27 сентября 1940 года в Берлине правительства Японии, Италии и Германии заключили договор о военно-политическом союзе, названном «Пактом трех держав 1940 года», или «Тройственным пактом». В течение полугода к нему присоединились Венгрия, Румыния, Болгария, Хорватия и Словакия, позже – Таиланд (и фактически Финляндия).

Текст договора гласил:

Договор стал логическим развитием Антикоминтерновского пакта, заключенного Германией и Японией еще в 1936 году и направленного «на оборону от коммунизма» – то есть против СССР. Но тогда СССР еще не граничил с Германией, и проистекавшая от первого пакта угроза проявлялась не столь остро. Теперь же общая граница с мировыми агрессорами и их вассалами составила более 5000 километров. В итоге по новому договору Советский Союз получил у себя прямо перед лицом и за спиной единство двух старых врагов: на западе – Германию с сателлитами, а на востоке – Японию.

Что после победы над Францией следующей целью гитлеровской агрессии станет Советский Союз, его руководству было очевидно. Сразу же после этого в июле 1940 г. народное хозяйство СССР перевели на максимально напряженный трудовой режим, резко ужесточилась ответственность за нарушение дисциплины, а доля военных расходов в государственном бюджете с 26% в 1939 году подскочила до небывалой величины 43% в первой половине 1941 года.

Германия же начала прямую подготовку к агрессии на Восток. Объективно Гитлеру выгодно было нападать на СССР вместе с Японией – вдвоем легче «завалить» такую крупную добычу. Это ясно и без большой политики, исходя из простого здравого смысла. Угроза войны на два фронта дамокловым мечом повисла над СССР.

Правда, условия Тройственного пакта прямо не обязывали Японию идти на СССР войной вместе с немцами. Если исключить упоминания о новом порядке в Европе и Азии, которые собирались установить там страны «оси», то пакт вообще мог выглядеть оборонительным. Особенно такой вид ему придавала соответствующая «оборонительная» статья 3.

Но парадокс в том, что для нас она была не многим менее опасной, чем, скажем, та, в которой содержалось бы взаимное обязательство партнеров о совместном нападении на СССР. Вот эта важнейшая статья:

Первым и важнейшим следствием этой статьи является тот факт, что если СССР нападет на Германию, то Япония с Италией, безусловно, объявят ему войну. Но как это могло угрожать Советскому Союзу, если он не собирался на нее нападать, а продолжал мирно себя вести, строго соблюдая Пакт о ненападении?

Руководство СССР никогда не сомневалось, что Гитлер рано или поздно пойдет на нас, о чем он объявил еще в своей программной книге «Майн кампф». Когда же Германия начнет стягивать к нашим рубежам свои войска, то СССР для обороны вынужден будет ответить тем же. То есть сосредоточить на западной границе свои силы, всего около 250 дивизий. Но если советская сторона передвинет к границе столь крупную массу войск открыто либо не сумеет скрыть переброску от противника, то Гитлер в любой момент может подать ее как нарушение Советским Союзом пакта о ненападении и развязывание им войны против Германии! Тогда Япония, согласно статье 3 Тройственного пакта, начнет войну против СССР. Это война на два фронта, а такая война практически неминуемо приведет к поражению и, следовательно, гибели Советского государства.

Таким образом, неосторожный шаг по приведению Красной армии в боевую готовность мог обернуться для Советского Союза войной на два фронта с фатальными последствиями. Стремление ее избежать – ключ к пониманию действий советского военно-политического руководства накануне войны. Следствием этого жизненно важного интереса и стало требование по «предотвращению провокаций», под которыми понималось все, что могло выставить нашу страну нападающей стороной в отношении Германии. Отныне любые передвижения войск у западной границы, любые другие мероприятия по приведению их в боеготовность рассматривались прежде всего с этой позиции – не дать немцам возможности выставить нас агрессором! Не дать втянуть СССР в гибельную войну на два фронта!

Особо в списке опасных стоят два мероприятия, с которыми сложилась поистине парадоксальная ситуация. С одной стороны, если не провести их до войны, причем существенно раньше нападения Германии, то это грозило Советскому Союзу поражением уже в самом ее начале. С другой стороны, официальное их проведение в обычном порядке до нападения немцев с вероятностью, близкой к 100%, вело к объявлению нам войны Японией в соответствии с ее обязательствами по Тройственному пакту.

Первое мероприятие – прямой ввод в действие плана прикрытия до начала войны, выполненный в обычном, установленном официальными документами порядке. План вводился короткой телеграммой наркома обороны: «Приступить к выполнению плана прикрытия 1941 года». По этой команде во всех войсковых штабах западных округов следовало немедленно вскрыть «красные пакеты» с содержащейся там боевой задачей на случай войны. Сразу же за этим повсеместно вскрывались склады с приготовленными для войны неприкосновенными запасами и проводилось отмобилизование приграничных дивизий – пополнение их запасами со складов, а также людьми и транспортными средствами из окрестных городов и сел. Затем одновременно по всей советско-германской границе войска прикрытия следовало занять свои боевые позиции.

По твердо установленному на тот момент порядку, «красные пакеты» могли вскрываться с началом боевых действий, точнее – после нарушения советских границ вражескими войсками (об этом мы еще будем говорить). Отсюда уже сам факт их вскрытия у всего комсостава однозначно связывался с началом войны. Одновременно по плану прикрытия из опасной зоны начиналась эвакуация семей военнослужащих. Поэтому все эти мероприятия, свидетельствующие о начале войны, сразу становились известны семьям командиров, а через них – окрестному населению. В итоге еще до войны рядом с границей приходила в движение огромная масса войск и гражданских лиц. Все это через агентуру и местных жителей немедленно становилось известно немцам, поскольку границу тогда ежедневно пересекало множество мирных граждан – тех, кто имел родственников на той стороне или хотел переселиться в соседнее государство:

Впрочем, с той стороны границы немцы могли увидеть это и без агентуры, в обычный полевой бинокль.

После смерти Сталина множество умников упрекало его, что он не сделал это за несколько дней до войны, называлось даже наиболее целесообразное время – промежуток с 12 по 15 июня. Казалось бы, разумное предложение: вермахт тогда еще не был готов к нападению, его войска не вышли на исходные позиции, для чего требовалось еще 7–10 дней. Но несмотря на, казалось бы, полную в таком случае потерю внезапности для Германии, больший подарок Гитлеру (за исключением разве что прямого объявления ему войны) трудно себе представить. Красная армия безо всякого повода открыто занимает исходные позиции для войны с Германией! Тут уж Гитлеру с Геббельсом сам бог велел завопить на весь мир, что большевики начинают против них агрессию. И если раньше они уже почти не надеялись подключить японцев к нападению на СССР (об этом чуть позже), то теперь мы за них это делали сами!

Таким образом, эффект от данного мероприятия мог стать таким же, как от прямого объявления Советским Союзом войны Германии. Причем массовый выход на позиции войск прикрытия, опасный уже сам по себе угрозой потери скрытности, нес дополнительные опасности, которые, в свою очередь, могли привести к роковой «провокации» Вполне реальной была ситуация, когда выдвигавшаяся по тревоге советская часть в темноте могла пересечь границу и столкнуться там с немецкой. Или на сторону врага мог перейти предатель, прихвативший с собой приказ о вводе в действие плана прикрытия.

Но еще в большей мере все это относится к мобилизации, которую Сталину якобы следовало провести также задолго до нападения. Мобилизация нужна только для войны! А поскольку СССР ни с кем не воевал, то проводить ее в западных округах он мог только против Германии и ее союзников. И в этом случае СССР автоматически, по своей инициативе начинал войну с Германией. Мобилизация до начала войны— второй вернейший способ объявить себя агрессором. Это был бы подарок Гитлеру, о котором он не мечтал и которого не получил за всю свою бурную жизнь: по доброй воле вызвать на себя войну на два фронта, втянув в нее и Японию!

И вот за отказ от прямого, точнее, открытого проведения этих действий и, следовательно, избавление от войны на два фронта И.В. Сталина до сих пор клеймит масса недалеких историков. А начал эту кампанию по указку Н. Хрущева наш легендарный маршал Г.К. Жуков, занимавший перед войной пост начальника Генерального штаба Красной Армии. Если верить ему, то они с Тимошенко будто бы еще 13 июня пришли к Сталину и потребовали начать мобилизацию и ввести план прикрытия. На что вождь им ответил: «Вы что же, предлагаете провести в стране мобилизацию, поднять сейчас войска и двинуть их к западным границам? Это же война! Понимаете вы оба это или нет?»⁴

Но тут Жукову что-то не верится – такой глупости, граничащей с предательством, тем более в кампании с Тимошенко, он Сталину предлагать не мог. Как член ЦК ВКП(б) международную обстановку он знал лучше других, а как начальник Генштаба условия Тройственного пакта чувствовал, грубо говоря, всем нутром и подобную чушь Сталину сказать не мог. Нет сомнений, что ревностнее и зорче всех отслеживали без указаний сверху, чтобы кто-то на местах не высунулся с подобной глупостью – вскрыть «красные пакеты» или двинуть войска на границу – сами Тимошенко и Жуков. И были совершенно правы! Ибо если кто-то в приграничных округах, руководствуясь благими намерениями повысить боеготовность, фактически поможет Гитлеру выставить СССР агрессором, то в будущей войне задача всего советского народа и их лично как Главнокомандующего с начальником Генерального штаба усложнится в два раза. Поскольку добывать победу им придется уже не над одной Германией, а в войне сразу на два фронта.

Тем не менее, при реальной угрозе нападения выводить войска на позиции следовало по-любому, невзирая на то, есть опасность второго фронта или нет.Но делать это прямо, в том порядке, который предписывали документы еще с 30-х годов, было нельзя. Как это сделалив реальности, мы рассмотрим чуть позже. А сейчас следует разобраться с вопросом, вокруг которого в последние годы было сломано великое множество копий.

Думаю, читатель уже понял, что если СССР не позволял себе в отношении Германии неосторожных действий и «провокаций» даже на своей территории, то подавно не мог первым наносить по ней «превентивный» удар.

Тем не менее этот вопрос стоит рассмотреть особо. Еще раз повторим основные положения статьи 3 Тройственного пакта:

Таким образом, если Советский Союз нанесет удар по Германии, то Япония немедленно начнет против него войну. Эта статья – юридическое оформление жизненно важного интереса Японии и Германии их правительствами, наглядное и всем доступное. Ибо если набравшийся силы и наглости СССР сможет напасть и разбить Германию, то следующей его жертвой неизбежно станет одинокая Япония, сильно задолжавшая России еще с 1905 года. Пусть даже те союзники мерили нас по себе, предполагая нашу агрессивность – но они имели полное право исключить ситуацию, когда потенциальный враг мог разбить их поодиночке.

Итак, напав однажды на Германию, СССР сразу получал войну на два фронта (точнее – на три, но об этом позже) с мощными и воинственными государствами. А такая война, как учит история, неизбежно заканчивается поражением.

Такая ситуация ставит жирный крест на теории, что СССР готовился в июле 1941 г. нанести «превентивный» удар по гитлеровской Германии.

Нельзя сказать, что ранее данное обстоятельство было неизвестно. Еще 20 лет назад об этом фактически сказал Ю.И. Мухин в своей работе, к сожалению прошедшей мимо внимания наших историков⁵. Мухин подробно разъяснил любителям истории проистекающие из договора Германии и Японии возможные неприятности и их влияние на предвоенную политику СССР. Следует заметить, что Тройственный пакт и его следствия до тех (как, впрочем, и до сих) пор удивительным образом обходили стороной как историки, так и авторы военных мемуаров. Поэтому любителям истории, а тем паче занимающимся ею профессионально, должны стать понятными мотивы поведения Сталина, Тимошенко и всего руководства СССР в канун войны.

Но почти в те самые годы в России махровым цветом распустилась теория В. Суворова, получив массу восторженных почитателей. Увлеченно повторяя мысль учителя о подготовке Сталиным назначенного на 6 июля нападения на Германию, они оказались не способными прочесть и понять текст Тройственного договора и вытекающий из него факт наличия у нас второго фронта в лице Японии.

Но тут удивляться не приходится – что взять с учения, «гуру» которого, мягко говоря, не совсем адекватен? В какой-то мере его почитателей извиняет лишь то обстоятельство, что текст договора найти было весьма не просто, поскольку после 1940-х годов у нас его практически не публиковали.

Удивляет скорее другое. Ведь у Суворова-Резуна всегда было множество критиков, категорически не приемлющих его теорию. И его всегда яростно, но в основном по мелочам критиковали, а некоторые из них, как, например, А. Исаев и А. Помогайбо, написали в связи с этим по увесистой книге⁶. Но глаза на лоб лезут, когда читаешь труды таких критиков. Ведь кем самому надо быть, чтобы «опровергать» Резуна с дремучих хрущовских позиций, как это сделал Помогайбо! Или профессиональный историк А. Исаев, тоже накатавший солидный том под названием «Антисуворов». Туда он запихнул, видимо, все, что знал о том периоде, и говорил о чем угодно, только не касаясь центрального пункта, ставящего крест на резуновской теории. «Опровергнув» таким способом Резуна, в следующей книге вслед за Помогайбо он продолжил старую хрущевскую песню:

Такие критики, по меньшей мере, уводят своих читателей в сторону от сути проблемы. А фактически – льют воду на мельницу бредовой теории и делают с Резуном одно дело. Может, поэтому Исаев ласково величает его «Владимиром Богдановичем».

Теперь надо пояснить, почему я считаю этого «Богданыча» неадекватным, а точнее говоря – шизофреником. А то без аргументации столь резкого заявления его почитатели справедливо на меня обидятся.

Не буду повторять чужих доводов – желающие прочтут их сами. Давайте лучше вновь посмотрим центральный пункт, на котором держалась резуновская теория.

Сначала замечу, что Резун сумел убедить паству в том, что Сталин-де хоть и злодей, но умнейший человек и даже гений. В части последнего нет больших возражений, но, объявляя кандидата гением, не надо его судить по себе и выставлять круглым идиотом.

Почему, спрашивает наш герой, гениальный Сталин, готовя агрессию против фашизма, якобы пропустил немецкое нападение? И отвечает: потому что был уверен, будто Гитлер ни за что не нападет на СССР. А уверенность эта будто бы держалась на том, что Германия уже воевала против Англии, – Сталин не допускал мысли, что Гитлер пойдет на самоубийственную для него войну на два фронта. И на его примере разъясняет гибельность такой войны весьма подробно и убедительно:

«Германский Генеральный штаб и сам Гитлер во Второй мировой войне отлично понимали, что война на два фронта – катастрофа… Сам Гитлер считал, что воевать на два фронта невозможно… Каждый школьник знает, что два фронта для Германии – самоубийство. Вторая мировая война потом подтвердит это правило еще раз, причем для Гитлера лично война на два фронта будет означать самоубийство в самом прямом смысле.

Если бы вам в 1940 году, после падения Франции, кто-то сказал, что Гитлер готовится к самоубийственной войне на два фронта, вы бы поверили? Я бы – нет.

Если бы такое сообщила советская военная разведка, то я бы посоветовал начальнику ГРУ генералу Голикову оставить свой пост, вернуться в академию и изучить еще раз причины поражения Германии в Первой мировой войне. Если бы новость о самоубийственной войне мне сообщил некий нейтральный человек со стороны, я бы ему ответил, что Гитлер – не идиот, это ты, дорогой друг, наверное, идиот, если считаешь, что Гитлер добровольно начнет войну на два фронта»⁸.

Возвращаю «Богданычу» его вопрос: кто же ты сам, дружок, если считаешь, что Сталин добровольно хотел начать самоубийственную войну на два фронта? Почему Сталин у тебя проблемы Гитлера постоянно держит в уме, а про свой второй фронт в лице Японии забыл намертво? Причем мысль о трудностях Гитлера так вышибла из головы резуновского Сталина проблему его второго фронта, что он стал готовить «агрессию против фашизма», да так увлекся, что до последнего момента не заметил готовый к нападению вермахт.

Могут возразить, что ведь не только Резун, но и прочие историки молчали и молчат про «второй фронт» СССР. Однако невежество автора глупости его теории никак не опроавдывает. «Богданычу» б на этом остановиться, но он подкрепил свою теорию и другими доводами, которые на «ура» приняты как среди многих любителей, так и среди ряда профессиональных историков.

Почему, по его мнению, Сталин не заметил готовый к нападению вермахт, или, точнее, как бы заметил, но совсем не придал тому значения? Да потому что, оказывается, для Сталина он был совсем не боеготовым! Вот как профессиональные историки в изданном по заказу Пограничной службы РФ научном труде, автором которого является профессор, а в числе рецензентов – еще один профессор и даже академик (!), излагают второй краеугольный камень теории своего гуру:

Получив якобы такое задание, резиденты ГРУ перестали считать немецкие войска и бросились отслеживать немецких баранов:

Резун выдумал эту глупость, чтобы чем-то подкрепить свою теорию. Но его титулованные ученики, допущенные во все архивы, могли посмотреть, есть ли там свидетельства, что такой вопрос не то что ставился во главу угла, а хоть кого-либо в СССР интересовал? А «Богданыч» на базе высосанной из пальца посылки делает свой второй фундаментальный вывод: если в июне месяце немецкая дивизия не имеет 15 000 дубленок, то для Голикова и Сталина она к войне однозначно не готова. А коль все дивизии в разгар лета без тулупов, то и сосредоточенный у границ СССР вермахт на 22 июня полностью небоеспособен:

«Была только концентрация огромного количества германских войск. Голиков же приказал принимать во внимание не все германские дивизии, а только те, которые готовы к вторжению, т.е. такие дивизии, каждая из которых на своих складах имеет по 15 000 бараньих тулупов. Таких, готовых к войне дивизий во всем вермахте не было»¹¹.

Там же. С. Можно ли придумать большую глупость? Большую, может, и трудно, но подобную – можно. Поскольку для устойчивости двух опор мало, после баранов «отец превентивности» переходит к третьей фундаментальной мысли, третьему киту, на котором зиждилась его теория:

Почему глава советской разведки вдруг перестал придавать значение «другим разведывательным данным»? Видимо, перед тем как те тряпки отдать в лабораторию, Голиков лично обнюхивал их на предмет наличия зимних марок ГСМ. И после длительного вдыхания паров бензина у него, надо полагать, съехала крыша. Только по этой причине начальник ГРУ мог считать, что в мае-июне боевую технику переводят на зимние виды горюче-смазочных материалов.

Другие примеры, не столь принципиальные, но подчас не менее глупые, можно отыскать почти на любой странице исторических трудов В. Суворова. Про два миллиона десантников, сто тысяч самолетов-агрессоров, автострадные танки, сбрасывающие гусеницы при вступлении в Германию, и тому подобное. Вот тут годятся и книги Исаева с Помогайбо – разумеется, после исключения оттуда элементов дремучей хрущевщины.

Но это не значит, что в книге «Ледокол» исключительно одни глупости и ее не следует читать. Подтверждая свою теорию, Резун с достойным уважения упорством накопал массу свидетельств об интенсивной подготовке весной-летом 1941 года Советского Союза к отражению агрессии Германии. А здесь он постарался! Наверное, никто столь красочно не показал, как Сталин и Тимошенко, оголяя другие направления и вычищая от войск округа в центре страны, стягивали в мае-июне все силы на запад против надвигающейся немецкой агрессии. Пером публициста Резун живописал процесс выполнения в мае-июне 1941-го плана стратегического развертывания Вооруженных сил СССР для отражения германского нападения.

Правда, стремясь надежнее подкрепить свою теорию, он не удержался, чтобы и тут не приврать. Но даже с учетом этого его материал в пух и прах разбивает хрущевско-жуковские измышления, что Сталин не верил в гитлеровское нападение и запрещал приводить войска в боеготовность.

Только все его выдумки о «превентивном нападении», «ледоколе революции» и прочие глупости надо выбросить, оставив только собранные им факты подготовки к войне. А использовать их, так сказать, с обратным знаком: руководство СССР видело, что Гитлер вот-вот нападет, и готовилось к отражению удара.

Тем не менее при всей глупости «теории превентивности» надо сказать пару слов в оправдание ее сторонников. Ведь многие из них вменяемы и способны воспринимать факты и логику. Просто в свое время их загнала в угол ложь антисталинской пропаганды, начатой Хрущевым и Жуковым. В самом деле – если Сталин не предполагал нападения Германии, то зачем тогда стягивал к немецкой границе десятки дивизий Красной армии?! И вот открывают читатели Резуна труды историков-хрущевцев, от Анфилова до Исаева с Помогайбо, чтобы найти ответ на свой вопрос, а там черным по белому писано: «Сталин не верил в возможность нападения Германии и запрещал приводить войска в боевую готовность». Приехали! После такого ответа – прямиком только на крючок пресловутому «Богданычу».

При подготовке книги автору приходилось общаться со сторонниками теории «превентивности» и слышать возражения на предъявленные им факты и аргументы. Из всех возражений наиболее разумным было следующее: возможно, Сталин хотел разбить Германию молниеносно, за один-два месяца, до того как Япония сможет реально вступить в войну, а затем разгромить и саму Японию.

Это хоть дохлый, но все же довод. Его мы рассмотрим, когда будем исследовать интересующие нас и не замеченные ранее особенности советских военных планов. И не столько для убеждения «резуновцев», а чтобы понять, как именно менялись военные планы СССР в зависимости от изменения международной обстановки. Ведь за последний предвоенный год военно-политическая обстановка вокруг него поменялась несколько раз самым радикальным образом! А все вместе это поможет понять уникальную по своей опасности ситуацию предвоенных дней июня 1941 года, из которого сумело выбраться руководство СССР.

Но какая Гитлеру разница, будет с нашей стороны повод для провокаций или нет? Если немцы хотели выставить нас агрессором, им ничего не стоило самим устроить любую провокацию. Как они легко это сделали в 1939 году на своей территории, когда эсэсовская команда захватила радиостанцию в немецком городе Гляйвиц, а нападавшими объявили поляков. И население Германии в это поверило.

Да, немцы могли и, наверняка, хотели бы нечто подобное провернуть и в отношении СССР. Но теперь Гитлеру с Геббельсом надо было убеждать не только родных немцев, безоглядно верящих фюреру. Поскольку теперь, помимо желания, у них появилась огромная проблема, в этот раз провокацию следовало выполнять идеально, без сучка и задоринки, причем в крупном масштабе. Чтобы те силы на внешней арене, которым она предназначалась, поверили ей на все 100 процентов.

Дело в том, что к лету 41-го у СССР появился строгий и пристрастный защитник, которому уже нельзя было пустить пыль в глаза халтурой типа Гляйвица. Защитник, которому в своих жизненно важных интересах непременно требовалось установить правду и который фактически нотариально обязан был засвидетельствовать подлинность или ложность акта советской агрессии против Германии. Как ни странно, этим защитником стал… наш старый враг и главный союзник Германии по Тройственному пакту – милитаристская Япония!

Чтобы понять столь парадоксальный момент, необходимо уяснить особенности взаимоотношений Германии и Японии к июню 1941 года. Точнее, что сделал в лагере наших врагов заключенный 23 августа 1939 года советско-германский пакт о ненападении. Многим сейчас это трудно разглядеть из-за огромного объема грязи, вылитой на советскую сторону и лично Сталина по этому случаю. Эта злоба понятна: пакт испортил малину почти всем без исключения врагам СССР.

В сентябре 1938 года в немецком городе Мюнхен состоялась знаменитая конференция с участием глав правительств Англии, Франции, Италии и Германии. На ней была решена участь Чехословакии, которую фактически отдали в руки Гитлера. Ее союзники – Франция и поддерживающая ее Англия, подталкивая Гитлера к агрессии против СССР, предали Чехословакию, и с их согласия Гитлер оккупировал часть чешской территории. Советский Союз и Чехословакия на конференцию допущены не были. В тот момент Гитлеру еще требовались конференции для осуществления своих притязаний. Но 15 марта 1939 года уже без согласования с западными державами и в нарушение даже прогитлеровских мюнхенских соглашений Германия внезапно полностью оккупировала Чехословакию. Часть ее территории – Тешинскую область – успела отхватить соседняя Польша.

Обеспокоенные наглостью вышедшего из-под контроля Гитлера, Англия и Франция в ответ дали свои гарантии неприкосновенности Польше, к которой Германия тоже имела ряд претензий. После этого в апреле 1939 года уже неуправляемый Гитлер разорвал с Польшей пакт о ненападении, а вслед за этим – и договор с Англией об ограничении морских вооружений. На очереди встала война Польши с Германией. Для западных держав, до тех пор потакавших Гитлеру в стремлении направить его агрессию против СССР и опрометчиво давших гарантии Польше, начало попахивать возможностью их собственной войны с Германией.

Англия и Франция вынуждены были начать переговоры с СССР для заключения договора о противодействии гитлеровской агрессии. Однако с самого начала это был, во всяком случае со стороны Англии, заведомый обман партнера – СССР.

Подготовка к переговорам и обмен мнениями шли почти все лето. 12 августа в Москве начались переговоры военных делегаций СССР, Англии и Франции. Английские представители получили установку своего правительства – тянуть время, но договора не заключать. Технически это было сделано следующим образом: принимая предложения СССР по второстепенным пунктам, они блокировали решение главного вопроса, без которого договор для СССР не имел смысла. В итоге, все в такой принципиальный вопрос и уперлось: это согласие польского правительства на пропуск войск Красной армии через территорию Польши при нападении на нее Германии.

Заключать договор без положительного решения этого вопроса Советскому Союзу было невозможно.

Если немцы нападают на Польшу, то по условиям обсуждаемого договора СССР объявлял Германии войну и начинал против нее боевые действия. Но у нас не было общих границ с немцами; между нами лежала Польша. Советскому Союзу жизненно важно было остановить немцев как можно дальше к западу, для чего следовало вступить с ними в бой на польской территории. В связи с отказом поляков пропустить войска Красной армии тут появились два варианта.

Можно было подождать, когда немцы оккупируют всю Польшу, выйдут к нашим границам, и тогда начинать с ними воевать. Но в 1939 году линия границы проходила на 250–400 километров восточнее, чем 22 июня 1941 года. В таком случае воевать с немцами мы начинали, когда они выходили уже непосредственно на подступы к Минску, Киеву и, возможно, Ленинграду. Разумеется, для нас это было неприемлемо.

Но можно было, после вторжения немцев в Польшу, двинуть свои войска навстречу немцам по ее территории без разрешения польского правительства. Однако вступление иностранных войск в Польшу без согласия ее правительства – это агрессия и автоматически война с нею! Получается, чтобы защитить Польшу вопреки желанию ее верхушки, нам надо было начать с ней войну! Но в этом случае войну Советскому Союзу сразу же объявляли ее гаранты – Англия и Франция! А в этом сомневаться не приходилось, поскольку во главе их стояли патологические антикоммунисты и непримиримые враги СССР. Вдовесок к этому войну СССР объявляла и Румыния, которая имела совместный договор с Польшей на случай нападения СССР.

Но это еще не конец возможным сюрпризам.

Если бы советско-германского пакта еще не было, то в первые дни немецкого нападения при вступлении советских войск на ее территорию Польша могла договориться о замирении с немцами, которые могли купить такой мир обещанием компенсировать ей убытки за счет СССР (поскольку он был очень большой, там хватало на всех).

Могло ли польское правительство объявить войну СССР в тех условиях, когда большая часть Польши еще находилась под его контролем? Вполне! Через два месяца, когда СССР вернул Литве отнятую у нее Польшей еще в 1921 году Виленскую область, новое польское правительство в эмиграции (старое было интернировано в Румынии), уже потеряв всю страну, находясь в состоянии войны с Германией, то есть в несравнимо худших условиях, сочло возможным объявить войну Советскому Союзу! Ясно при этом сознавая, что ни одна страна мира, кроме СССР, никогда Польшу от немцев освободить не сможет!

В итоге СССР оказывался в состоянии войны на западе одновременно с Германией, Польшей, Англией, Францией и Румынией, а на востоке, в Монголии, у него еще с начала лета такая война с Японией уже шла!

Правда, могут возразить, что когда утром 17 сентября 1939 г. советские войска вступили на территорию Польши, то ни польское правительство, ни Англия с Францией войну СССР не объявили, а поляки с немцами не замирились.

Но в тот момент ситуация уже радикально отличалась от существовавшей до 23 августа 1939 г.

17 сентября с СССР у Германии уже был твердый пакт, который она демонстративно, подчеркнуто строго соблюдала. В дополнение к этому Германия находилась в состоянии войны с Англией и Францией. А самого польского государства на тот момент уже не существовало (большая часть Польши была оккупирована Германией), а самое главное, объявлять «Советам» войну физически стало некому. Потому что в ночь на 17 сентября ее правительство сбежало в соседнюю Румынию, где было интернировано, бросив страну и армию на произвол судьбы, безо всякого руководства.

А до 23 августа 1939 такая ситуация, когда СССР мог оказаться в состоянии войны одновременно с Германией, Польшей, Англией, Францией, Румынией и Японией, была вполне реальной. Заключать договор без пункта, отсутствие которого вело к столь кошмарной перспективе, могли только идиоты, которых в руководстве СССР тогда не было.

Многие в Европе тогда прикидывали, с кем и в какой кампании они будут ощипывать одинокий Советский Союз. Вполне вероятно, что финны на переговорах с СССР отказывались от весьма выгодных для них предложений и упорно вели дело к войне именно по этой причине: рассчитывали урвать свой кусок, когда у СССР начнутся крупные неприятности. И только этим можно объяснить абсурдную позицию поляков, которые, видя неизбежность немецкого нападения и неготовность к войне Англии с Францией, отказались от помощи СССР, оставаясь один на один с Германией.

Таким образом, Польша пропустить советские войска категорически отказалась. Но даже при всей упертости польской шляхты, определяющейся ее патологической русофобией, все же преодолеть ее сопротивление в той ситуации было вполне возможно. Если бы Англии нужен был тот договор, о котором она говорила в Москве, то она могла вынудить Польшу быстро решить вопрос – угрозой снять свои гарантии и оставить поляков один на один с Гитлером. Но в Англии делать это категорически отказались, оправдавшись тем, что, дескать, страна это независимая, а поляки – народ гордый, и британцы ничего с ними поделать не могут. Кратко, но емко оценку той ситуации дал У. Черчилль:

Спасая отказом от союза с русскими свою душу, поляки предпочли положить Польшу под немцев и погубить в войне около 9 млн своих соотечественников. Как выглядит польская душа, еще никто не видел, а вот итог подлой деятельности их верхушки мир долго подсчитывал уже после 9 мая 1945 года. Не будь отказа поляков на пропуск советских войск – скорее всего, не было бы и Второй мировой войны. Именно поляки вместе с Чемберленом несут ответственность за провал последней попытки ее предотвращения.

Как известно, главным победителем гитлеровской Германии стал Советский Союз. Но, окажись он одиноким в состоянии войны с указанными державами, все наверняка оказалось бы совсем иначе. Поэтому те, кто обличает Сталина за пакт с Германией, фактически до сих пор упрекают его в том, что он не стал ломать себе шею, спасая не нужную даже самому польскому правительству Польшу, и в итоге не подставил Гитлеру Советский Союз, а вместе с ним и весь мир.

К 20 августа 1939 г. на трехсторонних переговорах в Москве сложилась очень пикантная ситуация. В то время как союзники пытались держать руководителей СССР за простаков, из донесений разведки Сталин был отлично осведомлен о такой установке британского правительства. В Англии работал ряд первоклассных советских агентов, имевших достоверную информацию из ее высших правительственных кругов. Одним из них, к примеру, был шифровальщик британского МИДа, «сидевший» на шифропереписке с посольствами¹⁴.

Поэтому держать Сталина за дурачка, когда на столе у него рядом с официальными предложениями английской делегации лежали донесения агентов об истинной подоплеке этих предложений, англичанам не удалось.

Параллельно с московскими англичане по нескольким каналам вели тайные переговоры о договоре также и с немцами, и в Москве знали об этом даже без секретных агентов¹⁵. Английская верхушка готовила с Германией второй Мюнхен, но теперь уже за счет Польши. Поскольку старый мюнхенский курс Чемберлена, потворствовавшего Гитлеру, в Англии устраивал далеко не всех, то в июле там случился громкий скандал с разоблачением цели переговоров, и чемберленовцы вынуждены были публично оправдываться по этому поводу.

Но к двадцатым числам августа в ситуации вокруг Польши наступил момент кульминации. Все видели, что немцы начнут войну с ней в любом случае и сделают это со дня на день. (Они должны были начать ее 25 августа, но буквально за несколько часов до срока перенесли это на первое сентября.) В тот момент Гитлер был хозяином положения, имея беспроигрышный выбор: он мог заключить пакт либо с Англией, либо с Советским Союзом, и тем самым в предстоящей войне с Польшей исключить из числа противников как минимум одну из великих держав.

Сейчас всем хорошо известно, что 20 августа он направил экстренное предложение в Москву – принять 22 августа (но не позднее 23 августа!) своего министра иностранных дел Риббентропа для срочного заключения договора о ненападении. Но мало кто знает, что на случай отказа из Москвы в Берлине одновременно с этим второй человек рейха и преемник фюрера – Г. Геринг – с той же целью готовился вылететь в Англию! 21 августа 1939 г., когда на Халхин-Голе советские войска сражались с союзниками Германии по Антикоминтерновскому пакту – японцами, английский посол в Берлине Н. Гендерсон докладывал в Лондон:

Это был узловой момент истории: если бы Риббентропа 22 августа отказались принять в Москве, то 23 августа Лондон встретил бы преемника фюрера Г. Геринга. И вместо пакта Молотова – Риббентропа мир получил бы пакт Геринга – Галифакса. Эти сутки предрешили дальнейший ход мировой истории и фактически определили расклад сил во Второй мировой войне: антигитлеровскую и, соответственно, гитлеровскую коалиции. И надо сказать, что при всем том, что Гитлер был выдающимся государственным деятелем и сумел добиться исключительной мощи своего государства, в конечном итоге его коалиция в сравнении с противостоящей выглядела откровенно убого.

Но это станет ясно потом, а в тот момент Гитлер вроде бы ничего не терял: если в Москве 22 августа отказывались принять Риббентропа, то 23 августа в Лондон прилетал Геринг. И тогда, в самый последний момент перед нападением Германии на Польшу, Англия заключила бы пакт с Германией, а Советский Союз остался бы один на один с кучей врагов. (В этом очередная подлость клеветников: они умалчивают тот факт, что у Сталина не было другого выхода. И его исключительная заслуга в том, что он сумел извлечь для СССР максимум выгоды из той ситуации.)

Повторю, при любом варианте в войне с Польшей Гитлер наверняка исключал из числа своих противников кого-то из великих держав: либо СССР, либо целый блок Англии с Францией. Впрочем, он в любом случае не предполагал, что предававшая всех во имя своей безопасности Англия объявит ему войну. (Поскольку сказать кратко об этом – значит рисковать быть непонятым или понятым превратно, а полностью осветить здесь тему не представляется возможным ввиду ее значительности, то за подробностями отсылаю читателя к книге Ю. Мухина «Крестовый поход на Восток»¹⁷.)

И в этот момент, когда многие европейские политики уже предвкушали, как они смогут поживиться за счет СССР, Сталин оставил этих ушлых деятелей с носом. Заключение 23 августа советско-германского пакта означало, что воевать будет не одинокий Советский Союз против всех сразу, а его европейские враги между собой.

Это то, что хотели европейские противники СССР и что они получили. Теперь надо пояснить, на что рассчитывала и что реально получила от Германии ее союзница по Антикоминтерновскому пакту Япония. Напомню, что к тому времени она уже два месяца вела горячую войну с СССР на территории Монголии. Японцы абсолютно вправе были рассчитывать, что именно в столь трудный для СССР момент Германии выгоднее всего начать с ним войну и что нападение Германии на Польшу неизбежно приведет к советско-германской войне. А по примеру зловещего Мюнхена Япония могла быть абсолютно уверенной, что Германия и на этот раз легко договорится о мире с западными державами (ведь англо-германские переговоры велись почти открыто), а их общий враг – СССР – в итоге опять окажется в полной изоляции.

Мало того, Япония имела давние и тесные связи с поляками еще со времен молодости ее вождя-основателя Ю. Пилсудского, когда тот предложил японцам шпионить против России и получил от них на это деньги¹⁸. Затем все 20–30-е годы над СССР висела угроза войны на два фронта – с Японией и европейской Малой Антантой, где главную роль играла Польша (войны даже с таким, отнюдь не самым сильным составом противников, руководство СССР чрезвычайно опасалось и всеми силами старалось не допустить). А перед самой войной, по свидетельству В. Шелленберга, японцы даже за своими союзниками-немцами шпионили с помощью тех же поляков. Совершенно очевидно, что Япония прекрасно была осведомлена от них, что те ни за что не согласятся пропустить Красную армию через свою территорию. Японцы знали, что по этой причине у СССР нет и малейшего шанса заключить с англо-французами договор в нужном для себя ключе. Поэтому руководство Японии имело все основания для уверенности, что через Польшу Германия без остановки пойдет дальше, на Советский Союз, и тот окажется в тисках гибельной войны на два фронта.

И при столь обнадеживающем раскладе тем неожиданней и обидней Японии было получить от союзных немцев, как говорится, удар «под дых». Не веря своим глазам, японцы обнаружили, что Германия заключила с СССР не только пакт о ненападении, но и вскоре договор о дружбе, которые она тогда на глазах у всех демонстративно, подчеркнуто строго соблюдала. А сами немцы в 1939 году увязли в войне с западными державами, конца которой пока не предвиделось.

В такой ситуации одной Японии продолжать войну против Советского Союза стало невозможно. Оставшись без поддержки немецкого союзника, получив по зубам на Халхин-Голе, имея за спиной затяжную войну в Китае, ей ничего не осталось, как прекратить боевые действия и заключить с СССР перемирие.

Ввиду такого вероломства Япония выразила Германии резкий протест, а ее правительство, проиграв войну и получив звонкую пощечину от немцев, вынуждено было уйти в отставку.

После такого предательства немцы уже не могли рассчитывать на то, что японцы безусловно поддержат Германию во всех ее авантюрах против СССР.

Вследствие столь крутого поворота событий в Европе Японии пришлось окончательно переориентироваться на агрессию в южном направлении, против владений Франции, Голландии, Англии и США. В связи с чем она, даже с некоторым нетерпением, заключила в апреле 1941 года с СССР собственный пакт о нейтралитете. Последствия этого пакта (о нем мы еще будем говорить) трудно переоценить. Он документально зафиксировал окончательный отказ Японии от нападения на СССР и предопределил американо-японскую войну.

Таким образом, пакт с Германией предотвратил в 1939 г. войну СССР с целым блоком государств, включая Германию и Японию, рассорил их как союзников, предопределил появление советско-японского пакта и, следовательно, предотвратил нападение Японии на СССР. В свою очередь, эти события предопределили нападение Японии на США и Англию и появление у нас столь могущественного союзника, как США.

Даже несмотря на заключение впоследствии Тройственного пакта (который был уже скорее оборонительным, чем наступательным), взаимодействие немцев и японцев как союзников пошло под уклон и до самого конца Второй мировой войны было уже попросту безобразным. Стратегическое взаимодействие СССР с США и даже Англией, несмотря на ряд предательских действий Черчилля и созданные им трудности со вторым фронтом, было на порядок эффективнее. Достаточно вспомнить два примера.

В июле 1943 г., в момент кульминации Курской битвы, союзники высадились в Сицилии. Спасая союзную Италию, Гитлер вынужден был перебросить туда с Курской дуги несколько своих дивизий. А в июне 1944 года уже союзники сначала высадились во Франции. Дав немцам с головой втянуться в сражение с ними в Нормандии, Красная армия через две недели нанесла по вермахту сокрушительный удар в Белоруссии, в результате которого была уничтожена группа армий «Центр». В конечном итоге союзники по антигитлеровской коалиции побили немцев и японцев фактически поодиночке.

А теперь посмотрим, как этот разлад в стане агрессоров отразился на теме «провокаций». Советско-германский пакт расстроил отношения Германии с Японией как союзников, и они уже действовали каждый сам по себе, в соответствии только со своими планами. Таким образом, признай Япония какую-либо немецкую аферу на советско-германской границе за агрессию СССР против Германии, ей пришлось бы бросать свои собственные планы и начинать по желанию немцев воевать за их интересы. Признание провокации немцев за советскую агрессию оборачивалось для Японии непомерной ценой – втягиванием в большую войну с СССР, которой японцы тогда уже не хотели. Вот почему истинность любого обвинения Советского Союза в нападении на Германию и, соответственно, признание его агрессором немцы обязаны были, безо всякой иронии, фактически нотариально заверить у японцев, и халява им здесь уже не светила.

Тем не менее руководству СССР, и прежде всего командованию РККА, следовало помнить: хоть это был наш очень хороший шанс, но все же не стопроцентная гарантия, что Япония не захочет однажды пойти на поводу немецких провокаторов. В Японии оставалась сильная партия сторонников «северного», т.е. против СССР, варианта агрессии. И никто не мог гарантировать, что в один нехороший день эта партия не возьмет там верх.

Поэтому перед командованием Красной армии по-прежнему стояла задача не создать такую провокацию своими неосторожными действиями. А это уже зависело только от него самого, а не от желаний немцев. И оно тщательно позаботилось, чтобы исключить возможность ее появления по вине своих войск. Наверное, именно поэтому Гальдер записал в своем дневнике, что советская сторона не сделает немцам такого подарка, чтобы первой напасть на Германию. А за десять дней до войны НКВД СССР и немцам сильно урезал возможность провести такую провокацию. В те дни на территории прибалтийских республик, западной Белоруссии и Бессарабии (а в западной Украине против ОУН она началась еще 22 мая) была проведена широкомасштабная операция по очистке приграничной зоны от «пятой колонны» – гитлеровской агентуры, местных нацистов и их возможных помощников. Хотя всю вражескую сеть уничтожить не смогли (особенно в Белоруссии, где такая операция началась слишком поздно, 19 июня 1941-го, что потом нам дорого обошлось), но ей нанесли серьезные потери и в какой-то мере нарушили управление оставшимися силами.

Все это вместе взятое и предопределило, что при наличии столь агрессивного и решительного союзника, как Япония, немцам в войне с СССР пришлось рассчитывать только на свои силы. Силы огромные, но не беспредельные.

Еще в 20–3 0-е годы в СССР были разработаны, а затем почти ежегодно уточнялись и дополнялись два основополагающих документа, определяющие действия вооруженных сил и всего государства на случай войны. Первый – это план подготовки и ведения военных действий в начале войны, официально называемый Планом стратегического развертывания Вооруженных Сил. Поскольку нарком обороны, докладывая Сталину очередной его вариант, обычно начинал письмо словами: «Докладываю на Ваше рассмотрение соображения об основах стратегического развертывания …», то зачастую в исторической литературе его так и называют – «Соображения» с добавлением даты разработки плана. К примеру, «Соображения от 15 мая 1941 г.». Для краткости мы будем называть его просто Планом развертывания. И второй фундаментальный документ, который обеспечивал его людскими и материальными ресурсами, – это Мобилизационный план.

В свою очередь, План развертывания включал в себя ряд составных частей, из которых главными были следующие:

– план сосредоточения войск;

– оперативный план ведения боевых действий в начале войны (его еще называют «планом первых операций»);

– план прикрытия на период отмобилизования и сосредоточения войск.

Летом – осенью 1940 года военно-политическая обстановка на западных границах СССР резко изменилась. Германия разгромила все противостоящие ей западноевропейские государства, и теперь в Европе осталась единственная достойная цель, оправдывающая содержание ее гигантской армии, – СССР. Полностью изменилась западная граница Советского Союза: в его состав вошли три прибалтийских государства, Бессарабия, Северная Буковина, западные области Украины и Белоруссии. Наконец, у восточных и западных границ СССР был создан враждебный ему могущественный Тройственный пакт.

В связи с этим действовавший к лету 1940 г. в СССР План развертывания сразу устарел, и следовало срочно разрабатывать новый. В сентябре – октябре 1940 г. такой план был разработан, после уточнений 14 октября одобрен Сталиным и вступил в силу¹⁹.

После его прочтения не может быть сомнений, что своих целей в войне СССР намеревался добиться исключительно наступлением. Впрочем, для этого даже не обязательно читать такие важные документы. Тогда это говорилось совершенно открыто – могучим ударом, малой кровью разобьем врага на его территории. Но при одном условии – если враг сам развяжет против нас войну.

Ставка на наступление естественна: обороной победы в войне не добьешься. Да и любое крупное государство тоже предполагало добиваться победы наступлением. Даже Франция, которая намеревалась отсиживаться за линией Мажино, и та предполагала это делать только до 1942 года, когда, по ее расчетам, в войну вступит Америка. И уж потом громить немцев вместе с союзниками.

У СССР линии Мажино в запасе не было, равно как и дружественной на тот момент Америки.

План исходил из того, что в будущей войне Советский Союз вынужден будет воевать на два фронта:

План специально не рассматривает, кто и как начнет войну, но, судя по его смыслу, однозначно предполагалось, что войну начнут немцы. К примеру, в плане сразу закладывается, что в начале войны, во время стратегического развертывания вооруженных сил, Советский Союз будет существенно уступать немцам в его сроках. А начинать войну самим и при этом уступить противнику в развертывании своей армии – бессмысленно. Ну и напомним главное: только что Япония и Германия заключили договор, по которому они обязались начать войну против того, кто нападет на одного из союзников.

Планом подразумевалось, что стратегическое развертывание германских и советских вооруженных сил начнется практически одновременно. Почему – также не разъяснялось. Но это и так понятно: кто бы первым ни начал стратегическое развертывание, скрыть его от противника будет практически невозможно.

Тогда в Польше еще не было главных сил вермахта, и предполагалось, что немцам для полной готовности к нападению понадобится от 10 до 15 дней от начала развертывания:

После чего немцы, как ожидалось, предпримут следующие действия:

Как уже отмечалось, план учитывал, что с самого начала советская сторона существенно проиграет немцам по срокам сосредоточения своих войск, а именно две-три недели:

Здесь следует заметить, что вообще-то имелось два варианта этого плана, которые предусматривали два способа отражения немецкого нападения. Так называемый «северный вариант» предусматривал, что наши главные силы, предназначенные для контрнаступления после того, как силы прикрытия остановят немцев, будут сосредоточены севернее бассейна реки Припять, а «южный» – соответственно, южнее этой реки. Но поскольку накануне войны южный вариант был принят за основной и командование РККА руководствовалось именно им, то и мы далее будем рассматривать этот вариант.

Такой проигрыш в сроках сосредоточения совершенно исключал не только внезапное нападение на Германию (что в принципе невозможно из-за гигантских масштабов подготовки такого мероприятия), но и просто первыми переход в наступление в начавшейся войне. Поэтому в сценарий будущей войны сразу закладывалось, что в ее начале, в течение первых 15–20 дней, противник будет иметь стратегическую инициативу и наступать, нанося удары в направлении Минска, Риги, Двинска и Киева. Наши войска в эти 2–3 недели должны были активно, с нанесением контрударов, обороняться, прикрывая сосредоточение главных сил Красной армии:

И лишь закончив – причем не полностью, а в основном – сосредоточение, Красная армия должна начать свое наступление:

Разработанный же на основе этого плана оперативный план Киевского военного округа, где должен был наноситься главный удар советского наступления, назначал готовность наступления еще позже – на 30-й день от начала мобилизации. А все части должны были полностью сосредоточиться к границе еще позже – через 35–40 дней после начала мобилизации²⁶.

Итак, положим, война с Германией началась, силы прикрытия РККА отбили первый удар немцев, и после месячного сосредоточения Красная армия перешла в стратегическое наступление, предусмотренное Планом развертывания. Главный удар должен был наноситься Юго-Западным фронтом при поддержке левого крыла Западного фронта. Однако, несмотря на привлекаемые к наступлению огромные силы, его цели в плане ставились вовсе не глобальные: нанести решительное поражение Люблин-Сандомирской группировке и выйти на реку Висла. В дальнейшем предполагалось нанести еще один удар в направлении Кракова и выйти к р. Тесла и верхнему течению реки Одер²⁷. Это где-то от 200 до 300 километров от границы, а итогом его был захват примерно половины оккупированной немцами польской территории. Такой цели предполагалось достичь на 30-й день наступления²⁸.

План полагал, что с началом германо-советской войны против СССР почти наверняка выступит и Япония. Исходя из этого, против нее тоже планировались активные действия, с целью разгрома в первый месяц войны первого эшелона японской армии до того, как она успеет полностью отмобилизоваться:

«Пользуясь в начальный период войны превосходством сил и возможностью разгромить японцев по частям, немедленно, после окончания отмобилизования и сосредоточения войск, перейти в общее наступление, разгромить первый эшелон японских войск и выйти на фронт Таонань, Цицикар… Дуннин»²⁹.

Это уже решительнее, чем против Германии, но тоже отнюдь не полный разгром не то чтобы всей Японии, а даже Квантунской армии: продвижение планировалось на 250–350 км от границы. И только в последующем достаточно неопределенно указывалось – иметь в виду действия по разгрому главных сил японской армии и захват северной Маньчжурии. О захвате всех оккупированных японцами территорий, включая Корею, в плане ничего не говорилось.

Итак, в начальный период войны полный разгром как Германии, так и Японии не планировался, а впереди для СССР открывалась безрадостная перспектива затяжной войны на два фронта. Но выбирать не приходилось: ведь враг развяжет эту войну против нашего желания, и деваться тут некуда. Самим же развязывать безнадежную войну на два фронта в СССР желающих не было. Сейчас же обращаю внимание читателей на следующий важный факт: для операций против Японии по плану выделялись 34 дивизии и 8 бригад – всего 42 соединения РККА. Запомним это число. В их состав должны были войти 5741 танк и 3347 самолетов³⁰.

В связи с существенным изменением организационно-штатной структуры войск и принятием нового мобилизационного плана в марте 1941 года был разработан новый «План стратегического развертывания Вооруженных Сил СССР на Западе и Востоке»³¹. Из доступных сведений ясно, что по сути он повторял план развертывания 1940 года с поправкой на новое штатное расписание Красной армии (формирование новых механизированных корпусов, создание танковых и моторизованных дивизий вместо соответствующих бригад и т.п).

Поэтому его основные цели и задачи остались прежними. Война на два фронта опять считалась практически неизбежной. И вновь особо подчеркнем, что при вступлении Японии в войну на стороне Германии против Японии по-прежнему планировались активные действия и ставились те же, достаточно решительные задачи:

«На востоке должны быть оставлены такие силы, которые позволили бы уничтожить первый эшелон японской армии до сосредоточения 2-го эшелона и тем создать устойчивость положения»³².

Как и раньше, для Дальнего Востока назначались практически такие же силы, что и в плане 1940 года: 37 дивизий и 3–4 бригады, всего 40–41 соединение (раньше, напомню, предполагалось использовать против Японии почти те же 42 соединения).

И здесь вновь следует обратить особое внимание читателей на то, что в составе дальневосточной группировки Красной армии против японцев намечалось задействовать в том числе 13 (запомним и это число!) бронетанковых соединений – то есть танковых и моторизованных дивизий, которые считались главной ударной силой сухопутных войск в наступлении. Фактически это было полное повторение замыслов плана 1940 года, где главная ставка делалась на техническое превосходство (которое предполагалось, прежде всего, в танковых войсках):

Еще раз повторю, в мартовском плане 41-го года ставка на превосходство в танковых войсках полностью сохранилась. Предполагалось, что к концу первого месяца войны у японцев будет около 30 пехотных дивизий, почти 1200 танков и около 3000 самолетов³⁴. То есть при незначительном превосходстве в количестве дивизий и самолетов решающее превосходство у СССР было в танках, и его предполагалось немедленно реализовать для достижения цели первого этапа войны – разгрома первого эшелона и овладения территорией северной Маньчжурии.

Итак, выделим общие существенные особенности планов стратегического развертывания октября 1940 и марта 1941 года, которые пригодятся нам чуть ниже:

– война на два фронта – на Западе и Востоке – считалась практически неизбежной;

– полного разгрома вооруженных сил Германии и Японии планы не предполагали;

– исходя из этого, тем более не ставилось задач разгрома этих государств и вывода их из войны в ее начальный период;

– вступление Японии в войну с СССР считалось неизбежным, в связи с чем против нее планировались активные наступательные действия;

– для этого против Японии планировалось сосредоточить 40 дивизий, включая 13 бронетанковых.

7 апреля 1941 года в Москву прибыл министр иностранных дел Японии Е. Мацуока, а 13 апреля был подписан советско-японский пакт о нейтралитете. Статья вторая договора гласила:

Для СССР это положение означало следующее: если Германия сама нападет на СССР, то Япония Германию в таком случае не поддержит. Япония фактически в открытую переориентировалась на агрессию в южном направлении. Впервые за много лет перед Советским Союзом забрезжил свет надежды, что грядущую войну он будет вести только на одном фронте – с Германией. Разумеется, при условии что сам СССР, приводя свои вооруженные силы в боеготовность для отражения немецкой агрессии, будет вести себя осторожно и не даст возможности представить себя агрессором в отношении Германии. Ибо Япония сохраняла все свои обязательства по Тройственному пакту.

Да, с одной стороны, этот пакт не следует переоценивать. В Японии имелась сильная партия сторонников агрессии против СССР, и они в этом случае проиграли сторонникам «южного направления» японской экспансии, как говорится, по очкам. Если же Германия разгромит Советский Союз, то, без сомнений, японцы немедленно этим воспользуются и отхватят от гибнущего СССР Приморье с Восточной Сибирью. И не только японцы – в этом случае поживились бы все соседи – и Турция, и Британская империя, и даже Иран с захолустным Афганистаном. Правда, все это при одном условии – если Германия победит СССР. А вот тут уже все зависело только от нас самих, а не от желаний японцев.

Но ни в коем случае нельзя пакт недооценивать! Этот договор, ставший следствием советско-германского пакта, имел важнейшее значение сам по себе. Факты говорят, что советское руководство придавало ему огромное значение, считало его жизнеспособным и сделало на него реальную ставку (замечу – нисколько тут не ошибившись). Подтверждением этому являются два уникальных, если не сказать – забойных факта.

Небывалый случай – после подписания договора Сталин с Молотовым лично отправились на вокзал проводить отбывающего на родину японского министра Мацуока. Ни до, ни после этого никакого другого министра они так не провожали. Уникальный факт, но вовсе не самый важный.

Главное, что этот договор сразу отразился на плане стратегического развертывания Вооруженных Сил СССР, и парадокс, что этого до сих пор никто не заметил. Более того, этого не только не заметили: вот уже более двух десятилетий определенная категория историков придает ему прямо противоположное значение. Я имею широко известные, ставшие уже пресловутыми «Соображения по плану стратегического развертывания вооруженных сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками», условно датируемые числом 15 мая 1941 года (точнее, не позже 15 мая, поскольку план разработан раньше указанной даты)³⁶. Именно этот военный план стал прямым следствием советско-японского договора о нейтралитете.

Мы не будем здесь рассматривать, был ли он закончен и утвержден в установленном порядке. Сейчас это совершенно не важно; главное, что он активно разрабатывался по приказу политического руководства и отражал его взгляды на военно-политическую обстановку вокруг СССР.

Собственно, почему этот документ стал «пресловутым»? Потому, что из-за двух фраз, которые, если бездумно рассматривать их сами по себе, вне смысла документа, при желании можно трактовать двояко и на этой основе приписать СССР некие агрессивные намерения, выставив его патологическим агрессором. Собственно, эти фразы и заслонили нашим историкам смысл этого документа.

А ведь после договора о Тройственном пакте это второй серьезнейший документ, который неопровержимо доказывает, что СССР не собирался наносить «упреждающий» удар по Германии. Надо было только спокойно и внимательно прочитать его, начиная с названия и до конца, да, видимо, те фразы, вызвав радостную истерику одних (и растерянность других), помешали это сделать. Давайте спокойно рассмотрим эти особенности.

Если взять европейский театр военных действий (ТВД), то в основных чертах это традиционный документ, повторяющий планы действий против Германии на случай войны с нею – октябрьский 1940-го и мартовский 1941 года.

Однако «Соображения от 15 мая» содержат резкие отличия от предыдущего плана, разработанного всего пару месяцев раньше. Давайте начнем с тех двух пресловутых фраз, свидетельствующих о якобы агрессивных намерениях СССР по отношению к Германии, и причин, вызвавших их появление:

Выше мы уже отмечали, что в плане 1940 года Генштабом прямо закладывался срок в две-три недели между тем, как немцы закончат свое сосредоточение, и моментом, когда Красная армия сможет начать наступление в общем направлении на Краков. В это время немцы будут владеть стратегической инициативой и, разумеется, наступать. А чем может закончиться немецкое наступление, ясно показали кампании в Польше и Франции. В новом плане и пытались устранить этот органический недостаток предыдущего – не отдавать немцам стратегическую инициативу, ликвидируя опасный зазор в две-три недели между окончанием сосредоточения германской и советской группировок. Для этого предполагалось следующее:

Ликвидация «форы» противнику в 15–20 дней – это и есть смысл тех двух положений.

Но главное в этом плане отнюдь не это. Повторюсь, он был следствием важнейшего политического события – советско-японского пакта — и, следовательно, разрабатывался по заданию политического руководства. Принципиальное отличие нового плана от предыдущих состоит в том, что теперь не только полностью исключались активные наступательные действия против Японии, но война с нею вообще не предполагалась! Собственно, это видно даже из одного названия документа – «Соображения по плану стратегического развертывания вооруженных сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками», хотя в предыдущих четко указывалось: для войны «на западе и востоке».

В связи с этим уже никому не предписывалось громить первый эшелон японцев и занимать Северную Маньчжурию. Поэтому в плане резко, на треть, сократили наряд сил РККА для Дальнего Востока и Забайкалья. Если раньше для них предназначалось не менее 40 соединений, то сейчас против Японии оставалось всего 27 дивизий. Сокращение ровно на треть!

Но это еще не все. Резко менялся на оборонительный сам характер дальневосточной группировки Красной армии. В сравнении с предыдущим, мартовским планом радикально урезали наряд авиации – с 54 до 33 авиаполков. Но еще более впечатляющим было сокращение количества ударных бронетанковых соединений, которые решали успех наступления в современной войне. Число танковых и моторизованных дивизий уменьшилось с 13 до 4 – более чем в три раза!³⁹

Это значит, что теперь СССР рассчитывал полностью избежать войны с Японией, в связи с чем, разумеется, отпадала и необходимость быстрого разгрома первого эшелона японской армии в первом периоде военных действий. А оставшиеся 27 соединений – обычный противовес Квантунской армии и гарантия безопасности советского Дальнего Востока на всякий непредвиденный случай.

Таким образом, главной особенностью «Соображений от 15 мая» стало то, что теперь при возникновении войны с Германией советское руководство исключило возможность войны с Японией. Но в условиях Тройственного пакта подобное было невозможно в принципе, если бы СССР собрался первым напасть на Германию!

В связи с этим здесь уместно небольшое, почти лирическое отступление. Говорят, «Соображения от 15 мая» написаны рукой заместителя начальника оперативного отдела Генштаба генерал-майора Василевского (начальник отдела – генерал-лейтенант Ватутин). Представим на минуту, что, вписывая те не совсем удачно сформулированные фразы об упреждении немцев, Василевский (если это его слова, а не фальсификация горбачевско-ельцинских времен) действительно предлагал первыми внезапно напасть на Германию. Итак, Сталин, Молотов и политбюро в целом обеспечили, наконец, в надвигавшейся войне возможность Красной армии сражаться только на одном фронте и, значит, дали стране и народу реальный шанс выстоять и победить. Но крутому генералу Василевскому, которому черт не брат и Сталин не указ, одного фронта показалось мало, и он лихо запланировал стране и себе войну на два фронта. Мол, чего мелочиться-то?

Трудно сказать, как отнеслись бы к этому Сталин с Молотовым. Возможно, покрутив пальцем у виска, отправили бы его подальше от Москвы в какой-нибудь захолустный райвоенкомат. Но, скорее всего, предложение Василевского до них бы не дошло. Как только Тимошенко и Жуков с Ватутиным услышали от Василевского нечто подобное, они скопом бросились бы на бедолагу и удавили тронувшегося умом теоретика «превентивности» голыми руками.

Собственно, теперь пришел черед рассмотреть обещанный ранее гипотетический вариант для поклонников теории В. Суворова: а может, Сталин с Тимошенко надеялись, внезапно напав на Германию, разбить ее молниеносно, до того как Япония сможет вступить в войну? Пока 27 дальневосточных дивизий держат границу, внезапным ударом Красная армия за месяц-два громит Германию, а затем, как после взятия Берлина в 1945-м, высвободившиеся войска перебрасываются на Дальний Восток и столь же быстро добивают Японию. До того, как она успеет сосредоточить против СССР все свои 50 дивизий. Так сказать, советский план Шлиффена.

Конечно, возможность разгрома той Германии за 1–2 месяца – это сам по себе бред, находясь в здравом уме, такое невозможно предположить, тем более планировать. Такой безудержный оптимизм в войне с Германией для нормального человека того времени просто исключен. Тем не менее, учитывая, что мы имеем дело с нынешней весьма специфической публикой, давайте посмотрим, что в действительности предполагали на этот счет «Соображения» от 15 мая.

Планом предусматривалось за 30 дней первой стратегической наступательной операции достигнуть рубежа Остроленка, р. Нарев, Лович, Лодзь, Крейцбург, Оппельн, Оломоуц. То есть за 30 дней занять юго-восточную Польшу, продвинувшись от 350 километров на юге до 100–150 километров в центральной Польше и оставшись на довоенных позициях на севере Польши и у Восточной Пруссии⁴⁰. При его выполнении Красная Армия освободила бы чуть больше половины оккупированной немцами польской территории. Много ли это или мало, за 30 дней наступления?

Если сравнить по войне с Финляндией и достигнутым там результатом, то очень много! Схожий замысел против этого, несравнимо слабейшего во всех отношениях противника, был провален. За сто дней боевых действий там продвинулись всего на 30–100 километров и заняли раз в десять меньшую территорию. А тут против могучей Германии, играючи разделавшейся со всей Европой, – такой оптимизм!

Но это – в идеале, если все пойдет как по маслу. Только после успеха этого 30-дневного наступления предполагалось провести следующую стратегическую операцию и занять остальную часть довоенной Польши с немецкой Восточной Пруссией. А собственно территория Германии была еще вся впереди.

Но даже эти, столь значительные, по советским меркам того времени, цели и близко не идут в сравнение с решительными целями германских планов против Польши, Франции и СССР. Немецкие планы предусматривали нанесение ударов практически на всю глубину территории противников, полный разгром их вооруженных сил с поражением государств и выводом их из войны в результате одной, максимум двух стратегических операций. Даже против обладавшего огромными территорией и военным потенциалом СССР директива «Барбаросса» сразу ставила решительную и окончательную задачу —«разгромить Советскую Россию в ходе одной кратковременной кампании».

То есть директива ставила задачу сразу разгромить государство, и ничуть не меньше. Как видим, в отношении Германии советский т.н. «план агрессии» 1941 года ничего подобного не предполагал и близко. Ни о каком разгроме Германии за месяц-два в плане речи не шло и не могло идти. Идиотов в советском руководстве тогда не было. Даже в идеале, по писаному на бумаге, война на Западе только бы начиналась. А тем временем японская армия, отмобилизовавшись за месяц, всеми силами навалилась бы на 27 советских дивизий Дальнего Востока. В итоге, нанося «превентивный удар», уже в начале боевых действий Советский Союз по своему желанию безнадежно увязал в войне на два фронта, на Западе и Востоке (и на юге, но об этом позже). Мог ли Сталин планировать такой идиотизм и самоубийство?

Однако тут есть и весьма интересный вопрос: коль скоро война считалась неизбежной, то какой предполагали ее длительность? Мы выяснили, что это не месяц и не два, но все равно – сколько? Ну, хоть приблизительно? Вот в июне 41-го тысячи советских граждан торопились попасть на фронт, чтоб успеть повоевать до разгрома врага. Может, и верховное командование тоже надеялось воевать недолго – если не один-два, то, может, четыре-пять месяцев или около того? А потом ждали победу?

Ни о чем подобном при планировании военных действий даже не мечтали. Может, в песнях и пропаганде для поднятия боевого духа народу СССР внушалось, что «могучим ударом и малой кровью» разобьем врага. А реальное планирование предполагало совсем другое. Давайте с этой целью рассмотрим другой основополагающий военный документ – Мобилизационный план 1941 года. Вот выдержка из записки наркома обороны и начальника Генштаба Сталину и Молотову о мобилизационном плане Красной армии на 1941 год, составленной в начале февраля 1941 года:

Как видим, сначала указаны первое и второе полугодия, а далее возникает не просто год, а только первый год войны. Но если есть «первый», то, как минимум, предполагались и последующие. А сколько всего их будет – это уж один бог знает, тут не спрогнозируешь. Одно ясно, что тяжелая война продлится несколько лет. На одно-двухмесячный блицкриг никто не рассчитывал.

Но это не все. Далее мобплан обстоятельно рассматривает ориентировочную потребность первого года войны в командирском и начальствующем составе на восстановление потерь и формирование новых соединений⁴²:

Таблица 1

Предполагаемые потери командирского и начальствующего составов план разбивает по родам войск для боевых и тыловых частей⁴³:

Таблица 2

Суммарные потери в командирах только за первый год войны предполагались около 470 000 человек.

Далее таким же образом подробно планировалось количество младшего командирского и рядового состава на восстановление боевых потерь, исходя из предположения, что только за год войны армия будет обновлена почти на 100%. Общие потери рядового и младшего начсостава предполагались в 3 млн 805 тыс. человек. Из этого количества потерь 25% будут падать на безвозвратные – убитых и пропавших без вести – и 75% на больных и раненых, из которых только 50% возвратится в строй⁴⁴.

Итого суммарные потери личного состава Красной армии только за первый год войны ориентировочно предполагались 4,3 млн человек, из них около 1,1 млн безвозвратных.

И хотя реальность оказалась похуже даже этих суровых расчетов, однако, как видим, в плане нет ни малейших признаков шапкозакидательства. Расчетов на легкую и быструю победу не просматривается. Эти разделы мобплана сами по себе, без прочих документов, подтверждают, что и так ясно как божий день: никаких блицкригов с превентивными нападениями на Германию в СССР не планировали.

Окончательно этот мобилизационный план в деталях, для всех частей Красной армии, организаций и учреждений СССР, предполагали разработать к концу июня – началу июля, но фактически закончили еще раньше. С ним Советский Союз 22 июня встретил войну.

Здесь можно подвести итог обсуждения теории «превентивного» (или подлого, по выражению «честного» Резуна) удара СССР по гитлеровской Германии.

Итак, условия Тройственного пакта – это само по себе железное условие, что СССР не мог первым напасть на Германию. Так сказать, писанный на бумаге закон поведения для СССР, который не обойти, не перепрыгнуть.

Далее, план стратегического развертывания, или «Соображения от 15 мая», – документальное подтверждение, что СССР не собирался нападать на Германию. Или, по образному выражению того же «Богданыча», не собирался совершать самоубийства.

И наконец, мобилизационный план-41 – важное как само по себе, так и дополнительное документальное свидетельство, что в Москве адекватно воспринимали суровую реальность, которая предполагалась в виде тяжелейшей, на несколько лет войны.

Теперь, прежде чем перейти к дальнейшим событиям, сделаем насколько очевидный, настолько и важный вывод – изменение политической ситуации вокруг СССР в Европе и Азии немедленно влекло за собой разработку нового плана военных действий. Но справедливым будет и обратное утверждение: появление нового военного плана – вернейший признак существенного изменения международной обстановки.

А теперь зададимся вопросом: с каким именно Планом развертывания начала войну Красная армия? Действовали ли на 22 июня 1941 года «Соображения от 15 мая» (либо их уточненная редакция) или появился еще какой-то другой, отличный от них план? А если был принят новый план (а может, даже и не один), то в связи с чем он появился? Не произошло ли в эти пять недель новых, крутых поворотов в международной обстановке вокруг Советского Союза?

План прикрытия – составная часть Плана стратегического развертывания. Поэтому в процессе разработки «Соображений от 15 мая» Генштаб дал всем приграничным округам директивы разработать и свои планы прикрытия границы. Такие директивы были отправлены: в ЛенВО – 14.5.41, ПрибОВО –14.5.41, ЗапОВО – 5.5.41, КОВО – 5.5.41 и ОдВО – 6.5.41. Прибалтийский округ должен был разработать план прикрытия к 30 мая, а все остальные – к 25 мая 1941 г.⁴⁵

Такие планы штабами округов были разработаны в срок. Вот как шло их внедрение в войсках Западного округа. По свидетельству начальника штаба 10-й армии генерал-майора Ляпина, 14 мая из Минска ему приказали к 20 мая закончить разработку армейского плана и представить на утверждение в штаб ЗапОВО. 20 мая Ляпин доложил начальнику штаба округа генерал-майору Климовских: «План готов, требуется утверждение командующего войсками округа для того, чтобы приступить к разработке исполнительных документов»⁴⁶.

Именно с этими планами прикрытия войска округа вступили в войну. 22 июня в 4 часа 45 минут командующий 3-й армией генерал-лейтенант В.И. Кузнецов отправил боевое донесение № 01/ОП в штаб Западного фронта о нападении немцев:

Директиву № 002140/сс, указанную в первом военном донесении 3-й армии, штаб ЗапОВО дал ей еще 14 мая 1941 года:

В свою очередь, названная штабом ЗапОВО директива наркома обороны за № 503859/сс/ов – это вышеупомянутая директива Тимошенко от 5 мая 1941 г., которая предписывала разработать новый план прикрытия. На основании ее и аналогичных директив были разработаны и в конце мая – начале июня вложены в «красные пакеты» уже частные боевые приказы по плану прикрытия границы, с которыми соединения вступили в войну. К примеру, в отчете о боевых действиях 37-й танковой дивизии 15-го механизированного корпуса КОВО записано:

Этот частный боевой приказ № 0015 из «красного пакета» – приказ по плану прикрытия⁵⁰:

Таким образом, цепь разработки плана прикрытия, с которым войска встретили войну, выглядит так. 13 апреля 1941 года Советский Союз и Япония заключили пакт о ненападении. В связи с этим по приказу правительства Генштаб в конце апреля – начале мая разработал новый план стратегического развертывания, ныне известный как «Соображения от 15 мая». В рамках этого мероприятия 5–14 мая НКО дал директивы округам разработать свои документы, включая планы прикрытия. К концу мая такие документы были разработаны, подписаны членами военных советов округов и вложены в «красные пакеты» частей и соединений. С ними войска 22 июня вступили в бой.

С начала июня до войны осталось менее трех недель. Поскольку за это время наряд сил на оборону границы и участки обороны соединений почти не изменились, то причин для разработки отдельно, самого по себе, нового плана прикрытия не было. Однако план прикрытия хоть и важная, но в то же время лишь составная часть Плана стратегического развертывания. И если последний по каким-то причинам меняется, то формально должен появиться и новый план прикрытия, даже если бы он фактически повторял предыдущий.

Однако когда в 1996 году «Военно-исторический журнал» опубликовал последние предвоенные планы прикрытия западных округов⁵¹, и оказалось, что они не утверждены Тимошенко и Жуковым. Возникает вопрос: а почему их не утвердили, если разработали еще до войны (причем некоторые – почти за месяц до нее)? Почему нарком не нашел времени подписать важнейшие документы?

19 июня 1941 года управление и штаб КОВО перебирались из Киева на фронтовой командный пункт в Тарнополе. Отдавая последние распоряжения остающемуся в Киеве начальнику оперативного отдела полковнику Баграмяну, начальник штаба округа генерал Пуркаев приказал:

В субботу 21 июня указанные Пуркаевым документы были отправлены в Москву⁵³. В этот же день последние детали плана уточнялись и в соседнем, Западном особом военном округе.⁵⁴. Одновременно с ними, 20 июня, был подготовлен и подписан членами Военного Совета План прикрытия Одесского военного округа. То есть все западные округа закончили новые планы и отправили их в Москву практически одновременно, 20–21 июня. Отсюда понятно, почему их не утвердил Тимошенко. Отправленные за день до войны, документы попали в наркомат обороны 22 июня, когда там было уже не до них. Оттуда они потом перекочевали в архив незавизированными.

Но читатель наверняка заметил, что вместе с планом прикрытия, по сообщению Баграмяна, 20 июня в КОВО был закончен и новый оперативный план («план первых операций»). Следовательно, перед этим в Генштабе РККА создали новый план развертывания Вооруженных Сил СССР, на основе которого округа разработали свои, указанные выше документы. Можно точно сказать, что это были уже не «Соображения от 15 мая», а совсем другой план (забегая вперед – и не единственный). Хотя сам он до сих пор не опубликован, но есть важные обстоятельства, подтверждающие факт его создания к началу июня 1941-го и раскрывающие коренное отличие от предшествующего.

Во втором томе сборника «1941 год» представлен документ под названием «Справка о развертывании вооруженных сил СССР на случай войны на Западе»⁵⁵. Это не сам план развертывания, а только раскладка сил РККА по возможным театрам военных действий, выполненная заместителем начальника Генштаба генерал-лейтенантом Ватутиным. Очевидно, Ватутин делал ее для своего начальства по уже готовому оперативному плану. Из приведенных в записке сведений ясно, что это был новый план.

Чтобы понять, что он себе представлял и в связи с чем появился, сравним распределение сил РККА в этой справке и предыдущих планах развертывания от 11 марта и 15 мая по возможным театрам военных действий (ТВД) (см. таблицу № 3). Таких театров три: западный (против Германии), восточный (против Японии) и южный, включавший территории Среднеазиатского (САВО), Закавказского (ЗакВО), Северо-Кавказского (СКВО) военных округов и Крыма. Количество дивизий будем сравнивать по двум категориям: бронетанковые соединения, включающие собственно танковые и моторизованные дивизии, и все остальные (стрелковые, мотострелковые, горнострелковые и кавалерийские дивизии).

Таблица 3. Распределение дивизий РККА по театрам военных действий

* Видимо, в этом месте публикатор ошибся при переписке из источника. Число дивизий, согласно мобплану-41, должно составлять не более 303.

Итак, что мы видим. Против Германии состав сил немного сократился, против Японии – несколько возрос, не достигнув, однако, предусмотренного планом развертывания от 11 марта 1941 г. А если брать авиацию, то ее силы против Японии осталось на прежнем уровне – 33 авиаполка.

Зато резко выросли силы для южного ТВД – с 16 до 30, а с Крымом – до 33 дивизий, т.е. в 2 раза! Но еще больше бросается в глаза небывалый для этого театра рост количества бронетанковых соединений – главной ударной силы сухопутных войск. Если раньше их там не было совсем, то теперь запланировали целых девять – больше, чем для всего Дальнего Востока! Причем усиление сделали за счет некоторого ослабления самого опасного направления – против Германии. Следовательно, после советско-японского пакта внешнеполитическая обстановка к концу мая столь резко изменилась, что пришлось кардинально усиливать южный фронт обороны СССР. Поэтому теперь следует внимательно рассмотреть те события на международной арене, которые привели к столь существенной правке «Соображений от 15 мая».

20 марта 1941 г. начальник Разведывательного управления Генштаба РККА генерал-лейтенант Голиков направил Тимошенко, Молотову и Сталину доклад «Высказывания и варианты боевых действий германской армии против СССР». После обзора агентурных сведений о подготовке немцев к войне Голиков делает следующие выводы:

Много пинков досталось Голикову за эти выводы. Почти все его критики подавали их как образец угодничества и приспособленчества под одиозное мнение Сталина. Находились и сочувствующие, «оправдывающие» Голикова: мол, а что тому оставалось делать? Сделай он другой вывод – и Сталин-де с Берией непременно стерли бы его в лагерную пыль. Только А.Б. Мартиросян правильно оценил заключение Голикова (хотя полностью и не дошел в своих выводах до логического конца)⁵⁷.

А между тем критики не потрудились оценить эти выводы по единственно правильному критерию – подтверждаются ли они последующими событиями? Не будем гадать, как именно Голиков достиг своего результата – случайным совпадением или точным расчетом. Но просто поразительно, насколько точно он предсказал развитие событий на ближайшие пару месяцев. Во-первых, слухи о войне весною действительно оказались дезинформацией: ни в апреле, ни в мае она не началась. Но главное у Голикова все же другое – вывод о том, что Гитлер нападет на СССР после заключения мира Германии с Англией.

Заключить договор о мире или сотрудничестве можно по-разному. Обычно это делается вполне открыто, с публикацией договора и запечатленным на фото рукопожатием глав договаривающихся сторон. Именно так сделали в Мюнхене главы правительств Германии, Италии, Англии и Франции, отдавая Чехословакию на заклание Гитлеру. Прилететь же в дружественное государство можно на комфортабельном пассажирском самолете, как это сделал, к примеру, Чемберлен, хотя он сильно боялся полетов. Но в особых случаях крупным политикам приходилось использовать и менее удобные самолеты.

10 мая 1941 г. заместитель Гитлера по партии Рудольф Гесс в одиночку вылетел на двухмоторном истребителе Ме-110 курсом на Шотландию. Возможно, его визит так и остался бы тайной, но, как иногда бывает даже в столь важных делах, подвела случайность. Гесс отклонился от правильного курса и графика полета и в темноте не смог отыскать нужную ему посадочную площадку в имении герцога Гамильтона. Гесс вынужден был покинуть самолет с парашютом, но в момент прыжка сильно повредил ногу и уже не мог самостоятельно передвигаться. В таком состоянии его подобрал английский патруль и доставил в ближайший пункт охраны порядка. Здесь Гесс стал предметом всеобщего внимания местных военных, и его опознал кто-то из англичан, до войны встречавшийся с ним в Германии. Весть о прилете столь крупной птицы мгновенно разнеслась по всей округе, и стало ясно, что британскому руководству сохранить операцию втайне от населения Англии уже не удастся.

Правительство Черчилля вынуждено было публично заявить о прилете Гесса. Тем не менее переговоры с ним велись, и документы по ним надолго, аж до 2017 года, засекретили. Затем в 1991–1992 годах основной их массив рассекретили, за исключением одного, якобы самого главного документа, секретность которого продлили на неопределенно долгий срок.

Однако, скорее всего, британцы тут ломают комедию. Факт сговора с Гитлером был, и соответствующие документы существовали. Только все то, что выставляло английскую историю в очень уж неприглядном виде, мы уже вряд ли когда увидим. Скорее всего, такие документы давно уничтожены… В 1992 г. рассекретили остальные документы по переговорам с Гессом, более 50 лет пылившиеся на архивных полках. Но когда заинтригованные исследователи ринулись те бумаги посмотреть, их ожидало сильное разочарование. Там не оказалось ничего, что оправдывало бы столь длительное засекречивание:

То есть исследователям подсунули своеобразную «историческую куклу». Скорее всего, так будет и в следующий раз, если подойдет новый срок снятия грифов. Когда оставшийся документ с большой помпой рассекретят, там тоже не окажется ничего интересного. А причины столь длительного засекречивания объяснят, к примеру, какими-нибудь интересами королевской семьи, которая в Англии для того существует, чтобы скандалами вокруг нее развлекать местную публику.

Но это мы забегаем вперед. Сейчас для нас важно другое. Просто невероятно – второе после главы страны лицо лично отправилось в воюющее с ней государство для переговоров с врагом! Советскому же правительству было совершенно очевидно, что договариваться нынешние противники будут прежде всего против Советского Союза и за счет Советского Союза.

О чем конкретно партнеры договорились? Многие отрицают сговор Черчилля с нацистами. Другие хоть и признают такую возможность, но в чем конкретно он мог заключаться – внятную версию не предлагают. Наиболее логично суть сговора руководителей Англии и Германии и версию того, что английская власть боится показать своему народу, выдвинул Ю.И. Мухин:

Эта версия очень логична, и как минимум до знакомства с тем пресловутым документом ее можно принять как рабочую. Действительно, подобным соглашением не похвастаешься, и англичане имели все основания упрятать его подальше. Однако следует существенно дополнить выводы Мухина о том, что Англия должна была сделать для победы Германии, причем еще ДО нападения Гитлера на СССР.

Безусловно, то, что немцы могли свое нападение на СССР представить как советскую агрессию, а британцы их в этом бы поддержали, было очень опасно для СССР. Однако даже такой ход полной гарантии Черчиллю для выхода из войны не давал.

Есть основания полагать, что в дополнение к этому англичане готовили для нас кое-что пострашнее. Буквально сразу после прибытия Гесса начали оправдываться самые мрачные предположения советского правительства о сговоре Черчилля с Гитлером и традиционные подозрения об агрессивности Британии против СССР. Причем планы английского правительства были беспрецедентными.

Давайте попробуем оценить положение Британской империи к июню 1941 года с точки зрения стороннего наблюдателя или рядового англичанина. Британия к тому времени потерпела поражение почти везде, где только могла. Единственный успех – потопление германского линкора «Бисмарк», которого три дня топил почти весь британский флот, потеряв при этом свой крупнейший боевой корабль, – исключение, только подтверждающее правило. Для стороннего наблюдателя Англия в одиночку вела смертельную и вообще-то бесперспективную борьбу за свое существование с сильным и беспощадным врагом. В той ситуации любой союзник был ей крайне желателен, а уж такой, как Советский Союз, – это вообще божий подарок. Многочисленные историки с их читателями до сих пор убеждены, что англичане будто бы всеми силами пытались втянуть Советский Союз в войну с Германией на своей стороне и потому с нетерпением ожидали нападения Гитлера на СССР. В этом случае Англия в его лице автоматически получала мощнейшего и долгожданного союзника, а их общая победа над Гитлером была уже делом вполне реальным.

В этом есть очень большая доля правды, потому что подавляющее большинство англичан действительно тогда так считало. Большинство, но не все. Если я скажу, что правительство Англии во главе с Черчиллем, воюя с Германией, в июне 1941 года страстно возжелало начать еще и войну с Советским Союзом, то меня сочтут за сумасшедшего.

Тем не менее Черчилль готовил именно это. В конце 1950-х годов известный английский исследователь Дж. Батлер в книге «Большая стратегия» писал:

Таким образом, в конце мая, сразу после визита Гесса, английское руководство задумало нанести удар по СССР, а уже 12 июня эта идея стала воплощаться в конкретные военные решения. Причем готовность к бомбардировкам должна быть немедленной. Иными словами, когда всему миру стало ясно, что немцы вот-вот нападут на СССР и Британия наконец-то получит могучего союзника, ее руководство вознамерилось этого союзника… срочно побомбить!

Объяснение, зачем Англии это понадобилось, у Батлера совершенно нелепое. Мол, не в силах противостоять столь грозной силе, как несколько эскадрилий посредственных бомбардировщиков «Бленхейм», Россия в страхе отшатнется от Германии и прильнет к Англии. (Не понятно только, почему до тех пор англичане столь действенным способом не поставили на колени самих немцев?)

Но бомбежкой получают не союзника, а врага; нанеся удар по Баку, Англия автоматически вступала в войну с СССР. Может, Черчилль с министрами с ума посходили? Нисколько! Таким способом Черчилль пытался спасти Великую Британскую империю. Почему именно так – об этом чуть позже, а сейчас следует ответить на вопрос: знало ли о подобных намерениях Черчилля советское руководство?

В Керемле узнали об этом практически сразу и во всех подробностях. Вот одно из сообщений резидента советской разведки Горского о событиях середины июня в Лондоне:

Прошу читателя обратить внимание: Черчиллю ход развития советско-германских отношений выгоден не тем, что с нападением Германии на СССР Англия обретет нового союзника и вздохнет, наконец, с облегчением (чего с нетерпением ждали простые англичане). Оказывается, выгода для Британии – исключительно в нанесении ею удара по Советскому Союзу!

Но, как следует из того же сообщения, истинную (политическую) цель нанесения удара по Баку Черчилль от своих генералов все-таки скрывал. Что естественно – не скажешь ведь, что надо помочь Гитлеру, выполнив взятые перед ним обязательства. А объясняет это якобы необходимостью лишить немцев (!) поступления нефти. В ответ британские генералы справедливо сочли эту идею сэра Уинстона совершенно идиотской. Да и как не счесть, если объекты немецкой нефтеперерабатывающей промышленности и главный источник поступления Гитлеру нефти – Румынию – Черчилль трогать не собирался! А Дж. Батлер, как вы помните, для оправдания его намерений вынужден был давать совсем другое объяснение – необходимостью давления на СССР! Запутались-таки британцы в своих объяснениях.

А вот выдержка из протокола заседания комитета начальника штабов Англии от 23 июня 1941 года, добытого другим агентом внешней разведки НКГБ СССР:

«Начальник штаба ВВС сэр Чарльз Портал в связи с нападением Германии на Россию предложил послать телеграмму командующим войсками в Индии и на Ближнем Востоке с запросом, когда будет закончена подготовка к бомбардировке нефтяных промыслов в Баку.

Комитет постановил: предложение утвердить и просить военное министерство послать такую телеграмму»⁶².

То есть даже после известной речи Черчилля о его якобы безоговорочной поддержке Советского Союза в войне против Германии подготовка этих ударов продолжалась.

Тот важнейший факт, что перед самой войной с юга ожидали нападения Англии, подтверждает бывший заместитель наркома обороны К.А. Мерецков. Очень осторожно полемизируя с критиками предвоенных действий советского руководства, он обращает внимание читателей на то, что антигитлеровская коалиция образовалась вовсе не автоматически. Наоборот, Мерецков утверждает, что будущие союзники СССР по коалиции в июне 1941-го легко могли стать его врагами! И продолжает:

«Ситуация же весной 1941 года была чрезвычайно сложной. В то время не существовало уверенности, что не возникнет антисоветской коалиции капиталистических держав в составе, скажем, Германии, Японии, Англии и США. Гитлер отказался в 1940 году от высадки армии в Англии. Почему? Сил не хватило? Решил разделаться с ней попозже? Или, может, велись тайные переговоры о едином антисоветском фронте? Было бы преступным легкомыслием не взвешивать всех возможных вариантов.

Ведь от правильного выбора политики зависело благополучие СССР. Где возникнут фронты? Где сосредоточивать силы? Только у западной границы? Или возможна война и на южной границе?»⁶³

Как видим, сосредоточить внушительные силы действительно предполагали и на южной границе. (Что касается США, то их в тот антисоветский расклад Мерецков добавил, исходя уже из послевоенных реалий. Но к этому вы еще вернемся.)

Следует напомнить, что наносить удар по СССР в Закавказье воюющие с Германией Англия и Франция собирались еще весной 1940 года. Поражение Франции помешало той акции. Но, предвидя неизбежную попытку сговора Гитлера с английской верхушкой, южный фланг до самой войны не переставал быть предметом особого внимания советского руководства. Поэтому сразу после визита Гесса в Англию и поступления сведений о подготовке Черчиллем войны с СССР срочно разработали новый план стратегического развертывания с резким усилением южной группировки. Наряду с этим были проведены учения с отработкой удара на юг, в сторону Ирана, и началась переброска войск в Закавказье.

Ну и в качестве промежуточного итога следует привести заключение о сути этой таинственной и зловещей истории самого заинтересованного и осведомленного в ее подробностях человека того времени – И.В. Сталина:

Тогда Сталин не стал вдаваться в подробности, а вот мы теперь детально рассмотрим высказанную Мерецковым мысль, что антигитлеровская коалиция сложилась отнюдь не сама по себе. Маршал совершенно прав: Черчилль тогда совсем не бросился в объятия Сталина и Рузвельта, как на первый взгляд он должен был поступить, воюя с Гитлером, а его затащили туда буквально на аркане.

Во Второй мировой войне Англия воевала в союзе с СССР и США против Германии и Японии. Но значит ли это, что такой расклад союзников и врагов отвечал жизненным интересам Британской империи? Как-то соратник и личный друг А. Гитлера Альберт Шпеер, вспоминая высказывание Гитлера о его намерении взять под защиту Англию при угрозе ей со стороны США высмеял мысль бывшего друга. Действительно, после той долгой и жестокой войны тезис о защите рейхом Британской империи, как и союз между Гитлером и Англией против Америки, выглядит просто дико. Но Шпеер писал это уже в британской тюрьме, а всего лишь несколько лет назад в его кампании говорили совершенно иначе.

Если не вдаваться в подробности, то война Германии с Англией началась за влияние в Европе. Гитлер оккупировал страны, в которых Англия хотела сохранить свое политическое и экономическое влияние. Но с определенного момента продолжение войны Германии с Англией стало бессмысленным и абсолютно не нужным ни той, ни другой стороне. Таким моментом являются поражение Франции и практически полная немецкая оккупация Европы. Теперь война велась непонятно за что: ни одна из противоборствующих сторон уже ничего не получала даже в случае полного разгрома противника.

Но почему так – об этом чуть позже, а сейчас начнем с того, что для Гитлера немцы и англичане были родственными народами и высшей расой человечества – арийцами. Как тогда говорили в Германии – «два великих белых народа». С самого начала политической, а затем и государственной карьеры Гитлер не предполагал воевать с Англией за что бы то ни было. Он не считал Британскую империю своим врагом и соответственно ни в коей мере не хотел ее гибели. Напротив, признавал империю выдающимся достижением цивилизации и неоднократно высказывался о необходимости ее сохранения. Такие реверансы по адресу англичан в его программной книге «Майн кампф» широко известны. Но и после начала войны с Великобританией он неоднократно и настойчиво подтверждал эту позицию. 24 мая 1940 года – в момент кульминации Западной кампании – Гитлер вновь решительно подтвердил ее в разговоре с офицерами из штаба фельдмаршала Рундштедта:

«Гитлер удивил нас и тем, что с восхищением начал говорить о Британской империи, о необходимости ее существования и о цивилизации, которую Англия принесла миру. Затем, пожав плечами, Гитлер заметил, что империя создавалась подчас жестокими средствами, но лес рубят – щепки летят. Гитлер сравнивал Британскую империю с католической церковью, говорил, что они в равной степени важны для поддержания стабильности в мире. Фюрер заявил, что от Англии хочет лишь признания позиций Германии на континенте. Возвращение утерянных Германией колоний желательно, но это не самое важное, и даже можно поддержать Англию, если она будет где-то еще вовлечена в конфликт»⁶⁵.

Даже главное мероприятие в своей жизни – операцию «Барбаросса» по завоеванию жизненного пространства на Востоке – он обосновывал в том числе необходимостью лишить Британию возможного союзника и тем лишь склонить ее к миру, но отнюдь не уничтожить!

Восхищение Гитлера достижениями англичан в управлении империей естественно. Гитлер строил свой тысячелетний рейх, и опыт грабежа англичанами своих колоний был для него очень кстати. Как и немцы, англичане держали покоренные народы вторым сортом, который можно было грабить по своему усмотрению, и в этом смысле они были расистами не меньше, чем немцы, и потому им идейно близкими. Разница лишь в том, что англичане обирали туземцев не под откровенно расистские теории о сверхчеловеках и расово неполноценных, а изощреннее, прикрываясь лозунгами сохранения мира и порядка на туземных территориях и приобщения дикарей к цивилизации. Но идейных разногласий, а тем более такой идеологической пропасти, которая разделяла советскую и английскую империи, там не было в помине.

Но мало того, что Гитлер не хотел, он еще и не мог ничего содрать с англичан, появись у него такое желание. Если бы вермахт оккупировал британские острова, поразив империю в голову, то от самого ее тела Германии ничего не перепадало. Не имея флота, Гитлер и при большом желании не мог прибрать к рукам ее обломки. В этом случае плодами его победы незамедлительно воспользовались бы Япония и США. А лить немецкую кровь за чужие интересы фюрер не собирался.

От оккупации самой же метрополии – острова Британия – Гитлер получал на свою голову только проблемы. Ему пришлось бы дополнительно снабжать ее промышленность сырьем и нефтью. Ему пришлось бы дополнительно снабжать ее промышленность сырьем и нефтью, что было невозможно – Германия сама испытывала в них острый дефицит.

Не менее важен еще один момент, по которому Гитлер не собирался ссориться с англичанами по поводу заморских колоний. Учитывая опыт кайзеровской и британской империй, территориально он строил Третий рейх на несколько отличных от них принципах. К примеру, английские колонисты, высадившиеся в Америке, уже в следующем поколении считали себя американцами, а в четвертом подняли бунт против метрополии и после освободительной войны образовали хоть и англо-саксонское, но все же самостоятельное государство – Соединенные Штаты Америки. Гитлер же смотрел вперед не на одно-два поколения, а замахивался на тысячелетний рейх, и потому заморские территории его интересовали существенно меньше (хотя и не были бы лишними). Поэтому он задумывал устроить свою империю, чтобы его колонии непосредственно примыкали к самой Германии, территориально составляя с ней единое целое. Германский меч должен был завоевать земли для германского плуга так, чтобы, осваивая их, немцы-колонисты не отрывались и не теряли тесную связь с фатерландом, сохраняя неразрывным единство германской нации.

Таким образом, «новый мировой порядок», по мысли Гитлера, предусматривал для немцев империю в Европе, а британцам оставалась их разбросанная по всему свету Великая Британская империя. В этом случае интересы двух арийских народов не пересекались ни территориально, ни экономически, ни идеологически. И «два великих белых народа» могли грабить цветных и белых недочеловеков каждый у себя по-своему, нисколько не мешая друг другу. А если бы США попытались вмешаться в дела Великобритании под флагом «освобождения народов», то на этот случай Гитлер и предлагал ей свою помощь.

Но если не Гитлер, то кто был настоящим, непримиримым врагом английской империи.

Опаснейшим врагом был, безусловно, Советский Союз. Сталин открыто провозгласил одним из внешнеполитических приоритетов уничтожение колониализма, поддерживая освободительное движение британских колоний и угрожая, прежде всего, спокойствию жемчужины Британской короны – Индии.

Но все же главный враг, по Гитлеру, – это США.

Британская империя обладала гигантской территорией с богатейшими ресурсами. Английские деловые круги извлекали оттуда огромные прибыли, практически ничего из них не оставляя туземцам. Разумеется, могучий американский капитал желал участвовать в освоении богатств империи не менее британского. Но британцы, торгуя в своих колониальных владениях на фунты, не пускали туда опасных конкурентов с их долларом. Защитным барьером служили знаменитые Торговые соглашения Британской империи, под протекционистским прикрытием которых английские воротилы сказочно и без особых усилий богатели.

Устранения именно этих препятствий под благовидными лозунгами «освобождения угнетенных наций» и «свободы торговли» как раз и добивались американцы. Идеологом и вождем этой борьбы стал выдающийся американский государственный деятель, президент США Ф.Д. Рузвельт. С отменой указанных барьеров доллар получал на территории империи «равноправие» с фунтом и как более мощная валюта быстро становился там хозяином положения. Это вело к потере метрополией влияния в колониях и развалу империи.

Разумеется, в обычных условиях британцы по доброй воле не откажутся от своих привилегий и не допустят опасных конкурентов к источнику своего обогащения. Но если втянуть Британию в войну и поставить ее безопасность в зависимость от внешних источников снабжения, то все может резко измениться. Гитлер это прекрасно понимал и не уставал повторять, что, в случае поражения Германии, ослабевшая от войны Великобритания неизбежно попадет в полную зависимость от США. Вот что сказано им перед самым нападением на СССР, 14 июня 1941 года, в узком кругу единомышленников:

«Если мы проиграем, вся Европа станет большевистской. Если англичане этого не поймут и не осознают, они потеряют свою руководящую роль, а тем самым и свою мировую империю. Сейчас даже и представить себе нельзя, насколько сильно они в результате этой войны окажутся в руках американцев. Но совершенно ясно, что американцы видят в этой войне свой огромный гешефт»⁶⁶.

Фюрер оказался провидцем круче Нострадамуса. После войны Британская империя быстро развалилась, а сама Англия превратилась в мелкую шавку на побегушках у США. Но он и сам не предполагал, сколь быстро, еще до «большевистского завоевания», начнет сбываться его предсказание. Уже через два месяца Ф. Рузвельт заложил этому политическую основу. В августе 1941 года США вынудили Англию заключить с ними Атлантическую хартию, которая привела впоследствии к вынужденному отказу англичан от протекционизма торговли в своих колониях, британцы впустили туда американцев на равных с собой условиях. После чего экономическое поражение англичан и развал Британской империи стали только вопросом времени.

К несчастью британских империалистов, руководство Великобритании в канун войны сделало непоправимую ошибку, допустив развязывание этой самой войны. Правящий слой страны в большинстве своем состоял из патологических антикоммунистов. А патология порой и неглупого человека делает идиотом.

На первый взгляд, позиция Чемберлена и стоящих за ним кругов, определявших политику Англии до сентября 1939 года, была предельно ясной и логичной – стравить в войне Германию и СССР, самим оставшись при этом в стороне. Но «хотели как лучше, а получилось как всегда». Идея-фикс чемберленовцев – уничтожить СССР руками нацистов – столь помутила их разум, что вышло ровно наоборот.

Уинстон Черчилль также слыл ярым врагом большевизма, но в противовес Чемберлену его позиция до войны была более разумной. Конечно, и он очень хотел, чтобы Германия и СССР обескровили друг друга, а избежавшая войны Великобритания потом воспользовалась их бессилием. Но, как трезвый человек, Черчилль понимал, что Сталин и Гитлер не будут статистами, действуя в пользу Чемберлена. Он давал себе отчет, что, однажды начавшись, большая война непременно затянет в себя Великобританию, и она уже не сможет сохранить прежний статус мировой державы и колониальной империи.

А Гитлер – это однозначно война! Вот почему Черчилль всегда с яростью обрушивался на него, призывая раздавить нацизм еще в колыбели, пока тот делал первые шаги по выходу из Версальской системы. Следуя жизненным интересам Британской империи, Черчилль призывал установить в Европе такую систему безопасности, которая сделала бы невозможной гитлеровскую агрессию и большую войну. Для этого «антикоммунист № 1» летом 1939 предложил вступить в союз с заклятым врагом – большевиками, но только чтоб оградить Англию от войны. Это была очень разумная позиция, позволяющая сохранить Англии все, что она имела, – и Британскую колониальную империю, и ее влияние в Европе, которое тогда было еще довольно сильным.

Но трезвого человека не послушали. Пытаясь стравить Гитлера со Сталиным, оставаясь при этом в стороне, чемберленовцы добились заключения 23 августа 1939 года советско-германского пакта о ненападении. И внезапно для себя оказались в состоянии войны с Гитлером, будучи к ней совершенно не готовыми. Итог такой политики хорошо известен. В течение 1939–1941 гг. Гитлер разгромил всех своих противников на континенте, вышвырнув оттуда англичан, и вся Европа, исключая СССР, оказалась под его контролем.

Англия полностью утратила свои позиции на континенте. Причем утратила их не только полностью, но и навсегда. Единственно приемлемым выходом из войны для нее теперь могла стать только ее единоличная победа над Германией. Но в одиночку она не могла этого сделать ни при каких обстоятельствах. Любой другой же исход войны (при поражении Германии) только приближал ее крах как мировой колониальной державы. Парадокс – для Британии становилась опасной даже ее победа в союзе с США и СССР!

Если Англия побеждала вместе с СССР, то итогом войны становилось его усиление, «большевизация» Европы и рост угрозы гибели империи из-за усиления в колониях поддерживаемого им освободительного движения.

Но еще хуже была бы победа над Гитлером Англии только в союзе с США (хотя одни они, без СССР, этого не могли сделать в принципе). В таком случае не только Европа, но и колонии переходила под экономический контроль Соединенных Штатов. Сильный доллар однозначно брал верх над фунтом (собственно, в Европе он уже до войны его сильно потеснил), и влияние Англии исчезало как дым.

Но это еще не все. Победа над Гитлером уже сама по себе автоматически ставила на повестку дня вопрос о существовании Британской империи. Вызвавший к себе всеобщую ненависть Гитлер захватил всего лишь половину Европы, а Британия подмяла под себя полмира! За что тогда боролись народы, понесшие огромные жертвы в борьбе с гитлеризмом? Чтобы, уничтожив нового, немецкого колонизатора, оставить процветать старого, британского? С победой над Гитлером в мире наступала новая эпоха, в которой существование Британской империи выглядело откровенно диким пережитком. Для сохранения Великобритании в ранге колониальной державы ей непременно надо было не только выйти из войны с Германией, но и помочь ей одержать победу над СССР!

В отношении же Советского Союза позиции Черчилля с Гитлером совпадали полностью. Ликвидацией СССР Англия чужими руками устраняла крупнейшего геополитического и идеологического противника, служившего источником возмущения ее колоний. За счет разгромленного СССР Германия с Англией решали все свои разногласия, с лихвой оправдывая материальные затраты на ведение войны. Черчилль выходил из войны победителем и таким способом полностью компенсировал политические убытки от потери влияния в Европе и сотрудничества с Гитлером. Союзом с Гитлером против СССР Британия не только добывала себе длительный мир, но и прочно стабилизировала свое положение как имперского государства.

Таким образом, с момента оккупации Гитлером Европы Черчиллю следовало забыть о ней и думать о главном – как спасти Британскую империю. Но и здесь, в фундаментальном вопросе относительно ее судьбы, интересы злейших, на первый взгляд, врагов – Черчилля с Гитлером – в очередной раз поразительным образом снова и полностью совпали!

Когда у сторон жизненно важные интересы и враги общие, то союз между ними – дело времени. В той ситуации Гитлер и Черчилль обязаны были договориться!

Поэтому вряд ли кого из политиков того времени, а тем паче Рузвельта со Сталиным, удивила весть, что 11 мая 1941 в Англию прилетел заместитель самого Гитлера Рудольф Гесс. Сама попытка сговора была логичной и вполне предсказуемой. Удивила, возможно, только дерзость операции и смелость Гесса. (Хотя, напомню, вовсе не он был пионером идеи полета в Англию для сделки с ее руководством. Полутора годами ранее туда собирался лететь другой важный пилот рейха; если бы 22 августа Москва отказалась принять И. Риббентропа, то на следующий день Лондон встретил бы Г. Геринга).

Может возникнуть вопрос: а почему Черчиллю нельзя было договориться с Гитлером открыто или самому прекратить войну? Увы, для Черчилля это было невозможно. Это Гитлер после разгрома Франции мог позволить себе великодушно предложить англичанам мир, выступая миротворцем с позиции победителя.

А Черчилль оказался в тяжелейшем положении. Беда его и Британской империи, что он слишком поздно стал у руля власти. Черчилль взошел на пост премьер-министра только после того, как обанкротившегося Чемберлена, ввергнувшего Англию в пучину ненужной войны, наконец-то выкинули из политики. Еще задолго до войны Черчилль обозначил свою позицию: Гитлер – исчадие ада, которого для блага Великобритании нужно уничтожить. С заявления о войне до победного конца он начал и карьеру премьер-министра Британской империи:

«Вы спрашиваете, какова наша цель? Я могу ответить одним словом: победа – победа любой ценой, победа, несмотря на все ужасы; победа, независимо от того, насколько долог и тернист может оказаться к ней путь; без победы мы не выживем. Необходимо понять: не сможет выжить Британская империя – погибнет все то, ради чего она существовала, погибнет все то, что веками отстаивало человечество, к чему веками стремилось оно и к чему будет стремиться»⁶⁷.

Сказать по-другому в тот момент он не мог. К 10 мая 1940 г., дню утверждения его премьером, Гитлер провел только две успешные кампании, далеко не самые трудные, – в Польше и Норвегии (причем последнюю на тот момент еще не закончил). Собственно, его горячая война с занимавшими полмира английской, французской, бельгийской и голландской империями 10 мая только начиналась. Исход ее был совсем не очевиден, поскольку никто не мог предположить, что Гитлер так легко «сделает» западных противников.

Но всего через полтора месяца Франция и Бельгия с Голландией были разгромлены и почти вся Европа оказалась под контролем Гитлера. Именно с этого момента прежняя, бескомпромиссная в отношении Гитлера позиция Черчилля сразу устарела и перестала отвечать жизненным интересам Британской империи. Бессмысленным стало продолжение войны за Европу: добив противника ценой большой крови, победитель уже ничего не получал от своей победы. Но публично отступить назад, резко повернув руль политики заключением мира с Гитлером, теперь стало невозможно. Черчилль вдруг оказался заложником своих недавних программных заявлений о борьбе до победного конца. Нельзя сегодня объявлять беспощадную войну до победы, а завтра униженно просить мира. Нельзя было и открыто принять мирные предложения Гитлера – этим признавалось поражение в борьбе за Европу и капитуляция перед ним. А капитуляция – это потеря авторитета метрополии в колониях с угрозой последующего развала империи. Теперь надо было думать о главном – как спасти Британскую империю. При всей ненависти к Гитлеру Черчиллю следовало с ним договариваться и совместно искать выход из ненужной им войны.

И вот в мае 1941 Черчилль с Гитлером с помощью Гесса все-таки договорились. Что сулил этот сговор будущим союзникам – Англии, СССР и США?

Понятно, что Советскому Союзу он однозначно нес гибель. После завоевания Европы у Германии осталась самая большая и самая мощная в мире армия. Единственным основанием ее дальнейшего содержания могла быть только война против СССР. А если к этой войне ударом по Закавказью в ближайшие дни присоединится Англия, то шансы СССР устоять сразу против двух таких врагов резко уменьшатся.

Но поскольку в мире все взаимосвязано, то это был тот случай, когда одна беда неизбежно влекла за собой другую. Замирившись с немцами, Англия перебрасывала на Тихий океан свой флот, и суммарные силы английского и американского флотов имели бы уже подавляющее превосходство над японским. Теперь их дальневосточные владения становились японцам не по зубам. Японии ничего не оставалось, как вновь направить свою агрессию против СССР. Англия, Германия и Япония вместе против СССР – при такой жуткой перспективе Сталину удержать англичан в состоянии войны с Германией следовало во что бы то ни стало! Как и летом 1939 года, он обязан был вновь искать выход, чтобы не погибнуть в одиночку против такой кучи врагов.

И вот тут оказалось, что сговор Черчилля с Гитлером был абсолютно неприемлем и для Рузвельта! Хотя в Америке тоже полно было антисоветчиков типа Чемберлена, которые горячо приветствовали сговор, ведущий к уничтожению коммунизма. Но что давала гибель Советского Союза умному антикоммунисту Ф.Д. Рузвельту? Он вознамерился построить мировую империю США, где на руинах британской, французской и прочих империй, равно как и очищенной от нацистов Европы (для чего и Германию следовало удержать в войне с Англией!), безраздельно властвовал бы американский доллар. А что он мог получить, пойдя на поводу у местных чемберленовцев и поспособствовав Гитлеру с Черчиллем в разгроме СССР? Аннексию Чукотки после его гибели? Ведь при падении СССР под ударами Германии, Японии и Англии его территория и ресурсы переходили под их контроль. За счет этого Германия и Япония невероятно усиливались, и тогда оккупированная Гитлером Европа и вышедшая из войны Британская империя, гарантом безопасности которой становился могущественный Гитлер, становились недосягаемы для Соединенных Штатов.

Таким образом, объективно интересы Сталина и Рузвельта в отношении Англии с Германией полностью совпадали. А после того как общность интересов Германской и Британской империй привели к сговору Черчилля с Гитлером, противостоящий ему союз Сталина-Рузвельта накануне войны стал попросту неизбежен. Англии ни за что нельзя было, во-первых, позволить выйти из войны с Германией, а для этого, и во-вторых, не дать ей развязать конфликт против СССР. Старого боевого коня, как однажды назвал Черчилля Сталин, следовало удержать в узде войны с Германией.

В отличие от сговора Черчилля с Гитлером, о заключении весной-летом 1941 г союза Сталина с Рузвельтом как будто ничего нигде не было слышно. Но если о чем-то вслух не говорили, это не значит, что этого не было вообще. Да, тут обошлось без громких историй вроде скандального полета Рудольфа Гесса в Англию. СССР и США имели нормальные дипломатические отношения, и договориться можно было тихо и незаметно.

Но по иронии судьбы, история союза Сталина – Рузвельта также получила свой перелет, хоть и не замеченный публикой, но по-настоящему героический. На него мало кто обратил внимание, но его итогом фактически стала нейтрализация действия «пакта Черчилля – Гесса». Перед тем как рассказать об этом, сделаем что-то вроде промежуточного «подведения итогов» для одного важного уточнения.

Итак, в 1941 году Черчиллю мир был совершенно необходим, а выйти из войны открыто, без оправдательного повода в глазах самих британцев, их колоний, да и остального мира, ему было невозможно.

Что делать – после нападения Германии на СССР вместе с Гитлером заявить, что это Советский Союз напал на Германию? Можно, но подобный ход не давал полной гарантии. Вдруг «агрессию» СССР не признает Япония? Тогда можно самому остаться в дураках: у Великобритании наконец появился долгожданный союзник, а Черчилль вывалил на него ушат грязи! Нет, пожалуй, это не выход.

И тогда Черчилль решил не ждать милостей от японцев, а полностью взять инициативу в свои руки. Рассмотренные выше факты показывают, что после визита Гесса Черчилль и его соратники стали активно готовить вариант, который одним махом разрубал гордиев узел опутавших Британию проблем. В момент нападения Германии на СССР ударом по Баку поставить весь мир и свой народ перед свершившимся фактом – Великобритания начала войну с СССР! Таким актом Черчилль отрезал путь назад себе и своему народу. И тогда в Европе получалась как бы собачья свалка: Англия воюет одновременно с Германией и СССР, Германия – с Англией и СССР, а СССР, соответственно, с Германией и Англией. Но воевать одновременно всем против всех нету смысла. Противники должны будут неминуемо определиться и образовать две группировки. В нашем случае они очевидны: ввиду обоюдности интересов Англия и Германия должны были объединиться против одинокого СССР.

Таким образом, ударом по Баку Черчилль решил исключить намечающийся и гибельный для британской империи союз с СССР, начав с ним войну. Остается вопрос, когда он собирался это сделать – до или после нападения немцев? Упомянутый Батлер сообщил, что операцию хотели провести до нападения Германии на СССР. Но это явная глупость. Еще раз вспомним положение Англии в мае – начале июня. Захват немцами Крита, жестокая подводная война, бомбардировки английских городов – в глазах рядового британца Англия ведет смертельную борьбу за свое существование. И вместо того чтобы привлечь к себе союзника, Черчилль сам обрушивает на англичан еще одну войну, да еще против кого – против могучего Советского Союза! Война сразу против двух сверхдержав, да еще связанных пактом о ненападении? Его бы за это растерзали сами британцы. Попробуй объясни им выгоды нападения на СССР, когда твоя страна ведет смертельную борьбу с германским нацизмом, а потом убеди их, что Гитлер теперь друг и спаситель империи, а США и СССР – смертельные враги…

А вот в момент немецкого нападения на СССР ситуация стала бы совсем другой. Разумеется, и тогда было бы непросто разъяснить англичанам необходимость такого шага. Но если бы Германия ввиду англо-советской войны немедленно предложила Англии мир, и у англичан перестали гибнуть их родные и близкие, они быстро оценили бы выгоды поступка Черчилля.

Все говорит о том, что Черчилль планировал нанести свой удар в момент нападения Гитлера на СССР либо сразу после него.

И тем не менее Черчилль этого не сделал. Почему? Есть основания полагать, что «старому боевому коню», как тот ни лягался, опытные ковбои сумели накинуть узду антигитлеровской коалиции. Причем точку в этом деле поставили почти в самый последний момент.

Последние два дня перед нападением Германии на СССР британский премьер провел за городом. Здесь он подготовил официальное заявление по поводу предстоящей гитлеровской агрессии, с которым наметил выступить вечером в субботу 21 июня. Но что именно Черчилль хотел сказать в том заявлении, осталось неизвестным, ибо днем 21 июня от своего намерения он отказался.

Есть основания полагать, что причиной отказа стал визит в субботу посла США в Англии Д. Вайнанта (Уайнанта), передавшего Черчиллю послание президента Рузвельта:

«Американский посол, проводивший уик-энд у меня, привез ответ президента на мое послание. Президент обещал, что, если немцы нападут на Россию, он немедленно публично поддержит “любое заявление, которое может сделать премьер-министр, приветствуя Россию как союзника”. Уайнант передал устно это важное заверение»⁶⁸.

Из всего послания американского президента Черчилль почему-то смог привести лишь короткую фразу, где Рузвельт фактически требовал от него публичного заявления, объявляющего Советскую Россию союзником Англии в войне с Гитлером. Да, когда сейчас все знают, что четыре года войны существовала могущественная антигитлеровская коалиция, такое заявление выглядит абсолютно естественным. Но процитированный выше фрагмент оказался единственным моментом послания, что Черчилль смог сообщить читателям. Ибо причину, по которой Рузвельт его требовал, Черчилль не сообщил бы даже под угрозой смерти.

Внимательный читатель уже наверняка заметил, что цели, которые преследовали главы двух великих англосаксонских держав в отношении Советского Союза, были совершенно противоположными. Воюющий с Гитлером Черчилль вознамерился со дня на день бомбить СССР, а нейтральный пока Рузвельт страстно желал видеть Англию его (СССР) союзником! Воевать с СССР и быть его союзником – вещи абсолютно несовместимые. То есть позиции Черчилля и Рузвельта в фундаментальном вопросе, решающем судьбу мира, оказались диаметрально противоположными. Для Рузвельта же в тот момент потребность сделать Англию союзником СССР была столь острой, что вдохновила его друга, американского посла в Англии Д. Вайнанта, с риском для жизни совершить настоящий подвиг.

Вайнант не только был личным другом и надежным соратником Рузвельта, но и слыл человеком, симпатизирующим Советскому Союзу. За несколько дней до нападения Германии на СССР его вызвали в Вашингтон. После кратковременного пребывания на родине он получил приказ срочно вылететь обратно в Лондон.

Рано утром 20 июня 1941 года четырехмоторный бомбардировщик с Вайнантом на борту в качестве пассажира вылетел из Нью-Йорка курсом на Британские острова. Но только самолет пересек береговую черту, как вышел из строя один из его двигателей. Лететь аварийным самолетом дальше через весь океан было почти равносильно самоубийству. Поэтому командир корабля, военный летчик, справедливо предложил Вайнанту вернуться обратно. Но посол, этот сугубо гражданский чиновник, приказал продолжить полет. Вайнант не стал терять на смену самолета даже несколько часов, потому что вез срочное личное послание от президента Рузвельта премьер-министру Черчиллю, которое должен был лично тому передать⁶⁹.

Но если послание было столь срочным, то зачем его сутки, да еще аварийным самолетом, везти через весь океан, когда можно просто и быстро передать шифром по радио? Или, что еще скрытней, телеграфом по трансатлантическому кабелю? Через час-два после дешифровки помощник Вайнанта в Лондоне вручит его лично Черчиллю. Выигрыш во времени составил бы часов двадцать, и самое главное, не надо было рисковать жизнью людей, включая близкого друга. Стоит напомнить, что американцы буквально тычут всем в глаза своим якобы стремлением беречь жизни своих граждан.

Но в этот раз Белый дом пошел как раз на столь сложный, длительный и опасный способ доставки. Ибо сообщение было настолько секретным, что его побоялись показать глазам шифровальщиков и прочих допущенным к секретам ответственных лиц. Мало того, текст послания не доверили даже бумаге: преданный Рузвельту человек держал его в голове и передал утром 21 июня Черчиллю с глазу на глаз УСТНО⁷⁰. Так поступить могли только потому, что в послании содержалось что-то из ряда вон выходящее.

Что именно там было? Без всяких сомнений, можно утверждать, одним из центральных вопросов была намеченная в ближайшие дни (а фактически – уже часы) бомбежка Баку, о которой Черчилль в обширных мемуарах вообще не обмолвился ни словом. Из всего послания Рузвельта, которое с риском для жизни доставил его личный друг, Черчилль привел лишь одну усеченную фразу, и это было все, что он смог себе позволить.

Полный текст послания неизвестен до сих пор. А ведь сейчас уже рассекречено много чего такого, что казалось бы, не лезет ни в какие ворота. Недавно стал известен сенсационный план Черчилля, разработанный в мае 1945-го, начать войну против СССР летом того же года. Операцию под кодовым названием «Немыслимое» (весьма точное, однако, название!) предлагали начать 1 июля 1945 года⁷¹.

Но узловые моменты мая – июня 1941, в конце концов решившие исход Второй мировой войны и судьбу мира, тщательно скрываются до сих пор. Это:

– сговор Черчилля с Гитлером,

– настоящие отношения Черчилля с Рузвельтом в вопросах судьбы Британской империи,

– и особенно диаметрально противоположные интересы глав двух великих англосаксонских держав в отношении СССР.

Какой следует вывод из этих фактов и соображений? Когда Черчилль в попытке спасти Британскую империю решил выйти из войны с Германией, нанеся удар по СССР, на него сильнейшим образом надавили. Надавили Рузвельт со Сталиным, причем решающую роль тут выполнил именно Рузвельт. Полагаю, что от Черчилля в ультимативной форме потребовали отказаться от нападения на СССР.

Видимо, полностью послание Рузвельта мы уже никогда не увидим. Он канул в лету со смертью основных действующих лиц, которым был известен, – Черчилля, Рузвельта и его соратника Вайнанта. Причем не исключено, что последнему именно этот поступок стоил жизни. В 1947 году, когда самого Рузвельта и его политический курс в отношении СССР уже похоронили, а Черчилль оказался на побегушках у американских ястребов, пресловутая «Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности» обвинила Вайнанта в этой самой деятельности (формально – по другому поводу), и он застрелился⁷².

Но тогда, в 1941 году, у президента США и Председателя СНК СССР было достаточно способов, чтобы взять Черчилля за нежное место. Достаточно указать, что снабжение Британских островов в значительной мере шло из США, через США или вблизи берегов США. А если б Черчилль рискнул обойтись без американских техники, продуктов и сырья, то тридцати советских дивизий (включая девять бронетанковых) на границе с Ираном вполне хватило бы, чтобы в придачу лишить англичан и ближневосточной нефти.

Впрочем, можно было не искать за тридевять земель Кощееву смерть. В Англии шпионов и предателей в военное время обычно вешали. Противники Черчилля, которых в Англии было немало, вполне могли с помощью «доброжелателей» из США и СССР выкатить факт его сговора с врагом и, следовательно, предательства во время войны. Такой поступок вполне тянул на виселицу. Поскольку Сталин был в курсе сверхсекретных мероприятий Черчилля по подготовке ударов по Баку, то ему, наверняка, были известны и подробности сговора с Гессом. И сможешь ли объяснить рядовым британцам, что Гитлер теперь друг, а Рузвельт – враг, а к прелестям войны с Германией надо еще добавить и войну с СССР? Пока они все осознают, Черчилля вполне могли бы успеть вздернуть на виселице.

Видимо, тяжесть этих проблем и не позволила ему осуществить задуманное. Хотя определенный вред Советскому Союзу он все же нанес. Вместо того чтобы сразу сосредоточить все силы против Германии, СССР вынужден был часть их отвлекать на южные границы, где бряцали оружием англичане. И впоследствии он пакостил Советскому Союзу, как мог, почти всю войну.

Сам же Черчилль, не сумев отбиться от гибельного для империи союза с СССР и будучи не в состоянии противостоять нажиму Рузвельта, продержался недолго. Уже в августе 1941 года его вынудили заключить с Соединенными Штатами Атлантическую хартию, которая сыграла роковую роль в судьбе Британской империи.

И хотя практически всю войну между ним и Рузвельтом шла жестокая борьба за то, кто после войны станет ее контролировать, Черчилль и его империя были обречены. Сын Франклина Рузвельта Эллиот, выполняя функции президентского адъютанта на встречах с Черчиллем, видел эту схватку своими глазами и хорошо отразил ее в своей книге. Наблюдая постоянные стычки отца с главой британского правительства, Эллиот с тем большим удивлением рассказывает о совершенно иной атмосфере личной встречи И.В. Сталина и Ф.Д. Рузвельта. Исключительно доброжелательный интерес друг к другу, искреннее взаимное уважение. А между ними как задиристый петушок, наскакивая то на одного, то на другого, мечется Черчилль, каждый раз получая отлуп.

Не меньшее удивление Эллиота и его читателя вызывает нахождение взаимоприемлемых решений главой капиталистов и вождем коммунистов почти во всех международных вопросах. Полная противоположность тому, как Рузвельт буквально выкручивал руки классово близкому Черчиллю, заставляя того делать уступку за уступкой в судьбоносных для британской и французской империй вопросах! Перед Тегеранской конференцией Эллиот, выражая опасения насчет того, что может помешать личному контакту глав СССР и США, заметил отцу:

«– К тому же он (Сталин. – Г.С.), должно быть, несколько опасается.

– Опасается? Чего?

– Скажем, того, что вы с Черчиллем объединитесь против него или чего-нибудь в этом роде.

Отец усмехнулся.

– Я подозреваю, что русские довольно хорошо осведомлены о том, какие мы “друзья” с Уинстоном, – сказал он несколько загадочным тоном»⁷³.

Да, Рузвельт-младший угадал ровно наоборот! Именно его отец был главном врагом Черчилля в деле, которому тот посвятил свою жизнь, – деле сохранения Британской империи. И как Черчилль ни упирался, но все больше и больше уступал своему «другу» Франклину. Поэтому совершенно точно подметил Ю. Мухин закономерность того, что якобы «победителя» в войне У. Черчилля сразу после победы над Германией в родной Британии выкинули из власти⁷⁴. Победив Гитлера, Черчилль проиграл дело Британской империи своим главным врагам – Рузвельту и Сталину.

Этим обстоятельством объясняется и злоба по отношению к Черчиллю германского фюрера Адольфа Гитлера. Для сравнения возьмем его отношение к личности главы СССР И.В. Сталину, врагу гораздо страшнее Черчилля, тем более что в конце концов Германия пала под ударами именно сталинской Красной армии. Тем не менее даже на пороге своей гибели Гитлер в приватном кругу никогда не выражался о нем не то чтобы неуважительно, но даже со злобой. Напротив, он говорил о нем с неизменным уважением.

А вот Черчилль, которому ума, воли и упорства было также не занимать, в итоге заслужил от Гитлера следующую оценку:

«Если бы ему пришлось выбирать между Криппсом и Черчиллем, то такая слабовольная скотина, как Черчилль, который полдня пьянствует, ему все же во сто раз милее, чем Криппс; ведь такого человека, как Черчилль, который уже в силу своего возраста и неумеренного потребления табака и спиртного вот-вот впадет в маразм, все же следует опасаться меньше, чем Криппса – типичного интеллигента и салонного большевика. Черчилль в минуты просветления еще вполне способен осознать, что империя неминуемо распадется, продлись война еще 2–3 года»⁷⁵.

Заметим, Гитлер справедливо считает Черчилля тем политиком, который видит, в чем именно угроза существования его родной империи. Но вместе с тем Черчилль у него – «слабовольная скотина», полдня пьянствующая и находящаяся на грани маразма. И это о человеке, который во время войны оказал Гитлеру столько услуг, да еще каких! Чего стоит только его упорство перед Сталиным и Рузвельтом с задержкой второго фронта в самом опасном для Гитлера месте – Нормандии. Или, к примеру, перерыв в поставках по ленд-лизу через Мурманск в момент кульминации сражения под Сталинградом. Можно вспомнить и то, как Черчилль отдал на съедение гитлеровцам полярный конвой PQ-17. Один только этот подвиг заслуженно тянет на Рыцарский крест с мечами и бриллиантами сразу! Да и неужто Сталин был юношей в сравнении с Черчиллем (разница всего 4 года) или потреблял меньше алкоголя и никотина (вспомним хотя бы знаменитую сталинскую трубку и застолья на Ближней даче)?

Злоба и раздражение Гитлера объясняются одним: Черчилль не смог выполнить свое ГЛАВНОЕ обязательство перед Гитлером. Все, что он потом для него сделал, оказалось сущей мелочью в сравнении с тем, что он должен был сделать в интересах Германии и родной Британской империи в июне 1941 года.

Но этим же, в свою очередь, объясняется и категорическая позиция Черчилля в вопросе суда над руководством нацистов и прежде всего Гитлером. Всю войну Черчилль настаивал, чтобы главари рейха вместе с фюрером были казнены без следствия и суда сразу же, как только их возьмут в плен. Если бы Гитлер попал в руки англичан, то Черчилль казнил бы его сразу без всяких колебаний, о чем заявил еще в декабре 1942 года: «В случае если Гитлер попадет к нам в руки, мы, несомненно, казним его»⁷⁶.

Причем вопреки здравому смыслу Черчилль с соратниками настаивали, чтобы требование о немедленной казни Гитлера без суда было объявлено публично, на весь мир! Но ведь такое заявление однозначно усилило бы сопротивление немцев и увеличило потери союзников. Почему Черчилль делал столь вопиющую, казалось бы, глупость? Потому что ему было что скрывать и что на суде мог открыть Гитлер: «Если допустить справедливый суд, то возникают разного рода осложнения»⁷⁷.

Осложнения – это в том числе и сговор Черчилля с Гитлером. Не исключено, что на этом суде СССР и США не преминули бы предать его огласке, чтобы нанести еще один удар по Британской империи. Поэтому осуществить свое намерение Черчиллю не дали. Сталин и Рузвельт настояли на проведении открытого суда над элитой Третьего рейха.

Уже после смерти Сталина, не смея укусить американцев и как бы вымещая на нем обиду и злость от упущенных возможностей, Черчилль написал в мемуарах:

«Война – это преимущественно список ошибок, но история вряд ли знает ошибку, равную той, которую допустили Сталин и коммунистические вожди, когда они отбросили все возможности на Балканах и лениво выжидали надвигавшегося на Россию страшного нападения или были не способны понять, что их ждет. До тех пор мы считали их расчетливыми эгоистами. В этот период они к тому же оказались простаками.

Сила, масса, мужество и выносливость матушки-России еще должны были быть брошены на весы, но если брать за критерий стратегию, политику, прозорливость и компетентность, то Сталин и его комиссары показали себя в тот момент совершенно недальновидными»⁷⁸ .

Как видим, не такими уж простаками оказались Сталин и его комиссары. Главные свои задачи в 1941 году: обеспечить стране один фронт борьбы, разъединив Германию и Японию, не допустить союза Англии с Германией и сделать США с Англией своими союзниками – они выполнили. Чем предопределили победу СССР над смертельно опасным врагом.

Итак, после визита Гесса Англия начала подготовку удара по СССР. Следовательно, Черчилль сговорился с Гитлером, и против Советского Союза наметился еще один фронт. Поэтому план стратегического развертывания, известный ныне как «Соображения от 15 мая», быстро и существенно переделали. Для отличия нового варианта от предыдущего условно назовем его «Соображениями о стратегическом развертывании от 1 июня» (поскольку сам документ, сведения из которого содержала записка Генштаба от 13 июня, составлен существенно раньше датированной тем числом записки).

Новый план резко менял группировку и характер боевых действий только на границе с Ираном. Количество соединений для этого ТВД увеличили в два раза, причем появились девять бронетанковых дивизий, которых раньше там не было совсем. Значит, в ответ на английское нападение последовал бы ответный удар мощной сухопутной группировки Красной армии, который мог ликвидировать английское присутствие на Среднем и Ближнем Востоке. Во всяком случае, лишил бы Черчилля ближневосточной нефти.

Английская угроза вызвала и появление в Крыму 9-го отдельного стрелкового корпуса. То же пресловутый «Богданыч» объяснил это тем, что Сталин-де хотел высадить десант в Румынии и захватить тамошние нефтепромыслы. Очередная глупость «отца превентивности»: с Румынией мы имели почти тысячу километров сухопутной границы, и достать нефтепромыслы гораздо проще по суше, чем предпринимать рискованный десант с моря. Турция же в то время хотела и остаться в стороне от большой войны, и колебалась между ориентацией на Германию или Англию. Но если бы усилиями Черчилля тайный альянс Германии с Англией превратился в открытый, то колебаться ей стало бы негде – теперь с двух сторон ее заставили бы втянуться в войну с СССР (которая, впрочем, при таком раскладе для Турции уже не была бы очень трудной). Вот тогда, при угрозе прохода в Черное море английского флота, оборона Крыма и высадка того корпуса на берегах Босфора становились просто необходимыми.

Таким образом, новый план был обусловлен появлением английской угрозы южным границам СССР. А поскольку Британия активно готовила удар в Закавказье вплоть до самого 22 июня, то советские планы против нее должны были оставаться в силе до самой войны. Точнее, до того момента, когда глава британского правительства публично признает Советский Союз своим союзником против Гитлера.

Однако здесь нас ожидает новый сюрприз – «Соображения от 1 июня» оказались не последним планом стратегического развертывания! Совершенно неожиданно на фоне зловещих событий, связанных с готовящимся Черчиллем ударом по Баку, в первой половине июня этот план вновь резко изменился. Причем из него убрали именно ту часть, которая была запланирована для противодействия английской угрозе! В «Справке от 13 июня» указано, что при благоприятной обстановке с южного ТВД (САВО, СКВО и ЗакВО) на Запад могут быть переброшены дополнительно 15 дивизий, включая все бронетанковые⁷⁹.

И вот очевидный факт – в июне наращивания войск на южном ТВД не произошло. Напротив, дислоцированные там войска (из Северокавказского округа) продолжали перебрасываться на запад. А главное, уже находившиеся на пути в Закавказье соединения прямо на колесах были перенацелены на западную границу. Генерал-майор Лобачев, член Военного Совета перебрасываемой из Забайкалья в Закавказье 16-й армии, вспоминает:

Значит, международное положение изменилось так, что благоприятная обстановка для изменения планов и переброски войск с юга на запад наступила.

Но как она могла измениться, если именно в тот момент подготовка к удару по Баку достигла в Англии кульминации, перейдя из стадии политических намерений непосредственно в военные мероприятия?! И самое поразительное, что руководство СССР об этом прекрасно знало?

Причина могла быть только одна: в Москве появились основания считать, что, несмотря на приготовления, Великобритания не сможет совершить нападение на СССР. И когда Гитлер двинется на Восток, у нас будет только один фронт.

Причиной такой уверенности могло быть только заключение соглашения И. Сталина с Ф. Рузвельтом о совместных действиях против Гитлера и прежде всего Черчилля. Видимо, окончательно союз Сталина и Рузвельта оформился где-то к началу июня. После чего, поставив теперь себя на место Черчилля и оценив его проблемы, руководство СССР пришло к выводу, что выступить против СССР он не сможет, как бы того ни хотел. И Сталин все силы стал сосредоточивать против главной опасности – Гитлера.

Таким образом, международная обстановка менялась так стремительно, что в течение месяца «Соображения от 15 мая» радикально переделывались еще дважды. Вот почему утверждение уже готовых планов прикрытия округов откладывали до окончательной готовности Плана развертывания ВС СССР и соответствующих ему оперативных планов округов. Поэтому план прикрытия, к примеру, Одесского округа разрабатывался по директиве от 5 мая 1941 года, сведения о противостоящей группировке противника там оставлены по данным на 30 мая, а подписан (с небольшой доработкой) Военным советом округа только 20 июня. К этому сроку и все остальные округа закончили свои оперативные планы («планы первых операций») и вместе с планами прикрытия отправили их в наркомат обороны. Именно эти документы Баграмян 20 июня отослал в Москву.

Быть в курсе союза с Рузвельтом и полностью понимать ситуацию вместе со Сталиным могли только его соратники из политбюро. Военные вряд ли знали о союзе Сталина – Рузвельта. Слишком важным был этот политический секрет.

Судя по развитию событий, Тимошенко и Генштаб считали Черчилля военным противником СССР до самого полудня 22 июня (ранее отказ от переброски войск на средний Восток против англичан им могли объяснить необходимостью концентрации сил на главном направлении). Они знали, что Черчилль готовит военную акцию против СССР, которая могла быть проведена в любой момент. Если же начало войны с СССР Гитлер подаст как советскую агрессию, а Черчилль его при этом поддержит, то скорее всего к ним присоединятся и японцы. Что для СССР уже было бы катастрофой. Поэтому все помыслы командования Красной Армии были направлены на то, чтобы любой ценой если не предотвратить, то хотя бы оттянуть нападение Гитлера. Либо, если то и другое не удастся, свести к минимуму возможность врагам выставить нас перед миром как зачинщика войны.

В то время как в течение мая – июня план развертывания непрерывно переделывался и уточнялся, само стратегическое развертывание Вооруженных сил СССР для войны с Германией уже шло полным ходом.

Для защиты от немецкого нападения войска Красной армии располагались в следующем порядке. Непосредственно границу обороняли армии прикрытия (их еще называли приграничными), войска которых располагались в две линии (эшелона). В первой линии, не далее 10–20 километров от границы находились стрелковые дивизии, также называемые приграничными, каждой из которых выделялся свой участок обороны. Для занятия позиций по плану прикрытия им требовалось от нескольких часов до полутора – двух суток.

За ними в 30-80 километрах от границы, во второй линии, располагались механизированные корпуса и некоторое количество стрелковых дивизий, назначенных в резерв этих армий.

Армии прикрытия составляли первый оперативный эшелон западных военных округов.

В 150–350 километрах от границы дислоцировались резервы округов, в которые могли входить стрелковые, механизированные и кавалерийские корпуса, а также стрелковые дивизии окружного подчинения. Эти войска составляли второй оперативный эшелон западных округов. С появлением реальной угрозы нападения они должны были выдвинуться на запад и занять назначенные им планом прикрытия позиции в 20–100 километрах от пограничного рубежа, прикрывая вместе с войсками первого эшелона отмобилизование и сосредоточение остальных войск Красной армии. Ввиду большего расстояния до своих позиций для полного приведения в боевую готовность им требовалось гораздо больше времени, чем первому оперативному эшелону – до десяти суток. Следовательно, чтобы успеть до подхода противника к указанному рубежу, приказ на приведение их в боеготовность надо было давать существенно раньше, чем войскам приграничных армий.

Первый и второй оперативные эшелоны западных округов вместе являлись первым стратегическим эшелоном Красной армии. Другими словами, первый стратегический эшелон – это войска пяти военных округов, имеющих общую границу со странами гитлеровского блока. Это Ленинградский (ЛенВО), Одесский (ОдВО) и три военных округа со статусом особых – Прибалтийский (ПрибОВО), Западный (ЗапОВО) и Киевский (КОВО).

За этими войсками, приблизительно на линии рек Днепр—Западная Двина должен был располагаться Второй стратегический эшелон (ВСЭ), или войска Резерва Главного командования (РГК). Они предназначались для ликвидации возможных прорывов противника, а по завершении сосредоточения – для контрнаступления вместе с войсками первого эшелона. В мирное время этих войск там почти не было: они находились во внутренних военных округах и на востоке страны, включая Забайкалье и Дальний Восток. В нужных местах по плану развертывания, за войсками первого эшелона, их еще предстояло сосредоточить. Ввиду огромных объемов и расстояний переброски на эту операцию требовалось больше всего сил и времени – от двух недель до месяца и более.

Таким образом, приведение войск в боеготовность следовало начинать в порядке, обратном удалению их от границы с Германией: чем дальше находились войска – тем раньше следовало начинать их переброску в нужное место. Чтобы не опоздать к началу войны, крайне важно было заранее определить дату нападения Германии и успеть выдвинуть их к этому сроку в назначенные районы сосредоточения. Поэтому приведение войск в боеготовность к отражению гитлеровской агрессии началось с самой сложной и длительной операции – выдвижения войск РГК. 26 апреля 1941 г. Генеральный штаб дал предварительное распоряжение Забайкальскому и Дальневосточному округам приготовить к отправке на запад страны 9 дивизий и 2 воздушно-десантные бригады (отправлять их следовало по дополнительной команде). 26–29 апреля Генштаб распорядился дополнительно перебросить туда же к 15 мая 6 дивизий из Уральского, Сибирского и Московского военных округов (4 из них были переформированы в противотанковые артиллерийские бригады)⁸¹. Но реально массовая переброска войск на запад началось в середине мая 1941 г. В период с 13 по 22 мая Генштаб дал ряд директив на выдвижение⁸², а 15 мая первые эшелоны с войсками РГК двинулись в путь к западной границе.

Стратегическое развертывание – грандиозная операция общегосударственного масштаба, требующая совместных усилий ряда общесоюзных наркоматов (министерств). Поэтому решение о развертывании и переброске принимала высшая государственная власть. А такими решениями попусту не разбрасываются. Для этого должны быть очень веские причины, а у политического руководства Советского Союза, находящегося под угрозой навязывания ему гибельной войны на два фронта – просто обстоятельства непреодолимой силы. Единственная причина такого решения: советскому руководству стала очевидной неизбежность нападения Германии летом 1941 года. Начало развертывания отметает ложь хрущевцев, будто Сталин предполагал нападение Гитлера не ранее 1942 года и потому не давал приводить войска в боеготовность.

На 22 июня 1941 года из войск РГК успели прибыть в места назначения, находились в пути либо в готовности к погрузке в эшелоны более 40 дивизий и 2 воздушно-десантные бригады. Вместе с ними перебрасывались управления пятнадцати корпусов и четырех армий – 16-й, 19-й, 21-й и 22-й⁸³.

Всю эту массу войск наметили перевезти в 939 железнодорожных эшелонах. Из них к началу войны успели прибыть на места 83 эшелона, 455 – находились в пути, а 401 эшелон готовился к погрузке.

Таким образом, несмотря на то что развертывание началось за 5 недель до войны (а если считать от распоряжения 26 апреля – за восемь), к ее началу на места прибыло менее 10% войск РГК. Почему произошло такое запаздывание?

Конечно, объем перевозок и расстояния были огромными: минимум четверти из названного контингента надо было проехать не менее 6–7 тысяч километров. Одновременно должны были быть задействованы несколько сот паровозов и около 20 тысяч железнодорожных вагонов. И это притом, что перебрасываемые войска брали с собой только часть боезапаса, горючего, продовольствия и транспортных средств, предусмотренных мобилизационными и оперативными планами.

Другая причина задержки – при таких масштабах для сохранения скрытности перевозок нельзя было нарушить график движения поездов и грузов мирного времени. Это немцы могли позволить себе в мае прекратить пассажирские перевозки в польском генерал-губернаторстве. Они были воюющей стороной и легко могли объяснить это потребностями войны с Англией. А у нас серьезное нарушение пассажирских и плановых грузовых перевозок из-за нехватки состава и пропуска военных эшелонов сразу вызвало бы волнение народа на всем протяжении огромной Транссибирской магистрали: это что, начинается война? Через несколько суток об этом во весь голос заговорила бы вся страна. Большим подарком Гитлеру могло стать только объявление, как предлагали Василевский с Жуковым, всеобщей мобилизации до нападения немцев.

Безусловно, это важные факторы. Тем не менее вовсе не они являются основными причинами запоздания сосредоточения войск к началу войны. Предварительное распоряжение о переброске войск Забайкальского округа и Дальневосточного фронта (ДВФ) поступило 26 апреля, а переброска началась только во второй половине мая. Почему произошла эта задержка? Но еще больше вопросов вызывает тот факт, что срок полного сосредоточения ВСЭ назначили до 10 июля. Откуда появилась эта дата и как Генштаб обосновал ее перед правительством? Ясно, что нанесение «превентивного» и «внезапного» удара по Германии – это бред. Тогда что вызвало появление этого срока? Еще правильнее вопрос следует сформулировать так: когда ожидали начала войны и как именно определили дату нападения Германии?

А теперь давайте посмотрим план стратегического развертывания ВС СССР от 15 мая 1941 года. Количество немецких войск, которое потребуется Германии для нападения на СССР, Генштаб РККА определил там в 180 дивизий. Запомним это число. Для справки, на самом деле Гитлер выделил для войны 153 дивизии и 3 бригады вермахта, из которых 22 июня 130 соединений (почти 80%) находились в первом стратегическом эшелоне⁸⁴. Но сейчас не в этой разнице дело.

Наша разведка непрерывно следила за переброской немецких войск, и на основе ее сведений Генштаб вел учет немецких дивизий, сосредоточенных у советской границы. В табл. 4 указано число этих дивизий по данным Генштаба РККА и действительное их количество на ту же дату⁸⁵.

Таблица 4. Число немецких дивизий на границе с СССР

Итак, почему только 26 апреля наркомат обороны распорядился о подготовке к переброске на Запад дальневосточных дивизий? Посмотрим данные этой таблицы. С ноября 1940 г., согласно сведениям Генштаба, число германских дивизий у наших границ колебалось и к началу апреля 41-го даже несколько уменьшилось – с 88 до 84. Еще раз подчеркнем: это только данные Генерального штаба РККА, сейчас нас интересуют именно они. А в составе только армий прикрытия западных округов насчитывалось около 110 дивизий (правда, зачастую низкой укомплектованности). Еще около 40 дивизий находилось в резерве округов. То есть ситуация на тот момент была под контролем. Причин для переброски войск по плану развертывания до начала апреля не было.

Но к началу апреля 1941 года число немецких дивизий у наших границ вновь стало расти и к 25 апреля достигло, по оценке Генштаба, 100 соединений. Темп переброски в этот период составил приблизительно одну дивизию за два дня. Немецкая угроза явно стала расти, и советское правительство на нее отреагировало: по его приказу 26 апреля Генштаб отдал распоряжение о подготовке войск к переброске с Дальнего Востока на западную границу.

В начале и первой половине мая немцы продолжили наращивать свои войска у наших границ, но (опять же по оценкам Генштаба) уже с вдвое большей скоростью, чем в апреле. Темп переброски достиг более одной дивизии вермахта в день. Таким образом, из Москвы в середине мая ситуация на западной границе выглядела так: в течение последних полутора месяцев немцы непрерывно наращивали свои войска со все возрастающей скоростью.

Это потом хрущевцы могли говорить, что Гитлер объяснил их появление в Польше необходимостью отдыха перед вторжением в Англию, вне досягаемости ее авиации, а Сталин ему поверил. Советскому же правительству цель сосредоточения была предельно ясна – нападение на СССР. И тут на фоне резкого обострения положения на границе 10 мая в Англию прилетел заместитель Гитлера Рудольф Гесс. Руководству СССР это стало окончательным доказательством, что Гитлер вступил в давно ожидавшийся сговор с Черчиллем и обеспечивает себе не только безопасный тыл, но и нового союзника перед нападением на Советский Союз. Так что если раньше политическая обстановка только предвещала, что после разгрома Франции следующей целью агрессии будет Советский Союз, то в первой половине мая намерение напасть воплотилось в конкретные действия Гитлера. Именно промежуток 10–15 мая стал тем рубежом, когда военно-политическое руководство СССР, до этого не сомневаясь в принципе, окончательно утвердилось во мнении, что Гитлер нападет на нас летом 1941 года.

Приняв решение о стратегическом развертывании, его проведение руководство СССР передало в руки исполнителей – Наркомата обороны и его Генштаба. Теперь сроки и темпы сосредоточения определяли они. И прежде всего перед ними встала важнейшая задача – определить дату нападения немцев. Несомненно, это являлось заботой всего руководства СССР, но прямой обязанностью и делом чести оно было прежде всего для Генерального штаба!

После смерти Сталина много говорилось о предупреждениях разведки, что немцы якобы собирались напасть и 15, и 25 мая и т.п. (об этом разговор еще впереди). Допустим, разведке каждый раз безоглядно верили, но ведь за этим сразу возникали два вопроса: сколько войск должно участвовать в нападении и какими силами немцы в тот момент против нас располагали? На 15 мая у границ СССР Генштаб насчитал 119 германских соединений. Но в «Соображениях от 15 мая» тот же Генштаб определил, что для нападения на СССР Гитлеру потребуется 180 дивизий! То есть для завершения подготовки немцам предстояло перебросить еще 60 дивизий. Отсюда следовало, что при увеличившихся темпах подвоза войск – с половины до одной-полутора дивизий в день – немцам понадобится еще полтора-два месяца, чтобы полностью сосредоточить армию вторжения. Отсчитав их от середины мая, в Генштабе РККА получили, что полной готовности вермахта к нападению следовало ожидать в интервале с 1 по 15 июля 1941 года.

Это и был предварительный, ориентировочный срок, когда от немцев ожидали развязывания войны. Наряду с возможностями транспорта эти соображения предопределили назначение сроков сосредоточения резервов Главного командования в заданных районах не позднее 10 июля.

Но это сроки для резервов, которые по определению вступают в бой не сразу, а спустя какое-то время. А как быть с остальными войсками, когда их поднимать по тревоге? И тут произошло следующее. К началу июня темп сосредоточения вермахта, по данным Генштаба, вновь снизился: если на 15 мая у наших рубежей насчитали 119 немецких дивизий, то на 1 июня – всего лишь 122! Выходит, на начало июня немцам все еще предстояло перебросить не менее 50 дивизий! Если они буквально завтра же опять увеличат темп переброски, как раньше, до полутора дивизий в день, то завершить сосредоточение смогут не ранее 5 июля! Но это – самый худший для нас срок начала войны. Худший, поскольку, как сказано выше, по данным Генштаба переброска сильно замедлилась, в связи с чем нападения теперь следовало ожидать значительно позже 5 июля.

Но в то же время руководство Генштаба наверняка давало себе отчет, что они могли ошибиться как в оценке нужных немцам сил вторжения, так и при выявлении развернутых дивизий. Кроме того, немцы могли еще больше увеличить темп переброски. В связи с этим для подстраховки внесли «поправку» в сторону более раннего срока нападения. Поэтому 13 июня нарком обороны приказал войскам вторых эшелонов западных округов сосредоточиться в местах, указанных планом прикрытия, к совершенно конкретной дате – 1 июля 1941 г.!

Таким образом, 1 июля 1941 года – это вычисленный (с гарантированным запасом) Генштабом самый ранний срок немецкого нападения. (Забегая вперед: этой датой командование РККА руководствовалось вплоть до 18 июня.)

Следовательно, ошибка на восемь дней в сроках немецкого нападения – это технический просчет Наркомата обороны с Генштабом. Конкретные авторы этой ошибки – Тимошенко, Жуков, Мерецков, Ватутин, Василевский и Голиков.

Эта ошибка предопределила одну из важнейших причин поражений начального периода войны. Не успевая сосредоточиться, различные эшелоны Красной армии вступали в бой с вермахтом порознь, существенно уступая в численности его компактному первому стратегическому эшелону. Причем на главных направлениях превосходство немцев было подавляющим. В итоге они последовательно громили каждую новую волну советских войск, с которой вступали в соприкосновение, и шли дальше. Это отнюдь не единственная и даже не самая главная причина наших поражений летом сорок первого⁸⁶. Но даже при прочих равных условиях одного этого обстоятельства было уже достаточно для поражения в начальном периоде войны.

В этом месте еще раз отвлечемся по старому поводу. В главе I был доказан вывод о невозможности нападения СССР на Германию первым. Здесь его можно дополнить следующим моментом. Развертывание ВС СССР началось как ответная реакция на явно обозначившееся стратегическое развертывание вермахта у наших границ, а не до этого! Во-вторых, резервы округов («глубинные» корпуса и дивизии), следовало сосредоточить к 1 июля не у самой границы, а в 20–80 км от нее (один-три суточных перехода) и в соответствии с планом прикрытия начать строить там тыловой оборонительный рубеж, 50-процентная готовность которого намечалась на 4-е сутки строительства. Войска же резерва ГК и вовсе должны были полностью сосредоточиться к 10 июля еще восточнее, за 300–400 километров от границы! Это еще 7–10 дней только на переход до нее. Поэтому сосредоточенного «внезапного» удара не получалось даже теоретически.

Итак, в ответ на сосредоточение вермахта у наших границ правительство СССР приняло решение о начале развертывания своих Вооруженных сил. Конкретные сроки и темпы устанавливали наркомат обороны и его Генштаб. Определив, что ранее 1 июля вермахт не успеет сосредоточить 180 требуемых для войны с Советским Союзом дивизий, командование РККА поверило, что имеет в своем распоряжении достаточно времени и вполне успеет привести Красную армию в полную боевую готовность. Поэтому наркомат обороны в мае-июне сосредоточивал войска низкими темпами, не торопясь, чтобы переброска не бросалась в глаза сторонним наблюдателям.

Такую уверенность усиливало непонимание особенностей начала современной войны с немцами (о чем мы еще поговорим). Но в дополнение к этому в самый ответственный момент специалисты Генштаба и разведки будто по заказу допустили еще одну серьезную ошибку, которая помогла руководству НКО еще больше утвердиться в своем заблуждении о позднем сроке начала войны.

С 15 по 31 мая немцы реально перебросили к нашим границам тринадцать соединений. Но Генштаб РККА оценил рост их численности за тот период всего на три дивизии (см. табл. 4)! Получалось, что немцы резко снизили скорость наращивания своей группировки. А с такими темпами им не только к 1 июля, но и к августу не успеть. Следовательно, советская сторона получила еще больший запас времени и у нее нет причин торопиться с развертыванием!

Начался месяц июнь. Но за все три его предвоенные недели ситуация с оценкой сил врага не улучшилась. С 6 по 18 июня немцы перебросили к нашим границам дополнительно 32 дивизии, включая 26 танковых и моторизованных. Это более чем три танковые армии. Но Генштаб с 1 июня до начала войны зафиксировал увеличение вермахта всего на 10 дивизий, пропустив прибытие этих полчищ более чем на две трети! Генштаб по-прежнему дезинформировал руководство страны и своего наркома. Если раньше у наших границ «обнаруживали» отсутствовавшие там соединения, то сейчас перестали замечать реальное прибытие до шестидесяти процентов вражеских дивизий! Перефразируя известное выражение – что это, ошибка или злой умысел?

В итоге получалось, что если к 20 июня у наших границ сосредоточилось около 130 дивизий, то по расчетам Генштаба немцам предстояло перебросить еще почти пятьдесят. Опять получается, что советским войскам незачем тропиться с развертыванием

Однако к тому времени со всех сторон стали поступать сведения, что немцы начнут войну в ближайшие дни. Вот тут появился серьезнейший вопрос, который военачальники не могли не задать руководству страны, когда оно ставило перед ними данные о нападении немцев 22 июня. Зачем Гитлеру развязывать войну много раньше срока, сосредоточив лишь две трети сил вторжения? Зачем практичным немцам начинать наступление, если для завершения его подготовки нужно еще дней 10–15?

Даже в первый день войны Тимошенко и Жуков были уверены, что немецкая армия еще далека от полной готовности. Директива №3, отданная Главнокомандующим Красной Армии Тимошенко вечером 22 июня, ставит задачу нанести контрудар по немцам:

Даже теоретически в контрударе могли участвовать войска только семи армий прикрытия, состоящих из 65–70 разбросанных на огромном фронте вдоль границы дивизий. Остальные силы округов не успевали к тому времени даже подойти к границе. Такая задача показывает, что даже вечером 22 июня Тимошенко и Жуков пребывали в уверенности, что немцы далеки от завершения сосредоточения, а те войска, что уже находились в Польше, еще не полностью сконцентрированы на границе. Иначе как 65–70 дивизий армий прикрытия, отмобилизовавшись за день, смогут разгромить почти в полтора раза большие силы немцев, да еще продвинувшись при этом на 100 километров за два дня? Когда месяцем раньше они планировали за время контрнаступления продвинуться в той же Польше на300 километров за 30 дней!

Скрытность при подготовке военных действий всегда имеет решающее значение. Но в силу угрозы войны на три фронта потеря ее для СССР во время приведения войск в боеготовность в мае-июне 1941-го могла иметь роковые последствия как ни для кого другого в истории.

И надо же такому случиться! Лишь только командование Красной армии приступило к стратегическому развертыванию, как сразу же обожглось именно на потере скрытности. Как уже говорилось, 26 апреля 1941 г. Генштаб дал распоряжение о подготовке ряда соединений к переброске на запад с Дальнего Востока и Забайкалья. На местах подготовка началась, но сами войска пока не двигались, оставаясь в местах постоянной дислокации.

Но неожиданно это сверхсекретное и особо важное мероприятие государственного масштаба получило широкий международный резонанс. В первых числах мая японское информационное агентство «Домей Цусин», сославшись на неназванных корреспондентов агентства «Юнайтед пресс» из Риги (!), сообщило, что с Дальнего Востока на Запад, против Германии, перебрасываются крупные контингенты советских войск.

Это был опасный демарш, последствия которого для СССР могли стать самыми печальными. Во-первых, переброска войск только планировалась, но японцам об этом уже стало известно. Значит, через какой-то из советских штабов к японцам стекала важнейшая информация. Это плохо уже само по себе. Но еще хуже было другое.

Для одной, отдельно взятой Японии переброска советских войск от ее владений на запад была объективно выгодна: чем меньше там советских дивизий, тем выше ее безопасность, больше у нее развязаны руки. И японцам вроде бы следовало молчать, чтобы не спугнуть советское руководство. Но вместо молчания они, наоборот, непомерно раздули этот факт – ведь переброска даже не начиналась. «Домей Цусин» являлось правительственным информационным агентством, обладающим монополией на распространение в Японии иностранной информации. Такое поведение японцев лишний раз подтвердило следующее: несмотря на заключение пакта с СССР, у них остались весьма влиятельные силы, тесно сотрудничающие с Германией и желающие, как минимум, облегчить Германии ее задачу, сковав как можно больше советских войск. А как максимум – совместно с ней развязать войну против СССР, поставив его «в два огня», с Запада и Востока.

Для Германии и Японии как союзников только такая позиция была единственно верной: врага надо бить общими силами. Если СССР тот враг, которого решили уничтожить, на него следовало наваливаться вместе, не распыляя при этом силы по другим театрам. Если Японии удавалось сорвать переброску советских войск с Дальнего Востока, то в случае войны против СССР ей пришлось бы сражаться с более сильной группировкой РККА. Разумеется, при таком варианте в начале войны ей приходилось тяжелее, но этим она существенно облегчала задачу союзной Германии, которой предстояло разгромить основные силы Красной армии. В итоге им гарантировалась общая победа, а ее конечный эффект многократно окупал японцам как союзникам Германии все их затраты.

Именно такой поворот был наиболее опасен для Советского Союза и потому больше всего беспокоил его руководство. Такой способ действий для наших врагов был бы неизмеримо мудрее, чем граничащее с легкомыслием решение японцев напасть 7 декабря 1941 г. на США. Этот поступок японцев, окончательно погубивший Тройственный пакт, не только дал передышку на востоке истекающему кровью СССР, но и на блюдечке принес ему такого мощнейшего союзника, как США.

Разумеется, лучше всех опасность подобного взаимодействия Японии и Германии понимали в СССР, где это было азбучной истиной и головной болью для руководства. Но помимо этой угрозы в японском сообщении был еще один тревожный сигнал. Там упоминалось якобы наращивание советских войск в каспийско-черноморской зоне и даже в Иране, т.е. против Англии и Турции, хотя на деле этого еще не было и в помине. (Напротив, предполагалась переброска войск из Северного Кавказа на Украину.) То есть еще до зловещего полета Гесса к Японии и Германии как противникам СССР определенным образом пристегивалась и Англия. Напомню, что именно ее позиция была тогда ключевой для раскладки союзников и противников СССР и, следовательно, его выживания в надвигающейся войне.

Надо признать, что этим заявлением японские ястребы вынудили советское руководство временно скорректировать План стратегического развертывания от 15 мая, изменив там расстановку сил по театрам. Вспомним, что угроза южным границам СССР со стороны Англии, обозначившаяся в конце мая, вызвала появление нового Плана развертывания, условно названного в первой главе «Соображениями от 1 июня». В этом документе наряду с резким ростом сил против Англии вновь заложили некоторое усиление группировки на Дальнем Востоке. Но, к счастью, в середине июня от этого отказались уже окончательно, и к началу войны вновь сосредоточили все усилия на западном направлении. Другими словами, снова вернулись к расстановке сил в соответствии с «Соображениями» от 15 мая.

Неудивительно, что «улаживанием» этого скандала занялся лично Сталин, который подготовил опровержение, направив его В. Молотову со следующей припиской: «Я думаю, что можно было бы дать такое опровержение. И. Ст.».

9 мая опровержение в виде Заявления ТАСС было опубликовано в газете «Известия»:

После этих событий военное ведомство наверняка получило нагоняй от правительства за утечку важнейшей информации. Если такой скандал разгорелся, когда войска еще не трогались с места, то что будет, когда они в массовом порядке двинутся в сторону немецкой границы – по железной дороге и своим ходом? Обжегшись на этом деле, НКО и его Генштаб во избежание подобных эксцессов стали впоследствии перестраховываться и дуть уже на воду, систематически (о чем еще будет сказано) тормозя процесс приведения войск в боевую готовность. К сожалению, это наиболее важный «урок», который извлекли из того случая военные.

Извлек уроки из этого события и Сталин, но его выводы были совсем другого плана. Плестись в хвосте событий, оправдываясь перед врагами – заведомо проигрышное дело. Поэтому для упреждения реакции противника и ее нейтрализации все последующие крупные этапы приведения войск в боеготовность уже активно прикрывали специальными пропагандистскими операциями.

Через месяц пришло время первой такой акции.

13 июня 1941 года стало важным этапом в предыстории Великой Отечественной войны. В этот день советское правительство распространило свое Заявление, наделавшее много шума не только тогда, но и по сию пору вызывающее прямо противоположные оценки. Поскольку в советских газетах его опубликовали утром следующего дня, то у нас оно стало известно как «Заявление ТАСС от 14 июня».

13 июня первым текст заявления получил немецкий посол в Москве. Кратко описав циркулировавшие в мире слухи об усилении напряженности между Германией и СССР, заявление изложило позицию советского правительства:

Это Заявление кто только не мазал черной краской – и наемные историки, и написавшие воспоминания многие участники тех событий. В послесталинское время этот акт толковался практически только как оказавший расхолаживающее и разоружающее действие на советский народ и его вооруженные силы. (Из крупных военачальников, пожалуй, только А.М. Василевский относительно правдиво осветил отдельные аспекты этого дела, умолчав при этом о других, более важных.) Зачастую Заявление подавали так, будто бы оно совершенно парализовало и дезориентировало наших военных, не дав им подготовиться к войне:

Мол, руки-ноги у комсостава отнялись, голова перестала работать. По такой логике после заявления в Красной армии должны были наступить «расслабуха» и умиротворение вплоть до роковой ночи на 22 июня. Не смог обойти его и бывший начальник Генштаба РККА маршал Г.К. Жуков, вспомнивший Заявление весьма оригинально:

«13 июня С.К. Тимошенко в моем присутствии позвонил И.В. Сталину и настойчиво просил разрешения дать указание о приведении войск приграничных округов в боевую готовность и развертывании первых эшелонов по планам прикрытия.

И.В. Сталин сказал:

– Сейчас этого делать не следует, мы готовим сообщение ТАСС и завтра опубликуем его.

– Ну, что? – спросил я.

– Велел завтра газеты читать, – раздраженно сказал С.К. Тимошенко и, поднявшись из-за стола, добавил: – Пойдем обедать!»⁹¹.

Если верить Жукову, то 13 июня Сталин отказался приводить в боеготовность первый стратегический эшелон. Что оставалось делать настоящему военному при столь безрассудном упрямстве главы государства, ведущем страну к гибели? Выход был один – спасать страну несмотря ни на что. Поэтому, пообедав, начальник Генштаба решился на отчаянный шаг. Пока Сталин с Молотовым готовили в Кремле свое Заявление, Жуков (то ли предварительно уговорив наркома, то ли подделав его подпись) составил и отправил в Киев следующий документ⁹²:

Посмотрим на этот документ внимательно. Согласно последнему плану прикрытия КОВО, указанным в директиве 31-му, 36-му, 37-му, 49-му и 55-му стрелковым корпусам следовало подготовить в 30-80 километрах от границы противотанковые районы и тыловые оборонительные рубежи, чтобы с началом войны

«…в случае прорыва крупных мехсоединений противника на подготовленных рубежах обороны и в противотанковых районах задержать и дезорганизовать его дальнейшее продвижение и концентрическими ударами мехкорпусов совместно с авиацией разгромить противника и ликвидировать прорыв»⁹³.

Приложенная к директиве карта не опубликована, но маршал И.Х. Баграмян, занимавший в тот момент должность начальника оперативного отдела штаба КОВО, подробно расписал, куда направлялись эти войска:

«31-й стрелковый корпус из района Коростеня к утру 28 июня должен был подойти к границе вблизи Ковеля. Штабу корпуса до 22 июня надлежало оставаться на месте; 36-й стрелковый корпус должен был занять приграничный район Дубно, Козин, Кременец к утру 27 июня; 37-му стрелковому корпусу уже к утру 25 июня нужно было сосредоточиться в районе Перемышляны, Брезжаны, Дунаюв; 55-му стрелковому корпусу (без одной дивизии, остававшейся на месте) предписывалось выйти к границе 26 июня, 49-му – к 30 июня»⁹⁴.

Указанные Баграмяном пункты – в точь-точь те самые районы развертывания, что были назначены «глубинным» корпусам планом прикрытия КОВО. Следовательно, директивой №504205 (а также рядом аналогичных директив другим округам) Главнокомандование РККА начало ввод в действие Плана прикрытия на западной границе СССР. План вводился не разом, а поэтапно, 12-13 июня получили приказ выдвигаться на позиции, указанные планами прикрытия, вторые эшелоны западных округов. В те самые дни, когда по лжесвидетельству Жукова, Сталин будто бы запретил это делать.

Для прикрытия данного мероприятия Сталин и провел пропагандистскую операцию в виде Заявления ТАСС от 13 июня. Поэтому теперь «мировая общественность» узнала о перемещениях советских войск не от японцев или Геббельса, а от самого советского правительства, причем в том ключе, который ему был нужен. Ежели сейчас кто-то опять поднимет шум о передвижениях советских войск в сторону немецкой границы, то ответ уже всем известен – войсковые учения в западной части СССР и переподготовка резервистов. Германия, как сосед и партнер по договору о ненападении, заранее предупреждена об этих мероприятиях. Кто скажет, что такие действия кому-то угрожают?

Но этот аспект не ограничивал цели Заявления. В те дни весь мир внимательно следил за происходящим между СССР и Германией. Что между ними будет война, уже мало кто сомневался. В тот момент решался вопрос, на чьей стороне будут симпатии и поддержка населения западных стран, прежде всего США и Англии. В тот момент решался вопрос, на чьей стороне будут симпатии и поддержка населения англосаксонских стран – Англии и, прежде всего, США. И с чем в определенной мере будут вынуждены считаться их правительства, и в конечном счете – чьими союзниками этим странам легче стать.

А на тот момент вопрос поддержки Советского Союза населением США был вовсе не очевиден. К концу 30-х годов, после двух десятилетий антикоммунистической пропаганды, Советский Союз в глазах западного обывателя если и выглядел лучше нацистской Германии, то ненамного. А после «пакта Молотова—Риббентропа», советско-финской войны и присоединения Прибалтики его «рейтинг» в Европе и США упал до опасно низкого уровня. СССР часто воспринимался не только как наглый агрессор сам по себе, но и зачастую как пособник или прямой союзник гитлеровской Германии. Один из опросов, проведенных в США в декабре 1939 г., зафиксировал, что из тех американцев, кто имел свое мнение о советско-финской войне, 99% были на стороне Финляндии и только 1% поддерживал Советский Союз. А Сталин, по мнению американского журнала «Тайм», являлся совместно с Гитлером самым ненавидимым человеком в мире. 33% опрошенных заявили, что Сталин хуже Гитлера, 30% – что они одинаковы, и только 16% считали Гитлера более опасным! Но и эти были уверены, что Сталин копирует методы Гитлера⁹⁵.

Поэтому перед президентом США Рузвельтом стояла серьезная и трудная задача – обеспечить поддержку населением Соединенных Штатов Советского Союза при столь нелегких «стартовых» условиях. Для чего нападение Германии на СССР надо было представить предельно наглым и подлым.

Дополнительная трудность заключалась в том, что при концентрации вермахта у советских границ нам нельзя было публично обвинять немцев в агрессивных намерениях. Германия в тот момент воевала с Англией. Дезинформируя СССР, Геббельс фактически сообщил на весь мир, что Германия готовит грандиозную десантную операцию против Англии. В любой момент он мог добавить, что вермахт находится у советских границ только затем, чтобы уберечь свои войска от бомбежек английской авиации и дать им отдых перед десантом. Таким ходом немцы сначала легко парировали любые наши обвинения в свой адрес, после чего, в свою очередь задали бы встречный вопрос – а зачем СССР на ровном месте портит хорошие отношения с Германией, одновременно сосредоточивая против нее огромную армию?

Поэтому мировая общественность услышала то, что нужно было Сталину: Советский Союз строго соблюдает условия договора, плохого против себя за Германией не подозревает и сам против нее ничего не замышляет. В итоге Гитлера поставили в неудобное положение. Для него любой вариант публичной реакции – ответить или промолчать – был плох. Скажи в ответ, что тоже не собираешься нападать на СССР – и через неделю весь мир еще раз убедится в изощренной подлости и коварстве немцев. И вызовет к себе еще большую ненависть. Промолчи – невольно приоткроешь свои планы: значит, нечего сказать в ответ; значит, что-то готовят против русских.

После того как немцы вероломным нападением на СССР подали себя подлым агрессором, ситуация в общественном мнении в США резко изменилась. Оцените разницу: совсем недавно в войне с Финляндией нам сочувствовал всего один процент населения США. Но после гитлеровского нападения за победу СССР высказались уже 72% американцев, и только 4% из них желало победы Германии⁹⁶! Сталин знал, чего добивался тем Заявлением.

Но и это было не последней его целью. Оно проходило также в рамках нейтрализации опаснейшего курса британского руководства, которое в тот момент активно готовило конфликт с СССР. Еще 7 июня премьер-министр Англии У. Черчилль сделал публичное заявление, что в ближайшее время столкновение между Германией и Советским Союзом неизбежно. Причем Черчилль не сообщил прямо, что на тот момент твердо знал – что именно Германия нападет на СССР. Он только сказал о столкновении между ними⁹⁷. А кто на кого нападет – не уточнил, и сделал это не случайно.

Оставить без ответа такое заявление главы мировой державы значило нанести вред интересам СССР. Коль русские молчат, значит, у них самих рыльце в пуху. Надо было считаться и с тем, что в любой момент Гитлер может использовать выход к границе советских войск как предлог для обвинения в развязывании «Советами» агрессии против Германии и всей европейской цивилизации. А Черчилль, готовивший военную провокацию против СССР, для оправдания своей акции легко с ним согласится.

К слову, англичане были весьма неплохо информированы о военной ситуации в западных районах СССР. И совсем не скрывали это от немцев. К примеру, вещавшая на Германию британская радиостанция «Новая революция» за три дня до войны любезно сообщала, что все дороги, ведущие к границе, буквально забиты идущими на запад советскими войсками. Одновременно радиослушателям западной части СССР – в частности, Прибалтики – те же англичане говорили, что советские войска идут на войну с Германией:

В такой обстановке Заявление ТАСС дало возможность командованию РККА, очень нервозно реагирующему на возможность любых провокаций, выдвигать войска к границе уверенно и спокойно, без лишних опасений и ненужных перестраховок. Но в то же время это заявление давало большие возможности и тем, кто по тем или иным причинам хотел сорвать подготовку войск для отражения нападения Германии.

На день раньше, чем в КОВО, началось выполнение плана прикрытия в Западном округе. 12 июня в штаб ЗапОВО вызвали командиров ряда соединений окружного подчинения, состоящих как во втором эшелоне округа, так и во втором эшелоне армий прикрытия. В числе вызванных был командир 24-й стрелковой дивизии генерал-майор К.Н. Галицкий. Командующий округом генерал армии Д.Г. Павлов лично поставил им задачу – привести войска в готовность для передислокации в сторону границы, якобы для проведения учений:

О том, что это делается для подготовки к отражению нападения Германии, Павлов не сказал ничего, но в заключение особо предупредил командиров:

Вызов командиров 12 июня для постановки задач на выдвижение их соединений был следствием директивы наркома обороны командующему войсками ЗапОВО¹⁰¹:

Легко заметить, что в этой директиве Тимошенко и Жуков даже не расписывали по карте, кого и куда выводить, как было в директиве для КОВО, а прямо указали, что войска выводятся в районы, предусмотренные планом прикрытия, разработанного по их директиве № 503859/сс/ов. Только по сравнению со старой директивой здесь уточнили задачу для 37-й стрелковой дивизии и существенно изменили задачу 44-му стрелковому корпусу.

Таким образом, 12 июня 1941 г. десять дивизий второго эшелона округа получили задачу выдвинуться в сторону границы. Причина, которую командирам соединений прямо не сообщили, – начало выполнения плана прикрытия. Дата выступления тоже не указывалась: ее сообщили дополнительным распоряжением командующего округом. Командир 64-й сд генерал-майор Иовлев сообщил, что такую команду Павлов дал только через три дня – 15 июня. Переброску дивизий следовало начать еще через три дня – 18 июня:

«Части 64-й стрелковой дивизии в начале лета 1941 года стояли в лагерях в Дорогобуже. Дивизия входила в 44-й стрелковый корпус, которым командовал комдив В.А. Юшкевич… 15 июня 1941 года командующий Западным Особым военным округом генерал армии Д.Г. Павлов приказал дивизиям нашего корпуса подготовиться к передислокации в полном составе. Погрузку требовалось начать 18 июня. Станция назначения нам не сообщалась, о ней знали только органы военных сообщений (ВОСО). Погрузка шла в лагерях и в Смоленске. Ничто не говорило о войне, но необычность сборов, не предусмотренных планом боевой подготовки, настораживала людей, и у многих в глазах можно было прочесть тревожный вопрос: неужели война?»¹⁰².

Обращают на себя внимание крутые меры Павлова по сохранению скрытности выдвижения. К примеру, в соседних округах «глубинные» корпуса и дивизии получили письменные директивы на марш в сторону границы. В Западном военном округе такие приказы отдавались только устно. Причем даже в устных приказах войскам ставилась задача всего лишь выйти на какие-то учения. Более того, тем командирам, соединения которых перебрасывались по железной дороге, не сообщили даже конечных пунктов назначения. О возможности войны вообще не было сказано ни слова. С позиции сохранения скрытности Павлов поступил идеально.

Возможно, конечно, что Павлов тут просто дул на воду. Еще в мае сразу два командира из его округа перебежали к немцам с секретными документами¹⁰³, и он теперь перестраховывался. А что будет, если указать в письменном приказе, что войска выполняют план прикрытия, а кто-либо из командиров с таким приказом тоже перебежит к немцам? Но действия Павлова могут объясняться и другими причинами.

Из трех особых округов ПрибОВО был самым слабым по своему составу. Соответственно, его второй оперативный эшелон тоже уступал резервам Киевского и Западного округов, хотя численно сам по себе он выглядел довольно внушительно. На 13 июня в нем насчитывалось шесть стрелковых дивизий. Но, несмотря на такую численность, к 15 июня второго эшелона в ПрибОВО фактически не оказалось. Дело в том, что все шесть дивизий – 179-я, 180-я, 181-я, 182-я, 183-я и 184-я – были созданы на основе соединений бывших прибалтийских буржуазных государств, год назад вошедших в состав СССР. Поэтому Красная армия получила по наследству от старых армий значительную часть их офицерского состава. Который, скажем так, преданностью советским идеалам не отличался. Рядовой состав этих дивизий также комплектовался в основном из граждан СССР прибалтийских национальностей – литовцев, латышей и эстонцев. А эти народы, которые основной массой хоть и добровольно вступили в СССР, за столь короткое время тоже не успели стать советскими людьми.

Потому нет смысла долго доказывать, что определенная часть этих солдат и в особенности офицеров была враждебно настроена к Советскому Союзу. А часть офицерского состава вообще оказалась участниками подпольных националистических организаций, которые, в свою очередь, были прямо связаны с немецкими спецслужбами.

Наличие в армии «пятой колонны» нетерпимо в любом случае, а ввиду явного приближения войны это особенно опасно. НКВД довольно сильно затянул с окончательной ее ликвидацией. Только за неделю до войны, 14 июня 1941 г., в экстренном порядке началась решительная чистка этих соединений от ненадежного элемента. Ликвидация вражеского подполья сопровождалась перестрелками, причем убитые были с обеих сторон. Безусловно, чистка существенно ослабила силы прибалтийских союзников Гитлера. Однако полностью ликвидировать «пятую колонну» НКВД не сумел ни в армии, ни среди населения Прибалтики. С началом войны она причинила определенный вред советским войскам, нанося им удары в спину. В Вильнюсе, Риге, Каунасе и других городах прошли настоящие бои с пособниками гитлеровцев. К примеру, отступающая 5-я стрелковая дивизия в городе Каунас (Ковно) была встречена огнем боевиков литовской фашистской организации «Шаулю саюнга» (Союз стрелков) и уничтожила около трехсот этих гитлеровских пособников¹⁰⁴.

Еще хуже, что взбунтовались некоторые подразделения литовских дивизий. Предательски уничтожив советских командиров, они, правда, в основном разбежались, но некоторые все же сочли возможным нападать на отступающие советские части.

Поэтому на середину июня командование округа обоснованно считало все шесть территориальных стрелковых дивизий – 180-ю, 182-ю (эстонские), 181-ю, 183-ю (латвийские), 179-ю и 184-ю (литовские) – ненадежными и, значит, небоеспособными. Когда командующий округом Кузнецов 22 июня просил помощи от Генштаба, то он обосновывал просьбу и фактической небоеспособностью этих дивизий.

По этой причине в середине июня во второй оперативный эшелон округа срочно ввели 65-й стрелковый корпус в составе 11-й и 16-й стрелковых дивизий. Раньше они прикрывали эстонское побережье и устье Финского залива, а с началом войны по плану прикрытия вообще должны были перейти в состав Северного фронта, преобразовываемого из Ленинградского округа¹⁰⁵.

В середине июня, как и в других округах, началась подготовка к передислокации этих соединений в сторону границы. 17 июня приступили к переброске по железной дороге 11-й стрелковой дивизии в район прикрытия 8-й армии, южнее Шауляя. 21 июня ее первые эшелоны разгрузились на станции Шедува и стали сосредоточиваться чуть западнее, в 35–45 км от границы¹⁰⁶. 16-ю стрелковую дивизию предполагалось перебросить на участок прикрытия 11-й армии в район г. Пренай. Но к 23 июня успели перебросить в район Елгавы только управление 65-го стрелкового корпуса. Сама 16-я сд из-за недостатка подвижного состава к 22 июня не смогла начать погрузку, а затем ее переброску и вовсе отменили¹⁰⁷. Очевидно, к тому времени, когда удалось выделить дефицитные вагоны, у советского командования появился и опыт участия в войне прибалтийских национальных дивизий. Видимо, опасаясь возможного удара в спину – на этот раз эстонских гитлеровцев, – командование РККА не стало оголять главную базу Балтийского флота и побережье Финского залива. Впервые участие в боевых действиях 16-я сд приняла только в начале июля.

Тем не менее на 17 июня в ПрибОВО, как и в других округах, дивизии, реально составлявшие резерв округа, либо готовились, либо уже начали переброску в назначенные им районы развертывания у западной границы.

Всего на 18 июня вместе с дивизиями ПрибОВО готовились к переброске или выводились в сторону границы 27 дивизий второго оперативного эшелона западных округов. Эти соединения добавились к 42 дивизиям резерва Главнокомандования и массе отдельных частей, находившихся на различных этапах переброски.

Однако и эти действия не охватывали весь процесс повышения боеготовности войск ПрибОВО. После 13 июня, то есть с момента, когда вышло якобы «расхолаживающее» и «дезориентирующее» Заявление ТАСС, мероприятия по повышению боеготовности пошли в ПрибОВО уже сплошным потоком, захватив практически все войска округа. 15 июня последовал приказ № 0052 Военного совета округа «По обеспечению боевой готовности войск округа». Этот обширный (5 страниц текста) приказ полностью должен был знать весь комсостав округа, начиная от командира дивизии. В преамбуле указывалось:

Хотя о войне с Германией в ближайшие дни командующий войсками округа генерал-полковник Кузнецов прямо еще не сказал, но приказная часть не оставляла сомнений, что предусмотренные ею мероприятия – фактически уже выход на тропу войны:

И так далее. Помимо этого приказа, в тот же день войска прикрытия получили еще одну директиву № 00224 Военного совета округа, касающуюся уже только их. Директива устанавливала порядок оповещения войск при внезапном нападении крупных сил противника или перелете границы авиационным соединением. Донесения об этом следовало отправлять всеми видами связи, а по радио – посылать открытым текстом для экономии времени, сопровождая условным паролем. Для незамедлительного получения сигнала о нападении с 17.06.41 устанавливалось непрерывное дежурство в эфире приемников радиостанций во всех соединениях ПрибОВО на установленной директивой волне¹⁰⁹ .

Но и эта директива в течение 14–15 июня оказалась не последней из тех, что предназначалась только приграничным дивизиям.

Таким образом, 12–13 июня с получением директив наркома обороны на выдвижение вторых эшелонов западные округа начали выполнять план прикрытия. Но поскольку этот план, как следует из его названия, в первую очередь касался дивизий прикрытия границы, то в середине июня помимо сил второго оперативного эшелона западных округов пришли в движение и приграничные дивизии.

Несколько слов о том, что представляла собою система охраны и обороны границы. В мирное время ее охраняли пограничные войска Наркомата внутренних дел (НКВД) СССР. На самой границе в 8–12 километрах друг от друга располагались пограничные заставы численностью до 40 человек каждая. К линии границы примыкала полоса предполья укрепленных районов (УР). В ПрибОВО глубина такой полосы доходила до 10–15 километров, в других округах она была существенно меньше. В полосе предполья УРов еще с весны 1941 г. находились передовые подразделения приграничных дивизий, которые наряду с охраной и обороной своих позиций занимались там строительством оборонительных сооружений.

Как правило, для работ в предполье и его охраны дивизии выделяли по одному батальону от каждого стрелкового и по дивизиону – от артиллерийских полков. Эти подразделения с оружием и боеприпасами находились там в постоянной готовности, выход в предполье без оружия командованием запрещался¹¹⁰.

Еще чуть дальше (в ПрибОВО на удалении 10–30 км от границы) располагалась главная полоса обороны укрепленного района с бетонными ДОТами, ее общая глубина составляла от 4 до 15 км. Весной и летом 41-го все вновь вводимые в строй ДОТы сразу же занимались постоянными гарнизонами.

Главные силы большинства приграничных дивизий находились в летних полевых лагерях в 10–30 км от границы – то есть практически в пределах главной полосы УРа. Как правило, в обороне дивизии должны были располагаться в два эшелона: в первом, непосредственно у границы, занимали позиции два стрелковых полка, а в резерве, при штабе находился еще один стрелковый полк.

Однако на середину июня 1941 года основные силы ряда приграничных дивизий, т.е. имеющих оборонительные позиции на границе, еще находились в лагерях за сотни километров от своих участков обороны! Так сложилось потому, что до угрозы нападения они временно находились в тех местах, где имелись подходящие условия для расквартирования.

В ПрибОВО в таком положении находились 48-я, 126-я и 23-я стрелковые дивизии – почти треть от всех сил, выделенных для обороны границы. Только по 2–3 стрелковых батальона и 1–2 артдивизиона от каждой из них строили укрепления на своих участках обороны. Остальные силы дивизий располагались за 150–200 километров от них – в Рижском, Погулинском и Новосвенцянском полевых лагерях.

В Киевском округе в аналогичном положении пребывали 5 приграничных соединений – 62-я, 135-я, 60-я, 96-я и 164-я стрелковые дивизии. Но дальше всех от своего района прикрытия располагалась 1-я танковая дивизия из Ленинградского военного округа. На 15 июня 1941 г. она базировалась в районе Пскова, а ее район сосредоточения по плану прикрытия находился западнее Кандалакши – за 1000 километров от лагеря!

Чтобы успеть к началу войны, эти соединения надо было перебрасывать к границе в первую очередь. Поэтому здесь они условно и названы первой волной приграничных дивизий.

По некоторым данным, первоначально их предполагали вывести на участки прикрытия одновременно с дивизиями второго оперативного эшелона округов. Поскольку начала войны командование РККА ожидало не ранее 1 июля, то и готовности на своих участках обороны эти соединения, вместе с дивизиями второго эшелона, должны были достичь тоже примерно 1 июля. К примеру, 62-я стрелковая дивизия КОВО находилась за 100 километров от своего участка обороны. 11 июня Военный совет КОВО запросил разрешения наркомата обороны вывести ее в район этого участка (20–30 км от границы) после 1 июля. Генштаб в лице начальника его оперативного отдела Ватутина согласился с предложением¹¹¹. Поскольку для перехода ей требовалось около трех суток, то и марш она должна была начать где-то не ранее 26–27 июня.

Но неожиданно в Москве в оценке обстановки на границе что-то изменилось. Поэтому 62-я стрелковая дивизия начала марш к своему участку прикрытия на 10 дней раньше – уже 16 июня. Одновременно с ней двинулась к своему району сосредоточения 135-я сд из второго эшелона 5-й армии. Через три дня, 19 июня, 62-я стрелковая дивизия прибыла в район своей полосы обороны.

Еще раньше были выдвинуты к границе 60-я, 96-я и 164-я стрелковые дивизии 17-го стрелкового корпуса 12-й армии, но о них будет отдельный разговор в следующей главе.

17 июня начала грузиться в эшелоны 1-я танковая дивизия Ленинградского военного округа, а в ночь с 18 на 19 июня она отправилась из Пскова в район Кандалакши, в расположение 14-й армии¹¹².

В Прибалтийском округе этот процесс проходил следующим образом.

14 июня 1941 года Военный совет округа отдал директиву о передислокации дивизий, удаленных от своих участков прикрытия, в пограничную зону под видом выхода на учения. Вместе с ними перебрасывались некоторые артиллерийские части¹¹³:

№ 0023 Совершенно секретно

14 июня 1941 года Экз. № 1

План передислоцирования

КЛЕНОВ

ТРУХИН

Отпечатала 14.6.41

А. Соколова

Когда историки рассказывают о боевых действиях на Северо-Западном фронте (СЗФ), то, как правило, сообщают, что 22 июня 48-я стрелковая дивизия в 30 км от границы вступила в бой разрозненно, по частям, понесла большие потери и 23 июня была практически разгромлена. Как бы получается, что руководство страны не думало приводить войска в готовность к отражению немецкого удара, и война свалилась на дивизию неожиданно.

Но еще 5 дней назад она была в 200 километрах восточнее! 14 июня ее части были срочно вызваны с полевых лагерных сборов и прибыли в Ригу¹¹⁴. На следующий день, 15 июня, командир дивизии получил приказ Военного совета округа¹¹⁵:

15.6.41

№ 00217 КОМАНДИРУ 48 СД

Копия: командующему 8 А

ПРИКАЗЫВАЮ:

1. 48 сд вывести и расположить на стоянку в лесах южнее и севернее НЕМАКШЧАЙ. Точно районы для полков обрекогносцировать и определить в течение 14 и 15.6.

2. Вывести все части дивизии и взять с собой все запасы, рассчитанные на первый мобилизационный эшелон.

3. На зимних квартирах оставить минимальное количество людей, необходимых для отмобилизования 2-го эшелона дивизии окарауливания складов с имуществом, оставленного для этого 2-го мобилизационного эшелона.

4. Выступить в ночь с 16 на 17.6 и перейти в новый район только ночными переходами. Сосредоточение дивизии закончить полностью к 23.6.

5. Днем располагаться на привалах, тщательно маскируя части и обозы в лесах.

6. План перехода дивизии в новый район и заявку на необходимый автотранспорт представить мне к 12.00 16.6.41.

7. Особое внимание обратить на полную боевую готовность дивизии.

КУЗНЕЦОВ

ДИБРОВА

КЛЕНОВ

15.6.41 – печатала

А. Соколова

Аналогичные приказы в тот день получили остальные части и соединения, перечисленные в плане передислокации¹¹⁶. К утру 22 июня главные силы 48-й и 126-й стрелковых дивизий вышли к своим районам сосредоточения, часть 23-й сд на тот момент находилась чуть восточнее.

Подведем итог представленным выше фактам.

Если вернуться к Заявлению ТАСС 13 июня в том смысле, как его подали хрущевцы, то надо заметить, что командирам не то чтоб проникаться «дезориентирующим» действием, его даже читать толком было некогда. Поскольку под прикрытием Заявления Красная армия в те дни начала выполнение плана прикрытия западной границы СССР. План вводили в действие в несколько приемов (этапов). На первом, который мы только что рассмотрели, 15–18 июня к своим позициям двинулись войска второго оперативного эшелона («глубинные» корпуса) и первая волна приграничных дивизий.

Еще раз подчеркнем: начиная его выполнение, официальной команды «Приступить к выполнению плана прикрытия 1941 года» наркомат обороны никому не давал! Никаких шифрованных телеграмм вроде «Ввести в действие КОВО (ЗапОВО, ПрибОВО)» 13–17 июня ни от наркома командующим округами, ни от них своим войскам не было. Как уже говорилось, официальный ввод его в действие (как и объявление мобилизации) – почти то же самое, что начало войны по инициативе Советского Союза. Для сохранения скрытности и предотвращения слухов о подготовке к войне с Германией план вводился последовательно, отдельными приказами наркома обороны. Упрощенно этот процесс можно представить так. Вначале план как бы разбили на отдельные разделы, а затем их содержание провели рядом отдельных приказов и директив. Не сообщая при этом, что на самом деле происходит. Эта мысль руководителей страны и армии проста и естественна, но ее до сих пор не поняли многочисленные историки, описывающие события кануна Великой Отечественной войны. Оттого до сих пор и появляются следующие «выводы» в отношении действий Сталина:

Резервы округов («глубинные» корпуса) сразу направлялись в назначенные планом районы развертывания. Приграничные дивизии первой волны, дислоцировавшиеся за 100–200 километров от границы, на этом этапе направляли не прямо на свои позиции (этот этап еще не наступил), а в районы сосредоточения в 20–30 км за ними. Эти соединения подтягивали к состоянию готовности остальных дивизий прикрытия, на тот момент еще располагавшихся в своих полевых лагерях.

Но, как и войска РГК, эти соединения по указаниям Генштаба готовились к выступлению неспеша, и двинулись в путь не сразу, а с существенной задержкой.

Второму эшелону КОВО в составе 28 дивизий до позиций по плану прикрытия было 6–8 суток ходу. Если бы они двинулись в путь на следующий день после выхода Директивы НКО, то уже 20–22 июня даже 15 малоподвижных стрелковых дивизий могли быть на своих позициях. Поскольку все соединения выступили своим ходом, то железнодорожный транспорт их передвижения уже не лимитировал.

Как пишет Баграмян, в округе к данному этапу уже все было подготовлено: проведена рекогносцировка маршрутов движения и районов сосредоточения, в начале мая заготовлены соответствующие директивы. Фактически там осталось только проставить дату выступления.

Однако Генштаб, определив срок начала войны не ранее 1 июля 1941-го, готовность второму оперативному эшелону округов назначил к этому же дню. Эта ошибка привела к потере драгоценного времени в условиях, когда уже было ясно, что нападение немцев – вопрос ближайших дней. В итоге только 15 июня, через двое суток после директивы НКО, штаб КОВО начал рассылать в дивизии свои давно заготовленные директивы на выступление. Затем последовали затяжные сборы, съевшие еще два-три дня, и только кое-где 17-го, а в основном – 18 июня дивизии двинулись в районы развертывания¹¹⁸, потеряв от 4 до 6 суток.

Еще хуже получилось в ЗапОВО. Здесь войскам поставили задачу 12 июня, в путь они двинулись 18–19 июня, а 24-я стрелковая дивизия генерал-майора Галицкого – и вовсе 22 июня. От директивы Генштаба до выступления войск прошло шесть – десять суток.

Кстати, почему такую задержку, как обычно не свалили на Сталина? Мол, это он ошибся со сроками на 8-10 дней и держал генералов за руку.

Хорошо бы, да нельзя.

Потому что еще раньше историки сделали «вывод», что Сталин ожидал нападения немцев не ранее 1942 года.

Не торопилось именно Главнокомандование РККА вместе с командованием округов. Ведь по расчетам Генштаба, к середине июня немцы еще не сосредоточили почти треть своей армии – около 50–60 дивизий, для чего им требовалось около 2–3 недель. Неожиданное выдвижение первой волны приграничных дивизий, когда Генштаб вдруг стал действовать вопреки своим планам и расчетам, показывает: руководство страны поняло, что наркомат обороны ошибается с оценкой обстановки и немцы начнут раньше 1 июля. В связи с чем из Кремля военным дали команду шевелиться побыстрее.

Но даже при такой ошибке и с такими задержками на 18 июня 1941 года по планам развертывания и прикрытия перебрасывались (или готовились к переброске) к немецкой границе 78 советских дивизий. К 18 июня оставались в полевых и стационарных лагерях только приграничные дивизии и второй эшелон армий прикрытия. Но находиться им там оставалось недолго.

Вряд ли стоит особо рассматривать расхожую глупость, будто Сталин не доверял информации советской разведки. В главе II мы убедились, что решение о начале стратегического развертывания вооруженных сил СССР было принято именно на основе разведывательной информации. Это естественно, по-другому быть просто не могло.

Что нападение Германии состоится летом сорок первого, ни для кого в руководстве СССР тогда не было секретом. Один из шефов НКГБ-НКВД генерал П. Судоплатов писал:

«Красивая легенда об игнорировании предупреждения разведки о начале войны Германии против СССР не соответствует действительности. О том, что война будет, все знали, знали, что она начнется летом».

В вопросе доверия Сталина сообщениям разведки проблема состоит как раз в обратном: стоило ли доверять информации разведки в той степени, как реально ей доверяло руководство СССР? Сколько в том огромном потоке информации, что направили в Москву советские разведслужбы, было правды и насколько, к примеру, командование РККА и Сталин отличали правду от дезинформации?

Вспомним момент, который потом очень дорого обошелся советскому народу. В решающий период подготовки к отражению гитлеровской агрессии наша разведка вместе с Генштабом в течение двух месяцев дезинформировали руководство СССР о количестве сосредоточенных у наших границ германских дивизий. Сначала их число преувеличили, а затем, что гораздо хуже, в несколько раз занизили темп наращивания группировки вермахта. Причем на этот раз они вводили в заблуждение руководство в последние три недели перед войной, когда подлинная информация была на вес золота.

Создается впечатление, что советская разведка соревновалась с немецкой – кто больше дезориентирует советское руководство. Хотя объективно нашей разведке и Генштабу пришлось очень тяжело. Поскольку для сокрытия места главного удара, даты нападения и способа нанесения удара немцы ввели в действие небывалую до тех пор систему дезинформации. Условно ее можно разделить на два уровня.

Первый уровень состоял в следующем. Поскольку скрыть сосредоточение у советских границ огромной армии вторжения в принципе невозможно, то это чуть ли не в открытую подавалось так, будто немецкие войска находятся в Польше для ввода в заблуждение англичан перед высадкой на Британские острова. Такая установка путем различных слухов, а также прозрачными намеками через ведомство Геббельса распространялась среди массы обывателей и военнослужащих Третьего рейха.

Конечно, подобным способом ввести в заблуждение советское руководство было невозможно. Это делалось для того, чтобы преждевременно не будоражить слухами о войне против СССР свое население и личный состав вермахта. Но в основном такая дезинформация служила скорее для использования в межгосударственных отношениях на дипломатическом уровне: Гитлер старательно изображал, что это направлено против Англии, а Сталин делал вид, что этому верит. До последнего момента никто не хотел показать, что именно он является инициатором ухудшения и разрыва советско-германских отношений. И, следовательно, виновником развязывания войны. (Именно поэтому в Заявлении ТАСС от 13 июня сказано, что переброска германских войск в восточные районы Германии связана с мотивами, не имеющими касательства к советско-германским отношениям.)

Второй уровень дезинформации был гораздо изощреннее. В свою очередь, его можно разделить на три главных направления.

Чтобы скрыть характер предстоящей войны и способ нанесения первого удара, немцы убаюкивали командование Красной армии мыслью, что в начале войны основные усилия авиации будут направлены на удары по промышленным объектам и центрам – для экономического ослабления СССР. Отсюда советское командование должно было сделать вывод, что Германия нацеливается на затяжную войну и потому начало войны будет относительно спокойным.

Второе направление дезинформации скрывало суть плана «Барбаросса» и направление главного удара. Для этого немцы по разным каналам подсовывали нам детали своих первоначальных, впоследствии отвергнутых вариантов плана нападения на СССР.

И наконец, для сокрытия даты нападения нашей агентуре в качестве таковых последовательно и упорно подсовывались сроки от второй половины мая до 15 июня включительно. Но назначенные сроки проходили один за другим, а нападения все не было и не было. А после 15 июня пошли сообщения, что война переносится на конец июня. Это помогло командованию РККА еще крепче убедиться в своем тяжком заблуждении, что война начнется не ранее июля 1941-го.

Давайте посмотрим, как немцы это проводили, на примере деятельности двух легендарных разведывательных групп, столь известных, что они не нуждаются в особом представлении. Такая известность уже сама по себе настораживает, поскольку самыми знаменитыми в истории становятся, как правило, именно провалившиеся разведчики (непровалившихся тщательно скрывают). Разумеется, провалиться можно по разным причинам, и факт провала – сам по себе еще не причина, чтобы бросать тень на разведчика и ценность добытых им сведений. Но если раскрытый разведчик еще ДО его официального ареста начинал гнать поток дезинформации, то здесь вопрос должен ставиться уже так: использовали ли вражеские спецслужбы его в темную или же он работал прямо по их указке? Ибо после внимательного прочтения сообщений иных легендарных разведчиков появляется мысль – может, лучше бы они их вообще не присылали?

Почти любой школьник знает, что Рихард Зорге – выдающийся разведчик, заблаговременно сообщивший в Москву точную дату нападения Германии. Но болезненно недоверчивый к своим (и столь же доверчивый к Гитлеру) И. Сталин это предупреждение проигнорировал и запретил поднимать войска по тревоге. Хрущевцы сумели сделать так, что одно только упоминание имени Зорге стало как бы укором Сталину. Перефразируя известное выражение: говорят – «Зорге», подразумевают – что Сталин проспал начало войны. Легенда о Зорге – неотъемлемая часть лживого мифа о запрете Сталиным приведения войск Красной армии в боеготовность перед 22 июня.

Безусловно, дату начала войны немцы хранили в глубокой тайне, даже командирам частей вермахта она была доведена перед самым нападением. Но парадокс в том, что, пытаясь спровоцировать правительство СССР на преждевременное объявление мобилизации и тем выставить нас перед миром нарушителями пакта о ненападении и агрессорами, немцы подсовывали через нашу агентуру в качестве таких сроков конец мая – первую половину июня вплоть до 15-го числа этого месяца. В директиве начальника штаба ОКВ фельдмаршала Кейтеля № 050/41 от 15 февраля 1941 г. одним из основных каналов дезинформации определялся дипломатический, по которому начальник разведки и контрразведки:

«…руководит также передачей целесообразных дезинформационных сведений атташе в нейтральных странах и атташе нейтральных государств в Берлине. Передача целесообразных дезинформационных сведений [военными] атташе в нейтральных странах».

И выдающийся разведчик сыграл в усилиях немцев не самую последнюю роль.

В директиве Генерального штаба вермахта № 050/41 от 31 января 1941 г., в разделе «Взаимодействие с ВВС и ВМФ», задачи германской авиации в предстоящей войне против Советского Союза определены следующим образом:

Поставленная задача предельно понятна – с началом боевых действий люфтваффе уничтожает советскую авиацию и поддерживает наступающие войска. Удары по промышленным объектам начинаются только после разгрома основных сил Красной армии.

13 февраля 1941 г. в развитие этой директивы командование группы армий «Б» издало собственную директиву 1/а № 500/41, где основные задачи авиации были почти полностью повторены:

Последующие приказы уточняли и детализировали задачи лишь в вопросе нарушения железнодорожного сообщения СССР. В начале войны предполагалось парализовать перевозки войск и их снабжения нанесением ударов по железнодорожным перегонам в прифронтовой зоне, к западу от линии рек Днепр – Двина, то есть непосредственно в зоне, примыкающей к району боевых действий начального этапа войны. В приказе группы армий «Б» № 1/а А 1105/41 от 17 марта 1941 г. о нарушении железнодорожного сообщения говорилось:

В основу приказа главного командования сухопутных войск о нарушении железнодорожного сообщения противника заложена идея, осуществление которой должно привести к нарушению:

а) снабжения действующих войск из тыла;

б) переброски соединений с одного направления на другое;

в) подвоза и отправки войсковых грузов;

г) своевременной отправки порожняка;

д) подвоза и снабжения Москвы.

Здесь только в самом конце разок промелькнуло название Москвы. Однако она упоминалась не как объект непосредственного удара, а как объект естественной изоляции, возникающей в результате нарушения снабжения, вызванного нехваткой подвижного состава, уничтоженного в прифронтовой зоне. Саму Москву в начале войны люфтваффе достать не могли – не было нужных дальних бомбардировщиков. А разрушать подходящие к ней пути следовало позднее, после разгрома советских войск западнее линии рек Днепр и Западная Двина. Поскольку к этому приказу прилагались заимствованные из директивы 1/а № 500/41 схемы нанесения ударов по шоссейным и железнодорожным сетям, где самые восточные объекты ударов – это железнодорожные узлы в районе реки Днепр, в 450 километров от границы. Остальные 80–85% целей для бомбардировок находились существенно ближе к границе. Схемы сопровождались примечанием, где в очередной раз дополнительно уточнялось:

«На первом этапе следует исходить из того, что в первую очередь должна быть выведена из строя сеть дорог западнее р.р. Днепр—Двина с тем, чтобы воспрепятствовать отходу войск противника на Восток. Нападения же на дорожные объекты восточнее р.р. Днепр – Двина должны производиться позже»¹⁵⁸.

Таким образом, нарушение железнодорожного сообщения восточнее рек Днепр и Двина должно было осуществляться значительно позже начала войны, после разгрома войск советских приграничных округов. При этом командование вермахта существенно уточнило свою первоначальную позицию по отношению к ударам по таким капитальным объектам, как промышленные заводские сооружения и электростанции. Если раньше их предполагалось бомбить только после первого этапа «Барбароссы», то теперь, согласно приказу группы армий «Б» 1/а № 1105/41 от 17 марта 1941 г., они в обязательном порядке вообще исключались от ударов с воздуха:

Итак, для люфтваффе вышеназванные директивные документы в начале войны ставили следующие задачи:

– уничтожение советской авиации;

– непосредственная поддержка войск вермахта;

– парализация перевозок войск и их снабжения ударами по железнодорожным перегонам только в прифронтовой зоне, к западу от линии рек Днепр – Двина.

Разрушать дорожные объекты восточнее реки Днепр следовало существенно позже начала войны. При этом запрещалось разрушать заводы и особенно электростанции для последующего их использования, западнее линии Ростов – Горький – Архангельск. Сейчас мы знаем, что в начале войны немцы следовали именно этому плану.

С получением этих директив в авиационных штабах начались изучение, планирование мероприятий по их выполнению и разработка соответствующих документов. И если бы в штабе люфтваффе был советский разведчик, имеющий реальный выход на содержащуюся в них информацию, то именно ее он должен был передать в Москву.

Такой разведчик в штабе авиации Германии был. Это участник разведывательной группы, ставшей впоследствии известной под названием «Красная капелла», обер-лейтенант резерва Харро Шульце-Бойзен, имевший в Москве псевдоним «Старшина». До сих пор историки считают его одним из ценнейших источников информации внешней разведки НКВД-НКГБ. Сообщения от него поступали регулярно с частотой примерно три-четыре раза в месяц. Давайте посмотрим, что он в них сообщал Москве. «Корсиканец» – псевдоним его товарища Арвида Харнака, другого разведчика из той же группы «Красная капелла».

2 апреля 1940 г. резидент (руководитель разведывательной сети в Германии) НКВД-НКГБ из Берлина передал в Москву следующее сообщение:

А тот переадресовал сообщение Ватутину:

Давайте тоже сравним эти «первоочередные» объекты удара люфтваффе с теми целями, что указаны в немецких директивах.

Думаю, читатель уже заметил, что переданные «Старшиной» сведения кардинально отличаются от содержания оперативных директив вермахта для люфтваффе как по назначению, так и по географии первоочередных целей для бомбежки. Точнее, ничего общего с реальными документами они не имеют. Согласно директивам, люфтваффе уничтожают советскую авиацию и поддерживают свои войска, а «Старшина» сообщает, что бомбить будут промышленные объекты, которые директивой разрушать запрещалось. По директиве объекты ударов находятся в зоне до 200–300 км от границы (максимум – 450), а у разведчика – исключительно в центре европейской части СССР, за 700–1000 километров от нее. Железнодорожные сообщения директива предписывает нарушать там же, в 300-километровой приграничной зоне, а по сведениям Старшины это намечено в центральной России, за 1000 км от границы. Приказ запрещает разрушать электростанции вообще, а Старшина сообщает, что их будут уничтожать в первую очередь. Ну и довольно дико при сравнении с содержанием директив выглядит «первоочередная» бомбежка заводов в Донбассе и Москве.

Конечно, сами по себе указанные «Старшиной» объекты очень важны, и многие из них немцы интенсивно бомбили, – но только спустя недели и месяцы после начала войны. То есть «Старшина» (Х. Шульце-Бойзен) прислал в Москву не содержание подлинных документов люфтваффе, а исключительно ложные сведения, скрывающие суть подлинных. А передача ложных сведений вместо достоверных в деятельности разведки называется дезинформацией.

В конце апреля «Старшина» передал очередные сведения из штаба люфтваффе:

«Штаб германской авиации на случай войны с СССР наметил к бомбардировке первой очереди ряд пунктов на советской территории с целью дезорганизации подвоза резервов с востока на запад и нарушения путей снабжения, идущих с юга на север. В этот план включены следующие железнодорожные узлы: Киев, Харьков, Валуйки, Лиски, Львов, Курск, Касторное, Воронеж, Брянск, Елец, Грязи, Мичуринск, Тула, Вязьма, Сухиничи, Гомель. Военные действия против СССР предполагают начать с бомбардировки этих пунктов при активном участии пикирующих бомбардировщиков.

Кроме этого, бомбардировке в первую очередь должны подвергнуться советские аэродромы, расположенные по западной границе СССР.

Немцы считают слабым местом обороны СССР наземную службу авиации и поэтому надеются путем интенсивной бомбардировки аэродромов сразу же дезорганизовать ее действия».

В первой половине этого сообщения, как и раньше, почти ни один объект удара не совпадает с теми, что указаны в директивах и приказах. То есть чистейшая дезинформация.

Однако следущие два абзаца содержат и правдивые сведения. Но, право, тут возникает вопрос: а оттого ли здесь правдивая информация, что агент сам ее добыл? Или, может, она здесь затем, чтобы деза не выглядела совсем уж дико? Замечание насчет ударов по аэродромам дано мимоходом, общим местом, без детализации конкретных пунктов и способов нанесения ударов, в отличие от «первоочередных» целей в центре европейской части СССР. Много ли пользы от такой правды? Такое впечатление, будто это сделано «для галочки», потому что совсем не упомянуть авиацию на земле как первоочередную цель при внезапном нападении было бы совсем уж нелепо и подозрительно. Тогда уже и школьники знали, что войны начинаются скорее с ударов по аэродромам, чем по заводам и городам в глубоком тылу.

25 мая в сообщении, которое также было разослано Сталину, Молотову и Берии, «Старшина» продолжает развивать тему «первоочередных» объектов для удара люфтваффе с началом войны:

Еще раз вспомним, что согласно известному нам приказу группы армий 1/а № 1105/41 от 17 марта 1941 г. промышленные сооружения вообще, а электростанции в особенности, в европейской части СССР должны обязательно сохраняться! Донесение разведчика абсолютно противоречит содержанию и смыслу подлинных директив!

Сделаем паузу. Совершенно очевидно, что через «Старшину» (Х. Шульце-Бойзена) немцы целенаправленно пытались дезинформировать руководство СССР. Ведь нельзя же допустить, что, осуществляя дезинформацию, спецслужбы рейха наобум распространяли липовые документы среди тысяч обер-лейтенантов люфтваффе и вермахта в надежде, что кто-то из них является агентом НКВД. (Хотя, повторю, дезинформация запускалась и посредством массовых слухов.)

Полагаю, что «Старшина» не был предателем, а использовался немцами «втемную», т.е. он сам не знал, что находится под колпаком гестапо или абвера. И к сожалению, основанием для исключения предательства выступает не качество поставляемой им информации, а только факт, что он впоследствии был казнен вместе с товарищами из той группы. Если бы он долгое время сознательно сотрудничал с гестапо, то, скорее всего, приговор бы ему смягчили. Поэтому наряду со специально подсунутой лажей он пересылал в Москву и ту информацию, что честно добыл сам, услышав ее от коллег. Которая часто бывала полезной. И, само собой, тоже бывала дезинформацией.

Чтобы исключить последние сомнения в целенаправленном использовании Х. Шульце-Бойзена германскими спецслужбами для передачи дезы, приведем следующий факт из уже упоминавшегося его сообщения от 2 апреля 1941 года. После привычного указания мифических «первоочередных» объектов удара люфтваффе «Старшина» сообщает уже кое-что посерьезнее – особо важные сведения об оперативном плане вермахта по нападению на СССР:

Можно ли допустить, что вот так запросто несколько офицеров Генштаба встречают одного знакомого и по очереди обсуждают с ним подробности хранившегося в глубокой тайне оперативного плана вермахта? Это дико само по себе, но тут даже не столько в той дикости дело. Изложенные здесь сведения – довольно близкий пересказ одного из предтеч «Барбароссы», первого варианта оперативного плана нападения на СССР, разработанного генералом фон Зоденштерном в июле 1940 года. Причем следует уточнить – хотя пересказ схож с оригиналом, тем не менее он определенным образом утрирован именно в сторону, уводящую от сути плана «Барбаросса».

Зоденштерн разработал тот план по личному сверхсекретному указанию А. Гитлера. После того как он был доложен фюреру и принят к сведению, его, надо полагать, отправили в архив. В декабре 1940 года в силу вступил окончательный план «Барбаросса», и с этого момента оба генеральных штаба Германии (ОКВ и ОКХ) при подготовке к войне руководствовались только им. Весной 1941 г. тот старый, но все равно сверхсекретный и потому малодоступный план Зоденштерна в Генштабе вермахта уже даром никому был не нужен. Кроме, разумеется, тех офицеров, которые занимались дезинформацией Советского Союза.

«Старшина» продолжал гнать дезинформацию до самого начала войны. Вот выдержка из его сообщения от 11 июня 1941 года. Сообщение начинается с заявления, что вопрос о нападении Германии на СССР окончательно решен и возможен внезапный удар, что является правдой. Есть там и другая достоверная и полезная информация. Но далее «Старшина» не только возвращается к традиционным темам о «первоочередных» объектах ударов люфтваффе и подробностям плана «клещеобразного» удара из Пруссии и Румынии, но и дополняет их новым фантастическим сообщением о якобы переезде Г. Геринга со своим штабом в Румынию:

«Главная штаб-квартира Геринга переносится из Берлина предположительно в Румынию. 18 июня Геринг должен явиться в новое место расположения своей штаб-квартиры. Воздушные силы второй линии к этому же сроку должны быть переведены из Франции в район Познани…

По документам, проходящим через руки источника, видно, что объектами главного удара первоначально должны явиться Мурманск, Мурманская железная дорога, Вильно, Белосток, Кишинев и что германское командование будет стремиться путем обхода с севера из Восточной Пруссии и с юга из Румынии создать клещи, которые постепенно будут смыкаться в целях окружения Красной армии, расположенной на границе генерал-губернаторства.

Дополнительно в качестве объектов бомбардировок штабом авиации намечены также авиазаводы в Москве и ее окрестностях, порты Балтийского моря и Беломорский канал»¹⁶⁵.

Сталин внимательно читал сообщения разведки – не только с достоверной информацией, но и явно дезинформационные. Он и сам требовал от руководителей разведки, чтоб ему пересылали сообщения по возможности без правки и комментариев. Ведь даже из дезинформации можно получить полезную информацию: к примеру, если там нет того, чего следовало бы ожидать, то скорее всего, для врага именно это актуально и он хочет его скрыть.

17 июня нарком НКГБ представил Сталину очередное сообщение из Берлина, включая информацию от «Старшины». Докладывал Сталину сообщение лично начальник разведки НКГБ П. Фитин. Хотя это очень известный документ, который где только не публиковали, тем не менее приведу его полностью:

Полужирным шрифтом выделены фрагменты от двух разных источников.

По-видимому, в напряженной обстановке последних предвоенных дней, когда как никогда была нужна достоверная информация о противниках и «друзьях» вроде Черчилля, Сталину надоело читать лабуду про первоочередную бомбежку авторемонтных мастерских Москвы, заводов Донбасса, переезд Геринга и прочую фантастику. Ведь, кроме нападения Гитлера, на повестке дня висит вопрос, удастся ли удержать Англию от провокационного удара по советскому Закавказью… Поэтому терпение Сталина лопнуло, и он написал то, что давно пора было написать на тех сообщениях Тимошенко, Жукову и руководителям разведки: «Т-щу Меркулову. Можете послать ваш “источник” из штаба германской авиации к …ной матери. Это не “источник”, а дезинформатор. И. Ст.»¹⁶⁷.

Посланный к матушке источник из штаба авиации – это и есть «Старшина». Очевидно, под действием этой резолюции внезапно прозревшее руководство разведки срочно начало составлять перечень сообщений «Красной капеллы» за период с сентября 1940-го по 16 июня 1941 года, подписанный начальником внешней разведки НКГБ Фитиным 20 июня 1941 года¹⁶⁸.

Но тут дело даже не в этом.

Кто только ни доказывал, будто Сталин не верил, что немцы нападут на СССР в 1941 году. Как правило, все они основывались на высказываниях таких держащих нос по ветру и оттого ненадежных как свидетелей в скользких вопросах исторических личностей, как Жуков, Микоян и др. Вот только слов самого Сталина, утверждающих обратное и подтвержденных документами, к сожалению, пока не опубликовано. Точнее – почти не опубликовано, кроме вышеприведенного.

Обратите внимание, что Сталин, послав по матушке одного агента, не усомнился в правдивости второго агентурного источника – из министерства экономики Германии. Который сообщил, что уже назначены хозяйственные руководители территорий СССР после его оккупации, а СССР подлежал стиранию с лица земли. То есть Сталин ничуть не сомневался, что немцы вот-вот нападут на СССР, и своей резолюцией по сведениям «Старшины» это прямо высказал.

И теперь сравните, как относился к подобным сообщениям начальник Генштаба РККА Г.К. Жуков. Первое издание его знаменитой книги «Воспоминания и размышления» вышло еще в 1969 году. Следовательно, у него было достаточно времени все обдумать и отделить, так сказать, зерна от плевел. Вот что он написал там о сообщениях такого же уровня и качества от этих и других разведчиков:

«6 мая 1941 года И.В. Сталину направил записку народный комиссар Военно-Морского флота адмирал Н.Г. Кузнецов:

“Военно-морской атташе в Берлине капитан 1 ранга Воронцов доносит: …что, со слов одного германского офицера из ставки Гитлера, немцы готовят к 14 мая вторжение в СССР через Финляндию, Прибалтику и Румынию. Одновременно намечены мощные налеты авиации на Москву, Ленинград и высадка парашютных десантов в приграничных центрах…”

Данные, изложенные в этом документе, также имели исключительную ценность»¹⁶⁹.

Пропустим дату вторжения 14 мая, которую Георгий Константинович и четверть века спустя тоже посчитал исключительно ценной – возможно, он просто не обратил на нее внимания. Гораздо хуже, что тут он подал как исключительно ценные сведения сообщение о все том же «клещеобразном ударе» через Прибалтику и Румынию, что присылал ему «Старшина», а также о мощных налетах на Москву и Ленинград. Даже через четверть века Жуков не понял, что ему вешали на уши лапшу.

Но что еще в этом моменте интересно. Определив в резолюции к тому документу «Старшину» как дезинформатора, Сталин должен был послать к той же матушке и его сообщение, что подготовка Гитлера к нападению на СССР полностью завершена и удара следует ожидать в любой момент. Но Сталин умел отделять правду от дезинформации. Напомню, что это сообщение он обсуждал с руководителями разведки 17 июня 1941 года. Что произошло на следующий день, мы подробно рассмотрим в следующей главе.

То, что наркомат обороны ожидал нападения немцев после 1-го июля, – уже само по себе беда, но, к сожалению, она далеко не единственная.

Прежде чем приступить к событиям последних предвоенных дней в приграничных войсках, необходимо выяснить, как комсостав Красной армии представлял себе начало боевых действий с Германией. Точнее, как по их представлениям должны были действовать немцы в момент нападения.

В декабре 1939 г. 87-я стрелковая дивизия, оборонявшая участок прикрытия № 2 в полосе 5-й армии, получила следующий приказ на оборону границы:

«1). Прочно удержать государственную границу на р. Буг на участке иск. Паридубы, Крыстынополь.

2). Прикрыть Луцк с направления Красностав.

3). В случае попыток вторжения противника на нашу территорию в пределах участка активными действиями уничтожить его, не дав отойти за линию границы»¹⁷⁰.

На тот момент в первой линии дивизии, в районах Устилуга и Крыстынополя, находились два стрелковых полка. Примерно в середине участка и чуть восточнее располагался резерв в составе стрелкового полка и батальона танковой бригады, предназначенные для проведения контратак в направлении мест прорыва противника. (Два стрелковых полка в первой линии и один во второй, в резерве – обычное расположение приграничных дивизий в боевом положении.) При ширине участка 90 км прикрыть его позиционной обороной такими силами невозможно. Поэтому оборону предполагали активной – контратаками уничтожить прорвавшегося противника, не дав ему отойти за линию границы.

Но в декабре 1939 года это было вполне реально. К тому времени вермахт перебросили на французскую границу, оставив в Польше от силы полтора десятка германских дивизий. Если бы в тот момент случилась война с Германией, то немцы при всем желании не могли бы ничего предпринять, кроме вылазок мелких групп на советскую территорию.

Однако после поражения Франции ситуация на советско-германской границе радикально изменилась. К середине июня 1941-го немецкая группировка в южной Польше многократно усилилась. Но на советской стороне от прежних спокойных времен почти без изменений остался порядок ввода в бой дивизий прикрытия, жестко диктовавшийся внешнеполитическими условиями, в которых находился Советский Союз.

Этот момент следует еще раз повторить: как и раньше, в июне 1941 года план прикрытия для приграничной дивизии официально мог вводиться только с началом войны! Никаких прямых команд «ввести в действие план прикрытия», установленных директивными документами, до начала боевых действий, т.е. до утра 22 июня 1941 г., не могло быть в принципе. Момент же начала войны командир соединения определял по одному из следующих фундаментальных признаков:

– переход границы наземными силами немцев;

– нападение вражеской авиации;

– получение сигнала о начале войны от вышестоящего командования¹⁷¹. Узнав о начале войны, дивизия выходит в район сбора по тревоге. Через час оттуда части переходят в район отмобилизования, каждый полк в свое место, что занимает еще от часа до двух. Здесь в течение 6 часов части отмобилизовываются и выступают затем на боевые позиции.

Но ведь немцы не будут сидеть и ждать, пока дивизия отмобилизуется и займет свои позиции. Командиры это понимали и спокойно предполагали проникновение немцев через позиции пограничников, уровских частей и работающих в предполье батальонов. Вот распоряжение по разведке, отданное начальником штаба той же 87-й стрелковой дивизии за неделю до войны:

Указанные в распоряжении пункты находились за 4–12 километров от границы. То есть разведка должна была обнаружить врага, уже далеко прошедшего линию укреплений Владимир-Волынского укрепрайона. А «Боевое распоряжение на охранение» за тот же день 15 июня линию охранения частей дивизии при отмобилизовании с задачей не допустить внезапного нападения противника устанавливало еще дальше и в том числе с направлений южнее и юго-восточнее Владимир-Волынского – почти противоположных от границы!¹⁷³

То есть за неделю до войны возможность прорыва немцев командиров сил прикрытия не пугала. К такой возможности спокойно относились до самого утра 22 июня. А спокойствие проистекало из того, что, как и в далеком 1939 году, в начале войны командиры ожидали действий противника небольшими силами, которые дивизия контратаками разгромит и отбросит за границу. Причем командиры были уверены, что приграничные части не только отбросят врага, но и смогут перенести боевые действия на территорию противника:

За два спокойных года командование привыкло к такой системе боеготовности и в последние два предвоенных месяца, когда вермахт сосредоточивался, не успело среагировать на изменившиеся условия. Серьезных боевых действий не только в первые часы, но и в первые дни войны никто не предполагал. На таком допущении командование строило систему боеготовности армий прикрытия границы.

Вот в дополнение еще два красноречивых факта. В полосе обороны 87-й сд, в 12 километрах от границы, располагалась 41-я танковая дивизия 22-го механизированного корпуса. Эта дивизия обладала огромной ударной мощью: в ее составе находилось 425 танков – на 10% больше, чем по штату! Как бы она пригодилась здесь 22 июня, когда на стыке 87-й и 124-й стрелковых дивизий, находившихся в полосе главного удара группы армий «Юг», образовался двадцатикилометровый разрыв, в который хлынули немецкие войска. Но с первыми выстрелами противника дивизия сделала то, что ей предписывал приказ из «красного пакета». Оставив у границы один батальон (как и в 1939 году), она двинулась в район сосредоточения на северо-восток в сторону Ковеля, что в 60 километрах от границы, чтобы оттуда быть в готовности к нанесению контрударов в направлениях Бреста и Любомля¹⁷⁵.

Почти в точности все повторилось в 22-й танковой дивизии соседней 4-й армии, дислоцировавшейся у самой границы в районе Бреста. Утром 22 июня она под обстрелом двинулась в указанный планом район сосредоточения, расположенный в 50 км восточнее. У командования этих армий вместе с их окружным начальством даже утром 22 июня не было опасений за состояние обороны границы! Эта уверенность объясняется тем, что число наличных сил и их готовность считали достаточными для выполнения боевой задачи.

Но на местах действуют по приказам вышестоящего командования. А вот как представляло действия противника в начале войны высшее командное звено Красной армии.

Командующий Киевским Особым военным округом генерал-полковник Кирпонос высказал свое мнение за несколько дней до войны:

Это мнение Кирпоноса в пересказе Баграмяна, но ему вполне можно верить, поскольку эти мысли подтверждают факты и крупнейшие авторитеты Красной армии. О том, что взгляды командиров по этой проблеме имели мало общего с жизнью, подтвердил предшественник Кирпоноса на посту командующего КОВО Г.К. Жуков:

«Прежде всего, я думаю, справедливо будет сказать, что многие из тогдашних руководящих работников Наркомата обороны и Генштаба слишком канонизировали опыт Первой мировой войны. Большинство командного состава оперативно-стратегического звена, в том числе и руководство Генерального штаба, теоретически понимало изменения, происшедшие в характере и способах ведения Второй мировой войны. Однако на деле они готовились вести войну по старой схеме, ошибочно считая, что большая война начнется, как и прежде, с приграничных сражений, а затем уже только вступят в дело главные силы противника. Но война, вопреки ожиданиям, началась сразу с наступательных действий всех сухопутных и воздушных сил гитлеровской Германии»¹⁷⁷.

А ниже Жуков говорит о несоответствии реальности своих предвоенных взглядов на начало войны с немцами:

Трудно сказать, для чего Жуков здесь больше посыпает голову пеплом: покаяться за допущенные ошибки или, наоборот, скрыть свою другую, главную свою ошибку – в определении времени нападения Германии. Но тому, что вместе с другими генералами он готовился начать войну спокойно, по старинке, можно верить. Когда в январе 1941 г. нарком обороны проводил с генералитетом на картах репетицию войны с Германией, то собственно начальный период у них совершенно выпал. Игра началась в тот момент, когда немцы уже были остановлены войсками прикрытия и даже отброшены к границе. Вопрос прикрытия границы ни у кого внимания не вызвал, поскольку существовала уверенность, что армии прикрытия выполнят свои задачи, отразив первый удар врага.

Полностью поддержал Жукова второй по величине военный авторитет, на тот момент заместитель начальника оперативного отдела, а впоследствии начальник Генштаба и маршал А.М. Василевский:

(Кстати, Василевский здесь подзабыл, что в «Соображениях» от 15 мая они с Жуковым хотели упредить немцев в развертывании, ликвидировав разницу 15-20 дней в сроках сосредоточения.)

Сегодня, задним числом, историки-хрущевцы утверждают, что приграничные дивизии – это смертники, которые сознательно приносились в жертву, чтобы Красная армия успела отмобилизоваться и развернуться¹⁸⁰. Да, фактически так получилось, но перед войной так не считали! Приведенные выше факты совсем не походят на подготовку дивизий прикрытия к неминуемой смерти.

Мало того, за «смертников» не считали даже тех, кто находился под прямым огнем врага с первых секунд войны, – пограничников! Вот как описывает поставленную из «красного пакета» задачу по прикрытию границы начальник одной из застав 94-го погранотряда на территории КОВО:

Могут сказать, что этот пример не характерен: застава М. Паджева располагалась в Карпатах, на границе с Венгрией. Но вот пример более характерный. Ниже приводится фрагмент из плана прикрытия границы 6-й армии КОВО в части оперативного использования пограничных войск:

Как видите, этот план много чего предусмотрел – начало войны с действиями небольших сил противника, которые будут отбиты пограничниками и подвижными отрядами полевых войск, и даже начало войны с немцами без боевых действий! Не предусмотрел план только случившегося в реальной войне – что вермахт навалится на нас всеми силами сразу. Но в любом случае ни в какие «смертники» пограничники не назначались: отбив наступление противника, они продолжают охрану границы вплоть до начала широкомасштабных боевых действий.

Таким образом, командование Красной армии не представляло себе истинного характера действий противника в начале войны и в первые дни серьезных боевых действий от немцев не ожидало. По старинке оно продолжало считать, что первые дни войны немцы будут только чесаться и потягиваться, слегка пошаливая на границе, прежде чем перейдут в решительное наступление вроде блицкрига во Франции.

В связи с этим никакой необходимости вывода дивизий прикрытия на боевые позиции заранее, до начала боевых действий, они не видели. И соответственно, ничего этого в своих планах не предусматривали! Первые атаки мелких групп противника предполагалось отбить силами погранотрядов и поддерживающих их мобильных отрядов дивизий прикрытия. Главные же силы приграничных дивизий в готовности к немедленному выступлению должны были находиться в полевых лагерях, располагавшихся в 10–30 километрах от границы. Такая система боеготовности за предшествующие годы превратилась в догму и совершенно устраивала практически все командование вплоть до утра 22 июня.

Исходя из этого, Жуков (как он пишет в мемуарах) вместе с наркомом просто не мог требовать от Сталина вывести заранее дивизии прикрытия на боевые позиции. Они сами не видели в этом нужды. И то, что пишет Жуков, – будто он с Тимошенко требовал от Сталина срочно сделать это еще 12 (!) июня, – банальное вранье. Не мог Жуков требовать действий, необходимости которых сам не видел и даже не догадывался, что она может возникнуть! (Тем более еще 12 июня.)

Наоборот – и это не парадокс, а естественный момент, – многих командиров при угрозе развязывания против СССР войны на два фронта из-за их неосторожных действий надо было самих чуть ли не силой заставлять это делать. О подаче официальной команды до нападения немцев «Ввести в действие план прикрытия 1941 года» и требовании мобилизации в исполнении Жукова и Василевского я вообще не говорю – это полный бред.

Однако будет ошибкой считать вышесказанное отрицанием того, будто Жуков и Тимошенко вообще не хотели приводить в боеготовность первый эшелон войск прикрытия до начала войны (тем более из опасения вызвать неприятности на свою голову). Но надо понимать следующий важный момент. К 18 июня войска прикрытия, за исключением работающих в полосе предполья батальонов и отрядов поддержки пограничников, были фактически небоеготовы. Большая часть их полевой, зенитной и противотанковой артиллерии, спецподразделения и масса отдельных команд находились на различных полигонах и сборах вдали от полевых лагерей дивизий. Чтобы собрать их в одном месте, как готовое к выходу на позиции соединение, требовалось до полутора-двух суток.

«Привести в боеготовность приграничные дивизии» по взглядам командования – это не вывести их на боевые позиции по плану прикрытия, а сосредоточить в полевых лагерях в готовности к немедленному выходу на позиции или сборный пункт. На тот момент это был твердый постулат, прочно сидевший в головах комсостава.

Подведем итог сказанному. Учитывая вышеизложенное, а именно:

что главнокомандование РККА не допускало мысли, что противник всю массу подвижных войск бросит на нас «в первый же день компактными группировками на всех стратегических направлениях»,

что по его расчетам война начнется не раньше 1 июля,

что в начале войны противник, по их мнению, будет действовать малыми силами,

что преждевременные и неосторожные перемещения войск у границы могут вызвать против СССР войну на два фронта с фатальными последствиями,

а также принимая во внимание известную мудрость, что подготовка и ведение войны – слишком ответственное дело, чтобы доверить его одним военным, выход дивизий на боевые позиции до начала войны мог выполняться не по их желанию или требованию, а исключительно вопреки им.

Однако командование Красной армии можно понять. Весь опыт боевых действий в Европе и Азии за период 1938–1941 гг. свидетельствовал, что войнам и даже отдельным кампаниям предшествовали не только политическая напряженность, но и период вялотекущих боевых действий. Практически всегда этот этап бывал очень длительным. Причем некоторые конфликты, начавшись мелкими стычками на границе, хоть и сопровождались вводом в бой отдельных соединений и даже целых армий, но в полномасштабную войну не переросли.

Первый после Гражданской войны советско-японский вооруженный конфликт, известный как бои у озера Хасан, начался 12 июля 1938 года с пограничного спора. 29 июля он перерос в столкновения пограничников враждующих сторон. 31 июля японцы ввели в бой полевые войска. Всего с обеих сторон в сражении участвовали части четырех дивизий и бригад сухопутных войск, поддержанных авиацией. 12 августа стороны достигли соглашения о прекращении огня. Продлившись месяц, локальный конфликт так и не стал большой войной.

Следующим, уже более серьезным столкновением Японии, с одной стороны, и союзных Монголии и СССР – с другой, стало сражение у реки Халхин-Гол на монгольско-маньчжурской границе. Первые стычки японских пограничников с монгольскими начались в январе 1939 года. В середине мая в бои втянулись армейские подразделения Японии и МНР. С 22 мая в них стали участвовать подразделения советских войск. Разгораясь и затухая, наземные и воздушные бои разной интенсивности шли все лето. В июле развернулось большое сражение, в котором приняли участие армейские объединения: 1-я армейская группа советско-монгольских войск против 6-й японской армии. Решающее сражение, в котором сошлись 57 000 советских и 55 000 японских солдат и офицеров, началось 20 августа. 23 августа японская группировка была окружена и к началу сентября ликвидирована.

Но, несмотря на большой масштаб и решительный характер сражений, на советско-японской (советско-маньчжурской) границе боевых действий не велось. Потерпев поражение, Япония обратилась к советскому правительству с просьбой о перемирии, и 16 сентября боевые действия прекратились. Таким образом, даже столь серьезный конфликт не привел к тотальной войне между Японией и СССР.

Но в те самые дни, когда сражение на Халхин-Голе подходило к концу, полномасштабная война разразилась в Европе. 1 сентября 1939 года Германия напала на Польшу, а 3 сентября объявлением Францией и Великобританией войны Германии она превратилась в мировую. Однако эти события тоже произошли далеко не вдруг. За несколько месяцев до этого, 21 марта 1939 г., Германия предъявила ультиматум Польше – согласиться на возвращение Германии города Данциг и постройку через польскую территорию немецкого шоссе и железной дороги. Поляки его отвергли, и Гитлер в одностороннем порядке разорвал польско-германский пакт о ненападении 1934 года. Начался длительный период дипломатической напряженности, тянувшийся свыше пяти месяцев. В двадцатых числах августа обе стороны приступили к скрытой мобилизации своих армий.

Утром 26 августа 1939 г. как минимум три подразделения вермахта вступили в бой с поляками. Одна группа численностью в 30 человек нарушила границу в полосе 10-й немецкой армии и была полностью уничтожена. Другая под командованием обер-лейтенанта Герцнера захватила на польской территории важный железнодорожный тоннель на Тешинском перевале. Поляки выбили немцев с перевала, но, едва вернув себе тоннель, тут же его взорвали¹⁸³. И третье подразделение немцев нарушило польскую границу со стороны Восточной Пруссии. Потеряв в бою командира, немцы отошли назад¹⁸⁴.

Не будем разбирать причины тех инцидентов. Здесь важен сам факт, что боевые столкновения начались после длительной напряженности и за несколько дней до начала большой войны. После этого поляки открыто стали перебрасывать свои войска к границе, а 30 августа, за два дня до войны, польское правительство официально объявило всеобщую мобилизацию. 31 августа последовала получившая всемирную известность провокация в немецком приграничном городке Глейвиц. Группа переодетых в польскую военную форму эсэсовцев под командованием штурмбанфюрера А. Науйокса захватила немецкую радиостанцию. Немецкие провокаторы отправили в эфир обращение на польском языке к польскому народу с призывом уничтожать немцев в Польше. Но сами поляки обошлись без этих призывов, убив еще в первой половине дня 31 августа немецкого консула в Кракове¹⁸⁵. А массовые репрессии против местных немцев начались в Польше еще 14 августа, перейдя с началом войны в открытую резню. Утром 1 сентября германские армии с трех сторон двинулись на Польшу.

После быстрого разгрома Польши война на франко-германской границе, получившая название «странной», едва тлела в течение долгих восьми месяцев. Только 10 мая 1940 г. немцы «внезапно» нанесли решающий удар. Сопротивление союзников, имевших полностью отмобилизованные и боеготовые армии, волею счастливого случая еще в январе 1940 г. получивших в свои руки немецкий план ведения войны, тем не менее, полностью развалилось за 3–4 недели. Бельгия и Голландия капитулировали, разбитая английская экспедиционная армия, бросив тяжелое вооружение и технику, бежала на Британские острова. 22 июня 1940 года подписала акт о капитуляции Франция – та самая Франция, которая за четверть века до того четыре долгих года упорно сражалась с Германией и победила.

Не сразу началась и советско-финская война. После полугода бесплодных переговоров сторонам стало ясно, что миром дело не кончится. В октябре 1940 года финны начали мобилизацию своей армии. Но прошел октябрь, заканчивался ноябрь, а война не начиналась. Держать в бездействии долгий срок отмобилизованную армию для небольшой страны весьма накладно, и руководство Финляндии решило подтолкнуть события. 26 ноября в районе приграничного поселка Майнила на Карельском перешейке подразделение 68-го стрелкового полка 70-й стрелковой дивизии было обстреляно артиллерийским огнем с финской стороны. 29 ноября советское правительство прервало дипломатические отношения с Финляндией, 30 ноября части Красной армии перешли финскую границу.

Таким образом, схема завязки всех войн и локальных конфликтов в 1938–1940 гг. была практически одинаковой: сначала период политической напряженности со взаимными претензиями, затем вооруженные стычки и провокации, и только потом – военная кампания с последним ударом. Руководство Красной армии было прямым участником либо свидетелем тех конфликтов. Поэтому неудивительно, что они заложили себе в головы, а оттуда – в оперативные планы представления о размазанном и вялом начальном периоде войны.

Правда, когда немцы в конце концов наносили решающий удар, то делали это сразу и всеми наличными силами. Но и здесь в оправдание советского командования надо сказать, что вплоть до 10 июня, до начала переброски к границе ударной силы вермахта – танковых и моторизованных дивизий, наши планы прикрытия были вполне реальными. Невыполнимыми они стали за неделю до войны, когда силы вермахта у границы превратились в компактные группировки, достаточные для разгрома разбросанных на огромных пространствах сил прикрытия Красной армии. А перестроить за несколько дней такую махину, как образ мышления и представление генералитета РККА о характере начала войны, да еще переделав военные планы, практически невозможно. Для этого прежде всего надо было понимать, что их следует переделывать.

Правда, был важный момент, который мог насторожить и направить в нужном направлении ход мыслей Генштаба и командования округов. Надо было уловить момент, когда механизированные войска противника начали выдвигаться в выжидательные районы. Кроме того, танковые дивизии и корпуса вермахта применялись не по отдельности, а в составе танковых групп. Наличие в определенных местах танковых групп – верное свидетельство, что здесь будет главный удар, а германское наступление – дело ближайших дней. Без них успешное наступление, тем более против СССР, невозможно. Но военная разведка, Генеральный штаб и командование западных округов наличие у границ всех четырех танковых групп упустили. Поэтому тревога о возможности внезапного нападения немцев и необходимости скорейшего приведения войск в боевую готовность исходила не от командования Красной армии.

Итак, 12 июня начался ввод в действие Плана прикрытия. На первом этапе выдвигали к своим позициям вторые эшелоны округов и первую волну дивизий прикрытия. Но к 18 июня обстановка на границе радикально изменилась.

Еще 10 июня 1941 г. Гитлер окончательно подтвердил день Х – дату нападения на СССР. 14 июня в Берлине он провел последнее крупное совещание высшего командования вермахта перед началом операции «Барбаросса». Участвовали командующие армий и групп армий Восточного фронта, окончательно уточнившие свои задачи и получившие напутствие фюрера перед крестовым походом на Восток¹⁸⁶. 18 июня из выжидательных районов начали выдвигаться на исходные позиции для наступления пехотные дивизии вермахта.

Считая свою систему кодирования абсолютно надежной, немцы при передаче оперативных директив широко использовали радиосвязь. Сообщения предварительно кодировались с помощью специальной шифровальной машинки «Энигма». Для каждого вида вооруженных сил Германии – ВВС, флота и сухопутных войск – существовала своя модификация этого сложнейшего устройства со своим отдельным кодом.

Однако английским криптографам удалось «взломать» шифры «Энигм», использовавшихся в сухопутных войсках и авиации. Этим занималась специальная группа из Правительственной криптографической школы в поместье Блэтчли-Парк графства Букингемпшир. С начала апреля 1940 года и далее, с некоторыми перерывами, англичане читали большинство радиосообщений высшего командования вермахта. Когда в мае 1940 г. немцы перешли в наступление на Западе, для союзников это не стало неожиданностью. В течение почти всей кратковременной кампании во Франции их криптоаналитики регулярно снабжали свое командование перехватами немецких директив:

«В ходе сражений во Франции английские дешифровщики с честью выдержали свой первый экзамен. В поле зрения англичан оказалось связующее звено между Гитлером и высшими штабами вооруженных сил Германии. Примерно тогда же стал вырисовываться характер радиопередач, которые шифровались с помощью “Энигмы”. Выяснилось, что у немцев существовало правило, согласно которому все командующие армиями и группами армий должны были ежедневно представлять свои донесения об обстановке главному командованию сухопутных войск или верховному командованию… они позволяли английским командующим на фронтах проверять имевшиеся сведения, а премьер-министру и начальникам штабов в Лондоне – оценивать общую обстановку»¹⁸⁷.

У союзников было то, о чем только может мечтать любой командующий. Что, однако, англо-французам нисколько не помогло.

С середины 30-х годов в Англии начала работать группа советских разведчиков, впоследствии ставшая известной как «кембриджская пятерка». Довольно быстро они смогли получить доступ к высшим секретам британского правительства, включая дешифрованные материалы из Блэтчли-парка. Пика своей информированности о планах немцев они достигли в 1942 году, когда одного из членов пятерки, Д. Кернкросса, перевели в это сверхсекретное заведение для наблюдения за расшифровкой материалов «Энигмы», назначив редактором этих материалов (нашли, однако, британцы, кого назначить!). И Кернкросс, без всякой иронии, первый экземпляр прочитанных директив направлял Черчиллю, а копию – Сталину. А если дело было срочным – то и наоборот.

И хотя к началу войны они еще не достигли того уникального положения, сложившегося спустя несколько месяцев, тем не менее именно к июню 1941 г. они получили доступ к части материалов из центра дешифровки. Поэтому в июне членам пятерки тоже было чем похвастаться. Вот краткий список источников, которыми пользовался всего один из пятерых товарищей – Антони Блант (к слову, служивший в контрразведке МИ-5):

Кстати, этот факт проясняет, почему миссию Д. Вайнанта 20 июня 1941 г. провели именно в том виде, как она описана в первой главе. Поскольку британская контрразведка имела в американском посольстве в Лондоне свои «уши», то Ф. Рузвельту из Москвы, видимо, дали понять, что обычным порядком их общий ультиматум Черчиллю передавать нельзя. Поэтому послание Черчиллю устно передал личный доверенный посланник президента.

В мае 41-го англичане стали перехватывать приказы о перемещениях немецких сухопутных и военно-воздушных сил к советским границам:

Некоторые их этих материалов через разведчиков «пятерки» наверняка могли попасть в Москву, хотя быстро их туда доставлять мешали два момента.

Во-первых, доступ к материалам у «пятерки» был пока еще эпизодическим. Во-вторых, к июню 1941 года основные боевые действия англичане вели на море. Но в тот момент у них еще были серьезные проблемы с дешифровкой сообщений военно-морской «Энигмы». И основные усилия англичане сосредоточили по прочтению зашифрованных ею сообщений. Ввиду ограниченности группы Блэчли-парка сообщения вермахта, тем более для Восточной Европы, как менее важные, расшифровывались и переводились выборочно. Следует также добавить сюда потери времени на дешифровку, получение информации разведчиком и пересылку ее в Москву. Отсюда советские руководители даже с помощью англичан подробной картины обстановки не имели, но в общих чертах намерения гитлеровского командования и силы немцев в Москве уже могли знать!

То есть данные о том, что немцы начнут войну в ближайшие дни, а не в начале июля, руководство СССР могло получить уже из одного этого источника.

Обладая такой информацией, к 17 июня политическое руководство в Москве пришло к решению, что пришло время начинать второй этап Плана прикрытия. Что такое решение принимал Сталин, здесь уже говорилось. Стоит только напомнить, что, во-первых, выводить на боевые позиции приграничные дивизии можно было только с его разрешения. Во-вторых, такое решение шло вразрез с выводами наркомата обороны, что для войны с СССР немцы должны сосредоточить 180 дивизий, из которых на тот момент, как они считали, у наших границ еще не хватало целой трети. Очевидно, именно к тому времени в Кремле новые сведения о намерениях Гитлера наконец-то превысили мнение и силу аргументов Генштаба за то, что война начнется не ранее 1 июля.

Полковой комиссар М.И. Бурцев встретил войну на посту начальника Отдела спецпропаганды Главного политического управления Красной армии. Из множества событий последней предвоенной недели он вспомнил только о двух, которые были, так сказать, по его профилю. Как политработник обойти Заявление ТАСС от 14 июня и сопровождающие его обстоятельства Бурцев просто не мог. Но вспоминая события последних двух мирных дней, он мельком упомянул еще один, очень странный эпизод:

О чем это говорит Бурцев? Что за вооруженные столкновения германских войск с советскими перед самой войной? Такие сообщения просто так не появляются, и Бурцев тоже вспомнил о них не случайно.

Заявление ТАСС от 14 июня получило широчайшую известность и активно обсуждалось мировой прессой. Оно стало очень неприятным сюрпризом для Гитлера с Геббельсом, и последний в своем дневнике с неудовольствием зафиксировал это, отметив сильный эффект Заявления. Геббельс тогда верно схватил одну из главных его идей, что до сих пор не поняло множество историков: оно возлагало вину за развязывание войны на Германию. Правда, тот момент, что Заявление прикрывало развертывание советских войск, не понял и сам Геббельс.

Руководители Германии официально не отреагировали на заявление, хотя это сильно било по их имиджу. Международной публике становилось все более очевидно, что в близящейся германо-советской войне агрессорами будут немцы.

На фронте пропаганды немцы ушли в глухую оборону. Сохраняли молчание по поводу советского Заявления даже те их официальные лица, которым это было просто невозможно, – чиновники по связям с зарубежной прессой германских министерств иностранных дел и пропаганды. Вот тут им пришлось совсем несладко. Репортеры буквально не слезали с них, особенно (случайно ли?) тут старались американцы¹⁹¹.

Но время шло, процесс ввода боеготовности захватывал советские войска все ближе и ближе к границе. В такой ситуации прикрываться тем Заявлением дальше становилось затруднительно, поэтому следовало принять дополнительные меры.

17 июня Сталин в числе прочих принимал у себя руководителей НКГБ-НКВД. Отзвуком этого совещания потом стала вынесенная на дезинформационном сообщении «Старшины» известная резолюция, где Сталин послал его по матушке. Но это мелочь, которую непомерно раздули, не поняв при этом ее смысла, а главное там было совсем другое.

Несколько приоткрыл завесу над этим один из руководителей разведки НКГБ-НКВД П.А. Судоплатов:

Но Судоплатов как один из «разоблачителей культа личности» умолчал, почему такая операция началась именно в эти дни, а не раньше. Ведь предотвратить повторение Гляйвица против СССР полезно всегда, в любой момент. Тогда почему такую задачу ему поставили не раньше, а только перед самой войной (в которую, как утверждают, Сталин не верил) – 17 июня?

Чуть позже момент, о котором умолчал Судоплатов, мы рассмотрим очень подробно. А сейчас следует заметить, что предотвратить новый Гляйвиц – это хоть и хорошо, но это всего лишь оборона. А что если применить эту идею против ее авторов – немцев, ударив по ним подобным радиосообщением со своей территории?

И 19 июня 1941 г. западные газеты запестрели новыми сенсационными сообщениями – о нападении в ночь на 19 июня германских войск на советские населенные пункты у границы:

Французское сообщение о нападении Германии на СССР

А через два дня шведские газеты сообщили, откуда раньше всего пошли слухи о нападении немцев на СССР:

Очевидно, эти слухи были очередной пропагандистской операцией прикрытия второго этапа Плана прикрытия – вывода на боевые позиции приграничных дивизий. Поскольку акция предназначалась для заграницы, то следовало исключить широкое распространение таких слухов среди населения СССР. Поэтому сообщение передали на грузинском языке и в ночное время. Конечно, за границей радиопередачи на грузинском языке слушают еще меньше, чем в СССР, но для того и работают агенты НКВД в зарубежных СМИ, чтобы подхватить и раздуть нужное сообщение.

Целью акции было предупредить возможные обвинения Советского Союза в подготовке к войне с Германией. Даже если немцы обнаружат выдвижение войск прикрытия, то такой ход вынуждал их оправдываться самим, вместо того чтобы публично обвинять СССР. Скажут немцы, что не нападали и, главное, не собираются напасть на СССР, – очень хорошо. Значит, после развязывания ими войны миру еще ярче станет виден подлый и вероломный характер их агрессии. А это существенно облегчит задачу Сталину по привлечению на свою сторону нейтральной пока Америки и особенно ведущего коварную игру английского премьера Черчилля. Если немцы смолчат – тоже хорошо, еще до их нападения миру станет ясно, что агрессорами будут немцы. Ведь СССР уже 14 июня четко заявил, что он нападать на Германию не собирается и к войне с нею не готовится.

Расчет оказался верным. На этот раз немцев, по образному выражению Геббельса, удалось вытащить из норы – им пришлось оправдываться:

Однако и в этот раз немцы упорно не стали говорить, что не собираются нападать на СССР.

Под прикрытием этой акции на советской стороне начался второй этап ввода в действие плана прикрытия.

Из всего комплекса приведения войск в боеготовность основное внимание всегда уделялось вопросу готовности приграничных дивизий. Причем хрущевцы внушили людям, что поскольку Сталин якобы не верил в нападение Гитлера, то и не разрешил выводить эти дивизии на позиции по плану прикрытия.

Как сказано выше, официально вводить план прикрытия заблаговременно (до боевых действий) прямым путем, предусмотренным директивами наркома обороны, было невозможно. Поэтому его вводили поэтапно, отдельными приказами, без разъяснения войскам, что таким способом вводится в действие план прикрытия. Сначала 12–13 июня НКО приказал вторым эшелонам округов выйти на определенные этим планом позиции под видом учений и подвижных лагерных сборов.

Но при этом в директивах округам уже были кратко указаны и задачи приграничным дивизиям, и эти задачи на тот момент ставились одинаково, почти слово в слово:

К слову, эта фраза означает, что на тот момент вопрос о возможности вывода на позиции приграничных дивизий до начала боевых действий принципиально был уже разрешен. Ведь при нападении врага эти дивизии будут выведены на позиции в любом случае, следовательно, «в случае необходимости» означало совсем другое.

Но 13 июня такой необходимости еще не было. Проведение подобной операции следовало ожидать где-то ближе к 1 июля, когда наркомат обороны предполагал нападение Германии. Но вскоре все существенно изменилось.

После разгрома Западного фронта часть его руководства была арестована и после трехнедельного следствия осуждена военной коллегией Верховного Суда СССР. 22 июля на процессе бывший начальник связи фронта генерал-майор А.Т. Григорьев показал:

В том процессе генерал Григорьев был подсудимым, но в данном исследовании он выступил в качестве важнейшего свидетеля. Он сказал то, что после него вслух никто из военачальников не говорил: о телеграмме начальника Генштаба от 18 июня, по которой войска следовало привести в боеготовность в связи с надвигающейся войной.

18 июня пришло время особого приказа, о котором 13 июня говорил Тимошенко в директивах западным округам. Приказ от 18 июня (точнее назвать его директивой) предписывал вывести дивизии прикрытия на свои позиции у границы. Это был последний крупный шаг по приведению войск округов в боевую готовность.

Если такая директива была, то войска должны ее выполнить. Давайте посмотрим, как ее выполняли, и начнем с Прибалтийского особого военного округа.

Войска ПрибОВО обороняли морское побережье и сухопутную границу СССР от Моонзундских островов до литовского городка Капчямиестис. Боевой состав ПрибОВО на 22 июня 1941 года представлен в табл. 5¹⁹⁹.

Таблица 5

Непосредственно границу прикрывали части девяти стрелковых дивизий: 10-й, 90-й, 125-й и 48-й из состава восьмой армии и 5-й, 33-й, 126-й, 128-й и 188-й – из одиннадцатой армии. Кроме того, 3-я отдельная стрелковая бригада 27-й армии защищала Моонзундские острова, а 67-я стрелковая дивизия той же армии прикрывала побережье Балтийского моря от Лиепаи до Рижского залива.

Выполняя перед самой войной приказ по приведению своих войск в боеготовность, командование ПрибОВО при этом нарушило строгий режим скрытности. Такая оплошность привела к тому, что в архивах остался доступный рядовым исследователям довольно приличный объем документов периода 18–21 июня 1941 г., которым мы отчасти здесь и воспользуемся.

8-я армия

10-й стрелковый корпус

10-я стрелковая дивизия 10-го стрелкового корпуса находилась на правом фланге 8-й армии и обороняла границу на протяжении 80 км, начиная от Балтийского моря. До середины июня у границы, как и в других войсках прикрытия, находились только отдельные подразделения, строившие оборонительные сооружения в полосе предполья Тельшяйского УРа. Главные силы дивизии дислоцировались в 40–60 км от границы, т.е. в одном-двух суточных переходах от нее. В январе 1941 г. начальник штаба 8-й армии генерал-майор Ларионов докладывал командованию ПрибОВО:

«Существующая дислокация 10-й и 125-й стрелковых дивизий не отвечает требованиям занятия обороны, потребуется от суток до двух»²⁰⁰.

Перед самой войной этот недостаток устранили. Как вспомнил командир дивизии генерал Фадеев, по приказу командира корпуса 10-я стрелковая заняла рубеж обороны в своем районе прикрытия за три дня до войны:

«19 июня 1941 года было получено распоряжение от командира 10-го стрелкового корпуса генерал-майора И.Ф. Николаева о приведении дивизии в боевую готовность. Все части были немедленно выведены в районы обороны, заняли дзоты и огневые позиции артиллерии. С рассветом командиры полков, батальонов и рот на местности уточнили боевые задачи согласно ранее разработанному плану и довели их до командиров взводов и отделений.

В целях сокрытия проводимых на границе мероприятий производились обычные оборонные работы, а часть личного состава маскировалась внутри оборонительных сооружений, находясь в полной боевой готовности»²⁰¹.

В истории боевого пути дивизии, написанной уже после войны, события последних предвоенных дней изложены так:

«За 5 дней до нападения Германии штаб дивизии из Плунге переместился ближе к границе в лес вост. м. Кулей…

17 июня 1941 г. командиром дивизии был издан приказ – всем частям занять свои рубежи по Госгранице и быть в боевой готовности. К 10.00 19 июня 1941 г. все части дивизии и управление дивизии уже полностью были на своих местах. С этого момента от мирной боевой учебы части дивизии перешли к новому периоду – армейской жизни.… Так продолжалось 4 дня, и вечером 21 июня 1941 г. были получены данные разведки, что на участке 62 СП немецкое командование сосредоточило целое соединение с танками, артиллерией, минометами и мотоциклами, такие же донесения были получены и от других полков дивизии.

21 июня 1941 г. командиром дивизии был дан приказ о приведении в полную боевую готовность всех частей дивизии.

К 24.00 21.6.41 г. полки дивизии с приданными им частями в полной боевой готовности находились в следующем расположении…»²⁰²

Как видно, даты получения приказа немного отличаются (кто-то из очевидцев их перепутал). Но главное в том, что по приказу командования 10-я стрелковая дивизия к утру 19 июня заняла боевые позиции на своем участке прикрытия.

90-я стрелковая дивизия этого корпуса с 17 мая находилась в летних лагерях в районе литовского города Таураге. 18 июня дивизия также получила приказ – занять свой район прикрытия по реке Юра (Поюра)²⁰³. Из документов 173-го стрелкового полка 90-й сд:

«19.6.41 г. по боевой тревоге весь полк выдвинулся к немецкой границе. 2-й и 3-й стрелковые батальоны и полковая школа заняли оборону по р. Юра, 1-й с. б. оставался в районе ВАЙНУТАС. В таком положении полк застал 22 июня 1941 г. – начало Отечественной войны»²⁰⁴.

Из документов 286-го стрелкового полка той же дивизии:

«В ночь с 18 на 19.06.41 г. полк был поднят по боевой тревоге и выведен в районы Кведарна – Паюрелис, где занял оборону по восточному берегу р. Юра. Все подразделения полка были приведены в полную боевую готовность, личный состав полка с нетерпением ожидал разрядки создавшейся атмосферы, и все как один горели ненавистью к немецкому фашизму»²⁰⁵.

Таким образом, получив 18 июня приказ, к утру 19 июня 10-й стрелковый корпус в полном составе занял боевые позиции по плану прикрытия.

11-й стрелковый корпус

Слева от 10-го стрелкового корпуса границу прикрывал 11-й стрелковый корпус в составе 48-й, 125-й стрелковых дивизий и 51-го корпусного артполка.

Про 48-ю стрелковую дивизию мы здесь уже говорили. К середине июня она была разделена на три части, удаленные на больших расстояниях друг от друга. Три батальона (вторые батальоны стрелковых полков) находились у границы, занимаясь строительством оборонительных сооружений на участке прикрытия дивизии. В 40–50 км к северо-западу от них (в полосе 10-го ск) базировались первые три батальона дивизии. Остальные силы дивизии (три стрелковых батальона, артиллерийские полки и дивизионные подразделения), дислоцировавшиеся в Риге, выступили к границе еще в ночь на 17 июня. В ночь на 20 июня находившаяся за 10-м ск группа двинулась на соединение с ними к месту сосредоточения дивизии – в район поселка Эржвилки (25–40 км от границы).

Редкий случай, когда ход событий с 18 по 22 июня в частях и соединениях целого корпуса подробно отражен в его журнале боевых действий. Приводимый ниже документ хоть и великоват, но дает исчерпывающую картину приведения в боеготовность всего приграничного корпуса.

ЖУРНАЛ БОЕВЫХ ДЕЙСТВИЙ 11 СК²⁰⁶

1941 г.

июнь 18

9 часов 30 мин

Совещание командиров штаба. Указание командира корпуса генерал-майора Шумилова о приведении в боевую готовность штаба и ОБС.

(Ссылка на приказ, опер. и разведсводку, донесение: Телеграмма Военного Совета ПрибОВО).

18 часов

Приезд в штаб корпуса генерал-полковника Кузнецова, приказавшего к утру 19.6.41г. штабу занять командный пункт.

19 июня 6.00

Оперативная группа штаба заняла командный пункт – лес 3 клм ю.-з м. Скаудвиле для руководства сосредоточением подчиненных 125, 48 СД и 51 КАП к государственной границе.

(Ссылка: Донесение № 01 штакора 11 начштарму 8 от 19.6.41 г.)

Части 125 СД с 1.00 19.6 выступили в заранее подготовленные оборонительные районы.

(Ссылка: Оперсводка штаба 125 СД к 5.00 19.6.41 г. № 01.)

48 СД, дислоцировавшаяся в г. Риге и сосредотачивающаяся на основании приказа ПрибОВО к государственной границе, достигла ст. Мейтене /Латвия/ и в течение дня проводит дневку.

(Ссылка: Оперсводка штадива 48 № 03 19.6.41 г.).

51 КАП, следуя из района лагерной дислокации Свенцяны по железной дороге, производит поэшелонно выгрузку на ст. Видукле и следование в район о.п. Трашелишки, ст. Янишки.

(Ссылка: Оперсводка штадива 125 к 16.30 за 19.6 № 02.)

Штаб корпуса приступил к установлению связи с частями, уточнению мест расположения их, материальной обеспеченности и сбору сведений о противнике.

(Ссылка: Боевой приказ штадива 48 № 4 от 19.6.)

21 час

Части 125 СД продолжают выдвижение и занятие оборонительных районов в полосе справа м. Крапсяй, искл. Пограмантис, искл. м. Сартыники; слева м. Немакшчяй, Либшикяй, искл. Варнайце, Татарино.

(Ссылка: Боевое распоряжение штадива 125 № 01 от 19.6.)

466 СП вышел в оборонительный участок искл. м. Паграмантис, Тауроген, Полушини, Можаны.

657 СП вышел в оборонительный участок южная окраина Тауроген, Дацияны, Бурбишки, Пипали.

749 СП на марше в резерв командира корпуса в р-н Пужишки, Мишейкяй.

(Ссылка: Оперсводка штадива 125 к 16.30 за 19.6 № 02.)

48 СД с 22.00 начинает ночной марш, имея задачу выйти к утру 20.06.41 г. в р-н Мешкуйчяй.

Решением командира 48 СД 85 ОРБ, 127 ПТД, 67 ОБС выбрасывается из общей колонны дивизии с задачей к исходу 20.06 сосредоточиться в лесу 2 клм сев. Эржвилки.

(Ссылка: Боевой приказ штадива 48 № 4 от 19.6.

Оперсводка штадива 48 к 11.00. 19.6. № 3)

В 21.00 19.6.41 г. 1/268 СП, 1/301 СП, 1/328 СП, находившиеся в полосе 10 СК, начали ночной марш в р-н сосредоточения дивизии, оставив по одной усиленной роте в р-онах Венсейчяй, Вевержинай, Швекшна до прибытия смены от частей 10 СК.

(Ссылка: Оперсводка штадива 48 к 8.00 20.6 № 04.)

1-2/51 КАП в пути движения со станции выгрузки ст. Видукле в р-он ОП Тракшелишки, ст. Янишки.

Командир полка в течение дня 19.6 проводил рекогносцировку (повторную) р-на ОП дивизионов.

К исходу дня 19.6.41 г. штабу о противнике известны следующие разведданные:

а) продолжается сосредоточение войск к границе;

б) установлена нумерация частей и штабов

Шилуте – штабы 5ПД, 161МСД; ПТД (нумерация не установлена), 660ПП.

Митункен – дивизион 206 АП

Ляупсяй – 520 ОСБ

Скирвителл – б-он 14 ПП

Вилляйкен – б-он 660 ПП

Ужлекнен – б-он 660 ПП

Лес 2 клм с.-з. Натткишкен – б-он 207 ПП

Клокен – б-он и штаб 14 ПП

Гудден – б-он 207 ПП, д-он 21АП

Лаугжарген – б-он 214 ПП и до АП (нумерация не установлена)

Погеген – 291 МП, б-он 350 МП, 116 ТБ

Пиктупекен – 511 ОПТД, 350 МП, пех. б-он (нумерация не установлена)

Кракишкен – 501 ПП (требует проверки)

Виллкишкен – пех.б-он (нумерация не установлена)

Рагнит – 49 зап. пех. б-он

Куршен – 405 ПП

Шмалленингкен – пех. б-он (нумерация не установлена)

Хайрихсвальде – 44 М.П.

Нойкирх – штаб 217 ПД

Тильзит – штабы 7АК, 1, 290 ПД, 8 МСД, 20БрД, 1 кав.бриг, 469 ПП;

43, 45, 216, 213, 52, 501, 502, 503 ПП;

202, 204, 227, 206, 510 МП;

б-он 272 МП; 212, 101 ТБ; 1 и 2 кав. п-к;

22 ТАП, 21 ЛАП, 290, 61 АП.

Авиаотряд до 63 самолетов.

Всего 4 ПД, 2 МСД, 1 КавБр, 3-4 ТБ и отдельные корпус. части. Бронедивизия.

в) С вечера противник производит выдвижение из пунктов установленной дислокации в приграничную зону

Боевых действий в течение ночи на 20.6 и дня 20.6 не было

(Ссылка: Оперсводка штаполк 51 № 01 от 21.6.41 г.)

20 июня 1941 г.

22 часа

125 СД к 5.00 заняла оборонительный рубеж на фронте искл. м. Паграмантис, Тауроген, Бурбишки имея передний край по восточному и с-в берегу р. Юра, Дацияны, Красовщизна, фл. Друтовишки, Бурбишки, Вижайце, продолжая усиливать оборонительные участки, прием ДОТ и их приспособление к использованию.

(Ссылка: Оперсводки штадива 125 № 3 и 4 от 20.6.41 г.

Оперсводки штакора 11 № 03 к 15.00 20.6.41 г.)

466 СП с 2/183 ПТД 2/189 ОСБ обороняет участок отм. 58,9 по р. Юра, Тауроген, Попушини, Можаны ПП 466-459 ГАП.

Район отм. 58,9, Сонгалишкяй обороняет 7 с.р. усиленная батареей ПА.

Район Шавкяны, Рекстуки, Можаны – 2/466 СП

Район НОР., Тауроген, Попушини, Надшуние – 1/466 СП.

Полосу предполья обороняют:

а) район Аукштупе, Будвице, фл. Будвице 8р.

б) Тракинишки – взвод 9 с.р.

в) район Ангуркли – взвод 9 с.р.

657 СП с 3/183 ПТД 1/189 ОСБ обороняет участок южная окраина Тауроген, Дацияны, фл. Друтовишки, Пипали ПП 657-414 АП.

Район южн. окраина Тауроген, Дацияны, Поверже обороняет 2/657 СП.

район Страгутышки 2–3 с.р. 657 СП.

район фл. Друтовишки, Бурбишки, Дворвицы 8–9 с.р. 657 СП.

Полосу предполья обороняют:

а) район Пожеруны – 1 с.р. 657 СП.

б) район Дунаки – 7 с.р. 657 СП.

749 СП к 15.00 сосредоточился в район Репедаубе, Лапсурвас, Мишейкяй и поступил в резерв командира СК.

Побатальонно усиливает оборонительные районы:

3/749 СП – Репедаубе, Вингилинкай

1/749 СП – Лапсурвас, южная окраина леса Малупе

2/749 СП – Мишейкяй, Миткшпайчяй

Штадив 125 лес Пушишки.

(Ссылка: Схемы боевого порядка частей дивизии на 17.00 20.6.)

48 СД с 7 до 9³⁰ сосредоточилась на дневку в район зап.м. Мешкуйчяй.

С 20.00 дивизия (3/268, 3/301, 2/328 СП, 10 АП, 14 ГАП) и части дивизии на марше по маршруту Шауляй, Шиленай, м. Пакапе.

С 20.00 дивизия (3/268, 3/301, 2/328 СП, 10 АП, 14 ГАП) и части дивизии на марше по маршруту Шауляй, Шиленай, м. Пакапе.

(Ссылка: Штадив 48 – г.дв. Лабгиры зап.м. Воджгиры.)

1/268, 1/301 и 1/328 СП с 7.00 на дневке в лесах 2 и 5 клм, с-в. м. Шилале.

С 22³⁰ батальоны выступают по маршруту м. Упинас, м. Скаудвиле, Эржвилки

(1/268 СП в лес юж. КП штакора в резерв командира СК)

2/268 СП одной ротой ведет оборонительные работы в р-не Варнайцы, одной ротой Эржвилки, одной ротой в предполье Соколины.

2/301 СП одной ротой ведет работы в р-не Подайце, Ерудишки, Буткайцы, одна рота – Дробулине, Даргайтели, фл. Левады, одна рота в предполье Эйчи.

3/328 СП одна рота р-не Якубайце, одна рота р-не УР и Густышки; одной ротой, усиленной взводом 85 ОРБ, бат 127 ПТД в предполье Жирнишки, Смукуцы, лес 2 клм з. Колняны.

(Ссылка: Штадив 48 – г.дв. Лабгиры зап.м. Воджгиры.)

51 КАП двумя дивизионами занял, оборудует и укрепляет О.П.

3/51 КАП сосредоточился в р-он огневых позиций

О противнике дополнительно установлена нумерация частей в следующих пунктах:

Нойкирх (з. Тильзит) – 348ПП

Пиктупенен – 350 МП, г.дв. Эрнсталь – 67АП

Тильзит – 511мГАП, 290АП, 101 ТБ, 212ТБ,

511 ГАП, три танковых полка, три артполка (нумерация не установлена)

В 8 МД входят 202, 204, 227 МП.

Юж. Лаугжарген в лес 19.6 прибыл ТБ

Шилутэ – ТБ 20 БД

Коадиутен – Натткишкен 116 ТБ, 116 Бр.д ивизион 511 артдивизион

(Ссылка: Оперсводка № 2 штаполк 20.6.41 г.

Разведсводка №3 штадив 125 к 11.00 20.6.41 г.)

21 июня 1941 г.

20 часов

Боевых действий в течение суток не было

125 СД занимает прежнее положение, ведет работы по устройству заграждений, прием ДОТ, усиление оборонительных районов.

2/657 СП вследствие неготовности ДОТ на три амбразуры в районе Красовщизна не принял его.

3/657 СП не принял ДОТ в р-нах м. Гавры, Люткайце, Новый двор ввиду их неготовности. Готовность их предполагается к 26.6.41 г.

(Ссылка: Оперсводка штадива 125 № 5, 6, 7 к 4.00, 9.00, 14.00 21.6.41 г.

Оперсводка штакора 11 № 4, 5, 6, 7 к 4.00, 6.30, 10.00, 15.00 21.6.41 г.)

В 17³⁰ 6 р.749 СП на основании приказа командира 125 СД выступил по маршруту: перекресток дорог Миткшпайчяй, шоссе, Ютпетры, Шавришки, Купитишки, Страгутышки с задачей к 23.00 сосредоточиться в р-н Красовщизна (22 84)

(Ссылка: Боевое донесение № 01 штадива 125 от 16.30. 21.6.

Боевое донесение № 1 штаполк 749 17.00 21.6.)

48 СД – колона в составе 3/268, 3/301 2/328 СП

10 АП, 14 ГАП и дивизионных частей, совершив ночной марш, к 7.00 сосредоточилась на дневку в лесах юж. оз. Рекивос.

1/268 СП сосредоточился в резерв командира корпуса на юж. опушке леса 3клм ю.-з. м. Скаудвиле и приступил к устройству заграждений.

1/328 и 1/301 СП – на дневке в лесу 3 клм юж. Очикай, имея задачей в ночь на 22.6. совершить марш в р-н сосредоточения дивизии.

2/268, 2/301СП 3/328СП и сосредоточившийся 85 ОРБ, 127 ПТД, находящиеся в полосе обороны дивизии, продолжают работы на прежних рубежах.

51 КАП занял тремя дивизионами огневые позиции в районе Тракшелишки, ст. Янишки и ведет работы по оборудованию и укреплению их

(Ссылка: Оперсводка штадива 48 № 5 к 9.00 21.6.

Схема расположения частей 48 СД к 9.00 21.6.)

22 июня 41 г.

В 4 часа утра немцы начали сильную артподготовку по фронту 125 СД.

Авиация направилась бомбить в направлении Шауляй.

Артподготовка по переднему краю продолжалась в течение 3,5 часа. Кроме того, был произведен 30-минутный налет по нашей артиллерии и вторым эшелонам дивизии.

Таким образом, получив 18 июня приказ, 125-я стрелковая дивизия и 51-й корпусной артполк к утру 20 июня заняли оборону в назначенном им участке прикрытия. Дивизия занимала оборону шириной 35 км по фронту и тремя эшелонами в глубину до 25 км: четыре роты в предполье в 2–5 км от границы, два стрелковых полка заполняли узлы обороны № 3, 4, 5 Шауляйского укрепрайона, один полк составлял резерв командира дивизии. (Такие подробности расположения частей приграничной дивизии впоследствии нам еще пригодятся.)

В итоге к утру 20 июня части 11-го стрелкового корпуса либо уже заняли боевые позиции по плану прикрытия, либо совершали марш к позициям, выполняя ранее полученный приказ.

В оперативное подчинение восьмой армии придавалась также 9-я противотанковая артбригада в составе 636-го и 670-го артиллерийских полков. 18 июня части бригады также получили приказ о приведении в боеготовность и были выведены на свои боевые позиции:

Боевое донесение № 01 штаба

9 противотанковой бригады²⁰⁷

Роща юго-восточнее 2 км УЖВЕНТИС. 20.06 13.00.

Карта 10000 1937 г.

1. 9 танковая [Так в тексте. – С.Г.] бригада заняла КП роща юго-восточнее 2 км УЖВЕНТИС.

2. Части выходят с матчастью в районы обороны.

3. КП 636 противотанкового артполка: район МАЛИНОВО.

4. КП 670 противотанкового артиллерийского полка: район РЕКСЕНЯЙ.

Начальник штаба В/Ч 334 майор Жемарцев

ОПЕРАТИВНАЯ СВОДКА № 1

ШТАБА 9 ПРОТИВОТАНКОВОЙ БРИГАДЫ²⁰⁸

Роща юго-восточнее 2 км м. УЖВЕНТИС.

1. 636 и 670 АП 9 противотанковой бригады занимают боевой порядок.

2. Связь с частями устанавливается.

Матчасть перевозится в районы в 3–4 приема из-за недостатка средств тяги.

19³⁵ 20.06

Начальник штаба майор Жемарцев

К 9 часам утра 21 июня артполки бригады заняли боевые позиции, за исключением одного дивизиона 670-го артполка, который на тот момент еще находился в пути от лагеря к району обороны²⁰⁹.

После войны Военно-научное управление Генерального штаба Советской армии проводило опрос военачальников об обстоятельствах начала Великой Отечественной войны. В числе прочих им был задан вопрос: «С какого времени и на основании какого распоряжения войска прикрытия начали выход на государственную границу и какое количество из них было развернуто до начала боевых действий?» Ответом на него бывший командующий 8-й армии генерал-лейтенант П.П. Собенников как бы подвел итог выполнения плана прикрытия вверенной ему армией:

«Итак, около 10–11 часов 18 июня я получил приказание вывести части дивизий на свои участки обороны к утру 19 июня, причем генерал-полковник Кузнецов Ф.И. приказал мне ехать на правый фланг, а сам лично выехал в Таураге, взяв на себя обязанность привести в боеготовнсть 11-й стрелковый корпус генерал-майора Шумилова М.С.

Начальника штаба армии генерал-майора Ларионова Г.А. я отправил обратно в Елгава с приказанием выводить штаб армии на командный пункт. Мы разъехались.

К концу дня все распоряжения о выводе войск на границу мною были сделаны устно.

В это время войска находились на строительстве в укрепленных районах, часть – на строительстве аэродромов.

Личной проверкой утром 19 июня было установлено, что части уже выходили в свои районы…

В течение дня 19 июня были развернуты 10-я, 90-я и 125-я стрелковые дивизии. Части этих дивизий располагались в подготовленных траншеях и дерево-земляных огневых точках. Долговременные сооружения не были готовы.

Штаб армии задержался и не смог прибыть к намеченному сроку. Я, прибыв к ночи 19 июня на командный пункт, не нашел там штаба армии, выехал в Елгава и застал там штаб в сборах. В ночь на 20 июня штаб был выведен на командный пункт.

Части 12-го механизированного корпуса в ночь на 19 июня выводились в район Шауляй. Его танковые и моторизованные колонны в эту ночь заняли все дороги в районе Елгава…

Следует заметить, что никаких письменных приказаний до 20, да и после 20 июня из штаба округа о развертывании войск получено не было.

Я действовал на основании устного приказания генерал-полковника Кузнецова Ф.И., данного мне утром 18 июня»²¹⁰.

Следует обратить внимание, что приказы на занятие боевых позиций командующий армии получал и отдавал в устном виде, подчеркнув это несколько раз.

Итак, 18 июня План прикрытия границы в 8-й армии был полностью введен в действие. К 20 июня войска армии либо уже заняли позиции, либо, выполняя ранее отданные приказы, находились на марше к своим позициям.

11-я армия

Бывший начальник штаба 11-й армии генерал И. Шлемин 16 мая 1952 года на тот же вопрос, что и Собенников, ответил так:

«Ни о каком распоряжении о выводе войск на государственную границу не помню. По всей видимости, его не было, так как 128-я и 33-я стрелковые дивизии находились в непосредственной близости от нее, а 5-я – в лагере (в 30–35 км от границы).

Во второй половине под предлогом выхода в полевой лагерь в районе Ковно сосредоточилась 23-я стрелковая дивизия из Двинска.

В июне, числа 18–20-го, командиры пограничных частей обратились в штаб армии с просьбой оказать им помощь в борьбе с диверсантами, проникающими на территорию Литвы. В связи с этим было принято решение под видом тактических учений дивизиям занять оборону на своих участках и выдать бойцам на руки боеприпасы, которые, однако, командующий войсками округа приказал отобрать и сдать на дивизионные склады.

Таким образом, к 20 июня три стрелковые дивизии (по тексту – 5-я, 33-я и 188-я. – Г.С.) заняли оборону с задачей прочно удерживать занимаемые рубежи в случае нападения противника»²¹¹.

В сообщении Шлемина много противоречий, которых мы еще коснемся. Например, к 20 июня три дивизии заняли оборону на своих позициях с задачей прочно обороняться, но никакого распоряжения о выводе их на границу он, начальник штаба армии, не помнит! Выходит, командующий округом Ф.И. Кузнецов, приказывая восьмой армии занять боевые позиции, про одиннадцатую армию совсем забыл? Почему Шлемин темнит? Кроме того, сделав все же в конце правильный вывод, сам Шлемин забыл, что у него на границе было еще и четвертое соединение – 128-я стрелковая дивизия армейского подчинения. В своих мемуарах бывший начальник связи 11-й армии В.П. Агафонов дополнил Шлемина:

«В этой тревожной обстановке собрался Военный совет 11-й армии. Командарм Морозов проанализировал данные разведотдела, изложил реальную обстановку и дал оценку условиям, в которых находилась армия.

Было принято решение: 16-му стрелковому корпусу в составе 188, 5 и 33-й стрелковых дивизий, а также 128-й стрелковой дивизии армейского подчинения занять рубеж обороны вдоль границы, в непосредственной близости от нее, оставив от каждой дивизии в лагерях лишь по одному полку; штаб армии передислоцироваить из Каунаса на командный пункт в форт № 6 (он сохранился еще со времен Первой мировой войны и представлял собою бетонированное помещение с надежными перекрытиями), там же развернуть и армейский узел связи; войскам выдать боеприпасы. Покинув лагерь в Казла-Руде, соединения скрытно заняли оборону вдоль границы с Восточной Пруссией на участке протяженностью около ста километров.

Весь день 19 июня я занимался отправкой имущества и средств связи в форт № 6»²¹².

Забытая Шлеминым 128-я стрелковая дивизия, прикрывавшая левый фланг армии, вместе с другими соединениями 20 июня тоже заняла свои боевые позиции:

«В связи с чрезвычайно тревожной обстановкой на западной границе дивизии было приказано выдвинуться на свои рубежи. 19–20 июня 128-я силами, не участвующими в строительстве укреплений, заняла оборону на участке в 55 километров в районе Кальвария – Лаздияй и приступила к строительству командных и наблюдательных пунктов. Но уже оставалось слишком мало времени…»²¹³.

К 19.00 20 июня 1941 года дивизия занимала следующие позиции:

«128 СД производит оборонительные работы и в боевой готовности к 10.00 20.6 занимает оборону:

374 сп: 2/374 сп с 2/481 гап в районе обороны ИНКШИТЫ, отм. 202,5, фл. БАЧАТЕЛЬ.

1 и 3 батальоны – КАЛЬВАРИЯ.

741 сп с 292 ап – в районе обороны отм. 146,1, ЛОЗЬДЗЕЕ, ПОЛОЗДЗЕЕ, ЮРЧУНЫ, ТРАКЕЛЬ.

533 сп: 1/533 сп с 2/292 ап производят оборонительные работы районе лес вост. фл. ЯНКИШКИ (1478 и 1480). 2/533 сп – п. СИМНО; 3/533 сп на марше из района фл. ПАСЕКИ в СИМНО.

119 ОРБ – СЭРЭЕ.

1 и 3/481 гап, 212 обс, 281 оптд, 76 автобат – КАЛЬВАРИЯ.

Штадив 128 – опергруппа – лес зап. СЭРЭЕ 2 км, 2-й эшелон штаба – КАЛЬВАРИЯ»²¹⁴.

Ну и наконец, отвечая в 1952 году на тот же вопрос военно-научного управления, бывший командующий 11-й армии генерал-лейтенант Морозов вспомнил то, о чем забыл его начальник штаба Шлемин:

«На основании устных распоряжений командующего войсками округа соединения 11-й армии выходили на подготовленный рубеж обороны. Делалось это под видом усовершенствования полевых укреплений»²¹⁵.

В состав армии входили еще две дивизии армейского подчинения, о которых выше уже говорилось. 126-я стрелковая дивизия, находившаяся в Новосвенцянском лагере за 200 км от границы, еще 15 июня получила приказ выдвинуться своим ходом в приграничный район. В ночь с 17 на 18 июня дивизия выступила к месту назначения – населенному пункту Прены в районе казларудских лесов.

Одновременно с нею в тот же район совершала марш 23-я стрелковая дивизия второго эшелона армии. По плану ей следовало только с первого дня войны по железной дороге выдвигаться из Двинска в район Ковно, а оттуда выходить к местечку Казла-Руда. Но дивизия выступила к границе своим ходом еще 17 июня²¹⁶.

Итак, по приказу командующего округом войска 11-й армии к 20 июня либо заняли свои позиции по плану прикрытия, либо находились в пути к этим позициям.

Механизированные корпуса

Для усиления обороны границы во второй линии армий прикрытия находились 12-й и 3-й механизированные корпуса. Занимать районы сосредоточения и быть в готовности наносить оттуда удары по прорвавшемуся противнику им надлежало с началом боевых действий.

Однако корпуса были приведены в боевую готовность и выступили в районы сосредоточения уже 18 июня. Вот два красноречивых документа 12-го механизированного корпуса, которые даже нет нужды комментировать.

ЖУРНАЛ БОЕВЫХ ДЕЙСТВИЙ

12 МЕХАНИЗИРОВАННОГО КОРПУСА²¹⁷

До 18.6.41 г. До начала боевых действий части 12МК дислоцировались:

а). 23 тд в районе ЛИБАВА

б). 28 тд в районе Рига

в). 202 мсд в районе РАДВИЛИШКИС

г). 10 мцп – МИТАВА

д). 47 инж. батальон – 5 км северо-восточнее МИТАВА

е). ШТАКОР и 380 ОВС – МИТАВА

В период с 16 по 17.6 командование корпуса с руководящими командирами штаба находилось на поверке мобготовности частей и подразделений 202 мсд. В г. МИТАВА за начальника штаба корпуса был оставлен помощник начальника оперотдела капитан ЕФИМОВ.

В 23.10 16.6. был получен из штаба ПРИБОВО секретный пакет особой важности /серия А/. Пакет был вскрыт по приказанию капитана ЕФИМОВА зав. делопроизводством секретной части техником интендантом 2 ранга т. ЛЕБЕДЕВЫМ, который полностью содержание директивы не знал. 17.6. шифром было доложено командиру корпуса генерал-майору т. Шестопалову о получении указанной директивы, который прибыл в штакор в 23.30 17.6.

18.6. Командиром корпуса был отдан приказ за № 033 войсковым частям о приведении последних в боевую готовность, о выступлении и сосредоточении в районах:

28 тд (без мсп) – в лесах БУВОЙНИ, м. ГРУДЖЯЙ, ВРИДЫ, НОРЕЙКИ. КП – лес 1,5 км северо-восточне НОРЕЙКИ – к 5.00 20.6.

23 тд – м. ТИКШЛЯЙ, м. СЕДА, ТЕЛШЯЙ. КП – лес 2 км севернее м. НАРИМДАЙЧАЙ – к 5.00 20.6.

202 мсд – в лесах ДРАГАНАЙ… КП – лес 1,5 км восточнее СЕНКАНЫ – к 14.00 19.6…

Штаб 12 МК – в лесу 2 км западнее г. дв. НАЙСЕ – к 4.00 20.6.41 г.

Дивизии согласно приказа № 033 в 23.00 18.6. выступили с зимних квартир в район сосредоточения, совершая марш в ночное время, а днем находясь на отдыхе.

19.6. Штаб корпуса выступил из МИТАВА в 15.00 19.6. в район согласно боевого приказа. Части корпуса совершали марш в свои районы сосредоточения.

20.6. Дивизии и корпусные части сосредоточились в указанных им районах, организовав охрану и круговую оборону.

21.6. Части корпуса приводили в порядок личный состав и материальную часть после совершения марша. 202 мсд в течение 20 и 21.6. совершала марш в новый район…

22.6. В 4.30 на КП штакора /лес 2 км западнее г. дв. НАЙСЕ/ из штаба 8-й армии был получен сигнал воздушной тревоги. В 5.00 над районом КП пролетели первые самолеты противника…

Командир 12 МК Военный комиссар

Комдив КОРОВНИКОВ

Батальонный комиссар ПЕТРОВ

Начальник штаба полковник ГРИНБЕРГ

Следует только добавить, что в плане передвижения войск, утвержденном 14 июня Военным Советом ПрибОВО, эти корпуса не упоминались. Значит, после начала выдвижения глубинных корпусов, но до директивы 18 июня вышел еще один приказ, касающийся механизированных корпусов западных округов, включая ПрибОВО. Что еще раз подтверждает вывод – план прикрытия последовательно вводился серией отдельных приказов и директив.

Второй документ уже неоднократно публиковали, но здесь он тоже будет к месту.

ПРИКАЗ КОМАНДИРА 12-го

МЕХАНИЗИРОВАННОГО КОРПУСА № 0033

ОТ 18 ИЮНЯ 1941 г.

О ПРИВЕДЕНИИ ЧАСТЕЙ КОРПУСА

В БОЕВУЮ ГОТОВНОСТЬ ²¹⁸

СОВ. СЕКРЕТНО

ОСОБОЙ ВАЖНОСТИ

ПРИКАЗ

12-му МЕХАНИЗИРОВАННОМУ КОРПУСУ

№ 0033

18 июня 1941 г. Елгава (Карта 100000)

1. С получением настоящего приказа привести в боевую готовность все части.

2. Части приводить в боевую готовность в соответствии с планами поднятия по боевой тревоге, но самой тревоги не объявлять. Всю работу проводить быстро, но без шума, без паники и болтливости, имея положенные нормы носимых и возимых запасов продовольствия, горюче-смазочных материалов, боеприпасов и остальных видов военно-технического обеспечения. С собой брать только необходимое для жизни и боя.

3. Пополнить личным составом каждое подразделение. Отозвать немедленно личный состав из командировок и снять находящихся на всевозможных работах. В пунктах старой дислокации оставить минимальное количество людей для охраны и мобилизационные ячейки, возглавляемые ответственными командирами и политработниками.

4. В 23.00 18.6.41 г. частям выступить из занимаемых зимних квартир и сосредоточиться:

а) 28-й танковой дивизии без мотострелкового полка – в лесах Бувойни (2648), м. Груджяй (2040), Бриды (1046), Норейки (1850) (все западнее шауляйского шоссе).

К 5.00 20.6.41 г. командный пункт – лес 1,5 км северо-западнее Норейки (2050).

б) 23-й танковой дивизии в полном составе – в лесах в районе м. Тиркшляй (3680), м. Седа (2366), Тельшай (0676), м. Тришкяй (1498).

К 5.ОО 20.6.41 г. командный пункт – лес 2 км севернее Неримдайчяй (северн.) (1886).

в) 202-й мотострелковой дивизии в полном составе – в лесах в районе Драганы (9222), Гесьви (9814), Валдейки (8680), Науконис (8418)

К 14.00 19.6.41 г. командный пункт – лес 1,5 км восточнее Сенканы (9416).

г) 10-му мотоциклетному полку в полном составе – в лесу 2 км северо-западнее Давноры (1254).

К 5.00 20.6.41 г. командный пункт – лес 1 км севернее Давноры (1054).

д) 47-му отдельному мотоинженерному батальону в полном составе – в лесу 2 км южнее Адомишки (1256) к 5.00 20.6.41 г.

е) 380-му отдельному батальону связи – со штабом 12-го механизированного корпуса.

5. Марши совершать только в ночное время. В районах сосредоточения тщательно замаскироваться и организовать круговое охранение и наблюдение. Вырыть щели, войска рассредоточить до роты с удалением роты от роты 300–400 м.

6. Организовать на маршрутах движения службу регулирования и восстановления материальной части.

7. Установить в районах сосредоточения безотказную и быстродействующую связь с подчиненными частями. К 4.00 20.6.41 г. на командный пункт 12-го механизированного корпуса выслать делегатов связи, которых в дальнейшем иметь при командном пункте корпуса постоянно.

8. К 23.00 18.6.41 г. донести в штаб корпуса (Елгава) по телефону или телеграфу условной цифрой «127» о выступлении с зимних квартир. В дальнейшем донесения представлять о прибытии в пункты дневок и прибытии в район сосредоточения.

9. К 20.00 18.6.41 г. шифром донести краткое содержание своих приказов на марш с указанием частей и маршрутов для них, время выступления, время и места дневок и сосредоточения частей в своих новых районах. Особенно точно указывать время и место на марше и дневках штабов.

10. Командный пункт 12-го механизированного корпуса с 4.00 20.6.41 г. – в лесу 2 км западнее г. дв. Найсе (1266). До 22.00 18.6.41 г. командный пункт корпуса – Елгава.

Командир 12-го механизированного корпуса

генерал-майор ШЕСТОПАЛОВ

Начальник штаба корпуса

полковник КАЛИНИЧЕНКО

Одновременно штаб округа привел в боеготовность 3-й механизированный корпус²¹⁹. Выход соединений в районы сосредоточения подавался личному составу как участие в армейских учениях. Прикрытие цели выхода осуществлялось отделами политпропаганды, которые в листовках призывали бойцов образцово провести предстоящие учения. Но, похоже, такие меры не сильно их обманули. Как уже говорилось, даже местное население видело, что войска отправляются на войну:

«Встречавшиеся по пути следования некоторые местные жители спрашивали: куда вы идете? Мы отвечали – на учение. Ими такой ответ не воспринимался. Они говорили, что накануне английское радио передавало, что вы идете на войну»²²⁰.

Однако в литературе до сих пор гуляют легенды об отдельных командирах, которые вопреки Сталину самостоятельно вводили боеготовность своих частей. К примеру, вот что пишут профессионалы Института военной истории в своей работе о боевом пути 8-й армии:

«Понимая серьезность создавшейся на границе тревожной обстановки, командиры соединений в ряде случаев приводили части в повышенную готовность по своей инициативе. Например, командир 12-го механизированного корпуса в отданном 18 июня приказе потребовал немедленно, без объявления боевой тревоги, все части привести в боевую готовность»²²¹.

Прямо скажем, не очень удачный пример инициативы выбрали историки. Ведь пакет с директивой особой важности о приведении корпуса в боеготовность дожидался его командира больше суток.

Авиация

Еще 3 июня 1941 г. вышел приказ наркома обороны о проведении в ПрибОВО двусторонних авиационных учений на тему «Авиационная дивизия в борьбе с авиацией противника на аэродромах»²²². Учения в соответствии с планом начались 16 июня и должны были проводиться до 23 июня. Но через три дня из режима учений мирного времени вместе с другими родами войск авиация перешла на военное положение: 19 июня штаб ВВС ПрибОВО отдал приказ о переходе в боевую готовность²²³. В полках объявили боевую тревогу и начали рассредоточивать эскадрильи с основных аэродромов на оперативные.

Ниже приводится донесение 18-го батальона аэродромного обслуживания военному комиссару 6-й смешанной авиадивизии (сад) Рытову, в котором проводится раздел между учениями и моментом объявления боевой тревоги с перебазированием авиации²²⁴:

ВОЕННОМУ КОМИССАРУ 6 АД

полковому комиссару т. Рытову

Политдонесение

Содержание: о партийно-политической работе 118 БАО в период перебазирования.

В момент объявления боевой тревоги 19 июня 1941 г. личный состав 118 БАО базировался на трех площадках: Кейданы, Макштава и Разгонис.

Основной задачей личного состава батальона было обеспечить летную работу 61 ШАП на основном аэродроме и оперативных площадках. Личный состав 118 БАО в период проходивших учений и в последующих боевых действиях сумел полностью обеспечить летную работу 61 ШАП. За период учений и после объявления боевой тревоги с личным составом проведена большая партийно-политическая работа. На каждой оперативной площадке и основном аэродроме были созданы партийные и комсомольские организации, которые проводили свою работу с личным составом, организуя его на выполнение задач, стоящих перед батальоном. За это время на всех площадках были проведены партийные и комсомольские собрания с вопросом задачи парторганизации в обеспечении полка на окружных учениях ВВС…

19.7.41 г. Военный комиссар 118 БАО

батальонный комиссар Шихарев

С этого момента штабы перешли на ведение оперативной документации по правилам военного времени. 20 июня штаб ВВС начал выпуск оперативных сводок состояния боеготовности авиации с номера один:

Серия «Г»

Исх. № 02 ОПЕРАТИВНАЯ СВОДКА № 01

к 17.00 20.6.41 г.²²⁵

20.6.41 ШТАБА ВВС ПРИБОВО

ПАНЕВЕЖИС КАРТА 1:500000

1. Части ВВС в течение 20.6.41 г. производили перебазирование на оперативные аэродромы, рассредоточение и маскировку матчасти на аэродромах…

2. Боевых действий в течение 20.6.41г. части ВВС не производили.

В каждом полку в готовности № 2 находится по одной эскадрилье.

Остальные занимаются боевой подготовкой.

Начальник штаба ВВС ПрибОВО

Комбриг Крупин

Начальник оперативного отдела

Подполковник Корепанов

Серия «Г»

Исх. №04 ОПЕРАТИВНАЯ СВОДКА №02

К 5.00 21.6.41²²⁶

21.6.41. ШТАБА ВВС ПРИБОВО

ПАНАВЕЖИС КАРТА 1:500000

1. Части ВВС в течение ночи 21.6.41 боевых действий не производили, в каждом полку по одной эскадрилье находится в боевой готовности № 2. Остальные занимаются боевой подготовкой.

2. Дислокация частей без изменений (см. сводку № 01).

Начальник штаба ВВС ПрибОВО

Комбриг Крупин

Начальник оперативного отдела

Подполковник Корепанов

Начатая с № 01 20 июня сквозная нумерация оперсводок сохранилась и после начала войны. Указанная в них боевая готовность № 2 – высшая оперативная готовность авиационных частей и соединений во фронтовых условиях. В оперативной сводке № 04 на 19 часов 22 июня (т.е. к концу первого дня войны) штаб ВВС указал, что на утро второго дня войны авиации фронта следует быть в готовности № 2 – такой же, как и 20 июня:

«Части ВВС ПрибОВО [находятся в] положении отдыха. Готовность № 2 3.00 23.6»²²⁷.

Авиационные соединения, которые с 19 июня приводились в боевую готовность, рассредоточивали и маскировали свои самолеты, оперсводки также начинали с номера один:

ОПЕРАТИВНАЯ СВОДКА № 2 ШТАБ 57 САД²²⁸

ВИЛЬНО К 20.00 20.6.41

КАРТА 500000

1. 57 САД в течение 20.6 продолжала маскировку самолетов, подвозку боеприпасов и горючего на оперативные аэродромы, уточнение вопросов управления и поверку дежурных эскадрилий.

2. Дивизия рассредоточена: 42 ИАП 3АЭ – ОРАНЫ, 1 АЭ – ПЕРЛОЯ.

237 ИАП 1 АЭ – ОРАНЫ.

49 КИАП 1 АЭ ДВИНСК, 2 АЭ – ЛИКСНА.

54 КСБП 3 АЭ – КИВИШКИ, 2 АЭ – ПОРУБАНОК.

Готовятся к перелету на аэродром КРЫЖАКИ.

3. Боевой состав САД: 42 ИАП 1 АЭ 6 боевых экипажей

2 АЭ 7 боевых экипажей

3 АЭ 9 боевых экипажей

4 АЭ 6 боевых экипажей

Управление 2 боевых экипажа

54 КСБП 1 АЭ 00 боевых экипажей

2 АЭ 00 боевых экипажей

3 АЭ 9 боевых экипажей

4 АЭ 9 боевых экипажей

5. Неисправных самолетов следующее количество: 42 ИАП нет

49 КИАП 5

54 КСБП 10

4. На аэродромах ОРАНЫ, КРЫЖАКИ, ДВИНСК по одной [АЭ] находится в состоянии боевой готовности.

6. Состояние боеприпасов и ГСМ на аэродромах:

ПОРУБАНОК 13 боекомплектов, 4 заправки

КИВИШКИ 1 – - 1 – -

КРЫЖАКИ 1 – -

ДВИНСК 18 – - 2 – -

ЛИКСНА 12 – - 3,5 – -

ОРАНЫ 2 – -

ПОРУБАНОК для 42 самолетов 8 б/к 6 заправок.

7. КП дивизии оборудуется.

8. К исходу дня в дивизии в состоянии боевой готовности: 57 истребителей, 28 бомбардировщиков.

НАЧАЛЬНИК ШТАБА 57 САД

ПОДПОЛКОВНИК ЛИХАЧЕВ

НО I МАЙОР ПРОСТОСЕРДОВ

ОПЕРАТИВНАЯ СВОДКА № 2 ШТАБ 57 САД²²⁹

ВИЛЬНО К 20.00 20.6.41

КАРТА 500000

1. 57 САД в течение 20.6 продолжала маскировку самолетов, подвозку боеприпасов и горючего на оперативные аэродромы, уточнение вопросов управления и поверку дежурных эскадрилий.

2. Дивизия рассредоточена: 42 ИАП 3АЭ – ОРАНЫ, 1 АЭ – ПЕРЛОЯ.

237 ИАП 1 АЭ – ОРАНЫ.

49 КИАП 1 АЭ ДВИНСК, 2 АЭ – ЛИКСНА.

54 КСБП 3 АЭ – КИВИШКИ, 2 АЭ – ПОРУБАНОК.

Готовятся к перелету на аэродром КРЫЖАКИ.

3. Боевой состав САД: 42 ИАП 1 АЭ 6 боевых экипажей

2 АЭ 7 боевых экипажей

3 АЭ 9 боевых экипажей

4 АЭ 6 боевых экипажей

Управление 2 боевых экипажа

54 КСБП 1 АЭ 00 боевых экипажей

2 АЭ 00 боевых экипажей

3 АЭ 9 боевых экипажей

4 АЭ 9 боевых экипажей

5. Неисправных самолетов следующее количество: 42 ИАП нет

49 КИАП 5

54 КСБП 10

4. На аэродромах ОРАНЫ, КРЫЖАКИ, ДВИНСК по одной [АЭ] находится в состоянии боевой готовности.

6. Состояние боеприпасов и ГСМ на аэродромах:

ПОРУБАНОК 13 боекомплектов, 4 заправки

КИВИШКИ 1 – - 1 – -

КРЫЖАКИ 1 – -

ДВИНСК 18 – - 2 – -

ЛИКСНА 12 – - 3,5 – -

ОРАНЫ 2 – -

ПОРУБАНОК для 42 самолетов 8 б/к 6 заправок.

7. КП дивизии оборудуется.

8. К исходу дня в дивизии в состоянии боевой готовности: 57 истребителей, 28 бомбардировщиков.

НАЧАЛЬНИК ШТАБА 57 САД

ПОДПОЛКОВНИК ЛИХАЧЕВ

НО I МАЙОР ПРОСТОСЕРДОВ

РИГА НАЧАЛЬНИКУ ШТАБА ВВС ПРИБОВО²³⁰

ОПЕРАТИВНАЯ СВОДКА № 3 ШТАБ 57 САД ВИЛЬНО

К 12.00 21.6.41. КАРТА 500000

1. 57 САД 21.6 в период 4.00–12.00 продолжала работу по обеспечению боевой готовности и продолжала нормальную учебу.

2. За период 4.00–12.00 в боевом составе и обеспеченности САД боеприпасами и ГСМ [изменений] нет.

3. С аэродрома ПОРУБАНОК 2 эскадрильи 54 КСБП перебазировались на аэродром КРЫЖАКИ. С аэродрома ОРАНЫ 2 авиаэскадрильи 42 ИАП перебазировались на аэродром ПЕРЛОЯ.

4. Связи с ПОНЕВЕЖИС нет.

НАЧАЛЬНИК ШТАБА 57 САД

П/ПОЛКОВНИК ЛИХАЧЕВ

НО-I МАЙОР ПРОСТОСЕРДОВ

Таким образом, получив вместе с другими родами войск соответствующий приказ, авиация ПрибОВО в течение 19–20 июня была приведена в боевую готовность.

ПВО и другие рода войск

Войска округа включали в себя не только приграничные дивизии, механизированные корпуса и авиацию. Поэтому 18 июня командующий войсками ПрибОВО издал приказ особой важности № 00229 «О проведении мероприятий с целью быстрейшего приведения в боевую готовность театра военных действий округа». Этим приказом командующий приводил в боеготовность практически все остальные рода войск и службы, не затронутые вышеназванными директивами и устными приказами. От начальника Северо-западной зоны ПВО приказ требовал:

«1. Начальнику зоны противовоздушной обороны к исходу 19 июня 1941 г. привести в полную боевую готовность всю противовоздушную оборону округа, для чего:

а) организовать круглосуточное дежурство на всех постах воздушного наблюдения, оповещения и связи и обеспечить их непрерывной связью;

б) изготовить всю зенитную артиллерию и прожекторные батареи, назначив круглосуточное дежурство на батареях, организовав бесперебойную связь их с постами, тщательно подготовив в инженерном отношении и обеспечив огнеприпасами;

в) организовать взаимодействие истребительной авиации с зенитными частями;

г) организовать бесперебойную связь постов воздушного наблюдения, оповещения и связь с аэродромами истребительной авиации;

д) к 1 июля 1941 г. закончить строительство командных пунктов, начиная от командира батареи до командира бригадного района.

19.6.41 г. доложить порядок прикрытия от пикирующих бомбардировщиков крупных железнодорожных и грунтовых мостов, артиллерийских складов и важнейших объектов.

До 21.6.41 г. совместно с местной противовоздушной обороной организовать: затемнение городов: Рига, Каунас, Вильнюс, Двинск, Митава, Либава, Шауляй, противопожарную борьбу в них, медицинскую помощь пострадавшим и определить помещения, которые могут быть использованы в качестве бомбоубежищ»²³¹.

В развитие приказа № 00229 штаб ПрибОВО в тот же день отдал целевой приказ уже собственно системе ПВО:

«КОМАНДУЮЩИЙ ПРИКАЗАЛ:

1. Частям ПВО зоны, батальонам ВНОС и средствам ПВО войсковых соединений и частей принять готовность № 2 (повышенная боевая готовность)…

3. Части ПВО, находящиеся в лагерях, в том числе и войсковые, немедленно вернуть в пункты постоянной дислокации…

6. Срок готовности 19.00 19 июня 1941-го. Исполнение донести 20.00 19 июня 1941-го.

Начальник штаба ПрибОВО

генерал-лейтенант КЛЕНОВ»²³².

Процесс введения боевой готовности в войсках ПВО округа с 18 по 22 июня зафиксирован в журнале боевых действий 10-й бригады ПВО, прикрывающей район Риги²³³:

Журнал боевых действий 10 бригады ПВО

* – Так в документе.

Из ПрибОВО – в СЗФ

В числе прочих приказ № 00229 указывал провести мероприятие, которое надо выделить особо.

19 июня 1941 г. ПрибОВО фактически был преобразован в Северо-Западный фронт (СЗФ), а из его состава выделены управления Северо-западного фронта и Прибалтийского военного округа – не особого, а уже обычного.

20 июня управление СЗФ перешло на основной фронтовой командный пункт в Паневежисе. Туда перебросили основные отделы и ставший штабом фронта бывший штаб ПрибОВО. На военном языке это означало, что за два дня до войны была создана высшая оперативная организация для руководства боевыми действиями²³⁴. При переезде в Паневежис управление войсками временно осуществляла оставшаяся в Риге группа генералов и офицеров штаба округа. Они же с некоторыми второстепенными отделами в целях маскировки до 22 июня обозначали наличие в Риге штаба ПрибОВО. С началом войны они уже официально стали штабом Прибалтийского (обычного) военного округа и руководили мобилизацией. Так же как, например, в Киеве из КОВО, кроме ЮЗФ, выделился Киевский военный округ, занимающийся учетом военнообязанных и их мобилизацией.

Сразу же 20 июня штаб СЗФ перешел на делопроизводство военного времени. С этого дня, как и во время войны, оперативные и разведывательные сводки было приказано составлять три раза в сутки²³⁵:

Сообщается под расписку

НАЧАЛЬНИКАМ ОТДЕЛОВ ШТАБА

И ОКРУЖНЫХ УПРАВЛЕНИЙ

Сообщаю для сведения, что штабам армий даны указания о представлении срочных донесений по следующим срокам:

а). Оперативные сводки к 7.00 по состоянию на 5.00

то же к 14.00 по состоянию на 12.00

то же к 19.00 по состоянию на 17.00 Кроме того, штармам знать положение частей на 1.00

б). Штаб ВВС представляет начальнику оперативного отдела к тем же срокам, что и оперсводки от штабов армий.

в). Разведсводки штармы представляют:

к 6.00 по состоянию на 4.00

к 13.00 по состоянию на 13.00

к 18.00 по состоянию на 16.00

Кроме того, штармы знать должны обстановку на 24.00

г). Тыловую и связь сводку штармы представляют ежедневно к 23.00 нарочными.

Обеспеченность по огнеприпасам и горючим дается в оперативных сводках…

20 июня 1941 г. № 01

ЗАМЕСТИТЕЛЬ НАЧАЛЬНИКА ШТАБА

ГЕНЕРАЛ- МАЙОР ТРУХИН

Правда, эти указания систематически нарушались, поскольку штабам почему-то не хватало сил на три сводки за день, даже в последние мирные дни. Но нумерация сводок, боевых приказов и донесений с этого дня пошла с № 1. Выдвигающиеся на свои участки обороны соединения в основном перешли на такую же нумерацию оперативных документов еще 18–19 июня. Это была именно та оплошность в режиме скрытности, которая позволила создать массив документов, худо-бедно, но отражающий ход приведения войск округа в боевую готовность. (В других округах переход в боеготовое состояние отражать в оперсводках, донесениях и приказах запрещалось, хотя и там были отдельные исключения.)

При этом штабные офицеры увлеклись и в документах вместо ПрибОВО стали употреблять аббревиатуру «СЗФ», чего до начала войны категорически следовало избегать даже в секретной переписке. Поэтому начальник штаба фронта вскоре их поправил, приказав исключить из документов и разговоров слова «фронт» и «СЗФ»²³⁶:

Объявить под расписку

НАЧАЛЬНИКАМ ОТДЕЛОВ ШТАБА

И ОКРУЖНЫХ УПРАВЛЕНИЙ ПРИБОВО

Некоторые штабы частей и отделы окружного управления в документах и в разговорах употребляют слова – «фронт», СЗФ и пр., чем разглашают место и наличие фронтового управления.

Немедленно прекратить это явление и впредь штаб и управления именовать ПрибОВО.

21 июня 1941г. НАЧАЛЬНИК ШТАБА ОКРУГА

ГЕНЕРАЛ-МАЙОР П. КЛЕНОВ

Этот момент объясняет, почему в документах тех дней названия ПрибОВО и СЗФ используются практически одновременно.

Начальнику связи округа следовало к утру 20 июня оборудовать узел связи на основном фронтовом командном пункте возле города Паневежис. Еще с 19 июня на СЗФ начался переход на систему радиосвязи военного времени. Для фронта, каждых армии и соединения существовала своя радиосеть. Каждая радиосеть имела свои собственные радиоданные: рабочую и запасную частоты, позывные и парольные сигналы для любой радиостанции этой сети. Документы с радиоданными военного времени для всех сетей хранились только при штабе округа. И хотя по правилам рассылать их в войска можно было только с началом войны, но отдел связи эти документы разослал в штабы армий и соединений уже 19 июня!²³⁷ Правда, замкомандующего округом по связи успел перейти на радиосвязь военного времени только с Генштабом и соседними округами. Но это уже другой вопрос. Фактом является то, что приказ о подготовке перехода на связь военного времени начальник связи дал за три дня до войны.

Итак, подведем итог по ПрибОВО.

18 июня по приказу Генштаба войска округа были приведены в боеготовность. При этом План прикрытия был введен в действие практически в полном объеме.

Но сами планы и приказы лежали в штабных сейфах частей и соединений в опечатанных «красных пакетах», и до 4 часов утра 22 июня эти пакеты оставались нетронутыми. Вскрывались они только с началом войны. Причем участники событий в ПрибОВО почти не упоминают о вскрытии «красных пакетов» утром 22 июня (одно интересное исключение рассмотрим позже). Не упоминают потому, что с 14 по19 июня командиры получили устные (для частей на границе) или письменные (части в глубине округа, как 3-й и 12-й мехкорпуса) приказы из вышестоящего штаба, указывающие выполнить те же мероприятия, что и «красный пакет». Поэтому приказы из «красных пакетов» практически потеряли свое значение (разве что кроме некоторых вспомогательных частей и организаций), и вскрытие их утром 22 июня стало уже простой формальностью.

18 июня в КОВО

В пределах Киевского особого военного округа границу прикрывали войска 5-й, 6-й, 26-й и 12-й армий. Боевой состав округа на 22 июня 1941 года представлен в табл. 6²³⁸.

Таблица 6. Боевой состав КОВО

5-я армия

15-й стрелковый корпус

5-я армия в составе 15-го, 27-го стрелковых и 22-го механизированного корпусов занимала оборону на правом фланге округа. В свою очередь, ее правый фланг прикрывал 15-й стрелковый корпус полковника И.И. Федюнинского в составе 45-й, 62-й стрелковых дивизий и двух корпусных артполков.

18 июня 45-я и 62-я стрелковые дивизии были выдвинуты в свою полосу обороны. Как вспоминает Федюнинский, будто бы в тот день границу перешел немецкий солдат и сообщил, что 22 июня начнется война. Допросив перебежчика, обеспокоенный Федюнинский вечером 18 июня якобы добился от командующего 5-й армией разрешения вывести дивизии корпуса в полосу обороны:

«Вернувшись в штаб корпуса, я позвонил командующему 5-й армией генерал-майору танковых войск М.И. Потапову и сообщил о полученных сведениях.

– Не нужно верить провокациям! – загудел в трубке спокойный, уверенный басок генерала. – Мало ли что может наболтать немец со страху за свою шкуру.

Верно, все это походило на провокацию, но на душе было неспокойно. Я доложил генералу Потапову, что, по-моему, следует все же предпринять кое-какие меры. Попросил разрешения по два стрелковых полка 45-й и 62-й дивизий, не занятых на строительстве укреплений, вывести из лагерей в леса поближе к границе, а артиллерийские полки вызвать с полигона. Генерал Потапов ответил сердито:

– Напрасно бьете тревогу.

Обосновывая свою просьбу, я сослался на возможность использовать эти полки для работы в предполье и сократить, таким образом, сроки окончания строительства оборонительных сооружений.

– Опасаться же, что это может вызвать недовольство немцев, нет оснований, – говорил я. – Войска будут находиться в восьми километрах от границы, в густом лесу.

Командарм, подумав, согласился»²³⁹.

Итак, 18 июня артиллерийские полки вызвали с полигона, а дивизии вышли из лагерей и расположились сразу же за своими позициями, замаскировавшись в лесу. Лавры заблаговременного приведения в боевую готовность вверенного ему корпуса Федюнинский приписал себе, использовав как повод для этого сообщение немецкого перебежчика. Как мы увидим, в мемуарах военачальников после их личной инициативы перебежчики стали самой популярной причиной приведения войск в боевую готовность. И начало этому положил И.И. Федюнинский, воспоминания которого были изданы еще в 1961 году – много раньше, чем у Г.К. Жукова.

На самом деле 62-я сд по распоряжению командующего КОВО к тому времени уже почти двое суток находилась в пути.

Вечером 16 июня по тревоге она покинула лагеря и 19 июня вышла в свою полосу обороны, расположившись в 1–12 километрах от границы²⁴⁰. Хотя по плану прикрытия дивизия должна была выйти на свой участок только к концу третьего дня войны²⁴¹. (Получается, то что предполагали сделать через три дня после начала войны, выполнили за три дня до ее начала.) То есть, несмотря на то что кое-что Федюнинский придумал, ему можно верить в главном – 18 июня 15-й стрелковый корпус был приведен в боевую готовность и занял позиции в своей полосе обороны.

87-я стрелковая дивизия

Официальная история Киевского военного округа сообщает, что 87-я стрелковая дивизия 27-го стрелкового корпуса под видом учений тоже была выдвинута к государственной границе, но еще раньше – 14 июня 1941 года:

«Подразделения и части заняли оборону и организовали взаимодействие. Каждый воин знал свое место в боевом порядке, уяснил задачу. Артиллеристы оборудовали огневые позиции, подготовили данные для стрельбы»²⁴².

Но ведь только 10 июня начальник Генштаба Жуков метал молнии в командование округа за то, что оно в том же Владимир-Волынском УРе разрешило его частям занять предполье! А через три дня Тимошенко и Жуков сами разрешили дивизии целую неделю сидеть на боевых позициях на виду у немцев? Этого не может быть. Куда девалась бдительность пограничников, ранее засекших всего лишь приказ в чужом ведомстве, а теперь проспавших выход на границу целой дивизии?

Дело в том, что эта дивизия перед самой войной почти всем составом строила укрепления в своей полосе обороны.

Обычно каждая дивизия направляла туда по 3 стрелковых батальона и один-два артдивизиона. А от 87-й сд, согласно ее оперсводке от 12 июня, там находилось шесть батальонов, а если с саперным – то и семь²⁴³:

Начальнику штаба 15 СК г. КОВЕЛЬ

13.6.41 Оперативная сводка на 12.6.41 г.

1/002125

87 сд.

1). 6 стрелковых батальонов производят оборонительные работы.

Заканчивают работы первой очереди в районе:

Батальон 16 СП – севернее Выгоданка 2 клм; 96 СП – Амбуков, 283 СП – Выгоданка.

Приступили с 5.6 к работам 2-й очереди в районе 16 СП – Залужье; 96 СП – Изов; 283 СП – кол. Изов.

2). На заготовке плит, скоб, лесоматериала от стрелковых полков всего 236 человек.

3). На охране оборонительных сооружений работ 1940 г. – 87 СД – 90 человек, и сооружений 62 СД – 40 чел. Всего 130 чел. От стрелковых полков.

4). На оборонительных работах в распоряжении УНС-236 район Заболотце – 11 ОСБ без переправочного парка.

5). В Повурском полигоне артиллерийском проводят практические стрельбы:

От 197 АП – 2-й дивизион, школа, штабная батарея, штаб.

212 ГАП – 1-й дивизион, школа

14 ОЗАД – в полном составе

16 СП – батарея ПА и ПТО

96 СП – рота ПВО.

6). Занимаются боевой и политической подготовкой по плану лагерь

Когильно: 16 СП без 2 батальонов, батареи ПА и ПТО и 2 СР.

96 СП – без 2 батальонов и 2 стрелковых рот; 43 ОРБ, 14 ОБС.

Зимние квартиры: Микуличи – 85 ОАД; Вл. Волынский – 86 автобат, 59 МСБ, 197 АП – без 1 дивизиона, школы и штаба; 212 ГАП – без 1 дивизиона и школы.

Штадив – оперативная группа в лагере, остальные отделения на зимних квартирах.

Начальник штаба

Полковник БЛАНК

Факт нахождения у границы на оборонительных работах необычно большого числа стрелковых батальонов (2/3 всего количества), три из которых подменили в предполье отправленные на боевую подготовку артдивизионы, послужил причиной появления слуха о выходе по боевой тревоге всей дивизии 14 июня. На самом же деле до 18 июня она была далека от боеготовности. Остальные ее стрелковые подразделения оставались в полевом лагере Когильно, треть полевой артиллерии и почти вся зенитная – на Повурском (Поворском) артиллерийском полигоне, прочие части и подразделения – на зимних квартирах во Владимире-Волынском.

Приказ о выдвижении в полосу обороны дивизия получила вместе с другими соединениями тоже 18 июня – поскольку именно в этот день артиллерии дивизии, как и в соседнем 15-м стрелковом корпусе, было приказано вернуться в свое расположение²⁴⁴:

Сов. секретно

Штаб 87-й ПОЛКОВНИКУ КАТАСОНОВУ

стрелковой дивизии Боевое приказание № 01

18.6.41. штадив 87 15³⁰ 18.6.41 г.

№ 002207

Всю артиллерию дивизии и 14 ОЗАД немедленно походом вернуть в Владимир-Волынский. Одновременно возвратить артиллерию 16 СП и роту ПВО 96 СП.

Начальник штаба 87 сд

Полковник БЛАНК

До 18 июня была не боеготова и почти вся артиллерия 5-й армии, находившаяся на Повурском артиллерийском полигоне за 100 км от границы. Кроме артиллерии 87-й сд, там находились: приданный армии 589-й гаубичный артполк РГК, 231-й и 264-й корпусные артполки 15-го стрелкового корпуса, 21-й и 460-й корпусные артполки 27-го ск, оба артполка 45-й стрелковой дивизии, 150-й гаубичный артполк 62-й сд, 184-й гап 135-й сд, а также ряд дивизионов и батарей зенитной, противотанковой и полковой артиллерии из состава войск 5-й армии²⁴⁵. Поскольку пехоте воевать без поддержки артиллерии невозможно, то боеготовность всей армии соответственно была близка к нулю.

Но 18 июня штаб КОВО приказал вернуть к 20-му числу артиллерию армии в свои соединения и части²⁴⁶. Артиллерия возвращалась своим ходом в экстренном порядке, из-за чего переходы, несмотря на требования скрытности, приходилось выполнять и в дневное время.

18 июня из мест постоянной дислокации в свой район сосредоточения выступила 135-я стрелковая дивизия второго эшелона армии, которой к 23 июня предстояло перейти в район станции Киверцы близ города Луцка.

В 22-м механизированном корпусе за три дня до войны вышел приказ провести затемнение, повесив на ночь одеяла на окна, и спать в обмундировании. Личному составу выдали боеприпасы и противогазы, а командный состав был переведен на казарменное положение²⁴⁷.

В оперативное подчинение 5-й армии придавалась также 1-я противотанковая артбригада полковника К.С. Москаленко. 19 июня по распоряжению командующего округа, выполняющего указания наркома обороны, части бригады были выведены из лагеря, рассредоточены, замаскированы и приведены в боевую готовность:

«Далее предписывалось немедленно вывести всю боевую технику из открытых мест в леса, рассредоточить и укрыть ее от наблюдения как наземного, так и особенно с воздуха.

…Возвратившись в Киверцы, в лагерь, я собрал командный состав и сообщил о требовании командующего войсками округа. Тут же определил места рассредоточения частей и приказал немедленно вывести из парка и замаскировать в лесу всю боевую технику, а к исходу следующего дня сделать то же самое с тягачами, автомобилями и другими машинами.

Когда под вечер 21 июня в расположение бригады прибыл генерал Потапов, этот приказ был уже выполнен. Командарм ознакомился с рассредоточением и маскировкой частей, сказал, что доволен»²⁴⁸.

6-я армия

6-й стрелковый корпус

41-я стрелковая дивизия 6-го ск прикрывала считавшееся тогда одним из важнейших направление Рава-Русская—Львов. В мае для продолжения боевой подготовки части дивизии вышли в летний полевой лагерь северо-западнее городка Рава-Русская, а в начале июня из лагеря на различные полигоны для проведения боевой подготовки во время артиллерийских сборов убыли оба дивизионных артполка, отдельные противотанковый и зенитный дивизионы. На свои сборы отправились также специальные подразделения дивизионного и полкового подчинения. Как и повсеместно, на строительстве укреплений вдоль границы работали стрелковые батальоны. На середину июня 1941 г. – типичная ситуация для дивизий прикрытия. В 1959 году бывший начальник штаба дивизии Н.Г. Еремин вспоминал:

«В лагерях оставались только штабы и стрелковые подразделения. По существу дивизия была распылена и не представляла боеспособного соединения… Дня за два до войны генерал-майор Микушев Н.Г. сообщил мне, что он приказал командирам частей вернуть весь личный состав со специальных сборов и полигонов, а также с работ на оборонительном рубеже и полностью сосредоточить в лагерях. Тут же он посоветовал установить прямую связь полевым телефоном с комендатурой участка.

– А как же корпус и армия? Это с их ведома? – невольно спросил я, так как знал, что через штаб никаких указаний на этот счет не проходило.

– Об этом не будем говорить. Вы сами понимаете, каково наше положение, – явно уклоняясь от прямого ответа, сказал командир дивизии. Я больше с ним не разговаривал об этом, однако предполагал, что он, вероятно, получил на сей счет указания, о которых ему было, по-видимому, неудобно или еще рано говорить даже со мной»²⁴⁹.

По другим сведениям, дивизию привели в боеготовность не за два дня до войны, а еще раньше:

«Многие командиры и в этих условиях находили пути для повышения боеготовности войск. С 17 июня по распоряжению генерал-майора Г.Н. Микушева с учений и строительства укреплений у границы стали отзываться подразделения. Чтобы не привлечь к их перемещению излишнего внимания, делалось это постепенно и скрытно.

В дивизионном лагере подразделения получали боеприпасы, артиллеристы приводили снаряды в окончательно снаряженный вид. Пулеметчикам было приказано снарядить магазины и ленты и иметь их при оружии. Стрелки наполнили подсумки патронами. Всем красноармейцам выдавались перевязочные индивидуальные пакеты, сухой паек и медальоны для домашних адресов»²⁵⁰.

Слева от 41-й сд находились позиции 97-й стрелковой дивизии того же корпуса. События последних предвоенных дней в ней прошли почти по такому же сценарию. 18–19 июня командиры частей и подразделений получили распоряжение о введении повышенной боевой готовности и отзыве командиров и отдельных групп военнослужащих из командировок в расположение частей. Части дивизии стали интенсивно пополнять запасы патронов и снарядов, горюче-смазочных материалов, продовольствия и фуража, а находящееся на складах оружие – снимать с консервации. С учений были отозваны строевые подразделения. Находившиеся на Немировском полигоне подразделения 98-го гаубичного артполка 19 июня были отозваны в район дислокации дивизии²⁵¹.

4-й механизированный корпус

Корпус находился во втором эшелоне 6-й армии и к началу войны имел в своем составе 8-ю, 32-ю танковые и 81-ю моторизованную дивизии. Командовал корпусом получивший впоследствии печальную известность генерал-майор А.А. Власов. В то время он еще «не боролся против Сталина», а был в числе образцовых генералов Красной армии и уверенно шел вверх по служебной лестнице.

Капитан А.В. Егоров перед самой войной был назначен на должность начальника штаба 63-го танкового полка 32-й танковой дивизии. Менее чем за сутки до войны он прибыл в штаб дивизии, где узнал, что соседняя, 8-я танковая дивизия за день до этого по тревоге вышла якобы на полигон. На приеме у командира дивизии полковника Е.Г. Пушкина по случаю вступления в должность Егоров спросил, что, собственно, происходит. Комдив сообщил, что немцы готовят войну против СССР, и продолжил:

«Позавчера командующий армией приказал привести полки в повышенную боевую готовность. Машины полностью заправлены горючим. Личному составу выдан один боекомплект боеприпасов и неприкосновенный запас продовольствия. 23 июня ваш полк будет выведен на полигон»²⁵².

Прибыв в расположение своей части, Егоров узнал, что командир танкового полка с командирами батальонов и рот находится на рекогносцировке маршрутов и района сбора по боевой тревоге, а в танки три дня назад (т.е. 18 июня) по приказу командира дивизии загружен полный боекомплект²⁵³.

Другие части 32-й танковой дивизии, по свидетельству ротного политрука из 64-го танкового полка, еще за день-два до этого уже покинули места постоянной дислокации:

«Накануне наша [32-я танковая] дивизия вышла на тактические учения. Точнее, не вся дивизия, а некоторые ее части. Проводились они под Перемышлем и под Рава-Русской вместе со стрелковыми частями и представителями пограничников. Планировалось отработать совместные действия по отражению нападения противника. Учения как такового не получилось, но вывод отдельных танковых и стрелковых подразделений из казарм и приближение их к границе, как мы потом увидели и поняли, сыграли весьма важную роль в отражении агрессора на этом участке. К тому же в полной боевой готовности находилась 99-я стрелковая дивизия (о ней речь еще впереди. – Г.С.) и все погранзаставы, располагавшиеся от Перемышля вниз по Сану… Командир нашей дивизии… в определенной степени избежал целого ряда трудностей первых дней войны. Во-первых, заранее вывел ряд частей и подразделений из военного городка, во-вторых, придержал летние офицерские отпуска, и, таким образом, подавляющая часть командиров оказалась на своих местах… Танковый полк, в составе которого я оказался, выехал на учения ночью, почти вплотную подошел к Перемышлю и на опушке небольшого лесочка занял исходные позиции. Поступила команда окопаться. Не все, правда, ее добросовестно выполнили, за что утром поплатились кровью…»²⁵⁴.

Одновременно с 32-й тд привели в боеготовность остальные соединения корпуса – 81-ю моторизованную²⁵⁵ и 8-ю танковую дивизии. Вот выдержка из краткого отчета о боевых действиях 8-й танковой дивизии за период с 22 июня по 1 августа 1941 года:

«1. 8 танковая дивизия выход частей дивизии в район сосредоточения начала по приказу 4 мк 18.6.41 года. 21.6.41 г. в лесах восточнее Янов были сосредоточены: 8 мсп, 15, 16 тп и 8 гап в полном составе, остальные части дивизии до 22.6 находились в гор. Львове. 22.6.41 г. по приказу 4 мк остальные части дивизии были выведены из ЛЬВОВА в район сосредоточения по мобилизации. Полный выход частей дивизии был произведен к 16.00 22.6.41 года, где было произведено полное отмобилизование и ввод частей дивизии в бой.

Боевой матчастью, транспортными машинами и вспомогательными машинами дивизия была обеспечена согласно прилагаемой ведомости…

2. Основной задачей 8-й танковой дивизии было:

а) в составе 4 мк прикрыть отмобилизование частей Красной армии.

б) Завести противника в заблуждение, создав мнение о наличии большого количества танковых соединений на участке 6 армии, что достигалось переброской частей дивизии в составе 4 мк из одного фланга армии на другой. Цель была достигнута произведением больших маневров дивизии за 23–26.6.41 г.» ²⁵⁶.

Для прикрытия от возможных ударов с воздуха дивизий корпуса, выходящих в районы сосредоточения, командующий армией генерал Музыченко 20 июня приказал срочно вернуть с Львовского лагерного сбора его зенитные артдивизионы²⁵⁷. Таким образом, в целом 6-ю армию 18-20 июня привели в боеготовность, и к началу войны она была одной из самых боеготовых в составе западных округов.

26-я армия

99-я стрелковая дивизия

В июне 1941 года 99-я стрелковая дивизия стала, вероятно, самым знаменитым соединением Красной армии. В то время как другие соединения отступали, 99-я уже 23 июня войны отбила у немцев захваченный ими в первый день войны советский приграничный город Перемышль. Затем в течение 5 дней она успешно оборонялась в своем районе и отошла только по приказу командования. 22 июля Верховный Совет СССР за проявленные в боях под Перемышлем доблесть и мужество наградил ее орденом Красного знамени. Дивизия стала первым в Великой Отечественной войне соединением, удостоенным такой чести.

15 июня 1941 года майор И.Т. Артеменко был назначен старшим помощником начальника оперативного отдела 26-й армии²⁵⁸. (Эта должность в мирное время не существовала и вводилась только по штатам военного времени.)

18 июня Артеменко принял участие в состоявшемся в городе Самбор совещании командиров частей и соединений 26-й армии, на котором ее командующий генерал-майор Ф.Я. Костенко объявил о вновь разработанном плане прикрытия границы.

Вечером того же дня Артеменко вызвали к командарму, и тот приказал:

«Вот тут, в районе Перемышля и севернее, недостроенные УРы. Доты и дзоты построены, но оборудования и вооружения нет. Подвозят. В случае внезапного нападения они могут стать легкой добычей противника. Надо немедленно произвести рекогносцировку и в кратчайший срок заминировать все подходы. Обратите особое внимание на мосты, большие и малые, главное – на мосты через Сан. Делайте все скрытно»²⁵⁹.

Выехав тотчас на задание, на рассвете 19-го июня Артеменко достиг полевого лагеря 99-й стрелковой дивизии, расположенного западнее станции Судовая Вишня в 12–15 километрах от границы. И здесь он застал следующую картину:

«Шофер оставил эмку у дощатого барака полевого штаба, а я пошел представляться начальнику тыла дивизии. Полковник сказал, что все части покинули лагерь, заняли предполье в назначенных участках прикрытия границы»²⁶⁰.

Перед этим в расположение дивизии были возвращены находившиеся на хозяйственных и строительных работах подразделения, а со львовского артполигона отозван дивизион 71-го гаубичного артиллерийского полка, проводивший там учебные стрельбы²⁶¹. Таким образом, в ночь с 18 на 19 июня 99-я стрелковая дивизия заняла свои позиции по плану прикрытия.

72-я горнострелковая дивизия

Вспоминает командир 72-й горнострелковой дивизии генерал-майор П.И. Абрамидзе:

«Два стрелковых полка (187 и 14 сп) дивизии располагались вблизи государственной границы с августа 1940 года.

20 июня 1941 года я получил такую шифровку Генерального штаба: “Все подразделения и части Вашего соединения, расположенные на самой границе, отвести назад на несколько километров, то есть на рубеж подготовленных позиций. Ни на какие провокации со стороны немецких частей не отвечать, пока таковые не нарушат государственную границу. Все части дивизии должны быть приведены в боевую готовность. Исполнение донести к 24 часам 21 июня 1941 года”.

Точно в указанный срок я по телеграфу доложил о выполнении приказа. При докладе присутствовал командующий 26-й армией генерал-лейтенант Ф.Я. Костенко, которому поручалась проверка исполнения. Трудно сказать, по каким соображениям не разрешалось занятие оборонительных позиций, но этим и воспользовался противник в начале боевых действий»²⁶².

В этом коротком фрагменте для нас пока много неясного и противоречивого. К примеру, если подразделения отводились «назад на несколько километров, то есть на рубеж подготовленных позиций», то каким образом одновременно «не разрешалось занятие оборонительных позиций»? И если части отводить от прикрываемой ими границы, то это процесс, обратный повышению боевой готовности. А тут прямо сказано – «Все части дивизии должны быть приведены в боевую готовность».

Сейчас мы не будем разбирать эти моменты. На данном этапе достаточно того, что дивизии приказали быть в боевой готовности за несколько дней до 22 июня.

12-я армия

12-я армия обороняла в КОВО район прикрытия № 4 протяженностью почти 500 километров от села Лютовиска Львовской области до города Липканы на стыке границ Украины, Молдавии и Румынии. Из них участок границы с Венгрией длиной 180 км прикрывался 13-м стрелковым корпусом в составе 192-й и 44-й горнострелковых дивизий. Охрану границы здесь нес 94-й пограничный отряд, который по месту расположения штаба – в городе Сколе – назывался Сколевским. Итак, 18 июня 1941 года, участок прикрытия 13-го стрелкового корпуса:

«Вблизи границы размещалось сравнительно небольшое количество частей и соединений. Некоторые из них за несколько дней до войны делали тренировочные выходы на рубежи развертывания, находившиеся поблизости от границы, но в тот же день возвращались на исходные позиции. Так было на участке Сколевского пограничного отряда. 18 июня части прикрытия стали занимать оборонительные рубежи на этом направлении. Во второй половине дня 19 июня войска и боевая техника заняли свои места, неплотно прикрытые участки границы минировались»²⁶³.

А вот на границе с Румынией, которую 12-я армия прикрывала на протяжении 300 км, события развивались несколько иначе.

Венгрия и Румыния входили во враждебный СССР Тройственный пакт, но особо сложные отношения у нас были с Румынией. Воспользовавшись тем, что Россия сильно ослабла за время мировой и гражданской войн, Румыния в 1918 году по-бандитски отхватила у нее Бессарабскую область. В 30-е годы Советский Союз уже достаточно окреп, но вернуть Бессарабию назад не удавалось. Добровольно возвращать украденное Румыния отказывалась, а военным путем СССР сделать это не мог: Румыния была связана договором с Польшей, и столкновение с Румынией вело к войне с Польшей. Война с Польшей и Румынией автоматически провоцировала вторжение Японии на советский Дальний Восток, которая только и ждала, чтобы СССР связал себе руки войной в Европе. Все 20–30-е годы Советский Союз находился под угрозой войны на западе с Польшей и на востоке – с Японией и войны на два фронта даже с такой коалицией всеми силами старался избежать.

Но в 1940 году положение сильно изменилось. Хищная Япония получила по зубам на Халхин-Голе и с заключением советско-германского пакта неожиданно для себя оказалась в изоляции. Польша, пожав плоды сколь гнусной, столь и идиотской политики своего руководства, исчезла с политической арены, и Румыния осталась одна. Предъявив ей ультиматум, Советский Союз без крови вернул свое законное, восстановив историческую справедливость. А заодно присоединил к себе населенную в основном украинцами стратегически важную Буковину (Черновицкую область), которую в преддверии схватки с Гитлером оставлять его союзнице, фашистской Румынии, тоже было ни к чему.

«Обиженная» Румыния в конце 1940 г. вступила в Тройственный пакт, рассчитывая с помощью Гитлера вернуть утраченное. В начале июня 1941 г. Румыния начала формально скрытую, а фактически – явно провокационную мобилизацию, вынуждая СССР на такие же ответные меры. Видимо, в СССР опасались, что Румыния, выступив в качестве провокатора, первой из стран Тройственного пакта начнет боевые действия против нас. Поэтому на границе с ней Советский Союз начал приводить в боеготовность войска чуть раньше, чем на остальной западной границе. На несколько дней раньше здесь начали занимать позиции и дивизии прикрытия²⁶⁴:

ЖУРНАЛ БОЕВЫХ ДЕЙСТВИЙ

17 СТРЕЛКОВОГО КОРПУСА

Начат 11.6.41, окончен 3.7.41

Командование 17 ск … 11.6.41 г. отдало распоряжение частям корпуса выдвинуться ближе к госгранице и расположиться лагерем с задачей укрепления государственной границы, усиления учебы и в готовности в случае нарушения госграницы дикими империалистическими зверями, без затраты большого количества времени занять оборону и отразить нарушителей границы.

Части 17 стрелкового корпуса во исполнение поставленной задачи командира корпуса генерал-майора т. Галанина к вечеру 13.6.41 г. сосредоточились лагерем в районах своих участков обороны:

I. 96 ГСД:

а) 209 ГСП – ст. Кунка.

б). 43 ГСП – в районе Визница.

в). 155 ГСП – в районе Бергомет.

г). 651 ГСП – в районе лес сев. восточнее Будинец в 1 км.

д). 593 ГАП – в районе лагеря 209 ГСП.

е). 146 СП – в районе Куты.

ж). 87 ОБС – в районе ст. Петроуц.

II. 60 ГСД:

а). 224 ГСП – в районе Сторожениц, 1,2,3 ср на спецработах.

б). 358 ГСП – в районе Де-Жои.

в). 194 ГСП – в районе роща, выс. 235 и 226, что западнее и северо-западнее Херца.

г). 350 ГСП – в районе Садагура (без 2 ср), 2 ср в районе Обер-Синоуй.

д). 54 АП – подивизионно в районе Слободзин и Де-Жои.

е). 83 гап – Черновицы.

III. 164 СД:

а). 742 СП – в районе 3,5 км юго-западнее Динауцы.

б). 531 СП – в районе лес 5 км севернее Ларга.

в). 620 СП – в районе лес 2 км западнее г. Хотин.

д). 473 гап – в районе лес 2 км юго-вост. РУКШИН.

е). 494 ап – в районе вост. опушка леса 2 км зап. ХОТИН.

IV. 39 тд – в районе г. ЧЕРНОВИЦЫ.

V. 269 КАП – СНЯТИН.

VI. 274 КТАП – КОЦМАН.

VII. 72 ОБС – ЧЕРНОВИЦЫ.

Дивизии 17-го ск выводились из мест постоянной дислокации, и их полки по отдельности сразу выходили каждый к своему району обороны, располагаясь в 5–35 километрах от границы. С началом войны на границе с Румынией это оказалось вполне достаточно для успешной обороны. Противник хотя и небольшими группами, тем не менее совершал вылазки на нашу территорию с первых минут войны, сумев за первый день только в отдельных местах углубиться на 1–3 километра вглубь нее. Крупные силы противника перешли в наступление на черновицком направлении только на третий день боевых действий. Это было именно то классическое начало войны, на которое рассчитывало командование Красной армии и к которому фактически были готовы войска прикрытия.

Факты из журнала боевых действий 17-го ск подтверждаются также другими источниками. По воспоминаниям ветерана 60-й горнострелковой дивизии:

«13 июня 1941 г. части 17 стрелкового корпуса заняли оборонительные рубежи непосредственно у государственной границы и приступили к оборудованию позиций»²⁶⁵.

Это же подтверждает занимавший в 1941 году пост секретаря Черновицкого обкома ВКП(б) И.С. Грушецкий:

«Все вопросы, связанные с боеготовностью, решались оперативно. Согласно приказу, 13 июня соединения и части корпуса вышли на боевой рубеж недалеко от линии государственной границы. Решением обкома и облисполкома некоторые предприятия были подготовлены для перехода на изготовление боеприпасов»²⁶⁶.

Механизированные корпуса второго эшелона

В директиве № 504205 от 13 июня 1941 г., по которой двинулись к границе «глубинные» стрелковые корпуса, о механизированных корпусах окружного подчинения ничего не говорилось. Очевидно, они как более подвижные должны были начать выдвижение в свои районы где-то ближе к 1 июля. Ничего не говорилось в той директиве и о 135-й стрелковой дивизии, входившей во второй эшелон 5-й армии и базировавшейся в 120 км от границы в районе Дубно.

Но после того как 18 июня по приказу Генштаба дивизии прикрытия начали занимать свои позиции, командование округа приступило к приведению в боеготовность оставшихся сил второго эшелона.

19-й механизированный корпус окружного подчинения находился за 350 километров от границы. Вот что рассказал бывший начальник политотдела корпуса генерал И.С. Калядин:

«Утром 19 июня меня неожиданно пригласил к себе командир корпуса. В его кабинете собрались начальник штаба полковник К.Д. Девятов, начальник оперативного отдела майор А.И. Казаков, начальники родов войск и служб. Был здесь незнакомый мне полковник из штаба округа. Как только я вошел, генерал Фекленко, обращаясь к нему, сказал:

– Прошу Вас, товарищ полковник, говорите.

– В ближайшие дни возможно нападение гитлеровской Германии на нашу страну, – прямо сказал полковник. – В связи с этим Военный совет КОВО принял ряд важных решений. В частности, в течение сегодняшней ночи оперативное управление округа будет выведено на полевой командный пункт в районе города Тернополь. Командованию 19 МК предложено в ночь на 20 июня в целях предосторожности и защиты танковых соединений от внезапных ударов с воздуха вывести все танки и артиллерию, автотранспорт и узлы связи в безопасные места согласно утвержденному плану развертывания по варианту № 1. Подразделения ПВО получили боевую задачу по прикрытию районов новой дислокации войск»²⁶⁷.

Вообще, это редчайший случай, когда генерал признает, что о возможном нападении немцев за три дня до него командование корпуса известил Военный совет приграничного округа. А то все мемуаристы подобные действия объявляют исключительно собственной инициативой, на свой страх и риск, и, разумеется, вопреки Сталину. Полковник из штаба округа (в пересказе Калядина) продолжает:

«…Ничего неожиданного не случилось. Мы с вами давно готовились к этому… Причину вывода частей и соединений из гарнизонов не разглашать. На вопросы, кто бы их ни задавал, будете отвечать, что это учебная тревога. Так сказать, тренировка. Партийные и советские руководители областей узнают обо всем по своей линии…

Вскоре после отъезда представителя округа, примерно в полдень, в штаб корпуса поступило письменное распоряжение штаба КОВО о передислокации соединений в запасные районы. Его тут же продублировали командирам соединений и корпусных частей. Вечером обе танковые и моторизованная дивизии оставили зимние квартиры в Бердичеве, Житомире, Виннице и вышли в назначенные районы сосредоточения…

К двум часам ночи сосредоточение частей закончилось. До утра личному составу было приказано отдыхать. Возвратившийся в штаб корпуса полковник Девятов доложил, что и в Житомире, и в Виннице вывод соединений прошел также успешно.

В течение следующего дня в районы сосредоточения войск небольшие колонны автотранспорта вывезли склады с продовольствием и боеприпасами. На зимних квартирах остались лишь штабы да дежурные подразделения – точь-в-точь как это всегда делалось во время учебных выходов в поле…»²⁶⁸.

То есть представитель округа с глазу на глаз сообщил командованию корпуса о возможной войне, и только потом пришел письменный приказ штаба округа о приведении в боеготовность и выходе в районы сосредоточения. Вариант № 1 из рассказа Калядина – это часть плана прикрытия, а вывод войск в запасные районы по этому варианту – первый этап выполнения этого плана, и выполняется он только с началом боевых действий. (Далее, как уже говорилось, в запасном районе соединение проводит отмобилизование и выступает в район развертывания.)

На этом мы закончим обзор событий 18 июня в войсках Киевского округа. Не все приграничные соединения при этом были названы – возможно, о них не сохранились соответствующие сведения (или автор их плохо искал). Но нет оснований полагать, что приказ Генерального штаба Красной армии о приведении в боеготовность войск прикрытия их не коснулся и события в них протекали иначе, чем в упомянутых выше соединениях, приводимых 18 июня в боевую готовность.

В состав округа входили 3-я, 4-я и 10-я армии.

Как помнит читатель, генерал Климовских на суде показал, что и после директивы Генштаба от 18 июня войска округа в боеготовность не привели. Да, в конечном итоге так и оказалось. Тем не менее с 18 по 20 июня в округе также был проведен ряд мероприятий, направленных на повышение боеготовности войск.

19 июня штаб ЗапОВО получил директиву из Москвы о выделении полевого управления фронта и выезде его на запасной командный пункт в Обуз-Лесны.

В 10-й армии, находившейся в Белостокском выступе, в этот день в район своих позиций были выдвинуты стрелковые полки 86-й стрелковой дивизии:

«В ночь на 20 июня 1941 г. стрелковые полки дивизии были выдвинуты ближе к границе в район Залесье, Костельное, Нур, где в последующие дни планировалось проведение ночных учений. Артиллерийские же полки находились в это время на окружных сборах в районе Ломжа»²⁶⁹.

В 6-й кавалерийской дивизии той же армии 19 июня два эскадрона 48-го кавалерийского полка с двумя взводами танков также были выдвинуты к линии границы²⁷⁰. В августе 1941 г. командир 7-й танковой дивизии 6-го механизированного корпуса генерал майор С.В. Борзилов докладывал об итогах боевых действий дивизии:

Вкладывать боезапас в танки разрешалось по боевой тревоге, объявляемой только при вводе плана прикрытия:

Другими словами, 20 июня 6-му механизированному корпусу «без шумихи, никому об этом не говоря», такую боевую тревогу фактически объявили.

Перед самой войной слушатель Военно-инженерной академии А.К. Ужинский попал на практику в 3-ю армию, в районе Гродно:

19–20 июня командир 43-й истребительной авиадивизии (иад) генерал-майор Захаров облетел свои полки и приказал распустить дивизионные курсы командиров звеньев. Принял он и другие меры:

Разумеется, это была не его личная инициатива. В ночь с 19 на 20 июня командующий ВВС округа отменил очередные отпуска личному составу²⁷⁵:

Эту телеграмму получил штаб 16-го бомбардировочного авиаполка 11-й смешанной авиадивизии (сад) в час ночи 20 июня. Значит, в штабе авиации округа ее написали еще 19 июня.

Даже эти немногочисленные факты уже сами по себе, без учета подобных по Киевскому и Прибалтийскому округам, подтверждают наличие приказа Генштаба о приведении войск в боеготовность.

Но если 18 июня войска прикрытия западных округов вышли на свои боевые позиции, то почему многие приграничные дивизии не оказались там утром 22 июня? Эта поистине драматическая история оказалась не в одно действие.

20 июня в Киевском особом военном округе начался отвод войск со своих участков обороны, занятых 18 июня, в тыл. Войска отводились почти по всей границе округа.

87-я стрелковая дивизия 5-й армии, рассказывает маршал И.Х. Баграмян:

Баграмян вспомнил только об одной 87-й сд, хотя как начальник оперативного отдела округа был в курсе о положении всех его войск. Однако и об этой дивизии он узнал якобы не в силу своего служебного положения, а только спустя много лет от маршала В. Г. Куликова, встретившего войну под Владимир-Волынским в звании младшего лейтенанта. Привлекая Куликова в свидетели, Баграмян пошел на значительные неудобства. Ибо в этом случае получалось, что Генштаб свои директивы как бы направлял сразу младшим лейтенантам, минуя оперативный отдел штаб округа. Но Баграмяна можно понять. Сообщая тот факт от себя лично, ему пришлось бы рассказывать, что приказ на отвод давался практически всем приграничным дивизиям, а не одной 87-й сд.

Это было в пятой армии. Теперь 26-я армия КОВО и уже знакомый нам командир 72-й горнострелковой дивизии генерал-майор Абрамидзе:

А вот соседняя 12-я армия и ее 13-й стрелковый корпус:

С учетом этих фактов теперь понятно, что так же развивались события и в 6-й армии. Вспомним еще раз эпизод из воспоминаний начальника штаба 41-й стрелковой дивизии Еремина:

То есть за два до войны – а это именно 20 июня – личный состав 41-й сд снимался с оборонительного рубежа и сосредоточивался в полевом лагере. (Чтобы не упоминать в хрущевское время сам факт выхода на позиции войск 18 июня, Еремин, видимо, сознательно перемешал вместе события 18 и 20 июня.)

Картина красноречивая – войска отводились во всех четырех армиях КОВО.

Но при отводе задачу войскам быть в боевой готовности не отменяли, они в боеготовности всего лишь выполняли некоторые (какие – об этом чуть позже) передвижения в пределах своей полосы обороны.

Тем не менее даже такой отвод войск, когда война была на носу, – серьезный шаг, и для этого нужна была серьезная причина. Баграмян правильно указывает, почему это сделали, – Генштаб отводил войска в тыл, «чтобы не вызвать провокационных действий со стороны фашистов».

Но почему 18 июня провокаций не побоялись, а 20-го хоть и немного, но пошли на попятную?

Мысль о возможности роковой провокации, способной ввергнуть СССР в пучину гибельной войны на два фронта, гвоздем сидела в умах советского генералитета и руководства Наркомата обороны.

Вывод приграничных дивизий на позиции 18 июня сам по себе доказывает – в Москве уже твердо знали, что война есть дело ближайших дней (точнее, 20-22 июня). Но могло ли в таком случае советское правительство за эти дни вновь не попытаться предотвратить войну, будь для этого хоть один шанс из тысячи? Неделю назад это сделали обходным путем – публичным заявлением от 13 июня, провоцируя Гитлера на объяснение позиции Германии. Но тогда он глухо смолчал. Отчего теперь не обратиться к нему напрямую?

21 июня Геббельс записал в своем дневнике (он вел записи за предыдущий день, т.е. в данном случае за 20 июня):

Когда обратился Молотов, Геббельс не сказал. Но это указал в своем дневнике начальник генштаба Вермахта Ф. Гальдер. 20 июня он сделал там следующую запись:

То есть 18 июня Молотов обратился к Гитлеру с предложением принять его, а когда 20 июня Гитлер ему отказал, то Геббельс с Гальдером сразу отметили это в своих дневниках.

Расчет советского руководства очевиден: согласится Гитлер – отсрочка войны хоть на несколько дней. На это, видимо, мало надеялись, но если последует отказ, то это еще одно прямое доказательство, что война неизбежна.

Выводить против Гитлера войска и в тот же день обращаться к нему с предложением о мире все-таки довольно нахально. И хотя Сталин не страдал как застенчивостью, так и вредной для дела перестраховкой, но сообщить Тимошенко и Жукову про обращение Молотова и в связи с этим еще раз предупредить их о необходимости соблюдения осторожности при выводе войск был обязан.

Итак, в Берлин ушло обращение к Гитлеру с предложением мира, а советские войска стали занимать боевые позиции по всей западной границе. Нервы у руководства Наркомата обороны, и в обычное время чрезвычайно опасавшегося роковых провокаций, в этот момент должны были звенеть как натянутая струна.

И в этот момент на территории КОВО в городе Перемышль, у самой линии границы, случилось чрезвычайное происшествие:

«Происшедший за несколько дней до начала войны случай свидетельствовал о том, что фашистские войска находятся в полной боевой готовности. На складе железнодорожной станции Перемышль от неосторожного выстрела нашего часового взорвались боеприпасы. По-видимому, гитлеровцы посчитали, что русские решили упредить их в нанесении удара. Поднялась тревога, немецкие солдаты начали спешно занимать свои позиции, выкатывать орудия, загрохотали к границе танки, десятки прожекторов нервно обшаривали небо. Стало ясно, что немецких войск тут сосредоточено гораздо больше, чем необходимо для охраны границы с государством, с которым заключен договор о ненападении»²⁹¹.

Дату взрыва автор сообщения не назвал, но, скорее всего, это произошло или в ночь на 19-е, или, что еще вероятнее, в ночь на 20 июня. Потому что, во-первых, в момент взрыва германских войск в Перемышле, с пушками и бронетехникой, оказалось как селедок в бочке, а выдвижение из выжидательных районов к границе немцы начали только 18 июня. А во-вторых, именно на следующий день, 21 июня, командование ЗапОВО распорядилось срочно предотвратить возможность повторения подобной ситуации у себя, в Бресте:

Со станции Брест приказали срочно вывезти 43 вагона боеприпасов. Но разве до этого было не ясно, что немецкая артиллерия может легко уничтожить такое скопление боезапаса в паре километров от границы? Значит, окружное командование всполошилось только после взрыва в Перемышле и в пожарном порядке стало «разруливать» у себя столь же опасную ситуацию.

Легко представить, какой переполох, если не панику, вызвало ЧП в Киевском округе и самом Генштабе. Всего полтора года прошло с начала советско-финской войны, и все прекрасно помнили, как она началась. 26 ноября 1939г. финны обстреляли советскую территорию, тремя снарядами убив и ранив несколько красноармейцев. Что и говорить, повод для войны ничтожный, тем не менее война после этого началась самая настоящая. Но тогда к ней стремились обе стороны – и финская, и советская. И самое главное, тогда советское правительство само в подробностях известило «мировую общественность» о том инциденте как единственной причине войны.

А теперь все оказалось гораздо хуже. Теперь война нужна была только нацистам.

Причем случилось именно то, чего больше всего опасались. В самый ответственный момент СВОИМИ РУКАМИ устроили настоящую провокацию и дали повод объявить СССР агрессором! Сколько осколков и разлетевшихся советских снарядов упало на территорию Германии? Сколько ими убито и ранено немецких солдат? Может, не было ни тех, ни других. Но кто тогда это мог знать? Советская сторона оказалась заложником немцев: как те захотят, так и представят инцидент. Конечно, все не просто было для немцев, поскольку им нелегко было убедить «мировое сообщество» и прежде всего японцев, что СССР совершил акт агрессии. Но в штабе КОВО и Генштабе РККА тогда было не до учета немецких трудностей, там спешно пытались исправить оплошность своих подчиненных и предотвратить худшее. А в таких случаях, надеясь на лучшее, следует готовиться к худшему.

В любой момент немцы могли заявить, что обстрелом со стороны русских убито и ранено столько-то немецких солдат, и представить их тела заинтересованным сторонам. (В 1939 году публике представили трупы немцев в польской форме. На этот раз, в 1941 году, скорее всего, показали бы мертвых поляков в немецкой форме.) Далее Геббельс мог сообщить, что в нарушение буквы и духа пакта о ненападении русские вывели войска на самую границу (что правда) и тем фактически начинают войну против Германии. Значительная часть немецких войск в тот момент находилась еще в 20–30 километрах от границы, а наши уже заняли позиции на самой границе.

Надо ясно понимать и следующее: в глазах советских военачальников СССР также нарушал и букву этого пакта, и свою фундаментальную установку для войск прикрытия: план прикрытия мог вводиться в действие только после нападения врага! А тут 19–20 июня, никакой войны нет, у немцев, как полагали в Генштабе, не хватает еще трети сил вторжения, но советские войска по факту завершают выполнение этого плана! Зачем? Да еще все при этом убеждены, что начало войны будет неторопливым и времени хватит! Тогда зачем спешка и ненужный риск?

Еще хуже было то, что на советской стороне наверняка имелись убитые и раненые. Поэтому наши командиры, посчитав взрыв нападением немцев, могли ударить по ним в отместку за своих убитых. Ситуация действительно опасная!

Поэтому 20 июня – скорее всего, сразу под утро – поступил приказ: срочно отвести войска от линии границы. Приказ пришел из Генштаба, т.е. отдавал его Жуков. (Который, как он потом убеждал, так хотел привести в боеготовность войска прикрытия.) С отводом очень спешили, поэтому шифровки Генштаб слал прямо командирам дивизий (хотя штаб округа, безусловно, в известность тоже поставили). С 19 июня командующие КОВО и ПрибОВО-СЗФ со своими фронтовыми управлениями переезжали на полевые командные пункты в Тарнополе и Паневежисе. Из-за чего некоторое время у них не было регулярной связи с Москвой и своими войсками. Поэтому из НКО могли давать команды прямо командующим армий или даже командирам соединений, оставшихся без связи с окружным начальством. И Баграмян несильно нас обманывал, когда ссылался на младшего лейтенанта Куликова, сообщая о команде Генштаба 20 июня на отвод частей прикрытия.

Приказ касался прежде всего войск КОВО. Коль ЧП случилось на его территории, то и разряжали обстановку на границе именно здесь, в округе. Но о происшествии были извещены все западные округа. Отвод производился и в ЗапОВО. Вспомним, слушатель военно-инженерной академии А.К. Ужинский, прибывший накануне в Гродненский укрепрайон, оказался там свидетелем вывода 18 июня войск 3-й армии на позиции. Однако «через день после этого разговора войска, занимавшие позиции, были отведены в тыл. Между командирами шли разговоры, что намечались двухсторонние тактические учения»²⁹³.

В ПрибОВО войска продолжали оставаться на оборонительных рубежах, куда они вышли 18 июня. Но эхо приказа Генштаба докатилось и туда. Исследователь боевого пути 125-й стрелковой дивизии Й. Арвасявичюс сообщает, что 20 июня ее части якобы были отозваны с боевых позиций²⁹⁴. Но Арвасявичюс преувеличил: 125-я сд осталась на позициях, что видно из журнала боевых действий 19 ск, которому она подчинялась, и тем более подробных оперсводок, на основе которых он был составлен (см. журнал боевых действий 11-го ск в главе VI). О том, что именно там происходило, – чуть позже. В целом войска округа находились в боевой готовности: части приграничных дивизий оставались на позициях, а 48-я, 126-я и 23-я стрелковые дивизии продолжали марш в сторону границы.

Был ли этот приказ только самодеятельностью наркома и его начальника штаба или его согласовали со Сталиным?

Безусловно, нарком обороны известил руководство СССР о происходящем. Возможно, и задним числом, если инцидент случился ночью, а приказ ГШ вышел уже под утро 20 июня. Но и в этом случае можно считать, что отвод войск проводился с его ведома.

Вот сообщение американского корреспондента из Турции, которое он дал 20 июня:

Откуда бы турецким военным кругам, даже самым авторитетным, знать, что 20 июня от границы отводились советские войска? Скорее всего, это сообщение было инициировано спецслужбами СССР по приказу сверху. Даже из неприятного факта извлекли пользу – Западу еще раз напомнили, что СССР не только не сосредоточивает, но даже отводит войска от границы.

Но что именно мог согласовать Сталин из тех мер, что ограничивали боеготовность? Сталин знал, что война уже на носу и войска должны быть к этому готовы. Исходя из этого, но учитывая необходимость снижения риска подобных инцидентов, мог быть разрешен отвод части войск немного назад, чтобы они не бросались в глаза немцам. Но что значит – немного? В масштабах СССР и 50 километров – тоже немного.

Там, где 18 июня войска вышли к самой границе в предполье, их отвели всего лишь за его оборонительные сооружения (или чуть дальше, к главной полосе). В этот день, 20 июня, командующий 8-й армией отдал следующий приказ командирам 10-го и 11-го стрелковых корпусов²⁹⁶:

Смысл приказа ясен – некоторые подразделения отводились буквально на сотни метров и располагались тут же, маскируясь под обычный вид работающих на строительстве обороны солдат (эти действия Арвасявичюс, видимо, и назвал отводом с позиций частей 125 сд). Теперь еще раз прочтем цитировавшееся выше сообщение генерала Абрамидзе, который, видимо, точно передал смысл указания Генштаба:

Из этих фактов можно сделать следующий вывод о содержании приказа Генштаба войскам прикрытия. Во-первых, там было указание пока не занимать позиции в предполье. Во-вторых, там, где 18 июня они в предполье все же вышли, подразделения отводили от самой границы сразу за сооружения полосы предполья, но не далее основной полосы укрепрайонов. Словом, требовалось сделать так, чтобы наши приготовления были как можно меньше заметны со стороны немцев. Но при этом войскам однозначно было приказано оставаться в боевой готовности! Об отводе в лагеря речь там не шла.

Тем не менее утром 22 июня части многих соединений КОВО и ЗапОВО оказались в лагерях или даже в местах постоянной дислокации. Почему?

К утру следующего дня, 21 июня, обстановка на советской стороне границы вновь резко изменилась.

Прежде чем рассказать об этом, следует напомнить, что еще несколько дней назад разговоры о возможности войны с Германией жестко пресекали, а солдат и командиров за них наказывали. Членам ВКП(б) это грозило исключением из партии, что тогда было очень серьезным наказанием.

Однако в ночь с 20 на 21 июня, повторяю, с 20-го на 21-е, то есть более чем за сутки до войны, во все приграничные округа пришел приказ привести войска в полную боевую готовность к 18 часам 21 июня. Одновременно войска получили предупреждение из Москвы, что немцы начнут войну через сутки – в 3–4 часа утра 22 июня. О предстоящем через сутки нападении Германии сообщили практически всему командному составу западных округов, вплоть до вспомогательных частей и подразделений.

Рассмотренные выше факты означают, что вторая половина дня 20 июня 1941 года стала тем моментом, когда после получения какой-то важнейшей информации в Кремле:

во-первых, в очередной раз получили подтверждение, что война начнется 22 июня;

во-вторых, дали войскам приказ занять боевые позиции и к ночи на 22 июня быть в боевой готовности встретить врага;

в-третьих, сообщили комсоставу западных округов, до командиров подразделений включительно, точное время начала войны – 3–4 часа 22 июня;

в-четвертых, о неизбежности нападения Германии в ближайшие дни приказали сообщить рядовому составу приграничных округов (что, однако, выполнили далеко не везде).

Однако эти важнейшие мероприятия были проведены отнюдь не по инициативе командования Красной армии.

20 июня советское правительство получило резкий отказ Гитлера принять наркома иностранных дел СССР Молотова в Берлине. А такая реакция Гитлера в сложившейся ситуации была равнозначна объявлению войны.

Это событие – безусловная причина, чтобы отменить некоторые ограничения в боеготовности, введенные утром 20 июня, и снова объявить тревогу в войсках. (Или подтвердить действие приказов, отданных 18 июня, как это сделал, к примеру, командующий ПВО СЗФ.)

Но задачи войскам указывают в директивах и приказах. Следовательно, в ночь с 20 на 21 июня войска получили директиву, которую по справедливости следовало бы назвать «Директива о боеготовности № 1». Но поскольку этот номер занят, то мы условно будем ее называть «Директива 20.6».

По предыдущим приказам наркома обороны, отданным 12 и 18 июня, войска выводились на позиции, определенные планами прикрытия, под видом учений, выхода в полевые лагеря и т.п. О том, что войска идут на войну, тщательно скрывалось даже от командиров (хотя кое-где это нарушалось). Теперь же всей массе командиров прямо сообщили, что будет война, и назвали точные день и час ее начала!

Еще больше она отличалась от пресловутой «Директивы № 1», принятой по настоянию Тимошенко и Жукова вечером 21 июня. Наверняка можно утверждать, что положение «не поддаваться на провокации» в директиве от 20.6 не только не было определяющим, но и сколь-нибудь существенным, а главной ее задачей была боеготовность войск. Сапер Чернов из ПрибОВО и пограничник Андреев из ЛВО в один голос утверждают, что к вечеру 21 июня должна была подготовлена эвакуация семей из приграничной зоны. Это командиры не только разных округов, но и разных наркоматов (министерств) – НКО и НКВД. Одинаковая реакция комсостава разных наркоматов и округов показывает, что войскам Красной армии и НКВД из Кремля, от председателя СНК поступил одинаковый приказ.

В течение дня 21 июня семьи были информированы (мы еще вернемся к этому), что ожидается нападение Германии, и собраны к вечеру для эвакуации. Но если тот, кто отдавал приказ вечером 20 июня, на тот момент в первую голову был озабочен проблемой не поддаваться на провокации, то такого он точно бы не позволил! Тут ставилась под угрозу вся скрытность – в массовом порядке вдоль всей германской границы могли разнести то, о чем накануне не только не писали, но и вслух не давали говорить! А если бы народ после этого, спасаясь от надвигающегося бедствия, в панике бросился в тыл? Попробуй тогда сохрани скрытность и предотврати провокации! Все это не могло не вызвать сильного недовольства, а то и противодействия у руководства Наркомата обороны. Такая директива отдавалась явно вопреки его желанию.

Таким образом, уже к утру 21 июня все было ясно, и пресловутая жуковская «Директива № 1», которая, как нас долго убеждали, наконец-то ввела какую-то «боеготовность», была совершенно не нужна.

Теперь давайте попробуем определить, когда «Директива 20.6» появилась на самом верху – то есть в Кремле, прежде чем уйти оттуда в Наркомат обороны и далее, в войска. Вот здесь уже вполне подойдет сравнение с принятой вечером 21 июня «Директивой № 1». Если верить Жукову, ее написали в кабинете Сталина около десяти часов вечера. А в войска она реально стала поступать в четвертом часу утра. То есть время прохождения ее из Кремля, от главы Правительства, до командования приграничных армий составило приблизительно 5–6 часов.

А 20 июня войска стали получать приказы уже где-то в двенадцатом часу ночи. Командующий ПВО СЗФ отреагировал на него своим приказом в 23.30, в 3-й армии такой приказ появился ближе к двенадцати ночи 20 июня. Если для прохождения директивы нужно было 5–6 часов, то от главы Правительства, т.е. Сталина, она ориентировочно вышла, самое позднее, часов в 6 вечера 20 июня 1941 года. Запомним это время.

Но прежде чем продолжить исследование дальнейших событий в Красной армии, имеет смысл рассмотреть ситуацию утром 21 июня в 4-й армии ЗапОВО, опираясь при этом на изложенные выше факты и выводы.

Бывший начальник штаба 4-й армии Л.М. Сандалов в своих мемуарах весьма подробно описал субботний день 21 июня: «Я особенно отчетливо и ярко представляю себе все, что делал в субботу, 21 июня 1941 года: с кем встречался, о чем говорили, куда ходил и ездил»³²⁰.

Давайте прочтем его воспоминания с учетом того, что мы уже знаем об этом дне, и уточним, что он при этом нам не договорил, когда пересказывал разговоры с сослуживцами, а что передал верно, но на что до сих пор никто не обратил внимания.

Слово Л.М. Сандалову:

И сразу для нас сюрприз – по всей границе войска, предупрежденные о том, что война начнется завтра, должны находиться в боеготовности, а тут – телеграмма из округа о каких-то учениях завтра утром! Почему?

То есть не только в этот день, но и вообще с 14 июня не только предупреждений о предстоящей войне, но и просто важных новостей в штаб 4-й армии не поступало. Сандалов был информирован не меньше Коробкова со Шлыковым и наверняка больше сапера Чернова из стройбата УНС-89. Но, обратите внимание, врать от своего имени он не стал, а предпочел сообщить эти, мягко говоря, неточные сведения устами своих давно погибших камрадов.

То, что Сандалов коснулся авиации, – весьма кстати, потому что много чего интересного про нее мы уже знаем. А Сандалов к этому добавил, что 74-й штурмовой авиаполк 10-й авиадивизии в то утро перелетел на полевой аэродром в Высокое. Значит, некоторые части утром 21 июня все же проводили перебазирование и рассредоточение авиации.

О, да ведь тут все знакомые нам лица! Авиационные командиры майор Сурин и полковник Белов ранним утром объявили тревогу в своих частях. (Конечно, вместе со всеми ВВС округа.) Тревогу объявили, но Сандалову, начальнику штаба своей армии, ни словечка об этом при встрече не сказали? То есть Сандалов скрыл и факт приведения в боеготовность и авиации, и некоторых сухопутных соединений 4-й армии, хотя потом это очень осторожно, но ясно покажет. Но не скрыть он не мог, поскольку причиной поездки было то, о чем Сандалову наверняка не то говорить, но и вспоминать не хотелось.

Как будто начальник штаба армии сам не знал, что зенитная артиллерия армии находится на полигонах! На самом деле этим Сандалов осторожно пояснил, что на тот момент Павлов и Клич должны были уже вернуть ее в армию, но не вернули. Даже к утру 21 июня, когда уже объявили время войны, все равно не вернули.

Замучиться-то командиры, может, и замучились, но если их только что предупредили, что завтра нападут немцы, то какой энтузиазм они будут проявлять к совершенно нелепым в тот момент учениям, когда они уже сидят под прицелом немецких пушек?

Кстати, из этого отрывка следует, что 6-я и 42-я дивизии на свои позиции все-таки не выходили.

Итак, получив указания о подготовке к показным учениям, с утра 21 июня командующий армией, его начальник штаба и член Военного совета (о нем я чуть забежал вперед) сразу уехали в войска. Начальник штаба первым делом проверил готовность полевого командного пункта в Буховичах, затем посетил полки 10-й авиационной и 30-й танковой дивизий. Это все, в общем-то, тыл или второй эшелон армии. Но вот командующий, который имел вроде только одну задачу – ехать на полигон и готовить там показные учения, отправился в части прикрытия границы.

Начал он с Бреста, и там с командирами частей и дивизий у него вышел какой-то напряженный разговор, чуть ли не конфликт, когда обеспокоенные командиры, пытавшиеся втолковать Коробкову опасность обстановки, остались сильно недовольными. Далее, именно в это утро управление Брестского укрепрайона покинуло Брест и переехало в центр своего боевого участка! (По другим сведениям, оно отправилось в Высокое еще в ночь на 21-е. Но, видимо, пока собирались и выступали, подошел рассвет.)

Но еще более любопытные сведения Сандалов сообщил о 49-й стрелковой дивизии, подчинявшей непосредственно командующему армией:

Оказывается, два стрелковых полка 49-й стрелковой дивизии в то утро уже размещались у границы, а ее артполки с Брестского полигона вернулись в дивизию! Два полка у границы, а один во второй линии, в резерве при штабе, – это расположение приграничной дивизии, занявшей оборонительные позиции по плану прикрытия! Но это нас удивлять не должно – в то утро так должно было быть по всей границе.

Однако Коробков отправился туда не за тем, чтобы просто контролировать или повышать боеготовность подчиненной дивизии. Здесь у него вышел конфликт с командиром дивизии полковником Васильевым, еще более резкий, чем в Бресте. Из-за чего? Командир уже почти боеготовой дивизии, приведя неотразимые факты готовности немцев к нападению, «прижал этим к стенке» своего командующего. Но если Коробков отбивался от него доводами в духе хрущевской интерпретации «Заявления ТАСС от 14 июня», то, значит, он приехал в дивизию не для повышения ее боеготовности, а с прямо противоположными целями. То есть он почему-то не хотел, чтобы дивизия была в готовности. Сандалов это вполне ясно сказал. И это не были обычные призывы «не поддаваться на провокации» – такое само собой разумелось. Комдив знал об этом не хуже Коробкова, из-за этого он не мог командарма чуть ли не за грудки хватать и прижимать к стенке!

Но здесь мы уже забегаем вперед, а пока продолжим вместе с Сандаловым обзор событий того дня в 4-й армии.

Штаб 28-го стрелкового корпуса после учений утром 21-го остался на своем полевом командном пункте в Жабинке и в место своей постоянной дислокации – Брест – возвращаться не собирался! И только командир корпуса уехал в Брест. Зачем? Учитывая действия Коробкова – скорее всего, не для вывода частей на позиции, а вслед за командармом «успокаивать» своих подчиненных.

А тем временем член Военного совета армии ринулся в 75-ю стрелковую дивизию (тоже армейского подчинения):

И там он тоже нашел, что, как и 49-я, 75-я сд так же находится в боевом положении по плану прикрытия – два полка у границы, а один – в резерве, со штабом дивизии. И здесь тоже был – по некоторым признакам, нелицеприятный – разговор с командованием дивизии, которое снова почему-то вынуждено было указывать высокому начальству фактами готовности немцев к нападению, напоминая об опасности, о которой оно знало не хуже командования дивизии.

Ну и отметим тот факт, что члены Военного совета армии отправились в войска утром, когда солнце уже начало пригревать, то есть часов в 7–8. Обратно же Сандалов возвратился к 4 часам дня.

Итак, после приказа из Москвы в ночь на 21 июня две дивизии 4-й армии из четырех к утру занимали свои боевые позиции. А теперь посмотрим, что в войсках приграничных округов произошло дальше.

После того как в ночь на 21 июня войска вновь были приведены в боевую готовность, музыка в ее честь в Западном и, отчасти, Киевском округах, играла недолго. К 16 часам дня, когда Сандалов вернулся в штаб армии, командиров частей и соединений уже не уговаривали, а заставляли отменить боеготовность своих войск.

К 18 часам авиаполки ЗапОВО, как им было приказано в шифровке № 962/ш, о своей боевой готовности в Минск так и не доложили.

В 16 часов 21 июня командир 10-й авиадивизии полковник Белов прилетел в 123-й истребительный авиаполк, чтобы провести совещание с командирами полков (тема понятна – завтрашняя война). На аэродроме его уже ждал начальник штаба дивизии полковник Федульев с новостью:

Причем летчиков заставили отменить не только приказ о боеготовности, но даже довольно безобидный приказ об отмене отпусков.

Можно понять Белова, насколько ему не хотелось отменять готовность своих частей ввиду очевидности предстоящего нападения немцев. Но доводить шифровку до частей ему все же пришлось.

Из журнала боевых действий 10-й сад³²³:

Обращает на себя внимание, что сначала в 15.00, как и в сухопутных войсках (о которых чуть позже), было получено устное распоряжение об отмене готовности, а вслед за этим якобы пришла и шифротелеграмма аналогичного содержания. Но если она вообще и приходила, то, скорее всего, значительно позже, поскольку и в 17.00 боеготовность частей дивизии отменяли со ссылкой на устное приказание командующего ВВС округа.

Однако это были еще цветочки. Чуть позже командующий авиацией Копец со своим начальником Павловым сделали вовсе плохо укладывающееся в голове.

В июне 41-го лейтенант С.Ф. Долгушин, ставший потом известным асом, служил в 122-м истребительном авиаполку 11-й смешанной авиадивизии. Полк базировался на полевом аэродроме Новый Двор, километров в 20 от границы. В 12–15 километрах по другую сторону от нее, на аэродроме Сувалки, базировалась немецкая истребительная авиагруппа. Пилоты нашего полка регулярно вели разведку немецкого аэродрома. Делалось это так: летчики взлетали парой и летели вдоль границы, стараясь не пересекать ее. Один следил за воздухом и ориентирами на земле, чтобы не залететь к немцам, а второй в бинокль рассматривал немецкий аэродром (в ясную погоду с высоты он хорошо был виден) и считал немецкие самолеты. Обычно в Сувалках было около 30 истребителей. Но в последние дни перед войной число самолетов там стало резко расти. Поэтому командир полка приказал летать на разведку дважды в день. И к 21 июня пилоты насчитали около двухсот немецких самолетов. Причем кроме истребителей Ме-109 и Ме-110 там появились бомбардировщики Ю-87, Ю-88 и Хе-111.

После полета пилоты составляли отчет об увиденном и отправляли его дальше по команде. В конечном итоге отчеты попадали на стол Копеца. Видимо, Копец с Павловым решили убедиться в этом своими глазами, для чего сделали вылазку на самую границу. И вот какие выводы они из этого сделали.

С.Ф. Долгушин рассказывает исследователю из Гродно Василию Бардову:

Видимо, тут Павлов вновь, как и три дня назад, прикинулся дурачком и сделал вид, что не поверил рядовым пилотам. Потому что вслед за ними на разведку взлетели уже три старших офицера – генерал-майор Копец, командир 11-й сад полковник Ганичев и командир полка майор Николаев.

Убедившись, что гитлеровская авиация готова к удару, Павлов занялся своей авиацией. Про отмену приказа о ее боеготовности мы уже знаем. Но этого ему показалось мало!

Могут возразить, что Павлов якобы тут совсем ни при чем, ибо перед войной действительно имелись факты разоружения самолетов-истребителей.

Но эти факты к нашей истории отношения не имеют. Еще 28 мая вышло совместное постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) об улучшении самолета МиГ–3 , принятое по предложению авиапрома. В соответствии с ним для улучшения летных характеристик истребителей Миг–3 с них снимали крыльевые пулеметы БК³²⁴. Это постановление выполнялось до самого начала войны, чему есть документальные свидетельства. Снимались только два из пяти пулеметов.

Кроме того, разоружались снимаемые с вооружения и отводимые в тыл, для учебных частей, устаревшие истребители И-15бис. Но на вооружении 122-го иап не было ни МиГ–3 , ни И-15бис, а только новейшие истребители И-16 типов 27 и 28, т.е. самых последних моделей! И полк за несколько часов до войны разоружался полностью! Причем разоружалась вся 11-я авиадивизия. Сын летчика из 16-го бомбардировочного полка, входившего в состав той же дивизии, сообщил Бардову:

Приказ о разоружении отдал лично Павлов. То, что они сделали с Копцем, – предательский акт. Зная, что завтра война, лично убедившись, что напротив у самой границы сосредоточено почти 200 немецких самолетов, они подставили под их удар свою разоруженную авиацию.

Приказ о начале «демобилизации» авиации ЗапОВО 21 июня пришел где-то около 15 часов дня. Но в сухопутных войсках округа этот процесс начался гораздо раньше. Вспомним, что еще утром командующий 4-й армией Коробков получил приказ о проведении учений на брестском полигоне, а затем конфликтовал с командиром 49-й стрелковой дивизии по поводу отмены боеготовности. В 68-м Гродненском укрепрайоне, подчиняющемся 3-й армии, отбой тревоги объявили уже к полудню:

К 16 часам, когда Сандалов, Коробков и Шлыков вернулись в Кобрин, в сухопутных частях армии с боеготовностью ими все уже было покончено. Если утром 21 июня Коробков и Шлыков застали по два полка 49-й и 75-й стрелковых дивизий в готовности у границы, то на следующее утро, когда началась война, этих полков там не оказалось:

К утру 22 июня полки 49-й дивизии находились уже где угодно, но только не на позициях у границы: 15-й стрелковый полк – в местечке Метна, что в 6–7 километрах от границы, 212-й полк – у станции Нурец в 13 километрах, и 222-й полк – у пос. Черемха в 30 километрах от границы³²⁷. Да, слабовато прижимал полковник Васильев генерала Коробкова к стенке. Налег бы посильнее – не пришлось бы ему собирать свои части и двигать их под вражеским огнем на те позиции, которые они занимали еще 15–20 часов назад.

В КОВО отмена боеготовности сначала тоже началась с неофициальных уговоров, которые породили в войсках соответствующие слухи. В 92-м отдельном артиллерийском дивизионе (ОАД) Владимир-Волынского укрепрайона такие слухи среди младшего комсостава пошли еще часа в два после полудня 21 июня. И только в 17 часов на офицерском собрании об этом уже официально объявил командир дивизиона:

С прошлого месяца это был первый день, когда командирам разрешалось навестить свои семьи. Более того, командующий армией генерал-майор Потапов сообщил в укрепрайон, что 25 июня начнется отвод его артиллерии на артиллерийский полигон. Совершенно не понятно, чем вообще при этом руководствовался этот военный специалист. Возможно, он в самом деле уверовал, что война отменяется, и уже не только не вел речи, чтобы «не поддаваться на провокации», но и прямо обманывал свои войска.

Но Потапов отменил боеготовность не только уровских частей, но и во второй половине дня 21 июня отвел от границы основные силы своих стрелковых дивизий. Вечером 21 июня солдаты 92-го ОАД при разводе караулов в своем лагере в монастыре Зимно, неподалеку от Владимир-Волынского, наблюдали следующую картину:

Это уже был не отвод войск по приказу от 20 июня (возможно, тогда они и не отводились далеко от границы, а располагались рядом, в лесах). От границы до Владимир-Волынского было около десяти километров, а с утра 20 июня прошло не менее полутора суток. За это время тот путь можно было пройти туда-обратно и еще раз оттуда. Видимо, так и было: за то время в течение дня 20 июня части дивизий прикрытия сначала немного отвели от границы, затем в ночь на 21 июня они снова заняли позиции, а к вечеру 21 июня их опять отвели от границы, на этот раз в полевой лагерь Когильно.

Это же Потапов тщательно проделал и в подчиненной ему авиации. После того как распоряжением штаба КОВО утром ее привели в боеготовность, в течение дня 21-го все это полностью отменили. О том, что после этого получилось утром 22 июня в 17-м авиаполку 14-й смешанной авиадивизии, подчинявшейся 5-й армии, рассказал известный советский ас Ф.Ф. Архипенко:

Самым старшим на аэродроме в начале войны оказался младший лейтенант, и он в одиночку руководил боевыми действиями полка до 13 часов 22 июня. Командование полка с большей частью летчиков в ночь на 22-е тоже отдыхали у своих родных и близких в Ковеле. Видимо, авиаторам Потапов 21 июня также устроил первый выходной за последний месяц. А ведь генерала Потапова до сих пор считают инициативным и грамотным профессионалом. Хотя, скорее всего, не столько в самом Потапове здесь дело.

В соседней 6-й армии 41-я стрелковая дивизия примерно к 16–17 часам тоже сосредоточилась в полевом лагере. Однако на совещании ее командного состава, о котором здесь уже говорилось, никакой речи об «отмене войны» не было. Наоборот, там ясно сказали о необходимости быть готовыми к худшему в ближайшие часы – то есть к войне, оставив тем не менее части в полевых лагерях. Там они вместе с находившимися при них командирами оставались в готовности к немедленному выходу на оборонительную полосу.

Даже в наиболее благополучном с точки зрения боеготовности Прибалтийском военном округе командующие округа и его армий тоже дергались и нервничали под давлением из НКО и Генштаба, но до утра 22 июня, хоть и с потерями, им все же удалось продержаться без существенного ущерба для боеготовности.

Но «откат» от боеготовности 21 июня был далеко не повсеместно! Напротив, в ряде округов продолжался процесс приведения войск в боеготовность. В то время как в ЗапОВО уже вовсю разоружали части, в Москве делали наоборот. Около 12 часов дня командованию Московского военного округа приказали довести боеготовность сил ПВО до 75 процентов. То есть поставить на боевое дежурство три четверти всех имеющихся в округе сил ПВО. 25 процентов при этом еще оставались в лагерях и на полигонах. Но эта четверть отдыхала там недолго. Через несколько часов эти подразделения тоже начали отзывать и ставить на позиции. По воспоминаниям генерала Д.А. Журавлева, около 18 часов (как раз в это время Павлов разоружал авиационные полки) на командный пункт сил ПВО Москвы позвонил командующий округом генерал Тюленев:

С полигонов и лагерей зенитные орудия и прожекторы выводились на боевые позиции. Вслед за этим поступило новое распоряжение – выводить из лагерей не двадцать процентов, а половину остававшихся там войск. И сразу после полуночи было приказано выводить на позиции всю боевую технику³³².

Московский округ приводили в боеготовность не потому, что он был далеко от границы и там не боялись провокаций. То же самое делали в войсках и у самой границы. Хоть в ПрибоВО-СЗФ днем тоже была некоторая заминка (о ней чуть ниже), но процесса подготовки она не прервала. После полудня 21 июня из штаба СЗФ вышли два приказа:

Через полтора часа – приказ штаба фронта командиру 3-й стрелковой бригады, оборонявшей острова Моонзундского архипелага³³³:

Уже вечером 21 июня боевая тревога была объявлена всем силам Либавского гарнизона, прикрывающему Либаву 148-му истребительному авиаполку и частям 67-й стрелковой дивизии. Командир 67 сд являлся оперативным начальником для всех разнородных сил в районе Либавы, и все команды силам флота шли именно от него. Хотя было объявлено, что дивизия выходит на учения, максимально приближенные к боевым, но бойцам выдали патроны и гранаты, а подразделения двинулись на боевые позиции. Тревога была объявлена еще до отбоя, т.е. до 22 часов – задолго до того, как в войсках узнали о «директиве № 1».

Но еще важнее, что ни утром, ни днем, ни вечером 21 июня на СЗФ ничуть под сомнение не ставилось то, что на следующий день будет война! Разночтения были только по мелочи – в 3 или 4 часа утра 22 июня нападут немцы. Полковник Чернов пишет, что около 18 часов 21 июня начальник УНС-89 майор Аксючиц после распоряжения сверху сообщил командирам:

И через три часа, т.е. около девяти вечера:

После того как утром командиры были оповещены о завтрашнем нападении немцев, а после 10 утра о неизбежности войны в полевых войсках сообщили красноармейцам, во второй половине дня 21 июня (когда в ЗапОВО уже повсеместно отменили готовность) о предстоящей войне здесь узнали семьи командиров и политработников, и началась подготовка к их эвакуации:

* Время приема директивы

Эти факты ясно показывают, что днем 21 июня поведение войск в приграничных особых округах – Киевском, Западном и Прибалтийском – было существенно различным. Более того, разным было поведение войск даже в пределах одного округа – например, Киевского. Если командующий 5-й армией Потапов фактически «демобилизовал» свои войска перед вражеским нападением, то в 6-й армии ситуация была практически противоположной. В 17 часов командир дивизии на офицерском собрании вполне определенно сказал о неизбежности войны: «Мы с вами должны быть готовы к самому худшему с их [фашистов] стороны. Думаю, что вы меня понимаете». (Надо учесть, что так осторожно бывший начштаба дивизии пересказывал слова своего командира уже в хрущевские годы. Поэтому сам комдив наверняка говорил о войне конкретно и без всяких условностей.) В то время как в 5-й армии начсостав отправляли по домам, командному составу войск 6-й армии было приказано оставаться до утра в лагерях вместе с частями и подразделениями. В дивизиях приготовили к немедленному выступлению усиленные передовые отряды стрелковых полков, предназначенные для поддержки погранвойск, хотя основные силы на позиции пока не выдвигались. А в соседней 26-й армии приграничные 72-я горнострелковая и 99-я стрелковая дивизии были выдвинуты на позиции почти полностью!

Не менее разителен контраст событий по разным округам: в том же ЗапОВО и в противоположность ему – в Прибалтийском и даже тыловом Московском округе, где боевую готовность в течение всего дня 21 июня не только не ослабили, но и непрерывно усиливали. А на артиллерийском полигоне Крупки под Минском, за 400 километров от границы, так и осталось до утра 22 июня более половины зенитной артиллерии Западного округа. Поэтому войну его войска встретили фактически без зенитного прикрытия.

Таким образом, если бы войска округов получили из Москвы одинаковый официальный приказ об отмене боеготовности, подписанный наркомом и начальником Генштаба, то и вели бы они себя одинаково. Но разница в их поведении означает, что такой официальной директивы, законного приказа об отмене боеготовности из НКО и Генштаба весь этот день не было. Значит, не имея законного права дать такой приказ, кто-то либо давил на командиров незаконно, по «телефонному праву», либо по какой-то причине так стали хозяйничать на местах. Надо к тому же учесть, что в этот момент в некоторых округах их управления переезжали на полевые командные пункты. Отчего, к примеру, командующий ПрибОВО, находившийся в постоянных разъездах по войскам, не имел надежной и постоянной связи со своими армиями. Поэтому эти «кто-то» через его голову могли давить прямо на нижестоящих командиров. Оттого войска в разных армиях даже одного округа вели себя по-разному.

Кто именно был теми таинственными «кто-то»? Несомненно, одной из инстанций был сам нарком обороны Тимошенко со своим начальником штаба Жуковым. Также нет сомнений, что Тимошенко твердо проводил стратегию «не поддаваться на провокации», точнее – не дать ввязать себя в войну на два фронта. Но столь же несомненно, что Тимошенко не был против введения в войсках боеготовности – он только считал, что они в состоянии готовности должны находиться в полевых лагерях, за 10–15 км от границы, чтобы в любой момент выступить навстречу нарушившему советскую границу противнику. И подавно Тимошенко не мог приказывать разоружать свои части, как авиацию в ЗапОВО и (забегая вперед) артиллерию в ПрибОВО. Следовательно, была еще одна структура (или организация, если хотите), которая параллельно с Наркоматом обороны не только стремилась отвести войска от границы, но и максимально разоружить их (кто это мог быть, рассмотрим позже).

Теперь становятся понятнее и события в 4-й армии в начале дня. Утром 21 июня в находившиеся на позициях и в городе Бресте войска ринулось в полном составе армейское начальство. И там, на местах, оно стало требовать отмены боеготовности и отвода войск со своих позиций. Естественно, что предупрежденные о неизбежности нападения врага командиры, которые и сами видели готовность немцев к удару, встретили в штыки это вредительское требование. Фактически вышел конфликт командования армии с возмущенными командирами частей и соединений. Неудивительно, что самого генерала Коробкова «прижимали к стенке», и тот в бессилии лопотал что-то несуразное о Заявлении ТАСС от 14 июня.

Из такого поведения Коробкова, Шлыкова и Сандалова видно, что на тот момент армейское начальство не приказывало, а скорее, как ни странно, лично уговаривало командиров не выполнять приказ, который оно, по приказу сверху, отдало всего несколько часов назад – в ночь с 20 на 21 июня! Если старый приказ стал не нужен, то не надо ездить по войскам и отменять его всем составом Военного совета. В таком случае достаточно написать новый приказ, отменяющий прежний, и отправить его с офицером для поручений. (Как, к примеру, через двадцать часов отправили с офицерами штаба приказ о вводе в действие «красного пакета», хотя еще не имели на это права.) И подчиненные выполнят его без всяких уговоров, поскольку с подписанием приказа начинается прокурорский надзор за его исполнением и перспективой военного трибунала неподчинившимся.

Следовательно, Коробков тогда подобного приказа подписать не мог. Не имея законного приказа сверху, а только негласные указания начальства, Коробков лично проехал по занявшим позиции войскам, заставляя командиров отменять боеготовность.

И уж совсем необычный случай произошел в ПрибОВО. Причем следует обратить внимание, какую изворотливость проявили те, кто отменял боеготовность, встретив упорное противодействие тех, кто хотел ее сохранить. Несколько батальонов из двух дивизий 11-й армии генерал-лейтенанта Морозова отвели в тыл, в полевые лагеря. Хотя там они тоже находились в готовности к немедленному выходу на позиции, но тем не менее – в лагерях, километров за 30 от границы. Причем им удалось совместить несовместимое – формально выполнить «Директиву 20.6.41» о выводе войск на боевые позиции, одновременно фактически отведя их от границы. И парадокс, в тоже время остаться формально правым, выполнив еще и требования плана прикрытия!

Дело в том, что план прикрытия ПрибОВО содержал два положения, которые армейское командование использовало для придания законности своим действиям, когда его «придавили» из Генштаба. В полосе обороны 11-й армии, в районе Казларудских лесов (где находились лагеря 5-й и 188-й сд), план предусматривал создание тылового оборонительного рубежа и противотанкового района, из которого силами 3-го мехкорпуса, 10-й противотанковой артбригады и четырех-пяти стрелковых дивизий предполагалось наносить контрудары по прорвавшемуся противнику³⁴³. То есть после нападения немцев определить места их прорывов, а затем наносить там контрудары. Но требуемых стрелковых дивизий в том районе 20–21 июня еще не было. Только через два-три дня туда должны были подойти находившиеся в пути 126-я и 23-я, а также перевозившаяся из ЛВО 16-я стрелковая дивизия. Поэтому их там временно заменили частями 5-й и 188-й стрелковых дивизий.

В дополнение к этому пункту (и как бы для оправдания действий командования 11-й армии) план прикрытия для участка обороны 16-го ск, в который входили 5-я, 33-я и 188-я стрелковые дивизии, предписывал следующее:

Фронт Наумиетис – Выштынец – в точности участок обороны 33-й Белорусской стрелковой дивизии. Поэтому, оставив именно ее в полном составе на позициях в центре полосы обороны корпуса, Морозов вроде бы на законном основании и с почти чистой совестью отправил в лагерь по пять-шесть батальонов 5-й и 188-й дивизий, выполнив при этом… требование плана прикрытия! Вот эти «почти» и «вроде бы» объясняют, почему его начштаба Шлемин столь уклончиво отвечал в 1952 году на вопросы Военно-научного управления Генштаба (см. главу V). Командующий соседней армией генерал Собенников оставил свои войска на позициях, потому отвечал определенно и без уверток. А у командующего 5-й армией КОВО то ли подобных зацепок в плане прикрытия, то ли твердости не оказалось, и он не только отвел свои части в полевые лагеря, но и полностью отменил боеготовность армии.

Вероятно, сильнее всего давили на командующего ПрибОВО генерал-полковника Ф.И. Кузнецова. В тот день Кузнецов в числе прочего приказал ввести и затемнение городов и военных объектов Прибалтики. Когда начальник главного управления ПВО генерал Н.Н. Воронов доложил об этом начальнику Генштаба Жукову, то

Если Жукова действительно заботила готовность войск к встрече врага, то он выразился бы в адрес Кузнецова корректно и с сочувствием, даже если тот в чем-то и переборщил. Но бешеная злоба Жукова в отношении действий командующего ПрибОВО говорит, что все мероприятия последнего по повышению боеготовности были в тот момент для Жукова костью поперек горла.

Около 15 часов 21 июня нарком Тимошенко в разговоре по телефону с Ф.И. Кузнецовым лично приказал последнему отменить свое распоряжение по затемнению Риги³⁴⁶. На этом в Генштабе не успокоились, и чуть позже командующий ПрибОВО-СЗФ получил еще и письменное указание от Жукова:

Правда, несмотря на то что это указание Жукова в какой-то мере уже было перестраховкой, надо признать, что тут скорее прав был именно он. Даже если войска уже предупредили о нападении Германии и некоторые меры скрытности потеряли первоначальную актуальность, тем не менее выставлять напоказ свои действия в Прибалтике, особенно в Риге, все же не следовало. Одно дело – затемнять военные объекты где-то в лесу, и совсем другое – населенные пункты вообще и Ригу в частности, в порту которой еще стояли иностранные суда. Линию сохранения скрытности приготовлений к войне с одновременной демонстрацией перед заграницей своего миролюбия и соблюдения пакта о ненападении следовало проводить до конца. А тут напоказ выставляли приготовления к войне – иностранцам и гражданскому населению Прибалтики. Ведь открытая подготовка к войне сил МПВО – это фактически часть общей мобилизации на войну гражданского населения.

Однако в данном скандальном случае главное другое. Отменяя своим письменным распоряжением приказание о затемнении Прибалтики, Жуков при этом ни в коей мере не отменял приведение в боеготовность как сил ПВО в частности, так и войск ПрибОВО-СЗФ вообще! Войска округа, за исключением нескольких батальонов 5-й и 188-й стрелковых дивизий, остались там же, где и были, – на боевых позициях у границы. То есть, не имея права на отмену боеготовности, сами Жуков и Тимошенко в письменных директивах округам на такое не решались! Значит, все прочие действия командующего СЗФ по приведению в боеготовность войск были законными, т.е. выполнялись по решению правительства. А устные приказы всех тех, кто отводил войска и отменял боеготовность, делались вопреки распоряжению председателя СНК от 20 июня. (Причину того, почему он не помешал подчиненным его нарушить, мы рассмотрим чуть позже.)

Таким образом, если бы Генштаб дал единый для всех ЗАКОННЫЙ приказ о снятии войск прикрытия со своих позиций и выводе их в лагеря, то они выполнили бы его везде одинаково. Но на деле получился явный и повсеместный раздрай. Одни дивизии даже в пределах одного округа оказались на позициях, другие – в лагерях, третьи – вообще не боеготовые. То есть утром 21 июня ряд военачальников, включая Жукова и самого Тимошенко, стал незаконно тормозить выполнение «Директивы 20.6».

И вот эта незаконность отвода войск объясняет, что про «откат» практически никто из командиров нигде не сказал! Все, что мы почерпнули об этом событии, – из разрозненных и случайных проговорок участников и свидетелей тех событий. Во-первых, генералы не сказали об этом в своих мемуарах за все десятилетия от Хрущева до Горбачева. В 1947–1953 годах Военно-научное управление при Генштабе Советской армии проводило опрос военачальников, командовавших в 1941 г. войсками прикрытия. В числе других задавались вопросы, как и когда войска заняли свои оборонительные участки. Но об отводе с позиций в полевые лагеря не сказал практически никто из командиров!

Не менее показательно, что об откате почти ничего не сказано в доступных на данный момент документах военного времени. 22 июня во многих частях были заведены журналы боевых действий (ЖБД). Неудачи и поражения в первые дни боев потерпели практически все (кроме разве что 99-й стрелковой дивизии). Поэтому командирам естественно было бы оправдать неудачи тем, что их частям пришлось отойти назад и они не были в полной боевой готовности, тем более что это правда. Но в тех журналах (написанных большей частью задним числом) об отводе в лагеря – тоже ни слова. Исключение составляет разве что ЖБД 10-й сад, зафиксировавший отмену готовности авиации, но то, что это авиационное соединение, а не сухопутное, только подтверждает правило.

Известны ЖБД Западного и Северо-Западного фронтов, выдержки из ряда подобных документов приводились в этой книге (журналы 11-го и 17-го стрелковых корпусов, 10-й бригады ПВО, 12-го мехкорпуса). Правда, в журнале Западного фронта не упоминаются объявление боевой готовности и выход на позиции 18–21 июня. Но это понятно – если 22 июня его дивизии не оказались на позициях, то как сказать о выходе туда 18.6 или 20.6, не указав про незаконный отвод 21.6?

Далее, спустя несколько недель после начала войны командиры многих соединений написали доклады о боевых действиях, в ряде случаев включив туда период с 18 по 21 июня. Вспомним отчет командира 7-й тд генерала Борзилова, написанный в июле 1941 г. Борзилов докладывал, что привел в боеготовность свою дивизию, в танки загрузили патроны и снаряды, что является правдой, поскольку его отчет подтверждают воспоминания других участников событий. Но когда немцы стали бомбить дивизию, то, как сообщает офицер входившего в состав дивизии 13-го танкового полка, патронов и снарядов в танках уже не оказалось:

Даже в секретном отчете Борзилов не решился сказать, что ему пришлось по приказу сверху свести все проведенные мероприятия почти к нулю.

Но это еще не все. С 1942 по 1946 г. многие штабы написали истории боевого пути своих частей и соединений. Те из них, что воевали с 22 июня 1941 г., также иногда включали туда события последних предвоенных дней. (К примеру, здесь приводятся выдержки из истории боевого пути частей 10-й сд и 137 ГвИАП). И нигде в этих документах об этом откате практически ни слова!

Боялись Сталина? Безусловно, поскольку было за что, ибо рыльце в пуху оказалось у многих военачальников. Но боялись также и Жукова, который в том же 1942 году стал заместителем Верховного главнокомандующего! А через 10 лет после войны подошла политика «разоблачения культа личности», когда все можно было свалить на Сталина. В архиве Министерства обороны хранится сборник воспоминаний ветеранов войны, датированный 1958 годом, когда Жуков и Сталин уже сошли с исторической сцены. Там записаны воспоминания военачальников до командующих армиями включительно. Возможно, на его базе хотели сделать книгу или учебное пособие по проблеме кануна и начала войны. Но и там об откате глухое молчание.

Вот это отступление, нарушение официального приказа в сочетании с проявленной слабостью командирами, уступившими не просто незаконному давлению, но и явно предательским требованиям некоторых начальников, и привели к образованию своеобразного табу для советского генералитета с самого начала, поскольку в нем были замазаны очень многие. А те, кто устоял перед этим давлением, молчали уже из кастовой солидарности.

Вернемся, однако, к дальнейшим событиям дня 21 июня. Итак, буквально через 10–12 часов после появления «Директивы 20.6» ее выполнение вдруг стало резко тормозиться, а кое-где затем и полностью прекратилось. Давайте посмотрим, что произошло во второй половине дня, ближе к вечеру.

Вернемся опять к воспоминаниям Сандалова.

Мы оставили его около 16 часов 21 июня, когда они с Коробковым вернулись из поездки по войскам и делились впечатлениями. Около 18 часов в Брест выехали член Военного совета Шлыков и начальник отдела политпропаганды Рожков.

Затем, после прогулки, около 20 часов Сандалов вновь встретился с Коробковым, и тот сообщил:

Итак, в Кобрине для офицеров управления 4-й армии в 20.00 началось представление минских артистов. В Брест, где командиры сидели прямо под прицелом немецких пушек, отправились не кто-нибудь, а член Военного совета армии Шлыков и начальник отдела политпропаганды Рожков, чтобы провести там концерт артистов московской эстрады. Указание о проведении концертов поступило в 4-ю армию еще задолго до 18 часов.

Одновременно в Белостоке давала концерт бригада из руководимого А. Александровым знаменитого ансамбля песни и пляски Красной армии. А в самом Минске пример всему округу подавали сам командующий генерал армии Павлов и его заместитель генерал-лейтенант Болдин:

Театрально-концертные представления прошли практически по всему Западному округу. Аналогичные мероприятия прошли также в войсках львовского выступа Киевского округа.

Но подобная программа была приготовлена и для флота (флоты в отношении сухопутной обороны находились в оперативном подчинении военных округов). Бывший командующий Северным флотом адмирал А.Г. Головко вспоминает:

Итак, на пороге войны в западных округах и флотах оказалось довольно много бригад артистов из центра страны, а вечером 21 июня они разом, повсеместно устроили концерты для командного состава. Единообразие таких событий в разных местах и родах вооруженных сил не оставляет сомнений, что все это делалось централизованно и заранее.

Значит, коллективы артистов оказались там не случайно. При обострении отношений с Германией и начале войны с нею они должны были помогать поднимать настроение войскам (разумеется, сами они об этом еще не знали). А после того как время начала войны стало известно и в войска ушла «Директива 20.6», им поставили новую задачу – вечером 21 июня провести концерты для командного состава. Можно сказать, что это была операция прикрытия – 3-я по счету – последнего этапа приведения войск в боеготовность. К тому времени, после 18.00, войска уже должны быть практически в полной готовности (за исключением передовых подразделений, которые должны были занять свои позиции с наступлением темноты). Цель мероприятия – снять напряжение перед схваткой, а главное – успокоить местное население и показать противнику, что ничего как бы не произошло. Старшие командиры и штабы должны были показать пример нижестоящим: видите, все хорошо, мы спокойны, и вам не следует дергаться и спокойно ждать завтрашний день.

Но после того, как днем во многих местах отменили боеготовность, первоначальный замысел фактически использовали уже почти с противоположной целью. К 15–16 часам на границе сложилась нелепая ситуация. Все командиры войск прикрытия знают, что война начнется через 12–14 часов. Да и без предупреждения они видели, что немцы завтра нанесут удар. Поэтому они не могли не готовить свои части к бою. Тем, кто задумал отменить боеготовность, первоначальная задумка оказалась как нельзя к месту. Теперь комсостав стали загонять на развлекательные мероприятия, чтобы придержать офицеров, чтобы они не сделали «чего лишнего», отвлечь их от выполнения своих прямых обязанностей и потянуть время. А тем временем нарком обороны должен был окончательно «уладить» в Кремле вопрос с отводом частей прикрытия от границы в полевые лагеря.

Старый вопрос – а может, вместо укрепления боеготовности командиры за несколько часов до войны слушали артистов по требованию самого Сталина? Если бы такое сделал Сталин, хрущевцы с радостью бы это сообщили. А так они свой грешок попытались скрыть, как скрыли все многочисленные события 18–21 июня 1941 года. Уже после того как в отдельных мемуарах стали появляться сообщения о концертах вечером 21 июня, Жуков попытался их дезавуировать, что, мол, никто в ночь на 22 июня по его распоряжению не веселился и не развлекался:

Вновь сделаем небольшую передышку, чтобы подвести некоторый итог сказанному выше. Когда 18 июня Сталин приказал привести войска прикрытия в боевую готовность, то, несомненно, в силе оставалась и прежняя задача – не дать Гитлеру возможности представить нас агрессором («не допустить провокаций»). Выполнять эти задачи, решая при этом, где целесообразно держать стрелковые батальоны – в одном, трех или десяти километрах от границы, – компетенция Наркомата обороны. Возьмем для сравнения вопрос о стратегическом развертывании Красной Армии, начавшемся в середине мая. Уже из названия ясно, что это общегосударственное дело, в котором военные – только исполнители воли правительства. Этим вопросом занималось сразу несколько наркоматов (министерств), действия которых требовали контроля и руководства со стороны председателя СНК.

А расположение частей у границы – это тактика, это уже не то место, где расписывает детали и руководит процессом глава государства. Такое невозможно хотя бы потому, что у него тысячи дел, а даже самый способный руководитель для их решения имеет всего 24 часа в сутки. Где располагать батальоны – в 0,5 или 5 километрах от границы – сугубо дело военных. А Тимошенко с Жуковым тогда очень хотели держать их подальше от границы. Еще лучше оставить их там, где они были до 18 июня – в готовности, но в полевых лагерях.

Инцидентом в Перемышле советские войска сами случайно создали на границе ситуацию, грозящую перерасти в столкновение РККА и Вермахта. Перед руководством Наркомата обороны встала дилемма, что ему делать: держать войска в готовности на позициях с риском получить новые провокации или предотвратить возможность их появления? И они выбрали самый надежный путь: нет войск у границы – нет и провокаций. Чтобы разрядить обстановку, Генштаб приказал рано утром 20 июня отвести передовые подразделения от границы.

Но буквально в тот же день, 20 июня, политическая обстановка вновь резко осложнилась. Дав в тот день Молотову категорический отказ приехать в Берлин, Гитлер таким актом лично подтвердил, что война будет. Можно сказать, этим шагом он фактически объявил войну СССР за два дня до ее начала.

Столь резкий и предельно откровенный жест Гитлера заставлял думать, что он намеренно провоцирует СССР на ответные действия (а может, и сам решил провести крупную провокацию). Кроме того, такая наглость в обращении с руководителями великого государства, которым был Советский Союз, могла усилить подозрения советского командования, что Гитлер договорился с Англией, и теперь ему, чтоб выдать свои провокации за действия «советов», может не понадобиться согласие японцев.

Командование РККА знало о подготовке британцами ударов по Баку. Но то, что Англия это уже не сделает, мог знать только Сталин. Его договор с Рузвельтом, основанный на общности политических интересов, и совместный ультиматум давали уверенность, что, как бы Черчилль ни хотел выйти из войны с Германией, ему это не удастся. И вопрос создания антигитлеровской коалиции с Черчиллем фактически уже решен.

Но о договоре Сталина с Рузвельтом военные, разумеется, знать не могли – это высший секрет политиков, военных вряд ли туда пускали. Что Сталин будет активно мешать созданию антисоветской коалиции, Тимошенко с Жуковым могли догадываться, но как именно – вряд ли.

Поэтому естественно предположить, что в такой сложной ситуации Тимошенко мог иметь свое собственное, отличное от сталинского, мнение о предотвращении провокаций. Что там выйдет из закулисной схватки глав больших государств – это еще бабушка надвое сказала. Может, Сталину удастся прижать Черчилля, и столь противоречивая антигитлеровская коалиция состоится. Но если на границе кто-то вновь проколется и даст немцам нужный повод, то может случиться наоборот – появится мощнейшая «антисталинская» коалиция. И упертый Тимошенко 21 июня продолжил гнуть свою линию, которая была понятна всему нашему комсоставу: чем меньше войск у границы – тем меньше риск гибельных провокаций.

Отсюда следует, что директивы от 18 и 20 июня для Тимошенко и Жукова были не только преждевременными, но и опасными. Ведь любая оплошность при их выполнении могла привести к роковой провокации и далее – к войне на два фронта, с Германией и Японией. Тогда лично их задача как главкома с заместителем – добиться победы над врагами – усложнится в два раза, и они наверняка понимали, что им ее не решить.

Поэтому если есть еще хоть какая возможность избежать войны или оттянуть ее начало – ее обязательно нужно использовать. Поэтому Тимошенко и Жуков буквально держали нож у горла командующих армий и округов до самого утра 22 июня, не давая им выводить войска к границе.

Ну и, наконец, с их точки зрения, с тем «откатом» ничего особенного не произошло! Все просто встало на свое законное и привычное для военачальников место. Они вернули Красную армию к точному выполнению давно задуманного и ставшего привычным генералитету порядка ввода плана прикрытия: на боевые рубежи войска выходят из лагерей только после перехода границы противником.

Итак, к вечеру 21 июня в обоих наркоматах решили добиться от исполняющего обязанности главы Правительства разрешения отвести войска назад, в лагеря, по всей линии границы, чтобы они были там готовы к выходу на позиции в любой момент. Об отмене боеготовности, а тем более разоружении войск речь ни в коем случае не шла!

Вместе с тем изложенные выше соображения объясняют, во-первых, действия только одного наркома обороны Тимошенко. А во-вторых, они объясняют лишь мотив его действий, то есть почему он хотел убрать войска от границы в лагеря. Но ведь здесь одного желания мало! Как это сделать, если у тебя есть приказ главы Правительства СССР? Послать его подальше, отдав собственный, противоположный приказ? При находящемся на посту Сталине такое не пройдет. Кроме того, сказанное выше совершенно не объясняет действий других высоких военачальников, которые совсем отменяли боеготовность и даже разоружали свои войска. Резкая смена поведения ряда представителей высшего командования РККА утром 21 июня говорит, что возможность проигнорировать приказ Председателя СНК, избежав при этом карающей реакции самого Сталина, у них появилась. Грубо говоря, так мыши начинают шалить, когда в доме нет кота.

В своей книге воспоминаний нарком военно-морского флота Н.Г. Кузнецов сообщил, что последний раз перед войной он видел Сталина за неделю до ее начала:

Однако это очень странно. Как мы убедились, в течение той недели по всей стране шла напряженная подготовка к отражению германского нападения. Неужто за это время, тем более в самый канун нападения, у военно-морского министра и главы правительства не нашлось общих дел для обсуждения? И действительно, записи в журнале посетителей, принятых И.В. Сталиным в его кремлевском кабинете, свидетельствуют, что Николай Герасимович почему-то сказал неправду: 21 июня адмирал Кузнецов находился в кабинете вождя с 19.05 до 20.15!³⁵⁴

Тем не менее, описывая события 21 июня, Кузнецов в числе лиц, с которыми он встречался, Сталина не назвал. Случайно ли? Может, известный флотоводец просто запамятовал? Но в столь худую память адмирала трудно поверить. Последний предвоенный день Кузнецов осветил весьма подробно, уделив основное внимание общению с очень широким кругом лиц. В числе их – нарком обороны Тимошенко и начальник Генштаба Жуков, работники центрального аппарата ВМФ адмиралы Галлер и Алафузов, командующие флотами Трибуц, Октябрьский, Головко и даже собственная жена Вера Николаевна³⁵⁵. В этом списке нет только Сталина, главы страны и его прямого начальника. Наконец, разговор в девятом часу вечера с капитаном первого ранга Воронцовым о предстоящем нападении Германии он вспомнил в подробностях, а закончившуюся минутами раньше встречу с самим Сталиным по тому же вопросу – забыл напрочь? Это невозможно, Сталин – не то лицо, разговор с которым в преддверии тяжелейшей войны в нашей истории может забыться. Ведь первейший вопрос, всегда интересующий любого коснувшегося темы начала войны человека, тем более ее участника, – а что думал по этому поводу Сталин? Верил ли он в скорое нападение немцев? И как отнесся к действиям самого Кузнецова, когда тот два дня назад ввел на флоте оперативную готовность № 2? Одобрил ли такую «инициативу» или, наоборот, не одобрил? А если не одобрил, то не пообещал ли стереть ослушника «в лагерную пыль» за самоуправство, как он всегда поступал в подобных случаях (в чем нас убеждают)? Такое разве забудешь!

Однако про эту важнейшую встречу Кузнецов не сказал ни полслова. Но если «силовой» нарком говорит о начале войны и касается при этом кого угодно, только не Сталина – это выглядит весьма странно и вызывает подозрение. Поэтому дальше по тексту Кузнецов все же исправился, вспомнив про Сталина, и вот что из этого получилось.

В 3 часа утра 22 июня немцы начали первый воздушный налет на Севастополь. Получив соответствующий доклад командующего Черноморским флотом, Кузнецов бросился к телефону сообщить тревожную новость Сталину. Абсолютно естественный шаг: министр спешит предупредить главу правительства о чрезвычайном событии – начале войны! Но поговорить со Сталиным ему не удалось:

Кузнецов пытается дозвониться Сталину по другим телефонам – и тоже безуспешно:

Не сумев связаться со Сталиным по телефону ночью, утром 22 июня Кузнецов сам отправился в Кремль, чтобы лично доложить ему обстановку в связи с нападением Германии. Однако Сталина он там тоже не застал:

Что мы видим? Потоптавшись около сталинского кабинета и не найдя там ни самого Сталина, ни кого-либо из других руководителей государства и партии, Кузнецов отправился восвояси. Но это невозможно! Такого просто не могло быть! Кузнецов опять беззастенчиво говорит неправду! Записи в журнале посетителей кабинета Сталина вновь прямо уличают почтеннейшего Николая Герасимовича. Согласно журналу, в это время кабинет буквально кишел посетителями, в числе которых были Молотов, Микоян, Ворошилов и… сам Н.Г. Кузнецов! Причем в тот день он заходил к Сталину не только с 9.40 до 10 часов 20 минут – то есть в тот момент, когда он будто бы никого там не нашел, но и еще дважды: с 8.15 до 8.30 и с 15.20 до 15 часов 45 минут! Ясно, что о забывчивости тут не может быть речи. Кузнецов просто не стал говорить, что в сталинском кабинете в тот день он видел многих, но только не самого Сталина. Точнее, об этом ему не позволила сказать цензура. Но надо отдать адмиралу должное – прямо врать, как Жуков, о том, что он якобы видел Сталина и говорил с ним, Кузнецов не стал, а выдумал небылицу про пустующий Кремль. Мол, кто захочет – тот поймет.

Но почему Сталин отсутствовал в этот момент в Кремле и на своем рабочем месте? Почему адмиралу Кузнецову не удалось 21–22 июня не только увидеть, но и даже переговорить с ним по телефону? Ответ на это следующий. Перед самой войной, самое позднее вечером 20 июня 1941 года (почему именно этот момент – скажем чуть позже), с И.В. Сталиным случилось что-то, опасное для его жизни, что полностью вывело его из строя. В течение нескольких дней он физически не мог выполнять возложенные на него обязанности. Только к концу июня здоровье вождя более-менее восстановилось, и он приступил к работе. Еще через несколько дней Сталин окреп уже настолько, что 3 июля смог выступить по радио с обращением к советскому народу – это было его первое публичное выступление с начала войны.

Версия об отсутствии Сталина в Кремле накануне войны впервые была выдвинута еще в перестройку³⁵⁸, и к настоящему времени в целом ее, с рядом нюансов, поддержал ряд исследователей³⁵⁹. Но фактическое начало выходу этой истории к широким кругам положил Н.С. Хрущев в известной речи о «культе личности» на XX съезде КПСС. Тогда Никита заявил, что в начале войны Сталин так растерялся, что долгое время не только не руководил операциями, но и вообще не занимался никакими делами. После съезда речь была зачитана во всех первичных партийных организациях, а затем попала за границу.

В мемуарах Хрущев развил свою мысль. Сталин-де был настолько парализован страхом, что не мог собраться с мыслями – «впал в прострацию», как потом обобщили хрущевцы воспоминания и размышления своего идеолога по данному вопросу:

Хрущева поддержал другой член политбюро ЦК ВКП(б) и одновременно его соратник по «разоблачению культа личности» А.И. Микоян:

Другими словами, два члена политбюро сообщили, что Сталин в начале войны фактически не мог работать. Причиной неработоспособности стал якобы сильнейший испуг от нападения немцев, перешедший в полную и длительную прострацию.

Можно ли здесь верить Хрущеву с Микояном? Можно, но смотря в чем. Разумеется, не только многодневная «прострация», но и просто минутная растерянность Сталина – полный бред. Поэтому, несмотря на широкое использование подобной клеветы в антисталинской пропаганде, сама эта мысль была столь нелепа, что те, кто сам был в здравом уме, вряд ли поверил в нее уже тогда.

Сильнейший удар по всей этой хрущевской истории нанесла публикация в 1989 г. выписки из журнала записей лиц, принятых И.В. Сталиным в своем кабинете (далее – журнал) в июне 1941 года. В 1992–1996 гг. журнал, содержащий такие записи за период с 1924 по1953 год, был опубликован полностью. Выяснилось, что все первые дни войны кабинет Сталина был заполнен с утра до вечера государственными деятелями разного калибра. Посмотрев эти записи, читатель неизбежно приходил к выводу, что хозяину кабинета не то что впадать в прострацию, а передохнуть было некогда.

Мало того, в июне 2001 года на выставке в Государственном архиве России (ГАРФ), приуроченной к 60-летию начала Великой Отечественной войны, журнал был выставлен в качестве экспоната. А фотографии его страниц за 21–23 июня 1941 года поместили в посвященном выставке рекламном буклете³⁶⁰. Поэтому те, кому ложь Хрущева в данной истории была ненавистна, с успехом разоблачали ее, опираясь на этот журнал. В итоге к рассказу Никиты потеряли интерес и почитатели, и ненавистники Сталина. А сам журнал вошел в обиход историков как надежный и авторитетный исторический источник.

Однако уже тогда вызвало подозрение, что на такой шаг, «реабилитирующий» Сталина от грязного обвинения, пошло либерально-перестроечное окружение Горбачева и Ельцина. Мысль о том, что предавшие СССР хотели донести правду о Сталине, следует исключить. Сталина они боялись и ненавидели не меньше самого Хрущева. От такой-то публики как раз следовало ожидать, что они поддержат и разовьют мысль единомышленника о некрасивом поведении вождя советского народа в момент опасности. А между тем всех настойчиво, если не сказать – назойливо, убеждали, что со Сталиным ничего не случилось, что в канун и первые дни войны он много и напряженно работал. Зачем?

Однако вспомним, как раньше подчас делали имевшие за собой тяжкое преступление уголовники. Они дополнительно шли на какой-нибудь мелкий уголовный проступок, получали за него небольшой срок и садились в тюрьму. Казалось бы, парадокс. Но пока их искали на свободе, они «на зоне» укрывались от расплаты за тяжкое преступление. Жертвуя малым, они избавляли себя от крупных неприятностей.

Не сходным ли образом поступили подельники Горбачева и Ельцина по уничтожению СССР? К тому времени в обществе прочно утвердилась официальная версия о событиях в Кремле в начале войны, введенная через мемуары Г.К. Жукова. Правда, назвать их автором одного Жукова можно с большой натяжкой – вместе с ним работал целый коллектив института Военной истории под контролем и по указаниям ЦК КПСС³⁶¹. Согласно версии, Сталин, живой и здоровый, в момент нападения находился там, где ему и полагалось быть, – в Кремле на посту главы государства. Правда, как рассказал Жуков, сам момент нападения Германии он сначала проспал в прямом смысле, а затем, получив сообщение о вторжении, ставшее для него полной неожиданностью, немного подрастерялся. Тем не менее все решения принимал исключительно Сталин, и поэтому всю ответственность за неудачное начало войны несет только он один.

В плане поведения Сталина версия хоть и убогая, но устоявшаяся. Однако в перестройку, с началом гласности и относительной свободы слова, произошел всплеск интереса к его личности, и она стала устраивать уже далеко не всех. А тут под ногами путается Хрущев с идиотской байкой о «прострации». Слишком хорошо – тоже не хорошо: возмущенные явным попранием исторической справедливости и просто здравого смысла люди станут копать под официальную версию (как на деле и получилось). Поэтому, опровергая публикацией журнала одиозную часть хрущевского заявления, которой и так мало кто верил, перестройщики таким шагом сохраняли главную тайну – что со Сталиным в канун войны произошло что-то, опасное для его жизни. Сдерживая радостные вопли противников Сталина и «бросив кость» его почитателям, они таким образом как бы мирили противников и тем снижали интерес к дальнейшему исследованию темы.

В связи с этим нам, вместо того чтобы просто отмахнуться от слов Хрущева, надо отделить в них реальную информацию от наглого вранья.

Повторюсь, мысль о том, что Сталин, несгибаемый человек огромной силы воли, отчего-то мог впасть в прострацию, так нелепа, что, взятая сама по себе, отдельно, вряд ли могла прийти в голову столь неглупому человеку, как Хрущев. Но если Сталин перед самой войной чем-то был выбит из строя, то Никита, не удержавшись от соблазна, использовал это как повод, чтобы лишний раз пнуть ненавистную ему личность.

Разумеется, Запад активно поддержал хрущевскую клевету на Сталина. Но наряду с повтором обычных хрущевских измышлений там иногда появлялись сведения и несколько другого плана. Некоторые зарубежные историки утверждают, что 22 июня 1941 года Сталина не было в Кремле, потому что он отдыхал на юге³⁶². Причем такие сведения они получили от спецслужб. Видимо, длительное отсутствие Сталина не только не укрылось от внимания западных политиков, но и, возможно, тамошние разведслужбы пронюхали о том, что с ним случилось. Но прямо сказать это нельзя, поскольку правда здесь только укрепит авторитет Сталина. Поэтому там выдумали очередную небылицу, запустив ее через близких спецслужбам аналитиков.

А теперь, по свежим следам, еще раз вспомним события 20–21 июня в войсках западных округов. Частичный отвод войск 20 июня вполне объясним, хотя и вызывает некоторые вопросы. Тогда наркомат обороны под впечатлением ЧП в Перемышле и под шумок разрешенного отвода передовых подразделений отвел в некоторых местах от границы войск несколько больше и дальше, чем было согласовано с Правительством. Переусердствовали? Да, но исключительно из благих побуждений, а за это не наказывают.

Однако происшедшее днем 21 июня при здравствующем Сталине в нормальный ход событий уже совершенно не вписывается. Сталин не был дергающимся неврастеником, пугающимся каждого шороха на границе, а проводил нужную Советскому Союзу линию упорно и последовательно. В мае-июне такой линией была подготовка Вооруженных сил СССР к отражению гитлеровского нападения. Этот процесс, несмотря даже на серьезные ошибки Генштаба в определении сил вторжения и времени нападения врага, этап за этапом неуклонно шел вплоть до 21 июня. Причем почти каждый этап специально для заграницы сопровождался пропагандистской операцией, под прикрытием которой войска выдвигались на позиции (последней из которых должны быть отвлекающие концерты для комсостава уже приведенных в боеготовность войск).

И вдруг 21 июня произошло обратное – войска стали отводить в лагеря, а в некоторых местах вообще предательски отменять готовность и даже разоружать! Днем 21 июня, когда время нападения немцев знал весь комсостав, когда все либо уже было сделано, либо запущено в действие, когда оставался последний шаг – с наступлением темноты занять передовыми подразделениями позиции на самой границе, произошел резкий сбой. Попытки отвода войск от границы, отмены боеготовности при массовом загоне командиров на концерты 21 июня – эта акция ввиду неизбежной войны была явно нелепой и полностью противоречила предыдущему ходу событий.

Прежде всего режет глаз именно абсурдная картина поведения фигуры такого масштаба, такой личности, как Сталин, если считать, что все делалось по его указанию. Вечером 20 июня он дает приказ полностью привести войска в боеготовность и оповестить их о времени нападения Германии. Но утром 21 июня вдруг задергался и стал отменять готовность, только что введенную по его приказу! Однако при этом официально и сразу дать новый приказ, отменяющий старый, побоялся (интересно – кого?), а стал мешать войскам как-то исподтишка. Но и здесь тоже не слишком преуспел. Поскольку не только не смог полностью отменить боеготовность войск (как в 6-й или 26-й армиях КОВО), но и заставить отвести все войска от границы (как на СЗФ, где они почти везде остались на своих позициях). Не Сталин, а какая-то рохля. Полный абсурд!

Утро 21 июня, когда резко изменилось поведение главнокомандования РККА, – это тот самый поздний срок, когда со Сталиным что-то случилось. Повторю, самый поздний – то есть к утру 21 июня Сталин чем-то или кем-то уже был выбит из строя.

Если посмотреть на свидетельства участников тех событий, то бросается в глаза их полная разноголосица о событиях в Кремле в ночь на 22 июня. К примеру, в числе посетителей сталинского кабинета в тот вечер, отмеченных в журнале и оставивших воспоминания, были Молотов, Микоян, Жуков и адмирал Кузнецов.

Однако Кузнецов, как помните, сообщил, что ни в тот вечер, ни на следующий день у Сталина он не был, его не видел и не слышал.

Напротив, у Жукова, поскольку он озвучивал официальную версию ЦК КПСС, описание событий существенно ближе к записям журнала, хотя и у него имеются значительные расхождения. К примеру, 22 июня он вошел в кабинет в 4.30 утра, а согласно записям журнала, первые посетители отмечены там только в 5 часов 45 минут.

Молотов, когда рассказывал писателю Ф. Чуеву о тех событиях, уже был знаком с мемуарами Жукова, однако (или наоборот – поэтому) оговорился, что тому доверять нельзя. Почему-то он не счел нужным повторить за Жуковым, что вечером 21 июня вместе с ним был на приеме у Сталина в его кабинете. Наоборот, Молотов сообщил, что сначала члены политбюро вместе со Сталиным часов до 11 часов вечера вообще были не в Кремле, а у него на даче и только в два часа ночи собрались в его кремлевском кабинете, куда через час прибыли Тимошенко с Жуковым:

А другой член политбюро, А.И. Микоян, вспомнил, что вечером 21 июня политбюро собралось не в кабинете или на даче, а в кремлевской квартире Сталина, куда потом приехали и Тимошенко с Жуковым. В три часа ночи члены ПБ разошлись, но уже через час вновь вынуждены были вернуться – на этот раз в сталинский кабинет:

Как видно, все очевидцы противоречат и друг другу, и журналу учета посетителей, противоречат по-крупному и в мелочах. А почему? Только ли из-за давности событий и плохой памяти? На наш взгляд – потому, что заранее не сговорились, что им всем рассказывать, и каждый врал по-своему.

А теперь надо ответить на главный вопрос: как быть с записями журнала учета посетителей кабинета Сталина? Как можно утверждать, что Сталина не было в Кремле, если, согласно журналу, в его кабинет люди приходили и 21, и 22 июня, и в последующие дни?!

Однако здесь нет ни малейшего противоречия. Оказывается, посетители могли приходить в кабинет вождя, когда самого Сталина там не было, а принимал их кто-то другой (при этом записи журнала велись в обычном порядке). И такая ситуация вовсе не была исключением:

Таким образом, в 1933 году, когда живой и здоровый Сталин находился в другом месте, соратники вовсю пользовались его кабинетом. Но точно так же было 2 и 5 марта 1953 года, когда отравленный вождь умирал на своей даче. Более того, соратники собирались там и после его смерти – 7, 8 и 9 марта!³⁶⁵

Принимал во время отсутствия Сталина в Москве в его кабинете тот, кто замещал вождя по партийной или государственной линии. В августе 1933-го такое старшинство делили Каганович и Молотов, хотя Вячеслав Михайлович все же имел более высокий статус:

Таким образом, тот, кто замещал Сталина, фактически становился хозяином в его кабинете и, значит, встречал и провожал посетителей. А теперь посмотрим, как с этим обстояло дело 20–22 июня. Если Сталин выбыл из строя, его функции автоматически переходили к заместителю, которым в июне сорок первого был В.М. Молотов. Напомню, что до 5 мая 1941 г. он сам занимал пост Председателя СНК, на котором его сменил Сталин.

Поэтому именно Молотов должен быть за хозяина в кабинете, соответственно, первым туда входить и последним его покидать. Разумеется, само по себе это еще не доказательство отсутствия Сталина в Кремле, поскольку и в обычные дни, при действующем Сталине, Молотов, как ближайший его соратник, так частенько и поступал. Но если мы правы, то в интересующие нас критические дни июня это уже должно стать обязательным правилом.

Итак, 20 июня 1941 года. В 19.55 Молотов первым входит в кабинет, а в 0.45 последним его покидает.

21 июня. Молотов в 18.27 снова первым вошел в сталинский кабинет и в 23 часа последним из него вышел:

1. Молотов 18.27–23.00

…Последние вышли 23.00³⁶⁷.

Но еще ярче главенство Молотова на тот момент видно по ситуации за 22 июня. В 5 часов 45 минут Молотов снова первым вошел в кабинет вождя, после чего туда стали входить другие посетители. Всего за первую половину дня там отмечено 14 человек – шла напряженная работа. Помимо прочего, в это время Молотов лично подготовил сообщение советскому народу о нападении на СССР гитлеровской Германии. В 12 часов 5 минут он покинул кабинет и отправился в студию, чтобы в прямом эфире зачитать его на всю страну.

С его уходом кабинет полностью опустел. Маленков и Берия вышли оттуда еще в 12.00, а последним в 12.05, вместе с Молотовым, его покинул Ворошилов. (Почему-то соратники не захотели со Сталиным послушать это важное выступление.)

Но вот Вячеслав Михайлович закончил речь и в 12.25 вернулся назад. И сразу вслед за ним, в 12.30, туда возвратились Ворошилов с Микояном, а затем потянулись и другие соратники. Получается, что без Молотова у остальных соратников к Сталину никаких дел не было. Когда в 16.45 Молотов окончательно покидал кабинет, вместе с ним вышли и все, кто там еще оставался. Таким образом, гости сталинского кабинета подстраивались именно под Молотова.

Утром 23 июня ситуация повторилась. В 3 часа 20 минут Молотов снова первым вошел в кабинет и последним в 6.25 оттуда вышел – гости находились в кабинете, пока их там принимал Молотов.

Вернемся снова в 22 июня. После тех фактов, что мы рассмотрели, уже не удивляет, что о начале войны советскому народу сообщил не Сталин, а его заместитель Молотов. Хотя люди вправе были ожидать, что по такому важнейшему случаю выступит сам Глава государства. Часто это объясняют тем, что Сталину-де, заключившему пакт о ненападении с Германией, в этот момент нечего было сказать советскому народу. Полноте, Молотов, лично подписавший пакт и давший тому свое имя, нашел что сказать, а Сталин – нет?!

Но это далеко не последний факт отсутствия следов активной деятельности Сталина там, где они должны быть. На сегодня известны четыре важных документа, созданных 21–22 июня и касающихся оперативно-организационных вопросов Вооруженных сил СССР. Это постановление политбюро от 21 июня об образовании Южного фронта, директивы наркома обороны № 1, 2 и 3 войскам Красной армии. Все они, как нам говорят, принимались или при непосредственном участии, или с согласия И.В. Сталина (что, впрочем, почти одно и то же). Но ни на одном из тех документов нет ни следов правки его рукой, ни его подписи. Это подозрительно само по себе, однако в данном случае вызывает недоумение уже не только этот момент.

Бросается в глаза сумбурный, порой до нелепости, характер некоторых директив. Странностей Директивы № 1 мы еще коснемся. Директива, которая якобы вводила боеготовность (точнее, подтверждала), на самом деле оказалась для нее тормозом. Как войска могли отличить провокации от реального нападения? Указание не поддаваться на провокации было главным ее смыслом. А это показывает, что тот, кто на этот раз согласовывал для военных такой документ, был в первую очередь озабочен политическим, точнее – международным аспектом этого дела, а не военной стороной. Мы знаем, что наркомом иностранных дел тогда был Молотов, к тому же категорически избегавший заниматься оперативными вопросами армии и флота. Разбирающийся в военном деле – а Сталин в нем, безусловно, разбирался – не мог не понимать неконкретного характера той директивы.

Но еще сильнее выпячивает нелепость Директивы № 3, посланной в войска поздно вечером 22 июня. Вот фрагмент из нее в отношении Юго-Западного фронта:

Маршал Жуков утверждает, что И.В. Сталин лично одобрил проект директивы – то есть видел ее. Однако это вызывает большие сомнения. Начнем с того, что в преамбуле указывается задача фронту овладеть районом Люблин к исходу 24 июня, а в приказной части срок неожиданно переносится уже на 26 июня. Что, впрочем, еще цветочки.

Директива предписывает овладеть Люблином к исходу 26 июня силами пяти механизированных корпусов: 4-го и 15-го из состава 6-й армии, а также 22-го, 19-го и 9-го мехкорпусов 5-й армии. Однако из этих сил только 4-й мехкорпус и 41-я танковая дивизия 22-го мк к исходу 22 июня находились в 120–140 км от Люблина и, конечно, могли за 4 дня успеть дойти до указанного пункта – при условии, если бы не было войны, а немцы обеспечили им зеленую улицу по своим дорогам.

Но остальные 11 дивизий четырех корпусов находились в 200–300 км от нужного района и ни при каких условиях не могли к назначенному сроку просто добраться до Люблина. А ведь нашим корпусам предстояло не просто пройти указанным маршрутом. Напомню, что до тех пор никто в мире еще не смог разгромить хотя бы одной немецкой дивизии. А здесь следовало уничтожить даже не дивизию, а целую немецкую группировку, наступающую на фронте Владимир-Волынский – Крыстынополь! Как Сталин мог одобрить подобную глупость? Совершенно очевидно, что директива давалась с согласия того, кто не только не разбирался в военных вопросах и не владел обстановкой, но и, скорее всего, даже не посмотрел на ситуацию по карте. Это явно был не Сталин.

А что же, разве Тимошенко и Жуков не понимали, что делают? С одной стороны, плохо понимали, поскольку неверно оценивали обстановку. А с другой – они уже подвели армию и страну и теперь такой бурной деятельностью пытались хоть как-то реабилитироваться.

Но при показной сверхактивности военного руководства его подлинная растерянность была такова, что привела к задержке мобилизации, назначенной только со второго дня войны. Телеграмму о начале мобилизации нарком обороны Тимошенко подписал только в 16 часов 22 июня! Впрочем, растерянность и неуверенность государственного аппарата в первые дни войны, оставшегося без верховного руководителя, хорошо показали в своих работах В. Мещеряков и О. Козинкин ³⁶⁸. Что именно случилось со Сталиным – покушение, несчастный случай или внезапное ухудшение здоровья (инфаркт, например)? Прямых данных для однозначного ответа у нас, к сожалению, нет. Но несчастные случаи с главами государств происходят крайне редко, а в случайное ухудшение здоровья руководителя страны именно в критический для нее момент тоже верится мало. Как ни крути, тут сразу вспоминаются известные слова Гитлера, сказанные им по схожему поводу:

Нет оснований не включать в «список Гитлера» Советский Союз. Наоборот, для Гитлера как никогда жизненно важно было в момент начала войны обезглавить столь могучего противника, как СССР.

Вызванное потерей Сталина временное замешательство и растерянность высшего военно-политического руководства в Москве не укрылись от нижестоящих звеньев командования Красной армии и властей на местах. А неоднократные метания последних суток перед войной – от всеобщей боеготовности до попыток полной ее отмены днем 21 июня – оказали особенно негативные последствия на всю армию.

Представьте, что утром начальство предупреждает вас о неизбежной войне, однако спустя несколько часов начинает настойчиво уверять, что войны не будет и можно расслабиться. При этом практически разоружает части прикрытия. А на следующее утро войска и мирное население получают сокрушительный удар от противника. Такое поведение очень похоже на вредительство, если не на предательство. А что такое начальство скажет завтра? Поневоле потеряешь к нему доверие. Неуверенность высшего руководства передалась руководителям на местах, а с началом войны их растерянность почти мгновенно привела к панике среди войск и гражданского населения. А паника – чрезвычайно опасная и заразная вещь, остановить ее неизмеримо труднее, чем предотвратить. И когда Сталин вернулся на пост, дело было уже сделано. Лишенные не только твердого руководства, но подчас и хоть какого-то управления сверху, войска западных округов потерпели тяжелые поражения и неудержимо откатывались на восток.

После всего такого уже не покажется странным случай, о котором рассказал ветеран, служивший накануне войны в Западном округе:

Понятно, чьи портреты в первую очередь и обязательном порядке вывешивались в советской воинской части. Правда, смысл и детали этой истории ветеран или забыл за давностью лет, или сразу тогда спросонок не понял, поскольку дело было ночью. Но убирание портретов перед самой войной прочно врезалось ему в память. Видимо, о том, что Сталин выбит из строя и не может руководить, заинтересованные лица из Москвы сообщили в округа. И кое-где поспешили дать команду убрать портреты товарища Сталина.

Когда именно Сталин вышел из строя, сказать точно пока нельзя. Мы попробуем другой путь – вычислить не сам тот день, когда это случилось, а самый поздний срок, когда можно твердо сказать, что на посту Председателя СНК Сталина уже точно не было.

В ночь на 21 июня произошли два важнейших события. Сначала, как помнит читатель, после отказа Гитлера принять Молотова был дан приказ привести все войска в боеготовность и сообщить им время предстоящего нападения немцев. От председателя СНК к наркому обороны такой приказ ушел не позже 6 часов вечера 20 июня. Кто именно его давал – еще Сталин или уже Молотов, сказать трудно. Но даже если Молотов, то он делал то, что было намечено раньше Сталиным.

Однако готовность войск – только одна сторона вопроса. В то время когда уже на все обороты был запущен механизм приведения в боевую готовность Красной армии, состоялось обсуждение руководством страны политической ситуации – как вести себя дальше с Германией. Напомню, что руководство СССР, в отличие от Германии и стран Запада, было коллегиальным: один член политбюро – один голос.

Согласно журналу учета посетителей кабинета Сталина, высшее политическое руководство страны собралось там именно вечером 20 июня. Совещание началось в 19.55 и закончилось в первом часу ночи 21 июня. Если не считать Сталина, участвовали четверо членов политбюро – Молотов, Каганович, Микоян, Ворошилов, и два наиболее деятельных кандидата – Берия и Маленков³⁷¹. Присутствовали тем вечером в сталинском кабинете и фигуры ниже рангом – но, скорее всего, кроме заместителя наркома иностранных дел А.Я. Вышинского, они были просто плановыми посетителями.

Последний раз столь представительное собрание наблюдалась здесь два с половиной месяца назад. Тогда, 10 апреля 1941 года, те же руководящие лица во главе со Сталиным решали вопрос принятия пакта о ненападении с Японией.

Теперь в таком составе руководители СССР обсуждали вопрос о войне с Германией. Чтобы лучше понять важность момента, сравним этот состав с «кворумом» в кабинете Сталина вечером 21 июня, когда вышла известная «директива № 1». Ведь по всем канонам именно тогда якобы наступил кульминационный момент истории. Как утверждают хрущевцы, только в тот вечер Сталин наконец понял, что нападение немцев неизбежно, и разрешил «привести войска в боеготовность». В тот момент и должно было собраться руководство страны всем составом, ибо если не по поводу войны с Германией, то когда же еще ему собираться?

Тем не менее вечером 21 июня там отметились только два члена политбюро – Молотов с Ворошиловым, да те же кандидаты, Маленков и Берия. Жалкое подобие «вечери» 20 июня! Значит, именно в ночь с 20 на 21 июня политбюро обсуждало важнейший вопрос о войне с Германией и приняло политическое решение. Какое?

Как пишет переводчик В.М. Бережков, утром 21 июня советское посольство в Берлине получило из Москвы важный документ, который надлежало срочно передать руководству Германии:

Тридцать лет спустя уже 80-летний Бережков снова вернулся к вопросу, что именно было в том документе:

Здесь Бережков за давностью лет, видимо, уже забыл такие детали, что наркомом иностранных дел у него был Молотов, а не Сталин, и звонил он в немецкий МИД, а не «ставку Гитлера». Поэтому не стоит обращать внимания на его убеждение, что все, приходящее в Берлин из Москвы, непременно было от Сталина. В 1973 году, когда он был более адекватным, он и писал точнее – «советское правительство», «Москва», а Сталина не упоминал вовсе. Для нас же здесь важна стабильность его сведений о содержании депеши – что Москва пыталась вытянуть Гитлера на переговоры и таким образом предотвратить или задержать войну.

Из Москвы в тот день несколько раз торопили с выполнением поручения. Чтобы вручить депешу лично Риббентропу, Бережков по приказу посла с утра 21 июня и до трех часов ночи 22 июня каждые 30 минут звонил в германский МИД. Но сколько он туда ни обращался, ответ был все тот же: Риббентропа на месте нет, и когда будет, неизвестно.

Из этих фактов следует, что на своем заседании в ночь на 21 июня политбюро приняло решение снова обратиться к Гитлеру, попытавшись еще раз предотвратить или хотя бы оттянуть войну. Здесь участники совета действовали совершенно правильно – следовало использовать любой шанс для задержки нападения. И в какой-то момент Гитлер заколебался. 21 июня он направил письмо Муссолини, врученное итальянскому дуче уже после начала войны. В нем Гитлер писал:

То есть Гитлер напряженно обдумывал предложение советского руководства почти до самого последнего момента. Тем не менее он не внял голосу разума и не использовал свой последний шанс. Возможно, фюрер просто смалодушничал, опасаясь показаться в глазах своих соратников мягкотелым и нерешительным. Но очень вероятно, что остаться неизменным в своем роковом решении начать войну ему помогли две ошибки, которые, в отсутствие Сталина, допустили советские руководители. Да, Сталина на том заседании уже не было.

Как следует из дальнейших событий, кому-то из участников большого совета пришла мысль подтолкнуть Гитлера к переговорам, отведя войска Красной армии от границы! То есть отправить Гитлеру еще одно предложение о мире, а в подтверждение искренности и серьезности своих намерений отвести войска с приграничных боевых позиций. Видимо, расчет был на то, что немецкая разведка легко установит этот факт и доложит фюреру. Совершенно очевидно, что именно отсюда чуть позже выросли ноги решения наркома обороны Тимошенко сначала отвести приграничные части, а потом и отправить на концерты и другой отдых максимум командного состава Красной армии.

Со стороны политбюро (точнее, его половины, о чем позже) это было безусловной ошибкой. Будь Сталин на том заседании, он сумел бы убедить тех соратников, кто предался иллюзиям насчет Гитлера, что и на этот раз нужно продолжать идти прежним курсом. То есть, предлагая Гитлеру мир, держать войска в полной боеготовности. Повторюсь, нет ни малейшей логики в действиях Сталина, если допустить, что это делалось по его указаниям. Не мог Сталин в пять-шесть вечера 20 июня давать войскам директиву, что война начнется утром 22 июня с приказом быть в полной готовности, а через два-три часа на совете политбюро изменить позицию на 180 градусов. После чего утром вновь убеждать войска, что войны завтра не будет и можно расслабиться. Такие перемены больше напоминают дурную шутку из анекдота, чем действия Сталина. Ни малейших причин для резкой смены курса у него не было.

А вот его соратники, оставшись в критический момент без лидера, вполне могли пойти на такой шаг в надежде выиграть у немцев время, пока Сталин вернется в строй, а войска из глубины страны подтянутся к границе. Если же кто из них потом утверждал, что Сталин верил Гитлеру, – значит, он сам ему и верил. Если Микоян говорит, что в ночь на 22-е Сталин уверял, что Гитлер не начнет войны, то, скорее всего, именно Микоян в этом других и уверял. Уверял и ожидал до последнего, когда Бережков из посольства дозвонится до Риббентропа.

Вторая ошибка не столь заметна, но тоже существенна, и она Сталину как бессменному вождю и главе государства, несомненно, была бы виднее, чем его соратникам.

Обращаясь к Гитлеру, наши руководители, как ни крути, пытались его обмануть. Все понимали, что война будет все равно, но пытались потянуть время, пока не подоспеют войска, – а вдруг проскочит? Поэтому войска вторых эшелонов продолжали двигаться в сторону границы, а на этом же заседании участники приняли решение о создании Южного фронта и посылке на будущие фронты представителей НКО – Жукова и Мерецкова. Правда, историки считают, что это было сделано вечером 21 июня. Но читатель помнит, что еще утром 21 июня командир 7-го механизированного корпуса получил приказ «выделить мотоциклетную роту, обеспечив ее боеприпасами, для укомплектования штаба одного из фронтов». Именно им и был Южный фронт. А если бы решение ПБ вышло вечером 21 июня, то приказ на укомплектование штаба фронта никак не мог родиться утром того же дня.

Возвращаясь к Гитлеру – пытаться обмануть его, блефуя и подставляясь самим (как с отводом войск), было крайне опасно. Как-то Гитлер по этому поводу заметил, что многие пытались держать его за простака, но неизменно оказывались в дураках сами. Не удалось обмануть его и оставшимся без Сталина советским руководителям. Впрочем, не ошибается тот, кто ничего не делает.

Видимо, Гитлер почувствовал неуверенность советского руководства. Кроме того, столь резкие колебания курса позволяли ему заподозрить, что в Кремле что-то стряслось. Если же на Сталина совершили покушение, в подготовке которого участвовали немцы, то уже по этим признакам Гитлер мог понять, что оно достигло определенного успеха. Но в том либо другом случае немецкий практицизм, перевешивая прочие доводы, заставлял использовать растерянность в стане противника, и Гитлер оставил в силе свое прежнее решение начать войну.

Распоряжение о проведении акции с мирными предложениями Гитлером было получено утром 21 июня и неуклонно проводилось в течение следующих, насыщенных столь противоречивыми событиями суток. Эта стабильность в сочетании с самим – безусловно, разумным – смыслом акции свидетельствует, что Молотов и Вышинский, которые ее проводили, имели совершенно законное на то основание. А законное – то, которое в целом поддержало политбюро. То есть не будет преувеличением сказать, что в этом вопросе руководство страны было едино.

Тем не менее есть основания полагать, что на том заседании раскол в руководстве, разделивший его пополам, все же произошел, и это был вопрос о нахождении войск на границе. Сомнительное само по себе предложение об их отводе не могло не вызвать разногласий. Последовавшие за этим неуверенные и какие-то дерганые действия по отмене боеготовности, которая даже в ЗапОВО произошла далеко не сразу и не вдруг, разное поведение командующих округами – все говорит о том, что нужного большинства предложение о «разоружении» не получило. То есть мнение политического бюро ЦК ВКП(б) разделилось, и в отсутствие Сталина в этом вопросе наступило своеобразное «двоевластие», которое скорее можно назвать безвластием.

Такое безвластие при отсутствии Сталина и фактической поддержке половины политбюро подвигло Тимошенко и Жукова провести еще одну попытку того, что они хотели сделать еще днем раньше, – отвести войска от границы, чтобы устранить возможность провокаций. Растерянность политического руководства, лишившегося бессменного лидера, только помогла этому. Вдобавок усугубило ситуацию то, что кроме Сталина вряд ли кто в политбюро знал тонкости положения и боеготовности войск в приграничной зоне. Замещавший его Молотов был далек от чисто военных дел, поскольку оперативных вопросов всегда избегал³⁷⁵ и ситуацией у границы практически не владел.

В то же время Сталин был жив, и его возвращение в строй являлось вопросом ближайшего времени. А Молотов, как его заместитель, очевидно, был против отмены «Директивы 20.06», поскольку через него прямой приказ об отмене готовности все же не прошел, и без такого законного решения на отвод войск у Тимошенко и Жукова задуманное ими не сразу и далеко не везде получилось.

Итак, самый поздний срок, когда Сталина уже точно не было в строю, – это восьмой час вечера 20 июня 1941 г., когда начал собираться большой совет политбюро. Остается вопрос – почему Сталин потом не разобрался с теми, кто все это делал? Но как ни странно, больше всех тут был виноват… сам Сталин! Пусть эта вина невольная, поскольку он был выбит из строя по не зависящим от него обстоятельствам. Но как честный и ответственный человек, не важно, по какой уважительной причине он не находился в строю, Сталин наверняка очень переживал и чувствовал прежде всего себя виноватым, что в критический момент не смог помочь попавшим в тяжелое положение товарищам. А что они не сумели без него разобраться в обстановке – то это скорее их беда, а не вина. С другой стороны, все добросовестные ошибки и заблуждения соратников из политбюро и даже Наркома обороны определялись стоящей перед ними тяжелой и сверхважной задачей – не вызвать гибельной для СССР войны на два фронта. И в целом руководство СССР и РККА при всех частных ошибках главную задачу выполнило, обеспечив для страны в решающем столкновении с Германией только один фронт борьбы и таких могущественных союзников, как Англия и США.

Тем не менее, разбираться было в чем и с кем. Прежде всего – кто и почему приказывал отводить войска вопреки приказу Председателя СНК, кто и почему отводил войска и тем более – отменял боеготовность и разоружал их. Впоследствии кое в чем разобрались и кого-то даже наказали. Но очень сильно мешало понять истинную картину то обстоятельство, что любой предатель и заговорщик свои предательские действия мог прикрыть тем, что он, мол, всего лишь стремился не допустить провокаций. А самое главное – когда состояние здоровья позволило Сталину вернуться к делам, было уже не до разборок. Немцы разгромили Западный фронт и неудержимой лавиной двигались на Москву. Теперь в условиях начавшихся хаоса и паники следовало принимать экстренные меры для спасения страны.

Читатель заметил, что журнал регистрации посетителей сталинского кабинета здесь используется как надежный исторический источник. Несомненно, подавляющее большинство представленных читателям его записей подлинное. Однако есть основания считать, что в части записей за ночь 22 июня журнал подкорректирован под «Воспоминания и размышления» Г.К. Жукова, сами по себе, мягко говоря, не очень правдивые.

Выше мы говорили, что журналу противоречат практически все основные участники событий, оставившие свидетельства о том дне. К примеру, Молотов и Микоян помимо прочего показали, что они находились в кабинете в третьем часу ночи. Это же подтверждает П. Судоплатов – в том плане, что одновременно там (у «хозяина») находились его начальники Берия и Меркулов:

На первый взгляд, сведения Судоплатова вызывают сомнение – будто Меркулов уже в три часа знал, что началась война. Но массовые нарушения немцами наших границ в Западном округе начались еще во втором часу ночи³⁷⁷! Так что тут все правильно – руководители НКВД-НКГБ первыми узнали об этом и сразу собрались на совещание с руководством страны.

Далее, Жуков сообщает, что они с Тимошенко прибыли туда тоже довольно рано – около 4.30 утра (по Молотову еще раньше – около трех часов). То есть с небольшими перерывами люди находились в кабинете практически всю ночь. Что понятно – в те тревожные часы сталинский кабинет даже без Сталина стал пунктом оперативного управления страной, что, собственно, свидетели почти единогласно, при всех их прочих разногласиях, и показывают. А согласно журналу, он полностью пустовал с 23.00 до 5 часов 45 минут утра, когда туда вошли первые посетители. Но ведь война шла практически с двух часов ночи – невероятно, что высшему руководству страны и армии потребовалось более трех часов, чтобы собраться по столь экстраординарному поводу! Можно ли все противоречия свидетелей журналу объяснить только их плохой памятью? Нет, в данном случае, скорее всего, врет и сам журнал.

Вот выписка из журнала посетителей, присутствовавших в кабинете Сталина во второй половине 21 июня³⁷⁸:

С выходом «Воспоминаний и размышлений» Жукова стало аксиомой, что причиной появления «Директивы № 1», наконец-то разрешившей привести войска в боеготовность, стало сообщение немецкого перебежчика о предстоящем с утра 22 июня нападении Германии. После всего, что мы узнали о событиях 18–21 июня, подобные откровения Георгия Константиновича стыдно читать. Тем не менее, прежде чем выяснить истинные причины появления директивы, давайте все же внимательно посмотрим его труд еще раз.

Посмотрим, есть ли в его книге что-то еще, что обосновывало бы необходимость принятия именно «Директивы № 1». Как сообщает Жуков, последний раз перед 21 июня 1941 г. Сталин принимал их с Тимошенко 13 июня. Тогда Сталин якобы в очередной раз категорически запретил приводить войска в боеготовность. И до последнего предвоенного вечера никаких важных событий в книге больше не отмечено. Только один раз за всю неделю Генштаб с Наркоматом обороны как бы встрепенулись, порекомендовав командующим округами

Потом они успокоились и до самого начала войны ничего не делали. Если раньше приближение войны не давало Жукову покоя, то после 14 июня его тревоги разом испарились, а сам он как бы ослеп.

И открыл ему глаза один-единственный перебежчик. Не будь того благословенного немца, то и сам Жуков, прежде неустанно ратовавший «за боеготовность», прозевал бы нападение Гитлера и опоздал к началу войны, как прибывший последним на место пожара заспанный пожарник.

Согласно журналу регистрации посетителей кабинета И.В. Сталина, 21 июня Тимошенко первый раз появился в нем в 19 часов 5 минут. Вместе с наркомом ВМФ Кузнецовым он пробыл там чуть больше часа. Несомненно, темой визита была завтрашняя война. В 20.15 наркомы покинули кабинет вождя. Однако через 35 минут, в 20.50, Тимошенко вновь вернулся туда, но уже с Жуковым.

Как пишет Жуков, случилось именно то событие, что породило «Директиву № 1». Около 8 часов вечера к пограничникам будто бы явился безымянный немецкий фельдфебель с известием о войне. Минут через 45, а именно в 20 часов 50 минут, встревоженные Жуков и Тимошенко прибыли к Сталину:

И тут донельзя упертый Сталин, которого в неизбежности войны раньше якобы не смогли убедить разведка и все советское военно-политическое руководство, сразу поверил безымянному перебежчику и разрешил наконец Тимошенко с Жуковым привести войска в боеготовность. И уже после того, как они с «долгожданной» директивой вернулись в свой наркомат, границу перешел еще один перебежчик:

Таким образом, если верить Жукову, то первый, «вечерний» перебежчик – единственный повод принятия «Директивы № 1». Убери его – и причина появления директивы исчезает.

И эту историю перебежчиков, свое единственное обоснование важнейшей (в его версии событий) директивы, Жукова полностью переврал.

Вот что говорят пограничники – кто первым видел тех перебежчиков и получал от них сведения. Начальник политотдела погранвойск УССР бригадный комиссар Е.Я. Масловский в ночь на 22 июня был оперативным дежурным в штабе Украинского пограничного округа:

Масловский тоже не сказал здесь всей правды, поскольку она не красит самих пограничников. Однако в связи с этим происшествием до нас дошли еще два документа военного времени.

Вот выдержка из боевой характеристики Владимир-Волынского погранотряда, написанной в марте 1943 года:

Оказывается, солдат перешел границу в 21 час, но сведения от него не то что в Москве, а всего лишь в штабе 90-го погранотряда получили через три с половиной часа – в 0 часов 30 минут 22 июня. Почему произошла задержка, поясняет доклад начальника 90-го пограничного отряда майора М.С. Бычковского, составленный в июле 1941 г.:

Причина задержки проста – в погранкомендатуре не оказалось переводчика. Отчего реально сведения от перебежчика штаб отряда получил около часа ночи.

А это значит, что в Москву те сведения пришли еще позже – уже после часа ночи 22 июня. В итоге оказывается, что первый, поистине исторический перебежчик, якобы убедивший самого Сталина и сделавший великое дело для нашей страны, остался абсолютно безымянным. А второй, ровно ничего не решивший, оставил о себе не только имя и подробные сведения, но и кучу следов в воспоминаниях и документах.

То есть, чтобы дать хоть какое-то обоснование появления директивы, Георгий Константинович последнюю, реальную историю разбил на две, получив из одного перебежчика целых двух. После чего созданного двойника он отправил назад во времени, на 20 часов, предусмотрительно не сообщив фамилию. Никакого отношения к принятию «Директивы № 1» сообщенные настоящим перебежчиком сведения не имели и не могли иметь, поскольку появились через 2–3 часа после ее выхода.

А сама «Директива № 1» не имела никакого отношения к предупреждению войск о нападении Германии, поскольку их об этом предупредили, приказав быть в боевой готовности, еще за сутки до нее. Жуков прикрыл этой сказкой настоящую причину своего с Тимошенко прихода к Сталину в 20 часов 50 минут и подлинную историю появления «Директивы № 1».

К 19 часам 21 июня положение войск у границы было следующим.

Войска ПрибОВО-СЗФ и 26-й армии КОВО находятся на боевых позициях или рядом с ними. В некоторых других местах приграничные дивизии хотя отошли от границы в полевые лагеря, но тем не менее находятся в боеготовности. А во всем Западном округе и 5-й армии КОВО боеготовность отменена почти полностью.

Но при этом командный состав знает, что завтра немцы начнут войну. Можно представить идиотское состояние офицеров двух округов: им сообщили, что завтра начнется война, но войска от границы отвели и даже отменили боеготовность! Чтобы как-то их отвлечь и успокоить, сначала приказали организовать 22 июня показные учения. А затем распорядились загнать на запланированные ранее концерты офицеров и солдат где только можно. Фактически армия по своему состоянию разделилась на две части: одна в боеготовности, другая фактически насильно «демобилизована», но тоже знает, что завтра начнется война.

Поэтому Тимошенко попытался привести к «общему знаменателю» всю армию, узаконив то, что они с Жуковым частично уже сделали явочным порядком. Составив войскам «концертную программу» и приказав командующим округами тянуть время, в 19 часов нарком обороны сделал первую попытку уговорить исполняющего обязанности Председателя СНК повсеместно убрать войска от границы.

Смысл его предложений представляется таким: немцы явно готовят крупную провокацию, поскольку с иной целью нападать неполным составом армии вторжения не имеет смысла. А мы уже и так зашли слишком далеко, выдвинув свои войска к самой границе. Чтобы устранить возможность преждевременного соприкосновения РККА и вермахта по нашей вине, войскам в боеготовности следует ждать нападения врага не на боевых позициях, а в полевых лагерях.

Тимошенко с адмиралом Кузнецовым пробыл в сталинском кабинете чуть больше часа. Не сумев добиться желаемого, в 20.15 наркомы покинули его.

Однако через 35 минут, в 20.50, Тимошенко снова вернулся туда, но уже с Жуковым. Причину этого Жуков изложил, и мы убедились, что он врет. Но поскольку «Директива № 1» все же появилась, значит, за это время произошло что-то важное.

Действительно, случилось именно то, что было нужно для появления такой директивы, чего все ожидали и боялись одновременно, – почти классическая провокация на границе. 21 июня в девятом часу вечера на литовском участке советско-германской границы разгорелся бой пограничников и частей Красной армии с подразделением вермахта:

Было еще светло, и пограничники легко могли отличить одетых в немецкую униформу солдат от каких-либо диверсантов или бандитов.

Нападению Германии на Польшу предшествовали отдельные стычки на польско-германской границе, бои местного значения и, наконец, генеральная немецкая провокация в Глейвице. И вот теперь, когда всем известно, что через несколько часов начнется германо-советская война, немцы вновь стали раскручивать подобный сценарий!

Перестрелки на границе случались и раньше, но то, как правило, были столкновения пограничников с бандгруппами и переодетыми в форму РККА диверсантами. Теперь же на границе произошел настоящий бой с подразделением вермахта. Опыт 1939 года заставлял думать, что за ним должна последовать более серьезная провокация.

Для Тимошенко и Жукова, целый день пытавшихся обезопасить, как они полагали, ситуацию на границе отменой боеготовности войск, это новое ЧП стало настоящим подарком. Теперь появилась возможность уговорить главу Правительства, во избежание роковых осложнений для СССР, отвести войска от границы.

Хотя что значит – «подарок»? Успех, как правило, приходит к тому, кто его готовит. Очевидно, читатель уже заметил, что как только начинался очередной этап приведения в боеготовность Красной армии, так почти каждый раз случалось чрезвычайное происшествие, этому мешающее. В начале мая разразился международный скандал сразу после того, как приняли решение о переброске советских войск с Дальнего Востока на западную границу. 18 июня войска заняли позиции у границы, но буквально на следующий день произошел инцидент в Перемышле, после которого Наркомат обороны отвел от нее части прикрытия. И вот теперь – лишь только там опять возжелали отвести войска от границы, как тут же, словно на блюдечке, возникло новое ЧП!

Закончив сказку про перебежчиков, Жуков переходит собственно к директиве:

«Надо немедленно дать директиву войскам о приведении всех войск приграничных округов в полную боевую готовность, – сказал нарком».

Итак, получив столь долгожданное якобы разрешение объявить войскам боеготовность, в 22.20 Тимошенко и Жуков вышли из Кремля с готовой «Директивой № 1». Заместитель Жукова генерал-лейтенант Н.Ф. Ватутин сразу выехал в Генеральный штаб, чтобы немедленно передать ее войскам.

В штабы округов директиву передали в 0 часов 30 минут 22 июня. То есть только на отправку ее потребовалось больше двух часов. Но для тех, кто будто бы стремился к немедленной боеготовности, это очень много! Техника того времени вполне позволяла передать текст директивы быстрее. В том же ЗапОВО за меньшее время ее успели не только получить, расшифровать и обсудить в дружественной обстановке, но и вновь зашифровать и отправить штабам армий уже к 2 часам 25 минутам³⁹⁰.

Но пусть какую-никакую, а директиву Жуков получил, зная при этом, что передача ее будет достаточно долгой. Если ему с наркомом нужна была немедленная готовность частей на позициях, то каких действий от них следовало ожидать? Разумеется, схватить телефон ВЧ-связи с аппаратурой засекречивания речи и приказать командующим – поднимайте войска немедленно, немцы вот-вот нападут!

Тимошенко и Жуков по возвращении из Кремля действительно активно пользовались телефоном и неоднократно говорили по ВЧ с командующими округами Кузнецовым, Павловым, Кирпоносом и их начальниками штабов³⁹¹. Может, срочный выход на боевые позиции был целью указаний? Как бы не так!

Вечером 21 июня генерал армии Мерецков как представитель Ставки выехал в Ленинградский военный округ. Перед отъездом задачу ему ставил лично маршал Тимошенко. В этот момент Директива № 1 уже была готова, да плюс о том, что утром немцы нападут, все узнали еще сутками раньше. Но Мерецков получил задачу не отбить это нападение:

Итак, Тимошенко приказывал быть в боевой готовности и попытаться предотвратить войну. Но что можно сделать сегодня для предотвращения неизбежной войны, коли враг решил непременно начать ее завтра? Если вести себя тише воды ниже травы, то так ее точно не предотвратишь. Но именно такую стратегию избрал Тимошенко – любой ценой оттянуть войну хотя бы на одну неделю. И в тот вечер 21 июня его главной заботой была не встретить всей мощью врага на боевых позициях, а непонятно на чем основанная надежда оттянуть его способом, который можно назвать словом «не высовываться». А у кого чего болит, тот о том и говорит, хоть лицом к лицу Мерецкову, хоть по телефону ВЧ Кузнецову или Павлову. На допросе 7 июля бывший командующий Западным округом Павлов показал:

Тимошенко, который 20 и 21 июня двумя директивами подряд письменно предупредил войска о внезапном нападении, и в час ночи 22 июня настоящей войны не ждал. Его по-прежнему заботила возможность провокаций, потому ни о каком срочном выводе на боевые позиции у него речи нет. Поскольку Павлов обязан был считаться с тем, что его показания может прочесть и Тимошенко, то вряд ли он сильно исказил слова наркома. Надо полагать, суть разговора он передал верно.

Между тем, пока Мерецков собирался в путь, где-то с одиннадцати часов вечера практически весь старший комсостав западных округов сидел в штабах и ждал распоряжений из Москвы. Однако никто из них команды срочно выводить войска на позиции по телефону не дождался. Наоборот, они дождались другой команды, и то, что в это время происходило, к примеру, в ПрибОВО-СЗФ, уже не удивляет.

Вот приказ командира 16-го стрелкового корпуса 11-й армии, отданный 5-й, 33-й и 188-й стрелковым дивизиям в 1 час 30 минут 22 июня³⁹⁴:

Остановимся на нем. Около часа ночи командующий армии приказывает войскам оставить предполье. Даже просто по логике событий ни командарм, ни командующий округом по своей инициативе такой приказ не могли дать! Еще утром 21 июня они сами предупредили начсостав, до стройбатов включительно, что через сутки начнется война. За день обстановка на границе только ухудшилась, а с темнотой немцы открыто стали выходить к нашим позициям. Кто в такой обстановке станет отводить роты из предполья? Только тот, кому строго приказали это сделать!

Несомненно, такой приказ пришел с самого верха. Если из НКО до командира корпуса приказ шел по телефону, то на это затратили меньше часа, если из округа он шел шифром по телеграфу – то не более 3 часов. То есть в Генштабе приказ отдали около полуночи плюс-минус один час. В то самое время, когда, как пишет Жуков, он «с наркомом обороны по возвращении из Кремля неоднократно говорили по ВЧ с командующими округами Ф.И. Кузнецовым, Д.Г. Павловым, М.П. Кирпоносом и их начальниками штабов».

И эти указания – прямая и полная противоположность указанию «Директивы № 1»:

То есть в директиве, которая в тот момент еще не дошла до войск, нарком и его начальник штаба писали одно, а по телефону приказывали прямо противоположное! Что нас уже не должно удивлять – несколькими часами ранее он также давал указания, противоречащие содержанию отданной по приказу Сталина «директивы 20.06.41».

Это было еще до прихода в ПрибОВО-СЗФ «Директивы № 1». Но вот та директива добралась, наконец, до командующего округом Ф.И. Кузнецова. И что же? Давая на основе ее приказ войскам о нападении врага, Кузнецов тем не менее, вопреки этой самой директиве, вновь фактически запрещал подразделениям занимать позиции в предполье. Вот приказ, который он дал своим армиям в 2.25 22 июня³⁹⁵:

Еще раз подчеркну: прямое требование «Директивы № 1» – занять огневые точки на границе, что Кузнецов как раз и запрещает делать.

Очевидно, командующий округом нарушил директиву своего прямого начальника – наркома обороны – потому, что тот по телефону прямо и приказал нарушить свой письменный приказ. Что, впрочем, опять нас не должно уже удивлять. Значит, дожал-таки в какой-то мере по телефону Жуков командующего самым боеготовым на тот момент фронтом (вспомним его ругань и угрозы в адрес Кузнецова), как тот не сопротивлялся с 20 июня, причем дожал в самый последний момент.

Видимо, решающую роль тут сыграл бой в девятом часу вечера на участке его округа: получив давно страшившую всех провокацию именно на вверенном ему участке обороны, Кузнецов на этот раз вынужден был частично уступить начальству.

Такую линию с готовностью войск Тимошенко и Жукова продолжили даже после нападения немцев. У генерала Болдина после скандала с Павловым из-за поездки в Белосток состоялся следующий разговор с Тимошенко:

В этом отрывке много странного. Например, почему нарком передает указания командующему округом через его зама? С чего это командующий сам не хотел говорить с наркомом? Что, нарком ему уже был не нужен? Но интересующий нас момент Болдин в основном передал верно, ибо писал эти строки при живом Тимошенко, и тот в случае большого вранья по его адресу мог лично высказать свое ай-я-яй товарищу Болдину. А ссылка на товарища Сталина, запрещающего вести артогонь по немцам, – очевидно, попытка Болдина как-то подсластить пилюлю для Тимошенко.

То есть Тимошенко и Жуков саботировали выполнение якобы с таким трудом выбитой ими у и.о. Председателя СНК директивы. Значит, даже в таком виде «Директива № 1» была для главнокомандования РККА слишком радикальной и опасной и появилась против их желания. Следовательно, они хотели чего-то совсем другого, осторожного, если не совсем противоположного.

Конечно, они были неправы, но надо признать, не на все сто процентов. В тот же день сотрудники ТАСС передали из Японии, что в японском руководстве отнюдь не всем было ясно, кто начал германо-советскую войну:

Правда, не следует преувеличивать, считая отданный Кузнецовым приказ какой-то трагедией. Ведь он приказал отвести подразделения предполья всего за 100–200 метров от оборонительных сооружений, поэтому в данном случае это практического значения почти не имело. Этот случай показателен именно в том плане, что Тимошенко и Жуков фактически отменяли свои письменные директивы.

После боя с немцами на границе и принятия «Директивы № 1» основным объектом внимания Тимошенко и Жукова стал командующий ПрибОВО-СЗФ Кузнецов. Тем более что столкновения там продолжались и с наступлением темноты:

Он и ранее, как наиболее продвинутый в отношении боеготовности, уже подвергался обработке с их стороны. Вот в каком состоянии запомнил Кузнецова начальник связи 11-й армии в конце дня 21 июня:

Уже тогда Кузнецов выглядел несколько подавленным, но еще сопротивлялся – к примеру, разрешил войскам оставить боеприпасы. Но после первого боя и последующих стычек на границе на него стали давить сильнее, упирая на то, что именно на его участке случился вооруженный конфликт. В конце концов, Кузнецов вынужден был кое в чем отступить. Кроме того, в обход него кто-то прямо давил также на командующих армиями и нижестоящих командиров. К примеру, вечером 21 июня в ПрибОВО представители командования округа, приехавшие из Риги, пытались отбирать боеприпасы, выданные еще 18–20 июня! Но когда прибывший в штаб 11-го стрелкового корпуса член Военного совета округа П.А. Диброва распорядился отобрать боеприпасы, то командир корпуса Шумилов справедливо потребовал от него письменного приказа. И Диброва такого приказа ему не дал⁴⁰⁰! То есть писать их почти никто (за исключением, и то в некоторой степени, Ф.И. Кузнецова) не решался. Потому что знали, что они шли вразрез с отданными ранее официальными директивами Наркомата обороны, принятыми по указанию главы правительства.

В то время как основное внимание по телефону Жукова и Тимошенко уделяли Кузнецову, в остальных округах командиры сидели в своих штабах и ждали распоряжений из Наркомата обороны. На какой-то период другие командующие остались без внимания, точнее – без давления Тимошенко и Жукова. Когда же по телеграфу они получили из Генштаба уведомление, что в ближайшее время к ним поступит важная шифровка, то многие справедливо посчитали, что там будет подтверждение требованиям «Директивы 20.06.41» о выводе войск на позиции. И начали выполнять это каждый на свой лад.

В Одесском округе генерал Захаров, не дожидаясь шифровки, приказал всем войскам занять позиции в своей полосе обороны, включая предполье.

В 6-й армии КОВО, как уже говорилось, 97-я и 41-я стрелковые дивизии еще до полуночи двинули отряды поддержки пограничников, оставив пока главные силы дивизий в лагерях. А в соседней 26-й армии 72-я и 99-я стрелковые дивизии находились на позициях уже полностью. В КОВО долго не давали войскам занимать свои позиции в полосе обороны только 5-й армии. К примеру, командир 45-й сд Г.И. Шерстюк вспоминал:

А вот начальник штаба того 15-го СК, командир которого не давал Шерстюку выводить войска, заставляя их сидеть в гарнизонах, генерал-майор Рогозный:

Тем же, кто занял свои позиции, препятствовали вести по врагу артогонь аж до 10 часов утра.

Важный момент – а когда войска были извещены официально правительством, что завязавшиеся бои – никакая не провокация, а война со стороны Германии? Это произошло довольно быстро. Уже в 4 часа 50 минут штаб Балтийского флота получил телеграмму из Москвы, что это не провокации, а нападение Германии – началась война:

До соединений сухопутных войск извещение дошло чуть позже, но все равно довольно быстро. К примеру, в 5-й стрелковой дивизии СЗФ:

Возможны возражения, что это не кто-то другой (включая Тимошенко с Жуковым), а сам Сталин и потом замещавший его Молотов 20, 21 и в ночь на 22 июня мешали выводить войска на позиции и приводить их в боеготовность. Вроде, директивы-то они как бы давали, но потом тайком названивали и запрещали занимать огневые точки на границе.

Выше мы рассмотрели множество событий за период с 18 по 21 июня. Давайте по пунктам еще раз отметим главные моменты.

1. Выход приграничных дивизий 18 июня на боевые позиции во всех западных округах.

2. Последующий отвод их 20 июня в Киевском и Западном округах назад.

3. Предупреждение в ночь с 20 на 21 июня командного состава округов о точных дате и времени немецкого нападения.

4. Повторное, в связи с этим, приведение войск в боеготовность в ночь с 20 на 21 июня.

5. Отвод войск и фактическая отмена их боеготовности днем 21 июня во многих местах с массовым «загоном» в некоторых округах и флотах командного состава вечером 21 июня на развлекательные мероприятия.

6. Саботирование наркомом обороны и начальником Генштаба вывода войск на позиции и выполнения даже ущербной «Директивы № 1» в ночь на 22 июня.

Предположим, что пункты 1, 3, 4 – это заслуга наших военных во главе с Жуковым и Тимошенко, делавших это, преодолевая сопротивление Сталина. А пункты 2, 5 и 6 – целиком на совести Сталина.

Можно не сомневаться – будь Сталин инициатором действий отмены боеготовности хоть по одному пункту, то хрущевцы и жуковцы вдоволь поплясали бы на них, не преминув раструбить малейшую свою заслугу и раздуть любое возражение Сталина. А что мы видим? Что рассказали о тех четырех днях по всем 6 пунктам главные действующие лица – те, кто принимал решения или входил в высшее военное руководство?

Главный из них, нарком обороны Тимошенко, мемуаров не оставил вообще. А если что и написал, то оно до сих пор лежит где-нибудь в архиве на очень «секретном хранении». Тимошенко – безусловно, честный и волевой человек,и, несмотря на все ошибки, вполне мог сказать все как было. Но его правда шла бы вразрез с линией партии, и потому воспоминания Тимошенко на свет не появились. Можно только пожалеть об этом. А врать в угоду ЦК КПСС и валить свою вину на Сталина, как это сделал Жуков, – даже предположение об этом для Тимошенко просто оскорбительно.

Вот заместитель командующего ЗапОВО И.В. Болдин. Кроме нарушения границы немецкими самолетами за сутки до войны и концерта вечером 21 июня, из всех событий он упомянул только факт назначения его в сентябре 1940 г. на должность первого заместителя командующего войсками округа. Больше ничего примечательного перед войной Иван Васильевич не отметил.

В противовес ему довольно подробно рассказал о предвоенных событиях в своем округе начальник оперотдела штаба КОВО И.Х Баграмян. Но из перечисленных выше 6 принципиальных пунктов он мельком коснулся только отвода войск 20 июня, да и этот единственный острый момент, чтобы обойти цензуру, хитрый армянин вложил в уста младшего лейтенанта Куликова. Мол, его об этом и спрашивайте.

А вот маршал А.М. Василевский о тех днях в своих солидных мемуарах:

Уже набивший оскомину приказ НКО от 19 июня – это не оперативный, а всего лишь приказ о способах маскировки войск. Такие приказы регулярно выходили раз в полгода, и этот был вызван тем, что в войсках халатно отнеслись к выполнению предыдущих. По шести пунктам у Василевского – практически ноль.

Г.К. Жуков говорил и писал еще больше, но о событиях 18–21 июня в его знаменитой книге еще меньше, чем у Василевского, точнее – ноль без палочки. Академику истории Анфилову, которого Ю. Мухин справедливо назвал «подонком от истории», конечно, верить трудно. Тем не менее вот что он рассказал о своем интервью с Жуковым:

Надо же, как оба вешают лапшу на уши читателей. Видите ли, каждый день Жуков просил Сталина – и 18-го, и 20, и 21-го просил, да недопросился. А ведь какие авторитеты – маршал Победы с академиком! Простому читателю в голову не придет, что тут ровно наоборот – это Жукову чуть ли не ежедневно ставили задачу привести войска в боеготовность – и 18, и 20, и 21 июня. Результат этого мы уже видели.

Сюда можно добавить членов политбюро ЦК ВКП(б) Хрущева, Микояна и Кагановича, ни словом не обмолвившихся о тех событиях. Один только Молотов весьма близко к правде, но предельно лаконично, не вдаваясь в подробности, обобщил события тех дней:

И вот это молчание ягнят показывает, что именно в руководстве РККА была группа генералов, включая самого Тимошенко, которая вместе с частью политбюро, не понимавшего до конца всей сложности обстановки, и мешала войскам занимать свои позиции и приводить их в боеготовность. Правда, следует разделить эту группу с Тимошенко по тем целям, которыми они при этом руководствовались, но об этом позже. Это же глухое молчание по пунктам 1, 3, 4 говорит о том, что инициатором мероприятий по приведению войск в боеготовность в первую голову было обеспокоенное политическое руководство, прежде всего в лице Сталина.

Есть еще один момент, о котором наверняка не хотелось бы вспоминать многим командирам Красной армии. Когда перед вечером 21 июня в ряде мест отменили готовность и распустили их к семьям, на концерты или ночную рыбалку, то многим подумалось – обошлось. Хотя и видели, что не обойдется, но с благословения начальства все же немного обрадовались и предались скромным развлечениям. И потом за это временное малодушие самим было стыдно вспоминать день 21 июня, тут уже не нужны были запреты и указания Агитпропа – сами молчали. А потом, чтобы оправдать свое малодушие, некоторые из них с легкостью поддержали клевету Хрущева на Сталина.

Есть еще один вопрос, на который выше уже частично отвечали. Если Тимошенко и Жуков нарушили указания самого Сталина, то почему их не наказали? Вообще-то, их наказали – уже 2 июля Тимошенко, а впоследствии и Жуков были сняты со своих постов. Уверен, многим покажется дикой мысль, что Тимошенко и Жуков вообще могли нарушить приказ Сталина. Действительно, а вообще приказы и указания Сталина прямо и открыто когда-либо нарушались? Оказывается, не запросто и не часто, но нарушались и даже отменялись! Когда немцы подошли уже к самой Москве, то всего лишь Жуков – один и в острой обстановке – отменил приказ Сталина. Тогда Шапошников и Сталин через голову Жукова разрешили командующему 16-й армии Рокоссовскому отвести войска за Истринское водохранилище. Узнав об этом, Жуков немедленно отреагировал:

Приказ Сталина был обоснован, отойти все равно пришлось, и Жуков протестовал не по сути приказа. Там взыграло уязвленное самолюбие генерала, которого невольно проигнорировал начальник. Жуков протестовал против вмешательства в дела, где он считал себя единоначальником. Вот как Ю. Мухин оценивает характер отношений Жуков-Сталин в военных вопросах:

С этой оценкой можно согласиться. Безусловно, Жуков – волевой и амбициозный генерал. Но в то же время это всего лишь Жуков – который с появлением политического заказа по обливанию грязью имени Сталина проявил себя держащим нос по ветру флюгером и беспринципным карьеристом. Тот самый Жуков, у которого хватило ума и совести бахвалиться, что он свою столицу защитил, а вражескую – взял. А что же тогда говорить о волевом Тимошенко, «упертость» которого отмечал сам Сталин и который, несомненно, был куда более масштабной личностью, чем Жуков?

А здесь на повестке был даже не вопрос обороны рубежа, пусть и очень важного, а судьба всей страны. И если надо для дела, то эта волевая пара – при безусловном верховенстве Тимошенко – вполне могла пойти против воли начальства. Но самое интересное, 20–21 июня некоторые действия Тимошенко и Жукова вовсе не смотрелись как прямое нарушение приказа Сталина, и здесь именно тот случай, когда вполне могли отменить и свой прежний приказ, и даже приказ Сталина без особых для себя последствий. Почему?

Массовый подвод войск прикрытия к границе в условиях Тройственного пакта – это в первую голову политический, а уж потом военный акт, на который, безусловно, нужна санкция политического руководства (Сталина). А нужен ли его приказ или хотя бы согласие для отвода войск на каких-то участках на несколько километров?

Главный момент – военные, и только они отвечают за то, чтобы выход войск не перерос в войну с немцами при виновности в этом Советского Союза. То есть Тимошенко со своим начальником штаба лично отвечали за «недопущение провокаций», ведущих к гибельным для страны последствиям. И если они считают, что для этого войска на каких-то участках следует разместить, положим, не в 1–2, а в 5–10 километрах от границы, или временно где-то отвести их вообще в полевые лагеря или куда-то в леса, то это их внутриведомственное дело. И никто тут не может вмешиваться и указывать им, ни Берия, ни Сталин, ни все политбюро в целом. Тогда Сталин не был Главнокомандующим и, соответственно, не мог указывать наркому обороны, где и какой батальон ему размещать. Это был как раз тот случай, когда военные искренне могли считать, что знают обстановку и разбираются в своих делах лучше Сталина. А всякое мелочное вмешательство справедливо воспринимали обидным и недопустимым для себя, из-за чего нарком с полным правом мог заявить: «Командую войсками Красной армии Я!»

И уж не знаю, хорошо это или плохо в данном случае, но Сталин и Молотов перед войной в вопросах командования войсками, безусловно, не были в том положении, в котором оказался Гитлер в ее конце. Тогда, 3 марта 1945 г., Геббельс записал в дневнике:

То есть если у Сталина (и тем более Молотова) были разногласия с наркомом обороны по вопросу конкретного положения подразделений у границы, то Тимошенко мог решить их в свою пользу с помощью неотразимого аргумента о предотвращении гибельных провокаций.

Но, к сожалению, под желание не допустить провокаций легко маскировали свои действия и те, у кого были совсем другие намерения.

Начиная новую агрессию, Гитлер впереди вермахта пускал пропаганду и «пятую колонну». И в 1938–1941 годах неизменно добивался ошеломляющего успеха. Его по сути программный тезис, который здесь приводился, не грех процитировать снова: «Зачем мне деморализовать противника военными средствами, если я смогу это сделать лучше и дешевле другим путем?.. Через несколько минут Франция, Польша, Австрия, Чехословакия лишатся своих руководителей. Армия останется без генерального штаба. Все политические деятели будут устранены с пути. Возникнет паника, не поддающаяся описанию».

Хотя Советский Союз в этом списке отсутствовал, но совершенно очевидно, что в первую очередь это положение должно было касаться именно его. Ведь важнее всего перед войной максимально ослабить, а в идеале и вовсе обезглавить именно самого сильного своего противника.

Было ли в то время внутреннее положение СССР стабильным и прочным? И да и нет. Как показала столь долгая и тяжелая война, власть большевиков поддерживалась подавляющим большинством советского народа. С другой стороны, все 20–30-е годы в рядах правящей партии и на вершине власти СССР шла острая политическая борьба, сопровождающаяся многочисленными заговорами, убийствами, покушениями и предательством. После драматических событий 1937–1938 годов бури на вершине власти как будто бы стихли. Но значит ли это, что там не осталось недовольных политическим курсом руководства ВКП(б) во главе со Сталиным, а всех предателей и заговорщиков ликвидировали? И что Гитлеру накануне войны не на кого было опереться в своих попытках дестабилизировать положение если не во всем СССР, то, по крайней мере, в Красной армии?

«Пятая колонна» появляется вследствие ошибок верховной власти и воздействия вражеской пропаганды. Конечно, прямо достать население СССР своей пропагандой Гитлеру было очень сложно. Ведь печатные средства массовой информации находились в руках советского правительства, а радиоприемники у рядовых граждан тогда еще были очень редки. Но столь благоприятным для советской пропаганды положение было лишь до поры до времени.

Обстановка существенно изменилась, как только пошла сплошная полоса внешнеполитических и военных успехов Гитлера. Как ни парадоксально, с этого момента советские СМИ против своей воли… сами стали своеобразным рупором гитлеровской пропаганды! И тут ничего нельзя было сделать. Советский народ должен быть информирован о событиях в мире и реальной обстановке вокруг своей страны. Но, сообщая о новой победе Гитлера, советские СМИ невольно создавали ему определенный авторитет среди своего населения. Положение усугублялось тем, что у рядового российского и советского обывателя, а тем паче его интеллигентского слоя, немцы уже давно имели славу сильного, высокоразвитого и организованного народа. И каждая новая победа Гитлера автоматически укрепляла это представление. Теперь главную роль в германской пропаганде играло уже не ведомство Геббельса, а собственно успехи Германии.

Нейтрализовать их можно было пропагандой аналогичных достижений СССР, а таковых, за исключением разве что локальной победы Красной армии на Халхин-Голе, почти не было. Кроме того, зачастую внешнеполитическая победа Гитлера автоматически являлась поражением СССР, как это было в Испании или Чехословакии. В итоге за 1938–1941 годы Гитлер приобрел среди советского населения славу грозного завоевателя и внушил многим определенный страх перед небывалой силой руководимой им Германии. Как верно говорят, любишь ты по своему желанию, а боишься – уже по чужой воле. Слабых успехи Гитлера повергали в уныние, среди неустойчивых порождали пораженческие настроения, а у недовольных стимулировали предательство.

Особенно опасным это явление было в рядах вооруженных сил. Перед войной среди красноармейцев было довольно распространено мнение (кто работал в архивах и читал донесения политработников о настроении личного состава перед войной, тот, скорее всего, это встречал), что если мы столь тяжело воевали с Финляндией, то уж с немцами нам наверняка не справиться. Но будь такое явление распространено только среди рядового состава, это еще полбеды.

Нарком обороны Тимошенко 20 и особенно 21 июня пытался обезопасить ситуацию на границе путем отвода их в лагеря, чтобы снизить опасность провокаций. Безусловно, Тимошенко во многом ошибался. Но прежде всего он исходил из интересов дела – не допустить гибельной для страны войны на два фронта. Хотя здесь тоже не все просто – ошибившись со сроком нападения немцев, он уже следовал в фарватере этой ошибки и порою пытался не столько ее исправить, сколько загладить свою вину за нее.

Однако все факты отвода войск 21 июня, а тем более, полной отмены их боеготовности и разоружения, действиями одного только Тимошенко объяснены быть не могут. Поэтому подошел момент подробно рассмотреть вопрос о предательстве среди высшего командования Красной Армии накануне и в начале войны.

Может показаться, что эта книга противоречит версии предательства. К примеру, командующий ЗапОВО генерал Павлов не привел в боеготовность свои войска, и они потерпели сокрушительное поражение. Можно ли выдвигать ему обвинения в предательстве, если он выполнял хоть и незаконные, но все же указания наркома Тимошенко, поддерживаемые к тому же частью Политбюро?

Мотив действий Тимошенко (во всяком случае, автору) понятен. Посмотрим теперь, из чего скорее всего исходил Павлов, когда не только отменял боеготовность, но и прямо разоружал вверенные ему войска.

После разгрома Западного фронта 4 июля его арестовали, предъявив обвинение в измене, и затем судили. 22 июля 1941 г. на процессе председатель суда спрашивает Павлова:

Павлов с Мерецковым входили в узкий круг высших военачальников Красной Армии. И вдруг с началом войны выяснилось – эти ключевые фигуры в обороне страны уже давно были уверены, что в войне с Германией СССР неизбежно потерпит поражение! Как бойцы и защитники то есть они кончились еще до ее начала, и фактически им нельзя было доверять любые командные должности.

Однако летом 1940 года они вновь идут на повышение, да еще какое: Мерецков становится начальником Генерального штаба РККА, а Павлов – командующим крупнейшего военного округа, являющегося воротами на Москву! Получив повышение и справедливо рассудив при этом, что в серьезной войне с ними как полководцами страну ничего хорошего не ожидает, генералы принялись устраивать личное будущее – искать перспективного хозяина. Кандидатов было всего два, Сталин и Гитлер. Но поскольку Германия выглядела сильнее, то и Гитлер как хозяин казался предпочтительней.

Но доверие будущего хозяина нужно заслужить, а одних слов тут уже мало. Поэтому, поднявшись ступенькой выше, на тропе пораженчества и предательства генералы перешли от слов к делу. Председатель суда спрашивает Павлова дальше:

Определив то есть, какой стороны в близящейся схватке держаться выгодней, многозвездные генералы сделали к ней практические шаги. Начальник Генштаба(!) Красной Армии в пользу Гитлера исказил мобилизационный план, готовя поражение СССР, а командующий важнейшего военного округа прикрыл его преступление!

Хотя показания Павлова достаточно красноречивы, к ним все же есть вопросы. Несомненно, Павлов выгораживал себя как мог, сваливая все на Мерецкова. Мол, тот все говорил и делал, а я лишь молчал или поддакивал. Но столь же очевидно, что нам сообщили далеко не все из показаний Павловым на суде и следствии. Прочтя их в свое время, я обратил внимание на логические пропуски и просто многоточия в тексте публикации. Видно, что из них были вырваны приличные куски. И в 2006 году я обратился к начальнику архива ФСБ с просьбой ознакомиться с полным текстом только тех показаний Павлова, что были опубликованы, но содержали пропуски. Разумеется, мне было отказано – на том основании, что знакомиться с материалами можно только с разрешения родственников, причем не одного Павлова, а сразу всех осужденных по тому делу!

Однако здесь странно не это. После смерти Сталина заговоры и предательство в высших эшелонах власти категорически отрицались, а расстрелянные по обвинениям в таких преступлениях объявлялись невиновными и реабилитировались, при этом их уголовные дела тщательно скрывались. И вдруг горбачевское перестроечное КГБ, сфальсифицировавшее документы по Катынскому делу и протоколы пакта Молотова—Риббентропа⁴¹⁰, публикует показания представителей высшего командования РККА с признаниями, что те ждали Гитлера?!

В 1989 году полковник ВВС В.И. Алкснис, ставший затем довольно известным политиком, был избран депутатом Верховного Совета СССР. Его деда – командарма второго ранга, заместителя наркома обороны СССР по авиации Якова Алксниса расстреляли в 1938 году по обвинению в заговоре и измене. Став депутатом, В. Алкснис добился у председателя КГБ СССР Крючкова разрешения ознакомиться с материалами уголовного дела своего деда. Однако, несмотря на то, что Я. Алксниса в течение 8 месяцев многократно допрашивали, протоколов допросов в деле почти не оказалось:

Спустя 10 лет, уже после гибели СССР, В.И. Алкснис был избран депутатом Государственной Думы РФ и решил вновь посмотреть уголовное дело своего деда. Добившись разрешения теперь уже директора ФСБ Патрушева, он получил в читальном зале ФСБ знакомое дело:

Таким образом, с помощью Виктора Алксниса выяснилось, что даже надежно сокрытые в секретных архивах и недоступные стороннему взгляду уголовные дела предателей и заговорщиков тщательно вычищаются, чтобы исключить даже мысли о справедливости их наказания. (Что объявится внук Якова Алксниса, ставший депутатом, и заметит пропажи в материалах его дела, предусмотреть никто не мог).

И просто редчайшее стечение обстоятельств, что перестроечное КГБ пропустило в печать документы, где крупнейшие военачальники признаются, что они ждали Гитлера и в его пользу срывали важнейшее оборонное мероприятие. Можно только догадываться, какие еще факты были выкинуты из материалов суда и следствия. Что касается «утечки» столь компрометирующих сведений по Мерецкову, то скорее всего сказались особенности психологии горбачевско-яковлевских публикаторов, которые сами предали СССР. Подумаешь, Павлов скрыл нехороший поступок своего дружка, идущий во вред государству – что тут такого?! Да любой из них сам бы так сделал (да и наверняка делал)! Скорее всего, показания Павлова также подчистили, оставив в них только то, что он дескать, всего лишь поддакивал Мерецкову, когда тот говорил, да помалкивал, когда тот действовал. А поскольку публикация касалась судьбы именно Павлова, то на сказанное им о Мерецкове не обратили внимания – ведь про себя Павлов как будто ничего компрометирующего не сказал, а из Мерецкова, мол, весь негатив выбили палачи НКВД.

Кстати, а можно ли ознакомиться с делом того же Мерецкова хотя бы его ближапйшим родственникам? Нельзя – в 2009 году ФСБ сообщила, что дело Мерецкова уничтожено будто бы еще в 60-е годы прошлого века ⁴¹³! Павлов попал на самый верх с помощью протекций друзей, одним из которых был и Мерецков. Но попасть на вершину власти – только полдела. Дальше там надо удержаться. Положим, в мирное время, при наличии определенных способностей, это не очень сложно. Можно ведь пустить пыль в глаза начальству имитацией полезной деятельности и таким способом дотянуть до почетной пенсии.

Однако тогда впереди маячила неизбежная война с могучим противником, и она резко меняла все дело. Чтобы остаться на самом верху, теперь генералу Павлову в прямом единоборстве силой своего ума надо было победить прославленных гитлеровских полководцев – Бока, Гудериана, Клюге – которые только что играючи положили на лопатки своих европейских противников. А Павлов прекрасно знал, что как полководец он мало что значит. В чем он собственно и признался Мерецкову, когда еще полтора года назад согласился с неизбежностью победы Гитлера. С началом войны он продемонстрировал всем свои способности уже открыто – за две недели вверенный ему фронт был разгромлен, потеряв только безвозвратно половину своего довоенного состава. Таким образом, подобный путь сохранить высокое положение Павлову был закрыт.

Но опыт войны в Европе подсказал и другой способ не только сохранить свое положение, но и подняться еще выше! Хотя прославленный французский маршал Петен в военном отношении был на голову выше Павлова, но он тоже не разгромил Гитлера. Напротив, разгром самой Франции был еще более оглушительным, чем Западного фронта. Однако Петен не только не потерял своего поста, но вознесся еще выше – фактически стал главой Франции. Хоть и под сапогом Гитлера, но главой страны!

И вот наступил день 21 июня, который принес удобнейший момент для действий тем, кто уже давно фактически сдался Гитлеру. В ночь на 21 июня из Москвы весь командный состав известили, что война начнется через полутора суток. И сразу вслед за этим Павлов и его соратники узнают, что Сталин выбит из строя и в столь критический момент лишен возможности руководить государством, а среди остального руководства царят растерянность и неразбериха. Что теперь станет делать тот, кто уже давно решил, что при Гитлере ему будет лучше, чем при Сталине? Ужель крепить бдительность и повышать боеготовность? Да он и со Сталиным-то давно исключил мысль о возможности победы над Германией. А тут еще и без него, один на один с Гитлером?!

Поэтому день 21-го июня стал идеальным моментом для предателей и заговорщиков. Прикрываясь всеобщим стремлением не допустить войны на два фронта и проистекающим отсюда желанием Тимошенко отвести войск в лагеря, они могли делать почти все что угодно. За оставшиеся до войны считанные часы в Москве уже просто не успевали разобраться в истинных целях их действий и соответственно отреагировать. Видя, что они остались без Сталина, что в Кремле и наркомате обороны поселилась растерянность и там толком не знают, что делать дальше, Павлов окончательно сделал свой выбор. Практически не оказав сопротивления Гитлеру, он открыл ему ворота на Москву.

Однако совершенно очевидно, что подобная забота о своей шкуре, прямиком ведущая к мыслям о предательстве, не могла стать исключительной привилегией только Павлова с Мерецковым. Просто стечение обстоятельств позволило нам узнать именно их сокровенные планы и замыслы. А сколько было им подобных, кто этого либо вслух не сказал, либо КГБ с ФСБ уничтожили или скрыли их показания?

На фоне других округов ПрибОВО-СЗФ оказался самым благополучным в части боеготовности к отражению нападения врага. Однако уже 1 июля был снят, а затем арестован и расстрелян коллега Мерецкова по штабной службе, начальник штаба СЗФ генерал-лейтенант П.С. Кленов. Конечно, можно утешаться мыслью, что Кленов был ни в чем не виновен, а просто болезненно подозрительный Сталин от природной кровожадности выбрал его в жертву. Но арестован и расстрелян Кленов был именно за участие в заговоре – другие проступки генерала на такую меру наказания не тянули⁴¹⁴.

Заместителем генерал-лейтенанта Кленова и начальником оперативного отдела штаба СЗФ являлся генерал-майор Ф.И.Трухин. Уже на пятый день войны, 27 июня 1941, Трухин с оперативными документами фронта сдался немцами и сразу же начал активно на них работать. (Главный штаб армии обычно называют ее мозгом. Хороший же мозг оказался у Северо-западного фронта!) Впоследствии немцы создали для СССР своеобразный аналог французского правительства маршала Петена – Комитет объединенных народов России (КОНР). Главой комитета и одновременно командующим его вооруженными силами (более известными под названием РОА) стал пресловутый генерал-предатель Власов. Должность его начальника штаба, или, другими словами, начальника Генерального штаба гитлеровской Ruβland, и занял генерал Трухин. Впечатляющая карьера!

Правда, в 1946 году его вместе с главнокомандующим по приговору советского суда повесили. Но кто это мог знать в июне 41-го, когда Трухин и другие делали первые шаги на службе Гитлеру? Тогда перед Гитлером трепетали вся Европа, а громкая слава непобедимого полководца заставляла трусливых карьеристов капитулировать перед ним еще до первого выстрела. Так когда фактически совершил предательство Трухин – неужто только 27 июня? Или, как и Павлов с Мерецковым, с первыми известиями о впечатляющих победах Гитлера?

22 июня 1941 года командующего авиацией ЗапОВО генерал-лейтенанта Копеца должны были арестовать за участие в заговоре против советской власти (Неман, 2008, №7), но не успели. Поскольку успел застрелиться сам Копец. За день до этого, 21 июня, вместе с Павловым Копец разоружал авиацию ЗапОВО, снимая с боевых самолетов пушки и пулеметы. Этот предательский акт не объяснишь желанием предотвратить провокации – какие провокации от истребителей?

А вот опять соседний Прибалтийский военный округе. Там уже под шумок требований о предотвращении провокаций столь же предательски пытались разоружить артиллерию! За день-два до войны из штаба округа потребовали в приграничных частях снять с орудий прицелы и отправить их на проверку … в Ригу⁴¹⁵!) Кто именно требовал – Кленов, Трухин или оба вместе? Могут сказать, что это Тимошенко или еще кто-то из Москвы боялся, что артиллерия откроет огонь по немецкой территории и таким образом «создаст провокацию». Однако еще как-то можно понять, если бы приказывали отбирать снаряды и держать их не на огневых позициях, а где-то поблизости и под охраной. Или отвести сами орудия на десяток-другой километров в тыл. Но снимать прицелы и отправлять их за сотни километров от границы и самих орудий?! Ведь без прицелов артиллерия вполне может вести огонь в направлении врага, вот только она не может это делать точно, с нанесением ему урона. Единственное, на что она в таком случае хорошо годится – это как раз для создания провокаций! Так что это отнюдь не борьба за их предотвращение. Это предательское уничтожение боеспособности артиллерии под предлогом борьбы «за предотвращение провокаций».

Но разоруженные истребители, бомбардировщики и артиллерийские орудия, при всей очевидности предательства – это, к сожалению, хоть и показательные, но всего лишь цветочки. Целый ряд обстоятельств переводит вопрос предательства из наличия одиночек в плоскость существования организации заговорщиков, включавшей представителей высшего командования в Москве. Причем есть основания полагать, что организация увязывала свои действия с планами гитлеровского командования.

Главный удар по плану «Барбаросса» немцы наносили группой армий «Центр», действующей в полосе обороны Западного фронта. И вот очевидный факт – из всех округов именно и только в одном ЗапОВО полностью отменили боеготовность, повсеместно отвели войска от границы, а местами к тому же еще и разоружив авиацию!

Его соседу слева, Киевскому Особому военному округу противостояла немецкая группа армий «Юг». Здесь свой главный удар, на острие которого действовала 1-я танковая группа, немцы наносили в полосе обороны советской 5-й армии. И снова очевидный факт – из всех армий данного округа боеготовность полностью отменили именно в этой армии! Опять на направлении главного удара противника!

В полосе ПрибОВО-СЗФ отвод войск от границы тоже проводился – хоть и в существенно меньших масштабах, но все же проводился. В первые четыре дня войны 3-я танковая группа немцев из группы армий «Центр» действовала против войск Северо-Западного фронта, а ее прорыв проходил через полосу обороны 11-й армии. И 20–21 июня на территории СЗФ войска от границы отводили именно в этой армии. Правда, сделали это не прямо в полосе наступления 3-й танковой группы, а начиная с участка влево от нее километров за 40 и еще севернее. Что это – просто повезло? Или немцы сообщили заговорщикам места, где нужно максимально ослабить боеготовность советских войск, а те сделали это только там, где смогли – к примеру, где была соответствующая зацепка в плане прикрытия? Да и не может ведь у них все получаться исключительно как по маслу, а то уж как-то слишком мрачно все получается…

Тем не менее на Северо-Западном фронте в вопросе предательства дело обстоит вовсе не столь безобидно, как на первый взгляд может показаться в сравнении с КОВО и ЗапОВО.

Как шутят наблюдательные люди, если некто свалился с десятого этажа и не разбился, то это случайность. Если он второй раз упал оттуда и уцелел, то – совпадение. Но когда он третий раз падает оттуда и не разбивается – это уже закономерность.

А теперь вспомним несколько важных и прямо-таки зловещих фактов из предыдущих глав. Как только начинался очередной крупный этап приведения в боеготовность войск Красной Армии для отражения надвигавшейся агрессии, то практически каждый раз случалось чрезвычайное происшествие, фактически ставящее под угрозу его выполнение, а то и прямо его срывающее. Итак.

В конце апреля советское правительство приняло решение о начале стратегического развертывания Красной армии. В первую очередь к западной границе должны быть переброшены войска с Дальнего Востока и Забайкалья. На местах войска начали подготовку к переброске. Но через несколько дней, в начале мая в связи с этим разразился крупный международный скандал. Войска еще не двинулись с мест, а японцы уже сообщили о переброске на весь мир! Пришлось вмешиваться самому Сталину, чтобы нейтрализовать последствия столь опасного инцидента. Обжегшись на нем, Наркомат обороны в дальнейшем уже с большой опаской и излишней перестраховкой приступал к переброске войск в приграничную зону.

Через полтора месяца, 18 июня 1941 года по приказу из Москвы приграничные дивизии стали выходить на свои боевые позиции по плану прикрытия. Но лишь только они заняли их, как буквально через несколько часов произошел опаснейший инцидент почти у самой границы. На железнодорожной станции Перемышль, в паре километров от границы, взорвался вагон с боеприпасами. Решив, что русские их опередили и первыми начали войну, немецкое командование объявило тревогу и приказало частям вермахта занять свои боевые позиции. Возникла реальная опасность начала войны по нашей вине. Чтобы разрядить обстановку и снизить вероятность повторения подобных инцидентов, Генштаб РККА приказал отвести от границы ряд частей прикрытия.

И вот теперь третье чрезвычайное происшествие, случившееся вечером 21 июня на территории СЗФ – возможно, самое зловещее (см. главу VII). Вечером этого дня, но еще засветло, подразделение немецкой армии перешло границу и вступило в бой с советскими пограничниками и частями Красной армии.

К тому времени оперативное положение советских войск прикрытия уже сильно ухудшилось. Два направления главных ударов вермахта – в полосе всего Западного округа и 5-й армии КОВО – к вечеру 21 июня фактически уже были оголены. Несмотря на некоторые потери, в основном боеготовым оставался только ПрибОВО-СЗФ генерал-полковника Кузнецова, который дальше отступать не собирался.

Адольф Гитлер был автором Тройственного пакта и лучше других понимал, какие трудности тот создавал Советскому Союзу. Германское командование прекрасно знало о жесткой установке наркомата обороны «не поддаваться на провокации». Именно поэтому незадолго до нападения на СССР начальник Генштаба вермахта генерал Гальдер записал в дневнике, что «русские не окажут нам любезность, напав первыми». И было бы странным, что немцы, тщательно готовившиеся к войне, упустили столь важный момент и не использовали его для ослабления обороны советских войск. Вполне возможно, что предатели сообщили кому следует по ту сторону границы о сложившейся ситуации на территории ПрибОВО-СЗФ. И вскоре именно на его границе немцы устраивают вооруженную провокацию с участием регулярной части вермахта. Какова могла быть ее цель? Подтвердить давно имевшиеся опасения как наркома обороны Тимошенко, так и руководства страны о неизбежности немецких провокаций перед началом войны. А затем с помощью этого происшествия руками начальника Генштаба, поддерживаемого наркомом, «добить» упертого командующего ПрибОВО генерал-полковника Ф.И. Кузнецова. Чтобы тот, получив провокацию не где-нибудь, а у себя в округе, отвел наконец остальные свои войска с приграничных позиций в лагеря.

Скорее всего, этим и объясняется подавленное состояние Кузнецова, в котором его запомнил очевидец вечером 21 июня (см. выше): «Запутанная обстановка. Страшно запутанная…». Хотя, казалось бы, чего там запутанного? Командование еще сутки назад было предупреждено из Москвы, что немцы нападут утром 22 июня, готовься к отражению нападения. А вот поди ж ты…

Создается впечатление, что кто-то из ближайшего окружения наркома постоянно и умело нагнетал обстановку вокруг темы «провокаций», ловко пользуясь его твердым намерением не допустить гибельной для СССР войны на два фронта. Кто им мог быть? Мерецков или кто-то другой?

Вспомним теперь ошибку Генштаба, которая потом нам дорого обошлась. Напомню, что Генштаб РККА в начале мая 1941 на основе известных ему сведений определил, что вермахту для нападения на СССР потребуется около 180 дивизий. И, следовательно, война начнется, когда немцы закончат сосредоточение у наших границ этих сил. А затем Генштаб со своим Разведуправлением в решающий момент – последние три предвоенные недели – почему-то резко занизили темпы переброски германских войск. По их данным, с 6-го по 18-е июня немцы перебросили к нашим границам 32 дивизии, включая 26 танковых и моторизованных. Но Генштаб с 1 июня до начала войны зафиксировал увеличение вермахта всего на 10 дивизий, пропустив прибытие этих полчищ более чем на две трети! В итоге получалось: если на 22 июня у наших границ сосредоточилось около 130 дивизий, то по расчетам Генштаба немцам предстояло перебросить еще почти пятьдесят, на что при таких темпах им потребуется еще около двух недель. Очень естественно и логично получалось, что советскому командованию совсем не надо было торопиться, приводя войска в боеготовность накануне 22 июня!

Почему Генштаб дезинформировал руководство страны и наркома обороны? Почему раньше у наших границ «обнаруживали» даже отсутствовавшие там соединения, а в решающий момент перестали замечать реальное прибытие до шестидесяти процентов вражеских дивизий? Слишком много ошибок, чтобы все списать на случайность. В Интернете есть фильм, в котором утверждается (правда, без указания источника), что в Генштабе существовал очень высокопоставленный германский информатор, столь высокий, что не исключено, что им был сам начальник Генштаба⁴¹⁶. После рассмотреных выше фактов такое утверждение уже не кажется невероятным.

Таким образом, 21 июня приведение войск Красной армии в боеготовность в значительной мере было сорвано. Причем это произошло в первую очередь на направлениях главных ударов немцев. В итоге 22 июня получилось то, что получилось. Практически на всех направлениям советские войска потерпели поражение. Тем не менее есть возможность количественно оценить эффект введения боеготовности войск прикрытия. А то ведь встречаются утверждения, что выход войск на позиции мало что решал, поскольку все равно они повсеместно – что в ЗапОВО, что в ПрибОВО – потерпели поражения. С одной стороны, в определенной степени это имеет место, но с другой – поражение поражению – рознь.

Из всех особых округов Прибалтийский под командованием генерал-полковника Кузнецова был самым слабым и малочисленным. На 22 июня немцы превосходили его по численности личного состава в 1,7 раза – соотношение 379 500 к 655 000 в их пользу. Если же учесть 6 ненадежных прибалтийских дивизий, то превосходство немцев будет более чем двукратным. Кроме того, поскольку в первые три дня здесь наносили удар сразу две немецкие танковые группы, то СЗФ оказался единственным местом, где немцы превосходили наши войска по количеству танков – соотношение 1274:1389 в их пользу.

Западный же фронт по личному составу сам превосходил врага в 1,1 раза (соотношение 678 000 к 634 500), а по танкам – в 2,7 раза (2189 к 810). Тем не менее за двадцать дней боевых действий СЗФ потерял безвозвратно 75 200 человек – 20 процентов своей довоенной численности. А безвозвратные потери Западного фронта за то же время составили 341 000 человек – 50 процентов первоначального состава! Относительные потери приведенного в боеготовность ПрибОВО-СЗФ оказались в 2,5 раза меньше, чем у Западного фронта, войска которого Павлов фактически подставил под удар. А если учитывать практически в два раза худшее по сравнению с Западным фронтом соотношение сил с противником, то относительные потери приведенного в боеготовность ПрибОВО оказались в 4–5 раз меньше!