Да что тут «доходить» – три шага. Водителю дольше разворачиваться приходится, если внутрь заезжать. И Сашка издалека наблюдала за ним. Чтобы убедиться, что жив, здоров и весел. Поймать эти три волшебные секунды, которые принадлежат только тебе. Не те, которые по телевизору показали, которые все видели. А именно эти, твои собственные. И поехать на метро в свое спальное замкадье со спокойной душой. Там пореветь в подушку, разумеется, от необъяснимой тоски по тому, что не может сбыться. И вот же – сбылось…

Всеволод Алексеевич с достоинством кивает охраннику, поднимается по ступенькам, распахивает перед Сашкой дверь, ведущую в холл. И до Сашки запоздало доходит.

– Всеволод Алексеевич, а вы что, все это время ключи при себе хранили? И сегодня их с утра с собой прихватили? Мы как в квартиру попадем?

– Быстро и просто, – ухмыляется Туманов.

Подходит к стойке консьержа. Делает лицо «артиста» с обязательной улыбкой от уха до уха.

– Добрый день, Светочка! Меня здесь еще не забыли?

– Ой, Всеволод Алексеевич! Как вас давно не было! Мы по вам скучали!

– Светочка, солнце, дай мне запасной комплект ключей.

Через минуту у него в руках запасная связка.

– В таких домах все очень просто, – поясняет он, пока они едут в лифте. – Запасным комплектом я пользовался много раз. Главное – не забывать вернуть.

– Ага, то есть в вашу квартиру может зайти кто угодно, пока вас нет.

– Саш, тут во всех коридорах камеры с записью, всех сотрудников проверяют тщательнее, чем в ФСБ. По их базам и проверяют, кстати. Что за паранойя? Заходи.

Сашка нерешительно перешагивает порог. Ничего нового она не видит. Эти интерьеры миллион раз, до мельчайших деталей рассмотрены в свое время благодаря передаче «Пока все дома» и какой-то еще, где тоже в гости к артистам приходят телевизионщики. И на фотографиях в глянцевом журнале она их видела. Разве что в спальне его журналисты не побывали. А все остальное знакомо до последней вазочки из муранского стекла, привезенной Зариной из очередной поездки в Италию.

– Угостить тебя чем-нибудь вряд ли смогу, – вздыхает Всеволод Алексеевич, делая круг по гостиной и устраиваясь на диване. – Я очень надеюсь, что в холодильнике ничего нет. Потому что если есть, то это вряд ли съедобно. Но к твоим услугам нормальные кровати, диваны, телевидение и прочие блага цивилизации. И ванна, черт подери. Как же я мечтаю о ванне! В ваших больницах отвратительные условия.

– В наших больницах условия намного хуже, чем были у вас в генеральской палате с персональным туалетом и душем, – хмыкает Сашка. – Давайте-ка я схожу в магазин, вечером вам надо будет поесть еще хотя бы раз. Надеюсь, ваша суперохрана из ФСБ меня назад пустит?

– Пустит, они тебя запомнили. Сашенька, давай попозже? Тут, кстати, есть доставка еды из ресторана на первом этаже. Не знаю, как сейчас, а раньше кормили вполне прилично. И всякая диетическая дрянь у них отдельным меню идет. Когда Зарина не успевала готовить, я пользовался.

Всеволод Алексеевич осекается. Понял, что Сашке и так не особенно комфортно, а уж лишнее упоминание о Зарине ситуацию точно не улучшит.

Сашка стоит у окна. Вид на Арбат здесь потрясающий. Самое сердце Москвы. Вот честно, она никогда не мечтала тут жить. Нюрка – да, мечтала. И добилась же в итоге своего. А она – нет. Сама всегда проводила границу между своей и его жизнью. И граница та охранялась жестче, чем Берлинская стена. А все вон как получилось…

Так, ладно, хватит рефлексировать. Пора вспомнить о своих обязанностях. Сокровище даром что хорохорится, изображает хозяина. Тем не менее он устал, и надо организовать ему ванну и чистую постель. Наверняка ведь перестилать придется. Хотя пыль в квартире не лежит, очевидно, тут время от времени бывает горничная. Горничная. На этой мысли Сашка запинается, вспомнив, кто именно выполнял эту роль у Туманова в той, прежней, жизни. Было бы забавно столкнуться тут нос к носу с Нурай. М-да, очень забавно. Веселее только с самой Зариной столкнуться.

И тем не менее постель надо перестелить, в белье всегда скапливается много пыли. Сашка решительно отлипает от окна.

– Всеволод Алексеевич, где у вас постельные принадлежности хранятся? Ванну вам набирать? Лежать будете, или просто искупаетесь?

Молчит. Смотрит внимательно. Ну что опять не так?

– Саша, я тебя сюда не в качестве прислуги привел.

– А в каком качестве?

Вопрос вылетает раньше, чем Сашка успевает подумать. Но, черт возьми, у нее тоже нервы не железные!

– Все, простите, Всеволод Алексеевич. Я устала немножко. Давайте просто искупаемся и будем отдыхать, хорошо? Без выяснения отношений.

Кивает. Лицо по-прежнему серьезное. И грустное. Долбанная же Москва! Как все было хорошо и понятно, пока они сюда не приехали! 

А вот ванную комнату Сашка прежде не видела. А посмотреть тут есть на что. Ванна огромная, утопленная в полу, но с удобной лесенкой и перилами. Со всякими джакузи и водопадами, конечно. Зарина извращалась или этот гедонист-любитель?

Сашка набирает ему воду, не слишком горячую. Включает джакузи. Пену, соль и прочие примочки с ароматизаторами ему добавлять нельзя, так пусть хоть пузырьками побалуется. Еще раз проверяет воду, убеждается, что полотенце в шаговой доступности, и выходит в гостиную.

– Идите, Всеволод Алексеевич. Дозатор снять не забудьте.

– Как я забуду, если он вместе со штанами снимается? – ворчит он. – Далеко не уходи, хорошо?

– Не уйду.

Дверь он оставляет приоткрытой. На всякий случай.

На водные процедуры у него есть целый час. Это время, на которое дозатор можно снять без последствий. И Сашка не сомневается, что он использует его по полной. Всеволод Алексеевич на удивление водоплавающий товарищ. Море, бассейн или ванна – не важно, главное, чтобы можно было окунуться. В море, конечно, ему нравится больше всего. Эх, дома сейчас самый разгар купального сезона, а они в Москве торчат. Ну, ничего, успеют еще наверстать. Или не успеют?

На Сашку опять накатывает тоска. Как же столица на нее плохо влияет. Стоит только сделать шаг по летному полю Шереметьево, и все, здравствуй, депрессия. И даже близость Туманова дела не меняет.

А что, если он решит остаться? Вот они уже в его квартире. А ведь месяц назад Сашка была уверена, что та переписана на Зарину, как и все остальное. Чего еще Сашка не знает? Завтра окажется, что его тут ждет концертный директор и договор на парочку корпоративов? Триумфальное возвращение Туманова на сцену. Да нет, бред. Ну какая сцена. А если не бред? Кто его знает? Ты ведь заметила, как он изменился? Он уже решает за вас двоих. Как настоящий Туманов, а не безобидный дедушка. Теперь он дома, и он хозяин положения.

Из-за приоткрытой двери доносится мерное бульканье джакузи. Сашка встряхивается, пытаясь отогнать дурные мысли. Подходит к двери.

– Всеволод Алексеевич, у вас все хорошо?

– Лучше не бывает, – голос довольный и расслабленный. – Ты можешь зайти, тут все равно ничего не видно.

Сашка хмыкает.

– Купайтесь. Я перестелю кровать пока.

Возражений не следует, ну и отлично. Сашка отправляется на поиски его спальни. Догадаться не сложно, в одной комнате спальный гарнитур белый, а изголовье кровати украшает каретная стяжка из бархата. Эта дрянь собирает столько пыли, что приступ астмы и у Сашки бы случился, доведись тут спать. Во второй спальне кровать с обычной деревянной спинкой, нормального «деревянного» оттенка. Кажется, он называется «махагон». Две тумбочки, туалетный столик с зеркалом, небольшой шкаф. Большой не нужен, в коридоре устроена целая гардеробная. Личных вещей нет совсем, как будто не спальня хозяина, а номер в гостинице. Ну да, сколько лет он тут не живет? Все давно убрали. Кто, интересно? Нурай?

Постельное белье обнаруживается на верхней полке шкафа. Сашка быстро перестилает постель, открывает окно лоджии, чтобы как следует проветрить комнату. Да уж, в центре Москвы – и проветривать. Смешно. По крайней мере его окна выходят на пешеходную зону, а не на магистраль.

Надо еще питье ему приготовить на ночь. Термокружку из больницы никто, конечно, не забрал. Есть в его доме термокружки, интересно? Кстати, надо в госпиталь позвонить, предупредить, что они сегодня не вернутся. Кто там дежурит? Кажется, Валя.

С телефоном в руках Сашка топает на кухню, не забыв пройти мимо ванной комнаты и еще раз уточнить, все ли хорошо у сокровища. В кухонных шкафах находит заварку трех сортов, и даже заменитель сахара имеется. Срок годности у него заканчивается, но это лучше, чем ничего. Сашка колдует над чаем, параллельно объясняясь с Валей.

– Да и правильно сделали, – отзывается подруга в трубке. – Нечего мужика мариновать в нашей богадельне, раз сам на свободу рвется. Завтра хоть приедете на процедуры?

– Я очень надеюсь, что он согласится!

– Слушай, а вы, собственно, где ночевать-то будете?

– У него.

– О-о-о! Ну удачи вам, – многозначительно хмыкает трубка.

– Валя! Я с ним, вообще-то, уже два с лишним года ночую.

– А я что-то сказала? Все, мне некогда, у меня обход.

– Кто звонил?

Сашка оборачивается. В дверях кухни стоит Всеволод Алексеевич, в намотанном на бедра полотенце. Мокрые волосы зачесаны назад, лицо довольное до безобразия. В руках дозатор инсулина.

– Подсоединишь? У тебя ловчее получается.

– Вы бы сначала штаны надели, – усмехается Сашка. – Куда я его цеплять буду? На полотенце?

– Их еще найти надо, штаны. Так кто звонил?

– Я звонила, Валентине. Предупреждала, что мы сегодня не приедем. Как себя чувствуете?

– Замечательно. Еще бы принять горизонтальное положение, и жизнь удалась.

– Идите, принимайте. Я же правильно постелила – в дальней спальне? Это ваша?

Завис. Смотрит сквозь нее куда-то в стенку. Что с ним?

– Всеволод Алексеевич?

– А? Что? Да, моя.

– Пойдемте, я вас провожу. И расскажите, как найти вашу доставку здоровой еды? Вам уже ужинать пора.

Всеволод Алексеевич доходит до спальни и останавливается на пороге. Задумчивое выражение с его лица не сходит.

– Сашенька, боюсь, я не учел одно обстоятельство, – медленно начинает он.

Сашка хмыкает. Она уже догадалась о причине его замешательства. Диван в спальне отсутствует. Раскладушка в доме народного артиста тоже вряд ли завалялась где-нибудь на антресолях.

– Знаете, если я уже оказалась тут, то ночевку на кровати Зарины я тоже как-нибудь переживу. Согласитесь, в абсурдности ситуации есть даже некое очарование.

– Нет, – качает он головой на полном серьезе.

– Почему нет? А по мне, довольно забавно. Еще забавнее будет, конечно, если она завтра утром тут появится внезапно.

– Саша! Хватит ерничать. Я говорю о том, что ты не можешь ночевать в спальне Зарины, потому что если ночью что-то случится… Из ее спальни не слышно ни звука.

И лицо бледное-бледное. А глаза, наоборот, потемнели. До Сашки доходит, что он сейчас нервничает даже больше, чем обычно в последнее время. И понимает почему. Именно здесь у него случались самые жестокие приступы и никто не спешил на помощь. В этой спальне. М-да… Отдохнули с комфортом.

– Всеволод Алексеевич, – Сашка осторожно берет его за локоть и заводит в спальню, не вечно же на пороге стоять. – Вы оставите дверь открытой. Я оставлю дверь открытой. У вас под рукой телефон. Я не ваша Зарина. Дело не в звукоизоляции, вы же понимаете?

Черт, так прозвучало, как будто она хорошая, вся в белом, а Зарина последняя сволочь. Но если объективно разобраться, что Зарина могла сделать? Врач она, что ли? Максимум – упекла бы в больницу. Ну или каждый раз просто вызывала скорую. Вообще-то так и следовало поступать.

Он вроде бы соглашается. По крайней мере не протестует. Но глаза все равно потерянные. Укладывается в кровать, вытягивает больную ногу, прикрывает веки. Сашка уходит в гостиную разбираться с доставкой еды. Еще довольно рано, половина восьмого. Даже если он уснет, то наверняка проснется похомячить. Но когда она, сделав заказ, возвращается в спальню, то обнаруживает, что Всеволод Алексеевич не спит. Наоборот, развил бурную деятельность: включил телевизор и даже отыскал в недрах шкафа какие-то условно домашние штаны. Хлопковые, с красными полосками. Сашка хихикает.

– Очень смешно! Футболки вообще ни одной нет, – ворчит он. – Ума не приложу, куда все подевалось.

– Так ходите, жарко же. Завтра заберем из госпиталя все ваши вещи.

– Я тебя не смущаю?

– Я вас умоляю, Всеволод Алексеевич. Будто я никогда голых торсов не видела!

Сашка тоже не отказалась бы сходить в душ, но ее голый торс точно будет кого-то смущать. И в первую очередь ее саму. А искать чистые шмотки в вещах Зарины – да она скорее яду выпьет. А он словно мысли ее читает. Снова, кряхтя, встает с кровати, топает к шкафу. Пыхтит там, внутри, пару минут и извлекает на свет шелковый халат. Явно мужской, темно-синий, с кисточками.

Оценивающе смотрит на Сашку, на халат, снова на Сашку.

– Ну, если на три раза завернуться. Мне он до колен был, тебе до пола как раз. Устроит?

Сашка нервно смеется. Какой-то сюрреализм, честное слово. Она в доме Туманова, в ванне Туманова, в халате Туманова. Осталось только в постели Туманова оказаться. Кто бы ей сказал десять лет назад, что так будет, в рожу бы плюнула.

Разлеживаться в ванне – не в ее характере. Быстро споласкивается под душем, заворачивается в халат. Ну, он всего в два раза больше, чем надо. Поясом дважды пришлось обмотаться. Плечи у Всеволода Алексеевича широкие, зато бедра узкие. Иногда Сашка с тоской думает, что они даже уже, чем у нее самой. Везет мужикам все-таки – с возрастом только хорошеют.

Она как раз выходит из ванной комнаты, когда в дверь звонит курьер. Мальчик с термосумками странно на нее косится, то ли из-за халата, то ли ситуацией в целом удивлен. Знал в лицо Зарину? Вот и живи в доме с кучей обслуживающего персонала. Никакой приватности. Консьерж тебя знает, камеры по периметру, даже доставщики в курсе твоей личной жизни.

Ужинают мирно, хоть и без особого аппетита. Всеволод Алексеевич размазывает паровую котлету из судака и пюре из брокколи по тарелке, глядя в телевизор, где наши играют с бразильцами.

– Невкусно?

Сашка сидит на краю его постели и тоже смотрит футбол. Сидеть тут больше не на чем. Можно, конечно, и стул из кухни приволочь, но она поздно догадалась. Да и удобно, кровать огромная, посерединке они поставили поднос с тарелками.

– Да отдай ты ему мяч, идиот! – фырчит Всеволод Алексеевич. – Невкусно. Ты лучше готовишь. Пресное все какое-то, картонное.

– А я говорила, что надо в магазин сходить. Идея с доставкой ваша была. Нет, ну съедобно. Я уже привыкла, что в Москве вся еда картонная. Что здоровая, что нездоровая. Ваши повара как будто специально продукты портят.

– Ой, ладно! Все тебе не так в златоглавой. Теперь вот повара не угодили. Есть у нас и нормальные рестораны.

– Например? Только не называйте те, где чашка кофе равна средней зарплате бюджетника!

Всеволод Алексеевич неопределенно пожимает плечами. Он какой-то излишне рассеянный сегодня. Мыслями то ли на футбольном поле, то ли в каких-то своих неведомых далях. Может быть, просто устал.

Когда бразильцы всухую выигрывают, забив три гола подряд, Сашка собирает грязную посуду и поднимается.

– Ну все, Всеволод Алексеевич. Спокойной вам ночи. Телефон при вас? Дверь я не закрываю.

– Нет.

Сашка вопросительно поднимает брови. Что значит «нет»? Телефон не при нем? Дверь закрыть?

– Саша, не уходи, пожалуйста. Мне кажется, сегодня приступ точно будет. Как-то уже дышать тяжело.

И глаза абсолютно собачьи, несчастные-несчастные. Сашка вздыхает.

– Можно, я хотя бы посуду отнесу? А потом разберемся?

Возвращается через минуту. Снова садится рядом с ним. Черт подери, у нее же ни фонендоскопа нет, ни лекарств никаких с собой. Чем они думали, импровизаторы хреновы? Однако она не слышит ровным счетом ничего подозрительного. За столько лет наловчилась и без инструментов слышать характерный присвист астматика. Он абсолютно нормально дышит, да и после всех лекарств, которые ему капали, надо хорошо постараться, чтобы в ближайшее время спровоцировать приступ. Это у него в голове перемыкает.

– Останешься? – смотрит, кажется, не в глаза, а в душу.

– Всеволод Алексеевич, где я здесь останусь? На коврике у двери? Так у вас даже коврика нет.

– Кровать большая. Обещаю не приставать.

Сашка горько усмехается.

– А что ж так, Всеволод Алексеевич?

Она шутит, конечно. Привычная ирония, которую он отлично умеет считывать. Но Туманов неожиданно берет ее за локоть и ловит взгляд.

– А я ведь могу. Если ты захочешь. Ты хочешь?

Нет, ей это снится. Господи, бред какой. Ее Всеволод Алексеевич. Уютное домашнее сокровище с посеребренными волосами и хомячьими щеками, с голым пузом над штанами в полосочку. Только в глаза ей сейчас смотрит артист Туманов. Уверенный в своей неотразимости альфа, который выходил на сцену, и не оставалось в зале ни одной равнодушной женщины. А уж стоило к нему приблизиться, подняться, например, с цветами, и твоя независимость, помноженная на феминизм, таяла без следа.

А он тем временем уже получил ответ. Надо представлять, какой у него опыт. Ему не нужны слова, он чувствует. Народный эмпат России. А честно-то сказать, Народный кобель. При всем уважении и в самом хорошем смысле.

Одним уверенным жестом он гасит свет. Другим, не менее уверенным, тянет за кисточку на ее халате. Шелковый пояс легко развязывается, слишком просторный халат скользит на пол. Змея опять застыла перед факиром, на этот раз окончательно и фатально.

Если бы Сашка могла думать, она бы начала рассуждать, что это неправильно. Что происходящее, в конце концов, аморально. И невозможно! Да чисто физиологически. Диабет, астма, возраст! Ну, если это случится, то только на допингах, смертельно опасных в его случае. Она же и предположить не могла. Если только в самых смелых фантазиях, которые, конечно, бывали…

Но способности думать, анализировать, и просто насиловать себе мозг Сашку покинули. Потому что ее обнимал самый главный мужчина в ее жизни. Единственный мужчина в ее жизни. Не первый. Но единственный. И его запах, его энергетика, тепло его тела сводили с ума точно так же, как и много лет назад, когда она просто подходила к нему с букетом цветов.

Его руки были везде. Мягкие, теплые, сильные и очень уверенные. Старому маэстро дали новый и не слишком изящный, совсем не настроенный инструмент, но навыки никуда не делись. Он по-прежнему маэстро, виртуоз. И как же он уверен в себе! Он не спрашивает, как ей хочется. Он откуда-то точно знает.

В какой-то момент она думает, что он все сделает руками. Видит бог, одних его рук бы хватило. Но нет, он подтягивается повыше, нависает над ней и, судя по ощущениям, которые она думала, что уже и забыла, все происходит традиционным путем и… черт…

– Саша…

Он на секунду останавливается, опирается на локти. Сколько же в нем еще силы. Безобидный дедушка. Ну-ну…

– Прости, девочка, я должен спросить. Я не совсем понимаю…

– Было. Давно и не правда, в школе. Так что можно считать, что не было.

Он со свистом втягивает воздух, но это не тот свист, на который ей стоит обратить внимание как врачу. Ему не плохо, ему хорошо. Кажется, даже слишком. Странные эти мужики, и возбуждают их порой странные вещи. Нашел на что делать стойку. Тоже мне, достижение.

– Не бойся, больно не будет.

– Вообще-то это мой текст!

А дальше у нее пропадает охота язвить. Мозг отключается, тело тонет в его ласках, и в какой момент он переходит к главному, Сашка даже не понимает. Утром она, краснея и пряча глаза, заметит царапины и ссадины у него на плечах. При том, что ногтей у нее практически нет. А он будет довольно и невозмутимо улыбаться, словно кот, выползший на первое весеннее солнце. Но до утра еще долго. А пока она старается прижаться к нему как можно сильнее, только бы чувствовать, что это не сон. Чувствовать его запах и капельки пота, капающие с серебряных висков ей на грудь. 

Просыпаться Сашке не хочется. Не хочется открывать глаза. Вдруг откроешь, а там однушка за третьим транспортным кольцом, синие занавески и вид из окна на чадящие трубы. И диван продавленный с постельным бельем в тонкую полоску из Икеи, которое она терпеть не может, но дешево же. Да и не в съемной однушке дело, и не в диване. А в затопляющем одиночестве, которое из щелей того дивана сквозит и крупными буквами на том белье написано.

– Сашенька!

И она чуть ли не подскакивает на кровати. Простыня, которой она укрывалась, слетает вниз, и Сашка обнаруживает, что на ней нет ровным счетом ничего. Отчаянно краснея, подхватывает простыню, пытаясь замотаться в нее. А Всеволод Алексеевич сидит на краю постели со своей стороны и делает вид, что ничего не заметил. Но по его смеющимся глазам и так все понятно.

– Прости, не хотел тебя будить. Но без тебя не разберусь. Он от меня чего-то хочет, а очки в больнице остались.

И протягивает ей дозатор инсулина с мигающим дисплеем. Сашке аж нехорошо становится.

– И давно он вот так?!

Всеволод Алексеевич пожимает плечами.

– Когда я проснулся, уже мигал. Что с ним? Батарейка села?

Сашка отрицательно качает головой и судорожно перезагружает несчастное устройство.

– Идите ближе, я подсоединю. Вы его заблокировали, Всеволод Алексеевич. Система защиты сработала. Если быстро нажимать на кнопку подачи инсулина, компьютер считает нажатие случайным и блокирует устройство, чтобы в организм не попало слишком много единиц.

– Так не я его заблокировал, – усмехается. – Ты его заблокировала, получается.

Сашка снова краснеет. Мало ей того, что она пытается и дозатор подсоединить, и простыню из рук не выпустить. Только шуток на тему произошедшего не хватает.

– Прежде чем ты начнешь себя грызть, сообщу, что прекрасно себя чувствую. И очень надеюсь, что ты тоже?

Спрашивает он. Физически Сашке было не просто хорошо. Ей было идеально. Еще бы не пришлось резко подскакивать, а поваляться бы часик, вспоминая детали прошедшей ночи. Но есть еще и этическая сторона вопроса. И что теперь? Как себя дальше вести? Ее школьный опыт здесь явно не годился. Смешно сказать, но просыпаться утром с мужчиной, с которым ночью все случилось, ей еще не приходилось. Не говоря уже о том, что это был Туманов.

Всеволод Алексеевич невозмутимо шествует к окну, раздвигает шторы.

– Утро красит нежным светом стены древнего Кремля… Сашка замирает. Он что, поет?! Сколько уже она не слышала, чтобы он пел? Да пока они живут вместе, ни разу и не слышала.

– Сашенька, мы сегодня куда-нибудь едем или посылаем всех к черту? Если едем, то поднимайся, потому что уже половина одиннадцатого. А если посылаем, то…

– Сколько?! Господи, у вас же процедуры. И вы до сих пор не ели ничего!

Сашка начинает метаться по комнате в поисках своей одежды или хотя бы Тумановского халата.

– Давай только без паники? Я попил чай с печеньками.

– Какими еще печеньками?

– Какие нашел в шкафу. У меня, знаешь ли, было много заначек от дражайшей супруги. Не все из них даже твоя подруга обнаружила.

– Она мне не подруга. Собирайтесь, Всеволод Алексеевич. Я только на секунду в ванную заскочу и можем ехать.

Хмыкает, но идет к шкафу, куда накануне педантично сложил одежду. Когда Сашка возвращается, он уже полностью одет и причесан. Красивый до неприличия.

– Еще пара таких восхищенных взглядов, и я сам никуда не поеду, – замечает он. – Знаешь, девочка, я много чего в жизни видел. И много чего пробовал. Вряд ли ты удивила бы меня чем-то после, кхм… барышень, причастных к шоу-бизнесу. Ты и не удивила. Но взгляд этот… Саш, я не твой личный бог.

– Почему вдруг? В личные боги имею право назначать кого хочу.

Сашке хочется сказать ему что-то менее саркастичное. Сказать, что он был великолепен. Правда, выше всяких похвал, без скидки на возраст. Хотя с кем она сравнивает? С сопливыми пацанами из мытищенских дворов? Сказать бы, что она к нему испытывает. Но Сашка молчит. Потому что не умеет общаться в таких ситуациях. В голову лезут какие-то идиотские фразы из фильмов, неприменимые в реальной жизни. В реальной жизни после секса сидят и курят на кухне при хорошем раскладе. При плохом поворачиваются друг к другу задницами и храпят до утра. И то и другое немыслимо в случае со Всеволодом Алексеевичем. И киношная романтика с сопением на его плече и утренними поцелуями тоже немыслима. Черт побери, она вообще не знает, как им дальше жить!

– Тогда хотя бы не называй меня на «вы» и полным именем, – замечает он, как будто читает ее мысли.

– Нет.

– Нет?!

– Нет, Всеволод Алексеевич. Что бы между нами ни происходило, это не поменяет моего к вам отношения. Я не буду вам «тыкать» и звать… Как? Как приятеля-ровесника? Это просто немыслимо.

Всеволод Алексеевич качает головой и идет надевать ботинки.

– Как у тебя все сложно, Сашенька. Ты родилась взрослой?

– Ага, мне мама именно так и говорила.

Они спускаются к машине, такси уже ждет. Всеволод Алексеевич открывает ей дверь, и Сашка опять краснеет. Да что ж такое-то? Как теперь дальше жить? Раньше хотя бы роли были распределены более-менее внятно. Он полубог на пенсии, за которым она ухаживает, о котором заботится. Правда, его рыцарство и тогда проявлялось, но до сегодняшнего дня оно Сашку и не смущало.

– Прекращай, – вдруг говорит он, устраиваясь на сидении рядом. – Иногда нужно дать вещам происходить самим по себе. Без твоего глубокого анализа, без раскладывания по полочкам. Поверь мне.

Легко ему говорить. А Сашка пытается на минуточку представить, со сколькими женщинами он просыпался по утрам? Сколько у него было таких вот «первых пробуждений»? Зарина, понятно. Тоня. Хотя нет, если верить ее рассказам, совместных утр у них как раз и не было. Вроде бы был один раз, после которого Тоню выпроводили, прямо посередине ночи. Или нет? Если так рассуждать, то Сашке еще сильно повезло, что ее сейчас за дверь не выставили? Смешно, ага.

А на гастролях сколько всего было? Поклонницы, коллеги по цеху. Не из художественной литературы он опыта набрался, факт. Да даже Сашка за годы в фан-клубе столько постельных историй про него слышала. Пускай они правдивы на треть, этой трети хватит на десяток обычных мужиков.

Словом, произошедшее только для тебя – событие века. А для него просто очередное утро. И вполне закономерное развитие ситуации, надо полагать.

– Саша, у тебя телефон звонит, – замечает Всеволод Алексеевич. – Уже второй раз. И смени, бога ради, мелодию. Мерзость какая!

Сашка спохватывается, вытаскивает из кармана джинсов мобильник.

– Да, я слушаю.

И действительно слушает. Минуту, не меньше. Машина ползет в пробке. Всеволод Алексеевич рассматривает фасады домов через окно. Потом, чувствуя, что пауза с Сашкиной стороны явно затянулась, оборачивается, внимательно смотрит на нее.

– Я поняла.

И разъединяется. Самая идиотская фраза, которую можно было сказать. Но те фразы, которые говорят в подобных случаях в сериалах и фильмах, еще хуже.

– Опять ты себя обнимаешь, – замечает Всеволод Алексеевич. – Ну и что случилось?

– Отец умер. Вчера.

Туманов не меняется в лице. Спокойно обращается к водителю:

– Маршрут придется перестроить. Мы едем в Мытищи.

– Нет, не едем! – взвивается Сашка.

– Едем. Ты там нужна. Ты с матерью должна быть в такой момент. Ну и всякие вопросы решать.

– Какие вопросы? Я оставила ей ваши деньги. К тому же, это было ожидаемо. Всеволод Алексеевич, даже мама все понимала. А я тем более, я выписку из медкарты видела. И, черт возьми, это было ожидаемо еще пять лет назад, когда он начал бухать, не просыхая. И даже десять лет назад, когда иногда еще просыхал.

– Он тебя бил? – Всеволод Алексеевич неожиданно серьезен.

Сашка отрицательно качает головой. В сериале героиня на этом месте разрыдалась бы и упала ему на грудь. Мол, бил смертным боем. Но нет, не было. Попробовал бы. Постоять за себя Сашка умеет уже давно.

– А что тогда? Саша, он же отец.

– Так куда мы едем? – вмешивается водитель.

– В Мытищи, – припечатывает Всеволод Алексеевич таким тоном, что Сашка не решается возразить. – Потом разберемся с больницей. Да просто вещи заберем и бумажки подпишем, какие надо. Хватит, мне надоело лечиться.

Сашка тяжело вздыхает. Впрочем, прошедшая ночь была лучшим доказательством того, что он здоров. В рамках своей нормы, конечно.

И вот машина уже мчится по МКАДу. Как назло, дороги свободны, а водитель любит быструю езду. Так они доберутся гораздо раньше, чем хотелось бы. То есть Сашке не хочется добираться в принципе. Что ей там делать? Маму утешать? Прощаться? Так попрощались уже.

– Так что он плохого тебе сделал, что ты отгораживаешься? – допытывается Всеволод Алексеевич.

Да ничего. В том-то и проблема, что ничего он не делал, никогда. Спасибо, что хоть помнил, как ее зовут.

– Денег в дом не приносил? Пропивал?

Сашка пожимает плечами.

– Что-то приносил, что-то пропивал. Он просто мной не интересовался, никогда. Мы чужие люди, понимаете? Из общего только фамилия.

Сашке совсем не хочется ему рассказывать. Тем более что в машине еще и водитель. Да и что рассказывать? Что она могла предъявить отцу? Что не водил ее на карусели? Бред, в каруселях, что ли, счастье? Что за всю жизнь один-единственный раз привез ей плеер и дешевую куклу? Сашка не особо и любила кукол, ее больше машинки интересовали. Сашка не смогла бы четко сформулировать свои претензии, да и не считала нужным их предъявлять, особенно теперь. Просто в глубине души понимала, что, если бы отец вел себя как-то по-другому (черт его знает, как именно, но по-другому), у нее не было бы таких проблем с противоположным полом. Она бы не презирала ровесников, как мать презирала отца. Но, если так рассуждать, то, не будь отца, и Всеволода Алексеевича в ее жизни не появилось бы. А он – лучшее, что с ней случилось, факт.

– Все обиды родителям надо прощать, – спокойно говорит Всеволод Алексеевич, как бы невзначай касаясь ее руки. – Потому что они сделали главное – подарили нам жизнь. Этого достаточно. Как ты считаешь, у меня есть право так рассуждать?

Сашка поднимает на него глаза. В голове тут же проносятся отдельные факты его биографии. Мама умерла от воспаления легких, когда ему было пять лет. Тут винить некого, война, отсутствие нормальных лекарств. Но это ее точка зрения. А если разобраться? Отец военный врач. Он что, не мог пенициллин достать? Он, между прочим, в Москве остался, не на другой конец страны с фронтом ушел. Потом – бесконечная череда родственников, передающих друг другу ребенка, как красное знамя. Он не успевал привыкнуть к одному дому, как оказывался в другом, и так до самой школы. Потом новая семья отца, мачеха. И, самое главное, бесконечные требования к сыну, который «не такой как папа». Без стального характера, эмоциональный, ранимый. Кто же думал, что растет будущий артист, а не военный хирург? Сашка не так много знала об их взаимоотношениях, но давно поняла, что безоблачными они не были. Случайные рассказы друзей, побывавших за семейным столом Тумановых, разрозненные воспоминания об Алексее Алексеевиче, позволяли сделать неутешительные выводы. Чего стоит история, когда на каком-то семейном торжестве Алексей Алексеевич жестко оборвал сына, как всегда взявшего на себя роль тамады и оказавшегося в центре всеобщего внимания: «Веди себя потише, здесь Туманов – это я!» А Всеволод Алексеевич на тот момент уже был и Народным, и легендой, и прочая, прочая.

У него есть право давать советы. И Сашка будет их слушать. Как и всегда.

– Я не представляю, чем мы там можем помочь, – вздыхает она.

– А я представляю, – невозмутимо отзывается Всеволод Алексеевич. – Даже лучше, чем хотелось бы.

И она снова ощущает те почти полвека, что стоят между ними. Нет, ну глупо было бы не чувствовать. И да, ему приходилось гораздо чаще, чем ей, участвовать в траурных церемониях. И делать еще миллион вещей, с которыми она пока не сталкивалась в жизни. Это должно было бы пугать, а Сашку почему-то завораживает. С ним не страшно. С ним спокойно и надежно. 

В обшарпанный подъезд он заходит без тени сомнения. Как будто всю жизнь по таким и шастал. Дверь в квартиру, как и положено, открыта, но чужих людей мало. Соседка тетя Таня встречает их в коридоре, несколько смущенных мужиков сидят в зале. Наверное, бывшие коллеги отца, тоже дальнобойщики. Сашка проходит на кухню и видит мать. Она стоит у окна с букетом лилий в одной руке и ножницами в другой. Ножницами срезает у лилий тычинки. Белые лилии, зеленые ножницы и коричневые тычинки. И Туманов на пороге их крошечной кухни, стоящий за Сашкиной спиной. Сюрреализм какой-то.

– Мам, – окликает ее Сашка.

Мать поднимает глаза.

– Приехала все-таки. Зачем сегодня-то? Завтра бы. Толик лилии принес. Тычинки надо срезать, чтобы запаха не было.

И тут она замечает Туманова. Сашка ожидала чего угодно, еще в машине пыталась предсказать реакцию. Крики? Все те неприятные эпитеты, которыми награждались фотографии Всеволода Алексеевича тогда, в детстве? Молчаливый шок? Но мать качает головой и спокойно, будто сама себе, говорит:

– Добилась-таки. Птица сильная…

По лицу Туманова пробегает тень, но он умеет справляться с эмоциями. Он невозмутимо протягивает матери руку.

– Примите мои соболезнования.

Мать кивает.

– Он в зале.

Сашка стоит, не зная, что нужно делать. Идти в зал? Зачем? А потом что? Зачем они вообще сюда приехали? Деньги у матери есть, тетя Таня уже суетится, мужики тоже вон на подхвате. Они с Тумановым тут зачем?

– Пойдем, – Всеволод Алексеевич кладет руку ей на плечо.

И ведет ее в зал. Мужики при появлении Туманова подскакивают. Узнали, конечно. Обалдели. Но вопросов не задают, не та ситуация. Да и не понимают они, как он связан с Сашкой. Они и Сашку-то никогда не видели. Сашка застывает посреди комнаты, близко к столу, на котором стоит гроб, подходить ей не хочется. Ну какой смысл? Биться в истерике она не станет. Она что, покойников не видела?

– Ты его боишься, что ли? – вполголоса спрашивает Всеволод Алексеевич.

– Нет.

– Мы не можем насчет места договориться, – сообщает один из мужиков. – Нина хочет рядом с бабушкой Катей хоронить. А там не разрешают, кладбище уже закрыто даже для подзахоронений.

Сашка дергает плечом. С ее точки зрения, это какой-то бред. В другом месте нельзя похоронить? Обязательно семейный склеп устраивать? Графья вы, что ли, какие-то? Бабушку Катю она никогда даже не видела.

– Это какое кладбище? – деловито уточняет Всеволод Алексеевич и достает телефон. – Сашенька, найти фамилию Золотовицкий, я не вижу без очков.

Взгляды мужиков становятся заинтересованными. Ну да, «Сашенька». Сашке хочется сказать: «Не надо». Не надо подключать связи, напрягать людей. Ей не нравится уже то, что Всеволод Алексеевич тут. Решает не свои проблемы вместо того, чтобы получать капельницу и массаж коленки. Но разве можно ему что-то поперек говорить, особенно при посторонних?

Набирает некоего Золотовицкого, и через пятнадцать минут вопрос улажен. Еще через полчаса они со Всеволодом Алексеевичем едут на кладбище подписывать какие-то бумаги. Так странно наблюдать смену ролей. Решительный, энергичный Туманов и молчаливая Сашка, просто следующая за ним. Всеволод Алексеевич настаивает, чтобы она заказала на завтра роскошный венок с ленточкой «От любящей дочери».

– Так положено. Просто правила хорошего тона.

Потом заставляет перезвонить матери и выяснить, все ли договорено насчет поминок. Сашка не хочет звонить, потому что, если окажется, что не договорено, он и туда влезет. И тоже оплатит из своего кармана. Но нет, мать уже все решила, заказала поминальные столы в самом дешевом кафе возле их дома. Сашка вздыхает с облегчением.

– Все, Всеволод Алексеевич. Поедем теперь в госпиталь, пожалуйста. Поедем уже хоть куда-нибудь отсюда!

Ей невыносимо находиться в мытищенских декорациях, не говоря уже о декорациях похоронных. Приглушенные голоса, приоткрытые двери, чужие люди и запахи, непривычно тихая, но с абсолютно сухими глазами мать, обрезающая тычинки у лилий. Бред, бред и страшный сон.

Они снова садятся в такси, и Сашка замечает, как Всеволод Алексеевич оглаживает колено. Устал, находился. Еще и воротник рубашки расстегнул. Душно ему? В машине есть кондиционер, но кондиционированный воздух астматику тоже не на пользу.

– Что? Давит? А колено что?

В ней включается доктор, и как-то сразу становится легче. Привычная роль, понятная. Всеволод Алексеевич отрицательно качает головой.

– Нормально все, поехали. Ты точно не хочешь остаться у матери ночевать?

– Что?! Нет, конечно!

– Саш, так вообще-то положено.

Кому положено? Где положено? У него какие-то свои представления о русских обычаях. Да покойника вообще могли сегодня не «выдать», могли только завтра привезти. И что тогда, в морге ночевать, что ли?

До Москвы едут молча. Сашка краем глаза наблюдает за ним, но больше никаких тревожных признаков не замечает. В госпитале быстро собирают вещи, он наотрез отказывается от всяких процедур, Сашка не настаивает. У нее просто сил уже нет настаивать. Напоследок забегает на пост к Валентине, сообщить, что они уезжают.

– Удачи вам, – улыбается подруга. – Береги своего генерала, и пусть к нам лучше не возвращается.

– Это точно, – вздыхает Сашка.

– А ты?

– Что я?

– Ты к нам возвращаться не собираешься? В качестве врача, разумеется.

Сашка разводит руками.

– Теперь я врач только для одного пациента. На других просто ничего не остается.

– Не жалеешь?

– Нет.

Приоритеты давно расставлены. В стенах госпиталя она провела несколько отличных лет, но они были только мостиком к главной цели. Недостижимой, но вдруг достигнутой. И вот теперь она на своем месте. Даже если кому-то кажется иначе.

Сашка больше не спрашивает, куда они едут в очередном такси. Честное слово, проще уже было бы машину арендовать с водителем. Понимает, что едут на Арбат. Ну а куда еще? Она не протестует, ей уже все равно.

Когда они наконец добираются до его дома, у Сашки хватает сил только на то, чтобы разогреть ему еду. Она ставит перед ним тарелку с котлетами, оставшимися от вчерашнего заказа, достает из холодильника баночку с какой-то травой, гордо именуемой салатом из рукколы, заваривает чай.

– А ты? – удивляется он. – Давай еще заказ сделаем.

– А я в душ и спать, Всеволод Алексеевич, если вы не возражаете? Хотя бы на пару часиков.

В конце концов, он у себя дома, найдет, чем заняться? Сашка еще ни разу не выходила из строя за то время, что они прожили вместе. Даже в сложные женские дни закидывалась таблетками, чтобы оставаться возле него жизнерадостной и энергичной. Ну хорошо, не всегда жизнерадостной, но в постоянной готовности помогать, развлекать, обслуживать, лечить. Так что для него ситуация экстраординарная. Но Всеволод Алексеевич сочувственно кивает.

– Конечно, иди отдыхай.

Сашка встает под душ, не рискуя наполнить ванну. Ей кажется, в горизонтальном положении она моментально выключится. Бредет до спальни, недобрым словом поминая идиотское расположение комнат в квартире. Надо же додуматься, на такие хоромы установить один санузел и ровно посередине. Еще и со стеклянной дверью, хоть и прикрытой шторкой. Идиотизм. Да тут почти все – наглядное воплощение идиотизма. Сиреневые обои в гостиной, например. Сиреневый в жилом помещении? Не ночной клуб же. И светильники такие нуарные, в виде черных свечей в канделябрах. На кухне все дверцы шкафов прозрачные, чтоб лучше было видно бардак на полках, надо полагать. Ладно, вчера там вроде еще был порядок, но после того, как сокровище искало чай и свои печеньки…

Сашка ловит себя на мысли, что следовало бы прибраться. Помимо беспорядка на кухне, Всеволод Алексеевич еще и в ванной комнате бедлам устроил, нейтральный шампунь без запаха искал среди ста пятидесяти бутылочек Зарины. Туманов не самый аккуратный в быту человек, но дома Сашка на такие мелочи внимания не обращает. Ну разлил что-нибудь, ну перевернул, подумаешь. С тряпкой она за ним не бегает, так, прибирается по мере возможностей и по ходу дела. Но здесь, на Арбате, она себя чувствует хуже, чем в гостинице. Она будто даже не в гостях. В музее каком-то, где с минуты на минуту может появиться строгая тетка-смотрительница.

Ладно, все потом. Сейчас у нее нет сил даже думать. Отвратительный день высосал из нее всю энергию вместе с желанием жить. Сашка падает на кровать, но в следующую секунду осознает, чья именно эта кровать. И вспоминает, что здесь происходило ночью. Ёлки-иголки… Ей же не приснилось. И пахнет постельное белье Всеволодом Алексеевичем. Сашка перекатывается на его половину кровати, сама дурея от собственной наглости, зарывается носом в его подушку и натягивает на голову простыню, которой он укрывался. Ну, он же не зайдет сюда днем, верно?

Сашка ошибается. Всеволод Алексеевич заходит в спальню спустя полчаса, закончив с обедом. Долго стоит на пороге, задумчиво рассматривая открывшуюся ему картину. Качает головой и уходит в свой кабинет. 

Она просыпается даже быстрее, чем обычно. Что объяснимо, теперь-то они спят совсем близко. Ложились целомудренно каждый на свою половину. Причем Всеволод Алексеевич как-то ехидно улыбался, уточняя, какую сторону предпочитает Сашка. Сашка только плечами пожала, мол, ту же, что и вчера. Накануне ведь не спрашивал.

Сашка больше чем уверена, что проснулась с первым же хрипом. Мгновенно все понимает, вскакивает, щелкает выключателем.

– Садитесь, садитесь, Всеволод Алексеевич.

Он, бедный, еще в полусне, а когда понимает, что происходит, резко бледнеет.

– Все хорошо, солнышко, все нормально. Сейчас укол сделаю.

Дома у нее всегда набранный шприц лежит, но они не дома. И Сашка даже не предполагала, что может случиться приступ, только же из больницы! Еще и сильный, резко начавшийся. Но чем он спровоцирован? Никаких запахов в квартире нет. Да и посреди ночи?…

Сашка сразу понимает, что придется колоть, массажами и ингалятором точно не обойдутся. На возню с ампулой уходит полминуты, за это время хрипы становятся еще более частыми и короткими. Не паниковать, он и так перепуган. Черт возьми, может, в том и причина? В стенах, ассоциирующихся у него с ночными приступами? Да нет, ерунда. Чтобы такой жесткий приступ оказался психосоматикой? С подобным Сашка еще не встречалась.

– Руку, Всеволод Алексеевич. Сейчас будет легче.

Вопреки обыкновению долго не может найти вену. Давление у него упало, что ли? Похоже на то: бледный, заторможенный, руки подрагивают. По-хорошему, надо маску. Да по-хорошему, вообще в стационар надо. Не нравится Сашке то, что она слышит. И то, что видит, тоже не нравится.

Сделав укол, подносит ему кружку с давно остывшим, с вечера приготовленным чаем. Надо бы новый заварить, но он же не даст сейчас от себя отойти.

– Я подержу, пейте.

В руки не отдает, понимая, что он просто обольется. В бледно-голубых, слезящихся из-за приступа глазах отражается совершенно волчья тоска, но он молчит. Пытается справиться с дыханием.

– Все хорошо, вы уже дышите. Можете встать?

– За… чем?

– На лоджию выйдем, свежим воздухом подышим. Ну да, в Москве так себе свежий воздух, конечно. Но он же ваш родной, да? Привычный. Пошли!

Сашка намеренно хочет его отвлечь. Он встает медленно, до лоджии бредет, пошатываясь. Половина второго ночи, шестой этаж, вплотную стоящих рядом домов нет. Можно надеяться, что никто не заметит Народного артиста в трусах.

– Лоджия… застеклена, – запоздало сообщает Всеволод Алексеевич, когда они уже дошли.

– Ну окна-то там открыть можно? Осторожно, порог. Господи, ну кто такие пороги-то делает? Специально, что ли? Чтобы падать удобнее было?

Всеволод Алексеевич неопределенно пожимает плечами.

– Детей… не… планировалось.

Сашке хочется уточнить: и стариков тоже? Зарина не думала, что когда-нибудь постареет? Наверное, если регулярно делать пластику и выглядеть на двадцать лет моложе реального возраста, легко и забыть, сколько тебе лет. Сашка вот, глядя на нее, всегда забывала, что перед ней не ровесница.

Она распахивает окна, и Всеволод Алексеевич с видимым удовольствием облокачивается на подоконник и высовывается наружу.

– Получше?

– Да… вроде. Вот тебе и… романтическая… ночь.

– Что?

Сашка стоит рядом и рассматривает непривычно пустынный Арбат. Но несмотря на внешнюю невозмутимость внимательно слушает, как он дышит. Ну, и что говорит заодно. Тот факт, что он вообще говорит, уже радует.

– Раньше я… не давал девушкам… спать по ночам… совсем другим способом.

– Ну, если вас утешит, прошлой ночью я как раз не особо и выспалась. Должно же быть в жизни разнообразие. Зато с вами не скучно.

– Смешно. Не понимаю… я тебя. Ты видишь… вот это все. Руки трясущиеся… Слюни и сопли… А потом… так на меня смотришь… Как на бога.

– Вот такой у меня бог, – пожимает плечами Сашка. – С астмой. Что делать? Бывает. Где написано, что у богов астмы быть не может? Вы мне покажите. Вам не холодно у окна раздетым?

– Мне жарко. И душно. В Москве… вообще дышать нечем.

– Ага. Очень хороший город. Зато родной, да? Вторая ночь вне больницы – и приступ по полной программе. Отличный город! И экология замечательная.

– Не язви… и так тошно.

Сашке становится совестно. Ну правда, он-то в чем виноват?

– Чай пойдем пить? С вашими печеньками. Надеюсь, у них еще срок годности не закончился?

– Не пойду… Мне бы полежать…

– Тогда пошли в постель. А меня на кухню отпустите за чаем? Я быстро.

Тяжко вздыхает, но не возражает. Сашка доводит его до кровати, помогает усесться. Жалко его в такие моменты до слез. Тихий, грустный, не спорит, не возмущается. Сколько раз они уже вот так чаевничали посреди ночи после очередного экстренно снятого приступа? Но сегодня он какой-то особенно трогательный. Или Сашка начала иначе его воспринимать? Потому что узнала ближе. Хотя куда еще ближе-то? И так уже растворилась в нем без остатка.

Вспоминается пошловатая попсятина из девяностых. Имя исполнительницы уже стерлось из памяти, а ее хрипловатый голос вдруг всплыл в сознании. И строчки, рефреном звучащие в ее, пожалуй, единственном шлягере. «Я у твоих ног, спасибо не говори…» Ну правда же, пошлость, у ног она какого-то абстрактного мужика. Даже представить сложно, как такое можно со сцены спеть. А здесь и сейчас прозвучало бы идеальным саундтреком. Только лучше, чтобы он не слышал, а то взбесится.

Чаю ему явно не хочется, делает несколько глотков и отставляет чашку. И разговоры разговаривать тоже настроения нет. Говорит он все еще через паузу, с усилием, и у Сашки нет ни малейшего желания его мучить.

– Будем спать?

Еще один тоскливый взгляд. Она прекрасно понимает. Ему страшно гасить свет и принимать лежачее положение. А на что-то другое нет сил. И прав ведь. Сашка-то знает, в чем дело и чего можно ожидать, но его не посвящает, разумеется. А он и сам, кажется, заметил закономерность и понял, что вероятность повторного приступа очень велика, если укол сразу не снял все симптомы.

– Всеволод Алексеевич, ну чего вы боитесь? Я рядом. Уже так близко, что даже неприлично.

– Да конечно… близко. Повернулась задом… как жена через двадцать пять… лет брака.

Сашка не знает, ей краснеть или смеяться? Ну что он за человек?

– Я-то надеялся… на обнимашки там всякие…

– Ну простите, Всеволод Алексеевич! Опыта мне не хватает! Честно сказать, вот чтобы спать с мужчиной – в прямом смысле этого слова, – вы у меня первый.

Ого, теперь ей удалось его удивить. И отвлечь от всех мрачных мыслей сразу. У него аж глаза блеснули.

– И да, я не знаю, как это делается!

– Да… велика наука… Иди-ка сюда, девочка. Ближе, не стесняйся… Стесняться уже поздно… Вот сюда ложись, головой на плечо…

– Нет, так нельзя. Я вам на грудь буду давить.

– Это не грудь… тетя доктор. Это плечо! У тебя что… по анатомии было?

– Пять у меня было! У меня по всем предметам было исключительно пять!

– Странно! Ну хоть голову… от жопы отличаешь, уже… неплохо. Да ложись ты! Вот так… хорошо. Будем спать… Боюсь, сегодня это все, что… могу предложить.

– Меня сегодня «спать» полностью устроит.

– Тогда спокойной ночи!

И Сашка не поручилась бы точно, так как свет они уже выключили, а ей и причудиться могло, но все-таки, кажется, он ее поцеловал. В макушку. Ужас какой! 

Доброго утра Сашка и не ожидает. Хорошо хоть остаток ночи проспали. Всеволод Алексеевич, как всегда после сильного приступа, вялый и грустный, всем видом демонстрирует, что вставать он сегодня не будет. Сашка и не настаивает. Приносит ему завтрак в постель, ворча, что надо как-то определяться: или уже в магазин идти и холодильник продуктами забивать, или ехать домой. Ждет реакции, но Всеволод Алексеевич молча кивает, задумчиво рассматривая содержимое тарелки. М-да, хотелось бы более конкретного ответа. Но и провоцировать его сейчас на выяснение отношений было бы верхом садизма.

Сашка не садистка. И даже вместо укола, который бы сейчас, не сомневаясь, сделал бы ему любой медик, выдает таблетки. Всеволод Алексеевич мрачно на нее смотрит:

– Думаешь, будет повторный?

Сашка пожимает плечами и садится рядом.

– Надеюсь, что не будет. Пейте.

– А почему тогда не в вену?

– Вам очень хочется, что ли? Понравилось? Дома вручила бы вам небулайзер, но кто бы его сюда брал?

Качает головой, однако таблетки проглатывает. Снова стекает на подушки. Совсем никакой сегодня. Дома, в Прибрежном, он на следующий день хоть во двор может выползти, на солнышке посидеть. А тут что? Лоджия с видом на Арбат и вся таблица Менделеева в воздухе?

– Саша, ты такси вызови заранее.

– Какое еще такси?

– В Мытищи.

Начинается! Совсем, что ли, с ума сошел? Она и вчера ехать туда не собиралась, а теперь и подавно. Съездить на одни похороны, а потом и ко вторым начать готовиться, что ли?

– А скорую вам тоже заранее вызвать или как? Всеволод Алексеевич, что за жертвенность во взгляде и тоне? Это вообще не ваше амплуа. Я никуда не поеду, я еще вчера вам сказала. И одного вас в таком состоянии тем более не оставлю.

– Ну сделай укол и поезжай!

– Я сказала «нет»!

– Саша, ты будешь жалеть.

– Я уже жалею. Что мы вчера туда поехали. Все, Всеволод Алексеевич! Закрыли тему.

Замолчал. Обиделся? Грустное сокровище. Дышит тяжело. А она еще на него ругается. Ну а как не ругаться-то? Замучил уже своими душеспасительными речами.

– Массаж сделаем?

– Сама предлагаешь? – усмехается. – Когда я отказывался?

Значит, не обиделся. Сашка разминает руки, достает из своей бездонной косметички-аптечки массажный крем без запаха, неспешными движениями начинает растирать ему грудь. Он сразу расслабляется, а через несколько минут Сашке без фонендоскопа слышно, что вдохи становятся глубже и полнее.

– А у тебя стало лучше получаться, – замечает Туманов. – Увереннее как-то. Как у профессионального массажиста.

– Я и есть профессиональный массажист, у меня дома где-то сертификаты валяются. Покажу при случае, если хотите.

– Так, а что ж ты раньше… Жалела, что ли? Или стеснялась?

Ответить Сашке не дает какой-то странный звук.

– А у нас гости, – спокойно комментирует Всеволод Алексеевич, обладатель чуткого слуха.

У Сашки аж руки холодеют. Но Всеволод Алексеевич абсолютно невозмутим, только простынку чуть выше натягивает, чтобы живот прикрывала. В целом же они составляют чудесную композицию: раздетый Туманов с блестящей от крема грудью и сидящая рядом с ним на кровати, поджав под себя ноги, Сашка, сертифицированный массажист в домашней растянутой футболке.

Так их и застает появившаяся на пороге… Нурай. Сашка не видела ее уже много лет, но сразу узнает. Располнела, но, если бы не веселенькая жизнь и вечная диета диабетика, Сашка тоже бы прибавила пару размеров. А Нурай никто нервы не треплет, видимо, и по ночам ее никто не поднимает.

– О, Машенька! – первым нарушает мертвую тишину Всеволод Алексеевич.

– Меня зовут Нурай. Вы так и не запомнили!

А Нюрка молодец, быстро с шоком справилась. Сашка медленно выдыхает и вылезает из кровати, не забыв прикрыть сокровище простынкой.

– Ну привет!

– Что ты тут делаешь? – Нюрка цедит слова, кажется, вместе с ядом.

– А ты? Прибраться пришла? Хозяйка на барщину отправила?

– Саша!

Это Всеволод Алексеевич, возмущенно. Ой, не лезьте, Всеволод Алексеевич, когда у девочек личное. А у девочек очень личное.

– Надо же, а я слухам не верила. Все говорили, что ты с ним спишь. Но я не могла этого представить.

– Завидно?

– Саша!!!

Всеволод Алексеевич, видимо, понимает, что добром встреча не кончится, и неожиданно бодро встает, накидывает халат.

– Девочки, пойдемте чаю попьем, что ли! Машенька, я помню, раньше ты очень любила эклеры. Можно заказать из кафе внизу.

– Я Нурай!!!

– Она Нурай, – подтверждает Сашка. – И я с ней за один стол не сяду.

– Да что я тебе сделала-то? – взвивается Нюрка. – Что ты на меня крысишься?

– Тебе списком? Давай не при…

Сашка глазами показывает на стоящего посреди комнаты в полном недоумении Туманова. Меньше всего ей хочется при нем выяснять отношения. Да ей вообще не хочется их выяснять. Одно радует: Всеволод Алексеевич резко ожил. Махнув рукой на девичьи разборки, идет на кухню чайник ставить. С телефоном в руках. Вероятно, все-таки собрался в кафе звонить и эклеры заказывать.

– Ну что? Мечты сбываются, да? Получила красивую жизнь в Москве?

– А что получила ты? Старую развалину в постель? – усмехается Нюрка и усаживается за туалетный столик Всеволода Алексеевича. – Он еще что-то может?

– Ты искренне считаешь, что я буду это с тобой обсуждать? Что я вообще это буду обсуждать?

– Да ладно тебе, Саш. Успокойся уже. Ты так и не повзрослела, что ли? Осталась цепным псом его светлости? Не надо на меня глазами сверкать, я на твое престарелое счастье не претендую.

Тон, как и вид, у Нюрки расслабленный, спокойный. Зато Сашка чувствует, как кровь в висках стучит, и ей стоит немалых усилий сохранять невозмутимость. Взгляд наверняка выдает. Он всегда ее выдает, когда речь заходит о Туманове.

– Расскажи хоть, как живешь? Сто лет же не виделись. Тут как оказалась? Вы же вроде на Алтай перебрались? Хибара у вас там какая-то, газеты писали.

– У нас дом на море. Сюда на лечение приехали. И, поверь, если бы не его желание, я бы порог этой квартиры не переступила.

– Ой, мне-то какая разница? Она же не моя. Прихожу раз в неделю, пыль протираю. У Зарины сейчас молодой любовник, так она старается меня почаще из дома отсылать, сто новых обязанностей мне придумала. То в химчистку надо что-то отвезти и обязательно в Москву. В Подмосковье ни одной приличной химчистки, по ее мнению. То купить что-нибудь непременно в Елисеевском гастрономе, то еще какая блажь. Как будто я не знаю, с кем она трахается. Как будто мне не все равно.

Сашку передергивает. То ли от показного цинизма Нюрки, то ли от мысли, что у Зарины кто-то есть. Нет, все логично. С мужем она, можно считать, что развелась. Она моложе Туманова, а выглядит даже моложе Сашки. Пластика нынче чудеса творит. Дама она свободная, при деньгах. Что ей скучать-то? Только в Сашкином мире невозможно изменить Всеволоду Алексеевичу ни физически, ни морально.

– И что, ты правда при нем врачихой?

Сашка мрачно кивает, удерживаясь от комментария, что она врач. Ее раздражают феминитивы, но еще больше раздражает Нурай и ее нелепые попытки завязать «светскую» беседу.

– А ему на пользу, я смотрю. Думала, он быстро кони двинет. Когда мы тут жили, он совсем уже доходил, с баллончиками своими не расставался. А у тебя бодрячком. Не понимаю только, тебе-то это зачем? Неужели не разочаровалась? Когда он не на сцене, чистый и красивый, а дома, вечно кашляющий, кривоногий и в трусах?

Сашка даже не знает, что сказать и надо ли что-то говорить, но от необходимости отвечать ее избавляет Всеволод Алексеевич.

– Девочки… я… чай приготовил… и… эклеры… Сашка понимает, что сейчас произойдет, за секунду до того, как его скручивает приступ. Он только успевает до кровати дойти и плюхнуться на нее, заходясь в кашле. Как всегда, при повторном, картинка еще более впечатляющая, чем обычно: слезы по щекам, слюни по подбородку, глаза огромные, все вены на шее вспучены, руки непроизвольно скребут по груди. С непривычки можно и в обморок рухнуть от такого зрелища. Но Сашке не привыкать, а до Нюркиной реакции ей нет никакого дела. Сашка готовилась к такому повороту, даже шприцы заранее, с ночи еще, набрала. Скверно, что он так дергается, вены с каждым разом все сложнее находить.

– Чуть-чуть поспокойнее, Всеволод Алексеевич, пожалуйста. Я понимаю, что плохо. Сейчас уколем, будет легче, вы же знаете. Рукой не шевелите, пожалуйста.

Ей все в больнице сказали, что надо порт-систему ставить. Что колоть приходится часто, а вены плохие, и, когда счет идет на секунды, важно иметь беспроблемный венозный доступ. Но ей его жалко, она не хочет лишний раз причинять ему боль и неудобства, да и диабет же, будь он проклят. А порт-система – это лишние раны на теле, на котором все очень долго заживает. Ну и что в итоге? У него вон губы синеют уже.

– Давай я подержу!

Нюрка неожиданно оказывается рядом и весьма проворно прижимает руку Всеволода Алексеевича к постели. У Сашки нет времени удивляться, она быстро затягивает жгут и вгоняет шприц.

– Подожди, сейчас еще один.

Второе лекарство. Первое – гормональное, спасительный преднизолон. Потом магнезия, тоже для снятия приступа. Если бы не диабет, было бы и третье, глюкоза. Чтобы не лежал потом еще сутки тряпочкой. Но нельзя же ее, нельзя. Сашке иногда выть хочется от безысходности их ситуации.

– Все, солнышко, дышим. Дышим спокойно, считаем. На раз вдох, на два – выдох. Вы же умеете. Всеволод Алексеевич? На меня смотрите.

– Пить… Только… не уходи…

И в руку ее вцепляется. Все как обычно. Только на этот раз с ними еще Нюрка, которая быстро оценивает ситуацию.

– Я принесу!

И через минуту появляется со стаканом воды. Теплой. Знает, надо же. Горячая эффективнее, но он может и облиться. А холодная только хуже сделает. И полотенце приносит мокрое. Пока Сашка его поит, уговаривая и успокаивая привычными фразами, Нюрка, вопреки всякой логике, начинает обтирать ему шею, плечи, грудь. Сашка сама так делает после сильных приступов: он весь в поту, а о походе в душ и речи быть не может. Но Нюрка? Теперь у Сашки есть минутка, чтобы посмотреть на бывшую подругу внимательно. И увидеть в ее глазах то самое выражение, по которому Сашка всегда определяла «своих». Что бы Нурай ни говорила, она сейчас тоже сидит у постели личного бога. Другой вопрос, что кому-то бог нужен всегда – до невозможности дышать без него. А кто-то может и обходиться, пока не накроет.

Всеволод Алексеевич постепенно приходит в себя, и на его лице проступает легкое удивление. Ну да, сразу две бледные девушки рядом – это уже перебор. Одна со стаканом, вторая с полотенцем. Но он ничего не спрашивает, укладывается, подтягивает одеяло. Сашка хорошо знает его повадки. После каждого приступа есть три сценария. При самом легком варианте его можно занять какими-нибудь игрушками: телевизором или планшетом. Чтобы отвлекся и успокоился. При варианте средней тяжести он будет требовать внимания, разговоров, массажей, чая и просто рядом посидеть. Вариант, когда он сразу засыпает или просто тихо лежит, отвернувшись к стенке, казалось бы, самый желанный. Нормальная человеческая реакция, проспаться, восстановить силы. Тем более, что одно из лекарств вызывает сонливость. Но Сашку этот вариант устраивает меньше всего. Он говорит о том, что сокровищу совсем плохо, что у него нет сил даже требовать любви и ласки. И сделать она ничего не может. Разве что шторы задернуть и одеяло ему поправить. Ну и рядом сесть, конечно, хотя он и не просил. Не будь тут Нурай, она бы его за руку взяла или как-то еще участие проявила. Но Нюрка сидит с другой стороны постели. И вид у нее такой, что хочется и ей успокоительного выписать. Если не вколоть, так хоть накапать.

– Все еще мне завидуешь? – тихо спрашивает Сашка, когда Всеволод Алексеевич засыпает.

– Я тебе и не завидовала. Я примерно понимала, что ты получила. Все даже хуже, чем было. Раньше он хоть брызгал какую-то дрянь и не так сильно задыхался.

– Раньше он и моложе был. Астма идет по нарастающей. Но это еще и Москва. Когда мы в Прибрежном, все не так печально. Здесь ему совсем тяжело.

– И что теперь? Будет спать?

– Да, и довольно долго. Так что тащи сюда, что он там заказал. Он вроде про эклеры говорил? И чайник заново поставь, пожалуйста.

Нурай усмехается при упоминании эклеров, но кивает. И идет на кухню за чайником. 

– А потом Зарина решила переехать в загородный дом. Вдруг резко полюбила свежий воздух. Ага, так я и поверила. Да просто захотела быть подальше от журналистов. Ее до сих пор достают, постоянно пытаются какие-нибудь интервью взять, на телевидение зовут. Какой-то канал ей миллион обещал за сорок минут эфира, где она должна будет рассказать, что на самом деле произошло у них с Тумановым. Миллион! Как будто это для нее деньги, чтобы так позориться.

Эклеры давно съедены, целая коробка. Сашке редко перепадают настоящие сладости, а после серьезных потрясений ей особенно сильно хочется сладкого. Всеволод Алексеевич спит, и Сашка постоянно прислушивается к его дыханию. Нюрка наливает им по третьей чашке чая. Напряжение куда-то испарилось, им обеим больше не хочется обмениваться колкостями. Они как будто поняли друг про друга что-то очень важное, что и раньше знали, но стали забывать.

– В общем, Зарина переехала и я вместе с ней. Считай, что в глухую деревню. В поселке еще пять приличных домов на охраняемой территории, а через речку откровенные хибары, разбитые дороги и дом престарелых. Серьезно, у нас его из окон видно. А старики видят из окон «дворец Туманова», как писали в какой-то местной газетенке. Да какой там дворец. Нет, ну триста квадратов, это да, пойди вымой везде полы – уже окочуришься. Но бывают дворцы и пороскошнее. И Туманов там, по-моему, никогда и не жил. До Москвы полтора часа добираться и то, если в пробке не встанешь. Он оттуда ни на один концерт бы вовремя не приехал. Я сначала обрадовалась, Зарина мне прибавку пообещала. А потом… Не знаю, Саш. Задолбала деревня вокруг, из дома выходить не хочется. Летом еще ладно, а зимой тоска такая. Пока до Москвы доберешься, все на свете проклянешь. Лишний раз гулять не захочется. И что с заработанными деньгами делать? Ну отправляю я домой матери и тетке. Оставляю себе немного, на платье там, на туфли. А куда их носить? На концерты Туманова, которых больше нет?

– Вернуться домой никогда не думала?

– Нет, – Нюрка качает головой. – Ни за что.

Сашка молча кивает. В этом она может Нюрку понять. Да и вообще понимает. Она не спрашивает про личную жизнь, и так все ясно, раз платья и туфли надевать не для кого. Слишком высоко поднял для них для всех планку Всеволод Алексеевич. Никто до нее не дотянулся.

– Короче, получился из меня обычный гастарбайтер, который пашет с утра до ночи и отправляет деньги на родину, – усмехается Нурай. – Разве что работаю в доме Туманова. Странно мечты сбываются, да? Ты вон тоже получила по полной программе.

– Да.

Сашка отставляет свою чашку и в очередной раз подходит ко Всеволоду Алексеевичу. Она улавливает какой-то подозрительный звук. Но нет, просто что-то бормочет во сне, переворачиваясь на другой бок. Мешают они ему своими разговорами, наверное.

– Знаешь, Зарина до сих пор не может поверить, что он вот так взял и уехал к «какой-то страшной девке». Прости, я ее цитирую. Ну и газеты тоже так пишут. Она сначала бесилась, газеты рвала, один раз пульт от телевизора в окно выбросила. Стекло разбила, дура. Я потом осколки с ковра собирала. А как-то напилась и сказала мне, что даже рада. Мол, все лучшие годы ей достались, а с полоумным стариком пусть теперь молодая возится, пусть она лужи за ним подтирает. Хотя никогда Зарина ничего не подтирала, у нее всегда прислуга была.

– Он не полоумный, – спокойно, но твердо возражает Сашка. – Вот чего нет, того нет. Но если у него высокий сахар, то он плохо концентрируется на чем-либо. Он не виноват – это физиология. Следить надо.

– За ним?

– За сахаром! За ним – само собой. Ну, я так и подозревала, что Зарина вздохнула с облегчением. Иначе уже появилась бы.

Нурай пожимает плечами.

– Мне кажется, она его любила. В доме везде их совместные фотографии стоят в рамочках. Задолбаешься пыль вытирать.

– Любовь – не рамочки.

– Ой, ладно тебе. Он сам виноват. Он же гулял направо и налево всегда. И Зарина все знала.

– Не устраивает – уходи. А не уходишь – тогда соответствуй. Не бросай его одного, если все еще женой зовешься.

Нюрка улыбается.

– А ты не изменилась. Или черное, или белое. Саш, она всегда делала так, как ей удобно. Удобно быть женой при известном муже. Это гораздо лучше, чем отбиваться от журналистов и сочувствующих подруг. Представляешь, в какой она сейчас ловушке? Раньше все было шито-крыто. Каждый занимался своей личной жизнью, раз в месяц появлялись на людях вместе, раза три в месяц встречались дома. Всех все устраивало. А теперь? Где она ни появится, про нее напишут. Засветится с мужиком – завтра ее опустят во всех газетах. Не засветится, все равно опустят, мол, бедная-несчастная, муж бросил. Для нас с тобой бред, а в тусовке все обсуждается, перемалывается, до сих пор.

– Не сомневаюсь, что Зарину куда больше устроил бы статус вдовы. И свобода, и деньги, и социальное одобрение обеспечено. А тут так неудачно я нарисовалась.

– Да нет, зря ты. Она иногда с его фотографией разговаривает. Нальет себе коньяка, сядет в гостиной и разговаривает. Просто такого, как он, любить трудно.

Сашке не хочется ничего отвечать. Трудно. Она даже не знает, что труднее: не спать ночами, слушая каждый его вдох и думая, поможет ли сегодня спасительный укол, или не спать ночами, думая, с кем и где он сегодня. Им с Зариной выпало очень разное «трудно». И Сашка не знает, как вела бы себя на ее месте. Ушла бы, гордо хлопнув дверью? Или молча и преданно любила бы, ждала и закрывала на все глаза? Но уж точно не обустроила себе отдельную «личную жизнь» и не отгораживалась бы от него стенами и прислугой. Это предательство, предательства Сашка не прощала. Ни себе, ни другим. А ему? Ему бы простила?

У Нюрки вибрирует телефон. Она бросает взгляд на экран и кривится.

– Вспомни говно, вот и оно. Сообщение прислала. Пишет, чтобы я быстро заканчивала с уборкой и возвращалась, она на вечер гостей каких-то позвала, готовить надо. Знала бы она, как я тут «убралась». Вы хоть срач за собой не оставляйте, ладно? А то мне влетит.

Сашка вздергивает бровь.

– Я не любовница в квартире мужика, чтобы тут следы заметать. И не просила тебя ничего от Зарины скрывать.

– В смысле?! Мне ей доложить, что ли?

– Как хочешь. Это решение Всеволода Алексеевича и его зона ответственности.

– Четко у тебя все! – Нюрка встает, подхватывает сумку, с которой пришла. – Ладно, так и запишем. Мне тоже не надо в ваши разборки встревать. Ну, удачи вам. Пусть поправляется.

Они не обнимаются, как положено подружкам. Да и никогда не обнимались, Сашка не любит бабские ритуалы. Чаще протягивает руку для пожатия. Нюрке просто кивает, проводив до порога. И возвращается на свой пост. Ждать, пока Туманов проснется и решит, как им дальше жить. 

– Ты, конечно же, никуда не ездила?

Сашка вздрагивает от неожиданности. Она думала, он до утра проспит. На улице уже стемнело, половина десятого.

– Не ездила. Одного я вас не оставлю.

– А Машенька? С ней можно было…

– Ее зовут Нурай, Всеволод Алексеевич. И она не врач. Мы сожрали все ваши пирожные.

– На здоровье, – усмехается он. – Мне они зачем? Смотреть на них?

Медленно садится в кровати. Бледный, под глазами глубокие тени, черты заострились. Но дышит нормально.

– Мне бы чего посущественней. Супчику твоего куриного, например.

Где-то в подсознании раздается оглушительный грохот от свалившегося с души камня. Если сам просит еду, это очень хороший знак. Вопрос только, где взять ему куриный суп в чертовой Москве. Дома у Сашки холодильник всегда набит свертками с куриными крыльями и потрошками, по лоткам разложены куски мяса, в специальном ящике полный ассортимент овощей, а на кухонном столе стоит блюдо с фруктами по сезону, на случай, если сокровище захочет чего-то сладкого, но не слишком для себя опасного. А здесь она что ему может предложить? Какую-нибудь дрянь из службы доставки?

– Если отпустите меня минут на двадцать, я сбегаю до ближайшего магазина за курицей, – говорит Сашка. – Кастрюльку можно будет у Зарины позаимствовать?

– Можешь даже поварешку позаимствовать, – хмыкает Туманов. – Но одну в магазин не отпущу. Ты даже не знаешь, где он находится. Вместе пойдем.

Сашка хочет возразить, что человечество изобрело смартфоны с картами и навигаторами, и напомнить, что недавно он предлагал ей в Мытищи сгонять, оставив его на целый день. Но благоразумно молчит. Небольшая прогулка ему только на пользу, особенно, если сам вызвался.

Одевается медленно, но Сашка и не торопит. Причесывается у зеркала, негромко ворча, что в таком виде на людях показываться стыдно.

– Впору концертный грим делать. Где-то у меня тут причиндалы для него оставались. Ужас какой-то. Еще и руки исколоты, как у наркомана. Сашенька, подай куртку, пожалуйста.

– Думаете, там прохладно?

– Думаю, что с коротким рукавом мне сейчас ходить не стоит.

– Всеволод Алексеевич, мы в соседний магазин за курицей или на Красную площадь на концерт?!

– Для настоящего артиста не должно быть разницы, – с достоинством отвечает он.

Уже в коридоре, у входной двери происходит заминка. Стоя ему обуться сложно, а ничего, на что можно присесть, здесь не предусмотрено.

– Был удобный пуфик, – ворчит он, пытаясь попасть в мокасины. – Куда его Зарина подевала?

– Давайте помогу!

Сашка проворно опускается на корточки, не замечая его странного взгляда. Помогает обуться. Он в последнее время предпочитает мокасины любой другой обуви, если достаточно тепло и не льет дождь. Мягкие, не давят на выпирающие косточки. Многие годы в узких концертных туфлях сделали свое дело, у него сильно деформированы ступни, и теперь он верный фанат мокасин.

– Саша…

– Что? – Она поднимает голову и напарывается на его взгляд.

– Поднимись, – подает ей руку. – Саш. Ты не должна этого делать. Я мог дойти до кухни, там есть стулья.

– А если мне нравится?

– Нравится что? Ботинки мужикам надевать, стоя на карачках?! Ну и фантазии у тебя, девочка! А такой скромницей прикидываешься.

Перевел все в шутку, потому что сам испугался ее ответа? Но Сашке некогда заморачиваться. Одет, обут, и слава богу, пошли уже. И уточнять, что он первый мужчина, перед которым она опустилась на корточки, не хочется. Он и сам может догадаться.

На выходе из лифта он берет ее под локоть. И все, кто в этот момент в холле, могут наблюдать чудесную пару. А народу в холле немало, начиная с охранников и швейцаров и заканчивая компанией очень прилично одетых мужчин, обсуждающих что-то в кожаных креслах. Остается только надеяться, что среди них нет журналистов. И все же Сашка не может промолчать.

– Всеволод Алексеевич, вы ведь помните, да, что сейчас у каждого в телефоне есть камера?

– И что?

Он идет медленно, но как по сцене, свысока глядя перед собой. Сашка в кои-то веки чувствует себя рядом с ним неуютно. В залитом ярким светом холле, с его мраморным полом и пижонскими картинами на стенах она кажется себе особенно маленькой, угловатой, неженственной. Она же Туманову едва до плеча достает. Она в джинсах, разумеется. Рубашка цвета хаки с имитацией погон, на животе узлом повязана. Не московский у нее вид, мягко говоря.

– Сашенька, мне уже глубоко плевать, кто и что напишет, что опубликует. Могу даже попозировать, если попросят. Прошу!

Пропускает ее вперед, жестом показывая швейцару, что не нуждается в его услугах, распахивает перед ней дверь. И вот они на улице. Вечерний Арбат, еще довольно людный. Место туристическое, и Сашка с досадой думает, что тут его точно достанут желающие сфотографироваться. Но Всеволод Алексеевич снова берет ее за локоть и уверенно ныряет куда-то в сторону, в плохо освещенную подворотню. Один поворот, второй, узкий проулок. Он ориентируется, как у себя дома. Впрочем, он и есть дома. Это его город, его улицы и подворотни, по которым когда-то, больше полувека назад, он бегал вечно голодным мальчиком с ободранными коленками.

Он легко выводит ее к мини-маркету на углу одного из домов.

– Раньше тут было все необходимое, – поясняет он. – Не «Азбука вкуса», конечно. Зато рядом.

– И часто вы за продуктами ходили? – удивляется Сашка. – Не поверю, что Зарина вас за морковкой для супа посылала.

Всеволод Алексеевич неопределенно пожимает плечами и как-то подозрительно отводит глаза. Сашка догадывается.

– Вы сюда за печеньками ходили, да? И конфетами, которые вам было нельзя.

– Какая ты хорошая девочка. Именно за ними. А я уж думал, ты предположишь, что я сюда бегал за сигаретами и презервативами.

– Всеволод Алексеевич, я не могу так плохо о вас думать! Уважающий себя мужчина презервативы в аптеке покупает.

В общем, в магазин они заходят, не переставая смеяться. Здесь, вдали от пафосных интерьеров и проницательных взглядов, Сашке снова становится уютно. Всеволод Алексеевич берет тележку и заинтересованно оглядывается. Голодный. Надо найти ему что-нибудь перекусить, пока она будет с супом возиться.

Сашка начинает с овощного отдела. Картошка, морковка. Всего по чуть-чуть, на один раз. Она искренне надеется, что завтра или послезавтра, как только Всеволод Алексеевич оклемается, они вернутся домой. Их пребывание в Москве явно затянулось, а после появления Нурай Сашке еще меньше хочется оставаться в его квартире. Только встречи с Зариной ей не хватает.

Помидоры, огурцы и зелень тщательно упакованы в лоточки, обтянуты пленочкой, на которую наклеены бодрые этикетки, утверждающие, что овощи самые свежие, самые вкусные и экологически чистые. Вот только выглядит содержимое лоточков несвежим, невкусным и не особо экологичным. Все какое-то мелкое, жухлое, даже на вид картонное. Сашка с тоской вспоминает рыночек недалеко от их дома, где продаются огромные помидоры «бычье сердце», которые можно есть просто так, с солью и хлебом. Где молодая кукуруза в початках, а не в пластиковой упаковке. И изобилие фруктов, ягод, от банальных яблок и персиков до черники, брусники и голубики в стаканчиках. А здесь в разгар лета контейнеры с помятыми киви и бледные апельсины. Сашка не за себя переживает, ей вообще все равно. Но Всеволоду Алексеевичу нужна нормальная еда. Свежие фрукты и овощи очень спасают и помогают разнообразить его во многом ограниченный рацион. А тут что ему можно взять? Уже начавшие желтеть огурцы и турецкие жесткие помидоры?

Сашка замечает, что Всеволод Алексеевич идет вдоль рядов, опираясь на поручень тележки. Он не так хорошо себя чувствует, как пытается показать. Надо заканчивать с покупками, философские размышления о качестве продуктов можно оставить и на потом.

Всеволод Алексеевич останавливается возле хлебных стеллажей, оборачивается к Сашке.

– Саш, я булочку хочу. Со смородиной. Можно?

Кроме них в магазине всего два посетителя, молодая пара, наверняка туристы, тоже забредшие с Арбата. Им лет по двадцать, и на Туманова они никак не реагируют, скорее всего, даже не знают, кто это. Но на фразе про булочку девушка кидает на Сашку такой осуждающий взгляд, что хочется провалиться. Наверняка ведь решила, что злыдня-дочь затерроризировала старика-отца, так что он спрашивает разрешения булочку взять. Сашка тяжело вздыхает. Нет, плевать ей на чье-то мнение. А вот на грустные глаза Туманова не плевать. Булочка…

– Можно не только взять, но и съесть прямо по дороге, – притворно недовольно ворчит Сашка. – Вы с утра на одних лекарствах.

Она быстро закидывает в тележку лоток с куриными крыльями, пучок какой-то травы в мини-горшочке, пару йогуртов и пачку упакованных яблок. Всеволод Алексеевич, получив свою булочку, далее в покупках не участвует, просто идет рядом. Тоже не характерно для него, обычно в магазине он проявляет живой интерес к содержимому всех полок.

Девочки на кассе его узнают. «Ой, Всеволод Алексеевич, как давно вы у нас не появлялись! А что же вы свое любимое Курабье не взяли? Только вот свежее завезли!» Сашка выразительно смотрит на смутившегося Туманова и ухмыляется. Вот так, девчонки спалили контору. Курабье он, значит, втихаря от жены покупал и трескал. Самое сладкое и жирное печенье выбрал из возможных? Самоубийца, блин.

– Будешь ругаться? – спокойно интересуется он, когда они выходят из магазина.

Сашка пожимает плечами.

– С чего вдруг? Вы перепробовали столько способов загнать себя в могилу, что печенье меня совсем не удивляет. Одни ваши перелеты чего стоили. Вы же летали больше, чем профессиональные летчики и стюардессы. А концерты на открытых площадках поздней осенью? Или, еще лучше, в середине лета, на фестивалях, по самой жаре. «Славянский базар» в Витебске помните, вы еще звезду какую-то там закладывали? Детки нарядные, торжественная линейка, песни ваши поют. И вы на открытом солнце, в темном костюме, как памятник самому себе. Я смотрела прямую трансляцию и только молилась, чтобы все хорошо закончилось. Потом какой-то приморский фестиваль, молодежный. Вы там в джинсах и футболке вышли, и вроде бы не очень жарко было. Но тогда я боялась, что кто-нибудь в вас банкой с пивом запульнет. Совсем ведь не ваша аудитория собралась.

Мягкая рука ложится на ее плечо.

– Сашенька. А тебе больше не за кого было переживать, кроме как за дядьку из телевизора? Вполне вменяемого еще дядьку, который сам понимал, что делает, вроде как. И отдай мне пакет!

– Не отдам! Он не тяжелый. Не знаю, Всеволод Алексеевич. Иногда мне казалось, что вами двигают какие-то странные побуждения. Что вы не можете отказаться, что ли. Вас зовут – вы идете. Ну и Ренат, скотина, не слишком заботился, чтобы вам условия создавали надлежащие. У других артистов вашего уровня райдер на пять страниц. Некоторым машину прямо на перрон подают, и регламентируется вообще все, вплоть до цвета туалетной бумаги.

– Ренат был хорошим директором, за что ты его так не любишь?

Сашка молчит. У нее такой список претензий, что перечисление займет не один час. Но к чему оно сейчас? Ренат исчез, как только Всеволод Алексеевич закончил концертную деятельность, и вряд ли когда-нибудь появится. Он не звонит, чтобы поздравить Туманова с днем рождения или узнать, как у того дела. Наверняка работает с другим, более молодым, артистом. Пусть останется для Всеволода Алексеевича «хорошим». В его мире вообще все хорошие.

Они возвращаются в квартиру. Сашка идет на кухню, сразу принимается за готовку. Туманов хвостиком за ней. И не хочется же ему полежать. Точнее, полежать хочется, а вот в одиночестве оставаться он не согласен. Поэтому устраивается на стуле. Сашка быстро нарезает ему пару яблок на дольки:

– Грызите пока. Чайку сделать?

Отрицательно мотает головой, хрустит яблоком. Булочку прикончил еще по дороге домой.

Отыскать у Зарины кастрюльку несложно, у нее на кухне идеальный порядок, все емкости расставлены по размеру, одна в другой, поварешки вывешены в ряд, даже кухонные полотенца в ящике сложены по цветам. Кошмар. Сашке совсем не нравится тут хозяйничать, и она уже открывает рот, чтобы начать разговор, которого Всеволод Алексеевич всеми силами избегает, но он ее опережает, заговаривая о своем.

– Так за что ты не любишь Рената?

Господи, он всю дорогу о нем думал, что ли? Сашка раздраженно швыряет куриные крылья в воду.

– Не важно, Всеволод Алексеевич. Личное. Характерами не сошлись.

– Вы с ним? А где вы пересекались?

– Да везде! Поклонники в первую очередь видят директора, директор всегда между артистом и простыми смертными. Не пущает, охраняет. Я с ним постоянно сталкивалась, с первого концерта, на котором побывала. И он меня с первой встречи люто невзлюбил, уж не знаю, за что.

– Он предлагал тебе что-то… кхм… неприличное?

Сашка бросает на Туманова внимательный взгляд. То есть Всеволод Алексеевич был в курсе всего, что творилось в его коллективе. Иначе бы не спросил. Ну, ей следовало бы догадаться. Сашка берет морковку и оглядывает шкафчики в поисках терки. Есть у Зарины такие простые приспособления или нужно комбайн доставать?

– Нет, Всеволод Алексеевич. Мне не предлагал. Вот только мне и не предлагал. Я же говорю, он меня с первого взгляда невзлюбил.

– Для директора поклонники – потенциально опасная категория. Никогда не знаешь, чего от них ждать, а его задача – обеспечивать комфорт и покой артиста.

– Я видела там, на Алтае, как он вам комфорт обеспечивал, – все-таки не выдерживает Сашка. – Сунет вам гормональный ингалятор в руки и катает дальше, до победного конца. Лишь бы концерты проходили, а деньги в кассу поступали, да? Где в вашем доме терка?!

Искреннее изумление в глазах. Вероятно, он даже не представляет, как выглядит то, что она ищет.

– Саш, а тебе не приходило в голову, что Ренат просто выполнял мои распоряжения? Что это я соглашался на концерты, я подписывал контракты, я составлял расписание гастролей. Я не старлетка из «Фабрики звезд», у которой нет права голоса, за которую все решает продюсер. И Ренат не продюсер, а директор. Понимаешь, в чем разница? Он был просто исполнителем моей воли.

– То есть вы себя намеренно гробили?

– Да.

Такой простой и спокойный ответ, что не остается сомнений – он говорит правду.

– И зачем?

– А что у меня еще было, кроме сцены, Саш? Домой хоть не приходи, чем сильнее становились приступы, тем хуже были отношения с Зариной. Все мои интересы, не касающиеся работы, тоже… кхм… уходили вместе со здоровьем. Что ты на меня так смотришь? Я про спорт сейчас говорю.

– Ага…

– Ах да, ты же у нас все знаешь. Ну, в таком случае ты знаешь и про Машу. Нам пришлось расстаться, когда диабет стал вносить серьезные коррективы.

Сашка сосредотачивается на морковке, которую решила просто мелко нарезать ножом. Она прекрасно знает, какие проблемы возникают у мужчин-диабетиков. Но Всеволод Алексеевич в ту ночь развеял все ее сомнения. Впрочем, опыта у нее – кот наплакал. А у него полвека практики. Мало ли, как он извернулся в прямом и переносном смысле. Сашка вообще не соображала в тот момент.

– Не все юные барышни так терпеливы, как ты, – вздыхает Туманов, догрызая последнюю яблочную дольку. – А еще есть? И морковки кусочек. Спасибо. Так вот, с Машей мы расстались, творческой работы кот наплакал. Как записывать новые песни, если голоса почти нет, а дыхалки нет в принципе? На новые программы, съемки, какие-то интересные проекты не было сил. Все, что оставалось, это катать старую, от зубов отскакивающую программу под фонограмму по всем дырам нашей родины. Не столько ради заработка, сколько ради того, чтобы хоть что-то делать. Чтобы нужным себя чувствовать, понимаешь?

Сашка кивает. Она догадывалась. Но как-то проще было переложить вину на Рената. Найти главного злодея, да так, чтобы им не оказался Всеволод Алексеевич. Директор, гребущий деньги лопатой, отлично подходил на эту роль.

– Если ваш Ренат такой хороший и ни в чем не виноватый, почему же он так резко исчез? – не выдерживает она. – Где он? Не звонит, не пишет, не появляется. Сколько лет вы вместе работали? Двадцать? Двадцать пять? Мог хотя бы интересоваться, как вы и где!

Она понимает, что зря это говорит. Только расстроит Всеволода Алексеевича. Но слишком уж много личного у нее к Ренату, трудно сдержать злость.

– Саш, мы долго вместе работали, но мы не дружили. У нас с ним было всего лишь партнерство. А теперь я не нужен ему, он не нужен мне.

– Как у вас все просто, – фыркает Сашка. – Нужен, не нужен. Ешьте.

Ставит перед ним тарелку горячего, дымящегося супа. Тарелки у Зарины специфические, с яркими аляповатыми цветами. Такое ощущение, что они родом из Советского Союза. Да нет, имитация. Больно уж тонкие для советских. Ну и вкус у дамочки. Но Всеволоду Алексеевичу все равно, он, довольный, берется за ложку.

– И все-таки у тебя к Ренату личное, – замечает он. – Надеюсь, когда-нибудь расскажешь.

– Когда-нибудь – обязательно! Ешьте уже! 

– Сашенька, а у нас перекись есть?

Перекись чего, интересно? Еще больше Сашке нравится «у нас», если учесть, что он вышел из собственной ванной комнаты в центре Москвы. А вот вся фраза целиком не нравится совершенно. Сашка откладывает книгу и спешит в коридор.

– Что у вас случилось?

Судя по тому, что он держит во рту палец, он порезался. Чем, в ванной-то комнате?!

– Да ерунда. Перекись водорода мне нужна. Где-то у Зарины должна быть, она ею все на свете лечила.

– Геморрой и простуду? – фыркает Сашка. – Дайте посмотрю. Как вы умудрились?

– Ногти хотел обрезать, а щипчики не нашел. Ножницы только, острые слишком.

Ага, а глаза уже не острые совсем. И очки не спасают, больно мелкая работа.

– Ну и зачем вам перекись? Вы еще подорожник бы приложили. У меня спирт есть. Пошли.

Отводит в спальню, обрабатывает руку спиртовой салфеткой, заклеивает порез пластырем, стараясь ничем не выказать беспокойства. Ну подумаешь, поранился. Бывает. А то, что у Сашки больное воображение и хорошая память, любезно подсовывающая картинки с диабетическими гангренами из учебников, так причем тут Всеволод Алексеевич?

– И как я в таком виде на людях покажусь? – расстраивается тем временем Туманов. – Одна рука нормальная, вторая с отросшими когтями. Еще и пластырь теперь. Белый. У тебя пластыря телесного цвета не нашлось?!

– Вам на выставку, что ли?

– На съемки.

Сашка застывает. Куда?! Поднимает на него глаза. Всеволод Алексеевич абсолютно невозмутим, волнуют его сейчас только неаккуратные ногти. Других проблем у него нет.

– Я тебе не сказал? Мне утром позвонили с телевидения, Макс, мой старинный приятель. Пригласил завтра на съемку передачи про советскую эстраду. Из этих, знаешь, где за столом собираются артисты и устраиваются посиделки, с байками, песнями, сплетнями. Обещал, что в программу войдет и музыкальный номер, то есть спеть попросят.

Сашка молчит. У нее просто слов нет. Происходит все то, чего она боялась, – как по нотам. Сначала они возвращаются в Москву, потом оказываются в его квартире, встречаются с Нурай. Хорошо, что хотя бы не с Зариной. А теперь он вернется на сцену. И все, больше Сашка не нужна. Спасибо тебе, девочка, но мы в твоих услугах уже не нуждаемся. Строй свою жизнь сама. Мужа найди хорошего. Туманов, может быть, даже познакомит тебя с кем-нибудь. Ты же не первая такая, и даже не вторая. У него схема отработана, и ты это прекрасно знала.

– Саш… Сашенька! Ты меня слышишь?

– Что? Простите, Всеволод Алексеевич, задумалась. Можно еще раз и поподробнее?

Он с удовольствием повторяет, как ему звонил некий Макс, как удачно все совпало: снимают передачу по такой теме, а он как раз в Москве. Сашка не хочет уточнять, совпадение ли это. Или кто-то из звездных обитателей этого дома заприметил Всеволода Алексеевича и пустил слух по тусовке. Или сам Всеволод Алексеевич сделал пару звонков. Кто ж его знает?

– Передача о легендарных шлягерах семидесятых. Ну и как без моей «Дорогой земли»? Оказывается, в этом году у песни юбилей, я и забыл совсем.

– И вы ее споете? – осторожно уточняет Сашка.

Она не знает, как продолжать разговор. Она не может ему напоминать, почему он ушел со сцены. Никогда в жизни не скажет ему, что он свистит и задыхается даже при быстрой ходьбе, не говоря уже о пении. Ей вообще говорить не хочется, а хочется залезть под одеяло с головой и сделать вид, что ее тут нет. Потому что ее не должно тут быть, в старой, настоящей жизни Туманова.

– Под плюс, Сашенька. На телевидении все музыкальные номера идут под плюс, всегда. Но себя надо в порядок привести. Помыться, побриться, что-нибудь приличное из одежды подобрать. А что с руками делать, я не знаю.

– Пластырь снимем, до завтра порез затянется. А маникюр я вам организую. Тащите ножницы.

Всеволод Алексеевич качает головой.

– Саш, это уже чересчур. Ты не обязана. Может быть, вызвать мастера на дом?

– Никогда в жизни! Вам мало своих болячек? Вы хотите еще гепатит или СПИД? Кто знает, как они стерилизуют инструменты? И вообще, нет! Тащите ножницы.

Сашка только рада переключиться на что-нибудь. Потому что обсуждать саму идею съемок она не хочет. И думать о них не хочет. И особенно о том, что будет дальше.

Он приносит ножницы, усаживается поближе к свету, протягивает ей руку. Красивую. Пальцы длинные, кисть узкая. Без стариковских пигментных пятен, он тщательно за этим следит, регулярно мажет руки омолаживающими и отбеливающими кремами. Сашка не великий мастер маникюра, но как раз мужской вариант она может изобразить без проблем, себе всю жизнь делает именно такой: коротко обрезать и хорошо отполировать, чтобы не мешали работать.

Всеволод Алексеевич молча следит за ее действиями, время от времени покачивая головой. Продолжает мысленный спор на тему «ты не обязана»? На третьем пальце он нарушает тишину.

– Ты считаешь, что я зря согласился?

Сашка пожимает плечами.

– Почему я должна что-то считать?

– В таком виде нельзя появляться на телевидении, да?

– Нет.

Молчит, поджал губы. Вот как он это понял? «Нет, в таком виде нельзя появляться»? Или «нет, она так не считает»? Сашка знает, что с ним надо разговаривать по-другому, не рубить фразы. И всегда старается быть с ним мягче и деликатнее, чем велит ей характер. Но он сегодня ее вывел, всему есть предел. Ладно, глубокий вдох и все сначала.

– Ты думаешь, дозатор будет видно? Зрители все поймут, да? Скажут, старый черт опять в ящик залез, никак не угомонится. Потом все журналы напишут, как хреново я выгляжу.

– Всеволод Алексеевич, вы прекрасно выглядите. В вашем возрасте большинство мужиков в нашей стране превращаются в ворчащих дедов, надевают майки-алкоголички и бухают до победного конца. А вы красивый ухоженный артист.

С кучей тараканов в голове. Но последнюю фразу она уже про себя говорит.

– И если вы хотите на съемку, то мы подберем вам пиджак попросторнее и дозатор никто не увидит. Можно его вообще снять, заранее уколоть пролонгированный инсулин, на пару часов съемок вам хватит. Лицо у вас сейчас, конечно… В Прибрежном вы лучше выглядите. Но гример поправит.

Он ловит ее руку прежде, чем Сашка успевает приступить к следующему пальцу. Второй рукой берет за подбородок, заставляя посмотреть в глаза.

– Саша! На меня посмотри. Ты не хочешь, чтобы я шел на съемки, да? Но сделаешь все, чтобы я выступил в лучшем виде.

– Да.

– Почему? Почему не хочешь?

Сашка молчит.

– Саш, я хорошо представляю, что такое съемки. Макс мне обещал, что много времени это не займет, буквально два-три часа. Посидеть в студии, повспоминать былые времена, пообщаться с коллегами. Спеть одну песню под плюс. Несложно. Ничего со мной не случится, не рассыплюсь.

Кивает. Не рассыплетесь, конечно. Скорее, даже наоборот, зарядитесь энергией и позитивом, подвампирите от молодых коллег, вы это хорошо умеете.

– Ты ведь пойдешь со мной?

– Чтобы дать прессе новый повод для сенсационных публикаций?

– Да не будет никаких публикаций! В качестве помощницы иди. Посидишь в студии со зрителями, посмотришь на телевизионную изнанку заодно. И мне спокойнее.

Сашка снова кивает.

– Если вы хотите, Всеволод Алексеевич.

– Да прекрати ты уже наложницу султана изображать! – не выдерживает он. – Что за рабская покорность? Не твое амплуа, девочка. Что не так?!

– Все так, Всеволод Алексеевич. А телевизионную изнанку я уже видела и не один раз. Я ходила на съемки передач, в которых вы принимали участие. Так что не рассказывайте мне, как там уютно и комфортно. Вы рычали на всех попеременно: вам то душно, то жарко, то некогда, то вопросы неинтересные.

Смотрит на нее задумчиво. Пытается вспомнить, какую именно съемку она наблюдала? А что, они сильно отличались?

– Сашенька, в жизни артиста вообще комфорта мало. Ты думаешь, отдельные гримерки, бегающие с чаем и кофе ассистентки, райдеры на десять страниц и премиальная машина к трапу самолета у нас всегда были? В советское время мы жили в убогих гостиницах без отопления или с туалетом на улице, после концерта ели какую-нибудь дрянь вроде супа-письма, мерзкого концентрата, который еще надо было заваривать на плитке. Потому что рестораны закрывались в десять, и после вечернего концерта ты банально не успевал поужинать. И даже потом, после перестройки, когда я был Народным, легендой и прочая, приходилось много летать, мало спать, выступать на открытых площадках в жару или холод. К неудобствам просто привыкаешь.

Ага. И к семидесяти годам получаешь такой набор болячек, что личный доктор волосы на заднице рвет, пытаясь сделать твою жизнь хотя бы сносной. А так все нормально, да. Он привык. Сашка только никак не привыкнет, что он в любой момент может начать задыхаться, а сахар у него летает от двадцати пяти до «почти что гипогликемия». Но она молчит, разумеется. Что она может ему сказать? Ему возражать в рабочих вопросах даже Ренат не смел. Просто немыслимо, чтобы Сашка что-то ему запретила или хотя бы попыталась отсоветовать.

– Я думаю, съемки в таком формате, как описывал Макс, мне вполне по силам, – резюмирует Туманов. – Но я очень прошу тебя пойти со мной.

– Разумеется, – кивает Сашка. – Буду стоять за спиной и подавать патроны.

– Что?

– Ничего. Шутка одна из интернета. Не обращайте внимания.

Остаток дня проходит спокойно. Сашка читает, забившись в угол дивана его странной сиреневой гостиной. Библиотека у Всеволода Алексеевича оказалась забавной: в книжном шкафу безо всякой системы перемешались дорогие, богато оформленные тома русской классики, энциклопедии охоты и рыбалки, явно подаренные ему на очередные даты коллегами, катастрофически плохо его знающими, ибо Туманов никогда не охотился и не рыбачил, и многочисленные книжки-биографии артистов, мемуары светских львиц с Рублевки и прочая макулатура, большей частью с дарственными надписями. Среди окололитературного добра Сашка откопала более-менее любопытную книжку-исповедь некоей певицы из глухого горного аула, которую насильно выдали замуж, били смертным боем, а потом каким-то чудом сделали звездой, – и углубилась в чтение.

Всеволод Алексеевич кому-то звонит, что-то согласовывает насчет завтрашних съемок по телефону, бродит по квартире в поисках подходящей одежды. Как оказалось, Зарина не добралась до его концертных костюмов, висевших в самом дальнем ряду гардеробной. Сашка краем глаза следит за его передвижениями, за тем, как Туманов достает гладильную доску и утюг, возится с брюками. Сашка не вмешивается. Во-первых, он гладит намного лучше, чем она. Во-вторых, если хорошо себя чувствует, пусть делом занимается.

Спать он укладывается раньше обычного, мол, завтра трудный день, надо выспаться. У Сашки еще ни в одном глазу, но она закрывает книгу и идет с ним. Дома можно посидеть одной в гостиной или под навесом в саду. А здесь, в его квартире, она постоянно чувствует себя чужой. И находиться в комнате без него ей кажется неправильным.

Сашка ложится на свою половину кровати, натягивает повыше простыню, которой укрывается. И слышит насмешливое:

– Паранджу дать? Так и будешь от меня уползать?

Она не знает, что сказать, как себя вести. Черт побери! Днем все понятно, они играют давно распределенные роли. Даже когда он вдруг стал превращаться из домашнего и вечно прибаливающего Всеволода Алексеевича в артиста Туманова, он все равно остался для Сашки узнаваемым и понятным. В конце концов артиста Туманова она видела и знала гораздо дольше. Его возвращение оказалось неожиданностью, конечно, но в целом-то персонаж знакомый и как с ним обращаться, Сашка помнила.

Но стоит им лечь в постель и погасить свет, роли меняются. Он прав, странно «выкать» и называть по имени-отчеству человека, с которым было… Но как иначе-то?! Как ей его называть? «Севушкой»?! И дальше что? Самой подлезать к нему в объятия? Напрашиваться на продолжение? Это точно не про Сашку. Она и с ровесниками-то никогда не напрашивалась, умудряясь сохранять ироничный тон и собственную независимость. И потом, как избавиться от мыслей о его самочувствии? Как выключить в себе доктора, который в первую очередь думает об уровне сахара в его крови и сатурации? Очень эротично, нечего сказать.

– Иди сюда, – сильной рукой он довольно бесцеремонно притягивает ее к себе под бок. – Даже просто спать вдвоем гораздо приятнее, ты не знала? Да расслабься ты.

Сашка произносит что-то нечленораздельное, но не противится. Куда положили, там лежит. Когда-нибудь привыкнет, наверное. Туманов тоже никаких действий не предпринимает, просто обнимает ее одной рукой. Видимо, пытается заснуть. Но через несколько минут вдруг садится в постели.

– Нет, так невозможно. Саша, ты что, меня боишься?!

– Нет.

Сашка тоже садится. В комнате достаточно светло, он не задернул шторы, а улица хорошо освещена. Она видит его выражение лица, озадаченное и раздосадованное. Но она сказала чистую правду, не боится.

– А в чем тогда дело? Ты как будто каменная. Если ты думаешь, что я без твоего согласия…

– Господи, Всеволод Алексеевич! Что у вас за мысли?! Мужики всю жизнь только об одном думают, что ли?! Других проблем нет на свете?

– Ну и какие у тебя проблемы, девочка? – усмехается он с явным облегчением.

– Мне просто здесь не нравится! Я не понимаю, что здесь делаю.

– Здесь – это где?

– В квартире вашей. В Москве. В вашей с Зариной спальне в конце концов.

– Это моя спальня. Всегда была, – педантично поправляет он. – У Зарины своя имеется.

– Вы меня прекрасно поняли! Мне здесь не место, Всеволод Алексеевич. Я знала, для чего и кому нужна в своей больнице. Потом – в больнице на Алтае. И дома, с вами. И дома в Прибрежном, когда тоже была с вами. А в эти декорации я не вписываюсь. Завтра у вас съемка. Потом что? Концерт? А потом гастрольный тур? А я что буду делать? Стоять в кулисах и подавать вам водичку?

– Ты чего истеришь? – тихо, но твердо спрашивает он вдруг. – Саша, я просто снимусь завтра в выпуске телешоу. Можешь не ходить со мной, если так не хочешь, никто тебя не заставляет. А потом мы поедем домой. Домой в Прибрежный. Все. Ложись спать.

Встает, задергивает шторы и возвращается в постель. Опять сгребает ее в объятия, да так, что Сашка чувствует, как ей в живот упирается его дозатор.

– Снимите его с пояса и положите рядом, – спокойно, будто не было всего предыдущего разговора, просит она. – А то опять заблокируется.

– Слушаюсь, тетя доктор. Спи! 

– А потом мы с Аллочкой спасались от разъяренной толпы фанатов. Заехали в какую-то подворотню, выключили фары и сидели как мышки, пока толпа нас искала. Помнишь, Аллочка?

Всеволод Алексеевич само обаяние. Красивый, уложенный, подкрашенный, в нежно-голубой рубашке и джинсовом пиджаке, благодаря которым глаза у него сейчас яркие-яркие. Сашка сидит, любуется и старается не вслушиваться в тот бред, который он несет. Он рассказывает про какой-то невероятный тур с Аллочкой, еще одним ископаемым советской эстрады, Аллочка радостно поддакивает, два мужика, уцелевших от известного некогда ВИА, блаженно улыбаются, рассматривая черно-белые фотографии на большом экране, зрители млеют. Все предаются воспоминаниям о бурной молодости, всем хорошо. Сашка слегка выбивается среди зрителей в силу возраста, ее посадили в первый ряд между двух бабулек аккурат напротив Всеволода Алексеевича. Поначалу она еще нервничала, но потом увидела, как счастлив Туманов, как у него блестят глаза, и успокоилась. Он в своей стихии, он нормально себя чувствует, от него не требуют плясать на жаре или петь вживую. Расслабься и получай удовольствие.

Сашка смирилась еще утром, когда увидела, с каким энтузиазмом он подорвался с кровати. В последнее время он долго расхаживается после сна, бродит между ванной и спальней, завтракает тоже без удовольствия. А тут проглотил свою кашу за пять минут, после чего сам поинтересовался, когда Сашка будет инсулин колоть. Она и забыла, что обещала его избавить хотя бы на полдня от дозатора. Уже пожалела о своем обещании, но его сияющая физиономия свидетельствовала о готовности один укол перетерпеть. Сам подставил пузо, даже не пикнул, после чего ушел одеваться.

Сашка, конечно же, поехала с ним. Ну а как иначе? Хотя ей лишнее внимание в тягость. А без внимания не обошлось, тот же самый Макс, ведущий передачи, с интересом на нее поглядывал, пожимая руку Туманову. А уж девочки-гримеры как косились! Наверняка сейчас обсуждают, что нашел в ней Туманов. Что она в Туманове нашла всем, разумеется, очевидно. Его несчетные миллионы, которые артист не знает, куда деть.

Когда миллионера загримировали, Сашка еще раз убедилась, что они все сделали правильно. Потому что Всеволод Алексеевич, глянув на себя в зеркало, вдруг приосанился и сказал, как бы самому себе:

– Вот так. Сразу человек.

И пошел в студию походкой артиста, а не дедушки с больным коленом. Сашка потопала за ним. И теперь сидит, зажатая бабульками с двух сторон, и размышляет, как жить дальше. Туманов такой счастливый, каким она его давно не видела. Нет, он умеет радоваться жизни, и там, в Прибрежном, есть много вещей, которые доставляют ему удовольствие: он любит плавать в море, любит сидеть в саду с газетой, любит гулять по набережной. Но видно невооруженным глазом, что его место тут, перед камерами, в центре внимания. По-настоящему он счастлив, когда в руке микрофон. И как быть? Какое право имеет Сашка тащить его в свой интровертный рай, где ему якобы хорошо? Да, среди сосен и кипарисов ему легче дышать, а московская зима будет его медленно убивать. Но здесь он артист. А там дедушка.

– Давайте перерывчик сделаем, – вдруг перебивает сам себя Всеволод Алексеевич, обращаясь к Максу. – Водички попить.

Перед ним стоит стакан, между прочим. Который уже дважды наполняли. Сахар у него поднялся, что ли? Да не должен, укола хватит на четыре часа минимум. Нервничает?

Объявляют перерыв, но зрителей просят оставаться на своих местах. Звезды разбредаются по туалетам, гримеркам и курилкам, кому куда нужнее. Сашка не знает, как ей себя вести. Надо бы подойти к Туманову, но демонстрировать их отношения на глазах у толпы ей тоже не хочется. Он подходит сам.

– Сашенька, выйдем на минутку?

Бабульки, естественно, переглядываются. Одна уже открывает рот, наверняка хочет попросить автограф или селфи, но Всеволод Алексеевич поворачивается спиной и идет к гримеркам. Сашка за ним. Как только дверь гримерки закрывается, Туманов будто маску снимает. Глаза гаснут, улыбка исчезает, а сам он плюхается на стул, даже забыв поддернуть брюки.

– Вы чего? Всеволод Алексеевич?

Сашка машинально садится перед ним на корточки, чтобы видеть лицо. Со стороны, наверное, они смотрятся шедеврально. Но ей плевать.

– Сашенька, а глюкометр ты с собой не брала? Что-то мне нехорошо.

– Вижу я, что вам нехорошо.

Кто бы додумался на съемки глюкометр тащить? Сашка кинула в сумку три ампулы с лекарствами, блокирующими астму, на всякий случай. Даже инсулин не брала, зачем? Он же не собирался на съемках торты лопать.

– Всеволод Алексеевич, у вас там обычная вода стояла? Или какая-нибудь сладкая газировка?

– Обычная, даже без газа.

– Тошнит?

– Нет. Просто слабость и голова кружится.

И даже она не заподозрила ничего, пока он не зашел в гримерку! Артист! Погорелого театра.

– Может, давление поднялось. Как-то отвык я: свет, шум. И надо постоянно что-то делать, о чем-то говорить, держать внимание публики.

– Мне казалось, вам в радость.

– В радость, Сашенька. Но уже тяжело. Сделаешь чайку?

Чайник тут есть, даже молоко есть в тетрапаке. Сашка быстро организовывает ему горячий чай. В гримерку заглядывает помощница режиссера.

– Максим Леонидович спрашивает, можем ли мы продолжать?

Сашка хочет сказать, что не можем и что вообще надо сворачивать лавочку, но Туманов успевает быстрее:

– Разумеется. Скажи Максиму, что я буду через пять минут.

– Всеволод Алексеевич!

– Что? Не бойся, в прямом эфире не сдохну. Хотя бы потому, что это не прямой эфир.

Допивает чай и возвращается в студию. А что Сашке остается? Только идти за ним.

Артиста он включает, едва попав в объективы камер. Как будто ничего и не было. Снова сидит довольный и счастливый, травит байки, охотно общается с коллегами. А Сашка как на иголках, только на часы посматривает, надеясь, что все быстро закончится.

– И, конечно же, мы не отпустим вас без песни! Просим, Всеволод Алексеевич, на сцену! Специально для наших зрителей звучит «Дорогая земля». Шлягер на все времена в исполнении Всеволода Туманова!

Макс так умело изображает восторг, чуть из штанов не выпрыгивает. Сашка пытается вспомнить, сколько лет он уже на телевидении? Кажется, она смотрела его утренние эфиры, еще собираясь в школу. Он почти не изменился, и орет точно так же в микрофон, и слюной брызгает. Нет, вообще-то она хорошо к нему относится, как хорошо относится ко всем, кто любит ее сокровище. Макс в их числе. Как и Ванечка, еще один телевизионный персонаж. Огромный дядька с очень интеллигентной мордой, язва редкостная, всегда над гостями в студии подтрунивал. Но только не над Всеволодом Алексеевичем. С ним если и шутил, то как-то по-доброму, как с любимым папой. А когда кулинарную передачу вел, тоже с Тумановым в гостях, так бешеной кошкой по студии метался, силясь спасти Народного артиста от членовредительства. Всеволод Алексеевич с завидным постоянством пытался то руки в кипяток макнуть, то порезаться, то уронить на себя кастрюлю с супом. В общем, не для слабонервных получилась передачка, Сашка ее потом даже не пересматривала никогда.

Всеволод Алексеевич тем временем поднимается на сцену, которая организована тут же. В остальной части студии гасят свет, и он, в луче яркого прожектора, берет микрофон, как всегда, в левую руку. Звучит вступление «Дорогой земли». Сашка ее терпеть не может, одна из самых заезженных песен Тумановского репертуара. Но что поделать, люди любят шлягеры. Они же не ходили на все концерты Туманова последние двадцать лет, им не приелось. А Всеволод Алексеевич улыбается во весь рот, даже слегка пританцовывает. Поразительный народ эти артисты. Для них адреналин сцены лучше любого лекарства.

Поет под плюс и не всегда точно попадает, забыл уже, где какие паузы или проигрыши. Но не беда, потом при монтаже поправят, в нужных местах покажут зал. Пока Сашка размышляет на эту тему, перед ней вдруг оказывается девочка-ассистентка и протягивает букет цветов.

– Когда он закончит, подарите ему, пожалуйста, – шепчет она Сашке. – Чтобы красивая картинка была в кадре.

– Почему я? – возмущается Сашка.

Ей только не хватало крупным планом засветиться в телевизоре! И опять в качестве поклонницы с букетом, просто потрясающе!

– Потому что нужна красивая картинка! – повторяет ассистентка и исчезает.

Ну да, если букет ему всучит какая-нибудь бабушка, получится не так изящно. Сашка даже не знает, злиться ей или смеяться. Есть определенная ирония в том, чтобы оказаться на прежнем месте – у подножия сцены, на которой стоит Туманов. С букетом. По крайней мере теперь она его не боится.

Сашка встает со своего стула на последних аккордах, делает два шага к сцене. В тот же момент Всеволод Алексеевич, распахнув руки в фирменном жесте, будто бы пытаясь обнять зрительный зал, делает два шага к публике. И не замечает края.

– Куда?! Стойте!

Свалиться он не успел, услышал Сашкин вопль. Закачался, но равновесие кое-как удержал. Да и ребята-операторы, крутившиеся рядом, среагировали, подскочили, подхватили его под руки.

Через несколько минут он уже сидит в гримерке. Цветы валяются на столике. Сашка стоит рядом и влажной салфеткой стирает ему грим.

– Всеволод Алексеевич, они все исправят на монтаже. Просто обрежут концовку, сделают перебивку на хлопающий зал. Это элементарно. Песня-то записана целиком. Всеволод Алексеевич! На меня посмотрите!

Поднимает на нее глаза, и Сашке выть хочется. Куда делся счастливый, сияющий артист? Еще и подводка дурацкая, не стирается с первого раза, оставляет черные полосы под веками, отчего он похож на грустного клоуна.

– Не вздумайте расстраиваться! Главное, что все целы!

Он качает головой и молчит. Он не просто расстроился, он в отчаянии.

– Сделать вам еще чаю?

– Нет. Поехали уже домой. И билеты возьми сегодня же на ближайший рейс.

– Возьму. На завтра. А сегодня вы как следует отдохнете. Всеволод Алексеевич, вы не виноваты! Вам в глаза светят прожекторы, зал не освещен. Вам объективно не видно было края!

– Хватит, Саш. Почему-то раньше я край видел. И все остальные артисты тоже со сцены не падают. Я просто пытаюсь обмануть сам себя. Уходить надо вовремя, не дожидаясь, пока тебя вынесут. Но мы же не можем! Мы же все наркоманы. Нам хлопают, на нас смотрят, и мы готовы наизнанку вывернуться. Будем сидеть на любых лекарствах, колоть себе ботокс в морду и жопу, глотать стимуляторы, накладывать тонны грима, включать фанеру, но выползать и выползать, снова и снова. Чтобы шоу продолжалось. Наше личное шоу, в которое мы превращаем собственную жизнь.

Злится. На себя злится. И Сашка даже возражать ему не хочет, знает, что только хуже будет. Молча помогает ему переодеться, а главное, переобуться. Он уже не спорит, не возмущается, засовывает ноги в мокасины, слегка морщась – более аккуратные туфли, в которых он снимался, были узковаты, и теперь ноги отекли и не хотят помещаться даже в мягкие тапки. Сашка вздыхает, но от комментариев воздерживается. До такси дойдет, а дома она его загонит в постель и пусть попробует сопротивляться.

– Я надеюсь, вы хотя бы ботокс не кололи? – скорее, чтобы сменить тему, интересуется она, пока они идут по длинным коридорам телецентра.

– А то ты не знала бы! – фыркает он. – Ты же всегда в курсе всего!

– Я знаю, что вы блефаропластику делали, но давно, еще до всех проблем со здоровьем.

Кивает.

– В ФСБ у тебя осведомители, что ли. Тогда ведь даже телефонов ваших дурацких не было с камерами, всех этих инстаграмов. Откуда узнала?

– Будто сложно догадаться! Прямо не видно ни разу, ага! Зачем бы вы ее делали, интересно, если бы результата не было заметно? И потом, вы еще месяц на сцену в темных очках выходили. Вы, Туманов! Советский певец, который всегда в костюме и при галстуке.

– Ужас какой-то. Не дай бог таких поклонников иметь. Нет, Сашенька, ботокс я никогда не колол и больше ничего не делал. Я всегда был консервативен до безобразия. И зря, наверное. Надо было хотя бы зрение поправить, пока еще здоровье позволяло. Тогда бы со сцены сейчас не падал.

Заклинило его, что ли, думает Сашка с досадой. Теперь будет по кругу гонять самоуничижительные мысли. Съездили, называется, на съемку, подняли настроение. И кому все это надо было? Провалилась бы его Москва вместе с его сценой.

Такси уже стоит на месте, что очень радует, так как погода к обеду испортилась, моросит холодный и противный дождь, мало похожий на летний. Сашка садится на заднее сиденье рядом с ним и, вопреки своему обыкновению, держаться отстраненно, прижимается к его плечу. Чувствует, что надо так сделать, чтобы ему стало легче.

– Замерзла?

– Ага.

Ни черта она не замерзла. Но он обнимает ее теплой рукой и ощущает себя мужчиной, а не разваливающимся на сцене, запоровшим номер артистом. Они едут домой.

– Как же тут хорошо, Сашенька!

Сашка слышит эту фразу уже третий раз за последний час и только головой качает. Сначала ищем трудности, а потом героически их преодолеваем! Они прилетели утром, еще два часа добирались на машине из аэропорта до их поселка. Всеволод Алексеевич должен был устать как собака. А он бродит по саду довольный, владения осматривает, список дел составляет: с яблони уже пора урожай снимать, клематисы разрослись до неприличия, через арку из-за них не пройти, через забор ежевика лезет, тоже стричь надо.

Больше всего Сашка боялась, что он скатится в депрессию. Сначала ей казалось, он не захочет уезжать из любимой Москвы, из снова обретенной привычной жизни с телевизионными съемками. Ладно, почти обретенной. Потом боялась, что он расстроится из-за сорванного номера. Он и правда расстроился, но Сашка не учла, что у него все-таки не ее характер. Нельзя примерять на него собственную модель поведения. Она в подобной ситуации накручивала бы себя неделями. А он умеет резко обрывать, жестко принимать решения и радоваться новому дню. Сказал, что они возвращаются в Прибрежный, и на следующее утро они уже были в аэропорту. Без сомнений, сожалений и соплей, бодрые и радостные. Может быть, на душе у него кошки и скребли, но виду он не подавал. Ей стоило бы поучиться.

И чувствовал он себя здесь, возле моря, заметно лучше. В Москве они только перемещались от машины до кровати. А тут сразу за секатор схватился, полез ежевику обрезать. Сашке приходится вмешаться.

– Всеволод Алексеевич, до завтра не подождет? Идите полежите с дороги!

– Да не хочу я лежать, в Москве належался! – фырчит он. – И вообще, я в самолете поспал.

Это правда. Сашка не устает поражаться его способности спать в самолетах и в машинах. Самолет еще не взлетел, стюардессы показывают, как кислородные маски надевать и к какому выходу бежать, если что, а Всеволод Алексеевич уже спит. Рефлекс у него, что ли, за годы гастролей выработался? Спать при любой возможности, пока от тебя никто ничего не хочет.

– Пойдем к морю погуляем! – предлагает он. – А лучше покупаемся! С разъездами этими почти весь купальный сезон пропустили!

Сашка только руками разводит. Как будто она его в Москве держала! Да пойдемте, ради бога. Погода отличная, градусов двадцать пять максимум. Не слишком жарко, но и не холодно. Народу на пляже будет валом, конечно. Но можно на местный пляж пойти, до него отдыхающие редко добираются.

Всеволод Алексеевич собирается на пляж обстоятельно: полотенце, масло для загара, солнцезащитные очки. Долго копается в шкафу, ворчит.

– Ну что вы там застряли? – не выдерживает давно собравшаяся Сашка.

– Брюки не могу найти подходящие. Ты все в стирку унесла. Оттуда доставать, что ли?

Ну да, Сашка все содержимое его московского чемодана засунула в стирку, не разбираясь.

– А в джинсах жарко, – ворчит он, шурша чем-то в шкафу. – Да зайди, что ты на пороге топчешься? Мне кажется, в свете последних событий эту спальню давно пора сделать общей.

Сашка старается пропустить мимо ушей его «в свете событий». Подходит к шкафу.

– Всеволод Алексеевич, у вас есть прекрасные шорты из марлевки. Если не в такую погоду их надевать, то когда?

– Ни за что! Я мальчик, по-твоему, в коротких штанишках ходить?!

А кто их купил, спрашивается? Сами они в его шкафу материализовались, что ли? Он и купил прошлым летом. И ходил в них на пляж. Весьма приличные шорты до колена. С мокасинами на босу ногу он смотрелся в них, как Санни Крокет из «Полиции Майами», сериала, который очень нравился Сашке в детстве. Ну ладно, как Санни Крокет в старости. Один в один! Но потом кто-то из отдыхающих на набережной захотел с ним сфотографироваться. Фотография попала в социальные сети и вызвала дикий ажиотаж: сотни людей комментировали, как безобразно выглядят пожилые мужчины в шортах, что «куриные ножки» лучше скрывать брюками, что не ожидали такого от Туманова и прочая, прочая. Сашка никогда бы не додумалась показать этот пост сокровищу, а сам он по социальным сетям не бродил. Но нашлись «добрые люди» из числа журналистов, тут же ему позвонившие, ситуацию пересказавшие и комментарии попросившие. После чего Всеволод Алексеевич сам полез в интернет. Расстроился дико. И шорты с тех пор предал анафеме.

– Вы опять из-за той публикации? Сколько раз вам говорить, что у вас очень аккуратные, симпатичные ноги. Для мужчины – так просто идеальные!

Сопит, фырчит, но упорно ищет штаны. Ну да, ноги изгибаются буквой «Х», сходясь в коленках и ниже расходясь уже окончательно. Жертва тугого пеленания, надо думать. А может быть, маленький Сева слишком рано начал ходить, при этом слишком плохо питаясь. Вряд ли во время войны у него были полноценный рацион, витамины и регулярные прогулки на солнце. Если учесть его год рождения, большая удача, что он вообще выжил.

– Плавать тоже в брюках будете? А если к вам на пляже любители селфи подойдут? Экстренно запрыгнете в штаны?

– Прекрати издеваться над пожилым человеком!

Выуживает из недр шкафа, с самой верхней полки тонкие джинсы и с видом победителя уходит в ванную комнату, переодеваться. Ага, то есть «спальню объединить» – это пожалуйста, но «одеваться я буду в ванной»! Детский садик, честное слово.

Впрочем, Сашка не жалуется. Пусть чудит, сколько ему вздумается, лишь бы не болел.

Они идут на пляж не спеша. Всеволод Алексеевич светится от удовольствия и радуется всему подряд: тому, как красиво цветут олеандры, как облагородили набережную, как здорово придумали оформить холодильники с мороженым и тележки с горячей кукурузой и каштанами в советском винтажном стиле.

– В Олимпиаду такие были, – рассуждает Всеволод Алексеевич. – Красивые, нарядные, красно-белые, с никелированными ручками. И продавщицы в белых фартуках. Помню, мы, молодые артисты, специально вызывались в Олимпийскую деревню работать ради того, чтобы наесться до отвала мороженого с вафлями и напиться фанты. А сейчас фанта на каждом шагу и никакого интереса не вызывает. Девушка, дайте две порции каштанов!

Сашка едва успевает притормозить вслед за ним. Всеволод Алексеевич протягивает ей горячий конвертик с орехами.

– Мне же можно их? – уточняет запоздало.

– Понятия не имею, вот честно, – хмыкает Сашка. – Не самый распространенный продукт, чтобы я на память гликемический индекс выдала. Могу погуглить. А лучше ешьте и не заморачивайтесь. По ощущениям поймете.

Улыбается. Франт такой, в голубых джинсах и белой рубашке, у которой две пуговицы расстегнуты, в темных очках. С конвертиком каштанов, которые разгрызает задними зубами. Тоже артистическая привычка? Если сломает зуб, чтоб катастрофа была не так заметна? Сашка, например, руками разламывает, ей зубы жалко.

Они спускаются к морю. Всеволод Алексеевич берет два лежака, Сашка расстилает на них полотенца, поднимает зонтик. Все культурно, хотя на местном пляже лежаки почти никто не берет. По понятиям аборигенов, это дурость, деньги на ветер. Лег на камни и лежи, чего тебе еще надо? Даже Сашка так считает, но Всеволоду Алексеевичу на лежаке все-таки удобнее, и она устраивается рядом. Он чинно идет в кабинку переодеваться. Снять штаны, под которыми надеты плавки, прямо тут нельзя, конечно! Нужно со всеми церемониями! Когда он возвращается, Сашка уже плавает. И из моря наблюдает, как он заходит в воду. Быстро, уверенно. Можно не сомневаться, что раньше нырял с разбега.

И плавает так же. Кролем доплывает до буйков, разворачивается, плывет назад. Потом ложится на спину и так зависает, отдыхая. Сашка за него вообще сейчас не беспокоится, он держится на воде гораздо лучше, чем она. Он все детство на Москве-реке провел, а потом всю жизнь старался почаще к морю выбираться. И не задыхается в воде, что удивительно. Наоборот, после похода на пляж ему всегда лучше.

Сашка вылезает на берег греться. Скоро он присоединяется к ней, довольный, отфыркивающийся. Плюхается на лежак, привычным жестом подсоединяет дозатор инсулина, накидывает рубашку.

– Рубашка промокнет и домой пойдете мокрым, – замечает Сашка.

– А так все будут пялиться на мои причиндалы.

– На что?! – хмыкает Сашка.

– Да ну тебя! На дозатор этот чертов! Не стыдно?

– Не-а!

У нее тоже прекрасное настроение. И чего мучились, спрашивается? Надо было просто вернуться в Прибрежный, чтобы жизнь наладилась!

Долго лежать на пляже он не любит, скучно ему. Сашка может уткнуться в книжку, а его на приключения тянет. Он будет кормить голубей и чаек, высматривать торговцев всякой дрянью, ходящих по пляжу, хотя ему нельзя ни сахарные колечки, жареные в масле, ни леденцы на палочке, ни вафельные трубочки со сгущенкой. Единственный приемлемый вариант – запеченные в слоеном тесте персики. И то сомнительный, потому что сахара там тоже до черта. Но для него радость просто дождаться на горизонте продавца, как события. Поймать его, долго выбирать самую аппетитную трубочку, где побольше сгущенки, а потом торжественно вручить ее Сашке. Поначалу Сашка стеснялась есть при нем то, что ему нельзя. Но раз сам покупает! Да и поняла потом, что для него удовольствие чем-то угостить, сделать красивый жест. И неважно, устрицами в ресторане или трубочками на пляже.

Но сегодня они пришли на пляж поздно, уже время ужина, и все торговцы условно съедобными товарами рассосались. Знают, что вечером торговли нет, отдыхающие разбредаются по кафе и столовым, а значит и незачем лишний раз ноги бить. И Всеволоду Алексеевичу скучно. Повторно окунаться он не хочет. Увидел на дальней буне мужика с удочкой, пошел поинтересоваться клевом. Вот ведь неугомонный товарищ. Сашка провожает его взглядом поверх книжки и только головой качает. Ну, лучше так, чем как в Москве, где у него едва хватает сил ноги таскать. Сашка хочет напомнить, что буны скользкие, чтобы был осторожен, но вовремя затыкается. Взрослый дядька, не пятилетний ребенок, разберется как-нибудь.

Возвращается довольный. Все выяснил, все обсудили: и клев, и лучшую наживку для барабули, и рецепты ее приготовления. Уселся на лежак, уставился на море. И опять его хватило на несколько минут. А потом:

– Саша, пойдем до причала пройдемся.

Еще ни разу она не прочитала на пляже больше одной главы.

– Опять на катере будем кататься?

Но встает, конечно, собирает вещи.

– Нет, на катере надоело. Давай на чем-нибудь другом.

– На «банане»?!

Смеется.

– Пожалуй, это было бы слишком экстремально. Я предлагаю подняться от причала на второй ярус. Там, говорят, колесо обозрения заработало.

Колесо построили еще зимой, но почему-то не успели ввести в эксплуатацию к началу сезона. Впрочем, Сашка и не особо интересовалась, ее аттракционы никогда не прельщали, даже в раннем детстве.

– Предлагаете покататься?

– А почему нет?

Действительно, почему нет? На «Американские горки» ему залезать явно не стоит, а колесо обозрения вполне безобидное развлечение. Сашка спокойно берет его под локоть, и они выдвигаются в предложенном направлении.

– Если ты не боишься, конечно, – вдруг говорит он.

– Я? Боюсь? С чего бы?

– Мало ли. Разные страхи у людей бывают. Кто-то высоты боится, кто-то самолетов. Один мой коллега, ты его хорошо знаешь…

По ехидной интонации и ударению на слове «коллега» Сашка сразу понимает, что речь пойдет о Рубинском, одном из «заклятых друзей» Туманова по сцене. Они всю жизнь соперничали, у кого званий больше, кого зрители сильнее любят, кто самый-самый, кто голос поколения.

– Он боялся летать. Панически. А как в нашей профессии без перелетов? Поездом не наездишься, банально не будешь успевать перемещаться по необъятной родине. Приходилось ему перед каждым полетом глотать снотворные. А сверху коньячком полировать, чтоб быстрее взяло. Ну и представь, в каком виде он прилетал на концерт? Да еще и от народа приходилось его прятать, решат же, что пьяный. Можно только посочувствовать.

– А вы?

– Что я?

– Вы не боялись летать?

– Нет.

Изумленно. Как будто она какую-то глупость спросила.

– Какой смысл бояться, Сашенька? У кого что на роду написано, так и выйдет. Ну глотал наш общий знакомый всю жизнь снотворные, сам себе работать мешал. А толку? Ни один самолет, на котором он летал, не разбился. Только и Рубинского уже нет в живых.

Сашка молчит. Не будет же она напоминать, что сам Всеволод Алексеевич боится задохнуться ночью от приступа астмы. Впрочем, иррациональным его страх не назовешь, и угроза куда более реальная, чем в случае с самолетом. А других страхов у него, пожалуй, нет. Но лучше тему не развивать, и Сашка вдруг сообщает:

– А я всегда боялась за вас. Понимала же, что вы каждый день садитесь в самолеты, поезда, машины. Насчет поездов и самолетов меньше переживала как-то, а вот машины – это действительно страшно. В каждом городе чужие водители, встречающие, провожающие. Никто не знает, где они учились, как они водят. И артист вынужден ежедневно доверять случайным людям жизнь и здоровье.

– Вот так приехали! – Всеволод Алексеевич, кажется, искренне удивлен. – Во-первых, для перевозки артистов нанимают профессиональных шоферов, все-таки. Мы же не ловим частника на обочине. Во-вторых, молния не бьет в одно дерево дважды.

Это он про ту аварию, в которой повредил колено. Собственно, после нее Сашка и начала бояться.

– И потом, девочка, тебе больше не за кого было переживать? За себя, например?

Сашка пожимает плечами. С тех пор, как в ее жизни появился Туманов, на себя как-то времени не оставалось. И ее это вполне устраивало.

– Нет, ты мне объясни. То есть ты сидела за партой в мытищенской школе, на уроке математики или там физики, и думала, как бы со мной чего не приключилось? А я в это время летал по стране и миру, выступал, гулял на банкетах, поздравлял с днем рождения жену какого-нибудь олигарха, и даже не подозревал, что кто-то где-то за меня боится?

– Ага, – кивает Сашка. – И когда вы с красотками развлекались на всяких лайнерах, а я полы в госпитале мыла, я все равно переживала за вас. Как вы там, с астмой, с сахаром мотаетесь по городам и весям, работаете на износ.

Он чувствует иронию, ухмыляется.

– Ты же уже тогда все понимала, да?

– Догадывалась. Но одно другому не мешало. Я же знала ваш характер неугомонный. Знала, что вы себя жалеть не будете ни на сцене, ни… кхм… в увлечениях. И еще неизвестно, что опаснее. Попадется какая-нибудь дура молодая с запросами…

Он уже откровенно смеется.

– Сашенька, ты прелесть. И умница. Без запросов. Иногда мне даже грустно, что без запросов. С запросами веселее.

– В смысле?!

– Ну, когда барышня от тебя многого ждет, ты как-то не расслабляешься. Стараешься соответствовать. А ты ко мне относишься как к стеклянному.

Они дошли до лестницы на второй ярус набережной. Всеволод Алексеевич поднимается легко, спокойно. И, глядя на него, Сашка думает, что он прав. Она привыкла к модели «доктор и подопечный», понятной, знакомой. Той, которую придумала себе еще в школе, когда решила стать врачом. Когда и мысли не могла допустить о модели «мужчина и женщина». А теперь все меняется. Но меняется очень медленно. Из-за дурацких установок в голове, из-за страха поверить, что может быть иначе. И только сейчас она понимает, что выбранная модель может быть не слишком комфортной для него. Ему приятно каждый день чувствовать себя пациентом? А ведь он уже даже не намекает, он прямо говорит, что хотел бы иначе. И сделал уже не один «первый шаг».

Всеволод Алексеевич покупает билеты на аттракцион, чинно проходит сквозь толпу отдыхающих.

– В какой кабинке поедем? В зеленой или красной?

– Да хоть в желтой, – хмыкает Сашка. – Какая разница-то?

Он заходит первым, чтобы подать ей руку и помочь залезть. Хотя чего там помогать, переступил порожек, да и все. Но Сашка снова одергивает себя и принимает помощь. Усаживаются друг напротив друга. Колесо медленно крутится, кабинка поднимается, и перед ними открывается вид на вечерний Прибрежный, на огни набережной и море. Красиво, хорошо. И спокойно. Как же рядом с ним спокойно.

– Не страшно?

Сашка отрицательно мотает головой. Даже если бы сейчас оказалось, что колесо неисправно и их кабинка в любой момент может полететь вниз, было бы не страшно. Потому что все закончилось бы быстро и для обоих. И так – не страшно. Страшно, когда на его глюкометре запредельные цифры и она не знает, как их сбить. Страшно, когда он заходится в приступе кашля до синих губ и вздутых вен. Страшно, что когда-нибудь она останется без него на этом свете и будет совершенно непонятно, как и для чего дальше жить. А карусели, самолетики и мчащиеся по горному серпантину машины с полувменяемыми местными водителями – ерунда. Главное только за руку его держать, чтобы, если что, наверняка.

Дождь льет уже третьи сутки с редкими перерывами. Никогда еще Сашка не видела такого дождливого лета. Впрочем, им хорошо. Сашка любит дождь, а Всеволод Алексеевич плохо переносит жару. Сейчас же температура не поднимается выше двадцати пяти градусов. Во дворе, конечно, не посидишь даже в редкие часы просвета – все мокрое: лавочки, дорожки, плетеные кресла из искусственного ротанга. Но никто не жалуется. Всеволод Алексеевич сидит с газетой или планшетом возле окна, а Сашка с книгой возле него, и обоим хорошо. Отдыхающих немного жалко, обидно, наверное, провести отпуск в номере: море штормит, спасатели пускают плавать только местных. Сашка поначалу удивлялась, как они узнают? Не паспорт же с собой парни в плавках носят. Потом поняла: по уверенности в глазах. Они со Всеволодом Алексеевичем вряд ли сойдут за местных, но они и не додумаются искупаться в шторм. А вот пройтись по верхней набережной, если не сильно льет, – с удовольствием. Посмотреть на бушующее море, на разбивающиеся о пирс волны и волнующихся чаек, подышать йодом. Прижаться друг к дружке, спасаясь от промозглого ветра. И в который раз удивиться, что на дворе август в эту абсолютно ноябрьскую погоду.

И спать в дождь хорошо. Зароешься в одеяло, совьешь себе гнездышко поуютнее и спишь под мерную дробь по крыше. Иногда ее разбавляет глухой стук: возле их дома растет дикая яблоня, каждое лето родящая множество мелких зеленых яблочек. С июля по сентябрь они сыплются с дерева, стуча и скатываясь по крыше. Сашка предлагала дерево спилить, мол, все равно толку никакого, яблоки дикие, кислые. Всеволод Алексеевич заступился. Нравился ему стук по крыше. Он даже песню вспомнил, которая так и называлась «Падают яблоки». Неплохой такой романс, из репертуара Рубинского, как потом выяснилось, но Туманов очень органично ее насвистывал.

Одеял у них два, у каждого свое. Потому что оба любят заворачиваться. И даже так Всеволод Алексеевич умудряется стащить все под себя: обе подушки, простыню. Сашке порой остается только пристроиться где-то рядом. Он и ее периодически сгребает туда же, в свитое гнездо. Сашка уже привыкла, перестала пугаться и просыпаться перестала. Зато сегодня проснулась посреди ночи от того, что слишком сильный, косой дождь стал заливать подоконник и даже кровать.

Сашка встает, ворча недовольным шепотом, бредет закрывать окошко. А когда возвращается, видит, что Всеволод Алексеевич тоже проснулся. Сидит, пьет из кружки, которую Сашка ему всегда ставит на ночь возле кровати.

– Кому не спится в ночь глухую, – хмыкает он. – Ты чего бродишь?

– Окно закрывала – заливает. Мы это лето перезимуем, судя по всему.

– Имеешь что-то против? Соскучилась по сорокоградусной жаре?

– Нет. Вы опять всю простыню свезли. – Сашка пытается навести хоть какой-то порядок на растерзанной кровати. – На голом матрасе уже спим. С вами надо простыни на резинках покупать. А лучше на гвоздях. Прибил к матрасу – и порядок!

– Зарина. Один в один. Вас, женщин, таким речам в каких-то особых школах учат, что ли? – фыркает он. – По попе бить не будешь, я надеюсь? За смятую постель.

– Что?! – Сашка аж садится на кровать от неожиданности, хотя так и не застелила ее как следует.

Смеется.

– И такое бывало. Правда, очень давно. Видимо, для вас, женщин, идеально натянутая простынь имеет какое-то символическое значение. Или стратегическое? Матушка моя, которая мачеха, однажды по заднице меня отшлепала за то же самое. Жили мы тогда в девятиметровой комнате, лишнюю кровать не поставишь, ну и спали все вместе. Она вот так же, как ты, среди ночи проснулась, и давай ругаться.

– Да не ругаюсь я! Просто ворчу! А бить ребенка да еще и не своего за смятую простыню…

– Не за простыню, Сашенька. Я так думаю, от тоски, от усталости, от безысходности. Несладко было в послевоенные годы в коммунальной квартире, с чужим ребенком. Отец вечно на службе, особо моим воспитанием не занимался, ему времени не хватало. А я был далеко не подарок, с шилом в одном месте. Она чуть ли не каждую неделю в школу бегала: то я на крышу по пожарной лестнице заберусь, то подерусь с кем-нибудь. Разговаривать со мной бесполезно, я дерзил в ответ. Учиться не хотел, нормальные оценки только по пению, физкультуре и рисованию приносил. И что ей делать? Отругает, хлестнет полотенцем, а я деру во двор к ребятам. Приду, когда стемнеет, когда отец уже не только поужинает, но и спать ляжет, чтобы от него не получить.

Сашка слушает и не особо верит. В ее представлении маленький Севушка – истинный ангелочек. Красивый мальчик с курносым носом и грустными голубыми глазами. Правда, те несколько фотографий, что сохранились, черно-белые, тогда и не существовало других. Но ясно же, что глаза были ярче, чем сейчас, то есть почти синими. Ей всегда казалось, что он был таким же, как герои ее любимых книжек про пионеров: правильным, хорошим и очень несчастным. И в голове не укладывалось, что он мог быть совершенно другим.

– Просто вам внимания не хватало. И вы его пытались получить всеми доступными способами.

– Вероятно, – соглашается он. – Но, поверь, способы я выбирал не самые удачные. Лет до пятнадцати вообще неуправляемый был, потом музыкой увлекся и спортом, начал взрослеть. А в детстве – оторви и выброси, что называется. По-моему, из всех взрослых ко мне только Жанна подход смогла найти. Пионервожатая в летнем лагере.

– Та самая Жанна, с которой у вас первая любовь случилась? – Сашка, уже успевшая улечься, приподнимается на локте. – Нормальный такой подход, ребенка совратить!

– Саша! Ты каких желтых газет начиталась? Бог с тобой, девочка! Не было у нас ничего, о чем ты подумала. Мне тогда двенадцать едва исполнилось!

– Так расскажите, что было!

Ей правда интересно. Она двадцать лет собирала его жизнь по кусочкам, по статьям и заметкам, отдельным фотографиям и чьим-то воспоминаниям. Но только теперь, благодаря его рассказам, пазл складывался в единую, очень пеструю, но завораживающую картинку. И ей хотелось слушать его бесконечно. А сон? Ну что сон? Завтра по прогнозу весь день дождь, никаких дел у них не предвидится, успеют выспаться.

Всеволод Алексеевич укладывается поудобнее и бесцеремонно притягивает ее поближе, заставляя занять уже привычное место на его плече.

– Год могу напутать, конечно. Но полагаю, что мне было лет одиннадцать или двенадцать. Моя первая поездка в пионерский лагерь, отец достал путевку. Обычный лагерь где-то в Подмосковье, далеко не «Артек». Лес, речка, деревянные бараки. Мне бы радоваться: вокруг пацаны, никакой учебы, кормят три раза в день, плюс на полдник и перед сном кефир с печеньем или вафлями дают.

На этой фразе Всеволод Алексеевич делает паузу, которую Сашка понимает вполне однозначно.

– Сейчас принесу!

Кефир в холодильнике есть всегда, а в хлебнице еще оставалось полпачки его печенья. Возвращается с подносом. Маленький жестяной поднос с пошлыми котятами он сам прихватил в супермаркете, мол, удобно же, а то бегаешь с тарелками туда-сюда. Но Сашка поднос недолюбливает, потому что обычно он используется, когда Всеволод Алексеевич нездоров. А ночные бдения с провиантом случаются у них не так уж часто.

– Вот, – Всеволод Алексеевич охотно принимает поднос, устраивает его на коленях. – Так гораздо лучше. А ты что? Не хочешь? Как можно не хотеть печенья? Да, за полвека ничего не изменилось. Только тогда я мог лопать сладости в любом количестве. Правда, сладостей нам, мальчишкам сороковых, почти не доставалось. Ну так вот, несмотря на печенье и вафли, в лагере мне не особо нравилось. Потому что я в первый же день перекупался в холодной речке, слишком много нырял, и к вечеру у меня ужасно разболелось ухо. Два дня никому ничего не говорил, молча страдал. А оно, зараза, не проходило, только хуже становилось.

– И что, медпункта в лагере не было?

– Ага, так я туда и пошел! Я же врачей боюсь.

– Что?!

– Ну, тогда боялся. Сейчас уже просто смирился, куда деваться-то?

Сашка тяжко вздыхает. Ясно с ним все.

– И тут появляется она, Жанна. До нее у нас пионервожатым парень какой-то был, но ему пришлось срочно в город уехать, уж не помню, что у него там стряслось. И его заменили Жанной. Вот сколько ей было лет? Пионервожатыми же обычно студентов посылали? Лет девятнадцать-двадцать. Но мне она казалось очень взрослой и какой-то сказочной. Разговаривала она спокойным и низким голосом. Мне, наверное, с тех пор нравятся низкие женские голоса. После утренней линейки мы, как всегда, пошли на речку. И вдруг она подзывает меня по имени (запомнила, надо же, так быстро), и спрашивает, что у меня случилось. И я, обалдевший от такой проницательности, ей про ухо рассказал. Только, говорю, я в медпункт не пойду, сразу предупреждаю. А она смеется. Ладно, говорит, что-нибудь придумаем. Но не купайся хотя бы один день, а лучше иди землянику пособирай. И показала мне укромное место, где земляники – завались. Я тут же про речку забыл, на ягоды накинулся. Сладкие же! Потом опомнился, и ей целую пригоршню насобирал. Вручал, отчаянно краснея. А она смеялась. Что ты улыбаешься? Это был мой первый опыт общения с женщинами, между прочим!

Всеволод Алексеевич отставляет поднос с пустой посудой на тумбочку и возвращается под одеяло. Дождь стал сильнее, комната то и дело освещается молниями. Природа сошла с ума, август, называется. Но Сашке плевать на погоду, на то, какой месяц на календаре и какой нынче год, пока он рядом и рассказывает истории, кроша на себя печенье и вытирая кефирные «усы» ладонью.

– А после обеда, во время тихого часа она явилась к нам в комнату и принесла подогретое камфарное масло и пипетку. Давай, говорит, Севушка, твое ухо лечить.

– Нельзя камфарой! – не выдерживает Сашка. – Вообще ничего, кроме специальных капель, нельзя! Ни камфарное масло, ни подсолнечное, ни перекись.

– И кто это тогда знал? А твои специальные капли в то время еще даже не изобрели. К тому же у меня сразу все прошло. Уж не знаю, от камфары или от ее заботы. Каждый день после обеда она приходила, закапывала мне масло, а потом мы сидели и шепотом болтали. Вот как сейчас с тобой.

– А потом?

– А потом смена кончилась, Сашенька. И я уехал домой.

Сашка молчит. Вспоминает то единственное интервью, из которого она узнала про Жанну. Какая-то большая передача к юбилею. Всеволод Алексеевич сидел в пустом концертном зале и откровенничал перед камерой. Довспоминался до слез в глазах. Наверное, накануне юбилея у него особо ностальгическое настроение выдалось. И рассказывал он о Жанне, как о первой любви. А какая там любовь-то? Горсть земляники и вылеченное ухо? Тоска мальчика-сироты по женскому теплу с его стороны и первые проявления материнского инстинкта – с ее. А впрочем, если разобраться, что есть ее с Всеволодом Алексеевичем отношения? Не то же самое? Возможно, когда-то, в середине жизни, он искал чего-то другого: сумасшедшей страсти, постельных приключений, роковых красоток, которых, в отличие от поклонниц, надо было завоевывать, которым постоянно приходилось доказывать свою мужскую состоятельность. А иначе Сашка не смогла бы объяснить, почему среди его бывших пассий (только тех, о ком она знала, а скольких она не знала!) встречалось так много откровенных стерв. Но сегодняшнему Всеволоду Алексеевичу, как когда-то маленькому Севушке, снова требуется, чтобы вовремя кормили, грамотно лечили и почаще обнимали.

– Всеволод Алексеевич?

– М-м-м?

– А вы Зарину любили?

– Да.

Отвечает просто и спокойно. И Сашка вздыхает с облегчением. С облегчением, что он не стал, как многие мужики в таких ситуациях, врать про «давно остывший семейный очаг», про жизнь ради чего-нибудь (детей, репутации, общих собачек и что там еще приплетают). И по законам жанра он должен был добавить банальщину в духе: «Но сейчас я люблю только тебя». Но не добавил. И не добавит. Потому что знает – она не поверит. Потому что оба прекрасно понимают: то, что происходит между ними – не любовь. Или нет, не так. Это совершенно другая любовь. Объяснять замучаешься и точное определение не найдешь.

– Интересно, дождь когда-нибудь закончится или нас затопит к чертям собачьим? – задумчиво произносит Всеволод Алексеевич. – У меня уже все суставы крутит от сырости.

– Серьезно? – настораживается Сашка. – Что именно болит? Колено?

– О, господи! Просто к слову пришлось! Ты замучила уже, тетя доктор!

Но возмущается притворно. И снова тянет ее к себе, накрывая их обоих своим одеялом. И Сашке хочется, чтобы дожди не заканчивались. Черт с ним, с загубленным летом и туристическим сезоном. Только бы лежать вот так, в обнимку и чувствовать себя нужной. Ему нужной. 

Яблоки повсюду: в ведрах, в огромной миске, которую Сашка водрузила на кухонный стол, в траве под деревьями, на самих деревьях. Одну яблоньку Всеволод Алексеевич то ли забыл обрезать, то ли не посчитал нужным, и теперь ее ветки, усыпанные огромными красными яблоками, склонились под тяжестью плодов до самой земли. Сашка уже не знает, куда пристраивать урожай. Ну сколько яблок можно съесть? Тем более, что она их не очень-то и любит. Для Всеволода Алексеевича тушит их в маленькой кастрюльке, запекает с творогом в духовке, трет на терке вперемешку с морковкой. Но ему тоже уже надоело. А консервировать смысла нет: ни варенье, ни джем ему нельзя, а без сахара сваришь – взорвется все к чертям. Да и опять же, зачем? Ей что, возни по дому мало? Но яблоки жалко, пропадает добро.

– А ты пирог испеки, – советует главный советчик, устроившись на кухне с газетой и чашкой чая. – С яблоками и корицей. Вкуснотища!

– И кто его есть будет? Вы кусочек, я кусочек. Дальше что?

Всеволод Алексеевич вздыхает.

– Скучно живем, Сашенька. В гости к нам никто не ходит, с соседями не общаемся. Даже пирогом угостить некого.

– Мы же не в Америке, Всеволод Алексеевич. Это у них там традиция с пирогами по соседям бегать.

– Почему обязательно в Америке? Если Зарина что-то пекла, то собирала подружек.

– Да ладно?!

Сашка ушам своим не верит. И с большим трудом представляет Зарину и ее подружек, собравшихся на кухне попить чаю с плюшками.

– А что такого? Все ее подруги – девочки, не особо обремененные работой или домашними хлопотами, для них испечь или приготовить что-нибудь экзотическое – своего рода хобби. Пытались друг друга и мужей удивить. Но чаще друг друга. Помню, я как-то вернулся домой раньше времени, съемка какая-то сорвалась, а на столе – очередная плюшка. Только из печки, пахнет так, что с ума сойдешь. Ну, я себе кусочек отрезал, чайку налил, и тут Зарина из ванной выходит. Такой шум подняла. Оказывается, она подружек ждала. А меня не ждала, значит. И я ей весь натюрморт испортил, разрезав плюшку до прихода гостей.

Сашка фыркает. В ее картине мира не может быть ничего и никого главнее Всеволода Алексеевича, и если уж что-то печь, то только для него. Но Зарина жила в другой системе ценностей, для Сашки это не новость. Как бы там ни было, заводить подружек Сашка точно не собирается. Ей Всеволода Алексеевича хватает за глаза. Она не успевает додумать эту мысль, когда раздается телефонный звонок. Туманов морщится, мол, сколько раз просил сменить мелодию! Сашка тянется за смартфоном. Номер незнакомый.

– Да, слушаю. Кто, еще раз? Аделина? Простите, а мы знакомы? Тьфу, блин! Аделька! Аделина она! Да конечно не узнала. Опять поменяла номер? В смысле? А ты где? Да ладно!

Всеволод Алексеевич смотрит на нее поверх газеты, заинтересованный такой, вслушивается в разговор.

– Нет, ты серьезно? Или разыгрываешь? Реально на вокзале?

– В гости зови, – подсказывает Всеволод Алексеевич. – Как раз и пирог испечешь!

Сашка косится на него с сомнением. Умеет же человек быстро решения принимать! Она лично еще от шока не оправилась оттого, что Аделька, школьная подруга из Мытищ, с которой они вместе на концерты ходили, оказалась здесь, в Прибрежном. А Всеволод Алексеевич уже сориентировался и нацелился на будущий пирог.

– Зови, зови, – кивает он деловито.

– Тогда бери такси и приезжай к нам. Я, правда, не одна живу… А, знаешь. Откуда? А, ну да… Никак не привыкну. Я газеты не читаю с тех самых пор. А соцсети ваши вообще все надо заблокировать! Ладно, запоминай адрес!

Сашка кладет телефон на стол и трясет головой, словно пытаясь уложить в ней все произошедшее.

– Представляете, Всеволод Алексеевич, Аделька! Мы учились вместе, с ней я впервые на ваше выступление попала. Она вечно за артистами бегала, за всеми подряд. Тоже хотела артисткой стать, в Москву надеялась попасть.

– Бегая на концерты? – удивленно уточняет Туманов. – Через постель, что ли?

– Вероятно, – пожимает плечами Сашка. – Мы такие темы в те годы не обсуждали. Может быть, она надеялась, что ее приметят. Так и получилось, кстати. В какой-то молодежной группе как раз девчонку из подтанцовки надо было заменить, а Аделька профессионально танцами занималась. Подвернулась под нужную руку в нужное время.

– Ну-ну, – хмыкает он. – Под руку, конечно.

– Ой, Всеволод Алексеевич! Я за что купила, за то продаю! Факт, в группе она танцевала, даже в одном из клипов засветилась. Потом вроде сольно что-то там изображала. Могу записи поискать!

– Зачем? Сейчас сама приедет!

И улыбается, довольный как веник, непонятно, с чего.

– Вы не против?

– По-моему, это я настоял, чтобы ты ее пригласила. А ты делала большие глаза и что-то невнятно бормотала, демонстрируя гостеприимство. Пирог-то хоть испечешь?

– Да испеку, господи! Вы голодный, что ли?

Сашка лезет в холодильник за яйцами и молоком. Она, конечно, рада будет увидеть Адельку, поболтать. Но, во-первых, ее дико пугает, что кто-то может узнать о ее жизни гораздо больше, чем сама Сашка готова рассказать. Она не разговаривала с Аделькой со времен института. Не говорила ей про Туманова, не сообщала про свои передвижения. Газеты, будь они неладны. И интернет его с инстаграмами. Инстаграма у нее, допустим, нет, но есть ресурсы, которые постоянно что-нибудь публикуют о Туманове.

А во-вторых, Сашка никогда раньше не приглашала гостей в дом Всеволода Алексеевича. Да, собственно, и желающих не было. Но если бы и были! Она всегда боялась, что посторонние люди могут помешать Туманову, доставить ему какие-то неудобства. Он слишком часто бывает нездоров, и слишком резко случаются переходы от «все хорошо» до «у нас куча проблем». Какие уж тут гости?

Но он сам предложил. И теперь Сашка суетится, замешивая тесто и строгая яблоки в ожидании Адельки. А та не заставляет себя ждать.

Сашка замечает такси из окна кухни как раз в тот момент, когда пирог отправлен в духовку. Всеволод Алексеевич идет открывать дверь. Нарядный такой, в домашней курточке и свежей рубашке. Опять дождь зарядил, и в доме довольно прохладно, несмотря на август.

– Проходите, прошу. Очень приятно познакомиться. Всеволод Алексеевич!

– Аделина!

Сашка выходит навстречу и старается не выразить удивления. Ну, а как она хотела? Не виделись лет пятнадцать. Конечно, они обе, мягко говоря, повзрослели. Нет, фигурка у Адельки все такая же стройненькая, да Сашка в этом и не сомневалась. Та всегда за собой следила, танцами занималась. Удивляет, что Аделька выглядит серой мышкой: волосы собраны в хвостик, курточка какая-то скромная, самые обычные джинсы, минимум косметики. Сашка по мнила ее всегда яркой, броской. Особенно врезались в память ботинки на прямоугольной подошве, которые Адельке купили в десятом классе. В точности как у Spice Girls, была такая популярная девчачья группа, Аделя по ней фанатела. Классические модельные ботинки, но поставленные на прямоугольную подошву. Смотрелось невероятно круто, все девчонки завидовали, даже Сашка, всегда равнодушная к шмоткам. Адельку родители баловали, особенно отец, занимавшийся каким-то бизнесом.

Сашка не любит объятий и поцелуев, но знает, что так принято. Впрочем, Аделька обнимает ее весьма сдержанно.

– Погода у вас – жесть! Я пока на вокзале торчала, околела. Курорт, называется.

– А чего ты там торчала? Ты вообще какими судьбами тут?

– Да пригласили в «Плазе» петь. Договор на три вечера, а там посмотрим. Должны были встретить, заселить. И никого. Райдер они не читали, что ли?

Всеволод Алексеевич как-то подозрительно хмыкает, но вид имеет самый независимый. Уселся в кресло, очки надел, в телефоне якобы что-то читает. Хотя Сашка прекрасно знает, что в телефоне он никогда ничего не читает, он с трудом в телефонной книжке надписи разбирает, слишком мелкий шрифт для него.

– Так перезвони им, – предлагает Сашка. – Организаторам.

– Трубку не берут. Завтра поеду в «Плазу», выясню, что за дела. Завтра первый концерт. Сегодня уже не хочу, устала как собака. У тебя же можно переночевать?

Сашка совсем теряется. Нет, она очень рада видеть Адельку, с удовольствием проболтала бы с ней всю ночь, но Всеволод Алексеевич…

– Да ради бога, Аделина, оставайтесь! – подает он голос. – У нас есть свободная спальня.

Аделька ослепительно ему улыбается, и Сашка чувствует укол ревности, за который ей тут же становится стыдно. Школьная подруга! У которой уже тогда кавалеров было не перечесть. Нужно ей твое седое сокровище, как же. Он проявил банальную вежливость, умерь уже пыл, цепная собака его светлости.

– Тогда я душ приму? Согреться хочу, под горячей водой постоять.

Сашка спешит в ванную, выдать полотенце и показать, как что включается. Зажигает в ванной свет и чувствует неловкость. Они с Тумановым привыкли жить вдвоем, не думая, что чей-то посторонний взгляд скользнет по брошенным на край раковины использованным полоскам глюкометра или оставленной в душевой кабине табуретке. Вчера его опять скрутила астма, не очень сильно, однако приятного все равно мало. После приступа ему всегда хочется в душ, но не всегда на это есть силы. В таких случаях Сашка ставит для него пластиковую табуретку.

– Вот тут вода переключается, – сообщает Сашка, быстро вытаскивая табуретку из душевой. – Осторожно, душ брызгается.

– А чего не заменишь? – рассеянно, явно думая о чем-то своем, спрашивает Аделька.

Сашка смущается. Действительно, чего не заменила-то? Дел на пять минут, только шланг надо новый купить. Но они как-то об этом не задумывались. Ну брызгается и брызгается. Всеволод Алексеевич так моется, что после него все равно весь пол нужно вытирать, не важно, исправен шланг или нет. Сашке хватает других забот, бытовые ее волнуют, только если существенно осложняют жизнь.

– Ладно, купайся, я побегу за пирогом смотреть, сгорит же!

А заодно и за Всеволодом Алексеевичем, который может полезть проверять пирог в ее отсутствие. Он и кухонные приборы категорически не совместимы.

– Где ты ходишь? Яблоками пахнет так, что скоро все соседи сбегутся! – ворчит он. – Что там твоя подруга?

– Купается.

Сашка летает по кухне: вытащить пирог, поставить чайник, быстро протереть мойку, которая вся в известковых разводах, заменить кухонные полотенца на свежие. Ну да, она не образцовая хозяйка. Попробуй поддерживать идеальную чистоту, если в твоем распоряжении только вода, тряпки и сода, и никаких современных моющих средств с сильными запахами. Да и времени не слишком много. Если она затевает генеральную уборку, Всеволод Алексеевич ворчит – он себя неловко чувствует. Ему кажется, что надо присоединиться, помочь, а Сашка его гонит. Поэтому он в принципе не любит, когда она убирается дольше, чем необходимо. Вот и сейчас реакция не заставила себя ждать.

– Ты чего суетишься? Можно подумать, к нам потенциальный жених в гости пожаловал, – удивляется он.

– Хуже, – отзывается Сашка, протирая заляпанную крышку мусорного ведра. – Для жениха я бы не старалась. На черта он мне нужен, жених? Пусть валит откуда пришел.

– Странно. Я всегда думал, что встреча подружек – это винишко, вредные сладости и посиделки в пижамах до утра.

– Тысяча первый любопытный факт, который я не знала о Зарине.

– Язва мелкая! Мне пирог сегодня дадут или как?

– Ну подождите, сейчас все вместе чай будем пить! Достаньте чашки из сервиза.

Он высокий, ему, чтобы достать чашки из верхнего кухонного шкафчика, даже тянуться не надо. А Сашка табуретку подставляет.

– Ну точно, как для жениха стараешься, – хмыкает Всеволод Алексеевич, распахивая дверцы шкафчика. – Посуду парадно-выходную решила поставить. Мы-то по-простому из обычных чашек пьем.

Вообще-то те чашки, из которых они пьют каждый день, когда-то тоже были частью сервизов. Только Всеволод Алексеевич имеет обыкновение посуду бить с впечатляющей регулярностью.

На кухне появляется Аделька, и Сашка немеет. На подруге банное полотенце, которое Сашка ей выдала, обернутое вокруг тела. И все. Нет, ну по набережной отдыхающие и не так ходят, они и в магазины или кафе могут в мокрых купальниках заявиться. Но…

Всеволод Алексеевич ехидно улыбается, но никак не комментирует. Усаживается за стол в ожидании пирога. Судя по умопомрачительному запаху яблок и корицы, а также пышному внешнему виду, пирог Сашке удался. Она режет его на куски, раскладывает по тарелкам, разливает чай.

– Сама пекла? – удивляется Аделька.

Сашка сдержанно кивает. Ну да, не ее репертуар. В школе на «трудах» они как-то шарлотку пекли, так у Сашки получилась сладкая яичница. Аделька над ней тогда долго смеялась – они как раз были в ссоре и оказались в разных командах в кулинарном соревновании. Сашка тогда больше из-за подруги расстроилась, чем из-за пирога: не интересовала ее кулинария, да и в целом «труды» казались бесполезным, глупым предметом. Она уже вовсю готовилась стать «тетей доктором» для тогда еще мифического Туманова. Но с тех пор прошло так много лет и теперь у Сашки есть причина стараться. Причина, кстати, уже умяла свой кусок и поглядывает на следующий. А много-то ему нельзя выпечки.

– Ну ты даешь. А мне времени жалко, да и сладкое не люблю. Сахар вредно жрать.

– Тут сахара нет.

– Все равно не хочется. Саш, а колбаска есть какая-нибудь?

– Буженина есть, домашняя.

Сашка достает из холодильника завернутый в фольгу кусок мяса, режет хлеб. Аделька скромницей никогда не была, но теперь ее непосредственность слегка обескураживает.

– Всеволод Алексеевич, вам отрезать?

Качает головой. Заинтересованный-заинтересованный, аж глаза блестят. Чем он так заинтересовался? Хотелось бы надеяться, что не Аделькиным бюстом, который намотанное полотенце не особо-то и скрывает.

– Ты что, и буженину сама делала? Серьезно? А колбасу вообще не покупаешь? Вы тут что, натуральным хозяйством живете, что ли?

– Да нет. У Всеволода Алексеевича диабет, я стараюсь не покупать еду, в составе которой не уверена. Проще запечь кусок мяса, чем искать колбасу без какой-нибудь дряни.

– Ладно, девочки, я вас оставлю, – Всеволод Алексеевич допивает чай и поднимается из-за стола. – Шушукайтесь, а я пойду узнаю, что в мире творится.

Сашка провожает его взглядом. Новости смотреть пошел, одно из любимых занятий. Вот охота ему нервы себе трепать. Но ему нравится.

Аделька качает головой.

– Обалдеть. У вас тут совсем другая жизнь. Тихо так. И ты, Сашка, изменилась. Я думала, ты в Москву рвешься, как и я. Концерты, тусовки, артисты. А ты залезла в еще большую задницу, чем Мытищи.

– Так было же все, – пожимает плечами Сашка. – И концерты, и тусовки. Сколько можно-то? И артист – вот он. Ему здесь лучше, здесь морской воздух, сосны, климат подходящий.

– А ты? А для себя? – и перебивает прежде, чем Сашка успевает ответить. – Я знаешь, к какому выводу пришла? Что жить надо только для себя. Перед мужиком чем больше стелешься, тем сильнее он об тебя ноги вытирает. Помнишь, в «Кайфе» солист такой был, беленький? Я же с ним затусила тогда, еще когда они в Мытищах выступали. Потом на гастроли с ним ездила по Волге.

Сашка молча жует свой пирог. Она слишком хорошо знает закулисную кухню, чтобы понимать, в каком качестве Аделька ездила «на гастроли». Если даже в коллективе таких мэтров, как Всеволод Алексеевич, творилось черт-те что, то о нравах в более молодой эстрадной тусовки лучше даже не думать. Хорошо, если Аделька спала только с беленьким солистом, а не со всей группой по очереди. А то и одновременно. С другой стороны, фанатки таких артистов их и не боготворят. У этих кумиров почти нет интеллектуального разрыва со своими поклонницами. Разница в возрасте лет пять, ерунда. Поклонницы воспринимают их, как вполне земных существ, просто при деньгах, славе и всякой красивой атрибутике, которую при случае можно поиметь. И предложение их кумира «пройти в номера» не шокирует этих фанаток так, как Сашку и ее подруг, считавших своего кумира – Туманова и ему подобных – безгрешными небожителями с вершины эстрадного Олимпа.

– Ну вот, а потом он меня с Пашкой Светиковым познакомил. Знаешь же Светикова? Мы с ним встречались. Он меня на фэшн-канал устроил ведущей. А когда мы с ним разосрались, я на «Музыка-ТВ» перешла, там вообще отдельная история…

Сашка слушает, но не особо вникает. Суть ей уже понятна. Чем занималась Аделька последние лет десять тоже ясно – тусовалась, меняя мужиков, каналы и даже род деятельности. То снималась на обложки журналов, то просто… снималась. То вела какие-то передачи, то пела. О нынешней работе Аделька говорит неохотно, да Сашка и не спрашивает. Звезды первого эшелона в ресторанах при отелях не поют, даже в разгар курортного сезона. И, надо полагать, никакого райдера в природе не существовало, и жить Адельке в Прибрежном негде. Впрочем, Сашку интересует совсем другое.

– Адель, а папа твой как?

Адельку воспитывал отец, мама всегда находилась в каких-то загадочных командировках. Отец занимался бизнесом и баловал дочь как мог. А мог он многое: дубленки, самые модные шмотки, билеты в Москву и на концерты по первому требованию. Сашка не то чтобы завидовала, скорее, удивлялась, что так тоже бывает. И сейчас ей интересно, как отец относится к тому, чем Аделька занимается. Вряд ли же ему это нравится?

Аделя пожимает плечами.

– Да как? В Мытищах остался в нашей квартире. Кукушка у него поехала на старости лет. Не знаю даже, что с ним делать. Там соседи уже разборки устраивают, пишут куда-то, жалуются на него. Боятся, что он их подожжет или взорвет однажды. Даже монетки ему в замочную скважину засовывали, чтобы он домой не мог зайти. А ему что, он понимает, что ли? Он на лестничной площадке спать ложится. Недавно звонил, жаловался, что его в банк не пускают за пенсией.

– Почему?!

Сашка ошеломлена. Нет, она осознает, что время идет, что их родители уже в солидном возрасте. Но не таком уж солидном, чтобы с катушек съезжать. Впрочем, кукушка может поехать и в пятьдесят, и в сорок. Просто она рассчитывала на совсем другой ответ.

– Да он в штаны ссытся. Не понимает же ни хрена. Ну они и решили, что он бомж, не пустили в зал. Пришлось ехать, заявление какое-то писать, чтобы ему на карточку деньги переводили. Потом учить его с карточкой обращаться. Ой, Саш, даже вспоминать не хочу…

– Подожди. Но надо же что-то делать.

– А что сделаешь? Мне все бросить и с ним жить? А как же моя жизнь, Саш?

Ответа у Сашки нет. Потому что ее жизнь примерно так и сложилась. По ее собственному горячему желанию. Правда, речь не об отце. С отцом-то у нее как раз все сложно, и не Сашке Адельку осуждать.

– А если в учреждение какое, специальное?

– Узнавала. Там все платно. От тысячи рублей в сутки. Его пенсии на половину месяца не хватит.

– Так можно квартиру сдать.

– Кому она нужна такая? Там все засрано, зассано. На один ремонт знаешь, сколько уйдет?

– А если ее продать со скидкой? И деньги на счет положить под проценты. И на них оплачивать его лечение.

– И в каком банке такие проценты, по-твоему?

Сашка вдруг чувствует злость. Она не понимает Адельку, не понимает этих подсчетов. Жалеет, что вообще спросила про отца. Нет, она не завидовала Аделькиным шмоткам как таковым никогда. Но она завидовала тому, что дядя Мурат ее, Адельку, любит. Тому факту, что ей шмотки покупались, что ее желания исполнялись. Дядя Мурат ходил на все собрания и концерты в музыкальную школу, которую с горем пополам Аделька закончила. Интересовался всеми ее делами, каждый Аделькин день рождения превращал в грандиозный праздник в лучшем кафе города, с огромным тортом, клоунами и дискотекой в честь своей принцессы. Сашка помнила дядю Мурата веселым, жизнерадостным и обожающим свою дочь. Так, как он смотрел на Адельку, на Сашку даже ее кошка не смотрела. Если бы у Сашке досталась хоть половина такой любви…

То что? То не появился бы Туманов. Не потребовались бы ей его синие добрые глаза с портрета. Не воплотился бы портрет в ворчащего перед телевизором Всеволода Алексеевича. Так что хватит себя жалеть. Спасибо, мама и папа, что вы меня не любили. А то мало ли, еще выросла бы и превратилась Адельку.

– Пошли, я тебе постелю, – предлагает Сашка.

– А у вас что, уже отбой? Так рано?

– Нет, но, может, ты отдохнуть хочешь с дороги?

Аделька пожимает плечами. Сашка идет стелить ей постель, даже не подумав, что могла бы просто выдать белье. Большая девочка, сама бы справилась. Но Сашка привыкла заботиться.

Проходя мимо Всеволода Алексеевича, Сашка замечает его заинтересованный взгляд.

– А тебе бы тоже пошло в полотенчике рассекать, – доносится ей в спину ехидное замечание. 

Утро в их доме часто медленное, вялое. Особенно если за окном льет дождь, а Всеволод Алексеевич плохо спал. Сейчас он еще вынужден расхаживаться по утрам. К обеду он уже забывает про колено, но утром прихрамывает, что не прибавляет ему хорошего настроения. А Сашка, стопроцентная сова, вообще выползла сегодня на кухню в полутрансе. И обнаружила там Адельку с чашкой кофе.

– И чего тебе не спится? Половина восьмого? Брр, – Сашка передергивает плечами. – Ну и лето. Холод собачий.

– Я люблю рано вставать. Я уже и потренила.

– Чего?

– Ну тренировка, в телефоне. – Аделька машет смартфоном. – У нас такой возраст, что надо себя в форме держать, а то товарный вид потеряешь. Тебе бы тоже не помешало, кстати. Дать ссылку?

– На что? – Сашка утром очень плохо соображает. – В смысле, зачем? У меня нет лишнего веса.

– А жопу качать не надо, по-твоему? С плоской ходить – нормально? Нет, ну если твоего все устраивает…

– Моего кого? – напрягается Сашка.

И тут же вспоминает, что Аделька у нее в гостях. Нельзя же с гостями отношения выяснять. Просто Сашкино чувство юмора еще не проснулось – слишком рано. Вот Всеволод Алексеевич наверняка бы посмеялся по поводу накаченных и плоских жоп. Еще бы комментарий какой-нибудь ехидный отвесил. Кстати, о Всеволоде Алексеевиче. Он, между прочим, сейчас завтракать придет, а она тут ворон ловит.

– Ай, забей, – Аделька невозмутимо пьет кофе. – Слушай, а натурального у тебя нет? Вообще-то я растворимый не пью, но другого не нашла.

– Нет, я никакой не пью. Это Всеволода Алексеевича банка, он любит по вечерам, особенно в такую мерзкую погоду, сделать кофе с молоком.

– Охренеть…

Аделька пару минут молчит. Сашка достает из холодильника пакет молока, выливает в кастрюльку, ставит на огонь. Роется в шкафу в поисках коробки хлопьев. У нее штук пять разных, чтобы не приедались. Аделька наблюдает.

– Знаешь, я всякое видела, но вот именно про тебя бы не подумала.

– Что не подумала?

– Ну, что ты такого мужика найдешь. Который бы содержал, а ты перед ним бегала. Не, ты не подумай, я не осуждаю! У меня тоже несколько таких было папиков. Но я не смогла. Они так нервы мотают, это жесть. Особенно в постели. То у него не стоит, то он таблетку выпил, и стоит так, что натрет до самых гланд, тьфу! Вообще ничего не захочешь потом.

Сашка даже про молоко на плите забыла. Она смотрит на Адельку и не знает, что сказать. Кто другой уже в морду бы получил. Но… подруга детства. За одной партой десять лет просидели. Не одиннадцать, потому что в первом классе Сашка почти не училась, в середине года пришла. И ее посадили к Адельке. Сашка достала тогда из новенького портфеля новенький пенал в виде сердечка, на молнии. Она очень пеналом гордилась, и карандашом с наконечником-стеркой в виде желтой обезьянки тоже гордилась. А у Адельки оказалась точно такая же обезьянка, только розовая. А пенал она тут же обсмеяла. Сказала, что никакое это не сердечко, а обычная свекла. Потому что фиолетовыми сердечки не бывают, а вот свекла очень даже бывает. С сердечка-свеклы их дружба и началась.

– Доброе утро!

Как же вовремя он появился. Прихрамывает, взъерошенный, в домашнем халате, надетом на белую футболку, но вылез из постели – уже хорошо.

– Я все-таки решил составить вам компанию за завтраком. О, Аделина, вы с утра кофеем балуетесь? А мне можно такую же кружку, Сашенька?

– Вам все можно, – кивает Сашка. – Сейчас заварю.

Разбираться при нем она точно не станет. В конце концов проще пропустить мимо ушей. Потом с Аделькой поговорить. Объяснить, что дела обстоят несколько иначе. Что по себе людей не судят. Странно, конечно, что Аделька такие выводы сделала. Столько лет знакомы. Не может же она не помнить, как Сашка собирала фотографии и кассеты Туманова, как мечтала попасть на его концерт, как ночами сидела перед телевизором в ожидании его появления. Охота на папиков, которые будут тебя содержать, обычно выглядит иначе.

– По прогнозу дождь до самого вечера, – сообщает Всеволод Алексеевич. – Так что море вам, девочки, не светит. Поезжайте в торговый центр гулять.

У Сашки глаза на лоб лезут. Он что, специально? Она вообще не собиралась «гулять». Аделька сюда вроде бы работать приехала, а не развлекаться. И чем ее удивлять в единственном торговом центре маленького прибрежного городка? Что там Аделька не видела?

– Что ты на меня так смотришь? Сходите прогуляйтесь! Поболтаете, мороженое поедите, шмотки какие-нибудь купите. Как там еще девчонки развлекаются? Аделина, я вас прошу, вытащите ее из дома. Она же ничего не видит, кроме моей морщинистой рожи.

– Меня все устраивает, – фыркает Сашка. – Включая морщины.

– А меня – нет! Ты полночи из-за меня не спала, теперь ходишь мрачнее тучи. Нельзя же жить только по моему графику. К тому же подруга приехала, когда еще такое случится? Идите гуляйте!

– Ой, слушай, я как раз хотела по магазинам прошвырнуться, мне концертные туфли нужны. Перед самым отъездом каблук сломала, уже некогда было возиться. Так что я «за», – откликается, как назло, Аделька.

– А вы как же, Всеволод Алексеевич?

– А я побуду дома и от вас отдохну, – безапелляционно заявляет он. – Телефон повешу себе на грудь, ты все равно будешь звонить каждые пять минут.

– Не надо на грудь – вредно, радиация, – ворчит Сашка.

Что ей еще остается? Только согласиться.

Всеволод Алексеевич настоял, чтобы они взяли такси, а не мокли под дождем. И через полчаса они уже едут в торговый центр. По дороге Сашка проводит мини-экскурсию.

– Главная достопримечательность у нас, конечно – набережная. Если завтра погода восстановится, обязательно пройдемся. Есть несколько очень приличных кафе на берегу. Мы со Всеволодом Алексеевичем нашли отличное место, там настоящие хачапури и язык в цахтоне. Пальм, увы, не так много, но есть сосны. Сочетание сосен и моря дает потрясающий эффект, чувствуешь, насколько легче здесь дышится, чем в Москве? Плюс долгое лето, зимы почти нет. И просто красиво: каждый уголочек люди стараются благоустроить, цветы посадить, статую какую-нибудь поставить, фонтанчик. Идешь по городу и радуешься.

– Ты тут от тоски не вешаешься? – зевает Аделька. – Маленький провинциальный городок. Те же Мытищи, Саш. Куда сбежала-то?

И Сашка понимает, что Адельке совсем не интересно. Ни про пальмы слушать, ни про кафе на набережной. И цветочные клумбы ее не восхищают. А что восхищает-то? Стеклянные башни Москва-сити? Ну молодцы, построили. Кусок Нью-Йорка посреди Москвы. Дальше что? Жить на европеизированном пятачке и дальше носа не казать, благо, все под боком: и фитнес-центры, и рестораны, и все модные офисы крутых компаний? Тогда уж лучше Арбат. Центр Москвы Сашке нравился хотя бы с эстетической точки зрения.

Экскурсия затухает сама собой: Сашке больше не хочется рассказывать. Она любит Прибрежный за его красоту, за запах моря, за тихие зимы, похожие на осень, с желтыми листьями и дождливыми вечерами. Любит за то, что это их со Всеволодом Алексеевичем город. Город, в котором ей никогда не было одиноко, как в Москве, как на Алтае. И если кто-то не разделяет ее любовь, то чего стараться-то? К тому же у Адельки звонит телефон, кажется, ее работодатели все же решили выйти на связь. Весь остаток пути до торгового центра она обсуждает детали вечернего выступления. А Сашка, скорее машинально, тоже тянется к своему телефону. Они расстались с Тумановым десять минут назад, но ей уже хочется услышать его голос и убедиться, что все хорошо. 

Когда-то, в прошлой жизни, они обожали вместе ходить по магазинам. По городскому универмагу с убогим корабликом на фасаде, живому воплощению блеска и нищеты девяностых. Универмаг поделили на десятки «точек», каждая из которых торговала импортным, таким привлекательным в те годы хламом: бесполезными китайскими статуэтками, убогой аляповатой посудой, картриджами для приставок, тетрисами и тамагочи, шоколадными яйцами, растворимыми порошками «Юпи» и приторными бисквитными рулетами с джемом в ярких обертках. На прелести заграничной жизни у Сашки никогда не было денег, ее скромные накопления спускались на новый диск Туманова или чистую видеокассету для записи его выступлений. Но она часто таскалась вместе с Аделькой «просто поглазеть» на импортные товары после школы. Им обеим это занятие казалось чрезвычайно увлекательным.

А теперь Сашка откровенно скучает. Аделька заходит то в один магазин, то в другой в поисках подходящих туфель, и ничего ей не нравится.

– Ну у вас и цены, – шипит она, выбравшись из очередного бутика. – Прямо как в Москве.

– А почему тут должно быть дешевле?

Сашка с удивлением смотрит на брендовую вывеску. Если туфли определенного бренда стоят условные пятьсот долларов, то какая разница, в Москве их продают или в Прибрежном? Другой вопрос, что в маленьких городах дорогих товаров может просто не быть. Но не в Прибрежном. Там, где есть отдыхающие, есть и избыток предложений.

– Короче, проще на «Алике» заказать. – Аделька достает телефон. – Вот, смотри, какие я заказывала. Тысяча рублей всего лишь! Скажи, крутые?

Сашка смотрит на экранчик. Пошлая подделка под «лабутены». Которые и в оригинале-то кажутся ей пошлыми. И Сашка не понимает, где повод для гордости? Чему Аделька радуется? Что купила дешевую подделку? Которая развалилась аккурат перед гастролями, и теперь надо покупать замену. Впрочем, Сашке все равно. Она пожимает плечами.

– Ну посмотри вон в том, сетевом. Там адекватнее цены должны быть. А я в «Трикотаж» зайду, Всеволоду Алексеевичу маечки посмотрю, раз уж мы здесь.

Аделька как-то странно ухмыляется, но заявляет, что тоже хочет в «Трикотаж».

– Топики себе возьму. Я лифчики перестала носить, ты знаешь? Они вредные такие, пережимают кровообращение, потом кисты образуются. Только на концерты надеваю.

У Сашки изгибается бровь. Не то чтобы она считала лифчики полезными. Но меньше всего ожидала, что Аделька соблазнится простеньким белорусским трикотажем. Ладно Всеволод Алексеевич, она ему для дома берет, практически на один раз, на две-три стирки. Он любит мягкие и натуральные ткани. Но Аделька?!

Они бродят вдоль рядов, Сашка отыскивает стеллаж с мужским бельем, начинает перебирать майки в поисках нужного размера. Аделька стоит рядом, наблюдает.

– Нет, Сашка, ты все-таки неправа, – вдруг выдает она. – Нельзя так с ними.

– Как?!

– Маечки, трусики. Кашку по утрам варишь. Ты обалдела? Он тебя бросит в итоге. Ты стервой должна быть. Женщиной-праздником, которую каждый раз надо умолять о сексе. И никакой каши. Сам пусть варит. А лучше из ресторана еду заказывает.

– Адель, ты обалдела? Я ему не любовница!

– А кто? Мамка и нянька, что ли?

Звучит так насмешливо, что Сашке становится обидно. Хотя на правду не обижаются. Мамка и нянька. Тетя доктор. И все равно горько, аж до слез. Сашка почему-то вспоминает и яичницу-шарлотку, и пенал-свеклу. Вот что за человек? Умеет одной фразой сделать больно. И не просто умеет, а любит это и практикует. Зачем, спрашивается? Сашка тоже за словом в карман не лезет, но ее подростковая агрессивность давно осталась в прошлом. Теперь она сначала думает, потом говорит. И взвешивает, на кого можно нападать, а кто «свой». В ее представлении подруга детства – однозначно «свой» человек.

– Давай не будем это обсуждать? – глубоко вздохнув, предлагает она. – Все сложно. Только запомни – он меня не содержит.

И именно в этот момент пиликает телефон. Сашка, естественно, за него хватается, хоть и слышит, что это эсэмэска, а не звонок. Щелкает по экрану, и видит сообщение о пополнении карты. И Аделька, стоящая рядом, тоже видит. И примечание с тремя опечатками, потому что кто-то очень плохо попадает в мелкие буковки, они видят обе. «Купи себе что-нибудь приятное». Аделька многозначительно хмыкает. Сашке хочется провалиться на месте.

– Ты все выбрала? Пошли на кассу, – рычит она на подругу.

Подходящие туфли так и не обнаружились. Они обходят все магазины, после чего Аделька заявляет, что будет выступать в обычных босоножках. Мол, пошло все к черту. Сашка чувствует себя неловко. Ей приходит мысль, что у подруги просто нет денег на хорошую обувь. И, наверное, нужно ей помочь. Да хоть бы и из той суммы, что этот засранец на карточку перевел! Но как это сделать, чтобы не обидеть? А пока Сашка размышляет, Аделька предлагает зайти куда-нибудь выпить кофе.

– Жрать я не буду, вечером все равно банкет, – рассуждает она. – Но кофе бы глотнула. Есть у вас недорогая кофейня?

– Пошли, я угощаю!

Сашка еще больше утверждается в мысли, что у подруги проблемы, и сворачивает в американскую кофейню с Медузой Горгоной на логотипе. Всеволод Алексеевич ее не любит, говорит, кофе у них пережженный. Сашка подозревает, что он просто в обиде на кофейню, не включившую в меню никаких десертов, которые он мог бы есть без последствий. А в несетевых заведениях для него всегда найдется что-нибудь подходящее.

– А, ну конечно, тебя же проспонсировали. Ладно, не хмурься. Пошли, попьем кофеечку за счет твоего Севушки, чтоб он был здоров. Завтра я угощать буду, мне сегодня заплатят за концерт. Знаешь сколько, кстати?

– Сколько? – без особого интереса, скорее машинально переспрашивает Сашка, входя в кафе.

– Сто штук по договору и еще восемьдесят в конверте! Прикинь, за три вечера!

Сашка пожимает плечами. Она не знает, много это или мало. Могла бы у Всеволода Алексеевича спросить, но зачем? Она не любитель чужие деньги считать.

– А в прошлом месяце в Москве работала вообще за двести! В Кремле!

Сашка отрывается от доски, на которой мелом написано, а скорее, нарисовано меню кофейни. Оборачивается к Адельке. В Кремле?!

– В Кремлевском дворце, – поясняет подруга.

– В дипломатическом зале, что ли? – не выдерживает Сашка.

Помимо основного огромного зала, который не каждая звезда и первого эшелона способна собрать, в Кремле есть еще маленький дипломатический зал, где и арендная плата меньше в разы, и мест всего ничего. Обычно артисты «забывают» уточнить, где именно они работали. Важно же, что в Кремле!

– Нет, в фойе, – неохотно признается Аделька. – На премии «Музыка года». Там же много народа тусит, для них тоже музыкантов ставят.

– А…

Больше Сашке сказать нечего. Опять же, кто она, чтобы осуждать? В фойе так в фойе.

Она берет для Адельки классический латте, для себя пряничный раф, сразу вспоминая, кто и при каких обстоятельствах ее с этим напитком познакомил. И на душе как-то теплее становится. Как он там, интересно? Что делает? Телевизор смотрит? Газету читает? Надо ему свежей прессы купить, кстати. Наверняка новый «Караван» вышел, он в последнее время пристрастился к изданиям, публикующим всякие околоэстрадные сплетни. Скучает, наверное.

Они сидят друг напротив друга в приличном кафе. Сашка им еще по куску морковного торта взяла. Пьют кофе, лопают десерт, но молчат. Аделька о чем-то задумалась, наверное, о грядущем выступлении. А Сашка вспоминает, как раньше они сидели в школьной столовой. За пластиковым убогим столом пили какую-то бурду из граненых стаканов, ели коржики из песочного теста. В очередь всегда вставала Аделька, потому что Сашку выпихивали из нее и старшеклассники, и проворные малыши. Когда учились во вторую смену, приходили за час-два до занятий и просто так сидели в столовой, болтали. Или задания друг у друга списывали. И всегда находились темы, чтобы потрещать. А теперь Сашка не знает, что сказать, чтобы не напороться на очередную шпильку в свой адрес. За что, спрашивается? Завидует ей Аделька, что ли? Но чему? Не скинутой же на карточку сумме, куда более скромной, чем те гонорары, о которых Аделька рассказывает. Кстати, Всеволода Алексеевича ждет серьезный разговор. Что еще за спонсорская помощь?!

– А помнишь, как мы в больницу играли? – вдруг вспоминает Сашка. – Еще мелкие совсем были. Кукол лечили, кормили. Ты ко мне еще в гости приходила, мы на балконе устраивались. И ты придумала мелко нарвать туалетную бумагу и покрасить ее желтой краской, типа макароны. Мы варили нашим пациентам обед из туалетной бумаги и каких-то листиков.

Аделька смотрит на нее как на сумасшедшую. Не помнит? Или не хочет помнить? Но для Сашки такие эпизоды из детства значат очень много. Ей кажется, что вот так правильно: когда ты с одним и тем же человеком кукол обедом кормил, первый секс обсуждал, а теперь, в свои почти сорок, кофе пьешь за тысячу километров от родного города. В Сашкиной системе координат только так и должно быть: если любовь, то одна и на всю жизнь, если дружба, то с горшка и до могилы.

– Я помню, как мы ссорились, – говорит Аделька. – Когда у тебя Туманов начался, с тобой вообще невозможно стало общаться. Ты только о нем и думала, лишь о нем говорила. Фотки его везде лепила. Даже какую-то кассету с его изображением везде таскала, как куклу. Слушай, а он знает об этом?

– О чем? О кассете знает, – сухо кивает Сашка.

– И что? Ничего тебе не сказал? Нет, ну согласись, это ненормально.

Сашка пожимает плечами. И думает, что ругались они совсем по другой причине. У них тогда классная руководительница в декрет ушла, а на ее место пришла Аделькина родная тетка, сестра отца, тоже учительница в их школе. И Аделька, пусть всего на один год, но стала настоящей звездой класса. И пользовалась новой властью сполна, не стесняясь заявлять одноклассникам, что лучше с ней дружить, а то оценки в четверти плохие будут. Кажется, в тот же год Сашка претендовала на пост старосты. И среди тех, кто высказался против ее кандидатуры, оказалась Аделька. «У Саши один Туманов на уме, она о своей-то учебе думать не успевает», – заявила лучшая подруга на весь класс. И Сашкину кандидатуру отклонили. «Я ради тебя старалась, – сказала ей Аделька на перемене. – Староста все шишки получает, зачем это тебе?» Тогда Сашка поверила.

– А ты помнишь, как мы яблоки пополам линейкой разрезали? – переводит она разговор. – Сок по всей парте тек. Один раз так линейку сломали. А ты еще бутерброды с шоколадным маслом в школу приносила. Я первый раз благодаря тебе шоколадное масло попробовала.

– Не было такого, – мотает головой Аделька. – Я никогда еду с собой не приносила, мне отец деньги давал на столовую.

Но Сашка-то помнит, что было. И разговор опять не клеится, и кофе уже остыл. 

После выступления Аделька возвращается. В половине второго ночи звонит Сашке на мобильный и просит открыть дверь. Всеволод Алексеевич, только полчаса, как уснувший, разумеется, просыпается, трет глаза, пытаясь понять, что происходит. Сашка матерится сквозь зубы и идет открывать.

– Что случилось?

– Ничего. А что должно было случиться? – удивляется Аделька, вваливаясь в дом. – Концерт прошел супер! Принимали офигенно! И пели, и танцевали. Там какая-то тетка еще юбилей отмечала, весь вечер «Императрицу» заказывала. Раза три пришлось петь и за налик, прикинь!

Сашка совсем не хочет анализировать, что за «Императрица» и чем вообще занимается Аделька. Она злится, потому что, если Всеволода Алексеевича разбудить среди ночи, он может до утра не заснуть. К тому же они не ждали гостей. Сашка была уверена, что Аделька уезжает совсем. Ей вроде бы номер в том же отеле, где она пела, полагался? И что-то там еще по райдеру. Она и сумку свою забирала. Теперь с той же сумкой и вернулась.

– Короче, я решила, что поживу у вас. Мы же с тобой сто лет не виделись, еще и не наговорились толком.

Аделька падает на диван и стягивает туфли.

– Не понравилась мне их гостиница. Совок какой-то. Душ свободен? Ужасно хочется помыться.

– Свободен, – бурчит Сашка и уходит в спальню.

Когда залезает в кровать, за стенкой начинает громко журчать вода. Всеволод Алексеевич тяжко вздыхает, но ничего не говорит.

Второй раз Сашка просыпается от его прикосновения к плечу.

– Сашенька…

Эту интонацию ни с чем не спутать. Очень плохая интонация, просящая и извиняющаяся одновременно. Рука сразу тянется к выключателю, зажигает лампу. Впрочем, свою он уже зажег. И разлепив глаза, Сашка видит бледное и расстроенное лицо. Не испуганное, да и хрипов не слышно. Значит, не астма. Значит, вторая беда.

– Сахар?

– Наверное. Кружится все. И тошнит.

Сильно тошнит и кружится, если среди ночи проснулся. Сашка встает, вытаскивает из тумбочки глюкометр. Старается делать все спокойно, чтобы его не нервировать. Высокий сахар – это плохо, но не настолько экстренно, как приступ астмы. Главное, чтобы первое не спровоцировало второе.

Сам протягивает руку и даже не отворачивается. Обычно он не смотрит, вид крови ему неприятен.

– И сколько там?

– Много, Всеволод Алексеевич. Что слопали?

– Ничего!

Обиженный такой. Мол, что за подозрения? Да и что он мог слопать, пока Сашки не было дома? Ну не до киоска же он за шоколадкой сбегал. Большой мальчик, вроде бы.

Сашка добавляет инсулин на дозаторе, идет в ванную комнату, набирать в шприц лекарство. Всеволод Алексеевич тоже выбирается из кровати.

– Ну а вы куда? Лежите уже.

– Не могу лежать, еще хуже становится. На улицу выйду, подышу.

Сашка рассеянно кивает. Она привыкла ему доверять, он не первый день болеет. Сам чувствует, что для него лучше. Если хочет на свежий воздух, да ради бога. Ее сейчас больше заботит, обойдется ли дело уколами или придется капельницы ставить. В домашних условиях – целое дело, а на больницу он не согласится. Да и она не согласится, сколько можно-то? Будет дома капать.

Она как раз заканчивает набирать шприц, когда из кухни доносится оглушительный грохот. Сашка мчится на звук. К счастью, упал всего лишь чайник. Большой, керамический и полный воды. На выложенный плиткой пол. Всеволод Алексеевич поставил его мимо подставки и, соответственно, стола.

– Я хотел водички разогреть. Пить очень хочется, – растерянно бормочет он.

Пол в осколках, сам Всеволод Алексеевич стоит в луже. И рукой держится за край стола. Сашка мысленно считает до десяти. Сама виновата, не уследила. Знает же, что, когда сахар сильно поднимается, он перестает соображать и координация нарушается.

– Бывает, Всеволод Алексеевич. Вы не поранились? Ну и слава богу. Хорошо, что чайник был с холодной водой, а не с кипятком. Пойдемте отсюда. Только на осколки не наступите, пожалуйста. Пошли на улицу. Вы ведь на улицу хотели?

Сашка усаживает его под навесом, обещает принести «горячей водички», спешит в дом. Водичку теперь в ковшике греть придется, пока новый чайник не купят. И убрать же еще нужно последствия погрома, пока правда кто-нибудь не порезался. Но сначала дать ему все лекарства.

Она как-то даже буднично, привычно мечется по дому. Первый раз, что ли? Редкая неделя обходится без такой «веселой» ночки. Но Сашка совершенно забывает про Адельку. И когда подруга появляется на кухне, даже слегка пугается.

– Что у вас тут происходит? Спать невозможно!

– Всеволод Алексеевич опять концерт устраивает, – усмехается Сашка, орудуя веником с совком и прикидывая, брать тряпку или так высохнет. – Сделай доброе дело, отнеси ему чашку с чаем. На столе стоит. И скажи, что я сейчас подойду.

Аделька морщится. Кажется, делать доброе дело у нее нет ни малейшего настроения. Но чашку берет. Спустя пару минут Сашка уже спешит в сад с лекарствами.

– Всеволод Алексеевич? Вы как тут? Получше? Но укол все равно сделаем. Давайте руку. И вот эти таблетки, будьте добры. Две штуки.

– Не проще скорую вызвать? – замечает Аделька, привалившись к яблоне.

– Я за нее, – хмыкает Сашка, аккуратно затягивая жгут. – Не больно? На меня смотрите. Сейчас мы быстренько…

– А если ты не справишься и он крякнет? Тебя же по судам затаскают.

Всеволод Алексеевич дергается, и Сашка едва не промахивается мимо вены.

– Тихо, тихо, вы чего?

– Я вообще-то все слышу, – подает голос Всеволод Алексеевич. – И, к вашему сведению, Аделина, давно написал и заверил у нотариуса бумаги, снимающие с Александры Николаевны все претензии в том случае, если…

– Что?

Теперь дергается рука у Сашки, но она уже закончила инъекцию, так что остается только вынуть шприц.

– Вы серьезно это сделали?

– Конечно, – спокойно кивает Туманов. – И давно. А ты думала, девочка, я позволю тебе подставляться?

– Вы обалдели?! Господи, сумасшедший дом! – не выдерживает Сашка. – Можно было хотя бы посоветоваться?

– Не кричи, я не глухой, – морщится Всеволод Алексеевич. – Я должен за каждый шаг отчитываться, что ли? Нашли комнатную собачку.

И встает, слегка пошатнувшись, с досадой одергивает рукав и уходит в дом. Сашка мрачно смотрит ему вслед. Это тоже высокий сахар и хреновое самочувствие, выливающееся в соответствующее настроение, с ним бывает. Но обычно обходится без ссор, Сашка знает, с какой стороны к нему подойти, как успокоить. И, кажется, Сашка подозревает, в ком причина сегодняшнего конфликта. Если бы Аделька не трепала ей нервы уже сутки, Сашка бы сдержалась, не рявкнула на Туманова. Да и он, наверное, был бы помягче. Обычно, когда ему что-то не нравится, он спокойно обходит углы, переводит все в шутку. Или просто сгребает ее в объятия и просит «тетю доктора» отвязаться.

А Аделька совершенно невозмутима. Стоит, яблоню подпирает, в телефоне что-то печатает.

– Ты с кем там чатишься посреди ночи?

Сашка плюхается на место Всеволода Алексеевича. Обернувшись, берет с подоконника сигареты и зажигалку, ставит на стол пепельницу.

– Да есть один поклонник. У него ночью жизнь только начинается. Он так сказал, по крайней мере. Сегодня познакомились.

– Местный, что ли? – удивляется Сашка.

– Ну да, бармен в «Плазе». Ничего так мужик. Говорит, за ночь стольник делает на коктейлях. Прикинь?

Сашка пожимает плечами. Ей чертовски хочется спать. Выкурит сигарету и пойдет выяснять, как там сокровище. Надо еще раз сахар замерить, пока он не уснул.

– Сашка, бросай ты его, – вдруг выдает подруга. – На хрен тебе такое счастье? Ты выглядишь старой бабкой. Да и ничего удивительного, если у вас каждую ночь вот так.

– Вот так – не каждую. А тебе все еще восемнадцать, что ли?

– Саш! Да полно нормальных мужиков вокруг. Ну хочешь, я тебя с барменом познакомлю? Мне-то он на фига, я через два дня уеду. Стольник в день, Саш!

– Я не продаюсь.

Все, баста. Сашка долго терпела, но предел есть всему. Однако Аделька не чувствует приближения бури. Пожимает плечами.

– Ну как хочешь. Твоя жизнь. Пошла я спать. Надеюсь, больше концертов не будет?

Мрачнее тучи Сашка возвращается в спальню, не забыв предварительно вымыть руки и даже умыться, чтобы не нести в комнату запах табака. Всеволод Алексеевич полусидит в постели. Смотрит на нее выжидательно. Сашка подходит ближе, садится на край.

– Простите, Всеволод Алексеевич.

– За что?! – удивленно.

– Что накричала. Нервы ни к черту уже. Не люблю я гостей.

– А кто их любит? – хмыкает он. – Глупости не говори. Иди сюда, спать будем.

– Вам полегче?

– Угу.

И поспешно гасит свет, натягивает одеяло, пока Сашка не вздумала еще раз замерить уровень глюкозы. Ну и ладно. Сашка устраивается рядом.

– Сашенька, – раздается вдруг в темноте. – Я, конечно, не хочу лезть в ваши отношения. Но подруга у тебя… странная.

Сашка вздыхает.

– Не то, чтобы я раньше таких Аделин не видел. Но я искренне не понимаю, что у вас общего.

– Детство в Мытищах. Школьные годы.

– И все? То есть ты готова принимать здесь весь свой класс? Человек тридцать? Так дай объявление! Думаю, многие твои одноклассники захотят лето у моря провести, на халяву-то!

– Всеволод Алексеевич, вы передергиваете! Аделька была лучшей подругой. Мы за одной партой сидели. На концерт, где я первый раз вас увидела, тоже она меня привела.

– И только за это ее стоит четвертовать, – замечает он. – Хорошо, расскажи мне, почему из тридцати мальчиков и девочек ты выбрала в лучшие друзья именно ее?

– Я понимаю, к чему вы ведете. Всеволод Алексеевич, в школе она была другой.

– Готов спорить – такой же. Люди не меняются. Масштабы их деяний растут. И ты, вероятно, не замечала всего того, что сейчас вылезло во всей красе. Так почему ты выбрала ее?

– Я не выбирала. Мы за одной партой сидели.

– И все?! Саша, а мальчик, с которым я сидел за одной партой в первом классе, в седьмом пырнул бабушку финкой в подворотне. Она ему по-хорошему кошелек не отдавала. Как думаешь, я должен был на шухере стоять? А потом ему письма в колонию слать? Если его не расстреляли, конечно. Я, признаться, деталей не знаю.

Сашка вздыхает. Как ему объяснить?

– Понимаете, у меня были… хм… сложные отношения с классом. Со мной практически никто не общался. А Аделька общалась.

– В том же стиле, что сейчас? Поддевая тебя по любому поводу?

– Нет, ну почему… Ну да…

А ведь он прав. Просто масштабы тогда были другие.

– Хорошо, теперь тебе не десять и не двенадцать лет. Жизненного опыта прибавилось. Ничего не замечаешь? Ты понимаешь, что всегда играла при ней роль «страшненькой подружки», свиты ее королевского величества? Вы поэтому сейчас и ссоритесь. Она понимает, что ты больше не проигрываешь ей по всем фронтам, и бесится. Такой расклад ее не устраивает.

«По каким фронтам я ей не проигрываю?», – хочет спросить Сашка, но вдруг сама понимает, по каким. «Есть любовь у меня. Жизнь, ты знаешь, что это такое». У нее есть Туманов. А у Адельки только цифры, которые в ее мечтах зарабатывают ее гипотетические мужики.

– Но что делать-то? Всеволод Алексеевич, вы же сами пели! «На земле друзей не так уж много, опасайтесь потерять друзей».

– Расул Гамзатов. Классика, – соглашается он. – Разницу между художественным произведением и жизнью не чувствуешь? Я еще пел «И Ленин такой молодой», например.

– Ну допустим, я прекращу наши отношения. Явно нездоровые. Но вы понимаете, что второго друга детства у меня уже не будет?

– Почему? – удивляется он и даже на локте приподнимается. – А как же я?

И смеется. И Сашка начинает смеяться. Действительно, а как же он?

Утром оба встают поздно, Сашка выползает на кухню к половине одиннадцатого, а Всеволод Алексеевич вообще отказывается вставать, требуя завтрак в постель. Адельки нигде нет. Сашка стучит в ее спальню, заглядывает – в комнате никого. Вещей и сумки тоже не наблюдается. Сашка проверяет телефон – никаких сообщений. Набирает номер подруги.

– Ты где вообще? Что происходит?

– Ой, а я не сказала, да? Вы же спать ушли, а мне тот бармен позвонил. Предложил погулять с ним по набережной, искупаться при луне. Короче, он за мной заехал, когда вы уже спали. Саш… Я, наверное, у него поживу. Ты не обижайся…

«Даже и не подумаю». Но это Сашка произносит, уже нажав на «отбой». Еще двумя кликами заносит номер Адельки в «черный список» и с облегчением швыряет телефон на диван. Всеволод Алексеевич абсолютно прав. Впрочем, как и всегда. 

Самое сложное для Сашки в совместной жизни с Тумановым – постоянно поддерживать собственное хорошее настроение. Каждый день улыбаться, излучать позитив или хотя бы спокойствие. С ее характером миссия почти что невыполнимая. В той, предыдущей, жизни она всячески избегала общения. Только по делу с коллегами и пациентами. Никаких дружеских посиделок на дежурствах, никаких совместных походов в кино после работы. Она с детства привыкла большую часть дня молчать и всегда предпочитала одиночество любой компании.

Всеволод Алексеевич внес существенные коррективы. Нет, ей нравится с ним общаться. Но из-за того, что они вместе двадцать четыре на семь, Сашке бывает сложно, особенно в некоторые дни месяца. А ему что? Он, наоборот, привык, чтобы вокруг него толпились люди, привык быть центром внимания и притяжения, привык к свите. Сколько с ним раньше народа на гастроли ездило? Коллектив из тринадцати или четырнадцати человек, начиная с Рената, который дальше трех метров от него не отходил. Плюс встречающая сторона. В одиночестве он оставался, наверное, только когда закрывал дверь своего номера ночью после концерта, и то не факт… Сашка не настолько наивна.

В такой «сложный» день, когда нет настроения не то, что разговаривать, а даже просто кого-то видеть, все и происходит. Всеволод Алексеевич тянет ее на набережную. Мол, погода хорошая, а ему надоело дома сидеть. Погода и правда хорошая, по местным меркам – утром прошел дождь, море штормит, и всех отдыхающих с пляжа наверняка смыло в торговые центры и на экскурсии. К тому же нежарко. В июле-августе они обычно мало гуляют, если только вечером – Всеволоду Алексеевичу тяжело таскаться по жаре. Так что надо пользоваться случаем, и Сашка соглашается. Куда ей деваться? Прекрасно же понимает, что он от нее зависит. Нет, он может и один куда-то сходить, до ближайшего магазина например. Иногда сам ходит в парикмахерскую, но без особой охоты. То ли опасается, то ли ему одному банально скучно.

И вот они выбираются на набережную. Сашка с сожалением отмечает, что не так уж тут и безлюдно. Отдыхающие – они такой народ, их ничто не остановит. Если нельзя купаться, они будут лежать на пляже и восхищаться вздымающимися волнами. Если пойдет дождь, рассядутся по прибрежным кафе, где невероятно дорого и точно так же невкусно. Зато с видом на море. Это самое главное! Они на этот вид целый год копили, и теперь не готовы пропускать даже полдня из оплаченного времени.

Сашка сама не замечает, что ворчит вслух. Всеволод Алексеевич удивленно цокает.

– Что-то ты, девочка, не в духе. И на берегу бывают чудесные кафешки. Вон в той, например, должны подавать черноморских мидий в винно-сливочном соусе. Хочешь попробовать?

– А вы откуда знаете?!

– Логотип узнал. Сетевое заведение, у них в Москве несколько очень приличных ресторанов.

– С черноморскими мидиями? – недоверчиво уточняет Сашка.

– Да. И с устрицами. Но устриц я тебе, пожалуй, не стану предлагать. Что-то мне подсказывает, что тебе не понравится.

– Наверняка, – фыркает Сашка. – Столичный понт, главный натюрморт Инстаграма. У каждой уважающей себя бл… бабы должно быть фото устриц на подушке из колотого льда.

Всеволод Алексеевич смеется и обнимает ее за плечи, направляя к ресторану.

– Да, Сашенька, тебя срочно нужно покормить. Мидиями и обязательно десертом, чтобы подобрела.

Сашка не хочет никуда идти. Она будет жрать, а он на нее смотреть? Только-только сахар в норму привели после недавних скачков, он три дня на гречке и огурцах. Можно бы уже и расширить рацион, но не винно-сливочными подливками, уж точно. Если только попросить для него просто мидии, без специй и соусов. Но Всеволод Алексеевич уже распахивает перед ней двери ресторана. Почти пустого, что удивительно. Все кафе на берегу битком из-за шторма, а здесь только один столик занят. Девушка с жидкими белыми волосами и какой-то мужик вместе с ней, других посетителей нет.

Они садятся за столик возле окна, как раз напротив той пары, официант тут же приносит меню. Туманов тянется за очками.

– Всеволод Алексеевич, судя по отсутствию людей, здесь либо очень невкусно, либо…

Сашка открывает меню и едва сдерживает удивленный возглас.

– Либо запредельно дорого! – продолжает она. – Да они обалдели, что ли?! Всеволод Алексеевич?

Он как-то подозрительно завис. Сашка поднимает на него глаза и видит, что он внимательно разглядывает сидящую рядом пару.

– Всеволод Алексеевич, вы чего? Случилось что-то?

– А? Нет, Сашенька, все в порядке. Так что мы заказываем, ты выбрала?

– Да у них ценники…

– Саша!

Он царственным жестом подзывает официантку. Заказывают две кастрюльки мидий, итальянский десерт для Сашки и чай с горными травами для Туманова.

– И, будьте добры, бутылку «Моэт» от меня на соседний столик, – вполголоса добавляет Всеволод Алексеевич. – Скажите, что от старого друга.

У Сашки глаза на лоб лезут. Она понятия не имеет, что такое «Moet», но догадывается, что не лимонад. И что вообще происходит?

– Может быть, ты тоже хочешь шампанского? – предлагает Туманов. – Компанию не составлю, но морально поддержу.

– Не хочу. Вы знаете тех людей?

Всеволод Алексеевич спокойно кивает и ждет, что будет дальше. Сама невозмутимость, удав. В таких заведениях он как рыба в воде и смотрится за столом с полной сервировкой, сверкающими ножами-вилками, белоснежными салфетками и прозрачными бокалами весьма органично. Сашка далеко не так в себе уверена. Правда, за последний год тоже попривыкла, он часто вытаскивает ее куда-нибудь. Но она смотрит на красное платье девушки за соседним столом, на ее открытые плечи и распущенные длинные волосы, и понимает, что та гораздо лучше вписывается в интерьер, чем она, Сашка.

Официант тем временем подносит паре бутылку шампанского в ведерке. Что-то говорит, склоняясь над столом. Девушка удивленно оборачивается. Всеволод Алексеевич царственно ей кивает, слегка улыбаясь. Но не делает попыток подняться, подойти. Та тоже не спешит к их столику. Ну да, ей еще с собственным кавалером объясняться, который не выглядит особенно обрадованным.

Сашка молчит. Потому что устраивать расспросы в стиле «а кто это?» пошло и банально. Кто бы ни был, Сашке какое дело? Она ему не жена, чтобы скандалы закатывать. Но платье и длинные волосы она теперь рассматривает внимательнее. И личико, мелкое, кукольное, с маленькими губками и круглыми глазками. На жену Рубинского похожа, какой та была лет тридцать назад.

– Ее зовут Анна, если тебе интересно, – спокойно произносит Всеволод Алексеевич, ловко извлекая мидию из раковины специальным ножичком. – Фамилию не вспомню.

У Сашки наконец-то складывается мозаика. «Анечка, моя племянница». То-то Сашке кажется, что она где-то видела белокурую куклу. Магнитогорск? Бокситогорск? Светлогорск? Черт его знает, в маленьких городах на удивление похожие гостиницы и концертные залы. А Всеволод Алексеевич выходил в одном и том же костюме, с одним и тем же репертуаром. Спутать не мудрено. Ирония судьбы, Сашка поселилась в той же гостинице, что и он. А впрочем, что удивляться? Там, может, одна гостиница и была на весь город. Как раз рядом с концертным залом, только дорогу перейти. После концерта Сашка спустилась в ресторан гостиницы, жутко хотелось выпить чего-нибудь покрепче. И едва успела заказать «Мартини», как увидела его. Веселого, довольного, в распахнутой на груди рубашке, с сияющими глазами. И c Анечкой, на чьей подтянутой попе покоилась его крепкая рука. К нему вот так же, как сегодня, подскочил официант. И Туманов попросил сразу принести ему мяса, а для «Анечки, моей племянницы» что-нибудь сладенькое.

– Племянница, да, Всеволод Алексеевич? – не может удержаться от шпильки Сашка.

Если бы он смутился или покраснел! Ухмыляется.

– По официальной версии. Я надеюсь, сцены ревности не будет?

– Я вам не жена.

Сашка отвечает спокойно. Но его перекашивает. Надеялся, что Сашка переведет все в шутку, поддержит его ироничный тон?

– То есть все-таки будет, – констатирует он. – Саша, ты ведь понимаешь, что теперь я только твой? Боюсь, такое счастье никто больше и не захочет.

Ага, а то он быстренько бы нашел покрасивее. С длинными волосами и чтобы платья носить умела. И обязательно чтобы на жену Рубинского была похожа. У него почти все бабы одного типажа были. Куклы. Нравится ему, вкус такой у человека. Или правда очень хотелось такую же, как жена «заклятого друга»? И нет, Сашка не ревнует. Отревновала уже, перебесилась еще тогда, когда его похождения ее никоим образом не касались.

Сашка пожимает плечами.

– Я давно иллюзий не питаю. Знаете, Всеволод Алексеевич, когда выплывали ваши очередные подвиги, мне всегда было обидно за Зарину.

– Что?

Он даже вилку отложил, хотя не успел съесть и половины.

– Ты же ее ненавидишь!

– Кто вам сказал?! Я считаю, что она неправильно себя вела по отношению к вам в последние годы. А вы себя по отношению к ней – все предыдущие. Но это ваши с ней проблемы. Мне просто по-человечески ее жалко было, когда у вас очередная Машенька, Анечка, Настенька появлялась.

Хмурится. Не хочет обсуждать. Ну надо же, наконец-то они нашли тему, в которой не приходят ко взаимопониманию. Сашка ждала, когда же это произойдет. Тем временем кукла в красном платье и ее спутник поднимаются из-за стола и уходят. Но Туманов этого не видит, он смотрит на Сашку.

– Саша, ты не понимаешь. Артисту, музыканту да вообще любому художнику нужно вдохновение. Для мужчины вдохновением служат женщины.

– Молодые и еще не надоевшие, как жена. Все я понимаю прекрасно. Я перестала понимать, когда на роль музы вы стали выбирать откровенных содержанок. У которых на лице и в профиле в инстаграме написано, что они спят с папиками за деньги. Чуть ли не прайс вывешен. Тупеньких и потасканных, глупых как пробки, не способных даже три банальные фразы в соцсети без ошибок написать. Ну таких-то зачем? С ними даже поговорить не о чем. Неужели нельзя найти такую, с которой бы по любви? Вам не противно было?

– Саш, ты правда не понимаешь? Не понимаешь, что после определенного возраста выбирать мне уже не приходилось? Очередь готовых «по любви» уже не стояла.

– Стояла, – тихо говорит Сашка. – Но там, куда вы не смотрели.

И отворачивается к окну. Море бушует, волны аж до набережной добегают. Красиво.

– Саша, я ведь не знал.

Знали. Но мы были страшненькие. Без платьев и каблуков, не с кукольными чертами. Сложные, со своими проблемами, старыми травмами и большими тараканами в голове, марширующими под ваши песни. А с куклой из инстаграма проще. Ей нужны только деньги, а не ваша бессмертная душа. «Если б душу можно было целовать, к ней прильнул бы, словно к лунному лучу. Как бедны на свете те, чья цель – кровать. Моя цель – душа твоя. Ее хочу». Сашкин любимый Евтушенко. Девочки из инстаграма и фамилии такой не знают. Но они для него лучше. Проще и веселее. Они не будут реветь в подушку по ночам, им не о ком реветь. Если завтра ты не позвонишь, они найдут нового спонсора, с которым поедут на море, жрать мидий и устриц. Никаких претензий и обязательств, никаких лишних эмоций. Чертовски удобно!

– Пойдем домой?

Сашка кивает. Туманов кидает на стол деньги, даже не удосужившись попросить счет. Подает ей руку, помогая встать, придерживает дверь. Погода испортилась окончательно, дует сильный ветер, над морем огромные черные тучи. Сашке нравится. Она любит грозу, любит разгул стихии. Лучше бы дома сидеть в такие моменты, конечно. Но не сегодня. Сейчас Сашке даже хочется, чтобы пошел дождь. Ливень. Чтобы намокнуть до трусов. И идти по набережной босиком, потому что в туфлях противно хлюпает. Смотреть, как люди прячутся под навесы, и делать вид, что тебе все равно. Плевать, что ты можешь заболеть, простудиться. Что на тебя может свалиться какая-нибудь вовремя не обрезанная трухлявая ветка. Или молния ударит. Или даже смерч на сушу выйдет, мало ли!

Народный эмпат России все, конечно же, чувствует. Может быть, не понимает, но чувствует. Молча идет рядом, спеша добраться до стоянки такси. И правильно делает, что молчит. Упаси его господи сейчас сказать какую-нибудь банальность.

Такси ловят быстро, до дома доезжают еще быстрее. Таксисту тоже хочется в безопасное тепло, с кружкой какао и уютным пледом. Наверное. Черт его знает, чего ему хочется. Может, и снова на набережную махнет, зазевавшихся туристов развозить. А Сашке точно хочется какао. И для сокровища сварит, куда денешься-то? Да все равно он сокровище. Ее. Ее ли?

Сашка не успевает даже молоко из холодильника достать. Всеволод Алексеевич подходит сзади. Не обычной своей походкой, мягкой, плывущей. И сам он не обычный, мягкий, домашний. Сашка оборачивается. И как же хочется поверить, что он действительно тут. Тот самый, прежний. Словно сошедший со сцены, где только что отпел трехчасовой концерт. Заведенный, мокрый, сильный. Которому надо куда-то деть ту невероятную энергию, которую он получил от зала. Который хочет секса, который пахнет сексом, который и есть для нее секс.

– Глупая ты девочка, – выдыхает Туманов, сокращая и так небольшое расстояние между ними.

И одного движения его руки хватает, чтобы мозг у Сашки отключился вместе с самоконтролем.

Конечно глупая. Кто бы спорил. 

До конца лета три дня. Казалось бы, после окончания школы ты уже не смотришь с тоской на календарь, не замечаешь первые желтеющие листья. Ну подумаешь, осень. Всего лишь время года. По крайней мере Сашка перестала ее пугаться, как только получила аттестат. В институт она ходила охотно, а летних каникул у нее толком и не было, их съедали практика и подработки. Но теперь все иначе. Она видит, как меняется настроение в доме, как грустит Всеволод Алексеевич. В третий раз заметив его возле окна, не выдерживает, подходит. Встает рядом и сразу же чувствует, как его рука ложится ей на талию. Вот же любитель обниматься. Теперь, когда она перестала шарахаться, он не отказывает себе в удовольствии. Причем все, что ему действительно нужно, это объятия. Тепло человеческого тела рядом. Ощущение, что тебя любят. Не больше. Все остальное – по запросу и только ради леди, как он сам сказал с присущей ему самоиронией. Леди старается не наглеть, держать баланс между собственными желаниями и его возможностями.

– Ну и что с вами происходит?

Странная дислокация. Разговаривают друг с другом, а смотрят оба в окно на пожелтевшую вишню. Вишня почему-то желтеет первой. И листья тоже первой теряет. Всеволод Алексеевич говорит, что ее надо чаще поливать. Но поливать он забывает, да и с их непредсказуемыми дождями неблагодарное это дело. Сколько раз бывало, что внезапный ливень обрушивался аккурат после того, как он закручивал вентиль и сворачивал шланг.

– Ничего не происходит. Странные вопросы.

– Вы все время у окна.

– Неправда. Я полдня в саду просидел с книжкой.

– И смотрели поверх нее куда-то вдаль.

И поверх очков к тому же. Сашка не перестает умиляться его манере носить очки, но смотреть поверх них. Они ему нужны только для чтения, но он может надеть их утром и забыть на полдня.

– Ты за мной следишь?

– Присматриваю.

Шутливым тоном, чтобы не обиделся.

– Вот жизнь, да? Уже нельзя просто в саду посидеть, насладиться последними теплыми денечками.

Сашку передергивает. Не нравится ей слово «последние» ни в каком контексте.

– Всеволод Алексеевич, мы не в Москве. Лето продлится еще весь сентябрь. А может быть, и половину октября.

– Все равно! Листики желтеют, облетают. Вечера становятся прохладными.

– Вы не любите осень?

Он пожимает плечами.

– Раньше любил. Красиво, романтично. Пушкин, Есенин. Они очень осенние поэты, правда? Болдинская осень, праздник в Константиново. Я ездил несколько раз, приглашали. Пел что-то на есенинские стихи.

– Не «что-то», а «Отговорила роща золотая». И очень хорошо пели. Лучше вас никто не пел.

– Тебя послушать, лучше меня вообще никто не пел.

Вроде как шутит, а объятия становятся крепче. Сашка знает, какие слова ему нужны. И она искренне так считает. Лучше него никто Есенина не пел. И Евтушенко. Но Евтушенко – поэт зимний. «Внутри твоих следов лед расставания», «Идут белые снеги, как по нитке скользя».

– А теперь не любите?

– А теперь, Сашенька, осень ничего не обозначает, кроме смены календарного листка. Раньше осень была началом нового сезона. Съемки, концерты, гастрольные туры. Все оживало с началом сентября, сыпались приглашения. Не успеешь отметить День сельского работника и День учителя, скататься в какой-нибудь тур по средней полосе, как уже и огоньки пора снимать, под елочкой скакать с какой-нибудь снегурочкой. Потом финал «Песни года», тоже событие!

– Помню интервью, где вы сокрушались, что на эстраде нет настоящей сезонности. Мол, театральные артисты разъезжаются на два летних месяца в отпуска, а вы хорошо, если недельку выкроите. А Зарина неоднократно рассказывала, как вы эту несчастную, ей заранее обещанную неделю, маетесь от скуки.

– Ну да, меня хватало дня на два, – соглашается он. – Покупался, повалялся, отдохнул ото всех. А дальше-то что делать? Теперь я этим вопросом задаюсь каждый день.

Сашка молчит, чувствуя, что разговор свернул в нежелательное русло. Но он ведь прав. Летом у него находятся хоть какие-то занятия: в саду возится, на море они ходят, гости на голову падают. А с наступлением осени жизнь в их курортном городе замедлится. В дождь не больно-то погуляешь. Будет сидеть в четырех стенах и смотреть в окно? Сашка в последнее время все чаще задумывается, насколько разные у них понятия о счастье. Ей теперь хорошо. Подальше от людей, всегда рядом с ним. Если бы он еще не болел, то было бы просто идеально. Но он ведь другой. Он не интроверт, он привык к общению, привык быть центром внимания, привык к смене обстановки, к путешествиям, к постоянным сильным эмоциям на сцене. Ему Сашкин рай должен адом казаться. И она еще старается его ограждать от любых стрессов даже в рамках их маленького мира. Утром вот квитанция пришла, что-то там в электросетях не так насчитали, надо идти в контору и разбираться. Всеволод Алексеевич вызывался, но Сашка разве позволит ему (ему!) в очередях с пенсионерами стоять! Сказала, что сама разберется. А про себя подумала, что просто заплатит через интернет, сколько там надо, и пусть подавятся. И видела же, как он сразу сник, но спорить не стал. А почему нет, собственно?

– Всеволод Алексеевич?

– М-м-м?

– Насчет той квитанции. Я подумала, может быть, вы все-таки сходите? Мне так не хочется. Ненавижу очереди со скандальными бабульками.

Обрадовался как ребенок. Такой ерунде! Можно подумать, его в гастрольный тур по Америке пригласили.

– А я тебе сразу сказал, что надо разобраться. Три тысячи лишних насчитали! Ишь ты. Мы деньги печатаем, что ли? Куда ты квитанции положила? Прямо сейчас и схожу.

Сашка идет за квитанциями. Детский сад. Для него три тысячи не деньги. Но как искренне возмущается! И как радостно собирается. Сашка наблюдает за ним и думает, сказать или нет, что он как ветеран труда имеет право без очереди пройти? Не обидит его слово «ветеран»? А может быть, ему в очереди постоять будет интереснее? Экзотика!

– Телефон не забудьте, пожалуйста. И зонтик. Мне кажется, дождь все-таки будет.

– И галоши. И спасательный круг на всякий случай, – иронизирует он уже у дверей. – Все, тетя доктор, я ушел. Ждите с победой над злобными коммунальщиками!

Сашка провожает его взглядом и, подавив уже привычное беспокойство, которое появляется, стоит только потерять Туманова из виду, идет за ноутбуком. Хоть спокойно займется сайтом и закончит наконец его дискографию, без вездесущего «оригинала».

Ей становится скучно уже через полчаса, как только она осознает, что никто не пыхтит за плечом, не комментирует каждую ее манипуляцию в компьютере, не пытается насвистеть каждую песню, текст которой Сашка разбирает, не хрустит яблоком, не требует чайку с печеньками. Да, ее никто не отвлекает. Но как же без него тоскливо! И песня, как назло, попалась сложная: запись старая, невнятная, с кучей шумов, за которыми не особо слышно текст. Несколько фраз никак на слух не разобрать. Всеволод Алексеевич, возможно, вспомнил бы слова. Или хотя бы понял, что спел. Можно было бы отложить эту песню и заняться другой, но Сашка в итоге решает отложить ноутбук и заняться домашними делами. В спальне порядок навести, например, пол там уже неделю не протирался.

Спальня захламляется быстрее других комнат. Во-первых, потому, что Всеволод Алексеевич может провести в ней целый день, если не в настроении. А если у них бессонная ночь, то к смятой постели и разбросанным книжкам, газетам и планшетам присоединяются тарелки и кружки. Во-вторых, именно в спальне совершаются все медицинские манипуляции, поэтому на тумбочке скапливаются использованные полоски и иглы от глюкометра, флакончики из-под инсулина, спиртовые салфетки, тюбики с мазями и прочая мелочовка. Сашка старается убираться чаще, но все равно не успевает за ним. А ругаться и призывать к порядку она не станет. Не тот возраст у него, чтобы дрессировать. И она ему не жена.

А кто? Хороший вопрос. Но если по-прежнему говоришь человеку «вы», уж точно не станешь отчитывать за не выброшенный мусор или разбросанные носки. Носки, кстати, не разбрасывает. Белье он всегда складывает в корзинку возле стиральной машинки. Зато все остальное может оказаться где угодно. Однажды Сашка обнаружила его футболку свисающей с оконного карниза!

Она собирает мусор, уносит грязные чашки на кухню, вытирает пыль с тумбочки. Открывает верхний ящик, чтобы убрать в него глюкометр. И видит лежащую сверху упаковку канюлей для дозатора инсулина. Неудачные попались. Решили поэкспериментировать с производителями, взяли какие-то новые. Они с Тумановым в постоянном поиске максимального комфорта. Точнее, минимального дискомфорта. Но хваленый европейский бренд оказался не таким уж хорошим, при первой установке сокровище так взвыло, что у Сашки аж сердце екнуло, и это не фигура речи. Больше опыты над людьми она практиковать не стала, пообещала ему купить канюли предыдущего образца. И надо бы уже сходить и купить, следующая переустановка завтра, край послезавтра. Жалко его до слез каждый раз. Но Сашка напоминает себе, что многократные уколы еще хуже. И удивляется, как он раньше обходился и колол ведь сам себя. Чувствительность с возрастом повышается? Или он просто все больше превращается в ребенка? Обидчивого, болезненного ребенка, разбалованного вниманием.

Сашка перестилает постель, складывает стопочками его газеты, журналы и книжки, сверху устраивает очки в футляре. Редкий случай, когда и то и другое в одном месте. Но это до первого использования. А потом начнется: «Сашенька, а ты не видела…» Сашка ему даже цепочку купила, красивую, чтобы на шею очки вешать. Еще хуже получилось, он с ними на груди спать плюхнулся днем, когда Сашка не видела. Обошлось, не успел раздавить. Но впечатлений Сашке хватило. В итоге просто заказали три пары одинаковых. Одна всегда лежит у Сашки в тумбочке.

Финальный аккорд – мытье полов. На четвереньках уже не очень резво получается, а швабры она не любит, ими только грязь разводишь. Забавно. Рядом с ним она навсегда останется девочкой. А то, что у девочки уже давление прет и голова кружится, если на карачках по комнате с тряпкой поползать, так это ерунда, мелочи жизни.

Сашка выливает последнюю воду, споласкивает ведро и тряпку, засовывает их в кладовку, заваривает себе чай. Выходит с чашкой в сад. Всеволода Алексеевича нет уже два часа. Много это или мало для того, чтобы разобраться с коммунальщиками? Идти до их конторы минут пятнадцать. Ему, предположим, двадцать пять. Пока туда, пока обратно. Там наверняка очередь. Позвонить? Да сам бы позвонил, если что. А так опять решит, что она его контролирует. И Сашка со вздохом откладывает телефон и тянется к оставленной им книжке. Что он читает с таким «интересом», в час по чайной ложке? Пелевин? «Священная книга оборотня». Страсти какие… Весьма странный выбор. Он бы еще Сорокина взял, «Голубое сало». Сашка в хороших отношениях с современной литературой, но в ее картине мира Всеволоду Алексеевичу лучше читать что-то менее смелое. Тургенева там или Толстого. Но он хочет быть современным! А потом будет ходить с огромными глазами и возмущаться, куда катится наша культура.

Ну и про что там Пелевин пишет? Что еще за оборотень? Сашке нравится читать то, что читает он. Нравится смотреть с ним фильмы. Еще с детства привычка. Тогда она не могла «с ним», но могла «за ним». Он скажет где-нибудь в интервью, что впечатлен таким-то фильмом или книгой. И Сашка тут же ищет кассету, бежит в книжный магазин или библиотеку. Ей важно погрузиться в те же мысли, настроиться на ту волну, на которой еще недавно был он. Она таким методом много хороших книг прочитала в свое время, всю классику. Потом уже их вкусы разошлись, когда Сашка выросла.

От книги Сашку отрывает звонок. Ну, наконец-то, объявился! Она берет телефон, ожидая услышать знакомый голос. Но голос в трубке чужой. Мужской и какой-то не очень внятный.

– Я почтеннейше извиняюсь. Это Александра?

У Сашки сразу руки холодеют. Кто может звонить с его телефона?

– Я вас слушаю. А вы кто и почему мне звоните с этого номера?

Она старается сохранять спокойный тон, но куда там. В голове уже миллион мыслей: бежать, искать, звонить в полицию. Ограбили? Отобрали телефон?

– Да я Петрович. Алексеич просил тебя набрать. В больничке мы, это самое… Ну перепил мужик, с кем не бывает? Ты не серчай только, дочка. Или ты не дочка ему?

– В какой больничке? А вы кто? Дайте ему трубку!

– Да как я дам, если у него руки привязаны? Ну так, подержать могу, конечно, да идти до него далеко больно. Я-то, дочка, не шибко на ногах держусь хорошо. А у него язык не ворочается толком. Ты приезжай, что ли.

– Куда? Вы можете хотя бы объяснить, где находитесь?! – Сашка уже практически орет.

– Сказал же, в больничке, – огорчается Петрович. – Слышь, Алексеич, че у тебя баба такая психованная? В «Утюжке» мы. Только тебя все равно не пустят…

Дальше Сашка не слушает, бросает трубку. Она услышала достаточно. «Утюжком» местные называют одну из городских больниц, самую паршивую. Сашка бывала там несколько раз, приглашали на консультации. Здание и правда напоминало по форме утюг. Облезлые коридоры, развязный персонал и соответствующий контингент: бомжи, алкаши и те, у кого не хватило денег подмазать скорую, чтобы отвезли в нормальное место.

Добирается она минут за десять, поймав первое попавшееся такси. Благо, город маленький. Мимо охранника на первом этаже пролетает, как мимо пустого места. Да он и узнал ее наверняка, даже не подумал остановить. А может, по уверенной походке распознал свою. Персонал же не ходит спокойно, он проносится, привычка с мединститута. Поднимаясь по лестнице в приемное отделение, Сашка еще сомневается, сразу к заведующему идти, или искать Туманова по всем палатам. Но на втором пролете нос к носу сталкивается с Арменом. Начальство собственной персоной.

– Армен! – Сашка ловит его за халат. – Ты мне и нужен!

– О, Александра Николаевна! Какими судьбами в наших краях? Я вроде не вызывал. А говорили, ты больше не работаешь?

Армен нормальный мужик. Еще довольно молодой, пятидесяти нет. И специалист неплохой, но администратор из него не получился. Иначе выбил бы себе и персонал, и финансирование. Впрочем, Сашке легко рассуждать, она всегда держалась подальше от бумажек, поближе к пациентам.

– Армен, у тебя мой… – Сашка запинается. Кто он ей? Пациент? Подопечный? – Мой, короче. Туманов Всеволод Алексеевич! По скорой привезли, я полагаю. Найди мне его немедленно!

– Господи, да что с тобой? Ты чего такая нервная-то? Сейчас найдем. В регистратуре была?

– Нет! Армен, пожалуйста, быстрее! Я не знаю, что с ним произошло. Он в офис электросети пошел, со счетами разбираться. А через два часа мне какой-то полувменяемый мужик позвонил с его телефона. У него диабет, Армен, я боюсь что…

– Что его приняли за пьяного, – тут же включается главврач. – Браслет есть?

– Нет!

Сашка однажды ему предложила, но Всеволод Алексеевич с таким возмущением отказался, что больше она разговор на эту тему не заводила. Решила, что и незачем, она всегда рядом с ним, а высокий сахар у него бывает намного чаще, чем низкий. «Браслет диабетика», указывающий окружающим на заболевание его обладателя, как правило, носят молодые люди, больше подверженные гипогликемии, ведущие активный образ жизни. У них гипогликемия развивается быстро, часто человек не успевает сообщить окружающим, что с ним происходит. Тогда как диабетики с большим «стажем» и постоянно высокими сахарами способны общаться и при индексе за двадцать.

– У него помпа инсулиновая. Она никогда еще сбоев не давала.

– Все когда-то бывает первый раз. Сейчас найдем твоего…

Армен тоже запинается на определении. Но обоим уже не до подбора слов. Они быстро идут по коридору, Армен, не особо церемонясь, распахивает двери в палаты.

– Все, кто по «скорику», у нас тут обычно. В первой, пятой и шестой мальчики. Как он хоть выглядит?

– Армен, ты с ума сошел?! Ты не знаешь, как выглядит Туманов?!!

– Так это тот самый, что ли?!

– Тот самый. Который «Родина моя» пел. Ох ты ж, господи…

По последней фразе главврач понимает, что поиски увенчались успехом. И вздыхает с облегчением – сам бы он, пожалуй, не признал в привязанном к постели за руки старике щекастого дядьку из телевизора, под чье пение маленький Армен когда-то уроки делал.

А Сашке уже не до рассуждений.

– Вы, изверги, зачем его привязали-то? Всеволод Алексеевич!

– Да потому что он капалку эту вашу вырывал. Раза три. И бормотал чегой-то… Вот его и зафи… ик… сировали.

Это Петрович собственной персоной, Сашка его по голосу узнала. На соседней койке лежит, тоже под капельницей загорает. От похмелья, видимо, лечится.

– И правильно делал, что вырывал! Это что? Глюкоза? Вы его убить хотите, что ли? Всеволод Алексеевич! Вы меня слышите? На меня посмотрите! Армен, я тебя посажу, тварь ты такая!

– За что?! Ты сначала выясни, низкий у него сахар или высокий! Может, правильно все делаем?

Армен огрызается, а сам уже помогает Сашке отвязывать ему руки. На запястьях остаются красные ссадины от марлевых вязок. То есть он еще и сопротивляться пытался. Сашка едва сдерживается, чтобы не начать орать. Но нельзя, только напугает его. Если он вообще ее слышит. Глаза открыл, но взгляд мутный и не фокусируется.

– Поверь, Армен, так выглядит высокий. И выяснять должны были вы сразу при поступлении. Вы бы хоть принюхались, алкоголем от него пахнет или ацетоном! Коновалы хреновы. Осторожнее капельницу снимай! У него и так не заживает ни хрена!

– А кто виноват, что он у тебя не разговаривает? Тогда браслет носить надо. И вообще никуда деда не отпускать одного. Очень частая ошибка, между прочим. У стариков клиническая картина смазанная.

– Я тебе за «деда» еще в рожу дам. Потом, когда выйдем отсюда. Глюкометр мне найди, быстро! И инсулин.

– У него же помпа.

– Надо же, заметил! Вовремя, главное! Сейчас и выясним, что у него с помпой.

Сашка поднимает белую тенниску, в которой Всеволод Алексеевич вышел из дома. С вышитым всадником возле плеча, между прочим. Правильно эту шмотку называть «поло», кажется, он все время ее поправлял. И стоит она больше, чем получает рядовой врач в «Утюжке» за месяц. На руке швейцарские часы, настоящие. Были, теперь на тумбочке лежат. Спасибо, что снять догадались. А то, что у деда-алкоголика таких вещей не бывает, они не догадались, нет? И последней модели айфона, кстати, тоже. И инсулиновой помпы, которая стоит, как три айфона. Но помпу, надо думать, никто и не увидел.

Армен заглядывает ей через плечо.

– Инфузионная трубка перетерлась! Вы как часто меняете систему?

– Раз в неделю. Ты еще здесь? За инсулином, быстро!

– Да принесли уже, чего орешь? У нас медсестры имеются, а на твои крики уже весь персонал сбежался. – Армен протягивает ей лоток со всем необходимым. – Раз в три дня меняют по инструкции.

– А ты попробуй, по инструкции, если у него чуть ли не болевой шок каждый раз. Всеволод Алексеевич, я сейчас кровь на сахар возьму, а потом инсулин введу, хорошо? Потерпим, солнышко?

– Куда он денется? Хуже, чем сейчас, все равно не будет.

– Ты точно по морде получишь, как только у меня руки освободятся. Посмотри! Сахар двадцать три. И вы еще глюкозу капаете. А если бы Петрович не позвонил? Вы бы его угробили. И ты бы сел, Армен!

Сашка спохватывается, что Всеволод Алексеевич ее может прекрасно слышать. Хотя вряд ли понимает, но все-таки. И умолкает, сосредоточившись на том, что делает. Ввести инсулин, снять бесполезную теперь канюлю, да и саму помпу отсоединить, чтобы ему не мешала. Как эта несчастная трубка могла перетереться? Никогда не перетиралась. Под ремень попала. Из какого дерьма их делают? И как он не почувствовал, что сахар поднимается? Увлекся разборками с коммунальщиками? А скорую кто вызывал и когда? Почему он не позвонил ей сразу? Сознание потерял? Сашка бегло его осматривает. Вроде, никаких синяков и ушибов нет, не считая растертых в кровь запястий. Их еще обработать, перевязать чем-нибудь. Уже бы в себя он пришел, всем легче стало бы. Сашка понимает, что полуотключка, в которой он сейчас пребывает, для него даже лучше, но смотреть на него, такого, невыносимо.

Армен наконец вспоминает, что он тут главный врач, а не мальчик для битья. Выгоняет из палаты набежавший персонал, распоряжается перевести куда-нибудь Петровича и никого больше в эту палату не класть.

– Ты считаешь, я оставлю его в твоей богадельне? – шипит Сашка. – Можешь не стараться.

– А куда ты его денешь? Ну, можешь в первую городскую перевезти, где раньше работала. Очень там обрадуются твоему появлению?

– Домой заберу.

– И капать дома будешь?

– Почему нет? У меня даже стойка есть, поверь. И другого оборудования больше, чем у тебя на всю больницу. А ты мне все бумажки сделаешь в лучшем виде.

Сашку еще трясет, она никак не может успокоиться. Нужно просто дождаться, пока сахар начнет падать. И как всегда, нервное потрясение у нее выливается в агрессию по отношению к окружающему миру. Так было еще со школы, ничего не изменилось, разве что масштабы.

– Саш, не выдумывай. Обеспечим вам все условия, переведем в платную палату с туалетом. Ну, еда у нас дерьмо, конечно. А что ты хочешь, если на питание выделяется шесть рублей в день на человека? Еду придется свою носить.

– И кто будет носить? Он сейчас в себя придет и на шаг мне отойти не даст. Первый раз, что ли? Да какая еда, еще дня три на одних капельницах будем… Спасибо, что хотя бы астма не проснулась.

– Господи, у него еще и астма?

– И травматический артрит коленного сустава. Но в свете вышеперечисленного это уже мелочи жизни. Армен, свистни кого-нибудь, чтобы чаю сделали, а?

– Тебе?

– Ему! Ну и мне, если можно.

Армен лично приносит ей две чашки. И пластиковую стопку с чем-то прозрачным, явно пахнущим валерьянкой.

– Корвалол. Тебе. Пей давай.

Сашка сидит на краю постели Всеволода Алексеевича, поэтому Армен плюхается на освободившийся стул. Смотрит на странную пару, качает головой.

– Сколько тебя знаю, ты всегда за пациентов переживала больше, чем положено. Но не настолько же, Саш. Ты ж сама крякнешь раньше срока с таким отношением.

– Главное, чтобы не раньше него. А то ему туго придется.

Сашке не хочется объяснять, что Туманов – не просто пациент. Объяснять придется слишком много и долго, а ей сейчас не до разговоров. Всеволод Алексеевич спит, и остается надеяться, что проснется он более-менее вменяемым. Сахар упал до восемнадцати. Глюкозу в капельнице заменили на физраствор, руки обработали. Но Сашка все равно не успокоится, пока он не откроет глаза и не посмотрит на нее осмысленным взглядом.

Армен сидит с ними еще какое-то время, но поняв, что диалога не будет, встает и уходит. Только услышав стук прикрываемой двери, Сашка позволяет себе взять сокровище за руку. 

– Ты опять себя обнимаешь…

Сашка просыпается в ту же секунду. Да она и не спала, так, дремала сидя, привалившись спиной к изголовью кровати. Сразу расцепляет руки и склоняется над ним. Встречается с ним глазами и с облегчением отмечает, что взгляд стал осмысленным.

– Ну наконец-то, Всеволод Алексеевич! Как вы себя чувствуете?

– Средне хреново. А что, собственно… Почему так руки болят?

Он пытается поднести правую к лицу, Сашка едва успевает ее придержать.

– Тихо-тихо, у вас же капельница. Вы что, ничего не… И в этот момент он вспоминает.

– Мне плохо стало. Там, в очереди. Голова закружилась сильно. Я на улицу вышел, а там даже лавочки никакой нет. К стенке какой-то привалился, а люди мимо идут, и кто-то говорит, мол, смотри, как дед нажрался. Саш… Я дед? Пьяный дед на улице, да?

Его уже потряхивает. Он резко садится, так что Сашка не успевает его остановить. Сгребает одеяло, прижимая к себе, и начинает качаться вперед-назад.

– Потом скорая приехала. Я пытался им сказать, Саш! Хотел тебе позвонить.

– Ну все, все! – Сашка уже не знает, как его успокоить. – Вы хотите, чтобы сахар снова до небес взлетел? Или приступа астмы давно не было? Уже все хорошо, уже разобрались. Хотите чаю?

Но он как будто не слышит.

– В скорой тоже говорят, мол, бухой дед. Потом не помню. Помню, когда капельницу стали ставить. Я банку увидел, раствор желтый. А ты же говорила, что желтый нельзя. Тогда еще, на Алтае, помнишь? Да я и чувствую, что мне сразу хуже. И объяснить не могу, язык не ворочается. Стал вырываться, а они привязали… Как собаку, Саш…

У него уже слезы по щекам катятся ручьем. Сашке самой впору зареветь. Так, надо прекращать это все, иначе они точно приступ получат.

– Ну какую еще собаку? Где вы видели, чтобы собак к постели привязывали?

У нее получается собраться и заговорить решительным тоном. Так же решительно всучить ему кружку с давно остывшим чаем. Который ему совсем не нужен, капают же достаточно жидкости. Но хотя бы отвлечь.

– Пейте. Медленно, мелкими глотками. И успокойтесь ради бога.

– Неужели я заслужил, Саш? Разве можно вот так с артистом? Да просто с человеком! Веревками! Знаешь, как больно?

– Не веревками, а марлей. В нормальных больницах есть мягкие ремни. Но если вырываться, все равно будет больно. У вас еще и чувствительность… Сейчас тоже болит?

Кивает. Слезы продолжают течь, он даже не замечает. Пытается пить, но руки ходуном ходят. Сашка все прекрасно понимает: ему не столько больно, сколько обидно. И его надо срочно забирать домой, здесь он не успокоится. А пока он не успокоится, сахар не снизится, что в него не влей.

Ее предположения подтверждаются, как только в палату заходит медсестра.

– Армен Борисович велел взять кровь на биохимию, – начинает она с порога.

Туманов бледнеет и роняет кружку, чай растекается по одеялу. Спасибо, что холодный.

– Это она! Она привязывала! Как барана на убой!

Всеволод Алексеевич наконец-то подобрал нужную метафору. Но Сашка уже не в состоянии ее оценить.

– Готовьте документы на выписку, – шипит она на медсестру. – С отказом от госпитализации. И как можно быстрее, пожалуйста!

Она могла бы объяснить Всеволоду Алексеевичу, что привязывать буйных, неадекватных, находящихся под действием каких-либо веществ, будь то наркотики или лекарства, входящие в состав наркоза, это обычная практика. Но не объясняет. Знает, что он ее сейчас не слышит, не воспринимает. Вызывает такси, начинает собирать его вещи: часы, телефон, дозатор инсулина. И это действует на него гораздо лучше любого успокоительного.

– Мы домой едем? Ты меня отсюда заберешь?

– Всеволод Алексеевич, вы, вроде, не плюшевый мишка? Что значит «заберешь»? Сами пойдете.

– Но домой же? Не в другую больницу?

– Домой, домой. Вам нельзя по больницам шляться. Вы со всем персоналом переругаетесь.

– Ой, а ты, можно подумать, подарок. А то я не слышал, как ты на этого Армена орала.

– Слышали, да? Ну простите за лексику. Я за вас еще и покусать могу. Дайте руку, я капельницу сниму.

– Загрызть, – неожиданно серьезно поправляет он. – Как волчица.

– Тянет вас сегодня на зоологические сравнения, я смотрю. Вставайте, медленно только. Может повести.

До дома добираются без приключений, если не считать небольшого скандала в регистратуре, который Сашке приходится устроить из-за документов на выписку. Да, нельзя его забирать домой. Да, это преступление. Точнее, было бы, не будь она врачом. Что они тут сделают, чего она дома не может? Анализы? Да и без них все ясно. Ну да, биохимия не помешала бы. Но психическое здоровье Туманова ей важнее. Качающийся и плачущий Всеволод Алексеевич – это уже за гранью добра и зла. Причем, его реакции- тоже следствие высокого сахара, чистая физиология. И выбраться из замкнутого круга получится, только вернув его в привычные условия, в комфортную среду.

Дома свои сложности. Как Сашка и предполагала, он не отпускает ее ни на шаг. Куда пошла? Зачем пошла? Посиди со мной. Какой еще обед ты готовить собралась, зачем он тебе сдался? Не хочу я ничего есть. Долго еще эта капельница? Я в туалет хочу. И вообще мне лежать надоело.

А сам бледно-зеленый, замученный и грустный-грустный. К нему вернулась способность соображать и анализировать, теперь он прокручивает в голове произошедшее и еще больше расстраивается.

– Сашенька?

– М-м-м?

Она сидит в спальне, возле него, но в кресле. С миской и пакетом на коленях, чистит и нарезает кабачки на рагу. Очень «удобно», но других вариантов она не видит. Всеволод Алексеевич отказывается лежать в одиночестве.

– За коммуналку-то я так и не заплатил.

– Господи, ну вы нашли, о чем беспокоиться! Успеется, заплатим.

– Ты заплатишь, да? Я даже такую элементарную вещь сделать не могу.

– Вместе сходим. Вы поскандалите в свое удовольствие, я скромно в уголочке посижу, договорились?

– Ну да… И один я теперь даже из дома выйти не могу.

Сколько же с ним надо терпения! Сашка мысленно считает до десяти, откладывает миску и пакет, вытирает руки фартуком и берет оставленный на подоконнике ноутбук. По дороге прихватывает очки Всеволода Алексеевича и со всем этим добром устраивается рядом с ним на кровати.

– Ты чего? – удивляется он, но двигается.

А у самого вид такой заинтересованный-заинтересованный. Хоть немножко ожил, уже хорошо.

– Держите очки. Давайте выбирать, – Сашка включает ноутбук и ставит ему на колени. – Есть очень красивые и дорогие модели, стильные!

– Модели чего? Ух ты, какие браслеты прикольные!

– А я вам про что? Вот этот будет шикарно на вашей руке смотреться. Серебро, кстати. А вот еще широкий, посмотрите. Тут можно гравировку на ваш выбор заказать. Номер телефона добавить, например. Надпись по-русски или по-латински?

– По-латински! Кому надо, тот прочитает. А остальным и не надо.

Сашка оформляет заказ, деликатно не напоминая, как в прошлый раз он категорически отказывался от браслета с указанием диагноза и типа диабета. Правда, и браслеты тогда были силиконовые, веселеньких расцветок. Но не зря же она сегодня гуглила, готовясь к этому разговору.

– И что, с этим браслетом я смогу один ходить?

– Вы и без него можете один ходить. Но с ним безопаснее.

Кивает, успокоенный. Сашка оставляет ему ноутбук и идет отправлять кабачки в мультиварку. Не успевает до порога дойти, как этот сильный и независимый, собирающийся везде ходить один, возмущенно восклицает:

– Ну и куда ты опять? Пять минут со мной посидеть не можешь!

Видимо, мультиварку ей тоже придется в спальню тащить.

– А как ты, Сашенька, относишься к Кисловодску?

Всеволод Алексеевич сидит в своем любимом кресле и, развернув телефон к окну, силится что-то в нем прочитать. Сашка отрывается от ноутбука, подходит. Говорить или нет, что телефон – не книжка, его к свету лучше как раз не разворачивать?

– Никак не отношусь, Всеволод Алексеевич, я там не была никогда. В Теберде была. Вам помочь? Прочитать что-то?

Сентябрь в Прибрежном очень нежный, спокойный. Схлынула волна отдыхающих с детьми. Скоро приедет другая публика, посолиднее, постарше, проводить у моря бархатный сезон. На улицах сразу стало тише, вновь воцарилась какая-то домашняя атмосфера. И Сашке снова хочется гулять под руку со своим сокровищем, не опасаясь, что на него кинутся любители фоточек в инстаграме. У них и отношения сейчас такие же, как сентябрь. Тихие и бережные. Почти две недели потребовалось, чтобы привести его в нормальное состояние после больницы. Сахар вернулся к прежним значениям через неделю бесконечных капельниц и жесткой диеты. А вот запястья он еще долго тер, обиженно поджимая губы, хотя Сашка дважды в день мазала их заживляющей мазью, даже после того как исчезли последние следы от вязок. И по ночам он просыпался, рывком садясь, словно проверяя, не привязан ли к кровати. Сашка уже забыла, когда выходила без него из дома. До магазина и аптеки ходили вместе, медленно, с остановками, но вместе. Единственная разлука, на которую Всеволод Алексеевич соглашался – это пять минут на посещение туалета. Было бы смешно, если бы не было так грустно.

Теперь ему получше. С нескрываемым удовольствием носит серебряный браслет с гравировкой, хотя пока что в нем нет никакой необходимости, раз Сашка следует за ним по пятам. Инфузионный набор у него тоже новый, немецкий какой-то, самая передовая разработка. Трубочки тоненькие, но прочные, Сашка специально эксперимент проводила: не то, что ремнем не перетрешь, даже ножом не перережешь. И иглы хорошие, канюля устанавливается почти безболезненно. Стоит это счастье больше, чем выделяется бюджетных средств на среднестатистического диабетика в год. Но Всеволод Алексеевич – товарищ не бедный, и Сашке остается только радоваться, что хоть какие-то проблемы можно решить за деньги.

И все равно Сашка старается беречь его сильнее, чем обычно. Чаще подходить, внимательнее слушать, крепче обнимать. Потому что перед глазами стоит картинка из больницы, где он раскачивается взад-вперед и плачет. Сашка поклялась себе, что такое не повторится никогда.

– Да что тут читать, глаза ломать только. Взяли моду писать! Позвонить нельзя? – ворчит он, передавая ей телефон. – Напиши, чтоб перезвонили!

– Так кто это и чего хотят? И причем тут Кисловодск?

Всеволод Алексеевич вздыхает.

– Фестиваль там будет проходить, Сашенька. «Музыка Кавминвод». Меня зовут специальным гостем и почетным членом жюри. Деталей не знаю. И не узнаю, если ты им не ответишь.

– Я уже пишу, чтобы перезвонили.

Он молчит. Сашка отрывается от телефона.

– Что? Что-то не так?

– И все? Продолжения не последует?

– Какого продолжения, Всеволод Алексеевич?

– Ты не начнешь меня отговаривать еще до того, как я хотя бы выясню детали? Рассказывать, что я старый, больной, что ездить мне никуда нельзя?

Господи! Когда она такое говорила? Вот хоть раз в жизни сказала ему, что он старый?! Наоборот, старается поддержать его во всех затеях, даже самых, на ее взгляд, безумных.

– Всеволод Алексеевич, я хоть и не была в Кисловодске, но полагаю, что вам там будет очень даже неплохо. Парки, водичка, воздух горный, климат приятный. Не вижу проблемы! Вам же не придется круглые сутки на фестивале присутствовать? У вас останется время отдохнуть, погулять?

– У нас, Сашенька, у нас. – А у самого уже глаза загорелись. – Я тебе покажу Кисловодск! И Пятигорск покажу. И место, где Лермонтов стрелялся. И Демона.

– Демона? Настоящего? Он разве не выдуманный персонаж?

– Самого настоящего! В клетке.

На полном серьезе вещает. А сам на телефон поглядывает, мол, когда же перезвонят. И у Сашки нет и тени сомнения, что впряжется он в этот фестиваль по полной программе. Но пусть. Что угодно, лишь бы жил, к чему-то стремился, чего-то хотел. А не качался, растирая по щекам слезы. Демон, ишь ты. Он и есть Демон, ее персональный. Зря он, что ли, пел «Романс Демона» в свое время.

Но как же он разговаривает, когда организаторы фестиваля все-таки перезванивают! Как будто он минимум Элтон Джон и каждая его минута расписана на годы вперед, а райдер по объему равняется «Войне и миру»!

– А расселение? Да что вы говорите. Пять звезд, конечно. Три на фасаде, две на полу. Вместе пять, да. Вы полагаете, я там не был? В вашем роскошном отеле на третьем этаже можно умереть от духоты уже через пять минут. А еще там картонные стены и отвратительный персонал. Расположение… Что мне ваше расположение, если до концертного зала топать пешком?! Куда вы собрались машину подавать? Милая моя, вы хоть раз были в Кисловодске? Значит так, люкс с хорошей широкой кроватью. Гостей будет двое. И не на третьем этаже! Бейджей тоже два. Так, а билеты? На поезд, у меня нет никакого желания летать.

Сашка пользуется моментом и уходит из комнаты. У нее миллион домашних дел, которыми совершенно невозможно заниматься, когда Всеволод Алексеевич ходит по пятам и требует внимания. А сейчас он занят, будет долго и со вкусом выносить организаторше мозг. Звезда! Между прочим, Сашка рассчитывала, что они поселятся в санатории, и Всеволод Алексеевич какие-нибудь ингаляции поделает, на массажи походит. Но ладно, отель так отель. Может, это и к лучшему. В санатории ему что-нибудь больницу напомнит, опять скандал закатит.

Она не успевает даже стиральную машинку загрузить, как из коридора доносится его звучный баритон:

– Сашенька? Ты где? Иди сюда, ты мне нужна! Надо выбрать три разных костюма: на два конкурсных дня и один просто на выход! 

Сборы Сашку нервируют, особенно внезапные. Всеволод Алексеевич только посмеивается. Это разве внезапность? Неделя в запасе! Внезапные – когда ты только вернулся с гастролей, длившихся месяц, кинул чемодан, лег на диван, а тебе уже звонят из родного Росконцерта и сообщают, что завтра тебя ждут славные труженики Дальнего Востока. Или Кубани. Или Сибири. А лучше и те, и другие, и третьи. И ты успеваешь только поменять белье в чемодане на чистое.

– Но так только до перестройки было, – назидательно сообщает он, вертясь перед зеркалом в новом пиджаке, специально купленном к поездке. – А потом затяжные туры прекратились. Выезжали точечно, в два-три города подряд. Но все равно за счастье считали, если дня три-четыре в месяц спокойно дома проводили.

– Ужас, – отзывается Сашка. – Постоянно на чемоданах, каждый день переезды, заселения, выселения, регистрации на рейсы, стыковки, общепит. Я бы застрелилась.

– Ты бы не выбрала такую профессию.

– Как будто вы выбирали профессию из-за любви к разъездам!

– Нет, но воспринимал их как данность. И потом, привыкаешь очень быстро. За год-два.

– И не отвыкаешь, судя по всему, – усмехается Сашка.

Она видит, с каким энтузиазмом он собирается. И пиджак новый купили, и туфли, и даже чемодан. Организаторы, наверное, сто раз пожалели, что с Тумановым связались, так качественно он им мозг выносил по телефону чуть ли не каждый день. Радуется смене обстановки, радуется, что нашлось ему дело по силам. Сашка очень надеется, что по силам. Вроде бы, от него требуется спеть одну песню, но «под плюс» и с балетом. Балет предоставляют организаторы. Короче говоря, постоит за себя на сцене. Чем закончился прошлый такой эксперимент, Сашка даже вспоминать не хочет. И ему не напоминает. Нельзя портить ему настроение, нельзя запирать его в золотую клетку своей заботы.

Но главная его задача на фестивале – это судейство. Сидеть, слушать выступления конкурсантов, поднимать таблички с баллами. Роль для него привычная и не обременительная, всего два вечера. А едут они на неделю. Даже уговаривать его не пришлось, он сам решил, что доплатит еще за пять дней. Мол, раз уж едем, надо нагуляться как следует, воздухом подышать, минералочки попить. Он милостиво согласился даже какие-нибудь ванны попринимать, но тут уж Сашке пришлось напомнить, что как раз ванны ему не нужны совершенно: придется помпу снимать и на уколы переходить на весь отпуск. Кому оно надо? Только сахар стабилизировали. Туманов вздохнул с облегчением.

– Значит, будем просто гулять. Покажу тебе всю красоту Кавказа. Ты же ни на Кольцо-горе не была, ни на Медовых водопадах? И на Храм воздуха никогда не поднималась? А какой в Кисловодске театр красивый! Я там пел, между прочим.

Вопрос, где он не пел? Везде пел. Начиная от Лужников и заканчивая домом культуры в деревне Крюково. И Сашке абсолютно все равно, что смотреть, на какие экскурсии ездить или ходить. Лишь бы он был рядом, веселый, счастливый, относительно здоровый.

И вот наконец поезд. У них не просто «СВ», а какой-то повышенной комфортности: вместо двух диванчиков одна почти что кровать. У Сашки глаза на лоб лезут, когда она открывает дверь в купе. Одно дело дома, другое тут. И ничего его не смущает? Проводницы в поезде, персонал в гостинице. Сплетни же пойдут, пересуды.

– Всеволод Алексеевич…

Он все понимает мгновенно. Как будто готовился к этому разговору. А может быть, и готовился. Заходит внутрь, легким и каким-то очень привычным, будто отрепетированным движением отправляет чемодан под стол и садится к окошку.

– Присаживайся, Сашенька. Сейчас нам принесут белье и попросим чай. Я не представляю себе путешествие на поезде без чая из стаканов с медными подстаканниками. Ты знала, что однажды их пытались убрать из вагонов? Заменили обычными чашками. Народ так возмутился! Это же традиция! Чтобы ложечка звякала всю ночь. Раньше титаны угольные были. Сейчас электрические, уже не то. Но все равно чай в поезде самый…

– Всеволод Алексеевич!

Сашка прекрасно знает, что он так может зубы заговаривать до бесконечности. Артист же, привык инициативу перехватывать, и в запасе миллион баек и воспоминаний из бурной гастрольной молодости. В другое время она бы с удовольствием послушала, но не сегодня.

– Что, Сашенька? Ты меня стесняешься?

А взгляд сразу серьезный, напряженный. Даром что на губах еще сохранилась полуулыбка и лицо по-прежнему «тумановское», сценическое, доброжелательное.

– Господи, нет, конечно!

Да, было бы здорово: всю жизнь добиваться, мечтать, боясь собственных желаний, а потом вдруг застесняться по их исполнении. Но о себе-то он подумал?!

– Всеволод Алексеевич, вы все еще публичный человек. Сплетни о вас пойдут, а не обо мне!

– Знаешь, пусть лучше завидуют, чем сочувствуют.

И подбородок у него будто сам собой тянется вверх. Поза артиста. Или защитная поза. Что в его случае – одно и то же. И Сашка постепенно понимает все, что он не сказал. Две одиночные кровати означают: «старик едет на воды с то ли нянькой, то ли сиделкой». Двуспальная кровать: «у пусть и старого артиста молодая любовница». Вы можете долго обсуждать и осуждать, но позавидовать тут есть чему.

Проводница приносит постельное белье, принимает заказ на чай. Обещает непременно стаканы в подстаканниках. И ложечки, конечно! Мило улыбается, скользя любопытным взглядом по Сашке. Прав Всеволод Алексеевич, ну конечно же, прав. В таких делах он настоящий дока.

Сашке не по себе. Она не хочет, чтобы ее оценивали. Подходит она Туманову или не подходит? Не слишком ли молода? Или стара? На роль содержанки она уже по возрасту не тянет, старовата. Да и лицом не вышла. Губы тонкие, глаза острые, взгляд тяжелый. Рост, опять же, не эталонный. Приличный эскорт совсем иначе выглядит.

– Сашенька!

Он словно мысли ее читает. Взгляд внимательный, рука ложится на ее кисть.

– Сашенька, я совсем забыл про печенье. Сходишь к проводнице? Не пустой же чай пить.

В термопакете у них десяток вареных яиц, две вареные куриные ножки, огурцы, его специальный хлеб и даже соль в спичечном коробке. Его инициатива! Сашка еще подумать не успела, чем его кормить в дороге, как он уже огласил классический, советско-железнодорожный, список. И ей осталось только согласиться. Еда из вагона-ресторана для него точно не подходит, там готовят преимущественно из консервов с диким содержанием сахара и соли.

Но теперь ему нужно печенье. Дешевое печенье, которым торгуют проводницы. Видимо, оно тоже часть ритуала. Сашка поднимается и идет в коридор. Уже стемнело, но в коридоре горит яркий свет. За черными прямоугольниками окон то и дело пролетают всполохи фонарей. Тихо, только колеса стучат. Их элитный вагон хорошо если заполнен на треть, и все пассажиры – почтенные старцы, исполненные чувства собственного достоинства: славно трудились всю жизнь, теперь отдыхаем на заработанные. Именно поэтому в коридор Всеволоду Алексеевичу лучше не соваться – тут как раз его целевая аудитория прогуливаться может. Замучают просьбами об автографе или совместном фото.

Сашка доходит до купе проводников. Дверь у них открыта, но заглянуть внутрь Сашка не успевает. До нее доносится знакомая фамилия, и она невольно останавливается.

– Ой, ладно, новость! Да Туманов с семидесятых годов кобелировал. Весь Союз об этом знал. Сколько я историй наслушалась про артистов! Хоть книгу пиши. Да и сама навидалась здесь, на железке. Как они на гастроли едут, так дым коромыслом. Всегда при бабах. И Севушка не исключение.

– Да я понимаю. Но сейчас-то! Старый конь, блин. Который борозды не испортит. Он хоть помнит еще, где та борозда находится? И девка-то не красавица. Видимо, уж какая согласилась. Вот ты мне скажи, Андреевна, чего этим мужикам надо, а? Ты жену его видала? Имя у нее какое-то заковыристое. Полина? Арина? Черт разберет. Красивая тетка, глазищи огромные! Всегда с причесочкой, с маникюрчиком, платья у нее яркие, фигурка ничего так. Хотя лет ей тоже до хренища. Ну, пластика само собой, с ее-то бабками, сама понимаешь. Но общий вид! Вот чего от такой гулять? Ладно, была бы мымра в халате.

– Так он, вроде развелся, нет? В газетах писали что-то. Я не вникала, своих проблем хватает, еще о звездунах этих думать.

– Не развелся, я сейчас в интернете специально посмотрела! Просто оставил ей все и уехал в какой-то Задрыщинск к этой бледной моли. Ну и что у них в мозгах, у мужиков, а? У той его Арины один недостаток был – пустая она. Столько лет прожили, а ребеночка не нажили.

– Так, может, он надеется, что эта родит?

– От святого духа, что ли? Ты посмотри, дед на ладан уже дышит. Чем он ей ребеночка заделает? Пальцем если только.

Сашка разворачивается и уходит. Идет до конца вагона, открывает тяжелую дверцу и оказывается в тамбуре. Он уже не такой нарядный, как коридор. Без ковровых дорожек и ярких ламп. С облезлой мусоркой, набитой окурками. Курить в поездах нельзя, но кого бы это волновало. Хорошо, что пачка при ней, в кармане. И зажигалка. Запах, конечно, останется. Тамбур уже прокурен насквозь, тут только постой пять минут и словно в пепельнице искупался. Но Сашка все же закуривает.

Обижаться не на что. Все правильно. Обычная женская психология, такая же обычная философия. Нет ребенка – нет семьи. Красивая баба, да муж гулящий. Молодая по умолчанию шлюха. Еще и страшная. Что толку им объяснять? Может, ей еще и интервью дать? На Первый канал пойти, в какое-нибудь популярное шоу? Смешно же. Пока молчала и пряталась в своем Задрыщинске, не важно, на Алтае ли, в Прибрежном ли, все было хорошо. А теперь изображаешь, Сашка, из себя светскую львицу? Ну и получи все то, что Зарине всегда доставалось. Думаешь, мало за ее спиной шептались? Да всю жизнь, все двадцать лет? Тридцать? Сколько-то там лет ее жизни с Тумановым все только и выдвигали версии, почему у них детей нет. Что аборты она делала, что он бесплодный, что твари они оба эгоистичные, из детского дома ребеночка не взяли. Ну и про похождения его только ленивый не писал. Зарина терпела, молчала, если выходила в свет, то с таким лицом, что близко подойти не захочешь. И Сашка невольно прониклась к ней уважением.

– Ревем?

Вот только его тут не хватало! Сашка резко оборачивается. Стоит в дверях, придерживая створку ногой. Мрачный. Все понял, конечно. Но как? Тоже за печеньками сходил, ее не дождавшись? И дослушал тот увлекательный разговор?

– Не ревем, а плачем, – хмуро поправляет Сашка, утираясь рукавом.

Всеволод Алексеевич цокает и достает из кармана джинсов белоснежный, наглаженный платок. Франт, чтоб его.

– Вам не надо тут. Накурено очень. Пойдемте в купе.

– Пойдемте, – хмыкает он. – Чай уже остыл три раза. Я новый велел принести. И печенье в конце-то концов. Я бы еще ножку куриную съел, пожалуй.

Сашка вымученно улыбается. «Улыбаемся и машем». Ему не нужны ее слезы. А ты что, хотела, чтобы он тебя пожалел?

Он закрывает за ней дверь в купе. А потом вдруг берет за плечи.

– Первой леди быть тяжело, девочка. Привыкай.

Голос мягкий, бархатный. Тот самый, который ее всегда с ума сводил.

– Я не просила меня делать первой леди. Меня всю жизнь устраивала роль вашей тени. Почему я должна привыкать?

Сашка прекрасно знает, что нарывается. Что сейчас он рявкнет что-нибудь. Но он вдруг как-то растерянно убирает руки и садится на кровать. Снизу вверх смотрит на нее абсолютно собачьими глазами и пожимает плечами. У него нет ответа. Ответ есть у Сашки. Почему? Ради него. Потому что теперь ему так надо. Сначала ему нужна была только тень. Его устраивало, что кто-то там, неизвестный, делает ему сайт, управляет его группой, рулит поклонниками, дарит цветы. Потом ему потребовалась «тетя доктор», чтобы лечила, кормила, поила, спасала. А теперь еще и «первая леди» понадобилась. Однако порадовать ей его нечем: ни красивых нарядов, как у Зарины, ни яркой внешности, ни восточной надменности, ничего у Сашки нет. Но, черт возьми, задрать подбородок она тоже может. И взглядом как рублем одарить может. И рот заткнуть одной хлесткой фразой умеет, это даже лучше, чем у Зарины получится.

В дверь купе стучат. Чай принесли. С печеньками. 

Он засыпает на удивление быстро. Только улегся и сразу засопел. А Сашка боялась, что в непривычных условиях его опять бессонница настигнет. Впрочем, какие они для него непривычные-то? Если подсчитать, наверняка он в поездах провел больше ночей, чем в собственной постели. Сашка переживала, что ему будет неудобно: их купе хоть и оборудовано подобием двуспальной кровати, но это все-таки подобие. Если он вытягивается в полный рост, то упирается ногами в стенку. Большой дяденька. Но Всеволод Алексеевич засыпает в позе эмбриона, обняв подушку и отвернувшись к стенке. И теперь Сашка думает, как бы его заставить разогнуть коленки, при этом не разбудив. Больное колено жестоко мстит по утрам за ночь в согнутом состоянии, проходили уже не раз.

Тысяча и один повод для переживаний, и все за Туманова. Она могла бы уже книгу написать. Сашка усмехается и мешает ложечкой очередную порцию чая. Оставь уже человека в покое, спит и спит. Еще три раза перевернется за ночь или в туалет встанет. Туалет у них в купе свой собственный, поэтому Сашка и налегает на чай безо всяких опасений. Неожиданно вспоминается их с мамой поездка в Теберду. Отец тогда сэкономил на всем, чем возможно: самый дешевый курорт, самый убогий санаторий и билеты на автобус. Тряслись на нем чуть ли не сутки. Автобус делал санитарные стоянки, но каждый раз в таких жутких местах, где не то, что нормальных унитазов, даже полноценных дверей не было! Низенькая створка в половину человеческого роста, которую еще и рукой надо придерживать. И Сашка сгорала от стыда, видя перед собой, поверх дверцы толпу страждущих тетенек. И старалась всю дорогу ничего не пить и не есть, чтобы как можно реже пользоваться общественными туалетами.

И как он всю жизнь в дороге, в пути? Как можно привыкнуть к постоянным переездам, ко всевозможным неудобствам? Это сейчас у них самое комфортабельное купе из возможных, но еще десять лет назад таких просто не существовало. А двадцать лет назад он ездил в обычных вагонах. Если вообще не в плацкарте. И бизнес-классом летал, только если спонсоры или организаторы такую роскошь оплачивали. А гостиницы? Да в половине городов нашей огромной родины до сих пор нет приличных. Одна какая-нибудь с советских времен стоит, с той же мебелью, дежурными по этажу и тараканами, помнящими еще дорогого Леонида Ильича.

Сашка смотрит в окно и вспоминает поездку в Теберду. Потому что больше и вспомнить нечего, в детстве и подростковом возрасте она ведь не путешествовала. После уже несколько раз каталась за ним на гастроли, но чаще самолетами. Поезда не любила за их философско-лирический настрой. Они предполагают вот это все: чай, окошко с мелькающими столбами и деревнями, попутчиков, долгие разговоры или просто размышления о жизни. С ума сойдешь поездом на его концерты ехать. Всю дорогу туда будешь переживать о том, как пройдет встреча. Всю дорогу обратно прокручивать встречу в голове, давиться слезами и прятаться от соседей по купе в коридоре или тамбуре. Кошмар. Она один раз попробовала, впечатлений хватило.

А сейчас можно наслаждаться всеми прелестями железной дороги. Потому что главный источник тревог – вот он, дрыхнет. Можешь руку протянуть, дотронуться. Одеяло поправить, например. Или простыню разгладить, он опять всю под себя сгреб. Удивительная способность у человека.

– Ты чего не спишь?

Черт, она просто хотела его укрыть получше, ночью довольно прохладно, у них еще и форточка открыта – он любит, когда свежо, да и Сашка побоялась, что спертый воздух в вагоне спровоцирует приступ, у нее самой кислородное голодание в поездах начинается, что уж про него говорить.

– Не спится, Всеволод Алексеевич.

– Обиделась?

– На что? Господи, да я уже забыла! Просто сижу, наслаждаюсь ночью в поезде.

– Ночью в поезде надо спать. Под стук колес чудесно убаюкивает. Еще и укачивает. Иди-ка сюда.

Сашка устраивается на мягком плече. Да, именно мягком, хотя мужскому плечу следует быть жестким. Но он для нее весь какой-то мягкий, уютный. В белой футболке и спортивных штанах. Эстет! Дома до глубокой осени в трусах спит, а тут дресс-код соблюдает. Как будто ночью кто-то зайдет.

– Знаете, Всеволод Алексеевич, я когда только-только в Москву приехала, поселилась черт-те где, у дальней родственницы, чуть ли не на балконе, спала на раскладушке. Перспективы самые туманные: поступлю – не поступлю? Денег кот наплакал, где работать, как совмещать работу и учебу – непонятно. Родственница язвит, ей такой подарок на голову тоже не нужен. От родителей поддержки никакой, они были против моего поступления в московский вуз. Да вообще против высшего образования. Нечего штаны шесть лет просиживать, иди работай, и все в таком духе. Ну и вот, лежу я на раскладушке на этом несчастном балконе. Впереди у меня полная, простите, задница. А я счастливая-счастливая. Знаете, почему?

– Почему?

Ага, не заснул еще. Можно дальше рассказывать. Хотя, если учесть, какую глупость собирается сообщить ему Сашка, лучше бы заснул.

– Потому что мне казалось, что мы с вами вместе. Спим.

– Что?! – Он аж на локте приподнимается, так что Сашка скатывается на подушку, совсем неподобающе хихикая. – Не то чтобы я против самого факта. Но не со вчерашней школьницей же! И я вообще логику не улавливаю.

– А ее и нет, логики. – Сашка все еще хихикает, пока уверенная рука не притягивает ее на прежнее место. – То есть она присутствует, но специфическая. Нормальному человеку не понять. Ночь – она как будто объединяет. Вот представьте, я – скромная девочка из Мытищ, спящая на раскладушке у родственницы. И вы, король сцены, артист первого эшелона, недостижимый кумир. Что нас может уравнять? Только ночь! Весь день я понятия не имею, где вы, чем занимаетесь. Может быть, вы даже не в Москве, может, на какие-нибудь гастроли укатили. Где-то поете, что-то снимаете, даете интервью. Я не могу вас почувствовать. А ночью могу. Ночью велика вероятность, что вы тоже спите. Мы с вами оба спим, понимаете?

Судя по молчанию, не очень он понимает. Сашка уже начинает сомневаться, не зря ли ему все это рассказала? Вылила на человека ушат чуждой ему психологии, звучащей как полный бред.

– Сашенька, – вкрадчиво начинает он. – А еще мы оба в туалет ходим. Об этом ты не думала? Только я чаще там стою, а ты сидишь.

– Да ну вас! – фыркает Сашка. – Обязательно надо все опошлить? Вы прямо как моя мама, которая предлагала представлять вас на унитазе, чтобы любовь прошла.

Теперь он хрюкает от смеха.

– И как, помогло?

– Нет, как видите!

Какое-то время он молчит и, когда Сашка думает, что он заснул, вдруг выдает:

– А твоя теория в принципе была неверна. Мы же артисты, у нас ночной образ жизни. Тебе надо было рано на учебу вставать, скорее всего, ты рано ложилась. А у нас в два часа ночи еще веселье продолжается. Банкеты после концертов, всякие афтепати, как стало модно говорить, да просто перелеты. Думаю, я в те годы ложился спать примерно тогда, когда ты вставала по будильнику.

– А в интервью вы говорили, что соблюдаете режим!

– И до скольких годиков ты верила моим интервью, девочка? Не сердись только. Я понимаю, что ты хотела сказать. Просто каждый раз поражаюсь.

– Нашему идиотизму?

– Вашему одиночеству, – в тон отвечает он. – Это же немыслимо! Как надо тосковать по человеку, чтобы представлять его спящим.

Сашка вздыхает. Правильное он слово подобрал. Именно тосковать.

– Причем это не только мои странные фантазии. Потом, когда Нурай ко мне приехала, выяснилось, что она думает о том же самом. Я увидела, как она ночью на подоконнике сидит и смотрит куда-то вдаль, на центр Москвы, который из моего замкадья, конечно же, не просматривался. И я сразу все поняла. Спросила ее, она мне рассказала примерно то же, что я вам сейчас.

– Ага. А потом эта романтически настроенная девушка мечтала, чтобы я наконец задохнулся от ночного приступа астмы и больше не мешал ей спать.

Сашка вздрагивает.

– Вы знали?

Он хмыкает, и Сашка одергивает себя. Чему удивляешься? Он Народный эмпат России. Гуру в вопросах человеческих отношений, маэстро считывания эмоций. А еще обладатель отличного слуха. Если Нурай где-то через стенку сама себе под нос что-то прокомментировала, он мог и услышать.

– Большая любовь легко перерастает в большую ненависть. Я много таких историй видела.

– Но не у всех.

– Если вы про меня, то мне вы никогда не делали ничего плохого. Персонально мне. Вы могли не любить поклонников, пройти мимо них по коридору, якобы не заметив. Но лично меня вы ни разу не обидели.

– А Тонечка?

Тут уже замолкает Сашка. Ей нечего сказать. Они никогда не поднимали эту тему. Во-первых потому, что Сашки она никак не касалась. Во-вторых, Сашка не хотела оказываться меж двух огней. Тонечка. Его бывашая бэк-вокалиска, ее последняя подруга. У которой действительно могли быть ко Всеволоду Алексеевичу счеты и претензии. Но их нет. Тонечка его любит. Когда звонит, постоянно о нем спрашивает. Когда они еще жили на Алтае, Тонечка часто у них бывала. Обещала приехать в Прибрежный. Но они никогда не заводили разговор ни о ее сыне, ни о чувствах самой Тони.

– Так что, девочка, нет никаких правил и закономерностей. Все зависит от самого человека. А тебе, мне кажется, досталось от меня больше всех. И до сих пор достается.

– Что мне достается? Я вообще самый счастливый человек на свете, – абсолютно серьезно говорит Сашка. – У меня есть все, о чем я мечтала. О ком мечтала.

Опять неопределенное хмыканье. Но Сашка чувствует, как мягкая рука скользит по ее волосам. Ну он еще в лоб бы поцеловал, честное слово.

– Давай уже спать, – тихо говорит он.

И Сашка послушно кивает, забыв, что он не видит ее в темноте. 

Самое странное, что он отказался брать машину от вокзала. Всеволод Алексеевич! Который всегда настаивает на такси, который два дня чайной ложкой выедал мозг организаторам по поводу условий размещения и трансфера, отказался от машины! Сказал встречающей их девушке, что они доберутся до гостиницы самостоятельно. Забрал у нее бейджи аккредитации, сообщил, что они прибудут к театру за час до мероприятия, и попрощался. Сашка смотрела на него чуть ли не с открытым ртом. Но ни слова поперек не сказала, разумеется. Что бы ни происходило между ними за закрытыми дверями, вечерами и ночами, на людях она лишь тень великого артиста. Пешком так пешком, если ему хочется. Чемоданы у них на колесиках, в конце концов.

– Пойдем! – Он жизнерадостно улыбается и берет ее под локоть. – Вот сюда, через переход. Это просто грешно, ездить на машине и упускать всю красоту. В Кисловодске надо ходить пешком. Тем более что нам недалеко. Дольше бы объезжали.

Улица спускается с горы, и Сашке остается только порадоваться, что им вниз, а не наверх. Но Всеволод Алексеевич шагает довольно бодро. Погода отличная: не жарко и не холодно, дышится тут легко. Кисловодск – это же город-парк, если она ничего не путает.

Слева галерея маленьких магазинчиков, несколько кафе. Справа стенды с афишами, по которым Сашка скользит взглядом, машинально ища знакомые лица и фамилии. И находит родное лицо на общей афише фестиваля «Музыка Кавминвод». Почетный гость и председатель жюри, ого! Конечно, его фото на первом плане. Красивый, в галстуке-бабочке, в смокинге. Сколько лет снимку-то? Лет двадцать. Ну и что! Сейчас он еще лучше.

А Всеволод Алексеевич и внимания не обращает. Он противоположную сторону улицы рассматривает, кафешка его заинтересовала. Проголодался, с утра они только чай попить успели, поезд прибыл рано.

– Может быть, сначала заселимся? – робко предлагает Сашка. – Все-таки у нас два чемодана. Да и странное кафе какое-то, ни одного человека за столиками.

– Рановато для восточной кухни, я полагаю. Но я в любом случае хотел тебя в другое место отвести. Тут был просто легендарный ресторанчик. Надеюсь, есть до сих пор. Какой там аджапсандал! А шашлык! С фирменным соусом, с лавашом, м-м-м.

Сашка улыбается. Кому что, а Всеволоду Алексеевичу поесть, вкусно и сытно. Диета его замучила, наверное, больше, чем все болячки вместе взятые.

– А вон там наш театр, Сашенька, – Всеволод Алексеевич показывает ей огромное каменное здание, возвышающееся над дорогой. – Туда мы вечером пойдем, смотреть на местные молодые таланты.

В конце улицы угловой магазин, обычный гастроном с сохранившейся советской атрибутикой: тяжелыми деревянными дверями, барельефами на стенах с изображением продуктов и маленьким кафетерием с высокими столиками. Туда Всеволод Алексеевич и заныривает. Сашка, конечно же, за ним.

Без тени смущения он занимает столик у окна, придвигает их чемоданы к батарее и идет добывать им по чашке кофе.

– На песке, Сашенька. Все по-настоящему. Попробуй! Я тебе еще сливки взял и пироженку.

Он ставит перед ней блюдце с огромным кремовым «поленом». И по глазам видно, как ему самому хочется жирного шоколадного крема и пропитанного сахарным сиропом бисквита. Но такую дозу углеводов придется заливать вед ром инсулина. Сашка не спрашивает, зачем он взял для нее это сладкое безобразие. Она в конце концов поняла, что для него удовольствие хотя бы ее накормить. Поухаживать.

Себе он миндальное пирожное взял. Одно название, что пирожное, скорее уж печенье. И кофе у него без сахара, крепкий, ароматный. Побриться утром он тоже не успел, а может, не захотел в поезде возиться. И на щеках и на подбородке пробивается седая жесткая щетина. Красивый. Сашка невольно любуется им, потягивающим кофе, задумчиво глядящим в окно. Она любит свое домашнее сокровище и недолюбливает сценического Туманова. Но сейчас он в какой-то третьей своей ипостаси, особенной. Не по-домашнему расслабленный, но и не искусственно-улыбающийся со сцены. Он сосредоточен, он мысленно уже на фестивале, он с утра уже всех построил вокруг себя. Он привез ее в город, где Сашка раньше не бывала, а он знает каждый уголок, судя по всему, и он чувствует себя хозяином положения, мужчиной. И Сашке такая расстановка сил нравится.

– Вы здесь часто выступали?

– Нет, не так уж и часто, – пожимает он плечами. – Чаще отдыхал.

– Я думала, вы море любите!

– Я люблю море. А Зарина считала, что мне полезнее прогулки по парку и минералочка вместо еды. Наверное, она была не так уж и не права. Раз в год мы традиционно сюда приезжали, с самой свадьбы. Мы обычно отдыхали в дальнем санатории, высоко в парке. Оттуда пока до цивилизации доберешься, уже ничего не захочешь. Но можно и не добираться, там все свое, даже бюветы с водой. Скука смертная. Ну что, пошли?

Отель неплохой, чистенько, опрятно. Здание новое, но какой-то совковый налет все же чувствуется: красные ковровые дорожки в коридорах, фикусы в кадках. Но номер у них большой, с огромной кроватью, мягким диваном и плоским телевизором перед ним, что еще Всеволоду Алексеевичу для счастья надо?

По законам жанра он должен был бы плюхнуться сейчас на кровать, не раздеваясь. Наверняка же устал с дороги. Но Всеволод Алексеевич, к ее немалому удивлению, стягивает с кровати покрывало, чуть ли не двумя пальцами, запихивает его в шкаф, и только потом заваливается на белые простыни. Замечает ее озадаченный взгляд и поясняет:

– Постельное белье стирают после каждого постояльца. А покрывала раз в пять лет, скорее всего. Можно представить, сколько чужих грязных задниц на них сидело! И не только сидело. Кстати, не вздумай ходить по полу босиком, в шкафу должны быть одноразовые тапочки. Проверь, чтобы в упаковке. В этих коврах столько заразы!

У Сашки челюсть отвисает. Обычно она читает нотации такого рода, но даже ей не удавалось достигнуть подобной степени занудства. И уж тем более такой степени брезгливости. Вроде бы раньше такого за ним не замечала.

– Что ты так странно на меня смотришь?

– Да вот вспоминаю одну любопытную запись. Большая компания артистов на каком-то пляже. В девяностые. Не очень трезвые, не очень одетые, мягко говоря. И одна двухлитровая бутылка, предположительно колы, но я не поручусь, что в ней была только кола.

– Зришь в корень, – хмыкает он, вытягиваясь на постели. – Иди сюда. Ты не устала с дороги?

Сашка послушно заползает к нему под бок, мысленно сожалея об идеально наглаженных простынях, которые до ночи в первозданном виде не доживут.

– Вискарь там был, разумеется.

– Вы помните эту вакханалию?

– Я помню эту запись. Она потом по всем желтым передачам засветилась. Еще бы, столько звездных лиц. А скорее задниц. Так что тебя в ней так поразило? Надеюсь, не мои неприличные плавки?

– Пфф. В то время я на плавки и не подумала бы смотреть, – фыркает Сашка. – Вот эта общая, одна на всех бутылка меня и поразила. И как спокойно вы пили из горла, все по кругу. А вы потом еще и сигарету изо рта у какой-то певички вытащили, мол, дай затянуться.

Всеволод Алексеевич пожимает плечами.

– Во-первых, мы наверняка были уже пьяные. Во-вторых, ты не сравнивай. Там все свои, своя компания. А в гостинице не пойми кто до тебя жил, потом не пойми как убирались.

– Или вы просто не любите гостиницы, – догадывается Сашка.

И его можно понять. Всю жизнь по чужим углам. И не всегда пятизвездочным. Он и сейчас, когда в номер зашел, даже не огляделся толком. Ему не особенно интересно, какой там вид из окна, что в мини-баре. А у Сашки какой-то детский восторг, хоть и тщательно при нем скрываемый. Она очень редко бывала в гостиницах, и в номере ей нравится абсолютно все: стрейчевые полоски на постельном белье, накрахмаленном до хруста (дома так ни за что не сделаешь), десяток белоснежных полотенец в ванной комнате, куча маленьких бутылочек и баночек в мини-баре, горка шоколадок в вазочке, широченный подоконник, на который можно залезть и рассматривать гору напротив. Именно так Сашка и поступает, несмотря на недовольное ворчание Туманова. Ну не хочется ей валяться, да и перекурить надо. Сашка распахивает окно и щелкает зажигалкой. На горе огромный крест. Вероятно, чтобы было видно из любой точки города. Сашку передергивает. Кресты у нее вызывают вполне конкретные, кладбищенские, ассоциации. С религией у нее отношения сложные, начиная с той самой заповеди о кумирах. Ее религия вон, на подушках валяется, пультом от телевизора щелкает в поисках чего-нибудь интересного. Да и он не особо верующий, хотя крестик и не снимает. Сашка подозревает, что он его носит скорее в память о бабушке, которая его крестила вопреки воле отца, чуть ли не контрабандой пронеся в храм в атеистические сороковые годы.

– А у вас во сколько мероприятие начинается? – уточняет Сашка, глядя, как сокровище устраивает себе гнездышко, явно собираясь подремать. – Вам же заранее надо там появиться, наверное?

– У нас мероприятие, Сашенька. У нас. Ты ведь не собираешься меня одного бросить?

Ей остается только тяжко вздохнуть. «Музыка Кавминвод». Местные эстрадные таланты, песни из серии «Мой любимый край родной», Всеволод Алексеевич в образе «суперстар» и пристальное внимание региональной прессы. Мечта просто! Идеальный вечер. А с другой стороны, отправить его одного и переживать, бегая в номере по потолку, лучше, что ли? А переживать она будет.

– Не вздыхай глубоко, не отдадим далеко, – хмыкает Всеволод Алексеевич. – Накурилась? Иди сюда, поваляемся. У нас еще куча времени. Нам надо быть в театре в шесть, и раньше четырех я даже не встану. Иди, иди.

Он похлопывает рукой по кровати, а в глазах черти пляшут. И Сашка подозревает, что весь этот гостиничный антураж будит в нем какие-то свои воспоминания. И давно забытые желания, вероятно, тоже.

Как же не хочется никуда идти. И даже открывать глаза не хочется. Но Сашка слышит, как Всеволод Алексеевич перемещается по номеру, слышит его ворчание по поводу начавшегося дождя. Надо встать, надо помочь ему собраться, одеться. Да и себя в порядок привести.

Сашка открывает глаза. Всеволод Алексеевич сидит возле зеркала и подкрашивает брови карандашом. Перед ним целая косметичка с баночками и скляночками. У Сашки никогда в жизни столько не было, ее максимум – это тушь и подводка, и то они используются раз в пятилетку. Он замечает ее отражение в зеркале. Усмехается.

– А я уж думал, придется будить. Хотела посмотреть всю романтику гастрольной жизни? Вот она. То, на что нормальные люди тратят часов двенадцать, а то и целый день: поесть, попить, помыться с дороги, сексом заняться, поспать после него, – изволь уместить в два-три часа. А потом свежий, бодрый и счастливый пили на сцену.

– Заставляли вас, что ли? – фыркает Сашка.

– В какой-то степени, – неожиданно серьезно кивает он. – Действующий артист – он как лошадь, запряженная в тройку. Он не может не бежать, не может остановиться, сделать паузу, передохнуть.

– Даже артист вашего уровня? Вот меня всегда удивляло, кто вас пахать заставлял? Я понимаю, спеть три-четыре концерта в месяц в свое удовольствие. Но вы же на износ работали, каждый день выступление, а порой и не одно, переезды дикие, на открытых площадках всякие там дни города, в холодину. Вот зачем? Вроде не юное дарование, какой-нибудь «полуфабрикат», победитель телешоу, которому продюсер вкатил триста шестьдесят гастрольных концертов в год.

– Не понимаешь?

Всеволод Алексеевич смотрит на нее через зеркало, не поворачиваясь. Он закончил с бровями и теперь подкрашивает глаза. Сашке остается только удивляться, как он попадает, без очков-то? Механическая память? Руки сами делают как надо?

– Стоит отказаться два-три раза, и больше не позовут. Закон джунглей. И он касается всего: корпоративов, которые устраивают агентства, городских праздников, учреждаемых администрациями городов, государственных концертов. За последние, кстати, не платят. Но они обеспечивают тебе бесплатный эфир на федеральном канале и общую лояльность власти. Что порой дороже любых гонораров. Конечно, ты можешь заболеть, у тебя могут быть какие-то личные обстоятельства. Но один такой случай, второй – и про тебя начинают забывать организаторы, твоему директору все реже звонят с предложениями, и ты выпадаешь из обоймы. Это очень жестокий бизнес, Сашенька. Вспомни, сколько артистов начинало одновременно со мной. Хорошие, талантливые ребята, с сильными голосами, с харизмой. И кто остался в конце? Один Рубинский. А потом и вовсе никого. Я один и остался. Большинство моих коллег-ровесников сгинуло в девяностые. Разъехались по провинциальным филармониям и там же спились. Были ли они артистами хуже меня? Далеко не все. Но характера не хватило, работоспособности. Всё, я готов!

Он резко обрывает сам себя и возможные Сашкины вопросы. Встает, надевает пиджак.

– Александра Николаевна, если мы не выйдем через пятнадцать минут, то до театра придется бежать.

– Мне хватит и пяти минут, чтобы собраться, – фыркает Сашка, выныривая из-под одеяла. – Научите как-нибудь так глаза подводить?

– Легко!

Даже несмотря на дождь Всеволод Алексеевич отказывается от такси. Нравится ему по Кисловодску гулять. Благо, все близко. Зонт у них традиционно один на двоих, и Сашка идет, прижавшись к нему на вполне законных основаниях. Попутно размышляя, нужен ли ему этот несчастный конкурс? Лично ее организм всячески сопротивляется их вылазке. Он хочет валяться в кровати под шум дождя и мерное бормотание телевизора, пить чай с миндальными пирожными и слушать рассказы Всеволода Алексеевича о чем угодно. Сашка может слушать его часами, особенно когда он рассказывает про старую эстраду, про закулисную кухню, про коллег. Ее всегда завораживал его жизненный опыт, и, когда ему хочется им поделиться, Сашка готова внимать каждому слову.

Но вместо этого они плетутся на концерт «Музыка Кавминвод». И для Всеволода Алексеевича почему-то важно быть членом жюри, оценивать выступления юных дарований. И Сашка в очередной раз задумывается, насколько же они разные. А может быть, в его системе ценностей одинаково привычны и скучны и судейство очередного конкурса, и несколько лишних часов в постели с юной девой? Ну, действительно, что для него интересного или нового в постельной романтике? Особенно сейчас, когда его удовольствия больше психологического толка, чем физиологического? Это ты думаешь, что такая особенная. А ты просто последняя. Но не первая, не вторая. Там счет идет на десятки. Всех он даже не помнит. Равно как не помнит мальчиков и девочек, которые когда-то выигрывали очередные музыкальные конкурсы и получали из его рук призы.

– Сашенька, о чем ты думаешь?

– А что?

От неожиданности Сашка даже забывает, что вопросом на вопрос не отвечают. Особенно ему.

– Взгляд у тебя – будто сейчас заплачешь. Так не хочется идти на концерт? Или замерзла? Сейчас чем-нибудь перекусим, выпьешь бокальчик шампанского. Ну? Девочка, ты чего?

Вот как он это делает? Как чувствует?

– Все нормально, Всеволод Алексеевич. Просто устала немного.

– «Не пытайтесь разговаривать с девушкой после секса, оставьте ее в одиночестве. Возможно, она захочет поплакать», – с ухмылкой цитирует он. – В какой-то советской книжке этот бред публиковали на полном серьезе. Нам сюда. Да, вот по этим ступенькам, к сожалению.

Ступенек и правда неприлично много, и подъем крутой. Но Всеволод Алексеевич героически их преодолевает. Задохнулся, конечно, дыхание сбил. Но на лице «улыбка Туманова», он уже в образе, потому что сразу за лестницей вход в театр, где уже толпятся журналисты, зрители, просто любопытствующие. Всеволод Алексеевич уверенно идет через толпу к дверям, величественно кивает охранникам и проходит внутрь, пропуская Сашку впереди себя.

Театр впечатляет: огромный, с высокими потолками, пышной лепниной и массивной, низко висящей люстрой.

– Такая на башку грохнется – мокрого места не останется, – заговорщицки шепчет ей на ухо Туманов, озвучивая ее собственные мысли.

Сашка хихикает. И плохое настроение как-то сразу улетучивается. Гиблое дело, вспоминать, кто у него был до тебя и сколько. Радуйся, что он сейчас здесь, рядом. Живой, веселый, шкодливый. Люстра грохнется… А она-то считала, что он о конкурсе размышляет, о юных дарованиях, которых ему предстоит сегодня судить.

А его уже окружили какие-то люди. Жмут руку, хлопают по плечу, лезут обниматься. И он всех знает. Или делает вид, что знает, у него не поймешь. Зрителей в театр еще не пускают, для них двери откроют только через два часа. А пока организационные моменты, фуршет в фойе и встреча старых друзей. И Сашка оказывается как бы в стороне – ее оттеснили от Туманова какие-то дядьки в костюмах. Местные коллеги, надо полагать, старые друзья по комсомолу, филармонии, Росконцерту и так далее. У него таких в каждом городе по пачке. Его все помнят, он, надо полагать, никого. Но мило улыбается, что-то отвечает.

Сашка отходит в сторонку. Берет предложенный бокал шампанского, какую-то тарталетку, чтобы чем-то себя занять. Забавно оказаться на месте Зарины. Она неоднократно наблюдала, как на таких вот мероприятиях Всеволод Алексеевич забывал про жену. Его увлекали друзья-товарищи, а Зарина тусовалась где-нибудь в уголке в гордом одиночестве. Она всегда держалась подальше от жен артистов, ни с кем не дружила, и с возрастом Сашка стала понимать почему. И почему она редко соглашалась составить Туманову компанию, по возможности отказываясь от банкетов и светских раутов. Все же в тусовке всё про всех знают. И на каждом мероприятии найдется добрый человек, какая-нибудь очередная приятельница, которая захочет просветить, где и с кем видела твоего мужа. А остальные будут просто хихикать за твоей спиной. Мало приятного.

Ну, хоть этой проблемы у Сашки нет. А то, что он про нее забыл, – нормальная ситуация. Ее он каждый день видит, а тут новые лица, свежие впечатления. Пусть наслаждается. Главное, чтобы чувствовал себя хорошо и не слопал чего-нибудь не того, забывшись.

Он вспоминает о ее присутствии, когда уже пора идти в зал рассаживаться. Подходит слегка смущенный. Смущенный Всеволод Алексеевич, спешите видеть!

– Сашенька, у меня место за судейским столом. А для тебя выделили кресло прямо за мной. Не уверен, что за мной будет хорошо видно сцену, но все ряды ближе проданы зрителям. Для своих почему-то выделили ряд позади судейского стола.

Сашка закатывает глаза. Как будто нужны ей конкурсанты! Есть даже определенная ирония в том, что она снова окажется за его спиной. Ей гораздо интереснее, что за бумажки у него в руках появились.

– А это что? – Она кивает на листы.

– Оценки участников, – усмехается Всеволод Алексеевич. – Только не говори, что не знала, как проводят такого рода конкурсы. Пойдем.

Он берет ее под локоть, и вместе они проходят в пока еще пустой, гулкий зал. Он идет за стол, Сашка усаживается за ним. Она знала, конечно. Давно уже иллюзий не питает. Вопрос, зачем это все Туманову? Если его мнение даже никого не волнует, если все оценки заранее проставлены? Просто потусоваться? Повод выбраться из дома? А еще Сашку очень волнует, как он собрался сверяться с выданными ему списками, если очки остались в гостиничном номере?

В зал начинают пускать зрителей. Всеволод Алексеевич утыкается в бумажки, что-то чертит в выданном ему блокнотике, склонившись над столом. Потом начинает шептаться то с одним соседом по судейскому столу, то с другим. Остальных членов жюри Сашка не знает, судя по всему, это какие-то местные музыканты. Но Всеволод Алексеевич такой человек – ему все граждане бывшего СССР приятели, он со всеми мгновенно найдет общий язык. Если захочет. А сегодня почему-то хочет. И Сашка вскоре догадывается, почему. С чего вдруг такая бурная деятельность. Он хочет казаться занятым и недоступным. Потому что стоит ему распрямить спину и сесть спокойно, какая-то зрительница тут же спешит к нему с телефоном.

– Всеволод Алексеевич, можно с вами сфотографироваться?

– И куда вы собираетесь сесть? Мне на колени?

Сашка не видит выражения его лица, но прекрасно слышит его тон. Ну да, вставать и выходить из-за стола он не хочет, чтобы не привлекать лишнего внимания. Один раз встанет – вслед за теткой целая очередь желающих выстроится. Но он, тем не менее, двигается, усаживает бабку рядом с собой. Кому-то из членов жюри вручается телефон, дабы сделать более-менее приличный снимок, а не «селфи», которое практически всегда выходит убогим. Тетка забирает телефон и уходит на свое место. Но выглядит она совсем не как человек, исполнивший давнюю мечту. Тетка выглядит потерянной и расстроенной. Как же знакомо, думает Сашка. Что, добрейший Всеволод Алексеевич из телевизора в жизни оказался не таким уж милым? Из образа выпал, да? Обидно, но случается.

Но Сашку волнует не тон Туманова. А тот факт, что он вообще нагрубил. Что-то ему не нравится, он чувствует себя некомфортно. Когда все хорошо, Всеволод Алексеевич сам полезет обниматься, будет позировать, соберет толпу почитателей. Сейчас же он постоянно вертится, заглядывает в телефон, пьет из бутылки, которую перед ним поставили. Наконец поднимают занавес и объявляют начало концерта.

В первый конкурсный день участники поют что-то из своего репертуара, а завтра будут петь эстрадную классику. То есть надо полагать, начнут перепевать того же Туманова, Рубинского и прочих. Сомнительное удовольствие – это слушать. И на завтра же запланировано выступление «мастеров»: Всеволода Алексеевича и его коллег по судейскому столу.

Открывают концерт два парня, вполне прилично выглядящие, в костюмах с бабочками. Теноры, поют про любовь, ничего выдающегося, но и ничего раздражающего. Голоса хорошие, молодые, сильные. Сашка, правда, не любит высокие голоса. И не только из-за того, что у Всеволода Алексеевича низкий баритон, а в принципе не любит. Но поют ребята нормально. Сашка косится на Туманова. Ей не видно выражение его лица, зато видно светящийся в полумраке зала экран его телефона. Кто-то сидит в интернете вместо того, чтобы наслаждаться пением. Включил трансляцию спортивного матча. Без звука, конечно. Картинки смотрит. Что он там видит, без очков-то? Смутные очертания? Ему настолько не интересно на конкурсе? Впрочем, что может быть интересного, если оценки заранее проставлены?

Через два или три номера Сашке тоже становится скучно. И дело не в том, что среди конкурсантов нет ярких личностей. Одна девочка вроде ничего была. Дело в том, что Сашке невыносимо сидеть одной. Дома они бы со Всеволодом Алексеевичем обсудили каждую ноту, постановку номеров, наряды, бэк-вокал, качество минусовой фонограммы, он бы рассказал какие-нибудь подходящие случаю байки. Сашка сделала бы им чаю, собрала какие-нибудь печеньки-вафельки на поднос и устроилась бы на полу рядом с его креслом. Или на его подлокотнике. И чувствовала бы себя самым счастливым человеком на свете. А сидеть в окружении чопорных старушек и прочей курортной публики, видя только спину Всеволода Алексеевича и не имея возможности с ним пообщаться, было скучно. И грустно. Потому что сразу вспоминались недобрые старые времена, когда о существовании Сашки он и не подозревал. А она ходила на сборные концерты, на юбилеи его друзей. Часто после своего выступления он спускался в зал и вот так же садился где-нибудь посередине. И Сашка уже смотрела не на сцену, а на его затылок.

Объявляют очередной номер. Музыка звучит нетипично современная. Конкурс оказался на редкость консервативным, а тут – откровенная попса с элементами техно. Сашка выпрямляется в кресле, чуть отклонившись в сторону, – за большим Тумановым ей видно плоховато. И чуть не давится воздухом. Девушка, вышедшая на сцену, лишнюю одежду явно не любит: трусы, лифчик и небольшой прямоугольник ткани, свисающий с пояса. Все. Балет, сопровождающий девушку, одет примерно так же. Танец, который исполняет сей дружный коллектив, явно ставился с расчетом сразить наповал уважаемое жюри. Потому что все самые откровенные па выделываются аккурат перед судейским столом. Сашка слегка отклоняется в сторону, чтобы разглядеть реакцию Всеволода Алексеевича. Но ее нет. Никакой. Он сидит, подперев рукой подбородок, второй рукой тыкая в лежащий перед ним телефон. Он банально скучает. Пять молодых, почти что раздетых девок раздвигают перед ним ноги, а он только что не зевает. Если бы не было тех нескольких часов, которые они провели сегодня в номере, если бы не было других, не таких уж частых, но запоминающихся моментов… Сашка бы решила, что наблюдает вполне естественное развитие событий. Но было же… Впрочем, она для себя уже определила, что желания Всеволода Алексеевича теперь по большей части не физического свойства. А в данный момент он видит перед собой только тела, пусть юные и симпатичные.

– И я попрошу наше уважаемое жюри выставить оценки исполнительнице! Четыре, четыре, четыре, три! Всеволод Алексеевич, вы как-то прокомментируете свое решение?

Ага, прокомментирует. «У меня так написано в бумажке», – мрачно думает Сашка и тоже достает телефон. Хоть как-то скуку разогнать.

– Я считаю, что на сцене должно превалировать содержание. Мы же здесь наблюдали исключительно форму. И…

Дальше Сашка не вслушивается. Сейчас задвинет отрепетированную философию на два часа. А может быть, ему и правда не понравилось. Однажды Сашка наблюдала нечто подобное: летом в парке мимо них прошли две девушки в полупрозрачных парео. Обычная история для приморского города, где многие отдыхающие считают, что в пляжных нарядах можно гулять везде. На них и внимания не обращают, но Всеволод Алексеевич обратил. И отпустил по их поводу что-то очень язвительное. Сашка сначала удивилась, а потом поняла. Это недовольство мужчины, который понимает, что уже вышел из вечной гонки. Промолчала, усмехнулась.

– Вот же старый козел! Засудил девчонку! – явственно раздается где-то слева.

Сашка оборачивается. Тетке, сидящей рядом с ней, лет пятьдесят. Но в пятьдесят можно выглядеть и «ягодкой опять» и замученной жизнью домохозяйкой. Перед ней явно второй вариант. Такой публики в Кисловодске много: в спортивных костюмах, с лишним весом и не прокрашенными седыми корнями волос.

– У самого не стоит, поди. Так теперь философствует. Чего надо ему? Хорошо же пела!

И все это довольно громким шепотом, а слух у Всеволода Алексеевича прекрасный. Благо, уже объявили следующий номер, снова заиграла музыка.

– А вы что, не слышали, он с молодой теперь живет? Она его на полвека моложе! – второй голос тоже громким шепотом.

– Да слышала, все газеты писали. Но это ж ничего не значит. Может, она нянькой при нем.

Сашке хочется провалиться. Вот поэтому она ненавидит сидеть в толпе. И всегда ненавидела. И после его концертов всегда старалась первая из зала выйти, только бы не слышать обсуждений, с кем он, как он и что. Но тогда она хотя бы не была героиней подобных бесед.

Нянькой она при нем, да. И моложе на полвека. Ну, может, чуть-чуть поменьше. Факты неизменны, но какой разной может быть их окраска. В Сашкиной интерпретации все это лишь повод для тихой грусти о том, что не случилось вовремя, но все-таки ведь случилось.

Конкурс длится около трех часов без перерыва. Когда конкурсанты все вместе выходят на финальную песню, Сашке уже хочется есть, пить, в туалет и сдохнуть. Даже страшно представить, как чувствует себя Всеволод Алексеевич. Но звучат последние аплодисменты, задвигается занавес, зрители встают. И он тоже встает, подходит к Сашке. Выглядит утомленным, но вполне живым.

– Ну вот, первый день отработали. Как тебе, Сашенька?

И берет ее под руку, направляя к выходу из зала. Явно хочет слинять побыстрее, чтобы организаторы на какой-нибудь банкет-афтепати не потащили. Сашка охотно к нему прижимается, она за три часа успела дико соскучиться. И слышит сзади:

– Так это ж она и есть! Девка та самая! Господи, он и сюда ее припер! Еще и вешается на него, совести ни грамма.

Сашка каменеет. Она не знает, надо ли оборачиваться, стоит ли отвечать. А Всеволод Алексеевич касается губами ее макушки.

– Пойдем, девочка. Даже не вздумай. На каждый роток… Только информационный повод журналистам подкинешь.

Но у дверей пробка, все зрители пытаются покинуть зал одновременно. И до Сашки еще долетает фраза: «А когда-то был моим любимым артистом. Теперь смотреть тошно».

На сей раз Всеволод Алексеевич соглашается на услуги водителя, ведет Сашку к какой-то машине, большой и черной. Устал, больше не хочет гулять? Или старается поскорее смыться, пока еще что-нибудь «приятное» о себе не услышал?

До гостиницы едут молча. Сашка не знает, о чем он думает. Скорее всего, ни о чем. Он откинул голову на подголовник и прикрыл глаза. Может быть, дремлет. А Сашка снова и снова прокручивает брошенные им вслед фразы. О ней могут думать и говорить что угодно. Но «был любимым артистом…». Случилось то, чего она очень боялась: ее появление в жизни человека Всеволода Алексеевича изменило восприятие публикой Туманова артиста. Артиста, который должен был остаться в истории эстрады легендой, столпом, мэтром.

– Две выжившие из ума бабки. Или просто злобные тетки, у которых секса не было тысячу лет, – раздается его негромкий голос. – Выброси из головы немедленно. Если мне плевать, почему не плевать тебе?

Сашка косится на него. И тяжко вздыхает. Ей до его уровня самообладания еще расти и расти. И все равно не дотянешься. 

С утра выясняется, что ему нужно на репетицию. И у них нет времени не то, чтобы поваляться, но даже нормально позавтракать. И сообщает он ей об этом, конечно же, утром, когда Сашка просыпается от будильника в его телефоне.

– А почему в такую рань-то?!

– Потому что репетиционное время расписано по минутам на весь день. Участники тоже репетируют.

Всеволод Алексеевич уже поднялся и довольно бодро одевается. Накануне он рухнул в постель, едва дойдя до номера. Сашка с трудом заставила его поесть, после концерта он хотел только спать. Ни о каких ресторанах уже и речи не шло, Сашка даже в номер заказывать еду не стала. Спустилась до магазина, расположившегося в цокольном этаже их отеля, взяла для него пачку творога и пару яблок. Когда вернулась, он уже дремал. Пришлось расталкивать и кормить чуть ли не насильно. А что делать? Сахар упадет, и здравствуй, гипогликемия.

И вот теперь, глядя, как Всеволод Алексеевич на ходу грызет оставшееся с вечера яблоко и включает электрочайник, Сашка думает, что диабет и работа артиста совершенно не сочетаются. Ему надо есть по часам и не что попало. Вчера толком не ужинал, сейчас без завтрака рванет на репетицию. А она, наивная, считала, что они в Кисловодск едут отдыхать и здоровье поправлять.

– Всеволод Алексеевич, а почему вы не можете себе удобное время выбрать? Где участники, а где председатель жюри! Уступят, куда денутся?

– Так я и выбрал удобное, – спокойно сообщает он и тянется к чайнику. – Всегда предпочитал утренние репетиции. Отстрелялся – и весь день свободен!

Сашка подскакивает с кровати.

– Давайте я налью. Присядьте хотя бы, вы стоя пить собрались? Сейчас печеньки достану, я из дома брала. Сколько у нас времени?

Выясняется, что полчаса. И он, конечно же, хочет, чтобы Сашка была с ним на репетиции. То есть на сборы у нее минут пять, пока он чай пьет. Чудесно! Сашка в который раз думает, что они все напрасно завидовали Зарине. Жизнь у нее точно была не сахар. Если Сашка не ошибается, ее хватило года на три-четыре, а потом она перестала ездить с ним по гастролям. Но можно представить, на что походила их жизнь в Москве: у него сто дел на каждый день запланировано, он постоянно перестраивает планы, кто-то всегда звонит и куда-нибудь зовет. Вот так просыпаешься утром в полной уверенности, что у вас впереди целый день совместного отдыха и прогулок, а оказывается, что он уже все решил и вообще стоит в дверях одетый. Шикарно.

По дороге в театр Сашка ловит себя на мысли, что он не озаботился тем, успела ли она поесть. Ну хорошо, Сашка толком не завтракает, раньше двенадцати дня ей кусок в горло не лезет. Но обязательно пьет утром чай с какой-нибудь его конфетой на сахарозаменителе. И он это прекрасно знает. Но сейчас его интересует только репетиция и номер, который нужно поставить за отведенный ему час. С ней рядом шагает Народный артист Всеволод Туманов. Которому ни до кого нет дела, кроме себя и сцены.

Сашке становится совестно. Начнем с того, что он всегда был артистом. И всегда ставил сцену на первое место. Это и есть его сущность. Что, беззубый лев, во всем от тебя зависимый, нравится тебе больше? А ему-то каково в роли домашнего зверька и вечного пациента? Да, теперь он внимательный, у него есть время на разговоры с тобой и о тебе, о твоих проблемах. Потому что сцены у него больше в жизни нет. Так дай ему насладиться хотя бы этой редкой возможностью выйти к зрителям. И засунь свои нравоучения себе в одно место.

В театре почти никого нет: в зале сидят режиссер-постановщик и несколько помощников, за кулисами толпятся пять человек из танцевального коллектива, которые и должны отрепетировать номер с Тумановым. Но Сашке все равно не хочется заходить в зал. Она со вчерашнего дня еще не соскучилась. Вот уж правда, артист видит только гостиницу и сцену. И все, кто его сопровождают, тоже. Если бы они сегодня уезжали домой, у Сашки такое и осталось бы впечатление от Кисловодска: гулкий зал, огромная люстра и отель средней паршивости.

Сашка садится в кресло седьмого ряда, ближе к краю. Не то чтобы она тут кого-то интересовала, но все-таки в уголке ей комфортнее. Она не очень понимает свою роль сейчас. Сокровище чувствует себя замечательно, полно сил и энергии. В творческих вопросах ему ни совет, ни помощь не требуются. Что, спрашивается, Сашке здесь делать? Лучше бы оставил ее в номере порядок наводить, вещи со вчерашнего дня не разобраны. Но нет, королю требуется свита. Он же привык, что раньше за ним с десяток человек ходило: начиная с Рената и заканчивая Тонечкой, которая занималась его костюмами.

– Так, Всеволод Алексеевич, вы выходите с первыми аккордами и встаете ровно на середину сцены, – объясняет режиссер. – Поете первый куплет. Балет появляется на припеве. Девчонки, давайте на сцену. Включите нам фонограмму, пожалуйста!

Сашке не очень интересно. Что она репетиций Тумановских не видела? Видела, и не один раз. Раньше ей нравилось наблюдать творческий процесс. Потом поняла, что творческого там очень мало. Творчество закончилось в студии, где он фонограмму для этого номера записывал. Лет пятнадцать назад. И то, что звучит сейчас в колонках, очень отличается от настоящего голоса Туманова хотя бы по тембру. У него теперешнего голос ниже и мягче, но и диапазон меньше на половину октавы.

– Всеволод Алексеевич, мы танцуем вместе с девчонками. Ну, хотя бы пройдитесь с ними, а они станцуют. Два шага влево, прихлоп. Два шага вправо. Я думаю, это выполнимо? Давайте попробуем! Еще раз сначала, пожалуйста.

Фанера запускается по второму кругу. По третьему. Всеволод Алексеевич никак не может запомнить последовательность действий: то идет в противоположную сторону, то забывает про «прихлоп», то пропускает момент, когда надо «вступить», то есть поднести руку с микрофоном ко рту и рот хотя бы открыть. Приходится начинать сначала, он злится, волнуется и от этого путается еще больше.

Сашка сидит с непроницаемым лицом. Она предполагала, что так будет. Потому что он и в лучшие времена с трудом разучивал подобные вещи. Все «танцы» Туманова обычно сводились к тому, что он стоял за себя на сцене, а балет крутился вокруг него. А сейчас и вовсе глупо осваивать новые трюки. Но, надо полагать, он сам захотел «шоу». Мог бы просто выйти и спеть «под плюс» свой нетленный шлягер. Безо всякого балета. Но ему же надо показать конкурсантам уровень. Чтобы завтра все газеты написали, что Туманов еще ого-го. Ого-го, конечно. Опять в ногах запутался. Еще и на режиссера наорал, мол, тот его сбивает.

– Давайте сделаем перерыв! Я хочу водички глотнуть, – зычно требует Всеволод Алексеевич в микрофон.

Сашка поднимается со своего места и идет ему навстречу. Бутылку с водой она предусмотрительно прихватила из номера. Протягивает ему.

– Бестолковые какие-то девчонки попались, – ворчит Туманов, сделав пару глотков. – Ничего запомнить не могут. Мальчик я им, что ли, скакать тут по два часа? Неужели нельзя приглашать профессиональные коллективы!

Сашка молчит и кивает. А что она может сделать? Спорить с ним – себе дороже. Он и так злится. И Сашке кажется, он злится еще и потому, что она видит его неудачи. Он же должен быть лучшим, единственным и неповторимым.

– Всеволод Алексеевич, я вам точно тут нужна? Может быть, я погуляю здесь недалеко? Покурю, к обеду что-нибудь вкусное куплю.

Смотрит на нее, будто впервые увидел. Похоже, в нем борются Туманов-артист, которого сейчас раздражают все вокруг, и Туманов-человек, который привык держать Сашку возле себя.

– Погуляй, – в конце концов кивает он. – Я тебя наберу, когда закончу тут.

Сашка выходит на улицу, с облегчением закуривает, пристроившись возле ближайшей мусорки. Все правильно, понятно и предсказуемо. В жизни Туманова-артиста для нее никогда не было места. Так что остается дождаться, пока его снова сменит ее Всеволод Алексеевич.

Здание театра впечатляет. Такая махина в полуготическом стиле, чем-то напоминающая соборы старой Праги. Еще и построили на горе, отчего кажется, что здание нависает над городом. Сашка достает телефон, чтобы сделать несколько фотографий. Еще вчера хотела, но здесь толпилось столько народу. А сейчас никого, только девчонка лет четырнадцати у входа крутится, репертуарный лист разглядывает. Стоп.

Сашка присматривается внимательнее. Подросток, разглядывающий репертуарный лист академического театра? Бред какой-то. Причем уже минут пять разглядывающий – Сашка успела сигарету выкурить. И потом, это же поколение айфонщиков, они привыкли всю информацию через гаджеты за считаные секунды получать. Сдался ей этот репертуарный лист.

Сашка закуривает вторую сигарету, мысленно ругая дирекцию театра за отсутствие лавочек. Итак, что мы имеем? Одета девчонка слишком консервативно для своего возраста: вроде бы в джинсах, но черных и классических. Рубашка белая и тоже строгая, только галстука не хватает. И пиджак. Удлиненный, с бархатными лацканами. Где-то она такой уже видела. Известно где. И у кого. Господи, четырнадцать лет. Ну пятнадцать максимум. А может и тринадцать, возраст современных детей определить сложно. Это даже не полвека разница. Это разница в целую жизнь.

Нет, она может и ошибаться. А девчонка ждет, допустим, появления кого-то из конкурсантов, которые будут репетировать сразу после Всеволода Алексеевича. Но опыт подсказывает, что она не ошибается. Даже не опыт, а чуйка. «Своих» Сашка всегда чуяла. Вот только не ожидала еще когда-нибудь встретить «своих».

Она не может не подойти, хотя знает, что этого делать не стоит. Особенно сейчас, когда она по другую сторону баррикад. Но все равно хочет убедиться, что ей не показалось. Встает у девчонки за спиной, якобы тоже репертуарный лист изучает. Весьма посредственный, кстати: сегодня конкурс, завтра ничего, а потом недельные гастроли Краснодарского театра оперетты. Дают «Цыганского барона» и «Веселую вдову». Скукотень. Сашка недолюбливает оперетту как жанр. Она человек сильных эмоций, ей нужна драма так драма, в масштабах оперы, какой-нибудь «Борис Годунов» например.

– И что собираешься делать? – спрашивает она негромко.

Девчонка оборачивается, их глаза встречаются. Вот и момент икс. Фанаты Туманова не могут Сашку не знать. Несмотря на то что она давно ушла в тень. Фанаты не могли пропустить все те публикации, которые были в СМИ, даже новое поколение, наверняка, листало архивы.

Во взгляде девчонки такая буря эмоций! Узнавание, понимание и… Нет, не ненависть, уже хорошо. Но затравленность. Готовность защищаться. Ну почему все его поклонники такие? Почему? Были и остаются. Затравленные, несчастливые, всегда готовые укусить. Почему у других артистов не так? А у них не так, Сашка проверяла.

– Просто хочу увидеть. Это противозаконно?

Ответ звучит с вызовом. Сашка улыбается. Хорошенькая девчонка, черноглазая, с характером. Кого-то напоминает.

– Нет билета на вечерний концерт? – в лоб спрашивает Сашка.

Пыхтение. Понятно все. Мы нищие, но гордые. Сама такой была. Эта не станет просить, никогда в жизни. Сашка лезет в рюкзак, выуживает свой бейдж с логотипом фестиваля и идиотской надписью «артист». Какой она артист? Но напечатали одинаковые, ей и Всеволоду Алексеевичу, без разбора. Впрочем, что на ее бейдже надо было написать? «Обслуга»? Сашка протягивает бейдж девчонке.

– Возьми. Пройдешь по нему вечером и сядешь в зале на свободное место. Возьми, возьми. И не карауль под дверями, не унижайся.

Ух, какой взгляд! Таким испепелить можно. Но бейдж берет. Смотрит на Сашку волчонком. Конечно, она все про Сашку знает. Ну, не все, но то, что в газетах писали. И интересно ей до ужаса, потому и сдерживается, не хамит. Сашка на ее месте и в ее возрасте уже нахамила бы. И послала добродетельницу вместе с бейджем по известному адресу.

– Пройдемся? – предлагает Сашка. – Он еще не скоро выйдет. И, поверь, ты не увидишь то, что хочешь увидеть.

– Откуда ты знаешь, что я хочу?

– Дай угадаю? Ты хочешь понять, что он существует. Не только в телевизоре. Хочешь увидеть его таким же здоровым и жизнерадостным, таким же красивым и обаятельным, как на сцене. В идеале он должен к тебе подойти, сделать селфи и выслушать все те добрые слова, которые ты собираешься ему сказать. Так?

Еще один мрачный взгляд исподлобья. Твою ж мать. Ну почему так? Почему у других артистов фанаты веселые, полные светлых надежд и радости от встречи с кумиром? А у них у всех вечная драма и в душе, и в глазах?

– Предположим. Можно и без селфи, обойдусь. Просто хочу увидеть.

– Тогда приди на концерт. Не разочаровывайся сейчас. Вечером на сцену выйдет артист. А сейчас он – всего лишь пожилой человек, который устал на репетиции, и вообще не в духе с самого утра.

– Почему?

И как ей объяснить? С какого места начинать? И стоит ли вообще объяснять? Не стоит. И общаться им не стоит, Сашка это прекрасно знает. Поэтому отвечает вопросом на вопрос:

– Тебе сколько лет?

– Тринадцать.

Еще лучше.

– А как зовут?

– А какая разница? Ну, Настя.

– Пошли со мной, Нунастя.

Недалеко от театра есть кофейня. Туда Сашка и ведет свою неожиданную спутницу. Жестом показывает на свободный столик, не спрашивая берет две чашки кофе и два эклера. Знает, что спрашивать бесполезно. Только в приказном порядке на правах старшей. Ставит чашку и тарелку с пирожными перед Настей, садится напротив.

– Его любимые. Ешь.

– У него же диабет.

– Да. Он их и не ест. Но любить не перестал.

Действует. Настя берет эклер. Сашка делает глоток кофе, который ей пить совсем не стоит. Но вкусно же.

– Здесь живешь?

Настя кивает.

– Была когда-нибудь на его концерте?

Мотает головой. Ну да, как бы она попала на его концерт. По детским садам он не гастролировал.

– И как тебя угораздило?

Изогнула бровь. Это вопрос, на который не может быть простого ответа. Ни у кого из них простого ответа никогда не было. За этим «угораздило» должна стоять большая и грустная история. Про неполную семью и всепоглощающее одиночество, про дядю с добрыми глазами из телевизора, который, волей твоей смелой фантазии вдруг воплощал все то, чего тебе так не хватало. И нужно очень много мужества, чтобы признать, что виновата в том, что тебя «угораздило» именно твоя фантазия. А дядя даже не пытался ничего воплощать. Просто жил, просто работал, женился, влюблялся, расходился, изменял, старел, болел. И не стремился быть ничьим кумиром, не претендовал на роль иконы. И все-таки ею был.

– Не староват он, чтобы быть твоим кумиром, Насть? Он даже не работает уже.

– Но ведь приехал. Я не надеялась увидеть его когда-нибудь. Нет, надеялась. Но я думала, в Москву поеду. Накоплю денег и поеду.

«Накоплю от школьных завтраков», надо полагать. А «поеду» лет в семнадцать, когда школу закончу и можно будет маму не спрашивать. И в силу возраста Настя просто не понимает, что она уже не успеет воплотить этот план. Что она уже опоздала.

– Он живет не в Москве.

– Я знаю. Но юбилей же будет отмечать? Концерт же будет?

– Вряд ли. Боюсь, ему уже не под силу такие мероприятия. Ты понимаешь, что такое юбилейный концерт? Три часа на ногах, не говоря о репетициях, генеральном прогоне, который должен пройти в тот же день, потому что арендовать зал на два дня никто не станет. Куча звонков, миллион организационных вопросов, два десятка песен как минимум. Для него сегодняшнего это уже перебор. А сидеть в кресле на сцене и принимать поздравления он не согласится.

Сашка старается не говорить слишком жестоких вещей, не опускать девчонку на землю слишком резко. Но не очень-то получается. Она видит, как гаснет взгляд Насти. Но лучше сказать ей это сейчас. Чем раньше, тем менее больно. Сашка точно знает.

– Он очень болен, да?

– Да. Но не смертельно. Можно долго жить и с астмой, и с диабетом. Но на полноценную работу у него уже давно нет сил.

– Что же делать?

Сашка усмехается.

– Кому? Ему – жить. Тебе? Забыть это все как страшный сон. А сон, поверь мне, страшный. И станет еще страшнее. А если не можешь забыть, то – радоваться, что есть на свете такой человек, Всеволод Туманов. А вот артист Всеволод Туманов, боюсь, остался только в архивных записях.

– Но он ведь сегодня выйдет с номером!

Сашка грустно кивает. Выйдет. И дай бог, чтобы обошлось без косяков. Но девчонка все равно не получит того, чего ждет, даже при самом лучшем раскладе. Не будет сегодня ни торжества вокального искусства, ни сумасшедшей, с ног сбивающей энергетики. Все они тоже в архиве. Сегодняшний Всеволод Алексеевич постоит за себя под фонограмму. И если Настя сегодня разочаруется… Что ж, тем лучше для нее.

– Ладно, – Настя решительно встает, ножки ее стула пронзительно скребут по плитке. – Спасибо за кофе. И за бейдж спасибо.

Уходит не обернувшись. Сашка смотрит ей вслед, выстукивая пальцами дробь, подозрительно похожую на ритм нетленного шлягера Всеволода Алексеевича, который он сейчас репетирует в ста метрах отсюда. Настя не попыталась разговорить Сашку. Узнать какие-нибудь подробности о Туманове. Спросила только о здоровье. Не стала напрашиваться в друзья. Гордая. Как Сашка когда-то, которая считала ниже своего достоинства ластиться к Ренату, Кэт или любым другим людям из окружения Туманова.

А может быть, Настя просто боится услышать что-нибудь, что пошатнет ее картину мира. Сашка и так сказала много вещей, о которых девочки-поклонницы предпочли бы не думать. Они не хотят правду, в которой герой их романа стар, болен и чертовски устал от всего, что его окружает. Сашка точно знает. И ни капли не удивится, если, несмотря на все сказанное, она сейчас вернется к дверям театра. И все-таки будет ждать, когда Туманов выйдет на улицу. Вряд ли она на него кинется. Вероятнее всего, даже не подойдет. Постесняется, не захочет ему докучать. Особенно, если он будет не в духе. А он будет не в духе, Сашка почти уверена. Настя проводит его собачьим взглядом, но следом не пойдет. А потом на всю жизнь сохранит те две минуты, в которые видела его вблизи, – без камер, посторонних людей и других фанатов.

Господи, у него до сих пор есть фанаты. Сашка не может поверить до конца. Ей всегда казалось, что они – Сашка, Нурай, Тонечка, – последнее поколение. Что после них уже не могли появляться новые поклонники. Они были последним поколением, заставшим Туманова полным сил, веселым, поющим новые песни, еще красивым мужчиной. Он старел у них на глазах, у них на глазах обзавелся сначала астмой, потом диабетом. У них на глазах попал в аварию и начал хромать. Постепенно становился все менее подвижным, все более измученным. Но у них оставались добрые воспоминания и привязанность к человеку, который скрашивал когда-то их детство и юность. А что видят в нем девочки вроде Насти? Какого героя она себе придумала? Какую картинку накладывает ее воображение на реального Всеволода Алексеевича, которому давно требуются не поклонники, а няньки. Будем честными. Уж себе-то Сашка никогда не врет. От кумира черпаешь энергию, вдохновение, желание жить и трудиться. А Всеволод Алексеевич уже ничем таким не может поделиться, ему самому не хватает.

Сашка крутит в руках телефон. Позвонить ему, предупредить, что на выходе может ждать сюрприз? Или сам справится? Несколько минут Сашка колеблется. Его может рассердить звонок, если он на сцене. А еще он может его не услышать, там же музыка гремит.

Сашка выбирает компромиссный вариант – решает идти ему навстречу. Не то, чтобы она считала Настю опасной для Туманова. Скорее, наоборот.

Но Сашка не успевает даже подняться по лестнице к театру. Только выйдя из кафе, она видит Всеволода Алексеевича. Он как раз по лестнице спускается. Держась за перила, медленно. Лицо грустное и уставшее, губы поджаты. Обиделся на кого-то, а скорее, сам на себя. И никаких поклонников на горизонте не видно.

Он добирается до последней ступеньки, с явным облегчением приваливается к стене и достает телефон. Сашка быстро пересекает улицу.

– Я тут, Всеволод Алексеевич.

А у самой сердце стучит часто-часто. Как будто они не прожили вместе уже несколько лет. Как будто она не знает каждое его движение, не привыкла прислушиваться к каждому вдоху. Как будто она снова девочка-поклонница, у которой при приближении кумира трясутся коленки. Да, стоит признать, Туманова-артиста она боится до сих пор. А может, просто не стоило пить кофе?

Всеволод Алексеевич поднимает голову и… улыбается. Ну слава богу.

– Сашенька, ты куда запропастилась? Обещала же недалеко гулять. Я соскучился. И очень хочу есть.

Обычным, нормальным тоном сказал. Без звездного пафоса, без маски капризного артиста. Ее Всеволод Алексеевич. Сашка охотно ныряет под готовую ее обнять руку.

– Тут рядом вполне приличное кафе, с их меню я уже ознакомилась. Для вас найдется омлет с грибами и луком. И творожный десерт с черникой, например. Хотите?

– Очень! – кивает он. – Идем! Только пять минут свежим воздухом подышу. Приехали в Кисловодск и торчим в душных помещениях. Красоты этой не видим!

Он поднимает глаза к небу, делая рукой взмах в сторону горы. Чтобы Сашка тоже оценила красоту местной природы. А Сашка смотрит в его глаза, которые сейчас цвета воды в горной реке. Сине-серые и прозрачные. Ее Всеволод Алексеевич. Ее сокровище.

– Красиво, правда, Сашенька?

– Да.

Стоит, прижимаясь к нему. Якобы воздухом свежим дышит, горами любуется.

– Всеволод Алексеевич?

– М-м-м?

– Можно я не пойду сегодня вечером на концерт? Пожалуйста.

Только бы он не стал допытываться, в чем дело. И не обиделся, что она не хочет посмотреть на его фееричное выступление. И поддержать его аплодисментами. Ну и так далее. Или не завел шарманку, что ему понадобится ее помощь за кулисами: одеть, раздеть, причесать. Как будто он сам не справляется. Уж подготовиться к выходу на сцену он может с закрытыми глазами.

– Я и бейджик потеряла, – приводит она совсем уж жалкий аргумент.

Всеволод Алексеевич хмыкает.

– Ну да, без бейджика тебя, конечно, не пустят. Это главная проблема. Хорошо, Сашенька, не ходи.

– Вы не обидитесь? Я вас встречу у входа, когда все закончится. Просто буду сидеть вот в этом кафе.

– Не обижусь. Знаешь, Сашенька, моя воля – я бы и сам не пошел.

И решительно берет ее за руку, направляя к дверям кафе. 

В Нарзанной галерее Сашке не нравится: слишком шумно, слишком людно. Галерею открывают по часам, и кажется, сюда сбегается народ со всех санаториев, пансионатов и гостиниц. И мимо проходящие тоже сбегаются, просто попить водички на халяву. Мимо халявы же пройти невозможно. В итоге шум, гам, толчея возле бювета с общим нарзаном. Кто-нибудь обязательно норовит налить воды в бутылку, кто-то пытается попить прямо из-под крана. Уставшие тетеньки в белых халатах только успевают рявкать на нерадивых отдыхающих. И это Сашку тоже раздражает. Но она терпеливо ждет, пока Всеволод Алексеевич протиснется к своему бювету и нацедит сульфатного нарзана в пижонский стакан с трубочкой. Пьет он с таким видом, будто он – Джеймс Бонд, а в стакане у него «Мартини».

– А ты? – удивляется он, заметив, что Сашка стоит с пустым стаканом.

– Не хочу. Ваш сульфатный – гадость, а за остальными толпа выстроилась.

– Дай-ка мне свой стакан.

Забирает прежде, чем Сашка успевает возразить. Проходит в самый центр толпы и поставленным, натренированным баритоном рявкает:

– Товарищи отдыхающие, пропустите ветерана труда и полного кавалера ордена «За заслуги перед Отечеством».

В галерее гулко, голос отражается от окон и прокатывается от стены до стены. Народ узнает его на середине фразы. Тут как раз целевая аудитория Туманова ошивается. Сашка шарахается за какой-то фикус. Что он творит? Его же сейчас растерзают на сувениры, автографы и селфи. Из-за стакана нарзана. Да сдался он ему!

«Полного кавалера», разумеется, пропускают к бювету. Под восхищенные ахи-вздохи и щелканье телефонных камер. Он наполняет стакан, попутно отвечая на какие-то вопросы, кому-то что-то подписывая. Выглядит при этом вполне довольным жизнью. Сашка молится, чтобы толпа не пошла за ним на улицу. Им только сопровождения из бабушек «я-ваши-песни-люблю-с-детства» не хватает. К счастью, его аудитория всегда была сдержанной и воспитанной, «полному кавалеру» дают спокойно выйти из галереи. Сашка ждет его в дверях.

– Держи. Холодненький, – с легкой завистью в голосе сообщает Всеволод Алексеевич.

Его сульфатный нарзан теплый, потому и невкусный. Сашка качает головой. Вот же рыцарь-добытчик. Но благодарит, конечно.

– Всегда боялась толпы. Даже если речь шла о вашем концерте, старалась стоять где-нибудь сбоку, чтобы можно было легко выйти. И по возможности предпочитала концертные залы со строго фиксированными местами.

– И правильно делала, – кивает он. – Толпа опасна и непредсказуема. Я же тебе рассказывал, как меня однажды чуть не задушили?

Раз пятьдесят рассказывал. Но он, конечно же, начинает в пятьдесят первый. И Сашка делает вид, что внимательно слушает, шагая рядом и потягивая нарзан, которого ей не очень-то хотелось. Но раз добыл, надо пить. Она даже не спрашивает, куда они идут, просто топает за ним. Видит только, что направляются они не в парк, в другую сторону. Уже можно привыкнуть, что он прекрасно ориентируется в самых разных городах, не только курортных. Сашке иногда кажется, что ему вся Россия как родной двор.

– Сашенька, а как ты относишься к Шаляпину? – внезапно, оборвав сам себя, интересуется Всеволод Алексеевич.

– Положительно. Слушать его сегодня трудновато, записи сохранились не лучшего качества. Но я читала его книгу «Маска и душа», – рапортует Сашка.

– После того, как я ее упомянул как одну из своих любимых, конечно же!

– Конечно же! – Она поддерживает его язвительный тон. – Но мне было интересно. И дядька был классный.

– Ну да. Старенький, голубоглазый и с диабетом. Кого-то напоминает! Вполне в твоем вкусе!

Сашка не выдерживает и начинает ржать. Он тоже улыбается.

– Вы еще забыли сказать, что оба певцы и баритоны.

– Стыд и срам, Александра Николаевна! Шаляпин был басом. Настоящим русским басом. Вот займусь я когда-нибудь твоим музыкальным образованием! А сейчас прошу обратить внимание, мы с тобой стоим перед домом-музеем Шаляпина. И я предлагаю его посетить.

Господи, да с ним – хоть на Луну пешком. Но Сашке и правда становится любопытно. Домик небольшой, но симпатичный, ставенки, ажурная веранда, черепица будто пряничная. Возле входа бронзовый Федор Иванович. В полный рост, надо полагать. Ох и большой же был дядька!

Всеволод Алексеевич угадывает ход ее мыслей и, улыбаясь, встает рядом с Шаляпиным. Они одного роста! До сантиметра.

– Признайтесь честно, вы его новая реинкарнация? – смеется Сашка и вопреки обыкновению достает телефон.

Они редко фотографируются, а вместе – так почти никогда. Всеволоду Алексеевичу хватает бесконечных селфи с поклонниками. Но такой кадр грешно не сделать. Позирует, якобы пожимает руку Шаляпину. Артист. Хорошо хоть тут людей нет – музей пользуется куда меньшей популярностью, чем бесплатный нарзан.

В кассе музея его, конечно же, узнают, но в обморок от восторга не падают. Только отказываются брать деньги за билеты и предлагают индивидуальную экскурсию. Сашка с тоской смотрит, как он соглашается. Ей хотелось бы слушать его, а не нудного экскурсовода. К ним выходит тетушка, в которой работник культуры опознается с первой секунды: интеллигентное лицо, идеальная осанка, черное платье в пол и белая шаль на плечах.

– Добро пожаловать в наш музей! Меня зовут Маргарита Павловна, я директор музея и сегодня я проведу для вас экскурсию. Давайте пройдем в первый зал.

Сашке уже хочется зевать. И зачем Всеволод Алексеевич в это втравился? Домик небольшой, за полчаса можно обойти и все экспонаты рассмотреть. А с экскурсоводом придется по часу в каждой комнате торчать, рассказы слушать. А он, между прочим, сам говорил, что не лучшим образом себя чувствует. Правда, с тех пор, как они вышли на улицу, ни на что не жаловался и вид имеет вполне жизнерадостный. Разгулялся.

Но стоит Маргарите Павловне начать рассказ, и все меняется. Сашка не часто бывала в музеях, но каждый раз видела примерно одно и то же: давным-давно выгоревших, смирившихся с маленькой зарплатой и полным отсутствием интереса к их рассказам экскурсоводов, механически тарабанящих заученный текст. Маргарита Павловна сразу рвала шаблоны в клочья.

– Вы только представьте, – вдруг восклицает она, – в крестьянской семье, где нет даже лишнего спального места, рождается мальчик с голосом. С уникальным голосом и уникальной музыкальностью. И первые годы жизни он спит… на клавесине! Каким-то чудом попавшем в крестьянский дом. Клавесине, на котором никто, конечно же, не умел играть. Вот этот легендарный клавесин вы видите сейчас перед собой!

У Всеволода Алексеевича вопросительно изгибается бровь. Сашка знает это движение. Ему очень хочется вставить пять копеек, но он пока что держится. Что-то не так с клавесином, самой историей или теми патетическими интонациями, с которыми ведется рассказ? Но Сашке уже точно не скучно. Потому что в глазах Маргариты Павловны Сашка улавливает очень знакомое выражение.

– Давайте пройдем в эту комнату. Здесь располагалась спальня. Посмотрите на стену, вы видите фотопортрет Федора Ивановича и его супруги Иолы Торнаги. Как Федор Иванович признавался в любви будущей жене! В тот вечер он пел «Евгения Онегина» и вместо привычного текста выдал в зал: «Онегин, я клянусь на шпаге, безумно я люблю Торнаги!» Было ли на земле более красивое признание?

Брови Всеволода Алексеевича ползут еще выше. Сашка прячет улыбку. Как же ей все это знакомо. Все симптомы налицо. И один из них – обожествление семейного союза кумира и его жены. Отсюда и восторг в глазах, и взволнованное придыхание, с которым рассказывается, как признавался в любви легендарный певец, и сто пятьдесят фотографий, развешанных на стене спальни. Наверное, собрали все снимки супругов, которые только существовали.

– Он гулял направо и налево, – шепчет Всеволод Алексеевич Сашке на ухо, пока Маргарита Павловна идет заводить патефон с пластинкой Шаляпина. – У него была вторая, неофициальная, жена. Которая родила ему троих детей. А Иола родила шестерых. Что не помешало Шаляпину оставить ее в революционной России, уматывая от красных в Париж.

Вот за этот цинизм Сашка его просто обожает. За сочетание чувственности, эмоциональности и здорового цинизма. Сама такая же. Его стараниями.

Но про вторую жену Маргарита Павловна предпочитает не помнить. Зато с воодушевлением рассказывает про каждого из детей Иолы, а потом тащит их к вешалке с какими-то явно не Шаляпинскими вещами. За стеклом хранятся самое обычное крепдешиновое платье по моде семидесятых годов и, что еще страннее, потертые, растоптанные женские туфли с неприлично грязными стельками. Хоть бы оттерли прежде, чем выставлять, думает Сашка. Уж явно не грязные пятки Федора Ивановича их растоптали. У балерины Торнаги, что ли, такая лапа была?

Оказывается, вещи принадлежат племяннице Шаляпина! И милостиво переданы ею в музей. Всеволод Алексеевич кашляет в кулак, и это явно не тот кашель, по поводу которого Сашке надо встревожиться. Он банально пытается не ржать. А вот Сашке не смешно. Сашке жалко Маргариту Павловну, так влюбленную в давно умершего Шаляпина, что она готова восторгаться грязными тапками его племянницы. И музей жалко, совсем у них с фондами швах. Круче, чем растоптанные туфли, только кровать, на которой якобы спали влюбленные супруги в двадцать каком-то году, когда гостили в Кисловодске и снимали эту самую усадьбу. Да, она им еще и не принадлежала. Хорошая кровать, широкая, со столбиками и позолоченными шариками. Очень узнаваемая. Самая ходовая из товаров Икеи.

– По-моему, тут от Шаляпина только печка осталась, – шепчет Сашка Всеволоду Алексеевичу, когда они переходят в следующую комнату.

– И шпингалеты на окнах, – кивает он. – Доблестные пролетарии, отжавшие дачу у законного хозяина, не додумались оторвать. А мебель, которую обтирала задница Шаляпина, быстро сгорела в печах революции. Тут была обычная коммуналка до самой перестройки.

Сашка смотрит на него удивленно. Если знал, что весь музей – сплошной новодел, зачем же повел?

– Но некоторые шаляпинские вещи у них все же есть. И, согласись, хорошо же рассказывает?

Сашка соглашается. Рассказывает Маргарита Павловна даже слишком хорошо. Слишком погружается в жизнь Шаляпина. Если каждый день вот так проживать судьбу любимого артиста, и кончиться недолго. Никаких душевных сил не хватит. Но, надо полагать, директор не часто сама экскурсии проводит, только для почетных гостей.

Потом они сидят в гостиной, оборудованной под маленький концертный зал с роялем и изразцовой печкой, слушают пластинки Шаляпина и рассказ о его лучших ролях. Сашка рассматривает жутковатую картину, занимающую целую стену. Художник успел нарисовать всех гостей вечера, пришедших послушать Шаляпина, нарисовал Рахманинова за роялем. Но самого певца успел только набросать карандашом. Или углем, черт его знает, чем он там рисовал. И теперь черно-белый Шаляпин призраком парит среди цветных Рахманинова и публики.

Заканчивается экскурсия в столовой, где собраны самые ценные экспонаты музея. Сначала Маргарита Павловна долго кружит вокруг да около. Рассказывает про уникальную лепнину в форме фруктов и рябчиков на потолке (Всеволод Алексеевич закатывает глаза), про деревянный буфет, на котором вырезан знак Зодиака, под которым родился Шаляпин. Снова говорит про его роли, уникальный голос, про его жизнь в эмиграции. И никак не может подойти к логическому финалу. Всеволод Алексеевич уже выразительно посматривает на часы. Сашка разглядывает предметы за стеклом.

– Да, это личные вещи Федора Ивановича, – переключается Маргарита Павловна. – Его ложка, его кружка. И его рубашка.

Сашка поднимает глаза на директрису. Потому что слышит в ее голосе интонацию, от которой мороз пробегает по коже. Казалось бы, ну кружка, ну рубашка. Человека, который жил больше века назад. Но она встречается взглядом с Маргаритой Павловной и понимает окончательно. Для нее это не просто рубашка и кружка.

– За несколько дней до…

Голос Маргариты Павловны становится глуше. И ее совсем не волнует, что она потеряла нить повествования, явно пропустив какой-то значимый кусок.

– За несколько дней до того как все случилось, Федор Иванович сказал доктору, что ему очень хочется варенья. И врач разрешил ему съесть блюдечко варенья. Потому что понимал – хуже уже не будет, хуже было некуда.

Сашка чувствует, как ее накрывает большая теплая рука. Народный эмпат России все понял и притянул ее к себе заранее.

Он благодарит за экскурсию и решительно шагает к выходу, утаскивая Сашку за собой. На улице непривычно светло после царящего в доме полумрака. Сашка надеется, что они присядут на скамейку в Шаляпинском саду, но Всеволод Алексеевич идет, не останавливаясь. И только закрыв за собой калитку усадьбы, наклоняется к Сашке, заглядывая в глаза.

– У него был лейкоз, Сашенька. Вдобавок к диабету. Ему было шестьдесят шесть, но у него не было ни глюкометров, ни дозаторов инсулина, ни тети доктора, готовой зарыдать по любому поводу.

Сашка шмыгает носом. Она не зарыдала. Просто очень тяжело смотреть на Маргариту Павловну. И в какой-то момент ей почудилось, что когда-нибудь она вот такой же, не очень вменяемой старухой будет ходить по их домику в Прибрежном, гладить через стекло его рубашки и срывающимся голосом рассказывать праздно шатающимся отдыхающим про Всеволода Туманова. Упаси господи!

– Сашенька! Все хорошо! Я тут, живой, теплый, можешь меня потрогать. Можешь даже покормить, не откажусь. И даже полечить от чего-нибудь, если тебе так легче станет. Саша! Да что ж такое-то! Никогда больше не будем по музеям с тобой ходить. В следующий раз в цирк тебя поведу. Надеюсь, ты не проведешь параллель между артистами цирка и моей уникальной персоной.

– Проведу. Вы большой белый лев. С седой гривой и скептическим взглядом.

Всеволод Алексеевич хмыкает и сворачивает в какой-то переулок, явно срезая путь в гостиницу.

– Еще чего выдумаешь? Лев! Клоун я, Сашенька. Старый и давно не смешной коверный. 

Вечер после посещения Шаляпинского музея выдается невеселый. Идти обоим никуда не хочется, за день оба чертовски устали, не столько физически, сколько эмоционально. И в номере делать толком нечего. Всеволод Алексеевич щелкает пультом от телевизора, тихо ворча на скудный ассортимент каналов. Сашка жмется к нему и бессмысленно пялится в экран. Ей сегодня не лезут ни фильмы, ни книжки. Кое-как расстелила кровать и рухнула на нее первой. Всеволод Алексеевич удивленно посмотрел, но ничего не сказал, устроился рядом. Сашке иногда кажется, что он считает ее кем-то вроде супергероя. И так искренне удивляется, когда она выходит из строя. А может, это ему с высоты его лет кажется, что в Сашкином возрасте невозможно себя плохо чувствовать.

– Ты что, бросила курить? – вдруг спрашивает он, в очередной раз переключая канал.

– Почему? – Сашка нехотя отрывает голову от его плеча, чтобы видеть глаза.

– Мы два часа в номере, а ты ни разу не вышла на балкон.

Сашка подтягивает одеяло, передергивая плечами.

– Не хочется.

Всеволод Алексеевич хмыкает.

– Мне, предположим, тоже не хочется каждый час до туалета топать, а приходится. Ты решила, что если будешь ко мне жаться, то я наверняка не помру, как Федор Иванович?

И сразу понимает, что шутка не прошла.

– Саша? Сашенька, ты серьезно, что ли? И снова слезы на глазах. Господи… У тебя дни «не подходи – убьет»?

Сашка прячется под одеяло с головой. Она до сих пор не привыкла обсуждать с ним подобные вопросы. Ей вообще дико, что он владеет такой информацией. Догадливый какой. Да и жизненный опыт не пропьешь. Надо думать, ему не одна барышня выносила мозг в сложные дни календаря, научился чуять опасность.

Хотя в Сашкином случае эта формула звучит скорее: «не подходи – зареву». Агрессия уступила место ранимости. Еще и Федор Иванович все нервы вытрепал. И Кисловодск этот, чтоб его, город-курорт. Сашка рассчитывала, что Всеволод Алексеевич здесь здоровье поправит, что ему тут будет лучше. А по факту ничего не изменилось. Ну обстановку сменил, только и всего. Зато бытовых проблем целая куча, начиная с его питания. Как ни выбирай в кафе то, что ему можно, все равно сахар скачет. Никто же не узнает, что добавили во вроде бы безобидное блюдо. Какая-нибудь заправка с усилителем вкуса легко превращает диетический салатик в бомбу замедленного действия. Если бы он согласился на санаторий… Но сейчас Сашке кажется, что она сама бы не согласилась. Три недели в городе, наводненном бабушками с палками для скандинавской ходьбы, дедушками со стаканами нарзана и ее коллегами в белых халатах, с такими постно-праведными лицами, что аж тошнит… Да Сашка бы повесилась на ближайшем кипарисе. Кипарисы тут шикарные, конечно.

– Хочешь домой? – неожиданно спрашивает Всеволод Алексеевич.

Сашка кивает под одеялом. Он смеется, тянет одеяло на себя.

– Выковыривайся оттуда. И давай чемоданы собирать.

– Два дня еще.

– Ближайший поезд через три часа. Ты умеешь быстро собирать вещи или научить?

Сашка изумленно на него смотрит. Он, конечно, пользуется гаджетами, но не настолько умело, чтобы за две минуты, что она провела под одеялом, выяснить расписание поездов. Его максимум – узнать счет спортивного матча, и то Сашка вывела закладки на нужные сайты ему на стартовый экран.

– Ну спроси волшебную говорилку, если мне не веришь. Заодно можешь билеты забронировать. А старые сдать. Сашенька, расписание регулярных рейсов из крупных городов нашей необъятной Родины я знаю наизусть. А туры по курортным городам мы катали каждое лето и не по одному разу.

– Да ладно… Оно же меняется…

Сашка уже лезет в смартфон. Всеволод Алексеевич наблюдает за ней с насмешкой.

– Не так уж кардинально. Ну что там?

– Через три часа поезд. Завтра будем дома.

Всеволод Алексеевич довольно резво встает с кровати.

– А теперь я научу тебя быстро собирать вещи. Кстати, первое правило мы уже нарушили. На гастролях я чемодан обычно и не разбирал. Правило звучит так: «Чем меньше раскидал накануне, тем дольше спишь утром». Мы же приезжали обычно на одну ночь и то не на всю. Вечером концерт, а рано утром ты уже должен быть в аэропорту. Легче просто открыть чемодан, но ничего не раскладывать. Взял, попользовался, засунул назад.

Он объясняет, а сам уже складывает вещи из шкафа. Сашка быстро к нему присоединяется. Хотя все еще не может поверить, что он серьезно.

– Билеты сначала возьми, – напоминает он.

Значит, серьезно. Сашка в легком шоке. Она привыкла любое путешествие планировать заранее. И она все время забывает, что ему метнуться на другой конец страны – как в соседний магазин за хлебом сходить.

– Всеволод Алексеевич, но вам же здесь нравится… Нарзан бы еще попили…

– Дома попью из бутылки. Ничуть не хуже, – фыркает он. – Знаешь, я еще сорок или сколько там лет назад понял. Мужик может мотаться по гастролям хоть до посинения, может домой вообще на полдня раз в месяц заявляться. В советские времена у меня так и было, когда я то на квартиру, то на машину зарабатывал бесконечным чесом. А женщины так не могут. Для них дом слишком много значит, они к нему эмоционально привязаны, что ли? Стоит ее от дома оторвать – сразу начинаются психи, сопли, слезы. Поэтому я настоял, чтобы Зарина со мной не ездила. Поначалу она за мной моталась, но вскоре мы решили, что ее дело – домашний очаг.

Теперь фыркает Сашка. Поверила она, конечно. Сказки про домашний очаг он может журналистам задвигать. Просто молодому Туманову было удобно, что на гастролях его никто не контролирует. А дома всегда ждут вкусная еда, чистая кровать и соскучившаяся жена. Другой вопрос, что жену во время его отъездов тоже никто не контролирует, и когда Зарина наконец-то это поняла… Ой, ну их обоих с их чудесной философией семейной жизни…

Вещи они собирают за полчаса. Еще полчаса торжественно пьют чай в уже полупустом номере. «На дорожку». Хотя Сашка уверена, едва он сядет в поезд, как потребует стаканы, подстаканники, кипяток и ложечку, чтобы звякала. Сашку слегка мучает совесть. У него сегодня слишком длинный день, вместивший и экскурсию в музей, и ее истерики, и сборы. А теперь еще полубессонная ночь впереди. Хотя в поездах он спит прекрасно. И да, не нужно оценивать его возможности по своим. Она моложе и здоровее, но у него в арсенале многолетняя привычка к кочевой жизни.

– Хватит думать, – смеется Всеволод Алексеевич. – У тебя работа мысли на лице отражается. Все просто: решили – сделали. Не надо ничего переосмыслять. Завтра будем дома, отдохнем от этого отдыха. А в следующий раз в какое-нибудь более интересное место махнем. За границу например. Родина – это прекрасно, но, поверь, есть курорты получше, чем Кисловодск.

– Но не лучше, чем наш Прибрежный, – усмехается Сашка.

На сей раз они вызывают такси. Всеволод Алексеевич, надо полагать, нагулялся по славному Кисловодску на год вперед. За несколько дополнительных купюр таксист помогает им донести чемоданы и загрузить их в вагон. Сашка только радуется, что Туманов не пытается сегодня изображать супергероя. Вероятно, он все-таки устал.

Спать ложатся, едва поезд трогается. У них обычное «СВ», без кроватей, с традиционными диванчиками, разделенными столом. Выбирать уже не приходилось ввиду срочности покупки. Сашке немного жаль, но не говорить же об этом вслух. Она дожидается, пока Всеволод Алексеевич уляжется и заснет, после чего осторожно садится на его диван. Он опять уснул, согнув ноги в коленях, и как раз есть место, чтобы присесть. Сашка просто сидит и смотрит в окно, погрузившись в свои мысли, в сумбурные впечатления от их поездки, в биографию Федора Ивановича, которая никак не выходит из головы. Сидеть, ни на что не облокачиваясь, неудобно, устает спина. Но Сашке кажется, что, как только она вернется на свою полку, она окажется одна. Ее Всеволод Алексеевич куда-то исчезнет, будто он просто сон, иллюзия, плод ее воображения.

– О, господи…

Он садится. В купе достаточно светло, пути освещаются множеством фонарей. Качает головой.

– Сашка, я тебе дихлофос куплю.

– Что? Какой дихлофос? Зачем?

– Тараканов травить! В голове! Иди сюда, недоразумение!

Ему, конечно, неудобно: диванчик и так маловат для большого дяди. Но сам предложил. И Сашка почему-то уверена, что не впервые в жизни он делит тесную полку в поезде с впечатлительной барышней. Так что остается только порадоваться, что теперь на этом месте она. И наконец-то заснуть.

– Мы разучились находиться в тишине. Нас все время должны окружать какие-то звуки. Что-то должно орать, греметь, вещать, иногда петь. Если это можно назвать пением, конечно.

Они со Всеволодом Алексеевичем неспешно идут по главной улице города. Улица исключительно пешеходная, предназначенная для променадов от городской администрации до морского порта. С одной стороны парковая зона, с другой – галерея из магазинчиков и кофеен. Курортный сезон близится к закату, но людей тут все равно много: молодежь катается на скейтах, моноколесах и еще бог знает чем, собачники выгуливают всякую мелочь, от тойтерьеров до шпицев, семейные пары выгуливают детей. Старики выгуливаются сами по себе, чаще в одиночестве. И Сашка чувствует, что они со Всеволодом Алексеевичем привлекают внимание. Их провожают любопытными взглядами сидящие на лавочках бабушки. На них оборачиваются проходящие мимо, когда Всеволод Алексеевич устает шагать, и они сами устраиваются на лавочке под огромным каштаном. С которого вечно что-нибудь сыплется: то листья, то скорлупки, то лепестки. Но ему нравится именно эта лавочка.

– Вы только прислушайтесь: в каждом кафе орет своя музыка, а они тут сплошняком стоят. И ладно бы вживую пели, так нет, тупо радио включают. Магазины аудио рекламу крутят. Даже на фонарных столбах динамики установлены, из которых какие-то агитки вещают. Прямо как в советское время.

– А ты, конечно, помнишь, как оно было, в советское время, – хмыкает Всеволод Алексеевич. – В годы войны стояла под столбом и слушала сводки Совинформбюро. Ты чего ворчишь?

– А вам эта какофония не мешает? Не раздражает?

Всеволод Алексеевич пожимает плечами. Ну, да он привык, наверное. К громким звукам, к фоновому шуму, яркому свету, толпам галдящих людей на съемках передач, за кулисами концертных залов. Специально он шум не создает. Например, не включает одновременно телевизор и радио только ради того, чтобы наполнить дом звуками, как часто это делал Сашкин отец к ее непередаваемому возмущению. Но и не раздражается, если у соседей весь день гудит газонокосилка, может уснуть под телевизор, даже под какой-нибудь концерт. Собственно, под концерты, на которых изгаляются его коллеги, спит только так. Больно уж ему «интересно».

– А мне мешает. Я хочу слышать шум моря и речь своего собеседника, а не вот это все. И меня пугает сам факт, что люди так стремятся заполнить пространство лишними звуками. Как будто они боятся остаться в тишине и вдруг услышать внутренний голос. Самих себя боятся.

– Интересная теория. Может быть, ты и права. Люди склонны убегать от самих себя, потому что…

Он не успевает закончить фразу, потому что к ним наперерез вдруг бросается какой-то мужик с радостным воплем: «Володя!». Сашка ошарашенно смотрит, как мужик трясет Всеволоду Алексеевичу руку, лезет обниматься.

– Олег? А ты какими судьбами тут?

Сашка облегченно вздыхает. Ага, узнал. Значит, мужик из бывших коллег, не из сумасшедших поклонников. Уже легче. Надо же, «Володя». Нет, Сашка в курсе, конечно, что имя Всеволод сокращается и таким образом. Но Всеволода Алексеевича никто и никогда на ее памяти так не называл. Для близких он всегда был Севой, Севушкой.

– Да вот, с Катенькой на отдых приехали, по путевке в санаторий.

Сашка переводит взгляд на сопровождающую мужика «Катеньку». Однако. В ее возрасте, женщину следовало бы называть Екатериной как-нибудь там. Ей лет восемьдесят, и она не из тех, кто делает пластические операции и затягивается в латексные штаны, пока правнуки институт не окончат. Обычная бабка с плохо прокрашенной сединой, в безразмерных брюках и удобных кожаных тапках без намека на каблук. Олегу на вид гораздо меньше. Дед еще крепкий, подтянутый, энергичный. Спортивную куртку расстегнул, выставив на всеобщее обозрение завидный в любом возрасте пресс.

Узнавания Катеньки в глазах Всеволода Алексеевича не наблюдается. Но ручку даме галантно целует, расшаркивается. Артист!

– Сашеньку вы, конечно, знаете?

Откуда бы, интересно? Если из газет, то лучше бы и не знали. Кто она там по последней версии журналистов? Наглая разлучница, положившая глаз на несметные богатства пожилого певца? Или что-то новенькое придумали?

– Наслышаны, – улыбается Олег как его там по батюшке.

Хотелось бы, кстати, выяснить, как именно. Потому что, если обрадованный встречей Всеволод Алексеевич потащит всех в гости, надо будет обращаться к нему по отчеству. И нужно срочно придумать, чем их угощать. Сашка мысленно перебирает содержимое холодильника. У Всеволода Алексеевича с начала недели очень нестабильный сахар, собственно, это их первая прогулка за три дня. Один день вообще лежал в лежку. Ну, и меню дома было соответствующим. Вроде бы оставались овощные котлеты и немножко гречки на ужин. Для гостей явно нужно что-то более существенное. Но у Всеволода Алексеевича, оказывается, другие планы.

– Пойдемте в кафе! Посидим, пообщаемся. Чего на улице-то стоять?

И тут же тянет Олега с Катенькой к ближайшим столикам под цветастым навесом. Сашка с сомнением косится на вывеску. Слишком людное, туристическое место, ну не может там быть хорошо. Но когда Всеволод Алексеевич чем-то или кем-то вдохновлен, перечить ему бесполезно.

Выбирают столик в уголке, с диванчиками, устраиваются. Сашка садится рядом со Всеволодом Алексеевичем, и он тут же властным жестом обнимает ее, придвигая ближе. Сашка цепенеет. Нет, она уже привыкла к его прикосновениям дома, больше не шарахается. Ну или старается не шарахаться. Но вот так, на людях… Еще и жест получился откровенно собственнический и никак ситуацией не обоснованный.

– Что тебе заказать? – интересуется он, раскрывая меню.

Сашка сдерживает вздох. Оригинально. Обычно бывает наоборот: он забывает дома очки, и Сашка читает ему меню, заказывает для обоих. То есть у нас показательные выступления. Шоу для некоего Олега, который еще неизвестно кто такой. Если артист, коллега, то почему Сашка его не знает в лицо?

– На ваш выбор, Всеволод Алексеевич.

И глазки в пол. Хочет играть роль? Ну отлично, она тоже сыграет, ей не сложно. Сашка вспоминает, как в прошлый раз, когда к ним приезжали журналисты, устроила ему чуть ли не скандал. И как он обиделся, расстроился. И как ей потом было стыдно. Нашла, кого дрессировать. Мальчик он тебе, что ли? А сейчас так и вовсе не хочется характер показывать. У Сашки с самого утра прилив нежности по отношению к Туманову. С того момента, как он, пошатываясь и держась за спинку кресла, предложил ей прогуляться. Сейчас, конечно, про все немочи забыл, хорохорится.

– Может быть, на всех пару пицц возьмем? – предлагает Олег. – И по пивку. Для дам можно что-нибудь сладенькое.

Всеволод Алексеевич как-то резко сникает. Весь его радостный запал мигом улетучивается. Сашка может даже не смотреть на него, она чувствует. Она его уже лучше, чем себя, понимает.

– У меня диабет, Олег. А пицца и пиво – это бешеное количество хлебных единиц. Девушка! – делает знак официантке. – Примите заказ.

Олег все-таки берет себе и своей спутнице пиццу. Самую жирную выбрал, кажется, с ломтями бекона, салями, текущим, тянущимся сыром. Острый, пряный запах витает над столом – пиццу, как назло, приносят первой, пока Всеволод Алексеевич и Сашка еще ждут свои относительно безопасные креветки. Сашка видит, с какой тоской смотрит Туманов на злосчастную пиццу. И на холодное пиво в запотевшем бокале. Она всегда старается сделать все, чтобы он не чувствовал себя ограниченным. В подобных ситуациях наоборот, сама уговаривает поесть со всеми, а потом, рассчитав момент, подкалывает инсулин. Но не сейчас же, когда он еще толком не оклемался. Вчера за двадцать единиц было, сегодня с утра семнадцать. Ему и креветки не стоило бы, тут впору листики салата жевать. Обычные люди или диабетики без стажа уже в больнице бы под капельницей лежали, а он еще топает.

– Ну и как вам Прибрежный? Давно отдыхаете? – преувеличенно бодро интересуется Туманов, отпивая из бокала принесенную воду. Обычную, минеральную.

– Неделю. И еще две впереди. Отдыхать-то всегда хорошо, да, Катюш? Катя вообще первый раз на море. Купается целыми днями.

– Купается?!

У Всеволода Алексеевича глаза округляются. Ну да, двадцать градусов на улице, двадцать градусов вода. Бархатный сезон, отдыхающие лезут в море, сияя от счастья. В Москве снег уже лежит, а тут лето. Но местные жители натягивают курточки, кофточки. У них свое представление о тепле. Всеволод Алексеевич, морозоустойчивый товарищ, сегодня вышел в одной рубашке. А Сашка уже берет с собой ветровку, хотя больше носит ее в руках.

– Катюша раньше в Норильске жила, – смеется Олег.

Что примечательно, Катюша молчит, в разговор почти не вступает. Как и Сашка. Только с Сашкой-то все понятно, она тут в роли девочки, которой и не положено при старших рот открывать, пока не спросят. Но у Кати-то явно другой статус должен быть.

– Я еще расстроился, что нам путевки на октябрь выдали, думал, мерзнуть тут будем, не покупаемся. А оно вон как вышло. Нет, я не жалуюсь. Санаторий хороший, номер приличный. Кормежка только отвратительная: постное все какое-то, пресное. То ли дело, вот, пицца, пивко. Эх, жить, как говорится, хорошо!

Сашка, пользуясь тем, что Туманов прижал ее к себе, а за ними стенка и сзади их никто не видит, проводит рукой ему по спине. Мол, держитесь, я с вами.

– Да, Володька! А помнишь, как мы котлеты в кулинарии покупали? И вино молдавское, дешевое, чтобы девок угощать? Картошку на сале жарили. Жрали, что попало, все нам нипочем было. Могли мы тогда подумать, что станем артистами? Ты вот мог подумать, что когда-нибудь будешь креветок есть на берегу моря? С барышней на пятьдесят лет тебя моложе?

Спина под Сашкиной рукой ощутимо каменеет.

– Ты преувеличиваешь, Олег. Всего лишь на сорок.

– А-а-а, ну это меняет дело! – смеется Олег.

– А что такое креветки мы тогда и не знали, – продолжает Туманов. – Но в том, что я буду артистом, я не сомневался.

Однокурсник, значит, – делает выводы Сашка. Ничего себе. Выглядит значительно моложе Туманова. В хорошей форме дед. Но не настолько хорошей, чтобы спутницу жизни помоложе найти. Или это жена с ним вместе состарилась? Нет, не похоже. Жена бы за столько лет все про него знала, не заглядывала в глаза заискивающе, пытаясь подстроиться. Ох, трудно в этом возрасте подстраиваться, наверное.

– Как у вас там в филармонии дела-то? – интересуется Всеволод Алексеевич. – Ты же еще работаешь?

– Работаю, куда я денусь? Меньше, чем раньше, конечно. Два-три концерта в неделю. Публика уже не та, понимаешь? Я бы и каждый день пел. Но народ нынче не к искусству тянется, а все больше на диване с пивом лежит. Но я не унываю, свой зритель-то есть. Я недавно новую программу сделал, «Романса звук прелестный». Весь вечер пою: «Утро туманное», «Пара гнедых», «В лунном сиянии». Веришь, наслаждаюсь каждым выступлением! Какая глубина в этих романсах, какая мелодика, какие удивительные возможности для голоса, для актерской игры…

Сашка уже готова проклясть тот миг, когда решила пойти с ним на пешеходку. Больше негде было погулять, конечно! По набережной бы прошлись, к морю спустились. Кой черт их сюда понес? Вот нужна ему такая встреча? Он сейчас расстроится, понервничает, и сахар опять начнет скакать. Теперь Олег у нее ничего, кроме неприязни, не вызывает. Романсы он поет, ишь ты. Для тяготеющих к искусству бабулечек, каким-то чудом еще доползающих до филармонии. Звезда, блин, пленительного счастья. И Всеволод Алексеевич молчит, рассеянно чистит креветку, глядя куда-то сквозь стол. И гадать не надо, о чем он сейчас думает. О том, что слишком рано ушел со сцены, если его однокурсники еще дают концерты по несколько раз в неделю. О том, что судьба несправедлива и кому-то достается целый букет хронических заболеваний, а кто-то вон жрет пиццу, запивая пивом, так что за ушами трещит. Стоп. Это уже Сашкины мысли. Всеволод Алексеевич, скорее всего, остановился на сцене и концертах. И, тем не менее, пора вмешаться. Молчаливая девочка при папике точно не Сашкино амплуа.

– А вы со Всеволодом Алексеевичем учились вместе, да? – самым доброжелательным тоном спрашивает Сашка.

Олег смотрит на нее с улыбкой, ну чисто как дед на внучку, которая решила спросить про его молодость. Еще немножко – и конфетку предложит. Внешность обманчива. Сашка маленькая, худенькая, с короткой стрижкой. Ему с высоты возраста ребенком кажется, наверное.

– Да, мы с Володей были лучшими вокалистами на курсе. Он баритон, я тенор. Возможно, потому и дружили, делить-то нечего, партии нам разные петь, роли разные играть. Про эстраду мы тогда и не думали, о театральной сцене мечтали.

Всеволод Алексеевич хмыкает, но никак не комментирует. Ага, конкретно он мечтал прославиться, будем честными. А каким образом – дело десятое. И никаких планов на оперу, оперетту или эстраду у него не было, он просто учился и ждал, пока что-нибудь подвернется. И в Театре оперетты успел попеть, и в очень известном в те годы эстрадно-джазовом оркестре, и по всевозможным конкурсам пошататься. И Сашке это прекрасно известно. Как известно и то, что в оперетту его тянуло меньше всего: понимал бесперспективность. Здоровый красивый мужик с явной фактурой героя-любовника – и вдруг баритон. В оперетте партии баритонов в основном – это стареющие отцы семейств, в крайнем случае злодеи. Играть ему в оперетте было некого.

– А потом?

Вид и тон у Сашки заинтересованные-заинтересованные. Она само дружелюбие. Которое ей совершенно не свойственно.

– А потом распределение, – вздыхает Олег. – Володя-то у нас москвич, остался в столице. А меня отправили в Волгоград.

– Так вы сейчас в Волгограде живете?

– Да. Пока положенные три года отрабатывал, встретил свою будущую супругу.

Сашка выразительно смотрит на Катеньку, но Олег качает головой.

– Нет, супругу мою Валентиной Ивановной звали. Сорок лет душа в душу прожили, трое детей, семеро внуков. Умерла. Ну, год я бобылем походил, а потом с Катей познакомился.

Ловко он на личное свернул. Но интересно узнать подробности. Но Сашку все больше профессиональное волнует. То есть филармония в Волгограде. Этому Всеволод Алексеевич, которого каждая собака узнает, у которого наград столько, что если все сразу надеть, его к земле пригнет, завидует?

– По молодости были, конечно, мысли в Москву перебраться. Но семья, дети, заботы. Не до творческого поиска стало. А в Москве таких, голосистых и талантливых, и без нас хватает. Один Володька чего стоит. Я вот только не пойму, ты почему со сцены-то ушел? Я читал что-то в газетах, писали, что по здоровью. Думал, серьезное что. Ну подумаешь, диабет! На молодую девку тебя, значит, хватает, а на концерты уже нет?

Всеволод Алексеевич выныривает из собственных мыслей. Кидает в миску с шелухой уже очищенную креветку, вытирает руки салфеткой. Глаза его, давно потерявшие яркость цвета, сейчас кажутся почти прозрачными, как всегда, если он расстроен или нездоров.

– Эта молодая девка, Олег, не спит каждую вторую ночь. Но не по той причине, о которой ты подумал. Она доктор. Мой личный доктор. И ты не представляешь даже, сколько раз она меня с того света вытаскивала.

Сашку передергивает. Скажет тоже, мастер патетических монологов. Всего пара была по-настоящему опасных ситуаций, обе случились в первые месяцы его к ней переезда. А так-то что? По сути, она выполняет обязанности фельдшера.

– Ах, вот оно что! А я-то думал…

– Каждый думает в меру своей испорченности, – фыркает Туманов. – Сашенька, давай закажем тебе десерт?

«И поиздеваемся над вами еще немножко?» – думает Сашка, но соглашается. Если он предлагает, значит, он хочет, чтобы она согласилась.

На прощание они с Олегом обмениваются актуальными телефонами, уславливаются, что созвонятся, что обязательно еще встретятся и погуляют по Прибрежному. Но Сашка даже не сомневается, что второй встречи не будет. Как бы она его ни любила, иллюзий по его поводу она не питает. Всеволод Алексеевич никогда не умел дружить, а людей воспринимал исключительно «в моменте». Он может быть дружелюбным, общительным, воплощенным обаянием, пока человек рядом с ним. И не вспомнит о его существовании, как только тот исчезнет с горизонта. Плохое качество по отношению к друзьям и счастье для твоих недругов.

Домой идут медленно. Сашка чувствует, что он не просто устал. Он еще и морально вымотан.

– До конца пешеходки дойдем, а там возьмем такси, – предлагает она.

Молча кивает. Хорошо, если вообще ее услышал и понял.

– Всеволод Алексеевич, я вам дома пиццу сделаю. Еще лучше. У меня есть один рецепт, вам точно понравится.

Правда, есть. Без муки, на гречневых хлопьях. А если в качестве начинки взять куриное филе, помидорки… Но он не реагирует, если не считать реакцией все те же машинальные кивки. Дело не в еде. Дело в сцене, будь она неладна. Он может простить сопернику все: пиво, тянущийся с ломтя пиццы чеддер, подтянутую фигуру с рельефным прессом и общую жизнерадостность. Но не то, что тот по-прежнему на сцене. Плевать, что однокурсник всю жизнь пел в провинции, пока Всеволод Алексеевич получал награды, гремел своим роскошным баритоном над Красной Площадью, собирал Кремлевский зал. Плевать, что рядом с ним пусть уже не девочка, но все же в сравнении с ним весьма юная барышня, а Олег вынужден выбирать из ровесниц, самая эротичная игра с которыми, надо думать – закручивание помидоров на зиму. Нет, все это меркнет по сравнению с тем, что Олег выходит на сцену. Волгоградской филармонии. С концертом, на который собираются, скорее всего, три с половиной старушки. Всеволод Алексеевич все равно будет считать, что он проиграл. Просто потому, что не сдох на сцене. Как положено в их очаровательной профессии.

Уговаривать его сейчас бесполезно. Можно только быть рядом: прижаться к нему в такси, уложить дома в кровать, стараясь не нервировать лишними замерами сахара и возней с лекарствами, принести что-нибудь вкусное, пусть даже чай со смородиной и нарезанное яблоко. Еще раз пообещать самую невероятную пиццу и поскорее пойти ее готовить, предварительно включив ему телевизор, всучив планшет и стопку свежих журналов, чтобы не скучал. И ничуть не удивиться, когда через пятнадцать минут он явится на кухню и устроится на своем любимом месте возле окна. Не потому, что голодный и не может дождаться пиццы. А потому, что не хочет быть один. И тогда можно обнаглеть окончательно, подойти и первой его обнять. Тогда он, может быть, и улыбнется.

– А крыша все-таки течет, – мрачно замечает Сашка, рассматривая темное пятно на потолке. – Точнее, мокнет. И с этим надо что-то делать.

– Я ведь говорил, что нужен дом с мансардой. – Всеволод Алексеевич прослеживает ее взгляд и тоже обнаруживает пятно. – Между крышей и потолком должен быть хотя бы технический этаж. Или чердак на худой конец. Но ты ведь меня не слушала.

Сашка вздыхает. Она его слушала. Но в сжатые сроки найти дом, который устраивал бы их по всем параметрам, оказалось не так уж просто. И в первую очередь Сашка озаботилась тем, чтобы в доме не было высоких порогов, лестниц и других препятствий, которые для него труднопреодолимы, если воспаляется колено. Удалённость от дороги и моря, хвойный лес в шаговой доступности – это из-за его астмы. Ну, и ей хотелось, чтобы в доме были все блага цивилизации, такие, как подъезд для машины и еще миллион мелочей. На крышу она и внимания не обратила. Он ворчал, но Сашка сочла его претензии странностями москвича, который не учитывает южный климат. Морозов тут нет, двойные, а тем более тройные рамы ни к чему, чердаки, дополнительное утепление и прочее тоже не требуется. Но, как выяснилось, Сашка не подумала о затяжных осенних дождях. Которых крыша, покрытая листовым железом, не выдержала. Потолок обшит досками, так что на голову пока не капает. Но если доски будут постоянно мокнуть, то в конце концов сгниют. Да и лишняя сырость в доме для Всеволода Алексеевича совсем не полезна.

– Что будем делать?

Вопрос, вероятно, он задал самому себе, но Сашка отвечает, недолго думая:

– Шуруповерт у нас есть, но нужна специальная насадка под кровельные болты. Скорее всего, один из листов где-то отошел. Когда дождь закончится, сходим в магазин за насадкой. Я залезу на крышу и привинчу.

Чувствуя, что пауза затягивается, Сашка отрывает взгляд от пятна и смотрит на Всеволода Алексеевича. А он смотрит на нее. Во все глаза. Только что рот от удивления не открыл.

– Что?!

– Сашенька, ты с ума сошла? На какую крышу ты собралась лезть?

– На нашу. Не на соседскую же. А вы подержите лестницу и подадите мне инструменты. Одной будет сложновато. Что вы так на меня смотрите? Всеволод Алексеевич, ну из нас двоих мне объективно проще забраться на крышу. И если вы лестницу со мной удержите, то я лестницу с вами – вряд ли.

Это она на случай, если его сейчас начнет клинить на тему «я беспомощный, я ненастоящий мужчина» и так далее. Но у него мысли потекли в совершенно другом направлении.

– Саша, ты же девочка! Девочки не лазают по крышам. С шуруповертами. Ты где этого набралась вообще?!

– На Алтае, – хмыкает Сашка. – Частный дом быстро вправляет на место и руки, и мозги.

Как-то ведь я жила до вашего появления, хочется добавить ей. Глобальных бытовых проблем у них до сей поры не случалось, но со всякой мелочью, вроде смены прокладки в текущем кране, Всеволод Алексеевич справлялся. А Сашка делала вид, что не знает, с какой стороны разводной ключ брать. Но на крышу она его не пустит. Да он и не полезет, это уже физически невозможно.

– Хочешь сказать, ты сама латала крышу?

– Ну, крышу не приходилось. Но калитку навешивать случалось, обшивку теплоизоляционную тоже сама делала. Не округляйте глаза, Всеволод Алексеевич! Что там сложного? Стены-то у того дома деревянные были. Покупаешь листы теплоизоляции и длинными болтами к стене прикручиваешь. Тоже мне, наука!

– Так, – Всеволод Алексеевич резко встает и подходит к Сашке. – Бери-ка свою волшебную говорилку и ищи фирму, которая занимается кровлями. Будем переделывать всю крышу.

– Да зачем всю-то? Там один лист надо прикрутить, скорее всего. Я залезу посмотрю хотя бы…

– Нет, я сказал, – и таким тоном, что у Сашки пропадает желание возражать. – Ты не будешь лазить по крышам. А то недоразумение, которое у нас там лежит, мы заменим нормальной мягкой кровлей. Ищи фирму. Или мне за очками сходить?

Очки у него на груди висят, на цепочке. После того как он потерял три пары за неделю, Сашка вернулась к экспериментам с цепочкой. Главное следить, чтобы он с ней спать не лег. Но сейчас Сашка решает о них не напоминать и послушно лезет в телефон, находит сразу несколько компаний, занимающихся крышами. Набирает номер и передает ему трубку. Сам пусть разбирается. Они сейчас им насчитают столько, сколько Сашка в больнице за год получала. Опять же, по Алтаю Сашка помнит, что крыша – самое дорогое в строительстве или ремонте дома.

Вот что-что, а переговоры Всеволод Алексеевич вести умеет. Он уже по телефону еще до приезда мастера азартно торгуется, задает миллион вопросов, уточняет кучу деталей. Отливы, скосы, капельники какие-то. Сашка на него смотрит, качает головой и уходит на кухню, готовить обед.

После обеда приезжает мальчик-замерщик. Всеволод Алексеевич идет во двор его встречать, Сашка наблюдает из окна. Мальчик не меняется в лице, увидев Туманова. Не узнал. Ну да, мальчику лет двадцать. Подрабатывает параллельно учебе, наверное. Ему ни фамилия Туманова, ни его примечательная физиономия ни о чем не говорят. Но в данном случае это просто прекрасно. Сашка подозревала, что, узнав известного артиста, кровельщики заломили бы двойную цену. За годы фанатства она слышала десяток историй о том, как Всеволод Алексеевич перешивал пиджак за деньги, на которые можно было купить три новых, заказывал именной чехол на телефон из пластика по цене золотого и так далее.

Мальчик бодро топает по крыше, замеряет ее площадь, обсуждает со Всеволодом Алексеевичем какие-то детали. Тот отвечает таким тоном, будто всю жизнь только дома и строил. Впрочем, он же построил тот загородный коттедж, в котором сейчас живет Зарина. Наверняка сталкивался с разными строительными нюансами. Если у него тогда было время в них вникать, конечно.

– Сколько за капельники? Тридцать? Вот за эту пластмасску? А старые ты использовать не можешь? Они же не текут! Почему площадь не совпадает? А ты сделай так, чтобы совпадала.

Сашка закатывает глаза и мысленно сочувствует мальчику. Фирменный вынос мозга от господина артиста. Причем, торгуется он не из жадности, а из чистого азарта. Поговорить ему не с кем, эмоций в жизни не хватает.

В дом Всеволод Алексеевич возвращается довольный.

– Завтра приступают! Задаток я отдал. Старую крышу разберут, новую соберут. За три дня обещают закончить. Посмотри в говорилке погоду на ближайшие три дня.

Сашка послушно загружает прогноз погоды. Как раз три дня должно быть солнечно, а потом снова дожди.

– А в договоре сколько дней указано? – уточняет Сашка.

Озадаченный взгляд. Ну конечно же, он не прочел. Будет еще господин артист договоры читать. Подмахнул, не глядя. Сашка тяжело вздыхает.

– А ваша копия договора где?

– Завтра привезут, им ее в офисе заверить надо.

М-да… Ну, сама виновата. Решила отсидеться на кухне. Надо было выйти и во все вникнуть. Но как найти баланс между «он должен чувствовать себя хозяином в доме и решать хотя бы те вопросы, которые ему по силам» и «Саша, он старенький и рассеянный, его очень легко обмануть»?

– Что-то не так? – Он уже начинает беспокоиться.

– Все нормально, Всеволод Алексеевич. Ну куда они от нас денутся? Прибрежный – город маленький, тут репутация дорого стоит.

Он заметно расслабляется. Сашка делает максимально беззаботное лицо и обещает себе до завтрашнего дня о крыше не думать. Может быть, она зря подозревает людей в смертных грехах, которые они даже и не думали совершать? И через три дня у них будет новая, не протекающая крыша.

Утром следующего дня приезжает бригада – трое крепких ребят, – и Сашка упрекает себя за подозрительность. Привозят инструменты, фанерные листы, изоляцию, резво залезают на крышу, чтобы разобрать старую конструкцию. Всеволод Алексеевич во дворе, руководит процессом и дает бесценные советы. Сашка наблюдает из окна, цедя из кружки растворимый кофе. Да, потом давление будет накрывать, но без кофе она так и не проснется до самого вечера. И в кои-то веки виноват не Всеволод Алексеевич – тот спал как убитый. Сашка читала, пока не начало светать. О Рубинском вышла книжка. Всеволоду Алексеевичу такое лучше не показывать. Сашка читала с планшета, но сокровище и туда может легко залезть, так что знакомиться с рассказами о еще одном легендарном артисте она предпочла, пока ее единственная и неповторимая легенда сладко спит.

– Ты лестницу-то закрепи, сорвешься же! Ну или подержите кто-нибудь! А старые доски куда? А почему фанера? Это по технологии так положено? Вы уверены? А снизу вы чем заделывать будете?

У Сашки на кухне окно открыто, ей прекрасно слышен зычный баритон. Всеволод Алексеевич их с семи утра ждал. Сашка слышала, как он поднялся, как бродил по спальне, одеваясь. Хотела встать, но он заверил, что сам позавтракает. Ну а когда бригада приехала и все окрестные собаки залились возмущенным лаем, Сашке тоже пришлось выползать из-под одеяла. Да и сложновато было бы спать, когда у тебя над головой топают, что-то отвинчивают, долбят, роняют.

Старую крышу разобрали часа за два. Еще часа полтора привинчивали доски-перекрытия. Потом парни ушли на то ли на обед, то ли на перекур, и заскучавшее сокровище явилось домой.

– Садитесь, поешьте! Что вы там, как часовой? Не так уж и тепло на улице, ветер гуляет, – ворчит Сашка, накрывая на стол. – Не справятся они без вас, что ли? У них же бригадир есть. И не первая в жизни крыша, наверное.

– Напортачат – придется потом переделывать. Только отвернись, и они не по пять гвоздей в каждое перекрытие забьют, как положено, а по два. С одного краю и с другого. А летом, под солнышком всю конструкцию поведет. И осенью нам опять зальет потолок!

Разве Сашка станет с ним спорить? Налила суп, положила котлетку с салатом, села напротив.

– А ты?

А ее тошнит. То ли от выпитого кофе, то ли от недосыпа. Еще и голова раскалывается от громких звуков.

– Потому что по ночам надо спать, а не сказки читать. Если тебе так интересно, спроси меня, я тебе про Рубинского расскажу.

Сашка поднимает на него глаза. Сидит, ухмыляется. И откуда он узнал? Уже сунул нос в планшет? Или еще ночью подсмотрел?

– Ага, вы расскажете, – не подумав, говорит она. – И начнете рычать через пять минут.

– Почему это? – Он даже ложку откладывает. – Глупости какие. Мы всю жизнь рядом прошагали, плечо к плечу. Может быть, не дружили, но очень уважительно друг к другу относились и…

И вы, Всеволод Алексеевич, спели у него на похоронах. Спели!!! Нет, можно найти рациональное объяснение, мол, хотел помянуть ушедшего коллегу песней. Что, будучи певцом, привык любое событие, хорошее ли, плохое, песней озвучивать и так далее. Но Сашка-то слишком хорошо его знала. И уж слишком та сцена напомнила известный анекдот «хоронили тещу – порвали два баяна». Он тогда понял, что остался один такой, легендарный. И про добрые отношения не надо ей тут затирать. Рубинский был очень резким, очень прямым, признающим только свою собственную правду. А Всеволод Алексеевич всегда был очень ранимым и обидчивым. И каждый выпад «старшего коллеги» воспринимал болезненно. Только на Сашкиной памяти таких случаев – целая куча. Вот два особо примечательных. Когда Зарина купила собаку (чуть позже, когда у Всеволода Алексеевича диагностировали астму, зверя пришлось пристроить в хорошие руки), и Тумановы вместе со щенком поехали на какой-то песенный фестиваль, Рубинский на пресс-конференции, в микрофон, перед телекамерами ляпнул, что Туманов с женой совсем обалдели. Нет, чтобы ребенка усыновить, они собаку завели. Всеволод Алексеевич только зубами скрипнул, а Зарина потом плакала, Сашке рассказывали. И это был один из немногих случаев, когда Сашка искренне Зарину пожалела. Второй случай произошел на сцене на очередном юбилее Туманова. Рубинский вышел и сообщил, что так как он был первым исполнителем одного из ранних Тумановских шлягеров, то сегодня они эту песню споют вместе. И знал ведь, зараза, что песня сложная и Туманову она давно не по силам. Ну и заголосили два старых дурака в микрофоны, кто кого переорет. У Рубинского глотка луженая, а у Туманова астма. И характер – у обоих. В телеэфире после их выступления рекламу дали, но Сашка-то была в зале. И видела, как экстренно Всеволод Алексеевич рванул за кулисы, едва доиграла музыка, – в кулисах у него в то время всегда дежурил кто-нибудь с ингалятором. А Рубинский степенно поклонился и еще минут двадцать развлекал публику, пел свои песни, пока Всеволод Алексеевич пытался отдышаться.

Нет, он был хороший певец и интересная, сильная личность. Но очень уж между ним и Тумановым искрило. Ни о какой дружбе речи не шло. И если Всеволод Алексеевич о Рубинском что-то и рассказывал, то редко хорошее. Поэтому Сашке хотелось почитать что-нибудь нейтральное, хоть немного объективное, написанное журналистом, а не «младшим коллегой». Даже не по возрасту младшим, Всеволод Алексеевич моложе Рубинского всего на пару лет. Но он всегда уступал ему в вокале, в физических возможностях. Да еще и пришел на эстраду на несколько лет позже.

– И я вообще не понимаю, что за претензии! Что-то раньше ты на мои истории не жаловалась!

Тут только до Сашки доходит, что он завелся не на шутку. Уже забыл про еду, глаза сделались темными и сверкают. Что же она натворила… А что, собственно? Констатировала факт. Он действительно начал рычать, даже пяти минут не прошло.

– Никаких претензий, Всеволод Алексеевич, – Сашка выбирает самый миролюбивый тон. – А давайте вместе эту книгу почитаем? Я вам буду зачитывать, а вы комментировать? Мало ли, что там журналисты напридумывали.

Заинтересованный взгляд. Кажется, удалось переключить его внимание. Как в детском саду, честное слово. Что наводит на тревожные мысли. Надо бы сахар померить внепланово. Но сразу после обеда мерить бесполезно, нужно, чтобы хоть пару часов прошло.

Сашка надеется, что после чая Всеволод Алексеевич пойдет к себе, отдыхать. А она притулится к нему с книжкой, как и обещала, и будет слушать его потрясающие истории, в которых он принц в белом смокинге, а Рубинский – какашка. Но Туманов поднимается из-за стола и идет в противоположном от спальни направлении.

– Вы опять на улицу, что ли?

– Конечно. Они кровлю еще даже не начали стелить. Проконтролировать-то надо! Да и под их грохот все равно не отдохнешь.

Сашка качает головой, но спорить не решается. Точно не сейчас, он и так не в лучшем расположении духа. Убирает со стола, думая, под каким предлогом затащить его домой. Или уже плюнуть, пусть делает как считает нужным. В конце концов темнеет рано, к пяти часам работники сами уедут. Не будут же они в сумерках по крыше скакать. И в этот момент во дворе что-то с грохотом падает. Сашка делает шаг к окну. Не сокровище, это самое главное. Сокровище сидит на своем любимом месте под навесом и хмуро созерцает, как отряхивается слетевший вместе с лестницей парень. Видимо, невысоко летел, раз сам поднялся.

– Я же говорил, лестницу надо держать! – громко комментирует Всеволод Алексеевич. – Убьешься – костей не соберут. Вы по молодости все думаете, что бессмертные. А потом, в старости, все по дурости сломанные руки-ноги о себе знать дают! Вот ты почему его не подстраховал? Еще и отлив испортили!

Железка, которую парень, видимо, пытался прикрутить, когда упал, заметно погнулась.

– И что? Ты ее теперь, гнутую, мне примостишь? Нет, так не пойдет. Нужно ее заменить на целую.

– Слышь, дед, ты бы шел по своим делам и не каркал под руку, а? – вдруг выдает тот, что свалился с лестницы. – Без тебя знаем, как что делать!

– Ты охренел? – рявкает на него кто-то с крыши, видимо бригадир. – Какой он тебе дед? Ты Туманова не узнал, что ли? Он же певец известный! Всеволод Алексеевич, вы его простите, ради бога…

– Да мне до одного места, певец он или кто! Достал уже трындеть. Раз певец – тем более пусть не лезет. За всю жизнь ничего тяжелее, чем микрофон, в руках не держал, а туда же.

– Молодой человек! – А это уже поставленный баритон. – Вы не забыли, с кем разговариваете? Вы сейчас вылетите отсюда без зарплаты. Еще и мне должны останетесь! А вашу контору я так ославлю, что вам не доверят даже для собачьих будок крыши делать!

В дом Всеволод Алексеевич вваливается через две минуты. За это время Сашка благоразумно успевает не только отпрянуть от окна, но и вовсе ретироваться в спальню. Туда он и заходит. Руки трясутся, губы превратились в тонкую линию.

– Ты слышала, что сказал этот щенок? Нет, ты слышала? Что я ничего тяжелее микрофона в руках не держал! Я не держал, Саш? Вот откуда это, а? Почему все считают профессию артиста такой легкой, ты мне скажи? Да одни только переезды чего стоят! Пока все нормальные люди в своих постелях спят, мы трясемся, как про клятые, то в автобусах, то в поездах, рыбой и машинным маслом воняющих. Они хоть представляют, что такое чес? Это когда ты уже не запоминаешь ни названия городов, ни количество концертов! А как мы на строительстве БАМа работали! В палатках спали, концерты давали в накомарниках. Потому что стоило только сетку поднять, комары тебя сгрызли бы целиком. Не мылись по две недели. Артисты, твою мать. Консервы жрали. Откуда у меня диабет? От хорошей жизни, что ли?

От папы, наследственный, – хочется сказать Сашке, но она, разумеется, молчит. И кто знает, если бы не было голодного военного детства и гастрольной молодости, может, и обошлось бы. Кто знает.

– А Афганистан, Саш? Вот я этого молокососа не спросил, он хоть в армии-то служил? Наверняка же нет. Они же все сейчас косят. Родину защищать нынче не модно, да? У каждого здорового бугая плоскостопие и мамочка, которая собрала ему три тонны справок. А я под обстрелами пел для наших ребят. И между точками на военном вертолете перемещался. Знаешь, как вертолеты там летали? Вплотную к скалам. Потому что возьмешь чуть выше, тебя душманы снимут. И летали так, что лопасти чуть не о скалы царапались. Заденет – вертолету конец. И всем, кто в нем, тоже. Очень простая у нас профессия, да? Никому не нужная. Не то, что крышу крыть. А как, не так уж давно, мы на остров Русский летали? Где-то за полгода до того, как я всю эту историю закончил. Правительственный концерт, закрытое мероприятие. Добраться можно только военным самолетом. Ночь в дороге, днем выступление для строителей, потом еще одно, уже на банкете, для руководства – и ночью назад. Еще раз, Саш, повторяю: самолет военный. В нем даже кресел нет. Деревянные лавочки вдоль бортов. С моим-то коленом каково? Две бессонные ночи подряд. И отказаться нельзя. У меня потом сахар так шибанул, я неделю не вставал, до сортира с капельницей ходил. И этот сопляк мне гадости будет говорить? Да я его сейчас на хрен выкину с этой крыши, залезу и сам все доделаю. Я что, в армии не служил, что ли? И на заводе год не пахал, пока в институт поступал? Саш! Саша! Девочка, ты чего?

Он был так увлечен своей речью, что не сразу заметил перемену настроения в «зрительном зале», которым в данном случае служила кровать. Когда он вошел, Сашка сидела на краю, а теперь забилась в дальний угол, к самой стене. Она сидела, обняв подушку, и смотрела на него. Молча, разреветься она себе все-таки не позволила. Но он же Народный эмпат. Когда не в образе, разумеется.

– Сашенька, да что с тобой?

Тон уже совершенно другой. И глаза другие, привычно бесцветные, даже жесты вернулись знакомые, мягкие. Но когда он подсаживается к ней и протягивает руку, Сашка все равно шарахается, едва не врезаясь в стену.

– Саша? Ты что? Ты меня боишься, что ли? Господи, девочка, ты с ума сошла? Ты-то тут причем?

– Вы сейчас так были на отца похожи. Говорили, как он. Я даже не знала, что вы так можете. С такой злостью на весь мир… Вы же не злой. И никогда злым не были.

Он молчит. Смотрит на нее изучающе и ласково-снисходительно, как старый пес на глупого котенка. Потом усмехается.

– Откуда ты знаешь, каким я был? И какой я настоящий?

– Знаю. Если бы вы были хоть чуть-чуть на отца похожи, я бы никогда… Ничего бы не было.

Цокает языком, качает головой в ответ на какие-то свои мысли. Потом решительно сгребает ее в объятия, без предупреждения, чтобы не успела снова отшатнуться.

– Прости. Прости, девочка, я не должен был… Я иногда забываю…

– Что забываете? – тихо спрашивает Сашка.

В объятиях у него хорошо. Спокойно.

– Что не только мне доктор нужен. Что я для тебя тоже в какой-то степени…

Умница он все-таки. Если бы можно было замерить уровень эмоционального интеллекта, он бы оказался у него выше, чем уровень умственного – у Эйнштейна. Сашка, не высвобождаясь из его рук, натягивает одеяло на них обоих.

– Холодно.

Всеволод Алексеевич качает головой.

– Нет. Это тебя морозит, на нервной почве. Залезай целиком в постель. Я чай принесу, с травками.

Сашке совестно: кто за кем ухаживает? Сейчас обольется там кипятком, будет дело. Но он благополучно приносит две кружки, устраивается рядом с ней, снова прижимая к себе.

– Ну, где там твоя книжка про Рубинского? Доставай, будем читать.

Сашка тянется за планшетом. Он ищет очки, которые по-прежнему висят у него на груди. Строители стучат по крыше, укладывая последние кровельные листы.

– Всеволод Алексеевич?

– Что?

Он нехотя отрывается от планшета. Биография Рубинского не на шутку его увлекла.

– А это правда про Афганистан? И про остров Русский?

Могла бы и не спрашивать. И так понятно, что правда. Он молча кивает.

– Почему вы раньше не рассказывали?

– Где? В интервью? Не самые подходящие темы. Артист не должен показывать публике изнанку профессии.

– Мне не рассказывали.

– Зачем? Чтобы ты еще чаще просыпалась по ночам и прижималась ко мне, дабы убедиться, что я живой?

Сашка тихо вздыхает. То есть он знает. Ну, конечно, он знает. Прижиматься надо все-таки аккуратнее, не будить человека из-за собственных фобий. 

Утро следующего дня начинается крайне необычно. Открыв глаза от его «Доброе утро, просыпайся», Сашка видит Туманова с подносом в руках. На подносе две дымящиеся чашки, мисочка с его печеньем, которое Сашка иногда тоже ест, блюдце с нарезанным яблоком и тарелка с кашей. Каша, надо полагать, для него. Он знает, что Сашка никогда не завтракает, только пьет что-нибудь горячее.

– Тут должен был быть кофе. Но в нашей с тобой ситуации я решил, что какао подойдет больше!

Ставит поднос на кровать. У Сашки только что челюсть не падает. То есть он проснулся раньше нее, умылся, побрился, оделся, сварил какао (растворимого у них в доме нет, только нормальный, настоящий), нарезал яблоко и разогрел себе кашу? С его замедленными реакциями и слабой моторикой это – практически подвиг. И по какому поводу сей банкет?

Всеволод Алексеевич как ни в чем не бывало устраивается на кровати рядом с ней, берет свою кружку.

– Пей, остынет.

Сашка смотрит на него с любопытством. Это первый завтрак в ее жизни, поданный ей в постель. Как себя вести в подобной ситуации, она не знает. Если мужчина приносит завтрак – он же не накормить тебя желает, да? Или нет? В кино за этим обычно следует бурный секс. Но они не в кино. И ее Ромео имеет ряд особенностей.

– Я все проспала, да?

Сашка осторожно берет чашку и косится на настенные часы. Половина десятого. Конечно, проспала. Всеволод Алексеевич безмятежно улыбается.

– А куда тебе спешить? На завод к станку, что ли? Скушай яблочко.

Яблочки она ему обычно в кашу добавляет ради разнообразия. Но ему больше нравится их отдельно грызть. Сашку же с утра мутит от любой еды, даже от вида. Так что она мотает головой и делает еще глоток какао.

– Вкусный!

– Погода на улице чудесная. Сходим в книжный магазин? Ты вроде бы хотела? Книжку про Рубинского купим, а то ты с планшета читаешь, глаза портишь.

Теперь до Сашки доходит. Он старается ей угодить после вчерашней ссоры. Да нет, ну какая эта ссора, ссоры между ними быть не может. Скажем так – после вчерашнего недопонимания. Инцидента, который его расстроил, кажется, больше, чем ее. Отсюда и какао в постель, и книжный магазин. Знает, что походом по магазинам одежды или косметики ее не обрадовать, а стопка новых книг точно ей настроение поднимет.

– Давайте сходим, – соглашается Сашка и замолкает, не зная, что еще сказать.

Всеволод Алексеевич невозмутимо лопает свою кашу. Сашка смотрит на него и вспоминает все те рассказы разной степени невероятности, которые ей приходилось слышать в фанатские годы от женщин, которым довелось с ним не только переспать, но и проснуться вместе. Да, таких было много. И рассказов, и женщин. Кто из них рассказывал правду, кто привирал, а кто откровенно фантазировал, можно только догадываться. Она уже тогда старалась просто собирать информацию, а не оценивать эти истории. Сейчас, конечно, можно у него спросить, какие из них были правдой. Но, во-первых, он вряд ли помнит всех этих женщин. А, во-вторых, его такой разговор не порадует. Он даже о Зарине-то не очень охотно с Сашкой говорит, особенно в последнее время. И до Сашки стало доходить, каким образом, вступая в отношения с очень многими, он умудрялся сохранять и брак, и доброе к себе отношение со стороны бывших. Он не обсуждал жену с любовницами, и каждая женщина, с которой он делил постель, в тот момент была для него единственной и неповторимой. Наверное. Все это опять же всего лишь Сашкины предположения.

Так вот, возвращаясь к воспоминаниям, реальным ли, мнимым ли, его женщин. Практически все говорили о какой-то невероятной страсти. О сексе не только на рояле, но чуть ли не на потолке. Фигурировали в их рассказах и оградительные поручни на аллеях горного парка, и туалетные кабинки самолета, и даже комната с зеркальным потолком, где можно было наблюдать себя за столь интимным занятием и заводиться еще больше. Хм-м… Сейчас, с высоты собственного опыта, Сашка думала, что если поручни и могли иметь место, то кабинка в самолете взялась из какого-нибудь бульварного романа – уж слишком большой дядька Всеволод Алексеевич, ему в туалете самолета одному-то тесно. Да и зеркальные потолки ему вряд ли бы понравились. Но и не в потолках дело. Дело в страсти, которая если когда-то и полыхала в нем ярким костром, то теперь в лучшем случае тлеет где-то последними насквозь прогоревшими головешками. Все его красивые жесты, попытки ухаживать, они же, по сути, отеческие, а не романтические. И Сашка все прекрасно понимает. И другого ей и не надо. Но все равно интересно представлять, каким он был раньше. Всем вот так какао с печеньками носил или сразу переходил к активным действиям?

– Давай уже допивай и пойдем за книжкой, – говорит Всеволод Алексеевич, даже не подозревая, о чем думает Сашка. – Мне самому любопытно, что там дальше. Ты вчера на самом интересном месте уснула.

Сашка не просто уснула, Сашка после всех переживаний выключилась, едва почувствовав себя в безопасности, убедившись, что с ней рядом снова ее – домашний, понятный Всеволод Алексеевич. Так что прочитали они от силы одну главу. И сейчас она не будет говорить, что можно было бы продолжить читать с планшета и что глаза у нее ничуть не устают. Она понимает – он придумал им приключение, квест. Это очередной способ разнообразить одинаковые дни. Сейчас они пойдут за книжкой, будут ее долго искать на полках, заодно прихватят еще десяток, потом забредут в какую-нибудь кофейню, погреться, потому что погода-то хорошая, но все же ноябрь. И там, за столиком, в ожидании пряничного рафа, после которого обоим придется глотать таблетки, будут рассматривать добычу, искать картинки, обсуждать какую-нибудь ерунду, почти наверняка спорить. И зачем рушить такой чудесный сценарий практичным заявлением, что электронная версия всегда под рукой?

Сашка одним махом допивает какао и выныривает из-под одеяла. Ей, чтобы собраться, нужно не более пяти минут.

Все вышло не совсем так, как она предсказала. До книжного магазина они доходят быстро, подгоняемые общей целью. Сразу идут к стеллажу с громким названием «Искусство». Здесь перемешались учебники по сольфеджио и большие иллюстрированные издания про Beatles и Queen, серые, до зубовного скрежета консервативные томики «ЖЗЛ» и разномастные, кто в лес кто по дрова, словно стараясь выделиться в череде соседей, корешки книжек с откровениями отечественных звезд. Книгу о Рубинском Сашка находит сразу, но Всеволод Алексеевич уходить не спешит. Надел очки и изучает содержимое полок с огромным интересом.

– Нет, ты посмотри, Сашенька! Кого тут только нет! «Виолетта. Мои мужчины». Вся правда о самой сексуальной певице нашего времени, – с выражением зачитывает он. – Вот ты знаешь, Сашенька, кто такая Виолетта?

Сашка пожимает плечами.

– Ну слышала что-то про нее. Она вроде за олигарха замуж вышла, а он ее бил смертным боем, потому что ревновал к другому олигарху. Мужики идиоты, даже олигархи. Если берешь в жены проститутку из инстаграма, чего ж ты потом удивляешься, что она, обретя кольцо на пальце, не превратилась вдруг в монашку?

Всеволод Алексеевич одобрительно усмехается.

– Где ты набралась такого сарказма?

– Да так. Был один хороший учитель, вы его знаете, – хмыкает Сашка. – А что, я не права?

– Права. Меня больше удивляет, что ты знаешь Виолетту в принципе.

– Стараниями все того же хорошего учителя я всю нашу эстрадную шоблу знаю безотносительно того, интересна она мне или нет. Не рановато ей мемуары писать? Ей же лет тридцать.

– Сорок девять, – на миг задумавшись, уточняет Туманов. – Я помню ее юбилей как раз в тот год, когда я решил уходить со сцены. Пластика творит чудеса. Но в целом ты права. И чем мельче звезда, тем больше пафоса. Посмотри, какой талмуд написала! Ее книжка в три раза толще, чем о Рубинском! Только он легенда, а эта кто?

– Кстати, Всеволод Алексеевич. А почему бы вам книгу не написать?

– О чем? – Он искренне удивляется. – О себе в искусстве?

– И об искусстве в себе, – кивает Сашка.

Идея ей кажется весьма удачной. Во-первых, Туманову действительно есть что рассказать об эстраде, о всех тех встречах с известными людьми, которые были в его жизни, о песнях, о событиях в истории страны, наконец, которым он был свидетелем. Сашка с огромным удовольствием его слушает, но каким бы благодарным слушателем она ни была, его рассказы заслуживают куда более широкой аудитории. А во-вторых, написание книги надолго его займет. Это занятие вполне ему по силам, по возрасту и по статусу. Но Всеволод Алексеевич качает головой.

– Нет, Сашенька, это пошло и банально. Каждый заслуженный старик, сброшенный с пьедестала, садится за никому не нужные мемуары. Жалкая участь. Пусть обо мне, как о Рубинском, потом напишут другие.

– Ага. Потом стервятники налетят. Какие-нибудь бездари, которым все равно, о ком и что писать. Наклепают биографию из кусков интервью. Вон сколько тут такого дерьма.

Сашка указывает на полочку, где теснится штук пятьдесят тонких книжечек в одинаковом оформлении. Если верить корешкам, некто Петров написал биографии всех знаменитых артистов двадцатого века, от Леонида Утесова до Фредди Меркьюри. Это говорит либо о поразительной разносторонности автора, либо о его поразительном нахальстве.

– Так ты их опереди. Напиши первой. Хорошую, обстоятельную, а главное, честную книжку. Об артисте Всеволоде Туманове.

У Сашки сами собой руки повисли. И томик с Рубинским на обложке шлепается на кафельный пол.

– Что я такого сказал? А кто лучше тебя справится? – невозмутимо пожимает плечами Всеволод Алексеевич и, неловко сгибаясь, поднимает книгу. – Ты глубже всех копалась в моей биографии, а дискографию знаешь наизусть. Другого такого спеца по «туманововедению» в нашей стране не найти. Даже я знаю материал хуже, потому что многого банально не помню.

Он улыбается, но Сашке не до шуток.

– Не буду я ничего писать. Мне вас настоящего хватает. А в книге придется лепить идеальный образ сценического Туманова.

– А ты не лепи. Пиши настоящего. Только не сейчас. А потом. Когда можно будет народу правду сказать. И показать.

– Потом? Кто вам сказал, что потом вообще что-то будет?

Сашка решительно забирает у него книгу и идет на кассу. Быстро идет, так что он еле-еле за ней поспевает. Благо очереди нет. Она пробивает покупку и выходит из магазина. Он догоняет ее на эскалаторе, и Сашке становится совестно. Знает же, что он не любит эскалаторы, ему тяжело на ступеньку попадать. И уж тем более шагать по движущейся лестнице. Когда они вместе, то стараются пользоваться лифтами.

– Саша, – он берет ее за локоть, заставляя развернуться. – Объяснись.

Сашка дергает плечом. Не будет она объясняться.

– Саша, я не хочу слышать подобные разговоры.

Так не слушайте, хочется сказать ей. Но говорит она другое.

– Тогда не начинайте их! Я тоже не хочу выслушивать ваши грандиозные планы насчет моей счастливой жизни «после вас». Я сама разберусь, хорошо? А вы уж как-нибудь постарайтесь, чтобы это «после» наступило не скоро!

– Я стараюсь, – неожиданно тихо говорит он. – Может быть, только из-за тебя и стараюсь. Но иногда устаю очень.

Сашка не видит его лица, она стоит ступенькой ниже. Они как раз доехали, приходится сделать шаг и только потом развернуться. Всеволод Алексеевич тоже шагает, неровно, отпустив перила в самый последний момент. Сашка подхватывает его за локоть, хотя и понимает, что не удержит если что. Он мрачный, бледный и правда очень уставший. Некстати вспоминается, что сегодня надо менять канюлю на дозаторе инсулина. Еще утром надо было, но его романтический завтрак в постель нарушил привычное расписание, и Сашка решила, что потерпит до вечера, незачем человеку настроение портить. А значит, вечером будет очередной сеанс садизма, ей придется снова заговаривать ему зубы, отвлекать, развлекать, убеждать потерпеть совсем чуть-чуть. А он и так терпит каждый день: терпит, пока подействует лекарство и он сможет нормально дышать, терпит, когда Сашка колет ему пальцы, чтобы измерить сахар, терпит, когда надо присесть на корточки, поднять упавшую книгу или воспользоваться эскалатором. Сашка считает, что старается ради него. А может быть, ради себя?

– Давайте возьмем такси, – говорит Сашка. – Погода испортилась. В следующий раз пешком погуляем.

Он кивает. Идет к желтым машинам, припаркованным у торгового центра. Сашка убирает телефон в карман. Да, через приложение дешевле, но придется ждать, а эти поедут сразу. Ей тоже хочется побыстрее домой. Только что убранный телефон вибрирует в кармане. Приходится снова доставать.

– Кто там тебя домогается?

Усевшийся на заднее сиденье тесноватого «рено» Всеволод Алексеевич тянется к экрану. Сашка показывает ему сообщение.

– Тонечка. Пишет, что приедет в гости к первому числу.

Вообще-то Тонечку он любит. По крайней мере когда она еще на Алтае приходила к ним, он радовался. Но сейчас смотрит как-то озадаченно. Не помнит, кто такая Тонечка? Да не может быть.

– Почему к первому? Так не говорят. На какое число у нее билет?

– Она еще не брала билет. Но пообещала, что к первому числу приедет. К вашему дню рождения, чтобы вместе отпраздновать, как всегда.

– Было бы что праздновать…

И отворачивается к окну. Сашка вздыхает и набирает Тонечке ответ. «Очень ждем. Всеволод Алексеевич будет рад. Я дико соскучилась». 

– К приезду этой своей подруги ты пол не намываешь, – замечает Всеволод Алексеевич не без ехидства.

Тонечку они ждут вечерним поездом. До вокзала полчаса неспешным шагом, погода хорошая, так что они решили прогуляться. А назад возьмут такси. Сейчас же, пока есть время, Сашка устроилась с книгой на диване. Всеволод Алексеевич в своем любимом кресле делает вид, что телевизор смотрит. Сашка заварила ему огромную кружку брусники со свежей мелиссой, вручила кусок творожной запеканки, приготовленной вообще-то к приезду гостьи, но она же видела, каким взглядом смотрел на нее Туманов, когда она ее из духовки вытаскивала. Тонечка не расстроится, если запеканка будет разрезанной. И сразу поймет, кто ею уже поживился. А сокровище счастливо орудует вилкой, посматривая то в экран, где грызутся по совершенно не важному поводу политики, то на Сашку.

– А что, у нас грязно? – удивляется Сашка.

Влажную уборку она старается делать через день из-за его астмы. Но одно дело пройтись тряпкой по всем поверхностям, а другое – оттирать плиту и раковину, всякие баночки для чая, кофе, сушеной мяты и тому подобного на кухне, которые вечно оказываются захватанными чьими-то липкими пальцами (и Сашка даже знает, чьими), убирать валяющиеся не на своих местах вещи и драить сантехнику. Без моющих средств, надо заметить, если не считать моющим средством обыкновенную соду, которая заменяет Сашке всех мистеров мускулов, пропперов и прочих чудо-помощников.

– У нас всегда чисто, но, помнится, когда нам на голову свалилась другая твоя подруга, ты пыталась вылизать каждый миллиметр.

Сашка хмыкает. Какая наблюдательность.

– Во-первых, Тоне в голову не придет предъявить мне претензии, что ковер недостаточно чистый, а тарелки не слишком блестят. Она скорее сама пойдет перемывать, если ее что-то не устроит. Во-вторых, она прекрасно знает, что из меня хозяйка – как из вас танцор диско.

– У меня была пятерка по сцендвижению, к твоему сведению!

– Даже не сомневаюсь!

У обоих отличное настроение, поэтому они с удовольствием перебрасываются колкостями.

– Ну а в-третьих, к вашему дню рождения я все равно планирую генеральную уборку.

– И припашешь гостью заодно? – усмехается Всеволод Алексеевич. – Я тебе сколько раз говорил, давай наймем клининговую компанию!

– Ага, чтобы они со своими средствами сюда пришли, и вы начали задыхаться через пять минут. И вообще, деньги некуда девать, что ли? Не буду я никого припахивать.

У Сашки гораздо более хитрый план. Она надеется, что Всеволода Алексеевича можно будет отправить с Тоней гулять на ту же набережную или просто по городу, а она тем временем сможет нормально убраться, без ценных советов и ежесекундных попыток привлечь ее внимание. Не любит он, когда Сашка делом занята, уборкой там или готовкой. Читать можно, можно телевизор смотреть, можно даже в телефоне играть. Но убирать, готовить, гладить при нем практически невозможно. Виноватым он себя чувствует, что ли? Из серии «помочь не могу, так хоть помешаю».

– Запеканка изумительная, – тем временем сообщает Всеволод Алексеевич, ставя тарелку на журнальный стол. – Я просто хочу, Сашенька, чтобы ты отметила закономерность. И сделала выводы, кто настоящая подруга, а перед чьим приездом надо каждую соринку выметать, чтобы не получить тонну претензий.

Сашка вздыхает. Как он все замечает? Казалось бы, история с Аделькой приключилась уже давно. Как Всеволод Алексеевич и предсказывал, с тех пор ни звонка, ни пары строк в мессенджере. Впрочем, тот же Всеволод Алексеевич утверждает, что Аделя появится, как только начнется новый курортный сезон. Или когда ей просто что-то от Сашки потребуется. Но откуда ему знать, что Сашка постоянно об Адельке думает? Натыкаясь в очередной книге на упоминание о детской дружбе, продлившейся всю жизнь, слыша краем уха рекламу очередного сериала про лучших подруг, который крутят сразу после программы «Время», и под который Всеволод Алексеевич иногда дремлет. Сашке все равно кажется, что друзей детства терять нельзя. Что надо было потерпеть; что ей показалось; что у Адельки сложный характер. Что надо разблокировать ее номер. И если та первой напишет, то… То Всеволод Алексеевич ее прибьет.

Для Тони приготовлена отдельная спальня, та самая, что когда-то была Сашкиной. Она не уточнила, на сколько приезжает, но до дня рождения Туманова еще шесть дней, значит, как минимум на неделю. И Сашка заранее строит планы, куда они все вместе пойдут, чем займутся. И каждый раз себя обрывает, вспоминая, чем закончились ее попытки развлечь Аделю.

– Вы ведь с Тоней тоже давно дружите? – продолжает Всеволод Алексеевич.

Политические баталии ему сегодня явно не так интересны, как предстоящая встреча гостьи.

– Да. Не с детства, как с Аделей, но уже лет пятнадцать. Или двадцать? И виделись мы гораздо чаще, общались гораздо плотнее. Собственно, она была моим пропуском на все ваши концерты и главным источником новостей о вас.

– В моей гримерке ошивался шпион, – хмыкает Туманов. – Докладывала, какого цвета у меня были трусы? Фотографии хоть не слала?

– В те времена в телефонах еще не стояли навороченные камеры. На ваше счастье, – не уступает Сашка. – Нет, Всеволод Алексеевич, если Тоня мне и рассказывала о вас, то исключительно о том, как вы себя чувствуете.

Кажется, он не слишком-то поверил. Ну и правильно. Но посвящать его в подробности Сашка не собирается.

– Тоня хорошая, светлая девочка, – вдруг невпопад сообщает Всеволод Алексеевич. – Без второго слоя. Что на душе, то и на языке. Редкость в наше время. А уж в нашей профессии – так тем более. Я не ожидал, что она согласится на роль костюмера. Просто хотел ее поддеть, чтобы гордость взыграла, чтобы хоть немножко характер проявила. А оно видишь, как получилось…

Он ненадолго замолкает. Видимо, вспоминает, как оно получилось. Не очень хорошо получилось-то. Но Сашка не хочет обсуждать с ним личную жизнь Тони. Всегда боялась этой темы. А честно сказать, и сейчас боится узнать его настоящее отношение к тому, что между ним и Тоней произошло.

– Но ты, Сашенька, совершенно зря нервничаешь. Мы после… кхм… того, что было, проработали с Тоней много лет. Каждый день она меня одевала перед концертом и раздевала после. Стояла с водой и ингалятором в кулисах. Приносила завтрак на гастролях. И все. Если бы я хотел продолжения, оно бы случилось. Но я всегда разделял работу и личное. По крайней мере старался.

Сашка цепенеет. Книга у нее в руках так и открыта на первой странице. Всеволод Алексеевич не дал ей прочитать ни строчки. То есть все он прекрасно помнит. А еще отлично чувствует все, что Сашку сейчас тревожит.

– Все будет хорошо, девочка, вот увидишь. Еще одну подругу ты не потеряешь.

Из дома выходят даже раньше, чем планировали. Сашка ненавидит ждать чего-либо, а особенно кого-либо. Слишком часто ей приходилось в жизни ждать, с тех пор и ненавидит. Зато можно идти неспешным шагом и любоваться осенним городом, с улиц которого наконец-то схлынули отдыхающие, и он стал очень уютным, домашним и тихим. Всеволод Алексеевич нарядился, как на праздник: белая рубашка, синяя вельветовая курточка, темные джинсы и белые мокасины. Благо погода позволяет. Красавец. Впрочем, он почти всегда старается одеться нарядно, если выходит из дома дальше, чем в сад. Сашка так и не поняла: это привычка артиста или еще одна отчаянная попытка держать себя в тонусе. Не превратиться в дедушку, которому все равно что носить, лишь бы было удобно.

На вокзале тоже оказываются загодя. Здание вокзала небольшое, но, как во многих курортных городах, нарядное: затейливые башенки, арки и колонны. Центральный зал расположен под открытым небом, встречающие и провожающие толпятся в окружении пальм и кипарисов. Всеволод Алексеевич быстро оценивает обстановку:

– Так, у нас еще полчаса в запасе. Пошли-ка в сторонку. Вон за той елкой есть укромная лавочка, а вот там кофейный автомат.

Он проворно сворачивает за угол и, убедившись, что лавочка не занята, с довольным видом на нее плюхается.

– Сходишь за кофе? Не хочу в толпу.

Лезет во внутренний карман куртки за бумажником, но Сашка только фыркает.

– У меня есть. Сейчас принесу.

Возвращается с двумя стаканчиками. Ему кофе, себе горячий шоколад. Детский садик. Ведь знает же прекрасно, что в привокзальных автоматах не кофе, а сущая бурда. И если так хотелось, они могли зайти в любую кофейню по дороге. Или дома она бы приготовила все, что он бы попросил, и получилось бы в пять раз лучше. Но у него есть какие-то совершенно детские привычки, необъяснимая любовь к странным вещам, и кофейные автоматы в их числе. Сашка бы не удивилась, если бы он и чебурек на вокзале попросил. С начинкой из тузика. Другой вопрос, что чебуреки ему совершенно точно нельзя, а кофе пусть с натяжкой, но можно.

– Держите!

Сашка садится рядом и невольно отмечает, какое удачное место он выбрал. Им и информационное табло видно, и выход с перрона. А их никому не видно, если за елку не заглянуть.

– У вас повадки профессионального разведчика! Или шпиона. Всегда их путала.

– Жизнь заставит, не так раскорячишься, – хмыкает он.

Сашка отчасти его понимает. Но только отчасти, поэтому задает давно интересовавший ее вопрос.

– Вы прячетесь от толпы, избегаете встреч с теми, кто может вас узнать. Но если вас все-таки узнали, вы будете улыбаться, раздавать автографы, фотографироваться. И я бы не сказала, что вы играете в благодушие. Вам же нравится внимание. Никогда не могла уловить логику.

Всеволод Алексеевич ухмыляется в стаканчик с кофе.

– Правда не понимаешь? А все довольно просто. В сознании среднестатистического зрителя есть образ Туманова. Который создавался еще в советское время, поддерживался мною и телевидением. Не буду подробно описывать, он тебе и так знаком до зубовного скрежета.

– Ага, – улыбается Сашка. – Противный тип. Слащавая улыбка и идейный блеск в глазах.

– Ну, так было до перестройки! – притворно возмущается он. – А потом-то! Старый мудрый мэтр, воплощенное благородство, с добрым прищуром взирающий на творящуюся вокруг вакханалию молодых. Так вот. Ты прекрасно знаешь, как отличается реальный человек от созданного образа. И точно так же у артиста есть в голове некий собирательный образ его зрителя. Человека, который приходит на его концерты, любит его песни, дарит цветы.

– И разочаровываться не хотят обе стороны, – подхватывает Сашка. – Заглянув за кулисы, зритель видит уставшего, иногда раздраженного и далеко не такого красивого артиста. А артист, выглянув из-за кулис, может столкнуться с наглым, бесцеремонным зрителем, который будет задавать бестактные вопросы, совать бумажку для автографа в самый неподходящий момент, требовать селфи в самом неподходящем месте и в ответ на вежливый отказ посылать артиста матом. Но виноват в любом случае останется артист, к нему же прикованы все взгляды. Он должен терпеть, улыбаться и оставаться в образе, что бы ни случилось.

– Умница, – резюмирует Всеволод Алексеевич. – Вот видишь, сама до всего дошла. Вот тебе и ответ на вопрос, почему я стараюсь держаться подальше от людей. Вообще ото всех людей, которые знают мой образ, но не меня. А вот и она!

Он резко встает и быстро идет к центру зала. Сашка за ним едва успевает. И как углядел-то? Уже обнимает, забрал чемодан. Чемодан на колесиках и тем не менее.

– Здравствуй, красавица!

А между ним и Тоней нет никакого внутреннего барьера, невольно отмечает Сашка. Без ревности, просто констатируя факт. Сколько он к Сашке подступался? Как к дикому зверьку. Да Сашка и есть дикий зверек. А Тоня обычная, нормальная. Жизнерадостная, бодрая, даром что только с поезда. Улыбается, целует его в щеку.

– Вы прекрасно выглядите, Всеволод Алексеевич! Сашка!

Тоня знает, что Сашка не любитель тактильных контактов. Была когда-то. Информация уже устарела. Но с Сашкой они по привычке жмут друг другу руки. Всеволод Алексеевич как-то подозрительно хмыкает.

Они хватают первое попавшееся такси, шумно и весело загружаются в машину. Всеволод Алексеевич и Тоня сзади, Сашке приходится сесть вперед.

– Как же я рада, что к вам выбралась! В Москве так холодно, мрачно. А у вас тут настоящее лето! Всеволод Алексеевич, какой вы загорелый!

Тоня болтает без умолку, а Сашка блаженно прикрывает глаза – все внимание Туманова переключено сейчас на гостью и Сашке можно расслабиться. Она вполуха слушает Тонин рассказ про Москву. И поверить не может. Какие же они уже взрослые. Бред какой-то. Они же девчонки, которые вот только недавно, еще вчера, бегали на его концерты, караулили у служебного выхода, дарили цветы.

Тоню восхищает абсолютно все: сам Прибрежный, его чистые улицы и пальмы, сад Всеволода Алексеевича и их с Сашкой дом, по которому Туманов тут же проводит экскурсию. Сашка тем временем накрывает на стол. Накрывает на троих, но на кухне Тоня появляется в одиночестве. Вид у нее немного растерянный.

– Всеволод Алексеевич сказал, что хочет прилечь. Я думала, мы вместе посидим.

Сашка кидает взгляд на настенные часы и кивает.

– Четыре. Он в это время обычно отдыхает. Все нормально, Тонь, все по расписанию. Он еще и нагулялся сегодня. Подремлет часик, а потом опять фестивалить начнет, не заскучаешь.

– Раньше он днем не ложился, – замечает Тоня. – Все плохо, Саш?

– Все по-разному. Моложе он не становится. Мы тоже.

Развивать эту тему Сашке не хочется. Она разливает чай, вытаскивает из холодильника творожную запеканку и банку сметаны.

– Ты голодная? Есть куриный суп и котлеты из тыквы с мускатом.

– Ого, какое меню! Потом, Саш, я чаю хочу. И подробный рассказ о Севушке.

Он снова «Севушка», но только за глаза, конечно. И Сашка, обняв ладонями свою кружку, начинает рассказывать обо всем, что Тоня пропустила за год, который они не виделись, и о чем не хотелось писать короткими сообщениями в мессенджерах. Потому что неудобно набирать много текста и неудобно влезать со своими невеселыми новостями в чью-то абсолютно другую жизнь с детьми и концертами самодеятельности, в которых поет Тонечка Елизарова.

Личное, конечно, она пропускает. Говорит только о нем, но не о них. Но что-то у Тони во взгляде мелькает, похожее на вопрос. Впрочем, пока он не прозвучал. И Сашка второй раз ставит чайник, пересказывая, как они ездили в Москву лечить его колено, как встретились с Нурай.

– Значит, Нюрка так и осталась у Зарины? Странно, я думала, она уйдет сразу же. Какой ей теперь там смысл, без него?

– А он ей и не нужен был. Так, приложение к красивой жизни.

– Или билет в эту жизнь. Социальный лифт.

– Может быть, – кивает Сашка. – Но, когда его скрутил приступ, она кинулась мне помогать. С тем самым, «нашим», выражением в глазах.

Тоня вздыхает.

– Грустно, что все так сложилось.

– Грустно.

Друзей терять всегда грустно. Даже если оказывается, что друзьями их считал только ты сам.

– А я недавно Рената встретила, представляешь? – сообщает Тоня. – На благотворительном концерте для пенсионеров. Наш ансамбль пригласили выступить, Какая-то жопа мира, глубокое-глубокое Подмосковье, совершенно убитый Дом культуры, из всей аппаратуры раздолбанное пианино и колонки восемьдесят шестого года. Ну, нам-то ничего не надо, вышли да спели. И там я его увидела, в кулисах. Жалкий такой, худющий, трясется.

– В смысле трясется? – не понимает Сашка.

Она не может себе представить Рената худым и жалким. То есть умом понимает, что прошло много лет. Но в ее памяти он остался толстым, наглым и примерно пятидесятилетним. Никогда не интересовалась его возрастом, оценивала исключительно по виду.

– В буквальном. Говорят, он пьет по-черному. Но трезвый был в тот момент. Он этим убитым домом культуры теперь заведует. Я у девок, кто там работает, поспрашивала. Его жена выгнала за гульки его бесконечные и за пьянство, а квартира была ее. И теперь он живет на работе, в бывшем красном уголке на диване спит под выцветшим портретом Ильича.

– Так уж и за гульки, – хмыкает Сашка. – Двадцать лет терпела, а тут вдруг выгнала. Просто деньги он перестал лопатой грести, когда Севушка со сцены ушел, вот и все. Стал не нужен.

– Жалко его, – вздыхает Тонечка.

А Сашке не жалко. Эту тварь, которая обманывала, подставляла, стравливала, которая унижала просто так, потому что может, которая делала все, только бы Туманов выходил на сцену и приносил деньги в кассу, добрая часть которых оседала в карманах Рената, – нет, не жалко. Он получил ровно то, что заслужил. Бог все-таки не Тимошка.

– Кого вам тут опять жалко? Надеюсь, не меня?

Всеволод Алексеевич появляется на пороге кухни.

В свежей рубашке, поверх которой накинут домашний халат, в домашних брюках, причесанный, словно не с постели. Сашка быстро поднимается со своего места, чтобы в очередной раз поставить чайник и обновить посуду на столе. Тоня провожает ее внимательным взглядом.

– Не вас, конечно. Вас чего жалеть, вы вон какой жених! – улыбается Тоня. – Мы про Рената.

И пересказывает историю про концерт в Доме культуры. Сашка тем временем разогревает ему суп и котлеты, ставит перед ним тарелки, кружку с чаем, кладет приборы, подает салфетку, чтобы постелил на колени. Она все делает машинально, а сама следит за его реакцией. Не разнервничается из-за разговоров о бывшем директоре? Вроде бы нет, спокойно слушает, только головой качает.

– Жаль, Ренат был очень хорошим импресарио, – говорит он наконец.

– Хорошим мордоворотом он был, – фыркает Сашка. – Поешьте что-нибудь, пожалуйста. Плюшку потом.

– Потом не останется! Знаю я вас! Или скажешь, что по хлебным единицам перебор!

– Не перебор, все нормально.

Сашка со вздохом достает еще одно блюдце, откладывает ему кусок запеканки, ставит рядом с суповой тарелкой.

– Пожалуйста, сначала суп.

– Так и живем, – Всеволод Алексеевич нехотя придвигает тарелку с супом. – А помнишь, Тоня, как раньше было? Банкеты, афтепати, икра с лобстерами.

– Ага, и пирожки на вокзале, – подхватывает Тоня. – Вы их всегда любили и меня за ними посылали, когда поезд стоял на станциях. Сашка, не слушай! Мы же тогда не знали, что у Всеволода Алексеевича диабет. И не отравились же ни разу, что удивительно. Что ты сразу морщишься?

Когда Всеволод Алексеевич доедает плюшку и допивает чай, они все перемещаются в гостиную. Сашка приносит глюкометр, у нее есть подозрение, что по хлебным единицам сегодня все-таки был явный перебор. Всеволод Алексеевич, не глядя, подает ей руку, а сам включает телевизор, там какой-то важный футбольный матч планируется, который никак нельзя пропустить, даже если приехали гости. Но Сашка подозревает, что дело не в этом. У них кабельное телевидение, полный пакет спортивных каналов подключен. Все более-менее значимые матчи повторяют три-четыре раза. И если он что-то пропускает днем, то потом с не меньшим и даже большим удовольствием смотрит ночью, в кровати. Сашка уже привыкла под бубнеж комментаторов спать. Судя по тому, с каким вниманием Всеволод Алексеевич уставился в экран и не отвлекся, даже когда Сашка потянулась к его дозатору прибавить болюсы, он просто не хочет общаться. Сашка слишком хорошо его изучила. А он прекрасно умеет отгораживаться от окружающих невидимой стеной.

Проблема в том, что Тоня – не случайно забредший к ним гость или встреченный на улице почитатель. Она тоже его изучила в свое время и отлично считывает его настроение. Но вот в чем их с Сашкой принципиальная разница: Тоня не обижается, не начинает копаться в себе и искать причины в себе же. Слишком легкий характер. Просто принимает происходящее как данность, как погоду за окном.

– У Всеволода Алексеевича сегодня настроение «не подходи – убьет», – замечает она, когда они с Сашкой выходят во двор покурить.

Сашка покурить, Тоня – подышать свежим воздухом. С наступлением темноты становится довольно прохладно, Сашка старается лишний раз окна не открывать, курит во дворе. А Тоню на природу тянет после московских каменных джунглей.

– Сама не понимаю, что с ним, – пожимает плечами Сашка. – С утра нормальный был, тебя ждал.

– Да бывает. Мы раньше шутили, что надо табличку заказать предупреждающую, как на трансформаторных будках, и вешать ему на дверь гримерки, – хмыкает Тоня. – Обычно его вот так переклинивало, когда в личной жизни что-то не ладилось. Очередная красавица требовала очередной «мерседес», например. Ты ничего с утра не требовала?

Последняя фраза произносится тем же легким, шутливым тоном, но Сашка давится дымом и резко оборачивается к подруге. Была бы на ее месте Нурай, дело кончилось бы плохо. Но Тоня не способна на злую иронию, и Сашка это прекрасно знает.

– Все поняла, да?

– Конечно, – усмехается Тоня. – Раньше ты от него как от чумного шарахалась. Дистанцию держала даже не пионерскую, а еще больше. А теперь наоборот, отойти боишься. Словно он исчезнуть может. Ну и по взгляду все понятно. Я же знаю, как он смотрит, когда… Ой, Саш, дай сигарету, а?

Сашка хмыкает, но кидает подруге пачку со вложенной в нее зажигалкой. Дурной пример заразителен.

– Он не ругается, что ты куришь?

Сашка качает головой.

– По-моему, ему даже нравится. Я стараюсь запах смывать, но бесполезно же, сама понимаешь. И ему нравится. Самому-то нельзя. Хотя иногда тоже вот так сигаретку стреляет. Прости меня, Тонь…

– За что?

Вот ведь святая душа. На лице искреннее непонимание. Женская дружба, конечно, от мужской отличается. Нет в ней особых принципов и моральных установок. Это парни не пожертвуют другом ради девки, а подруги сплошь и рядом делят мужиков. Но у Сашки всегда был собственный кодекс чести. И теперь смотреть Тонечке в глаза сложно.

– Саш, ты с ума сошла? Это было сто лет назад. Один раз, без продолжения. Он уже сам забыл!

– Не забыл.

– Не важно! Ты же знаешь все подробности. И знаешь, сколько у него было после? На моих глазах в том числе. И его ничего никогда не смущало.

– А меня смущает.

Сашка ковыряет землю ногой, забыв, что на ней домашние тапки, вообще-то. Мохнатые, с пандами. Всеволод Алексеевич купил, разумеется. Сама она долгое время ходила в больничной сменке, белых растоптанных сабо. Туманов в конце концов возмутился, его крайне раздражали любые признаки больницы, и купил ей это мохнатое недоразумение.

– Если хочешь знать, я очень рада, что все так случилось.

– Рада?

– Да. Ему всегда было нужно, чтобы его любили, но эту любовь он сам себе придумывал. Ну не его бессмертная душа требовалась тем откровенным… кхм… которые окружали его в последние годы. А с тобой ничего придумывать не надо. В тебе этой любви – ложкой черпай. Большой Севушка подарок получил под старость лет. И я даже не уверена, что заслуженный. Он хоть не обижает тебя?

– Что?! Нет, конечно! Он заботится. Ну, как умеет…

– Понятно, – усмехается Тоня. – Севушка в своем репертуаре. Нет, Саш, даже не думай. Все сложилось так, как должно было.

– Но у тебя Кирилл.

– Который ему на хрен не нужен. И он Кириллу тоже. И как ты себе это представляешь сейчас? Вот даже если бы он захотел. Я должна бросить дом, Кирилла, ансамбль, свою жизнь? Переехать сюда и ходить за ним след в след, как ты ходишь? Ради чего? Я его люблю, но не настолько. А ты – настолько. У тебя взгляд не поменялся, ты знаешь? Ты на него смотришь, как смотрела, когда мы познакомились.

– А что должно было измениться? – пожимает плечами Сашка.

Ответить Тоня не успевает, потому что окно над их головами распахивается.

– Девочки… вы там… заночевать… решили? Саша… Саша уже все поняла по паузам между словами. Недокуренная сигарета летит в кусты, а Сашка летит в дом. Ничего особо страшного пока, он вовремя позвал. Непонятно только, почему вдруг? Понервничал? Ну не из-за футбола же?

– Пойдем… в спальню. Чтобы Тоню… не пугать, – просит он, закатывая рукав.

– Не маленькая, не испугается. Тоня, поставь чайник, пожалуйста. Там в холодильнике банка с перетертой клюквой есть. Две ложки на чашку. Спасибо!

А сама уже набирает шприц. Обычный вечер, ничего особенного. Тоня шуршит на кухне, Сашка медленно вводит лекарство, а потом, сидя на корточках перед его креслом, держит за руку и ждет, когда дыхание станет нормальным. У них обоих. Потому что страшно каждый раз. И еще неизвестно, кому больше.

Сашка сидит на подоконнике в гостиной и курит в открытую форточку. Четыре часа утра. Официально первое декабря наступило четыре часа назад. Здесь, в Прибрежном, верить календарю довольно сложно. Какой декабрь, если листья только-только начали желтеть? К тому же в их саду полно вечнозеленых растений: кипарисы, можжевельник какой-то, название которого только Всеволод Алексеевич знает, кизильник, елка, в конце концов. И даже пальмы, которых на их участке нет, зато есть у соседа, не желтеют и не облетают, вполне могут сойти за вечнозеленые. Ну и какая, к черту, зима?

Надо думать, первое декабря тысяча девятьсот сорок мохнатого года в Москве выглядело совершенно иначе. И ощущалось тоже иначе. Про поколение Туманова часто говорят, что оно удивительно сильное, работоспособное, здоровое. Ирония в том, что все слабые и нездоровые дети войны – войну и первую мирную пятилетку просто не пережили. В голоде, в холоде, без нормальных лекарств, предоставленные чаще всего сами себе, они умирали не только от разрывов бомб, но и от элементарной ангины. А те, кто остался и дожил до старости, конечно, выделяются на фоне следующих поколений, разбалованных антибиотиками, прививками, школьными медосмотрами и витаминными комплексами.

Сашка потягивает из кружки растворимый кофе и прикуривает новую сигарету. Редкостная дрянь этот растворимый «эспрессо». Но варить себе одной настоящий кофе, да посреди ночи – уже наглость. Нечасто ее посещает бессонница, обычно у них Всеволод Алексеевич по ночам мается. Он уже привык, не пытается уснуть через силу, наливает себе кофе и включает телевизор. Но сейчас он спокойно досматривает десятый сон, а Сашка кукует на окне.

Подозрительно теплым веет с улицы. И пахнет воздух как-то по-особенному. Как перед грозой. Сашка тянется к телефону.

– Алиса, расскажи про погоду на сегодня.

– Сегодня в Прибрежном двенадцать градусов, дождь.

– Когда будет дождь, Алиса?

– Дождь начнется через два часа и не закончится до конца дня.

Потрясающе! Сашка надеялась, что они хотя бы погуляют. Она понятия не имеет, как праздновать его День рождения. Он категорически отказался от любых застолий, праздничных пирогов и подарков. Нет, против пирога он ничего не имеет, но только не праздничного. И свою позицию он обозначил таким тоном, что Сашка сразу поняла – сюрпризы устраивать не стоит. Он действительно не хочет праздновать.

– Алиса, как сделать его счастливым?

– Это слишком сложно, я не могу ответить.

– Ну и дура, – без всякой эмоции говорит Сашка.

– Обидеть бота может каждый, – обижается Алиса.

– Ты считаешь, он несчастлив?

Сашка оборачивается.

– А тебе чего не спится?

Тоня живет в ее бывшей комнате, через стенку от их с Тумановым спальни. Вряд ли ей мог помешать свет в гостиной. Да Сашка и зажгла только торшер.

– Не знаю, муторно как-то.

Тоня влезает на подоконник с другой стороны, как и Сашка подтягивая коленки к груди. Одергивает длинную ночнушку из серии «первый бал Наташи Ростовой».

– А помнишь, как мы раньше праздновали? – говорит Сашка. – Обязательно праздновали, даже если он не устраивал концерта. Без него праздновали его день рождения. Покупали бутылку самого дорогого шампанского, бутерброды какие-нибудь придумывали. И записи его включали. Ну а если был концерт, то это вообще счастье.

– Ага. Особенно для него счастье, я помню. С утра злой как собака. Потому что нужно было все организовать, отрепетировать, а он уже месяц не досыпал. Да и в сам день Икс надо прогнать всю программу от и до на сцене. И потом еще раз прогнать ее вечером, уже перед зрителями. То есть часов двенадцать на ногах. И с дикой нервотрепкой. Голодным и трезвым. Каждый раз зарекался сольники в день рождения устраивать и потом каждый раз устраивал. Потому что все равно хотел внимания к своей персоне, а без концерта внимания ему было недостаточно.

– Зато он хоть чего-то хотел, – вздыхает Сашка. – А теперь – только чтобы его не трогали.

– Ты не права. Он за тебя цепляется, как дите за мамку. Он хочет, чтобы ты была рядом.

– Ага. С лекарствами, вкусной едой и инсулином по расписанию. Ему без меня тупо страшно, Тонь.

– Ну и пусть. Вот такое оно сейчас, его счастье: чтобы кормили, лечили и любили. Откровенно говоря, все это ему было нужно еще десять лет назад. А не девки голожопые. Что ты ржешь? И я рада, что он наконец успокоился. В коллективе все были уверены, что он на какой-нибудь дуре помрет. Потом найдут в гостиничном номере – без штанов и с пачкой виагры рядом. Представь газетные заголовки. Разом перечеркнул бы все спетое и полученное.

– И что? Зато ушел бы счастливым. И хрен с ней, памятью народной. Где сейчас этот народ? Теперь Туманов никому не нужен, даже не позвонит лишний раз никто.

– Господи, Сашка, да что с тобой сегодня?!

– Не знаю, накатило…

Сашка прикуривает очередную сигарету от еще тлеющего бычка предыдущей, прижимается лбом к оконному стеклу.

– Ты от него устаешь, – утвердительно произносит Тоня. – Морально устаешь. Поэтому и накатывает.

– Глупостей не говори. Там, в соседней комнате, спит главный человек моей жизни. Воплощенная мечта. Наш общий добрый папа, дедушка, любовник и кому там что требовалось, по списку.

– Одно другого не исключает. Быть двадцать четыре на семь тяжко даже с мечтой. Саш, я могу побыть у вас недели две, чтобы на Новый год домой вернуться. Хочешь, я тебя подменю? На неделю хотя бы? Побуду с ним. А ты съезди куда-нибудь. Что я, не смогу ему обед приготовить, что ли?

Сашка смотрит на Тонечку, как будто видит впервые в жизни. И совсем не понимает, о чем та говорит.

– Я, конечно, не знаю, как вы денежные вопросы решаете. Но хоть куда-нибудь, Саш. Лучше в Европу, там сейчас настоящая рождественская сказка. Я ездила в прошлом году в Венгрию. Знаешь, как хорошо? Рождественские ярмарки, запах пряников, горячий глинтвейн, елки, огоньки, везде все украшено. Люди ходят, улыбаются.

– Тоня, Тоня, остановись. Какая, в задницу, рождественская сказка? Моя сказка то задыхается, то выдает сахар под двадцать. А еще периодически хромает и депрессует.

– Уколы я тоже делать умею. Покажешь, что и сколько и в каких случаях. На бумажке напишешь.

– Ну да, к черту шесть лет в меде и полжизни практики. Укол засандалить может каждый.

– Я не это имела в виду! Саша, да что с тобой?!

– Ничего, – Сашка спрыгивает с подоконника. – Спасибо, Тонь, но не нужны мне такие рождественские каникулы. Без него – не нужны. С ним – да, я бы погуляла по площади перед какой-нибудь ратушей, попила глинтвейна и погладила оленя с колокольчиком. А оставить его здесь и поехать развлекаться, потому что у меня плохое настроение, – это в стиле Зарины.

Она возвращается в спальню. Уже почти шесть, ложиться глупо. Всеволод Алексеевич спит в позе эмбриона, лицом к ней. В белой футболке с какой-то модной надписью на рукаве. Он не любит укрываться выше, чем по грудь, никогда не натягивает одеяло на плечи. Еще одна вариация страха задохнуться. Поэтому зимой спит в футболке. В футболке и в трусах. И таких нюансов – миллион. Оставить его с кем-то, пусть даже с верной Тонечкой, больше, чем на пару часов, невозможно. Да и не нужно. Каникулы, глупость какая. От мечты не отдыхают. Даже если мечта замучила вконец.

Алиса ошиблась – дождь так и не пошел. Небо хмурилось, с моря шли угрожающе темные тучи, но тротуарная плитка, которой щедро выложили все улицы Прибрежного прошлым летом, осталась сухой. И они со Всеволодом Алексеевичем отправились гулять. К морю, он сам так захотел.

Утром она его все-таки поздравляет. Сразу, как глаза открыл, пока еще сонный и не особо сопротивляющийся. Чмокает в щеку и в категорической форме требует, чтобы был здоровым и счастливым.

– Подарка у меня нет, – честно признается Сашка. – Я не знаю, что вам можно подарить.

– Свое присутствие, – серьезно говорит он, садясь в кровати.

И как-то так смотрит на нее, что у Сашки закрадываются подозрения, не слышал ли он их с Тоней разговор? Да ну, откуда? Через две стены? И разговаривали они тихо. Что он опять почувствовал и как он это делает?

– Сашенька, ну что мне можно подарить? Мы когда дом в Подмосковье строили, целую комнату выделили под подарки, представляешь? Потому что артисту тоннами дарят всевозможные статуэтки, наборы посуды, коллекционные ножи, часы и прочую дребедень. И это все надо куда-то девать.

– Вы часы вроде любите.

– Люблю, но сколько часов нужно одному человеку?

Он потягивается и медленно спускает ноги с кровати. Наконец-то научился вставать неторопливо. Раньше вскакивал, как новобранец на побудке. И тут же за стены хватался.

Зевает, проводит рукой по лицу.

– А поклонники вам что-нибудь дарили? – спрашивает Сашка.

Он удивленно оборачивается.

– Странный вопрос от тебя. Тебе не лучше ли знать?

– До нас, я имею в виду.

– В советское время чаще всего продукты приносили, – усмехается Всеволод Алексеевич. – Сметанку домашнюю в баночках, яйца в корзинах, помидоры какие-нибудь. Иногда что-то путное перепадало: осетры, пиво, раки в ведрах. Смотря куда ты приехал.

– Я надеюсь, вы это все не ели? – спрашивает Сашка, подразумевая, что есть продукты неизвестного происхождения опасно.

– Нет, конечно. Как я могу за один вечер корзину яиц сожрать? Домой вез, – хмыкает он. – Вставай, Сашенька. У нас там под дверью еще один желающий меня поздравить топчется.

Тоня действительно их уже ждет. Тоже желает ему здоровья, обнимает.

– Правильно, что еще желать дедушке? – смеется Туманов.

И Сашка на секунду задумывается, подсчитывая, сколько ему сегодня исполнилось. Ну конечно, дедушка. Мог бы уже и прадедушкой быть. А еще она замечает, что Всеволод Алексеевич не забыл в спальне телефон, взял его с собой даже в ванную комнату. Обычно он оставляет мобильник где угодно и Сашке приходится по три раза на дню звонить на него, чтобы обнаружить пропажу в кровати под подушкой, на бачке унитаза, один раз даже в холодильнике его нашли. Всеволод Алексеевич не выпускает телефон из рук, только если остается дома один. Или в день рождения.

Сашка понятия не имеет, ждет он какого-то конкретного звонка или звонка любого, от бывших коллег и друзей, тоже уже бывших. Но смотреть, как он кладет телефон рядом с тарелкой, как косится на него во время завтрака, невыносимо. А потом он предлагает пойти погулять к морю.

– Там холодно, Всеволод Алексеевич. И дождь вот-вот пойдет, – возражает Сашка и напарывается на осуждающий взгляд Тони.

Тоня качает головой, и Сашка чувствует себя последней сволочью. Правда же, радуйся, что он вообще чего-то захотел. А не заперся в спальне, послав их обеих к чертям. Еще неизвестно, как Сашка бы на его месте поступила.

– Поэтому наденьте что-нибудь теплое, – быстро договаривает она.

Вместе они составляют очень колоритную компанию. Всеволод Алексеевич степенно вышагивает посередине, а Сашка и Тоня по обе стороны от него. Благо набережная широкая, а народу почти нет, только фанатичные рыбаки и одинокие собачники, выгуливающие своих питомцев на пляже, пока некому сделать им замечание и выписать штраф.

Зимой на набережной как-то особенно грустно. Все летние кафе закрыты, столики убраны, ролл-ставни опущены, и еще два месяца назад такие нарядные здания кажутся угрюмыми и блеклыми. Не играет музыка, не снуют вездесущие фотографы с обезьянками, продавцы сувениров, цветочницы с корзинами роз. Только волны разбиваются о пирс, плотно оккупированный нахохленными чайками.

Вот угораздило человека в такое противное время года родиться, думает Сашка. И это еще Прибрежный, где зимы нет. А в его родной Москве сейчас снега по самые… кхм… Впрочем, если снега нет, еще хуже: грязно, мокро и серо. Но он, наверное, уже много лет не замечал всю мерзость столичного климата. Что ему? На машине привезли, на машине увезли. В метро ему спускаться не надо, пешком топать тоже. В студиях и концертных залах всегда светло и красиво. В декабре уже полным ходом идут предновогодние съемки и корпоративы: гирлянды, шарики на елках, бенгальские огни и шампанское рекой. Заоконную пакость можно и не заметить.

– Всеволод Алексеевич, а куда мы идем? – интересуется Тоня.

Он неопределенно пожимает плечами.

– А куда глаза глядят. Как думаешь, если долго шагать, до Турции дошагаем?

Тоня смеется, Сашка лишь сдержанно хмыкает. С ней он так несмешно не шутит. Он вообще как-то очень по-разному к ним относится и сам разный с каждой из них. С Тоней он больше похож на того Туманова, которого они видели за кулисами. Чуть развязный и какой-то легковесный. Он или молчит, отключаясь от реальности, или изображает павиана. А с Сашкой он почти всегда серьезный, иногда трогательный. Но никогда он не кажется ей глупым или пошлым. Почему так? И какой Туманов настоящий? Сашка уверена, что тот, которого знает она.

– Смотрите-ка, девочки, а кинотеатр-то работает! – вдруг сообщает Всеволод Алексеевич.

У них на набережной действительно есть кинотеатр. Маленький и безнадежно отставший от жизни, без навороченных звуковых систем и электронных кресел, превращающихся в почти кровати. Просто кинотеатр, куда заваливаются одуревшие от моря и солнца отдыхающие после ужина или в самое пекло – кондиционер там все-таки имеется. Сашка была уверена, что зимой кинотеатр не работает. Ну какой дурак попрется в кино через весь город, к морю? Да и что, дома телевизора с интернетом нет?

Однако Всеволод Алексеевич прав, кинотеатр работает. На входе афиша, свежие постеры.

– Фильм про Льва Яшина дают, – замечает Туманов, прищуриваясь. – Новое что-то сняли. А я его знал, между прочим. Лично были знакомы.

Как и со всеми знаменитыми спортсменами двадцатого века, думает Сашка. И артистами. И художниками, композиторами, писателями и поэтами. И политиками, пусть и не так близко. И почти никого из его поколения уже не осталось на свете. Не говоря уж о тех, кто был старше. А ему ведь наверняка одиноко, понимает она. Не в том смысле, что не с кем поговорить или некому приснопамятный стакан воды принести. И да, Сашка готова слушать его часами, а воду носить ведрами. Но ни она одна, ни она вдвоем с Тонечкой, ни даже целый фан-клуб, окажись он здесь, не заменят ему тот круг, к которому он принадлежал. И молодые коллеги, так сегодня и не позвонившие, не заменят. Молодым коллегам, кстати, уже за пятьдесят в большинстве своем. Тех, кто еще моложе, он даже не знает толком или не запоминает. Он остался один на своем олимпе.

– Пойдемте в кино, девочки? – предлагает он. – Сеанс через десять минут начинается.

Сашка с Тоней переглядываются, но что им остается? Только согласиться. Он именинник, в конце концов. И если ему хочется пойти в кино, а не в ресторан, то кто они, чтобы ему перечить? Да и, надо полагать, кино для него куда более экзотическое удовольствие, чем очередной кабак, где ему еще и половину меню нельзя к тому же.

В зале предсказуемо малолюдно. Два деда, наверняка когда-то, в далекой молодости, болевшие за «Динамо», и парень с девушкой. Эти двое скорее погреться пришли и помиловаться на заднем ряду без лишних свидетелей.

Всеволод Алексеевич взял им места в серединке. И ведро попкорна прихватил, самое большое, одно на всех. Сашка воздерживается от замечаний. Ему и так тошно, видно же по глазам. Черт уже с ними, с хлебными единицами.

Он садится посередине, Сашка с одной стороны от него, Тоня с другой. Фильм начинается резко, без традиционных трейлеров и рекламы, и вот Сашка уже в московских дворах начала пятидесятых: послевоенная бедность, оборванные пацаны и футбол как смысл жизни и отдушина для тысяч мужиков, спешащих по выходным на стадион «Динамо».

– Смотри, мальчишки играют в обруч и палочку, – вдруг шепчет склонившийся к ней Всеволод Алексеевич. – Мы тоже так играли. Игрушек же не было толком.

– О, газировка с сиропом! Из граненого стакана!

– Доминошники, Саш! Тогда в каждом дворе стояли столы и мужики вечерами резались в домино.

– А это Николай Николаевич Озеров. Легендарный был комментатор.

Да все вы, все поколение легендарное, думает Сашка.

Фильм отличный – умный, спокойный, без попытки слепить блокбастер о противостоянии «честных спортсменов» и «режима», как это часто бывает. Но в какой-то момент Сашка жалеет, что они пошли на него с Тумановым. Когда озверевшая толпа футбольных фанатов, расстроенная пропущенными голами, скандирует «Яшин – уходи!», когда в лицо ему заявляют, что пора на пенсию, что нужно дать дорогу молодым, Сашке хочется щелкнуть пультом. Но пульта нет, они в кинозале. Сжать ему руку в знак поддержки? Пошлость какая, он же не сопливый юноша и не кисейная барышня. Да он, может, и не принял на свой счет. Просто смотрит кино, как все люди. За Яшина переживает.

На сцене прощального матча знаменитого вратаря зал встает. Сначала те два деда поднимаются и начинают хлопать. За ними и влюбленная парочка подтягивается, и Тоня, поддавшись общему порыву. Сашка косится на Туманова. Он усмехается и сидя делает два хлопка.

Из зала выходят последними. Тоня восторгается фильмом и тем фактом, что «наши научились снимать». Сашка старается считать настроение Всеволода Алексеевича, но ничего не получается. Где-то он очень далеко мыслями. Сашка только замечает, что, едва выйдя из кинотеатра, он достает телефон и включает звук. Он и в кино держал телефон на коленях, чтобы если не услышать, так хоть увидеть входящий звонок.

Сашка не спрашивает, куда они пойдут дальше, но понимает, что он свернул в сторону дома. Уже начинает темнеть, и возле моря становится особенно противно.

– Всеволод Алексеевич, может быть, поднимемся и через город пойдем? Холодно у воды.

– Тебе холодно? – уточняет Туманов.

Сашка кивает. Врет, конечно. Ей нормально, а вот он может простудиться. Но ради себя он не сменит маршрут. А так моментально развернулся к лестнице, ведущей от набережной в город. На середине дороги им попадается киоск с мороженым. Тоже по явному недоразумению работающий в это время года. Всеволод Алексеевич останавливается.

– Саш, я мороженое хочу. Эскимо. Как в детстве.

В такую холодину. После попкорна. Мороженое в шоколаде. Но у него день рождения, и на его месте Сашка захотела бы водки.

– Мне шоколадный стаканчик, – отзывается она. – Тонь, а тебе?

У Тони глаза на лоб лезут, но она тоже что-то понимает.

– Мне «Белочку».

Всеволод Алексеевич расплачивается. Так они и идут, под все-таки начавшим моросить дождем, поедая мороженое.

– Не хватает только волшебника в голубом вертолете, – хихикает вдруг Тоня.

– Чего? – удивляется Сашка.

– Ну как? Кино было, эскимо было. Из программы празднования дня рождения остался только волшебник.

– А-а-а, – усмехается Сашка. – Так вот он, волшебник-то.

Волшебник как раз догрыз свое эскимо и торжественно пошел к ближайшей мусорке выкидывать палочку. Попутно, почти незаметно, вытерев липкие руки об себя. 

Зарина звонит уже почти ночью, когда Всеволод Алексеевич наконец-то начинает дремать и Сашка собирается выключить телевизор. Он, бедный, аж вздрагивает от неожиданности, хватает телефон, с трудом попадает по нужному значку. Сашка молча наблюдает. Она, конечно, видела, чье имя высветилось на экране. Так вот чьего звонка он так ждал? Удивительно. Сашка все-таки думала, что в этот день он захочет услышать кого-то из старых друзей. Пусть не артистов, не только же с артистами он дружил. Были у него и какие-то приятели среди политиков, бизнесменов. А он, получается, по Зарине тоскует?

Сашка осторожно перелезает через него, намереваясь выйти из спальни. Вот тоже неудобно, кровать одним боком стоит впритык к стене, и у края спит Всеволод Алексеевич, так как он чаще ночью встает. Сашке приходится через него перелезать. Но, когда они покупали дом и расставляли мебель, никто не предполагал, что на этой кровати будут спать двое. Хотя, может, больше и не будут.

– Стой.

Одной его фразы хватает, чтобы Сашка замерла. Да дело и не во фразе, а в том тоне, которым она говорится. Сашка оборачивается. Еще не хватало ей слушать его разговоры с женой. Но она видит, что Всеволод Алексеевич сам встает, прижимая телефон к уху.

– Ложись спать, – говорит он ей мимо трубки. – Я скоро приду.

Сашка провожает его взглядом, но возвращается в кровать. И вдруг понимает, что ей дико холодно. Только что было нормально, газовый котел исправно работает, все батареи горячие. Она даже специально дотягивается и проверяет. Горячие. А ее колотит. Вот только заболеть не хватало. Сашка залезает под одеяло, укутывается поплотнее, но не помогает. Надо бы встать, сделать горячего чаю. И сокровищу заодно, раз уж оно проснулось. Но Всеволод Алексеевич сейчас либо на кухне, либо в зале. И если Сашка попадется ему на глаза, это будет выглядеть, будто бы она подслушивает. Еще не хватало.

Он приходит минут через двадцать. Спокойно кладет телефон на тумбочку, садится на кровать, поворачивается к Сашке.

– Оригинально! – хмыкает он. – Тебе два одеяла не много? А я как буду спать?

Потом, видимо, что-то замечает, и тон из шутливого становится озабоченным.

– Ты чего? Саша? Ты замерзла? Ну-ка дай руку. Руки теплые. А чего трясешься?

– Ничего. Не обращайте внимания, Всеволод Алексеевич. Ложитесь. А я в душ схожу, под горячей водой постою.

Сашка любит стоять под душем. Может час там провести, если время позволяет. Но обычно не позволяет. В детстве мама начинала стучать в дверь и напоминать, что она в доме не одна. В юности приходилось экономить воду, за которую на съемных квартирах платила отдельно, по счетчику. А сейчас боится, что понадобится Всеволоду Алексеевичу.

Сашка стоит под горячим водопадом и ругает себя последними словами. Что это еще за приступ панической атаки? Чего ты боишься? Что жена вдруг, вспомнив о нем спустя пару лет после расставания в день его рождения, позвонила не просто так? Сказала: «Извини, я тут подумала, а возвращайся-ка ты домой?». И он радостно побежит упаковывать чемоданы? Или это не страх, Саш, а банальная ревность? Жена позвонила. А он в кровати с другой. И плевать, что просто спит. Хрестоматийная сцена, классика жанра. И этой другой чертовски неприятно, да, Саш?

– Сашенька! Саш…

Он, вероятно, стучал, но за шумом воды она не услышала. И теперь стоит на пороге, глаза в пол, вроде как не смотрит. Двери-то они никогда не закрывают. Сашке мгновенно становится не до собственных проблем. Она вылетает из душа, на ходу заворачиваясь в полотенце.

– Что такое? Астма? Выходите отсюда, здесь же влажно!

А он вдруг сгребает ее в объятия.

– Ну почему опять астма? Что ты сразу о плохом-то думаешь, Саш? Просто ты очень долго, я начал беспокоиться.

Насколько, что ввалился в ванную комнату?

– Халат накинь, сейчас опять замерзнешь, – ворчит он, снимая с вешалки ее халат и помогая ей в него облачиться. – Пошли-ка чай пить. Я чайник поставил.

Господи, он спать давно должен. Мало ему целого дня с прогулками и переживаниями. Поэтому на кухне сидеть Сашка решительно отказывается. Сама разливает чай и приносит в спальню. Залезает под одеяло, стараясь забиться в свой угол. Но Всеволод Алексеевич, разгадав ее маневр, вздыхает и одним движением возвращает ее на место, то есть на серединку, к нему под бок.

– Прекращай, а? Я уже старенький для сцен ревности.

– К Зарине ревновать нельзя.

У него как-то странно изгибается бровь.

– Ты сейчас сказала, что думаешь, или по учебнику ответила? Это что еще за речевка? Тоже из фан-клубного прошлого?

– Как вы живете с таким уровнем эмпатии, Всеволод Алексеевич? – вздыхает Сашка, прижимаясь к его плечу. – Угадали.

– Весело живу, Сашенька. Слушай, сделай мне подарок. На день рождения. Прекрати называть по имени-отчеству, а? Ты просто со стороны взгляни: мы с тобой в одной постели, ближе не бывает. И ты мне продолжаешь «выкать». Еще полным именем обращаешься, которое не каждый с разбегу выговорит-то. Не надоело? Выбери вариант покороче: я откликаюсь и на Севу, и на Володю, и даже на Лодьку.

– Лодьку?!

– Да, так меня во дворе ребята звали. Во времена моего детства очень ходовое имя было. Дети же не станут на «Всеволода» заморачиваться.

– Я не могу, Всеволод Алексеевич. Просто не могу и все…

– М-да… Ладно, тогда давай про Зарину. Что это за странная установка? Почему же к ней нельзя ревновать?

– Потому что жена. Потому что всю жизнь с вами прожила.

– А, понятно. Святой союз четы Тумановых, – хмыкает он. – Сашенька, а тебе не кажется, что давно пора вырасти из фан-клубной морали, нет? Ты уже слишком большая, чтобы мир на белое и черное делить.

Сашка пожимает плечами. Ей совсем не хочется разговаривать на эту тему.

– Давайте спать, Всеволод Алексеевич? Вы мне только главное скажите. Вы завтра не уедете?

– Что?! Куда?!

– К жене. Она не для этого звонила?

– Господи… Саша, ты меня иногда пугаешь. Она звонила, чтобы поздравить меня с днем рождения. Вспомнила-таки, на ночь глядя. Мы перекинулись парой фраз. После стольких лет трудно остаться врагами. Если оба дружите с головой, конечно.

– Вы ждали ее звонка.

– Я хоть какого-нибудь звонка ждал. Но это совершенно не важно. 

Ситуация повторяется спустя три дня. Только теперь телефон звонит у Сашки. Всеволод Алексеевич и Тоня чаевничают в саду по случаю солнечной погоды, а Сашка крутится на кухне, тыквенные маффины печет. Она сначала бросает взгляд на окно, но Туманов и Тоня на нее не смотрят, что-то обсуждают. И кто тогда трезвонит? Только потом Сашка, вытерев запачканные мукой руки, берется за телефон. Надо же! Давно не общались.

– Саша, я продаю квартиру и переезжаю к морю! – без всяких предисловий сообщает мама.

– Что? Зачем?

– Потому что я тоже хочу жить красиво. Тебе одной, что ли, можно жизнью наслаждаться?

Всеволод Алексеевич не спал сегодня почти всю ночь. Приступ астмы скрутил его совершенно неожиданно и длился долго, несмотря на стандартные уколы, Сашке даже пришлось увеличивать дозу лекарств. Потом не спалось ни ему, ни Сашке, только под утро задремали. А проснувшись, он попросил «чего-нибудь вкусненького». Таким тоном и с такими несчастными глазами, что Сашка подорвалась на кухню, отправив его с Тоней дышать свежим воздухом. Так что да, жизнью она наслаждается в полной мере.

– Здорово, мам, – ровно отвечает Сашка. – Поздравляю!

– А чего мне в Мытищах сидеть? – продолжает мать. – Пенсия у меня хорошая, мужья-дети-внуки не держат. Буду жить в свое удовольствие.

Как всегда делала, мысленно добавляет Сашка, включая громкую связь, ставя телефон на полочку со специями и возвращаясь к тесту.

– Правда, еще не определилась, куда именно переберусь. Может, в Сочи? Или Анапу. В Анапе дешевле.

Главное, чтобы не в Прибрежный, думает Сашка. Хотя что это изменит? Ничего.

– Уж точно не в твою деревню. Но сначала надо продать квартиру.

– Ага, – машинально отвечает Сашка, разливая тесто по формочкам и поглядывая в окно – Туманов почему-то скрылся из поля ее зрения.

– Что «ага»? Приезжай немедленно. Выписать-то из квартиры тебя надо!

– Но…

Сашка ничего не может сообразить. Из-за недосыпа голова и так плохо работает, к тому же мама говорит какие-то странные вещи. Выписать? Ну да, она же до сих пор прописана у матери. И пока не выпишется, квартиру продать нельзя. Но куда она выпишется? На улицу же нельзя. А своего у нее ничего нет.

– Мам, а куда я выпишусь-то? Мне некуда.

– А это уже не мои проблемы, что ты за столько лет на угол себе не заработала. К кобелю своему пропишись. Чтобы в течение недели приехала, поняла? Я хочу встретить Новый год на берегу моря!

Громкая связь разносит гудки по всей комнате. Сашка стоит перед открытой дверцей духовки с противнем в руках и глотает слезы. Черт с ней, с квартирой, у Сашки нет на нее никаких моральных прав. Она на нее не зарабатывала. Но как она выпишется? Куда? И как она может приехать сейчас в Мытищи? С кем оставить Всеволода Алексеевича? Впрочем, у них гостит Тоня и Тоня уже предлагала свои услуги. Вот тебе и Рождество в Европе.

– Реветь прекрати, – Всеволод Алексеевич подходит, отбирает у нее противень, захлопывает дверцу духовки. – С ума сошла? Хочешь угореть?

Сашка спохватывается, бежит открывать форточку. Так никто не угорит, конечно, но Всеволоду Алексеевичу для нового приступа много не надо.

– Все слышали?

Всеволод Алексеевич сдержанно кивает. И Тоня, маячащая в дверях, тоже явно все слышала. Сашка отворачивается к раковине. Плохая идея сморкаться в кухонную раковину, обычно она себе такого не позволяет. Но лучше, чем стоять перед ним зареванной.

– Меня начинают утомлять твои родственники, – вздыхает Всеволод Алексеевич. – Точнее, твоя реакция на них. Значит, так. Лети в Москву как можно быстрее. Поезжай в Мытищи, выписывайся, чтобы у матери не было к тебе никаких претензий, и забывай это все как страшный сон.

– Куда я поеду? Да можно и удаленно выписаться, наверное. Вот только куда…

Сашка лезет в дальний шкафчик за пузырьком корвалола. Всеволод Алексеевич, к счастью, в таких средствах не нуждается, пузырек она держит для себя. Отличное успокоительное. Причем успокаиваешься уже в процессе отсчета двадцати пяти капель в рюмочку.

– В Мытищи ехать надо. Не выпишешься сама, мать попробует выписать тебя через суд. Вытреплет все нервы и тебе, и мне. Начнет каждый день звонить. Зачем тебе это надо? Тоня, ты ведь согласишься приглядеть пару дней за стариком?

– Вас только что обозвали кобелем, – хмыкает Тоня. – Я бы сочла это комплиментом. А вы говорите «старик»!

– А я и счел! Одно другому не мешает.

Всеволод Алексеевич деловито подходит к духовке и засовывает в нее противень с маффинами. Сашка тем временем роется в телефоне.

– В интернете говорят, что можно удаленно…

– Можно. Но тебе еще надо от своей доли отказаться, иначе мать ничего не продаст. Поезжай и оформи все документы, чтобы больше этот вопрос не поднимался.

Сашка смотрит на него во все глаза. Она и предположить не могла, что он так подкован в юридических вопросах. Ну да, сколько он уже недвижимости переоформлял в своей жизни…

– И не выдумывай, – продолжает он. – Два-три дня мы без тебя продержимся. Будем скучать, но продержимся. И ты развеешься хоть немного, обстановку сменишь. Ты просто напишешь отказ у нотариуса и выпишешься, поняла? Если будут какие-то проблемы, позвонишь. Я тоже… позвоню. Куда надо. А потом приедешь, и мы тебя здесь пропишем. Заодно дом на тебя переоформим. Надо было сразу его на тебя покупать.

– Что? Не надо! Всеволод Алексеевич, я же вам уже говорила, что…

– Хватит! – он обрывает ее таким резким тоном, что Сашка аж шаг назад делает. – Я все сказал. Ты так и сделаешь. И больше я не хочу видеть, как ты ревешь из-за своей матери. Ясно? В Москве поселишься в гостинице. В хорошей гостинице, Саша, я проверю! Не вздумай у матери ночевать.

– Это как раз понятно, – фыркает Сашка. – Не очень-то и хотелось.

– И кексы не сожги! У меня на них большие планы, – припечатывает он и выходит из кухни.

Сашка идет к окну и достает сигареты. Тоня плюхается на табуретку.

– Охренеть… Я его таким последний раз лет десять назад видела, на работе.

– Впечатляет, да? – Сашка закуривает. – И не поверишь же, что несколько часов назад это был безобидный дедушка, который просил не выключать телевизор, потому что ему тупо страшно засыпать после приступа. Которому ты подаешь чашку, а он держит ее двумя руками, чтобы не пролить, потому что руки трясутся.

– И что ты будешь делать? Поедешь?

Сашка кивает.

– А у меня есть варианты? Ты же побудешь с ним?

– А у меня есть варианты? – хмыкает Тоня. – Да побуду, конечно. С удовольствием. Только объяснишь все, инструкции напишешь. Да уж… Если его я таким видела давно, то тебя такой – никогда!

– Какой «такой»?

– Покорной. Обалдеть. Это наша Саша? Глазки в пол, сама кротость. Ты еще косу отпусти до пояса и паранджу надень.

– Одно другое исключает, вообще-то. А я, может, всегда мечтала косу до пояса и глазки в пол. И чтобы рядом был кто-то сильнее, при ком получится вот так – в пол. Кого не захочется скалкой по башке ушатать за тупость или морально за пояс заткнуть через пять минут общения.

Тоня моргает. То ли ничего не поняла, то ли просто шокирована. Сашка пожимает плечами.

– Ладно, глупости это все. Косы не будет. Всеволод Алексеевич у нас домострой изображает раз в полгода по особым поводам. А жить как-то надо каждый день. Ставь чайник, будем маффины пробовать. 

Инструкции Сашка оставляет самые подробные: на трех листах. Не поленилась распечатать, хотя Тоня и с экрана бы прочитала. Раскладывает шприцы и ампулы, таблетки, баллончики, тщательно все подписывая.

– Ингалятор? – удивляется Тоня. – Вы же вроде отказывались от них? Они же вредные?

– Они разные, – усмехается Сашка. – Вот такой – лечит, им он пользуется регулярно и сам. А такой – снимает особо сильные приступы. Такими мы не пользуемся уже больше года, но я специально купила новый, пусть он тут лежит. Лучше ты дашь ему ингалятор, чем придется вызывать скорую. Главное, ничем приступ не спровоцировать. Так-то он аккуратный, держится подальше от резких запахов, влажных помещений и сильного ветра. Но у него очень часто бронхоспазм следует за эмоциональной встряской. А я боюсь, что сейчас встряска будет и неслабая.

Тоня качает головой:

– Да ладно тебе. Он сам тебя отправляет в Москву, это его решение. Он взрослый дядька, а не пятилетний карапуз. Чего ему расстраиваться?

Сашка предпочитает не отвечать. Хорошо, если так.

– Теперь по сахару. Я заменила канюлю, пять дней точно ее трогать не нужно. Следи, чтобы он обрабатывал место предыдущего прокола, не забывал. Сахар замеряется утром натощак и вечером перед сном, если все нормально. Если видишь, что он теряет ориентацию в пространстве, смотрит как будто мимо тебя, не концентрируется, даже просто старается лишний раз прилечь, сразу проверяй сахар. Сахар выше нормы – добавляются болюсы на дозаторе, схему я тебе расписала, но лучше позвони, я сориентирую. Сахар ниже нормы – ложку меда в рот, даже если не хочет. И, Тонь, самое главное, чтобы он не оставался один. Крутись всегда где-то поблизости.

– А ночью?

Сашка каменеет лицом. Действительно… Всеволод Алексеевич не ночевал в одиночестве уже полгода как. Да и раньше она чаще спала возле него на диване, чем у себя. Ему до сих пор некомфортно по ночам, и пусть даже в глубине Сашкиной души подняла крысиную мордочку ревность, Сашка не допустит, чтобы из-за нее страдал Туманов.

– В его спальне есть чудесный диван. Очень удобно: никто никому не мешает, но в то же время все под контролем.

– Да ну, как я… Вот так перееду к нему в спальню без спроса, что ли?

– Поверь, он сам тебе сообщит, чего хочет. Или просто с наступлением темноты начнет ходить за тобой хвостом с несчастными глазами.

Сашка дает еще кое-какие инструкции по питанию, хотя холодильник забит, наготовлено на неделю вперед, а не на три дня, за которые Сашка надеется обернуться. Может быть даже за два. Обратный билет она еще не брала. Из Москвы два рейса каждый день, утренний и ночной, и сейчас, в несезон, билет наверняка найдется.

– Главное, смотри, чтобы он не лопал все подряд, но ни в коем случае не отбирай и не попрекай. Следи, чтобы он, если съест лишнее, адекватно добавлял инсулин. Но что-то мне подсказывает, что ты столкнешься с обратной проблемой.

– В смысле? Он будет отказываться от еды?

Сашка кивает.

– Да, если загрустит.

Тоня усмехается, и ее усмешка, скорее всего, вызванная старой закулисной шуткой, что артист Туманов жрет все, что не приколочено, включая декорации, больно отзывается в Сашке. Как будто Тоня смеется над тем, какое значение Сашка придает собственной персоне в жизни Всеволода Алексеевича.

– Все, ладно, я поехала. Скайп, телефон, ватсап, все к твоим услугам. В любое время и по любому поводу, хорошо? Я всегда буду на связи.

Всеволод Алексеевич выходит проводить ее до такси. Лицо абсолютно нейтральное, маска артиста. Только не того, который жизнерадостного идиота перед бабушками изображал, другая. Ее Туманов надевал на светских мероприятиях, куда изредка наведывался в компании Зарины например. Ноль эмоций, пустые глаза.

– Я вернусь сразу, как только смогу, – обещает Сашка.

– Сделай все дела, девочка, – ровно говорит он.

– Будьте умницей, ладно? Отложите все хулиганства, вроде мороженого из киоска на углу или сигареты в открытое окошко, до моего возвращения, договорились?

– Как скажешь, тетя доктор, – фыркает он, на секунду сняв маску. – Все, иди. Тебя вон таксист дожидается.

– Вам денег за простой жалко, что ли? – поддевает его Сашка и уворачивается от шутливого подзатыльника.

Были бы они вдвоем, Сашка позволила бы себе его обнять. Но при Тоне ей неудобно. Поэтому приходится собрать всю волю в кулак и просто сесть в машину.

До аэропорта почти час на такси – аэропорт в соседнем, более крупном поселке, гордо, но незаслуженно именуемом городом. И всю дорогу Сашку не покидает лютая тоска. И она с удивлением ловит себя на мысли, что это не страх за Туманова. И он тоже, конечно, присутствует, но объективно Всеволод Алексеевич остался с надежным человеком, Тоня будет заботиться о нем как о родном. Да он ей и есть родной. Если разобраться, ей он роднее, чем Сашке. Сашке хочется выть от ощущения, что она возвращается в ту жизнь, которую ненавидит всей душой. В город, с которым не связано ничего хорошего, если не считать концерт того же Туманова на городской площади много лет назад. К человеку, которого она совсем не хочет видеть. Да, всего лишь на три дня. Если повезет, на два. Но почему-то даже этот короткий срок, проведенный не здесь, не возле Всеволода Алексеевича, кажется ей непростительным транжирством. И самоуговоры, что это он так решил, что она раз и навсегда разберется со всеми вопросами, что так правильно, – не очень помогают.

В аэропорту Сашка обнаруживает, что у нее есть еще полчаса до начала посадки. В былые времена она бы провела их где-нибудь в уголке на неудобном сиденье, уткнувшись в телефон. Но Всеволод Алексеевич, когда она уезжала, строго-настрого наказал деньги не экономить, ходить в кафе, ездить на такси и покупать себе все, что захочется. Опять же, в былые времена она бы его не послушалась. Ну как он проверит, в конце концов? Не полезет же баланс ее карточки смотреть. Но что-то в Сашке изменилось. Сейчас ей кажется, что ослушаться его, пренебречь его заботой – это проявление неуважения. Куда большее, чем потратить его деньги. И Сашка идет в единственное и неприлично дорогое кафе, заказывает самую большую чашку горячего шоколада и эклер с заварным кремом. Он был бы доволен. Может, скинуть ему фотографию? Ну не ему, конечно, Тонечке. Она откроет и ему покажет.

Сашка включает камеру в телефоне, расставляет чашку и тарелку так, чтобы композиция была покрасивее. И хмыкает, замечая ироничный взгляд мужика за соседним столиком. Да-да, дура из инстаграма еду фотографирует. Ну что, Александра Николаевна, можно вас поздравить. Гуляете на деньги богатого пожилого покровителя, фотографируете пироженки. Что дальше? Пойдем ботокс закачивать? Правда, что ли, инстаграм завести?

Сашка скидывает фотографию Тоне. Быстро набирает сообщение в чате:

«Покажи ему. Скажи, что я сижу в кафе в аэропорту».

«Хорошо. Только он очки потерял, найти не может».

«На шее, на умывальнике в туалете, под подушкой» – тут же перечисляет Сашка места самой частой дислокации его очков.

«Нашли! – через минуту отзывается Тоня. – На шее. Даже не додумалась бы. Он халат сверху надел, мне и не видно. Фото показала. Он одобряет».

«Как он?»

«Не знаю».

«В смысле?!»

«Никакой. Ничего не рассказывает, ничего не требует. В телевизор пырится. Молча, даже без комментариев».

Объявляют посадку, и Сашка спешит расплатиться. Проходит в самолет в числе первых, как будто чем быстрее зайдешь, тем быстрее прилетишь. И потом улетишь обратно. Застегивает ремень под традиционную демонстрацию аварийно-спасательных средств, думая о своем. Ну и что, что ничего не рассказывает? Клоун он, что ли, окружающих развлекать? Бывают дни, когда его не слышно и не видно. Взрослый человек все-таки, не пятилетний ребенок с синдромом дефицита внимания. Может быть, он решил воспользоваться отъездом Сашки, чтобы эмоционально отдохнуть? Как бы они ни были привязаны друг к другу, даже от самых близких-то порой устаешь. Он, конечно, не лютый интроверт, как Сашка, скорее наоборот, сама общительность. Но все же.

Надо написать Тоне, чтобы была повнимательнее к нему. Сашка лезет за телефоном, но замечает, что самолет уже выруливает на взлетную полосу. Со вздохом переводит мобильник в авиарежим. Им всем надо немножко отвлечься. И она волевым усилием запускает на телефоне простенькую игрушку, которой развлекает себя до самого прилета. 

«Мытищи, Мытищи, любимый город мой». Строчки бессмертного хита Всеволода Алексеевича сами всплывают в памяти. Сашка поднимается по бетонной лестнице. Ничего не изменилось! Ничего! Нет, ну домофон появился. Окна в подъезде заменили на стеклопакеты. Но они такие же грязные, как обычные стекла Сашкиного детства. И лестница все с той же красно-зеленой, нарисованной масляной краской дорожкой. Как она не вытопталась за столько лет? Выходит, краску подновляют. И раз за разом красят красным и зеленым. Идиотскую эту дорожку рисуют. Зачем?

А она ведь была здесь полгода назад. Не обратила внимания. Тогда не до дорожек было и не до стеклопакетов. Дверь уже открыта. Сашка же по домофону звонила. Но на пороге никого нет. Сашке вспоминается, что в годы совсем раннего ее детства, которое она проводила во дворе с ребятами, дверь запиралась только на ночь. Если Сашка уходила гулять, она просто притворяла ее, а возвращаясь, поддевала ногтями – ручки на двери почему-то не было. Мама терпеть не могла, когда ее дергают по пустякам, а детям, гуляющим во дворе, всегда требуется забежать домой раз пять за вечер: попить, взять мяч, заменить мяч на скакалку, еще попить, стащить бутерброд с колбасой. М-да… Сейчас никому в голову не придет дверь открытой оставить.

– Мама, я пришла, – громко сообщает Сашка, заходя в квартиру.

Она не собиралась приходить вообще-то. Предложила маме сразу встретиться в паспортном столе. Та обиделась. Мол, даже чаю с матерью не попьешь? И Сашке пришлось поумерить напор. Она и так чувствовала себя какой-то бизнес-леди, у которой нет лишней секунды. Чего стоил только отель, номер в котором ей забронировал Всеволод Алексеевич. В центре Москвы, окна с видом на Камергерский! В двухкомнатном люксе было все: огромная кровать, джакузи в ванной комнате, даже кофемашина капсульная. Но Сашке, кроме капсул горячего шоколада, ничего и не надо. Персонал пафосный, с чувством собственного достоинства. Ну и Сашке пришлось морду кирпичом делать, дескать, ничего особенного, видели отели и получше. А чего они? Самое смешное, что дорогущий отель оказался не так уж удобно расположен ни относительно Мытищ, ни относительно аэропорта. Всеволод Алексеевич мыслил какими-то своими категориями. Спасибо, хоть не на Красной площади ее поселил. В день прилета Сашка успела только созвониться с матерью, назначить встречу, потом набрать Тоню и основательно вынести ей мозг, пообщаться по видеосвязи с Тумановым, заверить его, что абсолютно довольна номером и отелем, что обязательно погуляет по предновогодней Москве. Сдалась она ей, но Сашка все-таки погуляла – обещала же! Вечером позвонила еще раз. Доложила, что Москва на месте, к праздникам готова: на здании Госдумы висят гигантские шарики, сквер перед Большим театром украшен светящимися воротами, в которых понаехавшие, но теперь уже москвичи, делают селфи, снежок лежит и шею свернуть можно практически на каждом шагу. Потом начала свой допрос. Всеволод Алексеевич отчитался, что в полном порядке, смотрит хоккей и соскучиться не успел. Посмеялись. Когда Сашка, повалявшись в джакузи (зря Туманов за него платил, что ли), собралась спать, она еще раз написала Тоне. В чате Тоня сообщила, что Всеволод Алексеевич «нормально», но отказался от ее помощи в измерении сахара перед сном. Сказал, что сам справится, и ушел в свою спальню, прикрыв дверь. Сашка оторопела. Это было совершенно нетипичное для него поведение. Во-первых, как он измерит сахар сам, если его мутит от вида крови? Нет, он может, конечно. Но маловероятно, что захочет. Во-вторых, закрыл дверь? Ладно еще ушел спать в одиночестве. Стесняется Тоню? Да, «Туманов» и «стесняется» – тоже странное сочетание слов. Ну, допустим. Но закрыл дверь? Он?! И что делать? Не заставлять же Тоню к нему вламываться. Сашка написала, чтобы Тоня прислушивалась ко всем звукам из соседней спальни и далеко не убирала телефон. В любой непонятной ситуации звонила ей.

Но непонятной ситуации не произошло. Утром Тоня доложила, что все в порядке, сахар в норме, ночных побудок не было, Всеволод Алексеевич читает какой-то гламурный журнал, в общем, мир, труд, май. То есть декабрь, конечно. И Сашка с относительно спокойной душой отправилась в Мытищи.

– Я на кухне, заходи.

И опять они с мамой на кухне. Сашка пристраивается на свое старое место у обложенной кафелем стены. Сейчас стол с этой стороны заставлен вазочками с какими-то странными конфетами, заветренными мармеладками, огрызками печенья. На столе вообще слишком много всего, но он не накрыт к приходу гостей, а именно завален. Коробка с суфле, тоже открытая, коробка с помадкой, плошка с вареньем, банка джема. Куда столько? И почему все это на обеденном столе? Здесь же с тарелкой приткнуться негде. Сашка еле-еле расчищает место под чашку с чаем.

– Нам к двум в паспортный стол? – уточняет она.

Мать кивает. Похорошела. Стрижка новая, волосы без седины, свежеокрашенные. И даже лицо как будто моложе стало. Неужели мама пошла к косметологу? Ну а почему бы и нет. Женщина она теперь свободная. И если Сашке глубоко плевать на свою внешность, это же не значит, что и все остальные должны поступать аналогично.

– Сладости бери. Видишь, сколько разных. Стараюсь себя баловать, что я, не заслужила?

Странная какая-то формулировка. Причем тут заслужила? Хочется тебе – ну покупай.

– Ты бы хоть звонила иногда. Но нет, не дождусь. Внуков не дождусь, это уже понятно. Но позвонить-то раз в месяц можно?

– Можно, – соглашается Сашка.

А мысленно добавляет: «Зачем?». Чтобы в очередной раз убедиться, насколько они разные? Сейчас, с годами, это стало особенно заметно. В детстве она еще пыталась как-то соответствовать маминым стандартам. А теперь уже не пытается. И сейчас ей кажется, что она в этой семье вообще не родная. Может, ее из детского дома взяли? Это бы все объяснило. Впрочем, нет. Такой поступок требует душевной широты, а ею здесь и не пахнет.

– Да уж… И на кого ты родную мать променяла? На старика. Хотя о чем я… Ты его всегда любила больше всех на свете. Его ты в итоге и выбрала.

Я себя выбрала, думает Сашка. Потому что рядом с ним можно быть собой. Но Сашка молчит, разумеется. Она твердо решила с мамой Туманова не обсуждать.

– Ну, что у тебя нового?

– Нового?

Сашка смотрит на маму изучающе. Так и хочется спросить, а что ты знаешь из старого? Но она сдерживается. Зачем хамить? Просто сделай, что от тебя требуют, и быстрее возвращайся в свою новую жизнь. Мама продаст квартиру, и ты больше никогда не увидишь ни кафельную эту стену, ни высокие тополя за окном, ни лестницу с нарисованной дорожкой. Жаль немного. Все-таки детство. «Мытищи, Мытищи, любимый город мой». Здесь была первая встреча с ним. Здесь были вечера под его записи. Здесь, в соседней комнате, она на коленках сидела перед телевизором. Но что ж теперь, матери отказаться от мечты о доме возле моря ради Сашкиной кратковременной ностальгии? Бред. У мамы есть право на новую жизнь. У Сашки же эта новая жизнь появилась. И хватит уже лелеять детские обиды. Ты давно выросла, сама уже могла бы мамой быть. И Сашка вдруг отчетливо понимает, почему никогда не хотела детей. И дело даже не в том, что в ее ситуации это трудновыполнимо. Она просто всегда боялась, что они будут похожи на ее мать. И тогда она не сможет любить их так, как в ее понимании родители должны любить детей, – безусловной, абсолютной любовью, только за то, что они есть! А Сашка слишком ответственный человек, чтобы играть в лотерею.

К счастью, мама не ждет ответа. А начинает рассказывать, что уже дала объявление о продаже квартиры, что ей уже звонят желающие и записываются на просмотр. Что с агентствами она связываться не хочет, сама разберется. И присмотрела по интернету несколько интересных квартир в Анапе, а в Сочи цены кусаются.

Сашка слушает, кивает, поглядывая на телефон. Во-первых, проверяет время. До двух часов осталось двадцать пять минут. Но идти им от силы минут пять, паспортный стол в соседнем здании. Во-вторых, Сашка ждет вестей из дома. Первой уже неудобно писать, Тоня решит, что Сашка ей не доверяет.

– Пойдем, мам? – прерывает она бесконечный рассказ без пятнадцати два. – Не хотелось бы опоздать, нам еще к нотариусу надо сегодня успеть.

– Деловая стала, – с горечью говорит мать. – Ночевать отказалась, отель у нее. По минутам все расписано. Ну пошли.

Паспортный стол самый обычный, ничего примечательного. Запись через сайт или у дежурного, поэтому очередь двойная. И на месте выясняется, что надо ждать еще полчаса, если не больше. Сашка оставляет мать ругаться с бабушками из двойной очереди, а сама выходит на улицу покурить. Обнаруживает, что где-то забыла сигареты. Может быть, в такси, а может, у матери на кухне. Сашка осматривается по сторонам. Вон в том доме раньше был магазинчик. Сашка направляется туда. Так и есть, магазинчик на месте. Как он уцелел в эпоху супермаркетов? Бабка какая-то за прилавком. Сидит, сериал в телевизоре смотрит и что-то вяжет. Привет из детства, как будто не было нескольких десятилетий! Даже телевизор тех лет – с выпуклым экраном.

– Сигареты, пожалуйста, – Сашка называет марку. – И зажигалку.

– Зажигалки кончились. Спички дать?

– Давайте, – вздыхает Сашка.

Бабка как-то странно на нее смотрит. Слишком пристально. Бывшая соседка, что ли? Сашка ее не помнит. Да и сколько лет тут Сашка не живет?

– А я тебя знаю, – вдруг заявляет бабка, отсчитывая сдачу. – Про тебя в газете писали. И в передаче рассказывали. Ты та самая девка, к которой Туманов от жены ушел.

Твою ж мать. Это Сашка себе мысленно. Вот черт ее дернул за сигаретами пойти. В такие моменты понимаешь, почему Всеволод Алексеевич от людей шарахается. Кому нужна подобная слава? Объясняйся теперь. Лучше, конечно, просто уйти. Так Сашка и собирается сделать, но бабка продолжает:

– Ты вроде доктор, да? Писали, что ты его вылечила.

Сашка усмехается.

– Громко сказано. Его болячки уже не лечатся. Только усмиряются.

Бабка качает головой:

– Да, много про тебя говорили. Мол, молодая, да шустрая, такого мужика к рукам прибрала. А я тебе так скажу, дочка: правильно сделала. Жене он, поди, надоел давно своими гульками да болячками. А с тобой хоть поживет еще. Эх, помню я Севушку молодым! Какой был мальчик! Ямочки на щеках, глаза голубые, голос сильный такой! На танцплощадке его песни часто включали.

Сашка смотрит на бабку уже с опасением. «Мальчик»?! Сколько же ей лет? Впрочем, симпатичным мальчиком Всеволод Алексеевич казался лет до сорока, если верить видеозаписям и фотографиям.

– На-ка вот!

Бабка вдруг наклоняется и достает из-под прилавка пару вязаных то ли носков, то ли тапочек, Сашка понятия не имеет, как это называется. Из плотной шерсти, темно-синие с белой окантовкой и игривыми помпончиками. Размера на вид примерно сорок шестого.

– На продажу вяжу, – доверительно сообщает она. – Только сегодня закончила, за следующие взялась. По выходным на рынке торгую, все лишняя копеечка. Ты бери, бери, дочка. Передашь ему. У меня старики с удовольствием их покупают, зимой дома ходить – самое то, и тепло, и мягко.

Сашка не знает, как реагировать. Старики, да… Представляет своего «старика» в синих вязаных тапочках с помпончиками. Он же ее прибьет. Или нет? Видно же, что бабка от чистого сердца. Это вот его целевая аудитория. Те, кто помнят «Севушку» красивым мальчиком с сильным голосом. И любят до сих пор.

И Сашка берет тапочки. Обещает передать. Благодарит. А выйдя на улицу, еще минут десять стоит и курит подряд две сигареты. 

Уже оказавшись в кабинете паспортиста, Сашка догадалась, что дело не обошлось без звонка Всеволода Алексеевича. Потому что их приняли как родных: без традиционного в таких учреждениях хамства, без лишних вопросов, куда Сашка собирается прописываться. Уставший дядька за вытертым деревянным столом только повздыхал, полистал документы, которые отдала мать, покрутил в руках Сашкин паспорт и сообщил, что придется подождать пару часов. Потому что они принимают документы по понедельникам, а возвращают по пятницам, но им отдадут прямо сегодня. Но подождать все равно нужно. Кто-то там куда-то там уехал, а у него печать. Дальше Сашка уже не слушала. Два часа подождать можно. Это не неделя. Она бы повесилась сидеть неделю в Мытищах без паспорта!

Они с матерью выходят на улицу, чтобы не толпиться в душном и набитом людьми помещении паспортного стола.

– Куда пойдем? – спрашивает мама. – Может, в «Мандарин»? Новый торговый центр, недавно открыли. Там круто!

«Круто». Хорошее определение. Для Сашки уже давно даже огромные столичные моллы – не «круто». Что там интересного-то? Магазины со шмотками и фастфуд. Нет, гамбургер можно и захомячить, но Сашка не воспринимает это событие как значимое. Ей тут же становится стыдно. Зажралась. Торговые центры и магазины дорогих вещей для тебя рутиной стали. Забыла, как мать на рынке торговала, а сама ты когда-то штаны мерила, стоя на картоночке. Зимой, на улице, в Мытищах. Хорошо красиво жить на деньги Туманова, да?

– Пошли, – соглашается Сашка. – Я бы кофе выпила.

Знает прекрасно, что кофе ей лучше не пить. А хочется. И не какой-нибудь, а пряничный раф, который теперь четко ассоциируется с сокровищем. Она невозможно соскучилась. И ловит себя на том, что, как в детстве, стоит только реальности перестать ее устраивать, мысленно переносится к нему. В детстве она представляла, где он, что делает. Сейчас и представлять не надо, и Сашка думает о том, как отдаст ему тапочки-носочки и что он ей на это скажет. Можно уже сегодня вечером из гостиницы фотографию прислать. Или по видеосвязи позвонить, и пусть Тоня ему телефон отнесет. И пряничный раф сфотографировать, фотографию отправить. Он повеселится. Поймет шутку.

Торговый центр самый обычный, двухэтажный, с эскалаторами и замученными людьми. Что в Москве, что в Мытищах народ замотанный, вечно куда-то спешащий, серый от усталости и практичной одежды, которую не жаль запачкать. Сашка уже привыкла к ярким нарядам и белым брюкам, так популярным в Прибрежном.

– Вон там хороший магазинчик, – рассказывает мама. – Бижутерией торгуют. Зайдем?

Сашке бижутерия интересна примерно в той же степени, что и высшая математика. Но время надо как-то скоротать, и она соглашается. Покорно рассматривает бусики и сережки совершенно диких форм и расцветок, которые могут надеть только школьницы, и то в младших классах. На елку.

– Вот это колечко возьму! – Мама откладывает кольцо с большим фиолетово-желтым цветком. – Ты хочешь что-нибудь?

Сашка качает головой. Посмешить Всеволода Алексеевича – святое дело, но так его и уморить можно.

Потом они заходят в магазин нижнего белья, потом в обувной, потом в какой-то сетевой шмоточный. Сашка уныло таскается следом за матерью, которая все время что-то примеряет, выбирает, иногда покупает. Видимо, в свете будущей продажи квартиры решила деньги не экономить. В кафе никаких рафов нет в принципе, только стандартные латте, американо и капучино, и Сашка как-то по-детски, в лучших традициях Всеволода Алексеевича расстраивается. А потом, уже направляясь к выходу, они проходят мимо магазина игрушек. В витрине выставлены наборы «Лего», специальная рождественская серия: домик Санта-Клауса, пряничный домик, мастерская эльфов, упряжка с оленями. Сашка невольно притормаживает, чтобы рассмотреть получше. «Лего» в ее детстве был недостижимой мечтой. Он тогда только появился в России и стоил баснословно дорого. На него и теперь ценник приличный, но сейчас все уже привыкли к дорогим игрушкам, да и конструктором никого не удивишь, пусть и красивым. А дети девяностых пускали слюни по серии «Бельвиль», где были кукольные домики и принцессы, конюшни и кареты. Сашка мечтала о наборе «Больница». Ну а о чем она еще могла мечтать? Но доставались ей, в лучшем случае, крохотные фигурки из сундучка «Милки Вей». Большого настоящего конструктора в Сашкиной жизни так и не случилось.

– Классный, да? – говорит стоящая рядом мама.

Сашка кивает.

– Надо купить, – вдруг решает мать и заходит в магазин.

Сашка остается снаружи, совершенно ошарашенная. Ей не слишком много годиков для таких подарков? С другой стороны, исполнить нереализованные желания никогда не поздно. И собирать пряничную избушку и резиденцию Санта-Клауса наверняка очень увлекательно. На коробке вон двенадцать плюс написано. Значит, не совсем уж примитив, работы хватит на пару вечеров.

– Вот!

Мама возвращается с огромной коробкой в ярком желтом пакете. А в Сашкином детстве фирменные пакеты «Лего» были красными. У Сашки имелся один такой, среднего размера. Маленький наборчик, который ей подарили родители на Новый год, почему-то оказался упакован в средний пакет. Наверное, в магазине не нашлось другого. Так Сашка с этим пакетом почти год в школу ходила, сменку в нем таскала. Чтобы все видели, что у нее есть «Лего», да не какой-то там маленький, а средний! И завидовали.

– Шикарный, правда?

Сашка кивает. Сволочь она все-таки. Циничная сволочь, которая цепляется за старые обиды. Мама вот пытается хоть как-то отношения наладить. Купить конструктор из детства своей повзрослевшей дочери. Вспомнила же, что Сашка о таком когда-то мечтала. Или просто почувствовала. Если это не шаг к примирению, то что?

– Буду на новогодних каникулах собирать, – говорит мама. – Ну а чем еще заниматься? Не в телевизор же пялиться.

И идет к выходу из торгового центра.

Паспорт Сашке отдают уже без очереди. Усталый паспортист сам к ним вышел, вынес документы. На Сашку посмотрел как-то сочувственно. Да, дяденька, я теперь бомж. И задержать меня до выяснения вправе каждый милиционер в том же аэропорту. И вся надежда на доброго волшебника Всеволода Алексеевича, которому можно позвонить, а он позвонит куда-нибудь еще, дернув старые связи. Богатый влиятельный папик, ага.

У нотариуса управляются быстро, Сашка пишет отказ от любых притязаний на квартиру и до гостиницы добирается к восьми вечера: МКАД стоит намертво, и таксист, кажется, проклял все на свете. М-да, не самая удачная идея была поселиться в центре. Еще и пешком пришлось прошагать по Камергерскому. Но на это Сашка не жалуется, эту часть Москвы она искренне любит. Заодно дошла до кофейни и все-таки добыла себе пряничный раф. Сфотографировала для Всеволода Алексеевича. Запила рафом таблетку от давления. В номере рухнула на кровать. Спать, сегодня уже только спать. А домой завтра первым же рейсом. От усталости и издевательств над организмом в виде кофе с лекарством Сашку подташнивает. Но Тоню она, конечно же, набирает.

– Ну как вы?

– Ой, а я тебе звонить собиралась. Ты надолго там застряла?

Голос у Тони расстроенный, и Сашка мигом забывает о своих немочах.

– Что у вас случилось? Я уже все дела закончила. Что с ним?

– Да ничего, успокойся. Просто он какой-то… странный. Сегодня попросил залезть в «волшебную говорилку» и посмотреть прогноз погоды, не обещают ли снег. Какой снег, Саш, в Прибрежном?

– Иногда выпадает, – машинально соглашается Сашка. – В горных районах. Но долго не лежит, до обеда максимум. А зачем ему снег?

– Говорит, если снег пойдет, ты не доберешься. Ну, я посмотрела, никакого снега по прогнозу и в помине нет. Что за странные у него мысли? И вообще он какой-то… Никакой! Почти ничего не ест, что ни поставлю – поковыряет и отодвинет. А ему же нельзя не есть… А сахар заставила его при мне померить – десять. Так же не может быть?

– У него – может. Его что-то расстраивает. И на этом фоне сахар поднимается. И потом, ты уверена, что он где-нибудь в спальне печеньки не хомячит?

– Не знаю. Он спальню закрывает. И вообще не хочет разговаривать, только по делу. На депрессию похоже.

– Да какую еще депрессию, – вздыхает Сашка. – Мы о Туманове говорим. И речь сейчас не о сцене. А больше его ничего расстроить до такой степени не может. Вероятно, ему просто нездоровится. Не хрипит, не кашляет? Не хромает? Хм-м… Ну, десять – это не так много для него, чтобы слег. Ладно, Тонь, я постараюсь успеть на ночной рейс. Если успею, то буду дома часа в два.

– С ума сошла? Ночью добираться от аэропорта, одной. Мало ли…

– Мало ли что? Ведьме нечего боятся в лесу, потому что самое страшное в нем – это она сама[3], – озвучивает Сашка одну из любимых книжных цитат и, еще не разъединившись с Тоней, начинает собирать вещи.

План в голове уже сложился: вызвать такси, заставить таксиста поехать по платной трассе в обход пробок, воспользоваться-таки ВИП-карточкой, которую ей дал Всеволод Алексеевич, и пройти через бизнес-зал, где нет очередей. Ну и билет купить прямо сейчас, пока будет ехать в такси. Ничего сложного. «Вижу цель – не вижу препятствий». Еще одна ее любимая цитата. 

До Прибрежного она добирается глубокой ночью. Все идет по плану до самого последнего момента. Из местного аэропорта ни один таксист не хочет ехать в Прибрежный в такой час. Хваленый агрегатор в телефоне отзывается глухим молчанием, хотя Сашка выбирала уже и «комфорт», и даже «бизнес». Автобусы до Прибрежного начнут ходить только утром. Сашка снова идет к стоянке такси с твердым намерением поругаться. Предложить двойной тариф, в конце концов. И вдруг замечает раздолбанные «Жигули» со знакомым номером. Дядя Коля! Сосед тоже рад ее видеть. Он встречал московский рейс, надеясь подзаработать, но слегка опоздал – колымага опять заглохла на светофоре и не хотела заводиться. А когда приехал, всех клиентов уже местные водилы разобрали. Сашка с облегчением садится к нему в машину. Правда, быстро ехать колымага, которой лет больше, чем Сашке, не может, и к дому они подъезжают гораздо позже, чем Сашка рассчитывала.

Она сразу замечает, что в его окне горит свет. И в Тонином тоже. Вообще никто не спит? Что у них там случилось? Сашка открывает своим ключом и сразу идет к нему, даже не сняв куртку, не переобувшись. Застает обоих сидящими на кровати. У Всеволода Алексеевича в руках ингалятор. Опытный Сашкин взгляд сразу отмечает носогубный цианоз и характерную, слишком прямую позу.

– Да что у вас тут, все беды сразу? Сколько раз брызгали? Что еще делали? Всеволод Алексеевич? Ну что такое? Тонь, ты почему не позвонила?

У Тони вид перепуганный, она сейчас бледнее Туманова.

– А смысл звонить, если ты в пути уже? Он сказал, что сам разберется.

– Сказал?

Всеволод Алексеевич свистит и хрипит, как забытый на плите чайник.

– Что еще пили, кололи, брызгали?

– Пока больше ничего, он баллончиком прыснул, пять минут назад. Оно вот только началось!

– Я поняла. Иди отдыхай. И выпей чего-нибудь успокоительного, у меня там корвалольчик в шкафу есть. Мы тут сами разберемся.

Быстро помыть руки, а дальше по отработанной схеме. Один укол, второй, предложить питье, благо Тоня следила, его термокружка полная и теплая, успокоить. Впрочем, он вполне спокоен. Покорно ждет, пока Сашка сделает все, что требуется, и астма отступит. Сашка, убедившись, что у него с лица уходит синий оттенок, тоже успокаивается. Приносит свой чемодан, брошенный в прихожей, начинает разбирать. Он заинтересованно следит, но пока молчит.

– Гостинец вам привезла, Всеволод Алексеевич. От благодарных поклонников.

Удивленный взгляд.

– Держите!

Сашка выдает ему тапочки с помпонами. Всеволод Алексеевич ухмыляется.

– Спасибо… что… не белые.

– Белые рановато.

Рассказывает ему про бабку-продавщицу. И про то, как ее быстро выписали в паспортном столе. И про маму тоже рассказывает, не сдержавшись. Про конструктор этот гребаный. Слушает внимательно, на рассказе про конструктор удивленно поднимает брови.

– Конструктор? Игрушка?

Приходится объяснять, что такое «Лего», даже фотографии в телефоне показывать, усевшись рядом. На самом деле Сашка полностью контролирует ситуацию, знает, что сейчас его лучше всего отвлечь разговорами, пока лекарства действуют. Чтобы он сам не заметил, что начал нормально дышать.

– Вот такие пироги, Всеволод Алексеевич. С котятами. Теперь я официально бомж.

– Мы… исправим.

– Я вас умоляю. Просто как-то… грустненько, что так все закончилось. Ожидаемо, но грустненько. Так, ложитесь-ка вы в постель, а? Бледный как поганка. Вы вообще спали эти дни?

– Страшный, да? Я хотел… причесаться… переодеться. А оно видишь… как…

– Тьфу, да причем тут это? Вы самый красивый. Только замученный! Ложитесь! Да ложитесь, вы же уже нормально дышите.

– А ты?

– И я. Через душ, если позволите.

– Не позволю. Иди сюда. На меня ругаешься, а сама выглядишь, будто на тебе пахали.

– Вы же знаете, как я люблю вашу ненаглядную Белокаменную.

Сашка гасит верхний свет и заползает на свое место между ним и стеной. Сил у нее не осталось совсем, и она понимает, что проспала бы до обеда. Но не проспит, конечно. Сокровище надо кормить и лечить по часам. И тем не менее она чувствует себя абсолютно счастливой: она дома, рядом Всеволод Алексеевич, что еще надо?

По крыше начинает стучать дождь, убаюкивая. Сашка уже почти спит, когда он вдруг произносит:

– Завтра поедем в магазин и купим тебе конструктор.

В полусне она ничего не соображает.

– Что? Какой конструктор? Спи уже, Севушка.

И переворачивается на другой бок, заворачиваясь в одеяло.

– Назвала-таки, – удовлетворенно хмыкает он.

31 декабря. День, когда всем, даже взрослым, хочется зимней сказки: чтобы снег шел крупными хлопьями, ложился на землю и было тихо-тихо. Пока в полночь тишина не взорвется салютами и боем курантов.

Но в Прибрежном на Новый год традиционно идет дождь. Сосед дядя Коля нарядил пальму: опутал ее гирляндами и доволен. Местный вариант. Хорошо хоть додумался в розетку не включать, пока льет как из ведра. Всеволод Алексеевич нарядил елку, самую настоящую, живую, растущую во дворе. Неделю назад нарядил. И теперь с половины шариков слезла краска – ее просто смыло дождем. И почти все игрушки наполнились дождевой водой, так что ветки склоняются под их тяжестью. Всеволод Алексеевич уже дважды вытряхивал воду, но она набирается снова. Еще бы, такой ливень.

Праздничный стол они делать не стали. Сашка просто настрогала бутербродов с икрой и поставила блюдо в гостиной. Всеволод Алексеевич открыл шампанское. И достаточно, есть у них дела поважнее. В камине разведен огонь, дрова потрескивают, в телевизоре бывшие коллеги Туманова зайчиками и леопардами скачут под патриотичную песню о том, как мы ждём в России олимпиаду. Очень ждём, конечно, изнемогаем. Но такая повестка наступающего года, теперь про эту олимпиаду до самого марта будут трещать. Ладно, плевать. Сашка и Всеволод Алексеевич склонились над журнальным столиком. У Всеволода Алексеевича очки на носу, Сашка, глядя на него, подумывает, что и ей пора зрение проверить и тоже очками обзавестись. Слишком уж мелкие детальки. Сколько их тут? Штук семьсот, не меньше. А по коробке казалось, что легкотня, делать нечего. Ага, уже два часа собирают, и даже каркас пока не готов. У Всеволода Алексеевича быстрее получается, у него с пространственным мышлением все в порядке. А Сашке удалось только пряничную семью собрать. Папа-пряник, мама-пряник и ребенок у них тоже пряник. В коляске. Теперь мебель потихоньку собирает. А постройку дома целиком ему доверила. Мужское это занятие, дома строить.

– А эта штучка куда? Лишняя, что ли? Хоть бы нормальную инструкцию писали! Вот в моем детстве был конструктор «Механик». Железный! С болтами, гайками. А это что?

Ворчит, а у самого аж глаза горят, так ему интересно. Световой блок подсоединил, чтобы в пряничном камине тоже огонь зажигался. Теперь крышу собирает пряничную. С белой глазурью и леденцовым скатом, пряничной трубой и тремя шариками мороженого наверху вместо колечек дыма. До нового года остается пятнадцать минут. 

31 декабря. На Алтае настоящая зима. Снега намело столько, что можно потеряться в собственном дворе. А о том, чтобы выйти за калитку, лучше и не думать. Но по дороге, ведущей к поселковому магазину, весь день тянулась вереница закутанных по самые глаза женщин. Все готовили праздничное угощение, а это дело непредсказуемое – то зеленого горошка не хватило, то майонеза. У Степановны вон подсолнечное масло закончилось. Цены опять подняли. А теперь цены только расти будут в связи с грядущей олимпиадой. Сколько денег угрохали на строительство стадионов, надо ж как-то восполнять. И черт бы с ним, маслом-то, зачем оно Степановне тридцать первого? Можно и завтра купить. Вот только завтра магазин вряд ли откроется. А Петя с похмелья точно жареной картошки потребует. Степановна его за столько лет хорошо изучила. Каждое первое января он требует жареную картошку. Холодильник от салатов пухнет, а ему картошку подавай. Ну и потащилась в метель. Тогда ее и встретила.

Степановна выглядывает в окошко. Из ее окон домик докторши хорошо просматривается. Свет вроде горит. Значит, тоже Новый год встречает. Странная она. Это ж надо, из нормального города в их глушь переехать. Поселиться на отшибе. И работать как проклятая. Ни с кем не дружит, ни с кем не общается. Дом – работа. В магазине пачку кефира брала и булку. Это в канун Нового года-то! Точно странная. Про нее бабы даже шепчутся, что сумасшедшая. А в чем ее сумасшествие проявлялось, Степановна и не знала. Доктор хороший, да. Петька вон как задыхался раньше, аж синел. А она ему какие-то таблетки подобрала, еще брызгалку какую-то выписала из Барнаула, и как рукой сняло, уже полгода ни одного приступа. А что людей дичится – так ее право. Что от них, людей, хорошего-то ждать? У Степановны вон со школы куча подруг была да пока в техникуме училась прибавилось. И что? Одна сплетни про нее распускала, вторая, с которой в общежитии вместе жили, цепочку у нее золотую украла. Третья вообще с Петькой загуляла, тварь. Петьку-то Степановна простила, куда от него денешься? А подругу – нет. Так что не в подружках счастье.

А в чем оно, счастье-то? В мужиках? Говорят, мужик у докторши то ли был, а то ли не был. Мутная там какая-то история. Вроде бы любила она его больше жизни. А вроде бы он женат был. И точно старше ее чуть ли не на сорок лет. Но в это Степановна уже не верила. Чего только дуры деревенские не болтают. Ну какие сорок лет? Разве бывает такое? Это ж получается – глубокий старик.

Петька зазвенел стаканами. Шампанского у них в доме уже сто лет не водилось, а вот первачок был знатный.

– Ну иди, штоль! Чего ты в окно пялишься? Давай вон президента послушаем. Пусть расскажет нам про нашу счастливую жизнь.

Степановна задергивает занавеску и идет к праздничному столу, с селедочкой под шубой и оливьешечкой. Под первачок самое то. До Нового года остается десять минут. 

31 декабря. Сашка впервые в Европе, да к тому же в Новый год, и от обилия впечатлений захватывает дух. Здесь, конечно, больше отмечают Рождество, но праздничная атмосфера все еще царит на улицах Будапешта. Снег лежит на островерхих крышах, щедро украшенных яркими гирляндами. Веселая толпа, в которой наверняка больше туристов, чем местных жителей, шатается по площади от палатки с глинтвейном к лотку с ароматным штруделем и прочей местной выпечкой, от каруселей к огромной елке, где дают театральное представление. А потом заедают впечатление яблоками в глазури и снова запивают глинтвейном.

– Всеволод Алексеевич, смотрите, пряничный домик!

Сашка тащит его к палатке с имбирными пряниками. Они здесь всех форм и размеров: ангелочки, Санта-Клаусы, колокольчики и, конечно же, человечки. И домики, почти такие же, как в «Лего», только съедобные. Украшенные разноцветной глазурью.

– Купить тебе домик?

Сашка счастливо кивает, без зазрения совести повисая у него на локте. А что, скользко же! Она в кои-то веки не в привычных ботинках, а в сапогах на пусть условном, но все-таки каблуке. Старается соответствовать кавалеру. И ничего, что кавалеру почти все время приходится ее придерживать. Он большой и сильный, ему не сложно, даже приятно.

– Давай тогда еще по глинтвейну, что ли, – решает Всеволод Алексеевич. – Надо же чем-то запить такую сладость.

Никто их них не знает венгерского языка. Английский Всеволод Алексеевич знает в пределах трех фраз. Сашка получше, все понимает, что ей говорят, но сама ответить не может. Интроверт, что поделать? Она на родном-то языке не очень любит общаться. Так что все вопросы решает Туманов. Как он объясняется? Да в основном жестами. Тыкает в то, что ему надо, и его понимают. А Сашка прячется за широкой спиной от непривычно дружелюбных взглядов продавщиц. Здесь никто не глядит на них косо, никто не осуждает. Европейцы на редкость дружелюбны. Сашка невольно думает, какой их ждёт шок, когда в следующем году они приедут на олимпиаду в Россию. Или европейское дружелюбие напускное? Да пусть даже и напускное. Зато она счастлива. И Всеволод Алексеевич тоже. Пьет глинтвейн из картонного стаканчика. Смешной такой, в цветной вязаной шапке с помпоном, вокруг шеи намотан шарф с оленями. Улыбается и смотрит на Сашку, как смотрят отцы на любимых дочек. До Нового года остается пять минут.

Сергей Георгиевич Лапин – председатель Государственного комитета по радио и телевещанию при Совете Министров СССР с 1978 по 1985 г.

Сложное заболевание нервной системы.

Перефразированная цитата из романа Терри Пратчетта «Господин Зима».