Откройте эту книгу наугад, читайте с любой страницы.

Быть может, вам попадутся на глаза вот эти строчки:

«Дело было, сугубо добровольное. Но если бы вы знали, как я довольна, что решила свою судьбу именно так!»

Или эти:

«Самое высокое чувство, которое мог я испытать за свою короткую жизнь, — это сознание того, что являюсь частицей горняцкого коллектива. Какое великое дело не ждать конца смены, а стремиться ее продлить, обливаться потом и выходить после смены победителем…»

Или вот эти:

«Что сейчас делают в Ленинграде, Москве, Казани? Сейчас там семь вечера. Но еще светло, тепло, люди гуляют, гоняют мячи, едят мороженое… У нас же холодная проза. Два дня были без пурги. За это время пробили четырехметровый шурф — почти сплошной лед. Барометр опять падает, палатка начинает трепыхаться. Значит, с ночи снова пурга».

Читайте с любой страницы, и вы услышите голоса — чистые, гордые, искренние и неповторимые, — это наша живая история, история нашей юности, история комсомола, а значит, история нашей страны: время революции и время пятилеток, время войны и время созидания, время надежд и время побед.

Но вот здесь, в самом начале книги, вы прочитаете: «Ночью будет бой. На чьей стороне будет победа?..»

Люсик Лисинова — а это строка из ее последнего письма — так и не узнала, кто победил в том ночном бою. Многие из них так и не узнали, кто победит в завтрашнем бою, не увидели ни юных городов, ни новых заводов, не узнали, что дорогу в космос проложит советский человек, а дорогу к полюсу — советский атомоход, но они верили, знали наверняка, что жизнь, за которую они сражались, которую они начинали строить, будет лучше и ярче их дерзновенных мечтаний.

Дневники и письма, которые составили эту книгу, написаны не просто очевидцами, не просто свидетелями необыкновенных перемен — они написаны бойцами невиданного сражения, участниками строительства новой эпохи. Дело, реальное неотложное дело, — вот что составляет содержание их жизни, определяет характер поступков, проясняет строй размышлений. Да, рядом были старшие товарищи, но молодые не прятались за их спины. Да, им было у кого учиться, было с кого брать пример, и они учились принципиальности, стойкости, брали пример мужества и отваги, а теперь сами учат нас бескомпромиссности, дают урок самоотверженности. Пусть в этой книге нет и трех десятков имен, но за ними эпоха, история нашей страны, запечатленная юными комсомольскими сердцами.

С первых своих дней комсомол был верным и надежным помощником партии — сражался на фронтах, поднимал из руин заводы, строил новые города, открывал неизведанные маршруты. Шестьдесят лет комсомола — это шестьдесят лет неустанного, преданного служения партии, народу, Родине.

Помню, когда я читал «Комсомольскую правду» за те дни, когда мы с Виктором Горбатко были в космическом полете, я обратил внимание на раздел «Твоя строка в Октябрьский рапорт». Рядом с репортажем о нашем возвращении из космоса на Землю была напечатана информация из Томска: «Комсомольско-молодежная бригада Анатолия Струка с ГПЗ-5 включила в свой состав легендарных героев гражданской войны Николая Островского и Виталия Баневура. Все девять членов этого коллектива показывают образцы самоотверженного труда…» Это ощущение преемственности неизменно, и, наверное, потому каждому из нас, сколько бы лет нам ни было, дороги годы работы в комсомоле — эти годы соединяют нас с теми, кто начинал, и с теми, кто продолжает сегодня быть первым в любом деле, достойным звания комсомольца.

Чем дороги авторы этой книги, почему расставание с ними воспринимаешь как личную утрату? Прежде всего, наверное, своей честностью. Они самокритичны и искренни, они требовательно и пристрастно размышляют о своем месте в жизни, не фамильярничают с эпохой и не встают перед нею ни на колени, ни на цыпочки, они твердо знают, что достижение общей цели — личная задача каждого. Мы часто с восхищением говорим о том, как рано они взрослели, эти юные герои гражданской войны и отважные бойцы социалистического строительства. Да, они рано — а точнее говоря, вовремя — поняли цену каждого дня и каждого часа. Время для них — это возможность искоренять зло и творить добро, возможность, ограниченная пределами часа, суток, юности, всей отпущенной жизни. Это значит — постоянно дело, поступок, свершение. Иначе говоря, работа каждый час и каждый миг. Тут у нас большой простор: на трассах БАМа и в геологических маршрутах Ямала, на стройках Сибири и преобразовании Нечерноземья, в космосе и рядом с домом.

Хочу процитировать еще одну строчку из этой удивительной книги — «Больше всего я жалею время, потраченное даром…» Человека, который написал эти слова, уже нет в живых, но после него остались на земле дороги, дома и стихи. Он многого не успел сделать для вас. Но ведь вы — вы должны успеть сделать больше: для тех. кого уже нет, и для тех, кто будет.

О своем призвании она писала: «Когда с помощью моих рук сырой материал обращается в сознательного рабочего, когда я пробуждаю в нем классовое самосознание… тогда у меня прибавляются силы, тогда я живой человек».

Люсик Лисинова, 19-летняя студентка Коммерческого института, стала большевистским агитатором в Замоскворецком районе Москвы среди металлистов завода Михельсона, работниц парфюмерной фабрики Брокара, ткачих Даниловской мануфактуры. Она была одним из организаторов Союза рабочей молодежи «III Интернационал» в Замоскворечье.

В дни Октябрьских боев в Москве она участвовала в строительстве баррикад, перевязывала раненых, под пулями носила срочные донесения красногвардейцев. Погибла она всего за сутки до окончательной победы революции.

Г роб ее несли на скрещенных винтовках. Люсик Лисинова, солдат революции, похоронена на Красной площади, у кремлевской стены.

В память о Люсе Лисиновой улица Малая Серпуховка в Москве, где в доме № 28 помещалась студенческая столовая — место сбора большевиков Замоскворечья, — названа Люсиновской улицей.

1 апреля 1917 года

Дорогая моя, родная Анаидочка, такое у меня сейчас настроение, что хочется с тобой поговорить, рассказать, что у меня сейчас делается. Понимаешь, сейчас весна, и самая настоящая, какой у нас отродясь не было. Она здесь какая-то стихийная, все забирает под свою власть, солнечная, везде проявляющаяся, властная. Но сегодня особенное какое-то состояние. Знаешь, какая-то вкрадчивая, но покоряющая теплота и влекущий запах воздуха. Знаешь, Анаид, нужно, необходимо сделать что-то такое большое, невероятно огромное, грандиозное, чтобы с корнем вырвать все колеблющееся и сомневающееся.

Анаид, нет, не удовлетворена я событиями, слишком мало забрано в руки демократией.

Анаид, слышишь, масса сил у меня, я чую все, что скрыто во мне. Эти силы не только во мне, но и в каждом из нас — всех тех, кто является работниками новой, нарождающейся эры — класса, который принесет эту эру.

Анаид, мне хочется сейчас обнять все это трепещущее, пульсирующее, стремящееся к жизни. Все дышит, хочет жить. Ох, сколько в каждом движении, дыхании силы! Я как-то за последнее время научилась сдерживать себя, наблюдать за другими и оценивать все… Ох, какие колокола сегодня были! Сегодня же суббота. Мы пошли на Москву-реку и долго стояли на мосту, и казалось, что мне река что-то хочет сказать, она теперь могучая, широкая, грозная.

А потом много гуляла одна, ходила, ходила по дорогому моему Замоскворечью. Анаид, почему все так создано, почему так много загадки во всем, так много манящего; мне как-то жить хочется в эти минуты, развернуться или видеть что-нибудь большое, хорошее, грандиозное.

Моя милая, родная, поймешь ли ты из моего глупого письма мое настроение? Вот эти два дня я всем моим существом чувствую всю природу, мне кажется, что я существом своим вхожу в каждую пылинку, что я понимаю жизнь каждой травки, и сама знаю, что так много таинственного и незнакомого мне.

…Что еще меня часто ободряет — это редкостно хорошее отношение к нам рабочих. После долгих споров на собраниях со студентами-революционерами рабочие, не принимавшие раньше участия в работе, поняли, что мы правы, и сильно полюбили нас, а со старыми рабочими возможно стало завязать более тесные отношения. Вчера я была у одной работницы до позднего вечера, много говорили с ней. Такие разговоры всегда ободряющим образом действуют.

…Уходят дни и годы. Уходят люди. Их нет давно, а свет от них, как свет от звезд, далеких и упавших, еще дрожит, и, значит, люди не уходят. Если живы хотя бы пять-шесть писем — мы по частному восстанавливаем целое и с трепетом читаем письма, эти бесценные свидетельства души.

Ранний рассвет, ранний восход. В 15 лет он делает первые литературные опыты, в 17 лет вступает в партию и занимается организацией Союза рабочей молодежи (прообраз комсомола), в 18 — сражается на московских баррикадах в дни Октября, а потом — командир артиллерии в Северо-Двинской флотилии, политработник, комиссар экспедиционного корпуса на «тихом Дону». Прямо из гимназии он шагнул на баррикады, прямо из отрочества — в зрелость. Не успев растерять детской непосредственности, он взял на свои плечи работу огромной сложности и выдержал испытание властью (а она так опасна в молодом возрасте).

В октябре 1917 года А. Попов активно участвует в Октябрьских боях в Москве: идет на разведку в Кремль, там чуть не попадает под расстрел.

В эти героические дни он делает записи в дневнике, может быть, даже их можно назвать черновиками будущих рассказов. Он обращается к кому-то «Сын мой», Уж не к нам ли, своим потомкам?

«Ты спросишь, что должен сделать, сын мой, чтобы быть счастливым? Я скажу тебе: бороться… бороться, пока сил твоих хватит, пока рука твоя поднимается, а глаз видит кругом. Все, что можешь сделать врагам твоим, делай. Делай с отвагой, с юным задором, страстно делай. Нет средства такого, от которого ты мог бы отказаться… А цель твоя — счастье. Любовь людей, их жизнь, их свобода. И цель твоя — братство и равенство. Там нет ни богатых, ни бедных, там все равны и свободны: не только на языке, но свободны, как птицы, как люди… Сын мой, разве не чувствуешь ты наслаждения, что рожден для этого подвига? В дыму фабрик, где все существо человека наполнено грохотом машин, свистом и шлепаньем, лязгом цепей… не родится в тебе жажда борьбы, не загорится она красным пламенем надежды на черном небе твоей жизни? Разве невзгоды, боль, обида не вливают в тебя новые надежды, озаряющие твой тернистый путь радостью?»

Так было записано в протоколе белогвардейского военно-шариатского суда, приговорившего Уллубия Буйнакского к смертной казни.

В дни революции 1905 года пятнадцатилетний гимназист Уллубий Буйнакский вошел в социал-демократический кружок, за что немедленно был изгнан из гимназии. Дальнейшее образование — общее и партийное — он получал в Москве, участвовал в создании революционной студенческой организации на юридическом факультете Московского университета, вел большую агитационно-пропагандистскую работу среди молодежи, а после победы Октября работал в Народном комиссариате по делам национальностей. Уллубий не раз встречайся с В. И. Лениным, его хорошо знали и ценили Я. М. Свердлов, С. М. Киров, Серго Орджоникидзе.

При первой возможности с поручением партии он отправляется в родной Дагестан, где проявил себя как последовательный интернационалист-ленинец, опытный организатор трудящихся масс на борьбу за Советскую власть против контрреволюционных сил местных националистов, английских и турецких интервентов.

Особенно тяжелым для Дагестана оказался 1919 год. Борьбу приходилось вести в трудных условиях подполья. Руководимый У. Буйнакским подпольный обком партии разработал план вооруженного свержения контрреволюционного правительства, активно велась подготовка вооруженных сил революции.

По доносу провокатора весной 1919 года весь состав Дагестанского обкома во главе с Буйнакским был арестован…

Через три месяца на суде в своем последнем слове Уллубий Буйнакский заявил:

«Вы расстреляете меня и еще тысячу подобных мне, но ту идею, которая живет уже в нашем народе, вы не сумеете расстрелять. Я смело иду навстречу палачам и твердо уверен, что возмездие близко. Я твердо убежден в победе Советской власти и Коммунистической партии и готов умереть за их торжество».

Виктор Павлович Кин (Суровикин) принадлежал к поколению советских людей, которым к моменту Октябрьской революции едва исполнилось 14–15 лет.

Родился он в Борисоглебске в семье паровозного машиниста в 1903 году, а уже в 1918-м становится организатором и вожаком борисоглебского комсомола, он участвует в подавлении антоновского мятежа на Тамбовщине, сражается на польском фронте, а у него за плечами подполье на Дальнем Востоке и комсомольская работа на Урале (секретарь у кома, член губкома) в 1921–1924 годах.

После возвращения в Москву Кин работает фельетонистом сначала в «Комсомольской правде» (он пришел туда на работу за несколько недель до выхода первого номера), потом в «Правде». В это же время напряженно работает над первым своим романом «По ту сторону». В 1928 году роман вышел в свет.

После окончания Института красной профессуры Кин едет корреспондентом ТАСС сначала в Puм, а затем в Париж. Возвратившись из Франции, возглавляет отдел советской литературы в издательстве (Художественная литература» (ГИХЛ), в частности, редактирует роман Н. Островского (Рожденные бурей», затем его назначают редактором газеты (Журнале де Моску».

(Письма к Антону» адресованы Константину Антонову (партийная кличка Антон), близкому другу Кина, его товарищу по работе на Дальнем Востоке, послужившему прообразом Матвеева — одного из героев романа «По ту сторону».

Никольск, 28/Х — 22 г.

Как это ни странно кажется на первый взгляд, но это так — меня совершенно не тянет во Владивосток, особенно сейчас, когда в нашем распоряжении превосходное здание, мебель и все прочее.

Вообще обстоятельства складываются так, что, кажется, Никольск будет уже мне вторым Бочкарево. Надеюсь, что и для тебя.

Работа тут сравнительно хороша: в городе созданы уже 5 ячеек с общим числом в 62 человека. Думаю, что твердая цифра гор. организации остановится на сотне. Перспективы работы довольно обширные.

Особенно хорошо прошло создание ячейки на железной дороге, составляющей собой массив гор. организации — 45 человек.

Работа тормозится (хотя это вечное правило, нечто вроде врожденного свойства) недостатком работников… Что же касается Николая, то он еще не только «девственный», но ленивый парень.

На заседаниях уездбюро он напоминает мне Хлеб из «Синей птицы». Солидный, даже мрачный, с выражением крайнего глубокомыслия на толстом лице. Он обыкновенно молчит, но, когда на него глядят, он говорит веским тоном:

«Так!»

Черт знает к чему относится это «так»! Он принадлежит к тому типу добродушных людей, которые всем нравятся, но с мнением которых не принято считаться, если таковое даже есть.

Помнишь, у Уайльда:

«Если бы я не был самым добродушным человеком во всем Лондоне…»

«То мы относились бы к Вам с большим уважением!»

Если в Бочкарево я питался лучше, чем за всю свою жизнь, то в Никольске я сплю так, как никогда в жизни.

Если бы ты посмотрел на мои матрацы и одеяла!

Шахтером он стал по призыву газеты «Комсомольская правда». Восемнадцатилетний парень, собравшийся ехать на Магнитку, самую знаменитую стройку тех лет, узнал о прорыве на угольной шахте Мосбасса и не мешкая принял решение. Публикуемые ниже страницы охватывают полгода его неугомонной жизни. В дальнейшем на шахте № 7 Мосбасса он был избран секретарем комсомольской ячейки, потом заведовал отделом агитации и пропаганды райкома комсомола. В январе 1933 года Владимира Молодцова назначили помощником директора шахты № 10.

Война застала В. Молодцова в Одессе. Он был одним из активных участников подполья и стал жертвой провокации. Прежде чем расстрелять, фашисты долго водили его по городу в кандалах, желая устрашить непокорившееся население Одессы. На все уговоры и обещания фашистов Молодцов повторял одно и то же: «Я русский и на своей земле просить пощады не стану».

Его расстреляли в июне 1942 года. Когда он погиб, ему было немногим больше 30 лет, но за плечами его был большой опыт комсомольской и партийной работы.

В. А. Молодцов посмертно награжден высоким званием Героя Советского Союза.

Жизнь Сергея Чекмарева, чистая, мужественная, бескорыстная, характерна для молодых людей эпохи великого социалистического строительства. В 19 — студент сельскохозяйственного института, страстный почитатель Маяковского. В 20 — активный участник коллективизации, терпеливый и настойчивый руководитель курсов по ликвидации неграмотности, в 22 — заместитель директора совхоза.

Он мечтал о литературе, начал писать с детских лет. «Я прежде всего хочу любить, — говорил он в одном из писем, — а потом уже писать про любовь, прежде хочу видеть, жить, потом уже писать о жизни. Первую половину жизни я буду писать для себя, вторую — для всех».

В 1933 году Сергей Чекмарев погиб.

Он не успел прожить и первую половину. Всего 23 года было дано ему. Но его письма, дневники, стихи, дошедшие до нас спустя два десятилетия, и сегодня оставляют комсомольца Сергея Чекмарева по праву в строю борцов.

В 1976 году Сергею Чекмареву присуждена премия Ленинского комсомола (посмертно).

9 мая. На берегу заснеженного озера Лабаз стояло два чума. В большом жил Асянду Васептэ, его жена и дочь. В другом, поменьше, — Хыты Купчик с женой, маленьким сыном и стариком, с братом жены.

Усевшись поудобней с левой стороны от входа и делая усилие, чтобы не раскашляться от едкого дыма, обволакивающего лицо, я начала знакомиться с обитателями большого чума.

— Васептэ, как имя девочки? Как имя твоей жены?

— Девке имя Хонгэ Бабы имя сказать не могу, баба старше меня, а нганасан[23] вера такая, грех говорить имя старшего человека. Пускай тот человек скажет. — И он указал на сгорбившегося, подслеповатого старика, который сидел на противоположной стороне чума, где собирались гости — жители стойбища.

— Сестра, перво скажи, мы меня морда ране матрела? — спросил меня вдруг старик. («Видела ли ты меня раньше?» — перевела я мысленно его вопрос.)

— Видела, друг, лавка место видела!

По сияющему лицу старика я поняла, что доставила ему большое удовольствие, узнав его.

— Бабе Васептэ имя Амыль, девка Хонгэ, мой брат имя Хыты, его баба имя Сумамтэ, элыгаху (маленький) парень имя Лямо.

— А твое имя как? — поспешила я спросить, чтобы не упустить удобный момент для знакомства.

— Э-э, сестра, свое имя я забыл, совсем не знаю.

Наступило молчание. Попросила Васептэ перевести то, что хочу сейчас сказать собравшимся.

— Я приехала сюда работать, век[24] чего-нибудь рассказывать, а не напрасно сидеть, только оленей мучить. Ты хорошо знаешь русское слово, ты член кочевого Совета, самый большой начальник здесь.

Мой уверенный, спокойный тон возымел действие.

— Ну, пей чай, ешь рыбу, а потом я толмачить[25] стану, — заявил он примиряюще.

— Меня прислали сюда жить с вами вместе, работать с вами вместе. Буду спрашивать у вас, чего я не знаю, а вы все хорошо знаете: какая земля, по которой вы аргишите[26], какие, реки, озера встречать будем, какая рыба есть здесь, как постели выделывать, ну про всякую нганасанскую работу, которую я не знаю. А я буду учить вас грамоте, буду рассказывать о людях с Большой земли, о Советской власти, о новом законе — новой Конституции, о партии, о комсомоле, о колхозах, пароходах и разных машинах.

Васептэ старательно переводил каждое слово, улыбаясь тому, что я буду учиться у нганасан. И хотя перевел дословно, все же нахмурил брови после слов о моем намерении учить их.

На этом закончилась беседа. Попросив Амыль вытереть столик, поставила на него патефон. Звуки, несущиеся из-под мембраны, поразили всех присутствующих. Впервые в этом задымленном примитивном жилище зазвучала музыка, песни о колхозах, о радостной жизни на советской земле. Вслед за «Полюшко-поле» обитатели чума услышали «Песнь о Каховке», затем последовали «Татарские мотивы», «Негритянская песенка», «Париж», «Немецкий джаз», «Итальянская серенада» — целый музыкальный интернационал. Воспользовавшись этим случаем, рассказала коротко о том, что на земле живет много народов, у каждого свой язык, своя культура, свои песни.

Так незаметно прошел первый вечер моего знакомства с жителями стойбища. Видно было, что музыка, песни доставили большое удовольствие и хозяевам и гостям. Мужчины забывали о своих трубках, женщины, вытягивая от усиленного внимания шеи, сидели не шелохнувшись.

Васептэ разбудил меня рано утром, заявив, что начинает аргишить. Быстро встала, напилась чаю, уложила всю посуду в ящичек, завязала дверки балка[27], вышла к женщинам, на обязанности которых лежит сборка и разборка чума. Все имущество из чума выносится и складывается на грузовые санки. Затем нужно снять покрышки с чума (а их зимой бывает не менее 8— 10 штук) и разобрать 36–40 шестов, поддерживающих эти покрышки, и все это крепко привязать к санкам. После этого нужно расправить всю упряжку: лямки, поводки, челаки, арканом поймать оленей и впрячь по 2–3 к каждой санке. Когда все олени впряжены, стойбище трогается в путь.

Сборы к аргишу занимают не менее 3–4 часов.

Пока женщины разбирали чум, мужчины ловили оленей для аргиша. Поймать и запрячь 144 оленя (у Васептэ было 42 грузовые санки, да у Купчика 23, да моих 3) не так-то легко.

К оленю просто не подойдешь. Его ловят 25—30-метровым маутом-арканом (tansa), сплетенным из ремней. Ловко пущенная петля, просвистев в воздухе, кажется, вот обовьется вокруг оленьих рогов, но он гордо вскидывает голову, делает рывок вперед и… петля падает на снег. Сколько ни кричи: «Ямалэй»… или «Хай, хай, а-а-ай», — надо опять мотать петлю, опять бежать за оленем. Тяжелая и трудоемкая работа, требующая большой ловкости.

Итак, мы кочуем, пересекая реки, озера, торопясь, чтобы не застал нас в тундре весенний разлив воды, мы двигаемся по снежным просторам. Ближайшая цель — долина реки Большой Балахни. Там пройдет отел оленей, и, пока телята окрепнут, нганасаны будут ловить рыбу, бить диких уток и гусей, появляющихся здесь в первых числах июня.

В день мы проводили в пути 5–6 часов (бывало и меньше). Час уходил обычно на установку чумов, часа два — на варку пищи, и, таким образом, на отдых оставались буквально крохи времени. Приходилось всячески приспосабливаться к кочевому образу жизни и выкраивать час-полтора для бесед и занятий. И хотя бы час для записей в дневник.

10 мая. Сегодня Васептэ позвал меня к себе. Огонь костра основательно согрел воздух, но дым плотно прилегал к земле, заполняя весь чум. Крепко стиснув зубы и сощурив слезящиеся глаза, я поставила патефон на низенький столик, уселась на шкуру и положила на диск «Полюшко-поле». Ветром откинуло полог, и свежая струя холодного воздуха на минуты вытеснила дым. Лишь тогда я разглядела в чуме трех мужчин, старуху хозяйку, девушку и трех собак. Девушка месила в деревянном корыте тесто. Хозяйка рубила на доске мясо и бросала его в большой черный котел, висящий над костром. Собаки обнюхивали то мясо, го тесто. Мужчины курили трубки и сплевывали на пол.

Крутился диск патефона. В дыму, копоти звучала веселая музыка. Когда дым перестал выжимать из глаз слезы, я стала наблюдать за девушкой. Она скатала большую толстую лепешку, достала оленье сухожилие, хорошо его просучила и, когда получилась длинная нитка, перетянула ею лепешку пополам (так перерезают кусок масла проволокой). Потом отодвинула головешки от края очага и на дощечку положила обе лепешки. Подгорелые места она соскабливала ножом и вторично ставила к огню. Когда лепешка со всех сторон «обжарилась», она опять перетянула ее сухожильной ниткой и получила четыре тонкие лепешки. В каждую из них воткнула палку и в третий раз поставила к огню. От костра шел жар и дым, струились запахи вареного мяса, свежего хлеба.

После ужина я заговорила об учебе. Показывала, как пишутся буквы и цифры. Мои слушатели заинтересовались странными невиданными значками. Но никто не решался взять карандаш в руки.

Когда вернулась к себе, начала было шить палатку. Но Васептэ, увидев меня за работой, тотчас попросил сшить ему сакуй из сукна. Отказать трудно, придется впервые в жизни стать «портнихой». Что ни говори, а жизнь — чудесный университет!

11 мая. Над тундрой свистит восьмибалльная пурга. Разумеется, остались на месте. Холодно. Печку топить нечем — дров в тундре нет. Не вылезаю из шубы. В чуме у Васептэ пела песни. Потом показывала старый номер журнала «СССР на стройке», долго беседовала о жизни и быте киргизов (номер был посвящен Киргизии). Помогала сучить нитки из оленьих сухожилий.

Пурга усилилась. От дыма, клубами плавающего в чуме, я захлебывалась. Слезы скрывали большие буквы «д», «о», «м», которые я держу в руках. Мои ученики — Васептэ Асянду и Купчик Хыты согласились заниматься.

Они сидят на шкурах, поджав под себя ноги, положив тетрадки на низенький столик, и, не обращая никакого внимания на дым, прилежно меня слушают. Остальные обитатели чума с любопытством вытягивают шеи, заглядывают через костер. Сердце мое радостно бьется, когда я наблюдаю за двумя черными, закопченными руками, выводящими корявые буквы. Свет от свечи падает на коричневые лица учеников, и мне видно, как налились у них вены возле висков от непривычного напряжения. Первый урок длился недолго.

Вечером к нашему кочевью присоединился мой бывший возчик Яни Купчик.

— Хочешь писать нганасанскую говорку? — предложил Яни, зайдя ко мне в балок.

Я охотно согласилась. Он говорил мне слова, я записывала. Но когда дело дошло до имен людей, живущих с нами (я знала, но хотела правильно записать), он вдруг замолчал. Я долго объясняла гостю, что не называть имена своих сородичей, соседей, друзей — суеверие, нарушение которого не принесет беды, и он сдался… Мы составили полный список имен всех жителей стойбища.

К вечеру пурга начала стихать; вероятно, завтра продолжим аргиш. Постепенно убеждаюсь, что кочевье у нганасан проходит по определенному плану. Васептэ считает, что мы задерживаемся в пути больше, чем нужно. Ведь нам предстоит еще кочевать до Большой Балахни. Васептэ всегда угадывал, где стойбище того или иного его знакомого и когда мы можем с ним встретиться. Ошибается в своих расчетах Васептэ чрезвычайно редко.

14 мая. Сегодня с утра всего два градуса мороза. Ярко светит солнце. В такие дни начинаешь замечать детали, на которые не обратишь внимания, когда до носа укутан в меховую одежду и дрожишь от холода.

Вот передо мной аргиш, своеобразный поезд. Оказывается, в нем своя система. После санок бригадира идут особые женские санки с двумя высокими спинками. Кругом обитые шкурками, украшенные цветной кожей, они представляют собой большую люльку на полозьях. За ними — санки с ценным имуществом кочевников — нарядными парками[28], бакарями, постелями. Следом идут санки с продуктами. И на последних двух — нюк[29] от чума, шесты, котел для воды. Все собаки хозяина привязаны к последней нарте.

Как только остановился наш аргиш, я открыла «амбулаторию». Все жалующиеся на боль в глазах получили лекарство. Обнаружила, что у единственного в становище трехлетнего малыша на голове образовался лишай. Я предложила остричь его машинкой, а затем лечить. Отец растерялся: как это остричь? Я убедила, что будет очень хорошо, и моментально приступила к делу. Меня окружили все мужчины, среди них прятался мальчик лет 11, с длинными, похожими на лен первой трепки волосами. Лямо, мальчик с лишаем, был острижен моментально. Я сделала ему красивую чистую повязку, отчего он стал выглядеть веселее.

Занятий сегодня не было, но после ужина я принесла в чум глобус, журналы и в присутствии нескольких мужчин и женщин провела беседу о Великой Октябрьской социалистической революции. И мужчины и женщины слушали внимательно и с большим интересом рассматривали фотографии.

15 мая. Ну и Арктика! Вчера было так тепло, что я на санках в пути читала книгу! Вечером, да и ночью небо было совершенно чистым, а утром поднялся сильный ветер и принес с собой холод и туман. Небо скрылось за мрачным серым пушистым покрывалом.

Сегодня новолуние. Нганасаны счет времени ведут по лунным месяцам. Наш год считается у них за два года.

Васептэ сказал, что в день новолуния у них праздник, заниматься нельзя. Но я решила взять «не мытьем, так катаньем» и, воспользовавшись новолунием, повела речь о вращении Земли вокруг Солнца и о земном спутнике — Луне. Сначала меня слушали только четверо мужчин, но позже собрались остальные — послушать рассказ про Землю и Луну.

Интерес нганасан к знаниям большой, но проявляется робко. Сказала Васептэ, что надо заниматься всем мужчинам вместе, в том числе и ему, как старшему по стойбищу. Он не на шутку обиделся, посмотрел на меня строго — не шучу ли я — и заявил:

— Вперед я должен стать грамотным. Когда я все пойму, пускай другие учатся, я помогать стану. Со мной старшие могут учиться, а молодые потом.

Вот оно что! Начинаю убеждать Васептэ, что заниматься вместе и легче и лучше, но уговоры не действуют. Васептэ упрямо стоит на своем, даже отвергая предложение учиться в две смены.

— Нет, — твердил он, — пускай со мной одни старшие учатся.

23 мая. С утра ветер немного стих. Весь день вытряхивали из санок и ящиков набившийся гуда снег.

Вечером занималась с Васептэ. Потом беседовали о приметах и обычаях нганасан. Я спросила, что означают разные побрякушки наподобие сережек, которые носит молодой парень Чайхорэ? Сначала Васептэ ответил кратко: «Для красоты». Но потом, после моих настойчивых расспросов, оживился и рассказал вот что: «Если парню шибко девка полюбилась, он тихонько с ней договаривается. Если она согласна с ним гулять, скажет — «твой ум, сам думай». Тогда парень делает ей подарок — сережки, а она ему тоже дарит сережки, и носят оба ту пору, пока гуляют. Вот и все».

Васептэ замолчал, а я не удержалась и спросила, почему он сразу мне это не рассказал. Он, почти обидясь, заявил: «Я не девка, страсть не люблю мелкой говорки» (под «мелкой говоркой» он подразумевал сплетню).

Нганасаны, узнав свойство термометра, с утра спрашивали: «Как холодно?» Я смотрела и объявляла — 17 градусов мороза. Несмотря на сильный ветер и мороз, решили перегонять стада. Аргиш был очень большой. Остановились только тогда, когда вконец измучились и устали.

Следующий бросок длился семь часов. Добрались до реки Малая Балахня. После ужина долго рассказывала о Москве и показывала фотоснимки. Моих слушателей больше всего удивил метрополитен, причем не тем, как и где он построен, а тем, чем было вызвано его строительство. Нганасаны никак не могли понять, как это людям может быть настолько тесно ходить по земле, что они лезут под землю.

Меня очень тронула забота Яни и Васептэ. Они ходили по берегу реки и нашли немного плавника.

— На вот, тебе принесли. Беда неохота, чтобы ты мерзла, — сказал Васептэ и, мелко нарубив плавник, сложил его в мой балок.

Наконец погода присмирела. Было так тихо, что слышался шорох падающих снежинок на землю, на санки, на чумы. Но в ночной тишине чудилось что-то таинственное. Мне казалось, что жестокая пурга накапливает силы.

Так и случилось! Утром я проснулась от жуткого холода и гула, сотрясавшего чум. Бушующая пурга загнала снег даже в самые маленькие щели. В полдень с трудом убрала снег из чума. Пришел Васептэ и объявил, что сегодня кочевать не будем.

К вечеру, приложив немало труда и выдержки, Васептэ из-под снега на реке достал дрова. Запылала печка, и все по очереди приходили ко мне пить чай и греться.

— Доставай свою тетрадку, где наши слова хранишь, я тебе новые слова говорить стану. Пиши!

«Куродиманы нилынын няяагаый?» — Как живешь? «Нгой кита чайдама бобту». — Налей чашку чая. «Диндиэнг?» — Поняла?

Четко произнося каждую букву, диктовал мне Яни Купчик. Так слово за слово, фразу за фразой, я изучала язык нганасан.

26 мая.…Сегодня с утра чудесное синее небо, огромное оранжевое солнце, теплый воздух! Мы все бросились к санкам и начали откапывать вещи, занесенные пургой. В моих ящиках, даже наглухо заколоченных, снег оказался и сверху и на дне.

Когда кончилась борьба со снегом, а мужчины вернулись из тундры с добытыми куропатками, все собрались в чуме Васептэ. После ужина читала вслух «Сказку о рыбаке и рыбке». Так великий русский поэт вошел в чум к нганасанам. Васептэ переводил каждые две строфы. Я выпускала те слова и выражения, которые были непонятны ни ему, ни остальным. Да простит меня Александр Сергеевич, что я синее море сделала «синей большой рекой», потому что «море» на языке нганасан означает тундру. Вместо корыта в дело пошел «черный с дырою котел» (для чая), а «владычицу морскую» пришлось вовсе исключить из сказки за трудность понимания. И захотела у нас «злая, ворчливая, ненасытная баба, чтобы рыбка стала ее батрачкой»… Несмотря на импровизацию, сказка получила оценку «шибко интересно».

Я заметила, что женщины, слушавшие сказку с особым вниманием, никак не выразили свой интерес и в конце повествования не проронили ни слова. Я решила, что, очевидно, женщине нганасанский этикет предписывает ничем не выражать свои чувства в присутствии мужчин.

Вечером выяснилось, что в пургу погибли два теленка. Все долго жалели об этом, а я спросила Васептэ, почему он перед пургой не забрал телят в чум. Он рассказал, что потом матки не принимают телят в стадо, потому что они пахнут дымом.

— Васептэ, — сказала я, — почему бы тебе не сделать отдельный маленький чум из шкур? Туда в пургу можно пускать телят и матку.

Васептэ посмотрел на меня, сморщил лоб и удивленно сказал:

— Пошто так: баба, а правильную говорку сказала!

Я, конечно, не преминула (в который уже раз) напомнить, что «бабы» ничем не хуже мужчин. Он скептически улыбнулся.

— О, совсем вниз ушел, однако, беда мороз!

Восклицание Васептэ и говор собравшихся около термометра мужчин разбудили меня. Действительно, было около 20 градусов мороза. Но все же решили аргишить и двинулись по реке до большого мыса. По подсчетам Васептэ, через два-три перегона мы придем к цели, на Большую Балахню.

29 мая. Наблюдала сегодня за трехлетним Лямо. Этот ребенок никогда не пил оленьего молока, не пробовал никакой каши: он питается только тем, что едят взрослые. Сырое мясо, кровь, мозги он любит больше, чем наши ребята какао, манные или рисовые каши. Растет, как и все нганасанские дети. С рождения тельце и головка ни разу не мылись. Голого крошку без пеленок укладывают в меховой мешок, который кладут в маленькую деревянную люльку. Подстилкой ему служат хорошо высушенные и мелко накрошенные деревянные гнилушки. И все же Лямо здоров и весел.

Огорчаюсь, что часто откладываются занятия с Васептэ и Хыты. Находятся тысячи причин. Вот и сегодня нам всем идти за куропатками. Возвратившись с охоты, тотчас улеглись спать. Каждый убил по четыре куропатки, а Ачептэ принес 12 штук.

Идет первый весенний дождь.

2 июня. Снова в пути. На половине дневной дороги разделились, как было уговорено раньше: одна группа идет к Большой Балахне, другая — остается с важенками и телятами.

По крайней мере неделю я не увижу Васептэ. Это очень плохо: из всех нганасан только он один более или менее свободно говорил по-русски. Расстались мы с ним весьма сердечно.

4 июня. Тундра буквально водоточит. Со всех холмов стекают бурлящие потоки. Образуются небольшие речки. Идем без отдыха: надо попасть к Большой Балахне, пока она еще не тронулась.

Сапоги чавкают в грязи. Оставшийся кое-где снег совершенно мокрый. Вымокла вся одежда. Весна в полном разгаре, и идти весело. На сердце так легко и радостно, что хочется петь. В синем воздухе плывут караваны гусей. Обнажилась черная земля с бледно-зелеными вкраплинами оленьего мха. Ни одного даже самого тоненького кустика кругом. Воздух свежий, полный здоровых запахов земли, травы, воды. К вечеру вышли на холмик, откуда до Большой Балахни всего полкилометра.

18 июня. Надела болотные сапоги, майку, полушубок, берет. Завела на прощанье патефон — придется оставить его в балке. Прослушали три пластинки.

Перед отъездом женщины подошли к своим санкам и нартам. Каждая ударяла палкой свои нарты и приговаривала, чтобы вещи не сердились за то, что их оставляют. Ведь остаются они до осени, а осенью хозяйки вернутся к ним и принесут гостинцы — кусочки жира оленя.

Амыль подала и мне палку, чтобы я попрощалась с балком. Но я сказала, что, если медведи не разорят наши вещи, они будут целыми к нашему возвращению. А от медведя заговоры не помогут.

После прощального обряда весь аргиш тронулся в путь.

Вскоре попалась небольшая речка. В тундре никаких мостов нет. Реки переходят вброд или переезжают на лодках. Васептэ первым вошел в воду, наметил дорогу и благополучно провел аргиш.

Остановились на высоком берегу Большой Балахни, в устье той речушки, которую мы переходили утром. Быстро поставили палатку: отныне она будет служить мне домом. После балка и чума палатка кажется просторной и светлой. Столик, покрытый зеленой клеенкой, чистая постель, скамеечка — все это делает ее очень уютной, напоминающей дачную комнатку.

Вечером повесила сетку для волейбола. Все мужчины приняли участие в игре, причем играли с азартом, но девушки дичились и, несмотря на мои приглашения и подзадоривания, избегали мяча, боялись брать его в руки.

После ужина я пошла встречать Васептэ, который осматривал пущальни[30]. Под обрывом плескалась вода.

Васептэ еще издали радостно махал мне руками: значит, улов был удачный. Оказалось, что река подарила нам 68 жирных чиров.

После сытного ужина с удовольствием посидела над рекой на высоком мысу. Птицы носятся в воздухе, несмотря на ночь. Солнце стоит высоко над горизонтом. Продолжая свой путь по небосклону, в шесть утра оно заглянет в мою палатку.

Трава подымается все выше и выше.

19 июня. Пришел Андрей Александрович Попов. Наши стойбища расположены недалеко друг от друга, и он время от времени совершает прогулку по тундре. Знакомлю его с новыми нганасанскими словами, а он помогает мне разбираться в произношении, в записи букв, помогает и в моей работе, выполняя очень важную роль переводчика. Язык долган[31] нганасаны знают хорошо, и рассказывать им что-либо лучше на этом языке. А Попов владеет им в совершенстве.

Воспользовавшись приходом Попова, устроила читку Конституции и беседу об этом великом историческом документе. Меня радовало, что на этой беседе присутствовали все взрослые члены нашего стойбища.

24 июня. День выдался на редкость тяжелым. Сделали громадный переход. Пересекли три высоких хребта, то взбираясь в гору, то спускаясь в ложбинку, чтобы снова брать крутой подъем. Устала.

2 июля. Борей[32] рассердился на нас.

С севера подул резкий морозный ветер. 2 градуса тепла. Не верится, что сейчас июль, лето. Никто не выходит из чумов. Мужчины сидят, втянув голову в са-куй, и согреваются своим дыханием. Я следую их примеру и отсыпаюсь после утомительного путешествия.

12 июля. Мы с Васептэ изрядно устали за последнее время, так как большую часть пути идем пешком. Сегодня Асянду запряг в саночки пять оленей, и мы с ним помчались впереди аргиша. Раньше предполагалось, не заходя на реку Гусиху, идти прямо к озеру Кунсалых. Но в этом случае пересечь придется «пустую землю». Без запаса рыбы это равносильно длительной голодовке. Пришел Васептэ.

— Ама, как ты думаешь, не будет худо ломать план, идти на Портнягино озеро?

— А рыба на Портнягином есть? — спросила я.

Он ответил утвердительно, и я посоветовала «ломать план».

Четверка оленей очень быстро доставила нас в стойбище у озера Портнягино. В чумах уже дымились костры: на озере плавали ветки[33] с рыбаками, но к ужину не добыли ни одной рыбы. Убили домашнего оленя и утолили голод.

20 июля. Озеро Большое Портнягино огромно и величественно. Даже летом оно покрыто льдом толщиной до 25 сантиметров, и лишь у берегов неширокие полосы чистой воды. 17 июля мы остановились на высоком северном берегу, сплошь изрезанном оврагами. День выдался теплым, в воздухе тоненько зазвенели первые комары.

А рыбы опять нет…

Уходим от негостеприимного озера в тундру, туда, где черной громадой с белыми прожилками снега высится хребет Нерада. Кусочек вареной юколы[34] оказался совсем слабой заправкой для тяжелого пути. До Нерады далеко, но тундра уже начинает холмиться. Идти трудно, с севера дует сильный холодный ветер. От недоедания страшная слабость и усталость. А завтра опять аргишить, вперед на Север!

Васептэ пошел ловить оленей, но аркан не держится в его ослабевших руках. Вернулся, сказал хмуро:

— Однако, сестра, аргишить сил нет…

Снова поставили чумы. Потом зарезали оленя — которого по счету? Наелись досыта. После ужина, показывая альбом о Красной Армии, подробно рассказала о верном страже нашей Родины. Все с таким увлечением рассматривали снимки кавалерии, самолетов, что не хватило времени досмотреть альбом до конца.

Уже конец июля, а в этих местах озера почти сплошь закрыты толстым слоем льда. Даже цветов здесь мало и трава не зеленая, а скорее желтая. Сильный морозный ветер усложнил и без того трудный путь. Предстояло пересечь довольно глубокую речку, середина которой освободилась ото льда. Вода с ревом неслась по ледяному коридору, и при переправе мы промокли до костей. В довершение всех бед на месте стоянки не оказалось тальника.

Дрожа от холода, легли спать, согреваясь собственным дыханием. Даже дымный и чадный костер оказался недосягаемой мечтой.

23 июля. Проснувшись, с ужасом увидела, что в палатке полно воды. Вымокли книги и газеты, которые читала перед сном, вода была в чашках, в банке с солью, везде, где только она могла скопиться. Проливной дождь шумел по палатке. Ведь какое ночью было голубое небо!

После завтрака, несмотря на непогоду, мужчины пошли смотреть пущальни. Десять больших кунж — плод их трудов.

Потом, когда все вернулись в чумы, я решила провести беседу о временах года. О том, что такое год и месяц. Как ни трудно было возить с собой глобус, я не расставалась с ним. Глобус мне оказал неоценимую услугу при проведении астрономических бесед.

Нганасаны — прекрасные слушатели. Они на веру ничего не принимают. Пока не поймут существа предмета, будут допытываться, отказываться дальше слушать.

— Пошто ты говоришь, земля круглая, кругом воздух, более ничего нет? А пошто твоя маленькая земля нога есть? — показывали они на подставку глобуса.

И я долго и терпеливо отвечала на все их вопросы. После беседы Васептэ попросил сделать ему календарь.

— Нганасаны считают: осень, зима кончились — год прошел; весна, лето кончились — другой год прошел. Ты говоришь: зима, весна, лето, осень — одна куча — один год. Значит, я ошибку давал, думал, мне более семьдесят лет, теперь правильный год считать стану, совсем молодой буду, 36 лет только. Календарь делать станешь, я каждый день резать (зачеркивать.) буду, правильный год гонять стану.

Уже засыпая, подумала: «Как странно мы живем. Ни одной весточки из внешнего мира, как будто на земле ничего не творится! Как будто мир ограничен пространством, видимым из чума. Радиоприемник, самый миниатюрный, но усовершенствованный, какую бы огромную пользу он мог принести».

Впрочем, недолго ждать, когда эта земля будет обитаема, недалеко то время, когда нганасаны начнут культурную оседлую жизнь, и тогда не на стойбище, а в поселке нганасан непременно зазвучит радио!

2 августа. Мужчины ушли высматривать диких оленей, а я с утра села за шитье. Делаю полотенце для Ачептэ, Хидиптэ и Хонгэ. Несмотря на все мои старания, большинство людей нашего аргиша по-прежнему не моются, а хозяйки не моют чайную посуду. Решила, что агитация моя до тех пор не достигнет цели, пока у каждого кочевника не появится хотя бы по два полотенца.

У меня есть четыре вафельных полотенца, кусок широкого полотна и кусок белого молескина. Завтра полотенца будут готовы. Если к ним добавить несколько кусков мыла, можно будет начать борьбу за чистоту.

3 августа. Сегодня ровно год, как я в Арктике. Ровно год тому назад я покинула кабину самолета, приводнившегося в Хатанге. За плечами 365 дней, прожитых на северных широтах. Пережиты: полярная ночь, пурга, морозы, дожди, успехи и неудачи.

8 августа. Наконец-то мы сегодня занимались! С утра день был дождливый, холодный, и казалось, просвета не будет. Я приводила в порядок свой словарь, вписывая нганасанские слова по алфавиту в общую тетрадь. Потом, когда приехал с промысла Васептэ, подсела к нему, завела разговор об учебе. Кое-как вытянула его из чума, и он уселся за столик в палатке. Старое не забыто, и после часа занятий он усвоил еще две буквы: «р» и «к».

Месяц пришлось уговаривать Васептэ продолжить занятия. Но нельзя в этом строго винить моего ученика. Сотнями лет складывался уклад нганасан, сотнями лет они не знали ничего, кроме борьбы за существование и кулацко-шаманского гнета. С трудом идет просвещение этого отсталого северного народа. Поэтому так трудны первые шаги, поэтому. столько приходится уговаривать, чтобы заставить человека учиться.

…Только что закончилось наше собрание по поводу организации соревнования за чистый чум. На собрании присутствовали четверо мужчин, три женщины, четыре девушки. Сначала я рассказала через Васептэ о значении приближающегося Международного юношеского дня и как его празднуют у нас и за границей. Потом повторила то, что уже однажды делала в чуме на Исаевском, то есть возможно в более смешном виде показала, как нехорошо ходить немытыми, нечесаными, руками выгребать чаинки из чашек. Все смеялись. Лишний раз я убедилась, что такая форма беседы наиболее действенна. Самый тяжелый на подъем Хыты сказал:

— Шибко хорошо толковали, все понятно.

Заручилась обещанием хозяек навести чистоту в чумах и тут же раздала им полотенца и мыло. Признаюсь, от этого собрания стало радостно на душе.

18 августа. Чернила замерзли. Мороз 9 градусов.

Тальник растет в трех километрах от чума. Пока мы собирали его и волокли домой, согрелись. Но потом мороз начал пробирать до костей. Дикие олени, очевидно, ушли в горы, потому что наши охотники вернулись с пустыми руками.

Разговорилась с женщинами о том, что детей надо рожать в больнице, как надо мыть и кормить малюток. Я уже знаю много нганасанских слов, но фраз еще составлять не могу. Больше пользуюсь жестами, чем словами.

С соревнованием за чистый чум пока дела не блестящи. Правда, посуда моется ежедневно, а в теплые дни уже стало входить в привычку умывание, но теперь, в такую стужу, когда вода замерзает сосульками, трудно заставлять людей мыться.

6 сентября. Вокруг нашего нового стойбища много камней, мало снега, и мы смогли набрать много тальника. Во всех чумах варят жир, по этому случаю наши женщины занялись туалетом — густо смазали волосы жиром, расчесали проборы и заплели косы. Результаты такого «ухода» за волосами весьма плачевны. Пепел, летящий от костра, легко оседает на смазанные головы, и в конце концов волосы так сбиваются, так склеиваются, что расчесывать их очень трудно. И начинается облысение. Амыль почти лысая, а у Хонгэ, которой всего 13 лет, волосы на голове пересчитать не так уж трудно. Только мужчины, чрезвычайно редко причесывающие свои лохматые головы и почти не прибегающие к помощи жира, могут похвастаться густой черной шевелюрой.

Вечером все собрались у нас в чуме, и, пока варилось мясо, Васептэ сам попросил меня: «Ама, расскажи чего-нибудь». Я рассказала притихшим слушателям три эпизода из гражданской войны, в которых героями были две комсомолки и Николай Островский. Общее удивление вызвало то обстоятельство, что «даже бабы воевали».

11 сентября. Сегодня произошло необычайное событие. Наконец-то нашелся на стойбище человек, который решился «нарушить веру» и вымыться! Пионером оказался старик Тамтумаку.

Чуть не с первого дня знакомства я убеждала старика основательно помыться, обещала после мытья дать ему лекарство, облегчающее страдания от чесотки. Он слушал, соглашался… но мыться отказывался. И вот сегодня сам Тамтумаку робко спросил меня: «Сейчас лекарство делать можно?»

Я, конечно, мгновенно согласилась и стала греть воду. Старик, как обреченный, сидел около меня, с тоской поглядывая на огонь. Он побаивался «нарушить веру». С тревогой в голосе спрашивал, ощупывая свои волосы:

— Сестра, а волос после мытья будет белый?

Я весело смеялась и показывала на свои черные волосы, неоднократно при нем мытые.

Наконец приступили к делу. В шести водах смывала его длинные волосы. Сполоснув голову Тамтумаку чистой водой, обнаружила целые пряди седых волос на висках. Я испугалась, что сидящие в чуме женщины, неотступно следившие за каждым моим жестом, увидят белый волос. В этом они могли увидеть наказание за кощунство. Быстро достала из своего чемодана новые красные ленты и, всячески расхваливая Тамтумаку, заплела ему две косы, в которые спрятала седые пряди. Девушки с завистью смотрели на Тамтумаку. Я обещала им подарить ленты только в том случае, если они вымоют голову. Но ни одна не решилась «нарушить веру». С затаенным страхом они ждали, что с Тамтумаку что-нибудь случится.

Велела Тамтумаку снять рубаху и со всей силой протерла мочалкой спину и грудь. Но мочалка оказалась непригодной для этой работы. Взяла оленьи сухожилия, порвала на тонкие нити и из них, как из рогожи, сделала мочалку. После долгих усилий тело стало желтого цвета. Дала Тамтумаку махровое полотенце, и он, мурлыкая от блаженства, долго не желал расставаться с ним.

И вот перед глазами женщин и детей предстал чистый Тамтумаку. Вечером он долго рассказывал всем об испытанном удовольствии. Мужчины явно завидуют.

Пока варился ужин, я рассказала Васептэ, Ачептэ, Амыль и Ходиптэ о стахановском движении. После беседы Васептэ запел по-нганасански. Нганасаны чаще всего поют или о том, что видят, или о том, что замышляют. Ачептэ переводил.

Певец воспел добродетели какой-то женщины, которая «хорошо умеет стрелять, беда шибко ходит. Шибко веселый человек, век смеется, век песни поет». Меня искренне поразили эти неожиданные признания Васептэ достоинств «бабы» в присутствии мужчин.

20 сентября. Приехал Васептэ с чудесной новостью: «Приходил пароход!» Значит, льдины побеждены. Событие это имеет большое экономическое и политическое значение для жителей тундры. Они оживленно обсуждают эту новость.

27 сентября. Пересекли Большую Балахню — Вадею. Проехали не меньше 80 километров.

Вадея — широкий тракт кочевий, и к этому пункту осенью стягиваются все стойбища. Только распрягли оленей на ночлег, подъехал аргиш Яни и Хыты. Нашего полку прибыло.

Началось великое нашествие гостей. Мы вступили в район, относительно густо заселенный[35] в это время года, а так как в тундре все знают друг друга, то гости едут один за другим…

«Гостевание» проходит в строгом соответствии с этикетом нганасан. Каждый приезжавший гость, если он младше находящихся в чуме, должен дать себя поцеловать по разу в обе щеки, а если старше, то целует младших. Все жители становища обязаны пройти эту церемонию. Маленькую Майкуду, самую миловидную, все время таскали к нам в чум, куда первым долгом являлись с визитом приезжие.

По обычаю каждому надо дать гостинцы: жир, мясо, язык, табак или какую-нибудь вещь. Запасы, сделанные Васептэ, таяли буквально на глазах.

К полудню хозяева стойбища остались почти без чая и табака от этих обрядных «гостинцев». А ведь некоторые гости побывали у нас по два и по три раза, и каждый раз им что-нибудь дарили.

Уже поздно, но я слышу, как распрягают оленей какие-то новые гости. Вот они вошли — два долгана и один старик нганасан. В чуме воцарилась тишина, все ждут, пока пришедшие очистят с бакарей снег.

Старик молча прошел на половину Васептэ и сел. Хонгэ, сделав две затяжки из длинной трубки, постучала ею о доску, чтобы высыпать пепел, поднялась, стряхнула куски оленьей кожи, лежавшей у нее на коленях, по пути положила тальник в огонь и лишь тогда подошла к старику для поцелуя.

Мамка — Амыль перекладывает мясо из котла в таз. Вошел Васептэ, поздоровался за руку с долганами и дал себя поцеловать старику нганасану. Гости сели на моей стороне. В чуме молчание. Последний кусок мяса вытащен, мамка садится на свое место и ищет трубку. Трубку взял гость — старик нганасан — и набивает ее табаком. Вот он кончил курить, кряхтя поднимается, перешагивает через ноги Васептэ и дает мамке поцеловать себя. Оказывается, Амыль старше гостя!

Начался разговор. Долгане привезли новости, они сами видели пароход: «Такой большой, совсем черный, большой дым из него, и много народу видно». Целый день говорят о пароходе. Ко мне то и дело приходили за журналом, в котором есть снимки ледоколов.

Приятная неожиданность: приехал проведать меня заведующий факторией на Рыбной. Он качал головой, глядя на дырявый нюк, кашлял от дыма, просил добавлять горячей воды в быстро стынущий чай и рассказывал, что почти все долганы приобрели на факториях печки, возят с собой дрова и начинают уже забывать о дыме костра в чуме.

Летнее аргишение кончилось, и наступила пора возвращаться в Хатангу. Кочевать прямо в Хатангу невозможно из-за распутицы. Гость посоветовал отправиться сначала в бухту Кожевникова.

Все новые и новые санки подъезжают к чумам. Смотрю, как гости выпрашивают у хозяев камусы, шкуры, жир, чай, табак. Если они не получают просимого, начинают роптать, обижаются, хотя их мешки, предназначенные для подарков, уже полны.

Мамка натерла за лето мозоли, готовя крошку из сухого мяса. Зато собрала полный куль этого лакомства. А сегодня я видела, как она вытряхивала последние крошки в чей-то мешок, почти не воспользовавшись плодами своих трудов.

Солнце спешит попрощаться с землей. Ему теперь нечего делать. Согревать землю будет мягкое, пушистое одеяло снежной зимы. Светило быстро обегает маленький круг по небу и, на мгновение задержавшись, проваливается за далекий горизонт. Нам так мало его света, что мы ловим зарю, когда людям еще полагается спать.

В чуме два выхода, с юга и с севера. Если ветер с юга, мы открываем северный вход. Если он свирепствует с севера, то вход открыт на юг. Как только занимается розовая заря, мы уже просыпаемся и восход солнца приветствуем дымом костра. Нюк у нас распахнут на север, и оно смотрит в чум — пусть холодное, но все же солнце. Днем мы распахиваем южный полог. Конец сентября.

Скоро солнце покинет нас. Останутся лишь звезды, северное сияние, луна, пурги, снег и морозы. Зато через три месяца первое появление солнца после разлуки мы будем встречать, как праздник.

— Здравствуй, Коу! — облегченно скажет народ.

4 октября. Сегодня еще раз тщательно проверила, все ли готово к собранию. К десяти часам утра в чуме Васептэ собрались представители всех хозяйств нганасан, кочующих на Большой Балахне. Доклад свой я построила на рассказе о колхозном движении, о колхозах на Большой земле, о том, как сейчас живут нганасаны и как будет построена работа в товариществе. Все слушали меня с большим вниманием. Задавали вопросы. Потом прочли и обсудили Устав, а после этого приняли Устав промыслово-охотничьего товарищества, которое назвали «Ленинский путь». Председателем правления избрали Асянду Васептэ.

7 октября. День ушел на сборы к отъезду и на прощание. У меня все время толпились гости. Жалели о моем отъезде, приглашали приезжать зимой в теплом балке. Я была растрогана и забыла о всех мытарствах и неудобствах шестимесячного кочевания. Простые и бесхитростные слова привета были мне лучшей наградой и за бессонные ночи, и за глаза, слезящиеся от дыма, и за холод, леденящий пальцы. Особенно грустно было расставаться с ребятами. Они высыпали на улицу и наперебой кричали:

— Ама, Амалина, Амелика, плащай, — и, задорно смеясь, добавляли: — Мячику таду!..

В путь, в путь1 Уже в санки запряжены олени, общими усилиями тщательно увязано имущество. Мне тащат прощальные подарки, жмут руки, желают хорошо доехать. Возчик трогает хореем передового оленя.

— Прощай, Ама! — кричит Васептэ.

Женщины машут руками, а мамка Амыль успевает перед самым отъездом всунуть мне в руку большой кусок оленьего жира.

Шесть месяцев беспрерывного кочевания по тундре от 72-й до 75-й параллели и обратно. Две тысячи километров очень трудного пути, большей частью пешком. Снег, пурга, топкие болота, дожди, опасный брод через разлившиеся реки, переправы через озера, горы, полярный день и полярная ночь. Охота за пищей и топливом. Первобытное отсталое хозяйство, где суеверия и предрассудки еще цепко держат людей в страхе, где посеяны первые зерна грамоты и познания мироздания… Мысль об этом радует.

Олени рванули, взметнулся снежный вихрь. До свидания, мои друзья, до свидания!

Лейтенант Георгий Малышкин погиб на Курской дуге в восемнадцать лет. Когда он начал вести свой дневник, ему было шестнадцать… Юрин дневник — документ своеобразный. О поворотных моментах в своей судьбе он пишет скупо: «Эвакуируемся в Самарканд… Тяжело». Описанию же проекта геологической экспедиции в окрестностях Самарканда он уделяет гораздо больше внимания, потому что считает это дело важным, видит в нем большую перспективу. Все это в духе времени.

Те, кто знал его, вспоминают:

«Юра Малышкин, пожалуй, был самым умным мальчишкой в нашем дворе. Он был усидчив и серьезен, ему вечно не хватало времени. Он прекрасно учился, владел немецким языком, много знал, умел, был самым начитанным среди нас… Увлекался геологией, химией, весь его стол был уставлен банками с таинственными растворами — он выращивал кристаллы…»

«Он был талантлив. За что бы ни брался, у него все получалось». «Кем он мог стать? Ученым? Писателем? Может быть, художником? Гадать трудно. Одно знаю: дружба с ним была праздником нашего детства. Он постоянно стремился как можно больше узнать, овладеть каким-то новым делом. И все это не для показухи, а для будущего».

В Пензенской области есть небольшой городок Мокшан. Здесь родился писатель Александр Малышкин. Одна из школ города носит его имя. А один из стендов школьного музея посвящен сыну писателя — Георгию Александровичу Малышкину.

28. VIII. 41 г.

После недельного перерыва немецкие самолеты опять бомбили Москву. Тревога началась в 2 часа ночи и длилась довольно долго. Я, как всегда, дежурил на крыше. Снова пляска прожекторов, звезды зенитных разрывов, гул орудий. В северной части города прожекторы нащупали низко летящий самолет, кажется, Ю-88. Я обрадовался, подумал: собьют. Но самолет сбросил осветительную ракету и спикировал. Прожекторы заметались, но нашли лишь пустые облака…

В Москву

1. 6. 42 г.

Сегодня получила твое письмо. Большое, большое спасибо тебе за него-.

…Ты прав, что я очень скупа насчет описания. Ну что тебе написать? Хожу на стрельбище. Учусь. Первое в своей жизни упражнение сдала на «отлично». Вот если бы и три остальных сдать так же — было бы замечательно. Если представляется возможность — езжу на лошади. Выполняю, поручение по комсомольской линии. Настроение боевое, веселое.

Ездим по частям, даем концерты. Бойцы принимают очень хорошо. После концертов настроение какое-то удовлетворенное, появляется сознание выполненного долга.

Многие тут пытаются за мной ухаживать. Отшиваю. Некогда теперь заниматься такими вещами. Не такое время.

Очень скучаю без Ежика. Как увижу малыша, так он и встает у меня перед глазами. А иногда ночью проснусь, и мне кажется, что он со мной рядом. Он, наверное, уже сам под стол пешком ходит. Хотелось бы очень его увидать. Написала маме, чтобы она его сфотографировала и выслала мне его карточку, а то у меня есть, да только старая, где он еще маленький.

Пиши мне чаще.

Гуля.

5 декабря 1941 г.

Милые мои, родненькие! Мамуля! Папист!

Здравствуйте!

Я жива и здорова, чего и вам желаю.

Сейчас Дуся (наша девочка) получила письмо от Гали, она эвакуировалась в Пугачевск Саратовской области. Она живет у подруги. Положение у нее такое же, как и у многих других гражданских, — я ей не завидую. Во всех отношениях мне лучше, и главное, я чувствую, что я иду единственно правильным путем, что здесь я делаю то, что должна как комсомолка делать.

Как вы там, мои хорошие?

Целую. Женя.

Здравствуй, родная моя Лиюшка!

Пишу тебе часто, можешь судить поэтому, как мне хочется получить ответ на мои письма.

Лиичка! Я получила от твоей мамы письмо, которое пересылаю тебе в госпиталь. Мне хочется рассказать твоим родным, как ты вела себя на поле боя, о твоем героизме должны знать родные.

Лия! Сейчас новостей никаких нет, разве только то, что командир полка у нас новый. Тарасов сейчас — заместитель командира дивизии.

Между прочим, Тарасов после боев стал ценить и уважать девушек, он говорит, что это его героини. В обращении стал очень прост.

Лиичка, сейчас сидим и отдыхаем, находимся в обороне. Правда, не совсем у нас спокойно, но к этому не привыкать.

Целую крепко. Лида. 5.II.43 г.

18. IX.42

Вчера в пятом часу отправились из Акстафы. Ехали с шутками, думая-гадая о том, что нас ждет.

Прибыли на станцию Баладжары. Первым делом засели за письма домой.

На этом записи в дневнике обрываются. В июне — июле он много работает и успешно заканчивает учительский институт. Но получить диплом не успевает. 12 августа 1951 года А. Алибаева не стало. В ту пору ему исполнилось 26 лет.

13 марта. Сегодня получили воззвание ЦК ВЛКСМ «Молодежь, на целину!».

В райкомах, в горкоме столпотворение, а на заводах начальники цехов за головы хватаются: вся молодежь собралась уезжать. Все подчинено целине. Никто больше ни о чем и не думает. Утром была на «Вольте». Ужас что делается! Почти все комсомольцы подали заявления. На других заводах то же самое.

17 марта. На работе сегодня вавилонское столпотворение.

В 12 начали заседать и вот только кончили. Голова как чугунная. Отобрали 74 человека.

Коля Вертэпов, инженер, когда ему объявили решение комиссии об отправке, вместо обычного «спасибо» сказал: «Ну и правильно сделали».

В общем, все хорошие ребята. А комиссии работать очень трудно. Собрания отобрали 720 человек, половине нужно отказать, а кому?

Райком превратился в штаб по отправке на целину. Больше ничего не делаем.

18 марта. Сегодня отобрали еще 54 человека. Завтра вечер проводов первой партии. Во главе поедет Спартак Тислер — секретарь Морского райкома комсомола. Он едет насовсем.

Я тоже решила: еду! Ребята очень рады.

21 марта. Меня утвердили начальником эшелона. Надо будет купить валенки и резиновые сапоги, фуфайку и теплые шаровары. Косынку возьму у мамы.

2 апреля. Вот как давно я с тобой не разговаривала, дневник! И не потому, что не о чем поговорить, а потому, что некогда брать тебя в руки.

Сегодня второй день на целине.

Что же было до этого?

Почти весь город провожал нас. На вагонах лозунги: «Привет целинникам!», «Превратим целину в цветущий край!»

Последние рукопожатия, поцелуи, пожелания — поезд тронулся. В вагонах льется песня. Только поют ее по-другому.

Стучат колеса…

Спать легли далеко за полночь.

Второй день начался обычно, как бывает в вагоне: с очереди к умывальнику. Завтрак получился коллективным.

Родилась мысль устроить соревнование по шахматам. Выбрали судейскую комиссию, разработали условия турнира. За первенство по эшелону — фотоаппарат ФЭД.

Двое суток на ногах, но еще и глаз не сомкнула. Решила прилечь, но не успела и задремать, как прибежали из третьего вагона с криком: «Володю Овечкина зарезали!»

Бегом в третий вагон.

Ох, что тут творится!.. Увидели меня — расступились. Я пробралась в самую середину, подняла руки, крикнула: «Прекратите!» И в этот момент нож впился мне в руку. Но драка прекратилась. Оказывается, мои добрые парни на одной станции посадили в вагон незнакомого человека. Вначале он вел себя хорошо. А на станции Дно пытался купить пол-литра. Но водки не оказалось, и он затеял со зла скандал в вагоне, ударил Овечкина ножом.

Володю в Бологом отвезли в больницу. Этого типа сдали в милицию. Мне наложили на руку швы.

А как познаются в дороге люди! Многих я знала годами. Знала как хороших рабочих, работниц, как активных комсомольцев.

И только здесь, в дороге, я, например, узнала, что Тоня Горбатова, казавшаяся мне в Таллине немного дерзкой и злой девушкой (как-то даже не хотелось ее посылать на целину), оказывается, очень славная, большой души человек. Она родилась в Смоленской области. Отец погиб на фронте. Мать расстреляли каратели. Воспитывалась в детском доме. После семи классов поступила в ФЗО, а окончив, стала работать ткачихой. За три года работы на комбинате окончила десять классов. Мечтает стать агрономом.

Иванов Василий — шахтер. Рос сиротой. Во время войны был вывезен в Германию и там за побег с фабрики отправлен в концлагерь, где пробыл четыре года.

Да разве всех перечислишь!

20 мая. Почти по Джерому: «Трое на одном острове, не считая собаки».

Собака — не Монморанси, просто Джек, но тоже, как и герой Джерома, имеет свою особенность: страстно не любит летчиков.

Трое — метеоролог Санька Смирнов, Гюнтер Скайб и я.

Остров — остров Дригальского.

С утра занимались хозяйством. Прибыли три самолета, полных груза. Пока разбирали, ставили палатку, стемнело. (Сейчас ведь уже в четыре темно.) Палатка установлена. Кто посмеет сказать, что она не самый уютный дом в мире? Внутри всего минус 28 градусов. Но ведь можно отапливаться керогазами. Зажжены. У нас по-прежнему минус 28. У головы, вероятно, все плюс 30 градусов. Наверняка по нас бегут грандиозные термоградиентные токи.

Итак, сегодня открыта третья выносная (вне Мирного) станция. Ее условное название «Мир» (две другие — «Дружба» и «Победа»). В честь этого торжественного события был выпит спирт. Охмелели, ибо целый день голодны.

Уже десять вечера. Здесь это глубокая ночь. Играют сполохи.

21 мая. Встали с рассветом. Это отнюдь не свидетельствует о нашем трудолюбии, ибо теперь рассвет около одиннадцати. Гюнтер приготовил завтрак: «глазунью по-антарктически». Представляет собой обычную яичницу-глазунью, хорошо прожаренную, с небольшой особенностью: желтки — насквозь промороженные комочки.

Провел свои измерения. После этого решил отыскать вход в занесенную соседнюю палатку (оставленную еще 4-й или 3-й КАЭ). Занятие чрезвычайно похоже на игру «Морской бой», с той лишь разницей, что там можно слышать «убит», «ранен», я же изрыл чуть не полгектара глубокими лунками в шахматном порядке и все не мог отыскать фанерную крышку от люка.

Плюнул и пошел ставить антенну для рации и приемника. Нет, мы ничуть не спешим связываться с начальством. Решение было единодушным (включая и Джека): готовить антенну и слушать по радио, что творится в мире, а также выловить из эфира музыку.

23 мая. Пурга, видимость 50 метров. Палатка держится сама, но никак не держит тепло. По утрам страшный холод. Вылезая из мешка, чувствуешь «суровые условия Антарктиды». Даже «старый философ» Джек (как назвал его Скайб за чрезвычайно задумчивый, глубокомысленный вид) предпочитает спать на чьей-нибудь кровати — все-таки на каких-нибудь полградуса теплее.

Вчера и сегодня откапывали вход в занесенные палатки. Особенно эмоциональная работа сегодня: выкопанная ямка тотчас же засыпается снегом. Пришлось натянуть брезент и, как бы по команде: «Лежа окапывайсь!» — рыться под ним.

Радиостанция Мирного дважды в сутки приносит приветы от друзей. В свою первую связь передали поздравления с других выносных станций. Кричак сообщил, что сюда прибудет Мальцев с «Победы», а меня отзывают в Мирный. Но я полагаю, что это будет весьма не скоро, так как вероятность скорого прилета Мальцева в Мирный нужно помножить на вероятность скорого его перелета из Мирного сюда, а так как в это время года каждая из вероятностей мала, то произведение еще меньше.

Из всех современных предметов и приспособлений XX века для нас наиболее ценны два: керогаз и помойное ведро.

26 мая. От шефа получено ЦУ: вытащить из занесенных палаток различные вещи, всего 24 наименования, среди них двигатель и генератор. Санька сейчас же парировал, потребовав прислать кран. Но остроумнее всего было то, что на следующий день ЦУ подтвердил Короткевич.

Ничего не поделаешь, пришлось вчера в пургу откапывать палатку, разбирать «Уралец» и по частям выволакивать его на 2,5-метровую верхотуру. Вчерашние груды не пропали даром: поскольку энное количество снега было вынуто, решили на этом месте пробивать аэрологическую траншею.

За прошедшие дни сделано еще одно капитальное дело: сооружен из различных ящиков тамбур для нашей палатки. Теперь мы уже не рискуем, как раньше, входя на ночь в палатку, не выйти утром из нее. Остроумие тамбура еще в том, что можно запросто доставать продукты, так как ящики повернуты крышками внутрь.

Со Скайбом нам не очень повезло. Даже его ежедневные обязанности: четырехраэовые суточные метеонаблюдения — частично возложены на нас. Мы с Санькой по очереди выполняем самое неприятное — в час ночи. Правда, это дело добровольное, но согласишься, когда рядом стонут, что не высыпаются.

Но ладно и то, что Гюнтер готовит еду, это ему нравится, да и мы не против. В общем, он хороший человек, но не приспособлен к «суровым условиям Антарктики», хотя согласился ехать добровольно.

Зато с Сашей Смирновым у нас долгие разговоры: ждать одному часа ночи тоскливо, ему помогает коротать время второй, и вот возникают долгие разговоры о виденном, слышанном, пережитом. О городах, друзьях, девушках.

27 мая. Гюнтер сообщил, что ветерок дошел до 25 м/сек. Этого можно было ожидать: палатка вся трясется; если мы ее плоховато закрепили, может сорвать, и тогда каюк. Внутри холодно, хоть и горят ярким пламенем два керогаза: наше жилье продувается насквозь.

Несмотря на метель, целый день работали, выполняя ЦУ шефа.

В вечернюю связь послал Сережке Попову РДО:[46] завтра ему стукнет двадцать шесть. Домашний адрес в записной книжке, а она в Мирном, пришлось послать на лабораторию.

Наверное, сейчас во всем мире только вой и летящий снег.

28 мая. Я начинаю серьезно беспокоиться за палатку. Ветер усилился, появился металлический скрип. Если хоть одна рейка вырвется из гнезда, при таком ветре она распорет ткань. Все спят, мне сейчас нужно идти на метеонаблюдения. Если видимость меньше пяти метров, придется разбудить кого-нибудь для страховки.

Измерил. Ветер — а он до 30 м/сек — порывами зашкаливает прибор. Температура повысилась до минус 15 градусов. Видимость я записал в тетрадь — семь метров, но это явное преувеличение.

Пока снял все эти измерения, испытал гамму чувств, одно другого «слаще». Снег набился всюду, где есть малейшая щель.

Выход из тамбура забит доверху плотным снегом. Пришлось прокапывать щель. А что было б без тамбура?

Вечер. За стеклом иллюминатора пурга по-прежнему машет белыми крыльями. Ветер держится около 30 м/сек, но давление перестало падать… Связи с Мирным нет, почему-то рация не передает мощность на антенну. Удалось довольно чисто поймать какую-то станцию. Передавали музыку. И настолько это было необычным в нашей обстановке (хоть в Мирном она каждый день), что Санька даже выключил радио (чтобы не расстраиваться и не разряжать батареи).

29 мая. Сегодня вечером несчастье — исчез Джек.

Ожидая срока связи, мы валялись по койкам. Выходя по своим собачьим надобностям, Джек сам открыл дверь и, проделав дыру в забитом снегом входе, вылез наружу. И вот уже четыре часа его нет. Орали, свистели, светили — безрезультатно.

Метель стихает, всего 20 м/сек, но видимости никакой. Кончился керосин, пришлось нам с Санькой идти к бочкам за 50 метров. Я прошел вперед с веревкой, он у палатки подстраховывал.

Еще два дня можно жить, не высовывая наружу носа.

30 мая. Сегодня для меня нечто вроде праздника: ровно год назад, в воскресенье 30 мая 1959 года, у меня возникла идея попробовать поехать в антарктическую экспедицию. Ясно помню: был хороший, жаркий день, и наша троица — Сережа Попов, Женя Гарусов и я решили поехать к четвертому дружку Юре Лобанову в гости, в Дубну. Там Юрок и сообщил о желании Леши Окорокова попасть в экспедицию.

Мысль понравилась, и со следующего дня я начал пытаться ее осуществить. Сколько надежд, разочарований и опять надежд! И уж конечно, в этом можно поклясться, тогда я не думал, что через год, в то же время, буду находиться в Антарктиде, где-то у черта на куличках, на острове Дригальского…

А здесь метель все еще не стихла. Очень нужно это умение — пережидать погоду. За тонкой материей разбушевавшаяся стихия, а здесь относительный покой…

Была надежда, что днем вернется наш «философ». Не оправдалась. Уходили от палатки, звали. Теперь уже шансов на его спасение нет. Двое суток такой пурги не выдержит ни одно существо.

31 мая. Пурга устала и, видимо, собираясь с новыми силами, на сегодня дала нам передышку. Проглянуло голубое небо, ветер стих. Но я по инерции продолжал нежиться в спальном мешке до одиннадцати (благо, раньше все-таки темновато).

Погожий день использовали, чтобы нарастить радиомачту, может, тогда улучшится радиосвязь (бедный Гюнтер, ему передавали немецкую радиограмму три раза, наконец он уловил общую идею, что жена еще не родила долгожданную дочку).

Мачту практически сделали новую, метра на три выше, и разместили дальше от палатки. Подняли на нее красный флаг. При этом каждый пульнул по ракете.

А вечером, как всегда, задушевные разговоры до часа ночи.

1 июня. Опять двадцать пять! 25 метров в секунду. Этакое продолжительное постоянство не для наших кипучих натур.

Коротая время, перевожу с английского Джозефа Конрада.

3 июня. Сегодня мы дали в Мирный сводку: ветер 1 м/сек.

Но это явно преувеличено. Ни малейшего дуновения! За ночь выпал легкий снежок, и Антарктида приобрела совершенно несвойственный ей вид; провода окутались инеем, длинными мохнатыми веточками; глыбы льда, прикрытые тонким слоем мягкого покрова, кажутся шероховатым, неотшлифованным мрамором. Все приобрело какую-то бархатность (как мраморные скульптурки «Вечная весна» и «Ромео и Джульетта» на 3-м этаже Эрмитажа). И пройтись по нему приятно: оставляешь следы, все равно как где-нибудь в Подмосковье.

Солнце выглянуло (впервые) всего на пять минут, но одарило прекрасным зрелищем: справа и слева от него засверкали многоцветно еще два ложных брата, а от основного светила прямо в море ударила колонна желтого пламени, и море загорелось.

Да, хороша бывает Антарктида, когда не вмешивается стихия!

Сегодня попытались работать в откопанной КАПШ[47]-1. Испытывал какое-то странное утомление, вялость, еще не начав работу. Так и не прошло. Возможно, сказывается долгое сидение в палатке, возможно, не очень полноценное двухразовое питание, но скорее всего это действие спасительного и проклятого керосинового газа: он горит у нас круглосуточно, от него болит голова и очень режет глаза.

4 июня. Связи с Мирным нет. Выручает приемник. Вчера вечером слушал Вана Клиберна.

1 час ночи. Какая ночь! Видимость, как сказали бы летчики, «миллион на миллион», безветрие, луна. По небу играют сполохи. Безмолвная, бескрайняя сверкающая пустыня.

5 июня. Странный день! Попытаюсь описать кратко (от газа режет глаза и очень темно).

Утро ясное, чистое. Опять нет связи с Мирным. Решили, что все дело в антенне, и в третий раз переставили ее. Вдруг слышим: летит самолет. Покружив, сел. Выбросил груз и людей: Кричака, Аралова и одного радиста. Мой груз летчики (точнее, Пименов) не взяли, а я решил не лететь без него. Через полчаса должен прилететь Зотов.

Пыль, поднятая самолетом Пименова, незаметно перешла в туман, и самолет Зотова мы услышали, но не увидели, хотя по звуку он пролетал метрах в ста пятидесяти. И вернулся!

Число отважных на Дригальском увеличилось на 100 процентов. Катастрофически растет расход продуктов (как сказано в нашей вечерней радиограмме).

6 июня. Ночь провели сносно. Мы, трое молодых: Саша, Виктор и я — спали в полностью засыпанной снегом КАПШ-2. Зажгли неизменный керогаз, но скоро вынуждены были потушить: от газа разболелись головы и начало лить со стен. Ночью поднялась пурга. Под вентилятором в палатке за ночь вырос симпатичный «монах».

Утром пришли, точнее, приползли гости: Аралов и Кричак, они спали в нашей постоянной палатке. Аралов жалуется: страшно замерз ночью, температура в палатке минус 20 градусов.

Дело в том, что прилетевшие прибыли без опальных мешков. У нас было лишних два мешка. Аралову же достался лишь гюнтеровский вкладыш.

Гости пришли, не закрыв за собой входного люка: боялись, что засыплет и все окажутся замурованными. Пока они сидели у нас, пурга делала свое дело.

Дело в том, что выход из палатки — это горизонтальный подснежный туннель длиной около четырех метров, на конце которого вертикальный колодец двухметровой глубины, направленный вверх. Колодец ниже уровня снега перекрывается крышкой. Все это оказалось забито снегом, особенно тяжело пришлось Кричаку: довольно полный, он и в обычных условиях с трудом мог проползти все эти переходы (сечение 0,5x0,5 м), а тут и это сечение уменьшилось.

Пока мы выползали из спальных мешков и одевались, проход все более сужался. Первым полез я. Гамму чувств описывать не берусь, скажу только, что было место и страху. Еле вылез, чуть было не потеряв эту тетрадь. Беда еще в том, что отправился спать без перчаток и все манипуляции проделывал в снегу при минус 26 градусах голыми руками (никак не могу привыкнуть к местному коварству). Когда руки «отходили» в нашей палатке, чуть не варевел.

Следующим шел Санька, он поуже, чем я, но и ему досталось трудно. Замыкал Витя — парень могучего сложения, полярный радист. Он застрял и обратился к нам с жалостными словами: «Не оставьте, двое детей».

Радуясь свободе, мы отогревались в родной КАПШ-1. И когда после обеда решились снова пойти к КАПШ-2 за спальными мешками (ибо не решались второй раз спать там), было поздно. Все это прямоугольное колено было забито снегом, часа полтора длилась наша борьба за спальные мешки. По очереди влезали в колодец и пытались ведром выгребать снег. Но там не согнешься, а главное — пурга усиливалась.

Короче, мы потерпели поражение. Кто прочтет это, пусть не осудит: борьба была не на равных.

Итак, на шестерых — только два спальных мешка. И палатка, в которой и троим было ужасно тесно.

Сейчас ночь. Трое лежат, четвертый кое-как привалился, дремлет. Мы с Санькой сидим. Мне через 20 минут на метеосрок (в час ночи). Да и все равно спать негде.

В общем, мы на положении ожидающих поезда, только наш поезд может прибыть через несколько дней, а быть может, и недель.

9 июня. Вот уже вторые сутки стоят изумительные ночи. Насколько природа здесь бывает свирепа и коварна, настолько же бывает изумительна и величава (но не нежна!).

Днем была чудесная погода, а из Мирного самолет не мог вылететь: порывы ветра до 27 м/сек.

Но мне кажется, завтра последний «дригальский» день.

10 июня. Ожидания оправдались: мы в Мирном. Встречали радостно и с некоторой завистью; хлебнули Антарктиды.

Да, совершенно понятно; Мирный — это еще не Антарктида.

Наибольший успех выпал на долю моих усов. Таких усов в Мирном нет. Их сравнивают то с китайскими, то еще черт знает с чьими.

Предложили выступить по радио с рассказом о Дригальском. Отказался. Наша радиогазета — ехидная организация, любит подстраивать каверзы. Вместо меня на удочку попался Кричак. После торжественного выступления Оскара Григорьевича была исполнена едкая песенка о его злоключениях на острове. Возможно, и мне была уготована такая же участь.

Английский кружок процветает, в качестве пособия крутят фильмы. Приходят и ни слова не понимающие по-английски.

13 июня. В Мирном настолько привычная и скучная атмосфера, что Дригальский кажется чем-то очень давним.

Все эти дни бездельничал. Только сегодня приступил более или менее тесно к работе: метеорологи попросили наладить актинометрическую установку. Неудобно отказываться, хотя у самого полно работы.

Завтра пойдем вытаскивать трактор. Вчера наши хлопцы вышли из Мирного, чтобы пройтись с гравикой вдоль гляциологических вех. Решено было идти напрямик, через трещины. Ребята прошли, а шедший за ними трактор провалился.

Трещины в Антарктиде — бич. Все поражаются, как это с нашими людьми не было еще несчастных случаев. Бывало, люди проваливались (например, в день нашего отлета на остров начальник электростанции Ягод-кин, идя к себе домой по миллион раз хоженной и езженной дороге, провалился в трещину, но успел ухватиться за край), но как-то им везло: либо попадали на небольшой глубине в расклин, либо (чего практически здесь не делают) шли на связке. Но все, конечно, до поры до времени.

Мирянское радио сообщило, что наш перелет с острова в Мирный — самый поздний авиационный перелет в истории Антарктиды.

17 июня. Боюсь повторяться (но что я могу поделать!), уже который день дует. Порывы за 30. Ей-богу, это надоедает. Надоедает бороться с дверью, чтобы войти в свой тамбур (просто сил не хватает открыть ее, проклятую) и пулей влетать в него, дабы не пришибло. Надоедает после двухминутной ходьбы приходить с от» топыренными карманами, плотно набитыми снегом. Надоедает скользить и падать на застругах[48], не видя ничего под ногами, надоедает слышать постоянный свист и вой. Да мало ли чго надоедает в пургу!

Нет, я не скис, ведь через пяток дней будет зимнее солнцестояние (сегодня с этим нас поздравили японцы), и деньки побегут, увеличиваясь, а через неделю мне

стукнет двадцать пять. Да, это, конечно, в некоем роде дата.

Завтра должен выступить с лекцией под громким названием «Атомная энергия и ее использование». Так как мне предоставляется только полчаса, то это будет, безусловно, не лекция, а самые бессовестные выжимки.

Вопрос о составе санно-тракторных поездов все еще не решен, и это меня сильно беспокоит.

18 июня. Пурга чуть поутихла, и мы отправились спасать трактор, провалившийся в трещину. Дорога к нему была сложна и опасна, порой бывало, что снежный мост обрушивался сразу за нами.

Прибыв на место, опутались веревками и начали бродить вокруг трактора, фотографировать. Трещина аховая: провалишься — и конца не достигнешь. Но с веревками работать очень неприятно, и мы сбросили их, несмотря на И., возводившего хулу на нас. Все прекрасно обошлось, хоть трактор пока и поныне там.

Сегодня я ораторствовал. В общем, кажется, получилось не очень плохо. Просто плохо. Не выдержав философии на пальцах, ввалился в квантовое состояние частиц. Еле вылез. Вечером И. со страшной силой раскритиковал.

Кажется, начальству нравится мысль послать меня в поезд в район гор на Земле Королевы Мод (станция Лазарев).

Эта мысль мне не очень нравится, но все же лучше, чем сидеть в Мирном.

Вплотную взялись за проштрафившийся трактор. Погода не очень благоприятствовала нашему предприятию: дул сильный ветер, и была довольно низкая, под минус 30 градусов, температура. Собралась довольно большая компания, в основном фотолюбители.

Я связался с И. Это было действительно необходимо, так как работать пришлось в самой трещине. За последние метели под трактор насадило снегу, так что невозможно было даже трос протянуть под ним. Работать было несколько неудобно: лежишь на снежном мосту неизвестной толщины под трактором, имеющим принципиальную возможность продолжить свое первоначальное движение к центру Земли. Но туннель был прорыт, трос пропущен, и мощный, 500-сильный АТТ после ряда неудач извлек машину.

Сегодняшняя экзотика стоила пропуска декадных измерений. Этим займусь завтра.

21 июня. День зимнего противостояния (для нашего полушария). С завтрашнего дня ночи будут укорачиваться. Хорошо! В честь такого праздника природа создала чудесную, редкую для зимней Антарктики погоду. День был ясный и совершенно тихий. Полный штиль. Как хочется надолго запомнить окраску такого дня.

Утро. Девять часов. На востоке ярко-голубое небо, над нами и дальше темно-синее, почти черное. Яркие звезды, узкий серп месяца. Голубизна наступает, вот она захватила уже полнеба. Звезды меркнут, светит лишь месяц. Восточный горизонт — сплошная багровая полоса. Ударил первый луч солнца. Вспыхнул купол, засверкали далекие айсберги. Солнцу удается лишь чуть высунуться, и оно не может осветить снег и лед. Поэтому в мире существуют только две краски: синяя и багровая. Но сколько оттенков: от чистейшей лазури до густого фиолетового, от багряно-алого до темно-красного, и все это в самых различных сочетаниях. Похоже на картины Рериха, только чище, прозрачнее.

25 июня. Итак, «Павлу Кутузову стукнуло уже 25 лет», как сказали вчера в радиогазете.

«Четверть века! Это же не хвост собачий!» — добавили в кают-компании.

А посему решено было отметить такое событие. Виновнику сообщили, что его присутствие необязательно, но желательно. Занятие кружка английского языка было уменьшено до неприличия (ибо руководитель и добрая половина членов должны были участвовать в намечающемся мероприятии).

А сегодня утром, поднятый Нарциссом около десяти, поехал вместе с ним на собаках к скважине.

Несмотря на мороз (около минус тридцати градусов), в Мирном почти не было ветра. Но стоило нам отъехать от Мирного, как ветер взялся за нас. Ехать пришлось в гору, против ветра. Все эти Айсберги, Казбеки и Индусы проявляли неукротимое стремление, но только в направлении к дому. «Хуук-хук», «пооч-по» и другие команды они явно не относили на свой счет. В итоге девять километров были пройдены за два с гаком часа. Обратно этот путь мы проделали за 20 минут, правда, псы укоротили расстояние, протащив нас напрямик через трещины.

Несмотря на предосторожности, отморозил часть щеки, и теперь она начинает чернеть. Завтра путешествие будет повторено.

28 июня. За эти дни съездили еще раз на купол. Минусы и ветер усилились, а посему к обмороженной щеке добавлен подбородок. Теперь я слегка напоминаю зебру.

Вчера с Нарциссом ходили на припай, километров за семь от Мирного: бурили лед, определяли его толщину.

Сегодня опять должны были идти, точнее, ехать на псах по припаю к айсбергам (12 километров от Мирного). Но утром наш конкурент Пал Кононович Сенько (начальник геофизического отряда) решил поехать к буровой вышке (там у него магнитометр работает) по той же трассе, что и мы ездили на купол, но двумя километрами короче.

Поехал и сделал это совсем напрасно.

С утра ветерок был небольшой, всего 16 м/сек. К обеду он усилился до 22–24 м/сек. Началась метель. К этому времени Сенько с каюром уже выехал. Сейчас ветер усилился до 47 м/сек, по радио передано запрещение высовывать нос из домов. А путешественников все нет. После обеда начальник экспедиции Короткевич и его заместитель Матвейчук отправились на АТТ искать пропавших. Но, проплутав четыре часа, вернулись.

После возвращения Короткевич позвонил к нам и попросил помощи: вслепую вывести к вышке АТТ. Я ответил, что желательно прихватить Нарцисса Боркова (его советы весьма ценны, мы с ним вдвоем ездили).

Но И. рассудил иначе. Мне было приказано вместе со спасательным отрядом идти по припаю вдоль барьера (на случай, если, заблудившись, пропавшие свалились с барьера). Мы должны были пройти два километра за мыс Ураганный (до него около трех километров). Если учесть капризы здешней природы, задание нешуточное. Облачились, запаслись ракетами, альпенштоками.

Нас было четверо: И., Боб Моисеев (занимается полярными сияниями), геодезист Дима Хромихин и я. Пошли на одной веревке. Первым шел И. как мастер спорта по альпинизму и начальник отряда, я замыкал цепь. Дойти удалось только до спуска с барьера на припай, дальше не хватило сил. Заблудились. И. провалился в трещину, но был благополучно выдернут оттуда.

Потом я отправился искать дорогу. Кажется, нашел, но надо было бы переползать через две довольно широкие трещины (впрочем, я не уверен, что это была дорога). Промучившись больше часа, вернулись.

Оказывается, правильно сделали, так как под барьером видимость из-за завихрений еще днем была около одного метра, то есть на расстоянии вытянутой руки уже не видно, а сейчас, ночью, еще хуже.

Ну а что значит работать при 50-метровом ветре? Кроме палки да ног, мы не имели точек опоры, а при таком урагане этого до смешного мало. Человека несет, как сорванный парус, и даже падение не помогает: просто ветер довольно бесцеремонно волочет по застругам. Ощущение такое, что ты на середине скользкой горы (что, впрочем, недалеко от истины). И если прибавить, что все это происходило в самой непосредственной близости от трещин и 17-метрового ледяного обрыва, то картина будет более полной. Ну и разве что только из хвастовства можно сообщить, что своего соседа по веревке, ползущего в пяти метрах от тебя, совсем не видно и не слышно, да дышать очень трудно, легкие переполнены воздухом.

Кто не верит — пусть проверит. Сделать это легко: при полете на самолете высунуть голову (Ли-2 как раз имеет скорость 50 м/сек).

Сейчас час ночи (так что уже 29-е), но ни Сенько, ни посланного за ним тягача нет.

Единственная надежда (более или менее реальная), что потерпевшие отсиживаются в палатке, установленной для магнитометра у буровой…

29 июня. В двенадцать дня наш вчерашний отряд вышел на припай. Ошибки прошлого дня частично учтены, захватили два передатчика для радиозонда, в 12.00, 14.00, 17.00 и далее через два часа я должен был давать один из четырех условных сигналов в надежде, что радиотеодолит (используемый для радиозондов) уловит их. Ветер за тридцать, но видимость плохая, только в промежутке между порывами можно видеть за 15 метров. Наша задача прежняя.

Поход на четыре километра занял семь часов. За все время ни разу не видели барьера, хотя должны были идти у самого его основания. Ни разу, кроме выхода, не знали своего местонахождения. Шли по воде, проваливаясь в трещины. Промокли насквозь. Если бы богу суждено было увести нас мористее[49], предыдущая запись была бы, вероятно, последняя.

Спасли нас ракеты. В Мирном почуяли неладное, хоть последний срок нашего прихода еще не истек. Начали пускать ракеты. В метель, при далеком расстоянии ракета не указывает направления, только на несколько секунд окрашивает летящий снег в красный или зеленый цвет. Но сам факт, что кто-то ищет тебя, швыряя ракеты, действует ободряюще. То же было и с нами. Отправившись практически наугад, подошли к барьеру. Но на протяжении многих километров есть только одно место, шириной в 20 метров, по которому мы смогли бы подняться (там же, где спускались). Важно было не пропустить его.

И вот мы опять в родном Мирном. Игра в прятки окончена. Все тело ноет, нас раздевают, дают спирту.

Но на душе нерадостно: Павел Кононович не найден, а он прекраснейший человек. Только что с купола вернулся спасательный отряд № 2, ездивший на АТТ. Проплутали одиннадцать часов, но не добрались до буровой вышки. На обратном пути въехали в зону трещин. АТТ провалился.

Все живы, пешком смогли прийти в поселок. Но АТТ, видимо, достать не удастся: в Мирном нет транспорта, который вытянул бы 20 тонн его веса.

Только что мне позвонил Матвейчук. Спросил, в состоянии ли я ехать завтра на тракторе к буровой. Ответил, что поеду. А сейчас спать, чтобы отдохнуть. Вот ведь как бывает: сто человек вместе с современной техникой не могут спасти двоих, а они где-то рядом…

Метеорологи сообщили, что порывом ветра в 53 м/сек у них сломан анемометр[50]. А может, и не ветром. На крыше их дома оказалась занесенная откуда-то бочка из-под антифриза. Вес ее около ста килограммов. Возможно, разгром учинила она. Немцы говорят, что их прибор показывал скорость ветра в 56 м/сек.

30 июня. Утром ветер неожиданно стих. Но спасательные операции отменены: Сенько и каюр вернулись. Сами.

Оказывается, еще в начале пурги они выехали от буровой (сразу же уменьши® шансы на свое спасение). В пути пурга разыгралась в полную силу. Собаки понесли, сбились с пути, попали в зону трещин. В одну из них собаки с нартами ухнули, люди успели соскочить. Поползли вперед и провалились (в дальнейшем оказалось, что это трещина между барьером и припаем, они свалились с барьера). Совершенно не зная, где находятся и в каком направлении идти, решили переждать пургу, сидя в этой трещине.

Сидели двое суток, пока не начали обледеневать. Решили: лучше заблудиться, чем замерзнуть.

Пошли, но в противоположном направлении. В это самое время наш спасательный отряд был от них метрах в ста пятидесяти — двухстах. Они видели наши ракеты и поняли истинное направление. Кричали нам, сорвали голоса, но мы, не услышав их, повернули обратно. Вслед за нами, но гораздо медленнее, шло двое людей. Если б мы только знали это! Четыре километра мы прошли за четыре часа (с 15 до 19 часов). Это же расстояние они шли одиннадцать часов. Последние сотни метров почти ползли.

Сегодня на диспетчерском совещании нашей четверке объявлена благодарность. Но дороже всего благодарность самих спасшихся и сознание, что ты хоть чем-то помог людям.

Оба они поморозились, но не очень страшно (от ветра спасла трещина). Для того чтобы их раздеть, одежду пришлось разрезать на куски.

Назавтра приказ: мастерам спорта Н-ву В. Б., Зазарьеву Б. В., а также Цукернику и мне идти к провалившемуся АТТ, разведать трещины и обмыслить пути его извлечения.

2 июля. Вчера ползали по трещинам, около АТТ. Вот это трещины! Ширина до четырех метров, глубина… Трактор завалился прочно, лишь одна гусеница более или менее на надежном месте. Все остальное — в воздухе. За другой край трещины зацепился верхушкой кабины. Вытянуть эту громадину будет трудно.

Другая группа искала собачью упряжку. Им совсем не повезло: ничего не нашли. Поэтому сегодня группа из шести человек во главе с начальником экспедиции вновь отправилась на поиски. Мы прошли вдоль кромки барьера довольно большое расстояние, но тоже безрезультатно. В конце концов нам удалось обнаружить собачьи следы, но сами собаки и нарты словно испарились. Перепахали в том районе лопатами, наверное, полгектара плотного снега, опять ползали по- трещинам, и все напрасно.

Завтра группа отправится опять. Устал от этих трещин, авралов, а кроме того, полно работы: измерения, делать косы для поезда, месячная таблица да еще через две недели отчет на ученом совете о работах на Западном шельфовом леднике и о. Дригальекого.

6 июля. Ничего существенного не произошло. Неоднократно искали собак, ходили даже сегодня: все безрезультатно.

7 июля. Кажется, я захандрил. Вынуты все фотографии. Глядишь и вспоминаешь каждого. Я раньше не думал, что фотографии действительно нужны. Не приплыл бы сюда, может, так и не узнал бы.

Ужасно хочется видеть зелень, чувствовать ее запах, слышать треск кузнечиков, птиц, даже лягушек, лишь бы живых. Ведь сейчас июль. В деревне уже начинает пахнуть свежескошенной травой, люди бродят в турпоходах, валяются на пляжах, мокнут под дождем, просто смотрят на прохожих.

Лес. Какое это чудо — лес. Прогретый, пахнущий травой, земляникой — лиственный; чуть сыроватый, немножко из сказки, с легким прелым запахом — хвойный. Вот уже мною лет подряд этот месяц для меня — месяц путешествий, приключений…

Через четыре дня будет восемь месяцев, как «наш корабль, дизель-электроход «Обь»…». Восемь! Еще столько же.

25 июля. Два дня назад возникла идея — сделать кое-какие измерения и работы на острове Победа (это 360 километров от Мирного). В напарники себе я выбрал Нарцисса. Сборы были быстры, но задержала погода, а вчера Ли-2 доставил Нарика, меня и радиста Олега Степановича на остров Победа.

Боря Дерюгин и Миша Калихман, живущие здесь с 9 мая, встретили нас очень радушно. Городок из двух палаток, КАПШ-1, почти начисто занесенных за эти три месяца.

Трудная жизнь на этих выносных. Впервые в Антарктиде в самые жестокие зимние месяцы люди живут в палатках.

27 июля. Что-то сейчас делают в Ленинграде, Москве, Казани? Сейчас там семь вечера. Но еще светло, тепло, люди гуляют, гоняют мячи, едят мороженое.

У нас же холодная проза. Два дня были без пурги, за это время пробили четырехметровый шурф — почти сплошной лед. Барометр опять падает, палатка начинает трепыхаться. Значит, с ночи снова пурга. Опять утром Боря с Мишей должны будут откапывать нас.

30 июля. Вчера во время пурги не выдержали и решили сделать тамбур. Возились несколько часов. И сделали. Стенка из снега, крышка брезентовая. Вероятно, тамбур неказистый, но для нас он — дворец, а главное — теперь не заметает вход.

Во время пурги здесь страшно повышается температура, вчера поднялась до (смешно сказать, зимой в Антарктиде!) — 1,5 °C. Порой даже капало. Но мы пришли к выводу: лучше — 40 °C, чем эта пакость.

В конце работы вдруг ни с того ни с сего пошел переохлажденный дождь. Мой мост[51] сразу вышел из строя и начал показывать сугубую ересь. Пришлось его подвесить сушиться над керогазом, как элементарный валенок. Не знаю, как он поведет себя завтра.

Несмотря на теплынь, сегодня мы промерзли (ведь мы же насквозь мокрые), пришлось вечером прибегнуть к С2Н5ОН. Подействовало. Не согрело, но увеличило остроту восприятия, заметно выступили контрасты: ободранная грязная палатка, Нарик руками хватает кровавый бифштекс и поджаривает его. Миша по графику обрабатывает данные радиозонда, а радио тихонько передает «Цыганские напевы» Сарасате. Пещерный и XX век!

А что делал я? В валенках валялся на чужой кровати и разглагольствовал о канадском хоккее.

Состоялся бурный разговор о романтизме, обывательщине и погоне за длинным рублем. По-моему, Олег Степанович кругом неправ. «Чистый романтизм» — продукт условий жизни. Иные могут позволить себе эту роскошь, иные (большинство) — нет. Поэтому никак нельзя считать шкурниками все вспомогательные отряды только потому, что у них нет в этих краях научных интересов.

1 августа. Все-таки миром управляет «закон бутерброда». Стоило нам построить тамбур, как ветер повернул на 180 градусов и наше сооружение стало отличной ловушкой для снега (уверен, что при отсутствии тамбура ветер не переменился бы).

Наша работа продвигается весьма слабо: мешает погода. То пурга, то очень неприятный поземок. Но за рассказами вечера проходят уютно. Олег Степанович — в прошлом моряк, побывавший почти во всех странах мира и много повидавший, бывший командир взвода автоматчиков, проведший всю войну на передовой, а ныне отличный радиоинженер — рассказывает очень занятные, а главное, правдивые (по его словам!) истории из жизни.

Вчера Короткевич прислал ЦУ — к прилету самолетов выкопать палатки, а уже сегодня его заместитель прислал противоположный приказ. А все наше жилье давно уже не только занесено снегом, но и вмерзло в него, обледенело, и выдрать палатки — значит наверняка их загубить; при этом мы рискуем в случае отсутствия самолетов остаться на морозе без жилья.

5 августа. …Лунная ночь. Чистое голубоватое небо. Голубая полная луна. Красный флаг на радиомачте и бесконечные голубые снега. Почему-то именно в такие вот лунные ночи чувствуешь изолированность, какое-то одиночество.

До Мирного четыре сотни километров, а это ближайшее населенное место. Задача для 5-го класса: пять человек на территории, равной Франции. Плотность населения… Скоро и она уменьшится. Из Мирного получен приказ: первым самолетом улетают Борис и Миша. Наша троица остается до второго самолета.

6 августа. Сегодня добит шурф! Глубина рекордная для Антарктиды — десять метров! Но зато ноет все тело, особенно руки.

От начальства получено новое приказание: всем вылетать первым самолетом, захватив вещи. Это столкнуло лбами интересы двух отрядов.

Я сохранял безмятежное состояние духа, по опыту зная, что до самолета может быть еще столько же ЦУ, сколько сеансов радиосвязи.

Погода чуть испортилась, небо заволокло облаками. Но сегодня мы наблюдали удивительно нежные небесные краски. Порой приходится остро сожалеть, что не можешь как-то зафиксировать то, что видишь…

20 мая. Сегодня нас «распределяли». Где-то люди «делят» города, а мы «делим» деревни. Мы, фельдшера, будем работать в сельской местности. Девочки столько мучились, пищали перед распределением, и я тоже, а вышло все очень просто. Зойка Харькова, моя подруга, потащила меня в кабинет истории, подвела к карте: «Вот сей земной шар я дарю тебе, закрой глаза и выбирай любое место». Я закрыла глаза и повела пальцем по карте. Она была ровная, холодная, безразличная к моей судьбе. Открыла глаза: мой палец остановился в Якутии, у Верхоянска. Зойка захлопала в ладоши: «Едем? Во-первых, Полюс холода, во-вторых, город все же, в-третьих, далеко». Я сказала, что решено, еду. И тут Зойка испугалась.

— Брось. Худа, как спичка, а туда же, на Север.

— А вот и поеду. Поеду! Поеду! — И бегом, чтобы не раздумать, я побежала в комиссию. Против моей фамилии появились слова: «Якутская АССР. Собственное желание». Такая же приписка была у Зойкиной фамилии.

5 июля. Сегодня сидела в саду на скамейке одна и думала, думала, думала… Кто я теперь? Мечтала о героическом. Но оно досталось другим — кто-то строит атомную электростанцию, собирается лететь на Луну. А я — ничегошеньки. Буду работать на Крайнем Севере? Ну и что ж. Там работают тысячи людей, и никто не считает это чем-то сверхъестественным. И профессия у меня самая обычная, незаметная: фельдшер я. Не врач, а просто фельдшер. В восемь лет мечтала стать летчицей, в десять — врачом, в четырнадцать — балериной. Танцую, кружусь, а мне на сцену бросают цветы, море цветов. Теперь даже цветов не будет: какие на Севере цветы!

Балериной не стала. Поступила в медицинский техникум. Училась хорошо, но, если все решали не идти на практику, не шла и я. Если все уходили с занятия в кино, уходила и я. Жила беспечно, ни о чем не задумываясь.

И вдруг как на стенку налетела — техникум окончен. Нащупываю в кармане синенькую книжечку с надписью «Диплом». Маленькая, ничем не приметная, она вдруг сделала меня взрослым человеком. Еще месяц с мамой, милой моей мамой, которая так боится за меня, а потом в дорогу.

12 августа. Лечу на Север. Самолет несет меня в неизвестное. Вчера в Якутске в облздраве встретилась с заведующим Верхоянским райздравотделом Кириллом Степановичем Шелепенькиным, моим первым начальником. У него присказка: «Ну, милые дамы…» Оглядел нас с Зойкой, нахвалил Верхоянье, сказал: «Ну, милые дамы, нужны вы — во как! Мало врачей в наслегах…»

Присматриваюсь к людям в самолете. Сзади сидят муж и жена, едут из отпуска, везут козу. Козу в Заполярье? Смешно. Чем они ее будут кормить? Рядом со мной мужчина в очках не спускает глаз с трехлитровой банки. Она висит у меня над головой; в ней рыбы, маленькие, с огромными глазами, несимпатичные, как и их хозяин. Он кормит их, вдувает воздух из баллона, все время задевает меня и не извиняется. «Рыбий специалист», — думаю я.

Все спокойно, а у меня мысли постоянно возвращаются назад, туда, где остались два близких мне человека — мама и Саша. С мамой все ясно: проводила, поплачет и будет ждать письма. А вот Саша не пришел даже проводить. Обещал — и не пришел. А я хотела сказать ему очень важное… Что же теперь делать? Написать? Но разве доверишь бумаге самое тайное? Ждать встречи? А будет ли она? Но я буду ждать этой встречи, а вот будет ли он ждать, не знаю…

14 августа. Рухнула еще одна иллюзия. Верхоянск вовсе не город. У нас на Урале деревни куда больше: тут все можно обойти за десять минут. Сели с Зойкой на аэродроме на вещи, плачем. Летчики отнеслись к нам вполне серьезно. Проводили до райздравотдела.

Ну вот и до свидания, Зоя. Ее направили в наслег за пятьдесят километров от Верхоянска, меня — за сто шестьдесят. Завтра еду. Верхом. Больше туда никак нельзя.

17 августа. «Вы пробовали ездить верхом?» Проводник подвел мне лошадь: «Садись». — «Хорошо тебе говорить, а как садиться?» — отвечаю. Все же вскарабкалась. Всю дорогу Христофор, мой проводник, покачиваясь, пел песню. А я… Лошадь скачет, и я скачу, она шаг вперед — я назад, еще шаг — я набок. Чемоданы больно бьют по ногам. Отдыхали в тундре, пили чай. Христофор рассказывал здешние удивительные легенды про горы, камни, реку Яну — так звали девушку, которая утопилась, но не стала женой богача Тойона… И опять едем. «Далеко наслег?» — спрашиваю Христофора. «Совсем близко». Это «близко» растянулось еще на сорок километров.

Когда я была готова мешком свалиться с лошади, показались огоньки Адычи, моего наслега.

Только что бродила по поселку. Какая тут красота! Ровные ряды домиков, лес, травы, багряный шиповник, кузнечики, бабочки, а солнца хватает каждому листочку, травинке. Должна же тут быть романтика…

18 августа. Белые коридоры, тишина палат, аккуратные ряды коек… Так в городских больницах. Что-нибудь подобное надеялась увидеть я в Адыче. Но когда вошла в больницу, вернее — в фельдшерский пункт, солнечное настроение сразу угасло. С бревенчатых небеленых стен осыпается мох. Посреди комнаты громоздится огромная печь. Два топчана да стул — вся мебель. Села на топчан, он жалобно скрипнул и повалился. Обида, злость захлестнули меня. Выскочила на улицу, бегу, не знаю куда. Правление — вот то, что мне нужно. За столом какой-то мужчина. Кричу:

— Как вам не стыдно! Колхоз-миллионер, а больница на что похожа!

— Вы новый фельдшер? Давайте знакомиться. Бурцев, председатель колхоза.

— У хорошего хозяина баня лучше, чем ваша больница!

— Правильно, у хорошего хозяина. А больница и твоя тоже. Что же ты предлагаешь?

— Отремонтировать, поштукатурить, побелить, покрасить. Дать кровати, столы, шкафы.

— Ну, потерпи, вот кончится лето… А плакать не надо. А то вместо ямочек на щеках — морщины.

Проклятые ямочки! С ними беда: иногда хочется плакать, а лицо смеется.

— Я сюда не отдыхать приехала. Вот и создайте мне подходящие условия для работы! — выпалила я, уже выскакивая на улицу. Села на крыльцо своей больницы и такой беспомощной, жалкой показалась самой себе.

— Здравствуйте!

Я вздрогнула. Передо мной стояла девушка.

— Узнала, что вы приехали, и вот пришла. Я учительница, Настей зовут. А вы что? Обидел кто?

— Председатель. Не хочет помочь, говорит: жди до осени. Ну и пусть сам ждет, а я уеду!

Настя села на крыльцо, задумалась.

— Конечно, мне тут привычней. Здешняя я. Но тут одними уроками или приемом больных не ограничишься. Мы же сельская интеллигенция, нас все касается. А председатель прав. Лето у нас короткое, кормов надо много, торопятся, не до тебя им сейчас. Наоборот, от тебя ждут помощи. Ну а что, если будут приезжать такие, как фельдшер, который до тебя был тут? Спирт пил да на охоте пропадал, а люди лечились у старух да знахарей. А ты: «Уеду!» Попросим ребят, они помогут.

— Каких ребят?

— Наших. Комсомольцев. Да что же мы сидим? Давай устраиваться! Хотя погоди…

Она тряхнула косами и убежала. Быстрая, как ветер, и красивая. Какой-то особенной, северной красотой. Как Яна из легенды. Худенькая, в ситцевом сарафане, с черными, досиня, косами на спине. Глаза тоже черные и озорные.

А Настенька уже бежала обратно. За ней шел парень, тащил громоздкую деревянную кровать. На спинках ее искусно были вырезаны фигурки охотников, зверей и птиц.

— Вот. Принимай в дар. Это я у него конфис-кова-ла, — она еще плохо говорила по-русски сложные слова. — Знакомься — это Афанасий, наш радист и комсорг.

Сейчас вечер. Сижу в чистеньком обставленном помещении. Все сделали втроем, а Настенька даже вымыла потолок. Теперь я не одна. Рядом первые здешние друзья. От них и от председателя получила урок: нельзя ждать «готовенького», надо все делать самой, самой, самой. Почему это в техникуме нас учили только тому, что должно быть, а не учили, как поступать, если нет того, что должно быть?

…И вот предстоит мне строить Красноярскую ГЭС и жить в городе Дивногорске. Решила с первого же дня записывать все, что увижу, услышу хорошее и плохое, радостное и грустное. Клянусь, что буду описывать все так, как увижу, пойму, почувствую. Не изменю ни одного названия, ни одного имени, не введу ни одного вымышленного лица.

Распахиваю глаза и — здравствуй, будущая жизнь!

15 августа. Здравствуй, Дивногорск! Свежий воздух, нарядные, цветные дома, беспорядочное нагромождение стройматериалов; кучи мусора и бетонированные чистые площади; дощатые времянки — скворечники барачного типа и крупнопанельные дом а-громады; город-лес, город-сад, город-тайга. Здесь можно, захлебнувшись пьяным воздухом, прислониться к трепетному стволу осины; здесь можно спуститься к набережной хоть по звонким дощатым лестницам, хоть по лесной тропе, касаясь ногами крыльев папоротника. Вот какое диво этот Дивногорск.

Мне бросились в глаза вывески с названиями разного рода штабов. Куда ни взглянешь — можно наткнуться на это короткое революционное слово: штаб. А дальше — какой именно. От этого слова повеяло на меня Каховкой, патронами, буденовкой.

Осмотрели город. И я пользуюсь торжественным настроением моей души и даю городу другие дополнительные названия: Чудногорск, Ясногорск, Младогорек, Дивноград, Юнгород.

Решила остаться в Дивногорске хотя бы в качестве рядового строителя ГЭС.

…В автобусе «Площадь строителя — котлован» подъезжаем к ГЭС. Я приготовилась увидеть нечто колоссальное; дыхание сбилось, настроилось сердце на патетическую струну, и что же? Подъезжаем, а она, ГЭС-то, издали какая-то незаметная, маленькая. Вот те на! Называется, посмотрели крупнейшую в мире!

Ну, думаю, во всем виноваты журналисты. Нашумели, сердце растревожили, вдохновили, а тут и смотреть-то нечего. И фотоснимки в газетах, наверно, так поданы, что стройка масштабней кажется…

А автобус между тем уминает под колеса последние сотни метров, и плотина вблизи вдруг начинает расти неестественно быстро, как в мультипликационном фильме, и вот уже такой грозной крепостью вздыбилась, что я мысленно прошу извинения у журналистов.

Вышли из автобуса и — на самую плотину, на эстакаду. И сразу обрушился на нас такой грохот, вой сирен, лязг, шумы, гудение, треск, щелканье… У меня сердце зашлось. А когда ступили на широкий мост, я ахнула! Тут уж и журналисты бессильны. Сколько бы ни тщились в красочности, все равно не в силах передать всю эту грозную картину гигантской крепости, что взгорбилась со дна Енисея и стоит, как огромный боевой замок с бетонными башнями и бойницами.

…Идем с Людой в отдел кадров устраиваться на работу. Сначала в УОС левого берега. УОС — это значит управление основных сооружений. Отказ: пока рабочие не нужны. Идем в УОС правого, что там скажут. В отделе кадров посылают нас к какому-то Портнову, начальнику первого участка. Говорят, вон там он стоит, в котловане, в белой рубахе и лысый. Чего-то он мне не понравился. Подошли, спросили — отказ.

— Нет, пока не нужны рабочие; вот откачаем всю воду из котлована, фронт работ подготовим, тогда много рабочих потребуется, бетонщиками вас примем, а пока не нужны…

Пошли, сникнув, подавленные. Еще раз наведались в отдел кадров. Там девушка посочувствовала, но развела руками. А потом добавила:

— Сходите на второй участок к Солодскому, ему каменщики нужны.

Ухватилась за эту идею! Ведь я, какой ни на есть, каменщик 3-го разряда. Недаром той года назад ездила с выпускниками в Забайкалье. Недаром там, в строительно-монтажном поезде, нас обучили этой профессии; вот оно, пригодилось!

Бежим чуть ли не вприпрыжку, ищем Солодского, Нашли. Прошусь каменщиком. Берет. Пиши, говорит, заявление. Не верю, кинулась к Людке за авторучкой. И вот уже готово: «Начальнику УОС правого берега тов. Сычеву».

Солодский как начальник участка подписал, теперь дело за Сычевым, он главный. А времени уже пять, рабочий день окончен. Теперь уже завтра. И все же мы счастливы. Есть зацепка!

17 августа. Была у Сычева, Все в порядке. Седой, энергичный, лицо строгое, а сам весело зыркает на меня. Подписал. И вот уже в отделе кадров выдают бумажку, направление в ЖКК, на ордер в общежитие. Мчимся, Это в Дивногорске. Стоит домик, воплощение самой показательной агитплакатии, весь увешан лозунгами, досками показателей, диаграммами, графиками. Это жилищно-коммунальная контора. Начальник, видать, не бюрократ, хоть и прием «от 12 до 4», но народу у него — полон кабинет, на плечах сидят, жмут, а еще только одиннадцать. Принимает не по одному, а охапками, подписывает, как по конвейеру. Мне живо подмахнул в уголке.

— Здесь, в Дивногорске, мест нет, поедете в Молодежный, там наши общежития, в Овсянке. Остановка ДРП, это километров 12 от Дивногорска.

Молодежный, или ДРП, — дивногорский рабочий поселок возле деревни Овсянка на берегу Енисея. Улицы здесь гордые — Павла Корчагина, Терешковой, Гагарина. Славно. Стандартные двухэтажные домики золотятся янтарными стругаными брусьями. Но и грязи по колено. Ниже к Енисею — деревня Овсянка. А вокруг теснит, сжимает со всех сторон лес.

30 августа. Утром, умиротворенная и спокойная, еду на ГЭС, оформилась в отделе кадров, потом долгонько Солодовского ждала; пришел, и я невольно улыбаюсь; по-медвежьи огромен и неуклюж, а кепка козырьком куда-то шлепнулась возле уха; начальник молод и старается говорить этак строговато, гремит, но грома его, мне кажется, никто не боится.

И вот привели меня в бригаду каменщиков — бригадир Ситник. Сидят все в будке, обеденный перерыв. Парни самозабвенно, со вкусом палят в домино. Взял Ситник мое направление молча, с достоинством, прочитал, велел (с благосклонным видом притом) выходить на работу завтра с утра,

Вернулась в Дивногорск, встала на учет в горкоме; так хорошо, от души поговорила с секретарем горкома партии Новожиловой, молодой, красивой, энергичной женщиной. Здесь так много молодых среди руководителей, и вместо стандартной начальнической солидности, присущей почти всем пожилым начальникам, у этих — смелый, нескрываемый задор, деловитость, расторопность и приветливость вместо суровости.

Вечером мы втроем: Люда, Катька и я ходили в нашу школу на субботник. «В нашу» потому, что я там буду работать. Парни — человек сорок — палисадник вокруг школы городили, а нас с десятью другими девчатами послали окна скоблить — стекла были в краске. Ну, мы этак вдохновенно, с азартом скоблили и орали в пустых классах стихи Маяковского.

31 августа. Сегодняшний день для меня особенный. Пять лет назад, 31 августа, не стало мамы моей. Пять лет, а ничего не потускнело, не заглохло, но, странное дело, боль утихает с каждым годом, а на ее место приходит высвеченная изнутри каким-то торжественным светом волна чистой и нежной скорби, но в этой скорби с каждым годом все больше и больше появляется светлых тонов, печаль становится величественно-гордой…

Мама! Ты на сегодняшний день была бы мной довольна, но я знаю, ты виду бы не показала, а лишь строго и грустно внушила бы мне, как всю жизнь внушала простое и мудрое: «Смотри, чтоб люди были довольны тобой!..» Мама! Я стараюсь жить так, как ты сама жила, обогревая всех, кто шел на огонек твоего доброго, родникового сердца, я очень хочу быть такой, как ты, мама.

И еще, мама, знаешь, сегодня первый день моей работы на Красноярской ГЭС! Первый!

…Встала я утром в шесть, приготовила себя к работе и побежала через молодой лесок на железнодорожную платформу возле Енисея. Села на поезд — рабочие его тепло и с юмором зовут «матаней», — и вот через час «матаня» доставила меня в котлован правого берега. Бригада наша, человек двадцать, была вся в сборе. Дали мне в руки рабочий инструмент — кельму каменщика, и пошли мы на свой объект — строить компрессорную. Огромная компрессорная будет, мощная, 350 кубометров сжатого воздуха в минуту будет выдавать котловану.

Взобрались мы на высоту. Я, конечно, заробела сначала, но виду не подала. Стараюсь выглядеть равнодушной, а сама двумя мыслями страдаю: сумею ли я работать не хуже других, не осудят ли меня! И еще: ой как хочется хватать кирпичи, раствор и скорее класть, класть… Строить компрессорную, а значит, строить Красноярскую ГЭС.

Подали краном раствор, кирпич… Меня схватил за руку какой-то маленького роста молодой мужик и поставил рядом с собой.

— Вот здесь будешь…

И пошло, и засверкали мастерки в воздухе, как сабли, кирпичи, как по боевой тревоге, сбегались плечо к плечу в единый строй, плотно связанные раствором, выравнивали свою шеренгу, равняясь на грудь четвертого, и вот уже их рота, вот батальон, а вот и целые полки… Я отчаянно кинулась, втянулась в общий азарт со страхом не опозориться и дрожащей радостью: вот они, первые мои кирпичи, положенные в здание компрессорной на Красноярской ГЭС!.. За ними торопливо и неровно я положила еще с десяток и, оторвавшись, огляделась кругом. Возле левого уха щекотало: струйка пота — не то от волнения, не то от физического напряжения.

За мной тайно следили справа Марина — каменщик, слева Геннадий (как он мне отрекомендовался) — каменщик лет тридцати пяти. Молча следили. Ни насмешек, ни одобрения я не прочитала на их лицах. Потом глянула на свою кладку, и стыдно мне стало: несколько кирпичей вылезли из своей шеренги, и я остервенело долбанула их своим мастерком. Тогда кирпичи спрятались, притаились за спинами своих собратьев. Пока я с ними расправлялась, стали на один ряд поднимать шнур. Я отстала Ой как трудно спервоначалу: и качество выдать, и скорость!

Так я маялась с полчаса, отстав от каменщиков. Они молчали по-прежнему терпеливо, не мешая, ждали, когда я доложу свой отрезок ряда, чтобы снова поднять шнур. Потом немного успокоилась, и кирпичи стали вести себя дисциплинированнее. Это они меня, нового каменщика, сначала испытывали! К обеду вроде бы втянулась, прошли нервозность и робость.

Итак, я — рядовой рабочего класса. Мы — рабочие, мы же — интеллигенция. Горжусь!

3 сентября. Были первые уроки в десятых. Интересно то, что в 10-м классе «А» люди какие-то жизнерадостные, светлые, оптимисты. А в 10-м «Б» — несколько ворчунов, кряхтят, жалуются, все охаивают, все подвергают сомнению, ехидничают — неприятно. Чувствую, что предстоит с ними и спорить, и ругаться.

4 сентября. Все эти три дня не надевала брезентовые рукавицы, хватала кирпичи голой рукой, ну кожа на кончиках пальцев и стерлась. И вот сегодня — руки мои, рученьки вы интеллигентные! Лопнула кожа на трех пальцах, кровоточат. Незаметно забинтовала, и как сидим «на перекуре» в теплушке, так держу руки в карманах, чтобы не видели, а залезем на леса, стану на кладку — сразу рукавицы натягиваю.

7 сентября. Записалась в дружину — не могла отказаться. Получили письма: от Людкиной матери пришло первое письмо. От Коли Черного, моего бывшего воспитанника, — он одиннадцатый кончал в Целинограде. Людкина мать, долго не получая от дочери письма, сообщала, как она впервые в жизни «пошла к бабке поворожить на картах, хоть и сроду этого не делала. Но ты, доченька, молчишь, вот я и сходила. На картах выпала тебе обратная дорога, и вот мы с отцом каждый день к приходу автобуса выходили на остановку, все думали, мол, вернешься обратно…»

Людка моя смеялась, плакала. Письмо в руках мелко дрожало.

И сентября. Закончили сегодня компрессорную. Все ушли вниз поднимать внутри три стенки в один кирпич для слесарки в цехе, а бригадир Леня поручил мне заканчивать фронтоны — венец кладки. Я очень волновалась, торопилась, захлебывалась. А когда закончила, слезла и давай любоваться, тайно озираясь по сторонам: не увидел бы кто моего ошалелого взгляда.

Людка моя наконец-то поступила в котлован, до-билась-таки. Приняли ее в бригаду Якутова, а бригада эта — плотники. Когда она вернулась после первого дня работы, переполненная впечатлениями, веселая, в новенькой брезентовой робе, мы весело переименовали ее из «туни» в плотницу, Люда, гордясь своей «спецурой», как принято здесь называть брезентовую куртку и вообще спецовку, рассказала, что сегодня для начала ее заставили собирать стружку, носить опилки, подбирать щепки. Мы веселились.

— Да ты же у нас теперь не туня, а стружка-опилка, знатная плотница! Дай-ка хоть спецуру померить.

Я вырядилась в куртку, надела берет, новые огромные брезентовые рукавицы и важно ходила по комнате с видом не то пожарника, не то охранника какого-то! Девчонки валились от смеха.

17 сентября. Закончили кладку слесарки, перешли на земляные работы. Осенью и весной с гор мчатся потоки воды, грязи… Вот мы и рыли весь день траншею под водосливные каналы. К вечеру от лопаты ныли плечи, руки. А вечером надо было в первый раз ехать на дежурство в дружину. Поехала. Явилось человек пятьдесят с нашего правого берега. Меня включили в пятерку Степана Ивановича Антипина. Он — слесарь с водоотлива в котловане. Коммунист.

Наш участок от площади Строителя до кинотеатра «Юность». Кругом было тихо-мирно. Если честно признаться, то даже хотелось, чтобы произошло какое-нибудь ЧП. Понимаю разумом, что радоваться надо: мирный Дивногорск ровно дышит, без перебоев, а в чувствах — другое. Очень уж хочется героичности, показать, на что ты, дружинник, способен. «Суньтесь, кому охота». А соваться-то, оказывается, никому неохота. Я шла и читала стихи:

Наши шаги звенят по сосновым закоулкам, отдаются в березовых коридорах,

А здесь спят кругом в домах уставшие, умаявшиеся за день гэсовцы, мои товарищи по стройке, а я, тоже гэсовец, не сплю, печатаю свои «шаги суровые» по такой молодой дивногорской земле, и совсем-совсем мне славно, как будто у меня на голове шлем со звездой, и тревожное сердце границ не знает, что мне еще надо? Ничегошеньки-то мне не надо, «Остановись, мгновение, ты прекрасно», потому что выше этого редкостного прикосновения к душе ничего и быть не может на здешней планете,

Какой ты был тогда, парень из стихотворения Луговского, патрулировавший по озябшей красной Республике Советов? Тогда еще не было земли такой — Дивногории, но ведь ты мечтал о ней, коммунар?! Так давай вдвоем, вместе пошагаем по земле твоей мечты, А ну-ка давай подержу твою винтовку, небось ремень плечо тебе нарезал: разомнись, отдохни, а я хоть чуточку с ней пройдусь. Знаешь, парень, завидую я тебе до боли, но ведь и ты нам, сегодняшним, завидовал?! Ну конечно. Вот мы и встретились. И до чего же в ногу нам с тобой шагается. И наша звезда коммуны светит нам каждым своим лучиком — ни один не обломан, сквозь темень греет землю, обжигает сердце и не дает покоя.

21 сентября. Вечером пошли на курсы в Дом техники. Здорово это — сварщиком! Неужели я когда-нибудь стану им? Человек тридцать парней и нас трое — Люда, Катя и я. А после занятий отправились на турбазу в Лелетино — идем на красноярские Столбы.

23 сентября. В 10-м «Б» есть один ученик, Еремин. Удивил он меня и восхитил. Живет в Дивногорске, работает электриком на бетонном заводе. Женат, двое детей. И вот, когда я его отругала за го, что сочинения не сдал вовремя, он смутился и рассказал, какое сейчас у него положение трудное. Жена с младшим парнишкой лежит в больнице в Красноярске. Второй пацаненок — ему шестой год — с ним. Оставит его одного вечером в квартире, закроет, соседям накажет, чтоб поглядывали, а сам на автобус — и к нам, в Овсянку, в вечернюю школу. После уроков, почти ночью, выходит на тракт и ждет попутку в Дивногорск. И так почти каждый день. А переходить в дивногорскую вечернюю школу не хочет: в нашей уже несколько лет учится, привык, решил здесь и на аттестат сдавать.

25 сентября. Гагарин приезжал. Бегала вместе со всеми на плотину на встречу.

Хорошо было с Гагариным, непринужденно, весело. Строители стиснули его, беднягу, этак бесцеремонно, по-дружески, чуть всего в бетоне не перепачкали. А он ничего, улыбается.

27 сентября. В партбюро предложили мне вести политучебу в комсомольском политкружке. Собственно, в своем же звене. Отказываться не стала, хоть и нет времени. Самой это интересно. Попробую.

22 октября. Первый день я в котловане. В звене Валерия Познякова. Звеньевой — высоченный статный парень с красивой шапкой темных кудрей. Очень серьезный, толковый, скромный и вежливый. Его жена, Валя, тут же в нашем звене работает такелажницей.

Почти все звено ушло на комсомольское собрание. Валерий послал и меня. Один остался в блоке.

Собрание — в недостроенной столовой. Слушала я, слушала, о чем говорили, и тоскливо мне стало. Инициативу захватили человек двадцать нытиков, они-то и выдвигали своих ораторов, «ходоков от народа».

Появление этих нытиков у нас в правом котловане таково. Приехали недели две назад по комсомольским путевкам демобилизованные солдаты. Большинство — славные парни: энергичные, работящие. Но есть среди них крикливые бездельники с претензиями.

— Вот нам говорили, когда комсомольские путевки выдавали, что тут все есть: и благоустроенные общежития, и столовая, и курсы. А тут — обман…

Обмана, конечно, никакого не было, просто тут — временная неурядица, трудности. Да и где их нет, на какой стройке? Ведь стройка на то и стройка, что здесь все в росте, в движении. И так на этих парней все внимание: им и подъемные, им и спецовки, обувь в первую очередь, прописка, общежитие. Большинство девчонок приехали сюда самостоятельно, в одиночку. Сами себе дорогу пробивали. А этим — стараются наши партийные, профсоюзные, комсомольские организации, но ведь попробуй-ка сразу сотни человек благоустрой. Конечно, в какой-то комнате, может, и умывальника не хватает, где-то радио не подключено, там-то печка дымит. Ну и что же, подумаешь, переносили бы с юмором эти мелочи. Но крикуны эти устроили чуть ли не истерику: «Нам условий не создали, уедем!»

И начали понемногу разъезжаться.

Сначала во все это не верилось. Но факт оставался фактом, уезжали. Уезжали, не сдав спецовок, что получили в первый же день, уезжали, не вернув государству подъемные. Их пытались уговаривать, внушать, убеждали: все, мол, для вас создадим — не помогло. Тогда поняли: таких держать не стоит. Это шкурники. Честные, настоящие парни останутся, обоснуются, обживутся, нудеть не будут, проявят инициативу, устроятся с бытом и начнут работать по-комсомольски. Такова логика романтики.

А пока еще не все нытики сбежали с ГЭС, они-то и пытались задавать тон на собраниях. А старые боевые гэсовцы-комсомольцы, те, которые таранили Енисей во время перекрытия, те, которые до сих пор еще не могут забыть кочевую палаточную жизнь в первый год строительства, — они сидели в растерянности и не могли дать отпора. А может, и в самом деле мы плохо приняли новое пополнение, раз жалуются?

Положение еще и тем осложнялось, что коллектив строителей правого котлована — только что созданный коллектив. Еще не сложились свои, как в левом котловане, традиции, нет еще опыта воспитательной, организационной работы, все только становится на ноги, обосновывается, растет.

Бездельники-крикуны резвились на комсомольском собрании досыта. Одобрительным гудением поддерживали их дружки, и атмосфера была ни к черту, не комсомольская.

И вот, смотрю, на скамейку стремительно поднялся парторг.

Взволнованно, порывисто, страстно рассказал он о комсомольце ГЭС Володе Денисове, который овладел здесь всеми строительными профессиями, заочно закончил институт, был комсоргом на стройке. Ои был тяжело болен: к нему подкрадывалась глухота, и врачи оказывались совершенно бессильны. Каждый день, наполненный трудом, общественной работой, заботой о товарищах, был как бы отвоеван Володей Денисовым у тяжелой болезни…

И этот рассказ о самоотверженном комсомольце, который жил не в книгах и не за тридевять земель, не за вереницей прошедших годов, а дышал одним с нами котлованским воздухом, подействовал сильнее любой агитации. Все притихли. А в этой виноватой тишине Олесь Грек, наш парторг, сыпал слова укора в адрес крикунов, которые отсутствие розетки в комнате превратили в ЧП.

После выступления Грека собрание приняло другое направление. Разошлись, задумавшись о себе, о товарищах, о работе, о быте, о Володе Денисове.

27 октября. Воскресенье. В котловане пустынно: мало бригад работает по скользящему графику. Снег. Промокли. По колено — вода. Брезентовые куртки гремят, как листовое железо.

Работаю отбойным молотком. Хорошо, что воскресенье, нет инженера по технике безопасности. Не разрешают женщинам отбойными молотками работать — тяжелые. А ломиком можно. А ведь им куда труднее. Попробуй-ка побухать им всю смену — руки отвалятся.

Пика в молотке притупилась. Вставила новую, острую, а эту? Я отвезу маленькому Андрюшке, сыну подруги, на 7 Ноября, когда приеду в гости на целину. Именно. Сработанную пику. И вот приедет Андрей лет через двадцать на нашу ГЭС, а она как игрушечка, как картинка, и вздохнет он от зависти и скажет: вот где была романтика. А сегодня, Андрей, мы чертовски вымокли, скала плохо поддается, насосы не успевают воду откачивать, она нам до колен доходит, и мы сегодня не думаем о романтике. Где она? То ли в наших рукавицах вымокших, то ли в нашем упрямстве.

31 октября. Приехала на смену и узнала, что два предыдущих звена не приступили к работе. Наряды, видите ли, помалу закрыли, по четыре рубля. Узнала еще, что недовольных не поддержали четверо девчонок. Одни работали. Из принципа.

Одна из женщин как-то равнодушно — не понять, то ли одобрила девчонок, то ли осудила — заметила: «Мужики в будке сидели, а эти-то, романтики, работали».

Причем слово «романтики» у нее прозвучало как, например, слесари, электрики, монтажники. Как профессия, как специальность. Узаконенная, проведенная через бухгалтерские и конторские бумаги.

9 декабря. День этот особенный. Всегда он будет мне памятен, всегда будет тревожить во мне чувства.

Мы спустились в блок, и я увидела: с краю стенки на доске лежат каски. Самые обыкновенные каски проходчиков, оранжевого жаркого цвета. Я схватила одну из них и тут же, не считая нужным скрывать восторг, натянула на голову. Девчонки мои, Галя и Нина, тоже надели, но более степенно, стыдясь эмоций. Парни, будто всю жизнь солдатами были, надели каски деловито и привычно. И вот пошел на нас лавиной бетон. Мы ринулись за вибраторами — «В ружье! Тревога!» — включили их, двинулись на горы бетона, вываливающиеся сверху, из люка гигантской бадьи. Стучали по голове мелкие камни, галька, каска спасала, лишь в ушах звенело и отдавало сухое пощелкивание. Только «растянем» одну кучу, и снова, как в бездонную пропасть, бетон и бетон — тяжелый, властный, всепоглощающий. Глаза застилает пот, каска лезет на нос. Атаки, атаки без передышки! Далеко в небе крупные звезды, а ближе слепят тугую, упругую синь ночи вспышки электросварки. Как огни сигнальных ракет на поле боя… А над «крышей» блока — флаг, подсвеченный откуда-то снизу огнем мощного прожектора. Флаг нервно, трепетно полощется на ветру. И от него словно исходят волны зарева.

Грохочут над головой по настилу колеса самосвалов — снова бетон! Каска кажется уже железной, тяжелой, а вибратор, как торпеда, рвется из рук, норовит утонуть в пучине бетона, и я с трудом его выволакиваю.

Это и есть — «идет бетон»!

11 декабря. Весь день провела в Красноярске. Купила билеты в драмтеатр на «Совесть» для всего звена. Задержалась в городе — едва успела на курсы сварщиков.

23 декабря. Ехали в ночь на «матане» в котлован. Мне очень нравится ездить на «матане» в ночь! Вагоны без освещения, проводница воткнет где-нибудь у выхода из вагона хромоногую свечку с заплаканной щекой, и так в полутьме едешь в ночь. Вагон полупустой — последний. Все спать примостились. Мы с Райкой долго гнездимся, клянемся, что спать будем, но вот улеглись, вздохнули и… не спится. Мечтается! Пришли с ней к одному выводу: как-то в последнее время жить стало торжественно, празднично.

Стали петь:

Мужики на соседних лавках сначала ехидничали, потом примолкли, а уж минут через десять так тихо и робко просят спеть «Фиалки» да из кинофильма «Путь к причалу». Без пошлости, без фальшивых масок. А нам что, жалко, что ли, потихоньку спели. Хорошо!

6 января. Третья смена. Адский холод. Наши парни привезли откуда-то старые скаты. Костерим. Хорошо горят. Четыре шины горят всю смену. Зато к восьми утра мы такие прокопченные: глядим друг на друга и хохочем.

Долбим скалу. Отбойные молотки от мороза чихают, захлебываются. Мы время от времени отогреваем их над костром. Выпрямилась как-то, взглянула на небо и там, на эстакаде, на самом высоком кране, в луче прожектора увидела флаг. Словно не прикрепленный, свободный от привязи. Смотрю на это чудо, и оно смущает меня, тревожит, счастливит.

24 января. Сдала в Доме техники на бетонщика третьего разряда. Получила четверки и пятерки. И удостоверение выдали. Буду хранить его наравне с университетским дипломом.

1 февраля. Вызывал Олесь Грек. Организуется у нас в правом котловане ежедневная стенгазета «Огни правобережья». Грек предложил мне от партбюро быть одним из сменных редакторов — отвечать за листок, выходящий по средам. Я в смятении — по горло захлестнута, стиснута делами, и еще новое прибавляется. Но не отказалась, даже тайно обрадовалась. Буду. И хочу.

2 февраля. Мне выпало счастье почти всю смену варить арматурные стяжи — готовили сразу два смежных блока под бетон. Я до того обрадовалась, до того носилась лихорадочно, все казалось, что Валерий вот-вот отберет, скажет: «Хватит». А он иногда посмотрит и улыбнется по-хорошему. Два раза от суеты трахалась головой о стяжки и «гробики», хорошо хоть в каске, а то бы шишки насадила. Вспотела. Аж электроды дрожали в руках от волнения. Ладно, стяжки приваривать — прочность нужна, а на красоту можно наплевать: все равно под бетоном все скроется; такие наплывы, такие волдыри насадила, как опухоли…

Страшно горжусь: и кладка кирпичная, хоть немного, есть моя здесь, и бетон уложенный, и электросварка, и скала выкорчеванная. Хоть капельки, но в общем море людской силы есть и мои сердечные, душевные, физические киловатты.

24 февраля. А наша ежедневная стенгазета «Огни правобережья» до того популярной стала, что придешь в обеденный перерыв в столовую — и не протолкнешься к ней из-за плотной стенки читателей. Толкутся, молча читают, одобрительно хмыкают, обсуждают, гудят что-то нечленораздельное доброжелательными голосами — нравится. Очередь займут, не успеют дождаться крайнего и кидаются к стенгазете, будто не успеют прочитать. Так и мечутся: от стенгазеты к очереди, от очереди к стенгазете. А некоторые по-другому: поедят и степенно, не спеша вмонтируются возле свежего сменного листка и читают, смакуя, со вкусом. А я всегда подхожу с робостью и затаенной гордостью: еще бы, газета-то наша и моя, моя и наша. Так ревностно и с наслаждением выпускаю каждую мою «средку».

25 июня. Только что приехала с партсобрания. Говорили о работе, о планах котлована во втором полугодии.

Наши начальники участков — Прыжов и Портнов — почти мальчишки. Так страстно говорили о мелких и крупных нуждах котлована, о делах насущных, столько в их голосе было убежденности, боли, решимости, напористости, что чудилось все время: эти парни говорят ведь о своем личном. До того котлован въелся в душу каждого из нас, до топ> он пропитал нашу плоть, что кажется — все индивидуальное, интимно-личное стало суетным, второстепенным. И мы это себе не навязывали, просто не заметили, как оно все приросло крепко.

28 июня. Никогда не покидает ощущение, что котлованские дни и ночи, утренние и ночные смены — это сплошные бои, атаки. Ревущие сирены перед взрывами, обломки развороченной скалы, вой вибраторов, лязг стальных челюстей экскаваторов, туполобые и тяжелые, как бронепоезда, 25-тонные самосвалы, грохот и звон арматуры, раскалывающие, рвущие темноту жала прожекторов, неистовый рев Енисея, похожий на пулеметные очереди, перестук отбойной жизни, передовой. Когда нет бетона и приходится продувать блок, чистить или же ворочать, долбить скалу, я чувствую себя «на перекуре» между бросками-атаками. Но когда на наши каски, на наши вибраторы из пасти гигантской бадьи обрушиваются горы бетона и наши брезентовые куртки дымятся от жаркого пота, тогда мне чудится рукопашная… Тогда тяжело, очень тяжело. Но почему-то именно тогда и ощущаешь себя счастливым и сильным… Человеком.

10 сентября 1975 г.

Первый раз в жизни летела на вертолете. Даже страшно немножко было. Внизу много извилистых речек, непроходимая темно-зеленая тайга и синие-пресиние горы, как в картинах Рериха.

Думаю, что когда-нибудь здесь можно увидеть еще и тоненькую серебряную ниточку, а пока ее нет, пока она только в мечтах и в уже начатых первых делах.

Сделав небольшой круг, вертолет сел на бревенчатую площадку. А чуть дальше от нее стоял палаточный городок из одной улицы, которая называлась Ленинградской. Это потому, что в палатках жили в основном ленинградцы.

Человек, который помог мне добраться сюда, оказался комиссаром ленинградского эшелона. В этих палатках жили его ребята. Они прибыли в апреле 1975 года на совершенно необжитое место, имея с собой только запас бодрости, здорового духа и уверенности, что они здесь нужны.

Работу выбирать здесь не приходится, работаешь кем предложат. Так, с высшим образованием девчонки работали в котлопункте, ребята — плотниками-лесорубами. Я же теперь буду работать в отделе снабжения строительными материалами.

Пожалуй, сейчас это самый ответственный участок.

Жить я буду в палатке с девчонками из ленинградского эшелона.

Палатки стоят прямо в лесу, среди сосен. А сосны здесь высокие-превысокие. Я смотрю на них, только запрокинув голову. В первые дни мне казалось, что они меня совсем не признают. Да, пожалуй, чтобы заслужить их уважение, надо крепко полюбить этот край, сделать здесь что-то доброе, обжиться.

Вот только вчера, о чем-то пошептавшись там, на самом своем верху, они мне одобряюще подмигнули, как будто легонько подтолкнули в теперь уже настоящие, не представляемые ранее в мыслях ворота БАМа.

Мне завтра надо улетать на вертолете в Улан-Удэ, в командировку, для того, чтобы отправлять сюда грузы.

Еще как следует не успела узнать девчонок в палатке, как их отправили на трассу. В 20-местной палатке осталась со мной только смуглая, с большими лучистыми карими глазами девушка.

Это Вера Пупикова. Работает она в бригаде, где собирают мох в лесу для оконопатки зданий. Очень ласковая. Приветливая, спокойная. Сидит сейчас у буржуйки, подбрасывает дрова и рассказывает мне о первых днях их приведи сюда, о родных, о Ленинграде.

Моя кровать стоит как раз напротив буржуйки, я смотрю на Веру, слушаю, как трещат дрова в печурке, и с великим наслаждением ощущаю тепло, которое разливается по всей палатке и телу. А в палаточном городке слышатся смех, гитарный звон, песни. Отужинав в котлопункте, все собираются у костра, и тут на тебе: импровизированный хор, стихи и песни о БАМе, Ленинграде… Расходятся почти под утро.

Мы с Верой пришли в холодную палатку, тепло все выдуло, как и не было его, растопили буржуйку, нырнули в спальники, и все равно я не могла согреться до утра, я ведь даже дома, на юге, была мерзлячкой, а здесь я представляю, что со мной станет. Говорю в шутку Вере, что, если выдержу первую зиму, сама себе присвою звание героя. У нас ведь пора арбузов сейчас, а здесь заморозки.

Что я все о себе да о БАМе? Но что делать, Лидок, очень много впечатлений. Думаю, что когда-нибудь о ребятах, об этой трассе ты прочтешь подробнее, чем в моих письмах.

Лучше расскажи, как ты?

Целую, К.

1 июля 1958 года

Дорогие мои мама, папа, Валера, Коля, Славка и Танюша!

С сессией разделался начисто. Сегодня начинается летняя практика. Представляете где? На Байкале! На том самом, про который папа любит напевать: «Славное море — священный Байкал…»

А море и в самом деле славное. Пожалуй, на шарике земном нет еще такого чуда. И по красоте, и по богатству. Знаете ли вы, что Байкал вместил пятую часть мировых запасов пресной воды? А водится в нем около двух тысяч видов животных и растительных организмов — две трети из них нигде не встретишь на нашей планете. А сколько рыбы? Насчитывают до пятидесяти видов. Вот где было бы раздолье для Кольки! Конечно, рыба есть и в уральских Увильдах, да не такая. Только осетр и омуль чего стоят! По вкусовым и питательным качествам у них немного «соперников».

Чудо этого «славного моря» — тюлень-нерпа. Оказывается, это уникальный в мире пресноводный тюлень. Причем очень мил и красив. Можно бесконечно наблюдать, как он ныряет и выныривает из воды в погоне за рыбешкой. Наш декан занимается его изучением. Мы часами слушаем его увлекательные рассказы об этом звере. Он, пожалуй, влюблен в него, как мать в своего ребенка.

Но нерпа — лирическое отступление. В основном мы в прибрежной тайге. Здесь огромный заповедник. Изучаем в нем зверей и птиц: сколько их, чем питаются, как «уживаются» друг с другом? Особенно нас интересует баргузинский соболь. Это «король мехов». Мы вырабатываем научные рекомендации местным охотоведам, чтобы сохранить этого ценного зверька.

18 ноября 1974

Приехали в часть. Чем занимались? Мыли машины, убирали территорию, ходили строевым, а в остальное время учили уставы. Во время построения никак не вспомню отличие шеренги от колонны, а на размышление — доли секунды. С тугодумством пора кончать! Пошли на склад получать форму. Завскладом смеется: «Они там что, сговорились? Навыпускали мальчишек 48-го размера! Держись, держись, мужики, стерпится — слюбится».

Когда надеваешь форму, ты словно исчезаешь, а появляется Он. Ты его первый раз видишь и удивляешься встрече.

Потом нас построили: «Кто умеет водить машину — к первому столу!» «Кто умеет рисовать?..» «Кто умеет на машинке печатать?..» «Кто умеет?..» — и так до бесконечности. Толпа заколебалась. Какой-то парень как сумасшедший метался от одного стола к другому. «Чудо XX века, которое все умеет», — язвили сзади. Утром объявили, что я попал в мотострелковую (по-старинному — пехотную) учебную часть, где готовят сержантов. Представляешь, как здорово!

Пока шли до полка, натерли ноги. А сержант: «Подтянулись сзади, взяли ногу!» Казалось бы, что может быть проще — носить сапоги, а вот поди ж ты… Наконец пришли. Было поздно. «Отбой!..» Дома спать неинтересно, зато в армии сон — подарок. И никто почему-то не говорит: «Мне не спится»,

Запись в дневнике: «Я все время думаю: что зависит от меня? И пока я не найду ответа на этот вопрос, я не смогу принять никакого решения относительно того, как мне быть дальше. Идти по проторенному пути: школа — институт — служба? Можно, конечно. Но все-таки: что зависит от меня? Кому может помочь мое присутствие? Где без меня не могут обойтись?»

18 июня. Вертолет наш круто разворачивается. Вижу маленькую зеленую поляну внизу. Легкий толчок. Приземлились. Здесь наш дом. До ближайшего населенного пункта полтораста километров болот и тайги, Выстраиваемся цепочкой у вертолета. Из рук в руки летят рюкзаки, ящики, свернутые спальные мешки. Отсюда начинается просека, которую нам предстоит сделать «чистой». Среди сосен у палаток появляются люди. Длинные оранжевые блузы с пышными рукавами на украинский манер и плотно облегающими головы капюшонами, кирзовые сапоги. Это квартирьеры. В противомоскитных костюмах. Их задача — разбить лагерь и держать его в полной боевой готовности.