Подземное брожение еще долго сопровождало ее. Она бежала от этого кошмара, останавливаясь только затем, чтобы попить воды. Выкорчеванные стихией деревья выставили облепленные грязью и камнями корни на всеобщее обозрение, обнажив насиженные места, которые то и дело приходилось обходить.

Ближе к вечеру бурелом на пути стал попадаться все реже и реже, а вода в реке очистилась. Когда совсем стемнело, так что дорогу было невозможно различить, вконец изможденная малышка рухнула наземь. Погрузившись в ковер из опавших хвойных иголок и дрожа от ночной прохлады, она свернулась клубочком, пытаясь уснуть.

Однако, несмотря на усталость, сон к ней не шел. В борьбе с трудностями, которые ей весь день приходилось преодолевать, бедняжка не ощущала ни страха, ни холода. Теперь же они овладели ею целиком. Боясь шевельнуться и даже вздохнуть, она во все глаза таращилась в сгущающуюся тьму.

Никогда прежде ей не приходилось оставаться ночью одной. При встрече с мрачной неизвестностью племя всегда выручал огонь. Но к прошлому возврата не было. Не в силах справиться с щемящей болью малышка расплакалась. Вскоре слезы принесли ей утешение, и ее сморил сон. Какой-то ночной зверек обнюхал спящую девочку, но та этого даже не почувствовала.

Проснулась она от собственного крика.

Земля все еще содрогалась, отдаленный рокот ее глубин вернул ребенка к жуткой реальности. Малышка вздрогнула, хотела было бежать, но с открытыми глазами видно было не больше, чем с закрытыми. Бедняжка не сразу вспомнила, где находится. Сердечко ее сильно забилось: почему ничего не видно? Где те любящие руки, которые всегда успокаивали ее, когда она просыпалась ночью? Постепенно к ней пришло осознание случившегося, и, трепеща от страха и холода, она вновь зарылась в игольчатую постель. Рассвет застал ее в глубоком сне.

Девочка проснулась, когда утро было уже в разгаре, солнечные лучи едва просачивались сквозь густую хвою. Накануне с наступлением сумерек она ненароком отошла от реки далеко в сторону, а поутру, обнаружив себя в лесу, испугалась.

Жажда заставила ее искать воду, и отдаленное журчание вскоре привело ее к речке. Однако и здесь девочку не покидало то же ощущение потерянности, что и в лесу, но, двигаясь вдоль реки, она, по крайней мере, хоть куда-то направлялась, к тому же в любой момент можно было напиться. Если накануне малышка обошлась водой, то теперь ее одолевал голод.

Она знала, что люди едят какую-то зелень и коренья, но не умела отличить съедобные растения от несъедобных. Первый лист, который она рискнула отведать, оказался горьким и больно обжег ей язык. Девчушка тотчас выплюнула растение и, дабы избавиться от неприятного вкуса, прополоскала рот, однако сделать вторую попытку не решилась. Попила еще воды, чтобы приглушить голод, и пустилась дальше в путь. Дремучий лес вселял в нее ужас, и она старалась не удаляться от реки, где ярко светило солнце. Когда стемнело, она вырыла в игольчатой подстилке ямку и, свернувшись, устроилась в ней.

Вторая ночь прошла не лучше первой. Бедняжку всю колотило от холода, а в животе бурчало от голода. Никогда еще ей не было так жутко, так голодно, так одиноко. Пытаясь избавиться от горького чувства потерянности, она гнала воспоминания о прошлом из головы, как, впрочем, и всякие мысли о будущем, от которых едва не впадала в отчаяние. Что толку думать о том, что с ней будет и кто позаботится о ней?

Малышка жила одним мгновением, преодолевая очередное препятствие – речной приток или поваленное дерево. Следовать реке стало для нее самоцелью: не то чтобы это могло куда-то привести, но это давало хоть какое-то направление, какой-то смысл ее движению. А значит, было лучше, чем совсем ничего.

Постепенно голод стал брать свое, заглушая все мысли. Девчушка то и дело принималась плакать, и слезы торили белые бороздки на грязном лице. Ее обнаженное тельце сплошь покрылось коркой засохшей грязи, а белокурые волосы, красивые и блестящие, как шелк, спутавшись с хвойными иглами, прутьями и землей, жалко облепили голову.

По мере того как вечнозеленый лес переходил в лиственный, сменялась и почва: под ногами девочки игольчатый ковер уступал место труднопроходимому кустарнику, перемежавшемуся густой травой. От дождя девочка укрывалась под грудой поваленных деревьев, под валуном или выступом скалы, а однажды просто продолжала шлепать по грязи, подставляя пыльное тело под струйки дождя. На ночь она зарывалась в кучу прошлогодних листьев.

Поскольку недостатка в воде не было, обезвоживание, которое могло бы способствовать переохлаждению обнаженного тела, девочке не грозило, и все же силы у нее были на исходе. Голода она уже не ощущала, но время от времени у нее появлялось легкое головокружение, а тупая боль в животе не отступала ни на миг. Но она старалась об этом не думать, не думать ни о чем, кроме реки, просто идти вдоль нее, и все.

Малышка проснулась с первыми солнечными лучами, прокравшимися в ее уютное гнездышко, согретое за ночь. Встала и пошла к реке, чтобы напиться. После дождя ей улыбалось яркое солнце и ясное небо. Через несколько шагов она обнаружила, что берег постепенно забирает вверх. И когда она собралась напиться, то оказалось, что от реки ее отделяет отвесный обрыв. Она начала осторожно спускаться, но, не удержавшись на ногах, кубарем скатилась вниз.

Угодив в кучу грязи у самой воды, слишком усталая, слишком ослабшая и слишком несчастная, она была не в силах пошевелиться. Слезы градом хлынули у нее из глаз, и воздух сотрясли отчаянные вопли. Но их никто не услышал. Плач ее был мольбой о помощи. Но на него никто не откликнулся. Она не хотела вставать, не хотела идти дальше, но что еще ей оставалось делать? Не сидеть же в грязи и плакать?

Успокоившись, она растянулась у воды. Ощутив, что в бок ей впился какой-то корень, а в рот попала земля, она встала и вошла в реку, чтобы напиться, после чего продолжила свой путь, то неистово разгребая ветви кустарника, то ползком пробираясь по заросшим мхом стволам, то рьяно шлепая по воде.

Речка, обогащенная весенним половодьем и притоками, вскоре стала вдвое шире и глубже. Издалека доносился грозный рев, и лишь спустя некоторое время показался огромный водопад, образованный очередным притоком. За ним начинались пороги, и изрядно пополнившееся речное течение становилось бурлящим и быстрым.

Издавая оглушительный шум, вода белой стеной срывалась с высокого берега вниз в пенящийся, выдолбленный падающим потоком бассейн в скале и дальше сливалась с рекой, образуя водовороты и облако водяной пыли. Немногим раньше река, вдоль которой шла девочка, подточила отвесный скалистый берег. В месте, где его пересекал водопад, берег выступал над обрывом, образуя с внутренней стороны водного занавеса воздушный коридор.

Приблизившись, девочка осторожно заглянула внутрь влажного туннеля, после чего ступила за водную завесу. Вода падала, падала, падала, так что у бедняжки закружилась голова, и, чтобы не упасть самой, она вцепилась в мокрую скалу. С диким рокотом обезумевшая стихия неслась вниз, шумно разбиваясь о скалистую стену. Ужас охватил девочку, когда она посмотрела вверх. Медленно малышка поползла вперед.

Она прошла почти весь туннель, когда обнаружила, что, постепенно сужаясь, он вновь превращается в отвесную стену. Проход на этом заканчивался, и ей ничего не оставалось, как вернуться обратно. Девочка остановилась у входа в коридор и посмотрела на срывающийся с отвесной скалы водный поток. Другого пути не было.

Вода в реке оказалась холодной, а течение сильным. Доплыв до середины, девочка, отдавшись воле течения, благополучно миновала водопад и свернула к берегу. Плавание утомило ее, но зато она стала чище, правда ее спутанным волосам было мало проку от купания. Продолжила она свой путь немного бодрее, но ненадолго.

Для ранней весны день выдался необычайно теплым. На смену лесу и кустарнику пришли обширные прерии. Поначалу солнце радовало малышку своим теплом. Когда же раскаленный шар поднялся выше, его жгучие лучи изрядно поубавили у нее сил. К полудню она уже едва волочила ноги по песчаной тропинке вдоль крутого берега. Вода искрилась, переливаясь солнечными бликами, и в придачу бедняжку обдавал жаром и слепил ярким светом почти белый береговой песчаник.

Впереди на другом берегу реки простирался едва пробившийся сквозь землю травяной ковер, усеянный белыми, желтыми и фиолетовыми цветочками. Но девочку нисколько не радовали прелести распускавшейся природы. Голод и слабость довели ее до исступления. У нее появились видения.

– Я же сказала, что буду осторожна, мама. И всего лишь немного поплавала, а ты куда-то ушла? – бормотала она. – Мамочка, когда мы будем есть? Мне так жарко и хочется есть. Почему ты не шла, когда я тебя звала? Я звала и звала, а ты все не шла. Где ты? Мамочка? Мама! Не уходи! Останься! Мама, подожди меня! Не бросай меня!

Она ринулась за исчезающим видением вдоль обрывистого берега, который все больше удалялся от реки. И слепо гналась за ним, пока, споткнувшись, не упала. Ушиб на нее подействовал отрезвляюще. Она потерла палец и постаралась собраться с мыслями.

Стена выветрившегося песчаника была покрыта трещинами и пещерками. От резкого перепада температур сухая порода крошилась. Девочка взглянула в небольшое отверстие у самой земли, однако оно ее не заинтересовало.

Гораздо большее впечатление произвело стадо зубров, пасущихся в пышной молодой траве речной долины. Пока малышка гналась за видением, она не заметила этих буро-рыжих зверей в шесть футов высотой с огромными изогнутыми рогами. Едва она их увидела, как пелена тотчас слетела с ее затуманенного рассудка и ее обуял ужас. Она прижалась спиной к скале, не сводя взгляда с дородного зверя, который, в свою очередь, уставился на нее. Недолго думая она развернулась и бросилась от него прочь.

Бросив мимолетный взгляд через плечо, девочка заметила что-то странное и остановилась. Огромная львица, вдвое крупнее любого из своих сородичей, населивших южные земли много веков спустя, подкрадывалась к стаду диких быков. Когда хищница одним прыжком настигла жертву, малышка невольно взвизгнула.

Пустив в ход алчные клыки и когти, львица в мгновение ока прижала зубра к земле. Тот издал истошный крик, который тотчас пресекся, едва гигантская кошка, щелкнув челюстями, перегрызла жертве глотку. Хлынувшая кровь обагрила львице морду, забрызгав рыжую шерсть. Когда хищница, вскрыв жертве брюхо, оторвала кусок теплого красного мяса, ноги зубра еще дергались в последних конвульсиях.

Девочка остолбенела от страха. Увидев, что за ней наблюдает другой представитель диких кошек, малышка в диком ужасе бросилась бежать. Она попала на территорию пещерных львов. Обычно гигантские львы предпочитали утолять голод здоровенным зубром, крупным оленем или приличной по размерам лошадью, но никогда не снисходили до такой мелюзги, как пятилетний ребенок. Но на сей раз дело обстояло иначе: девочка чересчур близко подошла к пещере, где хныкали два новорожденных львиных детеныша.

Пока львица расправлялась с жертвой, оставленный охранять малышей косматый лев предупредительно взревел. Девочка вздернула голову вверх: на краю пропасти гигантский хищник готовился к прыжку. Охваченная еще большим страхом, она вскрикнула, поскользнулась, упала, поцарапала ногу о валявшийся камень и, развернувшись на четвереньках, понеслась изо всех сил в сторону, откуда пришла.

Пещерный лев лениво спрыгнул вниз – ему не составляло труда настичь маленькую нарушительницу, осмелившуюся приблизиться к их святыне. Двигался он не торопясь, словно был настроен поиграть с ней в кошки-мышки, – куда ей было сравниться с ним?

Повинуясь инстинкту, малышка направилась к маленькому отверстию, видневшемуся в скале у самой земли. Жадно глотая воздух, она проскользнула внутрь пещерки, которая для нее оказалась достаточно велика. На самом деле это была довольно маленькая пещера, скорее обычная расщелина. Малышка поерзала, стоя на четвереньках, пока спиной не уперлась в стену, готовая в нее врасти.

Взбешенный неожиданной неудачей, лев взревел и принялся лапой выковыривать из норы свою жертву. Девочку заколотило от страха, и она оцепенело уставилась на страшные когти. Когда львиная лапа приблизилась к ней и глубоко полоснула по бедру, оставив четыре параллельных кровавых следа, она беспомощно взвизгнула.

Стараясь увернуться от льва, девчушка нащупала небольшое углубление слева и, затаив дыхание, забилась туда. Вскоре в отверстии вновь показалась когтистая лапа, едва не закрыв собой весь проникающий внутрь свет, но на этот раз лев остался ни с чем. Еще долго дикий зверь с ревом ходил взад-вперед у самой пещерки.

Девочка провела там весь день, ночь и большую часть следующего дня. Нога у нее опухла, боль в ране не утихала. В укрытии было так тесно, что невозможно было ни вытянуться, ни повернуться. Она то и дело впадала в бред от боли и голода, ей снились кошмары: землетрясение, львиные когти и она, потерянная и умирающая от страха. Но не раны, не голод, даже не болезненный солнечный ожог в конечном счете заставили ее покинуть укрытие. Ее погнала жажда.

С опаской бедняжка выглянула наружу. Неподвластные ветрам редкие вербы и сосны, выстроившиеся вдоль реки, бросали на землю длинные вечерние тени. Собираясь с мужеством, она долго смотрела на тропинку и блестевшую за ней полоску воды. Облизнула пересохшим языком потрескавшиеся губы и еще раз внимательно оглядела местность. Слышался лишь шелест травы. Льва поблизости уже не было. Львица-мать, встревоженная появлением незнакомого запаха у пещеры с малышами, решила подыскать более надежное место.

Девочка выкарабкалась из укрытия и выпрямилась во весь рост. В голове у нее стучало, перед глазами прыгали темные пятна. Каждый шаг отзывался болью, из раны на опухшей ноге сочился желто-зеленый гной.

Казалось, она не сможет добраться до воды, но жажда взяла свое. Малышка упала на колени и последние несколько футов преодолела ползком, после чего, лежа на животе, принялась жадно пригоршнями хлебать холодную воду. Утолив жажду, она вновь попыталась встать, но силы окончательно ей изменили. Перед глазами все потемнело и поплыло, голова закружилась, и девочка упала наземь.

Вскоре над неподвижным телом, приглядываясь к очередной добыче, закружил стервятник.

Когда процессия вновь тронулась в путь, пожилой человек, лет тридцати с лишним, прихрамывая, подошел к Изе. Кроме длинного посоха, на который он опирался при ходьбе, у него не было ни оружия, ни другого груза. Его покалеченная правая нога была короче левой, между тем ему удавалось передвигаться на редкость быстро.

От правой руки у него осталась лишь чахлая культя. Несмотря на увечья правой половины тела, левая у него была нормально развита, и потому он выглядел кривобоким. Из-за непомерно крупной головы он с трудом появился на свет, оставшись калекой на всю жизнь.

Так же как и Бран, он приходился Изе родным братом, но был первенцем и, если бы не увечье, стал бы в клане вождем. На нем были мужского покроя кожаное одеяние и платок из меха выдры, как у других мужчин, который одновременно служил подстилкой для сна. На поясном ремне у него крепилось несколько сумок, а из-под накидки на спине вроде тех, что были у женщин, выпирал какой-то крупный предмет.

Левая сторона лица калеки была испещрена шрамами, левого глаза не было, зато правый смотрел на мир остро. Несмотря на хромоту, походка его отличалась грацией, исходящей из уверенности в своем положении в клане. Это был Мог-ур, величайший шаман, самый могущественный и уважаемый человек во всех кланах. Он глубоко верил в то, что ущербное тело ему дано, чтобы стать посредником между миром людей и миром духов, а не затем, чтобы возглавить Пещерный клан. В некотором смысле могущества у него было больше, чем у вождя, и он знал это. Имя, данное ему при рождении, помнили лишь близкие родственники.

– Креб. – Иза встретила его почтительным движением.

– Иза? – Его вопросительный жест предназначался ребенку, которого она несла.

Женщина приоткрыла накидку, и Креб увидел маленькое воспаленное личико. Взглянул на распухшую детскую ножку, гноящуюся рану, после чего перевел взгляд на целительницу, в глазах которой прочел нечто важное. Девочка издала стон, и Креб, смягчившись, кивнул в знак одобрения.

– Ладно, – отрезал он гортанным голосом, после чего сделал жест, который означал: хватит уже смертей.

От Креба не требовалось подчинения общепринятым правилам, которые определяли каждому свое место и положение. Он мог идти с кем угодно, включая самого вождя. Мог-ур был выше и вне строгой иерархии клана.

Удалившись от львиных следов на достаточное расстояние, Бран остановился, чтобы осмотреть ландшафт. За рекой, насколько хватало глаз, простирались обширные степи; вдалеке холмы уступали место травянистой равнине. Редкие, изуродованные ветром деревья лишь усугубляли размеры бескрайней пустоши.

Впереди на горизонте вздымались клубы пыли, поднятые не иначе как огромным стадом животных, и Брана так и подмывало дать охотникам знак пуститься за ним вдогонку. Позади вождя за невысокими лиственными деревьями виднелись верхушки высоких сосен, казавшихся довольно маленькими на фоне безбрежной равнины.

Со стороны реки степи резко прерывались отвесным берегом, который впереди забирал в сторону от течения. Скалистая стена упиралась в подножие величественных гор, вершины которых были покрыты льдом. Под лучами заходящего солнца он сверкал розовыми, красными, сиреневыми и лиловыми тонами, словно драгоценные камни на короне небесного светила. Это зрелище заворожило даже практичного Брана.

Свернув в сторону от реки, он повел клан к горам, где скорее можно было отыскать пещеру. Люди нуждались в жилище, но еще больше оно требовалось их духам-защитникам, если, конечно, те не покинули их. Духи были разгневаны, и доказательством тому служило землетрясение, унесшее жизни шестерых человек. Если племя не найдет надежного места, на смену духам-защитникам придут злые и принесут с собой болезни и несчастья. Что вызвало гнев духов, не знал никто, даже сам Мог-ур, хотя он, исправно проводя вечерние ритуалы, старался задобрить их и вселить спокойствие в соплеменников. Волнение овладело всеми, но более всего Браном.

Он ни на минуту не забывал о своей ответственности перед кланом. Духи с их непостижимыми желаниями всегда ставили его в тупик. Куда увереннее он ощущал себя в реальном мире – во время охоты или в роли провожатого. Ни одна из пещер, попадавшихся им на пути, не отвечала необходимым требованиям, и это приводило его в еще большее негодование. К тому же им приходилось тратить прекрасные теплые дни на поиски жилища, вместо того чтобы делать запасы на зиму. Конечно, они могли на время поселиться и в менее подходящей пещере. Но Бран все же надеялся, что до этого не дойдет.

Они шли вдоль гор, когда стали сгущаться сумерки. Вскоре племя достигло водопада, в брызгах которого радугой переливались солнечные лучи, и Бран объявил привал. Утомленные долгой дорогой женщины, сняв с себя груз, разбрелись в поисках сухостоя.

Расстелив меховую накидку, Иза положила на нее девочку, а сама поспешила за женщинами. Состояние ребенка вызывало у нее опасения. Девочка по-прежнему была без сознания, дышала поверхностно и все реже стонала. Собирая хворост, Иза не переставала думать о том, как помочь бедняжке, между делом поглядывая на травы. Не важно, целебные они были или питательные, знала их Иза или нет – хотя мало что было ей неизвестно, – любое растение имело для Изы свою собственную ценность.

Увидев длинные стебли начавших распускаться ирисов, Иза недолго думая выкопала их с корнем. Вьющийся вокруг дерева хмель навел ее на неплохую мысль, но, поскольку конусообразные плоды еще не созрели, она решила воспользоваться имевшимся у нее сухим порошком. Затем целительница отломила кусок ольховой коры и понюхала. Запах оказался сильным, и Иза, кивнув сама себе, тоже отправила ее в карман. На обратном пути она в придачу ко всему прихватила пригоршню листочков клевера.

Когда поленья были сложены для костра, Грод, возглавлявший процессию вместе с Браном, достал завернутый в мох тлеющий уголь и набил им бычий рог. Они умели добывать огонь, но в незнакомой местности проще было разводить костер с помощью углей, нежели всякий раз искать подходящий для этой цели кусок дерева.

Грод тщательно хранил огонь во время всего похода. Каждый новый костер разводился с помощью головешек предыдущего. Необходимо было донести огонь их прежнего жилища до новой пещеры.

Беречь огонь доверялось только мужчине высокого положения. Если бы угли погасли, это означало бы, что духи-защитники их покинули, и Грод, второй человек в клане, спустился бы до самого низшего положения, но уничижение его не волновало. Он был человеком высокой ответственности и величайшей честности.

Пока Грод аккуратно складывал угли на сухостой и раздувал пламя, женщины выполняли свои обязанности. Они ловко содрали шкуру с дичи – эти приемы передавались из поколения в поколение – и, проткнув тушку острыми зелеными палочками, подвесили над костром на вертеле. Сильное пламя подсушило мясо, не давая вытечь соку, и, когда огонь почти угас, оно со всех сторон покрылось румяной корочкой.

С помощью тех же зеленых палочек и ножей женщины чистили и резали клубни и коренья. В туго сплетенные водонепроницаемые корзины и деревянные чаши с водой бросали горячие камни. Когда те остывали, их вытаскивали и нагревали еще раз в костре, а вместо них кидали другие, уже накалившиеся. Так кипятили воду и варили овощи. Жирные гусеницы сушились до хрустящей корочки, маленькие ящерицы жарились целиком, пока из-под их грубой шкурки, почерневшей и потрескавшейся, не показывалось аппетитное мясо.

Помогая женщинам, Иза одновременно занималась и своими делами. Она кипятила воду в деревянной чаше, изготовленной много лет назад. Вымыла корни ириса, немного пожевала их и бросила мякиш в горячий кипяток. Взяла другую чашу, сделанную из челюсти крупного оленя, растолкла в ней листья клевера, отмерила пригоршню порошка хмеля, наломала на мелкие кусочки ольховую кору и все залила кипящей водой. После этого достала из неприкосновенных запасов кусок твердого вяленого мяса и, поместив его между двух камней, растерла в порошок, который смешала в третьей чаше с отваром овощей.

Женщина, которая всю дорогу следовала за Изой, время от времени поглядывала на нее в надежде, что та ей что-нибудь объяснит. Вообще любопытство раздирало как женщин, так и мужчин, хотя последние тщательно старались скрыть его. Все видели, что Иза подобрала ребенка, и не упускали случая поглазеть на него. И конечно, у них невольно возникали вопросы: откуда взялась эта девочка? Куда подевались ее родные? А главное, почему Бран позволил Изе взять ее с собой, хотя малышка явно была не из их клана?

Эбра, массировавшая загривок и плечи Брана, знала, как никто другой, что у него на душе. Именно ей всегда доводилось принимать на себя основной удар, когда вождь был не в себе, что случалось с ним крайне редко. Его умению владеть собой можно было позавидовать. Только Эбра знала, какие острые вспышки гнева он переживал, хотя всячески старался их не допускать. Но и она не понимала, почему он разрешил взять с собой больного ребенка, ведь это могло разгневать духов.

Несмотря на свое любопытство, Эбра не задавала Изе никаких вопросов, а остальные женщины по своему положению попросту не имели на это права. Никто не беспокоил целительницу, пока она колдовала над своим снадобьем, самой же Изе было не до праздных разговоров. Ее внимание было целиком сосредоточено на ребенке, нуждавшемся в ее помощи. Креб тоже принимал участие в исцелении девочки, чему Иза была очень рада.

Мог-ур доковылял до больной девочки и, опершись посохом на валун, принялся жестами призывать благожелательных духов помочь вернуть бедняжку к жизни. Болезни и несчастья, по их представлениям, таинственным образом указывали на борьбу духов, сражавшихся в человеческом теле. Духи-защитники действовали через магию Изы, но без участия Мог-ура полное выздоровление было невозможно. Целительница служила помощником духов, тогда как заклинатель общался с ними напрямую.

Сама не ведая, почему проявляет такую заботу о совершенно чуждом клану ребенке, Иза тем не менее хотела его спасти. Когда маг закончил свою работу, она взяла девочку и понесла к пруду у подножия водопада. Окунула малышку в холодную воду, чтобы смыть с тела засохшую грязь. Девочка извивалась и корчилась, говорила какие-то несвязные, никому не понятные слова. Чтобы ее успокоить, Иза слегка прижала к себе и стала тихо убаюкивать.

Окуная кусочек пористой заячьей кожи в теплый отвар ирисов, Иза аккуратно промыла малышке раны. Достала из чаши мякиш, приложила его к ранам и, покрыв сверху куском мягкой кожи, привязала тесемками из оленьей кожи. После этого из другой чаши с помощью раздвоенного прутика извлекла листочки клевера и кусочки ольховой коры и положила их остывать.

Креб сделал вопросительный жест в сторону чаши. Не то чтобы Мог-ур требовал от целительницы рассказать о готовящихся снадобьях, а просто проявлял интерес к ее делу. Да и сама Иза была не прочь побеседовать с братом. Он, как никто другой, ценил ее знания и сам использовал в различных целях некоторые из ее трав. Если не считать Сходбищ кланов, где она встречалась с другими целительницами, поговорить о своем деле она могла только с Кребом.

– Это разрушает работу злых духов, вызывающих нарыв, – произнесла Иза, указывая на обеззараживающий отвар ириса. – Примочки из кореньев вытягивают гной из раны и помогают ее заживлению. – С этими словами она подняла костяную чашу и пальцем проверила, остыл ли отвар. – Клевер укрепляет сердце в борьбе со злыми духами. – В разговоре Иза использовала слова только для того, чтобы подчеркнуть какую-то мысль. Люди клана еще не перешли на речевое общение и большей частью объяснялись на языке знаков, который изобиловал множеством оттенков и вполне отвечал их требованиям.

– Клевер хорош для еды. Мы пробовали его вчера вечером.

– Да, – кивнула Иза. – И сегодня тоже будем есть. Все дело в том, как его приготовить. Для целебных целей берут много травы и заваривают в небольшом количестве воды, после чего сам клевер выбрасывают. – Креб понимающе кивнул, и она продолжила: – Ольховая кора очищает кровь и прогоняет отравляющих ее духов.

– Но тебе потребовалось еще что-то из запасов.

– Порошок из зрелых плодов хмеля, чтобы малышка успокоилась и уснула. Ей нужен отдых, пока духи будут сражаться друг с другом.

Креб вновь кивнул. Ему было известно снотворное действие хмеля, который, помимо того, применялся, чтобы вызвать приподнятое состояние духа. Хотя Креб всегда интересовался снадобьями Изы, сам он редко посвящал ее в суть своей травной магии. Подобные эзотерические знания были доступны только для Мог-ура и его помощников, но не для женщин и даже не для целительницы. Свойства растений ей были известны гораздо лучше, чем ему, и Креб боялся, как бы она не узнала чего-нибудь лишнего.

– А что в другой чаше? – спросил он.

– Обычный бульон. Бедняжка совсем исхудала. Что, по-твоему, с ней стряслось? Откуда она пришла? Где ее родные? Видать, она бродила не один день.

– Об этом знают только духи, – ответил Мог-ур. – Думаешь, травы на нее подействуют? Ведь она не из клана.

– Думаю, что подействуют. Другие – тоже люди. Помнишь, как мать рассказывала о человеке со сломанной рукой, который помог ее матери? Наша магия его исцелила, только он долго не мог проснуться.

– Жаль, что тебе не довелось знать мать нашей матери. Она была целительницей редкого таланта, к ней приходили из других кланов. К несчастью, она покинула нас слишком рано, едва ты, Иза, появилась на свет. О том человеке она сама рассказывала мне, да и мой предшественник Мог-ур тоже. Чужак жил у нас, пока окончательно не набрался сил. Должно быть, он оказался неплохим охотником, раз его допустили к охоте. Ты права, Иза, они тоже люди, хотя и не похожие на нас. – Мог-ур запнулся, Иза была очень умна и могла сама додуматься до секретов ритуалов, в которые были посвящены только мужчины.

Проверив еще раз, не остыло ли зелье, Иза положила детскую головку себе на колени и стала понемногу кормить малышку из костяной чаши. Девчушка бормотала что-то несвязное, усиленно пытаясь отстранить горькое лекарство. С похлебкой дело обстояло проще. Несмотря на то что девочка все еще была в бреду, ее истощенное тело жаждало пищи. Дождавшись, когда она уснет спокойным сном, Иза послушала ее дыхание и пульс. Теперь она сделала все, что было в ее силах. Если положение малышки не стало слишком серьезным, она могла выкарабкаться. Последнее слово оставалось за духами и внутренними силами девочки.

К Изе направлялся Бран, вид у него был далеко не благожелательный. Она поднялась и поспешила к женщинам, готовящим еду. Позволив Изе взять чужого ребенка, Бран вскоре и думать забыл о нем, но теперь его одолели сомнения. Хотя по обычаю ему не положено было прислушиваться к тому, что говорили соплеменники, он не мог закрывать на это глаза. Зачем он позволил взять девочку с собой? А что, если чужой ребенок в клане еще больше разгневает духов? Бран собрался было остановить целительницу, но Креб перехватил его и отвел в сторону.

– В чем дело, Бран? Чем ты встревожен?

– Иза должна бросить ребенка здесь, Мог-ур. Он не из нашего клана, и это может разгневать духов. В другой раз я ни за что не позволил бы взять его с собой.

– Нет, Бран, – ответил маг. – Доброта не может разгневать духов-защитников. Ты же знаешь Изу, она ни за что не пройдет мимо больного существа, кем бы оно ни было. И об этом наверняка известно духам. Не зря же ребенок оказался на ее пути! Возможно, малышка и не выкарабкается, но коли Урсус решит призвать ее в мир духов, пусть на то будет его воля. Не надо ему мешать. Однако бросить девочку здесь – все равно что обречь на верную гибель.

Его слова не нашли отклика в душе Брана. Однако Креб обладал глубоким знанием мира духов, и Бран был вынужден с ним согласиться.

Лагерь быстро собрался в путь. Иза нагрузилась корзиной с узлами и, привязав девочку к себе, поспешила вслед за Гродом и Браном. Всю дорогу девочка с любопытством глазела по сторонам, с особым интересом наблюдая за тем, как женщины собирают пищу. Иза частенько давала ей отведать бутончик какого-нибудь цветка или молодой побег, что наводило малютку на воспоминания о том, как то же самое делала другая женщина. Теперь девчушка внимательнее приглядывалась к растениям, стараясь запомнить, чем одни отличаются от других. Перенесенный голод побуждал ее стремиться как можно больше узнать о том, что люди употребляют в пищу. Она очень радовалась, когда указанное ею растение женщина выкапывала с корнем. Иза тоже была рада, что малышка оказалась смышленой. Наверняка прежде эти травы девочке были неизвестны, иначе она могла бы ими питаться.

В середине дня они остановились отдохнуть. Бран стал осматривать очередную пещеру. Иза накормила малышку остатками похлебки и дала пожевать кусочек твердого вяленого мяса. Пещера им не подошла. Когда действие ивового чая прекратилось, нога девочки начала подергиваться от боли. Малышка стала беспокойной, а Иза ласково похлопывала ее по спинке, стараясь уложить поудобнее. Покорно подчиняясь женщине во всем, девочка обвила ее своими безволосыми ручками и склонила голову на широкое плечо. Иза, долгое время не имевшая детей, испытала прилив нежности к сироте. Убаюканная ритмичным шагом женщины, уставшая и ослабленная, малышка вскоре заснула.

К вечеру обремененная дополнительным грузом Иза изрядно выдохлась и была рада, когда Бран объявил привал. Девочку лихорадило, щеки у нее пылали жаром, глаза блестели, и целительница, отправляясь на сбор сухостоя, вновь стала подыскивать нужные растения. Иза не знала причины заразы, но умела справляться с ней не хуже, чем с другими недугами.

Хотя выздоровление было во власти духов, это ничуть не умаляло значения магии Изы. Испокон века клан охотился и собирал растения. Из поколения в поколение собирались сведения о дикорастущих растениях, рассматривались и сравнивались внутренности убитых зверей. Женщины невольно накапливали анатомические сведения, потроша дичь для приготовления обеда.

Обучая Изу, ее мать показывала различные внутренние органы животных и объясняла их назначение, хотя эти знания хранились и у той и у другой в тайниках памяти. Иза была потомственной целительницей, что определяло высокое положение женщины в клане. Хотя таинство исцеления было за пределами того, чему можно было научить, тем не менее мать передавала дочери все свои знания. Каждая последующая целительница не без основания почиталась выше любой из ее опытных предшественниц.

Опыт, накопленный предками – Иза принадлежала к древней родовой ветви женщин-целительниц, – уже содержался в мозгу новорожденной девочки. Она могла вспомнить все, что знали ее праматери. В отличие от собственных воспоминаний, которые были связаны для нее с определенными обстоятельствами, знания из хранилищ памяти существовали сами по себе, и обращение к ним происходило бессознательно. Но несмотря на то что у Изы и ее братьев были общие родители, ни Креб, ни Бран не обладали ее наследственным знанием врачевания.

Память людей клана различалась в зависимости от пола. Женщинам не требовались охотничьи сведения, а мужчинам ни к чему было обременять свой ум изучением растений. Различия между женским и мужским разумом были заложены природой и закреплены традицией. Это была еще одна попытка природы ограничить размеры мозга, чтобы продлить существование расы. Человек, получивший при рождении знания, не соответствующие его полу, повзрослев, попросту их лишался, поскольку не давал им развиться.

Между тем попытки природы спасти расу от вымирания были обращены против собственной цели. Мужчины и женщины нуждались друг в друге не только для продолжения рода. Они не могли обойтись друг без друга даже в обычной жизни, поскольку не владели знаниями противоположного пола.

Природа наделила людей клана ясным умом и острым зрением. По мере того как менялся окружающий ландшафт, Иза невольно приглядывалась к растительности. На огромном расстоянии она видела различия в очертаниях листьев или размерах стебельков. Хотя время от времени на глаза ей попадалось растение, которого она прежде не встречала, будь то цветок, дерево или кустарник, – оно все равно было ей знакомым: в глубине ее невероятно крупного мозга сведения о нем хранила память предков. Однако недавно возникшие виды и сама местность были ей совершенно неизвестны. Изе, как и другим женщинам, хотелось бы обследовать ее более подробно. Их интерес диктовался потребностью выживания.

Каждая женщина умела проверить, съедобно или нет незнакомое растение. Для этого его испытывали на себе. Внешнее сходство растения с уже известными обычно указывало на близость свойств, но бывало и наоборот. Проверка проходила довольно просто. Женщина откусывала кусочек и, если вкус был неприятным, тотчас его выплевывала. Если же нет, то некоторое время держала его во рту, примечая все ощущения: пощипывание, тепло и прочие. Если ничего подобного не наблюдалось, проглатывала его и вновь прислушивалась к ощущениям. На следующий день она съедала больший кусок, и все повторялось. Когда после третьей пробы никаких болезненных ощущений не появлялось, новое растение понемногу вводилось в пищу.

Но для Изы наибольший интерес представляли растения с ярко выраженными свойствами, порой ядовитые, поскольку именно они могли оказаться лечебными. Бывало, женщины приносили ей такие травы, прежде проверив, съедобны ли они. Она с большой осторожностью испытывала их собственными методами, на что уходило немало времени.

Неподалеку от места, где они разбили лагерь, Изе попался алтей – растение с тонким высоким стеблем и крупными соцветиями, – и она решила прихватить его с собой. Его корни вместе с корнями ирисов снимали опухоль и воспаление. Настой же цветков хорошо утолял боль и действовал усыпляюще.

После еды и перевязки девочка сидела, прислонясь спиной к скале, и смотрела на суетившихся вокруг людей. У нее прибавилось сил, и она что-то бойко тараторила Изе, которая ровным счетом ничего не понимала из ее речи. Остальные же бросали на малышку косые взгляды, смысл которых для нее еще долго оставался неизвестным. Вследствие неразвитых речевых органов люди клана не умели четко произносить звуки. Их немногочисленные слова возникли из предостерегающих криков и служили лишь для эмоционального усиления разговора, состоявшего из жестов, знаков и поз. К тому же потребность в устном общении диктовалась обычаем. Язык знаков был выразительным, но ограниченным по возможностям. С его помощью было непросто описать незнакомый предмет, не говоря уж о чем-то отвлеченном. Поэтому разговорчивость девочки вызывала у всех недоумение и подозрительность.

Детей в клане очень любили и воспитывали с лаской и должной строгостью, которая была тем больше, чем старше становился ребенок. Малышей баловали как женщины, так и мужчины. Старших детей наказывали разве что тем, что лишали внимания. Когда же ребятишки осознавали, чем отличаются от взрослых, то сами начинали противиться нежностям, которыми обыкновенно осыпали самых маленьких. С ранних лет дети воспитывались в строгих рамках обычая, согласно которому излишнее звукотворчество ребенка не поощрялось. Девочка-найденыш из-за своего роста выглядела старше своих лет, и потому в клане расценивали ее болтовню как дурное воспитание. Иза, которая узнала ее лучше других, догадывалась, что ей гораздо меньше лет, чем кажется, и поэтому относилась к беспомощности малышки снисходительно. Что же касается разговорчивости, то целительница еще по детскому бреду убедилась, насколько развита звуковая речь у Других. Ощущая, как худенькие ручки доверчиво обвивают ее шею, целительница невольно привязалась к малышке. «Еще будет время обучить ее, как себя вести», – решила женщина, поймав себя на мысли, что думает о ней как о собственном ребенке.

Проходя мимо и наблюдая за тем, как Иза заваривает цветки алтея, Креб присел рядом с девочкой. Малышка его заинтересовала, и, пока шли приготовления к вечернему ритуалу, он решил познакомиться с ней поближе. Девчушка уставилась на уродливого старца с неменьшим любопытством: слишком не похож он был на тех, кого она привыкла видеть с младенчества. Для Мог-ура она тоже была диковиной. Девочка прежде не имела понятия о существовании людей клана. Однако более всего ее внимание привлекли избороздившие лицо Креба шрамы. За свою недолгую жизнь ей не приходилось встречать столь изуродованного лица. С непосредственностью ребенка она слегка погладила рубец: вдруг с ним что-нибудь произойдет.

При этом Креб невольно отпрянул. Ни один ребенок к нему так еще не прикасался. Да и взрослые тоже. Все боялись, как бы его уродство не перешло к ним. Одна Иза беззаветно ухаживала за братом, когда зимой его одолевали боли в костях. Она не пугалась увечного тела Креба и не трепетала перед его высоким положением. Своим детским порывом малышка коснулась затаенной струны одинокого старческого сердца. Ему захотелось поговорить с ней, но он не знал, с чего начать.

– Креб, – произнес он, указывая на себя.

Иза потихоньку наблюдала за ними, заваривая цветки. Она была рада, что брат проявил участие к девочке и назвал свое имя.

– Креб, – повторил он, похлопывая себя по груди.

Девочка кивала, пытаясь понять, чего он от нее добивается. Мог-ур повторил свое имя в третий раз. Наконец она просияла от радости, выпрямилась и улыбнулась.

– Гр-раб, – произнесла она с раскатистым «р».

Пожилой человек одобряюще кивнул: у нее получилось почти как надо. После этого он указал на нее. Она слегка нахмурилась, не понимая, чего он добивается на этот раз. Он постучал себя по груди, повторил свое имя, после чего похлопал ее. Глаза у нее просветлели, и, расплывшись в улыбке, которую Креб едва не принял за кривую гримасу, она свободно произнесла столь странное звукосочетание, что его немыслимо было не то что повторить, но даже толком разобрать.

– Эай-рр, – робко начал он. – Ээй-лла, Эй-ла?

У него вышло почти правильно. Никто в клане не смог бы сказать лучше.

Улыбнувшись, девочка радостно закивала. Даже она понимала, что произнести ее имя так, как говорит она, ему все равно не удастся.

– Эй-ла, – заучивая новые звуки, повторил он.

– Креб? – Девочка потянула его за руку и вопросительно указала на женщину.

– Иза, – сказал Креб. – Иза.

– Йии-за, – повторила она. Ей нравилось играть в слова. – Иза, Иза, – глядя на женщину, весело тараторила она.

Иза строго кивнула; звуковое имя для них имело большое значение. Она наклонилась вперед и так же, как Креб, похлопала малышку по груди, желая услышать ее имя еще раз. Девочка повторила, однако Иза даже не знала, как подступиться к странному звуковому сочетанию, произнести которое для ребенка не составляло никакого труда. Девочка немного смутилась, но, взглянув на Креба, решила воспроизвести свое имя так, как он.

– Йай-гха? – с трудом произнесла Иза.

Девочка замотала головой и повторила свое имя снова.

– Ай-йа? – Иза сделала вторую попытку.

– Эй, эй, а не ай, – вмешался Креб. – Эээй-лла. – Он медленно проговорил странный для Изы набор звуков.

– Ээй-лла, – тщательно повторила за ним женщина.

Девочка улыбнулась. Пусть ее имя звучит не совсем правильно, главное, что Иза очень старалась произнести его так, как Креб. Пусть она будет для них Эйлой. Она безотчетно подалась вперед и стиснула Изу в объятиях.

Иза слегка прижала ее к себе и тотчас отстранила. Следовало бы объяснить девчушке, что проявлять чувства на людях неприлично, однако детская непосредственность была приятна беременной женщине.

Эйла была вне себя от радости. Как долго она ощущала себя чужой и одинокой среди этих людей! Теперь же, по крайней мере, ей стало известно, как зовут ухаживающую за ней женщину и на какое имя откликаться самой. Это было только начало. Она обернулась к мужчине, затеявшему с ней разговор. Он уже не казался ей таким уродливым. Ее переполняла радость, и, ощутив прилив нежности к нему, она обвила ручками морщинистую шею, притянула к себе его голову и прижалась к нему щекой: таким образом она прежде выражала чувства к другому мужчине, о котором хранила смутные воспоминания.

Детский порыв привел Креба в замешательство. Он едва сдержался, чтобы самому не обнять странного ребенка. Но делать это за пределами семейного очага было против всяких правил приличия. Зато он позволил ей чуть дольше удержать маленькую щечку у бородатого лица, прежде чем снял детские ручки со своей шеи.

Оперевшись на посох, Креб встал. Девочка целиком завладела его мыслями. «Нужно обучить ее нашему языку, – решил он для себя. – В конце концов, нельзя же все взваливать на одну женщину». На самом деле ему просто хотелось проводить с ней больше времени. Сам того не подозревая, он размышлял о ней как о постоянном члене клана.

Разрешив Изе взять странное дитя, Бран не задумывался о том, что делать с ребенком дальше. Неумение мыслить вперед было не виной его как вождя, а бедой всей расы. Он не мог предвидеть, что на пути им встретится раненый ребенок из чужого племени, не говоря уж о последствиях его спасения. Теперь жизнь девочки была вне опасности, и ему предстояло решать: либо оставить ее в клане, либо бросить на произвол судьбы, что означало обречь на верную гибель. Но Бран боялся восстановить против себя Изу, у которой хоть и не было никакой личной власти, зато имелась целая армия грозных духов. К тому же ее сторону принял Мог-ур, а уж кто-кто, а он мог призвать любого духа. Бесплотные сущности для Брана представляли мощную силу, и он не испытывал желания портить с ними отношения. Честно говоря, в истории с девочкой его беспокоило только это обстоятельство, хотя он не мог толком осознать эту мысль. Так или иначе, но клан Брана увеличился на одного человека.

Осмотрев на следующее утро ногу Эйлы, целительница отметила значительное улучшение. Зараза была почти побеждена, а четыре параллельные бороздки заживали, правда, следы от них должны были остаться на всю жизнь. Иза решила, что примочка больше не нужна, и приготовила для девочки только ивовый чай. Когда женщина сняла с малышки меховое одеяло, та попыталась встать. Иза помогла ей, и девочка осторожно ступила на раненую ногу, которая тут же отозвалась болью, но после нескольких шагов ей стало легче.

У девочки, которая оказалась даже выше, чем предполагала Иза, были длинные тонкие и прямые ноги с костлявыми коленками. Поначалу целительница чуть было не решила, что у ребенка что-то не в порядке, поскольку у ее соплеменников ноги были кривыми. Однако если не считать прихрамывания, то Эйле ничто не мешало передвигаться. Должно быть, прямые ноги для нее были таким же нормальным явлением, как и голубые глаза.

Когда они отправились дальше, Иза вновь привязала Эйлу к себе – та была еще не в силах пройти большое расстояние сама, и женщина спускала ее на землю только во время остановок. У девочки появился хороший аппетит, и, казалось, она немало прибавила в весе. Во всяком случае, беременная женщина была не прочь снять с себя лишнюю тяжесть, в особенности когда дорога стала трудной.

– Иза, – Креб обратился к ней, когда она заваривала ивовый чай для Эйлы, – сегодня вечером я не буду есть.

Иза понимающе кивнула. Она знала, что он собирался перед церемонией медитировать. А перед этим он никогда не ел.

Клан разбил лагерь рядом с ручьем у подножия пологого холма, ведущего в пещеру. Прежде чем поселиться в новом жилище, нужно было провести особый ритуал освящения. Но вряд ли его можно было провести как следует: все были слишком взволнованы и чуть ли не каждый находил для себя повод хоть одним глазком заглянуть внутрь будущего жилища. Женщины, собиравшие хворост, в основном находили его у входа в пещеру, а мужчины шли следом, якобы приглядывая за ними. Народ был возбужден от радости. Такого настроения у них не было со времени землетрясения. Снаружи пещера всем очень нравилась. И хотя трудно было разглядеть, какова она внутри, все же новое жилище казалось гораздо просторнее прежнего. Женщины с восторгом взирали на кристально чистый ручей: теперь им не придется далеко ходить за водой. И с трепетом предвкушали пещерный ритуал, один из немногих, к участию в котором допускались представительницы слабого пола.

Креб удалился от всех в тихое местечко, чтобы ему никто не мешал все обдумать. Проходя мимо ручья, несущего свои воды в море, он вновь ощутил теплый южный ветерок, теребивший ему бороду. На ясном вечереющем небе едва виднелись убегавшие вдаль облака. Пробираться сквозь густую и пышную растительность было довольно трудно, но он этого почти не замечал, потому что был глубоко погружен в свои мысли. Неожиданный шум в кустах заставил его встрепенуться. Единственной защитой от неприятеля ему служил походный посох, правда в сильной руке Креба и он был грозным оружием. Мог-ур держал его наготове, когда из кустов донеслось фырканье и хрюканье, ветки зашевелились и послышался треск.

Перед ним во всей красе предстал огромный сильный зверь на коротких крепких ногах. По обеим сторонам его морды торчали острые клыки, скорее походившие на бивни. Креб узнал его сразу, хотя прежде никогда не видел. Кабан. Враждебно покосившись на калеку, дикая свинья нерешительно потопталась на месте, после чего, не удостоив шамана вниманием, вскоре ушла восвояси. Облегченно вздохнув, Креб двинулся дальше вдоль ручья. Он остановился на узком песчаном берегу, расстелил накидку и, положив на нее череп, сел напротив. После нескольких формальных жестов, призывающих дух Урсуса, он мысленно сосредоточился на младенцах, которым нужен был духовный покровитель.

Дети всегда вызывали интерес у Креба. Сидя среди соплеменников, он любил со стороны наблюдать за малышами. Одному из младенцев, рослому крепышу, было всего полгода. С рождения он то и дело издавал грозный крик, в особенности когда просил есть. Обнюхав носиком мамочку, зарывался в ее грудь и, отыскав сосок, предавался приятному занятию, урча от удовольствия. Точь-в-точь как недавно повстречавшийся Кребу кабан. При этой мысли маг невольно улыбнулся. Кабан – достойное и умное животное. Страшные клыки представляли большую опасность, когда зверь приходил в ярость, а короткие ноги в случае чего могли развить удивительную скорость. Любой охотник счел бы за честь иметь такой тотем. В этих краях кабану жилось очень привольно. Его дух вполне мог найти себе укромное место в новой пещере. «Конечно, не кто иной, как кабан, – покровитель мальчика, – решил Креб, – не зря же этот зверь повстречался мне на пути».

Креб остался доволен выбором и тут же перешел ко второму ребенку. Им была Оуна, родившаяся накануне катастрофы, во время которой у ее матери погиб мужчина. Ворн, четырехлетний брат малышки, остался единственным «мужчиной» у их очага. «Аге скоро потребуется другой мужчина, который мог бы позаботиться к тому же и о ее матери, – размышлял Мог-ур. – Но это решит Бран. Мое дело – думать об Оуне, а не о ее матери.

Девочке нужен покровитель поизящнее, – продолжал Креб, – и не сильнее, чем у мальчика, иначе он может изгнать из нее плодотворящую сущность и она не будет иметь детей». Тут он вспомнил об Изе. Ее тотем, антилопа, оказался слишком сильным и долгое время неподвластным покровителю ее мужчины. Хотя, возможно, ему так и не удалось сломить ее. Мог-ур не раз об этом думал. Тайны магии были открыты Изе больше, чем кому-либо другому, но счастья в жизни с мужчиной ей это не принесло. По многим причинам Креб не винил ее. Она всегда была во всем безупречна. Теперь целительница осталась одна. А Креб хоть и не станет в полном смысле ее мужчиной, но будет заботиться о ее пропитании.

Стать ее мужчиной Креб не мог – это означало нарушение традиций клана. К тому же он давно не испытывал потребности в женщине. С Изой ему всегда было уютно, долгие годы она заботилась о нем, но в их отношениях оставалась некоторая отчужденность, от которой он надеялся теперь избавиться. Возможно, благодаря Эйле. Вспомнив, как детские ручки обвили его шею, Креб ощутил прилив тепла. «Ладно, об этом после, – сказал он себе, – прежде всего Оуна».

Малышка была тихим ребенком и всегда серьезно таращила на него крупные круглые глаза. Разглядывала она все подряд, будто проявляла ко всему огромный интерес. Перед внутренним взором Креба появилась сова. «Не слишком ли сильна эта птица для девочки? Хотя сова – хищник, но охотится только на маленьких зверьков. При таком тотеме у женщины мужчине нужно иметь покровителя посильнее. Не исключено, что именно такой мужчина ей и будет нужен. Сова так сова, – заключил он. – Каждой женщине нужен мужчина с сильной защитой, – продолжал размышлять Креб. – Не потому ли я не нашел себе избранницу? Какую силу может представлять собой косуля? У Изы покровитель гораздо сильнее». Давно Креб не думал о доброй, застенчивой косуле как о своем тотеме. Кстати, она, как и кабан, тоже обитала в здешних чащах. Мог-ур был одним из немногих, имевших два тотема: у Креба им была косуля, а у Мог-ура – Урсус.

Урсус, пещерный медведь, – косматый травоядный гигант, вдвое выше и втрое тяжелее своих плотоядных собратьев, самый крупный из всех известных на земле представителей этой породы. Обычно он спокоен, и нужно сильно постараться, чтобы разъярить его. Но как-то однажды взбешенная медведица-мать напала на беззащитного мальчика-калеку, в забытьи бродившего вблизи ее детеныша. Беднягу, подранного, истекающего кровью, с изуродованным лицом и вырванным глазом, вскоре нашла мать и спасла ему жизнь. Огромное чудовище раздробило ему руку, и ее пришлось отрезать ниже локтя. Вскоре после этого случая Мог-ур, его предшественник, избрал мальчика в преемники. Шаман сказал, что Урсус испытывал Креба и счел достойным своего покровительства, в знак чего отнял у мальчика глаз. Оставленные шрамы полагалось носить с гордостью, поскольку они тоже были знаками нового тотема.

Урсус никогда не позволял своему духу войти в женщину и зачать ребенка. Своей защиты Пещерный Медведь удостаивал лишь избранных, причем далеко не каждый из них после страшного испытания оставался жив. Глаз был слишком дорогой ценой, но Креб ни о чем не жалел. Он был Мог-уром. Ни один маг не владел подобной силой, которая, по его глубочайшему убеждению, досталась ему от Урсуса. Теперь же Мог-ур просил у него помощи.

Взявшись за амулет, он просил духа Пещерного Медведя представить ему тотем девочки из чужого племени. При этом он был далеко не уверен, что получит ответ. Креб сосредоточился на девочке, вспоминая то немногое, что знал о ней. «Эйла прилюдно проявила ко мне расположение, невзирая на страх и осуждение со стороны других. Редкая черта для девочек, которые при моем приближении обычно прячутся за мам. Она любознательна и быстро всему учится. – В сознании у него стала вырисовываться какая-то картинка, но он от нее отмахнулся. – Нет, этого не может быть, она же девочка, а это не женский покровитель». Отогнав от себя видение, он стал повторять все сначала, надеясь, что получит другой ответ.

Перед его внутренним взором возникли бескрайняя степь и стая пещерных львов, лениво греющихся на знойном летнем солнце. Среди них были два детеныша. Один, весело прыгая по высокой траве, с любопытством совал свой нос в норки грызунов и при этом насмешливо рычал. Это была будущая львица, главный охотник стаи. Это она будет приносить добычу своему спутнику жизни. Подскочив к косматому собрату, она стала подбивать его на игру. Но, не добившись результата, стала задирать взрослого льва, шлепая лапой по его морде. Делала она это нежно, можно сказать, даже любя. Тот опрокинул ее и, прижав лапой к земле, стал лизать длинным шершавым языком. «Пещерные львы тоже воспитывают детенышей в любви и строгости», – подумал Креб, любуясь картиной домашнего блаженства.

Мог-ур попытался избавиться от видения и вновь сосредоточиться на девочке, но картина осталась прежней.

«Урсус, – обратился Креб за помощью, – неужели Пещерный Лев? Женщине нельзя иметь такого сильного покровителя. Она же не сможет найти себе достойного мужчину».

Никто из их клана не имел такого покровителя, да и в других кланах таких людей были единицы. Он вновь восстановил перед собой образ высокой девочки с прямыми ручками и ножками, плоским лицом, выпуклым лбом и бледной безволосой кожей. Даже глаза у нее горели ярче обычного. «Из нее вырастет некрасивая женщина, – подумал Креб. – Такая, пожалуй, не приглянется ни одному мужчине». И мысль о том, что и его избегали женщины, даже когда он был моложе, невольно промелькнула у него в голове. «Возможно, ее тоже ждет такая участь. Что ж, поскольку Эйле придется прожить жизнь без мужской защиты, ей нужен сильный духовный покровитель. Но неужели Пещерный Лев?» Он постарался припомнить, не было ли когда в клане женщины с таким тотемом.

«Но она из другого клана, – напомнил он себе, – и, несомненно, дух-защитник у нее очень силен, иначе она не осталась бы в живых. Пещерный лев задрал бы ее насмерть. Он напал на нее, но не убил… хотя, может, и не нападал? Может, он ее испытывал?» Вдруг Креба осенила догадка, и все сомнения развеялись. Теперь он был уверен. Даже у Брана не останется сомнений. Пещерный Лев пометил девочку четырьмя параллельными рубцами, которые останутся у нее на всю жизнь. Именно такой знак Пещерного Льва Мог-ур вырезает на теле юноши во время церемонии посвящения – четыре параллельные полосы на бедре!

Они вырезались на бедре юноши, но она была девочкой с теми же знаками. И как ему это раньше не пришло в голову? «Должно быть, лев знал, что в клане отнесутся к ней с недоверием, поэтому во избежание ошибки пометил ее сам, причем знаками, принятыми в клане. Так он решил изъявить клану свою волю. Он хотел, чтобы она жила с нами. Для этого он отнял у нее родных и близких. Но зачем?» И Мог-ур ощутил то же беспокойство, что испытал после церемонии в день, когда нашли девочку. Он бы назвал его дурным предчувствием с оттенком некой неясной надежды.

Мог-ур стряхнул с себя это ощущение. Еще никогда прежде тотем не проявлял себя так явно. Именно поэтому Креб пребывал в некой безмятежности. «Значит, покровитель девочки – Пещерный Лев. Он избрал ее так же, как Урсус избрал меня», – заключил Мог-ур, уставившись в пустые глазницы черепа. Всякий раз, постигая волю духов, он не уставал восхищаться тем, как они заявляли о себе. Теперь все стало на свои места. Он был спокоен и одновременно потрясен. Зачем девочке потребовалась такая сильная защита?

Много веков назад гораздо более примитивные люди, чем Иза и Бран, стали достойными соперниками четвероногих хищников. Наблюдая, например, за тем, как волки сообща приносят добычу, в несколько раз превосходящую их по размерам и силе, они брали их методы на вооружение. Впоследствии, применяя вместо когтей и клыков оружие и разного рода приспособления, люди научились побеждать огромных зверей, обитавших в их краях. Обстоятельства подстегивали их к движению по пути эволюции.

Чтобы не спугнуть добычу, была разработана целая система охотничьих сигналов и жестов, которые впоследствии развились в средство общения. Предупредительные крики, изменившись по тону и громкости, наполнились различным содержанием. И хотя в той ветви человеческого рода, к которой принадлежали люди клана, устная речь не получила развития, это не умаляло их достижений в области охоты.

Встав с первым лучом солнца, шесть охотников какое-то время созерцали восход, стоя у подножия горной цепи неподалеку от пещеры. Поначалу на горизонте показались робкие вестники будущего дня, которые вскоре заявили о себе в полную силу. На северо-востоке в облаке лессовой пыли двигалась по золотисто-зеленой равнине темно-бурая масса косматых, с изогнутыми рогами зверей, оставляя за собой широкую взрытую борозду. Охотники, которым теперь не мешали женщины и дети, рванулись навстречу стаду зубров и очень скоро преодолели разделявшее их расстояние.

Выйдя из-за холмов и приближаясь к добыче, они перешли на мелкую рысцу, пока не оказались совсем рядом. Тут охотники припали к земле и принялись выслеживать громадных зверей. Это были огромные горбатые, с узкими боками животные, изогнутые рога которых доходили до ярда в длину. Едва звериные ноздри учуяли запах человеческого тела, как земля затряслась под отчаянным топотом копыт.

Бран, прикрыв рукой глаза от пыли и изучая каждого пробегавшего мимо зверя, выжидал удобного случая. На лице у него застыло выражение непосильного напряжения. Лишь пульсирующие жилки над застывшими скулами выдавали бешеный стук сердца. Это была самая важная в его жизни охота. Она была сродни первой охоте, но от ее исхода зависело не посвящение в мужчины, а их будущее проживание в новой пещере. Успешное ее завершение не только принесло бы мясо для пиршества, являвшегося частью пещерной церемонии, но подтвердило бы то, что духи тоже с благодарностью вошли в новое жилище. Вернись охотники назад с пустыми руками, это означало бы, что духи не приняли нового дома, и клану пришлось бы искать более подходящее укрытие. Это было бы предупреждением, что пещера приносит несчастья. Вид огромных зубров вдохновил Брана. Они были воплощением его тотема.

Бран кинул взгляд на охотников, в нетерпении ожидавших его сигнала. Ожидание давалось им труднее всего, но нетерпение могло привести к плачевным результатам. Он перехватил взгляд Бруда и на мгновение усомнился, стоит ли передавать главный удар сыну своей женщины. Но тут же вспомнил, какой гордостью светились глаза юноши, когда его готовили к главной в жизни охоте. «Неудивительно, что он нервничает, – решил про себя Бран. – Это решающая схватка не только для него, но и для всего клана». Бруд, заметив на себе взгляд Брана, быстро взял себя в руки, чтобы ничем не выдать внутренней тревоги. Он даже не представлял себе, каким на самом деле огромным был зубр, – горб его выдавался более чем на фут над головой юноши. Не представлял он также, какую невероятную силу являет собой стадо диких быков. Если б его для начала хотя бы поддержали словом! «А вдруг я промахнусь? Или нанесу плохой удар и он уйдет?» – эти мысли постоянно вертелись у Бруда в голове.

Куда подевалось чувство превосходства, с которым он недавно расхаживал перед глазеющей на него с обожанием Огой и делал вид, что не замечает ее? Еще бы, ведь она всего лишь ребенок, да к тому же девчонка. Правда, скоро Ога вырастет и станет женщиной. И должно быть, неплохой женой. Теперь, когда у нее погибли мать и мужчина матери, девочке потребуется хороший охотник, чтобы позаботиться о ней. Бруду льстило то, как она старалась во всем ему угодить, как усердно выполняла малейшее его желание, хотя он еще не был мужчиной. «И что только она обо мне подумает, если я оплошаю на охоте? Вдруг я не пройду церемонию посвящения? А что подумает Бран? И все остальные? Что, если нам придется покинуть замечательную пещеру, которую благословил Урсус?» Бруд крепко сжал копье и схватился за амулет, моля Мохнатого Носорога дать ему силы и мужества.

Если бы в дело вмешался Бран, зверь не ушел бы живым. Но вождь внушал юноше, что судьба клана в его руках и, если тот хочет в свое время занять его место, необходимо взять всю ответственность на себя. Бран обязан был дать ему такую возможность, но решил все же держаться поблизости, чтобы, если потребуется, убить зверя самому. Хотя все же надеялся, что до этого дело не дойдет. Парень был слишком гордым и такого унижения мог не стерпеть, но для вождя теперь важнее была пещера.

Бран вновь устремил взгляд на стадо. Быстро поймал глазами молодого бычка, отделившегося от общей массы. Он был крупным, почти взрослым животным, но по-детски неопытным. Выждав, пока зверь оторвется от своих сородичей, Бран подал знак.

Охотники мгновенно рассредоточились, соблюдая определенное расстояние друг от друга, и Бруд стал впереди всех. Бран наблюдал за ними со стороны, не упуская из виду отставшего зубра. Вождь вновь подал знак, и охотники двинулись на стадо, крича и размахивая руками. Перепуганные животные стали тесниться с флангов к центру стада, прижимая бегущих внутри. Не теряя времени, Бран кинулся наперерез отбившемуся от стада зубру и погнал его в сторону.

Пока отставшие, роя копытами землю, старались догнать стадо, Бран мчался изо всех сил за одиноким бычком. Шлейф поднятой стадом пыли расползался вокруг и забивался вождю в глаза, нос и рот. Брана начал душить кашель. На последнем издыхании его место в погоне занял Грод.

Зубр быстро сменил направление, но отовсюду на него сжимающимся кольцом надвигались охотники, и заплутавший зверь развернулся и бросился бежать в сторону Брана, все еще задыхавшегося, но подоспевшего вовремя, чтобы замкнуть круг. Огромное стадо зубров обратилось в паническое бегство, их беспричинный страх приумножался с каждым шагом. Лишь один зубр оказался в ловушке и несся как очумелый от двуногого существа, значительно уступавшего ему в силе, но несравнимо превосходившего решимостью и умом. Грод гнался за ним из последних сил, и сердце охотника готово было выпрыгнуть из груди. Пот бороздил покрытое пылью лицо и стекал по белесой бороде. У него уже стали подкашиваться ноги, когда наконец его сменил Друк.

Охотники обладали огромной выносливостью, однако молодой зубр казался неутомимым. Друк, самый высокий в клане и невероятно длинноногий человек, бросился в погоню со свежими силами. Зубр чуть было не рванулся вдогонку за удаляющимся стадом, но охотник заставил его сменить направление. Ко времени, когда на место изможденного Друка заступил Краг, зверь был уже явно измотан. Охотник обрушился на зубра с запасом свежих сил и слегка полоснул сбоку острием копья. Раненый зверь рванулся от него как ошалелый.

Когда же на смену Крагу пришел Гув, прыти у мохнатого животного значительно поубавилось. Бычок безумно метался из стороны в сторону, а Гув то и дело подзадоривал его тычками копья, лишая последних сил. Наконец наступил черед Бруда. Он заметил, что к зубру направляется Бран, и с диким визгом бросился к огромному зверю. Но тот уже был загнан и едва шевелился, а вскоре и вовсе стал недвижим. Голова у него повисла, шкура была вся взмылена, изо рта валила пена. Молодой охотник, держа наготове копье, приблизился к измученному зверю.

Бран опытным взглядом мгновенно оценил положение. В голове теснились вопросы: «Парень волнуется из-за того, что впервые должен убить, или просто чересчур перевозбужден? Достаточно ли истощен зверь? Бывало, старый хитрый зверь, изможденный до потери сил, в предсмертную минуту мог убить или здорово ранить охотника, в особенности неопытного. А не оглушить ли зубра болой? Голова его совсем упала, дыхание ослабло, конец совсем близок». Но если бы Бран применил болу, он умалил бы значение решающего удара юноши. Поэтому вождь решил оставить последнее слово за Брудом.

Парень молниеносно взобрался на громадную мохнатую тушу и поднял копье. Вспомнив в последнее мгновение о своем тотеме, Бруд нанес решительный удар. Копье глубоко вошло в бок зубра, пронзив грубую шкуру и сломав ребро. В предсмертной битве зверь чуть было не отомстил обидчику. Однако Бран во избежание подобного исхода подскочил на помощь и изо всех сил стукнул зубра дубинкой по голове. Удар решил судьбу молодого бычка. Тот повалился на бок, посучил в воздухе копытами и больше не двигался.

После недолгого оцепенения юноша разразился победным криком. Он это сделал! Он первый раз в жизни убил зверя! Теперь он стал мужчиной!

Бруд ликовал. Он вырвал копье, глубоко вонзившееся в зверя, и ему в лицо струей хлынула теплая соленая кровь. Бран с гордостью похлопал Бруда по плечу.

– Отличная работа, – означал его жест. Бран был счастлив, что теперь ряды охотников пополнятся еще одним членом – дюжим охотником, сыном его жены и сыном его сердца.

Пещера отныне принадлежала им. Они закрепят свою победу на вечерней церемонии, но главное Бруд уже совершил. Их тотемы будут довольны. Встречая остальных охотников, которые с радостными кликами приближались к поверженному зверю, юноша поднял вверх окровавленное копье. Бран вытащил нож, чтобы вскрыть зубру брюхо и вытащить внутренности. Разрезав свежую печенку на небольшие кусочки, он раздал их охотникам. Эта еда предназначалась только для мужчин. Считалось, что свежая печень придает силу и острое зрение. После этого Бран вырезал у мохнатого зверя сердце и похоронил его в земле – дар, который он обещал своему тотему.

Вместе со вкусом теплой печенки Бруд впервые ощутил вкус мужской зрелости, и от счастья сердце у него едва не выскочило наружу. Теперь на пещерной церемонии он станет мужчиной, возглавит охотничий танец, будет принимать участие в мужских вечерних ритуалах. Уже за то, чтобы видеть на лице Брана выражение гордости за своего питомца, он был готов отдать жизнь. Для Бруда это были минуты триумфа. После церемонии он станет героем дня. Все только и будут восхищаться его охотничьей отвагой. Это будет его ночь. А глаза маленькой Оги засияют невыразимой преданностью и благоговейным почтением.

Мужчины связали ноги зубра чуть выше коленных сухожилий. Грод и Друк скрепили свои копья, а Краг и Гув – свои, образовав таким образом два усиленных шеста. Один из них продели между передними ногами бычка, другой – между задними. Грод с Друком взялись с двух сторон за передний шест, Краг с Гувом – за задний, а Бран с Брудом, неся в одной руке копье, ухватились другой за рога. Вождь подал знак, и все шестеро поволокли тушу к пещере, едва отрывая ее от земли. Обратный путь оказался более долгим. Обремененные тяжелой ношей, мужчины с трудом передвигались по степи вверх к подножию гор.

Издалека за ними наблюдала Ога. Навстречу охотникам вышел весь клан и в молчаливом приветствии сопроводил их до самой пещеры. Процессию возглавлял Бруд – это означало, что он убил зверя. Даже Эйла, которая не понимала, что происходит, ощущала витавшее в атмосфере радостное волнение.

Теплый солнечный день клонился к вечеру. Ни одно дуновение не нарушало лесного покоя. В тишине кроме жужжания мух слышно было лишь, как женщины рыли яму для жарения мяса. Эйла сидела рядом с Изой, глядя, как та ищет в своей сумке красный мешочек. Весь день девочка ходила за женщиной по пятам, теперь же Изе предстояло удалиться с Мог-уром, чтобы совершить кое-какие приготовления к завтрашнему ритуалу, в котором целительнице отводилась важная роль, – теперь он уже непременно должен был состояться. Она отвела светловолосую девочку к женщинам, копавшим неподалеку от пещеры яму, которую позже предстояло оградить камнями, чтобы костер в ней мог полыхать всю ночь. Утром в него поместят освежеванную, разделенную на четыре части и завернутую в листья тушу зубра, прикроют сверху травой и слоем земли и оставят печься до позднего вечера.

Рытье ямы было долгим и утомительным делом. Заостренными палками лишь взрыхляли землю, после чего руками сгребали на кожаную подстилку и выбрасывали. К счастью, яма выкапывалась раз и навсегда. Время от времени ее только очищали от лишнего пепла. Покуда женщины рыли землю, Ога и Ворн под чутким наблюдением Овры, дочери Уки, собирали у ручья камни и сухостой.

Когда к женщинам подошла Иза, держа за руку Эйлу, все бросили работать.

– Мне нужно уйти с Мог-уром, – объяснила она жестами и слегка подтолкнула девочку к ним.

Сама же повернулась и пошла прочь, но Эйла, как обычно, последовала за ней. Тогда Иза замотала головой и, еще раз направив ребенка к женщинам, поспешно удалилась.

Оказавшись впервые в обществе женщин без Изы, девочка смутилась и растерялась. Она стояла на месте как вкопанная, то тараща глаза на свои ноги, то с опаской поглядывая вокруг. Все, позабыв о приличиях, разглядывали тощее длинноногое существо с удивительно плоским лицом и выступающим лбом. Женщины уже давно сгорали от любопытства, но в первый раз им довелось увидеть ребенка вблизи.

Затянувшиеся смотрины нарушила Эбра, чье молчаливое движение предназначалось Овре:

– Она могла бы носить дрова.

И молодая женщина направилась к месту, где было много поваленных деревьев. Ога с Ворном с трудом оторвали бы их от земли.

Овра поманила сначала двоих детей, потом сделала такой же знак Эйле. Девочке казалось, что она поняла смысл жеста, но точно уверена не была. Повторив условный жест, женщина повернулась и направилась к деревьям. Двое ребятишек из клана приблизительно возраста Эйлы лениво двинулись за Оврой. Увидев, что они пошли, Эйла неуверенно последовала за ними.

Когда дети добрели до деревьев, Эйла остановилась поодаль, наблюдая за тем, как девочка с мальчиком собирают сухие ветки, а Овра каменным топором рубит огромный ствол. Отнеся охапку сухостоя к яме, Ога поволокла к куче дров обрубок бревна. Увидев, как той тяжело, Эйла кинулась на помощь и подхватила его с другой стороны. Оказавшись лицом друг к другу, девочки на мгновение замерли.

Внешне чрезвычайно разные, они были чем-то невероятно похожи. Происходя от одного и того же предка, они обе представляли хотя и разные ветви его потомства, но стоящие на высокой ступени умственного развития. Подчас одно колено обгоняло другое, но никогда не уступало тому в мудрости, и не такая уж большая пропасть разделяла их. Тем не менее незначительные различия имели следствием слишком разные судьбы.

Держа бревно с разных концов, Ога и Эйла подтащили его к куче дров, после чего бок о бок направились назад. Женщины, прервав работу, проводили их взглядом. Обе девочки почти не отличались по росту, но та, что чуть выше, была вдвое старше другой. Одна из них была худенькой, с прямыми руками и ногами и красивыми светлыми волосами. Другая – упитанной, кривоногой, со смуглой кожей и темными волосами. Женщины невольно сравнивали их, но сами девочки, как это обычно бывает у детей, различий между собой не замечали. За работой, которую они превратили в игру, дети быстро подружились.

В тот же вечер они отыскали друг друга и ели вместе. Не желая их разлучать, Иза забрала Эйлу спать лишь поздним вечером. Проводив ее долгим взглядом, Ога отправилась в свою меховую постель подле Эбры. Мужчины с женщинами еще спали раздельно. Запрет Мог-ура действовал до следующего дня.

Иза открыла глаза с первым лучом солнца. Какое-то время она лежала, слушая птичье приветствие зарождающемуся утру. «Скоро, – размышляла она, – мы будем просыпаться среди каменных стен. Совсем неплохо спать на открытом воздухе в такую замечательную погоду, но куда покойнее и безопаснее находиться за каменными стенами». Тут Иза вспомнила о том, что ей предстояло сделать. Мысли о пещерной церемонии разволновали ее, и она бесшумно встала.

Креб уже не спал. Иза даже подумала, что он вообще не ложился, потому что застала его у костра в той же задумчивой позе, в какой оставила прошлым вечером. Она начала греть воду. Когда чай из мяты, люцерны и крапивы был готов, рядом с Мог-уром уже сидела Эйла. Иза накормила девочку остатками вчерашней еды. Мужчинам и женщинам в этот день есть было не положено.

На кострах готовились всевозможные яства, ароматы которых не давали никому покоя до позднего вечера. Женщины достали из узлов посуду и прочую хозяйственную утварь, которую удалось спасти из-под обломков старой пещеры. Изящные водонепроницаемые корзины, искусно изготовленные с использованием разных приемов плетения, применялись как для черпания воды из пруда и приготовления пищи, так и для переноски вещей. Подобное назначение имели и деревянные чаши. Реберные косточки использовались для помешивания, тазовые служили тарелками наряду с тонкими пластинами из дерева. Кости черепа обычно превращались в черпаки, чашки и миски. Склеенная смолой и укрепленная сухожилиями березовая кора складывалась и раскладывалась множество раз.

В кожаном горшке, висевшем на ремнях над костром, кипел ароматный бульон. Необходимо было тщательно следить, чтобы жидкость бурлила не слишком сильно. Языки пламени не касались котелка, поэтому температура была невелика и загореться он не мог. Эйла смотрела, как Ука помешивала бульон с кусками мяса от бычьей шеи, диким луком, мать-и-мачехой и прочими кореньями. Отведав его на вкус, Ука добавила измельченные стебли чертополоха, грибы, бутоны и корни лилии, кресс-салат, почки молочая, мелкий сладкий картофель, клюкву, привезенную из старой пещеры, и для густоты – завядшие цветки однодневных лилий.

Твердые, волокнистые, заранее измельченные корни рогоза после варки вынимались. К получившейся кисельной жидкости добавляли прошлогодние ягоды черники и поджаренные земляные орехи, после чего все охлаждали в корзинах с холодной водой. На горячих камнях, лежащих вблизи огня, выпекали пресные темноватые лепешки. На одном костре в горшке с бульоном варились листья лебеды, молодого клевера и одуванчика, на другом – медовый соус из сушеных яблок и лепестков шиповника.

Изу в особенности порадовал Зуг, вернувшийся с охоты с белой куропаткой. Низко летающие тяжеловесные птицы, являвшиеся хорошей мишенью для пращи, были любимым лакомством Креба. Аппетитную тушку фаршировали кореньями и зеленью, в которую помещали куропаточьи яйца, и, завернув в листья дикого винограда, запекали в небольшой ямке, огороженной камнями. С зайцев и упитанных хомяков предварительно сдирали шкуру, потрошили, после чего зажаривали над горящими углями. Завершали картину предстоящего праздника горы сверкавших на солнце красных бусинок земляники.

По случаю важного ритуала готовилось достойное пиршество.

При этом Эйла не находила себе дела. Весь день она бесцельно слонялась одна. Иза и Креб почти все время отсутствовали, а если и появлялись, то им было не до нее. Оге нашлась работенка: она помогала женщинам готовить. Словом, заниматься Эйлой ни у кого не было ни времени, ни сил. Получив от суетившихся женщин несколько недовольных тычков, она стала держаться от них подальше.

Едва на красную почву перед входом в пещеру легли длинные вечерние тени, как в предвкушении грядущего ритуала в клане воцарилась тишина. Все собрались вокруг большой ямы, где запекались ноги зубра. Эбра с Укой сгребли в сторону присыпанную сверху землю, а также мягкие подгоревшие листья и извлекли дышащее паром священное мясо, настолько нежное, что оно легко отделялось от костей. Резать и подавать мясо входило в обязанность женщины вождя, и Эбра с нескрываемой гордостью преподнесла первый кусок сыну.

Бруд, явно не страдавший ложной скромностью, с высоко поднятой головой вышел вперед, чтобы взять свою порцию. Затем мясо было роздано мужчинам, за ними – женщинам и лишь потом – детям. Эйла была последней из них, но это не имело значения: мяса с лихвой хватало всем. И вновь в воздухе повисла тишина: изголодавшийся клан жадно набросился на еду.

Праздничный ужин длился неспешно. Кое-кто вставал и подходил к яме за очередным куском мяса или лишней порцией любимого блюда. Труды женщин не пропали даром, они были вознаграждены не только одобрительными откликами соплеменников, но и тем, что в ближайшие дни были свободны от стряпни. После ужина все отправились отдыхать перед долгой вечерней церемонией.

Стоял теплый и ясный день начала осени. Деревья, понемногу ронявшие свой убор, еще не утратили яркости красок. Над остатками прошедшего пира лениво жужжали мухи. Свежий ветерок с моря напоминал о бурлящей подводной жизни, а на залитый солнечным светом горный склон над входом в пещеру листва отбрасывала трепещущие тени.

Теперь, когда клан обрел жилище, обязанностей у Мог-ура убавилось. Время от времени от него требовалось проводить охотничью церемонию и ритуал по изгнанию злых духов в помощь магии Изы в случае, если кто-то болел или был ранен. Охотники ушли на охоту, прихватив с собой нескольких женщин, чтобы те подготовили мясо для хранения – в сушеном виде его легче было доставить в пещеру. Разрезанное на куски, оно быстро теряло влагу под постоянным степным ветром и жарким солнцем. Дым от костра, где горели навоз и сухая трава, в основном служил для того, чтобы не дать мухам отложить в сыром мясе личинки и тем самым предохранить его от гниения. На обратном пути большую часть груза несли женщины.

Со времени вселения в новую пещеру Креб, не пропуская ни дня, обучал Эйлу языку клана. Простейшие слова, которые для малышей обычно оказывались трудными, она повторяла с легкостью, однако усвоить сложную систему жестов и знаков оказалось выше ее сил. Старик, сколько ни напрягал свой мозг, никак не мог придумать, как донести до нее их значение. Девочка была не на шутку расстроена.

Она ощущала, что чего-то недопонимает, но жаждала общения. У нее не было сомнений в том, что соплеменники разговаривают друг с другом не только посредством слов, но и как-то иначе, однако как именно – она не могла взять в толк. Дело в том, что Эйла не понимала их жестов. Они казались ей не более чем бессвязными движениями, ей даже не приходило в голову, что вообще возможно говорить руками.

Креб начал догадываться о причинах ее непонимания, хотя в это и трудно было поверить. «Должно быть, ей невдомек, что все движения наделены смыслом, – думал он, гуляя с ней вдоль журчащего ручья. – Вот в чем ее беда. Или же ей просто не хватает ума постичь наш язык». Хотя Эйла во многом отличалась от них, но, насколько успел заметить Креб, умом обделена не была и тем не менее оказалась неспособна понять простейшие знаки. Креб решил, что остается только одно: показывать их в преувеличенном виде. Протоптанная людьми тропинка привела старика с девочкой на его излюбленную лужайку. Здесь рос огромный дуб с обнаженными корнями, возле него Мог-ур мог отдохнуть. Начиная урок, он указал посохом на дерево.

– Дуб, – быстро ответила Эйла.

Креб кивнул в знак одобрения и направил посох в сторону ручья.

– Вода, – сказала девочка.

Старик кивнул вновь, после чего сделал движение рукой и повторил слово.

– Текущая вода, речка, – означали жест и слово вместе.

– Вода? – неуверенно произнесла Эйла, недоумевая: она уже говорила это слово и он остался доволен, а теперь спрашивает ее вновь. Девочку охватило сильное беспокойство. Все повторялось сначала. Она знала, он добивается от нее чего-то еще, но чего именно – не понимала.

Креб отрицательно затряс головой. Он проходил это упражнение с ней много раз. И опять указал на ноги.

– Ноги, – был ответ Эйлы.

– Да, – кивнул маг, подумав про себя, что нужно как-то заставить ее видеть, а не только слышать. Он встал, взял ее за руку и сделал несколько шагов, оставив посох лежать на месте. – Ноги, – произнес он, а жестом старался ей объяснить. – Ноги двигаются, идут.

Она вся напряглась, стараясь прислушаться, не ускользнул ли от нее какой-нибудь звук.

– Ноги? – дрожащим голосом произнесла она, догадываясь, что это не то, что он хочет от нее услышать.

– Нет, нет, нет! Идут! Ноги двигаются! – повторил он в очередной раз размашистым жестом. Подошел к ней снова и показал на ноги, уже отчаявшись добиться ее понимания.

Эйла чувствовала, что из глаз у нее вот-вот хлынут слезы. Ноги! Ноги! Она знала: «Слово сказано правильно, но почему тогда он трясет головой? Лучше бы он не вертел рукой перед моим лицом! Что я делаю не так?»

Пожилой человек вновь подошел к ней, указал на ноги, сделал движение рукой и произнес слово. Она остановилась и уставилась на него. «Он снова показывает рукой, причем так явно, будто хочет этим что-то сказать, и снова повторяет то же слово», – рассуждала девочка про себя. Креб пригнулся и, глядя ей прямо в лицо, перед глазами рукой произвел движение. Жест, слово. Жест, слово.

«Чего он хочет? Чего от меня добивается?» Она хотела его понять и знала, что он пытается что-то донести до нее. «Зачем он двигает рукой?» – спрашивала себя девочка.

Вдруг до нее дошло: «Его рука! Он то и дело размахивает рукой!» И она неуверенно подняла руку.

– Да, да! Вот именно! – Креб едва ли не закричал от радости. – Делай знак! Ноги идут! Движутся! – повторял он.

Озаренная внезапной догадкой, девочка внимательно следила за его движением, стараясь подражать ему. «Креб сказал „да“! Это то, что ему нужно! Движение! Он хочет, чтобы я повторила движение».

Она вновь произнесла слово и сделала жест, все еще не понимая, что это значит, но по крайней мере сообразив, что от нее требуется слово сопровождать жестом. Указав на двигающиеся ноги, Эйла повторила сочетание из слова и жеста.

И тут ее осенило! Она обнаружила связь! Двигаться на ногах! Идти! Вот что он имел в виду! Она словно прозрела! И вспомнила, что люди клана все время шевелили руками. «Уж не разговаривали ли они таким образом? Так вот, значит, как они между собой общаются. И верно, поэтому произносят так мало слов. Неужели они говорят руками?»

Креб сел. Эйла стояла напротив, пытаясь справиться с охватившим ее возбуждением.

– Ноги, – сказала она, указывая на свои ноги.

– Да, – довольно кивнул он.

Она встала и прошлась вперед, после чего вернулась, сделала жест и произнесла:

– Ноги.

– Да, да. Именно! То, что надо! – подтвердил он. Наконец-то она поняла!

С минуту помолчав, девочка бросилась бежать по лужайке, развернулась и, приблизившись к Кребу, остановилась, слегка запыхавшись, и стала ждать, что он скажет.

– Бежать, – показал он рукой.

Это движение было похоже на первое, но все же от него отличалось.

– Бежать, – старательно повторила она рукой. Она все поняла!

Креб был вне себя от радости. Жест был груб, лишен изящества, которым были наделены даже дети клана, но главное – она ухватила суть. Мог-ур так сильно закивал, что чуть не свалился с места. Развеселившаяся Эйла кинулась к нему и горячо обняла.

Старый шаман невольно осмотрелся вокруг. Столь пламенные чувства не принято было проявлять за пределами домашнего очага. Но вокруг них никого не было. Калека ласково прижал девочку к себе, впервые в жизни ощущая прилив тепла и упоения.

Чтобы уменьшить боли от сокращения матки и чтобы прибывало молоко, Иза заваривала себе чай из цитварного семени. Готовясь к рождению ребенка, она насушила эти продолговатые листочки с цветами еще год назад. Сменив пористую кожаную прокладку, которую носила во время месячных и после родов, Иза собралась было отправиться в лес, чтобы закопать там грязную. Она поискала девочку, чтобы та приглядела за малышкой на время отсутствия мамы.

Но Эйлы нигде не было. Она в это время искала небольшие круглые камешки у ручья. Иза как-то заикнулась, что ей не хватает камней для кипячения воды, вот девочка и решила их набрать у ручья, пока вода не замерзла. Стоя на коленях на краю берега, Эйла подыскивала гальку подходящего размера. Вдруг, подняв глаза, она заметила, как в кустах мелькнуло что-то белое. Раздвинула ветки и увидела лежавшего там маленького кролика. На его поломанной лапке запеклась кровь.

Раненый, изнемогавший от жажды зверек не мог передвигаться и пугливо озирался по сторонам. Верно, какой-то волчонок, упражняясь в охоте, ранил кролика, но поймать не смог; юный хищник собрался было броситься за ним вдогонку, но тут его кликнула мать, и поскольку тот был не слишком голоден, то оставил преследование и отправился на зов. Кролик на время затаился в кустах, но, когда уже можно было выбраться, оказалось, что он насквозь промерз и не может двигаться. Несмотря на то что рядом бежала вода, он умирал от жажды. Жизнь в нем едва теплилась.

Эйла взяла меховой комочек на руки и пригрела его. Она держала его так же, как дитя Изы, завернутое в кроличью шкурку, и детеныш кролика был для нее все равно что ребенок. Укачивая его, она села на землю и тут заметила кровь на лапке, к тому же та была неправильно изогнута. «Бедненький, – пожалела она кролика, – у тебя сломана лапка. Может, Иза ее исцелит, как когда-то исцелила мою». Позабыв о камнях, Эйла понесла раненого зверька в пещеру.

Иза слегка вздремнула, но, услышав шаги Эйлы, сразу же открыла глаза. Девочка протянула ей кролика, показывая на его рану. Иза жалела маленьких зверьков и всегда оказывала первую помощь, но никогда не приносила их в пещеру.

– Эйла, животным не положено находиться в пещере, – начала Иза.

У девочки рухнули надежды. Прижав к себе кролика и наклонив голову, она повернулась к выходу не в силах справиться со слезами.

– Ладно, – сжалившись над девочкой, сказала Иза, – раз уж ты его сюда принесла, я на него взгляну.

Эйла просияла и протянула зверька Изе.

– Он хочет пить, дай ему воды, – жестами выразила Иза.

Эйла наскоро налила в чашку воды. Целительница отщепила от куска дерева лучину и привязала к ней недавно нарезанные кожаные полоски.

– У нас вода на исходе. Эйла, сходи за водой. Потом мы приступим к лечению. Для начала нужно промыть рану. – Женщина поворошила поленья в костре и бросила туда камни.

Схватив корзинку, Эйла помчалась к пруду. Вода придала крольчонку сил, и, когда девочка вернулась, он уже грыз зернышки.

Вернувшийся вскоре Креб был поражен, увидев Изу с ребенком, а Эйлу с крольчонком на руках. К лапке зверька была привязана щепка, а взгляд Изы говорил: «Что я могла поделать?» Сама же Эйла была целиком поглощена живой куклой и не заметила, как Креб с Изой молча перекинулись знаками.

– Зачем она притащила сюда кролика? – спросил Креб.

– Он был ранен. Эйла хотела, чтобы я его полечила. Она не знала, что нельзя приносить зверей домой. У нее были благие намерения, Креб, думаю, у нее есть все задатки целительницы. – Иза остановилась. – Мне хотелось бы поговорить с тобой о ней. Видишь ли, она такая некрасивая девочка.

Креб посмотрел в сторону Эйлы.

– Она очень милая, хотя, ты права, внешне неказистая, – признал он. – Но при чем тут кролик?

– Кто на нее позарится? Ее не захочет ни один мужчина с достаточно сильным тотемом, потому что ему есть из кого выбирать. А что станет с ней, когда она повзрослеет? Какое у нее будет положение в клане без своего мужчины?

– Я думал об этом, но что мы можем сделать?

– Если она станет целительницей, у нее будет свое положение в клане, – предложила Иза, – а для меня она все равно что родная дочь.

– Но она совсем из другого рода, Иза. У тебя есть своя дочь, которая продолжит твое дело.

– Знаю, теперь у меня есть дочь, но почему бы мне не обучить своему ремеслу и Эйлу? Разве не я держала ее на руках, пока ты давал ей имя? Разве не ты тогда же объявил ее тотем? Значит, она и есть моя дочь. Она стала членом клана. – Иза говорила пылко, но вдруг осеклась, боясь услышать от Креба нечто неприятное. – Видишь ли, Креб, я думаю, у нее к этому делу есть способности. Она всем интересуется, все расспрашивает, когда я кого-нибудь лечу.

– Я еще не встречал никого, кто задавал бы так много вопросов, причем обо всем на свете. Ты должна ей объяснить, что это неприлично.

– Но погляди на нее, Креб. Она смотрит на раненого кролика и жаждет ему помочь. Это признак настоящей целительницы, либо я в этом ничего не смыслю.

Креб на мгновение задумался.

– То, что она стала членом клана, не меняет ее происхождения, Иза. Она рождена для Других. Она не сможет постичь то, что дано тебе. Ведь у нее нет твоей памяти.

– Зато она все быстро схватывает. Ты же сам видел. Гляди, как быстро она выучилась говорить. Уму непостижимо, сколько всего она уже знает. К тому же у нее хорошие добрые руки. Когда я накладывала щепку, она держала кролика, и тот ей доверился. – При этом Иза слегка наклонилась. – И потом, Креб, мы с тобой уже немолоды. Что будет с ней, когда нас не станет? Ты же не хочешь, чтобы она кочевала от одного очага к другому, не имея своего положения, как самая последняя женщина в клане?

Креб не раз думал об этом, но так и не пришел к определенному решению.

– Иза, ты действительно считаешь, что можешь ее обучить? – спросил он, все еще сомневаясь.

– Можно будет начать прямо с кролика. Я покажу, как нужно за ним ухаживать. Уверена, она научится. Я смогу научить ее. В конце концов, не так уж много существует разных ран и болезней, а она еще молода и может все запомнить. Наследственная память ей даже не понадобится.

– Мне нужно об этом поразмыслить, Иза, – ответил Креб.

Эйла, что-то мурлыча, качала крольчонка. Она видела, что Иза с Кребом разговаривают, и вспомнила, как Креб часто помогал Изе в целительной магии. Девочка поднесла пушистого зверька Мог-уру.

– Креб, ты не попросишь духов, чтобы они помогли кролику поправиться? – обратилась она, положив меховой комочек у его ног.

Мог-ур увидел ее искренне озабоченное личико. Ему никогда не приходило в голову обращаться к духам за исцелением животного. Хоть он считал это несколько глупым, но не мог ей отказать и, оглядевшись, быстро совершил несколько пассов.

– Теперь с ним точно будет все в порядке, – решительно заключила Эйла и, увидев, что Иза нянчит ребенка, спросила ее: – Мама, можно мне подержать малышку?

Кролик был приятным теплым комочком, но с настоящим ребенком не сравнить.

– Вот так, хорошо, – сказала Иза, передавая ей дочку, – держи ее аккуратно, как я тебя учила.

Эйла баюкала малышку точь-в-точь как только что кролика.

– Как ты ее назовешь, Креб? – спросила она.

Иза тоже изнемогала от любопытства, но ни за что не решилась бы спросить. Они делили с Кребом один очаг, он заботился о них, и право называть младенцев, родившихся в его семье, оставалось за ним.

– Я пока что не решил. А тебе, Эйла, надо знать, что не положено задавать слишком много вопросов, – пожурил ее он, хотя ему явно пришлось по душе, что девочка доверяла его магическому дару, пусть даже речь шла о кролике. Обернувшись к Изе, он сказал: – Думаю, не будет большого вреда, если кролик побудет здесь, пока заживет лапка. Это безобиднейшее существо.

Ощутив прилив радости, Иза молчаливо согласилась. Она не сомневалась, что Креб позволит ей обучать Эйлу, хотя прямо он никогда об этом не сказал бы. Единственное, что нужно было Изе, – это убедиться, что он ее не остановит.

– Интересно, как она производит такой звук? – Сменив тему, Иза прислушалась к мурлыканью Эйлы. – Не сказать, что он неприятный, но уж очень странный.

– Это одно из отличий Других от людей клана, – жест Креба нес в себе глубокую истину, – наряду с прочими странными звуками, к которым Эйла то и дело прибегала, пока не научилась говорить правильно, и отсутствием у Других наследственной памяти.

Овра принесла им вечернюю еду. Увидев кролика, она удивилась не меньше Креба. Но глаза ее округлились еще больше, когда Эйла, отдав ребенка Изе, взяла на руки маленького зверька и стала качать, как младенца. Овра краем глаза взглянула на Креба, но тот, казалось, ничего не замечал. «Разве ж она ему мать? Надо же такое удумать – нянчить животное! Девочка, видать, малость не в себе. Уж не считает ли она, что это человек?»

Вскоре к ним зашел Бран поговорить с Кребом. Тот его уже ждал. Они удалились к общему костру, что горел у порога пещеры.

– Мог-ур, – нерешительно начал Бран.

– Да.

– Я тут кое о чем подумал. Пора провести брачную церемонию. Я решил отдать Овру Гуву, а Друк согласился взять Агу с детьми, с ними также будет жить Аба. – Бран не знал, как подступиться к вопросу о кролике.

– Я давно ждал, когда ты это сделаешь, – ответил Креб, нарочито обходя животрепещущую тему.

– Я хотел подождать. Не мог же я позволить себе обременить двух охотников, пока не закончилась охотничья пора. Когда, думаешь, лучше этим заняться? – Бран боролся с искушением взглянуть на домашний очаг Мог-ура, а Креба это даже забавляло.

– Я собираюсь вскоре дать имя дочери Изы. Можно вслед за этим провести брачную церемонию, – предложил Креб.

– Я так им и передам, – ответил Бран.

Блуждая глазами по пещере, он кидал взгляды то на сводчатый потолок, то на землю, то вглубь пещеры, то на выход – словом, куда угодно, только не на нянчившую кролика Эйлу. Приличия не позволяли ему смотреть на чужой очаг. Но с другой стороны, разве он мог узнать о кролике, не увидев его. Бран судорожно размышлял, как завести о нем разговор. Креб терпеливо ждал.

– Что у тебя делает кролик? – быстро начал Бран, сознавая, что обстоятельства складываются не в его пользу.

Креб медленно обернулся в сторону своего семейства. Иза прекрасно понимала, что происходит. Она была занята своим ребенком и надеялась, что ее не будут отрывать от дел. Эйла, причина раздора, вообще ничего не замечала вокруг.

– Это безобидное животное, Бран, – отозвался Креб.

– Но откуда оно взялось в пещере? – не унимался вождь.

– Его принесла Эйла. У него сломана лапка, и девочка хотела, чтобы Иза его исцелила, – ответил Креб как ни в чем не бывало.

– Никто никогда не приносил животных в пещеру, – не унимался Бран, начиная раздражаться оттого, что не может привести более веского довода.

– От него никакого вреда. И он здесь надолго не задержится, только пока заживет лапка, – веско заметил Креб.

У Брана не было основательной причины настаивать, тем более что кролик находился в пределах семейного очага Мог-ура. Обычаи не запрещали держать в пещере животных, но никто еще до этого не додумался. Да и дело было не в кролике, а в Эйле. Брана пугала ее непредсказуемость. А ведь она была еще ребенком. Он не мог себе представить, чего ждать от нее, когда она вырастет. Бран не имел понятия, как с ней обращаться, и даже не знал, как поделиться своими сомнениями с Кребом. Ощущая недовольство брата, Мог-ур выдвинул еще один довод в пользу кролика.

– Во время Сходбища клан-хозяин держит у себя в пещере медвежонка, – напомнил он Брану.

– Это совсем другое дело. Ведь это Урсус. Его готовят к празднеству. Медведи стали жить в пещерах раньше людей, а кролики в пещерах не живут.

– Но медвежонка тоже туда приносят.

Бран не нашелся что ответить. Не будь в клане Эйлы, этот вопрос не возник бы вообще. Но в словах Креба был определенный смысл, и вождь, поняв зыбкость своих возражений, решил оставить тему в покое.

Эйла резала батат на куски и бросала их в висящий над костром кожаный горшок с кипящей водой. После того как она вырезала из сладких клубней все испорченное, от них почти ничего не осталось. В глубине пещеры, где находилась кладовая, было прохладно и сухо, тем не менее овощи начали рано сохнуть и портиться. Несколько дней назад Эйла увидела у замерзшего ручья небольшую струйку воды – верный признак того, что лед вот-вот начнет трескаться, и девочка невольно размечталась о весне. Она никак не могла дождаться, когда появится первая зелень, набухнут почки и когда, надрезав кору кленов, можно будет испить сладкого сока. Его собирали и долго варили в больших кожаных котелках до состояния сиропа или даже сахара. В готовом виде его сохраняли в березовых бочках. Береза тоже давала сок, но не столь сладкий, как клен.

Не только Эйле наскучила долгая зима. С утра уже несколько часов подряд с моря дул теплый ветер. Тающий снег водой стекал по свисавшим над треугольным входом в пещеру длинным сосулькам. Стоило ветру переменить направление, как температура падала, и эти сверкающие ледяные стрелы, разросшиеся за время холодной зимы, вновь замерзали. Однако дувший с моря теплый воздух обращал мысли каждого к грядущей весне.

Женщины за приготовлением пищи вели оживленные разговоры. К концу зимы запасы пропитания истощились, и хозяйки, объединив все, что осталось, стряпали вместе, но ели, за исключением особых случаев, по-прежнему порознь. Зимой всегда устраивалось больше праздничных обедов, чем летом: нужно было как-то коротать время, – но с приближением весны они становились скуднее и скуднее. Тем не менее голод клану не грозил. Время от времени охотникам под прикрытием пурги удавалось подстрелить какого-нибудь маленького зверька или престарелого оленя, и хотя свежего мяса хватало ненадолго, ему всегда были рады. К тому же в клане еще в достатке имелось вяленое мясо. Женщины беспрестанно рассказывали истории.

– Но ребенок оказался калекой. – Аба повествовала об одной женщине. – Мать унесла его из клана, как велел ей сделать вождь, но она не могла предать его смерти. Она взобралась высоко на дерево и привязала малыша к одной из верхних веток, куда не могли добраться даже кошки. Когда она его оставила, он заплакал, а к ночи он так проголодался, что завыл, как волк. Никто не мог уснуть. Он кричал и выл день и ночь, а вождь злился на его мать, но, пока ребенок кричал и выл, она знала, что ее ребенок жив. Когда наступил день наречения, на рассвете мать взобралась на дерево и увидела, что ее ребенок не только жив, но стал нормальным и здоровым. Вождь поначалу был против ее ребенка, но, поскольку тот выжил, нужно было дать ему имя и принять его в клан. Мальчик вырос и стал вождем и всегда был благодарен матери, что она спрятала его там, где никто не мог достать. Став взрослым и отделившись в свою семью, он продолжал отдавать матери часть своей добычи. За всю жизнь он ни разу пальцем до нее не дотронулся, никогда голоса не повысил, а относился с почтением и уважением, – закончила Аба.

– Разве может ребенок обойтись без пищи первые дни жизни? – спросила Ога, глядя на своего сына Брака, который только что уснул. – И как он мог стать вождем, если его мать не была женщиной вождя или будущего вождя?

Ога гордилась своим здоровым сынишкой, и Бруд был еще больше горд тем, что его женщина так скоро после брачной церемонии родила ему сына. Суета вокруг малыша, которому суждено было продолжить род вождей, не оставляла равнодушным даже несгибаемого Брана.

– А кто стал бы вождем, если бы у тебя не было Брака? – задала в свою очередь ей вопрос Овра. – Или у тебя были бы одни дочери? Может, мать мальчика стала женщиной помощника вождя, а может, с вождем что-то случилось. – Молодая женщина немного завидовала Оге. Овра до сих пор не имела детей, несмотря на то что они с Гувом стали жить вместе гораздо раньше, чем Ога с Брудом.

– И все-таки я не могу взять в толк, как калека от рождения мог вдруг стать нормальным и здоровым? – не унималась Ога.

– Думаю, все это придумала женщина, у которой был ребенок-калека и которая мечтала, чтобы он стал нормальным, – сказала Иза.

– Но это старинная легенда, Иза. Она пережила не одно поколение. Видать, в те времена бывало всякое, чего теперь быть не может. Разве узнаешь наверняка? – Аба попыталась встать на защиту своей истории.

– Да, в давние времена кое-что было по-другому, но, думаю, Ога права. Калека не может вдруг стать нормальным, да и вряд ли какой ребенок выживет несколько дней без пищи и ухода. Но это древняя история. Кто знает, может, в ней есть доля правды, – заметила Иза.

Когда еда была готова, Иза отнесла ее к очагу Креба, а Эйла, подхватив малышку, пошла за ней. После родов Иза похудела, прежняя сила к ней не вернулась, поэтому нянчить Убу приходилось в основном Эйле. Девочек объединяли особые узы привязанности. Уба всюду следовала за Эйлой по пятам, и та, казалось, никогда не тяготилась ее обществом.

После того как все поели, Иза стала кормить Убу, но та вскоре закапризничала. Иза раскашлялась, отчего ребенок стал еще беспокойнее. В конце концов пришлось отдать ее Эйле.

– Возьми ребенка. Спроси, может, ее покормят Ога или Ага? – раздраженно попросила Иза, заходясь в очередном приступе кашля.

– Тебе нехорошо, Иза? – осведомилась Эйла.

– Просто я слишком стара для такого маленького ребенка. У меня пропало молоко, вот и все. Уба хочет есть. В последний раз ее кормила Ага, но, боюсь, она уже покормила Оуну и у нее осталось мало молока. Ога говорила, что у нее молока больше чем надо. Отнеси-ка Убу к ней. – Иза чувствовала на себе пристальный взгляд Креба и, когда Эйла ушла, умышленно отвела глаза в другую сторону.

Эйла приближалась к очагу Бруда, склонив, как положено, голову. Она знала, что малейшая оплошность может вызвать его гнев. Несомненно, он не преминет воспользоваться любым поводом, чтобы отругать или ударить ее, а Эйла не хотела, чтобы из-за этого пострадала Уба. Ога охотно согласилась покормить дочь Изы, но все это время Бруд не сводил с них глаз, поэтому женщины не проронили ни слова. Когда девочка насытилась, Эйла отнесла ее к себе и, сидя у стены, долго укачивала на руках, что-то мурлыча себе под нос, пока та не уснула сладким сном. Эйла давно не говорила на своем родном языке, но привычка напевать по-своему, держа на руках ребенка, у нее до сих пор сохранилась.

– Я уже старая женщина, Эйла, поэтому часто ворчу, – сказала Иза, когда та уложила малышку. – Я была слишком стара, когда рожала, у меня уже почти не осталось молока, а Убу еще рано отлучать от груди. Ей не миновал еще даже год хождения, но ничего не поделаешь. Завтра я научу тебя, как готовить пищу для малышей. Я не хочу отдавать Убу другой женщине, тем более что я могу без этого обойтись.

– Отдать Убу другой женщине! Как ты можешь ее отдать, ведь она же наша!

– Эйла, я тоже не хочу ее отдавать, но она должна получать достаточно питания, а я его дать не могу. Не можем же мы ее держать без еды. Ребенок Оги еще мал, поэтому у нее довольно много молока. Когда же Брак подрастет, молока хватит, только чтобы кормить его одного, – пояснила Иза.

– Жаль, что я не могу ее кормить.

– Видишь ли, Эйла, хоть ростом ты уже большая, но еще не стала женщиной. И по всей видимости, это произойдет не так скоро. Мамами могут стать только женщины, а молоко бывает только у мам. Мы начнем постоянно прикармливать Убу и посмотрим, как пойдут дела. Но прежде я хочу, чтобы ты кое-что узнала. Пища для малышей готовится особым образом. Она должна быть мягкой, потому что молочные зубы не могут все хорошо пережевать. Зерна, перед тем как варить, следует тщательно растолочь, вяленое мясо растереть в порошок и прокипятить в небольшом количестве воды, чтобы образовалась кашица, свежее мясо очистить от грубых прожилок, а овощи измельчить. У нас остались еще желуди?

– Последний раз я видела горстку, но почти все порченые, к тому же их воруют мыши и белки.

– Попробуй найти немного целых. Нужно будет снять с них горечь, размолоть и добавить к мясу. Батат для малышки тоже подойдет. Не знаешь, где найти моллюсков? Они по размеру для нее были бы то, что надо, и она бы с них начала учиться есть. К счастью, зима заканчивается, а весной еда станет более разнообразной.

Девочка слушала Изу с напряженным вниманием. Сколько раз, в особенности за прошедшую зиму, целительница благодарила судьбу за то, что у нее есть такая помощница. Не за тем ли была дана ей во время беременности Эйла, чтобы заменить мать ее позднему ребенку? Но причиной немощи целительницы был не только возраст. Хотя она никогда не жаловалась на свое здоровье и не упоминала о боли в груди и о том, что частенько кашляет кровью, но Креб видел, что дела у нее неважные. Он тоже чувствовал приближение старости и с трудом переносил зиму. Почти все время он провел в своем углу, греясь у факела.

Густая грива шамана уже подернулась сединой. Двигаться с воспаленными суставами и увечной ногой было для него сущим наказанием. Оттого что его зубы часто заменяли недостающую руку, они изрядно стерлись и стали болеть. Правда, Креб уже давно приучил себя к страданиям и боли. И он по-прежнему все тонко чувствовал и потому тревожился за состояние Изы. Он смотрел на Изу, когда та говорила с Эйлой, и поражался, как иссохло ее прежде здоровое тело. Лицо вытянулось, померкшие глаза были обведены темными кругами, из-за чего еще сильнее выделялись надбровные дуги. Руки исхудали, волосы побелели, но более всего Креба волновал ее непрекращающийся кашель. «Скорее бы пришла весна, – думал он. – Ей нужно тепло и солнце».

Смастерив из обрезков кожи новую пращу взамен той, что совсем износилась, Эйла решила подыскать себе место для тренировок подальше от пещеры. Она все время боялась, что кто-нибудь застанет ее при этом занятии. Девочка отправилась сначала вдоль ручья, который протекал мимо пещеры, после чего направилась по берегу притока, пробираясь вверх через густой кустарник.

Путь ей преградила каменная стена, за которой поток образовывал каскад небольших водопадов. Ниспадавший по уступам, острые края которых поросли толстым пушистым мхом, водный поток делился на тонкие длинные ручейки; разбиваясь о преграды, они поднимали в воздух облака водяной пыли. Перед тем как продолжить путь к большой реке, ручьи собирались внизу в неглубоком бассейне. Стена была расположена параллельно течению. Эйла прошла вдоль ее основания обратно, в сторону пещеры, и вскоре заметила, что дальше отвесная скала становится более пологой, по крайней мере настолько, чтобы на нее можно взобраться, а дальше ее поверхность совсем выравнивается. Вскарабкавшись наверх, Эйла вновь продолжила путь вдоль ручья.

Чем выше она поднималась, тем больше попадалось ей на пути сосен и елей, затянутых тускло-зеленым лишайником. По высоким деревьям и переливающемуся всевозможными оттенками зеленого цвета мшистому ковру, покрывавшему землю, камни и бревна, резво скакали белки. Сквозь густую хвою пробивалось яркое солнце. Вскоре лес стал редеть, хвойные деревья уступали место лиственным, которые, в свою очередь, сменялись кустарником. Наконец Эйла оказалась на открытой местности. Это была небольшая полянка, служившая подножием темной скалистой горы, на которой местами пробивалась скудная трава.

Из скалистой стены возле ореховой рощи, буйно разросшейся у подножия горы, бил большой родник – источник вьющегося по лугу ручья. Поверхность горы была изрешечена глубокими трещинами, куда скатывались снежные лавины, а позже появлялись вновь в виде ключей кристально чистой воды.

Эйла пересекла высокогорный луг, хлебнула большой глоток холодной воды из источника, после чего ее внимание привлекли гроздья еще неспелых орехов, покрытых зеленой колючей кожурой. Она сорвала одну, очистила орех и, расколов зубами, достала белоснежное зернышко. Недозрелые орехи ей всегда нравились больше, чем те, что сами падали на землю. У нее разыгрался аппетит, и она принялась собирать орехи в корзину. Вдруг за листвой ее взору открылась темная дыра.

Осторожно пробравшись сквозь кусты, она обнаружила маленькую пещеру, спрятанную среди буйной растительности. Отодвинула в сторону ветки и, заглянув внутрь, решилась обследовать убежище изнутри. Приглушенные солнечные лучи падали на одну стенку внутреннего пространства, откуда тусклый свет разливался по всей пещерке. Она была футов двенадцати в глубину и наполовину меньше в ширину. Если бы Эйла у входа вытянулась во весь рост, то могла бы коснуться свода. Он поначалу плавно опускался, а ближе к концу круто обрывался к грязной, но сухой земле.

Это было всего лишь отверстие в скалистой стене, но достаточно большое, чтобы в нем могла свободно поместиться девочка. Она нашла тайник с гнилыми орехами, несколько штук валялось у входа, – по всей видимости, их уронили белки. Было совершенно очевидно, что никто из более крупного зверья здесь не мог обитать. Довольная своей находкой, Эйла радостно затанцевала по пещере, которая словно для нее была создана.

Выйдя наружу, девочка взглянула на голую скалу, после чего, взобравшись немного наверх, выглянула из-за острого выступа. Далеко вдали в расщелине меж двух гор сверкала водная гладь внутреннего моря. Внизу рядом с вьющейся серебряной лентой ручья виднелась крошечная фигура. Эйла находилась над пещерой клана. Спустившись вниз, она обследовала лужайку со всех сторон.

«Это то, что надо, – решила она. – Здесь я могу упражняться, а если пойдет дождь – спрячусь в пещере. Пращу тоже можно держать здесь. Тогда не придется волноваться, что она попадется на глаза Кребу или Изе. К тому же тут растут лесные орехи. Позже можно будет запастись ими к зиме. Мужчины никогда не охотятся так высоко в горах. Это будет мое место». Она побежала к ручью и стала собирать голыши, чтобы опробовать новую пращу.

При каждом удобном случае Эйла взбиралась на свою тренировочную площадку. Она отыскала более короткий, хотя и более крутой путь к лужайке и нередко спугивала то пасущуюся там горную козу, то серну или оленя. Однако те вскоре привыкли к ней и не убегали, а переходили на другую сторону полянки.

Научившись попадать из пращи в шест, Эйла поставила себе более сложную задачу. Она наблюдала за тем, как Зуг учил Ворна, и старалась применить советы и приемы мастера. Для нее это была обычная, порой забавная игра, а для большего интереса она сравнивала результаты Ворна со своими. Стрельба из пращи не слишком ему нравилась, и он часто пропускал советы учителя мимо ушей. Гораздо больше его увлекало копье, ему даже удалось убить несколько змей и дикобразов. Он не отдавался стрельбе из пращи целиком, как Эйла, это умение ему давалось с трудом. То, что она превзошла в мастерстве Ворна, наполняло ее чувством гордости и удовлетворения, и эта перемена в Эйле не ускользнула от Бруда.

Женщинам полагалось быть послушными, рабски покорными и нетребовательными в запросах. Высокомерный молодой человек воспринимал как личное оскорбление, когда женщина не трепетала при его приближении, словно это угрожало его мужскому достоинству. Он быстро находил к чему придраться и тут же отвешивал ей оплеуху только затем, чтобы насладиться рабским страхом в ее глазах.

Эйла старалась во всем потакать ему и покорно исполнять все прихоти. Она не сознавала, что вследствие долгого бродяжничества по лесам и полям в ее походке ощущалась независимость, а овладение трудным мастерством прибавило ее манерам уверенности. Она не понимала, почему он цепляется к ней больше, чем к остальным. Бруд сам не знал, чем она ему так досаждала. Причина крылась в самой ее натуре, и она не в силах была что-либо изменить, как не могла изменить цвет своих глаз.

Он затаил на нее зло еще со дня своего посвящения, когда она лишила его славы, но главная причина крылась в том, что она была не из клана. Лишенная врожденного раболепного страха, она принадлежала к Другим – более молодому, более жизнеспособному, более деятельному племени, не стесненному рамками бесчисленных традиций, которые крепко запечатлелись в памяти. Ее разум пошел по другому пути развития. За ее высоким крупным лбом помещался мозг с развитой фронтальной областью, поэтому она обладала иным пониманием мира. Она умела воспринимать новое, приспосабливаться к нему, выдвигать идеи, которые людям клана и не снились. А главное, таким, как она, суждено было естественным путем вытеснить древнюю вымирающую расу.

На каком-то глубинном подсознательном уровне Бруд ощущал, что у них с ней разные судьбы. Эйла представляла угрозу не только ему как мужчине, но самому его существованию. Его ненависть к ней была не чем иным, как ненавистью старого к новому, остановившегося в развитии – к идущему вперед по пути эволюции, уходящего – к заступающему на его место. Раса Бруда уже не поддавалась переменам. Она исчерпала себя. Ей некуда было расти дальше. Эйла стала частью нового эксперимента природы, и, несмотря на то что она старалась подражать поведению женщин клана, это была всего лишь искусная маска, продиктованная инстинктом самосохранения. Она неустанно искала окольные пути для самовыражения. И хотя она на каждом шагу старалась угодить невыносимому юнцу, внутри ее назревал бунт.

Однажды утром Эйла отправилась к ручью за водой. Мужчины сидели напротив входа и обсуждали предстоящую охоту. Радуясь, что некоторое время не будет видеть Бруда, она сидела на берегу с чашкой в руках, погрузившись в свои мысли. «Почему он всегда так несправедлив ко мне? Почему он ко мне всегда придирается? Я тружусь не меньше других. Делаю все, что он хочет. Никто из мужчин ко мне так не цепляется, как он. Оставил бы он меня в покое!»

– Ухх! – невольно вскрикнула она от увесистого удара Бруда, который застиг ее врасплох.

Все остановились и, посмотрев на нее, отвели взгляд. Девушке, которая вот-вот станет женщиной, нельзя было кричать оттого, что ее огрел кулаком мужчина. Покраснев от стыда, она повернулась к обидчику.

– Что бездельничаешь и глазеешь попусту, лентяйка! – обрушился он на нее. – Я велел тебе принести чаю, а ты как не слышала. Сколько раз я должен тебе повторять?

Она еще сильнее залилась краской. Ей было не по себе оттого, что у нее в присутствии всего клана вырвался крик, и она кипела от злости. Она не спешила, как обычно, выполнить приказ Бруда, а встала как ни в чем не бывало, метнула на обидчика холодный, полный презрения взгляд и медленно отправилась за чаем. Весь клан так и ахнул. Как она осмелилась на такую дерзость?

Бруда обуяла дикая ярость. Он кинулся за ней, обогнал и ударил кулаком прямо в лицо. Удар сбил ее с ног, после чего последовал новый. Она съежилась, стараясь защитить себя руками, а он все продолжал ее бить. Ей едва удавалось сдерживать стоны, хотя при таком наказании невозможно было молчать. Бруд впал в неистовство и наносил все более сильные удары, желая вырвать у нее из груди крик. Эйла, стиснув зубы, с трудом превозмогала боль, но всеми силами старалась не доставить ему подобного удовольствия. Через некоторое время она была уже за гранью болевых ощущений.

Все словно заволокло красным туманом. Наконец Эйла осознала, что ее больше не бьют. На помощь к ней подоспела Иза. Оперевшись на женщину и почти не помня себя, Эйла поковыляла в пещеру. Ее то охватывал приступ боли, то вновь наступала бесчувственность. Она смутно ощущала, как Иза прикладывала прохладные примочки и приподняла ей голову, давая выпить горькое снадобье, после чего девочка погрузилась в глубокий сон.

Проснулась она перед рассветом, в костре еще теплились угли, и в их слабом свечении вырисовывались знакомые предметы. Эйла попыталась встать. Все ее мышцы и кости восстали против такого насилия. С губ невольно слетел стон, и тотчас у ее постели оказалась Иза. В глазах целительницы светилось глубокое сочувствие к девочке. Она никогда не видела, чтобы кого-то так жестоко избивали. Даже бывший мужчина Изы никогда не позволял себе такого. Она была уверена, что Бруд убил бы Эйлу, если бы его не остановили. Она не думала, что станет свидетельницей такого ужаса, и желала больше никогда такого не видеть.

Когда Эйла вспомнила, что произошло, ее охватили ненависть и страх. Она знала, что ей не следовало быть такой дерзкой, но все равно это не оправдывало такой жестокости. И почему он вдруг впал в такую ярость?

Бран пребывал в холодном, безмолвном гневе, так что все соплеменники старались по мере возможности обходить его стороной. Хотя он не одобрял поведения Эйлы, поступок Бруда потряс его до глубины души. Парень имел право наказать девочку, но зашел в этом деле чересчур далеко. Он даже не выполнил приказа Брана, и тому пришлось оттаскивать его силой. И что хуже всего, Бруд лишился самообладания. Из-за девчонки он дошел до белого каления.

Бран думал, что случай на тренировочной площадке больше не повторится. Однако теперешняя мальчишеская выходка отягощалась еще тем, что Бруд обладал силой взрослого мужчины. Впервые Брана одолели сомнения насчет избрания Бруда вождем. Удар оказался для Брана невыносимым. Бруд не только был сыном его женщины и детищем его сердца. Вождь считал, что в парне воплотился его собственный дух, вот почему он любил его больше жизни. Бран чувствовал, что молодому человеку были чужды муки совести, и винил в этом себя. Видно, вождь что-то упустил, не так его воспитывал, не сумел научить, как себя вести, проявляя к нему излишнюю благосклонность.

Прежде чем приступить к разговору с Брудом, Бран выждал несколько дней. Он решил все хорошенько обдумать. Все это время Бруд находился в нервном возбуждении, почти не покидал домашний очаг и даже почувствовал облегчение, когда Бран велел ему следовать за ним, хотя от волнения его сердце едва не выскочило из груди. Больше всего на свете молодой охотник боялся гнева вождя, но на сей раз Бран обратился к нему совершенно бесстрастно.

Простыми жестами он сообщил молодому охотнику, о чем он думал последние дни, сообщил, что в его поступке винит себя. После этого Бруду стало невыносимо стыдно. Каким-то непонятным образом он вдруг ощутил любовь и душевные муки Брана. Увидел перед собой не прежнего гордого вождя, внушавшего ему уважение и страх, а человека, который его любил и глубоко в нем разочаровался. Бруда стали терзать угрызения совести.

Устремив на Бруда тяжелый взгляд, Бран сообщил ему о своем решении. Как ни трудно далось оно вождю, но интересы клана следовало соблюдать прежде всего.

– Ты вновь сорвался, Бруд. Если повторится еще хоть что-нибудь подобное – можешь забыть, что ты сын моей женщины. Ты призван занять мое место, но я скорее отрекусь от тебя и подвергну смертельному проклятию, нежели передам клан в руки человека, который не имеет над собой власти. – Ни один мускул не дрогнул на лице вождя при следующих словах: – Еще раз замечу малейшее проявление твоего оскорбленного мужского достоинства – пеняй на себя. Не видать тебе места вождя как своих ушей. Знай, я не выпущу тебя из виду и буду присматриваться к другим охотникам. Уметь держать себя в руках для вождя недостаточно. Я должен убедиться, что ты стал настоящим мужчиной, Бруд. Если я подберу себе на смену кого-то другого, ты обязательно займешь самое низшее положение в клане. Я ясно выразил свою мысль?

Бруд не мог в это поверить. Отречься от него? Смертельное проклятие? Выбрать вождем кого-то другого? Стать навсегда самым последним человеком в клане? Этого он вынести не мог. Однако выражение лица Брана не оставляло сомнений.

– Да, Бран, – кивнул Бруд, побледнев.

– Наш разговор останется между нами. Принять такие перемены всем будет непросто, а я не хочу давать повод ненужным толкам. Но будь уверен, я свое слово сдержу. Вождь должен ставить интересы клана превыше всего – заруби это себе на носу. Вот почему ему так необходимо самообладание. Он несет ответственность за безопасность клана. У вождя меньше свободы, чем у женщины. Он должен делать много того, что ему не хочется. И если понадобится, может отречься от сына своей женщины. Понимаешь?

– Понимаю, Бран, – ответил Бруд. На самом деле он не все понимал. Как может вождь иметь меньше свободы, чем женщина? Ведь вождю все подвластно, он может приказывать как мужчинам, так и женщинам.

– Ступай, Бруд. Я хочу побыть один.

Зимой на восьмом году жизни Эйла стала женщиной. Однако в физическом смысле ее тело оставалось прежним – стройным, угловатым, без каких-либо признаков перемен. Но именно той зимой Эйла простилась с детством.

Порой жизнь ее была столь невыносима, что она задумывалась, стоит ли ее продолжать. Подчас, просыпаясь поутру и глядя на знакомые очертания пещеры, она мечтала уснуть вечным сном. Но всякий раз, когда ее охватывало отчаяние, амулет, который она сжимала в руке, давал ей силы прожить еще день. Снег и лед постепенно сдавали свои позиции, приближалась пора, когда Эйла могла вволю гулять по лесам и полям, наслаждаясь зеленой травкой и теплым ветерком.

Подобно своему тотему, Мохнатому Носорогу, Бруд был человеком упрямым и мог в любой момент вспылить. Стоило ему ухватиться за что-нибудь, как сдвинуть его с этого пути становилось практически невозможно – непреклонность, характерная для всего клана. Постоянные придирки, издевки и затрещины, которыми он изо дня в день награждал Эйлу, невозможно было скрыть, это происходило у всех на глазах. Многие из соплеменников считали, что девочку стоило немного приструнить, но почти никто не одобрял усердия, с которым делал это Бруд.

Бран все еще беспокоился, как бы девчонка вновь не разбудила в Бруде зверя, однако тот в последнее время являл собой едва ли не образец сдержанности, и у вождя немного отлегло от сердца. Бран надеялся, что со временем сын его женщины не уступит ему в самообладании, и решил пока в это дело не вмешиваться. К концу зимы вождь невольно проникся к странной девушке уважением – такого рода чувство он некогда испытывал к сестре за то, что она безропотно терпела побои своего мужчины.

Так же как Иза, Эйла стала примером женского смирения. Как полагается женщине, она покорно сносила все невзгоды. Когда девушка непроизвольно хваталась за амулет, Бран и многие другие воспринимали этот жест как глубочайшее почтение к духовным силам, перед которыми они все трепетали. И к ее женскому образу добавлялась еще одна положительная черта.

Амулет давал ей веру, она почитала духов, но относилась к ним по-своему. Она знала, что тотем испытывает ее и, если она окажется его достойна, он позволит ей охотиться. Чем больше Бруд изводил ее, тем больше у нее прибывало уверенности в том, что с началом весны она сможет приступить к новому занятию. Она намеревалась превзойти в этом мастерстве не только Бруда, но и самого Зуга. Она хотела стрелять из пращи лучше всех в клане, пусть об этом даже никто не узнал бы. Эта мысль взращивалась ею всю зиму, – так же незаметно росли окаймлявшие вход в пещеру сосульки, находившиеся на границе тепла и холода; за холодное время года они вытянулись, превратившись в массивный полупрозрачный ледяной занавес.

Эйла приступила к обучению еще зимой. Она невольно присутствовала при охотничьих разговорах, во время которых мужчины вспоминали прошлый опыт и обсуждали стратегию на будущее. Хотя Эйле приходилось быть рядом с Брудом, она использовала любую возможность, чтобы выполнять свою работу где-нибудь поблизости. В особенности ей нравились охотничьи истории Дорва и Зуга. В ней вновь проснулся интерес к старому охотнику. Она по-женски всячески ему угождала, а гордому и суровому охотнику, так же как Кребу, для радости немного было надо: чуть-чуть внимания и тепла хотя бы от этой странной и неказистой девчушки.

Зуг не остался слеп к тому, с каким интересом она воспринимала его воспоминания о былых подвигах, – в молодости Зуг был помощником вождя, а теперь его место занял Грод. Она слушала его молчаливо, внимательно и с глубоким уважением, а лицо у нее всегда выражало восторг. Подзывая к себе Ворна, чтобы рассказать об уловках или охотничьих приемах, старик знал, что девочка постарается устроиться где-то поблизости, хотя сам всегда делал вид, что не замечает этого.

«Пусть слушает, раз нравится, – думал он. – Что в этом дурного? Будь я моложе и будь я добытчиком, пожалуй, сделал бы ее своей женщиной. Когда-нибудь ей нужен будет мужчина, а с такой внешностью найти его непросто. Зато она молодая, достаточно сильная и почтительная. У меня есть родня в других кланах. Если б мне хватило сил отправиться на очередное Сходбище, я бы за нее похлопотал. Когда Бруд станет вождем, она здесь не захочет оставаться. Конечно, нельзя ей потакать – мало ли кому что хочется, – но тут винить ее не стану. Надеюсь только, что не доживу до этого дня». Зуг недолюбливал Бруда и не забыл его оскорбительной выходки. Он считал беспричинными нападки молодого охотника на девочку, к которой питал самые теплые чувства. «Хоть ее и следует воспитывать, но Бруд перешел все пределы. К тому же она всегда была с ним вежлива. И вообще, разве может юнец знать, как обращаться с женщинами? Да, я непременно за нее похлопочу. Если не смогу пойти сам, дам кому-нибудь поручение. Эх, если б не была она такой дурнушкой!»

Как бы трудно ни приходилось Эйле, все складывалось не так уж плохо. Дел было немного, поэтому спешки никакой не было. Бруд исчерпал все, что можно было ей поручить. Поскольку он не встречал с ее стороны сопротивления, постепенно его нападки стали ослабевать. Была и другая причина, которая помогла Эйле пережить зиму.

Поначалу Иза решила обучать девочку целительству, чтобы у той была веская причина не покидать пределов очага Креба. Однако Эйла обнаружила явный интерес к делу, и Иза стала проводить уроки постоянно. Осознав, насколько ее приемная дочь отличается по способностям от людей клана, целительница стала жалеть, что не начала занятий раньше.

Будь Эйла ее собственной дочерью, Иза, обратившись к тому, что хранилось в детском разуме и называлось памятью предков, сейчас начала бы ее учить, как этим пользоваться. Однако Эйла с трудом вспоминала, что происходило со дня рождения Убы, поскольку ее сознательная память имела ограниченные возможности. Иза проходила с ней одно и то же по нескольку раз, постоянно проверяя, все ли она правильно усвоила. Сообщала девочке сведения из собственного опыта и из опыта предков, всякий раз поражаясь, каким кладезем знаний является ее собственный мозг. Раньше она об этом не задумывалась и прибегала к памяти только при необходимости. Подчас ей казалось, что невозможно передать известные ей сведения приемной дочери и сделать ее настоящей целительницей. Но интерес Эйлы не угасал, и Иза была решительно настроена, во что бы то ни стало дать ей надежное положение в клане. Уроки проводились ежедневно.

– Что помогает от ожогов, Эйла?

– Сейчас вспомню. Равное количество цветков иссопа и золотой розги высушить и измельчить в порошок. Намочить, положить на повязку и привязать к ожогу. Когда повязка высохнет, полить ее холодной водой. – Выпалив это, Эйла ненадолго задумалась. – Цветки и листья мяты хорошо помогают при ожогах паром. Их нужно намочить в руке и приложить к больному месту. От ожогов хороши также примочки из отвара рогоза.

– Отлично, что еще?

Девочка порылась в памяти и добавила:

– Гигантский иссоп. Разжевать свежие листья вместе со стеблем и приложить к ожогу или же намочить сушеные листья. И еще… ну конечно, отвар цветков желтого чертополоха. Использовать в остывшем виде для примочек.

– Он хорош и для ран и ссадин, Эйла. Не забывай также о хвоще. Из его золы, смешанной с жиром, получается прекрасная мазь от ожогов.

Под руководством Изы Эйла научилась готовить и вскоре стала почти постоянно стряпать для Креба, ну и конечно, для себя, что обязанностью не считалось. Она старательно размалывала зерна, чтобы его старые зубы могли их разжевать. Аккуратно раскалывала орехи, перед тем как подать их Мог-уру. Иза обучила ее готовить обезболивающий отвар и примочки, помогающие при боли в суставах, и Эйла узнала, как применять различные средства для исцеления этого тяжкого недуга, которым зимой страдали все старики, принужденные жить в холодных пещерах.

Прошла половина зимы. Снег завалил вход в пещеру на несколько футов в высоту. Толстый белый покров препятствовал выходу теплого воздуха наружу, однако сверху продолжал свистеть ветер. Настроение Креба, как никогда, менялось от одной крайности к другой: то он молчал, то брюзжал, то извинялся и раскаивался, то снова замыкался в себе. Эйла не понимала, что с ним происходит, но Иза догадалась. У Креба болел зуб, боль была страшная.

– Креб, дай мне взглянуть на твой зуб, – попросила его Иза.

– Ерунда. Обычная зубная боль. Немного побаливает, и все. Что, я не могу потерпеть небольшую боль? Думаешь, я не знаю, что такое боль, женщина? Подумаешь, немного болит зуб! – отрезал Креб.

– Ладно, Креб, – склонив голову, ответила Иза.

Но он тотчас заговорил примиряюще:

– Иза, я знаю, ты только хотела помочь.

– Если ты мне дашь на него посмотреть, я буду знать, что предложить тебе. Как я могу сделать это, если ты не разрешаешь мне даже на него взглянуть?

– Чего на него смотреть? – продолжал он препираться. – Такой же гнилой зуб, как все остальные. Завари-ка лучше чай из коры белой ивы, – промычал Креб, после чего сел на постель и уставился в пустоту.

Кивнув, Иза отправилась готовить чай.

– Женщина! – не дождавшись, крикнул ей Креб. – Где твой ивовый чай? Почему так долго его несешь? Не могу размышлять. Не могу даже сосредоточиться.

Иза поспешно схватила костяную чашку, знаком велев Эйле следовать за ней.

– Я уже несу, но не уверена, что отвар ивы тебе поможет. Дай мне лучше взглянуть на зуб, Креб.

– Так и быть. Ладно. Смотри. – Он открыл рот и указал на больной зуб.

– Видишь, как глубоко уходит черная дырка, Эйла? Десна опухла, в ней накопился гной. Боюсь, зуб придется вырвать, Креб.

– Вырвать! Ты же сказала, что просто хочешь на него взглянуть, чтобы дать мне что-нибудь от боли. Разве ты говорила, что будешь его вырывать? Ладно, дай мне что-нибудь от боли, женщина!

– Хорошо, Креб, – согласилась Иза. – Вот твой ивовый чай.

Эйла с изумлением наблюдала за развитием событий.

– Кажется, ты сказала, что ивовый чай мне не слишком поможет?

– Ни он и никакой другой. Можешь попробовать пожевать сладкий тростник, он может немного ослабить боль. Хотя лично я сомневаюсь.

– Тоже мне целительница! Не может справиться с зубной болью.

– Я могла бы попробовать выжечь боль, – будто невзначай бросила Иза.

Креб вздрогнул.

– Давай рогоз, – ответил он.

На следующее утро лицо у Креба опухло и отекло, отчего его внешность приобрела еще более жуткий вид. От бессонной ночи глаз покраснел.

– Иза, – простонал он, – сделай что-нибудь с этим зубом.

– Дал бы мне вчера его удалить, сегодня боли уже не было бы.

И Иза пошла мешать варящуюся в чаше ячменную кашу, которая слегка попыхивала.

– Женщина! Неужто у тебя нет сердца? Я не спал всю ночь!

– Знаю. И мне не давал.

– Ну сделай же что-нибудь! – взорвался он.

– Хорошо, Креб, – ответила Иза. – Но вырывать зуб нельзя, пока не спадет опухоль.

– И больше ты ничего не можешь придумать? Только вырывать?

– Можно попробовать еще одно средство, но я не уверена, что смогу сохранить зуб, – сочувственно произнесла она. – Эйла, принеси-ка мне вон тот пакет с обожженными щепками от дерева, в которое попала молния прошлым летом. Мы вскроем десну и попробуем уменьшить опухоль, а зуб потом все равно придется убрать. К тому же, может, удастся выжечь боль.

Указания, которые Иза давала Эйле, заставили Креба содрогнуться, но он покорился судьбе: что может быть хуже зубной боли?

Иза порылась в пакете со щепками и выбрала из них две.

– Эйла, раскали конец одной из них. Он должен быть черным, как уголь, но еще достаточно прочным, чтобы не сломаться. Сгреби тлеющий уголь из костра и держи над ним щепку. Но для начала я хочу, чтобы ты посмотрела, как я буду вскрывать десну. Раздвинь его губы.

Эйла сделала, как ей велели, и продолжала смотреть в открытый рот Креба, полный испорченных зубов.

– Мы проткнем десну острой щепкой между зубами, чтобы пошла кровь. – И Иза подтвердила свои слова действием.

Креб стиснул кулак, но не издал ни звука.

– Теперь, пока эта щепка намокает, пойди прокали другую.

Эйла стремглав помчалась к костру и сделала то, что просила Иза. Женщина взяла у нее палочку, оглядела ее критически и, кивнув, велела Эйле вновь держать губы Креба. Целительница вставила горячую щепку в полость зуба. Креб дернулся, и Эйла, услышав шипение, увидела, как из большой дырки зуба пошел пар.

– Готово. Теперь подождем и посмотрим, не пройдет ли боль. Если нет, то зуб придется вырвать, – прокомментировала Иза, смазывая десну порошком из сушеной герани и нарда. – Жаль, у меня нет поганок, они хорошо помогают в таких случаях. Иногда ими убивают нерв, после чего вытаскивают его. Тогда не нужно удалять зуб. Лучше использовать свежие грибы, но неплохо действуют и сушеные. Собирать их нужно в конце лета. Если мне они попадутся на будущий год, я покажу их тебе.

– Прочь! Шу! Брысь!

Выйдя из пещеры, Эйла увидела, как женщины, рьяно размахивая руками, гонят вон приземистого мохнатого зверя. Росомаха ринулась было в пещеру, но, заметив Эйлу, с рычанием шарахнулась в сторону. Проскользнула меж ног женщин и тотчас исчезла из виду с куском мяса в зубах.

– Вот гад! Я повесила мясо сушиться, – разъяренно жестикулировала Ога, – и только отвернулась, как этот паразит тут как тут. Он тут все лето ошивается и наглеет с каждым днем. Хоть бы Зуг его подстрелил! Хорошо, что ты вовремя вышла, Эйла. Иначе он заскочил бы в пещеру. Представляете, сколько было бы вони, если бы паршивец забился в угол!..

– Сдается мне, что это она, а не он, Ога, и что у нее где-то поблизости целый выводок детенышей, которые, должно быть, уже подросли.

– Только этого нам не хватало! Выводок этих паразитов! – не могла успокоиться Ога. – Зуг и Дорв вместе с Ворном с утра ушли на охоту. Чем гоняться за хомяками с куропатками, лучше бы убили эту гадину! От росомах один только вред!

– Не только, Ога. Есть и польза: их мех не индевеет на морозе от дыхания. Из шкур выходят хорошие шапки и капюшоны.

– Такая-то шкура мне как раз и нужна!

Эйла повернулась, чтобы идти обратно к себе. Делать ей было совершенно нечего, а Иза просила ее спуститься вниз и кое-что принести. Тогда Эйла решила заодно выяснить, где находится нора росомахи. Ухмыльнувшись, она сбегала в пещеру за корзинкой и вскоре уже помчалась через лес туда, где недавно скрылся зверь.

Обнаружив сначала отпечатки когтистых лап на земле, а чуть дальше помятую траву, девочка вышла на след животного. Совсем недалеко от пещеры она услышала какой-то гвалт и стала пробираться дальше, стараясь, чтобы не шелохнулась ни травинка. Вскоре ее взору предстали четверо детенышей росомахи, дерущихся за кусок мяса. Девочка осторожно достала пращу и заправила в нее камень.

Эйла ждала подходящего момента. Незнакомый запах, принесенный легким ветерком, заставил хитрую зверюгу насторожиться. Росомаха подняла морду и стала принюхиваться, нет ли поблизости опасности. Этого мгновения Эйла и ждала. Не успела та и дернуться, как девушка выпустила камень. Удар угодил в цель, мохнатый зверь упал на землю, а детеныши бросились врассыпную.

Эйла вышла из укрытия и направилась к жертве. Росомаха, с виду похожая на медвежонка, достигала трех футов в длину, с грубой бурой шерстью и пушистым хвостом. Эти звери отличались бесстрашием, не брезговали мертвечиной, могли отобрать добычу даже у хищников, которым уступали по размерам, воровали у людей мясо и все, что могли уволочь, забираясь даже в кладовые. Особые железы у них испускали сильное зловоние – сущее проклятие для клана, – с которым не могли сравниться даже гиены, которые хоть и слыли трупоедами, но в основном охотились за добычей сами.

Выпущенный Эйлой камень попал росомахе чуть выше глаза. «Больше ты не будешь красть у нас мясо, – с чувством выполненного долга, переходящим в ликование, отметила про себя девочка. Это была ее первая добыча. – Отдам-ка я шкуру Оге. – И Эйла взяла нож, собираясь содрать ее с убитого зверя. – Вот она обрадуется, когда узнает, что воровка больше ее не потревожит. – Но тут девушка остановилась. – Что это со мной? Я не могу отдать Оге шкуру. Как, впрочем, и никому другому. Не могу даже оставить ее себе. Мне нельзя охотиться. Узнай кто-нибудь, что я убила росомаху, трудно представить, что со мной будет». Опустившись на землю подле своей жертвы, Эйла запустила пальцы в ее длинношерстный мех. От ее восторга не осталось и следа.

Это была ее первая охота. И хотя добычей стал не зубр, убитый тяжелым копьем, но зато и не подстреленный Ворном дикобраз. Однако ее не ожидали ни почести, ни празднество по случаю вступления в ряды охотников, ни хвалебные взгляды, ни даже поздравления, которыми награждали Ворна за его скромную добычу. Вернись она в пещеру с убитой росомахой, все бы только ужаснулись, а она была бы строго наказана. И не имело никакого значения то, что ей это нравилось и неплохо получалось, как и то, что она могла принести пользу клану. Женщинам нельзя было охотиться. Этим следовало заниматься только мужчинам.

Эйла глубоко вздохнула. «Я так и знала, знала все с самого начала, – сказала она себе. – Прежде чем взяла в руки эту пращу, я знала, что мне нельзя этого делать». Один из детенышей росомахи, который оказался посмелее остальных, вышел из укрытия и стал обнюхивать голову убитого зверя. «От молодняка будет не меньше вреда, чем от их матери, – продолжала размышлять девочка. – Они уже не беспомощны, и двое из них наверняка выживут. Хорошо бы избавиться от трупа! Если оттащить его подальше, запах привлечет за собой детенышей». Эйла встала и поволокла тушу за хвост вглубь леса. После этого стала собирать растения.

Росомаха была лишь первой из убитых ею мелких хищников и трупоедов. Вскоре ее жертвами стали куницы, норки, хорьки, выдры, ласки, барсуки, горностаи, лисы и небольшие черно-серые дикие кошки. Убивать плотоядных животных было куда сложнее, чем более благородных травоядных, но зато это помогло Эйле быстрее овладеть охотничьими навыками. Хищники были более шустрыми, более ловкими, более умными и более опасными зверями.

Эйла вскоре превзошла Ворна в искусстве стрельбы из пращи. Не только потому, что он считал пращу стариковским оружием и не горел желанием овладеть ею, но ему эта сноровка давалась гораздо хуже, чем девушке. Мальчик по природе не был приспособлен к подобным движениям. Эйла добилась скорости, силы и точности броска благодаря тому, что ее рука создавала больший рычаг. Она уже не сравнивала себя с Ворном, а дерзновенно приближалась к мастерству Зуга. Причем происходило это чрезвычайно быстро, что делало ее чересчур самоуверенной.

Лето с его палящей жарой, порой сменявшейся грозовыми ливнями, подходило к концу. День выдался жарким, невыносимо жарким. В воздухе не ощущалось ни единого дуновения. Накануне выпал град размером с голыш; вспышки молнии, выхватывавшие из тьмы очертания горных вершин, создавали воистину зловещую картину. Наутро в лесу стало необычайно сыро и душно. Высохшие заводи ручьев превратились в вязкую топь, над которой жужжали несметные скопища комаров и мух.

Эйла преследовала рыжую лису, бежавшую краем леса вдоль небольшой поляны. Девочка обливалась потом и уж подумывала, не оставить ли зверя в покое, а самой вернуться в пещеру и выкупаться в ручье. Обогнув небольшой скалистый выступ, она остановилась попить воды там, где ручей, извиваясь между двумя валунами, образовывал мелкий пруд.

Когда она подняла глаза, у нее перехватило дыхание. Припав к скале и размахивая коротким хвостом, прямо на нее смотрела рысь.

Представительница небольших кошек, с коротким туловищем, мощными лапами и кисточками на ушах, так же как ее северный сородич, появившийся на свет множество веков спустя, могла одним махом преодолеть пятнадцать футов. Она питалась зайцами, кроликами, крупными белками и другими грызунами, но при желании могла загрызть молодого оленя, не говоря уж о восьмилетней девочке. Однако стояла жара, и люди не были ее привычной добычей, поэтому рысь не торопилась переходить в нападение.

Пока Эйла смотрела кошке в глаза, первый приступ страха сменился дикой дрожью. «Кажется, Зуг говорил Ворну, что из пращи можно убить даже рысь, – вспомнила она. – Он предупреждал, что не стоит замахиваться на более крупного зверя, но камнем можно уложить волка, гиену и даже рысь. Я точно помню, как он произнес: рысь». Она еще не пыталась охотиться на среднего по величине хищника, но не прочь была попробовать, тем более что хотела стать лучшим в клане стрелком из пращи. «Если рысь мог убить Зуг, это смогу сделать и я, причем прямо сейчас, когда лучшей мишени просто не придумаешь». Молниеносно она приняла решение.

Не сводя глаз с рыси, Эйла осторожно нащупала у себя в складках одежды самый крупный голыш. Мокрыми пальцами крепко сжала концы ремня и вставила камень. Быстро, чтобы не упустить момента, прицелилась в точку промеж звериных глаз и швырнула камень. Но зверь уловил движение ее руки и успел увернуться. Снаряд лишь вскользь задел голову рыси, вызвав острую боль, но не более того.

Когда Эйла потянулась за новым камнем, она заметила, как напряглись мышцы крупной кошки. Инстинкт заставил девочку отскочить в сторону, когда рассвирепевшая рысь бросилась на свою обидчицу. Эйла оказалась в грязи, а ее рука случайно натолкнулась на большой сук без веток и листьев, дрейфовавший по ручью, тяжелый от пропитавшей его влаги. Эйла схватила дубинку прежде, чем разъяренная рысь успела сделать очередной прыжок. Раскрутив палку, девочка что было силы огрела ею рысь по голове. Оглушенный зверь перевернулся, на мгновение припал к земле, после чего, тряся головой, медленно двинулся к лесу. Его бедной голове и так здорово досталось.

Эйлу всю трясло, она долго не могла перевести дух. Когда она клала пращу на место, коленки у нее подкосились и ей пришлось снова сесть. Зуг никогда не осмелился бы охотиться на такого опасного зверя в одиночку или не имея под рукой другого оружия. Но Эйла почти всегда попадала в цель, она стала чересчур самоуверенной и даже не задумывалась, что может случиться, если она промахнется. Потрясение оказалось столь велико, что она едва не вернулась в пещеру без корзинки, которую оставила там, где начала выслеживать лису.

– Эйла! Что случилось? Ты вся в грязи!

Иза встретила ее у пещеры. Девочка была бледна как смерть, – должно быть, ее кто-то напугал.

Эйла не отвечала, только мотнула головой и скрылась в пещере. Иза знала, что девочка что-то скрывает, и хотела было допытаться до правды, но потом передумала, надеясь, что та ей все расскажет сама. К тому же Иза не хотела слишком настаивать.

Она беспокоилась оттого, что ее приемная дочь ходит по лесу одна, но, кроме Эйлы, некому было собирать травы, которые были так необходимы. Сама Иза ходить в лес уже не могла, Уба была еще слишком мала, другие же женщины в этом деле ничего не понимали и не имели ни малейшего желания вникать. Приходилось отпускать Эйлу одну. Однако если бы Иза услышала от нее какую-нибудь ужасную историю, у нее лишь прибавилось бы волнений за девочку. Поэтому оставалось только желать, чтобы Эйла не задерживалась в лесу так долго.

Весь вечер девочка находилась в подавленном состоянии и рано легла спать, однако уснуть ей долго не удавалось. Случай в лесу не шел у нее из головы и в ее воображении становился еще ужаснее, чем был на самом деле. Задремала она только под утро.

Проснулась Эйла с криком.

– Эйла! Эйла! – позвала ее Иза, слегка потряхивая, чтобы пробудить от страшного сна. – Что случилось?

– Мне приснилось, будто я сижу в маленькой пещере и спасаюсь от пещерного льва. Не волнуйся, Иза, уже все нормально.

– Тебя давно не мучили кошмары, Эйла. Почему же они вернулись опять? Тебя кто-то напугал?

Девочка, кивнув, опустила голову, но рассказывать не стала. В пещерном полумраке было не видно ее пристыженного выражения. С того дня как тотем подал ей знак, ее ни разу не посещало чувство вины из-за занятий охотой. Теперь она стала сомневаться, был ли вообще знак от тотема. Может, она просто его выдумала и ей не было дозволено охотиться, тем более на таких опасных зверей. С чего, собственно говоря, она решила схватиться с рысью?

– Мне всегда было не по душе то, что ты где-то бродишь одна, Эйла. И всякий раз подолгу. Знаю, тебе иногда нравится побыть наедине с собой, но меня это беспокоит. Разве нормально, когда девочка где-то пропадает невесть сколько времени? Лес таит в себе много опасностей.

– Ты права, Иза. Лес таит много опасностей, – ответила Эйла. – В следующий раз я возьму с собой Убу или Ику, если она захочет со мной пойти.

После того как рыбу вытащили на берег и оглушили, мужчины отошли в сторону, предоставив работу женщинам. Кроме острых ножей для потрошения и разделывания женщины вооружились специальным инструментом для скобления чешуи. Это был нож, тупой с одной стороны, так что его легко можно было держать в руке, и с выемкой на конце, чтобы пальцем регулировать давление и не сдирать вместе с чешуей кожу.

Вместе с осетром в сети попались треска, пресноводный карп, несколько крупных форелей и даже немного раков. Улучив момент, на рыбьи потроха налетели птицы. Рыбу развесили сушить или коптиться над костром, заградив сетями. Таким образом они тоже хорошо сохли и было видно, где требовалась починка. К тому же сети защищали трудно доставшийся улов от пернатых воришек.

К окончанию рыбной ловли все обычно были уже пресыщены вкусом и запахом рыбы, но в первый вечер с нетерпением ожидали совместного пиршества. В особенности любили свежую треску с ее нежным белым мясом, ее заворачивали в большие листья с травой и запекали на углях. Хотя никто и словом об этом не обмолвился, Эйла знала, что ужин был устроен в ее честь. Женщины предлагали ей лучшие куски, а Ага преподнесла изготовленное с особой любовью блюдо.

Солнце скрылось за горизонтом, и почти все разбрелись по своим местам. Иза разговаривала с Абой по одну сторону большого костра, а напротив них Ага и Эйла молча наблюдали, как играют Оуна с Убой. Груб, годовалый сын Аги, насытившись материнским молоком, мирно почивал у нее на руках.

– Эйла, – обратилась к ней женщина, – я хочу, чтобы ты знала. Я не всегда хорошо к тебе относилась.

– Ага, – перебила ее девочка, – ты всегда относилась ко мне, как положено.

– Да, но это не одно и то же, – возразила Ага. – Я говорила с Друком. Он привязался к моей дочери, хотя она родилась не у его очага. Друк говорит, что теперь ты будешь носить с собой частицу души Оуны. Я в этом деле ничего не смыслю, но Друк говорит: когда один охотник спасает жизнь другому, то у него остается частица души спасенного человека. Они становятся друг другу как братья. Я рада, что у тебя будет частица души Оуны. Я рада, что она осталась жива и может разделить ее с тобой. Если мне когда-нибудь посчастливится иметь еще одну дочь, Друк обещал назвать ее Эйлой.

Эйла была ошеломлена признанием и не знала, что ответить.

– Ага, чересчур много чести для меня. К тому же Эйла – чужое имя, оно не из тех, что приняты в клане.

– Теперь уже не чужое.

Ага поднялась и собралась идти к себе.

– Я пошла, – сказала она.

Вместо знака «до свидания» Ага сделала прощальный жест, который люди клана применяли лишь в редких случаях. Как правило, они уходили, не прощаясь. В клане не принято было выражать благодарность, для этого даже не существовало жеста. Они испытывали ее и воспринимали обычно как выражение признательности человека более низкого положения к тому, кто стоял хотя бы на ступень выше. Люди помогали друг другу, потому что это был их образ жизни, их обязанность, это было необходимо для того, чтобы выжить, но они никогда не благодарили друг друга. Свою признательность они выражали в виде ценных даров или благосклонного отношения. Так, до самой смерти Оуна будет чувствовать себя в долгу перед Эйлой. Сначала Ага, а когда ее дочь вырастет, то она сама будет бережно хранить в себе частицу души Эйлы. Ага не просто отдавала дань, но таким образом говорила «спасибо». Вслед за своей дочерью встала и Аба.

– Иза всегда говорила, что ты везучая, – произнесла она, проходя мимо Эйлы. – Теперь и я в это верю.

Когда пожилая женщина удалилась, Эйла подошла к Изе и села рядом.

– Иза, Ага сказала, что я буду носить в себе частицу души Оуны, но ведь я только вытащила ее из воды, а дыхание вернула ты. Значит, ты также спасла ее, как и я. Разве ты не будешь носить частицу ее души? – спросила девочка. – Ты должна носить частицы множества спасенных тобой душ.

– А почему ты думаешь, что у меня их нет? Я потому и целительница, что ношу в себе частицы всех душ клана – как мужчин, так и женщин. А через свой клан – и всего большого клана. Целительница помогает людям прийти в этот мир и заботится о них на протяжении всей жизни. Когда женщину посвящают в магию растений, каждый отдает ей частицу своей души, не важно, спасала она его от смерти или нет. Когда же человек умирает и отправляется в мир духов, – продолжала Иза, – целительница теряет часть его души. Некоторые считают, что она после этого вынуждена усерднее трудиться, но большинство целительниц и без того стараются. Далеко не каждая женщина может стать целительницей, и не каждая дочь может наследовать ее положение в клане. Для этого у женщины должно быть что-то такое внутри, из-за чего она хочет помогать людям. У тебя это есть, поэтому я стала тебя обучать своей магии. Впервые я это поняла, когда ты вскоре после рождения Убы притащила в пещеру раненого кролика. Ты даже не задумывалась об опасности, когда бросилась спасать Оуну. Целительницы нашего рода имеют наивысшее положение в клане. Ты тоже будешь принадлежать к нашей ветви, Эйла.

– Но ведь я тебе не родная дочь, Иза. Ты единственная мать, которую я помню, но рождена я не тобой. Разве могу я продолжить вашу ветвь? У меня нет вашей памяти. Я даже толком не понимаю, что это такое.

– Наша ветвь имеет наивысшее положение в клане, потому что мы всегда были лучшими. Моя мать, ее мать и все мои прародительницы, насколько я помню, слыли лучшими целительницами. Каждая из них передавала своей последовательнице опыт и знания. Ты тоже наша, Эйла, и я обучила тебя. Ты будешь владеть моими знаниями. Возможно, не всеми – я сама не подозреваю, сколько всего знаю, – но тебе их будет достаточно, потому что у тебя есть кое-что еще. У тебя есть дар, Эйла. Мне думается, ты тоже из рода целительниц. И когда-нибудь станешь лучшей в нашем деле. У тебя нет нашей памяти, детка, но ты умеешь думать и распознавать, что болит у человека. Если знаешь, что болит, можно оказать помощь, а ты знаешь, как это сделать. Я не подсказывала тебе, что нужно приложить снег к ожогу Брана, когда его ошпарила Ога. Возможно, я поступила бы так же, но тебе я этого не говорила. Твой дар, твой талант, возможно, не уступает нашей памяти, а может, и превосходит ее – кто знает? Хорошая целительница есть хорошая целительница. Остальное не важно. Ты продолжишь нашу ветвь, потому что из тебя выйдет хорошая целительница, Эйла. Ты будешь достойна своего положения, ты станешь одной из лучших.

Когда весть дошла до Эйлы, она на радостях не могла усидеть на месте. Пакуя и перекладывая вещи, девочка постоянно приставала к Изе с расспросами, что ей взять с собой.

– Не нужно так много брать, Эйла. Если охота удастся, на обратном пути груза значительно прибавится. Но я для тебя кое-что подготовила. И это, думаю, тебе следует прихватить с собой.

Когда Иза протянула ей небольшой мешок, у Эйлы от счастья навернулись на глаза слезы. Он был сделан из цельной шкуры выдры – с головой, хвостом и лапами. Иза попросила Зуга изготовить его и держала подарок до поры до времени в очаге Друка.

– Иза! Моя личная сумка для трав! – воскликнула Эйла и обняла целительницу.

Девочка тотчас села и по примеру Изы стала пересматривать содержимое всех карманчиков и пакетиков. Эйла открывала каждый из них, нюхала то, что в нем находилось, и вновь завязывала прежним узлом.

Иногда трудно было отличить одну траву от другой, хотя к особо опасным травам во избежание ошибки примешивали сильно пахнущие безобидные растения. Поэтому для верности каждое целебное средство завязывалось определенным узлом и шнуром. Пакетики с одними растениями были перевязаны веревкой из конского волоса или волоса другого животного, чья шерсть была примечательна по цвету и качеству. Другие – шнуром из кожи, сухожилий, древесной коры или лозы. Узнать, что где лежит, можно было по цвету и виду шнура и типу узла.

Сложив мешочки и пакетики в сумку и привязав ее к себе, Эйла немного полюбовалась ею, после чего сняла и положила рядом с походной корзинкой. Все было готово, но Эйла не могла решить, что делать с пращой. Девочка боялась оставлять оружие в пещере – вдруг его обнаружит Креб или Иза. Можно было спрятать пращу в лесу, но как бы ее случайно не откопал и не разодрал какой-нибудь зверь. Поэтому Эйла решила взять ее с собой и хорошо спрятала в складках накидки.

Едва забрезжил рассвет, вернув листве многоцветье красок, как охотники двинулись в путь. Они уже одолели первый перевал, что был к востоку от пещеры, когда осветившее горизонт зарево разлилось золотом по бескрайним просторам. К разгару утра охотники вышли в степь. Бран задал быстрый шаг, каким мужчины обычно двигались на охоту. Однако женщинам мешал груз, хоть и легкий, но обременительный при скорой ходьбе.

Шли они обычно до захода солнца и проделывали в день гораздо больший путь, чем когда всем кланом искали пещеру. В дороге ничего не готовили, а только кипятили воду для чая и питались припасами, какие мужчины брали с собой на охоту: вяленое мясо, перемешанное с салом, и сушеные фрукты, сформованные в виде маленьких лепешек. Концентрированная походная еда прекрасно восстанавливала силы.

С продвижением на север по ветреным степям резко холодало. Однако стоило включиться в ходьбу, как все быстро согревались и даже не успевали замерзнуть за время коротких остановок. Мышцы, особенно у женщин, окрепли и перестали болеть.

Идти становилось труднее. Путь по равнине преграждали глубокие овраги и залежи известняка, которые обнажило недавнее землетрясение. В ущельях, порой заканчивавшихся тупиком, с отвесных стен с грохотом срывались валуны. В некоторых лощинах текли ручейки и даже речки. Рядом с водой встречались искореженные ветром редкие сосны, лиственницы и ели, перемежавшиеся низкорослыми березами и ивами. Только там, где овраги превращались в речные долины, защищенные от беспрерывного ветра, и где было достаточно влаги, произрастали хвойные и мелколиственные деревья, более похожие на своих южных сородичей.

В пути обошлось без приключений. Спустя десять дней Бран замедлил шаг и послал гонцов обследовать местность. Поскольку охотники находились близко к перешейку, то могли очень скоро найти мамонта.

Остановившись на привал у небольшой реки и отправив Бруда с Гувом на разведку, Бран с нетерпением дожидался их возвращения. От того, какую весть они принесут, зависело его решение: разбивать лагерь на ночевку или идти дальше. На землю уже спускались вечерние тени. Сильный ветер теребил бороду Брана и хлестал накидкой по ногам. Он стоял поодаль от остальных и, прищурившись, смотрел вдаль.

Вдруг на горизонте показались две бегущие фигуры. Неожиданно Брана охватило волнение. Он либо учуял, либо понял по их движениям, с чем они возвращались, но задолго до того, как услышал голоса, вождь уже знал, что они кричали:

– Мамонт! Мамонт!

Люди обступили их.

– Огромное стадо на востоке, – возбужденно жестикулировал Бруд.

– Далеко? – спросил Бран.

Гув поднял руку вверх и обвел небольшую дугу, что означало «несколько часов ходьбы».

– Показывай, куда идти. – И Бран велел остальным следовать за ним. До захода было еще достаточно времени, чтобы успеть добраться до стада.

Солнце клонилось к горизонту, когда охотники увидели вдали темное движущееся пятно. «Большое стадо», – подумал Бран, объявив привал. Чтобы не искать ручей в темноте, решили обойтись водой, прихваченной с прошлой стоянки. Главное, они нашли мамонтов. Теперь дело было за охотниками.

Перенеся стоянку на более удобное место вблизи ручья, окаймленного по берегам двойными рядами кустов, Бран собрал мужчин, чтобы выработать новую тактику. Методы охоты на зубра были неприменимы для шерстистого толстокожего гиганта. Мужчины принялись обследовать окрестности в поисках подходящего ущелья, узкого, заваленного в конце валунами. Хорошо было бы, чтобы таковой нашелся неподалеку от медленно движущегося стада.

Женщины молча провожали глазами процессию, удалявшуюся в сторону леса. Вслед за мужчинами клана плелась Эйла. Всем было не по себе, а в душе у Эйлы царил полный сумбур. Конечно, она знала, что женщинам запрещено охотиться, и все же не отдавала себе отчета, насколько страшное преступление совершила, взявшись за оружие. «Знай я, что вина моя так велика, отказалась бы я от охоты? – спрашивала она себя. – Нет. Я слишком хотела охотиться. Но я вовсе не хочу стать добычей злых духов». Представив их себе, девочка содрогнулась.

Страх ее перед невидимыми губителями был столь же велик, как и вера в спасительную силу духа-покровителя. «Неужели даже дух Пещерного Льва не смог защитить меня? – терзалась Эйла. – Видно, я все же совершила ошибку, – пронеслось у нее в голове. – Мой покровитель ни за что не подал бы мне знак, разрешающий охотиться, будь ему известно, что за это меня предадут смертельному проклятию. Наверное, он отвернулся от меня, как только я в первый раз дерзнула взять пращу», – пронзила Эйлу ужасная догадка.

Дойдя до небольшой поляны, мужчины устроились по обе стороны от Брана на поваленных стволах и валунах, а Эйла опустилась на землю у ног вождя. Бран коснулся ее плеча, позволяя поднять на него глаза, и безотлагательно приступил к делу.

– Скажи, Эйла, это ты убивала хищников, которых охотники находили в лесу? – задал он первый вопрос.

– Да, – кивнула девочка.

Отпираться было бессмысленно: тайна ее вышла наружу и охотники сразу поймут, если она попытается ввести их в заблуждение. К тому же ложь претит ей, так же как и всем ее соплеменникам.

– Как ты выучилась владеть пращой?

– Зуг выучил меня.

– Зуг! – изумленно повторил Бран.

Все взоры устремились на старого охотника. Тот решительно воспротивился навету.

– Никогда я не учил ее, – заявил он.

Эйла поспешила разъяснить недоразумение.

– Зуг не знал, что я учусь у него, – сообщила она. – Я тайком наблюдала, как он обучал Ворна, и все перенимала сама.

– Давно ли ты охотишься? – изрек Бран следующий вопрос.

– Два лета. Я взялась за пращу три лета назад, но в первое лето я не охотилась, только училась владеть ею.

– Да, три лета назад Ворн тоже впервые взялся за пращу, – подтвердил Зуг.

– Мы с ним начали учение в один день, – сообщила Эйла.

– Откуда тебе известно, с какого именно дня обучается Ворн? – в недоумении спросил Бран.

– Я была там. Наблюдала за ними.

– Где «там»?

– На полянке для метания. Иза послала меня в лес набрать коры вишни. Но когда я подошла к зарослям вишни, то увидела охотников, – пояснила Эйла. – Уйти я не могла: Изе была нужна кора. Тогда я затаилась и стала ждать, когда уйдут мужчины. Я видела, как Зуг дал Ворну первый урок.

– Значит, ты видела, как Зуг дал Ворну первый урок, – вмешался Бруд. – А ты уверена, что это был именно первый?

Бруд слишком хорошо помнил тот день. И воспоминание о стычке на лужайке снова вызвало краску стыда на его щеках.

– Да, я уверена.

– А что ты видела еще?

Бруд злобно прищурил глаза. Жесты его стали отрывистыми и резкими. Бран тоже припомнил, что произошло в тот день на метательном поле. Мысль о том, что свидетельницей столь позорного случая стала женщина, отнюдь не была приятна вождю.

Эйла замешкалась.

– Я видела, как другие мужчины тоже упражнялись в метании камней из пращи, – попыталась она выкрутиться.

Взгляд Брана посуровел. Эйла заметила это и решила не хитрить.

– Я видела, как Бруд толкнул Зуга на землю, – добавила она. – И ты очень разгневался, Бран.

– Ты видела? Ты видела все? – настаивал Бруд.

Он побагровел от стыда и смущения. Почему из всех соплеменников именно она, эта несносная девчонка, стала свидетельницей его унижения. Она видела, как Бран грубо отчитал его. С досадой Бруд припомнил, что в тот неудачный день ему отнюдь не сопутствовала меткость. Да ведь и гиену, схватившую сына его женщины, он не сумел убить. Гиену убила она, Эйла. Девчонка, одержавшая над ним верх.

Признательность, которую он еще недавно испытывал к Эйле, улетучилась без остатка, а ненависть вспыхнула с новой силой. «Я был бы рад, если бы ее обрекли на смерть, – твердил он про себя. – Она заслужила это». Мысль о том, что свидетельница его позора останется в живых, казалась ему невыносимой.

Бран не сводил глаз с сына своей женщины. По лицу Бруда можно было понять, что душу его захлестнули обида и ярость. «Да, скверно вышло, – думал вождь. – И как раз тогда, когда неприязнь между Брудом и Эйлой могла прекратиться». Он вновь обратился к девочке:

– Ты сказала, что начала обучаться в тот же день, что и Ворн. И как ты обучалась?

– Когда вы скрылись, я вышла на поляну для метания и увидела пращу, которую Бруд бросил на землю. После того как ты разгневался на Бруда, все позабыли о ней. Сама не знаю почему, но мне вдруг захотелось попробовать метнуть камень. Я вспомнила наставления, которые Зуг давал Ворну, и попыталась последовать им. Это оказалось нелегко. Я провела там целый день. Позабыла обо всем, не заметила, как наступил вечер. Наконец камень попал в цель. Я думаю, это вышло случайно. Но все же я решила: если буду много упражняться, сумею овладеть пращой. И я спрятала ее.

– Полагаю, из наставлений Зуга ты поняла, как сделать новую пращу?

– Да.

– И все лето ты упражнялась?

– Да.

– Когда ты дерзнула охотиться, почему ты избрала своей добычей хищников? Выследить их труднее, к тому же встреча с ними опасна. Мы находили в лесу убитых волков и даже рысей. Зуг всегда утверждал, что из пращи можно убить столь крупных зверей. Ты подтвердила его правоту. Но почему только хищники?

– Я знала, что никогда не смогу принести свою добычу в пещеру. Знала, что женщинам не положено даже прикасаться к оружию. Но я хотела охотиться. Хотела хотя бы попробовать. Хищники досаждают нам, они похищают наши запасы. Я решила, что, убивая их, я принесу клану пользу. К тому же мне не жаль было оставлять их шкуры в лесу, ведь мясо хищников не годится в пищу.

«Что ж, это она разъяснила, – подумал Бран. – Она не разъяснила другое: как ей пришло в голову охотиться. Она женщина. У женщин не должно возникать подобных желаний».

– Ты знала, что метать камень в гиену с такого дальнего расстояния опасно? – осведомился он. – Вместо нее ты могла убить Брака.

Впрочем, когда Бран увидел, что зверь схватил ребенка, он был готов пустить в ход свою болу, хотя тут вероятность размозжить мальчику череп увесистым камнем была куда больше. Но мгновенная смерть лучше смерти в пасти гиены, к тому же тело мальчика осталось бы им и они погребли бы его должным образом – с соблюдением всех обрядов, сопутствующих переходу в мир духов. А если бы гиена скрылась со своей добычей, им вряд ли удалось бы найти даже обглоданные кости Брака.

– Я знала, что непременно убью гиену, – ответила Эйла.

– Ты не могла знать. Гиена была слишком далеко.

– Для меня не далеко. Мне случалось убивать зверей с такого расстояния. Я никогда не даю промаха.

– Я различил на трупе зверя следы двух камней, – заметил Бран.

– Да, я метнула два камня, – подтвердила Эйла. – Я делаю так с тех пор, как на меня набросилась рысь.

– На тебя набросилась рысь? – Бран не скрывал, что это его поразило.

– Да, – кивнула Эйла и рассказала о своем столкновении с гигантской кошкой.

– С какого же расстояния ты попадаешь в цель? – спросил Бран. – Нет, не говори. Лучше покажи нам. Праща с тобой?

Эйла кивнула и поднялась. Все направились к дальнему концу поляны, туда, где среди камней петлял маленький ручеек. Эйла подняла с земли несколько камешков подходящего размера и формы. Круглые летели дальше и точнее попадали в цель, зато камешки с зазубренными краями поражали добычу наповал.

– Я попаду вон в ту маленькую белую скалу за валуном, – показала Эйла.

Бран кивнул. Это расстояние примерно в полтора раза превышало то, на которое мог метнуть камень самый лучший охотник. Эйла тщательно прицелилась и один за другим выпустила из пращи два камня. Зуг направился к скале, чтобы проверить меткость Эйлы.

– На белом камне две отметины. Она попала в цель оба раза, – оповестил он, вернувшись.

Взгляд его светился от изумления и гордости.

«Конечно, она женщина, – думал старый охотник, – и ей не положено даже прикасаться к праще; законы клана строги и незыблемы. Но как бы там ни было, она владеет оружием мастерски». Хотя он не знал, что Эйла училась у него, иметь такого ученика – честь. Он и сам не прочь у нее поучиться, перенять прием, которым она метает два камня один за другим. Истинным наставником можно счесть лишь того, кто воспитал учеников, превзошедших его в искусстве. Эйла его превзошла.

Тем временем Бран заметил в траве какое-то шевеление.

– Эйла! – окликнул он. – Вон кролик! Убей его!

Она взглянула туда, куда он указывал, и увидела маленького зверька, торопливыми скачками пересекавшего поляну. В мгновение ока она уложила его на месте. Других доказательств ее меткости не потребовалось.

Бран устремил на девочку изучающий взгляд. «В ловкости ей не откажешь», – признал он про себя. Конечно, подобное пренебрежение древними законами непростительно. Но прежде всего Бран неизменно думал об интересах клана, о его безопасности, спокойствии и благоденствии. У него мелькнула мысль, что клану не повредит лишняя добытчица. «Нет, это невозможно, – тут же одернул он себя. – Даже думать об этом кощунственно».

Креба меткость Эйлы не восхитила, а расстроила. Если у него еще оставались робкие сомнения, Эйла уничтожила их. Теперь он видел сам: она опытная охотница.

– Скажи, как ты осмелилась впервые взять пращу? – спросил он, бросив на девочку тяжелый, суровый взгляд.

Эйла растерянно покачала головой и потупилась:

– Не знаю. – Никогда еще сознание того, что она огорчила Креба, не причиняло ей такой боли.

– Ты не только взяла оружие. Ты посылала камни в цель. Ты убивала зверей. Разве ты не знала, что женщинам это запрещено?

– Мой покровитель послал мне знак, Креб. То есть я подумала, что это знак. – Она торопливо развязала узелок на своем амулете. – В тот день, когда я решила охотиться, я нашла вот это. – И она протянула Мог-уру небольшой камень.

Знак? Ее покровитель послал ей знак? Охотники недоуменно переглянулись. Конечно, это меняет дело. Но все же как мысль об охоте закралась ей в голову?

Шаман повертел в руках камень. Необычный, спору нет, по форме напоминает диковинную морскую раковину. Но все же это всего лишь камень. Вряд ли можно счесть его знамением. Однако он тут не судья. Знамения понятны лишь человеку и его покровителю. Никто не в состоянии увидеть знамение, которое предназначено не ему. Мог-ур вернул Эйле ее амулет.

– Креб, – она с мольбой обращалась лишь к нему одному, – я думала, мой покровитель проверяет меня. Думала, он посылает мне испытание, заставляя Бруда донимать и мучить меня. Я решила: если буду сносить это испытание терпеливо, мой покровитель позволит мне охотиться.

Насмешливые взгляды устремились на молодого охотника. Всем было любопытно, как он воспримет утверждение Эйлы. Неужели она действительно вообразила, что ее покровитель использует Бруда, чтобы испытать ее? Бруд не знал куда деваться.

– Когда на меня набросилась рысь, я решила, что это новое испытание, – продолжала Эйла. – Я была так напугана, что едва не бросила охотиться. А потом мне пришло в голову, что я могу заранее приготовить два камня и пустить их один за другим: если промахнусь в первый раз, непременно попаду во второй. Я решила, что мой покровитель подсказал мне это.

– Понимаю, – изрек священный муж. – Мне нужно время для размышления, Бран.

– Нам всем предстоит поразмыслить над тем, что мы узнали. Встретимся завтра утром, – объявил вождь. – Девочка не будет присутствовать при нашей беседе.

– О чем тут размышлять? – возразил Бруд. – Она заслужила наказание, и все мы знаем какое.

– Да будет тебе известно, Бруд, это наказание чревато опасностью для всего клана. Прежде чем я обреку ее на смерть, я должен убедиться, что это действительно справедливое решение. Встретимся завтра.

На обратном пути в пещеру мужчины оживленно обсуждали случившееся.

– Впервые слышу, чтобы у женщины возникло желание охотиться, – заметил Друк. – Возможно, дело тут в ее покровителе. Для женщины он чересчур силен.

– Когда Мог-уру открылось, что ее избрал Пещерный Лев, я не стал ему возражать, ибо лишь ему ведомы желания духов, – сообщил Зуг. – И все же я сомневался, что Пещерный Лев мог стать покровителем женщины. Теперь я уверен в этом. Мог-ур был прав, как и всегда.

– А может, она наполовину мужчина? – предположил Краг. – Об этом давно поговаривают.

– Она и по виду не похожа на женщину, – добавил Дорв.

– Всякому ясно, она самая обычная женщина, – досадливо перебил Бруд. – И она заслужила смерть.

– Наверное, ты прав, Бруд, – согласился Краг.

– Даже если она наполовину мужчина, ей не следовало охотиться, – сурово изрек Дорв. – По моему разумению, ей вообще не место в клане. Она не похожа на нас.

– Я всегда так считал, Дорв, – отозвался Бруд. – Не понимаю, почему Бран медлит с решением. Будь я вождем, я свершил бы то, что необходимо, не откладывая.

– Такое решение нельзя принимать второпях, Бруд, – возразил Грод. – Спешить ни к чему. Один день ничего не изменит.

Бруд обогнал его, не удостоив ответа. «Вечно этот старик меня поучает, – в сердцах думал он, – вечно становится на сторону Брана. Почему Бран отложил решение? В чем тут сомневаться? К чему тянуть? Видно, Бран стареет и уже не годится в вожди».

Дни шли за днями; чтобы выжить, Эйле приходилось трудиться не покладая рук. Как и после землетрясения, она осталась одна, и рассчитывать на помощь не приходилось. Но Эйла не была уже тем беспомощным пятилетним ребенком, что едва не погиб в лесу. За годы, проведенные в клане, она много работала и многому научилась. Она сплела плотные корзинки для варки и для воды, потом еще одну – для трав, клубней и кореньев. Выделав шкуры убитых животных, она соорудила из мягкого кроличьего меха стельки для обуви, теплые чулки, которые держались на ногах при помощи завязок, и рукавицы – меховые мешки, стягивающиеся на запястье, с прорезями для большого пальца. Из найденного у ручья кремня она смастерила необходимые инструменты, набрала травы и устроила себе мягкую, удобную постель.

На лугу росло множество трав, пригодных в пищу. Эйла набрала семян и зерен, орехов, ягод, жестких маленьких яблок, съедобного папоротника, накопала сочных крахмалистых клубней. К радости своей, она отыскала молочную вику – растение, в чьих зеленых стручках скрываются вкусные круглые горошины. Природа, окружавшая ее, давала ей все необходимое для жизни. Вскоре Эйла решила, что ей нужна новая меховая накидка. Самая суровая зимняя пора еще не наступила, но уже сильно похолодало. Эйла знала, снег не заставит себя ждать. Прежде всего она подумала о мехе рыси – с этим зверем у нее были особые отношения. Но потом она спохватилась, что мясо рыси несъедобно, а ей необходим не только мех, но и пища. Сейчас она могла охотиться хоть каждый день, и у нее не было затруднений с мясом, но надо было подумать о запасе: близилось время, когда снеговые заносы заставят ее сидеть в пещере безвылазно. Следовало заранее позаботиться о том, чтобы заготовить мясо впрок.

Эйле вовсе не хотелось убивать робких и беззащитных зверюшек, что разделяли ее уединение, к тому же они были слишком малы. Но она сомневалась, что из пращи ей удастся подбить оленя. К удивлению своему, она обнаружила, что небольшое оленье стадо до сих пор пасется на одном из ближайших горных лугов. Раз так, стоит попытать счастья прежде, чем животные спустятся ниже, решила она. Камень, который Эйла пустила, подкравшись к стаду как можно ближе, сбил самку оленя с ног, а мощный удар дубинкой прикончил добычу.

Мех убитого зверя оказался пушистым и мягким – природа заботливо подготовила зверя к долгой зиме. Эйла устроила себе отличный ужин. Запах свежего мяса привлек в пещеру вороватую росомаху, ее тут же настиг метко пущенный камень. Случай этот напомнил Эйле, что первой ее добычей стала именно росомаха, похищавшая мясо у клана. Ога рассказывала ей, что мех росомахи никогда не леденеет от дыхания и из него получаются превосходные шапки. «На этот раз росомаха сослужит мне службу», – рассуждала про себя Эйла, разделывая тушу пожирательницы падали.

Куски мяса она разложила в огненном круге снаружи пещеры, чтобы оно быстрее сохло и было недосягаемо для хищников. Исходивший от мяса дымок приятно щекотал ей ноздри. В глубине пещеры она выкопала маленькую ямку – слой земли в горной расщелине был неглубок. Она выложила ямку чистыми камнями из ручья, поместила туда мясо, которое уже успело высохнуть, и завалила кладовую тяжелыми обломками скалы.

Меховая накидка, которую Эйла смастерила, пока сушилось мясо, насквозь пропахла дымом. Но она прекрасно защищала от холода, по ночам вместе со старой подстилкой служила одеялом. Из прочного желудка оленя Эйла сделала сосуд для воды, из жил – веревки. Теперь она была обеспечена жиром: в огузке зверя хранился обильный запас сала, нагулянного за лето. Пока мясо не высохло полностью, Эйла постоянно опасалась, что пойдет снег. Она даже спала снаружи, в центре огненного круга, чтобы поддерживать пламя ночью. Когда вся вяленая оленина была спрятана в кладовую, девочка вздохнула с облегчением.

Вскоре небо затянули тяжелые косматые тучи, и несколько ночей подряд луне не удавалось проглянуть сквозь них. Теперь Эйла тревожилась, что не сумеет определить, сколько времени провела вдали от людей. Слова Брана до сих пор звучали у нее в ушах: «Если духи будут к тебе благосклонны и позволят покинуть иной мир, ты сможешь вернуться и жить среди нас, когда луна совершит полный круг». Эйла далеко не была уверена, что находится сейчас в «ином мире». Она знала только: больше всего на свете ей хочется оказаться среди людей. Возможно ли это? Вдруг, когда она вернется, выяснится, что она осталась для людей невидимой? Но Бран сказал, она вновь будет жить с кланом, а Эйла привыкла верить словам вождя. Но как же она поймет, что пришло время возвращаться, если луна скрыта тучами?

Она вспомнила, что Креб однажды показал ей, как считать дни, делая отметины на палке. Старый шаман хранил в пещере множество палок с зарубками, и Эйла догадалась: с их помощью он определяет, сколько времени прошло между теми или иными важными событиями. Никто, кроме Креба, не смел прикасаться к этим палкам. Однажды Эйла из любопытства решила завести свою палку и делать на ней отметины. Она знала, что фазы луны постоянно повторяются, и ей захотелось проверить, сколько зарубок придется сделать, прежде чем луна совершит полный круг. Но Креб, застав Эйлу за этим занятием, отругал ее и отнял палку. Благодаря полученному нагоняю этот случай глубоко запал в память Эйлы и теперь, когда она ломала голову над тем, как сосчитать дни, пришел ей на ум. Она решила всякий раз с наступлением темноты делать на палке зарубку. Почему-то, стоило ей сделать очередную отметину, слезы застилали ей глаза, хотя она изо всех сил пыталась сдержать их.

Здесь, в уединении, глаза ее увлажнялись часто. Любая мелочь пробуждала воспоминания о днях, когда она жила среди людей, окруженная любовью и теплом. Испуганный кролик, прыжками пересекавший тропу, заставил вспомнить о длинных неспешных прогулках с Кребом. Эйла представляла себе его изборожденное шрамами, искореженное любимое лицо, и слезы струились по ее щекам. Если на глаза Эйле попадалось какое-нибудь растение из тех, что она собирала для Изы, она вспоминала наставления своей приемной матери, разъяснявшей ей целебные свойства трав, и опять начинала всхлипывать. А когда она вспомнила, что Креб сжег ее сумку целительницы, всхлипывания перерастали в рыдания. Но тяжелее всего Эйле приходилось по ночам.

Днем она привыкла бывать одна – и прежде она нередко бродила по лесам и лугам в полном одиночестве, собирала травы или охотилась. Но она успела забыть, каково находиться вдали от людей по ночам. Сидя в своей крошечной пещерке, Эйла смотрела на огонь, на отблески пламени, пляшущие на темных стенах, и до слез тосковала о тех, кого любила. Иногда сильнее всего ей не хватало маленькой Убы. Тогда она туго сворачивала накидку и вполголоса мурлыкала себе под нос, словно на руках у нее спал ребенок. Одежды и пищи у Эйлы было вдоволь, но она нуждалась в людях.

В одну из ночей на землю бесшумно опустился первый снег. Поутру, выйдя из пещеры, Эйла невольно вскрикнула от восторга. Сверкающий белый покров сделал мир неузнаваемым. Эйла вдруг оказалась в удивительной стране, стране причудливых очертаний и диковинных растений. Кусты скрылись под пушистыми шапками, ели облачились в белые одеяния, голые ветви деревьев, опушенные снегом, серебрились на фоне ярко-голубого неба. Эйла оглянулась на цепочку собственных следов, прорезавших пушистую восхитительную белизну, и бегом пустилась по снежному незапятнанному одеялу, петляя и кружась, покрывая снег затейливым узором. Заметив на снегу отпечатки лап какого-то мелкого зверька, она тут же пустилась по следу, но вскоре забыла о своем намерении и вскарабкалась на низкий каменный выступ, с которого ветер успел смести весь снег.

За спиной ее возвышалась горная гряда, цепь блестящих вершин, белых на синем. Они искрились и переливались на солнце, словно драгоценные гигантские камни. Бросив взгляд вниз, Эйла увидела, что еще не вся земля скрылась под белым покровом. Холмы, между которыми вздымались бирюзовые, увенчанные пенными гребнями морские волны, превратились в огромные сугробы. Но на востоке темнели степи, по-прежнему обнаженные. Эйла различила крошечные людские фигурки, суетившиеся на белом пространстве внизу, прямо под ней. Значит, в клан тоже пришел первый снег. Ей показалось, что одна из фигурок прихрамывает. И сразу она вспомнила о своем изгнании. Магическое очарование заснеженного мира исчезло. Эйла спустилась вниз.

Второй снегопад и вовсе не доставил Эйле удовольствия. Одновременно с ним ударили морозы. Стоило Эйле высунуться из пещеры, как разбушевавшийся ветер вонзал ей в лицо сотни острых иголок. Буран продолжался несколько дней. Снегу навалило столько, что проем пещеры оказался почти полностью закрытым сугробами. Но девочка проделала лаз, орудуя плоской бедренной костью оленя. Целый день она провела в лесу, собирая хворост. Эйла израсходовала свой запас хвороста, пока сушила мясо, и теперь ей приходилось пробираться с вязанкой на спине сквозь снежные заносы. Она чуть не падала от усталости, но не давала себе отдыха. Эйла знала, еды ей хватит надолго, а вот насчет хвороста она оказалась не слишком предусмотрительной. Если ее пещеру занесет и она не сможет выбраться, ей нечем будет кормить огонь.

Эта мысль вновь заставила Эйлу испугаться за свою жизнь. Ее убежище слишком высоко в горах, с замиранием сердца думала она. Если пещера станет для нее ловушкой, зиму ей не пережить. Запасы у нее есть, но на всю холодную пору их не хватит, а подготовиться к зиме как следует у нее не было времени. В сумерках Эйла вернулась в свое жилище, решив весь следующий день снова собирать хворост.

Утром она услышала завывание вьюги и обнаружила, что вход в пещеру завален полностью. Эйла с ужасом осознала, что страхи ее подтвердились, – она оказалась пленницей. Ей захотелось проверить, насколько глубоко под снегом она очутилась, и, отыскав длинную ветку, она проделала в снегу отверстие. Из него потянуло холодом, и, закинув голову, Эйла увидела, что с неба по-прежнему валят мохнатые снежные хлопья. Ветку она оставила в отверстии, а сама вернулась к огню.

Счастливая мысль измерить высоту сугроба спасла Эйлу. Ветка не давала снегу запорошить отверстие, и благодаря этому в тесное жилище Эйлы проникал свежий воздух, необходимый и огню, и ей самой. Если бы не дырка в снегу, девочка вскоре забылась бы сном и уже не очнулась. Эйла знала, что ей грозит опасность, но не имела понятия, до какой степени эта опасность велика. Некоторое время спустя выяснилось, что ей больше не нужен огонь, – в пещере и так было не холодно. Снег не пропускал мороза и ветра, и Эйла согревала крошечное пространство теплом своего тела. Но ей нужна была вода, поэтому приходилось поддерживать огонь, чтобы растапливать снег.

Теперь, когда она не могла покинуть свое пристанище, лишь тусклый свет, струившийся сквозь отверстие в сугробе, говорил о том, что настал день. Всякий раз, как свет этот меркнул, Эйла делала новую зарубку на своей палке.

У нее оставалось много времени для раздумий. Целыми днями она сидела недвижно, уставившись на огонь. В ее замкнутом, тесном, как могила, мирке костер был единственным живым созданием, – по крайней мере, он двигался и от него исходило тепло. Эйла с любопытством наблюдала, как сухие ветки одна за другой превращаются в пепел. «Наверное, у огня тоже есть дух, – размышляла она. – Креб говорил: когда человек умирает, дух его отправляется в иной мир. Неужели я сейчас в ином мире? Но он ничем не отличается от того, где я жила прежде. Только здесь мне ужасно одиноко. А может, дух мой сейчас не со мной, а где-то в другом месте? Как узнать это? Я совсем не ощущаю, где он, мой дух, со мной или вдали от меня. Может, он сейчас в клане, рядом с Кребом, Изой и Убой. Но я проклята, значит я умерла.

Почему же мой покровитель подал мне знак, разрешая охотиться? Ему ведь было известно, что за это меня предадут проклятию. А если он вовсе не давал мне знака? Но зачем тогда он позволил мне обмануться? Или он вновь проверял меня? А вдруг он меня оставил? Как же так, сначала он сам избрал меня, а потом оставил? Но может, он не оставил меня? Чтобы спасти меня, он отправился в мир духов. И сейчас сражается с духами зла. Он сильнее меня и скорее победит их. А меня он послал сюда ждать. Значит, он по-прежнему оберегает меня? Но если я не умерла, то я жива. Я жива, но я совсем одна. Я не хочу быть одна».

Эйла заметила, что огонь проголодался. Да и сама она была не прочь поесть. Девочка взяла еще одну сухую ветку из своего стремительно убывающего запаса и сунула в костер, а затем подошла к отверстию в снегу и подняла голову. Похоже, стемнело, и пора делать очередную зарубку, решила она. Неужели буран не угомонится всю зиму? Она вырезала еще одну отметину и приложила к зарубкам сначала пальцы правой руки, потом левой, потом вновь правой, и так, пока не пересчитала все отметины. «Завтра луна закончит свой круг. Я могу вернуться домой, – с замиранием сердца сказала себе Эйла. – Но пока буран не стихнет, мне не выбраться». Эйла вновь выглянула в дырку. В сгустившейся темноте ей удалось разглядеть мохнатые хлопья снега, летящие наискось. Грустно покачав головой, девочка вернулась к огню.

Утром, едва проснувшись, она бросилась к отверстию. Пурга разбушевалась еще пуще. «Похоже, снег собирается валить без конца, – сокрушалась Эйла. – Но ведь это невозможно. Я так хочу оказаться дома. Вдруг проклятие все же окажется вечным и я не смогу вернуться, даже если буран прекратится? Сейчас я еще жива, но тогда умру наверняка. Умру совсем скоро. Я с трудом выдержала, пока луна совершит один круг. Целую зиму мне не пережить. Все-таки почему Бран ограничил срок моего проклятия? Я не ожидала этого. А что, если бы в мир духов отправился не мой покровитель, а я сама? Удалось бы мне вернуться оттуда? С чего мне взбрело в голову, что дух мой здесь, а не в ином мире? Может, мой покровитель защитил лишь мое тело, но не дух? Может, дух мой давно покинул меня? Не знаю. Я ничего не знаю. В одном я уверена: если бы Бран предал меня бессрочному проклятию, мне пришел бы конец. А сейчас я могу вернуться. Но как? Даже если я вырвусь из снежного плена, будет ли мне позволено вновь жить с людьми? – Дни, проведенные в одиночестве, заставили Эйлу повзрослеть, и теперь она многое воспринимала по-другому. – Бран сказал, что благодарен мне за спасение Брака, и он не кривил душой, – рассуждала она. – Да, ему пришлось проклясть меня. Таковы древние законы клана, и он не мог переступить через них, даже если и хотел бы. Но он дал мне возможность вернуться. Не знаю, жива или мертва я сейчас. Разве мертвые способны дышать, есть и спать? – По телу Эйлы пробежала дрожь, хотя в пещере было тепло. – По-моему, когда человек умирает, его оставляют все желания, – сказала она себе. – И я не знаю почему. Я была готова умереть, но вернулась к жизни. Когда я лежала на земле там, в лесу, убежав от людей, смерть подошла ко мне совсем близко. Если бы не вера в то, что я смогу вернуться, я бы не поднялась. К чему бороться за жизнь, если придется влачить ее в одиночестве? Бран сказал, я вернусь, если духи будут ко мне благосклонны. Какие духи? Мой собственный дух? Или мой покровитель? Не все ли равно? Духи вселили в меня желание выжить. Может, это мой покровитель спас меня. Может, я не умерла, потому что надеюсь оказаться среди людей. А может, и то и другое. Конечно, и то и другое».

– Понятия не имею, что они там замышляют, – заявила Эбра. – И по-моему, охотникам известно не больше нашего. Одно скажу: никогда прежде я не видела Брана в таком волнении.

Женщины, собравшись вместе, готовили угощение для предстоящего празднества. Никто не знал, какова его причина, – Бран сообщил лишь, что вечером они справят обряд. Теперь женщины, теряясь в догадках, засыпали Эбру и Изу вопросами.

– Мог-ур провел в прибежище духов целый день и половину ночи, – сообщила Иза. – Наверное, он беседовал с духами. Когда Эйла ушла от нас, он не приближался к святилищу, а теперь не выходит оттуда. Когда он говорит с духами, порой забывает обо всем, даже о еде. А взяв в рот кусок, забывает проглотить его.

– Но если Мог-ур справляет ритуал в святилище, зачем Бран полдня расчищал место в глубине пещеры? – спросила Эбра. – Я сказала ему, что сделаю это сама, но он прогнал меня прочь. Зачем вождю понадобилось выполнять женскую работу?

– Что же они затеяли? – недоумевала Иза. – Я видела несколько раз, как Мог-ур и Бран о чем-то совещались. Заметив меня, они оборвали разговор, словно это запретное занятие. В честь чего они готовят это празднество сегодня ночью? Я видела, Мог-ур заходил вглубь пещеры, в то место, что расчистил Бран. Из святилища он направился прямо туда. Мне показалось, он что-то несет, но было слишком темно, и я ничего толком не разглядела.

Эйла, хотя и не вступала в разговор, наслаждалась людским обществом. Минуло пять дней после возвращения, но ей по-прежнему с трудом верилось, что она вновь в клане, вновь стряпает вместе с другими женщинами, словно и не было смертельного проклятия. Однако окружающие теперь относились к Эйле по-иному. Рядом с ней женщины ощущали смущение и неловкость. Многие полагали, что она мертва и только кажется живой. Они боялись заговорить с человеком, побывавшим в мире духов. Но Эйла, охваченная радостью, не замечала всеобщей настороженности. Увидев, что Ога взяла на руки Брака, чтобы покормить его грудью, она обратилась к молодой женщине:

– Как рука Брака, Ога?

– Взгляни сама, Эйла. – Ога стянула с мальчика накидку, открывая его руку и плечо. – Иза сняла повязку из березовой коры за день до того, как ты вернулась. Рука зажила, но пока она немного тоньше, чем другая. Но Иза говорит, все будет в порядке, рука скоро окрепнет.

Эйла осмотрела зарубцевавшиеся раны и осторожно ощупала кость. Мальчик не сводил с нее больших испуганных глаз. Женщины старались избегать разговоров, даже отдаленно связанных с тем, что перенесла Эйла. Зачастую то одна, то другая начинала фразу, но, спохватившись, опускала руки. Непринужденность, царившая обычно между женщинами, когда они все вместе занимались делом, исчезла.

– Рубцы все еще багровые. Но со временем они исчезнут почти без следа, – заметила Эйла. – Скажи, Брак, а ты сильный мальчик? – обратилась она к ребенку. Тот важно кивнул. – Покажи, какой ты сильный. Пригни мою руку. Нет-нет, вот так, – поправила она, когда он схватился за ее запястье здоровой рукой. Мальчик старался изо всех сил. Эйла слегка сопротивлялась, но, убедившись, что он свободно владеет раненой рукой, поддалась. – Да, Брак, ты очень сильный. Настанет день, и ты станешь отважным охотником, таким как Бруд.

Мальчик, выпустив руку Эйлы, сначала отвернулся, но, когда Эйла сгребла его в охапку, не стал возражать. Она несколько раз подбросила ребенка в воздух и принялась качать на коленях, приговаривая:

– Брак – большой мальчик. Такой тяжелый, такой крепкий.

Однако, посидев несколько мгновений на коленях у Эйлы, ребенок обнаружил, что груди ее пусты, и заверещал, требуя, чтобы его вернули матери. Оказавшись на руках у Оги, он немедленно принялся сосать, с любопытством поглядывая на Эйлу.

– Ты счастливица, Ога. У тебя замечательный сын.

– Если бы не ты, Эйла, никто бы не назвал меня счастливицей. – Ога отважилась наконец начать разговор, которого все они так страшились. – Я так толком тебя и не поблагодарила. Сначала я слишком тревожилась за сына и не знала, что сказать. Да и тебе было не до того. А потом… потом ты ушла. Я и сейчас не знаю, как тебя отблагодарить. Я не надеялась, что увижу тебя снова. Мне трудно поверить, что ты опять с нами. Конечно, законы запрещают женщинам прикасаться к оружию. Мне не понять, почему тебе захотелось охотиться. Но я… Мне повезло, что ты нарушила закон. Не могу выразить, как мне было тяжело, как горько, когда ты… когда ты ушла. И я рада, что ты вернулась.

– Я тоже рада, – добавила Эбра.

Все остальные женщины закивали, присоединяясь к ней.

Эйла была потрясена, увидев, что ради нее соплеменницы позабыли об условностях и правилах поведения. Она с трудом сдерживала подступившие слезы, зная, что ее способность источать воду из глаз всех приводит в недоумение.

– Я рада, что вернулась, – сказала она, и непослушные слезы заструились у нее по щекам.

Иза давно уже поняла, что влага на глазах Эйлы – проявление сильных чувств и переживаний, а не болезни. Да и другие женщины привыкли к этой ее странной особенности и теперь смотрели на девочку с участием.

– Расскажи, как было там, Эйла? – спросила Ога, устремив на Эйлу взгляд, полный сострадания и трепета.

Эйла задумалась.

– Одиноко, – ответила она наконец. – Одиноко и тоскливо. Я так скучала по всем вам.

Женщины совсем пригорюнились, и Эйле захотелось немного развеселить их.

– Я скучала даже по Бруду, – добавила она.

– Там и в самом деле было одиноко, – ухмыльнулась Ага и выразительно взглянула на смущенную Огу.

– Я знаю, Бруд порой бывает резок и груб, – начала та. – Но он мой мужчина. И ко мне он относится неплохо…

– Ни к чему оправдываться, Ога, – мягко прервала ее Эйла. – Все знают, что Бруд заботится о тебе, как подобает мужчине. Ты должна им гордиться. Он будет нашим вождем. Он смелый охотник. Во время охоты на мамонта он первым нанес рану огромному зверю. Если он невзлюбил меня, ты тут ни при чем. Я и сама отчасти виновата. Надо признать, я не всегда вела себя с ним как должно. Сама не знаю, как возникла его неприязнь ко мне, не знаю, как положить ей конец. Как бы то ни было, я сделаю все, что от меня зависит. А тебе не о чем переживать.

– Бруд чересчур вспыльчив, – заметила Эбра. – Он не похож на Брана. Мог-ур не ошибся, когда сказал, что Бруда избрал Мохнатый Носорог. Надеюсь, случай с тобой пойдет на пользу и ему, Эйла. Он должен учиться держать себя в руках. Хорошему вождю это необходимо.

– Не знаю, – покачала головой Эйла. – Наверное, не будь меня рядом, он не выходил бы из себя так часто. Похоже, я пробуждаю в нем самые дурные чувства.

В воздухе повисло неловкое молчание. Обычно женщины не позволяли себе столь откровенно обсуждать недостатки мужчин. Но зато теперь исчезло отчуждение между ними и Эйлой. Иза мудро решила, что настало время заговорить о другом.

– Никто не знает, где у нас сладкие клубни? – спросила она.

– Мешки с ними лежали в глубине пещеры, как раз в том месте, что расчистил Бран, – откликнулась Эбра. – Боюсь, не видать нам теперь сладких клубней до следующего лета.

Бруд, стоя поодаль, наблюдал за Эйлой, сидевшей среди женщин. Он нахмурился, когда она рассматривала руку Брака и играла с мальчиком. Разумеется, он помнил, что именно она спасла жизнь сына его женщины. Помнил он и о том, что она стала свидетельницей его унижения. Возвращение Эйлы потрясло Бруда не меньше, чем прочих его соплеменников. Поначалу он присматривался к ней с некоторой опаской и вскоре тоже заметил, что она изменилась. Креб счел, что Эйла повзрослела, Брану казалось, она обрела уверенность в своей силе и удаче. Бруд же решил, у нее прибавилось высокомерия и наглости. Во время своего снежного заточения Эйла убедилась не только в том, что способна выжить в одиночку. Долгие одинокие размышления научили ее более терпеливо относиться к мелким неприятностям, которые ежедневно преподносит жизнь. После всех испытаний, выпавших на ее долю, она не слишком расстраивалась из-за каких-нибудь нагоняев – тем более что получала их так часто и успела к ним привыкнуть.

Эйла не кривила душой, когда сказала, что скучала по Бруду. Его бесконечные придирки были все же лучше полного одиночества, которое она вынесла. Первые несколько дней даже неотступный взгляд Бруда, следившего за каждым ее шагом, не тяготил ее.

На третий день их отношения, казалось, вошли в привычное русло. Однако кое-что изменилось: теперь Эйле не приходилось постоянно пересиливать себя, чтобы подчиняться Бруду. Она беспрекословно выполняла все его распоряжения, но в покорности ее проскальзывал откровенный намек на обидное снисхождение. Как ни старался Бруд, ему не удавалось задеть ее по-настоящему. Напрасно он награждал ее оплеухами и бранью, напрасно распалял себя – Эйла оставалась непроницаемой. Некоторые его приказы были совершенно бессмысленны, но она слушалась их. При этом, хотя и ненамеренно, Эйла добилась, что Бруд порой испытывал чувство, так хорошо знакомое ей, – чувство отвергнутого, изгоя. Она подчинялась ему и в то же время вела себя так, словно его не существовало. Он захлебывался от бешенства, но его злоба, казалось, доставляла ей меньше беспокойства, чем укус блохи, после которого она хотя бы чесалась. В результате ненависть Бруда к Эйле возрастала день ото дня, и это грозило ей большой бедой.

Бруд не мог смириться с пренебрежением. Внимание было для него необходимо как воздух. Невозможно было уязвить его глубже, чем перестав замечать. Его не слишком волновало, внушал ли он уважение или страх, восторг или отвращение, – лишь бы оставаться в центре внимания. Он не сомневался: Эйла выказывает ему пренебрежение, потому что видела его позор. Отчасти он был прав. Эйла знала, что Бруд, как и всякий мужчина в клане, волен помыкать ею, как ему заблагорассудится. Но она сознавала также, что власть его над ее жизнью небезгранична. Телесно Бруд был силен и крепок, но Эйле выпало немало случаев убедиться, что дух его недостаточно могуч. Эйла не только отказывалась платить Бруду дань уважения, не только презирала его в глубине души. Она похищала у него то самое людское внимание, которого он так жаждал.

Когда пятилетним ребенком она появилась в клане, все разговоры вертелись вокруг нее. Все в ней было необычно. То, что ее избрал столь сильный покровитель. То, что великий Мог-ур взял ее к своему очагу. То, что ценительница обучила ее своему ремеслу. Потом Эйла вытащила из воды Оуну. Потом убила гиену и спасла жизнь Брака. И наконец, вернулась из дома духов целая и невредимая. Всякий раз, стоило Бруду проявить незаурядную отвагу и стяжать почет и восхищение, появлялась эта девчонка и отнимала то, что принадлежало ему по праву.

Бруд издалека бросал на Эйлу испепеляющие взгляды. «Зачем только она вернулась? – спрашивал он сам себя в бессильной злобе. – Теперь все словно с ума из-за нее посходили. Впрочем, так было всегда. Когда я убил зубра и стал настоящим охотником, разве кто-нибудь восхищался мной? – с досадой вспоминал Бруд. – Нет, все поражались, что девчонку избрал Пещерный Лев. Разве она вышла на мамонта? Разве ее едва не затоптал гигантский зверь? Разве она перерезала ему сухожилия? Нет, она всего лишь бросила пару камней и прикончила жалкую гиену, но этого оказалось достаточно. Обо мне все позабыли, а ради нее Бран устроил целый совет. Только разговоры были впустую – Бран не сделал того, что следовало. И вот она опять здесь, и все глазеют на нее с восторгом. Почему, почему она всегда становится у меня на пути?»

Солнечным весенним утром, вскоре после окончания своего женского изгнания, Эйла отправилась за водой к огромной талой луже поблизости от пещеры. Рядом никого не было. Опустившись на колени, Эйла уже собиралась зачерпнуть воды, как вдруг замерла, неприятно пораженная. Косые лучи утреннего солнца, скользя по недвижной водной поверхности, превратили ее в зеркало. Из воды на Эйлу смотрело незнакомое лицо. Никогда прежде ей не доводилось видеть своего отражения. В окрестностях пещеры почти не было стоячих водоемов, лишь бурлящие ручьи, и обычно Эйла не успевала взглянуть на воду, прежде чем взбаламутить ее гладь сосудом.

Молодая женщина долго изучала свое лицо. Плоское, с круглыми щеками, высокими скулами. Шея длинная, тонкая, на подбородке крошечная ямочка, губы пухлые, нос тонкий и прямой. Ясные серо-голубые глаза, опушенные длинными ресницами, чуть более темными, чем золотистые волосы, мягкими волнами рассыпавшиеся у нее по плечам. На чистом высоком лбу ни намека на выступающие надбровные дуги – пушистые брови того же оттенка, что и ресницы, очерчивали над глазами два ровных полукружия. В смятении отпрянув от лужи, Эйла бросилась в пещеру.

– Что случилось, Эйла? – обеспокоенно спросила Иза. Стоило взглянуть на молодую женщину, чтобы понять: она вне себя от горя.

– Мать! Мать! Я только что глядела в лужу! Я уродина! Я настоящая уродина! – в отчаянии повторяла Эйла. Бросившись Изе на грудь, она разразилась рыданиями.

Всю свою жизнь Эйла видела вокруг себя только людей клана, – по крайней мере, никаких других она не помнила. По ее представлениям, человек должен был выглядеть так, как ее соплеменники. И вдруг выяснилось, что она совершенно не похожа на всех остальных людей.

– Мать, я не знала, что я такая уродина! Я не знала! Какой мужчина захочет меня взять! У меня никогда не будет мужчины! У меня никогда не будет ребенка! Никого не будет! И зачем только я родилась таким страшилищем!

– Эйла, Эйла, – с участием бормотала Иза, прижимая дочь к себе. – По-моему, ты не так уж некрасива. Просто ты отличаешься от всех нас.

– Я уродина! Уродина! – Эйла яростно замотала головой, не желая слушать утешений. – Взгляни только на меня! Я такая высоченная, выше, чем Бруд и Гув. Почти с Брана ростом. И такая страшная. Кому нужна огромная уродливая женщина! – Из глаз Эйлы вновь хлынули потоки слез.

– Эйла, прекрати! – приказала Иза, хорошенько тряхнув дочь за плечи. – Что толку сокрушаться, ты ведь не можешь изменить свою внешность. Ты родилась не в клане, Эйла, ты родилась среди Других. Поэтому ты похожа на них. И с этим надо смириться. Да, возможно, ты и в самом деле останешься без мужчины. Тут ничего нельзя поделать. С этим тоже надо смириться. К тому же ни к чему горевать заранее, вдруг кто-нибудь пожелает соединиться с тобой. А если и нет, ничего страшного. Ты будешь целительницей, моей преемницей. И даже если ты останешься без мужчины, ты всегда будешь окружена уважением и почетом. Следующим летом состоится Великое Сходбище. Ты знаешь, на земле есть другие кланы, кроме нашего. Надеюсь, в одном из них ты найдешь себе мужчину. Может, не юношу своих лет, а зрелого охотника. Но все равно ты не будешь одна. Знаешь, Зуг к тебе очень расположен. Тебе повезло, что ты заслужила его доброе отношение. Он уже говорил о тебе с Кребом. У Зуга есть родственники в другом клане, и он просил Креба рассказать им о его особом расположении к тебе. Зуг уверен: мужчина, который пожелает тебя взять, не прогадает. И об этом он сообщит своей родне. Он сказал даже, что охотно взял бы тебя сам, будь он моложе. Так что не отчаивайся.

– Зуг сказал, что взял бы меня? Меня, такую уродину? – недоверчиво переспросила Эйла, и лучик надежды блеснул в ее глазах.

– Да, Зуг так сказал. Наверняка найдется мужчина, который захочет с тобой соединиться. О тебе хорошо отозвался почтенный охотник, к тому же ты моя преемница. Не беда, что ты не похожа на нас.

Робкая улыбка, тронувшая было губы Эйлы, погасла.

– Но если так случится, мне придется оставить наш клан! Я не хочу расставаться с тобой, с Кребом и Убой!

– Эйла, не забывай, я уже стара. И Креб тоже немолод. Через несколько лет Уба вырастет, у нее появится свой мужчина. Что ты будешь делать тогда? – возразила Иза. – И не забывай, настанет день, когда нашим вождем станет Бруд. Боюсь, ты не уживешься с ним. Так что тебе лучше переселиться в другой клан. И Великое Сходбище – отличная возможность для этого.

– Да, мать, ты права. Когда Бруд станет вождем, мне придется тяжело. Но и без тебя мне будет не легче, – нахмурившись, сказала Эйла. Неожиданно лицо ее прояснилось. – Но до следующего лета еще целый год. Пока рано переживать.

«Да, год, всего лишь год, – с грустью подумала Иза. – Моя Эйла, моя дочь. Когда ты доживешь до моих лет, ты поймешь: год пролетает быстро. Ты не хочешь покидать меня. Ты не знаешь, как я не хочу расставаться с тобой. Как я буду по тебе тосковать! Если бы только в клане нашелся для тебя мужчина! Если бы только Бруд никогда не стал вождем…»

Но Иза не стала делиться с дочерью своей печалью. Эйла вытерла глаза и вновь отправилась за водой. На этот раз, опуская в лужу сосуд, она отвернулась от зеркальной глади.

Позднее, на исходе дня, Эйла, стоя на опушке леса, смотрела сквозь заросли на поляну перед пещерой. Несколько человек копошились у входа – они переговаривались, занимаясь своими делами. Эйла поправила двух убитых кроликов, которые висели у нее на плече, бросила тревожный взгляд на заткнутую за пояс пращу и спрятала ее в складках накидки. Но, внезапно передумав, она вытащила оружие на всеобщее обозрение. Нерешительно переминаясь с ноги на ногу, Эйла не сводила глаз с пещеры. «Бран сказал – я могу охотиться, – убеждала она себя. – Не зря же они справили ритуал. И объявили меня Женщиной, Которой Дозволено Охотиться». Набравшись смелости, Эйла гордо вздернула подбородок и вышла из своего зеленого укрытия.

Люди, суетившиеся около пещеры, вылупив глаза, уставились на молодую женщину с двумя кроликами на плече. Казалось, им не выйти из оцепенения до скончания дней. Наконец, оправившись от первого потрясения, люди осознали, что погрешили против правил поведения, и начали торопливо отворачиваться. Лицо Эйлы пылало, но она шла прямиком к проему, словно не замечая того, что творится вокруг. Выйдя из-под обстрела изумленных взглядов, которые исподтишка бросали на нее соплеменники, она вздохнула с облегчением. В полумраке пещеры было намного проще не обращать внимания на любопытных.

Когда Эйла приблизилась к очагу, Иза вытаращила глаза от изумления. Но она быстро взяла себя в руки и отвернулась, ни словом не упомянув про добычу Эйлы. Целительница не знала, как к этому отнестись. Креб, сидевший поодаль на медвежьей шкуре, так погрузился в свои размышления, что вообще не заметил Эйлу. На самом деле он прекрасно видел, как она вошла в пещеру, но, прежде чем она оказалась у очага, шаман успел придать своему лицу отсутствующее выражение. Окруженная всеобщим молчанием, Эйла робко положила кроликов около огня. Но тут вбежала Уба. Увидев кроликов, девочка вовсе не пришла в замешательство.

– Неужели ты сама убила их, Эйла? – восхищенно спросила она.

– Да, – кивнула Женщина, Которой Дозволено Охотиться.

– На вид они такие жирные и наверняка вкусные. Мать, мы съедим их сегодня на ужин?

– Думаю, да, – кивнула Иза, так и не поборов неловкости.

– Я сейчас их разделаю, – предложила Эйла, поспешно вытаскивая нож из кармана накидки.

Несколько мгновений Иза молча наблюдала за ней, потом подошла и забрала нож у нее из рук.

– Отдохни, Эйла. Ты добыла кроликов, я их разделаю.

Эйла послушно передала кроликов матери, и та содрала со зверьков шкурки, разрезала мясо на куски и подвесила жариться над огнем. Эйла, смущенная не меньше, чем Иза, все еще не знала, куда девать глаза.

– Сегодня у нас будет славный ужин, Иза, – заметил Креб, по-прежнему избегая напрямик выражать свое отношение к охотничьим трофеям Эйлы.

Что до Убы, она не ведала подобных сомнений.

– Кролики – это здорово, Эйла! – с детской непосредственностью заявила она. – А в следующий раз постарайся убить куропатку.

Как и Креб, девочка обожала лакомиться нежным и жирным мясом этих птиц.

Когда Эйла вновь принесла в пещеру свою добычу, потрясение уже было не столь велико. Вскоре все привыкли, что она охотится. Теперь, когда у очага Креба появился свой охотник, шаман зачастую отказывался от своей доли в добыче других охотников. Он брал лишь мясо крупных животных, которых могли убивать только мужчины.

Этой весной у Эйлы было много дел. Хотя теперь она охотилась, ей, как и прежде, приходилось наравне с другими выполнять женскую работу и к тому же собирать травы для Изы. Но сил у нее хватало, и она все делала с удовольствием. Пожалуй, никогда прежде Эйла не чувствовала себя такой счастливой. Ее радовало, что теперь она охотится не таясь, радовало, что она стала наконец взрослой и ее отношения с другими женщинами обрели теплоту и доверительность.

Две старшие женщины в клане, Эбра и Ука, прониклись расположением к Эйле, преодолев свое недоверие к рожденной среди Других. Ика всегда относилась к Эйле по-дружески. А с тех пор как Эйла вытащила из воды маленькую Оуну, признательность Аги и ее матери не знала границ. Что до Овры, она стала настоящей подругой Эйлы. Даже Ога тянулась к Эйле, несмотря на то что у Бруда Женщина, Которой Дозволено Охотиться, вызывала приступы бешенства. В юности Ога была очень привязана к своему мужчине, но годы и безудержные вспышки гнева, которым был подвержен Бруд, охладили это чувство. Привязанность сменилась привычкой и безразличием. После того как Эйла стала охотиться в открытую, неприязнь к ней Бруда не знала удержу. Он постоянно донимал Эйлу, пытаясь вывести ее из себя, но она притерпелась к его злобным нападкам и равнодушно воспринимала все его происки. Теперь ей казалось, Бруд уже не в состоянии причинить ей серьезных неприятностей и огорчений.

Эйла давно поняла, что Иза нездорова, но до сих пор она не представляла, как серьезен ее недуг. Ухаживая за матерью, молодая женщина позабыла обо всем, даже о своем будущем ребенке. Эйла почти не ела и не спала, лишь ненадолго забываясь дремой на подстилке рядом с больной. Уба во всем помогала ей.

Уба впервые столкнулась с тем, что близкому ей человеку угрожает смерть, и это стало для нее сильным потрясением. Когда Эйла готовила для матери снадобья, девочка не сводила с нее глаз и нередко давала ей советы, извлекая из глубин своей родовой памяти те знания, что по наследству достались ей от предков. Но не только Уба потеряла покой. Весь клан беспокоился за старую целительницу. Никто не был уверен в искусстве ее молодой преемницы. Но Эйле не было дела до того, что думают люди. Ее без остатка поглотили заботы о женщине, заменившей ей мать.

Эйла припоминала все наставления самой Изы, она расспрашивала Убу, пытаясь проникнуть в сокровищницу ее родового сознания. Но больше всего она полагалась на собственное чутье. Тот особый талант к врачеванию, который Иза заметила, когда Эйла была еще ребенком, теперь расцвел в полной мере. Эйла умела распознавать недуги. Малейшего намека ей было достаточно, чтобы понять, в чем причина нездоровья и как устранить ее. Из всех, кто жил с ней в пещере бок о бок, лишь она одна была наделена этой способностью. Болезнь Изы обострила и развила целительский дар Эйлы.

Она не только использовала те проверенные средства, о которых знала от Изы, но и, действуя по наитию, пробовала те, что обычно использовались для других целей, и придумывала новые. Неизвестно, что помогло Изе больше: бесчисленные ли снадобья, неусыпные попечения дочерей или горячее желание выжить, – но к тому времени, когда зима намела у входа в пещеру первые сугробы, Иза поднялась на ноги. Теперь она вновь занялась Эйлой. Молодая женщина нуждалась в этом как никогда.

Усилия, которые затратила Эйла, чтобы вернуть Изу к жизни, не прошли для нее даром. Она уже свыклась с постоянной ноющей болью в спине и с кровавыми пятнами на одежде. Нередко посреди ночи она просыпалась от судорог в ногах, ее по-прежнему часто рвало. Каждый день Иза ожидала выкидыша. Она не представляла, как может ребенок расти в чреве столь изнуренной матери. Тем не менее он рос. Живот Эйлы все раздувался, и ребенок колотил ножками так сильно, что мешал ей спать. Ни разу прежде Иза не видела, чтобы женщина носила так тяжело.

Однако Эйла не жаловалась. Она боялась: вдруг Иза сочтет, что страдания сломили ее и она готова отказаться от ребенка? Впрочем, время для этого было упущено. К тому же теперь, после всех пережитых трудностей, Эйла еще больше уверилась: если на этот раз она не родит, ей не бывать матерью.

Лежа на подстилке, Эйла смотрела в проем пещеры – весенний дождь смывал там остатки сугробов. Уба уже принесла ей первый цветок крокуса. Сережки на ивах превратились в листья, и на ветвях появились бутоны, когда пасмурным весенним вечером на одиннадцатом году жизни Эйлы у нее начались роды.

Первые схватки были слабыми. Эйла прихлебывала отвар из коры ивы и спокойно переговаривалась с Изой и Убой. Она была счастлива, что время ее пришло, и уверена, что завтра будет держать на руках своего ребенка. Иза не разделяла уверенности Эйлы, но старалась ничем не выдать своих опасений. Как это часто случалось, разговор между Изой и ее дочерьми перешел к тайнам целительства.

– Мать, а что за корень ты принесла мне в тот день, когда ходила под дождем и вернулась больная? – спросила Эйла.

– Его называют корнем гремучей змеи. Хорошее средство от выкидыша, только жаль, не всегда удается его использовать. Жевать корень надо, пока он свежий, а созревает он поздней осенью. Но ведь далеко не всем женщинам выкидыш грозит именно в это время. А если корень высушить, он теряет свои целебные свойства.

– А как он выглядит, этот корень? – осведомилась Уба.

После болезни матери девочка стала особенно интересоваться лекарственными травами, которыми ей в будущем предстояло исцелять людей. Иза и Эйла передавали ей все, что знали сами. Обучать Убу во многом было проще, чем Эйлу. Все знания хранились у девочки в мозгу, и, для того чтобы извлечь их, достаточно было лишь легкого напоминания.

– Это растение бывает мужским и женским, – пояснила Иза. – Стебель у него длинный, он торчит из толстого пучка листьев и покрыт маленькими цветочками. У мужских растений цветочки белые, у женских – зеленые и поменьше размером. Корень надо брать только у женских.

– Да, Иза, в тот день ты задала нам страху! Я места себе не находила… Ох, подождите, подождите, опять…

Целительница не сводила глаз с Эйлы, стараясь понять, насколько сильна боль. На этот раз схватка длилась дольше.

– Когда я вышла, стояла прекрасная погода, – вновь заговорила Иза. – И я думала, день будет погожим. Но вышло иначе. Погода осенью меняется быстро. Кстати, Эйла, я все забываю спросить у тебя. Может, мне померещилось в жару, но, кажется, ты клала мне на грудь припарку из тех трав, которыми мы лечим суставы Креба.

– Да, ты права.

– Но я не учила тебя, что такие припарки помогают от грудных недугов.

– Я сама решила попробовать. Припарки, которые мы делаем для Креба, прогревают тело до костей и заставляют кровь бежать сильнее. Я подумала, вдруг они разобьют мокроту и облегчат кашель. Кажется, так они и подействовали.

– Это хорошее средство, Эйла.

Молодая целительница объяснила все очень убедительно, но Иза сомневалась, что ей самой пришло бы в голову применить подобное средство. «Похоже, я не ошиблась, – подумала Иза. – У Эйлы настоящий дар. Со временем она обретет опыт и станет искуснее. Я по праву назову ее своей преемницей. Надо поговорить с Кребом. Недалек тот день, когда я отправлюсь в лучший мир. Теперь Эйла взрослая женщина, и после меня она будет целительницей клана, если только переживет роды».

После завтрака к очагу Креба подошла Ога со своим младшим сыном Гревом на руках. Усевшись рядом с Эйлой, она принялась кормить ребенка грудью. Потом к ним присоединилась Овра. В перерывах между схватками все три женщины оживленно беседовали, не упоминая, однако, о близящихся родах. В то утро все женщины клана побывали у очага Креба. Некоторые оставались там лишь на несколько мгновений, чтобы выразить Эйле свою поддержку и участие, другие подолгу сидели около роженицы. Вокруг Эйлы постоянно находилось несколько женщин. Креб с утра покинул свой очаг. Он возбужденно прохаживался по пещере, изредка обмениваясь несколькими словами с проходившими мимо мужчинами. На этот день намечался охотничий поход, но Бран приказал отложить его. Он заявил, что в лесу еще слишком сыро, но все понимали – дело тут в другом.

После полудня схватки у Эйлы усилились. Иза приготовила для нее отвар корней, облегчающий родовые муки. Когда солнце скрылось за горизонтом, схватки следовали одна за другой почти беспрерывно. Эйла лежала на своей подстилке, обливаясь потом, и судорожно сжимала руку Изы. Она пыталась сдерживать крики, но, когда сумерки спустились на землю, боль одержала над ней верх. Эйла корчилась и пронзительно визжала при каждой новой схватке. Женщины не могли вынести этого. Все, кроме Эбры, вернулись к собственным очагам. Они пытались отвлечься, занявшись своими обычными делами, но всякий раз, как из груди Эйлы вырывался очередной вопль, все взгляды устремлялись к очагу Креба. Мужчины, собравшиеся у очага Брана, тоже прекратили всякие разговоры. Сам вождь сидел с непроницаемым лицом, уставившись в огонь. Стоило кому-нибудь завязать беседу, крик Эйлы обрывал ее.

– Бедра у нее слишком узкие, Эбра, – с горестным вздохом сообщила Иза. – Ребенку трудно будет пройти.

– Может, стоит выпустить воды? Иногда это помогает, – предложила Эбра.

– Я думала об этом и решила, что торопиться не стоит, – сухие ей не вынести. Я надеялась, воды отойдут сами. Но она теряет силы, а дело не двигается. Наверное, лучше выпустить воды сейчас. Дай мне вон ту острую палочку из вяза. У нее опять начинается схватка. Когда кончится, я выпущу воды.

Эйла, завывая от боли, выгнула спину и вцепилась в руки женщин.

– Эйла, сейчас я попытаюсь тебе помочь, – произнесла Иза, после того как боль отпустила роженицу. – Ты поняла меня?

Эйла кивнула.

– Я выпущу воды, а ты должна подняться и сесть на корточки. И сразу начинай тужиться. Тужься изо всех сил.

– Попробую, – слабо махнула рукой молодая женщина.

Иза взмахнула наточенной палочкой из вяза. Хлынули воды, и сразу же началась новая схватка.

– Вставай на корточки, Эйла! – приказала целительница.

Вместе с Эброй они помогли изнуренной роженице подняться на кожаной подстилке – такие подстилки всегда подкладывали под женщину во время родов.

– Тужься, Эйла. Тужься сильнее.

Но Эйла только стонала.

– Она слишком слаба, – заметила Эбра. – У нее не хватает сил на настоящие потуги.

– Эйла, напряги все свои силы, – молила Иза.

– Не могу, – сделала знак Эйла.

– Ты должна. Иначе ребенок умрет. – О том, что смерть грозит и самой Эйле, Иза умолчала. Она увидела, как напряглось тело роженицы. Началась новая схватка. – Давай, Эйла, давай! Тужься! – повторяла целительница.

«Я не позволю своему ребенку умереть, – пронеслось в голове у Эйлы. – Если я потеряю его, других детей у меня не будет». Она сама не знала, откуда у нее взялись силы. Боль все возрастала. Эйла, тяжело переводя дух, схватила руку Изы, ища у матери помощи. От напряжения на лбу у нее выступили крупные капли пота. Перед глазами у Эйлы все плыло. Ей казалось, что она пытается вывернуться наизнанку и кости ее при этом хрустят и ломаются.

– Хорошо, Эйла, хорошо, – подбадривала Иза. – Уже головка показалась. Еще разок потужься как следует.

Эйла вновь глубоко вздохнула и напряглась. Она тужилась, ощущая, как рвутся ее кожа и мускулы. Наконец в потоках густой темной крови появилась голова ребенка. Иза немедленно схватила ее. Самое тяжелое было позади.

– Еще чуть-чуть, Эйла. Совсем чуть-чуть.

Эйла собрала последние силы. Внезапно все вокруг заволокла темнота, и, потеряв сознание, она рухнула на подстилку.

Эйлу разбудил пронзительный крик ребенка. Вокруг было темно. В пещере давно уже не разводили огонь, и воздух там пропитался холодом и сыростью. Эйла вышла помочиться и поморщилась, когда горячая струя обожгла ее изрезанную плоть. Вернувшись, она порылась в корзинке, на ощупь нашла чистый кусок кожи для себя и мягкую шкурку для ребенка. Потом она попила воды, закутала сына в свою накидку, легла, дала ему грудь и снова забылась. Когда она очнулась, на стенах пещеры играли блики солнечного света, проникавшего сквозь переплетения ветвей. Она покормила ребенка и поела сама.

Еда и отдых прибавили Эйле бодрости. Она села, прижав к себе сына, и стала обдумывать, как жить дальше. «Прежде всего надо набрать хвороста, – решала она. – И еды у меня немного. Как раз сейчас появился свежий клевер, хорошо бы найти его. Да и вика наверняка пустила побеги. По деревьям в эту пору бежит сок, и кора у них сладкая, особенно у кленов. Нет, клены так высоко в горах не растут. Но здесь есть березы и пихты. И еще лопухи, мать-и-мачеха, одуванчики и папоротники – все это годится в пищу. К тому же со мной праща, а здесь водятся кролики, бобры и земляные белки». В эти мгновения предстоящая жизнь в уединенной пещере не слишком пугала Эйлу: сейчас тепло и у нее есть с собой все необходимое. Но стоило ей встать, снова хлынула кровь и голова у нее предательски закружилась. Взглянув на свои ноги, она обнаружила, что кровь запеклась на них толстой коркой, а обувь и одежда сплошь покрыты темными пятнами. Только тут она осознала, что оказалась в отчаянном положении.

Когда головокружение прошло, Эйла собралась к ручью, чтобы смыть кровь. К тому же необходимо было набрать хворосту. Но она не знала, что делать с уснувшим ребенком: оставить его в пещере или взять с собой? Женщины клана никогда не покидали маленьких детей без присмотра. Если не мать, то какая-нибудь другая женщина непременно находилась поблизости. Эйла боялась за сына. Но куда она денет его, когда будет мыться? И без него она сможет принести больше хвороста и воды.

Она выглянула сквозь переплетения орешника, удостоверилась, что поблизости никого нет, раздвинула ветви и выбралась наружу. Земля была влажной, а поблизости от ручья превратилась в жидкую грязь. В тенистых уголках все еще виднелись островки снега. Дрожа от свежего восточного ветра, который принес с собой дождевые тучи, Эйла разделась и вошла в ледяную воду. Она смыла с себя кровь, выполоскала одежду и окровавленные полоски кожи. Мокрый мех почти не давал тепла, и, вновь закутавшись в свою накидку, она никак не могла согреться.

В лесу, со всех сторон окружавшем горный луг, Эйла наломала сухих веток. Колени у нее подгибались, в глазах темнело, и она хваталась за стволы, чтобы устоять на ногах. Виски ломило, она постоянно сглатывала ком тошноты. Теперь она поняла: нечего было и тешить себя мыслями об охоте и сборе трав. Изнурительная беременность, тяжелые роды, мучительный путь в гору забрали ее силы почти без остатка.

Когда Эйла вернулась, ребенок встретил ее надсадным криком. В пещере было холодно и темно, и он требовал материнского тепла. Эйла схватила сына на руки и тут же вспомнила, что забыла у ручья сосуд с водой. Пришлось опять оставить ребенка и плестись к ручью. В пути ее застиг дождь. Оказавшись в пещере, она в изнеможении повалилась на землю, натянула на себя и на сына влажную меховую накидку и мгновенно провалилась в тяжелый сон. Эйла была так изнурена, что даже огоньки страха, беспрестанно вспыхивавшие в ее душе, погасли.

– Сейчас все вы внимательно осмотрите этого ребенка, – объявил Бран. – При обычных обстоятельствах я не стал бы утруждать вас и принял бы решение сам. Но я хочу знать мнение каждого. Смертельное проклятие – это страшное испытание для всех, живущих в клане. Не следует подвергать клан угрозе, если есть возможность избежать ее. Впрочем, если вы решите сохранить ребенку жизнь, я все равно могу подвергнуть проклятию его мать. В таком случае одной из ваших женщин придется выкормить и вырастить его. Но думаю, если мы позволим жить ребенку, Эйла понесет менее суровую кару. Завтра для мальчика наступит День Обретения Имени. Медлить с решением нельзя. Мог-уру нужно время, чтобы подготовиться к проклятию, – если я изберу для Эйлы именно это наказание. Все должно быть окончено прежде, чем поднимется солнце.

– Увечье его слишком велико, Бран, – начал Краг, едва взглянув на ребенка. Ика все еще кормила младшего, и возможность заполучить приемыша отнюдь не привлекала охотника. – Беда не только в том, что у него уродливая голова. Он никогда не сможет держать ее. Что за мужчина из него выйдет? Что за охотник? Он не сумеет добывать себе пропитание и всегда будет для клана обузой.

– А может, с возрастом шея у него станет крепче? – возразил Друк. – Если Эйла умрет, она заберет с собой часть духа Оуны. Ага считает себя должницей Эйлы. Думаю, она возьмет ее сына, хотя, конечно, вряд ли ей хочется растить увечного ребенка. Но если она согласится, я тоже не стану возражать. Впрочем, ребенку, который будет для клана обузой, жить ни к чему.

– Шея у него длинная и тощая, а голова огромная. Нет, вряд ли он выровняется, – заметил Краг.

– Я ни за что не возьму его к своему очагу, – запальчиво заявил Бруд. – Не стану даже спрашивать у Оги, согласна ли она. Я не позволю, чтобы у сыновей моей женщины, Брака и Грева, был увечный брат. Уверен, с Браком не случится ничего дурного, даже если Эйла заберет с собой крошечную частичку его духа. Не знаю, Бран, зачем ты затеял этот совет. Ты обещал без промедления предать ее проклятию. Но лишь потому, что она вернулась немного раньше, ты вновь готов оставить ее вину безнаказанной. Ты даже готов принять в клан ее сына-урода. Скрывшись, она выразила свое презрение тебе и всем нам, – продолжал он, все более распаляясь. – То, что она вернулась в клан по своей воле, не делает ее проступок менее тяжким. О чем тут рассуждать? Этот ребенок родился увечным. От него надо избавиться, а ее предать проклятию – и дело с концом. Почему ты вечно теряешь время, заставляя нас собираться и ломать головы, придумывать, как избавить ее от наказания? Если бы я был вождем, я бы давно ее проклял. Она дерзка и непокорна, к тому же заражает своеволием других женщин. Иначе как объяснить, что ради нее Иза нарушила свой долг? – Бруд жестикулировал возбужденно и торопливо, подгоняемый овладевшей им ненавистью. – Она заслужила проклятие, Бран. Неужели ты полагаешь, что можно обойтись менее суровой карой? Но это безумие. Или ты ослеп? Она никогда не вела себя так, как подобает достойной женщине. Будь я вождем, ее бы давно здесь не было. Нет, она бы даже не появилась в клане. Будь я вождем…

– Пока ты не вождь, Бруд, – с каменным лицом оборвал его Бран. – И не будешь им никогда, если не научишься владеть собой. Эйла всего лишь женщина. Не понимаю, почему ты так опасаешься ее? Чем она может навредить тебе, мужчине и охотнику? Она должна беспрекословно тебе повиноваться, другого выбора у нее нет. Ты только и твердишь: «Будь я вождем, будь я вождем». По моему разумению, из человека, который так боится женщины, что готов поставить под угрозу весь клан, лишь бы свести с ней счеты, вряд ли выйдет хороший вождь. – Бран с трудом сдерживал приступ ярости. Но он чувствовал, что настал момент поставить сына своей женщины на место.

Охотники изумленно переглядывались. Злобная стычка между вождем и его преемником встревожила их. Конечно, на этот раз Бруд зашел слишком далеко, но все уже привыкли к его вспышкам. А вот Бран был неузнаваем. Никогда прежде они не видели, чтобы вождь вышел из себя. Никогда прежде он не выражал сомнения, что сын его женщины впоследствии возглавит клан.

Несколько мгновений двое мужчин испепеляли друг друга взорами. Бруд первым опустил глаза. Бран обуздал свой гнев. Над ним уже не висела угроза потерять себя, он был вождем и собирался остаться вождем впредь. Что до молодого охотника, его терзали сомнения. Он впервые понял: неколебимая уверенность в том, что со временем он займет место Брана, была напрасной. И в душе его поднялась волна бессильной горечи. «Бран по-прежнему благосклонен к Эйле, – с досадой думал Бруд. – Но почему? Я – сын его женщины, а она – уродина, к тому же родившая увечного ребенка». Но Бруд попытался проглотить оскорбление и взять себя в руки.

– Этот охотник сожалеет, что неверно выразил свои опасения, – заявил он по всем правилам этикета. – Вождь не понял его. Настанет день, когда этот охотник возглавит охоту, если только вождь сочтет его достойным этого. Что он будет делать с мужчиной, неспособным держать голову?

Бран пристально и сурово взглянул на сына своей женщины. Жесты Бруда выражали покорность, но выражение его лица и вызывающая поза говорили о другом. В чрезмерно почтительном ответе слышался вызов, и это рассердило вождя больше, чем откровенная дерзость. Все ухищрения Бруда оказались напрасными: Бран видел его насквозь. Но он досадовал не только на молодого охотника. Он укорял себя за недавний гнев. Своими надоедливыми замечаниями, которые ставили под сомнение дальновидность и проницательность вождя, Бруд задел его гордость, а этого Бран не мог стерпеть. И все же сейчас вождь с раскаянием думал о том, что не следовало давать волю ярости и у всех на виду унижать сына своей женщины.

– Ты высказал свое мнение, Бруд, – сдержанно заметил Бран. – Я знаю: если этот ребенок вырастет калекой, он станет обузой для вождя, который придет мне на смену. И все же решение принимать мне. И я поступлю так, как сочту разумным. Пока что я не сказал, что ребенок будет оставлен в живых и что мать его избежит кары. Прежде всего я забочусь о клане, а не об этой женщине и ее сыне. Смертельное проклятие опасно для всех нас. Духи зла приблизятся к нашему жилищу. Они могут принести несчастье. Не забывайте, мы уже призывали их раньше. Я полагаю, увечье этого ребенка слишком велико и он не должен жить. Но Эйла слепа, когда дело касается ее сына. Желание иметь ребенка помутило ее рассудок. Вернувшись, она обратилась ко мне с просьбой: если я решу отнять жизнь у ребенка – предать ее смертельному проклятию. Я просил вашего совета, ибо полагал: осмотрев ребенка, вы заметите то, что ускользнуло от моего взгляда. Смертельное проклятие, будет ли оно для Эйлы наказанием или исполнением ее чаяний, – это слишком серьезно. Тут нельзя торопиться.

Обида на вождя, бушевавшая в душе Бруда, немного улеглась. «Возможно, Бран не так уж благосклонен к ней», – решил он.

– Ты прав, Бран, – с покаянным видом заметил молодой охотник. – Прежде всего вождю следует думать о безопасности клана. Этот человек благодарен, что мудрый вождь развеял его заблуждение.

Бран тоже вздохнул с облегчением. Никогда он всерьез не думал о том, чтобы отказать Бруду в праве наследования. Он всем сердцем был привязан к сыну своей женщины. Сохранять самообладание порой бывает нелегко, вспомнил Бран собственный приступ ярости. Конечно, Бруд чрезмерно вспыльчив, но с годами это пройдет.

– Я рад, что ты признал свое заблуждение, Бруд. Когда ты станешь вождем, ответственность за благоденствие и процветание клана ляжет на твои плечи, – заявил Бран, давая всем понять, что не собирается нарушать законы преемственности.

Не только Бруд, но и все охотники рады были услышать это. Они опять обрели уверенность в незыблемости клановой иерархии, в незыблемости своего собственного положения. Ничто не могло встревожить их сильнее, чем предчувствие грядущих перемен.

– Именно о благополучии клана я и пекусь сейчас, – произнес Бруд. – Зачем в клане мужчина, неспособный охотиться? Какую пользу сможет принести сын Эйлы? Она проявила непокорность и заслужила наказание. Если она сама жаждет смертельного проклятия, надо удовлетворить ее желание. Эйла презирает законы клана. Она недостойна жить. Ее увечный сын тоже недостоин жить.

Вокруг раздался одобрительный ропот. Бран прекрасно понимал, что за разумными утверждениями Бруда скрывается низменное желание отомстить, но счел за благо не говорить об этом. Ни к чему вновь разжигать только что улегшуюся вражду. Злобная стычка со своим преемником была для Брана так же неприятна, как и для остальных.

«По сути, Бруд прав, и надо выразить согласие с его мнением, – решил вождь. Но колебания не оставляли его. – Да, проклясть Эйлу – самый разумный выход, – убеждал он себя. – От нее слишком много неприятностей. Конечно, это причинит Изе страшное горе. Но я не обещал ей пощадить Эйлу и ребенка, я лишь сказал, что обдумаю, возможно ли это. Я не обещал даже взглянуть на ребенка, когда Эйла вернется. Да и кто мог ожидать ее возвращения? Никогда не знаешь, чего от нее ожидать, в этом и беда. Но вдруг тоска по Эйле приблизит конец Изы? Что ж, у нас останется Уба, дочь Изы, ее преемница. К Великому Сходбищу девочка сумеет овладеть искусством целительницы.

С Эйлой уйдет частичка духа Брака. Насколько это опасно для мальчика? Впрочем, Бруд об этом не тревожится, значит и мне тревожиться нечего, – размышлял Бран. – Я согласен с сыном моей женщины: Эйла заслужила суровую кару. Столь сильная привязанность к увечному ребенку безрассудна. Это все старушечьи сказки, они задурили ей голову. Она даже не замечает, что произвела на свет урода. Да, рассудок изменил ей. Конечно, во время родов она очень страдала, но что из этого? Мужчинам приходится не легче. Порой, получив на охоте тяжкие раны, они возвращаются в пещеру без посторонней помощи. Но Эйла всего лишь женщина. Неудивительно, что она не вынесла боли и утратила ясность ума. Хотел бы я знать, где она скрывалась эти несколько дней. Она говорила о какой-то пещере в горах. Должно быть, это поблизости – она едва не умерла во время родов и не смогла бы уйти далеко. Но почему тогда мы не отыскали ее убежища?

Если я сохраню Эйле жизнь, мне придется взять ее на Великое Сходбище, – пришло в голову Брану еще одно соображение. – Как отнесутся к ней другие кланы? Нет, ни к чему оставлять в живых ее и увечного ребенка. Надо покончить с обоими. Без Эйлы Бруд наверняка станет спокойнее и выдержаннее. Он бесстрашный охотник. Ему не хватает лишь самообладания и чувства ответственности. Возможно, мне стоит проклясть Эйлу ради Бруда, ради того, чтобы сын моей женщины стал достойным вождем. Да, это самый верный выход, единственно верный выход. Против него не найти возражений…»

– Я принял решение, – сделал знак Бран. – Завтра для ребенка наступит День Обретения Имени. Как только начнет светать…

– Бран! – перебил его Мог-ур. Он впервые вступил в разговор.

С тех пор как Эйла родила, Мог-ур редко показывался на людях. Дни и ночи он проводил в святилище, пытаясь получить у духов объяснения тому, что произошло. Мог-ур знал, Эйле приходится пересиливать себя, чтобы следовать законам и обычаям клана. Но ему казалось, она преуспела в этом. Как видно, нечто, скрытое от его взора, заставило ее решиться на столь отчаянный поступок.

– Прежде чем ты скажешь последнее слово, вождь, Мог-ур хочет говорить.

Бран пристально взглянул на старого шамана. Но Мог-ур, как и всегда, был непроницаем. Бран никогда не мог понять по лицу Мог-ура, что у того на уме. «Неужели он думает разубедить меня? – удивился вождь. – Он ведь знает – я твердо решил предать Эйлу проклятию».

– Мог-ур может говорить, – произнес он.

– У Эйлы нет мужчины. Но она выросла у моего очага, я всегда заботился о ней. Я чувствую ответственность за нее. Если вождь позволит, я буду говорить как ее мужчина.

– Говори, Мог-ур, раз таково твое желание. Но что ты можешь добавить к тому, что известно всем нам? Я знаю, как сильна привязанность Эйлы к ребенку. Знаю, сколько мук ей пришлось вынести, чтобы он появился на свет. Мне известно также, что Изе тяжело будет перенести смерть Эйлы и, скорее всего, смерть эта приблизит ее конец. Я припомнил все, что служит для Эйлы оправданием. Но проступок ее непростителен. Она пренебрегла законами клана. Ее ребенок родился увечным и не сможет стать охотником. Бруд прав: ни Эйла, ни ее сын недостойны жить.

Мог-ур медленно встал и поднял вверх свой посох. От его закутанной в косматую медвежью шкуру фигуры исходили величие и мощь. Лишь самые старые охотники и Бран помнили то время, когда Креб еще не был Мог-уром. Великим Мог-уром, мудрейшим из людей, постигающим веления духов, самым могущественным шаманом в клане Пещерного Медведя. Во время обрядов и ритуалов все с благоговением взирали на всесильного мага, наделенного чудесным даром. Он говорил с невидимыми духами, куда более грозными, чем разъяренные хищники, – с духами, которые самого отважного охотника способны превратить в дрожащего труса. Среди собравшихся мужчин не было ни одного, кто не испытывал гордости при мысли, что столь великий шаман оберегает их клан своими чарами. Не было ни одного, кто не трепетал бы перед его властью и неизъяснимым могуществом. И лишь Гув осмеливался думать о том, что со временем станет его преемником.

В одиночку, чуждый всяким страхам, Мог-ур стоял между людьми клана и пугающей темной неизвестностью. Он сам был частью этой неизвестности. Ореол тайны окружал его и за пределами святилища. Даже когда он мирно восседал у своего очага рядом с хлопочущими женщинами, никто не думал о нем как об обычном человеке. Он был больше чем мужчина, больше чем охотник. Он был Мог-ур.

Великий шаман переводил свой пронзительный глаз с одного охотника на другого. Все, не исключая Бруда, вспомнили в этот момент, что женщина, обреченная на смерть, пользуется особым расположением Мог-ура, и содрогнулись в душе. Мог-ур использовал свою чудодейственную силу лишь во время обрядов. Но теперь он решил прибегнуть к ней.

– Если женщина производит на свет увечного ребенка, ее мужчина имеет право просить у вождя сохранить жизнь новорожденному, – произнес он, устремив взгляд на Брана. – Прошу тебя, Бран, оставь в живых сына Эйлы. Прошу тебя, ради ребенка оставь в живых его мать.

Все доводы в пользу смертельного проклятия, которые еще недавно казались вождю такими убедительными, вдруг улетучились, а колебания его ожили вновь. Неведомая власть, исходившая от Мог-ура, была так сильна, что Бран с готовностью склонился бы перед ней и выполнил просьбу шамана. Но он тоже обладал волей, не позволяющей беспрекословно подчиниться кому бы то ни было. Не пристало вождю с легкостью изменять свои решения на глазах у охотников. И вопреки велению сердца Бран вознамерился стоять на своем.

Мог-ур понял по лицу Брана, что тот подавил в себе сомнения и сохранит верность своему слову. Великий шаман внезапно исчез. Потусторонние силы оставили его. Перед вождем стоял старый человек, закутанный в медвежью накидку, кривобокий и хромой. Он с трудом сохранял равновесие без помощи посоха. Наконец он заговорил – простыми, примитивными жестами, присущими обыденной речи. Взгляд его был непреклонен и в то же время полон страдания.

– Бран, Эйла живет у моего очага с тех пор, как она вошла в наш клан. Всякий согласится со мной, что женщины и дети смотрят на мужчину, у очага которого живут, как на пример для подражания. Глядя на него, они судят о том, каким следует быть человеку. Эйла судила об этом, глядя на меня. Я калека, Бран, – продолжал Мог-ур. – Но Эйла выросла у моего очага и привыкла к моему обличью. Неудивительно, что теперь она не видит уродства своего сына. У меня нет глаза и руки, половина моего тела отказалась служить и иссохла. Я всего лишь половина человека. Но, живя со мной бок о бок, Эйла не замечала этого. У ее сына здоровое тело. У него два здоровых глаза, две здоровые руки, две здоровые ноги. Эйла знала: мне было позволено жить. Почему же она должна была счесть своего сына недостойным жизни? Я отвечаю за Эйлу, Бран. Все проступки, которые совершила она, – упрек мне. Когда она впервые нарушила законы клана, я не винил ее в этом. Я даже убедил тебя принять ее проступок как должное, Бран. Я Мог-ур. Ты доверяешь мне, полагаешь, что мне открыты желания духов. Тогда мне казалось, что я верно истолковал их желания. Эйла вела себя так, как подобает женщине клана, хотя порой ей было нелегко. Теперь я понимаю, что проявлял к ней излишнюю снисходительность. Я не сумел внушить ей, как строго она должна блюсти свои обязанности. Я редко бранил ее и ни разу не ударил. Я позволял ей делать все, что заблагорассудится. Теперь она платит за свои ошибки. Но, Бран, как я мог относиться к ней сурово? У меня никогда не было женщины. Ничто не мешало мне выбрать себе женщину. Ей пришлось бы жить у моего очага, но я не сделал этого. Знаешь почему, Бран? Знаешь, какие испуганные взгляды женщины бросали на меня украдкой? Как они старались не попадаться мне на глаза? Когда я был молод, у меня, как и у всех мужчин, возникала надобность, которая оставалась неутоленной. Потом я научился подавлять ее. Я поворачивался к женщинам спиной, чтобы они не видели, что я подаю им знак. Женщины избегали меня, при виде меня они содрогались от отвращения. Я не хотел заставлять их утолять надобности этого уродливого тела. Но Эйла, впервые увидев меня, не отвернулась. Она потянулась ко мне, чтобы коснуться моего лица. Она не почувствовала ни страха, ни отвращения. Она первая обняла меня. Я родился в этом клане. Здесь прошла вся моя жизнь. Но я так и не стал охотником. Какой охотник из однорукого калеки? Я был для клана обузой. Меня дразнили, издевались надо мной, говорили, что я не мужчина. Теперь я Мог-ур. Никто не посмеет говорить со мной непочтительно. Однако обряд посвящения мальчика в мужчину никогда не устраивался для меня. Я сказал, что я половина человека, Бран. Нет, я вообще не человек. Только Эйла увидела во мне человека, а не великого шамана. Эйла полюбила меня. И я люблю ее, люблю как дочь женщины, которой у меня никогда не было.

Креб распахнул накидку, обнажив свое кособокое, перекореженное, иссохшее тело, и вытянул вперед обрубок руки, который обычно скрывал.

– Бран, перед тобой тот, кого Эйла не считала калекой. Тот, в ком она видела человека. Тот, кого она любила. Взгляни на меня, брат. Мне было даровано право жить. Неужели сын Эйлы не имеет этого права?

– Иза, мне никак не найти сосуд, который ты приготовила в подарок целительнице клана хозяев! – Эйла уже перерыла кучу одежды, еды и посуды, сложенную около ее постели. – Я все обыскала.

– Ты уже положила его в сумку, Эйла! Успокойся. Время еще есть. Бран не отправится, пока не поест. Ты тоже сядь и поешь, а то все остынет. И ты садись завтракать, Уба. – Иза покачала головой. – И что вы так суетитесь? Все было собрано еще вчера вечером.

Креб сидел на своей подстилке, покачивая на коленях Дарка, и с любопытством наблюдал за последними приготовлениями.

– Ты сама суетишься не меньше, Иза, – заметил он. – Почему бы тебе не поесть вместе с нами?

– После вашего ухода у меня будет достаточно времени для еды, – ответила целительница.

Креб тем временем поднял малыша себе на плечо, и Дарк с довольным видом озирался по сторонам со своего возвышения.

– Посмотри, какая у него сильная шея, – сказала Иза. – Теперь он держит голову без всякого труда. Кто бы мог в это поверить? Но со Дня Обретения Покровителя он крепнет на глазах. Дай-ка мне подержать его, Креб, ведь я расстаюсь с ним на все лето.

– Не зря Серый Волк требовал, чтобы я скорее устроил ритуал, – изрек Креб. – Он хотел помочь мальчику.

Старый шаман снова опустился на подстилку, оглядывая маленькое семейство, признающее его своим главой. Всю жизнь он мечтал о семье, и всю жизнь ему приходилось гнать прочь эти мечты. Но вот на склоне лет он обрел уют и тепло: две преданные женщины и подрастающая девочка окружают его заботами. А в придачу у них появился славный смышленый мальчик. Мальчик, которого он качает на коленях, как прежде качал обеих девочек. Он уже говорил с Браном о будущем сына Эйлы. Вождь не должен допустить, чтобы мальчик, выросший в его клане, не овладел охотничьими навыками. Бран принял ребенка в клан, зная, что он будет жить у очага Креба, где некому обучать его. Вождь чувствовал ответственность за Дарка. Во время ритуала Обретения Покровителя он объявил, что, если мальчик вырастет достаточно сильным, он сам обучит его охотиться. Эйла была счастлива услышать это. О лучшем наставнике для сына она и думать не могла.

«Серый Волк достаточно могущественный покровитель для мальчика, – размышлял Креб. – Хотя тут кое-что не ясно. Есть волки, живущие стаями, и есть волки-одиночки. Дух кого из них избрал Дарка?»

Наконец вся поклажа была собрана и увязана. Иза в последний раз прижала к себе малыша, который спрятал личико у нее на груди, и помогла Эйле надежно привязать мальчика. Потом она что-то извлекла из складок накидки.

– Теперь это принадлежит тебе, Эйла. Ты стала настоящей целительницей, – сказала она, передавая молодой женщине расписанный красными узорами кожаный мешочек, в котором находились чудодейственные коренья. – Ты все запомнила? Будь внимательна, ничего не упусти. Конечно, было бы лучше все показать тебе на деле. Но священный напиток готовят только для таинства. Его нельзя выливать. Чары напитка используют лишь для самых важных ритуалов. Запомни, чудодейственная сила не только в корнях. Ты должна тщательно подготовиться к таинству сама.

Эйла кивнула, взяла драгоценный мешочек и опустила его в свою сумку целительницы. Эту сумку из шкуры выдры Иза вручила приемной дочери в день, когда состоялся обряд посвящения Эйлы. Стоило Эйле взглянуть на новую сумку, она вспомнила, как Креб предал огню все ее вещи. И сейчас, вздрогнув, она сжала в руке свой амулет и нащупала пять талисманов, что там хранились: кусок черного марганца, причудливой формы камень, серный колчедан, расписную пластинку из бивня мамонта и красную охру.

Во время ритуала тело Эйлы расписали черной краской, приготовленной из растертого в порошок растопленного камня, смешанного с жиром. Теперь она приняла в себя частицу духа каждого человека, живущего в ее клане, стала вместилищем частицы духа Урсуса, великого покровителя всего клана Пещерного Медведя. Лишь для самых великих обрядов тело целительницы покрывали черными узорами. Лишь целительнице дозволялось носить в своем амулете священный черный камень.

Эйла очень переживала, что приходится покидать Изу. Приступы мучительного кашля сотрясали изможденное тело старой целительницы все чаще.

– Как ты будешь без нас, Иза? – спросила Эйла, обнимая мать на прощание. – Ты кашляешь все сильнее.

– Зимой мне всегда хуже. Но в теплую пору недуг отступает. Беспокоиться не о чем, у меня вдоволь корней девясила. Наверное, вы с Убой вырыли весь девясил поблизости. Да и черной малины в этом году, как видно, будет не набрать, раз вы принесли мне столько корней. Снадобий у меня хватит. Ничего со мной не случится.

Но Эйла знала – целебные отвары приносят Изе мало облегчения. Она долго держалась лишь благодаря снадобьям, но теперь болезнь брала свое, и все чары целительницы уже не могли с ней справиться.

– В дождливые дни не выходи из пещеры. И старайся поменьше работать, – убеждала мать Эйла. – Хлопот у вас будет немного, мы оставили вдоволь хвороста и съестных припасов. Зугу и Дорву придется лишь поддерживать огонь, чтобы к пещере не приближались звери и злые духи. А стряпать будет Аба.

– Да-да, – кивала Иза. – Поспеши, Эйла. Бран готов тронуться в путь.

Эйла отправилась на свое обычное место в хвосте шествия. Но все смотрели на нее в ожидании.

– Эйла! – окликнула Иза. – Клан не сможет идти, пока ты не займешь должное место.

Робко потупившись, Эйла встала впереди всех женщин. Она не могла свыкнуться с недавно обретенным высоким положением. Щеки ее горели. Ей казалось несправедливым, что теперь она стоит впереди Эбры. Эйла бросила извиняющийся взгляд на женщину вождя. Но Эбра привыкла, что она вторая женщина клана. Конечно, ей казалось странным вместо Изы видеть перед собой Эйлу. Это наводило Эбру на грустные размышления о том, доведется ли ей самой отправиться на следующее Великое Сходбище.

Иза и еще трое стариков, не способных вынести тяготы дальней дороги, проводили клан до горной гряды. Они долго стояли там, глядя в долину. Наконец люди внизу превратились в крошечные точки. Тогда старики вернулись в опустевшую пещеру. Аба и Дорв не ходили уже и на предыдущее Сходбище. Оба и не предполагали, что им удастся дожить до нынешнего. Зуг и Иза впервые пропускали столь важное событие. Зуг до сих пор изредка выходил на промысел с пращой, но обычно возвращался с пустыми руками. Дорв почти ослеп и не покидал пещеру.

Хотя день выдался теплый, все четверо устроились у огня. Разговаривать никому не хотелось. Внезапно Иза разразилась судорожным кашлем. Сплюнув кровавую мокроту, она отправилась к своему очагу, чтобы лечь. Вскоре остальные последовали ее примеру. Волнения долгого пути, радость встречи с друзьями и родственниками из других кланов – все это было теперь не для них. Они знали: нынешнее лето покажется им бесконечным.

– Будь с нами Зуг, мы бы наверняка выиграли состязание в метании из пращи, – заметил Краг. – Никто не может сравниться с Зугом.

– Кроме Эйлы, – осторожно возразил Гув. – Жаль, что ей нельзя состязаться.

– Мы одержим победу и без женщин, – оборвал его Бруд. – К тому же состязание в метании пращи – не самое важное. Метание болы куда важнее, и тут первым, без сомнения, будет Бран. А самое главное – бег и метание копий.

– Мы уже убедились, что Вурд бегает быстрее всех, – сказал Друк. – Думаю, он и копьем владеет неплохо. А Горн отлично управляется с палицей.

– Ничего, все рты пораскрывают, когда мы покажем нашу охоту на мамонта, – запальчиво заявил Бруд. – Победа от нас не уйдет.

Охотничьи представления являлись важной частью многих ритуалов. Но нередко они устраивались без всякой подготовки, по вдохновению, после особенно удачной или опасной охоты. Бруд их обожал: в центре всеобщего внимания он чувствовал себя как рыба в воде и умел заразить зрителей своим возбуждением и азартом.

Но подобные представления были не только захватывающим зрелищем, но и настоящим уроком охотничьего мастерства. Их участники, воплощая самые рискованные и упоительные моменты схватки со зверем, демонстрировали свои испытанные приемы. Это был самый надежный способ поделиться опытом. Клан, одержавший победу в борьбе, удостаивался звания первого, и ему по праву принадлежали уважение и почет. Но все участники состязаний получали свою награду – они развивали умения и навыки, необходимые, чтобы выжить.

– Мы победим, Бруд, если ты возглавишь охотничий танец, – вступил в разговор Ворн. Десятилетний юноша, почти мужчина, Ворн по-прежнему преклонялся перед будущим вождем. Бруд поощрял и разжигал это восхищение, иногда позволяя Ворну принимать участие в беседе взрослых охотников.

– Да, победа наша близка, – заявил Друк. – Но возможно, удача отвернется от нас. Горн очень силен. Во время схватки с ним тебе пришлось тяжело, Бруд. Я не был уверен, что ты одержишь верх. Второй охотник клана Норга может гордиться сыном своей женщины. Во время прошлого Сходбища Горн был еще мальчиком. А сейчас он самый сильный охотник в клане Норга.

– Сил у него хватает, это верно, – подтвердил Гув. – Поэтому он так мощно орудует палицей. Но Бруд проворнее и не многим уступает ему в силе. Горну не обойти Бруда.

– А Нуз ловко управляется с пращой. Наверняка, уступив в прошлый раз Зугу, он решил: больше этого не случится – и много упражнялся. Кому приятно, когда его побеждает старший по возрасту! – добавил Краг. – Если бы Нуз и с болой так же поработал, он стал бы достойным соперником Брану. Вурд хороший бегун, спору нет, но ты едва не догнал его, Бруд. Вас разделяло всего несколько шагов.

– А Друк самый искусный из всех мастеров, – изрек Грод. Этот немногословный охотник редко вступал в разговор.

– Отобрать свои лучшие изделия и принести на Сходбище – это одно, Грод, а смастерить что-нибудь на глазах у множества людей – это совсем другое, – пояснил Друк. – Должен признать, этот молодой мастер из клана Норга тоже знает свое дело.

– Это единственное состязание, Друк, где возраст не помеха, – подбодрил старого оружейника Гув. – Ты не в первый раз показываешь свое умение, а твоему сопернику это внове. Ему будет не по себе под любопытными взглядами, а тебя ничто не отвлечет от работы.

– Кроме умения нужна еще и удача.

– Удача нужна нам всем, – вставил Краг. – Жаль, что с нами нет старого Дорва, – он рассказывает самые занятные истории. Всем прочим сказителям до него далеко.

– Много ты слышал других сказителей? – возразил Гув. – Тут трудно судить. Даже женщины порой рассказывают любопытные истории.

– Но все же ни одна сказка не сравнится с охотничьим танцем. Я тут недавно видел, как охотники из клана Норга обсуждают охоту на носорога. Заметив меня, они сразу перестали, – сообщил Краг. – Наверняка они представят, как победили этого зверя.

К мужчинам робко приблизилась Ога и сообщила, что ужин готов. Охотники, которым не хотелось прерывать увлекательную беседу, досадливо отмахнулись от женщины. Ога ушла, надеясь, что вскоре голод даст себя знать. Ведь чем дольше женщинам придется ждать охотников, тем позднее они смогут присоединиться к своим товаркам из других кланов, которые нынешним вечером собираются рассказывать истории и сказки. Оге не хотелось пропустить ни одной. Лучшими сказительницами по праву считались старухи – они знали множество легенд и, рассказывая, жестикулировали не только руками, но и лицом, мастерски передавая все захватывающие моменты повествования. Как правило, их истории содержали назидание, обращенное к молодым. Но все они были одинаково увлекательны: от грустных щемило сердце, от счастливых на душе становилось легко, а смешные помогали спокойнее относиться к неловкостям, которых хватало в жизни у каждого.

Ога вернулась к огню, разложенному неподалеку от пещеры.

– По-моему, они вовсе не хотят есть, – сообщила она.

– Да нет, они уже направляются к костру, – заметила Овра. – Надеюсь, они покончат с едой побыстрее.

– А вот и Бран идет. Значит, совет вождей закончился. Но где же наш Мог-ур? – осведомилась Эбра.

– Я видела, как он зашел в пещеру вместе с другими Мог-урами, – сказала Ука. – Наверное, сейчас они в здешнем прибежище духов. И неизвестно, когда вернутся. Неужели всем нам придется ждать Мог-ура?

– Я оставлю ему ужин в сторонке, – заметила Эйла. – Он всегда забывает поесть, когда готовится к обряду. И так привык к холодной еде, что, думаю, она теперь ему больше по вкусу. Он не рассердится, если мы не станем его дожидаться.

– Поглядите, женщины уже начинают. Мы пропустим первую историю! – забеспокоилась Оуна.

– Тут ничего не поделаешь, Оуна, – оборвала ее Ага. – Мы не можем уйти, пока мужчины не поедят.

– Не переживай, Оуна, женщины будут рассказывать истории всю ночь, – примирительно заметила Ика. – А завтра мужчины представят свои самые удачные охоты, и нам будет дозволено посмотреть. Это удивительное зрелище!

– Я бы лучше послушала истории, – возразила Оуна.

– Бруд сказал: наш клан представит охоту на мамонта. Он уверен: на этот раз мы вновь будем первыми. Бран позволил ему возглавить охотничий танец, – сообщила Ога, и глаза ее вспыхнули от гордости.

– О, наверняка это будет потрясающе! – подхватила Эйла. – Я до сих пор помню обряд посвящения Бруда в охотники. Тогда он тоже возглавил танец. Я еще не умела говорить и почти ничего не понимала, но смотрела раскрыв рот.

Наконец подошли мужчины. Женщины, подав им ужин, терпеливо ждали, пока они покончат с едой, лишь изредка бросая беспокойные взгляды в дальний конец поляны, где все уже расселись вокруг рассказчиц.

– Эбра, ступайте слушайте свои сказки, – распорядился Бран. – Нам надо кое-что обсудить.

Женщины торопливо подхватили детей и поспешили в дальний конец поляны. Одна из рассказчиц как раз начинала новую легенду:

– И тогда мать Великого Ледника…

– Быстрее, – заволновалась Эйла. – Это легенда о Дарке. Моя самая любимая.

– Все это знают, Эйла, – откликнулась Эбра.

Женщины из клана Брана, стараясь не шуметь, опустились на землю. Вскоре история захватила всех.

– Она рассказывает немного по-другому, – чуть погодя, заметила Эйла.

– Каждый сказитель переиначивает легенду на свой лад, – пояснила Ука. – И все же суть остается прежней. Ты привыкла к рассказу Дорва. А женщины больше говорят о матерях – и не только о матери Великого Ледника, но и о матери Дарка и других молодых охотников. Представляешь, как горько было матерям расставаться со своими сыновьями!

Эйла вспомнила, что сын Уки погиб во время землетрясения. Да, поэтому ей так близка печаль матери, потерявшей свое дитя. Легенда, зазвучавшая по-новому, вдруг наполнилась иным смыслом и для самой Эйлы. Неприятная мысль заставила ее нахмуриться. «Сына моего зовут Дарк не случайно, – пришло ей в голову. – Неужели придет день, когда я расстанусь с ним? Нет, никогда. У меня едва не отняли его, но сейчас все плохое позади», – успокаивала она себя.

Река, протекающая неподалеку от пещеры клана хозяев, весной превращалась в разъяренный поток. Осенью она тоже разливалась, хотя и не столь бурно, но все же вырывала с корнем могучие деревья и смывала громоздкие камни, которые с грохотом устремлялись вниз по течению. Даже в спокойном настроении река, бурлившая посередине каменистого, летом наполовину пересыхавшего русла, сохраняла мутный зеленоватый оттенок, свидетельствующий о ее ледниковом происхождении.

Эйла и Уба, едва устроившись на новом месте, обшарили все окрестности в поисках растений, обладающих моющими свойствами. Они знали: если одна из них будет избрана для участия в ритуале, растения понадобятся ей для омовения.

Дрожащими от волнения руками Эйла накопала мыльного корня, хвоща и мари. Внутри у нее все сжималось, пока она варила из трав и корней подобие мыла. Меж тем в клане стало известно, что Мог-уры дозволили диковинной женщине готовить священный напиток. Новость эта резко изменила отношение к Эйле. Уважение, которое вызвал ее отважный поступок во время Медвежьего ритуала, теперь многократно возросло. Никто уже не сомневался, что она наследственная целительница, преемница Изы. Вождь того клана, к которому принадлежали родственники Зуга, сожалел, что в первый день наотрез отказался принять женщину, рожденную среди Других. В конце концов, рассуждал он теперь, лестным отзывом Зуга не стоит пренебрегать. Будет совсем неплохо, если кто-то из мужчин возьмет Эйлу хотя бы как вторую женщину. Искусная целительница – настоящая ценность для клана.

Однако Эйла была слишком занята и не заметила, что опять стала центром всеобщего интереса. Она не просто тревожилась. Моментами ее охватывал панический ужас. «Мне не выполнить все, как должно, – с отчаянием думала она по пути к реке. – У меня так мало времени. Вдруг я что-нибудь забуду? Вдруг ошибусь? Тогда я навлеку позор на Креба. Я навлеку позор на Брана. Я навлеку позор на весь наш клан».

Вода в горной реке обжигала холодом, но это немного успокоило Эйлу. Она тщательно вымылась и, усевшись на камне, ненадолго позабыла о своих опасениях. Пока легкий ветерок сушил ее длинные светлые волосы, Эйла наблюдала, как горные вершины, розовеющие в лучах заката, тонут в глубоком пурпуре вечернего неба. Волосы ее еще оставались влажными, когда она вновь надела амулет, завернулась в накидку, рассовала по складкам и карманам все необходимые вещи и поспешила назад в пещеру. Навстречу ей попалась Уба с Дарком на руках, но Эйла лишь торопливо кивнула им.

Женщины хлопотали без устали, не обращая внимания на необычно шумливых и непоседливых детей. Кровавый ритуал умерщвления пещерного медведя взбудоражил юные души. К тому же дети проголодались, и соблазнительные запахи горячей еды не давали им покоя. Матери были заняты своими делами, и детям, росшим в обстановке строгих запретов и ограничений, выпала редкая возможность насладиться безнадзорностью. Самые бойкие мальчуганы похватали кожаные ремни, которыми крепилась клетка медведя, и обмотали их вокруг своих запястий как знаки доблести. Другие пытались отнять у них добычу, и целые стайки детей наперегонки носились вокруг костров. Утомившись от игр, мальчики принимались дразнить девочек, которым полагалось нянчить младших братьев и сестер. Некоторые девочки могли сами постоять за себя, другие бежали жаловаться матерям. Около пещеры царили шум и суматоха. Даже строгие окрики той или иной женщины не производили впечатления на разошедшихся детей.

Не только дети томились от голода. Запахи лакомых кушаний заставляли пускать слюнки и взрослых. Предвкушение великого празднества и вечернего обряда распаляло всеобщее возбуждение. Кожаные мешки, полные заранее сваренных сладких клубней, хлебных корней, земляных орехов, уже висели поблизости от костров в ожидании пира. Самые изысканные приправы были приготовлены из дикого лука, стручков и грибов. Женщины намыли горы латука, листьев одуванчика и лопуха, чтобы подать их сырыми с горячим медвежьим жиром и солью.

У каждого клана были свои излюбленные блюда. В одном особенно вкусно готовили грибы с луком и сушеным оленьим мхом. Способ приготовления этого кушанья держался в строжайшей тайне. Другой клан принес с собой множество шишек, и теперь женщины калили у костров крупные орехи.

Стряпухи клана Норга запекали каштаны, собранные на горных склонах, а из колотых орехов, обжаренных зерен и жестких диких яблок делали подобие каши, которую приходилось долго варить на медленном огне. Черника и голубика вокруг пещеры были выбраны дочиста.

Женщины клана Брана в течение нескольких дней размалывали принесенные с собой зерна и орехи, тщательно вымачивали смесь, чтобы отбить горечь, и выпекали из нее лепешки. Потом эти лепешки пропитывались сладким кленовым сиропом и сушились на солнце. В клане хозяев тоже ранней весной собирали кленовый сок, кипятили его и запасали впрок. Поэтому женщины клана хозяев очень заинтересовались, увидев у гостей берестяные сосуды, предназначенные для хранения кленового сахара и сиропа. В клане Норга никогда прежде не пробовали лепешек с кленовым сиропом, и здешние стряпухи решили обязательно перенять это лакомство.

Уба, привязав Дарка за спину, вместе с другими женщинами трудилась не покладая рук. «Когда только мы успеем съесть все это?» – удивлялась она при виде такого изобилия.

Дым костров таял в недвижном воздухе ночи. Звезды были тусклы, и легкий туман скрывал свод небес. Только что народившийся месяц еще не обрел силу, и лишь отблеск пламени отгонял от пещеры тьму, в которой тонули окрестные леса. Готовые кушанья держали неподалеку от огня, чтобы они не остыли. Женщины скрылись в пещере. Они переоделись в чистые накидки и пользовались моментом, чтобы отдохнуть перед празднеством.

Однако возбуждение пересиливало усталость и гнало женщин на воздух. Они сновали туда-сюда, с нетерпением ожидая начала обряда и пира. Наконец в проеме пещеры возникли шаманы в сопровождении десяти помощников. Тут же воцарилась тишина. В безмолвии люди торопливо занимали места, пытаясь встать так, чтобы хорошо видеть происходящее.

Напротив входа в пещеру с надлежащей торжественностью разложили огромный костер. Женщины вождей наиболее почитаемых кланов по знаку Мог-ура отодвинули камни, прикрывавшие ямы с медвежьим мясом. Грудь Брана раздалась от гордости, когда он увидел, что Эбра подошла к яме первой.

Положение клана Брана окончательно определилось после того, как Мог-уры дозволили Эйле участвовать в ритуале. Теперь клан и его вождя окружало даже большее уважение, чем прежде. Все без исключения убедились в невероятном: высокая светловолосая женщина принадлежит к клану и является целительницей, наследницей знаний Изы. Все поняли: Бран был прав, когда неколебимо стоял на своем, он исполнял волю Урсуса. Если бы он хоть как-то выказал, что сомневается в собственном решении, уважение, которое он стяжал, не было бы столь глубоким.

Ароматные пары, исходившие от мяса, заставляли урчать пустые животы. Женщины вождей сняли медвежатину с рогатин. Рядом наготове лежали груды деревянных и костяных тарелок. Вынесли и огромные миски с кушаньями, над приготовлением которых стряпухи трудились весь день. Вперед выступили Бруд и Вурд с костяными блюдами в руках.

– Это празднество в честь Урсуса и в честь Горна, избранника Великого Пещерного Медведя, – изрек Мог-ур. – Урсус делил жилище с кланом Норга. Он видел: люди верны его законам и обычаям. Он узнал, как силен и отважен Горн, и счел его достойным спутником для себя. Теперь они вместе отправятся в мир духов. Бруд и Вурд, за свою доблесть, мужество и стойкость вы удостоились великих почестей. Урсус испытал вас, и вы вышли из испытания со славой. За это вам даруется право поднести Урсусу угощение. В последний раз он разделит с кланом трапезу. Да пребудет Урсус с нами до скончания дней.

Два молодых охотника подошли к мискам с едой и отобрали все самое лучшее, не прикасаясь лишь к мясу. В отличие от своих диких собратьев пещерный медведь, выросший в неволе, не знал его вкуса. Наконец блюда были опущены перед медвежьей шкурой, висевшей на шесте.

– Мы испили крови Урсуса, теперь отведаем его плоти и будем едины с ним, – провозгласил Мог-ур.

Слова его послужили благословением к началу пира. Бруд и Вурд первыми получили по куску медвежьего мяса. Затем настал черед всех остальных. Некоторое время над поляной раздавалось лишь довольное чавканье. Мясо выкормленного отборной пищей медведя было нежным и жирным, голод делал еще вкуснее тщательно приготовленные плоды и овощи. Пир оправдал все ожидания.

– Почему ты не ешь, Эйла? – спросила Эбра. – Ты же знаешь, все мясо надо непременно съесть сегодня.

– Знаю, Эбра. Но я не голодна.

– Эйла переживает, – с набитым ртом вставила Уба. – Хорошо, что Мог-уры выбрали для ритуала не меня. А то мне бы тоже кусок в горло не полез.

– Все равно, Эйла, попробуй мясо, – сказала Эбра. – Каждому следует съесть хотя бы кусок. Ты давала Дарку бульон? Он обязательно должен его выпить – это приобщит его к клану.

– Да, я ему дала. Но он выпил совсем немного. Ога недавно накормила его. Ога, Грев не голоден? А то у меня груди разболелись – так они полны молока.

– Мне надо было подождать тебя, Эйла, но они оба так проголодались. Завтра ты покормишь их обоих.

– Да, молока у меня хватит на четверых. А сегодня вечером дети не запросят есть. Будут спать без просыпа. Им ведь тоже дадут дурманного отвара, как и всем людям клана. Уба покажет тебе, сколько им можно выпить, Ога. Я, сразу как покончим с едой, пойду к Кребу и не вернусь до самого конца ритуала.

– Смотри не слишком задерживайся. Наш танец начнется сразу после того, как мужчины удалятся в пещеру. Целительницы будут отбивать ритм. Танец женщин на Великом Сходбище – это событие, которое нельзя пропустить.

– Вряд ли я сумею отбивать ритм. Правда, Иза пыталась меня учить. И здесь целительница из клана Норга показала мне, как это делается. Но у меня не было случая попробовать самой, – заметила Эйла.

– Ты стала целительницей совсем недавно, – вступила в разговор Овра. – Конечно, Иза в первую очередь обучала тебя чарам врачевания, а не танцам. Хотя танцы – это тоже чары. Целительницы должны знать многое.

– Жаль, что Изы нет с нами, – вздохнула Эбра. – Я рада, что Мог-уры приняли тебя, Эйла. Но я скучаю по Изе.

– Я тоже скучаю по Изе, – горячо откликнулась Эйла. – Мне так не хотелось расставаться с ней. Недуг ее очень серьезен, хотя она и не подает виду. Надеюсь, сейчас она вдоволь отдыхает и греется на солнышке.

– Когда настанет время отправляться в иной мир, Иза уйдет, и с этим ничего не поделаешь. Никто не может противиться зову духов, – заявила Эбра.

Эйла вздрогнула, хотя ночь была теплой. Тревожное предчувствие вдруг овладело ею, словно дуновение прохладного ветерка внезапно напомнило о близком конце лета. Тут Мог-ур сделал знак – и, так и не совладав с волнением, она скрылась в пещере.

Чаша Изы, древняя чаша, служившая поколениям целительниц, лежала на меховой подстилке – Эйла заранее вынула ее из сумки. Молодая женщина достала заветный мешочек, расписанный красными узорами, и высыпала на подстилку его содержимое. В переменчивом свете факелов она долго рассматривала каждый корень. Несмотря на все объяснения Изы, Эйла не могла точно определить, сколько корней потребуется, чтобы приготовить напиток для десяти Мог-уров, ведь чудодейственная сила отвара зависела не только от количества корней, но и от их величины и возраста.

Эйле ни разу не довелось видеть, как готовит священный напиток сама Иза. Целительница много раз повторяла, что он предназначен только для великого обряда. Дочери целительниц обычно овладевали их чарами, не только наблюдая за своими матерями и внимая их наставлениям, знания хранились в их родовой памяти. Но Эйла родилась среди Других. Наконец она отобрала несколько корней и, поколебавшись, добавила еще один, чтобы знать наверняка, что напиток подействует. Потом она отправилась к тому месту у проема, где хранилась свежая вода в сосудах. Креб приказал ей ждать там. Тем временем священнодействие началось.

Барабанная дробь и глухие удары копий оземь, трель, извлекаемая из длинной полой трубы, оповестили о том, что настал час обряда. Помощники шаманов обносили мужчин чашами, полными дурманного отвара. Испив магического зелья, мужчины образовали круг. Движения их обрели ритм и согласованность. Женщины подались назад. Их время еще не пришло. Снедаемая беспокойством, Эйла ослабила завязки накидки. Она вся превратилась в ожидание. Танец мужчин становился все более неистовым и самозабвенным.

Когда на плечо Эйлы опустилась чья-то рука, она едва не подскочила от неожиданности – так бесшумно Мог-уры вышли из глубины пещеры. Но испуг Эйлы улегся, когда она узнала Креба. Шаманы в безмолвии приблизились к шесту, на котором висела медвежья шкура. Великий Мог-ур шел впереди. На мгновение Эйле показалось, что пещерный медведь ожил и, распахнув свою грозную пасть, готов наброситься на хромого чародея. Но то был обман зрения.

Эйла видела, как по мановению руки священного мужа деревянные инструменты стихли. Люди замерли, пораженные тем, что Мог-уры возникли у шеста словно из-под земли. Однако внезапное появление шаманов тоже было обманом зрения, и Эйла видела, как им удалось его достичь.

Мог-ур замер. Ожидание все возрастало. Наконец Мог-ур удостоверился, что все взоры устремлены на шкуру пещерного медведя и на шаманов, стоявших рядом. Тогда он подал знак, неприметный для других, но не ускользнувший от пристального взгляда Эйлы. Она проворно скинула накидку, наполнила чашу водой, зажала в кулаке корни и, глубоко вздохнув, направилась к всемогущему одноглазому магу.

Стоило Эйле войти в круг света, в толпе поднялся изумленный ропот. В меховой накидке, многочисленные складки которой скрывали контуры ее фигуры, Эйла отличалась от соплеменников не так разительно. Обнаженная, она поражала своим несходством с женщинами клана. Люди клана обоих полов были приземисты и крепко сбиты, а тело Эйлы, несмотря на раздувшиеся от молока груди, казалось необычайно тонким и хрупким. Тонкая талия, округлые бедра, длинные прямые руки и ноги – ничто в ней не напоминало женщин клана. Даже черные и красные круги и узоры, покрывающие ее тело, не делали его более похожим на тела соплеменников. Лицо ее, лишенное надбровных дуг и выступающих вперед мощных челюстей, показалось собравшимся еще более плоским, чем обычно. Высокий лоб и маленький прямой нос особенно бросались в глаза. Густые светлые волосы, доходившие Эйле до середины спины, блестели и переливались в свете костров. Такие волосы – ненужное и бесполезное украшение для безнадежно уродливой женщины, счел про себя каждый.

Но наибольшее удивление вызвал рост Эйлы. Обычно она ходила торопливо, опустив голову, как приличествует женщине клана, и рост ее был не особенно заметен. Сейчас, когда она стояла напротив шаманов, ее рост поразил всех. Наклонив голову, она могла увидеть макушку Мог-ура. Эйла была выше, и намного, чем самый рослый мужчина в клане.

Мог-ур совершил несколько церемониальных движений, испрашивая защиты духов. Эйла положила себе в рот сухие, жесткие корни. Жевать их оказалось нелегко, ведь у нее не было сильных челюстей и крупных крепких зубов, как у людей клана. Иза предупреждала ее, что выступающий из корней сок не следует глотать ни в коем случае, но Эйле не удалось избежать этого. Она не знала в точности, когда корни следует счесть достаточно размягчившимися, и жевала, пока у нее не свело скулы. Выплюнув измельченные корни, она ощутила, что в голове у нее гулко и пусто. Опустив кашицу в чашу с водой, Эйла принялась размешивать ее руками. Некоторое время спустя в сосуде образовалась однородная белая жидкость. Тогда Эйла передала чашу Гуву.

Каждый из помощников шаманов, ожидающих, пока Эйла свершит свои чары над корнями, держал в руках сосуд с дурманным отваром. Гув вручил свой сосуд Эйле, а чашу с белой жидкостью поднес Мог-уру. Меж тем другие помощники шаманов тоже отдали сосуды с дурманом целительницам своих кланов. Мог-ур пригубил чудодейственный напиток.

– Он чересчур крепок, – сообщил он Гуву. – Следи, чтобы отпивали не слишком много.

Эйла и другие целительницы направились к женщинам своих кланов и дали им отведать дурмана. Последние капли в сосуде Эйла осушила сама. Ее охватило странное чувство отстраненности, – казалось, будто она смотрит на себя издалека. Старшие целительницы взяли барабаны и начали отбивать жесткий отчетливый ритм. Эйла, словно завороженная, наблюдала за размеренными взмахами деревянных палок. Целительница клана Норга предложила ей барабан. Поначалу Эйла только прислушивалась, робко похлопывая по своему инструменту, но потом разошлась и принялась колотить в полную силу.

Эйла позабыла обо всем, она не замечала времени. Вскинув голову, она с удивлением увидела, что все мужчины исчезли, а движения танцующих женщин полны свободы, истомы и страсти. Повинуясь неодолимому желанию присоединиться к ним, она отбросила барабан. Он покатился по земле, завертелся на месте и остановился. Внезапно форма инструмента напомнила Эйле о чаше Изы, драгоценной древней чаше, доверенной ее попечениям. «Где эта чаша теперь? – с ужасом подумала Эйла. – Вдруг ее разобьют? Вдруг она потеряется?»

Она представила себе лицо Изы, и слезы выступили у нее на глазах. «Чаша Изы. Я не уберегла ее, – корила себя Эйла. – Не уберегла прекрасную древнюю чашу, которая досталась Изе от матери, чашу, которая передавалась из поколения в поколение». Эйле привиделась череда целительниц, уходившая в туманное прошлое. Все они походили на Изу как две капли воды, и каждая держала в руках бесценный сосуд, побелевший от времени. Потом целительницы исчезли. Перед мысленным взором Эйлы маячила лишь чаша. Неожиданно она треснула и раскололась надвое. Внутри у Эйлы все сжалось. «Нет, нет! Я должна спасти чашу Изы», – твердила она про себя.

Эйла покинула круг женщин и нетвердой походкой направилась к пещере. Ей казалось, она никогда не доберется до проема. Не дойдя до входа, она принялась перебирать костяные тарелки и деревянные миски с остатками пиршества, но драгоценной чаши среди них не оказалось. Проем пещеры так и притягивал ее. Она двинулась на свет факелов, горящих внутри. Вдруг кто-то преградил ей путь. Эйла оказалась в лапах мохнатого грозного создания. Дыхание у нее перехватило. Прямо на нее смотрели пустые глаза пещерного медведя, зубастая пасть распахнулась. Отпрянув от страшного зверя, Эйла бросилась вглубь пещеры. Она сделала несколько шагов, и взгляд ее упал на какой-то предмет, поблескивающий в темноте. Он лежал неподалеку от входа, там, где Эйла ожидала знака Мог-ура. Опустившись на колени, она бережно подняла чашу Изы и прижала к себе. На дне еще оставались размягченные корни и молочно-белая густая жидкость. «Они выпили не все, – в страхе подумала Эйла. – Я сделала слишком много. Не сумела верно рассчитать. Но как поступить с тем, что осталось в чаше? Иза много раз повторяла, что выливать священный напиток – непростительное кощунство. Поэтому она и не стала мне показывать, как его готовить. А я сделала слишком много. Вдруг кто-нибудь узнает про мою оплошность? Тогда все решат: я не целительница, не преемница Изы, не женщина клана. И наш клан заставят покинуть Сходбище. Как же быть? Как быть? Я выпью напиток сама! Вот и выход», – с облегчением вздохнула Эйла.

Она торопливо поднесла чашу к губам и осушила ее. Чудодейственный напиток и так был крепок, а густой осадок на дне обладал еще более мощным действием. Эйла, пошатываясь, направилась во второй отсек пещеры. Сквозь сумбур в ее голове смутно брезжила одна неотвязная мысль: чашу необходимо надежно спрятать. Но прежде чем Эйла добралась до своего очага, чары напитка завладели ею полностью.

Внезапно Эйла перестала понимать, где она. Незаметно для себя она уронила драгоценную чашу прямо на камни, окружавшие очаг. Во рту она ощущала неведомый доселе вкус – вкус древнего, первобытного леса, влажной плодородной земли, гниющего дерева, гигантских листьев. Стены пещеры словно раздвинулись, отступая все дальше и дальше. Эйле казалось, она превратилась в насекомое и ползет по земле. Теперь она замечала все мелочи, ранее ускользавшие от ее взора: каждый камешек, каждую пылинку, легчайшие отпечатки ног. Краешком глаза она уловила какое-то движение – это паук взбирался по своей шелковой нити, сверкающей в свете факелов.

Огонь притягивал Эйлу неодолимо. Как зачарованная смотрела она на пляшущие языки пламени, на черный дымок, уходящий к сводам пещеры, которые тонули в кромешном мраке. Подойдя к факелу поближе, Эйла увидела в нескольких шагах еще один и двинулась на манящее пламя. Стоило ей дойти до него, она заметила впереди другой факел, потом еще и еще – они уводили ее все глубже в пещеру. Вскоре факелы сменились маленькими каменными светильниками, но Эйла не обратила на это внимания. От ее затуманенного взгляда ускользнул просторный подземный зал, где сидели мужчины, погруженные в глубокое забытье, и тесный отсек, где в беспамятстве лежали мальчики-подростки, впервые допущенные к участию в обряде наравне со взрослыми.

Влекомая лишь огнем, Эйла переходила от одного светильника к другому. Огни провели ее через узкий коридор, за которым открывался обширный сводчатый зал, и снова поманили в узкий проход. Она то и дело спотыкалась на неровной почве и хваталась за влажные стены, которые начинали предательски кружиться. Войдя в очередной коридор, она различила впереди розоватое сияние. Проход оказался невероятно длинным, она брела по нему целую вечность. Иногда ей представлялось, что она со стороны смотрит на светловолосую молодую женщину, которая пробирается по сумрачному подземному коридору. В голове у Эйлы царила густая темная пустота. Перед ней словно распахнулась ужасающая безмерность небытия, и она невольно содрогнулась.

Наконец Эйла достигла освещенного конца коридора. Впереди несколько человек сидели на полу, образовав круг. Остатки осторожности, сохранившиеся в затуманенном мозгу Эйлы, заставили ее остановиться и притаиться за каменным выступом. В залитом светом подземном зале десять Мог-уров справляли священный ритуал. Они открыли праздничный вечерний обряд, в котором принимали участие все мужчины клана, но завершить его доверили своим помощникам. Сами же шаманы удалились в святилище, чтобы приобщиться к таинству, скрытому даже от тех, кому предстояло прийти им на смену в будущем.

Перед каждым из Мог-уров, закутанных в медвежьи шкуры, стоял череп пещерного медведя, в нишах по стенам тоже виднелись магические черепа. В центре круга Эйла заметила какой-то предмет, покрытый темными волосами, но не сразу поняла, что это. Вдруг ее пронзила страшная догадка. Лишь благодаря действию напитка, сковавшего ей горло, она не закричала. То была голова Горна.

Помертвев от ужаса, Эйла наблюдала, как Мог-ур из клана Нор-га камнем проделал отверстие в затылке погибшего охотника. Показалась розовато-серая масса – мозги Горна. Шаман безмолвно свершил над головой несколько ритуальных знаков, потом запустил руку в отверстие, зачерпнул немного вязкого вещества и передал голову следующему Мог-уру. В глазах у Эйлы темнело от отвращения. И в то же время жуткое зрелище властно притягивало ее взгляд. Каждый из шаманов держал на ладони частичку мозгов человека, убитого грозной лапой пещерного медведя.

Голова у Эйлы кружилась, словно перед ней разверзлась бездонная пропасть. Она судорожно сглатывала, чтобы сдержать тошноту. Но когда священные мужи клана принялись поедать человеческие останки, Эйла сорвалась с обрыва и устремилась в гулкую зияющую тьму.

Крик рвался из ее груди, но она лишилась голоса, лишилась зрения, лишилась всех чувств. Тело ее отказалось служить ей. Но в своем оцепенении она не могла избавиться от леденящего кровь кошмара. Не разжимая губ, она кричала, умоляя о помощи, но напрасно. Страх сжимал ее все крепче, увлекая в черную бездну.

Неожиданно она вновь обрела почву под ногами. Какое-то новое ощущение, блеснувшее в ее мозгу, повлекло ее прочь из затягивающей пустоты. Внутри ее ожили чувства, но она с изумлением догадалась, что они принадлежат не ей, а кому-то другому. Самым сильным из этих чувств была всепоглощающая любовь, но к ней примешивался страх, гнев и даже любопытство. Потрясенная Эйла поняла, что в сознание ее проник Мог-ур и завладел всеми ее помыслами. Всем своим существом она испытывала странное стеснение; в этом духовном слиянии, недостижимом на физическом уровне, было что-то захватывающее и упоительное.

Чары магического напитка из корней обострили способности, от рождения заложенные во всех людях клана. Бессознательные знания, инстинкты, дарованные от природы, слагались у них в память – общую, родовую память. Люди клана умели взывать к знанию своих предков и в моменты, когда чувства их обретали особую пронзительность, могли сливаться в едином сознании. Мог-уры, чей дух привык покидать телесную оболочку, настойчиво развивали свои врожденные способности. Каждый из них проникал в другого, соединяясь с ним в одно целое; лишь Великий Мог-ур обладал несравненным даром мистического видения.

Он не только умел раздвигать пределы своей памяти и впускать внутрь себя воспоминания других. Через его мощное сознание осуществлялась связь прошлого и будущего, единение прародителей и потомков. Поэтому слияние, переживаемое мужчинами его клана во время обрядов, было особенно полным и всеобъемлющим. Мог-ур вбирал в свой гигантский мозг память сидевших вокруг него людей, и каждый ощущал, что неотрывен от остальных, и испытывал восторг, который дает лишь духовная близость. Белая жидкость из чаши Изы уничтожила все преграды, помыслы шаманов открылись Мог-уру, и их единение вовлекло в себя и Эйлу.

Тяжелые роды искалечили тело Мог-ура, но телесная его немощь возмещалась невероятным развитием мозга, который обрел сверхъестественную силу. Этот кривобокий, хромой человек являлся венцом, к которому стремилась природа, создавая людей клана.

Ныне эта ветвь человечества исчерпала свои возможности развития. Чтобы выжить в стремительно меняющемся мире, людям клана требовалось измениться самим. Но, подобно гигантским животным, к которым они питали благоговейное почтение, люди клана были не способны к коренным переменам.

Они достигли высокой степени общественного развития, заставляющего их заботиться о больных и незрячих, и высокой степени развития духовного, заставляющего их хоронить мертвых и чтить своих покровителей. Они обладали мозгом невероятных размеров, но были лишены лба. Природа отказала им в возможности решительного рывка. На протяжении нескольких столетий клан не двигался вперед, лишь повторял опыт прошлого. Он был обречен разделить судьбу мамонтов и громадных пещерных медведей. Сами того не зная, люди с каждым днем приближались к угасанию, уготованному им в недалеком будущем. Искалеченный Креб вобрал в себя всю духовную мощь, отпущенную человеку природой, но и он был бессилен что-либо изменить.

Эйла ощущала, как потоки чужой крови сливаются с ее собственными. Могучее сознание великого чародея озарило самые темные уголки ее сознания. Блуждая в памяти Эйлы, Мог-ур обнаруживал, что пути слияния, привычные для людей клана, закрыты. Но он выискивал малейшие проблески общности, использовал любую возможность проникновения. С пугающей ясностью Эйла вдруг поняла, что это он удержал ее от падения в бездонную пропасть. Более того, управляя сознанием других Мог-уров, он не позволял им удостовериться в ее присутствии. Она ощущала: Мог-ур един с прочими шаманами, для нее же все они оставались чужими. Они, в свою очередь, догадывались: помимо них Мог-ур связан с кем-то еще. Но им не дано было знать, что это Эйла.

Как только Эйла поняла, что Мог-ур спас и защитил ее, она прониклась тем священным трепетом, с которым шаманы совершали ужаснувший ее акт каннибализма. Ей открылось, что для них он являлся истинным причастием. Раз в семь лет люди упорно преодолевали тяготы далекого пути, чтобы ощутить себя единым народом, кланом Пещерного Медведя. Люди клана сообща владели своим родовым наследием, и все ритуалы, справляемые на Сходбище, обладали для них одинаковым смыслом. Никто из шаманов не сомневался, что таинство, которому они предавались, благотворно для всех их соплеменников. Вкушая мозг молодого охотника, ушедшего в иной мир вместе с Урсусом, они насыщались его доблестью, а через них, людей, наделенных особым расположением духов, этой доблестью насыщались и все остальные.

Эйла не ошиблась, ощутив, что Мог-уром владеют страх и гнев. В соответствии с древней традицией участвовать в ритуалах позволялось только мужчинам. Стоило женщине хотя бы краешком глаза увидеть самый заурядный ритуал, клану этой женщины грозили беды. Но глазам Эйлы открылся отнюдь не заурядный ритуал. То, что она проникла в подземное святилище, могло означать лишь одно: впереди весь клан ожидают неисчислимые несчастья.

Эйла была женщиной, к тому же она была одной из Других.

Теперь Мог-ур знал это наверняка. В тот самый момент, когда он понял, что она здесь, внезапное озарение открыло ему, что она не принадлежит к клану. Мгновение спустя он осознал все ужасающие последствия свершенного Эйлой кощунства. Ей не могло быть прощения. В клане не существовало наказания, соответствующего столь страшному преступлению. Даже смертельное проклятие не было достаточно суровой карой. Мог-ур не успел решить, как наказать Эйлу, – им овладело неудержимое желание узнать побольше о ней и о Других.

С удивлением он ощутил, что она испугана и молит о помощи. Другие отличались от них, но отличия эти были не столь уж разительны. Мог-ур чувствовал: ради спасения клана ему необходимо понять, каковы они, представители другой человеческой породы. Любопытство, которым Мог-ур был наделен сильнее, чем его равнодушные ко всему новому соплеменники, пересилило ужас. Эйла всегда оставалась для него загадкой. И сейчас ему представился случай ее разгадать.

Связав воедино познание десяти шаманов и покорный дух Эйлы, он увлек их в бездны истории, к первоисточникам бытия.

Эйла опять почувствовала на губах вкус древнего леса и вслед за тем вкус теплой солоноватой воды. Видение ее не обладало такой отчетливостью, как у остальных, – слияние было для нее внове, она впервые возвращалась к своим началам, и воспоминания ее скрывала мутная дымка. Но на самом глубоком уровне воспоминания ее оказались теми же, что и у людей клана. «Истоки у нас общие», – понял Мог-ур.

Эйла превратилась в комочек слизи, омываемый животворными морскими водами. Постепенно тело ее приобрело форму и очертания, биение жизни стало увереннее. Она ощутила резкую боль, выйдя из воды и впервые глотнув воздуха. Теперь ее окружал непроходимый лес, она пряталась в зарослях, спасаясь от гигантских животных, сокрушающих все на своем пути. Потом страшный зной сжег лес, превратив его в пустыню. Гонимая засухой, Эйла вновь оказалась на берегу моря. Спасительные воды скрыли ее, они неузнаваемо преобразили ее тело, смыв с него косматую шерсть. И вот она опять покинула море, а близкие ее сородичи, которые тоже дышали легкими, а не жабрами и вскармливали детенышей молоком, остались в воде.

Оказавшись на суше, Эйла стала ходить прямо, на задних конечностях, а передние высвободились для работы. Глаза ее обрели остроту, и у нее появились зачатки лба. Отныне тропа ее разошлась с тропой Мог-ура. Все же они двигались в одном направлении, и каждый видел другого. Однако расхождение неумолимо увеличивалось. Наконец, чтобы следовать вместе с Эйлой, Мог-уру пришлось разорвать духовную связь с другими шаманами. Теперь лишь два сознания сохраняли единство – сознание пожилого мужчины, рожденного в клане, и молодой женщины, рожденной среди Других. Если раньше Мог-ур вел Эйлу, теперь он только следил за ее движением, а она видела, куда идет он. В мире меж тем все преображалось до неузнаваемости. Жара сменилась холодом, землю сковал лед, необычайно крепкий, непробиваемый. Эйла чувствовала: от этого ледяного края ее отделяет не только время, но и пространство, – он располагался далеко на западе, неподалеку от огромного моря, во много раз превосходившего то, что окружало их полуостров.

Потом ей привиделась пещера, обиталище пращуров великого шамана, неотличимых по виду от него самого. То было смутное видение, размытое далью, – теперь ее отделяло от Мог-ура бездонное ущелье. Пещера располагалась внутри отвесной скалы над долиной, по которой петляла река. На вершине Эйла различила громадный валун – он навис над самым краем скалы, словно уже собрался падать, но вдруг примерз к месту. Разбушевавшиеся воды и содрогание земной коры забросили этот камень на скалу, давшую приют людям. Неожиданно картина померкла, но Эйла не могла извлечь ее из памяти.

Ею овладела глубокая, неизбывная печаль. Она осталась одна. Путь ее уходил куда-то вверх, и Мог-ур был не в состоянии разделить его с ней. Опять перед ней мелькнула пещера, а затем череда странно упорядоченных пейзажей, не похожих на творения природы. Огромные каменные коробки возвышались на земле, опутанной бесконечными каменными лентами. По этим лентам с невероятной скоростью мчались диковинные животные, а в небесах летали огромные птицы, которые не двигали своими тяжелыми крыльями. Эйла не понимала, что означает этот причудливый мираж. Стремясь вернуться в настоящее, она немного промахнулась, и ей открылся облик грядущего. Внезапно сознание ее прояснилось, обретая прежние границы. С недоумением оглядевшись по сторонам, она обнаружила, что прячется за каменным выступом у входа в подземное святилище, где свершают таинство десять шаманов.

Великий Мог-ур вскинул голову и устремил на нее пытливый взгляд. В его единственном темно-карем глазу она различила отражение той печали, которую испытывала в этот миг. Слившись с ней, он открыл для нее пути, невозможные для него самого. Он не видел картин будущего, но осознал – это будущее ему не принадлежит. Оно принадлежало Эйле и подобным ей. Мог-ур был не в состоянии осознать причины своей обреченности. Но он с содроганием понял: угасание неотвратимо.

Креб не умел мыслить абстрактными категориями. Лишь с большим трудом он научился считать до двадцати. Но его могучий дух обладал способностью к прозрению и всеохватности. Он знал: мозг его наделен куда большей силой, чем мозг Эйлы, память его является истинной сокровищницей родового знания. У них с Эйлой были общие истоки, но она принадлежала к другой ветви человечества. Мог-уру было открыто больше, чем любому в древнем клане, он разбудил и направил воспоминания Эйлы. Но человеческая порода, давшая жизнь Эйле, была юной, бесстрашно идущей навстречу неизведанному, вкусившей новое. Племени Эйлы предстояло развиваться, племени Мог-ура – вымирать.

– Убирайся! – крикнул он.

Эйла вздрогнула от неожиданности. Ее поразило, что он кричит во весь голос. Мгновение спустя до нее дошло – он вообще не разомкнул губ. Она почувствовала его приказ, а не услышала его.

– Убирайся прочь! Немедленно!

Эйла стремглав бросилась по коридору. Некоторые каменные светильники, догорев, с шипением гасли, но все же света было достаточно, чтобы не заплутаться. Пробежав через подземные залы, где лежали в забытьи мужчины, Эйла не услышала ни звука. Она миновала проход, освещенный оплывшими факелами, и выскочила на открытый воздух.

Небо светлело, предвещая близкий восход, но темнота еще не рассеялась. В голове у Эйлы было ясно, действие напитка окончилось. Но ею владела невероятная усталость. Увидев распростертых на земле женщин, изнуренных бешеной пляской, она торопливо улеглась рядом с Убой. Сбросив с себя накидку во время ритуала, Эйла так и не успела одеться, но, подобно всем прочим женщинам, не замечала утреннего холода.

К тому времени как в проеме пещеры показался Мог-ур, Эйла уже провалилась в тяжелый сон. Прихрамывая, он приблизился к ней, коснулся ее спутанных белокурых волос. Страшная тяжесть давила его душу. Нельзя было допускать ее, корил он себя. Надо было умертвить ее на глазах других Мог-уров, ведь она совершила непростительное злодеяние. Но какой в этом прок? Ее смерть ничего не изменит, не отвратит от клана грядущих бедствий. Зачем же лишать ее жизни? Эйле не суждено разделить удел клана. Но он не может перестать любить ее.

– Бруд!

Молодой охотник повернулся на оклик. Женщины клана в спешке готовили завтрак. Бран сообщил, что сразу после еды они тронутся в дорогу. Мужчины пользовались последней возможностью перемолвиться словом с охотниками из других кланов. Предстояла семилетняя разлука, и они знали – не всем приведется дожить до следующей встречи. С восхищением припоминали они минувшие состязания и обряды, оживляя в памяти захватывающие подробности.

– Ты превосходно показал себя в состязаниях, Бруд. Не сомневаюсь, к следующему Сходбищу ты будешь вождем.

– Возможно, на следующем Сходбище первым станет ваш клан, – раздувшись от гордости, ответил Бруд. – Но на этот раз удача сопутствовала нам.

– Да, вы избранники удачи. Ваш клан – самый почитаемый клан. Ваш Мог-ур – самый могущественный Мог-ур. Даже целительница у вас самая лучшая. Повезло клану, в котором есть такая целительница, как Эйла. Далеко не всякая отважилась бы приблизиться к разъяренному зверю, чтобы спасти раненого охотника.

Бруд, нахмурившись, отошел от своего собеседника. Заметив вдалеке Вурда, он поспешил ему навстречу.

– Вурд! – воскликнул Бруд, сделав приветственный жест. – Ты отлично показал себя в состязаниях. Я был рад, что для Медвежьего ритуала избрали тебя, а не Нуза. Нуз – отважный охотник, но он уступает тебе.

– Однако ты, Бруд, по праву был назван первым. Ваш клан заслужил самое почетное место. Даже ваша целительница отличилась, хотя поначалу она не слишком пришлась мне по душе. Тебе повезло: когда ты станешь вождем, рядом будет хорошая целительница. Надеюсь только, она прекратит расти. Сказать по правде, я не привык смотреть на женщину снизу вверх.

– Да, эта женщина чересчур высока, – неохотно откликнулся Бруд.

– Но это пустяки. Важно то, что она знает свое дело.

Бруд едва заметно кивнул и, не желая больше поддерживать разговор, пошел прочь. «Эйла, Эйла, как мне опостылела эта Эйла!» – с досадой твердил он про себя, пересекая поляну перед пещерой.

– Бруд, я как раз хотел поговорить с тобой! – остановил его вождь одного из кланов. – Ты знаешь, у женщины моего клана есть дочь, страдающая тем же увечьем, что и сын вашей целительницы. Со временем она будет для него самой подходящей женщиной. Я уже говорил с Браном, и он дал согласие принять ее, когда она вырастет. Но он посоветовал мне узнать твое мнение. Ведь когда девочка достигнет зрелости, вождем клана будешь ты. Мать обещает, что вырастит ее достойной женщиной, которой не стыдно будет войти в лучший клан и соединиться с сыном лучшей целительницы. Что ты на это скажешь, Бруд?

– Мне все равно, – отрезал Бруд. В другое время он не преминул бы воспротивиться, но все эти разговоры об Эйле так ему надоели, что он больше слышать не хотел этого имени.

– Кстати, Бруд, ты отлично выступил в забеге с копьями, – заявил вождь клана Оды.

Бруд не увидел этого, так как уже повернулся к нему спиной. Гордой походкой он прошествовал к пещере. Около самого входа сидели две женщины и о чем-то оживленно судачили. Бруд знал – ему следует отвести взгляд, но не двинул головой, сделав вид, что не замечает женщин.

– Поначалу я не поверила, что она женщина клана. А уж когда я увидела ее ребенка… Но она подошла к клетке Урсуса без всякого страха, словно жила в клане хозяев. Я бы ни за что не осмелилась!

– Я говорила с ней. Она приветлива и разумна. По-моему, она отличается от нас только по виду. Вот только вряд ли она найдет когда-нибудь мужчину. Уж слишком она высока, да и лицом не вышла. Какой мужчина захочет глядеть на свою женщину снизу вверх, даже если она искусная целительница и окружена почетом.

– Одна женщина говорила мне – в их клане не прочь принять Эйлу. Но они хотят все как следует обсудить. Если кто-нибудь из охотников даст согласие взять ее, они пришлют за ней гонца.

– Да, но клан Эйлы живет теперь в другой пещере. Говорят, она сама нашла эту пещеру, еще когда была маленькой девочкой.

– Это где-то неподалеку от моря. Там много проторенных троп. Опытный гонец без труда сумеет их найти.

Бруд, стиснув зубы, прошел мимо. Как бы ему хотелось надавать тумаков этим бездельницам, у которых только и забот, что болтать. Но они не принадлежали к его клану. Мужчина имел право задать взбучку любой женщине, но все же сделать это без ведома вождя ее клана считалось нарушением приличий. Конечно, если проступок женщины был серьезен, никто не думал о вежливости. Но хотя сплетницы и вывели Бруда из себя, остальные могли не понять, в чем их вина.

Войдя в пещеру, Бруд сразу увидел Норга.

– Наша целительница утверждает – ей не сравниться в искусстве с Эйлой, – говорил вождь клана хозяев.

– Не зря Иза считает ее своей преемницей, – ответил Бран. – Она передала ей все, что знает сама.

– Уж кто-кто, а Иза способна обучить хорошую целительницу. Жаль, что ее нет с вами.

– Да. Иза больна, и это одна из причин, по которой я тороплюсь домой. Нам предстоит долгий путь. Вы очень гостеприимны, Норг, но дом есть дом. Нынешнее Сходбище было одним из лучших. Оно запомнится людям надолго, – заявил Бран.

В бешенстве сжав кулаки, Бруд отвернулся как раз в тот момент, когда Норг принялся восхвалять отвагу и силу сына женщины Брана. «Эйла, Эйла, Эйла. Все словно с ума посходили. Можно подумать, это Сходбище устроили ради Эйлы. Но разве ее первой избрали для участия в Медвежьем ритуале? Разве она вспрыгнула на загривок грозному зверю? Нет, она стояла в стороне, в полной безопасности. Все твердят, что она спасла жизнь охотнику, но что из этого? Скорее всего, он никогда не сможет ходить. На нее противно смотреть – тощая, высоченная, плосколицая. Да еще и произвела на свет увечного выродка. Люди не знают, как она дерзка и своевольна дома!»

Как назло, на глаза ему попалась Эйла, которая несла несколько свертков. Она споткнулась под ненавидящим взглядом Бруда. «Чем я опять провинилась?» – в смятении спрашивала она себя. Во время Сходбища Бруд, казалось, перестал ее замечать.

Бруд был сильным мужчиной с крепкими кулаками. Но вред, который он мог причинить Эйле, далеко не исчерпывался побоями. Сын женщины вождя, он давно уже готовился стать вождем. И сейчас, наблюдая за смутившейся Эйлой, он предвкушал будущую месть.

С завтраком было покончено. Женщины проворно уложили посуду. Всем, как и Брану, не терпелось скорее отправиться в дорогу. Эйла попрощалась с другими целительницами, с женщиной Норга, со всеми, с кем успела познакомиться на Сходбище. Привязав ребенка себе на спину, она заняла место впереди женщин своего клана. Вождь дал сигнал к отправлению, и они двинулись. Не доходя до поворота, клан остановился – все бросили прощальный взгляд на пещеру хозяев. Люди Норга смотрели им вслед.

– Да пребудет с вами Урсус! – сделал знак Норг.

Бран кивнул, повернулся и зашагал вперед. Пройдет семь лет, думал он, прежде чем они опять увидят Норга и людей его клана. А может, эта встреча была для него последней. Только духу Великого Пещерного Медведя известно, что ждет впереди.

– Увечному выродку не место у моего очага, Ога! Твоим сыновьям не нужен такой брат!

Бруд в ярости потрясал кулаками. Ога съежилась у его ног.

– Но, Бруд, это всего лишь маленький ребенок. Ему необходимо молоко. Ага и Ика не могут выкормить Дарка. А у меня молока с избытком. У меня его всегда вдоволь. Если я откажусь кормить сына Эйлы, он умрет с голоду.

– Меня это не волнует. Пусть умирает. Его вообще не следовало оставлять в живых. Я сказал – у моего очага он жить не будет.

Ога вдруг перестала дрожать и пристально взглянула на своего мужчину. Она все еще не верила, что он действительно запретит ей кормить сына Эйлы. Конечно, он будет рвать и метать, но в конце концов уступит. Он не способен на бессмысленную жестокость. Все знают – он ненавидит мать Дарка. Но не будет же он настаивать, чтобы ребенка заморили голодом!

– Бруд, вспомни, Эйла спасла жизнь Брака. Неужели ты хочешь погубить ее сына?

– За то, что она спасла Брака, ее наградили сверх всякой меры. Ей подарили жизнь, хотя она совершила непростительное преступление. Ей даже позволили охотиться. Я ничем ей не обязан.

– Нет, ей не дарили жизнь, – возразила Ога. – Ее предали смертельному проклятию. Но она вернулась из мира духов, потому что так захотел ее покровитель.

– Если бы ее прокляли как следует, она бы не вернулась. И не произвела бы на свет этого ублюдка. Если ее покровитель так о ней печется, почему у нее пропало молоко? Каждый скажет – сын ее обречен на несчастья. Он лишился материнского молока – для ребенка не может быть большего несчастья. Он принесет несчастье к моему очагу. Я не допущу этого, Ога! Все, разговор окончен.

Ога отпрянула назад и смерила Бруда холодным взглядом.

– Нет, Бруд! – произнесла она. – Разговор не окончен.

Привычные робость и смирение внезапно слетели с Оги. Злобное выражение на лице Бруда сменилось недоуменным.

– Ты можешь запретить Дарку жить у твоего очага. Это твое право. Но ты не можешь запретить мне кормить его. Мое право – кормить своим молоком любого ребенка. Ни один мужчина не помешает мне. Эйла спасла жизнь моему сыну, и я не дам ее сыну умереть. Хочешь ты того или нет, но Дарк будет молочным братом моим сыновьям.

Бруд оцепенел от изумления. Ему и в голову не приходило, что его женщина способна проявить своеволие. Ога всегда была так покорна, полна уважения к своему мужчине. Откуда в ней эта строптивость? Бруд глазам своим не верил. Мгновение спустя его растерянность переросла в бешенство.

– Как смеешь ты перечить своему мужчине, женщина! Я прогоню тебя прочь!

– Если ты прогонишь меня, Бруд, я возьму своих сыновей и уйду. Возможно, кто-нибудь из охотников пожелает взять меня. Если же нет, я буду умолять Мог-ура позволить мне жить у его очага. Но я выкормлю ребенка Эйлы!

Вместо ответа Бруд сбил ее с ног ударом кулака. Обуревавшая его ярость требовала выхода. Он подскочил к Оге, намереваясь ударить ее еще раз, и вдруг резко повернулся. «Ничего, ее научат уважать своего мужчину», – твердил он про себя, направляясь к очагу Брана.

– Эйла взбаламутила всех наших женщин. Сначала она заразила своим своеволием Изу, теперь внушила дерзкие мысли моей женщине, – заговорил он, едва переступив через камни, ограждающие очаг вождя. – Я запретил Оге кормить сына Эйлы, сказал, что ее сыновьям не нужен увечный брат. Знаешь, что она ответила? Что выкормит его, несмотря на мой запрет! Что Дарк станет братом ее сыновьям, хочу я того или нет. Ты можешь в это поверить? Ога, моя женщина, всегда была такой послушной и смирной.

– Ога права, Бруд, – ответил Бран, стараясь держать себя в руках. – Твоя женщина может кормить любого ребенка, какого пожелает. Тебя это не касается. Мужчина не должен соваться в женские дела. У него есть более важные заботы.

Очередная вспышка Бруда огорчила вождя до глубины души. Он понимал: Бруд уронил свое достоинство, вмешавшись куда не следует. Да и кому еще кормить Дарка, если не Оге? Мальчик принадлежит к клану, на Медвежьем ритуале он вкусил плоти и крови Урсуса. И клан должен заботиться о нем. Даже женщину, которая пришла из другого клана и не произвела на свет ни одного ребенка, не оставят без пропитания после смерти ее охотника. Конечно, удел ее будет довольно жалким, всякий назовет ее обузой, но, пока в клане есть мясо, она получит свою долю.

Бруд может отказаться взять мальчика к своему очагу. Если Дарк поселится с ним, на Бруда ляжет обязанность добывать ему еду и обучать его наравне с сыновьями Оги. Отказ от лишних хлопот не делает Бруду чести, но вождь был готов к этому. Неприязнь, которую Бруд питает к Эйле и ее сыну, известна всем. Но запретить своей женщине кормить ребенка, принадлежащего к клану? Трудно было ожидать этого даже от Бруда.

– Значит, ты полагаешь, что непокорство и злонамеренность Оги следует оставить без наказания? – дрожа от злобы, спросил Бруд.

– А как полагаешь ты, Бруд? По-твоему, мальчика надо уморить голодом?

Бруд вспыхнул и потупился, не решаясь ответить утвердительно.

– Дарк принадлежит к клану, Бруд. Голова у него не такая, как у всех, но он сильный и крепкий ребенок. И станет охотником, когда вырастет. В другом клане подрастает девочка, которая в будущем соединится с ним. Ты дал на это согласие. Почему же ты впал в исступление, узнав, что твоя женщина собирается кормить Дарка? Неужели ты не способен относиться к Эйле так, как подобает мужчине? Почему ты не даешь ей спокойно жить? Почему ты, мужчина, унижаешь себя, сводя счеты с женщиной? Или я ошибся, Бруд, и тебя нельзя назвать мужчиной? Тебе нельзя доверить клан?

– Я просто не хотел, чтобы у сыновей Оги был увечный брат, – в замешательстве ответил Бруд.

Угроза, прозвучавшая в словах вождя, мигом сбила с него спесь. Он пытался оправдаться, но ему не удалось придумать ничего убедительного.

– Бруд, разве все мы не братья? Разве в каждом из нас не живет частичка всех людей клана? Разве охотнику не следует, рискуя собой, спасать жизнь другого охотника? Сейчас или потом Дарк станет братом сыновьям Оги. Или ты против древнего обычая?

Бруду нечего было ответить. Он не мог признать, что ненависть к Эйле по-прежнему затмевает его разум. Не мог признать, что так и не выучился владеть собой и, значит, не достоин быть вождем. «Зачем только я отправился к Брану? – мысленно корил он себя. – Я опять забыл. Он всегда берет ее сторону. На Великом Сходбище он так гордился мной, а сейчас опять сомневается, стоит ли доверять мне клан. И она всему виной».

– Хорошо, пусть Ога кормит сына Эйлы, – заявил он. – Но я не позволю, чтобы Дарк жил у моего очага. – Бруд знал, что это его право, и не собирался поступаться им. – Ты полагаешь, увечье мальчика пройдет с годами, но я думаю иначе. Я не уверен, что он сможет стать охотником. И не желаю нести ответственность за его обучение.

– Будь по-твоему, Бруд. Я обещал перед всем кланом, что сам обучу мальчика охотиться. Я принял его в клан, я в ответе за него. Дарк будет охотником. Я сделаю для этого все, что в моих силах.

Бруд резко повернулся и направился к своему очагу, но, увидев, что туда же спешит Креб с Дарком на руках, вышел из пещеры. Лишь убедившись, что никто из соплеменников его не увидит, он дал выход своей досаде. «Все из-за Мог-ура, из-за этого старого калеки», – пронеслось у него в голове. И тут же, испугавшись мести вездесущего шамана, он попытался прогнать крамольную мысль.

Несмотря на всю свою отвагу, Бруд страшился духов сильнее, чем все прочие охотники в клане. Он испытывал трепет перед человеком, который общался с духами накоротке. Ведь один, даже самый храбрый, охотник не способен противостоять целому сонмищу неведомых существ, в ведении которых находятся людские несчастья, болезни и смерть. Поэтому лучше не гневить шаманов, ведь им открыты желания и намерения духов. На Великом Сходбище молодые охотники частенько пытались нагнать друг на друга страх кошмарными историями о Мог-урах, которые, обидевшись на недостаток почтения, насылали на провинившихся неисчислимые бедствия. По воле шаманов копья ломались в решающий момент, когтистые лапы и острые клыки хищников наносили ужасающие раны. Увечья и страдания становились уделом тех, кто дерзнул вызвать недовольство священных мужей. Правда, в клане Бруда ничего подобного не случалось. Но не следовало забывать, что именно их Мог-ур обладает несравненной властью.

И все же порой Бруду казалось, что старый шаман скорее достоин насмешек, чем уважения. Всем остальным искореженное тело и изборожденное шрамами лицо Мог-ура внушали благоговение. Тем, кто не знал его, он представлялся не человеком, а диковинным посланцем мира духов. Бруд ухитрялся извлекать выгоду из страха, который охотники из других кланов испытывали при виде Мог-ура. Наслаждаясь их испуганными взглядами, он утверждал, что ни во что не ставит шамана. Но бравада оставалась лишь бравадой. Весь клан питал непререкаемое почтение к пожилому хромоногому человеку, не способному даже охотиться. И в глубине души Бруд не сомневался в его магической силе.

«Хорошо, что Мог-ур стар, – часто думал Бруд. – Когда я стану вождем, шаманом будет Гув». Гув был ровесником Бруда, его товарищем по охоте. Помощника шамана не окружал ореол неземного могущества, и Бруд не сомневался – лестью или силой он заставит Гува соглашаться со всеми своими решениями. О том, чтобы подчинить себе Мог-ура, нечего было и мечтать.

«Больше я не дам вождю повода усомниться в моем мужестве и выдержке, – обещал себе Бруд, слоняясь по ближнему лесу. – Ни к чему подвергать себя опасности утратить расположение Брана. Но придет день, когда вождем стану я. – При этой мысли Бруд сразу воспрянул. – Тогда всем придется подчиниться моей воле. И Бран уже не сможет защитить Эйлу. – Предвкушая скорое торжество, Бруд припоминал все свои обиды на Эйлу. – Она настроила против меня вождя, она настроила против меня даже Огу, мою женщину. Много раз она выказывала мне пренебрежение, много раз похищала славу, принадлежащую мне по праву». Он упивался этими воспоминаниями. Придет день, когда он отплатит за все свои обиды. И тогда она пожалеет, что духи привели ее в клан.

Желтой охрой Гув вывел знак, изображающий покровителя Ворна, так что под ним скрылось изображение покровителя Убы. Теперь все сразу могли увидеть, кому она принадлежит.

– Ты согласен взять себе эту женщину? – изрек Мог-ур.

Ворн коснулся плеча Убы, она поднялась и вслед за ним скрылась в пещере. Креб и Гув проделали тот же самый ритуал для Борга и Оуны. Те тоже удалились в пещеру – им предстояло провести несколько дней в уединении, у своего очага. Легкий ветерок играл свежей листвой, еще не успевшей пожухнуть под жарким летним солнцем. Люди стали расходиться. Эйла взяла Дарка на руки, но он завизжал, требуя, чтобы его опустили на землю.

– Хорошо, Дарк, иди сам, – согласилась она. – Только отправляйся прямиком домой, пора завтракать.

Пока Эйла возилась у огня, Дарк разгуливал по пещере. Его так и тянуло к новому очагу, где обосновались Ворн и Уба. Но Эйла догнала малыша, схватила в охапку и оттащила прочь.

– Дарк хочет к Убе, – надувшись, заявил мальчик.

– Нельзя, Дарк. Никому сейчас нельзя ходить к Убе. Но если ты будешь послушным и все съешь, я возьму тебя на охоту.

Это обещание заставило малыша мгновенно забыть про свою обиду.

– Дарк послушный, – сказал он. – А почему нельзя к Убе? Почему она не ест вместе с нами?

– Она больше не живет у нашего очага, Дарк. Теперь она женщина Ворна и живет вместе с ним, – объяснила Эйла.

Не только Дарк скучал без Убы. Кребу и Эйле тоже не хватало ее. У очага стало пусто, и натянутость их отношений ощущалась особенно остро. Обоих мучили угрызения совести: каждому казалось, что он причинил другому непоправимый вред и тот никогда не простит его. Не раз Эйла, увидев, что старый шаман понуро сидит на своей подстилке, хотела подойти к нему, обвить руками его седую косматую голову, прижаться к нему, как она делала в детстве. Но она боялась, что это вызовет у него лишь раздражение, и останавливала себя.

Креб тоже тосковал по утраченной теплоте. Он сам не сознавал, до какой степени отчуждение, возникшее между ним и Эйлой, истерзало его душу. Когда он замечал боль в глазах Эйлы, отдающей своего сына другой женщине, ему тоже хотелось подойти к ней, но он не давал воли чувствам. Будь рядом Иза, она помогла бы им преодолеть возникшую по недоразумению пропасть, но, предоставленные сами себе, они все больше замыкались в своем одиночестве. В то первое утро без Убы обоим было особенно неловко.

– Ты хочешь еще, Креб? – спросила Эйла.

– Нет-нет. Не беспокойся, я сыт.

Эйла принялась убирать посуду. Дарк меж тем уплетал вторую порцию похлебки, черпая из раковины моллюска и ложкой, и обеими руками. Мальчику недавно пошел третий год, но он обходился почти без грудного молока. Правда, время от времени он сосал Огу и Ику, которая недавно произвела на свет очередного ребенка. Ему нравилось сидеть у них на руках, ощущать близость полных молока сосков. Обычно вновь родившая женщина прекращала кормить старших, но для Дарка Ика делала исключение. Казалось, он был ей за это благодарен и чувствовал, что злоупотреблять ее добротой нельзя. Он никогда не высасывал все до конца, словно понимая, что молоко необходимо новорожденному. Убедившись, что он тоже имеет право сосать, он выпускал грудь.

Ога тоже не отказывала ни Греву, ни Дарку, хотя молока у нее почти не осталось. Оба малыша с удовольствием забирались к ней на колени, и каждый брался за свой сосок. Но вскоре они забывали о молоке и принимались с упоением тузить друг друга. Дарк был немного младше Грева, но в росте почти не уступал приземистому, коренастому сыну Оги. Когда они боролись, победа неизменно оставалась за Гревом, но в беге наперегонки Дарк с легкостью обходил своего приятеля. Мальчики были почти неразлучны и никогда не надоедали друг другу.

– Ты хочешь взять Дарка с собой, Эйла? – спросил Креб, чтобы прервать затянувшееся молчание.

– Да, день сегодня такой погожий, – ответила она, вытирая перемазанные руки и мордашку сына. – Я обещала ему, что мы пойдем вместе на охоту. Конечно, с ним я вряд ли что-нибудь добуду. Ничего, зато соберу кое-какие травы.

Креб что-то пробурчал себе под нос.

– Ты бы тоже вышел из пещеры, Креб, – добавила Эйла. – Ступай погрейся на солнышке.

– Да, пожалуй, я выйду. Немного позже.

Может, ей удастся вытянуть его на воздух, предложив прогуляться до ручья, как они делали прежде, подумала Эйла. Но старый шаман казался таким неприступным. Ничего не сказав, она взяла Дарка на руки и направилась к выходу. Креб сидел, потупив взор. Убедившись, что остался один, он неохотно потянулся за своим посохом, но потом решил, что прогулка потребует слишком больших усилий, и вновь опустился на подстилку.

Тревога за Креба не оставляла Эйлу, пока она с Дарком на руках и корзиной для трав за спиной углублялась в лес. Она видела, что духовные и телесные силы Мог-ура стремительно идут на убыль. Он стал более рассеянным, чем обычно, и ей приходилось по нескольку раз отвечать ему на один и тот же вопрос. Даже в ясные солнечные дни он безвылазно сидел у своего очага. Долгие часы он проводил, погрузившись в раздумья, и порой засыпал сидя.

Отдалившись от пещеры, Эйла перешла на более широкий и свободный шаг. Прекрасный летний день, радость движения заставили ее позабыть о своих заботах. Она дошла до поляны, опустила Дарка на землю и принялась собирать целебные растения. Некоторое время мальчик сосредоточенно наблюдал за ней, потом зажал в кулачке несколько стеблей клевера, вырвал их из земли и с гордостью принес матери.

– Ты замечательный помощник, Дарк, – похвалила она, складывая клевер в свою корзину.

– Дарк принесет еще, – пообещал малыш и вприпрыжку пустился по поляне.

Сидя на корточках, Эйла видела, как ее сын зажал в ручонке несколько травинок и что было силы потянул. Трава поддалась с неожиданной легкостью, и Дарк шлепнулся на землю. Он сморщился, собираясь зареветь скорее от растерянности, чем от боли. Но Эйла подбежала к нему, сгребла в охапку, подбросила в воздух и закружила, прижав к себе. Дарк заливался счастливым смехом. Она поставила сына на ноги и сделала вид, что хочет опять схватить.

– Убегай, я тебя поймаю, – сказала она.

Дарк, хохоча, пустился наутек на своих пухлых ножках, а Эйла на четвереньках с рычанием пустилась за ним вслед. Догнав малыша, она позволила ему вскарабкаться на нее верхом. Оба смеялись без умолку. Эйла тискала сына еще и еще, наслаждаясь его радостью.

Эйла позволяла себе смеяться, лишь когда оставалась наедине с Дарком. Мальчик быстро смекнул, что ему тоже не следует улыбаться или хохотать на людях. Хотя Дарк называл всех женщин в клане матерями, сердце его было отдано Эйле безраздельно. Только рядом с Эйлой он всегда был счастлив. Он обожал уходить с ней вдвоем в лес, где она принадлежала только ему. Еще он любил необычную игру, в которую играл только с матерью.

– Ба-ба-на-ни-ни! – закричал Дарк во весь голос.

– Ба-ба-на-ни-ни. – Эйла в точности повторила этот бессмысленный набор звуков.

– Но-на-на-га-го-да, – издал он новую трель.

Эйла послушно вторила ему. Потом она снова принялась тискать и подбрасывать сына. Ей нравилось слышать, как он смеется, – он заражал ее своим весельем и беззаботностью.

Отпустив Дарка, Эйла издала еще несколько звуков, то были совсем особенные звуки. Эйла сама не знала, почему так происходит, но, стоило ей услышать их, на нее накатывала волна горячей нежности и к глазам подступали слезы.

– Ма-ма-ма-ма, – протянула она.

– Ма-ма, – повторил Дарк. Она привлекла сына к себе и подхватила на руки. – Ма-ма, – снова произнес Дарк.

Вскоре ему надоело на руках, и он начал вырываться. Дарк подолгу оставался в материнских объятиях только ночью – во сне он крепко прижимался к ней. Эйла украдкой смахнула слезу. Этой ее странности Дарк не унаследовал. Вода никогда не затуманивала его больших темно-карих глаз – точь-в-точь таких, как у всех людей клана.

– Ма-ма, – окликнул Дарк. Когда они были вдвоем, он часто звал ее этим необычным сочетанием звуков, особенно если она сама напоминала ему об этом. – Давай охотиться! – жестами попросил он.

Она уже показывала Дарку, как держать пращу, и собиралась сделать для него свою, маленькую, но ее опередил Зуг. Старый охотник давно не выходил на промысел, но обучать мальчика принялся с пылом. Это было приятно Эйле. Она не сомневалась: со временем Дарк не уступит ей во владении этим оружием. Своей маленькой пращой он гордился так же, как и своим крошечным копьем.

Заткнув пращу за пояс, который летом составлял всю его одежду, и сжав в руке копье, он важно шествовал вокруг пещеры и наслаждался всеобщим вниманием. Грев тоже получил свое маленькое оружие. Одобрительные взгляды неизменно сопровождали забавную пару юных охотников. Все говорили, что из них выйдут настоящие мужчины. Малыши и в самом деле уже чувствовали себя мужчинами. Дарк быстро сообразил, что маленькими девочками можно помыкать как угодно, а при случае и большими женщинами тоже, – взрослые относились к этому снисходительно, а то и с одобрением. Все взрослые, кроме матери.

Дарк знал – его мать особенная. Только она умела смеяться, издавать причудливые приятные звуки, только у нее были блестящие светлые волосы, шелковистые и мягкие на ощупь. Она не кормила его грудью, но каждую ночь он неизменно засыпал подле нее. Наверное, она была женщиной, потому что обычно она вела себя так, как все остальные женщины. Но она не походила на них. Она была выше всех мужчин в клане, и еще она охотилась. Пока что Дарк не вполне представлял себе, что такое охота. Он знал только, что это занятие, дозволенное мужчинам и его необычной матери. Больше всего ей подходило имя, которым он ее звал, странное сочетание звуков – Ма-ма. И Мама, удивительное, обожаемое существо с золотистыми волосами, отнюдь не приходила в восторг, когда сын пытался ею командовать.

Эйла вложила в ручонку Дарка маленькую пращу, показывая, как приладить камень. То же самое ему показывал Зуг. У Дарка уже кое-что получалось. Потом Эйла вытащила свою собственную пращу, нашла несколько мелких камешков и метнула их в ближайшие валуны. Дарку нравилось, как камешки отскакивают, он просил Эйлу метать еще и еще. Но вскоре это развлечение ему наскучило. Эйла принялась опять собирать целебные травы, а Дарк носился вокруг. На обратном пути они наткнулись на заросли малины и наелись до отвала.

– На кого ты похож, страшилище!

Эйла со смехом вытерла липкий сок с довольного личика Дарка, его ручек и круглого животика. Это оказалось не просто. Ей пришлось взять сына на руки, отнести его к ручью и как следует вымыть. Потом она сорвала большой лист лопуха, свернула из него подобие чашки, напоила Дарка и утолила жажду сама. Усталый малыш зевнул и потер глаза. Она расстелила накидку в прохладной тени дуба, уложила его и сама полежала с ним рядом, пока он не уснул.

В тиши жаркого летнего полдня Эйла сидела, прислонившись спиной к дереву, и наблюдала за беспрестанным порханием бабочек и стрекоз, прислушивалась к неумолчному щебетанию птиц. Мысли ее вернулись к событиям нынешнего утра. «Надеюсь, Уба будет счастлива с Ворном, – подумала она. – Хоть бы он не обижал ее. Без Убы у нашего очага стало пусто. Впрочем, она здесь, в пещере, совсем рядом. Но уже не с нами. Теперь она будет готовить еду для своего мужчины. Будет спать с ним рядом, после того как минет их уединение. Хорошо бы она понесла поскорее. Наверняка она хочет ребенка.

А я, что будет со мной? Посланники из другого клана так и не явились к нам. Может, они не нашли нашу пещеру? А скорее всего, никто не пожелал меня взять. Что ж, оно и к лучшему. Зачем мне мужчина, которого я в глаза не видела? Правда, те, которых я вижу каждый день, мне тоже не нужны, а я им – тем более. Я такая высоченная. Даже Друк едва достает мне до подбородка. Иза боялась, что я никогда не перестану расти. Я и сама начинаю этого бояться. Бруд меня ненавидит. Его раздражает, что в клане есть женщина выше его ростом. Но он не досаждает мне с тех пор, как мы вернулись с Великого Сходбища.

Бран стареет. Недавно Эбра просила у меня снадобий от ломоты в костях – это для него. Скоро Бруд станет вождем, а Гув – Мог-уром. Он и сейчас справляет большинство ритуалов. Кребу давно уже в тягость его обязанности. С тех пор как я… как я увидела… Зачем только меня понесло тогда в пещеру? Сама не помню, как я там очутилась. Лучше бы я не ходила на Великое Сходбище. Не покинь я Изу, она прожила бы еще несколько лет. Все равно я не нашла себе мужчину. Правда, Дарк нашел женщину.

Все-таки удивительно, что Уру оставили в живых. Видно, духи предназначили ее специально для Дарка. Те мужчины, Другие, о которых рассказывала Ода… Кто они? Иза говорила – я родилась среди Других и осталась одной из них. Но я ничего о них не помню. Что случилось с моей родной матерью? Может, у меня были братья и сестры? Где они теперь?» Эйла почувствовала, что в животе у нее тоскливо засосало. С содроганием она вспомнила прощальный наказ Изы. Думать о смерти Изы было слишком тяжело, Эйла пыталась отогнать мучительное воспоминание, но тщетно.

«Иза велела мне уходить, – вертелось у нее в голове. – Она сказала – я не принадлежу к клану. Сказала, мне надо найти Других, людей своего племени, своего мужчину. Здесь Бруд все равно не даст мне житья. А Другие, по словам Изы, живут на севере, на большой земле за полуостровом.

Но как я уйду? Здесь мой дом. Здесь мой сын. Я не могу оставить Креба. Что, если мне не удастся найти Других? Или они не захотят принять меня? Кому нужна такая уродина? Вряд ли кто-нибудь из Других воспылает желанием сделать меня своей женщиной.

Креб стал совсем дряхлым. Недалек тот день, когда он уйдет в иной мир. С кем я буду делить тогда очаг? Мы не можем жить вдвоем с Дарком – одному из охотников придется взять меня к себе. А если никто не согласится, взять меня будет вынужден вождь, Бруд. Он, конечно, вовсе не хочет, чтобы я поселилась у его очага. Но он может на это пойти, чтобы мне досадить. Нет, этого я не вынесу. Лучше жить с мужчиной из другого клана, мужчиной, которого я в глаза не видела, чем с Брудом.

Наверное, мне и в самом деле стоит уйти. Дарка я заберу с собой. Но вдруг в пути со мной случится беда? Что станет с ним? Мой сын останется один-одинешенек, как я в детстве. Мне повезло, меня подобрала Иза. Но Дарк может оказаться менее везучим. Мне нельзя забирать его, он родился здесь, он принадлежит к клану, хотя в нем и живет частичка моего духа. К тому же, если я заберу Дарка, я причиню горе Уре. В другом клане Ода готовит свою дочь в женщины моему сыну. Конечно же, она уверяет девочку, что ей нечего переживать из-за своего увечья – у нее все равно будет мужчина. Нет, я не должна разлучать Дарка и Уру, они так друг другу подходят. Но без Дарка я никуда не пойду. Лучше жить у очага Бруда, только бы вместе с сыном. Значит, я остаюсь здесь, и будь что будет».

Эйла смотрела на спящего ребенка, пытаясь смириться с неизбежным, принять свой удел безропотно, как и подобает женщине клана. На носик Дарка опустилась муха. Не открывая глаз, он сморщился и отогнал ее.

«Все равно я понятия не имею, куда идти, – размышляла Эйла. – На север? Но к югу отсюда только море, а вся земля к северу. Я могу бродить всю жизнь, так никого и не встретив. А вдруг Другие окажутся еще хуже, чем Бруд? Ода рассказывала, что они злые и грубые, заставили ее утолять их надобность, не позволив даже отвязать со спины ребенка. Лучше уж оставаться здесь, с Брудом.

Уже поздно, – спохватилась Эйла. – Пора домой».

Она разбудила сына, подхватила его на руки и направилась к пещере, стараясь забыть о Других. Но мысли о них крепко засели у нее в голове.

Вечером Креб и Гув долго оставались в прибежище духов. Эйла, перекусив и накормив Дарка, отложила в сторону ужин для Мог-ура, хотя и сомневалась, что, вернувшись, он даст себе труд поесть. Нынешним утром она пробудилась, охваченная неизъяснимым беспокойством, и, по мере того как день клонился к закату, неприятное чувство все усиливалось. У Эйлы сохло во рту, пещера казалась ей тесной и душной. Заставив себя проглотить несколько кусков, она вскочила, бросилась к выходу и застыла там, глядя на низкое серое небо, извергающее потоки дождя на землю, которая превратилась в непроходимую грязь. Когда она вернулась, Дарк уже засыпал, свернувшись комочком на подстилке. Почувствовав, что она улеглась рядом, он прижался к ней и пробормотал: «Мама».

Эйла обняла сына, ощущая под своей рукой биение маленького сердца. Ей не спалось – она долго смотрела на причудливые тени, которые отсветы догорающего костра бросали на шероховатые стены пещеры. До самого возвращения Креба она так и не смогла заснуть. Затаившись в своем углу, она слышала, как он, хромая, добрался до подстилки и улегся.

Проснулась она от собственного крика.

– Эйла! Эйла! – Креб тряс ее за плечи, словно хотел, чтобы с нее слетели остатки дурного сна. – Что с тобой, девочка? – спросил он, не сводя с нее встревоженных глаз.

– Ох, Креб! – всхлипнула она, обвивая его шею руками. – Опять этот сон. Он не приходил ко мне много лет.

Креб чувствовал, что ее сотрясает дрожь.

– Что случилось с Мамой? – испуганно спросил Дарк, усевшись на подстилке. Никогда раньше он не слышал, чтобы Мама так кричала. Эйла успокаивающе погладила сына по голове.

– Что за сон, Эйла? – спросил Креб. – Опять про пещерного льва?

– Нет, другой. Теперь я припоминаю его лишь смутно. – Эйла вновь вздрогнула. – Креб, к чему этот сон? Я думала, что навсегда избавилась от ночных кошмаров.

Креб привлек ее к себе, и Эйла благодарно прижалась к нему. Оба вдруг вспомнили, что давно не сидели так, и обнялись крепче.

– Креб, Креб, мне так часто хотелось тебя обнять. Но я боялась, что ты рассердишься и оттолкнешь меня. В детстве, когда я была непослушной девчонкой, я часто тебя огорчала. Я знаю, сейчас тебе тоже есть за что на меня сердиться. Но я люблю тебя, Креб.

– Эйла, даже когда ты была маленькой, мне трудно было бранить тебя за твои проступки. Я никогда не мог по-настоящему на тебя рассердиться, я слишком люблю тебя. Я люблю тебя и сейчас. Мне так жаль, что по моей вине у тебя пропало молоко.

– Но твоей вины тут нет, Креб. Я сама во всем виновата. Я и не думала тебя упрекать.

– Зато я корил себя множество раз. Но я не знал, что молоко пропадет, если женщина долго не кормит ребенка. Ты хотела побыть наедине со своей печалью; я думал – лучше не тревожить тебя лишний раз.

– Откуда тебе было знать про молоко, Креб? Мужчины не разбираются в таких вещах. Они не прочь повозиться с ребенком, когда он весел и сыт, но, стоит ему захныкать, спешат вернуть его матери. К тому же Дарку не навредило то, что он остался без материнского молока. Посмотри, какой он сильный и крупный, никто бы и не подумал, что для него еще не кончился год отнятия от груди.

– Но, Эйла, я видел, что тебе больно, что ты не можешь кормить ребенка сама.

– Тебе больно, Мама? – прервал Дарк, который до сих пор не мог успокоиться.

– Нет, Дарк. Маме не больно. У Мамы все хорошо.

– Почему он зовет тебя этим словом, Эйла?

Эйла слегка зарделась:

– Мы с ним играли – выкрикивали разные созвучия. Эти ему понравились, и он решил звать меня так.

Креб понимающе кивнул:

– Да, всех женщин в клане он зовет матерями, а для тебя придумал особенное имя. Наверное, для него оно означает мать.

– Для меня тоже.

– Когда Иза нашла тебя, ты умела издавать губами множество созвучий. Наверное, люди твоего племени изъяснялись вслух.

– Люди моего племени – это люди клана. Я женщина клана.

– Нет, Эйла. – Креб жестикулировал неспешно и веско. – Ты не женщина клана. Ты одна из Других.

– То же самое сказала мне Иза, перед тем как умереть.

Креб вскинул на нее изумленный взгляд:

– Неужели Иза тоже знала это? Она была на редкость мудрой женщиной, Эйла. Мне самому открылось, что ты принадлежишь к Другим, лишь в ту ночь, когда ты проникла в потайное святилище.

– Поверь, Креб, я не замышляла ничего дурного. Сама не знаю, как я там очутилась. Понимаю только – я совершила что-то ужасное. Мне казалось, что после этого ты меня разлюбил.

– Нет, Эйла, я тебя не разлюбил. Я не разлюблю тебя никогда.

– Дарк хочет есть, – неожиданно заявил малыш.

Он никак не мог забыть пронзительный вскрик матери, и оживленный разговор между Кребом и Эйлой был ему не по нраву.

– Неужели ты проголодался? Погоди, сейчас найду для тебя что-нибудь.

Креб неотрывно наблюдал за Эйлой, которая копошилась около потухшего огня. «Зачем духам понадобилось, чтобы она оказалась в клане? – размышлял он. – Она родилась среди Других, Пещерный Лев защищал ее со дня появления на свет. Почему он привел ее сюда? Почему разлучил с людьми ее племени? Всех поразило, что он сдался и позволил ей родить ребенка, а потом не уберег от потери молока. Люди решили: так случилось потому, что сын ее обречен на несчастье. Однако по Дарку этого не скажешь! Крепкий, здоровый, веселый мальчик, все его любят. Возможно, Дорв прав: и духи всех мужчин клана соединились, чтобы одолеть Пещерного Льва. Права и Эйла – сын ее вовсе не увечный. Он похож на нее и похож на людей клана. Он умеет издавать губами причудливые звуки, как Эйла. Она родила его, но он принадлежит к клану».

Внезапно Креб ощутил, как кровь отхлынула у него от лица и по спине забегали мурашки. «Ребенок, соединивший клан с Другими! Что, если духи привели сюда Эйлу именно для этого? Чтобы она родила Дарка! Наш клан обречен, ему уготована гибель, но племя Эйлы будет жить. Да, так поведали мне духи. Но что станет с Дарком? Он принадлежит и к Другим, и к клану. А Ура, она не случайно так на него похожа! Она родилась после того, как один из Других утолил свою надобность. Значит, покровители их так сильны, что способны сразу победить покровителя женщины клана? Да, это похоже на правду. Если женщин, рожденных среди Других, избирает Пещерный Лев, каковы же покровители у мужчин? В Уре клан тоже соединился с Другими. А может, среди нас появятся еще дети, подобные Дарку и Уре? Если эти дети останутся жить, клан не исчезнет бесследно.

Наверное, клан наш был обречен прежде, чем Эйла увидела таинство, не предназначенное для женских глаз. В ту ночь духи просто открыли мне, каков удел моего племени, – нам предстоит покинуть землю. Но частичка клана сохранится, она будет жить в таких, как Дарк и Ура. Хотел бы я знать, унаследовал ли Дарк память предков? Будь он немного постарше, я устроил бы для него обряд. Впрочем, это не важно. Наделен он памятью или нет, он неразрывно связан с кланом. Эйла, девочка моя, любимое мое дитя, ты приносишь счастье, я понял это, как только увидел тебя. Теперь я знаю, для чего ты попала к нам. Ты – наше спасение. Нас ждет гибель, но мы не умрем полностью».

Эйла принесла сыну кусочек холодного мяса. Когда она опустилась рядом с Кребом, он оторвался от своих размышлений и пристально посмотрел на нее.

– Знаешь, Креб, порой мне кажется, что Дарк не только мой сын, – задумчиво произнесла она. – С тех пор как у меня пропало молоко, он переходил от очага к очагу, от одной груди к другой, и теперь он повсюду как дома. Каждый рад накормить его. Словно детеныша пещерного медведя, его растит весь клан.

Она ощутила на себе печальный и нежный взгляд Креба.

– Да, Эйла, так оно и есть, – откликнулся он. – Дарк – сын всего клана. Единственный сын всего клана.